Book: Портрет в сиреневых тонах и другие истории (сборник)



Портрет в сиреневых тонах и другие истории (сборник)

Елена Ронина

Портрет в сиреневых тонах и другие истории

© Е. Ронина, 2014

© Е. Нечаева, 2014

© Д. Мерсер, 2014

© Издательство «Водолей», 2014

Портрет в сиреневых тонах

Картина

Этой ночью Катя спала плохо. Ворочалась, думала, никак не могла отогнать от себя мысли, которые роились в голове. Как пройдет завтрашний день? Как она будет выглядеть? Удастся ли то, что она задумала? А вдруг все это блажь. Или придумала она все неправильно. Завтра к Кате в дом должен был прийти художник. И он будет писать Катин портрет.

Мысль о портрете была абсолютно случайной. И вовсе не Катя должна была быть на этом портрете, а ее муж Андрей. Когда-то он сказал, что хочет этого. И Катя решила сделать мужу на день рождения сюрприз, пригласить в дом художника-профессионала. Такой нашелся практически сразу, из круга близких друзей. Член Союза художников, картины которого покупали даже галереи Парижа. Несмотря на громкие титулы, Анатолий оказался любезным и сговорчивым человеком. По телефону Катя все с ним обсудила, и Анатолий согласился приехать в ближайший же выходной. Анатолий-то согласился, а вот Андрей спасовал. Когда Катя осторожно заговорила о грядущем сюрпризе, муж отказался наотрез. То ли испугался, то ли еще не понял, зачем ему это надо. Может, боялся увидеть в будущем портрете что-то, что ему не понравится. А только решил он, что это ему не нужно. Катя расстроилась – все-таки человека подвела. Вроде уже обо всем договорились.

– Катюш, а давай тогда он твой портрет нарисует. Тебе же хочется?

Кате хотелось. Она ничего не боялась. Какая есть, такая и есть. Она видела картины Анатолия раньше и знала, что он не делает фотографического сходства.

Его картины живые, стильные, выполненные в присущей ему манере. Ну и пусть. Пусть увидит ее как-нибудь по-другому. Кате казалось, что, увидев себя глазами чужого человека, она может и сама что-то про себя узнать новое. А это всегда интересно.

И вот Катя ворочалась и думала. Как же все-таки хочется выглядеть на портрете красивой. Весь предыдущий вечер Катя перебирала свой гардероб. Что лучше надеть? Что-нибудь вечернее или, наоборот, деловое? Или, может быть, тут должны быть массивные украшения, чтобы сделать четкий акцент? И нужно ли идти в парикмахерскую? А может, показать Анатолию семейные фотографии, чтобы он понял, какая Катерина красавица! Вдруг завтра она будет не в форме? Ни для кого не секрет, что бывают у женщины после сорока не ее дни. И даже не поймешь, от чего это зависит. Бывает, и выспишься вроде хорошо, и маску какую-нибудь сделаешь, а утром в зеркало взглянуть страшно. А бывает совсем даже наоборот. И не спала, и с вечера поплакала, а встала – и хоть на обложку модного журнала. Вот как завтра Катя встанет, с каким лицом? Ведь не объяснишь этому художнику, что обычно она совсем другая, значительно лучше. Вчера по телефону Катя пыталась эти свои бредовые идеи про фотографии и прически обсудить с Анатолием (про украшения уже не рискнула).

Идею с фотографиями Анатолий отмел сразу, он-де так не работает, это не его стиль. Услышав про парикмахерскую, он стал откровенно хохотать в телефон. Тут уж Катя поняла, что звонить ему больше не надо. А то он совсем не придет, решит, что с больными на голову работать не стоит. Катя нервничала, и сомневалась, и не спала.

Уснуть удалось только под утро. И, как показалось Кате, ее сразу же разбудил голос Андрея:

– А сколько стоит портрет-то?

Катя сразу очнулась ото сна:

– Это вот так теперь принято начинать день, просыпаясь в одной кровати с любимой женой?

– Доброе утро, любимая! – Андрей нежно поцеловал Катю в ухо. – Так сколько портрет-то стоит?

Да, нужно что-то отвечать. А что отвечать-то? Андрей вроде бы не относится к категории жадных мужиков. Даже сложно его эту позицию правильно определить. Он про деньги просто ничего давно уже не знает. И про цены не знает. Он давно живет без этих знаний. С этим в их семье живет Катя. И ни в чем ни себя, ни Андрея, ни семью не ограничивает. И на все у нее хватает, и еще остается.

– Катюш, у нас деньги есть?

– Сколько нужно?

Отрицательного ответа Андрей не получает никогда. Всегда у Кати есть какая-то заначка, даже когда понятно, что вроде уже все должно быть потрачено.

Причем начиналась семейная жизнь совсем по-другому. Деньгами распоряжался Андрей. И что получалось в итоге? За квартиру не платилось по полгода. Когда приходили в ресторан, оказывалось, что деньги оставили дома. Ну это полбеды. Хуже было, когда на отдыхе выяснялось, что деньги остались дома. За это хотелось Андрея побить. Когда Андрей потерял крупную денежную сумму, стало понятно, что деньги в семье находятся в неправильных руках. Нужно было что-то менять. Выбора другого не было, решили проверить, что будет, если руки окажутся Катиными. Руки оказались правильными. Катя с деньгами обращаться умела. Они у нее надежно аккумулировались и никогда до конца не заканчивались. Даже иногда умножались. Видимо, Катя знала какой-то секрет. Андрей понял, что ему так легче, удобнее и спокойнее. Просто спрашивать, есть ли деньги, и всегда получать на этот вопрос положительный ответ. Какой вопрос Андрей задавать не любил, – это «А сколько стоит?» Потому что ответ его не устраивал никогда. «Неужели это столько может стоить?!»

Поэтому, чтобы не расстраиваться самому и не расстраивать семью, этот дурацкий вопрос Андрей практически не задавал. Но иногда, крайне редко, он все-таки всплывал в его голове. И тогда его приходилось произносить вслух.

Ну не мог он смириться с тем, что все вокруг так дорого. Ну неужели нельзя поискать подешевле?! Он нервничал сам, огорчал Катю. И это при том, что Андрей был человеком далеко не бедным. Имел свой бизнес, ворочал большими деньгами. Но в быту вот такой мелкий недостаток у него имелся. Катя знала это его свойство характера расстраиваться по случаю неправильной, как казалось Андрею, цены. И она старалась не отягощать мужа ненужными знаниями. Ну зачем человека нервировать? Зачем ему думать про глупости? Ну, например, сколько стоит на самом деле их поездка в Испанию или новый газовый котел. Так же можно без котла остаться. Или вместо Испании на Селигер поехать. И Катя уходила от ответа.

Но иногда в Кате просыпалась вредность. А собственно почему? Ей что ли надо? На семью же все. Или наоборот. А почему это он должен думать, что на нее – Катю – вообще денег не нужно тратить? На женщину деньги должны тратиться! Это нормально. И куда их тогда вообще тратить-то нужно, если не на любимую жену?!

Да и потом, когда-то же Андрей должен привыкнуть, что там, где они живут, даром ничего не бывает. Все стоит денег. Всегда. И в их с Катей случае вообще-то немалых. Все это – дом, машины, квартира, – это все стоит денег. Почему тогда художник должен быть бесплатным? Тем более если он будет рисовать Катин портрет.

Катя решила не таиться и стоимость назвать, тем более что ей самой она казалась разумной, но все-таки сначала задала контрольный вопрос:

– Ну ты-то как думаешь?

– Ну, я думаю, тыщу рублей! – с надеждой ответил Андрей. Катя решила не сердиться и не обижаться. Она расхохоталась.

– Ну вот когда тебя будем рисовать, нарисуем за тыщу. Думаю, получится один нос. – И, помолчав, сказала: – Пятьсот долларов, Андрюша. Это хорошая цена, поверь мне. Все, давай вставать, а то я ничего не успею.

Завтрак прошел в угрюмом молчании. Андрей, видимо, раздумывал, что он теперь не сможет купить на безвозвратно потерянные для семьи пятьсот долларов. Катя же пыталась сосредоточиться на предполагаемом портрете.

На второй чашке кофе Андрей, откашлявшись, наконец произнес:

– Все-таки мне кажется, что пятьсот – это как-то дороговато. А если нам не понравится?

– А нам понравится! – Катерина решила не брать в голову начинающуюся денежную депрессию мужа. Депрессия эта случалась редко и, как правило, была непродолжительной. Если не реагировать, пройдет само.

Главное, взглянув утром бегло в зеркало, Катя поняла, что сама себе сегодня понравилась. То есть основные ночные страхи были позади. И потом этот солнечный день. Ну сколько дней в Москве не было солнца?! Целую вечность! А сегодня просто как по заказу. И даже их не очень светлый дом сегодня смотрится совсем по-другому. А как же важно это будет для портрета. Анатолий предупреждал, что приедет пораньше, что ему нужно естественное освещение. А тут – такое солнце. Просто по Пушкину– «деньчудесный».

Катя быстро убрала посуду после завтрака, везде должен быть порядок. Неизвестно, какой уголок дома выберет художник для творческих мук. Нужно было проверить, все ли в порядке, и уже можно будет заняться собой.

Постоянно на пути попадался угрюмый Андрей. В халате, небритый и непричесанный, он нет-нет да и возвращался к пятистам долларам и вскользь напоминал, сколько всего нужно купить в дом. Получалось, что купить нужно было много – новый фильтр для воды, двухконтурный котел и еще много чего. Катя старалась в полемику не вступать. Ну как объяснить человеку, что все, что он тут рассказывает, тянет тысяч на десять?! И при чем тут пятьсот долларов?

От брильянтов и вечерних туалетов с декольте для портрета Катя решила отказаться. Чтобы не нервировать мужа окончательно. Открыв платяной шкаф и придирчиво осмотрев все, что могло подойти к сегодняшнему настроению, Катя остановилась на бело-черной гамме. Получилось очень гармонично и стильно. Строго и красиво. Последний штрих с макияжем, практически никаких украшений, и Катя поняла, что все удачно. Это был ее день. Как хорошо, что художник приедет именно сегодня. Катя чувствовала, сегодня все должно получиться. День для портрета был выбран правильно. Сегодня или никогда.


Открывать дверь художнику понеслись все вместе. Андрей на поворотах обогнал Катю. Видимо, ему не терпелось взглянуть на художника. Кто он, что он из себя представляет? И тянет, хотя бы внешне, на заявленную сумму? Катя про себя отметила, что халат Андрей сменил на джинсы и футболку. Правда, такой же небритый и нечесаный. Неужели прямо сейчас у художника про цену выяснять начнет? – Катя начала немного нервничать.

Анатолий оказался стройным седовласым мужчиной с аккуратной бородкой. Ничто с виду не выдавало в нем художника. Обычное черное пальто, в руке пакет. Андрей тихо начал зеленеть. С трудом ответил на приветствие и ушел к себе. Видимо, ему художник с мольбертом и в берете понравился бы все-таки больше. А так?! Ну за что же пятьсот-то? А где же антураж? Антуража не было. Был приятный человек с красивой улыбкой и тихим голосом.

– Ну что же, давайте найдем место и начнем работать.

Катя решила не бегать за Андреем (разберемся с ним потом) и погрузиться в творческий процесс.

Место было выбрано, краски разложены, и Анатолий начал рисовать. Как Кате показалось, особо ее даже не рассмотрев. Или ему хватило одного цепкого мимолетного взгляда. Анатолий быстро сделал карандашный набросок, потом на мгновение задумался, причем смотрел он в это время не на Катю, а куда-то вдаль.

– Ну что ж, мне все понятно, начинаем?

– Может, мне надо переодеться?

– Нет, вам это все очень идет. Получилось строго и очень ярко. Я знаю, как я вас буду рисовать. В вас есть что-то восточное, и я сделаю акцент на этом. Добавлю цвета.

– Анатолий, а вот вы можете облик человека улучшить? Сделать немного посимпатичнее?

– Нет, я этим не занимаюсь. Даже не так. Это от меня не зависит. И рисую то, что я чувствую. И тут я не властен, сам себя я обмануть не могу.

Слова Анатолия Катю озадачили, но не испугали. Она почувствовала, что ее внешность, может быть, не очень стандартная, заинтересовала Анатолия. Ему интересно было ее рисовать. И что бы уже он ни нарисовал, это будет что-то очень индивидуальное.

Через три часа работа была закончена. Анатолий сделал несколько последних штрихов и поставил в углу свою подпись.

Катя смотрела на портрет. Безусловно, это была она. Бело-черная гамма была разбавлена сиреневыми тонами, что делало картину необычной. Был схвачен Катин характер. Внутренняя решимость и цельность натуры, стильность и индивидуальность. На портрете Катя была живая. Безусловно, это не была фотография, и была в работе какая-то фантазийность, за что Катя еще больше была благодарна художнику. Это было именно то, о чем она думала, именно то, чего она от портрета ждала. Она увидала себя чуточку другой.

И еще ей нравилось, что остался доволен работой Анатолий.

– Ну вот, я закончил. В общем, получилось именно то, что я хотел сказать.

Андрей вышел из своей комнаты только попрощаться. Пока Катя благодарила Анатолия в прихожей, он прошмыгнул в комнату, где стоял портрет. Но художнику свое мнение не высказал. Просто сухо пожал ему руку. Как поняла Катя, не совсем то, что он ожидал. Видимо, Андрей считал, что за пятьсот долларов Катя должна была быть хотя бы на коне и маслом. А так одна голова, да еще и в сиреневых тонах.

– Ну что, ты видел портрет?

– Видел.

– И что?

– Мне надо к нему привыкнуть. Пока я тебя в нем узнать не могу.

– А мы никуда не торопимся.

Катя знала, что настроение это денежно-боевое у Андрея пройдет. Ну должны же быть у человека недостатки. И если муж подсчитывает траты жены только раз в год, это не страшно. И он обязательно полюбит этот портрет и закажет еще свой в пару.

Зато у нее теперь есть своя картина, есть ее второе «я», на которое можно смотреть и немножко больше про себя узнавать. Или по-другому себя понимать. И даже видеть в себе те недостатки, которые раньше видеть не хотелось. Или хотелось их от себя скрыть. А теперь это нужно будет принять. И постараться с этим бороться.

С портретом начнется новый период в жизни. Взгляд со стороны.



Браво, Лилиана! или Советы начинающим горнолыжницам

Почему-то в этот раз меня все называют Лилианой. Ну прямо как ту обезьянку из фильма. Того и гляди, опыты ставить начнут. Ну понятно, конечно, выговорить наше русское Елена для иностранцев невозможно. Лена почему-то, кстати, тоже. Почему? Вроде бы привычное для немецкого языка мягкое Л? Все равно невозможно. А мне все равно. Пусть называют меня как хотят. Если бы от этого зависело, свалюсь я на этот раз с горы или нет, я бы боролась за свое родное русское имя. А так все равно знаю, что свалюсь, все равно мне страшно непереносимо, так что даже это нелепое имя Лилиана не может меня рассмешить, или хотя бы немного поднять мне настроение.

– О, Лилиана!

– Сам ты Лилиана, – хочется мне сказать. Но я уже немножко в нирване. Я только и думаю: «Ну зачем я опять сюда приехала? Ну что же я такая дура? Ну зачем нужны эти приключения на мою бедную голову?» – Я тоскливо жду, какого мне в этот раз дадут тренера. Кто из этой шайки молодых жеребцов (а по-другому и не скажешь) в этот раз откликнется на приобретенное мною экзотическое имя?

– Михаэль, Лилиана приехала в этом году специально к тебе, – широко улыбаясь, говорит старший тренер и ставит галку у себя в бумажке. Все! Участь моя решена. Кататься мне в этом году с каким-то Михаэлем. А по мне, все едино! Из толпы навстречу мне выдвигается широкоплечий и белозубый Михаэль. Михаэль сразу же начинает изображать небывалую радость при виде меня и изо всех сил пытается выговорить мое новое мартышкинское имя. Слабо пытаюсь объяснить, что я вовсе не Лилиана.

– А, значит, Юлиана?!

– И не Юлиана. – На самом деле я просто тяну время. Хотя понимаю, что мои два с половиной часа горных мучений все равно уже начались. Хочешь не хочешь, уже – все «уплочено». И все равно надо куда-нибудь будет ехать. Причем прямо сейчас. Уговорить тренера попить кофе можно будет уже потом, где-то через час. А сейчас начнется спуск. Я тяжело вздыхаю и застегиваю лыжи. Пытаюсь смотреть по сторонам. Ну неужели кому-то это может нравиться? Наверняка прикидываются. Небось половину вот так, как меня, каждый год сюда на аркане тащат! Да нет, вроде все веселые. У всех прекрасное настроение. Ну, значит, надо взять себя в руки и тоже широко улыбнуться Михаэлю.

– Халло, Михаэль. Я катаюсь отвратительно, трассы мои голубые. По ним хочу кататься и дальше. Квалификацию катания улучшать не будем. Задача понятная? – бодро спрашиваю я.

– Лилиана, не будем торговаться. Поезжай за мной. Который год катаешься, третий? Ок!

И Михаэль начинает съезжать с горы. «Постойте, постойте. Куда это он? А рассказать мне сначала подробно маршрут? И вообще, что это здесь на этой горе нарисовано, и почему красным цветом-то?! Ну ясно же было сказано: голубые трассы, го-лу-бы-е! Нет, друзья, так дело не пойдет». А что, собственно, не пойдет? Он уже уехал. И широко улыбается мне откуда-то совсем издалека. У меня нет времени. Тяжело вздохнув и сжав зубы, я начинаю спуск, стараясь не смотреть вниз.

Ну что делать, если у меня очень спортивный муж? И его всю дорогу куда-то несет? Можно, конечно, сесть и расслабиться, и пусть его несет куда угодно, но отдельно от меня, а меня будет нести туда, где мне нравится. Что нравится мне? Лежать, любоваться морем, и лучше это делать на огромных круизных лайнерах или на экзотических островах. Вариант очень даже достойный такого, скажем, раздельного времяпрепровождения. Но… И сразу возникает много-много «но». Ну, во-первых, есть дети. Старший, уже элемент отколовшийся. Ему с нами не надо. А младший как раз в том самом возрасте, когда отдыхать ему хочется с родителями. Причем не с мамой (с папой он никогда не пробовал), а именно с родителями. И это очень правильно – и мальчишке нужно, и семью скрепляет. Поэтому если папа в горы, то мы с ним в горы, если мама в круиз, то мы с мамой в круиз. И потом семилетний мальчик не должен чувствовать, что родителям уже за сорок. Они все равно молодые и спортивные. Еще одно «но». Это ж мужика попробуй-ка в наше время куда отпусти без жены, без детей! Подберут, он даже не заметит. Еще молодой, но уже далеко не бедный и не испытавший ярких впечатлений вдали от семьи. Улов неплохой и, по мнению женских журналов, к сожалению, часто попадающийся на удочку. Будем надеяться, что это «но» не из моей семьи. Но боковое зрение работать должно всегда. А мое личное «но» – ну кто же на экзотические острова будет таскать мои неподъемные чемоданы?! И, во-вторых, давайте разберемся, как выглядит со стороны женщина, отдыхающая с мужем, женщина, отдыхающая с ребенком, или женщина, отдыхающая одна. Ну просто даже не поддается никакому сомнению, какой вариант из этих трех нужно выбирать! Поэтому лучше в горы, но всем вместе, чтобы потом так же вместе в круизе вспоминать про совместно пережитое в горах.

Первый раз к поездке в горы я не была подготовлена вообще. Ни к тому, как надо выглядеть, ни к тому, как это страшно и опасно. Просто хотелось доставить мужу удовольствие. Купили какие-то пуховики, не задумываясь, то это или не то. Жарко будет или холодно. Чтобы немного адаптироваться, взяли тренера на всю семью. Одного. То есть на ребенка, который поехал сразу, потому что маленький и ничего не боится. На мужа, который тоже поехал сразу, потому что очень спортивный и боится ударить перед нами в грязь лицом. И на меня. Я не поехала никуда. Просто впала в шок, когда поняла, как быстро эти лыжи едут, и остановить их практически невозможно. И то, что мы видим на экранах телевизоров, это, наверное, компьютерная графика. Потому что живые люди так ездить не могут. Тем не менее через полчаса кое-как начала потихоньку сползать с трассы для грудничков. Как муж меня уболтал сразу поехать на какую-то там отдаленную вершину, я не знаю. Но после этого случая я ему в горах не верю никогда. Предпочитаю руководствоваться собственной интуицией.

– Лен, там такая гора легкая. Просто специально для тебя.

– Для меня любая гора сложная. Даже если без горы, даже без лыж, просто в ботинках. Ты это про что? – Я, конечно, напряглась. Но муж усыпил мою бдительность:

– Ну я же с тобой!

Ну, думаю, действительно. А, была не была! В конце концов, горы, солнце, Швейцарские Альпы! Да вон все как-то едут. Просто надо сильно захотеть. Потом подъемники же везде! Если что, уж как-нибудь и обратно съеду. Еду наверх, дух, конечно, захватывает, я высоты боюсь, но все равно любуюсь, все равно счастлива. Думаю, ну какая же я молодец. Вот взяла так запросто и в сорок лет на лыжи встала. И ничего, съезжала же с детской горки с тренером, и здесь съеду!

Не съехала! Гора оказалась достаточно крутая. Да и не в ней, собственно, было дело. Просто я испугалась, начала падать, плакать. И все. Вот сижу я посреди этой горы, реву. И никто не знает, что делать дальше. Муж меня неуверенно уговаривает:

– Леночка, ну попробуй еще раз. У тебя получится. Ну смотри, как я делаю!

– У, изверг! Это ты меня сюда нарочно затащил! Это ты моей смерти хочешь. Давай веди меня к подъемнику!

– Леночка, а к подъемнику уже невозможно. Тут промежуточных остановок не бывает.

Это был первый урок, который я получила в горах. Если лезешь на гору, сразу думай, как оттуда будешь скатываться. Вернуться на подъемнике нереально!

– Все! Я отсюда никуда не пойду! Делай, что хочешь. Ну не знаю, езжай вниз, найди этого нашего тренера, расскажи, что здесь вот твоя жена распластанная лежит. В конце концов, наши оплаченные два часа еще не прошли. Пусть хотя бы даст совет.

Муж мой уехал. Я осталась кукарекать посередь горы. Время от времени ко мне подлетали бравые удальцы с вопросом:

– Все ок?

Ну и что я должна была им ответить? Когда они от меня только одного ответа ждали, причем с улыбкой.

– Ок, ок, езжайте себе лесом.

А сама думаю, а дальше-то что? Ну не смогу я съехать. Это ежу понятно, меня застопорило. И чего я сюда приперлась? Нет, сама виновата, только сама. Ведь взрослая тетка. Детей двое, родители престарелые, ну о чем только думала?! О душе уже пора, а я в горы полезла! Да и как меня тренер-то посреди этой горы найдет?! Может, уже чем-то махать начинать? Только чем? Лыжей, что ли? Ну просто беда.

Смотрю – едет мой тренер! Да не один, с сотоварищем. Мужа моего не наблюдается.

– Так, снимаем лыжи, палки и ботинки, – тренер сразу взял ситуацию в свои крепкие мускулистые руки.

– Хорошо! Еще что снимаем? – я пытаюсь шутить. Бравые швейцарские парни юмор мой воспринимают. Один берет мои палки и ботинки, второй подставляет свою спину.

– Залезай!

– Это как?

– Это как я тебе сказал. Сама съехать сможешь?

– Не смогу.

– Тогда лезь мне на спину!

– Но вы же меня уроните!

– А ты крепче держись.

Аттракцион был для всей горы. Мне было стыдно, всем радостно, для моей семьи – позорно. Но, главное, с горы меня свезли, первый урок я получила, и все оставшееся время каталась с удовольствием на детских трассах.


Вернувшись в Москву, всем моим знакомым, катающимся на лыжах, задавала один и тот же вопрос. Неужели же вам это нравится? И вы не боитесь?! То есть даже удовольствие получаете? Не врете?

В итоге была собрана бесценная информация, которая и помогла адаптироваться мне в этих абсолютно новых, экстремальных для меня условиях.

Первое. Покупаем красивый прикид. Это очень важно. Без этого просто никуда. На гору нужно заехать с настроением и с подъемника сойти королевой. Ну и что, что кататься не умеешь? А все когда-то не умели. Может быть, ты первый раз. Но зато: ты уверена в себе, на тебе шикарный костюм, который тебе потрясающе идет! Цвета лучше подобрать яркие. Только не красный. Красный – это банально. Смотрится, как детская куртешка. Гора любит бирюзовый цвет. Хорош белый, если он отделан мехом. Лично мне еще нравится оранжевый и салатовый. Не забываем спортивную шапочку и кофту под названием «флис», которая надевается под куртку. Она должна быть в тон. Чтобы, если захочешь расстегнуться, вид не испортился. Если все-таки собираешься кататься, лучше еще надеть шлем. Можно тоже красивый купить. Ну, конечно, внешний вид пострадает, это однозначно. Но все-таки гораздо хуже будет, если пострадает голова.

Извечный вопрос: куртка или комбинезон. В комбинезоне, слов нет, ты эффектнее и стройнее. Но боже, сколько же неудобств! Все-таки это одежда на целый день. В ней предполагается и есть, и, извините, ходить в туалет. Поэтому каждая выбирает сама. Итак, на гору мы уже выезжаем с подъемника в полной красе. Глаз невозможно отвесть от этого неземного чуда. Ну при чем здесь кто и как катается?! Можно для начала просто походить, потом глинтвейнчику. Потом просто позагорать. И так далее. А главное, уже хорошее настроение у нас есть!


Условие второе. Оно же самое главное. И без него никуда. Название ему – индивидуальный тренер. Только так и никак иначе!

– Чего там у тебя на этих лыжах не получается? Не выдумывай. Надо взять тренера!

– Мы брали, ничего не изменилось!

– Кто это мы? На семью, что ли? Ты меня слышишь? Ты себе должна сама тренера взять, на себя саму. Поняла? И сразу поедешь. И сразу все получится!

– А разница-то в чем? И дорого-то как!

– Темнота ты. Вот возьмешь и сразу поймешь, в чем разница. А деньги, по-моему, ты и сама зарабатываешь.

Оксана оказалась права. Разница была огромная. Это тебе не твой собственный муж, словарный запас которого при виде жены на горе был огорчительно ограниченным:

– Ну что ты так раскорячилась?! Ну присядь, что ли! Ну что ты неповоротливая-то такая? Ты на меня смотри. Ну это же элементарно, ну смотри, как я, смотри. Раз, раз.

– Уйди с дороги, зашибу! – В этом случае оставалось только одно: падать, чтобы действительно не зашибить лавирующего перед тобой собственного мужа.

– А может, вам лучше мужа поменять? – советовал доктор, осматривая меня после очередной лыжной травмы уже в Москве.

– Не, мужа я уже раньше меняла. Мне этот муж нравится.

– Ну, тогда приспосабливайтесь.


Индивидуальный тренер оказался действительно выходом из положения. Здоровый молодой парень сначала помог надеть мне лыжи, потом чуть не под руки довел до подъемника, всю дорогу не переставая восхищаться, как это у меня все ловко получается и какая я способная. А уж какая я красивая! А уж схватываю я ну просто все на лету. Хотя это не так уж важно. Важно то, что я в горах и меня окружают необыкновенные красоты. И не нужно никуда торопиться. Лучше лишний раз остановиться, оглянуться и восхититься тем, чего другие, может, никогда не увидят, и возможностей-то у них нет таких. Ну а теперь поехали, только никуда не торопимся. А этих ненормальных мы лучше пропустим. Пусть себе несутся. А мы не торопясь, красоты рассматривая и технику отрабатывая. Ну а если я хочу попробовать совершенно сногсшибательный национальный напиток, то это нам выше. Да нет же, нет, это совсем не страшно. Да, трасса красная, но она пологая, и поедем мы медленно, след в след. Но я же выпить-то хочу? Ну так и поехали! И отдых там будет целых полчаса. И музыка там играет не в пример этой.

И я еду, и я верю своему тренеру. Я верю, что я молодая и красивая, и вот этот вираж получился у меня особенно эстетично. И мне уже даже завтра будет не стыдно прокатиться с собственным мужем. И он поймет, как я преуспела в этом нелегком деле, и будет гордиться мной, и станет ему наконец известно, что немереные деньги на молодых и красивых тренеров тратились не зря.

Муж, правда, ничего оценить не смог.

– А чему он тебя учил-то? И почему ты ездишь-то так медленно?

– Зато я технична.

– Ты? Кто это тебе сказал?

Но я уже не расстраиваюсь. В глубине души я в себя уже поверила, и с пути меня не сбить!


Нет, тренер, тренер и только тренер. Правда, каждый год приходится начинать чуть-чуть сначала. И в этом году начинаем с Михаэлем. И он оказался другим. И он не очень много рассказывает мне про природу и погоду. Он учит меня кататься. Видимо, он чувствует мой потенциал, все-таки третий год на горе. Это уже немало. Пора не просто демонстрировать наряды. Пора, наконец, прекратить панически бояться и начинать получать удовольствие от езды. И вот свершилось. Я еду! Мне нравится скорость и шум ветра, и то, что я могу затормозить в любой момент и объехать новичка. И уже вижу теток в самых красивых комбинезонах. Они еще совсем не умеют кататься, но у них все впереди. И обязательно получится. Главное, чтобы рядом оказался человек, который в них поверит. Который поддержит их в ту, самую трудную первую минуту.

– Браво, Лилиана! Ты это сделала. Посмотри назад. Это же была черная трасса. Та самая Камикадзе!

Ну, ты проехала ее, безусловно, не целиком. Но ты все сделала правильно. Я горжусь тобой, Лилиана!

Я на всякий случай назад не смотрю. А то еще голова закружится от ужаса. Я верю Михаэлю на слово. И я счастлива: «Браво, Лилиана, я тоже горжусь собой. И я не буду про это никому рассказывать. Я это сделала для себя. Я себя преодолела». Я смотрю на величественные горы, на ослепительный снег и чувствую себя частичкой этого мира, мира гор на уровне облаков.

Бальзаковский возраст

Нина Павловна неторопливо подошла к зеркалу и придирчиво посмотрела на свое отражение. Все-таки шестьдесят один год – это уже возраст. Это уже к чему-то обязывает. И это уже далеко не пятьдесят. Потому что пятьдесят лет для женщины – это, можно сказать, расцвет. Это в двадцать кажется, что в тридцать будешь уже старухой. А чем становишься старше, тем понятнее, что возраста как такого нет вообще. Его просто не существует.

Сейчас все женщины, если хоть немного задумываются о своей внешности, выглядят блестяще. Никогда нельзя с точностью сказать (и с неточностью, кстати, тоже), сколько женщине лет. Или кто перед вами стоит, мать и дочь? Или это сестры? Десятку с возраста у Нины Павловны можно было скидывать смело и всегда. Так что в пятьдесят это было просто сорок. Ну, вставалось по утрам тяжелее, это безусловно. Ну, ноги надо было немного размять, косметики чуть побольше. И все! Чтобы этот обман зрения не прекращался, причем не только чужого, но и своего тоже, главное, это все-таки было следить за фигурой.

Весы и разгрузочные дни стали лучшими друзьями Нины Павловны уже давно. А дальше просто стараться ходить легко, летящей походкой и быстро. Лучше даже практически бегать, чтобы никто не успевал ничего понять. А так пробежалась мимо тебя стройная особа, остался только шлейф легких духов, и все. Пробежалась другой раз, уже можно так не торопиться, в мозгах-то уже отложилось – вроде молодая. Когда бежишь не так быстро, видно, конечно, что лет уже не двадцать, но сколько – точно не понятно. Поэтому тут нужно включать улыбку.

Улыбка досталась Нине Павловне от одной иностранки. Именно после знакомства с Мэри улыбка у Нины Павловны стала такой обворожительной!

Улыбаться она любила и знала, что это ей идет. То, что нужно улыбаться как можно чаще, Нина Павловна поняла не сразу, но поняв, оценила это по достоинству и уже с этой самой неподражаемой улыбкой старалась по возможности не расставаться никогда.

Улыбка идет, кстати, всем без исключения. Не все, правда, это понимают или внимание на это обращают. Нина Павловна всегда удивлялась, ну почему вокруг столько мрачных и серых людей?! У них, видите ли, жизнь тяжелая! А и у всех – тяжелая. Ну и что ж теперь от этого расстраиваться и не улыбаться? Расстраивайся, но улыбайся! Наверное, вот этому нам действительно нужно поучиться у иностранцев. Они улыбаются всегда. Или, может, они не расстраиваются.? Или им не из-за чего? А вот это все враки! Нина Павловна это знала совершенно точно и не понаслышке. И это тоже было наследие Мэри.



С Мэри Нина Павловна познакомилась случайно. В один прекрасный день эта иностранная дама стала членом созданного Ниной Павловной клуба.

Про клуб – это совершенно отдельная история. В одно прекрасное утро Нина Павловна решила дать объявление в газету. Ну было время свободное, ну совсем нечего было делать. То есть кастрюли всегда можно грязные найти или шторы, например, постирать. Но Нина Павловна предпочитала отдых активный. Музеи, экскурсии, пешие прогулки. Жить в Питере и не ходить по музеям? Друзья, ну это же просто преступление! А подруги все норовили с внуками да по песочницам. Вот и дала Нина Павловна это самое объявление: «Интересная женщина бальзаковского возраста с разносторонними интересами ищет партнеров для культурного досуга (театры, музеи, прогулки)». Разъяснение в скобках посоветовали добавить в отделе рекламы. Все-таки культурный досуг все понимают по-разному. Чтобы каких накладок не случилось. И накладок не случилось. Спасибо скобкам. Зато образовалась замечательная компания немолодых людей. Людей активных, полных энтузиазма и имеющих свободное время.

У всех же жизнь по-разному складывается. И немногие в преклонном возрасте имеют друзей или просто хоть какой-то круг общения. Или общение есть, но оно сводится к разговорам о болезнях, о невзгодах. О чем говорят друг с другом старые друзья? Чаще всего о семейных проблемах. К сожалению, у нас так принято. Как только увидишь близкого человека, сразу же: «Знаешь, так от этого начальника (жены, сына) устал!» Или еще лучше – кто недавно умер. Ну, это просто любимая тема. Как умирал, чем перед этим болел, что были за похороны, чем кормили на поминках.

А тут собрались люди с конкретной целью – сходить вместе в музей. Определен круг разговоров – о прекрасном. Только. И выглядеть нужно соответственно, и повод есть новую блузку надеть и волосы покрасить. И наконец-то плюнуть на все и купить себе новые очки. Очки – это лицо и еще возможность половину этого лица прикрыть. То есть место, где морщинки вокруг глаз все-таки могут частично раскрыть секрет твоего возраста и объявить, что все-таки уже не сорок.

Первым на объявление откликнулся Иван Иванович. Иван Иванович был отставным военным. Военные никогда не были мечтой Нины Павловны. Песня про настоящего полковника Нину Павловну никогда не воодушевляла. Она считала Ивана Ивановича слегка мужиковатым, и особенно было обидно, когда уже на втором свидании Иван Иванович предложил не ходить в музей, а лучше пригласить его друга Семена Антоновича и сыграть в «дурака». «Ну если бы он еще предложил преферанс», – подумала Нина Павловна. Нет, «дурака» она вынести не смогла и дала Ивану Ивановичу отставку. Слово было, видимо, для него привычное. Во всяком случае он отставку принял с честью и просил звонить, если будет желание.

За Иваном Ивановичем пошла целая череда телефонных звонков. На удивление: люди звонили и звонили. Более интеллигентные, менее, скромные, напористые. Нина Павловна разговаривала с ними обстоятельно, даже придумала маленькую анкету и заполняла ее для себя. Опыт с Иваном Ивановичем ее многому научил.

И вот, наконец, после долгого отбора создался новый круг. Нина Павловна назвала его клубом. Клубом ценителей прекрасного. Вместе ходили по музеям, выезжали в Петергоф или в Павловск. По субботам собирались у нее. Она пекла пирог с вареньем и заваривала свой фирменный чай на травах. И дальше говорили, читали стихи, пели романсы. Иногда смотрели фильмы и потом обсуждали их. Зачинщицей всего была, конечно, Нина Павловна. К этим своим салонным субботам она готовилась заранее, продумывала программы, темы для разговоров. Выискивала стихи, которые подходили бы к выбранной ею теме. Она и сама немного писала. Наверное, это было совсем не профессионально, но от души, и ее новым приятелям нравилось. Она выходила на середину комнаты, красиво поднимала руки и с легким придыханием читала свои вирши. Все было отрепетировано заранее и смотрелось достойно. Поэтому о качестве стихов зрители не задумывались. Им предлагался спектакль. Тщательно срежиссированный самой Ниной Павловной. Все было продумано – от платья до стула, на который в конце чтения нужно было слегка опереться, склонив печально голову. Крики «браво» и аплодисменты не заставляли себя ждать. Нина Павловна была довольна. Сбылась ее давняя мечта. Даже странно было, как это раньше не приходило в голову дать это самое объявление?!


Через какое-то время к честной компании присоединилась иностранка. Дама приехала из Швеции, где жила уже много лет. Бывшая наша, коренная ленинградка, вышедшая в студенчестве замуж за шведа. В городе своей юности она не была очень давно. И, приехав через много лет, уже никого не нашла. Решила откликнуться на странное объявление, потому что одиночество в как будто бы родном городе было непереносимо. Нина Павловна, проведя привычное анкетирование, решила, что знакомство будет как нельзя кстати для всей компании. Мэри (как дама себя теперь называла) волновало буквально все, а друзья, слегка уставшие друг от друга, почувствовали новый интерес к уже ставшим привычными мероприятиям.

Мэри вошла в клуб сразу и органично. Она приехала на месяц, и весь этот месяц активно участвовала во всех придуманных Ниной Павловной делах. Но случилось одно «но», которое Нину Павловну сильно раздосадовало. Нина Павловна перестала быть центром внимания. Внимание переключилось на Мэри. Во время субботних встреч Мэри подробно рассказывала, «как там у них». Нине Павловне было немного обидно, но, как и остальным, поначалу очень интересно.

Вот из этих-то самых рассказов Нина Павловна и поняла, что не все там так беззаботно и радостно. И улыбаются эти заграничные люди вовсе и не от того, что все у них так уж безоблачно. А от того, что они так привыкли. Сначала улыбку наклей, а потом уже из дома выходи. Потом, они просто хорошо воспитаны и никогда не будут загружать твою голову проблемами, отношения к которым ты не имеешь. А может, и сами эти проблемы они проблемами не считают.

Ну, например, сын Мэри после окончания школы послонялся месяц по родному Стокгольму и укатил в Австралию. Родители обнаружили это через два месяца, получив от сына красочную открытку с надписью: «С приветом из Сиднея». Следующая открытка пришла через год. Правда, это была уже не открытка, а фотография. На ней был изображен заросший, бородатый Стив с большегубой негритянкой. В этот раз открытка называлась: «Моя жена Сара ждет ребенка». Когда Мэри это все рассказывала, она уже не улыбалась; правда, и слезами горючими не обливалась. Но если вдуматься – ребенок пропал на два месяца, и никто не заметил. Даже если ребенок уже великовозрастный. Все равно как-то не по-нашему. Это ж можно было сразу сойти с ума. А Мэри не сошла:

– Я думала, он у друга живет.

– А не звонил-то почему?

– Значит, не хотел.

– А ты-то почему ему не звонила?!

– Я не могу давить на ребенка. Это вторжение в его личную жизнь.

– Мрак, – подытожил Марк Евгеньевич, – не по-людски, и с невестой не познакомил, и женщина другой расы. Кто ж у них родился-то? А в гости съездить, проверить, есть ли у молодых что поесть?

– Не приглашал ни разу. Кто родился, еще не написал. Наверное, пока никто не родился. Думаю, уж этой-то радостью с родителями он обязательно поделится! Это у нас принято. Открытку уж точно пришлет.

– Ты же мать! – не выдержала Кира Владимировна. – Вот у нас, когда Федор женился, я каждый вечер что-нибудь приготовлю и к ним бегом. Кто его знает, чем она его там кормит?! Она ж не в курсе, что он любит. А тут я – то с картошечкой жареной, то с пирогом рыбным. Все в одеяло заверну, чтоб по дороге не остыло, и бегом через весь Невский.

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался Марк Евгеньевич. – Вот это по-нашему. Ну и как же, все ли у ваших в порядке?

– А не знаю. Как-то прибежала, невестка в дверях мое одеяло взяла и говорит: «Вы больше не ходите, я сама тоже готовить умею», – и хлоп дверью передо мной. Я, правда, на следующий день опять пришла. А она дверь не открывает. «Отдайте хотя бы одеяло, – кричу, – им папа ноги укрывает!»

– И что?

– Не открыла. Ну что ты тут скажешь?! Вот уже четыре месяца, как не общаемся. Я ж как лучше хотела.

Нина Павловна заметила, что разговор немного отошел от прекрасного, и все стало как-то скатываться в бытовуху.

Ей, конечно, тоже охота было рассказать, и как от мужа убежала, и ребенка бросила. А потом, после того как любовник на ней не женился, в клинику нервных болезней попала. И как потом долго из этого состояния выходила. Пока не поняла, что не может мужчина быть главным в жизни, это не может быть целью. Было, было, что рассказать, и поделиться иногда просто даже было нужно. Всегда все держать в себе – это было непросто. Но нет, никогда. Это все было давно и возврата к этому не было. И потом, ей сразу представилось, что посыплются же вопросы: «Ну и где же ваш муж, а сын? А что же любовник-то? И как его после этого земля носит!» – на которые она и сама не знала ответов, и, главное, здесь, в созданном ею клубе, речи должны вестись о другом, о возвышенном. По молчаливой договоренности никто и никогда не рассказывал о себе.

И Мэри же была приглашена, чтобы еще больше культуры добавить в их новую, одухотворенную жизнь! Вот тебе и гостья иностранная. Они же ее звали про музеи иностранные послушать, манерам заморским поучиться. Да и вообще, как-то приятно сказать, что твоя подруга в Стокгольме живет!

Нет, все-таки оказалось, что новым друзьям Нины Павловны про сына с невесткой интереснее, чем про архитектуру. Нина Павловна предложила пластинку Лещенко послушать, чтобы вернуть собравшихся к эстетике. Но настрой был утрачен. Пластинку вроде слушали, но не сидели, мечтательно закрыв глаза, а интересовались, что в Швеции на обед едят.

Короче, еле дождалась Нина Павловна, когда Мэри убралась, наконец, восвояси, ждать следующую открытку от Стива с надписью: «Мой чернокожий сын пошел в школу!»

Провожали Мэри всей командой. Каждый принес на память какой-нибудь сувенир. Было сказано много хороших слов на прощание. Кира Владимировна пустила слезу, да и Марк Евгеньевич шмыгал носом. Мэри, как всегда, улыбалась. Видимо, она уже не умела по-другому. Эта улыбка прилипла к ней намертво. Без нее и на улицу не выйти, и в ванну не лечь. Нине Павловне вся эта сцена была неприятна. Она банально ревновала. Ну кто это все придумал? Кто их познакомил? Кто объявление в газету дал? Кто, в конце концов, из своей собственной квартиры салон устроил? И вот, понимаешь, приехала, весь ритм сбила, и все ей еще и в любви признаются. И почему люди такие неблагодарные?! Внешне Нина Павловна старалась свое разочарование не выказывать. На шею Мэри не бросалась, но улыбалась мило и приглашала заезжать, в случае, если в Австралию не позовут.

Но от общения с Мэри Нине Павловне осталась улыбка. Нина Павловна ее еще долго репетировала перед зеркалом, потом пыталась удерживать на лице в течение дня. Это было сложно, все время забываешься. Но когда Нина Павловна поняла, что улыбка сбрасывает пять лет точно, она взяла себя в руки и сделала ее частью своей программы под названием: «Женщина без возраста». Улыбка стала для Нины Павловны необходимой частью жизни, как, например, весы. Поэтому со временем раздражение против Мэри прошло, улыбка осталась, и за это Нина Павловна была ей благодарна. Компания после отъезда Мэри как-то сама собой распалась.

Нина Павловна решила об этом не сожалеть, дала новое объявление в газету. И появились новые знакомые, которые ей показались еще интереснее старых. Можно было опять демонстрировать наряды. Потому что новые покупать было не на что, а со старой компанией все уже было надевано. Можно было опять читать стихи, стоя посреди комнаты и красиво заламывая руки, и чувствовать на себе восхищенные взгляды новых знакомых. Жизнь продолжалась.

Иногда звонил Иван Иванович, и Нина Павловна с радостью соглашалась с ним встретиться. Обычно это происходило в периоды смены посетителей салона. И эти встречи были ей приятны. Она отдыхала рядом с Иваном Ивановичем, расслаблялась. Не нужно было принимать позы и помнить про обворожительную улыбку. Они даже играли в подкидного «дурака». Нина Павловна надевала халат и тапки, целую неделю не вставала на весы.

Но через какое-то время ей опять хотелось возвышенного общения, хотелось зрителей. Иван Иванович отодвигался в сторону, Нина Павловна тщательно красила волосы и опять отправлялась с новыми друзьями на экскурсии по музеям Питера.

Еще не старая женщина, полная сил и желания нравиться.

Разговоры о любви

Субботний разговор

Утро субботы началось, как обычно. Лариса готовила обед, а Петр сидел рядом на кухне и читал газету.

– Что ты делаешь?

– Варю борщ.

– Вот сколько лет мы с тобой женаты? Больше тридцати, наверное? И практически каждую неделю ты полдня тратишь на эту готовку!

– А если я не буду тратить полдня на готовку, то потом нам нечего будет есть, и ты первый же начнешь нервничать по этому поводу. А завтра мы еще, кстати, будем полдня ездить по магазинам, закупать продукты на неделю. А женаты мы, между прочим, тридцать шесть лет. В прошлом году тридцатипятилетие отмечали. Забыл, конечно?

– Ну вот, сразу «забыл», сразу обижаться. Я ж про тебя думаю. Все ты суетишься, все ты где-то носишься. Жизнь какая-то ненормальная. Некогда друг с другом поговорить.

– Ну а мы что сейчас делаем? Кстати, у Ольги опять проблемы. По-моему, с Ильей что-то не так у них. Вчера, когда с Юлечкой водиться ходила, так они ругались, просто кошмар какой-то. При мне, при ребенке. Юлечка в слезы. Я потом капли сердечные пила. Может, уже вмешаться пора, а, Петь? Они, правда, говорят, что это все мне кажется. Де это они просто спорят. Но в споре же «дура» и «идиот» не употребляют? Не знаю, Петь, что делать? А Анна, та ну вся в работе, вся в работе. Все-таки уже тридцатник. И все не замужем, Денис без отца растет. Тоже забота. Правильно говорят, маленькие детки спать не дают, с большими сам не уснешь!

– Вот опять ты о детях. Пусть уже сами живут, как хотят. Ну сколько можно, в конце концов, за них переживать? Выросли они, понимаешь? Вы-рос-ли!

– Да понимать-то понимаю.

– Лариса, – Петр подошел к жене и взял ее за руку. – Мне тебе сказать что-то надо. Это очень важно. Положи ты свою ложку.

– Петя, не пугай меня.

– Знаешь, я давно все собираюсь, собираюсь. И все как-то времени нет. Все не к месту получается. И понимаю, что к месту, наверное, и не будет. А сказать тебе я это должен.

Лариса опустилась на стул:

– Ну говори.

– Ты знаешь, я хотел тебе сказать, что всегда тебя любил. И сейчас люблю. Только тебя. Были, знаешь, у меня бабенки, конечно. Не без греха я. Но никогда я тебя не обманывал. И никогда в жизни тебя променять ни на кого не хотел. Всегда знал, что ты у меня одна, единственная, и кроме тебя мне никто не нужен. Все, собственно.

Лариса рассмеялась.

– Ну и что, медаль, что ли, за это тебе дать?! Выдумал тоже.


Через месяц Петр умер, совершенно внезапно, от инсульта. Лариса пережила это с трудом. И никак не шел у нее из головы тот странный разговор. Ну почему она тогда засмеялась, почему не захотела поговорить серьезно? И почему этот разговор вдруг затеял Петр? Сначала от этих, мучавших ее вопросов было очень тяжело.

Через какое-то время боль от потери стала не такой острой, и Лариса все время ловила себя на мысли: «Как же хорошо, что он успел мне ЭТО сказать!»

Ночной разговор

– Ну послушай, не плачь, ну давай все по порядку. Катя здорова? А мама? Ну а что тогда? На работе что-нибудь?

Надежда все равно захлебывалась от слез и никак не могла взять себя в руки. Наконец, немного успокоившись, смогла выдавить:

– Понимаешь, у него, оказывается, дочери два с половиной года.

Сначала я даже не поняла, о чем или, собственно, о ком идет речь.

– У него, это у кого?

– У Олега! – простонала Надежда. Ну конечно, как я забыть-то могла! Про кого еще может идти речь?!

– Надя! Да ты с ума сошла! Вы же расстались больше чем два года назад. Постой, или я что-то путаю?

– Да ничего ты не путаешь!

– Нет, ну а чему ты тогда, собственно, удивляешься? Ты же за эти два года его ни разу не вспомнила. Я что-то не пойму, Надь, ну ты же его сама выгнала.

– Ну да. Ну он же был абсолютно никчемный. Он же только под ногами мешался. Амеба такая. На диване лежал, судьбу ругал, страну ругал. Ни к чему не стремился. А сам-то, оказывается, в это время?! Нет, нуты представляешь?! – Надя опять зарыдала в голос.

– Ну я, допустим, представляю, я и тогда тебе говорила, что это как-то странно. Молодой вроде мужик. Тобой интересуется, но редко. Вроде бы как чаще не может. А что значит, не может? Если может редко, значит, может и часто. Значит, просто часто не хочет.

Ну вспомни, он же тебя тогда вообще не интересовал. Сплошное было непереносимое раздражение. Ты же так радовалась, когда вы с Катей вдвоем остались. Говорила, только жизнь увидела. Надоело на эту скучающую рожу смотреть. Ты же два года живешь абсолютно счастливо. Что произошло? Что вдруг изменилось? А если бы ты об этом тогда узнала? Стала бы за него цепляться? За амебу?

– А может, я его люблю?

– А может, это эгоизм? И уязвленное самолюбие? А давай твоему Олегу спасибо скажем! Что ты вот так ему два года назад предложила уйти. А он вот взял свои пожитки и свалил в полчаса. И эти два года у тебя перед глазами не маячил и Катю не дергал. И тебе давал возможность свою жизнь устроить.

– Но ведь я же ее не устроила?! – Надя заревела с прежней силой. – А он, выходит, устроил!

– Ну вот, подруга, сюда еще и зависть приплелась. Нет, ты его не любишь, это точно. И что значит, ты свою жизнь не устроила? Ты вспомни, как ты с ним мучилась. Ну вот, пусть теперь другая помучается. Много он тебе Катю растить помогал? Теперь вот другая по ночам не спит, ребенка караулит. Думаешь, у него привычки изменились? Люди ведь с годами меняются мало. Во всяком случае, в лучшую сторону. В худшую – это пожалуйста. Так что, Надежда, утирай слезы. Где там наш коньяк? У меня родился тост. Никогда ни о чем не жалеем. Все сомнения выкидываем из головы. Живем счастливо и верим в лучшее. Или ты не Надежда? А любовь твоя, она рядом ходит. Даже по сторонам смотреть не надо. Сама тебя найдет.

Уроки для взрослых

Поздно вечером в квартире Тани Игнатовой раздался телефонный звонок.

– Танечка, тут одна дама очень просит позаниматься с ней индивидуально.

– И как она себе это представляет? – Таню нервировала людская бесцеремонность.

– Представляет, что вы будете к ней ездить на дом. Сразу скажу, что руководство не возражает, и она готова вам очень прилично платить.

– Нина Евгеньевна, ну вы же знаете мою ситуацию. Мне кажется, это абсолютно нереально. Потом, когда? У меня сейчас группа, времени просто нет.

– Танюш, это моя личная к вам просьба. По поводу нее был звонок. Отказать я не могла. Я уже дала номер вашего телефона. Во всяком случае, выслушайте ее.

– А она может хотя бы ко мне домой приезжать?

Администратор курсов заочного обучения Нина Евгеньевна тяжело вздохнула:

– Похоже, нет. Но платить она будет.

Странный какой-то разговор. Тане сейчас совсем не к месту. Но она решила не задумываться раньше времени, может, еще никто и не позвонит.


Месячные курсы «Бухгалтерский учет в совместных предприятиях» Таня Игнатова вела уже год. И, надо сказать, делала это довольно успешно. То есть и слушателям нравилось, и ей самой тоже. А ведь сначала даже не думала, что из этой авантюры что-нибудь получится.

А начиналось все так. У Тани совсем разладились отношения с директором компании, в которой она работала главным бухгалтером. На работу шла, как на каторгу. Директор постоянно Таню в чем-то подозревал: то в том, что она мало работала, то в том, что она недостаточно квалифицированна. Или Таня просто его раздражала своими советами. А как не советовать, когда он всякие глупости придумывает. Совместные предприятия тогда только начинали свою деятельность, все было не очень понятно: как работать, по каким нормативным актам, с какими документами? То есть даже Танюше Игнатовой непонятно – бухгалтеру со стажем, а Таниному директору, простому инженеру, почему-то все было понятно. Специалистом Таня считала себя неплохим, знающим, в меру смелым, в меру прогрессивным. Несмотря на Танин тридцатилетний возраст, опыт работы главным бухгалтером у нее уже был. Так что сомнительные идеи директора не могли вызывать у нее одобрения. И она говорила ему об этом прямо. При этом, наверное, не всегда корректно указывая ему на его недалекость. В общем, не сложилось у Тани Игнатовой с директором. А если у главного бухгалтера не складывается с директором, то кому-то надо уходить. Поскольку предприятие принадлежало не Тане, а ему, выбора у Тани Игнатовой не было. Уходить пришлось ей.

Все как-то не складывалось в тот период в Таниной жизни. Муж заявил, что совместная жизнь с Таней его больше не устраивает, и он решил уйти. Директор предложил уйти ей самой. Так что одновременно все расползлось в разные стороны. Навалилось все и сразу. Но по своей натуре Таня была человеком сильным и умела начинать сначала. В личной жизни уже гулял вокруг Тани один ухажер. И вариант был неплохой, так что оставалось решить рабочий вопрос.


Общие знакомые предложили попробовать почитать лекции в одном из открывающихся коммерческих центров обучения. Как раз требовались преподаватели бухучета, причем именно на учет в совместном предприятии.

Таня задумалась, получится ли? И может, действительно, попробовать? А почему нет?

Для начала нужно было подготовить пробное занятие на полтора часа. Таня Игнатова умела общаться с людьми, умела располагать их к себе. Жалко, что тема для общения была такая нудная. Но можно и про нудное рассказывать весело. Таня на какое-то время задумалась, а потом села и написала свою лекцию. Главное, чтобы было интересно. Работала Таня давно, всяких смешных и интересных моментов в ее практике было достаточно, ну и немного, не утомляя особо слушателей информацией, можно и про бухучет поговорить. Больше всего Таня боялась рассказать про все за десять минут. Мама, бывший профессиональный педагог, посоветовала каждую часть лекции в тетрадке расписать поминутно и не отклоняться от плана.

Так Таня и поступила. Трясло, конечно, Танюшку от страха, и голос дрожал, но лекцию она выдержала, и где-то в середине занятия поняла, что ее слушают. Причем с интересом! И там, где должны по ее плану улыбаться – улыбаются, где смеяться – смеются. В конце подходили, благодарили, спрашивали, где можно еще послушать лекции Тани Игнатовой. Таня не стала распространяться, что это ее первое в жизни занятие. Может, кстати, и последнее. Но было очень приятно, что кто-то хочет послушать ее еще раз.

В Коммерческом центре Танину работу оценили положительно и предложили ей вести месячные курсы. Вечерами, три раза в неделю. Таня плясала от восторга! Красота! Целый день дома. Занимайся своими делами, три вечера в неделю напрягись – и свободна. Мечта, а не работа! Правда, лекции надо было как-то написать, потом их запомнить и людям так рассказать, чтобы они поняли.

Танюша нашла свои старые институтские учебники и, к своему великому изумлению, ничего в них не поняла, как будто на китайском языке написано. Сама удивилась, как она училась-то и экзамены сдавала на положительные оценки? Позвонила в Центр: «Я с удовольствием чему-нибудь научу ваших слушателей. Вот только чему учить-то, объясните. Научу чему-нибудь плохому, сертификат-то Центр будет давать?»

– Ну что вы, Татьяна Анатольевна, вы так давно работаете, сами знаете, чему и кого надо учить!

– А еще такие лекции ведет кто-нибудь?

– Ну, просто бухучет ведет один преподаватель, профессор.

Таня решила профессора посетить, все у него переписать, а потом самой рассказывать. Ну все, волноваться больше не надо!


Профессор оказался старушкой лет восьмидесяти, с дефектом речи и, как Танюше показалось, уже и с дефектом головы. Во всяком случае, про что она рассказывала, Таня понять не могла. При том, что всю лекцию очень напрягалась. К концу занятия Таня поняла, что больше она к ней не придет и людям эти лекции читать не будет никогда! Просто непорядочно как-то получится. Курсы все-таки платные и денег стоят немалых. Ну должен же народ хоть какое-то удовлетворение, кроме корочки, получить. Даже если просто анекдоты рассказывать, и то больше было бы толку, чем от лекций этого профессора. Таня начала волноваться. Через неделю нужно что-то три раза в неделю людям говорить, а что говорить, непонятно. И никому, главное, дела нет.

Таня решила зайти с другого конца. Выяснить, что это за люди и зачем им все это надо. Может, им это не очень уж надо, тогда можно с ними хоть песни разучивать, лишь бы они довольны остались. Поехала в Центр, просмотрела анкеты. Да нет, песни им, видимо, не нужны. Нужен все-таки бухучет. В основном это были люди с высшим образованием, которые хотят открыть свое дело. На дворе 1995 год, все хотят быть бизнесменами. Вот удивительно все-таки, почему люди думают, что за двенадцать занятий можно узнать то, что студенты в институтах учат целых пять лет?


В общем, задача Тане Игнатовой была ясна. Этим людям надо помочь и объяснить им доступно, как жить, если в твоей жизни появляется такое дело, как бухгалтерия. Не стать при этом сумасшедшим, остаться нормальным человеком и одновременно вовремя сдавать балансы и платить налоги.

Она придумала такое абстрактное предприятие с сотрудниками, с их зарплатами. Кого отправила в отпуск, кого на больничный, придумала им какую-то деятельность и за месяц подвела итоги. Получилась сквозная задача. Таня ее разбавила полезной информацией: как найти правильный подход к налоговому инспектору и что делать, если работник запил и не вышел на работу. Вышло познавательно, легко и не скучно. Главное, не скучно самой Тане. Посетив лекцию профессора, Таня поняла: для того, чтобы тебя слушали, нужно, чтобы нравилось самой. Нет… это не совсем правильно. Нужно, чтобы было легко и весело, чтобы не сухие и скучные факты излагались, а чтобы за словами стояла жизнь, и все были вовлечены в процесс.

Итак, идея была сформирована, лекции написаны. На целый цикл. И Таня начала отрабатывать свое детище на свободных слушателях.


Все рассчитано было абсолютно верно. И с тех пор Таня Игнатова всегда начинала первое занятие со знакомства. Поднимала каждого, он представлялся, рассказывал, кто он, что он и зачем сюда явился. Ей было важно всех расшевелить, всех вовлечь, пусть люди поговорят, друг друга поисправляют, послушают себя. Сделала все так интересно, что сама удовольствие получала и всем нравилось. Даже хулиганить начала. Танюша всегда выглядела значительно моложе своих лет. Открывают аудиторию на первое занятие, и все ждут, какой он будет, этот преподаватель – дядька с бородой или тетка в очках? И когда Таня садилась за стол преподавателя, люди испытывали шок: «Чему нас может научить эта пигалица?! Да мы ей в родители годимся! Короче, верните деньги!» – Отлично, цель достигнута. Для чистоты эксперимента Таня на первое занятие специально одевалась достаточно легкомысленно (юбка короткая, хвостик с яркой заколкой). И вот за первый час она должна была переубедить этих людей, настроить на рабочий лад. Они не должны были пожалеть, что попали в ее группу.


Работу свою Таня очень полюбила. Люди попадались сплошь интересные, самой было чему у них поучиться. Иногда, правда, совсем даже наоборот. Сядет вот такая вредная тетка на последнюю парту и ухмыляется целый урок. Вот кто его знает, чего ухмыляется? Может, у нее нервный тик, а может, Таня какую-то околесицу несет? А тетка про это все понимает. Теперь пойдет, нажалуется, и выгонят Таню с «три раза в неделю на работу ходить». «Не поддавайся, Танюшка, на провокации! – говорила Таня сама себе в такие моменты. – У тебя в классе тридцать человек, и ухмыляется только одна. Не могут же все быть дураками, а одна умной?»

В итоге на последнем занятии именно эта тетка благодарила больше всех, говорила, как ей было интересно.

Таня рассматривала телефонную трубку. «Что же мне все-таки делать с этой индивидуальной слушательницей? Ну вот что я ей скажу, если она позвонит?»

Что греха таить – самоотдачи лекционная работа требует огромной. Держать аудиторию – это не просто, после занятия выжата, как лимон. Хорошо, что Таня придумала систему, когда работают все, а не она одна. Все-таки разрядка. Можно вздохнуть, перевести дух, заглянуть в конспект. Но индивидуально она никогда не работала! Получится ли? Да и, честно говоря, представила Таня себе этакую фифу – жену нового русского. Не может она, видите ли, в коллективе! Видите ли, противно ей в общей массе про новое узнавать. Нет, нужно отказываться!


– Татьяна Анатольевна? Мне ваш телефон в Коммерческом центре обучения дали. Я бы хотела пройти курс бухучета. – Голос был достаточно приятный.

– Здравствуйте, мне говорили о вас. Следующий курс начинается через две недели. Три раза в неделю, занятия проводятся вблизи метро «Войковская», очень удобно, – со злорадством в голосе ответила Таня. Она решила эту студентку поставить на место сразу.

– Мне это неудобно, я договорилась об индивидуальных занятиях.

Вот как, она уже, оказывается, договорилась! Таня начала уже тихо заводиться. «Спокойно, Ипполит, спокойно!»

– Как вас зовут?

– Нелли Владимировна.

«Буду отказывать ей, не хамя, а по науке», – решила Таня. Есть такая схема, кстати, она очень правильная и дает возможность отказать собеседнику так, чтобы он не остался с ощущением, что у него есть еще какие-то шансы. При этом человек остается и не очень раздосадованным. Сначала надо сказать твердое «нет». Потом объяснить причину этого. А потом уже пообещать, что в дальнейшем, когда-нибудь, что-нибудь можно будет сделать. Главное, эти три пункта не перепутать местами. Сначала твердое «нет». Хорошо, начали:

– Уважаемая Нелли Владимировна, к сожалению, это невозможно, я не веду индивидуальных занятий. – Точка, пауза, ждем реакции. При этом голос у Тани – твердый, бескомпромиссный. Сама собой начала гордиться.

– Но, Татьяна Анатольевна, мне сказали… – А вот у дамы-то голос уже растерянный, видно, давно ей в жизни никто не отказывал.

– Нелли Владимировна, приношу за Центр свои извинения. Но, действительно, и времени у меня нет, и опыта таких занятий тоже.

Немножко Таня смягчилась. Наверное, зря.

– Я вас очень прошу (тон совсем не просящий, но и не требовательный), поверьте, мне очень нужны эти занятия. А в группе я действительно не могу заниматься, вы потом сами поймете, почему. Безусловно, вам придется ездить ко мне домой, поэтому назовите вашу цену.

И тут Тане стало любопытно, что за человек находится на другом конце провода, какая она, эта Нелли Владимировна. И Таня Игнатова решила дать себе последнюю попытку отказаться от этого сомнительного мероприятия. Она назвала абсолютно заоблачную сумму, ну просто нереальную. Столько занятие не стоит, Таня это понимала, причем ни у кого не стоит. Она, в конце концов, не в МГИМО тетеньку готовить собиралась. Но слово было уже произнесено. На том конце провода тоже человек был неглупым и тоже сразу понял, что цена какая-то странная и совсем неадекватная. Но мадам решила держать марку до конца. Практически без паузы прозвучало:

– Хорошо, завтра в девять жду вас у себя. – Объясняет адрес и хлоп трубку! Таня в растерянности осталась сидеть рядом с телефоном. «Вот это да! Что делать-то? Ну и влипла!» – Тане стало стыдно, что она запросила такую сумму. Но кто мог предположить, что мадам согласится? Таня же просто так сказала, чтобы та отстала. Ну вот, достанется теперь Танюшке от родственников. Опять они будут винить ее в меркантильности.


Вот ведь как Тане от них досталось, когда она несколько лет назад продала коляску своего сына Никитки! Коляска попала к Тане уже далеко не новой. Но была она безумной красоты, «под кожу», терракотовая, с окошками. (Это потом Танюша поняла, что окошки нужны специально, чтобы у ребенка косоглазие развивалось. Какой-то немецкий враг ее сделал. Или он бездетный был.) Но главное – эта коляска плохо ездила. То есть из дома она выезжала, но стоило Тане начать переходить дорогу, как у коляски начинали отваливаться колеса. И непонятно, что было делать – за колесами бежать или коляску на руках нести. Хорошо, граждане у нас сердобольные и сами бегали между машин, вылавливая отвалившиеся колеса. Не коляска была, а мучение. Никитка вырос, коляску можно было на самом деле просто выкинуть, но Таня написала объявление и повесила возле магазина «Детский мир». В тот же день ей позвонил молодой человек и сказал, что прочитал объявление и готов к покупке. Про цену, что характерно, не спросил. Таня решила, может, даст хоть что-то, и то ладно. Молодой человек оказался морским офицером, совершенно хлопнутым по голове известием, что у него родилась дочь. Таня сразу сообразила, что он не в себе. А коляска, действительно, была красоты невероятной! Короче, продала ее Таня дороже, чем купила. Офицер как с глупой улыбкой пришел, так с глупой улыбкой и ушел. В придачу он вез Никиткину коляску. Семья не разговаривала с Таней Игнатовой целую неделю.


Таня стола на углу сталинского дома, напротив американского посольства. Без десяти минут девять. Пришла вовремя, как штык. Еще бы, за такие деньги опаздывать Таня не имела права ни на минуту. Раньше приходить тоже нельзя, решила постоять еще минут пять. Как Тане казалось, подготовилась она достойно – и внешне, и внутренне. Конспекты в портфеле, одета строго, но дорого, в сумочке сменные туфли, чтобы не ходить в чужих стоптанных тапках. Таня терпеть этого не могла.

Дверь ей открыла довольно миловидная женщина лет сорока восьми, приятно улыбнулась и пригласила войти в комнату. В комнату шли долго, через сеть коридоров. Когда дошли до места назначения, Таня, чтобы показать серьезность намерений, попросилась вымыть руки. Пусть видят, что она еще и чистоплотная, и за их шальные деньги заразу в дом не принесет.

– Наши занятия будут длиться полтора часа, сначала теория, потом практические занятия, потом проверка домашних заданий. Предупреждаю, задавать буду много, выполнять задания строго обязательно! – Таня говорила четким поставленным голосом. Нелли немного струхнула. Уже небось пожалела, что в эту историю ввязалась, но пыталась изо всех сил виду не показывать.

– А у меня получится? А что, если нет, может, я неспособная какая?

– Да не волнуйтесь, я на то и здесь, чтобы у вас все получилось, – немного смягчила Таня тон.

– А сколько занятий всего? Как думаете, мы за месяц уложимся? – А что Таня могла думать? Может, они и за два дня уложатся. Таня же никогда не вела индивидуальных занятий. Может, это будет, как с той лекцией за десять минут? Вслух Таня глубокомысленно произнесла:

– Все будет зависеть от ваших способностей. У вас, я надеюсь, образование высшее?

– Да, но оно гуманитарное, я филфак МГУ в свое время заканчивала.

– Ну вот видите, языки знаете, значит, память у вас хорошая, точно все будет в порядке!

– Вы знаете, Татьяна Анатольевна, я все время чему-нибудь учусь, то дизайну, то на стилиста.

Тане стало немного понятнее, что здесь происходит. То есть дамочка постоянно чему-нибудь учится. Убивает свободное время. Ну, тоже достойно уважения, не просто в окно смотрит и по телефону разговаривает. С другой стороны, лучше бы она пошла учиться шторы шить, все больше пользы. Говорить это вслух Таня не стала, не профессионально.

– А почему в этот раз именно бухучет учить будем?

– Муж хочет мне предприятие подарить. – Ну вот, уже зацепка есть.

– Ну что, тогда начали!


Таня занималась с Нелли уже второй месяц, и не потому, что у ее подопечной что-то не получалось. Схватывала Нелли быстро, задачки Танины дурацкие решала легко. Просто обе стороны быстро поняли, что общение доставляло обоюдное удовлетворение, и решили не торопить учебный процесс. Периодически Таня давала Нелли отдых, и тогда они с удовольствием обсуждали что-нибудь очень далекое от бухучета. При этом Таня не забывала поглядывать на часы, помня, сколько денег она за эти занятия получает. Поэтому больше 15 минут разговаривать на отвлеченные темы она себе не позволяла.

В соседней комнате занималась с преподавателями тринадцатилетняя дочь Нелли Ксения. В основном английским, при чем, как заметила Таня, англичанка в перерывах между занятиями еще и за хлебом бегала. К Тане с такими просьбами Нелли не обращалась.

Два раза в неделю к Ксении ходил учитель пения. Почему они все решили, что у девочки есть слух, непонятно. То есть понятно, что его не было. И Тане безумно сложно было сохранить всю серьезность, когда она слышала, как Ксения никак не могла попасть в ноту. Но раз от раза получалось лучше. Как-то Таня ехала в лифте вместе с этим концертмейстером:

– Ну у вас талант! Вы ее все-таки чему-то научили!

– Да ну что вы! Просто я теперь даю ей петь только те ноты, которые она точно возьмет, и произведения подбираю соответственные. Тяжелый все-таки у нас труд. Всегда же видишь – толковый ученик или полный бездарь. Но вслух сказать не моги. Восхищайся, деньги и за это получаешь.


При общем, на первый взгляд, благополучии Таня видела, что в семье все непросто. Папу она не встречала никогда, но, судя по всему, он где-то существовал. Кто-то же это все оплачивал. Понятно было, что Ксения – поздний ребенок.

– Ксения мой третий ребенок, двое детей у меня умерли, – ответила на Танин немой вопрос Нелли Владимировна.

– При родах?

– Нет. Старший сын погиб, ему было девятнадцать, а вторая дочь родилась очень больная, прожила три года. Нам с мужем сразу сказали, что она не жилец. Но мы боролись. Всех светил на ноги подняли. Ничего не помогло. А после смерти Юлечки Андрюша, это наш покойный сын, начал нас упрашивать родить еще ребенка. Я даже слушать не хотела, а потом поняла, что для него это слишком серьезно. Понимаете, он как будто чувствовал, что скоро уйдет, понимал, что не может нас одних оставить. Так Ксения появилась. Ну ладно, не будем о грустном. Зато Ксения очень здоровая девочка. Она вообще не болеет. И очень талантливая. Ну вы же слышите, как она поет? – Таня с радостью подхватила мысль о талантливой Ксене, чтобы закрыть неприятную тему. А через пятнадцать минут снова:

– Ну, давайте к нашим баранам. Так какое получается сальдо – дебетовое или кредитовое?


В тот памятный солнечный день у Танюши было на редкость прекрасное настроение. Она снова, уже в который раз, подходила к практически родному дому. Занятия эти были нескончаемыми. Бухгалтерских задач можно придумать море. Никто не хотел расставаться, Нелли готова была платить, Таня с удовольствием преподавала и общалась с интересным и неглупым человеком.

Нелли Владимировна открыла дверь, и Таня сразу поняла, что сегодня что-то не так.

– Татьяна Анатольевна, занятия сегодня не будет, пойдемте на кухню.

На столе стояла наполовину пустая бутылка коньяка, рюмка, тарелка с лимоном, сыр. Таня немного помедлила. Этого еще ей не хватало! Понятно стало, что полбутылки коньяка Нелли уже выпила самостоятельно. И это несмотря на раннее утро.

– У меня сегодня годовщина смерти сына. Сядьте, давайте помянем. Вы не волнуйтесь, я занятие оплачу, просто в голову все равно ничего не полезет, – она достала вторую рюмку, налила по полной.

– Ну, светлая память, – и залпом выпила. – Андрюша погиб в армии. Мы уже закрытый гроб получили. У меня ведь отец генерал. Мог спокойно его от армии отмазать. Нет, говорит, в нашей семье дезертиров не будет! Андрей скромный был, тихий. Мне, конечно, надо было настаивать. Какая армия? Но он тоже: «Раз дед так решил, пойду!» – и муж был не против. В общем, считайте – собственными руками. Простить себе не могу. Папа так от удара и не оправился. Умер через месяц после Андрюши.

– А как погиб-то? – Таня все еще сжимала рюмку в руке, боясь пошевелиться.

– Сказали, что осложнение после гриппа, воспаление легких. Ты понимаешь, я с ним за день до этого по телефону говорила! Не было там никакого гриппа! Вроде показалось, что что-то не в порядке. Спрашиваю: «Андрей, что-нибудь случилось?» – «Мам, не волнуйся, сам разберусь». Надо было ехать, бежать надо было!

Нелли вытирала непослушными руками мокрое от слез лицо.

– Танечка, слушай, девочка, за детей нужно бороться, они никому кроме нас не нужны. И они знать должны, что мать их вытащит из любой ситуации. А я не вытащила. Могла, обязана была, а не вытащила.

– Но как же, кто-то же был виноват? – Таня плакала уже вместе с Нелли. Примеряла рассказ Нелли на маленького Никитку – Искали, судились, – бесполезно, и сейчас я состою в обществе матерей, дети которых погибли в армии, стараюсь как-то помочь. Ладно, совсем я вас перепугала. Спасибо, что выслушали меня. Это, знаете, та боль, которая не отпускает никогда; может немного притупиться, но она всегда со мной. И мальчик мой со мной.


Таня шла домой совершенно оглушенная. Так вот откуда эти бесконечные курсы, уверенность в том, что у Ксении все будет хорошо. А если так не думать, можно с ума сойти. Вот тебе и богатая дамочка! Вот и деньги, и собственные предприятия! Такое пережить – никому не пожелаешь. При этом не озлобиться на весь свет и продолжать жить. И пытаться все, что можно, дать еще одному ребенку и помогать семьям, где тоже погибли сыновья. Только теперь Таня поняла, какая сильная женщина сидела перед ней вот уже два месяца. И непонятно, кто кого учил все это время? И кому эти уроки нужны были больше?

Все так же светило солнце, по улицам шли радостные москвичи, и им было странно видеть заплаканную Таню. Таню, которая за сегодняшнее утро стала другой. Перед которой жизнь открылась с новой стороны.


Все когда-нибудь кончается. Закончились и занятия Тани с Нелли Владимировной. Расставаться было жалко, обе очень привыкли к этим встречам. Но границ не переходили и подругами не стали.

В своих мыслях Таня Игнатова еще долго потом ориентировалась на Нелли. На ее оптимизм, на желание все преодолеть и превозмочь. И собственные беды уже не казались Тане такими страшными. Таня теперь знала: с любой бедой в жизни можно справиться, только нужно быть очень сильной. И верить в себя.

По-соседски

Жанна раздраженно пыталась открыть вечно заедавший замок. Больше всего на свете ей не хотелось сейчас кого-то видеть, общаться, отвечать на дурацкие вопросы. Скорее всего, опять к ней рвется соседка.

Матильда Ивановна на вид тянула лет на сто, но по темпераменту она могла дать фору любой молодой девчонке. Маленькая юркая старушка была в курсе всего, что происходило в доме. Причем она не просто входила в курс дела и отстаивала свою точку зрения. Матильда должна была жить в состоянии войны. Она все время с кем-то боролась. Достойные противники находились всегда: магазин, который располагался под ними и не соблюдал ни правил социалистического общежития, ни санитарных норм; ЖЭК, который не делал ремонт в подъезде. На худой конец, в противники записывались дворники, которые посыпали улицу солью и тем самым портили Матильдины сапоги «прощай, молодость».

Слышно Матильду было издалека, старушка отличалась голосом громким, с визгливыми интонациями. Может, кричала от того, что уже плоховато слышала, а может, просто, чтобы обратить на себя внимание. Скорее всего, второе, так как стены для ее слуха никогда не были преградой. Вездесущая и всеведущая. Да и квартиры в их хрущевке особой звукоизоляцией похвастаться не могли.

Жили практически коммуной, – все, как на ладони. На лестничной клетке три квартиры: ее, Жаннина, Матильды и Марины с семьей. Невозможно было скрыть то, что происходило за закрытыми дверями: во сколько пришел муж Марины Михаил, какую оценку получил их балбес Ванька (на него, правда, Марина начинала орать прямо в дверях), с кем ведет тяжбу в данный момент времени Матильда. А все почему? Потому, что мы любим выяснять отношения с порога. Открыли дверь и давай выливать на стоящего в дверях все, что думаем, все, что нам кажется. Не задумываясь, а кто там нас слушает?

Жанне было ни к чему слушать, ей Матильда регулярно звонила в дверь и сама пересказывала своими словами последние события. Новости Маринкиной семьи рассказывались в фоновом режиме, как что-то само собой разумеющееся и не очень интересное, поскольку сама Матильда мыслила широко, практически в масштабах государства, и поэтому ей постоянно нужны были свидетели и подписи на бесконечных заявлениях. Писала Матильда всем подряд: в домоуправление, во всякие там городские и районные советы, даже в министерства.

Жанна знала: Маринка с Мишей ничего не подписывали. Со словами: «А нам не мешает!» – они лениво посылали Матильду подальше.

– Что значит, не мешает?! Хорошо, вам нет дела до того, что творится в государстве. Но холодильник! Он же гудит. Я спать не могу! – взвизгивала старушенция.

– Так вы беруши купите!

– А чего это я в собственном доме должна в берушах жить? Это с какой это стати уши свои портить?! – Матильда вставала в боевую позу, упершись сухонькими кулачками в бока.

Матильда могла бы еще много чего рассказать про свое здоровье и недовольство магазинным холодильником, но Миша перед самым ее носом быстро закрывал дверь.

– Безобразие, – с этими словами Матильда трезвонила уже в дверь Жанны.

– Жанн, неужели ты тоже не слышишь, как шумит холодильник? Всю ночь гудит! У-У! Тихо-тихо так! Ну я же не сошла с ума. Мне же все это не кажется…

Жанне неудобно было сказать прямо, что, может, и кажется, она со вздохом подписывала заявление, только чтобы старушка не расстраивалась.

– Вот-вот! Я говорила! А Мишка – злодей! И Ванька у него таким же вырастет! И Маринка ихняя квашня квашней. Достучится, во всем мужу потакает. Спасибочки-то он вряд ли ей скажет. Поплачет еще Маринка, помяни мои слова!

От зоркого взгляда Матильды Ивановны было не скрыться. Стало быть, она знала, что от Жанны ушел Андрей. Жанна не любила выяснений на публику, уж она-то всегда следила, чтобы все высказывалось друг другу после того, как входная дверь была плотно закрыта. Но здесь было не скрыться. При расставании Жанна отрезала:

– Уходишь? Тогда вместе с вещами.

Андрей долго носил коробки и сумки, коих оказалось немало, хлопал дверью, бегал со второго этажа на первый взад-вперед. Жанна только удивлялась тому, сколько же у Андрея всякого барахла и как быстро муж сумел поделить нажитое за пять лет имущество.

– Ну ты же магнитофон все равно не слушаешь? Тебе эта лампа никогда не нравилась!

Жанна только пожимала плечами. Ей было все равно, лишь бы поскорее закрылась за мужем дверь в последний раз, лишь бы уже остаться одной. Хотя ее никто и не спрашивал, Андрей разговаривал сам с собой. Вопрос задал и в ответ открутил от стены полочку. Ну действительно! Магнитофон же должен на чем-то стоять!


Почему ни у кого из них нет дверных глазков? Насколько легче было бы Матильде Ивановне! А то прислушивайся вечно, томи себя догадками. И у Марины не было, и у Жанны. Жанна знала, что Матильда все это время стояла у себя под дверью. Она прямо видела любопытную бабулю в коротком халатике и стоптанных тапках, прижавшуюся ухом к двери. Тем не менее дверь интеллигентная Матильда не приоткрыла и сразу, как стихли шаги, в квартиру Жанны трезвонить не стала. А ведь Жанна тогда ждала звонка Матильды и была бы даже рада ей. Нет, не позвонила. Вероятнее всего, на цыпочках отошла от своей двери и вернулась в кровать, слушать холодильник.

Надо отдать должное тактичности соседки: прошла уже неделя, а напрямую никаких вопросов Матильда не задавала. На лестнице Жанна несколько раз сталкивалась с бодрой старушенцией, которая, перепрыгивая через две ступеньки, неслась куда-то со своими бумажками.

– Здравствуй, Жанночка.

По вкрадчивому «Жанночка» и бегающим глазкам Жанна понимала: Матильда в курсе, и ей Жанну жалко. Жанне и самой себя было жалко. От того же, как на нее смотрели окружающие, и вовсе становилось погано на душе. Господи, и за что ей это все?


Жанна слушала настойчивый звонок в дверь и думала: «Может, и вообще не открывать?» Очередные петиции подписывать Жанна точно не хотела, обсуждать с Матильдой историю ухода Андрея – тем более. И все-таки Жанна слезла с дивана, нашарила ногами тапки и побрела открывать дверь. На удивление, в дверях стояла Маринка. В шелковом халате в пол, с подведенными глазами и с начесом на голове она смотрелась по меньшей мере странно для воскресного вечера.

Матильда была права. Жанна тоже удивлялась Маринке. Ну почему не сходить в парикмахерскую, почему не похудеть, в конце концов. Сколько ей лет-то? Двадцать восемь? На два года моложе Жанны, а выглядит, как ее старшая сестра. Пальто старомодное, ботиночки всепогодные на шнуровке, беретка эта зеленая. Дома – вечный байковый халат. Да нет, Жанна не осуждала, она хорошо относилась к этой паре. Просто удивлялась наплевательскому отношению соседки к себе самой, какой-то ее удивительной несовременности. Мишка был интереснее жены, и внешне, и внутренне.

Маринка была нудной. Заладит что-нибудь про Ваньку, про его очередную болезнь, и нудит, и нудит с подробностями, которые важны только ей одной. Мишка мог жену оборвать:

– Хватит тебе, это никому не интересно, пусть лучше Жанна расскажет, как они с Андреем в кино сходили.

Маринка тяжело вздыхала, даже отворачивалась. Жанне становилось неуютно от этой ее беспочвенной ревности, но Маринка быстро брала себя в руки, и разговор продолжался как ни в чем не бывало. Они общались по-соседски, иногда заходили друг к другу в гости. Нечасто. Вместе смотрели какой-нибудь фильм. Закадычными друзьями не были, но общались регулярно. Маринка встречала соседей в своем вечном байковом халате, подпоясанном веревочкой. Почему веревочкой, где она ее взяла? Если потерялся родной поясок, можно же что-то придумать! Ну, если ты уж совсем с этим халатом расстаться не в состоянии. Раз уж он так тебе дорог! Мишке халат тоже не нравился, во всяком случае, он как-то пошутил, перефразируя известную песню «Кавалеры приглашают дамов, там, где брошка, там – перед»:

– Где пятно от супа – там перед. Две шаги налево, две шаги направо!

Маринка тут же надула губки.

– Так только надела же! Ну, пролила компоту, и что?

– Ни-че-го! – успокоил тогда Мишка жену. – Андрей, а у твоей жены халат есть? Я никогда Жанну в халате не видел!

– Есть! – расхохотался Андрей. – Она его перед сном надевает! – И с гордостью посмотрел на всегда стильную и красивую жену.

В последние дни Жанна постоянно прокручивала в голове и эти взгляды мужа, как ей казалось, брошенные на нее с любовью, и частые высказывания их общих друзей о достойном подражания умении Жанны элегантно выглядеть. Почему? Почему ушел Андрей? Где она допустила ошибку, на каком этапе стала неинтересна собственному мужу?


И вот, пожалте, перед ней стояла Маринка в образе японской гейши.

– Ой, Жанна! – Маринка начала рыдать прямо в дверях. – Чего мне Матильда-то рассказала. Тебя, оказывается, Андрей бросил! И вещи все вынес!

Жанна схватила Маринку за рукав шелковой красоты и решительно втащила в квартиру.

– Ну, ушел. Чего на весь подъезд про это выть? И потом, ты-то чего плачешь? Я же не плачу!

– Ты, Жанна, сильная! – Маринка размазывала по щекам тушь поверх румян.

Жанна со вздохом пошла на кухню:

– Чаю?

– Давай, – всхлипнула Маринка. – А у тебя зефир есть?

– Пастила подойдет?

– Наверное, я видела в телевизоре: от зефира не поправляются и от мармелада. Решила вот на диету сесть.

– А совсем от сладкого отказаться не пробовала?

– Нет, совсем без сладкого я не могу, мне сразу грустно делается.

Маринка деловито села на табуретку, заняв собой половину шестиметровой кухни.

– Жанн, что произошло, объясни толком. Вы ж не ругались! Мы вот с Мишкой как начнем, так на весь дом. Сначала мы покричим, потом Ванька разорется. А у вас все время тихо.

– Просто мы не кричали друг на друга в дверях.

– Поругались, что ли?

Жанна разлила чай, отвернулась к окну. На улице, несмотря на воскресный вечер, сновал народ. Их магазин – единственный в районе – работал по воскресеньям. Права Матильда, как же раздражает эта хлопающая дверь. Хлоп туда, хлоп обратно. Раньше Жанне было все равно. А вот оставшись одна, она тоже услышала это бесконечное хлопанье. А может, и холодильник гудит?

– Не ругались мы, он другую себе нашел.

Марина тихо охнула:

– Не может быть!

– Как видишь, может. – Жанна сама удивилась тому, что так спокойно говорит. Видимо, подействовали Маринкины слезы. Плакать должен кто-то один. Один плачет, другой успокаивает. Маринка сумела перевернуть ситуацию. Вроде как Жанна должна была ее успокаивать.

– Мне доложили доброжелатели, он не отпирался, собрал вещи и ушел.

Маринка, проглотив большой кусок пастилы, разрыдалась вновь.

– Жанн, ну объясни ты мне, как же так? Вот ты такая красивая, и стрижка у тебя модная, и маникюр, и по-французски ты говоришь, еще и на пианино играешь.

– Про французский, ты ж не слышала!

– Хорошо могу себе представить. Не в этом дело. Как можно бросить такую женщину?! И что тогда обо мне говорить?! Андрей на тебя смотрел всю дорогу с восхищением. А мой Мишка вечно: «Не слушайте ее, она ноет, она воет, с ней неинтересно…» Жанн, он от меня тоже уйдет.

«Ну вот, опять ныть начала», – пронеслось у Жанны в голове.

– Мишка не уйдет, – резко осадила она Маринку.

Маринка перестала рыдать.

– Почем ты знаешь?

– Потому. Потому что он тебя любит. А Андрей прикидывался.

Жанна подлила Маринке чаю и наконец спокойно села рядом.

– Понимаешь, Маринка, – ей вдруг захотелось быть откровенной. Чего она сидит и злится? Маринка же не виновата, что она вот такая! Но она же хороший человек! И она пришла. Реакция друзей Жанны на уход мужа была очень разной и чаще обижала, чем поддерживала. Объясняя, что да как, Жанне раз за разом приходилось вновь переживать неприятную для нее и очень болезненную ситуацию. А еще она чувствовала: люди злорадствуют. Многие. Вон-де как: строила из себя невесть что, по-французски она умеет. Не помогло! Все равно муж ушел!

Вот ведь и Маринка вроде бы тоже про французский язык, но как-то получилось у нее по-другому. Не зло, а даже с восхищением. К Жанне впервые за эту проклятую неделю кто-то пришел за советом. Ей не нужно было отбиваться, отстаивать свое «я», ее саму просят помочь, спрашивают, как быть. И ей ужасно захотелось помочь Маринке.

– Понимаешь, Маринка, а не во французском языке дело, – в человеческих отношениях. Искренние они, неискренние. Тебя Мишка любит такую, какая ты есть. В халате с пятном и без французского языка. Если начнешь язык французский учить, еще больше полюбит, вот и все. Любовь, она или есть, или ее нет. Меня Андрей просто не любил. Играл в любовь, всем рассказывал: «Ах, Жанна, она у меня не такая, как все. Практически, богема!» Ну и что? Для семьи это совсем не важно.

– А делать-то мне что?

– Да ничего ты не делай, живи счастливо. Радуйся Мишке, Ваньке.

– А ты как же?

– А я постараюсь радоваться тому, что Андрей ушел от меня, не когда мне сорок стукнуло, а когда всего лишь тридцать исполнилось. Еще есть время для разгона. Он же тоже по-французски не умел. Вот и найду себе кого-нибудь со знанием иностранного языка. Чтобы не просто друг другом издалека восхищаться, а чтобы на этом языке разговаривать.

Маринка ушла успокоенная, с непривычки заплетаясь в полах длинного халата, а Жанна долго не могла уснуть. Вот черт, и что ж так гудит холодильник в магазине? Завтра нужно вместе с Матильдой сходить к заведующему и разобраться, в конце концов, с этим вопросом.

10.12.12

Почему я не хочу быть экскурсоводом?

А почему я, собственно, не хочу быть экскурсоводом? Я очень даже хочу им быть! По-моему это совершенно потрясающая профессия. Интересная, живая, с людьми. Иногда еще и на свежем воздухе. Если ты, конечно, не в музее экскурсовод. Но можно же и не в музее.

Сколько в своей жизни я видела экскурсоводов – миллион! Или больше. Сколько из них были настоящими профессионалами и такими рассказчиками, которых действительно хотелось слушать? Наверное, их было всего пять. Понравились из них мне лично и того меньше – трое. Почему? Причин много. Не знали, о чем говорить, или говорили неинтересно, или противно им было с нами, слушателями, общаться. Много было разного.

По-моему, экскурсовод – это дар. И в первую очередь – дар общения. Легкого, непринужденного. А общаться умеют не все, не у всех это получается, а главное, не всем это доставляет удовольствие. Видимо, это люди, которые пришли к этой работе не по велению сердца, а от какой-то большой нужды. Может, они думали, что это легко и просто. Ходи себе да с людьми разговаривай! А не тут-то было! И все на самом деле совсем не так…


Экскурсоводы в моей жизни появились с незапамятных времен, с детства. Это были тетки, которые водили нас, школьников, по Третьяковской галерее. Они были всегда одеты в допотопные перелицованные костюмы джерси. И главной их отличительной чертой было то, что ну все они поголовно были картавыми, а иногда еще и заиками. И я все время думала, ну почему так? Народу же в стране много! Ну неужели нельзя было для нас кого-нибудь найти, чтобы слушать было хотя бы возможно? А так мало, что неинтересно, так еще и все время за нее, за эту тетку несчастную, переживаешь, удастся ли ей через эту первую букву прорваться, или опять пять минут ждать придется. Детишки из толпы уже начинали подсказывать и договаривать за бедную тетеньку. Получался такой совместный проект. По нашему теперешнему – интерактивный. Мы за тетю додумывали сами, что она так хотела сказать. И это было в экскурсии самое интересное. Иначе вообще бы все со скуки умерли. Нет, в детстве я точно экскурсоводом быть не хотела.

Но время шло, и экскурсоводы стали попадаться и за рамками Третьяковской галереи. Мысленно я их разбила на несколько категорий.

Первые, это которые и профессионалы, и работу свою боготворят, и лично мне с ними очень интересно. Но почему-то на моем пути таких встретилось всего трое (заметим, из миллиона-то!). Это потрясающие люди. Люди, которые любят свое дело, хорошо знают, о чем говорят, и хотят донести свои знания до нас с вами. И еще, что очень важно, они это делают с огромной любовью, с огромной отдачей, не жалея ни себя, ни своих сил. Редкость, огромная редкость. Самая главная редкость то, что они любят людей. И общение доставляет им радость. И если вдруг сошлись все эти качества в одном таком человеке, который водит тебя по чужому городу, то получается просто феерия! Ты забываешь, что вокруг много народу, что жара, а остаешься один на один не просто с историей, а с жизнью этого города. Картинки древности оживают перед тобой, и по улицам начинают ходить люди в старинных нарядах, разговаривать между собой, ругаться, мириться. И ты переносишься на много-много лет назад и оказываешься участником этой жизни. Так, экскурсовод во Флоренции пыталась передать нам красоту города через стихи Цветаевой. И это странное смешение вдруг очень далекое сделало абсолютно реальным. Или Париж. Жизнь Тулуз-Лотрека не просто пронеслась передо мной. Я уже представляла себя певичкой из кабаре и понимала, что он и урод, и пьяница, но не могла избавиться от любви и безмерной жалости к этому маленькому человечку и великому художнику.

Такое погружение в самое сердце города случается крайне редко. Со мной такое случалось всего три раза. В Париже, во Флоренции и в Венеции. Хотя в этих городах я была не по одному разу и прослушала много экскурсий. Но только три экскурсовода останутся в моей памяти. Это был тот самый вариант номер один. Когда и профессионал, и работу любит, и работает для нас и ради нас.

Есть вариант номер два. Когда знает и любит работу, но не любит нас, противных и навязчивых туристов.


– Кому тут нужна экскурсия по Русскому музею?

– Нам нужна, только цена какая-то странная. Давайте договоримся напрямую. Вы скажете, что вели экскурсию у нас один час, а проведете полтора. Предлагаем вам за это восемьсот рублей, – мой муж безумно любит торговаться. Он это называет: «Не держите нас за дураков, и нечего на нас наживаться!» Я этих моментов в нашей совместной жизни не ценю. Мне потом стыдно людям в глаза смотреть. Прямо чувствую, как я их обобрала. Сергей, правда, не согласен. «Задаром никто работать не станет, – он так считает. – Раз соглашаются на наши условия, значит, их это устраивает». А я думаю, что и люди разные, и ситуации разные. Поэтому не торгуюсь никогда. Но этот гид ни сожаления, ни уважения у меня не вызывал, так что я решила остаться в роли стороннего наблюдателя.

Молодая девица, наружности симпатичной, но какая-то неприятная, поглядела на нас оценивающе. При этом ее, как мне показалось, интересовало не наше понимание живописи, а больше наши взаимоотношения между собой. Отношения у нас были в тот момент более чем хорошие. Муж мне эту поездку подарил на сорокапятилетие. А Русский музей является для нас символом нашей совместной жизни, потому что он стоял у самых ее истоков. Так что мы в Питер приехали как бы прикоснуться не только к истории города, но и к нашей собственной.

Девица наше настроение поняла, оно ее разочаровало и слегка обозлило. Поэтому (подозреваю, что даже не совсем злонамеренно) она все время пыталась нас как-то задеть. Делала она это нехитро, уж как умела, используя свои рабочие навыки. И сразу начала рекламировать не музей, а себя. Все время вставала в элегантные позы, подходила к разным экспонатам и говорила:

– Ну вы, конечно, знаете это полотно. Оно очень известное. – И делала огромные глаза: – Что, даже о нем не слышали? Надо же, как странно… А на Модильяни вы уже были? Безусловно, Антонова могла себе позволить сделать к юбилею такой подарок!

– Леночка, ты не знаешь, про кого это она? Она вообще-то экскурсию ведет, или что? – шептал мне мой муж.

– Сереж, за ней прямо не уследишь, – шептала я в ответ. – Думаю, она имеет в виду директора нашего Пушкинского музея. И вроде сейчас в Москве выставка этого самого Модильяни проходит. – Я напрягалась изо всех сил, пытаясь уследить заходом мыслей нашей агрессивной девицы.

– А зачем она нам про это рассказывает? – муж искренне удивлялся.

Вот действительно – зачем? То, что она умная, можно же и так понять, все-таки в музее работает, наверное, туда дур не берут. Но зачем все время пытаться нас выставить дурнее себя? Сначала я лихорадочно пыталась соответствовать разговорам про Антонову и Модильяни. А потом решила: с какой стати-то? Не она же мне восемьсот рублей платит, а я ей. И на следующий вопрос о картине «Грачи прилетели» «Вам, конечно, известна рука этого мастера?» я нагло ответила: «Неизвестна!» – «Вы не знаете Саврасова?!» – «А давайте, мы будем просто слушать, а не сдавать экзамен на тему экспонатов Русского музея», – достаточно жестко отрезала я.

Девица, кстати, сразу же пришла в себя, даже как-то немного испугалась, может, струхнула из-за своих восьмиста рублей. Но потом бойко шла от картины к картине, все подробно рассказывая. Но без зачарованного восторга. Мы тоже полного удовлетворения не получили и поклялись друг другу больше экскурсовода в Русском музее не брать.

А ведь девица своего добилась. И нам настроение подпортила, и ожидаемого удовольствия от музея мы не получили. А вроде и профессионал, и рассказывала про все интересно. Но – стерва! И хоть и молодая, но уже психолог и уже умеет людьми манипулировать: и увести их от искусства подальше, и пробудить в них не лучшие душевные качества.

Но это было из серии личных антипатий – ей просто не понравились мы, или я, или наши отношения между собой, или мой вечно торгующийся муж. А есть такие, которые в принципе не любят туристов. Вот противно этим экскурсоводам нас по городу водить. Вот почему они тут вкалывают, по холодным улицам бегают, а мы, видишь ли, в отпуск приехали?! Видишь ли, мы отдыхаем за границами! И они свои экскурсии в нас словно выплевывают или рассказывают так, будто делают нам огромное одолжение, от чего тоже осадок остается. В людях много злости. Люди порой не любят других людей. Среди экскурсоводов таких, к сожалению, хватает. Им завидно, что мы вот стоим, ничего не делаем и экскурсию слушаем. А они в это время надрываются. А они, может, тоже хотят просто послушать. Или им противно, или просто жалко делиться информацией? Такие тоже есть. Вот посмотрела экскурсовод на меня, всю такую отдыхающую и расслабленную, и подумала: «Этой вот ни за что и ничего не расскажу! Ну хорошо, расскажу, но только то, что в любом учебнике прочитать самому можно!»


Следующая категория – это те гиды, которые про историю все знают, и за людей от души переживают, а вот работу свою не любят. Вот тарабанят они быстро-быстро и про крестовые походы, и про то, кто и что в каком веке построил. И так все это бездушно, и так все это механически. Я лично отключаюсь уже на втором предложении. И мне кажется, все остальные тоже. Слушать этот монотонный диалог из чисел, цифр и размеров ну нет никакой возможности.


Я заканчивала школу с преподаванием ряда предметов на немецком языке. И после 9-го класса у нас была практика в Интуристе. Нас прикрепляли по двое к какой-нибудь немецкой группе, и мы целую неделю с этой группой носились. Конечно, в сопровождении экскурсовода. Правда, нам давали самостоятельные мелкие поручения. Например, кому-то из группы показать московское метро или в ГУМ сводить. Я, как всегда, работала в паре с моей подружкой Наташкой Зверевой, куда ж мы друг без друга. А вот экскурсоводы попадались всегда разные. Несколько было очень колоритных. Вот одна была как раз из данной категории, которая и про историю все понимает, и к людям хорошо относится, а вот работу свою ну просто не переносит. Или она от нее уже угорела за огромное количество проработанных лет. Ну это судя по внешнему виду. Прибегала она вечно в последний момент. Когда уже вся группа сидела в автобусе. Вся запыхавшись, с набитыми продуктами сумками, она плюхалась на переднее сидение и сразу начинала нам со Зверевой жаловаться на свою собачью жизнь. Жаловаться долго ей совесть не позволяла, потому что мы постоянно проезжали какие-то исторические места, про которые она не могла не рассказать иностранным туристам. Рассказывала она очень быстро, скороговоркой, чтобы успеть впихнуть в иностранцев побольше информации. В итоге проглатывала слова, ничего не успевала, злилась на шофера за то, что он быстро едет, на туристов, что они плохо слушают. И было понятно, что в голове у нее не экскурсия, а что бы из купленных продуктов на ужин приготовить. А это со стороны так заметно, что и всем становилось сразу неинтересно. Я сидела сзади нее и думала, ну зачем она так много говорит, ну кому это надо? Ты выбери какую-нибудь одну историю и ее расскажи, но с подробностями, чтобы интересно было. А другой группе другую историю придумай. Так и сама от однообразия не устанешь, и людей, глядишь, заинтересуешь! Но нет, она захлебывалась, заикалась, потом расстраивалась, обижалась, как ребенок, и вообще бросала с расстройства микрофон. Африканские страсти! Но о том, что она людей любила, я сделала вывод из того, что все-таки ведь хотелось ей как-то им донести информацию про нашу Москву родную, столицу красивую. И мы с Наташкой ей небезразличны были.

– Девчонки, я завтра попозже, в квартире прибраться надо. А завтрак на меня тоже рассчитан. Что добру пропадать? Там порции нормальные. Вам одной порции вполне на двоих хватит. Так что вы к восьми к гостинице подъезжайте. А я к половине десятого. Ну если хотите, конечно!

Первый вопрос, почему она нам с Наташкой это предложила? Неужели у нас такой голодный вид был? Вопрос второй, почему мы согласились? Нас дома кормили хорошо, наши папы занимали приличные должности и пользовались всякими благами, включая и продуктовые. Однако же мы, искательницы приключений, поперлись с утра пораньше искать на другом конце Москвы гостиницу «Останкино». Причем не позавтракав. Мы же есть ехали. Вся абсурдность ситуации нам стала ясна, когда нас швейцар не пропустил в отель.

– Вам, девочки, чего надо? – строго спросил он. И что нам было отвечать? «Нам бы туту вас поесть»? Есть как-то сразу расхотелось. Мы уже проклинали сердобольную экскурсоводшу и собственную жадность. Но тут нас заметил иностранец из нашей группы, проходивший мимо. Сразу заговорил с нами, что-то на пальцах объяснил швейцару, и нас пропустили. Следующим неприятным моментом было то, что, естественно, вся еда была рассчитана на определенное количество лиц и, стало быть, на определенное количество мест. То есть нужно было искать стул. Потом всем подвигаться. И как нам было пить из одной чашки? Позор, короче. Тот самый сердобольный иностранец отдал мне свою тарелку каши. Ну, понятное дело, девочки пришли поесть. Уж что достанется. Ну, хоть чаю по полкружки. И уйти вроде стыдно, уже и разговор какой-то с группой завязался, и что мы тут сидим на одном стуле, тоже непонятно. Все уже начали предлагать нам то, что они не съели. В начале десятого, слава богу, примчалась наша тетка. Как всегда, вся взмыленная:

– Ну что, девчонки, наелись? Вот видите, как хорошо, а то что этим немцам лишнюю порцию отдавать?! Устала, аж жуть. Сегодня Бородинская, а я уж ни жива ни мертва. До чего ж работа тяжелая. Врагу не пожелаешь. Сегодня самый информативный день. Где только сил взять все это им рассказать?!

Другого гида из этого нашего практикантского периода звали Татьяной. У нее ни один день не был информативным. И по моей шкале: что она больше любила – работу, историю или кого из людей, – она любила себя. Спокойная была, как танк. Она вообще ничего не рассказывала. В лучшем случае, что она вчера по телевизору смотрела. И она, тем не менее, туристам очень нравилась. Они с ней шутили, хохмили. Нам она обрадовалась очень.

– Ну ладно, девчонки. Вы их, давайте, на речном трамвайчике свозите, а я погуляю пойду, – и царственно удалялась.

– Наташ, как-то страшно. Ответственность же. А вдруг кто за борт упадет. Что нам тогда за это будет?

– Не знаю, будем стараться, чтоб никто не упал. Главное, не выпускать никого из виду и все время всех пересчитывать.

И главное, у замотанной экскурсоводши все время что-то в группе происходило: то кто-то паспорт потеряет, то от группы отстанет, то руку сломает. А у Татьяны все гладко, без всяких сбоев и происшествий. Вот ведь правду говорят, чем спокойнее ко всему относишься, тем все разумнее пройдет.


Есть экскурсоводы, которые просто любят нас, туристов, а больше они ничего не любят и не знают. Такая экскурсовод у нас была в Монте-Карло. Она постоянно повторяла:

– Сегодня самый счастливый день в вашей жизни! Вы приехали в Монте-Карло. Как же я за вас рада! Этот день вы будете вспоминать всю жизнь! Не всем удается посетить это дивное место. Я счастлива за вас, мои дорогие! – И дальше в таком же духе. И потом дала нам свободное время. Куда идти, зачем? Так мы кучкой и простояли около автобуса, боясь потеряться.


И практически все экскурсоводы любят рассказывать про себя. Правда, мы их про это спрашиваем. Ну и что? Интересно же, как наш человек оказался, например, в Италии или во Франции. Но про экскурсию-то тоже не забывай. Некоторые забывают напрочь. Такой экземпляр нам попался в Риме. Молодящаяся старушка возила нас на виллу «Дести». Куда мы едем, она забыла практически сразу, по-своему рассудив, что про нее саму будет интереснее:

– Вот как вы думаете, сколько мне лет? – загадочно спрашивала она. А нам больше делать нечего, как про это думать.

– Шестьдесят шесть! – сама себе с гордостью отвечала она. – Я ведь в Большом театре у Григоровича работала. И не девочка была уже. Шестьдесят лет, как-никак. А тут приехал он! Как меня увидел, так прямо и обомлел! Просто на коленях меня просил: «Бросай все, у меня в Риме своя вилла, будь моей женой!» Я, конечно, не сразу согласилась. Кто ж знает, какая у него там вилла?

Бабушка уж и сама верила в то, что она рассказывала. Безусловно, приятно услышать, что и в шестьдесят лет тебя могут замуж взять, причем не кто-то, а богатый иностранец. Но как-то все у нее не сходилось. Ну кем, допустим, она в шестьдесят лет могла работать у Григоровича? Ну, про то, что в этом возрасте она была уже не девочка, это ладно. Но все остальное? Хотя интересно. Может, и правда интереснее, чем про виллу «Дести». А по вилле мы просто прогулялись, в тишине наслаждаясь природой. И потом бабушка, хоть и врала, рассказывала нам про себя позитивное. Мы потом ее долго вспоминали и обсуждали. Нет, не «Дести», бабушку!

А другая тетенька, по имени Марина, экскурсовод из Дюссельдорфа, пугала нас жуткими историями про свою невыносимую жизнь в Ташкенте. Про голод, лишения. Аж мурашки по коже. А свою жизнь в Дюссельдорфе она, по привычке, оценивала с точки зрения того, как все дешево можно купить на блошином рынке.

– Вот вы не поверите, эти туфли на мне стоят пять марок!

Мы про себя вздыхали, – чего ж не поверим-то? Сразу видно.

Экскурсию она нам в Кельне провела замечательную. Но я всю дорогу пыталась оценить, сколько стоит ее куртка. Наверное, марок двадцать.

Экскурсовод Александр из Парижа, видимо, пережил несчастную любовь.

– Не верьте сказкам про французских девушек, про французскую любовь. Все вранье! – говорил он, причем так ожесточенно, что как-то было страшно. Вдруг ненависть к французским девушкам он перенес на весь женский пол. Заведет нас еще куда-нибудь. Может, возвращаться пора, пока не поздно.

А все равно мне эта работа нравится. И про город или музей рассказать, чтобы всем интересно было, и с новыми людьми повстречаться.

Нет, почему я не хочу быть экскурсоводом? Я очень хочу! Тем более все недостатки этой работы мне известны. И как быть хорошим экскурсоводом, тоже понятно.

Может, попробовать?!

Золотая рыбка

Ну вот я и на месте.

Ганновер, 1995 год. Суббота. Выставка начинается только в понедельник, и у меня целых два свободных дня. Вот она, вот она, вожделенная заграница. И я в центре нее. Что хочу, то и буду делать. Деньги у меня есть, язык в школе проходила.

Надо отдать должное, что не просто мимо проходила, а достаточно серьезно. Я закончила школу с преподаванием ряда предметов на немецком языке. По поводу ряда, это, конечно, сказано сильно, но в 10-м классе было десять часов языка в неделю. Мы читали Томаса Манна и Анну Зегерс в подлиннике. Среди выпускных экзаменов было сочинение на немецком языке, причем все, как на экзамене по литературе, то есть три темы по произведениям, а четвертая свободная. Как сейчас помню, она называлась «Если тебе комсомолец имя, имя крепи делами своими». Мой друг Купцов на эту тему писал, выпендриться захотелось! И отметки ставили две – за грамотность и за содержание. Ну, то есть все было очень по-взрослому.

Вот и проверим на месте, поймут ли меня немцы.

Гостиница замечательная, 4 звезды. Ну все, все в диковинку. Номер вылизан, пол в ванной с подогревом. Еще надо сообразить, как тут чем пользоваться, да что где включается.

Хорошо, у меня есть верный друг Зверева. Она закончила Иняз, работает в иностранной компании, за границу уже выезжала и, как могла, старалась меня к этой поездке подготовить.

Например, ну откуда мне знать, что, как войдешь в номер, надо сразу включить батарею. Иначе задубеешь. Причем делать это надо после каждого своего возвращения в гостиницу. Складывается впечатление, что весь персонал гостиницы прямо за дверью караулит, ждет, когда ты уйдешь. И бегом в номере отопление отключать. Очень бережливый народ!

Нет, ну мне вообще-то несложно, главное, не забыть. Привычки-то нет.

Все, пошла гулять. На улице весна, воздух свежий, дышу полной грудью.

Значит, гулять. Что по этому поводу говорит подруга Зверева?

– Главное, это не заблудиться. Метод один – очень верный. До угла и направо поворачивай. А обратно все время до угла и налево. Так и домой вернешься.

Ведь как умно. И просто!

Так я и пошла. До угла и направо, до угла и направо! А сама смотрю по сторонам. Как-то у них тихо. То есть сколько углов отшагала, ни одного человека не встретила. Ну прямо тень города или город теней.

Все очень чисто, зелено, по обочинам машины стоят все иностранные. Где же люди-то? И магазинов нет. Никаких, ни продуктовых, ни промтоварных! И есть уже охота. Ну наконец-то, какая-то маленькая лавочка типа нашего киоска с мороженым. Покупаю себе там булку. Сказать, конечно, ничего не решаюсь, пальцем тыкаю. Потом решаю проявить свою осведомленность и дать на чай. Но как это сделать? Знаю, что за границей принято. Но как?! Вот ведь, не спросила у Зверевой. Ну ладно, буду привыкать все делать сама. «Вот, – говорю продавцу, – вам на чай». Он отвечает: «У нас чая нет!» – «Чай, – говорю, – не нужен, это – вам!» При этом пытаюсь сунуть ему самую мелкую мелочь, которую нашла в кошельке.

Дядька-продавец позвал какую-то тетку. Решили они вместе мне как-то помочь. Понимают, что мне что-то надо, а что именно, ну никак не сообразят. Пытаюсь объяснить, что надо не мне, а им, забрать эти мои копеечки. Хотя понимаю, что на двоих там явно не хватит. А они опять: «Чай продается на другой улице, они чай не пьют, только кофе. Может, я еще одну булку купить хочу?»

В общем, сгребла я свои монетки и пошла опять направо. Первый контакт как-то не удался.

И молчать я так долго тоже не привыкла. Хочется кому-то наконец рассказать, что я тоже по-ихнему умею!

Наконец вижу, дверь стеклянная, за ней вроде какие-то куртки, а в дверях тетка сидит. Начинаю вторую попытку общения. Улыбаюсь, как во всех книжках написано: «Можно, – говорю, – вещи туту вас посмотреть?»

Она плечами пожимает, ничего толком ответить не может. Ну, думаю, не буду внимания обращать. Может, она просто человек такой угрюмый. Прохожу к вешалке. Вещей немного и все какие-то немного как потрепанные. На всякий случай уточняю: «А померить можно?»

Тут она аж с места вскочила, замахала на меня и заговорила быстро-быстро. Понимаю, что отправляет дальше меня направо гулять. Несправедливо, хотя ее ношеные вещи я мерить и не собиралась, так, для поддержания разговора спросила.

Вот тебе и спецшкола! Там на дверях «Химчистка» было написано. Таких слов мы, конечно, не проходили. Ни к комсомолу, ни тем более к Томасу Манну это никакого отношения не имело. Это я уж вечером в словаре посмотрела. Во позор-то! Хорошо, я хоть этой надсмотрщице за грязными вещами не успела рассказать, что я из России.

Все! На сегодня хватит общения. У меня вроде гостиница называется «У Парка». Может, там парк есть, пойду туда гулять. Так что – налево! Только налево!

Не обманули. Действительно парк, причем дивный! С красивыми кустарниками, раскидистыми деревьями. Изумительной красоты газоны. Везде скамеечки, статуэточки. Я начала приходить в себя от дневных недоразумений. Посреди парка пруд. Над прудом плакучие ивы. Я останавливаюсь у пруда и замираю от этой красоты. Тишина, покой, природа! Вдруг – сильный всплеск, и из воды буквально вылетает золотая рыбка, мгновение, и она опять исчезает в воде.

– По-моему, это была золотая рыбка, или мне показалось? – раздается голос за моей спиной.

Оглядываюсь, рядом со мной стоит мужчина, такой среднестатистический немец, лет сорока пяти, ничем из себя не примечательный, но и не отталкивающий. Про меня он сразу понял, что иностранка. Не зря говорят, наших за границей видать сразу.

Тут уж у меня появилась возможность блеснуть своими знаниями и рассказать все, что знаю из нашей богатой школьной программы. Рассказываю, что в Ганновере первый раз и вообще в Германии была однажды, еще школьницей, так что все в новинку. Попросила совета, куда лучше завтра сходить. Он объяснил (такой сердобольный оказался, или делать ему совсем было нечего), что после обеда в субботу и воскресенье в Германии все закрыто, даже продуктовые магазины. Забота государства о людях. Нечего по очередям толкаться, давайте все на природу, на велосипеды высаживайтесь, на моторные лодки. Немцы, как правило, так и поступают, поэтому я никого и не встретила днем. Суббота же. Все уже куда-то высадились.

– А давайте я вам Ганновер сам покажу. Мне, правда, завтра к племяннику, у него День рождения, но до двенадцати я свободен. Я вам утром позвоню. У вас есть визитная карточка?

Я согласилась, все равно делать мне абсолютно нечего, и одной, прямо говоря, тяжеловато, несмотря на четкие инструкции подруги Зверевой. Жизнь постоянно выкидывает какие-то свои номера. Дала визитную карточку, он написал свое имя – Г. Рильке. Ну Рильке так Рильке.


Вечером я начала сильно сомневаться: а не ищу ли я приключений на собственную голову? А может, он маньяк? С чего это он мне город собрался показывать? И вообще, что я про него знаю? Только то, что у него есть племянник. И он ходит к нему на Дни рождения. Это его, конечно, характеризует с положительной стороны. Как-то бы надо ему дать понять, что я уже всем рассказала, что иду гулять по городу не одна, а с конкретной персоной. Короче, влипла. С такими мыслями и засыпаю.

Просыпаюсь от телефонного звонка. Шесть утра. Кого черт несет? Воскресенье. Люди совсем очумели. Ба! Да это же мой незабвенный Рильке, вот не спится человеку.

– Фрау Ронина, как мы вчера договаривались. Могу быть у вас через полчаса.

Прошу его хотя бы через час, надо ж еще оплаченный завтрак успеть съесть. Неизвестно же, как дальше пойдет с питанием.

Через час на дрожащих ногах с наклеенной улыбкой выхожу из гостиницы.

Передо мной распахивается дверца «Мерседеса». Так, куда-то будет увозить. Ну что ж, хотя бы на «Мерседесе», и то хлеб. Хотя мне от этого не легче. Я начинаю что-то нести на тему: «Ну какие ж люди в Германии, ну какие люди! Ну все готовы помочь, город показать. Я даже администратору в отеле про это рассказала». Типа, не думай, если что, меня сразу искать начнут!

Он, по-моему, ничего такого и не думал, а просто начал показывать мне город. Сначала по улицам провез, старый город показал. Причем периодически мы тащились очень медленно. Спрашиваю, в чем дело? Он говорит: «Ну, видите, знак стоит – «20», быстрее не положено». – «А почему здесь «20»?» – «А видите, какая мостовая, если быстрее ехать – резина на колесах изотрется».

Ну, думаю, если резина, то уж точно «30» ни за что не поедет. Короче, я уже поняла: похищать меня никто не собирается, действительно смотрим город, и я уже начала веселиться.

Привез меня в музей исторический. Отказываться неудобно, вроде из себя некультурную строить.

– В исторический, – говорю, – всегда мечтала.

Билеты покупает, ведет. Потом выясняется, что надо лезть на какую-то башню, с нее панорама всего города открывается. Лезем. На первом уровне все так видно хорошо, все обошли, рассмотрели. «Ну, – говорю, – полезли уже вниз (я вообще-то высоты сильно боюсь)». А он в ответ – билеты действительны и на второй уровень.

– Ну отсюда ж тоже все видно. Чего ноги-то ломать?

Смотрю, он насупился. Денег своих жалко.

– Если тебе не интересно, сам слазаю.

Пришлось лезть. С закрытыми глазами и с риском для жизни. Потом долго его благодарила, уж так понравилось, уж так понравилось. Он, между прочим, вместо исторического музея сад с орхидеями предлагал на выбор. Ну, я же бывшая комсомолка. Как я могла сказать, что цветочки мне интереснее истории города. Потом в городской парк повез. Я начала задумываться, а может, я должна денег за экскурсию заплатить? Но сколько, и как это сказать? Да и нет у меня, то есть, конечно, немного есть, но это уже все распланировано.

И тогда мне приходит в голову светлая мысль:

– Вот, – говорю, – вы, когда в Москве будете, я тоже вам там все-все покажу. И Красную площадь, и Царь-пушку И дальше на каждую его достопримечательность у меня был свой рассказ, что он должен увидеть в Москве с моей, и только моей, помощью.

Не очень я поняла, что ему было от меня надо, или он просто альтруист такой, а может, просто очень своим городом гордился и хотелось ему этим чувством с кем-то поделиться. А тут я под руку подвернулась! Бояться мне было нечего, ведь все началось с золотой рыбки!

Ровно в двенадцать Рильке привез меня к отелю. Я его очень благодарила, опять огласила весь список, что мы будем смотреть в Москве, и он поехал на День рождения к племяннику.

Звонка от г. Рильке не последовало.

Близкие люди

Прошу тебя, отдай, наконец, этого ребенка матери, что ты его все время носишь?

Ну почему, ну почему всех мужчин раздражают маленькие дети, особенно чужие! Мой муж, безусловно, исключением не является. Детей он любит не шибко.

То есть любит, но очень издалека. Дети должны быть. Это просто даже неприлично кому-то было бы сказать, что детей у нас нет. Ну и потом, наверное, важно знать, что имеется продолжатель рода. Особенно, если это мальчик. Мы нашего мальчика ждали шесть лет. Я безумно хотела ребенка. Муж тоже хотел и, мне казалось, так же безумно, как и я. Наверное, так оно и есть, просто у мужчин психология другая. Их принцип – дети должны быть, но они не должны мешать полноценной жизни и, тем более, полноценной работе. Когда наш ребенок родился раньше срока, и мы с ним были еще в роддоме, Сергей радостно мне сообщил:

– Как здорово, значит, мы сможем вместе поехать на медицинский конгресс в Рим!

О том, что ребенок еще в кислородной кроватке и весь в проводах, Сергей не думал. Главное, что сын есть и как-нибудь все образуется. Главное, мы его родили!

Где-то я читала, что многие мужчины начинают обращать внимание на детей лет с трех, когда с теми можно начинать общаться. Наверное, это наш вариант. Павлику трех лет еще нет. Так что поживем – увидим. Пока мы отдыхать в Турцию приехали без него. Его оставили на няню. По словам Сергея, ему с няней значительно лучше, чем с нами. (Интересно, чем это?) У меня в связи с этим отдыха полноценного не получается. Меня всю дорогу гложет чувство вины. Как же там без нас наш Павлик? А вдруг ему плохо, а вдруг няня его обижает, а вдруг он плачет? Поэтому наш отпуск я начала с того, что присмотрела себе молодую семью и ринулась ей всячески помогать. Совершенно очаровательные молодые ребята Марина и Артур отдыхали как раз с детьми, причем с двумя. Они себя, наоборот, убедили, что без детей отдых – это не отдых. Или Марина более настойчивой оказалась, чем я. Но итог – я без детей. Отдыхай, но с душевным дискомфортом. Она замотанная, уставшая, но дети с ней.

Причем у Артура отдых получается, он все больше в баре гадкое турецкое пиво потягивает, а бедная Маринка все время втроем – на руках семимесячный Ванечка, за юбку держится четырехлетняя Ира, в глазах у Марины – тоска.

Я как эту картину увидела, даже ничего спрашивать не стала, просто взяла ребенка на руки со словами: «Давай быстро в море». Марина поняла меня с полуслова, уговаривать ее не пришлось.

И вот теперь, когда я приходила на пляж, Марина стояла уже наготове, держа Ванечку на вытянутых руках. Я его ловила практически в полете, его мать в это время уже отплывала. Ваня минут пять удивлялся, минут пять радовался, а потом начинал слегка нервничать. В общей сложности у Марины было минут двадцать. Потом получалось уже неприлично: Ваня так орал, что нас с ним могли выгнать с пляжа. Марина выходила из моря другим человеком, с веселыми глазами и улыбкой на лице. И жизнь не казалась ей уже такой безысходной. Я же была абсолютно счастлива – пусть хоть не своему, так другому ребенку смогла помочь. А то, что он кричал и вертелся у меня в руках, так меня это вообще не волновало. Просто вот ведь парадокс. Если плачет твой собственный сын, вся изнервничаешься и из-за него, и из-за того, что он всем мешает. А здесь – ну абсолютно все равно. Правильно наши бабушки говорили – «золотая слеза не выкатится». Этим принципом, наверное, все няни руководствуются! Няня, няня, как там наш бедный Павлик? Вот они, две крайности – я и Марина. И обе мы не можем расслабиться и отдохнуть.

Главное, вокруг нас много иностранцев, и многие с маленькими детьми. Порой с совсем крошечками. И никто из них не нервничает. Натянули купальники, развалились на шезлонгах и отдыхают. И дети-то у них не орут. Ну, у них и собаки не лают! Все-таки как-то загадочно они живут, непонятно для нас. Наши мамаши живут в вечном страхе, что с детьми что-то случится, в лучшем случае они заболеют. И мы очень слабо умеем радоваться нашим детям в первые месяцы после рождения. Вся жизнь – от кормления до кормления, бесконечные бессонные ночи, и, как результат, безумная усталость и постоянное чувство раздражения. Почему иностранки все время рассказывают, какое удовольствие они испытывают от обязанностей мамы, выгоняют нянь, все делают сами, ловят каждый миг от общения с ребенком? Ведь у нас уже тоже есть и памперсы, и смеси, все, как у них. А головы остались наши, советские. Ничего-то с нами не поделаешь!

Вот и Маринка хотела по-европейски отдохнуть, приехала, как иностранка, со всеми детьми. Ну и что? Муж забутыливает, дети кричат и все время что-то просят. Короче, получилось все по-русски. Ну как тут не помочь?

Времени свободного навалом, целый день на пляже ничего не делаю, даже книжки читать лень. Наблюдаю за людьми. Очень интересное занятие.


Что-то моей любимой бабульки сегодня нет. Видно, не время еще. Муж мой пытается освоить буржуазный вид спорта – серфинг. Второй день пытается залезть на доску и при этом поднять парус. Ну как же человек мучается. Ну прямо жалко его. Значительно лучше, конечно, кататься на водном мотоцикле. Но дорого. Муж у меня бережливый, прокатился пару раз, а дальше жаба начала душить. Серфинг – бесплатный, так что будет лезть и дальше.

А вот и моя бабулька. Ну прелесть, а не женщина! На вид ей, думаю, под семьдесят. Но очень она спортивная. Всегда идет быстрым шагом, кидает полотенце на шезлонг и – в море. Плавает подолгу, потом ловко переодевается, замотавшись полотенцем, в сухой купальник и – под тент, читать книгу. Читает по-немецки – наш человек, надо познакомиться. Мы уже несколько дней друг другу киваем, улыбаемся, но в пространство друг друга не вторгаемся. Тоже, между прочим, одна из очень хороших черт иностранцев: они не навязчивы и не грузят тебя своими проблемами.

– А сегодня совсем не жарко, и ветерок такой приятный, – начинаю я по-немецки.

– Вы правы, – с радостью подхватывает она. – Надо же, вы по-немецки говорите, как это мило. По-немецки говорят сегодня так редко. А вы хорошо говорите.

Ну, тут я пускаю в ход набившую уже мне оскомину фразу про мою родную 66-ю школу с преподаванием ряда предметов на немецком языке.

– А где же ваш муж?

Я вот, кстати, тоже уже начала думать, а где же это наш муж? Обычно к этому времени он уже бросал свою доску и приходил со мной плавать в море. Неужели ему все-таки удалось встать, и он теперь плывет куда-то по волнам, представляя себя капитаном дальнего плавания?

Надо сходить проверить. Мой муж имеет обыкновение задумываться. Задумается и уплывет куда-нибудь. А я что буду делать? Ладно, подожду минут пятнадцать. Только знакомство завязала.

Я вообще люблю женщин в преклонном возрасте. Про молодых мне все понятно, как правило, они сейчас все одноклеточные, женщинам бальзаковского и постбальзаковского возраста, видимо, не интересна я, они со мной не общаются. Чувствуют во мне конкурентку. Зря, между прочим, они все значительно лучше меня. Возраст им только в плюс, а не в минус. Они умеют себя правильно подать, знают все свои достоинства, умеют их подчеркнуть, умеют быть хорошими собеседницами. Я у них учусь издали и тоже, в свое время, буду такой. (Ну, надеюсь.) А вот женщины более старшего возраста общаются со мной с удовольствием. Видимо, чувствуют мой неподдельный интерес. Хотя, что может быть интереснее жизненного опыта женщины, которая прожила длинный век. Я ни разу не ошиблась, завязывая подобные знакомства, и всегда бывала вознаграждена какой-нибудь удивительной историей.

– Мой муж обучается серфингу, он у меня очень спортивный. Правда, пока у него не очень получается, но он очень упорный.

– Ну как же не получается, я видела, как он лихо шел под парусом!

– Боже, вы же уже здесь минут двадцать! Куда же он уплыл-то?

– Ну не волнуйтесь вы так. Видите, сколько здесь лодок со спасателями. Никому никуда уплыть не дадут!

Ну ладно, значит, пообщаемся.

– А вы здесь одна отдыхаете?

– Нет, я с другом. Меня зовут Анна, а вас?

– Елена, очень приятно. Он, наверное, не очень морской человек. Я всегда только вас вижу. Вы, кстати, прекрасно плаваете. И вообще необыкновенно спортивный человек. И бегаете каждое утро. Да вы даже ходить медленно не умеете, все у вас быстрым шагом. Как вам удается сохранять такую прекрасную форму?

Анна улыбается. Я вижу, что ей приятны мои слова, и она знает себе цену.

Таких женщин, как она, нельзя назвать красавицами. Но они подкупают очаровательной улыбкой, легкой походкой, стройной фигурой. Даже в таком возрасте. И вообще, если женщина улыбчива и жизнерадостна, ни о каком ее возрасте речи не будет никогда.

– Спасибо. Я с детства дружу со спортом, занималась плаваньем, даже одно время могла пойти в большой спорт, но потом решила, что это не для меня. Я человек обширных интересов и не хотелось замыкаться только на этом. Но плавать очень люблю, хожу в бассейн. Зимой обязательно – лыжи. Я живу под Веной, у нас прекрасная природа, подолгу гуляю в лесу и зимой, и летом. У меня небольшой сад, много цветов. Это требует тоже много забот, и, между прочим, физическая нагрузка достаточно приличная! Так что все просто – здоровый образ жизни, свежий воздух, много движения. И с улыбкой смотреть на все происходящее – вот, пожалуй, и весь мой секрет!

– Анна, у вас большая семья?

– Да, но это семья моей сестры. У нее двое взрослых детей, внуки уже есть. Так получилось, что я живу их интересами. Их заботы – это мои заботы, а их радость – наша общая радость. Со своей семьей как-то не получилось. Сначала училась, потом делала карьеру. Я по специальности экономист, и всегда очень любила свою работу. Цифры меня буквально завораживают, в них есть какая-то потрясающая гармония. Работа была для меня всем. Да, честно говоря, особенно замуж никто и не предлагал. Знаете, Елена, я всегда была для мужчин хорошим другом, а женились они на других. Я уже нахожусь в таком возрасте, что могу этого не скрывать. Поняла, что не только это в жизни важно. Конечно, и детей хотелось, и мужа. Но я помогала много своей сестре, и с внуками возилась, и сейчас живу их интересами. По прошествии времени понимаю, что все было правильно в моей жизни, стараюсь ни о чем не жалеть и смотреть вперед. Думаю, там еще много интересного!

– Про сестру – это мне знакомо, у меня тоже сестра, старшая. Мы с ней очень дружны, жить друг без друга не можем. Но все-таки, Анна, отдыхаете вы с другом!

Анна тяжело вздыхает:

– Не знаю, что вам на это и сказать. Я так устала, и вся эта история так давит на меня. Если я вас не сильно напрягу, то могу рассказать, что может произойти с нами – женщинами – на старости лет.

– Ну, про старость – это вы загнули! Конечно, я вся – внимание!

– Знаете, Елена, я оказалась в ужасной ситуации! Не представляю даже, как из нее выйти. Да, приехала с другом, теперь не знаю, куда его деть, зачем мне это все нужно, и как эту историю закончить. Сама, конечно, виновата, такую кашу заварила, а теперь понимаю, что мне все это не надо. Знаете, умные люди говорят, что если тебе что-нибудь очень хочется, подумай, что ты с этим будешь делать, если получишь. Вот это про меня. Я не подумала. Да и как я предположить-то могла? Ой, я уж замучила вас своими загадками. Расскажу по порядку. Попробую, во всяком случае, эмоции меня просто захлестывают.

Да, я отдыхаю с другом. Он старше меня на двенадцать лет, то есть ему немного за восемьдесят. Познакомились мы давно, и восемь лет я его ждала. Да, да, не делайте такие удивленные глаза. Райнер работает в филиале нашей фирмы в Зальцбурге. Была большая плановая финансовая проверка. Ее поручили провести мне. На самом деле это тяжелая бумажная работа. Нужно вникнуть, разобраться, сверить с нормативными документами. Райнера дали мне в помощь. Одной разобраться тяжелее, и потом человек, который непосредственно делает эти документы, действительно может быть очень полезен. Не нужно много времени, чтобы найти тот или другой документ, понять, откуда взялась та или другая цифра и т. д. Я влюбилась в него сразу. Да, да, моя милая, влюбляешься в любом возрасте. И все происходит точно так же, как в молодости, и дух захватывает, и сердце в пятки падает, и голос дрожит. Он был необыкновенно красив – высокий, с прекрасной фигурой, необыкновенно обаятельный. Думаю, он разбил немало женских сердец. Не сомневайтесь, Елена, и в семьдесят лет мужчина может заворожить женщину! Работы было много, сроки жесткие, и когда, наконец, закончили, он пригласил меня в ресторан. Естественно, он был женат, дети взрослые. Про жену особо не распространялся, но мне было понятно, что люди прожили жизнь, и все это не мое и не про меня. Пили вино, смеялись, мне было легко и приятно, я чувствовала, что и ему неплохо. Потом были телефонные звонки вроде по работе, а вроде бы и нет. Потом он приехал в наш головной офис, в командировку. Мне тогда показалось, что это были самые счастливые дни моей жизни. Я зачеркнула все и стала жить только его звонками, его редкими приездами. Мы виделись при каждой малейшей возможности. Было это нечасто, раз в два-три месяца. Я просто заболела этой любовью. Безумно страдала, что принадлежит он другой женщине. Райнер уверял меня, что его жизнь тоже очень изменилась, наконец-то он встретил близкого человека, человека, с которым ему интересно, и рано или поздно мы должны быть вместе.

И так потекли годы. В какой-то момент я стала понимать, что жизнь-то свою я изменила не в лучшую сторону. Вместо бассейна я сижу дома и смотрю на телефон, позвонит – не позвонит, праздники в семье моей сестры меня перестали радовать, потому что я думала о нем, о том, что он с женой, и настроение сразу портилось. Я стала раздражительной, нервной. Порой приходили мысли, а нужно ли мне это все? Что это за жизнь за дверью чужой семьи? А где же я сама с моими интересами, с моей активной жизнью и активной позицией? Райнер мгновенно чувствовал перемену в моем настроении, приезжал, уверял, что я ему нужна и что все как-нибудь образуется.

В один прекрасный день я поняла, что надорвалась, и если не поставлю точку во всей этой истории, то просто сойду с ума. Мне удалось это сделать. Не буду рассказывать, как боролась с собой, со своими мыслями, но выжила, вылечилась, увидела снова, что жизнь прекрасна. А через год он приехал опять, рассказал, что умерла его жена, и предложил мне переехать к нему.

Скажу тебе честно, девочка моя, в глубине души я его ждала, моя любовь не умерла, я просто запрятала ее очень глубоко. Но она, как мячик, выпрыгнула из моей груди, как только он надавил на болевые точки. Я не сомневалась ни минуты. Отметить начало нашей новой жизни мы решили поездкой сюда, на этот курорт. Я приехала на своей машине к нему, и из Зальцбурга мы вылетели уже вместе.

О том, какую я сделала ошибку, поняла на третий день. Елена, это кошмар, это абсолютно не мой человек! Он живет в другом жизненном ритме. Я не могла об этом знать. Он поздно встает, его раздражают мои утренние пробежки, мои далекие заплывы. Его раздражает вообще все – обилие людей, обилие детей, шум, жара. У него постоянно плохое настроение. Через неделю он еще и заболел, причем сильно, есть подозрение на воспаление легких. Самое ужасное, что мне его даже не жалко, во мне только глухое раздражение и обида на себя за то, что я не смогла разобраться ни в человеке, ни в ситуации. Боже, что мне делать? А если он умрет, как я заберу свою машину из его гаража? И вообще, вы даже не представляете, как я хочу вернуться к моей прежней жизни. Не нужно мне ничего. Дрожь пробегает по телу от того, что я чуть было все не поменяла.

– Да, Анна, история! А вы с Райнером-то уже объяснились?

– А ему тоже все ясно. Никаких иллюзий. Он всю дорогу рассказывает о том, что бы сейчас делала его жена, как бы она за ним ухаживала, и вообще, будь она жива, он никогда бы не заболел. А я абсолютно не приспособлена к совместной жизни. И вы знаете, он абсолютно прав. Уж к жизни с ним я точно не приспособлена. Понимание того, что любовь – не самое важное, пришло с опозданием.

Анна вздыхает, но, как мне кажется, уже с некоторым облегчением. Ей удалось выговориться. Представляю, как она ходила с грузом этих мыслей!

– А что, Анна, главное?

– А вы знаете, главное – это все-таки хотеть быть вместе и поэтому постоянно идти друг другу навстречу, прислушиваться друг к другу. Еще важно быть доброжелательным, побольше улыбаться и, если чувствуешь, что что-то не выходит, превратить все в шутку. Вот так, моя милая!

– Да, просто книгу написать можно. Анна, держитесь, вы абсолютно правы, думайте о себе. Мужчины такие эгоисты! Попробуйте побыть эгоисткой тоже!


Ой, кто это? Это же мой муж – покоритель морских далей. Между прочим, прошло почти два часа.

– Сережа, как ты?

– И не говори, туда плыл, плыл, когда обратно решил повернуть, понял, что могу плыть только в одну сторону, от берега. Хорошо, спасатели рядом были.

В один из вечеров я увидела Анну в ресторане с Райнером. Ничего не скажешь, действительно было во что влюбиться. Они мило беседовали за бокалом вина. Со стороны ничего не поймешь. Немцы никогда внешне не демонстрируют своих настоящих чувств. Это не принято.

В последний день отмечали наш отъезд. Как всегда, Ваня кочевал с одних рук на другие. Мой муж уже смирился и воспринимал эту ситуацию как данность. Маринка благодарила своих детей за то, что они не заболели. Это было, видимо, самое яркое впечатление от этого отпуска.

Через какое-то время Артур был в командировке в Москве, заехал к нам с грудой подарков. То есть все-таки из-за стойки бара ему было видно, как я самоотверженно помогала его жене.

От Анны я получила письмо. Она рассказывала о внучках, о погоде, об экономическом кризисе в Германии. О Райнере не было ни слова.

По Ленинским местам, или «Неделя имени меня»

Сверху это очень напоминает бархатную бумагу. Как будто кто-то взял лист и измял. И вот видишь причудливые изгибы, темнеющие впадины и изломанный рисунок гребней. И цвет, главное, цвет! Такой глубокий малахитовый, очень насыщенный. Никогда такого не видела. Но вот уже издалека появляется Женевское озеро, и я понимаю, что никакая это не бархатная бумага, это Швейцарские Альпы, а я сижу в самолете, смотрю в окно и через 20 минут буду в Женеве. Поверить в это пока не могу, поэтому пока все-таки горы для меня – это скомканная (правда, очень красиво и эстетично) бархатная бумага, а Женевское озеро – это маленькая лужица со струей воды посередине. Неужели это все-таки я, и я опять сижу в самолете, и я опять лечу за границу?


Да, нельзя детей рожать в преклонном возрасте. Все-таки это выбивает. Шутка ли, родить почти в тридцать шесть лет! Да с разницей детей в четырнадцать лет! А ведь казалось, ну что тут такого?! Тридцать шесть лет не возраст, дети – это счастье, двое детей – это тот минимум, который должен быть у любой женщины, и я наконец могу подарить ребенка своему мужу. Тем более мальчика, тем более продолжателя фамилии. О том, что это тяжело, я забыла, о том, что мне не 20 лет, я не задумывалась, того, что не все дети идеальные, как мой старший сын, я не понимала. Единственное, о чем я думала во время беременности, это какая у моего малыша будет коляска. Требование к коляске было одно: она должна быть легкой и просто складываться. Главное предназначение коляски – она должна входить в самолет. И еще, конечно, рюкзачок, там будет сидеть мой ребенок. Я считала себя такой прогрессивной бизнес-леди, что дома задерживаться не собиралась; родится ребенок, посажу его в рюкзачок, и сразу в самолет. Ребенок помешать не может, он меня только лишь украсит. Такая молодая многодетная мама, все успевает: и детей рожать, и бизнесом заниматься, и дети все время с ней. Ну просто-таки идеальная картинка.

Но я же ее не придумала! Я же все это вижу у моих иностранных подружек. У них же дети все время с ними: в самолетах, в ресторанах, на отдыхе! Никто никому не мешает, все счастливы. Почему у меня должно быть по-другому? А ни почему. И не будет. И у меня будет точно так. И я буду тоже современная, спокойная, эмансипированная, буду сама собой гордиться и всем докажу, что старые времена прошли. Теперь и у нас все по-другому. Детей не пеленаем, пеленки не стираем, фотографироваться начинаем с роддома. Никаких предрассудков. Все!

Как говорил один мой старинный друг, ошиблась я жестоко!

Во-первых, во время беременности я жутко комплексовала из-за своего, прямо скажем, далеко не юного возраста. И как я ни старалась себя украсить всевозможными заморскими нарядами, все равно с гордостью свой живот я носить не могла. Мне казалось, что все вокруг думали: «Ну куда лезет эта старая дура? В ее возрасте нужно уже на печке сидеть и деньги на старость копить!»

Чувствовала я себя не очень хорошо, мой муж машину водил как-то рывками (я думала, естественно, что специально), поэтому ездила на работу на метро. Так мы и жили, вместе выходили из дома, он садился в машину, а я шла на метро.

На работу приезжали практически одновременно, вместе открывали дверь и шли в один кабинет. Я к тому времени – уже обиженная на весь белый свет, мой муж – в недоумении, чем это я так расстроена, может, меня кто обидел?

Обидела меня беременность, все беременные очень обидчивые, это у них такое стойкое физическое состояние. Ну а на кого обижаться? Ну, конечно, на собственного мужа! Ну вот почему он не спрашивает меня каждые пять минут, как я себя чувствую? Нет, лучше пусть он меня спрашивает каждую минуту. Или вот почему опять не заметил, что на мне новая кофта? Ну неужели трудно каждое утро говорить: «Ну какая же ты у меня красавица!»

Ну не можешь про кофты запомнить, ладно, у меня их действительно много, ошибиться можно. А просто, не уточняя: «А кофточка тебе эта идет, ну просто супер. И живот не очень большой и тебя даже украшает. И вообще, за тот час, что без тебя в машине ехал, так соскучился, так за тебя волновался. Как хорошо, что мы опять вместе».

Вот что, сложно произнести эти три предложения? Можно их даже наизусть выучить и каждый раз аккуратно повторять. Я даже не замечу, что они одни и те же! Все равно приятно будет, и на душе будет сразу легко и спокойно.

Нет, идет к нашему кабинету и сосредоточенно о чем-то думает. Видимо – не обо мне. Ну почему не обо мне? И вообще, о чем тогда? Наверное, о работе. Ну ты подумай одну минуту обо мне, мне про это кратко расскажи и думай потом себе опять про работу! И я сразу стану само спокойствие и истериками тебя донимать не буду! Нет, никак и ничего не получается.

Мои фантазии постоянно разбиваются об унылую реальность.

– Лена, у тебя плохое настроение? – Боже, ну с чего же оно хорошим-то будет?! Можно, конечно, все мои мысли сейчас повторить вслух, можно записать то, что он будет мне говорить каждое утро, на бумажке и давать ему зачитывать каждый день. Но наверное, не поможет, наверное, все равно найду, на что обидеться. Наверняка зачитывать будет не с теми интонациями, как мне бы хотелось. Грустно. Как там у Лермонтова: «И скучно и грустно, и некому руку подать / В минуту душевной невзгоды…» – во-во, невзгода – это у меня, нет, ну как же верно сказал Лермонтов, как будто сам беременным был!

– Лена, нужно позвонить в Германию.

Опять за свое! А слова любви, а забота? Ведь целый час не виделись.

Может, плюнуть на все? И начать жизнь заново? Заново, наверное, будет все-таки сложновато. Беременной-то… Ладно, буду в Германию звонить, видно, все беременные одинаково депрессивно недоверчивы к своим мужьям, а все мужья беременных совершенно не понимают, что жизнь уже изменилась. Ребенка еще нет, а жизнь уже другая, реагировать надо на все по-другому, начинать постоянно рассказывать своей жене о том, как он, то есть муж, счастлив и как благодарен своей жене.

Да, мужьям этого не понять, не тонкие они натуры, не тонкие. Просто даже черствые. Что там про них в книжках пишут? Они с Марса, а мы с Венеры? Жаль, нельзя никак сейчас на Венеру. Ну да ладно, мне бы, главное, ребенка родить. А там я его в рюкзачок и вперед, покорять новые горизонты. Будет себя муж и дальше так же безрадостно вести, мы и без мужа обойдемся. Сейчас, конечно, сложно. Чувство незащищенности очень острое. И потом, кого же я буду все время пилить? И он останется недопиленным? Не выйдет! Пусть дальше терпит, в конце концов, его же ребенок!


Роды были преждевременными, очень тяжелыми. «Скорую» вызывала себе сама, в роддом привезли не в тот, который лучший, а в тот, который самый близкий к дому. Задача была – довезти, успеть, спасти.

Довезли, успели, спасли. С трудом. Обоих.

И все, про рюкзачок я забыла сразу. Тот животный ужас, который я испытала при мысли, что мой сын мог не родиться, сразу пригвоздил меня к земле. Я почти перестала соображать, и из этого состояния меня вся семья вытаскивала месяцев шесть, если не больше.

Муж тоже от семьи не отставал, даже, можно сказать, был на передовой. Вставал со мной ночью, переодевал ребенка, подогревал смеси, просто сидел рядом, пока я кормила Павлика. Для меня это было очень важно. Я думала, ну вот, наконец, в нем проснулся отец. Да и пора, ведь уже за тридцать. Как раз тот возраст, когда мужчина начинает понимать, что есть семья, что есть дети.

Да. Отец-то в нем проснулся, но соображать, видимо, со сна, так до конца еще и не начал. Ведь все же люди по-разному просыпаются. Вот я просыпаюсь, и сразу включаю все мысли, сразу сосредоточиваюсь на все сто процентов: что, когда, зачем. Наш старший сын, просыпаясь, всегда ненавидит весь белый свет. И так он всех ненавидит примерно до обеда. Сергей же, проснувшись, находится в прострации. То есть вроде уже ходит, готовит завтрак, ест, но разговаривать с ним бесполезно. Не добьешься ничего. Видимо, тот самый отец в нем тоже просыпался немного заторможенным. То есть как бы уже этот отец не спит, но того, что у него родился сын, пока до конца не понял, а главное, еще не сумел полюбить так, чтобы до боли в сердце, чтобы ни вздохнуть, ни выдохнуть. Пока проснулись только гордость за то, что наследник родился, и мысль о том, что это очень даже хорошо, и что родители основную задачу перед ребенком выполнили, то есть его родили.


Главное в нашей семье всегда было – работа. Кто не работает, тот не ест. Если я хочу есть и дальше, нужно идти работать. Так решил мой муж. Что значит, ребенок маленький? Полгода – это ребенок не маленький. Это вполне самостоятельный ребенок. Жалко, конечно, что работать пока точно не может, но зато вполне может перейти на попечение няни. Бороться с не до конца проснувшимся сознанием отцовства было бесполезно. Если мой муж что-то придумал, то это просто так из него не выбьешь. Хотя любую другую мысль все-таки выбить, наверное, можно, но только не про работу. Это святое и главное. Пытаясь все-таки сделать мне что-то приятное и облегчить мой переход из непривычной мне роли кормящей матери в привычную роль бизнес-леди, непрерывно ранее разъезжавшей по всей Европе, Сергей предложил мне выбрать какое-нибудь путешествие на неделю. Он останется с Павликом, а по приезде мы дружно и с хорошим настроением будем совместно зарабатывать нам на пропитание.


– Швейцария, – не задумываясь, ответила я.

– Леночка, ты выбрала очень дорогую страну, может, подумаешь еще? Почему бы тебе не съездить в Чехию?

– Потому что, если ты не согласишься со Швейцарией, я выберу Японию, – зловеще прошипела я. Муж понял всю серьезность моего настроя и тут же согласился со Швейцарией.

О Швейцарии я мечтала давно и хотелось побывать везде: и в Женеве, и в Цюрихе, и в Лозанне, и в Давосе. Вот с таким вот маршрутом «по Ленинским местам» я пришла в турагентство.


В турагентстве я пыталась сбивчиво рассказать, что я хочу – и про Швейцарию, и про Ленина, но постоянно в рассказе сбивалась на Павлика. Менеджер смотрела на меня с жалостью.

– Вы знаете, мы вас отправим на два дня в Женеву, а потом давайте вы поедете в санаторий на Швейцарские озера в дивной красоты город Ивердон. Мне кажется, вам нужно просто отдохнуть, без всяких экскурсий. Спокойненько так поплавать в термальных источниках, посмотреть на горы, полежать на процедурах.

Да, видно, впечатление я произвожу не очень, раз меня совершенно незнакомым людям сразу хочется куда-нибудь сложить.

– А как же путешествия, а Ленин?

– А Ленин как раз очень любил Женеву и много раз там бывал. В Ивердоне, правда, не был, но главное, что вы там побываете. Через два дня пребывания там вы полностью отключитесь, забудете про Ленина, – продолжала зомбировать меня туроператор.

Я еще немного слабо посопротивлялась. Нам ведь как хочется? Заплатив один раз, причем не очень много, получить сразу все и по полной программе. Туристический менеджер была непреклонна.

– Да вы не отдохнете совсем! По Швейцарии переезды достаточно длительные, до вокзалов добираться не очень удобно. Да и сами подумайте, только чемоданы собирать-разбирать сколько раз нужно будет? Ну послушайтесь вы моего совета! А в Цюрих вы еще съездите. Например, на горнолыжный курорт, но потом. Отправим мы вас еще и с мужем, и с семьей, а сейчас отдохните немного, поживите эту недельку для себя. Еще благодарить меня будете.

Соображаю я еще, конечно, туговато, но понимаю, что тетка действительно хочет мне добра. Могла бы ведь отправить меня туда, куда я говорю, не вникая. А вот ей не все равно, пытается сделать что-нибудь для меня хорошее. Ну что ж, в Женеву так в Женеву. Попробуем забыть про Павлика, про роды, про обиды и прямо так и поедем. Пусть мои «Ленинские места» будут в Женеве!


Выхожу из Женевского аэропорта, еще не до конца понимая, где я, что я, и неужели это я?


Так же, не понимая, что это я, я полгода в кроссовках и джинсах, зимой и летом одним цветом, возила коляску по Измайловскому лесу. И точно так же думала: «Как это я здесь оказалась? Почему я не в деловом костюме, где мои туфли на высоких каблуках и дорогие украшения? И когда начнутся очередные деловые переговоры?» Переговоров не было. Вся жизнь свелась к кормлениям, прогулкам, вечному недосыпу и хронической усталости. Как сказал мне мой любящий папа:

– Ты же умная женщина! Зачем тебе все это было надо? Ведь все вроде было хорошо и на работе, и дома, и Антону уже четырнадцать лет. Можно практически начинать жить для себя. И тут, на тебе, все с самого начала. Пеленки, распашонки, бессонные ночи.

– Пап, зато у меня двое детей. Нас же с Наташей двое. Смотри, какие мы дружные. И потом, вспомни себя, все про тебя знаю, как ты на мое появление на свет реагировал. Тоже отмахивался как мог, а потом понял, что я твое самое большое счастье в жизни. Или не так?

– Это ты права. Ой, ну ладно. Помереть ведь через этого ребенка могла!

– Ну не померла же! Все, папа. Ты же меня знаешь. Я справлюсь. И все будет хорошо. Еще не будешь своей жизни без этого Павлика представлять!

Как всегда за границей – ровные ряды такси, никакого народа, никакой очереди. Из первой машины выскакивает водитель, забирает мой чемодан и распахивает передо мной заднюю дверь машины. Именно заднюю, а не переднюю. И тут, наконец, до меня дошло. А ведь я в Женеве. Я В ЖЕНЕВЕ! ОДНА! БЕЗ КОЛЯСКИ!

И я опять в форме, красивая, хорошо одетая, с макияжем, с легким запахом парфюма. И эту неделю я посвящаю себе. Это будет «неделя имени меня»! При чем здесь Ленин? Я буду ходить по магазинам, по хорошим ресторанам, гулять, наслаждаться свободой. Еще я буду спать. Спать, не вскакивая по ночам. И ходить по улицам просто так, неторопливо. Причем одна, не толкая перед собой коляску одной рукой и не гремя погремушкой в другой. Это ж какая-то совсем нереальная жизнь! Или такое бывает? Ну вот же, вот, это уже есть, это уже со мной!


В гостинице у меня всего тридцать минут, чтобы распаковать чемоданы, и внизу меня ждет русскоговорящий гид.

Миловидная женщина средних лет, которую зовут Тамара, пытается показать мне как можно больше достопримечательностей Женевы, с цифрами и датами. Мне все это удержать в голове трудно. Даже трудно воспринять. Единственное, что воспринимается:

– В Женеве можно пить воду из-под крана и нужно обязательно попробовать жареные каштаны.

Пытаюсь при каждом удобном случае Тамару прервать и рассказать то, что действительно интересно. А что может быть интереснее моего маленького сына? Ну действительно, сколько можно слушать про замечательных людей и революционные события? И про Ленина Тамара не так часто упоминает. Опять я про этого Ленина. Вроде и в Женеве, и одна, а вылечиться до конца ну никак не могу: или про Павлика думаю, а когда пытаюсь отвлечься, то сразу про Ленина. Это во мне мой папа партийный говорит.

Тамара мягко мои комментарии отметает, и опять про события разные пытается мне втолковать. Очень настойчивая женщина! Ну и пусть себе говорит! А мне просто приятно идти рядом с ней, дышать женевским воздухом, наслаждаться хорошей погодой и радоваться, радоваться жизни.


Следующий день у меня, по плану туркомпании, свободный. Ну что ж, рванем по магазинам! Посмотрим на пресловутое швейцарское качество. В первом же магазине я столкнулась с моей знакомой, Тамарой. Неужели опять про забастовки начнет рассказывать?

– Лена, ну надо же, а вас обувь интересует?

– Нет, меня все интересует, просто этот магазин первый по ходу оказался. Тамар, а что тут покупать-то вообще надо, и куда нестись сначала, а то я завтра уже на воды – психику лечить?

– У меня вообще-то сегодня абсолютно свободный день, и были планы подарки родственникам купить. Пошли вместе?

– Конечно, пошли!

– С каких магазинов начнем?

– С каких! Конечно, с детских!

Часа через два Тамара заявила:

– Все, хватит, сколько можно покупать детских вещей? Вы, Лена, себе хоть что-нибудь купили? Вы сюда зачем приехали? Вы мне что рассказывали? Отрываемся, все забываем, думаем только про себя. Ну-ка, быстро забыли про детей, про мужа, ну-ка, взяли себя в руки и накупили себе всякого барахла! Давай хоть мерить что-нибудь начнем. И вообще, пойдем в «Тати»!

Последнюю фразу Тамара произнесла заговорщическим шепотом.

– А «тати» – это что?

– Это такой магазин дешевых вещей. Ходить туда ужас как неприлично. Никто никогда не сознается, что там бывает! А бывают все. Знаешь, сколько в этих швейцарцах понта? Они-де только все в дорогих магазинах да за бешеные деньги покупают. А я то одного, то другого в «Тати» встречаю, стоят, в кучах роются. Главное, что здесь стыдного-то? В этих кучах можно найти совершенно очаровательные вещи, и качество отменное. Вообще швейцарцы люди прагматичные, и, если постараться, можно очень много чего купить значительно дешевле. Страна действительно дорогая. Переплачивать неохота. Вот здесь, например, можно многие продукты купить со скидкой. Если у них истек срок годности.

– Тухлые, что ли?

– Почему же тухлые-то, – с обидой говорит Тамара. – Это в Союзе если даже свежее, уже немножко тухлое, а здесь вообще все по-другому. Никто никого не обманывает. Просто если мясо привезли вечером, а продавать начали утром, могут скидку и до тридцати процентов сделать. Представляешь, как здорово. Или зелень два часа на улице полежала. Мне какая разница, я все равно ее мыть буду. А тоже дешевле получается.

Да, вот у людей проблемы, бегай от лавки к лавке целый день и время засекай. Тут тридцать процентов, тут двадцать. Прямо спорт такой.

– Ну что ж, Тамар, давай в «Тати». Начнем мерить. Обещаю!


В «Тати» я и сама заразилась всеобщим ажиотажем. Тоже рылась, мерила и в итоге очень даже неплохо приоделась. А главное, мне удалось отключиться, я поняла, что целых полчаса не думала про Павлика. А это при моем воспаленном мозге уже результат!

– Лена, ты куда пошла?! – с ужасом схватила меня за руку Тамара.

– А что, мы вроде все купили?

– Пакет, с этим пакетом нельзя ходить. Все же поймут, что мы в «Тати» были!

Сама Тамара не швейцарка, у нее муж в представительстве Аэрофлота работает. Она так – экскурсии, музеи, а в перерывах, конечно, продуктовые лавки, магазины, расчет процентов. То есть жизнь заполнена до предела.

– Ой, Лен, с сыном, конечно, проблемы. У них тут какая-то новая мода. Подруга должна быть старше. Причем не на два года, а на двадцать!

– Как это?

– Ну мода, я же говорю.

– Тамар, какая мода странная!

– И не говори, вообще у них все тут странное, семь лет живу, все никак не привыкну. Чисто, конечно, прямо стерильно.

– Да-да, и воду можно из-под крана. – Пусть думает, что я ее экскурсию внимательно слушала.

– А так по Союзу скучаем, конечно.

– Вот я уже тоже начинаю скучать.

– Ты что?! Ты это брось! Тебе же завтра на курорт. Не выдумывай, выкинь семью из головы и отдохни, расслабься. Ведь сейчас обратно приедешь, и все, жизнь закрутит, опять дети, муж. Будешь потом вспоминать и жалеть, что не отдохнула как следует. А Ивердон – место роскошное, можно даже сказать, элитное. Бассейны, SPA, процедуры всякие. Воздух кристально чистый. Гулять будешь, есть вкусно. Знаешь, какой там хлеб с маслинами вкусный? Попробуй обязательно. С твоей фигурой можно. Это мне – сто раз подумаешь сначала. Я уже такие вещи стараюсь не покупать, а то как куплю, так батон одна и съем. Кошмар.

– Тамар, а Ленин-то в Ивердоне был?

– Ленин в Ивердоне не был. – Тамара смотрит на меня с жалостью, как та приятная тетка из турфирмы. И действительно, что это меня на Ленине-то заклинило? Не буду больше ни у кого про него спрашивать. Буду мемориальные доски читать, может, сама его следы где-нибудь найду. А то как-то получится – зря в Швейцарию ездила. (Все-таки с головой еще не совсем. Но, главное, я уже про себя начала все адекватно понимать!)


Вечером с удовольствием гуляла вокруг Женевского озера. Тамара побежала домой, кормить мужа уцененной едой и спасать сына от престарелых невест. А я смотрела на дома, на людей. На людей было интересней. Потому что, ну что – дома? В каждом доме банк и аптека. Ну просто в каждом! А люди интересные, особенно тетки, все сплошь в деловых костюмах. Юбки до колена, независимо от возраста, из-под юбки ножки такие сухонькие, кривенькие, туфли на устойчивом каблуке. На лице тонна качественного швейцарского макияжа, золота тоже тонна. И духи. Вот пройдет мимо такая тетка, и просто можно задохнуться. Это как же нужно облиться, чтоб от тебя так пахло, причем на улице? Ну, наверное, опять же качественный швейцарский продукт. У меня вот так никогда не получается. Утром надушишься, а к обеду уже ничем не пахнет. Понятное дело, не в Швейцариях покупалось!


Тамара оказалась права. Ивердон оказался дивным местом. С нетронутой природой. Горы, озеро, зелень. Невероятной красоты частные домики. Земли совсем мало, около каждого домика, ну, может, метра по четыре, и каждый такой кусочек – ну прямо японский сад. Да, куда там нашим грядкам с возделанными огородными культурами. Наверное, нам просто не понять, зачем высаживать что-то ненужное. Эти же камни да цветочки ни съесть нельзя, ни продать. А может, это потому, что у них очень земли мало. Ну что сделаешь с двумя метрами? Что там сначала сажать – картошку или морковку? Видимо, не решив, что все-таки важнее, швейцарцы и решили лучше высадить красоту. И ведь действительно лучше. Ничего, я думаю, у нас тоже так будет. Только не на двух метрах, а на гектаре. С нашим-то размахом. Будем разбивать дворцовые сады!


Хлеб и правда оказался фантастический. Съесть можно сразу и два батона. Правда, за батонами приходилось бежать специально в ближайший гастроном. В элитном ресторане отеля хлеба не давали вообще. Там в основном давали эксклюзивную французскую еду. Все красиво, официанты в ливреях, по двое стоят, склонившись над тобой, ждут, когда ты по достоинству начнешь оценивать их специфическую еду и восхищаться ею. Восхищаться надо громко, практически хлопать в ладоши. Только тогда удовлетворенные официанты отвалят от стола. Чем восхищаться, понятно, правда, не очень. Обычно на огромной тарелке посередине лежало что-нибудь совсем маленькое, но красиво украшенное. Хорошо, что удалось тот гастроном найти. Натрескаешься перед ужином хлеба с маслинами, и на сытый желудок уже и восхищаться их изысками можно.

А то в первый день лицо у меня, конечно, было кислое при виде красивой, но полупустой тарелки. Ну я же сюда, в конце концов, есть пришла, а не любоваться! Пообедать днем, в связи в переездом из Женевы, не успела. Ну, думаю, ничего, поем за ужином в их шикарном ресторане. А там все при свечах, неторопливо. После заказа сидела минут сорок, ждала, когда повар специально для меня свое чудо сотворит. Поэтому когда, наконец, важно пришли два официанта, поставили передо мной огромную тарелку, накрытую крышкой, а под крышкой оказалась одна креветка, красиво украшенная веточкой салата, я думала, что прямо крышкой в этих официантов и запушу. Их спасло только мое дикое недоумение и голодное бессилие. Все-таки, наверное, я надеялась, что это только гарнир или комплимент от шеф-повара. Когда поняла, в чем дело, они уже сбежали.

Ну а в последующие дни я предварительно наедалась хлеба, и в ресторан ходить стало веселее. Уже можно было по сторонам посмотреть, на народ.

Народ был только по сторонам. Мое одиночество строго охраняли. Мадам приехала одна, значит – хочет покоя и уединения. Тоже как-то не по-нашему. То есть это был, конечно, стопроцентно мой вариант, я-то за этим именно и приехала. Но была бы на моем месте другая мадам, она бы явно расстроилась. Думаю, у нее были бы совсем другие планы. Программа максимум – приехав одной, уехать вдвоем, программа минимум – хотя бы не одной провести эту неделю. В этом же санатории все было очень благопристойно: отдыхали только с супругами. Все ходят парами, причем за руку, причем с любовью глядя друг на друга. Как будто люди не двадцать лет живут вместе, а только встретились и страстно друг в друга влюбились. Неужели так возможно? Вот у нас мужа и жену на отдыхе сразу можно отличить от любовников. Если друг к другу задом сидят и никогда друг с другом не разговаривают, а все время книжки читают, значит, муж и жена. А если общаются непрерывно, значит, любовники.

Здесь, по рассказам Тамары, отдыхать принято только семейными парами. Может, они дома друг друга не видят? Почему они так смотрят пристально друг на друга? С такой заинтересованностью? И на других теток мужики вообще не смотрят? И почему у нас мужики так легко забывают собственных жен и с таким же интересом смотрят по сторонам? Может, мы что-нибудь неправильно делаем? Или все-таки дело в национальных традициях?

По рассказам той же Тамары, дело здесь в том, что, во-первых, семьями здесь обзаводятся поздно, и, решаясь на такой шаг, люди сто раз подумают, зачем они это делают. И во-вторых, развестись практически невозможно. Жене после раздела имущества достается так много, что развестись с ней означает остаться практически без штанов. Так что легче на нее влюбленно смотреть и ездить с ней в отпуск, чем без штанов-то!

Хотя… а может, люди действительно друг друга любят, или ценят, или уважают? Я вот лично в это верю!

И вот с этой своей верой я уже третий день ни с кем не разговариваю. Разговариваю только вечером. Удалось найти общий язык с тапером из вечернего бара. Тапером оказался молодой венгр-пианист Марек. Я единственная, кто, слушая его музыку, смотрел на него. (Остальные же все время смотрят друг на друга.) Поэтому уже к концу первого вечера Марек поинтересовался, может, мадам хочет послушать что-нибудь особенное?

– А может, вы по-немецки говорите?

– Говорю. Почти все венгры говорят по-немецки.

– Ура! Тогда французский шансон.

Я хлопала Мареку, помогала расставлять ему вечерами ноты. И так я ему понравилась, что ради меня он пообещал завтра продемонстрировать новый смокинг, который купил за бешеные деньги и очень им гордился.

На следующий день смокинг был продемонстрирован. Марек принес его на вешалке, в целлофановом мешке.

– А почему не надел-то?

– Берегу.

Понятно. Ну что ты тут скажешь?

Как-то вечером Марек принес целую папку русских нот. Тут были и романсы, и песни – и русские, и цыганские.

– Понимаешь, я их никогда не слушал. Помоги. И по ритму и по стилю ничего не понимаю.

– Да запросто! – Ну, думаю, повезло. Кто ж когда меня еще спеть-то попросит, да еще и слушать при этом будет?!

И вот мы полночи с Мареком пели «Калитку» и «Подмосковные вечера». Это был мой последний вечер в Ивердоне и вообще в Швейцарии. Было немножко грустно. И мой Марек загрустил:

– Вот ты уедешь, кто меня слушать будет?

– А ты для себя играй.

– Для себя неинтересно…

– Тогда играй «Калитку» и думай обо мне!

Я уже от всего устала, хотелось домой. Я практически пришла в себя, уже могла адекватно соображать, расставить в своей жизни приоритеты, понять, что для меня важнее, и где в моей жизни находятся дом, дети, муж, работа.

Пора домой. Наверное, неделя была все-таки не совсем «имени меня», а таким выходом из послеродовой депрессии. Вот следующий отпуск, наверное, уже может быть как раз «имени меня». А пока был в основном этого «меня» поиск. Но, по-моему, я его наконец нашла – этого «меня». Теперь я четко знаю – «я» снова есть. И все у меня в жизни хорошо и правильно.


По приезде домой я долго благодарила туроператоршу за то, что мой отдых был именно таким. И еще очень хотелось как-нибудь отблагодарить Тамару. Я вообще после отдыха как-то подобрела. Может, это ленинские отголоски после Швейцарии сказались? Ленин же очень добрым был, как нас в школе учили, детишкам елки устраивал, лампочки электрические зажигал. Вот и мне все время хотелось где-нибудь лампочку включить. Хотя бы для конкретной Тамары.

Моя умная сестра придумала, что ей надо послать пару книг. Наташа сама сгоняла в книжный магазин, купила свежие тома Донцовой и Марининой, и я послала это со следующими путешественниками в Женеву. Тамара была в восторге, книжками зачитывалось все швейцарское посольство, а мне пошли посылки из Женевы с милыми вещичками для Павлика. Такая наша посылочная дружба длилась года четыре. Павлик рос, и Тамара, никогда не видя его, всегда попадала в размер, а я старалась угадывать ее меняющиеся книжные вкусы. С годами эта дружба сошла на нет. Но не забылась. Как и сама «ленинская» поездка, и «Тати», и ивердонский ресторан. И наверное, это был единственный случай в моей жизни, когда кто-то восхищался моим пением!

Зарифмованные встречи

Ну даже не знаю, как тебе объяснить, что это такое?!

Ну представь себе море, а посредине стоит дворец, весь в огнях. Это снаружи, а внутри все, как в сказках «Тысячи и одной ночи» или как в фантастических фильмах.

Нет, не то, не дворец, а целый город. Или даже так – маленький такой мирок с разными крошечными странами или, точнее, уголками этих стран. И в каждом таком уголке свои национальные рестораны, свои концерты, свои традиции. Правят там всем местные жители, которые вас принимают от всей души, со всем местным колоритом, в национальных костюмах. И все эти уютные уголки связаны между собой общими залами для проведения совместных торжеств. Это если все люди, изо всех уголков, вдруг решат вместе что-нибудь выпить или съесть. К культуре какой конкретной страны могут относиться эти роскошные залы, сказать трудно, но там очень красиво. А главное, можно найти на этой крошечной чудо-планете все, что тебе может понадобиться и не понадобиться для жизни на этом островке счастья во время твоего там пребывания: и футбольное поле, и библиотеку, и концертные залы, и ночной клуб, и даже церковь для венчания.

И вот это все еще и плывет.

Ну, понятно я объяснила? Или остались сомнения? У меня сомнений не осталось. Теперь я точно знаю, что значит отдыхать в раю. Это значит – нужно просто поехать в круиз. И этот чудо-остров – всего лишь восемнадцатипалубный лайнер, который бороздит просторы морей и океанов. Он бороздит, а ты чувствуешь себя королевой, потому что все – на это время и на этом лайнере – принадлежит только тебе. Исполняется любое твое желание.

Ты находишься в полной красоте и при этом сама ничуть не уступаешь, точно такая же красавица!


Быть красавицей и соответствовать данной роскоши непросто. Поэтому тебе еще до отплытия дают список вещей, которые ты должна взять с собой. Вещи делятся на три раздела:

1-й раздел – одежда повседневная.

В нем подробно написано, сколько ты должна взять юбок, сколько кофт, а сколько брюк. (Про нижнее белье, что характерно, нет ни в одном списке, наверное, можно без него.)

2-й раздел – одежда вечерняя.

Для дам предполагаются коктейльные платья, для мужчин – обязательны пиджаки и галстуки. Цвет не ограничен.

3-й раздел – одежда торжественная.

Для дам – платья вечерние, для мужчин – смокинг или костюмы черного или темно-синего цвета. Опять же оговаривается количество платьев и смокингов.

На две недели круиза тебя просят иметь при себе два вечерних платья и четыре платья для коктейлей.


Все эти списки напомнили мне сборы в пионерлагерь. Такой список каждая мама была обязана наклеить ребенку внутрь чемодана. Особенно удобно было собираться из лагеря обратно домой. Если бы списка не было, вообще бы никто никаких вещей обратно не привез. А так хочешь не хочешь, а «галки» ставить было надо. Так что, нужно положить в чемодан трусов пять штук, – вот и кладем, уж чьи попадутся.

При сборах в круиз проблема была значительно сложнее, собраться надо было не оттуда, а туда. И потом, где взять столько юбок и кофт, чтобы попасть в нужное количество, про вечернее и коктейльное одеяние – вообще отдельный разговор. Просто непонятно было даже – откуда их взять-то?

И потом, как не ошибиться на месте и правильно оценить: это уже вечер или еще день? Можно еще просто в юбке или пора уже платье надевать и мужу галстук повязывать? И самое сложное: чем просто вечер отличается от торжественного?


Сборы были непростыми. Нужно было не ударить лицом в грязь. Это нам удалось. Даже сообразили, где взять платья для протокольных мероприятий.

Чемоданов было два, неподъемных. Корабль был к нашему нашествию готов. Особенно радушно встречали наши чемоданы. Нигде не давали к ним даже притронуться, все делали за нас специальные люди разных национальностей, при этом улыбаясь до ушей и делая вид, что всю жизнь мечтали таскать наши чемоданы с палубы на палубу. Нам, конечно, было немного не по себе, вот так просто и совершенно добровольно расстаться с нашим добром. Занесут еще куда-нибудь не туда. Да и народу просто так сколько вокруг шатается! Вдруг кто-нибудь прихватит невзначай наши вещички? Как потом его на этих восемнадцати этажах найдешь, этого вора с нашими кровными коктейльными платьями, юбками и синими костюмами? Ну беда, все изнервничались.

Чемоданы – тем не менее – нам принесли, причем наши, причем опять с улыбкой и поклоном до земли. А приятно! А пусть кланяются! Увидев свои чемоданы, мы стали как-то поспокойнее. Осмотрелись в каюте. Ну, каюта как каюта, правда, половину нашего не очень большого номера занимает гардеробная с огромным количеством вешалок. Какой-то у них тут культ одежды. На нас места отвели в каюте меньше, чем на наши вещи! Но зато вещи не изомнутся, развесили их широко, свободно. А уж когда что надевать будем, может, и разберемся. Сейчас попробуем выйти просто в джинсах.


Первым, кого мы встретили, выйдя из каюты, был Тимур. Меня всегда поражает, как это можно встретить человека где-нибудь на другом конце земли. Вот живешь не просто в одном городе, а в одном районе, и не видишь друг друга годами или вообще никогда. А тут раз – и встретил! Почему так распоряжается судьба? Почему сводит людей?

У меня такие встречи постоянны. Я всегда кого-нибудь из знакомых встречаю. А может, я просто внимательная, все время по сторонам глазею, боюсь кого-нибудь пропустить, вот и не пропускаю никогда.

Было как-то, что двух подружек просто постоянно встречала то в одном городе, то в другом. И главное, все больше в каких-то очередях. Один раз в Питере в очереди к Казанскому собору. Стояли они, нас пропустили перед собой. Другой раз в Москве. Очередь была к магазину «Польская мода». Тут, наоборот, я уже практически была на подходе и их перед собой пропустила. Вот ведь какое удобство, просто нужно внимательно смотреть по сторонам. Очень много можно времени сэкономить.

Раньше постоянно встречала мальчишку из школы, старшеклассника. Мы уже так привыкли, что встречаемся случайно, но постоянно, что начали импровизировать. Стоит он, например, на переходе, а я улицу перехожу. Заметили друг друга. Ну неохота опять охать: «Ну надо же, опять ты!»

Вместо этого Сашка начинает орать на всю улицу:

– Где тебя носит!? Сколько можно ждать!? Стою тут как дурак, битых полчаса! – На нас начинают оглядываться прохожие.

– А ты не стой как дурак, стой как умный! – ору я в ответ. – Ты чего тут-то встал? Слушать надо было ухом, а не другим местом! Мы где договаривались-то? Здесь, что ли?

– А где?!

– А там!

Вокруг нас уже начинал собираться народ, видно, всем тоже было интересно узнать, где же все-таки мы должны были встретиться. На полуслове Саша замолкал, говорил:

– Все, спасибо за внимание, концерт окончен. Лен, пошли отсюда.

И мы с ним убегали куда-нибудь в ближайшую кафешку пить кофе и обсуждать, что ж это мы так часто встречаемся? И почему это мы ходим по одним улицам?

Сейчас, начитавшись много разных умных книг, я понимаю, что все не просто так, есть здесь какой-то скрытый смысл. Кому-то и зачем-то это надо, чтобы люди встретились. Я с этим согласна полностью и теперь к таким встречам отношусь очень бережно. Хотя надо сказать, что они уже стали редкостью. А тогда я не придавала этому никакого значения. Встретились, разошлись. Сами посмеялись над собой, над зрителями, и ладно!


Поэтому когда на огромном лайнере в Средиземном море мы вдруг встретили Тимура, я сразу поняла: это знак. А вдруг он в круизе уже не в первый раз и знает, где тут ресторан, где туалет и правильно ли мы по этакой красоте в джинсах ходим или нет?

Тимур на корабле был как дома, он ходил вообще в трусах. Присмотревшись, поняла, что трусы вроде спортивные. Ну это, наверное, можно, хотя в списках про такой вид одежды не сказано было ничего.

– Ба, Лена, Сергей! Что вы такие перепуганные? Первый раз, что ли, на корабле? Ну, вы даете. Я каждый год плаваю. Вы на какой палубе? Я на восьмой. Уже в тренажерный зал успел сходить, у них тут все оборудование по первому разряду. Ну ладно, пойдемте, я вам все быстро покажу.

– Быстро восемнадцать палуб? Думаешь, получится?

– Ну, медленно покажу. Лен, что-то мы с тобой часто встречаться стали. Вроде бы случайно. Это неспроста! А в прошлый раз мы ведь с тобой тоже вот так, случайно, в Мюнхене встретились, помнишь?


В моей жизни рифмуется много чего и как. И действительно, если происходит такая странная нежданная встреча, то она обязательно должна повториться и тоже обязательно так же нежданно.

Действительно, мы с Тимуром несколько лет назад в одно время были в Мюнхене. Тимур – врач, причем хороший, работает в одной из крупных московских клиник. В Мюнхене мы с ним оба были на хирургическом конгрессе. Так что, чтобы уж совсем случайно встретились, не скажу. Все-таки была вероятность встречи. И, как правило, в перерывах мы все друг друга видим, хоть приезжаем по разным каналам и живем в разных гостиницах. Я, как всегда, не одна, приехала с главврачом той самой клиники, где работает Тимур. Само собой, вечером договариваемся поужинать вместе.

Дядьки мои по-немецки не говорят; опять же, хоть они люди и не бедные, и я как-никак девушка, но как-то приятно им поесть за мой счет. Ну да ладно, это издержки моей работы. Зато они ко мне не пристают. Хотя впечатление создается, что были бы не против. Но, во-первых, я себя абсолютно правильно веду, держу дистанцию четко. Я здесь на работе. И оплата счетов – одно из доказательств существования этой границы. Во-вторых, в разговоре периодически возвращаюсь к их потребностям, причем не их личным, мужским, а потребностям клиники и операционных. Они, конечно, вздыхают, но понимают, что ужин с приятной дамой, которая мало того, что хорошо общается (при этом еще и по-немецки), но и эти ужины оплачивает – это все, что им обломится! Причем мне удается их убедить, что этого для них просто более чем достаточно, и сверх того им просто ничего и не надо. Они, про себя вздохнув, соглашаются, и мы уже безо всяких недомолвок просто разговариваем как хорошие и добрые друзья.


Периодически мы скатываемся на совсем уже медицинские темы. Это, конечно, «фу». Здесь главное – их вовремя остановить и плавно перевести разговор на близкую, но все-таки хоть немного иную тему. А то прямо есть невозможно от этих операционных разговоров, кто и как кого разрезал.

Естественно, речь заходит и о семьях. Моего мужа все знают прекрасно, очень уважают, и это, кстати, тоже гарант того, что ко мне отношение особое. Про него говорим, но вскользь.

Меня поражает, как Тимур говорит о своей жене. Он, конечно, на грудь принял уже прилично, но соображает хорошо, и вообще хирурги – они к выпивке привычные. И потом, как говорится, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Но уж так свою жену расхваливать… Может, я даже немного позавидовала!


– Моя Алька – самая лучшая жена на свете! Вот лучше просто не бывает! Ведь для мужчины что самое главное? Главное – это уважение. Мужчина должен себя чувствовать хозяином. А жена должна предугадывать все его желания и делать его жизнь праздником. Вот моя Алька не работает. Зачем это? Я зарабатываю достаточно, нас двое, мы можем себе позволить все, что захотим, живя на мою зарплату. Зато я домой прихожу, ужин каждый раз разный, стол накрыт праздничной скатертью, со свечой и вином. Аля нарядная, свежая, отдохнувшая, все время с улыбкой. Могу ввалиться в дом с любым количеством гостей, могу предупредить, могу нет. Вот она даже удивления на лице не изобразит. Все так же, с улыбкой, стол накроет такой же красивый, причем еды всегда на всех хватит. А я что, сижу, горжусь! И главное, вот пусть за столом будет ее отец сидеть, мой непосредственный руководитель, мне всегда тарелку подаст первому. Вот вроде мелочь, а для меня это важно, и другим сразу видно. Молодец у меня Аля. Живем ведь с ней уже почти двадцать лет, и понятно, что годы, понятно, что есть и моложе, и красивее. Но я ее ни на кого не променяю. Ну возьму я молодую, и что? Бегай за ней, ее прихоти выполняй. Больно охота, а здесь живу в свое удовольствие.

Ну что, молодец Тимур. Я сидела и думала, как любая женщина на моем месте: а что мой муж про меня говорит? А еще интереснее, что он про меня думает? Хотя, безусловно, хочется, чтобы даже если и думал что не то, в вслух бы говорил как надо.

Мой муж немногословный, ни мне много не говорит, ни про меня. Главное, убеждают меня, поступки, а не разговоры. Это-то, конечно, так. Но все равно, вот послушала я Тимура, понятно, что непростая у этой Али жизнь. Он все-таки заслуженный человек, известный хирург, наверное, в семейной жизни – не подарок. И всю свою жизнь мужу посвятить тоже непросто. Но за такие слова и за такую оценку постараться можно. Не каждый мужчина вот так долго и при других людях будет тебя хвалить.

На следующий день едем с моим главным врачом Борисом Ефимовичем на конгресс, и все эти свои мысли я, захлебываясь от восторгов, вываливаю ему:

– Нет, ну Тимур меня вчера просто поразил! Двадцать лет живет со своей женой, и такая любовь. И ведь детей нет. Я вот тоже согласна, ну не дал бог детей, можно же и для себя хорошо жить. С Тимура просто пример нужно брать, ну образец идеального мужа! А какая она, эта Аля, Борис Ефимович? Вы ее знаете? Даже интересно!

– Эта Аля, Елена Николаевна, обычная, и старше Тимура лет на семь. А вы – идеалистка. И вообще, что вы его слушаете и что вы вот так всем сразу верите?

– Ну, верю. А что? – смутившись, говорю я. – И почему не верить-то, если муж про любовь к собственной жене после двадцати лет брака говорит? Очень хочется верить!

– А кто это вам про любовь-то говорил? Про любовь Тимур не говорил, он про удобство говорил. Немного разные вещи.

Да Борис Ефимович просто ревнует. Хоть я ему и никто, а неприятно, когда я начала хвалить другого мужика в его присутствии. Я знаю, что нравлюсь ему, а «никто» я ему, потому что он моего мужа уважает, а я своего мужа люблю. Но все равно, заели его мои рассуждения!

– Не говорил он про любовь, хорошо. Но говорил с любовью в голосе!

– Детский сад какой-то! Да от него два месяца назад наша операционная сестра сына родила!

От неожиданности я начала задыхаться. Нет, не может такого быть. Да как же это? А рассказики вчерашние к чему были? Для кого, зачем? Как жить-то после всего этого на белом свете?! Верить кому!

Мы выходим из трамвая, я не могу идти на конгресс, не могу видеть лживого Тимура, сажусь на лавочку. На моих глазах уже слезы.

Мудрый Борис Ефимович все сразу прочитал по моему расстроенному лицу:

– Ну, миленькая, ну не расстраивайтесь вы так! Может, и зря я вам это сказал. Дурак я старый! Но вы уж просто все за чистую монету всегда принимаете. Вы же тоже уже не девочка, тоже уже через три года сорок будет, а выходит, любой вас вот так надуть может, а вы всем и верите. Фильтровать надо, дорогая! А про Алю с Тимуром я вам так скажу. Это жизнь.

– Не хочу, не хочу, чтобы жизнь была такая! Не может быть, чтобы у всех так. Вот у вас тоже медсестра есть, и она что, тоже от вас детей рожает? – я уже плачу в голос.

– От меня медсестра детей не рожает, – спокойно отвечает Борис Ефимович. Своим затуманенным от горя умом все же понимаю, что на первую часть вопроса он не ответил; видно, медсестра тоже есть. Господи, ну какая гадость!

– Вы поймите, Елена Николаевна, во-первых, мы врачи. У нас все немножко не так. Вот вам вчера кушать было неприятно, когда мы про гнойные операции рассказывали, а нам это все равно. Мы со студенческих лет в морге могли чай пить. Мы более циничные. Это плохо. И отношения между мужчиной и женщиной для нас другие. Все гораздо проще. И дежурства эти ночные. И так случается, что у многих врачей есть вторая семья на работе. Ну, ужас, конечно, согласен с вами. Но это так. И вы всех этих врачей прекрасно знаете. Ну вы не можете же сказать, что все они плохие люди? Как правило, этим медсестрам ведь никто особо ничего не обещает. Хотя бывает и по-другому, и с женами разводятся. А бывает, не разводятся, а живут всю жизнь на два дома. А бывает вот как у Тимура. Эта медсестра – девчонка совсем простая, деревенская. Тимур – парень не промах, ну была возможность, он ее не упустил. Ну не отказывала она, а почему бы и нет? Когда узнал про то, что ребенок будет, сразу ей сказал, чтобы на его помощь не рассчитывала. Она, между прочим, девчонка очень хорошая, все ведь в больнице про эту ситуацию знают, и я с ней разговаривать пытался. Но она ни в какую: «Ребенка оставлю, помощь мне никакая не нужна, выращу сама». – Помолчав, Борис Ефимович добавил: – И еще скажу вам про вас. Не примеряйте все сразу на себя. Вас муж любит, вот у него медсестры точно нет. Он человек очень порядочный. Доверяйте ему и не подозревайте во всех грехах после вот этих, сегодня приобретенных знаний.

А вот за это спасибо тебе, Бориска, для меня важно было услышать эти слова. Он действительно хорошо знает моего мужа. Попытаемся ему в этом поверить.

– А Тимур сына-то видел?

– Да, один раз пришел посмотреть. На следующий день приходит в мой кабинет: «Знаешь, Борис, вот даже не шевельнулось во мне ничего. Маленький такой, страшный. Может, я урод какой? Сам боялся, думал, заплачу от умиления. А тут, ну вообще эмоций никаких». Вот так, Елена Николаевна.

– А он помогает хоть?

– Ну вот что с вами делать? Теперь вам уже Машу с сыном жалко. Не знаю! И давайте закроем эту тему. Все, пойдемте на конгресс, в конце концов, мы с вами на работе!


Тимур поводил нас по всему лайнеру. Это, конечно, впечатляет, и как тут все запомнить?!

– Ребята, разберетесь. Это с непривычки, а так все тут несложно и удобно. Ну, все, я еще по спорту свою программу не закончил, просто выбежал воды купить. По-моему, сегодня капитанский вечер, так что увидимся. – И Тимур убежал дальше качать свои и так фактурные мышцы.

Мы остались стоять на месте, совершенно оглушенные увиденным.

– Так, теперь, главное, не запутаться и до вечера найти свою каюту. Не в джинсах же на ужин идти. Стоп! А мы же про одежду ничего не спросили. Ну и что теперь делать?

Каюту свою нашли на удивление легко и быстро. В почтовом ящике на двери лежала листовка с полным описанием сегодняшнего вечера. Были перечислены все мероприятия. Где, во сколько, что за концерт, что за шоу, во сколько начинается, во сколько заканчивается, краткое содержание кинофильмов, идущих в кинотеатрах, и т. д. А в конце была приписка крупными буквами. Форма одежды на сегодняшний вечер – торжественная!

Вот это я понимаю – организация! И никто никого не ставит в неловкое положение.

Кстати, если все-таки вы вдруг оплошали, и нет у вас ни платья вечернего, ни смокинга, на лайнере все это можно взять напрокат. Тимур нам по дороге и об этом успел сказать.


Капитанский вечер – это событие на всю жизнь. Безусловно, главное здесь – антураж. Огромное помещение с высокими потолками, наверное, на все восемнадцать палуб, украшено шарами, живыми цветами. Играет оркестр, официанты бегают между нами и наперебой предлагают шампанское, коктейли и легкие закуски. Пассажиры лайнера, действительно, все в вечерне-торжественном. Причем в вечернем по-крупному То есть к платью – туфли в стразах. Соответственно, к ним – театральная сумочка. У многих дам – диадемы в волосах и платья, расшитые камнями. Неужели натуральными?!

Возраст дам, правда, далеко не юный, поэтому нередко к наряду добавляется нарядная тросточка, на которую дама тяжело опирается, или праздничная инвалидная коляска. Круизный отдых, безусловно, специфический, он рассчитан на не очень, мягко говоря, молодых людей.

Поэтому, прямо скажем, старики здесь – это основная часть публики, причем дряхлые старики составляют абсолютное большинство, а таких, как мы – совсем мало. Меня эти иностранные старики не раздражают и не напрягают. Вызывают только удивление – как не боятся помереть в дороге, и что мы все будем делать с телом? Хотя, думаю, если уж на лайнере церковь для венчания есть, может, у них и морг предусмотрен. И главное – это возможность для стариков путешествовать по миру. Дорого ведь. Ну, представьте нашу бабушку. Ну откуда у нее такие деньги? А если и будут, ей и в голову не придет потратить их на круиз. Потому что они у нее последние. А последние не тратятся, если только внуку на машину. А у этих, значит, есть постоянный доход, и они не боятся остаться ни с чем, страна не бросит. Счастливые люди.

Среди окружающей нас публики несколько мужчин в шотландских юбках. Странно, конечно, видеть кривенькие мужские ножки затянутыми в гольфы! Очень необычно. Есть и невеста, молоденькая такая, страшненькая, тоже с диадемой на голове, жених почему-то в мундире! Может, принцы какие? Одна семья на руках держит маленькую девочку. Понятно, что ей и годика нет, но на ней тоже вечернее черное бархатное платье, на голове шапочка в виде короны. Восторг!

Я изо всех сил верчу головой, боюсь что-нибудь пропустить.


Музыка нарастает, включают все электричество, зрители начинают дружно аплодировать, и наконец появляется капитан! В зале – всеобщее ликование. Мы радуемся вместе со всеми, как будто человек в космос полетел. То есть тоже впадаем в экстаз. Вот ведь какую сумели организовать торжественную и захватывающую обстановку!

Капитан приветствует нас, представляет нам команду, говорит твердым и уверенным голосом, и у всех сразу рассеиваются постоянно лезущие в голову мысли про «Титаник». В конце спича капитан приглашает всех на праздничный ужин в его честь. Ресторан тоже украшен парадно, все официанты в черных фраках. Здорово, ну просто дух захватывает!

Что-то не видно Тимура, а я так поняла, что ужинать мы будем вместе. Ну да ладно, неизвестно же, какая там эта его Аля. Да и история все-таки грустная, настроение в такой день себе портить неохота!

Тимур появляется уже, когда мы доедаем десерт.

– Ну как вы? Впечатлились? Это они тут любят – пыль в глаза пустить.

– А жена-то твоя где?

– А я с моей матрешкой вон за тем столом, – и кивает в сторону. Я следую за его взглядом и вижу приятную даму средних лет, напряженно смотрящую на меня. Так, все понятно, общаться они с нами не собираются. Ну и ладно, не очень-то и хотелось. В конце концов, мы сюда затем и приехали, чтобы вдвоем побыть. Ну а на меня-то что так смотреть, как на врага народа? Может, она думает, что я Маша-медсестра, неужели похожа? Ужас какой! Или все-таки она про эту историю не знает? А если знает, то, понятное дело, будешь ото всех шарахаться. Бедная женщина.

– Так, ну ладно, я побежал. А то моя заскучала уже. «Это же надо, за пять-то минут!» – думаю я. Да, довел Тимур жену.

– У вас если какие вопросы, я все свободное время в спортзале.

– А на экскурсии что, не будете ездить?

– Лен, я в этом круизе уже второй раз, видел все, Алька поехать захотела. Ну сама посуди, ну сколько можно – дом Гауди, музей Гауди. Нет, я лучше о здоровье подумаю.

Ну-ну о здоровье так о здоровье. Мы лично в круизе первый раз, мы на все экскурсии записались. Хотя, конечно, отдыхом это назвать сложно. Начало всех экскурсий в восемь утра. И это понятно, потому что лайнер в это время в порт прибывает, и потом, позже просто начинается невыносимая жара. А попробуй-ка по такой жаре залезь на Акрополь в Афинах или по развалинам Помпеи побегай. Тяжело! Так что в восемь утра – это правильно, но и вставать приходится в шесть!

А жизнь-то вечерняя на корабле длинная и интересная. По два бродвейских шоу за вечер, в 19 и в 21. И после этого еще что-нибудь, то фейерверк, то конкурс. И все посетить хочется. Так что до каюты добредаем чуть живые, падаем на кровать, чтобы с утра побежать смотреть очередные развалины в очередной стране. Под конец двухнедельного круиза в голове уже все начинает слегка путаться. Где, что и в каком веке развалилось. Но это не главное, главное – участие. И мы можем теперь говорить, что были и в Пизе, и в Неаполе, и в Ницце, и в Монте-Карло и много-много где еще.


Тимура почти не вижу. Он беспрестанно тренируется. Вижу иногда Алю, она часто гуляет одна по палубе, всегда сосредоточенная и задумчивая. Увидев меня, всегда вежливо здоровается и тут же отворачивается.

Это странно. Русских на корабле немного. Мы уже все перезнакомились и уж во всяком случае парой слов обязательно перекидываемся. А она всегда в стороне.

Но на меня она не производит впечатления заносчивого человека. Скорее, человека, который недавно много пережил в жизни тяжелого. Хотя, может, я и придумываю. Все-таки мои знания не дают мне покоя.


Последний порт – Венеция. Город-сказка, город-чудо. Экскурсовод, хорошая тетка, сразу уводит нас с площади Святого Марка, где людское столпотворение не дает ни вдохнуть, ни выдохнуть. И мы четыре часа бродим по узким улочкам, по романтическим мосточкам и полностью погружаемся в совершенно другое время.

Мы вместе, нам с мужем хорошо вдвоем.

Есть несколько городов в мире, где возникают подобные настроения, преисполненные любви друг к другу и покоя. Среди них, конечно, Париж, Прага, и вот теперь добавилась Венеция.


Сегодня на корабле прощальный вечер. Все опять феерически красиво, из бокалов с шампанским строят огромную пирамиду, и все фотографируются на ее фоне.

Немного грустно, потому что праздник заканчивается. Но какой он был!

Вечером я в последний раз выхожу на палубу. Вдалеке горят огни Венеции. Я завороженно смотрю на эти огни и не сразу понимаю, что я здесь не одна. Хорошо еще, вслух ничего не сказала. Рядом со мной стоит Аля.

– Ой, я вас не заметила. Ну как вам поездка?

Как ни странно, Аля отвечает, причем пространно:

– Спасибо, да мы, собственно, с мужем уже в этом круизе были, давно, правда. Тогда все было по-другому, попроще. И жили мы не на восьмой палубе в каюте с балконом, а в совсем крошечной, даже без окна. Но тот круиз так понравился, что просто захотелось еще раз пережить те ощущения, вернуться в те годы и те отношения…

– Получилось?

– Нет, – жестко ответила она и замолчала. Я оказалась в каком-то дурацком положении, как реагировать, непонятно. Через некоторое время она продолжила, видимо, решилась на разговор, что-то внутренне переломила в себе:

– А вы с Тимуром работаете вместе?

– У нас с мужем своя фирма, мы продаем медицинское оборудование, работаем мы с больницей, где оперирует Тимур. Ну, конечно, всех врачей знаем.

– Ну да, и про нас вы тоже, конечно, все знаете. Вот вы даже с ним не работаете, а все знаете. Не знала только я одна. Причем много лет. А вот сейчас узнала, и с этим надо как-то жить. – Она говорит спокойным, ровным голосом, и от этого мне становится страшно. От неожиданности ничего не могу из себя выдавить. Мое замешательство Аля понимает правильно: мне действительно все известно, и обе мы знаем, о чем идет речь.

– Вас ведь Лена зовут? Вы извините, я даже на ваши приветствия эти две недели не отвечала, хотя вы мне сразу симпатичны стали. Просто, знаете, у меня период сейчас такой, не самый лучший для совместных развлечений, просто не хотела вам с мужем своей угрюмостью настроение портить. Видела, как вы радуетесь этому круизу. А я тут две недели молчу и все думаю. Думаю. Пытаюсь как-то анализировать. Пытаюсь встать то на одну сторону, то на другую. Наверное, надо уже сказать что-то вслух, а то так и чокнуться недолго. После того звонка Тимур оправдываться не стал. Сказал, да, есть сын, и ему пять лет. И что он не общается ни с ним, ни с его матерью. «Да пойми ты, Аля, я люблю тебя и ни на кого тебя никогда не променяю. Ну вот так случилось в жизни. Своими мыслями я сам себя наказал по полной программе. Да, было, но я этого ребенка не хотел. И не променяю жизнь с тобой ни на какого ребенка. Ни на дочь, ни на сына, мне все равно. Ты для меня значишь не просто много, ты для меня все. Постарайся понять и простить. Больше мне тебе сказать нечего».

Аля расплакалась:

– Даже не представляете, Лена, сколько во мне обиды и как мне тяжело. Я ведь этого всю жизнь боялась. Я старше Тимура, и когда мы поженились, он уже тогда знал, что я не могу иметь детей. Но тогда Тимур сказал, что это неважно, что он очень любит меня, и никогда он не будет жалеть о своем выборе, что бы ни случилось. И втайне я всю жизнь ждала и боялась, что что-нибудь подобное может произойти. Меня эта история просто сломала сначала. Думала, или сопьюсь, или искурюсь, или еще что. Сейчас уже немного полегче, я хотя бы начала трезво думать. И где-то поняла Тимура, а главное, поверила ему. Я ведь еще зачем в этот круиз-то поехала. Мне силы были нужны для того, чтобы сделать то, что задумала. Ведь все равно это ребенок Тимура, и у нас никого нет – ни племянников, ни сестер, ни братьев, мы оба с Тимуром единственные дети в семьях. Кому-то же все это должно достаться, все, что мы нажили. Но даже это не главное. Я хочу сходить к этой женщине, может, она нам разрешит как-то участвовать в воспитании, ведь мы с Тимуром оба люди очень образованные, нам есть чем поделиться с малышом. Я ничего не хочу говорить, но что может дать этому мальчику простая медсестра? А у Тимура и отец известный хирург, и Тимур сам. У них это в роду – профессия врача передается от отца к сыну. Может, я что не то говорю, но это то, что я чувствую. А в этой поездке я в своих мыслях только укрепилась.

– А с Тимуром вы уже поговорили?

– Нет, я поговорю дома, как только мы вернемся.

Я не знала, что говорить, я вообще не понимала, что мне делать, услышав такие откровения от совершенно посторонней женщины. Но это, наверное, как в поезде, когда случайному попутчику можно рассказать о самом сокровенном. Больше же его никогда не встретишь. Я могла только восхищаться силой воли этой женщины и думала о том, что не дай бог попасть в подобную ситуацию.

– Аля, держитесь, все правильно, и все будет хорошо. А Тимур вас действительно любит. Вы знаете, несколько лет тому назад мы с ним встречались на конференции в Мюнхене. Он за ужином только и рассказывал, как любит свою жену. Я тогда очень удивлена была, никогда такого не слышала, даже позавидовала вам.

– А когда это было?

– Да лет пять назад.

– То есть ребенок уже был. Вот так вот.

– Аль, да не сопоставляйте вы теперь ничего! Он вас действительно любит, и, главное, вы его любите. Вы умная и очень красивая женщина, и все, что вы решили сейчас, наверное, будет правильным. Делайте, что задумали. Все будет в порядке.

– Все, Лена, спасибо тебе, спасибо за все. И знаешь, было важно произнести вот все это вслух. Когда я просто об этом думала, это было одно, а вот сейчас сказала громко – и все, я уже ни в чем не сомневаюсь. Пойду собирать вещи.

Аля обняла меня и, не оглядываясь, пошла по палубе к своей каюте. Я смотрела ей вслед, и вся ее прямая и быстрая фигура говорила о полной решимости. При этом шла она легко, и не было в ней той мучительной сосредоточенности, которую я наблюдала все эти две недели.

Рано утром мы покидали наш корабль, наше пристанище, наш чудо-остров. Чемоданы опять никуда носить было не надо, надо было просто выставить их за дверь. И они как-то самостоятельно должны были приехать отдельно от нас прямо в аэропорт. Мы так и сделали, все, как было написано в инструкции по отъезду. Немножко волновались, конечно, хотелось все-таки увидеть наши чемоданы еще раз. Тем более, что за эти две недели была куплено огромное количество сувениров, нужных и ненужных вещей. Все-таки мы взяли себя в руки, выставили чемоданы за дверь и налегке покинули наш лайнер.

Пассажиры рассаживались на берегу по автобусам, все было опять предельно четко организовано. Как всегда, сутолоку и неразбериху вносили наши соотечественники. Они никак не хотели расставаться со своими вещами и сами тащили чемоданы, чем вызывали бурю удивления у иностранцев. Ну как осуждать наших людей? Ну, не привыкли они к тому, что кто-то за них все сделает; слишком много обманывали их в этой жизни.

В самолете я издали видела Тимура и Алю. Тимур читал журнал, а Аля спокойно спала всю дорогу. Я же размышляла на тему поездки и моих зарифмованных встреч, и почему с годами этих встреч становится все меньше, и почему в этот раз в рифму попал Тимур. Может, это было судьбой предначертано для того, чтобы я познакомилась с Алей и поняла, какой мудрой и спокойной может и должна оставаться женщина в любой ситуации.

Женщина – абсолютная и единственная хозяйка своей судьбы. Она может все, и из любой ситуации может выйти достойно. И если она умна, то еще и с пользой для себя. Аля своим примером мне это показала.

Про их союз мне было все понятно, все у них будет хорошо, и по какому бы сценарию ни развивалась история с сыном Тимура, они будут жить долго и счастливо, в ладу между собой.

И как хорошо, что в моей жизни рифмуются не только встречи, но и события. И, бог даст, зарифмуется еще раз и этот фантастический круиз, и эти две романтические недели с собственным мужем, полные любви и взаимопонимания. И еще пусть попадет в очередную рифму Венеция – город, где мы оба были так счастливы.

«Лоэнгрин»

Время бежит вперед, меняется жизнь, меняемся мы, наши возможности, наши взгляды на жизнь. И теперь я даже могу выступить с фразой: «Во время нашей поездки в Вену мы даже были в Венской опере!» Или нет, лучше так: «Когда мы планировали поездку в Вену, то, естественно, заказали билеты и в Венскую оперу тоже», – лучше, но все равно что-то не то…

Вот!

– Десятого сентября в Венской опере дают «Лоэнгрина». Думаю, нужно сходить. Дорогой, ты сможешь освободить себе этот вечер?


Да… Когда-нибудь, наверное, я действительно смогу себе и это позволить. Хотя позволить-то, наверное, могу прямо сейчас. И очень хочется представить себя героиней фильма «Красотка», когда тебя сажают в самолет и везут незнамо куда, незнамо на что и незнамо в каких дорогих украшениях, причем из ломбарда. Но мне-то это зачем? У нас все в наших руках. И я могу поехать туда, куда хочу, и украшения достать свои собственные из тумбочки.

Так что все-таки начинаем планировать просто поездку в Вену, а не поход в оперу. Оперу будем посещать заодно, не каждый же день в Вене оказываешься, и не все же по магазинам носиться. Хочется культуры!


Посетить Венскую оперу, я думаю, мечтает каждый образованный человек. В дни, когда мы будем в Вене, будут давать Вагнера. Ну, Вагнера так Вагнера. Кроме того, что он был любимым композитором Гитлера, ничего про него не слышала. Заодно и узнаем.

Вагнер… Лоэнгрин… Звучит очень красиво, в любом разговоре вставить не стыдно. Билеты стоят астрономические суммы. Мы летим с нашими друзьями, и мы, жены, как всегда, не посвящаем наших мужей в нудные денежные подробности. Берем эти неприятные хлопоты на себя. И душещипательный вопрос: почем слушать «Лоэнгрина» – по 500 евро или по 250 – решаем сами. Решаем в пользу двухсот пятидесяти. Конечно, и по 250-то уже не хочется его слушать, но до поездки время еще есть, глядишь, сумма из головы и выветрится. Главное – не проговориться нашим мужьям. Потому как если они узнают, сколько это стоит, будут сами за эти деньги петь и плясать неделю. Убедить их, что их пение – это все-таки не совсем «Лоэнгрин», думаю, будет сложно.


Цены в Европе на билеты давно уже немаленькие, это мы привыкли, что все за копейки, но по блату, и то не достать! А у них все можно достать. Любой спектакль может посетить любой гражданин, пожалуйста!

Есть система различных скидок для различных слоев населения. Например, отдельные цены для студентов, для пенсионеров, или если заказываешь заранее, или через Интернет. Я могу судить только о Германии. Но, например, в Берлине случается раз в месяц так называемая «Ночь музеев». Все музеи работают бесплатно с шести часов вечера до двух ночи, причем между музеями курсируют бесплатные автобусы. То есть если есть непреодолимое желание приобщиться к культуре, а денег нет и не предвидится, то можно это сделать ночью. Опять же очень романтично. Безусловно, немцы всеми этими благами пользуются. Средняя цена театрального билета – 150 евро. Но рачительный немец обязательно найдет способ купить его со скидкой.

Собираясь в Венскую оперу, я вспоминала свой, уже немалый опыт посещения театров в Германии. Это дело я люблю, бывая в Германии, использую малейшую возможность куда-нибудь сходить, ну хоть в кино!


Как-то немецкий коллега пригласил меня в Берлинскую оперу. Вернее, так: он меня не приглашал, я выражала все время огромное желание, он вроде как обещал озаботиться билетами заранее, но забыл. Видимо, надеялся, что я передумаю в этот раз в театр идти. А я и не передумала! И по приезде в Берлин интересуюсь:

– Ну что, в театр идем? – По лицу сразу понимаю, что вроде не идем, но он так бодро:

– Заранее купить билеты не удалось, купим утром в день спектакля.

Утром подъезжаем к кассам. Ажиотажа нет, все уже купили задешево, билеты в кассе есть. Бери, хочешь – за 130, хочешь – за 170 евриков.

После долгого разговора с кассиром мой западный партнер возвращается без билетов:

– Фрау Ронина, у нас проблемы…

– Что? У кого-то из труппы приступ аппендицита, и спектакль отменили?

– Нет-нет, все здоровы, – пугается мой немец, то есть от природной жадности чувство юмора уже утеряно, – билеты по 130 евро! – Про 170 мне даже не озвучивают, это я сама через его голову прочитала. Ну, думаю, чего бы мне это ни стоило, а в театр я сегодня пойду!

– Какая тогда проблема?

– Билеты дорогие. Понимаете, можно было их купить со скидкой, но это нужно было делать неделей раньше. А сейчас таких билетов нет. – То есть все время калькулирует в голове эту ситуацию и не может никак себе простить, что мог ведь дешевле купить, а не купил!

– Ну а театр-то красивый?

– Очень!

– И спектакль хороший?

– Спектакль прекрасный!

– Тогда у нас с вами нет никаких проблем. Мы покупаем сейчас билеты и вечером идем в театр!

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно, я не сомневаюсь ни минуты, – продолжаю его зомбировать. Вот еще, 130 евро ему жалко. Крохобор! Из вредности пойду.


В Берлине в это время грянули морозы. Хорошо, я приехала в шубе. Они, эти люди зеленые из «Гринписа», все кутаются в шарфы, ходят в тоненьких курточках и все кашляют. Ну, все и везде. И зачем, спрашивается, так мучиться, а не одеться тепло в какую-нибудь меховушку?

Правда, в оперу все в шубах приперлись. Тут они про свою «зеленость» разом забыли. Ну вот, и я вроде как не белая ворона, в театр войду тоже в шубе. Шуба у меня шикарная, до пола, муж на рождение ребенка подарил. А муж у меня если что-то начинает покупать, сначала тоже, как все мужики, жмется, но потом входит в раж и покупает все самое дорогое! Так что страну не опозорим, в оперу войдем в шубе.

Ну, это я размечталась! Шубу мне предлагают оставить в машине. С какого это, я думаю, перепугу? На улице холод собачий, место для машины нашли не самое близкое. Перепуг оказался платным гардеробом! И это из-за полутора евро я по морозу бежала бегом до театра.


Ведут себя немцы в театре тоже не так, как мы. Пришли в театр спектакль смотреть, уплатили деньги и взгляда от сцены ни на секунду не отведут. Мы ведь как привыкли, если что понравилось или что-то вспомнилось, сразу обсудить нужно, что-нибудь шепнуть соседу сбоку или просто понимающими взглядами обменяться. У них не так. Все взгляды – на сцену не пропустим ничего из того, что нам предлагают за наши деньги!

Недавно была в кино в Берлине. И там та же картина. Фильм закончился, пошли титры, все сидят, внимательно смотрят на экран. Я сначала встала, потом снова села, думаю, может, вторая серия будет. Нет, все просмотрели внимательно титры и пошли по домам. Причем я по Германии разъезжаю уже более десяти лет, пора бы и привыкнуть и на провокации не поддаваться, а все равно долго потом думала, ну зачем им эти титры было читать? Так важно знать, кто монтажник, а кто водитель?


Так что опыт посещения зарубежных театров имеется.

Кстати! Не забыть взять что-нибудь нарядное.

Вот как ни крути, как ни ругай любимое кино всех времен и народов, а именно из «Красотки» мы знаем, чем платье для коктейлей отличается от платья вечернего, и в чем нужно ходить в оперу. Ну, особо пышное в чемодан не влезет, поэтому я останавливаюсь на маленьком черном платье (по «Красотке», для коктейлей) и акцент делаю на украшениях. Здесь опять подарок моего мужа – очень красивый комплект в серебре – гранаты с жемчугом. Колье, серьги и кольцо. Комплект действительно сногсшибательный, авторская работа. Я его очень люблю, опять же, есть повод его надеть и мужа порадовать. Туфли черные с настоящими Сваровски, и на всякий случай возьмем красную пашмину Ну что, я к опере, по-моему, готова! Спрашиваю у мужа:

– Сережа, ты не забыл, у нас в Вене опера. Какой костюм возьмешь?

– Да там купим…

– Ты не забудь, к костюму нужны ботинки, ремень, рубашка и галстук. Тоже там купим?

– Леночка, не переживай, мы же не в деревню едем, там уж наверное все есть. Так что если я из твоего списка что и забуду, не проблема.


Ну-ну Моему мужу бесполезно помогать собирать чемодан. У него есть на все свое мнение. В первые годы совместного житья я этим неблагодарным делом занималась. Заканчивалось это так: «Зачем ты мне все это положила, мне это не пригодится». – И все вываливалось обратно. Или уже на месте: «Почему это не взяла и это не взяла?»

А так, что сам собрал, то и собрал. Если на месте оказывалось, что ничего не собрал, шли и спокойно все покупали.

Причем мой муж сам уверен и всех убедил, что по магазинам он не ходит, ему ничего не покупают, да ему просто и не надо!


Так что, прилетев в Вену и бросив небрежно чемоданы в гостинице, мы побежали покупать Сереже костюм (а к нему ремень, рубашку, галстук и ботинки). Ничего из этого списка он не взял, почему – объяснить не смог. И в магазин идти тоже страсть как не хотел: «Все только ради Венской оперы, чтобы любимой жене не стыдно было со мной идти! Мне вообще-то ничего не надо, я человек скромный!»

Костюма после двухчасовых мытарств (заметим, в одном магазине) купили два: видимо, на случай перемены погоды, потому что один костюм был из фланели, а другой – из тонкой шерсти.

Рубашка белая, ботинки и ремень черные. Галстук решил не надевать, так будет по-молодежному. Ну что ж, мне нравится! Мужу меня строен и красив. Я в авторских гранатах, он весь от Черутти – мы готовы к Венской опере!


Начало спектакля в 18–00. Немного настораживает. Что-то рановато. В Германии все спектакли начинаются в го-ос Может, они хотят за вечер два спектакля прогнать? Похвально! Успеем еще поужинать.


Театр потрясает воображение своей роскошью. Кругом мрамор, мозаика, роспись. Очень красиво. Выпиваем по бокалу шампанского и покупаем программку. Вот это новость – спектакль идет четыре с половиной часа! Это что же можно так долго показывать? Но, с другой стороны, Вагнер же. Может, нас так захватит сейчас вихрь музыки, что все действо будет смотреться на одном дыхании, и нам даже не захочется идти на перерыв. Кстати, что у них там с антрактами? Целых два. Вот это плохо! Это очень плохо! Потому что в антракте все время возникает непреодолимое желание из театра сбежать. Ну ладно, зачем мы про это будем думать? Все-таки Вагнер! С чего это нам сбегать-то захочется?


Пока зрители рассаживаются, рассматриваем театр и людей. Все красиво: и ложи, и зрительницы в бриллиантах, и зрители в бабочках.

Все, мы настроены на серьезную музыку.

Увертюра, занавес!


Что это? Вместо декорации – абсолютно черная сцена, на ней стоят черные стулья, на стульях сидят люди в черных костюмах, белых рубашках и черных галстуках.

Стоп, а про что вообще-то этот «Лоэнгрин»? Начинаю шептаться со своими спутниками. Никто не знает!

Да… а неправильно мы подготовились к опере! Надо было не «Красотку» смотреть, а про Вагнера читать! Но мне как-то виделось, что «Лоэнгрин» – это сказка. Может, это современное прочтение? Может, это такое видение режиссера?

Между тем на сцене артисты по очереди встают и поют по длинной такой арии. Понятно, почему у них это на четыре с лишним часа растянется. Встают, причем, не по порядку, а хаотично так, из разных рядов. Чтобы нам интереснее было, чтобы была какая-то интрига. Нам интереснее тем не менее не становится. Потом каждый из людей в черном берет свой стул, и все начинают ходить со стульями по сцене, при этом петь хором.

Их песнопения ведутся на немецком языке. Но я не понимаю ни слова! Кошмар! Видно, какой-то язык очень древний. Нас в школе тоже не современному языку учили, но это мне совсем непонятно. Все действо сопровождается бегущей строкой. Можно выбрать немецкий язык. Это для тех, кто глухой, что ли? Или глухие в оперу не ходят? Хотя кто его знает, я уже ничему не удивляюсь. А можно выбрать английский язык. Смотрю, Сережа внимательно читает перевод. Ну вот, в антракте нам все расскажет.

Носили они стулья по сцене часа полтора, потом совершенно неожиданно закрылся занавес, мне показалось, как-то на полуслове, и все ломанули в буфет. Мы сначала даже в буфет от удивления не пошли, все пытались разобраться, про что мы смотрим.

Да нет, по словам Сережи, вроде сказка, один из персонажей, как он понял, был королем, другой его братом, тетка одна толстая, тоже в костюме, оказалась вообще слепой принцессой. Это ей, тем не менее, не мешало так же, в свою очередь, носить стул по сцене. Правда, я сразу приметила, что ходит она как-то немного боком и стулом все время на других людей натыкается. Мне ее даже жалко было, что так у нее все неловко, я же не знала, что она инвалида изображает!


Ну ладно, костюмы, декорации – это, в конце концов, не главное, главное же – музыка и голоса. Голоса хорошие. Теперь музыка. Никак не могу понять, что мне так мешает, что напрягает? Потом понимаю: мы привыкли совсем к другой манере исполнения. Каждая ария не только должна иметь мелодию (у итальянцев, например), она еще имеет начало и конец. И в конце зрителям, как правило, нравится, они хлопают, кричат «браво».

Если зрителям не нравится, то хлопают и кричат родственники артистов. Опять же, есть повод немножко встрепенуться и отдохнуть от оперы. А что здесь? Вся музыка мало того, что очень сложная, она еще идет нескончаемым потоком. Для аплодисментов нет места, ощущение такое, что не красивую музыку слушаешь, а учебник алгебры читаешь.

Ну ладно, хряпнули мы в антракте по коньяку для настроения и пошли наслаждаться оперой дальше. Интересно, что они будут теперь по сцене носить?

Второй акт совсем другой.

Здесь есть декорации, все они – ярких кислотных цветов. Артисты затянуты в кожаные брюки, сверху на них – длинные плащи. В середине акта напряжение в музыке нарастает, артисты поют все громче. И интересно, что периодически на лица они надевают маски экзотических птиц и зверей. Может, это лес, охота? Нам все-таки с наших мест за 250 разобраться не очень просто.

В перерыве узнаем, причем с удивлением, что смотрели мы сцену свадьбы. Короче, к концу второго действия у всех появилось непреодолимое желание покончить с просмотром и пойти ужинать. Надо же обсудить эту дивную вещь! А то если до конца досидим, сил уже ни на что не хватит, и останется бедный Вагнер без нашего мнения. Так нас убеждали наши мужья. Говорили, что им уже так понравилось, что просто не хотят испортить впечатления. Неизвестно же, что в последнем акте покажут? Вдруг разочаруемся!

Наша женская половина пыталась слабо намекнуть на то, во сколько нам все это обошлось, но мужчины были непоколебимы. Им уже было все равно. Даже если бы это стоило по 500 евро, они не остались бы в опере ни на секунду.


Общее мнение по поводу увиденного было – странно, затянуто, непонятно.


Приехав в Москву, я пыталась вытянуть из Интернета все касательно этого странного «Лоэнгрина». Нашла много статей о Вагнере.

Вагнер пытался сказать новое слово в опере, создать совсем другую концепцию, новую оперу, где у каждого персонажа будет своя музыкальная тема. Эта тема будет идти через весь спектакль и по ней персонажей можно будет узнавать. (Теперь понятно, почему режиссер всех одел одинаково. Это был такой специальный ребус по Вагнеру. Узнаем мы, кто есть кто, или нет). Кстати, оперы у Вагнера все длинные, обычно они идут более шести часов. Так что нам, можно сказать, повезло.

А вообще, по воспоминаниям современников, Вагнер был человеком очень жестоким, это его идеи об уничтожении всех евреев в дальнейшем проповедовал Гитлер.

На мой взгляд, плохой человек, конечно, может быть и очень талантливым, но лучше, чтобы он свои идеи в массы не толкал. Действительно, музыка его, давящая на психику и очень тяжелая, может и сознание повернуть не в ту сторону у слабого человека. Это что касается Вагнера.


Но про себя я выводы тоже сделала. Считая себя музыкально образованным человеком, я немного ошибалась. Оказалось, мало знать репертуар Большого театра – нужно еще разбираться в том, что творится в музыкальном мире. И еще очень многому можно и нужно будет учиться. Дай бог, чтобы наших возможностей на это хватило.


А в разговорах я теперь все-таки нет-нет да и вставлю: «Когда мы в Венской опере слушали “Лоэнгрина”»…

А в самолете знакомиться прилично?

Безусловно, в самолете знакомиться неприлично.

Так ведь никто и не знакомится! Еще чего не хватало. Но очень важно, о чем мы говорим – о полете туда или о полете оттуда.

Когда летишь туда, вообще не только знакомиться, разговаривать неохота.

Как правило, всегда летишь безумно уставшей от всей этой московской суеты. Хочется помолчать и… ощутить удовольствие от предвкушения предстоящей поездки. Потому что хоть летишь и по работе, хоть и на переговоры, но все-таки – за границу. Причем летишь туда не в первый раз. И знаешь, что тебя встретит хороший человек. И при этом будет прямо сразу, еще в аэропорту, свежий незагазованный воздух. А если тебя никто не встречает, то рядом, только что не у трапа самолета, тебя ждет такси, и свой чемодан тебе нужно только спустить с роликовой дорожки. Через несколько шагов его подхватит таксист, и такси довезет тебя до самой гостиницы. И можно будет выйти из машины, не оглядываясь, зная, что таксист твой чемодан передаст швейцару, а тот понесет его за два евро до самого номера.

Поэтому зачем разговаривать с кем-то по дороге туда? Значительно лучше расслабиться и осознать, что это все происходит с тобой, и ты это заслужила, и ради этого ты работала, долго и тяжело. Едешь ты на самом деле тоже работать. И решать проблемы. Но, правда, уже немного в других условиях и в другой атмосфере. И кофе тебе на переговорах будут предлагать другой. И главное, с этого же самого кофе, совершенно другого и бодрящего, будет начинаться каждое твое утро в недешевом отеле. И это будет заряжать энергией и уверенностью в себе. И переговоры, безусловно, пройдут успешно.

Нет, я не буду ни с кем знакомиться. Более того, я знаю, что сижу сейчас с таким видом, что предложить это и в голову никому не придет! У меня на лице написано: это невозможно. Мне это не надо, ни к чему, я абсолютно самодостаточна.

Видимо, лицо может измениться при посадке. И оно действительно меняется, но только когда уже сработал реверс, и нас просят оставаться на своих местах до полной остановки самолета и отключения всех двигателей. Видимо, срабатывает инстинкт самосохранения. Хоть я и не боюсь летать на самолетах, все-таки приятно долететь в очередной раз. И тут я, наконец, оглядываюсь по сторонам и улыбаюсь соседу слева. И на этом этапе могу даже дать свою визитную карточку в обмен на полученную. Но никогда ею не воспользуюсь. Мне нужно уже собраться с мыслями, сделать лицо и достойно выйти из самолета. Меня будет встречать хороший человек. И я слегка волнуюсь.


Полет обратно – это совершенно другое дело. Нет, я все равно ни с кем не знакомлюсь. И никогда ничего не рассказываю о себе. Но я слушаю истории. Те истории, которые можно услышать в поездах. Когда люди встретились и разбежались, и никогда больше не увидят друг друга. И можно даже и сокровенное выболтать. Или, наоборот, совет получить.

– Вы понимаете, она столько лет меня приглашала в гости. Столько упрашивала: «Ну приезжай, ну я прошу. У меня тут тоска. Погибаю, загибаюсь». И что?! Я приехала, и она начала изображать из себя иностранку! Вы не представляете себе, я была как оплеванная. Я до сих пор не могу в себя прийти.

– А сколько лет-то этой вашей подруге?

– Нет-нет, ни в коем случае, о дружбе теперь не может быть и речи! Сколько ей лет?.. А она меня старше. Если мне шестьдесят пять, то ей, я думаю, шестьдесят семь. Ну конечно, мы давно не виделись. Она уехала, мне было тридцать пять. Люди меняются, вы знаете, особенно когда уже немолоды. Но измениться так?! И потом, зачем же меня унижать?! Вы понимаете, сразу при встрече в аэропорту: «Где ты взяла это пальто?! В чем ты будешь ходить, не могу же я в этом показать тебя своим друзьям!» У меня вполне приличное пальто, заявляю вам это официально. Да, я простая учительница, но всегда одевалась достойно и со вкусом. И потом, есть же какие-то этические нормы. Даже если ее мое пальто действительно разочаровало! Причем здесь наша дружба? Наша встреча? И потом этот тон! «Ты неправильно ешь. Ты громко разговариваешь». Это, безусловно, так. Я действительно громко разговариваю. Но это же привычка, это же у меня профессиональный голос! Она же тоже бывшая учительница. Сколько лет мы отработали в одной школе, я учительницей русского языка и литературы, она учительницей математики. И так мы были дружны, я вам передать не могу. Очень переживали обе расставание. Она замуж за немца вышла. Так до смешного! Из-за меня даже думала – уезжать ей, не уезжать, замуж выходить, не выходить. Она всегда была очень красивой, я-то нет. Поэтому она уверена была, что замуж не за Людвига, так за кого другого выйдет, а подругу такую не найдет. Но, понятное дело, уехала. Мы с ней переписывались, и все эти годы мечтали встретиться. Я даже деньги специально откладывала. Очень, вы знаете, очень я ждала этой встречи, переживала, представляла, как это все будет. А она с порога: «Пальто на тебе не то!» Я не понимаю, это время нас так меняет или все-таки заграница? Не строю иллюзий, я тоже изменилась. Тем более что семьей так и не обзавелась. Так и работаю в школе. Правда, уже не словесником. Знаете, начала подводить память. Как только это почувствовала, сразу решила, что не буду смешной, с этой работы уйду. Веду группу продленного дня. Но меня уважают коллеги, дети меня любят, их же не обманешь. А здесь – ну полное непонимание. И это с человеком, про которого я думала, что он самый близкий для меня. Все свои мысленные разговоры я вела с ней. Как мне теперь жить? Образовалась определенная пустота. Хотя теперь понимаю, что нельзя жить иллюзиями. Может, это и к лучшему…

– Ну а этот муж ее, Людвиг? Ему тоже ваше пальто не понравилось?

– Людвиг давно умер. Она вдова. Ой, это вообще отдельный разговор. Главным номером ее культурной программы было представление меня ее жениху. Правда, как оказалось в дальнейшем, он про это не знал. Ну, про то, что женихом является. Это были ее собственные домыслы. И вот перед этим-то женихом она особо меня унизить пыталась: «И что ты так громко сахар в чашке мешаешь, и почему новую политику не поддерживаешь?» А у меня есть свои взгляды на политику. И я их менять не собираюсь. Про сахар, что ж, наверное, действительно громко. Я и внимания на это никогда не обращала. Только, знаете, Леве (это жениха так зовут) было как будто неловко. И он давай меня защищать: «Ну что ты, Галочка, – говорит, – твоя подруга такая милая». И все меня расспрашивал, что там у нас да как. И про меня все ему было интересно. Он тоже вдовец, из наших, бывших. Не мальчик, конечно. Но бодрый, в наших годах. И к нам, главное, после исторического знакомства зачастил. То есть его в отличие от Галки не испугало громкое размешивание сахара в чашке. Мне и невдомек. А Галка: «Это ты зачем приехала? Мою жизнь разрушать?» – «Да что ты, что ты, – говорю. – Мне ничего не надо! Ты же знаешь, как я живу! И я своей жизнью довольна». А она после этого просто озверела. Вы знаете, я прямо лишний раз и поесть-то боялась. Чувствовала: ей куска жалко.

А Лева в аэропорт приехал. Она же провожать меня не стала. Такси вызвала. Если, говорит, что не так, не обессудь. Но больше не приезжай, разные мы с тобой. А в аэропорту, смотрю, – Лева стоит. «А я, – говорит, – вас проводить. Хотел адрес ваш взять. Вы не против, я бы вам написал?» И подарок мне протягивает, пряники немецкие и книжку. Приятно мне было, что и говорить. Галка-то мне ничего на прощание не подарила. Хотя я, естественно, с подарками к ней приехала. Хотя теперь понимаю, зачем ей мои подарки? А я старалась от души. Хотела ей приятное сделать, вместе молодость повспоминать. Ну вот, опять я про нее. О чем это я? Ах да, Лева. «Ну так, – говорит, – я бы вам написал». – «Отчего же, – говорю, – напишите». – «Вы, – говорит, – на Галю зла не держите, но человек она тяжелый и потому очень одинокий. Все окружение разогнала. А у нас ведь и так выбор-то небольшой. С немцами не общаемся, они нас как-то в свой круг не сильно принимают. Только наши бывшие и остаются. Хочешь – не хочешь, нравится – не нравится, а словом-то с кем-то перемолвиться надо. Как жалко, что вы так далеко. Мне кажется, мы сразу с вами друг друга поняли бы. Ну почему не вы тогда за Людвига замуж вышли, а Галя?» – «И хорошо, что Галя, – (мне было немного неловко от создавшейся ситуации), – а то стала бы такой, как она. Галка ведь такой никогда не была. А сейчас одна желчь». Возникло неловкое молчание. Я уж не знала, как и уйти. Вроде все сказано. «А вы действительно мне напишите, я обязательно отвечу».

Вот такая поездка в гости к старинной подруге! Так что и разочарование ужасное, но и вот такое, можно сказать, романтическое знакомство на старости лет! Но Галка-то, Галка…


– Маму в больницу положили. Нужна срочно операция, а я ей деньги перевести на счет не могу. Вы знаете, там такая дыра глухая! Так что вот все бросила и сама лечу. Ну, это даже хорошо. Все равно бы, конечно, полетела. И перед операцией побуду, и после. Так что все нормально. Лишь бы ничего плохого. Да, на все воля божья. Вот вы знаете, как я в Германии оказалась? По объявлению! У нас городок маленький, я ж с Иванова, ой, одни бабы! Когда время пришло, решила для себя ребенка родить, а то по сторонам смотрю, – ну, перспективы никакой. Так и жили. Я, мама да Колька. Нормально жили, как все. Не хуже, не лучше. А тут объявление в газете попалось. Гражданин Германии, без вредных привычек, столяр, хочет создать семью с русской женщиной. Если с ребенком, то еще даже и лучше. Я взяла да письмо и написала. Ну так, больше для смеха. А он возьми да ответь.

– А язык? Вы что, немецкий язык знаете?

– Да ты что? Откуда? Нет, конечно. Я по-русски писала. Сначала это было через газету. А потом уже напрямую. Ему там кто-то переводил. Много же немцев из России. В общем, сели мы с мамой, подумали и решили: а что, собственно, я теряю? И что у нас здесь такого есть, за что стоит держаться? А потом, я же всегда вернуться могу. Сначала одна поехала. Он мне приглашение выслал. Мандраж меня, конечно, бил. В самолете сто раз подумала: «Куда меня, дуру, несет?»

Мужичок оказался такой аккуратный, одним словом, не противный. Ну, думаю, уже хлеб! Ну не Ален Делон, конечно. Ну а что, меня здесь Ален Делон когда брал? Или хотя бы в любовницы? Что кочевряжиться-то? Дом у него свой, небольшой, правда, но все уютно, чисто очень. Женщина к нему раз в неделю приходила убираться и гладить. Стирал он все сам. И вообще мужик хозяйственный такой. Это по дому сразу видно было. Все на своих местах. И сразу понятно, что непьющий. А для нашей стороны, если непьющий – это уже счастье, а если еще и на работу ходит, то это рай!

– А как же вы общались-то?

– Ой, смех да и только. Сначала он женщину пригласил русскую. Ну, она вечерок с нами посидела, попереводила. Да показала мне, что в доме да как. Там же техника сплошная. Я не то что не знала, как пользоваться, а что в принципе такое бывает! Даже не предполагала! И не скажу, что уж совсем-то себя серой считала. Нет. А тут оробела. Надежда, ну женщина эта, вечером говорит: «Все, девка, ты уж как-нибудь теперь сама давай. Чай, не маленькая. Вон ребенка как-то родила. Я уж домой пойду. Теперь сами разбирайтесь». И ничего. Жестами, жестами. Я сразу опять за уборку да за готовку. Говорить-то невозможно. А он на подмогу. И как-то так у нас ловко получалось. Потом на участке его цветы пересаживали. Так что я за неделю ему и все постельное белье в порядок привела, и шторы поменяла. Короче, в последний вечер опять Надежду пригласили, чтобы выяснить – и как это мы друг другу? И главное, оба ни в чем не уверены. Я для себя поняла, что согласна. В такой красоте-то, да при наличии таких машин и пылесосов я и здесь уберу, а вечерами еще и к Надежде прибираться ходить буду. А ему я как? Не представляла. Он такой, как будто смурной немного. Не то нравится ему, не то не нравится? Никак не поймешь! Короче, сели мы втроем за стол. Друг на друга смотрим.

– Ну, чего молчите-то? Людмил, ты как, пойдешь за него?

– Я не против, пойду. – А что из себя кого корчить-то, думаю. Если сейчас и опозорюсь, так никто ж об этом не узнает. Уж будь что будет.

– Ну, а ты, Зигмунд? Как тебе наша Людмила?

И тут вдруг наш Сигизмунд как заговорил, заговорил, без остановки. Видно, молчать-то устал. Я-то, когда его полы драила, все песни пела, чтоб с ума не сойти. А он все молчком, все молчком. Вот, видно, все у него и выплеснулось. Слушаю и не пойму, не то ругает, не то хвалит. Не то берет, не то нет. Ужас, прям как приговора суда ждала. С трудом дотерпела, пока Надежда переводить начала. Она мне вроде кивает, а он ей для перевода даже слова вставить не дает. Во мужик какой разговорчивый оказался!

– Ну, Людмил, с тебя пол-литра! Говорит, о такой бабе всю жизнь мечтал. Будет, говорит, тебя любить и уважать и ребеночка твоего никогда не обидит!

– Он же так долго говорил, Надя? Еще-то что?

– А я что, понимаю, что ли? Видала, как частил. Но основная мысль – берет. А там по ходу разберешься. Сама-то как, ничего хоть он?

– Да я пока особо-то тоже не разобралась. Но жить с ним точно можно. Приспособлюсь!

Ну вот, перевезла мальчишку своего. И вот уже четыре года вместе живем. Нормально. Думаю, кое-какие женщины мне еще и позавидовать могут! А то, что я языка поначалу не знала, так это, может, наш союз даже и спасло. Вот он прибежит в дом, встанет передо мной и что-то там по-своему кричит, кричит. А я ж ничего не понимаю. Ну, он покричит, покричит да и уйдет. А так, если бы понимала, может, он как-то меня уж очень обидно обзывал. Сейчас уже курсы закончила, немного говорю. Да и Колька мой уже по-немецки шпарит, если надо, все мне переведет. И между собой у них отношения хорошие. У Зигмунда детей никогда не было, и он, конечно, ко всяким шалостям шумным непривычный. Ну мы особо его стараемся не раздражать. Если Колька расшалится, бывало, я его сразу на улицу. Не нервируй, говорю, дядю Зигмунда. Или, может, опять в нашу деревню захотел? Забыл, кто тебе железную дорогу купил? Это я когда Кольку-то привезла, он ему такой подарок сделал. Может, баловать его не балует, все-таки не родной отец. Но справедливый. У меня как у матери на него обиды за сына никакой нет.

– А с соседями какие отношения?

– Хорошие. Такие люди приветливые, все улыбаются. Я сначала думала, знаешь, что так, для порядка, а так мы их даже раздражаем. А когда Колька в первый класс пошел, они вдруг все пришли его поздравить, и каждый подарок подарил. Знаешь, прям до слез! Я и думать не могла, что кто-то из них знает, что у нас первоклассник. Вот они, знаешь, очень внимательные. Колька у нас на улице самый маленький оказался. Так он постоянно с какими-то подарочками с улицы бежит. То тетя Марта пирог испекла, то тетя Густава яички покрасила… Нет, я не жалею, что уехала. Конечно, скучаю, конечно, охота поговорить со своими. И привыкать нужно было, и приспосабливаться. Но что у меня было-то? Жалеть-то о чем? И маме теперь помогать могу как следует. Главное, чтоб сейчас с ней ничего плохого не случилось. Она тоже благодаря Зигмунду только-только жить по-человечески начала.


Мне неинтересно с кем-то знакомиться в самолете. Это надо же и про себя рассказывать. А я в самолете люблю слушать.

Такие рассказы мне мозги промывают. Понимаешь, как у всех все бывает по-разному. Начинаешь больше ценить то, что имеешь. И учишься правильно оценивать, если что другое предлагают: а нужно ли мне это? И именно в самолете уже точно понимаешь, что нужно, а что не нужно.

Где-то я читала, что лучший совет – это исповедь. И вот, слушая рассказы совершенно разных людей, я словно примеряю на себя разные жизненные ситуации. И думаю о своей жизни, о себе, и как лучше поступить в том или другом случае. И вдруг ответ приходит сам собою. И я окончательно принимаю абсолютно правильные решения. Полет в самолете дает мне на это время. Все переварить, все продумать и обдумать.

Знакомиться мне некогда и не хочется отвлекаться от своих мыслей. Это того не стоит.

Так что, может, и нет ничего неприличного в том, чтобы познакомиться в самолете. Но я этого делать не буду.

По женской линии

Мой Эдмон Дантес

Дядя Миша был судовым врачом. И мы с сестрой всю жизнь были в него влюблены. Нет, неправильно. Влюблена была сестра. Я только так, как всегда, за компанию.

Сестра – это святое, это вслух можно сказать, что все, что она делает, нам не интересно. Ну а на самом деле, естественно, следуешь за ней шаг в шаг. Что она читает, туда и мы заглянем, что она слушает, тем и мы восхитимся. Если сегодня она будет восхищаться дядей Мишей, выбора у нас нет и другого пути тоже.

Хотя, безусловно, дядя Миша заслуживает восхищения. Я бы тоже в него влюбилась, только мне зачем, мне это совсем ни к чему. Только чтобы сестру поддержать. Но в принципе, конечно, вариант что надо.

Во-первых, красив. Ну просто очень красив. Эдмон Дантес, по-другому и не скажешь. Высокий мужественный брюнет. Ну, если уж не Эдмон Дантес, то, по крайней мере, Вячеслав Шалевич. Просто актер из фильма.

Потом, все-таки врач. А врач – это все знают – немного из другого круга. И врачи эти, они что-то такое знают про нашу жизнь, что остальным неведомо. Превосходство явное.

А дядя Миша не просто врач, он врачом служит на огромных кораблях, то есть, по-нашему, еще и моряк, а по-моему, так просто почти что капитан. Только лучше. Все-таки капитан – это военный, а врач – это интеллигенция. И при этом эта интеллигенция не просто оперирует в провинциальной больнице, а постоянно ходит в плавание, причем в заморские страны.

И еще было одно достоинство у дяди Миши. Он был неженат. Да, конечно, уже не юн, и такие мужчины, как правило, нас с сестрой не интересовали. Но этот был каким-то другим. И еще – он был другом наших родителей.

Наши родители – сибиряки – люди на редкость душевные и гостеприимные. И друзья у них все как на подбор, такие же. Все заводные, рассказчики прекрасные. И есть им дело до нас с сестрой. То есть не только с родителями общаются, но и на нас времени хватает. И подарки нам обязательно привозят.

Дядя Миша привозил подарки заморские, это всегда было что-нибудь из ряда вон. И не просто жвачка. Например, колготки тонкие цвета необычного, или купальники, или перчатки какие-нибудь. Все это вызывало небывалую зависть наших подруг и возносило нас на недосягаемую высоту.

Но все это было не так важно. Главное, дядя Миша был необыкновенный рассказчик. О морях и заморских странах рассказывал часами. Интереснее любого кино. Потому что это была абсолютная правда. Человек сам видел, сам испытал.

– Эх, Наталья, расти быстрее. Ну сколько стран объездил, сколько морей избороздил, нигде такой красивой девчонки не видел. Вырастешь, сразу женюсь на тебе. Даже вот сейчас и искать ничего не буду.

Наташка краснела до ушей.

– Дядя Миша, а вы сейчас женитесь! Она уже давно не растет, думаю, уже и не вырастет. Она как в двенадцать лет перегнала всех в классе по росту, так и все. Вот за два года ни на сантиметр не выросла. Так что женитесь. Больше все равно не вырастет!

Дядю Мишу смешила моя детская наивность.

– Мы ж не в мусульманской стране, Аленка, живем! У нас браки разрешены с восемнадцати лет. Наталья, сколько тебе – четырнадцать?

Наташа могла только мотать головой.

– Уже четырнадцать с половиной, – поддерживала я сестру что было сил.

– Ну вот, осталось каких-то три с половиной года. Родители, вы как, кстати, не против?

– Мы, кстати, пока еще не «за», – вставляла наша мама. – Ты же, Мишка, все время в плавании. Тебе сколько лет уже, тридцать пять? И до сих пор не женат. У тебя же на берег сойти даже ради этого времени нет. То Куба, то Австралия. А когда на побывку приезжаешь, у тебя сил ни на что не хватает!

– Ну на вас же время всегда есть, Тамар, ну ты это зря. Ну скажи, когда это я к вам не приходил, когда из плавания возвращался?

– Да, хорош муж! Три раза в год видеть его по неделе. Все, Мишка, не дури девчонкам голову. Думаю, быть твоей женой – счастье небольшое. Приехал, пыль в глаза пустил, на белом лимузине прокатил, подарками осыпал. А дальше что?

Мы с Натальей слушали маму, раскрыв рты. А дальше нам было и не надо. Это целых три раза в год. Да по неделе! Да на белом лимузине. Разве может быть счастье большее? О чем еще мечтать-то? А вот это самая настоящая мечта и есть. И больше в жизни ничего не надо.

Дядя Миша видел наши восхищенные глаза и хохотал еще больше.

– Вот видишь, Томка, ты мне, сама того не желая, сейчас еще большую рекламу сделала. Ну, Елену мне, конечно, точно не дождаться. Тебе, Аленка, семь?

– Я бы вас, дядь Миш, всю жизнь ждала. Но уступаю место старшей сестре. Я на заднем сидении в лимузине буду. Можно?

– Можно. Все, девчонки, решено. Три с половиной года не срок, всего-то десять раз в плавание сходить. Аленка на заднем сидении в лимузине сидеть будет. Ну а ты, Наташа, на переднем, как королева. Нет, ну правда, ну зачем мне нужна какая-то тетка чужая? Я и не знаю ее совсем. А тебя, Наталья, знаю с пеленок. Мама у тебя вон какая труженица. Отец – мой друг закадычный. Не одну бутылку с ним распили. Нет, даже не отговаривайте меня. Решение принято. Исполняется восемнадцать лет, – прихожу с огромным букетом. Ну, выгоните меня, значит, выгоните. Значит, такая моя судьба. Значит, так и буду плавать вокруг Земли.

Наташка сидела, затаив дыхание. Я радовалась перспективе три раза в году кататься на лимузине, мама качала головой. Ей эта затея не нравилась. Беззаботно подливали себе вино только дядя Миша и папа. Дядя Миша продолжал развивать матримониальную тему, папа воспринимал это все как шутку.

После таких вот посещений нашего общего друга мама пыталась как-то со всем этим разобраться:

– Натуля, я надеюсь, ты это всерьез не воспринимаешь? Ты ж понимаешь, дядя Миша шутит.

– Ничего он не шутит. Сколько лет об этом говорит. Вы его когда-нибудь с девушкой видели? Никогда. Это потому, что он всю жизнь влюблен в меня!

– Николай, – мама призывала папу, – ты послушай, что она только говорит. Ну это же уму непостижимо!

– Что, значит, я некрасивая?! Я знала, меня никто и никогда не полюбит.

Огромные глаза сестры начинали медленно наливаться слезами.

– Ой, да почему же не полюбит? Только при чем здесь дядя Миша? Он тебя старше на двадцать лет. Что у вас с ним может быть общего? Не женат он, потому что ему было просто некогда. Его же нет никогда. А на корабле – одни мужчины. А в Москву он когда приезжает, дел много. Ну посмотри, что у него за жизнь? Нужна она тебе? Разве это семья нормальная. Семья – это когда все вместе. А это так – пыль в глаза!

– Мама, он такой красивый! Эдмон Дантес! Это ж мне все завидовать будут всегда. И я его любить буду всю жизнь!

– Коля! Скажи что-нибудь. – У мамы опускались руки.

– Послушайте, что вы тут все сейчас обсуждаете? Глупости какие-то. Даже про это думать сейчас не буду. Наталья, не забивай себе голову и вообще, неси дневник, что-то я давно его не видел. Тамара, что у нас на ужин? Алена, где мои сигареты?

Папа умел вовремя прекратить споры, быстро переключить нас на совершенно другие дела. И через полчаса все уже не вспоминали про дядю Мишу. Мама накрывала на стол. Папа объяснял Наташке параграф из истории, я крутилась у всех под ногами.

Родители про будущую свадьбу не помнили, мы с сестрой не забывали никогда, изредка это предстоящее событие с восторгом обсуждая.


Известие о дяди-Мишиной женитьбе прогремело, как гром среди ясного неба. Он позвонил папе и рассказал, что с холостяцкой жизнью покончено. Поскольку они оба с невестой не юны, свадьбу не играли, просто расписались в городе, из которого дядя Миша был родом, и все. Избранницей дяди Миши стала артистка цирка, наездница. Познакомились они в какой-то компании. У нее как раз был перерыв между гастролями, у него – между плаваниями. Рассудили оба, что времени на ухаживания у них нет, лет обоим уже немало, друг другу они очень понравились. Что-де время-то тянуть. Расписались в присутствии друзей Бэлы (так звали невесту), цирковых, и каждый уехал в свою сторону.

Эту новость, как что-то интересное, но не имеющее к нам прямого отношения, папа рассказал за ужином. Сестра сначала перестала есть, замолчала, потом пулей выскочила из-за стола.

– Николай, ну как ты мог? Надо же было хотя бы предупредить, – мама укоризненно смотрела на папу.

– Тамара, не придумывайте вы! Что вы развели тут сопли какие-то. При чем тут Миша? Какое Наташа могла иметь к нему отношение? Что вы, в самом деле? Человек – наш с тобой ровесник. Ты что, объяснить ей, что ли, не могла? С чего это эти бессмысленные переживания?

Папа со своей мужской позиции не мог понять ни Наташу, ни маму, ни меня. А мне тоже было за сестру ужас как обидно. Нет, ну как он мог?! Ну никто ж его за язык не тянул, никто с ним не кокетничал. Он же сам говорил «женюсь», сам даты устанавливал. Наташку настраивал. А она же верила, ждала! И я верила. И про лимузин мечтала.

Наталья рыдала неделю. Мы с мамой ее успокаивали. Папа ругал маму: де неправильно дочерей воспитываешь, вбивая им в головы всякую романтическую дурь. Наташке было пятнадцать лет.

На окончание школы дядя Миша прислал Наташе из Франции потрясающий материал на выпускное платье. Купил в Париже и выслал прямо из Марселя, напомнил о Мерседес и Дантесе: не все невесты дожидаются своих женихов, но кто сказал, что они от этого становятся менее счастливыми? Платье получилось шикарное, такого не было ни у кого. Наталья была в нем настоящей принцессой. Практически Мерседес. Или лучше. Такой же красивой и такой же печальной.

Еще долго имя дяди Миши было у нас под запретом, Наталья не хотела о нем слышать, он практически не появлялся в нашем доме. Родители теперь сами ездили в гости к нему и его жене Бэле в тех редких случаях, когда те не были на гастролях или в плаванье, и оба оказывались дома.

Дядя Миша так никогда и не узнал, какой трагедией обернулось для юной девочки его шутливое обещание. Думаю, не очень хорошо понял, что произошло, и наш папа. И только наша мама была рядом и, как могла, поддерживала своих дочерей. Одну с неразделенной любовью, другую – переживающую за компанию.

На лавочке подле подъезда

– Никогда не звони мальчикам первой, – Ястребов смотрел на меня в упор.

«Вот ведь зараза», – пронеслось у меня в голове. И главное, сразу понял, что я мальчику собираюсь звонить. Я, конечно, минут пять в его присутствии на телефон задумчиво смотрела, с мыслями собиралась, а когда, наконец, набралась смелости и поднесла к уху телефонную трубку, вот такое услышала.

Трубку я немедленно положила обратно на телефон, чем выдала себя с головой. Ястребов усмехнулся и опять повернулся к книжной полке.

И чего я всполошилась? Выдала себя теперь с потрохами, надо было хоть какой-нибудь номер набрать, что-нибудь сказать: «Але, але, Риту позовите. Ах, нету? Ну и ладно!» А так сразу этот противный Ястребов догадался, что, действительно, я собиралась звонить мальчику.

Тоже мне, учитель. Зачем пришел? Книжки папины почитать? Вот и выбирай себе. Вон их сколько, целая стена полками книжными занята. На любой вкус. И каждый месяц новые добавляются. Есть такая льгота у моего дорогого папы, все новые книжки приходят нам в информационном списке, и родители покупают понравившиеся новинки. У Михаила Ястребова таких льгот нет, и он по-соседски заходит к нам. Благо, живем на одном этаже.

Терпеть не могу взрослых, которые поучают детей, причем чужих. Хотя, понятное дело, кого ему теперь поучать, его Лешку Верка увезла при разводе. Вот Ястребов теперь за соседских детей и взялся. Настроение на целый день испортил. Я встала с дивана, одернула короткий халатик и неторопливо пошла в свою комнату.

– А книжек новых не было, – ядовито бросила я в сторону Ястребова.

– Так я и старые у вас еще не все прочитал. – Ястребов улыбнулся мне: – Лен, ты чего, обиделась? Я ж тебе как друг. Ты девчонка симпатичная, за тобой мальчишки табунами сами бегать должны.

– А они и бегают.

– Так и хорошо.

Я гордо взяла с полки «Солярис» Станислава Лема, про себя думая: «Тоже мне, друг нашелся». Сколько ему лет? Тридцать пять? Почти как мой папа.

– Читал?

– Да, а ты нет?

– Еще чего, давно уже прочитала; так, пойду, полистаю.

Настроение Ястребов мне подпортил, хотя он же прав, я и правда собиралась звонить своему однокласснику и все никак не могла придумать причину. Уроки спросить? Так он никогда домашние задания не записывает. Про то, будет ли завтра физра? Так почему Самохваловой не позвонила? И вот вроде придумала. Решила спросить его совета, что мальчишкам на 23 февраля подарить? Ну, а тут разговор завяжется, может, и он меня про что спросит.

И так я все чудненько придумала, а тут на тебе, Ястребов. Самый умный. В своей жизни не разобрался, а другим советует. И потом, как он выглядит в последнее время? Где его джинсы, где модная длинная стрижка? Очки темные? Ну ладно, дома они вроде как ни к чему. А все равно. Мужик и мужик.

Правильно от него Верка сбежала, хотя парой они, конечно, были красивой. Загляденье просто, ничего не скажешь. Просто два киноартиста.

Жили Ястребовы на нашей лестничной площадке, прямо напротив нас, и квартиры у нас были одинаковые, трехкомнатные. Въехали мы в новый дом одновременно, в 1970 году. Ястребовы переехали из старого барака, а у нас папа новую квартиру от работы получил. Папе, правда, и на Калининском проспекте предлагали, но они с мамой съездили, посмотрели и отказались. Что это задом в виде книжки? И потом, сплошной же проспект! А где двор, где девочкам гулять? Родители приехали из Сибири уже десять лет как, а с московской экологией так и не свыклись. Я родилась уже в Москве, могла бы и в высотном доме-книжке на Калининском жить. Ну да ладно, зато у меня школа хорошая.

Семья у Ястребовых, как и у нас, не маленькая. На время переезда это были: Михаил – наш читатель тире учитель, его жена Верка, их трехлетний сын Лешка, мать Михаила Анна Степановна и ее старшая сестра Мария Степановна. Сестры уже много лет трудились на кожевенном комбинате, как и многие жители нашего многоэтажного и многоквартирного дома. Собственно, от этого комбината они квартиру и получили. Наверное, на Калининском проспекте сотрудников кожевенного комбината встречалось не так много. Но мне наш дом нравился. Люди все отзывчивые, приветливые, жили весело и дружно.

Так что вышло, что на одного маленького Лешку было сразу две бабушки. Обе в ребенке души не чаяли и всю дорогу на лавочке осуждали его молодых и непутевых родителей. Но Михаила не так чтобы сильно (все ж он им родня), а вот Верке доставалось по первое число. И ничего не делает, только мажется с утра до ночи, и руки не из того места растут, и так далее, и тому подобное.

Я тоже частенько посиживала на той самой лавочке подле подъезда. Такое порой узнаешь! Правда, и мою собственную семью соседки иногда полоскали, забывая, что я кручусь под боком. Только что про нас особо расскажешь? Мама все время бегом, сумки наперевес, опять же учительница, человек уважаемый по определению. Папа все время в галстуке, с портфелем, ну, правда, бывает, что и под градусом, но это в каждой квартире бывает. И в нашей уж никак не чаще, чем в других. Все-таки вокруг люди, взращенные на кожевенном производстве.

Вон у тети Светы с первого этажа мужа регулярно, раз в полгода, милиция забирает. Вообще чума. Сначала дядя Петя за ней гоняется. Всему дому слышно, как тетя Света орет. Потом машина милицейская приезжает, тут уж мы все посмотреть выбегаем, – почти что свадьба! Сначала дядю Петю два милиционера под обе руки ведут, он ничего, веселый, следом тетя Света с подбитым глазом и в слегка порванном халате. В одной руке пятилетний сопливый Ванька, в другую семилетняя зареванная Сонька вцепилась.

Я каждый раз на них удивляюсь. Моя мама никогда бы вот так на всеобщее обозрение не вышла, а уж если бы вышла, то хотя бы халат зашила предварительно. А уж мы с моей сестрой Наташкой точно бы не пошли. Еще б была охота в таком представлении участие принимать! И стоит эта Света с таким скорбным лицом, прямо рыдать охота. И что? Через неделю ее Петя возвращается, и они под ручку на базар ходят. И чего тогда цирк устраивать? Непонятно мне. Или живите вместе, или не живите. А она то орет, что он дурак недоделанный, то вперед забегает, в глаза ему заглядывает.

И пусть наши бабки на лавке говорят что угодно, только на Ястребовых смотреть приятно. Они не обзываются, все время в обнимку ходят. Оба высокие, красивые, в джинсах. У Верки длинные волосы по ветру развеваются, Михаил на нее влюбленно смотрит.

– О, пошли, пошли… А ребенка опять на бабок кинули. – Анна Степановна криво улыбнулась в ответ на царственный жест Верки, мол: «Пока, рано не ждите».

– А вы-то на что? Вам же что-то делать нужно. – Маринкина бабушка, Наталья, вступилась за молодых, отнеслась к ним без особого осуждения.

– А чего шляться-то? Чего шляться? Вот и сидите дома, вон телевизор есть, с Лехой в зоопарк сходите, диафильмы покрутите. Нет, размажет по лицу краску свою, живого места не увидишь, на «платформы» свои встанет, как не свалится, и пошла задом вертеть.

– Да у нее и зада-то нет! – решила я вступиться за Верку. – От шеи сразу ноги.

Мне в мои десять лет Верка казалась неописуемой красавицей. Во-первых, ноги. Ну, действительно, от ушей, и потом, затянутые в такие джинсы! Господи, где эти люди берут джинсы?! Да такие длинные, по полу волочатся, а Верке не жалко. Во-вторых, волосы. Ну просто Марина Влади! Эти бабки ей, конечно, завидуют. Даже если они когда-то и были молодыми, в чем я крупно сомневаюсь, таких роскошных волос у них не было никогда.

– Всю получку на свои шампуни изводит. Виданное ли дело, каждый день башку свою стирать, а потом в духовке сушить?! Пожар же приключиться может, – докладывала Степановна вечерами на лавочке про обстановку в семье.

Ага, мотала я себе на ус, стало быть, голову нужно мыть каждый день и не каким попало мылом, какое в ванной найдешь, а особенным шампунем. Правда, мои волосы, завивающиеся в разные стороны, такими идеально прямыми никогда не сделаешь. И потом, цвет. Волосы у Верки были абсолютно платинового цвета.

– Крашеная? – интересовались у Степановны соседки по лавочке.

– А кто его знает, – уклончиво отвечала та.

Из чего я сделала вывод – волосы у Верки свои. Уж если бы она их красила, мы бы узнали первыми. Анна Степановна бы доложила, и что за краска, и почем Верка ее берет, и сколько в той краске сидит. Нет, стало быть, свои. Вот богатство.

Периодически Верка царственным жестом откидывала прядь волос назад, чтобы показать народу красиво накрашенный ярко-синими тенями глаз. Другой глаз так и оставался навеки под волосами. Но даже если бы Верка была одноглазой, это бы ее никак не испортило. И потом, может, ей краски на второй глаз жалко, а так она один глаз распишет, прям как Васнецов, встанет на платформы, – и пошла, красиво покачиваясь и положив руку на талию Ястребова.

Миша Ястребов был частью антуража. Просто Верка, сама по себе, не была бы столь привлекательной, и, видимо, она это понимала. А опираясь на высокого, стройного Михаила, тоже в джинсах, тоже с модной прической, она приобретала законченный вид.

Все оглядывались на эту пару. Иногда они сразу из подъезда выходили в темных очках.

– Не спотыкнитесь! – орала им вслед Степановна.

– Свят-свят, – дергала ее за рукав бабушка Наталья, – твой же сын!

– Он ничего, удержится!


Уж не знаю, что там у них случилось, что произошло, только как-то посреди ночи мы проснулись от страшного грохота на лестничной площадке. По звукам было похоже – дрались мужики. Причем периодически кидая друг друга прямо на нашу дверь. Мои родители стояли под дверью и не знали, что делать.

– Давай милицию вызывать, – мама спросонья давала папе ценные советы.

– Подожди, мне кажется, это у Ястребовых. – Папа понимал: если это дело семейное, то сразу вмешиваться не стоит, и уж тем более не стоит вмешивать чужих людей.

– Неужели Верка Анну Степановну побила, – пыталась шутить я, но всем было ясно – тут дело серьезное.

Папа дождался, когда драка переместилась к другой стене, и быстро открыл дверь. Я выглядывала через плечо. Поскольку папа дверь быстро за собой захлопнул, мне удалось увидеть только то, что дерется никакая не Верка, а наш Ястребов и еще один парень с ярко-рыжей копной волос. При этом они поливали друг друга невесть какими ругательствами.

Видимо, присутствие папы их охладило, во всяком случае, молодые люди перестали прикладывать друг друга к нашей двери, а через некоторое время папа вернулся, под руку ведя Михаила. Мама охнула и побежала за бинтами и зеленкой.

Папа строго сказал:

– Ничего не надо, ложитесь спать, а мы с Мишей на кухне посидим.

Мама с папой никогда не спорила, быстро закрыла дверь на кухню, разогнала нас с сестрой по кроватям и сама пошла в спальню. Сначала я слышала шум открывающейся двери холодильника, потом звон рюмок, через какое-то время громкие всхлипы Михаила и папины речи на повышенных тонах.

Я недоумевала, что могло произойти? За что нашего чудесного соседа Ястребова избивал этот рыжий тип, и почему не заступалась Верка?

Мне кажется, я вообще впервые Ястребова видела одного, без висящей Верки на плече, и сразу он показался мне не таким интересным. То есть я эту расстановку сил всегда чувствовала тонко: не Михаил украшал Верку, а она его, и без нее он обычный, ничем не примечательный мужик, еще и немного побитый. Ну жизнь! Через какое-то время из кухни послышалось громкое папино пение:

– Доченьки, доченьки, доченьки мои! Где ж вы, мои ноченьки, где ж вы, соловьи!

Вертинского папа пел, когда выпьет, исключительно с горя. Вот если запевал Изабеллу Юрьеву: «Сашка, ты помнишь наши встречи», – так это с радости, а если «Доченьки», то это от слез. Видать, плохи дела у Михаила, – с такими мыслями я и уснула.

Утром вся семья, несмотря на ночное представление, торопилась на работу. Я пыталась выяснить, остался ли в живых тот рыжий парень, и кто же все-таки был прав, и была ли причина, чтобы вот так нам дубасить в дверь. Чуть с петель ее не сорвали. Родители отделывались ничего не значащими фразами:

– Ой, некогда!

И чего это некогда? Под такое-то дело можно и школу пропустить, но все до конца выяснить. Пыталась рассказать маме про то, что и живот болит, и голова кружится. Но поняла, что никто не реагирует. Выход один – после школы сразу на лавку садиться, там все и узнаю.


Из школы бежала бегом, и не зря. Анна Степановна уже вовсю давала интервью. Она даже не сидела на лавочке, а, подбоченясь, стояла напротив.

На скамейке, чисто в партере, расположились тетя Света, бабка Наталья и бабушка Гришки, соседского мальчика, живущего в квартире над нами. У мальчика судьба непростая, он учится в музыкальной школе. Сначала на него бабка долго орет, потом, судя по топоту, Гришка долго от нее носится по квартире, потом плачет, а потом начинает играть гаммы. Слышимость у нас прекрасная, это вам не Калининский проспект. Подневольный ребенок, вроде меня.

Я сбоку пристроилась на лавочке, чтобы особо не привлекать к себе внимания. Выгонят еще. Но никто на меня внимания особого и не обратил. Все слушали Анну Степановну.

– И тут этот клоун заявляет: «Ваша Верка скоро от меня родит!» – Анна Степановна обвела всех нас торжествующим взглядом. Остановила удивленный взгляд на мне. Я привстала:

– Здрасьте.

Сначала Анна Степановна хотела меня выдворить, это я прям по ее взгляду прочла, потом, видимо, решила, что я ж – основной свидетель, это ж об мою дверь ее сына вчера колотили, и нехотя мне кивнула.

– Так вот, говорит, собирай, Верка, свои вещи. Машина, говорит, внизу. А? Какова? За машину продалася! Видали бы вы этого типа. Рыжий, волосы в разные стороны, шнобель почище нашего рубильника, страх один. Нет, все из-за машины. Даже вещи брать не стала, схватила Лешку и бегом.

Тетя Света покачала головой:

– Да уж, поди, все ж не из-за машины. Вон как обнимались-то при всех. Такая любовь, аж завидно было.

– Эх, – Анна Степановна сплюнула на пол, – нашла, чему завидовать. Твой вон в вытрезвиловке отсидится и опять – голубь мира, по базару с тобой под ручку ходит и ни на какую машину тебя не променяет.

– Этот-то точно не променяет, кто еще его оплеухи терпеть будет. Светка вечно по базару с фингалами ходит, – вставила Гришина бабушка.

– А это уж не ваше дело, – насупилась Светка.

– Да бросьте вы! Не тебя, Светка, сегодня обсуждаем, до тебя еще доберемся, погоди ты. Тут про Верку разобраться охота, чего ей недоставало, – как всегда, обстоятельная бабка Наталья смотрела в корень. Она на нашей лавочке всегда брала на себя роль беспристрастного арбитра.

Ой, ну как же я вовремя подоспела, все сейчас из первых рук узнаю. Из школы бежала бегом, куртку по дороге застегивала, даже сменку не переобула, так по лужам в сандалиях и летела. И вот вам, пожалуйста, не зря.

– Говорит, со всеми нами мучилась, а с Михаилом из жалости жила. А теперь к ней любовь нагрянула.

– Ты глянь, какова зараза! – не выдержала бабка Наталья.

И мне стало обидно за Михаила: неужели прямо так и сказала, да еще и при всех? Ну, действительно, а что тогда целовалась и обнималась? Нет, что-то тут не то. Не может этого быть. Какой-то рыжий, какой-то автомобиль. И потом же, Лешка! Ну понятно, эти две бабушки – Анна Степановна и Мария Степановна, – обе не сахар, ну и что? У нас в доме у всех семьи большие, все живут с бабушками, с дедушками, с тетками разными. А как иначе? А кто за детьми смотреть будет? Семьи и должны быть большими, на то они и семьи.

И потом, они же все время где-то шлялись (по версии Анны Степановны), Верка с Михаилом. Какие же это мучения?

Совершенно некстати подошла моя мама.

– Алена, ты почему не дома? И почему в сандалиях? Ну-ка быстро домой.

Я нехотя поднялась с лавочки.

– Почему, почему. Надо же все выяснить.

– Что тебе там выяснять?

Да, не всегда хорошо иметь маму-учительницу. Приходим домой практически одновременно, и сразу:

– Алена, переодевайся! Алена, обедать! Алена, за уроки!

Что за жизнь…

– Ты до сих пор в школьной форме?! Быстро мыть руки и за стол.

Ну вот, все как всегда.

Мама наливала мне борщ в тарелку, а я все не могла успокоиться. Стало быть, Верка ушла от нашего Михаила к рыжему клоуну. Внешне он не мог быть лучше Михаила. Рыжий, и вместо носа – шнобель. Но у него есть машина!

– Мама, она, оказывается, все это из-за машины!

– Из-за какой еще машины? – Мама села напротив меня.

– Ну, Верка! У этого рыжего машина есть, а у нашего Михаила нет. Ну и вот…

– Ну и что «вот»?

– Вот и ушла.

– Алена, – мама смотрела на меня грустно, подперев голову руками и кроша машинально хлеб, – кто там его знает, что у них случилось? Как можно людей осуждать? Я знаю только одно: семья – это важно. И каково теперь будет Леше? Но они разберутся сами. А ты это брось: на лавочке сидеть да сплетни слушать.

– Так какие же это сплетни, это как раз самая правда жизни. Откуда потом про все это узнаешь?

Мама потрепала меня по голове.

– Нечего голову засорять, расскажи лучше, что сегодня в школе получила.

Ну вот, опять снова-здорово. И чем же это лучше? Тем более, именно сегодня я ничем особенным похвастаться не могла. И кто ее выдумал, эту математику?


На Мишу Ястребова было жалко смотреть, ходил, как в воду опущенный. Анна Степановна регулярно давала пресс-конференции, как там у Рыжего. Она же постоянно бегала в новую Веркину семью, сидеть с Лешей. Верка шляться не перестала, теперь в обнимку со своим клоуном ходила. А Лешку куда? Вот Анна Степановна и бежала с ребенком нянчиться. А потом всему подъезду докладывала, что там да как. Ястребов, проходя мимо лавочки, опускал голову все ниже, сутулился все больше. Видимо, понимал он, что мать не только ему все подробности вечерами докладывает, но и соседей в обсуждение жизни его бывшей жены вовлекает.

– Анна Степановна, ты, может, зря туда шастаешь? Смотри, Мишка твой черный весь ходит.

Анна Степановна аж остановилась на полуслове и, открыв рот, смотрела на бабку Наталью.

– Че-то не пойму тебя, Наталья. Связь-то где? Это ж я все для него. Его ж сын. Думаешь, мне делать больше нечего?! Сама знаешь, я ж работаю! А по выходным туда, к рыжим. Да пока они шляются, еще и сготовлю чего, не помирать же мальцу с голоду. При такой-то матери-оторве.

Я стояла за лавочкой и думала: и впрямь, оторва, даже и не приготовит ничего. Вот у нас всегда и суп, и второе, и закуска. Я думала, так все живут. А вон Верка и не готовит ничего.

– Так ты ж забыть ему Верку не даешь. Все рассказываешь да рассказываешь! Мужику выкинуть из головы ее нужно как можно скорее, на других смотреть начинать. А он чего? Все выслушивает, да со всеми подробностями.

Бабка Наталья отчасти была права. Год прошел, как Верка уехала, у нее родилась Машка, тоже рыжая, вся в клоуна, и Анна Степановна уже сидела с двумя детьми. Иногда она забывалась и говорила уже: «А вот у наших», – потом, конечно, добавляла: – «у дураков», – но все равно, звучало это как-то не очень.

А порой и совсем заговаривалась и начинала хвастаться успехами Рыжего. Гришина бабушка начнет подзуживать:

– Вот Рыжий Лешку намедни привозил, так от машины такая вонь, такая вонь.

Анна Степановна тут же вступалась:

– Это где ж вонь, чего мелешь? Он за машиной, знаешь, следит! Это Машке, паразит, фрукты не купит, а машина как игрушечка у нас!

Смотрела я на всю эту ситуацию из-за скамейки, и все больше мне становилось жалко Михаила. В итоге все были счастливы. Верка нашла Рыжего. У Леши теперь целых два папы и два дома, да еще и рыжая сестра Машка. У Анны Степановны, опять же, остался ее любимый внучек, и жизнь стала насыщенной, и во дворе ее уважали: никто такими эффектными коллизиями похвастаться не мог.

Один Ястребов остался не у дел. И жил как бы при чужой семье, не в силах забыть бывшую жену. Собственная мать, желая угодить сыну, все больше погружала его в одиночество, в черные мысли, вызывала плохое настроение.


– Миш, а ты почему фантастику все читаешь? – Я вышла из своей комнаты, закрыть за Михаилом дверь.

– А что еще читать?

– Не знаю… – протянула я, – про жизнь.

– Нет уж, про жизнь мне в жизни хватает. – Ястребов грустно улыбнулся мне. – Про мальчишек, Лен, не обижайся. Это я так, ворчу. Может, я и не прав, может, и не надо сидеть и ждать своего счастья, когда кто позвонит, что предложит. Вот я сижу и жду. И чего? И ничего. Так что закрывай за мной дверь и звони своему мальчику.

– Миша, а ты Веру до сих пор ждешь? Сколько лет-то уже прошло? Лет пять?

– Пять лет и прошло. Нет, не Веру. Перемен жду. Да сам не знаю, чего.

Ястребов потрепал меня по непослушным кудряшкам и пошел к своей двери.

А я опять села около телефона. Так что же, все-таки позвонить?

19.12.2009

Мысли школьницы на уроке физики, или Кто сказал, что старшая сестра – это хорошо?

Ну вот, опрос закончен, сейчас начнет новую тему объяснять. Пронесло сегодня, можно расслабиться.

Удивляюсь я на эту физичку, вроде нормальная женщина, очень даже симпатичная, и фигура хорошая, и прическа. Ну как можно испытывать столько радости, рассказывая о законе Ньютона? Может, послушать, вдруг это действительно интересно? Нет, не могу. Главное, сделать глубокомысленное и заинтересованное лицо и кивать в такт. Иногда так раскиваюсь, что она думает, наконец-то у нее слушатель появился! Видать, остальные совсем обнаглели, не только не слушают, но и вид им делать лень. Безобразие. Сознательности никакой. А Елена-то как разошлась, заговорщицки улыбается и как-то даже подпрыгивать начала. Во-во, к доске побежала, сейчас рисовать что-то начнет. Может, и впрямь интересно? Нет, все равно слушать не буду. А то понравится еще, и стану такой же ненормальной, как она. Здоровье дороже!

Так, ну и что сегодня роится в моей голове? А, ну да, с Наташкой опять поругалась.


Наташка – это моя старшая сестра. Разница – семь лет, самая лучшая и распространенная. Так говорит наша мама. Как она объясняет, во-первых, такая разница была у папы с братом (почему-то для мамы это имело какое-то значение). И, во-вторых, это было очень удобно для Наташеньки-первоклассницы. Интересно, чем это? По легенде, я орала день и ночь. Никому не давала спать. А что это за первый класс такой, когда в школу идешь, ничего не соображая после бессонной ночи? Это, конечно, не мешало моей умной сестре быть отличницей, но на второй день моего пребывания в доме она догадалась, что жизнь испорчена навсегда, и предложила выкинуть меня с балкона. (Мы, между прочим, тогда на пятом этаже жили.)

Так что мое появление на свет именно с такой разницей в возрасте для сестры вряд ли было особо удобным. И для сестры, и для мамы. Ну, папа, – он всегда был в командировках. Про него сказать ничего не могу. Думать про него тоже неинтересно. Лучше про сестру.


Ну кто сказал, что старшую сестру иметь хорошо?

Хуже старшей сестры может быть только младшая. То есть Наташке повезло еще меньше, чем мне. Она об этом догадывается. Сейчас меня уже из окна не выкинешь. Поздно, момент упущен. Я хоть и младшая, но достаточно рослая девушка. Сестра у меня такая вся миниатюрная, с осиной талией, огромными глазами и копной роскошных черных волос. Во мне ничего миниатюрного нет, как нет и осиной талии. Как выясняется, это не самое главное в жизни. Зато я здоровая и, если у нас назревает мелкая потасовка, Наташке могу легко в лоб дать. Она ответить не может. Говорит, по этическим соображениям. Все врет. Просто боится, что я и убить могу. Даже ее жалко. Хотя о чем это я. Она же мне мстит изощренно, используя свои неограниченные права!

У нас в семье такое правило – старшая сестра всегда права. Ну, просто всегда и во всем. То есть что хочешь, то и делай. И тебя все и всегда поддержат. Она и пользуется. Вот ее хлебом не корми, дай покомандовать. Говорит: «Елена, немедленно прибери в комнате». Ну я всегда так спокойно отвечаю: «Сейчас». А она уже и завелась: «Не сейчас, а сию же секунду!»


Ну почему все взрослые такие нервные? Вот я никогда не нервничаю. Всегда спокойна. Даже когда несколько двоек подряд по физике получила, не нервничала. Даже когда родителей в школу Елена вызвала, тоже ничего, спокойно так маме рассказала, что нужно в школе появиться. Вот, правда, занервничала, когда на перемене в школьном коридоре увидела не маму, а папу. И, кстати, совершенно зря нервничала. Папа произвел на Елену очень хорошее впечатление. Она даже как-то заинтересованно начала на меня смотреть.


Дома провели со мной беседу, купили учебник по физике и, как всегда, поставили в пример старшую сестру. Вот с ней-де ну никаких проблем, учится прекрасно, одни пятерки и благодарности. Ну у них-то, конечно, никаких проблем, они же с ней в одной комнате не живут.

А у Наташки манера такая странная. Она по ночам учится. Придет из школы и дрыхнет до вечера, типа устает. А потом полночи уроки учит. Ну чего их так долго учить? Ты не спи до победного, выйди пораньше да спиши все у добрых людей. А то бедный ребенок (я, значит) при свете спать должен. А литературу – ту вообще только вслух учит и с выражением. Мне кажется, меня лет через двадцать среди ночи разбуди, и я оттарабаню: «Когда вы стоите на моем пути такая… Боже, разве я обижу вас?!» Во как мне голову задурила. Нет, лучше иметь старшего брата. Вот как у Маринки Мешковой с шестого этажа. Он друзей домой водит и нам иногда разрешает рядом посидеть, послушать, о чем они говорят. И уж уроки он по ночам точно не учит. Он двоечник, он их и днем не учит. А у Маринки сон спокойный.

И никогда он Маринку за плохую уборку не ругает. И вообще, что они все ко мне привязались с этой уборкой. Да, Наташка убирается классно. Получается, как во Дворце съездов, все блестит. Но не дай бог открыть какой-нибудь шкаф. Оттуда все сразу сыплется тебе на голову.

Я лично вещи не мну и не пихаю куда попало, чтобы потом их не найти было. А если и найдешь, то их в таком виде носить уже нельзя. Я аккуратно оставляю все лежать на месте. И вообще, ну разве это так важно гостям или родителям – лежит что-нибудь на стуле или не лежит? Даже если нужно на этот стул сесть, ну, возьми и переложи куда-нибудь. Вот я когда прихожу в гости, я никогда не обращаю внимания, какие вещи лежат на стульях. Всегда можно найти свободное место и сесть. Моим подружкам, я точно знаю, тоже все равно.

Ну вот послушала бы сестра себя со стороны. Вот она как со мной общается? Она меня или ругает, или поучает, или угрожает.


Нет, ну иногда она берет меня с собой в кино.

Недавно, например, водила на «Романс о влюбленных». Мне не понравилось, но это я только ей сказала, чтобы она опять удивилась моей непроходимой глупости. А в классе я, конечно, ее выражениями и со всеми ее интонациями рассказала, что только полный идиот может не понять этот утонченный фильм. А после кино Наташка нашла какую-то жуткую компанию, подвела меня к ней и говорит: «Вот если такая вырастешь, убью собственными руками». Вот она почему-то такой не выросла, а я обязана?

Ну ладно, сейчас звонок уже будет. Надо не пропустить момент, когда нужно домашнее задание записывать, чтоб никто не понял, что я не в теме.

А про сестру это я только так, в мыслях. Вслух никогда не скажу. Мне ж все на самом деле страсть как завидуют. Я про все знаю, могу разговор на умную тему поддержать. Наслушаюсь, как Наташка томно и манерно по телефону говорит, и тоже так повторить могу. Только даже еще лучше.

Все, звонок, сейчас на немецкий. Два урока отдыха, веселья и разговоров. Думать про разное будет некогда!

Жених

– Завтра пораньше можешь прийти?

– А что? Алгебра же пятым уроком. На литературе все спишем.

– Ну при чем тут алгебра?! Такое расскажу! Давай завтра у помойки в 8–00.

– Намекни: про что?

– Не, это подробно надо.

– Ну все, заметано.

Теперь как-то надо продержаться до завтра, чтобы выложить суперновость моей лучшей подружке Зверевой.

Зверева – верный друг, всегда поддержит в трудную минуту. Наташка Зверева учится с нами с 4-го класса. Приехала из ГДР. Она там с родителями три года жила. Нас наша «классная» заранее подготовила, мол, девочки, будьте помягче, подружитесь, поддержите, охватите. Нас и убеждать не надо было. Втайне каждая мечтала стать подругой практически иностранки. И все последнее время все разговоры на переменках сводились к тому, какая она будет.

Но такого мы не ожидали! Небольшого роста и плотненькая, она пришла в белом кожаном пальто и белой кожаной кепке. Мы такого просто никогда не видели. Даже на взрослой женщине, даже в журнале мод, даже в своих мечтах! На переменах она с нами не общалась. Вела себя надменно, читала книжки на немецком языке. Ну, это было вооще! С одной стороны, это раздражало, с другой – еще больше хотелось с ней подружиться.

Мы ждали конца уроков. От школы вели две дороги, и наша дружба зависела и от этого в том числе.

Школу я заканчивала специальную, с преподаванием ряда предметов на немецком языке, и никто возле школы не жил. Всем нужно было как-то домой добираться. Не то чтобы очень далеко, но идти пешком минут 15–20 было надо. Дети мы были занятые, уроков каждый день было много, так что дружили мы в основном по дороге домой. Поэтому если не по пути, то как-то дружить сразу было сложнее, или дружба могла разрушиться или пошатнуться, потому что неизвестно, что про тебя наговорят по дороге вне твоего присутствия. Так что, в какую сторону пойдет Зверева после уроков, было принципиально важно. Половина конкурентов на дружбу сразу отсекалась. Она пошла в мою сторону.

Уж как мы с ней начали ходить из школы вместе, я не помню, но потихоньку мы стали самыми закадычными подружками. Доходили мы вместе до места, где стоял огромный бак для сбора мусора, и там наши пути расходились в разные стороны. У помойки могли стоять часами. Расстаться было невозможно, столько всего нужно было обсудить ежедневно.


– Ну, давай, что стряслось?

– Витька Наташке предложение сделал!

– Во дает, это сколько ж он к вам ходил?

– Не помню, года четыре, может?

– Ну а как все было-то?

– Меня при этом не было. Сволочи какие, представляешь? Дождались, пока я с Морозовой гулять пошла. А я как чувствовала, думаю, то ли идти, то ли не идти. А Наташка – «сходи да сходи, чего дома сидеть, погода, то, се». Мне бы удивиться, откуда такая вдруг ни с того ни с сего забота о сестре? Не сообразила! И гуляла-то недолго. Оказывается, ей Витька такое условие поставил – меня из поля зрения убрать. Она когда ему объяснила, что в нашей глубоко интеллигентной семье такая традиция – нужно просить руки дочери у родителей, он сказал – попрошу, одно условие – чтобы Ленки при этом не было.

– Ну это надо ж! Ты ж всегда его поддерживала!

– А я о чем! Представляешь, как мне обидно было? Такой момент пропустила! Я говорю: «Ну чем бы я вам помешала?» А Наташка: «Ты бы хохотать начала и со стула падать».

– Ну ты бы действительно начала и людям торжественный момент испортила.

– Да этот Шуляк к торжественному моменту четыре года готовился. Должен был закалиться, или, думаешь, он влюблен?

– Ну, твоя Наташка хоть куда. Где он такую еще найдет? И умница, и красавица. Конечно, влюблен!


Про Витю Шуляка хочется рассказать особо.

Он появился в нашем доме, когда Наташа училась в институте, а я заканчивала 4-й класс. Наташа действительно всегда была и симпатичная, и умная, и одевалась с большим вкусом и, между прочим, москвичка из хорошей семьи. Ну как-то женихов достойных не было. На мой взгляд, их вообще не было. Почему – для меня загадка. Хотя почему, собственно, загадка? В институте, где училась Наташа, все мальчики были слегка недоделанными. Доделанный мальчик на бухгалтера учиться не пойдет. Другой вид студента мужского пола – это умудренные опытом женатые мужчины, которые женихами были уже очень давно и сейчас явно на эту роль не тянули. Правда, они так не думали. И даже некоторые пытались приударить за моей сестрой. Но тут я стояла на страже. Через мою оборону, во всяком случае, через телефонную, было не прорваться. Я быстро разобралась в именах и в возрастах и к телефону подзывала сестру очень выборочно. Заметьте, никогда специально не вредила ей и не сводила с ней счеты. Действовала только в ее интересах. О том, что в женатого мужчину в возрасте можно влюбиться, я не и догадывалась. Короче, сестра грустила. Взгляд остановить было не на ком.

И вот как-то звонит наш дядька, мамин брат, и говорит: «Слушайте, тут у нас такой парень симпатичный в гостях сидит, сын моего томского друга. Учится в Москве в аспирантуре. Пусть Наташа приедет на него посмотреть».

До сих пор непонятно, с чего это вдруг Наташа собралась за три минуты и поехала.

Впечатления были положительные с обеих сторон, и через какое-то время Виктор приехал к нам в гости.


Кличка «жених» к нему приклеилась сразу и намертво. Надо сказать, что всем нам он очень понравился: и мне, и маме, и папе. Папа, правда, подвел резюме – не по себе сук рубишь, даже и не мечтай, не женится. Ну и ладно, не цель в жизни, хотя…

Наташе, я думаю, было приятно общение с ним. Все-таки на пять лет старше, аспирант, из себя очень видный. Но поскольку он не проявлял никаких конкретных чувств, а ухаживал как-то в общем за всей семьей, она очень быстро потеряла к нему интерес.

Мы никак не могли понять, зачем он к нам ходит? Может, он голодный? (Ел очень много.) Или любит детей? (Это потому что он со мной играл.) Или ему не с кем выпить? (Иногда получалось с папой.) То есть то, что ему нравится Наташа, не следовало вообще ни из чего. Она потом даже переодеваться перестала к его приходу, так и ходила в халате. Или, наоборот, куда-нибудь уходила, и когда я ему объясняла, что Наташи вообще-то дома нет, его это никак не смущало, он все равно приходил.

Есть Наташа дома, нет Наташи дома, все всегда проходило по одному сценарию – поест, со мной поиграет, поможет со стола убрать и, поблагодарив, уходит восвояси. Иногда, правда, раз – и пригласит Наташу в театр или в кино! Мы сразу все насторожимся. Вот оно, началось! А и зря, так как это тут же и заканчивалось. Опять следовала череда семейных обедов.


Через какое-то время Витя закончил аспирантуру, защитился и собрался уезжать на родину предков. Аспирантура-то была целевая. Более того, она была настолько целевая, что даже женившись на москвичке, он все равно где-то там должен был отработать сколько-то лет. Уезжать нужно было в любом случае. Мы как-то опять все подобрались. Ну должен же человек в конце концов объяснить, зачем он к нам столько лет ходил?! Объяснять он так ничего и не стал, видно, невдомек ему было, что семья мучается. Но зато спросил (почему-то у меня): как, по моему мнению, смогла бы Наташа жить в Томске? Я ответила прямо и просто: «Никогда, скорее я бы в Томск поехала». На моем языке это означало «совсем никогда», потому что мне-то уж в Томске со-о-всем делать нечего. У Наташи Витя почему-то переспрашивать не стал. Решил мне на слово поверить. И… уехал.


Потом писал письма, и опять всей семье. Подробно и грамотно описывал свою повседневную жизнь. И опять на вечерних совместных чтениях писем мы пытались найти что-то личное, какие-нибудь намеки на любовь или на совместные планы на будущее. Ну никаких намеков.


А через год Виктор приехал в отпуск.

И сделал Наташе предложение. Наверное, действительно Витя был влюблен, просто свои чувства он прятал, и догадаться о них было сложно.

В этот раз моего мнения уже никто не спросил. А оно у меня было. Мне казалось, что я бы так замуж не стала выходить никогда.


Но больше всего во всей этой истории меня потрясло, что моя сестра согласилась!!

На седьмом этаже

– Ну, давай, надевай скорей! Красота-то какая! Вот это платье! А если бы твоя портниха сшить не успела?! До свадьбы два дня осталось! Давай скорее Витю позовем.

– Да стой ты, неугомонная, – Наташка с трудом успела схватить меня за подол. – Жениху нельзя до свадьбы смотреть!

– Почему?

– Примета!

Нашли, когда приметы вспоминать. Хотя, может, хоть приметы эту свадьбу спасут. Странно все это как-то, замуж выходить, ни разу не поцеловавшись. Я вот так никогда замуж не выйду. У меня все будет только по безумной любви.

– Ну, давай тогда так, без Вити. Может, это оно с виду красивое, а на тебе будет, как на корове седло. Я тогда и на свадьбу твою не пойду, позориться-то!

– Ленка, ну какая же ты зараза! Я к тебе тоже на свадьбу не пойду!

– Да я тебя и не позову! Больно надо.

– Да и позови, я все равно уже не приду!

– Ой-ой, испугала!

– Девчонки, прекратите немедленно. Наташ, ну ты, в конце концов, старшая, наверное, умнее. Что ты внимание-то обращаешь? И когда вы драться перестанете?! Обе уже дылды здоровые!

– Мам, это Ленка у нас дылда, а я – японская принцесса!

– Сейчас подушкой по башке!

Нет, ну это невозможно – иметь старшую сестру! И кто только ее замуж взял? Правда, кто взял – уже понятно. И человек очень даже достойный. Ну, он еще все поймет, он еще сообразит, какую драгоценность приобрел!

– Замолчите обе сейчас же. Наташ, надевай платье.


Такой красоты я не видела никогда. Наташка действительно в свадебном платье была, как принцесса, только не японская, а грузинская. С черными волосами, огромными глазами и осиной талией. Платье было сильно затянутое в поясе и с огромной пышной юбкой. Строгий треугольный вырез и узкие рукава. Ну как портниха угадала Наташкин стиль? Платье шло ей безумно.

И тут до меня начало доходить, что сестра-то действительно выходит замуж. И передо мной стояла уже не родная и близкая мне Наташка, а чужая молодая женщина. И вот в этот момент я ее теряю. Мою единственную и самую любимую. Ужас, ужас, я была уже готова обещать ей, что никогда, никогда не буду больше обзываться и гадости всякие маленькие тоже не буду делать, только бы она не исчезала из нашей с ней общей жизни. Видимо, все эти мысли мгновенно проявились на моем лице.

– Елена, немедленно прекрати на меня так смотреть, а то я сама сейчас расплачусь!

– Девчонки, ну вы что? Все же хорошо, никто никуда не девается, а замуж выходить надо. Вот дурехи, то их не разнимешь, то рыдают обе, что расставаться приходится.

Мы обнимаемся все втроем. Господи, как же хорошо, что у меня есть старшая сестра.

Наталья меня всегда понимала с полувзгляда. Я всегда называла это синдромом старшей сестры. Не знаю, чего тут было больше – любви или желания вырастить из меня человека, – но равнодушной она никогда не была. И закладывала она меня родителям тоже не по злому умыслу, а чтобы со мной чего не случилось. И вот ведь уже в 9-м классе учусь, и пока со мной ничего не случилось. Может, даже благодаря ей. А может, и нет. Поскольку я в этом уверена до конца не была никогда, я ее закладывала всегда исключительно из вредности.


Наутро начали съезжаться гости. Первой приехала наша троюродная сестра Нинка из Киева. Она Натальина ровесница, ей тоже двадцать два года, и совершенно она мировая девчонка. Свесившись из окна седьмого этажа, мы узнаем Нинку издалека по огромной коробке «Киевского» торта. Уж как она при всеобщем дефиците умудряется его доставать, я не знаю, но в Москву без торта она не приезжает никогда. Мы с Наташкой визжим от восторга.

– Нинка, ура, быстро давайте чай пить.

– А тебе-то куда?! Ты в свадебное платье не влезешь! Ты теперь сиди на голодном пайке! Все нам с Нинкой достанется!

– А это кто вчера плакал, что я замуж выхожу?!

– Это у меня настроение было такое, лирическое. А сегодня, смотри, утро еще, а уже Нина с тортом, там, глядишь, еще кто с какими подарками подвалит. В общем, я расстраиваться передумала. Так и быть, выходи замуж, благословляю!

– Вот, Нин, представляешь, как живу, – вмешалась мама, – всю жизнь меж двух огней.

– Да ладно, тетя Тамара, что я их, не знаю, что ли, это же они только так, а попробуй их разлучи. Я думаю, за сутки ничего не случится: давай, Наташ, налегай. Если что, уж как-нибудь платье на тебе застегнем. Когда, кстати, твои будущие родственники-то приезжают?

– В обед поезд приходит, с Витей поедем на вокзал встречать. Боюсь страшно. Представляешь, а вдруг я им не понравлюсь?

– А вдруг они тебе не понравятся, не боишься? Нашла о чем переживать! Пусть радуются. Они сами откуда? Из Томска! А ты откуда? Из Москвы. Вот если бы Витя на какой-нибудь клуше их местной женился, я думаю, она бы им могла не понравиться, а ты у нас хоть куда. И с высшим образованием, и красавица.

– Да-да, и с сестрой еще, – влезаю я.

– Ну, это-то не самое главное достоинство, – шикает на меня Наталья.

– В чем пойдешь-то? – Нинка смотрит в корень. Мы уже этот вопрос с Наташкой обсудили. Решили: моя новая мини-юбка (папа из Югославии привез) и босоножки на платформе как раз подойдут к этому торжественному моменту. Все-таки исторический факт намечается – знакомство с родителями, надо одеться как-то по-особенному Наталья гордо выносит подготовленный наряд. Мы обе ждем, когда Нина начнет восхищаться.

– Вы что, обе, с ума посходили? Зачем же родителей сразу-то добивать? Еще успеете. Невеста должна быть скромной. У тебя, Наталья, хоть фотографии их есть? Как они хоть выглядят?

– Откуда? Хотя… Подожди, неделю назад Витин брат, Сережа, женился. Витя со свадьбы фотографии привозил.

– Тащи, наверняка там родители имеются.

Имелись не только родители, но и абсолютно все родственники. Мы почему-то особо с Наташкой эту фотографию не рассматривали. Ну то есть с той стороны, что там у них носить принято, чтобы нам в грязь лицом не ударить.

– Ну вот вам прямо руководство к действию, – обрадовалась Нинка, – платьишки пряменькие, коленочки прикрывают, на ногах босоножки, и, главное, все в носочках. Что-то невеста только не в носочках. Все вам ясно? Ленка, носочки в доме есть?

– Ну, если только папины…

– Папины, боюсь, не подойдут. Это будет странно – Наташка в дяди-Колиных черных носках и в босоножках на платформе.

– Ну вас! – не выдержала моя сестра. – И вообще, через час из дома выходить, а мне еще ногти красить.

– Вот, Елена, – не унималась Нина, – будешь замуж выходить, со старшей сестры пример не бери.

– А я с нее и сейчас пример не беру!

– Нет, ну вы только послушайте?! Ногти она красить пошла. Ты лучше пирог пойди испеки, собственными руками. Пусть они увидят, какая ты у нас рукодельница!

– Нин, а ты не знаешь? Она у нас не рукодельница, ее вообще к плите подпускать нельзя, так что не будем людей обманывать, что есть, то есть, иди, Наташа, крась ногти! Пусть твои родственнички все поймут сразу на вокзале, – радовалась я.

– Ну, давайте я пирог испеку, а ты, Наталья, его прямо на вокзал отвезешь, поклонишься им у вагона с хлебом-солью! – подхватывала Нина.

– Могу я пирог нести, могу даже поклониться. Наташ, хочешь? – мы с Нинкой никак не могли остановиться. Наташке, по-моему, уже было не до смеха. Она изо всех сил старалась накрасить ногти как можно ровнее. Наверное, она думала, от этого что-нибудь будет зависеть.


– Елена, сколько можно висеть на окне, вывалишься!

– По времени уже вроде должны приехать. Надо же посмотреть, как пойдут, кто впереди, кто сзади. Что-то опаздывают. Может, Наташа им так не понравилась, что даже из вагона решили не выходить? Нин, как думаешь?

– Я так не думаю.

– Идут! Идут!

– Ну и что, как?

– Ничего, вроде не хромают!

– Елена, марш в свою комнату, и не вздумай свои шуточки на людей выплескивать, – мама оттащила меня от окна и побежала открывать дверь дорогим гостям.

– Вот так, Нина, как на стол накрывать, так Лена, а как гостей встречать, так «марш в свою комнату»!

– Ой, не прибедняйся! Что ты там накрыла? Тарелки поставила?

– Еще стаканы!

– Лен, а та невеста в носочках с братом Витиным не приедут?

– Нет, они только же свою свадьбу сыграли. Им там деньги подарили, они теперь то ли на телевизор копят, то ли на холодильник. Из Томска до Москвы, знаешь, билеты дорогие какие! И ехать пять суток. И поезд уже пришел. И потом, у нас уже все спальные места заняты. Так что пусть дальше копят, а мы им тоже фотографию пришлем. Я даже ее подписать могу. Кто есть кто и кем друг другу приходится.

Между тем знакомство родителей шло полным ходом, папа ради такого случая убежал пораньше с работы, и все уже рассаживались за праздничным столом.

Будущие родственники мне очень понравились, тихие, скромные люди. Сначала чувствовали себя неловко, но мои родители быстро сумели расположить их к себе, постоянно напоминали им, что и сами-то они москвичи всего пятнадцать лет как. Это действительно поразительно, что Наталья умудрилась найти себе жениха из того же самого города, откуда родом наши родители. Понятное дело, там они друг друга не знали, но общих знакомых нашли сразу, темы разговоров сменяли одна другую, вот уже к семейным альбомам перешли, фотографии начали рассматривать.

– Вот это мы, когда на Карла Маркса жили, а это Наточка только родилась, а это Наточка на новогоднем празднике.

– Постойте-ка, это же наш Виктор!

– Где?

– А вот, во втором ряду, в маске кота!

Вот-вот, в маске кота. Я эту фотографию давно знала и все время удивлялась, что же это за такой странный мальчик: умудрился сфотографироваться в маске, которая все лицо закрывает. А это, оказывается, наш Витя! Наташка со своего места делает мне страшные глаза, чтобы я что не ляпнула. Все остальные не перестают умиляться и видят в этом особо хорошую примету! Ну, понятное дело, за это надо выпить.

– А теперь Леночка уберет со стола, – мило говорит моя мама. Леночка, натянуто улыбаясь, начинает носить тарелки на кухню, про себя ругаясь:

– Вот попомнишь ты у меня, вот буду я тоже замуж выходить, столько тарелок напачкаю, не пересчитать! А потом скажу: «А убирать сегодня специально приехала моя сестра Наташенька. Она и посуду помоет, и пол подотрет, а потом еще белье постирает», – вот с такими угрюмыми мыслями (но с улыбкой на лице) я отправляюсь на кухню.

– Ладно, Лен, помою я за тебя посуду. Становись рядом, вытирать будешь.

– Ты, Нин, настоящий друг!

С полотенцем и тарелкой я медленно перемещаюсь к окну.

В нашей квартире это место для меня, наверное, самое любимое. Да, собственно, не только для меня, но и для всей женской половины нашей семьи. Из нашего окна открывается потрясающий вид. Не в смысле того, что он очень живописен, а в смысле того, что из него очень много интересного можно увидеть из жизни моей семьи и семей наших соседей. Обзор из окна открывается на дорогу от трамвая до подъездов. Дорога достаточно длинная, ну, скажем, метров сто. Поэтому пока человек по ней идет, все можно неторопливо рассмотреть. С кем он, в чем он, в каком настроении и т. д. Очень полезная информация. Я, например, сидя одна дома, всегда могу отследить, когда кто-то из моих ненаглядных родственников вышел из трамвая и приближается к дому. У меня есть десять минут. Это пока он, то есть родственник, дойдет до подъезда, пока поднимется на лифте. За это время всегда можно убрать то, что раскидала, выключить телевизор, сесть с глубокомысленным лицом за стол и изобразить, что делаю уроки. Опять же, если кого-то ждешь или, наоборот, не ждешь, можно переодеться, привести себя в порядок. Когда скучно – можно просто понаблюдать за соседями. Кто из них прошел, или кто до сих пор не прошел, хотя, по моим расчетам, давно бы уже пора. Или в каком состоянии наш папа. Действительно, была коллегия, и поэтому он так поздно, или коллегия закончилась посещением рюмочной. А самое интересное начинается вечером. Правда, уже ничего не видно, но зато слышно, как будто разговаривают, стоя рядом с тобой. Наталья в целях конспирации почти всегда прощалась со своими ухажерами у подъезда. И невдомек ей было, что, сидя у окна, я слышала каждое слово, которые они говорили ей при расставании. Кстати говоря, если прощание происходило около нашей двери на седьмом этаже, у лифта, я не слышала ничего, как ни старалась.


Так, ну и что там у нас сегодня видно? Все нормально – бабушки на скамейках, девчонки в классики играют. Вот не знают они, какая их завтра радость ожидает. А вот действительно, почему свадьбы вызывают такой огромный интерес? Завидев украшенную машину, народ сбегается со всего микрорайона. Хотя, наверное, ничто не поднимает так настроения, как счастливый вид красавицы-невесты.

– Нина, иди скорей сюда! Смотри, какая странная парочка, он в костюме и с чемоданом, а она в носках! Слушай, а ведь это новоиспеченный муж Сергей со своей скромной женой?!

– Не выдумывай, Елена, ну что ты там можешь увидеть с седьмого этажа?

– Я все, что нужно, с седьмого этажа вижу! Наташа! Наташа! – начинаю вопить я.

– Чего ты разоралась? Слушай, тебе, слава богу уже пятнадцать лет! То она рожи корчит, то орет как резаная! – Наталья вбежала на кухню и начала прямо с порога меня воспитывать.

– Рожи я корчу! Да мы с тобой вместе сколько лет на этого мальчика в кошачьей маске удивлялись.

– Ну, удивлялись, но я же молчу!

– А у тебя сила воли! А у меня нет. А к тебе зато брательник Сережа с женой в носочках приехали!

– Не ври!

– Смотри в окно.

– Витя! – Это уже начала орать моя благовоспитанная сестра.


– Ну ты, Сережка, даешь, вот молодец, что приехал! – Витя рад от души. Родители-свекры, чувствуется, напряглись со страшной силой.

– Вы же не собирались! И потом, как вы приехали, поезд же днем пришел?

– А мы на самолете!

– На самолете?! А деньги?!

– Да ну, пап, мы решили, что телевизор потом купим. Все-таки старший брат женится. Да и Олька Москву только на картинке видела.

Да, это, конечно, веская причина, особенно про Ольку и картинку. Чувствую, в душе со мной соглашаются все, но продолжают мило улыбаться и выражать огромную радость. Все, кроме папы сыновей. Он аж кипит весь. Жена его слегка гладит по руке, пытаясь успокоить. Моя мама, я чувствую, лихорадочно соображает, как всех разложить на ночлег. Квартира у нас трехкомнатная, то есть пола-то на всех хватит, но на голый же пол не ляжешь. Да и укрыться надо чем-то. Надо сказать откровенно, что наши родители люди не очень запасливые. Когда выяснилось, что сестра собралась замуж, мамины подружки начали выяснять, есть ли у Натальи приданое. Выяснили – приданого нет. Они долго стыдили маму, потом распределили сервизы и столовые приборы по подаркам. А уж наволочки с одеялами пришлось покупать маме. Мама чуть не села в долговую яму, но приданое было куплено, а главное, был приобретен положительной опыт.

– Лене будем покупать все заранее, не торопясь. С одной зарплаты подушку, с другой – еще подушку. Так к свадьбе и наберется (подушек).

– Леночка, накрывай на стол, – мило улыбнулась мама.

– Опять?! – уже вслух не вытерпела я. Мама меня уже не слышала, она убежала к Мешковым на 6-й этаж, за одеялами для гостей.

Спали мы на полу втроем – я, Наташка и Нинка. Скорее, мы не спали втроем, потому что хохотали всю ночь, представляя, как будет нам завтра весело. Потом Нинка мне и себе накрутила волосы на бигуди. Завтра с утра она собиралась делать нам замечательные прически. Наташа от замечательной прически отказалась, она собиралась идти в парикмахерскую. Нина же верила в свои силы и уверяла меня, что красивее нас не будет никого, разве что невеста.

– Ну, это мы еще посмотрим! – Спать я на бигуди не могла все равно, Наталья спать не могла, потому что сильно нервничала, Нинка не спала от твердого пола. И потом – за стеной полночи папы орали песни. Понятное дело, приняли на грудь с горя, как-никак расстаются со старшими детьми, отдают их в чужие руки.

– Нин, а ты знаешь, есть такая примета. Если спать с невестой в одной кровати в ночь перед свадьбой, обязательно в течение года выйдешь замуж! – говорит моя сестра.

– А я же тоже на этой же кровати! – радуюсь я.

– Ну ты-то тут при чем? Тебе лет мало!


С утра все встали, конечно, с чугунными головами. Но главное – встали. Все на месте, все живые. У Натальи уже зуб на зуб от страха не попадал, у меня тоже. Нас успокаивала Нина. Мама успокаивала будущую свекровь, бедная женщина тоже что-то переволновалась. Потом, я думаю, ей еще и неудобно было осознавать, что они такой толпой ввалились. Папы отпаивали друг друга огуречным рассолом. И только счастливые Оля с Сережей беззаботно бегали по Москве. У них уже это нервное мероприятие было позади, им волноваться было нечего.

– Вы смотрите-ка, все старухи уже с утра на лавках сидят! – гляжу я в окно. – И как просекли? Ах, ну да, Мешковы же с 6-го этажа! Абсолютно мама к ним бесполезно сходила. И матрас у них был жесткий, и их бабка Наталья всему двору раззвонила, что Наташа замуж выходит.

По коридору, как тень, ходил Витя. Тоже, бедный, переживает. А вот, кстати, он же вроде мне за сестру выкуп какой должен давать? Или это уже потом? Да ладно, чего ждать-то, спрошу сейчас:

– Вить, за сестру денег давать собираешься?

– А сколько надо?

– Ну, может, рублей десять?

Витя полез за кошельком. Безо всяких вопросов дал мне деньги. Эх, мало попросила. Ну да ладно, глядишь, еще случай представится, день-то длинный.

Наталья уехала с мамой в парикмахерскую, а Нинка начала нам мастерить замечательные прически. Сначала смастерила себе.

– Нина, знаешь, это какая-то странная прическа. Может, ты мне какую-нибудь другую сделаешь? Или, может, лучше пойти быстро голову помыть, пока еще время есть?

У Нины на голове было что-то типа вороньего гнезда, только уже бесхозного, валяющегося уже год под деревом.

– Лен, ты ничего не понимаешь. Это очень модно. Волос должно быть много и все немножко дыбом. Сейчас лаком побрызгаю, чтобы под ветром ничего не испортилось.

Мой вид был чуть получше, но тоже немного непривычный. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала, но мне нравилось, что я явно выгляжу старше своих пятнадцати лет. А это главное. Голову мыть не будем.

Наташе прическу сделали красивую очень и, главное, потрясающе подходившую к ее платью.

К подъезду уже подъехали несколько черных «Волг» с папиной работы. К нам начали съезжаться гости. Решили, что самые близкие поедут в ЗАГС прямо от нас. Тем более, что надо же поприсутствовать при том, как будет одеваться невеста. Тетя Валя, тетя Нина и мама были в «макси». Тетя Валя и тетя Нина платья сшили специально к этому случаю. Мама влезла в Наташино, купленное ей по случаю окончания института. Я тоже была в Наташкином, которое в прошлом году служило ей нарядным. Наталью одевали с толком, всю дорогу восхищаясь платьем и портнихой. Я подошла к окну посмотреть, как там мои подружки-одноклассницы украшают машины. Вот ведь небезразличные люди, и ведь никто их не просил. Просто из уважения ко мне!

– А на улице-то народу сколько! К машине не протолкнуться! Вот бабка Наталья дает, – громко удивляюсь я.

Видимо, Витя воспринял мои слова как руководство к действию, быстро нарядился и пошел вниз, к машине. Наверное, боялся, что не протолкнется в нужный момент.

– Ну что, дочь, по-моему, – замечательно! Да не волнуйся ты, все будет хорошо! – мама с любовью смотрела на Наталью.

– Теперь будем ждать, когда жених за невестой придет!

– А это вы долго ждать будете! – я смотрю из окна. – Он, по-моему, никуда идти не собирается! Вон, вцепился в ручку двери на машине, и стоит! Может, боится, что его забудут?

– Ну нервничает человек, можно понять, – сразу начали оправдывать его женщины. – А пойдемте сами!

– А пойдемте!

Я, конечно, попыталась выступить, что это как-то странно, но на меня, как всегда, зашикали. Да ладно, мне-то что. Ну как я предусмотрительно с жениха десять рублей содрала!

К машине мы шли очень красиво. Все в длинном, невеста-красавица, с роскошными цветами. Бабки все плакали, мы гордились, папа давал распоряжения, кто в какую машину садится. Витя, как только нас завидел, тут же сел в свою машину и закрыл дверь. К невесте восхититься даже не подошел. Да… не зря у меня тот мальчик в маске сомнения вызывал!

В ЗАГСе я больше всего на свете боялась, что Наташка на вопрос, согласна ли она выйти замуж, ответит «НЕТ». Я этого боялась панически. Просто ни о чем другом думать не могла! И когда она сказала «ДА», я была самым счастливым человеком на свете!

Свадьба была веселая, в хорошем ресторане «Изба рыбака», что на Бауманской. Пришло много молодежи. И Наташины подруги, и Витины друзья – шарманистые бывшие аспиранты, а нынешние молодые светила, все сплошь кандидаты наук. За молодых говорили красивые тосты. Витин бывший шеф, профессор Геллер, так долго расписывал Витины способности, что гости начали сомневаться, а подходит ли наша Наташа ему в жены, такому гению? Но следом тут же встал с нашей стороны дядя Коля Фролов и неопровержимо доказал, что и наша не хуже, и наша со способностями! В конце тоста по заявкам телезрителей спел песню на испанском языке – знай наших! А мы просто эту песню в исполнении Фролова знаем с детства и нам в этот день было приятно, что все милое и родное с нами.

Невеста была в ударе, жених немного заторможенный. Видимо, у него, как и у Геллера, все-таки оставались кое-какие сомнения по поводу этого своего шага.

Но это только лишь мои предположения, а вот у меня и у нашей мамы сомнения были точно. А будет ли счастье, а все ли Наташа делает правильно, а не мы ли уговорили ее на этот брак и не будем ли потом виноваты? Всю свадьбу нас не покидало это чувство. Безусловно, мы между собой ничего не обсуждали, но женская интуиция в нашем роду очень развита, мы понимаем друг друга без слов, и Наташкина веселость была, как нам казалось, тоже от излишней нервозности. Или нам все-таки так казалось? А свадьба шла своим чередом, пили за счастье молодых, приглашенный гармонист играл свои бесконечные частушки, и гостям невдомек были наши душевные терзания.

Гости разъезжались поздно, молодых на машине с подарками и недоеденным праздничным столом отправили на съемную квартиру, а мы с родителями, Ниной и нашими новыми теперь уже родственниками отправились домой. Мне было грустно. Ну вот я теперь и осталась одна, и есть у меня своя комната, и никто меня не будет воспитывать и заставлять убираться, и ябедничать на меня родителям. Но как без этого жить-то? И хорошо ли мне без этого будет? Нинка чувствовала мое настроение и, как могла, веселила меня, а потом уже поговорила со мной серьезно, как со взрослым человеком. И мы обе пришли к выводу, что все к лучшему, и все правильно, и все ко времени.

Наши папы опять всю ночь пели песни, но мы уже спали, как убитые, на Мешковском матрасе.

Уже ближе к обеду следующего дня позвонил Витя. Поговорил со своей мамой. Она прибежала на кухню:

– Тамара Алексеевна, позвонили. Сказал, что все хорошо. – Мама в изнеможении опустилась на стул.

– Ну слава богу, – выдохнула она. У меня было точно такое же чувство. И дальше уже веселым голосом продолжила:

– Ну что, Ален, накрывай на стол! За молодых нужно выпить!

– Опять я?! – и, оглянувшись вокруг, поняла, что теперь всегда я…

По женской линии

Все-таки нужно про себя не забывать. Это я так всегда думаю, когда бываю в кабинете у косметолога, и даю себе слово, что раз в неделю я просто обязана лежать на этой кушетке, и даже записываюсь на один и тот же день на месяц вперед. Чем заканчивается дело? Дело заканчивается тем, что в день очередной процедуры я звоню, чтобы отменить прием. У меня или совещание, или музыкальная школа, или я прихожу в себя после командировки. Косметолог моя уже к этому привыкла и никаких планов со мной не связывает. Денег на мне не заработать!

Но сегодня я наконец-то здесь и делаю все, чтобы завтра выглядеть великолепно. На это есть причина. Завтра выходит замуж моя племянница, дочь моей единственной сестры.

Вся семья уже немножко не в себе. Разговаривать не с кем, все мысленно готовятся к завтрашнему мероприятию. Нужно быть готовой к тому, что придется решать какие-то вопросы на месте и самостоятельно. Лучше их решать, когда ты красивая. В ЗАГС от семьи тоже еду почему-то одна я. Остальным молодые не разрешили. Вроде примета плохая. Получается, что выглядеть надо за всю семью. Так что сегодня лицо, завтра с утра – прическа. Сама за руль не сяду. На весь день подрядили водителя. Короче, вроде все нормально. Никаких сбоев произойти не должно.


Лежу. Расслабляюсь. Боже, как быстро летит время.

Кажется, совсем недавно я забирала Наташу с Галкой из роддома, и вот, пожалуйста, завтра – в ЗАГС.

Я проснулась среди ночи от того, что сестра пыталась бесшумно пробраться через проходную комнату в спальню к родителям. В проходную комнату меня переселили после того, как сестра вышла замуж. Меня это никак не напрягало, даже наоборот. В гостиной стоял телевизор, и можно было смотреть его хоть полночи. Это сейчас в каждой комнате по телевизору. Каждый смотрит, запершись, что хочет. А тогда нет. Что большинством голосов решили, то и смотрим. У нас за большинство голосов всегда выступал папа. Ругаться смысла не имело, нужно было, чтобы он ушел спать. Так что то, что у меня появился доступ к ночному эфиру, было здорово. Меня даже не раздражало, что в большой комнате висели часы с боем. Какой-то дурак папе на пятидесятилетие подарил, и они отбивали каждый час. В двенадцать часов, например, двенадцать раз и били. А я даже не просыпалась.

А вот от Наташкиной бесшумной, как ей казалось, вылазки я проснулась сразу. Видно, передалась ее нервозность, сестра все-таки. Или она опять своим животом что-то снесла.

У Наташи вообще во время беременности координация совсем нарушилась. Все чашки она ставила мимо стола. Причем никаких укоров совести! Мне кажется, что ей это даже удовольствие доставляло. Вот де какая она совершенно настоящая беременная! И роняет-то она, как все беременные, и плачет беспрестанно, и обижается на всех. И почему это мы все не радуемся? Что у нее все так по-человечески, все, как у людей!


Судя по всему, наша беременность подходит к концу…

– Мам, у меня вроде началось.

Мама кубарем скатывается с кровати и несет папе телефон, в больницу звонить. Может, между прочим, и сама «скорую» вызвать, но за такие события в семье у нас должен отвечать только папа. Это ж определенная веха в жизни нашей фамилии! Ну, чтобы потом сказать, что, когда Наточка рожала, «скорую», конечно, вызывал папа.

Растолкав папу и сунув ему в руку трубку, мама побежала собирать Наташу. Господи, сколько ж суеты! Наташа тихо стоит у стеночки и через определенные промежутки времени тихо ойкает. Сестру становится жалко.

Папа в это время пытается договориться со «скорой».

– Да-да, схватки начались! Фамилия? Ронина.

– Пап, – подаю я голос со своей кровати, – это у тебя фамилия Ронин, она Шуляк.

– А, да-да, простите, оказывается, Шуляк фамилия. Лет сколько? Алена, сколько Наташе лет?

Господи, отец называется, не знает, сколько дочери лет!

– Двадцать три, – подсказываю я.

– А адрес-то у нас какой, адрес?

Ой, ну все, короче, никто ничего не соображает. Мама носится по квартире, сестра грустно и безучастно стоит у стены, папа орет в трубку, как будто с Ленинградом без телефона разговаривает, и все равно толком ничего не может сказать. Хладнокровия, как всегда, не теряю одна я, и ТОЛЬКО благодаря мне «скорая» приезжает по правильному адресу и документы оформлены на Наташу, а не на какую-то чужую нам тетю. Мама собралась сама, собрала Наташу.

Наташа даже не плачет. Это настораживает. Видать, действительно рожать начала. Вид такой сосредоточенный.

Вообще это у нас есть по женской линии, мы в нужный момент можем собраться.

Из Наташиной комнаты вылезает ее муж. Какой ужас, про него все забыли и никто его не разбудил. Вот смеху-то! Он обиделся сначала сильно, пытался замолчать. Потом понял, что молчать уже некогда, жену вот-вот увезут. Надо какое-то напутствие придумать. Наташа охать начинает все громче и чаще. Я уже тихо начинаю плакать, сестру уж больно жалко. Это у нас тоже по женской линии, мы очень слезливые. Правда, все, кроме мамы. Мама – кремень, она у нас не плачет никогда, она у нас в семье за железного Феликса. Поэтому именно она едет с Наташей в роддом. В последний момент свои права на жену отстаивает муж Витя и тоже садится в карету «скорой помощи». Видимо, понял, что слова напутствия ему в спешке уже не придумать, а так, в машине, глядишь, что-нибудь в голову и придет!


На уроках ничего сообразить не могу, сижу, грушу, как там моя бедная сестра? Класс мне сочувствует. Дело все-таки непривычное. Ни у кого еще сестра не рожала, я опять в передовых. Мои подруги в принципе девушки не безразличные. В жизни моей семьи они принимают активное участие. Когда Наташа замуж выходила, самые мои основные подружки пришли к нашему дому проводить невесту. Обычная черная «Волга», никак не украшенная, повергла их в шок. Со словами «ну уж, нет» они быстро сгоняли домой за лентами и украсили нам машину. Сестра от волнения, понятное дело, ничего не заметила. Но девчонки остались довольны: «Сестра Ленки Рониной в ЗАГС уехала достойно».

На истории сидеть уже совсем не могла, и верные подруги отпросили меня у историка: «Понимаете, она всю ночь беременную сестру в роддом провожала».

С трудом добежала до дома, чтобы скорее позвонить папе на работу. Вдруг какие новости? Новости были!!

– Ну что, родила?

– Родила!

– Кого!

– Ну ты как думаешь?

– Мальчика, – с тихой надеждой говорю я.

– Как же, – с тихой грустью отвечает папа, – родит она тебе мальчика! Опять девка!

Ну и ладно, девка так девка. Мальчиков я буду рожать. Главное, что все позади и сестра моя живая, даже записку сама написала, кого родила. Почему-то написала, что вся трясется. Вроде на улице не холодно. Бедная, лежит там одна, скорее бы уж ее обратно привезли. А то поругаться не с кем, прямо скучно.


Привезли Наташу не скоро, все было как-то не слава богу, то с ней, то с дочкой. Наташа заливала слезами больницу. Мы приходили, стояли под окнами, что она говорила, было непонятно. Понятно было только, что плачет она очень горько. Так она плакала с той стороны, я, под окнами, с этой. Витя, который стоял рядом со мной, не знал, что делать, чем помочь и как Наташу успокоить.

Девочку назвали Галиной в честь Витиной мамы. У меня по этому поводу было, конечно, свое мнение, которое я пыталась навязать своей сестре. Мы вообще-то по женской линии все очень вредные и упрямые, но сестра была такая слабая, что свое мнение все равно никак сформировать не могла. Потом, она ждала мальчика. И для мальчика ею была придумана пара очень странных имен. Как впоследствии говорил Витя: «Хорошо, что мальчик не родился, а то мучился бы потом всю жизнь с таким именем».

Ну что ж, Галя так Галя.

Выхаживали ее всем миром. И ее, а больше все-таки Наташу. Она вышла из нашего советского роддома просто никакая. Ну и по голове, конечно, немножко бабахнутая. Во всяком случае, о том, что она мама, сестра, по-моему, догадалась, когда Гале исполнился год. До этого мамой был Витя. Витя был молодцом. Он сразу понял, что пусть Наташа просто тихо плачет, главное, чтобы никуда особо не лезла. А остальное он и сам сделает. За молоком по утрам бегала я. Сначала за материнским, к молодой маме в соседний дом. Галя была искусственницей с первого дня. Наташино молоко заразили в роддоме, и им кормить было нельзя. Денег эта молодая мама с нас никаких не брала, понимала, что иначе ребенок просто может не выжить. Потом бегала на молочную кухню…

Наша мама готовила на всю семью. Короче, такой маленький человечек сумел всех нас задействовать. Вся наша жизнь стала крутиться вокруг него. Про какие-то свои планы все давно забыли. План был один, глобальный, – вырастить ребенка.

Значит, ведь вырастили мы ребенка-то, раз она уже замуж выходит!


От приятных ностальгических мыслей меня отвлекает звонок моего мобильника. Кого несет? Галка. Что-то забыла сказать.

– Лена, можешь говорить? У нас проблемы. Мама отказывается идти на свадьбу.

– Как это?

– Она говорит, ей не в чем.

– Галь, она ж прикид себе какой-то сногсшибательный купила. Еще они с папой выбирать ходили.

Галя переходит на шепот:

– Ну, понимаешь, я как-то немного резко выразилась по этому поводу. Мама расстроилась, сказала: «Раз так, вообще никуда не пойду».

– А мама подойти к телефону может?

– Нее-ет, ты что, она так плачет, она уже вообще ничего не может.

Я сажусь на кушетке, понимаю, что, наверное, процедуры на сегодня надо заканчивать, надо как-то разрядить обстановку, всех помирить. Свадьба должна состояться!

В принципе, все понятно, что произошло.

Нашим детям очень хочется нас видеть молодыми, высокими и стройными. И если мы как-то выбиваемся из этого образа, то почему-то вот так сразу, с размаху, это надо нам сказать. Слов наши дети особенно не подбирают и в выражениях не стесняются. Нет, они, конечно, стесняются, когда речь касается других, совершенно чужих людей. А с родителями зачем? Родители должны все и так понять и простить. И где-то же нужно говорить то, что хочется, а не то, что положено согласно этикету.

Как говорит наша стойкая мама, которой от нас тоже, видимо, не раз доставалось: «На детей обижаться нельзя. Никогда!»

Про то, что нельзя обижать родителей, моя мама, кстати, не говорит никогда. Хотя, казалось бы, почему? По-моему, мысль тоже интересная. Надо ввести эту мысль в обиход нашей семьи.


Ну, а у моей сестры рыдают уже все – и мама, и дочка. Галя у нас вообще-то не очень слезливая, она больше в бабушку. Ее заплакать заставить сложно, она тяготы жизни переносит, твердо стоя на ногах. Но сегодня день особенный, завтра свадьба. Нужно и поплакать, и поругаться, и помириться, и понять, что и дочь у тебя одна, и мама у тебя одна, и что когда-то надо начинать беречь друг друга.


Еду в машине домой и всю дорогу обсуждаю с Галей по телефону, какой все-таки Наташа купила костюм – хороший или плохой. Племянница уже уверяет, что он очень даже красивый, это она так сказала, сдуру, и вообще она не это имела в виду. Наташа стойко не верит. Но, чувствую, уже начинает сомневаться, в диалог уже вступает. То есть, главное, на свадьбу все-таки пойдем все!


Свадьба была очень красивая. Не свадьба, а мечта. Все было продумано до мелочей. И вся наша женская линейка выглядела более чем достойно! И тосты мы сказали отличные. Мы все по женской линии очень хорошо говорим, красиво, емко и по делу. А когда бабушка говорит, то в конце все всегда плачут. Все, кроме бабушки. Я все время удивляюсь, как это ей удается? Вот что значит старая школа!


А через год у нас родилась еще одна девочка.


Я была в Будапеште, когда получила от Гали эсэмэску: «Лена, я родила ночью Тасю».

Эта девочка обязательно должна взять все наши лучшие черты по женской линии. Только она будет еще лучше нас, еще счастливее, еще успешнее.

Я сидела в ресторане в одном из самых красивых городов мира и плакала от счастья. Ну вот, есть и еще девочка в нашем роду. И это хороший знак, думала я, что я пью вино за ее рождение именно в этом городе. Значит, судьба ее сложится как-то по-особенному. А в тот момент, когда Галя ее рожала, и я не могла об этом знать, я случайно забрела в церковь. Церковь оказалась православная. Между прочим, единственная в Будапеште. Я отстояла всю службу, хотя никогда этого не делаю. А после службы еще подошла к священнику и долго с ним говорила.

Я пила венгерское вино, и все события последних дней, словно маленькие кубики, складывались для меня в одну цельную картину. И во всем я видела хорошие приметы. И я испытала это редкое, абсолютное состояние счастья – счастье за самых дорогих для меня на свете людей. И еще я думала: «Ну неужели они не догадаются сделать меня крестной матерью?»

Московский вечер

Все было, как всегда. Обычный вечер. Я пыталась улучшить новые джинсы, моя сестра Наталья рядом читала книгу. Звонок в дверь был для нас обеих неожиданным. Кто бы это мог быть?


– Ленка, открой дверь, не слышишь, звонят?! – Сестра буравила меня взглядом.

– Может, это к тебе? Не открою, я никого не жду.

– Ну с чего это ко мне! Мне по телефону звонят. Это твои подружки ненормальные сразу в дверь, сразу в дверь. Ну что за девицы невоспитанные пошли?! Мало ли что тут у нас? Ну ты можешь объяснить им, что так приличные люди не поступают! «А Лена погулять выйдет?» – Моя сестра разошлась не на шутку. Уже изображать моих подруг начала.

– Ну и чем они тебе мешают? – Я пыталась своих подружек защищать. – Они даже в дом не проходят. В дверях постоят, если что не так, они сразу и уходят. Тихие такие, спокойные девочки.

– Правильно! Тихие, спокойные. Уже пять минут в дверь трезвонят.

– Это потому, что им никто не открывает.

– Так открой, или меня хватит удар!

– Ой, ну иду, иду. Ты же видела, я на джинсы блестки пришивала. Пришила бы как-нибудь криво. И что? Ты ж мне сестра, в конце концов. Прямо дверь открыть сложно. И о чем мы спорим? Уже иду.

В дверях стоял практически незнакомый мне парень. То есть я его, конечно, знала, как знала всех старшеклассников в нашей школе. Коровин. Звать вроде Стас. Ох уж эта вечная школьная привычка всех называть только по фамилиям. Имена приходилось выуживать из школьных журналов, когда кто-нибудь из наших оказывался в учительской. Правда, Коровин никого у нас в классе не волновал. Мы вообще интересовались мальчишками из класса на два года нас старше. А тот класс, где Коровин учился, был какой-то серый, совершенно неинтересный. Ну разве что сам Стас. Я про него слышала, что школу он закончил не ахти как. Но в институт какой-то поступил. А главное, где-то там еще по совместительству играл на контрабасе. Вот и вся информация. Во время учебы в школе Коровин все время ходил со своим друганом Котовым. Такие друзья – не разлей вода. По отдельности их никто и никогда не видел. То есть передо мной был тот редкий случай, когда Стас Коровин был один. Без своей тени Паши Котова.

– Лен, привет. Пойдем погуляем? – Коровин непринужденно облокотился о косяк двери. Как будто мы вот так гуляем с ним каждый день. Ну дела. И главное, как зовут меня, знает. Это что ему от меня, интересно, надо? Надеюсь, что все свое удивление я хоть как-то сумела сразу не продемонстрировать. И радость, естественно, тоже. Хотя, как говорит моя умная старшая сестра, у меня всегда и все написано на лице. Надеюсь, что сумела все-таки с собой справиться. Да! Никого из моих невоспитанных (опять же, если верить моей сестре) подружек ни один старшеклассник гулять не приглашал, это точно. Завтра расскажу в классе, будет бомба. Хотя, конечно, рассказывать пока еще нечего. Делаю вид, что его приглашение не очень-то и интересно:

– А куда?

Коровин немножко опешил:

– Что куда?

– Что, что? Гулять куда?! Ты же погулять пригласил. Куда гулять-то будем? Вокруг дома или, может, на Красную площадь? Я же сориентироваться как-то должна. И потом это странно. Вроде не виделись год почти. Опять же, Котова нет.

– Ну почему же нет. Он вон, у подъезда стоит. А гулять, ну не знаю. По бульвару походим по нашему.

Коровин был явно обескуражен моими претензиями.

– Ну что ж, по бульвару так по бульвару. Сейчас выйду, минут через десять. Ждите. Пока сходи Котову привет передай, – и я захлопнула дверь.

– Ну и кто это был? – Моя старшая сестра была, естественно, тут как тут. Ну как дверь открывать, ее не дозовешься, а весь разговор у меня за спиной простояла. Вот ведь любопытство!

– Ты ж все слышала!

– Слышала. Ну и по какому это бульвару ты собираешься ходить? И вообще, что-то я про этого Коровина ничего не знаю.

– Ну я сейчас про него тоже не очень знаю. Он у нас в школе учился. На год меня старше. Тоже в «А», кстати. Ой, ну что ты меня с мысли сбиваешь. Что надевать-то?

– Я тебя с мысли не сбиваю, а, наоборот, на эту мысль направляю. Зачем он к тебе пришел? Что ему от тебя нужно?

– Откуда я знаю? Вот пойду, разберемся.

– Лен, может, мне с тобой пойти? Как-то волнительно. В школе он уже не учится. – Видя мои тихо наполняющиеся слезами глаза, Наталья умерила пыл: – Да ладно, иди, иди. От дома далеко не удаляйся. Как только темнеть начнет, сразу домой.

– Идти в чем?! – Пять минут уже прошли, нужно же что-то предпринимать. А то вдруг Коровин не дождется да уйдет. Вот история-то будет.

– А он сам в чем был?

– Что же ты так плохо подсматривала? Ладно, ладно. В коридоре же темно. Не разглядела я. Ну, я думаю, джинсы эти надену, к которым бусинки напришивала.

– Ты ж только на одну штанину пришила!

– Ну и что, пусть думают, что это так модно.

Я быстро натянула на себя джинсы, майку и стремглав побежала к двери.

– Елена, я дома. Если что, беги со всех ног ко мне.

Во двор я выбежала запыхавшаяся, решила лифта не ждать. Пешком все-таки надежнее. Уж очень мне на свидание охота было. Отдышалась слегка и пошла искать Коровина с Котовым. Они стояли немного поодаль, за ближайшим дубом. Понятное дело, кому хочется, чтобы их наши старушки обсуждали. Хотя они, конечно, уже обсудили.

– Здравствуй, Леночка. Гулять собралась? Вон с теми мальчиками, которые из-за дерева выглядывают?

– С ними, бабушка Наталья, с ними.

– А они что, клоунами работают?

– Почему клоунами? – Я даже остановилась.

– Дак одеты-то как?! Ты только глянь. Только глянь. Так только люди в цирке ходят. И то переодеваются, когда на свет-то божий выходят. Это какие-то странные мальчики, Леночка. Ты бы с ними все-таки поаккуратней. А то, знаешь, Лариса из девятого дома…

Бабушка Наталья настроилась на длительную беседу. Понятное дело, кто ж ее слушать-то будет? Только я из вежливости.

– Спасибо, я обязательно буду осторожна. А про цирк я сейчас все выясню, вам обязательно потом расскажу.

Боковым зрением вижу, как моя сестра норовит вывалиться из окна. И тоже пальцем у виска крутит. Ну и что это там, интересно, на Коровине надето такое?

– А что это вы за деревьями прячетесь?

– А что это у вас охрана такая строгая?

– А, это наши бабушки. Надо же им чем-то весь день заниматься. А может, вы представитесь? Нас же вроде никто не знакомил.

– А ты вроде как и не знаешь, как нас зовут.

– Ну вроде как знаю. А вы давайте сами скажите. А вдруг я как-то неправильно знаю.

– Павел.

– Станислав.

– Елена, – я сделала маленький книксен, как приличная девочка из хорошей семьи. Пока они представлялись, я их наконец рассмотрела. Паша – красивый еврейский мальчик, черненький такой, был одет ничем не примечательно. В джинсы и клетчатую рубашку. Коровин же, рыжий от природы, был в ярко-оранжевой майке и подтяжках в горошек. Действительно, как-то немного вызывающе. Но может, это модно, все-таки они студенты. А это огромная разница. Кто его знает, может, студенты все так ходят. Тем более, Стае же музыкант.

– Ну что, пошли? – И мы неторопливо пошли гулять по району.

Меня переполняла гордость. Иду сразу с двумя мальчиками. Да еще и студентами. Да еще и из собственной школы. То есть, значит, они меня уже в школе приметили, да еще и как зовут, выяснили. Да еще и адрес откуда-то узнали. Здорово. Это значит, я им очень сильно понравилась. Потому как по себе знала. Все, что училось классом ниже, – было для меня одной большой серой массой. На одно лицо и с одним общим именем – девятый класс. Я их даже на «А» и «Б» не различала. Просто – девятиклашки, и все тут. Так что мой променад с ребятами старше себя я рассматривала, как невероятную для себя гордость и честь.

Мальчишки оказались юморные, мы веселились от души, я хохотала всю дорогу. Сделав два круга по нашему родному бульвару, они проводили меня до подъезда и сказали, что завтра придут опять к шести часам, как и сегодня.

Домой я пришла окрыленная, воодушевленная, сыпала их шуточками и рассказами из студенческой жизни.

– А почему они вдвоем-то? – следом за мной с вопросами ходила сестра.

– Ну они всегда вдвоем. Это у них дружба такая.

– И жениться вдвоем будут, что ли?

– Наташа, ну они же на нашей Лене жениться не собираются. Хорошие мальчики, я их по школе помню. В самодеятельности еще они всегда участвовали, – мама решила меня защитить.

– Оно и видно, про самодеятельность. Это у них наряд из какой-то пьесы, видимо, про попа и работника Балду, – Наталья не унималась. Она, конечно, была отчасти права. На нас всю дорогу, пока мы гуляли, народ пялился. И я никак не могла понять: то ли на то, что рядом со мной сразу два мальчика, то ли из-за странного наряда Стаса.

Мы начали встречаться ежедневно. Мальчишки заходили за мной, и мы шли наматывать свои круги по бульвару. Они мне рассказывали про студенчество, я им про последние школьные новости. Частенько мне позванивал Пашка. С ним было легко и здорово общаться.

Безусловно, я понимала, что нравлюсь кому-то одному из них. А другой ходит рядом за компанию. Вот только кому из них-то? Никаких определенных знаков мне не подавалось ни с какой стороны. Звонил, правда, Паша. Но тоже разговор был всегда ни о чем. Так прошел месяц. Я заканчивала школу. Впереди маячил последний звонок. Думать нужно было о выпускных экзаменах. Так что к нашим разговорам добавилось еще и обсуждение билетов. И кто из учителей заваливает, кто относится более благосклонно. Мне было интересно с мальчишками. Наговориться вдоволь мы не могли никогда. Тем для разговоров было хоть отбавляй.

Но все-таки я ощущала, что в воздухе витало романтическое чувство. Только от кого оно исходило, понять я не могла. Но уж очень на это чувство ответить было охота! И я выбрала Пашу. Все-таки, наверное, это был он. Коровин со своим контрабасом вел себя как-то несерьезно. Какие-то шуточки, не всегда уместные. И наряды эти странные. Паша же, напротив, был из очень интеллигентной семьи, много читал, выражался всегда правильно и литературно. Вообще непонятно, что их связывало. Они были очень разные. К тому же Пашка был, прямо скажем, симпатичнее. Короче, он мне нравился больше.

И незаметно для себя я поняла, что в него влюбилась. Начала думать про него, ждать телефонных звонков, продумывать, в чем пойду на наши странные свидания втроем. И уже Коровина не видела рядом с собой. Я встречалась только с Пашей. А Коровин что ж, он нам совсем даже не мешал. Ну, если они привыкли вот так везде вдвоем ходить. Да пусть себе рядом с нами ходит. Так даже веселее!


Моя эйфория разрушилась в один день.

– Лен, послушай, а кто за тобой все-таки ухаживает? – Сестра присела ко мне за письменный стол. Что-то странное, обычно все разговоры у нас ведутся по ходу дела, причем на повышенных тонах. Откуда такая забота?

– Котов, – убежденно ответила я.

– А ты это как поняла, он тебе это говорил?

– Нет. Ну это и так понятно, – уже не так убежденно продолжала я.

– А из чего это тебе понятно, объясни мне?

– Ну, я сама не знаю. Но мне нравится Паша. И я чувствую, что я тоже ему нравлюсь. А что ты вдруг начала спрашивать-то? Я с ними уже целый месяц дружу.

– Лен, я сейчас, когда с коляской гуляла, твоего Котова с девочкой видела.

Внутри у меня все похолодело, но я решила не поддаваться панике.

– Ну и что? Может, это его одноклассница. Знаешь, какой у них класс дружный!

– Знаю. Он с ней целовался. И Коровина, между прочим, там рядом не было. Мне показалось, ты должна знать. Может, ты все придумала? Про Пашу-то?

– Что я придумала-то?! Я же не слепая! – я задыхалась от обиды. – Я ему сейчас позвоню и все выясню.

– Ленка, не делай глупостей. Хотя, может, ты и права.


– Паша, привет, – я старалась, чтобы мой голос не дрожал. – А тебя сегодня моя сестра видела.

– Слушай, вот здорово. Это такая кудрявая, еще с коляской вокруг стадиона гуляла? А я сразу понял, что это твоя сестра. Даже непонятно чем, но вы очень похожи.

Господи, ну что за глупости он говорит. Кто там на кого похож? Разве это сейчас важно?

– Она мне сказала, что ты без Коровина был, – я решила начать с другого конца.

– А, ну да. Он сегодня какой-то хвост в институте пересдает.

Про девочку пока ни слова.

– А с кем это ты был?

– А это Юля, с моего курса, мы с ней дружим, – спокойно ответил Паша.

– Как это дружим? – растерянно спросила я. Я не собиралась верить в какую-то странную историю про девочку из института. При чем тут девочка? Мне нравится Паша. Мы с ним встречаемся каждый день почти уже месяц, часами разговариваем по телефону. Какая девочка? При чем тут девочка? Какой-то бред.

– А я? Разве ты не со мной дружишь? Паша! Я ничего не понимаю, – я не знала, шепчу я или кричу. В дверях показалась моя сестра. Она молча смотрела на меня, в любой момент готовая взять ситуацию в свои руки. На том конце провода повисла пауза. Наконец Паша произнес:

– Лен, ты что, ничего не поняла? Мы думали, ты догадалась. Ты Коровину еще в школе нравилась, но он никак подойти не решался. И сейчас бы не решился. Ну, вдвоем вроде не так страшно.

– Но ты же мне звонил почти каждый день?!

– Ну да, по его поручению и звонил. Что-нибудь у тебя выяснял каждый раз. А ты разве не заметила? Потом ему перезванивал и все подробно рассказывал. Он же мне друг. Ну, если ему самому тяжело. Но должен же кто-нибудь ему помочь?

– Вы что оба – совсем дураки? Или он убогий какой? Что тут помогать-то? Идиоты, вы оба! И не звони мне никогда больше. Тоже мне ухажеры.

И я хлопнула трубку.

– Не зови меня больше к телефону! Никогда, слышишь!

Я уже размазывала слезы по лицу. Рухнули мои мечты, мои романтические надежды.

– Ленка, не переживай. Но они действительно два дурака. Плюнь. В конце концов, у тебя экзамены. Надо сосредоточиться на главном.

Котов названивал целый вечер. Наташа держала оборону. Вечером под окна пришел Коровин. Один. Он не звонил. Ни в дверь, ни по телефону. Просто, как обычно, пришел к шести, стоял и смотрел на мои окна.

– Елена, твой пришел, один, без команды. Выйдешь? – Сестра с участием смотрела на меня. Я думала. Не знала, как лучше поступить. И через какое-то время решилась:

– Да. Я хочу ему все сказать в глаза!

– Только ты остынь. Вроде как парня и жалко, с одной-то стороны.

– А сестру тебе не жалко? – И я выскочила за дверь.

Во дворе молча и понуро стоял Коровин.

– Ну что ты молчишь? Или без Котова и сказать ничего не можешь? Ну что ж ты его тогда с собой не взял?

– Лен, ну погоди. Ну глупо, наверное, получилось. Ты мне, правда, очень нравишься.

– А ты мне – нет, и не нравился никогда. И не звони мне больше, и не приходи сюда. Не хочу вас обоих видеть. Устроили здесь цирк.

Во мне говорила обида. Я не понимала, что выгляжу смешно, что несу какую-то чушь, что сама себя выставляю в дурацком свете. Я ничего с собой не могла поделать. Плача, я побежала опять домой.

Несколько раз после этого звонил сам Коровин, но я не подходила к телефону. Я не хотела больше к этому возвращаться.

На выпускной вечер они опять пришли вдвоем. Ко мне не подходили. Беседовали с учителями, делали вид, что пришли просто в школу, в которой когда-то учились. А может, так оно и было.

Больше жизнь нас не сталкивала. Но я слышала, что Паша женился на той самой Юле, еще учась в институте. Коровина из института выгнали. Что-то он все-таки не сумел пересдать.


И вот сегодня эта страшная новость. Мне позвонила школьная подружка. Паша умер от аппендицита. Смерть в двадцать два года! Страшно, не верится. Неужели в наше время это возможно? Остались жена и маленький полугодовалый сын.

Опять был вечер. И я вспоминала тот свой несостоявшийся школьный роман, и казался он мне детским и смешным. Я корила себя за то, что обидела мальчишек. Они действительно не хотели сделать мне ничего плохого. Просто юность, просто неопытность. И вот ничего уже нельзя исправить. Нет Паши, и я никогда не смогу с ним вспомнить эту, непростую для меня тогдашней, но очень трогательную для меня сегодняшней историю.

Соседка

Во времена нашей советской жизни мне было сложно понять тех людей, которые принимают решение уехать из страны. Безусловно, у каждого есть свои причины, но когда уезжают интеллигентные состоявшиеся люди, у которых и здесь все вроде бы складывается, – это всегда вызывало у меня сильное удивление.

Я много общаюсь с нашими эмигрантами. Общение происходит по двум сценариям.

Первый – это здесь – когда они приезжают и снисходительно начинают рассказывать, как у них там, показывать фотографии на фоне дорогих машин и зеленых лужаек. Мы здесь открываем рты от удивления, завидуем втайне и не понимаем, что жизнь-то не этими машинами и лужайками меряется, и ой как им там непросто, и именно эти визиты на свою бедную несчастную родину дают им силы возвращаться и шанс попытаться убедить себя, что не все так плохо.

И второй сценарий – это когда я общаюсь с нашими эмигрантами уже на месте, за границей. Когда они отводят меня в сторону, и первый вопрос:

– Ну как там, у НАС?

То есть именно «у нас». Значит, Родина все-таки осталась здесь, и про свою теперешнюю жизнь они всегда говорят «у НИХ».

И все без исключения жалуются, что скучают.


В моей жизни был период, когда я тоже примеривалась к той жизни, зарубежной. Была практически готова уехать в Германию, но нет, вовремя поняла, что не мое, не смогу. Вот лично я не смогу. И это при том, что бываю в Германии часто, хорошо знаю язык, знаю, как общаются люди между собой. Вроде бы все ясно, и, тем не менее, все чужое. Я понимаю, что жить в этой стране лучше, легче, приятнее, и воздух чище, но все не наше. И когда я задерживаюсь в Германии больше чем на неделю, мысли только о том, что скорее бы домой, где можно включить радио, а там споют нашу песню, где можно в любой момент позвонить маме или сестре; где все твое, и все родное.

Конечно, в последнее время все поменялось, можно просто часто ездить туда-сюда, жить на два дома, чтобы не уставать ни от заграничной чистоты, ни от грязи у нас.


Раньше все было не так, и это «не так» было еще совсем недавно, лет пятнадцать назад. У нас тогда была совсем другая жизнь – бедная, непростая, за границу выехать было нельзя, а очень хотелось. Поэтому-то, наверное, и думалось: «А вдруг вот там и решатся все проблемы, там заживем богато и счастливо». Конечно, мысли эти были, наверное, у многих, но авантюристами рождаются не все. Все-таки здесь и крыша над головой, и кусок хлеба… А там?


Когда я узнала, что уезжать собирается Саша, удивлению моему не было границ. С Сашей мы жили в одном доме, часто видели друг друга на улице, знали, что соседствуем, здоровались, но знакомы не были. Хотя было понятно, что есть друг к другу приязнь, и общение было бы обоим интересно, но как-то нас никто не познакомил, и повода вроде не было.

Но пообщаться нас тянуло, и повод к знакомству нашелся, и стали мы с тех пор дружить семьями.

Саша по национальности еврей. Почему-то все евреи на расстоянии чувствуют мою к ним принадлежность, хотя всю жизнь я эту принадлежность скрывала очень тщательно. И, как мне кажется, внешне я на эту родову и не похожа. Еврейка-то у меня только бабушка по маминой линии, правда, что ни на есть самая настоящая, с очень типичным именем – Рахиль Моисеевна – и с многочисленными родственниками: Фридами, Соломонами, Ханонами и Ревекками. Бабушка жила в другом далеком городе, вокруг меня все и всегда говорили, что евреи – это плохо, и быть евреем – это стыдно. Я себя еврейкой не считала никогда, бабушка жила очень далеко, как ее зовут, меня никто не спрашивал. Где-то в глубине души я тоже думала, что нет в этих евреях ничего хорошего. Сама на них бочку не катила, но и на их защиту не вставала. Можно сказать, относилась к еврейскому вопросу индифферентно. Меня это никогда не касалось.

А историю бабушки воспринимала с любопытством.

Когда мы с мамой приезжали к ней в Сибирь, я с удовольствием ходила в гости ко всем еврейским родственникам. Встречали нас всегда и везде очень радушно. Люди были красивые, с пышными черными кудрявыми волосами и такими же пышными формами. Имен они своих не стеснялись и ничего экзотического друг в друге не видели. Соседи моих родственников тоже не видели трагедии в том, что живут рядом с евреями. Может, это отличительная черта маленьких городков вообще, тем более сибирских, где люди вообще добрее друг к другу, открытее. И здесь вообще не важно, кто ты по национальности, в тебе видят в первую очередь человека, и если человек ты хороший, то с тобой будут общаться, дружбой с тобой будут гордиться. Все совсем по-другому, не так, как в Москве.

После каникул у бабушки я приезжала в свой родной город, и опять начинались какие-то странные разговоры, где главной темой было: «Что от них хорошего ждать, они же евреи!»

Бабуся приехала к нам жить уже очень пожилой и больной женщиной. И никогда бы не приехала, если бы не тяжелая болезнь. Она очень любила и родню, и свой город, но понимала, что мама не может больше разрываться между нами и ней и жить постоянно в самолетах.

Пришлось мне осознать, что в доме живет Рахиль Моисеевна, которая, кстати, ничего удивительного в своем имени не видела, а, наоборот, очень даже им гордилась и благодарила своих родителей за то, что они дали дочери такое имя красивое. Впрочем, имена сестер – Фрейда и Мария, как и братьев – Исаак и Израиль, – нравились ей не меньше.

Больше всего меня волновало, что же я скажу своим подругам, как они будут жить с мыслью, что всю жизнь дружили с еврейкой? И представляла я себе, что будут они по поводу и без повода говорить: «Ага, теперь-то понятно, почему она сделала так, а не по-другому. Вот она, ее национальная сущность!»

Во мне говорило малодушие, и проблем не хотелось, и гусей дразнить тоже. И не хотелось личное выносить на суд общественности. Поэтому для подруг бабуся Роня стала просто бабушкой. Правда, я всегда опасалась, что бабуся сама начнет представляться, чтобы и мои подруги подивились на красоту ее имени. Как-то мне все время ловко удавалось выкручиваться из этой ситуации, хотя сейчас я уже думаю, что бабуся и сама понимала мои страхи и никогда бы меня не подвела.

Периодически среди знакомых появлялись евреи. И всегда это были люди очень умные, талантливые, красивые, с ними всегда было интересно общаться. И надежность в них была, и интеллект недюжинный. А их жизнь была между тем очень непростая. Им постоянно надо было доказывать, что они не хуже других, что они тоже имеют право. Их не принимали на хорошую работу, зарезали их на экзаменах в престижные вузы.

Был у меня друг Димка Фришман, вот его тоже в МГУ на мехмат не приняли, хотя он побеждал на всех математических олимпиадах, и парень был очень головастый. Для Димки это была просто трагедия жизни, и тогда я впервые услышала: «Сволочи все, никому тут ничего не докажешь, валить отсюда надо!»


Когда я работала в Институте повышения квалификации, со мной вместе трудилась над повышением квалификации работников профтехобразования Софья Бреннер – необыкновенно эффектная женщина лет сорока пяти. Она была высокая, стройная, с огромным носом, который ее ничуть не портил, а, наоборот, добавлял шарма еще больше. С ней было невероятно приятно общаться, она была удивительно интеллигентной и воспитанной. Мне всегда на нее хотелось походить манерами, но я понимала, что, во-первых, не дотягиваю, во-вторых, не хватит терпения так общаться постоянно. Ну, можно день постараться, а если все время слова и выражения подбирать, да еще и улыбаться при этом, и говорить тихим и мелодичным голосом, – так и надорваться можно!

Вот так красиво пообщавшись со мной недельку, Соня заявила:

– А ведь ты, деточка, из еврейской семьи…

– А что, неужели похожа, вроде не такая уж я и черная, и фигура у меня совсем даже не еврейская, и нос? Больше у меня сестра смахивает. И то скорее на армянку.

– А ты общаешься по-особенному, и вообще мы, евреи, друг друга чувствуем.

Вот это было верно. Все евреи чувствуют нас с сестрой издалека, мимо не пройдут.

Соня была первым человеком, который на моих глазах уезжал в Израиль. Я тогда не задумывалась, куда она едет, к кому; она была значительно старше, и знакомы мы были не так близко, чтобы она делилась со мной своими планами.

И Соня почему-то говорила не о том, как будет там. Главное, за что она переживала, это как весь багаж уместить в разрешенные при выезде 40 кг.

Очень тщательно распродавалось все, от мебели до скатертей. С особым напряжением сотрудницы ждали, возьмет Сонька новые сапоги на каблуках или все-таки продаст. Все с ней дружили в надежде на эти сапоги. Мне, несмотря на еврейское родство, Соня не предложила ничего, я даже на проводах не была. Хотя я была единственной, как она считала, еврейкой в нашем дружном педагогическом коллективе.

Потом долетали какие-то обрывочные сведения о Соне. Бывшие коллеги завидовали. А чему? Из слухов было понятно только то, что Соня живет за границей. Хорошо она там живет или плохо, было непонятно. То есть где-то маячило всегда слово «трудно». Ну так и у нас трудно. Но там же все-таки заграница!

И никак я не могла согласиться с тем, что такая красивая женщина, с виду такая успешная, и не бедная, почему-то теперь трудно живет там. Ну и жила бы себе трудно здесь. Здесь все знакомое, родное. Ну евреев не очень много, но попадаются же. Тем более, она их за версту чует. И потом, что-то никаких особых трудностей, во всяком случае по работе, я у нее не замечала. Лекцию прочитает (а по-моему, просто походит царственной походкой между студентами, обведет всех своими горячими черными глазами) да кофе пить, да кино вчерашнее обсуждать, да наших учителей всяким еврейским премудростям учить. Вот, например, мне одна ее мудрость очень нравилась: «Ставку в семье нужно делать на кого-нибудь одного. Главное, это правильно выбрать, кто успешнее – муж или жена, у кого лучше получается деньги зарабатывать. И все! Дальше все помогают тому, кого выбрали. А он, тот, кого выбрали, уже старается за всех. И убрать все амбиции! И понять, что все делается на благо семьи и для семьи. И в итоге все будет общее, потому что избранник понимает: без общей поддержки у него никогда бы и ничего не получилось!»

Вот такая у нас Соня умная была. А все равно уехала и канула в лету.


Тому, что Саша собирается уезжать, я долго не верила. Просто не понимала, ну ему-то зачем?! Лет уже тридцатник. Все в жизни уже вроде сложилось. Может, и не совсем так, как хотелось бы. А кто вообще знает, как надо, как правильно?

Саша закончил Медицинский институт и работал патологоанатомом. Работка, конечно, та еще, но Саша ее сам выбрал. Врач из него, прямо скажем, был никакой.

Ну, куда должен податься мальчик из еврейской семьи? Конечно, во врачи! Способностей, правда, у Саши к этому не было и желания тоже. Но институт закончил, хоть и с трудом. Думаю, еврейские связи помогали вовремя сдавать экзамены.


Саша человек был честный, понял быстро, что как врач он может просто кого-нибудь угробить, и пошел работать с мертвяками. Там тоже, между прочим, надо было работать, как ни странно. Сашиной задачей было вскрыть больного и установить причину смерти. Вопрос для Саши это был непростой, он сам всегда удивлялся: что это человек помер, и причину определить не мог. Помогали опять друзья – врачи-евреи. Они писали заключение, а Саша переводил им с английского на русский медицинские статьи. У Саши были способности к языкам, вот этого у него было не отнять!

Жил Саша не напрягаясь и настолько в свое удовольствие, что только удивляться приходилось. Он был женат, но развелся, брак продолжался недолго, видимо, был какой-то сговор между еврейскими родителями, но уж какой-то совсем неудачный, так что дети не захотели принять (или хоть притвориться, что приняли) родительское мнение.

Саша был свободен, жил в трехкомнатной квартире с родителями, боксером Шерри и кошкой Муркой. Проживание с родителями Сашу никак не тяготило. Он воспринимал это как возможность хорошо питаться и быть всегда ухоженным. Родители были такие немного богемные, дома бывали редко. Мама – переводчица с французского языка – постоянно принимала участие в различных великосветских приемах. При этом не забывала про папу, всегда брала его с собой. Потом, у Саши была своя комната, и родители в нее никогда не лезли. Всегда мило с ним здоровались, и не более того.

Никакие Сашины проблемы они не брали в голову. Например, о том, что у Сашиной девушки Нади есть две дочери десяти и двенадцати лет, они не знали. Они просто про это знать не хотели, достаточно, что про это знает Саша. Это же его девушка, если он с этим согласен, то это абсолютно его дело. Поэтому, когда их в известность поставили, они на это никак не среагировали. Конечно, если бы они узнали, что при этом Надя замужем и счастливо живет с мужем в одной квартире, они, может, и расстроились бы. Хотя трудно сказать. Может, они просто не воспринимали Надю как будущую невестку. А как девушка исключительно для Сашиного здоровья – она их устраивала.


Сашины родители всегда ходили по дому очень прилично одетые. Никаких треников, никаких халатов. Мама всегда с прической, всегда в юбке с кофтой, папа всегда в отглаженных брюках и в пуловере. При этом в доме всегда была жуткая грязь. Просто жуууткая! Сесть было некуда, сквозь окна ничего не было видно. А им было все равно. Они могли сидеть среди этой грязи и рассуждать о чем-нибудь высоком.


Сашина сестра к тому времени уже давно жила в Америке. И по их постоянным рассказам судя, очень ей там нравилось. Муж был компьютерным гением, зарабатывал прилично, мог всех содержать. На мой вопрос, скучают ли они по родине, Саша всегда жестко отвечал:

– Скучают, соседка, по друзьям, а не по подъезду, а они уезжали последними, все друзья уже были там. Так что ни по чему они там не скучают, живут себе в свое удовольствие, как нам даже и присниться не может.

– Ну а по вам-то?! Ты же брат, родители…

Тут Саша загадочно замолкал.

– Бог даст, скоро свидимся, – после паузы тихо говорил он.

Я эту тему не развивала. Сашка мне всегда очень нравился, он мне был очень близок по духу, ну просто, как брат. Мне было хорошо с ним общаться, да и чувствовала я глубокую взаимную симпатию с его стороны. Вообще, для обеих сторон было немного обидно, что встретились мы поздновато, когда все в жизни было определено. Если бы встретились раньше, может, воспринимали бы друг друга не только как брата и сестру. Но я была замужем, причем уже в который раз, Саша – при многодетной семейной девушке, на которой тоже жениться обещал, а главное, документы на выезд уже были поданы.


Я в это упорно не хотела верить. Ну не может Саша вот так просто все бросить и уехать. Я не могла понять – ну ему-то зачем?! Он же умный парень! Ну как можно вот так кинуться в неизвестность?!

Ну да, там сестра, но отношения-то уже совсем другие. Там никто последним куском делиться не будет, свои проблемы придется решать самому. Ну, например, кто отчего там помер.

А проблемы-то возникнут точно. И первое – нужно подтверждать диплом врача. А как Саше подтвердить свой, с трудом полученный здесь диплом? Потом, он же привязан к Наде. Так и поедет с ее мужем и детьми, и опять все будут делать вид, что никто ни о чем не догадывается? Я настолько была уверена в Сашиной разумности, что все эти эмигрантские позывы выбрасывала из головы. Причем настолько при этом была безапелляционной в разговорах на эту тему, что мой сосед не настаивал и не развивал их.

Тем не менее, косвенные признаки, конечно, были уже налицо. Папа Борис, несмотря на преклонный возраст, все время ходил в наушниках и с магнитофончиком наперевес.

– Саш, что это с ним?

– Английский учит.

– А зачем ему?

Саша вздыхал, глядя на меня и понимая, что все равно меня ни в чем убедить невозможно.

Сашина мама постоянно покупала хорошие детские книжки на русском языке:

– Маша совершенно не хочет читать и говорить по-русски. Ну просто беда. Может, эти книжки хоть как-то помогут!

– А что, они к вам в гости, что ли, собираются?

– Соседка, ну как они к нам могут собираться, да и не нужно им это, им и там хорошо, – и Саша переводил разговор на другую тему.

Последним неоспоримым доказательством для меня стало то, что Надя получила развод.

– Надь, а что ж ты мужу-то сказала, ты ж ему про Сашку врешь, что просто друг, поможет за рубеж выехать.

– Вот так дальше и вру. Говорю, ты, Дима, потерпи немного, сначала сама выеду, а для этого нужно быть в разводе, потом детей вывезу, а потом опять за тебя замуж выйду, и ты к нам приехать сможешь!

– И что, он верит?

– Лен, ну конечно, верит! Знаешь, как ему за границу охота!


Вот этому уж и я поверю, муж у Надьки физкультурник, ни к евреям, ни к какой интеллектуальной элите он отношения не имеет, и то, что за бугром лучше, воспринимает как данность, никаких сомнений у него нет. И ради того, чтобы там самому оказаться, можно и женой немного поделиться.


Вообще этот треугольник какой-то странный. Не мое, конечно, дело – за чужую жизнь переживать; раз их устраивает, то и ладно. Но все равно, в моей голове эти отношения не укладываются. Нет-нет, да и вернешься мысленно к жизни этих людей и подумаешь, что же это у них в головах творится, если они вот в таком полуобмане живут уже несколько лет. Неужели это опять та же пресловутая заграница, неужели для того, чтобы уехать неизвестно куда и неизвестно зачем, можно вот так вот пренебрегать чувствами, обманывать любимых людей?


Дима с Надеждой поженились давно, еще будучи студентами Физкультурного института. Оба высокие, спортивные, красивые. Любовь вспыхнула мгновенно на каких-то очередных физкультурных сборах, свадьбу сыграли веселую, время особо не тянули, чувства свои не проверяли. Образование одно, семьи похожи, и внешне Надя с Димкой удивительно подходили друг другу. Оба очень фактурные, не пара, а загляденье! Девочки появились практически сразу, одна за другой. Конечно, было непросто, вовсю шла перестройка. Димка, как мог, зарабатывал деньги, старался очень, но много заработать не мог. Жили со свекровью и свекром. К Наде старики относились хорошо, помогали с девочками, но, безусловно, было тяжело, напряжение росло, и было чем Надежде быть недовольной. Экономить приходилось на всем, работать нужно было много, чтобы просто свести концы с концами.

И тут на фоне этого вечного глухого раздражения появился наш успешный и вальяжный Саша. С ним было легко, весело, беспроблемно, и, главное, где-то далеко забрезжила возможность отъезда. Правда, на пути стояли муж, дети, возможные еврейские свекор со свекровью и их вековые семейные устои, которые Наде давались тяжело.

Надо отдать ей должное – она старалась очень. Сашу называла Шуриком, всю дорогу старалась быть полезной, пыталась со всякими глупостями не вылезать и свою физкультурную серость не демонстрировать.

Но не видела я с ее стороны неземной любви к Сашке, чтобы вот так все бросить и с головой в омут!! Расчета, на мой взгляд, холодного и дальновидного, было значительно больше.


Надя Саше нравилась очень. Ему приятно было ею гордиться в любой компании. Высокая, красивая, на Сашу смотрит, раскрыв рот, предугадывает любые желания, только заикнись, или прямо по глазам догадывается! Ну кому же не понравится? Конечно, Надьки – на недалекость Сашу несколько раздражала. «Надь, ты хоть одну книжку-то прочла за всю жизнь? И как ты только школу закончила? Соседка, возьми ты над ней шефство. Ну пусть хоть основные книги прочитает, а то ведь перед людьми стыдно», – посмеивался он.

Надя напрягалась, становилась вся красная от таких разговоров, но вслух никакого недовольства не высказывала, а заливисто и красиво смеялась, превращая все в шутку. По поводу меня у нее начало копиться глухое раздражение, но вслух – ни-ни. Она понимала, что Саше я нравлюсь, обижать меня нельзя, со мной надо дружить и держать меня на своей стороне, и потом, в ее делах я не конкурентка. Разводиться я не собираюсь, в Америку уезжать любой ценой тоже.

Саша видел все Надеждины недостатки, он вообще всех людей просматривал как рентген, но, тем не менее, держал ее при себе и в Америку собирался ехать именно с ней. И тоже не видела я такой уж безумной любви с его стороны, чтобы разбивать чужую семью, брать на себя ответственность за чужих девочек, которые, кстати сказать, его раздражали достаточно сильно! Я думаю, здесь стоило говорить о еврейской практичности. На Надежду можно было положиться, она всегда была сильная (все-таки Институт физкультуры за спиной) и очень работоспособная. Она и дом обустроит, и нянькой работать на первых порах пойдет, любые тяготы перенесет стойко и основную тяжесть повесит на себя. А девочками своими она Сашу никогда особо не обременяла, отца из него сделать не пыталась.

Ну, а Димка просто устал от того, что денег столько, сколько надо, заработать не умел никогда; общая кухня с родителями, претензии жены, жизнь в одной комнате с двумя практически взрослыми дочерями, – все это его достало. Хотя почему он решил, что в Америке у него будут разные с девочками комнаты, не знаю. По моему мнению, в эту комнату мог еще и Саша добавиться. Но так далеко Димка не загадывал, развод подписал сразу и тем самым благословил собственную жену на отъезд в Америку с чужим мужиком. Сам при этом остался сторожить двух дочек. Все-таки впереди брезжила сказочная Америка, неважно, какой ценой.


Меня вся эта запутанная история просто ужасала, при том, что общаться приходилось со всеми; у каждого была своя правда, и каждый мне жаловался на безвыходность ситуации.


И все-таки Саша уехал. С мамой, папой, собакой Шерри, кошкой Муркой и… многодетной Надей без детей. На проводах я опять не была. Думаю, Саша это сделал специально. Конечно, сомнения в правильности выбора у него были, и мои высказывания, слишком прямолинейные, на эту тему ему хорошего настроения не прибавляли. Да и привязались мы с ним друг к другу, и было уже понятно, что будем скучать, и расставание может быть непростым. Когда встретимся, ведь, непонятно, если встретимся вообще…


Через два года в моей квартире раздался телефонный звонок. Еще не сняв трубку, я почувствовала, что это он:

– Ну здравствуй, соседка! Как ты, скучала без меня?

– Сашка! Ура! Когда приехал, на сколько? Давай живо к нам! Ну где же ты был так долго? Почему потерялся, не звонил?

– Ну, не мельтеши! Сейчас буду. Через пять минут подойдет?


На дворе стоял 1994 год и за два прошедших года жизнь в нашей стране очень сильно изменилась. Мы с мужем открыли свою фирму, Сашины друзья – врачи-евреи – создали частную клинику и начали жить очень достойно. Причем врачей, естественно, набирали по национальному признаку, брали всех, способных и неспособных, главное, чтобы был еврей. Соответственно, бывшие друзья начали уже пересаживаться на иномарки, потихоньку скупать землю под Москвой и строить дома. Все стало совсем по-другому и кардинально отличалось от того, от чего, собственно Саша уехал. Хотя все-таки я думаю, что он уезжал не от чего, а куда.

И вот он приехал. На неделю. Рассказать нам, как там все сказочно. Нью-Йорк, хай-вей, фитнес-клуб, китайский ресторан. Все, рассказ окончен.

Сначала я так радовалась, что вижу Сашу, что в основном вываливала наши новости. Видела, что он такой весь гладкий, в новых джинсах, то есть с виду вполне успешный. Ну а потом из обрывков и урывков стала вырисовываться теперешняя Сашина жизнь. Сашка никогда не был вруном. Рассказывал все как есть или не рассказывал совсем.

А жизнь-то была не очень. Экзамен с первой попытки Саша не сдал. Со второй не сдал тоже. Но надежда оставалась. Чтобы как-то перебиться, работал санитаром в госпитале для бедных. То есть нашего диплома недостаточно было даже для работы медбратом.

– Ты, соседка, даже не представляешь, с кем приходится общаться. Санитары либо латиносы, либо индийцы!

– Ну а что ты делаешь-то санитаром, полы, что ли, моешь?

– Не, больных на тележках по коридорам вожу причем бегом, не то уволить могут. Антисанитария кругом жуткая, поговорить не с кем. Езжу очень далеко, так что домой приезжаю только спать. Все выходные готовлюсь к экзаменам, не сдать просто не имею права, иначе сдохну на этой работе.

– А родители как?

– Да сестра их запрягла по полной программе, сидят с Машей целыми днями, не выйти никуда. Стонут уже, ты же их знаешь, они к такой жизни не привыкли. А сестре, видите ли, на работу нужно было срочно устроиться. Они там какой-то кредит очередной взяли, одной зарплаты не хватает расплатиться. Вот так-то, соседка. В чем-то ты, конечно, права была. Но все равно, знаешь, я не жалею. Все-таки там свобода, захотел, на океан поехал!


Я мысленно только вздыхала и пыталась с ним вслух согласиться:

– Понятное дело – океан. Опять же, джинсы у тебя вон какие. Не то, что у нас. В опорках ходим. А океана и вообще не видели никогда! А трудности, – у всех трудности.


Про Надю я все уже знала сама. Год она билась с Сашей в Америке, хваталась за любую работу. Было ей несладко, но от мечты своей она не отказывалась, была уверена, что здоровья хватит. Девушка она была упорная, все дела привыкла доводить до конца, и спустя год она приехала забирать девчонок. Причем можно было прислать приглашения по туристической визе, но Надя решила сделать все официально, через посольство, к тому времени она уже зарегистрировала с Сашей брак, и преград, как казалось, к вывозу дочерей не было.

К сожалению, так только казалось. В выезде и Наде, и ее дочерям отказали, брак посчитали фиктивным, и следующее прошение можно было подавать только через год. Ситуация была просто жуткая для Нади. Димка наконец-то во всем разобрался и содержать Надежду с дочерьми отказался. К тому же у него уже за этот год тоже появилось, кого содержать. Девушка Аня появилась практически сразу после отъезда Нади. Димка долго не сомневался, решил американскую мечту оставить и строить простую и бесхитростную жизнь с Анютой. И пусть она не может проложить ему путь в далекую страну, зато здесь все понятно. Аня все время с ним, все время рядом. Как жили в этой ситуации Надины дочки, трудно представить. Безусловно, приезд Нади на родину – это было еще и следствие постоянного их крика о помощи. Жить под одной крышей с совершенно чужой теткой, иметь какие-то непонятные перспективы, в которые никто особо уже не верил – счастье небольшое.

Приезд родной матери был просто спасением для девочек. Чудом, сказкой, с подарками, красивыми историями и всеми атрибутами американской жизни. Девочки захлебывались от счастья.

Сразу по приезде Надя смотрела на нас свысока, мы чувствовали себя плебеями. Она, в отличие от Саши, ни про санитара, ни про няню не рассказывала. В Надином рассказе был совсем другой сценарий.


Все рухнуло в одночасье после похода в американское посольство. Надя в один момент осталась без квартиры (там жили Дима с Аней), без работы и, прямо скажем, со злорадными взглядами завистников. Слова «так ей и надо, достукалась, на чужом несчастье счастье не построишь» сопровождали ее повсюду.

Надежда опять продемонстрировала характер. Димка пристроил ее в палатку, торговать бананами. Палаткой назывался стол перед магазином. Работать надо было на свежем воздухе зимой и летом, в любую погоду. Надя не жаловалась, она стойко сносила удары судьбы, стиснув зубы и в надежде на светлое будущее. Так прошел год.

Собственно, Саша приехал за ней. За этот год он тоже понял, как много она для него делала, и один он остался, как беспомощный котенок. Сашина мама за год, прожитый Сашей в одиночестве, пыталась пристроить его к очередной еврейской невесте. Но тут уж твердость проявил Саша. Он уже готов был и на девочек, и на что угодно. Он не привык жить один, и понятно было, что сам он настолько неприспособлен, что склеиться может только с Надей.


Надежда добилась своего. Я видела, как ей все это доставалось, и уважала эту красивую женщину, которая наплевала на все мнения и строила жизнь свою и своих дочерей, билась, как тигрица, за свое и их будущее. И все-таки получила то, чего так хотела. Они уезжали все вместе.

И теперь я понимала, что, наверное, мы больше не увидимся. Хотя так уже не сожалела. Саша за эти два года очень изменился. Все-таки Америка сделала свое дело.

– Знаешь, соседка, лучше бы я не приезжал. Честно скажу, и только тебе: скучаю я страшно. Поговорить не с кем. Вокруг все чужое, привыкнуть не могу никак. Вроде за эти два года хоть немножко боль стала отпускать. А сейчас все по-новой. Не обижайся, звонить не буду. Не могу…


Саша навсегда исчез из моей жизни. Прошли годы. Много было всего, плохого и хорошего. У меня родился еще один сын. Жизнь шла своим чередом.

В одной песочнице с моим маленьким сыном часто играла хорошенькая девчушка, Кристина. Лицо ее мамы мне смутно было знакомо. Все разрешилось, когда как-то за ними зашел их папа. Это был Димка. Как я могла не узнать Аню? Правда, мы виделись мельком и всего-то раз или два.

– Боже мой, Дима! Как ты? Так рада тебя видеть.

– Лена, надо же, вот так сюрприз!


Дима прекрасно выглядел, приехал на дорогом джипе, значит, жить можно все-таки не только в Америке.

– Димка, ну рассказывай, общаешься с дочерьми, как они?

– Да отлично! В прошлом году с Анютой к ним в гости ездили. Надя же от Сашки ушла, сломалась. Сашка так экзамен и не смог сдать. Какой-то китайской медициной сейчас занимается. Живет вроде как-то. Но особо не шикует. А Надька себе богача подцепила. Дом в Америке, дом в Швейцарии, девчонки в престижных школах учатся. В общем, все, как и хотела.

– Ну и как, счастлива?

– Нуты, Лен, даешь. Надьку, что ли, забыла? Счастлива – это немного не про нее. Главное, что она своего добилась! Какой ценой – ты и сама знаешь, но, думаю, и мы с тобой не все знаем. За все платить надо. Думаю, она платит по полной программе. Но со стороны – только позавидовать можно. А она ведь, собственно, к этому и стремилась!


После этой встречи не выходил из головы Саша, и думалось: зачем ему все это было надо, почему уехал, как бы его жизнь сложилась, если бы остался?

И опять вспомнились мои еврейские родственники из далекой Сибири. Никуда и никогда они не порывались уехать. Их все устраивало здесь, хотя и видели они всю тяжесть здешней жизни и, может, ощущали какую-то несправедливость по отношению к себе. Но не делали они из этого неразрешимую проблему, не зацикливались на этом и не строили из себя мучеников. Никогда не жили с мыслью, что их проблема только в том, что они евреи, а у других никаких проблем нет, потому что они евреями не являются. У всех проблемы есть, и дети русских в институты не поступают.

Жили мои евреи очень семейственно и очень счастливо. И их семьей всегда были не только родственники, но и друзья, и соседи, и друзья детей. Может, это разница между людьми, живущими в больших городах и живущими в провинции? И разница эта заключается в их амбициях? Мои провинциальные родственники, как мне казалось, никогда не думали о своей исключительности, не вбивали эти мысли в головы своих детей. Просто старались жить честно и достойно.


Каждый человек причисляет себя к какой-то национальности. Я об этом не задумывалась никогда. Мне всегда было все равно, а кто я на самом деле? Да и потом, действительно, намешано в моей крови очень много. Но чем старше становлюсь, тем более остро чувствую в себе зависимость от семьи, потребность быть этой семье нужной и полезной. Слава богу, что мои еврейские корни проявились именно в этом.

И какое счастье, когда ты можешь быть счастливым на земле, где родился, жить, общаться с родными людьми каждый день, быть им полезной! И нет в голове мыслей об отъезде…

Пират

– Пиратушка, как ты, мой мальчик? Как ночь прошла без твоей няни? Сейчас кушать будем. Сейчас мы всю эту гадость сухую повыкидываем и все свеженькое тебе сварим!

По-моему, наша няня уже перегибает палку. Все-таки она у нашего сына няней трудится, а не у собаки. Хорошо, что муж этого не слышит.

Я всю эту сцену наблюдаю из окна нашего дома. Няня, войдя в калитку, бегом бежит к собачьей будке и зависает там минут на двадцать. Надо же с Пиратиком обсудить, как у няни ночь прошла, что она во сне видела, составить их общие планы на целый день.

Вот интересно: мне, между прочим, на работу. Но это не обсуждается: пока с Пиратиком обо всем не поговорим, в дом не войдем.

Ну, наконец-то, вроде о чем-то договорились. Но смотрю – идет как-то не в настроении.

– Лена, у Пирата что-то с желудочком. Его ночью рвало. Вы видели?

Это у нас вместо «Здравствуйте»!

– Вера Кузьминична, доброе утро. Тема не завтракал. Я уже убегаю, с работы позвоню.

– Доброе утро, – с металлом в голосе говорит няня. – Темочка, сейчас пойдем Пиратика завтраком кормить!


Во дает, то есть сначала все-таки завтракать будет Пират, а потом уже Артем. Нет, ну почему я молчу, почему не могу высказать все, что думаю?! Почему мне легче побыстрее убежать на работу? Это ведь, в конце концов, мой родной сын!

Няня у нас страшная собачница, работает она у нас уже очень давно. Теме исполнилось восемь месяцев, когда муж решил, что дома сидеть хватит. Все, что я могла дать сыну, я уже дала. Теперь надо зарабатывать деньги, он один их зарабатывать не хочет (может, просто не может), но, по-любому, тяготы нужно обязательно делить пополам.

Ну что делать? Надо так надо. Нет, я, конечно, здорово сопротивлялась, доказывала, что мама всегда лучше любой няни, но в один прекрасный день поняла, что у мужа про работу – это серьезно. Он сам из семьи военного. И то, что папу он никогда не видел, тот все время работал, это понятно. И сейчас он повторяет путь папы. Но мама-то его никогда не работала, была просто офицерской женой!

Мне не просто нужно было сразу выходить на работу, мне еще и сразу надо было уезжать в командировку, причем на десять дней. Бросили клич по друзьям. Друзья откликнулись быстро и прислали нам чью-то тетю, чертежницу по профессии, из расформированного НИИ. Опыта работы с детьми никакого, правда, своя взрослая дочь. Но человек, как нас уверяли, хороший и порядочный.

Безумная ее любовь к собакам обнаружилась сразу. Она пришла, по-хозяйски огляделась, села в самое удобное кресло и вдруг начала рыдать, рассказывая, что в семье произошло горе. Я уж подумала, не дай бог, что с дочерью. Оказалось, погибла любимая собака. Как это произошло, она нам рассказала подробно, не жалея на это ни своего, ни нашего времени. Нам пришлось это все выслушивать, вздыхать и сочувствовать.

Не могу сказать, что няню своего сына я представляла именно такой. Первое впечатление бывает обманчивым, успокаивала я себя. Потом, все-таки животных любит, – значит, добрый человек. Нас так в школе учили. Я же не знала, что некоторые этих животных больше, чем людей, любят.

Вдруг на полуслове наша будущая няня остановилась:

– Ну, где там ваш мальчик?

Наш мальчик тоже несколько напрягся, потом дико заорал. Мы с мужем испугались, няня – нисколько.

– Дело привычки, – отрезюмировала она и перешла к финансовым условиям.

Вера Кузьминична еще долго путалась и называла Тему Валетиком (это ее пса так звали). Если Артем демонстрировал какие-то успехи, то няня с умилением говорила:

– Ну прямо как Валетик!

Нас это, конечно, немножко коробило. Но смотрела она за ребенком хорошо. Он был всегда чистенький, накормленный, не болел. Опять же, Тема нас тоже не подводил, чем-то на Валетика походил, и няня его полюбила. Другой собаки у нее тогда не было, и все свое неуемное внимание она обрушила на ребенка.

Тема рос, развивался хорошо, был бойким и пытливым мальчиком. И собачьего воспитания становилось уже маловато. Мы чувствовали, что ему нужны педагоги или детский сад, короче, совсем другое развитие. Тут няня стояла стеной:

– Нам с Темочкой никого не надо. Леночка, зачем вам это? Мы и читаем, и буквы учим. Зачем нам лишний человек в доме? А сад – это инфекция.

Мы с мужем переубедить ее не могли. Хотя понимали, что перекос в отношениях уже какой-то идет. Решения принимает почему-то она, а мы должны их исполнять безоговорочно. То есть вопрос о нашем мнении даже не рассматривался. Что мы можем знать про потребности ребенка? А она с ним целый день. Ей виднее.

Когда мы переехали в загородный дом, няня осталась при нас. Хотя у нас и вызревали идеи ее поменять. Но кто будет мотаться в такую даль, по бездорожью, каждый день? Няня периодически выказывала нам свою преданность. Причем именно в тот момент, когда мы принимали решение с ней расстаться. Она всегда это как-то чувствовала и начинала себя проявлять лучше и надежнее родной бабушки. И весь наш пыл пропадал! Потом, правда, все равно мы понимали, что ребенок чего-то недополучает, но опять закрывали на это глаза. И еще, как мы себя убеждали, – столько лет, а из дома ничего не пропало. (Можно подумать, мы что-то особо считали.) Но по-крупному, действительно, все было в порядке. И мы знали, что Артем под защитой. Послушаешь – детей воруют, продают, увозят. Наша так никогда не поступит!


– Вера Кузьминична, Тема сказал, что вы каких-то бродячих собак кормите? Они не заразные?

– Ой, что вы, Сережа, это здесь собачка одна ощенилась. Она под вагончиком живет. Было пять щеночков, такие все красивенькие. Всех разобрали, один остался. А мне так он больше всех нравится. Такой замечательный, такой умненький. Не хотите взять?

– Нет, не хотим.

– Ну хоть посмотрите. Такой чистенький.

И эпитеты употребляет все те же, что и по отношению к Артему!

На следующий день прихожу с работы домой, как всегда, чуть живая, смотрю, няня что-то восвояси не торопится.

– Леночка, ну хоть вы посмотрите на нашего щеночка!

«Так, – думаю, – уже, значит, нашего».

Тут, конечно, и Артем начал подвывать про то, какой щеночек чистенький.

Тяжело вздыхая, иду по каким-то грязным полям к не менее грязному вагончику. Как это щенок может быть чистеньким в такой антисанитарии? Под вагончиком сидит такая беззащитная крошечка. Щеночек весь белый, а половина морды как будто выпачкана чернилами. Смотрит на нас так открыто и доверчиво, что сердце у меня начинает ныть и сжиматься от жалости к этой бедной животинке.

– Леночка, ну смотрите, какой он славный, а то, что пятно на нем, так он израстется, еще красавцем станет! Смотрите, какие у него лапы крепкие и зубки здоровые, хороший пес из него получится! – Ну, это она мне может петь что угодно, я все равно ничего в щенках не понимаю.

Няня почувствовала сразу, что как-то я заколебалась:

– И ведь Темочке-то как хорошо. В доме собачка будет, ребеночек о ней заботиться станет.

– Как же он здесь живет-то, один? И других-то щенков кто разобрал?

– А всех разобрали, местные жители из нашего поселка и разобрали. А этого, видно, некрасивым посчитали, а зря. Он будет даже очень красивеньким, вот посмотрите. А подкармливают его строители местные. А мы давайте его домой принесем, Сереже покажем, а вдруг ему понравится? Дворняга может и на улице жить. С ним забот-то никаких, одна радость! – убалтывает меня, убалтывает, а сама уже – хвать щенка на руки и меня в сторону дома подталкивает.

Конечно, я дрогнула. Ну кто из нас не видел маленьких пушистых щеночков? Конечно, они – прелесть! Да и жалко же, пропадет ведь. Ну ладно, подождем Сережу с работы, надеюсь, у него хватит выдержки, и он не разрешит нам это дело провернуть.

Сережа крепился долго. Зная его, я предвидела, что в нем будут бороться два человека. С одной стороны, он всю жизнь мечтал иметь собаку, как всякий мужчина, наверное. С другой стороны, эта собака должна обязательно быть такой, чтобы показать ее было не стыдно – породистая, большая, призер выставок, с родословной и т. д. Взять сейчас этого щеночка – это сказать себе – все, другой собаки больше не будет, только эта. Неказистенькая, маленькая дворняжка. Конец мечтам, конец мужским амбициям. А с другой стороны, Сережа очень добрый человек, и перед ним сейчас – живое существо. И от его решения будет зависеть, выживет этот песик или погибнет.

Няня все это время давила на жалость, рассказывала, что дворняги – самые преданные собаки, взывала к примерам из мировой литературы и опыту каких-то сомнительных соседей.

Сережа сломался, собачонку мы взяли. Муж не спал всю ночь, видимо, никак не мог смириться с разбитыми надеждами, но во время ночных бдений придумал собаке имя – Пират.


И началась у нас другая жизнь. Была жизнь без собаки, теперь стала жизнь с собакой. Разница – огромная.

Хлопот и забот прибавилось страшно много. Пиратик рос не по дням, а по часам, и превратился в большого неуклюжего пса с довольно симпатичной мордой. Мы построили ему роскошный вольер с будкой. Просто целый дом.

С няней же начались скандалы. Безусловно, у собаки должен быть один хозяин, и собака должна это знать. Сережа пытался воспитывать ее по-своему, потом приходила няня, и все рушилось. Няня доверительно говорила Пирату: «Ты этих не слушай. Мы с тобой все сделаем, как нам нужно». Пару раз муж пригрозил няне, что отвезет Пирата к ней домой. Она затихала на какое-то время, а потом опять свою линию гнуть продолжала.

Мы Пирата к сухому корму приучаем, она ему каши варит. Мы его в дом не пускаем, она, если нас нет дома, ему дверь открывает. Самое неприятное здесь было то, что няня пыталась сделать своим союзником нашего Артема.

– Пусть родители не разрешают, а мы им не скажем!

Пират вырос хорошим псом, умным и для дворняги даже очень красивым. Но гены бродячей собаки были, к сожалению, сильны. Главной радостью в жизни для него было убежать за ворота. Всеми правдами и неправдами, используя любой обман он пытался удрать.

Приходил он, как правило, дня через два – грязный, голодный, весь побитый. Мы его мыли, лечили, откармливали. Ему было жутко стыдно, он ходил за нами, поджав хвост, заглядывал в глаза, а потом все повторялось сначала. Причем всегда по одному и тому же сценарию.

Сначала он лечился и просто не мог встать, потом дня два он пытался загладить вину перед нами. Затем, когда понимал, что на него тут никто не сердится, просто какое-то время наслаждался жизнью. Ел, отдыхал, гонял бабочек, играл с нами. И потом он начинал скучать…

Вообще он по своей натуре страшно напоминал алкоголика или просто гулящего мужика. Фазы ну абсолютно те же.

Ну тошно ему становилось на нас на всех глядеть, включая лебезившую перед ним няню! Ну все было противно, хотелось праздника! Хотелось приключений и воли. И именно в этот период появлялись его верные друзья – две страшные и грязные собаки. Они приходили каждый вечер, как стемнеет. Мы, приезжая с работы, уже могли их наблюдать. Они чинно сидели под нашим забором. Даже не гавкали. Просто ждали друга, когда тот, наконец, сможет составить им компанию и будет в их компании третьим. Сидели они всегда с большим достоинством, то, что мы проезжали мимо, их никак не трогало. Это была абсолютно их территория, с их собственным другом за забором.

Все это до боли напоминало мне фильм «Афоня». Думаю, все-таки собаки его не видели. Но вели себя точно так же, как те собутыльники.

С наступлением темноты друганы начинали тихо подвывать. Причем так интеллигентно: «Мы никого не принуждаем. Это уж тебе самому решать, с нами ты или нет. У нас тут, знаешь, как замечательно. Но ты сам смотри: не хочешь, и не надо». И, подождав немного, трусили прочь.

Через пару дней Пират уже тоже начинал им тихо подвывать в ответ на провокации. Но боролся, боролся, что было сил. Это действительно было потрясающе. В этих его подвываниях было все. Сначала: «Пошли отсюда, мне без вас хорошо!» – «Ну а что там нового? Как Манька, как Дунька? А Шарик с Тарзаном подрались все-таки или нет?» – «Ох, плохо мне, ребята, да неудобно. Хозяев подвести не могу. В прошлый раз ведь весь в клещах приполз. Врачиху вызывали, уколы какие-то делали. Заботятся ведь здесь обо мне, кормят, поят, никогда про меня не забудут. Вон хозяйка вечно на себе мешки с кормом таскает. И эта, старая, – Пиратушка, Пиратушка. Нет, не пойду, и не приходите больше».

А дальше следовало: «Ну что, опять пришли? Правильно сделали. Надоели они мне тут все. Вот, между собой ругаются, чем меня кормить. А мне что, – все едино, лучше бы ворота открыли. Замучился я уже в этой клетке. Не то что у вас – свобода. А пожрать – и на помойке найти можно. Нынче люди богато живут, вон сколько всего выбрасывают. Все, ребята, выхожу».

Тут Пират начинал лаять, метаться по своему вольеру, как дикий зверь. Сережа его выпускал, потому что он не давал спать ни нам, ни соседям. И он пулей вылетал за ворота и несся вперед. Ошалевшие друзья с трудом за ним поспевали.

И опять по кругу. Приходил через неделю, и опять ему было стыдно. А мы понимали, что у нас безысходка какая-то. Ну прямо как родственники наркомана. И начинали его мыть по-новой.

Один раз он притащил с собой дохлую кошку! Сережа, ругаясь последними словами, эту кошку выкинул.

В следующий раз эту же кошку он притащил через месяц. Муж приехал как раз из долгой командировки, счастливый, наконец-то дома, наконец-то в семье. Еще сидя в доме с раскрытыми окнами, мы почувствовали странный запах. На улицу же просто было невозможно выйти от нестерпимой вони. Вообще-то в моем словаре нет этого слова, но по-другому это назвать было нельзя. Здесь Сережа накричал уже на няню:

– Посмотрите, что позволяет себе ваша любимая собака!

Няня заверила, что она все уберет. Кошку няня похоронила прямо у нас на участке, ночью гордый Пират ее отрыл.

В следующий раз кошку уже закапывали Сережа с нашим старшим сыном в соседней деревне.

Я потом еще долго жила в состоянии страха, что Пират все-таки ее найдет и принесет обратно. И теперь от каждого специфического запаха я впадаю в ступор. А вдруг…


После одного из загулов Пират не вернулся. Мы ждали его долго, пытались искать, все было тщетно.

Няня обливалась горючими слезами. Наши чувства описать было сложно. Конечно, мы к нему привыкли, как к непутевому родственнику, за которого взялись отвечать. Но, с другой стороны, чувство облегчения, безусловно, присутствовало. И все-таки больше, наверное, боялись – а вдруг придет?


Иногда мне кажется, что с Пиратом ничего не случилось, и изредка именно его я вижу в компании бродячих собак. Просто пес сделал выбор. Просто он оказался порядочной собакой и понял, что нечего нас дольше мучить. От своих загулов он все равно избавиться не может, так что пусть будет так.

Думая о Пирате, я всегда вспоминаю фильм «Генералы песчаных карьеров». Одного беспризорника усыновила богатая и очень порядочная семья. Хорошие люди, они все, что только можно, пытались сделать для мальчика. Окружили его такой заботой и вниманием, каких мальчишка никогда в своей жизни не видел. Парень полюбил их, но все равно открыл дверь своим друзьям, и вместе они ограбили дом приемных родителей. После этого мальчишка плакал навзрыд, понимая, что никогда не сможет вернуться обратно. Но выбор он сделал в пользу бывших друзей.


Так и наш Пират: умом-то все понимал, а сделать с собой ничего не мог. У Пирата часто пропадали миски, причем каждый раз мы покупали новые, достаточно дорогие. После того уже, как он ушел, мы нашли все миски за забором. То есть он своим друганам еду прямо в тарелках выносил, чтобы к хорошим манерам приучались. Кстати, надо отметить, что во двор он их не пускал никогда. Да они и не просились как-то. То есть все было с претензией на высокую культуру!

Вот только с кошкой он промашку дал. Не думал, что это нас так расстроит.

Вот такая грустная история. Грустная и поучительная.

Чтобы заводить животных, их надо очень любить, понимать, что это очень хлопотно. И что из любого милого пушистого комочка может вырасти все что угодно. И мы порой не в силах ничего изменить. И с этим нужно будет жить, причем долго.

А с няней мы расстались. После того, как Пират ушел, она так и не смогла успокоиться, все виноватых искала. А главное, постоянно рассказывала Артему:

– Вот ведь почему он убежал? Потому что твои родители его не кормили. А меня же нет по выходным, а он, бедненький, голодным сидел. Они его не любили!

Тема, естественно, задавал вопросы нам, причем в такой формулировке:

– Мама, а почему же вы Пиратика не кормили?

– Ну как же, Тема, не кормили? Ты же сам по выходным ему корм насыпал! Няня просто этого не видела, поэтому и говорит. Не думай про это. Мы тоже, как и няня, скучаем по Пиратику.


Чаша нашего терпения переполнилась. В конце концов, нельзя родителей обсуждать с ребенком, нельзя его настраивать против них. К тому же, не может все-таки собака быть главной доме. Не должно быть все ей подчинено.

Артему к тому времени уже исполнилось шесть лет, и мы чувствовали, что ему уже передается нянина нездоровая увлеченность собаками.

Она хорошо смотрела за ним, но за собакой ей было ухаживать интереснее, это было ее. С собачкой она понимала, что делать, а с ребенком, у которого вырисовывался характер, ей уже было сложно.

И мы, наконец, нашли в себе силы однажды сказать ей «нет».


home | my bookshelf | | Портрет в сиреневых тонах и другие истории (сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу