Book: Между нами, девочками



Между нами, девочками

Елена Ронина

Между нами, девочкам

Предисловие

Мои дорогие читатели!

Сегодня вы держите в руках мою новую книгу «Между нами, девочками».

Все мы в этой жизни когда-то были подростками. Сколько же было сложностей, сколько проблем, помните?!

Нас не понимали родители, обижали друзья, мы устраивали проверки учителям на прочность. Думаю, эти ситуации знакомы всем и каждому. А мне захотелось обо всем этом написать. Как бывало смешно, порой грустно, иногда обидно. И как сделать, чтобы никакие переживания не портили нам настроения. Жизнь не останавливается; все самое лучшее и интересное всегда впереди. Главное, чтобы рядом была семья, которая тебя очень любит. И хорошо, если есть СЕСТРА, которая будет тебя воспитывать, но всегда поддержит в трудную минуту. И какое счастье, если есть в твоей жизни верные ПОДРУГИ. Да, да, да! Именно так, женская дружба существует! И не верьте тем, кто это отрицает. И вот эти настоящие отношения нужно пронести через все детство и войти с ними ВО ВЗРОСЛУЮ ЖИЗНЬ.

Для кого я писала эту книгу? Кто станет моей аудиторией? Я уверена, книга будет интересна не только современным девчонкам, но и их мамам и бабушкам, которые в душе все равно остаются девчонками. А уж мужской половине отнюдь не безразлично, что там происходит МЕЖДУ НАМИ, ДЕВОЧКАМИ, хоть они усиленно делают вид, что это не так!

Елена Ронина

Сестры

Мой Эдмон Дантес

Дядя Миша был судовым врачом. И мы с сестрой всю жизнь были в него влюблены. Нет, неправильно. Влюблена была сестра. Я только так, как всегда, подвизалась за компанию.

Сестра – это святое, это вслух можно сказать, что все, что она делает, нам не интересно. Ну а в душе, естественно, шаг в шаг. Что она читает, туда и мы заглянем, что она слушает, тем и мы восхитимся. Если сегодня она будет восхищаться дядей Мишей, выбора у нас нет и другого пути тоже.

Хотя, безусловно, дядя Миша заслуживает восхищения. Я бы тоже в него влюбилась, только мне зачем, мне это совсем ни к чему. Только чтобы сестру поддержать. Но в принципе вариант, конечно, что надо.

Во-первых, красив. Ну просто очень красив. Эдмон Дантес, по-другому и не скажешь. Высокий, мужественный брюнет. Ну, если уж не Эдмон Дантес, то по крайней мере Вячеслав Шалевич. Просто актер из фильма.

Потом все-таки врач. А врач – это все знают – немного из другого общества. И врачи эти, они что-то такое знают про нашу жизнь, что всем нам не ведомо. Превосходство явное.

А дядя Миша не просто врач, он врачом служит на огромных кораблях, то есть, по-нашему, еще и моряк, а по-моему, так просто почти что капитан. Только лучше, все-таки капитан – это военный, а врач – это интеллигенция. И при этом эта интеллигенция не просто оперирует в провинциальной больнице, а постоянно ходит в плавание, причем в заморские страны.

И еще было одно достоинство у дяди Миши. Он был не женат. Да, конечно, уже не юн, и такие мужчины, как правило, нас с сестрой не интересовали. Но этот был каким-то другим. И еще – он был другом наших родителей.

Наши родители – сибиряки – люди на редкость душевные и гостеприимные. И друзья у них все как на подбор такие же. Все заводные, рассказчики прекрасные. И есть им дело до нас с сестрой. То есть не только с родителями общаются, но и на нас времени хватает. И подарки нам обязательно привозят.

Дядя Миша привозил подарки заморские, это всегда было что-нибудь из ряда вон. И не просто жвачка. Например, колготки тонкие цвета необычного, или купальники, или перчатки какие-нибудь. Все это вызывало небывалую зависть наших подруг и ставило нас на недосягаемую высоту.

Но все это было не важно. Дядя Миша был необыкновенный рассказчик. О морях и заморских странах рассказывал часами. Интереснее любого кино. Потому что это была абсолютная правда. Человек сам видел, сам испытал.

– Эх, Наталья, расти быстрее. Ну сколько стран объездил, сколько морей избороздил, нигде такой красивой девчонки не видел. Вырастешь, сразу женюсь на тебе. Даже вот сейчас и искать ничего не буду.

Наташка краснела до ушей.

– Дядя Миша, а вы сейчас женитесь! Она уже давно не растет, думаю, уже и не вырастет. Она как в двенадцать лет перегнала всех в классе по росту, так и все. Вот за два года ни на сантиметр не выросла. Так что женитесь. Больше все равно не вырастет!

Дядю Мишу смешила моя детская наивность.

– Мы ж не в мусульманских странах, Аленка, живем! У нас браки разрешены с восемнадцати лет. Наталья, сколько тебе – четырнадцать?

Наташа могла только кивать головой.

– Уже четырнадцать с половиной, – поддерживала я сестру что было сил.

– Ну вот, осталось каких-то три с половиной года. Родители, вы как, кстати, не против?

– Мы, кстати, пока еще не «за», – вставляла наша мама. Ты же, Мишка, все время в плавании. Тебе сколько лет уже, 35? И до сих пор не женат. Тебе же на берег даже ради этого сойти времени нет. То Куба, то Австралия. А когда на побывку приезжаешь, у тебя сил ни на что не хватает!

– Ну на вас же время всегда есть. Тамар, ну ты это зря. Ну скажи, когда это я к вам не приходил, когда из плавания возвращался?

– Да, хорош муж! Три раза в год видеть его по неделе. Все, Мишка, не дури девчонкам голову. Думаю, быть твоей женой счастье небольшое. Приехал, пыль в глаза пустил, на белом лимузине прокатил, подарками осыпал. А дальше что?

Мы с Натальей слушали маму, раскрыв рот. А дальше нам было и не надо. Это целых три раза в год. Да по неделе! Да на белом лимузине. Разве может быть счастье большее? О чем еще мечтать-то? А вот это самая настоящая мечта и есть. И больше в жизни ничего не надо.

Дядя Миша видел наши восхищенные глаза и хохотал еще больше.

– Вот видишь, Томка, ты мне, сама того не желая, сейчас еще большую рекламу сделала. Ну Елене меня, конечно, точно не дождаться. Тебе, Аленка, семь?

– Я бы вас, дядь Миш, всю жизнь ждала. Но уступаю место старшей сестре. Я на заднем сидении в лимузине буду. Можно?

– Можно, все, девчонки, решено. Три с половиной года не срок, всего-то десять раз в плавание сходить. Аленка на заднем сидении в лимузине сидеть будет. Ну а ты, Наташа, на переднем, как королева. Нет, ну правда, ну зачем мне нужна какая-то тетка чужая? Я и не знаю ее совсем. А тебя, Наталья, знаю с пеленок. Мама у тебя вон какая труженица. Отец – мой друг закадычный. Не одну бутылку с ним распили. Нет, даже не отговаривайте меня. Решение принято. Исполняется восемнадцать лет, – прихожу с огромным букетом. Ну выгоните меня, значит, выгоните. Значит, такая моя судьба. Значит, так и буду плавать вокруг земли.

Наташка сидела, затаив дыхание. Я радовалась предстоящей возможности три раза в году кататься на лимузине, мама качала головой. Ей эта затея не нравилась. Беззаботно подливали себе вино только дядя Миша и папа. Дядя Миша продолжал развивать красивую тему, папа воспринимал это все как шутку.

После таких вот посещений нашего общего друга мама пыталась как-то со всеми эту тему обсудить:

– Натуля, я надеюсь, ты это всерьез не воспринимаешь? Ты ж понимаешь, дядя Миша шутит.

– Ничего он не шутит. Сколько лет об этом говорит. Вы его когда-нибудь с девушкой видели? Никогда. Это потому, что он всю жизнь влюблен в меня!

– Николай, – мама призывала папу, – ты послушай, что она только говорит. Ну это же уму непостижимо!

– Что, значит я некрасивая?! Я знала, меня никто и никогда не полюбит.

Огромные глаза сестры начинали медленно наливаться слезами.

– Ой, да почему же не полюбит? Только при чем здесь дядя Миша? Он тебя старше на двадцать лет. Что у вас с ним может быть общего? Не женат он, потому что ему было просто некогда. Его же нет никогда. А на корабле одни мужчины. А в Москву он когда приезжает, дел много. Ну посмотри, что у него за жизнь? Нужна она тебе? Разве это семья нормальная. Семья – это когда все вместе. А это – пыль в глаза!

– Мама, он такой красивый! Эдмон Дантес! Это ж мне все завидовать будут всегда. И я его любить буду всю жизнь!

– Коля! Скажи что-нибудь. – У мамы опускались руки.

– Послушайте, что вы тут все сейчас обсуждаете? Глупости какие-то. Даже про это думать сейчас не буду. Наталья, не забивай себе голову и, вообще, неси дневник, что-то я давно его не видел. Тамара, что у нас на ужин? Алена, где мои сигареты?

Папа умел вовремя прекратить споры, быстро переключить нас совершенно на другие дела. И через полчаса все уже не вспоминали про дядю Мишу. Мама накрывала на стол. Папа объяснял Наташке параграф из истории, я крутилась у всех под ногами.

Родители про будущую свадьбу не помнили, мы с сестрой не забывали никогда, изредка это предстоящее нам всем событие с восторгом обсуждая.


Известие о дяди Мишиной женитьбе прогремело, как гром среди ясного неба. Он позвонил папе и рассказал, что с холостяцкой жизнью покончено. Поскольку оба с невестой они не юны, свадьбу не делали, просто расписались в городе, из которого дядя Миша был родом, и все. Избранницей дяди Миши была артистка цирка, наездница. Познакомились они в какой-то компании. Она была как раз в перерыве между гастролями, он – между плаваниями. Рассудили оба, что времени на ухаживания у них нет, лет обоим уже немало, друг другу они очень понравились. Что де время-то тянуть. Расписались в присутствии друзей Бэлы (так звали невесту), цирковых, и каждый уехал в свою сторону.

Про эту новость, как что-то интересное, но не имеющее к нам прямого отношения папа рассказал за ужином. Сестра сначала перестала есть, замолчала, потом пулей выскочила из-за стола.

– Николай, ну как ты мог? Надо же было хотя бы предупредить, – мама укоризненно смотрела на папу.

– Тамара, не придумывайте вы! Что вы развели тут сопли какие-то. При чем тут Миша? Какое Наташа могла иметь к нему отношение? Что вы в самом деле? Человек наш с тобой ровесник. Ты что, объяснить ей, что ли, не могла? С чего это эти бессмысленные переживания?

Папа по-мужски не мог понять ни Наташу, ни маму, ни меня. А мне тоже было за сестру ужас как обидно. Нет, ну как он мог?! Ну никто ж его за язык не тянул, никто перед ним не кокетничал. Он же сам говорил «женюсь», сам даты устанавливал. Наташку настраивал. А она же верила, ждала! И я верила. И про лимузин мечтала.

Наталья рыдала неделю. Мы с мамой ее успокаивали. Папа ругал маму, де неправильно дочерей воспитываешь, вбивая им в головы всякую романтическую дурь. Наташке было пятнадцать лет.

На окончание школы дядя Миша прислал Наташе из Франции потрясающий материал на выпускное платье. Купил в Париже и выслал прямо из Марселя, напомнил о Мерседес и Дантесе: не все невесты дожидаются своих женихов, но кто сказал, что они от этого становятся менее счастливыми? Платье получилось шикарное, такого не было ни у кого. Наталья была в нем настоящей принцессой. Практически Мерседес. Или лучше. Такой же красивой и такой же печальной.

Еще долго имя дяди Миши было у нас под запретом, Наталья не хотела о нем слышать, он практически не появлялся в нашем доме. Родители теперь ездили в гости домой к нему и его жене Бэле в те редкие случаи, когда не совпадали их поездки и они оба оказывались дома.

Дядя Миша так никогда и не узнал, какой трагедией обернулось его веселое обещание для юной девочки. Думаю, не очень хорошо понял, что произошло, и наш папа. И только наша мама была рядом и, как могла, поддерживала своих дочерей. Одну с неразделенной любовью, другую – переживающую за компанию.



Мысли школьницы на уроке физики, или Кто сказал, что старшая сестра – это хорошо?

Ну вот, опрос закончен, сейчас начнет новую тему объяснять. Пронесло сегодня, можно расслабиться.

Удивляюсь я на эту физичку, вроде нормальная женщина, очень даже симпатичная, и фигура хорошая, и прическа. Ну как можно испытывать столько радости, рассказывая о законе Ньютона? Может, послушать, вдруг это действительно интересно? Нет, не могу. Главное, сделать глубокомысленное и заинтересованное лицо и кивать в такт. Иногда так раскиваюсь, что она думает, наконец-то у нее слушатель появился! Видать, остальные совсем обнаглели, не только не слушают, но и вид им делать лень. Безобразие. Сознательности никакой. А Елена-то как разошлась, заговорщицки улыбается, и как-то даже подпрыгивать начала. Во-во, к доске побежала, сейчас рисовать что-то начнет. Может, и впрямь интересно? Нет, все равно слушать не буду. А то понравится еще, и стану такой же ненормальной, как она. Здоровье дороже!

Так, ну и что сегодня роится в моей голове? А, ну да, с Наташкой опять поругалась.


Наташка – это моя старшая сестра. Разница семь лет, самая лучшая и распространенная. Так говорит наша мама. Как она объясняет, – во-первых, такая разница была у папы с братом. (Почему-то для мамы это имело какое-то значение.) И, во-вторых, это было очень удобно для Наташеньки-первоклассницы. Интересно, чем это? По легенде, я орала день и ночь. Никому не давала спать. А что это за первый класс такой, когда в школу идешь, ничего не соображая после бессонной ночи? Это, конечно, не мешало моей умной сестре быть отличницей, но на второй день моего пребывания дома она догадалась, что жизнь испорчена навсегда и предложила выкинуть меня с балкона. (Мы, между прочим, тогда на пятом этаже жили.)

Так что мое появление на свет с такой разницей в возрасте с сестрой вряд ли было удобным. И для сестры и для мамы. Ну папа, он всегда был в командировках. Про него сказать ничего не могу. Думать про него тоже неинтересно. Лучше про сестру.


Ну кто сказал, что старшую сестру иметь хорошо?

Хуже старшей сестры может быть только младшая. То есть Наташке повезло еще меньше, чем мне. Она об этом догадывается. Сейчас меня уже из окна не выкинешь. Поздно, момент упущен. Я хоть и младшая, но достаточно рослая девушка. Сестра у меня такая вся миниатюрная, с осиной талией, огромными глазами и копной роскошных черных волос. Во мне ничего миниатюрного нет, как нет и осиной талии. Как выясняется, это не самое главное в жизни. Зато я здоровая и, если у нас мелкая потасовка, Наташке могу легко в лоб дать. Она ответить не может. Говорит, по этическим соображениям. Все врет. Просто боится, что я и убить могу. Даже ее жалко. Хотя о чем это я. Она же мне мстит изощренно, используя свои неограниченные права!

У нас в семье такое правило – старшая сестра всегда права. Ну, просто всегда и во всем. То есть, что хочешь, то и делай. И тебя все и всегда поддержат. Она и пользуется. Вот ее хлебом не корми, дай покомандовать. Говорит: «Елена, немедленно прибери в комнате». Ну я всегда так спокойно отвечаю: «Сейчас», – а она уже завелась: «Не сейчас, а сию же секунду!»


Ну почему все взрослые такие нервные? Вот я никогда не нервничаю. Всегда спокойна. Даже когда несколько двоек подряд по физике получила, не нервничала. Даже когда родителей в школу Елена вызвала, тоже ничего, спокойно так маме рассказала, что нужно в школе появиться. Вот, правда, занервничала, когда на перемене в школьном коридоре увидела не маму, а папу. И кстати, совершенно зря нервничала. Папа произвел на Елену очень хорошее впечатление. Она как-то даже заинтересованно начала на меня смотреть.


Дома провели со мной беседу, купили учебник по физике и, как всегда, поставили в пример старшую сестру. Вот с ней-де ну никаких проблем, учится прекрасно, одни пятерки и благодарности. Ну у них, конечно, никаких проблем, они же с ней в одной комнате не живут.

А у Наташки манера такая странная. Она по ночам учится. Придет из школы и дрыхнет до вечера, типа устает. А потом полночи уроки учит. Ну чего их так долго учить? Ты не спи до победного, выйди пораньше да спиши все у добрых людей. А то бедный ребенок (я, значит) при свете спать должен. А литературу ну вообще только вслух учит и с выражением. Мне кажется, меня лет через двадцать среди ночи разбуди, и я оттарабаню: «Когда вы стоите на моем пути такая… Боже, разве я обижу Вас?!» Во как мне голову задурила. Нет, лучше иметь старшего брата. Вот как у Маринки Мешковой с шестого этажа. Он друзей домой водит и нам иногда разрешает рядом посидеть, послушать, о чем они говорят. И уж уроки он по ночам точно не учит. Он двоечник, он их и днем не учит. А у Маринки сон спокойный.

И никогда он Маринку за плохую уборку не ругает. И вообще, что они все ко мне привязались с этой уборкой. Да, Наташка убирается классно. Получается, как во Дворце съездов, все блестит. Но не дай бог, открыть какой-нибудь шкаф. Оттуда все сразу сыпется тебе на голову.

Я лично вещи не мну и не пихаю куда попало, что потом их не найти. А если найдешь, их в таком виде носить уже нельзя. Я аккуратно оставляю все лежать на местах. И вообще, ну разве это так важно гостям или родителям – лежит что-нибудь на стуле или не лежит. Даже если нужно на этот стул сесть, ну возьми и переложи куда-нибудь. Вот я когда прихожу в гости, я никогда не обращаю внимания, какие вещи лежат на стульях. Всегда можно найти свободное место и сесть. Моим подружкам, я точно знаю, тоже все равно.

Ну вот послушала бы сестра себя со стороны. Вот она как со мной общается? Она меня или ругает, или поучает, или угрожает.


Нет, ну иногда она берет меня с собой в кино.

Недавно, например, водила на «Романс о влюбленных». Мне не понравилось, но это я только ей сказала, чтобы она опять удивилась моей непроходимой глупости. А в классе я, конечно, со всеми ее выражениями рассказала, что только полный идиот может не понять этот утонченный фильм. А после кино Наташка нашла какую-то жуткую компанию, подвела меня к ней и говорит: «Вот если такая вырастешь, убью собственными руками». Вот она почему-то такой не выросла, а я обязана?

Ну ладно, сейчас звонок уже будет. Надо не пропустить момент, когда нужно домашнее задание записать, чтоб никто не понял, что я не в теме.

А про сестру это я только так, в мыслях. Вслух никогда не скажу. Мне ж все на самом деле страсть как завидуют. Я про все знаю, могу разговор на умную тему поддержать. Наслушаюсь, как Наташка томно и манерно по телефону говорит, и тоже так повторить могу. Только еще даже лучше.

Все, звонок, сейчас на немецкий. Два урока отдыха, веселья и разговоров. Думать про разное будет некогда!


Жених

– Завтра пораньше можешь прийти?

– А что? Алгебра же пятым уроком. На литературе все спишем.

– Ну при чем тут алгебра?! Такое расскажу! Давай завтра у помойки в 8-00.

– Намекни: про что?

– Не, это подробно надо.

– Ну все, заметано.

Теперь как-то надо продержаться до завтра, чтобы выложить суперновость моей лучшей подружке Зверевой.

Зверева – верный друг, всегда поддержит в трудную минуту. Наташка Зверева учится с нами с 4-го класса. Приехала из ГДР. Она там с родителями три года жила. Нас наша «классная» заранее подготовила, мол, девочки, будьте помягче, подружитесь, поддержите, охватите. Нас и убеждать не надо было. Втайне каждая мечтала стать подругой практически иностранки. И все последнее время все разговоры на переменках сводились к тому, какая она будет.

Но такого мы не ожидали! Небольшого роста и плотненькая, она пришла в белом кожаном пальто и белой кожаной кепке. Мы такого просто никогда не видели. Даже на взрослой женщине, даже в журнале мод, даже в своих мечтах! На переменах она с нами не общалась. Вела себя надменно, читала книжки на немецком языке. Ну это было «вооще»! С одной стороны, это раздражало, с другой – еще больше хотелось с ней подружиться.

Мы ждали конца уроков. От школы вели две дороги, и наша дружба зависела и от этого в том числе.

Школу я заканчивала специальную, с преподаванием ряда предметов на немецком языке, и никто во дворе школы не жил. Всем нужно было как-то домой добираться. Не то чтобы очень далеко, но идти пешком минут 15–20 было надо. Дети мы были занятые, уроков каждый день было много, так что дружили мы в основном по дороге домой. Поэтому если не по пути, то как-то дружить сразу было сложнее, или дружба могла разрушиться или пошатнуться, потому что неизвестно, что про тебя наговорят по дороге вне твоего присутствия. Так что, в какую сторону пойдет Зверева после уроков, было принципиально важно. Половина конкурентов на дружбу сразу отсекалась. Она пошла в мою сторону.

Уж как мы с ней начали ходить из школы вместе, я не помню, но потихоньку мы стали самыми закадычными подружками. Доходили мы вместе до места, где стоял огромный бак для сбора мусора, и там наши пути расходились в разные стороны. У помойки могли стоять часами. Расстаться было невозможно, столько всего нужно было обсудить ежедневно.


– Ну, давай, что стряслось?

– Витька Наташке предложение сделал!

– Во дает, это сколько ж он к вам ходил?

– Не помню, года четыре может?

– Ну а как все было-то?

– Меня при этом не было. Сволочи какие, представляешь? Дождались, пока я с Морозовой гулять пошла. А я как чувствовала, думаю то ли идти, то ли не идти. А Наташка – «сходи да сходи, чего дома сидеть, погода, то, се». Мне бы удивиться, откуда такая вдруг ни с того, ни с сего забота о сестре? Не сообразила! И гуляла-то недолго. Оказывается, ей Витька такое условие поставил – меня из поля зрения убрать. Она когда ему объяснила, что в нашей глубоко интеллигентной семье такая традиция – нужно просить руки дочери у родителей. Он сказал – попрошу, одно условие – чтобы Ленки при этом не было.

– Ну это надо ж! Ты ж всегда его поддерживала!

– А я о чем! Представляешь, как мне обидно было? Такой момент пропустила! Я говорю: «Ну чем бы я вам помешала?» A Наташка: «Ты бы хохотать начала и со стула падать».

– Ну ты бы действительно начала, и людям торжественный момент испортила.

– Да этот Шуляк к торжественному моменту четыре года готовился. Должен был закалиться, или, думаешь, он влюблен?

– Ну, твоя Наташка хоть куда. Где он такую еще найдет? И умница и красавица. Конечно, влюблен!


Про Витю Шуляка хочется рассказать особо.

Он появился в нашем доме, когда Наташа училась в институте, а я заканчивала 4-й класс. Наташа действительно всегда была и симпатичная, и умная, и одевалась с большим вкусом и, между прочим, москвичка из хорошей семьи. Ну как-то женихов достойных не было. На мой взгляд, их вообще не было. Почему – для меня загадка. Хотя, почему, собственно, загадка? В институте, где училась Наташа, все мальчики были слегка недоделанными. Доделанный мальчик на бухгалтера учиться не пойдет. Другой вид студента мужского пола – это умудренные опытом женатые мужчины, которые женихами были уже очень давно, и сейчас явно на эту роль не тянули. Правда, они так не думали. И даже некоторые пытались приударить за моей сестрой. Но тут я стояла на страже. Через мою оборону, во всяком случае, через телефон, было не прорваться. Я быстро разобралась в именах и в возрастах и к телефону подзывала сестру очень выборочно. Заметьте, никогда специально не вредила ей и не сводила с ней счеты. Действовала только в ее интересах. О том, что в женатого мужчину в возрасте можно влюбиться, я не догадывалась. Короче, сестра грустила. Взгляд остановить было не на ком.

И вот как-то звонит наш дядька, мамин брат, и говорит: «Слушайте, тут у нас такой парень симпатичный в гостях сидит, сын моего томского друга. Учится в Москве в аспирантуре. Пусть Наташа приедет на него посмотреть».

До сих пор непонятно, с чего это вдруг Наташа собралась за три минуты и поехала.

Впечатления были положительные с обеих сторон, и через какое-то время Виктор приехал к нам в гости.


Кличка «жених» к нему приклеилась сразу и намертво. Надо сказать, что всем нам он очень понравился: и мне, и маме, и папе. Папа, правда, подвел резюме – не по себе сук рубишь, даже и не мечтай, не женится. Ну и ладно, не цель в жизни, хотя…

Наташе, я думаю, было приятно общение с ним. Все-таки на пять лет старше, аспирант, из себя очень видный. Но поскольку он не проявлял никаких конкретных чувств, а ухаживал как-то в общем за всей семьей, она очень быстро потеряла к нему интерес.

Мы никак не могли понять, зачем он к нам ходит? Может, он голодный? (Ел очень много.) Или любит детей? (Это потому что он со мной играл.) Или ему не с кем выпить? (Иногда получалось с папой.) То есть то, что ему нравится Наташа, не следовало вообще ни из чего. Она потом даже переодеваться перестала к его приходу, так и ходила в халате. Или, наоборот, куда-нибудь уходила, и когда я ему объясняла, что Наташи вообще-то дома нет, его это никак не смущало, он все равно приходил.

Есть Наташа дома, нет Наташи дома, все всегда проходило по одному сценарию – поест, со мной поиграет, поможет со стола убрать и, поблагодарив, уходит восвояси. Иногда, правда, раз… и пригласит Наташу в театр или в кино! Мы сразу все насторожимся. Вот оно, началось! А и зря, так как это тут же и заканчивалось. Опять следовала череда семейных обедов.


Через какое-то время Витя закончил аспирантуру, защитился и собрался уезжать на родину предков. Аспирантура-то была целевая. Более того она была настолько целевая, что, даже женившись на москвичке, он все равно что-то там должен был отработать, какие-то годы. Уезжать нужно было в любом случае. Мы как-то опять все подобрались. Ну должен же человек в конце концов объяснить, зачем он к нам столько лет ходил?! Объяснять он так ничего и не стал, видно невдомек ему было, что семья мучается. Но зато спросил ( почему-то у меня ): как, по моему мнению, смогла бы Наташа жить в Томске? Я ответила прямо и просто: «Никогда, скорее я бы в Томск поехала». На моем языке это означало «совсем никогда», потому что мне-то уж в Томске со-о-всем делать нечего. У Наташи Витя почему-то переспрашивать не стал. Решил мне на слово поверить. И… уехал.


Потом писал письма, и опять всей семье. Подробно и грамотно описывал свою повседневную жизнь. И опять на вечерних совместных чтениях писем мы пытались найти что-то личное, какие-нибудь намеки на любовь или совместные планы на будущее. Ну никаких намеков.


А через год Виктор приехал в отпуск.

И сделал Наташе предложение. Наверное, действительно Витя был влюблен, просто свои чувства он прятал, и догадаться о них было сложно.

В этот раз моего мнения уже никто не спросил. А оно у меня было. Мне казалось, что я бы так замуж не стала выходить никогда.


Но больше всего во всей этой истории меня потрясло, что моя сестра согласилась!!

На седьмом этаже

– Ну, давай, надевай скорей! Красота-то какая! Вот это платье! А если бы твоя портниха сшить не успела?! До свадьбы два дня осталось! Давай скорей Витю позовем.

– Да стой ты, неугомонная, – Наташка с трудом успела схватить меня за подол. – Жениху нельзя до свадьбы смотреть!

– Почему?

– Примета!

Нашли, когда в приметы верить. Хотя, может, хоть приметы эту свадьбу спасут. Странно все это как-то, замуж выходить, ни разу не поцеловавшись. Я вот так никогда замуж не выйду. У меня все будет только по безумной любви.

– Ну, давай тогда так, без Вити. Может, это оно с виду красивое, а на тебе будет как на корове седло. Я тогда и на свадьбу твою не пойду, позориться-то!

– Ленка, ну какая же ты зараза! Я к тебе тоже на свадьбу не пойду!

– Да я тебя и не позову! Больно надо.

– Да ты и позови, я все равно уже не приду!

– Ой, ой, испугала.

– Девчонки, прекратите немедленно. Наташ, ну ты, в конце концов, старшая, наверное умнее. Что ты внимание-то обращаешь? И когда вы драться перестанете?! Обе уже дылды здоровые!

– Мам, это Ленка у нас дылда, а я японская принцесса!

– Сейчас подушкой по башке!

Нет, ну это невозможно – иметь старшую сестру! И кто только ее замуж взял? Правда, кто взял – уже понятно. И человек очень даже достойный. Ну, он еще все поймет, он еще сообразит, какую драгоценность приобрел!

– Замолчите обе сейчас же. Наташ, надевай платье.


Такой красоты я не видела никогда. Наташка действительно в свадебном платье была как принцесса, только не японская, а грузинская. С черными волосами, огромными глазами и осиной талией. Платье было сильно затянутое в поясе и с огромной пышной юбкой. Строгий треугольный вырез и узкие рукава. Ну как портниха угадала Наташкин стиль? Платье шло ей безумно.

И тут до меня начало доходить, что сестра-то действительно выходит замуж. И передо мной стояла уже не родная и близкая мне Наташка, а чужая молодая женщина. И вот в этот момент я ее теряю. Мою единственную и самую любимую. Ужас, ужас, я была уже готова обещать ей, что никогда, никогда не буду больше обзываться и гадости всякие маленькие тоже не буду делать, только бы она не исчезала из нашей с ней общей жизни. Видимо, все эти мысли мгновенно проявились на моем лице.



– Елена, немедленно прекрати на меня так смотреть, а то я сама сейчас расплачусь!

– Девчонки, ну вы что? Все же хорошо, никто никуда не девается, а замуж выходить надо. Вот дурехи, то их не разнимешь, то рыдают обе, что расставаться приходится.

Мы обнимаемся все втроем. Господи, как же хорошо, что у меня есть старшая сестра.

Наталья меня всегда понимала с полувзгляда. Я всегда называла это синдромом старшей сестры. Не знаю, чего тут было больше – любви или желания вырастить из меня человека, – но равнодушной она никогда не была. И закладывала она меня перед родителями тоже не по злому умыслу, а чтобы со мной чего не случилось. И вот ведь уже в 9-м классе учусь, и пока со мной ничего и не случилось. Может, даже благодаря ей. А может, и нет. Поскольку я в этом уверена до конца не была никогда, я ее закладывала всегда исключительно из вредности.


Наутро начали съезжаться гости. Первой приехала наша троюродная сестра Нинка из Киева. Она Натальина ровесница, ей тоже 22 года, и совершенно она мировая девчонка. Свесившись из окна 7-го этажа, мы узнаем Нинку издалека по огромной коробке «Киевского» торта. Уж как она при всеобщем дефиците умудряется его доставать, я не знаю, но в Москву без торта она не приезжает никогда. Мы с Наташкой визжим от восторга.

– Нинка, ура, быстро давайте чай пить.

– А тебе-то куда?! Ты в свадебное платье не влезешь! Ты теперь сиди на голодном пайке! Все нам с Нинкой достанется!

– А это кто вчера плакал, что я замуж выхожу?!

– Это у меня настроение было такое, лирическое. А сегодня, смотри, утро еще, а уже Нина с тортом, там, глядишь, еще кто с какими подарками подвалит. В общем, я расстраиваться передумала. Так и быть, выходи замуж, благословляю!

– Вот, Нин, представляешь, как живу, – вмешалась мама, – всю жизнь между двух огней.

– Да, ладно, тетя Тамара, что я их, не знаю что ли, это же они только так, а попробуй их разлучи. Я думаю, за сутки ничего не случится: давай, Наташ, налегай. Если что, уж как-нибудь платье на тебе застегнем. Когда, кстати, твои будущие родственники-то приезжают?

– В обед поезд приходит, с Витей пойдем на вокзал встречать. Боюсь страшно. Представляешь, а вдруг я им не понравлюсь?

– А вдруг они тебе не понравятся, не боишься? Нашла о чем переживать! Пусть радуются. Они сами откуда? Из Томска! А ты откуда? Из Москвы.

Вот если бы Витя на какой-нибудь клуше их местной женился, я думаю, она бы им могла не понравиться, а ты у нас хоть куда. И с высшим образованием, и красавица.

– Да, да и с сестрой еще, – влезаю я.

– Ну это-то не самое главное достоинство, – шикает на меня Наталья.

– В чем пойдешь-то? – Нинка смотрит в корень. Мы уже этот вопрос с Наташкой обсудили. Решили: моя новая мини-юбка (папа из Югославии привез) и босоножки на платформе как раз подойдут к этому торжественному моменту. Все-таки исторический факт намечается – знакомство с родителями, надо одеться как-то по-особенному.

Наталья гордо выносит подготовленный наряд. Мы обе ждем, когда Нина начнет восхищаться.

– Вы что, обе с ума посходили? Зачем же родителей сразу-то добивать? Еще успеете. Невеста должна быть скромной. У тебя, Наталья, хоть фотографии их есть? Как они хоть выглядят?

– Откуда? Хотя… Подожди, неделю назад Витин брат Сережа женился. Витя со свадьбы фотографии привозил.

– Тащи, наверняка там родители имеются.

Имелись не только родители, но и абсолютно все родственники. Мы почему-то особо с Наташкой эту фотографию не рассматривали. Ну то есть с той стороны, что там у них носить принято, чтобы нам в грязь лицом не ударить.

– Ну вот вам прямо руководство к действию, – обрадовалась Нинка, – платьишки пряменькие, коленочки прикрывают, на ногах босоножки, и, главное, все в носочках. Что-то невеста только не в носочках. Все вам ясно? Ленка, носочки в доме есть?

– Ну если только папины…

– Папины, боюсь, не подойдут. Это будет странно – Наташка в дяди Колиных черных носках и в босоножках на платформе.

– Ну вас! – не выдержала моя сестра. И вообще через час из дома выходить, а мне еще ногти красить.

– Вот, Елена, – не унималась Нина, – будешь замуж выходить, со старшей сестры пример не бери.

– А я с нее и сейчас пример не беру!

– Нет, ну вы только послушайте?! Ногти она красить пошла. Ты лучше пирог пойди испеки, собственными руками. Пусть они увидят, какая ты у нас рукодельница!

– Нин, а ты не знаешь? Она у нас не рукодельница, ее вообще к плите подпускать нельзя, так что не будем людей обманывать, что есть, то есть, иди, Наташа, крась ногти! Пусть твои родственнички все поймут сразу на вокзале, – радовалась я.

– Ну давайте я пирог испеку, а ты, Наталья, его прямо на вокзал отвезешь, поклонишься им у вагона с хлебом-солью! – подхватывала Нина.

– Могу я пирог нести, могу даже поклониться. Наташ, хочешь? – мы с Нинкой никак не могли остановиться. Наташке, по-моему, уже было не до смеха. Она изо всех сил старалась накрасить ногти как можно ровнее. Наверное, она думала, от этого что-нибудь будет зависеть.


– Елена, сколько можно висеть на окне, вывалишься?!

– По времени уже вроде должны приехать. Надо же посмотреть, как пойдут, кто впереди, кто сзади. Что-то опаздывают. Может, Наташа им так не понравилась, что даже из вагона решили не выходить? Нин, как думаешь?

– Я так не думаю.

– Идут! Идут!

– Ну и что, как?

– Ничего, вроде не хромают!

– Елена, марш в свою комнату, и не вздумай свои шуточки на людей выплескивать, – мама оттащила меня от окна и побежала открывать дверь дорогим гостям.

– Вот так, Нина, как на стол накрывать, так Лена, а как гостей встречать, так «марш в свою комнату»!

– Ой, не прибедняйся! Что ты там накрыла? Тарелки поставила?

– Еще стаканы!

– Лен, а та невеста в носочках с братом Витиным не приедут?

– Нет, они только же свою свадьбу сыграли. Им там деньги подарили, они теперь то ли на телевизор копят, то ли на холодильник. Из Томска до Москвы знаешь билеты дорогие какие! И ехать пять суток. И поезд уже пришел. И потом, у нас уже все спальные места заняты. Так что пусть дальше копят, а мы им тоже фотографию пришлем. Я даже ее подписать могу. Кто есть кто и кем друг другу приходится.

Между тем знакомство родителей шло полным ходом, папа ради такого случая убежал пораньше с работы, и все уже рассаживались за праздничным столом.

Будущие родственники мне очень понравились, тихие, скромные люди. Сначала чувствовали себя неловко, но мои родители быстро сумели расположить их к себе, постоянно напоминали им, что и сами-то они москвичи только как 15 лет. Это действительно поразительно, что Наталья умудрилась найти себе жениха из того же самого города, что и наши родители. Понятное дело, там они друг друга не знали, но общих знакомых нашли сразу, темы разговоров сменяли одна другую, вот уже к семейным альбомам перешли, фотографии начали рассматривать.

– Вот это мы, когда на Карла Маркса жили, а это Наточка только родилась, а это Наточка на новогоднем празд­нике.

– Постойте-ка, это же наш Виктор!

– Где?

– А вот во втором ряду, в маске кота!

Вот-вот, в маске кота. Я эту фотографию давно знала и все время удивлялась, что же это за такой странный мальчик: умудрился сфотографироваться в маске, которая все лицо закрывает. А это, оказывается, наш Витя! Наташка со своего места делает мне страшные глаза, чтобы я что не ляпнула. Все остальные не перестают умиляться и видят в этом особо хорошую примету! Ну понятное дело, за это надо выпить.

– А теперь Леночка уберет со стола, – мило говорит моя мама. Леночка, натянуто улыбаясь, начинает носить тарелки на кухню, про себя ругаясь:

– Вот попомнишь ты у меня, вот буду я тоже замуж выходить, столько тарелок напачкаю, не пересчитать! А потом скажу: «А убирать сегодня специально приехала моя сестра Наташенька. Она и посуду помоет, и пол подотрет, а потом еще белье постирает», – вот с такими угрюмыми мыслями (но с улыбкой на лице) я отправляюсь на кухню.

– Ладно, Лен, помою я за тебя посуду. Становись рядом, вытирать будешь.

– Ты, Нин, настоящий друг!

С полотенцем и тарелкой я медленно перемещаюсь к окну.

В нашей квартире это место для меня, наверное, самое любимое. Да, собственно, не только для меня, но и для всей женской половины нашей семьи. Из нашего окна открывается потрясающий вид. Не в смысле того, что он очень живописен, а в смысле того, что из него очень много интересного можно увидеть из жизни моей семьи и семей наших соседей. Вид из окна открывается на дорогу от трамвая до подъездов. Дорога достаточно длинная, ну, скажем, метров сто. Поэтому пока человек по ней идет, все можно неторопливо рассмотреть. С кем он, в чем он, в каком настроении и т. д. Очень полезная информация. Я, например, сидя одна дома, всегда могу отследить, когда кто-то из моих ненаглядных родственников вышел из трамвая и приближается к дому. У меня есть 10 минут. Это – пока он, то есть родственник, дойдет до подъезда, пока поднимется на лифте. За это время всегда можно убрать то, что раскидала, выключить телевизор, сесть с глубокомысленным лицом за стол и изобразить, что делаю уроки. Опять же, если кого-то ждешь, или, наоборот, не ждешь, можно переодеться, привести себя в порядок. Когда скучно – можно просто наблюдать за соседями. Кто прошел из них, или кто до сих пор не прошел, хотя, по моим расчетам, давно уже пора. Или в каком состоянии наш папа. Действительно была коллегия, и поэтому он так поздно, – или коллегия закончилась посещением рюмочной. А самое интересное начинается вечером. Правда, уже ничего не видно, но зато слышно, как будто разговаривают, стоя рядом с тобой. Наталья в целях конспирации почти всегда прощалась со своими ухажерами у подъезда. И невдомек ей было, что, сидя у окна, я слышала каждое слово, которые они говорили ей при расставании. Кстати говоря, если прощание происходило около нашей двери на седьмом этаже у лифта, я не слышала ничего, как ни старалась.


Так, ну и что там у нас сегодня видно? Все нормально – бабушки на скамейках, девчонки в классики играют. Вот не знают они, какая их завтра радость ожидает. А вот действительно, почему свадьбы вызывают такой огромный интерес? Завидев украшенную машину, народ сбегается со всего ближайшего микрорайона. Хотя, наверное, ничто не поднимает так настроения, как счастливый вид красавицы-невесты.

– Нина, иди скорей сюда! Смотри, какая странная парочка, он в костюме и с чемоданом, а она в носках? Слушай, а ведь это новоиспеченный муж Сергей со своей скромной женой?!

– Не выдумывай, Елена, ну что ты там можешь увидеть с 7-го этажа?

– Я все, что нужно, с 7-го этажа вижу! Наташа! Наташа! – начинаю вопить я.

– Чего ты разоралась? Слушай, тебе, слава богу, уже пятнадцать лет! То она рожи корчит, то орет как резаная! – Наталья вбежала на кухню и начала прямо с порога меня воспитывать.

– Рожи я корчу! Да мы с тобой вместе сколько лет на этого мальчика в кошачьей маске удивлялись.

– Ну удивлялись, но я же молчу!

– А у тебя сила воли! А у меня нет. А к тебе зато брательник Сережа с женой в носочках приехали!

– Не ври!

– Смотри в окно.

– Витя! – Это уже начала орать моя благовоспитанная сестра.


– Ну, ты, Сережка, даешь, вот молодец, что приехал! – Витя рад от души. Родители-свекры, чувствуется, напряглись со страшной силой:

– Вы же не собирались! И потом, как вы приехали, поезд же днем пришел?

– А мы на самолете!

– На самолете?! А деньги?!

– Да ну, пап, мы решили, что телевизор потом купим. Все-таки старший брат женится. Да и Олька Москву только на картинке видела.

Да, это, конечно, веская причина, особенно про Ольку и картинку. Чувствую, в душе со мной соглашаются все, но продолжают мило улыбаться и выражать огромную радость. Все, кроме папы сыновей. Он аж кипит весь. Жена его слегка гладит по руке, пытаясь успокоить. Моя мама, я чувствую, лихорадочно соображает, как всех разложить на ночлег. Квартира у нас трехкомнатная, то есть пола-то на всех хватит, но на голый же пол не ляжешь. Да и укрыться надо чем-то. Надо сказать откровенно, что наши родители люди не очень запасливые. Когда выяснилось, что сестра собралась замуж, мамины подружки начали выяснять, есть ли у Натальи приданое. Выяснили – приданого нет. Они долго стыдили маму, потом распределили сервизы и столовые приборы по подаркам. А уж наволочки с одеялами пришлось покупать маме. Мама чуть не села в долговую яму, но приданое было куплено, а главное, был приобретен положительной опыт.

– Лене будем покупать все заранее, не торопясь. С одной зарплаты подушку, с другой еще подушку. Так к свадьбе и наберется (подушек).

– Леночка, накрывай на стол, – мило улыбнулась мама.

– Опять?! – уже вслух не вытерпела я. Мама меня уже не слышала, она убежала к Мешковым на 6-й этаж, за одеялами для гостей.

Спали мы на полу втроем – я, Наташка и Нинка. Скорее, мы не спали втроем, потому что хохотали всю ночь, представляя, как будет нам завтра весело. Потом Нинка мне и себе накрутила волосы на бигуди. Завтра с утра она собиралась делать нам замечательные прически. Наташа от замечательной прически отказалась, она собиралась идти в парикмахерскую. Нина же верила в свои силы и уверяла меня, что красивее нас не будет никто, разве что невеста.

– Ну, это мы еще посмотрим! – Спать я на бигуди не могла все равно, Наталья спать не могла, потому что сильно нервничала, Нинка не спала от твердого пола. И потом – за стеной полночи папы орали песни. Понятное дело, приняли на грудь с горя, как-никак расстаются со старшими детьми, отдают их в чужие руки.

– Нин, а ты знаешь, есть такая примета. Если спать с невестой в одной кровати в ночь перед свадьбой, обязательно в течение года выйдешь замуж! – говорит моя сестра.

– А я же тоже на этой же кровати! – радуюсь я.

– Ну ты-то тут при чем? Тебе лет мало!


С утра все встали, конечно, с чугунными головами. Но главное – встали. Все на месте, все живые. У Натальи уже зуб на зуб от страха не попадал, у меня тоже. Нас успокаивала Нина. Мама успокаивала будущую свекровь, бедная женщина тоже что-то переволновалась. Потом, я думаю, ей еще и неудобно было осознавать, что они такой толпой ввалились. Папы отпаивали друг друга огуречным рассолом. И только счастливые Оля с Сережей беззаботно бегали по Москве. У них уже это нервное мероприятие было позади, им волноваться было нечего.

– Вы смотрите-ка, все старухи уже с утра на лавках сидят! – гляжу я в окно. – И как просекли? Ах, ну да, Мешковы же с 6-го этажа! Абсолютно мама к ним бесполезно сходила. И матрас у них был жесткий, и их бабка Наталья всему двору раззвонила, что Наташа замуж выходит.

По коридору, как тень, ходил Витя. Тоже, бедный, переживает. А вот, кстати, он же вроде мне за сестру выкуп какой должен давать? Или это уже потом? Да ладно, чего ждать-то, спрошу сейчас:

– Вить, за сестру денег давать собираешься?

– А сколько надо?

– Ну, может, рублей десять?

Витя полез за кошельком. Без всяких вопросов дал мне деньги. Эх, мало попросила. Ну да ладно, глядишь, еще случай представится, день-то длинный.

Наталья уехала с мамой в парикмахерскую, а Нинка начала нам мастерить замечательные прически. Сначала смастерила себе.

– Нина, знаешь, это какая-то странная прическа. Может, ты мне какую-нибудь другую сделаешь? Или, может, лучше пойти быстро голову помыть, пока еще время есть?

У Нины на голове было что-то типа вороньего гнезда, только уже бесхозного, валяющегося уже год под деревом.

– Лен, ты ничего не понимаешь. Это очень модно. Волос должно быть много и все немножко дыбом. Сейчас лаком побрызгаю, чтобы под ветром ничего не испортилось.

Мой вид был чуть получше, но тоже немного непривычный. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала, но мне нравилось, что я явно выгляжу старше своих пятнадцати лет. А это главное. Голову мыть не будем.

Наташе прическу сделали красивую очень и, главное, потрясающе подходившую к ее платью.

К подъезду уже подъехали несколько черных «Волг» с папиной работы. К нам начали съезжаться гости. Решили, что самые близкие поедут в ЗАГС прямо от нас. Тем более что надо же поприсутствовать при том, как будет одеваться невеста. Тетя Валя, тетя Нина и мама были в «макси». Тетя Валя и тетя Нина платья сшили специально к этому случаю. Мама влезла в Наташино, купленное ей по случаю окончания института. Я тоже была в Наташкином, которое в прошлом году служило ей нарядным. Наталью одевали с толком, всю дорогу восхищаясь платьем и портнихой. Я подошла к окну посмотреть, как там мои подружки-одноклассницы украшают машины. Вот ведь небезразличные люди, и ведь никто их не просил. Просто из уважения ко мне!

– А на улице-то народу сколько! К машине не протолкнуться! Вот бабка Наталья дает – громко удивляюсь я.

Видимо, Витя воспринял мои слова как руководство к действию, быстро нарядился и пошел вниз к машине. Наверное, боялся, что не протолкнется к нужному моменту.

– Ну что, дочь, по-моему, – замечательно! Да не волнуйся ты, все будет хорошо! – мама с любовью смотрела на Наталью.

– Теперь будем ждать, когда жених за невестой придет!

– А это вы долго ждать будете! – я смотрю из окна, – он, по-моему, никуда идти не собирается! Вон вцепился в ручку двери на машине и стоит! Может, боится, что его забудут?

– Ну нервничает человек, можно понять, – сразу начали оправдывать его женщины. – А пойдемте сами!

– А пойдемте!

Я, конечно, попыталась выступить, что это как-то странно, но на меня, как всегда, зашикали. Да ладно, мне-то что. Ну как я предусмотрительно с жениха десять рублей содрала!

К машине мы шли очень красиво. Все в длинном, невеста-красавица, с роскошными цветами. Бабки все плакали, мы гордились, папа давал распоряжения, кто в какую машину садится. Витя, как только нас завидел, тут же сел в свою машину и закрыл дверь. К невесте восхититься даже не подошел. Да… не зря у меня тот мальчик в маске сомнения вызывал!

В ЗАГСе я больше всего на свете боялась, что Наташка на вопрос, согласна ли она выйти замуж, скажет «НЕТ». Я этого боялась панически. Просто ни о чем другом думать не могла! И когда она сказала «ДА», я была самым счастливым человеком на свете!

Свадьба была веселая, в хорошем ресторане «Изба рыбака», что на Бауманской. Пришло много молодежи. И Наташины подруги, и Витины друзья – шарманистые бывшие аспиранты, а нынешние молодые светила, все сплошь кандидаты наук. За молодых говорили красивые тосты. Витин бывший шеф профессор Геллер так долго расписывал Витины способности, что гости начали сомневаться, а подходит ли наша Наташа ему в жены, такому гению? Но следом тут же встал с нашей стороны дядя Коля Фролов и неопровержимо доказал, что и наша не хуже, и наша со способностями! В конце тоста по заявкам телезрителей спел песню на испанском языке – знай наших! А мы просто эту песню в исполнении Фролова знаем с детства и нам в этот день приятно, чтобы все милое и родное было с нами.

Невеста была в ударе, жених немного заторможенный. Видимо, у него, как у Геллера, все-таки оставались кое-какие сомнения по поводу этого своего шага.

Но это только лишь мои предположения, а вот у меня и у нашей мамы сомнения были точно. А будет ли счастье, а все ли Наташа делает правильно, а не мы ли уговорили ее на этот брак и не будем ли потом виноваты? Всю свадьбу нас не покидало это чувство. Безусловно, мы между собой ничего не обсуждали, но женская интуиция в нашем роду очень развита, мы понимаем друг друга без слов, и Наташкина веселость была, как нам казалось, тоже от излишней нервозности. Или нам все-таки так казалось? А свадьба шла своим чередом, пили за счастье молодых, приглашенный гармонист играл свои бесконечные частушки, и гостям невдомек были наши душевные терзания.

Гости разъезжались поздно, молодых на машине с подарками и недоеденным праздничным столом отправили на съемную квартиру, а мы с родителями, Ниной, и нашими новыми теперь уже родственниками отправились домой. Мне было грустно. Ну вот я теперь и осталась одна, и есть у меня своя комната, и никто меня не будет воспитывать, и заставлять убираться, и ябедничать родителям. Но как без этого жить-то? И хорошо ли мне без этого будет? Нинка чувствовала мое настроение и, как могла веселила меня, а потом поговорила уже со мной серьезно, как со взрослым человеком. И мы обе пришли к выводу, что все к лучшему, и все правильно, и все ко времени.

Наши папы опять всю ночь пели песни, но мы уже спали как убитые на Мешковском матрасе.

Уже ближе к обеду следующего дня позвонил Витя. Поговорил со своей мамой. Она прибежала на кухню:

– Тамара Алексеевна, позвонили. Сказал, что все хорошо. Мама в изнеможении опустилась на стул:

– Ну слава богу, – выдохнула она. У меня было точно такое же чувство. И дальше уже веселым голосом продолжила:

– Ну что, Ален, накрывай на стол! За молодых нужно выпить!

– Опять я?! – и, оглянувшись вокруг, поняла, что теперь всегда я…

Московский вечер

Все было как всегда. Обычный вечер. Я пыталась улучшить новые джинсы, моя сестра Наталья рядом читала книгу. Звонок в дверь был для нас обеих неожиданным. Кто бы это мог быть?


– Ленка, открой дверь, не слышишь, звонят?! – Сестра буравила меня взглядом.

– Может, это к тебе? Не открою, я никого не жду.

– Ну с чего это ко мне! Мне по телефону звонят. Это твои подружки ненормальные сразу в дверь. Сразу в дверь. Ну что за девицы невоспитанные пошли?! Мало ли что тут у нас? Ну ты можешь объяснить им, что так приличные люди не поступают! «А Лена погулять выйдет?» – Моя сестра разошлась не на шутку. Уже изображать моих подруг начала.

– Ну и чем они тебе мешают? – Я пыталась своих подружек защищать. – Они даже в дом не проходят. В дверях постоят, если что не так, они сразу и уходят. Тихие такие, спокойные девочки.

– Правильно! Тихие, спокойные. Уже пять минут в дверь трезвонят.

– Это потому, что им никто не открывает.

– Так открой, или меня хватит удар!

– Ой, ну иду, иду. Ты же видела, я на джинсы блестки пришивала. Пришила бы как-нибудь криво. И что? Ты ж мне сестра в конце концов. Прямо дверь открыть сложно. И о чем мы спорим? Уже иду.

В дверях стоял практически незнакомый мне парень. То есть я его, конечно, знала, как знала всех старшеклассников в нашей школе. Быков. Звать вроде Володя. Ох уж эта вечная школьная привычка всех называть только по фамилиям. Имена приходилось выуживать из школьных журналов, когда кто-нибудь из наших оказывался в учительской. Правда, Быков никого у нас в классе не волновал. Мы вообще интересовались мальчишками из класса на два года нас старше. А тот класс, где Быков учился, был какой-то серый, совершенно неинтересный. Ну разве что сам Быков. Я про него слышала, что школу он закончил не ахти как. Но в институт какой-то поступил. А главное, где-то там еще по совместительству играл на контрабасе. Вот и вся информация. Во время учебы в школе Быков все время ходил со своим друганом Волковым. Такие друзья, не разлей вода. По отдельности их никто и никогда не видел. То есть передо мной был тот редкий случай, когда Вова Быков был один. Без своей тени Ромы Волкова.

– Лен, привет. Пойдем погуляем? – Быков непринужденно облокотился о косяк двери. Как будто мы вот так гуляем с ним каждый день. Ну дела. И главное, как зовут меня, знает. Это что ему от меня, интересно, надо? Надеюсь, что все свое удивление я хоть как-то сумела сразу не демонстрировать. И радость, естественно, тоже. Хотя, как говорит моя умная старшая сестра, у меня всегда и все написано на лице. Надеюсь, что сумела все-таки с собой справиться. Да! Никого из моих невоспитанных (опять же если верить моей сестре) подружек ни один старшеклассник гулять не приглашал, это точно. Завтра расскажу в классе, будет бомба. Хотя, конечно, рассказывать пока еще нечего. Делаю вид, что его приглашение не очень-то и интересно:

– А куда?

Быков немножко опешил:

– Что куда??

– Что, что? Гулять куда?! Ты же погулять пригласил. Куда гулять-то будем? Вокруг дома, или, может, на Красную площадь? Я же сориентироваться как-то должна. И потом странно как-то. Вроде не виделись год почти. Опять же, Волкова нет.

– Ну почему же нет. Он вон у подъезда стоит. А гулять, ну не знаю. По бульвару походим по нашему.

Быков был явно обескуражен моими претензиями.

– Ну что ж, по бульвару, так по бульвару. Сейчас выйду, минут через 10. Ждите. Пока сходи Волкову привет передай, – и я захлопнула дверь.

– Ну и кто это был? – моя старшая сестра была естественно тут как тут. Ну как дверь открывать, ее не дозовешься, а весь разговор у меня за спиной простояла. Вот ведь любопытство!

– Ты ж все слышала!

– Слышала. Ну и по какому это бульвару ты собираешься ходить? И вообще, что-то я про этого Быкова ничего не знаю.

– Ну я сейчас про него тоже не очень знаю. Он у нас в школе учился. На год меня старше. Тоже в «А», кстати. Ой, ну что ты меня с мысли сбиваешь. Что надевать-то?

– Я тебя с мысли не сбиваю, а, наоборот, на эту мысль направляю. Зачем он к тебе пришел? Что ему от тебя нужно?

– Откуда я знаю? Вот пойду, разберемся.

– Лен, может, мне с тобой пойти? Как-то волнительно. В школе он уже не учится. – Видя мои тихо наполняющиеся слезами глаза, Наталья умерила пыл: – Да ладно, иди, иди. От дома далеко не удаляйся. Как только темнеть начнет, сразу домой.

– Идти в чем?! – Пять минут уже прошло, нужно же что-то предпринимать. А то вдруг Быков не дождется да уйдет. Вот история-то будет.

– А он сам в чем был?

– Что же ты так плохо подсматривала? Ладно, ладно. В коридоре же темно. Не разглядела я. Ну, я думаю, джинсы эти надену, к которым бусинки напришивала.

– Ты ж только на одну штанину пришила!

– Ну и что, пусть думают, что это так модно. Я быстро натянула на себя джинсы, майку и стремглав побежала к двери.

– Елена, я дома. Если что, беги со всех ног ко мне.

Во двор я выбежала запыхавшаяся, решила лифта не ждать. Пешком все-таки надежнее. Уж очень мне на свидание охота было. Отдышалась слегка и пошла искать Быкова с Волковым. Они стояли немного поодаль, за ближайшим дубом. Понятное дело, кому хочется, чтобы их наши старушки обсуждали. Хотя они, конечно, уже обсудили:

– Здравствуй, Леночка. Гулять собралась? Вон с теми мальчиками, которые из-за дерева выглядывают?

– С ними, бабушка Наталья, с ними.

– А они что, клоунами работают?

– Почему клоунами? – Я даже остановилась.

– Дак одеты-то как?! Ты только глянь. Только глянь. Так только люди в цирке ходят. И то переодеваются, когда на свет-то божий выходят. Это какие-то странные мальчики, Леночка. Ты бы с ними все-таки поаккуратней. А то знаешь, Лариса из 9-го дома… Бабушка Наталья настроилась на длительную беседу. Понятное дело, кто ж ее слушать-то будет? Только я из вежливости.

– Спасибо, я обязательно буду осторожна. А про цирк я сейчас все выясню, вам обязательно потом расскажу.

Боковым зрением смотрю, как моя сестра норовит вывалиться из окна. И тоже пальцем у виска крутит. Ну и что это там интересно на Быкове надето такое?

– А что это вы за деревьями прячетесь?

– А что это у вас охрана такая строгая?

– А, это наши бабушки. Надо же им чем-то весь день заниматься. А может, вы представитесь? Нас же вроде никто не знакомил.

– А ты вроде как и не знаешь, как нас зовут.

– Ну вроде как знаю. А не вроде, вы давайте сами скажите. А вдруг я как-то неправильно знаю.

– Роман.

– Владимир.

– Елена, – я сделала маленький книксен, как приличная девочка из хорошей семьи. Пока они представлялись, я их наконец рассмотрела. Рома – красивый еврейский мальчик, черненький такой, был одет ничем не примечательно. В джинсы и клетчатую рубашку. Быков же, рыжий от природы, был в ярко-оранжевой майке и в подтяжках в горошек. Действительно, как-то немного вызывающе. Но может, это модно, все-таки они студенты. А это огромная разница. Кто его знает, может, студенты все так ходят. Тем более Быков же музыкант.

– Ну что, пошли? – И мы неторопливо пошли гулять по району.

Меня переполняла гордость. Иду сразу с двумя мальчиками. Да еще и студентами. Да еще и из собственной школы. То есть, значит, они меня уже в школе приметили, да еще и как зовут выяснили. Да еще и адрес откуда-то узнали. Здорово. Это значит я им очень сильно понравилась. Потому как по себе знала. Все, что училось классом ниже, – было для меня одной большой серой массой. На одно лицо, и с одним общим именем – девятый класс. Я их даже на «А» и «Б» не различала. Просто – девятиклашки и все тут. Так что мой променад тут с ребятами старше себя я рассматривала, как невероятную для себя гордость и честь.

Мальчишки оказались юморные, мы веселились от души, я хохотала всю дорогу. Сделав два круга по нашему родному бульвару, они проводили меня до подъезда и сказали, что завтра придут опять к шести часам, как и сегодня.

Домой я пришла окрыленная, воодушевленная, сыпала их шуточками и рассказами из студенческой жизни.

– А почему они вдвоем-то? – следом за мной с вопросами ходила сестра.

– Ну они всегда вдвоем. Это у них дружба такая.

– И жениться вдвоем будут, что ли?

– Наташа, ну они же на нашей Лене жениться-то не собираются. Хорошие мальчики, я их по школе хорошо помню. В самодеятельности еще они всегда участвовали, – мама решила меня защитить.

– Оно и видно про самодеятельность. Это у них наряд из какой-то пьесы, видимо, про попа и работника Балду. – Наталья не унималась. Она, конечно, была отчасти права. На нас всю дорогу, пока мы гуляли, народ пялился. И я никак не могла понять: то ли на то, что рядом со мной сразу два мальчика, то ли из-за Вовкиного странного наряда.

Мы начали встречаться ежедневно. Мальчишки заходили за мной, и мы шли наматывать свои круги по бульвару. Они мне рассказывали про студенчество, я им про последние школьные новости. Частенько мне позванивал Ромка. С ним было легко и здорово общаться.

Безусловно, я понимала, что нравлюсь кому-то из них одному. А другой ходит рядом за компанию. Вот только кому из них-то? Никаких определенных знаков мне не подавалось ни одним из них. Звонил, правда, Рома. Но тоже разговор был всегда ни о чем. Так прошел месяц. Я заканчивала школу. Впереди маячил последний звонок. Думать нужно было о выпускных экзаменах. Так что к нашим разговорам добавилось еще и обсуждение билетов. И кто из учителей заваливает, кто относится более благосклонно. Мне было интересно с мальчишками. Наговориться вдоволь мы не могли никогда. Тем для разговоров было хоть отбавляй.

Но все-таки я ощущала, что в воздухе витало романтическое чувство. Только от кого оно исходило, понять я не могла. Но уж очень на это чувство ответить было охота! И я выбрала Рому. Все-таки наверное это был он. Быков со своим контрабасом вел себя как-то несерьезно. Какие-то шуточки, не всегда уместные. И наряды эти странные. Рома же, напротив, был из очень интеллигентной семьи, много читал, выражался всегда правильно и литературно. Вообще непонятно, что их связывало. Они были очень разные. К тому же Рома был, прямо скажем, симпатичнее. Короче, он мне нравился больше.

И незаметно для себя я поняла, что в него влюбилась. Начала думать про него, ждать телефонных звонков, продумывать, в чем пойду на наши странные свидания втроем. И уже Быкова не видела рядом с собой. Я встречалась только с Ромой. А Быков что ж, он нам совсем даже не мешал. Ну если они привыкли вот так везде втроем ходить. Да пусть себе рядом с нами ходит. Так даже веселее!


Моя эйфория разрушилась в один день.

– Лен, послушай, а кто за тобой все-таки ухаживает? – Сестра присела ко мне за письменный стол. Что-то странное, обычно все разговоры у нас ведутся по ходу дела, причем на повышенных тонах. Откуда такая забота?

– Волков, – убежденно ответила я.

– А ты это как поняла, он тебе это говорил?

– Нет. Ну это и так понятно, – уже не так убежденно продолжала я.

– А из чего это тебе понятно, объясни мне?

– Ну, я сама не знаю. Но мне нравится Рома. И я чувствую, что я тоже ему нравлюсь. А что ты вдруг начала спрашивать-то? Я с ними уже целый месяц дружу.

– Лен, я сейчас, когда с коляской гуляла, твоего Волкова с девочкой видела.

Внутри у меня все похолодело, но я решила не поддаваться панике.

– Ну и что? Может, это его одноклассница. Знаешь, какой у них класс дружный!

– Знаю. Он с ней целовался. И Быкова, между прочим, там рядом не было. Мне показалось, ты должна знать. Может, ты все придумала? Про Рому-то?

– Что я придумала-то?! Я же не слепая! – я задыхалась от обиды. – Я ему сейчас позвоню и все выясню.

– Ленка, не делай глупости. Хотя, может, ты и права.


– Рома, привет, – я старалась, чтобы мой голос не дрожал. – А тебя сегодня моя сестра видела.

– Слушай, вот здорово. Это такая кудрявая, еще с коляской вокруг стадиона гуляла? А я сразу понял, что это твоя сестра. Даже непонятно чем, но вы очень похожи.

Господи, ну что за глупости он говорит. Кто там на кого похож? Разве это сейчас важно?

– Она мне сказала, что ты без Быкова был, – я решила начать с другого конца.

– А, ну да. Он сегодня какой-то хвост в институте пересдает.

Про девочку пока ни слова.

– А с кем это ты был?

– А это Юля, с моего курса, мы с ней дружим, – спокойно ответил Рома.

– Как это дружим? – растеряно спросила я. Я не собиралась верить в какую-то странную историю про девочку из института. При чем тут девочка? Мне нравится Рома. Мы с ним встречаемся каждый день почти уже месяц, часами разговариваем по телефону. Какая девочка? При чем тут девочка? Какой-то бред.

– А я? Разве ты не со мной дружишь? Рома! Я ничего не понимаю, – я не знала, шепчу я или кричу, – в дверях показалась моя сестра. Она молча смотрела на меня, в любой момент готовая взять ситуацию в свои руки. На том конце провода повисла пауза. Наконец Рома произнес:

– Лен, ты что, ничего не поняла? Мы думали, ты догадалась. Ты Быкову еще в школе нравилась, но он никак подойти не решался. И сейчас бы не решился. Ну, вдвоем вроде не так страшно.

– Но ты же мне звонил почти каждый день?!

– Ну да, по его поручению и звонил. Что-нибудь у тебя выяснял каждый раз. А ты разве не заметила? Потом ему перезванивал, и все подробно рассказывал. Он же мне друг. Ну, если ему самому тяжело. Но должен же кто-нибудь ему помочь?

– Вы что оба – совсем дураки? Или он убогий какой? Что тут помогать-то? Идиоты – вы оба. И не звони мне никогда больше. Тоже мне ухажеры.

И я хлопнула трубку.

– Не зови меня больше к телефону! Никогда, слышишь!

Я уже размазывала слезы по лицу. Рухнули мои мечты, мои романтические надежды.

– Ленка, не переживай. Но они действительно два дурака. Плюнь. В конце концов у тебя экзамены. Надо сосредоточиться на главном.

Волков названивал целый вечер. Наташа держала оборону. Вечером под окна пришел Быков. Один. Он не звонил. Ни в дверь, ни по телефону. Просто, как обычно, пришел к шести, стоял и смотрел на мои окна.

– Елена, твой пришел, один, без команды. Выйдешь? – Сестра с участием смотрела на меня. Я думала. Не знала, как лучше поступить. И через какое-то время решилась:

– Да. Я хочу ему все сказать в глаза!

– Только ты остынь. Вроде как парня и жалко, с одной-то стороны.

– А сестру тебе не жалко? – И я выскочила за дверь.

Во дворе молча и понуро стоял Быков.

– Ну что ты молчишь? Или без Волкова и сказать ничего не можешь? Ну что ж ты его тогда с собой не взял?

– Лен, ну погоди. Ну глупо, наверное, получилось. Ты мне, правда, очень нравишься.

– А ты мне нет, и не нравился никогда. И не звони мне больше, и не приходи сюда. Не хочу вас обоих видеть. Устроили здесь цирк.

Во мне говорила обида. Я не понимала, что выгляжу смешно, что несу какую-то чушь, что сама себя выставляю в дурацком свете. Я ничего с собой не могла поделать. Плача, я побежала опять домой.

Несколько раз после этого звонил сам Быков, но я не подходила к телефону. Я не хотела больше к этому возвращаться.

На выпускной вечер они опять пришли вдвоем. Ко мне не подходили. Беседовали с учителями, делали вид, что пришли просто в школу, в которой когда-то учились. А может, так оно и было.

Больше жизнь нас не сталкивала. Но я слышала, что Рома женился на той самой Юле, еще учась в институте. Быкова из института выгнали. Что-то он все-таки не сумел пересдать.


И вот сегодня эта страшная новость. Мне позвонила школьная подружка. Ромка умер от аппендицита. Смерть в двадцать два года! Страшно, не верится. Неужели в наше время это возможно? Остались жена и маленький полугодовалый сын.

Опять был вечер. И я вспоминала тот свой школьный роман, и мне казался он детским и смешным. Я корила себя за то, что обидела мальчишек. Они действительно не хотели сделать мне ничего плохого. Просто юность, просто неумение. И вот ничего уже нельзя исправить. Нет Ромы, и я никогда не смогу с ним вспомнить эту, для меня тогда совсем не простую, но очень трогательную историю.

Подруги

Девочка с грустными глазами

Сначала в класс вошла наша учительница математики, а за ней, как ни странно, наша классная руководительница Фаина Иосифовна. За руку она вела девочку. Девочка смотрела на нас и улыбалась. При этом в глазах был легкий испуг. Сама по себе девочка была не такая уж и маленькая. То есть и нам уже по шестнадцать лет, и ей вроде как столько же, но выглядела она на все 25.

Что-то там нам рассказывала Фаина про новую ученицу из Чили. Вроде бы Адриана. Значит вот она какая, иностранка из южной страны. И сразу ведь видно, что иностранка. Хотя и форма у нее, как у нас, и воротнички белые пришиты, и в руке портфель держит наш родной. Сразу видно, на 3-й Гражданской в «Культтоварах» купила. А какая-то она другая. В чем дело?

Да во всем. Первое – это прическа. Таких черных волос я не видела никогда. Они не черные, они практически синие, от черноты. И главное, они прямые и распущенные. И длинные, ниже пояса.


У нас в школе так «не моги». Даже когда я распускала свои короткие волосы до плеч, тут же историчка мне говорила:

– Ронина, тебя не видно.

– Из-за Купцова, Анна Васильевна?

– Нет, из-за волос, заколи их немедленно!

У нас в школе с моральным обликом строго.

Анна Васильевна (или для своих просто Анвас) не просто у нас учителем истории трудится, она еще и директор школы. Всех учеников у дверей она встречает лично. И вовсе не для того, чтобы сказать:

– Доброе утро, Леночка, как же я рада тебя видеть! Как ты спала? Сны какие видела?

Нет. Все совсем не так:

– Ронина! Остановилась! Сменная обувь?

– Переобулась!

– Воротнички?

– Чистые!

– Маникюр, кольца?

– Что вы, Анна Васильевна, я же не ношу!

– Иди давай, знаю я вас! – И дальше без пауз:

– Купцов, в школу не пущу! Быстро в парикмахерскую! Зверева! Вынула руки из карманов! Опять ногти намазюкала!

Очень, очень у нас в школе строго. Дисциплина – это главное, это залог всего. Как подумаешь про этот профосмотр каждодневный, так в школу идти ну совсем неохота.

Вот идешь когда по улице и школу еще не видишь, настроение, конечно, уже портится, но все-таки на что-то надеешься. А на что можно надеяться? А вот вдруг эта самая школа ночью сгорела, например? Нет, ну бывают же такие случаи! Про школу, правда, не слышала. Но про фабрики всякие. Перед углом впереди стоящего здания замедляю шаг. А вдруг выгляну сейчас из-за угла, а школы и нет вовсе. Выглядываю. Стоит. Нет, ну что ты будешь делать. Опять стоит и все тут. И опять Анвас сейчас начнет сменную обувь проверять.

Да… И как это Адриана с такими волосами (космами, по определению Анны Васильевны) мимо нашей директрисы проскочила?! Это потому, что иностранка, не иначе. То есть им все-таки можно. И кольцо у этой Адрианы на пальце.


Вот у Зверевой, у нее все кольца всегда в кармане фартука. Надеваются эти украшения в крайнем случае на переменке, чтобы старшеклассников наповал сразить. И то, надо все время прислушиваться. Анвас может подкрасться неслышно:

– Ага! Попалась! Это что у тебя? Ах, папа подарил! Вот когда с папой куда идешь, тогда и надевай. А здесь у нас школа! Здесь мы знания получаем. Быстро неси дневник!

Зверева не теряется:

– Он в немецком корпусе. Сбегать? Только я тогда на литературу опоздаю!

Анвас понимает, что ее немного дурят. И непонятно, что лучше: без Наташкиного дневника остаться, или вот так самолично ей разрешить пол-литературы прогулять, когда самый опрос идет.

– Ладно, не надо, но в последний раз. Чтобы я этого больше не видела. А с папой твоим я еще поговорю.

И потом еще долго слышим по коридору:

– Тоже мне, распустились. А родители каковы? Это зачем девочке кольца нужны? Это ж прямая дорожка!


Иссиня-черные распущенные волосы и кольцо – принадлежность совсем к другой культуре. Глаза тоже жгуче-черные, брови вразлет. Не сказать, чтобы красавица. Но яркая. А потом, иностранка же.

Фаина тем временем начинает представлять нам нашу новую одноклассницу:

– Ребята, прошу любить и жаловать! Адриана. Приехала из Чили. Будет учиться в нашей школе. Ребята, вы же знаете, какая трагедия произошла в этой прекрасной стране. Папа Адрианы – один из видных политических деятелей. Его семье чудом удалось уехать. Просто чудом. Девочка долго скиталась. Сначала семья жила в Голландии, потом в Германии, теперь вот приехали к нам. Сами понимаете, как люди измучились.

Первым не выдержал Купцов:

– Да уж скитальцы. Я бы вот тоже не отказался.

– Купцов, замолчи. К тебе вопросы отдельные. Я тебя вчера в 11 вечера у метро видела. Что это ты там делал?

– Я там, Фаина Иосифовна, бабушку из Саратова встречал. А вы что там делали? Тоже бабушку встречали?

– Купцов! Ой, ну ладно, вечно ты меня отвлекаешь. Итак Адриана. За два года Адриане пришлось выучить два языка. Это непросто. Вот вы, олухи, один язык освоить не можете. Нет, ну как вы вчера контрольный диктант по немецкому написали?! Позор! Тридцать процентов двоек. Ужас!

– Фаина Иосифовна, и у меня два?

– У тебя, Купцов, пять. Но это не значит, что ты можешь по ночам шататься так далеко от дома. Ой. Опять вы меня отвлекли. На чем я остановилась?

– На том, что мы олухи – хором подсказали мы.

– Правильно. Про языки. Короче. Адриана хорошо говорит на немецком языке. Русский язык только начала учить. Так что будете говорить с ней по-немецки. Помогать во всем. Переводить, может, на уроках. Наташа Зверева, выйди, пожалуйста, к доске. Тебя назначаю ответственной. Посади Адриану с собой, не бросай ее.

– А как же Зверева ей физику переводить будет? Или химию? Это с ее-то знаниями! – Купцов не унимался. Но на него никто уже не обращал внимания. Все смотрели на Адриану: как за парту сядет, что из портфеля вынет.

Адриана за парту села царственно. Из портфеля вынимать не стала ничего.

Просто положила голову на руку. И так просидела весь урок. Пол-урока на одном локте, глядя на Звереву, пол-урока на другом, глядя на Барчева, который сидел напротив. На доску и учительницу математики на фоне этой доски она не посмотрела ни разу. И взгляд ее не выражал ровно ничего.

– Зверева, Зверева, ты что не переводишь?

Купцову не сиделось на месте.

– Купцов! Что тебе нужно от Зверевой? Наверное, хочешь пойти к доске. Что ж милости просим. Расскажи нам, пожалуйста…

Наша математичка явно обрадовалась. Есть повод над Купцовым поиздеваться. Вообще-то правильно. Он действительно своими шуточками всем надоел. И учителям, и ученикам. Конечно, смешно, ну только если шутят не над тобой. А если над тобой, то как-то все чувство юмора разом пропадает.

На переменке Зверева не отходила от Адрианы. Та больше улыбалась и отмалчивалась. Хотя действительно говорила она по-немецки неплохо, и нам наших знаний спецшколы вполне хватало, чтобы сносно с ней объясниться.

Так потекли наши новые по статусу дни. К нам в класс ходила вся школа. Посмотреть на Адриану. Интересно же, живая иностранка. С самим Луисом Корваланом знакома. Заодно и нам почет. Сколько старшеклассников, которые нас в упор не видели, теперь всячески искали нашего расположения. И все мы, конечно, рвались к Адриане в подружки. Она же вела себя отстраненно. Приветливо, но, в основном, или кивала, или отвечала односложно: нет, да.

После уроков ни с кем не встречалась. Как-то в дом к ней прорвалась Зверева. Нужно было срочно передать какую-то книгу. Всем классом ждали рассказа Натальи, как там у Адрианы дома, чем ее будут кормить, и встретит ли она там Луиса Корвалана. Квартира у чилийских беженцев оказалась большая, четырехкомнатная. Но ничего нового Наташка там не увидела. Семья Адрианы получила квартиру со всей мебелью, никакой экзотики чилийской не было. Кормить обедом Звереву не стали, предложили черешни.

– Ну и что, много съела?

– Одну ягоду.

– Почему?! – недоумевала я

– Подумает, что у нас этого нет. Сказала ей, что дома уже этой черешней объелась. Так что она ела, у меня слюнки текли, но я испытание выдержала. Нас черешнями не удивишь.

А вот Корвалана Наташка действительно встретила. Он как раз с папой Адрианы в это время что-то в гостиной обсуждал. Знакомить Звереву с Корваланом, конечно, не стали. Но оттого, что он сидел в соседней комнате, у всего класса дыхание перехватило. Живой Луис Корвалан. Это ж какая честь!

Наверное месяца два мы носились с Адрианой. Всем было интересно, всем в новинку. Но постепенно новизна стала исчезать из наших отношений. Нужно было учиться, на переменках всем надоело развлекать Адриану, нужно было повторять уроки, списывать домашние задания, было не до нее. Тем более уж очень она лаконичной была. А мы ж так не привыкли, у нас все «охи» да «ахи». А когда все ровно, как-то это не наше все.

Стали даже забывать при Адриане по-немецки говорить, когда переведем, когда нет.

Как-то всем классом поехали на теплоходике по Москве-реке. Погода была чудесная, настроение у всех замечательное. Лето уже чувствовалось во всем, конец учебе, все уже мечтали о каникулах. Бесконечно обсуждали, кто куда поедет, что кто будет делать летом. Адриана всю дорогу была с нами. По-немецки мы в этот день не говорили вообще, в конце концов не в школе же, отдыхаем. Сколько можно мучиться? Правда, рядом с нашей иностранкой всю дорогу были или я, или Ленка Старостина, или Наташка Зверева. И как мы думали, общий смысл наших девчачьих разговоров мы до нее доносили. В какой-то момент мне показалось, что ее постоянная улыбка с грустными глазами стала еще более печальной.

Но для всех было полной неожиданностью, когда она вдруг разразилась страшными рыданиями. Мы все притихли сначала, потом начали выяснять, что случилось. Может, живот заболел, или дома что не так? Адриана плакала так горько, что отвечать нам не могла. Прибежала испуганная Фаина:

– Что вы ей сказали? С ума сошли? Это ж международный скандал!

– Да ничего мы ей не говорили. Ирка кино вчерашнее рассказывала. Смотрели, Фаина Иосифовна, Олег Видов в главной роли?

– Какой Видов?! Адриана, в чем дело, что случилось? – Фаина перешла на немецкий язык. Та только мотала головой. Невозможно было слушать эти жуткие всхлипы.

Первой нашлась Зверева.

– Так, Адриана, ну-ка пошли.

Она взяла нашу иностранку под руку и повела ее умываться.

– За нами не ходить. Сейчас все выясню.

Все оказалось очень просто. Адриана просто не понимала, о чем мы говорили. То есть суть-то ей переводили, а то, что мы хохотали беспрерывно при каждом слове, этого она понять не могла. Да и даже не в этом дело. Просто она устала, устала жить все время в чужом языке, не понимая нюансов, не понимая, когда про нее говорят, когда про ее родину, а когда все это к ней не имеет никакого отношения. Устала напрягаться.


Нам никогда не приходило в голову, что чувствует эта, по сути, еще маленькая девочка, скитающаяся уже три года по чужим домам, по чужим мирам. Все, что дорого, осталось там. Ни подруг, ни друзей. Одна, всегда одна. Для нас она была красивой игрушкой, и мы не видели за этой яркой оболочкой и всегда одинаковой улыбкой большого и израненного сердца. Нам не приходило в голову, как Адриана страдала, и эта грусть в глазах – это не просто так. А главное, ей хотелось быть с нами, зачем-то же ездила она с нами на эти речные прогулки. Но у нее не получалось. И мы не могли, или не хотели ей помочь.


Нам было стыдно. Мы не знали, как ситуацию исправить. Действительно, нас много, мы вместе, а она совсем одна. Нужно было что-то придумать. И мы придумали. Мы решили изучать испанский язык. Учительницей должна была стать, естественно, Адриана. И сразу образовался мостик между нами. Теперь уже мы что-то не могли запомнить, или неправильно произносили слова, и хохотала уже Адриана.

В итоге были выучены основные испанские выражения и любовная серенада, которую мы с упоением исполняли на всех наших школьных вечерах. Адриана, как и прежде, улыбалась, слушая наше исполнение, но уже без грусти в глазах. Петь с нами отказалась. Она была удивительно стеснительной. Но слушала нас с удовольствием, ходила с нами на все концерты. И, объявляя эту испанскую песенку, мы все время называли имя Адрианы.


В один день она пропала, просто не пришла в школу. Нам сообщили, что обстановка в Чили изменилась, отца срочно вызвали обратно. Мать с дочерью решили, что их долг быть рядом с ним.

Больше мы не встречались. Все новости из Чили обсуждались всем классом. Эта страна стала для нас близкой и понятной. Мы вспоминали часто в наших задушевных беседах Адриану и те ее горькие слезы. Это было для нас еще одним большим жизненным уроком. Как можно обидеть человека, совсем не желая этого. Просто проявив маленькую нечуткость.


Будь счастлива, Адрианa. Ihasta luego!

Москва – Берлин

Неужели я все-таки еду в Берлин? Нет, это совершенно невероятно, ну прямо сказка какая-то. Я – обычная московская девятиклассница! Нет, это сон! Или все-таки не сон? Вроде не сон. Сидим на собрании с родителями. Обсуждаем предстоящую поездку. Завуч вещает про ответственность, про доверие, про то, что страну бы не осрамить и денег сколько давать. Родители лихорадочно все записывают. Вечером дома работу со мной проводить будут, чтобы никого не опозорила. Или думать, где деньги брать. Да нет, все-таки деньги это не самая серьезная проблема. Ой, сколько всего сложного-то, если нашего завуча послушать! И как одеваться, и сколько сувениров брать. Что можно, что нельзя. Что немцы любят, на что обижаются. Нет, ну это мне не постичь никогда. Даже если все мама и запишет правильно, разве ж это выучить. Обязательно где-нибудь что-нибудь ляпну. Смотрю – все присутствующие выглядят как-то напряженно, никто не улыбается. Все, видимо, начали побаиваться этой, такой выстраданной, поездки. А вдруг опозорятся? А стоило ли так за эту нервотрепку биться-то?

А битва была непростая. Шутка ли: из двух параллельных классов нужно было выбрать 25 лучших ребят! Это почти из 80 человек-то! Критерии отбора были очень строгими. Понятно, что учиться эти выбранные должны прилично, без троек. Так у нас практически все без троек. Школа-то специальная, с преподаванием ряда предметов на немецком языке. Плохо учиться невозможно, выгонят. Так что по критерию хорошей учебы выбирать было непросто. Ну, язык должен быть на уровне. Опять же, у нас у всех на уровне. Иначе просто не вытянешь эту гонку бесконечную. То тебе литература немецкая, то группа из Германии приезжает, то дети, то дяди с тетями. То есть языка было полно. И если язык не идет, в нашей школе просто делать нечего. Или пятерка, или вечный стыд и мучения. Ну в крайнем случае это четверка. Но попробуй только не ответь на вопрос иностранного гостя! Наша классная дама Фаина всех нас всегда держала в поле зрения. И только начнешь делать вид, что вроде как не понимаешь, что к тебе этот гость иностранный обращается, она тебя так буравить глазами начнет, что автоматом заговоришь.

Учили нас правильно. Выражения всякие в голову вдалбливали. Так что, даже если волнуешься, даже если живот болит, все равно что-нибудь да скажешь. Ночью разбуди, а в голове какой-нибудь оборот сразу высветится. Поэтому с иностранцами общаться не боялись. Язык был у всех более-менее активный. Ну, за некоторым, совсем незначительным исключением. Но ведь едем-то на две недели. Предполагается общение совсем другое. Не просто два часа поговорить! Шутка ли – обмен между двумя школами, московской и берлинской. Значит, будут дни русского языка, дни немецкого языка. Русской культуры, немецкой культуры, песни, пляски, выступления. Так что от нас еще требовались и таланты. И это тоже входило в критерий отбора. Неталантливых не брали. Чтобы в грязь лицом не ударить.

То есть поехать должны были способные, талантливые. Ну и, конечно, воспитанные.

Поэтому нет сегодня на этом собрании для отъезжающих моего закадычного друга Купцова с мамой. Друг Купцов отличился по случаю праздника 8 Марта. Сначала со всех деньги на цветы учителям собрал, потом на что-то их потратил; вспомнить на что не смог, а учителям сирени подарил. Лично оборвал школьный сад. Было, конечно, некрасиво. И, несмотря на всю любовь Фаины к Купцову, Купцов в Берлин не едет. Нельзя было пропустить такой жуткий факт просто так, без всякого внимания. Так что талантливый и способный Купцов, проявив верх невоспитанности, строгий отбор не прошел. Хотя, конечно, удивительно. Вообще, отношения нашей классной руководительницы Фаины Иосифовны, одновременно учительницы одной из наших подгрупп немецкого языка, с Купцовым были очень сложными. Она одновременно его обожала и одновременно жестко воспитывала. То есть о голову бедного Купцова было сломано четыре линейки, мама его сидела в кабинете Фаины регулярно, и наказывался Купцов со всей строгостью. В свою очередь, Купцов Фаиной восхищался, считал ее знание языка идеальным, выигрывал все олимпиады по немецкому языку и доводил ее до белого каления своим мерзким поведением. Вот такие сложные отношения, просто какие-то итальянские. Хотя почему итальянские? Школа вроде немецкая. Фаина – еврейка, Купцов – русский. Но страсти между ними были нешуточные! Да, пожалуй, без Купцова в Берлине будет грустно.


Итак, кто же у нас едет?

Певческий ансамбль – восемь девчонок из нашего класса. Я, между прочим, у них за руководителя. Не то, чтобы я была самая талантливая. Но я могу все организовать. Талантливая Маринка Генералова – солистка нашего ансамбля – как раз и не едет. Это наш позор, наше малодушие. До сих пор в глаза друг другу смотреть не можем. Но когда выбирали, кто поедет, а кто нет, вышла какая-то дикая ситуация. Одного человека из ансамбля нужно было выкидывать. По количеству человек мы не вписывались в рамки группы. Почему именно из ансамбля, непонятно. Но нам сказали, выбирайте, кто не поедет. Поставили нас перед выбором. Нужно было найти крайнего и это свое решение обосновать. В первую очередь для самих себя. И мы нашли причину. У Генераловой были тройки. Безусловно, это было ужасно несправедливо. У Маринки, единственной из нас, был голос, и все годы она практически одна за всех нас и пела. И мы все это очень хорошо понимали. На выступлениях ставили ее поближе к микрофону, она тянула все сложные партии. А здесь, когда надо было вступиться или ультиматум ставить – мы, дескать, только все вместе поедем, мы струхнули. Поехать было охота всем. Шутка ли – такая возможность. На дворе 1978 год. Да родители-то не у всех за границей были! И платить только за дорогу. Питание, проживание, все за счет школы. Когда еще такая удача представится? В общем, предали мы Маринку. И вот сами тут сидим, речи слушаем умные, как в Германии не опозориться, а у самих кошки на душе скребут. Переглядываюсь с девчонками. У всех настроения никакого. Все про одно думают. Ну это же понятно. Мы даже несколько раз между собой собирались, обсуждали всю эту историю. Размышляли на тему: «все-таки законченные мы сволочи, или есть нам оправдание»? Оправдание нашли, причем дружно и быстро. Главное – это честь школы и вслед за ней целой страны. Как же наши однокашники без ансамбля-то в Германии справятся? Ну никак. А так хоть и без Генераловой, а репертуар у нас просто сногсшибательный. И на русском, и на немецком. Действительно, здорово у нас все это получается. На пианино Ленка Старостина. Хорошо хоть ее не выгнали. Без аккомпанемента-то совсем нам бы было никак. А так она, если что, где погромче сыграет и все. Никто ничего не поймет. А Маринке мы решили купить подарок в Берлине какой-нибудь особо дорогущий. Хотя все равно, гады мы, конечно. Но в Германию хочется больше!

Итак, подведем итоги. Ансамбль едет всем составом минус один, несколько отличниц, наша комсорг Ирка плюс еще несколько девчонок из параллельного класса. Эти «бэшки» вредные, конечно, ну ничего, мы их массой задавим. Из нашего класса еще поедет Андрей Дрябрин. Он – интеллигентный, и у него есть балалайка. Он, правда, не знает, что с ней надо делать. Но сказал, что возьмет обязательно для антуража. Ну и, конечно, наш Кузя – Пашка Кузнецов. Он вообще-то никакой, и язык не знает, и не интеллигентный. Вообще не понимаю, из каких соображений его взяли. Думаю, его мама – чья-то там подруга. Или для количества мальчиков. И чего с этими мальчиками так носимся?! Ну и поехали бы нашим девчачьим коллективом? Еще бы даже веселее было!


Белорусский вокзал мы уже изучили вдоль и поперек. Все-таки в прошлом году и встречали такую же группу, как наша, только из Берлина, и провожали потом. Из вагона наши будущие немецкие друзья год назад сначала даже выходить боялись, когда поезд на вокзал прибыл. (И вправду страшно. Кто его знает, кто они такие, русские эти?!) Приехали, кстати, одни девчонки. Все в синих форменных рубашках. Они в свою кучку жмутся, мы в свою. Вроде слова знакомые слышим, а понять ничего не можем. Это вам не урок отвечать. Первыми очнулись наши учителя:

– Наташа, Лена, вы почему девочкам не помогаете? Давайте, берите рюкзаки.

Мы неловко начали предлагать свою помощь. Немцы тихо шарахались от нас. Спасло неловкую ситуацию то, что у одной немецкой девчонки из рюкзака на платформу посыпалась косметика. Тут уж мы дружно кинулись ее подбирать, сталкиваясь лбами и хохоча. Ну это ж совсем другое дело! Раз губы красят, значит – наши люди! Правда, им, может, это и в школе разрешено. У нас-то и думать не моги!

У одной немецкой девчонки через плечо висела гитара. Здорово, петь вместе будем!

– Играешь? Gut! А я на пианино. Меня Лена зовут, а тебя?

– Петра. Давай в автобусе вместе сядем.

– Давай! А тебе сколько лет? 16? Мне 15! А в каком классе учишься? А в Москве что больше всего посмотреть хочешь? А знаешь, у вас один день в семье будет. Давай, ты ко мне пойдешь?

Языковой барьер был преодолен, мы трещали как сороки. Учителя облегченно вздыхали, контакт состоялся. Хотя, конечно, Фаина периодически делала страшные глаза, когда мы вдруг глагол ставили не на то место или забывали правильный предлог. Но это, по сути, было уже неважно. Мы говорили. Нас понимали. И нам было ужасно интересно. Просто необыкновенно.

Неделя пролетела как один день. И вот мы опять стояли на Белорусском вокзале, уже провожая наших самых закадычных, самых любимых подруг. Обнявшись, мы сначала дружно пели немецкие песни под Петрин аккомпанемент, потом дружно ревели, потом мы бежали за вагоном, а наши немецкие девчонки, по пояс высунувшись из вагона, кричали:

– Ждем вас через год в Берлине! Приезжайте!

Учителя уже перестали нас воспитывать. Они сочувствовали нашим серьезным переживаниям. И одновременно радовались, что, слава богу, все разъехались. Все уехали живыми, с впечатлениями, никто ничего не потерял, и вроде все остались довольны.

А мы, конечно, весь год боялись, поедем – не поедем, возьмут – не возьмут, выберут – не выберут.

И вот он, наш старый знакомый – Белорусский вокзал. Нас взяли. Теперь мы не провожаем и не встречаем. Мы сами едем! На нас парадная форма – белые кофточки, красные галстуки. Провожают нас семьями. Даже моя беременная сестра Наталья пришла. Катается между нами как колобок и советы раздает направо и налево. Я, понятное дело, горжусь. Опять же, в силу ее беременности, в чемодане везу половину ее красивого гардероба. Ей все равно сейчас не надо. А она беременная добрая стала, все мне дает, бери – не хочу. Это когда кто такое видел? Нет, беременная сестра – это хорошо. Обязательно малышу куплю что-нибудь!

Ну все, по вагонам. Полтора суток песен и веселья, и мы – в Берлине.

Нам значительно легче. Мы не знаем, куда мы едем, но мы знаем, к кому мы едем.


Поезд еще не остановился, а я уже вижу бегущую по перрону Петру с цветами:

– Петра!

– Лена!

– Катя! – Это моя подруга, Наташка Зверева, свою Катрин обнаружила. Высыпаем из вагона, визжим, обнимаемся, целуемся. Никакого барьера: ни языкового, ни человеческого. Мы очень хотели приехать, а нас очень ждали. Ура! Мы в Берлине!

Едем в автобусе. Для нас все новое, все необычное. Петра по ходу все рассказывает, все показывает. Информации море, уже голова распухать начинает.

Жить будем в школе. Это на матах, что ли? Мы как-то в поход с классом ходили. Тоже в школе ночевали, правда, в деревенской, в спортзале. Спали все вповалку, на матах. Фаина почему-то спала на парте. Замерзли все ужасно, да еще и все бока отлежали. Ни согнуться, ни разогнуться. Умывались в речке. Готовили на костре. Ну не думаю, что здесь так будет. Немцы, между прочим, во время московского проживания ели в ресторане. Спали в классах немецкого языка на раскладушках. Спать, правда, было некогда, мы все время совместно веселились. Но с бытовыми условиями в Москве все было нормально.

Нас привезли к школе. По дороге мы буквально вываливались из окон. Шутка ли дело, в шестнадцать лет попасть за границу! Да еще и в Берлин! И вот она, Унтер ден Линден, и вот они, Бранденбургские ворота, и башня телевизионная на Алксандерплац.

Состояние тем не менее было больше не восторга, а страха, как бы не осрамиться, как бы не сделать что-нибудь не так. За что бы потом не было бы стыдно. Как бы впросак не попасть. Хотя все было сто раз говорено, отрепетировано. На какие темы говорим, какие темы стороной обходим. Чем гордимся, о чем вообще умалчиваем. И главное – мы живем в лучшей стране мира. Ни на что ее никогда не променяем. Что бы ни увидели. У нас все равно все значительно лучше. А главное – душевнее. Нас в этом по сто раз убеждали наши учителя:

– Вот помните, у Хайке приступ аппендицита был, когда они в Москве были? И что? Кто к ней в больницу ездил? Только мы.

Это и вправду было так. И всех нас тогда это немного покоробило. Странно как-то, товарищ все-таки в беду попал, и никто не позаботится, как у него дела.

– Вот у нас все друг за друга горой. Вот у нас если кто заболеет, мы всегда все рядом! – продолжали напоминать наши учителя.

Вот это уж точно. Тут далеко за примером ходить не надо. Заболела как-то наша учительница русского языка и литературы Софья Ефимовна. Сначала в больнице лежала. Мы туда немалыми делегациями ходили, про ее здоровье справиться. Лежала она в большой палате на двадцать человек. И вот мы этаким табуном будили все эти двадцать человек. Сидели подолгу. Как потом понимаю, бедным лежачим женщинам ни в туалет было сходить, ни медсестру позвать. Когда Софья Ефимовна на поправку пошла, и ее домой долеживать отправили, мы к ней на дом пришли. Никак не могли выбрать самых достойных для посещения больной. Решили жребий не тянуть и идти всем классом. В классе у нас, между прочим, учится 38 человек. Квартирка у Софьи маленькая, хрущевская. Бедная женщина заметалась, не знала, куда нас посадить, чем накормить. Мы, чтобы ее не разочаровывать, съели все, что нашлось в доме, каждый рассказал про школьную жизнь. Получилось не очень коротко. Но мы остались посещением довольны. А уж как было нашей Софье – не знаю. Но это было в пятом классе. Сейчас уже понятно, что попроведать больного это – что-то немного другое. И все равно приятно, когда к тебе кто-нибудь приходит, и ты не чувствуешь себя брошеным. Поэтому в случае с Хайке, безусловно, это был 1:0 не в пользу немецкой державы. Так что на красоты смотрим, но не завидуем. Все время в голове держим бедную Хайке с ее аппендицитом.

Завидовать, безусловно, было чему. И стерильной чистоте, и завтракам с пятью сортами колбасы, который нам каждое утро подавали немецкие девчонки в школьной столовой, и постельному белью, которым были застелены наши раскладушки, в красно-белую клеточку. Все, все было не так. Все было по-другому. И все вызывало у нас не то что удивление, а даже легкое оцепенение. Но сказать, что нам это все очень нравилось? Конечно, нравилось, но на самом деле мы очень уставали. Уставали от напряжения, от того, что уже мешались слова немецкие и русские, от того, что постоянно вслух надо было восхищаться, улыбаться. Но при этом надо было не забывать:

– Вот у вас какая башня телевизионная необыкновенная, прямо чудо. Но у нас в Москве тоже башня есть. – И дальше вспоминать изученную в 6-м классе тему – «Останкинская башня – чудо современной архитектуры».

То есть напряг постоянный. А уж с этой башней вообще некрасиво вышло. Ну невозможно же все время все помнить и из образа не выходить. Вот мы со Зверевой и оплошали слегка. То есть оплошала-то, конечно, я, она только так, поддакивала слегка, да головой кивала. Но все равно.

– Смотри, смотри, вон Бранденбургские ворота!

– А вон школа, где мы живем! Как же все видно отлично, хоть и высоко. Практически все, как на нашей башне, на Останкинской, или все-таки пониже здесь?

– А иллюминация-то вечером в Берлине какая, мама дорогая!

– Ну восторг!

– Девочки, а вы из Союза?

Рядом с нами стояла женщина средних лет в больших темных очках.

– Да, по школьному обмену приехали. А вы тут что делаете?

– А я у дочери в гостях тут. Вот за немца замуж вышла, теперь в Берлине живет, – вдруг тетенька начинает на наших глазах шмыгать носом, жалеть свою бедную дочь и ее загубленную жизнь.

– Да, ладно, ну что же горевать-то. Она же не в деревню глухую уехала. Посмотрите, как тут здорово. Уж не сравнить с тем, как у нас! – пыталась я как-то тетю успокоить. Ну что же бедная женщина все плачет и плачет. – И еда, и в магазинах вещи там всякие.

В общем, забылась я как-то. Все рассказываю, рассказываю в основном об отличиях нашей советской деревни от всего, мною тут увиденного. Чувствую, меня кто-то за локоть тянет. Это уже Зверева опомнилась. Тут меня прямо пот холодный прошиб. Это что же я тут рассказываю-то? Как же я забыть-то могла, где я нахожусь? Быстро перестраиваюсь, пытаюсь вспомнить, что в нашей деревне зато воздух свежий, а тети-то и след простыл. Настроение было испорчено. К нарастающей усталости добавился еще и животный ужас. Что теперь будет-то?! Наверное, меня посадят в тюрьму. Или, что еще страшнее – просто выкрадут. Вот прямо дернут за руку, и окажусь я по другую сторону Берлинской стены.

Ночью рассказали шепотом эту душераздирающую историю нашим девчонкам.

– Да, ну вы даете! И кто вас за язык тянул? Ведь было же сказано, говорено-переговорено. Про Родину ничего плохого не говорить. Мы своим СССР только гордимся. Только. У нас все замечательно.

– Ой, да уж знаем! Что вы нас еще больше расстраиваете?

– Все, девчонки, не переживайте. Ходим только вместе. На всякий случай к стене близко не приближаемся. Может, и обойдется, – как всегда правильные выводы сделала Ирка. Не зря она у нас уже который года комсорг класса.

Все равно уснуть спокойно не удалось. А ведь на следующий день еще одно испытание – день в семье.


Когда Петра была у нас, все было значительно проще. Все-таки я была на своей территории. Задействована на это мероприятие была вся моя семья в полном составе. Долго выбирали меню. В итоге остановились на нашем фирменном блюде – пельменях. Лепили заранее, дружно, все вместе. Культурная программа – ходили в Пушкинский музей. Развлечения – Парк Горького. Тихий отдых – просмотр дома всей семьей фотографических альбомов. Устала я от напряжения, как собака. Потому что одно дело просто говорить на немецком языке, а совсем другое – еще и переводить, что хотят спросить мои любознательные родственники и что отвечает воспитанная Петра. Петра осталась довольна: и фотографии наши понравились, и американские горки, и пельмени. А то у Кузи мама окрошку сделала. И что? У немецкой девчонки потом живот разболелся. Вся культурная программа свелась к туалету. И объясниться она с Кузей не смогла. Он же не понимает ничего. И как его в нашей школе держат?!

Что преподнесет мне семья Петры? Теперь-то я понимаю, что самым лучшим бы для меня было, если бы просто где-нибудь в углу комнаты посадили и одну бы на целый день оставили.

Семья Петры Линдт так не думала. Видимо, они хотели не ударить в грязь лицом и программу подготовили еще более насыщенную. Причем о том, что будет следующим номером их обширной программы, они заранее не рассказывали. То есть один сюрприз должен был идти за другим. Пока я не ошалею от их изобретательности. И действительно, как мне удалось не ошалеть? Не понимаю сама.

Начнем с того, что у Петры большая семья. Папа, мама и еще два младших брата. Четырнадцати и четырех лет. Так, вшестером, и провели целый день. Общались они со мной без пауз, эти разновозрастные и разнополые граждане далекой мне национальности. Да, да, это очень непросто. Есть языки немецкий мужской и немецкий женский, они разные! А мальчик четырех лет – он картавит и коверкает слова, но тоже хочет мне что-то сказать, и услышать ответ. А мальчик четырнадцати лет – он, видите ли, подросток. Он говорит сквозь зубы, слова не договаривая и смотря все время куда-то мимо меня. Типа видал я этих русских! А отвечать все равно ему надо! Предварительно поняв, хотя бы приблизительно, о чем это он? Перенервничала, придумывая, что он от меня хочет, до дрожи в коленках.

Дальше – совместные трапезы. Это отдельный разговор, это не наши пельмени ложками. Здесь и четырехлетний Торстен ест ножом и вилкой! Ужас уже начался с завтрака, когда дали вареное яйцо в подставке.

По этому поводу у нас перед поездкой было специальное занятие для отъезжающих – «Хорошие манеры, и как правильно вести себя за столом». Проводила занятие Нина Павловна, наша учительница по техническому переводу. Почему она преподавала у нас технический перевод, было непонятно. Нам, во всяком случае. Что это за перевод такой, кому он нужен? Все-таки мы все были очень гуманитарными, поэтому и в технике-то слабо разбирались, а уж техника, оплетенная в немецкий язык, нам была точно недоступна. Нинпаллна это прекрасно понимала, головы нам наши молодые не дурила, и просто учила нас приемам. Как что-то понять из того, про что вообще ничего не понятно. С какой стороны ко всему этому подойти. И как совсем идиоткой не выглядеть, когда переводить уже надо, все от тебя что-то ждут, а ты вообще не понимаешь, на какую это тему. Надо сказать, что занятия ее были необычайно полезны. Не молчали мы в дальнейшем никогда, даже если совсем ничего не понимали. Пытались тянуть время, искали знакомые слова, улыбались. То есть вели себя достойно. И никто, понимаете, никто и никогда не соображал, что мы пока еще не в теме! И что мы ищем знакомые глаголы и однокоренные слова. Нинпаллна, огромный Вам поклон. Но в основном на этих уроках по техническому переводу мы беседовали о жизни. Нинпаллна у нас женщина далеко «за». Думаю, это «за» уже исчисляется цифрой 50. И вот как это в этом самом «за» так хорошо выглядеть? Она нас учила маленьким женским и просто житейским хитростям, которые должны были нам, молодым девчонкам, помочь перейти все эти разные жизненные «за». И первое, и главное, правило, которое мы все уяснили – свой возраст надо любить, ему соответствовать и его не стесняться. Но тем же временем стараться для окружающих его не подчеркивать.

– Первое, что мы снимем, почувствовав морщинки, это украшение с шеи. Потому что шея стареет у женщины раньше всего. Зачем нам на этом акцентировать внимание? И кольца. Как только вы почувствуете, что руки стали не теми, которыми всю жизнь любовались мужчины, все кольца сразу же раздариваете племянницам. Сразу и без сожаления. Нам не нужно, чтобы видели наши старые руки. Руки должны быть ухоженными, с маникюром, но уже без колец. Колени не открываем никогда, если вам уже за сорок. Даже если они у вас идеальные. Даже если очень охота этим похвалиться. Сдержанность и еще раз сдержанность.

Из этих лирических отступлений мы узнали много более для себя полезного, чем из всего услышанного про технический перевод, вместе взятого.

Так что «хорошие манеры» – это была тема, специально созданная для Нинпаллны. И как правильно разговаривать, и с какими интонациями, и что чай только вечером пить надо, а после обеда только воду, или сок, или пепси. То есть чай на обед просить не надо. А на завтрак просить только кофе и обязательно с молоком. Но главная проблема, это как правильно съесть яйцо. Про это Нинпаллна говорила долго и подробно. Первое, это как его разбить. Нельзя яйца бить об стол, об яйцо соседа и тем более об его лоб. И вообще ни обо что нельзя его бить. Нужно аккуратно срезать верхушку ножом. И потом, вопрос второй и очень важный, куда девать скорлупу?! Не в тарелку, не на скатерть рядом с собой, а вот в эту самую подставку для яйца. Поскольку Нинпаллна рассказывала про эти яйца подробнее всего, мы поняли, что, наверное, это из этикета самое важное и есть. Или самое сложное.

До последнего момента я все-таки надеялась, что на завтрак дадут просто кусок ветчины. Нет, дали яйцо. И как я напряглась с самого начала, это яйцо увидев, так и расслабилась только уже под вечер, когда в парке аттракционов вдруг услышала истошный крик:

– Ленка!

Господи, неужели ж моя подруга Зверева? Нет, этого не может быть! Родное лицо! Родной голос. Мы кинулись друг другу, обнимались, целовались, как будто бы расстались не утром, а год назад, и не отдыхали целый день, а были на исправительных работах. Сопровождающие нас немцы еле успели в сторону отскочить, чтобы мы их с ног не сбили, ринувшись в объятия друг другу:

– Лен, ну ты как?

– Еле держусь. А ты?

– Тоже. Ну ничего. Осталось каких-нибудь два часа и нас опять в школу вернут.

– Наташка, я, наверное, не выдержу. Не могу больше улыбаться, не могу больше восхищаться!

– Ленка, не хнычь! Смотри, как они стараются. Ничего, дотерпим.

И мы понуро пошли каждая к своей семье, все время оглядываясь на подругу, оставшуюся позади.

Вечером все делились впечатлениями, что, где и как.

У меня, по впечатлениям, было – со многими не сравнить. Меня и на катере по Шпрее возили, и на даче я под Берлином пироги с ревенем ела, и на аттракционах каталась, и по Берлину пешей прогулкой ходила. И мне куртку подарили, которая Петре мала стала. И главное, про все это уже можно было рассказывать с удовольствием. Напряжение прошло, я была уже среди своих, бояться было нечего, и можно было со смехом вспоминать:

– Ну вы представляете, у них на этой даче все в клеточку. Все в цветочек. Веселенькое такое. А где, говорю, у вас тут туалет? А вот, говорят, иди. И на дверь мне деревянную указывают. А на двери окошко такое в форме сердечка. Ну да, думаю, туалет, через окошко как раз унитаз виднеется. Тоже весь в цветочек. И как, думаю, я туда пойду? Или их предупредить, вы сейчас в ту сторону не смотрите? Да нет, говорю, это я так спросила, вдруг, когда захочу. В общем, еле-еле до их квартиры берлинской дотерпела.

– Ну ты, Ленка, дурочка. Это же окошко с обратной стороны наверняка как-то закрываться должно было!

– Не додумалась! Все равно, а вдруг нет. И что тогда? Позор?

– Ой, девчонки, ну как же домой охота. Все-таки у нас гораздо лучше.

– И не говори. Яйца можно есть, как тебе только вздумается.

– Все, спим. Нужно еще завтра праздник советско-немецкой дружбы пережить. С утра встанем пораньше, еще слова надо выучить успеть. И все, и уже можно чемоданы собирать!


Праздник прошел весело. Мы плясали народные танцы, Андрюшка ходил между нами с балалайкой. В Кузю влюбилась немецкая девчонка.

– Ленка, иди сюда!

– Чего тебе?

– Ну-ка переведи, что она мне говорит?

– Немецкий язык надо было учить, а не с Барчевым в морской бой на уроках играть!

– Ну ладно тебе. Я все выучу. Но сейчас-то уж что? Надо же выяснить, что девушке надо. Может, у нее проблема какая?


Проводы были из Берлина в Москву, как и в предыдущий год, шумными и суматошными. Мы обменивались адресами, дописывали слова новых немецких песен. Плакали и смеялись одновременно, ведь неизвестно, как жизнь сложится. И увидимся ли? Кузина Марьон пыталась что-то объяснить Кузе знаками. Кузя глупо улыбался и разводил руками. Да, видать, это все-таки не любовь, иначе было бы понятно без слов.

И вот звучит гудок паровоза, и мы рассаживаемся по вагонам. Жалко ли нам уезжать? Конечно, где-то там екнуло. Ну вот и еще одна страничка перевернута. Но как же хочется домой. Как же хочется к маме с папой и моей беременной сестре. Как же я по ним соскучилась. И как же хочется им все-все скорее рассказать. И ничего не забыть.

До свидания, Берлин. И, думаю, это свидание обязательно когда-нибудь состоится. Рано или поздно. И мы все еще обязательно встретимся. Но сейчас домой. В родную Москву! В чемодане у меня лежал комбинезон для моего будущего племянника, Петрина куртка и берлинский мишка для Маринки Генераловой.

Проходной балл

– Наверное, я тебя расстрою. Вывесили проходной балл, – Тимур немного помолчал, – 20. Ты только подожди, не начинай переживать раньше времени. Это же только балл пока, списков-то нет. Может, и ничего еще.

В груди у меня все оборвалось. Я не набрала вступительный балл. У меня было 19,5. Я дышала в трубку и молчала.

– Ну что ты молчишь? Ты там меня слышишь? Ну же не конец света! Ну подумаешь. Может, на вечерний еще пройти сможешь.

У меня больше не было сил слушать эти успокоительные речи, и я горько разрыдалась:

– Не хочу я на вечерний. Ничего я вообще не хочу. Я студенткой хочу быть! Неужели ты не понимаешь?! Меня же просто из общества теперь выкинут. Со мной общаться никто не будет. Кто я теперь? Ну вот скажи, кто?!

– Ну, Лена Ронина, – нерешительно произнес Тимур.

– И что? Лена Ронина, это что, профессия?

– Ну и студентка тоже еще не профессия?! И потом больно ты сюда поступать хотела? Сама же говорила, что экономика – это не твое призвание, что хочешь языками заниматься. Вот и давай. Готовься на следующий год в Иняз!

– Чего?? – Я на другом конце провода аж заикаться начала. – На следующий год? То есть я уже всех старше буду. Такая мать-героиня? Кто со мной общаться-то будет? Да и через год, что я вспомню? И что, теперь мне на работу идти устраиваться? Кем? Швеей-мотористкой? – Я заплакала еще громче.

– Ну, перестань. Я тебя и мотористкой буду любить.

– Все ты врешь, мотористку любить никто не сможет. Вот ты сам же студент. Надеялся, что и я поступлю, а теперь тебе просто стыдно будет друзьям своим сказать, с кем ты общаешься!

– Так, Ленка, возьми себя в руки, прекрати истерить и завтра к 9-ти приезжай в институт. Может, еще что-то можно сделать. Во всяком случае, посмотрим вместе списки.

На следующее утро я на полусогнутых ногах подходила к институту. Уже не хотелось ничего. Все время в голове прокручивались вступительные экзамены. Ну что, что можно было изменить? Где я не доделала? Ну почему судьба так круто обошлась со мной? На курсах весь год занималась. Дополнительно с педагогами тоже. Родители истратили кучу денег, я – сил и нервов. И что теперь? Аттестат 4,5. Ну куда ж больше? И так замечательно. Ну «тройка» была по первой вступительной математике. Так я ж счастлива была абсолютно! Главное было не завалить. И хорошо, что экзамен устный был, и экзаменатор парень такой молодой – аспирант. Мне казалось, все было сделано абсолютно верно. Вовремя улыбалась, старательно писала формулы, совершенно не понимая, что они означают. Просто писала все подряд, что-то же будет правильно! Многозначительно кивала головой и смотрела аспиранту в рот. Тяжело вздохнув, аспирант поставил «3» и отпустил меня с богом. Сияя и радуясь, я выбежала из аудитории.

– Девчонка, наверное, пятерку получила, смотри, как светится, – раздался шепот за моей спиной.

– Ну? –Тимур напряженно ждал меня у выхода.

– Три! – счастливо выпалила я.

– Позор! Но главное – самое страшное позади. Остальное сдашь!

И действительно, остальное было все предсказуемо. Но с чего такой высокий бал? Ну почему?

Как же я мечтала быть студенткой. Глядя на старшую сестру, всегда понимала, вот она – настоящая человеческая жизнь. Наташа могла спать сколько хочет. Со словами «На первую пару не пойду, там нудно» она спокойно поворачивалась на другой бок. Потом неторопливо вставала, красилась, долго разговаривала по телефону, красиво выговаривая слова: «конспекты, семинары». И потом бежала куда-нибудь в кино. Ну да, надо было напрячься два раза в год и сдать сессии. Но все остальное-то время ты же – человек! Это ж совсем другая жизнь. Это ж практически сказка. Ну неужели у меня такой не будет?! Ну за что такая несправедливость?!

– Ленка! – навстречу бежал Тимур. – Ты студентка! Ты в списках! Они балл перепутали. Это на товароведном 20, а на экономике 19,5. Бежим, я тебе твою фамилию покажу!

Я села прямо на асфальт и заплакала.

– Лен, ну не плачь, ну все же хорошо! Хотя, может, из тебя бы получилась замечательная швея?! Эх, жалко, такая идея пропала!!

Студентки

Мы студентки. Самые, что ни на есть настоящие. Сколько стоило сил нам это поступление, не знает никто. Но мы-то знаем. Выжатые как лимон, но счастливые. Ура! Это все про нас. Начинается совсем другая жизнь. Всё, что было раньше, – это просто детство. Можно вычеркнуть или зачеркнуть карандашом, чтобы, если что, можно было бы карандаш стереть ластиком и посмотреть, что там у нас было в детстве. Что изменилось. И что можно взять вот в эту новую жизнь.

– Девушка, ваш билетик!

Ужас, я забыла купить билет. Понятное дело, мысли сейчас совсем не о том. Какой билет? Потом от метро до кинотеатра «Октябрь» всего одна остановка на троллейбусе. И ехать я не собиралась, хотелось по Калининскому пешком пройтись. Нет же, этот троллейбус прямо передо мной остановился. И главное, парень, который контролером оказался, сам же меня и спросил:

– Вы будете садиться, или нет?

Так меня еще заботливо в троллейбус запихнул. Народу миллион, мы с ним на подножке всю остановку вместе простояли, и тут – на тебе! Контролер, видите ли! Ну что за люди, лишь бы настроение испортить?!

Но мне сегодня настроение не испортишь. Уж если меня экзаменаторам добить не удалось, здесь уж дудки.

– Это вы про что?

– Про то, что вы целую остановку на троллейбусе ехали.

– Вот вы сейчас сами себе, молодой человек, противоречите. В троллейбусе! Чувствуете разницу! Я в ваш троллейбус даже не входила. Вот эта лесенка – это не троллейбус. Это подножка. Опять же если бы не вы, я бы на этой ступенечке никогда бы даже и не удержалась. Так что извините, билета у меня нет, ну это вы и сами видите, а если штраф, то давайте пополам. Только очень прошу, давайте побыстрее, я на кинофестиваль опаздываю. Меня там подруга ждет, а приглашения у меня. И вообще, я в институт поступила! Верите?

Парень рассмеялся:

– Ладно, иди, студентка!

Я спрыгнула с подножки и бегом понеслась к «Октябрю». Свою подругу Наталью Звереву заметила издалека.

– Ну где ты ходишь? Ленка, нам повезло. Смотри сколько народа. Сегодня фильм, говорят, сногсшибательный – Франция, «Спасите “Конкорд”»!

– Ух ты, вот это да. Повезло.

Абонемент у нас один на всю семью. Но как сестра с мужем идут, так какой-нибудь фильм или кубинский, или чешский, как я – так обязательно что-нибудь достойное. Просто мне последнее время везет. И в институт поступила, и вот в троллейбусе не оштрафовали!

– Расскажи, как ты на свидание-то с Витиным другом сходила, пока до фильма время есть?

– Не, Наташ. Вариант не наш. Ну он же Витин ровесник, старше нас, представляешь, на двенадцать лет.

– Ну и что?

– Ничего. Про что с ним разговаривать?

– Ну и про что ж ты говорила?

– А ни про что. Он же меня тоже в кино пригласил. Спасибо Московскому кинофестивалю. Я специально пришла к самому началу. Ну чтобы особо говорить некогда было. Оставалось до начала 15 минут. Он говорит: «Мороженого хочешь?» – Кто ж откажется. Ну вот пока то да се. Как говорить-то с набитым ртом? Потом кино было. Кстати сказать, кино было так себе. Еще всякие места были не очень приличные, не знала куда себя деть, чуть под стул не залезла. А потом он и говорит: «Давай, Лена сходим в ресторан». – Ну ты можешь себе представить?

– Практически не могу. Ну ты, я надеюсь, отказалась?

– Конечно! А то мало что ему после ресторана в голову взбредет?! И потом, честно тебе скажу, я в кино пока с ним сидела, вся перенапряглась. Думаю, на кой он мне сдался? Дядька здоровый, 30 лет. Ну его!

– И то верно. Мы девочки из приличных семей. Вот так запросто с первого свидания в рестораны не ходим. Пусть сначала поухаживает.

– Да, вот именно. Слушай, у меня вообще череда пошла какая-то. Завтра еще с одним типом встречаюсь из Красноярска. Правда, тоже старше, лет на пять, по-моему.

– Ну, пять лет – это ничего.

Фильм оказался действительно хороший. Такого мы еще не видели. Самолеты взрывали, руки пилой под водой отпиливали, террористов рассекречивали. Дома рассказывала всей семье в лицах. Сестра сетовала:

– Ну что нам-то не везет, почему нам все время фильмы неинтересные попадаются, и фестиваль практически заканчивается!

– Ладно, теперь вы по абонементу ходите, так и быть, посижу с вашим младенцем.

– Лен, что с тобой, или завтрашнее свидание на тебя действует?

– Ой, Наташ, ну при чем тут свидание? Я ж в институт поступила!

– Это здорово, поступила уже как целую неделю, а до сих пор такая добрая. Может, у тебя характер изменился?

Я задумалась. Нет, наверное, все-таки нет. Или это действительно завтрашнее свидание? Тоже думаю, что все-таки нет, хотя, наверное, будет интересно.

Олег Львович занимал в Красноярске достаточно большой пост, и про своего сына Юру рассказывал всегда, когда бывал у нас в гостях. Сначала рассказывал в общем, потом более подробно, а потом начал интересоваться усиленно мной. Что я, да как. Как учусь, помогаю ли по хозяйству. Как-то даже попросил меня сыграть на пианино. Я девушка была не из робкого десятка. Раз надо, и сыграла. Попросили бы, я бы и сплясала. Но не попросили. А вот фотографии дать попросили. Я выбрала поприличнее и дала. Мне не жалко.

Когда я начала сдавать вступительные экзамены в институт, Олег Львович звонил после каждого экзамена. Вместе с нами переживал из-за трояка по математике, радовался за пятерку по географии. И вместе с нами же пил сердечные капли, когда был неправильно посчитан проходной балл.

Тогда нам в голову особо не приходило, с чего бы это. У нас были другие задачи, мы всей семьей поступали в институт.

Ну а уж когда поступили, папа изрек:

– Да, Алена, по-моему нам светит второй жених из Красноярска. Ты только погляди, как Олег Львович тобой интересуется. Думаю, в невесты своему сыну тебя готовит. Если бы ты в институт сейчас не поступила, шансов бы у тебя было ноль. А так, того и гляди, посчитают тебя достойной для ихнего сынка Юры.

– Ха! Я теперь студентка, папа! Видала я теперь ихнего Юру. На кой он мне теперь, интересно, сдался?! Потом у нас Наталья уже породу сибирскую укрепила. Я выйду замуж только за москвича. И то не сейчас, и не потом. А когда сама захочу.

– Ну-ну, поглядим. Олег Львович, он ведь человек настойчивый.

– Значит, поглядим!

Олег Львович оказался не просто настойчивым. А почему, собственно, и нет? Хотел ввести сына в приличную семью.

Юру он прислал в Москву ровно через неделю после моего поступления.

Со словами «Юрочка у нас очень искусством интересуется, особенно древнерусским, не могла бы Леночка его в Третьяковскую галерею сопроводить? Юрочка будет проездом. Сейчас он как раз древнерусское искусство в Ленинграде в Русском музее изучает».

Все было шито белыми нитками. Я, конечно, попыталась было отказаться. Что это там за Юрочка такой, которого так все усиленно пристроить пытаются? Видать, совсем никому не нужный. Почему он тогда должен быть нужен мне? Да ни за что!

Родители начали давить на жалость, потом на совесть. Припомнили мне сапоги, в которых я уже вторую зиму хожу. Сапоги действительно подарил мне Олег Львович. Настоящие сибирские унты. Таких ни у кого в школе не было.


Ладно, решила, схожу. Время есть, а потом я, после того как студенткой стала, заметила, что какая-то доброта во мне появилась. Вот права ведь сестра. И не надо мне вроде бы, и не собиралась, а вот попросили родители по-хорошему, и я пойду. Пойду и помогу мальчику из глухой сибирской глубинки. Расскажу ему и про Третьякова и про Андрея Рублева. Мне не жалко.

Про Юру я слышала, что он заканчивает в Красноярске мединститут. Фотографий мне на просмотр его не предлагали. Видать, показывать было нечего. На вопрос, как мы друг друга узнаем, мне было сказано: «Он же твои фотографии видел».

Ну хорошо, хотя мне казалось, что я страшно изменилась. На фотографиях я была кто? Просто школьница, а сейчас – студентка, это ж огромная разница. И потом родители Натальи Зверевой мне джинсы из Австрии в подарок сногсшибательные привезли. Безусловно, они кардинально поменяли мою внешность.

Ну и ладно, не узнает, его проблемы.

Мне из условных примет сказали, что Юра будет с другом. Я уж, грешным делом, подумала, может, инвалид какой, в сопровождении ездит. Ну не будем о грустном.

Утром напялила новые джинсы и поскакала к метро «Новокузнецкая». Сначала я даже ничего не поняла. То есть даже не обратила внимания на двух прикинутых молодцов. Все искала каких-нибудь допотопных в очках и костюмах.

Поэтому когда именно они подошли ко мне слегка приседающей походкой, я и не поняла, что это ко мне.

– Ты что ли, Лена?

– Я, – заикаясь, ответила я.

– Ну давай, показывай, где там твоя Третьяковка.

И парни, практически не оборачиваясь, направились вперед.

– Вы не в ту сторону идете!

– Ну покажи, куда в ту! А то у нас времени мало!

– Может, познакомимся сначала?

– А, действительно, давай. Я Юра, это Игорь. У нас два часа. Ты иди вперед, чтобы мы с пути не сбились.

Вот это да! Я от удивления так вперед и пошла. Два удальца шли всю дорогу сзади меня, громко разговаривая, чем обращали на себя всеобщее внимание. И потом, как они были одеты? Из моих друзей так не одевался никто. И вообще я таких парней только на экранах кинотеатров видела в зарубежных фильмах. Джинсы, яркие рубахи, на ногах сапоги на каблуках, на шеях золотые цепи. Вульгарно? Наверно. Выпендрежно? Говорить нечего. Но… Да здорово они выглядели-то! И мне, конечно, с такими парнями вместе пройтись очень бы было даже охота. Тем более что я в новых джинсах смотрелась бы рядом совсем даже неплохо! И потом они были оба очень симпатичные. Особенно Юра. Правда, он был не очень высокого роста, но так одет, и с такой фигурой, что это его не портило.

Вот только им со мной пройтись было не просто неохота, но они даже вид для приличия не делали. Они что-то бурно обсуждали друг с другом, не обращая на меня никакого внимания. Я шла рядом, но чуть впереди, как они просили, чтобы они не заплутались, и глупо улыбалась. Я чувствовала себя полной дурой и никак не могла понять, как мне из этой ситуации выйти. Периодически я задавала им какой-то вопрос. Они даже приостанавливались от моей нескромности. Почему это я вклинивалась? Они меня, по-моему, воспринимали как водителя такси, идет впереди, путь указывает, и хорошо. Но с какой стати это я рот-то раскрываю? Ну дела!

Так дошли до Третьяковской галереи.

Игорь начал вслух сомневаться, а нужно ли им в эту галерею вообще ходить. Да и времени не очень много свободного. Лучше, может, пивка где-нибудь выпить? Больше толку будет?

– Нет, батя обидится.

Юра решил проявить сознательность.

– На тебя билет брать? – Это они любезно обратились ко мне.

– Да, – выдавила из себя я, все также глупо улыбаясь.

Они купили билеты и пошли вперед, я еле успевала за ними бежать. Так же быстрой приплясывающей походкой они передвигались из зала в зал, что-то обсуждая друг с другом и не глядя по сторонам. Иду я сзади, или нет, они не проверяли. Я побегала за ними минут 15.

– Молодые люди! – Я не выдержала. – Вы собственно сюда зачем пришли?

Они ошалело смотрели на меня. Я посмела прервать их беседу. Причем, как до меня доносилось, обсуждали они постоянно каких-то теток.

– Лена, ты что хотела? – наконец спросил Юра.

– Юра! Я ничего не хотела. Мне сказали, что лично ты хотел со мной познакомиться. Или твой папа хотел, я не знаю. Только почему-то выбрано для нашего знакомства было вот это странное место. И я уже полдня тут за вами бегаю. Юра, я зачем сюда пришла? Объясни мне, пожалуйста. Может, ты и не хотел со мной знакомиться?

– Если честно, то нет, Лена, не хотел.

– Может, я тогда уже пойду?

Парням стало вдруг неудобно, но не настолько, чтобы меня задерживать. Они тяжело вздохнули, и Юра сказал:

– Иди, Лена.

Я повернулась и пошла прочь. Сначала я, конечно, расстроилась. И расстраивалась я ровно столько времени, сколько мне надо было дойти до метро. А в метро я рассудила так. Да зачем мне сдался этот понтовый Юра? Это ж ужас какой-то. Разговоры только о тряпках, о тетках. Да и вообще, как можно дружить с парнем, который видит только себя? И всех людей оценивает с той стороны: все упали наповал от его неземной внешности, или кто-то жив остался. Нет, это так дело не пойдет. Конечно, охота, чтобы парень был и модный, и одет со вкусом. Но я, то есть девушка, это я в тот раз поняла очень хорошо, должна быть всегда чуточку лучше. И уж если мы идем вместе, либо он смотрит на меня, либо мы вместе не идем. И вообще, я же студентка теперь! У меня такая радость. И все мне в жизни удается. Просто это было совсем не мое.

Дома я всем рассказала, что этот Юрка что-то мне не понравился. Особо в подробности не вдаваясь. Ну не понравился, значит, не понравился.

Олег Львович все так же продолжал дружить с моими родителями и бывать в нашем доме. Тема Юры больше не затрагивалась.

Про картошку, Франcуазу Саган и Лесную школу

Жара. Страшная жара. Мозги просто плавятся. Хорошо, что сессия позади. И как же это я ее лихо в этот раз сдала?! Особо не напрягаясь. Ну, правда, и дней таких жарких не было. Ну просто там кто-то сверху стоит и смотрит, и делает все, чтобы нам приятнее было. Как экзамены, так дождь. Как закончились, так солнце. Только теперь вот и не знаю, что все-таки лучше. Дождь или солнце. Хорошо, что есть балкон. Хотя это не спасает. И в квартире жарко, и на балконе, как в парилке. Воздух липкий и тягучий. Сижу, пью лимонад и читаю Франсуазу Саган. Зверева почитать дала. У них в Инязе нынче все Франсуазу Саган читают. Модно. Может, конечно, и модно, но только как-то очень уж у нее все грустно. И потом, сколько можно пить спиртных напитков? В книге все пьют беспрестанно. Туда пошли выпили, сюда пошли выпили. Домой пришли, опять выпили. А потом про любовь начали говорить. А мы должны верить. Ну какая на пьяную голову может быть любовь?! Ну врут же! Причем бессовестно. Вот у меня тоже был случай на картошке с этим самым «туда пошли выпили, и оттуда выпили».

Картошка – это мероприятие совершенно жуткое. Холод, грязь, все в бараках неотапливаемых по шесть человек живут. Антисанитария. Ходим в кирзовых сапогах и в телогрейках. Ну вот после первого рабочего дня я поняла, что нужно выпить. Или просто у меня такое стойкое впечатление было, что на картошке студенты должны вроде пить. Я как раз и студент, и на картошке. Значит, пора уже начинать. Что пить? В соседней палатке была только водка. Ну водка так водка. Даже лучше. Заодно попробуем, что это такое. Сбегали в ларек, купили бутылку. Продавщица при продаже немного напряглась, все-таки вид у нас не очень чтобы взрослый, но товар продала.

Тут у нас в бараке как раз еще и свет отключили, поэтому сколько наливали, видно не было, но решили выпить все, что налито. Мне как-то сразу не понравилось, что когда пила, уж больно глотков много сделала. Ну ничего, думаю, белым хлебом закусили, да пошли к мальчишкам в гости. Спрашиваем:

– А что это вы так сидите, не пьете? Может, у вас нечего?

Они, конечно, удивились очень нашему боевому настрою, вообще-то мы девочки тихие, домашние. С чего это нас на выпивке зациклило?

– Ну почему нечего. Вон бутылка стоит.

– Так что ж вы ждете? Наливай!

Короче, нас понесло. Как я успела выбежать во двор, чтобы не опозориться передо всеми, не знаю. Но выворачивало меня за бараком наверное полчаса. Как у себя на койке очутилась, не помню. Стыдно было потом непереносимо. Мальчишкам на глаза показаться не могла. Они, правда, ситуацию просекли быстро. Девчонки решили попробовать запретного плода. Но отговаривать нас не стали. Решили, лучше пусть все случится под их присмотром. Мы люди свои, знаем друг друга хорошо. Зато будет нам уроком. И при других уже себе такого никогда не позволим. И действительно, с того самого дня, только от запаха водки меня уже мутит. А у Саган, видите ли, любовь. Или выдержка у них, или напитки какие особенные.

Ну как же жарко. Ничего в голову не лезет. А это что за запах? Как будто сигареты. Так, теперь смех, если это можно так назвать. Скорее лошадиное ржание. Вроде с нижнего балкона. Этого еще не хватало, мало того, что и так воздух как в масле, теперь еще этот сигаретный дым. Понятно. На балконе, этажом ниже, собралась молодежная компашка. Ага, теперь мальчики начали еще и истории всякие рассказывать. Вроде рассекречиваться неохота, но слушать это тоже как-то неловко.

– Эй, молодые люди, поаккуратнее. Вы здесь не одни.

Внизу замолчали. И тут же с нижнего балкона показались три головы.

– Девушка, простите. Ну что же вы раньше себя не обозначили? Я – Александр, а это мои друзья, Олег и Вадим.

– Очень приятно, вы можете не курить? И вообще, что это у вас так громко? Не видите, девушка после сессии отдыхает.

– Так и мы после сессии! И тоже отдыхаем! – радостно сообщили мне юноши с нижнего этажа. – А давайте отдыхать вместе!

– Давайте, только мне кажется, что вместе мы уже и так отдыхаем. Уже, наверное, целую минуту.

– А может, вы к нам спуститесь, чтобы нам как-то удобнее отдыхать было? А то так же голову можно свернуть.

– Ну что вы, мне лень. А вы не напрягайтесь, разговаривать можно и не глядя друг на друга. Так даже поэтичнее. Какая-то загадка. Вроде бы мужской голос, а кому он принадлежит неважно.

– Нет, вы знаете, мы парни простые, третий курс военного училища закончили, нам бы как-нибудь без всяких загадок чтоб. А давайте мы к вам придем. Или вам дверь входную тоже открывать лень?

– Конечно, лень. Ой, как вы мне нравитесь. Вы, по-моему, уже все про меня поняли. И дверь открывать лень, и бардак у меня страшный. Но вы меня заинтриговали, то есть кто-то из вас старший сын тети Вали?

– Это я – Александр попытался неловко поклониться. При этом все так же не меняя положения.

Очень, очень интересно.


Я про этого Александра слышала уже давно. Более того его мама всю дорогу прочила мне своего сына в женихи. Я его никогда в жизни не видела. По рассказам тети Вали, парень должен был обладать незаурядной внешностью и завидным умом. Но кто ж поверит этим сумасшедшим мамашам. Для них все их сыновья красавцы. Хотя как знать? Но с моего седьмого этажа разобраться было тяжело.

В семье у тети Вали сыновей было трое. Саша был старшим. Еще имелся подросток Миша и замыкал тройку маленький пятилетний Вова.

– Я всех своих сыновей отдам государству. Так надежней. И у них всегда копейка будет, и мне за них не волноваться, по какой дорожке пойдут.

Тетя Валя была женщиной властной, работала завучем в школе. Видимо, старший сын ее ослушаться не мог. Когда они переехали к нам в дом, этот самый отданный государству Александр уже учился в военном училище. Я его никогда не видела, но, честно говоря, любопытно мне было посмотреть на этого паренька, который беспрекословно повиновался своей матери. Мне он представлялся таким маменькиным сынком. И, несмотря на красочные описания тети Вали, в очках, сутулым и в прыщах. Его младшие братья были еще такими неоперившимися, и по ним никакого впечатления о старшем брате составить было нельзя. А папа у Александра был видный. Правда милиционер, и очень молчаливый. Ну да это хорошо. Это ужасно, когда в семье одинаково много разговаривают оба супруга, крича и перебивая друг друга. Но так бывает редко. Обычно кто-то взахлеб рассказывает, а другой в это время вежливо улыбается. Даже не вникая в то, о чем собственно речь.


Глядя сверху вниз на Александра, я подумала, что он даже очень ничего. Может, действительно, пойти познакомиться. Что я теряю? Ничего.

– Ну хорошо. Сейчас я спущусь. Открывайте замки.

Опять же любопытно было, как люди живут.

Люди у нас живут одинаково. Квартира у них как раз под нами. И мебель расставлена тоже, ну точно, как у нас. По одной стене стоит «стенка из мебели», по другой диван. Посреди стол, над диваном ковер. Ничего нового. Ну только цвет у диванов разный.

Рядом с диваном стояли три бравых молодца, вытянувшись, как на присяге. Ну надо же. Удивительно. Вот к этому мы не привыкшие. Наши мальчишки, в лучшем случае, привстанут немного.

– Значит, вы и есть Александр, Олег и Вадим?

– Так точно! – с широкой улыбкой отвечают молодцы.

– А почему вы не спрашиваете, как зовут меня?

Вопрос показался им каким-то странным, или неважным, может. Только они все так же стояли и улыбались.

– Меня Лена зовут, – сказала я. Ну мне как-то некомфортно, когда люди со мной разговаривают, причем уже минут сорок, а мной совершенно не интересуются.

Еще минут через сорок я поняла, что ситуация не меняется. Мной так никто интересоваться и не стал. Друзья наперебой рассказывали про учебу, про случаи всякие интересные из их военной жизни.

– А давайте вы мне предложите сесть.

– Да садись, я думал тебе так нравится больше. Ты вроде все ходишь, смотришь.

– Я уже все посмотрела. У вас книг много. Кто читает?

– Все читают. И у нас в училище мы тоже читаем, и вечера литературные у нас, знаешь, какие интересные. Вот вы про нас, военных, что думаете? Что мы – солдафоны?

Мы лично про военных вообще никогда не думали.

– Мы не только на полигонах. Да, оружие разбирать, собирать учимся. У нас, знаешь, как высшая математика преподается? Как на мехмате в МГУ.

– А вот вам зачем, как на мехмате? Вы ж не на мехмат поступали.

– Ты не понимаешь! Мы же будущие офицеры. Мы должны быть примером. Вот ваши ребята из института, они чем интересуются? А мы, как в Москву приехали, так сразу в Пушкинский музей.

– А… А в Мавзолей?

– Что в Мавзолей?

– Ну тоже можно сходить, еще в планетарий. – Мне как-то эти разговоры уже поднадоели. Ну сколько можно слушать про их бравые подвиги и награды. Пытаюсь сменить тему. – Нет, наши ребята точно никуда не ходят. Ну разве что в кино. А вот я…

– Лен, подожди, – тут уже завелся Вадим, – а вот действительно, в планетарий! Может, рванем завтра?

– Нет, я не могу, – ответила я. – И потом у нас весь 10-й класс уроки по астрономии в планетарии проходили. Так что я туда находилась!

Чувствую, разговариваю сама с собой. То есть в планетарий это они друг друга звали. Мои слова просто услышали как идею, как им еще свой моральный облик будущего офицера укрепить.

– Саш, как туда проехать? Далеко это? – не унимался Вадим. То, что я с ними туда не иду, его не смутило. А собственно почему это должно было его смущать, он же меня туда не звал.

– Да это рядом с зоопарком, Москву знать надо, – снисходительно ответил Саша, – только я завтра не могу, мне за братишкой в Лесную школу надо. Можем вместе поехать, – неожиданно Саша повернулся ко мне.

Ну надо же, первый раз за весь вечер обратили на меня внимание. Просто удивительно. Сколько я всего выслушала про ратные подвиги и про моральный облик. И хоть бы один вопрос мне задали, хоть бы немного про меня поинтересовались. Ничего! Никакого интереса! Может, я им не понравилась? Да, вряд ли. Они же девчонок-то вообще не видят, поэтому для них, наверное, любая хороша. А я явно не любая. Даже очень из себя ничего. Просто они никого не видят кроме себя. Мы – будущие офицеры. И все. Тоска. Пора отсюда сваливать. Другой темы, видимо, не будет. А рассказы их нескончаемы. Хорошо, что хоть этот Саша меня там куда-то пригласил. Правда, «куда», – за братом в какую-то дыру ехать. Не поеду, конечно. Ну как-то для чувства собственного успокоения.

– Ну не знаю, надо подумать, – потянула я. Но всем было уже не до меня. Ребята склонились над картой Москвы и водили по ней пальцем.

– Ну ладно, ребята, я пойду, а то мне еще дома убирать.

Тут ребята как-то оживились. Видимо, как слушатель я их устраивала. Друг другу-то неинтересно речевками рассказывать. А тут человек новый, неискушенный. Как ведь здорово, что есть, кого убеждать в том, что главная задача мужчины – это Родину защищать.

– Может, еще побудешь? – неуверенно протянул Вадим. Два его друга тоже смотрели на меня вопрошающе.

– Не, не могу, приятно было познакомиться. Маме привет.

И я подалась восвояси.

Вечером с подругой Зверевой обсуждала происшествие по телефону.

– Представляешь, они два часа рассказывали про себя. Два часа! О том, что страна может ими гордиться.

– Ну а если это правда?

– Ну а при чем здесь я?

– Ну ты что, в другой стране живешь?

– Это верно. Все равно как-то некомфортно было.

– Ой да забудь. Проехали уже. Лучше расскажи, как тебе Саган.

– Ты знаешь, тоску навела. Ну такую тоску.

– По-моему, ты сегодня не в настроении. И курсантики тебе не понравились, и Саган не угодила. Может, жара?

– Точно, жара.


Утром следующего дня я проснулась от того, что кто-то лупил в дверь. Видимо, звонить уже перестали, начали стучать. Пол шестого утра. Не слабо! Я, как была, понеслась в пижаме к двери. Посмотрев в глазок, с удивлением обнаружила там нордического Александра.

Приоткрыв дверь, спросила:

– Тебе чего?

– Чего, чего! К Вовке же в Лесную школу ехать надо.

– А ко мне-то в дверь стучать зачем? Доложить, что ли? Поезжай, раз надо.

– Я ж тебе сказал, что вместе поедем.

Тут я проснулась окончательно. Открыла дверь. Плевать, что в пижаме. Тем более он все равно меня не видит, только себя. А сам он хорош, подтянутый такой, в джинсах, в футболке. Но несмотря на свою фактурную внешность, разозлил Александр меня страшно.

– Да. Ты мне сказал. А что я тебе ответила, ты слышал? Ты вообще умеешь с кем-нибудь разговаривать, или только сам с собой?

– А ты что, ехать не собираешься?

– Представь себе, и не собиралась я этого делать. Потому что я с тобой познакомилась и поняла, что мне с тобой не интересно. И не хочу я ни в какую школу ехать. Что у меня, дел больше нет? Хотя, собственно, ты ж про меня ничего не спросил, ничего не узнал. Что мне в этой жизни интересно? И по каким я планетариям в свободное время хожу?

Александр стоял как вкопанный и хватал ртом воздух. И даже не пытался перевести ситуацию в шутку. Или как-то из нее красиво выйти.

– Я привык совсем к другим отношениям. Отказов у меня быть не может.

– Этому вас тоже в училище научили? Точно тебе говорю, может. Приедешь из Лесной школы, приходи, я тебе факультатив устрою на тему «Различие между словом и делом».

Александр повернулся четко на каблуках, хоть был в кроссовках, и строевым шагом, не оглядываясь, пошел прочь.

Я захлопнула дверь и пошла досыпать.


От тети Вали узнала, что перед окончанием училища Саша женился на какой-то местной девушке и по распределению попал в Венгрию. Что-то, безусловно, шевельнулось в моей душе. Это ведь и я могла бы быть. Вот поехала бы тогда в эту Лесную школу и жила бы сейчас в «загранице» офицерской женой. И все бы мне завидовали.

Но мне удалось быстро справиться с этими малодушными мыслями. Зачем мне нужно было проживать чужую жизнь, даже если это жизнь защитника Родины? У меня и своя неплохая будет. Может, правда, и не такая героическая.

Достойно жить

– Представляешь, совсем сегодня наша Семеновна озверела. Катька отвечает, а эта ей: «Немедленно уберите со стола сумку!»

Ну ты же знаешь, Катя всегда перед собой сумку ставит, баул такой огромный, и из-за него отвечает. А Семеновна: «Что вы себе позволяете! Совсем обнаглели! И вообще, что это за манера отвечать с места? Немедленно выходите к доске! Филиппова, это я к вам обращаюсь!»

А Катька ровно так: « Я к доске выйти не могу. Я буду отвечать с места».

Моя институтская подружка Света Емельянова рассказывает мне эту историю захлебываясь, выпучив глаза. Мне все это немного непонятно:

– А почему она не выходит к доске-то? И действительно, Семеновна права. За Катькиной огромной сумкой медведя спрятать можно. И читай с выражением ответ на любой вопрос. Лишь бы зрение хорошее было. А у Катьки оно отличное. В очках ее никогда читающей не видела. Только ей зачем читать-то? Вроде она и так все учит.

– Лен, я же тебе про Катю сейчас рассказываю, – Света внимательно смотрела на меня.

– И я о Кате.

– О Филипповой!

– Ну я поняла. Что я Катьку не знаю? Мы же с ней часто по утрам вместе ездим. Вот я и говорю, ей «шпоры» не нужны, она же отличница.

– Конечно, отличница! В том-то и дело.

– Свет, я вообще не понимаю, что вот мы сейчас с тобой обсуждаем? Елизавета Семеновна возмутилась, что у Кати Филипповой во время ответа стояла на столе огромная сумка, и она отказывалась ее оттуда убирать. Правильно я поняла? Я, кстати, тоже удивляюсь, и чего Катька в этой сумке носит?

Светлана смотрела на меня, не мигая, раскрыв рот от удивления.

– Лен, ты что? Ты ничего не знаешь что ли?

– Про что?

– Не про что, а про кого? Про Катю?

– Про Катю я все знаю. В Лобне живет, в институт ездит черте откуда. Поэтому иногда в общаге остается. Брат у нее еще старший. Говорит, красавец, семья, вроде, дружная очень. И учится Катька хорошо, школу с медалью закончила.

Света молчала.

– Ну что ты молчишь?!

– А то, что у Кати рук нет, ты что, не знала?

Тут уже замолчала я.

– Это как это? – прохрипела я через какое-то время.

– Ну не совсем рук. На правой руке кисти нет совсем. А на левой – кисть есть, но без пальцев.

– Да нет, Свет, ты что говоришь? Мы же все время под ручку с Катей с электрички бегаем. Особенно зимой, холодно же. А так – прижмешься друг к другу, и бегом до наших корпусов.

– Правильно, со стороны и на первый взгляд действительно и незаметно ничего. А ты никогда не обращала внимание, почему у нее на одной руке сумка, на другой платок намотан, или рукав длинный?

– Да, все так.

Я задумалась. Да нет, не задумалась. Я соображала. Возможно ли это? Ну конечно же, невозможно. Катю я видела почти ежедневно. У нас с ней было много общего. Одинаково любили подшутить над однокурсниками, одинаково любили мальчишек обсудить.

– Нет, Свет, не вяжется. Если человек инвалид, то у него печать на лице есть. Или выглядит он старше своих лет. И главное, есть отметка скорби у этих людей. А Катька, она – хохотушка известная. И все про какие-то свидания рассказывает, про каких-то ухажеров. Да мне в голову прийти ничего такого не могло. И потом, с ней интересно всегда так. Не человек, а фонтан эмоций. И там-то она была, и туда-то она ездила. Нет, ну надо же. Подожди, а что, никто про это не знает?

– Лена, про это вся наша группа знает. Ну, наверное, на потоке не знают, как и ты. А в группе, конечно, знаем, пытаемся ей помогать, когда необходимо. Не всегда так лучезарно все получается. Иногда у нее что-то не выходит. И сумка с руки падает, и со стола что-то взять не может. Катька злится на себя ужасно, не хочет она ни от кого зависеть. Все ей надо самой. И чтоб ее не жалели. Ни в коем случае!

– И главное, никому вы про это не рассказываете. У нас же девчонки сплетницы страшные.

– А про это сплетничать невозможно. Вот ты теперь узнала. Что, всем подряд рассказывать пойдешь? Мы ее уважаем очень. За мужество ее. И потом она себе внушила, и нам внушила, она не инвалид. Она такая же, как и мы. Только, может, еще лучше. Ты же знаешь, она у нас в группе заводила. И в кино сбегать, и лекцию прогулять. Всегда первая.

– Ну а на политэкономии-то, чем дело кончилось? Что Семеновна-то?

– Ужасно все кончилось. Катька побелела вся, сумку убрала, и платки свои намотанные сняла. Семеновна чуть в обморок не упала. Прощения просила. У всех у нас просила. Потом видела, как она в перерыве таблетки глотала. А на второй паре просто давай за жизнь рассказывать. Она же фронтовичка. Зенитчицей, оказывается, была. Восемнадцать лет ей было, Москву защищала с такими же девчонками. И про то, как трудно им было и страшно до жути, и про то, как подруг теряли. И про то, как у самой ее близкой подружки в одном из боев снарядом руку оторвало. Прямо у Семеновны на глазах. Спасти ее не смогли. Видимо, этими своими рассказами она по-своему Катю поддержать пыталась. Что, дескать, живет Катя Филиппова теперь свою жизнь и вот за ту самую ее подружку. И живет ее достойно. И очень ей Семеновна за это благодарна. Так что такой урок мужества у нас сегодня получился. А ты, Ленка, по сторонам-то смотри! Вникай!


Буду вникать. Постараюсь.

Прощальные гастроли

– Ну чего, в Ленинград рванем?

– Думаешь, надо? Я сессию только-только сдать успею, если сдам еще…

– А ты как будто когда-то не сдавала или стипендию не получала?

– Ну это да…На сколько поедем-то, дня на три?

– Да уж давай на пять. Летом замуж обе выходим, нужно же, в конце концов, устроить себе прощальные гастроли!

– У нас вроде летом были прощальные гастроли, в Геленд­жике?

– Это была генеральная репетиция прощальных гастролей.

– А, ну это меняет дело. С одним условием. Зарядку не будешь заставлять меня делать!

– Ленка, ну что ты такая ленивая! Тебе бы поспать да поплясать!

– Вот! Танцы – это и есть зарядка.

– Зарядка – это когда мышцы работают, и вообще, ты в бассейне давно была?

– Ну ладно, ладно, что мы о грустном? Давай про веселое. Тебе-то Игорек предложение уже сделал, а мне-то Руслан нет еще! То есть он-то, конечно, себе по другому не мыслит, но родственники про это ни сном ни духом, ни мои, ни его. Со своими я всегда разберусь. А с его Кавказом? Начнут угрожать: приедем, зарежем. Но все равно, думаю, замуж выйти все-таки надо. А то четыре года коту под хвост. Должен же быть какой-то логический конец?!

– И то верно. Потом, две свадьбы – не одна. Представляешь, повеселимся как! Билеты какие будем брать? Купе, плацкарту?

– В купе страшно, в плацкарте противно. Давай купе.


Про «страшно» мы не ошиблись. На верхние места пришли два мужика абсолютно дикой наружности и сразу начали пить водку. Пили, пока все не выпили, потом с трудом затолкали друг друга на верхние полки и дружно захрапели. Уснули мы только благодаря нашей безмятежной молодости и крепкой нервной системе.

Проснулась я среди ночи от того, что рядом со мной, можно сказать, прямо на меня, что-то упало. Тьма кромешная, на мне лежит что-то тяжелое и вздрагивает. Понимаю, что на меня упал мужик с верней полки. (То, что он ко мне пришел по доброй воле, я исключила сразу. Когда вечером его друг пытался утолкать его спать, он уже ничего не соображал.) От ужаса я завизжала тонким нечеловеческим голосом. У меня такого голоса нет, поэтому я визжала и удивлялась одновременно, кто это так противно орет. Через секунду к моему визгу примкнул еще один. Понятно, подруга Наташка Зверева проснулась; в чем дело, она, конечно, не поняла, но в целях поддержки, на всякий случай, закричала в унисон. Причем еще тоньше, чем я.

От наших высоких нот проснулся мужик (тот, который к тому времени со мной лежал; тот, что сумел удержаться на параллельной полке, так и не проснулся). Мужик, видимо, испугался больше всех и заорал громким басом. Понятное дело, бедный, со сна понять вообще ничего не смог: темно, лежит неизвестно где, но поза явно неудобная, и вокруг все кричат. Может, он подумал, что уже в аду.

На голос прибежала проводница. Сначала долбила в дверь, но мы самозабвенно втроем кричали, нам было некогда реагировать на посторонние звуки! Она открыла дверь своим ключом и быстро включила свет. Вместо того чтобы нас спасать, она начала сползать по двери вниз, корчась от хохота. Мы еще немного покричали при свете, поняли, что все живы, ничего страшного не произошло, и начали заталкивать мужика обратно на его полку с помощью проводницы. Мужик тихо извинялся. Мол, он не нарочно. Потом до утра что-то бормотал себе под нос. Мы уж свет выключать не стали, решили, если что, при свете его ловить легче будет.


В Питер приехали ни свет ни заря, злые, не выспавшиеся, на улице холод собачий. Что-то наши гастроли начинаются не очень весело. Дней всего пять, надо много чего успеть. А впечатление складывается, что сегодня весь день отсыпаться будем.

Поселиться мы должны были в общежитии ПТУ, мой папа по линии своей работы сумел договориться. Лишь бы это общежитие побыстрее найти – и в койку. Полчаса тряслись по Литейному в неотапливаемом трамвае и минут двадцать еще бежали на негнущихся от холода ногах до проходной нашего будущего жилья. Бабулька на входе нам объяснила, что селят у них с 10 утра.

– Бабуль, а что ж нам еще полтора часа-то делать? Мы устали, не спали, хоть сумки возьмите!

– Некогда мне тут за вашими сумками глядеть, у меня тут свои правила, и вы мне тут не указывайте!

Ну понятно, у нас каждая гардеробщица большой начальник. Если она хотя бы полчаса в день над кем-нибудь не поиздевается, у нее аппетит на целый день пропадет. А здесь ведь, что за удача, мы прямо с утра подвернулись. Жалкие, невыспавшиеся, из другого города! И податься нам больше некуда. Вот ей раздолье!

– Ладно, Наташка, давай вот на этот диван в коридорчике приляжем.

– А как, он же двухместный?

– Уж как-нибудь.

Мы девушки непритязательные, прямо в пальто сели посередине диванчика, одна упала головой в одну сторону, другая в другую. Под голову сумки с деньгами, под ноги с вещами. И все, ничего не помним.

Через час нас растолкала, причем с трудом, наша приветливая бабулька:

– Вставайте давайте, вы мне тут весь интерьер своим видом портите!

И ничего мы не портим, наоборот даже. Мы обе очень даже ничего себе. А на Зверевой вообще дубленка красивая. У нее родители в Австрии работают, и всякие ей вещи экзотические шлют. Наташка, правда, не всегда относится к этим вещам с должным пиететом. Недавно постирала свитер из ангорки, какой-то очень редкий. Для убыстрения процесса сушить повесила его на батарею. Свитер можно теперь надеть только на мою годовалую племянницу.


Дубленку она еще постирать не успела, так что это наша одна основная гордость на двоих.

В Питере вообще люди одеты как-то странно, очень мрачно.

Как мне кажется на первый взгляд – просто в телогрейках ходят.

А тут мы – у меня пальто красивого зеленого цвета, модного силуэта, отделанное светлой норкой, и Наташка в фирменной дубленке с капюшоном. Это какой такой интерьер мы можем испортить?! Мы можем только украсить!

Общежитие-то, я так поняла, при ПТУ. Так, глядишь, мы и студентов своей экзотической для города внешностью привлечем. Может, ПТУ план по набору наконец сделает. Как раз мимо нас уже народ начал ходить. Заинтересованно так смотрит, почему это тут две девчонки в обнимку со своими пожитками спят?

Все оказалось гораздо проще. Из Москвы позвонил мой папа, поинтересоваться, поселили нас или нет. Бабушка заверила его – «уже давно поселили, уже отдыхают на чистом белье». И быстренько препроводила нас из коридора.


Голова тяжелая, внешность мятая, но, дойдя до чистого белья, мы решили, что уже выспались. Времени действительно для загула остается мало, надо начинать действовать.

– Как действовать будем? Сначала давай план разработаем. Для порядка надо культурки запланировать. Много не потянем, надорвемся, потом – у нас все-таки каникулы, тоже, между прочим, последние. Надо и отдохнуть. Поэтому по музеям ходить будем, но умеренно. Так, примерно, один музей в день. Ну Эрмитаж – это нужно, это все спрашивать будут. Русский музей под вопросом. Про него спрашивать никто не будет. Но музей-то хороший, в него как-то даже и сходить тянет.

– Если тянет, отказывать себе ни в чем не будем!

– Посмотрим по времени. Потом на уродцев посмотреть, я лично в Кунсткамере еще не была. Это давай обязательно. Ну и достаточно, наверное, из культурки-то!

– А про театр?

– Наташ, давай ограничимся концертом, причем чем-нибудь современным. Я в их Мариинском в прошлом году была. Там все то же, что в Большом, но только голубого цвета. Давали «Дон-Кихота». Причем героиня была местная, ну, из их театра, а партнер из Москвы из нашего Немировича-Данченко. Так вот они когда по отдельноcти, ну все у них было просто замечательно, а как что совместно надо станцевать – ну никак. То он ее поднять не может, то она ему на ногу наступает. Может, они, конечно, мало тренировались, не знаю, но я вся за них изнервничалась. Короче, давай на что-нибудь полегче. Не будем себя травмировать. Но в первый вечер обязательно надо сходить в ресторан.

– Лен, а в ресторан нам зачем?

– А мы там с кем-нибудь познакомимся, чтобы нам гастролировать веселее было.

– Может, завтра в ресторан, а то мы сегодня немножко мятые.

– Ты что, завтра, дней же мало!

– Верно, Лен, ничего, подберемся как-нибудь. Как финансы делить будем?

– Как всегда, скидываемся по 10 рублей в день и ни в чем себе не отказываем!

Мы с Наташкой обе Тельцы, обе твердо стоим на ногах, умеем все распланировать, никуда не опаздываем.

Нам дружить легко, у нас одинаковые взгляды на жизнь. И на деньги тоже. И с маленькими тратами можно все сделать весело и красиво.

Поэтому принимаем решение обедать ходить только в самые дорогие рестораны Ленинграда и брать по полтарелки супа, а хлеба по два куска. Рестораны наметили. Сначала, конечно, гостиница «Европейская», потом «Астория», потом еще что-нибудь придумаем. Так что нам по 20 рублей в день за глаза должно хватить. Главная трата – это, конечно, вечерний ресторан, здесь супом не обойтись, это будет странно, нужно будет по горячему заказать. Ну и лимонаду, конечно. Вина пить не будем. Просто не умеем, неизвестно же, как на нас спиртное подействует, рисковать не стоит.


Обедаем в «Европейской», вокруг нас, склонившись с уважением, стоят три официанта. Ждут, что мы еще после супа заказывать будем. Удивляются, наверное, что это мы на хлеб так налегаем. А мы после того, как весь хлеб съели, говорим небрежно:

– Счет, пожалуйста!

Они, конечно, нам предлагают хотя бы чай или кофе с десертом взять. ( Ну откуда им знать, что у нас в общежитии и кипятильник, и чай, и конфеты. Да и наелись мы.) И потом, нам же было, главное, на историческое место посмотреть и себя в этом месте продемонстрировать.

Нам место понравилось, мы в нем, судя по всему, не очень.

А нам и не надо, мы завтра в «Асторию» пойдем.

Хотя понимаем, что на вечер столик-то заказать надо, и в принципе здесь было бы не плохо начать наш праздник жизни. Даем по-барски на чай и заказываем столик на вечер. Официанты тяжело вздыхают и принимают заказ.


– Ну что, давай все-таки в Русский музей сходим. Здесь рядом, очередей туда никаких, а потом, неизвестно же, как пойдет, может, только Русский и удастся посетить.

– Нет, Лена, уж давай хоть по музею в день посещать будем!

– Хорошо, ты, главное, не расстраивайся.


Русский музей не похож ни на какой другой. Здесь потрясающая атмосфера. Это не Эрмитаж. Никакой роскоши, но ничто и не отвлекает от картин великих мастеров. Картины развешаны очень правильно, все можно рассмотреть, никто не мешает подумать, что-то осмыслить, посмотреть внутрь себя. Питер и я – это в первую очередь всегда Русский музей и я.


Глотнули духовного, и теперь можно готовиться к вечеру. По дороге купили билеты на концерт венгерской рок-группы на завтра в концертный зал «Октябрьский». Надо уже бежать в нашу общагу, успеть чаю нашего московского до ресторана напиться. Все-таки денег у нас не очень много. А потом, мы еще с Наташкой любим экономить, перераспределить что-нибудь на завтра и получить какие-то новые возможности. Каждые лишние пять рублей могут открыть перед нами новые горизонты.


Ресторан при гостинице «Европейской» поражает вечером своей шикарностью. Сплошное золото и бархат. Вышколенные официанты криво улыбаются, увидев нас, но пытаются сделать вид, что рады.

Мы их сегодня и не подведем!

– Пожалуйста, меню.

Они, конечно, нам слабо верят, и меню им нам нести неохота – что на нас добро разбазаривать, – они же думают, мы опять по супам пойдем, а супа у них всего два, мы их и так знаем. А мы им так небрежно:

– Котлеты по-киевски, пожалуйста.

Добавляем гордо:

– Две порции.

Чтоб они не думали, что мы одну на двоих делить будем. У нас сегодня праздник. – «И бутылку боржоми».

Все-таки лимонад как-то несолидно.


Официанты смотреть стали веселее, хотя недоверие в глазах угадывается, а вдруг у нас денег не хватит. Нашу шикарную дубленку мы оставили в гардеробе и выглядим мы обычно, без бальных платьев, но, как нам кажется, все равно достаточно нарядно. И деньги мы хорошо рассчитали, мы же это меню уже в обед изучили и все запланировали. И еще лишних пять рублей из завтрашнего дня взяли на непредвиденные расходы, чтобы, если что, не опозориться.


У меня был неприятный случай в жизни по этому по­воду.

Есть у меня еще одна школьная подружка. Естественно, тоже Наташа, но уже Морозова. Она меня все время на что-нибудь подбивала. Когда я первую пару получила, она тут же дала совет дневник спрятать и про двойку не говорить. Если захотят увидеть документ, сказать, что в школе забыла.

Ну я все сделала, как Морозова велела. В школе, говорю, все прекрасно, не получила ничего. И тут мама как почувствовала:

– А покажи дневник!

Ну я так беззаботно:

– В школе забыла.

– Вот возвращайся в школу и принеси.

Пришлось лезть под ванну, доставать дневник, извиняться. Не помню, чтобы мама меня ругала, но больше я не врала никогда в жизни.

Но что-то не договаривала, потому что у Морозовой постоянно возникали новые идеи, и никогда бы мои родители с ними не согласились. По выходным Морозова говорила, что скучно гулять вокруг дома, мы здесь уже все исходили.

– Поедем в центр, на улицу Горького!

– Зачем?

– Пойдем в кафе-мороженое.

– Сами?! на метро?! а деньги?

– Да, сами, на метро, там не дорого, денег накопим, – твердо говорила Морозова.

И так где-то с четвертого класса мы начали делать наши тайные вылазки.

Было страшно, но интересно. Ходили всегда в одно и то же кафе-мороженое «Космос» и брали самое дешевое мороженое «Солнышко». Очень вкусно – с медом.

Фантазии Морозовой шли дальше.

– Тут мы уже все попробовали, давай пойдем в кафе «Север»!

В кафе «Север» мороженое оказалось только одно.

– Берем, – бодро сказала Морозова. А мы давно никуда не выходили, так что денег должно было хватить. Смотрим – приносят мороженое, а там и печенье, и шоколадка. Чувствуем, что-то не то, а ну как денег не хватит.

– Ленка, ты печенье и шоколадку не ешь, если денег не будет хватать, так и скажем, а мы вот это не ели.

– Ты чего, печенье уже все намокло от мороженого!

– Ну шоколадку хотя бы не ешь.

Морозова уже чувствовала свою ответственность, что втянула меня в авантюру, и пыталась просчитать дальнейшие ходы. Мороженое ели уже без аппетита, все время думали про деньги. Волновались мы, как выяснилось, не зря, на счете стояла сумма явно большая, чем было в наших кошельках. Меня прошиб пот, я уже представляла, что нас сейчас заберут в милицию, позвонят домой, и моя мама узнает, что я совсем даже не хожу вокруг дома, а нахожусь в другом районе Москвы, причем, пытаясь что-нибудь бесплатно съесть. Позор, какой позор! Морозова так не нервничала, она все время радовалась своей находчивости по поводу сэкономленных шоколадок. Ей казалось, это должно решить все проблемы.

– Тетя, у нас тут 50 копеек не хватает, но мы шоколадки не ели. Мы их сразу отложили. Отпустите нас, пожалуйста.

Официантка, немолодая, полная женщина, смотрела на нас с немым укором и жалостью:

– Идите, и больше так никогда не делайте.

Я больше так не делаю никогда. Все время все счета предварительно калькулирую в голове. Привычка осталась на всю жизнь.


Оглядываемся по сторонам. Публика какая-то простоватая. Это же мы здесь на побывку приехали, и то туфли взяли, переобулись. А у них тетки все в стоптанных сапогах. Все-таки из дома же идут, могли бы блузку надеть нарядную. Не знаю я!

И танцуют они как-то не так. Вон тетка, ей явно уже сороковник. Что ж так прыгать-то, народ пугать. Аж слышно, как топает. В зеркало надо смотреться периодически!

За нами сразу стала ухлестывать пара военных. Но тоже в таком же преклонном возрасте, за сорок. Ну нет, с ними никакого праздника не получится! А пока уж что есть, то и есть. Пляшем от души, всем довольны.

Смотрю, Звереву парень молодой приглашает. Худой, очень высокий, немножко неопрятный, но в модных джинсах. Зверева моя раскраснелась, развеселилась, в мою сторону руками машет.

Паренек ее тоже смеется, тоже на свою компанию кивает. Зверева после танца бежит ко мне:

– Ну, все устроилось. Это – студенты финны, тоже здесь на каникулах. Мы им сразу приглянулись, они нас издалека приметили. Предлагают встретиться завтра вечером. Он придет со своим другом.

Смотрим в сторону Наташкиного долговязого кавалера. Рядом с ним уже стоит паренек, приятный такой, в очках, тоже руками машет.

– У них с утра программа своя, а вечером они могут оторваться от своего финского коллектива.

– Мы же завтра на концерт идем!

– Вот я их на концерт уже и пригласила. Договорились встретиться у концертного зала в 6-30.

– Как же ты их пригласила? У нас же билетов только два!!

– Купим еще.

– А если не найдем?

– А мы постараемся!

– Ну, Зверева, молоток! Вот это я понимаю, приключение.

Теперь главное отвязаться от наших пожилых военных.


С утра прямиком на Васильевский остров, уродцев смотреть. Очередь в Кунсткамеру огромная, холод страшный. Периодически бегаем греться в соседнее парадное. Стоим часа полтора. Вот в Русский музей без всякой очереди прошли. Неужели здесь что-то такое, что того стоит?

Музей оказался типа краеведческого, весь в чучелах древних людей и животных. Так все неспешно, просторно, народу, главное, никого, подходи, любуйся, никто не мешает. Ага, понятно, все сгрудились в одной круглой комнатушке на колбы с уродцами смотреть. Зрелище не очень приятное. Все, уйти и забыть, и помнить про чучела древних людей в разнообразных национальных одеждах и без.

Ну хорошо, культура на сегодня есть, нужно теперь финнам билеты купить. А билетов-то и нет. Но народ очень отзывчивый в Питере. Одна кассирша сразу другой звонит, та еще другой. Короче, нашли два билета, но нужно на другой конец Питера ехать. А что, и поедем! Сначала вот только свой суп в «Астории» съедим.

Подходя к «Октябрьскому», наших финнов увидели издалека. Они нас тоже увидели, обрадовались. Видимо, обе стороны сильно сомневались, что мероприятие состоится, но все пришли. Мы-то вообще сколько сил на это положили. Умная Зверева сразу предложила:

– Не будем рассказывать, что по всему городу за билетами бегали. Скажем, что билетов навалом в любой кассе.

Познакомились. Имена у них оказались одинаковыми. Оба Тойво. Но почему-то предложили звать их на английский манер Тео. Мне без разницы. И вообще, как нам с ними общаться-то? Выясняется, что по-немецки они не разумеют, только по-английски. Наташка заканчивает Мориса Тореза, английский язык у нее второй, так что справимся. Хотя, конечно…

В зале места у нас не рядом, билеты же отдельно покупали. Решили сесть парами. Зверева-то со своим беседует, а мы только улыбаться друг другу и можем!

Но ощущение того, что происходит что-то хорошее, есть. Какие-то флюиды дружбы и желания общаться пробегают между нами, и я думаю: не зря мы со Зверевой полгорода оттоптали, чтобы билеты купить.

Вышли после концерта. Что дальше-то? На улице холод дикий, гулять не будешь. Решили поехать в центр на троллейбусе. Пока доехали, аж заиндевели все, поняли, что куда-то надо идти греться. Музеи все закрыты, остается ресторан.

У нас с Наташкой на суп, конечно, хватит, а у наших иностранцев-то как? Они тоже, как мы, бедные студенты, или еще хуже?

Пытаемся прорваться в первый попавшийся ресторан, но наших иностранцев видно издалека, они хоть и без смокингов, но в дутых куртках ярких цветов.

– Не, ребята, мест нет! Хотя… можем, конечно, и договориться…

Чувствуем, наши ребята жмутся, между собой шепчутся, видать, у них тоже только на суп, а в ресторан сходить денег уже нет.

Наташкин Тойво отводит ее в сторону.

– Понимаешь, у нас только финские деньги, мы же завтра рано утром обратно уезжаем, решили больше не менять. Может, вы у нас финские марки купите?

Вот странные, зачем это нам ихние деньги финские, и потом на наши 10 рублей много не поменяешь. И вообще, тоже мне, на свидание пришли без копейки денег. Ничего себе!

Пока мы со Зверевой возмущаемся между собой, но тихо, конечно, культурно так, наши горячие финские парни уже потихоньку к прохожим с подобными вопросами начали обращаться. Смотрим, с одним в телефонную будку зашли.

– Ну все, Наташка, или сейчас в ресторан пойдем, или нас в милицию загребут.

– Не трусь, если что, скажем, что первый раз их видим!


В ресторане было тепло и весело. Мы плясали до упада под морские песни Юрия Антонова, ели икру, пили шампанское и обменивались многозначительными взглядами с нашими новыми друзьями.

Расставались мы на троллейбусной остановке абсолютно счастливые, обменивались телефонами, давали обещание писать друг другу и помнить это приключение всегда.


– Да, Наташка, повезло же нам…

– И не говори! Здорово все получилось! Жалко, конечно, что им так уезжать рано было надо.

– Ой, все равно и на концерт сходили, и в ресторан, столько всего успели!

– И то правда!

В оставшиеся дни мы гуляли по холодному Питеру, наслаждались шедеврами Эрмитажа и нервировали официантов дорогих ресторанов своим супом, одним на двоих. Настроение было отличное, наши прощальные гастроли, по обоюдному мнению, удались.

Наших финнов мы больше никогда не встретили.


Летом мы обе вышли замуж. С разницей в неделю. Естественно, мы друг у друга были свидетельницами.


Я развелась через 5 лет, Наташа через 10.

Во взрослую жизнь

Обмен

Мои родители всегда мечтали жить со мной. То есть отселять, когда придет время, будем дочь старшую, а уж с младшей проведем старость. Меня они со своими планами не знакомили, со мной не советовались. Просто любовь к младшей дочери перевешивала какие-то мелкие неудобства жизни с совершенно чужим человеком, моим, например, будущим мужем, а впоследствии и с моими будущими детьми.

Я всегда шла по жизни легко, особо ни о чем не задумывалась, планы грандиозные не строила, а главное, ни по какому поводу особо не расстраивалась. Если случалось что-нибудь, не в рамках моего веселого настроения, просто старалась про это как можно скорее забыть. Это, между прочим, у меня всегда получалось. Ну еще день как-то могла промучиться, а уже с утра вставала с легкой и светлой головой, свободной от всяких там душевных мук. Поэтому когда пришло время думать – с кем жить и по какому адресу, я эту проблему для себя решила сразу, жить надо только самостоятельно. Тем более опыт совместной жизни был, правда, семья была не моя, моей старшей сестры. Но этого было достаточно, для того чтобы понять – два поколения под одной крышей ужиться не могут. Невозможно, незачем, ни к чему. Причем я этого в силу своего пофигистского ко всему отношения совсем даже не замечала. Ну, живут с нами Наташа со своим мужем, ну, а мне-то что. Ну только, что меня из своей комнаты в гостиную переселили. Больше никаких неудобств не было, даже больше того, появились удобства – телевизор под боком. Смотри хоть ночью, хоть утром. А жить, мне казалось, стало только веселее. Больше народу, больше событий. Сестра опять же от меня с воспитанием отстала. Родители-то с этим вопросом ко мне никогда особо не приставали. Они просто мне радовались, или думали, что дело это бесполезное – меня воспитывать. Во-первых, я с детства была очень вредная, свою точку зрения никогда не поменяю, и потом же мой веселый характер. Воспитывай меня, наказывай. Я все равно в голову ничего не возьму, не расстроюсь. Сестра же не могла смотреть на это, как ей казалось, форменное безобразие и постоянно отслеживала мои, как ей виделось, неправильные похождения в разные стороны. Все ей казалось во мне неверным. И то я делаю не так, и это кое-как. Главное, она была права. Я действительно все делала кое-как. Не вникая. Ну зачем было во все эти глупости вникать-то? Что, дел больше никаких нет? Еще мы про алгебру с химией думать будем?! В школу хожу? Хожу! В немецкую? В немецкую! Учусь без троек? Без троек! На пианино играю? Играю! Вот какие ко мне вопросы могут быть? А вопросы находились всегда тем не менее. Поэтому ничего не брать в голову – выход был самый правильный и единственный.

Когда в нашу дружную семью вошел Витя, Наташин муж, мне это странным не показалось, и никаких неудобств я от этого не испытала. Каково же было мое удивление, когда я услышала на кухне разговор Наташи с мамой. Смыслом разговора было то, что так жить больше невозможно, что все друг друга раздражают, что у Наташи рушится семейная жизнь. Я была просто даже заинтригована! Это кто ж кому и чем мешает?! Со стороны все было пристойно до неприличия. Все друг другу улыбались, за ужином поддерживали непринужденный разговор, спрашивали, как у кого дела, какие новости? У нас вообще семья с традициями. Во всяком случае ужинаем всегда все вместе в гостиной, и никогда по отдельности на кухне. Начало ужина установлено раз и навсегда – приход папы с работы. Это закон, без папы есть не садимся. Как говорит мой папа: «Хотя бы раз в день вся семья должна собираться вместе, чтобы обсудить, как прошел день, что случилось, а что не случилось». Верно, конечно. Действительно, может, человеку помочь в чем-то надо, а сам он не догадывает­ся об этом, а вот на семейном совете это все высвечивается.

Еще мы по выходным все вместе до обеда идем гулять в лес. Хочешь не хочешь, все строем. Как-то тоже ни у кого это не вызывало сомнений. Мы в этот лес всю жизнь ходим. Воздухом дышим, что-то обсуждаем интересное. Витя, правда, гулять с нами не ходит, и Наталья от прогулок отстранилась, они теперь куда-то вдвоем ходят, а ужинаем мы, как и раньше, все вместе. Мило и душевно. То, что в доме появились какие-то проблемы, мне и в голову не приходило, а что они уже переросли в какие-то космические масштабы, вообще изумило меня крайне.

– Натуля, ну неужели Витя не может сесть после ужина на диван? Ну ты же знаешь, в кресле после работы отдыхает папа! Или папа должен сидеть на стуле? И потом эта странная манера снимать носки и сидеть босиком. Ну нам же неприятно!

– И как я, по-твоему, это должна ему сказать, мама? Твое место вот на этом стуле в углу комнаты? Или лучше вообще чтоб стоял, чтобы папу не раздражать? А папа может делать более радушное лицо, когда Витя входит в комнату? Что он все время отворачивается?

– Наточка, ну ты же знаешь папин характер! Он и с нами-то через раз разговаривает. У него сложная работа, ответственность, неприятности, коллегия. Ну ты же сама все прекрасно понимаешь! Просто мы к этому привыкли и не обращаем внимания. Папа же у себя дома.

– Мама, а Витя тогда где?! Он уже меня спрашивать начал: «Ната, почему меня твой папа не любит?»

– Ой, как у вас тут интересно! – Я решаюсь встрять в разговор. – Мам, а правда папа Витю не любит? Вот это да! Ну никогда бы не подумала!

– Можно подумать, ты хоть раз в жизни думала. – Наташка немного отвлеклась от своей драмы, завидев меня.

– Лена, – строго сказала мама, – Витя – Наташин муж, и, естественно, папа его уважает, просто когда люди начинают жить вместе, это всегда не просто. У каждого свои привычки. Естественно, кто-то кого-то может раздражать, кому-то нужно привыкать, что-то в своей жизни менять.

– То есть вы друг друга все раздражаете? – Я не могла уняться и действительно не очень понимала, в чем собственно проблема. – Вот меня никто не раздражает.

– Это, Елена, потому, что ты никого не видишь вокруг себя и никогда ни во что не вникаешь, если это прямо тебя не касается!

Вообще-то сестра права. Я действительно немного смотрю по верхам. Но просто иначе в жизни, как мне тогда казалось, ничего не успеть. Я не очень поверила маме с сестрой. Мне не хотелось верить, что в моей семье, где вроде со стороны все хорошо и правильно, люди, оказывается, не очень счастливы и испытывают серьезные проблемы.

Поверить, может, до конца и не поверила, но запомнила. И, выбирая свою самостоятельную жизнь, эту историю в голове восстановила. Проблемы у меня лично потом, правда, тоже начались, но это уже, когда появилась на свет моя любимая племянница. Здесь, конечно, уже жизнь спокойная закончилась для всех. Всем было уже не до сидения в кресле и не до лицезрения, кто в носках, а кто нет. Воспитывали маленькую девочку. Жизнь четверых взрослых и одного подростка изменилась в одночасье. Задействованы были все, а я, как самый незанятый человек, и того больше. Здесь мне, наверное, первый раз в жизни пришлось сосредоточиться. Девочка наша была относительно спокойная, но вставала рано, подружек я своих приводить много и сразу уже не могла, инфекция. Потом она просто рушила мои личные планы, срывая свидания! Периодически с ней нужно было сидеть, подменяя сестру. Это все навевало на меня тихую тоску. И я уже всерьез начала бояться, как бы не испортился мой веселый характер. Поэтому когда папа напрягся изо всех сил и получил для Наташи отдельную квартиру, были рады все, включая меня. Я даже объединилась с родителями в нашем совместном недоумении – а что они, собственно, не съезжают-то? И когда, наконец, это историческое событие произойдет?


Замуж я в то время не собиралась. Но решение, буду ли я жить с родителями, было принято окончательно и бесповоротно. Видимо, их я об этом не предупредила. Просто сделала вывод для себя и все. А что обсуждать-то? Мне казалось, выводы сделали все. Это же они с зятем мучились, не я. И потом, собственно, зять-то идеальный был. Они сами его в дом привели, сами радовались.

Я же идеального не приведу никогда. Так же не бывает.

И так и не случилось. Второй зять идеальным уж точно не был. Хорошим человеком был, а идеальным нет. Хотя где взять его, идеального-то? Нигде, наверное. А уж чтобы родители были когда довольны выбором ребенка… Думаю, такого не случается никогда. Почему мы с сестрой, выходя замуж, выбирали молодого человека иногороднего, это, конечно, загадка. Старшая сестра, как всегда, поступила более прилично. Она хотя бы выбрала человека из Сибири, с исторической родины наших родителей. То есть этот выбор был все-таки как-то оправдан.

Мой был неоправдан вообще ничем. Человека я выбрала с Кавказа, студента, от которого отреклась вся родня, это в лучшем случае, а в худшем – эта самая родня грозилась всех нас зарезать. Ну про зарезать никто, конечно, не верил. А про все национальные особенности данного кавказского народа родители меня предупредили. Тут уже не поверила я лично. Я была тверда в своих убеждениях, как скала. Главное не национальность, а человек, и в каждой нации есть люди плохие и хорошие. Мой – он точно хороший. То, что это действительно так, родители знали наверняка, дружили мы с будущим мужем все четыре институтских года. Они, как люди умудренные опытом, сомневались не в нем, а в том, что разность нашего воспитания и принадлежности к разным культурам не дадут нам быть счастливыми. Зная первую часть моего характера – абсолютную вредность, спорить и ставить мне условия родители не стали. В конце концов, я человек взрослый. Ну, значит, выходи замуж. И опять нового человека прописали в нашей квартире. Рассчитывать, что папа сможет получить еще одну жилплощадь, уже не приходилось. Для того чтобы вступить в кооператив, нужны были какие-то определенные метры и, наконец, большие деньги. Ни метров, ни денег не было. И я рассказала родителям, что я буду с ними меняться. Сначала новость была воспринята с грустью. Оказалось, что вообще-то у них были совершенно другие планы. Именно тогда я узнала, что мои родители собирались со мной жить. Какая странная мысль. Неужели со мной можно жить? Ну, то есть жить, безусловно, можно. Но хотеть этого? Мысль казалась мне непонятной, я такой жизни в своих мыслях не видела.

Мой план был продуманный. Наша трехкомнатная квартира была не бог весть какая, и с размахом ее поделить было нельзя. Двухкомнатная квартира для родителей и комната в коммуналке для моей молодой семьи – это все, что могло нам светить на горизонте. От родителей требовалось только ходить смотреть предложенные варианты, все остальное я брала на себя.

Наверное, это был мой первый жизненный проект. Никто еще не знал моей прыти и не мог предположить, что я с моими вечными фантазиями и порханиями по жизни могу что-то довести до конца. Мама с папой не стали меня разубеждать, втайне надеясь, что у меня ничего не выйдет. Опять же им понравилась идея, что все-таки у них остается двухкомнатная квартира.

Я же взялась за дело очень рьяно, сразу поставив себе срок – шесть месяцев. Утром я писала объявления и во время прогулки с моим маленьким сыном расклеивала их по всему нашему району. Все-таки мне казалось, что родители к району привыкли, и мне не хотелось разочаровывать их еще и сменой метро, близлежащих магазинов и спортивного стадиона для папы, заядлого теннисиста. Тщательно расклеив объявления, я покупала газеты, где давали объявления по обмену. И, уложив Антошку спать, газеты прочитывала, делала пометки на полях, и когда уже приходила вечером семья, и было кому сидеть с сыном, я обзванивала приглянувшиеся мне варианты.

То, что наша квартира особым спросом не пользовалась, было для меня первым разочарованием, которое меня, однако, не сломило. Я упорно писала, клеила, читала, звонила. Я так старалась, и у меня так долго ничего не получалось, что все уже за меня начали переживать. И готовы были уже ехать куда угодно, лишь бы мой труд все-таки возымел хоть какие-то результаты. И наконец-то начали появляться первые варианты! Это было успехом.

За время моих телефонных разговоров мои родственники постепенно начали привыкать, что разговоры про обмен не просто разговоры. Во время наших совместных ужинов я подробно рассказывала, что и как, что удалось, что сорвалось, что вот-вот должно, наконец, срастись, и постепенно все увлеклись этой игрой. Уже вся семья ждала новых вариантов. Мы не задумывались, что всем нам предстоит совершенно другая жизнь. Думали только о том, получится, не получится. Выйдет, не выйдет.

Следующим этапом моей работы был осмотр квартир. Нужно было, чтобы понравилось нам. И потом нужно было, чтобы понравились мы. В смысле наша квартира. Здесь самыми неконфликтными и ко всему готовыми оказались мои родители. Когда им предлагали первый этаж, против была только я, мои родители говорили: «А что, собственно, такого? Нам ведь не двадцать лет, дело к старости, ближе до улицы идти». О том, что дует, что под тобой подвал и так далее, задумывалась я. Они об этом не думали. Пол деревянный? – «А ты, знаешь, Алена, – говорил мой папа, – это как-то напоминает мне мое детство».

– Папа, ну при чем тут твое детство?! Ты жил в одной комнате с коровой! Может, еще это поищем?

В общем, моим родителям нравилось все, лишь бы люди, с которыми приходилось общаться, были приятными. Поэтому уже я на этапе переговоров начала сама отсекать варианты с первыми и последними этажами, без балконов и в неудобно расположенных местах, чтобы родители сразу туда не уехали.

С моим вариантом было сложнее. Я никогда не видела коммунальных квартир, и когда познакомилась с ними, настроение у меня, всегда веселое, стало ухудшаться. Я поняла, что бытом придется делиться с совершенно чужими людьми. И несмотря на то, что всегда считала себя человеком компанейским, мне стало от этого не по себе. Мыться в ванной в очередь, в туалет тоже, готовить на общей плите. Потом я же никогда не сталкивалась с коренными москвичами! А это, я вам скажу, та еще публика. Если комнат в коммуналке было несколько, то меня поочередно затаскивала к себе очередная будущая соседка и начинала поливать грязью остальных жильцов. Пытаясь уже сейчас взять с меня слово, что, при положительном исходе данного мероприятия, я дружить с этими сволочами не буду, строго буду придерживаться графика мытья туалета и что, главное, никогда ни с одним соседом не буду пить чай. Чай – это почему-то было самое главное. Про это я слышала в каждой коммуналке. Только не совместный чай! Потому де это не принято. Поскольку одно и то же рассказывали все, я поняла, что сволочами в коммуналке тоже являются все ее жители без исключения. Правда, была еще одна категория жителей коммуналок – это алкоголики. Алкоголики, которые собирались на общественной кухне и половину двора своих друганов приводили погреться.

– Машка, ты ж не ругайся. Ты ж видишь, мы не пьем, так сидим, замерзли уж больно!

– Куда уж больше пить, лыка уже не вяжете. Не пьете, потому что уже выпили все. Небось и деньги кончились.

– Ой, Машка, какая ж ты дальновидная. А красивая ж ты, Машка, какая. Вот хочу на тебе жениться. Три рубля не займешь?

– Да побойся бога, во-первых, ты мне пять рублей уже должен, или забыл? И во-вторых, ты ж женат. Тоже забыл, что ли? И дочка у тебя растет, нехристь ты этакий!

– Это ты про какую жену? Про Анну, что ли? Дак она вроде померла?

– Да типун тебе на язык! Вот если б она услышала, горе-то какое, – запричитала Мария.

– Ну ладно, ладно, не вопи. Ну я ж точно помню, недавно кто-то помер. Не Анна, нет? Ну и ладно, ну и хорошо. Не буду, значит, жениться, потому не могу. Видишь, обременен. А кто ж помер-то все-таки?

– Тетка твоя померла из Самары!

Я с ужасом наблюдала всю эту сцену и понимала, что еще немного и могла бы влипнуть совершенно конкретно. Ведь практически все было договорено, и это был последний просмотр, после которого я должна была вот в эту самую квартиру въезжать. Комната была большая, светлая. Соседка, по словам Марии, одна, она сама. Комната соседа Николая во все мои предыдущие приходы была заперта.

– У жены проживает, у Анны, сюда так иногда проведывать заходит. Живем тихо, мирно.

Значит, иногда, но зато как. Потом эти «иногда» можно месяцами вспоминать.

Бежала я из этой квартиры вприпрыжку, с четким пониманием, что, наверное, где-то есть коммуналки, как в старых советских фильмах, а не где соседи сплошь или сволочи, или пьяницы. Но найти такую отдельно взятую коммуналку ой как непросто!

Чтобы увеличить шансы получения приемлемого результата, я решила сократить число комнат в коммунальной квартире до двух, и чтобы в этой второй соседской комнате, жил бы один человек. Мужчина отпадал сразу. Ну что может из себя представлять одинокий мужчина? Опять алкаш? Или, вообще, может быть маньяк какой-нибудь? Не будем рисковать. Пусть это будет женщина, лучше одинокая и немолодая.

Сроки моего обмена неумолимо уменьшались, а мои запросы возрастали. Причем запросы родителей, наоборот, росли вниз. Они на удивление вошли в раж. Им нравились абсолютно все варианты. Они их живо обсуждали за ужином. И каждый последующий вариант им нравился больше предыдущего.

Что касается нашего варианта, то есть нашей трехкомнатной квартиры, она нравилась далеко не всем. Панельный дом, две смежные комнаты и кухня шесть метров – безусловно, это не мечта всей жизни наших сограждан. Но, в конце концов, есть же разные жизненные ситуации, уговаривала я сама себя. Допустим, именно в нашем доме живет кто-то, кто хочет с кем-то съехаться. Я верила в это свято, никаких сомнений в свою голову не допускала и рьяно продолжала искать дальше. Вариант мой с коммуналкой все-таки оказался самый сложный, уж больно много было всяких «но». Но я упорно трудилась, и, наконец, была вознаграждена.

Я его нашла, этот мой вариант. Что он мой, я поняла, как только подошла к подъезду дома, взялась за тяжеленную ручку двери и изо всех сил стала тянуть ее на себя.

Я рванула дверь посильнее и оказалась в просторном парадном. Именно в парадном, а не в подъезде. Потому что парадное было внушительное: с широкой мраморной лестницей, лепными потолками и дубовыми перилами. Безусловно, все грязноватое, все немного ободранное, но былая роскошь все же чувствовалась.

Итак, я поднялась на шестой этаж и позвонила в дверь квартиры, которая предположительно в дальнейшем могла стать моей. Ожидания меня не обманули. Все оказалось именно таким, каким я и ожидала. Потолки тоже с лепниной, дубовый паркет, огромные двустворчатые двери. Все это меня сразу захватило, перенесло в другое измерение, заставило окунуться совсем в другой мир. Я к этому миру никогда не принадлежала, но наверное втайне мечтала. И мне вдруг показалось, что если я стану частичкой этой квартиры, то, возможно, и жизнь пойдет по-другому, и будет мне позволено прикоснуться к чему-то такому, что сейчас от меня далеко-далеко. И стану я частичкой этих других, избранных людей.

В коридоре квартиры меня встречала старая дама. Пожилая – про нее сказать было уже нельзя, она была старая, но и бабушкой назвать тоже язык не поворачивался. Она была дамой.

– Вы по обмену? Ну что же, проходите.

И несмотря на то, что одной рукой она тяжело опиралась на палку, другой рукой она изобразила царственный жест.

– Прошу!

Царственный жест указывал опять же на огромную двустворчатую дверь, которая, впрочем, была открыта. Проем же заполняла бархатная бордовая штора с золотой бахромой. Ну все, сейчас просто уже в обморок начну падать от всей этой неземной декорации. Я прошла в комнату. Двадцатипятиметровая комната с двумя огромными окнами была, безусловно, несколько запущенной. Все как будто бы немножко покрылось пылью веков, как и сама Пиковая дама. (То есть, безусловно, присутствовало какое-то имя и отчество. Но это, прилепленное мной литературное, моей новой знакомой подходило гораздо больше.) Посреди комнаты стоял огромный стол, покрытый тяжелой скатертью тоже с бахромой, как и штора на двери. У стены стоял старинный резной буфет. Но самым потрясающим было зеркало. Высотой почти до потолка, в тяжелой дубовой раме. Казалось это зеркало немного нереальным. Смотреться в него было страшновато, потому что было боязно увидеть там какой-то другой мир. Пиковая дама, думаю, смотрясь в него, видела себя в молодости.

– Ну и что, вы собираетесь здесь жить?! – строго спросила она меня. Вот ведь странный вопрос, ну ведь не по экскурсиям же я вот так хожу.

– Собираюсь, – практически шепотом ответила я.

– И сколько с вами здесь будет человек?

– Еще мой муж и сын.

Лицо Пиковой дамы немного потеплело.

– Я здесь вырастила двоих детей. Вы знаете, мой муж был главным прокурором Москвы. Когда мы получили эту комнату, нашему счастью не было границ. Нам казалось это необъятными хоромами. Даже неудобно перед друзьями было. Представляете себе? Это сейчас у всех отдельные квартиры, а тогда этого не было. Потом, правда, начали расселять, чего-то объединять. Но мужу просить было всегда неловко. Да нам и хватало. И потом здесь прошли самые счастливые годы моей жизни. Я не представляю себя без этого дома, без Филипповской булочной, без нашего сквера. А вот дети выросли, и им этого ничего не надо. Им все равно, им площадь подавай. Где, говорите, находится ваша квартира?

Я вообще-то еще ничего не говорю.

– На Преображенке, – робко отвечаю я, понимая, что шансов у меня ноль. Безусловно, там нет Филипповской булочной. Пиковая дама со мной согласна полностью.

– Ну что это значит, эта Преображенка? Рабочий район. О чем только думает моя дочь? Я вам честно скажу, я не знаю, как я отсюда уеду! Я просто этого не знаю.

– А может Вы к нам приедете посмотреть? У нас уютно и зелено.

– Да о чем Вы можете говорить?! – возмущению Дамы не было предела. – Да я даже не буду на это смотреть! Ну если, конечно, Неля меня вообще в грош не ставит, я поеду, я подчинюсь. Я поеду туда умирать.

И она трагически замолчала. Я оказалась в какой-то дурацкой ситуации. По большому счету хотелось бы посмотреть квартиру, но я даже не знала, как об этом спросить. Неловкое молчание Пиковая дама нарушила первая.

– Мне тяжело ходить. Идите, посмотрите квартиру. Хотя там и так все понятно. Соседка Нина Васильевна на работе, она приходит поздно, ведущий экономист где-то там. Трудится все, трудится. Вам ведь, девочка моя, очень может повезти, если действительно этот безумный обмен состоится. Соседка моя женщина бесконечно интеллигентная, одинокая и, кстати, она очень и очень нездорова.

Эту фразу я тогда не расслышала и вспомнила о ней много позднее. А тогда я смотрела квартиру и уже тихо начинала плакать от бессилия. Я понимала, что вредная старуха никогда не поедет на нашу немытую Преображенку, и не достанется мне эта мечта никогда. И пыталась я себя уговорить, что и не очень ухожена квартира, и ремонта требует, и коммуналка в конце-то концов. А все равно мне казалось, что это абсолютно мое жилье, и ничего другого мне не нужно и, главное, уже никогда не понравится.


Домой я вернулась подавленная. Семья пыталась меня успокаивать, и за традиционным ужином все наперебой рассказывали, сколько всего у нас еще впереди. Но я грустила, и очень мне было жаль расставаться с мыслью, как я буду открывать эту дубовую дверь, а все прохожие будут мне завидовать.


Неля позвонила ровно через неделю.

– Даже не представляете, какой у нас бой с мамой идет. И я ее все же уломала. Завтра она согласилась приехать посмотреть квартиру.

Я задохнулась от того, что шанс все-таки есть. Мы сделаем все, чтобы наша рабоче-крестьянская Преображенка ей понравилась. В конце концов, она же на машине приедет, не на метро. Прямо до подъезда. Ну а уж в квартире мы блеск с мамой наведем.

Так, начинаем прямо сейчас. Несмотря на раннюю весну, мы дружно перемыли все окна и широко раздвинули шторы. Все пеленки с веревок долой. Нужно много света и воздуха. Мы должны чем-то выгодно отличаться от центра. Вот этим и будем отличаться. Воздухом, простором. Передвигаем всю мебель, освобождая середину комнат. Мужчин с коляской отправляем гулять и приказываем, чтобы духу их тут не было, пока Пиковая дама не уйдет. Сами с мамой размазываемся по стенам, узких проходов не загораживаем. Пусть себе ходит вольготно со своей палкой.

С трудом успеваем все растолкать. Звонок в дверь. Мы с мамой глядим друг на друга, делаем глубокий вдох и отрываем дверь.

Первая вскакивает Неля, за ней, тяжело опираясь на палку, входит царственная Старуха. На лице гримаса, как будто у нас плохо пахнет. Это она еще ничего не видела. Про «пахнет» оно, конечно, от истины не очень далеко. Грудной ребенок, сушить пеленки особо негде. Но мы с мамой проветривали квартиру честно и уж так драили. Нет, это она от вредности. Неля трещит не переставая, мы с мамой молча улыбаемся. Старуха шествует из комнаты в комнату. Гримаса постепенно начинает сползать с ее лица. А по-моему, ей нравится. У нас действительно уютно. И очень светло. И на диво удался такой приятный солнечный день. И окна наши светятся, и очень чисто. Старуха задерживается в моей комнате.

– Мамочка, здесь ты будешь жить. Ну посмотри, как мило.

Пиковая дама так зыркнула на Нелю, что та замолкла на полуслове, а потом опять начала оглядываться по сторонам. Было понятно, что мнение дочери ее не интересовало. Она сейчас принимала какое-то свое решение. Почему она все-таки приехала, что подтолкнуло ее на этот шаг? Было видно, что с дочерью контакта нет и, видимо, никогда не было. Может быть, был такой контакт с внучкой, и хотелось этой удивительной Даме на старости лет тепла и уюта, и устала она от своего гордого одиночества? Но по ее движениям было понятно, что примеривается она и к этой квартире, и к этой комнате, и, главное, она не выглядела разочарованной.

– Какая здесь высота потолков?

– Два семьдесят.

– Неля, посмотри. Мне кажется, мое зеркало как раз сюда встанет, – произнесла вдруг Пиковая дама.


Переезжали мы весело, одним махом. Все было рассчитано, просчитано, кто за кем, что вывозим сначала, что потом. Шутка ли, двое разъезжаются, двое съезжаются. Все сделали за один день, обид друг на друга не было. Все были довольны. Я не видела Пиковую даму, она в переезде не принимала участия, была у сына. Видимо, ей было тяжело смотреть на этот вывоз вещей и видеть, как рушится ее родовое гнездо.


И вот я берусь за ручку дубовой двери. Буду ли я здесь счастлива? Правильно ли подсказало мне мое сердце? И моя ли это жизнь? А вдруг я ошиблась? И жизнь эта, мною подсмотренная, совсем не про меня. И не будет там мне места. Я сомневаюсь ровно минуту и открываю дверь. Ну что ж, поживем увидим.

Относительное понятие – цена

Надо теперь как-то приспосабливаться вот к этой новой жизни в новой квартире. Но я же сама об этом мечтала. Чтобы все было самостоятельно. Чтобы ни папы, ни мамы рядом. Самой принимать все решения. Хочу готовлю, хочу нет, хочу стираю, хочу нет. И никто в мою семейную жизнь не лезет. Ни с советами, ни с нравоучениями.

Слава богу, переехали. Вот она, моя самостоятельная жизнь! Хорошо. Что нужно сделать сначала? Сначала надо сварить сыну кашу. За готовку в семье всегда отвечала мама. Ничего, это несложно. Подумаешь, кашу сварить. Справлюсь. Я точно помню, крупа в большой синей коробке.

– Антошка, ну не скули. Сейчас я все найду. Сейчас найдем ножницы, вскроем коробку, достанем нашу манку. Вот она, видишь! Проблема решена. Так, не решена. Еще надо найти кастрюльку. Читаем надписи на коробках. Давай руку. Ну что у нас тут написано? Рюмки. Это явно не то. Это нам сейчас не пригодится. И вообще, где твой папа? Вот как, интересно, я сейчас достану вон ту большую коробку? Ладно, давай вместе. Да не доставай ты эти рюмки! В них кашу не сваришь. И никуда не лезь. Нет, уж лучше не помогай. Лучше сядь, посиди где-нибудь.

Вот видишь, вот она, эта коробка! И кастрюля точно должна быть здесь. Не плачь. Сварим в первой же попавшейся. Пусть хоть в трехлитровой. Мы с тобой все сможем.

Боже, боже, что же делать? Оказалось, что я не подписала коробку, где лежат ложки. И вообще ничего не подписала про столовые приборы. Ну не пальцем же кашу мешать?! Без ложки каши не сваришь. Вот ужас-то. Уже целый час веду эти дурацкие и безрезультатные поиски. Сейчас рыдать уже начнем вместе. Все, хватит заниматься неизвестно чем. Пойду стучать в дверь к соседке.

Разменивали мы родительскую трехкомнатную квартиру долго и нудно. Все было непросто. Но в итоге каждый получил, что хотел. Родители двухкомнатную квартиру, я – просторную комнату в коммуналке. Самый центр Москвы. Соседка – одна. То, что я хотела. С соседкой познакомиться, правда, не удалось. Знала, что интеллигентная одинокая женщина. Работает в каком-то там НИИ, несмотря на преклонный возраст. Старая московская интеллигенция.

Про московскую интеллигенцию не могу сказать, что это хорошо, или плохо. Она, эта интеллигенция, в Москве бывает очень разная. И вполне может быть и недоброжелательной, и снисходительно смотрящей на других. В общем, знаем мы этих москвичей. Я, правда, сама тоже москвичка, но первая в нашей семье. Родители мои приехали из Сибири. Папу направили в Москву на партийную работу. И сестра старшая в Москву приехала в возрасте шести лет. А вот я уже самая что ни на есть москвичка.


По рассказам родителей, москвичи на них произвели не самое благоприятное впечатление. То есть все было поначалу плохо настолько, что через год встал вопрос, а зачем нам все это надо. И может, все-таки уехать обратно? И ну ее, эту престижную работу. И Москву тоже ну ее. Родителей удивляли и интриги, и недоговоренности в отношениях. Все было не так, все было не то, к чему они привыкли. И сложно им было перестроиться. И понять, что больше нельзя вот так всем доверять безоговорочно. И что существуют так называе­мые деловые отношения. Когда в гости приглашаются нужные люди, которые потом могут пригодиться в жизни. И перед ними надо кланяться. А на работе надо еще и на товарищей стучать, если хочешь по лестнице продвинуться. Родителям все это было сложно, непонятно. И поначалу действительно стоял вопрос «уехать». Но потом, подумав, решили – все-таки Москва. Все-таки столица. Остались ради дочерей.

К москвичам же до конца привыкнуть так и не смогли. Их друзьями оставались те, с кем общались смолоду, и с ними встречались часто, несмотря на расстояния, или с теми, кто в Москву тоже приехал вместе с ними.

Всех молодых комсомольских работников поселили в одной «хрущевке». Мужья были в бесконечных командировках, а жены тут же родили детей и совместно воспитывали этот детский сад. Все было дружно, весело, сообща. Коляски и кроватки передавались от младенца к младенцу. В магазин ходили по очереди, еду покупали на всех. Ну а уж когда папы приезжали из командировок, то отправлялись на природу. Все вместе с детьми. Большие присматривали за маленькими, и как-то забывалось про суровость московских нравов.

После этой комсомольской молодости воды утекло много, но, перебирая в памяти своих знакомцев, действительно получалось, что сложно мне что-нибудь хорошее про этих москвичей сказать. Что же это за соседка такая?

Неужели уж прямо ложку не даст?! Вряд ли все-таки. Хотя слышит же, ребенок надрывается. На характер моей мамы, та давно бы уже вникать побежала. Что да как? А эта – кремень. Хотя знаю же, что дома. Суббота, вечер.

– Извините, пожалуйста, можно к вам? – Стучу в дверь.

На стук вышла немолодая женщина. Что характерно, именно вышла. Чем немного меня напрягла. Могла же в комнату меня пригласить. Вот ведь странно. Нет, через щелку вынырнула, и дверь за собой так плотненько притворила. Дела…

– Мне очень неудобно. Мы ведь даже еще не познакомились. Меня зовут Лена. Понимаете, вот незадача. Распаковываю свои тюки и никак не могу найти ложку. А надо как-то кашу сварить. У вас ложечки не будет?

– Здравствуйте, подождите минуточку, – и соседка опять же боком просочилась в свою комнатушку и захлопнула за собой дверь. Я осталась стоять в коридоре. Просто какие-то тайны Мадридского двора. Прячет она что-то или, может, кого-то? Да нет, вроде с утра уличная дверь не хлопала, никто к нам не приходил.

То ли перед дверью стоять, то ли к ребенку в свою комнату бежать. Из комнаты соседки никого шевеления не раздавалось. Может, она что не поняла? Да ладно, побегу к себе. Схватила заплаканного Антошку и опять начала шуровать в своих коробках, снова и снова натыкаясь на вазы, тазики и вантузы.

Минут через десять ко мне в дверь раздался робкий стук.

– Лена!

– Ой, проходите, пожалуйста.

– Нет, нет, выйдите, прошу вас. – На пороге стояла соседка. В руках она держала две красивые серебряные ложки – одну чайную, другую десертную. С необыкновенными резными ручками в виде райских птичек.

– Вот, это вам. Извините, что долго, никак найти не могла. Я их помыла. Малыш, как тебя зовут?

Малыш замолчал от неожиданности. То ли ложки ему понравились, то ли он воспринял это как начало еды.

– Его Антоном зовут. Огромное спасибо. Ну, я кашу варить побежала, – и, схватив свои пакеты, я с Антошкой под мышкой понеслась на кухню. Соседка последовала неуверенно за нами.

Мне было не до нее. Я разнервничалась что-то сильно. Мне не понравилось, что моя самостоятельная жизнь начиналась вот с таких мелких недоразумений. И оказывается не все так просто, не все так гладко. И нет мамы рядом, которой в любой момент можно сунуть ребенка. Не сунешь же его совершенно посторонней женщине. И потом вроде она желанием-то особым не горит. За нами идет, да. Так на некотором расстоянии. Но помощи своей не предлагает.

Кашу я все-таки кое-как сварила. Соседка была всю дорогу под боком. Видимо, она все поняла: и мое дрожаще-нервное состояние, и перспективу ей самой остаться на весь вечер с голодным орущим ребенком. Оказалось, что мне понадобились еще и сахар, и щепотка соли, и тарелка, куда кашу перелить. Уже когда я, вся взмокшая, кормила Антошку кашей, я наконец-то рассмотрела мою нечаянную помощницу.

Это была женщина лет 65-ти. Очень приятная. Несмотря на субботний день, никаких халатов. Юбка, блузка, вязаный жилет. Совершенно седая, с аккуратной стрижкой. Все время, что я кормила Антона, она стояла рядом и с улыбкой смотрела на него. Антоша улыбался в ответ. Обладатель двух ложек, он отдал мне только одну, чтобы я могла его покормить. Вторую же крепко держал в руке.

– Нина Васильевна, можно я вам ложки потом отдам, когда спать его уложу. Чтобы не раскричался.

– Что вы, что вы! Это мой ему подарок.

– Неудобно. Это же очень дорогая вещь.

– Бросьте, Лена, цена – это очень относительное понятие. А у нас тут дружба начинается. Вот это важно.

И Нина Васильевна оказалась права. Те ложки положили начало большой дружбе между двумя людьми. Одним совсем маленьким, а другим уже пожилым. Дружба та была очень своеобразная, как, собственно, и своеобразным человеком была сама Нина Васильевна. Общались они в коридоре. Как в большинстве московских коммуналок, коридоры были большими, и Антон ездил по ним на трехколесном велосипеде. Вот уедет он покататься. Я чем-нибудь в нашей комнате занимаюсь, минут через пять приезжает обратно, но уже в красивой новой кофте.

Я бегу в коридор. Нина Васильевна – уже в своей крепости. Стучу. Опять боком выползает.

– Огромное вам спасибо. Ну как же ему идет. Ну вы его балуете.

– Вы знаете, Лена, я как этот свитерок увидела, сразу поняла, что Антошке он будет в самый раз.

Общение все также проходило в коридоре. Антошка это негласное правило тоже принял. Знал, что в комнату соседки заходить нельзя. Если что-то надо, просто постучи и жди. Нина Васильевна выйдет, закроет плотно дверь и с тобой с удовольствием поговорит. Если мы сталкивались на кухне, общались с удовольствием. Но чаи вместе не пили, а она даже никогда не присаживалась. Всегда разговаривала стоя, всегда как-то немножко на ходу.

Из наших разговоров, очень нейтральных, ни о чем, постепенно стала складываться картина об этой приятной женщине.

А история-то была непростая.


Нина Васильевна была одинока. Замужем не была никогда. Родилась в Москве, как и ее родители. Как и бабушка с дедушкой. Всю жизнь они жили в самом Центре. Маленькая Ниночка была единственным любимым ребенком в семье. Дорогим и желанным. Занималась музыкой, ходила с родителями по музеям и театрам. Закончила Плехановский институт, жила с родителями. Семья была большая и дружная, где друг друга любили, друг для друга жили. И конечно, центром была Ниночка. И когда была маленькая, и когда уже выросла, и когда стала взрослой женщиной. Для своей семьи она всегда оставалась ребенком. А для Ниночки ее родня была всегда эталоном, образцом. Никто не мог сравниться, никто не мог соревноваться. Может, поэтому и замуж не вышла. Сравнение было не в пользу избранников.

Сначала ушли из жизни бабушка с дедушкой. И как-то очень быстро не стало мамы с папой. Для Ниночки это было огромным потрясением. Мало того, что она безмерно была привязана к этим людям, она оказалась совершенно беззащитной перед любыми жизненными обстоятельствами.

Выяснилось, что все в жизни делали мама и бабушка. Они готовили, они стирали. Они обустраивали быт, наводили уют. Ниночка давно смирилась, что все школьные и институтские подружки давно повыходили замуж. И практически вырастили детей. Она охотно с ними встречалась, в свободное от работы время. Чувство зависти или несправедливости не посещало ее никогда. Она понимала, что каждому свое. Вот у подруги есть семья, и при этом постоянные трения с невесткой и со сватами. И ей некогда пойти с Ниночкой на приехавшую выставку Мане. А у Ниночки очень интересная работа. А после работы будет выставка. А после выставки можно будет все подробно обсудить с домашними. Мама, как всегда, красиво накроет стол, достанет китайский чайный сервиз, и они будут обсуждать, как прошел у Нины день, и чем в это время занимались мама с папой. А перед сном Нина будет читать какую-нибудь милую ее сердцу книгу. Наверное, это интересно – что-нибудь читать на ночь внукам. Но, как рассказывают приятельницы, порой одну и ту же сказку приходится читать месяцами! После этого уже своему сердцу ничего не мило. Уже хочется только спать.

У Нины Васильевны все было по-другому. Всегда свежая постель, всегда горячий завтрак. Всегда улыбающиеся родители. Нина отдавала им всю свою зарплату и, как ей казалось, жила хорошей полноценной жизнью.

Когда родителей не стало, она растерялась. Оказалось, что пятидесятилетняя женщина не умеет в этой жизни абсолютно ничего. Это была катастрофа. А главное, она была выбита из колеи эмоционально. Она сравнивала себя с человеком после аварии, когда нужно было заново учиться ходить. Нине Васильевне нужно было заново учиться жить. Или даже нет, не так. Просто учиться жить. Она этого никогда не умела. И где-то уже в глубине души осуждала своих родителей. Как же они это допустили? Как же было ее так любить, что поставить ее теперь вот в такое ужасное положение!

На какое-то время Нина Васильевна впала в глубочайшую депрессию. Взяла больничный, чего с ней не бывало никогда, закрылась дома. И все плакала, плакала и не представляла, что делать, и как жить дальше.

Из оцепенения ее вывели верные подруги. Приехали, все перемыли, перестирали, приготовили поесть. Потом встряхнули свою Ниночку, как следует, отругали ее по первое число, и в приказном порядке отправили на работу.

К новой жизни Нина привыкала постепенно, и так до конца и не согласилась с этими нашими бытовыми условностями. Но приспособилась и стала жить опять практически хорошо. До нашего приезда в квартиру соседкой Нины Васильевны была не очень общительная старуха, с которой они могли не видеться неделями. А с нами в квартире появилась жизнь. Жизнь, про которую Нина Васильевна не знала. Это была семья. Семья, где был годовалый ребенок.

И с тех самых пор она стала жить по-другому. Она стала жить при нашей семье.

Не имея понятия еще о ее потрясающих бытовых неспособностях, я сразу всю уборку по квартире взяла на себя. Мне казалось это совершенно естественным. О какой очереди может идти речь, если наша соседка пожилой человек, а мы с мужем два здоровых лба. Ну если бы с нами, допустим, жила моя мама? Ну что, мы бы график по уборке на стенку повесили? Глупо же.

И потом Нина Васильевна почти никогда для себя не готовила, – исключительно кипятила чайник. А раз в неделю жарила ужасные готовые котлеты из соседней кулинарии.

Я пыталась взять ее на довольствие, но это было невозможно. Она отказывалась тактично, но непреклонно, объясняя, что где-то она там ест. И все так же никогда не присаживалась на кухне. Все разговоры всегда вела стоя. Стоя рассказывала про последние выставки, на которых была, про театральные премьеры, которые особенно запомнились. Слегка приоткрыв дверь, выносила мне почитать последние книжные новинки.

Но больше всего она полюбила нашего сына. Каждый день после работы она чуть ли не бегом летела в Детский мир, чтобы привезти Антошке какой-нибудь особо замечательный подарок.

Так мы и жили. Мило соседствуя. На каждый праздник одаривая друг друга ничем не обязывающими подарками. Ненароком общаясь в коридоре на отвлеченные темы.

Мне была эта женщина немного удивительна. Ничего не готовит, никогда не стирает, никто к ней не приходит. По телефону иногда беседует с коллегами по работе, но крайне редко. Как же можно было жить в таком одиночестве? Ничего не делая для себя. Можно же что-то и поесть вкусное приготовить и уют в комнате навести. Почему дверь все время закрыта, я потом разобралась. Она же не убирала. Просто не знала как. Хотя мне всегда это было неясно. Ну как это женщина прибраться не умеет? Вот я когда с мамой жила, тоже никогда ничего не убирала. Зачем? Это делала мама. Да я и особо не глядела, как она это делала. А жизнь заставила, и все сама начала делать. Может вопрос в том, что в 20 лет начинать что-то делать – это не то, что в 50?


Нина Васильевна была на редкость неприспособленная. Ничему она так и не смогла научиться, никаким хозяйственным премудростям. Поэтому она все старое и пыльное прикрывала газетками и складывала по стеночкам. В итоге это «по стеночкам» заняло целую комнату, оставив узкую тропиночку между дверью и кроватью.

При этом на работу Нина Васильевна всегда ходила очень аккуратная, всегда в свежей блузочке (это потому что в новой, только из магазина), всегда в начищенных туфельках.


Антошка ее обожал! Она с ним не играла, она этого не умела. Зато она с ним разговаривала. А ему это было важно. Ну и подарки, конечно, само собой. Это кто ж их не любит! И видела она, что мы ее не сторонимся, все время хотим привлечь ее в нашу семью. Было уже понятно, что не ходит она на наши семейные праздники, не пьет она с нами чай. А мы все равно ее всегда звали. Она долго и интеллигентно отказывалась, но было видно, как тем не менее эти приглашения были важны для нее.

Когда мы переезжали в эту квартиру, бывшая соседка Нины Васильевны обмолвилась, что наша будущая соседка очень больна. Я этого не замечала. Никаких таблеток, никаких докторов. Всегда с улыбкой, всегда подтянутая.


Все случилось как-то внезапно. Она вдруг сильно ослабела, перестала выходить из дома. Мы как раз должны были ехать в дом отдыха на недельку. Думали, уж как ехать, вдруг что?

Нина Васильевна объясняла все низким давлением, просила не волноваться. В конце концов у нее есть ее закадычные подружки, если что, помогут. Конечно, я волновалась. Сердце было не на месте. Как там она, что?

Когда мы вернулись, ее сложно было узнать. Как человек мог так измениться за неделю, уму непостижимо! Подружки ее приходили, пока нас не было, помогали, как могли.

Нас она дождалась, а на следующий день после нашего приезда Нины Васильевны не стало. Врачи не могли потом понять, как она протянула эту неделю. Объяснение было одно – она не могла уйти, не попрощавшись с нами.


В тот последний день, она, уже несмотря на свои принципы, сидела на кухне за нашим столом, я поила ее чаем, рассказывая подробно, чем мы занимались на отдыхе. Антошка ездил вокруг нас на велосипеде. Она благодарно кивала в ответ. Маленькая, осунувшаяся, с тихой улыбкой счастья на лице. Вечером я проводила ее до двери ее комнаты. Больше мы живой Нину Васильевну не видели.

«Скорая помощь», милиция, все это пришлось пережить. В коридоре, на тумбочке, рядом с телефоном лежала ее записная книжка. В ней галками были отмечены телефонные номера. Я так поняла, что это те номера, по которым я должна была позвонить. Один телефон был подруги Нины Васильевны. Второй был мне незнаком, совершенно мне неизвестной женщины. Вспоминая, я поняла, что это единственная, очень дальняя родственница. Какая-то внучатая племянница, про которую Нина Васильевна рассказывала, что та живет совсем по-другому. И не общаются они, потому что нет никаких тем для соприкосновений.

Я позвонила по обоим номерам. Подруга плакала, но говорила, что, собственно, все шло к тому. По второму номеру никаких слез не было.

– Адрес говорите. Да смотрите, не трогайте ничего. Узнаю, милицию на вас натравлю. Не понятно еще, как тетя Нина умерла. Проверить надо.

Мне было противно. Сразу стало ясно, почему с этими единственными родственниками моя сердечная соседка никогда не общалась.

Родственнички приехали буквально через час. По-хозяйски скинули куртки в коридоре прямо на пол и ринулись в комнату. Я ушла к себе и закрыла дверь. Не хотелось смотреть, как рушится нехитрый мирок Нины Васильевны.

Из-за двери раздавались бодрые голоса:

– Мария, да как здесь среди этой кучи грязного белья найдешь-то что? Может, ну ее.

– Обалдел! Тетка богатая была, это точно. Всю ночь разбирать будем, а все найдем! Ты что, забыл, у нас в деревне еще Надежда сидит. Вот наверняка ведь и до нее слухи дойдут. Что потом, делиться с ней? Вот уж дудки. Ничего, не барин! Мы сейчас все это на помойку повыкидываем. А там под завалами наверняка в буфете сейф или тайник есть. Главное, нам первыми успеть. Так что смотри, пошевеливайся.

Работа у них кипела. Люди они были особо не брезгливые, опять же к труду привычные. Всю ночь они таскали тюки с газетами и грязным бельем на улицу. Мы не спали, меня колотила дрожь. Я никак не могла поверить, что уже нет такого светлого человека. И близкие люди об этом не печалятся, они споро себе работают, ругаются только, что никак не найдут ничего. Да поторапливают друг друга.

– Шевелись, давай. А вдруг Надька все-таки узнает?

– Да с чего она узнает-то? Может, ты ей рассказал?

– Ну ты, коза! Зачем же мне-то рассказывать?!

– Ну и работай давай! Давай из буфета на пол все вываливай. Видишь, нету тут сейфа никакого. Вытряхивай все из тумбочек! Тетка, значит, прямо так все хранила. Надо же.

Надька приехала под утро. Не сказав «здравствуйте» и, отпихнув родственничков, ломанула в соседкину комнату. В комнате творился трам-тарарам. Весь пол был усыпан бумагами из тумбочек, по полу ползали Мария с сожителем и пытались, шебурша все это хозяйство, найти спрятанные сокровища.

Надежда с визгом кинулась на Марию:

– У, змея, теткино хотела все себе заграбастать! Давай, выворачивай карманы. Все равно отсюда не выпущу. Все пополам делить будем.

Мария драться не стала, согласилась на редкость быстро.

– Пополам, так пополам. Давай присоединяйся.

Видимо, она поняла, что все уже перерыто. И больше найти в общем-то нечего.

По-братски они поделили подушки, одной достался плед, другой сервиз.

– У тетки вроде еще миксер был? – это был вопрос ко мне. Ну надо же, какая осведомленность.

– Нина Васильевна нам миксер на 8 Марта подарила, – с дрожью в голосе ответила я. Я их ненавидела в ту минуту, этих бездушных, черствых теток!

– Ишь ты? А чем докажешь?

– Да вон он разобранный на кухне.

– Нет, ну надо же, всю ночь пахали из-за двух одеял. Во тетка!

Какой ужас, какая страшная несправедливость. Почему люди такие злые? Милейший человек, Нина Васильевна безусловно не заслужила такого отношения. Что же это с людьми-то делается? Ведь ни разу не пришли, ни разу не побеспокоились. А здесь клад всю ночь искали. Да и какой собственно клад мог у нее быть? Смешно. Государственный служащий, еще и свежие кофточки себе постоянно покупала.

Утром приехала ее подруга. Была взбешена и раздосадована жутким беспорядком.

– Вы представляете, наследство искали! Ну какое у Нины Васильевны могло быть наследство?!

– А ведь было, Лена, наследство-то. Ниночка же была из очень старинной дворянской семьи. В старых газетах она все прятала. Я точно знаю. Я когда в дом входила еще, внимание обратила: мусоровоз от подъезда отъезжал. Так что… Как видишь... Видимо, не хотела Ниночка, чтобы кому-то это все досталось. Ну пусть так и будет. На то ее и божья воля.


После того как улегся весь шум, я наконец зашла в соседкину комнату. Я никогда здесь не была, и все для меня здесь было чужое. Вещи не имели для меня никакой ценности. Для меня была важна она. Старая москвичка, тактичный и тонкий человек. Она для меня стала очень близкой. Я не представляла, как мы теперь без нее будем, и думала о том, что вот был человек, и нет его. И как это так?

Я провела ладонью по пыльному буфету, и почувствовала, что рука наткнулась на что-то твердое. Это была старинная крошечная шкатулка. В ней лежала золотая подвеска. Как не заметили ее Мария с Надеждой? Шкатулка лежала практически на виду. Мистика какая-то. Или это все-таки Нина Васильевна оставила специально для меня? Чтобы у меня была о ней память. И эта коробочка на протяжении всей этой заварухи лежала вот здесь у всех перед глазами. Но она не была предназначена никому другому. Нина Васильевна приготовила ее мне. Последнее «прости и прощай». Я расплакалась. Но было и чувство облегчения. Я была рада этому знаку оттуда. Я была рада, что в моей семье теперь будет эта память. Память о светлом и хорошем человеке. И через много-много лет, достав эту подвеску, я расскажу своей внучке историю моей соседки. Тихой, скромной и очень хорошей женщины.

По женской линии

Все-таки нужно про себя не забывать. Это я так всегда думаю, когда бываю в кабинете у косметолога, и даю себе слово, что раз в неделю я просто обязана лежать на этой кушетке, и даже записываюсь на один и тот же день на месяц вперед. Чем заканчивается дело? Дело заканчивается тем, что в день очередной процедуры я звоню, чтобы отменить прием. У меня или совещание, или музыкальная школа, или я прихожу в себя после командировки. Косметолог моя уже к этому привыкла, и не строит по поводу меня никаких планов. Денег на мне не заработать!

Но сегодня я наконец-то здесь, и делаю все, чтобы завтра выглядеть великолепно. На это есть причина. Завтра выходит замуж моя племянница, дочь моей единственной сестры.

Вся семья уже немножко не в себе. Разговаривать не с кем, все мысленно готовятся к завтрашнему мероприятию. Нужно быть готовой к тому, что придется решать какие-то вопросы на месте и самостоятельно. Лучше их решать, когда ты красивая. В ЗАГС от семьи тоже еду почему-то одна я. Остальным молодые не разрешили. Вроде примета плохая. Получается, что выглядеть надо за всю семью. Так что сегодня лицо, завтра с утра прическа. Сама за руль не сяду. На весь день подрядили водителя. Короче, вроде все нормально. Никаких сбоев произойти не должно.


Лежу. Расслабляюсь. Боже, как быстро летит время.

Кажется, совсем недавно я забирала Наташу с Галкой из роддома, и вот, пожалуйста, завтра – в ЗАГС.


Я проснулась среди ночи от того, что сестра пыталась бесшумно пробраться через проходную комнату в спальню к родителям. В проходную комнату меня переселили после того, как сестра вышла замуж. Меня это никак не напрягало, даже наоборот. В гостиной стоял телевизор, и можно было смотреть его хоть полночи. Это сейчас в каждой комнате по телевизору. Каждый смотрит, запершись, что хочет. А тогда нет. Что большинством голосов решили, то и смотрим. У нас за большинство голосов всегда был папа. Ругаться смысла не имело, нужно было, чтобы он ушел спать. Так что то, что у меня появился доступ к ночному эфиру, было здорово. Меня даже не напрягало, что в большой комнате висели часы с боем. Какой-то дурак папе на пятидесятилетие подарил, и они отбивали каждый час. В двенадцать часов, например, двенадцать раз и били. А я даже не просыпалась.

А от Наташкиной бесшумной, как ей казалось, вылазки я проснулась сразу. Видно, передалась ее нервозность, сестра все-таки. Или она опять своим животом что-то снесла.

У Наташи вообще во время беременности координация совсем нарушилась. Все чашки она ставила мимо стола. Причем никакого укора совести! Мне кажется, что ей это даже удовольствие доставляло. Вот де какая она совершенно настоящая беременная! И роняет-то она как все беременные, и плачет беспрестанно и обижается на всех. И почему это мы все не радуемся? Что у нее все так по-человечески, все, как у всех!


Судя по всему, наша беременность подходит к концу…

– Мам, у меня вроде началось.

Мама кубарем скатывается с кровати и несет папе телефон, в больницу звонить. Может, между прочим, и сама «скорую» вызвать, но за такие события в семье у нас должен отвечать только папа. Это ж определенная веха в жизни нашей фамилии! Ну, чтобы потом сказать, когда Наточка рожала, «скорую», конечно, вызывал папа.

Растолкав папу и сунув ему в руку трубку, мама побежала собирать Наташу. Господи, сколько ж суеты! Наташа тихо стоит у стеночки и через определенные промежутки времени тихо ойкает. Сестру становится жалко.

Папа в это время пытается договориться со «скорой».

– Да, да, схватки начались! Фамилия? Ронина.

– Пап, – подаю я голос со своей кровати, – это у тебя фамилия Ронин, она Шуляк.

– А да, да, простите, оказывается, Шуляк фамилия. Лет сколько? Алена, сколько Наташе лет?

Господи, отец называется, не знает, сколько дочери лет!

– Двадцать три, – подсказываю я.

– А адрес-то у нас какой, адрес?

Ой, ну все, короче, никто ничего не соображает. Мама носится по квартире, сестра грустно и безучастно стоит у стены, папа орет в трубку, как будто с Ленинградом без телефона разговаривает, и все равно толком ничего не может сказать. Хладнокровия, как всегда, не теряю одна я, и ТОЛЬКО благодаря мне «скорая» приезжает по правильному адресу и документы оформлены на Наташу, а не на какую-то чужую нам тетю. Мама собралась сама, собрала Наташу.

Наташа даже не плачет. Это настораживает. Видать, действительно рожать начала. Вид такой сосредоточенный.

Вообще это у нас есть по женской линии, мы в нужный момент можем собраться.

Из Наташиной комнаты вылезает ее муж. Какой ужас, про него все забыли и никто его не разбудил. Вот смеху-то! Он обиделся сначала сильно, пытался замолчать. Потом понял, что молчать уже некогда, жену вот-вот увезут. Надо какое-то напутствие придумать. Наташа охать начинает все громче и чаще. Я уже тихо начинаю плакать, сестру уж больно жалко. Это у нас тоже по женской линии, мы очень слезливые. Правда, все, кроме мамы. Мама – кремень, она у нас не плачет никогда, она у нас в семье за железного Феликса. Поэтому именно она едет с Наташей в роддом. В последний момент свои права на жену отстаивает муж Витя и тоже садится в карету «скорой помощи». Видимо, понял, что слова напутствия ему в спешке уже не придумать, а так в машине, глядишь, что-нибудь в голову и придет!


На уроках ничего сообразить не могу, сижу – грущу, как там моя бедная сестра? Класс мне сочувствует. Дело все-таки непривычное. Ни у кого еще сестра не рожала, я опять в передовых. Мои подруги в принципе девушки не безразличные. В жизни моей семьи они принимают активное участие. Когда Наташа замуж выходила, самые мои основные подружки пришли к нашему дому проводить невесту. Обычная черная «Волга», никак не украшенная, повергла их в шок. Со словами «Ну, уж нет» они быстро сгоняли домой за лентами и украсили нам машину. Сестра от волнения, понятное дело, ничего не заметила. Но девчонки остались довольны. «Сестра Ленки Рониной в ЗАГС уехала достойно».

На истории сидеть уже совсем не могла, и верные подруги отпросили меня у историка: «Понимаете, она всю ночь беременную сестру в роддом провожала».

С трудом добежала до дома, чтобы скорее позвонить папе на работу. Вдруг какие новости? Новости были!!

– Ну что, родила?

– Родила!

– Кого!

– Ну ты как думаешь?

– Мальчика, – с тихой надеждой говорю я.

– Как же, – с тихой грустью отвечает папа, – родит она тебе мальчика! Опять девка!

Ну и ладно, девка так девка. Мальчиков я буду рожать. Главное, что все позади и сестра моя живая, даже записку сама написала, кого родила. Почему-то написала, что вся трясется. Вроде на улице не холодно. Бедная, лежит там одна, скорее бы уж ее обратно привезли. А то поругаться не с кем, прямо скучно.


Привезли Наташу нескоро, все было как-то не слава богу, то с ней, то с дочкой. Наташа заливала слезами больницу. Мы приходили, стояли под окнами, что она говорила, было непонятно. Понятно было только, что плачет она очень горько. Так она плакала с той стороны, я под окнами с этой. Витя, который стоял рядом со мной, не знал, что делать, чем помочь и как Наташу успокоить.

Девочку назвали Галиной в честь Витиной мамы. У меня по этому поводу было, конечно, свое мнение, которое я пыта­лась навязать своей сестре. Мы вообще-то по женской линии все очень вредные и упрямые, но сестра была такая слабая, что свое мнение все равно никак сформировать не могла. Потом она ждала мальчика. И для мальчика была придумана ею пара очень странных имен. Как впоследствии говорил Витя: «Хорошо, что мальчик не родился, а то мучился бы потом всю жизнь с таким именем».

Ну что ж, Галя так Галя.

Выхаживали ее всем миром. И ее, а больше все-таки Наташу. Она вышла после нашего советского роддома просто никакая. Ну и по голове, конечно, немножко бабахнутая. Во всяком случае, о том, что она мама, сестра, по-моему, догадалась, когда Гале исполнился год. До этого мамой был Витя. Витя был молодцом. Он сразу понял, что пусть Наташа просто тихо плачет, главное, чтобы никуда особо не лезла. А остальное он и сам сделает. За молоком по утрам бегала я. Сначала за материнским к молодой маме в соседний дом. Галя была искусственницей с первого дня. Наташино молоко заразили в роддоме, и им кормить было нельзя. Денег эта молодая мама с нас никаких не брала, понимала, что иначе ребенок просто мог не выжить. Потом бегала на молочную кухню…

Наша мама готовила на всю семью. Короче, такой маленький человечек сумел всех нас задействовать. Вся наша жизнь стала крутиться вокруг нее. Про какие-то свои планы все давно забыли. План был один, глобальный, вырастить ребенка.

Значит, ведь вырастили мы ребенка-то, раз она уже замуж выходит!


От приятных ностальгических мыслей меня отвлекает звонок моего мобильника. Кого несет? Галка. Что-то забыла сказать:

– Лена, можешь говорить? У нас проблемы. Мама отказывается идти на свадьбу.

– Как это?

– Она говорит: «Ей не в чем».

– Галь, она ж прикид себе какой-то сногсшибательный купила. Еще они с папой выбирать ходили.

Галя переходит на шепот:

– Ну, понимаешь, я как-то немного резко выразилась по этому поводу. Мама расстроилась, сказала: «Раз так, вообще никуда не пойду».

– А мама подойти к телефону может?

– Нее-ет, ты что, она так плачет, она уже вообще ничего не может.


Я сажусь на кушетку, понимаю, что, наверное, процедуры на сегодня надо заканчивать, надо как-то разрядить обстановку, всех помирить. Свадьба должна состояться!

В принципе все понятно, что произошло.

Нашим детям очень хочется нас видеть молодыми, высокими и стройными. И если мы как-то выбиваемся из этого определения, то почему-то вот так сразу, с размаху, это надо нам сказать. Слов наши дети особенно не подбирают и с выражениями не церемонятся. Нет, они, конечно, церемонятся, когда речь касается других, совершенно чужих людей. А с родителями зачем? Родители должны все и так понять и простить. И где-то же нужно говорить то, что хочется, а не то, что нужно согласно этикету.

Как говорит наша стойкая мама, которой от нас тоже, видимо, не раз доставалось: «На детей обижаться нельзя. Никогда!»

Про то, что нельзя обижать родителей, моя мама, кстати, не говорит никогда. Хотя, казалось бы, почему? По-моему мысль тоже интересная. Надо ввести эту мысль в историю нашей семьи.


Ну а у моей сестры рыдают уже все – и мама, и дочка. Галя у нас вообще-то не очень слезливая, она больше в бабушку. Ее заплакать заставить сложно, она тяготы жизни переносит, твердо стоя на ногах. Но сегодня день особенный, завтра свадьба. Нужно и поплакать, и поругаться, и помириться, и понять, что и дочь у тебя одна, и мама у тебя одна, и что когда-то надо начать беречь друг друга.


Еду в машине домой и всю дорогу обсуждаю с Галей по телефону, какой все-таки Наташа купила костюм – хороший или плохой. Племянница уже уверяет, что он очень даже красивый, это она так сказала, сдуру, и вообще она не это имела в виду. Наташа стойко не верит. Но чувствую, уже начинает сомневаться, в диалог уже вступает. То есть, главное, на свадьбу все-таки пойдем все!


Свадьба была очень красивая. Не свадьба, а мечта. Все было продумано до мелочей. И вся наша женская линейка выглядела более чем достойно! И тосты мы сказали отличные. Мы все по женской линии очень хорошо говорим, красиво, емко и по делу. А когда бабушка говорит, то в конце все всегда плачут. Все, кроме бабушки. Я все время удивляюсь, как это ей удается? Вот что значит старая школа!


А через год у нас родилась еще одна девочка.


Я была в Будапеште, когда получила от Гали sms-ку: – «Лена, я родила ночью Тасю».

Эта девочка обязательно должна взять все наши лучшие черты по женской линии. Только она будет еще лучше нас, еще счастливее, еще успешнее.

Я сидела в ресторане в одном из самых красивых городов мира и плакала от счастья. Ну вот, есть и еще девочка в нашем роду. И это хороший знак, думала я, что я пью вино за ее рождение именно в этом городе. Значит, судьба ее сложится как-то по-особенному. А в тот момент, когда Галя ее рожала, и я не могла об этом знать, я случайно забрела в церковь. Церковь оказалась православная. Между прочим, единственная в Будапеште. Я отстояла всю службу, хотя никогда этого не делаю. А после службы еще подошла к священнику и долго с ним говорила.

Я пила венгерское вино, и все события последних дней из маленьких кубиков складывались для меня в одну целую картину. И во всем я видела хорошие приметы. И это было для меня то редкое, абсолютное состояние счастья за самых дорогих для меня на свете людей. И еще я думала: «Ну неужели они не догадаются сделать меня крестной матерью?»

Матильд-Мод

Меня вызвала к себе директор музыкальной школы. Бегу, как всегда, после работы, опаздываю, смотрю, в кабинете уже собралось человек десять родителей.

– Итак, дорогие родители, к нам едет… – мы с места подсказываем – ревизор!

– Не ревизор, хуже, французская делегация! Дети будут жить в семьях, вам оказана высокая честь. Вы как раз и есть те семьи!

Только этого нам не хватало. На лицах других родителей тоже особого восторга не наблюдается:

– Да у нас и условий особенно нет, а потом мы же на работе весь день! За детьми присматривать надо или как? – наперебой начали родители.

– И чем их кормить? А по-русски они умеют?

Родители неуверенно сопротивлялись. Ну и потом кто-то самый храбрый задал вопрос, который был у всех в голове:

– A что нам с этого будет? Наши дети тоже во Францию поедут или как? Ради этого, конечно, можно и понадры­ваться!

– Тихо, тихо! – пытается нас успокоить директриса. – На все вопросы отвечу по порядку. По поводу поездки ваших детей. У нас существует обмен между школами, естественно, в следующем году поедут наши дети. Кто поедет конкретно? Поедут лучшие! – и так многозначительно на нас смотрит и паузу держит. Мы все тоже многозначительно переглядываемся между собой. Какая умная женщина, ей же не положено вот так прямо говорить, что у нас дашь на дашь будет. Понятно же, что наши дети самые лучшие и есть!

Ну ладно, раз такое дело, напряжемся с этими французиками.

– Ваша задача – обеспечить им завтрак, ужин и место, где они будут спать, – тем временем продолжает директриса. – По возрасту дети разные, на инструментах тоже на разных играют, но в основном струнники – скрипачи, виолончелисты. Говорят только по-французски, старшие немного по-английски. Ну нечего волноваться! Что вам с ними обсуждать? Утром завтраком накормили, за руку в школу привели, сдали под роспись. Вечером в семь под роспись в школе приняли, ужином дома накормили и спать уложили. Все! На самом деле это даже интересно!

– Куда уж интересней, – вздыхаем мы.

– А кормить-то чем?

– Что сами едите. Вы же что-то едите? Это абсолютно простые люди, как мы с вами, только французские.


Нам достался мальчик Арно Шилькроде, одиннадцати лет. Скромный такой, тихий мальчик. Он приехал с сестрой и папой, всех их расселили по разным семьям, но вечерами семья должна была где-то воссоединиться. Воссоединение проходило обычно на нашей территории.

Когда я увидела папу, немного расстроилась – это и есть настоящий француз из Парижа? А собственно, почему нет? Внешне он вылитый Пьер Ришар, страшненький такой, маленький, зовут тоже Пьер. Но обаятельный, через 10 минут про его, прямо скажем, не очень презентабельную внешность забываешь. Говорил он немного по-английски и пытался говорить по-русски, то есть готовился к приезду в Россию серьезно.

Каждый вечер он приходил с подарками, причем предназначенными именно для меня. В первый вечер – это были цветы, во второй – настоящие французские духи, в третий – почему-то палка колбасы! Видно, за первые два дня иллюзии у Пьера на мой счет рассеялись, и он понял, ЧТО мне действительно нужно в этой жизни, или не наедался он. Вроде кормили мы их хорошо, старались, как могли.


Девчонка была ужасно смешная, как маленькая обезьянка – кудрявая, чернявая, все время корчила рожи и громко хохотала. Звали ее Матильд-Мод. Как рассказал Пьер, всех женщин в родне у жены зовут Матильдами – и тещу, и жену, и бабушку жены. Причем живут они все вместе. То есть четыре Матильды в одном доме. На вопрос: «А почему так?» ответил: «А невозможно было даже произнести другое имя! Сразу же шли упреки, значит, до меня у тебя была Жанет, или Франсуаза?! Лучше пусть все будут Матильдами!»

– А как же вы не путаетесь?

– А это уже не мои проблемы, сами захотели. Я даже специально интонацию не меняю, когда кого-нибудь из них зову. Пусть все четверо бегут! (А французик-то вредненький!)


Жили мы, действительно, эту французскую неделю очень дружно и весело. Каждый вечер в школе проходили концерты детей – наших и французов. Мы, все родители, отпрашивались с работы, чтобы не пропустить выступление своего французского ребенка. Матильда была скрипачкой. Сказано это, конечно, очень громко. Рожи она умудрялась корчить, даже когда играла – или удивленную, когда в ноту попадала, или обиженную, когда опять ничего не получалась, и громко хохотала, когда играть заканчивала. Такой непосредственности я больше в жизни своей не видела.

Арно играл на виолончели, был более сдержан, вел себя достойно. Мы хлопали в зале как сумасшедшие, каждый кричал «браво» своему французику. Наши дети по игре были выше на порядок, но мы старались этого не замечать, чтобы не обидеть гостей.


По утрам я приставала со своими переживаниями к Арно. Мне казалось, что у него что-нибудь болит, а он не может мне про это рассказать. Поэтому я пыталась объясниться с ним жестами, то за голову схвачусь и страшное лицо сделаю, то за живот. Он, наверное, думал: «Вот тетка ненормальная». А я думала: «Вот поедет мой сын в Париж и заболит у него живот, или голова, и какая-нибудь французская мама обязательно догадается об этом и вылечит моего Антошку»!


Антошку в Париж не взяли. Причем некрасиво не взяли. Он всегда был первым учеником, и выступал много и, конечно, достоин был поехать. А нам даже не сказали, что группа улетела в Париж. Мы как-то в лесу гуляли, навстречу нам педагог – кларнетист: «Антон, а ты почему в Москве? Вчера наши в Париж улетели».

Обидно было ужасно. С детьми так поступать нельзя. Можно же было как-то объяснить по-человечески. Нехорошо.

Но, по большому счету, никто и не обещал!

Но хохочущую Матильду и Пьера с батоном колбасы мы с удовольствием вспоминаем до сих пор! А что там было бы в этом Париже? Неизвестно!

Пират

– Пиратушка, как ты, мой мальчик? Как ночь прошла без твоей няни? Сейчас кушать будем. Сейчас мы всю эту гадость сухую повыкидываем и все свеженькое тебе сварим!

По-моему, наша няня обнаглела вконец. Все-таки она у нашего сына няней трудится, а не у собаки. Хорошо, что муж этого не слышит.

Я всю эту сцену наблюдаю из окна нашего дома. Няня, войдя в калитку, бегом бежит к собачьей будке и зависает там минут на двадцать. Надо же с Пиратиком обсудить, как у няни ночь прошла, что она во сне видела, составить их общие планы на целый день.

Вот интересно, мне, между прочим, на работу. Но это не обсуждается: пока с Пиратиком обо всем не поговорим, в дом не войдем.

Ну, наконец-то, вроде о чем-то договорились. Но смотрю – идет как-то не в настроении:

– Лена, у Пирата что-то с желудочком. Его ночью рвало. Вы видели?

Это у нас вместо «Здравствуйте»!

– Вера Кузьминична, доброе утро. Тема не завтракал. Я уже убегаю, с работы позвоню.

– Доброе утро, – с металлом в голосе говорит няня. – Темочка, сейчас пойдем Пиратика завтраком кормить!


Во дает, то есть сначала все-таки завтракать будет Пират, а потом уже Артем. Нет, ну почему я молчу, почему не могу высказать все, что думаю?! Почему мне легче побыстрее убежать на работу? Это ведь, в конце концов, мой родной сын!


Няня у нас страшная собачница, работает она у нас уже очень давно. Теме исполнилось восемь месяцев, и муж решил, что дома сидеть хватит. Все, что я могла дать сыну, я уже дала. Теперь надо зарабатывать деньги, он один их зарабатывать не хочет (может, просто не может), но по-любому тяготы нужно обязательно делить пополам.

Ну что делать? Надо так надо. Нет, я, конечно, здорово сопротивлялась, доказывала, что мама всегда лучше любой няни, но в один прекрасный день поняла, что у мужа про работу – это серьезно. Он сам из военной семьи. И то, что папу он никогда не видел, тот все время работал, это понятно. И сейчас он повторяет путь папы. Но мама-то его никогда не работала, была просто офицерской женой! Почему-то мой муж не хочет, чтобы я повторяла путь его мамы. Жалко, конечно. Но мой муж человек умный, будем думать, что он знает что-то такое про неработающих женщин, что ему мешает увидеть эту женщину во мне.

Мне не просто нужно было сразу выходить на работу, мне еще и сразу надо было уезжать в командировку, причем на 10 дней. Бросили клич по друзьям. Друзья откликнулись быстро и прислали нам чью-то тетю, чертежницу по профессии, из расформировавшегося НИИ. Опыта работы с детьми никакого, правда, своя взрослая дочь. Но человек, как нас уверяли, хороший и порядочный.

Безумная ее любовь к собакам понятна была сразу. Она пришла, по-хозяйски огляделась, села в самое удобное кресло и вдруг начала рыдать, рассказывая, что в семье произошло горе. Я уж подумала, не дай бог, что с дочерью. Оказалось, погибла любимая собака. Как это произошло, она нам рассказала подробно, не жалея на это ни своего, ни нашего времени. Нам пришлось это все выслушивать, вздыхать и сочувствовать.

Не могу сказать, что няню своего сына я представляла именно такой. Первое впечатление бывает обманчивым, успокаивала я себя. Потом все-таки животных любит, значит, добрый человек. Нас так в школе учили. Я же не знала, что некоторые этих животных больше, чем людей, любят.

Вдруг на полуслове наша будущая няня остановилась:

– Ну, где там ваш мальчик?

Наш мальчик тоже несколько напрягся, потом дико заорал. Мы с мужем испугались, няня – нисколько.

– Дело привычки, – срезюмировала она и перешла к финансовым условиям.

Вера Кузьминична еще долго путалась и называла Тему Валетиком (это ее пса так звали). Если Артем проявлял какие-то успехи, то няня с умилением говорила:

– Ну прямо как Валетик!

Нас это, конечно, немножко коробило. Но смотрела она за ребенком хорошо. Он был всегда чистенький, накормленный, не болел. Опять же Тема нас тоже не подводил, чем-то на Валетика походил, и няня его полюбила. Другой собаки у нее тогда не было, и все свое неуемное внимание она обрушила на ребенка.

Тема рос, развивался хорошо, был бойким и пытливым мальчиком. И собачьего воспитания становилось уже маловато. Мы чувствовали, что ему нужны педагоги или детский сад, короче, совсем другое развитие. Тут няня стояла стеной:

– Нам с Темочкой никого не надо. Леночка, зачем вам это? Мы и читаем, и буквы учим. Зачем нам лишний человек в доме? А сад – это инфекция.

Мы с мужем переубедить ее не могли. Хотя понимали, что перекос в отношениях уже какой-то идет. Решения принимает почему-то она, а мы должны их выполнять. То есть даже вопрос о нашем мнении не рассматривался. Что мы можем знать про ребенка? А она с ним целый день. Ей виднее.


Когда мы переехали в загородный дом, няня осталась при нас. Хотя у нас и вызревали идеи ее поменять. Но кто будет мотаться по бездорожью, в такую даль каждый день? Няня периодически выказывала нам свою преданность. Причем именно в тот момент, когда мы принимали решение ее уволить. Она всегда это как-то чувствовала и начинала себя проявлять лучше и надежнее родной бабушки. И весь наш пыл пропадал! Потом, правда, все равно мы понимали, что ребенок чего-то недополучает, но опять закрывали на все глаза. А главное достоинство, как мы себя убеждали – столько лет, а из дома ничего не пропало. (Можно подумать мы что-то особо считали?) Но по-крупному, действительно, все было в порядке. И мы знали, что Артем под защитой. Послушаешь – детей воруют, продают, увозят. Наша так никогда не поступит!


– Вера Кузьминична, Тема сказал, что вы каких-то бродячих собак кормите? Они не заразные?

– Ой, что вы, Сережа, это здесь собачка одна ощенилась. Она под вагончиком живет. Было пять щеночков, такие все красивенькие. Всех разобрали, один остался. А мне так он больше всех нравится. Такой замечательный, такой умненький. Не хотите взять?

– Нет, не хотим.

– Ну хоть посмотрите. Такой чистенький.

Эпитеты все опять как про Артема!

На следующий день прихожу с работы домой, как всегда чуть живая, смотрю, няня что-то восвояси не торопится.

– Леночка, ну хоть вы посмотрите на нашего щеночка!

Так, думаю, уже, значит, нашего.

Тут, конечно, и Артем начал подвывать, про то, какой щеночек чистенький.

Тяжело вздыхая, иду по каким-то грязным полям к не менее грязному вагончику. Как это щенок может быть чистеньким в такой антисанитарии? Под вагончиком сидит такая беззащитная крошечка. Щеночек весь белый, а морда наполовину как будто испачкана чернильным пятном. Смотрит на нас так открыто и доверчиво, что сердце у меня на­чинает ныть и сжиматься от жалости к этой бедной живо­тинке.

– Леночка, ну смотрите, какой он славный, а то, что пятно на нем, так он израстется, еще красавцем станет! Смотрите, какие у него лапы крепкие и зубки здоровые, хороший пес из него получится! – Ну это она мне может петь, что угодно, я все равно ничего в щенках не понимаю.

Няня почувствовала сразу, что как-то я заколебалась:

– И ведь Темочке-то как хорошо. В доме собачка будет, ребеночек о ней заботиться будет.

– Как же он здесь живет-то, один? И других-то щенков кто разобрал?

– А всех разобрали, местные жители из нашего поселка и разобрали. А этого, видно, некрасивым посчитали, а зря. Он будет даже очень красивеньким, вот посмотрите. А подкармливают его строители местные. А мы давайте его домой принесем, Сереже покажем, а вдруг ему понравится? Дворняга может и на улице жить. С ним забот-то никаких, одна радость! – убалтывает меня, убалтывает, а сама уже хвать щенка на руки и меня в сторону дома подталкивает.

Конечно, я дрогнула. Ну кто из нас не видел маленьких пушистых щеночков? Конечно, они – прелесть! Да и жалко же, пропадет ведь. Ну ладно, подождем Сережу с работы, надеюсь, у него хватит выдержки и он не разрешит нам эту акцию провернуть.


Сережа крепился долго. Зная его, я предвидела, что в нем будут бороться два человека. С одной стороны, он всю жизнь мечтал иметь собаку, как всякий мужчина, наверное. С другой стороны, эта собака должна обязательно быть такой, чтобы показать ее было не стыдно – породистая, большая, призер выставок, с родословной и т. д. Взять сейчас этого щеночка – это сказать себе «все», другой собаки больше не будет, только эта. Неказистенькая, маленькая дворняжка. Конец мечтам, конец мужским амбициям. А с другой стороны, Сережа очень добрый человек, и перед ним сейчас – живое существо. И от его решения будет зависеть, выживет этот песик или погибнет.

Няня все это время давила на жалость, рассказывала, что дворняги – самые преданные собаки, возвращала нас к мировой литературе и опыту каких-то сомнительных соседей.

Сережа сломался, собачонку мы взяли. Муж не спал всю ночь, видимо, никак не мог смириться с разбитыми надеждами, но во время ночных бдений собаку назвал Пиратом.


И началась у нас другая жизнь. Была жизнь без собаки, теперь стала жизнь с собакой. Разница – огромная.

Хлопот и забот прибавилось страшно много. Пиратик рос не по дням, а по часам и превратился в большого неуклюжего пса с довольно симпатичной мордой. Мы построили ему роскошный вольер с будкой. Просто целый дом.

С няней же начались скандалы. Безусловно, у собаки должен быть один хозяин, и собака должна это чувствовать. Сережа пытался ее воспитывать по-своему, потом приходила няня и все рушилось. Няня доверительно говорила Пирату: «Ты этих не слушай. Мы с тобой все сделаем, как нам нужно». – Пару раз муж пригрозил няне, что отвезет Пирата к ней домой. Она затихала на какое-то время, а потом опять свою линию гнуть продолжала.

Мы Пирата к сухому корму приучаем, она ему каши варит. Мы его в дом не пускаем, она, если нас нет дома, ему дверь открывает. Самое неприятное здесь было то, что няня пыталась сделать своим союзником нашего Артема.

– Пусть родители не разрешают, а мы им не скажем!

Пират вырос в хорошего пса, умного и для дворняги даже очень красивого. Но гены дворовой собаки были, к сожалению, сильнее. Главная радость в жизни была для него убежать за ворота. Всеми правдами и неправдами, любым обманом он пытался от нас свалить.

Приходил он, как правило, дня через два – грязный, голодный, весь побитый. Мы его мыли, лечили, откармливали. Ему было жутко стыдно, он ходил за нами, поджав хвост, заглядывал в глаза, а потом повторялось все сначала. Причем всегда по одному и тому же сценарию.

Сначала он лечился и просто не мог встать, потом дня два он пытался загладить вину перед нами. Затем, когда понимал, что на него тут никто не сердится, просто какое-то время наслаждался жизнью. Ел, отдыхал, гонял бабочек, играл с нами. И потом он начинал скучать…

Вообще он по своей натуре страшно напоминал алкоголика или просто гулящего мужика. Фазы ну абсолютно те же.

Ну тошно ему было уже на нас на всех глядеть, включая лебезившую перед ним няню! Ну все было противно, хотелось праздника! Хотелось приключений и воли. И именно в этот период появлялись его верные друзья – две страшные и грязные собаки. Они приходили каждый вечер, как стемнеет. Мы, приезжая с работы, уже могли их наблюдать. Они чинно сидели под нашим забором. Даже не гавкали. Просто ждали друга, когда тот, наконец, сможет составить им компанию и будет в их компании третьим. Сидели они всегда с большим достоинством, то, что мы проезжали мимо, их никак не трогало. Это была абсолютно их территория, с их собственным другом за забором.

Все это до боли напоминало мне фильм «Афоня». Думаю, все-таки собаки его не видели. Но вели себя точно так же, как те собутыльники.

С наступлением темноты друганы начинали тихо подвывать. Причем так интеллигентно: «Мы никого не принуждаем. Это уж тебе самому решать, с нами ты или нет. У нас тут, знаешь, как замечательно. Но ты сам смотри, не хочешь, и не надо». И, подождав немного, собутыльнички трусили прочь.

Через пару дней Пират уже тоже начинал им тихо подвывать в ответ на провокации. Но боролся, боролся, что есть сил. Это действительно было потрясающе. В этих его подвываниях было все. Сначала: «Пошли отсюда, мне без вас хорошо!» – «Ну а что там нового? Как Манька, как Дунька? А Шарик с Тарзаном подрались все-таки или нет?» – «Ох, плохо мне, ребята, да неудобно. Хозяев подвести не могу. В прошлый раз ведь весь в клещах приполз. Врачиху вызывали, уколы какие-то делали. Заботятся ведь здесь обо мне, кормят, поят, никогда про меня не забудут. Вон хозяйка вечно на себе мешки с кормом таскает. И эта, старая, – Пиратушка, Пиратушка. Нет не пойду, и не приходите больше».

А дальше следовало: «Ну что, опять пришли? Правильно сделали. Надоели они мне тут все. Сами между собой ругаются, чем меня кормить. А мне что, все едино, лучше бы ворота открыли. Замучился я уже в этой клетке. Не то что у вас – свобода. А пожрать – и на помойке найти можно. Нынче люди богато живут, вон сколько всего выбрасывают. Все, ребята, выхожу».

Тут Пират начинал лаять, метаться по своему вольеру, как дикий зверь. Сережа его выпускал, потому что он не давал спать ни нам, ни соседям. И он пулей вылетал за ворота и несся вперед. Ошалевшие друзья с трудом поспевали за ним.

И опять по кругу. Приходил через неделю, и опять ему было стыдно. А мы понимали, что у нас безысходка какая-то. Ну прямо как родственники наркомана. И начинали его мыть по-новой.

Один раз он притащил с собой дохлую кошку! Сережа, ругаясь последними словами, эту кошку выкинул.

В следующий раз эту же кошку он притащил через месяц. Муж приехал как раз из долгой командировки, счастливый, наконец-то дома, наконец-то в семье. Еще сидя в доме с раскрытыми окнами, мы почувствовали странный запах. На улицу же просто было невозможно выйти от нестерпимой вони. Вообще-то в моем словаре нет этого слова, но по-другому это назвать было нельзя. Здесь Сережа накричал уже на няню:

– Посмотрите, что позволяет себе ваша любимая собака!

Няня заверила, что она все уберет. Кошку няня похоронила прямо у нас на участке, ночью гордый Пират ее отрыл.

В следующий раз кошку уже закапывали Сережа с нашим старшим сыном в соседней деревне.

Я потом еще долго жила в состоянии страха, что Пират все-таки ее найдет и принесет обратно. И теперь от каждого специфического запаха я впадаю в ступор. А вдруг…


После одного из загулов Пират не вернулся. Мы ждали его долго, пытались искать, все было тщетно.

Няня обливалась горючими слезами. Наши чувства описать было сложно. Конечно, мы к нему привыкли, как к непутевому родственнику, за которого взялись отвечать. Но, с другой стороны, чувство облегчения, безусловно, присутствовало. И все-таки больше, наверное, боялись – а вдруг придет?


Иногда мне кажется, что с Пиратом ничего не случилось, и изредка именно его я вижу в компании бродячих собак. Просто он сделал выбор. Просто он оказался порядочной собакой, и понял, что нечего нас дольше мучить. От своих загулов он все равно избавиться не может, так что пусть будет так.

Думая о Пирате, я всегда вспоминаю фильм «Генералы песчаных карьеров». Одного беспризорника усыновила богатая и очень порядочная семья. Хорошие люди, они все, что только можно, пытались сделать для мальчика. Окружили его такой заботой и вниманием, каких мальчишка никогда в своей жизни не видел. Парень полюбил их, но все равно открыл дверь своим друзьям, и вместе они ограбили дом приемных родителей. После этого мальчишка плакал навзрыд, понимая, что никогда не сможет вернуться обратно. Но выбор он сделал в пользу бывших друзей.


Так и наш Пират, умом-то все понимал, а сделать с собой не мог ничего. У Пирата часто пропадали миски, причем каждый раз мы покупали новые, достаточно дорогие. После того уже, как он ушел, мы нашли все миски за забором. То есть он своим друганам еду прямо в тарелках выносил, чтобы к хорошим манерам приучались. Кстати, надо отметить, что в дом он их не пускал никогда. Да они и не просились как-то. То есть все было с претензией на высокую культуру!

Вот с кошкой он только промашку дал. Не думал, что это нас так расстроит.


Вот такая грустная история. Грустная и поучительная.

Чтобы заводить животных, их надо очень любить, понимать, что это очень хлопотно. И что из любого милого пушистого комочка может вырасти все что угодно. И мы порой не в силах ничего изменить. И с этим нужно будет жить, причем долго.

А с няней мы расстались. После того как Пират ушел, она так и не смогла успокоиться, все виноватых искала. А главное, постоянно рассказывала Артему:

– Вот ведь почему он убежал? Потому что твои родители его не кормили. А меня же нет по выходным, а он, бедненький, голодным сидел. Они его не любили!

Тема, естественно, задавал эти вопросы нам, причем в формулировке:

– Мама, а почему же вы Пиратика не кормили?

– Ну, как же, Тема, не кормили? Ты же сам по выходным ему корм насыпал! Няня просто этого не видела, поэтому и говорит. Не думай про это. Мы тоже, как и няня, скучаем по Пиратику.


Чаша нашего терпения переполнилась. В конце концов, нельзя родителей обсуждать с ребенком, нельзя его настраивать против них, и все-таки не может быть собака главным субъектом в доме. Не может быть все подчинено ей.

Артему к тому времени уже исполнилось шесть лет, и мы чувствовали, что ему уже передаются нянины собачьи интересы.

Она хорошо смотрела за ним, но за собакой ей было смотреть интереснее, это было ее. С собачкой она понимала, что делать, а с ребенком, у которого вырисовывался характер, ей уже было сложно.

И мы наконец нашли в себе силы одним днем сказать ей «нет».

Между нами, девочками

Есть такое хорошее русское слово «девичник». Я его люблю. И для меня это не просто слово. Это событие. Причем значительно большее, чем, к примеру, «пойти к другу мужа на день рождения в дорогой ресторан».

Нет, даже не так.

Это очень значимое событие. К нему относишься более чем серьезно. Готовиться начинаешь заранее, продумываешь все очень тщательно. Это не просто встреча. Это встреча старинных и очень близких подруг!

Одна моя приятельница, ну не так чтобы из сокровенных подружек, маялась мыслью: праздновать день рождения, не праздновать. Что да где.

– А ты устрой девичник!

– Это как это?

– Ну, одних девчонок позови.

– Зачем? И потом что мы делать-то будем, заниматься чем? Это ж скукотища какая-то. Ни за что. Или тусовка нормальная, или «оно мне надо»?

Вот после этой самой фразы приятельница и перешла в разряд «не самых сокровенных». Потому что сокровенные подруги понимают, что есть «девичник», чем он важен. Относятся к нему более чем трепетно, ждут с нетерпением, и страсть как переживают, а вдруг да не войдут в этом году в список избранных, в список приглашенных.

Потому что вот на этих самых наших встречах «только для девочек» и высвечивается вся правда жизни. И кто, и что, и как, и почему? И получаем мы ответы на все свои вопросы. Или наоборот, то, что, казалось, раньше вопросов не вызывало, теперь нужно срочно, не откладывая, решать.

Бывают, правда, после таких встреч и разочарования. Бывает, что и не так все гладко, или правду эту знать тебе вовсе и не хотелось. А может, просто сама выглядела не на все сто. И вдруг посмотрела на себя со стороны, чужими глазами. И сама себе не понравилась. Или по ровесницам вдруг свой возраст ощутила. Все непросто, все неоднозначно. Но именно это и заставляет нас лишний раз подтянуться потом, и сделать новую маску, и сесть на диету, и в театр сходить, и на фламенко записаться.


– Ленка, ты день рождения праздновать собираешься?

– Ну а если я скажу, что не собираюсь, ты что, не придешь, что ли?

– Ну надо же знать, в какой день приходить. А то угораздило тебя в этом году в среду родиться. В среду, что ли, приходить?

– В среду не приходить. Приходить в субботу. И в этом году будет девичник. Никаких мальчиков, никаких детей. Наконец-то поговорим о нашем, о девичьем! И никто нам не будет мешать, и осуждать за наши дурацкие разговоры.

– Ленка, ты гений. Заметано. Может, что к столу принести надо?

– К столу, Наталья, будет только так, чтобы ты не умерла с голода. Лет нам, помнишь, сколько? Уже ведь не двадцать, и не тридцать!

– Да… И главное, даже уже не сорок.

– Вот именно! Дальше уже не продолжай. Знаешь, вот именно в этом месте всегда вспоминаю твою маму, которая говорила: «Свой возраст не буду скрывать никогда. Но на сорока годах остановлюсь. Дальше стареть не собираюсь. Сорок, и все! И пусть все думают, что хотят. А я на этот возраст себя ощущаю и программирую!»

– Эх, Лена, давно ты мою маму не видела!

– Но мысль-то светлая?

– Мысль хорошая. Действительно, пока остановимся на этой чудесной цифре, с которой жизнь только начинается. Лен, мы с тобой про стол говорили, ты отвлеклась.

– Вот видишь, уже пошло соскальзывание мысли, ты меня одергивай. Так, про что это я тут рассказывала? Ах да, про то, что, Наташка, мы с тобой давно уже все съели. Будем просто общаться!

– Совсем, что ли, не дашь ничего?

– Ну почему не дам-то? Дам. Но постараюсь, чтобы это было легко. А то, что у нас за манера вечная? В гости идем ближе к вечеру, но уже стараемся не завтракать. И в итоге думаем в первую очередь о еде. И так наедаемся, что потом долго вздыхаем, и зачем это мы опять вот так безобразно налопались?

– То есть к тебе завтракать надо точно. А обедать?

– Ладно, не обедай. Начало, как всегда, в четыре, дотерпишь. Будет много фруктов, сырная тарелка, сухое французское вино. Ну, может, пара легких салатов, с авокадо например. Ну и дальше в таком роде.

– Пожалуй, я лучше пообедаю.

– Не могу настаивать. Придут, как всегда, только свои. Все обсудим, решения все примем. Фотографии последние неси. Ой, Наташка, забыла совсем, главная новость, Светлана же из Парижа приехала! Придет обязательно. Все расспросим подробно. Потом у Морозовой вроде кавалер на горизонте. Главное, не опаздывай, а то, как всегда, времени ни на что не хватит!

– Это уж как водится. Ну все, уже жду не дождусь. Как дотерпеть-то теперь?


Идея девичников родилась сама собой. Компаниями собирались постоянно, но в один прекрасный день стало понятно, что в воздухе от этих праздников витает какое-то напряжение. Ну, например, празднуем мой день рождения. Подруги, естественно, приходят с мужьями. Мой муж тоже присутствует, это не обсуждается. Только он присутствует немножко через силу. Ну не знает он ни подруг моих этих, ни мужей их. И главное, что, конечно, немного обидно, знать их и не очень хочет. Вот он вроде и улыбается, но уж очень нехотя. Ну не надо ему это! Не интересно. То есть теоретически он здесь, а на самом деле его здесь и нет.

Тем не менее общаться с мужьями моих подружек моему мужу все-таки приходится. Надо ли ему это? Вопрос.

То есть поначалу я перед собой этот вопрос не ставила. Я же с его друзьями общаюсь. Можно подумать, его друзья мне сильно нравятся. Но что делать, встретились взрослые люди, со своими привычками и со своими друзьями. Значит нужно привыкать, нужно быть терпимыми. А лучше получить от этого удовольствие. Можно ведь себя убедить в чем угодно! Вот я, к примеру, общаюсь же с женами его друзей, хотя не все уж они мне и нравятся. Но как-то тему общую всегда найдешь, человека на нее переключишь. И все хорошо.


Про то, что у мужиков голова устроена немного по-другому, понятно стало не сразу. Это женщина всегда приспособится, мужчина нет. Просто не может. А иногда просто не хочет из принципа, или из вредности, правда, в этом никогда не сознается.


Только вот кому такой праздник нужен? Когда не праздник, а сплошное напряжение. Собираются гости. И вот начинаешь нервничать, что твой муж немного волком на всех смотрит. И гости уже спрашивают: «Может, мы что-то делаем неправильно?» – Я, конечно, улыбаюсь: «Все, говорю, вы делаете правильно. Даже еще лучше, чем я думала!»

А сама вся уже, как на иголках. Ну что ж, думаю, он с таким лицом сидит? Ну что вот, сложно ему посмеяться, пошутить. Вовремя ответить, когда спрашивают. Делаю страшные глаза, пытаюсь подавать ему какие-то знаки. Он видит, что со мной что-то происходит, но не понимает, что именно. И уж точно даже не представляет, что вот это мое нервозное состояние связано непосредственно с ним.

После ухода гостей начинаю разборки. Муж хлопает глазами.

– А что я не так делал-то?

– Гости же к тебе пришли. Неужели трудно было их как-то развлечь?

– Ну, во-первых, они пришли не ко мне, а к тебе. И потом, Леночка, не усложняй. Все было замечательно! И все остались довольны. И главное, какое счастье, что все уже наконец ушли. Сейчас все растолкаем, и можно будет отдохнуть. А завтра воскресенье, и никто к нам уже не придет.

Я нервничала, мой муж меня успокаивал. Удовольствия в итоге я от праздника не получала. Потому что всю дорогу сомневалась, что не так, что не то. Вдруг у кого-то остался какой-то осадок. И ждала потом с нетерпением звонков вежливости. И убеждала всех моих подруг:

– Ну что ты, моему тоже очень понравилось! Ну просто он человек такой. Не может веселиться, как другие. Ну ты же знаешь, какой он серьезный. Нет, все было просто замечательно. Муж просто теперь постоянно спрашивает, когда вы к нам придете в следующий раз? Что? Можете в следующую субботу? У нас командировка. Да, уезжаем. Да, ну как всегда, такая жизнь. И не говори. Куда? Опять в Берлин. Устала. Я – счастливая?! Да что ты?! Это же опять конгресс.

– Лена, вы же только вчера встречались? – Муж смотрит на меня раздраженно-вопросительно.


Правильно, вчера встречались. А поговорили? Нет же. Надо же было мужей веселить, чтобы все довольны остались. Так что про свое, как всегда, не успели.

Нет, девичник, и только девичник!

Когда можно общаться без вступлений про политику и хоккей. А сразу: где, кто, что купил, на что дешевле обменял? Какой сериал посмотрел. И никто нас не осудит. И не упрекнет в недалекости.

А то ну просто вечно:

– Как ты можешь это смотреть (или читать, или обсуждать)?!

Ну, а если я действительно это все могу и читать, и смотреть, и обсуждать?! Мне это просто даже нравится!

Ну я же не спрашиваю про футбол, или про монстров из цикла «Чужие» (или «Другие», или «Хищники»). У меня тоже возникают аналогичные вопросы, когда я вижу своего мужа за просмотром этих странных фильмов. Ну я же их не задаю, я просто тихо проскальзываю мимо с телефонной трубкой. У меня есть два часа поговорить по телефону и обсудить предстоящий девичник.


С возрастом становишься мудрее. Когда тебе уже за… Не надо никогда никого ни в чем убеждать или разубеждать. И не надо разочаровывать своих мужей. Ну если мы им больше нравимся без сериалов, или без телефонной трубки в руке, ну сделаем им в жизни такой маленький подарок.

И все наше, девичье, оставим для девичников. Вот тут можно побыть самой собой. Обсуждать все, что хочется, никто не осудит, большие глаза не сделает. Потому что интересно всем. Поэтому как не понять свою старинную подружку Звереву: «Дотерпеть бы». И у меня настроение такое же, несмотря на то, что я хозяйка, и мне еще и еду готовить (правда, легкую). Ну и, конечно, себя в порядок привести.

Безусловно, мы друг на друга смотрим более придирчиво. Сколько времени прошло, как не виделись? Полгода, год? Теперь мы меняемся быстро, и каждые полгода уже заметны. Ну и сколько появилось новых морщин, килограммов? Одеваться теперь надо более тщательно.

Да, мы подруги, да, любим друг друга и в обиду не дадим и друг за друга горой, но время нас меняет. И не то чтобы лишние килограммы подруги будут нас радовать, но не хотелось бы, чтобы вот именно их заметили на тебе в этот раз. И не будем дразнить гусей. Не будем одеваться от дизайнера. Жизнь нас развела очень сильно. И это раньше все мы были одинаковыми, ходили в одинаковых школьных формах. Сейчас все по-другому, у всех разные возможности. Подчеркивать свое благосостояние между нами, девочками, не принято.

Мы собрались не для этого. Мы радуемся предстоящей встрече, потому что можно будет быть откровенной, можно наконец рассказать о том, что наболело. Про детей, у которых не клеится, про мужа, который весь в работе.

Все обсудим, обо всем примем решение самое правильное, единственно верное.

Мы смотрим друг на друга, и только самое первое впечатление:

– Да, действительно не двадцать, и не тридцать.

А второе:

– Все-таки сорок! И еще долго будет сорок. И мы будем вместе. И мы будем рядом.

Да здравствуют девичники! Наши и только наши праздники. И пусть они будут!

И будут наши вечные темы, которые можно будет обсудить только МЕЖДУ НАМИ, ДЕВОЧКАМИ.


home | my bookshelf | | Между нами, девочками |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу