Book: Культурный конфликт



Культурный конфликт

Елена Ронина

Культурный конфликт

© Е. Ронина, 2014

© Е. Нечаева, оформление, 2014

© Д. Мерсер, фотография, 2014

© Издательство «Водолей», оформление 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Да, так устроен шар земной

И так устроен будет вечно:

Рыдает кто-то за стеной,

когда смеемся мы беспечно[1]


Голос

Мы в разных временах,

Как в разных странах.

И в разных заблудились мы обманах,

Но заблудились одинаково.

Надеяться?

На что и на кого?

КАК СЛУЧИЛОСЬ, что, едва услышав этот голос, я поняла, что такое настоящая любовь?

И полюбила я не человека, а голос.

Что это – наваждение, страсть, судьба? Как назвать? Почему это произошло именно со мной и в моей жизни?

Я не знаю…

Я только знаю, что голос этот будет преследовать меня всю жизнь.

Чего больше принес мне обладатель этого голоса – счастья, боли? Как оценить? Где критерии? И как говорить об этом, когда прошло столько времени? Это очень сложно. Но я знаю точно, этот голос останется со мной до конца моих дней. И даже не история любви или романтического знакомства, а именно голос.

1

– ОЛЬ, сколько времени?

– Десять уже!

– А почему ты не в кровати, и вообще, почему я должна тебе кричать через всю квартиру! Иди немедленно в свою комнату и ложись спать. И куда родители смотрят? Ну совершенно ребенком не занимаются!

«Значит, десять часов. А он так и не позвонил. Почему? Что я ему такого сказала? Или палку перегнула? Ну, в конце концов, это он хочет со мной познакомиться, а не я с ним! Или я уже тоже хочу?»

Маша задумчиво листала конспекты по политэкономии, но в голову явно ничего не шло. Просто кошмар какой-то, но без этого глупого телефонного звонка вечер казался полностью испорченным.

– Оль, а где вообще телефон?

– Я по нему с Орловой разговариваю, уже заканчиваю! Тебе срочно?

«Господи, оказывается, у нас занят телефон, а я тут себя накручиваю!»

– Ольга, немедленно в кровать! Ты о чем вообще думаешь? Ты уроки все выучила? По телефону она, видите ли, разговаривает! И что можно обсуждать так долго? Нет, это уму непостижимо!

– Ой, да ладно, просто скажи, что звонка ждешь. И не нервничай. Кому надо – дозвонится. Взяла моду болтать каждый вечер по часу неизвестно с кем. Тоже мне – «Каждый вечер в одиннадцать»!

– Олька, убью, лучше убирайся подобру-поздорову! И вообще, в двенадцать лет старшей сестре советов не дают!

Олька показала язык, скорчила одну из своих дежурных рож типа «плевала я на вас всех» и неторопливо пошла стелить постель.

«А ведь в принципе Оля права. Ситуация действительно очень напоминает популярный фильм. И я действительно каждый вечер, правда, необязательно в одиннадцать, разговариваю по телефону с мужчиной, которого не знаю и никогда не видела».

Маша не торопясь закрыла конспекты – всё равно никакого толку. Пока он не позвонит, учить было невозможно. В конце концов, впереди целая ночь. Глядишь, на традиционную четверку ответить удастся. На четвертом курсе уже не заваливают.


Эта история началась дней десять назад. Было понятно, мужчина просто ошибся номером. Вежливо попросил позвать к телефону Машу. Маша сразу поняла, что того, кто звонит, она не знает, что нужна была какая-то совершенно другая Маша, а она никакого отношения к этому молодому и приятному голосу не имела. Но, сама не зная почему, Маша вдруг начала подыгрывать. Отвечала на вопросы и всё ждала, когда ее раскусят, когда поймут, что это совсем другая Маша. Но на том конце никто ничего не подозревал. В процессе разговора Маша поняла, что, видимо, знакомство произошло совсем недавно, молодой человек взял номер у девушки и вот теперь звонит. То ли он ошибся, записывая, то ли девушка специально дала чужой номер, но результат был налицо. Позвонили Маше этой, а не другой, Маша ответила и тем самым приобрела нового знакомого.

Несколько дней она его разыгрывала, с удовольствием принимая правила игры, а когда он наконец предложил встретиться, созналась, что на самом деле она совсем не та, за кого все эти дни себя выдавала. Сознаваясь, Маша расстроилась. Неизвестно же, как новый знакомый отреагирует на то, что его столько времени водили за нос. И кто! Какая-то девчонка непонятная.

А у Маши с этими телефонными разговорами началась совсем другая жизнь. Полная романтики. Маше жаль было терять нового друга, так интересно приобретенного.

Что, в конце концов, было у нее в жизни такого уж интересного? Большей частью, как ей казалось, тоска смертная. Ну, девочка из хорошей дружной семьи, ну, предпоследний курс Плехановского института. Семинары, лекции, обязательные семейные ужины, опять же семейные воскресные прогулки. Иногда, как светлое пятно, поездки в дом отдыха «Лесные дали». Безусловно, папа мог вывозить туда семейство каждый выходной. Но по ему одному понятным причинам он пользовался своими заслуженными благами крайне редко.

– Нечего вам там делать, – обрубал он.

А делать-то там как раз было что. Маша с Олей безумно любили эти редкие поездки. Там можно было от души повыпендриваться. Нарядиться во что-нибудь красивое, манерно и с достоинством сидеть за столиком в ресторане, поглядывая по сторонам – все ли видят, какие они красавицы.

Дом отдыха «Лесные дали» – одно из тех редких мест, где сестры не ругались, а изображали великую любовь друг к другу. Они понимали, что так они намного интереснее смотрятся со стороны. И на них действительно заглядывались. Обе черненькие, стройные. Старшая, Мария, маленькая, как статуэтка, с огромной копной кудрявых волос и бездонными карими глазами. Младшая, Ольга, наоборот, не по возрасту высокая. Карие глаза у нее не такие большие, как у старшей сестры, но зато очень выразительные и всегда с небольшой смешинкой. Оля вообще была жуткая хохотушка, чем вызывала иногда страшное раздражение у Марии. Понятное дело, не всегда Олькин смех был кстати. Старшая шипела: «Куда родители смотрят? И почему кроме меня твоим воспитанием никто не занимается?»

Олиным воспитанием родители, конечно же, занимались. Как и Маша, она ходила и в английскую школу, и в музыкальную. Просто Оля была поздним ребенком. Все эксперименты родители уже поставили на Маше, а Оле просто радовались. Или действительно немного сбросили Олю на Машину голову, понимая, что у нее получается гораздо лучше.

В «Лесных далях» Маша Олю не воспитывала, здесь было не до того. Здесь была возможность завести новые знакомства, и Маше нравилось изображать заботливую старшую сестру, тем более что она всегда понимала – Оля ее немного оттеняет. На ее фоне она казалась еще стройнее, еще миниатюрнее, еще утонченнее. Девчонки томно перемещались по коридорам главного здания, разговаривали неестественными голосами. По приезде домой папа нервно начинал отчитывать дочерей:

– Дуры! Что вы опять из себя изображали, перед кем бисер мечете? Неужели вам могут нравиться эти недоделанные маменькины и папенькины сыночки?! Они же в жизни своей ничего не добились! Неужели джинсы для вас самое важное? Неужели вы такие поверхностные? Вы же выглядите смешно. Ну скажи, Мария, что ты там глаза закатывала? И что это за смех дурацкий? Это я, Ольга, к тебе обращаюсь. Вы же умные девочки! А так ведь и не подумаешь никогда! Вы же в жизни такими голосами не разговариваете! Представляете, если ваша мама будет так разговаривать?

– Действительно, мам, попробуй, даже интересно, а то мы с Машкой точно не представляем!

– Нет, с вами невозможно. Вера, воспитай своих дочерей. Ты же такой не была!

А сестрам были важны и джинсы, и атмосфера «Лесных далей». Но папе этого не объяснишь. Конечно, можно было не выпендриваться и вести себя так, что никому ничего в голову не придет и родители волноваться не будут, и ездить себе в «Дали» каждый выходной. Но это было невозможно. Маша как только видела эти пушистые ковры на полу в фойе кинозала и ступала по ним в туфлях на высоких каблуках, тут же представляла себя заграничной дивой и получала от этого такое удовольствие, что справиться с этим не могла. Пусть хоть раз в месяц, пусть папа будет потом рвать и метать и в следующий раз не возьмет их с Олей, зато сегодня она – героиня этой сказки. И пусть родители ругаются, пусть воспитывают – им не понять.

Ну что она видит в своей «Плешке»? Да, институт престижный. Попасть туда было жуть как непросто. Родители целый год работали на репетиторов. И что? Скука смертная! Может, институт и престижный, а факультет-то бухгалтерский! Ну какой нормальный мальчик пойдет учиться на бухгалтера?! На дворе начало семидесятых. Все одноклассники рванули в инженеры. Все хотят в науку, осваивать космос. Век физиков и лириков. А в бухгалтеры пошли даже не неудачники – неудачники попали в армию, чтобы после армии опять прорываться в физики, – а те, у кого, видимо, что-то с головой. Ну что за мечта – быть бухгалтером? Маша не могла представить своего возлюбленного в нарукавниках и со счетами. Ой, ну как же банально! Вот в «Лесных далях» можно было познакомиться с будущим физиком или даже с будущим дипломатом, если повезет!

– Да вы поймите, это всё не их заслуга! Это родители мальчишек туда запихали. А что они сами умеют? Как у них жизнь сложится? Ведь папа с мамой их всю жизнь за руку водить не будут!

– Они их зато на хорошую работу потом запихают, куда-нибудь за границу, – встревала Оля.

– Ольга, замолчи! Я вообще сейчас с Марией разговариваю! Мария, тебе это не нужно. Поверь, я этих сынков знаю. Мне их папы такое про них рассказывают!

«Ну почему папа уверен, что он точно знает, что мне нужно, а что нет? Да, моих одногруппников никто за границу работать не устроит. Но ведь тоска берет смотреть, как у них глаза загораются при мысли, что баланс сошелся. Ужас, просто ужас», – Маша не могла согласиться с папой. Хотелось праздника, хотелось чего-то особенного. Мама с папой явно этого не понимали. Им хотелось для Маши стабильности, а не праздника. Периодически происходили какие-то специальные знакомства с мальчиками из правильных семей. Маша даже начинала с ними встречаться, но кроме чувства неловкости и скуки эти встречи ничего не вызывали.

И вот это странное знакомство, этот удивительный телефонный звонок. Маше начинало казаться, что оно послано ей судьбой. Она уже рисовала себе этого молодого человека. Кто может быть обладателем этого потрясающего, завораживающего голоса? Всегда спокойного, ровного, с легкой смешинкой и приятными интонациями. В мечтах Маше рисовался красивый мужественный человек, явно старше нее, уже состоявшийся. Ну куда с ним тягаться сыновьям маминых приятельниц и бедным студентам? Просто смешно. Поэтому, когда тайна Маши для нового знакомого раскрылась и наконец выяснилось, что Маша совсем не та, за кого себя выдает, голос был явно обескуражен. В нем появились металлические нотки и явное неудовольствие. Вчера попрощались холодно. И вот уже десять вечера, а звонка всё нет. Неужели больше не позвонит? И что теперь делать? Как Маше его найти? Наверное, надо было вчера построить разговор как-то по-другому. Может, извиниться. Она ведь даже не знала, как его зовут. Ну а как спросить-то, если они вроде знакомы? Ужас, ужас! На глаза начали наворачиваться слезы.

Неужели Маша влюбилась? В кого? В человека-невидимку? В неизвестно кого? Ну как же неизвестно? Человек с таким красивым голосом и правильной речью не может быть неизвестно кем. Он должен быть только самым лучшим. А Машка, дура, его потеряла.

– Маш, ты плачешь, что ли? Из-за этого, что ли? Что не позвонил? Ну не плачь. Я с Орловой 40 минут разговаривала. Он, может, и звонил…

– Нет, Оль, я ему вчера созналась, наконец, что я совсем не та Маша. Он больше не позвонит. – Маша растирала слезы по лицу.

– Но ведь ты же за эти дни смогла в него влюбиться! Наверняка ты ему тоже небезразлична. Звонил же! И потом, он же не с той девицей, а с тобой по телефону всё это время беседовал. Ну не плачь, – Оля обхватила Машу за шею. Маша уткнулась мокрым лицом в Олины волосы.

– Понимаешь, это был обман. Я его обманула. Он, наверное, думает, что я двуличная.

– Ну хочешь, я ему позвоню, скажу, что это я тебя научила. Хочешь?

– Куда ты ему позвонишь? Мы даже его имени не знаем, – Маша разрыдалась пуще прежнего.

– Девочки, что тут у вас? – в дверь заглянула Вера.

– Этот идиот телефонный Машке не позвонил. Она расстраивается. А может, радоваться надо? Мы ж его совсем не знаем, правда, мам?

– Неправда. Во-первых, он не идиот. А вообще, Маш, я тоже из-за этого знакомства непонятного немного переживаю. Все-таки странно. Ну что мы знаем про этого человека? Только то, что грамотно говорит по-русски и у него есть чувство юмора. Но это всё. Ну сама вдумайся. Знакомится на улице с девушками, потом ночами разговаривает с ними по телефону. О чем это говорит?

– Ни о чем это не говорит. Мам, мне кажется, я его люблю! – Маша продолжала всхлипывать.

– Дочка, нельзя полюбить человека, ни разу его не увидев. И потом, ты же нарисовала себе какой-то образ. А вдруг он окажется совсем другим?

– Вот-вот, на костылях, например, или вообще негр? – Оля со своей стороны тоже пыталась успокоить сестру.

– Маш, у тебя завтра во сколько экзамен? – Вера беспокойно смотрела на дочь.

– К двенадцати поеду.

– Ну тогда быстро спать, а завтра я тебя в шесть подниму, успеешь всё повторить и с мыслями собраться. И не расстраивайся, дочь. Жизнь всё сама расставит по своим местам. Вот увидишь!



2

ЗВОНОК раздался через два дня.

– Маша, я никак не мог решить, звонить тебе все-таки или нет. Я оказался в дурацкой ситуации. Но знаешь, за эти дни понял, что разговоров с тобой мне мучительно не хватает. Что-то в них есть такое, что в моей жизни впервые. Может, чистота потрясающая. Боже, что я говорю! Понимаешь, у самого не вяжется. Да, с одной стороны, этот обман. А с другой стороны, я просто понял, что это была игра, шалость детская. И не было это обманом в том самом смысле. Был просто интерес – чем дело закончится. Ну, это с твоей стороны. А с моей, видимо, за эти наши вечерние разговоры возник интерес к тебе. И мне стали нужны эти разговоры. Я чувствую без тебя пустоту в своей жизни. И, – голос немного помолчал, – я заинтригован. Кто ты, Маша? Давай начнем всё сначала. И давай, наверное, для начала я все-таки представлюсь. Я ведь потом уже понял, что по имени ты меня ни разу не назвала потому, что просто не знаешь, как меня зовут. Евгений Евгеньевич, переводчик с немецкого, французского и английского. Перевожу литературные тексты. Основной язык немецкий. Два остальных тоже активные, но слог не очень, сам чувствую. Свободный художник, работаю дома, поэтому рабочий день ненормирован. Работаю по вдохновению. Тридцать восемь лет. Просьба не пугаться. Может, уже не мальчик, но в душе юн. Увлечения – фортепьянная музыка. Часто бываю дома у Рихтера. Его игра для меня всё. Если хочешь почувствовать мой духовный мир, просто послушай Первый концерт Рахманинова в исполнении Рихтера, и тебе всё станет ясно. Ну, что еще? Сова. Утром не поднимешь, работаю в основном ночью. Теперь про тебя. Живешь с родителями, девятнадцать лет, судя по тому, что на четвертом курсе учишься. Институт Плехановский, факультет экономический. Ах да, имеется младшая сестра Ольга. Лет десять. Всё верно?

– Нет, – почти шепотом сказала Маша, – ей уже двенадцать.

– Ну, если я ошибся только в этом, не беда, – голос, теперь уже с именем Евгений Евгеньевич, знакомо и приятно усмехнулся. – Предлагаю, Маша, переварить тебе эту информацию, а завтра вечером я позвоню. Спокойной ночи, – и он повесил трубку.

Маша как оглушенная сидела с телефонной трубкой и пыталась проанализировать услышанную информацию.

– Ну что, позвонил? – за рукав ее теребила Оля. – Ну, что сказал? Что ты молчишь?

– Оля, я думаю, я его люблю…

– Везет тебе! Вот здорово! Ну а говорил-то что?

– Ну, что всё это время про меня думал. Он переводчик, представляешь, книжки переводит на иностранные языки.

– Неужели на японский?!

– Почему на японский?

– Ну раз ты так удивляешься! На английский каждый дурак может перевести! Вот мне дай, я переведу. Не зря ж я в английской школе учусь.

– Не болтай. Ой, Олька, он такой человек интересный! Просто не знаю, как до завтрашнего вечера доживу. Представляешь, сразу угадал, что тебе десять лет!

– Мне ж двенадцать!

– Оль, не придирайся! У нас есть пластинки с симфонической музыкой?

– С какой стати?

– Понимаешь, мне нужно Рихтера послушать, срочно! Чтоб его внутренний мир понять!

– По-моему, ты, Машка, не в себе. С чего это, чтобы понять человека, нужно какую-то пластинку слушать? Может, лучше с ним встретиться и в глаза ему посмотреть? А лучше адрес узнать и с соседями пообщаться. Они тебе тут же весь его внутренний мир обрисуют. Ты, конечно, можешь в магазин грампластинок сбегать. А я в это время давай лучше с бабушками на скамеечках перед домом поразговариваю. Адресочек не оставил случаем? И главное, сколько ему лет?

– Говорит, тридцать восемь, – Маша так и продолжала сидеть с телефонной трубкой, мечтательно улыбаясь. Что говорила сестра, она слышала через слово.

– Ты что, обалдела?! Он же старик!! Мам, Машкиному ухажеру сорок лет!

– Не ори! Что ты орешь? Родители уже спят, небось!

– Девочки, что тут у вас? Посмотрите сколько времени! Кому сорок лет?

– Мама, не слушай Ольку. Не сорок, а тридцать восемь.

– Что, позвонил все-таки?! Ну давайте по порядку. Позвонил – это хорошо. Неправильно, когда вот так на непонятной ноте заканчиваются отношения. Но тридцать восемь лет – это, конечно, многовато. Это же человек другого поколения. Я просто не понимаю, будет ли тебе с ним интересно? Ну ладно, не будем думать о плохом. В конце концов, он взрослый человек и, надеюсь, порядочный. Ну зачем ему морочить тебе голову? Всё как-нибудь само устаканится.

3

И ЗВОНКИ возобновились. Ежевечерние, регулярные. Вся семья знала: телефон занимать нельзя. С десяти вечера им владела Маша полностью и безраздельно. Разговаривали обычно долго. Евгений Евгеньевич рассказывал, сколько глав перевел за день, или в каком фильме снимается сейчас его друг Карапетян, или кого он сегодня провожал за границу в международном аэропорту. Всё это было для Маши абсолютно из другой жизни. Эти скульпторы, музыканты, прогоны, премьеры… Даже просто от слов новых, сплошь заморских, и то дух захватывало. Потихоньку эта совершенно другая телефонная жизнь стала частью обычной, Машиной.

– Вчера в «Октябре» была премьера нового французского фильма. Столько народа! – со знанием дела рассуждала Маша.

– Можно подумать, ты там была! И вообще, почему он с тобой не встретится-то никак? – Оля смотрела в корень. Маша и сама уже начинала нервничать. Разговаривают уже месяц, а встречи всё откладываются и откладываются. Маша не понимала почему, но самой этой встречи уже начинала бояться. В том, что Евгений Евгеньевич ей понравится точно, Маша не сомневалась. А вот она? Маша никогда не была собой довольна. Она была из девушек вечно в себе неуверенных. Это у нее было от мамы.

Вера, миловидная молодая женщина с прекрасной фигурой, никогда не считала себя красивой. Но она от этого не расстраивалась. Красивыми должны быть артистки. А Вере зачем? У нее и так в жизни всё хорошо: муж, две дочери, интересная работа.

Маша, наоборот, безумно хотела быть красивой. И постоянно искала в себе разные недостатки, постоянно страдала от этой неуверенности.

И только Оля в их женском коллективе была абсолютно и бесповоротно уверена в своей красоте. Особых причин для этого у нее не было. Но уверенность была настолько велика, что потихоньку в ее красоту начинали верить и все окружающие. Маша поражалась младшей сестре, радовалась этому ее качеству и удивлялась: ну почему у нее всё не так! Сестры же!


– Машенька, по-моему, нам пора друг на друга посмотреть. Как у тебя со временем в субботу?

– Со временем? – Маша тянула время. Сердце начало колотиться так, что она не могла найти правильных слов. Да хоть в субботу, хоть в понедельник. Хоть утром, хоть ночью. Но как об этом сказать? Как не выдать себя?

Маша сразу вспомнила последние романы из «Иностранки», которые прочитывались залпом, – ни один номер не оставался без внимания. Иностранные персонажи в этом случае говорили: «Мне нужно посмотреть в своей записной книжке. Так я не помню».

Маше в книжку смотреть было не надо, для этой долгожданной встречи время нашлось бы всегда и при любых обстоятельствах!

– Думаю, в субботу возможно, – тем не менее протянула она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Ну и славно. Я заеду часам к двум. Ты ведь живешь в том доме, где «Детский мир»? Я припаркуюсь на углу и буду тебя ждать.

Припаркуюсь! У Маши никогда не было кавалеров с машинами. Наконец-то она его увидит. Господи, как же дождаться? А вдруг она не понравится?

– Маш, ты чего такая? Что он сказал? Или ты опять наврала, а он тебя поймал? – Оля крутилась под ногами.

– Он меня встретиться пригласил!

– Здорово! Я с тобой пойду! Мне ж тоже посмотреть хочется, кто это моей сестре так голову заморочил, что она меня уже месяц не воспитывает! Маш, я так могу и по дурной дорожке пойти!

Маша не слышала ничего.

– Как думаешь, куда он меня пригласит? Одеться понаряднее?

– Как одеться – это главное, – Оля села на своего конька. – Я пойду в юбке джинсовой и в «лапше», ну той, в полосочку. Босоножки можно твои красные надену? Тебе они зачем? Ты лучше белые надень. Красные, мне кажется, для тебя все-таки не совсем то.

Наконец Маша очнулась.

– Ну что ты несешь, при чем здесь ты? Никуда ты не пойдешь. Разрешаю посмотреть из окна, так и быть – надо ж потом обсудить с кем-то. И что это ты про мои босоножки красные рассказывала? Может, ты их носишь втихаря? У тебя же нога на размер больше! Ты ж мне всю обувь перепортишь!! Ты что, забыла, какими трудами они мне достались? Я в ЦУМе за ними четыре часа в очереди стояла!

– Ну ладно, ладно, из окна посмотрю, не вопрос, – Оля из всех сил пыталась сменить тему. – Думаю, тебе нужно надеть платье голубое, с короткими рукавами – оно твою фигуру подчеркивает. И туфли белые на каблуках.

– Думаешь? А вдруг холодно будет?

– Он же вроде на машине? Или просто показать ее привезет, а так вы пешком ходить будете? Или, может, рядом постоите? Не думай даже. Не замерзнешь, лето на дворе. Голубое! Туфли белые!

– А сумка?! У меня сумка, кажется, порвалась. Мам, где моя сумка?!

– Что, неужели встретиться пригласил? Вон твоя сумка, в коридоре на тумбочке, – Вера принесла сумку.

– Ну вот, видишь, вполне приличная. Ой, да при чем здесь сумка? Он же тебя тоже не видел. Ну неужели он сумку твою рассматривать будет?! Он на тебя будет смотреть! – Оля не понимала Машиных проблем, ее неуверенности в себе.

«Лучше бы он на сумку смотрел, – думала в это время Маша. – Сумка уж точно хорошая. А я? Я какая?»


– Он наконец пригласил ее встретиться. Вадим, как же всё это неспокойно.

Вера с Вадимом могли спокойно поговорить только поздно вечером у себя в спальне. В семье был негласный закон, который строго соблюдался: никаких обсуждений при детях, никаких ссор, никаких споров – у родителей всё в порядке и мнение всегда единое. Если Вадим что-то говорил дочерям, Вера всегда кивала. И только вечером в спальне могла высказать мужу, в чем она с ним не согласна. Но при детях ни-ни. Иначе что это за воспитание? Может, благодаря этому в семье царили мир и покой. И главное, полное доверие. Девочки ничего не скрывали от родителей, делились всеми своими горестями и бедами. И все свои сердечные тайны родителям доверяли. Знали, что не будет запретов, не будет обсуждений и поучений. А вот совет хороший они смогут получить всегда.

– Говоришь, с женой не живет, а дочь воспитывать помогает? Сколько ему лет-то? Тридцать восемь? Практически наш ровесник. Да… Что ж нам делать, Вера? Похоже, беда в наш дом пришла. И не пустить мы ее сейчас не можем. Значит, она должна пройти этот путь. Выхода другого нет. Запретом тут ничего не добьешься. А закончится всё, понятное дело, чем-нибудь нехорошим. Ей же сейчас ничего не объяснишь. И потом, это Оля у нас сильная, а Маша – она ведь такая нежная… Пройдется мужик по ней грязными ногами – она же веру в людей потеряет. В любви разуверится! Нехорошо-то как. Может, мне поговорить с ней, Вер, ты как думаешь? Или сама лучше?

– Лучше сама. Пусть все-таки сначала его увидит. А уж по ее реакции будет всё понятно.

– Вера, прошу тебя, сейчас всё время будь рядом с Машей. Надеюсь, глупостей не наделает? – Вадим со вздохом обнял Веру. Как же тяжело иметь дочерей! Как же непросто справиться с этим самым страхом за них! Как же отпустить их в этот жестокий мир? Как уберечь?

В голове у Веры проносились те же мысли. И оба понимали, что они теперь только наблюдатели. У их дочери начинается своя жизнь, и они не имеют права вмешиваться.

Так дай ей Бог!

4

ПРИГЛАШЕНИЕ было в среду, и больше до субботы звонка не последовало. Маша вся изнервничалась. Что, почему? Вдруг она что-то не так поняла? Начала на всякий случай заливать слезами всю семью: вдруг он передумал и не придет вообще!

Субботнего дня ждали уже все вместе. С часа дня Оля заняла пост у окна.

– Оль, ну что там?

– Вроде стоит какая-то машина задрипанная!

– Что значит задрипанная?

– Ну, не «Мерседес»! Пятерка, что ли. Из машины никто не выходит. Иди давай, заодно и проверим, он это или нет.

– Ольга, из окна вывалишься, и вообще подвинься, я тоже посмотрю, – Вера попыталась пристроиться рядом с дочерью.

– Ну куда вы лезете! Позор один! Он же поймет, что это вы! – Маша не могла спокойно смотреть на эти приготовления.

– Ну и что такого? В конце концов, должны же мы посмотреть, куда и с кем ты пошла! А вдруг он похититель молодых девушек? – Оля, как всегда, была в своем репертуаре.

– Оль, не пугай меня, и так сердце не на месте. Маша, может, не пойдешь никуда? Почему он из машины-то не выходит?

На последних Вериных словах хлопнула входная дверь. Маша выбежала, не дослушав.

– Оля, ну скажи, правильно мы с тобой сделали? Нашу Машу вот так неизвестно куда отпустили.

– Мама, она бы всё равно ушла, она же влюбленная, ничего не соображает. Пусть хоть посмотрит на него. А так, знаешь, не простит ведь потом, будет тут кричать, что мы ей жизнь испортили.

– Ты права, дочка, мы же всё равно рядом.

– Ой, смотри, смотри! Из машины вышел, навстречу Машке идет. Мам, а что это? Какой-то он толстый. И вроде как лысый! Вот это да! Сейчас Машка развернется и убежит. Вот тебе и Ален Делон! Мам, давай ей покричим, как будто она дома забыла что-то. Ну надо же! Как ее из этой ситуации дурацкой теперь вытащить?

– Да подожди ты, что теперь кричать. Смотри, уже подошла. Что-то там говорят друг другу. В машину садится. Все-таки Маша у нас девочка воспитанная.

Маша пришла не поздно. Вся семья сидела за столом и в напряжении ждала Машиного возвращения. Маша начала хохотать прямо в коридоре.

– Нет, вы представляете, и он еще говорил, что ему тридцать восемь!

– А на самом деле?

– Ну явно сильно за сорок.

– Да, Машка, вот тебе и Ален Делон! Ну и куда возил? В ресторан хотя бы?

– Нет, на Ленинские горы.

– Еще и жмот. Приехал же зачем-то в обед? Ну и покорми девушку обедом.

Безусловно, Оля озвучивала Машины мысли. Она тоже думала, что поедут куда-нибудь поесть. Неужели она не понравилась? Только сейчас эта мысль пришла ей в голову. Сначала-то мысль была другая.

Образ Евгения Евгеньевича Маша придумала себе сразу, с самого первого телефонного разговора. Ну кому может принадлежать этот голос? Одновременно бархатный и мужественный. В голосе чувствовались и сила, и спокойствие, и ирония, и ум. Маша прекрасно представляла себе обладателя такого голоса. Высокий брюнет, хорошо сложен, с тонкими интеллигентными чертами лица и мужественной улыбкой. Она бы узнала обладателя голоса из тысячи, настолько ярким был этот образ. Поэтому когда из автомобиля неловко вылез немолодой полноватый мужчина в костюме, Маша была не просто разочарована. Рухнул мир, рухнули все мечты. Маша не знала, что в тот момент отразилось на ее лице. Но, наверное, что-то отразилось. Она постаралась как можно быстрее взять себя в руки, непринужденно улыбнуться и сказать несколько ничего не значащих фраз. Евгений Евгеньевич предложил поехать погулять на Ленинские горы. Во время поездки, когда Маша смотрела вперед на дорогу, слева опять раздавался тот самый голос, к которому она привыкла, в который влюбилась. Но повернув голову, она видела не мужественного красавца, а лысоватого мужчину в очках. Чувство нереальности происходившего не покидало ее, и она не чаяла скорее закончить эту прогулку, побыстрее вернуться домой и обдумать всё, что с ней произошло.

Евгений Евгеньевич, думается, понял ее состояние – человек он был немолодой и умудренный опытом. Он не наседал, не признавался в любви, не пытался форсировать отношения. Но он пытался теперь соединить в Машином понимании голос с образом. У него ничего не получилось. Маше ничего не удалось соединить в голове, на том они и расстались.

– Кошмар какой-то! Ну неужели в жизни бывают такие метаморфозы?!

– В жизни, дочка, еще не то бывает. Делай выводы, учись на своих ошибках. К сожалению, чужие ошибки никому примером не становятся. Что решила? Будешь с ним встречаться?

– Еще чего! С ним даже появиться где-нибудь стыдно! Хотя, конечно, жалко его, да и неудобно вроде вот так сразу человека обижать.

Последняя фраза Вере очень не понравилась. Жизненный опыт подсказывал ей, что Евгений Евгеньевич не отпустит ее дочь просто так и теперь может сыграть вот на этом Машином «вроде неудобно».

5

И ВЕРА оказалась права. Евгений Евгеньевич звонил значительно реже. Разговаривали они с Машей, тем не менее, подолгу. И опять это были разговоры о богемной жизни. Маша, правда, рассказывала об этом теперь больше со смехом. Но встречаться с новым знакомым иногда соглашалась. Он водил Машу по музеям, а больше по мастерским своих друзей-скульпторов. Это было Маше ново и интересно.

– А вот почему он тебя ни в театр, ни в ресторан не сводит? Всё по каким-то закоулкам? – Оля иногда задавала провокационные вопросы. Маша и сама этому удивлялась. Она уже не была влюблена в своего телефонного знакомца, но ей было с ним интересно: льстило самолюбию, что рядом с ней человек намного старше, что он умеет оценить ее тонкую красоту, вовремя сделать изысканный комплимент, красиво подать пальто. И эти знаменитые друзья. Ну где еще можно познакомиться с живым актером или художником?!



Но что-то все-таки Машу настораживало. Вечная недоговоренность, постоянные взгляды на часы. И действительно, Оля была права: Евгений Евгеньевич никогда не появлялся с Машей в публичных местах. Он как будто прятал ее. Что это? Или все-таки ни с кем он не разводился и у него есть жена и дочь, которые и не догадываются, что он с ними в разводе? Маша не находила ответов на свои вопросы. Евгений Евгеньевич эту тему обсуждать отказывался, вечно посмеивался и спрашивал Машу, какое это имеет для нее значение, если всё равно они просто друзья. Друзья-то друзья, но время шло, и Маша постепенно привыкла к внешности Евгения Евгеньевича, и ее уже начало задевать, что дальше дружбы ухаживание не идет. Начал вновь просыпаться тот самый интерес к Голосу, но теперь он уже был направлен конкретно на Евгения Евгеньевича.

Да, немолодой. Да, некрасивый. Но как же он ухаживает, сколько всего знает, и как с ним интересно! Разве могут с ним сравниться Машины друзья? Это же просто сосунки какие-то! С ними просто не о чем говорить!

Машина семья с напряжением наблюдала за ходом событий. Но если раньше Маша всё рассказывала откровенно, сейчас она, даже сама не понимая почему, перестала говорить правду. Говорила, что это – так, ничего не значит, что просто ей с ним интересно. И всё. «Да он для меня старый, что вы, сами, что ли, не понимаете?» Родители вроде соглашались. Что-то чувствовала Оля. Может, потому, что она видела Машу больше мамы с папой.

Оля стала по отношению к Евгению Евгеньевичу агрессивной. Хамила ему по телефону. Если случайно встречала его около дома, демонстративно отворачивалась. Евгений Евгеньевич, тем не менее, пытался с младшей сестрой подружиться. Как-то Маша передала Оле листок бумаги.

– Прочти. «Как капелька на капельку похожи мы на цапельку. От юбки до сапог целый метр длинных ног». Видишь, как он про тебя пишет!

– Ну и что? Мне его стихи не нужны. Пусть от тебя отстанет. Нечего ко мне подлизываться!

– Ольга, это неприлично. Он, в конце концов, тебя старше, – пыталась вразумить Олю старшая сестра.

– Вот-вот. Главное, что и тебя он старше. И нашего папы тоже! Что ему надо? Пусть катится подальше! Ты же не хотела с ним встречаться! Что он опять здесь ошивается?!

– Оль, ну мне с ним просто интересно. Не придумывай, пожалуйста!

– Маш, я же вижу! Машка, ну не делай глупости. Он же к тебе в доверие смотри как втирается. Эти стишки глупые: «Две котенки-умиленки на окошечке сидят и в окошечко глядят». Детский сад какой-то! Ты же не в него была влюблена. Ты была влюблена совершенно в другого человека, которого сама себе придумала. Его нет, того человека. А этот теперь под него строится. И потом что у него все-таки с женой? А? И с дочерью? Может, там у него всё в порядке? Может, тебе надо в сторону отойти?

– Отстань и не лезь не в свои дела!

Маша сама не знала ответов на эти вопросы. И уже не понимала, как она на самом деле относится к Евгению Евгеньевичу. Но она опять ждала этих телефонных звонков. Про семью всё действительно было непонятно. И страшило Машу. Она чувствовала, что правда может быть совсем другой. И не могла она рассказать Оле, что дочка Евгения Евгеньевича Нюша училась с сестрой в одной школе.

6

МАША все-таки влюбилась. Она позволила Евгению Евгеньевичу вторгнуться в свою жизнь. Он стал для нее не просто другом.

Он был старше, опытнее, и в один прекрасный день Маша поняла, что зависит от него. Что больше всего на свете она боится, что вдруг он больше не позвонит. Вдруг он оставит ее без себя? Как она будет тогда жить? Но, наверное, бояться ей было нечего. Страсть была взаимная. Евгений Евгеньевич постоянно был рядом, всё свободное время проводил с ней. И это было потрясающее время. У него была маленькая однокомнатная квартира в районе Спиридоньевки. Она стала их временным приютом. Ушли в сторону композиторы и художники. Тихая гавань на Спиридоньевке обоим нравилась больше. Так продолжалось полгода. Маша купалась в счастье. Она уже не видела недостатков в своем кумире. А если ей что-то в нем не нравилось, она просто закрывала на это глаза. И опять слышала голос. И все недостатки и сомнения уходили прочь. Вот оно, ее счастье. Она наконец-то нашла его.

Всю ситуацию, безусловно, омрачало то, что официально Евгений Евгеньевич разведен не был. Разговоры о постоянной совместной жизни с Машей он всё время сводил к шутке.

– Машенька, ну зачем тебе нужен старый писатель, который всю ночь стучит на машинке? Ты же знаешь, я сова, работаю по ночам.

– Вот и работай, а я буду спать под стук пишущей машинки, как под стук колес. Мне всё равно, могу тоже не спать, могу печатать вместо тебя. Лишь бы быть всё время рядом.

– Машка, как же я люблю тебя за эти слова! Я так счастлив, что нашел тебя! Ты – вся моя жизнь!

Но время шло, и в один прекрасный день Маша поняла, что ее избранник больше не звонит каждый день, может пропасть на какое-то время. На удивленные Машины вопросы следовал ответ:

– Дружочек, я делаю срочный перевод. Не до тебя сейчас, прости. Будь умницей и не скучай. В мыслях я всегда с тобой.

Маша успокаивалась на короткое время, но в ее голову начинали прокрадываться сомнения.

Это что же такое? Он с таким упорством и так долго ее завоевывал, и теперь, после того как она наконец влюблена в него по уши, он к ней остыл. Нет, этого просто не может быть! И потом действительно ли она так влюблена, или просто после всего, что случилось, она боится остаться одна?

Маша отгоняла от себя дурные мысли и предчувствия, но, как нарочно, постоянно вокруг творилось что-то, что подсказывало – нет, ты не ошиблась, всё именно так и есть.


– Машка, мне кажется, я вчера твоего Евгения Евгеньевича в метро видела. Между прочим, с молодой девицей. Высокая такая, красивая!

– Да брось! Ты что, не знаешь, он на метро принципиально не ездит, – подруге-то она сказала так, но у самой холодный пот потек за воротник. Она знала, что машина у ее друга стояла в ремонте. И именно вчера они собирались встретиться, но он сказал, что заканчивает книгу и, к сожалению, встречу придется отложить, иначе Евгений Евгеньевич не выполнит договор с издательством. Причем просил ему не звонить, а то он услышит ее голос и сосредоточиться ему уже не удастся.

Маша старалась успокоиться. Нет, это не так. Он не может так с ней поступить. Хотя почему не так? И почему, собственно, он не может? Чем она, Маша, лучше других? Она и всегда-то была в себе не уверена, а сейчас эти мысли опять стали лезть в голову. Что говорила подруга Марина? Высокая, красивая. Маша маленького роста. И уж конечно, никогда не считала себя красавицей. Пожалуй, только общаясь с Евгением Евгеньевичем первый раз поверила в это. И вот тебе на!

Она дозвонилась до него только через три дня:

– Тебя видели в метро. Ты был не один. Что это значит?

– А ты что, уже шпионить за мной начала? Я тебе говорил, что у меня есть своя жизнь и в нее я никого и никогда не пущу! Ты думаешь, почему я не с женой? Вот потому, что она так же выслеживала, выспрашивала. Вечно проверяла. Я думал, ты другая, светлая, чистая. Я думал, ты поняла мою душу. А ты? Опять проверки?! Опять допросы?!

Маша растерялась от такого выпада. Он никогда не кричал на нее. Этот Голос. Где он? Его больше нет?

– Нет, я просто переживала, ты так долго не звонил, – сама не замечая, Маша начала оправдываться.

– Я запрещаю тебе за мной шпионить! Запрещаю разговаривать со мной в таком тоне. Я не твоя собственность. Запомни! И если хочешь, чтобы наши отношения продолжались, никогда, пожалуйста, со мной так не разговаривай!

После короткой паузы он произнес уже более спокойно:

– Ну ты же меня всегда понимала. Что случилось?

Маша расплакалась:

– Мы же собирались поехать на ноябрьские праздники на теплоходе по Волге. Я уж и родителям рассказала.

– Обязательно поедем. Ну не плачь, ты же знаешь, как я тебя люблю!

7

ВСЕ праздники Маша просидела дома, глядя на телефон.

– Машка, ну что ты сама не своя? Ну перестань. Да наплюй ты на него. Вон Сорокин тебя постоянно куда-нибудь приглашает. Ну что около телефона сидеть? Пошла бы в кино. Ну не позвонит он уже. Ну это же ясно. Все теплоходы уже давно уплыли. Скоро назад приплывут. – Оля не знала, как успокоить сестру.

– Оль, ты не понимаешь. Я места себе не нахожу. А вдруг с ним что-то случилось? Ты знаешь, я же тебе не говорила, его дочка с тобой в одной школе учится.

– Как это?

– А так это, во втором классе. Помнишь, я тебе в школьном дворе девочку красивую показывала? Вот это она.

– Всё, Маш, не волнуйся. Завтра уже в школу, я всё выясню.


Маша с трудом дождалась, когда Оля придет из школы.

– Ну?!

– Маша, только успокойся. Но этот твой Евгений Евгеньевич, похоже, полная скотина!

– Ольга, прекрати, не тебе судить!

– Не мне?! А то, что у этой Нюши сестра есть четырехмесячная?! Женей зовут, как папу?! А эту Анной, как маму?! Потому что семья у них дружная?! И что праздники эти они на теплоходе все вместе провели?! Маш, ну не плачь! Ну я ж сразу говорила, что он сволочь. Машка, он тебя не стоит. Ну посмотри на него, он с тобой рядом ну прямо Змей Горыныч!

– Девочки, что тут у вас? – на крики прибежала из кухни Вера.

– У нашего хмыря оказалась счастливая семья о двух детях!

– Ольга, не паясничай! – Вера подошла к Маше, села рядом и взяла ее за руки. – Маша, родная, это нужно пережить. Отойди в сторону. Не унижайся. Будет очень тяжело. Знай, что у тебя есть мы. Понятно, что мы не заменим его. Но мы будем рядом. Пройдет время, и ты забудешь эти переживания. Тебе будет смешно, даже стыдно. Останется тот голос, а не этот человек. Хорошо, что ты узнала об этом сейчас. Потом было бы еще сложнее. Маш, ты же всегда мне верила. Поверь сейчас. Вы знаете, девочки, все ваши проблемы и переживания – это мои проблемы. Каждый раз думаешь: лучше бы это со мной случилось, но только не с вами. За что вам это всё? Но это жизнь, и ее надо пережить. Всё у тебя, Маша, будет хорошо. А он такой человек. Вот у него никогда и ничего не будет. Нужно его просто пожалеть. Охотник такой. Ему была не ты нужна, а победа над тобой. Он же понял, какое впечатление на тебя при первой встрече произвел. Вот, видно, и дал себе слово: всё сделаю, из шкуры вылезу, а это девчонка моей будет.

– Что ж, ему это удалось, – произнесла безжизненным голосом Маша.

– Дуреха, ничего ему не удалось. Ты молодая, красивая. И будет еще и любовь настоящая, и муж любящий, и дети. Женщина всё сама себе в этой жизни строит. И ты построишь. Не зацикливайся. Будь гордой. То, что он сейчас сделал, – это предательство. Причем двойное, потому что и по отношению к тебе, и к жене. Можно простить ошибку. Человек может оступиться. И вообще в жизни прощать нужно уметь. Но предательство никогда. Запомни это, дочь.

– Мамочка, спасибо тебе, – Маша размазывала слезы по лицу, но уже начала понемногу успокаиваться. – Я буду сильной. К телефону меня больше не зовите. Я больше этого человека знать не желаю.


Через какое-то время Евгений Евгеньевич понял, что произошло, и опять попытался вернуть Машу. Звонил, караулил на улице, пытался договориться с Олей. Но Маша решение приняла и от него не отступала.


– Вот видишь, Вера, а мы думали, что дочь наша слабая. Просто удивительно, где она силы сейчас берет? Сердце сжимается, на нее глядя, – Вадим тихо вздохнул. – Ну что мы для нее сделать можем? Давай на выходные в «Лесные дали» съездим?


Времени прошло много. Целая жизнь. И мама была права. Сейчас у меня есть в этой жизни всё – и прекрасная семья, и любящий муж, и взрослая дочь. Есть даже двое очаровательных внуков. От той истории остались лишь воспоминания. Нет, не о той любви и не о том человеке. Эти воспоминания я из памяти стерла. Этого со мной не было. В памяти остался только голос. Завораживающий, живой, такой непохожий ни на какой другой. Он всегда будет со мной. Моя первая любовь.

Почему я не люблю 1 сентября

А ЗА ЧТО этот день любить? По мне, так это самый грустный день в году. Причем сколько лет прошло с тех пор, как я в школу не хожу, а ничего не изменилось. Во всяком случае, в моей голове. Была я школьницей, потом студенткой, потом мамой одного сына, потом еще одного сына. Менялось время, менялась жизнь, я менялась, неизменным остается всегда только одно – мое угрюмое настроение в преддверии i сентября и слезливое в этот самый день.

Главное, обязательно еще кто-нибудь позвонит, поздравит:

– Поздравляю с праздником! С Днем знаний!

Я всё время пытаюсь понять этих людей, которые звонят. Они что, в школу никогда не ходили, или они в какой-то другой стране живут? Вот что они в этот день хорошего видели? Я, конечно, не знаю, про других судить сложно. Только не могло у них быть как-то по-другому. Думаю, это привычка. Правило хорошего тона – всех и всегда с любыми праздниками поздравлять. Ну, поздравьте меня тогда лучше с Днем Парижской коммуны. Мне от этого ни холодно ни жарко. Мне лично эта коммуна ничего плохого не делала. И настроение у меня всегда в этот день нейтральное, может быть даже прекрасным. Это вам не первое сентября.

Даже когда я пошла в первый класс и ничего не знала еще ни про школу, ни про этот дивный праздничный день, всё как-то сразу было не слава Богу.

Как сейчас помню, собирали меня, понятное дело, всей семьей. Чтобы и платье, и туфли, и гольфы, и банты. Накануне папа со старшей сестрой поехали за цветами. Купили розы. Мама сразу высказала сомнения, доживут ли до утра. Слова оказались пророческими – до утра не дожили. Я проснулась i сентября утром, посмотрела на сморщенный букет и разрыдалась от страшного горя. Видимо, я тогда всё поняла. И про школу эту, и про праздник. Но тогда мне казалось, что все-таки про цветы. Папа стремглав бросился на рынок и купил огромный букет гладиолусов. Гладиолусы не вянут, – я была банальна, как все, по выражению старшей сестры. Но главное, с цветами. Первой, кого встретила в школьном дворе, была моя детсадовская подружка Светка Колотилова.

– А почему у тебя туфли бежевые?

– А разница какая?

– Большая! Можно только или в черных, или в белых. И обязательно чтоб лаковые.

У меня внутри сразу всё свернулось. Неужели правда? Папа уже убежал на работу. На рынок за туфлями посылать было некого и некуда. Так я весь день первого сентября и ждала, заметит учительница мои неправильные туфли или нет. Выгонят меня или все-таки сжалятся и оставят.


Первое сентября на следующий год было для меня совсем грустным. Я уже наверняка знала, куда я иду. Я иду в то место, где меня не любят. Почему меня невзлюбила учительница начальной школы, я не знаю до сих пор. Но вот невзлюбила. Я, правда, была несобранная, забывчивая. Но маленькая же, к тому же некогда было родителям за мной особо присматривать. Приходилось уповать на мою сознательность. Боже, ну какая сознательность может быть у семилетнего ребенка?! Обходились без дедушек, бабушек. Ключ от квартиры на шее, суп, завернутый в одеяло, на табуретке. Но так многие жили. Да почти все. Но все-таки были у нашей учительницы любимчики. Я была конкретно наоборот.

Причем обсуждать мою кандидатуру она любила совместно со всем классом. Такие показательные действия были. Вот вызовет она к доске пятерых девочек. Я, естественно, в их числе. И спрашивает:

– Ребята, вот посмотрите и ответьте. Только смотрите очень внимательно. Одна девочка одета неправильно. Ответьте, кто? Не забываем, дети, с мест не выкрикиваем, а поднимаем руки. Я всех вижу. Пожалуйста, Сережа.

– А Соколова непричесанная.

– Молодец, Сережа, но это не так важно. Кто еще хочет сказать?

Дети выдвигали разные версии. Воротнички криво пришиты, туфли не того цвета. Мы всё это время стояли и ждали приговора, кто же все-таки среди нас самая неправильная.

– Дети, – подводила итог учительница, – вы меня сегодня очень порадовали. Приятно, что вы не безразличны к своим товарищам.

Я практически успокоилась. Во мне никто не нашел ни одного недостатка. И вдруг:

– Только приглядитесь к Рониной! Это же надо было додуматься. Надеть белый фартук и бежевые колготки. По-моему, ребята, это просто смешно.

Ребята дружно начинали смеяться. Ну, раз смешно?! Учителю нужно верить. Причем до этого им мои бежевые колготки не мешали. И потом, ну взрослая же женщина эта наша учительница. Наверное, догадывалась, что дети надевают на себя по утрам то, что им дают родители. Ну и позвони моей маме вечером, и спроси у нее, дальтоник она или как. Или объясни ей, что запрещено это – белый фартук с бежевыми колготками. А если не запрещено, так не лезь к ребенку, не порти ему настроение. До такой степени, что он этот случай спустя тридцать пять лет забыть не может.

При том что я девица была достаточно хладнокровная. И относилась к жизни так, как к ней относится сейчас мой младший сын:

– В жизни случается всякое и всё можно исправить, – объясняет он нам, если получает в школе что-нибудь ниже нормы.

И даже с таким отношением к жизни было сложно переносить очередной вызов к доске.

– Ронина, выйди на середину класса.

Я покорно выходила, заранее опустив голову.

– А сейчас я напишу вам букву «р» так, как ее пишет ваша одноклассница. Неужели я вас этому учила, ребята?

Ребята обескуражены.

– Что вы, никогда! Просто Ронина какая-то особо несообразительная.

– Наташа Морозова, – продолжала свои садистские выпады учительница, – выйди к доске и напиши букву «р» правильно.

Наташа Морозова шла и писала правильно. Я всё так же понуро стояла посреди класса.

– Молодец, Морозова! Прошу тебя, подтяни Ронину, а то не знаю, как она закончит вторую четверть.

А действительно, как? Куда ж нам без Морозовой букву «р»-то написать? Никак. В школе знали, что мама моя работает учительницей. И ведет русский язык и литературу. То есть точно уж знает и про букву «р», и про все другие буквы. Может, это мама моя учительницу раздражала?

И главное, училась-то я хорошо! То есть речь не шла о двойках или тройках. Речь шла о том, чтобы я не стала отличницей. Мечта моей первой учительницы в жизнь претворилась, отличницей я так и не стала.

И такой несчастной я в классе была не одна. Например, нескольких девочек наша учительница могла оставить в классе после уроков:

– Девочки, мне нужна ваша помощь. Вы видите, как плохо стала учиться Оля Курочкина. Оля, девочки, – ваш товарищ. И мы с вами не можем это оставить без внимания. Я вас прошу после уроков сходить к Оле домой. Поговорить с ее родителями. Проверить – может, ей что мешает.

Мы, естественно, весь день не могли учиться, все мысли наши были про то, что там Курочкиной мешает. И прямо после уроков все в полном составе из десяти человек шли к Оле домой.

Обсуждать Олины проблемы пришлось с ее бабушкой. Старушка не знала, куда ей деваться, открыв дверь и увидев целую гвардию девчонок, которые прямо с порога, перебивая друг друга, начали выкрикивать Олины недостатки. Недостатки же были из разряда – то букву не так написала, то работу над ошибками не сделала.

Бабушка оказалась мудрой женщиной. Она всё выслушала молча, поблагодарила нас и сказала:

– Идите, девочки, по домам. Мы сами разберемся.

Мы ушли неудовлетворенные. Нам хотелось скандала, чтобы Курочкину поучили при нас. Мы уже привыкли к публичным воспитаниям.

А еще я всегда терялась во время совместных походов куда-нибудь. Вот идем мы в театр с классом, как сейчас помню – во МХАТ на «Синюю птицу». Спектакль меня заворожил своей сказочностью. Так я до сих пор не могу понять, где там была правда, а где вымысел. Впечатление было настолько сильным, что не хочется его своим прагматизмом портить даже сейчас. Но выходя из зала, по дороге в гардероб я заблудилась. Причем шла со всеми, в строю. А потом на что-то засмотрелась, ну буквально на мгновение. Глядь, никого нет. В общем, когда я нашла этот самый гардероб, думала, меня разорвут на части.

Дома меня спрашивали: «Ну, как спектакль?» Ну как может быть спектакль? Я до сих пор, через тридцать пять лет, когда во МХАТ прихожу, всё гардероб ищу. И не понимаю, где я там плутала-то? Думаю, во мне было такое чувство страха непереносимое, что я уже на ровном месте начинала делать что-то не так.

Как выяснилось впоследствии, родители видели эту сложную для их маленькой дочки ситуацию. Но никаких мер не предпринимали. Ну действительно, что им было делать? Не убивать же учительницу, не громить же школу? У нас это называлось – не подорвать авторитет учителя. Авторитет подорван не был, это точно. Но что пришлось пережить мне? И не отразилась ли эта ситуация на всей моей последующей жизни? Как неуверенность в себе или всевозможные комплексы, которые могли развиться на благодатной почве.

Ну, положим, на мне ничего не отразилось, я просто человек не тот, меня особо не сломаешь. Но не все ж такие закаленные. У моей подруги были в 8-м классе страшные трения с математичкой. Она ей как-то поставила девять двоек подряд. Это был даже не цирк для всего класса, хотя детьми мы были злыми, тем более прошедшими специальную подготовку в начальной школе. «Всем вместе посмеяться над одноклассником» – мы очень даже уважали. Но здесь уже было не до смеха.

Таню вызывали к доске, задавали какие-то вопросы, причем по домашнему заданию, и ставили два. Не справилась.

– Учти, завтра буду спрашивать опять.

Естественно, Танька учитывала и готовилась, но на следующий день опять была двойка. Учитывали уже и родители, готовили ее к уроку всей семьей, и всё равно математичка садистски находила, к чему опять придраться и поставить привычную отметку. Вот почему учительница так поступала? Школа, между прочим, у нас была сильная, дебилов там не держали, подруга моя тоже училась нормально, на твердую четверку. Вопрос еще один, почему это терпели ее родители? Почему не пришли, не стукнули кулаком по столу, почему они не прекратили это издевательство?! Нам, сидевшим в классе, было не по себе, мы не могли эту несправедливость переносить! Что же говорить о Татьяне? Неуверенность осталась на всю жизнь, как и чувство незащищенности, и то, что помощи ждать неоткуда. И ей тогда пришлось уйти из школы после 8-го класса, хотя у нас это было не принято – школа специальная, языковая. И если были какие-то проблемы с языком, то уходили ученики в период начальной школы. Татьяна впоследствии закончила с красным дипломом медучилище при д-м Главном управлении. Думаю, там не дураки преподавали, и уж математика с химией точно там велись. Слава Богу, что новые педагоги поддержали Таню. Почему учителя нашей школы себе такое поведение позволяли, я не понимаю. Но, думаю, с точки зрения педагогики это был странный метод.

Ну и чего мне было хорошего ждать от первого сентября?


Закончилась школа начальная, и к общеобразовательной добавилась еще музыкальная.

Здесь вопрос был не в учебе. Опять же подводили меня мои родители. Они забывали своевременно оплачивать музыкалку. Забывали они, а ругали меня. Причем приду я на урок фортепиано – мне сразу первый вопрос:

– Квитанцию принесла?

– Нет.

– Почему?

– Забыла.

– А октябрь оплатили?

Ну вот при чем тут я, маленькая девочка, пришедшая учиться играть на фортепиано? Ты лучше спроси про этюды, гаммы. Тоже, конечно, противно, но разве я должна отвечать за квитанции? Конечно, я знаю, ничего не оплатили, я у мамы перед выходом в школу поинтересовалась.

Учительница начинает нервничать:

– Вот, никто не платит, директор с меня голову снимет! Бери телефон, звони родителям, пусть немедленно идут в сберкассу. И сразу везут мне квитанцию. До конца урока чтобы квитанция была у меня!

Я, тяжело вздыхая, звоню:

– Мам, вы квитанцию оплатили? А когда пойдете платить? Ольга Николаевна сказала, чтобы немедленно. Да, и чтобы квитанцию прямо сейчас привезли. Договорились?

– Ну что, привезут?

– Если успеют.

А что мне говорить? Мама мне сказала, что ей платить некогда, а уж в музыкалку в Сокольники она никогда в жизни не поедет. Чтобы даже я и не мечтала. Сплошной для ребенка стресс. Я и так без особой радости к этому фортепьяно подходила, а тут уж и подавно. Разве мне до музыки было? Всё думала, что чье-то чужое место занимаю, мною не оплаченное.

Время шло, и каждый год день первого сентября был для меня грустным. Я чувствовала на себе жуткий груз того, что в этом моем детском мире я бесправна и очень зависима. А еще – я беззащитна.


Растут мои дети. И каждый год я прихожу с ними 1 сентября в школу. Стала ли я другой мамой? Навряд ли. Я тоже боюсь, что если поругаюсь сейчас с учителем, то это отразится потом на моем сыне. Я же уйду домой, а ему оставаться с этими людьми один на один. А я знаю, какими учителя бывают. Но еще я знаю, что они бывают разными. И много хороших, их большая часть. Но есть и такие, которые отравляют жизнь и от которых собственных детей нужно бы поберечь. Ну, хотя бы по возможности. И нельзя трусить и малодушничать, нужно уметь защитить своего ребенка. Пусть для них 1 сентября всё же будет праздником.

А еще я вижу, как растут мои дети и как быстро бежит время. Именно в этот день это понимаешь особенно отчетливо. Когда встречается класс после летних каникул, так сразу вдруг заметно, как вымахали девчонки, какими взглядами их провожают еще не окрепшие мальчишки.

И видишь, твои дети вырываются из-под крыла, и ничего нельзя с этим поделать. Им самим надо идти в эту сложную жизнь. И нельзя им уже помочь и подставить плечо. Можно только наблюдать со стороны и быть рядом. Обидно? Очень.

Нет, я ужасно не люблю i сентября.

День Победы

КОМАНДИРОВКИ. Командировки. Бесконечные…

Сегодня я лечу в Красноярск. В первый раз. Сколько же в моей жизни самолетов? Бесчисленное количество. А кто-то ведь боится летать. Есть ли у меня чувство страха? Конечно, нет. Ну, может, я все-таки немного лукавлю. Какой-то холодок неприятный присутствует, это безусловно. Поэтому я сразу сама себе начинаю рассказывать, что на машине тоже ездить опасно.

Просто я летаю много, очень. Нельзя же бояться всё время! Это невозможно. Да и потом привыкаешь.

Когда летишь за границу, то немного спокойнее: все-таки и самолет лучше, и доверия к западным авиакомпаниям больше. А здесь наш родной сибирский город. Соответственно и самолет – наш родной Ту-154. И бортпроводницы тоже наши, родные. Поэтому самолет немножко обшарпанный, кресла не откидываются, стены потемнели от старости, и бортпроводницы тоже не сказать чтобы улыбались безостановочно. То есть улыбаются, конечно, но так как-то нехотя. И нет среди них ни одного молодого человека, то есть бортпроводника. Последнее время их появилось достаточно. И это приятно. Я когда сажусь в свое кресло, всё время проецирую: а что если все-таки что-нибудь случится? Кто меня будет спасать? Поэтому если оказывается в обслуживающем персонале здоровый парень или тетенька крупная, мне всегда спокойнее. И вот в таком спокойном состоянии я беру в руки толстый журнал, чтобы, прочитав пару страниц, спокойно уснуть.

Вид сегодняшнего самолета и проводницы особого доверия не вызывает, спать как-то неохота, читать тоже. Кручу головой по сторонам. Хорошо, что у меня первый ряд. Правда, в эконом-классе, но приятно сидеть не в хвосте. А так всё же ближе к пилотам. Народу в самолете немного, рядом со мной место до сих пор свободно, правда, пришли еще не все, люди продолжают подниматься по трапу самолета. За мной разместилась большая мужская компания. Сибиряки все-таки народ породистый. Все мужики здоровые как на подбор. И не сказать, чтобы красавцы были, нет. Но сила от них веет неимоверная, мужественность. Глядя на них, я успокаиваюсь, не нужны мне бортпроводники. С любой экстремальной ситуацией справимся. Тем более мои соседи сзади спокойно читают газеты. А то ведь сколько угодно сейчас: еще взлететь не успели, а уже одну бутылку коньяка распили. А лететь-то нам долго.

На трапе происходит тем временем какое-то движение, не совсем обычное. Очередь застопорилась, стюардесса начала повышать голос, кого-то явно не пропускает. Я сижу близко, и уже различаются ее нервные нотки:

– Я вам русским языком говорю, покажите ваш посадочный талон! Что значит был? Был да сплыл? Не морочьте мне голову, немедленно спускайтесь, еще не хватало мне здесь безбилетников. Что значит вы не пойдете?!

Кто и что отвечает, мне не слышно. Доносится только тихий голос, что-то пытающийся возразить в ответ. Стюардесса неумолима. Она связки не бережет, поэтому переходит практически на крик:

– Вы что, русский язык не понимаете? Куда вы лезете? Спускайтесь с трапа, я вам говорю!

Я слушаю всю эту неприятную перепалку и удивляюсь про себя: ну почему у нас молодежь не учат вежливому обращению? Конечно, без билета нельзя, это ясно, и я не вникаю в ситуацию, слушаю эти выкрики стюардессы, не вдаваясь в подробности, не переставая думать о собственных проблемах. Но тон девушки все-таки неправильный. Не знаю, кто там перед ней стоит, девчонка молодая или парень крутой. Всё равно нехорошо это, неуважительно. А именно эти нотки постоянно слышались в речи бортпроводницы. Второй же голос, тихий, больше вроде бы убеждал. Я постаралась прислушаться. Ситуация длилась уже какое-то время, начал нервничать народ – и тот, который на трапе стоял, и тот, который сидел в самолете.

Люди начали подниматься со своих мест, выглядывать в проход, всем было интересно, что там происходит. А потом время же. Мы, между прочим, в другой город должны лететь. Ну не задерживать же рейс. Бортпроводница думала (правда, немного по-своему) о том же и была непреклонна. Человека, стоявшего перед ней, она не пропускала.

– Да как вам не стыдно, в конце концов? Вы, старый человек, лезете тут без билета. Спускайтесь немедленно. Нет, я так не могу. Иван Игнатьевич, разбирайтесь сами. Люди до чего наглые пошли! Всё равно без талона вас никто в самолет не посадит!

Бортпроводница влетела в салон. Длинноногая девица, вся аж раскраснелась и никак не могла успокоиться:

– Нет, ну обнаглели, просто обнаглели!

За ней в салон неуверенно поднялся очень пожилой человек. Бедно, но аккуратно одетый. Старенький костюм, кепка, на пиджаке планки от орденов и медалей. В трясущихся руках он сжимал кошелек.

– Дочка, ну не знаю я, как вышло. Ну был у меня посадочный талон. Иначе как бы я до трапа дошел?

– Откуда я знаю как? Это не мое дело! Вы мне талон покажите!

– Да был талон, был. Вот куда его дел? Вот ведь дурак я старый. Мне моя всегда говорит: убирай документы сразу. Вот видишь, в дорогу кошелек даже купила. Полпенсии потратила. В Москву, говорит, едешь, не осрамись, все деньги туда складывай. А я что? Наверное, в брюки сунул. Ой, не знаю, как вышло. Делать-то что? Ты не ругайся, дочка, ты подскажи.

Мне стало аж нехорошо от такой сцены. Я вскочила со своего места:

– Дедушка, да вы присядьте. Снимите пиджак и просмотрите внимательно все карманы.

И, обращаясь к проводнице:

– Девушка, ну так нельзя! Вы же видите, человек уже немолодой, разнервничался. Ему помочь нужно.

– Я здесь для другой помощи!

– Да что же вы, в конце-то концов?! Посмотрите, заслуженный человек, ветеран. Ну, а если он действительно документы потерял? Что, высадите? Нелепая какая ситуация.

– Нелепая?! – стюардесса начала повышать голос. – Ну знаете! Вам говорить хорошо. Да вы даже не представляете, сколько зайцев у нас тут ездят. Прикинутся – то она беременная, то у них дети малые. У нас, знаете ли, на борту свои правила. Учили нас этому!

– А манерам хорошим вас не учили? Или, например, уважению к старшим? Слышали про такое? – меня начало тихо трясти от подобного тона и постановки вопроса.

– Что?! Я сейчас летчиков позову. Хватит! Надоело. Мне, что ли, надо? На вас на всех сейчас управу найду. Вас, кстати, тоже захочу и высажу за то, что меня при исполнении оскорбляете. Разговорилась! Защитница нашлась, – с этими словами бортпроводница ринулась в кабину пилотов.

Старик покрылся крупными каплями пота. Руки не слушались. Трясущимися пальцами он пытался доставать что-то из внутренних карманов старенького пиджачка. Посадочный талон не попадался.

– Вот ведь неприятность. Ну как же так? И тебя ведь, дочка, подвел. Ты уж меня не защищай. Права ведь она по сути. Ну нет билета. Что ты будешь делать! Был, а нету. Ой, расслабился я. На Парад Победы приехал. Участвовал. По Красной площади прошел, как тогда, в 45-м. Всех нас собрали. Ну, понятное дело, кто живой. Нашли. Письмо мне такое с приглашением прислали, билет наш Совет ветеранов прямо на дом принес. Хотел со старухой ехать – что она в жизни своей видела? Да денег не наскребли. Эх! Езжай, говорит, один, всё посмотришь, расскажешь потом. И вот ведь незадача. Нет, ну сама посуди. Москва, впечатлений столько. Как с ума не сошел, сам не знаю. А сегодня с утра вообще уже ничего не соображаю. Всё мысленно в голове прокручиваю: и то не забыть рассказать, и это. Шутка ли? В самом Параде Победы участвовал! По Красной площади прошел. И ты знаешь, главное, молодым себя почувствовал. Будто бы и не было этих лет. Они ведь, знаешь, врачей пригнали, карет «скорой помощи». А нам это всё не потребовалось. Все шли как по линеечке. Вот так вот. Знай наших! Есть еще силенки! И вот на тебе, под самый конец такая неприятность. Делать-то что? Мне и улететь не на что будет. Да придумаю что-нибудь. Отобью моей телеграмму. Дома помогут. Обязательно помогут. Придумают что-нибудь, это точно. У нас, знаешь, люди отзывчивые. Вот только хлопот сколько доставлю. Вот ведь дурак старый.


Из кабины пилотов вышел человек в форме. За ним стояла раскрасневшаяся и какая-то сразу очень неприятная стюардесса.

– Вот он, вот, посадочного талона нет, а на рейс лезет. А эта молодая на меня тут так ругалась, так ругалась. Иван Игнатьевич, вы видите, я вся разнервничалась. Как я смогу теперь лететь в такой ситуации? Безобразие просто!

– Света, подожди, разберемся сейчас, – и, наклонившись к ней, произнес потише: – Голос не повышай только. Не забывай, ты в форме.

Повернувшись к нам, пилот был достаточно доброжелателен:

– Предъявите ваши посадочные талоны. Девушка, вас это тоже касается.

Я протянула ему свой, а старик опять начал оправдываться:

– Сынок, прости, рейс тут задерживаю. Только нет у меня талона. Задевал куда-то. Ты только не подумай, что безбилетный я. Ветеранский совет мне билет покупал, на параде я был. Господи, всей деревней провожали. А я вот подвел. Петрушка какая!

Дед трясущимися руками доставал завернутый в носовой платок паспорт. Смотреть на это не было никаких сил.

– Вы, поймите, дедушка, – летчик старался говорить мягко, – у нас существуют правила. Мы не можем взять на борт безбилетного пассажира. Мне неприятно вам об этом говорить, но вы должны покинуть борт самолета. Объясните всё наземным службам, они обязательно вам помогут.

Из-за спины летчика злорадно выглядывала стюардесса Света.

– Да я что, я конечно…

Дед неловко начал подниматься, пытаясь натянуть непослушными руками пиджак.

– Дед, сядь.

Мы не заметили, как рядом с нами оказалось несколько здоровых сибирских молодцов. Давно прислушиваясь к разговору, они не принимали участия – видимо, были уверены, что не стоит обращать внимания. И так всё ясно. Нечего и вмешиваться. Никто не мог подумать, что дело примет такой поворот. Сибиряки не выдержали и поднялись всей командой.

Один из них взял старика под руки, усадил удобно.

– Воды принеси, – бросил он проводнице. Та стояла не шевелясь.

– Не поняла?! Воды и таблетки какие-нибудь сердечные. Что там у вас есть? Валидол, корвалол, – он говорил тихо, но в голосе было что-то такое, что Света тут же развернулась на своих каблучках. И через минуту вернулась со стаканом воды и бутылочкой корвалола.

– Вот так, дед. Садись, пей воду и ни о чем не думай. Ты домой летишь. Не для того ты нас защищал, чтобы мы тебя сейчас бросили. Понял, дед? Всё хорошо.

Парни встали стеной, отгородив деда от летчика и стюардессы.

– Деда в обиду не дадим. Иди в кабину и заводи двигатель. – Парень говорил спокойно, но в голосе чувствовалась такая сила, сопротивляться которой было просто страшно.

– Но как же? – попытался все-таки пилот.

– Без старика не полетим. Ты понял?

В самолете стояла гробовая тишина. Все напряженно ждали. Неужели же произойдет сейчас страшная несправедливость? Но для этого уже не было никаких шансов. Парни бы этого не допустили. Пилоту это было тоже ясно. Наверное, он нарушал свой устав и не имел права. Но существуют простые человеческие отношения и человеческая благодарность тем, кому мы обязаны жизнью. И, думаю, в душе летчик был благодарен сибирякам, тому, что они не дали ему войти в конфликт с собственной совестью.

Летчик молча ушел в кабину. Через пять минут самолет набирал высоту. Дедушка утирал слезы, как и я, впрочем. Мы не говорили о том, что произошло. Но оба думали об одном и том же.

Не перевелись на земле русской настоящие мужики.

Ночное такси

НАКОНЕЦ-ТО закончилась моя первая выставка в Ганновере «Интергоспиталь», и я с чувством выполненного долга еду на такси в гостиницу. Завтра утром домой. Ура! Ура-то ура, но самолет вылетает в пять утра, а гостиница за городом. А ну как такси опоздает! Или приехать забудет! Пытаюсь договориться с этим же таксистом:

– А вот вы можете в два часа ночи меня в аэропорт отвезти?

– Либе фрау, вот вы в два часа такси и закажите, в Германии такси приходит в любое место за две минуты. – А вдруг не придет?

– Придет, либе фрау.

– А вдруг с телефоном что-то?

– Так не бывает.

– А вы совсем не можете приехать?

Таксист тяжело вздыхает, понимает, что случай непростой, девушку заклинило.

– Гут, я приеду. Мне всё равно рано завтра вставать, ехать к моему постоянному клиенту.

Ну, слава Богу! Как это у меня все-таки ловко получилось! А то надейся на их две минуты – неровен час, останешься здесь на всю жизнь. У них, конечно, у проклятых империалистов, всё очень даже хорошо, но я больше этого напряжения не выдержу и полдня. Скулы уже свело улыбаться и делать вид, как мне тут у них всё нравится.


Таа-ак, мой друг Жарков куда-то свалил. Видать, пытается что-нибудь выклянчить у хозяина гостиницы. Ведь как человек развился за неделю! Мы когда с ним сюда приехали, ни одного слова по-немецки сказать не мог. А так: нужда заставила (это после того, как я отказалась переводить его дурацкие просьбы), открыл словарь – и по словечку, по словечку чего-нибудь да выпросит.

Сначала он меня эксплуатировал:

– Светочка, вот мне бы с того стенда зажим, давай попросим, а с того ножницы, давай попросим.

Я перевожу, на нас как на дураков смотрят. Ну и действительно, с какой стати! Тогда я должна переводить про его тяжелую жизнь и беспросветную бедность. А как не переводить? Это же я его в Германию на выставку привезла в благодарность за то, что его клиника у нас инструменты купила, так что должна следить, чтобы поездка ему понравилась и никаких трудностей у него в ней не было!

Короче, день я терпела, потом говорю:

– Всё! Больше ничего просить не буду, просите сами! Я с удовольствием переведу, зачем какой инструмент нужен, что как работает, а позорить державу больше не буду. И так все удивляются, на нас глядя: почему мы ничего купить не можем, почему нам всё даром надо?

Жарков, по-моему, даже не очень обиделся. Про то, как инструменты работают, ему было неинтересно, и все свои силы он бросил на то, чтобы свои немалые нужды объяснить самостоятельно. Размахивал руками, всякие позы принимал, а самое центральное слово в словаре находил. Между прочим, очень преуспел в этом. Полчемодана всякого барахла с собой в Москву набрал!

Вообще с этим Жарковым проблемы начались сразу. Не успели вселиться в гостиницу, бежит:

– Светочка, мне не положили постельное белье!

Иду смотреть. Оказывается, он никогда не видел белья коричневого цвета. Думал, это наматрасник!

Вечером опять проблемы:

– Вы не могли бы попросить для меня еще мыла?

– А вы что, – спрашиваю, – постирушку уже решили организовать?

– Ну что вы, Света. Просто что это за мыло, такой маленький кусочек? Один раз только намылиться хватило.

Он, видать, рассчитывал, что должно хватить еще всей его семье намылиться!

Сначала я его проблемы решала, потому что была некоторым образом обязана это делать. Потом поняла, что проблемы у него постоянные. Просто не человек, а одна огромная проблема. Я решила расслабиться и плюнуть на это. В конце концов, у меня масса своих задач и их тоже надо выполнять.

Ну, теперь поездка практически подошла к концу. Завтра я расстаюсь и с Германией, которая мне в общем-то очень понравилась, и с Жарковым, который мне совсем не понравился. Ничего не поделаешь, издержки работы.


Раннее утро, все еще спят, по первому этажу тихо бродит хозяин гостиницы – встал специально меня проводить. Я пытаюсь столкнуть мой чемодан со второго этажа, чем вызываю удивление: сейчас мне поможет водитель такси. А вот и он, приехал на пятнадцать минут раньше, чтобы я не волновалась. Какие люди! Стащил мой чемодан, и вот мы уже мчимся в направлении аэропорта.

Путь неблизкий, мы уже практически старые знакомые, и я рассказываю о том, как провела эту неделю в Германии, свои впечатления о выставке, о партнерах и вообще о том, как живут немцы. То есть как они хорошо живут, ну совсем не так, как мы.

А кстати, интересуюсь, куда это он в такую рань едет и что это за такой у него ранний клиент?

Его рассказ поверг меня в шок; всё, что я раньше понимала под тем, что они живут лучше, чем мы, потеряло всякую актуальность. Да, живут они по-другому – да, в туалете пол с подогревом, да, везде туалетная бумага, еще и в цветочек, да, официанты тебе искренне рады, спрашивают, вкусно ли, и всегда готовы заменить блюдо. Этого всего, конечно, у немцев не отнимешь. И всё это я воспринимала не только как высокую культуру или совсем другой уровень жизни. Я понимала, что, наверное, это еще и конкретная забота государства о своих людях. А из того, что мне рассказал водитель такси, стало понятно, что государство заботится не просто о всем обезличенном населении Германии. Здесь интересен каждый человек. Идет борьба за достойную жизнь каждой личности!

Мой водитель ехал забрать больного, у которого были проблемы с почками. Рано утром он отвозил его в клинику и поздно вечером привозил домой. Эта процедура должна была проделываться через каждые два дня. За больным государство закрепило это такси, и вот уже на протяжении пятнадцати (!!!) лет данный таксист возит данного больного. Я попыталась посочувствовать этому ужасному образу жизни и этому человеку.

– А не надо ему сочувствовать. Этот человек живет полноценной жизнью, он работает, занимает хорошую должность.

– А личная жизнь?

– И личная жизнь есть. У него жена, двое детей. Всё абсолютно как у всех людей, просто два дня он живет в обществе, а третий день проводит в клинике. Это не стоит ему ни копейки, все расходы берет на себя государство, включая и такси, и дорогостоящие лекарства, и процедуры.

Я сразу вспомнила, что, когда училась в институте, мы проходили практику в Подлипкинской больнице. Из нас готовили медсестер запаса. И вот в отделении урологии нам показали девушку девятнадцати лет, нашу ровесницу. Думаю, у нее было подобное заболевание. Очень симпатичная, веселая, может быть, немного более бледная, чем мы все, ее окружавшие. После ее ухода врач нам сказала, причем абсолютно будничным тоном, что вы-де понимаете – это не жилец, с таким диагнозом ей осталось совсем недолго. Все эти годы эта девушка у меня из головы не выходила. Тогда меня это потрясло: как же так, такая молодая, неужели нельзя ей помочь?

И вот в другой стране человек с этим же диагнозом не просто живет – он живет активно, он не выброшен из общества, он чувствует свою необходимость. О нем заботятся! Причем не только родные. И еще что важно, он ни для кого не стал обузой. Всё взяло на себя государство. Честь и хвала!

Лечу в самолете и никак не могу забыть разговор с водителем. Неужели так бывает? И почему у нас этого никогда не было и вряд ли будет? А еще искреннее удивление водителя такси на мою реакцию по поводу этой истории. Водитель не видел в этой истории ничего особенного. Просто жизнь!

Культурный конфликт

Спасать любовь пора уже в самом начале

От пылких «никогда!», от детских «навсегда!»

«Не надо обещать!» – нам провода кричали,

«Не надо обещать!» – мычали провода.


Гуманней трезвым быть и трезво взвесить звенья,

Допрежъ, чем их надеть, – таков закон вериг.

Не обещать небес, но дать хотя бы землю.

До гроба не сулить, но дать хотя бы миг.

А ВОТ не нравлюсь я этим новым родственникам!

Странные они. Ну что им надо? Радовались бы – парень на москвичке женился. Взял девушку из приличной семьи, и ведь прописали сразу!

Нет, они всё про какое-то сохранение рода.

– Нас всего несколько миллионов!

Ну и что? Что я, своей кровью им что-нибудь испорчу? А если только улучшу? Почему не попробовать-то? Приехали, главное, вроде бы с нами знакомиться. Ну и каков результат? Сестра Эрика как на меня посмотрит – сразу плачет навзрыд.

Я, между прочим, не калека, с высшим образованием. Ее брату такое же образование помогла получить. Чего плакать-то? Надо чечетку бить или, как его, лезгинку плясать. И главное – всё, закончились ее заботы! За братом ухаживать не надо. Ухаживать буду я! (ну… допустим)

А то послушать, как эта Соня про старшего их брата рассказывает, – это же волосы дыбом на голове встают. В смысле от того, сколько же этой бедной Соне достается. И не скажешь, глядя на нее. Вроде хрупкая такая, симпатичная девушка. Откуда только силы берутся!

Рано утром она должна всё в своем доме прибрать, еды наготовить, двоих детей в школу собрать. И перед работой к старшему брату забежать, его белье в стирку забрать. (Ну действительно, не самому же ему стирать. Не мужское это дело.) И не важно, что Соня в другом конце города живет. Для брата утром по холодку и пробежаться можно. Потом на Главпочтамт. У нее там какая-то работа очень важная. Начинается, говорит, рано. Хорошо, что после работы много времени на домашние дела остается. Это ж во сколько она встает? Мама дорогая! Часов в пять, наверное. А после работы на брата надо постирать, ему еду сготовить и бегом успеть до ужина в Сонином доме то, что со вчерашнего дня нагладила, обратно брату отнести.

А дома муж, дети, свекровь, всех надо ублажить. А уж работа по своему дому – ну, там, где свекровь, – это уж ночью, не торопясь, в охотку, в удовольствие.

Вот воскресенье – день, конечно, тяжелый, ковры обязательно выбивают во дворе. Правда, тут и свекровь и сноха помогают. Ковров очень много. Это мне раньше и Эрик рассказывал. Это у нас ковер на всю квартиру один, который удалось по талонам получить.

А у них и на полу, и на диване. На стенах само собой.

А уж двор мести – это каждое утро надо. Это с рассветом, чтобы не пылить.

Да… Вот меня бы туда на перевоспитание!

Когда ж она спит? Но, чувствую, Соня готова вообще не спать, лишь бы ей разрешили еще и на Эрика постирать.

То, что я периодически шучу на эту тему, вводит ее в гнев. Она прямо так и сверкает своими черными глазищами. Вот дали бы ей кинжал, она бы меня прямо зарезала. Очень горячая женщина!

А муж ее Тимур очень даже тихий. Спокойный такой, уравновешенный. Соню всё время утешает:

– Ну что ты, родная, не расстраивайся. Смотри, какие люди хорошие!


Когда Эрик все-таки понял, что любит меня безмерно и не может ни на ком другом, кроме меня, жениться, никакие родственники с его стороны на нашу свадьбу, конечно, не приехали. Звонили, угрожали моему будущему мужу, но угроз не осуществили, и мы спокойно расписались.

Мои родители тоже, конечно, в восторге от моего выбора не были. Но за время ухаживаний (а ухаживал Эрик долго, всё время, что мы в институте учились) родители поняли, что парень он хороший, очень порядочный, верный, меня любит ну просто больше жизни. Доказал он это сто раз, надежный был очень. Ну, конечно, с Кавказа, ну, конечно, не москвич. Но здесь и я уперлась. Выйду за него, и всё тут.

Папа тяжело вздохнул, рассказал мне, что я открываю ворота всему кавказскому народу на московский Центральный рынок (а мне было не жалко), и взял всю организацию свадьбы на себя. Еще и в свадебное путешествие в Прибалтику отправил.


Через месяц после свадьбы приехал со стороны мужа первый гонец. Это и был как раз тот самый Тимур. То есть другие бы не приехали никогда. Не с кем у нас им было знакомиться. Эрика они и так знали. А Тимуру было интересно. Хотел он душу Эрика понять: почему парень родню не послушал, зачем на московской девушке женился?

Мы все ему сразу очень понравились. Родители мои – люди гостеприимные, принимали его от всей души, как принимали бы и любого другого. У нас вообще всегда было много гостей. Родители мои сибиряки, поэтому когда они в Москву приехали, сначала их квартира походила на такую ночлежку. У нас всё время кто-нибудь ночевал проездом. Иногда, конечно, раздражало, но родители привыкли. И потом, среди этих людей были действительно очень близкие друзья, ближе многих родственников. Их мы сами ждали с нетерпением, радовались их приезду, как празднику. Знали, что это будут разговоры до ночи, шутки, песни, будет весело и всегда интересно.


Поэтому Тимуру не могу сказать что очень обрадовались, но приняли его уже на правах близкого родственника. Он всю дорогу извинялся за родню и за весь свой народ. Говорил, что он не сомневается, что русские ничуть не хуже, чем они, а иногда попадаются вообще прекрасные люди, как мы, например!

Уж как он убедил приехать свою жену Соню, я не понимаю, но она его восторгов по нашему поводу не разделила. Ничего такого особенного в нас не нашла. А если даже забывалась и начинало ей казаться, что всё не так уж плохо, она каким-то внутренним голосом себя останавливала:

– Не забывай, Соня, они у тебя брата забрали!

И опять замыкалась в себе.

С такими мыслями они и уехали: Тимур бесконечно извиняясь, а Соня в гордом молчании.


В следующий раз они приехали уже когда родился Никитка. Несмотря на всё свое нерусское происхождение (да и я далеко не Белоснежка: в институте, где мы с Эриком учились, все думали, что я тоже с Кавказа), наш сын родился блондином с голубыми глазами. Никто не мог понять, в кого это такой ребенок. Когда его увидели наши кавказские родственники, они тоже сильно удивились.

Имя Никита для них было невыговариваемым. Ты, говорят, мальчик, не расстраивайся, что у тебя имя такое некрасивое, мы тебя будем Ибрагимом звать.

Ну уж, думаю, дудки. Мало того, что приехали, разместились тут всем табором, дак еще и Ибрагим, видите ли.

– Ибрагимы – это ваши дети. Моего сына зовут Никита, прошу любить и жаловать. У нас страна не католическая, каждый человек имеет по одному имени, как в свидетельстве у него записано. Я человек законопослушный, чего и вам желаю.


Они, конечно, нервничали, но меня побаивались: могу же и на улицу их со всеми пожитками попросить.

Больше всего было жалко в этой ситуации Эрика. Ему и за меня было неудобно, и гордость за свой малочисленный народ просыпалась. Но про то, чтобы ребенка Ибрагимом назвать, он что-то и сам не предлагал. Я бы, может, рассмотрела этот вариант, а так на нет и суда нет.

Потом у него, у этого гордого народа, всё как-то странно, не по-людски! Отец, например, не имеет права заниматься с ребенком. Даже не так. Не то чтобы там заниматься, а даже просто брать его на руки или за руки (видать, гордость не позволяет).

Они мне не раз с достоинством рассказывали то ли притчу, то ли с родственниками было:

– Ребенок начал срываться в пропасть, но уцепился за корягу. Вот висит он, бедный, над пропастью на одной руке, кричит, а рядом отец стоит. А по правилам не может он своему ребенку помочь. А это сын, единственный, наследник! – на этом месте делается глубокомысленная пауза и все слушатели (я то есть) обводятся гордым взглядом. Я должна восхититься стойкостью отца и верностью традициям.

– Отец разговорами пытался поддержать дух ребенка, пока из деревни не прибежала мать и не вытащила ребенка из пропасти.

Короче, закончилось всё хорошо. Меня эта душераздирающая история всегда заставляла содрогаться. Но мне повторяли ее всякий раз, когда я пыталась сунуть нашего Никитку на руки Эрику.

Вообще все их истории – они очень даже красивые, но, как мне кажется, немножко искусственные. А некоторые, как эта, например, просто опасные для жизни. Уж больно жалко мне всегда было этого несчастного мальчика. Если бы на его месте был мой собственный сын, его бы я вытащила, а следом спихнула бы в пропасть его гордого папашу!


Через какое-то время родственники начали ездить чуть ли не толпами. Их не смущало, что жили мы втроем в комнате коммунальной квартиры. Ничего, зато в центре и рядом с метро. И то, что я русская и им противно есть из моей русской тарелки, – это уже отошло на второй план. Они, видимо, решили меня начать перевоспитывать. Потому что поняли, что уже всё равно – жена (хотя не уставали повторять, что по их законам никакая я не жена), и ребенок бегает (правда, не Ибрагим).


Я перевоспитанию не поддавалась никак. Более того, боролась с их кавказской мафией и при каждом случае пыталась поставить новую родню на место. Эрика я доводила этим до полуобморочного состояния: видимо, он-то понимал, с кем я тут шучу и чем всё может кончиться. А мне всё было смешно.

Пыталась я вникнуть в их традиции. Вот, например, главное у них в отношениях друг с другом – кто перед кем должен встать. Но это мне так казалось. А им казалось, что главное – научить этому меня. Потому что они-то уж точно знали, в каких случаях надо встать, в каких привстать, в каких стоять и не садиться, пока тебе не разрешат, в каких головой кивнуть, и никогда сами не путались.

Я учиться этому не собиралась. И не вставала никогда! Мы тоже гордые, и, в конце концов, это они у меня дома, а не я у них. Вот приеду к ним – может, когда куда и встану. А у нас здесь все перед женщинами встают, если хотят. Пожалуйста, я не против.

Эрику было за меня неловко, он даже пробовал со мной договариваться. Но я «стояла» насмерть. Встанешь раз – стой потом всю жизнь! Это не про меня и не на мой характер.

Родственнички офигевали, как им казалось, от моей наглости. Хотя в глубине души их иерархия была для меня иногда непредсказуемо интересной. Я как-то заметила, что когда я вхожу в комнату, встает Соня.

– А она-то что встает, вроде же она меня старше и тебя старше. Потом сестра мужа!

– Нет, старше теперь ты, потому что ты жена брата, и не важно, что брат младший, он же брат, а перед братом вставать надо всегда.

В общем – «Три раза Ку»! Без ста грамм не разберешься.


Как-то привезли с собой годовалого ребенка. Под названием Адам. Про их имена – это просто отдельная песня. Однажды тетка приехала, ее вообще звали Брильянт!

Мамашка Адама убежала в магазин. Но, видно, вошла в раж. Обещала прийти через два часа, появилась же только поздно вечером.

Никитка тогда тоже был маленький. Адам было для него не понятно, он называл мальчика Мадамчик.

Мадамчик разумел только по-своему. Весь день что-то от меня требовал. А как поймешь?

Вечером с работы пришел Эрик и поговорил с Мадамчиком на ихнем родном, тарабарском для меня, языке. Мадамчик расплакался и начал называть Эрика мамой. Видно, увидеть родную мать он потерял уже всякую надежду.


А Брильянт (так и не поняла, кому она кем приходится) вообще думала, что я соседка. Соня постеснялась рассказать ей, что я жена Эрика. Интересно, что приехать ко мне с ней на несколько дней не постеснялась!

– Света, давай не скажем, что ты Эрику жена.

– Это с какой стати?

– Ну, понимаешь, разговоры по нашему городу пойдут…

– Вот и хорошо, и пусть пойдут. А про сына-то ты что скажешь?

– А сын – это ничего, это даже хорошо, сыновьям все всегда рады, и где их мать – никого не волнует.

Ну дела-а-а! Нет, ну я, конечно, тут же этой драгоценной женщине рассказала, в чей дом она приехала, кто здесь кем кому приходится. Соня только тихо охала. Брильянт же очень обрадовалась, такую новость теперь по всему городу разнесет! Никому же и в голову такое прийти не могло: Эрик-то на русской женился! (Можно подумать, он на обезьяне женился.)

– А что же ты про меня, Брильянт, думала? Ты думала, я тут кто? Я тут голову в ванной мою, полотенцем обмотанная хожу, – неужели не понятно, что я у себя дома?

– А может, ты соседка? Пришла голову помыть?

Да, темные люди, ходят друг к другу голову мыть…

Соня начинала на меня шикать:

– Зачем сказала, зачем сказала?

– Затем. А не нравится, не вози всех подряд!

Но больше всего меня радовало, если они встречались у меня как бы случайно. Например, двое уже сидят, чай пьют, горские легенды друг другу рассказывают, а тут звонок в дверь – и с баулами вваливаются еще двое. Сколько же у людей радости, передать не могу. Плачут и смеются от счастья, вспоминают, сколько лет не виделись. Прямо такая встреча на Эльбе. Причем я всё время как будто бы ни при чем. Чувствую, своим присутствием никому не мешаю, никого не стесняю.


Хуже было, когда приезжали мужики. Могли сразу приехать вчетвером и часов в пять утра. Для устрашения они в дверь не звонили, а стучали. Это я думала, что для устрашения, – оказывается, чтобы я просто сразу радоваться начинала, как только глаза со сна открою. А так можно же подумать, что почтальон. А если в дверь дубасят, понятно – родня приехала! Приезжали такие суровые мужики с гор, с порога громко объявляя:

– Хозяйка, накрывай на стол! Голодные как собаки!

А что я могла им предложить? В лучшем случае яичницу из восьми яиц. Они это всё съедали за одну минуту и объявляли:

– Хозяйка, не наелись!

– Пейте теперь чай! – весело отвечала им я, в очередной раз страшно позоря своего мужа.

Один из этих горцев с гордым и знаменитым именем Никсон достал меня особо. Он меня всё время воспитывал, рассказывал, до каких пор не повезло Эрику со мной.

Одни раз я просто взяла его баул и выставила его за дверь, когда он пошел прогуляться. Он приходит, а пожитки его за дверью. Надо отдать должное, в дверь долбить не стал, всё понял сразу и правильно. А в почтовый ящик бросил записку: «Спасибо за русское гостеприимство».

Эрика чуть кондрашка не хватила:

– Он же тебя зарезать мог!

Да, хороши родственнички у меня. Чуть что не по нем, обиделся немножко – сразу зарезать. А папа думал, что вся проблема в выходе на Центральный рынок. Оказывается же, есть реальная угроза моей жизни.


Когда мы с Эриком разводились, мой муж мне клялся, что все родственники будут жить только в гостиницах, потом грозился украсть ребенка или зарезать меня самостоятельно.

Я решила не верить ничему. Ни тому, что родственники в гостиницах будут жить, ни тому, что ребенка украдут (кому он нужен, кроме меня), ни тому, что Эрик меня зарежет. Его отношение к себе я знала очень хорошо.


Но это действительно сложно, когда начинают жить вместе два человека, вышедшие из совершенно разных культур. При этом можно взять мой случай, когда оба любят друг друга, идут друг другу навстречу, стараются изо всех сил, и это люди, выросшие в одинаково интеллигентных семьях.

Но, во-первых, есть какие-то привычки и традиции, принятые народом: такую юбку не надень, с мужчинами не разговаривай, за стол садись с краю.

Когда мы были студентами, это было незаметно. Все вместе дружно ели из одной плошки, пили из одной рюмки, ездили на картошку.

И я никогда не была чужой собственностью – танцевала, модно одевалась, даже курила. Всё было в порядке вещей.

Когда стала женой, всё изменилось. Сначала совсем чуть-чуть, практически незаметно, потом больше. И в итоге получился такой кавказский муж с чертами характера, присущими его отцу, которого он, кстати, никогда особо не жаловал.

Стали важны какие-то условности, которые никогда не имели значения. Нужно было сто раз подумать, прежде чем что-либо сказать, появилась обидчивость, пропало чувство юмора.

И это если мы вообще не берем в расчет бесконечные визиты любимой родни. Это, конечно, во-вторых.

И, в-третьих, немножко страшно было за нашего сына. Неизвестно, какие мысли бы стали насаждать в его неокрепшую голову новые родственники. Еще поверит, что он действительно Ибрагим.

Обо всем этом я, конечно, не думала, когда топала ногами и говорила:

– А я всё равно выйду за него замуж!

Сейчас-то я понимаю, что такое замужество просто ни к чему. И не должно быть продолжения у этих романтических любовных историй, потому что это бесконечное напряжение для обеих сторон, каждодневное. А можно ведь просто жить! Не напрягаться, а жить и не тратить свои силы, чтобы понять, что хотел этим поступком сказать твой муж или в какую опять не ту сторону ты посмотрела.


А вот с Соней по прошествии лет мы общаемся прекрасно, бываем друг у друга в гостях, она безумно любит Никитку, как, впрочем, и моего сына от другого брака, Ромку. Периодически ее захватывает ностальгия, и она начинает просить прощения за то, что развела нас с Эриком. Я знаю, что это не так. Нас развела жизнь.

Тимур погиб в автомобильной катастрофе, и Соня больше не вышла замуж. Невозможно найти было замену этому тихому, светлому и очень сильному духом человеку.

А Эрик остается мне родственником до сих пор. Он мне человек близкий, я знаю, что и я ему тоже. И не потому, что нас связывает общий ребенок. Но даже при таких отношениях наш союз был невозможен.


Такова жизнь!

Дресс-код

Внутреннее одиночество

Есть у женщин моменты загнанности,

Будто сунули носом в хлам,

тайный ужас от собственной запусти,

злость к безжалостным зеркалам.

– СКОЛЬКО можно тебя ждать, Лиза?! Мы опаздываем в школу.

– Мама, если ты будешь меня отвлекать, мы вообще никогда не выйдем!! И вообще, кто вчера был в моей комнате?! Я же просила ничего не перекладывать! Рита зашла в комнату дочери.

– Что это?! Ты сошла с ума! Что это за бардак, кто опять это всё будет убирать?

– Кто всё тут наубирал, тот и будет. Вот скажи, я тебя просила это делать, просила? – В голосе Лизы чувствовались слезы. – В чем я, по-твоему, пойду сегодня в школу?

– По-моему, ты уже одета, – Рита с недоумением смотрела на дочь.

– Одета, а заколки?!

– Да вон у тебя целый ящик заколок.

– Но тут нет новых, розовых! Мама, ну ты что, не видишь? Я надела новые розовые колготки. Как думаешь, к чему я их надела?

– По-моему, совсем ни к чему, это точно. Я бы ни за что не надела. Где ты их взяла только.

– Мы с папой в воскресенье купили. Ну кто виноват, что ты у нас одеждой совсем не интересуешься. А к колготкам мы купили заколки. Мама! Заколки! Розовые. Я Аньке по телефону всё подробно рассказала, теперь она подумает, что я вруша. Всё, в школу не пойду.

– Пойдешь! Совсем они с папой очумели. Колготки розовые, заколки. Лучше бы книжки вслух почитали. Ну это ж надо, по магазинам всё воскресенье носиться, – Рита отчитывала дочь, одновременно наводя порядок у Лизы на письменном столе. – Вот твои заколки. Страх, по-другому не скажешь. Живо нацепляй и в машину. По дороге поговорим.


До машины бежали уже бегом, не застегивая куртки, – опаздывали в школу уже конкретно. Ну надо же, девчонке десять лет, а уже колготки, заколки. Нет, Рита такой в ее возрасте не была. Если честно, то такой и не стала. Ей было абсолютно всё равно, в чем ходить. Ну какая разница. Одежда должна быть функциональной. Да и потом, куда, собственно, ходить-то. Из одной школы в другую. Даже не так. Всё равно всё передвижение осуществлялось на машине. То есть нужно было добежать до машины, впрыгнуть туда, потом выпрыгнуть – и дальше по расписанию: школа испанская, школа музыкальная, теннисные корты. Машина у Риты была высокая, поэтому какие вообще были варианты одежды? Джинсы, высокие ботинки, куртки. Одна более теплая, другая полегче.

– Быстро залезай в машину! Портфель я буду класть? Лиза, ну в чем дело?

Быстро отъехали от дома и понеслись вперед.

– Лизавета, мне надо с тобой поговорить. По-моему, это не лезет ни в какие ворота. Добро бы ты пятерки получала. Нет ведь! Про моду она, видите ли, думает. Не рано ли?

– Не рано, – огрызнулась с заднего сидения Лиза. – Лучше так, чем как у некоторых.

– Что за тон? И кого это ты конкретно имеешь в виду?! Ты вообще соображаешь, с кем говоришь? – Рита даже испугалась: дочь никогда не позволяла себе так разговаривать с матерью. – Прошу тебя не забываться, я тебе не подружка.

– Да? А мне, думаешь, приятно, что ты всё время такая немодная ходишь? Мне уже девчонки в классе замечания делают: «Что, твоей маме совсем носить нечего?» Думаешь, приятно, да?

– Что? – Хорошо, что в это время машина стояла на светофоре, а то Рита, наверное, от неожиданности дала бы по тормозам. – Бред какой-то. Кто говорит, кого ты слушаешь?

– Анька говорит! А что, она не права? Я с ней лично согласна! Посмотри, в чем ты ходишь. Всегда одни и те же джинсы, свитер вытянутый черный или этот, твой любимый, цвета тела, и ботинки скалолазные. Мне перед девчонками уже оправдываться стыдно. Никто же не знает, что это фирма иностранная. Думают, ты всё на Черкизовском рынке покупаешь.

– Всё, замолчи немедленно, или я этого не выдержу. – У Риты потемнело в глазах. От кого она всё это слышит? От собственной дочери! И в чем та ее упрекает? В том, что она плохая мать, мало ею занимается? Нет. В том, что она перестала заниматься собой. Ужас, просто ужас.

Рита попыталась взять себя в руки. Но ничего не получилось. Слезы потекли из глаз сами собой. Всё. Нужно успокоиться: она за рулем, в кабине ребенок. Потом будем плакать, и, кстати, ничего такого страшного не произошло.

На своем заднем сидении Лиза почувствовала неладное.

– Мамочка, что с тобой? Ты что, плачешь? Ты расстроилась, да?

Лиза говорила испуганным голосом.

– Мам, я тебя обидела? Прости меня, я не хотела. Это я из-за заколок. Знаешь, как мне их надеть хотелось. Думала, ты их выкинула. Ну, мам! Ну не плачь, ну прошу тебя. Только это же правда, мамочка. Ну почему мои подружки не знают, что ты у меня самая настоящая красавица? Помнишь, когда вы к Ивану Игнатьевичу на банкет ходили, ты платье такое длинное надевала и туфли на каблуках. Красиво так было! А девчонки думают, что у тебя ничего модного нет. Мне просто за тебя знаешь как обидно. Мам, ну не плачь. Да и шут с ними, с девчонками! Пусть говорят что хотят, мне всё равно. Я тебя любую люблю.

Лиза перепугалась не на шутку. Рита плакала навзрыд, остановиться не могла.

– Всё, приехали, выходи. Сегодня ты обедаешь в школе, заберу тебя в четыре после дополнительного английского, – не поворачивая головы, сквозь слезы сказала Рита дочери.

Лиза выпрыгнула из машины и открыла переднюю дверь.

– Мамочка. Прости меня, ну прости! Хочешь, я тебе эти розовые заколки подарю? Вот, смотри, на, бери, – Лиза начала отстегивать заколки.

– Лиз, не надо, не обращай внимания, это я что-то разнервничалась. Всё, беги в школу, я уже сейчас успокоюсь.

Рита попыталась улыбнуться дочери: давай, будь внимательна, не забудь, что мы с тобой вчера к контрольной повторяли.

– Не будешь больше плакать, обещаешь? Ну, мамочка!

– Обещаю, не волнуйся. Я тебя люблю.

– И я тебя, – Лиза облегченно вздохнула и убежала.

Рита с трудом дождалась, чтобы дочь ушла, и разрыдалась в голос: «Идиотка, ну какая же я идиотка! Достукалась, не нужна вообще никому стала. Собственная дочь за человека не считает! Господи, и за что мне это? Неужели я это заслужила? Значит, заслужила. Размазня! Никому я тут не нужна!» – Истерику прервал телефонный звонок. Рита посмотрела на номер. Муж.

– Ритуль, ты где? Лизу отвезла?

– Да, – постаралась как можно спокойнее выдавить Рита.

– А с голосом что? Простыла? Ты это брось!

Муж, как всегда, особо не вникал. На все его вопросы нужно было отвечать позитивно, что Рита всю жизнь и делала. Он что, знал когда про ее проблемы, она доставляла ему неудобства? Да нет же! Всё всегда было прекрасно. Рита с улыбкой, Лиза с выученными уроками. Идиллия, да и только. Риту всю внутри колотило. Сама виновата, только сама.

– Паш, а тебя не раздражает, что я всё время в джинсах хожу?

– Что? Я не понял. Какие джинсы? Нет, эти бумаги я подписывать не буду, – Паша уже говорил не с ней. Ну да, понятно, дежурный звонок. Просто поставить галку. Слезы опять потекли по Ритиному лицу.

– Ритка, прости, секретарь заходила. С чего это ты про джинсы вспомнила? И потом ты же их редко носишь. Нет, я больше люблю, когда ты в юбке. У тебя же ноги красивые.

Рита молчала, последний раз она надевала юбку лет пять назад.

– Рита, – тихо проговорил Паша, – что ты молчишь? Что-нибудь произошло? Не пугай меня.

– Паша, ты меня еще любишь? – И Рита заревела в голос.

– Ритка, глупая, какая ж ты глупая. Нет, это я дурак. А давай сегодня вечером куда-нибудь сходим, а? Обещаю не задерживаться.

– Нет, – всхлипывала Рита, – не пойду я никуда, настроения нет.

– А тогда я накуплю всякой вкуснятины итальянской и пиццу, и устроим ужин в итальянском стиле при свечах. Идет? С тебя только накрытый стол. Всё, к шести буду. И прекрати эту депрессию. Целую. – И Паша отсоединился.

Хорошо, что Пашка позвонил, стало немного легче. Хотя на конкретный вопрос про любовь не ответил. Не заметил его. Рита уже вообще что-то перестала понимать в этой жизни.

Она посидела еще немного в машине, чтобы успокоиться окончательно, и поехала домой. Вообще-то планы были другие, нужно было ехать за продуктами к ужину, но разговор с дочерью настолько выбил ее из колеи, что ничем другим она уже заниматься сегодня не могла. И потом Паша что-то там обещал. Ну-ну, посмотрим.

Нет, ну это надо же было такое придумать. Цвета кожи или тела. Как там сказала ее дочь? Любимый Ритин бежевый цвет. Никогда бы ей не пришло в голову, что это может кому-то мешать или кого-то волновать. А тут вот оно что. И Паша, главное, про юбки. Просто ужас какой! Они вообще друг с другом живут? Друг друга видят? Нет, Рита его видит безусловно. Она точно знала, в чем, допустим, муж сегодня пошел на работу. А он, значит, думает, что она ходит в юбках. Интересно. И где она возьмет сегодня юбку для романтического ужина?

Дома Рита послонялась немного по комнатам. Ничего в голову не лезло, убираться она не могла, готовить тоже. Надо было как-то выходить из этого состояния. Рита включила компьютер и набрала в поисковой системе «Умение правильно одеваться». Сразу высветилось несколько адресов: «Гид по стилю», «Ваш имиджмейкер», «Эксперт по созданию собственного имиджа» и так далее. Да, она действительно отстала, причем здорово отстала. Правда, Рита и раньше этим всем не очень увлекалась. Обилие информации и адресов по интересующей ее сегодня теме Риту просто потрясло. Мода мужская, женская, для офиса, для отдыха. Дурдом какой-то. Или уже не дурдом, а сегодняшняя жизнь? Компьютер пестрел новыми терминами: «метросексуал», «шопинг-сопровождение»; с экрана монитора на Риту смотрели странно одетые люди. Практически как Лиза в розовых колготках. Да нет, Рита никогда в жизни всё это не наденет. Хотя… Рита задумалась: у нее есть выбор? Раз эта проблема начала мешать дочери. И, видимо, мужу тоже. Просто он об этом еще не догадывается. Значит, делать что-то будем. Рита выбрала ближайший адрес. Внимательно проглядела сайт. И, натянув куртку (опять же цвета тела), пошла заводить машину.


Фирма «Уроки стиля для вас» занимала полэтажа нового отстроенного офисного здания. Ничего себе ребята развернулись, и кто к ним только ходит? Вот мы до чего дошли. Значит, просто пойти в магазин уже недостаточно. Надо сначала вот такие курсы пройти, где тебя правильно научат, в какой магазин ходить, за сколько денег что покупать. Всё это было для Риты удивительно. Неужели чужой человек лучше знает, что тебе нужно? И неужели кто-нибудь в эту фирму обращается? Смешно. А впрочем, почему смешно? Вот она, Рита, пришла же зачем-то. Рита тяжело вздохнула. Действительно пришла, только зачем? И что теперь говорить? Здрасьте, что бы мне такое на себя надеть, чтобы всем за меня стыдно не было? Или, может, ее сейчас, как в дурацкой передаче, раздевать до трусов начнут? Ну это ладно, вот трусы как раз на Рите были хорошие. Даже, между прочим, не цвета тела, а красивого алого цвета. Здесь почему-то ее фантазия играла по полной. Наверное, потому, что никто этого не видел.

– Девушка, а к кому здесь можно обратиться? – она задала вопрос проходившей мимо девушке.

– Вы на новый курс? Занятия уже идут. Заканчиваются через пятнадцать минут, и вы можете обратиться к нашим преподавателям. Я их предупрежу. А сейчас присядьте, посмотрите журналы. Может быть, что-нибудь хотите, чай, кофе? – Девушка была очень приветливой.

– Нет, нет, не надо.

«Любезно», – про себя подумала Рита. В общем-то и понятно. Посмотрим, какие у них тут преподаватели. И, главное, зачем их много. Вот ведь тоска. Людям совсем делать нечего. И кто же на эти смешные курсы ходит? Рита опять вспомнила про себя и начала листать журналы.

ОЛЕСЯ

Группа в этот раз подобралась хорошая. Олеся не знала, какие занятия ей как преподавателю доставляют большее удовольствие, групповые или индивидуальные. Групповые были сложнее. Одно дело убеждать одного человека, другое дело – держать аудиторию. Для этого нужно быть интересной самой, нужно чтобы твоим мнением и рассказом заинтересовались другие. У Олеси это получалось. Она знала точно, о чем она говорит, и верила в то, что любую проблему можно решить. И свою веру передавала слушателям.

Первый день занятий всегда был самым сложным. От Олеси зависело, наберется группа или нет, будут люди ходить целый цикл или, разочаровавшись, больше никогда не войдут в эту аудиторию. Первая лекция всегда бесплатная, она считается вводной. Олеся должна выложиться, быть особо обаятельной и доказательной. Она справлялась, рассказывала про моду интересно, умела захватить людей своими идеями, заставляла их поверить в свои силы. И в то, что всё это не просто слова. И скоро они почувствуют, как могут измениться сами.

У Олеси «пустых» вводных занятий не бывало никогда. Всегда все, кто приходил на первое занятие, оплачивали весь курс. Но всё равно каждый раз она волновалась. И каждый раз, вдохновенно рассказывая про цвета и фактуру, она чувствовала, что ее охватывают сомнения. Всем ли это интересно, доходчиво ли она говорит, не нагружает ли терминами? И всегда ей казалось, что в аудитории сидит пара человек, смотрящих на нее с нескрываемым ехидством: «Это нам, дорогая, и самим всё известно! Неужели деньги за это еще платить?»

Сомнение – не самое плохое качество характера. Оно помогало Олесе каждый раз тщательно готовиться к новым занятиям, просматривать модные журналы, ходить на выставки, просто много читать художественной литературы, в том числе исторической. Это же здорово, когда можешь какие-то примеры взять из классики, показать связь времен. Олеся любила свою профессию.

– Ну что, дорогие дамы, на этом наше первое занятие считаю законченным. Сейчас я вам раздам материалы, полистаете их на досуге. Там же платежное поручение. Если вам у нас понравилось, то проплачивайте курс, и я вас жду послезавтра. Со своей стороны хочу сказать, что мне с вами работать интересно и приятно, и буду очень рада опять встрече с вами. Буду вас ждать. Если есть вопросы, подходите. И я, и Марина на них с удовольствием ответим.

Кто-то ушел сразу, кто-то подошел к Олесе, кто-то к Марине. Вести занятия вдвоем было удобнее: сначала группа зажата, а ведь кроме теории нужно и недостатки конкретные разбирать. Вот Марина с Олесей и разбирали их друг на друге. После этого слушательницам было уже не так обидно осознавать, что и у них не так всё идеально.

– Леся, там вас девушка ждет, – Олесю тронула за локоть секретарь.

– Спасибо, Света, сейчас подойду. Всё, извините, до следующей встречи, – Олеся махнула рукой и вышла в коридор.

На диване сидела девушка. Олеся привыкла сразу и очень быстро давать профессиональную оценку. Такая простая, ничем особо не привлекательная молодая женщина. Хотя Олеся сразу отметила дорогие джинсы и светло-бежевый свитер, видневшийся из-под куртки, из чистого кашемира. Но всё было абсолютно безликое, никакого стиля, индивидуальности. Про таких говорят: встретишь – не узнаешь.

РИТА

Рита ждала недолго. Дверь распахнулась, и из аудитории начали выходить женщины в возрасте от двадцати до пятидесяти лет. В руках все держали папки. На лицах у всех без исключения была улыбка, все живо беседовали между собой, некоторые обменивались телефонами. Ну и где здесь их преподаватели? И главное, Рита так и не придумала, что она должна сказать. Может, уйти побыстрее и не позориться? Рита в такой ситуации не оказывалась никогда, она смотрела сейчас на себя со стороны, и ей было стыдно. Ну как она могла додуматься сюда прийти? Дочь ей, видите ли, что-то сказала. Но, подумав про дочь, она сразу вспомнила, зачем пришла.

От толпы отделилась приятная девушка и подошла к Рите.

– Здравствуйте, меня зовут Олеся. Моя помощница сказала, что вы меня ждете.

Олеся присела рядом с Ритой на диван и улыбнулась. Рите она сразу внушила доверие. Вот ведь бывают такие счастливые люди. С ними сразу и обо всем хочется поговорить. Ну почему сама Рита не такая! Для нее познакомиться, начать разговор всегда было проблемой. Девушка, которая сидела сейчас рядом с Ритой на диване, была другой. Открытой, дружелюбной. Рите понравилось и как та была одета. Строгая темно-коричневая юбка, бежевая (практически цвета кожи) атласная блузка. Всё строго, но не чопорно. Юбка не сковывала движений, но делала женщину женственной. Как и атлас блузки.

Олеся улыбнулась еще раз. Рита поняла, что это сигнал, надо что-то говорить.

– Меня зовут Рита. И мне нужна ваша помощь. – Она помолчала. – Очень.

Что говорить дальше, Рита не знала. Как объяснить? Про дочь, что ли, рассказывать? Глупо. Пришла на помощь Олеся. Она часто сталкивалась с подобными ситуациями. Не все приходили просто поглазеть. Многие – с конкретными проблемами. Но сразу объяснить не могли. Кто-то от зажатости, кто-то от непонятного стыда. И здесь нужно было помогать.

– Вам, наверное, нужна консультация специалиста по стилю, я правильно вас поняла?

А дальше Рита только кивала. Олеся что-то там ей объясняла. Про стили, про цены. Вникнуть она не могла, она только чувствовала, что перед ней сидит правильный человек. И, главное, сильный человек, в котором Рита сейчас так нуждалась. Олеся ей поможет. Потом Рита возьмет себя в руки и будет слушать, что ей говорят. А пока она поверила, что рядом появился помощник и она этому человеку может доверять. Глаза Риты наполнялись слезами, она ничего не могла с собой поделать – видимо, утреннее напряжение начало выходить наружу. Сквозь какой-то туман до нее начали доходить слова Олеси.

– Давайте начнем со следующей недели?

– Нет! Я вас очень прошу, давайте прямо завтра, – Рита помолчала и добавила очень тихо: – Понимаете, мне очень надо.

ОЛЕСЯ

К завтрашнему дню Леся была не готова. Правда, у нее был свободный день. Но он уже был заполнен и распланирован под личные нужды.

Но эта Рита сказала «мне очень нужно» таким голосом, что Олеся поняла: здесь дело серьезное. Человек в беде. Рита не говорит, что случилось, но внутренним чутьем Олеся осознавала: нужна помощь, причем быстрая.

Олеся сама оказывалась в непростых ситуациях. И люди ее выручали. Слава Богу. И не сказать тоже, чтобы она как-то особенно просила. Просто близкие люди чувствовали: срочно. Или случится беда.

Вот хотя бы с этой работой. Так случилось, что Олеся на долгий период выпала из деятельной жизни. Всё очень банально. Дети один за другим, с разницей в полтора года. Мальчик и девочка. Как любят говорить в таких случаях, отмучилась сразу. Только какой ценой. Дети разнополые, по своему распорядку дня они не совпадали долгое время. Потом пошли секции и кружки. И у Дарьи это были бальные танцы, а у Дениса – дзюдо. Муж Владимир прекрасно справлялся с ролью добытчика, Олесе нужно было только успевать заниматься домом и детьми. Успевала с трудом, речь о работе даже не заходила. Было обидно? Сложно сказать, было не до этого. И потом, ее специальность учительницы французского языка – это, конечно, прекрасно, только не в нашей школе и не с нашими детьми. То есть не мечта всей жизни.

О профессии стилиста, вернее, гида по стилю, она услышала первый раз лет пять назад от одной знакомой.

– Встретила недавно Татьяну. Ну, помнишь, Дмитриеву? Не узнала. Просто другой человек. И понять, главное, не могу. Вроде Танька, но такая! Глаз не отвести. – Подруга Галка всегда была эмоциональной. В основном размахивала руками и широко открывала то рот, то глаза. Что имела в виду на самом деле, понять было сложно.

Было понятно только, что с Таней Дмитриевой произошло что-то космически-фантастическое, словами не описать.

– Что? Что с Танькой? Похудела наконец?

– Если бы. То есть похудела однозначно, но она стала прямо модель. Клаудия Шиффер хуже.

– Про Шиффер ты загнула.

– Не веришь – на спор. Прямо сейчас ей позвоню, и встретимся. Она, кстати, про тебя спрашивала. Ей в фирму люди нужны, а ты у нас не работаешь.

– А фирма-то какая? Языки иностранные преподают? Да я и не смогу, наверное. Моих мозгов теперь хватит только кашу сварить. Ну, это уж я прибедняюсь, конечно. Так, скажем, ризотто.


С Татьяной, тем не менее, встретились, и Олеся поняла, что имела в виду подруга Галка. Таня выглядела невероятно стильно. На каблуках, с открытыми в меру коленками и в широкополой шляпе. Так наши люди не ходят. Во всяком случае, на работу. Дмитриева занимательно рассказывала про свою фирму. Потрясающе! Кто бы мог подумать? Учить людей правильно одеваться, ходить с ними по магазинам, выбирать им красивую одежду. Но сначала надо научиться этому самой. Заманчиво. Вот это действительно была мечта всей жизни. Но этим летом – вступительные в институт у Дарьи. Невозможно.

Мечта была задвинута в самый дальний угол. Даже думать про это Олеся себе запретила. Но когда Дашка поступила, Олеся опять встретилась с Татьяной. И тут вдруг Леся подумала: «А собственно, почему нет? У меня получится, докажу».

Муж дома так хохотал, когда услышал, что можно деньги зарабатывать, устраивая шопинг, что Олеся решила бредовыми разговорами его больше не беспокоить. Но на учебу нужны были деньги, и, между прочим, почти 3000 евро. Своих накоплений была тысяча. А вот две тогда дала сама Татьяна: «Будешь отдавать с зарплаты. Как получаться будет, как сможешь». Олеся не просила, но Татьяна поняла в тот момент, что тупик у подруги, не у кого просить. И поверила она в Олесю, почувствовала – всё у той получится. Или по институту ее помнила, по легкой манере общения, по умению легко носить модные вещи. Татьяна не ошиблась.

И вот уже Олеся в модном бизнесе три года, расплатилась с Таней. Муж был крайне удивлен, но и ему пришлось поверить в успех. Жена правда очень изменилась, начались командировки. Пришлось смириться. От новой работы Олеся отказываться не собиралась. Однажды муж, разговаривая с той самой Галкой, признался ей:

– Знаешь, узнаю жену совсем с другой стороны. Пытаюсь к ней новой привыкнуть. И она мне нравится.

РИТА

Они договорились, что Олеся приедет к Рите домой. Так предложила Олеся. Рите сложно было запомнить и сориентироваться в словах «анализ гардероба, базовый гардероб». Видимо, они сейчас будут смотреть вещи Риты. Раз надо, значит надо. Рита не боялась открывать свои шкафы: там был всегда идеальный порядок, всё лежало ровными стопками. Мамина школа.

Времени у них было больше чем достаточно. Сегодня забирать Лизу из школы опять нужно было в четыре. Рита только никак не могла понять, как она будет говорить о своей проблеме, и вообще, как объяснить незнакомому человеку, что случилось в Ритиной жизни.

Вчера она вдруг поняла, что давно уже живет механически и заменила свою собственную жизнь на жизнь другую, семейную. Давно уже у нее есть жизнь мужа, дочери, всё что угодно, только не ее собственная, Ритина жизнь. По большому счету это ее устраивало. Зачем ей нужна жизнь, отдельная от семьи? Всё у них и давно общее. А вчера вдруг Рита поняла, что при их общей жизни у каждого есть своя: у мужа бизнес, друзья, у Лизы – школа, интерес вот к этим самым заколкам дурацким, розовым, а у Риты ничего. Видимо, именно от этого были и слезы, и рыдания, и жалко было себя. А ведь у Риты была и своя жизнь, и свои мечты. Только всё это закончилось с ее переездом в Москву.


Они познакомились с Пашей в родном Ритином Омске на свадьбе общих друзей. Паша, коренной москвич, приехал по приглашению жениха, закадычного институтского друга, был свидетелем со стороны жениха, а Рита была свидетельницей со стороны невесты. Если есть любовь с первого взгляда, то это был именно тот случай. Случай, который произошел с Ритой. Встретились глазами, и всё. Про Пашу сказать сложно. Но, как думала Рита, он так был шарахнут по голове этой деревенской свадьбой, что вообще вокруг не замечал ничего. Эти ленты «Почетный свидетель», гармонисты, вальс свидетелей, который их заставили танцевать на глазах у всех. Рита и сама удивлялась на продвинутую подругу: зачем ей нужен весь этот архаизм? А уж Паша и подавно.

Рите он не понравиться просто не мог! Высокий, фактурный, бывший спортсмен, ватерполист. Мечта каждой девушки. Потом, как выяснилось, уже состоявшийся бизнесмен. На этой чужой свадьбе их всё время сталкивали обстоятельства, общие шутки, конкурсы, в которых свидетелям приходилось принимать активное участие. В какой-то момент Паша сказал:

– Рит, а давайте сбежим, ну хотя бы на полчаса. Еще немного – и я этого бесконечного праздника просто не выдержу.

– Согласна. А я думала, только я от всего этого напрягаюсь. Как ребята, не обидятся?

– Ничего. По-моему, тут уже есть кому их развлекать.

Действительно, народ уже порядком поднабрался и веселился самостоятельно.

– Давай на «ты», – предложил Паша. – Даже не думал, что такие свадьбы колхозные остались, со всеми обрядами и традициями.

– Осуждаешь нас, провинциалов? – Риту немножко резанул Пашин снисходительный тон.

– Что ты! Боже упаси. Наоборот, здесь люди чище, открытее, не то что у нас в Москве. Там в глаза тебе прямо смотрят, улыбаются, а что за этой улыбкой кроется – не разберешь. Нет, здесь здорово, и Андрюшку я люблю. Знаешь, в МГУ какие общаги были? Мрак. Так он все пять лет обучения практически у нас дома жил. Как брат мне стал. Только извини, если обижу, но лично у меня такой свадьбы никогда не будет. Я вообще этой показухи терпеть не могу.

– Ты знаешь, я тоже. Это уж я так, на защиту родного края встала. Сама не понимаю, как Наталья на это согласиться могла. С этим раздеванием младенцев, чисткой селедки. У меня тоже по-другому будет.

– Девушка, может, вы намекаете на то, что у нас с вами будет что-то общее? – подмигнул Паша.

– Болтун, – обиделась серьезная Рита.

– Свидетели, в чем дело?! – к ним навстречу бежал запыхавшийся гармонист.

– Ну вот, нас нашли. – Рита немного расстроилась. Паша, она видела, тоже. Только она не понимала, ему на свадьбу обратно возвращаться не хотелось или с ней жалко было расставаться.

– Ну где вы? Вам сейчас вслед за молодыми целоваться положено, а вас нет. Молодые уже поцеловались.

Рите стало уже от этих дурацких обрядов не по себе. Первый раз видит молодого человека, не знает его совсем, и нужно с ним почему-то целоваться, да еще и при всех. Ну уж ни за что!

– Вместо поцелуя у нас для молодых есть эксклюзивный подарок, – громко произнесла Рита.

– Подарок подарком, а поцеловаться?! – пьяный родственник никак не мог угомониться.

Но Рита уже пробежала через банкетный зал, села за фортепьяно, открыла крышку и оглянулась на молодых.

– Дорогие Наталья и Андрей! Любовь – это счастье, пусть это счастье будет с вами всю жизнь. Я вам желаю, пусть оно еще ложится на хорошую музыку. Ноктюрн Шопена.

Рита немного помолчала и заиграла. Наверное, у Паши все-таки любовь была не с первого взгляда, а вот с этих первых музыкальных звуков. Он увидел перед собой не просто приятную девушку, а ангела. Только без крыльев. Юную, нежную, хрупкую, с необыкновенно красивыми руками, которые летали по клавишам, казалось, не касаясь их. А музыка лилась. Все уже забыли про селедку, про младенцев, – свадьба слушала Шопена.

– А поцеловаться?

Шопен, видимо, был нужен не всем.

– Всё, достаточно, снимай эту дурацкую повязку почетного свидетеля – и бежим отсюда. Тем более что подарок ты подарила от двоих, а это особенно приятно, – и Паша утащил ее из зала. На этот раз их отсутствия уже не заметили.


Через год Паша увез Риту в Москву. Она была так влюблена, что ей было всё равно куда ехать. Так оказалось, что местом проживания Паши была Москва, а не Магадан, хотя Рита была бы согласна и на это. К тому времени у Паши уже была своя отдельная квартира в центре. Подарком жениха невесте стал кабинетный рояль. Рита была счастлива, но каким-то одиноким и однобоким счастьем. У нее был дом, семья, достаток. Для кого-то этого достаточно. Риту Москва не приняла, и это было проблемой. Прекрасные отношения установились с Пашиными родителями. Обе стороны сразу понравились друг другу. А вот друзьями, вернее, подругами, обзавестись не удалось. Паша пытался ввести Риту в круг своих друзей, но у него ничего не получилось. Молодые люди из окружения приняли ее хорошо. А девушки, по понятным причинам, – в штыки. Такого потенциального жениха увела.

Рита, со своей стороны, тоже не шла на контакт: она по природе была замкнутой, новые знакомства давались ей не очень легко, а в Москве, как ей казалось, все старались подчеркнуть ее провинциальность. Паша пытался просить Риту играть при приятелях на рояле. Здесь уже уперлась Рита: для тебя буду – сколько хочешь, но больше ни для кого, я не клоун. Она чувствовала, что с ней общаются снисходительно, или ей так казалось. Но всё это было неприятно. Музыка же была для нее тем важным в жизни, что делилась она ею только с любимыми или очень близкими. А потом родилась Лиза. И все заботы развернулись в эту сторону.

ОЛЕСЯ

Олеся стояла перед дверью Ритиной квартиры. Хороший район, престижный дом. Какая она, эта Рита? Что случилось в ее жизни, что произошло? И что нужно сделать, чтобы ей помочь? Олеся понимала, что у нее непростая задача. Можно, безусловно, рассказать, как надо одеваться, что с чем сочетается, что выкинуть, что оставить. И человек обязательно выслушает, и порой даже с большим интересом. Но применить это к себе? Не испугаться всё это надеть? Есть люди смелые, которые не боятся экспериментировать, а есть очень зажатые. И здесь гид по стилю должен быть немножко психологом. Нужно попытаться понять человека. Что ему самому нужно, чего хочется? Олесе очень часто удавалось достичь планируемого результата, когда, правильно одевшись, человек начинал светиться изнутри, и в итоге могла поменяться вся его жизнь. Но бывали и сбои, те случаи, когда не удавалось достучаться до внутреннего мира и человек так и оставался замкнутым в себе, на контакт не шел никак. На первый взгляд именно в такой скорлупе находилась Рита. Да что в скорлупе! На ней была надета прямо броня из тяжелого панциря. Значит, будем бороться вот с такими ороговевшими черепахами.

Рита быстро открыла дверь и провела Олесю в квартиру.

– С чего мы начнем? Вам шкаф открыть?

С таким внутренним испугом Олеся еще не сталкивалась. Нет, нужно что-то делать, просто шкаф нам сейчас ни о чем не скажет.

– Рита, я так долго до вас ехала и, честно говоря, позавтракать не успела. Может, выпьем по чашке чая? Я захватила с собой имбирного печенья. Любите? У меня его потрясающе пекла бабушка. И давай на «ты», согласна? Вроде разница в возрасте у нас небольшая.

Рита как-то вся вспыхнула.

– Ну конечно, давай. Извини, я не подумала про завтрак. Конечно, я могу кофе сварить! Будете, то есть будешь? Есть еще сыр и колбаса.

– Давай так: ты варишь кофе, а я нарежу хлеб, сыр и колбасу. Ты не торопишься? И не волнуйся, часы оплачиваются только профессиональные, просто разговоры за чашечкой кофе – это так, для души. Знаешь, Рита, я свою работу очень люблю и стараюсь много делать неформально. И для меня главная радость – когда есть контакт и когда мои клиенты впоследствии становятся моими друзьями.

Рита улыбнулась.

– А рояль в комнате? Дочь играет? – Олеся оглядывалась по сторонам.

– Я, – Рита немного напряглась, – Лиза не захотела, а я не настаивала.

– У тебя образование музыкальное?

– Да, училище. У себя в городе работала преподавателем в музыкальной школе. Работа не очень чтобы простая. Дети, знаешь, разные попадаются. А особенно родители. Я, правда, штуку одну придумала, вела для родителей факультативно музыкальную литературу. Ну, чтобы уважения ко мне больше было. Знаешь, получалось!

– Интересно! И все-таки сама педагог, а дочь не играет?

– Всё не так просто.

Олеся поняла, что Рита сейчас опять замкнется. Видимо, тема больная, разговор нужно уводить. Как, куда? Надо находить точки соприкосновения.

По ходу дела Олеся рассматривала квартиру. Красивый ремонт, дорогие шторы, люстры. Что-то Олесю в этой обстановке напрягало. Что? Она не могла понять. Ладно, поймем по ходу. И она начала рассказывать про себя. Про детей, про то, как пришла к новой работе, как к этому отнесся муж. Пыталась Риту расшевелить. Та улыбалась, но вопросов не задавала.

– Рит, ну а теперь я хочу послушать тебя. Скажи мне, зачем я здесь? – Раз не отвечает на вопросы, пусть рассказывает с самого начала. Будем надеяться, удастся вызвать Риту на откровенность.

– Олесь, я тебе очень благодарна за то, что мы вот так просто сидим и пьем тут кофе. И болтаем ни о чем.

Вообще-то Олеся ей сейчас всю свою жизнь рассказала – что значит «ни о чем»? Но Рита, может, в силу своей музыкальности вообще слова воспринимала как музыкальную тему. Может, в этом проблема? В том, что нужно было понять ее внутренний мир, а никто этого сделать не мог?

– Знаешь, – продолжала Рита, – я вот так просто с подружкой последний раз болтала лет пять назад, когда моя Наташа из Омска к нам в Москву приезжала. Вот просто сидели и разговаривали. Я же не москвичка, меня муж из Омска привез. Меня привез, но как-то, видно, не целиком, что-то там оставил. И вот я сама здесь, и дом мой здесь, и душа моя здесь. Но частичка моя там. И я про это всё время знаю. И подругами здесь обзавестись не смогла.

«Ага, – подумала про себя Олеся. – Значит, подруг нет, про тряпки сплетничать не с кем. Это плохо».

– Ну а ты, Олесь, здесь вот почему, – Рита вздохнула. – Дочь вчера мне выдала, что я ужасно одета и кофты мои цвета кожи ее раздражают.

– Подожди, Рит. Значит, дочь. А самой тебе нравится, как ты одета?

– Да, нравится, потом мне больше просто не надо. Эта одежда для меня самая что ни на есть удобная. Да я весь день бегаю из школы в школу. И не видит меня никто!

Олеся чувствовала, Рита абсолютно уверена в своей правоте. Сейчас переломный момент. Олесе нужно будет убедить Риту, что всё не так. На нее постоянно кто-нибудь смотрит, она живет в обществе. И главное, для себя самой нужно тоже выглядеть хорошо.

Стоп. Олеся поняла, что ей показалось странным в квартире. Она не увидела ни одного зеркала. Нет, одно было, в ванной комнате. Маленькое такое.

Рита себя просто не видела. Она не знала, как она выглядит. И некому ей было об этом рассказать. Подруг не было, муж ее воспринимал той, в которую влюбился десять лет назад. И вот первой, кто решился произнести правду вслух, оказалась маленькая дочь.

– Рит, а расскажи, как строится твой день. Вот прямо с утра и до вечера.

РИТА

Рите давно не было так хорошо. Как же ей нравилась Олеся, какая она своя, домашняя. Они сидели, пили кофе, и вдруг Рите захотелось ей всё-всё про себя рассказать. Про то, как периодически она чувствует свою ненужность. Пашка постоянно вертится в своем бизнесе. Лизу она просто перевозит из одной школы в другую, и у той тоже свои дела. Когда она привозит дочь домой, сначала нужно сделать бесконечные уроки, а потом у Лизы начинаются такие же по бесконечности разговоры по телефону. Рита давно уже была где-то сбоку. То, что Лиза не стала заниматься музыкой, было обидно. Как-то вскользь бросил Паша: «Сколько ты на это потратила сил. Давай не будем отравлять ребенку детство гаммами». Рите это услышать было неприятно, но она любила мужа и верила ему.

Всё это она вдруг начала рассказывать Олесе. Человеку, которого она увидела впервые. Но впервые за много лет ее кто-то слушал и, главное, услышал. Жены Пашиных друзей общались с ней снисходительно, оценивающе осматривали ее. Рита всё время боялась надеть что-то не то, когда выбирались на очередную вечеринку в кругу Пашиных друзей. И потом, столько жены этих друзей говорили о модных тенденциях и так при этом выразительно смотрели на Риту, что ей всегда казалось это шаром в ее сторону. И, как результат, она решила, что джинсы от Армани и свитера от Кучинелли никакие тенденции уж точно испортить не могут. Она понимала, что теряет себя, но меньше всего ей хотелось потерять мужа. Вдруг и он заметит, как совсем она не соответствует тенденциям? Рита откровенно жаловалась. На одиночество, на непонимание, на то, что просто в какой-то момент потеряла собственное «я». Как это случилось, когда? Только теперь она всегда боялась, что муж вдруг начнет тоже смотреть на нее снисходительно. А вдруг? И вот вчера Лиза…

– Значит, будем искать Тебя. Рита, не дрейфь! Открываем шкафы! – Рита была так благодарна Олесе за ее уверенность.

ОЛЕСЯ

Для Олеси по большому счету всё было ясно. Эти джинсы были одной из составных частей той самой скорлупы. Это даже было лучше. Минимализм всегда приветствовался Олесей больше, чем любовь к перьям и рюшкам в огромных количествах. От этого излечить было очень сложно. А на пустое место, не испорченное плохим вкусом, насадить правильные методы было несложно. Всё зависело от желания клиента, от умения слушать и слушаться. Как показалось Олесе, с Ритой у них был найден общий язык. И действительно, девушка понравилась Олесе. И жалко ее было. Попала вот в такое вынужденное одиночество, а гордость не позволяла признать, что не так.

– Ну вот, смотри, здесь у меня джинсы. Наверное, их много, но удобно же? – Рита сама была удивлена большим количеством совершенно одинаковых джинсов.

Олеся смотрела на ровные стопки вещей.

Джинсы. Стопка бежевых свитеров, стопка маек трикотажных того же бежевого цвета.

– Рит, а летом в чем ты ходишь?

– Вот же, – радостно показала Рита на точно такую же стопку маек бежевого цвета с коротким рукавом.

– Рит, мне грустно.

– Ты думаешь?

– Я уверена. Ну ты же литературу читаешь, про женщину и загадку. Ну и где твоя загадка? Зимой и летом одним цветом. Да, вот этим мужика действительно можно сильно испугать. Не тем, что ты в тенденциях не разбираешься, а тем, что он на стороне что-то увидит яркое.

– А вот, смотри! – Рита открыла ящик с нижним бельм. Любопытно. Всё оно было цветное: синее, красное, нежных голубых тонов. И ничего цвета кожи или тела, как выражается Ритина дочь.

Еще интереснее. Стало быть, внутри себя Рита совершенно другая, и ей нужно это – и цвет, и яркость. Просто она… стесняется! Боится показаться деревенской, боится, что опять Паша попрекнет ее колхозом, как на той свадьбе.

– Ты знаешь, Рит, а у нас всё с тобой получится, я не сомневаюсь. Когда сюда шла, вообще не понимала, за что браться в первую очередь, а теперь лично мне всё ясно. И тебе через пять минут тоже всё будет ясно.

Олеся начала раскладывать на столе бумагу, карандаши, журналы.

– Первое, про Лизу. Не обижайся, ты изменишься сама – и изменится отношение дочери к тебе. Дети не всегда бывают добрыми к своим родителям, делаем на это скидку и многое просто пропускаем мимо ушей. Про тот разговор просто забудь. И думай теперь больше о себе. В твоей жизни произошел серьезный перекос. Я имею право так говорить, потому что сама была точно в такой же ситуации. У тебя должна быть ты. Ты сама. А тебя у тебя нет, ты себя просто потеряла. Занимаемся аутотренингом. Не меньше часа в день ты уделяешь внимание себе.

– Если ты про косметолога, то я не пойду.

– Я не про косметолога. Хотя, может, и зря. Отвезла Лизу в школу, и куда? Вещи стопками по шкафам раскладывать? Вполне можем встретиться с тобой, попить в центре кофе, пройтись по магазинам. Понимаешь, тебе нужно и по магазинам научиться ходить. Научиться получать удовольствие от процесса, а не думать, сколько ты на это драгоценного времени тратишь. Если ты занимаешься собой, это время не потерянное, запомни. Ты на себя из последних десяти лет ни минуты не потратила. Разве это правильно? Или вот еще. Ты же говорила, что со свекровью отношения хорошие?

– Она удивительно чуткая женщина, меня приняла сразу.

– Вот! Она же может посидеть вечерок с Лизой, а вы с Павлом сходите в театр. Или, например, ты можешь иногда подъезжать к нему в офис, чтобы вместе пообедать. Бывает же, что Лиза занята до четырех, как сегодня.

– Знаешь, он мне даже предлагал. Только я подумала, что буду ему мешать.

– А ты так не думай!

– Хорошо! – почти уверенно произнесла Рита. – Больше так думать не буду. Сама предложу!

– Ну вот, и для вот этих времяпрепровождений, в том числе, твой гардероб и надо немного преобразовать. Ты же не пойдешь в офис к мужу в этих ботинках? И не смотри на меня удивленно, почему. Потому что! Нельзя! Прости, но эти ботинки ты теперь наденешь, когда в следующий раз пойдешь на экскурсию в горы. А мы купим тебе несколько пар удобных мягких сапог. Стильно и удобно. Но обо всем по порядку. Я не предлагаю вот так сейчас сразу поменять весь твой гардероб. Я предлагаю его просто усовершенствовать. Сейчас мы напишем с тобой список и сначала всё обсудим на бумаге. А потом поедем в магазин. Хорошо?

– Конечно!

– И потом, это точно к делу не относится. Но мне кажется, тебе потихоньку нужно выходить из дома. Ну, в смысле работы. Я сейчас собираюсь расширять программу, дополняя ее такими общими знаниями. Знаешь, люди к нам приходят разные, и бывает, для них не всегда просто одеться по-другому. Зачастую это и пополнить свой внутренний мир. Мы могли бы что-нибудь сделать на тему музыки. Ты мне подала отличную идею по поводу музыкальной литературы. Это можно прикрепить к истории костюма, к танцам. Думаю, может получиться очень здорово. Как тебе такая идея?

Рита сначала помолчала, к этому Олеся уже привыкла.

– Мне нужно посмотреть свои старые лекции, переработать их и сначала походить на твои занятия, чтобы уже свои подправить в нужном ключе. Я напишу и дам тебе посмотреть. Идет?

Олеся ликовала. Она понимала, что не просто сейчас расшевелила Риту и всё у той теперь пойдет по-другому. Есть и еще новая грань в ее работе. Совершенно случайно родилась интереснейшая идея, за которую многие потом ей будут благодарны.

– Договорились, а сейчас в магазин.

РИТА

Прошло полгода после их знакомства. Жизнь Риты изменилась кардинально. Она шла на свое первое занятие в Олесину школу. Конечно, Рита нервничала, но она знала, что материал настолько интересен, что он не может оставить равнодушным. Ее было трудно узнать. Облегающий серый трикотажный сарафан, черные высокие сапоги на низком каблуке, широкий кожаный пояс, белая блузка. Всё, как и раньше, строго, но при этом красиво и стильно. Как и раньше, удобно будет сесть в машину и пробежать до школы, если Рита будет опаздывать. Она шла легкой, уверенной походкой. Ей нравилось всё то, что посоветовала Олеся. Все вещи, которые они купили, а их было немного, были простые и функциональные. Но из них легко можно было составить целый гардероб.

У дверей ее догнала Олеся.

– Я со спины тебя даже не сразу узнала. Волнуешься?

– Немного. Но я верю, всё будет хорошо. Леся, – Рита остановилась, – спасибо, ты меня вернула. Это снова я. И сегодня я буду рассказывать о Шопене. И еще, если всё пойдет у нас хорошо, обещай, мы купим инструмент.

– Ну вот! Уже требования выдвигаются. Пойдем, а то опоздаем. А фортепиано? Да я и сама об этом думала…

Окно в мир

ЭТО вошло уже в привычку. Едва встав с кровати, Марта включала компьютер. Это заменило теперь зарядку в постели. Раньше нужно было потянуться, сделать пару упражнений, иначе проснуться было невозможно. А сейчас одна только мысль о новом письме подкидывала женщину в кровати, и она неслась легкой походкой к столу у окна. Окончательно просыпалась Марта, глядя на экран и производя манипуляции по открыванию почтового ящика.

Ну вот, теперь можно идти умываться. А в это время будет грузиться почтовый ящик.

Просмотр почты – сразу после умывания. Завтрак может подождать. Иначе просто не сможешь есть. А вдруг кто написал новый, а что ответили на вчерашние письма?

Нет, ну как Марта могла жить без компьютера? Уму непостижимо! Хотя, наверное, уму непостижимо, что вот так изменилась вдруг ее жизнь. Именно вдруг. И всё благодаря этому непонятно как работающему ящику, красиво стоящему на столе у окна. Как он работал, Марта до конца понять не могла. Но это было неважно. Для нее открылось огромное окно. Окно в целый мир.

Нельзя сказать, чтобы Марта была к технике совсем не приспособленной. Но она была обычной женщиной. Правда, очень интеллигентной, с высшим образованием. В свое время долго преподавала в школе, потом в вузе, работала в посольстве, в совершенстве владела немецким языком. Причем сама себя всегда считала продвинутой, цивилизованной, открытой для всего нового. Двенадцать лет уже в Германии. Тоже поступок – в таком возрасте сорваться с места, уехать из страны и адаптироваться ко всему новому.

Но все-таки раньше не было этой сумасшедшей техники. Как же всё изменилось… Марта прекрасно помнила времена, когда, чтобы переключить телевизор с канала на канал, нужно было встать с дивана. Разговаривая по телефону, нужно было, наоборот, сидеть на одном месте и уж никак не мешать ложкой суп в кастрюле на плите или развешивать вещи в шкафу. И мобильные телефоны тоже появились не так давно. А раньше две копейки и телефон-автомат. Как там у Визбора:

Телефон-автомат у нее,

Телефон на столе у меня…

Так и жили. Между прочим, не хуже, чем сейчас. Всю эту технику нужно было осваивать. Было это всё не так просто, но потихоньку Марте это удалось. Только не компьютер. Она была уверена, что этого в жизни у нее не будет никогда. Она боялась его как огня. Всегда удивлялась маленьким ребятишкам, которые лихо управлялись с мышкой, бросались незнакомыми терминами. Про себя она думала, что уж к этому-то она точно не способна.


Думала, думала… Про что еще она думала? Да разве думала она, что когда-нибудь будет жить за границей? Да ей в голову не могло это прийти! И всегда осуждала тех, кто хотел уехать. Правильной была до чертиков. Всё всегда знала, наперед за всех решала. И вот на тебе. Уже больше десяти лет она в Германии. Ну, так сложилась жизнь. А на прикроватной тумбочке две трубки – одна от обычного телефона, другая от мобильного, пульт от телевизора, пульт от видеосистемы. И главное, всем этим Марта умела пользоваться. Марта, которой в декабре исполняется 75 лет. Все-таки непостижимо. Но это так, и никуда от этого не денешься. И действительно удобно. И без этих пультов и трубок жизнь свою Марта уже не представляла.

На все нововведения Марту подвигал сын. Приезжая раз в год погостить, он всегда оставлял матери крупную сумму денег и покупал что-нибудь из чудо-техники. Так в доме появились навороченная стиральная машина, современный холодильник, CD-проигрыватель, даже маленькая видеокамера. И каждый раз Марта отпиралась:

– Ну куда мне всё это?! Помру, разобраться не успею. Сколько той жизни осталось? Не трать деньги.

Сын выслушивал брюзжание матери молча, покупал то, что считал нужным, и уезжал. Если Марте хотелось купить себе что-то самой, купит потом, на это денег хватало всегда. А он просто хотел облегчить ей жизнь. И потом, он знал свою мать. Поноет немного, повздыхает, потом нацепит очки и внимательно начнет изучать инструкцию. А никто никуда не торопится. И длинные вечера уже чем-то заняты. Потом Марта потихоньку начинала нажимать на кнопки, изучать режимы и возможности. И в следующий приезд сыну выносилась куча благодарностей:

– Ну как я могла жить без этой стиральной машины (телевизора, проигрывателя)!

Марта все-таки была пожилым человеком и ко всему новому привыкала трудно и долго. Но если уж разбиралась в чем-то, то потом использовала на полную катушку. Не берегла ничего. Опять же: «Складывать ничего не будем. Нужно успеть всё попробовать, всем попользоваться».

В Марте появилась необыкновенная пытливость ума. Почему вдруг? По профессии филолог, она до чертиков боялась техники. Раньше даже телевизор просила переключать мужа: «Ну вас, сломаю еще что-нибудь, отвечай потом». А тут бояться перестала. Ну, сломаю и сломаю. Жила же без этого! Психология с возрастом изменилась.

В последний приезд на вопрос сына: «Ну, что, мам, будем покупать на этот раз?» – Марта, смеясь, ответила:

– Володька, да всё у меня уже есть. Теперь только компьютера не хватает!

На следующий день сын поехал в магазин и купил компьютер.

– Я же пошутила! – обомлела Марта.

– А я думал, ты серьезно, – хитро ответил Володя.

После отъезда сына на родину Марта позвонила в «Медиа-Маркет». Телефон нашла на гарантийном талоне, который лежал вместе с инструкцией на компьютере.

– Вы не могли бы приехать ко мне и забрать компьютер обратно в магазин? Так неудобно получилось, сын не посоветовался со мной, хотел сделать матери приятное. А мне просто нечего с этой штукой делать.

Звонок дался Марте с трудом. Она никогда не сдавала подарки сына в магазин. Но здесь был совсем уникальный случай. Это была вещь, которой, как казалось Марте, она никогда в жизни не воспользуется. Опять же, места занимает немало. Ну к чему пыль собирать? А деньги всегда куда-нибудь пристроит. Сын поймет. Менеджер магазина задал несколько вопросов по квитанциям и со вздохом ответил:

– Liebe Frau, это невозможно. Дело в том, что ваш сын попал в нашу акцию, компьютер обошелся ему несколько дешевле. Поэтому сдаче в магазин обратно он не подлежит. Если только он ненадлежащего качества. Вас качество компьютера устраивает?

Марта запнулась:

– Кто ж его знает, какое у него качество?

Менеджер магазина оказался настойчивым:

– Давайте к вам приедет наш специалист, он произведет подключение, обучит вас простейшим операциям, а там уж вы примете решение. Если действительно задумаете отказаться, позвоните нам, мы поможем разместить вам объявление в газете. Думаю, у вас компьютер купят. Если вы, конечно, не передумаете.

– А может, прямо с объявления и начнем? – с надеждой спросила Марта.

– Начнем с установки, – твердо ответил менеджер. И уже немного мягче: – Вы знаете, это я помогал вашему сыну выбирать систему. Он искренне хотел доставить вам радость. Думаю, надо попытаться эту радость все-таки получить. Во всяком случае, сделать ей два шага навстречу.

Марта сдалась:

– Когда приедет ваш специалист?

– Может приехать в пятницу до обеда. Ему нужно часа три.

– А можно в понедельник? Понимаете, у меня в субботу концерт. Я буду нервничать. Нужно подготовиться, сосредоточиться.

– В понедельник? Нужно проверить. Да, вы знаете, может приехать и в понедельник, только это будет уже после обеда.

– Даже лучше! Знаете, я человек пожилой, и первая половина дня обычно уходит на раскачку. А после обеда и соображается лучше, и настроение побоевее.

– Фрау певица?

– То есть вы хотите сказать, что на танцора я уже по возрасту не тяну?

На том конце провода замешкались, потом, слегка откашлявшись, менеджер произнес:

– Ну, по правде говоря, ваш сын рассказал, сколько вам лет. Но он также сказал, что вы очень активны в этой жизни. Это к разговору про компьютер. А про певицу… Да нет, вы же и фокусы могли бы показывать. Сами знаете, у нас сейчас случается всякое. Просто голос у вас очень звонкий. Как колокольчик. Вы не можете не петь.

– Это приятно, спасибо, – Марта действительно была польщена. – А фокусы я показывать не умею. И не люблю даже смотреть на этот форменный обман. Я пою, это правда, в клубе при церкви. Раньше в хоре пела, а теперь вот солисткой заделалась. Ну ладно, это к делу не относится. Значит, компьютер пока оставляем и попробуем с ним что-нибудь сделать.

– Именно так. До понедельника, liebe Frau.

Марта, сидя за экраном монитора, вспоминала, как начиналась вся эта компьютерная эпопея. И все свои сомнения и недоумения по этому поводу. Тогда, разговаривая с менеджером из магазина, она не могла себе представить, зачем этот технический агрегат нужен, что с ним делать. И потом – куда его поставить? Квартира у нее была небольшая, и загромождать ее не хотелось. И еще было жалко денег. Хоть и нехорошо подарки в денежные знаки переводить, но в голове они переводились сами собой. Марта постаралась убрать меркантильные мысли из головы и сосредоточиться на предстоящем концерте. И потом, может, действительно в этом компьютере что-то есть. Люди же не дураки. И в конце концов, лиха беда начало. Ну кто мог подумать, что она в 70 лет станет настоящей певицей? Стала же! Может, и с компьютером получится!


Выступления перед публикой раз в месяц – часто это или редко? Для Марты это было очень часто. Время в пожилом возрасте бежит стрелой. Оглянуться не успеешь – неделя прошла. Часы бегут быстро, а сама становишься медленнее. И голова работает не так споро, и ноги не поспевают.

Поначалу Марта ужасно нервничала. А потом решила для себя: а что ей переживать-то? Авантюрность в характере присутствовала у нее всегда. Как и желание попробовать что-то новое. И потом, она всю жизнь мечтала петь. Правда, о том, что у нее есть голос, никто, кроме кота Василия, не знал. Это ему она пела романсы и арии из оперетт, когда варила суп или мыла пол. А тут ее заметили руководители хора.

– Марта, давай-ка подготовим сольную программу. У тебя должно получиться, твой голос явно выделяется из всей массы.

И вот они вместе придумали эти вечера. Давали им названия – «Песни из старых кинофильмов», «Старинные романсы», «Песни о любви», «Здравствуй, оперетта».

Нужно было выискивать тексты песен, потом разучивать их с аккомпаниатором. Творчество, творчество. Это было безумно интересно. И песню нужно интересную найти, такую, чтобы за душу взяла, чтобы весь зал с тобой запел. Как хорошо, что Лиля – руководительница хора поняла Марту и поручила ей самой подбирать репертуар, полностью доверяя вкусу пожилой женщины. Конечно, Марте было не просто – нот не знает, но был, видимо, природный редкий слух и удивительная память. Мелодии все воскрешались в голове легко и непринужденно, нужно только было напеть их аккомпаниатору.

– Фрау Марта, вы каждый раз поете по-разному.

– И ничего не по-разному. Слушай лучше! И подстраивайся. Это ж всё душа моя поет, и от настроения зависит.

В Марте просыпалась учительница. Она уже командовала Ральфом, внушая ему мысль, что у них всё должно получиться!

Ральф слушал и подыгрывал, как мог. Чаще получалось очень хорошо. Хотя, конечно, бывали недоразумения. Когда Марта начинала импровизировать, Ральфу не могло прийти в голову, куда певицу с ее душой занесет в этот раз.

Отдельно продумывался костюм. Здесь Марта была мастерицей, шила с детства. И могла обыграть любое простенькое платьице красивыми лентами и кружевом. Получалось нарядно. Она же выходила на большую сцену. Зрителям должно было быть приятно на нее смотреть.

Марта увлеклась. Даже заказала сыну кинокамеру. Это был первый и единственный ее заказ на тему техники. Очень хотелось посмотреть на себя со стороны. Не смешно ли? Достойно ли она выглядит? Во время концертов Марта просила друзей ее снимать, чтобы посмотреть на себя со стороны и работать затем над ошибками. Что делать, учительская привычка. Ко всему должна быть сделана предварительная подготовка. Домашнее задание должно быть выполнено, а если что-то было не так, работа над ошибками может впоследствии всё исправить.

Разве Марта тогда могла подумать, что этот непонятный громоздкий ящик и в ее концертной деятельности будет ей подспорьем? Сколько песен она найдет любимых и, казалось, совсем забытых, сколько романсов, навевающих грусть, и маршей жизнеутверждающих.

Мир расширился, стал совсем другим. Благодаря компьютеру? Сыну? Или самой Марте? Ее собранности, желанию познать что-то новое?


Инженер пришел, как и договаривались, в понедельник. Марта уже освободила угол стола у окна. Компьютер был установлен, все провода подключили, и экран загорелся.

– Ну что ж, подходите поближе. Давайте я вам что-нибудь покажу.

Мастер оказался молодым и очень приветливым. Современную молодежь Марта делила для себя на две части. Ту, которая стариков не жалует, и ту, которая, напротив, изо всех сил хочет им помочь. Молодой инженер был из второй категории.

– Да не бойтесь вы! Возьмите тетрадку. Есть? А то на листке напишете, потом обязательно потеряете.

Марте напоминание о возрасте и, соответственно, забывчивости было неприятно. Она тяжело вздохнула. Хотя, собственно, что есть, то есть. Никуда от этого не уйдешь. А тетрадку она и сама купила. Подумала: «Была не была, всё запишу, потом попробую. А вдруг?»

– Так, – парень постоянно ударял по клавишам, – вы меня спрашивайте, возвращайте назад, если что непонятно. Моя задача – научить вас входить в Интернет, находить там нужную информацию.

– Подождите, подождите, – перебила Марта, – вот вы уже торопитесь. Какую информацию я могу найти?

Парень был прирожденным учителем. Марте, наверное, просто повезло. Пришел бы кто другой, и компьютер был бы продан на следующий день.

– Информацию вы можете найти любую. Ну, например, погода. Смотрим. Или программа передач. Так… Теперь новости.

Марта лихорадочно записывала.

– А вот если мне песню какую найти надо.

– Нет проблем! Нужно знать имя композитора, название.

– Ничего я не знаю, напеть могу.

Парень рассмеялся.

– Напеть не поможет. Хотя бы год, когда эта песня была популярна. В Интернете можно найти всё, любую информацию, я вам точно говорю.

И продолжал объяснять дальше.

– Теперь давайте поступим по-другому. Вы садитесь на мое место. И всё пробуете делать самостоятельно в соответствии со своими записями, я просто буду сидеть рядом для подстраховки.

Сначала у Марты ничего не получалось, кнопки не нажимались, мышка не двигалась.

– Вы не торопитесь. Главное, все шаги вы делаете верно. Сейчас я уйду, и вы вечером всё попробуете сделать самостоятельно. Телефон свой я вам оставлю. Звоните, не стесняйтесь, я вам буду помогать. Ну и главное, я вам сейчас открою ваш почтовый ящик, чтобы вы могли писать письма своим друзьям и получать от них ответы. Уверен, он вам понадобится.

«Делай уже что хочешь», – подумалось Марте. Голова раскалывалась, руки тряслись, от горящего экрана монитора рябило в глазах. Она уже начала подумывать, как хорошо она все-таки переставила стол к окну. Красиво будет смотреться на нем китайская ваза, которую ей подарили товарищи из хора на семидесятилетие. При чем тут этот компьютер? Нет, всё хорошо в свое время. Ну, сумела она освоить кинокамеру и стиральную машину. Видимо, компьютер – это что-то совсем другое. Марта чувствовала нечеловеческую усталость и свою ужасную старость и беспомощность.

Ночью пожилая женщина спала плохо, вертелась, не могла определиться, чего ей все-таки больше хочется – освоить компьютер или поставить красивую вазу в новое солнечное место. К утру пришло решение. Будем осваивать компьютер. Перевесила возможность находить слова старинных песен.


Всё было непросто и не сразу. Но маленькими шажками Марта прорывалась вперед. И нашлись сайты со старыми романсами, и научилась смотреть афишу ближайшего кинотеатра.

И в один прекрасный день она получила письмо по Интернету от сына из Москвы:

– Мама, я в тебе не сомневался!

А у Марты тем временем началась новая жизнь: она была настолько наполнена новыми событиями, что Марта уже не понимала, как она жила раньше. Времени, правда, не оставалось свободного ни на что. А на что оно, вообще говоря, должно было оставаться? Марта жила одна. Сыновья с внуками остались на бывшей родине. Встречались они два раза в год. Один раз Марта ездила к ним и один раз – они к ней. Всё остальное время жизнь текла размеренно, по-стариковски. Хорошо, что был хор, были выступления, подготовки к ним.

С появлением компьютера сольная программа Марты стала значительно разнообразнее и обширнее. Пожилая певица могла выдавать теперь новые песни каждую неделю. Но это теоретически. Физически для нее это было не очень легко. Но выступления стали живее, разнообразнее.

Но, главное, она зарегистрировалась на «Одноклассниках». Поначалу Марта, как всегда, восприняла идею Лили как особо бредовую. Однако, проспав с этой мыслью ночь, подумала: а почему нет? Освоив компьютер, Марта уже не боялась ничего. Нашла на «Одноклассниках» школу, где она проработала много лет, с удивлением узнала своих бывших учеников, взрослых дядек и тетек, написала письма самым своим любимым и родным и приготовилась ждать, что будет дальше.

Сыновья писали регулярно, но сухо и очень коротко. А тут письма потекли рекой. Марта их распечатывала, сортировала по годам выпусков. Вспоминала смешные истории, связанные с тем или другим классом.

И, конечно, ей было приятно. Это ж кто из учителей получает столько благодарностей от детей во время работы? Только в день выпускного бала или на встречах выпускников. На такие мероприятия Марта перестала ходить задолго до отъезда. Боялась кого-то не узнать, спутать. Было ей всё это неловко. А тут не вспомнила – не пиши. Хотя посидишь, подумаешь и обязательно вспомнишь.

Бывшие ученики писали, признавались в любви, благодарили, приглашали в гости. Марта с удовольствием отвечала всем и всегда. Подробно описывала свою жизнь, удивляла своих ребят своей концертной деятельностью. Это кто ж когда предполагал, что их Марта Михайловна прекрасно поет? Да, знает в совершенстве немецкий язык, может палатку поставить или спектакль отрепетировать. А вот чтобы петь? И никто никогда не слышал ее голоса-колокольчика. Тогда было не до пения. А вот немецкий язык ребята полюбили. Время от времени Марта писала пару немецких фраз, и было приятно, что тут же получала на свои письма достаточно грамотные ответы.

Как же Марта переживала свой отъезд, свое вынужденное одиночество. И всё время думала: ведь была же возможность остаться. Почему все-таки уехала? Правильно ли поступила?

А тут всё стало на свои места. Достойная старость. Ни от кого не зависит, ведет активную жизнь и бесконечно много общается с теми, кто ей дорог, с теми, с кем хочется.

Только вот пока отмахивается от приглашений приехать в гости принять участие во встрече выпускников.

А собственно, почему? Больные ноги? Страх перед самолетом?

Вот бросим-ка вызов времени. Возьмем концертное платье, купим билет в Москву и выступим перед самыми любимыми и дорогими людьми. Теми, которые утвердили ее в мысли, что всё было в ее жизни не зря. Она вырастила хороших и добрых людей.

Всем – спасибо.

Первое свидание с домом

– МАРИШ, что у нас с Новым годом? Какая намечается программа?

Марина улыбнулась про себя. Это чудо, когда есть такое взаимопонимание с мужем. Конечно, он не забыл, что чуть больше недели осталось до Нового года, этого самого замечательного, самого любимого праздника!

Марина всегда придумывала что-нибудь особенное. Устраивалась вечеринка «про что-то». Сначала Олегу это было, наверное, сложновато. Что, как, почему? А теперь, смотри-ка, сам начал заранее интересоваться. Как же хорошо, что опять все вместе. И нет этих дурацких мыслей, что Марина уедет с Дашкой в Германию, а Олег останется с Денисом здесь. А там будет видно. Что там потом увидишь-то? Нет, всё правильно, так и только так.

– Олежек, еще даже думать не начинала. Эти студенты сумасшедшие как сговорились, всем нужно сдать экзамены досрочно. Все мысли сейчас в университете. А чего бы хотелось тебе? – Марина подошла к мужу и обняла его.

– А давай-ка уже переезжать. Вот прямо тридцать первого и переедем. Как тебе вот такой праздник? Назовем нашу вечеринку в этом году «Переезд в новый дом». Как тебе?

Марина, продолжая обнимать мужа, вся окаменела:

– Ты что, Олег, там же ничего не готово!

– Обижаешь. Что это там не готово? Ты же не ездишь, не смотришь, а там на самом деле вполне уже можно жить!

– Но, Олег, Новый год!

Марина просто потеряла дар речи. Несмотря на то, что в последнее время многое было ею передумано и принято решение по мелочам с мужем не спорить. Но это не мелочи!

– Марина, – твердо сказал Олег, – вечеринка в этом году называется «Переезд». По-моему, очень даже стильно!


Итак, за неделю до Нового года Марину известили о том, что встречать его она с семьей будет в недостроенном доме.

В принципе это было в характере ее мужа. И с чем-то подобным она боролась все десять лет совместного проживания. Но Новый год?! Марина не могла с этим смириться. Самый любимый праздник! Праздник, к которому нужно готовиться, причем неторопливо, с толком, подбирать салфетки к столу, продумывать меню, думать о том, в чем встречать. А тут? О чем можно вообще думать, въезжая в непонятно какой дом тридцать первого декабря после обеда?! Что хорошего там можно отпраздновать? И это при Марининой любви к плановому хозяйству!


Строил этот дом Олег самостоятельно, практически с женой не советуясь. Почему? Так сложилось. Когда стала подрастать Дашка, стало понятно – вчетвером в малогабаритной «трешке» тесновато. Потом дети разнополые, разница в возрасте большая. Начали смотреть новые квартиры. Многие из них были очень даже достойные, но у Олега была идея – жить в своем доме. А может, даже мечта. И он решил эту свою мечту осуществить. Семьей была куплена недостроенная коробка, и Олег начал возводить жилище! Марина эту его мечту не разделяла.

Она в принципе была против дома как такового. Жить нужно в городе и в квартире. Если конкретнее, то в столице и в тихом зеленом районе. Если еще конкретнее, то в Москве и в районе Ботанического сада. Или на худой конец – в Берлине в районе Трептов-парка. А такая перспектива как раз засветила. Марине вдруг предложили вести лекции в Берлинском университете. Как ни странно, семья не приняла эту идею в штыки. А почему бы нет? Восторга особого никто не испытывал, как-то страшновато. Но сама идея до конца не отметалась, рассматривалась и семьей в целом, и самой Мариной. А что, может, действительно рвануть вдвоем с Дашкой? Безусловно, Олег бросить работу не может. Ну и ладно, живут же как-то другие на две страны. Но это были пока только мысли, бродили они в голове свои у каждого члена семьи.

В душе Марина была абсолютно городским человеком, урбанизированным до мозга костей. Да, лето нужно проводить на даче, дети должны дышать свежим воздухом. Это без сомнений. Но зимой? К чему нужен дом? Может, еще корову заведем или козу? Или, например, всё засеем картошкой. Или нужно говорить «засадим»? Марина не знала. Она знала, что хочет жить рядом с метро. Хочет ходить в редкое свободное время по музеям и театрам. И потом, растет же Дашка. Денис, когда был маленьким, посещал все возможные и невозможные секции. И вырос хорошим, образованным мальчиком. Чем Дашка хуже? Почему она должна вместо занятий в музыкальной школе доить козу или полоть эту самую картошку? Или ее полоть не надо? Опять Марининых знаний не хватало. Постоянно думая про эту стройку Олега, она заходила в тупик. Что это значит, свой дом? Вода, что ли, из колодца? Да нет, ну понятно, что все-таки не из колодца. Ну вот, к примеру, потечет унитаз. Что делать? Марина по профессии не сантехник, она филолог, преподает в университете. Муж, конечно, про это знает, но если все-таки из сантехники что-то ломается, он не несется сломя голову что-то чинить. Он говорит:

– Марина, ты что, не видела, у нас потек унитаз?

Разворачивается и убегает на работу.

Марина, тяжело вздохнув, ищет телефон ЖЭКа, вызывает сантехника, договаривается о его приходе, чтобы всё это можно было втиснуть между ее лекциями и Денискиными бесконечными школами. Долго торгуется по поводу цены. Как итог, всё работает, и никто в семье не замечает каких-либо кардинальных улучшений. Что изменится, если семья переедет в дом? Ничего. За сантехника у них, как и раньше, останется Марина. Только где найти там ЖЭК? Или Марине действительно на курсы водопроводчиков записаться? И потом, как ей добираться до своего университета? Нет, нереально. И если уж совсем всё так серьезно, то, может, действительно из двух столиц лучше выбрать Берлин?

Про переезд в новый дом Марина не хотела думать, вникать. Стройку рассматривала как хобби мужа, не более того.

Но в какой-то момент Марина себя уже в Берлине практически увидела. А Олег увидел тем временем себя в новом доме. Вот он и строил его сам, на собственный вкус. Правильным для скромного мужского житья в нем со старшим сыном. Ничего не должно было быть лишнего, ничего не отвлекать внимания от работы. Посуда из ИКЕА, мебель, сделанная своими руками, бытовая техника – советская, изысков никаких. Нам лишнего не надо.

Но так случилось, что с Германией у Марины не складывалось. За эту работу немецкую нужно было бороться, с кем-то уже начинали портиться отношения в университете. И Марина задумалась: а стоит ли овчинка выделки? И потом, все-таки семья. Семья, которая для Марины всегда была на первом месте. Наверное, случилось помутнение рассудка. Ну какой еще Берлин? Смешно просто. И потом, с самого начала раздельное житье с мужем вызывало у Марины смутное противоречие в душе. А чем больше она про это начинала думать, тем сомнения приобретали всё более явную форму. Вызывало недоверие и якобы показное спартанское жилье. Марина начинала тихо опасаться, что и на это жилье найдется спрос, и придется ей двигаться, как той самой стенке. В Берлинский университет решили все-таки не ехать.

А стройка тем временем продолжалась. Даже не стройка, а скорее долгострой, и как-то не верилось, что она когда-нибудь закончится. Ну строит Олег себе и строит. Кто-то солдатиков собирает, кто-то помидоры разводит. Олег вот дом строит. Нескончаемо так.

И вдруг бах! Нужно переезжать. Что не достроили, доделаем по ходу. Сначала Марина восприняла это как шутку, потом поняла по нервному состоянию мужа, что никто уже не шутит. Установлены сроки, их надо соблюдать. Новый год встречаем в Новом доме.

То есть выхода не было. И нужно свыкнуться с мыслью, что салфеток в этом году не будет, как и нарядного платья тоже. Праздник придется встретить в теплом спортивном костюме, а шампанское пить из икеевских чашек. Катастрофа!

Стиснув зубы, Марина пыталась найти в этой ситуации хоть какой-нибудь положительный момент. Не получалось.

Тем более что предновогодняя неделя летела быстро, а собираться никто и не начинал. Марина затаилась: может, муж передумал? И решила сама ничего не спрашивать. А в последний момент сказать:

– Ну всё равно ничего не успеваем. Давай не суетиться. В конце концов, первые январские дни – всё равно выходные. Вот потихоньку и перевезем часть вещей.

Марина в глубине души надеялась, что дом будет такой дачей выходного дня. Нет, ну не жить же в нем постоянно!


Конец года – период, тяжелый для всех. У Марины начало сессии. Студенты пытаются сдать экзамены досрочно, чтобы уехать на каникулы домой. Постоянно приходится оставаться после лекций. Дашка брошенная, хорошо – Денис уже студент. Хоть за ним приглядывать не нужно. Хотя, конечно, как знать. Но про это уже думай не думай. У Олега на фирме тоже сплошной аврал, пошли заказы, посылки, отгрузки. То есть некогда всем.

Действительно – ну какой тут может быть переезд? Поговорили – и ладно. Ну если не получается? Не успели оглянуться, а на календаре уже тридцатое число.

– Мариш, ты детские вещи собрала? – Олег на ходу допивал кофе, собираясь утром на работу.

– Ты о чем? – у Марины аж в груди всё похолодело. Неужели все-таки едем?

– Что значит о чем? Завтра машина заказана на три часа.

– Как машина? А собираться?

– А ты что, всё это время разве не собиралась? Мы же вроде обо всем договорились?

– Олег, а ты что, в какой-то другой квартире живешь? Когда люди собираются, это тюки такие во всех проходах стоят, коробки картонные, людям чай не из чего пить, потому что чашки уже упаковали. Где ты видишь у нас тюки? Вот где? – Марина уже нервно ходила по квартире, заглядывая под кровати, пытаясь найти несуществующие тюки с коробками. – Я думала, что собираться мы будем все вместе! Или опять я всё должна делать сама?!

– Мариш, ты только не волнуйся. Ты же знаешь, на первый случай там всё есть. И чашки, и матрасы. Я поэтому про детские вещи спрашивал. Все-таки дом, знаешь, новый, вдруг отопление не сработает. Волнуюсь, чтобы Дарья не замерзла.

Да, началось. Отопление может и не сработать, как выразился Олег. Надо было действительно Марине на курсы водопроводчиков идти. А она по простоте душевной экзамены у студентов принимала. Цирк.

– Олег, я тебя умоляю. Давай не городить огород. Переедем 2-го, и всё тут.

– Маришка, не думай про это. Всё само собой решится. Ну не собралась, и ладно! Завтра вместе с самого утра и соберемся. Навалимся всем миром и быстро всё сделаем. Я же сказал, машина уже заказана. И потом, я Чистяковых уже пригласил. Они к нам часам к восьми вечера уже в новый дом приедут. Так что как раз к их приезду прибраться успеем. Времени в запасе – вагон! Ну не волнуйся, родная моя, – Олег прижал Марину к себе. – И потом, я на завтра отца позвал нам в помощь. Вот видишь, я всё продумал. Только чтобы ты не напрягалась. Всё, солнышко, убегаю. Буду поздно. Сегодня груз ждем. Так что ты уж Дашуткино покидай в чемодан. А сами мы уж в чем есть. – И Олег убежал на работу.

Марина осталась тупо стоять посреди коридора, обводя взглядом их аккуратную квартиру. Полученная информация не умещалась в голове. Марина даже не понимала, с чего начинать расстраиваться. И что ее обидело больше всего. Приезд Чистяковых или участие в сборах Виктора Кузьмича? Или разговор про неисправное отопление? Ну почему у Олега всё всегда так легко! Это потому что Марина большую часть забот везет на себе. А вот нельзя так! Вот как раз тот самый случай, когда она предстоящие заботы решила поделить с мужем. И что? Будет завтра делить их с его папой. Какой ужас! Ведь могла же потихоньку собрать всё в течение недели. Ну, поспала бы поменьше. А теперь что? Просто даже непонятно, за что вперед хвататься. Катастрофа. И главное, сейчас надо бежать в университет. И студенты расписаны сегодня до позднего вечера. Их тоже отменить нельзя. Ребята на нее рассчитывают.

Марина выдохнула, как спортсмен перед взятием тяжелого веса, и пошла готовиться к работе. Значит, будем паковать вещи. А какой есть другой выход? И потом, она же сама решила с мужем не конфликтовать, обращать внимание только на лучшие его стороны. Нет, сама виновата, только сама. Надеялась, что муж забудет. Это когда он что забывал? Это он про Марину мог что-то забыть, а если дело касалось его интересов, то это никогда. А главное, Чистяковы и свекор. Ну это же надо было додуматься! Как она будет собирать вещи в присутствии Виктора Кузьмича?! И почему Марина не собирала тюки всю эту неделю? Всё. Думать про это не будем. В конце концов, Марина работает с людьми и должна быть приветливой, а не нервной, и выглядеть хорошо. Никого не интересуют ее семейные проблемы.

Сейчас времени нет, но можно по дороге в метро набрасывать в голове план, что нужно везти в самую первую очередь. В метро входить еще как минимум через полчаса. Так что последние полчаса Марина решила пожить спокойно. И на время забыть про переезд.


И вот наступил радостный день 31 декабря.

Виктор Кузьмич приехал к семи утра. Видимо, чтобы было побольше времени на сборы. Семья к такому раннему приходу была явно не готова. Марина не знала, за что хвататься: умываться самой, варить кофе для свекра, кормить Дарью или сразу же начинать паковаться. Настроения, конечно, не было уже никакого.

– Пап, а ты чего так рано? Давай с нами завтракать, – Олег радостно приветствовал Виктора Кузьмича.

– Некогда, ребятки, некогда. Я смотрю, вы и не начинали совсем. Давайте, вы ешьте, а я потихоньку складываться начну.


У Марины сразу начала болеть голова. И естественно, понять ее было можно. Не у каждой в шкафу порядок настолько идеальный, что можно показать это безболезненно свекру. А Олег уже начал открывать дверцы и показывать отцу, какие вещи можно складывать в чемоданы. Отказавшись от кофе, Виктор Кузьмич рьяно принялся за работу. Нет, это было выше Марининых сил. Она постаралась оттеснить Виктора Кузьмича от полки со своими колготками и предложила ему паковать постельное белье и скатерти. Наспех умывшись, Марина сама начала складывать свои вещи, пока до них не добрался свекор. Олег побежал в овощной магазин за пустыми коробками. Под ногами крутилась голодная Дарья.

– Дашутка, займись чем-нибудь, не до тебя. Денис, дай ей что-нибудь поесть, – Марина бурлила изнутри, хотя и понимала, что бесполезно. Пыталась думать про нервные клетки, которые не восстанавливаются, но постоянно соскальзывала мыслью на незваных гостей. А это, ни много ни мало, семья из трех человек. Заметьте, на все новогодние дни! То есть их надо будет кормить (чем-то и из чего-то), укладывать на что-то спать и развлекать. Опять же, Виктор Кузьмич постоянно делал какие-то замечания по улучшению сборов. Например, он вдруг придумал снять зеркало из ванной комнаты. Марина встала стеной между зеркалом и свекром.

– Олежка сказал, что там у вас зеркала нет. Как же умываться без зеркала?

– А как я здесь буду умываться без зеркала, когда обратно вернусь? Виктор Кузьмич, повесьте зеркало на место. А где, кстати, Олег?

– Куда-то убежал. Сказал, через полчаса вернется.

– За коробками? – уточнила Марина.

– Нет, сказал, ему что-то надо купить.

Ну вот, что-то купить. Может, Марине тоже купить что-то надо. Она же здесь, веселит мужниного папу и таскает вещи. Нет, ну почему так? Или Олег думает, что общение с его папой приносит Марине глубокую радость?

Полчаса растянулись на все четыре. Марина с Виктором Кузьмичом собрали все вещи и погрузили их в машину. Всё это время свекор с живым интересом рассматривал вещи Марины и Олега, не давая ничего выкинуть и удивляясь, зачем им нужно то или это и почему личные вещи Олега имеют не очень надлежащий вид. Нельзя сказать, что всё это время Марина с Виктором Кузьмичом ругались. Отнюдь. Марина делала лицо изо всех сил. Все-таки, во-первых, папа, во-вторых, человек, между прочим, в свой выходной работает!

Когда, наконец, в дверях показался Олег, терпение у Марины лопнуло. Она решила всё ему высказать – и про переезд, и про гостей, и про папу, и про то, что вещи тут с утра сама тягает.

Олег пытался затолкать Марину в кухню и прикрыть дверь, чтобы папа не расстраивался. Папа тоже не хотел расстраиваться и плотно закрывал дверь, прячась от ругающихся детей в спальне. Надо отдать должное, что нервничала в данной ситуации одна Марина. У остальных всё было хорошо. Папа обрадовался, что сын все-таки вернулся, хоть и через четыре часа. И, наверное, его впечатлило наличие большого количества вещей у Олега, может, и не очень надлежащего вида. Олег тоже не расстроился. А что расстраиваться: вещи как-никак упакованы, в машину погружены. Причем где он был – не говорил, молчал как партизан. И чем сильнее Марина заводилась, тем угрюмее он становился и сильнее замыкался в себе.

И Марина сама себе уже не верила, выдержит ли она на этот раз. Или чаша терпения переполнилась? Она пыталась заниматься аутотренингом: просто очень устала, и ничего такого сверхъестественно не произошло. Что она, мужа своего не знает? В конце концов, собрались же без него. Уж рассказал бы, где был, да и ладно. И Чистяковых этих встретить можно. Они люди хозяйственные, еще и стол праздничный накрыть помогут!


А стрелки часов неумолимо бежали вперед, и до Нового года времени оставалось всё меньше.

И вот вся семья погрузилась в машину и едет жить в Новый дом. Марина, правда, про это еще не знает, она едет отбывать один день, даже, скорее сказать, ночь – Новогоднюю. И невдомек ей, что только войдя в этот пока еще холодный и не очень уютный дом, она больше никогда не захочет уходить из него. Из этого милого уголка, с такой нежностью и любовью построенного для нее и детей ее мужем. Она найдет в этом еще не достроенном доме всё, о чем мечтала и для чего никогда не было места в квартире. Она еще раз поймет, что у нее есть семья. И это главное. И все эти мелочи, обиды – это такая ерунда. Они любят друг друга, что еще нужно?

Еще в машине, на подъезде к дому, они, как водится, практически помирились. И, как всегда, сумели объяснить друг другу, что в их совместной жизни главное, а что не главное.

– Входи, Мариш, я очень хотел, чтобы тебе понравилось.

Марина огляделась. Перед ней открывалось большое свободное пространство. Много света, много места.

В углу уютной, отделанной деревом комнаты стояла живая елка, пахнущая детством и апельсинами. Под елкой лежал красиво упакованный пакет. Ну, конечно же, подарок для Марины. Как она могла не догадаться, куда Олег исчез на те самые четыре часа? Ну конечно, он искал ей подарок. Как всегда, в последний момент, как всегда, может, не очень всё это было к месту. Но он старался, и он такой человек. И Марина научилась уже воспринимать мужа таким, какой он есть. Или бы у них ничего не получилось.

Марина достала из сумки свой сверток и положила рядом с пакетом Олега. Они будут рассматривать свои подарки, как обычно, под бой курантов. А детям подарки принесет Дед Мороз. И нужно еще продумать, как это будет выглядеть. Ничего, они придумают, они всегда что-нибудь придумывали, и Дашутка не сомневалась: Дед Мороз, конечно же, существует.

Марина улыбнулась, посмотрела весело на Олега, на детей.

– Ну что, здравствуй, наш дом!!! И не забудьте мне напомнить, через пять лет вечеринка будет называться – «Первый юбилей нашего дома»!

Другая жизнь

Ничто не сходит с рук.

ни самый малый крюк

с дарованной дороги,

ни бремя пустяков,

ни дружба тех волков,

которые двуноги.

ВСЁ, нужно вставать, 6 утра.

Как же неохота. Вроде бы можно привыкнуть за столько-то лет. А всё равно каждое утро начинается с одной и той же мысли. Ну кто придумал эту работу? Да уж дело и не только в работе. И детей надо растолкать, и в школу собрать, и себя в порядок привести, и что-нибудь выкинуть из морозильника, чтобы вечером ужин приготовить. Хотя Виктор в командировке, можно особо не суетиться. Вот ведь удивительное дело: стоит кому-то из их семьи отлучиться – или дети к бабушке уехали, или Виктора дома нет, – и сразу кажется, что что-то меняется. Можно про ужин уже не думать. Женская логика, короче говоря!

Ну всё, хватит валяться! Татьяна с трудом встала с кровати. Накинула халат и поплелась в ванную. Самое сложное – сделать первые шаги. Потом уже будет легче, сработает многолетняя привычка. По пути, как всегда, включила чайник и крикнула ребятишкам:

– Иришка, Вадик, встаем!

Какие они все-таки разные. Всего-то два года разница. Вадька – как Ванька-встанька! Только за плечо тронь, тут же кубарем скатывается с кровати. А Иринка будет ныть, вздыхать, ругаться. Этим она пошла, безусловно, в Татьяну. А Вадик – он в отца. Виктор тоже встает очень легко. А он вообще человек легкий. Всё у него споро, всё без видимых каких-то проблем.

Таня была с Виктором счастлива. И вот опять при мыслях о муже она в глубине души улыбнулась. Любила его Татьяна. И, наверное, не меньше, чем в тот самый первый период ухаживаний. Сколько они вместе? В этом году будет четырнадцать лет. Как один день. И вот, пожалуйста, двое детей. И всё-то в жизни путем. Хорошая работа, с квартирой родители помогли. Все-таки, наверное, есть кто-то свыше, кто их семью бережет. Подруг послушаешь – у кого пьет, у кого гуляет, у кого денег мало зарабатывает. Правда, вот командировки эти бесконечные. Ну что тут сделаешь? Издержки. Зато все вместе летом едут отдыхать на три недели обязательно. Это святое. И дети чтобы климат на меньшее количество времени не меняли, и чтобы семьей только для себя побыть. Потом весь год этот отдых вспоминается. У Татьяны как у врача отпуск большой. А Виктору, конечно, тяжело найти столько дней – он строитель, заведует крупной фирмой. Но эти летние три недели – это святое.

Татьяна быстро готовила завтрак, заодно выясняя у Вадьки, почему опять поругался с другом Курочкиным, время от времени заглядывая в комнату Иринки проверить, на каком та этапе. Всё нужно успеть, на работу опаздывать нельзя. Но Татьяна никогда и не опаздывала. Всё было отработано. Часы всё время перед ней, и на каждое движение должно уйти минут ровно столько, не больше и не меньше.


Телефонный звонок застал их практически в дверях.

– Мам, пошли, не будем брать трубку.

– Да ладно, давайте, бегите, я подойду, пять минут у меня еще есть. Может, из больницы. У меня там больной один тяжелый. Ирина, пожалуйста, Вадима прямо до класса доведи.

– Ну, мама! Что я, маленький, что ли? Позор какой! И так все мальчишки надо мной смеются.

– Да ладно, ладно, больно ты мне нужен. Еще с тобой на другой этаж тащиться.

– Ира, ты старшая! Идите и не ругайтесь. Господи, ну кто ж такой нетерпеливый! Давно бы уже трубку положили. Слушаю вас, говорите! – Татьяна, запыхавшись, добежала до телефона.

На другом конце ответил взволнованный женский голос:

– Ой, дорогая, как хорошо, что вы трубку сняли. А то я вообще уже не знаю, что мне делать. – Голос был молодой, немного усталый, чувствовался провинциальный, а может, южный (Татьяна сразу не поняла) акцент.

– Кто вам нужен? – Татьяна уже начала нервничать. Что за люди! Привыкли, что в деревне все друг другу родственники, думают – здесь так же.

– Мне Виктор нужен.

– Виктора Петровича нет. Он в командировке. А кто его спрашивает?

– Это его жена. Мы приехали с сынишкой, он нас встретить был должен. И нет его. А я не знаю, что мне делать. Слушай, когда он будет? Я тогда сейчас сама приеду. Адрес у меня есть. Ой, мы так намотались. Сын уже еле на ногах стоит. Если б я знала, что это так далеко, в жизни бы не поехала. И братья меня отговаривали. Только как бабушке внука не показать? Не по-человечески это. Ну, правильно же? Что вы там молчите?! Алло! Алло!

Татьяна слушала и не слышала – и не понимала, это с ней или это про кого? Да нет, глупость какая-то.

– Девушка, девушка, постойте. Кто вам дал этот номер? Я думаю, это какая-то ошибка. Здесь нет человека, который вам нужен.

– Да нет, ну как же нет! Послушай меня! Виктор Петрович Мельников. Правильно?!

Татьяна почувствовала, что почва начала уходить у нее из-под ног.

– Женщина, алло! Слышите меня?! Это квартира Мельникова? А вы кто? Вы его мать? Извините, мы ведь с вами даже не знакомы. Виктор всё говорил: «Некогда, некогда». Вот решила сама приехать. Алику уже годик, а он бабушку не видел. А я телеграмму же послала. Вы что, разве не получали?

В этот момент раздался звонок в дверь.

– Подождите, не вешайте трубку. – Татьяна как автомат пошла к входной двери. Как раз принесли телеграмму:

«Прилетаем утренним рейсом. Встречай. Лиля, Алик».

– Значит, вас зовут Лиля?

– Нуда, да. Слава Богу, вы всё наконец поняли. Ой, как хорошо! Я Лиля, жена Виктора. Меня в Ереване братья проводили, а здесь я совсем одна. Ни родных, ни знакомых. Ну это ничего, главное, я до вас дозвонилась. Теперь уже не страшно. У меня вещей немного, я и сама сейчас такси возьму и доберусь до вас. А Виктор-то где?

– Он в командировке. – Татьяна всё продолжала автоматом отвечать на вопросы, оставаясь при этом практически спокойной.

– Нет, нуты подумай, а?! В командировке! И что это всё командировки, командировки. Ну это не страшно. – Лиля говорила, говорила, и в какой-то момент Татьяна поняла, что на другом конце разговор уже окончили. И она стоит просто так с трубкой в руках посреди коридора. В трубке раздавались короткие гудки. Сколько вот так она стояла? Она не знала, она ничего не знала. И не понимала. Что это? Что это вот сейчас было? Таня очнулась. Нужно что-то предпринять.

Нет, нужно сначала понять, что все-таки произошло. В коридоре висело большое зеркало, и Таня увидела в нем свое отражение. Она. Не она. Красивая молодая женщина. Тридцать восемь лет – конечно, молодая. Красивая. Ну, не такая уж молодая, наверное, но стройная, со вкусом одетая, блондинка. А эта, значит, из Еревана? Значит, она черная, раз там у нее братья живут. И говорит нечисто, с явным акцентом. Правда, грамотно.

«Виктор, Виктор, ну как же ты мог? А я? А дети? А наша дружная семья, а отпуска наши, а наша вера безграничная друг в друга? Да просто вот всё, что в молодости вместе прожили? Как же это всё предать-то можно было?» Таня никак не могла прийти в себя.

Сколько сложного вместе пережили. Сначала Танина учеба. Решили, что «академ» она брать не будет. С детьми сидели по очереди. Виктор был отличной нянькой. Вместе недосыпали, вместе уставали как собаки, но это всё было неважно. Уткнуться мужу в плечо, подремать пятнадцать минут – и Татьяна снова была готова бежать к детям, сдавать экзамены, готовить обеды. Усталости не чувствовалось. Потом создавал свою фирму Виктор, залезли в долги, отказывали себе во всем. Понимали, что нужно потерпеть. Что это временно. Зато потом… Всё будет потом. И вот это «потом» вроде бы наступило. И что? Что теперь? Да нет, нет. Это всё ошибка. Ну конечно, ошибка. При чем здесь Лиля?

Татьяна наконец очнулась, повесила трубку и прошла в комнату. В большой комнате пробили часы. Боже, сколько времени? Работа же! У Тани зашумело в голове. Так, нужно собраться. Нужно всё по порядку.

Что все-таки произошло? Позвонила незнакомая женщина. Она, безусловно, ошиблась номером. Конечно. Но, тем не менее, она сейчас с годовалым ребенком едет к Тане домой. С какого-то вокзала или аэропорта. Из Еревана. Это у нас куда люди из Еревана приезжают? Неважно. Но в пределах часа они должны быть здесь. Сколько вот так Татьяна здесь в ступоре стоит? Минут, наверное, уже двадцать. Значит, они едут сюда. А может, они совсем в другое место едут? Ну, женщина просто ошиблась номером. Ну почему Татьяна так разволновалась? Да, собственно, и не разволновалась она еще сильно. И даже и начинать не надо. В руке Таня сжимала листок бумаги. А это что еще? Боже! Телеграмма. «Прилетаем утренним рейсом…» Татьяна лихорадочно начала искать на бланке ошибки. Адрес! Всё правильно… Кому телеграмма! Нет, нет, этого не может быть, никакой ошибки. Получается, сейчас сюда едет совершенно посторонняя женщина с годовалым ребенком, которая утверждает, что вот этот дом не Танин, а ее, муж не Танин, а ее. Просто детектив какой-то. Таня никак не могла собраться с мыслями. Господи, да надо же позвонить Виктору! Ну почему она такая несобранная! Ну вот сейчас он сразу всё объяснит, посмеется над Татьяной, и всё встанет на свои места. Ну конечно, только так.

Телефон Виктора не отвечал.

И вдруг у Татьяны всё оборвалось внутри. Она поняла, что всё уже произошло. И ничего в ее жизни уже назад не вернуть. Вот это ее сегодня беззаботное утро было последним. И больше его не будет никогда. В ее жизни произошло что-то очень плохое. Очень. Она еще не могла понять – что, но понимала, что всё теперь будет по-другому. И неизвестно еще ей самой, как она на всё среагирует, найдет ли силы, сделает ли всё правильно. Пока она знала, что еще не в теме. Все-таки Татьяна была врачом и с основами психиатрии была знакома. Пока ею еще не завладели чувства, и надо было быстро принять хотя бы самые простые решения. Неизвестно, что будет потом. На что у нее хватит сил, на что нет.

Сначала надо всё организовать. И не думать, ни о чем не думать. Думать будем потом.

Итак, первое – работа.

Таня набрала номер главного врача.

– Петр Семенович, это Татьяна Александровна. Меня сегодня на работе не будет. Тут у меня потоп в квартире. Слесаря вызвала. Не знаю, когда управятся… Спасибо вам. Да сама не знаю, думаю, соседи сверху. Это точно. Да, не повезло. Да уж не первый раз. Спасибо, я позвоню.

Хорошо. Проблема первая решена. Петр Семенович был очень хорошим мужиком, всегда мог войти в положение.

Второе. Гостиница.

– Сонечка, привет, это Таня. Как вы там? Да всё у нас хорошо. Слушай, тут к нам гости нагрянули. У тебя там номера свободного не будет? С завтрашнего дня? Нет, нет, мне сегодня нужно, кровь из носа. Перезвонишь? Жду.

На Соню можно положиться, что-нибудь придумает.

Дальше. Дети.

– Мама, это я. Почему? Ничего не случилось! Мама, у меня нормальный голос. Не выдумывай, пожалуйста, и меня не накручивай. Мама, мне надо, чтобы Иринка с Вадиком пару дней пожили у тебя. Мама, я потом всё объясню. Ну, я сама еще ничего не знаю. Да, все здоровы. Виктор в командировке. Всё, не волнуйся. Я перезвоню.

Татьяна пыталась быстро решать все вопросы. Она понимала, что если во всем этом есть хоть малейшая часть правды, то ей этого не перенести. И не надо, чтобы были дома дети. И нужно как-то самой подготовиться. Что дальше? Приготовить ужин. Хотя зачем? Кому? Кто это теперь всё будет есть? Дети же к маме уезжают.

Вроде бы ничего не забыла.

И все-таки что же произошло? Татьяна боялась думать, боялась задуматься. Ну как это может быть правдой? Ну как? Но голова начала работать отдельно от нее. Что значит жена? А ведь не была она официальной женой Виктора. Уже пять лет как не была. Это нужно было чтобы получить квартиру. Тогда им пришлось развестись. Оба хохотали, долго друг над другом подшучивали, но никто не усмотрел в этом плохую примету. Какая разница? Зато живут теперь по-человечески. Конечно, нужно было сразу расписаться, как всё с квартирой получилось. Так и задумывалось с самого начала. Но то было недосуг, потом хотели к празднику какому-нибудь семейному приурочить. А потом… Татьяна задумалась… Потом ведь Виктор про это перестал говорить. Причем как-то недавно Татьяне в голову эта мысль пришла. Мысль пронеслась фоном к ничего не значащему разговору, Татьяна тут же эту мысль выкинула как ненужную и продолжала жить счастливо. В любви с детьми и мужем.

«А может, он просто потерял паспорт и какие-то аферисты этим воспользовались? Ну конечно, вот же объяснение. Ну почему эта мысль не пришла в голову сразу?» Нет, буквально перед командировкой Виктор перекладывал бумаги из одного портфеля в другой, и Таня увидела в его руках паспорт. Спонтанно она протянула к нему руку, есть у нее такая привычка – рассматривать на паспорте фотографии, удивляясь, ну почему люди получаются на этих фотографиях такими несимпатичными. Виктор же руку с паспортом отдернул, быстро спрятал его в портфель, портфель замкнул и отнес его в коридор. Таня хотела было что-то спросить, но Виктор тут же сменил тему разговора. И Татьяна опять дала себя заговорить.

Таня вдруг начала понимать, что ведь всё это явь. Ей ничего не снится, в жизни ее и ее семьи случилось что-то страшное.

И вот пока она еще ничего точно не знает. А может, лучше ничего и не знать. Вот сейчас взять, порвать эту телеграмму, закрыть входную дверь на ключ и уйти из дома. И сделать вид, что ничего этого не было. Но Таня понимала, что это уже было. Это уже случилось и никуда этого уже не выкинуть.

Телефонный звонок раздался так внезапно, что Таня вздрогнула от неожиданности.

– Татьяна, всё, я долетел. Не волнуйся. Вечером позвоню.

– Виктор, подожди, – Татьяна практически крикнула в трубку, она испугалась, что Виктор сейчас отключится. – У нас тут проблемы.

– Что такое? Что-то с детьми?

– Нет, наверное, с тобой. – Татьяна замолчала. – Тут к тебе приехали.

– Тань, кто? И почему ты говоришь таким загробным голосом?

Виктор говорил бодро, но Таня уже услышала нервные нотки.

– Лиля с Аликом. Они сейчас едут к нам домой.

На другом конце провода повисла тишина. Бог мой! Значит, всё так. А что, разве Таня сомневалась? Конечно, сомневалась. Конечно, надеялась, что всё это нелепое совпадение. Что всё это не может быть. И вот, он даже не пытается что-то объяснить.

– Таня… Тань, я сволочь.

Татьяна бросила трубку и наконец разрыдалась. Кончилась выдержка, кончился весь запас прочности. Сил больше не было. Она отключила городской телефон от сети, выключила мобильник. К чему? Что он может объяснить? Всё этот дурацкий фиктивный развод! Кому он был нужен?! Таня металась из комнаты в комнату. Да нет, ну конечно, нужен, иначе не было бы у них вот этой самой квартиры. И что теперь с ней делать? Нет, ну как же она ничего не заметила?!

А ведь говорят, что жена должна сразу почувствовать. А Таня? Что же она? Неужели она была плохой женой? «Алику уже годик». То есть по крайней мере два года. Что было за эти два года не так? Да нет, ничего необычного. Только когда Татьяне замечать-то? Больница. Там постоянно чужая беда, нужно других людей успокаивать, с их бедами справляться, чужих людей по-новому жить учить, кого с болезнями, кого с потерями. Дома – готовка, стирка, да и ребята с их вечными проблемами. И за собой успевать следить надо было. И всё на бегу. И парикмахерская, и маникюр. Врач, руки всегда должны быть в порядке. И как огромное облегчение – возвращение из командировки Виктора. Когда можно наконец расслабиться и всё-всё ему рассказать. И про ребятишек, и про мамин непростой характер, и про склоки на работе, и про последний сложный случай с больным. И он всё выслушивал, и всегда давал нужные советы, и всегда находил тот единственный выход из, казалось бы, безвыходной ситуации. Что же это было? То есть всё это время у него уже была другая семья?! Боже, Боже, надо взять себя в руки. «Я сильная, я сильная, я выдержу», – повторяла Таня.

В дверь позвонили. Таня успела умыться и немного привести себя в порядок. ОНА не должна увидеть ее такой. Пусть не видит Таниной слабости.

На пороге стояла молодая женщина. В одной руке чемодан, в другой хорошенький кудрявый мальчишка. Нет, на Виктора он определенно не похож. Хотя Виктор блондином тоже не был. Вот Вадик – это да, копия. А этот Алик?

– Проходите.

Таня старалась не смотреть на свою соперницу. Просто показала рукой, куда идти, и сама первая прошла в комнату.

Лиля женским чувством поняла, что что-то не в порядке. Хотя на что, вообще говоря, она рассчитывала, когда ехала сюда? Или у них там по-другому? Каждый соседский дом – твой собственный.

– Вы извините, может, я без предупреждения. Неудобно как-то. Вот и Виктор уехал. А мама Виктора где?

– Мама Виктора умерла десять лет назад.

– То есть как умерла? А вы кто, сестра? Извините, а можно Алику попить? Замаялся совсем. И спать хочет. Мне его куда уложить можно?

У Татьяны не было ни жалости к ребенку, ни понимания к этой женщине.

– Вода у нас на кухне. Кипяченой можно попить из чайника. А спать вы здесь не будете. Я вам уже заказала гостиницу. Вот вам адрес. Остановка такси прямо напротив нашего дома. Приедет Виктор – найдете его и решите с ним все вопросы. Простите, я к вашему визиту была не готова и, к сожалению, не имею ни малейшего желания вас принимать. Все вопросы задавайте Виктору. Пусть он вам подробно расскажет, кто я и что. Хотя, честно вам скажу, всю жизнь считала, что жена ему я.

– Как вы?! – Лиля ошарашено смотрела на Таню. – Он же с вами развелся?!

Таня не знала, что говорить дальше. И кто бы мог подумать, что придется пережить ей когда-нибудь такой страшный разговор. Почему она должна сейчас оправдываться? Перед кем? А с другой стороны, чем виновата эта женщина? Да и какая женщина-то? Молодая совсем девушка. Губы трясутся, глаза наполнены слезами. Одной рукой теребит платок, другой гладит по голове своего сынулю, ползающего у нее под стулом.

– Да, официально да. Только нам нужно было квартиру получить. Вот эту самую. Но мы никогда не расставались и жили всё это время вместе.

Таня все-таки начала отвечать. Она дала вовлечь себя в этот разговор. Хотя клялась себе, что нет. Нет. Сразу же выпроводит эту семью за дверь и не будет рвать себе душу. А теперь поняла. Всё. Понесло. Теперь не остановиться, пока не расскажет правду. Как в плохом кино. Как в дешевом сериале.

– Нет же! Виктор говорил, что вы давно расстались. Он помогает вам детей воспитывать. Но живете вы давно уже не вместе!

Татьяна молчала. Всё это было выше ее сил. Объяснять, оправдываться? Доказывать? Просто нужно принимать решения. Правильные. Значит, он не смог. А эта дурочка ничего не знала, ни о чем не догадывалась. Придется Тане самой.

– Нет, нет, вы не подумайте. Мне ведь чужого не надо было. И если бы я знала раньше. – Теперь уже смогла взять себя в руки Лиля.

Таня наконец заставила себя на нее посмотреть. Молодая, но не девчонка. Может, лет двадцать семь. Хотя восточные женщины выглядят старше своего возраста. Красивой ее назвать было сложно. Черты лица яркие, но крупноватые, что ли. Нос с горбинкой, широкоскулое лицо. Шевелюра черных кудрявых волос, уже слегка подернутых сединой. Всё естественное, никакой косметики, крупные руки, широкая кость. Виктор, Виктор, тебе же всегда нравились тоненькие, миниатюрные женщины. И Танюшу всегда он статуэточкой называл. Всегда говорил: «С тобой годы ничего не делают: как была Дюймовочкой, так и остаешься. Всю жизнь на тебя любоваться можно». И тут совсем другая женщина, другой типаж. Нельзя сказать, что настолько Татьяна была в муже уверена, не ревновала его. Ревновала, и еще как! И всегда убирала из окружения маленьких подруг. Другие ей были не конкурентками. Так она считала. Да и Виктор постоянно убеждал ее и в любви, и в преданности.

– Он к брату в дом в гости пришел. Два года назад это было. С коллегой по работе. Вечер такой был хороший. Много разговаривали. Я помогала готовить. Убирать потом. И проводить он меня вызвался. Гуляли с ним долго. Короче, можете меня осуждать, только он у меня в ту ночь остался. Я его ни о чем не спросила, и он обещаний не давал. Просто так случилось. Мне он очень понравился. И мне было всё равно. Я поняла, что это мой мужчина. Никаких слов с него не брала, конечно, у нас это не принято, родственники разбираются.

– А я думала, у вас до свадьбы не принято.

– Э-э! Это раньше было. Потом мне не восемнадцать лет. И это моя жизнь! Потом он уехал. И стал приезжать. И всё было как всегда. Приходил, мы с ним разговаривали много, я для него специально долму готовила. Так продолжалось, пока я не поняла, что жду ребенка. Рассказала братьям. Тут уж они сказали: «Всё! Теперь наше дело. И не вмешивайся. Этого дела мы так не оставим. Что случилось, то случилось, а пусть он нам в глаза посмотрит и расскажет, что делать собирается». Я не против была. Сама женщина такой вопрос задать не может. А выяснить как-то надо, чью фамилию будет ребенок носить. В следующий раз Виктор приехал, а дома у меня братья сидят. У меня их трое. «Так и так, – говорят, – нужно ответ держать, что делать собираешься. Надеемся, что голову нашей сестре не морочил, женишься и ребенку имя свое дашь, а там поступай уже как знаешь». Виктор, конечно, такого расклада не ожидал. «Мы, – говорит, – с ней и сами разберемся». – «Сами вы уже разобрались. Неужели женат?! Пеняй тогда на себя». – «Нет, – говорит, – не женат. Могу паспорт показать». Я этот паспорт сама видела… Поскольку срок уже большой был и живот виден, свадьбу особую играть не стали, только самые близкие были. Но Виктор мне рассказал, что дети у него есть – двое, и он их воспитывает. А про жену я не спрашивала, слушай! Сама решила! Раз штампа нет, значит, не женат! Это потом он сказал, что в разводе… Звать тебя как?

– Татьяна.

– Значит, так. Действительно, в другом я мире живу. Мы с ним про любовь не говорили. Ни к чему это всё. Но был ведь он со мной. Не заставляла. И возвращался всегда. И ребенку радовался. Значит, не разобралась я в чем-то. Только жизнь чужую я рушить не хочу. Где там твоя бумажка с адресом? Поедем мы. Не по-людски всё как-то. И прости ты меня. Наговорила я тебе. Как жить-то будешь после всего этого? Э-э, не думай, женщина, забудь. Семья у тебя, дети. Мы ведь с Виктором и вместе-то были от силы раза три. Приятен он мне был. Да. И время поджимало. И ребенка надо было рожать. А он? В любви мне тоже не признавался. Что про тебя не рассказал? Грех. Но у мужчин это принято. Где остановился, там женщина. Это нормально. Я так думаю. Вот Алик, он его фамилию носит. И отцом его считает. И это никуда не деть. Но нам с тобой это всё не решить. Мужчины пусть решают.

Лиля взяла свой чемодан, перекинула через плечо уснувшего Алика и вышла из квартиры. У Татьяны не было сил встать, проводить, помочь. Не было жалости ни к этой женщине, ни к себе. Будут решать мужчины? А вообще-то почему? Что там говорила Лиля? Где остановился, там женщина. Что это? В конце концов, мы же люди.

Нет. Решение Таня будет принимать сама. И она уже его приняла. Будет тяжело. И, наверное, она потом пожалеет. И обязательно осудят дети. Значит, будет так. Но по-другому она не могла. Есть вещи, через которые переступать нельзя. Потому что потом не будешь себя уважать. А это страшно – жить, саму себя не уважая. Или если договоришься с собственной совестью. Или смотреть на мужа и всю жизнь потом вспоминать вот эту страшную ситуацию. Она вычеркнет эти счастливые годы, и она будет строить новую жизнь. Что у нее получится? Таня не знала. Но она выдержит встречу с Виктором, и решение ее не изменится. Жизнь продолжается. Совершенно другая жизнь.

Увидеть Париж и умереть

УВИДЕТЬ Париж и умереть!

Я всегда именно так думала про Париж, свидания с Парижем ждала много лет, готовилась к нему.

В Париж нас пригласили съездить наши друзья – немцы Рената и Густав. Ну, друзья не друзья – вопрос спорный, но знаем мы друг друга давно. Сейчас, по прошествии большого количества лет, поняли, что уж, наверное, все-таки не друзья. Да и кого сейчас в нашей сложной жизни можно назвать друзьями? Наверное, только хорошо живущих друг с другом мужа и жену. Тогда мы этого не знали, в Париж хотелось, сами бы поехать мы не решились. И страшно, и французского языка не знаем, и дорого. Бахеры нас уговорили, они в Париже бывали неоднократно, по-французски две фразы знают, и вообще Густав – он такой человек мира (как он сам себя называет), умеет быть органичным в любом обществе, в любой компании. Правда, в конце такого общения не все и не всегда чувствуют себя комфортно, но он всегда собой доволен. В какой-то момент нашего знакомства мы наконец приняли решение поехать во Францию. Всё срослось, сроки уточнены. Мы едем в Париж. Ура! Неужели? Не могу поверить своему счастью!


Решили ехать на машине из Германии и стартовать из Кёльна. В Кёльне живут родители Густава – Карл и Гизелла. У них собственный дом, сделанный в старинном стиле – небольшой, но очень уютный. Мы с мужем бывали в этом доме достаточно часто, и я его очень полюбила. Каждый раз на пороге дома нас встречали такие благообразные старички, она всегда в капроновых чулках и в бусах, он всегда в шейном платке. Всё остальное – это ладно, но эти чулки и шейный платок всегда меня умиляли. Еще меня умиляло то, что сколько раз мы садились за стол, столько раз доставался новый сервиз. Мы же как у нас в России привыкли: один сервиз – парадный для гостей (лучше если это будет «Мадонна»), а на каждый день что-нибудь попроще, что не жалко разбить. Ну и билось, конечно! Поэтому на каждый день всегда был некомплект.

После посещения Кёльна я дала себе слово, что есть буду всегда из парадных сервизов, на праздник ничего приберегать не буду и на столе всегда у меня будут стоять одинаковые тарелки!

Приезжая в гости, мы всегда привозили подарки – икру, конфеты, водку. Интересно, что все наши нехитрые презенты ставились на какой-нибудь стол в углу и стояло это всё вплоть до нашего отъезда, иногда несколько дней. Да… брезгуют, значит, и на стол не поставили, не открыли, не попробовали. Даже не убрали! Так и стоят наши бедные подарочки, никому не нужные. Потом, когда то же самое происходило и в других домах, я всё поняла. Это у них такие правила хорошего тона. Немецкие друзья демонстрируют нам, как они любуются нашими подарками. А есть их они будут втихаря, когда мы уедем, за закрытыми дверями.


Едем по автобану через Бельгию. Бензин, естественно, пополам, мы уже привыкли к этому, дружба дружбой, а бензин посчитаем! Сейчас уже удивляюсь, почему с нас не спросили за амортизацию автомобиля? Периодически за руль сажают моего мужа. Сережа, нервно улыбаясь, отказать не может. Я слегка побаиваюсь, мы не умеем ездить 200 км в час, и по автобану не умеем! Для нас всё немножко диковато, весь этот их порядок. Но в грязь лицом ударить нельзя, еще будут у нас в этой поездке такие возможности! После часа такой езды мой муж весь мокрый, он долго не может прийти в себя, но испытание на прочность проходит на пять с плюсом!


Въехав в Париж, машину сразу ставим на стоянку. Оказывается, передвигаться будем пешком, деньги нужно экономить, бензин очень дорог (даже половина бензина! Ну что за люди?). Но мне уже на всё наплевать, я уже в Париже! В Париж я влюбилась сразу, с самой первой секунды. Я поняла, что это абсолютно мой город, его воздух, его люди, язык, всё-всё. Просто сидела на скамейке и наслаждалась счастьем, лелеяла чудную мысль – я и Париж. Вся остальная команда рысью бегала по городу и искала для нас гостиницу. Задача была не из простых, гостиница должна была быть «две звезды», при этом нужно было еще получить скидку!

Видимо, удобства будут на этаже или вообще за углом, но меня это уже не пугало. Я готова была спать прямо вот на этой лавке. Периодически мои спутники пересаживали меня в другое место, поближе к очередному отелю, при этом наказывали мне не считать ворон, а сторожить вещи.

Наконец-то наши «две звезды» с дополнительной скидкой в тридцать (!) процентов были найдены. Наш друг Густав потом напоминал об этом все четыре дня, проведенные в Париже. Мы каждый раз должны были восхищаться, как будто услышали об этом впервые, и при этом забывать, что номер состоит просто из одной кровати. Ни шкафа, ни телевизора, ни тумбочки. Эти совершенно ненужные нам вещи просто некуда было бы поставить. Да и зачем? Приходили мы поздно, чуть живые, и, едва открыв дверь, плюхались на кровать, практически не раздеваясь (всё равно некуда вещи складывать), и оказывались… на полу. Кровать была настолько продавлена, прямо как гамак! Поэтому мы всю ночь друг на друга немножко наезжали. Хорошо, что уставали сильно, спали без задних ног, ничего не чувствуя.

Уставать было с чего, за день мы наматывали пешком километров по пятнадцать. Было принято решение на такси не ездить, на метро – только в случае острой необходимости. Хорошо, что с погодой нам повезло, было начало лета. Не жарко и не холодно, так что гулять по Парижу было мне в удовольствие. Всем остальным было удовольствие вдвойне, еще и деньги экономились.

Ничто не могло разочаровать меня в Париже. С каждым днем мне город нравился всё больше. Нравилось всё: и улицы, и музеи, и люди. Всё было интересно, всё живое, за каждым человеком чувствовалась судьба. Я вообще-то людей люблю разглядывать, а здесь ну что ни человек – всё мне в копилку.

Каждый вечер за ужином мы составляли план на следующий день. Четыре человека, четыре дня. Каждый предлагал что-то, интересное именно ему, сообща составлялся маршрут. Поэтому каждый день был не похож на предыдущий, и каждый мог посмотреть именно то, что хотел. Было очень здорово. Кстати, полноценно в ресторане мы ели раз в день. Почему, для меня до сих пор остается загадкой. Наши спутники – люди далеко не бедные и много чего себе могут позволить. Но… Мой муж делал предположение:

– Может, они боятся нас поставить в дурацкое положение? Они, наверное, думают, что у нас денег нет совсем.

Уж не знаю, что они там думали, но на еде мы экономили. В ресторане брали только «меню», по-нашему комплексный обед. Дешево и сердито. Но мало. Сережа вечно был слегка голодным. Но наши друзья всю дорогу так восхищались изысканностью кухни, что как-то было неловко заказать что-то еще. Много есть вредно. Завтракали мы в нашем чудном отеле. Ну что можно было получить здесь за наши деньги? В Париже вообще завтрак легкий – кофе, круассан и немного джема. Мы все собирались в нижнем холле, всем наливалось по одной чашечке кофе, добавки не полагалось, и хозяйка гостиницы, дама не очень приветливая, кидала в нас по одному круассану. Джема не давала вообще. Думаю, она никак не могла простить нам тридцати процентов скидки. Немцам нашим это настроения не портило, мне же было как-то не по себе. Всё время я завтракала с легким чувством вины, хотела поскорее съесть свой бублик и убраться по намеченному вечером маршруту.

Полдня мы наслаждались солнечным Парижем. Потом просто покупали багет, сыр, бутылку вина и прямо где стояли, там и садились, или ложились в зависимости от того, где нас заставал голод – на лужайке, на ступеньках, – и всё купленное съедали. Не могу сказать, что это было плохо. Нет, вкусно, романтично, здорово. А наши спутники опять радовались вдвойне. Ведь сколько денег сэкономили! Ну, пошли бы сейчас в ресторан, и что? Ободрали бы нас как липку. Вкусней бы не было, это точно. И вообще, с какой стати кормить этих французиков? Не дождутся. Нас с Сережей всё устраивало. Иногда, правда, во мне восставал дух противоречия:

– Хочу пирожное!

– Елена, в ларьках только сыр!

– Устала я от вашего сыра. Хочу в кондитерскую. Хочу кофе по-венски с каким-нибудь абсолютно французским десертом.

Мне никто отказать не мог, но никто со мной за компанию не ел. Немцы говорили, что они не хотят. Сереже было очень неудобно. Так и не поняла – за меня или за них, но он тоже пирожные не ел. Наплевать. Мне было вкусно, комфортно. Чудо как хорошо!


– Сереж, ты чего всё время в сумке роешься?

– Подожди…

– Что-нибудь случилось?

– Лена!!

Поняла, нужно заткнуться, пока не обругали. Зная своего мужа, я догадываюсь, что что-то не так, что-то случилось. Но спрашивать бесполезно, он уже разнервничался настолько, что даже разговаривать не может. Мы едем в метро, день клонится к закату. Всё было опять здорово, впечатлений море. Наконец-то я поднялась на Эйфелеву башню. Не скажу, что это самое яркое впечатление от Парижа. Но символ все-таки. Посетить было нужно. Галку поставили. Правда, часть пути на башню пришлось проделать пешком, устали как собаки. Зато после этого восхождения нам даже разрешили в какой-то жуткой кафешке посидеть, а заодно и съесть пиццу, правда, одну на всех. Да и ладно, впереди еще «комплексный обед» на ужин. Ноги гудят. Решили немного передохнуть в номере. Так что сейчас прямиком в гамак.

Господи, да что с моим мужем-то происходит?! Посерел прямо весь и вещи из своей сумки начал на скамейку вытряхивать.

– Лена, я, по-моему, кошелек потерял…

Тут уж и я начала сереть. Деньги у нас все хранились у Сережи. Причем совсем все. Причем за гостиницу мы еще не платили, после Парижа я должна ехать в Ганновер на медицинскую выставку, и на эту поездку деньги были в том же кошельке. Действительно, увидеть Париж и умереть… теперь уже от голода.

Тут уже и наши немцы поняли, что у нас что-то стряслось.

– Сережа потерял кошелек.

– Какая неприятность. А денег много было?

– Много. – Ну как людям объяснить, что денег не просто много, а они все? И больше нет вообще ничего. Заикаясь, начинаю рассказывать.

– Подождите, ну вы же в сейф что-то клали?

– Нет…

– У Елены, в ее кошельке?

– Всё было у Сергея.

Чувствую, не понимают. Да мы и сами не понимаем, почему так произошло. Начинаем лихорадочно соображать, что делать дальше, как выходить из этой ситуации. А ведь не зря наши спутники такие экономные и нас к этому приучали. Глядишь, и не умрем с голоду, что-то у них займем, на поездку в Ганновер денег попрошу у врача, с которым в Германии встречаюсь. Еще есть время ему позвонить.

– Подождите, давайте все-таки разберемся. Сергей, когда ты последний раз видел этот кошелек? В кафе? Точно помнишь? Нуда, ты же расплачивался… А в метро как входил? Ай, ну да, в метро же я билеты покупал, – Густав пытается проанализировать ситуацию.

– Знаете, давайте-ка вернемся в кафе. А вдруг ты его просто уронил, и он спокойно лежит под стулом и ждет нашего возвращения?

– С пятью тысячами-то? Вряд ли. Мы в фантастические истории не верим.

– Всё, поехали, нет так нет. А вдруг!

Едем обратно, настроения никакого. Каждый в душе ищет виноватого. Немцы удивляются нашей халатности. Я – своему мужу. Он находится в прострации. Минут через сорок добираемся до места. Входим в кафе. За нашим столиком сидят уже совершенно другие люди и в хорошем настроении уминают свою пиццу. Сережа лезет под стол, безусловно вызывая удивление у народа. Ничего! Как и предполагали!

– Все-таки надо на всякий случай спросить у бармена. А вдруг кто-нибудь нашел и отдал? – неуверенно предполагает Рената. Святая простота! Нашел и отдал! Даже предположить такое и то умудриться надо, не то что вслух сказать. Тем не менее Сережа, как зомби, на негнущихся ногах идет к бармену. Мы издалека видим, что они о чем-то говорят. И вдруг! В руках бармена я вижу наш кошелек. Нет, этого не может быть! Наверное, он пустой. Сережа отходит в сторону и проверяет, всё забрали из кошелька или нет. Деньги на месте все! Все до последнего пфеннига… Сережа тут же возвращается назад и, достав из кошелька какие-то деньги, отдает их в благодарность бармену. Потом мы пытались выяснить у него, сколько он отдал, – Сережа вспомнить уже не мог. Да это всё уже неважно. Нам вернули наши деньги. Почему это произошло, мы не поняли. Французы очень честные люди? Это вряд ли. Мы им понравились, или мы такие бедные и нас стало жалко? Или питают они симпатию к русским? (Не к немцам – это точно, во Франции вообще нельзя говорить по-немецки, немцев ненавидят.) Не знаю, не знаю… Мне все-таки кажется, что кошелек был найден в чьем-то присутствии и очень много людей это видели. Думаю, это самая правильная причина, хотя версии высказываются и по сей день. Но главное – это результат. Мы с деньгами, мы в Париже, праздник продолжается!

Очумевшие от счастья, мы падаем на наш гамак. Нам нужен отдых, осознание того, что случилось, и время, чтобы придумать, как правильно прятать наши деньги дальше.

Вечером мы уже не идем в дешевый ресторан, идем в хороший и первым делом заказываем шампанское! Сегодня мы не экономим, сегодня мы гуляем! Будет и фуа-гра, и ассорти французских сыров, и замковое вино.

Париж еще раз доказал нам свою непохожесть на все другие города. Доказал нам, что это город, где случаются чудеса – большие и маленькие. Нужно просто приехать сюда с человеком, близким тебе по духу, и Париж повернется тебе навстречу и сделает всё, чтобы тебе было хорошо в этом городе и чтобы ты его вспоминал потом долго-долго. Мы будем вспоминать его всю свою жизнь. Потому что на это есть еще одна причина…


Сережа открывает шампанское, пробка с силой вылетает из бутылки и падает прямиком в бокал.

– Так, чей бокал? Рената, твой?

– Нет, это Сергея.

– Уверена? А ты знаешь, есть такая примета, если пробка попадает в бокал, это к прибыли. А уж если пробка от шампанского, то это прибавление – к ребенку!

– Сергей, значит, у тебя будет ребенок, бокал не мой, это точно твой!

– Интересно, кто это родит моему мужу ребенка? Уж точно не я!

Мы все веселимся, у нас прекрасное настроение, и даже эта больная тема для обеих пар не заставляет нас грустить. У Бахеров детей нет, а у нас с Сергеем нет общих детей. Несмотря на все наши усилия, пока и не предвидятся. Но сегодня не о том. Мы пьем вино, вкусно едим, потом полночи гуляем по Монмартру. Уже под утро у какой-то африканки мы с Ренатой заплетаем себе по косичке. Мы счастливы. Это очень редко бывает, когда счастье ощущаешь сейчас. Обычно оно приходит с воспоминанием о чем-то. И редко когда ты понимаешь, что счастлива именно сейчас.

Навстречу нам идет большая компания. Вдруг один парень из их числа, где-то наш ровесник, останавливается, подходит к Ренате, берет ее за руки и начинает что-то быстро говорить по-французски. Потом обнимает, целует ее в губы, и компания уходит. Мы остаемся стоять с раскрытыми ртами. Что он ей говорил, почему поцеловал? Почему ее, а не, допустим, меня? Опять загадка, опять маленькое чудо, от которого Рената потом долго не могла отойти, всё ходила и глупо улыбалась.

А для меня в этом городе произошло самое невероятное, самое долгожданное чудо в моей жизни. Почему для меня? Для нас! Для нашей семьи! Мы привезли из Парижа нашего долгожданного Павлика. Действительно, тот бокал оказался Сережиным, и мы еще раз убедились, что в Париже сбываются все мечты, все надежды. Но обязательно нужно туда ехать с человеком, которого действительно любишь, с которым ты – единое целое. Если ты в этом не уверен, Париж поможет разобраться и в себе, и в партнере, и в ваших отношениях. Я видела людей в самолете, летящих из Парижа, которым нечего было сказать друг другу, которые, кроме раздражения, не вызывали друг у друга никаких чувств. Нас же Париж соединил навеки, еще раз показал нам, что, может, мы и разные, но нам хорошо вместе. В музее Д’Орсе мы восхищались одними картинами, нам нравились одинаковые улицы, нас тянуло в одни и те же уголки Парижа.

Увидеть Париж и умереть. Да! Но если только от счастья!

По дороге в банк

– НИКОЛАЙ ПЕТРОВИЧ, через сорок минут вас ждут в банке, на встречу отводится приблизительно два часа. Потом можно будет пообедать. Обед – на работе. В три к вам приезжает Михайлов. Думаю, это надолго. Все документы я вам для встречи подготовил, лежат в красной папке. Вечером ужин с главным архитектором в «Альбатросе». Столик заказан. Ресторан вас устраивает?

– Вполне. – Гаврилов помолчал. – До банка ехать минут двадцать пять. Заскочим на Гиляровского.

– Николай Петрович! Можем не успеть.

– Успеем, мне нужно всего семь минут, – жестко ответил шеф.

Федор оглянулся с переднего сидения на своего непосредственного начальника. Хотел еще что-то возразить, но Гаврилов уже набирал номер на сотовом телефоне. Разговор с помощником окончен.

– Куда? – повернул в сторону Федора голову шофер.

– На Гиляровского, – вздохнул Федор.

Володя возил Николая Петровича уже три года. Вопросов никогда не задавал, просто исполнял поручения. И последнее время уже не прямые – Гаврилова, а его помощника Приходько Федора. Так даже было всем удобнее. Федор всё улаживал, всё отлаживал, а дело Володи было только доставить шефа в срок по нужному адресу. Никого и никогда не интересовали пробки и то, что Володя водит не вертолет, а легковой автомобиль. Автомобиль, правда, был хорошим, восьмая модель «Ауди». Зверь, а не машина. Правда, если ехать было некуда и всё стояло, то и «Ауди» не помогала. Вот это было Володиной проблемой. И он ее решал.

Проблема Федора была сейчас не опоздать в банк. Ну с чего шефа вдруг понесло на улицу Гиляровского? Семь минут… Не успеет, ничего у него не выйдет. Федор занервничал. Что делать? Перезвонить в банк, передоговориться? Прямо сейчас, при шефе, или когда тот уже выйдет из машины? А вдруг он все-таки успеет? Хотя… Федор прекрасно знал о сложившейся ситуации. Какие могут быть семь минут? Даже с жесткостью Гаврилова. Там проблемы такие, за час не решить! Да… Только почему об этом думает Федор? Его, что ли, проблемы? Если шеф готов их решать так быстро, так и ладно. Главное, не опоздать в банк. А если даже у Гаврилова настроение какое-то не то после встречи на Гиляровского будет, то это уже не страшно. В этом плане шеф – кремень, всегда соберется, и никто его настроения не почувствует.

Федор прислушался к телефонному разговору шефа. Должность такая. Всегда и во всем быть в курсе. Хорошие новости, плохие – должен быть готов к любым неприятностям шефа, вникать в семейные проблемы. И за это тоже он получал свою немалую зарплату.

– Нина? Как ты? Как настроение? Да вот, в банк еду. Нет, обедать уже буду потом. Лекарства принимала? И как, лучше? Ну хорошо. Леша из школы пришел? Ладно, я сегодня поздно, ужинаю с главным архитектором. Да, приеду, всё расскажу подробно. Дай трубку сиделке.

Иногда тон у Гаврилова мог быть совсем другим. Практически душевным. Федор слышал этот тон два раза в день, когда шеф разговаривал по телефону с женой. Обычно это случалось перед обедом и когда выезжали после последней встречи домой. У такого мужика – жена прикована к постели. Трагедия. Об этом мало кто знал, даже из близкого окружения. Гаврилов жалости не терпел ни к себе, ни к жене. Как-то справлялся, сам занимался сыном.

– Анна Германовна, почему до сих пор не было врача? – ну вот, знакомый металл. – За что мы вам платим деньги? Я вас прошу, немедленно еще раз свяжитесь с Никифоровой. Фруктов в доме достаточно? Хорошо, всё привезут в течение часа. И проследите, чтобы Нина поспала после обеда, пусть Леша ей не мешает. До свидания.

– Федор, нужно отправить домой яблоки и апельсины.

Если бы Федор не был так внимателен, он бы просто не понял, что последняя фраза обращена к нему. Шеф не утруждал себя сменой тона или необязательными «спасибо» и «будьте любезны». Вот, опять начал говорить по телефону. И Федору нужно будет одновременно заказывать фрукты, причем делать это так, чтобы не мешать при этом шефу, и прислушиваться к разговору Николая Петровича. Последняя фраза может опять относиться непосредственно к нему, Федору. Гаврилов два раза не повторял. Сказал и забыл. И это правильно, ему было про что помнить. Для того и существовал Приходько Федор. Чтобы голова шефа хоть немного была свободной для мыслей более высокого полета.

Естественно, жене Гаврилов сказал, что едет сразу в банк. Понятное дело.

– На месте будем через пять минут.

Это уже Володя. Привычка заранее говорить о прибытии устраивала и Гаврилова, и Приходько. Оба были в своих мыслях, и хорошо, что кто-то предупреждал их заранее: «Всё, готовность номер один. Приехали».

Машина бесшумно въехала в тихий двор и остановилась у старинного особняка. Федор быстро вышел из машины, привычно огляделся по сторонам и открыл заднюю дверь.

Мила наблюдала из окна, как из подъехавшей машины вышел сначала охранник, потом и человек, которого она ждала. Пунктуален. Она достала пудреницу, еще раз критически взглянула на себя. Пригладила руками прическу, поняла, что волнуется. Как найти правильный тон, как не растеряться? Ну вот, даже ладони вспотели. Она незаметно вытерла их о юбку. В коридоре раздались быстрые шаги, и дверь распахнулась. От напряжения Мила встала.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, я Гаврилов.

– Я поняла, спасибо, что пришли, мне нужно с вами поговорить. Понимаете, всё очень серьезно.

– Подождите, – властным движением руки Гаврилов остановил Милу. – Говорить буду сначала я. Предупреждаю, времени у меня мало, поэтому я буду краток.

Мила попыталась было открыть рот, но поняла, что это бесполезно. С такой харизмой бороться было невозможно. Перед ней стоял властный деловой человек, который привык, что решения принимает он один, а все должны ему подчиняться.

– Скажите, пожалуйста, у моего сына есть портфель?

– Да, – вопрос был неожиданным, и Мила даже растерялась.

– И он с ним каждый день приходит в школу?

– Ну конечно!

– А учебники у моего сына есть, тетрадки, ручки, линейки?

– Есть, конечно, только я хотела вам сказать…

– Я не закончил, – Гаврилов остановил Милу одним взглядом, и учительница запнулась на полуслове. – Если у моего сына есть портфель и всё, что нужно для обучения, я так понимаю, что как отец свои функции я выполнил. С этим портфелем Алексей пришел в школу. На этом мои обязательства заканчиваются и начинаются ваши. Теперь ваше дело его всему научить. Я лично ситуацию воспринимаю именно так. Вам всё понятно?

– Понятно, – пролепетала Мила, – но как же?

– И я прошу вас больше меня в школу не вызывать. Я же не спрашиваю вас, как мне строительным трестом управлять, вот и вы меня в свои проблемы не вмешивайте. Каждый должен заниматься своим делом, тогда это будет профессионально.

– Николай Петрович, но это же ваш сын! – практически выкрикнула Мила.

– И ваш ученик. Простите, ваше время истекло. Рад был познакомиться.

Гаврилов развернулся и быстро вышел из класса.

«Чему он был рад? Он же даже не спросил, как меня зовут», – вздохнула про себя Мила.

«Ровно семь минут, – подумал Федор, – как всегда, шеф не подвел, в банк успеем точно. Учительницу только жалко».

До Федора Приходько доходили слухи, что Лешка стал в школе неуправляемым. И про учительницу новенькую и молодую, которая из-за мальчишки плачет уже. Оно и понятно: мать больна, отец вечно на работе. Надо будет училке объяснить ситуацию-то, пусть к парнишке повнимательнее будет. Федор сделал в голове заметку: «Заехать в выходные домой к Людмиле Павловне, поговорить про Лешу, постараться помочь, если возможно».

Что там шеф за семь минут ей донести смог? Очередные команды отдал? Эх, вот ведь жизнь. Такими делами ворочает, а у самого жизнь совсем вся нескладная получается. Где только силы берет.

– Поехали, Николай Петрович?

– В банк.

Современная амазонка

ЖЕНЩИНЕ научиться водить машину сложнее, чем мужчине. Почему? Скорее всего, это все-таки момент психологический. И дело не в том, что мы, девушки, к обращению с техникой не способны. Совсем даже не так! А некоторые из нас очень даже способны. Мужики же тоже есть, которые гвоздь вбить не могут. Или вы таких не встречали? Я вам не верю.

Только надоело слушать это извечное со стороны:

– Ну, понятное дело – тетка поехала!

Или:

– Осторожнее, не видишь, кто за рулем?! Неизвестно, чего от нее ждать!

А что значит неизвестно? Вот как раз-таки известно. Потому что женщина ездит не как вздумается, а как в правилах записано. Другое дело, что эти правила надо сначала припомнить. А на это нужно время. Поэтому и получается, наверное, не так быстро. Зато абсолютно правильно.

И нам, женщинам, про мужчин-автомобилистов есть что рассказать. Тоже, между прочим, не ангелы! Но мы ведь этого не делаем. Принимаем их стиль вождения как данность. И не обсуждаем.

Мне, например, стало немножко легче, когда я научилась ругаться. Причем конкретно так, используя разные слова, причем не очень нормативные. И легче, и не так страшно. А то «подрежет» тебя кто-нибудь на дороге, еще и с совершенно перекошенной физиономией что-нибудь прокричит вдогонку. Ему невдомек, что ты ничего не слышишь. Но по выпученным глазам понимаешь, что обозвал тебя как-то совсем неприлично. Какая реакция у меня была первое время? Естественно, сразу слезы из глаз, руки трясутся, ничего вообще не видишь, соображать перестаешь совсем. А останавливаться-то нельзя. Нужно же дальше ехать, маневрировать. А ты выбита из колеи окончательно и бесповоротно.

Поэтому учимся быстро реагировать. Сначала на ругань. Как? Такой же руганью в ответ. Очень помогает. Сужу по собственному опыту. Он тебе слово (мужик из соседней машины), а ты ему двадцать в ответ.

И под конец – язык показать. Это обязательно. Он же не слышал, как ты его сейчас припечатала. Лицо же искажать не будешь. Вдруг в соседнем ряду кто из знакомых едет? Не очень эстетично получится. А так язык высунешь, скажешь:

– Э-Э!

И всё. Главное, больше в его сторону не смотреть и ехать себе дальше. Под нос себе всё равно повторяя:

– Сам дурак, сам дурак!

Психотерапия такая. Или аутотренинг, не знаю. Но очень помогает.


Вот мужчины, они какие? У них вообще нет никакого терпения. Если их кто «подрежет» или, как им показалось, обидит на дороге, они же заводятся с полоборота. Мой муж сразу начинает за обидчиком гоняться. А тот, значит, от нас убегает. И вот мы уже забыли, куда ехали, не вспоминаем, что в салоне любимая жена, маленький ребенок. Несемся. Куда, зачем? В противоположную сторону от той, куда ехали. Говорить мужу в это время что-либо бесполезно. Всё, вошли в раж. Обидчика нужно догнать. Причем за пятнадцать лет совместного проживания не догнали никого ни разу. Но гоняемся исправно всегда. Раньше я нервничала, пыталась уговаривать, убеждать, обижаться. Потом поняла, что бесполезно. Нужно пристегнуться потуже и, если совсем лихо, прикрыть глаза. И проверить, надежно ли на заднем сидении пристегнут ребенок. Всё. А потом представить, что будто мы просто по Москве катаемся. Поездим так поездим, повозмущаемся, что на дорогах одни уроды ездят, и начинаем искать дорогу назад. Нет, ну согласитесь, просто язык показать, по-моему, значительно спокойнее. И главное, сколько же экономится времени.

Но это ладно. Мой муж просто ангел по сравнению с другим моим родственником. Тот ни за кем и никогда не гоняется, а просто спокойно доезжает до ближайшего светофора, неторопливо выходит из машины, достает обидчика из его автомобиля и дает ему кулаком в глаз. Люди, закрывайте изнутри свои машины!!! Мой родственник – бывший спортсмен. Ростом он под два метра, и кулак у него как моя голова. Кошмар, одно слово. Причем он вдарит так, как следует, потом так же без лишней суеты садится в свою машину и уезжает. А через неделю ему повестка в суд приходит.

И главное, вот я не знаю, как к этой ситуации отнестись. С одной стороны, бывают действительно случаи, когда я думаю: «Ну почему у меня нет такого кулака? Если бы был, тоже дала бы, не раздумывая!»

А с другой стороны, все-таки у женщины есть инстинкт самосохранения. Она понимает, что должна себя беречь. Причем думает не про себя для себя самой, а про себя для семьи, детей, мужа. Думает: вот случись со мной что – и что с ними со всеми будет? А? Я когда кормила своего ребенка грудью, вообще за руль не садилась. Понимала, ребенок не выживет, если со мной что случится. Вот откуда я сама себе такое правило придумала? Откуда-то придумала, изнутри.

Или вспоминала слова своего инструктора, который меня учил на машине кататься:

– Машина, Лена, на дороге – это стопроцентная опасность, а если в этой машине сидишь ты – это двухсотпроцентная опасность.

Причем интересно, этот постулат он придумал, когда я к машине только подходила, просто глядя на меня.

Когда я села за руль, он говорить перестал, он тоже, как те нервные мужики, только ругался, причем не кричал, а так шипел тихо себе под нос.


Я действительно оказалась какой-то удивительно неспособной к вождению автомобиля. Причем машину научиться водить хотела безумно. Каждую женщину за рулем воспринимала как личное себе оскорбление. Нет, ну почему это она за рулем, а я рядом с мужем на пассажирском сидении?! И главное, мне казалось, что та, которая за рулем соседней машины, тоже в тот момент про меня думает: «Видно, что-то в той тетке не то, раз ей муж руль не доверяет, тем более машину ей не покупает».

Откуда мне было знать, что когда сидишь за рулем, вообще не соображаешь и уж про теток из параллельных машин точно не думаешь? Кто там кому что купил, что дал, что не дал… Я этого не понимала. Я только знала, что мне нужно за руль, любой ценой. Только бы прорваться. О своих предстоящих страхах и существующих способностях я не задумывалась. Все как-то водят. Причем легко, одной рукой, еще и с сигареткой. Опять же эти бабульки немецкие. Неужели я хуже? Тоже научусь. «Не боги горшки обжигают, и медведя на велосипеде можно ездить научить» – эти мысли были у меня основными, когда я наконец получила от мужа «добро» пойти на курсы вождения автомобиля.

Знак свыше мне был дан сразу, в первый же день занятий. Я, как и большинство наших согражданок, взращенных на психологической литературе, отношусь к знакам и всяким совпадениям очень настороженно. И долго не могла я это странное предупреждение правильно расценить. Что бы это могло означать? Мне нужно уходить с курсов? Это совсем не мое? Это представляет для меня жизненную опасность? На самом деле в глубине души именно так этот знак я и расценила. Никому о своих внутренних опасениях не рассказала и все-таки занятия решила продолжить.

Что же произошло?

В первый день занятий на автомобильных курсах, возвращаясь, окрыленная, домой, я попала под машину. Переходя улицу по пешеходному переходу на зеленый свет. Машина вынырнула из-за угла, скорость была небольшая. Тем не менее она меня ударила так, что я отлетела метра на два и со всего маха ударилась задним местом об асфальт. На какое-то мгновение я потеряла сознание. А придя в себя, всю картину уже наблюдала как будто бы со стороны. Вот машина остановилась, из нее выбежал перепуганный водитель, начал поднимать меня, собирать мои рассыпавшиеся из сумки вещи. А еще я увидела людей, стоявших на автобусной остановке. Они молча наблюдали эту картину. Никаких эмоций, никакого желания помочь или хотя бы удивиться. Или отругать водителя. Они стояли и смотрели. Как стояли ровно минуту назад и смотрели на просто проезжавшие мимо них автомобили. Меня это потрясло больше всего. Даже больше того, что на меня только что наехала машина.

– Жива? Идти можешь? Ничего не сломала?

– Вроде нет. Не знаю.

Я действительно ничего не знала, только всё смотрела на публику с автобусной остановки, которая всё так же безучастно наблюдала эту сцену.

– Где живешь? Я довезу тебя до дома.

Плохо соображая – видимо, головой тоже ударилась или тряхнуло меня сильно, – я залезла в машину. По дороге уже додумалась: а вдруг он меня куда-нибудь сейчас завезет? Все-таки ведь чуть не убил сейчас. А ну как я на него подам в суд? Зачем я с ним поехала?

Нет, довез меня мой несостоявшийся убийца до дома, высадил у подъезда, погладил по голове и пожелал мне скорейшего выздоровления. Так же автоматом я дошла до квартиры, рухнула на кровать и проспала ровно два дня.

А когда пришла в себя, опять ринулась на автомобильные курсы. Решив, что эти знаки мы от себя отметем. Или придумаем для них подходящее для себя объяснение. Например, это было для меня своеобразным предупреждением свыше:

– Отнесись к этому новому для тебя делу, вождению автомобиля, очень серьезно. Это огромная ответственность, это риск. И может случиться всякое, даже непоправимое. Но если будешь учиться хорошо, не выедешь на дорогу неподготовленной, всё будет в порядке, и такого с тобой не произойдет никогда.

У меня была на тот момент в жизни цель: научиться водить машину. Доказать всем, что я это могу.

Доказывать пришлось прежде всего себе. Я даже не предполагала, что это за ощущение, когда ты первый раз садишься за руль. Может, у кого-то они бывают другие. У меня был животный ужас. Я нажала на педали, и эта махина поехала. Причем, как мне показалось, сама по себе, на меня никак не реагируя. Это был шок. Я хотела тут же выйти и больше никогда в эту школу не возвращаться и в этот автомобиль с множеством педалей не садиться. И дальше каждый мой приход на эти занятия был маленьким преодолением себя. Слышала я, что у кого-то бывает совсем наоборот. Села и поехала. Это было не про меня.

Я села и никуда не поехала. А если ехала, то только не туда, куда надо.

Подумалось, что, наверное, дело в инструкторе. Ну не тупее же я других. А как же эти мои врагини из соседних автомобилей, которые каждый день на дорогах Москвы кидают мне вызов? Почему у них получается, а у меня нет?

И тут я приняла самое неправильное на тот момент решение в моей жизни. Я попросила быть моим инструктором собственного мужа.

Дорогие девушки, не делайте этого никогда!

Это самое последнее, что вам может в данной ситуации прийти в голову.

Во-первых, вы узнаете о своем муже такое, чего даже не предполагали. И во-вторых, с этими самыми знаниями о своем муже вам потом придется жить (непонятно как) дальше.

А узнаете вы то, что свой автомобиль ваш муж любит гораздо больше, чем вас. Сами понимаете, знания не из приятных.

В дальнейшем вы в этом убедитесь неоднократно. Когда каждая царапина, сделанная вами при поездке на его машине, будет восприниматься вашим мужем как личная трагедия, и ваши уверения, что главное – это то, что вы остались живы, будет восприниматься им не очень адекватно.

При чем здесь ваша жизнь? Да с вами никогда ничего не случится! Царапина!!! Нужно красить, нужно выравнивать. На эту царапину он будет смотреть часами. Так долго он не смотрел на вас даже в тот день, когда вы были в свадебном платье. Эту царапину он не простит вам очень долго.

Но всё это у вас еще впереди, и вы к этому в конце концов привыкнете. Изменить это невозможно, каждый раз нервничать устанешь.

Но в первый раз – это удар. Мужу какой-то карбюратор, который ты можешь сжечь, важнее, чем ты? И твой муж умеет ругаться?! Причем нецензурно?! И прямо конкретно на тебя?!


Через пятнадцать минут совместного с мужем урока я выскочила из автомобиля посреди дороги, хлопнув дверью что было сил:

– Да провалитесь вы все со своими машинами!

Дальше была веселая сцена для всей нашей улицы. Муж ехал за мной, просил меня опять сесть за руль, извинялся. Я, не обращая на него никакого внимания, гордо шагала по тротуару.

Несколько раз мужу еще удавалось меня уговорить продолжить такое обучение. Я по простоте душевной соглашалась, и картина повторялась вновь.

Так что урок я извлекла и готова им с вами поделиться.

И учиться у собственного мужа этому делу не стоит, и катать его впоследствии на автомобиле тоже. Всё и всегда ты будешь делать не так. Зачем раздражать его, нервничать самой? Делаем себе зарубку на всю жизнь. Возим только уже не очень транспортабельное тело. Во всех остальных случаях, если вы встретились в автомобиле, за рулем только муж.

Ну зачем тебе нужны его советы? Пару раз, послушавшись советов своего мужа: «Давай! На газ! Проскочишь!» – я угождала в очень неприятные ситуации. Опять же, по его высказываниям, была сама и виновата. Или на газ не так давила, или поворачивала не по тому радиусу. Короче, нам это всё не надо. Делаем выводы: учитель из мужа никакой, и курсы повышения квалификации под его руководством тоже проходить не стоит.

Что же мне было делать? Пришлось, сжав зубы, учиться у своего инструктора. Он матом на меня не ругался, и мне из машины вылетать было как-то неловко. Поэтому пришлось идти к цели. Шла непросто, но пришла. И водительские права я получила.


Получить-то получила, но ездить боялась панически.

Самыми лучшими и уважаемыми людьми на тот момент для меня стали шоферы. Это же какую голову нужно иметь?! И на педали нажимать, и поворотники включать, и на светофор смотреть, и за машинами, которые тебя окружают, наблюдать. Ну как со всем этим справиться? Где взять столько интеллекта? Как что-то не упустить? Нет, тут нужны способности Цезаря, не иначе. И уже подкрадывались малодушные мыслишки: «А может ну ее, эту машину?»

В конце концов, как же приятно ездить на метро! Села, книжечку открыла, и никаких забот.

И вот так я начала бороться сама с собой. С вечера я давала себе слово, что поеду на работу на машине, выучивала маршрут, проезжала его мысленно с перестроениями в голове, а с утра лихорадочно начинала искать причину, почему все-таки на метро ехать лучше. И, приехав на работу, корила себя за неуверенность и опять клялась, что завтра этого безобразия не повторится. Только на машине! В конце концов, муж подарил мне на день рождения ребенка собственный автомобиль! Я его очень люблю. Мужа тоже, естественно, но сейчас речь идет о машине. Вон она какая красивая стоит, из окна видно, загляденье просто! И имя я ей дала экзотическое – Агата. Нет, завтра всё изменится.


Завтра повторялось всё то же самое. Дельный совет дал один сотрудник на работе:

– Думаешь, я не боялся ездить? Да брось ты, боялся, еще как! Ты знаешь, начинай ездить понемногу. Вот пришла домой вечером и, пока светло (потому что в темноте ощущение дороги совсем другое), села за руль сама и поехала до ближайшей булочной. Причем одна, подружек не бери. А то потом привыкнешь и одна будешь бояться – обязательно в салоне кто-нибудь сидеть должен будет. И так каждый день. А потом на работу выезжай. И тоже, проехала до ближайшего метро, где дорогу знаешь, – и оставь там машину. Где припарковаться можешь, где за нее волноваться не будешь. И поезжай дальше на метрополитене. И так каждый день что-то прибавляй или отрабатывай знакомый маршрут. Главное, езди. Езди каждый день. Никаких перерывов. И, вот увидишь, медленно начнет получаться. Обязательно. Только всё не так быстро. Первый этап – это три месяца. И будет чуть-чуть легче. Запомни: чуть-чуть! Но все-таки появится хоть какая-то уверенность в себе. Страх останется. Потом будет шесть месяцев. И станет уже гораздо легче! Гораздо. И вот так отмечай каждые последующие три месяца.


Советы того самого дядьки оказались для меня неоценимыми. Я взяла себя в руки, садилась в машину каждый день. Причем первое время просто в ней сидела. И в итоге – поехала. Было сложно, но каждый день я преодолевала маленький рубеж. Я гордилась сама собой.

И вот я первый раз доехала до работы. Вбежала в кабинет, где сидели наши мужчины, и счастливо выдохнула:

– Я приехала! Машина посередь двора стоит, кто припаркует?

Коллеги по работе в положение вошли, помогали парковаться первое время, потом научилась и сама.

И постоянно собирала советы окружающих:

– Паркуйся не спеша. С толком, с расстановкой. Пусть на тебя в это время кто-то смотрит с ухмылкой. Плевать. Езди взад-вперед до тех пор, пока не будешь уверена, что машина едет ровно.

– Всегда, когда ставишь машину, думай, как будешь выезжать. Лучше потрать времени побольше на парковку, найди более подходящее место. Никогда не знаешь, при каких обстоятельствах ты будешь выезжать. Иногда сильно опаздываешь, и нет лишнего времени на сложный выезд, или действительно нужно будет на кого-то произвести впечатление. Незачем всем знать про твои страхи и мучения. Выедем как королева.

– Сто раз проверь, закрыла ли машину, подергай за ручки.

И всё обязательно будет хорошо.


Ну и, конечно, самое главное, машина – она живая. И с ней нужно общаться. И благодарить ее, и поддерживать. И здороваться, и прощаться. Машина должна чувствовать твою к ней расположенность, и она вывезет тебя из любой ситуации.


Как-то в наследство от мужа мне достался автомобиль. Хороший, у меня такого не было. Только вот я не знаю, кто кому из нас не понравился. Но только машина эта делала что хотела. И ехала в ту сторону, куда хотела. Это была такая странная машина. Могла спонтанно заглохнуть, могла так же вдруг завестись. Почему? Что я делала не так? Не знаю. Только в один прекрасный момент я поняла, лучше без надобности в этой бывшей мужниной машине вообще никакие кнопки не нажимать. Машина, видите ли, обижалась.

Не было у меня с этой машиной контакта, и не чувствовала я в ней себя защищенной.

Вот действительно, есть машина твоя, есть не твоя. К этому тоже отнестись надо серьезно, выбирая себе автомобиль. Он должен тебе подходить, стать твоим вторым «я».

Не нужно торопиться при выборе машины. Всё должно сыграть свою роль.

Пусть она будет другом, охранником, помощником, членом семьи.

А опыт вождения – он придет. Плюс к этому ваша аккуратность, знание правил дорожного движения и логическое мышление. И пусть противоположный пол говорит, что мы на дороге непредсказуемы. Всё неправда. Они просто ездят по интуиции, а мы по правилам. Вот и вся разница!


Дорогие девушки, водителей лучше нас – не найти. Запомните и не сомневайтесь. Хорошей вам дороги!

Музыкант

Я СИЖУ в зале ночного клуба на VIP-местах, и меня не покидает чувство нереальности происходящего. Идет концерт популярной среди молодежи рок-группы. Музыка очень громкая, просто бьет по ушам, солист всё время хрипит, причем так старается, как будто хочет выдавить из себя то, что съел позавчера. Если бы хотел выдавить то, что съел вчера, наверное, так шею не раздувал бы и глаза не выпучивал. В зале под сценой, между тем, начинается драка. Это, как выясняется, теперь такая форма танца. Хорошо, что мы сидим на достаточно приличном расстоянии: если даже сильно разойдутся, до нас им не достать. Да и охранников много.

Ну и что же здесь странного? Обычный клуб, обычный концерт, рядовая публика…

На сцене стоит мой сын. И я никак не могу поверить, что вот так же он стоял на сцене Московской консерватории, только в руках была не гитара, а флейта. На глаза наворачиваются слезы, и я ловлю себя на мысли, что уже не слушаю эту музыку, а смотрю на моего Антошку и вспоминаю весь тот путь, который мы прошли с ним по музыкальным тропам. И всё пытаюсь понять, как это так вышло, что он сочиняет и играет совсем другую музыку.

НАЧАЛО

То, что у меня родился талантливый ребенок, стало понятно очень быстро, уже к году. Нет, не подумайте, что я ненормальная мамаша. К своим детям я всегда пыталась относиться объективно.

Антон появился на свет в 1984 году. Когда ему было несколько месяцев от роду, я краем глаза смотрела по телевизору передачу «Музыкальный киоск». Передача так себе, мне она никогда не нравилась, но как-то зацепила меня там одна фраза. Производился опрос на улице «Какую дети слушают музыку?».

И вот одна девочка говорит: «А я никакую не слушаю, у нас дома нет проигрывателя». Я схватилась за голову. Позор, у нас тоже дома не было проигрывателя! Я сразу в телевизоре представила своего сына через много лет, абсолютно неграмотного, обвиняющего в этом собственных родителей: «Когда я был маленьким, у нас дома не было даже проигрывателя, мне негде было слушать музыку, поэтому что это такое, мне неведомо!» Эта передача произвела на меня настолько сильное впечатление, что в ближайшие же выходные я понеслась в музыкальный магазин, обратно я вернулась с новеньким проигрывателем, несколькими пластинками и уверенностью в том, что своего сына я с сегодняшнего дня воспитываю правильно.


Вот! Вот где были зародыши наших талантов – мучений, волнений! То есть не зря мне этот «Музыкальный киоск» не нравился. Не нужно было реагировать на их сомнительные советы. Но очень хотелось сделать для ребенка как можно больше.

А ребенок за этот проигрыватель уцепился мертвой хваткой. Слушать мог часами, причем ему было абсолютно всё равно, современная это музыка или классическая. К году начал подпевать, мог смотреть по телевизору концерты классической музыки, а в два года по произведениям мог уже примерно определить авторов. В список избранных попали Чайковский, Вивальди и Свиридов. Слушая музыку, Антошка замирал, и я могла спокойно заниматься своими делами, зная: пока не дослушает, с места не сдвинется. Непроизвольно сама начала этой музыкой окружать нашу жизнь – покупала все новые пластинки, мы смотрели с ним хорошие музыкальные программы по телеку, ходили на концерты.


Первая опера, на которую мы попали, была «Мнимая садовница» Моцарта. Антоше было года три. К моему разочарованию, опера шла в концертном исполнении. То есть оркестр сидит на сцене, певцы по очереди выходят вперед и поют свои арии. Ну, думаю, наглость какая, ну хоть бы костюмы надели. И так ничего не разберешь, кто кем друг другу приходится! Да и музыка довольно сложная. Ребенок отсидел всё действо примерно, хлопая в нужных местах, а после спектакля всё нам подробно объяснил, про что была речь, кто плохой, кто хороший. На мои уверения, что вообще-то опера – это не совсем так, что это должно быть очень красиво – с декорациями, песнями и плясками, мой сын заверил меня, что и так было неплохо и он в общем-то готов и без декораций. Главное – музыка! Ну не знаа-аю…


Я свою первую оперу посмотрела в шесть лет. Это был «Борис Годунов» в Большом театре. Я сидела на первом ряду партера, вернее сказать, стояла – усадить меня было невозможно, я всё равно всю дорогу вскакивала от восторга. Мама, которая сидела рядом, и соседи сзади уже махнули рукой и пытались рассмотреть что-то сквозь меня. Действо было монументальное. Декорации старой Москвы, хор, от голоса которого мурашки бежали по телу, грандиозная музыка Мусоргского, пел сам Козловский. Всем этим я была оглушена. А уж когда на сцену выехала Марина Мнишек на настоящем коне, моим восторгам не было предела!

Любовь к опере я пронесла через всю жизнь. Думаю, «Борис Годунов» мне сильно помог, поэтому очень хотелось, чтобы сын испытал что-то подобное. Но смотри-ка же, ему не нужен антураж. Ему опера понравилась и без живой лошади. Он слушал музыку!

Было несколько попыток направить Антошку в другое русло. С пяти лет его можно было отдать в студию эстетического воспитания. Эстетически воспитанными детьми, по мнению педагогов студии, считались дети, которые рисовали, танцевали и знали основы музыкальной грамоты. Я была в принципе с ними согласна. Потом неизвестно же, может, мой сын станет великим художником или вторым Барышниковым. Пожалуй, Барышниковым бы не очень хотелось. Но всё равно пусть откроют в нем еще какие-нибудь таланты.

Таланты открылись везде – и рисовал что-то как-то, и двигался в такт музыке. Но то, что музыкальные способности явно есть, учительница по сольфеджио мне подтвердила уже как специалист: «Вам не кажется, мальчик способный». Ну что ж, значит, идем в музыкальную школу!

Интересно, что через много лет, разговорившись с одной новой приятельницей, выяснила, что именно она организовала эту студию эстетического воспитания для маленьких детей. Сколько ей инстанций пришлось пройти, чтобы всё срослось, – это был отдельный длинный рассказ. Студия просуществовала всего год, потом ее все-таки закрыли, посчитали, что детям это не нужно, помещение отдали под очередной магазин. Антошка именно в этот год и попал! На мой взгляд, студия была очень неплохая, люди работали с большой отдачей, любовью к детям. Моему сыну тогда просто повезло.

ЭКЗАМЕН НА БУДУЩЕЕ

Итак, мы идем на вступительный экзамен в музыкальную школу. Ближайшая школа к нашему дому оказалась не просто так, а достаточно известная. Поступить туда было сложно, нужно было выдержать конкурс. К такому раскладу я была не готова, думала: раз ребенок способный, его и так возьмут. Когда же увидела огромное количество детей и родителей, поняла, что всё здесь не просто и, видимо, одних способностей будет маловато. Тем более что родители постоянно вылавливали педагогов в коридорах и шушукались с ними.

Мой ребенок начал нервничать, но в основном ему, я думаю, передавались мои флюиды, потому что у меня от страха зуб на зуб не попадал.

Когда я закончила институт, подумала: Боже, какое счастье, мне не надо больше сдавать экзамены! Кто же мог подумать, что с детьми начинаешь сдавать экзамены по-новой, только здесь еще страшнее. Изменить ты ничего не можешь, помочь тоже, одни страдания.

На экзекуцию детей запускали одних – группами, родителям присутствовать было нельзя. Вместе с Антошкой в группу попала и наша подружка Сашенька. Сашенька не боялась вообще ничего. Для нее главное было не экзамен сдать, а себя на экзамене продемонстрировать. Пришла она в ярком платье, в бусиках и с сумочкой. На лице у Сашеньки сияла улыбка-вопрос: «Ну, все видели, какая я красавица, никто не сомневается?» Не сомневался, естественно, никто. Сашенька такая была одна, все остальные в принципе пришли поступать в школу и больше думали об этом. Сашенька как вплыла в комнату для прослушивания со счастливой улыбкой на лице и сумочкой на вытянутой руке, так и выплыла через полчаса с точно такой же умиротворенной улыбкой.

Антошка вышел сосредоточенный, с чувством, что сделал всё от него зависящее.

– Ну что, зайчик, как ты?

– Вроде нормально, на все вопросы ответил правильно. А вот у Сашки проблемы. Ничего не смогла сделать правильно!

– Как это, как это? – засуетились Сашенькины мама и бабушка.

– Да вот так это: и спела фальшиво, и прохлопала не в такт.

Смотрю, вокруг нас уже родители начали собираться.

– Мальчик, а Андрюша мой как?

– Это который?

Мамаша засуетилась и через минуту за рукав притащила упирающегося Андрюшу.

– Ну, он ничего, практически справился, – вынес свой вердикт Антошка, посмотрев на Андрюшку.

– А мой, а мой?

Смотрю, к нам выстроилась очередь. Мамаши держали за руку своих детей, показывали их Антоше, а мой крошечный сын давал им оценку, причем делал это очень конкретно, не оставляя никаких надежд.

– Нет, вашего не возьмут! А ваша молодец, ни разу не ошиблась.

Почему мамы верили моему ребенку, я не знаю. Не знаю, кстати, почему это я вдруг выбрала для экзамена песню «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед». С тем же успехом можно было бы и «Вот кто-то с горочки спустился» или «Шумел камыш», тоже достаточно сложные музыкально. Но при чем здесь маленький ребенок? Не поймешь нас, мамаш!

Вечером у Антона поднялась температура, он вдруг понял, что в школу его могут не принять.


В школу нас приняли, по возрасту Антон проходил в подготовительный класс, но как особо одаренного ребенка его взяли сразу с инструментом, причем рекомендовали флейту. Мы прошли колоссальный отбор, без всякого блата. С инструментом взяли совсем немного детей, и это была уже первая маленькая победа. Про флейту я не понимала ничего, в доме стояло пианино. Ну, про скрипку я еще что-то знала, но что значит флейта?

И началась у нас с Антоном совсем другая жизнь. Почему у нас? Да потому что я должна была присутствовать на всех занятиях, а по вечерам ежедневно заниматься с ним по правильным методикам. Про методики я соображала плохо, в основном кивала с умным видом. Да Антон и сам во всем хорошо разбирался, от меня требовалась только моральная поддержка. По выходным мы обязательно ходили на какие-нибудь концерты. Тяжело было безумно, но меня поддерживало то, что успехи у Антошки были конкретные: его выделять начали сразу, и сразу он начал выступать, принимать участие в конкурсах.

Очень колоритная на подготовительном отделении у Антона была учительница по сольфеджио, такой солдат в юбке. Говорила командным голосом, дети ее как огня боялись.

По итогом года она устроила родительское собрание.

– Да, не ожидала! Дети бездарные практически все. Забирайте, пока не поздно, толку всё равно не будет, – и всё в таком духе.

– Что вы себе позволяете?! Да вас близко к детям подпускать нельзя! – возмутился один папаша.

– А как, кстати, вашего ребенка фамилия?

– Иванов Вова.

– Ах, Вова! А я думаю, в кого он такой бездарь. Теперь вижу: в собственного папу, – злорадно подытожила училка.

Вовин папашка задохнулся в гневе и выскочил из класса, думаю, к директору побежал.

– Ну не могут же все дети быть бездарными. Может, вы плохой педагог? – пытались отвоевать права своих детей родители.

– Педагог я хороший, – без тени сомнения ответила железная дама, – а про то, что бездарные все… Нет, не все, но в первый класс я бы взяла из всего выпуска только одного мальчика, – тут у нее на лице появляется легкое подобие улыбки, – Гарасиева Антона.

При этих словах я тихо заплакала.


Переводной экзамен в первый класс был очень сложным. Среди прочих испытаний детям игрался аккорд (это когда несколько нот одновременно), а они, стоя спиной к роялю, должны были пропеть все ноты по отдельности. У меня, например, в голове это всё не укладывается. Однако ж кто-то, видимо, пел правильно. Антошку взяли в первый класс.


Нагрузка огромная, музыкальная школа каждый день, в старших классах и по воскресеньям, потому что добавляется оркестр. И тут, конечно, нужна жесткая организация, зачатки желания заниматься у ребенка и огромная моральная поддержка в семье. Все должны всю дорогу восхищаться и принимать участие во всех музыкальных мероприятиях.


Когда я была маленькая, мама купила в кредит пианино. Такая у нее была мечта и уверенность: девочки должны заниматься музыкой. Причем сделала это абсолютно самостоятельно, ни с кем не посоветовавшись. Больше я не вспомню ни одного такого случая в нашей семейной жизни. То есть чтобы мама что-то сделала без ведома папы!

А тут папа приезжает из командировки, а у нас стоит новенькое пианино. Думаю, он обалдел от маминой смелости и поэтому ничего не сказал. Учительница к нам приходила на дом. Звали ее Дагмара, по отчеству не помню. Но уже понятно, что хорошим человек с таким именем быть не может. Я ее ненавидела всей душой, как и ее музыкальные занятия. Она называла меня бестолочью и била по рукам, сестра Наташка плакала от жалости ко мне в соседней комнате и удивлялась, почему родители разрешают этой мымре издеваться над ребенком. Наташку никто не бил, она была очень старательная, но, может, не очень способная. Во всяком случае, она впоследствии никогда больше к инструменту не подошла, а я всю жизнь играла для себя на пианино и детей своих музыке учила. То есть страшная Дагмара не смогла выбить из меня какие-то способности.

Еще я с детства была пофигисткой. Не очень-то я расстраивалась на эти музыкальные темы. Ой, ну подумаешь, всего-то полчаса потерпеть, а потом гуляй не хочу. Еще я буду про эту Дагмару думать и настроение себе портить!


В конце года устраивалось общее мероприятие под названием домашний концерт. В нашем дружном доме не только моя мама купила пианино в кредит. Наша тихая мама подбила еще и других мамаш, поэтому таких, как мы с Наташей, учениц набралось с десяток. И вот по очереди каждая семья устраивала праздник, готовились угощения. Нарядные девочки по очереди демонстрировали свои таланты (уж какие у кого были), а потом, быстро поев, убегали на улицу, а родители веселились дальше вместе с Дагмарой за праздничным столом. В квартире под нами жил писатель-фантаст Север Гансовский. От их семьи мучилась дочка Илонка. Дядя Север к каждому такому празднику рисовал программки. Они всегда были разными, и их ждали не меньше, чем самих выступлений (это потому, что они были гораздо лучше).

А меня даже к инструменту на таких праздниках не подпускали, чтобы не позорилась. Я была слушателем, как родители. Усидеть мне было сложно, уж очень нудно девочки играли. Правда, на одном празднике я вдруг замолчала и просидела не шелохнувшись в течение всех выступлений. Ну вот, подумала мама, наконец-то и у ее младшей дочери проснулся интерес к музыке.

– Аленка, ну что тебе понравилось больше всего?

– Мне? Ничего не понравилось. А я не слушала!

– Но ты же так тихо сидела, прямо замерла вся?

– А, так это на пианино муха сидела. Я боялась ее спугнуть. Всё думала: улетит не улетит.


Мама очень старалась привить нам любовь к музыке, мы с сестрой в детстве посмотрели весь репертуар Большого театра. Но заниматься с нами она, конечно, не могла. А без этого, как я потом поняла, ну просто никак!

Папа, когда приходил с работы и видел меня сидящей за пианино, вытягивал вперед руку и грозно говорил: «Только не при мне!»

На всю жизнь эта фраза врезалась мне в память. Ребенок на то и ребенок, что его нужно убеждать и направлять. Меня всегда удивлял вопрос:

– А вот ваш сын сам захотел учиться музыке или вы его заставляете?

Странный вопрос.

Может, в начале он и хотел, а потом начался труд и бесконечная работа. Причем поначалу он думал, что это все так музыкой занимаются от зари до зари. Но потом до него потихоньку начинало доходить, что все его друзья после школы балду гоняют, а он должен в музыкалку бежать. Вставал законный вопрос: «А зачем нам это всё надо?» И дальше – законный ответ: «Ну вас всех подальше со всей этой вашей музыкой!!»

Вот здесь-то я всегда была рядом и рассказывала, как всё здорово у него получается, напоминала, когда будет следующий концерт и что далеко не все дети побеждают на конкурсах, – стало быть, бросать это дело ну никак нельзя, просто даже преступно!

Можно было всё это не говорить, можно было просто всё бросить. И всем сразу бы стало легче. Но как? Когда видишь, что действительно всё получается. И есть успехи. Да и потом, жизнь-то совсем другая, интересная, постоянно что-то происходит. То конкурс, то концерт, то заграничные гастроли, то к нам гости, то мы в гости. Один раз даже французов у себя принимали…

МАТИЛЬД-МОД

Меня вызвала к себе директор музыкальной школы. Бегу, как всегда, после работы, опаздываю, смотрю, в кабинете уже собралось человек десять родителей.

– Итак, дорогие родители, к нам едет…

Мы с места подсказываем: «Ревизор!»

– Не ревизор, хуже, французская делегация! Дети будут жить в семьях, вам оказана высокая честь. Вы как раз и есть те семьи!

Только этого нам не хватало. На лицах других родителей тоже особого восторга не наблюдается:

– Да у нас и условий особенно нет, а потом, мы же на работе весь день! За детьми присматривать надо или как? – наперебой начали родители. – И чем их кормить? А по-русски они умеют?

Родители неуверенно сопротивлялись. Ну и потом кто-то самый храбрый задал вопрос, который был у всех в голове:

– А что нам с этого будет? Наши дети тоже во Францию поедут или как? Ради этого, конечно, можно и понадрываться!

– Тихо, тихо! – пытается нас успокоить директриса. – На все вопросы отвечу по порядку. По поводу поездки ваших детей. У нас существует обмен между школами, естественно, в следующем году поедут наши дети. Кто поедет конкретно? Поедут лучшие! – и так многозначительно на нас смотрит и паузу держит. Мы все тоже многозначительно переглядываемся между собой. Какая умная женщина, ей же не положено вот так прямо говорить, что у нас дашь на дашь будет. Понятно же, что наши дети самые лучшие и есть!

Ну ладно, раз такое дело, напряжемся с этими французиками.

– Ваша задача – обеспечить им завтрак, ужин и место, где они будут спать, – тем временем продолжает директриса. – По возрасту дети разные, на инструментах тоже на разных играют, но в основном струнники – скрипачи, виолончелисты. Говорят только по-французски, старшие – немного по-английски. Ну нечего волноваться! Что вам с ними обсуждать? Утром завтраком накормили, за руку в школу привели, сдали под роспись. Вечером в семь под роспись в школе приняли, ужином дома накормили и спать уложили. Все! На самом деле это даже интересно!

– Куда уж интересней, – вздыхаем мы. – А кормить-то чем?

– Что сами едите. Вы же что-то едите? Это абсолютно простые люди, как мы с вами, только французские.


Нам достался мальчик Арно Шилькроде, одиннадцати лет. Скромный такой, тихий мальчик. Он приехал с сестрой и папой, всех их расселили по разным семьям, но вечерами семья должна была где-то воссоединиться. Воссоединение проходило обычно на нашей территории.

Когда я увидела папу, немного расстроилась – это и есть настоящий француз из Парижа? А собственно, почему нет? Внешне он вылитый Пьер Ришар, страшненький такой, маленький, зовут тоже Пьер. Но обаятельный, через десять минут про его, прямо скажем, не очень презентабельную внешность забываешь. Говорил он немного по-английски и пытался говорить по-русски, то есть готовился к приезду в Россию серьезно.

Каждый вечер он приходил с подарками, причем предназначенными именно для меня. В первый вечер это были цветы, во второй – настоящие французские духи, в третий – почему-то палка колбасы! Видно, за первые два дня иллюзии у Пьера на мой счет рассеялись и он понял, ЧТО мне действительно нужно в этой жизни, или не наедался он. Вроде кормили мы их хорошо, старались как могли.


Девчонка была ужасно смешная, как маленькая обезьянка – кудрявая, чернявая, всё время корчила рожи и громко хохотала. Звали ее Матильд-Мод. Как рассказал Пьер, всех женщин в родне у жены зовут Матильдами – и тещу, и жену, и бабушку жены. Причем живут они все вместе. То есть четыре Матильды в одном доме. На вопрос: «А почему так?» – ответил: «А невозможно было даже произнести другое имя! Сразу же шли упреки: значит, до меня у тебя была Жанет или Франсуаза?! Лучше пусть все будут Матильдами!»

– А как же вы не путаетесь?

– А это уже не мои проблемы, сами захотели. Я даже специально интонацию не меняю, когда кого-нибудь из них зову. Пусть все четверо бегут! (А французик-то вредненький!)

Жили мы, действительно, эту французскую неделю очень дружно и весело. Каждый вечер в школе проходили концерты детей – наших и французов. Мы, все родители, отпрашивались с работы, чтобы не пропустить выступление своего французского ребенка. Матильда была скрипачкой. Сказано это, конечно, очень громко. Рожи она умудрялась корчить даже когда играла – или удивленную, когда в ноту попадала, или обиженную, когда опять ничего не получалось, и громко хохотала, когда играть заканчивала. Такой непосредственности я больше в жизни своей не видела.

Арно играл на виолончели, был более сдержан, вел себя достойно. Мы хлопали в зале как сумасшедшие, каждый кричал «браво» своему французику. Наши дети по игре были выше на порядок, но мы старались этого не замечать, чтобы не обидеть гостей.


По утрам я приставала со своими переживаниями к Арно. Мне казалось, что у него что-нибудь болит, а он не может мне про это рассказать. Поэтому я пыталась объясниться с ним жестами: то за голову схвачусь и страшное лицо сделаю, то за живот. Он, наверное, думал: «Вот тетка ненормальная». А я думала: «Вот поедет мой сын в Париж и заболит у него живот или голова, и какая-нибудь французская мама обязательно догадается об этом и вылечит моего Антошку»!


Антошку в Париж не взяли. Причем некрасиво не взяли. Он всегда был первым учеником и выступал много, и, конечно, достоин был поехать. А нам даже не сказали, что группа улетела в Париж. Мы как-то в лесу гуляли, навстречу нам педагог – кларнетист: «Антон, а ты почему в Москве? Вчера наши в Париж улетели».

Обидно было ужасно. С детьми так поступать нельзя. Можно же было как-то объяснить по-человечески. Нехорошо.

Но, по большому счету, никто и не обещал!

Но хохочущую Матильду и Пьера с батоном колбасы мы с удовольствием вспоминаем до сих пор! А что там было бы в этом Париже? Неизвестно!

ВЗГЛЯД НА УРОВНЕ МЕДНЫХ ТРУБ

Как я ни зарекалась, что мой младший сын музыке учиться не будет, ничего у меня из этого не вышло. Видимо, эти талантливые дети-музыканты – мой крест!

Но с Павликом гораздо проще: если уж хочешь учиться, то и учись самостоятельно, мое дело – транспортировать тебя до музыкальной школы и обратно, а что уж ты там будешь делать, уж что у тебя будет получаться – это личное дело каждого музыканта. Я лично не музыкант, так что справляйся самостоятельно.

Получается, правда, не очень, во всяком случае в основном забираю его не из класса, а из кабинета директора. С поведением у нас ну не клеится никак! Энергии много, усидчивости ноль, но способности есть опять, как и у моего старшего. То есть, конечно, таких уникальных, как у старшего, нет. Но есть хороший слух, необыкновенная артистичность и потрясающая вера в себя. А это для занятий музыкой очень много.

Нет, к сожалению, такой поддержки мамы, как в первом случае. Но со вторым ребенком мы экспериментов не ставим – что получится, то получится.

Когда у Павлика во втором классе началась подготовка к конкурсу, я поняла: от этого мероприятия убежать мне никак не удастся. Этот квартет придется мне на себе вывозить. Хочешь не хочешь. Павлик неожиданно быстро привык к тому, что я присутствую на репетициях. Сначала я думала, что ему в принципе всё равно (у меня с младшим сыном нет такого безоговорочного ощущения друг друга, как в этом же возрасте со старшим), однако же нет.

– Мам, ты где?

– Павлуш, я еще на работе.

– Нуты это, давай, скоро начнем!

Пытаюсь быстро закончить работу и бегу к машине. Опять звонок, и уже на повышенных тонах:

– Ну ты там чего?

– Уже в машине.

– Ну почему в машине-то? Мам, уже все собрались!

– Павлик, а я-то тут при чем?! Не я ж на саксофоне играть буду!

Павлик немного задумался – видимо, соображает: а действительно, зачем я ему нужна? Чувствую, не найдя для себя правильного ответа, со вздохом отвечает:

– Ну, всё равно приезжай…


С Антошкой всё было по-другому, я присутствовала на всех занятиях, понимая, что так для него комфортнее. В принципе так требуют педагоги, чтобы вечером мама могла контролировать правильность самостоятельных занятий. Но даже не то важно, чтобы вечером я могла ему что-то подсказать, – это время прошло для него очень быстро, он сам мог уже подсказать всё что угодно и кому угодно. Ему просто нужно было периодически упереться в меня на занятии взглядом. Я этот взгляд принимала, перерабатывала его мысли, уже переработанными посылала обратно, и он мог работать дальше.

Между прочим, это осталось с нами на всю жизнь. Если идет выступление Павлика, нам с Антоном комфортнее смотреть не на сцену, а друг на друга. Движением губ и бровей мы подаем друг другу знаки: «Опять сфальшивил! А вот это – молодец! Вот дурачок маленький!» – и так далее.

Мы отдыхаем взглядами друг на друге, отдаем энергию, просто что-то объясняем. Нам не надо ничего говорить вслух, достаточно просто посмотреть друг на друга, чтобы понять, что нам что-то понравилось, или мы услышали что-то знакомое, или у нас возникли одинаковые ассоциации. Мой муж периодически обижается на нас:

– Ну что вы опять смеетесь?

А действительно, что? Вслух не было произнесено ни слова, но что-то произошло, понятное только нам двоим, да и объяснять это тяжело или очень долго.

Антон уже взрослый стоит на сцене ночного клуба, ловлю его хитрый взгляд:

– Мама, заткните уши!

Потом со сцены идет череда непереводимых слов. На мой страшный взлет бровей: «Кошмар, мне стыдно!» – его скромная улыбка: «Простите».


Бывают моменты, когда мы ругаемся, и Антон исчезает из моей жизни. Я ощущаю на себе это физически. Сейчас уже МНЕ надо отдохнуть в его глазах. Тогда я открываю на компьютере его большую фотографию, пару минут мы смотрим друг на друга, и я снова человек.

Еду на репетицию к Павлику и вспоминаю практически точно такой же звонок. Как же всё повторяется в жизни!


– Мама, сегодня будет первая репетиция оркестра!

– Антош, это здорово!

– Что в этом здорового, я в этих нотах ничего не понимаю! Ты когда приедешь?!

– Антош, я сейчас убежать не смогу, у меня зарплата…

– Мама!! Я же ничего не сыграю!

– Господи, не голоси, выезжаю, – и я несусь через всю Москву, чтобы успеть на эту непонятно зачем мне нужную первую репетицию оркестра. Естественно, опаздываю. Ну у меня же нет, в конце концов, самолета! И даже машины!

Вбегая в школу, уже вижу, что дети один за другим выходят на сцену. Антоша, как всегда где-то посередине, не первый и не последний, с флейтой в руке, уничтожает меня взглядом: «Ну как же ты могла так опоздать?!»

У меня обрывается сердце. Посылаю ему ответный посыл: «Ты умный и очень способный, разберешься, не дрейфь, я буду за дверью».

И дальше в течение часа стою, прислонившись плечом к закрытой двери аудитории, пытаясь расслышать среди общей какофонии родную флейту.

Ну вот, занятие закончилось, Антошка выбегает довольный:

– Мам, так здорово, и совсем не страшно. Ты слышала, как у нас красиво получается? Мы в этом году должны в консерватории играть!

Антоша говорит захлебываясь, а я бреду рядом чуть живая домой и думаю: чего я так неслась? И так было понятно, что всё у него получится. Надо все-таки ребенка к самостоятельности приучать.


Оркестр вошел в нашу жизнь мощными шагами, не оставляя совсем свободного времени. Руководитель оркестра Анатолий Васильевич Чубаров – огромный мужик и заслуженный музыкант – считал, что музыкой если заниматься, то нужно заниматься постоянно. Есть свободный день в неделю – воскресенье – давайте посвятим его оркестру! Заканчивается репетиция среди недели в 18:00, а продлим ее до 20:00, чтобы после репетиции сразу в кровать, а не по улицам мотаться и заниматься неизвестно чем! А если мы на репетиции все уже отрепетировали по сто раз, все равно сидеть! Не расходиться! Вот вам истории поучительные из жизни, чтобы такими оболтусами, как сейчас, не оставались.

– Я из вас людей сделаю!

И это была не просто угроза. Анатолий Васильевич действительно делал из этих мальчишек людей. Оркестр-то духовой. И там не только флейты и кларнеты, а еще и тубы, и валторны, и другие огромные и страшные медные инструменты. Кто на них играл? Как правило, непутевые мальчишки, которых какими-то судьбами в музыкальную школу занесло, но на элитные инструменты их, естественно, никто не принял. И способностей, и блата не хватало.

Тут их подбирал Чубаров и ковал из них музыкантов в принудительном порядке. Из поля зрения их уже не выпускал, общался с их не всегда благополучными семьями, следил, чтобы ребята не пропускали занятия, а уж посещать регулярно оркестр – это само собой. Оркестр нельзя было бросить и после окончания музыкальной школы. Обычно туда ходили до восемнадцати лет уж точно. А потом многие так свыкались, что продолжали играть и дальше. И стояли на концертах в последних рядах такие дядьки здоровые с усами и дули с наслаждением в свои трубы.


Концерты духового оркестра проходили на «ура». Когда игрался «День победы», вокруг нашей музыкальной школы рыдали два квартала. Ребята действительно играли и слаженно, и с душой, да и нравилось им это дело. А потом уже и с огромной гордостью за то, что они делают. Особым шиком было, когда Чубаров выходил на сцену, взмахивал палочкой, ребята начинали играть и… он со сцены уходил. И вот совершенно одни, безо всякого руководства, так же браво и четко музыканты играли произведение до конца. Чубаров уже выходил на аплодисменты и крики «браво». Это была первая проверка медными трубами для маленьких музыкантов. Из зала хлопали, кричали «бис». Ребята не могли скрыть своего счастья. Это ИМ хлопают, это ОНИ заслужили овации, это ИХ никак не отпускают со сцены и просят сыграть еще и еще! Антошка одновременно спрашивал глазами:

– Ну как? – и смотрел на меня строго: – Прекрати плакать, не позорь меня, – он почему-то всегда думал, что сильно опозорится, если кто-то увидит мои слезы.

– Ты играл лучше всех, не плакать не могу, – посылала я назад заплаканный взгляд.

А вообще на всех концертах я очень любила отгадывать из сидящих в зале людей учителя и маму выступающего ребенка. Все остальные просто слушают, наслаждаются музыкой. А эти двое не просто переживают, они двигаются в такт музыке, напрягаются перед каждым трудным местом, улыбаются и переводят дыхание, когда всё самое сложное уже позади, и единственные после выступления не могут хлопать. У них просто нет сил, и они никак не могут отойти от того напряжения, которое только что пережили. Думаю, эмоционально эти двое тратят ровно столько же энергии, что и музыканты на сцене.

Я всегда «дышала» с Антоном. И все мамы духовиков берут дыхание вместе с выступающим ребенком. Потому что мы знаем, как это сложно. Дыхания может просто не хватить, и вот, сидя в зале, мы, поддерживая наших детей, задерживаем дыхание ровно столько, сколько нужно, чтобы сыграть несколько тактов. В этот момент нам кажется, что хоть этим мы можем помочь нашему ребеночку, и ему уже не так сложно, и что он не один на сцене… А рядом точно так же дышит педагог.

Чубаров дышал за весь оркестр.

Со стороны всё было как будто бы легко и просто, и только сами участники, да их мамы, да семья Анатолия Васильевича знали, какой ценой достигается эта легкость. И ведь многие из учеников Чубарова стали настоящими музыкантами, закончили музыкальные училища и сейчас играют в серьезных коллективах. Хотя много лет назад пришли просто из любопытства, или за компанию, или просто мимо проходили.

Чубаров не только муштровал ребят, он давал им выступать, давал им почувствовать вкус аплодисментов. А уж кто услышал в свой адрес крики «браво», потом уже точно понимал, зачем столько времени тратить на репетиции.

Несколько раз Антоша ездил с оркестром за границу. И каждый раз я думала: ну зачем Чубарову – этому грузному, не очень молодому и не очень здоровому человеку – нужны эти проблемы? Поездки он выбивал бесплатные. Не все семьи могли послать ребенка за границу, а он добивался того, что оркестр едет полным составом. Потом проблема была провезти инструменты через границу, на них оформлялась масса бумаг. На крупные инструменты покупались отдельные билеты. И главное было совладать потом с шайкой подростков в чужой стране и всех привезти живыми. Все поездки заканчивались огромными концертными овациями и массой впечатлений у ребят. Подростки же не просто ехали шалить, и это они твердо понимали, – они ехали давать концерты. Они ехали выступать, получая при этом оглушительный успех. И вернувшись, уже без разговоров репетировали по воскресеньям. Оркестр был живым организмом, сердцем которого был Анатолий Васильевич Чубаров.


Ходили слухи, что он болен, но о том, насколько серьезно, мы не догадывались. Когда человек болеет, он не пропадает целыми днями на работе – он берет больничный, пропускает репетиции. Нет, здесь всё было не так. Репетиции он вел до последнего дня. И не пришел только тогда, когда нечеловеческие боли не позволили ему этого сделать физически.


Из больницы он уже не вышел и мучился недолго. Врачи не могли понять, где брал силы этот тяжело больной человек. Как он каждый день ходил на работу, учил детей и выступал с ними на концертах? По всем законам медицины, у него давно на это не должно было остаться никаких сил. Его держали ученики. Анатолий Васильевич понимал, что нужен им, старался дать по максимуму, успеть ну еще, ну еще чуть-чуть!

Дети были подавлены. Только с болезнью учителя стало понятно, что заменить Чубарова не сможет никто и никогда. В их жизни образовался вакуум, такая черная дыра, и некуда им было себя деть на время этих совместных репетиций.

Им хотелось что-нибудь сделать для своего учителя, как-то его поддержать. Нас предупредили, что идти к нему уже нельзя, ребята просто не выдержат того, как он изменился. Они привыкли, что учитель большой, сильный, грозный, может решить любые проблемы. Не нужно им было видеть исхудавшего, практически обездвиженного человека. Решили написать ему письмо.

Письмо писала я, взяла грех на душу: писала ведь от имени ребят, а они все просто подписались. Письмо ему успели прочитать перед самой смертью. Потом жена рассказывала, как горько и одновременно радостно плакал этот святой человек, слушая нехитрые слова благодарности и объяснения в ребячьей любви.

Хоронить Чубарова пришел весь оркестр, народу собралось очень много. Это были первые Антошкины похороны. Я не смогла быть с ним – Павлик был совсем маленький, и мне не с кем было его оставить.

Как мне показалось, после похорон мой старший сын вернулся совсем другим. Это была первая серьезная потеря в его жизни. Я посмотрела в его повзрослевшие глаза – сколько же боли и горя там было.

– Держись, мой ребенок, сколько впереди еще потерь и несправедливости. Опирайся на мой взгляд столько, сколько будет нужно. Но наступит тот день, когда решения придется принимать самому и самому переживать утраты и удары судьбы.

Когда Антон поступил в институт, Чубарова не было с нами уже несколько лет, но именно к нему на кладбище мы пошли поделиться радостью и поблагодарить за то, что он сделал для Антона и для всех ребят.

Мы стояли там, где похоронили Анатолия Васильевича, по привычке смотрели друг на друга и вспоминали всё то хорошее, веселое и грустное, что было связано у нас с этим человеком. Всё, что он знал, всё, что умел, – всё он отдал своим ученикам. Никто из них не забудет его никогда. По-разному сложится жизнь у этих мальчишек, но то, что они будут хорошими, честными людьми и будут любить музыку, – в этом я не сомневаюсь. Память такого человека подвести нельзя.

Всегда вместе

КАК ЖЕ сложно воспитывать сыновей. Дочерей, наверное, тоже, просто я про это не знаю. Хотя о трудностях в воспитании я думала не всегда. Я думала – это легко. И еще я была уверена, что у меня самый умный, самый талантливый и послушный мальчик. И никогда бы не поверила, если бы услышала, что именно он может бросить институт, быть грубым и после очередной словесной перепалки хлопнуть дверью и уйти из дома. Неужели это он – мой сын? Это невозможно! Я всем и всегда давала советы, что нужно делать, чтобы дети были как мой Антон. Он был практически идеальным. Значит, я никогда ничего не знала? Ну а как же наше взаимопонимание? А учеба отличная? А совместное обсуждение всех вопросов? И то, что всегда и во всем вместе? Хотя бы мысленно.

И вот уже не общаемся год. И стыдно признаться друзьям в том, что происходит в моей семье. Правда, есть бабушка, к которой Антон на протяжении этого года раз в неделю ходит ужинать. И бабушка так, невзначай и между делом рассказывает ему семейные новости. Антон выслушивает всё молча, дожевывая ужин. Я, сидя у себя дома, с трудом дожидаюсь его ухода, чтобы позвонить маме.

– Ну что?

– А что, как всегда. Я сама с собой поговорила. Продукты ему в сумку загрузила. Услышала еще и что тяжело тащить. Можно подумать, всё это я на такси вожу. Лен, но ты не переживай. Молодой, здоровый. Всё образуется. Когда? Я не знаю. Наверное, еще не пришло время.

Наверное, время еще не пришло. И с этим нужно жить. С тем, что ребенок, твой самый любимый ребенок, вот так живет самостоятельно и без тебя. И ты ему не нужна. Совсем. И может, вообще была не нужна. А вот как с этим жить? И не сойти с ума? Ну, ладно я. А наша семья? А младший брат? А все эти наши дружные семейные праздники, наши традиции? Вот 30 декабря мы всегда у бабушки. Это важно. От этого будет зависеть, как год пойдет. А на Пасху всегда у сестры. И всегда весело, и шумно, и тесно, и все счастливы.

Переломный момент произошел в день рождения мужа. Прошло чуть больше года. От бабушки мы знали, что Антон работает и жизнь у него как-то налаживается. Есть девушка, есть его музыка. Всё это время я училась жить без него. И практически у меня это стало получаться. Рана была уже не такая рваная. Просто рубец.

Сергей получил SMS-ку по телефону. Теплую и трогательную. И уже вечером Антон пришел домой. Я боялась этой встречи, я не знала, кто придет – мой до боли любимый ребенок или чужой взрослый мужчина, которого я не знаю. Пришел он – мой родной и знакомый. Я узнавала и не узнавала его. Повзрослел, возмужал, изменился. И опять, как много лет назад нашего «всегда вместе», мы встретились глазами:

– Я скучал.

– Я тоже.

– Мне было очень плохо.

– И мне. Но, главное, ты вернулся.

Антон подошел ко мне, обнял. И всё напряжение у обоих моментально отпустило. Я не буду плакать, как раньше, когда он был маленький и возвращался из поездок. А я ревела белугой от радости, что мы опять вместе. Я знаю, он вернулся совсем. С опытом жизни и со знанием, что есть семья. И как это важно. Нет, это самое важное в жизни. Мы оба сделали выводы, мы стали другими. Но мы стали лучше. И что бы в жизни ни происходило, мы никогда не потеряем глаз друг друга. Поворотный момент в нашей жизни произошел.

Или все-таки любовь?

Но женщины надеются всегда,

особенно когда все безнадежно.

Не обмануть их просто невозможно.

Самообман —

                    Их счастье

                                     И беда.

– МАМА, папа, я вас очень люблю, у меня к вам серьезный разговор!

Марья Михайловна с Петром Федосеевичем даже не напряглись. Голос при этом у дочери был звонким, глаза веселыми, в общем, всё было как обычно.

Для Татьяны всё и всегда было серьезно. Родители к этому привыкли. Она у них была единственной, такой долгожданной, в ней была вся их жизнь. И что бы она ни говорила, для них всё и всегда было серьезным. Любая мелочь, любая оценка школьная или недопонимание с подружкой. Всё и всегда выносилось на семейный суд, обсуждалось и решалось вместе. Такими доверительными отношениями с дочерью Миллеры гордились. Почему так случилось, что они для этого делали? Да вроде бы ничего специально. Просто были всё время рядом, никогда дочь не отталкивали глупыми вопросами, разговорами, заведенными не вовремя. Понятное дело, не у всех взрослых хватает времени и терпения на собственного ребенка. Танюша была поздним ребенком. Наверное, потому и отношения были такими трогательно доверительными. Хотя и сложностей было много. Каждая девочка проходит тот возраст, когда мамой хочется гордиться, молодой мамой, красивой, модной. А когда во дворе школы кричат: «Танька, за тобой бабушка пришла!» – это, конечно, обидно. И Тане обидно, и Марье Михайловне.

Но что тут поделаешь, Таня родилась, когда им обоим было по сорок пять. Когда была потеряна всякая надежда. Сколько же было хожено по докторам, сколько поставлено диагнозов, принято лечений. Не вспомнить и не пересказать. А сколько пролито слез. Марье Михайловне, наверное, было где-то даже легче. Действительно, можно было поплакать на плече у мамы. А что было делать Петру Федосеевичу? Когда в который раз – и опять всё мимо. Не было долгожданной беременности у жены, не было долгожданного наследника. И это при том, что Миллер уже в сорок лет был профессором, его научные работы в области ядерной физики давно стали известны всему миру. Он был известным человеком не только на родине. Бесконечные конгрессы, симпозиумы, почет и уважение. А дома практически трагедия – нет детей.

Спасала удивительная привязанность друг к другу мужа и жены. Любовь? Сейчас это слово полощется на каждом углу, тогда об этом много не говорили. Хотя, наверное, это самая настоящая любовь и была. Проверенная временем, испытанием, общей бедой. Они умели успокоить друг друга теплым словом, взглядом, просто прикосновением руки.

Вместе заканчивали Московский университет. Только Маша училась на факультете журналистики, а Петр заканчивал физический факультет. Они сразу потянулись друг к другу, сразу поняли какое-то удивительное внутреннее родство. Маша никогда не была красавицей. Только разве что коса до пояса да застенчивая улыбка с ослепительно белыми зубами. Но Петр выбрал именно ее. Видимо, взяла она его своей скромностью и трогательной добротой. Всё начинали и строили вместе. Было сложно. Но они были вместе, и никакие трудности им были нипочем.

Видимо, своей честной жизнью, верностью друг другу заслужили они этого долгожданного ребенка. Может, Маша и молилась потихоньку, – Петр об этом не знал. Член партии, он себе такого позволить не мог. Но когда Марья Михайловна наконец забеременела, никто сначала даже не обратил на это внимания. Между собой они тему эту уже давно не обсуждали, смирились, жили для себя и уже практически счастливо, не оглядываясь на то, что в жизни их что-то не так. Странные Машины симптомы с головокружением, с тем, что подташнивает, и слабость невероятную воспринимали как перегрузку на работе. Отдыхать не ездили уже два года, Петр сдавал очередной проект, было не до этого.

В больницу Машу отвезли прямо с совещания из кабинета главного редактора. Упала в обморок. Очнулась уже в палате Кремлевской больницы. Мужу по статусу было положено. Вокруг суетились врачи.

– Марья Михайловна, не волнуйтесь. Обычное переутомление. Полежите, обследуем, витаминчики поколем, и всё у вас будет отлично.

И только вечерняя нянечка, древняя старушка, внимательно посмотрев на нее, произнесла:

– А ты ведь, дочка, беременная. Неужели не поняла до сих пор? И эти-то, дохтора (она смешно произносила слова с каким-то среднерусским акцентом), ничё разобраться не могут. Утомление! Какое утомление? Беременная ты, девка, меня слушай. А родишь ты девчонку. Маленькую, правда, но справную. Да не волнуйся ты и не плачь. Сказала же, всё у тебя хорошо будет! Ой, девка, девка, – нянечка обняла плачущую и боящуюся верить в чудо Марью, – видно, намаялась ты. Потому вы без Бога живете. Вот и мечетесь, мечетесь, по дохторам бегаете. Что они тебе сказать-то могут. Утомление. Сейчас уколы начнут ставить. У Бога просить надо было! А Он всё на свои места и сам расставил. Вот пришло время, и придет тебе ребеночек на свет.

Старая нянечка не ошиблась, в свое время в той же Кремлевской больнице Марья Михайловна родила маленькую девочку. Привез их Петр уже в квартиру в высотке на Котельнической набережной. Сказать, что Петр был разочарован рождением дочери? Нет, не то, хотя, безусловно, всю беременность говорил жене:

– Никому не верь, у нас будет только сын. Раз уж чудо свершилось, это будет чудом до конца!

Всю беременность он носил Машу на руках, не знал куда посадить, чем накормить. У них и так никогда не было крупных размолвок, они жили в полном согласии. Сейчас же теплота друг к другу просто переполняла их. Или все-таки любовь? Нет, они не любили этого слова.

А родилась все-таки девочка, маленькая, курносая, крупнолицая, вся в Машу. Когда Петр услышал новость, сначала понял, что просто всё нормально и, главное, что мама чувствует себя хорошо. Небольшой, конечно, вздох внутри случился. Но думать времени особо не было. Нужно было покупать ванночку, кроватку, пеленки, распашонки. В Москве бо-е годы. Всё найти не просто, даже имея в виду всевозможные блага и разнарядки, которыми пользовался Петр, по тем временам уже достаточно крупный ученый. Блага были все-таки для взрослых. В Совминовском ателье можно было сшить мужской костюм и заказать ондатровую шапку. Ползунков и чепчиков там не продавали. Поэтому думать особо было некогда, какого пола родился ребенок. Хорошо, помогли жены сослуживцев, которые вместе с Петром бегали по магазинам, мыли квартиру, стирали и гладили детские вещи.

Ну а когда наконец жену разрешили забрать из роддома и Петр наконец увидел обеих, сердце у него в груди перевернулось и так до сих пор и продолжает стоять в груди как-то немного боком, ни на секунду не давая забыть, что у него есть дочь. Сначала он увидал усталые, счастливые и совсем по-другому спокойные глаза Маши, а потом совсем такие же глазенки, серьезно смотрящие на него из-под платочка. Какой мальчик? При чем тут мальчик! Вот оно, счастье. Петр трясущимися руками взял девочку из рук медсестры.

– Деньги! – испуганно шепнула Маша.

Улыбающаяся медсестра уже оттопыривала карман накрахмаленного халата.

– Сколько? – так же шепотом спросил Петр.

– Тебе повезло, сэкономил, девочек выдают по пять рублей.

Петр не мог уже выпустить дочь из рук. Маша сама доставала кошелек из его пиджака, отсчитывала деньги. Петр, не отрываясь, смотрел в глаза дочери. Неужели это его дочь? Неужели он дождался и есть у него теперь этот ребенок?

– До машины бежим бегом, – его привел в чувство голос Маши.

– Я бегом боюсь. А что случилось?

– Что случилось! Ты мне ни трусы, ни чулки не принес. На улице мороз, между прочим. Да ничего, Петь, добежим. Зато где ты такие розы среди зимы достал?


Жизнь потекла совсем другая. Всё было подчинено маленькой девочке, их ненаглядной Танюшке. Маша уволилась с работы, старалась дать девочке всё, что только возможно. Таня училась музыке, занималась языками, ходила на бальные танцы. Петр, как всегда, много работал, но каждый вечер к ужину бежал домой. За столом обсуждалось всё, что произошло за день. Дела каждого члена семьи были одинаково важны. И Танины – кто из подруг сломал совочек, и Машины – как подорожала картошка на базаре, и Петра – почему правительство не выделяет достаточно денег на новые разработки. После ужина обычно Петр читал Тане вслух в большой кухне-столовой, пока Маша мыла посуду. А потом играли в лото или, если была хорошая погода, на полчасика еще выходили на улицу.

Всё было размеренно и предсказуемо. На выходные в Пушкино, на правительственную дачу; на всё лето – в Ялту. Как правило, Петру удавалось вырваться к своим девочкам на месяц. Больше не получалось. Девочки тоже знали, как занят папа, какие серьезные вопросы ему необходимо решать, по пустякам старались его не расстраивать, ценили каждую минуту, проведенную вместе.

Танечка школу закончила с медалью, легко поступила в университет, и тоже на физический факультет. Петру было грех жаловаться на отсутствие сына. Хотя лицом и фигурой Таня была в мать, способности ей передались отцовские. Уже года в три Петр постепенно начал лото заменять шахматами и почувствовал недетскую логику в Танином мышлении. Пошли первые задачки, формулы, Тане всё было интересно. А потом начались и первые победы, сначала на школьных, а потом и городских олимпиадах.

Марья Михайловна сомневалась: все-таки девочка – и вдруг физика. Соединимо ли это?

– Машенька, что ты переживаешь Посмотри на нашу дочь. На синий чулок она уж никак не похожа. Ну если такие способности есть, почему же их было не развивать? Пусть будет физика. А там видно будет.

В студенческую жизнь Таня окунулась осторожно. Всё было новое, всё необычное. Лекции, семинары, сессии. Новыми друзьями девушка обзаводилась трудно. Привыкла, что всегда в ее жизни лучшими друзьями были папа и мама. Школьных подружек было всего две, но они теперь учились в разных концах Москвы, и встречаться часто не удавалось. А в университете… Таня с первых же дней поняла, что она другая. Мальчишки и девчонки легко знакомятся, тут же идут в обнимку, целуются после танцев. Таня так не могла. А где же чувства, а за руку походить где-то с полгода? И потом, рассказы мамы о том, как она выходила замуж. Про всю ту целомудренность и скромность. И о том, что папа был бы счастлив, если бы его дочь была воспитана так же. Мнение папы было для Тани абсолютным. Той самой константой, в которой сомневаться не имело смысла. И потом, она видела отношения родителей. В них не было ничего показного, просто милые, обращенные друг к другу улыбки, желание всегда прийти на помощь друг другу, принять любую ситуацию. Простить. Таня не помнила, чтобы родители когда-либо ругались. Неужели не было такого? В детстве Таня думала, что, конечно, не было. Когда стала взрослеть, то поняла, что это невозможно. Даже в природе небо хмурится, а тут живые люди. Просто и Маша и Петр умели из любой ситуации выходить достойно. И главным правилом всегда и везде было: только не при Тане. Мнение должно быть у родителей одно на двоих, и прав будет тот, кто выскажет его первым вслух. Другой спорить уже никогда не будет. После рождения Тани Маша больше не работала, но от этого ее статус в семье никак не принижался. Петр советовался с женой во всем, всячески старался ей показать, как дорожит ею. Всегда понимал, что бросить журналистику Марье тоже не очень просто. Но нужно было выбирать, и выбор был сделан: покой в семье, всегда готовый обед, выглаженные рубашки, а главное – их Танюша.

Таня выросла практически в идеальной семье. Вы скажете, так не бывает. А вот бывает. Было же так у Тани. Как же ей было после таких отношений, которые она видела у родителей, вступить в свои, со своими сверстниками?

Она почувствовала себя одинокой впервые в жизни. Ей не хватало уже маминой и папиной любви. Ей хотелось чего-то большего, она была готова к совсем другим чувствам, а их не было. Надо сказать правду, мальчишки с потока ею не интересовались. Красавицей она не была, заводилой тоже. Она была умной – вот это в ней ценили и с удовольствием разбирали с ней сложные задачки. А еще она была скромной. И до этого уже никому не было дела. Поэтому на танцы мальчишки бегали на соседние факультеты или вообще в пединститут.


Как-то Татьяна вызвалась купить методички для всей группы. Помочь предложил Егор.

– Слушай, нас, слава Богу, десять человек, не дотащишь! Давай помогу.

– Давай, – Таня действительно не сообразила, что справиться ей будет тяжеловато.

Поездка была веселой, ехали на метро, Егор рассказывал анекдоты, хохотали, потом выбирали в книжном методички, рассовывали их по пакетам. Внезапно хлынул дождь.

– Давай ко мне домой, – крикнула Таня, – я тут недалеко живу, а то все учебники сейчас промочим. Кто нам деньги-то возвращать будет!

И побежала вперед. Егор не отставал. Уже забежав в парадное, он присвистнул, остановившись:

– Ты что, в этом доме живешь?

– Ну да, а что такого?

– Ничего такого. Только я первый раз общаюсь с девчонкой из Высотки.

– Ну, допустим, не первый. Мы с тобой уже полгода как общаемся.

– А чего ж ты никогда не рассказывала, где живешь?

Таня растерялась:

– А нужно было?

Теперь растерялся Егор:

– Да нет. Наверное, необязательно. Послушай, – он опять остановился, – а твоя фамилия ведь Миллер?

– Егор, да что ты, в самом деле! Как будто меня первый раз в жизни видишь! Что тебя так удивляет?

– Подожди, подожди, а академик Миллер? Неужели твой дед?!

Таня насупилась:

– Ну почему дед? Это мой папа.

– Дела!

– Да что дела? Изменилось, что ли, что-нибудь? Всё, пошли домой греться. Нас мама чаем напоит, простудимся еще.


Так началась дружба Егора и Тани. Он провожал ее после лекций до дома, иногда заходил. Но чаще они бежали гулять в парк или в кино, ездили в Сокольники, в Ботанический сад.

К этой дружбе Марья Михайловна и Петр Федосеевич сразу отнеслись настороженно. Не то чтобы им не нравился Егор. Им не нравилось, с чего началась эта дружба. Но, с другой стороны, они видели, как горели у Тани глаза, как она была счастлива.

– Танюш, Егор тебе нравится?

Марья Михайловна разливала вечерний чай.

– Даже не знаю, мам, как тебе сказать. Мне нравится, что он за мной ухаживает. Что у меня теперь парень есть. И, наверное, он очень хороший. Только он, знаете, немного другой. Злой, что ли. Это потому, что отец их бросил, когда он маленьким был. Он теперь всё ему доказать пытается, что вон он какого сына потерял. Вот он прославится, отец к нему приползет, а он ему куска хлеба не подаст.

– Боже мой, Таня, что ты говоришь! – родители переглянулись между собой.

– Да нет, я сама всё прекрасно понимаю. Только я же с папой воспитывалась, да еще с каким. Мама, папа, как же я вас люблю!

Таня вскочила и поцеловала по очереди обоих родителей.

Петр Федосеевич, как всегда, расплылся в улыбке.

– Танюш, сядь, я никогда с тобой не говорил на эту тему. Мы с мамой не говорили, – поправился он, взглянув на жену. Марья Михайловна незаметно кивнула. – Только ты должна запомнить, что с противоположным полом все-таки надо быть осторожной. Я сейчас скажу тебе очень неприятную вещь. Все твои будущие женихи являются твоими только на десять процентов. Мне очень жаль тебе об этом говорить. Только на пятьдесят процентов это женихи мои – твоего папы-академика, а на сорок – вот этого самого замечательного дома. Ну а десять – это уж точно твое. Все-таки ты у нас умница, золотая медалистка, студентка престижного вуза, просто хороший человечек. Но всё это только десять процентов, Таня.

– Папа! Что ты хочешь этим сказать?! – Таня вскочила, гневно переводя взгляд с отца на мать. Марья Михайловна, как всегда, сидела неподвижно, ничем не выражая своего собственного мнения. Говорил Петр, значит, он говорил правильно и другого мнения у нее просто быть не может.

– То есть меня полюбить просто так не за что. За то, что я просто Таня?!

– В том-то и дело, голуба моя, ты не просто Таня и никогда уже просто Таней быть не сможешь. Потому что ты Татьяна Петровна Миллер, дочь академика Петра Федосеевича Миллера. Ну не отречься же тебе от меня? К сожалению, есть такой порок у людей. Он называется корысть. Как тебе это объяснить… Вот твой Егор. Ты знаешь, он, наверное, неплохой парень. Ведь на такой факультет поступил сам, заметь, папа-академик с ним не занимался. И то, что он сейчас про отца говорит, что куска хлеба ему не подаст. Может, это и не так уж страшно. Парень обижен и мать защитить хочет, видел, как непросто ей с ним было. Это мне всё понятно. Но с тобой-то он стал дружить только когда к подъезду нашему подошел. А до этого ты ему была неинтересна.

– Петр, – осторожно вставила Марья Михайловна, – ситуации бывают разные, – она выразительно посмотрела на мужа. – Танечка, деточка наша, – мама подошла к дочери и прижала ее голову к себе, – разговор папа затеял не очень приятный, но он своевременный. Я не буду говорить банальностей про то, что мы хотим тебе только добра. Это и так всё ясно. Но действительно, папина должность накладывает на нас на всех и ответственность, и определенную тяжесть, порой и несправедливую. Просто мы бы хотели тебя предостеречь. Присматривайся к людям, не верь всем и каждому, советуйся с нами, если есть в тебе сомнения. И обязательно тебе встретится твой человек, который полюбит тебя, не папу-академика, не дачу государственную, а просто нашу Таню.

– Ну а понять-то как, и почему вы решили, что Егор? Ах да, потому что дружить только сейчас стал… – Таня задумалась. – А знаете, вы ведь правы. Он же всем на курсе растрепал. А я еще смотрю, что это вокруг меня народ виться стал? Пап, неужели ты прав? – Танины глаза начали наливаться слезами. – Мама, папа, я вас очень люблю, мне надо подумать, – и Таня убежала в свою комнату.

Марья Михайловна и Петр Федосеевич остались сидеть за накрытым к вечернему чаю столом. Чай давно остыл, а они всё сидели и смотрели друг на друга.

– Петя, ты был прав, спасибо тебе за то, что ты взял на себя этот неприятный разговор. Мы обязаны были поговорить с дочерью. Это было своевременно.

Петр сжал руку жены в своей. Какая же она у него мудрая и как он был в тот момент благодарен ей за эти слова. На душе скребли кошки, было ужасно жалко Танюшу, обидно за нее, и, конечно, был он несдержан. Со стороны Маша всё это видела, но она понимала, что опора сейчас нужна и Петру тоже. И она поддерживала в первую очередь его, чтобы потом, собравшись с силами, они могли вместе поддержать свою дочь. Какое счастье, что есть у него его Маша! Какую нежность испытывал он к ней вот сейчас. Или все-таки это была любовь?


– Мама, папа, как же я вас люблю! Мам, да сядь ты, наконец, говорю же, серьезный разговор. Я наконец влюбилась. Мама, папа, я выхожу замуж!

– Да, уж лучше мне, наверное, сесть, – Марья Михайловна присела на край стула.

– Татьяна, ну что ты вечно нас пугаешь? Что еще стряслось? Всего месяц тебя не было. Не в Ялте же ты, надеюсь, жениха нашла. Отсюда вроде, когда уезжала, кандидатов не намечалось. Или это все-таки Егор?

Марья Михайловна и Петр Федосеевич недоуменно смотрели на дочь.

Таня бегала от отца к матери, поочередно обнимая и целуя их.

– Ой, ну какой Егор? Пап, я так рада, что ты мне тогда открыл глаза. Нет, безусловно, это был для меня удар. Но лучше раньше. Вы, как всегда, были правы. И сейчас тоже, – Таня подошла к отцу и обняла его сзади за шею. – Папа, ты угадал! Мы познакомились в Ялте! Нет, ну представляете, как романтично. Море, солнце. Чудо, одно сплошное чудо. И главное, всё как ты, пап, мне советовал. Я ему ничего не рассказала, ни про тебя, ни про дом, ни про дачу. Даже про университет не рассказала. Мама, папа, он полюбил просто Таню. Просто вашу дочь Таню! Я счастлива! Ну что вы молчите, ну скажите же, что вы рады за меня.

– Просто Таню из Москвы, – тихо произнесла Марья Михайловна.

– Мама! Опять!

– Да нет, Танюша, это мама так, к слову, – Петр Федосеевич взял себя в руки. – Ну конечно, хорошо, и мы очень рады, просто неожиданно как-то, и потом, ты только два курса окончила, тебе еще учиться и учиться. Прекрасно, что вы встретились, прекрасно. Это просто счастье. Да, Маша? – с нажимом спросил Петр.

– Конечно, конечно, просто действительно для нас с папой неожиданно. Только давай по порядку. А то ты сразу жениться. Расскажи нам про мальчика подробно, из какой он семьи, где учится. Ой, чай же! Господи, всё остывает. Мы будем пить чай, а Танюша нам всё будет рассказывать. Идет?

Мария Михайловна сумела взять себя в руки и успокоиться. Спасибо Петру, как же вовремя он смог остановить ее. Нет, уж к этому они действительно готовы не были. Решили первый раз отпустить дочь одну отдыхать. То есть они, конечно, так не решали. Но Таня настояла на своем: поеду одна. И это было сказано так, что оба поняли: да, в этот раз она действительно поедет одна. Таня всегда была на редкость послушной девочкой. И еще, больше всего на свете она боялась обидеть родителей. Но бывали моменты, когда она проявляла твердость, характер, как хотите. Это никогда не было самодурством, блажью. И семья всегда тонко чувствовала: а вот здесь надо отойти в сторону, здесь она будет решать сама и шишки набивать сама. И потом, Петр Федосеевич и Марья Михайловна всегда уважали в дочери личность и никогда не подавляли ее, могли мягко направить. И только. И вот вам, пожалуйста, результат.

– Ой, как же я по вас соскучилась! Родные вы мои! Мам, и по твоему печенью соскучилась, – Таня просто светилась от счастья. – Ну ладно, всё по порядку. Его зовут Юра. Правда, красивое имя? Пап, ну что ты молчишь?

– Таня, Юра – это действительно прекрасное имя. Никто не спорит.

Родители натянуто улыбались, надеясь, что кроме прекрасного имени им сейчас расскажут что-нибудь еще.

– Вот! Пап, ну какой институт? Он работает на заводе. Пап, ему двадцать семь лет. Отслужил в армии. Морфлот! Три года. Нет, ну вы представляете?

– Танюш, конечно, представляем. Ты же знаешь, я активно работаю с нашим заводом в Троицке, часто там бываю. Там работают очень уважаемые люди, – как можно более спокойно старался реагировать Петр. Марья так и сидела с наклеенной улыбкой.

– Вот! Пап, ты меня понимал всегда! Я знала, ты дашь пройти мне свой собственный путь. Пап, это благородно. Мамочка, ну что ты молчишь?

– Танечка, всё хорошо. Но только ты еще не всё рассказала. Мы с папой поняли. Мальчика, – Марья Михайловна запнулась, – зовут Юра. А что за семья, завод? Интересно, что могут производить в Ялте. Рыбу, что ли? Петь, ты не в курсе? – Марья Михайловна с надеждой посмотрела на мужа.

Таня рассмеялась.

– Ой, ну вы смешные! Рыбу! Да он не в Ялте работает, он из Свердловска. Северная столица, между прочим. Юра работает на машиностроительном заводе. Нет, мы всё уже обсудили: я заканчиваю институт и еду к нему. Тоже буду работать на заводе. Один прикладной физик в семье есть – считай, свой вклад в науку семья Миллеров уже внесла. Я буду производственником. Как вам такая перспектива? Пап, ты же не против?

Родителям не надо было даже переглядываться, они всё так же с напряженной улыбкой смотрели на дочь и надеялись, что со стороны не видно, шевелятся у них волосы на голове или нет. Одно вроде утешало: что-то Татьяна проговорила про институт и про его окончание.

– Ну, дочь, ты всё как-то с конца. Мы с мамой от тебя рассказа про отдых ждем, про Ялту, а ты про завод. И потом, тебе же учиться еще три года.

– Именно три года! Это вы правы. Столько ждать не-во-змо-жно. Да и ни к чему. Я, правда, с Юрой еще не говорила, но можно перевестись и туда. В Свердловске есть университет.

– Таня! О чем ты говоришь! Ты учишься в Московском университете, главном вузе страны, этим не бросаются! – Петр Федосеевич вскочил с места. Марья Михайловна подбежала к мужу.

– Танюш, ну что ты, в самом деле! Но ведь это не завтра всё будет. Всё, всё, успокоились. Наконец-то снова вместе, почти месяц не виделись. Мы с папой так скучали. Давай по порядку. Что за турбаза была, с кем жила. Чем кормили. Давай, цыпленок, всё по порядку.

Марья Михайловна незаметно усадила мужа. Подлила ему горячего чая и села рядом, не выпуская его руки из своей.

Таня рассказывала про отдых часа полтора, не останавливаясь. Было, конечно, там и про дворец Ливадийский, и про Ай-Петри. Но про Юру было больше. В основном были эпитеты. Высокий, красивый, сильный, надежный и еще самый. Всё это было «еще» и со словом «самый». Родители пытались не терять спокойствия и слушать дочь как можно более приветливее. И всё думали. Откуда столько эмоций? Таня была всегда очень ровная. И в отношениях, и в своих суждениях. К таким же ровным отношениям она привыкла в семье и знала, что это самое надежное и правильное. И тут вдруг на тебе! Вон, оказывается, какой огонь-то внутри пылает. А Петр с Марьей думали, что они знают свою дочь.

И они знали. Знали то, что спорить с ней сложно, запрещать нельзя ничего и никогда. До всего должна дойти сама. Что делать? Она поедет в Свердловск? Марья краем глаза наблюдала за Петром. Неужели он готов отпустить единственную дочь? И она видела, что скорее всего готов. Боже, что же делается на этом свете?


Дни полетели своим чередом. Таня уже на два дня опоздала на занятия, поэтому нужно было догонять, переписывать, договариваться о пропущенных семинарах. Дома вся семья собиралась поздно. Но изо всех сил все делали вид, что ничего не случилось и все довольны сложившейся ситуацией. Таня загадочно и задумчиво улыбалась, Петр Федосеевич и Марья Михайловна сохраняли спокойствие. Учить уже было некого и нечему. Чему могли, уже научили. А жизнь рассудит – правильно или нет.


Среди ночи семью разбудил звонок в дверь. Не понимая, что произошло, открывать дверь пошел Петр Федосеевич. Марья Михайловна выглядывала из дверей спальни.

– Вы, собственно, к кому? – слышалось из коридора.

Марья Михайловна поняла, что кто-то приехал, и пошла навстречу нежданному гостю. Напротив ничего не понимающего и заспанного мужа стоял молодой человек.

– Я к Татьянке, я ее жених.

Марья Михайловна и Петр Федосеевич ничего не могли понять со сна. Что? Какой жених? И почему он здесь? Таня знала и не сказала? Этого точно не могло быть. И потом, этот молодой человек точно не может быть Таниным избранником. Во всяком случае, если судить по его внешним данным, так точно!

Родители невесты не знали, как себя вести, что сказать. Жениха своей дочери они представляли не так. Не говоря уж вообще, о ком мечтали, но даже этого конкретного Юру. А где же обещанный самый? Тот, который и высокий, и красивый, и необыкновенный?

Перед ними стоял ничем не примечательный молодой человек. Такого в толпе не приметишь, взглядом на нем не остановишься. Среднего роста, щупловатый, шатен с уже немного поредевшими волосами. И потом это «Татьянка». Они никогда не называли так их Танюшу. Но самое примечательное в нем было – чемодан. Петр Федосеевич и Марья Михайловна смотрели на этот чемодан, не отрываясь. И не потому, что чемодан был каким-то особенным. Нет, просто закрались смутные подозрения. Чего это он с чемоданом-то? Петр Федосеевич попытался взять себя в руки. Прокашлявшись, он произнес:

– А Танечка спит. Времени-то уж сколько. Может, вы завтра утром зайдете? Хотя с утра она в университет очень рано уезжает. Вы знаете, приезжайте вечерком, часам к семи. Как раз к ужину. Будет очень приятно пообщаться.

– А мне идти некуда. Да и не знаю я в Москве никого. Вот решил сюрпризом нагрянуть. Чтобы еще радостнее было.

Родители стояли как вкопанные. Куда уж радостнее!

– Да вы как будто не рады?! – парень явно не понимал, почему никто не кидается ему на шею. – Я ж жениться приехал, или вы не в курсе?

– Петя! – Марья Михайловна застонала, как от зубной боли.

– Ничего, Маша, не переживай, сейчас мы во всем разберемся. Видите ли, молодой человек, Таня нам, конечно, рассказывала, что у нее появился новый знакомый, и даже о том, что существуют какие-то планы. Мы, честно говоря, не очень всё это приняли всерьез. Да и, знаете, как-то времени особо на это у нас не было.

– А чего ж вы не приняли-то? Я слово держать привык. Обещал жениться – значит, женюсь. Так чемоданчик-то куда позволите поставить?

– Петя! – уже не застонала, а практически вскрикнула Марья Михайловна.

На шум в коридоре из своей комнаты показалась Таня.

– Что вы добрым людям спать не даете? Юра?! – Таня остановилась, сначала не понимая, что происходит и как ей отнестись ко всей этой ситуации. Это сон или это явь? Сначала было недоумение, потом радость небывалая. Потом какое-то неудобство перед домашними. Всё это бурей пронеслось на Танином лице.

Она не знала, как правильно поступить: имеет ли она право сейчас броситься к новоиспеченному жениху, или это может обидеть папу с мамой. Ситуацию решил взять в свои руки Петр Федосеевич.

– Ну вот что, милые люди, поступим, стало быть, так. Сейчас три часа ночи. Завтра всем на работу, в университет. План действий предлагается такой. Юрию нужно, наверное, помыться с дороги. Постелет вам Марья Михайловна у меня в кабинете. И всем спать. Вы, молодой человек, завтра поспите подольше. Мы свой распорядок, простите, изменить уже не сможем. Были не предупреждены-с. А вечером, как я уже сказал, в семь часов встретимся и за ужином обсудим эту ситуацию.

– Но, папа! – Таня что-то хотела возразить.

– Ты что-то хотела сказать, или я не прав?

В голосе отца было столько металла, что Таня поняла: спорить сейчас не нужно.

– Хорошо, тогда до завтра, и всем спокойной ночи.


Уж какая там могла быть спокойная ночь! Хотя для одного человека она была точно спокойной. Юрий уснул сразу. Едва прислонился головой к подушке. Остальным жителям большой квартиры в высотке этой ночью уснуть не удалось.


Утром Юрий проснулся от слепящего глаза солнца. Сначала даже не понял, где он и что случилось. Через какое-то время в прояснившейся голове всё восстановилось, и Юрий начал оглядываться по сторонам. Старинная мебель, высокие потолки. Да и спит он не на кровати, а на кожаном диване. Ну просто как на картинке про дедушку Ленина. Интересно, вроде Татьянка про такие красоты и не упоминала. Быстро одевшись, он вышел в коридор. На кухне суетилась женщина. Видимо, Танина мама.

– Доброе утро, хозяйка, – бодро произнес парень.

Марья вздрогнула то ли от непривычного обращения, то ли потому, что она теперь всю жизнь вздрагивать будет.

– Доброе утро, меня зовут Марья Михайловна. Завтракать сейчас будете или умываться сначала?

– Да нет, умоюсь пойду. У вас вон вода горячая. У нас в общаге только холодная. И вообще в хоромах живете. Это за какие такие заслуги?

Марья Михайловна поджала губы и решила не отвечать. А что говорить? Что это всё заслуги папы-академика? Нет, уж пусть академик вот с этим парнем сам и разбирается. Она так устала за эту ночь, что не хотела уже ни думать, ни придумывать.

– А Татьянка моя где?

Его, главное! Что делать? Нет, ну что же делать? Марья начала тихо паниковать. И главное, Петра нет рядом. Она так привыкла, что вместе им ничего не страшно. А сейчас? Что ей прикажете делать с этим странным молодым человеком? Может, он вообще уголовник? Ходить, что ли, по квартире за ним, чтоб чего не взял? Таня у них такая доверчивая. Вот жениха черт принес! Про такого не скажешь «Бог подарил», это уж точно.

– Ну что, будущая теща, готов к завтраку. Пардон, мамой пока назвать не могу. Не имею права.

– Что вы, что вы! И вообще, давайте не будем торопиться. Завтрак на столе. А потом, я думаю, вы, может, по Москве пойдете погуляете? Что вам дома-то сидеть, дело молодое.

– Да у вас такой дом, что гулять никуда ходить не надо! Вот здесь гулять и буду. Но сначала подкреплюсь. Да, богато живете, ничего не скажешь. Скрыла от меня Татьянка, такое скрыла. Она же мне как говорила: «Я к тебе в Свердловск приеду». А я пораскинул мозгами – ну и что она у меня в Свердловске делать будет? Сам в общаге, пока на очередь поставят, пока комнату дадут… намаемся. Я-то привычный. А она хоть и жилистая у вас, и не боится ничего, а всё равно – жалко девку. Понятно, что всё это не про нее. А всё равно – огонь! – при этом Юрий подмигнул Марье Михайловне.

Та уже устала охать и стонать. Видимо, жизнь у нее дала осечку, это теперь совсем другая жизнь будет. Кто этот человек, почему он сидит на их стуле и рассуждает тут про их с Петей дочь? Про их Таню. Причем для него это всё вопрос решенный. Что делать? Нет, что делать? Неужели у Тани с ним любовь?

– Хозяйка, мне бы чемоданчик разобрать. Где мне полочку определите?

Марья Михайловна наконец очнулась и взяла себя в руки.

– Давайте договоримся, меня зовут Марья Михайловна, вас зовут Юрий. Вещи вы разбирать не будете, пока не придет Татьяна. Поймите меня правильно, я вас почти не знаю, вы меня, впрочем, тоже. Вечером соберется вместе вся семья, и мы всё решим, кто где будет жить, где вещи держать. А сейчас будьте так любезны, пойдите все-таки погулять. А то мне еще и по магазинам, и готовка. А так я собраться с мыслями не могу. Если вам, к примеру, деньги на трамвай нужны, так я дам, – про трамвай Марья понимала, что дала лишку, это уже было от полного отчаяния.

– Ну как знаете, а на трамвай у меня и у самого есть. Рабочий класс, как-никак. Обижаете.

И Юрий неторопливо, враскачку, направился к двери.

Марья Михайловна лихорадочно закрыла за ним дверь на все замки и плюхнулась на табурет прямо в коридоре, не зная, про что думать в первую очередь.

Почему ходит-то так странно? Может, болеет? Ах да, Морфлот же. Господи, господи! Может, чемоданчик проверить, пока нет никого? Ой, да нет же, всё не то.

Марья Михайловна тяжело поднялась и побрела в спальню. Достала заветную иконку и стала молиться. Конечно, муж знал и про тайное место, где иконка хранилась, и про эти Марьины молитвы шепотом, только он на это закрывал глаза. К Богу жена обратилась после рождения дочери. И где-то Петр даже завидовал ей. Вот у Марьи есть такая возможность, а у него никогда не будет. А с Богом-то оно как-то легче.


– Папа, ну я сама не понимаю, почему он вот так приехал. Мы хотели друг другу писать письма, всё утрясти сначала на местах. Ну а уж потом… Только я рада, что он приехал! Значит, любит!

Это был уже вызов. Миллеры сидели за столом уже час, Юрий всё не приходил.

– Ну хорошо, и где же он сейчас?

– Может, он заблудился? Или вообще, с человеком что-то же могло случиться!

– С такими ничего обычно не случается, – вставила мать.

– Мам, ну зачем ты так!

– Всё, девочки. Успокоились. Танюш, ну ты нас тоже пойми. Мы же были совсем не готовы. Вот сейчас как раз и хотели всё проговорить. Действительно, не будем обсуждать человека за глаза. Вот сейчас придет – и примем все решения. И давайте ужинать. Танюш, ну прости, я так есть хочу, умру прямо. И потом, ты нам с мамой ни разу не сказала сегодня, что ты нас любишь.

Таня улыбнулась:

– Мама, папа! Как же я вас люблю!

Детская присказка разрядила обстановку, Марья начала накладывать мужу плов, и на какое-то время всем показалось, что ничего не произошло.


Юрий пришел в девять. Было видно, что он немножко навеселе. В руках он гордо держал две бутылки пива.

– Так. Все собрались. А что грустные? Помер кто?

Юрий сам же и посмеялся над своей, как ему показалось, удачной шуткой.

– Нет, молодой человек, не помер, просто мы вроде договорились, что встретимся в семь, а сейчас девять. Вот волновались за вас, да и устали мы, а потом, нам ведь завтра на работу. Наши отпуска закончились, – Петр Федосеевич был жёсток.

– Это вы меня вроде как упрекаете. Вроде как вы тут все работаете, а я Ваньку валяю? Ну, положим, работают у вас тут тоже не все, – Юрий выразительно посмотрел на Марью Михайловну, та невольно вжалась в стул. – А я дня без работы не сидел, со флота – сразу на завод! К станку! Грамота за грамотой!

Юрий совсем разошелся. Опять же, чувствовался принятый градус.

– Ну, ну, Юрий, даже и не знаю, как мы сейчас будем обсуждать наши серьезные вопросы. Не переносить же на завтра. Давайте все-таки все к столу. Думаю, для пива уже поздно. А вот чай. Как вам, Юра, чай? Маша, ты ведь предложишь нам чаю?

– Безусловно.

– Ну вот и прекрасно. Танюш, доставай из буфета чашки. А вы, Юра, расскажите, кем вы работаете и как же вас отпустили с завода сразу после отпуска. За свой счет взяли?

– За свой счет! Расчет! – Юра, как все не очень трезвые люди, говорил громче обычного с постоянным вызовом в голосе. Как будто хотел ответить обидчику. Хотя никто его в этом доме пока еще не обижал. – Расчет взял и поехал. В Москву! В столицу! Здесь теперь работать буду! На АЗЛ, – тут Юра слегка запнулся. Аббревиатура московского завода для него на сегодняшний вечер была невыговариваемая.

– Вы, наверное, имеете в виду АЗЛК, – пришел на помощь Петр. – Похвально, очень похвально: завод мощный, с традициями. Только нужна ли там именно ваша квалификация? Вы по какому профилю, простите?

– Токарь! Третий разряд!

– Прекрасно! Хорошая специальность. Думаю, уж точно работу найти будет можно. Постараюсь помочь. Да что там, уже поговорил. Поговорил на заводе, с которым сам работаю. Там специалисты требуются. Прямо завтра утром можно уже с документами в отдел кадров. Вы как, Юрий, не против? – Петр Федосеевич старался говорить как можно доброжелательнее и не обращать внимания на не совсем светский тон Юрия.

– Я? Против! Если завтра, то против! Дайте отдохнуть рабочему человеку, в конце-то концов!

– Юра, мне кажется, ты забываешься! – рядом со столом уже давно стояла Татьяна.

– Татьянка, ну конечно! Мы все здесь не о том. Иди, иди скорее ко мне, – Юрий взял Таню за руку. – Мама, папа, мы с Татьянкой решили пожениться. Благословляйте. Между нами всё уже сговорено, – Юрий подмигнул Тане. – Жить у вас, слава Богу, есть где. По углам скитаться не придется. Обещаю дочь вашу любить и не обижать.

Марья Михайловна схватилась за сердце, Петр Федосеевич молчал. Слово было за Таней. Она была спокойна.

– Юра, – она немного закашлялась. – Юра, – более твердым голосом произнесла она, – я очень рада тому, что ты приехал, – Таня с вызовом посмотрела на слегка перепуганных родителей. – Да, я рада, – с нажимом повторила она, – только эту нашу встречу я представляла немного не так. Мне надо к тебе привыкнуть, к другому, здесь. Торопиться мы не будем.

– Татьянка, обиделась, да? Это на то, что я про твою мамашу сказал? Что она не работает? Да и ладно, пусть себе дома сидит. Скоро ты мальцов начнешь одного за другим рожать, нам как раз бабка понадобится.

– Петя! Можно я пойду в свою комнату? Мне как-то нехорошо, – взмолилась Марья Михайловна.

– Мама, прошу тебя, никуда ходить не надо, и не обижайся на Юру, он не хотел тебя обидеть. Но торопиться мы не будем, – еще раз медленно и членораздельно произнесла Татьяна.

Чай попили молча, так же молча разошлись по своим комнатам. Юра несколько раз порывался начать беседу, и каждый раз взглядом Таня припечатывала его к месту.

Утром, чуть свет, Юру растолкал Петр Федосеевым.

– Юра, вставайте, нам пора.

– Куда?

– Я договорился, тебя в 8 утра ждут в отделе кадров Троицкого завода. Это прекрасное учреждение. Закрытый ящик. Надеюсь, что возьмут. Там и зарплата повыше, и с общежитием обещали помочь.

– То есть вы намекаете, что мне лучше с вещами прямо?

– Лучше, Юра, лучше. С Таней у вас всё еще может сложиться. Я этого совсем не отметаю, поверь мне. Но не можешь же ты жить у нас сейчас. Ты же как отца меня понять можешь.

– Да понимаю. Чего уж там. Вы меня тоже за вчерашнее простите. Сам не знаю, как получилось, вообще-то я не пью. А тут Москва, знаете. Опять же, с Татьянкой встретился.

– Да, да, Юра, конечно, с кем не бывает. Сейчас всё будет зависеть от тебя. Слово даю, мешать вам не буду. Таня должна будет решить всё сама. А сейчас вставай, нам уже нужно поспешить.

Из кухни выглянула Марья Михайловна – она, конечно, уже не спала.

– Юра, может, вы пиво заберете? Оно вам так понравилось.

– Да нет уж, сами выпейте за мое здоровье.


Вечером семья, как всегда, собралась за ужином. Ели молча. Петр Федосеевич всё ждал, что разговор начнет Таня, но дочь не проронила ни слова.

– Таня, у нас никогда не было недоговоренностей между собой, поэтому я считаю, что сейчас мы тоже должны обсудить создавшуюся ситуацию. Ты со мной согласна?

– Да, – коротко ответила Таня.

Петр Федосеевич вздохнул – никогда еще у него не было такого непонимания с дочерью.

– Можешь спросить у мамы, мы с ней вдвоем эту ситуацию тоже не обсуждали. Ты же знаешь, мы всегда были честными и открытыми друг с другом, ничего не изменилось, поэтому сейчас так же втроем мы всё обсудим. Потому что ситуация касается не только тебя, но и нас с мамой. Ведь так?

– Да.

Опять это короткое «да».

– К тебе приехал твой знакомый. Это хорошо. К сожалению, мы не были предупреждены, не были готовы. И он приехал не просто в гости, он приехал к нам жить. К этому мы не были готовы еще больше.

На слове «жить» Таня вскинула на отца глаза. Что в них было – удивление, вызов? Как поймешь.

– Жить он у нас не может, – спокойно продолжал Петр Федосеевич. – Ты, Таня, должна нас с мамой понять, это не та ситуация, он нам пока не родственник, он не твоя подружка. И потом, если человек приехал жениться, так будь мужчиной. Женитьба – это поступок, ты берешь на себя ответственность за человека. Тебе нравится этот парень – очень хорошо, мы с мамой против не будем. Но он должен встать на ноги. Здесь, ладно, пусть это будет в Москве. Но он должен начать работать, получать зарплату. Вы на что-то должны жить? Ты же студентка.

Таня молчала, сделал паузу и Петр Федосеевич.

– Мы были с ним сегодня в отделе кадров нашего завода. Его взяли на работу, правда, с испытательным сроком. Удалось выбить для него общежитие. Таня, старт у него есть. Посмотрите оба, что из этого получится. Скажу тебе честно, может, я себе твою жизнь представлял не так, не с таким человеком. Но это, Таня, жизнь твоя, и если ты решишь, что именно это твое счастье, строй его. Строй с этим человеком. Мы с мамой его примем, он никогда не почувствует какого-то неприятия с нашей стороны. Да и потом, Юра действительно хороший парень. Ты знаешь, пока в машине ехали, мы много разговаривали. И мысли у него правильные все, и по жизни он достойно идет. То, что образования нет, плохо. Но, опять же, стоит захотеть – и выучиться можно. Ум у него острый, пытливый. И к тебе у него отношение самое правильное.

При этих словах Таня первый раз взглянула на отца. Сколько же всего было в этом взгляде! Благодарность, смешанная с растерянностью. Родители в ожидании смотрели на дочь. Сложно, но она справится.

– Я хочу вам, может быть, немного объяснить, – Таня наконец начала говорить. – Я всё равно рада, что Юра приехал, – с нажимом произнесла она, – и я всё равно его люблю.

Это было опять произнесено громко, как показалось родителям, в основном чтобы просто произнести эти слова вслух. Как вызов, потому что в семье этими словами не бросались, кроме детской поговорки, которую Таня произносила к месту и не к месту. Или она хотела сама себя послушать, сможет ли произнести, не сорвется ли голос. И главное, поверит ли сама себе? Было видно, что все-таки поверила не очень и разозлилась сама на себя. А потом взяла себя в руки и уже заговорила прежней Таней.

– Мама, папа, я вас очень люблю, только я ничего не понимаю. Это был какой-то другой Юра, не тот из Ялты. Это потому что он просто выпил, вы как думаете? Но ведь если чувства пришли, за них же надо бороться, правильно? Нельзя же пасовать перед трудностями?

Мама подсела к Тане, приобняла ее, дочь благодарно прижалась к ней.

– Танечка, конечно, нужно бороться. Только когда уже знаешь за что, а три недели знакомства, да еще на отдыхе – этого мало. За это время ни человека узнать, ни себя показать. Не переживай, цыпленок, ты разберешься. На нас с папой всегда можешь рассчитывать. И ты же приняла сама абсолютно правильное решение – не торопиться. Вот всё и славно.

– Мам, – беспомощно произнесла Таня, – но он и внешне какой-то другой. Там он знаете какой был! Герой. А здесь совсем обычный. Или даже нет. Мне стыдно говорить про свои мысли, но какой-то деревенский. Даже не знаю, как его ребятам нашим университетским представить. Пап, я малодушная, да?

– Ну, почему же малодушная? Просто еще молодая и неопытная. И не знаешь, что на отдыхе, на фоне моря, всё смотрится по-другому. И потом, новизна. Кажется: а вдруг это лучше? А вдруг вот она настоящая любовь? И вдруг ты что-то в жизни можешь пропустить? Некоторые люди судьбу свою после вот таких курортных романов ломают. Некоторые, правда, находят. Но редко. Гораздо реже, чем ломают. Поэтому права ты, дочка. Главное, не торопись, приглядись как следует, к сердцу своему прислушайся – сама поймешь, просто ли это было интересное знакомство или все-таки любовь.

Таня смотрела на своих родителей, переводя взгляд с одного на другого. Если она и есть, любовь, – вот она, перед ней.

– Машенька, давайте пить чай!

Попутчик

Повесть

Маринке

НИКА любила поезда и то необыкновенное чувство разделенного одиночества, возникающее только в них. Ты сливаешься со стуком колес, с пейзажами за окном. Можно ни с кем не разговаривать, а просто смотреть и смотреть, отсчитывая километры по мелькающим за окном столбам, удивляться чередованию лесов и равнин средней России и тому, что жизнь есть не только в Москве, и что здесь она совсем другая. Стемнело, деревья стали сливаться, и в стекле Ника уже видела только себя. На нее вместо покосившихся домов смотрели огромные глаза худой девочки. На голове у девочки была замысловатая тюбетейка, на тонкой шее – несколько рядов бисерных бус, через плечо – холщовая сумка.

Ника себе никогда не нравилась. И не только сама себе, ей не нравилось и все ее окружение. Мама-певица, бабушка-виолончелистка и вся эта бесконечная окружающая их богема. Она хотела вырваться из этого круга. Любыми путями. Отказывалась учиться в музыкальной школе, одевалась, как ей вздумается. Ненавидела наряды, привезенные матерью из-за границы, пыталась неумело шить сама, и, как ей казалось, доказывала таким образом свою индивидуальность.

В следующем году Ника заканчивала школу и ей абсолютно было все равно, куда идти дальше, что делать. Ничего не хотелось. Все эти взрослые дела: бесконечные тусовки, сборы у них дома после спектаклей, выяснение за полночь – дурак все-таки дирижер или нет. Как же Нике все это надоело!

Правда, был еще отец – обычный инженер, и Ника никак не могла понять, что может связывать абсолютно разных людей. Хотя их, в общем-то, ничего уже давно и не связывало. Вот и отдыхать Ника ехала с матерью и бабушкой. У отца был, как всегда, аврал на работе. Или он так уже просто говорил? А на самом деле ждал, когда Нике исполнится восемнадцать лет, чтобы от них уйти. О чем-то таком Ника догадывалась из постоянно вспыхивавших скандалов между родителями.

– Ты живешь не по средствам! – кричал отец.

– Нет, это ты не интересуешься моей жизнью! Ты даже не был на последней премьере, – задыхалась в ответ мать.

– Да я в это время деньги зарабатывал! На что бы ты устраивала здесь свои полуночные посиделки, если бы я не работал, Нина?! Может быть, тебе хорошо платят за твое пение?

– Платят достаточно, – гневно парировала Нина глубоким контральто, театрально заламывая полные руки.

– Достаточно? Тогда где же это «достаточно»? Может, все ушло на новую шубу? – На этом этапе отец начинал, по обыкновению, нервно бегать по квартире. Худой, высокий – полная противоположность пышнотелой и неторопливой матери.

– Значит, тебе шубы для меня жалко. Я – актриса, Борис, не забывай, я должна достойно выглядеть, у меня поклонники!

Здесь Ника, как правило, хватала свою любимую холщовую сумку, нахлобучивала на лысую голову привычную тюбетейку и, хлопнув дверью, выбегала из дома.

Постриглась наголо она после очередного родительского скандала. Зачем, объяснить она не смогла ни себе, ни им.

В тот вечер скандал возобновился снова, и посвящен он был уже Нике. Бабушка принимала валидол, мама – театральные позы. И все это из-за гордо вошедшей в квартиру Ники, постриженной под ноль. В принципе реакцией Ника была довольна. Концерт удался на славу. Не все же матери в примах ходить. Она тоже кое-что может!

– Нина, ты не в театре, тебя все равно никто не видит, а мне все равно, – небрежно бросила она в сторону матери. И направилась в свою комнату.

Она давно уже называла мать по имени. Это было принципиально. Как ей казалось, они давно уже перестали быть друг для друга матерью и дочерью. Нике больше нравилось воспринимать их отношения как просто родственные или как между соседями, и даже не очень добрыми.

Мать тут же взяла себя в руки.

– Ну ты же не собираешься так ходить?

– Нин, я уже так хожу. Вот из парикмахерской пришла, сейчас схожу еще в туалет и пойду спать.

– А есть? – невпопад спросила бабушка.

– Есть пойду уже завтра, – и Ника хлопнула дверью своей комнаты.

Тамара Георгиевна и Нина переглянулись. Бабушка тоже была актрисой, хотя и виолончелисткой, но театрально пить валидол у нее получалось здорово.

– Мам, что будем делать? – Нина повернулась к матери.

– А что тут сделаешь? Возраст. Вот что ты Борису скажешь?

– Мама, не начинай, надоело. То один дверью хлопнул, то теперь другая. Вот пусть сам теперь посмотрит, до чего доводят эти его выяснения отношений.

– Нина, ну ты же понимаешь, нет дыма без огня. И ты действительно его давно уже в грош не ставишь, живешь своей жизнью, он – своей.

– Ну не на завод же мне к нему устраиваться!

– Не на завод, – Тамара Георгиевна по привычке начала смахивать ладонью несуществующую пыль со стола. – Вот только я все успевала. И обед у меня для мужа был, и улыбка, и время.

– Ну, это, мама, твое грузинское воспитание. И потом, папа все-таки работал в театре. Хоть как-то мог тебя понять. Да и проследить за тобой тоже.

– Нина, Нина. Виновата я и только я: не так тебя воспитала. А Ника, что, разве она меня слушает? Хотя, знаю, любит, только все наперекор делает. Да это все пройдет, не страшно. Вот только то, что молчит последние дни все время – это плохо. Все в себе. Это очень плохо, – Тамара Георгиевна вздохнула, – или эти ее словечки новые, не поймешь, о чем говорит. Дети, дети…

Ника весь этот разговор слушала из-за своей двери, глядясь в зеркало. Ну и зачем она это сделала? Кому, что хотела доказать? Правда, не сказать, что новая прическа ее как-то обезобразила. Нет. Глаза стали еще больше, выразительнее.

Ника уже перестала расстраиваться из-за своей внешности. Красавицами были бабка, родом из грузинских дворян, да и мать переняла ее гордые черты. Как и осанку. И полнота не могла этого скрыть. В Нике всего этого уже не было. Разве что глаза. Мать по этому поводу не церемонилась:

– Нет, ну в кого ты у нас такая уродилась? Уж точно не в нашу родню. Еще и слуха нет! Ну ничего, может, зато умная будешь, как отец!

Слух у Ники был, только она это скрывала. Она с детства поняла, что на сцене, кроме музыкального дарования, еще нужна выразительная внешность. Как у Нины, например.

– Если даже чувствую, что могу в ноту не попасть, не страшно! Возьму паузу, взлет бровей, взмах руки и царственный взгляд. Все, уже отдышалась. И продолжаем петь.

Где Нике взять этот взлет бровей? Да и руки у нее тонкие, длинные непомерно. Нет, ей на сцену никак. Значит, будет, как отец.

А ведь Борис любил Нину, даже дочь в честь жены назвал. Просто Нине было смешно находиться рядом со своим вторым «я» у себя дома, поэтому придумали Нику. На самом деле, так должны были назвать ребенка: ждали мальчика, и он должен был быть Николаем, Нико на грузинский лад. А родилась девочка, Нина.


Из Ники второго «я» и не получилось. Получилось что-то совсем своеобразное, непонятное: ни в отца, ни в мать. Как же сложно, когда ребенок изначально должен родиться гениальным, а получается обычным. И вот он это постоянное разочарование видит на лицах родителей каждый день. Но вот и они пусть видят свое чадо таким, каким его видеть уж совсем не хочется. А пусть! Так им и надо! А Нике все равно. Она уже привыкла быть другой, не такой, как все. Ходила в широченных штанах, в просторных рубахах с вышивкой. Ко всему этому антуражу теперь прибавится еще и новая прическа. Она открыла шкаф и, вывалив все на пол, нашла в закромах смешную тюбетейку. Напялила ее на лысую голову и довольно улыбнулась. «А вот теперь вы мне все вообще не указ, – ни инженеры, ни певцы, ни дирижеры».

Разочарования не было, было определенное чувство освобождения. Освобождения от родительской власти.


– Ника, может, ты зайдешь в купе? Ты уже целый час так стоишь, – Нина выглянула в открытую дверь.

– Это кому-то мешает?

– Бабушка хочет попить чаю.

– Сейчас я ей принесу.

– А ты? Хочется же попить всем вместе, – Нина старалась запахнуть поплотнее халат на полной груди.

– Нина, нельзя делать все, что только хочется, ты меня сама так всегда учила.

– Боже, – Нина застонала, – ну не придирайся ты к словам! Что за манера не отвечать на вопросы, а демонстрировать свой странный юмор, причем тебе одной понятный. Выражения эти твои странные. Ника, ну есть же русский язык, неужели ты не можешь употреблять простые советские слова.

– Могу: «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!».

– Мама, – Нина схватилась за голову, – ты понимаешь, о чем здесь идет речь? – она повернулась к матери.

– Бабуль, не обращай внимания, – крикнула Ника, обращаясь к бабушке, – Нина сегодня в роли Мими из «Богемы». Сейчас я тебе чаю принесу. Нина, тебе тоже. Иди в купе, береги связки!

– Неси, – устало произнесла мать.

– Нет, ну что я ей сказала, мама? Она вытягивает из меня все жилы. Какая после этого Мими из «Богемы»? Теперь только комиссар из «Оптимистической трагедии» из меня и получится.

– Не волнуйся, Ниночка, она вырастет и поумнеет, а про комиссара не думай. Все равно тебе в военный мундир никогда не влезть, с твоими-то формами.

Тамара Георгиева заняла самую мудрую позицию. Она не воспринимала Никины выпады всерьез. В глубине души она сочувствовала внучке и знала, что это – непростой возраст, и та должна пережить взросление сама. Бабушка будет от нее недалеко. Но что делать, если девочке достались такие родители? Их не переделаешь. Ради чего живут вместе, ради кого? А Ника мучается и все старается как-то их объединить своими дурацкими выходками. Главное, чтобы силенок у нее хватило. Но Тамара верила в силу грузинской крови. Женщины в их роду многое пережили и выстояли, несмотря ни на что. И хоть Нина не замечала в дочери своих черточек, Тамара знала: рано или поздно они проявятся.

Ника стояла в очереди за чаем и рассматривала карту маршрута. Так, ехать еще больше суток. Хорошо. Нику страшно тянуло на море. Вот в этом, она не сомневалась, южные корни давали себя знать. Уж как ненавистны ей были эти совместные поездки с матерью и бабушкой, но пересиливало желание увидеть море, поесть фруктов вдоволь. Шататься по берегу, босые ноги обжигая о горячие камни, торговаться на базаре с торговками. Этой поездки Ника ждала каждый год. Хотя опять будет театральная тусовка, опять будет жеманничать Нина, которую Ника в эти моменты ненавидела. Она уже не представляла мать вне роли. Та постоянно кого-нибудь изображала. Хорошо хоть бабка была рядом. Тоже артистка, конечно. Но она ж всю жизнь сидела со своей виолончелью и по большей части в пол глядела, поэтому таких ярких театральных ужимок за ней не водилось. И потом, Нике порой казалось, что Тамара все про нее понимает. Только вид делает, что раздражается, а на самом деле по ее глубокому мудрому взгляду Ника догадывалась, что бабке многое о ней известно. И про то, что переживает, и про комплексы ее, и про то, как ранят ее своею руганью родители. Бабка умная, это точно. Но все равно, она тоже на стороне взрослых и не очень, по большому счету, от них отличается.


– Мальчик, ты за чаем последний?

Ника поняла, что обращение адресовано ей. Она оглянулась. За спиной стоял симпатичный паренек лет восемнадцати и приветливо улыбался.

– Нет, я за лимонадом.

– А что, теперь в поездах лимонад вместо чая дают? – опешил парень.

– Дают. Но только мальчикам. А девочкам и дяденькам, как и раньше, чай. Или вы, может, тетенька?

Парень окончательно был сбит с толку.

– Почему я тетенька? – И, приглядевшись внимательно, расхохотался: – Так ты девочка! Прости меня, не сообразил. Никогда не видел лысых девочек.

– А мальчиков видели?

– И мальчиков не видел!

– Ну и зачем же вы тогда сказали, что я – мальчик?

– Послушай, ты меня запутала вконец.

– Я вас не путала. Вы ведь за чаем? Вот и стойте себе молча, аппетиту набирайтесь и думайте о пищеварительном процессе, а не угадывайте, кто тут – кошка, кто – собака! – Ника отвернулась.

– Ладно, не обижайся. Меня Никита зовут, можно просто Кит и на ты. А тебя?

– А меня тоже из этой серии, можешь догадаться, если не хочешь про кошку с собакой.

Парень опять засмеялся.

– Нет, про кошку с собакой больше не хочу, ты всю охоту отбила. Давай погадаю. Из той же серии. Хм. Не соображу.

– Это я уже поняла. Бедный ты, Кит, и не сообразительный. И девочку от мальчика не отличаешь, и имен не знаешь. Ты, наверное, в спецшколе учишься. Ну, для таких специальных детей.

– Эй-эй, ты давай, не зарывайся! Я училище строительное в Воронеже закончил. Да брось ты дуться. Ну, ошибся! Сама посуди: все-таки внешность у тебя не очень стандартная. – Ника открыла было рот, но Кит не дал ей вставить слово, понимая, что опять может получить по мозгам. – Сейчас угадаю, значит, имя похоже на мое. Хорошо. Если на Кита, то, может, ты Кира? Или Никанора? Есть такое имя?

– Нет такого имени. Ну ладно, ты не расстраивайся, я же не знала, что ты на строителя учишься, я думала, на писателя, к примеру, или психиатра. А так тебе, конечно, не угадать. – Ника помолчала немного для важности. – Меня Ника зовут.

– Ника? Какое красивое имя! Никогда не слышал, и действительно, наши имена похожи, интересно. А ты с кем едешь?

– Я – с двумя инвалидами, вот чай сейчас им несу. Я у них сиделкой работаю.

Никита опешил.

– Надо же, тяжело, наверное.

– Тяжело, знаешь, они обе здоровые какие, обе под сто килограммов.

– Как же ты справляешься? Ты ж худая какая. Может, помощь нужна, ты только скажи! Еще сутки ехать, до нужника их довести. Говори, не стесняйся, я помогу.

Ника прыснула.

– Ладно, вон чай уже готов. Давай, строитель, развивай кругозор по части анатомии человеческой. Думаю, еще встретимся, – и Ника, схватив два стакана с чаем, побежала к своему купе.


Утром в дверь купе постучали. Ника на верхней полке читала Булгакова, Тамара Георгиевна вязала очередной замысловатый шарф, Нина пыталась наложить на лицо огуречную маску.

– Войдите, – привычным контральто пропела она.

– И что зазря петь, наверняка проводник, – с верхней полки прокомментировала Ника.

В дверях стоял Никита, в руках он держал две скрученные и завязанные узлом простыни. На какой-то миг в купе воцарилась тишина.

– Молодой человек, вы кого-то ищите? – нашлась Тамара.

Никите все стало ясно.

– Да мальчика одного, он тут санитаром при инвалидах подрабатывает, – сказал Кит, обращаясь к свесившей с верхней полки голову Нике.

Сказал, развернулся и ушел, с силой закрыв за собой дверь.

– Ника, я ничего не поняла. – Тамара Георгиева сняла очки и отложила вязание. – То есть инвалиды – это мы с Ниной, что ли?

Ника неуклюже пыталась сползти вниз.

– Ба, не расстраивайся, он, наверное, что-то не понял, видишь, думает, что я мальчик.

– Ника, по-моему, твои фантазии заходят слишком далеко. Это уже не смешно. Ты только подумай, что ты говоришь! Накаркать же, в конце концов, можешь. И потом – про родных людей! – Тамара говорила совершенно серьезно.

– Мам, ты думаешь, это она все про нас с тобой?! – очнулась Нина.

– Я ничего не думаю, я констатирую.

– Вот, бабуль, и не думай, думать вообще вредно! Пойду этого горе-строителя успокою.

– А нас? Кто будет нас успокаивать?

Нахлобучивая в дверях тюбетейку, Ника оглянулась:

– Вот друг друга и будете успокаивать. На то вас и двое.

– А авоську-то свою зачем взяла? Что у тебя там, сигареты? – уже вдогонку крикнула Нина.

– Нина, я не курю, ты же знаешь! – И Ника побежала искать Никиту.

Будущий строитель курил в соседнем тамбуре. Ника встала рядом. Было прохладно. «Хорошо, что тюбетейку надела», – подумала она. У ее экстравагантной прически был один конкретный недостаток: мерзла голова.

– Обиделся, да? Обиделся! Вот люди. Это ж – аллегория.

– Я слов таких не знаю, в институтах не обучался.

– И мы не обучались, – радостно заметила Ника. Больше всего она боялась, что Кит просто промолчит, сделает вид, что ее вообще не существует. – Аллегория – это сравнение такое. Как будто бы. Вот ты пришел, посмотрел, и видишь – сидят две абсолютно здоровые женщины, только упитанные очень. Ну согласись, про сто килограммов я же не наврала! – Никита повернул голову и молча посмотрел на Нику. Ника вздохнула с облегчением: значит, первый шок прошел, – и вдохновенно продолжила: – Вот ты знаешь, кто они? Они обе – артистки Большого театра, и обе народные. Та, что все время носки вяжет – она виолончелистка; правда, уже на пенсии. Привыкла смычком-то водить, вот и вяжет теперь, по привычке, чтобы руки чем-то занять. Не будешь же смычком махать без дела. А та, что помоложе, но потолще – она певица, все ведущие партии в Большом театре поет. Вот. Ну и скажи ты мне теперь, где я тебе наврала? Они в душе инвалиды. Представляешь, всю жизнь на сцене, это ж рехнуться можно. Вот они и… Сам понимаешь. Немного того… Нет, с виду, конечно не скажешь.

Кит смотрел на Нику с любопытством, и та совершенно спокойно продолжила дальше:

– А вообще-то, «инвалид» про них – это я говорю тебе серьезно, без дураков. Когда две артистки в доме, это, доложу я тебе, мрак.

– А отец?

– Не, он инженер, на заводе работает, да они плохо между собой ладят, ругаются по поводу и без повода.

– Ну, ладно, – примирительно вздохнув, произнес Кит, – считай, что мы – квиты. А ты, Ника, интересная девчонка. Пойдем в вагон, а то уже продрогла вся.


Целый день Ника проговорила с Китом. Она даже не ожидала, что вот так может все про себя выболтать первому встречному пареньку. Сколько всего накопилось в ее детской душе, было не пересказать. И ни с кем и никогда она этим сокровенным не делилась. Отец постоянно в обиде на мать, ему не до Ники, нужно было выяснять отношения, подозревать жену, выводить ее на чистую воду. Нина была человеком творческим и, по большому счету, действительно давно уже не принадлежала ни себе, ни семье. Нике было обидно, ужасно обидно; ей очень хотелось быть с мамой и именно с ней поговорить перед сном, рассказать, как на нее посмотрел Валерка из 8 Б, и какой эта Светка с лестничной площадки оказалась интриганкой. Только рассказывать приходилось не маме, а Дездемоне или Виолетте.

Ну что делать? А когда давали «Травиату», Нина с утра начинала подкашливать. Ясное дело, ей же вечером от чахотки умирать. Ника понимала, что мать – талант. И талантов в доме вокруг девочки было много, а матери – не было. Оставалась еще бабушка. Но бабушка есть бабушка. Она не мама. Хотя Ника и видела, что Тамара Георгиевна ее понимает, иногда даже поддерживает молча или какими-то жестами, только это – все равно не мама.

Обо всех своих переживаниях Ника без остановки рассказывала Киту. Он, в свою очередь, говорил про себя, про сестренку, про маму-медсестру, тихую и работящую. И про отношения в семье. Мама воспитывала их одна, и, конечно, было непросто, но всегда в семье царило хорошее настроение; ощущались чувство локтя, поддержка. Поэтому Кит и в училище пошел, – нужно было профессию получать, матери помогать.

– Так тебя же в армию заберут?

– Конечно, заберут. Отслужу как положено. И матери легче будет, все-таки им вдвоем с Аленкой меньше надо. Ну, а уж я вернусь, заживут они, ни в чем себе не отказывая, уж я постараюсь.

На маленьких полустанках Кит с Никой выскакивали на перрон немного пройтись, подышать свежим, уже почти морским воздухом. Мимо сновали торговки, предлагающие кто – горячую картошечку, кто – соленые огурчики. Ника с Китом видели только друг друга и огромные южные звезды.

– Ника, хорошая ты девчонка, настоящая.

Кит взял Нику за руку.

– И ты настоящий, Кит, я таких еще в своей жизни не встречала. Хочешь, я тебя из армии ждать буду? Письма тебе писать. Хочешь? Я знаешь, какие сочинения пишу, у меня и по русскому, и по литературе одни пятерки.

– Глупенькая ты еще и маленькая. Тебе десятый класс надо заканчивать, в институт поступать. Столько всего еще впереди. Сама не знаешь. – Никита не выпускал Никину руку, теребил ее пальцы и все говорил, говорил: – Я тебе сам напишу. Ты же мне адрес дашь? А через два года обязательно встретимся. Там и посмотрим. Знаешь, ты мне всю душу разбередила. Только не стригись наголо больше. Ты на самом деле очень красивая, не уродуй себя. А то, что в семье неприятности, так это у кого их не бывает.

– А у тебя?

– Э-э, не сравнивай. Я без отца вырос; этого, знаешь, никому не пожелаешь. У меня все совсем другое. Не думай, что ты одна несчастная, а у других все замечательно. Это как посмотреть. Все от человека зависит. Взгляд на жизнь измени. И домашних перестань расстраивать. Сама ж говоришь, мать – достояние страны. Ну так страну пожалей!


Все три недели в Коктебеле Ника была счастлива. Нина с Тамарой ее не узнавали. Отрос ежик, Ника наконец сняла холщовые штаны, надела сарафан. К концу отдыха она превратилась в миловидную девушку. Правда, немного романтически задумчивую. Она все время думала о Никите, вспоминала их прогулки по ночному перрону, разговоры под южными звездами и ничего не находила прекраснее этого. Жизнь приобрела смысл.

В конце концов, Ника начала рваться домой: а вдруг он уже написал, вдруг ждет ее ответа. Хотя она понимала, что он тоже не добрался еще до дома, да и где гарантия, что он напишет вот так сразу. Образ Никиты потихоньку стирался из памяти, остались только лучшие черты, и то, что сначала смущало (например, достаточно сильный налет провинциальности), она из своей головы выбросила.

– Бабуль, я смотрю, ты уже тоже домой собралась. И как это ты всегда шерсть умеешь просчитать? Как довяжешь последний носок, значит, на поезд пора.

– Ника, я вяжу шарфы, ты же знаешь. Смотри, какое чудо сотворилось. Это для Елизаветы Карловны.

– Ты же ей уже вязала.

– Я теплый вязала! А этот – под вечернее платье. Ну что делать, если день рождения празднуют люди каждый год. Иди, посиди со мной. – Тамара отложила спицы и обняла за плечи подошедшую Нику.

– Твоей Елизавете Карловне скоро будет сто лет, какие еще вечерние платья? – Ника прижалась к бабушке.

– Э, дорогая, женщина и в сто лет должна оставаться женщиной. Расскажи лучше про Никиту. Он будет писать?

– Обещал.

– Значит, напишет, по-моему, он хороший мальчик.

Ника подняла на Тамару удивленные глаза.

– Ты думаешь?

– А ты нет?

– А я теперь вообще только про него думаю.

Тамара улыбнулась.

– Это замечательно, это прекрасное чувство. Учись чувства беречь. Неважно, как сложатся отношения, главное, чтобы сердце не зачерствело. Вот так.

– Бабуль, а ведь мы с тобой об этом никогда еще не говорили.

– Потому что не было повода.

– А сейчас, думаешь, есть?

– Думаю, что пока тоже нет, но у тебя появилась потребность это обсуждать.

– А расскажи мне о том, как ты влюбилась в первый раз, это был дедушка?

– Нет, что ты. Дедушку мне родители привели. Показали и сказали: «Он будет твоим мужем!» Тогда все за нас родители решали.

– Ну ты, баб, даешь! Ты ж с высшим образованием была! Консерваторию закончила. И без любви замуж вышла.

– Я вышла замуж по уважению. И ни разу об этом не пожалела, слышишь, ни разу! Из уважения родилась любовь, большая и на всю жизнь. А первая любовь была совсем другой. Мальчик жил в нашем дворе. С огромными глазами, вот как ты, и в тюбетейке ходил. Только он меня не замечал. Я маленькая была некрасивая: с огромным носом, волосы в разные стороны. Не ангел, это точно, – Тамара улыбнулась своим воспоминаниям. – Он потом с очень красивой девочкой встречаться начал. Я плакала, переживала, мама моя, твоя прабабушка, меня успокаивала. Но мне было не объяснить. Такое горе! Так что первая любовь была печальная.

– А мама с папой, – они же вроде по любви женились.

– О, еще по какой любви! Все им завидовали: любовь красивая, пара красивая, условия для жизни были. Но только это в жизни не главное – такое начало.

– Бабуль, а что – главное? – Ника внимательно смотрела на бабушку.

– Главное, Нико, – Тамара сделала ударение на последнем слоге, – так она частенько называла Нику в детстве, на грузинский манер, в моменты особых откровений, – главное, это суметь эту любовь сохранить. Или как у нас с дедом покойным – сначала в себе воспитать, потом удержать. Это, знаешь, труд. Нам тяжело было, не скрою. Он много старше, совершенно чужой мне человек, я для него – просто девочка из интеллигентной семьи, с хорошим образованием. – Тамара Георгиевна задумалась. – Я очень и очень благодарна Резо. Он проявил необыкновенную чуткость, терпение. И, в конце концов, я его полюбила. Он с самого начала относился ко мне немножко как к дочери. Так до конца и осталось. Да, у меня не было в жизни страсти; знаешь, про которую сейчас все так много говорят. Но у меня был покой в душе. И уверенность в своей семье. Знала, Резо не предаст, не обманет. А вот теперь покой потеряла: Нина, Борис да ты еще.

– Тамрико, ладно уж про меня-то.

Тамара улыбнулась, слезы блеснули в глазах, – так называл ее Резо и маленькая Ника, подражая деду.

– Ты счастье мое, кровиночка моя, и похожа ты на деда. Он красавец в молодости был, и брови эти сросшиеся на переносице – это все его. Разве могу я на тебя обижаться, Нико? Все это пустое.

– А Нина с Борисом? Что же будет?

– А вот этого я не знаю. Может, и будет все плохо, – предчувствие у меня какое-то нехорошее есть. Только давай не будем ни гадать, ни каркать. А может, нам с тобой все кажется.

– Это у нас как будто с тобой галлюцинации? Дома битва идет, а мы себя уговариваем, нам вроде кажется. Ну ты, баб, даешь.

– Ника, не наше дело, сами разберутся.

– Хорошо, ну а Никита, как думаешь, напишет он мне? Только не говори, что мне нужно про учебу думать.

– И не скажу! Какой же дурак в шестнадцать лет про учебу думает? Это было бы даже странно! Нет. Нужно мечтать. Это здорово, Нико! Ты знаешь, мне твой Никита очень понравился. Он – хороший парень, знаешь, настоящий такой. Как он нам сразу на помощь ринулся, а? – Ника покраснела. – Да ладно, забыли! А напишет ли? Может, и не напишет. Будь к этому тоже готова. Но это не главное. Главное, что он уже есть в твоих мыслях.

– Тоже скажешь, на кой мне одни только мысли. Лучше уж пусть напишет.

– Это конечно, – согласилась бабушка.

– О чем тут сплетничаете? – В дом вбежала Нина, вся запыхавшаяся. – Все, нужно худеть! Невозможно. Ну посмотрите, на улице уж и жары такой нет, а я вся мокрая. – Последнюю фразу Нина пропела.

– Нин, а мне кажется, ты здесь немного похудела, или загар тебя стройнит?

– Ой, Никушка, спасибо тебе. Правда, да? – Нина подбежала к зеркалу. – Так про что разговоры? – крикнула она из спальни.

– Вот, обсуждаем новую шаль для Елизаветы Карловны, – Тамара подмигнула Нике. – Твоя дочь утверждает, что в возрасте Елизаветы нарядные платья уже пригодиться не могут.

– Ой, мам, честно говоря, я тоже так считаю, – произнесла Нина, открывая холодильник. – У нас есть что-нибудь перекусить? Так есть хочется. И потом, этой Карловне уже лет сто!

Все трое дружно рассмеялись.

– Нина, немедленно закрой холодильник, ты же худеть собралась!

– Да? И вправду. А я уже забыла!

Вдруг Нина заговорщицки оглянулась на Тамару.

– Мам?! – и неожиданно для всех, подняв обе руки вверх, вдруг тихо затянула: – Там-тарара-там, там-тара-там!

Тамара Георгиевна мгновенно поняла дочь и подхватила в терцию, раскачиваясь в такт и хлопая в ладоши:

– Там-тара-там.

Нежная грузинская мелодия полилась по комнате. Ника не могла усидеть на месте. Так же, как Нина, подняв руки, она гордо поплыла в танце навстречу матери. Такого голоса дочь не слышала у Нины давно. Кармен? Тоска? Нет. Мама. В танце кружились мать и дочь.


Письмо действительно пришло. Только оно было не от Никиты, а от Бориса. Оно лежало незапечатанное на круглом обеденном столе. На конверте было написано «НИНЕ».

Нина подошла к столу, быстро выдернула из конверта листок бумаги, прочитала и положила письмо обратно на стол.

– Тут для всех, можете прочитать, – и молча ушла в свою комнату, тихо прикрыв за собой дверь.

Тамара Георгиевна прислонилась к косяку двери.

– Нико, прочти, я что-то устала.

– Ба, ты сядь, – Ника придвинула к Тамаре стул и схватила листок со стола. – «Нина, прости, я очень виноват. Я ухожу не от тебя, и не ушел бы никогда, но так случилось. Я ухожу к Егорке, вчера ему исполнился месяц», – Ника оторвала взгляд от письма. – Бабуль, Егорка, это кто?

– Больше ничего нет?

– Есть! А про Егорку?!

– Читай до конца, – Тамара говорила твердым властным голосом.

– Так, «…исполнился месяц. Я позвоню на днях. Постарайся все объяснить Нике. Я ее всегда любил и буду любить. Тамару тоже. Борис». – Ника посмотрела на бабушку. И опять поднесла письмо к глазам. – «Вчера исполнился месяц… объяснить Нике… Тамару тоже»… – Ника подняла глаза. – Смотри, и про тебя написал. Ба, что делать будем?

Тамара молча смотрела на Нику. Враз постаревшая, она пыталась собраться с мыслями.

– Мать спасать. А там видно будет. – Тамара Георгиевна встала со стула и решительно прошла в спальню к дочери. Ника, все так же с письмом в руках, двинулась следом.

Нина стояла у окна и смотрела вдаль. Не плакала. Со стороны она казалась абсолютно спокойной.

– Вот так! Всей стране нужна, а мужу своему, выходит, нет. Мужика проворонила. Что, мам, скажешь, сама виновата, ты же всегда это говорила. – Нина оглянулась на мать.

– Нет, не скажу. Потому что Борис поступил не по-мужски. Он тебя сейчас обидел, как женщину обидел. А я своего ребенка в обиду никому не дам.

– Мама… – К Нине подошла Ника и взяла ее за руку.

От этого «мама» у Нины сразу перехватило горло.

– Ну, мам, ну ты чего? Ну давай. Татьяна Ларина, действие первое, третья картина. Думай про это, ты же можешь, ты же сильная!

– Никушка моя, все непросто, но папа тебя очень любит…

– Мама, – жестко отстранилась Ника, – он ушел к другой женщине, я его больше знать не желаю. Я всегда с тобой буду, ты не думай. – И неожиданно для себя самой заплакала.


Так же, как месяц назад, смеялись и пели от души три близких женщины, сейчас они плакали. Как быстро может измениться жизнь. Что их ждет впереди, выдержат ли они?

Следующее письмо пришло глубокой осенью, и опять оно было не от Никиты. Веселый расписанный конверт: «Лети с приветом, вернись с ответом».

– Ника, из Воронежа, это тебе!

– Как-то по-детски, ба, ты не находишь?

Ника не ошиблась, письмо было от Аленки, младшей сестры Никиты. Коряво, с массой грамматических ошибок, Аленка просила прислать набор фломастеров. 6 штук, а лучше 12.

– Ба, ну ты только погляди! Вот детская непосредственность или провинциальность. А про Кита ни слова.

– Считай, перевернутая страница. Хотя мы ему, этому мальчику, все благодарны должны быть. Вовремя он тебе на пути попался, всем нам. Иногда это очень важно. Такой попутчик может целую жизнь изменить. Мысли по-другому направить. Мы эти три месяца не выдержали бы просто, если бы врозь были. Как будто он специально нам встретился. Не знаю, есть там Бог где-то или нет, а только Никита нам специально послан был. Вот для того, чтобы мы эту историю пережить смогли. Как считаешь?

– Наверное. Я про это не думала.

– А про Никиту? Переживаешь?

– Да ну, бабуль. Ты что? Не до него теперь. Главное, мать в себя пришла. И голос наконец-то вернулся. Правда, она вчера хороша была? Но я весь спектакль в напряжении сидела. Шутка ли, три месяца не пела.

– Да, Нико, маме сейчас тяжело, но вместе мы это переживем. И ты ее очень поддержала!

– А этот, дирижер-то? Видела, какой ей букетище подарил?

– Это да, только ей, конечно, еще опомниться надо. Не все сразу. Но по большому счету ей всего-то сорок!

– Всего-то?! Целых сорок.

– Эх, Нико, моя Нико, маленькая ты моя. А смотри, как волосы у тебя выросли. Поступать-то куда будем? Ты-то кем будешь? Решила?

– Да ладно, ба, времени впереди много. Придумаем.

– Времени-то много, да бежит оно быстро.

Тамара Георгиевна притянула Нику к себе и потрепала ее по голове.

«Жизнь, она сложная штука, – подумала она про себя. – Только все у меня опять хорошо. Было и будет».

Примечания

1

Все эпиграфы в книге – из лирики Евгения Евтушенко.


home | my bookshelf | | Культурный конфликт |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу