Book: Такой долгий и откровенный день



Такой долгий и откровенный день

Елена Ронина

Такой долгий и откровенный день

© Е. Ронина, 2014

© Т. Миллер, оформление, 2014

© Д. Мерсер, фотография, 2014

© Издательство «Водолей», оформление 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Такой долгий и откровенный день

Повесть

1.

7–00. Между мужем и сыном

НЕСМОТРЯ на самое начало весны, на улице стояла изнуряющая жара. Дышать было нечем, плотный воздух сковывал движения. Хорошо, что утро раннее, а не то в здании аэропорта можно было бы свариться. Все-таки Пула – это не Франкфурт. Кондиционеров нет, и условий приличных пока тоже. Но это все пока. Строительство в Хорватии шло полным ходом, иностранцы покупали недвижимость, вкладывались деньги в новые отели, рестораны. Так что еще немного, и начнут благоустраивать аэропорт. А куда деваться?

Народу было немного, в основном встречающие. Неторопливо прохаживались зевающие водители с табличками «Иванов» и «Сидоров». В шортах, майках и босоножках местные жители очень отличались от вновь прибывших. Была в их внешности какая-то умиротворенность, неспешность, можно даже сказать, ленца. Они перебрасывались короткими фразами друг с другом, никак не заботясь о том, найдут их вновь прибывшие, не найдут. Не их это проблемы. Туристам же надо, вот пусть и ищут. Никуда не денутся, все же уже оплачено.

В небольшой кафешке, единственной в аэропорту города Пула, пристроилась за столиком всего одна пара: немолодая женщина в светлой юбке, красивой кружевной майке и соломенной шляпке и полный высокий мужчина лет пятидесяти. Несмотря на тонкую хлопчатобумажную рубашку с коротким рукавом, легкие брюки и летние ботинки на босу ногу, мужчина постоянно вытирал пот со лба уже довольно измятым носовым платком. Чувствовалось: жару мужчина переносит тяжело. Давала себя знать сильная полнота. Официантка стояла за барной стойкой, подперев голову руками, стеклянными глазами глядя куда-то вдаль. Посетители ничего не заказывали. Просто сидели и перекидывались малозначимыми фразами. То ли от жары им ничего не хотелось, то ли понимали, что все равно ничего не получат. Официантка их просто не услышит, а ругаться с утра не хотелось.

– Миша, сходи, узнай еще раз, рейс опаздывает или нет.

– Мам, ну сколько можно говорить? Не опаздывает, мы просто приехали пораньше. Еще целых полчаса. Ну что ты так разнервничалась? И сдалось тебе приглашать эту Ядвигу?! Думаю, ты все-таки зря это сделала.

– Зря, зря, много ты понимаешь! С Ядвигой связана вся жизнь. Это моя молодость, моя зрелость, танцевали на одной сцене. Она была рядом, когда умирал папа, а ты – «зря».

– Просто беспокоюсь за тебя. Вот чего ради так рано приехали? Еще цветы заставила меня купить. При такой-то жаре! Хожу теперь как дурак с этим букетом.

– Ходи как умный, Миша. Ну ты же, в конце концов, из приличной семьи. И к нам приезжает дама. Как же без цветов? Или ты считаешь, что семидесятилетним старухам цветы ни к чему?

– Да ничего я не считаю. А вот ты, мама, стала обидчивая. Заводишься с пол-оборота. Я ж ничего еще не сказал!

– Ты прав, Мишка. Ты абсолютно прав. Знаешь, смешно, я сама себе сейчас напоминаю нашу бабушку. Она к старости такая обидчивая стала, ужас. А я понять не могла, ну чего ей не хватает? Вот что она ко мне цепляется? И еще думала, ну неужели сама такой стану? Нет, ни за что! И потом, на что бабушке было обижаться? Ты вспомни. А вот находила повод. Знаешь, началось это уже в Одессе. То есть она моложе меня была! Так что не обращай внимания, мне сам Бог уже по возрасту обидчивой быть велел. Ну ладно, ладно. Я не самый худший вариант. Или нет? – Ольга вопросительно посмотрела на сына.

– Мам, ты у меня замечательная. Поэтому, наверно, я и с личной жизнью определиться не могу. Такой, как ты, больше нет.

Ольга улыбнулась. В действительности для нее слова сына были важными. Она их ждала. И радовалась, когда слышала. Как когда-то от Гриши. Муж каждый день должен был говорить, что любит ее. И вот Гриши нет уже целых десять лет. А она как-то без него живет. И вся жизнь теперь – это Михаил. Правильно ли? Нет. Конечно, нет. У сына давно должна была быть своя семья, дети. Но вот не сложилось. Ольга усмехнулась своим словам – «мальчик из хорошей семьи». Мальчику-то скоро будет пятьдесят. А ни невестки, ни внуков. Ольга не могла пожаловаться: сын был очень внимателен к ней. Даже, наверное, слишком. Во всяком случае, никто из подруг таким отношением детей больше похвастаться не мог. Он старался не забывать о матери. Переломный момент в их отношениях произошел после смерти Григория. Михаил работал много. Командировки, совещания до полуночи. И всегда звонил, каждый вечер.

– Мам, ты как?

Миша чувствовал, как тяжело матери стало после ухода мужа из жизни. Нет, не физически. Да и материально Гриша жену обеспечил. Ольге нужна была совсем другая поддержка. Она привыкла чувствовать себя женщиной, любимой женщиной. И вот нет рядом мужчины, который на нее молился, с которым давно уже стали одним целым, дышали одновременно, думали одинаково. Сын не может заменить мужа, это все совсем другое. Но он может быть рядом или хотя бы стараться быть рядом, по возможности. Смерть Григория неожиданно сблизила сына и мать. Раньше этого не было, Миша исчезал из их жизни на недели, мог даже забыть поздравить мать с днем рождения. И Ольга слышала поздно вечером из спальни, уже лежа в кровати:

– Олух царя небесного! Забыл, что у матери день рождения?! Совесть-то есть?!

И через пять минут раздавался такой долгожданный и самый важный за целый день звонок:

– Мам, это я, твой блудный сын, а мне птичка напела, что у тебя сегодня праздник, не будем уточнять даты и возрасты! – про себя Ольга еще ругала птичку: ну неужели не мог напомнить сыну раньше, и не страдала бы она весь день, а прожила бы его счастливо!

Как это сложно все – муж и сын. Нам кажется порой – сын важнее, его любим больше, ему все можем простить, мужу – никогда. И вот муж уходит, и сразу становится ясно, кем он был для тебя. Сразу, в одночасье, становишься инвалидом. Как будто отрезали сразу одну руку и одну ногу. И идти не можешь, и опереться не на кого. Как жить, как пережить, как справиться с болью?

Сын понял состояние матери и поддержал ее. Неожиданно для Ольги: они никогда не были настоящими друзьями. Друзьями были Миша и Григорий. Или мать и сына сблизила такая страшная для обоих потеря самого дорогого человека? Причем оба об этом при жизни Григория даже не особо задумывались: подшучивали над отцом, высмеивали его маленькие слабости, чудаковатость. И вот их осталось двое. И Миша все свое внимание отдал теперь матери. Дружба проявлялась вот этими короткими звонками. Нечаянными букетами цветов, совместными поездками. И единственно правильными словами: «Ты самая лучшая мама на свете». Ох, как важно это было Ольге. Как долго она этих слов ждала, а теперь, наверное, ради этого и жила.

И вот этот дом. Купил сам, не посоветовался. Просто однажды привез ее сюда.

– Мам, а здесь ты будешь проводить лето. Оно в Хорватии длинное, пять месяцев. И климат на Одесский похож, и море.

К старости все воспринимается не сразу и не вдруг. Что значит – дом на море? Зачем? Хлопотно. Потянут ли?

И дом какой-то неприбранный, неухоженный. Крутая лестница на второй этаж, маленькие комнатушки, окна, как бойницы. Оля любила простор, огромные окна, чтобы много света, воздуха! Правда, место дивное. Вторая линия, море не то чтобы плещется у ног, но есть запах, и ветерок морской доносится. Миша все понял по поджатым Олиным губам. Не обиделся, только приобнял мать.

– Что? Думала о чем-то другом? Вот и давай, обустраивай. Ты же любишь у нас стройкой руководить. Вон какой домино в Переделкино отгрохала! Я в этом ни черта не понимаю, сама знаешь. Это все не мое. С рабочими ругаться так и не научился. Я в отца пошел. Бригада сербов приедет в понедельник. А сейчас нарисуем план, что будем делать. Ну что-то же тебе здесь нравится? Смотри, какой вид открывается с балкона.

За окнами раскинулась морская гладь с белеющими яхтами, вдалеке виднелась гора. Можно часами сидеть на балконе и любоваться горизонтом.

– Я куплю тебе кресло-качалку. Гнутое такое, ты же всегда мечтала. И будешь здесь сидеть, дымить своими ужасными сигаретами и кофеек попивать. Такая перспектива устраивает?

– Хитрец!

Ольга потрепала сына по голове. Но как-то увидела она себя в этом кресле. А почему, собственно, не попробовать? Опыт строительства дома в подмосковном Переделкино действительно у нее был. И прав был сын – ни он, ни его отец в этом ничего не понимали и понимать не хотели. За стройку отвечала Ольга. И с блеском довела ее до конца. При этом никого из рабочих не убила, в сроки уложилась, в бюджет, который сама для себя определила, тоже. Нет, Гриша и Михаил были не по этому делу. Как только сейчас сын фирмой руководит? Для Оли это было загадкой. Для нее он так и остался на всю жизнь неповоротливым добродушным тюфяком. Попробуем здесь, в Ровене. Наверное, и с материалами легче. И все-таки климат другой, стройка быстрее пойдет. Нет ни перепадов температур, ни мороза. И потом, этот дивный фикус у входа в дом! Просто прелесть. Ольга закрыла глаза и представила, что может из всего этого получиться.

– А что, Миш, может, и впрямь? Какая тут стена несущая?

Михаил улыбнулся про себя. Если мать спрашивает про несущие стены, значит, в ее голове стройка уже началась.


И вот прошло уже пять лет. Этот дом стал для Оли определенным лекарством, выходом из депрессии после потери Григория.

Она с головой окунулась в обустройство дома.

В первый год было, понятное дело, не до моря. Начало нового столетия, новый век, новая жизнь. Ольга решила все в доме изменить. Разрушила стены и начала капитальный ремонт. При этом сразу купила разговорник. Хоть языки и похожи, но связь получалась односторонней. То есть она местное население понимала, а вот они ее – никак.

Видимо, просто не хотели понимать. Поэтому к концу первого длинного лета она уже вполне сносно объяснялась и с рабочими, и в магазинах при покупках.

Миша летал туда-сюда, но больше времени проводил все-таки с матерью, в новом доме. Дела в Москве у него шли неплохо. Несмотря на удивление матери, кое-что Миша организовывал хорошо. Например то, что ему нравилось. Миша был издателем. Понятное дело, помогли в свое время папины связи. Но дело-то пошло, поэтому что теперь вспоминать, кто и кому дал толчок. Могло и при таких связях все заглохнуть. Ан нет, издательство со временем превратилось в достаточно крупное, с Михаилом как с издателем считались, его мнение ценилось. И вот он уже мог не работать от зари и до зари и проводить больше времени с матерью. Или все-таки на море? И сын, и мать знали ответ на этот вопрос. Только у каждого он был свой. И не обязательно, чтобы он был одинаковым.

Их день в Ровене обычно строился так. Рано утром Ольга и Михаил шли к морю, пока не так жарко и народ еще отдыхал после ночных гулянок. Пляжа в привычном понимании этого слова здесь не было. И сначала это обстоятельство Ольгу разочаровало. Ну что это за бетонные подмостки? В море по лесенке спускаться. Но зато в какое море! Свежее, прохладное. Ни с чем не сравнимая Адриатика! Плавать любили оба, и Ольга, и Михаил, заплывали далеко; туда, где море было особенно чистым и прозрачным. Да и хорошо, что нет этих нудных пляжей. Выскочил из воды, промокнул влажное тело большим махровым полотенцем и пошел гулять дальше, вдоль моря, периодически заходя в сосновый лес, который здесь же. Полметра – и ты уже идешь по лесной тропинке. Ну где еще можно встретить такую красоту?! На улице тридцатиградусная жара, а ты ее наблюдаешь с лесной опушки. С одной стороны – море, с другой – сосны. Хорваты – затейники. Между соснами можно наткнуться не только на уютные кафе, но и на площадку с гамаками. Около каждого гамака пенек, на пеньке – пепельница.

Сомнения Ольги по поводу того, зачем ей это надо, улетучились очень быстро. Особенно поразили ее вот эти самые пепельницы. Она не любила свою привычку курить, стеснялась этого, как слабости, но и бросить не могла. Особенно много стала курить после смерти мужа. Да и нужно ли что-то резко менять, в ее-то возрасте? Смешно! Уж сколько отпущено, столько отпущено. А тут никто не обращает никакого внимания, еще и пепельницы поставили. А вокруг вместо голубей бакланы ходят. Где мы, в сказке? Иногда у Ольги было именно такое чувство.

Но больше всего оба любили вечера. Когда можно было сидеть рядом, даже ничего друг другу не говоря, просто наслаждаясь тишиной, далеким шумом прибоя, ни с чем не сравнимым запахом моря и стрекотом цикад.

За пять лет строительство, благодаря Ольгиному напору, практически подошло к концу. Можно было уже просто жить и радоваться морю, необыкновенно мягкому климату и дивным соснам. А климат в Хорватии, действительно, оказался волшебный. И главное, он избавлял от всякой депрессии.

Иногда мать с сыном вечером, как спадала жара, шли в город. До Ровеня рукой подать. Каких-то двадцать минут по живописной дорожке вдоль моря, и оказываешься в сказочном месте. Мощеные узкие улочки, черепичные крыши, маленькие сувенирные лавочки. И Ольга, и Михаил были барахольщиками. Заходили в каждую лавочку, долго выбирали очередную тарелку или медную лампу. Не думая о том, куда все это приспособить. Главным был сам процесс покупки, выбора новой диковинной вещи. Бывало, приобретенная с таким азартом вещица впоследствии долго пылилась в углу, но это было не страшно. Зато какое удовольствие получали оба, торгуясь с продавцами!

И как заключение прогулки – обязательный ужин в рыбном ресторане «У Марко». Они нашли его случайно. Одним из вечеров вышли через арку в стене и оказались на небольшом плато. С одной стороны обрыв, далеко внизу плещется море, с силой разбиваясь о стену, с другой – маленький рыбацкий домик. Пара столиков внутри, пара – на этом самом плато. Вот и весь ресторан. Ольга с Михаилом любили сидеть на улице. Солнце уже садилось, становилось прохладнее. Ресторан не самый дорогой и известный. Но какая там была кефаль, а какие креветки! Пальчики оближешь! Хозяин ресторанчика, тот самый Марко, уже знал эту парочку, всегда радовался их приходу. И не надо было ничего заказывать. Стол накрывался сам собой, а к нему – обязательное хорватское белое вино, бутылка воды и, конечно, оливки и свежий белый хлеб.

– Марко, с тобой не похудеешь! – возмущалась Ольга.

– А вам и не надо!

– А я, может, и не о себе совсем, я о Мише.

– Мам, худеть будем в Москве, отстань. Марко, ты с нами выпьешь?

– Обязательно! Только поздороваюсь с новыми гостями.

Через минуту Марко подсаживался к ним за столик и все трое прекрасно проводили вечер за дивным, очень легким и одновременно терпким вином и веселыми разговорами.

Вино всегда подавалось в огромных бутылях зеленого цвета с пластмассовыми крышками. Вначале взыскательных москвичей это неприятно удивило. Но удивление сохранялось только до того, как была снята первая проба.

– Я плохого вам никогда не посоветую. Это лучшее, что есть в нашем регионе. Сам к фермеру езжу. Так что не смотрите на крышки, не это главное.

Иногда засиживались за полночь. Как правило, это происходило, если Марко вдруг вспоминал войну. Десять лет, как закончились боевые действия, но для хорватов тема была больная. Саднила и не давала покоя. Марко был участником той самой крупномасштабной операции «Буря», в которой было убито около двух тысяч человек. Сам он был контужен, долго провалялся в госпитале и не мог об этом до сих пор вспоминать спокойно.

Миша же, напротив, «лез в бутылку», проводя параллели с Афганской войной.

– Нет, ты скажи, стоило все это? Вот такой ценой?

Особенно обоих тянуло на выяснение отношений:

кто прав, кто виноват, – после рюмочки выпитой на посошок местной сливовицы, самогона, настоянного на сливах.

– Все, молодые люди, заканчиваем, правду мы с вами все равно не найдем. У каждого она своя, – решительно поднималась Ольга со стула.

Миша еще долго обнимался с Марко, они называли друг друга братьями и обещали встречаться ну хотя бы раз в неделю.



2.

7–30. Свидание с прошлым

РОВЕНЬ удивительно подходил Оле. И дело не только в здоровье, а в общем эмоциональном состоянии.

С Гришей она объездила весь мир, он был достаточно известным человеком, писателем. По своему основному образованию историк, Иевлев легко скрещивал исторические реалии с выдуманными приключениями, а порой и с детективной историей. Его книги захватывали читателей, никого не оставляя равнодушным.

Исторические герои оказывались на поверку простыми людьми, с их бедами и радостями. Им хотелось сопереживать, узнавать о них все новые подробности. Частенько даже школьные учителя рекомендовали ученикам романы Иевлева. Так ребятишки скорее разбирались в исторической ситуации. Преподаватели сами удивлялись гению автора. Ну почему учебники написаны так скучно и безлико? И ребята ничего ни понимать, ни запоминать не хотят. А тут прочитали во время школьных каникул роман известного писателя, и общая суть уже ясна. Конечно, не все исторические факты подавал Григорий однозначно.

Вопросы к нему были, и у учителей, и у историков, не все разделяли его точку зрения. Но то, что написано было талантливо и захватывающе, – в этом никто не сомневался. Благодаря Иевлеву возродился интерес к отечественной истории. Какие они были, декабристы? Зачем им все это? Почему их жены, обеспеченные и изнеженные, бросили детей, хорошую жизнь и подались за мужьями в острог? И почему княгиня Волконская, прожив в Сибири с мужем двадцать пять лет, вернулась и развелась с ним? Или Бородинская битва с ее гениями – Кутузовым и Барклаем-де-Толли. А ведь и у них была личная жизнь, простые человеческие радости.

Романы Иевлева были переведены на многие языки, он был постоянным гостем и Лейпцигской, и Франкфуртской книжных ярмарок.

Ездил Григорий много и во все поездки старался брать с собою Олю, особенно после того, как она закончила свою карьеру балерины. Вспоминая эти путешествия, однажды Ольга вдруг осознала, что ни одна страна не произвела на нее такого впечатления, как Хорватия. Даже, наверное, не так. Все было и хорошо, и ново, и интересно. А здесь – было ощущение счастья. В первый раз за пять лет, прошедших после смерти Григория, она испытала чувство радости именно когда приехала сюда. Она поняла, что в этой жизни ее еще что-то ждет. И есть на этой земле и для нее уголок. И она для себя его построит. Вот здесь, на этом самом месте.

А этим летом она даже решилась пригласить подругу. Подругу ли? А как назвать человека, в которого врос корнями? Когда и он про тебя все знает, и ты про него. И ругаешься, и завидуешь, и злишься. А как без Ядвиги? Возможно ли новых друзей в их возрасте заводить? Правильно ли? Конечно, нет. Старое бы не потерять. Слава богу, они с Ядвигой обе это понимали. И бурлила вода в огромном стакане их дружбы не раз, но расплескаться они ей не дали. И в самых трудных жизненных ситуациях были всегда вместе.

Сложно. Это на Западе психоаналитики. А у нас их нет. Вот и отыгрываемся на близких подругах. И совета от них ждем. А что они могут посоветовать? И навредить тоже, между прочим, могут. Да еще как. И Ольга с Ядвигой друг друга выслушивали, порой и советы дурацкие давали. Может, своими безапелляционными советами Оля когда-то испортила подруге жизнь. Кто знает? Ольга часто корила себя бессонными ночами, чувствовала себя виноватой. Только время назад не воротишь. Что было, то было. Но подругами они остались.


– Мама, самолет прилетел. Давай докуривай, и пойдем.

– Миша, я волнуюсь. Скажи мне честно, как я выгляжу?

– Говорю тебе честно, сногсшибательно. Твоя подруга сейчас облезет от зависти.

Ольга, расхохотавшись, легонько стукнула сына по спине.

– Болтун!

А только Миша сказал именно те самые слова, которые были ей так необходимы. Было, было у них с подружкой негласное соперничество всю жизнь. Обе балерины, правда, уже очень бывшие, но походка, поворот головы, выворотная ступня – это все осталось. Ольга гордилась тем, что никогда не делала пластических операций. Она была красивой от природы. Мама наградила ее хорошей кожей, и Оля не считала, что восковое лицо может скрыть возраст. Пусть все будет как есть. Главное, это красота и молодость души. И Гриша ее всегда в этом поддерживал. У Ядвиги за плечами пластических операций было две.

– Ну и что? И объясни мне, какая между нами разница?!

– Огромная!

Такой вот извечный спор подруги беззлобно вели уже много лет. Каждая при этом оставалась при своем мнении. Но в этом году Ольга почувствовала, что сдала. Этот дурацкий перелом лодыжки, который на несколько месяцев приковал ее к креслу. И вот они – лишние килограммы, и нет уже той легкой походки. Раньше она все бегала. Все нужно было успеть. И все бегом, и все на лету. А теперь она притормозила. Стала ходить осторожно, как бы прощупывая сначала каждый шаг.

– Миш, а ведь знаешь, я себя не узнаю. Вот прохожу мимо витрины, невольно смотрю в нее и думаю, а где же я? Все отражения вижу, а своего – нет. А я-то где? Неужели я – вот эта самая тетка? Нет, эта тетка на маму мою похожа! А я-то где? Я?

– Мам, брось, всем бы в твоем возрасте так выглядеть.

Слова Михаила были Ольге необходимы. Хотя она и понимала, что скорее всего он ей льстит.


– Миш, почему они до сих пор не выходят? И куклу для девочки мы дома оставили. Может, лучше было все-таки ее с собой взять? Не знаю я. И Петр передумал с ними приезжать. В последний момент. Нет, ну я тебя спрашиваю, почему?

– Вот у Ядвиги сейчас и спросишь. По-моему, это как раз она.

– Господи, Ядвига!

Несмотря на ранний час прилета, некоторые пассажиры передвигались с трудом; видно, приняли на грудь уже в самолете. «А почему, собственно, нет? – всем своим видом говорили они. – Заслуженно отдыхаем!» Другие, напротив, торопились, пытались растолкать рядом идущих своими огромными баулами, чем только усиливали давку. И почему наши люди так не любят сдавать чемоданы в багаж? Как они сами себе это объясняют, чтобы не ждать его получения и не тратить на это драгоценное время. И вот ради этого они готовы тягать свои сумки при посадке в самолет, при выходе, терпеть неудобства при перелете. А в итоге все равно с автобусом будут ждать тех, кто свой багаж будет получать!

Среди большого потока людей Ольга выхватила подругу взглядом мгновенно. Идеальная осанка, высоко поднятая голова, знакомый тугой пучок волос, узкие брючки. Она. Конечно, она, ее старинная родная подружка. Нет, не изменилась. Ядвига тоже издалека увидела Ольгу, замахала рукой. Но сквозь толпу пробиться было непросто.

Наконец Ядвиге это удалось.

Оля кинулась подруге на шею.

– Слава богу, прилетели. С трудом дождалась.

Оля повернулась к девочке, которую Ядвига держала за руку.

– Юля, как ты выросла. Да ты уже прямо невеста! Я бы дала тебе все десять лет. Нет, ну никогда не скажешь, что всего-то семь.

Девочка жалась к Ядвиге. Огромные недоверчивые глаза, жесткие непослушные кудряшки. Ясно, малышка с характером. Почему она так решила? Ольга не могла себе объяснить, они только встретились друг с другом взглядами. И тем не менее. Улыбки от нее дождаться будет непросто. Ну да ладно. После разберемся.

Оля гладила девочку по голове, одновременно не отпуская руку подруги. На глазах у обеих навернулись слезы. Миша решил разрядить обстановку:

– Ну, где тут долгожданные гости? Ядвига, ты не меняешься! А это кто у нас такой маленький?

Миша расцеловал Ядвигу, потрепал девочку по голове.

– Ну вот, Миш, только я сказала, что Юлечка очень выросла, а ты сразу – маленькая. Все, все, где ваш багаж? Быстро к нам!

– Оля, ну я же просила гостиницу.

– Гостиница, гостиница. Будет тебе гостиница. Но парадный обед? Я приготовила фаршированную рыбу, возилась полночи. Ну хорошо, хорошо. Сейчас отвезем вас в отель, а через час Миша заедет, и сразу к нам.

Еще час ждали багаж, разыскивали чемоданы Ядвиги и Юли. В итоге, все получив (правда, и не в таком идеальном виде, на который рассчитывали), поехали в гостиницу. Ненадлежащий вид чемоданов никого не расстроил. Главное – долетели, встретились. И уже всех захватил расслабляющий воздух Хорватии. Море, сосны, покой. Что еще нужно московскому человеку после целого года серых дождливых будней?

3.

10–00. Скатерть с ришелье

ДИВНОЕ место, чудный край, райское местечко.

Недаром Ровень признан самым романтическим уголком Хорватии. Неслучайно в поисках уникального места, где разворачивалось бы действие его романов, бессмертный Жюль Верн остановился именно на этом городе. Наверное, это о многом говорит. В распоряжении великого фантаста был весь мир.

Миша курил на веранде и любовался прекрасным видом. Слева – море, справа, вдалеке, на высоком холме – церковь Святой Евфимии, с колокольней и статуей святой. Зрелище завораживало и сейчас, на фоне синего-синего неба. А еще красивее становилось вечером, когда статуя подсвечивалась прожекторами.

В соседнем особняке заработала дрель. Ну вот, опять ремонт, не дадут покоя. Хотя, что делать, они тоже строились и мешали соседям. И эти неудобства придется терпеть еще, видимо, не один год.

Ольга суетилась, пыталась все приготовить к приходу гостей побыстрее. А вот уж и не получалось так споро. Все-таки возраст давал о себе знать, и она уже не была такой расторопной, как десять лет назад. Да что десять, еще пять лет назад бегала, как угорелая. Теперь все не то.

Ольга оглядела обстановку комнаты. Хотелось посмотреть со стороны, глазами постороннего человека. Вошел человек в дом, что он увидел? Да ладно, при чем здесь посторонний человек. Конечно, Ольга думала о подруге. Как она воспримет Ольгин дом?

Обстановка в гостиной, которая служила одновременно и столовой, была достаточно простая. Ничего лишнего, утяжеляющего, вся мебель из индонезийского ротанга цвета коньяка, большой диван, покрытый льняным непрокрашенным чехлом.

Все-таки Ольга воспринимала дом как летний, и ей хотелось эту атмосферу сохранить. Много солнца, света. Одна стена была полностью стеклянной. От пола до потолка раздвижные окна, открывающие прекрасный вид на веранду. Стены Ольга решила выкрасить в разные цвета. Одна, та, что напротив огромного окна, была терракотовой, а две другие – нежные, абрикосовые. Яркие цвета еще больше добавляли жизни, настроения. Никаких ковров, на полу – гранит, мраморная лестница. Сначала Ольга сопротивлялась этому холодному камню. По московским меркам, на полу просто обязан лежать паркет, лестница однозначно должна быть дубовая с тяжелыми перилами и балясинами. Здесь же вкусы постепенно поменялись. Походила по магазинам, посмотрела на отремонтированные новые дома. И стало ясно, что значительно лучше смотрятся легкие кованые перильца, гладкие, как стекло, полы, в которые можно смотреться, огромные французские окна от пола до потолка. Ольга прямо заболела новым дизайном, новыми материалами.

И вот дом готов – светлый, уютный, ничего лишнего. Ольге все нравилось. Даже если Ядвига дом не примет, она не расстроится!

– Миш, что ты скажешь?

– Ты о чем?

– О чем, о чем. Весь в отца. Поговорить не с кем! Не о чем, а о ком. О Ядвиге, конечно. Подай мне скатерть. Да не ту! Белую, с ришелье.

– Мам, почем я знаю, что такое ришелье?

– А мог бы выучить за столько-то лет. Не в огороде, чай, живешь. Нет, я все-таки переживаю: удобно то, что мы поселили их в гостинице? Как-то неловко. У нас дом, конечно, небольшой. Но имеется же комната для гостей. Как ты думаешь, Миша?

– Мама, ну что теперь про это думать? Думать уже нечего. В гостинице всем будет удобнее. Захотели – встретились, захотели – разошлись. А в одном месте так не получится. И потом, мама, с Ядвигой ребенок. Не забывай, мы с тобой совершенно не имеем об этом никакого представления.

– Заметь, не имеешь только ты! Я тебя растила сама, мне никто не помогал.

– Да, да, при том, что ты танцевала практически без перерыва на декретный отпуск. А папа работал дома. Ты знаешь, мне почему-то всегда казалось, что он тоже принимал участие в моем воспитании.

– О чем ты говоришь? – Ольга от удивления сначала даже перестала разглаживать скатерть на столе. Потом решила не расстраиваться. Если вступить сейчас в дискуссию по поводу того, кто на самом деле растил Мишу, можно что-нибудь упустить из праздничной сервировки, а она сейчас, безусловно, важнее.

– Миша, не нервируй меня, откуда ты можешь помнить, кто тебя воспитывал, ты был для этого слишком мал. Лучше скажи, куда я положила зажимы для салфеток? Господи, ну куда я могла их задевать?

– По-моему, к тебе в гости едет английская королева. Они, между прочим, на две недели приехали. И что, каждый день их так встречать будешь?

– Это парадный обед, Миша, – Оля на минуту остановилась. – Это важно. Есть традиции, их ломать нельзя. Сын, дай мне слово, что ты никогда не забудешь, что значит парадный обед. Рецепт фаршированной рыбы записан у меня в красной кожаной тетрадке. Миша! Ты мне обещаешь?!

– Ну конечно, обещаю. И все, мне пора ехать за гостями. Может, что-то по дороге еще купить? Может, дыню?

– Да нет, какая дыня. – Оля уже разговаривала сама с собой.

Но услышав рев заводимого мотора, выскочила во двор.

– Миша! Ну ты же не ответил!

– Мам, про что, про зажимы?

– Господи, ну при чем тут зажимы? Ядвига! Как она тебе?!

Михаил обессилено вздохнул:

– Ты неисправима. И ты, конечно, лучше. Ядвига выглядит неважно.

– Ну и ладно, – вслед Михаилу успокоенно произнесла Оля, – поезжай с богом.

4.

13–00. Бриллианты или горный хрусталь?

– ЗНАЧИТ, вот как ты, подруга, устроилась.

Ядвига рассматривала дом. Во взгляде сквозило удивление. Такой Ядвига подругу не знала. Часто бывая у нее в московской квартире и на даче в Переделкино, Ядвига привыкла к совсем другой обстановке. Массивная дубовая мебель, много ковров ручной работы, картины, которые собирал Григорий. Против всего этого Ядвига всегда восставала.

– Ну как можно так жить? Это же не музей. Просто хочется тетечку на стул вот здесь сбоку посадить. Такую, в сером костюме, в очках, с указкой и табличкой на лацкане «Смотритель музея». Вот это будет дело! А то думаю, чего мне в вашей квартире все время не хватает? – Ядвига не могла не уколоть.

– Да ладно тебе, – добродушно парировал Григорий, – ты же знаешь, здесь много подарков. Люди же от всего сердца дарили. Ну а что-то, безусловно, куплено. Но ведь тоже с какой душой! Нет, ну посмотри на этого раннего Рейна. Скажи, как бы мы жили без этого мальчика? Он же как живой, практически стал членом семьи!

– Гриша, господь с тобой! У вас есть мальчик, причем совершенно живой, настоящий. Обалдел совсем – член семьи! Ну прямо Рембрандт. Ты знаешь, что Саския в итоге начала ревновать его к своим же портретам? Достукаешься, выкинет Мишка этого мальчика на помойку!

Ольгу эти вечные замечания Ядвиги немного раздражали. Пришел человек в дом, ну и похвали или промолчи. Зачем же сразу критиковать? Хотя… Вот это и была Ядвига. И все-таки скорее это была не злоба, не желчность, а излишняя прямолинейность, постоянное желание всем и всегда говорить правду. И это после многолетней школы жизни в Большом театре! Как она там только выжила, с этим ее характером? А может, Большой и сформировал его?!

В новом доме подруги Ядвига не увидела ни дуба, ни клена. Яркие стены, шторы с растительным орнаментом, несколько современных литографий.

– С ума сойти! Оль, ты ли это? Сейчас мне плохо будет! Неужели выветрилась наконец эта твоя одесская провинциальность? Ну просто европейский дом.

– Ой-ой, Ядвига, ты неисправима! Ну не могла не вставить про провинциальность, – Ольга уже собиралась обидеться.

– Конечно, не могла! Потому что, Оля, я права. Ну смотри же, как здорово. Дышится-то как! У тебя на даче в Переделкино так не дышалось. Хотя вроде и дерево, и печка. Но все же залеплено, заклеено тарелками, фотографиями, вазами уставлено. Сесть некуда. Ну то есть встать. Тьфу, запуталась, – Ядвига посмотрела на Ольгу и, поймав ее насупленный взгляд, прижала подругу что есть сил к себе.

– Родная ты моя, не слушай ты меня, старую дуру. Брюзгой становлюсь.

Ольга, в свою очередь, прижалась к Ядвиге, тихонько гладила ее по спине.

– Да ты всю жизнь – брюзга, а я тебя все равно люблю. Спасибо, что приехала!

Ольга рассматривала Ядвигу. Та никогда не была красивой с точки зрения классических канонов. Нет. Но она всегда была стильной, всегда была эффектной. Она была из тех женщин, которые сами себя сделали. Среднего роста, с точеной фигурой. Волосы затянуты в пучок – балетная привычка или в подражание Плисецкой. Она не боялась открыть шею. «Естественно, раз уж операции сделаны, пусть все смотрят», – не без ехидства думала Ольга. И всегда – крупные, массивные украшения.

Сегодня это был горный хрусталь. Огромное кольцо, закрывающее две фаланги указательного пальца, длинные тяжелые серьги, оттягивающие мочки ушей. Такой же огромный камень на кожаном шнурке украшал шею. Ольга не могла не пройтись по украшениям подруги – тоже тема их вечных споров.

– А ты верна себе. Что это – Сваровски?

– Лелька, и еще обижаешься на провинциальность. Горный хрусталь! Любимый камень всех немецких курфюрстов!



– Я думала, любимый камень курфюрстов – все-таки бриллиант.

– Это все пришло уже после, радость моя, а сначала на первом месте был горный хрусталь, – Ядвига повернула голову к Михаилу. – Миш, как, с мужской точки зрения? Скажи, красиво? И главное – это же в единственном экземпляре. А?

– Ядвига, здорово! Если что, эти камешки вполне можно использовать как орудие самообороны.

– Эх вы, тундра и есть тундра. А вы знаете, что это – символ женской чистоты? Слышали когда-нибудь?

– Да, Ядвига. Только как-то ты с этим камнем опоздала. Ты замужем сколько раз была? – хохотнул Михаил.

– А это неважно. Главное, камень мне помогает оставаться чистой душой.

Всем троим сразу стало легко и весело. Ядвига походя обижала других, но и над собой была не прочь посмеяться!

Стильно, ничего не скажешь, но Ольга не понимала увлечения полудрагоценными камнями. Сама носила только бриллианты, чаще – старинной работы. Остались от бабушки, да и муж любил покупать в антикварных магазинах. Для Григория это был ритуал. Договориться с ювелиром, встретиться, долго обсуждать год, когда изделие было сделано, каратность и чистоту камней, целостность огранки. Иногда покупались украшения и не совсем кстати.

– Гриш, ну куда я эту брошь смогу надеть? И главное, с чем? Я допускаю, что это уникальный сапфир. Но выглядит он, как стекляшка в медной тарелочке. Прости, любимый, но мне кажется, ты немножко увлекся семнадцатым веком.

– Оля, о чем ты? Это уникальная вещь. Красоты редкостной. Я даже боюсь предположить, кому она могла принадлежать. Именно из-за этой броши могло произойти то самое страшное убийство! Оля, неужели я докопался до истины?!

– Гриша, господь с тобой, да я никогда это на себя не надену, тем более после твоих рассказов.

Но Григорий жену уже не слышал, он бежал к книжному шкафу, рыться в фолиантах, чтобы подтвердить свою страшную догадку.

Ядвига считала увлечение Григория старинными бриллиантами по меньшей мере мещанством. И всегда носила эти свои булыжники. И в ушах, и на пальцах, и на шее. И никаких юбок. Ядвига очень хорошо знала свои недостатки, и натруженные ноги с узловатыми венами старалась скрывать брюками. Вот и сейчас на ней опять были брюки. В гостинице Ядвига успела переодеться, светлый костюм сменила на ярко-синий. Льняные шаровары, маечка в тон. Что и говорить, светлые украшения из горного хрусталя были здесь как нельзя кстати.

«Опять брюки», – про себя отметила Ольга.

Вот и тут она выигрывала у подруги. У Ольги не было этих страшных мускулистых балетных ног, и она предпочитала платья или юбки. Могла это себе позволить. Ядвига – нет. Ольга поражалась себе самой. О чем она сейчас думает? Почему? К чему сейчас уже эта конкуренция? Гонка – кто в чем, что почем? Откуда в ней столько злости, злорадства?

Приехала ведь, в конце концов, ее лучшая подруга, можно сказать, уже почти единственная. И, наверняка, приехала с добром. Эти Ядвигины колючки можно просто опустить, не обращать на них внимания. В душе она не такая. И сколько же вместе прожито-пережито.

* * *

Оля сидела во дворике на скамейке и ждала, когда наконец выйдет мама. Рядом с удовольствием уплетала мороженое худющая веснушчатая девчонка.

Вовсю светило обманчивое весеннее солнце. Когда кажется, что вот оно, пришло наконец тепло, и можно снять надоевшие шарфы и шапки. И не хотелось обращать внимание на холодный мартовский ветерок. И думать о том, как это опасно. Прохватить может ого-ого как. В один момент! И организм за зиму ослаб, и температура на улице хоть и плюсовая, но всего-то пять градусов. Но ручьи-то журчат! Воробьи-то чирикают!

Девчонка всем своим видом демонстрировала, что ей эти дуновения холодного ветра были не страшны. Пальто распахнуто, шея голая, шарф и шапка виднелись из оттопыренных карманов серого драпового пальто с цигейковым воротничком.

Она с любопытством рассматривала Олю.

– Это ты показываться приехала? – Девочка облизнула вафельный стаканчик. Еще бы немного, и мороженое начало капать на грубые коричневые ботинки.

– Я. А ты откуда знаешь?

– А я все знаю. Я здесь старожилка. Я тебя в коридоре вчера видела. И потом на уроке слышала, как тебя Екатерина с Игорем обсуждали.

– А это кто?

– Ну ты даешь! Профессора наши! Откуда ты приехала-то? Тундра!

– Никакая я не тундра. Из Одессы я.

– Во-во, точно. Разговариваешь смешно. В театральный бы тебя точно не взяли с таким говорком. А к нам возьмут. Счастливая, – девчонка тяжело вздохнула. – У тебя данные природные хорошие.

– Это что, преподаватели так сказали?

– Ага, – девчонка незаметно вытерла пальцы о пальто. – И растяжка хорошая, и гибкость, и прыжок. Говорили, что это редкость. У меня вот тоже прыжок хороший, а руки мои Катерине ну никогда не нравятся. «Тяни, тяни!» Куда тянуть? Некуда уже. Надоели. Назло им пошла и мороженого наелась.

– И что теперь?

– Да ничего, – новая знакомая расхохоталась. – Я не поправляюсь. Вот в этом мне повезло. Ем, сколько хочу.

Оля с недоверием посмотрела на девочку. Что-то не верилось. Девчонка была невероятно худая. Только в фильмах военных играть. Худая и угловатая. Конопатая, с большим ртом. Но был в ней какой-то задор. И Оле стало немножко теплее в этой не очень, как ей показалось, приветливой Москве.

– А где ты жить будешь? – девчонка продолжала задавать вопросы, и это Олю немножко отвлекало от нервного ожидания.

– Не знаю я. И вообще, мы еще ничего не решили. Квартиру будем снимать или комнату. И потом, может, меня еще и не возьмут.

– Возьмут, возьмут. Я никогда не ошибаюсь. Тебя как звать-то?

– Оля.

– А меня Ядвига. Видишь, у меня и имя какое непростое. С таким именем бухгалтером не станешь. Это имя только для артистки.

Ядвига вскочила со скамейки и встала в балетную позицию.

– Выступает народная артистка Советского Союза Ядвига Станюкевич! – и она сделала глубокий реверанс.

– Ну как?

– Здорово! – Оля поражалась раскрепощенности девчонки.

– А ты говоришь, сомневаемся. Что тут сомневаться? Это шанс. Танцевать в Москве, в Большом театре. Музыка, цветы, поклонники.

Ядвига легко двигалась перед Олей, периодически изящно приседая в сторону неведомых поклонников. Ей не мешали ни огромные ботинки, ни пальто, свешивающееся с плеч.

– Что ты там увидишь в своем Херсоне?

– В Одессе, – поправила Оля. – У нас там, между прочим, тоже есть Театр оперы и балета. Очень даже известный.

Ядвига остановилась.

– Так у вас там Большой театр есть?

– Ну нет же, откуда? Большой театр – один, – Оля даже растерялась.

– Тогда при чем здесь Театр оперы и балета? При чем? Танцевать нужно только в Большом. А если ты в Большом не танцуешь, ты должна всю жизнь к этому стремиться и идти к этому часу мелкими шажками. Это должно быть твоей целью. Запомнила?

Оля сидела пораженная. Ну надо же, эта маленькая Ядвига ни в чем не сомневается. Ей известно абсолютно все. Как же ей, наверное, легко в жизни. Когда не надо мучиться, принимая решения, просить бесконечных советов. И Ольге захотелось иметь вот такую подругу, как Ядвига. Которая может вот так – раз, и решить все за тебя.

Оля улыбнулась. А действительно, что они с мамой, собственно, сомневаются? Решено, остаемся в Москве.

– Смотри, вон твоя мама идет, – девчонка кивнула на дверь училища.

Действительно, пропустив вперед ватагу ребят, к ним приближалась Галина Михайловна. Оля посмотрела на маму и невольно залюбовалась ею. Высокая, статная, в красивом коричневом пальто с большим шалевым воротником, с поясом, подчеркивающим талию. На голове – аккуратная шляпка в тон, с большим бантом в белый горох. Шляпку позаимствовали у соседки Риты, все-таки в Москву ехали, нужно было не ударить в грязь лицом. Пальто мама сшила себе сама. Отрез сохранился еще довоенный. Хватило на пальто и ей, и Оле. Правда, для Оли пришлось комбинировать с кусками вишневого цвета. Остались от пошива пальто все для той же Риты. Мама взяла за работу чуть дешевле, в обмен вот на эти куски. И красиво сделала в другом цвете воротник, кокетку, отделала отворотами рукава. Еще хватило и на берет. Вот такими двумя модницами они в Москву и приехали.

И кстати, зря волновались. Женщины в Москве одеты были совсем не интересно. Мрачно, в основном цвета серые, боты грубые. На головах чаще платки, а не шляпки, привычные для Одессы. Отголоски войны еще сказывались, людям было не до модных нарядов.

– Ну ладно, мне тоже идти пора!

Ядвига развернулась и красиво побежала, размахивая непомерно большим для нее портфелем.

Оля смотрела ей вслед и не знала, что следующая их встреча будет только через двадцать лет.

5.

14–30. Балерина, это на всю жизнь

– НУ ЧТО, Лелька, рыба замечательная!

– Ты знаешь, действительно! Я так волновалась. Не знаю, наверное, все-таки возраст. И рыбу удалось купить только двух сортов, ты же знаешь, я всегда делаю из трех. И кастрюли такой глубокой с плоским дном здесь нет. Думала, все, опозорюсь, ничего не выйдет. А вроде получилось.

– Миш, тебе понравилось? – крикнула Ольга сыну. Он уже давно вышел из-за стола и сидел в своем кабинете за компьютером.

– Конечно, мама, – ответил Михаил, не отрываясь от работы.

– Думаю, он даже не услышал, о чем я его спросила. Весь в отца. Тот вечно был в своих мыслях.

– В мыслях о своих книгах, – поправила подругу Ядвига.

– Ты об этом? – Оля задумалась. – Наверное, ты права. Юлечка, а тебе? Ты наелась, лапушка?

Девочка укладывала спать на диване новую куклу.

– Было вкусно. Мама, можно я пойду с Машей во двор?

– Ты назвала куклу Машей? – Ядвига подошла к Юле. – Почему? Может, придумаем с тобой вместе какое-нибудь красивое имя, сказочное? Смотри, какая кукла интересная. И платье на ней бальное. Давай она будет Эсмеральдой?

Кукла, действительно, была необыкновенной. Ольга потратила много времени, чтобы ее купить. У нее никогда не было знакомых детей-девочек, и она сначала просто не представляла, что выбрать. Про мягкую игрушку в такую жару даже не думалось. Ну какой может быть мишка или слоник? В такую жару и к себе-то такую игрушку не прижмешь. Ну конечно, кукла. Только вот какая? От сплошных рядов одинаковых заморских Барби Ольгу замутило. Что это? В это можно играть?

В ее детстве были большие краснощекие пупсы. В такого же играл и маленький Миша. И спал долго с куклой Валериком. (Боже, и почему с Валериком? Сам вот придумал и назвал! Разбери этих ребятишек.) Пока в один ненастный день Валерик не упал с кровати. Фарфоровая голова бедняги разбилась вдребезги, Мишка долго и безутешно плакал. И потом начались проблемы со сном. Новый Валерик был ему не нужен, и без своей куклы он отказывался засыпать категорически.

Оля выбирала подарок для Юлечки и вспоминала сначала свое детство и игрушки, которыми играла, потом детство Миши. Как же все изменилось! Красочные конструкторы, огромные автомобили, просто как настоящие. А куклы-то, куклы?! Нет, Барби покупать Оля не хотела принципиально. Пусть будет вот эта хорватка. Красивая резиновая мордашка, светлые кудряшки, национальный задорный наряд. Она купит Юле именно ее. И будем надеяться, девочка не разочаруется.

И действительно, Ольга угадала. Юля сразу приняла игрушку, вот уже два часа ее из рук не выпускает, за столом потихоньку кормила ее с ложечки. Смешные они, девчонки. Вот и имя ей уже придумала. А Ядвиге не нравится.

– Мне нравится Маша. Ты же знаешь, я против необычных имен. Все должно быть, как в жизни, – холодно ответила Юля. – Так я пойду во двор?

– Конечно, конечно, деточка. Мы сейчас с тетей Олей тоже переместимся на веранду. Оля, да? По-моему, жара, наконец, спала. Что ты скажешь?

– Отличная идея, Ядька! Сейчас я сварю роскошный кофе, и мы будем с тобой сплетничать на веранде. С хорошим кофе и настоящей сигаретой.

Ольга раздвинула огромные окна и пригласила подругу на веранду. Мощеный пол из шероховатого камня, полосатая маркиза. Мебель вся также из ротанга, только светлая, цвета меда. Маленький диванчик, два кресла, журнальный столик. Опять минимум мебели, максимум удобства и уюта.

– Располагайся, кофе сейчас будет. Как ты любишь, с пенкой! – заговорщицки подмигнула Ольга. И, понизив голос: – Я не знала, что она стала звать тебя мамой.

– А как ей еще меня называть, мачехой? Ой, Лелька! Всего не рассказать. Это все потом. Для этого нам нужно с тобой больше времени. Как же хорошо, что я приехала на две недели. Нет, ну ты почувствовала ее характер? Ей не нравятся красивые имена. На меня намекает. Маша в вечернем платье. Оля, плебейская кровь. Я ничего не смогу сделать. А как она сама одета, ты заметила?

– Ну, сейчас девочки вообще странно одеты, мне непонятно, – осторожно произнесла Оля, хотя и ей наряд Юли показался как-то не по погоде. В отличие от Ядвиги, девочка после самолета не переоделась. Колготки (это в такую-то жару!), черная водолазка.

– Все как-нибудь образуется, – Ольга не знала, как поддержать подругу, они не общались слишком долго, и действительно им было что рассказать друг другу.

Ядвига прошла обратно в дом, помочь Ольге с посудой.

– Да-да, ты права. Оставим это. Все это пустое, пустое. Ладно, говори, какие чашки брать. Вот эти, желтые?

– Ядвига, не позорь меня. Из этих желтых я пою чаем рабочих. Купила здесь, на местном рынке. Но они веселые такие, летние. Опять же, как ты заметила, подходят к моему новому видению жизни. Но, Ядвига, парадный обед!!! Зря я, что ли, Кузнецовский фарфор с собой тащила. Именно думая вот о таких случаях. Вот приедет ко мне вредная Ядвига и спросит: «Ну что, надоело тебе народ удивлять, начала кофе из обычных магазинных чашек пить?» – а тут я – раз, и свой сервиз! Я его, если надо будет, и на Северный полюс с собой заберу!

Ядвига расхохоталась и сразу превратилась в смешную конопатую девчонку.

– Лелька, Лелька, пусть эти годы идут к черту! И будем мы с тобой и дальше не молодеть, а и наплевать. Главное, чтобы в душе мы сами себе не изменяли. И оставались всегда собою.


– Неси на веранду! – Ольга передала Ядвиге маленькую сахарницу, белую, с неприметным цветочным узором. На первый взгляд ничего особенного. Но это не для знатоков: кто представление имеет – и тонкость фарфора оценит, и клеймо на обратной стороне разглядит.

– Не разбить бы!

– А ты аккуратней. Тут пол везде каменный, если что, все сразу на мелкие кусочки, – нарочито строго сказала хозяйка. И тут же улыбнулась: – Ой, подруга ты моя дорогая, – Ольга дотронулась до руки Ядвиги, – а неважно это все. Главное, ты приехала. А посуда, она бьется, это не страшно! Слушай, у меня же есть потрясающая пластинка. Сейчас будем пить кофе и слушать Шопена. Помнишь, как раньше.

Конечно, Ядвига помнила. Они обе вросли в классическую музыку, столько лет жили в ней. Но предпочтение всегда отдавали Шопену. Под его музыку обе когда-то танцевали «Шопениану». Как же здорово, что и для Ольги это было важно.

Ольга поняла настроение подруги.

– А как ты думала, это всегда со мной.

На веранде они удобно расположились в мягких креслах, обе закурили и погрузились в завораживающую музыку польского композитора. Даже жалко было прерывать молчание. Потому что молчали они каждая про свое, но вместе, и им было хорошо от этого. И вспоминался их каждодневный класс и Катерина с резким голосом и громкими хлопками в такт:

– Девочки, собрались! И раз, и-и два! Ольга, держи спину, Ядвига – руки! Батман, еще! И глубокое плие.

Ольга поняла, наконец, что безумно рада встрече с подругой, со своей молодостью.

Прошедший год был для нее тяжелым. Этот перелом, никак не могла встать на ноги, ничего не хотелось. Ну и, как результат, расплылась, конечно. Нет, Ольга знала, что для семидесяти лет она выглядит достаточно прилично и еще очень даже моложаво. Пришлось обновить гардероб, и это тоже было неплохо. Ольга умела носить вещи.

Но сама про себя она знала, что изменилась. В молодости Оля была очень похожа на польскую актрису Барбару Брыльску, только темноволосую. Такой ее Ольга видела только в одном фильме – «Анатомия любви». Фильм был в свое время страшно популярным. И сравнения эти с Барбарой даже раздражали Олю. Потом актриса выкрасилась в белый цвет, и приятели немного успокоились. Теперь Оля сияла своей уже несравненной аристократической красотой. Как правильно заметила Ядвига, все это осталось только в душе. Ну что же делать. Жизнь практически прошла. А еще хочется и встречаться, и стол накрыть, и, слава богу, есть еще силы вот так встретить дорогую подругу.

– Подожди, Ядвига, подожди. Ты же мне привезла подарок. Нет, ну ты подумай – память! Я со своей фаршированной рыбой и фамильным сервизом забыла обо всех правилах приличия. Позор, Ядвига, позор. Что это? Скатерть? Боже, неужели это та самая, которую ты привезла из Парижа?! Нет, не возьму, с ума сошла, я же знаю, что она для тебя значила.

Ольга держала в руках обычную на первый взгляд белую скатерть. Едва угадывалась белая же вышивка затейливыми вензелями.

Ольга расцеловала подругу, у обеих глаза наполнились слезами.

– Того уже не вернешь, Леля, и ты осталась единственным человеком, кто может это оценить. А я уже вспоминать ничего не хочу. У меня другая жизнь. Юльке семь лет. Я хотя бы десять лет еще обязана жить.

6. 

Париж-Одесса-Москва

ГАСТРОЛИ были потрясающе успешными. Париж, середина семидесятых, все билеты проданы за полгода. Полный аншлаг. Парижский театр оперы и балета. Всемирно известный Гранд-Опера. Дух захватывало только от одного названия. А сам театр? Полная противоположность нашему помпезному Большому, но сложно сказать, который лучше. Невозможно, уж больно разные. Только в нашем Большом все понятнее, роднее, и призрак Оперы в нем не живет.

Парижский же, напротив, загадочен, окутан тайнами.

Оля уже два года танцевала в Большом. Беспрецедентный случай, ее взяли в труппу в тридцать пять лет. Грише предложили переехать в Москву, так было удобнее для его работы. Оле было непросто: прима-балерина Одесского театра.

Переезд в Москву мог стать для нее просто катастрофой. Она не могла не работать. Балет был ее жизнью, ее страстью. Притом, что, конечно, она любила мужа, радовалась, что родила ребенка. Но без театра она не могла. Это удел всех балетных. А иначе чем можно объяснить эти многочасовые репетиции, эти в кровь стертые ноги, постоянные ограничения в еде? И вообще, когда вся жизнь подчинена балету. Твоя жизнь, жизнь твоих близких.

Поэтому, когда переезжали в Москву, Олина работа была основным условием. Она и театр были неразделимы. Гриша уже давно был известным писателем, имел громкие звания, и Оля могла не работать, заниматься домом, семьей. Но для нее это было бы половиной жизни. И она была не готова расстаться со своей судьбой – балетом.

Семья никогда не страдала от того, что мама – балерина. Домом она всегда занималась сама. При том, что это было не так уж и просто. Муж работает дома, и сын из школы приходит днем. Значит, каждый день должен быть обед. В Одессе они жили рядом с театром, и хотя бы это было удобно. С утра – бегом в театр, на первую репетицию. Потом бегом обратно, к плите. Обедали всегда дома, вместе, а вечером – спектакль.

Оля любила готовить, и умела это делать хорошо. В доме часто бывали гости, люди богемные, искушенные, и Оля всех принимала, накрывала огромные столы, с несколькими переменами блюд.

– Григорий, как тебе удается удерживать подле себя такой брильянт, поделись опытом? – шутил известный писатель Краев. – Ты же все время в другом веке! А за такой красавицей глаз да глаз нужен, не ровен час уведут ее балетные. Слушай, Гриш, а что мы есть тогда будем?

Иевлев шутки понимал и сам любил пошутить.

– А ты знаешь, я иногда возвращаюсь, как в том анекдоте, – из командировки без предупредительного звонка. И что странно, все время нахожу дома жену, да не просто жену, а еще и с только что приготовленным винегретом! Веришь?

– Нет! – и друзья начинали вместе хохотать.

– Нечего здесь меня за глаза обсуждать, – бросала на ходу Ольга, меняя тарелки на столе. – Люблю я его просто! – и она, приобняв мужа, целовала его в вихрастую голову. – Из любого века его достану, никакой царице не отдам!

Откуда было столько сил? Молодость, молодость. Гриша помогал, как мог. Но по большей части у него ничего не получалось. Абсолютно был беспомощен в хозяйственных вопросах. И всегда весь в своих книгах, жил вместе со своими персонажами. Олю это никак не напрягало, напротив, очень веселило. Она любила мужа, гордилась им, благодарила Бога за этот союз. И потом, оба они были из Одессы. А там не принято, чтобы мужчина вмешивался в женские дела. Кухня – это удел женщин, а никак не мужчин.

Переезд в Москву для Ольги был неожиданностью. Конечно, уже давно предполагалось, что писатель такого ранга вполне может стать столичным жителем. Но может ведь и не стать. И все-таки решили переезжать. Тридцать пять лет для балерины – возраст нешуточный. Неужели придется прекратить танцевать? Оля не смогла бы с этим смириться никогда. Лучше уж она останется в Одессе.

Как получилось, что Олю взяли в Большой, оставалось для нее загадкой. Или действительно она была такой талантливой? С возрастом она стала особенно хороша в характерных танцах, а это редкость. Ее ввели в разные спектакли с индийскими танцами, испанскими, цыганскими. Здесь Ольге не было равных. И возраст даже добавлял шарма. Она брала уже не только техникой, но и душей, опытом жизненных переживаний.

Для театра такую балерину иметь в запасе всегда хорошо. Или все-таки сыграла роль знаменитая фамилия мужа? Неизвестно. Но Ольга стала танцевать в Большом. Наконец-то мечте суждено было сбыться. Двадцать лет. Мечтала ли она об этом театре все эти годы? Наверное, скорее она запрещала себе об этом думать. Не нужно, зачем? Карьера и так складывалась прекрасно, и нечего было гневить Бога.

* * *

– Оля? Я не ошиблась?

Навстречу шла молодая аккуратная женщина с собранными в тугой пучок волосами. Неужели? У Оли перехватило дыхание.

– Да, меня зовут Оля. – Незнакомка широко улыбнулась, и Оля поняла: нет, она не ошиблась.

– Ядвига?!

– Ага, все-таки в Большой?! Все-таки мелкими шажочками!

Ядвига стала ее единственной знакомой в театре. Что бы Ольга без нее делала? Новенькой было совсем нелегко. С одной стороны, вроде уже не девочка и могла за себя постоять, с другой стороны, то, что уже не девочка, только добавляло сложностей.

Одного таланта было мало. Интриги, закулисные игры. И в Одессе этого хватало, и там балеринам ленточки на пуантах подрезали. Но в Москве все было более изощренно. О дружбе с кем-нибудь не могло быть и речи. Одна яростная конкуренция.

А с Ядвигой Ольга сошлась. Почему? Наверное, балерина из провинциальной Одессы была свежим человеком, и захотелось Ядвиге наконец к кому-то приткнуться, надоело жить в постоянной вражде, бороться за выживание. И потом, человеческая натура такова, что быть покровителем – приятно, особенно, когда тебе это ничего не стоит. А тут приехала Оля. Балерина – сильная, а в человеческих, социальных отношениях, как слепой котенок.

Потом и Ольга ввела Ядвигу в свой дом, в элитный писательский круг. Хотелось закрепить балетную дружбу.

Григорий не сразу принял новую подругу жены. Даже при характерном для него «частичном отсутствии» безапелляционная прямота Ядвиги его немного задевала.

– Оль, по-моему, она злая. Как ты можешь с ней дружить, не понимаю.

– Гриша, да я бы без Ядвиги пропала! Удивляюсь, что она со мной возится. Сама не представляла, что в такую мясорубку попаду. То одна помаду перед самым спектаклем украдет, то другая чай на стул в гримерке прольет. Ядвига отбиваться помогает. А то, что она злая… Нет, она просто прямолинейная. Все, что думает, обязательно выскажет. А нравится это тебе или нет, она об этом не задумывается! Но у нее есть одно качество замечательное – она ничего не сделает исподтишка. Никогда! В глаза что-нибудь неприятное скажет, это запросто, а вот за глаза – нет. Что ты, Гриша! Слава богу, что она у меня есть. Большой – это, как оказалось, не только школа и сцена, это еще и много-много сложностей, слез и всяческих разочарований, – Ольга и не хотела жаловаться, но и в себе держать все злоключения подчас не было сил.

– Бедная ты моя голуба, зачем это тебе, ну скажи? – Гриша прижимал Ольгу к себе. – Бросила бы уже. Уж достаточно, наверное. Весь репертуар, по-моему, сплясала, – аккуратно прощупывал Григорий почву.

– Гриша, опять?! – Ольга не переносила постоянные споры по поводу своей работы, и еще это унизительное «сплясала»! Григорий не понимал всю серьезность театра для Ольги, чем порою сильно ее обижал и разочаровывал. Никогда они серьезно не ссорились. А вот на этой почве мог разгореться нешуточный скандал.

– Молчу, молчу, – Иевлев понимал, что затронул больную тему, и попытался увести разговор: – А кстати, Ядвига, какое интересное имя, откуда оно? И почему ты называешь подругу Ядькой? Всегда считал, что первая буква в этом имени «Е». Это же польское имя? Недавно прочитал в каталогах Дрезденской галереи про принцессу Гедевигу.

– Почем я знаю, а про балет, Гриша, ты запомни!

Григорий понимал, что уловка не удалась, и теперь ему весь вечер предстоит обсуждать эту больную тему. Очень неохота. Тогда – попытка номер два, или он не писатель, знаток человеческих душ?!

– Подожди, Оля, не кипятись. Кстати, твоя подруга с дурным характером и неправильным именем очень нравится нашему Леве.

– Брось!

Все, уловка номер два удалась, Ольга про неприятный разговор забыла.

– Не знаю, правда, зачем это нужно Леве. По-моему, у твоей подруги нет недостатка в кавалерах. И это, кстати, тоже ей в минус. Когда женщина в таком возрасте и до сих пор не замужем, это тоже подтверждает ее нелегкий характер.

– Да, характер непростой, врагов у нее куча, это ты прав. А то, что она не замужем… Гришка, знаешь, среди каких мужиков мы крутимся? Разве ж это мужики! Слава богу, мне повезло. Ядвигу осуждать не будем.


Через полгода Ядвига вышла замуж за сценариста, друга Григория.

Жизнь шла своим чередом, подруги ссорились, мирились, получали новые роли, дружили семьями. И обе, в общем и целом, были благодарны друг другу.

7. 

На ступеньках Гранд-Опера

ГАСТРОЛЕЙ в Париже ждали всем театром, готовились к ним. Безусловно, нервничали, кто поедет, кто нет, плели интриги, писали анонимки.

В Париж взяли и Ядвигу, и Ольгу. Это была необыкновенная удача!

Ядвига в Париже не была ни разу, Оля в Париж ездила на писательский конгресс с мужем. Роман Григория Иевлева о Наполеоне перевели на французский язык, и писателя пригасили в столицу, да вдобавок еще и с женой. Но город посмотреть почти не удалось. Все время в машине, из зала заседаний – на ужин, из ресторана – в гостиницу. А много ли увидишь из окна автомобиля? Хотя и тогда Ольга попала под очарование Парижа, и долго потом не спала ночами, все представляла себя гуляющей по французским улочкам и сидящей в парижском кафе. Аромат настоящего кофе, как говорили французы, «кофе-крем», и незабываемый вкус круассанов. Как же хотелось повторить это вновь.

Думала ли она, что будет здесь танцевать? Даже не мечтала. Про Большой – да, и грезила, и сны видела. Но Гранд-Опера?! Нет, Ольга была очень земным человеком. Телец по знаку зодиака, она никогда не брала на себя невыполнимых обязательств и не мечтала о несбыточном.

И вот они на сцене Гранд-Опера, и шумный успех, и на поклон выходили по десять раз, корзины цветов, несмолкающие овации!

Что за театр, музей, а не театр! Глупое сравнение Клода де Бюсси: «Гранд-Опера снаружи выглядит как вокзал, а внутри чувствуешь себя как в турецких банях». Подруги записывали крылатые изречения за французским экскурсоводом. Все нужно было запомнить, ничего нельзя упустить!

А эта чудовищная история про архитектора Гарнье, которого не пригласили на открытие театра. Про него просто забыли!

– У нас бы такого быть не могло!

– Понятное дело, загнивающий капитализм!

– Перестаньте, неудобно, мы же в гостях.

Советские артисты не переставали восхищаться и сравнивать. А не слишком ли вычурное здание, а не слишком ли много фигур, скульптурных групп, колонн?

– Вы заметили абсолютно верно, – пояснял экскурсовод. – Обвинения в эклектизме сыпались на Гарнье, спроектировавшего театр, со всех сторон. Даже Императрица Евгения спросила архитектора, в каком стиле он построил Оперу. Впрочем, Гарнье нашелся: «В стиле Наполеона III, мадам». Упоминание об императоре исключило дальнейшие дискуссии.

Особенно поражало, что театр принимал посетителей и днем. Зрители шли не только на спектакли, но и просто полюбоваться театром. Походить по залу, посмотреть на уникальный плафон, расписанный самим Марком Шагалом.

– Обратите внимание, сколько различных материалов использовано в отделке, – и дальше экскурсовод сыпал названиями, знакомыми и незнакомыми: – Мрамор персикового цвета со светло-розовыми пятнами, белый и бледно-зеленый, зеленый шведский мрамор с оттенками прозрачного нефрита и с темными серо-зелеными прожилками, красный крапчатый мрамор из Лангедока, красный порфир из Финляндии, синий мрамор с белыми прожилками из Динана…

Ольга и Ядвига смотрели на все это великолепие, и у обеих захватывало дух. И они здесь не просто на экскурсии, они здесь выступают!

Подруги упивались свалившейся на них удачей. Досконально все выспрашивали о театре, все было интересно, все важно. История? Да! Архитектура? Обязательно запомним! Как театр строился? И это запишем!

Репетировали до седьмого пота. А после спектаклей ехали на Монмартр и полночи гуляли по узким улочкам. Париж принадлежал им! Вот здесь пил вино Тулуз-Лотрек, а здесь прохаживались Модильяни, Пикассо, Сезанн и писал свои картины Ренуар.

Подруги были счастливы. Самый излюбленный способ прогулки был пеший. И деньги, конечно, экономили, но не в том дело. Только гуляя по Парижу пешком, можно ощутить дыхание здешней жизни, почувствовать настоящую Францию.

От Гранд-Опера, через бульвар Капуцинов, сворачивали на улицу Рояль. В старинную кондитерскую не заходили, но любовались через оконца на милых старушек, которые пили свой кофе, запивали его водой и откусывали неторопливо от маленьких разноцветных пирожных. И говорили, говорили. Что-то доказывали друг другу, спорили. О чем можно спорить в такой красоте? Что ж, у всех свои проблемы.

Мимо знаменитого ресторана «Максим» почти выбегали к площади Конкорд. И вот уже знаменитый сад Тюильри. И можно уже не торопиться, а неспешно пройтись по широким дорожкам парка и даже посидеть у маленького озерца на удобных стульях. Справа остался музей Оранжери (и туда сходим, как же без импрессионистов!). И держим курс на Лувр.

А там и до Сены рукой подать. И вот уже красавец Нотр-Дам де Пари, Собор Парижской Богоматери. Захватывало дух, перехватывало дыхание. И на фоне блестящего успеха русского балета впечатления были еще более возвышенными и красочными.

Конечно, бросалась в глаза огромная разница в жизненном уровне. И в деньгах подруги были ограничены. Ну что можно было купить на их жалкие несколько десятков франков? Но это не раздражало, об этом как-то не думалось. Ну не могли они просто посидеть в кафе и выпить чашечку кофе, – деньги нужно было экономить, не позволяли себе покупать французские духи. Плевать. Зато они могли заходить в парфюмерные магазины, и запахи обволакивали их, и приветливые продавщицы с французскими улыбками и неизменным «Бонжур, мадам» готовы были показать им весь магазин и дать понюхать любые духи! Нет, зависти не было. Была только благодарность, что они все-таки приехали, они здесь, в Париже, и это здорово. Все воспринималось как праздник, фейерверк, но на себя эта жизнь не примерялась. Зачем? У них есть своя жизнь, в Советском Союзе, и она самая лучшая. И негров у них не угнетают, и попрошайки на улицах не сидят. Вот как здесь, к примеру, на площади Конкорд.

8. Две Ядвиги

– МАДАМ Станюкевич, к вам дама.

Ядвига снимала с лица остатки грима после спектакля. Уборные были необыкновенно удобными и просторными. И об этом тоже небезызвестный Гарнье позаботился еще в прошлом веке. И вот поди ж ты, что хорошо сделано, то и сегодня переделывать не нужно! Большие окна, много света, хорошо подсвечены зеркала.

– Лелька, какая еще дама? Мы кого-нибудь ждем?

Подруги делили грим-уборную на двоих.

– Я не жду никого, а ты у нас всегда в приключениях.

Дверь открылась, и вошла весьма пожилая женщина. Аккуратно и дорого одетая, правда, во все темное, – это сразу бросилось в глаза.

– Ядвига Станюкевич – это вы?

Она обратилась правильно, хотя несколько раз перевела взгляд с Оли на Ядвигу.

– Да, я.

Ядвига вдруг страшно напряглась, побелела, Ольга никогда ее такой не видела.

– Позвольте, я сяду, знаете, в моем возрасте стоять уже тяжеловато, мерси, – это она уже обратилась к Оле, которая, вскочив, пододвинула женщине стул. Ядвига сидела не шелохнувшись. Дама присела, продолжая ровно держать спину. Оля про себя восхитилась ее осанкой. Было видно, что женщине сильно за семьдесят, но у нее была хорошо сохранившаяся стройная фигура. На лице ни грамма косметики, одета строго, соответственно возрасту, в ушах – тяжелые старинные серьги, повязан красивый шейный платок. По виду – чистая француженка, а говорит по-русски.

«Эмигрантка», – пришло в голову Оле.

– Извините за такое вторжение. Но если позволите, мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы не против? – дама вопросительно взглянула на Ядвигу. Не получив ответа, она продолжила: – Скажите, пожалуйста, как зовут вашу мать? – вновь обратилась она к Ядвиге. Ядвига не отвечала. – Ее ведь зовут Зоя? Почему вы молчите, вам неприятно, что я вас об этом спрашиваю?

Женщина вытащила красивый вышитый носовой платок из старинного ридикюля и, к удивлению подруг, шумно высморкавшись, промокнула глаза и продолжила:

– Меня тоже зовут Ядвига. Ядвига Перель, но это по мужу, а девичья моя фамилия Яновская.

Оля тихо охнула. Она хорошо знала, что Яновская – девичья фамилия мамы Ядвиги, Зои Борисовны. Случайно зашел об этом разговор, и Зоя Борисовна с сожалением рассказывала, как жаль было менять такую роскошную фамилию, да и на афишах бы она смотрелась значительно лучше. Но какая-то там давняя история не дала молодой Зое сохранить красивое имя. Пришлось взять фамилию мужа. Может, перед ними сейчас как раз и сидела та давняя история? Оля ничего не понимала, а Ядвига все так же сидела, вжав голову в плечи.

– Все это время я искала сестру, но это очень сложно сделать отсюда. – Женщина говорила по-русски хорошо, но уже с акцентом и с грассирующим французским «р». – Ваша мама поменяла фамилию. Но имя! Когда я увидела афишу, я поняла, что такое совпадение невозможно. Имя Ядвига пишется через «Е». От польского Гедевига. Меня записали неправильно, но Зое всегда это имя нравилось. Мы с сестрой друг друга обожали. Родители решились на Зоечку поздно, у нас разница десять лет, но это не мешало нам быть очень и очень близкими. Для меня Зоя была и сестрой, и дочкой, и куклой. А я для нее была скорее мамой, я знаю. Потому что у мамы времени на Зою вечно не хватало, а я с ней была постоянно. Столько восхищения в ней было. Зоя была готова часами сидеть у моих ног, когда я занималась вышиванием, и просто смотреть на меня, иногда целуя мне руки. Меня никто не любил в этой жизни, как Зоя, даже мама. – Дама постоянно подносила платок к глазам. Было видно, что хотя слезы по этому поводу и были выплаканы давно, но все равно боль потери осталась с ней на всю жизнь.

– Мы уехали из России в семнадцатом году, мне было двадцать, и я уже к тому времени два года была замужем. Мужу нельзя было оставаться, он был офицером царской армии. Имел высокий чин, и было принято решение об эмиграции. Зое было десять. Ей не сказали, что я уезжаю навсегда. Мы не знали, как ей об этом сообщить. Просто не представляли, как отнесется к этому маленькая девочка, не хотели Зою травмировать. Родители обещали, что приедут вскоре. В стране творилось что-то невообразимое, терпеть это было невозможно. Если бы мы не эмигрировали, мужа расстреляли бы большевики. Я знаю, вам, скорее всего, сложно сейчас воспринимать все, что я говорю. Про большевиков, про наши трудности. Вы, наверное, видите во мне врага? – говоря это, дама теребила в дрожащих руках платок. Воспоминания нахлынули, и ей сложно было справиться с ними.

– Посмотрите на меня, ну какой я враг? И потом, прошло столько времени.

Подруги ни о чем таком и не думали. Просто все было, как обухом по голове. Во всяком случае, для Оли. Реакция Ядвиги все так же оставалась непонятной.

Дама продолжила:

– Нам было уехать легче. А у родителей был дом, Зоя, папа работал управляющим на заводе, он не мог вот так все бросить, и без того все начало разваливаться на глазах. А он посвятил работе большую часть жизни. Завод для него был третьим ребенком. Или даже, скорее, первым. Сначала я получала от мамы письма, а потом все, закрыли все каналы, и мы окончательно потеряли друг друга. Для меня это была катастрофа. Не могу сказать, что я не любила своего мужа. Просто тогда замуж выходили по-другому. Родители выбрали мне достойную партию, я выполнила их волю. Но по большому счету, муж был абсолютно чужой мне человек. Мое сердце осталось в моей семье, а здесь мне ко всему пришлось приспосабливаться. К мужу, которого, как оказалось, я совсем не знала, к чужой стране. Все это время я не теряла надежды. Чего только не предпринимала, чтобы вас найти. Но сами знаете, железный занавес, все мои усилия были бесполезными. И вот – эта афиша. Я знаю, что не ошиблась. Ты ведь даже не на Зою похожа, на меня в молодости.

Наконец, Ядвига очнулась, она закрыла лицо руками и разрыдалась. Оля вдруг поняла, что подруга банально боится, и боится в том числе и ее, свою лучшую подругу. На дворе стоял 1974 год. И их перед поездкой всех собирали и предупреждали, и человек из КГБ, естественно, был с ними в поездке.

Оля подбежала к Ядвиге, обняла ее за вздрагивающие плечи.

– Ядька, ну ты что? Не сомневайся, глупая, все останется между нами. Что ты, меня не знаешь, что ли? Если это действительно твоя родственница, это, наверное, счастье. Или нет? Вы извините нас, – Оля обращалась уже к неожиданной посетительнице, – мы в немного другой стране живем, все непросто, нас, знаете, как перед этой поездкой муштровали: «Ходить только по двое, с иностранцами не разговаривать», – и так далее. Ядвига сейчас отойдет, шутка ли дело, такое услышать, может, она и представления о вас не имела. Я, например, в первый раз о сестре Зои Борисовны слышу, хотя и общаюсь с ней регулярно.

Ядвиге удалось взять себя в руки.

– Да, все так. Мою маму зовут Зоя, и она – ваша сестра. Я про эту историю узнала несколько лет назад, незадолго до ухода из жизни бабушки. Мама с бабушкой всю жизнь были так напуганы, что хотели все от меня скрыть навсегда. Надеялись, что без этих знаний жить мне будет проще. Все равно все раскрылось. – Ядвига задумалась. Немного помолчав, она продолжила: – Мама всегда очень любила вас, это правда, и меня назвала так в надежде, что по имени вы меня и найдете. Ну что хоть какая-то возможность останется. Только сейчас это все уже слишком поздно. Маме шестьдесят семь, сердце больное, она просто не выдержит такого известия. Она вас всю жизнь ждала, понимаете, всю жизнь. Вы для нее каким-то эталоном были. С бабушкой очень вас вспоминать любили и мечтать, как ваша жизнь сложилась. В том, что живы, они не сомневались, а вот счастливы ли? Да нет, все сумбурно так. А если по порядку, – Оль, ты тоже сядь, слушай, – прости, я тебе никогда не рассказывала, мама запретила говорить об этом с кем бы то ни было, и Лева, естественно, тоже ни о чем не догадывается. Я всегда знала, что у мамы была сестра, старшая, и что она погибла. Что? Как? Мама не рассказывала, а я маленькая была, не очень и спрашивала. У мамы комод запирается, там документы хранятся, украшения. Ну, это громко сказано, все мамины украшения – это сережки с нефритами, по-моему, серебряные, невидные такие.

– Это сережки нашей бабушки, я их помню, изумруды в платине, камни там еще очень редкие. Серьги старинные, ручная работа, – вставила Ядвига-старшая.

– Да нет, вы путаете, там камни для изумрудов большие очень, да и мутные.

– Да-да! Именно большие и мутноватые, это достаточно редкие изумруды. На одном изумруде еще скол небольшой был, бабушка все время расстраивалась по этому поводу и надевала их не очень часто.

– Верно, – Ядвига помедлила, – скол там действительно есть. Изумруды, говорите? Странно как… Нуда ладно, собственно, я не о том. Так вот, комод. Как-то я сидела рядом, еще маленькая была, мама разбирала документы в комоде, и я увидела старую фотографию. Молодая девушка с веселым лицом и длинной косой. Такая задорная, с открытой улыбкой и россыпью конопушек. Вот тогда-то мама и рассказала про сестру и про то, что назвала меня в вашу, – Ядвига немного запнулась, – честь. Фотография эта так и хранилась в комоде. Мне как-то в голову не приходило удивляться, почему все фотографии в семейном альбоме, а эта одна хранится отдельно, взаперти. Оль, налей воды, – попросила Ядвига-младшая. – Вам тоже? – обратилась она к гостье.

– Нет-нет, не беспокойтесь.

– О том, что я знаю часть правды, мне рассказали не так давно. Может, и не узнала бы никогда, если бы не стала нечаянной свидетельницей разговора мамы и бабушки. Из него выходило, что никто, собственно, и не умирал, а просто уехал. Обеим было неловко от того, что я этот разговор услышала. Пришлось мне все рассказать. В том числе, что и дом, в котором, мы сейчас живем, принадлежал нам весь, а не вот эти две комнаты в коммунальной квартире. Я была просто поражена. Но больше всего тем, насколько напуганы мама и бабушка. Они взяли с меня клятву, что я никому и никогда не расскажу об этом и сама думать не буду. Испуг передался мне, вот я и молчала. Действительно, мало ли что. Хотя, конечно, задумываться начала. И когда в подъезд входила, мысли меня одолевали, а почему, собственно? Вот почему мне сейчас нужно подниматься в маленькую мансарду под самой крышей, а не входить в богатую резную дверь, за которой жили Фельцманы? И жаль было, что тех времен я уже не застала.

Ядвига отпила воды. Рассказ давался ей с трудом. Она привыкла держать эти мысли в себе. Может, и вся ее ожесточенность объяснялась существованием вот этой тайны и вынужденным молчанием. Оля задумчиво смотрела на подругу. И может, даже сама Ядвига не отдавала себе в этом отчета. В том, почему и за что выливала столько желчи на окружающих. Оле стало страшно. Как же мы порой невнимательны к нашим близким. Почему никогда не задавала Ольга себе вопрос: «Все ли у подруги в порядке?» Почему никогда и ничего ее не настораживало? А Ядвига, значит, живет долгие годы с тяжестью на сердце, не имея возможности поделиться, рассказать.

Ядвига смотрела себе под ноги.

– Им обеим стало легче, когда я все узнала. Бабушка и мама теперь не боялись вести со мной разговоры о прежней жизни, размышлять о судьбе старшей сестры и дочери. Только они думали, что вы в Вене. Письма же приходили оттуда, – она подняла глаза на Ядвигу-старшую.

– Да-да, это так, в Париж мы перебрались спустя несколько лет, – кивнула та.

– И всегда говорили, что я на вас необычайно похожа. Балетом, мол, занималась и Ядвига в детстве.

– Да. Все так, – Ядвига-старшая улыбнулась. – Конечно, на любительском уровне. Но на всех премьерах бываю обязательно, а уж если кто гастролирует, тем более.

– Ну, вот видите, судя по всему, вы моя тетка. Да, парижская тетка. И что мы теперь со всем этим будем делать?

– Деточка моя, – пожилая женщина подошла к Ядвиге и взяла ее за руки, – прежде всего, мы друг друга нашли. Я искала вас столько лет, и наконец такая встреча. Это чудо, это счастье. Мы не будем говорить на ходу. Когда вы уезжаете?

– Через три дня.

– Боже, как мало у нас времени, как бессердечно мало. Мы не будем терять ни минуты. Сейчас ты пойдешь к нам домой, и мы обо всем подробно поговорим. Ты мне расскажешь о Зое, мы закажем телефонный разговор с Москвой. Посмотришь, как мы живем. Ты даже не представляешь, какая это радость. Я ждала этого дня пятьдесят семь лет!

– Ну как же, мне, наверное, нельзя? Оль, что скажешь?

– Не знаю, – она в растерянности смотрела на двух женщин, которые смутно походили друг на друга. Тут они обе одновременно удивленно приподняли левую бровь и посмотрели на Ольгу с надеждой. Она должна была что-то придумать, чтобы Ядвига уехала в гости.

– Давайте сделаем так. Скажем Петру Ивановичу, что вы просто поклонница русского балета. И что мы идем пройтись. Я поеду в гостиницу, а ты, Ядь, приедешь завтра, на первую репетицию. Только не подведи. Встретимся у театра пораньше, зайдем вместе, никто ничего не заметит.

9. 

Категория избранных

ОЛЯ не спала всю ночь, все прокручивала в голове эту сказочную историю. Ну надо же, наша Ядька оказалась дворянкой! А еще говорили о какой-то аристократической крови, врожденных манерах. Конопатая, рыжая девчонка, скорее, деревенский сорванец, и вот поди ж ты. А главное, что дальше? Как к этому отнесутся в театре? Сейчас, конечно, не прежние времена, но в разряд невыездных можно загреметь запросто. Ну, карьера Ядвиги уже клонится к закату, это ясно. А Лева? Он младше на семь лет, и ему прочат как сценаристу блестящее будущее. Если сейчас откроется вот такая правда, все может рухнуть. Фильмы, снятые по его сценариям, лягут на полку, путь к известности будет закрыт. Ему просто запретят писать. Ну и что в таком случае ждет эту семью? Точно, ничего хорошего. И Гриша жену по головке не погладит, если она сейчас не вмешается. А Ольга видела, как загорелись глаза у подруги. Сначала, безусловно, Ядвига испугалась, это было заметно, потом – не могла поверить, а потом взгляд Ядвиги изменился. Что-то появилось в нем бунтарское. И это Олю очень испугало. И испугало больше всего то, что этот бунтарский дух присутствовал в Ядвиге всегда, только дремал. И вот сейчас он грозит не просто проснуться, а проявиться во всей красе! А у кого бы не загорелись глаза на ее месте? Ситуация понятная. Да нет, сейчас даже книгу на эту тему не напишешь, а уж если это все происходит в жизни…


Утром Оля долго прохаживалась вокруг театра взад и вперед – Ядвиги не было. «Боже, что делать, неужели не придет? – проносилось в голове. – Нет, не может быть. Придет, обязательно, не может она Ольгу так подвести». Просто Оля сама приехала слишком рано. Она пыталась как-то отвлечься, рассматривала здание театра. Но сегодня ее ничто не радовало, не вдохновляли ни многочисленные барочные фигуры, ни затейливая лепнина.

На лестнице перед театром уже толпился народ. Это было привычно. Излюбленное место для встреч парижан и гостей. Здесь не потеряешься. Хотя и встретиться среди этой толпы было непросто.

Популярная французская поговорка гласит, что тот, кто просидит больше, чем полчаса, в Cafe de la Paix на западной стороне площади Оперы, непременно увидит друга или знакомого – даже если он или она живет на другом конце света! Про эту поговорку им тоже рассказал французский экскурсовод, мешая русские и французские слова. «Да-да, непременно увидит, – как заклинание, повторяла про себя Ольга. – Ну давай же ты, наконец, полчаса для встречи уже прошли, возвращайся с другого конца света!»


Ядька прибежала в последний момент. Она была никакая. Говорить не могла, просто оглушенная. Подруги с трудом дождались конца репетиции, чтобы обсудить, что и как.

Понятное дело, испуг Ядвиги полностью прошел, и она начала примеривать на себя эту французскую жизнь. Причем даже уже просто на себя лично.

– Слушай, а может, просто остаться, и все, попросить политического убежища? – Ядвига не спрашивала, она просто вслух беседовала сама с собой. Ольга даже думать боялась о том, что там подруга увидела в гостях у новых родственников, и не расспрашивала. Она понимала: Ядвиге сейчас не нужно давать повод для того, чтобы лишний раз рассказать об этом. Что бы она ни увидела, это все равно будет на порядок выше того, в чем она живет всю жизнь. Уж в коммунальной квартире Перели не живут точно.

– То есть ты останешься здесь, а твои как же? А мама? А Лева?

– А я?! – Ядвига перешла на крик. – Мама, в конце концов, хоть десять лет дворянкой была! А я как родилась в этой коммуналке, так и помру в ней? Почему?! Или кто-то мне этот дом вернет?! Раньше, когда не видела ничего этого, и ладно, а сейчас меня зло взяло, а почему, собственно?! Мама простит, она даже рада будет. Я же не где-то останусь, у Ядвиги. А муж? Муж – не родственник. Без него жила тридцать семь лет, смогу и дальше. Думаю, потеря невелика!

– Ядька, опомнись, это же предательство!

Ольга пыталась уговаривать, взывала к здравому смыслу. Все было тщетно. Такой подругу Ольга не видела никогда. Рот Ядвиги был перекошен, волосы растрепались, выбившись из аккуратного пучка. Ольга давно привыкла к ее резкости. Но сейчас в Ядвиге действительно говорили злость, ненависть. И еще беспомощность. Злилась она на себя. Было ясно: ничего уже не изменить. Она не способна на предательство. И от этого становилось еще больнее. Приоткрылась дверь в другой мир, в другую жизнь. Ядвига неожиданно попала в категорию избранных. Пожалуйста, распахни эту дверь и сделай первый шаг. А нельзя. Не позволяет совесть, останавливают привычка и страх перед неизвестностью.

Ольга попыталась сама встать на место подруги. И не смогла. И как же хорошо, что перед ней не стоит этого выбора. И Гриша ей самый настоящий родственник, даже ближе остальных. Она порой не понимала, кого любит больше: мужа или сына. Потому что детьми для нее были оба.

– Всех вас ненавижу! Отстань от меня, – Ядвига развернулась и ушла, оставив Ольгу с раскрытым на полуслове ртом.

Ольга поняла, что она больше ничего уже сделать не может. Ядвига сама сумеет справиться с этим настроением, она верила в подругу. Не сумеет она так с ними со всеми поступить.

Оля оказалась права. Ядвига не смогла. Париж больше не радовал, не захватывал. Была одна мысль: «Скорее домой», – чтобы таким образом окончательно справиться с этим наваждением.

Ядвига-старшая провожала их в аэропорту. В руках у нее был сверток.

– Это то, что мне удалось взять с собой, когда мы бежали из России, больше ничего нет. А эта скатерть еще нашей с Зоей бабушки, пусть она объединит наши два дома, московский и парижский. Я все понимаю, моя девочка, и знаю, как тебе нелегко. Но главное, что мы теперь вместе, пускай хотя бы и в душе. Ты не представляешь, как мне было тяжело, когда я не знала о вас вообще ничего. Я буду жить надеждой. Надеждой, что встречусь с моей Зоей. И мы вместе вспомним, наконец, наше детство. Я вас буду очень ждать. В Москву не поеду, все это для меня будет слишком больно. Я жду вас здесь. И не забывай, лет мне уже очень немало.

Две Ядвиги стояли друг напротив друга. Две женщины, с разницей в сорок лет, одного роста, с одинаковыми прическами и одинаково высоко поднятыми подбородками. Они не плакали, в конце концов, неписаные законы их сословия обязывали стойко переносить житейские невзгоды. Они крепко обнялись, старшая перекрестила младшую на прощание, и Ядвига, не оборачиваясь, пошла на регистрацию рейса.

10.

15–30. Использовать свой шанс

НА УЛИЦЕ все еще было жарко, но на уютной веранде было комфортно. Дул легкий ветерок с Адриатики, принося облегчающую прохладу, уютно шелестела листьями пальма. Уникальное место – Хорватия. Климат, дарящий покой и умиротворение. В чем здесь дело? Вот почему в Черногории в воздухе до сих пор, спустя почти десятилетие, чувствуется война, а здесь – нет? Почему здесь хочется расслабиться, дышать полной грудью и думать только о хорошем? Загадка этой земли. Или влияет все-таки близость Ровеня – одновременно очень земного, рыбацкого, и в то же время совершенно сказочного городка?

Или достигает здешних мест обаяние расположенной неподалеку Пулы с ее римским Колизеем и концертами под открытым небом?

Михаил с Ольгой были в Пуле всего один раз, приехали специально на постановку в Колизее. В тот день давали «Кармен». К сожалению, не повезло, спектакль из-за дождя отменили. За полчаса до представления дождь благополучно закончился, но под предлогом «аппаратура сложная, расставить не успеем» спектакль не состоялся. Ольга не испытала разочарования. Она ходила по Колизею, забыв, что на дворе 2007 год. Вот за этой каменной стеной стояли гладиаторы, а напротив – рычали львы. Она представила это так явно, что даже стало страшно.

– Мам, ты что? О чем думаешь?

– Мишка, я потрясена, спасибо за то, что привез меня сюда. Колизей в Риме не произвел на меня такого впечатления. И потом, внутрь-то там не пускают. Даже не то. Знаешь, еще немножко, и я бы почувствовала, что на меня бросается лев. Страшно стало! – Ольга поежилась.

– А я бы тебя защитил!

– Об этом я не подумала.

– Смотри у меня, ты все чаще стала напоминать отца. Как задумаешься, тебя из твоих мыслей не достать. Раньше папа этим у нас отличался, вместе его доставали, помнишь? То с поля битвы, то с бала.

– Да-да, то из девичьих покоев. – Ольга к недостаткам мужа относилась легко. Да и недостатками это и вовсе не считала. – Не волнуйся, сын, просто твоя мать не молодеет и есть над чем подумать, что вспомнить. Это нормально. Было бы странно, если бы я вообще ни о чем не задумывалась. Просто я все больше благодарна тебе за это место, за эти мои минуты счастья. Сколько осталось-то?

– Начинается! Пойдем на пирс, смотреть яхты.


С веранды Олиного дома яхты были не видны, для этого нужно было подняться на балкон второго этажа. Но все равно, и на веранде присутствие моря ощущалось каждой клеточкой.

– Хорошо тут у тебя. Ну, не московский участок, это ясно. Сколько у тебя там, кстати, гектаров? – Ядвига была верна себе.

– Какие гектары?! Что ты придумываешь, двенадцать соток; ну, здесь и вправду четыре всего. Ну и ладно. Куда нам столько? А так стол поставили, кресло. И потом, в Москве же у меня нет ни пальмы на участке, ни гортензии. И вместо винограда, заметила, что здесь вьется? – Ольга победно смотрела на подругу. – Эх ты, дворянка еще. Это же киви!

– Ну я же не африканская дворянка, слава богу.

Подруги расхохотались. Им было необыкновенно хорошо вместе. Ну над кем еще можно было бы вот так подтрунивать и не ждать обиды в ответ? Они даже скучали по этим взаимным словесным уколам. По старой памяти хотелось от кого-нибудь отбиваться, с кем-то поспорить. Нет, женская дружба все-таки существует!

– А я все-таки столько лет корила себя за ту парижскую историю, – Ольга глубоко затянулась. Курить она начала, уже выйдя на пенсию, а вот бросить теперь не могла, да и не хотела. – Зачем я тогда начала тебя отговаривать? Мое ли это было дело? Ведь жизнь у тебя могла бы сложиться совсем по-другому.

– Брось, Лелька. Ну, во-первых, у человека есть судьба, и от нее не уйдешь. Так что думаю, уехала бы я, не уехала, какая разница! Все равно бы вот так через тридцать лет с тобой кофе под этой пальмой пила. Так, видно, Богу было угодно. Да и потом, я и сама все понимала. Хотя, конечно, твой выпад меня тогда сильно отрезвил. Сначала разозлил, а потом отрезвил. Я ведь всегда на тебя похожей быть хотела. Ты и красивая была, и давалось тебе все легко. Я сколько потов в классах пролила, а у тебе это было природное. Чего уж там. Да кому рассказать – в тридцать пять лет в Большой театр на работу взяли!

Оле было приятно услышать такой комплимент от подруги. Хоть так. Сколько они уже вместе сегодня? Полдня, а Ядвига так ничего и не сказала по поводу Олиной внешности. Правда, Оля и сама тоже никаких комплиментов подруге не говорила. «Вот ведь две старые завистницы!» – хохотнула Оля про себя.

– Брось, Ядя, ты знаешь, когда я в Москву приехала, все было наоборот. Я за тобой тянулась, провинциальная была, дальше некуда. Тут уж ты была мне примером. Знаешь, я где-то читала, что женская дружба – это все-таки категория особая и больше всегда – соперничество. Одна всегда впереди, а другая за ней тянется. Плохо, когда одна всегда королева, а вторая – ее тень. Так можно и жизнь свою поломать. И зависть развивается, и злость. У нас, слава богу, было по-другому, мы все время менялись ролями, и это было правильно. И потом, между нами никогда не стоял мужчина. Наверное, это нашу дружбу и спасло.

– Лелька, а ты никогда не жалела, что у тебя тогда, в юности твоей, с Большим театром не сложилось? Тоже ведь жизнь по-другому пойти могла.

– Могла, не могла. Что теперь говорить. Все бы было по-другому. Все. А только правильно ты, наверное, говоришь. Судьба. И все равно, суждено было нам здесь сидеть и пить этот кофе. Нет, наверное, все было правильно.

* * *

Под окнами московской коммуналки весело махали лопатами рабочие. Несмотря на холодный мартовский ветерок, они поскидывали свои телогрейки в одну кучу и, оставшись в рубахах и солдатских галифе, рыли у дома огромную яму. Периодически, опершись на лопаты, они устраивали себе перекур и, затянувшись «Беломором», что-то обсуждали и громко смеялись. Весна чувствовалась везде: в воздухе, в улыбках людей.

Правда, не у всех настроение на тот момент было таким уж весенне-безоблачным. Совсем по-другому все выглядело в одной из комнат той самой коммуналки.

Галина Михайловна нервно ходила по комнате. Боже, зачем только она заварила эту кашу? И что ей не сиделось в Одессе. Славы всенародной захотелось. Для кого? Для себя или все-таки для дочери? О чем думала, когда везла сюда свою девочку?

Девочка в это время горько плакала на диване.

– Ольга, прими это как нашу с папой ошибку. Что-то мы, значит, не продумали, все себе по-другому представляли.

– Мама, ну почему?!

– Потому! К сожалению, это невозможно, мы уезжаем домой.

– Не поеду! Я хочу танцевать здесь. Мама, это шанс. Нет, скажи мне, пожалуйста, на кой черт мы тогда вообще сюда приехали?!

– Ольга, не забывайся, ты как с матерью разговариваешь?

– А как мне разговаривать?! Ты вообще понимаешь, что произошло?! Меня взяли в Большой театр, я прошла все отборы. Без блата, без знакомств, без денег! Думаешь, мне было легко? Думаешь, это вот так просто, станцевала и все? А сколько я шла к этому, сколько нервничала. Боже мой, да что я девчонкам своим скажу? Интересно, поверит кто-нибудь, что мы вот просто неизвестно почему вернулись? Естественно, все будут уверены, что Скворцову не приняли. Конечно. Поехала, думала, она лучше всех! А на тебе! – Оля разошлась не на шутку.

– Оль, родная, ну прости меня. Я эту кашу заварила, тебя с места сорвала, а теперь понимаю: не могу тебя здесь оставить. Знаешь, я не очень себе все это представляла. Москва. Думала, город и город. А тут поняла: все совсем не так. Страшно мне за тебя, Оль. Сломают они тебя. Не нравится мне, и как профессор на тебя смотрел, и как молодые люди на улице оборачиваются. А если случится что-нибудь с тобой плохое? Я себе этого никогда не прощу! Оль, ты у нас одна.

– Мама, ничего со мной не случится. Ну почему должно что-то случиться?! Ты разбиваешь сейчас все мои мечты. Неужели ты этого не чувствуешь? – Оля вскочила с дивана. Кулаки сжаты, лицо перекошено. У Галины Михайловны сердце разрывалось глядеть на дочь.

– Лелька, ну давай разберемся не торопясь. Давай, перестань бегать по комнате, сядь рядом. – Оля села рядом с матерью, стараясь держаться прямо и не касаться ее.

Галина Михайловна сама подвинулась к дочери поближе, обняла ее.

– Хорошо, тебя приняли. Но где гарантия, что ты будешь получать те роли, которых ты заслуживаешь? Или так и останешься в кордебалете? Ну, перейдешь со временем в четверки. Потом – в тройки. В Одессе тебя уже знают, и там у тебя не будет такой конкуренции. И потом, там же все-таки работает твоя тетка, в обиду не даст. Сама знаешь, мир этот, творческий, злой. Без знакомств, без блата далеко не уедешь. А здесь у нас с тобой никого. Может, все-таки начнешь танцевать в Одессе, получишь хорошие партии, и с этим репертуаром вернешься в Большой. И лет тебе будет уже не пятнадцать. Ты прости меня, дочь, я действительно не подумала, когда тебя на Москву настраивала. А здесь поняла: не наше это, рано тебе, не справишься. А я папу тоже не могу бросить и сюда с тобой переехать. Давай рассудим так. Мы проверяли, на что способны. Оказалось, что все здорово. Действительно все хорошо, действительно есть талант, способности. Теперь нужно все оттачивать, – есть к чему стремиться.

– Мама, мама! А к чему стремиться-то? Цель у балерины одна – Большой театр! – Оля никак не могла забыть разговора с веснушчатой девчонкой. – И она была у нас в руках! – Оля заливала слезами весь белый свет. Размазывала по лицу слезы и сопли, потом вытирала руки о край шерстяной плиссированной юбки.

– Оля! – Галина поняла, что сюсюкать с дочерью она больше не будет. Решение принято, надо быть жесткой, для Олиной же пользы. Мать тряхнула дочь что есть силы за плечи. – Цель – это стать хорошей балериной! Запомни это! И в Большом театре можно раствориться, а на провинциальной сцене быть примой. Перестань рыдать. Жизнь только начинается. Ты попробовала свои силы. Убедилась, что балет – это твой путь. Все, едем домой. Ты обязательно поймешь, что я была права.

Истерика закончилась, Оля тихо всхлипывала.

– Мам, а ты помнишь, как ты соседок обшивала, чтобы оплачивать мои балетные уроки? Никогда не забуду, какое ты тете Рите на свадьбу платье сшила. Помнишь, ни у кого такого не было. Розовое, без рукавов. А сверху накидка на большой золотой пуговице. Еще Саввишна никак эту пуговицу вам отдавать не хотела. А вы ее упросили. Помнишь? Ты строчила на машинке, а я сидела на подоконнике и смотрела, чтоб кто чужой во двор не зашел. Помнишь? А если кого видела, то петь громко начинала.

– Помню, – мать обняла Олю за плечи, – вот ведь жизнь была, всего боялись, не дай бог кто узнает, что я соседок обшиваю. Саввишну больше всех и боялась, между прочим! А где еще денег взять было? Хорошо еще, что шить умела.

Оля сидела, прижавшись к матери.

– Но ведь это и твоя мечта была, чтобы я балериной стала. Представляешь, если бы я была солисткой Большого театра! Вот бы все твои труды вознаградились.

– А они и так вознаграждены. Но мы с тобой все-таки будем вместе. Все, вытирай слезы, ничего страшного не произошло, сейчас мы поедем в ГУМ и купим нам по красивой шляпке. Мы же из Москвы приезжаем!


Через месяц в Одессе Ольга переходила дорогу за руку со своим одноклассником Юркой Алексеевым. Между молодыми людьми назревал роман, настроение было хорошим, московское горе осталось где-то далеко позади.

Автомобиль выскочил из-за поворота внезапно. Оля ничего не увидела, только услышала визг тормозов, крики Юры, почувствовала, что какая-то сила вырвала ее руку из его руки и подбросила ее саму высоко вверх. Ольга ничего не успела понять.

Очнулась она в реанимации. Травмы были страшные, речь шла о том, что она вообще больше не сможет ходить. Доктора боролись за жизнь девочки, делали все возможное и невозможное. Мама не отходила от кровати дочери, винила во всем себя, чувствовала в этой страшной аварии какой-то знак. А что было бы, если бы не уехали, если бы остались в Москве? Эти мысли не давали Галине Михайловне покоя. Неужели она собственными руками погубила единственную дочь?!

Почти каждый день заходил живой и невредимый Юра с цветами. Он тоже чувствовал свою вину. Мог же отдернуть Олю, а он ее руку отпустил.

А через год Ольга опять начала учиться танцевать. Преодолевая боль, через не могу. Оля смогла разработать ноги. Травма эта давала себя знать всю жизнь, но примой-балериной Одесского театра она стала!

11.

16–30. Стержень в характере

МОPCКОЙ воздух, сосны, дивный пейзаж. Что еще поражает в Хорватии? Цвета. Необычайное буйство красок. Именно здесь Ольга впервые увидела кусты гортензии, цветущие огромными шарами одновременно белых, розовых и голубых цветов. Казалось, что это просто невозможно. А вот теперь два таких куста растут у нее перед домом. И радуют глаз. Как здорово, что сегодня не только Олин.

Оля поймала взгляд Ядвиги, устремленный на экзотические цветы. Думала, что подруга заговорит сейчас о них. Ошиблась.

– Почему все-таки жизнь складывается так? Вот объясни мне. Ведь у обеих были какие-то шансы, возможности. Или мы их упустили, или судьба не дает нам идти другой дорогой? Правильно ли все это? Помнишь, ты тогда в Париже про Леву говорила. Что карьеру ему испорчу. Я ведь о нем тогда не подумала. Не сразу, но потом поняла: действительно, его жизнь могла испортить. И что, развелась с ним через два года. Нужна была ему тогда моя жертва. Недавно, кстати, его в магазине встретила. Выглядит – страх! Весь оплывший, неопрятный какой-то. А ведь все вроде у человека складывалось прекрасно. Молодой талант, на фестивали посылали, помнишь? На «Берлинарий» ездил.

– Помню, еще бы, провожали его в Берлин все вместе, радовались. Да не одну бутылку конька армянского тогда выпили. Армен, по-моему, из Еревана ящик привозил. Всю ночь гуляли. Какие тосты Армен говорил! В основном за Госкино. Ой, смех. Лично я не думала, что наш фильм что-то там займет. С какой стати? Главное же, что послали именно «Рапсодию»! По-моему, это был оглушительный успех.

– Вот! – Ядвига привычно приподняла левую бровь. – Для тебя успех, а для него – трагедия. Вернулся с того фестиваля чернее тучи. Он-де гений, а его не оценили. И зачем в такой стране жить, где признания не добьешься. При чем тут страна? Страна-то как раз его оценила и на фестиваль послала. Нет, виноваты были все! Не смог справиться с чужим успехом. Зависть – страшное чувство, особенно в творческом мире. Да что я тебе рассказываю, сами сколько раз с этим сталкивались. – Ядвига затянулась сигаретой, встала с кресла и проверила, что там делает девочка. Юлька играла со своей куклой, взрослые были ей глубоко безразличны.

– Лева твой, это отдельная песня. Молод он был для всего этого, и стержня в нем не было. В нас с тобой он был всегда, вот и выстояли. И я вот, видишь, в Москву вернулась. Через двадцать лет, после страшной травмы. А мама была права, цель у меня все-таки была – стать балериной, и я ею стала. А Большой меня уже к себе призвал в благодарность за мое усердие. Про Бога сложно нам говорить, в другое время мы с тобой росли; думаю, трудом все своим заслужили, упорством. И в Париж ты свой теперь ездить свободно можешь, никаких помех нет. Юлю возила?

– Нет. Сложно мне все это, Лелька, очень сложно. Вот сейчас я как раз не свою жизнь проживаю. – Глаза Ядвиги наполнились слезами.

Повисло тяжелое молчание, подруги задумались, каждая о своем. Ольга встала с диванчика и еще раз поставила Шопена. Ядвига глубоко вздохнула, – эту музыку можно слушать бесконечно.

– Так! Милые дамы, по-моему, вы тут грустите? – К ним решительной походкой направлялся Михаил. – Ну вы ладно, к вашим сплетням за чашкой кофе я привык, а ребенка вам не жалко? Вывезли девочку к морю!

– А вот ты возьми и прокати девочку на катере. Что целый день в компьютер глядеть? И мы с подругой наедине немного посплетничаем.

– Мам, ты, как всегда, права! Ну почему я сам не додумался? Решено!

– Мишка, не выдумывай, – Ядвига быстро пришла в себя, от слез не осталось и следа. – Ты хочешь украсть у меня ребенка?

– Ядвига, это ты хочешь, чтобы я его у тебя украл. Иначе бы ты уже давно с этим ребенком плавала в море. Юля! Мы едем кататься на катере!

Глаза у девочки загорелись. Вот поди ж ты, была, как спящая принцесса, а тут забыла про всю свою напускную суровость.

– Миш, а Машу с собой можно взять?

– Можно! А Маша, это кто?

Юлька рассмеялась.

– Да вот же она, Маша! Ты ж мне сам ее подарил.

– Ну, положим, дарил я тебе куклу, – Миша присел перед Юлей на корточки и внимательно смотрел на девочку. – Я не знал, что ты ее уже назвала. И дала ей такой красивое русское имя.

Юля победно посмотрела на Ядвигу.

Ядвига, в свою очередь, не преминула сделать Юле замечание:

– Юля, не Миша, а дядя Миша, и, пожалуйста, на «вы».

Девочка смутилась.

– Ядвига, я не в претензии. Мы же с Юлей друзья. Правда, Чебурашка? Решено, Машу берем тоже; думаю, много места она не займет.

Юля облегченно вздохнула, новое имя – Чебурашка – ей тоже определенно понравилось.

Женщины со стороны наблюдали эту сцену. Ядвига напряженно, а Ольга, с любовью глядя на сына.

– Мам, мы на пристань, свожу Юльку на остров Святой Катерины. Это совершенно особенное место. Юля, обещаю, тебе понравится! А вы тут тоже не засиживайтесь. Сходите, прогуляйтесь по набережной. Не забывай, тебе нужно больше ходить, разрабатывать ногу. Что доктора говорили? А ты уже часа три сидишь не двигаясь, – последние слова предназначались Ольге.

– Ладно, ладно, командир. Сейчас, действительно, пойдем пройдемся. Да аккуратно там.

– Миша, ты Юлю тогда подвози к отелю, и мы туда часа через два подойдем. Идет?

Ядвига подошла к Юле.

– Юлечка, пожалуйста, аккуратнее, во всем слушайся дядю Мишу.

Миша кинул укоризненный взгляд на Ядвигу, взял девочку за руку, и парочка направилась к машине.

Михаил открыл заднюю дверь, Юля впрыгнула в салон очень резво. Кукла была крепко прижата к груди девочки. Что-то изменилось. Ах да, Юля все-таки сняла колготки и водолазку. В юбке, яркой футболке и сандалиях на босу ногу она выглядела уже обычной отдыхающей. Миша подмигнул напоследок, довольно тяжело разместился на водительском сидении (вес давал о себе знать), и белоснежный мерседес рванул вперед.

– Ты только посмотри, – Ядвига начала выворачивать скомканные и разбросанные по дивану водолазку и колготки, – ничему научить не могу.

– Ладно тебе, все дети одинаковые. У меня вон какой медведь, а все то же: хожу за ним носки по всему дому подбираю, – где снял, там и бросил. Говорить бесполезно. Легче просто убрать.


– Вот смотрю я на Михаила, на кого он все-таки похож. Первое впечатление – Григорий. А присмотришься – черты лица все твои. Счастливая ты мать, Лелька. Это где такого сына найти, чтобы для матери так старался. Говорят, такими бывают только дочери. А вот вам, пожалуйста, исключение из правил.

– Да, исключение, это да. Вот только какой ценой! – Ольга тяжело вздохнула. – Скоро пятьдесят, и что? Семьи нет, детей тоже. Сердце у меня не на месте. Как я его на этом свете оставлю?

– А с Анютой у него что?

– Вот в том-то и дело! Что с Анютой, – Ольга нервно закурила сигарету. – Никак от этой Анюты отойти не можем. Развелись уже как десять лет. А все равно. Не дает она ему никаких новых отношений построить. Знаешь, прям следит за ним. Как только у него что налаживаться начинает, она тут как тут. И звонит, и на работу ездит, и у подъезда караулит. Он не выдерживает и в итоге все бросает, и к ней. И что? И опять повторяется эта сказка про белого бычка.

– Оль, а может, им опять сойтись?

– Нет, это уже просто – нет, – Оля тяжело вздохнула. – А потом, бежать-то он бежит, а тут начинаются у них разборки про старое. Не может он ей того ребенка простить. И почему она рожать не захотела, не пойму. А он еще и то, что обманула, не прощает. А она бы и рада теперь ребенка родить, да, видно, уже не может. Вот.

– Да ладно тебе, не может. Сейчас знаешь, как наука вперед ушла. Все, кто хочет, могут. Даже мы с тобой, если захотим.

Ольга рассмеялась.

– Мы точно не захотим. Нет, подруга, проблема, страшная проблема. Молодой здоровый богатый мужик, и один. И главное, он уже привык. Домой придет, я все приготовлю: и поесть, и чистое надеть. Ему уже семьи и не хочется. Надо ему, он пошел и встретился. Квартира есть своя, так он там не живет. Иногда появится вроде на горизонте какая-то, он загорится на время, а потом или Анька всполошится, или эта новая дурой окажется. Все! Опять ко мне вернулся. У тебя, говорит, мам, такие котлеты! Никто так больше готовить не умеет. Мне, конечно, приятно, но на самом-то деле это же беда. Сколько мне уже лет, Ядька?! Сколько еще я смогу эти котлеты готовить? А? Вопрос? Да уж не вопрос! Внуков охота. Времени уже в обрез остается. И главное, добро бы, по какой-то безумной любви женился. Нет же. Да ты же помнишь. Сама же я его с этой Анютой познакомила. Все мне в ней понравилось, даже то, что не москвичка. Думала, очень хорошо, что из Ростова, и город южный, мне вроде как близкий, и цепкая такая девчонка, работящая. Мне тогда все шептали, что она из-за прописки да из-за Гриши. Нет, не верила, жизнь сына все хотела устроить. Боялась, сам не разберется или приведет кого, кто мне не понравится. Ты же помнишь, какой он неповоротливый был, безынициативный! Вот тоже, куда лезла, почему мне больше всех надо было? А она в него мертвой хваткой вцепилась. Мне-то уже скоро все ясно стало. А тут Мишка наш вроде как влюбился. Ну и все. Короче, как всегда: хотим как лучше, получается как всегда.

– И не говори, да там, мне кажется со свадьбы уже все наперекосяк пошло. Парень в ЗАГСе к ней какой-то рвался, Мишке угрожал, – Ядвига вопросительно посмотрела на Ольгу.

– Вот-вот, позор один. Бывший ее из Ростова приволокся. Ну куда это годится? Чуть прямо все «как надо» не получилось. И драка могла отличная выйти, и невеста быстренько напилась. Настоящая русская свадьба. Григория чуть инфаркт не хватил. Он эту Анюту на дух после той свадьбы не переносил. После такого-то бурного начала. Ну к чему свой позор на люди выносить? Все же наши друзья были. Ты вспомни только! В «Украине» гуляли – сто человек. Уж не говоря о том, во сколько нам это представление обошлось. До сих пор мурашки по коже бегут, как ту свадьбу вспомню. Ядвига… Ну что поделаешь, если важно нам, что люди скажут. А уж люди языки почесали. Всем наша свадьба много радости доставила, а нам-то с Гришей – горе. Мы-то поняли, куда наш Мишка вляпался. Представляешь, собственному сыну как я подсуропила!

– Оль, ну ты ж не знала. Не специально ведь. Она же ваших соседей племянница, он и сам мог с ней познакомиться, по одной улице ходили. Не выдумывай. То, что он до сих пор от этой Ани отойти не может, это плохо. Да это уже характер. – Ядвига незаметно взглянула на Ольгу: не обидела ли? Но Ольга и сама отдавала себе отчет: характер у сына сильным не был. Он больше в отца, не в мать. Но при Грише-то всегда была она! И направляла, и положение спасала. И Аня-то откуда взялась? Увидела в ней Ольга свою сильную натуру, представила ее рядом с сыном. Подумала: это то, что нужно ее мальчику. А вышло вот как!

– Оль, да не переживай ты! В конце концов – молодой мужик, будем считать, что у него все еще впереди.

– Ой, не знаю, подруга. Сомневаюсь уже. И я тут еще на пути у него со своими вечными советами. Может, мне в сторону уже отойти пора? А, как ты думаешь? Как он только издательством руководит? С его-то мягким характером.

– И руководит отменно! Сама знаешь! Думаю, жизнь все расставит по своим местам. Ничего не нужно делать специально, все само образуется. Вот ты про внуков говоришь, а мне Юлю поднимать. И ведь хочешь не хочешь. Никто не спрашивает, мне это вообще-то надо или нет?

– Тебе, Ядвига, тяжело, я бы не справилась. Ладно, Миша прав, пойдем к морю. Ты знаешь, у нас тут дивная дорога вдоль побережья. Пойдем дышать соснами и морем. До твоего отеля идти минут сорок неторопливым шагом. Как, готова?

– Всегда готова! – И подруги, еще раз внимательно осмотрев друг друга, зашагали к калитке.

12.

19–00. Неземная любовь

ДОРОГА вдоль побережья была действительно очень живописна. С одной стороны плескалось море, с другой – высокие корабельные сосны покачивались в такт ветру. Жара начала спадать, солнце клонилось к закату, и прогулка в это время доставляла настоящее удовольствие. Оля повела Ядвигу красивой лесной тропкой. Вдоль моря навстречу ехали велосипедисты, постоянно нужно отходить в сторону, а здесь совсем тихо и спокойно. Гамаки в лесу поразили и воображение Ядвиги. Ну что за прелесть! Подруги шли неторопливо, наслаждаясь каждым мгновением, природой и обществом друг друга.

Смотреть на них было приятно. Да, идут две пожилые женщины. Но как идут?! Балерина в женщине, видимо, не умирает никогда. Ольга, конечно, полнее, грузнее, но все равно, подбородки у обеих гордо подняты вверх, стопы вывернуты при ходьбе наружу, спины прямые. На Ольге – белая юбка и футболка в матросском стиле, в бело-синюю полоску. На голове – кокетливая шляпка. Ядвига – в ярко-синем. На талии – тугой серый ремень, и майка заправлена в брюки. Разве можно дать им их возраст? Никогда.

– Мы с тобой, подруга, как будто в Довиле. Прошлым летом была, – Ядвига села на своего любимого конька – рассказать про красивую французскую жизнь для нее было большой радостью. Главное, чтобы кто-нибудь слушал. – У них там до сих пор, знаешь, какой дресс-код сложный. Утром и в обед все должны быть одеты в бело-сине-бежевой гамме. Представляешь? Ничего красного, зеленого там или оранжевого, например. Моветон! А к ужину – все в вечернем и в бриллиантах!

– Ну и что же у нас правильного? Уже восьмой час. Пора бриллианты надевать, а мы все с тобой как на завтраке. Ужас. Ты почему дома-то мне про это не рассказала, переоделись бы. И потом, как же ты по Довилю в своих булыжниках ходила?

– Оля, не в булыжниках, в украшениях ручной работы, эксклюзивных. Слышишь, слово какое красивое? Все французики мои были!

– Ядвига, почему не приехал Петр? Вы же вместе собирались, опять что-то не то?

– Оля, у нас все не то! Тяжело мне, ну сил нет. Я понимаю, ребенок не виноват, но я смотрю и вижу в ней ее мать. Ты понимаешь, одно лицо.

– Давай по порядку. Как себя в этой ситуации ведет Петр?

– Да как он себя ведет? Не знаю… Сбегает по большей части. Вот как сейчас. Потому что как только мы встречаемся, обязательно начинаем вспоминать, отношения выяснять. Да что тебе говорить, вот ты только что про Михаила рассказывала. Сравнение вроде бы странное. А тоже вроде сначала все мирно, а потом слово за слово – и понеслось.

– Боже мой, Ядвига, ты меня удивляешь. Что вам уже делить? Сколько лет всей этой истории.

– Лелька, Лелька, много этой истории лет. Только у меня эта история всегда с самого начала начинается, когда мы с Петром только познакомились. Обоим было по сорок пять, когда нас закрутило. Даже не предполагала, что чувства во мне такие остались. Просто был фейерверк, водопад – не знаю, с чем сравнить. И в этом угаре мы лет пять жили, да что там, больше. Цветы с курьером, кольцо под подушкой. Сказка, одно слово.

– Да уж, я помню. Тебя тогда не узнать было. Десять лет сразу сбросила. Да что там десять, больше, лет на тридцать выглядела. Про Петра мне сказать что-либо сложно. Он для меня всегда непонятен был: мужик в сорок пять лет, ни разу не женатый, – это все-таки настораживает. Почему это вдруг? А потом, все эти подарки, сюрпризы бесконечные. Слишком всего много. Ну, так не бывает. Да я тебе тогда все говорила. Какая-то вымученная, на мой взгляд, сказка была.

– Да, Оль, помню, ты меня в этом не поддерживала. И здесь уже ты мне всю правду говорила. Вас с Гришей в пример ставила. Только разве в таких делах кто кого слушает, примеры с кого-то берет? Мне казалось, то, что у вас – все это скучно, обыденно. Ну какая это любовь? Так, быт один. Прости меня, подруга, да я тебе и тогда все это говорила.

– Это уж точно. Не понимали мы тогда с тобой друг друга никак. Ни ты меня понять не хотела, ни я тебе в голову ничего вбить не могла. Да, Григорий совсем другой, характер у него более ровный, он меня мог целыми днями не замечать, все со своими героями книжными разговаривать, но это в основе было надежным, никакой игры. Да ты и сама знаешь, я жила по-другому. После смерти Гриши я все думала, действительно ли он вот так всю жизнь только меня одну любил, возможно ли это? И знаешь, поняла, что возможно. Я была у него одна. Но это, наверное, только потому, что у него были его книги, его герои и он частенько проживал их судьбы. Был участником тех романов. Я даже знала, когда это случалось. Когда он вдруг начинал смотреть сквозь меня. Но романы эти виртуальные заканчивались, и он возвращался ко мне. К своей Ассоли, которая его всегда верно ждала на берегу. И такая наша тихая гавань очень нравилась нам обоим. Нам было хорошо и уютно. А главное, надежно. Я знала, что он не предаст, и он во мне был уверен. А с Петром с самого начала было как-то непонятно, потому – страшно. И опять мне тебя от ошибки хотелось уберечь, и опять я со своими советами в твою жизнь лезла.

– Да, Оля, ты говорила, а я не верила. Считала, что все мне завидуют. Не могла понять, почему люди не верят в мою красивую любовь. Да, мы не молоды были оба. Но сколько же сил, сколько эмоций! Я в то время очень на тебя обиделась.

– Ха, обиделась! Мы же с тобой просто перестали общаться. Я уж, грешным делом, подумала: боишься, что ли, что увести могу? Год так точно не общались. Да и потом только так, от случая к случаю.

– Да, пока меня по голове не шарахнуло.

* * *

– Ядька? Вот это сюрприз! Проходи.

Оля подошла к подруге, расцеловала ее, как будто бы не было сложного периода в их жизни, когда почти не виделись, почти не общались.

Новая семейная жизнь Ядвиги развела их, отдалила друг от друга. Оля сначала обижалась, переживала. Но сейчас была искренне рада. Ядвига все-таки пришла. Оля нужна ей. Ядвига прижалась к подруге и стояла так какое-то недолгое время, потом немного отстранилась, так и не отпуская Олю. Видимо, она не ожидала такого теплого приема после столь долгого расставания и была тронута и растеряна.

– Да что с тобой?! На тебе лица нет, – Оля внимательно рассматривала подругу.

– Оля, он хочет от меня уйти.

– Подожди, не в коридоре. Гриша! – Ольга крикнула в дверь кабинета мужа. – Ко мне Ядвига пришла, мы будем в спальне. Тебе что-нибудь нужно?

Григорий выглянул в коридор. При виде него Ядвига поняла, как отдалилась от друзей, как давно их не видела. И ради чего все это было, зачем? Вот ведь живет семья, и живет счастливо, без надрыва, без итальянских страстей. Оля, как всегда, ухоженная, в необыкновенном домашнем платье. Судя по всему, Гриша из какой-то африканской страны привез. А Гриша, как всегда, без изысков. Костюм синий спортивный, с белыми лампасами. Двухдневная небритость, – не потому, что модно, просто, видимо, дня два не вставал из-за письменного стола.

– Ядвига?! Почему тебя совершенно не видно? Как твой муж, все на руках тебя носит? Эх, хорошо, что у нас жены балерины, их и на руки взять можно, не надорвешься.

Ядвига натянуто улыбнулась.

– Да зайди хоть на минуту ко мне! Не виделись сто лет. Ты же знаешь, я, когда пишу, надолго свою территорию не покидаю, а то из времени выйду.

– А так меня еще в это время вплетешь.

– А и вплету, если что интересное расскажешь.

Ядвига смотрела на друзей с благодарностью. У Григория в кабинете все, как и раньше. Огромный дубовый стол, заваленный бумагами и книгами, посредине – пишущая машинка. Шикарный кожаный диван, как у дедушки Ленина, с высокой спинкой. На нем смятая подушка и плед, видимо, и ночует порой здесь, чтобы не оставлять надолго своих героев, а то разбегутся. Вдоль стен бесконечные полки с книгами, от пола до потолка.

– Книги, книги, сколько у тебя их, Гриш?

– Никогда не считал!

– Так половину и не читал небось, смотри, все книги у тебя сувенирами заставлены, до них же не доберешься.

– Ох, Ядвига, опять сейчас воспитывать меня начнешь. Даже приятно, черт подери. Вот никто меня, кроме тебя, в этой жизни не воспитывает. Для всех я – писатель, ученый, заслуженный человек. Слова никто не скажет, только премии и грамоты. Тут приходит Ядвига и начинает: «Ах, тудыть твою растудыть». Нет, я обязательно про тебя что-нибудь такое напишу. Просто еще персонажа такого сварливого не попадалось. Представляешь, ты даже в книжках еще не описана. Невозможно про тебя в двух словах рассказать! Мне кажется, если я даже на своих полках приберусь, ты все равно найдешь, к чему придраться! – Григорий смотрел на Ядвигу с теплой улыбкой. Действительно, друзья соскучились друг без друга.

– За это я не переживаю, не приберешься ты никогда, поэтому мне всегда будет что тебе посоветовать. И потом, Гриш, ну, уберешь ты вот это безобразие. Так тебе на следующий год опять новых грамот и призов понавручают.

– Оль, нет, ты послушай, что тут говорит твоя подруга. Она называет безобразием премию Лондонской академии!

На зов вошла Ольга.

– Ядвига, я приготовила нам чай, пойдем. Гриш, тебе сюда принести?

– Оля, подожди, Ядвига же ничего не рассказала. Как ты, юная дива?

– Да все ничего, Гриш; вот, пришла с Лелькой посоветоваться.

– Стало быть, у вас женские секреты. Ядвиг, советоваться надо со мной, я ж писатель, инженер человеческих душ! Оля, ну что ты на меня так смотришь? – Григорий заметил многозначительный взгляд жены. – Ну и ладно, как хотите! Но если что, я завсегда рад красивым дамам дать практичный совет.

– Практичный совет, – Ольга покачала головой. – Ты какие книги пишешь? Исторические детективы, причем с криминальным уклоном. Слава богу, до этого у нас еще дело не дошло. Никого не убили, никто не потерялся. Ну ладно, не обижайся, сейчас мы с Ядвигой посекретничаем, а потом будем вместе пить чай еще раз. Заодно и свои мысли на тебе проверим. Ты нам все расскажешь, правильно мы напридумывали или нет. Договорились?

Ольга пригладила взъерошенные волосы Григория. Когда тот писал, не думал ни о чем. И вообще был не здесь. Как только услышал, что Ядвига пришла? Не иначе, главу закончил.


Подруги перешли в спальню. Белый дуб, прованский стиль. Все было просто и уютно. А главное, тут был еще и женский уголок, что-то типа будуара. Маленький журнальный столик, вольтеровское кресло и диванчик на двоих. Вся обстановка располагала к покою, задушевной беседе. Здесь не было давящих полок с книгами и тяжелыми наградами, бесконечных грамот в массивных рамах. Здесь была Олина территория. Причем абсолютно ее, даже был небольшой станок: каждодневные утренние разминки стали стилем жизни, без них невозможно.

– Ядя, садись в кресло. Что произошло? Боже, я тебя такой никогда не видела!

Ольга не лукавила. Они были вместе в разные периоды жизни: и радости совместные переживали и трудности. Но всегда Ядвига – собранная, всегда жизнерадостная, всегда находила выход из любой ситуации. Это Оля сразу начинала заливать всех слезами. Ядька была кремень. А сейчас Оля видела в ее глазах растерянность. Руки тряслись, она и сидеть не могла, потому что не могла сдержать внутреннюю дрожь.

– Спасибо, – Ядвига в кресло садиться на стала. – Оля, он уходит, говорит, что полюбил, что ничего не может с собой поделать.

– Что значит «полюбил»? Сколько вы прожили? Семь лет?

– Девять.

– Да подожди, куда он уйдет, мужику больше полтинника. Кому он нужен?

– Ему кто нужен? Ты понимаешь, ему нужен вечный праздник, ты же меня предупреждала, что весь этот фейерверк это уж очень напускное, уж очень. Но он этим живет. Он должен удивлять, а кто-то удивляться. Видимо, я удивляться перестала.

Постепенно Ядвига начала успокаиваться. Видимо, близость Оли, родной дом друзей, все это подействовало на нее умиротворяющим образом. Казалось, она сама пытается разобраться в этой ситуации. Оля видела, Ядвига силится побороть возникшую панику, стремится разложить все по полочкам и взглянуть на все со стороны. И потом примериться к этой новой ситуации, сравнить ее со старой. Понять, как ей жить дальше. К Ольге она пришла, наверное, даже не за советом, а просто проговорить то, что произошло, вслух. Видно было, что она никому еще про это не рассказывала. Ядвиге было сложно, голос немного дрожал. Но Оля почувствовала, как к подруге возвращалась былая твердость. Оля смотрела на подругу и удивлялась ее сильному характеру. Не дай бог, узнала бы она такое про Гришу. Не пережила бы. И уж точно залила бы сейчас весь пол слезами.

– Хорошо, Ядя, давай по порядку. Тебе это кажется или ты это знаешь?

– Я это знаю. Сначала заметила у него такой знакомый, но немного забытый блеск в глазах. Не ко мне обращенный. Потом мама моя. Ну ты же знаешь ее. «Ядвига, Петр мне не нравится, присмотрись!»

– Да уж, у Зои Борисовны взгляд – рентген!

– Вот именно, я стала присматриваться, ну и рассмотрела младшего научного сотрудника у него на кафедре. Ой, Лелька, где у тебя тут курить можно?

– Ты же бросила?! Ладно, пойдем на балкон.

На Москву опускались сумерки. Иевлевы жили на пятом этаже, и балкон выходил на небольшой московский дворик в районе метро «Аэропорт». Было достаточно тихо, хотя шум машин с Ленинградского проспекта все равно доносился. Москва, ничего не поделаешь. Ядвига, коренная москвичка, этого гула не слышала, а Ольгу он раздражал. Сколько лет уже в Москве, а москвичкой она так до конца и не стала. Все ее тянуло в родную Одессу, к морю, к родным до боли акациям. Огромная ветвистая береза, которая доставала до самого балкона, кусты акации заменить никак не могла. Более того, Ольга всегда боялась, что по этой самой роскошной березе могут забраться на балкон воры, и ночью боялась спать с открытой балконной дверью.

Ядвига затянулась.

– Я решила за него бороться. Оля, я его не отдам. Мне тоже в следующем году – пятьдесят пять, я без него ничто, ты понимаешь!

Оля смотрела на подругу. Да, все-таки начинается паника. Причем необоснованная. Ядвига всегда была очень самодостаточной и, главное, финансово независимой. Что же эти мужики могут сделать с женщиной? Просто так, одним словом, одним простым своим действием.

– Ну, давай разбираться, – Ольга поставила на балконе кресло, села в него. Благо, было тепло, а шорох березовой листвы располагал к задушевной беседе. – То, что ты решила за него бороться – это очень верно. Он же очнется когда-нибудь. За плечами у вас столько счастливых лет, совместных воспоминаний, переживаний. Мужики по этому рано или поздно начинают скучать. Только мне кажется, что сейчас ты в нем какие-то черты увидела, которые практически возненавидела. И к младшему персоналу эти знания отношения не имеют. Ты поняла, что многое он делает напоказ. И главное, это же может к нему опять вернуться. Через какое-то время нужен будет новый спектакль, с еще более молодыми персонажами. Тогда тебе будет во много раз тяжелее. Женщина чуть за пятьдесят, Ядвига, это замечательная женщина. Может, даже лучше, чем в сорок. Потому что она в себе еще очень уверена. Женщина в шестьдесят в себе не уверена совсем. И это уже будет удар под дых. Я имею в виду спектакль. Ты еще одно представление Петра сможешь выдержать, ты уверена?

– Леля, я ни в чем сейчас не уверена. Поэтому я пришла к тебе. Из твоих слов следует, что я должна сейчас обидеться и с ним порвать. Может быть, конечно, и такой выход из положения. И даже материально я выживу. В конце концов, у меня есть своя квартира, я преподаю, даже к конкурсам готовлю, да ты знаешь. С голоду то есть не умру. Но я буду раздавлена морально. Понимаешь? В пятьдесят пять лет остаться одной. Нет уж, лучше пусть Петр перебесится и, рано или поздно, вернется.

– А ты его сможешь простить? Вот эту его измену. Ядвига, мне кажется, ты еще до конца ничего не поняла. Ты же собственница страшная. Ты сможешь жить с этими мыслями? Ты как собираешься ему сейчас ультиматум поставить: «Если там все, я тебя прощаю и никогда вспоминать не буду?»

– Ни в коем случае. Установка мною ему дана следующая: «Иди и удостоверься, что я лучше».

Ольга всплеснула руками.

– И что?

– Сказал: «Спасибо за понимание». В субботу перевезет к ней вещи. Спросил, чистая ли голубая рубашка?

– Чистая?

– Нет, к субботе постираю.

– Ядька, ты железная леди. Выдержишь?

– Выдержу. Я приняла решение.

13.

20–00. По лунному календарю

– ПОНИМАЮ, Оля, что сама себе такую жизнь организовала. Сколько он ходил так туда-сюда? Лет семь, наверное. То у меня всю неделю, на выходные к ней идет, то, наоборот, все время с ней, а Новый год – семейный праздник, возвращается. Я думала, что смогу так жить. Оказалось, невозможно. Начала сама ему сцены устраивать, да поздно. Он уже меня в грош на ставил. Нельзя было себя до такого положения доводить, нельзя. Ты, Лелька, как всегда, тогда оказалась права. Помнишь тот раз, когда я к тебе чуть живая прибежала и на балконе курила?

– Помню, Ядя, все помню. Только советы давать легко. Я тогда твоим решением восхищалась. Думала, смогла бы так сама? Мудрости твоей поражалась.

– Нет, права оказалась ты. Нельзя было позволять втравлять себя в такую ситуацию. Нужно было отрезать сразу. Я ничего этим своим «мудрым» решением не добилась. Только измучилась вся. А он и дальше бы так ходил, – Ядвига усмехнулась, – если бы она ему Юльку не родила. Вот тогда он вернулся. Перепугался до смерти, на коленях ползал: «Прости, дурак, ничего мне не надо, седина в бороду, бес в ребро». Ой, да что там говорить. А я уже вся измочаленная была. Мне уже было все равно. Я ненавидела его, презирала себя. И тут – здрасте: «Понял, что любил только тебя, все остальное было ошибкой…»

Подруги дошли до небольшого сквера. Высокие пальмы, причудливые фикусы, яркие незнакомые цветы. Что за страна, что за климат! Палку, наверное, посадишь, и будет расти, а потом еще и зацветет буйным цветом.

Посредине бил небольшой фонтанчик, вокруг него располагались полукруглые мраморные скамейки с гнутыми спинками.

– Ядь, давай присядем, нога все-таки дает о себе знать.

– С удовольствием. Как ни крути, а семьдесят лет есть семьдесят. Обмануть можно других, но не себя. Сама-то точно знаешь, сколько тебе лет.

– И что же он, совсем с дочерью не общался?

– Ну, если ему верить, – чего делать, естественно, нельзя, – то совсем. А мое положение опять было сложным. С одной стороны, к тебе вернулся человек, ради которого ты была готова на все, ради которого всеми принципами своими поступилась. Да и любила я его, наверное. Или просто так силен был страх одной остаться. Не знаю. А с другой стороны, ну это же кошмар – ребенка бросать. Я, конечно, матерью не была, не знаю, но сердце при мысли о девочке в груди у меня переворачивалось. За ее мать, естественно, не переживала, даже где-то в глубине души позлорадствовала. А про девочку понимала: плохо это, а мой мужик – гад. И с этими мыслями надо было как-то жить. Куда-то их прятать. А они опять вылезали наружу и не давали мне спокойно жить! А он вдруг опять про праздники вспомнил. Но уже применительно ко мне. Только все было уже насквозь фальшиво, но он, видимо, без этого не может.

– Как же он воспринял появление Юли у вас дома?

– Истерика с ним случилась. Решение принимала я одна, и тут я была тверда. Опять кричал: «Уйду!» – «Значит, уходи, никто держать тебя больше не будет, сама справлюсь». Он, наверное, был к этому моему отпору не готов, остался с перепугу.

– А ты? Ты к такому повороту готова была?

Ядвига собиралась в театр. Последний штрих перед зеркалом. Без макияжа она не могла даже выйти вынести мусор. Давняя привычка: артистка всегда должна быть в форме. И прическа в порядке, и украшения к месту. Многое пришлось пережить, но это не повод опускаться, распускаться. Этого от Ядвиги не дождется никто и никогда. А сейчас это делалось и для ее учениц. И Ядвига знала – ее девчонки замечают, как она одета, они это обсуждают. Даже спорят иногда, подходят ли эти украшения к сегодняшнему наряду, или лучше было бы оставить те, в которых она была вчера.

– Нет, яшма сюда подошла бы лучше!

– Ты что, забыла про лунный календарь?! Ядвига Яновна без него ни в одну поездку не поедет! Ну как можно надеть яшму во второй лунный день?!

«Действительно, как? – думала Ядвига, стоя за дверью и слушая разговоры своих учениц. – Это надо же! Всего-то один раз им про этот календарь рассказала, а они, значит, уяснили. Ну и ладно, никому это еще не навредило». Но Ядвига действительно чувствовала себя в этих самоцветах более защищенной, тем более, если они соответствовали определенному лунному дню.

Интересные эти девчонки. Вредности хватает, но каждая знает, зачем она здесь, трудятся до седьмого пота, себя не жалеют. У Ядвиги все-таки было по-другому. Тоже мечтала стать балериной, жизни без балета не представляла. Но не было этого упрямства, упорства, злости такой, как у этих молодых.

Ядвига накрасила губы бледно-розовой помадой и начала натягивать на голову голубую мохеровую чалму. Получалось хорошо. Своим отражением в зеркале Ядвига осталась довольна. Эта шапка в виде чалмы удивительно шла Ядвиге, подчеркивала все достоинства ее лица и являлась как бы визитной карточкой. Форма шапки была одной и той же для зимы и весны уже давно. Менялись только цвета и материалы. Ядвига хорошо знала, что ей идет, чувство стиля у нее было идеальное. И даже с крупными украшениями, которые на ней были всегда, она не перебарщивала. Казалось, еще немного, и можно все испортить. Но Ядвига отлично чувствовала, где пролегает грань этого «немного», и вовремя останавливалась.

Телефонный звонок настиг ее практически в дверях.

– Здравствуйте, меня зовут Женя, я сестра Насти. Мне очень нужно с вами встретиться. Позвольте, я к вам приеду.

Этого еще не хватало. Ядвига растерялась.

– Я не понимаю, что мы с вами можем обсуждать. Думаю, наша встреча нецелесообразна, – как можно более спокойным голосом ответила она.

Но в душе Ядвига занервничала. Прошло два года с тех пор, как от этого странного и томительного романа ее мужа родилась девочка. Роман она пережила тяжело, рождение ребенка – еще хуже, тем более, что своих детей у них с Петром не было. Однако муж же вернулся к ней. Ядвига постаралась эту ситуацию для себя как-то оправдать. Получалось с трудом, но тут главным фактором выступало время.

Правду говорят, что со временем все из памяти стирается. Такие события до конца стереть невозможно никак, но действительно, чем дальше, тем становится легче. Ядвиге и вправду, хотя и чуть-чуть, и совсем недавно, но стало легче. И это при том, что муж снова был все время при ней и опять, похоже, считал себя искренне влюбленным. Ядвига ему верила; червь, конечно, изнутри точил, но не так уж остро, как было когда-то.

И вот этот звонок. Что нужно этим людям от Ядвиги? И почему они звонят ей? Если нужны деньги, почему они не обратились к Петру? Или он уже отказал? Сволочь он все-таки. Ядвига тяжело вздохнула, вторя своим мыслям.

– Нет-нет, приезжать не нужно. Давайте уж где-нибудь на нейтральной территории. А что, это так уж необходимо?

– Да, вы знаете, необходимо. Вы простите меня за настойчивость, только по телефону это все сложно, – интонации говорившей были скорее просительными и в голосе чувствовался крик о помощи. Ядвига поняла, что встретиться действительно придется.

– Давайте завтра, ну, например, в «Шоколаднице», на Октябрьской. Удобно?

– Удобно, только, – на том конце провода женщина замялась, – а можно сегодня? Просто на сегодня я с одной женщиной договорилась с ребенком посидеть, а завтра еще не знаю, получится ли. Если бы часов в семь встретиться? Я вас долго не задержу. Давайте в «Шоколаднице».

Ядвига почувствовала себя захваченной врасплох таким напором.

– Ну, хорошо, раз так надо, то давайте. Только сейчас уже шесть. Я могу немножко опоздать. Это ничего? Я в театр собиралась заехать, перед спектаклем на девочек посмотреть. Но я их предупрежу.

– Конечно! – на другом конце провода девушка вскрикнула одновременно радостно и облегченно. – Значит, до встречи, – и она повесила трубку.

Ядвига задумчиво смотрела на телефон. Что бы это все могло означать? Позвонить на службу Петру? Ну и какой от него прок? Нет, уж лучше сама. Все равно, в конце концов все возникающие вопросы решает она. Она поняла это не так давно. Раньше ей всегда казалось, что Петр – всему голова. То есть создалась такая семейная мифология. И она ее очень даже охотно сама поддерживала. Пока не пришло прозрение: делает-то все Ядвига, и думает она, и решения принимает. Петр только щеки раздувает да распоряжения дает. Нет, все-таки надо с кем-то посоветоваться. Не с Петром. С кем? С Олей.

– Оля, есть время? Я коротко.

– Только если коротко, убегаю в магазин, хватилась, хлеба нет к ужину. Ты же знаешь, Гриша без хлеба у нас не ест. Дитя войны.

– Вот и я тебе про дитя. Наше объявилось.

– Да ты что, Настя, что ли? Про Петра что-то узнала? Опять?

– Нет, все по-другому. Позвонила ее сестра, просит встретиться.

– Пойдешь?

– Вот прямо сейчас и иду. Говорит, что очень срочно.

– Ядька, хорошо, что позвонила. Иди и, главное, не волнуйся, держи себя в руках. Просто слушай.

– Как-то мне неспокойно, Оль.

– Не нервничай, ничего уже хуже того, что ты пережила, быть не может. Ну правда ведь?

– Да куда уж хуже!

– Ну вот видишь. Ты, главное, молчи, паузу держи. Пусть она сама говорит, а мы потом с тобой все обсудим.

– Хорошо, все, мне уже собираться пора.

– Позвони сразу, как придешь! – успела Ольга крикнуть в трубку.

14.

20–30. Взвешенное решение

МЕДЛЕННО садилось южное солнце, было уже не так жарко, с моря дул легкий ветерок. Подруги расположились на лавочке, и жизнь обеих словно проходила перед ними в ярких картинках. На соседней скамейке сидела влюбленная пара. Молодые люди молча смотрели в сторону моря. Со стороны было видно: им хорошо, им не надо признаний, и так все понятно, они вместе, и это главное. Не надо игры, не надо театра, не надо лишних слов. Чувства должны быть внутри.

– Нужно идти, Оль, а то Миша с Юлей приедут, а нас нет. Волноваться будут.

– А ты, ты за нее волнуешься?

– Конечно. Это сложное ощущение – воспитывать чужого ребенка. Даже не просто чужого. Ты же помнишь, были у меня мысли – девочку из детдома взять, когда окончательно стало ясно, что своих не будет. Но здесь-то совсем другое дело. Это же ЕЕ дочь. И то, что я столько лет гнала от себя, мысли всякие, теперь вот ежедневно передо мной живым напоминанием. Знаешь, как она меня стала мамой называть? Она сказала: «Тетя, я тебя буду называть мамой. Потому что у каждой девочки должна быть мама. Хоть какая-нибудь. Жалко, конечно, что мой папа на бабушке женился. Но это он от горя, когда узнал, что моя мама умерла. Он потом опомнится и опять женится на такой же красивой, как мама, и я ее буду мамой называть. Ну, а пока уж тебя буду. Ладно, тетя, ты не против?»

– Свят-свят! Но она же маленькая была?

– Да ей три года тогда было. Лелька моя, что мне пришлось пережить, никому не пожелаю! Да нет, прикипела я душой уже. Мысли дурацкие из головы гоню, главное, теперь у Бога жизни прошу. Ее же поднять надо. Юле семь, а мне – семьдесят! Вот где самая трудная задача. Я и сестре тогда про это говорила, а только выбора ни у кого в той ситуации не было.

Ядвига обвела глазами кафе. Из-за приглушенного света разглядеть что-то можно было с трудом. Приглядевшись внимательнее, стала различать небольшие компании и молодые парочки. Все были заняты собой, и никто не обращал внимания на вошедшую даму. В самом углу сидела молодая девушка, она единственная была одна за столиком и выжидательно смотрела на дверь. «Она», – подумала Ядвига и решительно направилась к столику.

При виде ее девушка встала.

– Спасибо, что пришли, я Женя. Садитесь, пожалуйста. Я заказала себе чай, а вы что будете?

– Пожалуй, то же.

Ядвига молчала, по совету подруги она выдерживала паузу. И потом, действительно, не она же пригласила Женю сюда. Она разглядывала девушку, а та все не решалась начать разговор. Молодая, лет двадцати пяти, видимо, Настина младшая сестра. Симпатичная? Можно так сказать. Только явно не в лучшем состоянии сейчас. Ядвига же была актрисой, хотя и балетной. Она всегда умела делать лицо и держать спину. Этого у нее было не отнять. Профессия обязывала. И она всегда удивлялась женщинам, которые так легко раскисали. По которым сразу можно было сказать – вот у этой что-то стряслось. Например, болезнь или просто плохое настроение, или что-то не ладится с мужем.

Последних Ядвига видела за версту, ей не нужно было даже ничего рассказывать. Сначала обращал на себя внимание потухший затравленный взгляд. А если муж был рядом, то и подавно, – все сразу становилось ясно. Достаточно взглянуть, как женщина провожает взглядом любой поворот головы мужа, как шарахается от любого телефонного звонка. Бедные вы, бедные, все-то я про вас знаю, сама проходила. Но только зачем это показывать всем? Зачем нужно, чтобы все знали?

Обычно, видя подобную ситуацию, Ядвига сразу подходила к женщине, даже если они были мало знакомы, и начинала ее отвлекать каким-нибудь пустячным разговором, рассказывать что-то смешное или, наоборот, помогала развернуть мысли к себе самой. Ну, например, спросив, где она купила вот эту заколку Не платье, а именно заколку. Потому что про платье легко можно вспомнить. И на это не переключишься. А вот о заколке нужно задуматься. И женщина начинала вспоминать. И на какое-то время забывала о своем горе, о том, что нужно быть в постоянном напряжении и пасти вот это свое сокровище. Главное, зачем, ради чего? Хотя… Это потом становишься умной. А на пике той самой ситуации…

Ядвига не знала, как она выглядела в свое время со стороны. На определенном жизненном этапе, наверняка, ее тоже было жалко. Но она очень старалась не раскисать. Держать себя в руках, вести себя ровно, приветливо, не уйти в махровую злобу. Ох, как это просто было сделать. Легче всего. А вот остаться с гордо поднятой головой и быть доброжелательной со всеми, – вот это тяжело. Почти невозможно. Но она пыталась.

Глядя на Женю, Ядвига поняла, что тут имеет место какая-то другая растерянность. Дело связано не с мужчиной. А то уж были мысли, может, эта разлучница у родной сестры мужика увела, и та пришла перенимать опыт? Вот они, плоды злости на людей, копившейся годами. А куда этой злости было деваться. Пережить такое! Не каждая может справиться.

– Настя очень больна. Диагноз страшный. По прогнозам врачей, ей остался месяц. Но это как максимум. В принципе, мы готовы к худшему каждую минуту.

Ядвига совсем не ожидала такого поворота, такого развития событий. Она сидела, оглушенная услышанным. Что же это творится такое? Она же молодая совсем. Ядвига не знала, как реагировать. Пока в голове билось только, что умирает молодой цветущий человек. И это страшно само по себе. Неправильно. Так не может быть.

– Мы делаем все возможное. Ну, скорее, делали, – Женя запнулась. – Теперь надежды уже нет. Никакой, – девушка опустила голову на стол и разрыдалась. – Вы простите меня. Все время приходится держать себя в руках. Я или с Юлей, или за сестрой нужно ухаживать. Помогать мне некому. Просто как в фильме каком-то. Но это все неважно. Важно сейчас уже одно – Юля. С вами встретиться меня попросила сестра, – Женя немного успокоилась, она вытерла слезы, голос зазвучал тверже. – Все, что случилось с Настей, она восприняла как кару. Хотя какая кара, я же при всем этом развитии событий присутствовала. Она поначалу и не предполагала, что Петр женат, он же уверял Настю, что давно с вами в разводе, просто живете под одной крышей, никак разъехаться не можете, – Женя вдруг поняла, что говорит что-то не то. – Ой, вы простите меня, я тут, наверное, сейчас не о том.

– Да нет, все то. – Конечно, фраза эта Ядвигу резанула, но известие о болезни Насти не дало на ней зациклиться. – Сама знаю, что заврался и запутался в то время мой муж окончательно. Да я, собственно, сама ему право выбора тогда дала. Потом пожалела. Не думала, правда, что он вот так меня обсуждать мог. Ну да ладно, я живу по принципу: старое не ворошить, виноватых не искать, пытаться всех прощать. Ведь все равно же Бог простит. А ему уж точно виднее.

– Спасибо, Ядвига Яновна, что понимаете меня. У меня, знаете, голова в последнее время совсем плохо работает, сплю по три часа в сутки. Хорошо вот няню нашла. Но по деньгам не очень все это тяну. Собственно, что я сказать хотела, – Женя потерла руками виски. – Да, Настя. Потом, конечно, все ей стало уже ясно. И что семья у вас, и говорил он только о вас. Она же у Петра фотографию вашу в книжке, которую он читал, нашла. То есть вроде как книжку читал, а на самом деле о вас думал. И вообще, все у них наперекосяк пошло, ну, а уж когда он про ребенка узнал, Настя решила, что лучше ей воспитывать девочку самой. Ни к чему были эти истерики ни ей, ни ребенку.

Официант давно уже принес чай, но к нему не притронулись ни та, ни другая. Женя мешала ложкой несуществующий сахар, Ядвига, не мигая, смотрела на Женю. Что же творится в этом мире, как жить, верить кому?

Она слушала и не знала, о чем сейчас думать, на чем концентрироваться: на фотографиях в книжке или на истерике. Руки у нее затряслись, комок подступил к горлу.

– Ядвига Яновна, Настя знает, что, вольно или невольно, она перед вами виновата. Петр ей рассказал, что и отпустили вы его, и никаких разборок никогда не устраивали. Я говорю путано, наверное, но поймите меня правильно. Настя знает, что осталось ей совсем немного. Она хотела сама сначала с вами встретиться, – Женя опять замолчала, голос прервался, – но она не может уже физически. Поэтому она попросила меня. Настя хочет, чтобы Юлю воспитывали вы. Она хочет, чтобы ее дочь выросла такой же сильной, принципиальной, чтобы была хорошим человеком.

Женя замолчала, молчала и Ядвига. Обе смотрели перед собой, и каждая думала о своем.

Женя – о том, что вот она и исполнила волю сестры, все сказала. И сейчас будет решаться их судьба. Конечно, она удочерит Юльку, если не будет выбора. Наверное, это не то, о чем мечталось, но делать нечего, родственников у них нет, и в память о Насте она это сделает. Только что она сможет ребенку дать? Сама из Калуги, работает учительницей, заработки не ахти какие. И не очень она готова стать мамой.

А готова ли Ядвига, совсем уже немолодая женщина, у которой никогда не было детей, воспитывать дочь девушки, которая когда-то увела у нее мужа? Готова ли простить, принять? Так хотела Настя. Их рассудит судьба.

Мысли Ядвиги не очень отличались от Жениных. Возраст, и потом, это же дочь той самой Насти. Справится ли, сумеет ли забыть, чей это ребенок? Но к этим раздумьям добавлялись еще и мысли о возможности, наконец, жить ради маленького человека, любить его, воспитывать.

Какую боль всегда причиняла ей мысль, что детей никогда не будет. Каждая беременная женщина на улице – как немой укор. Вечно чувствовать себя неполноценной и постоянно задавать себе вопрос: «Ну почему? За что?» И вот судьба дарит такой шанс. Правда, шанс-испытание. Как вынести это? Что делать?

Наконец, Ядвига прервала молчание:

– Вы знаете, сколько мне лет? Только не говорите, что я прекрасно выгляжу. Мне шестьдесят три года. Это не просто много. Это много даже для появления внучки. Я сейчас говорю не о себе, я говорю о девочке. Если что-то со мной случится, как ей пережить боль еще одной потери? Имеем ли мы право подвергать ее такому риску? Вы знаете, даже не хочу сейчас говорить банальное: «Мне надо подумать» или «Мне нужно посоветоваться с мужем». Ни с кем в этой жизни я уже давно не советуюсь. Все свои решения я принимаю сама. И твердо убеждена: то, что сердце почувствовало в самый первый момент, это и есть единственно правильное решение. Может, у других не так, а меня интуиция никогда не подводила. Иногда начинаешь решать, взвешивать, обдумывать. Нет, все не то. Если бы мне было на десять лет меньше, однозначно бы сказала «да». Хотя что я говорю?! Всей этой истории как раз почти десять лет и есть. Нет, не то, мудрость приходит с годами. Так что тут возраст мне в плюс, и база есть материальная, мне есть, чем поделиться в этой жизни. И еще – мне очень хочется это сделать. Я не даю вам ответа. Я прошу вас позвонить мне, когда… – Ядвига не могла найти правильного слова, – когда это случится.

Она поднялась и, не попрощавшись, быстро пошла к выходу. На столе осталась нетронутая чашка чая.


Женя позвонила через неделю. Ядвига выслушала ее молча. Соболезнований не высказывала, а просто спросила:

– Когда вы привезете девочку? И запишите, пожалуйста, документы, которые мне необходимы. Я уточнила, в свидетельстве о рождении мой муж записан как отец ребенка, так что особых проблем у нас не будет.

15.

21–00. Хорватский Довиль

ПОДРУГИ неторопливо дошли до отеля. Отель «Александр» был одним из лучших в Ровене. Большие номера, кондиционеры, разнообразные завтраки. Красивая зеленая территория с двумя бассейнами и теннисным кортом, крытая эстрадная площадка. Музыканты как раз разворачивали аппаратуру для вечернего концерта. Отдыхающие сменили шорты на открытые вечерние сарафаны и легкие брюки.

– За отель, Лелька, спасибо, шикарный. Даже не ожидала, что в Хорватии такой может быть.

– Ну, не Довиль, конечно, прости, но надеюсь, отдохнуть тебе все-таки удастся.

– Запомнила все-таки, – Ядвига шутливо хлопнула Ольгу по руке.

– А у меня учитель хороший! – Ольга с любовью смотрела на подругу.

Всего-то и были полдня вместе, а вся жизнь с самыми ее яркими моментами прошла перед ними. А сколько еще их ждет впереди? И вместе, и каждую в отдельности.

Навстречу им, задыхаясь от восторга, бежала Юля.

– Мама, мама, ты не представляешь, где мы были! Миша катал меня на корабле. На настоящем, с парусами. Он сказал, что будет брать меня на этот корабль часто. И Машу тоже. Мама, мы были на самом настоящем острове. Там песочек у моря белый-белый. А море прозрачное-прозрачное. А еще мы ели в кафе мороженое! Мамочка, ты же поедешь с нами, и тетя Оля? Тетя Оля, вы ведь поедете?

Подруги попытались что-то ответить, но Юля не давала им открыть рта.

– А еще звонил папа! Мама, ну куда ты дела свой телефон? Он испереживался. Хорошо, что ты дала ему телефон и тети Оли, и Миши. И никого он не мог найти. Ну что же вы за Маши-растеряши! Вот только Миша, он ничего никогда не теряет, потому что он настоящий капитан.

– Подожди-подожди, звонил папа. Действительно, а где мой телефон? Неужели в гостинице остался? – Ядвига пыталась найти что-то в своей стильной, но большой и потому неудобной сумке. – Но собственно, не суть. Миш, что сказал Петр?

– Сказал, что потерял вас. Звонил уже по аэропортам, потом вспомнил, что у него есть мой телефон. Пришлось ему объяснить, что: а) встретились две подруги; б) что обе они натуры артистические, и что-либо помнить им не пристало, за них это должны делать другие люди. Ну, например, мы с Юлей. Да, Чебурашка? Я надеюсь, ты хоть не будешь балериной?

– Я еще не решила, – Юля задумалась. – С одной стороны, конечно, хочется иметь такую красивую фигуру, как у мамы. Но с другой стороны, у тети Оли она совсем не красивая, зачем тогда так мучиться?

Миша и Ольга рассмеялись. Ольга совсем не обижалась на девчушку, до того та была забавная. Ядвига же вся пошла красными пятнами.

– Юля, ну я же говорила сколько раз. Не обязательно вываливать все, что приходит тебе в голову. Отсеивай, ты же уже большая девочка.

– Ядька! Перестань, я не обижаюсь, и потом Юля права, наши с тобой фигуры сравнивать уже невозможно. Но быть балериной – это прекрасно, Юлечка. Когда у тебя есть возможность танцевать столько, сколько ты хочешь, под чудесную музыку, с большим оркестром, на самых лучших сценах мира. И тебе будут дарить цветы, аплодисменты. Путь этот очень нелегкий, правда, к аплодисментам-то. Так что нужно серьезно подумать. Это ты права.

– Что Петр, Миша, я не поняла? – Ядвига не знала, по какому поводу больше нервничать.

– Петр сказал, что договорился на работе, разгреб дела, дал все указания и завтра прилетает. А то, говорит, это не дело, вы, понимаешь ли, тут на отдыхе, купаетесь, загораете, а он чувствует себя страшно одиноким. Никто за ним не ухаживает, даже повоспитывать некого.

Ольга краем глаза наблюдала за Ядвигой. Ее лицо оставалось непроницаемым. Но Ольга знала подругу – та оставалась спокойной в любой ситуации. Но по глубокому вздоху она поняла: Ядвига ждала мужа, надеялась, что он приедет, и сейчас она рада этому известию.

Почему так? Как непросто складывалась жизнь у Ядвиги с Петром, сколько пережила она из-за него и вроде бы все про него знала, и обида давнишняя не давала ей жить с ним мирно. А вот поди ж ты. Что это, любовь? Или уже ответственность, как за неблагополучного ребенка? Которого все равно не бросишь, и за него еще больнее, еще обиднее, и его жальче всех.

– Ну ладно, мы пойдем. Спасибо тебе, Миш, огромное спасибо. Смотри, наша Юля просто захлебывается от восторга. Созвонимся завтра. Устали и вы, и мы. Доброй вам ночи.

Друзья расцеловались, и Ядвига с Юлей направились в свой номер.


– Хорошо, что провели этот сегодняшний день вместе, завтра приедет Петр, и такого общения уже не получится.

Миша взял Ольгу под руку.

– Мама, а ведь ты его не любишь.

– Я про него просто много знаю, а зачем мне его любить? Пусть его Юлька любит, он ей все равно отец. А Ядвиге он муж. Поэтому я должна его уважать. Любить не должна, – Ольга замолчала.

– Устала?

– Есть немного, – она с улыбкой посмотрела на сына. Он понимал ее с полуслова. – Столько всего навалилось сегодня из моей прошлой жизни. Все нахлынуло, переплелось. Мне сегодня не уснуть.

– А давай-ка посидим в ресторанчике. Хочешь, я возьму тебе коньячку?! Такой дивный вечер. Тихий, уже прохладный. Море плещется. Луна. Посмотри, как хорошо. И ты немного успокоишься.


Все действительно было так. Оркестр начал играть тихую bossa nova. Как всегда очень быстро упала темная южная ночь. От этого луна казалась особенно яркой, светящейся. И вмиг стало свежо, даже прохладно.

Ядвига уложила спать Юлю и вышла на балкон.

Внизу, в ресторане, она увидела сидящих Ольгу и Михаила. Оба курили, разговаривали. На столике стояли два красивых бокала. Ольга с улыбкой смотрела на сына. Это была счастливая пара. Мать и сын, которым было на сегодняшний день очень хорошо.

Завтра начнется ее повседневная жизнь. С мужем, без которого она не могла, с дочерью, которая не могла без них. И все это надо соединять, направлять. А на это нужно много сил, нельзя раскисать, нельзя часто давать себе возможность окунаться в неприятные воспоминания, копаться в прошлом.


Сколько вспомнилось за сегодняшний день – целая жизнь. Сколько всего было – плохого и хорошего, сколько лет было вместе пройдено. И хорошо, что этот день вышел таким долгим и откровенным. Когда еще подобный случится? Наверное, уже никогда.

30.08.2008

Шаг навстречу

Цикл рассказов

Шаг навстречу

АЛЯ зажгла свечу и красиво разложила салфетки. Что еще? Вино в холодильнике, дыня нарезана. Немного сыра, и стол готов. В это время года в Испании особенно жарко, есть все равно не хочется. Как хорошо, что в номере есть большой балкон. Можно как бы находиться на море, не выходя из здания. Сказка да и только! Это будет настоящий романтический вечер. Вечер только для двоих. Для нее и Кости. Вовка спит без задних ног. Можно чувствовать себя совершенно свободно.

Две недели в Испании пролетели быстро. Время подвести итоги.


Сколько лет они уже женаты? Почти двенадцать. Люди, как правило, за столько лет сближаются, некоторые и вообще становятся одним целым. Как часто можно услышать, что муж и жена похожи друг на друга. У них же все наоборот. Как два полюса. «Он вон где, а я вон где», – подумала Аля.

Ее первая школьная любовь. Безответная. Она даже за него не боролась, понимала, не про нее. Самый красивый парень в классе. Высокий, разряд по плаванию. Да, звезд с неба не хватал, но ему и не надо было. Все девчонки его! Учителя, и те не могли устоять перед шармом и улыбкой Костика.

Алька, напротив, никогда не была красавицей. Худая, сутулая, да еще и в очках. Не хуже и не лучше других. Обычная. Костик, естественно, не обращал на нее внимания. В классе лидировала Люся, или Люси, как называли ее одноклассники на французский манер. Люси была недосягаемой. Одежда из «Березки», туфли на каблуках. Полная противоположность очень просто одетой Але. Альку мать воспитывала одна, не до нарядов. «Порядочной девушке это не нужно. Ты учись хорошо, остальное само приложится», – любила повторять мать.

Алька училась хорошо. Наверное, от злости. Понимая, что это вместо нарядов, или действительно вникала в то, что говорит мать. Остальное не прилагалось. Но с Алькой одноклассники дружили.

Контрольную решить – запросто. Подсказать у доски – пожалуйста. Из-за плохого зрения Аля всегда сидела на первой парте. И все уже привыкли. Вызывают к доске – смотрим на Алю. Она обладала гениальной артикуляцией. Все понятно по губам. Не одного Костика Аля выручала в сложных ситуациях. И за это в классе ее уважали. И Костя тоже.

– Может, тебе в чревовещатели после школы податься? Такой талант пропадает!

– Еще одно слово, и в следующий раз смотри на Люську. И отвечай по ее улыбкам. Глядишь, на трояк наотвечаешь.

– Алька, не обижайся. Разве чревовещатель слово обидное? Куклу тебе сделаем…Ладно, ладно. Проехали. На Люську смотреть, последние знания из головы выветрятся.

Костик Альку, конечно, уважал, но дружить не предлагал. То есть он считал, что дружба – вот она и есть. А Алька ждала совсем других отношений.

После школы пути ребят разошлись. Алька поступила в Политехнический. Люси выскочила замуж за соседа-бизнесмена. Уж за бизнесмена или за его белый «Мерседес», точно не понятно. Или бизнесмен женился на связях Люськиного папы? Но только через год после свадьбы бизнес молодых пошел в гору еще быстрее.

Костик же загремел в армию. В институт поступать не стал.

– А зачем? Все равно в водители пойду. Как батя. Нравится мне баранку крутить. Это мое. Не место украшает человека, а человек место.

– Кость, все-таки образование получить нужно.

– А есть у меня образование. Наша советская школа учит гармонично и капитально. Или ты, Алька, газеты не читаешь? Ну посмотри на наших предков. Закончили они техникумы и институты. И что? В нашем городе одна фабрика. Вот и корячатся с утра до ночи за копейки. Смотреть тошно. И тебе на что этот институт? Кем ты там будешь после своего Политехнического? Инженером или бухгалтером? Маму на пенсии сменишь?

– Я в Москве устроюсь, – упрямо стояла на своем Алька.

– Да кому ты там нужна! Разве что замуж выйдешь. Да только с твоим-то рвением к учебе. С утра институт, вечером курсы английского. Спишь-то когда? В электричке, что ли?

– Не твое дело! – с вызовом отвечала Аля. – Главное, видеть свою цель. Я в жизни всего добьюсь. Я это знаю.

Алька действительно добилась всего. Сегодня она работала в Москве, руководила отделом в крупной иностранной консалтинговой компании, в подчинении у нее трудились пятнадцать человек. Ее уважал президент компании, считался с ее мнением, частенько вызывал в свой кабинет посоветоваться, брал с собой на важные переговоры. Аля была потрясающе работоспособна и организованна. Уникальная память, натренированная за долгие годы учебы, служила ей верой и правдой. Вовремя напомнить, постоянно быть в курсе, подсказать неслышно.

Начинала обычным администратором. Ничего не требовала, просто работала. Много и плодотворно. Нужно остаться после работы? Нет вопроса. Помочь сделать проект соседнего отдела? А почему бы и нет?

И через какое-то время Алю заметили и начали выдвигать. Всегда собранная, стильно и аккуратно одетая, с приятной и деловой внешностью, Аля методично строила свою карьеру.

Ее начальники не задумывались, что каждый день она тяжело добирается на работу из близлежащего подмосковного городка. Сначала на автобусе до станции, потом на электричке. Полчаса на метро, пешком 15 минут. И всегда на работе самая первая, с разложенными по порядку документами и с хорошим настроением. Автомобиль купила через два года вот такой изматывающей гонки. Стало легче…

А в этом году, наконец, сбылась ее мечта. Аля заработала на квартиру в Москве. Да, не такую большую, о которой мечтала, зато район, который всегда нравился, – Измайлово. Дом сталинской постройки, рядом парк. Зелено, уютно, все, как она хотела. Пришлось взять кредит, влезть в долги. Но все это стоило того.

Аля шла по жизни уверенно вперед, в соответствии со своей программой. Уставая, недосыпая. Никто не знал, чего ей стоит каждодневная улыбка шефу в восемь утра у него в кабинете; с папкой, полной дельных предложений на ближайший период. Но цели поставлены, и они выполнялись.

Был ли Костя когда-нибудь целью? Нет. Он был просто мечтой. И недосягаемой. Ну, например, как слетать на Луну. Она понимала, что он никогда не станет ее. Хотя и в армию ему писала, и встречи ждала. Но сильно в эту мечту не верила, поэтому и не программировала. Как, например, обязательный иностранный язык, второе специальное образование и престижную работу. А получила в итоге и Костю.

После армии Костя сначала работал в такси, потом его пригласили пройти определенные курсы (парень он был видный, здоровый), и очень скоро он стал личным водителем.

У Али не было времени на новые знакомства, в этом Костя оказался прав. Даже полтора часа в электричке использовались по назначению. Или изучались рабочие документы, или просматривались модные журналы, чтобы идти в ногу со временем.

Костя занят был не меньше Альки. Что значит личный водитель? Работа не просто от зари и до зари. В любую минуту можешь быть вызван. Встретить в аэропорту, отвезти с банкета, да и просто помочь в домашних делах. Вечный генеральский ординарец. И при этом всегда начеку, внимательно смотреть по сторонам. Все ли у шефа в порядке? Ничего не угрожает со стороны?

С Алькой по старой дружбе пересекались по выходным. Сходить в киношку, просто посидеть в излюбленной еще со школьных лет «Блинной».

– Если ты сейчас не женишься на Але, ты, во-первых, не женишься никогда, а во-вторых, упустишь хорошую девчонку!

Костя отцу доверял и к советам его прислушивался. Городок небольшой, все и все друг про друга знают. И про Альку действительно ничего плохого не скажешь. Да и, честно говоря, московская учеба однокласснице пошла на пользу. Стройная, куда-то делась вечная сутулость, одета всегда со вкусом, прическа модная. Да и знает ее Костя сто лет. Друг верный, проверенный. Только рано. Зачем ему это все сейчас? Обуза, ответственность. Хотя умом уже понимал, такую, как Алька, не найти. И тянуло к ней. Выходных ждал целую неделю. С ней было интересно. Улыбчивая, легкая в общении. Настоящий друг. Или все же уже нечто больше?

Отец не отступал:

– Жена – это не на год, это на всю жизнь. Или, может, тебе нужна вертихвостка типа Люськи? Вон приехала уже из-за своих заграниц. А муж ее где? Что-то не видать. А Алька и не шляется нигде, и приветливая какая, и ладненькая. Смотри, локти кусать будешь, если упустишь.

Костя приглядывался. А собственно, почему и нет? И льстил Косте тот самый обожающий Алин взгляд, который не могли скрыть никакие очки. Да и со стороны на них посматривали. Пара была просто загляденье!

А Аля после школы действительно сильно изменилась. Само собой ничего не приходит, всего нужно добиваться. Девушка работала над своей внешностью кропотливо, искала свой стиль, долго примеряла мысленно, что ей пойдет, что нет. Хорошо изучила свои недостатки, определила оптимальную длину юбки. Поняла, что брюки ей можно носить только определенных моделей. Покрасила волосы, сделала модную стрижку с большой челкой, чтобы отвлечь взгляд от очков. Да и на очки от дизайнера разорилась. Мать долго ахала и охала, узнав цену. Но в этом вопросе всегда очень скромная в покупках Аля стояла насмерть. Очки – это лицо. На этом мы экономить не будем.

Ребята поженились, когда обоим исполнилось по двадцать пять. Аля к тому времени закончила институт. Сразу получила два диплома и третий как переводчик с английского языка. Костя уже работал водителям у Ковалева.

Аля была счастлива. Первая ступенька преодолена. Да даже еще с большим успехом, чем она ожидала. Есть профессия, есть еще и знания консалтинга. А за этим будущее, она это точно знала. И она сильно повысила свое знание английского. Перед ней открывались хорошие перспективы. И ничего, что нет блата. Она знала точно, в какой компании хотела работать. И она убедит руководство фирмы, что ее обязательно нужно взять на работу. На сегодняшний день она согласна на любую должность, на любую зарплату. Аля сумеет доказать свою необходимость, свою незаменимость.

Но главное все-таки Костик. То, о чем даже не мечтала, но втайне надеялась. И вот тебе, пожалуйста. Рядом человек, которого она любит, именно с ним хотелось связать жизнь. А это значит – путь выбран верный. И не страшно, что на дорогу до работы тратит больше двух часов в один конец, и недосыпает, и времени нет ни на что. У нее теперь есть опора. Она видела, с каким уважением стал относиться к ней Костик после возвращения из армии. Любовь? Ну конечно, любовь тоже. Но это его восхищенное: «Ты вооще!!!» – тоже важно и тоже придавало ей дополнительных сил.


И вот уже вместе двенадцать лет. Вовке восемь. Что изменилось за эти годы? Аля стала настоящей бизнес-леди, как сейчас принято говорить. Собственные проекты, командировки, руководство отделом. Все это ее изменило.

Наконец-то выплатила кредит за автомобиль, получила ипотеку на квартиру. И вот уже полгода, как ей не надо вставать в пять утра, она перебралась в свое любимое Измайлово, о котором так мечтала. Перебралась, правда, с Вовкой и с мамой. Костя остался работать в родном городке. И соответственно, там жить. Муж приезжал только по выходным. Ждала ли его Алька? Очень. Вот только разговоров не получалось. Как правило, сценарий оставался без изменений.

– А ты и Ковалеву квартиру в Измайлово купи, раз все вопросы решить можешь! Умная, да?! – Костя говорил с вызовом. – Или, может, мне вообще работу бросить? А что, ты же у нас теперь семью содержишь! Это кому ты вчера по телефону пела? Татьяне?

– Костя, ну зачем ты так, – Аля заливалась краской. – Но я действительно получаю больше тебя.

– Не настолько, чтобы кричать об этом на каждом углу, – отрезал муж.

Аля пыталась взять себя в руки, разговор заворачивал не в ту сторону.

– Эту тему мы обсуждали сто раз, учиться ты не хочешь. Тебе это неинтересно.

– Представь себе. Люди работают не только механическими игрушками в виде человечков в розовых рубашечках и сереньких костюмчиках. Вся жизнь – протокол. В руках папочка, на лице улыбочка, машинка «Рено» от компании, пока работает. Не хочу! – Костя разводил руками. – Я занимаюсь делом, которое люблю. И сам себя за это уважаю! И хочу, чтобы сын мой не стал этим роботом, а тоже выбрал себе дело по душе.

– Как ты? – уточняла Аля.

– Я не вижу ничего дурного в профессии водителя. Если хочешь, то и как я! – с вызовом отвечал Костя.

– Наверное, именно эта перспектива нам и грозит. Во всяком случае, учиться он уже не хочет, как его отец! – Аля не могла сдержаться.

В последнее время такие разговоры происходили между ними все чаще. Мама, прошмыгнув в кухню, плотно прикрывала за собой дверь. Вовка с шумом возил по полу машинки, громко бибикая. Родные переживали, видели, что не клеится. А Костя с Алей все спорили, все доказывали что-то друг другу, все так же находясь на противоположных полюсах и поэтому ничего не слыша и не понимая друг друга.

– Аля, так нельзя, – пыталась потихоньку увещевать мама.

– Мама, не начинай, думаешь, мне легко?!

– Ничего я не думаю. Но он твой муж. И у вас сын.

– Это банальные истины!

– А то, что он каждую пятницу с букетом приезжает, тоже банальные истины? Добросаешься! Ты ж сколько слез из-за него в школе пролила? Забыла? Лучше него не было! А сейчас чего? Хороший ведь парень.

Аля начинала что-нибудь громко передвигать в комнате, мама со вздохом опять закрывалась на кухне.

Сильный порыв ветра задул свечу. Аля чиркнула спичкой.

– Костя, я жду тебя! – крикнула она в раскрытую балконную дверь. – Где ты?

– Уже иду!

«Взял электронную игрушку сына и проходит очередной этап гонок. Мог бы и книгу прочитать», – Аля попыталась подумать об этом без привычного раздражения.


В Толо они приехали вместе впервые за долгие годы. Давно уже вошло в привычку – Алька ездит отдыхать на море с Вовкой, а Костя берет недельку на работе порыбачить с отцом. А собственно, почему? Почему всегда отдельно? И в жизни отдельно, и в отпуске. И Вовка стал задавать вопросы:

– Не поеду на море! С папой хочу, с дедом. Они вон каких рыбин в прошлый раз наловили. А мы с тобой – ничего! Дед говорит: «Зазря ездили. Холостая ходка!» Обещаешь, что поймаем акулу, поеду с тобой на море!

Нет, нужно что-то менять. Мама права. Или хотя бы попытаться.

Как давно Аля стала думать о муже с неприкрытым раздражением? Все Костя делал не так. Раздражало в нем буквально все. И то, как говорит, и как ходит, и как громко смеется, и как ест. Раньше же ей все в Косте нравилось. Что изменилось? Он что, раньше ел по-другому? Да нет, так же.

Только вот она стала другой. Аля так тянулась, чтобы вырваться из маленького городка, из этой провинциальной жизни. Ей так хотелось занять в этой жизни достойное место. И вот Аля практически всего достигла. Только вот семья-то осталась там, в ее прошлой жизни.

Она уже здесь, в своем будущем, которое сама себе когда-то нарисовала и наконец построила. А семья, так получается, сильно от нее отстала.

Как она не заметила, что росла одна? И вот выросла. А рост мужа остановился еще тогда, в их далекой юности. Она была так занята, и столько нужно было всего выучить, освоить, что не заметила, что все это интересно только ей одной.

Но она же любит мужа! Или все-таки уже «любила»? Нет, мама права, нельзя вычеркивать из жизни тех, кто нам дорог. Это нечестно.


Греческий курорт она выбирала особенно тщательно. Але нужно было разобраться в себе, в Косте, в их отношениях. Можно ли что-то спасти? И нужно ли? Или они уже разошлись настолько далеко, что это невозможно?

Аля попытается вернуть то, что растеряла по дороге к своей мечте. Даже в далекой юности, когда она радовалась первым своим победам, Костя стал самой желанной победой, самой главной. Нельзя сейчас все разрушить.

Да, она не может его до себя дотянуть. Он сопротивляется, не хочет. Мужской эгоизм, привычка или просто упорное нежелание.

Значит, нужно самой спуститься немножко вниз. Не для того, чтобы там остаться, а чтобы взяться за руки и пойти по лестнице наверх вместе.

Убрать глухое раздражение, не видеть этих дурацких игрушек. Съездили же они вместе в Мистрас. Костя вел автомобиль уверенно, по интуиции выезжая на нужные им улицы.

– Пап, ты даже в карту не смотришь! – восхищался Вовка.

– А вчера вечером зачем мы с тобой маршрут разрабатывали? – снисходительно улыбался Костя, не отрывая взгляда от дороги.

– И ты все-все запомнил? Ну, ты даешь, – Вовка со вздохом качал головой.

Аля как можно доходчивее рассказывала и про Спарту, и про царя Константина.

– Мам, ну откуда ты все знаешь? Или приврала?

Всем было весело и хорошо вместе.

Что делать, когда уходит любовь? Воспользоваться советами Салмана Рушди? И попытаться полюбить человека по частям, как делала героиня его книги «Дети полуночи»?

– Сегодня я должна полюбить мочку его левого уха. Потрачу на это целый день. Завтра ноздри носа. И так в течение года… Ерунда, полная ерунда.

Аля любила мужа за рулем машины. Уверенный, все такой же красивый. Да, здесь он на своем месте. Она смотрела на него сбоку и любовалась, и вновь влюблялась в него.

Да, играет в компьютерные игры, да, не смотрит финансовые новости и не читает журналы по бизнесу. Но смогла бы она продвинуться по службе, если бы не он? Кто сидел с Вовкой, когда тот болел? Кто поджидал ее с готовым ужином и закупал на рынке все продукты?

Давно уже Алька избавлена от этих забот. Даже сейчас, когда они живут отдельно и Костя приезжает на выходные, он привозит полные сумки, забивает холодильник, не забывает и про горький шоколад, который так любит Алька. И, права мама, никогда не приезжает без цветов для нее, Альки.

А вот разговоров в эти их редкие встречи не получалось. Таких, какие придумывала себе Алька. Костя сразу утыкался в телевизор, она начинала раздражаться.

– И так видимся два дня в неделю, может, все-таки пообщаемся?

– Так мы общаемся. Только что с Вовкой обсудили, что в школе произошло. И я тебе рассказал, как жена Ковалева напилась, я ее с трудом до квартиры довел.

Да, действительно, вроде рассказал. Только все не то. Да, про жену Ковалева. А про что она хотела услышать? Как он в Третьяковскую галерею сходил, с коротким отчетом по Врубелю? Да нет, не пойдет Костя в Третьяковку! Как-то предлагала.

– Так я там был! Что ботинки зря бить?

– Когда? – раздражалась Аля.

– Когда, когда? Ну ты, мать, даешь! С тобой же и был!

– Это в пятом классе, что ли?

– А искусство, Алечка, оно не преходящее. Можно и в десять лет посмотреть, можно и в тридцать. А из детства оно как-то лучше запоминается. Слышала, когда человек на смертном одре лежит? Он не вспомнит, что случилось вчера. Он вспомнит картинки из детства. Так что все, что мы делаем сейчас, уже, наверное, и зря. Одно только напряжение, – и Костя с чувством выполненного долга ложился с пультом на диван.


Нет. Алька не хотела обратно, не хотела в пятый класс. Но сейчас, когда провели неделю вместе, когда она посидела на пассажирском сидении рядом с мужем, ей пришла в голову мысль: «А кто сказал, что она со своим карьерным ростом стала лучше, а Костя хуже?» Вон, такой же добряк, и с чувством юмора все в порядке. Вовку любит до безумия. Да, книжки с ним не читает, по музеям не ходит. Зато в футбол гоняет, на турнике подтягивается.

Где та самая шкала ценностей? Вот эти люди хорошие, потому что на престижной работе служат. А эти не очень.

Аля присматривалась к мужчинам в своей фирме. Был момент, когда даже подумывала о замене. И коллеги пытались приударить за ней на нечастых вечеринках.

Костя на «корпоративы» с ней не ходил.

– Не, кто я там среди твоих? И галстук ни за что не надену, хоть стреляй, – постоянно отшучивался Костя. Не ревновал ее, был в жене уверен.

– Кость, ну при чем тут галстук? Должен же меня кто-нибудь сопровождать?!

– Я тебя посопровождаю! Привезу, отвезу. Хочешь, в машине посижу, подожду. Всего-то пару часов. Не, давай сама.

И Алька давала «сама». Но во время всех этих напыщенных праздников ей было неуютно и хотелось скорей в машину, к Косте. А увидев Костю, опять начинала нервничать и искать повод, чтобы к нему придраться.


В этот отпуск Аля хотела посмотреть на мужа со стороны. Побыть втроем. И решить, наконец, что ей самой нужно. Что важно? Галстук или муж. Вот такой, какой он есть. Немножко расхлябанный, не очень образованный. Но добрый, любящий, настоящий. Ее муж.

Она сидела на плетеном стуле и задумчиво вглядывалась в лунную дорожку на черном море. Внизу шумел прибой, издалека доносились протяжные звуки сиртаки.

Кто-то должен сделать шаг навстречу. И его сделает она, Аля. Она это поняла здесь, на полуострове Пелопоннес. И пусть для этого придется немножечко спуститься по лестнице. На одну маленькую ступенечку. А может, на ней и остаться. Но она сохранит свою семью. Она попробует.

23 июля 2009

Все дело в имени

– НЕТ, НУ ПОЧЕМУ у меня такое некрасивое имя – Лена? Наташ, вот ты меня так зачем назвала? – я долгое время мучила свою старшую сестру этим вопросом. Из семейных хроник было известно, что решение назвать меня именем Лена родилось именно в ее голове.

– И как же тебя надо было назвать?

– Ну, хотя бы Катарина. Нет, ты только представь – Катарина Царская. Звучит?

– Нет.

– А по мне, так очень даже звучит!

Любовь к звучным именам я пронесла через всю жизнь. И каждый раз с особым вниманием всматривалась в женщин с подобными именами. Всегда мне казалось, что за именем скрывается история какой-то более совершенной, удачливой жизни.

Какие они, эти женщины, которым судьба преподнесла подарок в виде необычного имени?


Изольда… Нора… Донателла…

Изольда

Гостиница оказалась очень своеобразной. Входишь вроде бы в маленькую избушку, а потом понимаешь, что и не избушка это вовсе, а огромный ресторан с большим количеством залов. Все помещения оформлены в охотничьем стиле, но в каждой комнате – особое своеобразие. Где-то развешаны охотничьи трофеи, где-то – старинное оружие. И в каждой комнате на стенах – картины, и опять один зал отличается от другого. В одном представлены портреты только рыбаков и охотников, в другом они уже более парадные, и изображены на них князья всякие, герцоги. Следующее помещение поражает обилием развешанных на стенах натюрмортов, причем обязательно с убитой дичью или рыбой. И повсюду – старинная мебель, натуральный дуб, ковры ручной работы.

– Ну а спать у вас тут где?

– Спать у нас тут через дорогу, здесь у нас только ресторан.

– А красота-то какая!

– Отель охотничий и ресторан для охотников. Хотя он в округе очень знаменит. Блюда национальные – баварские, и шеф-повар известен на всю округу. У нас тут и свадьбы справляют, и юбилеи. Фрау этим не интересуется?

– Нет, не интересуется, – мне стало смешно, – свадьбы мои уже, я надеюсь, позади, а юбилеи будем дома праздновать. Так что с удовольствием у вас переночуем, ну и, естественно, попробуем вашу кухню. Столик резервировать на вечер не надо, мы же гости отеля?

– У нас как раз надо. Не смотрите, что ресторан большой. Сегодня суббота. Большой зал снят под банкет, и в гостинице постояльцев много, так что давайте я все-таки столик вам зарезервирую. Семь часов – нормально?

– Идеально.

– Тогда до вечера.

Гостиница эта попалась нам по пути совершенно случайно. Мы с мужем ехали на машине в Штутгарт живописной лесной дорогой. Хотели переночевать в городе и на следующий день улететь в Будапешт. О ночлеге заранее не побеспокоились в надежде, что проблем с этим не будет. Небольшой придорожный отель пришелся очень кстати. Решили не испытывать судьбу и не искать гостиницу в Штутгарте, а снять номер прямо здесь. Тем более, что всего-то на одну ночь. И вот были вознаграждены таким чудом.

Быстро распаковав вещи, мы пошли пройтись и заодно нагулять аппетит. Порции в Германии огромные, съесть их полностью практически невозможно. Но и оставлять в тарелке жалко, уж больно вкусно. Я, правда, приспособилась: беру одну порцию на двоих. У немцев это сомнений и вопросов не вызывает. Они понимают – это не от жадности. Хуже будет, если я закажу, а до конца не съем. Вот это действительно не приветствуется. Немецкая бережливость, ничего не скажешь.

К семи идем в ресторан, он еще не заполнен. Как правило, к вечернему ужину немцы собираются часам к восьми. Но оживленность в ресторане уже чувствуется.

Нам достается столик в уютном маленьком зале, увешанном старинными портретами. Ну как тут блюда в меню выбирать?! Мы с мужем не можем оторвать глаз от лиц на стенах. Такое впечатление, что на какое-то мгновение мы оказались в начале прошлого столетия. Со стен на нас задумчиво и грустно смотрели городские и деревенские жители. Морщинистые лица, добрые глаза, шляпы с перышками. А вот на картине семейная пара, очень преклонного возраста, сидят, взявшись за руки, и с грустью смотрят на художника. Теперь уже на нас, словно говоря: «Жизнь прожита, она была длинная и разная и вот уже подходит к концу. Почему? Почему так быстро? Кто из нас уйдет первым? Как остаться в одиночестве?» Никуда не торопясь, мы рассматривали эти удивительно живые картины и даже не заметили, что подле нас уже давно стоит официант.

– Может, все-таки сделаете заказ? А потом рассматривайте наших постоянных жильцов себе на здоровье, – с улыбкой произнес он.

– Действительно, оторваться невозможно. Музей просто. А эффект присутствия точно существует. Они у вас тут, часом, но ночам не бродят? Уж больно живо смотрятся, – муж, хитро подмигнув официанту, попытался нагнать на меня страху.

Тот тут же включился в игру.

– Да-да, это так, работаю тут давно, а сам привыкнуть не могу. Вхожу в этот зал, и он никогда не бывает пустым, здесь словно всегда полно народу, – он кивает на стены, – даже не по себе как-то. А насчет ужина давайте я вам посоветую, не против?

– Будем благодарны.

– У нас прекрасный тыквенный суп, потом возьмите ягненка с нежным картофельным пюре, разочарованы не будете. Про десерт поговорим позднее. Идет?

– Хорошо.

– Воду, вино?

– Да-да, воду и вино красное сухое, давайте тоже на ваш вкус, – муж захлопнул меню – сегодня оно нам не пригодилось. Всегда лучше положиться на вкус знающего человека.

Официант уходит, мы остаемся в окружении незнакомых нам пожилых людей на картинах.

– Лена, а официант ведь прав: они действительно живые, эти люди на полотнах.

– Ну ладно, не пугай меня. Это все освещение такое приглушенное, мебель старая, дубовая. Надо же, как сохранен стиль. Но все-таки хорошо, что нас в этот зал посадили. Пусть уж лучше эти старички на нас смотрят. Все лучше, чем убитые животные.

Ужин был отменный: все свежайшее, мясо мягкое, суп ароматный. Вино дополнило баранину как нельзя лучше.

Во время перемены блюд прочитали рекламный листочек об этом отеле-ресторане. Буклет был красочно оформлен фотографиями, сделанными в разные времена года. Ресторан на фоне сменяющихся сезонов. И главное, все правда. Обычно как бывает – на картинке все и всегда лучше. Потом в какое-нибудь место после такой рекламы приезжаешь: вроде и то, и совсем даже не то. А здесь – все то.

И на каждом листе рекламы заголовок – «В нашем отеле-ресторане вас от души приветствует Изольда Грюнефельд».

– Ничего себе тетя! Сколько добра! Посмотреть бы на нее. Причем, вот ведь интересно, всегда пишется: «Вас приветствует семья такая-то». И фотография семьи прилагается. Включая собак и младенцев. А здесь, значит, она единственная владелица. И фотографии нет. Старушка, может.

– Да-да, вот как с той картины, – после выпитого вина настроение у нас приподнятое, привидений с картин уже не боимся.

И на десерт мы все же отважились и, тяжело передвигаясь после всего съеденного, подались в сторону нашей гостиницы.

– Думаю, нужно немного пройтись, иначе просто не уснуть, – муж взял меня под руку и увлек в сторону парка.

– Да, десерт, наверное, все-таки был лишним, – согласилась я.

Мы гуляли по освещенным парковым дорожкам. По дороге никого не встретили, хотя ветки и предательски трещали по сторонам, и я испуганно вздрагивала, внимательно вглядываясь в темноту. Пытаясь отвлечься, я все думала про ресторан-музей и богатую Изольду. Интересно все-таки, какая она.

Я знала в своей жизни одну женщину с именем Изольда. Естественно, если не считать бессмертного произведения «Тристан и Изольда». Изольда из жизни была совсем не похожа на свою тезку из книжки. Довольно крупная, высокая, с необыкновенно красивым лицом и очень организованная.

Изольда (по отчеству – Павловна) готовила меня к поступлению в институт, занималась со мной географией. У нее определенно был педагогический талант. Она так заинтересовала меня добычей каменного угля и медной руды, так хорошо вбила мне в голову, почему заводы по этой самой добыче находятся именно в том, а не в другом месте, что в итоге эту, самую, как мне казалось, нудную тему из географии я сдала при поступлении в институт на пятерку.

Московская Изольда жила вместе с мужем и взрослой дочерью в комнате коммунальной квартиры. Здесь, в этой комнате, и проходили наши занятия географией. В первый же день я попыталась удивиться: как же тут могут жить три взрослых человека? Изольда снисходительно улыбнулась в ответ:

– Прекрасно!

И провела для меня экскурсию по периметру своего жилища. Двадцатиметровая комната была вытянута в длину и в народе называлась «трамваем». По одной стене друг за другом стояли холодильник, подпиравший входную дверь, и круглый обеденный стол, накрытый кружевной белой скатертью. В центре стола возвышалась затейливая китайская вазочка с веточкой вербы.

– Это у нас кухня-столовая, – с достоинством объясняла Изольда.

Далее шла небольшая китайская ширма, состоявшая из двух половинок. На одной яркими сочными красками был запечатлен дракон с удивительно доброй мордой, на другой – экзотическое дерево. Прямо за ширмой примостились кровать дочери и тумбочка.

– Зона Любаши. Все, что нужно для жизни девушки!

Да уж, я даже позавидовала, как-то сразу забыв, что занимаю в нашей трехкомнатной квартире отдельную комнату. У меня не было такой ширмы, такой красивой, практически кукольной тумбочки.

Тумбочка упиралась в огромное трехстворчатое окно. И вдоль другой стены, напротив, начиналась обстановка как бы другой комнаты. Прямо у окна стоял большой старинный комод. Над ним – зеркало. На комоде аккуратно размещались красивые шкатулки и фотографии в резных деревянных рамках.

– Нравятся фотографии? Старинные. Это мои родители, – гордо продолжала экскурсию Изольда, – а это – старший брат, он в Ленинграде живет.

Следом располагался платяной шкаф, стоящий не вдоль стены, а поперек, отгораживая роскошную родительскую кровать с медными набалдашниками от чужих взоров. Дальше высился дубовый буфет, аккурат напротив круглого стола. Сквозь стеклянные дверцы была видна фарфоровая посуда.

– Ну согласись, очень уютно, у каждого свой угол, никто никому не мешает. И совсем даже не тесно. Или ты считаешь по-другому?

Я тоже так считала, у Изольды действительно было уютно. Вещей ровно столько, сколько необходимо, никакой захламленности, у каждого свой уголок.

Я любила приходить в эту комнату. Несмотря на то, что это была коммуналка, там не было унылой бедности, не было чувства неловкости от тесноты. Даже наоборот: сидя за круглым столом с тяжелой скатертью, я видела свое отражение в буфете и всегда думала, вот почему у моих родителей нет такой красивой старинной мебели. И чем диван и «стенка» лучше? И вот же: люди живут все вместе в одной комнате, а спят на кроватях. А у нас – трехкомнатная квартира, и приходится каждый вечер раскладывать диваны и стелить себе постель. То есть Изольда так разумно организовала пространство и обставила свою комнату, что у меня порой возникало даже чувство зависти к живущим здесь.

И вот, через много лет, встретилась мне другая Изольда, владелица отеля, ресторана и всего этого антиквариата. Может, эти люди на портретах – это тоже сплошь родственники, кумовья с зятьями? Из соседних городов.

Утром, придя завтракать в ресторан, я все оглядывалась по сторонам. Через час уезжать, а мы так и не познакомились с хозяйкой. При дневном свете уже не было этого эффекта присутствия духов старины. Картины и картины, статуи и статуи.

Уже когда мы допивали кофе, из коридора послышался страшный крик. Немолодой, судя по голосу, мужчина ругал свою непутевую жену:

– Ты глупая баба! Куда ты смотрела! Ничего не можешь сделать, тебе ничего нельзя доверить! Это черт знает что!

И дальше в таком же роде. В ресторане завтракали еще пять-шесть человек. Все сделали вид, что их это не касается, но, естественно, было неприятно.

Время от времени к нам в зал заходила какая-то абсолютно безликая женщина, быстро раскладывала свежий сыр и колбасу и уходила обратно.

Мужчина в соседнем помещении все так же продолжал свою пламенную речь.

– Интересно, он сам с собой разговаривает или обращается к кому-то? Вроде народа в ресторане больше нет. Ты что-нибудь понимаешь? – мой Сергей вопросительно смотрел на меня.

Я перевела странные речи недовольного немца.

– По-моему, он все-таки имеет в виду вот эту самую разносчицу колбасы, – высказал свое предположение мой супруг.

Разносчица колбасы, шаркая ногами, в это время как раз принесла свежий кофе. Я посмотрела на нее внимательно. Ничем не приметная женщина лет пятидесяти-шестидесяти (точнее сказать было сложно), в национальном баварском костюме, немного помятом и не очень свежем. Как, впрочем, и сама хозяйка костюма. Светлые волосы стянуты на затылке в нелепый пучок, неухоженные руки. Лица было не разглядеть, оно все время было опущено вниз.

– А ведь ты прав, все эти ругательства адресованы ей; смотри, как ей неудобно.

– Все, надоело! – голос в соседней комнате опять перешел на крик. – Я ухожу, пойду, попробую разобраться сам! Но думаю, все бесполезно, ты уже все испортила. Как я только все это терплю!

В коридоре хлопнула входная дверь, разгневанный муж подался восвояси. Ну действительно, посетители все доели, перед кем спектакль-то устраивать? Следующий акт, видимо, будет уже завтра, чтобы перед полным зрительным залом.

Мы вышли в коридор. Беспомощную женщину мы нашли за барной стойкой, она растерянно протирала стаканы. Было жалко вот так сразу покидать этот антикварный ресторан, хотелось напоследок, опять же при дневном свете, еще раз взглянуть на картины и другие старинные предметы.

– Извините, – проговорила я, – а можно пройтись по другим залам? Тут так интересно.

Женщина только кивнула головой.

Мы с мужем принялись рассматривать картины и другие работы старых мастеров. Чего тут только не было! Потряс наше воображение зал для банкетов. Стены, обитые шелком. На огромных полотнах знаменитые курфюрсты возвышались во всем своем великолепии, при орденах и шпагах. Массивные часы с боем и маленькие с кукушками, скульптуры и фигурки, вырезанные из дерева, разные по величине и сюжетам.

– Лена, спроси, может, тут что-то купить можно. Из мелочи какой?

– Ага, только это надо хозяйку ждать. Сейчас спрошу.

За барной стойкой все так же одиноко протирала стаканы «глупая жена».

– У вас необыкновенно красиво! – начала я. – А кому это все принадлежит?

– Мне, – односложно ответила женщина, показав для убедительности рукой себе на грудь.

– Вам?! Значит, вы – Изольда? – В моем голосе было, думаю, страшное удивление, от чего мне самой сразу стало неловко.

Женщина покраснела, ей было неудобно от того, что мы стали свидетелями утренней перепалки. То есть она уже вроде как к этому привыкла, это чувствовалось по ее затравленному взгляду, но неудобство тем не менее испытывала.

– Да, Изольда – это я.

– Наверное, коллекция собиралась вашей семьей? Много лет?

– Нет, это собирала я, и коллекция принадлежит мне.

Уму непостижимо. Стало быть, есть на что собирать.

– А вы что-нибудь продаете?

– Нет-нет, ну что вы, конечно, нет. Я же это все собираю. Зачем же продавать?

Мне захотелось разговорить эту женщину. Я ничего не понимала. Все это не укладывалось в моей голове. Передо мной как будто были две разные женщины. Одна – владелица гостиницы и ресторана, при этом обладающая средствами для пополнения художественной коллекции. И другая – с потухшим взглядом выцветших глаз на помятом лице, в несвежем шарфе и стоптанных туфлях. Женщина, которая боится своего мужа, не может дать ему отпор и терпит прилюдное унижение. Может, все-таки все это принадлежит ему? Да нет, она же ясно сказала – все ее.

Я сделала еще одну попытку продолжить разговор:

– А это все немецкие мастера?

– Нет-нет, – Изольда вышла из-за барной стойки и достаточно быстро пошаркала вперед. Я поспешила за ней.

– Вот, смотрите, здесь, в этом зале, только венгры. В основном, один художник, он не очень известный, но посмотрите, сколько жизни в его пейзажах.

Ну да, жизни. Только очень мрачной. Все пейзажи были выполнены в сильное ненастье.

– А вот здесь, – мы перешли в банкетный зал, – здесь австрийцы. Особенно мне дорог вот этот парадный портрет. Узнаете? Это Август Сильный. Все любят изображать Августа на коне, а здесь он просто стоит, опершись на стул. Правда, интересно?

Изольда разговаривала будто бы сама с собой. Нет, скорее с персонажами картин. Видно, что всех их она очень любила. Каждый портрет занимал свое, особое место, и персонажи как будто ждали прихода своей хозяйки, ждали ее восхищенного взгляда, полного любви и гордости. Изольде было, кажется, все равно, следую я за ней или нет. Она переходила из одного зала в другой, подходила к портретам, гладила рамы руками, заглядывала в глаза курфюрстам и простым старикам, рассказывала истории их жизни и истории приобретения самих картин. Ее собственные глаза из бесцветных стали светло-коричневыми, распрямились плечи, и походка стала менее шаркающей.

– Изольда, это прекрасно! Я получила истинное удовольствие. У вас есть дети?

Хозяйка гостиницы остановилась, повернулась, внимательно посмотрев на меня, и опять, ссутулившись, вернулась за барную стойку.

– Нет, мы живем с мужем вдвоем, – сказала она безразличным голосом, начиная в который раз протирать стаканы.

Я поняла, что спугнула ее, и она про себя мне ничего и никогда не расскажет.

Немцы – закрытые люди. Никто не должен знать: почему и как.

Мы запаковали свои чемоданы, погрузили в автомобиль и поехали в сторону Штутгартского аэропорта. Вдалеке осталась придорожная охотничья гостиница с антикварным рестораном и непонятной хозяйкой с красивым и гордым именем Изольда.


Две Изольды, и до конца не понятыми остались для меня обе. Одна – счастливая, не имея почти ничего, другая – несчастная при всех своих несметных богатствах.

Загадка. Может, все дело в имени?

09.02.2009

Нора

Мне позвонил наш давний знакомый, хирург из Новосибирска.

– Леночка, приезжает мой дядя из Америки, у него здесь выходит книжка. Презентация в Доме литераторов. Вам с Сергеем это интересно?

– Думаю, да. Хотя, смотря когда. Если на этой неделе, то мы в Москве. А что за книжка-то?

– Понимаешь, Лен, тут дело какое. Дядька решил всю свою жизнь для потомков описать. Я пробежался глазами по рукописи и увидел там фамилию Бреннер. Как тебе это?

– Что вы хотите сказать? Ой, нет, подождите, Петр Петрович, я не поняла. То есть вы думаете, это может быть не простое совпадение? Ах, ну да, дядя же ваш живет в Чикаго? – сердце у меня неспокойно забилось.

– Лена, Лена, ты, главное, успокойся, может, и совпадение. А вдруг нет. Вот я тебя и спрашиваю, тебе книжка такая нужна? На презентацию пойдешь? Кстати, познакомишься с моей теткой.

– Конечно, пойду. Спрашиваете еще! Нет, ну неужели смогу что-то узнать? Расскажу прямо сейчас маме. Или нет, не буду ее волновать. Мало ли. Все-таки Бреннер – фамилия достаточно распространенная, да и Чикаго город большой.

Я вздохнула.

– А тетя ваша – Нора Ароновна, не ошибаюсь?

– Да нет, – Петр Петрович усмехнулся на другом конце провода, – надо же, такое имя запомнила!

– А я, знаете, с детства люблю необычные имена. Всех кукол называла Азалиями и Фильгебуенами. А Нора – имя вообще какое-то особенное, очень музыкальное.

– Представляешь, а тетка-то моя действительно пианистка. Московскую консерваторию закончила. Даже в конкурсах каких-то участвовала. Правда, без особых успехов. Думаю, вот там-то как раз имя и отчество – Нора Ароновна – сыграли свою роль.

Понятно, Петр намекал на тетину национальность. Что ж, очень даже могло быть и так. Ни для кого не секрет, евреям у нас в семидесятые годы было несладко.


С Петром мы познакомились на конференции «Евротравма» в Будапеште. Докторов было много, но мы как-то сразу взглядами выхватили друг друга из толпы. Он был с профессиональным фотоаппаратом и все время что-то снимал на свою огромную и очень красивую камеру.

Мне всегда интересно наблюдать за фотографами. Они смотрят на нас немного свысока. Мужчина с фотоаппаратом, тем более с таким мощным, выглядит совсем по-другому. Значительнее, что ли, внушительнее.

Петра, видимо, чем-то привлекло мое лицо.

– Можно у вас жену украсть ненадолго? – заговорщицки спросил он у моего мужа. У мужа это намерение возражений не вызвало.

– А у меня кто будет спрашивать? Может, я против? – возмутилась я такой мужской солидарности.

– Но ты ж не против! – Петр Петрович смотрел на меня своими огромными глазами, веселыми и грустными одновременно.

– Идти куда?

– Тут недалеко.

В павильоне, где проходила медицинская выставка, стояла старинная карета. Петр Петрович подвел меня к ней и быстро начал щелкать. Снимки получились фантастическими, а заодно было положено начало нашей дружбе.

Петр Петрович, мой муж и я, – мы много гуляли втроем по Будапешту, разговаривали. С профессиональной деятельности незаметно для себя перешли к рассказам о семьях, детях, родителях.

Оказалось, что родная тетка Петра Петровича вот уже двадцать семь лет живет в Америке.

– А как она туда попала?

– По еврейской линии.

– А вы что, еврей? У вас же фамилия совсем даже не еврейская – Морозов?

Петр Петрович внимательно на меня посмотрел.

– Так и у тебя не еврейская!

Да, действительно. Все время забываю, что евреи меня чуют. Правильнее сказать, чуют они мою еврейскую бабушку – Рахиль Моисеевну Бреннер.

А Морозов, значит, тоже к евреям отношение имеет. Вот уж никогда бы не подумала. Вернее, просто об этом не задумывалась. Значит, не зря мне сразу глаза его огромные, одновременно грустные и добрые, такими знакомыми показались. Да и ладно. Какая, в конце концов, разница: еврей – не еврей? Главное, мы приобрели с Сергеем хорошего друга, приятного собеседника.

И уже безо всякого стеснения мы принялись спокойно рассказывать про тетушек и дядюшек, вслух произнося их экзотические имена и гордые фамилии. Я рассказывала про свою бабусю Роню, про ее тетку – Тину, которая в далекие революционные годы бежала с мужем в Америку и, по слухам, обосновалась где-то в Чикаго.

– А искать пробовали?

– Да нет, как-то мама инициативы не выказывает, ну, и мы помалкиваем. Хотя интересно, конечно. А вдруг там наследство какое?!

– А вдруг долги?! – мой муж с его украинскими корнями, как всегда, в своем репертуаре!

Тогда и возникло в первый раз в разговоре имя Норы, которая тоже, кстати, жила в Чикаго. Совпадение? Мы радовались этому обстоятельству.

Имя Нора – совсем не еврейское, очень звучное и сразу мне очень понравилось. Все-таки было во мне чувство неловкости за все эти вычурные еврейские имена. Я никому и никогда не рассказывала, что родных братьев моей бабушки звали Исаак и Израиль, а саму бабушку – Рахиль. А уж то, что бабушкин второй муж, милейший старикан, вообще-то, оказался вовсе даже не Юрием Михайловичем, а Иудой Мойшевичем, повергло меня когда-то в полнейший шок. Ну как можно было своего ребенка назвать таким именем и обречь его тем самым всю жизнь терпеть подозрительные взгляды своих соотечественников!

Мы давно уже не живем в Стране Советов, но привычка оглядываться, привычка думать, что люди скажут, укоренилась во мне прочно.

– Лена, ты не в пионерском лагере, – часто возвращает меня к реальности моя подруга. Да, не в пионерском. Но ловлю себя на мысли, что никогда бы не назвала свою дочь Сарой, а сына Абрамом. Все-таки мне кажется, такое имя может предопределить судьбу. Так вот, с самого начала.

Когда у меня родился младший сын, мы тоже никак не могли сойтись во мнении. Придуманное мною имя – Павел – не устраивало мою семью, а я плакала и настаивала, и была уверена, что мой выбор – единственно правильный. Ну не зря же, когда врачи с трудом разбудили меня после наркоза, именно это имя я произнесла вслух. А в послеродовой палате уже лежала женщина с сыном Петей. Я сразу решила: Петр и Павел, это судьба. Мой муж этих судьбоносных знаков видеть упорно не хотел.

Как вскоре выяснилось, в своей трагедии я была не одинока. Позже, в детской поликлинике, я познакомилась с миловидной молодой мамочкой. Мы сидели рядом на стульчиках, ждали своей очереди, в руках держали одинаковые одеяльца, в которых мирно посапывали наши сыновья. Как выяснились, оба до сих пор безымянные. Девушка негодовала:

– Представляешь, они против. Все объединились против меня. «Не будем так называть ребенка», – и все тут! Нет, ну как тебе это нравится? Они, что ли, моего сына рожали? – моя соседка по очереди гневно смотрела в сторону свекра и мужа. Они отвечали ей натянутыми улыбками и смотрели так, как смотрят обычно на не очень здорового психически человека. Очень красивая длинноволосая и темноглазая девушка, понятно, еще не отошедшая полностью от родов, все говорила и говорила о том, что ее не понимают, не дают ей настоять на своем.

Я с ней соглашалась, ведь и сама пребывала точно в такой же ситуации. Ну почему нас не поддерживают наши родные, почему бы им не пойти нам навстречу; в конце концов, мы же пережили всю эту боль, весь этот страх?! И вот в семье появился маленький человечек. Ну кто, как не мама, любит его больше всех?! Именно она больше всех желает ему добра! Почему бы к нашему мнению не прислушаться и не назвать ребенка так, как мы придумали?

Мы сидели в очереди долго, наши сыновья мирно спали, а мы все говорили, говорили. И когда моя случайная знакомая уже заходила в дверь медицинского кабинета, я опомнилась.

– А имя-то? Ты как сына-то назвать хочешь?

Молодая женщина посмотрела на меня внимательно и спокойно произнесла:

– Натан.

Я так и осталась сидеть с раскрытым ртом. Ну что тут скажешь?! Я бы на месте ее родственников тоже призадумалась.

А вот интересно, чем не угодил моей родне Павел?


После Будапешта мы продолжали с Морозовым общаться. Перезванивались, делились новостями, встречались на медицинских выставках.

И вот я получила от него приглашение на презентацию книги американского дядюшки.

– Понимаешь, сам в Москву приехать не смогу, дел невпроворот. Обидно ужасно, но ничего не поделаешь. А вы обязательно сходите!

По дороге на литературный вечер мы с мужем попали в автомобильную аварию. Не то чтобы страшную, но машину нам помяли изрядно. И главное, пока тянулась вся эта катавасия с разборками, с милиционерами, с каким-то там специальным комиссаром, литературный вечер благополучно закончился без нас.

Морозов звонил нам из Новосибирска:

– Лен, я знаю, что народу на вечере уйма, но мои родственники вас ждут, для вас оставлены книги, прорывайтесь к ним.

– Петр Петрович, мы не на вечере. Страшно обидно, попали в аварию, в Москве страшный снегопад. И вот вместо Дома литераторов мы уже два часа стоим, разбираемся со всей этой историей на Садовом кольце. Обидно ну просто до слез.

Мой муж, несмотря на то, что машину было безумно жалко, потешался надо мной:

– Да, Лена, видно не судьба тебе американское наследство получить!


На следующее утро Морозов вновь объявился, дал мне телефон Норы и сказал, что я могу договориться о встрече.

Я позвонила сразу. На другом конце провода мне ответил молодой и очень приятный голос:

– Деточка, послезавтра мы улетаем домой, в Америку. Если у вас есть возможность приехать к нам домой, я вам буду бесконечно признательна.

– Конечно, во сколько вам удобно?

– Ну, если бы не очень рано, скажем, к одиннадцати. Я постараюсь к этому времени быть готовой. Если я буду без галстука, это вас не очень расстроит?

Я сразу подхватила шутливый тон:

– Безусловно, расстроит, но я постараюсь это пережить.

Мы рассмеялись, стало ясно: мы разговариваем на одном языке, нам будет легко, и уже обе ждали свидания.

Я не стала раньше времени волновать маму, решила все сначала разузнать сама. Бабушка, мамина мама, умерла давно, и это навсегда осталось для мамы тяжелым горем. Мама очень дружна с братом, с его семьей, но их родственные связи с еврейской линией были напрочь утеряны. Переживала ли мама по этому поводу? Думаю, да, но с нами она старалась это не обсуждать. Время от времени подобные темы всплывали. А что, если кто-то жив там, в Америке? Что это за люди? Какие они?

Неужели встреча с Норой сумеет пролить свет на то, что давно казалось канувшим в Лету?


Мне всегда интересно пообщаться с людьми, уехавшими из Союза. А про Нору я знала, что они уехали, когда ей было уже за пятьдесят, а ее муж был еще старше. Восьмидесятые годы. Все непросто.

После того, как принимают документы на выезд, работать ты уже не можешь. Все. Ты просто сидишь и ждешь приглашения. Когда оно придет? Через полгода, через год? Хватит ли отложенных денег или нужно будет продавать вещи? По рассказам Петра Петровича я знала, что семья Норы всех этих тягот хлебнула с лихвой. Сыну пришлось бросить институт и из комсомола уйти. Хотя все равно бы выгнали. Как заново начать жизнь в пятьдесят лет, без языка, без друзей, без привычной крыши над головой, без родного неба?

Опять же, по рассказам Петра, я уже знала, что, в отличие от многих наших соотечественников, Норе и ее семье все удалось. Они построили свою жизнь заново, они стали успешными.

Еще меня, безусловно, всегда интересуют еврейские семьи. Я потеряла связи со своей родней. Что говорить, жалею и хочется прикоснуться к жизни евреев или хотя бы заглянуть в замочную скважину.

А еще я люблю общаться с пожилыми людьми. Они не лукавят, их возраст этого уже не позволяет. У стариков есть большое преимущество перед нами. Они могут быть искренними. Им не надо рисоваться, не надо ничего из себя изображать. Они такие, какие есть.


Ровно в одиннадцать утра я стояла у старинного парадного в центре Москвы. Памятуя про галстук, я выждала несколько минут. Восемьдесят три года – возраст для женщины серьезный. Уже не все делается быстро, нужно время. И лучше чуть-чуть задержаться. Слишком ранний приход может помешать, расстроить какие-то планы. А этого мне совсем не хотелось.

В одиннадцать ноль пять я позвонила в дверь. Мне открыли практически сразу. С минуту мы смотрели друг на друга оценивающе. Нора улыбалась и молчала. Чтобы прервать затянувшуюся паузу, я сама сняла куртку, повесила ее на вешалку в прихожей и, говоря что-то незначительное, прошла в просторную гостиную. Нора опомнилась, немножко стушевалась от своей медлительности и предложила мне сесть за большой круглый стол.

Я немного огляделась. Просторная комната, высокие потолки, на стенах картины, мне неизвестные, написанные в авангардной манере, может быть, напомнившие мне стиль Малевича.

На столе лежала та самая книга, ради которой я пришла. Но я не могла оторвать взгляд от Норы.

Когда я ехала на эту встречу, все думала: какая она, Нора? И мне представлялась маленькая сухая старушка с крючковатым носом и морщинистым лицом.

Передо мной сидела редкой красоты женщина.

Сложно встретить красивую пожилую еврейку. И молодую-то непросто. Хотя иногда встречаются. Яркие, да, это присуще еврейкам. Что касается красоты, дело вкуса. А вот красивую еврейку в очень преклонном возрасте я просто не видела никогда. Правильные черты лица, точеный носик, широко распахнутые глаза, приятная улыбка.

Моя новая знакомая, в свою очередь, рассматривала меня. Не знаю, рассказывал ли что-то Петр, или ее удивила моя настойчивость, но она смотрела на меня с явным любопытством.

– Спасибо, что согласились меня принять, и извините за беспокойство. Смотрю, галстук вы все-таки надеть успели, – я попыталась прервать неловкое молчание и начать разговор первой.

Нора улыбнулась: насчет внешнего вида я все правильно отметила. Она действительно к приходу ранней гостьи была при параде. Черная юбка и черная трикотажная кофта на пуговицах поверх белой блузки. Темные чулки и туфли в тон, на низком каблуке. Было видно, что двигается пожилая женщина уже не очень легко. Но туфли вместо тапочек все же надела. Ансамбль дополняли украшения из серебра с довольно крупными малахитовыми вставками. Кольцо и сережки. Ни убавить ни прибавить.

Да, в любом возрасте и в любой обстановке женщина должна выглядеть хорошо! Причем в соответствии со временем суток, с местом и, главное, не забывая, сколько ей на самом деле лет. Это целое искусство! Я смотрела на Нору и понимала, что она им владеет в совершенстве. Все строго, но не чопорно. Верхняя пуговица на блузке расстегнута, воротник распахнут. Шея открыта, но не слишком. Про возраст не забывает. Трикотажная кофта вроде бы черная, но, приглядевшись, я заметила небольшие блестки, которые придавали костюму некоторую кокетливость.

Ну и, главное, – украшения благородного зеленого цвета. Они, с одной стороны, идеально подходили к серо-зеленым Нориным глазам. С другой – оживляли черный цвет. И потом, утро. Не подобает хвастаться бриллиантами. Думаю, у Норы и такие украшения были. Только она знает, что утром, к завтраку, уважающая себя женщина наденет все-таки серебро. А вот вечером все будет зависеть от ситуации. И для каждого случая украшения будут свои. И уж в виде новогодней елки, увешанной без разбора игрушками, я думаю, такую женщину, как Нора, не увидишь ни днем, ни вечером. Все и всегда будет выверено. У этой женщины есть чувство меры и стиля.

Косметики – минимальное количество. Подкрашены губы. Помада достаточно яркая, но это Норе идет. Цвет помады еще больше оттеняет черные волосы, подстриженные в аккуратное каре. И опять – ни убавить ни прибавить.

Я смотрела на нее и восхищалась. Невольно на меня нахлынули воспоминания.


Когда я была маленькой девочкой, я частенько выслушивала советы на тему, как хорошо выглядеть, от своей еврейской бабушки Рони. Роня – уменьшительно-ласкательное от Рахиль. Ох уж эти еврейские имена!

Бабуся, кстати, тоже была женщиной с идеальным вкусом и чувством меры. Другое дело, не было возможности к себе все это применить. Не было для этого ни средств, ни свободного времени. Бабушка жила тяжело, растила одна двоих детей.

Какая уж тут опера или светские рауты?! Это у бабушки было в ее далеком детстве и в очень недолгой молодости с мужем Алексеем, пока он не сгинул в сталинских застенках. Были и театры, и выходы. Наверное, и соответствующие наряды и украшения. Все закончилось очень быстро. Нужно было много работать, ставить на ноги двоих детей, Бориса и Тамару, мою маму.

Зарабатывала бабушка тем, что после своей основной работы обшивала всех знакомых и незнакомых. Причем делала это блестяще: с выдумкой, со вкусом.

Почему среди евреев много портных? Порой просто уникальных! Необъяснимо! Интересно, что моей маме этот дар не передался. Во мне он проявился вновь. Когда уже для нашей семьи наступили не очень легкие времена, вязала затейливые кофты и себе, и сестре, и маме.

Бабушка Роня выдумывала интересные фасоны, комбинировала цвета, ткани, добавляла вышивку, ручное шитье. Никогда не забуду платье, которое бабушка сшила для моей старшей сестры. Лимонного цвета шерсть она отделала черным кружевом. Сказка это была, а не платье!

А уж какие бабуся мастерила нам карнавальные костюмы. Это вам не банальные снежинки! Сестра выступала, к примеру, на одном из праздников в роли подсолнуха. При этом были продуманы и шляпка, и сумочка, и туфельки. Желтая, зеленая, коричневая хлопчатобумажная ткань, вырезанная в форме лепестков и украшенная вышитыми семечками. Сколько же в этом платье было выдумки, фантазии. Сестра была королевой бала!

Или костюм клоуна. Я этот наряд видела только на фотографии. В нем хохочущая, молодая и задорная мама сидела в окружении своих друзей-студентов на одном из новогодних институтских вечеров. Роскошный костюм Пьеро был скроен из двухцветного красно-белого шелка. Длинные рукава, огромный гофрированный воротник, веселая шапка с помпоном. Такими же помпонами были украшены смешные ботинки с загнутыми носами. Костюм вышел такой веселый и задорный, как будто швея ничем иным в этой жизни и не занималась, только хохотала сама и веселила людей.

Я-то знала – это было совсем не так, бабуся была обделена простым женским счастьем. В двадцать четыре года остаться без мужа, с двумя маленькими детьми, одной растить их, воспитывать. Где брать силы? Физические, моральные? Свои неизрасходованные эмоции она выплескивала в ярких и красивых нарядах, выходивших из ее рук. И радовалась. Радовалась за людей, которых одевала. Радовалась чужому счастью.

А как же бабуся Роня любила рассуждать на тему моды! Я не всегда с ней соглашалась, хотя теперь понимаю, что зря. Нужно было прислушиваться, нужно было учиться. У бабуси был природный дар, талант от Бога.

А сама бабушка одевалась скромно. Сначала росла дочь, потом – две внучки. Было куда растрачивать свои таланты. Всегда просто, но очень аккуратно одетая, наша Роня не привлекала к себе внимания. Разве что любила цветные воротнички, пришитые к вороту платья или в тон ему, или, наоборот, контрастные. Но вот за чем она следила всегда, это за тем, чтобы были накрашены губы. Один из основных ее постулатов гласил:

– Нельзя выйти на улицу с ненакрашенными губами! Выщипай брови и накрась губы! Все остальное не так уж важно.

Тогда я удивлялась: неужели это действительно самое важное? Черт те как одеться, накрасить губы и все будет в порядке? Теперь мне уже понятно, что бабуся Роня верила в наше природное чувство вкуса. Кое-как мы с сестрой одеться просто не могли. При том, что вообще долго одевались в сшитые бабушкой платья. Значит, по ее мнению, одеты были очень хорошо. И это было чистой правдой. Но губы у женщины должны быть всегда яркими. Таково было мнение нашей Рони. А может, национальная особенность?

Это мне пришло в голову сразу, как только я увидела Нору. Приятную женщину, со вкусом одетую, с ярко накрашенными губами.

– Нора, вы выглядите прекрасно! Как вам это удается?

Норе было приятно это слышать, но это и впрямь был заслуженный комплимент. Мне, действительно, страшно интересно, как научиться оставаться всегда красивой? В чем секрет?

– А секрет, Леночка, простой. Я знаю, что я красивая, мною гордятся и муж, и сын. И я не допущу, чтобы они во мне разочаровались. Безусловно, это требует определенных усилий. Нет-нет, я против пластических операций! Но я каждое утро по часу занимаюсь собой. Обязательная маска для лица, специальные упражнения, массаж. Все делаю сама. Да я вам сейчас расскажу все рецепты!

Значит, секрет прост. Любим себя. Да еще и делаем вид, что в первую очередь стараемся для мужа и сына. Рецепт действительно уникальный!

Я с удовольствием слушала Нору. Она с увлечением включилась в разговор. А я все ждала удачного момента, чтобы задать свой основной вопрос; вопрос, ради которого я и была здесь. Знает ли она Тину Бреннер?

Но перебивать Нору мне было неловко, да и слушала я ее истории с действительным, неподдельным интересом.

Нора рассказывала мне о своей семье, о том, сколько им пришлось пережить, переехав в Америку. Но это было несопоставимо с тем, чего пришлось хлебнуть здесь.

– Окончательное решение приняли все-таки из-за Бориса. Наш сын был очень талантлив. Когда поняли, что ни в одно художественное заведение его не принимают, стало ясно, – другого выхода нет. Нужно уезжать. Нет, конечно, Борис все-таки поступил в Архитектурный! Но это нам просто повезло! Лена, конец семидесятых. Ты помнишь это время? Это последний год, когда в Архитектурный принимали евреев. А что потом? Где бы он стал работать? Почему еврею мало быть просто талантливым, – все время еще надо пробивать лбом стенку? Если бы мой муж смолоду оказался в Америке, с его-то способностями! Он бы добился совсем других результатов. А здесь он всю жизнь проработал простым инженером. Да и у меня за плечами, между прочим, была Московская консерватория. Тоже и амбиции были, и способности, и желание огромное что-нибудь этакое сделать. И что в итоге? Лена, я всю жизнь учила детей музыке. Я не жалуюсь, просто в один прекрасный день мы с мужем поняли, что не хотим такой судьбы своему сыну. И прошли через все эти испытания. Не знаю, кто нам помог: Бог, наше упорство, Борискин талант. Думаю, все вместе.

Нора иногда останавливалась, у нее перехватывало дыхание.

– У нас все в Америке сложилось. Слава богу! Нет, не сразу. И муж не сразу нашел себе работу, пришлось доказывать, что он высококлассный инженер. Но он был настойчив! Трудился по двенадцать часов в день! Я могла только одно – учить детей музыке. Но где взять инструмент? Нашли в какой-то старой антикварной лавке страшно расстроенный рояль за триста долларов. Лена, вы не поверите, рояль был яркого желтого цвета. Нет, ну естественно, когда-то он был черным. Кто его так покрасил, кому это было надо?! Я не знаю! Но главное – этот звук. Я не была уверена, что из всего этого что-то может получиться. Но муж сказал: «Звони Мише, он специалист». Что было делать? Как-то надо было выживать, я позвонила Мише, сыграла ему в трубку терцию, Миша сказал: «Берите! Что, нету трехсот долларов? Сейчас привезу, отдадите, как сможете». Так мы купили этот рояль. И действительно, настройщик его довел до ума. Вот на этом самом инструменте я и начала давать свои первые уроки. Я учила детей музыке, они учили меня английскому языку. Вот так. Этот рояль до сих стоит у нас в доме. Рядом с дорогущей «Ямахой».

Нора задумалась, было видно, она вернулась в те далекие годы.

– Вы знаете, со многими этими ребятами я дружу до сих пор. И новых учеников до сих пор беру. Но больше делаю это из любви к искусству. Вполне уже могу не работать. И возраст дает о себе знать, и денег мне зарабатывать уже не нужно. Все преодолели, все пережили. Было много разочарований, и друзья предавали, все было. Даже обокрали нас как-то. Чикаго! Ну, это длинная история. Жаль, Леночка, у нас с вами так мало времени. Рассказать-то есть что.

Нора улыбалась мне, своим воспоминаниям, и я слушала ее с нескрываемым волнением.

– А Борис в Америке очень известный и востребованный художник. Да вот, собственно, его картины висят! – Нора с гордостью указала на стены. – Я ни дня не жалела о том, что уехали. Мы знали, почему мы уезжаем, и знали, что мы хотим в будущем. Работали, как «папы Карлы». И у нас все получилось. Да, собственно, у нас же еще все впереди! Вот, муж книгу издал. Надеюсь, у вас, Леночка, она тоже отклик найдет. И я сейчас пишу свои мемуары.

Я внимательно слушала рассказ Норы, видела, как светятся ее глаза, когда она говорит о сыне, с какой чудесной улыбкой она рассказывает о своих новых американских друзьях.

К своей цели нужно стремиться. Труд всегда бывает вознагражден – и речь идет не только о деньгах. И нужно любить жизнь и верить в свои силы. Нора не учила меня этому, это просто следовало из ее рассказов.

Время за разговорами пролетело быстро. Не успела я оглянуться, как прошло почти два часа. Я не имел а права задерживать пожилую даму более. Уходить не хотелось, но я видела, Нора немного утомлена, а я так и не задала своего основного вопроса. Я решилась.

– Нора, Петр мне сказал, что в книге написано о Бреннерах. Тетя моей бабушки в семнадцатом году эмигрировала с мужем в Америку. Последние известия от них были как раз из Чикаго.

– Как ее звали?

– Тина.

– Нет, нет. К сожалению. У нас действительно есть друзья Владимир и Наталия Бреннеры. И я точно знаю, что мать Наталии звали Розой. А приехали они одновременно с нами. Собственно, поэтому муж про них и написал. Все первые невзгоды с Наташей и Володей делили вместе.

– Ну и ладно, это я так, к слову, – сказала я, подумав про себя: «Ну и черт с ним, с наследством!»

Мы расцеловались на прощание уже как близкие друзья. Наша встреча закончилась. Когда я уже уходила, произошла заминка: книга, из-за которой я и пришла, оказалась последним экземпляром, а Норе нужно было сделать какой-то важный подарок.

Я попросила ее не переживать по этому поводу, заверила, что куплю книгу в магазине, что и сделала достаточно быстро.

Внимательно прочитав книгу, я поняла, что информации о моих родственниках в ней действительно нет, зато есть многое другое, не менее важное и интересное.

Но как же хорошо, что я познакомилась с Норой.

18.02.2009

Донателла

В памятке туриста значилось, что экскурсию по Милану будет проводить гид со звучным именем Донателла.

Похоже, еще один иностранец думает, что он выучил русский язык, и завтра будет упражняться в своих навыках на нас. Опыт подсказывает: нам опять предстоят мученья.

Нет, бывают, конечно, иностранцы, которые хорошо говорят по-русски, но это редко. Я бы даже сказала, очень.

А здесь еще и Донателла. Да, в таких именах мне сразу слышатся черепашки-ниндзя из детских комиксов. Как их там? Леонардо, Рафаэль, Микеланджело и Донателло.

Эти черепашки стойко идут со мной по жизни. Сначала в них играл мой старший сын. Ему скоро будет двадцать пять. Начал подрастать младший, ему одиннадцать, и тоже наступило время этих странных черепашек с громкими именами знаменитых художников эпохи Возрождения. Сначала я приставала к старшему сыну, все никак не могла понять, какая связь? Что может быть общего между неповоротливыми черепахами, ловкими ниндзя и талантливыми художниками. Мой старший сын связи между ними не обнаружил. Младший как представитель более прагматичного и продвинутого поколения мне ответил:

– Мам, ну ты же не спрашиваешь, почему колбасу называют колбасой?

Вот действительно. И как это я не додумалась? Но больше с вопросами лезть не стала. Уж если Леонардо сравнивают с колбасой, то, наверное, действительно: черепашки могут быть ниндзя. Кроме меня, это, кстати, никого не удивляло.

Донателла пришла в гостиницу ровно в девять, как значилось в памятке. Она оказалась не похожей ни на черепашку, ни на ниндзя, и опознавательной банданки на голове у нее не было. На типичную итальянку она тоже не походила.

Один из моих сыновей, не помню уже который, когда видел худого человека, говорил – «узкий». Вот Донателла была узкой. Не худой, а именно узкой. Очень высокая, с узкими бедрами и плечами. Роста ей еще прибавляли коротковатые брючки, из-под которых виднелись носки розового цвета. И вообще, вся одежда была ей немного не по росту. Рукава куртки заканчивались на запястьях, открывая длинные кисти рук. Тонкую длинную шею в несколько рядов обвивал кургузый шарфик. Мне таких женщин хочется все время нарядить поярче. А тут штанишки тускло-бежевые, куртенка сероватенькая, в тон курчавым и таким же тусклым волосам. При этом лицо у Донателлы было очень приятное.

Немного смешная, неуклюжая, но с милой открытой улыбкой, она нам сразу понравилась. Да ладно, подумали мы, уж пусть говорит что хочет. Понятно, человек добрый, будет делать все от нее зависящее. Уж как-нибудь разберемся. И мы пошли разбираться пешком по Милану.

– Меня зовут Донателла, а вас?

– Елена.

– Валентина.

– А! – закричала, радуясь, Донателла. – Я знаю, я знаю! Это очень красивое имя, очень! Я знаю это имя!

Мы переглянулись. Хорошо, значит, знает имя Валентина. Посмотрим, знает ли она еще что-нибудь. Донателла говорила по-русски с некоторым трудом, тяжело подбирая слова, немного их коверкая и путая ударения.

– Нет, ну ты погляди, как ведь, бедная, старается, – отметили мы про себя.

С моей коллегой по работе Валентиной мы в Милане уже бывали и разнообразные экскурсии по городу прослушали несколько раз. И в исполнении итальянцев, и в изложении наших бывших соотечественников. То есть общее впечатление уже составлено. И в Дуомо были и, конечно, в Галерее Витторио Эммануэле.

В этот раз мы решили посетить какой-нибудь музей. В Москве нам посоветовали пинакотеку Брера. Наш выбор немного удивил Донателлу.

– Это очень хорошая галерея, очень! Моя самая любимая! Но только не самая известная.

Нам без особой разницы, куда идти. Главное, приобщиться к итальянской культуре.

Донателла шагала впереди, как землемер, мы за ней поспевали с трудом.

– Может, скажем, чтобы не неслась так, куда торопимся-то? – предложила Валентина.

По возрасту мы все находились в окрестностях пятидесяти. Мне еще до этого числа нужно было несколько лет дожить; Донателла, судя по внешности, только что с пятидесятилетием встретилась; Валентина за этот рубеж перевалила.

Судя по тому, как прытко бежала вперед наша итальянская подруга, независимо от возраста она была среди нас самая спортивная.

– Донателла, нам идти далеко? – запыхавшись, спросила я.

– О! Так, как мы гуляем, минут двадцать.

– Нет, я так минут двадцать не выдержу, – Валентина остановила Донателлу. – Давай передохнем немного.

– О! Я виновата, да! Я думаю, все время думаю! Когда думаю, мне надо сразу быстро идти! Да, извините. Такая у меня сегодня история, она очень некрасивая, очень. Я расстроена.

Это ж надо, мы, когда расстроены, становимся немного заторможенными, а итальянцы, значит, наоборот, бегать начинают.

Все-таки хорошо, что экскурсовод у нас местный; так, глядишь, традиции какие национальные узнаешь.

– Донателла, что у вас случилось? Может, вы и экскурсию вести не можете?

– Нет, что вы, что вы, это моя работа. Это важно. Мы идем с вами в Брера. Это очень, очень хорошо. Это мое любимое место в Милане. Правда, еще фреска. Это конечно. Если у меня на сердце неспокойно, я иду к фреске. Смотрю на нее, и мне легко!

Понятно, имеется в виду фреска Леонардо да Винчи «Тайная вечеря». Мы с Валентиной эту фреску уже видели. Действительно, впечатление необыкновенное. Начать с того, что попасть в этот музей крайне сложно. Записываться нужно заранее. Билеты – тоже не даром, двенадцать евро. То есть непросто и недешево дается нашей Донателле поднятие настроения. А сама фреска… Сначала поражает атмосфера, потому что ты попадаешь не в музей, нет, в сейф! За тобой постоянно на все замки закрывают двери, помещения друг от друга отделены огромными железными дверями. Людей не больше двадцати пяти, рядом с фреской можно находиться только пятнадцать минут, соблюдаются определенная температура, влажность и так далее. Все сделано для того, чтобы не только мы смогли насладиться бессмертным творением Леонардо да Винчи, но и наши потомки. Чтобы своим дыханием и топотом мы не потревожили старые краски. «Тайная вечеря» – это, действительно, потрясение. И, наверное, Донателла права, выходишь из старой доминиканской трапезной после просмотра фрески немного просветленным. Есть ощущение, что к тебе, вот прямо сейчас, лично обращался Иисус Христос. Я думала, у меня это от новизны, от шока. Однако ж, по опыту Донателлы, это происходит каждый раз. Вот он – гений Леонардо.

А ОНИ В ЧЕСТЬ НЕГО ЧЕРЕПАШКУ!

А что же наша Донателла? Мы стояли посредине уютного района Брера: узкие улочки, высокие дома, постройки времен Муссолини, мощеные тротуары.

Донателла заламывала свои тонкие длинные руки и говорила:

– Это мой муж, это все мой муж! Джованни! Это все он! – в глазах у нее были слезы.

– Поругались? – предположила Валентина. – Неужели побил?

Донателла с сомнением посмотрела на нас.

– Почему побил? Как побил? Я пригласила его в ресторан, сегодня на вечер! Я нашла прекрасный ресторан здесь, в Брера. Это очень хороший район, здесь прекрасные повара. Очень вкусно, очень! Таких ресторанов нет в других районах. Потому что этот район не туристический.

Слово «туристический» дается Донателле с особым трудом, но она справляется.

– Да, Брера – это для миланцев, здесь нет туристов. И поэтому мало народу и вкусно, очень! Я готовлю дома мало. И ем овощи, еще немного рыбу. Муж ест все, но я это «все» не готовлю. Я решила пригласить его в ресторан. Здесь, в Брера. Будем есть салат из рукколы, это очень вкусно, очень! А он?!

– Что? Заболел? – предположили мы.

– Он! Отказался! Да! Говорит, у него к вечеру будет болеть голова.

– То есть пока еще не болит, – уточнила я.

– Нет! – Донателла говорила, немного наклонившись ко мне, видимо, чтобы мне было лучше слышно. – Но говорит, он чувствует, – это слово она произнесла по слогам, – чув-ству-ет, что вечером точно заболит.

– Поди ж ты, какой чувствительный. Донателл, да ты так не убивайся, может, еще и не заболит. И сходишь ты в свой ресторан. И мужик твой мяса наконец поест! – успокаивала ее Валентина.

– Вы так думаете? А салат?

– Салат тоже закажите, не помешает! – как можно убедительнее говорили мы. – Но мясо – обязательно. Мужиков кормить надо. И пойдем уже в Бреру.

– Да-да, Брера. Это чудесная галерея. Она небольшая, около четырехсот полотен, но каких! Вы начнете удивляться прямо с внутреннего дворика.

Донателла вспомнила про экскурсию и понеслась вперед, смешно переставляя длинные ноги и размахивая руками. Ну прям кузнечик какой-то! Нам ничего не оставалось делать, как опять припустить за ней. Мы уже поняли: если сейчас остановимся, то будем слушать про мужа, которому надоело быть вегетарианцем. Так что надо бежать вслед за Донателлой, пока она не исчезла за поворотом. Мы взялись за руки и, спотыкаясь о средневековые булыжники, поскакали ей вслед. Рассматривать старинный район Брера возможности у нас не было.

– Вот, вот! Выдумаете, это греческий бог? – мы добежали до внутреннего дворика картинной галереи.

Мы еще ничего не думали, нам нужно было отдышаться и осмотреться. Ровный квадрат лужайки был обрамлен роскошными, в стиле барокко, стенами музея. Посредине дворика возвышалась красивая статуя, изображающая идеальную по пропорциям мужскую фигуру.

– Это Наполеон. Вот таким он видел себя сам. Ну что, я вас удивила? А вы думали, он маленький и толстый. И другие тоже так думали. А он сам думал, что он высокий, стройный и красивый. Вот как этот бог. Но это не так важно. Главное, это он собрал все эти картины. Сейчас вы все увидите.

Донателла говорила, тщательно проговаривая слоги, делая акцент на каждом слове.

– Ну, пойдемте наверх. Это очень интересно. Здесь и библиотека, и галерея.

– Ну надо же! Опять куда-то лезть. И что бы им эту галерею на первом этаже не организовать? Ну не у всех же ноги, как у нашей Донателлы.

Пока мы внизу рассуждали, Донателла уже купила билеты и махала нам со второго этажа своей длинной рукой.

– Сейчас вы удивитесь, – опять принялась она за свое, как только мы одолели почти «Потемкинскую лестницу», поминая про себя знаменитый фильм Эйзенштейна «Броненосец Потемкин».

– Мы с вами будем смотреть Тинторетто, Караваджо, Хаеса и, конечно, Рафаэля, – в глазах у Донателлы блеснули слезы.

– Мне кажется, ей все-таки нужно есть мясо, – тихо предположила Валентина. – Вот чего рыдает, скажи мне. Нет, это определенно недостаток белка.

– Ну, пойдем, – обратилась она к восторженной Донателле, – где тут твой Рафаэль.

Музей действительно нас впечатлил. Я люблю небольшие коллекции, где все просматривается, где, по выражению художников, хорошо развешаны картины. Можно подойти поближе, отойти подальше, найти свою точку, откуда именно тебе нужно смотреть на это полотно. И ты можешь погрузиться в то время и понять, что хотел сказать художник, и угадать, как он жил, что думал.

Мы долго стояли около Рафаэля, возле его шедевра «Обручение Марии». Донателла подводила нас и к знаменитым полотнам Рубенса и Тинторетто, и к тем картинам, которые нравились лично ей. И показала самый первый поцелуй, запечатленный художником, и влюбленные навеки поселились в Брере. Мы смотрели на работу Франческо Хаеса «Поцелуй». И нам было странно, что только в 1859 году впервые нарисовали целующихся людей.

Опять загрустила наша Донателла около картины Караваджо «Ужин в Эммаусе».

– Нет, ну почему он отказался? Джованни! Я не так часто его приглашаю! Почему он не хотел пойти? А я уже продумала меню. Это вкусно. Как это по-русски? Мне сложно. Такие племяннички с тивкой.

Мы с Валентиной озадаченно посмотрели друг на друга.

– Это она про что, родственников, что ли, еще позвать хотела?

– Донателл, вы с кем еще в ресторан пойдете?

– Нет, я неправильно все объясняю! Это такие красивые пирожки, из муки!

Донателла опять начала размахивать руками.

– Пельмени, может? Тивка… С тыквой?

– Да, да! Конечно, я путаю буквы! Но это очень вкусно. Джованни понравится. А он?

– Да не расстраивайся ты, может, пойдет еще! Только опять ты с тыквой. Мужика все травой кормишь. Ладно, давай лучше про Караваджо.

И Донателла тут же вернулась к Караваджо. Она не всегда правильно произносила слова, переставляла буквы, путала ударения. Но она очень любила свою работу, любила картины, знала про них все. Если она не могла подобрать нужного слова, она начинала размахивать руками, бегать по залу, загребая длинными ногами, что-то изображала. Ей очень хотелось, чтобы мы поняли, чтобы нам понравилось, чтобы мы тоже полюбили эту ее Брера.

Ей удалось нас увлечь. Мы вышли из галереи вдохновленные творчеством великих итальянцев.

При расставании наша Донателла опять загрустила.

– Я ему сказала, Джованни, сегодня я тебя приглашаю, – она сделала ударение на Я. – Значит, я буду платить, мне же не нужно его денег. А он все равно сказал, у него вечером будет болеть голова. А может, ему не понравилось, что буду платить я?

Донателла с надеждой смотрела на нас. Что мы могли сказать? Почем мы знали, как там у них принято. Кто за кого должен платить. Вот у нас все понятно. Кто бы ни заплатил, денег все равно меньше стало у всей семьи.

– Донателл, ты не расстраивайся, ты его на следующее воскресенье в ресторан пригласи. А сегодня поджарь ему дома кусок мяса, да с картошечкой жареной!

– Да? Только это не здоровое!

– Зато вкусное, – заверили ее мы. – Нельзя всю жизнь все только здоровое есть, озвереть можно.

Донателла смотрела на нас с сомнением.

– А я попробую!

– А вот ты попробуй!

Тепло с нами попрощавшись, Донателла побежала к месту своей следующей экскурсии.

Валентина и я еще долго стояли и смотрели на быстро шагающую Донателлу. Пару раз она оглянулась, чтобы помахать нам своей нескладной длинной рукой и улыбнуться приятной белозубой улыбкой.

А мы неторопливо побрели по старинному району Брера к своему отелю, с удовольствием рассматривая старинные особняки, маленькие лавчонки и милые итальянские кафешки.

1.03.2009

Перламутровый период

– ОНА звонит мне постоянно…

– Как постоянно?

– Практически каждый день.

– А хочет-то чего?

– Каждый раз договаривается, когда придет ко мне в гости.

– Какой кошмар. А Вернер что?

– По-моему, он уже просто устал. Видимо, раньше он отвечал на все ее вопросы, терпеливо выслушивал, уговаривал. А сейчас готов оплачивать все эти дорогущие международные переговоры, лишь бы Виктория от него отстала. Ну сколько можно ей объяснять, что она живет в Германии, а я, ее подруга, в России, и мама Вики давно умерла. Ему нужна какая-то передышка, вот он мой телефон наберет, а сам отдыхает. А я по полчаса ее уговариваю.

Мы неторопливо пьем кофе, пытаемся обсуждать что-то другое, но Вика не выходит из головы. Ведь так у нее все было замечательно. И на тебе, эта ужасная авария. Главное, миг какой-то, доля секунды. И вот, пожалуйста, из молодой красивой женщины после сложнейших операций она превратилась в малого ребенка. Ничего не помнит, ничего не соображает. Памперсы, сиделки. Никому не пожелаешь.

Нашу задумчивость прерывает телефонный звонок. – Наверное, она, – прикрыв трубку рукой, говорит Наталья. И после короткой паузы: – Hallo, Werner! Wie gehts? – тяжело вздыхает, глядя на меня. – Na gut, gut! Вика, привет! Ну, как ты?

Слышимость очень хорошая, я слышу Викторию, как будто она сидит рядом с нами. Она говорит отрывисто, торопливо, но в остальном никогда не подумаешь, что человек не в себе. Вроде все разумно. Но это только для тех, кто не в курсе.

– Наталья, значит, я у тебя завтра буду в семь вечера. Ты успеешь с работы прийти? Ты уж, пожалуйста, поторопись. Вопросы серьезные, надо все обсудить.

– Вика, это невозможно, ты не сможешь приехать…

– Не волнуйся, – перебивает ее Виктория, – я уже все продумала. Я, конечно, еще слабая, передвигаюсь с трудом. Но Вернер отвезет меня на машине. С врачами, я думаю, тоже договорюсь.

– Вика, ты просто забыла, я же в Москве, а ты во Франкфурте.

– Во Франкфурте? – на минуту Вика задумывается и продолжает говорить уже не так уверенно: – Да, наверное, я действительно что-то не помню, но это не страшно. – Опять появляется безапелляционный тон. – Мы живем в цивилизованном мире. И, слава богу, летают самолеты. Вернер, когда самолет на Москву? Иди и срочно купи билеты. В Москве мы должны быть не позднее завтрашнего дня. Думаю, к обеду будет нормально.

– Вика, у Вернера нет визы. Мы же вчера с тобой все обсудили. Ты обязательно приедешь, но не завтра, а, к примеру, через месяц. Вернер как раз подаст документы на визу, в посольстве всю информацию обработают. Ну, пожалуйста, не плачь. Вот увидишь, все будет хорошо. И ты приедешь, и мы решим все вопросы… Gut. Werner, gut. Aufwiederhoren.

Наталья прощается с Вернером. Мы с минуту смотрим друг на друга. Я нарушаю молчание первая:

– А сколько времени прошло после аварии?

– Вчера два месяца было. Нет, ну она, конечно, сама виновата, что говорить. Решила развернуться через две сплошные. Ее машина просто всмятку была. И у Вики еще долго состояние пограничное было, не то выживет, не то нет. Вернер, разумеется, с ней возится. Ему не позавидуешь. Она же вообще ничего не соображает. В памяти провал. Она вернулась лет на десять назад. И прошедшие десять лет не помнит.

– А у тебя не создалось впечатления, что она это специально сделала? Ты же в последнее время всю дорогу говорила, что Вика тебе как-то не нравится?

– Я об этом, Лен, думала. Ну конечно, думала. Нет, нет, все-таки нет. Не может быть. Хотя… – Наташа тяжело вздыхает.


Именно десять лет назад я впервые увидела Вику. Моя подруга Наташа какое-то время с ней вместе работала, и, как это бывает, мы познакомились, обе придя к Наташе в гости. Виктория сразу поразила меня своей нестандартной внешностью. Высокая, с прекрасной фигурой. Нет, не красавица, но яркая, запоминающаяся, с очень интересной манерой в разговоре растягивать слова. Это добавляло ей какой-то томности и шарма. И хотелось ее слушать и слушать. Виктория приехала из Азербайджана. Она была абсолютно русской девушкой, из семьи военных. Но прожила в Баку долго. То ли от природы она была смуглой, то ли от южного солнца, но что-то в ней было такое, восточное. И потому притягательное. Может, правда, только мне так казалось. Потому что с личной жизнью у нее все не клеилось.

Вообще я заметила, что женская красота – это вопрос достаточно спорный. Особенно, когда спорят об этом мужчина и женщина. Мнения не всегда совпадают. Или часто совсем не совпадают. Вот если я беру на работу девушку, я всегда обращаю внимание на ее внешние данные. И как правило, беру ту, которую считаю симпатичной. Потом выясняется, что нравится она мне одной. А мужчины с нашей работы ничего привлекательного в ней найти не могут. Почему? Непонятно.

Что касается Вики, то здесь тем более вопрос неоднозначный. Все-таки она не москвичка. И понятно, что потенциальных кавалеров это охлаждало сразу. Во всяком случае многих. Потому что с ней сразу начиналось много проблем. Квартиры нет, снимает, долго жила теперь уже в другой стране. Прописка, гражданство и так далее. Иногда в наше время слово «любовь» отходит на очень далекий план. И сначала все-таки идет трезвый расчет. Ну да, девушка хорошая. Ну да, красивая, ну да, умная. Но таких много и с московской пропиской, и с московской квартирой. И не обремененных проблемами родственников, оставшихся в Азербайджане.

И еще на Вике была печать человека, хлебнувшего всего в этой жизни. Вот я даже про нее еще ничего не знала, но как-то сразу было понятно, что с ней все непросто. Есть же девушки, порхающие по жизни. При папе, при маме, при деньгах. Лучезарные, светящиеся. В Вике не было ни лучезарности, ни внутреннего света. Была постоянная сосредоточенность. Наверное, это тоже мужиков отталкивало. Всем в отношениях хочется легкости. Непринужденности. А Вика пережила войну, бежала из Баку. Усталость от этого знания темных сторон жизни, от чувства страха, что это может повториться, засело в ней так накрепко, что ставило всегда стену между ней и потенциальным кавалером.

Через какое-то время я встретилась с Викой уже в рабочей обстановке. Я после длительного перерыва должна была лететь в Германию. Очень нервничала, что и как. Вика работала в то время в офисе «Люфтганза». Решив на себе не экономить, я приехала к ней покупать авиабилеты. В холл ко мне вышла все та же Виктория, к которой я привыкла. Очень холеная, красивая, уверенная в себе, хорошо и со вкусом одетая. Но грусть из глаз не ушла. На мое замечание, что-де у нее наконец-то все устраивается, и офис хороший, и зарплата приличная, она опять долго рассказывала про Баку, про то, как было непереносимо, о том, как страшно болела мама, а в больнице не было даже бинтов. И как она ничем не могла помочь. И так и не смогла помочь. И мамы не стало. Как тяжело она выбиралась сюда. И как здесь все непросто. И на работе отношение все-таки, как к приезжей. И за квартиру нужно платить прилично.

– Вик, ну так не бывает. Обязательно наступит следующий период. Ты же понимаешь, за черной полосой всегда наступает белая. Всегда! А ты уже перенесла столько, что эта полоса у тебя будет не просто белая, она будет с перламутровым отливом. Вот увидишь. Но только выше нос. И блеска в глазах добавь! Что у тебя с кавалерами?

– Лена, о чем ты говоришь? Какие кавалеры? Мне кажется, они от меня за версту шарахаются.

– И будут шарахаться! Ты же ни про что позитивное не говоришь!

– А если позитивного-то нет? Вот сейчас наконец папу удалось перевезти. Никак не могу гражданство ему получить. Вот ходим, доказываем, что он родом из Костромской области. Дела нет никому. Все ждут взятки. А я на такую еще не накопила.

– Но ведь жизнь продолжается? Ну улыбнись! У тебя такая шикарная улыбка!

Вика улыбнулась:

– А ты знаешь, есть ведь хорошее. Через месяц на десять дней еду отдыхать в Кению. На работе премировали, как достойного сотрудника. Во всяком случае отосплюсь!

– А может, это шанс?!!

– Ты что, там одни туземцы и львы.

– Туземцы тоже люди, только черные.

– Но мы же ждем белой полосы! Так что, наверное, она начнется не в Кении.


Вика спустилась в бар, как всегда, уже ближе к одиннадцати. Заканчивался ее четвертый день пребывания в африканской стране. Как ни странно, все было хорошо. И первое, что было хорошо – все было абсолютно другое. Новое, непривычное, и на это нужно было переключиться. То есть хочешь не хочешь. И это помогло на время обо всем забыть. Жара и потрясающие яркие краски. Они были во всем – в природе, в костюмах местных жителей, в интерьерах, в блюдах местной кухни. Виктория вдруг поняла, что во всем этом многоцветий она выглядит белой вороной. Ее уже давняя привычка одеваться строго и чопорно совсем не подходила к этой немного легкомысленной стране. Боже, как долго ей не приходило в голову, что можно пойти в магазин и накупить себе чего-нибудь яркого. А здесь появилось прямо-таки непреодолимое желание немедленно что-нибудь этакое приобрести и срочно переодеться. Были куплены яркие шорты, куча маек, белый купальник, короткое цветастое платье из марлевки и, главное, роскошная шляпа из соломки с огромными полями и красной лентой вокруг тульи. Шляпа была сразу надета, и под этими полями грусть из лица начала куда-то исчезать сама собой. А ведь действительно море, а ведь действительно солнце! А воздух? А запахи?

Гиды сразу взяли Викторию в оборот. Она в первый же день съездила на экскурсию в Найроби, на следующий день – в национальный заповедник, посмотреть на диких животных. Все свободное время валялась на пляже, много читала. Единственным минусом было то, что не с кем было общаться. В отеле русские были, и на экскурсии ездили вместе. Но контакта как-то не получалось.

А общения вдруг захотелось ну просто физически. Кому-то захотелось рассказать, как все здорово! Просто распирало изнутри, так необходимо было поделиться нахлынувшими вдруг впечатлениями. Поделиться было не с кем. Вика видела, что поговорить хотелось только ей, а с ней – никому. Потому что у всех уже были собеседники. Отдыхали в основном все парами. И здесь совсем все было бесперспективно. Либо это были безумно влюбленные друг в друга молодожены. Они и друг другу-то ничего не рассказывали, только зачарованно друг на друга смотрели и целовались. Вика вообще не понимала, зачем они сюда приехали, все равно они ничего и никого вокруг, кроме друг друга, не видели. И стоило тратить такие деньги! Хотя, ну конечно, стоило. В конце концов, останутся фотографии, и на них потом можно будет все внимательно рассмотреть.

Следующая категория пар – люди, прожившие друг с другом много лет, со всем грузом совместных отношений, обид и недоверия. В этих парах жены смотрели на Викторию тревожно. Видимо, у них были на это какие-то основания, и Вика не омрачала их отдых своей застенчивой улыбкой из-под огромных полей новой шляпы. В итоге собеседник появился за эти четыре дня один – пятилетний мальчишка. Родители ребенка были очень благодарны Виктории, когда та брала мальчика на часок, и они вдвоем строили замки из песка на пляже. Но мальчик хотел говорить на темы, интересные ему, а не Вике. Да и не сказать, чтобы она безумно любила детей. Это было от нее еще очень далеко. Она об этом еще не задумывалась. Лет ей всего тридцать, впереди еще целая жизнь. И как минимум лет шесть есть для решения именно этой проблемы.

Привычка спуститься вечером в бар, выпить какой-нибудь коктейль и потом неторопливо пройтись перед сном по прохладному пляжу, с белым, как снег, песком, образовалась в первый же день. Рядом с барной стойкой каждый вечер гитарист наигрывал милые национальные мелодии. Этот черный музыкант в яркой длинной рубахе своим тихим, но слегка надрывным голосом добавлял еще больше покоя и умиротворенности Викиной душе. Она тянула неторопливо из трубочки заказанный напиток и улыбалась про себя, глядя в одну точку.

В какой-то момент она поняла, что одна точка давно уже является приятным мужчиной средних лет, который мило улыбался ей в ответ. Причем, скорее всего, мужчина все понимал. Ему было ясно, что улыбка предназначена не ему, и Вика смотрит сквозь него. Просто он попал под рассеянный, ничего не значащий взгляд. Он думал, что, наверное, этой молодой женщине сейчас хорошо, и уж точно это никак не связано с его персоной. Но смотреть на нее ему было приятно, и он интеллигентно ждал продолжения истории со стороны женщины.

«Боже, как неудобно, – подумала Вика, когда поняла, что вот уже минут десять пристально смотрит на мужчину. – Наверное, он думает, что я с ним заигрываю. Хотя вроде нет, не думает. А если думает, то почему не подойдет? Или ему это не надо? Или просто хорошо воспитан и не хочет мешать моему одиночеству? А чего хочу я?»

В дурацком толстом журнале в самолете Виктории как раз попалась статья о скоротечных курортных романах. Выводы, которые она из этой статьи сделала, были: во-первых, не принимать ничего всерьез и не строить планов на будущее, во-вторых, если хочется с кем-нибудь познакомиться, – не стесняться и заговорить первой. На отдыхе не должно быть понятий удобно – не удобно, прилично – не прилично. Просто нет времени для разбега. Пока будешь думать, либо отдых закончится, либо тебя кто-то опередит. Да и, собственно, почему нет?

Национальной принадлежности мужчины Вика определить не могла. Не русский, это все, что было понятно. С официантами общается по-английски. А почему все-таки сразу «не русский»? Наверное, даже не по одежде. А по взгляду – спокойному, уверенному и в себе, и в жизни, которую он ведет, и в завтрашнем дне. Еще по походке, по манере садиться на высокий барный табурет. Словами не объяснить, но иностранцы чувствуют себя не то что хозяевами жизни, но постоянными ее завсегдатаями. Им эта роскошная жизнь привычна, она их не удивляет. И они ею пользуются, принимая все как должное.

– Простите, не помешаю вашему одиночеству? – набралась храбрости и спросила Виктория.

Мужчина широко улыбнулся. Вот-вот, главное все-таки улыбка. Открытая, с идеальными белыми зубами. Да! Открытый взгляд и улыбка. Ну конечно, иностранец!

– Это я вам боялся помешать и давно хотел с вами познакомиться. Вы не против? Вернер Херст.

– Очень приятно, господин Херст. Меня зовут Виктория. Можно просто Вика. Так, наверное, проще.

– Ну а я просто Вернер. Так тоже проще. Вы ведь русская? Откуда вы приехали? Надолго ли здесь?

– Всего на десять дней, и вот не заметила, как четыре дня уже позади. А я действительно русская, приехала из Москвы. – Вика заметила, что первый раз за длительное время сказала, что она просто из Москвы, и при этом не добавила ни слова про Баку. Ей в первый раз не захотелось будить воспоминания. Хотелось продлить ту легкость, которая образовалась в отношениях между ними с первых же фраз. – А вы откуда?

– Я живу неподалеку от Франкфурта.

– Вы немец, а почему мы тогда разговариваем по-английски?

– А вы, значит, к внешним достоинствам еще и по-немецки говорите?

– Ну да, я профессиональная переводчица по образованию. Английский у меня второй язык, а немецкий – первый.

– Да мы просто нашли друг друга! Давайте выпьем по бокалу шампанского за знакомство и прогуляемся к морю. Вы ведь каждый день вечерами гуляете?

– А вы, стало быть, за мной наблюдаете?

– Не просто наблюдаю, но и сопровождаю издали. Все-таки страна не очень спокойная. Отель хоть и дорогой, и вроде все здесь очень достойно, но мало ли. Вы девушка уж очень броская.

– И тем не менее вы ко мне ни разу не подошли.

– А вам было одной очень хорошо.

– А вот и неправда! Я уже пару дней как заскучала, и мне очень захотелось все это обсудить. Вот эту страну, этот отель…

– Тогда есть предложение. С завтрашнего дня будем сначала все вместе смотреть, а потом обсуждать. Я здесь уже вторую неделю и у меня о Кении сложилось свое впечатление. Да, собственно, я давно сюда приехать собирался. Но жары боялся и хотелось чего-то более цивильного. Знаете, как-то давно мне попалась книга Барбары Вуд о Кении. Не читали, случайно? Она называется «Красное солнце черной земли».

– Нет, даже о писательнице такой не слышала. Может, она на русский язык не переведена?

– Может, но книга эта меня очень зацепила. Там о том, как приезжали в Кению первые колонизаторы. Они не знали почему-то, что едут в саванну, в абсолютно отсталую страну, и везли с собой столовое серебро, фарфоровые сервизы, кровати из натурального дуба. А здесь все это надо было ставить в палатки, совершенно не приспособленные не то что к роскошной, но и просто к нормальной жизни. В этой книге много чего. И английские женщины с их шикарными нарядами, драгоценностями и здесь поломанными судьбами, и отношения между англичанами и туземцами. Англичане их сначала презирали, но потом поняли, что прожить-то они без них не смогут. А была другая категория приезжих, которые, наоборот, кинулись лечить коренное население, учить их детей грамоте, склонять туземцев к своей религии. Естественно, и смешанные браки появились. Люди-то живые, и влюблялись, и семьи разбивались. Всего не перескажешь. Но книга очень любопытная. Я вам обязательно ее перешлю на немецком языке. Она у нас очень популярна. Но что интересно, следы тех колонизаторов я нашел здесь, и вся эта эклектика в колорите страны, это все оттуда. И машину я напрокат взял. Ну что, подходит? Покажу я вам свою Кению?

– Мы обязательно поедем к горе Кения, – взахлеб продолжал Вернер. – Вы ведь там не были? Почему туристов туда не возят? Это вторая по высоте гора в Африке, место проживания бога племени Кикую-Нгай. По традиции, все дома этого племени строятся лицом к этой горе. Они называют ее Кириянга, или «место света». Посетить это место считается очень доброй приметой. У вас есть какое-то сокровенное желание? Бога Кикую-Нгай можно просить только об очень важном. По пустякам к нему не обращаются! Мы поедем туда на рассвете, когда свет восходящего солнца как будто возвышает ее над окружающими равнинами. Не представляете, какое это захватывающее зрелище! Вершина горы покрыта снегом, а склоны – густыми лесами. А еще мы обязательно должны с вами увидеть розовых фламинго. Они здесь живут огромными стаями. Потрясающе красиво.

– Вернер, вы так захватывающе рассказываете, я готова ехать прямо сейчас. Может, вы и на суахили говорите? А на гору забираться не надо? А то я высоты боюсь.

Вернер рассмеялся.

– Нет, чтобы забраться на гору, нужно три-пять дней. Но я уже разговаривал с людьми, которые это проделывали. Впечатления незабываемые – и от природы, и от диких зверей, которые встречаются по пути. И главное, это сама вершина, покрытая экваториальным снегом. Такого нигде не увидишь! В своем роде – это единственное такое место в мире. Нет, не бойтесь, мы туда с вами не полезем!


Почему сразу у Вики появилось доверие к этому человеку? У Вики, которая столько лет была закрыта не только для других, но и порой для самой себя. За годы, проведенные в Москве, у нее был один опыт общения с немцем. Опыт, который оставил неприятный осадок. Он приезжал в их компанию по работе, Виктория его сопровождала, и как-то незаметно их отношения из деловых перешли в личные. Наверное, ей хотелось романтики и нежности. А здесь все было уж слишком прагматично со стороны Петера. Со второго своего приезда он уже в целях экономии останавливался у Вики. Все и всегда было распланировано. От плана не отступали ни на миллиметр. Перед отъездом Петер открывал блокнот и спрашивал, что привезти в следующий раз? И привозил только то, что было продиктовано. Никогда и никакой инициативы. Никаких подарков и сюрпризов. И за все Вика всегда расплачивалась. И Петер никогда от денег не отказывался. Связь эта Вику тяготила, но первой она ее почему-то не порывала. Все решилось само собой, когда Петера перевели на другую работу. И он перестал ездить в командировки. Какое-то время Виктория сожалела об этой потере. Хотя даже сама себе она не могла бы объяснить, что же такого ценного она потеряла? Потом успокоилась.

С самого первого момента было ясно, что Вернер совсем другой. От него веяло надежностью и силой. Нельзя сказать, что он был красив. Но высок, строен и достаточно моложав для своего возраста. Сколько ему лет, он сказал практически сразу – сорок девять. Последние семь лет разведен, живет один. Помогает теперь уже взрослому сыну.

Оставшиеся дни пролетели для Вики, как один миг. Они много ездили с Вернером, много смотрели. Вернер рассказывал ей о Кении, показывал, что открыл для себя интересного. Потом они просто бродили по пляжу. Как так получилось, что, встретившись в чужой африканской стране, два совершенно разных человека оказались настолько похожими, настолько близкими друг другу? Все время Вика и Вернер проводили вдвоем. И чем больше они были вместе, тем страшнее им было расставаться. Вика была абсолютно уверена, что с отъездом эта сказка завершится. И она горевала об этом, но все же была благодарна судьбе за то, что эта неделя в ее жизни состоялась. Она решила ничего не загадывать и ни о чем не жалеть.

По стечению обстоятельств их самолеты улетали в один день с разницей в два часа. Первой улетала Вика. Они стояли в аэропорту Найроби, Вернер держал ее руки в своих:

– Я хочу, чтобы ты приехала ко мне в Германию. Я хочу, чтобы ты посмотрела, как я живу. Я уже не молод и не могу делать необдуманных поступков. Но за эти дни я понял, как ты мне дорога. Ты молода, красива. У тебя может быть совсем другая жизнь. У тебя есть выбор. И если мы будем вместе, я хочу, чтобы мы оба подумали об этом очень и очень серьезно. Постарайся приехать недели на две. Это важно.

Вика ждала совсем не тех слов. Хотелось больше слов любви, чего-то более романтичного. Сказка должна и заканчиваться сказочно. А тут обсуждалось что-то житейское, обыденное. Но она видела, что Вернер очень нервничает, она видела, что ему трудно. И уже когда объявили посадку, он крикнул вслед уходящей Вике:

– И когда приедешь, обязательно возьми с собой свою замечательную шляпу; ту, которая с красной лентой. Она тебе безумно идет, – и уже практически шепотом: – Это наваждение какое-то. Обычно шляпа лицо закрывает, а твое лицо она, наоборот, открыла. Я влюбился в тебя, когда увидел на тебе эту шляпу. Все, иди, я тебя буду очень ждать.


Вика вернулась в серые московские будни. Все было, как и раньше. Как и раньше, много работы, как и раньше, проблемы с папиным гражданством и со съемными квартирами. Но жизнь изменилась, в ней появился Вернер. Он звонил часто. Говорил, как правило, о каких-то делах, и никогда о любви и чувствах, но голос был полон грусти и нежности. И весь разговор всегда сводился к подготовке Викиного визита.

Вика часто думала о Вернере. Со временем романтическая дымка стала исчезать. И все больше вспоминалось, как скрупулезно проверялись счета в ресторанах, как аккуратно складывались все квитанции в определенный кармашек бумажника. Вернер оставался немцем. Рачительным и экономным. Хотя во время их совместных посещений ресторанов всегда платил он сам. Никаких денег от Вики не принимал. И Вика уже не знала, как она относится к этому человеку. И не понимала, что ей отвечать, если возникнет вдруг вопрос о замужестве. Хотя, что значит: что отвечать? Можно подумать, у нее есть какой-то выбор? На самом-то деле, это, может, единственный шанс в ее непростой ситуации. И в ее положении вообще капризничать не приходится. Подумаешь, чеки проверяет. И молодец, что проверяет. Вот наш русский мужик ничего не проверяет. И что? Кому от этого лучше?


Отпуск Вике дали. И как она просила, дали две недели. Она стояла в аэропорту Франкфурта, теребила в руках шляпу и ничего не понимала. Вернера не было. Какие только мысли не пронеслись у нее в голове! Может, он приходить и не собирался?! Может, это она сама все выдумала?! А еще ей вдруг стало ясно, как же она все-таки скучала, как же хотела его увидеть.

Вернер появился внезапно, откуда-то сбоку. Сначала она просто поняла, что кто-то сгреб ее в охапку, и она уже не стоит на земле, а кружится в воздухе. И только потом она увидела счастливое лицо Вернера и огромный букет лилий.

– Прости, прости, эти пробки когда-нибудь выведут меня из себя! – Вика даже не ожидала, что так обрадуется, увидев своего африканского немца. Рядом с ним все ее напряжение немедленно исчезло. Жизнь не казалась страшной и никчемной, хотелось петь и смеяться.

– А еще мы будем с тобой ходить на танцы. Ты любишь танцевать?

У Вики шла кругом голова от информации, которую выплескивал на нее Вернер.

– Танцевать? Это было у меня так давно. Ты знаешь, а я ведь неплохо танцую…

– Ну, это ты так думаешь! Мы будем ходить с тобой в специальную школу, чтобы не просто танцевать неплохо. Мы будем с тобой танцевать танго и рок-н-ролл! Как тебе такая перспектива? – Вика не знала, смеяться ей или плакать.

– Мы едем сейчас к тебе домой?

– Да, но по дороге мы заедем в банк, я уже обо всем договорился, нужно открыть счет на твое имя и заказать кредитную карточку.

– Зачем?!

– Вика, я хочу, чтобы ты постаралась почувствовать свою независимость. А для этого у тебя должны быть собственные деньги. Мне хочется, чтобы ты попробовала здесь жить. Не быть в гостях, а жить. И сделать для себя вывод – ты здесь жить сможешь все время или нет? Это все для тебя совсем чужое, или ты когда-нибудь сможешь привыкнуть? Я скучал без тебя, Вика. И я хочу, чтобы мы были вместе. Но сначала нужно попробовать. Я буду очень стараться. Я хочу идти тебе навстречу. Но мне много лет. И есть уклад, к которому я привык, жизнь свою я поменять не смогу. Но постараюсь, чтобы тебе в этой жизни нашлось место, и чтобы тебе было интересно. Ну вот, собственно, эти две недели должны нас продвинуть в этом направлении. Кстати, ты права с собой взяла?

– Какие права?

– Ну как, какие? Автомобильные!

– У меня нет прав, и машину я водить не умею.

Вернер задумался.

– Я как-то даже не предполагал. Думал, сразу напишу тебе доверенность. У меня две машины. Одна такая, городская, для удобных парковок, и джип, я на нем обычно в отпуск езжу. Как же ты по магазинам ездить будешь? Проблема.

– Ну, давай я не буду, или с тобой.

Вернер рассмеялся.

– Ну со мной-то само собой, просто я хотел, чтобы ты была от меня более независима, что ли. Ну, ладно, разберемся.

И начали разбираться. Вернер действительно открыл на Викино имя счет и положил на него приличную сумму денег. Но при этом сказал:

– Продукты мы будем покупать тоже с твоей карточки. Учись планировать. Что нам нужно, на что хватит, на что не хватит? Если не хватит, я положу денег еще.

– Думаю, тут на год продуктов покупать хватит.

– Нет, ну ты же захочешь себе что-нибудь купить. И подарки друзьям. У тебя не должно складываться впечатление, что тебе надо у меня что-то просить. Это деньги твои. Но вести хозяйство ты тоже должна из своих денег.

Вика не знала, радоваться или огорчаться. Что это, признак огромной любви или ее тут нанимают в домработницы?

У Вернера был свой дом в пригороде Франкфурта. Милый и уютный, с небольшим ухоженным садом. На первом этаже находился небольшой офис, где Вернер до обеда работал, комнаты для гостей, а второй и мансардный этажи были полностью теперь в распоряжении Виктории.

– Если тебе что-нибудь здесь не нравится, или ты считаешь это неудобным или старомодным, мы можем это обсудить и что-то поменять.

– Вернер, мне все здесь нравится. И никогда я ничего не буду менять в твоем доме. Это же твой дом.

– А я хочу, чтобы этот дом был нашим общим. И я очень хочу, чтобы ты что-то поменяла в этом доме. Для меня это важно. Вот видишь, этот гвоздь в стене. Как думаешь, зачем я его здесь вбил?

– Ну… Наверное, для моей шляпы?!

Вика тонула в глазах Вернера, полных любви и желания. Она видела, что хозяйственные разговоры – это своеобразная ширма. Вернер как будто боялся, что Вика догадается, как на самом деле он относится к ней, как ждал ее, как продумывал каждый шаг.

Вика тряхнула головой:

– Ну что ж, показывай мне кухню. Уж там-то я точно найду, что поменять. Я так понимаю, что теперь самостоятельно и продукты покупаю, и готовлю, и на стол накрываю, и после нас с тобой убираю?

– Правильно понимаешь, – Вернер был рад, что Вика дала ему возможность не показать своей слабости. – Только почему же только после нас с тобой? У нас с тобой гости приглашены к ужину почти на каждый вечер. Да и потом, через три дня приезжает моя мама. Ей тоже не терпится с тобой познакомиться!

– По-моему, ты развернулся не на шутку! А может, спальню покажешь? Вдруг там тоже что-нибудь нужно будет поменять?!


Нельзя сказать, что Виктория так представляла свое пребывание в Германии. То есть она представляла эту поездку совсем по-другому. Во всяком случае, отдыхом это уж назвать было никак нельзя. Скорее даже наоборот. Сплошное напряжение с утра до вечера. Сначала Вика растерялась вконец. Что, как, почему? Чужой дом, чужая кухня, кто знает, что Вернер любит есть, а что любит есть его любимая мама и дорогие гости? А вдруг она сделает что-то не так? Опозорится сама, опозорит Вернера. А ведь ей нравился этот дом, и она хотела бы стать здесь хозяйкой. Да и хозяин ей нравился. Но уж как-то все было вдруг. Она была не готова к такому раскладу. Вот так, с наскока. В конце концов, она же отдыхать приехала, а не нервничать с утра до вечера.

Все эти безрадостные мысли вылились в истерику. Вика плакала так горько, что Вернер испугался. И главное, он никак не мог понять, что вызвало такую реакцию? У нас ведь, женщин, как. Нет, чтобы сказать все вслух, задать все вопросы сразу. Нет, мы сначала не понимаем, начинаем придумывать, потом додумывать. И вот мы уже обиделись. И вот нам уже кажется, что нас хотели обидеть специально, с нами не посоветовались. С нами не согласовали!

– Ну что ты, любимая… – Вернер в растерянности моргал глазами и ничего не мог понять. – Я что-то сделал не так? На что ты обиделась?

Вика только мотала головой и плакала еще громче.

– Ну ты пойми, глупенькая. Все, что я сейчас делаю, я делаю для тебя. Мне было бы значительно легче водить тебя каждый день в ресторан или заказывать готовую еду на дом. Но мне хочется, чтобы ты поняла для себя, что такое не только немецкие праздники, но и будни. Мне хотелось, чтобы ты представила себя здесь не только в отпуске, а как бы ты жила здесь каждый день. И поняла, что это не так страшно, а очень даже удобно. Вика, пойми, я старше тебя и я кое-что понимаю в этой жизни; может быть, лучше тебя. Ну вспомни, как встретила тебя Москва, когда ты приехала из Баку? Сколько было боли и разочарования. Я не хочу, чтобы это повторилось в твоей жизни. Я хочу подготовить тебя к этому переезду. Очень важно быть социально адаптированной. Иначе сначала ты возненавидишь эту жизнь, а потом и меня заодно. А я чувствую – мы можем быть счастливы, – Вернер говорил и говорил, и Вика потихоньку начала приходить в себя.

– Ты обязательно научишься жить здесь. Я познакомлю тебя с нашими соседями. Они приятные люди и уже ждут тебя. Пусть у тебя будут не только твои московские подруги, но и немецкие. И их надо найти и научиться с ними общаться. Потому что здесь люди общаются немножко по-другому. Свои привычки, свои правила. По четвергам я встречаюсь со своими друзьями, мы играем вечерами в бридж. Теоретически ты должна на этот вечер оставаться одна. Но если ты захочешь, мы обязательно найдем тебе какое-нибудь дело по душе. Можно купить абонемент в бассейн. Или местные женщины сейчас, например, увлекаются корейской национальной кухней, существует масса курсов на эту тему. По пятницам я уже записал нас с тобой в танцкласс. Ну, это я тебе уже рассказывал. Глупенькая моя, я ни в коем случае не хотел делать из тебя домработницу. Мне думалось, ты должна стать как можно скорее независимой, привыкнуть сначала к этой новой жизни, а потом и полюбить ее.

Вернер обнимал Вику, гладил ее по голове, и она потихоньку успокаивалась. И не могла поверить в реальность происходящего. Что же это? Неужели так действительно бывает? Неужели никто и не собирался ее обижать, а, действительно, делал все только из добрых побуждений? И ведь если поверить Вернеру, то этот человек – просто счастье для нее. Счастье и удача всей ее жизни. И может, именно сейчас начинается та самая полоса с перламутровым отливом? А Вика не могла ее разглядеть? Ведь не зря же говорится, что ощущение того, что был счастлив, приходит позднее. А сам этот миг или период человек не осознает как счастливый. И Вика повернула ход своих мыслей на сто восемьдесят градусов. И за что ей так повезло в жизни? И почему этот немолодой и умудренный опытом человек так возится с ней? Чем она заслужила это?

– Вика, я люблю тебя. Но нам обоим не по двадцать лет. Мы не можем перевоспитывать друг друга, ставить друг другу условия. Мы должны принять друг друга такими, какие мы есть. И будет сложно. И это труд. Поэтому у каждого должно быть свое маленькое пространство, никто не должен напрягаться, все должно быть комфортно. И обещаю, мы будем с тобой счастливы.

В немецком быту действительно все было по-другому. Мы так не привыкли. Но все было абсолютно верно и правильно. Вика удивлялась тому, как же все было разумно. И почему у нас по-другому? Вернер терпеливо объяснял Вике, как приготовить все так, чтобы хватило ровно на один раз и на определенное количество человек. В Германии не принято выбрасывать еду, не принято доедать то, что осталось со вчерашнего дня. Все должно быть рассчитано порционно.

– А если кто случайно в гости зайдет?

– Случайно не зайдет, а если зайдет, то есть не будет.

– Ну а вот мы сидим, едим, и вдруг пришел сосед…

– Он никогда не придет в то время, когда мы едим. Мой сосед знает, в какое время я ужинаю, а уж если что непредвиденное и случится, то все вопросы решаются очень быстро, не проходя в столовую.

– Странно это как-то…

– Да ничего странного нет! Ну что, вот тебе обязательно есть у соседей? Почему ты тогда думаешь, что им это так уж нужно.

Еще сложнее было мыть посуду. Это, наверное, было самое сложное. Вообще вопрос экономии воды был для немцев очень важным. Вика долго не могла понять, чем можно заниматься в ванной комнате, практически краны не включая. После первого же приема Викой душа Вернер не стал делать ей замечание, он просто подвел ее к счетчику воды, потом достал расчетные книжки, потом объяснил про бюджет на месяц, сколько можно потратить и сколько сэкономить. Может, по нашим меркам и противно, но очень доказательно.

– Милая, давай я не буду рассказывать тебе про запасы пресной воды на Земле. Думай, что просто так для нас будет дешевле.

Вика думала, но все время забывала. Как задумается, так и пустит воду в полный напор. Поэтому поначалу посуду мыл Вернер сам. В надежде, видимо, что потом Вике станет стыдно, и она научится все-таки затыкать эту несчастную раковину и наливать туда моющего средства ровно пять капель, и ни каплей больше, для того, чтобы посуду потом можно было и не ополаскивать.

Грамота нехитрая. Но, наверное, в определенном возрасте уже не очень и простая. Вика путалась. Но уже не боялась. И они вместе с Вернером хохотали над ее бестолковостью.

Зато по пятницам были танцы. С сальсой и румбой, и медленным вальсом, и с завораживающей музыкой, и с отличным партнером, Вернером. Они сами не могли предположить, что будут такой идеальной танцевальной парой, тонко чувствующей друг друга. И даже не могли себе представить, что оба будут испытывать такое удовольствие от этих занятий. Поэтому после танцев можно было пережить нудную сортировку мусора на стекло, бумагу и пластмассу.

В Москву Вика вернулась слегка ошалевшая. С одной стороны, она очень соскучилась и по папе, и по подружкам, и просто по русскому телевизору. А с другой – она начала замечать, насколько мы порой неправильно живем, и где-то рассказывала о своих мытарствах со смехом, а где-то уже у нее проскальзывал наставительный тон. Ну почему у нас все не так?

А через неделю после возвращения она безумно заскучала по Вернеру, по его заботе, по его бережному отношению к ней. Никто, кроме родителей, никогда так не боялся за нее. Никто не готовил к трудностям жизни. Всем было все равно. А Вернеру вот было не все равно. Наверное, больше было в Вике не страсти и влюбленности, а, скорее, понимания того, что с этим человеком ей очень хорошо. И она хотела бы с ним провести остаток своей жизни. И сложно было понять: это ли и есть настоящая любовь, или это лишь благодарность? И понятно, она думала и о том, что там, у Вернера, в ее распоряжении все (все, правда, включало и сортировку мусора), а здесь – ничего. И здесь не было Вернера. И наверное, все-таки это было самое плохое. Расположение Вики к Вернеру перевешивало ее тягу к удобству и комфорту. Хотя, вот если бы Вернера сюда, в Москву? Это, наверное, было бы тоже невозможно. Он все-таки был неотделим от Германии.

Они договорились, что он приедет через три месяца. Опять решал все он. И Вика до конца все равно не понимала – эти три месяца: проверка его чувств или ее? И не уверен Вернер в себе или в ней? А главное, она до конца тоже решить ничего для себя не могла. Было боязно. И она была благодарна Вернеру за то, что он пока берет все эти решения на себя. Хотя понимала, что наступит день, и решение придется принимать ей самой.


– Вик, нуты обалдела, столько подарков накупила!

– Наталья, ну не свои же деньги платила. Знаешь, на себя было как-то тратить неловко. Подумает, что я корыстная какая-то.

– Какая же корыстная?! Что ты себе-то купила? Вот эту майку? А что он тебе подарил? Букет лилий? Что-то я больше ни о чем не слышала. А, ну да, еще карточку в танцкласс. Но он ведь сам рядом с тобой и плясал. Ну, мужики!

– Ну да, выходит, что ничего больше не подарил. Но он же счет открыл на мое имя. И сумму, знаешь, какую положил? Закачаешься!

– Ну и где эта твоя кредитная карточка? Очень хочется на нее посмотреть! Давай вместе покачаемся.

– Я ее там оставила. Ну и как бы, по-твоему, я ее взяла?! Что бы сказала?

– Молодец, Вика! Еще что оставила?

– Больше ничего. А, шляпу еще! Он попросил. Говорит, что она ему воспоминания навевает.

– Да, Вика. Он какой-то фетишист. Шляпа ему воспоминания навевает. И ты ему веришь. Пахала на него две недели, стирала, готовила. А он тебе вместо брильянтов какую-то мифическую карточку показывал. Знал же, что ты из скромности не воспользуешься!

– Наташка, а может, ты права? Сейчас, знаешь, вспоминаю, и как-то все по-другому видится. Он, кстати, приезжает через две недели. Просил меня счет здесь, в России, открыть. Странно как-то…

– Во-во! Нуты, Виктория, даешь! Прекрати верить всем подряд! Вспомни Петера. Тот хоть по списку все привозил. И то польза. А этот, ну ты погляди, карточкой перед носом помашет, и все, и никаких забот. Может, он маньяк? Что это он – тут карточка, там карточка. Это уже на навязчивые идейки смахивает!

– Ой, мне прямо страшно. А я уж вроде думала, а может, я его и вправду люблю?

– Любить надо только себя!

– Наталья, прекрати немедленно, – не выдержала я, – ну что ты девку расстраиваешь. Вика, не слушай ее. И вообще никого не слушай. Нормальный мужик, хочет жизнь с тобой строить. Еще Петера они вспомнили. Что про него думать-то, про Петера?! Что ты с ним хорошего видела? А с Вернером, ну вы же не только посуду мыли? Вы же и в гости ходили, и на озера ездили.

– И все, главное, бесплатно! – Наталья никак не могла успокоиться.

– Ну он же немец, в конце-то концов. Он должен быть и бережливым, и экономным. Ну не бывает сказочных историй, не бывает! – мне все-таки хотелось Вернера защитить. – Как может, так и ухаживает. Или не знает, как лучше? Ты же, Вик, потом его можешь как-то направить – это нравится, это не нравится, это лучше, это хуже. Он же тебе навстречу идет?

– Конечно. Мы вообще друг друга с полуслова понимаем.

– Вот видишь! Это же самое главное. А деньги? Да, это всегда сложно. Вот я помню, мой муж, когда за мной ухаживал, то есть мы практически уже жили вместе, почему-то денег мне не предлагал вообще. А я очень нервничала. Потому что у меня их не было, а попросить я не могла. Вот он покупал как раз продукты. И что? Накупит вечно сметаны почему-то. А я должна ужин готовить. Из сметаны, что ли? В итоге однажды утром у меня не было пяти копеек, чтобы поехать на метро. И когда я, наконец, рыдая, рассказала ему про свои трудности, он был страшно удивлен. И все никак не мог понять, почему я ему ничего не рассказывала. И ничего! Все ему объяснила, обо всем договорились. Вика, ну просто нужно друг с другом разговаривать. Плохого он тебе точно не желает. Ну это по ощущениям!

– Что ты ей голову забиваешь? – не унималась Наташа. – Смотри, опять счета, карточки кредитные, опять денег положит, чтобы Виктория ему могла качественные продукты покупать. Вика, не расслабляйся!


Вернер действительно опять положил Вике кучу денег на счет и по приезде в нашу родную столицу сначала купил квартиру в Москве Вике, потом – в ближнем Подмосковье ее папе и уладил вопросы с получением его гражданства.

И… уехал. Поездка, как он объяснил, была деловая. Его ждала работа, и он приезжал специально, чтобы решить данные проблемы. С фирмами по продаже недвижимости он связывался, оказывается, еще из Германии. Поэтому все было подготовлено. Быстро, без волокиты и промедлений. Вике оставалось отсмотреть несколько вариантов, выбрать квартиру для себя и папы из того, что было представлено, и поставить свою подпись на договорах. Владелицей обеих квартир была она.

– Вика, я не хочу, чтобы ты приехала ко мне от безысходности. От того, что ТАМ у тебя будет все, а ЗДЕСЬ нет ничего. Это было бы неправильно. Я не хочу ставить тебя в такое затруднительное положение. Теперь у тебя есть жилье, ты абсолютно независимая женщина, и я делаю тебе предложение. Вика, я тебя люблю, выходи за меня замуж! Сразу, пожалуйста, не отвечай. Я уеду, и ты подумай, не торопясь. Все взвесь, поживи в новой квартире. Может, тебе уже ничего не захочется. И я ни в коем случае не жду от тебя никакой благодарности. Я это сделал просто потому, что люблю тебя, и я видел, как тебе тяжело. И у меня есть такая возможность. Почему же мне не потратить свои деньги на тебя, на человека, который мне бесконечно дорог!


Мы сидели втроем на кухне у Натальи, как в добрые старые времена, но все трое понимали, что когда придется еще раз вот так посидеть, неизвестно. Мы провожали Вику в Германию.

– Ой, не знаю, девчонки, боюсь. И куда меня несет? И это после того, как у меня в кои-то веки появился свой угол!

– Не забудь, благодаря кому он у тебя появился! – вставляю я.

– Нельзя выходить замуж из благодарности, – парирует Наташа.

– Во-первых, можно, – защищала я Вернера. – Благодарность – это прекрасное чувство. И это было действительно настоящей проверкой. Потом, Вернер действительно необыкновенный человек. За него замуж выходить просто даже нужно!

– Девчонки, ну причем здесь благодарность. Я его люблю, он для меня такой человек дорогой. Просто страшно же вот так, сразу, все менять. Чужая страна, чужие привычки, скучать буду.

– И мы по тебе. Но все равно, поезжай, и не думай, мы к тебе в гости приедем!

– Это если нас еще кто пустит! – Наталья оставалась в своем репертуаре.


На какое-то время Виктория пропала из нашей жизни. Она никогда не была моей подругой. Она была подругой Наташи. И встречались мы только у нее, на наших нечастых посиделках. Радовались встречам друг с другом, но напрямую никогда не общались. Всегда находили друг друга через Наташу. У каждой были свои дела, свои заботы и не так уж много свободного времени. При встречах я всегда спрашивала у Наташки, как там наша иностранка.

– Ой, Вика стала такая фрау, куда там. Вся из себя.

– Ну а счастлива, не жалеет?

– Знаешь, Лен, я думаю, правы мы с тобой были обе, когда рассуждали в ее присутствии про ее жизнь. На первый взгляд все вроде просто здорово. Отдыхать ездят три-четыре раза в году. Вика, по-моему, уже весь мир объехала. Уже кривиться начала – это не то, то не то. Жизнь спокойная, размеренная, все по плану.

– Ну так это же тоска!

– Во-во, Вика, по-моему, уже тоже немного от этого озверела.

– А дети?

– Это вообще целая история. Она тут аборт сделала. Вернер как-то начал на нее давить, что им это особо не надо.

– Ну понятное дело, не надо, у него же сын есть.

– Вот. А Вика ждала, что он будет ее уговаривать, может, даже на коленях стоять. Короче, как-то сдуру, или назло, или не подумав, избавилась от ребенка. А потом у нее началась жуткая депрессия, даже в клинике лежала.

– С депрессией?

– Да, это у нас плохое настроение никого не волнует, а там это болезнь, которую надо лечить.

– Вылечили?

– Ты знаешь, по-моему, не до конца. Она какая-то слегка заторможенная стала. Может, от лекарств?

В один из Викиных приездов в Москву нам, наконец, удалось встретиться, и мы, как в старые добрые времена, сидели на Наташкиной кухне, гоняли чаи и говорили о своем, о девичьем. Вика выглядела прекрасно.

– Вика, у тебя такой цвет лица! И кожа такая!

– Лена, называется – солярий.

– Так вредно же!

– Ага, во всем мире не вредно, а у нас – все вредно. У нас и памперсы вредно, и противозачаточные таблетки! Просто смех. Да я круглый год в солярий бегаю. Чего синего цвета-то ходить, когда вполне можно иметь красивый здоровый вид!

– Ну, а как твоя готовка, как с домашним хозяйством?

– Вот в этом я, девчонки, действительно преуспела. Скажу без ложной скромности. Да там все и очень легко. Сначала книжек разных накупила. А книжки, так те не просто к Германии адаптированы, а мне кажется, к каждой конкретной улице. Там прямо так и написано: идешь в магазин такой-то, покупаешь пакетик такой-то. Кипятишь содержимое пять минут. В магазине напротив покупаешь другой пакетик. Им все засыпаешь, и получается легко, вкусно и некалорийно. И так со всем. Любо-дорого. Вернер мной гордится. Если к нам гости приходят, я такие блюда забабахиваю, закачаешься!

– И главное, все из одного пакетика, – Наталья остается верна себе.

– Ну тебя. Не из одного. А собственно, что плохого, что люди едят немного и правильно?!

– Вика, а как у тебя отношения с его семьей-то сложились, с сыном, с мамашей? – мне было все интересно.

Вика, уплетая очередное пирожное (про правильное питание думать будем по возвращении), рассказывала дальше:

– Сыночка почти не видим. У Вернера с ним взгляды не сходятся. А мамаша, божий одуванчик, у нас частенько пропадает. Но с ней никаких забот. Не видать ее, не слыхать. Со всем согласна. С утра до машины ее доведешь, руль в руки вложишь, и она в парикмахерскую порулила. Из парикмахерской, сеточку на укладочку нацепив, на встречу с такими же, как она, подружками. Сидят, кофеек с ликерчиком попивают. Как потом за руль садиться не боятся?!


Время, не останавливаясь, бежит вперед, и чем старше становишься, тем оно бежит все быстрее. И периодически понимаешь, что уже долго кого-то не видел, с кем-то не разговаривал. Мы не обижаемся друг на друга. Понимаем, что это жизнь. У всех семьи, работа, свои обязательства. Просто не до кого. Но в душе я всегда помню о своих подругах, о людях, которые мне дороги, и переживаю за них. Общение, к сожалению, и то очень редкое, – в основном по телефону.

– Наталья, молодец, что позвонила. А я про тебя все время думаю, просто времени не было тебя набрать. Закрутилась совсем…

– Лен, ну о чем ты?! У меня все то же самое! Ты послушай, что я тебе расскажу. Вчера из Германии вернулась. Ездила к Виктории на день рождения.

– Вот это да! Ты же не собиралась.

– Представляешь, звонит мне тут Вернер и говорит: решил жене на день рождения подарок сделать. Представляешь, за столько лет решился наконец. Чем же, говорю, Вернер, я могу тебе помочь? А он говорит, ты и будешь подарком. Вика моя опять что-то загрустила, вот я и подумал, давай ты приедешь, сюрпризом! Виза у тебя рабочая есть, за билеты я тебе деньги компенсирую. У нас тебе денег тратить ни на что не придется.

– Ну дает! Вот ведь мужик!

– Ты знаешь, я тоже о нем свое мнение изменила. Немец, конечно, зануда. Но Вику любит. На все ради нее готов! А с Викой, видимо, все-таки что-то не то. Рассказывал, что даже в Кению ее возил. Пытался повторить то романтическое путешествие. Они даже на гору поднялись. Но правда, по более щадящему маршруту. Который для туристов, но с определенной долей адреналина. Она была и счастлива, и благодарна. А потом опять в меланхолию впала…


– Вернер, ты можешь мне объяснить, зачем мы приехали в аэропорт?! У меня на сегодня были совершенно другие планы. Вот когда я теперь, по-твоему, должна буду поехать в магазин?!

– Вика, ну я же тебе говорил, что я договорился с туристической компанией. А в магазин мы потом вместе съездим. Ну, хочешь, я один съезжу?

– Один? И что ты там купишь?! Может, ты и приготовишь сам? Какая-то фирма туристическая! Ты же никогда не доверял новым фирмам! – Вика быстро шагала уверенной походкой по аэропорту. Вернер едва поспевал за ней.

– Я хоть в ту сторону иду? Привет, Наталья! Вернер, ну так что…

Вика остановилась, оглушенная, едва понимая, что только что прошла мимо своей подруги, и с диким криком кинулась Наташке на шею.

– А-а-а! Неужели это ты?! – Вика плакала и смеялась одновременно. – Наташка, как же я соскучилась! Постой, а что ты вообще-то здесь делаешь?!

– Привет, подруга! Приехала к тебе на день рождения!

– А меня почему не предупредила? И вообще, кто тебя встречает-то? Постойте, наверное, до меня дошло. Это мы, что ли, тебя встречаем?!

Вика повернулась к Вернеру:

– Вернер! Дорогой мой, хороший Вернер, спасибо тебе, за все спасибо. Я люблю тебя и очень счастлива с тобой, – она подошла к мужу и обняла его. На глазах у обоих были слезы.

– Так, а меня кто-нибудь здесь любит? Я же все-таки гость!

– Гость, гость, самый дорогой и желанный, Наташка, как же я рада!


Не все в жизни Вики и Вернера было просто. Вика стала раздражительной, взрывалась по каждому поводу. Постоянно пилила Вернера. И все-то он делал не так и не то.

– Вик, ну так нельзя. Ну что ты его упрекаешь всю дорогу?

– А что ты его защищаешь? Он же тебе не нравился?

– Ну, я была не права. А теперь вижу, он настоящий, тебя любит. Это же надо подругу на день рождения жены за границу за свой счет притащить!

– Никак не могу ему того ребенка простить. И вообще, все чаще начала думать, а правильно ли сделала, что сюда приехала? Может, это была ошибка? Может, моя судьба осталась там, в Москве?

– Вика, ты живешь здесь почти десять лет. Ты просто все забыла, про то, как там у нас. С жиру бесишься, подруга. Не дури. Все у тебя хорошо. Вот я смотрю на вашу жизнь, на ваше взаимопонимание. У вас все хорошо. Это просто у тебя период какой-то мрачный.

– Это правда, Наташка, период мрачный. Надо опять курс таблеток пропить.

– Вот такие, Лена, дела. В общем, как-то все там тяжело. И Вернера жалко, и Вику жалко.

– Действительно, это период такой.

– Да, будем надеяться. Но как-то мне за нее не спокойно.


А через какое-то время случилась эта авария. Улучшения были, но все шло очень медленно. Вернер боролся долго, но в итоге сдал Вику в дом инвалидов.

– А знаешь, Лен, я его не осуждаю! Ну сколько можно ей памперсы менять? Он же молодой еще мужик. А с ней оставаться, себя похоронить. И потом, их больницы не наши, ты же понимаешь!

– Все равно, Наташ, у нее же никого там, кроме него, нет. Она вообще одна! Вот уж судьба. Может, и действительно ей уезжать не надо было? Так она страшно из Баку бежала, помнишь. И все у нее как-то было тяжело, и все через препятствия, все через преодоление. И такой страшный конец. Что это, почему и за что? Неужели каждому предопределено, и от судьбы не убежишь? Или все-таки дело в самом человеке? И нужно уметь радоваться тому, что есть, и принимать все с благодарностью, и не сомневаться. Или все-таки это та самая пресловутая тоска по родине, и невозможность для наших людей жить за границей и быть там счастливыми? Сложно все и страшно. Во всяком случае, вопросов в этой истории больше, чем ответов. Вот тебе и белый период с перламутровым отливом! Но главное, что за всеми этими рассуждениями стоят два человека с переломанными судьбами. И что с ними теперь будет?

Обмен

МОИ родители всегда мечтали жить со мной. То есть отселять, когда придет время, будем дочь старшую, а уж с младшей проведем старость. Меня они со своими планами не знакомили, со мной не советовались. Просто любовь к младшей дочери перевешивала какие-то мелкие неудобства жизни с совершенно чужим человеком, моим, например, будущим мужем, а впоследствии и с моими будущими детьми.

Я всегда шла по жизни легко, особо ни о чем не задумывалась, планы грандиозные не строила, а главное, ни по какому поводу особо не расстраивалась. Если случалось что-нибудь не в рамках моего веселого настроения, просто старалась про это как можно скорее забыть. Это, между прочим, у меня всегда получалось. Ну, еще день как-то могла промучиться, а уже с утра вставала с легкой и светлой головой, свободной от всяких там мрачных мыслей. Поэтому, когда пришло время думать – с кем жить и по какому адресу, я эту проблему для себя решила сразу: жить надо только самостоятельно. Тем более, опыт совместной жизни был, правда, семья была не моя, моей старшей сестры. Но этого было достаточно, для того чтобы понять – два поколения под одной крышей ужиться не могут. Невозможно, незачем, ни к чему. Причем я этого в силу своего пофигистского ко всему отношения совсем даже не замечала. Ну, живут с нами Наташа со своим мужем, ну а мне-то что. Ну только, что меня из своей комнаты в гостиную переселили. Больше никаких неудобств не было, даже более того, появились удобства – телевизор под боком. Смотри хоть ночью, хоть утром. А жить, мне казалось, стало только веселее. Больше народу, больше событий. Сестра опять же от меня с воспитанием отстала. Родители-то с этим вопросом ко мне никогда особо не приставали. Они просто мне радовались, или думали, что дело это бесполезное – меня воспитывать. Во-первых, я с детства была очень вредная, свою точку зрения никогда не поменяю, и потом же мой веселый характер. Воспитывай меня, наказывай. Я все равно в голову ничего не возьму, не расстроюсь. Сестра же не могла смотреть на это, как ей казалось, форменное безобразие и постоянно отслеживала мои, как ей виделось, неверные отклонения в разные стороны. Все ей казалось во мне неправильным. И то я делаю не так, и это кое-как. Главное, она была права. Я действительно все делала кое-как. Не вникая. Ну зачем было во все эти глупости вникать-то? Что, дел больше никаких нет? Еще мы про алгебру с химией думать будем?! В школу хожу? Хожу! В немецкую? В немецкую! Учусь без троек? Без троек! На пианино играю? Играю! Вот какие ко мне вопросы могут быть? А вопросы находились всегда тем не менее. Поэтому ничего не брать в голову – выход был самый правильный и единственный.

Когда в нашу дружную семью вошел Витя, Наташин муж, мне это странным не показалось, и никаких неудобств я от этого не испытала. Каково же было мое удивление, когда я услышала на кухне разговор Наташи с мамой. Смыслом разговора было то, что так жить больше невозможно, что все друг друга раздражают, что у Наташи рушится семейная жизнь. Я была просто даже заинтригована! Это кто ж кому и чем мешает?! Со стороны все было пристойно до неприличия. Все друг другу улыбались, за ужином поддерживали непринужденный разговор, спрашивали, как у кого дела, какие новости? У нас вообще семья с традициями. Во всяком случае, ужинаем всегда все вместе в гостиной и никогда по отдельности на кухне. Начало ужина установлено раз и навсегда – приход папы с работы. Это закон, без папы есть не садимся. Как говорит мой папа: «Хотя бы раз в день вся семья должна собираться вместе, чтобы обсудить, как прошел день, что случилось, а что не случилось». Верно, конечно. Действительно, может, человеку помочь в чем-то надо, а сам он не догадывается об этом, а вот на семейном совете это все высвечивается.

Еще мы по выходным все вместе до обеда идем гулять в лес. Хочешь не хочешь, все строем. Как-то тоже ни у кого это не вызывало сомнений. Мы в этот лес всю жизнь ходим. Воздухом дышим, что-то обсуждаем интересное. Витя, правда, гулять с нами не ходит, и Наталья от прогулок отстранилась, они теперь куда-то вдвоем ходят, а ужинаем мы, как и раньше, все вместе. Мило и душевно. То, что в доме появились какие-то проблемы, мне и в голову не приходило, а что они уже переросли в какие-то космические масштабы, вообще изумило меня до крайности.

– Натуля, ну неужели Витя не может сесть после ужина на диван? Ну ты же знаешь, в кресле после работы отдыхает папа! Или папа должен сидеть на стуле? И потом эта странная манера снимать носки и сидеть босиком. Ну нам же неприятно!

– И как я, по-твоему, это должна ему сказать, мама? Твое место вот на этом стуле в углу комнаты? Или лучше вообще чтоб стоял, чтобы папу не раздражать? А папа может делать более радушное лицо, когда Витя входит в комнату? Что он все время отворачивается?

– Наточка, ну ты же знаешь папин характер! Он и с нами-то через раз разговаривает. У него сложная работа, ответственность, неприятности, коллегия. Ну ты же сама все прекрасно понимаешь! Просто мы к этому привыкли и не обращаем внимания. Папа же у себя дома.

– Мама, а Витя тогда где?! Он уже меня спрашивать начал: «Ната, почему меня твой папа не любит?»

– Ой, как у вас тут интересно! – я решаюсь встрять в разговор. – Мам, а правда папа Витю не любит? Вот это да! Ну никогда бы не подумала!

– Можно подумать, ты хоть раз в жизни думала, – Наташка немного отвлеклась от своей драмы, завидев меня.

– Лена, – строго сказала мама, – Витя – Наташин муж, и, естественно, папа его уважает, просто когда люди начинают жить вместе, это всегда не просто. У каждого свои привычки. Естественно, кто-то кого-то может раздражать, кому-то нужно привыкать, что-то в своей жизни менять.

– То есть вы друг друга все раздражаете? – я не могла уняться и действительно не очень понимала, в чем, собственно, проблема. – Вот меня никто не раздражает.

– Это, Елена, потому, что ты никого не видишь вокруг себя и никогда ни во что не вникаешь, если это прямо тебя не касается!

Вообще-то сестра права. Я действительно немного смотрю по верхам. Но просто иначе в жизни, как мне тогда казалось, ничего не успеть. Я не очень поверила маме с сестрой. Мне не хотелось верить, что в моей семье, где, вроде, со стороны все хорошо и правильно, люди, оказывается, не очень счастливы и испытывают серьезные проблемы.

Поверить, может, до конца и не поверила, но запомнила. И, выбирая свою самостоятельную жизнь, эту историю в голове восстановила. Проблемы у меня лично потом, правда, тоже начались, но это уже, когда появилась на свет моя любимая племянница. Здесь, конечно, уже жизнь спокойная закончилась для всех. Всем было уже не до сидения в кресле и не до лицезрения, кто в носках, а кто нет. Воспитывали маленькую девочку. Жизнь четверых взрослых и одного подростка изменилась в одночасье. Задействованы были все, а я, как самый незанятый человек, и того больше. Здесь мне, наверное, первый раз в жизни пришлось сосредоточиться. Девочка наша была относительно спокойная, но вставала рано, подружек я своих приводить много и сразу уже не могла, инфекция. Потом она просто рушила мои личные планы, срывая свидания! Периодически с ней нужно было сидеть, подменяя сестру. Это все навевало на меня тихую тоску. И я уже всерьез начала бояться, как бы не испортился мой веселый характер. Поэтому, когда папа напрягся изо всех сил и получил для Наташи отдельную квартиру, были рады все, включая меня. Я даже объединилась с родителями в нашем совместном недоумении – а что они, собственно, не съезжают-то? И когда, наконец, это историческое событие произойдет?


Замуж я в то время не собиралась. Но решение, буду ли я жить с родителями, было принято окончательно и бесповоротно. Видимо, их я об этом не предупредила. Просто сделала вывод для себя, и все. А что обсуждать-то? Мне казалось, выводы сделали все. Это же они с зятем мучились, не я. И потом, собственно, зять-то идеальный был. Они сами его в дом привели, сами радовались.

Я же идеального не приведу никогда. Так же не бывает.

И так и не случилось. Второй зять идеальным уж точно не был. Хорошим человеком был, а идеальным нет. Хотя где взять его, идеального-то? Нигде, наверное. А уж чтобы родители были когда довольны выбором ребенка… Думаю, такого не случается никогда. Почему мы с сестрой, выходя замуж, выбирали молодого человека иногороднего, это, конечно, загадка. Старшая сестра, как всегда, поступила более прилично. Она хотя бы выбрала человека из Сибири, с исторической родины наших родителей. То есть этот выбор был все-таки как-то оправдан.

Мой был неоправдан вообще ничем. Человека я выбрала с Кавказа, студента, от которого отреклась вся родня, это в лучшем случае, а в худшем – эта самая родня грозилась всех нас зарезать. Ну, про зарезать никто, разумеется, не верил. А про все национальные особенности данного кавказского народа родители меня предупредили. Тут уже не поверила я лично. Я была тверда в своих убеждениях, как скала. Главное – не национальность, а человек, и в каждой нации есть люди плохие и хорошие. Мой – он точно хороший. То, что это действительно так, родители знали наверняка, дружили мы с будущим мужем все четыре институтских года. Они, как люди, умудренные опытом, сомневались не в нем, а в том, что отличия нашего воспитания и принадлежность к разным культурам не дадут нам быть счастливыми. Зная первую часть моего характера – абсолютную вредность, спорить и ставить мне условия родители не стали. В конце концов, я человек взрослый. Ну, значит, выходи замуж. И опять нового человека прописали в нашей квартире. Рассчитывать, что папа сможет получить еще одну жилплощадь, уже не приходилось. Для того чтобы вступить в кооператив, нужны были какие-то определенные метры и, наконец, большие деньги. Ни метров, ни денег не было. И я рассказала родителям, что я буду с ними меняться. Сначала новость была воспринята с грустью. Оказалось, что вообще-то у них были совершенно другие планы. Именно тогда я узнала, что мои родители собирались со мной жить. Какая странная мысль. Неужели со мной можно жить? Ну, то есть жить, безусловно, можно. Но хотеть этого? Мысль казалась мне непонятной, о такой жизни у меня мыслей не было.

Мой план был продуманный. Наша трехкомнатная квартира была не бог весть какая, и с размахом ее поделить было нельзя. Двухкомнатная квартира для родителей и комната в коммуналке для моей молодой семьи – это все, что могло нам светить на горизонте. От родителей требовалось только ходить смотреть предложенные варианты, все остальное я брала на себя.

Наверное, это был мой первый жизненный проект. Никто еще не знал моей прыти и не мог предположить, что я с моими вечными фантазиями и порханиями по жизни могу что-то довести до конца. Мама с папой не стали меня разубеждать, втайне надеясь, что у меня ничего не выйдет. Опять же им понравилась идея, что все-таки у них остается двухкомнатная квартира.

Я же взялась за дело очень рьяно, сразу поставив себе срок – шесть месяцев. Утром я писала объявления и во время прогулки с моим маленьким сыном расклеивала их по всему нашему району. Все-таки мне казалось, что родители к району привыкли, и мне не хотелось разочаровывать их еще и сменой метро, близлежащих магазинов и спортивного стадиона для папы, заядлого теннисиста. Тщательно расклеив объявления, я покупала газеты, где давали объявления по обмену. И, уложив Антошку спать, газеты прочитывала, делала пометки на полях, и когда уже приходила вечером семья, и было кому сидеть с сыном, я обзванивала приглянувшиеся мне варианты.

То, что наша квартира особым спросом не пользовалась, было для меня первым разочарованием, которое меня, однако, не сломило. Я упорно писала, клеила, читала, звонила. Я так старалась, и у меня так долго ничего не получалось, что все уже за меня начали переживать. И готовы были уже ехать куда угодно, лишь бы мой труд все-таки возымел хоть какие-то результаты. И наконец-то начали появляться первые варианты! Это было успехом.

За время моих телефонных переговоров мои родственники постепенно начали привыкать, что разговоры про обмен не просто разговоры. Во время наших совместных ужинов я подробно рассказывала, что и как, что удалось, что сорвалось, что вот-вот должно, наконец, срастись, и постепенно все увлеклись этой игрой. Уже вся семья ждала новых вариантов. Мы не задумывались, что всем нам предстоит совершенно другая жизнь. Думали только о том, получится не получится. Выйдет не выйдет.

Следующим этапом моей работы был осмотр квартир. Нужно было, чтобы понравилось нам. И потом нужно было, чтобы понравились мы. В смысле наша квартира. Здесь самыми неконфликтными и ко всему готовыми оказались мои родители. Когда им предлагали первый этаж, против была только я, мои родители говорили: «А что, собственно, такого? Нам ведь не двадцать лет, дело к старости, ближе до улицы идти». О том, что дует, что под тобой подвал и так далее, задумывалась я. Они об этом не думали. Пол деревянный? «А ты, знаешь, Алена, – говорил мой папа, – это как-то напоминает мне мое детство».

– Папа, ну при чем тут твое детство?! Ты жил в одной комнате с коровой! Может, еще это поищем?

В общем, моим родителям нравилось все, лишь бы люди, с которыми приходилось общаться, были приятными. Поэтому уже я на этапе переговоров начала сама отсекать варианты с первыми и последними этажами, без балконов и в неудобно расположенных местах, чтобы родители сразу туда не уехали.

С моим вариантом было сложнее. Я никогда не видела коммунальных квартир, и когда познакомилась с ними, настроение у меня, всегда веселое, стало ухудшаться. Я поняла, что бытом придется делиться с совершенно чужими людьми. И несмотря на то, что всегда считала себя человеком компанейским, мне стало от этого не по себе. Мыться в ванной в очередь, в туалет тоже, готовить на общей плите. Потом, я же никогда не сталкивалась с коренными москвичами! А это, я вам скажу, та еще публика. Если комнат в коммуналке было несколько, то меня поочередно затаскивала к себе очередная будущая соседка и начинала поливать грязью остальных жильцов. Пытаясь уже сейчас взять с меня слово, что, при положительном исходе данного мероприятия, я дружить с этими сволочами не буду, строго буду придерживаться графика мытья туалета и, что главное, никогда ни с одним соседом не буду пить чай. Чай – это почему-то было самое главное. Про это я слышала в каждой коммуналке. Только не совместный чай! Потому-де это не принято. Поскольку одно и то же рассказывали все, я поняла, что сволочами в коммуналке тоже являются все ее жители без исключения. Правда, была еще одна категория жителей коммуналок – это алкоголики. Алкоголики, которые собирались на общественной кухне и половину двора своих друганов приводили погреться.

– Машка, ты ж не ругайся. Ты ж видишь, мы не пьем, так сидим, замерзли уж больно!

– Куда уж больше пить, лыка уже не вяжете. Не пьете, потому что уже выпили все. Небось и деньги кончились.

– Ой, Машка, какая ж ты дальновидная. А красивая ж ты, Машка, какая. Вот хочу на тебе жениться. Три рубля не займешь?

– Да побойся бога, во-первых, ты мне пять рублей уже должен, или забыл? И во-вторых, ты ж женат. Тоже забыл, что ли? И дочка у тебя растет, нехристь ты этакий!

– Это ты про какую жену? Про Анну, что ли? Дак она вроде померла?

– Да типун тебе на язык! Вот если б она услышала, горе-то какое, – запричитала Мария.

– Ну ладно, ладно, не вопи. Ну я ж точно помню, недавно кто-то помер. Не Анна, нет? Ну и ладно, ну и хорошо. Не буду, значит, жениться, потому не могу. Видишь, обременен. А кто ж помер-то все-таки?

– Тетка твоя померла из Самары!

Я с ужасом наблюдала всю эту сцену и понимала, что еще немного, и могла бы влипнуть совершенно конкретно. Ведь практически все было оговорено, и это был последний просмотр, после которого я должна была вот в эту самую квартиру въезжать. Комната была большая, светлая. Соседка, по словам Марии, одна, она сама. Комната соседа Николая во все мои предыдущие приходы была заперта.

– У жены проживает, у Анны, сюда так, иногда проведывать заходит. Живем тихо, мирно.

Значит, иногда, но зато как! Потом эти «иногда» можно месяцами вспоминать.

Бежала я из этой квартиры вприпрыжку, с четким пониманием, что, наверное, где-то есть коммуналки, как в старых советских фильмах, а не где соседи сплошь или сволочи, или пьяницы. Но найти такую отдельно взятую коммуналку ой как непросто!

Чтобы увеличить шансы получения приемлемого результата, я решила сократить число комнат в коммунальной квартире до двух, и чтобы в этой второй соседской комнате жил бы один человек. Мужчина отпадал сразу. Ну что может из себя представлять одинокий мужчина? Опять алкаш? Или вообще, может быть, маньяк какой-нибудь? Не будем рисковать. Пусть это будет женщина, лучше одинокая и немолодая.

Сроки моего обмена неумолимо приближались к концу, а мои запросы возрастали. Причем запросы родителей, наоборот, падали. Они на удивление вошли в раж. Им нравились абсолютно все варианты. Они их живо обсуждали за ужином. И каждый последующий вариант им нравился больше предыдущего.

Что касается нашего варианта, то есть нашей трехкомнатной квартиры, она нравилась далеко не всем. Панельный дом, две смежные комнаты и кухня шесть метров – конечно, это не мечта всей жизни наших сограждан. Но в конце концов, есть же разные жизненные ситуации, уговаривала я сама себя. Допустим, как раз в нашем доме живет кто-то, кто хочет с кем-то съехаться. Я верила в это свято, никаких сомнений в свою голову не допускала и рьяно продолжала искать дальше. Вариант мой с коммуналкой все-таки оказался самый сложный, уж больно много было всяких «но». Но я упорно трудилась и, наконец, была вознаграждена.

Я его нашла, этот мой вариант. Что он мой, я поняла, как только подошла к подъезду дома, взялась за тяжеленную ручку двери и изо всех сил стала тянуть ее на себя.

Я рванула дверь посильнее и оказалась в просторном парадном. Именно в парадном, а не в подъезде. Потому что парадное было внушительное: с широкой мраморной лестницей, лепными потолками и дубовыми перилами. Безусловно, все грязноватое, все немного ободранное, но былая роскошь все же чувствовалась.

Итак, я поднялась на шестой этаж и позвонила в дверь квартиры, которая предположительно в дальнейшем могла стать моей. Ожидания меня не обманули. Все оказалось именно таким, каким я и воображала. Потолки тоже с лепниной, дубовый паркет, огромные двустворчатые двери. Все это меня сразу захватило, перенесло в другое измерение, заставило окунуться совсем в другой мир. Я к этому миру никогда не принадлежала, но, наверное, втайне мечтала. И мне вдруг показалось, что если я стану жильцом этой квартиры, то, возможно, и жизнь пойдет по-другому, и будет мне позволено прикоснуться к чему-то такому, что сейчас от меня далеко-далеко. И стану я частичкой мира этих других, избранных людей.

В коридоре квартиры меня встречала старая дама. Пожилая – про нее сказать было уже нельзя, она была старая, но и бабушкой назвать тоже язык не поворачивался. Она была дамой.

– Вы по обмену? Ну что же, проходите.

И несмотря на то, что одной рукой она тяжело опиралась на палку, другой рукой она изобразила царственный жест.

– Прошу!

Царственный жест указывал опять же на огромную двустворчатую дверь, которая, впрочем, была открыта. Проем же заполняла бархатная бордовая штора с золотой бахромой. Ну все, сейчас просто уже в обморок начну падать от всей этой неземной декорации. Я прошла в комнату. Двадцатипятиметровая комната с двумя огромными окнами была, безусловно, несколько запущенной. Все как будто бы немножко покрылось пылью веков, как и сама Пиковая дама. (То есть, конечно, присутствовало какое-то имя и отчество. Но это, возникшее из памяти литературное, моей новой знакомой подходило гораздо больше.) Посреди комнаты стоял огромный стол, накрытый тяжелой скатертью тоже с бахромой, как и штора на двери. У стены стоял старинный резной буфет. Но самым потрясающим было зеркало. Высотой почти до потолка, в тяжелой дубовой раме. Казалось это зеркало немного нереальным. Смотреться в него было страшновато, потому что было боязно увидеть там какой-то другой мир. Пиковая дама, думаю, смотрясь в него, видела себя в молодости.

– Ну и что, вы собираетесь здесь жить?! – строго спросила она меня. Вот ведь странный вопрос, ну ведь не на экскурсии же я вот так хожу.

– Собираюсь, – практически шепотом ответила я.

– И сколько с вами здесь будет человек?

– Еще мой муж и сын.

Лицо Пиковой дамы немного потеплело.

– Я здесь вырастила двоих детей. Вы знаете, мой муж был главным прокурором Москвы. Когда мы получили эту комнату, нашему счастью не было границ. Нам казалось это необъятными хоромами. Даже неудобно перед друзьями было. Представляете себе? Это сейчас у всех отдельные квартиры, а тогда этого не было. Потом, правда, начали расселять, чего-то объединять. Но мужу просить было всегда неловко. Да нам и хватало. И потом, здесь прошли самые счастливые годы моей жизни. Я не представляю себя без этого дома, без Филипповской булочной, без нашего сквера. А вот дети выросли, и им этого ничего не надо. Им все равно, им площадь подавай. Где, говорите, находится ваша квартира?

Я вообще-то еще ничего не говорю.

– На Преображенке, – робко отвечаю я, понимая, что шансов у меня ноль. Безусловно, там нет Филипповской булочной. Пиковая дама со мной согласна полностью.

– Ну что это значит, эта Преображенка? Рабочий район. О чем только думает моя дочь? Я вам честно скажу, я не знаю, как я отсюда уеду! Я просто этого не знаю.

– А может, вы к нам приедете посмотреть? У нас уютно и зелено.

– Да о чем вы можете говорить?! – возмущению дамы не было предела. – Да я даже не буду на это смотреть! Ну если, конечно, Неля меня вообще в грош не ставит, я поеду, я подчинюсь. Я поеду туда умирать.

И она трагически замолчала. Я оказалась в какой-то дурацкой ситуации. По большому счету, хотелось бы посмотреть квартиру, но я даже не знала, как об этом спросить. Неловкое молчание Пиковая дама нарушила первая.

– Мне тяжело ходить. Идите, посмотрите квартиру. Хотя там и так все понятно. Соседка Нина Васильевна на работе, она приходит поздно, ведущий экономист где-то там. Трудится все, трудится. Вам ведь, девочка моя, очень может повезти, если действительно этот безумный обмен состоится. Соседка моя женщина бесконечно интеллигентная, одинокая и, кстати, она очень и очень нездорова.

Эту фразу я тогда не расслышала и вспомнила о ней много позднее. А тогда я смотрела квартиру и уже тихо начинала плакать от бессилия. Я понимала, что вредная старуха никогда не поедет на нашу немытую Преображенку, и не достанется мне эта мечта никогда. И пыталась я себя уговорить, что и не очень ухожена квартира, и ремонта требует, и коммуналка в конце-то концов. А все равно мне казалось, что это абсолютно мое жилье, и ничего другого мне не нужно и, главное, уже никогда не понравится.


Домой я вернулась подавленная. Семья пыталась меня успокаивать, и за традиционным ужином все наперебой рассказывали, сколько всего у нас еще впереди. Но я грустила, и очень мне было жаль расставаться с мыслью, как я буду открывать эту дубовую дверь, а все прохожие будут мне завидовать.


Неля позвонила ровно через неделю.

– Даже не представляете, какой у нас бой с мамой идет. И я ее все же уломала. Завтра она согласилась приехать посмотреть квартиру.

Я задохнулась от того, что шанс все-таки есть. Мы сделаем все, чтобы наша рабоче-крестьянская Преображенка ей понравилась. В конце концов, она же на машине приедет, не на метро. Прямо до подъезда. Ну а уж в квартире мы блеск с мамой наведем.

Так, начинаем прямо сейчас. Несмотря на раннюю весну, мы дружно перемыли все окна и широко раздвинули шторы. Все пеленки с веревок долой. Нужно много света и воздуха. Мы должны чем-то выгодно отличаться от центра. Вот этим и будем отличаться. Воздухом, простором. Передвигаем всю мебель, освобождая середину комнат. Мужчин с коляской отправляем гулять и приказываем, чтобы духу их тут не было, пока Пиковая дама не уйдет. Сами с мамой размазываемся по стенам, узких проходов не загораживаем. Пусть себе ходит вольготно со своей палкой.

С трудом успеваем все растолкать. Звонок в дверь. Мы с мамой глядим друг на друга, делаем глубокий вдох и отрываем дверь.

Первая вскакивает Неля, за ней, тяжело опираясь на палку, входит царственная старуха. На лице гримаса, как будто у нас плохо пахнет. Это она еще ничего не видела. Про «пахнет», оно, конечно, от истины не очень далеко. Грудной ребенок, сушить пеленки особо негде. Но мы с мамой проветривали квартиру честно и уж так драили. Нет, это она от вредности. Неля трещит не переставая, мы с мамой молча улыбаемся. Старуха шествует из комнаты в комнату. Гримаса постепенно начинает сползать с ее лица. А по-моему, ей нравится. У нас действительно уютно. И очень светло. И на диво удачный выдался солнечный день. И окна наши светятся, и очень чисто. Старуха задерживается в моей комнате.

– Мамочка, здесь ты будешь жить. Ну посмотри, как мило.

Пиковая дама так зыркнула на Нелю, что та замолкла на полуслове, а потом опять начала оглядываться по сторонам. Было понятно, что мнение дочери ее не интересовало. Она сейчас принимала какое-то свое решение. Почему она все-таки приехала, что подтолкнуло ее к этому шагу? Было видно, что с дочерью контакта нет и, видимо, никогда не было. Может быть, был такой контакт с внучкой, и хотелось этой удивительной даме на старости лет тепла и уюта, и устала она от своего гордого одиночества? Но по ее движениям было понятно, что примеривается она и к этой квартире, и к этой комнате, и, главное, она не выглядела разочарованной.

– Какая здесь высота потолков?

– Два семьдесят.

– Неля, посмотри. Мне кажется, мое зеркало как раз сюда встанет, – произнесла вдруг Пиковая дама.


Переезжали мы весело, одним махом. Все было рассчитано, просчитано, кто за кем, что вывозим сначала, что потом. Шутка ли, двое разъезжаются, двое съезжаются. Все сделали за один день, обид друг на друга не было. Все были довольны. Я не видела Пиковую даму, она в переезде не принимала участия, была у сына. Видимо, ей было тяжело смотреть на этот вывоз вещей и видеть, как рушится ее родовое гнездо.


И вот я берусь за ручку дубовой двери. Буду ли я здесь счастлива? Правильно ли подсказало мне мое сердце? И моя ли это жизнь? А вдруг я ошиблась? И жизнь эта, мною подсмотренная, совсем не про меня. И не будет там мне места. Я сомневаюсь ровно минуту и открываю дверь. Ну что ж, поживем – увидим.

Относительное понятие – цена

НАДО теперь как-то приспосабливаться вот к этой новой жизни в новой квартире. Но я же сама об этом мечтала. Чтобы все было самостоятельно. Чтобы ни папы, ни мамы рядом. Самой принимать все решения. Хочу – готовлю, хочу – нет, хочу – стираю, хочу – нет. И никто в мою семейную жизнь не лезет. Ни с советами, ни с нравоучениями.

Слава богу, переехали. Вот она, моя самостоятельная жизнь! Хорошо. Что нужно сделать сначала? Сначала надо сварить сыну кашу. За готовку в семье всегда отвечала мама. Ничего, это несложно. Подумаешь, кашу сварить. Справлюсь. Я точно помню, крупа в большой синей коробке.

– Антошка, ну не скули. Сейчас я все найду. Сейчас найдем ножницы, вскроем коробку, достанем нашу манку. Вот она, видишь! Проблема решена. Так, не решена. Еще надо найти кастрюльку. Читаем надписи на коробках. Давай руку. Ну что у нас тут написано? Рюмки. Это явно не то. Это нам сейчас не пригодится. И вообще, где твой папа? Вот как, интересно, я сейчас достану вон ту большую коробку? Ладно, давай вместе. Да не доставай ты эти рюмки! В них кашу не сваришь. И никуда не лезь. Нет уж, лучше не помогай. Лучше сядь, посиди где-нибудь. Вот видишь, вот она, эта коробка! И кастрюля точно должна быть здесь. Не плачь. Сварим в первой же попавшейся. Пусть хоть в трехлитровой. Мы с тобой все сможем.

Боже, боже, что же делать? Оказалось, что я не подписала коробку, где лежат ложки. И вообще ничего не написала про столовые приборы. Ну не пальцем же кашу мешать?! Без ложки каши не сваришь. Вот ужас-то. Уже целый час веду эти дурацкие и безрезультатные поиски. Сейчас рыдать уже начнем вместе. Все, хватит заниматься неизвестно чем. Пойду стучать в дверь к соседке.

Разменивали мы родительскую трехкомнатную квартиру долго и нудно. Все было непросто. Но в итоге каждый получил, что хотел. Родители двухкомнатную квартиру, я – просторную комнату в коммуналке. Самый центр Москвы. Соседка – одна. То, что я хотела. С соседкой познакомиться, правда, не удалось. Знала, что интеллигентная одинокая женщина. Работает в каком-то там НИИ, несмотря на преклонный возраст. Старая московская интеллигенция.

Про московскую интеллигенцию не могу сказать, хорошо это или плохо. Она, эта интеллигенция, в Москве бывает очень разная. И вполне может быть и недоброжелательной, и снисходительно смотрящей на других. В общем, знаем мы этих москвичей. Я, правда, сама тоже москвичка, но первая в нашей семье. Родители мои приехали из Сибири. Папу направили в Москву на партийную работу. И сестра старшая в Москву приехала в возрасте шести лет. А вот я уже самая что ни на есть москвичка.


По рассказам родителей, москвичи на них произвели не самое благоприятное впечатление. То есть все было поначалу плохо настолько, что через год встал вопрос, а зачем нам все это надо. И может, все-таки уехать обратно? И ну ее, эту престижную работу. И Москву тоже, ну ее. Родителей удивляли и интриги, и недоговоренности в отношениях. Все было не так, все было не то, к чему они привыкли. И сложно им было перестроиться. И понять, что больше нельзя вот так всем доверять безоговорочно. И что существуют так называемые деловые отношения. Когда в гости приглашаются нужные люди, которые потом могут пригодиться в жизни. И перед ними надо кланяться. А на работе надо еще и на товарищей стучать, если хочешь по служебной лестнице продвинуться. Родителям все это было сложно, непонятно. И поначалу действительно стоял вопрос «уехать». Но потом, подумав, решили – все-таки Москва. Все-таки столица. Остались ради дочерей.

К москвичам же до конца привыкнуть так и не смогли. Их друзьями оставались те, с кем общались смолоду, и с ними встречались часто, несмотря на расстояния, или с теми, кто в Москву тоже приехал вместе с ними.

Всех молодых комсомольских работников поселили в одной «хрущевке». Мужья были в бесконечных командировках, а жены тут же родили детей и совместно воспитывали этот детский сад. Все было дружно, весело, сообща. Коляски и кроватки передавались от младенца к младенцу. В магазин ходили по очереди, еду покупали на всех. Ну, а уж когда папы приезжали из командировок, то отправлялись на природу. Все вместе, с детьми. Большие присматривали за маленькими, и как-то забывалось суровое московское окружение.

С той комсомольской молодости воды утекло много, но перебираю в памяти своих знакомцев, и действительно получается, что сложно мне что-нибудь хорошее про этих москвичей сказать. Что же тут за соседка такая?

Неужели уж прямо ложку не даст?! Вряд ли все-таки. Хотя слышит же, ребенок надрывается. На характер моей мамы, та давно бы уже вникать побежала. Что да как? А эта – кремень. Хотя знаю же, что дома. Суббота, вечер.

– Извините, пожалуйста, можно к вам? – Стучу в дверь.

На стук вышла немолодая женщина. Что характерно, именно вышла. Чем немного меня напрягла. Могла же в комнату меня пригласить. Вот ведь странно. Нет, через щелку вынырнула, и дверь за собой так плотненько притворила. Дела…

– Мне очень неудобно. Мы ведь даже еще не познакомились. Меня зовут Лена. Понимаете, вот незадача. Распаковываю свои тюки и никак не могу найти ложку. А надо как-то кашу сварить. У вас ложечки не будет?

– Здравствуйте, подождите минуточку, – и соседка опять же боком просочилась в свою комнатушку и захлопнула за собой дверь. Я осталась стоять в коридоре. Просто какие-то тайны мадридского двора. Прячет она что-то или, может, кого-то? Да нет, вроде с утра уличная дверь не хлопала, никто к нам не приходил.

То ли перед дверью стоять, то ли к ребенку в свою комнату бежать. Из комнаты соседки никакого шевеления не раздавалось. Может, она что не поняла? Да ладно, побегу к себе. Схватила заплаканного Антошку и опять начала шуровать в своих коробках, снова и снова натыкаясь на вазы, тазики и вантузы.

Минут через десять раздался робкий стук в дверь.

– Лена!

– Ой, проходите, пожалуйста.

– Нет, нет, выйдите, прошу вас. – На пороге стояла соседка. В руках она держала две красивые серебряные ложки – одну чайную, другую десертную. С необыкновенными резными ручками в виде райских птичек.

– Вот, это вам. Извините, что долго, никак найти не могла. Я их помыла. Малыш, как тебя зовут?

Малыш замолчал от неожиданности. То ли ложки ему понравились, то ли он воспринял это как начало еды.

– Его Антоном зовут. Огромное спасибо. Ну, я кашу варить побежала, – и, схватив свои пакеты, я с Антошкой под мышкой понеслась на кухню. Соседка последовала неуверенно за нами.

Мне было не до нее. Я разнервничалась что-то сильно. Мне не понравилось, что моя самостоятельная жизнь начиналась вот с таких мелких недоразумений. И оказывается, не все так просто, не все так гладко. И нет мамы рядом, которой в любой момент можно сунуть ребенка. Не сунешь же его совершенно посторонней женщине. И потом, вроде бы она желанием-то особым не горит. За нами идет, да. Так, на некотором расстоянии. Но помощи своей не предлагает.

Кашу я все-таки кое-как сварила. Соседка была всю дорогу под боком. Видимо, она все поняла: и мое дрожаще-нервное состояние, и перспективу ей самой остаться на весь вечер с голодным орущим ребенком. Оказалось, что мне понадобились еще и сахар, и щепотка соли, и тарелка, куда кашу перелить. Уже когда я, вся взмокшая, кормила Антошку кашей, я наконец-то рассмотрела мою нечаянную помощницу.

Это была женщина лет шестидесяти пяти. Очень приятная. Несмотря на субботний день, никаких халатов. Юбка, блузка, вязаный жилет. Совершенно седая, с аккуратной стрижкой. Все время, что я кормила Антона, она стояла рядом и с улыбкой смотрела на него. Антоша улыбался в ответ. Обладатель двух ложек, он отдал мне только одну, чтобы я могла его покормить. Вторую же крепко держал в руке.

– Нина Васильевна, можно я вам ложки потом отдам, когда спать его уложу. Чтобы не раскричался.

– Что вы, что вы! Это мой ему подарок.

– Неудобно. Это же очень дорогая вещь.

– Бросьте, Лена, цена – это очень относительное понятие. А у нас тут дружба начинается. Вот это важно.

И Нина Васильевна оказалась права. Те ложки положили начало большой дружбе между двумя людьми. Одним совсем маленьким, а другим уже пожилым. Дружба та была очень своеобразная, как, собственно, и своеобразным человеком была сама Нина Васильевна. Общались они в коридоре. Как в большинстве московских коммуналок, коридоры были большими, и Антон ездил по ним на трехколесном велосипеде. Вот уедет он покататься. Я чем-нибудь в нашей комнате занимаюсь, минут через пять приезжает обратно, но уже в красивой новой кофте.

Я бегу в коридор. Нина Васильевна – уже в своей крепости. Стучу. Опять бочком выползает.

– Огромное вам спасибо. Ну как же ему идет. Но вы его балуете.

– Вы знаете, Лена, я как этот свитерок увидела, сразу поняла, что Антошке он будет в самый раз.

Общение все так же проходило в коридоре. Антошка это негласное правило тоже принял. Знал, что в комнату соседки заходить нельзя. Если что-то надо, просто постучи и жди. Нина Васильевна выйдет, закроет плотно дверь и с тобой с удовольствием поговорит. Если мы сталкивались на кухне, общались с удовольствием. Но чай вместе не пили, а она даже никогда не присаживалась. Всегда разговаривала стоя, всегда как-то немножко на ходу.

Из наших разговоров, очень нейтральных, ни о чем, постепенно стала складываться картина жизни этой приятной женщины.

А история-то оказалась непростая.


Нина Васильевна была одинока. Замужем не была никогда. Родилась в Москве, как и ее родители. Как и бабушка с дедушкой. Всю жизнь они жили в самом центре. Маленькая Ниночка была единственным любимым ребенком в семье. Дорогим и желанным. Занималась музыкой, ходила с родителями по музеям и театрам. Закончила Плехановский институт, жила с родителями. Семья была большая и дружная, где друг друга любили, друг для друга жили. И конечно, центром была Ниночка. И когда была маленькая, и когда уже выросла, и когда стала взрослой женщиной. Для своей семьи она навсегда осталась ребенком. А для Ниночки ее родня была всегда эталоном, образцом. Никто не мог сравниться, никто не мог соревноваться. Может, поэтому и замуж не вышла. Сравнение всегда было не в пользу избранников.

Сначала ушли из жизни бабушка с дедушкой. И как-то очень быстро после этого не стало и мамы с папой. Для Ниночки это было огромным потрясением. Мало того, что она безмерно была привязана к этим людям, она оказалась совершенно беззащитной перед любыми жизненными обстоятельствами.

Выяснилось, что все в жизни делали мама и бабушка. Они готовили, они стирали. Они обустраивали быт, создавали уют. Ниночка давно смирилась, что все школьные и институтские подружки давно повыходили замуж. И практически вырастили детей. Она охотно с ними встречалась в свободное от работы время. Чувство зависти или мысли о несправедливости не посещали ее никогда. Она понимала, что каждому свое. Вот у подруги есть семья, и при этом постоянные трения с невесткой и со сватами. И ей некогда пойти с Ниночкой на приехавшую выставку Мане. А у Ниночки очень интересная работа. А после работы будет выставка. А после выставки можно будет все подробно обсудить с домашними. Мама, как всегда, красиво накроет стол, достанет китайский чайный сервиз, и они будут обсуждать, как прошел у Нины день, и чем в это время занимались мама с папой. А перед сном Нина будет читать какую-нибудь милую ее сердцу книгу. Наверное, это интересно – что-нибудь читать на ночь внукам. Но, как рассказывают приятельницы, порой одну и ту же сказку приходится читать месяцами! После этого самой уже никакое чтение не мило. Уже хочется только спать.

У Нины Васильевны все было по-другому. Всегда свежая постель, всегда горячий завтрак. Всегда улыбающиеся родители. Нина отдавала им всю свою зарплату и, как ей казалось, жила хорошей полноценной жизнью.

Когда родителей не стало, она растерялась. Оказалось, что пятидесятилетняя женщина не умеет в этой жизни абсолютно ничего. Это была катастрофа. А главное, она была выбита из колеи эмоционально. Она сравнивала себя с человеком после аварии, когда нужно заново учиться ходить. Нине Васильевне нужно было заново учиться жить. Или даже нет, не так. Просто учиться жить. Она этого никогда не умела. И где-то уже в глубине души осуждала своих родителей. Как же они это допустили? Какова же была их любовь, если в результате дочь оказалась вот в таком ужасном положении!

На какое-то время Нина Васильевна впала в глубочайшую депрессию. Взяла больничный, чего с ней не бывало никогда, закрылась дома. И все плакала, плакала и не представляла, что делать и как жить дальше.

Из оцепенения ее вывели верные подруги. Приехали, все перемыли, перестирали, приготовили поесть. Потом встряхнули свою Ниночку, как следует, отругали ее по первое число и в приказном порядке отправили на работу.

К новой жизни Нина привыкала постепенно и так до конца и не научилась справляться со многими бытовыми надобностями. Но как-то приспособилась и стала жить опять практически хорошо. До нашего приезда в квартиру соседкой Нины Васильевны была не очень общительная старуха, с которой они могли не видеться неделями. А с нами в квартире появилась жизнь. Жизнь, про которую Нина Васильевна не знала. Это была семья. Семья, где был годовалый ребенок.

И с тех самых пор она стала жить по-другому. Она стала жить при нашей семье.

Не имея еще понятия о ее потрясающей бытовой неприспособленности, я сразу всю уборку в квартире взяла на себя. Мне казалось это совершенно естественным. О какой очереди может идти речь, если наша соседка пожилой человек, а мы с мужем – два здоровых лба. Ну если бы с нами, допустим, жила моя мама? Ну что, мы бы график по уборке на стенку повесили? Глупо же.

И потом, Нина Васильевна почти никогда для себя не готовила, – исключительно кипятила чайник. А раз в неделю жарила ужасные готовые котлеты из соседней кулинарии.

Я пыталась взять ее на довольствие, но это было невозможно. Она отказывалась тактично, но непреклонно, объясняя, что где-то она там ест. И все так же никогда не присаживалась на кухне. Все разговоры всегда вела стоя. Стоя рассказывала про последние выставки, на которых была, про театральные премьеры, которые особенно запомнились. Слегка приоткрыв дверь, выносила мне почитать последние книжные новинки.

Но больше всего она полюбила нашего сына. Каждый день после работы она чуть ли не бегом летела в «Детский мир», чтобы привезти Антошке какой-нибудь особо замечательный подарок.

Так мы и жили. Мило соседствуя. На каждый праздник одаривая друг друга ничем не обязывающими подарками. Ненароком общаясь в коридоре на отвлеченные темы.

Мне эта женщина, конечно, казалась несколько странной. Ничего не готовит, никогда не стирает, никто к ней не приходит. По телефону иногда беседует с коллегами по работе, но крайне редко. Как же можно было жить в таком одиночестве? Ничего не делая для себя. Можно же что-то и поесть вкусное приготовить, и уют в комнате навести. Почему дверь все время закрыта, я потом разобралась. Она же не убиралась. Просто не знала, как. Хотя мне всегда это было неясно. Ну как это – женщина прибраться не умеет? Вот я когда с мамой жила, тоже никогда ничего не убирала. Зачем? Это делала мама. Да я и особо не глядела, как она это делала. А жизнь заставила, и все сама начала делать. Может, вопрос в том, что в двадцать лет начинать что-то делать – это совсем не то, что в пятьдесят?


Нина Васильевна была на редкость неприспособленная. Ничему она так и не смогла научиться, никаким хозяйственным премудростям. Поэтому она все старое и пыльное прикрывала газетками и складывала по стеночкам. В итоге это «по стеночкам» заняло целую комнату, оставив узкую тропиночку между дверью и кроватью.

При этом на работу Нина Васильевна всегда ходила очень аккуратно одетая, всегда в свежей блузочке (это потому, что в новой, только из магазина), всегда в начищенных туфельках.


Антошка ее обожал! Она с ним не играла, она этого не умела. Зато она с ним разговаривала. А ему это было важно. Ну и подарки, конечно, само собой. Кто ж их не любит! И видела она, что мы ее не сторонимся, все время хотим привлечь ее в нашу семью. Было уже понятно, что не ходит она на наши семейные праздники, не пьет она с нами чай. А мы все равно ее всегда звали. Она долго и интеллигентно отказывалась, но было видно, как тем не менее эти приглашения были важны для нее.

Когда мы переезжали в эту квартиру, бывшая соседка Нины Васильевны обмолвилась, что наша будущая соседка очень больна. Я этого не замечала. Никаких таблеток, никаких докторов. Всегда с улыбкой, всегда подтянутая.


Все случилось как-то внезапно. Она вдруг сильно ослабела, перестала выходить из дома. Мы как раз должны были ехать в дом отдыха на недельку. Думали уж, как ехать, вдруг что?

Нина Васильевна объясняла все низким давлением, просила не волноваться. В конце концов у нее есть ее закадычные подружки, помогут. Разумеется, я волновалась. Сердце было не на месте. Как там она, что?

Когда мы вернулись, ее сложно было узнать. Как человек мог так измениться за неделю, уму непостижимо! Подружки ее приходили, пока нас не было, помогали, как могли.

Нас она дождалась, а на следующий день после нашего приезда Нины Васильевны не стало. Врачи не могли потом понять, как она протянула эту неделю. Объяснение было одно – она не могла уйти, не попрощавшись с нами.


В тот последний день, она, уже поступившись своими принципами, сидела на кухне за нашим столом, я поила ее чаем, рассказывая подробно, чем мы занимались на отдыхе. Антошка ездил вокруг нас на велосипеде. Она благодарно кивала в ответ. Маленькая, осунувшаяся, с тихой улыбкой счастья на лице. Вечером я проводила ее до двери ее комнаты. Больше мы живой Нину Васильевну не видели.

«Скорая помощь», милиция, все это пришлось пережить. В коридоре, на тумбочке, рядом с телефоном лежала ее записная книжка. В ней галками были отмечены телефонные номера. Я так поняла, что это те номера, по которым я должна была позвонить. Один телефон был подруги Нины Васильевны. Второй был мне незнаком, совершенно неизвестной мне женщины. Вспоминая, я поняла, что это единственная, очень дальняя родственница. Какая-то внучатая племянница, про которую Нина Васильевна рассказывала, что та живет совсем по-другому. И не общаются они, потому что нет никаких тем для соприкосновений.

Я позвонила по обоим номерам. Подруга плакала, но говорила, что, собственно, все шло к тому. По второму номеру никаких слез не было.

– Адрес говорите. Да смотрите, не трогайте ничего. Узнаю, милицию на вас натравлю. Не понятно еще, как тетя Нина умерла. Проверить надо.

Мне было противно. Сразу стало ясно, почему с этими единственными родственниками моя сердечная соседка никогда не общалась.

Родственнички приехали буквально через час. По-хозяйски скинули куртки в коридоре прямо на пол и ринулись в комнату. Я ушла к себе и закрыла дверь. Не хотелось смотреть, как рушится нехитрый мирок Нины Васильевны.

Из-за двери раздавались бодрые голоса:

– Мария, да как здесь, среди этой кучи грязного белья, найдешь-то что? Может, ну ее?

– Обалдел! Тетка богатая была, это точно. Всю ночь разбирать будем, а все найдем! Ты что, забыл, у нас в деревне еще Надежда сидит. Вот наверняка ведь и до нее слухи дойдут. Что потом, делиться с ней? Вот уж дудки. Ничего, не барин! Мы сейчас все это на помойку повыкидываем. А там, под завалами, наверняка в буфете сейф или тайник есть. Главное, нам первыми успеть. Так что смотри, пошевеливайся.

Работа у них кипела. Люди они были не особо брезгливые, опять же к труду привычные. Всю ночь они таскали тюки с газетами и грязным бельем на улицу. Мы не спали, меня колотила дрожь. Я никак не могла поверить, что уже нет такого светлого человека. И близкие люди об этом не печалятся, они споро себе работают, ругаются только, что никак не найдут ничего. Да поторапливают друг друга.

– Шевелись давай! А вдруг Надька все-таки узнает?

– Да с чего она узнает-то? Может, ты ей рассказал?

– Нуты, коза! Зачем же мне-то рассказывать?!

– Ну и работай давай! Давай из буфета на пол все вываливай. Видишь, нету тут сейфа никакого. Вытряхивай все из тумбочек! Тетка, значит, прямо так все хранила. Надо же.

Надька приехала под утро. Не сказав «здравствуйте» и отпихнув родственничков, ломанула в соседкину комнату. В комнате творился трам-тарарам. Весь пол был усыпан бумагами из тумбочек, по полу ползали Мария с сожителем и пытались, шебурша все это хозяйство, найти спрятанные сокровища.

Надежда с визгом кинулась на Марию:

– У, змея, теткино хотела все себе заграбастать! Давай, выворачивай карманы. Все равно отсюда не выпущу. Все пополам делить будем.

Мария драться не стала, согласилась на редкость быстро:

– Пополам так пополам. Давай, присоединяйся.

Видимо, она поняла, что все уже перерыто. И больше искать в общем-то нечего.

По-братски они поделили подушки, одной достался плед, другой – сервиз.

– У тетки, вроде, еще миксер был? – это был вопрос ко мне. Ну надо же, какая осведомленность.

– Нина Васильевна нам миксер на 8 Марта подарила, – с дрожью в голосе ответила я. Я их ненавидела в ту минуту, этих бездушных, черствых теток!

– Ишь ты! А чем докажешь?

– Да вон он, разобранный, на кухне.

– Нет, ну надо же, всю ночь пахали из-за двух одеял. Во тетка!

Какой ужас, какая страшная несправедливость. Почему люди такие злые? Милейший человек, Нина Васильевна, безусловно, не заслуживала такого отношения. Что же это с людьми-то делается? Ведь ни разу не пришли, ни разу не побеспокоились. А здесь клад всю ночь искали. Да и какой, собственно, клад мог у нее быть? Смешно. Государственный служащий, еще и свежие кофточки себе постоянно покупала.

Утром приехала ее подруга. Была взбешена и раздосадована жутким беспорядком.

– Вы представляете, наследство искали! Ну какое у Нины Васильевны могло быть наследство?!

– А ведь было, Лена, наследство-то. Ниночка же была из очень старинной дворянской семьи. В старых газетах она все прятала. Я точно знаю. Я когда в дом входила, еще внимание обратила: мусоровоз от подъезда отъезжал. Так что… Как видишь… Видимо, не хотела Ниночка, чтобы кому-то это все досталось. Ну пусть так и будет. На то ее и Божья воля.

После того как улегся весь шум, я, наконец, зашла в соседкину комнату. Я никогда здесь не была, и все для меня здесь было чужое. Вещи не имели для меня никакой ценности. Для меня была важна она. Старая москвичка, тактичный и тонкий человек. Она для меня стала очень близкой. Я не представляла, как мы теперь без нее будем, и думала о том, что вот был человек, и нет его. И как это так?

Я провела ладонью по пыльному буфету и почувствовала, что рука наткнулась на что-то твердое. Это была старинная крошечная шкатулка. В ней лежала золотая подвеска. Как не заметили ее Мария с Надеждой? Шкатулка лежала практически на виду. Мистика какая-то. Или все-таки Нина Васильевна оставила это специально для меня? Чтобы у меня была о ней память. И коробочка во время этих некрасивых поисков лежала себе вот здесь, у всех перед глазами. Но она не была предназначена никому другому: Нина Васильевна приготовила ее для меня. Последнее «прости и прощай». Я расплакалась, но и испытала чувство облегчения. Я была рада этому знаку оттуда. Я была рада, что в моей семье теперь останется этот памятный знак как память о светлом и хорошем человеке. И через много-много лет, достав эту подвеску, я расскажу своей внучке историю моей соседки. Тихой, скромной и очень хорошей женщины.

Кеша хороший

ВЕСНА пришла неожиданно рано, солнце светило ярко, совсем не по-мартовски обманчиво. Захотелось сразу открыть все форточки, высунуть нос и глубоко вдохнуть яркий прозрачный воздух.

Он залетел в окно московской квартиры с громким резким криком, порядком всех напугав. Сначала маленькая пичужка истошно металась по кухне, билась о стенки нового финского кухонного гарнитура, цеплялась за веселые шторы с синими чайничками, пытаясь как-то на них повиснуть.

– Уйди, уйди! – Люба схватила полотенце и попыталась выгнать птицу обратно в открытую форточку. – Господи, да откуда ты только взялся? Кыш, тебе говорю!

Птица трепыхнулась в очередной раз, нервно дернув зеленым хохолком, легко взлетела на деревянный карниз, зацепилась за большие коричневые кольца и затихла.

Люба, поняв, что не сможет самостоятельно достать возмутителя спокойствия, позвала на помощь: – Леш! Иди скорее! Я боюсь! Господи, делать-то что?! К нам какая-то пичуга залетела!

На зов, естественно, прибежала маленькая Юля.

– Ой, мам, это же попугай! Какой маленький! Прямо Говорун изумрудный, – запричитала девочка. Девочка в данный отрезок времени самостоятельно осваивала «Волшебника Изумрудного города» и всех вокруг сравнивала с веселыми человечками из книжки. – Откуда он взялся?

– Говоруны синие, – на автопилоте поправила Люда, – это у Гудвина все были зелеными. Вот и я не понимаю, откуда. И как его теперь достать. – Люба, не переставая, размахивала полотенцем, как пропеллером, но птичке, похоже, было на это наплевать. – Юля, где папа, мне одной не справиться.

Да уж, вот они, неудобства хваленых сталинских домов. Высота потолков в квартире, где жили Глебовы, зашкаливала за четыре метра. Многие соседи уже давно сделали в одной из комнат второй этаж. Встать в полный рост на так называемом втором этаже было невозможно, но, к примеру, поставить лежанку и использовать помещение под спальню – очень даже. Идея вполне уместная, тем более, учитывая габариты жилого помещения.

Планировка квартир в огромном строении на Ленинградском проспекте была более чем странной. О чем думал проектировщик, непонятно. Глебовы занимали двухкомнатную квартиру на третьем этаже семиэтажного дома. Достаточно большой коридор, однако, не позволял поставить даже небольшую переносную вешалку, не говоря уже о шкафе. Все стены коридора – это были двойные двери. В две комнаты, на кухню, в ванную комнату и в совсем крошечную каморку, где находился выход к мусоропроводу. Вроде бы две комнаты, но что толку? Одна из комнат больше походила на пенал (не будем здесь употреблять другого слова, которое как-то использовал лучший друг Леши Володя Мировой).

– Отсюда можно вперед ногами не выносить! Закрыл на ключ, и покойся себе с миром.

Комната, действительно, казалась мрачной и неуютной, вмещалась в восьмиметровку только кровать. Шкаф закрыл бы полностью окно.

– В высоту больше, чем в ширину! Что это за комната такая? Сюда просится, конечно, антресоль, – задумчиво разводил Леша руками, когда семья Глебовых въезжала в квартиру, – но тут и так ничего не видно.

Понятное дело, что в этом узеньком пенале второй ярус сделать было проблематично. Что это за комната такая, стало ясно из документов БТИ. Оказалось, что в соответствии с планом она была смежной с большой. Бывшие жильцы заложили дверь кирпичом. Собственно, так сделали все в квартирах по этому стояку. Может, раньше эта комната была кладовкой или гладильной, кто ее знает.

Ах, времена, ах, нравы! Нет, в наше время какие уж тут гладильные. Маленькая, неудобная, но все-таки отдельная комнатка. Кто-то из жильцов дома приспособил пенальчик под детскую, кто-то разместил в ней библиотеку. У Глебовых полноправной владелицей комнатенки стала восьмилетняя Юлька.

Вторая комната, та, которая большая и светлая, тоже была бестолковой и неуютной. Три больших окна опять же не давали разгуляться фантазии.

Вот такая бестолковая и по московским меркам очень большая (и даже вызывающая зависть) двухкомнатная квартира досталась Глебовым после смерти Лешиного дяди. Счастью не было конца. В центре Москвы, две комнаты, огромные двери, окна! Это уж потом они поняли, что не все так просто. Без знаний и умений проектировщика и дизайнера здесь делать было нечего. Люба надеялась на сообразительность технически образованного мужа, но тут она крупно просчиталась. Леша только вздыхал и разводил руками.

– Из этой камеры-одиночки можно сделать только кладовку с полочками.

– Побойся Бога, здесь будет жить твоя дочь.

– Вот и пусть смотрит себе практически в космос. И вообще, не нужно перегружать помещение деталями. Все должно быть органично.

– Уюта же хочется! А где у нас уют? В одной комнате кровать с трудом помещается, в другой – диван и шкаф, как два пенька во чистом поле.

Леше было смешно да и, говоря откровенно, все равно. И вообще он был из разряда мужиков, у которых руки не из того места растут. При этом имел за плечами техническое образование достаточно престижного МАИ.

– И чему тебя только в институте учили? – удивлялась Люба.

– Меня учили строить самолеты! – парировал муж.

– Но ведь здесь легче…

– Правильно! Поэтому я и не буду утруждать перепланировкой мои светлые мозги! Эта квартира того не стоит.

Ну да, того не стоит. Наверное. Люба в которой раз поразилась спокойствию мужа и взяла обустройство неудобной квартиры в свои сильные руки. Молодая женщина купила десять метров мебельной ткани спокойной расцветки, вызвала из службы быта мужика, который, разделив в уме непомерно большую комнату на три части, закрепил рельс на потолке. Две трети комнаты теперь служили гостиной, а одна треть – спальней. Все равно все было слегка бестолково и со странной геометрией; тем не менее у каждого появился свой уголок. От Леши жена получила снисходительную благодарность:

– Ну вот, и при чем тут мое техническое образование. В конце концов, я закончил не швейный техникум.

Действительно, подумала Люба, не швейный. Можно подумать, что она портниха. Ну да ладно, во всяком случае молодая семья теперь обладала хорошей, можно даже сказать, престижной квартирой практически в центре Москвы. Привилегия коренных москвичей с их бесконечными дядями, тетями, которые, отходя в мир иной, иной раз успевают переписать свои богатства в виде жилплощади на не очень-то удачливых племянников. Ситуация Глебовых не была исключением, и Люба старалась гасить вспышки своего недовольства, с благодарностью поминая безвременно ушедшего в небытие Лешиного дядю. До этого молодые жили с Любиной мамой и младшим братом. В той квартире и Юлечка родилась.

А вообще-то Глебовы были нормальной современной семьей. Юля училась во втором классе, родители работали. Вечерами родители прочитывали поочередно какие-нибудь хорошие книги, и все вместе читали «Волшебника изумрудного города». Как правило, их взгляды на прочитанное совпадали. Нравились им одни и те же фильмы. Кроме того, и Леша, и Люба скептически относились к классической музыке, но оба любили джаз.

Относительно домашних животных они договорились еще в начале своей семейной жизни, как они считали, раз и навсегда. Жить в Москве и завести собаку-кошку – издевательство над животными. С какой стати бедные животинки должны путаться под ногами, ютиться в тесных и душных помещениях. Что это за жизнь? Нет, нет и нет. Никогда! Это было общим мнением родителей.

В свое время Юлька просила хотя бы хомячков. Больших трудов стоило уговорить ребенка отказаться от этой идеи, ссылаясь на запах и необходимость постоянной уборки. Последнюю точку в затянувшихся переговорах поставил рассказ одноклассницы Юльки – Арины, которая со слезами рассказала, как их хомяк-мама сожрала свое потомство. Юлька долго плакала, отказываясь верить.

– А мы и не будем верить. Арине это показалось. Но на всякий случай хомячков покупать не станем. Ни к чему нам эти страсти-мордасти.

На этом все и согласились, и жили счастливо. У всех свои заботы. Школа, продленка, маршрут работа-дом. Вечером у Любы стирка, готовка, у Юли – уроки, на Леше – глажка-пылесос и тоже уроки. День за днем. Обычная московская семья. Выходные начинались с генеральной уборки, потом шли вместе на рынок закупать продукты на неделю, обязательная прогулка всей семье. Вечерами смотрели телевизор и читали книги. Иногда что-то читали вместе. Обычно это происходило так:

– Пап, почитаешь?

– Давай!

Люба очень любила такие вот воскресные вечера. Как правило, она тут же откладывала другие дела, брала в руки вязание и вместе с Юлей с удовольствием слушала любимого всеми Алексея Алексина. Сначала читали, потом обсуждали.

Она даже не хотела второго ребенка. Им было хорошо втроем.

Юлька подросла, и можно жить друг для друга.


Люба с Юлей смотрели на ярко-зеленого маленького возмутителя спокойствия и не знали, что делать.

Леша присвистнул:

– А кто ж ты, дорогой друг?

– Сам кто такой, дурак вонючий! – вдруг что есть силы заорала птица.

Лешка разинул рот от возмущения, Люба тут же велела:

– Юля, выйди.

– А чего это я должна… – девочка не успела договорить. Ее перебил хриплый голос попугая:

– Должна! Ты мне теперь всю жизнь должна. Давай наливай!

Люба с Лешей переглянулись.

– О! Тут дело не простое!

– Подожди, я сбегаю к Матвеевне на первый этаж. У них вроде клетка от канарейки была, – и Люба, поменяв тапки на уличные туфли, понеслась вниз по лестнице.

Через час беготни со стремянками и швабрами семье удалось-таки затолкать попугая в клетку.

Взмыленный Лешка закрыл дверцу на крючок. Все это время птица орала как ненормальная:

– В клетку, да? В каталажку? Дармоеды!

А после того, как поняла, что сопротивляться бесполезно, вдруг мирно проговорила:

– А давайте выпьем! Закуска есть? А давайте выпьем? Или ты мне не товарищ?

– Звать-то тебя как? Как пить-то, не познакомившись? – Леша плюхнулся на диван без сил.

– Кеша я! – бодро представилась птица. – А давайте выпьем!

В эту ночь никто из Глебовых не спал. Кеша всю ночь истошно голосил, предлагая выпить.

Утром в дверь позвонила Матвеевна с первого этажа. Видимо, решила проверить, по какому назначению Глебовы используют дорогую ее сердцу клетку.

– Кто пришел? Это ты, карга старая? – прищурившись, проорал попугай, на этот раз басом. – А ну хромай отсюдова. Ишь, нарисовалась. Может, взаймы надо? А выкуси.

– Что это у вас? – обалдело спросила пожилая женщина.

– Это у нас в клетке такое чудо.

– Так накройте его. Одеяло есть какое или платок?

Люба вытащила из шкафа большую павлово-посадскую шаль свекольного цвета, с красивым узором из розовых и зеленых огурцов. Кеша затих в тот же момент.

– Это надо, голосистый какой. Всю ночь спать не давал! – Матвеевна присела к столу. – Я думала, может, гости? Только никогда к вам такие матерщинники не приходили, господи прости. Это ж надо, сколько слов эта божья птичка знает. А на вид – махонькая такая.

Леша, завязывая ботинки, тряхнул головой:

– И не говорите, он постоянно разговаривает разными голосами. Бывает же такое. Вероника Матвеевна, вы не слышали, может, кто ищет?

– Ну, в нашем подъезде такого точно нет. У нас вроде люди интеллигентные живут. Этот же, прям, от алкаша какого сбежал. А вы объявления повесьте, может, кто отыщется.


Люба на работе подготовила с десяток листовок и по пути домой расклеила на всех соседних домах.

«Найден волнистый попугайчик, ярко-зеленый, зовут Кеша. Много разговаривает».

Хотела еще прибавить «активно ругается матом», но не знала, а можно ли вообще писать такие вещи.

Из-за этой расклейки домой пришла последней. Леша с Юлькой сидели перед клеткой, а Кеша давал концерт:

– Чего уставились? Может, вам делать нечего? А может, выпьем? Это кто пришел? У, старая карга! Давай, хромай отсюдова!

– Мам, смотри какой умный, – Юля выбежала в коридор, услышав поворачивающийся в замке ключ. – Сразу понял, что это ты пришла.

– А это ты как определила, потому что он про хромую каргу кричал?

– При чем здесь карга?! Это он так всех женщин называет. А мужчин – «паразит сраный»! – довольная Юля произнесла совершенно нехарактерное для нее слово, хитро посматривая на мать. Мол, это же не ее слова, а просто повторила дословно; интересно, будут ее ругать или нет.

– Леша, – истерично закричала Люба, – немедленно накрой это чудовище.

Леша вышел встретить жену, помог ей снять пальто.

– Да ладно! Ты только послушай, что он говорит. Я вроде с мужиками тоже в баню хожу, но таких длинных выражений никогда не слышал. Это ж песня. Прям записывать за этим Кешей нужно.

– Засранцы! Куда все подевались! Уже давно выпить охота. Ты где ходишь, карга старая?

– Мама дорогая, – Люба схватила свой шикарный парадный платок и прямо в сапогах бросилась в комнату.

– Вот тебе, получай, – и она накрыла попугая шалью.


На объявления никто не откликался, Глебовы старались без надобности клетку не раскрывать, но кормить птицу и убирать клетку все равно было нужно. Кеша сидел, нахохлившись, на жердочке и всегда был наготове. Каждый раз начинал с приветствия:

– Ну что, дармоеды, проснулись? Где вас черти носили?! Уже три часа!

Три часа было всегда, независимо от времени суток.

– Показывайте, что принесли. И кому вперед? – при этих словах Кеша начинал быстро переступать с одной лапки на другую, раскачиваясь и хлопая яркими пестро-зелеными крылышками. – Охренели, что ли? Это ж даже дворничихе не хватит.

Каждому члену семьи Кеша с ходу дал кличку. К Любе прилипла «старая карга». Лешу попугай практически полюбил, называл его не иначе как «братан». И после принятия пищи каждый раз, всхлипывая, говорил:

– Братан, последним делюсь. Для тебя ничего не жалко. Хлопнем по последней.

Маленькая Юля каждый раз приветствовалась так:

– А это кто у нас еще такой? Ну-ка, ну-ка, подойди поближе. Аче маленькая? Может, больная?

Любу не так коробила «карга», как вот эта «больная» по отношению к дочери.

– Я этого не вынесу. Давай его выпустим! Пусть летит себе к чертям собачьим!

– Вот видишь, уже и ты начала выражаться.

– Да мы скоро все тут такому научимся! В дом никого привести нельзя! Это ж позор какой.

– Аттракцион!

– Я бы сказала, смертельный номер. И почему никто не откликается? Слушай, он же что-то про дворничиху говорил. Надо через дворничиху искать.


Для мужа с дочерью Кешка действительно был развлечением. Они хохотали от души, а Кеша был рад стараться, приплясывал, периодически разбавлял свои тирады матерными частушками. После скандала, устроенного Любой, клетка чаше всего оставалась накрытой, но женщина была уверена, что без нее домашние совершенно точно слушают птицу.

– У тебя же дочь! Чего она здесь нахватается! Она ж в итоге что-нибудь где-нибудь ляпнет!

– Не ляпнет, она у нас умная, зато расширит словарный запас. Тут такие перлы!

Кеша чувствовал Любино отношение к себе.

– Опять мордой тормозила?! С тобой за одним столом сидеть противно. Всех друганов мне распугаешь. Вон братан обидеться может. Ну-ка, быстро кыш отсюда.

– Я вот тебе сейчас устрою, драная ты птица! Вот прекращу тебе корм покупать, будешь знать.

– Пугать? Пугать меня вздумали? Каталажкой? Порву! Никого в живых не оставлю. Вон! Вон!

– Леша, – не выдерживала Люба, – это что ж такое делается, в собственном доме меня обзывают, а ты даже не пытаешься меня защитить.

Леша хохотал и, как мог, успокаивал Любу:

– Любань, ну ты же взрослый человек. Он же просто рефлекторно повторяет то, что когда-то запомнил. Он не знает ни кто я, ни кто ты. Ему все равно, он просто копирует, воспроизводит.

– Воспроизводит. Что ж он меня братаном не зовет?

– Совпадение! – уверенно отвечал Леша.

Совпадение? Люба начинала уже бояться птицу.

Особенно после того, как Кеша, склонив голову набок, тихо произнес, глядя куда-то в сторону:

– Дело мне шьешь? Халявы лишить хочешь? Устрою тебе вольную жизнь рядом с парашей.

– О господи, того не легче!


В ближайшую же субботу Люба отправилась на поиски дворничихи.

По описаниям Кеши, это должна была быть женщина немолодая, прихрамывающая и часто с фингалом под глазом. Подходящий (по уверениям бабушек на скамейках) экземпляр нашелся в третьем дворе. Люба с трудом достучалась в квартиру в полуподвальном этаже. Дверь ей наконец отворила немолодая женщина с седыми спутанными волосами и, действительно, с фингалом под глазом.

– Чегой-то? Надо тебе от меня чего? Какая птица?

Люба сбивчиво пыталась объяснить про залетевшего Кешу, который беспрестанно ругается и постоянно призывает Глебовых с ним выпить.

– А, так ты про этого дурака безмозглого? Давно нужно было ему башку отвинтить и суп из него сварить. Да разве из него что путное сготовишь? Даже с голодухи жрать не станешь.

– Слава богу, значит, вы его знаете.

– Я бы сказала, имею несчастье, – пафосно произнесла дворничиха. – А чего в гости и с пустыми руками? Ты давай, может, сбегай в ларек, мы с тобой и обсудим все.

– Это как? – Люба опешила.

– А вот так! А запросто, так, нечего людям мозги канифолить. Выходной у меня, – и дворничиха ловко захлопнула дверь перед самым Любиным носом.

Люба покупала водку в ларьке первый раз в своей жизни. Ей казалось, что вся очередь смотрит только на нее. Как назло, бутылка не влезала в сумку, кошелек не хотел закрываться, руки тряслись.

Это же надо, из-за какого-то попугая! Тем не менее молодая женщина взяла себя в руки, сообразила купить еще батон бородинского хлеба и двести граммов любительской колбасы.

– Вам порезать или кусочком? – печально спросила продавщица. Вопрос Люба тоже расценила как догадку противной тетки о готовящемся закусоне. «И почему люди такие любопытные? Ну, купила я бутылку, и что? Разные же ситуации в жизни случаются. Всем подряд не будешь же рассказывать про попугая. Сочтут за ненормальную, пожалуй».

Дворничиха ждала гостью. На столе уже красовалась достаточно чистая скатерть, две рюмки, правда, разнокалиберные, но вполне даже чистенькие. На потрескавшемся блюдце с отбитым краем лежали горкой соленые огурчики, в глубокой тарелке достаточно аппетитно смотрелась квашеная капуста.

– Сама солю, коли не брезгуешь.

Люба поняла, что просто отдать бутылку и тут же все выспросить не удастся. Дворничихе важен был процесс. Налить, выпить, закусить, а потом уж и поговорить. Причем сначала про себя, потом про мерзавцев-соседей, потом, понятное дело, про ЖЭК, какие там обормоты и дармоеды работают. Вот она песком дороги не посыплет, и пусть они себе ноги переломают. Узнают, кто такая Семеновна.

Семеновна жила небогато, но чисто. Старая раскладушка была застелена тонким, почти солдатским одеялом, но наволочка на подушке была белая, а сверху еще и прикрыта накидкой, связанной крючком. Обшарпанный шифоньер, два продавленных стула, цвет обивки которых было уже сложно определить, и стол. Вот и вся обстановка. Если бы переклеить обои, то вполне можно было бы жить. Семеновна тем не менее пыталась создать уют. Особенно грязные места на стене она заклеила картинками из «Огонька». В основном на стенах красовались репродукции известных картин, но все больше какие-то трагические: «Иван Грозный убивает своего сына», «Тройка», «Утро стрелецкой казни». И почему не вырезать и не развесить, например, пейзажи, удивилась Люба. К чему эти страсти?


Люба постоянно боялась, что дворничиха вырубится раньше, чем расскажет про Ваську-прохвоста, владельца Кеши.

Как только Люба заводила песню: «Так что с хозяином?» – дворничиха мгновенно отзывалась:

– От ведь прохвост! И ведь не он один. Вот ты только послушай! В седьмой квартире тоже фрукт не лучше живет. У него тоже кошарь вечно бесхозный по двору шлендрает. Да ты, подруга, гляжу, не пьешь?! Это не дело!

В итоге дворничиха выдала информацию.

Фамилия Васьки Федотов, живет он в этом самом доме, в квартире за номером четырнадцать, но в данное время обитает в больнице, забрали с воспалением легких. Чего там с ним сейчас и каково состояние больного, дворничиха сказать не может, потому не интересовалась. А попугая она сама и выпустила, а то орет как резаный. Она и не сомневалась, что активная птица обязательно найдет себе новых хозяев.

– Так несогласные мы, – заплетающимся языком сопротивлялась Люба. – Матерится же он, – и, набрав побольше воздуха, произнесла сложное: – трехэтажно!

– Он так свое отношение к жизни выражает. И что?!

– Так ребенок у нас, девочка.

– И хорошо. Пусть к жизни привыкает. А то, небось, растите ее в оазисе. – Перед сложным словом дворничиха громко икнула. – Ну ладно, иди давай, некогда мне, работать нужно, – и она будто без чувств рухнула на продавленный, весь в пятнах диван и тут же захрапела. Люба с трудом натянула пальто и, слегка покачиваясь, побрела домой.

– Люба, где ты была? – открыв дверь, опешил Леша. – Что это с тобой?

– Надралась, как свинья! – констатировал из кухни Кеша.


Василий Федотов оказался маленьким и щуплым. Казалось, что под простыней и нет никого. Одна голова торчит, взлохмаченная, из-под байкового одеяла. Мужчина недоверчиво смотрел на Любу.

– Ты кто?

– Да не важно, кто я, – Люба решила не отягощать Васю лишними знаниями. – Попугай ваш к нам залетел. Хотела спросить, когда вы его обратно заберете?

– А почему уверена, что мой?

– Мне дворничиха рассказала, она по словам определила.

– Раз говорит много, точно, мой. А ты его хоть кормишь? – строго спросил Вася.

– Конечно. Не в этом дело, мне не жалко. Но понимаете, он никак не может у нас больше находиться. У нас ребенок, девочка, это невозможно, чтобы она слушала такие ужасные выражения.

– А чего он такого говорит? – испугался мужичок.

– Ругается! Со страшной силой.

– Ой, господи, перепугала. Подумаешь. Да нет, я не отрекаюсь, как меня выпишут, я его тут же и заберу. Тут же нельзя. Нормы санитарные. Видишь, вон, шваброй грязной Зинка машет. Два раза в день. Вот Кешке бы у нее школу пройти. Так, как она выражается, никто не может. Высший класс.

– Василий, а когда вас выписывают?

– Говорят, в субботу.

– Ну так вы к нам сразу и приходите.

– А куда ж я денусь, пиши адресок.

Люба достала блокнотик, вырвала листок и четким почерком записала подробный адрес.

– Вот.

– Ты погоди, красота, а че говорит-то, меня не вспоминает?

Люба призадумалась: как понять, его вспоминает Кеша в нецензурных руладах или кого другого?

– По имени вас ни разу не назвал.

– Так меня никто по имени не зовет, – обрадовался пациент. – Я и сам забыл, как меня зовут. Скучаю я по нему. Прям как по младенцу, – Василий всхлипнул. – Ты ему привет передавай и водичку будешь наливать, песочку насыпь, он любит.

Обратно домой Люба не шла, а летела. Наконец-то! И все думала про песочек. Песочек-то к чему? Может, это у попугаев с пищеварением как-то связано?

– Сахар это, тундра, – объяснил дома муж.

Хорошо, что хоть не карга старая, подумала про себя Люба и насыпала в Кешину поилку сахарного песка.


Вася пришел в понедельник, поздно вечером. Гладко причесанный, в стареньком пиджачишке и видавшей виды сорочке с замахрившимся воротничком. Люба как раз открыла клетку, чтобы насыпать птице корм.

Кеша почувствовал хозяина сразу. Нервно переминаясь на жердочке с лапки на лапку, он неуверенно заговорил, почему-то слегка пришепетывая и коверкая буквы «ж» и «з»:

– Он, он? Не он? Не может быть! – Как только Вася показался в кухне, Кеша захлюпал: – Выпить не давали, паразиты проклятые. Ты им задай, чертякам, – и птица громко заголосила. С другой стороны клетки прослезился Вася:

– Родной мой, а уж я как скучал. Ты не волнуйся, уж я им задам, иродам. – И по-деловому повернулся к Любе: – А может, с клеткой отдашь?

– Отдам, отдам.

– А шаль? Ты ж шалью его накрывала. А то мне его не донести!

– Ни за что!

– Мам, не жадничай, пусть у Кешки память о нас останется. Он хороший, – тут уже заревела Юлька.

– Ой, да берите уже, – у Любы и у самой комок к горлу подступил.

Жалко было и одинокого Васю, и суетливую птицу, которая не знала, как ублажить своего хозяина и на всякий случай решила обругать людей, которые ее пригрели.

Люба с Юлькой еще долго смотрели из окна вслед семенящему Василию с огромной клеткой, накрытой шикарным Любиным платком. Леша наблюдал молча, задумчиво покусывая дужки очков. Сколько прожил у них Кешка? Недели две? А ведь они прикоснулись, сами того не желая, к какой-то совсем другой жизни.

Люба погладила голову дочки, по обычаю поцеловав в макушку. Юля живо отреагировала:

– Мам, – просящее начала девочка и тут же подбежала к отцу в поисках поддержки.

– И даже не заикайтесь! Никогда!

Люба вытерла глаза и пошла готовить ужин. В квартире было необычайно тихо и как-то грустно.

Ну дела…

17.02.2014

В соответствии с возрастом

РАИСА САВЕЛЬЕВНА устало присела на скамейку. Полосатая вязаная шапочка, надетая больше для красоты, съехала немного набок. Женщина, тихо ругнувшись, поправила ее и скосила взгляд: не заметил ли мужчина, сидевший рядом, ее непроизвольного высказывания? Да нет, все нормально, мужчина смотрел в другую сторону, на пробегающих мимо спортсменов. А ей нужно как-то справляться с нервами, подумаешь, шапка на затылок сбилась! Это все ее работа. Не выругаешься, толку не будет. Она тоже засмотрелась на бегунов. Хорошо им, бегают вместе, а Раиса – одна. Сына вырастила, с мужем рассталась двадцать лет назад. Ну, допустим, об этом она никогда не жалела. Да и вообще, жизнь свою она считала состоявшейся и успешной.

На прошлой неделе в кафе, где она работала заведующей, бурно отметили ее 65-летие, а она при этом совершенно не чувствовала своего возраста. Праздник удался, она сама осталась довольна. Сколько же ей наговорили комплиментов: и что красавица, и что на свой возраст не выглядит – спина прямая, фигура идеальная, улыбка роскошная, волосы всегда в прическе. Раиса невольно улыбнулась, вспоминая юбилей.

Понятное дело, она готовилась, заранее купила абонемент в бассейн, бегала каждый день перед работой по полчаса, регулярно посещала косметолога, проколола модные витамины. А что? Помогло! Не зря подруга Ираида скривилась при встрече: «Возраст все равно не скроешь!» Может, и не скроешь, но почему же не попытаться?

Платье пошила у своей давней портнихи. Решила не комплексовать и не оглядываться на свои 65. Ее любимый цвет красный? Вот и пусть платье будет красным. В конце концов, это ее юбилей, и в первую очередь нравиться должно ей самой.

– Рай, ты уверена про голую спину? – засомневалась портниха.

– Ну так не до попы же голая, подумаешь, небольшой вырез. Пока горб не вырос, будем открывать. На плечи шарф бежевый наброшу. Ну ты помнишь, у меня есть такой, ажурный.

– А, ну с шарфиком – это совсем другое дело. В талии утягивать?

– Естественно! А то еще засомневаются в моей стройности, подумают, что я вширь ползти начала. Не дождутся.

Своим красным платьем Раиса Савельевна сразила коллег наповал. Она осталась очень довольна произведенным эффектом. Стол ломился от угощений, она заранее побеспокоилась, чтобы девчонки-поварихи сочинили частушки, разведала, будет ли грамота из главка и приедет ли «Сам». «Сам» приехал и грамоту зачитал, и ручку поцеловал, и памятные часы подарил.

Ну что ж, воспоминаний на следующие пять лет хватит с лихвой. На семьдесят лет уж красное шить она точно не станет. Да, статус не тот. Можно обойтись чем-нибудь ярко-синим. Понятное дело, дожить еще надо. Но сколько же ей сказали прекрасных слов. Что без нее на работе-де никак, все бы давно развалилось. А что? И впрямь бы развалилось. И про душу ее, и про доброту, и про понимание. Раиса Савельевна уже начинала забывать, что говорили девчата сами, а что – по ее предварительным наброскам. Зачем об этом вспоминать? Говорили? Ну вот и слава богу. Она хороший руководитель; главное, самой в этом не сомневаться.

– Что-то вас не было видно целую неделю, – сидевший рядом мужчина сказал это настолько неожиданно, что Раиса аж вздрогнула.

– Это вы мне?

– Вам. Извините, я не представился. Игорь Евгеньевич, – мужчина привстал и слегка приподнял шляпу.

– Раиса Савельевна, – ответила Раиса слегка осипшим от замешательства голосом.

– Знаете, я по утрам прогуливаюсь в парке и наблюдаю за тем, как вы бегаете. Радуюсь вашей решительной спортивности, вашей активности. Удивительно вы бодрая женщина. Вот посмотрите: старушки или сиднем сидят, или с внучатами. А вы все бегом, бегом.

Раиса не знала, как реагировать: это комплимент или наоборот? Чего это он про старушек? Она считала, что выглядит лет на пятьдесят. Понятное дело, в пятьдесят запросто можно стать бабушкой. Но можно же сказать – «молодая бабушка». А тут – «старушка». Нужно отметить, что вообще мужчина выражался витиевато и красиво. Ей, безусловно, понравилось его «удивительно спортивна»; выглядел он тоже достаточно импозантно. Плащ, шляпа. Раиса Савельевна решила пропустить мимо ушей про старушек и не сравнивать его, в свою очередь, со старичком-боровичком.

– Движение – это моя жизнь, я много работаю, занимаю руководящий пост, у меня в подчинении несколько десятков человек. Я должна быть примером. – Раиса еще больше выпрямила спину и порадовалась, что перед выходом не только накрасила губы, но и подвела глаза. Она еще раз поправила шапочку, но уже кокетливо, и улыбнулась мужчине.

Игорь Евгеньевич улыбнулся в ответ.

– А я вот вышел на пенсию полгода назад. Но, знаете, скучаю, думал, буду читать, гулять. Три месяца наслаждался тем, что никуда не надо бежать, ни за что отвечать. Дочь с семьей живет в другом городе, жену похоронил шесть лет назад, живу для себя. Вроде бы чего еще желать, отдыхай себе на здоровье. И вдруг очень остро почувствовал одиночество. Вот вы по этому парку бегаете каждый день и по сторонам не смотрите, вся в своих мыслях, в проблемах. А у меня проблем никаких! Через день хожу в магазин за продуктами, мне много не надо, просто чтобы куда-нибудь сходить. Сам себе готовлю. Тоже без изысков. Читаю, в девять – просмотр программы «Время», после – обязательно включаю один какой-нибудь фильм, вроде как в распорядке это у меня, и спать. Все. Начал закисать. Смотрю на вас и радуюсь, сколько в вас жизни, бодрости. Я вас, конечно же, постарше. Вам сколько – шестьдесят? Шестьдесят пять?

Нет, ну что за мужик? Кто вот так спрашивает женщину про ее возраст. Шестьдесят пять? А чего сразу не спросил про семьдесят? Чего уж мелочиться! Вот ведь гриб старый. Незнакомец начал Раису слегка раздражать.

– А вам? – Раиса ответила вопросом на вопрос.

– Я сморозил глупость? Я вас обидел? Душечка, вы прекрасно выглядите! На вас удивительно приятно смотреть. Просто с высоты моего возраста я уже хорошо понимаю, что и как. Мне семьдесят пять лет. Мы с вами уже в том возрасте, когда хочется говорить прямо. Не загадками; тем более, на их отгадывание остается не так много времени. Да и жалко того времени. Лучше потратить его на приятное общение. Вы со мной согласны?

– Согласна. – Раиса опять быстро простила незнакомцу его неловкость. И потом, эта «душечка». На работе, в кафе, ее называли исключительно Савельевна. – Ну что ж, давайте общаться. Я согласная. Ах, ну да, а мне шестьдесят пять! На прошлой неделе у нас в кафе отметили. Я же не сказала, я заведующая кафе. А приходите к нам, я вас накормлю вкусно!

– Спасибо, Раиса Савельевна, но как-то неловко. Вам же нужно будет как-то представить меня своим коллегам. И что вы скажете?

– Вы правы, я не подумала. А приходите домой! Действительно, чего тянуть. Приходите прямо завтра! У нас с завтрашнего дня в меню рулеты вкусные, я их захвачу, мы и поедим. Из еды ничего приносить не надо, вино и шампанское тоже имеется. Вы что пьете? Может, коньяк? Тоже есть.

– Раиса Савельевна, это невероятно любезно с вашей стороны. Мне с вами очень легко.

Раиса рассмеялась, еще раз продемонстрировав улыбку, и поднялась со скамейки.

– С вашего позволения, я вас провожу. – Игорь Евгеньевич легко встал рядом и с легким поклоном предложил даме руку. Раиса с достоинством взяла кавалера под руку, и они неторопливо пошли по аллее в сторону дома, где жила Раиса Савельевна.

По дороге Игорь Евгеньевич рассказывал о себе, о конструкторском бюро, в котором работал. Раиса слушала и удивлялась. Как давно она просто так не разговаривала с мужчинами. По работе – да. Но какой это разговор? Про план, про выход готовой продукции. С работягами, говоря про мелкий ремонт, и вовсе пользовалась ненормативной лексикой. А что поделаешь, иначе они не понимают. Со своим замом общалась без особой лексики, но если не наорешь, то тоже не поймет. Сама иногда удивлялась: и чего она все время на него орет, он же не глухой? Но в то же время была уверена: не накричит, тот ничего не сделает. Сама виновата, приучила. Поварихи в кафе – все женщины, официантки тоже.

В управлении – да, там мужичков хватало. Но говорили опять же про планы, про проблемы. Если что хотел начальник донести до нее неформальное, то как-то криво улыбался и подмигивал. Не нравились Раисе Савельевне эти ухмылочки. На этом недвусмысленном намеке руководителя она каждый раз резко ударяла ладонью по столу, с шумом отодвигала стул и говорила одну и ту же фразу:

– Стало быть, договорились! И приезжайте к нам на планерку.


В небольшом коридоре своей двухкомнатной квартиры Раиса первым делом зажгла свет и посмотрелась в зеркало. А что? Очень даже ничего. Помада не размазалась, тушь не потекла. И вообще, выглядит она лет на десять моложе своего возраста. Может, этот старый хрыч и вовсе ей не подходит. Правда, положа руку на сердце, за последние десять лет с ней впервые кто-то захотел познакомиться. Но она-то, она! Взяла и мужика сразу в дом позвала. Совсем баба обалдела. А он-то что подумает? Вот срам!

Не снимая куртки, она набрала номер подруги. Хотя какая уж там подруга? В торговом техникуме вместе учились. Никогда их с Ираидой взгляды не совпадали. Та вечно Раису учила жизни, вечно ее осуждала. После каждой встречи Рая долго сама себе удивлялась: и зачем она с Ираидой общается, раз их редкие свидания приносят ей столько переживаний? А все равно общалась. И каждый раз себя утешала: «И пусть себе скрипит, у меня вон Ванька уже и женился, и ребенка родил. Галька его, правда, та еще стервозина, никогда не позвонит! Когда приезжает, о здоровье не спросит. Но внучок – вон он, бегает!»

Ираида замуж так и не вышла. Ясное дело, кому охота, чтоб его всю жизнь учили. Вот и проработала всю жизнь главным товароведом в продмаге, а дома вечно есть нечего. Бывало, встретятся две подруги, друг другу колкостей наговорят, порасстраиваются, а потом, наоборот, порадуются, что жизнь-то их, не в пример подружкиной, и совсем даже неплохая.

– Ираида, привет! Что там у тебя? Куда пропала? Небось месяц не звонила. Чего? Какой абонемент? Так он же у тебя вроде раз в месяц! Ой, на фига тебе эта филармония?! Вон, телевизор включила, там все, что хочешь, показывают. Да ладно, слушай, Ирка, что у меня тут произошло. С мужиком сегодня в парке познакомилась. Почему это я по лесу уже мужиков собираю? Много, что ли, насобирала-то? Вот, сразу тебе звоню. Да, приличный мужик, в шляпе, пенсионер. Ой, Ираида, но чего я учудила-то, не поверишь. Я его к себе домой позвала. Видала дуру? Ой, не ругайся, сама себя уже костерю. Давай и ты, что ли, тоже приходи. Как-то мне неспокойно. Ну все, побежала я, сама знаешь, пока меня на работе нет, эти чувырлы как мухи сонные ходят. Ты уж завтра часам в шести прибегай. Его я к семи позвала.

Игорь Евгеньевич неторопливо шел через парк обратно к себе домой. Листья приятно шуршали под ногами, солнышко приглушенно светило сквозь еще достаточно пышную крону деревьев, вспыхивая иногда яркими красными, желтыми и пурпурными точками. Какая удивительная женщина. Просто огонь. Его жена была тихой и молчаливой. Он ее даже поругивал за излишнюю скромность. Раиса его подкупила своей жизненной энергией. Он давно заметил ее в парке. В белом спортивном костюме, полосатой шапочке, она сосредоточенно наматывала круги по аллеям, ни на кого не обращая внимания. Сначала Игорь Евгеньевич просто наблюдал, потом начал про себя гадать, кто она, чем занимается, а сегодня вот взял и спросил. Может, он был слишком прямолинеен, но Раиса Савельевна не спасовала, отвечала прямо и даже сразу пригласила в гости. Вот ведь дела. То есть завтра ему предстоит свидание. Пожилой мужчина немного волновался.


Раиса быстро распахнула дверь.

– Давай, заходи, скатерть уже на столе, рюмки протерла, на журнальном столике стоят, сейчас вилки новые из коробки достану Чего-то я, мать, волнуюсь, – Раиса Савельевна еще раз посмотрелась в зеркало.

Ираида чуть не упала у порога.

– Батюшки! Ты совсем, что ли, того? Офонарела? Ты зачем все это надела?

– А что все-то? – Раиса и сама немного сомневалась насчет юбилейного красного платья. Но во-первых, оно ей очень шло, это она точно знала, а во-вторых, куда ж его еще носить?

– Ты же хозяйка! Хозяйка должна быть скромной!

– Кто сказал?

– Рая, это все знают.

– Ладно, ладно, сейчас пойду переоденусь, хорошо. Жалко, конечно. – Она критически оглядела подругу. – Думаешь, ты лучше? Сколько можно носить этот войлочный жилет? У меня, если ты заметила, уже затопили.

– Дело не в одежде. И потом, он живот прикрывает, а блузка, между прочим, у меня новая.

– Новая, но точно такая же, как и все твои старые.

– У меня свой стиль.

– У тебя стиль – отсутствие стиля! Ну ладно, давай расставляй приборы, пока я переоденусь. Сама сомневалась, не много ли чести.

Через пару минут Раиса Савельевна вышла в бежевой трикотажной кофточке на пуговицах и в болотного цвета юбке, чуть прикрывающей колени.

– Ну вот, совсем другое дело! Рюмки какие ставить, вот эти, высокие? Какую выпивку выставляем?

– Выставлю всю, пусть не думает, что мне жалко. Но пить водку будем. Ты как?

– Ну, я-то сок, но тоже пригублю. Что это за рулеты? С ветчиной?

– Новое детище нашего технолога. Прямо удача! Зелень, сыр, семга, еще там что-то, не помню уже. Тут же главное – пропорции!

– И продукты непросроченные.

– Для нас все из свежего делалось, не переживай. Все ж я там директором числюсь! – Ираида собиралась что-то ответить, но тут в дверь позвонили.

– Нуты подумай, на двадцать минут раньше. И еще из себя культурного изображал. Вот ведь гад. Ирка, как я?

– Сойдет для некультурного. Могла бы губы так не красить, не в театре.

– На тебя не угодишь, все скрипишь и скрипишь! Может, хоть этот не таким нудным окажется. – Раиса помчалась открывать дверь.


Игорь Евгеньевич стоял с букетом в вытянутой руке. В одной руке букет, в другой – шляпа.

– Ой, ну вы прямо кавалер. – Раиса отметила, что хризантемы слегка пожухли. Она осенью всегда выбирала гладиолусы, но культурный пенсионер не раскошелился. А может, и правильно, нечего деньгами сорить, гладиолусы она и сама себе купить в состоянии. Раиса Савельевна отметила, что ей приятно было смотреть на мужчину, а еще приятнее было ощущение, что вот к ней в гости пришел настоящий джентльмен с цветами в руках, и он ей улыбается.

– Да что ж мы в дверях, проходите!

«Какая все-таки громогласная женщина, – подумал Игорь Евгеньевич, – но как же на нее приятно смотреть. Взгляд не отвести. И такая она ладная, стройная, все движения быстрые, ловкие».

Раиса уже подхватывала плащ.

– Ботинки не снимать. Вы не поверите, но в доме нет мужских тапочек!

– А я принес свои. Знаете ли, сейчас у всех ковры, паркет, а на улице все же осень. – Игорь Евгеньевич вынул из кармана плаща аккуратный газетный сверток и все же надел тапки.

«Это надо, тапки уже принес. А в общем, он неплохо смотрится в моем интерьере». Раиса отметила свежую голубую рубашку, стрелки на брюках, начищенные ботинки. Вот начальник из главка: и костюм на нем не из дешевых, и галстук, – а все мешком.

– Знакомьтесь, это Ираида Львовна, моя старинная подруга. А это Игорь Евгеньевич. Вы, наверное, присядьте на диван. Ираида, что ж ты салфетки не положила? Без салфеток же некультурно. Я сейчас, я быстро, – и Раиса метнулась в сторону кухни.

Игорь Евгеньевич улыбнулся подруге Ираиде, усмехнувшись про себя: вот тебе и боевая, а на всякий случай подругу позвала. Оно и правильно. И надо же, какие разные. Тихая Ираида Львовна разительно отличалась от современной Раисы Савельевны. Тугой пучок тяжелых, но практически седых волос, никакой косметики на лице, толстый жилет, который делал женщину еще больше. Милая улыбка тут же исправила положение:

– А вы присаживайтесь. Мне Рая про вас рассказывала; значит, уже на пенсии. Завидую. Никак решиться не могу, да и, честно говоря, проживешь ли сегодня на пенсию. А силы уже не те! И для театров только выходные дни остаются.

– Так вы театралка?

– Все-все, хватит разговаривать, за стол, все за стол. – Раиса Савельевна уже расставила красивые домики из крахмальных салфеток. – Мужчина посередине. Что пьем? Мы с Ираидой водочку предпочитаем. Хотя есть коньяк и шампанское, и красненькое имеется, не хухры-мухры – бордо. Игорь Евгеньевич, открывайте.

– Ну что ж, я, милые дамы, с вами! Водочка – это хорошо, здоровья особого уже нет, но по чуть-чуть – непременно.

Раиса ловко положила в каждую тарелку по большому куску рулета, фаршированные баклажаны и зелень. Гость незаметно оглядывался по сторонам. И все-то в этом доме было организовано уютно и красиво. Игорь Евгеньевич сравнивал свои догадки с тем, что увидел у новой знакомой. Примерно так он и представлял себе жилище директора кафе. Она жила широко, дорого, но слишком мало у нее было свободного времени, чтобы всем этим пользоваться. Приходя в дом к своим давним друзьям, он частенько видел вышивки, вставленные в рамки, или фото из поездок. Уж не говоря о книжных полках, забитых книгами.

У Раисы – по-другому. Огромная витрина с фарфоровыми статуэтками, пейзаж в красивой раме, купленный, скорее всего, на Арбате или подаренный кем-нибудь из клиентов, хороший телевизор и музыкальный центр.

Рулеты действительно оказались очень вкусными, работники кафе не пожалели семги, и вообще стол был накрыт разнообразно и с любовью.

– Надо бы музыку включить, да я не умею. Подарили, а что делать с этой бандурой, ума не приложу.

– Давайте просто поговорим, зачем нам музыка, – Игорь Евгеньевич разлил водку по красивым стопкам, Раиса Савельевна тем временем налила в высокие стаканы апельсиновый сок.

Игорь Евгеньевич встал:

– Ну что, дамы, предлагаю выпить за хозяйку дома. Нет, не так. За очаровательную хозяйку гостеприимного и уютного дома. Вот так будет правильнее. – Он чокнулся сначала с Раисой, потом с Ираидой, отметив, что подруга немного скривилась от такого тоста.

Выпили практически по полной, и тут же Игорь Евгеньевич налил всем по-новой.

– И все-таки за столом две дамы. Давайте выпьем за вашу дружбу, проверенную годами.

Ираида опять дернула плечом, не то в знак неудовольствия, не то в знак несогласия. И вдруг потихоньку продекламировала:

– Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда,

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда.

– Ираида, это ты к чему? Про какой такой сор? – Раиса выразительно посмотрела на подругу.

Игорь Евгеньевич отложил вилку и всплеснул руками:

– Вам близка Ахматова?

Ираида, раскрасневшись, опять ответила стихом:

– От других мне хвала – что зола,

От тебя и хула – похвала.

– Так, Ирке больше не наливаем! Ты что, напилась, что ли?

Ираида фыркнула, а Игорь Евгеньевич придвинул стул ближе к ней.

– А вот вы знаете, я не понимаю Ахматову, а уж Цветаеву – и подавно. Эта бесконечная депрессивность наводит на меня тоску. Евтушенко! Я люблю Евтушенко! Вы только послушайте:

Дай бог всего, всего, всего

и сразу всем – чтоб не обидно…

Дай бог всего, но лишь того,

за что потом не станет стыдно.

– А я этого не знаю!

– Это из нового, я слежу за его творчеством, – видно было, что мужчина доволен тем, что удалось блеснуть.

– Эй, эй! Куда это вас понесло! А давайте-ка танцевать! – Раиса быстро вышла из-за стола и начала отодвигать стулья.

Игорь Евгеньевич неловко начал подниматься со своего стула.

– Да я танцор вообще-то не очень, никогда не отличался особой грациозностью.

– Да? – не растерялась Раиса. – Тогда включайте эту бандуру и садитесь на диван, сейчас будет показ мод.

– Рай, ты чего? Это как? – Ираида тяжело вышла из-за стола и, пока Игорь Евгеньевич возился с аппаратурой, слегка покрутила у виска, но Раиса только отмахнулась.

– Сидите и ждите, первая модель ровно через две минуты, – и Раиса скрылась за дверью спальни.

И действительно, через две минуты Раиса Савельевна широко открыла дверь и появилась в черном брючном костюме. Грациозно двигаясь под музыку и покачивая бедрами, она несколько раз прошлась туда-сюда и остановилась в центре комнаты.

– Ну, где ваши аплодисменты?

Зрители нестройно захлопали.

– Модель номер два! – и Раиса удалилась переодеваться.

«Ну баба! Черт, а не баба!» – пронеслось в голове у Игоря Евгеньевича.

Радио заиграло танго «Кумпарсита», дверь распахнулась: в проеме, не двигаясь, стояла Раиса в красном платье.

– Все ж не преминула, – процедила Ираида. Раиса боком, в ритме танго, начала двигаться в сторону дивана. Игорь Евгеньевич сначала было начал хлопать, потом остановился с широко поднятыми руками.

– То ли еще будет. Гвоздь программы! Модель номер три!

Ираида и Игорь Евгеньевич не смотрели друг на друга и боялись пошевельнуться. Они пытались предугадать, что же еще будет.

Знаменитое танго сменилось песней Рината Насырова «Мальчик хочет в Тамбов». Дверь отворилась на словах «Ты знаешь чики-чики, чики-та». В дверях стояла Раиса Савельевна в ярко-желтом купальнике.

Игорь Евгеньевич развел руки, у Ираиды отвисла челюсть. Раиса Савельевна, гордо подняв голову, пошла на них, выделывая круговые движения руками.

И вдруг Ираида начала хохотать. Громко, от души, съезжая с дивана. Игорь Евгеньевич сначала испуганно посмотрел на женщину, а потом тоже залился откровенным смехом.

Раиса стояла посреди комнаты практически голая и не понимала, что ей делать. Гости буквально валились от хохота, Игорь Евгеньевич отмахивался от нее руками, по-видимому, пытаясь что-то сказать, но никак не мог остановиться. Ираида била себя по коленкам и вытирала выступившие от смеха слезы.

Раиса прошла мимо них в ванную и вернулась в халате.

– Концерт окончен, просьба освободить помещение.

– Раиса Савельевна, простите, это было бесподобно! Я вам точно говорю. Просто немного не вяжется все это: ужин в домашней атмосфере, ваш возраст, – пытался оправдаться очнувшийся Игорь Евгеньевич.

– Да что вы прицепились к моему возрасту? На себя посмотрите лучше. Только и можешь, что стихи рассказывать. Еще с тапочками пришел.

– Да вы мне очень понравились, я всегда мечтал о такой смелой женщине!

– Ладно, завтра поговорим, поздно уже, это вам все едино, а мне с утра на работу.

Ираида уже надела пальто и с трудом пыталась застегнуть ботинки на полных ногах, все еще давясь от смеха. Она прекрасно знала крутой нрав подруги и понимала – сейчас лучше убраться поскорее.

– Иди-иди, и вы догоняйте эту поэтессу. Читать при луне, самое то.


Она захлопнула дверь и подошла к зеркалу. Сбросила халат под ноги и критически оглядела свое отражение.

– И чего они ржали? А если бы Ирка разделась, то что?

Раиса представила в купальнике Ираиду и сама зашлась от смеха.

Игорь Евгеньевич все стоял под дверью и прислушивался, он не хотел спускаться вниз, понимал, там может его дожидаться Ираида. С ней общаться ему совсем даже не хотелось. Ему понравилась Раиса, и дом ее понравился, и даже ее смелый показ мод. Смеяться он начал от неожиданности, а потом, на нервах, все никак не мог остановиться.

Похоже, в его жизни начинается новый этап. Сможет ли он соответствовать?

3.12.12

home | my bookshelf | | Такой долгий и откровенный день |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу