Book: Территория чувств



Территория чувств

Елена Ронина

Территория чувств

© Е. Ронина, 2014

© Т. Миллер, 2014

© Д. Мерсер, 2014

© Издательство «Водолей», 2014

Часть 1

Алексей

1

Алексей не любил аэропорты и вот это предпосадочное время, когда не знаешь, куда себя деть, чем занять. В аэропорту ты чувствуешь себя полностью зависимым. От работы персонала аэропорта, от надёжности самолетов, от погоды, в конце концов. Здесь все равны, как в бане. Алексей усмехнулся своим мыслям. Когда он был последний раз в бане? То есть в настоящей, советской, той, которая осталась далеко-далеко, в его советском детстве. Да, сколько воды утекло, и вот он уже восемнадцать лет в Германии, немцем за это время не стал, но приспособиться сумел. Вот и в аэропорт приехал, как положено, за два часа. Немцы приучили его к пунктуальности? Да нет, он всегда был организованным, и это ему помогало в жизни. Есть люди очень талантливые, есть просто способные, а есть те, которые умеют организовать свою жизнь, время. Алексей скорее относился к тем, которые умеют организовать время. Он всегда и всё умел четко рассчитать, чувство времени жило у него внутри: он никогда никуда не опаздывал, никогда не обещал лишнего, чего не мог сделать, а это тоже чувство времени. Обещал только то, что может точно успеть.

Он немного ослабил галстук. В Германии, несмотря на конец сентября, было жарко, но он принял решение ехать в костюме. В Москве уже прохладно, дожди, так что пиджак кстати, да и всё же едет на месяц, и он знал: сестра организовала культурную программу, в том числе с посещением Большого театра. Он перекинул плащ с одной руки на другую. Да, надо было, конечно, убрать плащ в чемодан, но всё было упаковано настолько плотно, что плащ просто не вошёл. Конечно, Зоя говорила, что им ничего не надо. Но не поедешь же с пустыми руками. Поэтому, кроме купленных подарков, он вез две палки сырокопчёной колбасы, кофе, хороший шоколад, мясные консервы. При покупке продуктов он всё силился вспомнить, что так понравилось Зое, когда она была в гостях у него в Дуйсбурге пять лет назад. Намазывая бутерброд «Нутеллой», она всё вспоминала своих внуков:

– Ты не представляешь себе, как эти засранцы любят сладкое. Я от плиты не отхожу: то пирог с вишней, то с курагой, а так бы намазала им хлеб этой пастой – и свободны.

– Зайка, обещай мне, когда я приеду к тебе в гости, ты мне будешь печь свои пироги круглые сутки.

– Господи, да ты только приезжай, всё, что закажешь, буду делать.

И вот он наконец-то собрался, одиннадцать лет не был дома, что его ждет, как его встретит бывшая Родина. А главное, как его Зайка, наверное, постарела. Он ужасно боялся увидеть сестру старой и немощной – ту которая практически заменила ему мать, которая его воспитала и вела по жизни. Он уехал из родного дома, когда ему было 23 года, они живут врозь 36 лет, а всё равно есть ощущение сильной взаимной связи. Вот так, вернуться на Родину в 58 лет, просто в гости. Алексей вздохнул и опять подумал, на кой ляд сдалась ему эта поездка. Разговаривал бы, как и раньше, со своей Зайкой по телефону. К чему он сейчас приедет? И главное, чем он им всем может помочь. Они слишком далеки от него, он не в состоянии решить их проблемы.

2

Аэропорт Дюссельдорфа – не самый плохой вариант, всё компактно, не нужно бегать с этажа на этаж, очереди идут достаточно быстро, доброжелательный персонал, после ремонта появилось много магазинчиков. И главное, от его родного теперь города Дуйсбурга ехать всего полчаса. Частенько Алексею приходилось улетать из Франкфурта и возвращаться туда, вот уж невесёлое путешествие. Алексей в принципе не любил никаких монстров, будь то аэропорты или даже города. Вот и для своего местожительства он выбрал Дуйсбург, хотя вполне мог жить в Дюссельдорфе. Компания, в которой он работал вот уже десять лет, находилась как раз между этими двумя городами, и дочери склоняли его к переезду. Но здесь он был непреклонен: хватит ему чужого языка и чужой культуры на работе. В родном теперь Дуйсбурге у него сейчас есть небольшой, но уютный дом с прекрасной солнечной террасой и даже маленьким клочком земли, где он ухаживает за своим любимым олеандром. Это его личная территория, он не любит гостей, никого не приводит в дом, и это тоже не вновь приобретённая привычка, просто он научился быть один, и ему вполне комфортно. Одиноко иногда, да, но он научился быть и одиноким тоже.

Алексей ещё раз прошёлся по дьюти фри. В здании аэропорта работали кондиционеры, и ему в костюме из тонкой шерсти было даже прохладно. Может быть, купить ещё вина? И виски для Саши? Вроде сейчас в России это модно – пить виски. В Германии пьют пиво. Алексей вообще пил мало: возраст, проблемы с поджелудочной посадили его на определённую диету. Сначала он переживал, как же без пива, потом привык и даже был благодарен своей болезни: почти пропал живот, он значительно постройнел и объективно выглядел моложе своих лет. Нужно ещё отдать должное генетике: несмотря на свои почти шестьдесят, Алексей был обладателем густых и жёстких волос. Правда, с проседью, но сейчас и молодые рано седеют. Как каждому человеку, ему было небезразлично, как он выглядит, а переехав в Германию и, в общем, решив проблемы семьи, он начал думать о здоровье. Много гулял, по выходным катался на велосипеде, пять лет назад бросил курить. Вот и результат. Как говорится, на лице.

И всё же нужно купить бутылку «Рислинга» и, может, «Айсвайна». Да, конечно, для его Зайки, она любит всё сладкое. Ну и хороший коньяк для Саши. Уж коньяк-то все пьют. «Курвуазье»? Алексей покрутил в руках бутылку. Недёшево. Но, в конце концов, когда он поедет в следующий раз. А та ситуация, в которой сейчас оказался его племянник, и впрямь несладкая. Пить начинать не стоит, всё равно не поможет, но пятьдесят граммов отличного коньяка не помешают.

Алексей сам не сознавался себе в том, что нервничает. Он всегда нервничал, когда ехал на свою бывшую Родину. Не хотел туда ехать. Даже не поехал на похороны мужа сестры. Хотя прекрасно знал, что та его ждет, что он для неё единственная надежда и опора. Сын. Конечно, Санька при ней, но Алексей тоже потерял жену и знал, какая это страшная потеря. Остаёшься один. И Алексею никто и никогда не смог заменить Нину. А ведь прошло уже почти 18 лет. Что же говорить о Зое? Алексей потерял жену, когда ему было сорок. Собственно, молодой еще мужчина, теперь, с высоты своего сегодняшнего возраста, он понимал – только жизнь начиналась. У многих так, во всяком случае. Но тогда ему казалось, что жизнь закончилась. Он даже злился на Нину: как она могла оставить его? Как она не понимала, в какой дикой ситуации он оказался, что ему делать, какой груз на него свалился!

Зоя осталась одна в шестьдесят четыре года. Трагедия. Она привыкла жить за спиной Василия. Всегда королева при своём верном рыцаре. Да. Настоящая трагедия. Но Алексей не приехал, не поддержал. Почему? Всё просто: испугался. Испугался, что увидит постаревшую Зою, что придётся решать какие-то вопросы. Он не хотел больше проблем, он много чего сделал в своей жизни. И он устал. И от ответственности, и, главное, от страха за своих близких. И он не мог больше переживать похороны. В его жизни их уже было достаточно. У Зои взрослый сын, его жена – есть, кому позаботиться.

3

За эти 18 лет он приезжал на бывшую Родину всего два раза. И оба по делу. Сначала нужно было уладить отношения с родственниками бывшего компаньона. Ничего из этого не вышло. Даже вспоминать не хочется эту безобразную поездку.

– С чего Вы взяли, что Вам что-то причитается? Да там не осталось ничего, Вы всё растратили.

– Позвольте, как мы могли всё растратить, мы как раз начинали новую тему, и я знаю, сколько денег было на счете фирмы.

– Не было никаких денег. Точка. Вы всё равно ничего не докажете.

Переговоры он вёл с двоюродным братом бывшего компаньона, невесть откуда взявшимся, во всяком случае, Алексей, занимаясь их общим бизнесом, никогда о нём не слышал, а Андрей даже не упоминал такого имени. Но по документам – да, всё сходилось, родственник, и бумаги у него были все в порядке, а у Алексея выходило, что доказательств никаких.

– Слышь, ты, жируешь в своей Германии, удалось свалить, и радуйся, нечего у людей последний кусок из горла вытаскивать.

Судя по дородной внешности и золотому кольцу на мизинце, родственник тоже с голоду не пух. Алексей понял: спорить бесполезно, да и слаб он был ещё после трагедии с Ниной, после переезда в Германию. Он ещё сам находился между небом и землей. Он не знал, зачем приехал, на что надеялся. Вернуться обратно он уже не мог, но уже очень хорошо понял, что за границей тоже никому не нужен: ни он, ни его семья. Забрать хотя бы, что ему здесь причиталось, то, что было его. Деньги ещё никому не навредили и помогли бы ему встать на ноги быстрее. Уезжали впопыхах, в каком-то угаре, плохо соображая, просто бежали от того ужаса, который произошёл. И вот собрался с силами, приехал, и что? – Лучше бы не приезжал. Хотя в какой-то миг подумал: «Там, где я сейчас, у меня тоже ничего нет, но никто меня и не обманет. Вот так, по-хамски, наотмашь».

Эмиграция – это сложное состояние, не описать, не передать. И сам перед собой постоянно оправдываешься и кривишь душой в разговорах с другими.

– Да, живём! – это обязательно бодрым голосом. – Ни в чём не нуждаемся! Вот отдыхать ездили в Турцию. А на выходные на автобусе в Амстердам. Да почти даром! Да!

Зачем он всё это рассказывает? Главное, кому? Гоше Кравченко, который уже давно не в Турции, а на Лазурном берегу отдыхает. Или поездка эта в Амстердам. Чёрт его дёрнул туда поехать. Всю дорогу пришлось под зад толкать впереди себя древнюю бабульку И чего той дома не сидится? Передвигается с трудом, почти ничего не слышит.

Это уже было во время его второй поездки, уже пытался завязать новые связи. В голове всё улеглось, систематизировалось, пытался построить в Германии собственный бизнес, надоело быть на побегушках, это с его-то образованием, с его, по мнению других, хорошими мозгами. А почему не заняться поставками в Германию? Вроде возникала на горизонте тема с икрой. Он всё разузнал про таможню, про грузоперевозки, нужно было только найти надежных людей там, на бывшей Родине. И опять мимо, и опять всё не то. Осадок остался надолго. А тянуло-то туда постоянно.

4

До аэропорта ехал на такси, вот тоже черт знает что. Дочерей просить не захотел. Почему? Ведь нельзя сказать, что совсем они стали друг другу чужими людьми. Или возраст у Алексея подошёл, всё его раздражало. Или не мог он им простить Милу, то, что не поддержали его, не позволили отцу найти то, новое счастье. А ведь совсем уже было собрался.

Такси не стал вызывать по телефону; Алексей жил совсем рядом с Плазой, а там такси стоят всегда. Погода прекрасная, это днём станет жарко, и он бы изжарился в своем костюме, а ранним утром ещё свежо, со стороны Рейна дует свежий ветерок, и даже не раздражает грохот трамвая, который через каждые десять минут проносится мимо отеля.

Таксист мгновенно выбежал из машины, увидев импозантного седоватого мужчину в тёмно-сером костюме, катящего чемодан на колесиках. Таксист тут же выхватил чемодан, аккуратно положил его в багажник, удивив Алексея лёгкостью движений, – чемоданчик-то весил прилично, учитывая все банки и подарки. Алексей подал водителю и свой плащ и прошёл к переднему сидению такси.

– Zum Fluglaffen.

– Gut.[1]

Сначала молчали, Алексей смотрел в окно, город стал уже практически родным. Очень зелёный, опять же две реки – Рейн и Рур, а Алексей вырос на речке, ему без воды никак. И хоть и портовый город, но нет той суеты, что царит в прилегающем Дюссельдорфе. И набережная красивее, и даже не спорьте!

– Так и у нас Рейн, и до Дюссельдорфа 20 минут на трамвае. Зато нет этих толп туристов, всё гораздо тише, спокойнее. Магазины всё те же, а зелени сколько! Один Парк воспоминаний чего стоит.

Так Алексей останавливал знакомых, постоянно интересующихся, почему всё же не Дюссельдорф. А сам он привык здесь. Слово «любил» – не подходило. Ему казалось, что он уже давно ничего и никого не любил. Просто ко всему привык. Разве что Зою. Вот её любил, остро скучал, ждал телефонных разговоров, только и она раздражала. Вот ведь кошмар. Климакс это, что ли. Он усмехнулся. Наверное, немного громче, чем нужно было. И сразу отреагировал таксист:

– Домой возвращаетесь, в командировке были?

Да, и никакие 18 лет не могли в нем скрыть советские корни. Вот ведь удивительное дело!

– Вроде того, – неопределённо произнес Алексей. Он сейчас ехал на Родину и практически готов был зачеркнуть эти прожитые в Германии 18 лет.

– Откуда?

– Из Иркутска.

Боже, о чём он говорит, зачем, но почему-то эта фраза сама вырвалась, ему так захотелось, чтобы он действительно был из Иркутска. И всё бы было хорошо. И чтобы была жива Нина и чтобы ждала его сейчас в их небольшом и очень уютном домике на берегу Байкала, а в Германии он бы просто был в командировке. И вот как будто он возвращается домой. Комок подступил к горлу. Зачем это всё? К чему он ввязался в этот никому не нужный разговор. Он и в обычной жизни последнее время неразговорчив, не хватало ещё с таксистом тут в откровенные разговоры вступать.

– А я из Алма-Аты. Не были?

– Нет.

– Поверите, каждую ночь снится. Каждую ночь…

– Давно здесь? – Алексей всё-таки начал расспрашивать.

– Восемь лет. В Дуйсбург переехал полгода назад, до этого в Берлине жил. Да, сложилось так.

Мужчина вёл машину уверенно, всё время следил за дорогой. Алексей очень не любил, когда водитель, разговаривая с пассажиром, всё время на того оглядывается, ловит выражение лица. На дорогу нужно смотреть, эмоции сам додумывай. Этот парень совсем другой. Обстоятельный, хотя и заметно – за рулём уже давно.

– Всё время за баранкой? – Ну, какое ему, Алексею, дело, не хотел же разговаривать. Ан нет, русская речь, и уже оторваться невозможно…

– Так семью кормить нужно было.

– А по профессии кто?

– Военный я. Кадровый военный.

Алексей слегка повернул голову в сторону мужчины. На вид лет 45–48, значит, уехал, как и он, лет в сорок. И до сих пор за рулем. Странно, военный опять же. Эх, сколько перевидал за свою жизнь Алексей чужих переломанных судеб. Кому-то не повезло, кто-то не смог вписаться. Это те, кто не захотел меняться, не захотел учить немецкий язык, жить по другим правилам. Да-да, как это ни обидно звучит! Но всё по русской пословице: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят»! А многие полезли, и хамили местному населению, и раздражали тем, что не убирали за собой, что одевались кое-как, не соблюдали тишину и порядок. Да мало ли! Немецкие граждане жили по-другому! Веками. А тут, понимаешь, понаехали… Жалко бывших соотечественников Алексею не было. Эмигрантский круг ведь очень тесен. И все друг про друга всё знали. И завидовали, ох как завидовали, если вдруг у кого что складывалось. А ещё радовались неудачам. И скрывали свои связи, скрывали нещадно. Чтобы кто не воспользовался, чтобы кто удачу не перебил, дорогу не перешёл. Господи, вороньё, одним словом. А водитель почему-то очень нравился Алексею. Красивое открытое лицо, немного восточное, белозубая улыбка, опрятная фланелевая рубашка в крупную клетку, аккуратная стрижка и очень грамотная русская речь. Как же раздражало Алексея это вечное смешение русской и немецкой речи. Ну, уж говори либо так, либо эдак.

– Удивляетесь, что за баранкой? – мужчина усмехнулся. – А мне всё равно. Работаю себе и работаю, домой только спать.

– Что ж, никаких интересов?

– Ни-ка-ких, – раздельно произнес моложавый мужчина, – и меня это абсолютно устраивает. – Он всё же посмотрел на Алексея грустными глазами и усмехнулся: – Вот так вот. Моя жизнь – это работа.

– А семья?

– А семья у меня закончилась. Была и закончилась. У Алексея тут же помутилось в глазах, неужели… но парень спокойно продолжал:

– А мою жену перестал устраивать муж-шофер. Она теперь руководитель клиники. Вон, дом купила в Целлендорфе. Это район такой в Берлине, для богатых. Да Вы не знаете.

Отчего же, Алексей прекрасно знал. Он часто по работе бывал в Берлине, и у его немецкого коллеги как раз-таки дом был в том самом Целлендорфе. Как-то Алексей заезжал к нему по делу. Вообще-то так не принято. И в гости домой немцы не приглашают, а уж с русскими и подавно особой дружбы не водят. Разве что по-соседски. Но здесь и не соседи, и друзья не особые. Но всё же Алексею путем титанических усилий удалось встать на одну планку с немцами. Он работал старшим одного небольшого немецкого производства. Вообще-то должность тянула на главного инженера. Но вот тут как раз сказывалось отношение к эмигрантам. А что, удобно, высокую зарплату платить не нужно, а выполнять такой сотрудник станет всё и даже больше. Никогда бы он не получил более высокой должности, тут только свои кадры. Опыт и образование Алексея ценили, он пользовался заслуженным уважением. Он это знал, хотя и говорил по-немецки косноязычно, и не всегда попадал своими манерами в унисон с немецкими. Да и использовали его, он это знал. Всё знал. И должность главного инженера не предлагали и не предложат никогда, и зарплаты у него такой не будет, и это понятно, хотя ответственность и обязанности на его должности были соизмеримы с инженерскими.



Алексей научился смиряться и быть довольным, и не завидовать. Но, видимо, его нынешний статус всё же соответствовал немецким представлениям о статусе высоком, и его можно было позвать домой. Естественно, не на бокал пива, а посмотреть мебель, которую берлинский коллега собирался продавать. До Целендорфа Алексей доехал на рейсовом автобусе. Вышел у вокзала, и сразу его захватил вид спокойной и величественной Германии. Небольшие, но очень красивые дома, не новомодные коттеджи, построенные из фанеры, а каменные старинные особняки, увитые плющом и диким виноградом, пение птиц, совсем другой воздух, не то что в центре Берлина. «Да, – подумалось тогда Алексею, – вот такого у него не будет никогда, хоть убейся». Немцы не допустят, да и правильно. Должен же где-то оставаться их мир, где они действительно дома и только среди своих. Господин Гросс занимал не целый дом, всего лишь этаж, но всё равно это уже был совершенно другой уровень жизни. Подъезд, расписанный под Альфонса Муху, мраморные колонны – всё это сразу ставило любого пришедшего на подобающее место, чтобы не сомневался: кто хозяин и кто ты. Подобных подъездов много в старинных особняках Берлина в районах Фазаненштрассе, Софиенплац. Входишь в такой дом и, вместо того чтобы подняться по лестнице на нужный тебе этаж, застываешь от восторга и начинаешь рассматривать витиеватую лепнину, мраморные скамьи, великолепную роспись. И немцы всё это тщательно берегут, реставрируют, не жалеют на это ни сил, ни средств.

Да, поэтому слова водителя о месте, где жена купила квартиру, говорили о многом. Вот русский бы сейчас не понял, а он, Алексей, сразу понял всё. Но он не стал рассказывать про своё понимание.

– То есть диплом подтвердила? – И здесь Алексей был в курсе. Сколько врачей, приехавших на ПМЖ в Германию, в лучшем случае становились медсестрами, не хватало трудолюбия, усердия, воли довести дело до конца, сдать наконец-то злополучные экзамены.

– Именно. Я работал день и ночь, крутил баранку, а она училась. Она у меня, знаете, целеустремленная очень, – на слове «она» мужчина слегка поперхнулся. Значит, боль еще не ушла. – Да Вы не обращайте внимания, да, неприятно, конечно. Ясно, что без моей поддержки ничего бы не было. Но и она очень много трудилась, язык зубрила, сейчас говорит с акцентом, конечно, но практически идеально. Сдала экзамен, она действительно талантливый хирург, взяли её в институт, где челюстно-лицевая хирургия была, оттуда уже профессор приглашённый, светило с мировым именем, её в частную клинику к себе забрал. И там тоже работала день и ночь, заместителем его стала. Ну, и профессор клинику ей завещал. Вот так-то, одинокий он был, бездетный. Ну, и после его смерти она всему голова и стала. Дом вот купила этот злосчастный. И то у неё прием, то выход. В общем, не вписался я в это её новое общество.

– А дети? – Алексей уже всё понял про мужика, про то, что любил жену, гордился ею, задвинул все свои амбиции подальше, дал ей возможность подняться, и вот что в итоге.

– Дочка, с мамой живёт. Да там тоже всё не в ту сторону идет. Деньги появились большие, ничего не ценится, ей всё дается легко. Учиться не хочет.

– Общаетесь?

– Общаемся, да только она тоже под мамино влияние попала. Что может дать папа-шофер? А может, они и правы.

– Ну, а новая любовь? – они уже подъехали к аэропорту, и Алексею жаль было оставлять эту историю вот с таким грустным концом. Ну, пусть что-то сложится у этого человека, видно же – достоин!

– К кому, к немкам, что ли? – водитель положил руки на руль. – Так у них тоже в голове – деньги и секс. Нет. Я вот работаю, читаю много, у меня всегда в машине книжка.

– На немецком? – не праздный вопрос, раньше Алексей старался читать лишь на немецком языке, а в последнее время плюнул и стал читать только по-русски. Для него тоже лучшим подарком стала книга, он был в курсе всего того, что издаётся сегодня в России. И опять с удовольствием вернулся к своему любимому Джеку Лондону, по-новому переживал истории героев, сравнивал со своей жизнью, ведь и у него была борьба за выживание, и он испытывал лишения, переживал предательства, но поднимался и шел вперёд.

– Нет, решил, что не хочу больше напрягаться. По-русски читаю. Так что целый день – работа, перед сном – пятьдесят страниц книги, чтобы покрепче заснуть и во сне увидеть любимый город, где был так счастлив.

Надо же, и здесь совпали. Алексей вышел из машины, водитель достал из багажника чемодан и плащ. Алексей протянул руку для прощания. Ему очень хотелось, чтобы у мужчины всё сложилось.

– Удачи. От души, – произнес он просто, взял чемодан и пошёл к открывающимся дверям здания аэропорта.

Сколько таких историй повидал Алексей на своем эмигрантском пути. Когда рушились, казалось, счастливейшие пары! А как бы сложилось у него, если бы они приехали сюда с Ниной? Ведь она тоже бредила своей профессией, была театральным художником по костюмам и, несмотря на то что муж хорошо зарабатывал, дома и дня не сидела. Она не представляла жизни без своей работы. Нина тоже не смогла бы смириться с работой сиделки.

5

Тебя встретит Игорёк.

– Зоя, прекрати. Не смей отвлекать занятых людей…

Зоя не дала договорить:

– Где ты видишь занятых людей?! Занят Шура, всё так же горбатится на всю семью. Алешка, приедешь, сам всё увидишь. А этот хоть с дивана поднимется.

Алексея неприятно резануло «этот». Последнее время Зоя о внуках говорила исключительно «эти». «Эта опять поехала кататься на роликах», – так говорилось о Вике, дочке племянника Саши, причём, как понимал Алексей, «эта» Вика не была ни тунеядкой, ни паразиткой, а именно такими характеристиками награждался Игорек. Вика только закончила институт, и её сразу пригласили работать в крупную компанию. Девушка всего добивалась, похоже, сама, никто за неё не просил, за отметки не платил. Она вообще очень напоминала, по описаниям, его старшую, Татьяну. Такая же целеустремленная, словно цельнометаллическая. Правда, Татьяна старше на десять лет, неизвестно, что с Викой станет через эти годы и как изменится её характер. Но в любом случае, она ровесница его младшей – Альки. И каждый раз, слушая Зоины рассказы, он испытывал легкий укол зависти. Эта московская «паразитка» уже и институт закончила, и на работу устроилась. А его Алька сначала играла в индейцев, потом какое-то время плотно дружила с готами, а сейчас просто стала официанткой в кафе и утверждает, что её всё в этой жизни устраивает. Самое страшное, что окружение Алексея не понимало его переживаний. «Ну, если она может с этим жить? Главное, чтобы она была счастлива!» Да разве может быть счастлива официантка, вечно протирающая столы и приносящая пиво подвыпившим немцам?! Алексей не понимал этого и опять маялся сомнениями, а правильную ли жизнь он выбрал своим дочерям, а что бы с ними стало, если бы они не уехали? Ведь Алька пошла в Нину, она с детства прекрасно рисовала и какие уникальные костюмы мастерила своим индейцам! Сколько выдумки, сколько фантазии! Потом в её жизни победил чёрный цвет, индейцы были заброшены и свалены в келлер; ну, а потом просто пришли лень и убеждённость, что надрываться не стоит, человеку для жизни нужно очень мало: пара брюк и рубашек, чипсы и банка пива, ещё пачка сигарет. Ну и компания таких же инфантильных приятелей.

Вика, по рассказам Зои, вызывала в Алексее нескончаемое уважение. Труженица, всего добилась сама, идёт к поставленной цели. Все её недостатки сводились к тому, что уж больно она походила на свою мать.

Претензии же к Игорю в семье были обоснованными. Парень нигде не учился, не работал. В свои девятнадцать лет умудрился бросить учёбу в двух институтах.

– Алеша, это сущий дьявол, – рыдала в очередной раз в телефонную трубку Зоя.

– Не передёргивай. Он же не делает ничего плохого.

– Так он и хорошего не делает. Саню когда-нибудь хватит удар от этих детей. Мужику полтинник, и так вся жизнь расползлась. Алеша, приезжай, прошу тебя, я тоже не выдерживаю.

Это «не выдерживаю» длилось достаточно долго, Алексей расстраивался, но что тут сделаешь, что он может из своей Германии, но вот с полгода назад сестра вдруг безо всяких истерик и совершенно спокойно произнесла:

– Меня выживают из дома. Наверное, поеду обратно к подруге в Ахтубинск, помнишь, к Любе, Соломон умер, как-нибудь старость вместе коротать станем, я за ней и поухаживаю, своих детей ей Бог не дал. Оно, может, и к лучшему, Господи, прости, хорошо, что Вася не дожил, от этого кошмара бы умер. Тут бумаги его недавно разбирала, стихотворение его нашла, я его раньше не видела, вот, послушай.

Алексей терпеливо ждал, слушая, как сестра надевает очки, шелестит бумагами. Он узнал, что Василий пишет стихи, когда они приезжали к нему в Дуйсбург пять лет назад. Раньше Алексею и в голову бы не пришло. Воспринимал зятя как хорошего мастерового мужика, порядочного человека; знал, что тот боготворит Зою, всегда был ему за это благодарен. А тут Василий раскрылся совсем с другой стороны, читал ему в основном о природе.

– Вот, слушай, – Зоя прокашлялась.

Давайте радоваться жизни,

Какой она бы ни была,

В дороговизне ль, в дешевизне

Всегда нас упрекнёт молва.

Давайте сердцем править кисти

Пред тем, как рисовать узор.

И от друзей не прятать мысли,

Не разжигать беды костер.

Давайте жизнью восхищаться,

Сложна ль она или проста,

Давайте искренне стараться

Быть верным жизни до конца.

– И вот получается, я его подвожу, – совершенно спокойно продолжила Зоя, – не исполняю его заветов. Нет, Лёшенька, так дело не пойдет.

Этого уже Алексей вынести не мог, он принял, наконец, решение лететь в Москву. Слишком много в его жизни было плохого, слишком часто он принимал удары судьбы. Из любого виража нужно выходить по спирали, он уже это понял. Стремительные взлеты ни к чему хорошему не приводят, только падаешь с новых высот ещё быстрее. И ударяешься больнее. Причём если в молодости это просто удары и синяки, то чем дальше по жизни, тем легче эти удары могут перерасти в переломы, требующие не просто времени на восстановление, но и сложных хирургических вмешательств.

Да, к своим практически шестидесяти годам Алексей стал философом, мог бы книги писать по психологии. Мог бы лекции читать, только кому это нужно. Да и не его это всё. Вот даже правильный совет паникерше-сестре и то выдать не может.

– Зоя, не сгущай краски. Зоя, поводов для депрессий никаких.

И дальше опять верещание сестры в трубке. И обязательно со слезами в конце разговора: «Вот если бы был жив Васенька».

Алексей не мог этого слышать, он тут же закруглял разговор, ссылаясь на занятость, практически швырял трубку. Потом долго ходил вокруг рабочего стола, смотрел на прикреплённый чертёж, ничего в нём не понимая, тёр рубашку в том месте, где, по идее, находилось сердце, всё размышляя о своей сестре: «Курица. И мозги куриные. Всё же так просто. Ну почему она ничего не видит? Всё же элементарно».

После очередного сложного разговора и потока слёз он решил ехать.

– Я приеду, – сухо сказал он в трубку.

Зоя перестала плакать в тот же момент.

– В эти выходные?

– Господи, Зоя! Ну, о чем ты?! – в голове опять пронеслось: «Курица, можно подумать, он приезжает в Москву два раза в месяц. Он ни разу не был у неё в новом доме, вернее, в доме её сына Саши, они не виделись чёрт знает сколько лет. И потом, он просто сказал – "я приеду". И это ещё ничего не значит. Это значит только то, что он решил об этом подумать. А теперь мысль должна созреть. Это же надо, "в выходные". Бред какой».

– Не торопи меня, я позвоню на неделе.

6

Алексей всё пытался разобраться в том, что произошло в семье сестры. Прошло пять лет с тех пор, как Зоя приезжала к нему с мужем. И всё последующее время Алексей жил приездом сестры. Вспоминал, что, почему, больше себя ругал, почему то не показал, это не купил, здесь одёрнул. А вдруг они чувствовали себя здесь не no-домашнему а вдруг им было у него плохо? В голову бы не пришло, что Василий был уже болен. Наоборот, Зоя всё хваталась за бок и бесконечно говорила про болезни. Вася, как всегда с юмором, похохатывая, осматривал его житьё-бытьё:

– Буржуй, стало быть! Буржуй, Лешка. Да, слушай, у нас и Санька тоже теперь буржуй. Слыхал, как живем? Это тебе не наши ахтубинские восемь соток. Променял я, Леха, свою жизнь на буржуйскую. Да-а!

– Да ладно тебе, – останавливала мужа Зоя. – Плохо, что ли, живёшь?

– Живу в людях!

– В каких ещё людях, у собственного сына! У единственного, и потом в доме, купленном на деньги, которые сам ему и дал.

– Вот, Лёшка, учись у меня, и мой тебе завет: никогда своего дома не отдавай ни сыну, ни зятю, ни любимому, ни разлюбимому!

– Хватит тебе жаловаться! – Зоя нервничала. Вот странное же дело, как сама жаловаться начинала, так её не остановишь, как начинал говорить Василий, тут же заступалась за сына, одёргивала мужа, обижалась, как маленькая.

– Так я не жалуюсь, – Василий и, правда, говорил вроде как смехом, для всеобщего веселья. Но какую-то грусть щемящую Алексей слышал в его словах.

– Ты понимаешь, он нас привёз и говорит: «Живите, всё тут ваше». А скажи, как может быть это нашим, если построено всё не по уму, всё неправильно. Ну, ты понимаешь, всё! Разве это может быть нашим?! Смех, да и только. Я уж не говорю про вентиляцию, руки пооборвать тому строителю. «Ваше…» Было б наше, возьми да посоветуйся: «Папа, скажи, где кладовку делать, куда должны окна выходить, по сколько метров какая комната должна быть». А то: «Мама-папа, всё тут ваше, и вот вам комната, на третьем этаже, самая большая». А как нам туда переться? Ты же знаешь, что у меня ноги? А? Ну что тут поделаешь? Привёз меняна недельку посмотреть, ну, я на месяц остался, попытался что-то исправить, что в моих силах. Но ведь окна не расширишь, лестницу переделывать не станешь! Вот у тебя девки, может, они вникать-то лучше будут? А?

– Девки, Вась, уже не у меня, они принадлежат немецкой системе.

– Ой, слушай, а Алька-то всё улыбается. Неужели по-нашему не выучилась? Это ж позор какой?

– Вася, Вася, – вступилась Зоя, – я вижу, она всё понимает. Буквально всё. Вот вчера говорю: «Отядрит твою», – так она расхохоталась.

– А ты нашла, что говорить!

– Так как же промолчать, Вась, я ж попыталась тарелки в раковине сполоснуть, ну скажи, что из-за одной тарелки машину вашу запускать. Я машину у Саньки запускаю, когда все вместе ужинать садимся, а если сама чаю попила, так уж и сполосну. А Лешка прям как коршун: «Не мой, не смей, зачем!»

– Эх, Зоя, не видишь: экономия у них, воду берегут. Здесь воду берегут, там мусор собирают. Молодцы, что говорить, правильно живёте.

Алексей очень хорошо помнил этот разговор. Целый день родственники провели на речной прогулке вокруг самой большой гавани Европы Дуйспорт, столько эмоций и впечатлений, что спать не хотелось. Вся компания собралась на лужайке перед домом. Алексей расстелил небольшую льняную скатерть, достал складные стулья, и все трое пили пиво, закусывая хрустящими палочками.

– Привык, Леха? – Василий сделал два больших глотка. Алексей от души порадовался, немцы так смачно пить не умеют. Для них что, пиво и пиво, вон каждый день можно выпить. А здесь – праздник!

– Приспособился, Вась.

– Вот и я о том. Вот жили мы с Зоей, был у нас домик, небольшой, сад был. Ну, ты помнишь, виноград у меня рос, абрикосы. Ты помнишь мои абрикосы? А виноград помнишь?

Леша кивал, он был бесконечно рад своим гостям. Почему они так долго не приезжали, или он их не приглашал? Да нет, конечно, приглашал, только собраться ведь – это целое дело, не говоря уже про приглашения и получение виз. И потом, вот именно, был этот дом, и сад, и виноград, и нельзя было тот дом бросить. То за урожаем ухаживали, то его собирали, потом стерегли дом, чтобы не обокрали. И вот переехали к сыну в Москву, чужое стеречь неохота, сразу и выбрались к Алексею в гости.

Друзья любовались на яркие звёзды в немецком небе, удивлялись необыкновенной тишине – даже собаки не лают – и вспоминали, вспоминали.

– А вино, вино моё помнишь? Ни у кого такого вина не было! Продали дом слету. Очередь стояла, аукцион устроили!

– Вася, да ладно тебе! – Зоя пыталась перевести разговор на другую тему. – А смотрю, у вас никто огород не разводит, одна трава сплошная, Алеша, почему, а? Ленивые, я так думаю.

– Немцы? Ленивые?! – Вася аж подскочил на стуле. – Ну, ты, мать, даешь! Ты посмотри, какая везде чистота, стерильность прямо-таки. И все улыбаются, у всех прекрасное настроение. Даже в Ахтубинске не так. А сейчас как мы живем, я тебе, Лёшка, передать не могу. Посадил Саня нас с матерью за высокий забор, и сидим там, друг на друга целый день смотрим. Ни выйти, ни войти. Дурдом. Нет, ну я не выдержал, в первый же день пошёл стучать в соседские калитки. Так ты представляешь, чучмек какой-то выскочил, на поводке у него волкодав, и кричит: «Уйди, уйди!» Говорю: «Почему я должен уходить, я Ваш сосед, молодой человек, пришел с Вами познакомиться». А он сквозь лай этот звериный: «Уйди да уйди». У вас тоже тут так?



Алексей посмеивался и потягивал пиво.

– У нас чучмеков нет. Собак, конечно, тоже на тебя не выпустят, только в калитку никто звонить не будет, позвонят, если нужно, по телефону, чтобы договориться о встрече.

– Так где ж телефон взять? Вот если мы, к примеру, только приехали?

– Справочники телефонные есть, можно записку в почтовый ящик бросить, такое красивое приглашение, всё продумано, чтобы соседи жили дружно, не нарушая чужой покой.

– Ты хочешь сказать, что я нарушаю чужой покой? Вот и сестра твоя меня ругала: «куда прёсся, куда прёсся»? Жить я сюда приехал, и не могу я за забором сидеть, как собака какая. Ну, позавтракали, ну, в доме прибрали, ну, чай попили, телек посмотрели, обед приготовили. Дальше что? Жизнь, что ли? А Санька обижается: «Чего вам не хватает, что ты, пап, нервничаешь?» Не привыкли мы с матерью без дела. Вот ты меня понимаешь?

– Я понимаю, не кипятись ты, Вась.

– Это страшно, Лёшка, на старости лет остаться без своего угла.

Алексей понимал родственника, как никто. Он и в Россию не ездил, домой, потому что вроде немного привык к новой жизни, вроде приноровился. Совсем не его угол, чужой, холодный, неродной, дети чужими стали, но здесь он уже нашёл себе место. Может, не кресло, так, табуретка не по размеру, но это уже была его табуретка. Но всё-таки приехал он сюда в сорок, а не как Василий, в шестьдесят. И характер у Алексея другой, терпимее он. А Василий – он смолоду резкий, непримиримый, всю жизнь парторг, всех на собраниях разбирал, прорабатывал, и Зое от него доставалось, и сыну Сашке. И вот теперь нужно подстраиваться под чужую жизнь. Хочешь не хочешь. И обратной дороги нет.

– Вась, Алёша подумает, что и вправду Сашка нас в клетке держит. Всё у нас хорошо, скучновато, конечно, это правда. Но ведь сыну дом помогли купить? Помогли! Теперь они с Галей уставшие с работы приходят, а в доме у них полный порядок: и прибрано, и приготовлено. Ну чего ж детям не помочь!

– На старости лет к детям в прислуги, – Вася никак не мог представить картину их с Зоей жизни хоть в каком-то удобоваримом свете. Всё у него выходило не так, всё плохо. А может, пиво виновато. Ясно же, выпил немножко человек и давай себя жалеть, да на жизнь жаловаться, да виноватых искать.

– Да побойся Бога! Почему «в прислуги»?! Если я для нас с тобой готовлю, стираю, это что – «прислуги»?! Вот ведь мухомор старый.

– Ну, это да, это я лишку хватил, – Вася виновато посмотрел на жену. Но, сделав ещё один глоток и крякнув как следует, продолжил: – А вот ещё эта краля. Лёшка, вертит она хвостом, чует моё сердце. А наш олух ничего не соображает. Она с работы придёт, а глаз у неё прям горит. Я же вижу.

Зоя заёрзала на стуле.

– Ну что ты плетёшь, куда он там у неё горит? – она уже начала Леше подавать сигналы, мол, прячь ты это пиво! А Алексей не очень даже и вслушивался в брюзжание Василия, он наслаждался этим вечером, тем, что сидит с родными людьми, тем, что они так много говорят, да и жалуются! А это на немецкой стороне ой как не принято. Нельзя! Всё и у всех «о'к»! И про себя лишнее не моги сказать, и других своими проблемами не отягощай. А тут вон чего, аж жену сына обсуждать начали!

– Да на сторону он у неё горит, вот куда!

– Тьфу, – только и могла отреагировать Зоя.

В душе Алексея поднималась целая гамма чувств: от грусти и радости до раздражения. Он отдавал себе отчёт, что скучает. Столько всего намешалось за это время в его сердце. И хотелось ему поехать посмотреть, что там у них и как, и боялся теребить себе душу. И радовался он приезду сестры, и нервничал, что вот сейчас он бы просто молчал, и думал о предстоящем рабочем дне, о новых приборах, куда не подошли микросхемы. Василий с Зоей ураганом ворвались в его размеренную жизнь, заставили его посмотреть на всё по-другому. Вернулось щемящее чувство тоски и ностальгии, которое просто по капле и с таким трудом выдавливал из себя. Только где этот дом, по которому он как будто бы тоскует? В Ахтубинске, откуда сразу уехал после окончания института? Раньше там хотя бы жила Зоя, можно было приехать к ней. Но сегодня она москвичка. Город, который Алексею нравился, в который он всегда с удовольствием приезжал в командировки. Но это не его родной город. От сестры слышал, что нет улицы Горького, станции метро «Лермонтовская», даже гостиницы «Украина», в которой он каждый раз останавливался, приезжая в Москву в частые командировки. Алексей любил гулять по Кутузовскому проспекту, широкому, суматошному, с шумным движением машин, потом спускался в метро и ехал до «Проспекта Маркса», обязательно пил кофе в кафе «Космос» и дальше шёл неторопливо вверх по улице Горького, любуясь монументальными зданиями послевоенной постройки, отделанными красным гранитом. Вроде бы этот гранит доставили в Москву сами немцы, собирались из него отгрохать монумент в честь победы. Дойдя до памятника Пушкину, обязательно сворачивал налево, и дальше по бульвару, а потом к Патриаршим прудам. Есть ли та Москва, существует ли она, или всё осталось только в его памяти? Тогда к чему эти возвращения, разочарования? Странно, но вспоминается Ахтубинск, Москва, в которой был только гостем, и никогда Иркутск. А ведь там он встретил Нину, там родились обе их дочери, именно в этом городе он встал на ноги, раскрутил собственный бизнес, они купили дом и стали даже принадлежать к какому-то другому классу. Ну, так им всем казалось. Хорошая машина, няня у Алечки, женщина, которая приходила два раза в неделю убираться. Ведь такого обеспеченного существования у него больше не было никогда в жизни. Да уже и не будет. И потом, была в его жизни настоящая любовь, тихая гавань, семейное счастье. Вот в Иркутск, он знал, не поедет никогда. Хватило тех двух раз. Невозможно вернуться в город, который был самым большим счастьем и стал самой страшной трагедией.

7

После окончания института Алексея распределили в Иркутск. Зоя охала, а Алексей был рад. Его пригласили на знаменитый авиационный завод, нужны были молодые головастые инженеры, разрабатывать новые модели самолетов, дело начиналось новое, он загорелся идеей. Ну, чего киснуть там, где всё знаешь, где тебя знают. На дворе век физиков, полный свершений и открытий. Их матери к тому времени уже не было в живых, они жили всё в том же доме, но Василий привёл его в полный порядок. После регистрации с Зоей он переехал к ним и их небольшую избушку превратил за какой-то год в полноценный дом. Так что Сашку принесли уже практически в хоромы, назвали его, как и предполагалось, в честь погибшего на фронте отца. Не сказать, чтобы Лёшка мешал новой семье своим присутствием, даже наоборот: они поменялись ролями, теперь Лёша помогал растить Саньку, памятуя, как когда-то с ним самим возилась Зоя.

– Еду открывать новые земли.

– Тоже мне, Колумб. Эти земли уже давно до тебя открыли, – Зоя никак не могла смириться с тем, что брат уезжает. Он был как сын, как первый и самый любимый ребёнок, как связь с уже ушедшими из жизни родителями. Как он выдержит без её заботы? Нет, это неправильно, семья должна жить вместе!

– Ну и ладно, значит, буду открывать научные горизонты.

– Своих, что ли, инженеров не хватает?

А действительно, не хватало. После войны завод столкнулся с проблемой оттока кадров. Дело в том, что работники, эвакуированные во время войны, стали уезжать в свои родные места. Поэтому завод остро ощутил нехватку кадров. На заводе осталось сто одиннадцать инженеров и техников из почти тысячи необходимых. Начали готовить свои кадры, посадили за учебники рабочих. Наверное, учёбы такого размаха завод ещё не знал. Вечерний авиационный техникум был в те годы переполнен. И всё же специалисты требовались, вот и запрашивал завод талантливых студентов.

– Это дело – не просто в конторе сидеть, бумажки перекладывать – самолёты строить будешь. Иркутский авиационный завод – это сила! Во время войны, знаешь, какие самолёты выпускались?

– Вась, ну ты даёшь, пикирующий бомбардировщик Пе-2, фронтовики называли этот самолет «иркутяночка», Пе-3, самолеты типа штурмовика, дальний истребитель.

– То-то! – Василий от души радовался за шурина.

У них сложились хорошие отношения, да и с Сашкой брат жены помогал, а эту помощь Василий очень ценил, без неё вряд ли Зое удалось бы институт закончить. Но он был согласен с парнем, ему нужна свобода, самостоятельность, а что в Ахтубинске – перспективы небольшие. С жильём, да, проблем нет. У Лёшки в их старом купеческом доме была своя комнатка, совсем небольшая, восьмиметровка, но отдельная. Раньше дуло изо всех щелей, дверь не закрывалась, туалет на улице совсем развалился. Василий привёл дом в полный порядок, даже сделал тёплый душ. Однокурсники частенько бывали у Лёшки в гостях, Зоя с удовольствием принимала шумную компанию, и Василий был не против. Он убеждал жену: ничего страшного, да, парень молодой, но самостоятельность ещё никому не помешала, да и, безусловно, интересная работа, не зря столько лет за книжками корпел, высшее образование получал. Да и предложение-то почётное, Лёше предложили это место, как одному из лучших выпускников.

У самого Василия за плечами осталась только семилетка и дальше ФЗУ Время послевоенное, было не до учёбы. То, что недоучился, всегда чувствовал, переживал по этому поводу.

Василий был уверен: его Сашка пойдёт дальше отца и обязательно закончит какой-нибудь престижный вуз, станет доктором или юристом. Он и Зою уговорил поступить на заочный. Хоть и тяжело было, но дело шло, и в следующем году жена должна была институт закончить. И работала замом главного бухгалтера их завода уже давно, и без образования специального взяли. Хваткую, сообразительную, неконфликтную Зою очень ценили на работе.

Но больше всего расстраивался по поводу переезда Лёши в другой город десятилетний Саша:

– Лёшка, не уезжай! Кто со мной на рыбалку ходить будет?

– Не переживай, брат, в отпуск буду приезжать, на рыбалку с тобой ещё сходим, обещаю!

8

Иркутск поразил суровым климатом, одетыми в серое людьми и немногословностью. Алёшка вырос в южном городке, где всё было солнечно и весело. Народ любил между собой потрепаться, по делу и без дела. Астрахань – город не маленький, но в том районе, где вырос Алёша, все друг с другом здоровались, соседи были ближе родственников.

Его поселили в заводское общежитие, выделили отдельную комнату, и первое время он никак не мог разобраться с общей кухней, однако ж радовался тёплому туалету. Не знал, как благодарить Зою, которая убедила его взять с собой одеяло и подушку, а также сунула ему в рюкзак маленький ковшик, который он в дальнейшем использовал как кастрюлю. Самостоятельная жизнь стукнула его по голове: готовить, стирать – всё, отчего он был отгорожён заботами сестры. Но больше всего он страдал от пронизывающего холода. Это чувство, кстати, так с ним и осталось, тепличность и привычка к теплому солнцу никуда не делись. И хоть новые приятели смеялись:

– Да ты кальсоны-то поддень, а рубаху байковую вон у Нюры купи, она приторговывает. Понятное дело, в том, в чём ты приехал, это быстро ноги протянешь. У нас тут, друг, морозы.

Завода поначалу даже испугался, не представлял масштабов. Строгая архитектура промышленных корпусов, окна и крыши сверкают остеклением. Всё настраивает на труд точный, четкий, производительный. В цехах – много света, строгие линии станков, окрашенных в светлые тона. В некоторых цехах работают в белых халатах. Чистота и порядок на авиационном заводе, как говорится, технологически запрограммированы: культура производства отражается на качестве изделия, влияет на качество труда. Самолет не терпит даже самой маленькой небрежности. И потому сама обстановка дисциплинирует – заводчане подтянуты, опрятны.

Алексей от природы был человеком организованным, быстро привык к новому распорядку. Но всё новое, всё чужое.

Месяца три ломало Алексея по-страшному, тосковал по институтским друзьям, по родной Волге, но больше всего – по Зое. Бегал на переговорный пункт и односложно отвечал: «Да, нет», – и слушал, слушал. А Зоя не обижалась на односложность ответов, она хорошо чувствовала брата, ощущала комок в его горле, который не давал говорить. Вот ведь чёрт вихрастый, прав был Василий, не так она его как-то воспитала, к 23-м годам обязан уже был быть более самостоятельным. Зоя понимала, как ему несладко, и утешала, и поддерживала, и говорила, говорила, начинала рассказывать про Сашку, и чувствовала: голос Леши теплел, он уже хмыкал в ответ. Зоя регулярно бегала на почту, высылала брату посылки, муж только вздыхал:

– Да оставь парня в покое!

– Вот женится, оставлю.

Нину Алексей увидел в троллейбусе. Прошёл уже год его жизни в Иркутске, он осмотрелся, появились друзья, работа была интересной, занимала всё его время. Летом скатался в отпуск домой, и, как это ни странно, через неделю уже начал скучать по заводу, переживал, как там без него.

Алексей возвращался с работы, троллейбус, стоявший на остановке, увидел издалека, пришлось пробежаться, чтобы успеть вскочить на подножку. Он ещё не успел отдышаться, как заметил необычную девушку в ярко-синем берете, немного съехавшем набок. Похоже, девушку никак не волновал её внешний вид, она полностью была погружена в чтение книги. Алексей стоял на задней площадке и удивлялся гамме чувств, которая то и дело пробегала по чистому лицу с удивительно правильными чертами. Девушка вскидывала брови, улыбалась одними уголками губ, негромко вскрикивала. Интересно, что это она там читает, «Трех мушкетеров», что ли? Надо же, какая непосредственность. Алексей всё никак не мог привыкнуть к сдержанному и хмурому Иркутску, а тут вдруг такое живое лицо. Неожиданно девушка подняла на него глаза, и лицо сразу же изменилось. То было лицо без глаз – просто овал, чёткие линии, обрамлённые очень чёрными волосами, выбивающимися из-под нелепого берета, а тут вдруг на него ещё распахнулись неожиданные васильки глаз, вступающие цветом в полный контраст с темными волосами. Не королева красоты, это точно – нос длинноват, очень маленький рот, но такие выразительные глаза, что проницательный взгляд пронзил Алексея. Он как окунулся в эти глаза, так и не смог выплыть на протяжении многих лет, да что греха таить, и до сих пор ещё в глубине души есть маленькое озерцо с русалкой на берегу.

– А Вы садитесь, – просто сказала девушка и немного подвинулась, аккуратно подобрав под себя полы коричневого пальто. Другой рукой она наконец-то поправила на голове берет. А что, очень даже симпатично, если бы не берет, он, возможно, и не заметил бы сразу, какие синие у неё глаза. Во всём Иркутске он не видел синего берета. Вот в Ахтубинске он бы этому ничуть не удивился, а здесь все ходили в чёрных кроличьих шапках, так что девушка резко отличалась от других горожан.

Алексей немного опешил от такого предложения и даже не сразу понял, что слова девушки обращены к нему.

– Спасибо, – он быстро сел рядом, поплотнее запахнув пальто, чтобы не занимать слишком много места.

– Меня зовут Алексей.

– А я Нина, – улыбнулась девушка и опять углубилась в чтение. Книжка была обёрнута газетой, так что Алексей не мог убедиться в правильности своего предположения по поводу «Трех мушкетеров». Видно, в школе отличницей была, надо же, книжку в газету обернула! Или библиотечная. Умная, стало быть, в библиотеку записана.

У самого Алексея на чтение времени почти не оставалось. Очень много нужно было читать специальной литературы, продолжать самообразование. Тем более, сейчас, когда нужно доказать, что пригласили его не зря; оправдать, так сказать, доверие старших товарищей. Но в детстве и юности читал много. Опять же спасибо Зое. И первую книжку, которую он помнил – это «Джейн Эйр». Зоя ему читала вслух, ей неохота было тратить время на дурацкие сказки. И она читала ему вслух свои библиотечные книжки. Поэтому Джейн Эйр, Джемма из «Овода», мадам Бовари – стали спутницами мальчика с детства. Ну а потом уже сам записался в библиотеку, опять же за руку привела сестра, и здесь уже его жизненными спутниками стали герои Жюля Верна и Майн Рида, Александра Дюма и Вальтера Скотта. Но сентиментальный жанр как возможный в его жизни остался навсегда. И с возрастом с удовольствием вернулся к мелодраматической литературе. Но это уже было потом, а когда он оканчивал институт, его кумирами стали герои Джека Лондона, сильные и грубые люди, которые искали свое место в жизни, не соглашались с тем, что имеют, стремились к новым высотам. И ещё – доказать. Доказать всем, что они могут, что достойны, что они ещё всем покажут, чего стоят на самом деле.

– «Кафедра»?

– Что – «кафедра»? – не поняла девушка.

– Ну, новый роман Грековой?

– Не читала, – девушка немного смутилась. – Я вообще сейчас мало читаю, пишу диплом, вот нужно столько всего успеть.

– А это как же? – Алексей удивленно показал на книгу.

– Так это «История костюма»!

– А я думал, вы роман приключенческий читаете.

– Так это лучше, чем роман. Ещё интереснее! Вот Вы знаете, почему в моду вошли корсеты? Ой, моя остановка, – девушка начала запихивать книжку в свой баул.

Алексей побежал рядом, придержал дверь и вышел вместе с Ниной.

– Так вот, про корсет…

Нина совершенно не удивилась тому, что незнакомый молодой человек вышел вместе с ней, идёт туда же, куда и она – она рассказывала ему про костюм. Алексею всё это было так удивительно. Она не кокетничала, не играла, это была какая-то совершенно другая и непонятная для него девушка. Вся в своих мыслях, в своих идеях и одновременно такая доверчивая и такая открытая, что сразу захотелось её защитить, оградить от этого большого мира, в котором столько жестокости, несправедливости, про которые Нина, наверное, никогда еще не слышала.

В родном Ахтубинске у Алексея случались влюблённости, и даже одна почти трагическая: девушка, которую он, как ему казалось, любил больше жизни, предпочла ему его лучшего друга. Лёшка вызвал друга на поединок, тот побил его нещадно, Зоя, плача, промывала его ссадины, называла его ослом и вдалбливала, что ни одна девица не стоит того, чтобы из-за неё драться, тем более та, которая тебя не любит.

– Это надо же, удумал, ну ладно бы пошёл девушку защищать. Нет, объясни мне, чем Генка-то виноват?!

– Но он же знал, что мне Лена нравится!

– Но ты же Лене не нравился. Ой, Лешка, прости! Да плюнь ты на эту Лену. Тоже мне, красавица. Вон посмотри, Света Морозова – какая девочка хорошая, и ты ей давно нравишься.

– Ладно советы давать, – вмешивался Василий, – ничего страшного, мужик должен и подраться из-за женщины. Молодец, Лёха! Уважаю!

В какой-то момент и Алексей понял, что ничего страшного, у противоположного пола он успехом пользовался, но вот так, чтобы зацепило до боли в сердце, такого не случалось. С Ниной не было у него любви с первого взгляда – просто с первого взгляда стало понятно, что он встретил родного человека, своего, единственного.

9

Ниночка Зинчук выросла в Иркутске в интеллигентной семье. Папа – врач, мама – домохозяйка. С детства Нина шила. Любую тряпочку сразу же приспосабливала как какой-то наряд для куклы, для медведя. А дальше придумывала этим двум персонажам целую жизнь. Особенно ей это удавалось летом, когда из веток можно было соорудить для них дом, из листьев смастерить шляпы и плащи и дальше в голове построить целую историю со сменой декораций.

Мама тоже всегда ждала лета, потому что зимой была опасность, что Ниночка опять разрежет скатерть на свои костюмерные нужды, а летом подручного материала хоть отбавляй, и менять интерьеры можно каждый день. И медведя с куклой можно представлять разными персонажами. Сегодня они король с королевой, а завтра врачи, как мама с папой.

Никакой неожиданностью не было, что Нина поступила на отделение моделирования одежды. В учёбу ушла с головой: рисовала эскизы, строила макеты, шила модели. «Да уж, из травы да листьев выходило дешевле», – сетовала мама Ида Иосифовна. При повальном дефиците найти лишний кусок картона и то было проблемой. Но родители во всём и всегда поддерживали дочь, она не доставляла им хлопот, в подростковом периоде читала запоем книжки, занималась в изостудии, домой к ним два раза в неделю приходила учительница фортепьяно. Благополучная девочка, гордость родителей. Нина хорошо окончила школу, с первого раза поступила в институт.

Всё сложилось само собой, Алексей даже толком не делал девушке предложения. Он просто протянул руку, а она её сжала обеими руками, причем так доверчиво и открыто, что выбора-то у него больше и не было. Хотя сомнения возникали. Особенно, когда первый раз пришел к Зинчукам домой. Он понял сразу, с порога, что попал в другой мир, и сразу опять вспомнился любимый его герой – Мартин Иден – и первые главы романа, которые практически точно описывали состояние самого Алексея. И не сказать, что он был невоспитанным каким-то или, как Мартин Иден, не чистил зубы. Но сидя за круглым столом, он так же, как его и любимый герой, подбирал слова, боялся ляпнуть что-нибудь не ко времени и не столь изысканное и милое, как расставленные повсюду фарфоровые статуэтки и расстеленные кружевные салфетки. Ида Иосифовна подливала ему чаю и называла всё время почему-то «молодым человеком»:

– И что же завод, молодой человек?

Вот что должен был отвечать Алексей, где, собственно, вопрос? Хотелось сказать: «Стоит!»

Но он понимал, что может показаться невежливым, поэтому пытался как-то развить тему по своему усмотрению:

– Прекрасные люди, знаете, работают, специалисты толковые.

– Люди? – так же неадекватно реагировала Ида Иосифовна. Мол, неужели там могут быть люди?

«Нет, звери!» – хотелось крикнуть Алексею, но он крепился и с улыбкой развивал тему дальше:

– Знаете ли, много молодежи, активных комсомольцев!

– Ага, значит, активисты. И что же вы, молодой человек?

Алексей начинал потихоньку закипать, хотелось ругнуться матом и потом, как тот самый Мартин Иден, сказать, что это выражение такое канадское. Навряд ли Ида Иосифовна слышала в жизни такие изречения да и в Канаде, наверное, не была.

Спас положение отец, он оторвался от медицинского журнала и громовым голосом прокричал:

– Стало быть, наша Ниночка, наконец, в дом привела молодого человека? Похвально! И что, на заводе нашем будете трудиться?

Алексей заскрежетал зубами и поймал умоляющий Ниночкин взгляд. Видимо, отец уже давно не вслушивался в то, что говорит жена (собственно говоря, правильно делал, иначе же можно было сойти с ума). И, глубоко вздохнув, Леша опять зарядил про комсомольцев-активистов. Нина рассказывала про отца много и с гордостью. Валентин Исаевич, врач-офтальмолог, был одним из лучших специалистов в городе, поэтому либо находился на работе, либо думал о работе. Он не очень вникал в процесс организации всего этого уюта, который для него создавался руками Иды Иосифовны; он знал, что у него есть семья, по-своему гордился женой и дочерью, уж как умел. Понравился ли ему Алексей, сложно сказать. Алексею показалось, что Валентин Исаевич его не заметил. Совершенно это была не та проблема, про которую стоило бы думать, вот про искусственный хрусталик думать стоит, а про Алексея – зачем? Есть Нина, есть, в конце концов, Ида Иосифовна. Всё как-нибудь образуется.

– А давайте я вам поиграю.

Нина легко вскочила со стула, поправила немного сбившийся льняной непрокрашенный чехол и села за пианино. Она оглянулась на Алексея:

– Я сыграю на свой выбор, хорошо? – и заиграла что-то совершенно для Алексея новое, неизвестное, ещё больше показав его непринадлежность к этой жизни и заронив ещё большие сомнения в том, нужно ли ему всё это? И опять возникла литературная ассоциация – вновь вспомнился первый приход Мартина Идена в семью Руфь. Руфь тоже села за фортепьяно и заиграла специально для Мартина. Здесь Нина тоже играла для него, хотела ему понравиться, не понимая того, что сама углубляет если ещё и не пропасть, то небольшую расщелину между ними. Перепрыгнуть её можно, но прыгать придется Алексею, не Нине, и окажется он на другом берегу, причём на всю жизнь. И жить ему не только с Ниной. На этом же берегу с ним окажутся и занудная, с небольшим прибабахом, Ида Иосифовна, и ее громогласный муж Валентин Исаевич, – люди для Алексея совершенно чужие и непонятные.

– Не обращай на маму внимания: её мать, моя бабушка, училась у нас в Иркутске в Институте благородных девиц, теперь мама всю дорогу старается соответствовать.

О том, что они евреи, он тогда не задумывался, ему и в голову не могло прийти, что это может что-то значить, и Ида Иосифовна давно одержима мыслью податься куда-нибудь за моря и океаны и уже потихоньку собирает какие-то метрики. Когда этот вопрос встал открыто и тёща так же неопределённо выразилась:

– Здесь? Жить? – Алексей уже занимал хорошую должность и имел право голоса:

– Именно так! А Вы, простите, милая тёща, что здесь делаете? Или думаете, что это такой перевалочный пункт, а жизнь начнется где-то там? Или, может, Вы забыли, сколько вам лет?..

– Валентин… – это тоже было любимым возгласом Иды Иосифовны, когда междометия заканчивались или она хотела показать своё негодование.

Тесть сразу же реагировал на своё имя:

– Да, дорогая!

Естественно, всё, что было сказано до этого, он никогда не слышал. Но он давно уже придерживался следующей политики: с женой не спорить, она лучше знает, у неё есть жизненный опыт. Откуда такая уверенность, каждый раз удивлялся Алексей. Почему такой достойный человек никогда не спорит с этой женщиной, но и никогда не вслушивается в то, что та говорит.

Глухое раздражение зрело в Алексее год от года, и он уже переносил тёшу с трудом. Она так и не нашла для него никакого имени, и он тоже в свою очередь стал обращаться к ней не иначе как «уважаемая тёща».

А, собственно, с какой стати иначе?

Кто бы мог подумать, что в итоге судьба развернёт их лицом к лицу, и им придется вдвоём преодолевать все случившееся. Поддерживать друг друга, и не на кого будет опереться Алексею, кроме как на свою «уважаемую тёщу».

10

Сначала он себя отругал за этот порыв сорваться, всё бросить и мчаться в Москву. Дурак, кто его тянул за язык? Со своими бы проблемами разобраться. И потом, всё решается легко и просто, когда не с тобой происходит. И когда очень далеко, и даже не надо ничего говорить вслух. Можно просто думать потом целую неделю о том, как глупы люди, как ничего не видят у себя под носом.

Алексей звонил Зое раз в неделю. Обычно по четвергам. Часам к десяти. Он обычно приходил на работу к семи утра. До восьми решал срочные вопросы и ровно в восемь (в десять по Москве) набирал сестру. Ему казалось, что он даже не слышал гудков, а сразу же громкий голос Зои:

– Алё! Алё! Я тебя не слышу, ты где?! Алё!

– Ты меня не слышишь, потому что я ещё ничего не сказал, – Алексей сразу начинал раздражаться. Вот ведь странное дело, он целую неделю ждал этого разговора с сестрой, с таким дорогим и родным для него человеком. Придумывал, что он ей расскажет, что спросит. И с первых же этих её «алё» начинал так бездарно раздражаться. А ведь понятно, что Зоя точно так же ждала этих еженедельных звонков. Ведь схватила трубку сразу, и даже в голову сестре не могло прийти, что звонит кто-то другой. Только её Алеша.

Алексей постарался взять себя в руки:

– Зайка, привет! Это я! Зайка, не мельтеши. Да, да. Здравствуй. Ну, конечно, я. Ну, кто же ещё? Только не плачь. Зоя! – уже строго произнес Алексей, хотя и у самого предательски защипало в глазах.

Нет, это невозможно. Василий умер четыре года назад. После его смерти сестра плачет всё время. Теперь это стало её образом жизни. В начале разговоров всхлипы, и в конце уже обязательно. Заключительные Зоины слёзы при прощании Алексея опять же приводили в тихое бешенство, а вот вначале готов был расплакаться с сестрой за компанию. Что это – возраст, неустроенность; эта чертова эмиграция, про которую не забываешь ни на минуту, которая мешает нормально есть, спать, которая лишила его дочерей, Родины, вот и единственной сестры? Хотя о чём это он? Можно подумать, его кто-то выгонял. Сам всё придумал, сам принял решение. Один, никто ему в тот момент в советчики не годился. Да что там вспоминать. Восемнадцать лет уже как в Германии.

А ведь в Германии даже слово есть такое – «Wahlenheimat», то есть «родина, которую ты себе выбрал». То есть что понравилось, то и родина. Если приехал в Германию, живёшь здесь, – значит, сделал свой выбор, и есть у тебя теперь новая родина. Вот её и люби. Для Алексея дико, непонятно. Всё же он вырос в советской стране, и чувство Родины в нём жило с детства. Есть река Ахтуба – вот это родина, и его школа, где вырос, институт, даже московская гостиница «Украина», из окна которой открывался вид на Кутузовский проспект. А вот Дуйсбург – не родина, ни по выбору, ни без выбора. Это место жительства.

– Алеша, как твоё плечо?

И опять Алексею пришлось прокашляться, чтобы продолжить разговор. Почему его дочерям не интересно про его плечо? Ведь никогда не спросят, хотя видят, что отец регулярно ходит на специальную гимнастику, то и дело хватается за руку. Нет, даже в голову не приходит поинтересоваться – лучше, хуже. Раз куда-то ходит, значит, под присмотром. Значит, есть кому позаботиться. Каждый за себя. Вот она – прекрасная страна Германия, где всё расчерчено по клеточкам, не дай Бог тебе заступить на чужую территорию. Личное пространство. Здоровье, даже и отца – это его личное пространство. Спрашивать не принято. Если он захочет, то и сам расскажет, а раз молчит, значит, таков его выбор.

Выбор. Что значит «выбор»? Конечно, хочется, чтобы спросили, чтобы пожалели, по голове погладили, прижались так, как тогда, когда дочери были маленькими. Но он же, черт побери, спрашивает, как их дела! Правда, в ответ получает дежурную улыбку с коротким «о'к»!

А вот Зоя, она спрашивает:

– Сколько ты уже сеансов сделал? И каждый раз с иголками? А не вредно так часто? Но хоть какие-то улучшения есть?

– Да кто его знает. Вроде забудусь – и ничего. А как подумаю, опять ноет.

– Так ты не думай.

– Так я стараюсь.

– Как Аля, Таня?

– Вот и я бы хотел знать, как они, – Алексей уже успокоился, он мог нормально отвечать на вопросы.

– Что, не разговаривают?!

– Да я их не вижу, ты же знаешь, у каждой своя жизнь. Всё что-то доказывают сами себе.

– А ты не расстраивайся. Сам знаешь, все болезни от нервов. Если бы я на «этих» внимание обращала, давно бы уже в могиле сидела.

– Ты что, мусульманин?

Зоя на какое-то время прервала монолог:

– Почему?

– Потому что это они своих сидя хоронят.

– Да типун тебе, Лёшка, на язык. Нет, ты только послушай…

Всё, можно отключаться. Минут двадцать Зоя взахлёб будет рассказывать про «этих», каждый раз давая им разные замечательные определения. Самым любимым было «засранцы».

– Нет, представляешь, засранка какая. Знаешь, сколько у нее серёжек? Лавку можно ювелирную открывать!

– Такты попробуй, всё будет чем заняться, – вставлял Алексей.

Зоя на том конце слегка поперхнулась:

– Тьфу на тебя, ты меня не слушаешь! – и Зоя вдохновенно продолжала ругать своё окружение.

Алексей давно уже понял: спорить бесполезно, это никому не нужно, сестре под семьдесят. Её поздно воспитывать, её нужно поддерживать. Что он может для неё сделать? У неё, похоже, есть всё, хотя она в этом и сомневается. Но он может её слушать. Делать то, чего не делает никто из её окружения: ни паразиты, ни дармоеды, ни засранцы. Им лень выслушать бабку, покивать головой, повздыхать. Ну что, жалко им, что ли? А главное, кругом одно и то же. И в их чистоплюйском Дуйсбурге, и в неприбранной Москве. Людям наплевать друг на друга. Перестали жить чувствами, идёт гонка на выживание, на выколачивание из жизни средств; постоянный марафон – кто первый.

11

Зоя осталась единственным родным человеком. А может, он себе всё это придумал. Ведь они не виделись чёрт знает сколько лет. И потом, когда они жили вместе, они же никогда толком не дружили. Да нет, не то. Это он не дружил. Зоя дружила всегда. Синдром старшей сестры.

Алеша родился практически сразу после войны. Отец, вернувшийся с фронта, так толком и не смог оправиться от ранений. Он умер, когда Алеше было два года. Он потом всё пытался вспомнить отца, какой он был, но из воспоминаний он был стёрт начисто.

– А нечего вспоминать-то, – потом уже как-то рассказала Зоя, – пил по-чёрному, за матерью гонялся – контуженый, одно слово.

Так и получилось по жизни, что отца у Алешки как будто никогда не было, а вот мамы целых две. И Зойка – или, как он называл её с детства, Зайка – была всегда ближе. Разница в возрасте давала ей много прав. Десять лет – это вам не шутка. Понятное дело, она переживала за брата – на её взгляд, его жизнь не сложилась. Ведь что значит хорошая судьба: это когда семья, работа, достаток. У Алексея не было главного – семьи.

Вокруг – да, много женщин, и вон соседка, Сиси, не против отношений с ним. Он же видит, как она ему улыбается. Недавно, приехав после работы, парковал у дома машину, она от своей тащит пачку плитки керамической. Ведь неподъёмная же. По привычке сначала ринулся помочь, потом сам себя остановил, нельзя, ни в коем случае, а то подумает, что он её унижает. Да чем?! Тем, что надорваться не позволяет. За восемнадцать лет никак не привыкнет к такому раскладу вещей.

За день до поездки позвонил дочерям; Алька, как часто бывало, даже не стала говорить:

– Einen Monat?! О Got! Was darfst du dort finden, in diesen scheisen Russland.

– Das ist meine Heimet. Und deine auch.[2]

Бесполезный разговор. Таня была на переговорах.

И Алексей зашёл в соседнюю пивную как-то скоротать вечерок. Он очень нервничал, столько лет не был на родине, уезжал ещё из Советского Союза, аккурат в год развала, теперь и страны такой больше нет. Как-то его встретит эта самая Россия?

В пивной народу уже было полно, Алексей занял угловой столик за большой деревянной колонной и сразу же кивнул официанту, показывая, что ему, как всегда, бокал «тёмного».

Этого ещё не хватало – практически рядом, за соседним столиком, восседала Сиси с подружками. Как ни странно, соседка его не заметила, а Алексею было слышно каждое слово. Прямо как в нашей сказке – «три девицы под окном». Сиси как-то приглашала Алексея по-соседски на чашечку кофе, а может, и не по-соседски, но она рассказывала о так называемых «штаммтышах» с подружками. Это когда за подружками закреплялся столик, и раз в месяц они имели возможность за кружечкой пива обсудить свои девичьи проблемы. Обычное для Германии дело. И немецкие приятели Алексея так собирались, сам он в таких мероприятиях участия не принимал, но традиция хорошая, почему нет?

Вместе с кофе в тот вечерок они уговорили бутылочку ликера, Сиси разоткровенничалась, но рассказывала в основном о проблемах своих подружек – Кристель и Уты. По описаниям Сиси, Алексей легко опознал молодых женщин. Всё ясно, в желтой майке – это как раз Кристель, которая с тяжёлой жизненной ситуацией. Понятно, а та, которая смеется, как горгона, стало быть – Ута, вроде бы парикмахерша.

Сиси, как всегда, с поджатыми губами. Очки в роговой оправе. Неужели она не понимает, что эти жутковатые очки только добавляют ей возраста? Или всё-таки их общий ценз в пятьдесят семь лет виден и без очков и несмотря ни на какие улыбки? Извечные чёрные брюки, правда, новый джинсовый пиджак. Алексей его раньше не видел, хотя они встречаются у своих машин каждое утро; понятно, Сиси хотела чем-нибудь поразить воображение подружек. Ну что ж, новый пиджак ей действительно шел. А куда ей ещё наряжаться? Наверное, эти ежемесячные посиделки втроём единственное, что у неё осталось? Хотя Сиси никогда в этом не сознается.

– Кристель, ты опять в своей любимой майке? Жёлтая, как цыпленок!

«Сиси могла бы и промолчать», – подумал Алексей.

Ута приобняла подругу и прижалась поочередно к обеим щекам.

– О! Зато новые духи? Что это?

– «Хлое»! Как же ты не узнала? И, кстати, на мне новый жилет.

– Прости, не увидела. Но он же опять синий! – Ута с трудом втиснулась в своё кресло. – И как у них тут мало места. Только не говорите мне, что я поправилась. Нет, нет и нет! Вы видите на мне эту юбку? – она попыталась привстать. – Я не влезала в неё года два.

– Ута, ты и сейчас в неё не влезла. Талия – под грудью. Ты что, пива пить не будешь? – Сиси осуждающе смотрела на подругу.

– Вот еще. Пиво – обязательно. Юбку можно и расстегнуть, у меня кофта длинная и тянется прекрасно, – Ута весело тряхнула золотыми кудряшками и натянула пониже чёрно-белый трикотажный свитер. – Нам тоже пива! – помахала Ута официанту.

– Так точно, любезная фрау, – приветливо улыбнулся молодой человек и побежал выполнять заказ.

– Нет, вы представляете, вчера купила в Карлштадте брюки за 149 евро, а вечером зашла в соседний магазин, и там точно такие же за 120! – Сиси еще больше поджала губы и осталась совсем безо рта. – Как вам это нравится?

– А цвет какой? – Ута сделала большой глоток пива и удовлетворённо откинулась на спинку кресла.

– Какой? Конечно, чёрный!

– У тебя чёрных брюк, наверное, штук сто! И главное, все одной длины и одного фасончика. Зачем тебе столько, Сиси? Ну ладно, мы с Утой – толстухи известные, у нас джинсы между ног протираются. А ты-то всю жизнь худющая, – Кристель не смогла удержаться, чтобы не съязвить. Хотя весь разговор был известен наперёд.

Алексей знал все эти разговоры. Сначала долго будут обсуждать: кто, что, почём купил. Закончат о вещах, перейдут к продуктам. Потом, естественно, речь пойдёт о телевизионных шоу: «И зачем всегда приглашают неправильных ведущих?» – «А кого приглашать? Ну, не их же!»

– Может, и не нас. У нас образование другое. Ну есть же милые лица на телевидении. А не эти лошадиные морды?! – Сиси особенно кипятилась по этому вопросу.

– А вы идете на Лилу Даун? В субботу концерт в замке.

– Я – точно нет, – покачала головой Кристель. – Настроения нет.

– Или денег? – Сиси внимательно посмотрела на подругу поверх очков. – Купите стоячие места. Тринадцать евро. Или что, и это дорого?

– Да нет, не дорого, говорю же, настроения нет. Ута, ты пойдешь?

– А я не знала даже. Надо подумать. Я люблю концерты в замке. Всё-таки на свежем воздухе. А стоя – даже лучше. В прошлый раз был такой холод, так я плясала весь концерт.

– Никого не сшибла?

Подруги расхохотались.

– Нет, ну кто тебе сказал, что эта цыплячья майка тебе к лицу? Или, может быть, вы поженились? И ведь не узнаешь!

Алексей прислушался. Говорила Сиси, Ута только одобрительно кивала головой.

– Это ж надо умудриться найти парня с точно такой же фамилией! И добро бы фамилия была популярная. Так нет же. Вот ты, Ута, знаешь кого-нибудь с фамилией Конни, кроме нашей любимой подруги?

– Конечно! Это друг нашей любимой подруги – Себастьян, – утвердительно закивала Ута, разведя руки в стороны. – Ну, так как, не поженились?

– Нет, Себастьян последний месяц женат на своём компьютере.

– Вот! – победно посмотрела на подруг Сиси. – Это начало.

– А как относится ко всему этому твой сын?

– Моему сыну наплевать, как, впрочем, и всем остальным. Не наплевать только вам двоим.

– Потому что мы тебя любим, Кристель, – Ута легко погладила подругу по большому плечу своей мягкой ладошкой.

– К кому ты прибежишь, когда он тебя бросит?

– А вдруг не бросит?

– Сама же говоришь, вот уже компьютер начался. Это не к добру!

Ута быстро закивала своими кудряшками.

– Смотри, Кристель, мы желаем тебе добра. Просто мы не хотим, чтобы потом ты обвинила нас в безразличии, – Сиси повернула голову в сторону официанта, и тот сейчас же оказался подле стола.

– Вас рассчитать? Отдельные счета? Дамы выпили по три бокала пива. Может, ещё граппы напоследок?

– Петер, никакой граппы! Неси счета, пожалуйста.

– Пойдем, Ута. Кристель, ты с нами?

– Нет, за мной должен заехать Себастьян.

– Ну-ну, смотри, подруга, – Сиси, как всегда, холодно приложилась своей щекой к щеке Кристель.

Ута с трудом выкарабкалась из кресла и обняла подругу горячо и нежно, шепнув потихоньку:

– Держись, – и обе направились к двери.

Алексей заказал ещё бокал пива. Он любил эту старую пивную с вытертыми лавками и кружками пива на полках, и вечными бретцелями на закуску.

Сиси и Ута ушли, а Кристель всё смотрела в сторону двери. А действительно, придет этот Себастьян или нет? Алексею некуда было торопиться, он решил дождаться. Что это за парень, которого все обсуждают?

Увидев Себастьяна, он всё сразу понял: тот был младше Кристель лет на двадцать. Разительные отличия были во всём. Парень был молодым и стройным, в отличие от коренастой и приземистой Кристель. Но как засветилось её лицо при виде молодого человека, и как хорошо, по-доброму, улыбнулся он ей в ответ. Да пусть эти язвы говорят, что хотят, но им хорошо вдвоём – видно невооруженным глазом.

Алексей подозвал официанта, расплатился за пиво и пошёл домой окончательно собирать свой багаж. У него неожиданно поднялось настроение. Как хорошо, что есть ещё на свете настоящие чувства. А что нас ждёт впереди, кто ж его знает.

12

Алексей пристегивал ремень безопасности и думал совсем даже не о полёте. Что произойдёт, то произойдёт. Плакать по нему будет только Зоя. Хотя ради сестры он должен долететь до Москвы. Вся эта её семейная ситуация вызывала в Алексее сильное беспокойство.

Алексей не принимал скоропалительных решений, никогда не навешивал ярлыков. Он присматривался. Они с Зоей были с самого детства абсолютно разными: шустрая, активная девочка и тихий, немногословный мальчик. Как будто природа ошиблась и перепутала их в утробе матери. Зоя ему рисовала ситуацию по-своему, он должен разобраться сам. Она же женщина, поэтому и фантазия буйная. Похоронила мужа, это всё понятно, горе, никто не спорит. Но есть же Саша, сын, Алексей мальчика знает с раннего детства, тоже не видел давно, но периодически общался с ним по телефону. Ну ладно, собственно, что гадать, через каких-то несколько часов он с ними наконец-то встретится.

– Что Вы будете пить? – от мыслей его отвлекла симпатичная проводница, идеально причёсанная, с красивым макияжем и белозубой улыбкой. Алексей всегда поражался: как хватает этих девушек вот так улыбаться всем подряд.

– Воду без газа, – он попытался изобразить подобие улыбки в ответ. Стюардесса же старается, пусть увидит, что пассажир оценил.

– Может быть, что-то ещё? Сок? – улыбка у бортпроводницы не изменилась, видимо, ей была безразлична реакция незнакомого мужчины.

– Нет, спасибо. Может быть, чай?

– Чай уже после предложенного обеда, – девушка с сожалением пожала плечами.

«Зачем тогда спрашивать», – раздраженно подумал Алексей. Или его разозлило безразличие девушки? Ну да, по возрасту он ей годился в дедушки, и от этого стало немного обидно.

И вообще, куда он едет? Тоже мне, прокурор, разбираться в чужой семье. В своей разобраться не смог, теперь в чужую лезет. Кто ему давал такие права? Тем более что Зоя, судя по всему, наконец, успокоилась. А ведь он окончательно решился ехать именно тогда, когда услышал нотки безразличия в её голосе. То есть когда ляпнул год назад, что приедет, это были просто слова. И никуда он ехать и не собирался.

А тут, когда Зоя вдруг забыла про свои болячки и про всех засранцев сразу и говорила только про свой переезд к какой-то там Любе, Алексей понял: нужно ехать. Всем нутром почувствовал. Срочно. Что-то там, в семье его сестры, не так. Он не сумел сберечь собственную семью. Может, хоть что-то теперь сможет сделать для семьи сестры.

13

В самолёте он сразу постарался закрыть глаза, ему не хотелось ни с кем общаться. Алексей уже знакомился, сидя в самолётном кресле, ничего хорошего из этого не вышло. Милая Мила. Может, это было судьбой. Как же он мог её упустить? Вот так – выпорхнула из самолёта, и всё. Или есть на что ему рассчитывать? И ещё возможна новая встреча?

Рядом сидела достаточно полная женщина. Она тут же начала снимать кофту и этим жестом приперла Алексея к окну.

– Вы уж потерпите, жарко, сил никаких, – она краем глаза посмотрела на Алексея. – А потом замерзну, опять оденусь.

Алексей решил не реагировать. Может, женщине действительно жарко, а потом будет холодно. Всякое же бывает, и совсем она не вызывает его на разговор. С другой стороны от температурозависимой тети мужчина уже уткнулся в журнал. Алексей решил последовать его примеру. Журнал «Аэрофлот» не предлагал ничего интересного: статья про Сингапур, как лучше перенести перелёт, чем занять ребенка в полёте.

Как будто в подтверждение статьи, заверещала девчушка из параллельного ряда:

– Мне больно, ой, как мне больно.

Мама пыталась ее успокоить:

– Что больно? Ушки? Это сейчас пройдёт, глотай, глотай!

– Что значит глотай, что глотать? Кушать? Ой, больно!

Точно так же восемнадцать лет назад плакала навзрыд его трёхлетняя Алька:

– Ой, больно, ой, мамочки.

Она не понимала, что мамочки рядом нет и никогда больше не будет. Рядом сидела бабушка, Нинина мама, которая при слове «мамочки» начинала тихо скулить, вместо того, чтобы успокаивать девочку. Тринадцатилетняя Таня безучастно смотрела в окно, и Алексей не мог понять, что страшнее: вот эти бесконечные слезы тёщи, постоянные напоминания Али о маме или оцепеневшая Таня.

Алексей плохо помнил себя в то время, он тоже существовал скорее как робот, потому что надо было жить или, скорее, выживать. А вот сейчас, услышав это «больно», вдруг отчетливо вспомнил тот их полёт, как побег в никуда, от прежней жизни, от кошмара. Из одного кошмара в другой. Они не знали, куда едут, что их ждет впереди, спасались бегством от памяти, от обстоятельств. И тогда еще Алексей не знал, что вот эти «ой, мамочки, больно» будут практически последними Алькиными русскими словами, которые он от неё услышал.

Их поселили в Хайм, и, по словам очевидцев, им ещё повезло. Опять же благодаря маленькой Альке. Как правило, эмигрантов, где-то на первые полгода, селили в общежитие: комната на семью, удобства на этаже, грязь, антисанитария. И вот здесь нужно было барахтаться, как та лягушонка, руками и ногами, чтобы не скатиться вниз, чтобы не привыкнуть, не опуститься. Правда, в отличие от той лягушки, маслице сбить не удавалось никому, чтобы уверенно, раз и навсегда на него опереться. Так и надо было бить лапами всю жизнь, чтобы не утонуть. При этом лапы были не свободны: у Алексея в каждой руке было по дочери, а на плечах, дополнительным грузом, – тёща. Он надеялся – Ида Иосифовна будет помощницей, а оказалось наоборот – она никак не могла отойти от потери дочери, всё время плакала, всё валилось у нее из рук. Большей помощницей стала Таня: она мыла, стирала, готовила, как могла. Алексей бегал с утра до ночи в поисках работы, квартиры, чтобы она по стоимости устроила социальные службы.

* * *

Он никогда не верил в тот рай, который рисовала его тёща, уговаривая, что нужно уезжать. Он разумный человек и про бесплатный сыр, который только в мышеловке, знал очень хорошо. Но тем не менее документы подали; больше для того, чтобы тёща угомонилась. Нина говорила:

– Ну что тебе стоит? Пусть маме будет спокойнее. Никто никуда ехать не собирается. Потом, столько ждать нужно. Мало ли что нас впереди ждет. Пусть эта возможность у нас будет.

Мало ли… Почему она думала про это «мало ли»? Как-то попалась ему в руки статья о том, что не нужно ничего притягивать специально. Материализуется всё. Никогда не нужно смотреть фильмы про авиакатастрофы или, к примеру, про то, как выжить в лесу, в какую сторону идти, если заблудился. Если в такую ситуацию попадешь, выбора не будет, как миленький пойдешь в ту сторону, в какую нужно, животный инстинкт подскажет. Но специально к таким ситуациям готовиться не стоит – как только инструкцию в своей голове зарисуешь, так в тот самый лес и попадёшь.

Вот это самое «мало ли» и сыграло свою роль. Возможно, и так.

Только ничего у Алексея не получалось. Они приехали летом, Тане в школу идти только через месяц, но она ни слова не знала по-немецки, хорошо, что была ещё возможность как-то поучиться на курсах. Сам он объяснялся на ломаном английском. Какие курсы? Нужно было выживать, искать, на что он может содержать свою семью, которая, кстати, привыкла жить достаточно обеспеченно.

Альку через неделю повели в детский сад. На обратном пути она всё удивлялась:

– Папа, а почему здесь все так странно разговаривают? Я ничего не понимаю, совсем ничего!

– Они разговаривают по-немецки, это очень хороший язык, ты привыкнешь и тоже его выучишь.

– Да нет же, пап, это совсем некрасивый язык, его совсем нельзя выучить. Да и вообще, поехали уже домой, всё здесь посмотрели, погостили, и теперь – домой.

Она семенила рядом, крепко держа Алексея за руку и убежденно повторяла:

– Домо-ой поедем, на самолёте полетим. Я больше плакать не буду, уж до дома дотерплю-ю!

Алексей тяжело опустился перед дочерью на корточки:

– Алька, понимаешь, какая штука, теперь наш дом здесь. Ну, ты же хотела увидеть много цветов и куклу новую!

– Да, пап, хотела, и куклу новую. Ну, ты же мне её купил. Вот и поехали домой. Что тут ещё делать? Здесь нам делать совершенно больше нечего. Мы здесь все уже посмотрели, всё купили, нам больше ничего не надо. И кукол мне больше не надо. Хочешь, вообще мне больше никаких кукол не покупай, только поехали домой.

Алька поняла по виду отца, что никто никуда ехать не собирается, и опять заплакала:

– Я не хочу-у здесь! Какой же это дом? Ты меня обманываешь. Дом, это когда у меня своя комната, у Таньки своя, а бабушка только в гости приходит. И где мама. Я к маме хочу!

Неожиданно для Алексея девочка начала громко кричать. На них стали оглядываться прохожие на улице, невольно шарахаясь в сторону. Алексей схватил Алю на руки и побежал с ней домой, уговаривая:

– Ну, тихо, тихо, всё будет хорошо, всё исправится.

Алька плакала целые сутки, а потом замолчала. На полгода. Алексей показывал её врачам, психологам. Ответ был один: «Сильный стресс, нужно ждать». Покой, душевное тепло, положительные эмоции, и, возможно, всё вернется на круги своя.

Через полгода Алька заговорила на чистейшем немецком языке безо всякого акцента. «Оставьте девочку в покое, если ей комфортнее говорить по-немецки, пусть говорит, она, может, ещё вернется к русскому языку. Но не сейчас, хватит с неё бесконечных переживаний», – таков был приговор специалистов. И Алексей им поверил, говорил с дочерью на ломаном немецком языке, убрал все русские книги и фильмы. Аля сама записалась на курсы русского языка, когда умерла бабушка. Вот ведь странные метаморфозы, хотя с бабушкой они понимали друг друга без слов, по взгляду. А потеряв такого близкого для себя человека, Аля вдруг приняла это решение: учить русский язык.

– Ты что-то помнишь?

– Mal sehen[3].

Посмотрим. Русский как иностранный. Наверное, с кем-то его дочь и говорила по-русски, но с отцом осталась вот эта немецкая речь. Mal sehen…

14

Самолёт прибыл по расписанию. Алексей сам от себя не ожидал, что так разнервничается, даже сердце закололо. Этого ещё только не хватало. Причем больше в нём было всё же страха, а не радости.

Как же он ото всего отвык. Вроде вот оно: говорят по-русски, по радио объявляют тоже на русском языке. Вокруг все тебя понимают. Только понимают ли? В основном отпихивают, оттирают, пытаются вытеснить. Из самолёта по рукаву все ринулись в сторону паспортного контроля, Алексей со своим плащом решил не отставать, пристроился за соседкой, она своей массой пробивала ему путь. Но, замешкавшись, как-то быстро потерял её из виду.

– Мужчина, куда Вы прёте?! Вы тут не стояли.

– Да, пожалуйста, проходите, раз Вы торопитесь.

Но за наглой теткой тут же последовала и вся очередь, поверив тому, что «не стояли». И в итоге Алексей очутился в конце. Он всерьёз начал опасаться, а не разберутся ли вот эти наглые тетки с его чемоданами. И что в итоге получат родственники в качестве подарков?

Да, права была его соседка по самолётному креслу. Когда она стала опять одеваться, она всё же отвлекла Алексея от его мыслей.

– Понимаешь, скучаю жутко, лечу в Москву на крыльях. Но весь мой пыл, вся ностальгия заканчиваются, пока я в Шереметьево прохожу через паспортный контроль, получаю багаж, да еще таможенники заставят меня этот багаж показать. Всё! Выхожу уже с такой мордой, что подруга спрашивает: «Обратно сразу поедешь? Или всё же переночуешь?»

Игоря Алексей узнал сразу. И даже не потому, что он очень был похож на Сашу, Игорь точно отвечал описанию, которое ему дала Зоя. Руки в карманах, отсутствующий снисходительный взгляд, постоянно работающая челюсть, пережёвывающая что-то. Ну, точно – «этот». Тем не менее, увидев Алексея, Игорь оживился, подошёл, тепло пожал ему руку, Алексей, расчувствовавшись, притянул паренька к себе, и тот от души обнял иностранного дядю.

– Я подгоню машину, а Вы подождите здесь. – Игорь, не оглядываясь, неторопливо пошел в сторону автомобильной стоянки.

Алексей смотрел на субтильную фигуру мальчишки. Вот ведь тоже фрукт. Нигде не работает, сидит на шее у отца. Взгляд безвольный, ничего ему в жизни не интересно. Да, дела. А нам, родителям, всё не так, всё не нравится. Вот его Татьяна, наоборот, вся в работе, строит карьеру, рассчитывает кредиты. За то, за это – что выгоднее. Вместо книги в руках калькулятор. А вот этот, видно, о душе думает. Может, даже книжки читает, может, даже целыми днями. И что лучше? Мог бы в «Макдональдс», как Алька. И что? Так, может, почитает, почитает, глядишь, что умное придумает, опять в институт какой поступит. Нет, не решить нам проблемы отцов и детей, никогда не решить…

Алексей надел плащ (на улице, ему показалось, прохладно) и крепко держал свой чемодан на всякий случай, не доверяя местной охране. Рядом с ним затормозил микроавтобус «Мерседес». Дверь распахнулась, и мужчина начал командовать семьей:

– Ну, давайте, давайте, живее. Катя, Юля, берите свои рюкзачки. Нина, ну что ты копаешься, опаздываем же!

У Алексея всё медленно поплыло перед глазами. Он что было силы сжал ручку чемодана, чтобы не потерять сознание. Та картина… Которую он гнал от себя, которая постоянно возвращалась к нему в его кошмарах, опять воочию предстала перед глазами. Этому кошмару никогда не стереться из его памяти. Это с ним на всю жизнь.

15

Он уже давно не работал в НИИ при заводе, они открыли с Матвеевым свой фонд, занимались инвестициями, бизнес быстро шел в гору. Собственно, никто и не сомневался: время было лихое, под ногами много чего лежало, нужно было только уметь взять, обработать, присвоить. Нет, неправильное слово, ну, конечно же, не «присвоить», – освоить и закрепить за собой, и потом пустить в оборот. А вот здесь нужен был нюх и точный расчёт. У Матвеева был нюх, расчеты все делал Алексей. Всё оказалось не так сложно, просто советские люди привыкли работать по старинке, никто не хотел пошевелить мозгами, где-то рискнуть, где-то договориться, где поработать без выходных, а где и свои кровные вложить. Нет своих кровных – не побояться занять, народ ведь делиться готов, главное, потом отблагодарить, в долю взять. А тут важно ещё с правильными людьми общаться. Чтобы не кинули, и чтобы ни в какую уголовщину не вляпаться. А что, разве был какой-то выход, когда страна начала разваливаться, всё затрещало по швам? То есть у кого-то вопросов не возникало: как ходили на работу, так и продолжали. Кто-то начал искать выход, а кто-то и воспользовался ситуацией.

– Тебе хорошо, ты, если что, в Израиль мотанёшься со своими родственничками.

– Ни за что, – вот в этом Алексей был уверен свято. Он отсюда никуда не уедет. Никогда. Разве что в Ахтубинск. По родному городу он скучал, в отпуск обязательно туда ездил с семьей. На свежий воздух, на фрукты, отдыхал там душой и телом. Но бизнес был в Иркутске, и здесь был Матвеев, а без него вряд ли что-нибудь склеилось бы. Алексей отдавал себе отчёт: без Андрея Матвеева сам бы не рискнул. Андрей умел договориться: с кем надо выпьет, с кем надо в баню сходит. У него как-то легко получалось перейти на «ты», тут же обниматься, быть в курсе про жену, про тёшу. У Алексея так не получалось, и он в какой-то мере чувствовал себя от Матвеева зависимым, понимал, что в их отношениях тот главный.

– Никогда не говори «никогда».

– Брось, Андрей, ты же знаешь мою тёщу, ну как с ней можно жить? С тестем ещё, царствие ему небесное, может быть, и можно было бы, и то здесь, эмиграция тут ни при чем! Он её умел нейтрализовать, а после его смерти она совсем невменяемая стала, девчонок оставлять с ней не хочется. Всякими мыслями дурацкими им голову забивает. Знаешь, тесть-то тоже никуда не собирался; так, соглашался, чтобы жена от него отстала.

– Вот-вот, Леха, поэтому-то я и не женюсь, а то попадется вот такая, всю жизнь перепортит.

Андрей не был женат и жениться не собирался, практически идеальный брак друга его не вдохновлял. К чему, успеется. А Алексей был действительно счастлив. Он часто думал, что женился совершенно не на девушке своей мечты, скорее, от удивления, от новизны. И вот на тебе, новизна эта не прошла по сей день. И две дочки родились, и живут уже долго, а не тянет его никуда на сторону, наоборот, весь день скучает по дому, ревнует Нину к этому её театру, к бесконечным актерам, которые толпами ходят к ним домой и с которыми Нина ведет доверительные беседы.

– Мне кажется, к новому спектаклю это как-то никакого отношения не имеет, – не выдерживал Алексей. В конце концов, он имеет право на выходной. Плевал он, что у этих артистов другой жизненный график. А у него вот такой график, как у нормальных людей: днём работает, ночью спит, а в выходные – вы не поверите – он хочет отдыхать! Побыть с семьёй! И ещё лучше, если без лишних людей.

– Это тебе только кажется, – спокойно отвечала Нина, – я должна отталкиваться от личности персонажа.

Леша ревновал жену, но очень ей верил, он знал – она не подведёт, не предаст, и ещё он знал, что работа для неё – это много. Это очень много. И неизвестно, что на чаше весов перевешивает: их совместная жизнь или всё же её театр. Поэтому он не рисковал и никаких ультиматумов не ставил. Он ею очень дорожил, своей Ниной.

Наверное, жены бывают разные. Те, которые сидят дома, варят борщи, стирают, убирают. А есть вот такие, как Нина. Которая не очень понимает, есть ли в доме хлеб и поглажены ли Лёшины рубашки. При этом она очень любит всю свою семью: и Лёшу, и Танечку, и Альку Но она неотделима от своего театра. Да, иногда это раздражает, но с ней интересно, и в компаниях её Алексей научился не чувствовать себя чужим. Да и Нина помогала в этом. Она постоянно делала ударение на «вместе» и в который раз, на каком-нибудь фуршете, взяв мужа под руку, рассказывала главрежу своё видение нового спектакля:

– Я не знала, кого взять в этот раз за основу, Кустодиева или Серова. Действительно не знала. Этот спектакль – он слишком современный, я вам правду говорю, Вячеслав Денисович, вы знаете моё мнение, и эти реплики жаргонные, всё это не для театра, на мой взгляд. Поэтому хотелось как-то уравновесить. И мой муж подсказал: именно Кустодиев!

Леша удивлялся про себя, когда это он и что подсказывал. Но вслух уже не спорил. Да он, честно говоря, раньше особой разницы между Серовым и Кустодиевым и не видел. Но в доме было много альбомов по искусству, Нина листала их, рассказывала.

Частенько, когда Леша сидел над расчётами, она подсаживалась к нему:

– Я тебя не отвлекаю? А то жены, знаешь, какие бывают? Только сейчас прочитала про Серова. Оказывается, тот портрет Николая II, который считают одним из самых удачных, ему никак не давался. А всё почему? Потому что рядом крутилась императрица, которая постоянно давала художнику советы. Довела мужика до того, что он дал ей мольберт, кисти и сказал: «Рисуйте сами, раз вы так всё хорошо знаете!» Государь, разобравшись в ситуации, попросил жену их покинуть, и вот после этого работа пошла.

Алексей улыбнулся жене:

– А почему сегодня у нас Серов?

– А еще не знаю, Серов или всё же Кустодиев. Серов очень интеллигентен, выдержан, посмотри, какие у него дивные портреты, – Нина начала листать альбом. – Смотри, он, с одной стороны, обращает внимание на все детали, а с другой стороны, выписывает характер. Иногда даже поза имеет значение. Вот, видишь этот портрет княгини Орловой?

– Хороша!

– Конечно! А знаешь, как была разочарована сама княгиня, ее почитатели?! Серов как будто сложил её пополам, не показал ни рост, ни фигуру. Самовлюблённая молодая женщина сама о себе ничего не знала. Сколько в этом портрете шарма, женственности, а Орлова эта ничего не поняла, ей показалось, что Серов её практически оскорбил. Вот так, в итоге она подарила портрет Русскому музею, но с условием, чтобы он висел в разных залах с портретом Иды Рубинштейн.

– То есть Иду Рубинштейн Серов нарисовал в рост?

– Ой, темнота. Иду Рубинштейн Серов нарисовал голой! – Нина тихонько хлопнула мужа по лбу. – Леш, смотрю на этот портрет и думаю о новом спектакле. Этот Никитин взял, на мой взгляд, не очень удачную пьесу. Из разряда модных. И сцены там есть жёсткие, и речи нецензурной полно. Вот пытаюсь сейчас всё как-то облагородить.

– Как же ты можешь работать над тем, что тебе не нравится?

– Не могу, поэтому мне в итоге понравилось. Я сумела найти там один психологический момент…

– Всего один? – Алексей рассмеялся и прижал жену к себе.

– Пока да, – с улыбкой вздохнула Нина, – но ты же знаешь, у нас труппа сильная, вытянут.

– И кто на главные роли? – Алексей был в курсе всех театральных перестановок и уже не удивлялся, когда Нина в слезах приходила из театра, рассказывая, что опять главный переругался с Добычиной. И кто теперь будет играть? А она все костюмы уже спланировала в расчете на эту актрису.

Иногда Алексею приходили мысли в голову: «Ох, мне бы ваши проблемы», – но очень ненадолго, он видел, как всё сложно, сколько сначала Нина перелопачивает литературы, сидит безвылазно в местных библиотеках, если речь идет об исторических постановках, потом начинается работа с эскизами. В этот период невозможно пройти по квартире. На полу, на стенах, кругом разложены, развешаны куски ватмана. И Нина между ними, никого не видя.

– Ты представляешь, Алька вчера во время прогулки жаловалась маме на ножки: «Болит и болит, ножка болит, идти не могу».

– Что случилось? – перепугался Алексей.

– Случилось, Алеша, что я очень плохая мать. У ребёнка ботинки оказались на два размера меньше. А я и не заметила.

– Прекрати, ну что делать, мы оба много работаем, хорошо, что твоя мама нам много помогает, – тут Алексей слегка закашлялся. Это, пожалуй, было самым сложным вопросом в их совместной жизни. На девять месяцев хватило у Алексея сил жить с Ниными родителями, потом, несмотря на скорое рождение Тани, он перевёз жену на съёмную квартиру. Ида Иосифовна лезла во всё и всегда. Алексей был уверен, что он просто унижает любимую тешу одним только своим пролетарским видом.

– Вы могли бы, молодой человек, к завтраку не выходить в майке? – надменно спрашивала она по утрам.

– Так я же не завтракаю! – пытался спокойно отвечать Алексей.

– Но вы же пьёте здесь чай, – не унималась теща.

– Но не присаживаюсь даже к столу, – потихоньку Алексей начинал закипать. Вот ведь старая грымза, сидит дома и ещё всем настроение портит.

Надо отдать должное, что настроение Ида Иосифовна портила только Алексею, всех остальных, то бишь мужа и дочь, она не задевала.

– Но вы мимо меня ходите!

– Ну, естественно, куда же мне деваться. Но я тороплюсь, сейчас вот тут на краешке попью чай и мне нужно уже бежать, между прочим, зарабатывать деньги, – Алексей с грохотом ставил свою чашку на стол и шёл в их с Ниной комнату, предварительно хлопнув дверью. Тёща театрально вздрагивала и хваталась за бок:

– Вот, вот, такая пошла молодежь. Думает только о деньгах. В наше время было не так.

Нина переезд перенесла легко, никакой трагедии делать из этого не стала.

– Мама – человек непростой, только она не со зла, и чего ты внимание обращаешь. Это же в ней бабушка-институтка говорит.

– Нина, она меня куском хлеба попрекает! – не выдержал Алексей.

– Когда? – искренне удивилась Нина.

Вот ведь удивительное дело: мы часто не замечаем в наших близких людях недостатков, которые другим прямо режут глаз. Ну что толку обижаться на высказывания собственной матери, которая говорит себе и говорит. Всю жизнь говорит, а мы уже так привыкли, что и не слышим. И вот в дом пришёл чужой человек. Что-то ему дико, что-то обидно, и вот уже он – конфликт интересов. Кто виноват, тот, кто вторгся на чужую территорию и хочет установить свои порядки, или тот, кто отстаивает свое, годами наработанное? Это очень сложный вопрос, и, наверное, в него не нужно углубляться и искать правых и виноватых. Вот Алексей и не стал, решил снять своё жильё, чтобы спокойно пить по утрам свой чай, а вечерами есть ужин, который кое-как готовила Нина. Что правда, то правда – хозяйственным делам молодая жена была обучена плохо, мама всегда дома, приготовит, постирает, наведёт уют и порядок. Но Нина очень старалась.

– Леш, я научусь, ну, пригорело немножко.

– Да где ж немножко, это уголёк, его съесть невозможно. Мне ж тебя кормить нужно. Давай свой фартук, – Алексей вставал к плите, за год в общежитии он много чему научился. – Так, ты режешь лук!

– Ну вот, мне самое сложное! – и Нина плакала, последнее время она стала плаксивая и обидчивая, понятное дело, рожать через месяц.

Нина с облегчением восприняла переезд, ей надоело выслушивать шипение друг на друга любимых людей. У Алексея осталась в душе обида от того, что остался непонятым. Ида Иосифовна разыгрывала практически трагедию. Дочь ушла из дома! Оставила мать одну! Это всё он! И откуда он только взялся, ведь так хорошо, спокойно жили. Валентин Исаевич сохранял нейтралитет, в конце концов, должен же быть хотя бы один зритель.

А через десять лет Алексей уже перестроил старенькую дачу тестя на берегу Ангары в небольшой уютный коттедж со всеми удобствами, самая светлая и большая комната на первом этаже предназначалась тёще, тестя к тому времени уже не было в живых.

Если быть честным, то Ида Иосифовна им здорово помогала. Безусловно, она не забывала себя, периодически выговаривала дочери, что не она этих девочек рожала, и никто с ней не советовался, но девчонок любила безумно, поэтому по любому зову неслась молниеносно. И бабушкин Институт благородных девиц не мешал, а помогал. Подросшая Таня очень любили рассказы бабушки из прошлой жизни.

– Расскажи про старину, – девочка садилась напротив, положив хорошенькую головку на кулачки, вокруг ползала Алька, а Ида Иосифовна рассказывала про иркутский Институт благородных девиц, в котором училась её мама.

– А что ты хочешь? Дворянское привилегированное учебное заведение. Из самой Москвы преподавателей приглашали. Учились шесть лет, хотя вроде было три класса. Но в каждом классе учились по два года.

– Кошмар, то есть мне бы сегодня пришлось учиться двадцать лет, – ужасалась Таня.

– О чём ты говоришь, чему вас сейчас учат? Вон некоторые, институты заканчивают, на руководящей работе работают, даже бизнес свой открывают, а как не умели себя вести, так и не умеют, – Ида Иосифовна говорила сама с собой, зятя рядом не было, а Таня скрытого смысла не улавливала. – А какие предметы интересные были. То, что нужно, ни больше ни меньше, – продолжала она, – закон божий, арифметика, история, география, всеобщая российская грамматика, словесность, французский язык, естественная история, физика, чистописание, рисование, рукоделие, пение, музыка. Один раз в неделю были уроки танцев и гимнастика. И дисциплина, железная дисциплина. Девочки вставали в шесть утра, после утренней молитвы был лёгкий завтрак. Ученицы повторяли уроки, с десяти часов начинались классные занятия, в двенадцать обедали, затем играли, отдыхали. После обеда, с двух до пяти, опять занимались в классах, затем полагался час на чаепитие, отдых. В шесть часов приступали к подготовке уроков, в восемь ужинали, далее шли на вечернюю молитву, а затем ложились спать.

– Может, нам тоже нужно молиться? – Таня, затаив дыхание, слушала бабушку.

– Ну, это не обязательно. А какая форма была красивая! Вроде и строгая, но торжественная, вот я покажу тебе фотографии бабушки.

Ида Иосифовна доставала семейный альбом, и Таня с Алей в который раз с удивлением смотрели на красивых молодых девушек с длинными косами и темными лентами, вплетёнными в волосы. Платья с рукавами по локоть, белые нарукавники, пелерины и фартуки, а рядом учительницы и воспитательницы в строгих тёмных платьях или «английских» костюмах.

– Устав Института требовал, чтобы воспитанницы за период пребывания в заведении никуда не отпускались, за исключением болезни или смерти родителей. Свидания с родными разрешались по воскресеньям и праздникам в определённые часы и в присутствии классной дамы.

– А если нужно что-то сказать по секрету, – не унималась Таня.

– Вот именно, вот это и есть правильное воспитание. Девушка должна уметь держать себя в руках, быть ответственной за свои слова и поступки, не кокетничать, не жеманничать, не быть ябедой.

– Да, Альку бы в Институт благородных девиц точно не взяли, – делала вывод Таня.

С годами споры Алексея и тещи уже перестали быть такими антагонистическими. Если бы тёща ещё не нудила по поводу возможного отъезда, так и вообще бы жили душа в душу.

16

В тот день всей семьей собирались на праздник в местный банк. Десять лет, как никак, круглая цифра. Сначала предполагалась торжественная часть, вручение грамот и объявление показателей, потом небольшой фуршет и детский праздник, и в завершение концерт с участием московских звёзд. Замечательное мероприятие для всей семьи, более того, визит был обязательным. У Алексея на выходные были другие планы, они давно уже собирались съездить всей семьей в пансионат.

– Может, один сходишь? – забросил он удочку Андрею.

– Невозможно, потом, присутствие Нины тоже имеет значение: ты же знаешь, там фуршет, а президент банка строит из себя театрала, вот пусть перед Ниной повыпендривается.

Алексей не любил эти показушные мероприятия, тем более, ему совсем не хотелось, чтобы кто-то выпендривался перед его женой, хотя бы и президент банка. Он решил найти поддержку у жены.

– Совершенно нет смысла идти на этот праздник. – Нина рассматривала приглашение с программой, а Алексей мимоходом высказывал свои мысли по этому поводу.

– Ну почему же? – неожиданно для него возразила Нина. – Я слышала, нашего Никитина пригласили, ты же знаешь, этот банк спонсирует театр. Потом вроде детский праздник должен быть интересным. Клоуны, собачки, фокусники.

– Мы же в Листвянку собирались?

– Это обязательно, уедем пораньше. Идёт?

Конечно, идёт. Они всей семьей очень любили этот пансионат, на самом берегу озера Байкал, природа, тишина. Семья Алексея снимала на выходные большой двухкомнатный номер. Хороший бассейн, сауна, прекрасное меню, вечером кино, что ещё нужно для отдыха? А они так давно никуда все вместе не ездили! Алексей чувствовал, что устал, в последнее время они с Андреем работали над очень большим проектом, все должно было решиться днями, но Алексей понимал, что его силы на исходе, он выложился по полной. Андрей тоже планировал ехать с ними:

– Погреюсь в уюте вашей дружной семьи.

– Ну-ну каждый раз всё заканчивается твоим походом в бассейн. После этого тебя два дня не бывает видно.

– Так это ж хорошо, стало быть, к работе приступаю абсолютно чистым. Лех, ну каждый стресс снимает по-своему: кто напивается, кто-то штанги вон тягает.

– А ты баб!

– А я баб! Чем горжусь. Ну ладно, давай после этого праздника жизни сразу и поедем, я на микроавтобусе приеду. Перегрузите свои вещи, и прямо из банка рванём.

– Да мы на концерт оставаться не хотели, – неуверенно произнес Алексей. Вообще-то было бы хорошо, у друга большая вместительная машина.

– Да и мне там нечего делать. Поздравим, подарок вручим, я слово двину, да и вперёд.

– Не, девчонки ещё хотели на детский праздник.

– Ну, тоже не проблема, мы пока с управляющим ещё раз проценты обсудим.

17

Почему-то с утра они поругались. Почему? Какая была причина? Алексей потом всё время пытался вспомнить. И никак не получалось. Не было причины. Но Нина, надув губы, сама собирала детские вещи; не посоветовалась с ним, в чём ей лучше ехать, хотя всегда это делала. Опять же, чтобы сделать Алексею приятное. Она же художник, шила себе сама и всегда одевалась броско и индивидуально. Вот и сейчас боковым зрением Алексей увидел на ней чёрный брючный костюм с каким-то очень ярким шарфом. Он отметил про себя, как оделась его жена, но всё его в то утро раздражало, даже этот яркий шарф. Их девицы тоже почувствовали, что родители не в духе, старались особо не выяснять между собой отношения и не драться; Таня шикала на Альку, а та слушалась сестру беспрекословно.

В банке всё было штатно. Сначала выступил управляющий, потом финансовый директор, за ним последовали гости и приглашенные. Как всегда, красноречивее всех был Андрей. Алексей слушал и удивлялся ораторским способностям друга. Настроение у него постепенно улучшалось, он даже взял Нину за руку. Но вот ведь дурак, и за что на жену разозлился? Сейчас и не вспомнить. Нервы, всё нервы; хорошо, что едут отдыхать. Хоть и два дня, а всё равно. Нина с улыбкой повернулась в его сторону. Ну, вот и ладно, вот и хорошо.

Фуршет банк закатил шикарный. С птицами, перьями и рыбами-мечами. Даже и непонятно, с чего. Вроде бы, судя по показателям, на столе должна была стоять тарелка с горбушками и несколько бутылок водки. Во всяком случае, на помощь городу денег у банка не водилось. Нину сразу взял в оборот управляющий банка: её знали все, она была известным человеком в городе.

– Ниночка, когда премьера? Что скажете? Стоит? Нет? Ну, с другой стороны, вы вытянете любой спектакль. У вас такой органичный тандем.

Андрей отвел Алексея в сторону:

– Тебе бы надо остаться. Тут вроде бы ещё один проект наклевывается. Нужно показать наши расчеты. У тебя комп с собой?

– В машине.

– Давай, неси.

Алексей быстро сходил на стоянку. Андрей и финансовый директор ждали его у выхода.

– Вот Анатолий Павлович просит показать наши расчёты. Когда ещё время найдем, а сейчас вроде свободны.

– Алексей Саныч, как думаешь, времени это много не займёт? – Андрей выразительно посмотрел на Алексея. Понятно, значит, нужно оставаться. Ох, прощай, Байкал… Алексей решил не сдаваться.

– Да я, собственно, и не тороплюсь, – бодро сказал финансист. Понятное дело, он сегодня на Байкал не собирался.

– С превеликим удовольствием. Но времени это займёт немало. Даже и не знаю, я жену с дочками собирался в пансионат отвезти. Хотелось, чтобы девчонки ещё успели до ужина в бассейн сходить, – бросил пробный шар Алексей. Да что же такое, имеет он право на отдых, в конце концов, или нет?!

– Лёш, а может, давай я поеду и твоих захвачу, а ты приедешь позже. Как? – Андрей, как всегда, сразу почувствовал настроение своего компаньона и решил не отступать, видимо, действительно игра стоила свеч.

– Алексей Александрович, судя по всему, проект интересный, и денег, наверное, найдём.

Алексею эта затея понравилась не очень, но он не привык отказываться от работы. Раз надо, значит, надо.

– Договорились, давайте сделаем так: мы сейчас перегрузим машины, я провожу семью с Андреем и вернусь, – он посмотрел на часы, – через пятнадцать минут.

– Лады, – финансист пожал Алексею и Андрею руки и отправился в зал фуршета, выпить еще бокал шампанского.

Нина немного расстроилась:

– Лёш, а когда тебя ждать, может, мы ещё побудем, зачем нам ехать вперёд? – она тревожно смотрела на мужа.

– Неизвестно, насколько все эти переговоры затянутся, и так девчонок завтраками кормим. Собрались, значит, поезжайте, располагайтесь, идите в бассейн, в сауну, а я к ужину примчусь. Нигде задерживаться не собираюсь, – он поцеловал Нину, но как-то торопливо, немножко небрежно, он уже думал о том проекте, который сейчас будет показывать. Он бы не торопился, зря Андрей затеял разговор сегодня. Цифры ещё сырые, и там есть слабые места.

– Таня, Аля, быстрее. Аля, ну что ты копаешься, где твой рюкзак? Давайте, давайте. Э, какие тучи. Андрей, давай, не гони там.

Андрей ещё раз вышел из машины.

– Давай, дружище, удачи! Всё знаю про слабые места, никто ничего не заметит, не волнуйся. Но настроение сегодня такое, можно уболтать на что угодно. Выпили опять же. Давай, Лёх, действуй. Ты у нас убеждать умеешь!

Нина села рядом с Андреем, пристегнула ремень и с улыбкой помахала ему рукой. Девчонки уже были заняты собой и даже не посмотрели в сторону отца. Зачем он их отпустил, почему не послушал Нину? Почему не подсказало сердце? Нет, ничего не подсказало, он думал только о словах Андрея.

Ему позвонил через час врач «Скорой помощи». Показания давала Таня. Она единственная могла говорить. Она же вызывала «Скорую» и вытаскивала из машины Альку Она понимала, что мама погибла, а Андрея зажало между сидением и рулем, и она ничем не может им помочь.

А потом всё было, как в кошмарном сне. Нина погибла на месте, девочки отделались легкими травмами, Андрей в больнице с непонятными перспективами. У Алексея не было выбора, ему нужно было спасать дочерей, увозить их от этого кошмара, попытаться зачеркнуть воспоминания об этой трагедии.

Часть 2

Зоя

1

Выросшие на реке – они другие, они чувствуют природу, они умеют ценить прекрасное. Зоя и Алексей родились на реке Ахтубе.

Насчет происхождения этого названия существует несколько красивых легенд. Одна из них связана с именем татарской княжны Тубы, якобы из-за несчастной любви бросившейся в реку и утонувшей на глазах своего отца, который, обезумев от горя, растерянно метался по берегу и восклицал: «Ах, Туба! Ах, Туба!»

Река Ахтуба – это левый, самый крупный рукав Волги.

На её берегах когда-то жили пришедшие из других краев кочевые племена: скифы, сарматы, печенеги, хазары, половцы, татаро-монголы, калмыки. Татаро-монголы избрали Ахтубинское левобережье центром своего могущественного и обширнейшего государства – Золотой Орды. На Ахтубе стояли оба столичных города: Сарай и Новый Сарай. Сюда доставлялась огромная дань из покоренных земель: Волжской Булгарии, Крыма, Северного Кавказа. В городах, стоявших на Ахтубе, бывали послы, купцы, ученые и путешественники из многих стран мира. На поклон к хану приезжали чуть ли не все русские князья. В том числе бывали здесь и прославившийся на весь мир своими победами над шведами и немцами Александр Невский, и никому ещё не известный девятилетний московский князь Дмитрий, впоследствии получивший прозвище «Донской».

Как и все родившиеся на Ахтубе, Зоя и Алексей гордились древней историей края, с гордостью рассказывали её другим, просили не путать Ахтубинск с Актюбинском. И что с того, что город молодой, выросший из трех деревень, зато история у земли какая! Пожалуй, по древности может потягаться с другими русскими землями, а может, ещё и победит в исторической борьбе.

Как и Ахтуба, Зоя в жизни Алексея была всегда. Сколько он себя помнил. Самый близкий для него в жизни человек. Он даже мог сам себе в этом не сознаваться. Порой по жизни он думал, что задохнётся без своих женщин, детей; но как оказалось, все можно пережить, даже смерть жены, даже разрыв отношений с детьми, а Зоя – она данность, она надо всеми. Она всегда была даже ближе мамы.

Отца он совсем не помнил, тот умер, когда сыну было два года. Александр Никитич пришел с войны, как и многие, очень больным человеком: две контузии переросли в страшные головные боли, которые он заглушал спиртным. Но даже не это было самым тяжелым. Отец после войны потерял себя как личность. На войне он был боевым командиром; его уважали, он был героем. А в послевоенной реальности стал простым работягой на молокозаводе. Денег платили мало, начальников было над ним несколько, да все норовят ещё и поддеть: «Тут тебе не фронт, нечего куражиться! Знаем мы вас, героев. Проверить еще надо, по каким вы там блиндажам отсиживались».

Таких выпадов отец без ответа не оставлял, мог и вмазать, а если баба нарывалась, так говорил прямо всё, что про неё думает. Дело заканчивалось участковым, а потом, понятное дело, недельным запоем.

Алексей ничего такого не помнил, ему бы хотелось вспоминать об отце как о герое, гордиться им. Фронтовик, вон в коробочке медали лежат, и даже боевой орден Красной Звезды 1-й степени. И вот он перебирал эти награды и думал, какой папка его герой, и наверняка потерялись ещё два ордена, 2-й и 3-й степени, а так мог бы быть его отец даже Героем Советского Союза.

– Выпить он герой, всю душу мне измотал. Бог его вовремя забрал, а то бы сама пришибла.

– Мам, зачем ты так, – останавливала ее Зоя. – Не надо, при Лёшке не надо. Это же он нас с тобой гонял, а его он любил, радовался как тому, что наследник родился, и похож, говорил, на его отца. Война же, мам.

– Ох, простите меня, дети, намаялась.

Алеша как-то не очень по этому поводу переживал. Высказывания мамы он в голову не брал, она всем и вечно недовольна, человек такой. Больше переживали друзья мальчика, семьи которых отец, к примеру, бросил. В их жизни случилось страшное предательство, которое ни простить, ни забыть нельзя. А у Алексея по-другому. Ему казалось, что он сразу родился с одной мамой. И даже не с мамой; мама, сколько он помнил, всегда работала, а он был с Зоей.

Сестра кормила, одевала, гуляла с ним, воспитывала, иногда и поколачивала. Проверяла уроки и отчитывала его друзей за всякие шалости, она же выбирала для него институт и ходила смотреть проходные баллы. Мать тянула семью, работала с утра до ночи. Вечно уставшая, недовольная. Алешке казалось, что матери он мешал, и она от души сожалела о его рождении.

– И зачем я тебя только родила? Что ты в этой жизни увидишь? Ладно, Зойка, у неё судьба такая, бабская, а тебе за что?

Лешка опять же не понимал, о чём говорит мать, про какую такую судьбу, он был совершенно доволен жизнью: речка, рыбалка, на палец намотаешь леску, забросишь подальше и тяни, тяни, глядишь – рыбёшка какая прицепится, красота! Костер разведёшь, на палочке поджаришь, и Зайка его всегда рядом; воспитывает, конечно, но перед матерью всегда защищает.

Алеша не помнил мать другой, привык к ней такой, какую только и знал: всё время ровная, неулыбчивая, сосредоточенная, всегда чем-то занятая. Как хорошо, что есть Зайка – заботливая, небезразличная. С ней было хорошо и спокойно.

Он даже не приревновал к ней вдруг ни с того ни с сего объявившегося жениха Ваську; знал, что всё равно его Зайка любит только своего брата. Просто пришло время выходить замуж, так надо, каждая девушка выходит замуж, и его сестра не хуже других. А то Гришка с Зелёной улицы как-то попытался съязвить:

– Быть твоей сестре у тебя в приживалках. Больно она у тебя высокая да худая, одни кости, на такую никто не позарится, даже Федька-дурачок!

– Сам ты косой!

– А чё, я говорил, что твоя сестра косая? – обиделся Гришка, который и вправду косил на правый глаз. – Я же тебе по-дружески, чтобы ты её подкормил, что ли, да, может, посоветовал ей кофту поярче надеть, с такими, знаешь, оборками, чтобы в формах прибавила.

Гриша был старше Алеши на полгода и, понятное дело, в женской красоте понимал значительно больше. И действительно, сестре скоро исполняется двадцать лет, а никаких кавалеров на горизонте нет! Зоя уже работала на комбинате и заочно училась в техникуме. Может, у неё просто времени нет? Да нет, прав Гришка, больно худая она. Прямо на целую голову всех выше, и ноги длинные, тонкие, впереди неё идут. Как же Лешка раньше-то не замечал? И кофты яркой нет, верно, в материной ходит, в синей, рукава коротковаты, запястья торчат. А руки у Зайки красивые, пальцы тонкие и ногти не как обрубки, а округлые.

Тем же вечером Алёша собственноручно наварил картошки и поставил перед сестрой:

– Ешь!

– Всю кастрюлю? – насмешливо посмотрела на него сестра.

– Всю! – выпалил Лёша.

– Зачем?

– Иначе тебя никто замуж не возьмет! – Лёша решил сказать как есть, чтобы и сестра прониклась и начала как-то работать над собой. Он-то картошки сварит, но Зойка же съесть должна!

Сестра расхохоталась:

– А картошка-то здесь при чём? Примета, что ли, такая?

– Нет, мне Гришка сказал, что ты худая очень, поэтому тебя никто не берёт, а как потолстеешь, сразу возьмут.

Зоя посадила долговязого Алёшу себе на колени.

– Родной ты мой! Судьба сама найдет, неважно, худая, толстая, ты только не переживай! Я же не переживаю. Мне и с тобой хорошо!

2

Зоя никак не могла поверить, что её Алёшка всё-таки приезжает. Да что приезжает, уже прилетел, всё слава Богу! Игорек позвонил, что они нашли друг друга. Она вдруг совсем разволновалось, сердце забилось неровно. Да что это она? Брат не должен видеть её распустившейся старухой, у неё все хорошо, в конце концов, даже семидесяти ещё нет. Вон, Любаша в свои восемьдесят прыгает с грядки на грядку, полностью себя огородом обеспечивает, а она живет пять лет как королевна, нет уж, в память о Василии она должна сегодня выглядеть на все сто, но не лет, а процентов! Вася… Зоя попыталась было всплакнуть, но поняла, что уж совсем не ко времени. Это у неё просто от радости, сейчас пройдёт. Она присела на стул, непослушными руками начала развязывать фартук.

Зоя немного отдышалась и пошла в который раз проверить праздничный стол. Она ещё раз пересчитала тарелки, расправила салфетки; ваза с фруктами украшала стол и была очень к месту. Господи! Стаканы же! Стаканы под воду. Вот ведь курица старая. Господи, а вода-то только с газом! Вроде Алексей такую не любит. Когда у него в Германии были, только без газа пили, причем литрами, литрами. А у неё и нет столько. Совсем из головы про воду вылетело. Ещё Валентина, соседка Алексея, допытывалась: «Чего так пьете мало, нужно по два литра в день!» – «Валя, два литра в день! А приспичит?» – «Что значит "приспичит"?» – «Ну, в туалет. Как подумаешь, так и не пьётся что-то…»

Зоя заметалась по дому, схватила мобильный телефон:

– Санечка, ты уже едешь? Когда будешь? Подъезжаешь? Саша, нужно купить воду без газа! Какой кулер? Я тебе про минеральную говорю. Что значит, не будешь возвращаться?

Вот ведь паразит, жалко ему родному дяде воды? Зоя села на стул рядом с накрытым столом и расплакалась. Вот ведь курица старая, забыла про воду. И что теперь подумает про неё её Алеша. Был бы Вася жив, никогда бы такого Саня матери не сказал. Господи, как же изменилась жизнь. Да если бы она знала, что Вася так рано её оставит, разве бы она уехала со своей Ахтубы, разве бы продала дом? И не сказать, чтобы сын уговаривал, нет, наоборот, говорил: «Не переживайте за меня, выкручусь, но дом построю! А вы, когда захотите, в гости приедете, а я вам комнату отдельную приготовлю, всегда вам рады будем». Вася, царствие ему небесное, всё про эту стройку понял: и что сын не потянет, и что выхода у них другого нет. Или неправильное муж решение принял? Сегодня Зоя всё чаще задумывалась об этом. Что лучше: остаться на родной земле или всё зачеркнуть и прилепиться к детям? А нужна ли она детям? Когда ехали в Москву уверена была – нужна, очень. А сейчас места себе найти не может в этом большом и таком неуютном для нее доме.

Да, сын комнату приготовил, и что теперь – она кукует одна в этой комнате, не знает, когда можно выйти. Когда был жив Вася, всё было по-другому. Отец сидел во главе стола. И внуки по струнке вытягивались, и жена бывшая Шурика, Галина, сильно рот не раскрывала без надобности. А если сморозит какую глупость в очередной раз, так отец её тут же обрубал:

– С мужем говоришь, уважение имей. Раз Александр так порешил, так и впредь будет.

– Так он неправильно решил, – Галина зло вскидывала чёрные брови.

– Цыц, я сказал, у семьи голова одна. И в твоей семье голова – Александр, – Василий говорил спокойно, но твёрдо, не переставая размешивать сметану в борще. Зоя все время боялась, что или шлепнет сейчас ложкой по борщу, или запустит ею в невестку.

– Спасибо, папа, что Вы мне это рассказали. Только Вы с нами полгода живёте, ещё наши традиции не усвоили, – Галя, наоборот, есть сразу переставала, у нее начинали трястись руки, она откладывала ложку в сторону, нервно теребила салфетку.

– А я их и усваивать не буду. И так всё с вами ясно. Неправильные они. Теперь по моим традициям жить будете, – Василий исподлобья посматривал на Галю. «Закончилось твоё царство, – говорил его взгляд, – неправильно живёте. Вот я здесь разберусь».

Поначалу Галина вскакивала из-за стола, бежала рыдать в свою комнату. Пытался подняться следом и Саша.

– Сидеть, – тихо приказывал отец, – ты тут мужик. Всё!

Зоя ужасно переживала эти скандалы, потом за закрытой дверью уговаривала мужа:

– Не лезь ты, они уже друг к другу приспособились, и пусть себе. Кто их знает, уж сколько живут вместе. Значит, их так устраивает. И потом, Вась, при детях. У них сейчас возраст такой, самый переходный, зачем им про всё это слушать?

– Вот-вот, ты обратила внимание, как они ухмыляются? Сашка что-нибудь скажет, и они ухмыляются и на мать свою поглядывают. Мол, пусть говорит, мы-то и без него всё порешаем.

– Ой, не знаю, – качала головой Зоя, сама всё видела, самой всё не нравилось. И Галя не нравилась, и дети волчатами росли, прав Василий.

3

Наконец-то закончились слёзы, поцелуи, объятья, и все расселись за столом. Зоя во главе стола, по одну сторону Саша, по другую Алексей, рядом с ними Вика и Игорь. Немножко припозднились с ужином, ждали Вику, та объезжала пробки, но вот все собрались.

Зоя не могла нарадоваться: вся семья в сборе, и сразу опять вытерла глаза – Вася не видит. А Лёшка-то не меняется совсем, какой был пять лет назад, такой и есть. Про себя она сама всё знала, постарела, вся в морщинах. Это ещё и оттого, что похудела. Ну, это ничего, какая разница, сколько морщин на лице, а носить себя стало легче.

– Ну что, Алексей, с приездом тебя, – первый тост сказал Саша. И опять глаза Зои наполнились слезами. Нет за столом Васи, нет Нины, Сашка один, ну это-то на сегодняшний день и слава Богу, но не устроен же, и судебный процесс ещё идет, и чем всё закончится, неизвестно. Но раз приехал их Алёша, значит, всё будет хорошо.

Зоя давно не видела Вику улыбающейся. Вечно напряжена, с этим дурацким конским хвостом, который так ей не идёт, делает нос ещё больше. Нос с горбинкой Вика как раз-таки унаследовала от Зои. Но Зоя всю жизнь пыталась убрать акцент со своего носа, скрыть его. А тут на тебе – хвост, и всё лицо напоказ! И почему Вика этого не хочет понимать, и почему мать ей не посоветует. Вот как отца из дома выжить, советует, а как стать симпатичнее – нет. Но сегодня как будто бы все проблемы отошли на второй план.

– Дядь Лёш, а как Таня, Аля, почему они не приехали? – Вика откусила пирожок, говорила с набитым ртом. Боже, да что же значит – двадцать один год, девчонка ещё совсем, только строит из себя надменную, а вот приехал иностранный дядя или просто родной и близкий человек, и всё наносное куда-то делось. Сидит напротив Зои обычная девчонка, ещё гадкий утенок, сама не знает, что творит.

– Таня вроде тебя, всю себя отдает карьере, работает в банке. Всё у неё распланировано. А у Альки, наоборот, неизвестно, что завтра будет: работа сегодня есть, а завтра нет, а денег точно на поездку нет.

– А… – Вика начала говорить и замешкалась.

– Хотела сказать, что же я не дам? А то, что она не возьмёт. Девицы мои германские, Алька, между прочим, в три года родину сменила, да и язык русский только начала учить. Так что, Вика, ты к нам приезжай. Бери вон Игоря, и приезжайте.

– Я приеду, – убеждённо проговорила Вика. Она расщёлкнула заколку на волосах, хвост распустился, и на плечи упала роскошная копна волос.

– Какие у тебя волосы, Вика, как у бабушки. Да, Зой, в нашу породу, – Алеша от души сделал Вике комплимент.

– У мамы тоже волосы красивые, – сухо ответила девушка.

Зоя выразительно посмотрела на брата. Ты видишь? Вот так, вдруг. Только она здесь – и раз, сразу всё наперекосяк.

Саша подливал немецкий «Рислинг», который привез Алексей, Игорь тоже не отказывался. Он в разговоре не участвовал, постоянно тыкал в кнопки мобильного телефона, но и из-за стола не уходил.

Зоя пыталась поверить в то, что теперь всё будет хорошо. Приехал брат, он всех рассудит и всё расставит на свои места.

Парадный ужин удался, а то Зоя переживала, пропечётся ли утка. Она специально взяла тот рецепт, который ей удавался лучше всего. Но, по закону подлости, всё могло пойти наперекосяк. Нет, всё получилось. И утка таяла во рту, и корочка хрустящая, и картошка не разварилась, и в рыбном пироге рис был именно той консистенции, какой нужно. И как она удачно купила новую скатерть. Всё думала: покупать, не покупать. А вот и нет, яркая скатерть пришлась к месту, салфетки в тон. У Алексея в Германии всё гармонично, всё в одной цветовой гамме. А у них после недавних событий и так, как после сражения, так что хоть стол получился праздничным.

* * *

Уже перед сном Алексей заглянул к сестре в комнату.

– У тебя уютно, – Алексей с удовольствием отметил красивый резной комод, который помнил у сестры еще по Ахтубинску, понятно, не смогла расстаться. На комоде – фотография родителей и их, детская, – Зоя держит на коленях маленького Алешу. И, конечно, фотография Васи. А ведь у него в Дуйсбурге фотографии только в альбомах. Как-то не хотелось ему вот так ставить фотографию Нины. А может, неправильно, может, его дочерям этого хотелось?

– Спасибо, Алеша, посиди со мной, даже не представляешь, как я рада, что ты приехал. Как тебе мои? – Зоя убрала подушку с маленького кресла, приглашая Алексея присесть.

– Как ёжики.

– Вот видишь, ты тоже заметил.

– А ещё я заметил, что Вика удивительно похожа на тебя в молодости.

– Да брось ты! – Зоя даже опешила. – Неужели я такой некрасивой была? Стало быть, права была мать?

– Да при чем тут «некрасивой»? И Вика – девушка видная, как волосы распустила, так и вообще королева. Прическа ей эта не идет, одета как-то неженственно.

– Вот, – обрадовалась Зоя, – это всё мать! Галине на дочь наплевать, только о себе думает. А что я могу меня никто не слушает. Попыталась советы давать, что ты! Теперь уж молчу. Да, собственно, Вика со мной и не разговаривает уже. Не заметил?

Алексей, задумавшись, понял, что действительно Вика во время ужина с удовольствием обращалась к нему, иногда к Игорю, но только не к отцу и не к бабушке. Это же надо. Его девицы тоже не подарок, но никогда ничего не станут делать на публику.

– А Сашка ничего, держится, – Алексей решил переменить тему: что обсуждать ситуацию, про которую он ещё почти ничего не знает.

– А что ему ещё остается?

Они немного помолчали.

– Объясни, Алеша, почему ты один? Ну, вот эта Валя, простая, конечно, но приятная женщина, хозяйственная, вон плов как готовит, и дети к ней с уважением.

– Это вопрос? А я думал, она тебе не понравилась.

– Ну, – Зоя повела плечами. – Какая, в конце концов, разница. Тебе мой Вася нравился, что ли?

– Да, нравился.

– Это уж потом он тебе понравился. Но не сразу, нет, – Зоя все-таки решилась задать вопрос, к которому вела разговор: – Ну, а та женщина, из самолета, Мила, вроде бы?

Алексей не отвечал, он смотрел на стрелки часов, как будто бы хотел повернуть время вспять. Похоже, думает про эту Милу, решила Зоя, ну и не буду душу теребить. Может, ещё и сложится у брата жизнь. Какие такие его годы? Да при его-то внешности. Это у неё уже ничего не сложится, ей надо здесь своё место находить, приспосабливаться, приноравливаться. Больно она Любе нужна! А вот Вике, может, ещё и понадобится. Пока в ней злость говорит да зависть материна, но ничего, выправится, вон и Лёша заметил, на неё, на Зою похожа, значит, их корни, а стало быть, всё образуется. Зоя улыбнулась:

– Леш, а помнишь, как ты меня замуж выдать хотел? Картошки кастрюлю сварил?

Алексей тут же отвлекся от своих мыслей:

– А как же! Может, потому тебя и взяли, наконец!

– Болтун! – Зоя взъерошила жёсткие не по годам волосы брата. И всё-таки он приехал.

4

Алексей смотрел на свою сестру, сильно постаревшую, изменившуюся, и был практически счастлив. Да, постарела, но та же его милая Зайка, которая любит его без оглядки, на плече у которой можно поплакаться. Рассказать про все-все свои беды, которая поймёт и не будет учить, и, главное, всегда примет его сторону. И никогда не скажет: «А вот ты помнишь, я тебе говорила, а ты меня не послушался!»

Никогда. Её Алешка всегда правый, всегда для неё немножко несчастный, немножко обделенный. А иногда так хочется почувствовать себя именно таким. Как он устал быть сильным, отвечать за всех. Всегда быть в форме. Господи, Господи, сколько же выпало на его долю? А Зоя? Разве на её долю выпало меньше? А ведь она женщина.

* * *

Мать всегда говорила:

– Ты должна, ты старшая, – и уходила на работу.

И Зойка мыла, стирала, готовила, следила за братом. Обидно не было, нет, так тогда все жили, отцы на фронте погибли почти у всех подруг, и матери работали много, всё хозяйство было на девчонках. Поэтому сразу так и договаривались с девчонками:

– Встретимся часов в восемь, мать с работы ужином покормлю, и могу часок погулять, а там надо Лёшку спать укладывать.

У Зои даже вопроса не возникало, почему брата укладывает спать она, а не мама. Слава Богу, на работу ходит, кое-как обеспечивает их. Хотя как там она обеспечивает? Вон у Лиды есть в доме посуда, чашки настоящие, а в семье Зои пьют чай из обычных банок. И трусы они с матерью сами шьют из старых простыней. Ну, это ладно, это у многих так. Зато у Зои есть Лешка, её кукленыш, её братик. И ничего она ему не должна, это её радость, её награда. Мать никогда не обнимет, а Лёшка ручонки свои тянет – «Зая моя» – и целует её, целует, и пахнет от него так хорошо, конфетами. Вот вырастет она, заработает денег, и купит ему много-много конфет, чтобы наелся от пуза, а то ведь и не пробовал никогда.

А матери панбархата купит и юбку сошьёт в пол, как у заграничной актрисы, видела в кино.

Мать никогда Зою ни о чём не спрашивала, и поручений не давала, и ничего не замечала. Она работала на молокозаводе учетчицей. Приходила поздно и сразу садилась за стол. Зоя кидалась к плите, наливала нехитрой похлёбки и ставила перед матерью. Мать, не поднимая головы, быстро начинала есть. Зоя сидела напротив, подперев голову и удивлялась, почему мать так некрасиво ест: вся согнувшись, доставая руку из-под стола. Никогда так не буду есть, никогда, и Лешке не позволю. И когда у меня будет свой дом, у меня обязательно будут вилки и ножи, и салфетки крахмальные.

– Мам. На работе как? – Зое очень хотелось поговорить.

– Всё хорошо, дочка, устала я что-то, прилягу пойду. Как там Лёша?

– Да вот он, Лёша. Алёша, иди, маму поцелуй.

Лёшка подбегал к матери, быстро чмокал её в щеку, и тут же убегал в свой угол, возиться со своими деревяшками. Ему хватало Зои, она ему заменяла и мать, и отца, он не знал, что бывает по-другому, и был по-своему счастлив. А Зоя, глядя на мать, думала, какая же она неблагодарная нахалка, и как она может обижаться на мать. Та похоронила мужа, работает от зари до зари, вон, еле таскается, круги чёрные под глазами. Похудела за последние полгода еще больше.

– Я подремлю немножко, а ты мне про школу расскажи.

– Всё хорошо, мам, как всегда одни пятерки.

– Умница ты моя, и ладно, что некрасивая. Зато умная.

Внутри Зои поднималась обида. Ну почему же некрасивая?! Да, высокая, худая очень. Сейчас все худые. Она была похожа на отца. Мать миниатюрная, с мелкими чертами лица, Алешка весь в неё, а Зоя внешне походила на отцовские детские фотографии – такие же широкие скулы, крутой лоб, нос с горбинкой. Зато у неё ямочки на щеках. И улыбается она красиво, не зря её Лёшка говорит:

– Улыбнись, и будешь у меня самая красавица.

Зачем мать с ней так? И что, что она взрослая и весь дом на ней? Она и так про эту жизнь раньше времени всё поняла, и детства у неё тоже нет. Всем тяжело, послевоенные годы для всех непросты, но у кого-то есть старшие братья и сестры, и уж точно матери принимают такое же участие в жизни семьи, как и дети. В Зоиной семье всё по-другому.

Мать замкнулась в себе после прихода отца с фронта. Так его ждала, так они вместе с Зоей мечтали, вот вернётся их папка… А вернулся чужой, нервный, озлобленный человек, который не замечал Зою, не очень-то жаловал жену. Дикие головные боли не давали ему жить, а он, в свою очередь, превратил в кошмар жизнь жены и дочери. Пропивал всю зарплату, пьяным валялся в придорожной канаве. Частенько соседка стучала в окно:

– Анна, твой опять у дороги упал, бегите с Зойкой, тащите до дому, а то простудится.

И вот, беременная мать с одной стороны, десятилетняя девчонка с другой под руки вели упирающегося отца домой. Анна и рожать стала раньше времени, надорвалась. Но мальчик на удивление родился хорошим, крепким и относительно спокойным. Как будто понимал: от него сейчас многое зависит, всё-таки наследник родился, а ну как исправится их папка.

И вправду, на какое-то время отец пришёл в себя, перестал пить, опять устроился на работу. Но всё это было ненадолго, в итоге история повторилась, отец умер от воспаления легких, всё-таки замерз в той самой канаве. Анна сильно убивалась, винила себя, что оставила детей сиротами, не уберегла мужа.

С тех пор как будто что-то оборвалось у неё внутри. Жила, работала, ходила как автомат, полностью потеряв интерес к жизни. Как так можно? И опять Зоя думала: вот будет у нее семья, дети, всё будет по-другому.

Или если мать говорит, что она такая некрасивая, то что это значит? Нечего ей и на семью надеяться?

Ну и ладно, вон у неё Лешка есть, а там видно будет. Хорошо, что он счастлив, не замечает ни отчуждения матери, ни бедности их беспросветной.

5

В школе Зоя была первой ученицей, но после седьмого класса забрала документы и пошла заочно учиться в техникум на бухгалтера и тут же устроилась работать на молокозавод. Их учитель, Пантелеймон Федорович, год ходил к ним домой, пытался повлиять на мать:

– Да вы поймите, Анна Михайловна, нельзя так. Зоя – очень способная девочка.

– Так она и пошла не в грузчицы, бухгалтером будет. Чем плохо?

– Не плохо, но не по её полету! – Пантелеймон так разнервничался, что стукнул кулаком по столу.

У Анны затряслись руки:

– Да ты про какой полёт это сейчас говоришь? Да они четыре года одну картошку едят, а ты про полёт! Пусть наестся до отвала, да оденется хоть немного, из дома выйти не в чем, вон, сапоги одни на двоих, а у неё нога на два размера больше! Думаешь, ей этот полёт нужен? Надо будет – выучится, а пока пусть на ноги встанет. Своим детям про полёты растолковывай. Пусть они у тебя в институты да в учёные идут. А у меня – безотцовщина, голодными бы не остались.

– Не могу тебя осуждать, Михайловна, пусть жизнь сама всё на свои места расставит. Но если вдруг Зойка дальше захочет учиться, уж поддержи, я подсоблю, чем смогу.

Зоя и сама хотела быстрее идти работать. Что говорить, деньги нужны были до зарезу. К немалому удивлению, её взяли сразу в бухгалтерию, посмотрели на табель, приняли во внимание, что уже в техникум поступила, и посадили в общий отдел, на учёт материалов. В комнате баб двадцать человек, не сказать, чтобы все к помощи открытые, но если спрашивала, то не отфутболивали.

Зоя и сама старалась разобраться, всё-таки училась всегда хорошо, ум у неё был острый, память цепкая. Приходила раньше других, за спиной у девчонок стояла, смотрела, как они ведомости заполняют, мелочам училась.

– А ты молодец, – хвалила ее Петровна, которую поставили над Зоей старшей, – к учёбе способная. Смотри только, от Ефимыча подальше держись, а то вмиг со своего места вылетишь. Если себя поведешь правильно, то всё нормально будет. Толковых не так уж много!

Соломон Ефимович служил на заводе главным бухгалтером всю жизнь. На фронт не попал по причине сохнущей ноги. Но та же самая нога не мешала ему присматриваться к каждой новой работнице своего отдела. Любил он женский пол, ох, любил, и это несмотря на почтенные пятьдесят лет, двадцать пять лет стабильного брака и троих уже подращенных детей. Соломон Ефимович успевал всё: и в бухгалтерии у него был полный порядок, и премии своим девчонкам выбивал, отрезы и ботинки к праздникам, при этом не обижал жену, относился к ней с показным уважением, но и Любка при нём была уже десять лет как.

Причем Любку ту Ефимыч поменял бы сто раз, и сам был недоволен таким вот положением дел. Но здесь Соломон оказался в капкане у собственных интересов. Раньше как было: пришла девчонка молодая в бухгалтерию, он её давай охватывать. Обучать, передавать опыт да знания. Как правило, чем-нибудь интересным для него такая учеба заканчивалась. Ну, а потом премия внеплановая, и жене дорогой подарок, вроде как искупление вины. Ко всеобщему удовольствию. А тут вцепилась в него эта Любка мёртвой хваткой. Да ведь, зараза, ещё и с женой его подружилась. В выходные вместе на речку, а там Любка и костёр разведет, и рыбу почистит, и котелок надраит. Где продукты его Фире купит, где подол нового платья подошьёт.

– Ох, и шустрая у нас Любаша, – радовалась Фира.

– У кого это «у нас»? – хотел спросить Соломон в ответ. Тоже, нашла подружку. А как скажешь? Деваться некуда. И как только он её до семьи допустил? Вот дурак. А Любка хитрющая, сама на Первомайской демонстрации вроде как случайно рядом с Фирой пошла. И чего он Фиру на демонстрацию потащил?

– И ведь везде поспеет, – не унималась Фира. – И работает хорошо? Правда, Соломон? Ты ж её хвалил. Уж ты её отметь. Может, грамоту какую к Новому году. И жалко её, страшненькая, волосики жиденькие, её, небось, и замуж никто не возьмёт. А ты её к нам приглашай. Вон, день рождения у тебя скоро. Она после праздника и посуду помыть поможет.

– Угу, – мычал муж в ответ.

Ну надо, влип! Соломон тоже уже понял и про жиденькие волосы, и про то, что не очень представительной внешности; вон Тонька пришла – любо-дорого смотреть, грудь колесом, коса в три пальца. Разве может Любка с ней сравниться? Да, работящая, и в бухгалтерии кумекает, туда шмыг, сюда шмыг. Но интерес же в жизни пропал. Попытался было Соломон попробовать с Антониной шашни завести, но не тут-то было. Это Фира далеко, а Любка вот она, рядом, тут же профком-местком собрала и давай девку песочить. Какая она такая да растакая, и что это она за цифры понаписала, да это же настоящее вредительство, да с этим разобраться нужно. Короче, ушла Тоня в библиотекари, больше про бухгалтерию и не помышляет, так напугалась. А чувствовал Соломон, улыбалась уже ему Тоня и краснела в его присутствии. У, Любка! У, зараза!

Зоя не сразу разобралась в расстановке сил. Почувствовала только со стороны Любови Ивановны особое напряжение.

– Что-то ты, девка, больно спрашиваешь часто, может, какая несообразительная? А к Соломону Ефимычу зачем в кабинет стучала?

– Так бумаги подписать же, – Зоя, ни жива ни мертва, никак не могла понять, что она сделала не так. А ну как выгонят! Петровна ей подмаргивает, а что моргает?

– Бумаги я подписываю, – Люба нервно поправляла подол юбки.

– Так Вы ж командировками занимаетесь? – Зоя никак не могла взять в толк, про что говорит Люба.

– И что? – чувствовалось, что у той лопалось всякое терпение.

– Так по материалке же документы!

Петровна уже подошла к Зое и давай её в бок толкать, девушка поняла, что нужно помалкивать. Да ей-то что? Больше ей делать нечего? Сам же Соломон в коридоре увидел Зою, сказал, что документы нужно срочно к нему занести. Так прямо и спросил: «Всё готово? Чего тянете? Быстро ко мне в кабинет». Вот прямо бери и тут же неси. Она и понесла, да ему в этот момент директор завода позвонил, срочно зайти приказал. Она к кабинету с папкой подходит, а он ключ в дверях поворачивает. И Люба тут как тут, нарисовалась! Зачем пошла да зачем пошла?

Но Зоя поняла, что как-то с этим вопросом здесь непросто, опять же Петровна предупреждала, а она забыла. Вот ведь клуша!

– Марья Петровна, а зачем он ей, он же старый. И хромой, и потом, у него же семья, – Зоя решилась задать все мучившие её вопросы во время обеденного перерыва.

– А у неё нет семьи, вот Любка к ним и приклеилась, – пыталась, как могла, объяснить Петровна. Она и сама Любку не понимала. Не осуждала, нет, чего теперь кого-то осуждать, после войны мужиков мало, на всех не хватает. Вот её муж с фронта живой вернулся, так на всю бухгалтерию одной и повезло. Осуждать других баб, Бога гневить!

– Так у неё же никаких прав нет, чего она выступает?

– Ой, девка, не наше это дело, приклеилась и приклеилась, где сейчас не хромых да не женатых найдёшь? Значит, её такая постановка дел устраивает, при чужой жизни жить, чужой жене портки стирать.

– Неужели стирает? – ахнула Зоя.

– Да это я так, образно, – махнула рукой Петровна, – а может, и стирает, с неё станется, за продуктами бегает, это я точно знаю. Да не наше это дело, пусть их. А Соломона нашего стороной обходи. Спокойней будет.

Зоя и обходила после этого случая кабинет главного бухгалтера по большому кругу. Соломон повздыхал-повздыхал и понял: опять Любка раньше него всё унюхала. А девочка-то хорошая, и умненькая, прямо на лету всё хватает, и старательная какая.

А Зоя и вправду была старательной, и зря бухгалтерию называют неинтересной и механической работой. Тут же ещё сойтись должно. Вон у Зинаиды из расчетного. Сколько свои простыни на счетах обсчитывает, столько разных чисел получается. Вот ведь старается вроде, а всё у неё нескладно. У Зои так не бывает, у неё всегда все красивым почерком, ровненько, всё сходится, дебет с кредитом идет, ничего не расползается, все цифры видит и помнит. Если кто-то что-то потерял, и идет клич по комнате:

– Девчонки, сорок семь копеек – цифра кому знакомая?

– Мне! – тут же откликается Зоя.

И учиться ей, как ни странно, было интересно. Сессии сдавала легко, не напрягаясь, и не заметила, как пролетело время, и вот она уже дипломированный специалист.

– В институт пойдёшь? – подталкивала Петровна. – Ты девица умная, вполне второго зама из тебя растить можно.

– Пока нет, нужно маме с Лёшкой помочь, а там видно будет.

– Ну, смотри, я тебя и так двигать буду, ты на голову других выше; потом, на тебя опереться можно – решения принимаешь, за них ответить можешь. Давай, трудись. И Ефимыч тобой доволен.

Это правда, и Ефимыч доволен, и с Любовью Ивановной Зоя подружилась. Та поняла, что Зоя никакой угрозы не представляет, работа и учёба у неё в голове, а после – бегом домой, за братишкой присматривать. Люба порой даже подкармливала молодую подружку:

– На, поешь, на выходных пекла. Худющая ты больно. Смотри, мужики худых не любят.

– Вы, Любовь Ивановна, прямо как мой брат, он тоже меня всё накормить норовит, переживает, что женихов не видать.

6

Что правда, то правда – мужиков видать не было, кругом одни бабы: что в бухгалтерии, что в целом на заводе. Если где какой парень попадется, его тут же в оборот брали. Тут хватка нужна была. У Зои не было ни хватки, ни времени. Хотя понятное дело: и романы читала, и мечтала по ночам. Но сама в свои мечты не верила. И потом, заоблачных целей себе не ставила. Только реальные. К примеру, к Новому году купить себе и маме по ботинкам высоким на шнуровке, а Лёшке пальто. Если цель была достигнута, то вот уже и праздник. А идеал принца, конечно, был, как у всех девчонок, который сама себе придумала, в мыслях нарисовала и его высматривала среди случайных прохожих.

Василий под эти стандарты никак не подходил, поэтому и внимания своего Зоя на нём не заострила. Единственное, чем подходил, так это ростом. Но Зоя-то ждала белокурого красавца типа известного актёра Сергея Столярова, и чтоб косая сажень в плечах, и улыбка белозубая. Василий же был сутуловатый, с узким, немного удлинённым лицом, тёмными волосами и очень чёрными пронзительными глазами.

– Цыган, – сразу определила парня Петровна.

– То есть подальше держаться? – переспросила Зоя. Про цыган ведь что известно: лошадей воруют и детей, так и живут.

– Это почему это? – удивилась Петровна. – Наоборот, ох, парни у них горячие.

Про горячность Василия стало понятно сразу, их знакомство началось с выяснения отношений. Зоя к этому времени уже возглавила расчётный отдел, и он пришёл ругаться по поводу неправильно начисленной зарплаты.

– Да быть того не может. Я своих девчонок знаю, – Зое парень сразу стал неприятен, это ж надо, пришёл права качать, да еще учить ее будет.

– Знаешь, а рабочий класс без денег оставляешь, – парень говорил спокойно, но смотрел на Зою не мигая, практически гипнотизируя.

– Не позволю голословно обвинять, Кира, давай сюда последние ведомости.

Василий оказался прав, Кира плакала, Зоя за всех извинялась. А после работы он уже ждал девушку у проходной.

– Если Вы собираетесь жаловаться главному бухгалтеру, так я уже сама всё ему рассказала, – с вызовом начала Зоя, – он хотел премии Киру лишить. Но это неправильно, у неё двое ребят. Человеческий фактор, понимаете, так бывает.

– Почему же не понимаю, я понимаю, – растерялся Вася от такого напора.

– Так зачем же Вы меня ждете?

– Проводить хотел.

Тут уж растерялась Зоя.

Они стали встречаться и через год поженились. Зоя в него не влюблялась и полюбила мужа уже позже, когда пережила влюблённость в другого. Произошло это через много лет, Сашке тогда было тринадцать, Алексей уже жил в Иркутске и у него подрастала маленькая Танечка.

Василий покорил девушку своим прямым характером, своей честностью, принципиальностью. Да и что там долго говорить, просто выбора не было, а тут все девчонки завидовали. За Зойкой такой парень ухаживает, высокий, черноволосый, руки золотые – на заводе о нём такая молва ходила. Зое было приятно, да и замуж пора. Выходила, больше слушая разум, сердце молчало.

Даже мать тогда сказала:

– А ведь ты его не любишь, – Анна уже сильно болела, понимала, что жить осталось недолго, и по-хорошему должна была бы радоваться, что дочь остаётся за порядочным парнем: и её не обидит, и Алёшку поможет поднять. Но Анна всегда говорила то, что думала, чем очень обижала дочь.

– Не желаешь ты мне, мама, счастья! – вспыхивала Зоя.

– Так желаю как раз. Любовь-то, она придёт, никуда не денется. И что делать будешь?

– А я мужа полюблю, – Зойка была готова выйти замуж назло матери.

– Давай-давай, только сердцу-то не прикажешь.

Анна как в воду глядела: пришла она, любовь. Совсем некстати, но захлестнула Зою так, что не вздохнуть, не выдохнуть. И не сказать, что специально ей голову заморочил приехавший из Астрахани инженер, так вышло. Приехал человек в командировку, Зоя знакомила его с заводскими цифрами, и пошло-поехало. Зоя влюбилась без оглядки; не зная, что делать, она побежала со своей бедой к Любе. Счастьем она назвать это чувство не могла: она страдала сама, ненавидела себя за то, что обманывает мужа, но поделать ничего не могла. Это чувство было сильнее её.

Соломон уже несколько лет назад как умер, Люба жила одиноко, своим хозяйством. Они уже давно были на «ты» и безо всяких отчеств.

– Брось, девка, выкинь из головы! – строго вынесла Люба свой вердикт. Зоя опешила: как же так? Она скорее шла к подруге за поддержкой! Внутри себя этой поддержки она не находила, не могла совладать с совестью; а то, что Люба поддержит, была уверена. Ведь она сама свою собственную жизнь на любовь к Соломону положила.

– Дура! Не вздумай. У тебя муж! Сын! И ты вот сейчас всё перечеркнешь?

– Не могу, Любаша, аж всё внутри горит.

– Перегорит. Не ты первая. А вот останешься одна… Этот твой командировочный неужто одинокий?

– Какое там, дочка в первый класс ходит.

– Вот и посмотри, скольких людей ты несчастными сразу сделаешь.

– А как, скажи, без любви-то жить? – с вызовом спросила Зоя. – Меня и мать перед смертью предупреждала, мол, без любви замуж не ходи!

– Так она тебя от беды спасала! Чтобы готова ты была, что рано или поздно придет это чувство, и выбор придётся делать. Так вот ты его правильно сделай. Я человек не очень верующий, но змей-искуситель – есть он. Испытание тебе, Зойка, дано, а ты его выдержи. Да посмотри на своего мужа по-новому. Василий-то мужик стал хоть куда. Мастер на заводе, красавец, подберут сразу. Локти не будешь кусать?

Зоя молчала, она всё про мужа знала и гордилась им. Но не было к нему того щемящего чувства, никогда не было той страсти. Всё буднично, всё как всегда. Ну, муж, ну, вместе, и оставались мечты о светловолосом принце. И вот этот принц приехал. Так почему она должна отказываться, может, вся её судьба – только дорога к этому принцу? Что Зоя в этой жизни видела? Неужели она не заслужила?

7

Отрезвление пришло в один день, и так пробрало, что хватило на всю оставшуюся жизнь. Зоя возвращалась домой с твердым решением – поговорить с мужем. Будь что будет, но он тоже не заслуживает того, чтобы его водили за нос. Всё ему расскажет, пусть рассудит.

Уже издалека она увидела во дворе карету «Скорой помощи».

– Господи, Господи, – запричитала Зоя, прибавив шагу, – этого еще не хватало, да что же это.

Врачи на носилках выносили Сашу, Василий держал сына за руку.

– Не волнуйся, – тихо проговорил он ей, – всё будет хорошо, я его вытащу, я обещаю тебе: я его вытащу.

– Что, что? – шептала она одними губами.

– Вот так, мамаша, – грубовато отчитывал доктор, – следить нужно за детьми-то. И что, что тринадцать лет? Кто ж там ныряет? Это ж мелководье! А они с тарзанки. Вот и шарахнулся головой! Хорошо, приятели выловили. Так неизвестно ещё, чем закончится. Эх!

– Как же? – только и смогла выговорить Зоя. И сразу же себе пообещала: «Никогда! Никогда больше!» Только бы Санька выжил, только бы встал на ноги.

А потом вместе выхаживали. Вася дежурил в больнице, кормил сына с ложечки, поддерживал Зою, словно из-под земли доставал редкие лекарства.

Да как же она могла? Именно тогда Зоя поняла, насколько дороги ей муж и сын: она не сможет обойтись ни без одного, ни без другого. Никто и никогда не будет любить её сына как родной отец, никто не будет носить здорового парня на руках и петь ему вечерами колыбельные. Только родной отец. Чувство благодарности или всё-таки любовь, для которой она никак не могла найти правильного определения? Ей казалось, что это привычка, обыденность. А может, это и есть любовь, когда присутствуют покой, защищённость.

О том, что он пишет стихи, Вася рассказал не сразу стеснялся, но как-то прочитал ей такие проникновенные строчки о природе, что Зоя долго в себя прийти не могла, – это ж как надо свой родной край чувствовать?

– Кто же это, Вась, Кольцов?

В ответ муж принес ей двухкопеечную тетрадку исписанную мелким почерком.

Ту историю Зоя вычеркнула из своей жизни. Несчастный случай с сыном она тогда тоже приняла как наказание, расплату за мысли, как предостережение.

Боже, как же страшно. Стало быть, есть кто-то, кто за нами следит, кто нас направляет. Только сын-то чем виноват? А ведь всё правильно, какое наказание для матери самое жестокое?

Не сказать, чтобы всё в жизни Зоя и Василия было гладко. Всякое случалось, живые люди, а у Василия характер взрывной: чуть что – кулаком по столу. Но справедливый, и очень он всегда свою Зою любил, прямо боготворил.

На их серебряную свадьбу собралось полгорода, из Москвы приехал Саша (он работал в столице уже год), из Иркутска прилетел Алексей с семьей. Нина сшила Зое платье в стиле её любимого Альфонса Мухи. Длинный, в пол, хитон цвета слоновой кости, с огромной брошкой на одном плече.

– Королева моя, – только и сказал Вася.

В этот день он первый раз читал ей стихи прилюдно.

Мне всё время тебя не хватает,

Даже если ты рядом со мной.

Годы жизнь, как страницы, листает,

Но звеним мы единой струной!

Чтоб сильнее друг в друга влюбиться,

На пределе, по полной, взахлеб,

Чтоб друг другом опять насладиться,

И восторг пронизал, как озноб!

А ещё удивил Саша, который сказал прямо-таки философский тост:

– В моем любимом рассказе Сэлинджера – «Выше стропила, плотники» – герой читает накануне свадьбы в индийских трактатах: «Врачующиеся должны служить друг другу. Поднимать, поддерживать, учить, укреплять друг друга, но более всего СЛУЖИТЬ ДРУГ ДРУГУ. Воспитывать детей честно, любовно и бережно. Дитя – гость в доме, его надо любить и уважать, но не властвовать над ним, ибо оно принадлежит богу». Так вот, дорогие мои родители, думаю, вы живете вместе так долго и так счастливо, потому что выполняете эти заповеди. Ну и спасибо вам от меня лично за то, что позволяете мне идти своей дорогой.

Ото всех Зоя и Василий услышали много хороших теплых слов; пожалуй, промолчала только Люба. Весь вечер просмотрела в пол, разговаривала сквозь зубы. А на следующий день зашла к Зое и сказала прямо:

– Не осуждай меня, только позавидовала я тебе. Мой Соломон через пять лет после регистрации помер. Из них два года лежал как бревно, говно из-под него выносила. Скажешь, сама себе такую жизнь устроила? Да, сама. А только жизнь-то прошла уже, – Люба расплакалась. А что тут скажешь, Зоя могла только посочувствовать подруге.

Умирал Василий дома, боли его мучили в последние полгода непереносимые. Зоя сама научилась делать уколы. На какое-то время ему становилось легче, а потом опять всё начиналось по-новой. А перед смертью вдруг ему стало легко, все боли ушли; они оба понимали – это конец, и пытались сказать друг другу то самое важное, чего недоговорили, что не спросили.

– А неужели бы ушла тогда, а, Зой? – Зоя сразу поняла, что муж имеет в виду, она долгие годы ждала этого вопроса, боялась; потом забыла сама эту историю, даже смешно было, потом решила, что ничего тогда Вася и не заметил вовсе. Значит, заметил и мучился столько лет. Вот ведь дура, как же она могла так поступить с человеком, который любил её всю жизнь – отравлять ему жизнь этим неведением!

– Что ты, Вася! Только тебя любила, ты уж мне верь. А то, что тогда случилось, глупость эта была самая настоящая. И клянусь тебе, в целой жизни ни разу я тебе не изменила.

Вася улыбнулся и закрыл глаза. Зоя ещё не могла до конца понять, кого она потеряла и как круто изменится ее жизнь.

8

Алексей рассматривал спальню сестры. Всё уютно, красиво, он уже отвык от обоев в цветочек, от таких же штор и покрывала на кровати. У него в доме все стены выкрашены в белый цвет, на окнах функциональные жалюзи.

– А цветов у тебя всё так же много. И, главное, все цветут.

– Да прям! Уж какими удобрениями я их только не поливаю! Но ухаживаю, конечно, смотри, какой у меня чудесный Ванька мокрый. Помнишь, он ещё у нас дома рос?

– Из Ахтубинска привезла?

– Привезла, – гордо подтвердила Зоя. – А здесь разве такой купишь? А потом, это частичка нашего дома. Не землю же в мешочке везти. – Зоя подсела к брату на маленький диванчик. Они специально с Василием так оборудовали свою комнату. В одной части – кровать, а в другой – небольшой диван, столик журнальный, телевизор. Захотелось Зое уйти к себе – всё у нее есть. А телевизор – это теперь большая часть её жизни.

– Лёш, а про Валю расскажи. Как у неё жизнь складывается?

– Что? А, Валя. Да работает, всё нормально, у неё сын вроде бы женился. Дочь Серафима в педагогическом техникуме работает. Всё нормально.

– А она сама, замуж не вышла?

– Зайка, за кого?

– Ну да за тебя не вышла, это я вижу. Вот ведь жалко женщину, строила она на тебя планы, строила.

– Ладно, Зоя, перестань, мало ли, кто какие планы в этой жизни строит. И потом, прежде чем строить, поделись своими мыслями со второй стороной. Спроси, он-то что про всё это думает. Согласна со мной?

– Согласна, Лёшенька, конечно, согласна. Ой, Лёшка, какая поездка была. Как же хорошо, что мы с Васей успели к тебе съездить, – Алексей испугался, что сестра сейчас опять зальётся слезами, но на губах у неё была улыбка, как бывает при воспоминаниях о чём-то хорошем.

– Мы ведь как думали: выйдем с Васей на пенсию и будем ездить по миру. Что мы в этой жизни видели? Работа и работа, ни выходных, ни проходных. Здоровье ещё было, денег накопили, решили: вот как возраст исполнится, сразу вдвоём на пенсию и уйдем, как раз наши пять лет разницы здесь нам и помогут. Заранее на заводе объявили, мол, так и так, на нас не рассчитывайте.

– Не представляю, как вас отпустили? – Алексей хорошо помнил, каким уважением пользовались на заводе и Зоя и Василий.

– Так мы за год предупредили. Я год замену себе готовила, найти главного бухгалтера на наш завод – это тебе не шутка. Из своих девчонок готовила. И Васю тоже не так-то просто отпускали, ты же знаешь, и руки золотые, и головастый. Не выучился, как-то в его семье не очень это принято было, но ведь как хотел, чтобы я получила высшее образование, помнишь, Леш? – глаза Зои опять увлажнились. – С Сашенькой сидел, пеленки его стирал.

– Ну, допустим, я тоже с Сашенькой сидел, вы уж моих достоинств не умаляйте!

Зоя немного задумалась, потом снова с улыбкой поглядела на брата.

– А я и тебе за всё очень благодарна! Так вот путешествие у нас одно и получилось – к тебе! Сначала к сыну в Москву переезжали, потом быт здесь свой обустраивали, к тебе вот, слава Богу, съездили. И всё. Вася же никогда не жаловался, ты понимаешь. Так бы, может, к врачу какому сходили. А уж когда я его силком повела, сказали, что уже поздно.

– А ко мне съездили. Я вот тоже пять лет этой поездкой жил.

9

Алексей встречал Зою с Василием в аэропорту. Они не виделись более десяти лет. Какая стала Зоя, а вдруг он её не узнает? Василий действительно сильно изменился: похудел, глаза запали. Алексей даже испугался вначале, потом сообразил: так возраст, куда деваться, и он старше Зои! Зоя тоже изменилась, располнела, но всё равно это была его Зоя – высокая, прямо державшая спину. Полнота её никак не портила, наоборот, еще больше добавляла какой-то кошачьей грации. Есть полные люди, очень легкие в движениях, воздушные. Вот такой была Зоя.

Алексей вёз гостей домой на своем «Опеле».

– А я думал, у тебя «Мерседес»! – Василий по-хозяйски осматривался в салоне.

– Вась, да можно было и «Мерседес» купить, тут же всё в кредит, в лизинг. На самом деле, какая машина нравится, такую и будешь иметь. Если, конечно, зарплата позволяет соответствующие проценты выплачивать. Но мне «Опель» нравится. Удобный, вместительный, я привык.

Зоя зашикала на мужа:

– Господи, с каких это пор ты начал в машинах разбираться? Сам в жизни за рулем не сидел, какая тебе разница?

– Да, ладно, Зой, это я так, показать, что в машинах разбираюсь, – и Василий расхохотался так, как умел только он один, громко, на весь салон!

Алексею стало ясно: приехали родные люди. Люди, которые что думают, то и говорят, у которых нет камня за пазухой. Он их очень-очень ждал, и этот месяц он будет счастлив.

Зоя всю дорогу говорила без перерыва, Алексей только слушал и улыбался.

– Ну что я всё болтаю и болтаю, – спохватилась Зоя, – а Таня с Алечкой дома нас ждут?

– Вечером идем в ресторан, девочки придут туда, – Алексей по привычке внимательно смотрел на дорогу.

– Так чего ж ресторан? Я сама сготовлю, – начала было сопротивляться Зоя. Она страшно боялась, что своим приездом они напрягут брата, заставят тратиться.

– Вы же на месяц приехали, успеешь ещё, – опять улыбнулся Алексей.

– Как скажешь, – Зоя на какой-то момент замолчала. – Подожди, ты же про мою Петровну ничего не знаешь…

* * *

Зоя не могла понять, нравится ей жилище брата или нет. Она тоже с недавних пор жила в подмосковном коттедже, и вот теперь можно сопоставить дом в ближнем Подмосковье и дом в Германии. У брата всё значительно меньше. Три спальни, гостиная, совсем небольшая кухня и полуподвальное помещение, правда, с небольшим оконцем, так называемый «келлер», которое и было отдано гостям.

У сына в Подмосковье не так – размах, три этажа да плюс во дворе отдельный домик для гостей, который также может служить баней. Ну да, хоромы Сашка отгрохал, а жить некому. То есть живут, понятное дело, но как кошки с собаками. Да, похоже, и здесь особо жить некому.

– Зоя тебе по дороге всё рассказала, теперь ты рассказывай, кто в ентом теремочке живет?

– Видимо, я, мышка-норушка!

– А девицы твои?

– Татьяна теперь отдельно живет, так, в гости наезжает. Алька на лето к подруге переехала, у той родители в Испанию подались, есть такая программа для немецких предпринимателей.

– Так ей всего шестнадцать лет! – возмутилась Зоя. – Девочка в таком опасном возрасте! И одна.

– Ну ладно, посмотришь сегодня на эту девочку. Меня они всё равно не слушают. Зой, не вникай, здесь всё немного по-другому. У всех свои права, свое пространство, своя территория. Мои права на её территорию не распространяются.

– Да? – Зоя неуверенно покачала головой. – Кто же за тобой ухаживает? Помыть, постирать, вон, окна аж сияют чистотой!

– Ну, окна – это тема отдельная, раз в месяц женщина приходит, а убираю я сам, да что тут убирать-то? В келлер, это где вы будете жить, я сейчас практически не спускаюсь, комнаты девочек тоже закрыты. А эти помещения мне и самому убрать под силу. Зоя, я уже привык. Еду на работу, завожу рубашки в прачечную. На следующий день мне их возвращают на вешалках. Могут и домой привезти, просто меня дома не бывает. С готовкой то же, какие проблемы? На завтрак – чашка кофе, обедаю я на работе. А вечером – по настроению. Могу себе кусок мяса зажарить, к нему салатный лист и бокал вина. Могу заказать что-нибудь в китайском ресторане, привезут горячее, и так далее. Это не проблема, – Алексей вдруг понял, что держит гостей практически в прихожей. – Всё, я думаю, вы устали. Пойдёмте, я вам покажу, где вы будете обитать этот месяц. Я там всё прибрал, проветрил, надеюсь, вам будет уютно. Кстати, матрас на кровати я недавно поменял. Себе покупал и сюда сразу взял; думаю, приедет сестрица, пусть ей тоже удобно спится.

– Ой, Лёшка, нуты даешь, да какая мне разница, на чем спать? – но Зоя аж покраснела от удовольствия!

Так называемый «келлер», площадью сорок квадратных метров, представлял собой уютное помещение, оформленное в этническом индейском стиле.

– Это всё Алькино хозяйство. Только что вигвам не поставила.

Да, вигвама не было, но кругом яркие циновки, томагавки на стенах, большие фотографии индейцев в перьях и куртках из замши. Вот это антураж! Вдруг Зоя вскрикнула:

– Господи, здесь кто-то есть, – она замерла перед манекеном в человеческий рост, одетым в национальный индейский костюм.

– Зоя, это Чингачгук. С его присутствием вам придется мириться, – вздохнув, успокоил Зою брат.

– Где ж вы его взяли?

– Да чего ты, Зоя, тут они, наверное, продаются, заграница ведь, – не выдержал Василий. – Чего ты к человеку пристала?

– Аля купила манекен, а костюм сшила сама, по картинкам.

– Ты смотри, какая талантливая девочка! – Зоя щупала куртку на манекене. – А вышивка-то, вышивка!

– Да, ты знаешь, она в клуб специальный ходила, они в лагеря ездили, по выходным вигвамы строили, короче, все делом каким-то занимались. Ну, я ей и разрешил это помещение забрать. Она со своей командой здесь штаб организовала. Но сейчас увлечение закончилось, она, по-моему, в келлер даже и не спускается.

– Ну, ты подумай, как здорово, – всё никак не могла успокоиться Зоя, – а развернуть этого друга как-нибудь можно? А то прямо в глаза смотрит, не уснёшь.

Достаточно большая комната немного давила низкими потолками и ощущением нежилого помещения. Алексей, судя по всему, пытался навести здесь уют. Кровать застелена свежим бельем, ярко-синим, в крупных подсолнухах; на журнальном столике стоит букет свежих хризантем. Их тут ждали, к их приезду готовились. На вкус Зои, все эти рогатины индейские и маски ритуальные она бы повыкидывала, меньше пыли. Хотя пыли-то как раз и не было.

Вот хорошо, что на месяц приехали, а то Василий в последнее время всё как-то дышит тяжело, вот здесь и отойдет. А то что в той Москве, хоть и как будто за городом? Пять километров – это разве пригород? Это та же самая Москва. Не то, что здесь, только из аэропорта в Дюссельдорфе вышли, сразу свежестью пахнуло. Свежестью, чистотой.

Ну что ж, нужно распаковывать чемоданы. Зоя ловко развесила в затейливо разукрашенном деревянном шкафу свои вещи, приготовила привезённый альбомчик с фотографиями, нужно же всё показать. Для подарков взяла из Москвы несколько банок икры (ну что ещё можно привезти в страну, где всё есть!), на всякий случай взяла и павлово-посадский платок, а вдруг всё же хозяйка имеется? Да что-то никакой хозяйки не видно. Ну, уж как есть. Хуже было бы, если бы кто-то их встретил, а они с пустыми руками. Ну и, по старинке, брату связала носки (когда-то же бывает здесь холодно), а девицам по паре пёстрых гольф. А может, и угадала? Тем более, раз они вон этническими разными штучками увлекаются. Вязать Зоя начала, уже выйдя на пенсию. Всегда мечтала научиться, но всё было некогда. Бухгалтерия занимала всё время. В голове постоянно цифры, всю дорогу баланс сводишь, по статьям распределяешь. Да новые законы, да нормативы; да прочитай, вникни, в отделе разъясни, что эти законодатели тем законом сказать хотели, и как так сделать, чтобы и его выполнить, и завод не разорить. Иногда Зое всё это напоминало то, что она слышала о годах коллективизации, когда колхозам постоянно увеличивали налоги. А откуда их брать? Вот так и здесь: денег выделяют всё меньше, план требуют, рабочие хотят повышения зарплаты, директор вызывает: «Александровна, уж ты придумай!» А что она может придумать? Но кумекала, искала лазейки, ночами не спала, завод стал вторым домом или даже первым. Хорошо, что Вася входил в положение; да она с ним, собственно, по многим вопросам советовалась, и именно Василий утверждал окончательные решения. Зоя чувствовала себя перед мужем виноватой. И даже не в том, что столько времени она посвящает работе, а в том, что не настояла на его учебе, что не дала ему шанса получить высшее образование. Был бы её Василий директором завода, вот уж кто действительно заслужил. Мужику неё головастый. Василий только посмеивался:

– Директоров – вон сколько, а хороших мастеров раз-два, и обчелся.

Это верно, более уважаемого человека, чем её муж, на заводе не было. Но знала Зоя: где-то очень глубоко в душе этот комплекс у него был.

А вот выйдя вместе на пенсию, они совсем в положении сравнялись. В её ведении был огород, вон научилась вязать, Василий занимался садом, плодовыми деревьями. Ох, как же жалко было всё это хозяйство на чужих людей оставлять. Да, собственно, что теперь говорить, уже пообвыклись, а вязать и в Москве можно.

10

Немного отдохнув с дороги, начали собираться в ресторан.

– Как думаешь, может, костюм надеть? – Василий вертел галстук в руках.

– Конечно, в ресторан же! Я вот это надену, кремовое, которое на выход, – Зоя влезала в грацию. – У, чёрт, жара такая, и чего в этот ресторан тащиться? Дома бы, по-семейному. Вась, застегни!

От торжественных сборов отвлёк стук в дверь.

– К вам можно? Нам пора ехать, – Алексей заглянул в келлер. – Ух, какие вы нарядные!

– Так в ресторан же!

– Так у нас в ресторанах по-простому. Это если в театр. Мой вам совет, переодевайтесь. Джинсы, легкие брюки, футболки. А вот пойдёте в наш концертный зал, туда уж, милости просим, без галстука никак. Или, допустим, в наше казино, – Алексей подмигнул Василию: – Вась, ты как?

* * *

– Девицы любят сиамский ресторан, а я уважаю их мнение, – Алексей уверенно припарковал «Опель» рядом со зданием, сделанным в виде пагоды.

– Это что, котов сиамских есть будем? Или сиамских близнецов?

Зоя толкнула мужа в спину с заднего сидения машины:

– Что ты несёшь?

– А вы шуток, что ли, не понимаете? – обиделся Василий.

Шутки, конечно, все понимали, но когда вошли в большой, украшенный коврами и золотыми статуэтками зал, Зое и вправду стало не до смеха. В зале не было привычных столов со стульями, повсюду были расставлены низенькие столики, а рядом накиданы подушки. Некоторые места уже были заняты, и Зоя с ужасом смотрела на молодых и не очень молодых людей, уютно расположившихся по обе стороны от столиков. Сняв обувь, в одних чулках, они сидели по-турецки, полулежали; кто-то сидел, вытянув ноги под столом. Судя по довольному виду посетителей, это были завсегдатаи, ели они палочками, столики были заставлены всевозможными диковинными тарелочками и пиалушками.

Немцы неторопливо раскладывали еду, тихо разговаривали, даже смеялись как-то шёпотом. Между столиками бесшумно (без обуви, в одних носках) сновали девушки азиатской внешности, неопределяемого возраста, немного на одно лицо, и, как решила Зоя, именно поэтому одетые в платья разных цветов.

– Зоя, ну что ты так напряглась? Я не собираюсь сажать тебя на пол, у нас тут зарезервирован кабинет, там есть стулья, – успокоил сестру Алексей.

Зоя хмыкнула, делая вид, что совсем она даже и не думала бояться, но про себя перекрестилась. Ну как бы она со своим животом смогла сесть на эти подушки! Ну ладно она, а Василий, ему ещё сложнее. Нет, не по-людски. Нашел, куда привести. Девочек уважил. Вроде Зоя в гостях, вот её бы и уважал. Зоя попыталась убрать свою желчь подальше. Чего это она? Нашла из-за чего переживать! Попробуем, понятное дело, а потом убедим Алешу, что домашняя-то пища вкуснее. Зоя готовить любила и готовила отменно.

В последнее время, правда, невестка Галина её от плиты немного отодвинула.

– У вас всё жирное, вы масла много кладёте, – указывала ей невестка.

– Так как без масла, невкусно же, и потом, масло есть нужно, – Зоя отстаивала свою точку зрения. В конце концов, у неё жизненный опыт. Тоже, будут её всякие учить!

– Холестерин от него, – не унималась Галя.

– Это если обжираться, – не удержалась Зоя.

– Так вы и обжираетесь, посмотрите на себя!

Дальше Зое отвечать было нечего; причем, вот ведь паразитка, дождётся, когда Зоя одна, обязательно какую-нибудь гадость и выдаст. Если Вася рядом или Саша, она себе таких вольностей не позволяла. Вот жучара! В пароварку трехэтажную навалит всё подряд и потом уговаривает мужа:

– Нужно уже думать о здоровье. Нам с тобой калории не нужны.

– Так ведь и загнуться можно, – разводила руками Зоя.

– Мама, ты не права, Галя же обо всех думает.

«Дешевый авторитет твоя Галя себе зарабатывает; сама видела, как она потихоньку ото всех на кухне творожную шаньгу лопала. Вот жучара!» Но ведь как скажешь? Семья же, дети. И чего это в ней Сашка только нашел; дурак, одно слово.

У Алексея зазвонил телефон.

– Да, хорошо, – он, извиняясь, посмотрел на своих гостей. – Будут через двадцать минут. Да, немецкая пунктуальность – это пока не про нашу семью. Пока смотрим меню.

Зоя всегда чувствовала себя неловко в подобных ситуациях. Ну, давайте смотреть меню! Так не меню же смотрим, а на цены! И сразу уже есть не хочется. И не знаешь, как себя вести: то ли самое дешёвое заказывать, то ли рассказывать, что ты и вообще не голоден, можешь и один чай попить. А в этом удивительном сиамском ресторане вообще только цены и понятные. Ну еще она может, например, перевести «zuppe», – суп, стало быть. И как много у них принято есть? Сколько блюд заказывать нужно? Вот супчику-то охота, как же оно, без супа, вроде ж на обед собрались. У них дома как, – суп да салат, чаем запили. Про то, что здесь чай не пьют, это она уже слышала. И воды пить нужно много. Да зачем это? Опухнешь же! Глупости какие.

– Давайте так, – прервал Алексей её мысли, – я закажу всё сам. Здесь действительно вкусно, я со своими девицами согласен. Вино возьмем розовое, суп – это каждому, пару салатов на всех и обязательно рыбу. Они потрясающе подбирают специи. Везде добавляют кориандр и ещё много чего другого.

– Не острое? – вставил слово Василий.

– Нет, нет, всё очень изысканное, нежное, Зайка, ну я же тебя знаю, ты у нас гурманка, тебе понравится. Ну, и вода тут просто потрясающая!

– Пепси, что ли, ваша?

– Обычная вода, напоминает мне нашу колодезную, из детства. Такой расклад принимается?

– Да нормально, конечно, Лёш, тебе виднее.

Алексей кивнул сиамской девушке в ярко-красном платье, которая тут же просеменила к их столу и встала с поклоном. Алексей начал говорить с ней на немецком языке. Девушка периодически заходилась смущённым смехом. «Он ей в любви объясняется или заказ делает?» – удивлялась Зоя, но в итоге сиамская красавица все записала и засеменила, стараясь не поворачиваться к ним спиной, в сторону кухни.

– О! А вот и наши красавицы!

Хорошо, что Зоя сидела невысоко и была предупреждена заранее. Пока девушки дошли до их дальнего стола в кабинете, она успела немного прийти в себя. Господи святы! Что ж это творится-то? Ей навстречу шла Нина, вторую девочку она не видела; Зоя никого не видела, она медленно стала подниматься со своего места. Алексей предполагал такую реакцию, но не думал, что Зоя так остро воспримет необычайно сильное сходство дочери с Ниной. Ему тоже периодически становилось нехорошо; казалось, он попал в прошлое, так Таня была похожа на мать. Во всём: во внешности, в причёске, в манере говорить, в том, как морщила носик, и, смеясь, сильно запрокидывала голову назад. Алексей встал и немного поддержал Зою сзади, он понимал – ей сейчас непросто.

А Зоя всё никак не могла прийти в себя. Неужели такое бывает? Неужели время может возвращаться вот так, без предупреждения?

11

Нина, запыхавшись, бежала ей навстречу в распахнутом пальто. Модная короткая юбка, развевающиеся волосы, слёзы на глазах от сильного ветра.

– Уф, запыхалась, боялась опоздать! Вы Зоя?! А я Вас сразу узнала, Лёша очень на вас похож! А мы думали, вы все вместе приедете, а у Лёшки совещание, он никак Вас встретить не мог, поэтому я одна. Да давайте же Ваш чемодан! – девушка всё говорила и говорила, пытаясь перекричать завывающий ветер.

Зоя сначала ничего не поняла: Лёшка, поганец такой, просто поставил в известность, что женился. Она аж за сердце схватилась. Как женился?! На ком? Что ещё за новости? И тут же начала собираться в дорогу.

– Вась, поеду, неспокойно мне. Да что это ещё, значит, «женился»?! Я спать спокойно не могу!

– Зоя, Лёхе двадцать пять, ничего страшного не происходит.

– Да как же не происходит?! Вы уж с Сашенькой как-нибудь справитесь, а мне лететь нужно, – Зоя, привыкшая действовать решительно, отбила телеграмму: «Прилетаю 25, рейс номер, буду рада встрече аэропорту». Хотели сначала лететь все вместе, но Василия с работы никак не отпускали, а у неё как раз отгулы накопились, неделя незарплатная, могла себе позволить. Значит, одной нужно лететь. Сама, конечно, побаивалась: летит незнамо куда, ни адреса, ни подтверждения. Ничего, чай, не на Марсе живём, все люди живые; потом, она знала, где Леша работает, в конце концов, пора проверить, где брат живет вот уже почти три года.

И вот, на тебе, эта пигалица. Зоя совершенно не воспринимала таких мелких девушек. Сама крупная, да и привыкла она к своим южным дивчинам. У них в почете большая грудь, длинные ноги, роскошные тугие косы. А здесь что: ну прямо обезьянка, под ногами крутится, ещё и чемодан её пытается утащить. Вот уж нет, она же не представляет, сколько он весит, у неё же удар случится, только если она его от земли оторвет.

– Да оставь ты мой чемодан в покое, я привыкшая. Ветрено тут больно, ты тоже голос-то не надрывай, давай уж в какое помещение войдем, там и познакомимся.

– Хорошо, – крикнула Нина, – на автобус идём, он часто ходит, до города очень удобно добираться!

В автобусе Зоя уже немного внимательнее рассмотрела девушку. Да нет. Вроде не такая уж мартышка, вон как улыбается хорошо, и носик морщит, ну чистое дитё. Господи, лет-то ей сколько? И где только нашел?

– Меня Нина зовут, а Вас Зоя. Алеша очень много про Вас рассказывал, я давно ему говорила: «Пригласи сестру», – вот, наконец, пригласил, видите.

«Вижу, и кто же это меня приглашал, хорошо, сама сообразительная», – вслух, естественно, Зоя ничего не сказала.

– А я ему говорю: «Ты мне адрес дай, я сама напишу, пусть в гости к нам всей семьёй приезжают». У нас квартира большая, три комнаты, всем места хватит, и мама с папой будут рады.

Вот ведь девица, ничего и спрашивать не надо. Картина, в общем, вырисовывается, то есть живёт мой Алешка в примаках; хорошо, хоть комната есть. И какие же у него отношения с тёщей? А если она тоже так верещит? Это ж с ума можно сойти – всё время говорит. Аж голова закружилась. Нет, ну дитё-дитём. А лет-то ей сколько? На вид, так прямо лет шестнадцать, школу-то хоть закончила?

– Вы не думайте, я тоже хорошо зарабатываю, конечно, не столько, сколько Алеша, он-то у нас практически начальник. Знаете, как его в заводском НИИ уважают, это что-то!

Ага, стало быть, у Алешки хорошая зарплата, а эта, выходит, уже работает. Это где же в её возрасте можно так хорошо устроиться?

– У нас в театре в сезон по два спектакля выходит, так что без работы не сидим. Вот так.

И Нина вдруг неожиданно замолчала, оставив Зою в полном недоумении. В театре. Это кем же она там работает? Господи, артистка?! Вот это да! Да как же её с последних рядов разглядеть можно? Вот это да! Дожили, в артистки, значит, уже порядочные девки не идут, вот таких вот приходится брать. Нина задумчиво смотрела в окно.

– А что, плохо в театре-то? – осторожно начала прощупывать почву Зоя.

– Почему? – оживилась Нина. – Ой, это я задумалась, извините. Понимаете, Нине Заречной, видите ли, жмут туфли. А это очень важно. Туфли должны быть обязательно с узкими носами. Я за историческую правду. То есть можно, конечно, и всех одеть в свитера и в джинсы, сейчас модно всё упрощать, но я считаю это неправильным. Вы вот как считаете?

– И я так считаю, – убедительно закивала Зоя. Значит, костюмер.

– Вот! Это очень важно, а то, видишь ли, жмёт. Так ты домой возьми, разноси немного! А с другой стороны, костюм не должен человеку мешать играть. Наоборот, он должен настраивать человека на образ. То есть художник по костюмам должен актерам помогать. А если что-то не так, то, стало быть, художник неправильный. А? Зой? Как Вы считаете, может, я плохой художник?

– Ты? – искренне удивилась Зоя. Как эта пигалица может быть художником? Постойте, это о чём это она тут тараторила без умолку: выходит, она в театре художником работает?

– Я тоже считаю, что художник я хороший, я даже премию в прошлом году получила! Да! В Москву ездила. И потом, понимаете, я чувствую, я знаю, как. Может, иногда режиссера убедить не умею. Ой, ругаемся мы. Ну да ладно, Вы мне лучше расскажите про своих: про Василия, про Сашеньку. Лёша так по всем скучает. Саше четырнадцать в этом году будет или в следующем? А если у нас мальчик родится, то мы его тоже Сашей назовем. Это же в честь Вашего папы?

Как будто это было вчера, и вот уже тринадцать лет нет с ними Нины, и в честь отца назвали не мальчика, а девочку, их с Алексеем вторую дочь. Выросла Таня, как же она похожа на мать! Зоя обняла девушку и неожиданно для всех расплакалась.

12

– Ну, ну, не надо, Зайка, – Алексей неловко гладил Зою по спине.

– Да как же, Лёшенька, ты бы хоть предупредил.

– Да я думал, может, мне кажется или верить хочется, – у Алексея мелко затряслись руки.

– Танечка, милая, ты прости меня, – Зоя наконец успокоилась. – Ты просто очень похожа на свою маму. Вот ведь не уберегли мы её. А ты такая взрослая, красивая.

Зоя повернулась к младшей сестре. Та никаких слез не вызвала, скорее, недоумение.

– А ты – Алечка?

– Здравствуйте, – с сильным акцентом сказала не то девочка, не то незнамо кто. – Алекс, – и она, немного отступив назад, протянула руку, сразу давая понять, что всякие сантименты и нежные объятия исключаются. Она совершенно не походила ни на Таню, ни на Алексея. И вообще, она была похожа на чучело из фильмов про вампиров. Чёрные высокие сапоги, чёрное пальто, волосы, стоявшие дыбом, тоже выкрашенные в чёрный цвет. Серьги в бровях и в носу. Зоя с Василием пытались не показывать вида, что им что-то кажется странным или не нравится.

– Sei bitte freundlich[4], – тихо сказала Але старшая сестра, но та только мотнула крашеной чёрной головой.

– Ну, а я тётя Зоя. А жарко вроде, – начала было Зоя, намекая на пальто, но Лёша толкнул её ботинком под столом. – Ну, стало быть, мода такая. А я слышала. У нас тоже так ходят. – Видя, что девушка никак не реагирует, Зоя решила повторить более внятно: – У нас тоже такие есть, – прокричала она, хлопая себя по рукам, по голове, и отчётливо произнося слова.

– Ist Sie verruckt, oder krank?[5] – Аля демонстративно повернулась к гостям спиной, задавая вопрос.

– Аля очень рада знакомству с тобой, – быстро перевёл Алексей.

– Да и я говорю, очень рада. А то, что как будто мелом вымазана, да вся в чёрном, так это ничего, – Зоя была рада, что сумела взять себя в руки. Она сморкалась и вытирала глаза. – Понимаешь, у нас соседка в Ахтубинске, ну, помнишь, Ирина дочка, тоже вот так в чёрном пальто ходит, и татуировка у неё прямо на шее. Ну что поделаешь, Ирка говорит – течение такое, – Зоя повернулась к Але. – Те-че-ние, – громко по слогам произнесла она.

Аля весь вечер демонстративно смотрела в свою тарелку и сквозь зубы комментировала ситуацию на немецком языке. Таня при этом вспыхивала до корней волос, а Алексей начинал говорить быстрее и веселее, чтобы скрыть неловкость.

* * *

Вечером Зоя стелила постель и шёпотом обсуждала с мужем поход в ресторан.

– И главное, ни слова по-русски не говорит. Думаю, всё же прикидывается, чтобы отцу досадить, ты как, Вась, считаешь?

– Ну, ты же помнишь, у неё травма была, думали вообще говорить перестанет, а она выбрала немецкий язык. Ну и кому это мешает, она же в Германии живет, а здесь все по-немецки разговаривают.

– Да-да, я заметила. Только мне кажется, она на нас как-то обзывалась. Тебе так не показалось? – Зоя с удивлением разглядывала подушки на их кровати – разного уровня мягкости. Ну, ты подумай, всё Леша предусмотрел.

– Так Таня же все переводила, – Вася рассматривал индейский топорик в руках у Чингачгука.

– Ага, сначала вспыхнет вся алым цветом, потом шёпотом что-то скажет, а Алексей прямо готов был взглядом эту бело-чёрную девчонку испепелить. Заметил?

– Ну, что ж поделаешь, Зой, это ж тоже его дочка.

– И не говори, Вась, никуда не денешься, каких уж Бог детей дал, тех и принимаем. Да и возраст у неё ещё переходный, глядишь, выправится, и волосы свои отмоет и пальто это дурацкое с сапогами снимет. Нет, ну в такую-то жарищу! А Таня мне понравилась, и краснеет тоже, точно мать. Ну, про малую всё ясно. Что-то всем доказывает, это пройдёт, вон у нас в Москве двое таких доказывателей сидят, ничем не уймёшь. А Таня вроде хорошая девочка, уважительная, и одета скромно, в джинсы и футболку. Всё чистое. И подаркам обрадовалась, Вась, заметил? Понравились ей гольфы, и фотографии рассматривала! Подкраситься бы ей немножко, стрижку, может, какую красивую, больно уж бледная. Нина у нас яркая была.

– Так ведь художница. А потом, здесь все какие-то бледные.

– Это точно.

13

Зоя постепенно привыкала к дому. А ведь всё по уму, ничего лишнего, и это огромное окно со стеклянной дверью, выходящее в маленький садик. Всё уютно, продуманно. Она даже уже перестала бояться что-нибудь разбить, сломать. Брат сумел её убедить, что она дома, и что здесь всё по-простому Алексей сидел на террасе, возился со старинными каминными часами. Зоя пристроилась рядом с женским журналом, который нашла на книжных полках.

– Зай, тебе интересно? – Алексей посмотрел на сестру поверх очков.

– А сейчас и не важно, на каком языке, одни картинки!

– Ты, наверное, меня осуждаешь за то, что девицы мои вам никакого почтения не оказывают?

Зоя с удивлением посмотрела на брата.

– Это где ты то уважение видел? Ты, Лёшенька, хотя бы про него слышал. Помнишь из жизни своей, да ещё из моей, – Зоя отложила журнал в сторону. – Всё ж-таки, имея старшую сестру, жизнь более длинную проживаешь, согласен? Я же тебя везде за собой таскала, помнишь, так что мои друзья были и твоими тоже.

– Мешал тебе?

– Да ты что?! Дурачок, я тебя любила всегда. Даже про своих детей думала: а зачем мне? У меня же Алёша есть. Сейчас всё не то. Смотрю на своих московских внуков, так мне иногда кажется, что Вика с Игорем прям ненавидят друг друга. А уж ревность у них друг к другу, это вообще смотреть невозможно. Вон у него какой компьютер, давайте мне такой же. Вот ему такую куртку купили, давайте мне такую же. Или вот того на курсы в США послали, а почему меня не послали? А что, он бы там учиться стал? В США, наш-то лодырь? Да ни в жизнь! Я его прекрасно знаю. Вика, та – да, учится, почище твоей Татьяны. Вся такая прямая, тощая, никакой женственности. Вся в мать, прости Господи.

– Да вроде Галя карьерой не увлекалась? – перебил Зою Алексей.

– Да это я так, к тому, что такая же хитрая и скрытная. А Алечку если переодеть, то, может, даже симпатичной будет, – Зоя прокашлялась. Может, зря она?

– Это она после смерти бабушки. Страшно тяжело её уход пережила. Помнишь, Зай, мою войну с Идой? А девчонки её очень любили. Делились с ней своими секретами, она была главным советчиком. Тоже им про благородных девиц рассказывала. А они слушали. Вот после смерти Иды Алька во всё чёрное и переоделась. Замкнулась, чуть что – рычит, дверью хлопает.

– Так и наши хлопают, а у нас вроде никто не умирал. Свят, свят. Только я к чему это? Просто такие дети пошли, неблагодарные. И что ты им давай, что не давай, вкладывай, не вкладывай, всё одно. Как судьба сложится и как карта ляжет. Ничего не знаешь. И у горького пьяницы может быть идеальная дочка, а у олигарха последняя сволочь, которая отца разорит. Недавно в журнале прочитала, отец – посол Советского Союза, не помню, в какой-то там стране. И вот он своему сыну и то, и сё. И институт какой-то он там закончил, МГИМО, что ли, или МГУ, и за границу его вывозили, со всеми там писателями-поэтами его познакомил. И что ты думаешь?

– Ну?

– Он с этими же писателями какое-то тайное диссидентское общество организовал, какую-то антисоветскую пропаганду понёс. И что? Отца с работы турнули! Вот так-то. Тоже, воспитал сыночка, ещё и радовался да гордился. Тут хоть знаешь, никаких иллюзий, а если что путное получится, так будет нам приятный сюрприз.

– А вот в этом и есть отличие загнивающего капитализма (или развивающегося капитализма) от моей бывшей многострадальной родины. Вот у вас, действительно, есть надежда на сюрприз. Здесь – нет, ты понимаешь, нет, – Алексей развел руками. – Здесь машина, и мои девчонки в эту машину уже попали, и она их закрутила, вывернула наизнанку, прополоскала, оторвала все мечты и желания, как ненужные пуговицы, и вот теперь я имею то, что имею. У них есть чёткая позиция, есть видение жизни, но всё это как-то без души, без порыва. Ты вот мне про этого паренька-диссидента рассказываешь. Думаю, что втайне отец им, может, и гордился. То есть да, с одной стороны, жизнь у отца рухнула, но с другой, у парня стержень в жизни был, свои идеалы, за которые он боролся.

– Ну да, Павел ты мой Корчагин.

– Да не Корчагин. Времени у меня свободного много, вот и размышляю, сравниваю. Где лучше?

– И где же?

– Там, где нас нет, – отмахнулся Алексей. Зоя поняла, что откровенный разговор окончен. – Нас, кстати, сегодня в гости пригласила одна моя знакомая. Мне ещё немного надо над чертежами посидеть, так что объявляю перерыв на два часа. Чем хочешь заняться?

– А прогуляюсь. Вася прилег, а я пойду, поброжу. Вроде не страшно тут у тебя. И улица главная рядом, на витрины пойду посмотрю.

– И купи что-нибудь, у тебя же деньги есть.

– И куплю, может, что!

– Слушай, Зоя, давай завтра вместе сходим?

– Ни за что! Мужик в магазинах только мешается. Лёш, а к кому идем-то? Может, что к столу купить, или я что сготовлю по-быстрому?

– Нет, Зоя, у нас есть бутылка хорошего «Сансера», возьмем его. Нас на плов пригласили по случаю вашего приезда.

– В Германии? На плов?

– Наша бывшая соотечественница.

Зоя раскрыла было рот еще что спросить, но поняла, что диспут закончен. А вот и хорошо, вот и славно. Значит, на плов. Что ж, понятно, готовить умеет, это тебе не картошка на пару, к плову ещё голову и руки приложить нужно. Хозяйственная, стало быть. Опять же, уважительная. Сказал же – «к вашему приезду». Стало быть, хорошая женщина. Зоя, пританцовывая, поднялась в дом, потихоньку нашептать Васе свои мысли. Василий сладко спал на диване в гостиной. Ну, надо же, как неловко, а ну, как девицы сейчас заглянут, а он тут разлегся. Зоя потрогала его тихонько за плечо:

– Вась, давай, спустись в наш келлер, опять же, там попрохладней. Я тебя укрою хорошенько, да и подремлешь.

Василий быстро поднялся и, как показалось Зое, практически не просыпаясь, посеменил в сторону кровати. Зоя укрыла его пледом. Что-то последнее время он стал слабее, вроде не жалуется ни на что, а вот и похудел, и спит много. Ему бы тоже прогуляться, да разве уговоришь. Вредные они, эти мужики, спасу от них нет.

14

Зоя не знала, нравится ей в Германии или нет. То есть, конечно, чисто, красиво, в магазинах продукты свежайшие. Но дороговизна страшенная. Хоть ей Алексей и говорит: «Ты на наши рубли ничего не переводи», – и как они приехали, тут же сунул ей тысячу евро.

– И ни в чем себе не отказывай. Это тебе на мелкие расходы. Потом ещё сходим, вместе тебе всё купим, что захочешь. Пойми, что для меня это самая большая радость.

Что ж не понять, всё ясно. Если б она имела такие возможности, ей бы тоже для родного брата ничего жалко не было. Только нужны ли ей эти возможности? Ой, не приведи Господь. И как они тут живут? Как Алексей привыкнуть смог? Всё чужое, непривычное. Идёшь и не знаешь, то ли в тебя велосипедист врежется, то ли кто что спросит на их тарабарском языке. И все тебе при этом улыбаются, головами кивают. Вот что улыбаются, может, она смешная какая? Ну, полноватая она! Ну и что с того? Тут тоже тётки – не Дюймовочки. Правда, нет ни одной с пучком. Все бабульки её возраста с аккуратными стрижками, уложенными и подсиненными. У Зои тоже подсиненные, еще и с фиолетовым отливом. Синева придает бледность лицу, поэтому она всегда добавляла немного фиолетовых чернил. Получалось очень живенько. А косу ей Василий стричь не разрешал. Как смолоду сказал, так и придерживался всю дорогу этого мнения:

– Всё тебе прошу в этой жизни, но если косу отрежешь, так и знай, я тебе больше не муж!

А Зоя и не собиралась косу стричь, она сама знала про это свое богатство; и потом, она умела делать не просто пучок, а замысловатую ракушку, подбирая её костяным гребнем. И вовсе она не полная, а статная. Подумаешь, не в брюках, а в юбке. У нее ноги, между прочим, красивые. А что эти брючки, в которых все немки шмыгают, ни два ни полтора. Никогда она эту длину не понимала, ещё бы шорты надели. И потом, эти бабульки в кафе. И вот сидят, и вот обсуждают, ещё и пиво пьют. Совершенно недопустимое дело. Они тоже с соседками присаживались. Так это же вечером! Когда уже все дела переделаны, а сериал ещё не начался! А днем, будьте любезны, и в саду работы хватает, и дома, внуки, опять же. Какие посиделки?! И руки у всех бабулек с маникюром, ногти прям точёные. Вот этому Зоя позавидовала. Как-то не приучила она себя к этому делу. А почему, собственно? А не поздно ведь и сейчас начать.

Зоя не могла объяснить, что ей здесь было не по нраву. Одно слово – не своё, чужое, не наше. И ещё – домой. Скорее бы домой. Правда, от мыслей о доме веселее не становилось. Где теперь он, этот дом? Совсем недавно пришло новое понимание дома. Дом – это даже не там, где ты родился, дом – это где ты хозяйка, где ты чувствуешь себя свободно. Вот это дом. А где сделал и не знаешь – то или не то, боишься испортить, боишься снисходительных, насмешливых взглядов… Это уже что-то другое. Но не её решение было – переехать к сыну в Москву. А решение мужа не обсуждается. Он знает, что делает, значит, так и будет.

Зоя загляделась на витрину: девушка-манекен в красивом длинном платье улыбалась ей. А что, подумалось, ей бы пошло. Где-то она, правда, слышала, что чёрное в белый горошек – выбор неудачниц. Что ж она, неудачница, что ли? Совсем даже нет. В конце концов, если со стороны посмотреть и в детали не вникать, муж есть, сын вон в Москву перевез, брат вообще за границей живет, всю поездку оплатил и сейчас кучу денег дал, покупай не хочу. Зоя глубоко вздохнула. Может, с этими мыслями и нужно жить, и не копать глубже. И не думать, что оторвали от родной земли, невестка не переносит её на дух, а внуки совершенно безразличны, и что у брата не складывается личная жизнь, и только Зоя может догадаться, что творится в его неспокойной душе.

– Что-то подобрать хотели? – из открытой двери магазина на неё с интересом смотрела женщина средних лет.

– Да вот, смотрю, платье вроде неплохое, – ответила на автомате Зоя, немного растерявшись от русской речи. Вот поди ж ты! Вроде как она собиралась, как наряжалась. Ну да, не немка, но может, она американка или француженка, допустим? Нет, продавщица сразу заговорила с ней по-русски. Стало быть, это правда, нашего брата за версту видать. Ну и ладно, значит, будем этим гордиться.

– Так Вы заходите, – сделала продавец приглашающий жест рукой. – Только платье Вам это не пойдет.

– Почему это?

– Так это на фигуру!

– А у меня что? – растерялась Зоя.

– Так Вы же толстая!

Ничего себе, тоже мне – Германия. Когда они с Алексеем по магазинам ходили, все продавщицы улыбались, тут же начинали метать разнообразные товары, чтобы юбка к кофте подходила, а сверху пиджачок, и шарфик, и ещё маечка вниз. Зоя все удивлялась, сколько же ансамблей можно составить. Вот так, купив четыре-пять вещей, постоянно меняя то легкую кофточку, то шарфик, можно принимать какой-то новый облик, быть разной и интересной. Зоя в тот поход очень понравилась себе в большом магазинном зеркале, и потом, она видела одобрительные взгляды продавщицы, от души, не то, что здесь.

Продавщица, сложив руки на животе, с сожалением разглядывала Зою.

– Ну, принесите мне что-нибудь другое, на Ваш вкус, – решила не сдаваться Зоя.

Женщина вздохнула и неторопливо пошла куда-то на склад. Зоя перебирала вешалки в зале. Ну, вот и эта блузочка вроде ничего, и эта водолазочка. Чего ж сразу «толстая». Главное, чтобы была модная и не зацикливалась на том, что полная, и себя любила. Подумаешь, не в фигуре счастье!

Продавщица принесла черную юбку «годе».

– Так она мне мала, – расстроилась Зоя.

– Мала? Ой, я Вам такой большой размер принесла…

Тьфу на тебя, подумала Зоя, не один магазин в городе, можно хоть платье выбрать, хоть юбку, и деньги у неё есть. Ну надо же! В конце концов, у неё размер не XXL. И её можно одеть красиво. И что это за продавщица такая? Ну, прямо как в Москве. Там тоже могут смерить тебя взглядом и сказать: «Вы знаете, здесь продаются дорогие вещи». Или что-нибудь в этом роде.

Зоя гордо переоделась и решила больше по магазинам сегодня не ходить. Вот ведь история, настроение-то у неё испортилось. Почему? Кто такая эта женщина? Зоя попыталась убрать из головы неприятные мысли. Она сегодня идет в гости, лучше думать про это. И кто пригласил Алексея? И ведь ничего не рассказывает. Вот тоже, сестра волнуется, понимаешь, а ему хоть бы что.

Зоя шла по небольшому скверу, огромные платаны с непривычными нашему глазу голыми стволами шелестели листвой, ровные газоны и причудливо подстриженные кусты поражали своей свежей зеленью. Почему у нас не так, почему нет такого яркого зеленого цвета, дорога вечно в пыли? Зоя очень любила природу после прошедшего дождя, когда все свежо, дышится легко и свободно. А здесь вот даже в такой жаркий и безветренный день дышится, как ранней весной. Нет, ну хоть шляпку она должна же себе купить. Вроде панамки, чтобы голову не напекло. А можно в ней и в гости сегодня пойти. Зоя уверенно шагнула в дверь шляпного магазина.

15

Собираясь на прием к неизвестной особе, Зоя примерила новую шляпку:

– Ну?

– Отпад, – Василий только проснулся.

– Ну что ты всё время спишь? Дома спать будем, здесь нужно смотреть, впитывать.

– Так ты мне всё расскажешь.

– Слушать ты будешь, как же. В гости сейчас идем. К какой-то там Лёшиной мадам. Пловом будет угощать.

– Турчанка, что ли?

– Чего-то я не спросила, – Зоя села на топчан, покрытый тканым ковром. – А может, и впрямь? Почему плов-то, вот те на. Ну и ладно, нам-то что.

– А нам-то всё хорошо. Плов так плов. Ты, главное, там поспокойнее, сразу с вопросами не лезь.

– Это когда я лезла? – начала обижаться Зоя.

– Да всегда ты лезла. Ну, всё, всё. А сегодня не лезь.

Валентина их встречала у калитки своего дома:

– Здравствуйте, здравствуйте, проходите!

Зоя толкнула Василия. Вот видишь, а ты говорил, «турчанка». Что ни на есть самая наша.

«Самая наша» Валентина неожиданно поразила своей простотой. В длинной юбке с поясом на резинке, на шее платок. Может, сектантка какая?

– Уже всё накрытое, застеленное, милости просим, дорогие гости. Знакомиться давайте. Я – Валентина. Это вот доча моя – Серафима. А вы, стало быть, Василь и Зоя. Мы уж давайте без наших отчеств. Дома от них устали. И на «ты», может, сразу, чтобы не путаться.

– Чего же, давайте, очень приятно, спасибо за приглашение.

Зоя покосилась на брата, у того желваки ходили по лицу, видно, и его коробила Валина простота.

– Мама, Вы где сядете? В центре?

– Да где всегда.

– Ещё кто придёт? – поинтересовалась Зоя.

– Почему? – удивилась Валя.

– Так дочь ваша вроде «вы» сказала.

– Так это она мне сказала, – не поняла Валя. – А-а, это про «Вы»! Так это мы с тобой на «ты», а дочери негоже матери тыкать. С этого всё и начинается. Сначала матери тыкать начинает, потом за бутылку схватится, а там и в подоле принести не долго. Согласная, Зой?

– У меня сын, не скажу так сразу, – растерялась Зоя.

– У нас в семье правила строгие. Я своих детей поднимала одна, мне было непросто, зато в чести и в уважении. Симе-то было семнадцать, когда мы в Германию переехали, поплакала недельку и привыкла. А вот Мише тогда четырнадцать годков стукнуло. До сих пор найти себя не может. Всё не по нему.

Зоя с Василием занимали места за красиво накрытым летним столом. Аккуратная беседка на маленьком клочке земли рядом с домом вписывалась в пейзаж идеально. Зоя ещё раз подивилась жадности нашей русской души. И всё нам шести соток мало. А здесь, только погляди, сколько тех соток? Две или три? А вот тебе беседка – навес со столом и стульями, рядом площадка для мангала. По другую сторону цветник и крошечный прудик. Высоченные туи отделяют участок от дороги, плетистые розы украшают калитку. И что для жизни ещё нужно?

– Красивый у тебя, Валя, участок.

– Да? – искренне обрадовалась Валя. – Ой, спасибо! Я поначалу-то сильно плакала. Привыкли же, картошка своя, моркошка своя. А тут дали тебе вот этот огрызок, да и то не сразу, сначала-то год в общежитии жили. Ты, Лёш, сколько на социалке был?

Лёше явно разговор был не очень приятен. А чего тогда пришли, удивлялась Зоя.

– Валь, давай я лучше плов помешаю, – Алексей решил таким образом уйти от ответа.

– Ой, не вздумай! Даже и не подходи, – Валя замахала обеими руками. – И вправду, чего теперь про прожитое? Пережили. Просто я о чём? Вот мужик приезжает, он и бегает за всю семью. А за меня кто побежит? Некому, сама. Сын надулся на меня, доча хнычет, а мне чего? Нет обратной-то дороги. Да ещё с языком проблемы. Мы ж немцы, и дома же только на родном немецком говорили, а здесь, как выяснилось, нас не понимают. Так-то! Так сколько годов прошло. Изменился язык-то, да наши бабки, видно, все поковеркали, уж нам что досталось. А мы чё ж, не знали, думали, на родину едем, язык знаем, у нас никаких проблем не будет. Вот и получалось: мы всех понимаем, нас никто. Связь-то такая, односторонняя. Ой, да я вас заговорила. Вы угощайтесь давайте. У нас плов. А пока он доходит, ещё минуточек двадцать, салат наш фирменный. А? Зоя, давай тарелку, давай по-нашему, по-русски тебе положу, с горочкой. Это ж зеленуха одна.

– Мама, давайте, я Вам помогу?

– Давай, доча, давай. А вот вам полотенчики на коленки, чтобы не перепачкаться. Да и давайте по рюмке-то к плову. Из нашего русского магазина Мишка сегодня припёр. Мишка, за стол с нами сядешь?

Из дома что-то пробурчало непонятное.

– А пусть его. Говорю, ищет всё себя, – Валя попыталась было взять бутылку, но Алексей её опередил. – А, ну да, вот видите, не привыкшие мы, – Валя залилась краской.

Алексей налил водку в крошечные рюмочки.

– Ну что, люди добрые, спасибо, что навестили, будьте как дома, не забывайте к нам дорогу.

Зоя заметила, что пить тем не менее Валя не стала, так только, пригубила.

– Так какие ваши впечатления про наше житье? Да расскажите, как у вас?

Зоя пригубила свою рюмку и от души начала закусывать салатом.

– Вкусно! Рецепт потом запишу! Так хорошо у вас, чего тут скажешь. А только всё здесь неродное, и как вы тут привыкли?

– Ох, Зоя, правильно ты говоришь, вот вроде живем, все как по-писаному. Понимаешь, мы же просились на Родину, тут предки наши жили, это наша родная земля. Улавливаешь? Вот! И немцы же нас поддерживали, помогали на первых порах, курсы, социал. А живём, прям чувствуем, как они от нас шарахаются. Как будто чумные мы какие. Такие же немцы, как они. Не мы ж виноваты, что в Казахстане оказались. Да, тяжело… И главное, вроде нам все улыбаются, кивают, а всё равно, я же чувствую, смотрят, как будто вонь от нас идет какая.

– Ну, ты скажешь уж, – Зоя аж поперхнулась, доедая свою горку.

– Может, я не сильно красиво выражаюсь, но смысл, думаю, передала, – просто объяснила Валя.

– Валя, – аккуратно вступил в разговор Алексей, – то, что на нас здесь смотрят по-другому, это ты права, и никогда мы не станем здесь местными жителями. Хорошо бы, чтобы нашим детям это удалось, это их жизнь. Но ведь, согласись, где-то ведь есть и наша вина.

– Какая это? – взвилась Валя.

– Сима говорит по-немецки идеально, а ты как говорила, так и говоришь…

– Так и ты не идеально, – обиделась Валя.

– Я не идеально, – терпеливо продолжил Алексей. – Но я говорю правильно. Есть, конечно, ошибки, но они не такие ужасные. Я говорю с акцентом, безусловно. Причём с нашим, славянским, который изжить практически невозможно. Но я стараюсь приблизить свою немецкую речь к местной. Что-то подмечаю при разговоре, какие-то выражения даже записываю. И немцы мне за это благодарны. Я это вижу.

– А я что? Тоже понять меня можно. Книжки ихние и не собираюсь читать. Я и русские-то не особо. Да и некогда мне. Зой, ну вот сама посуди. Через день у них на ГмбХ убираюсь, где Алексей служит. А через день у доктора одного. Ой, такой доктор! Давай свожу тебя, обследуемся!

– Зоя, – сдержанно произнес Алексей, – я бы не советовал.

– Да ладно, это я про своё время. Так вот, тряпкой-то намахаешься, а ещё и купить, и сготовить. Кстати, в хоре ещё пою. Да, в нашем, казачьем. Ой, я бы спела, но соседи здесь, знаешь, нервные. Чуть что, в полицию звонят.

– Это как это? – испугалась Зоя.

– Ну, ты понимаешь, здесь все ж за порядок и за тишину. И главное, ну ты приди и скажи: так и так, ваши песни для нас очень громкие. Нет! Они прямиком своим полицаям звонят, а они тут как тут. Нарушение порядка!

– Какой кошмар, Лёш, а мы тоже с Василием шёпотом особо не разговариваем. Валь, вот ведь хорошо, предупредила.

– А то!

Алексей вздыхал, нервничал, быстро засобирался домой. Зоя никак не могла понять, а зачем тогда они пошли в эти гости?

16

– А что, она очень приятная женщина, – начала вечером прощупывать почву Зоя. Удивительные у них всё-таки отношения с братом. С одной стороны, ближе никого нет, а с другой стороны, порой не знаешь, на какой кобыле подъехать. Вот зачем сегодня повел к этой Вале, видно же, что совершенно не его тип, не его уровень. Или здесь уже всё смешалось? Вот ведь жизнь. Да он бы дома на километр не подошел к такой Вале, а здесь гляди-ка ж – дружит. Вот ещё в чем прелесть эмиграции. Выбора-то, получается, нет. Выбирать приходится не из тысячи, а из десятка. Вот с ними и любуйся-милуйся.

Алексей сделал вид, что не расслышал, во всяком случае, даже головы не поднял от газеты. Ну, ты подумай, какой вредный. Вот мать их вредной не была никогда. Может, в молодости, кто её знает? Зоя помнила её всегда страшно замотанной, уставшей, бесцветной. Может, по молодости тоже свой характер показывала. Отец вредным не был, нет, он был очень добрым. Болен только был сильно, отсюда и пьянство. Доставалось и ей, и матери. А вот интересно, что Алёшке мать про отца рассказывала, будто тот был голубь мира. Сказка, которую сама для себя выдумала. Память, она всё плохое стирает, а желаемое, наоборот, выдает за действительность.

А Зое вредной быть жизнь не позволяла. Сначала за Лёшкой ухаживала, потом за матерью, потом за маленьким Сашей. И всем всегда должна, и всем угождать надо было. У всех, видите ли, характер. Хорошо Василий – мужик покладистый и справедливый, никогда без надобности свой норов не показывал. А ведь непросто ему было. Работали на одном заводе, и хоть Вася и был мастером и человеком, сильно уважаемым, а всё ж Зоя – главный бухгалтер, в руководстве завода. Такое положение дел любого мужика по самолюбию ударит. Зоя изо всех сил старалась этой социальной разницы не демонстрировать. Приходила, сразу же скидывала туфли, облачалась в домашний халат, поверх фартук с веселыми рюшечками – и к плите, и за готовку. Дома – она жена, она мама. Бывало, конечно, и прорывались её начальственные нотки, всё же двадцать лет главным бухгалтером проработать, это вам не шутки. Принимать финансовые решения за весь завод. Сколько народу шло к ней со своими бедами и чаяниями. Рассчитать, распланировать, перед директором отстоять, в главке за бюджет побороться.

Нет, Василий никогда не был вредным, никогда не вставал в позу, не проявлял характер. И если Зою вдруг заносило, тихо ей говорил:

– Остынь-ка, не на службе.

И всё, Зое было достаточно, она сразу же останавливалась в своих командирских замашках. Она смолоду никак не могла понять, за что её Вася выбрал. Видный, высокий, с чувством юмора. Почему приметил Зою, как выделил её из девичьего ряда?

Она никогда не была о себе высокого мнения. Высокая, чересчур худая, крупные черты лица, нос и рот слишком велики. Сейчас бы, может, и моделью была, а тогда вслед неслось: «Оглобля!» Вот только волосы роскошные, это да.

После родов Зоя слегка располнела и стала статной женщиной, на которую обращали внимание другие мужчины. Она распрямила плечи, слегка подняла подбородок, и всем стало ясно: а Зоя-то наша – королева. Что бы тому ни послужило причиной, Васина ли поддержка, высокий ли пост, который она занимала, или появившаяся возможность красиво одеваться, но Зоя поверила в себя. Но при этом никогда не забывала: красивую женщину из неё сделал муж. Без него, без его поддержки ничего бы не было.

А вот её Алешка один. Несправедливо это. Он, наконец, поднял голову от газеты.

– Зой, ну что ты придумываешь, ты же видишь, насколько мы разные. Ну, о чём мне с ней разговаривать?

– Так вот и я о том! Так зачем мы туда ходили?!

– Поесть.

– Да что я тебе, дома, что ли, не сготовила бы? Женщина же с намерениями!

– Да с какими намерениями?! Работаем вместе, она слышит, как я с тобой по телефону говорю, когда в нашей лаборатории убирается. Мы иногда кофе пьем в соседнем кафе. Просто потому, что оба говорим по-русски. Только потому. Ни по чему другому. Как-то она меня в гости приглашала на день рождения, как раз на плов, я, естественно, похвалил. Вот она тебя и пригласила. Понимает же, что я такое не приготовлю.

– А, – только и произнесла Зоя.

– А, бэ! А тебе всё что-то кажется.

– Так я боюсь, Вале тоже что-то кажется.

– Не волнуйся, ей не кажется, – остановил её Алексей.

– Ну, хорошо, не Валя. Но неужели за столько лет никто тебе так в сердце и не вошел, Леша. Ну, ты же мужик!

– Да, мужик. И для того, о чём ты думаешь, в сердце входить не обязательно.

Зоя аж поперхнулась, у них с братом никогда не было столь откровенных разговоров. Слёзы навернулись на глаза. Зачем он так? Она ж добра хочет, переживает, ну почему не поговорить. Всё только «фыр» да «фыр». Неужели заслужила? Алексей почувствовал, что перегнул палку. Он отбросил газету и подсел к сестре:

– Ну ладно, не обижайся. Всё не так просто. Ты же видишь, кто меня окружает. Конечно, хотел и думал, что ещё раз создам семью. Но как-то всё не срасталось. Сначала девчонок боялся обидеть, потом сам несколько раз обжегся. Да ладно, Зоя, какие ещё мои годы. Всё у меня ещё будет.

А сам про себя подумал: «Удивительное дело, но за эти восемнадцать лет всего одна женщина действительно тронула до глубины души». И вот её-то он упустил. Или всё-таки можно ещё что-то спасти?

17

– Ну ладно, Зайка, не обижайся. Что-то стал я старым мухомором. В Германии, знаешь, это называется мужским климаксом.

– О Господи!

– Вот тебе и «господи». Но так жизнь складывается. Ну, нет никого… – Алексей немного помолчал. – Думал, есть девочки, а их вот тоже нет. Не спорь, Зайка, зачем надеяться на то, чего нет. Ты сама всё видела. Может, только одна женщина за всё это время меня как-то зацепила. Можешь себе представить, познакомился с ней в самолете, летел из России в тот самый второй раз.

Алексей окунулся в воспоминания. Он летел из Иркутска, настроение было приподнятым, вроде удалось найти какие-то точки соприкосновения, и пойдёт новая работа. Не факт, конечно, но вдруг. Так хотелось поделиться радостью, что Алексей невольно стал присматриваться к своей соседке. Летели огромным «Боингом», места достались центральные, до Франкфурта полных четыре часа, почему, собственно, не познакомиться. Приятная женщина лет сорока, а может, и больше, кто сейчас разберёт. Хорошая фигура, аккуратная стрижка, на лице совсем немного косметики, чёрный свитер, чёрные брюки. А сейчас многие в чёрном ходят. Алексей с этим был не согласен. Но кто ж его спрашивает!

– Меня зовут Алексей. Нам в воздухе придется провести кучу времени. Вдруг вам что-нибудь понадобится? Так вот, обращайтесь.

Женщина рассеянно кивнула:

– Да, да, конечно. А я – Мила.

– Милая Мила, – Алексей улыбнулся.

– Вообще-то я Людмила, но я ненавижу и «Люда», и «Люся» – это не я, поэтому предпочитаю сразу называться именем, для меня приятным. Так легче. Правда? Сразу расставить всё по своим местам.

– Правда! – Алексею понравился такой развернутый ответ. То есть соседка тоже согласна со знакомством, могла же просто буркнуть что-нибудь в ответ, надеть очки и уткнуться в аэрофлотовский журнал. Нет, и очков не достала, и журнал открывать не собиралась. Видимо, ждала дальнейших вопросов со стороны Алексея.

– В командировку? – почему-то в женщине чувствовалась деятельная натура.

Вот почему-то сразу видны женщины неработающие и, наоборот, много и активно трудящиеся. А дальше тоже шла его собственная классификация. За годы, проведенные в эмиграции, при отсутствии родного языка и необходимости длительного молчания, Алексей научился разговаривать сам с собой, иначе с ума сойдёшь. Вот увидит человека и начинает рассуждать: кто он, какой. И получалось, что женщины, сидящие дома, делятся на «наседок» – это которые готовят, убирают, за детьми смотрят, «спортсменок» – это которые ни за чем не смотрят: ни за собой, ни за домом, ни за детьми. Якобы здоровьем занимаются. Утром встали, в зеркало не посмотрелись, не причесались, какие-то штаны на себя нацепили, которые зимой и летом – одним цветом или уже совсем без цвета, и побежали, и поскакали. Или с палками пошли, чего уж совсем не мог понять Алексей, любивший с детства беговые лыжи.

Если наседок в Германии почти не встречалось, то спортсменок было пруд пруди. Правда, еще были и «фифы». Их Алексей определял по загорелому цвету лица. То ли солярий, то ли бесконечные острова круглый год, где возможно было получить вот такой загар, но эти женщины свою кожу не щадили. Всегда как та елка: были одного цвета круглый год, правда, не зеленого, а темно-коричневого и блестящего; в руках обязательно сумка с большими эмблемами, не важно – «Шанель» или «Диор»; огромное количество золотых браслетов и цепочек на тонкой морщинистой шейке (понятное дело, столько загорать – ни одна шея не выдержит). И всё это благолепие обязательно устанавливалось на кривоватые тонкие ножки с острыми коленками, которые быстро передвигались на тонких каблучках. Фиф Алексей не терпел ещё больше, чем спортсменок. В них раздражало и бряцанье золотых побрякушек, и удушливый запах духов, и вечный громкий смех не по делу (то есть у них-то дело было – показать свои белоснежные и крупные, как у лошади, зубы). Нет, Алексей переносил фиф с трудом.

И сразу видно было женщин работающих, по жизненному тонусу, по заинтересованному взгляду. Хотя и здесь, да простят Алексея женщины, он всех их поделил. На «предпринимательш» – это те, которые в пиджачках-костюмчиках, с коротковатыми брючками, в широконосых туфлях и мужских рубашках. С утра до ночи трудятся, добывают деньги и новые благополучные места, в то время как жизнь проходит стороной, но у них цели, у них карьера. Бизнес-леди, может, где-то и были, но Алексей их не встречал. В Германии ему попадались исключительно предпринимательши.

Другую часть работающих женщин, причем большую из них, он относил к категории «санитарок». Вот почему санитарок? Здесь были и официантки в кафе, и продавщицы в мелких лавочках, и те, которые занимались социальной работой. В Алексее говорило его социалистическое прошлое. Ведь кто такие санитарки? Это те, которые не сумели найти своё призвание, устроиться, как хотели, как, может, и заслуживали. А жить на что-то надо, а спонсора нет. Вот и шли в санитарки. И как итог – немного опустившиеся и попивающие, и вечно нудящие про свою испорченную жизнь.

Как ни прискорбно, бывшие соотечественницы частенько попадали в разряд санитарок. А куда деваться, не так-то часто выпадает счастливый билет. Работали по специальности единицы, кто-то находил работу по душе. Но редко, очень и очень редко.

А симпатизировал Алексей так называемым «пчёлкам». Тем женщинам, которые не изображали из себя сильно деловых, семью и детей ставили гораздо выше работы, но всё же обязательно работали, причём с удовольствием.

Вот почему-то в Миле почувствовалась пчёлка. Интуиция Алексея не обманывала. Уж больно опыт жизненный большой, больно много прожито и пережито, людей видел насквозь.

Мысленно Алексей вернулся к проведённым переговорам. На первый взгляд всё выглядело неплохо. И всё же… А ведь остались у него сомнения, остались, и чем выше от земли, тем явственнее он чувствовал, что радоваться рано.

Мила молчала, и Алексей повторил свой вопрос.

– В командировку?

– На похороны, – наконец ответила Мила. Алексей хотел что-то сказать, но тут же поперхнулся, закашлялся, а Мила достала из сумки бумажный платок. Не заплакала, нет, видимо, уже все было выплакано, скорее жест стал уже привычен за эти дни, или он успокаивал женщину.

– Умер муж дочери. Вы когда-нибудь слышали про счастливый брак немца и русской девушки?

Алексей развел руками. Что тут скажешь, всякое бывает, но нет, скорее не слышал. Скорее вспоминались расхожие выражения – «жить можно», «приноровились», «привыкли», «а куда мне возвращаться». Но вот чтобы счастливый…

– Да, а вот здесь был по-настоящему счастливый брак. Просто удивительно. Он преподавал у дочери в институте. Бурный роман; я, понятное дело, была против, воспитала её одна, а тут, понимаешь, нужно уезжать в Германию по велению души и сердца. Бред! – Мила повернулась за пониманием к Алексею.

Тот кивнул утвердительно. Естественно, бред. Какое там – душа и сердце. Это даже не расчёт, а просто счёт. А вместо сердца – счётная машинка, даже не хочется говорить «калькулятор», сразу вспоминается замшелое слово «арифмометр». Алексей уже слабо представлял, что это такое, но вот с немцами это связано определенно. Потому что культура, традиции, привитые веками, сохраненные, от которых не отступаем ни на шаг – вот эти самые немцы. С их рациональностью, подсчётами, организованностью. Да, и с чуткостью, и с сентиментальностью. И это тоже есть! И он сколько раз видел слёзы на глазах у достаточно взрослых мужчин при виде какой-нибудь засохшей розочки, но иногда Алексею казалось, что плачет бедный немец, вспоминая, сколько он этих розочек накупил и сколько денег на всю эту дребедень потратил.

– Вот, Вы меня поняли, – утвердительно вздохнула Мила – видимо, все мысли были написаны у Алексея на лице.

– Но ведь не остановишь! «Люблю», «уеду», «ты меня не понимаешь», «ты меня не любишь», «эгоистка», в общем, всё про себя услышала. Нет, я никакой благодарности от дочери не ждала, упаси Господи, – Мила красиво поднесла руку с бумажным платочком к груди. И платочек-то у нее с рисунком, надо же, отметил про себя Алексей. Он внимательно слушал женщину и ловил себя на мысли, что невольно любуется ею. Давно никто не говорил в его присутствии таким красивым, грамотным русским языком. Только долго прожив за рубежом, можно понять, как прекрасен русский язык, и как его не хватает. Когда боль ото всех остальных его огромных потерь стала не такой острой, самой чувствительной потерей остался язык. В Германии, к сожалению, Алексей вращался не в самых высоких слоях, и мешанина из русских и немецких слов была порой непереносимой. И тут вдруг!

«Позвольте, я сяду поудобнее», «мне неловко Вам об этом говорить» – это было в той, другой, нашей удивительно насыщенной прошлой жизни.

Мила говорила, как пела, и Алексей даже не очень понимал, что женщина рассказывает ему о своей личной трагедии, и этот чёрный наряд на самом деле вызван трауром.

– Всё случилось очень быстро. Он даже пришел ко мне просить руки Наташи. Я встретила его холодно, в библиотеке мужа. С какой стати накрывать на стол и зажигать свечи, кто он нам? Я всё же надеялась, что никто. А вот оказалось, что очень даже «кто». Наташа была влюблена, мне было достаточно увидеть, какими глазами она отвечает на его взгляд, чтобы перейти из кабинета в столовую, достать бабушкину накидку на стол и предложить ему открыть бутылку шампанского.

– И они сразу уехали?

– Что? – Мила настолько погрузилась в свои воспоминания, что не сразу поняла вопрос Алексея.

Вспоминает, какого цвета накидка была, не иначе.

– Куда там! Ещё год вместе жили. Да и хорошо. Я к нему привыкала, и потом, Вы знаете, он оказался настолько нашим, передать Вам не могу. Безупречно воспитанный молодой человек, просто безупречно. Да и потом, знаете, в доме появились мужские руки. И сразу всё заработало. То есть мы раньше не знали, что кран может закрываться так, чтобы не капало, а двери не скрипеть, а розетки не искрить. Удивительно толковый, – Мила помедлила, – был, – и тут она расплакалась.

– Понимаете, Алёша, а я ведь искала в нём недостатки и Наташеньку настраивала, простить себе не могу. – Мила даже плакала как-то деликатно и очень красиво, и потом Алексей даже растерялся от этого «Алёша». Так его никто не называл сто лет. Только Зоя. Но он и привык к Зонному голосу, к интонации, и у сестры не получалось так мягко, так тепло. Немцы называли его Алексеем. Только. Вот ведь интересно, ведь и наши девушки, приехавшие за рубеж, моментально превращались в Галин, Ирин, Светлан, забывая свои домашние русские Галя, Ира, Света. Своими хотят побыстрее стать, подстраиваются, а только не стать своими, никогда не стать. Вот это Алексей уяснил. Даже детям его не стать, а уж им-то, приехавшим в сорок лет, никогда, хоть Гансом назовись, хоть Фридрихом-Вильгельмом.

– Ну что вы, Милочка, ведь дочь, как я понял, Вас не услышала, всё равно поехала за ним.

– Да, да, безусловно. Уже Данька родился, Андреас получил направление на работу во Франкфурт. А я уже и к Даньке привязалась, и Наташа после родов слабенькая была. Прямо ультиматумы ставила, Вы можете себе представить…

Мила уже взяла себя в руки. Да, действительно, нетипичная история, муж любит и жену и ребенка, и даже тёшу, которая сама отдавала себе отчёт, что вела себя неподобающим образом. При этом мягкий, щедрый. Просто принц из сказки! Может, потому что его уже нет в живых? Алексей не спрашивал о том, от чего умер неизвестный ему Андреас, боялся услышать историю про автомобильную аварию, уже не рад был завязавшейся беседе и больше вслушивался в звучание голоса, чем в содержание рассказа. Его собственная трагедия никак не оставляла его, а ведь прошло уже пять лет.

– Рак. Сгорел за три месяца. Вот так. И главное, Наташа ничего не говорила, позвонила мне неделю назад, он уже в коме был. А я приехать никак не могла, у меня конференция, я химик, готовила эту конференцию целый год. Вы меня осуждаете?

– Да нет, что Вы! – уверил расстроенную женщину Алексей. Приятная, действительно милая, но достаточно жёсткая, со сложным характером. Видимо, сказалась жизнь без мужа, но был же какой-то друг.

Мила рассказывала, рассказывала, понятное дело, ей надо было выговориться, выплеснуть всё, что накопилось на душе, чтобы опять стать сильной и чтобы дочь могла на нее опереться.

– Я даже ничего не спрашиваю про Вас… – Мила виновато улыбнулась.

– Да что вы, понятно, Вам сейчас не до меня. Я живу в Германии уже пять лет, воспитываю двоих детей, так вышло, – последние слова, может быть, сказал резче, чем нужно было, чтобы пресечь все ненужные расспросы. Хотя и так было ясно, Мила не будет навязчивой.

– А Вы дадите мне свой номер телефона? Я Вам позвоню, когда будет время, хорошо? Я Вам очень благодарна, Алеша, за то, что выслушали, поддержали. Вы меня простите за такие вот откровения, но Вы, действительно, первый, кому я вот так всё это рассказываю.

Они ещё долго разговаривали, в основном говорила Мила, вспоминала Андреаса, то, как была несправедлива к нему.

– Мы с Вами попрощаемся в самолете, хорошо? – она достала пудреницу и начала приводить себя в порядок.

– Конечно. Как скажете.

Алексей передал Миле свою визитную карточку, не веря, что та когда-нибудь воспользуется ею, а он и сам не знал, хотел бы он, чтобы Мила ему позвонила. Сложно сказать. Его жизнь уже устоялась, пришла в какое-то равновесие. Хочет ли он что-либо менять, даже вот с этой приятной женщиной?

Он всё же увидел Милу, уже выходя после таможенного досмотра. Он видел, как кинулась к ней молодая беременная женщина, с огромным животом, разрыдалась, обнимая мать. Мила не плакала, она гладила дочь по голове и только повторяла:

– Ну, будет, будет, мы с тобой сильные, мы всё переживем, тебе ещё месяц ходить, главное, что с тобой твои дети.

– Ой, мама… – задыхалась девушка.

– Ну, всё, прекрати, сейчас нужно собраться, мы должны похоронить Андреаса и придумать, как нам жить дальше.

Ничего сейчас в этой женщине не напоминало плачущую Милу из самолета. Перед Алексеем стояла скорее предпринимательша. Вот и давай ярлыки этим бабам.

18

Алексей рассказал вкратце и тут же пожалел, зачем разоткровенничался, но Зоя не стала расспрашивать дальше. Почему один, где эта самая Мила, которая так ему понравилась.

– Зоя, мне хорошо одному. Сначала я очень тосковал по Нине, просто непереносимо тосковал. Девчонки вроде бы должны были меня спасать, а они, наоборот, только напоминали. Это, знаешь, такая ситуация сложилась: мы и вместе не могли, все нам о Нине напоминало, и друг без друга задыхались, искали друг друга, бежали навстречу, если вдруг приходилось расставаться, – казалось, что станет легче, а легче не было. В какой-то момент нам показалось, что нас связывала только Нина, без неё ничего смысла не имеет. В общем, как тот период пережили, сам не знаю. Первой Ида в себя пришла. Даже не ожидал, ты же помнишь, в каком состоянии её сюда привез. Я же пытался как-то устроиться, а она девчонками занималась, язык учила, с Алькой же нужно было разговаривать. Самой большой поддержкой для меня была.

Потом вроде мы все успокоились, нам стало хорошо вместе, девчонки за меня очень цеплялись, а вот я понял, что уже открыт для новых отношений. Вот тогда и появилась Мила, и девицы мои захлопнули ту дверцу с таким грохотом, что до сих пор шум в ушах отдаётся. Я понял, что потерять их уже не смогу. Да какая там Мила? Главное же, чтобы они были рядом! Так тогда казалось. И вот, вылетели из гнезда обе, вспоминают про меня раз в неделю, это от силы. И что? Я один, но я уже привык, у меня свои привычки, и лет уже…

– Лет? Каких там лет?

– Лет для начала новых отношений, для привыкания, для компромиссов. Ведь я давно живу так, как мне хочется. А тут вольно или невольно, а все равно придется подстраиваться. Это помнишь, ты мне про свою заводскую сотрудницу Любу рассказывала. Вот ведь тётка, не только к мужику приспособилась, но и ко всей его семье! Как, кстати, у неё жизнь сложилась?

– А как сложилась. Семья есть семья. И если она не твоя, то значит – ты чужая. И нечего к ней приспосабливаться. А вот так она подле чужой жизни и прожила. Он так и жил с женой, а она бегала туда, полы мыла да готовила по выходным. Потом жена его заболела, так Любка за ней, лежачей, ухаживала. А померла она, Соломон Ефимыч на нашей Любе женился. Только ему было на тот момент семьдесят лет, а ей пятьдесят семь. И получила она старика, выработанного, его взрослых детей, которым наша Люба была никак не нужна, более того, вклинилась в их планы на наследство. И ты знаешь, что интересно, после того, как в ЗАГС она сходила, как-то сдала сразу. Сморщилась как-то вся, потухла, я тогда уже главным бухгалтером работала, а Любаня частенько к нам забегала. Так, мимо несётся, то девчонкам огурчиков с огорода занесет, то варенья баночку. И вот села, губами шамкает, а ведь не так уж и лет ей тогда много было, ну что такое пятьдесят семь, а она уже в платочке, на цветастом платье кофта джерсовая, чулки хлопковые. Что ж говорю, Любаша, у тебя как завод вроде бы вышел, раньше ты в капроне да на каблуках бегала. А кому теперь, отвечает, мои каблуки нужны, Ефимыч видит плохо, ходит ещё хуже. Тяжело с ним стало. Да и вообще, Зойка, столько лет я за него боролась, ведь всех, как мух, отгоняла от него с мухобойкой, и что? В итоге получила старого больного мужика. Да и любовь эта вечная в кабинете на столе. За что страдания принимала? Всё чего-то ждала, терпела. – «Так ведь дождалась?» – спрашиваю. – Ой, не знаю, жизнь-то прошла. Мимо прошла она, понимаешь. Никогда не чувствовала своего возраста, а тут вдруг поняла – там кольнёт, здесь, а в итоге стакан воды некому будет подать.

– Можно подумать, у меня есть кому подать!

– Не сравнивай. У тебя всё хорошо, поэтому твои девицы и не волнуются за тебя. То, что далеко ты, это плохо. Да и то, что мы с Василием землю свою бросили, тоже не дело. Вроде с сыном, вроде как лучше хотели, а вот нельзя от корней отрываться. То есть можно, конечно, всё можно, только нелегко. Согласен со мной?

Алексей приобнял сестру.

– Пойду, пройдусь перед сном, – он вышел из комнаты.

Часть 3

Александр

1

У каждого человека бывают в жизни такие дни, когда не хочется видеть никого. Ни чужих, ни близких, ни родных, ни знакомых, потому что не знаешь, о чём с ними говорить. Сразу начинают спрашивать: как дела, что на работе, как семья, жена, дети. И что тут отвечать? Что на работе ничего не клеится, потому что голова не соображает, а как тут будет клеиться, когда от тебя сбежала жена. Да не просто ушла, а ещё и к твоему начальнику, да и при этом всем доложив, что жила, дескать, всё это время с каким-то малахольным. И муж этот бывший не то что уважения, «руки подать» не достоин. Позор на весь белый свет. И тебе уже кажется: куда ты ни посмотришь, все про тебя всё знают. И про то, что малахольный, и про то, что как мужик ты не очень сильный, причём во всех смыслах. И вот здесь сам начинаешь задавать себе вопрос, а что обиднее? То, что от тебя ушла любимая женщина? Или то, что растрезвонила на всю ивановскую? Или ещё (и, наверное, это самое страшное и есть) – отношение ко всему происходящему детей? Почему? За что? Ведь жил всё время ради них, радовался успехам, переживал, когда болели, и работал, очень много работал. А иначе как бы он сумел построить этот дом, организовывать им каждый год отдых, покупать модные шмотки?

Понятное дело, сам виноват: где-то не доглядел, что-то пропустил или не захотел вникать. Но он же отец! Как же можно ставить его поступки под сомнение, обсуждать, осуждать?! Разве он мог осуждать своего отца? Недопустимо, он любил своего батю и до самого конца немного побаивался. А у него в семье всё не так – рулила Галя. И рядом скорбный, полный боли взгляд матери.

Александр всегда любил своего дядьку. Просто Лёшу. А как могло быть по-другому? Когда Алексей уехал от них, Саше было десять лет. Мальчик рос под неусыпным контролем дяди. Да что «дяди», скорее, старшего друга. Лёша везде таскал Саньку за собой, ничего не запрещал, главное, чтобы под его контролем. Лёше он доверял свои душевные метанья, победы и разочарования, с ним советовался, к нему прислушивался.

То, что Алексей приезжает, стало для Саши практически сюрпризом, мать ничего не рассказывала. И вдруг:

– Сань, Лёша к нам вроде собрался, ты как думаешь? – она спросила неуверенно, но Саша прекрасно знал мать, небось, уже всё оговорено.

– А что мне думать, если уже билеты куплены! Или я ошибаюсь? – сказал резче, чем следовало бы. Зачем он так? Ему сразу стало неудобно, и потом он заметил у матери наворачивающиеся слезы. Последнее время это с ней происходило мгновенно, от любого неверного взгляда, слова. – Ну ладно, это я так, сама знаешь, настроение не то, чтобы для больших приемов. Я рад, правда, ну практически… – Саша уже не знал, чем загладить свою вину. – Я Лёшку всегда очень любил. Просто изменился он, скорее всего.

Мать заговорила практически скороговоркой:

– Да с чего это ему меняться?! Это слабые люди меняются, а с сильными ничего не сделать! Через недельку приезжает. А, Сань? Думаю, билеты надо бы какие посмотреть. В Большой или во МХАТ. Да?

Боже, как же она радуется, конечно, пусть едет, это сейчас всем им нужно. Они совсем запутались в этом клубке, превратились в каких-то лесных зверёнышей. Приедет разумный человек, посмотрит на ситуацию со стороны; может, и совет разумный даст или успокоит. Лёшка же всегда умел его успокоить, разложить всё по полочкам. Саша помнил себя мальчишкой, когда, размазывая слезы по лицу, бежал к Лёхе жаловаться на соседских мальчишек. Лёша строго говорил:

– Не реви! Ты же мужик, вот и не реви, а теперь рассказывай.

Господи, как же Саше захотелось, чтобы кто-нибудь сегодня сказал ему «не реви» и успокоил, и уверил, что всё в его жизни еще наладится. Да, это здорово, что Алексей приезжает!

2

Александр стал настоящим столичным жителем, ничего не осталось от того мальчишки, которого помнил Алексей еще по Ахтубинску По общему мнению, Саша был похож на него; ни на Зою, ни на отца, а на своего дядю. А что, так часто бывает, и где-то в глубине души Алексей этим гордился, своих сыновей Бог не дал, зато есть племянник. Вот ведь интересное дело, все его мысли занимала Зоя, внуки её его вообще мало интересовали, только в том случае, если они сестру обижали, а про Сашку вспоминал. Когда слышал его голос: ну, точно Василий. А вот внешне действительно похож на Алексея.

Алексею казалось, что он смотрится в зеркало, когда обнимает племянника. Забывал, что в зеркале-то давно уже себя не узнает. Вон у Сашки какая копна волос. А у Алексея что осталось? Так, небольшой начёс, который он сам сооружал себе по утрам, специально отпуская волосы немного длиннее.

– А ты держишься молодцом, Алексей Саныч! – Александр обнял его крепко, по-мужски. – Совсем заграничным жителем стал.

– Да и ты уже не тот провинциальный паренек! А дом-то себе отгрохал!

– Так вроде и ты не в квартире живешь!

– Э, брат, у нас жизнь в кредит, а кредит пойди ещё получи.

За праздничным столом Саша практически не разговаривал, весь ужин напряжённо следил за детьми. Алексей видел, что каждое слово Вики, каждый её взгляд отец воспринимал как удар. Видимо, последнее время дочь вела себя вызывающе, никого не стеснялась, и Саша боялся, что сегодняшний праздник может закончиться банальным выяснением отношений. А ведь действительно, праздник. Для всех праздник: и для Зои, и для Алексея. А может, и для этой молодежи тоже? Такое впечатление, что они тоже устали от войны и сейчас с удовольствием разговаривали в том самом доме, который стал всем немилым, о совершенно посторонних вещах. Как сказала бы маленькая Алька? «Зарыли топор войны»? Алексей постоянно ловил себя на мысли, какие они всё-таки разные, его дети и Сашины. Даже на первый взгляд.

После ужина Алексей с Сашей пересели на диван. Зоя суетилась вокруг стола.

– Мама, тебе Игорь поможет, – попытался было вставить слово Александр.

– Да ладно, чего он там поможет, не обращайте внимания, не виделись целую жизнь, поговорите, а я потом к чаю всё на журнальном столике накрою.

– Зоя, какой чай, обкормила уже!

– Здрасьте! А пирог с черносливом? Или, может, коту отдадим? Этот сожрёт! Слушай, Алеша, поговори ты с ними. Я не знаю, кто в этом доме хозяин. Иногда мне кажется, что этот самый кот – Фенимор Купер, – Зоя презрительно фыркнула.

– Колумб, мам. Колумб!

– Ты представляешь, назвали!

– Ну, мы же его Васькой не могли назвать, – Саша слегка запнулся. – Ой, ладно, что мы всё про котов, неси свои плюшки, всё съедим. Так что ты там говорил про кредиты? Это же, я так понимаю, не проблема? – Саша расположился на диване, Алексею пододвинул кресло.

– Ну, для кого как. Бумаг нужно собрать целую кучу, включая справки о состоянии здоровья. Да, да, я должен быть здоровым, чтобы платить по кредитам. Хотя, конечно, удобно, проценты приемлемые. Вот только нужно научиться рассчитывать и не забывать, что всё стоит денег. Вывоз мусора, вода, тепло, кредиты отдать, страховки. И на руках остается пшик!

– Да, и на пшик вы ездите отдыхать по всему миру.

– Так немцы путёвки эти за год вперед покупают, чтобы дешевле было, и селятся обычно в трёхзвёздочных отелях. А фотографируются около пятизвёздочных. Тоже, доложу я вам, деятели. И кого обманывают?

Алексей поглаживал рукой красивое кресло, на котором сидел. Добротная ткань, интересный дизайн, и вообще гостиная на первый взгляд казалась просто роскошной, но было ощущение ненужности и случайности вещей, населяющих эту большую комнату. Огромные ярко-красные плюшевые кресла, бордовые гардины, при этом, однако, стол был застелен синей скатертью.

В доме совсем не было цветов. Так удивительно, Зоя ведь большая любительница всей этой зелени. Когда-то этот факт страшно его раздражал, а сейчас вдруг сам увлекся разведением цветов. Алексей очень гордился своими розами, каких только сортов у него не было на его крошечном участке земли! И в доме он завел маленький японский сад. Покупал на эту тему много специальной литературы, у него были даже партнеры по переписке в Интернете, с которыми они со всей серьезностью обсуждали, сколько лить какого удобрения, размещали фотографии особо удачных своих произведений, а здесь никаких тебе горшков.

– Зоя, а где же твои цветы? – Алексей взял за руку сестру, которая наклонилась над ними с подносом.

– А это ты у него спроси, – Зоя метнула в сторону сына быстрый взгляд.

– Да, было у нас тут небольшое побоище с битьем горшков. Эх, Алексей, поздно ты приехал, не принял участие в метании дисков. Хорошо, диваны у нас большие, было куда спрятаться, – Саша пытался сохранять чувство юмора. – Но знаешь, как-то решил пока с живой природой повременить. То есть стены немножко подправил, шторы к твоему приезду старые повесили, новые-то все испорчены. Но уж извини, цветы высадить не успел. В общем, хорошо, окон не побили. Стеклопакеты нынче дороги, так сразу и не поменяешь. Просто, знаешь, повезло, что наша Галя снайперских курсов не заканчивала. А то видел бы ты нас с матерью!

– Да, ребята, серьёзно у вас тут всё.

– Да ладно, Алеша, я сначала тоже места себе не находил. А потом посмотрел, послушал своих друзей. Так у всех, знаешь: кто посуду бьет, кто шваброй дерётся.

– Ну, уж, Сашка, не навешивай ярлыков, у всех всё по-разному. То есть всякое, конечно, случается, но всё же счастливых браков много. Да что я тебе рассказываю: родители твои разве не пример?

– Так время другое.

– Нет, ты не прав, дело не во времени. Просто тебе не повезло. А вот сейчас, может, уже и повезло, раз вы расстались.

– Вот в этом ты прав, – Саша улыбнулся. Сначала говорил напряжённо, не знал, как начать этот неприятный разговор, или, наоборот, не хотел эту тему поднимать, но само вырвалось, и ему стало легче – первое слово сказано.

– Так что в доме два жениха. Или три? Игорь же ещё! – Зоя, оказывается, все слышала, и тоже решила вставить слово.

– Или ни одного. Ты, Зоя, в своем репертуаре. Тебе бы нас только пристроить. Пусть поживёт для себя, осмотрится, в гости ко мне приедет наконец-то, правда, Саш? – Алексей пытался сохранить шутливый тон.

– Обязательно приеду. Но на эти дни нужно продумать твою московскую программу. Или у тебя есть какие-нибудь планы?

– Главный план у меня – это вы: ты, Зоя, твои ребята. Обязательно хочу побродить по центру. Сесть на метро и проехать по тем местам, где когда-то хаживал, куда с Ниной приезжали, – голос предательски задрожал, но Алексей быстро взял себя в руки. – Потому меня тут есть одна знакомая, может, с ней встречусь, – ну надо же, вырвалось, ведь не хотел говорить, да, собственно, и звонить не собирался.

– А вот это хорошее дело, – к ним подсела Зоя. – А может, у твоей знакомой есть ещё какая знакомая? – она сразу поняла, о ком идет речь. Значит, Мила. Вот и хорошо, чем чёрт не шутит.

– Да я просто так сказал, ни с кем я ещё встречаться и не собираюсь, не знаю я, столько лет прошло. Так, позвоню. Да, а кстати, там есть дочь, вроде бы вдова.

– Твоя ровесница, что ли? – Саша высказался и сразу понял, что сморозил что-то не то. А Алексей тут же закрылся.

– Ну, это я так. Расскажи лучше, Саша, про свой трест.

Зоя, вздохнув, пошла мыть посуду. Неужели Лёша имеет в виду ту самую Милу? Всё-таки надумал с ней встретиться. А ведь, судя по тому короткому Лешиному рассказу, она хороший человек. И ровня её Леше. Вот и пусть поговорят, тут нужен мужской разговор. А ей ведь многого и не надо. Брат приехал, сын вроде немного успокаивается, стало быть, жизнь налаживается. Своей жизни у неё уже не будет, главное, чтобы у них всё срослось. Как там её Вася сочинял…

Нет радости большей, – не скрою:

Всегда быть с собою в ладу

С родными, друзьями, семьёю,

Быть в деле своём на виду.

Александр неторопливо принялся рассказывать о проблемах на работе. Алексей с удовольствием слушал в первую очередь русскую речь, родные голоса и удивлялся; удивлялся насыщенности разговора, откровенности. Ведь о чём говорят на его теперешней родине? Только об успехах, и всё равно как-то обтекаемо, в общем, не конкретно, частенько слова заменяя восклицаниями – «О-о!», «А-а!». А здесь – о проблемах, причем конкретно, с подробностями. Про гада-начальника, про нерадивую секретаршу, про молодого менеджера, который запорол проект, и теперь все сидят без премий. Как всё удивительно, необычно, непривычно. Алексей слушал Сашу и параллельно думал о своём; нет, он всё же позвонит Миле. Обязательно. И неважно, что тогда ничего не вышло. Так сложилось, она поймет.

3

А может, он и поездку эту замыслил, чтобы встретиться с Милой? Встреча на другой территории, где всё может пойти совсем по-другому. И тут же Алексей выкидывал эти мысли из головы. С какой стати? Столько времени прошло. И потом, тогда он так некрасиво пропал. А как можно пропасть красиво? Сказать: «Вы меня извините, я еще не готов, мне дочки не разрешают, особенно старшая, она на меня смотрит неодобрительно, подростком пережила жуткий стресс – на её глазах погибла мать – и она сидела рядом, пока не приехала „Скорая помощь“. Да, вот так, и не хочу быть плохим отцом, и так виноват достаточно». Да, оправданий можно было найти много. Но список получался настолько длинным, что легче было просто не позвонить. Не выйти в какой-то момент на связь, и всё.

Хотя ведь летал тогда во Франкфурт, зацепила его Мила, и встретились они так хорошо. В дом она к себе не позвала и очень переживала по этому поводу, но Алексей тогда уже приспособился к немецкой жизни и знал – не положено, да и ни к чему. Он сам боялся встречи с её дочерью, понимал, что не хочет участвовать в утешениях, не мог взять на себя это чужое горе, своих проблем хватало, а вот Мила ему показалась сильной. Он уже потихоньку начал поворачиваться к жизни и, сам того не сознавая, начал искать женщину. Но не любовь, нет, а друга, поддержку, покой. И ещё, а это главное, спасения от одиночества. Он устал вечно улыбаться, говорить: «Всё о'к», – а потом про погоду про природу и оправдываться, почему он не ходит в спортзал. Да потому, что не хочет. Или почему он не пьет пиво литрами, а так, один бокальчик. Да потому что не любит!

Что это за люди такие? Всё у них расписано. Всё распределено. В понедельник все с хорошим настроением на работу. Неважно, как провели выходные, во сколько спать легли, никого не волнует! У всех настроение хорошее, все улыбаются, все шутят. Ровно в двенадцать часов начинают жевать бутерброды, принесенные из дома. И опять же, неважно, срочный заказ, не срочный, остановились на полпути. Неважно, что потом нужно будет начинать сначала. И что такого? Для того и существует рабочее время, так же радостно и продолжим.

– Malzeit![6]

«Еда», по-нашему, и, хоть трава не расти, сначала бутерброд из дома, потом газетку читаем, восстанавливаемся душевно. Поначалу Алексей пытался поддержать после бутерброда послеобеденный треп, но быстро понял – это не по распорядку, по распорядку молчание и чтение прессы. И вот так всю неделю. Изо дня в день. Никаких стрессов, бурь, авралов. Всё по графику. В пятницу ровно в двенадцать вместо «Malzeit» – «Aufwiedersehen!»[7]. Все поехали проводить выходные с семьей и с пользой для здоровья. И при этом – бесконечное пиво! И при этом – абсолютная уверенность, что живут они идеально правильно. Вот кто им про это рассказал? Первое время Алексей пытался спорить, доказывать: а вот у нас-де, а вот у других! Потом затих. Понял, что не переспоришь, да и не нужно. Да и правы они, научились жить, сами себя уважая, достойно, одним словом. В любом возрасте, в любом состоянии.

Как-то попалась Алексею статья в журнале с фотографией улыбающейся девушки. Как выяснилось, это всё, что девушке оставалось. В результате разбойного нападения (заметьте, недалеко от её дома, в тихом уголке законопослушной Германии), девушка оказалась прикована к кровати. Но новыми технологиями и бесконечной заботой государства она была пересажена в инвалидное кресло, чтобы продолжать быть активным членом общества. Самостоятельно она могла только двигать двумя пальцами левой руки, тихо говорить и улыбаться. Этого было достаточно, чтобы подарить ей активную жизнь. К девушке прикреплена круглосуточная бригада из двенадцати человек, которые её моют, кормят, вставляют катетеры, чтобы она могла исполнять свои малые и большие нужды. И вот она раз в неделю в кафе встречается с подругами, два раза в неделю ведет психологические тренинги для инвалидов и расстраивается только из-за того, что она никогда теперь не может побыть одна, рядом с ней всегда кто-то находится. Вот такое государство, и такое отношение к людям. Можно его не любить, но не восхищаться им нельзя.

Тогда, во Франкфурте, Мила ему понравилась ещё больше, чем в самолете. Появилась даже уверенность – она, это она, он сможет начать ещё раз с самого начала. И почему бы и нет?! Но обратной дороги домой хватило, чтобы понять: он не готов, невозможно разорваться между тем, к чему только начал приспосабливаться, и этим новым чувством. Ещё всё так неопределенно, и нет ещё хорошей работы, и Алька только-только успокоилась, и, стыдно признаться, он не понимает, о чём говорит собственная дочь, Таня должна переводить. А он не очень-то и способный к языкам. То есть вроде как всех понимает, а Альку, с её детским лепетом, – нет. Или она, такая-рассякая, уже научилась проводить отца и специально говорит так, чтобы он не понял. Ему сейчас не до Милы, это точно. И Алексей решил поставить точку, уйти по-английски. Жалел потом? Наверное, да; но, как ему казалось, обратной дороги на тот момент у него не было.

4

Саша долго не мог заснуть, всё думал о приезде Алексея. Лёша очень изменился, стал совсем другим. Саша узнавал и не узнавал своего близкого родственника, когда-то своего кумира. Он слышал, как Алексей разговаривает в спальне с Зоей, что-то обсуждалось достаточно бурно, мать стала плохо слышать и говорила громче обычного. Да даже не в этом дело: в доме не очень хорошо сделана шумоизоляция, прав был отец, огрехов в строительстве было много. И всё равно, Саша гордился своим домом, строил его с такой любовью, так радовался, что смог предложить своей семье совсем другой уровень жизни. И что теперь? Это ведь стыдно кому-то рассказать: собственные дети теперь пытаются его из этого дома выселить. Леша, конечно, всё понял; может, они с Зоей сейчас это и обсуждают. Как же Галя могла? Ведь они были всю жизнь так близки, думали одинаково.

* * *

Отношения их были родом из детства: они ходили по одним и тем же улицам, учились в одной школе. Правда, Галя двумя классами старше, поэтому никакого внимания она на Сашку не обращала. Шкет, малолетка, не для неё. О существовании его знала, а как не знать, если он постоянно попадался на её пути. То за косу сзади дернет, то водой из трубочки обольёт. Пусть будет одним из свиты, так решила Галя. А какая же дама без свиты? В том, что она дама, она не сомневалась. И то, что ради неё должны совершаться подвиги, это тоже было в порядке вещей.

– Слабо с тарзанки в Ахтубу нырнуть?

Из дураков нашёлся один Сашка. После этого с тяжёлым сотрясением мозга пролежал в больнице больше месяца, по-новой учился ходить и говорить. Галка тогда испугалась: только она знала, что подвиг был совершен ради неё, Сашка родителям не рассказал. Для Гали паренёк открылся с другой стороны, она поняла – верный, надёжный, готов ради неё на всё, то есть настоящий рыцарь; стало быть, пусть будет.

Но по-настоящему они начали дружить, уже учась в институте. Галя в первый год провалилась, чем отдалилась от своих ровесников. Она была страшно расстроена, как же так, неужели она выпала из их общей компании? Она – умница, красавица, которая всегда и во всем была на первых ролях, осталась в лаборантках, тогда как остальные стали студентами. И даже не то чтобы её не приглашали – сама не шла в бывшую компанию, гордость не позволяла, боялась снисходительных взглядов. В институт поступила со второй попытки, от старых друзей отдалилась, новые были младше, а это раздражало. А верный Саша всегда рядом. Привычка, благодарность? А почему бы и нет? Симпатичный; вон, девчонки на него заглядываются. Ну и была не была! Так её ещё никто не любил!

Ей потом казалось, что он взял её измором. А он был уверен, что она просто стеснялась того, что старше его, но любила всегда, была ему верной и преданной. Ведь какая другая жена так заботится о продвижении мужа? Все же девицы только о шмотках думают да о том, как выглядят. А Галя всю жизнь в планах. Ведь дом родной бросила, поехала за ним в Москву, в полную неизвестность и неустроенность. Детей ему родила. И тоже, стиснув зубы, переносила неудобства в однокомнатной квартире, уют наводила, пыталась кормить полезно, за здоровьем его следила. И ведь не против была, что комнату для его родителей сделали, с его матерью пыталась общий язык найти.

А в один день он понял, что свою жену он сам себе придумал. И жил он совсем с другим человеком. Со страшным человеком.

5

Алексей узнавал и не узнавал Москву. То есть он ходил по знакомому городу, который полностью переоделся. Раньше он был не то чтобы в валенках и телогрейке, но в допотопном драповом пальто, в каракулевой шапке и в ботиках «прощай молодость». А теперь весь из себя, от ведущих модельеров и дизайнеров. Да, не зря всё же Алексей пятнадцать лет был мужем художницы по костюмам. Нина всё время всех переодевала и свои идеи проговаривала вслух:

– Нет, ну послушай, вчера в гримёрке встретила Селиванову. Как можно было сделать такую стрижку? Это же уму непостижимо! Невозможно! Ну, уж коль произошла такая досадная неудача, можно же надеть берет. Как ты считаешь? Например, глубокого зеленого цвета. А из-под берета будут виднеться её рыжие кудри. А губы, да, губы накрасить оранжевой помадой. Вот оно! Именно так я одену Маргариту. Как ты считаешь? – Нина останавливалась посреди улицы и поворачивалась к Алексею.

Вот этим своим «как ты считаешь» она постоянно ставила его в тупик. Ну как он мог что-то считать? Он в этом абсолютно ничего не понимал! И вкуса у него никогда не было. Нина одевала и его, и девчонок! Но при этом всегда с ним советовалась, тащила свои макеты, раскладывала листы ватмана на полу.

– Вот, смотри, здесь, мне кажется, слишком. А как тебе? И вот такая есть идея. А что, если все костюмы сделать оранжевыми? У всех героев, абсолютно. То есть в этой гамме.

– Почему?

– Понимаешь, ведь спектакль называется «После солнца». Вот и пусть они все будут солнечными.

– Так вроде же драма.

– Ну и что?! Может, ты хочешь всех одеть в чёрное?! Да, драма. Но каждая постановка должна давать надежду. А иначе зачем люди идут в театр? Чтобы ещё больше расстроиться? Нет, ну скажи, что ты понимаешь мою мысль.

– Конечно, понимаю, – с добротой отвечал Алексей.

– Ну вот…

Нина быстро собирала свои листочки и бежала в рабочий кабинет додумывать мысль. Алексей понимал: ей нужен был собеседник, она проговаривала мысль вслух. Однако ж ни с матерью, ни с приятельницами она никогда не обсуждала свою работу. Эскизами и мыслями она делилась только с Алексеем.

А между тем документы на выезд были уже поданы.

– Прошу тебя, не расстраивай маму. Она так долго всё это собирала, ну что нам стоит сделать ей навстречу шаг; вон люди, ждут приглашения по десять лет. А там просто никуда не поедем. Ну, если ей так спокойнее.

Он матерился про себя и соглашался. И делал это ради Нины, ради её спокойствия, на тёшу ему было наплевать.

Алексей гулял по Гоголевскому бульвару, и мысли скакали с одного на другое, перепрыгивали во времени, останавливаясь на каких-то неожиданных и не очень важных сегодня моментах. А ведь нужно подумать про Сашу. Но в голову лезли мысли: «А если бы с ним так поступила Нина?» Алексей страшно боялся измены. Сам он не был безгрешным, но жене своей никогда бы такого не простил. И частенько, во времена их совместной жизни, не спал ночами, снедаемый подобными мыслями. А вдруг? Актёрская среда страшно распущенная – ни для кого не секрет. И всё же для себя он решил: вряд ли! Нина любила его, дорожила семьей, и ещё она была патологически честной. Если бы что с ней произошло, муж узнал бы первым.

6

Алексей целый день гулял по Москве. Зоя звонила несколько раз, говорила, что голос послушать, и с вопросом, когда он приедет.

От конечной станции метро ходило маршрутное такси, никаких проблем, тридцать минут, и машина довозила почти до самого Сашиного дома.

Алексей неторопливо шел по тротуару, вот оно – настоящее бабье лето. Такое только в Москве, когда всё багряно-огненное, под ногами ковер из опавших листьев. В Германии такого не встретишь: сразу всё убирается, обувь берегут, опять же, поскользнуться можно. Орднунг, кругом орднунг!

Практически у дома за руку его схватила женщина, Алексей даже вздрогнул от неожиданности.

– Что вам надо? Отпустите меня, – восемнадцать лет жизни в Германии давали о себе знать. Там не принято дотрагиваться друг до друга. Есть личное пространство, оно не нарушается. Если вы близкие люди, то да, но никак иначе.

– Алексей, ты что, меня не узнаешь? – молодая приятная женщина не выпускала его рукав.

Он всмотрелся повнимательнее:

– Господи, Галя? Никогда бы не узнал! Ты же была девчонка совсем. Когда же мы последний раз с тобой виделись? Еще в Ахтубинске? На серебряной свадьбе Зои и Василия? Вы вроде только поженились тогда? А вот голос у тебя совсем не изменился.

– А ты, Лёша, изменился сильно. Да нет, не постарел, не волнуйся, наоборот, такой импозантный стал, прям иностранец, – Галя осматривала его цепким взглядом, отчего Алексею сделалось не по себе.

Не сказать, чтобы приятная встреча. Алексей попытался выйти из щекотливого положения:

– А что мы здесь стоим, пошли в дом. Тебе Зоя сказала, что я приехал?

– С Зоей мы не общаемся, а то ты не знаешь, – хмыкнула Галя.

Да знать-то он знал. Но нужно же было что-то говорить.

– Мне Вика позвонила. Нам нужно поговорить, Лёш, пойдем, посидим в кафе, – Галя говорила спокойно и уверенно. Она приехала специально для встречи с ним, это было очевидно. А своего она всегда добивалась.

Алексей понимал, что его начинают вовлекать в семейные разборки, в то, чем ему заниматься никак не хотелось. Но он же, в конце концов, именно за этим и приехал. Только он думал, всё будет по-другому. Поговорит по-мужски с Саней, даст пару советов, и делу конец! Но что его вот так будет у ворот поджидать бывшая жена Александра, к этому он готов не был.

– Конечно. Почему, собственно, нет. А здесь что-нибудь есть рядом?

– Естественно, есть, здесь недалеко. Расскажи, как ты, как девочки, чем занимаетесь?

Галя взяла его под руку, не сказать, чтобы по-хозяйски, но достаточно решительно. Алексею от этого жеста стало неуютно, он чувствовал себя немножко предателем. «Нужно разобраться», – успокаивал он себя, а как тут разберешься?

– Да живём, девочки работают, довольны.

– Замужем? – вот тоже вопросец. В Германии в голову никому не придёт задать такой вопрос, опять же вторжение на чужую территорию. Он уже сказал всё, что хотел, про девочек. Работают. Всё. Дальше разговор должен строиться в разрезе погоды, спорта и телепрограмм.

– Ты знаешь, они практически немки. Особенно Алька. Так что у них фройнды, замуж в Германии рано не выходят. Татьяна одержима карьерным ростом, что тоже характерно для её новой родины. Алька на десять лет младше, относится уже к новой генерации. Её ровесники особо ни к чему не стремятся, в официанты идут, учиться не хотят. Детей не рожают, главное, даже не откладывают эту мысль на потом, совсем из головы выкидывают. И мои не исключение, – Алексей сам не понимал, зачем выдал такую длинную тираду. Может, чтобы оттянуть неприятный разговор.

– Так, может, и неплохо? – Галя немного висла у него на руке, и Алексею было от этого неуютно.

– Может, и неплохо.

– Живёте вместе?

– Нет, обе снимают квартиры.

– Значит, ты при доме, стало быть, богатый жених, – Алексею не понравилась эта фраза, что-то в ней было хищное.

– Да какой уж там богатый, кредиты же. Вся жизнь в кредит, – Алексей боялся напора. Везде и всегда. И если раньше оборонялся, то теперь просто сразу заползал в раковину и задраивал люки. Это к чему она про дом спросила?

Галя то ли сразу почувствовала настроение Алексея, то ли по его лицу пробежали все эмоции.

– Да ладно, я на твой дом не претендую, так спросила. А сам чем занимаешься? На пенсии?

– Работаю. Там же, где и раньше.

– Ты там что-то вроде монтировал? – Нет, эта Галя определенно выводила его из себя. Надо же так выразиться – «что-то монтировал». Он, между прочим, отвечал за сборку высокотехнологичного оборудования.

– Вроде того, – неопределенно проговорил Алексей. Нужно взять себя в руки. Галя не имеет к нему никакого отношения, но выслушать её он должен. Он уже заметил, что в доме его сестры царит нервная атмосфера, все напряжены, дети волками смотрят на отца и бабку. Что это за дела такие? Он столько лет от всего этого самоустранялся! Не дело это, теперь, если будет нужно, он и инициативу возьмет в свои руки.

Они подошли к небольшому кирпичному зданию. «Кармен» – гласила красивая, немного вычурная надпись на вывеске.

– Ух ты, как тут у вас. Испанский ресторан?

– Почему испанский?

– Так «Кармен» же. А она вроде из Севильи.

– А, наверное, – пожала плечами Галя.

Она кивнула головой официанту. Алексей отметил, что её здесь знали.

– А Вас давно не было видно, – к ним подошел вальяжный молодой человек в форменной жилетке и достаточно фривольно подмигнул Гале.

– Временное явление, вот, видите, я опять здесь, – Галя сказала об этом с вызовом. И чего она самоутверждается перед малознакомыми людьми, удивился Алексей? Ну не все же официанты в курсе её истории, или, если человек попадает в подобную ситуацию, ему кажется, что в курсе все, и хочется этот момент обсудить?

– И как всегда, прекрасно выглядите, – продолжил молодой человек. Он не торопился класть перед ними меню. Понятное дело, почти все столики свободны, и парень маялся от безделья.

Галя в ответ очаровательно улыбнулась. С официантом кокетничает, ужас какой.

– Нам только кофе. Мне, как всегда, латте с клубничным сиропом. Леш, ты будешь кофе?

– Мне, если можно, чай, – быстро проговорил Алексей, – черный, с лимоном.

– Да, конечно, – официант вынул из кармана жилета блокнотик. – Может, десерт?

– Ни в коем случае! – Галя, молодец такая, ответила за обоих. В общем-то, Алексей и не собирался ничего заказывать, но как-то это не по этикету. Или Алексей к ней придирается? Он решил подать свою реплику в этом спектакле:

– С твоего позволения, я позвоню Зое, а то она будет волноваться.

Галя презрительно хмыкнула:

– Сразу доложишь?

– Нет, просто скажу, что задерживаюсь.

Галя нервничала. С одной стороны, она пыталась найти в лице Алексея друга, а с другой, всё время срывалась в какую-то истерику. Нервы-то у мадам ни к черту.

Наконец Алексей дозвонился до сестры:

– Зоя, я тут немножко задержусь. Всё у меня прекрасно, подъеду через часок. Не волнуйся. Да не выдумывай, не надо меня встречать. Да, да, всё хорошо, целую.

Галя начала говорить сразу, безо всяких преамбул:

– А ты не знаешь, как я жила все эти годы, и не тебе меня осуждать.

– Но, по-моему, я еще не сказал ни слова, – да, конечно, он был прав – нервы.

– Ну, я же знаю, тебя там накрутили!

– Галя, – Алексей попытался вставить слово, но Галя сделала рукой останавливающий жест.

– А ты знаешь, каково жить с Зоей?

– Не забывай, Зоя – моя сестра.

– Да ничего я не забываю! Даже если хотела бы. Извини, Лёша, жизнь повернулась не в ту сторону, думаешь, я не понимаю, что виновата, что ошиблась. Я всё понимаю, я готова вернуться, но Сашка слышать ни о чём не хочет. Детей против меня настраивает.

А это какой-то совершенно новый сценарий. Алексей понял всё в точности до наоборот. Галя ушла из семьи, а теперь требует раздела имущества, при этом перетаскивая детей на свою сторону. И имущество она хочет поделить очень хитрым образом: Сашу с матерью засунуть в однокомнатную квартиру, которую Саша купил, только начиная свою московскую жизнь, а ей с детьми должен был как раз-таки отойти подмосковный дом. Он решил сейчас не уточнять расклад, а всё же выслушать Галину. Сказал только для уточнения своей позиции:

– Твоим детям – девятнадцать и двадцать один, кто их может против кого настроить? Неужели вы с Сашей не понимаете, что портите жизнь не только себе, но и им, и Зое? – Алексей решил говорить о них, как о паре. В разводе всегда виноваты двое. Один, кто затеял, другой, кто позволил.

– Алексей, это не займёт много времени, я хочу, чтобы ты услышал мою версию случившегося. Понимаю, что ты уже настроен против; но как судить, не выслушав обе стороны?

Алексей замялся:

– В общем-то, я не судья, но если ты так считаешь, если так будет лучше для всех, то…

И опять Галя не дала договорить:

– Да, я так считаю, и так точно будет лучше! Допустим, я плохая, но ведь и Сашка не без недостатков! Леша, мы вместе прожили более двадцати лет! Думаешь, у него заскоков не было? Но я же прощала! А что же теперь он? Это всё твоя Зоя, – Галя вдруг разрыдалась, причем громко, на публику, так что официант, готовый принести поднос, остановился у соседнего столика. – Лёш, помоги!

– Ты хотела что-то рассказать, – беспомощно напомнил Алексей.

– А, ну да, – Галя промокнула глаза.

А она ведь стала внешне значительно интереснее, подумалось Алексею. В ней совсем не угадывалось южной провинциалки. На вид – настоящая москвичка, очень ухоженная, с прекрасной фигурой, дорого и с большим вкусом одетая.

Гуляя по Москве, Алексей много внимания уделял женщинам. И в глаза бросилась небывалая показуха, от которой он так отвык в чопорной Германии. Это же надо, с самого утра у женщин так сильно накрашены глаза, надеты высокие каблуки. Ничего не скажешь, по центру Москвы дефилировали необыкновенные красотки. Прям с подиума, но только шик их был абсолютно неуместным. На взгляд Алексея, уж точно.

А вот Галя была одета уместно. В хорошо сидящей юбке длиной до середины колена, дорогих лодочках без каблука, в очень качественном джемпере и платке, на удивление, фирмы «Гермес». В Германии, где расслоение было завуалировано, тем не менее втихаря всё оценивалось: и платки от дизайнеров, и подошвы туфель с фирменными набойками – всё имело значение, на всё обращалось внимание. То, как была одета Галина, демонстрировало – это не вещи напоказ, она привыкла носить именно такие модели. Ей в них удобно и комфортно. Стало быть, живет она уже давно хорошо, себе ни в чём не отказывая. Дорогие вещи вошли в норму.

Несмотря на слезливость и нервозность, Галя вызывала в Алексее скорее сочувствие: она ничего не изображала, она была самой собой, ну что ж, значит, он будет разбираться.

7

Они поженились в институте. Оба авантюристы в душе, решили, что рамки южного городка им тесны, и что нужно ехать покорять столицу. Галя всё время упирала на слово «мы». А Алексей сомневался: он знал Сашу маленьким, знал подростком. Нет, парень не был искателем приключений. Это она, Галина, смотрела далеко вперед, умела вычислить и просчитать. Скорее всего, она и была идейным лидером, а Сашка ей с удовольствием подыгрывал. Но Галя придерживалась своей версии. К тому времени у Саши в Москве уже работал друг, в строительной компании. Повезло, пригласил на работу родственник-москвич, нужен был прораб, опытный, который не боится работы, чтобы без проходных и выходных, чтобы и с рабочими мог управиться, и клиентам зубы заговорить.

– Потянешь? – предложил он такой же вариант Саше.

– С Галкой нужно посоветоваться.

Галка, видя колебания мужа, немного надавила:

– Даже думать нечего – шанс. Поезжай. Как только обоснуешься, приеду следом.

Алексей помнил, как тяжело отпускали Василий с Зоей сына в Москву, как в первый раз поставили под сомнение выбор жены. Раньше не сомневались. Соседская дивчина, мать её хорошо знали. Вредная, правда, баба, да где их, не вредных, найдешь. Не с ней же сыну жить, а с Галей. Если бы они тогда только предположить могли, что трагедия с тарзанкой как-то связана с Галей, костьми бы легли, но не разрешили сыну жениться. Но не знали. И кто бы их стал слушать? К тому времени у сына авторитет был один – Галя.

– Да побойся Бога! Что тебе та Москва?! Живем, как люди, дом вон свой!

– Мам, это ваш дом.

– Да вы же оба строители! Что, не построите себе свою хату? Да и отец в очереди на квартиру сколько стоит. Получим же когда-нибудь. Вам подавай всё и сразу. Так, Сань, не бывает.

– Мама, так бывает, представь себе. Очень даже бывает!

– А как же Галя?

– А что Галя, она не против, говорит – шанс. Приедет ко мне, как устроюсь.

– Нет, ну ты только погляди, «она не против», отпускает молодого мужика невесть куда и не против. А ну как ты кого себе там заведёшь?!

– Кого, козу?

– «Козу», Вась, ты слышишь?

– Да ты же ни приготовить, ни постирать! Как жить-то будешь?! Ты ж у нас неприученный! – охала Зоя.

– Вот и выучусь, – Саша веселился все больше, совершенно не отдавая себе отчёта в ответственности, под которой подписывается.

– А ну как Галька тут твоя того?

– Мама, – зашипел Саша, – чтобы я даже намеков таких от тебя не слышал.

– Мать, – спор прервал Василий, – сколько можно воду в ступе толочь. Мы ему свои сомнения высказали? Высказали. Картину обрисовали? Обрисовали. Он не глухой, не тупой вроде бы. Про то, что обратной дороги у него нет, тоже не скажу. Другое дело, назад приедешь не на то же место, а на несколько лет назад. Все твои сотоварищи уже вперёд убегут, догонять придется, но это твоё решение. Чтобы потом не говорил, что мы тебя шанса этого, как говорит твоя Галя, лишили. Раз так тебе приспичило – давай, вперёд. Отец с матерью у тебя были и будут. На нас ты всегда можешь рассчитывать.

Зоя так легко успокоиться не могла, сначала она сбегала к сватье:

– Тимофеевна, что это делается?! Скажи Гальке, пусть не пускает!

– Да чего же, пусть едет. Глядишь, москвичом заделается, – Тимофеевна только пришла с работы, сидела на табуретке на кухне, обмахиваясь полотенцем. Полнота не давала ей сразу приступить к домашним делам. «Не дай Бог, Галька так же расползется», – пронеслись мысли у Зои в голове, но она вернулась к теме, из-за которой пришла:

– А если не заделается? Тоже, нашли себе паровоз. А если и заделается, это сколько ему пережить придется! И чего ж тогда твоя Галя с ним вместе не едет? И помогала бы ему дорожку пробивать. Подталкивала бы сзади да пот утирала.

– Так там же, Александровна, жить пока негде, – Тимофеевна тяжело встала, открыла холодильник; благо, кухня маленькая, руку протяни, можно и не вставать. – Молочка выпьешь?

– Господи, ну не под открытым же небом он там спать будет, где-то же остановится!

– А я выпью, жарко, – Тимофеевна налила себе полную кружку. – Ну, так это же где-то. А вдруг там без удобств?

Зоя аж задохнулась, глядя на спокойно пьющую молоко сватью. Вот ведь баба! Сама детей одна воспитывала, теперь дочери своей такую жизнь определяет?

– Ноги моей больше у неё не будет, Вася, запомни, – кипятилась Зоя, рассказывая дома в лицах о своём походе.

– Да запомнил, Зой, запомнил, ты только не расстраивайся, а то давление поднимется.

Ходила Зоя и к Гале:

– Чего выдумала-то?

– Так это не я, мама, выдумала, это Саше предложили.

– Так глупость предложили, а ты ляг поперёк двери.

– Ой, ну что вы несёте, – Галя красиво повела плечами и наморщила носик.

Вечером Зоя рыдала на плече у Васи.

– Я что-то там «несу». А-а, пусть их разбираются, как хотят!

Александр уехал в Москву. Родители знали, что не прибежит, помощи не попросит, будет, стиснув зубы, бороться до последнего. Звонил им раз в неделю, рапортовал бодрым голосом:

– Всё путем.

По слухам, доносящимся от соседей, жене звонил чаще. Но та не приходила, новостями не делилась. Зоя хотела было смирить гордость, сбегать, узнать, всё же единственный сын, но Василий отрезал:

– Не ходи. Тебе сын звонит? Звонит. Значит, на столько мы заслужили. Жена, она должна быть ближе матери, нормально это. Ну, вот у нас жена такая. Куда деваться. Не повезло. Но ничего не попишешь. А унижаться не будем.

Саша приехал через год.

– Ну, ты погляди, как из армии на побывку, на сколько суток отпустили? – Родители не могли понять поведения единственного сына. Пытались, но не могли. Разве так они его воспитывали? А получили вот что.

– Мам, ну чего причитаешь? Не мог я раньше приехать. Деньги копил, зато теперь уже могу Галю с собой забрать. Мать, запомни мои слова: я вам ещё в ближнем Подмосковье дом выстрою, жить будете, как короли.

– А вот этого, сынок, нам не надо, – быстро остановил сына Василий, – нам «как короли» не надо. Нам и здесь неплохо. Мы к королевской жизни не приученные. В гости к тебе приедем, это с удовольствием.

– Так вот в гости-то пока некуда.

– Так ради чего тогда всё? – взвилась Зоя.

– Да ладно, мам, – не очень уверенно отвечал Саша, – все же Москва.

Василий удивлялся на сына, расстраивался, не видел он в нём стержня. Сам он никогда ни на кого не рассчитывал и жену выбрал себе под стать. Сына старался воспитывать не в тепличных условиях, нрав у Василия был строгий. А Санька по поводу и без повода только плечами пожимал:

– А почём я знаю?

Василия аж всего скручивало, как слышал он это «а почём я знаю». У него аж рот судорогой сводить начинало.

– А кто должен знать, кто?!

И вот появилась Галя; наверное, она знала, что нужно оседать в Москве, а сын ей поверил. Кому-то там будет лучше?

Маленькую однокомнатную квартиру в Братеево Саше удалось купить только через три года, к тому времени уже родилась Вика, Галя была беременна вторым ребенком, из Ахтубинска пришлось пригласить к себе тёщу, иначе с детьми было бы не справиться. Родившийся Игорек особой радости не принес, хоть и сын, и наследник. Теснота, постоянное недовольство тёщи по поводу того, что «твой муж на несколько комнат заработать не мог», слезы Гали – «я не этого ждала от жизни».

– Но ты же хотела в Москву! – Саша пытался успокоить жену, как мог.

– А где ты Москву видишь? – Галя заходилась слезами, не контролировала себя, ей уже было наплевать, что рядом тихо подвывала Вика и злорадствовала мать.

– Ну, если ты Красную площадь Москвой считаешь, то в Мавзолее все места заняты, уж извини, – Саша хлопал дверью и шёл работать дальше.

На все летние месяцы Зоя с Василием забирали внуков к себе. Попеременно брали отпуск, договаривались с соседями. Зоя и вообще забрала бы внуков, но Василий цыкал на нее:

– Завели детей? Вот пусть сами и сидят! Помогать будем, но растят пусть сами. На то они отец и мать.

– Так разве их отец с матерью воспитывают? Тимофеевна же! Она воспитает, как же. С неё станется. Нам же, Вась, с тобой расхлёбывать, помяни мое слово!

– Не суйся, говорю тебе! У Саньки своя голова должна быть на плечах.

– На плечах-то, вроде, сидит, только вот что-то в той голове у него полная неразбериха.

Василий вздыхал, он тоже не понимал сына, зачем уехал, куда понесло его от корней, от друзей-приятелей, от родных улиц и садов, от воздуха, от Ахтубы. Разве может быть человек счастлив, когда его вот так, с корнем, из родной земли вырывают? Это ж как цветок. Сколько он в той вазе простоит? И хорошо ли ему в той вазе? Вот рос он на полянке, может, там и ветер, и дождь, а всё цветок там на своем месте. А на красивом столе, да в антикварном вазоне, да на салфетке кружевной день-два, ну от силы неделя – и нет цветочка. И как Санька такой простой хитрости не понял, не осознал?

И ведь лишил внуков деда с бабкой. Ой, права Зоя про Тимофеевну. Недалекая она баба, Господи прости, чему она ребятишек научить может? Сплетни собирать, да достоинства отца обсуждать: почему столько заработал, а не столько? Правильно говорят в народе, многое от жены зависит. Василий – мужик справедливый. Да, Санька, может, особых звезд с неба не хватал, но рукастый, отец сам его всему научил, в школе всегда грамотами награждался, да и порядочный он, не паскудник какой, это точно. Вот характера не хватает. И тут всё от женщины зависело. И что его на Гальке заклинило. Мало девиц, что ли, было? Просто зла не хватает. Только что теперь говорить, двое ребятишек.

8

Первой сбежала Тимофеевна.

– А ну их! Дети ихние орут, не переставая, дерутся, как бойцы, ну прям в кровь, прям в кровь!

– Свят-свят, – приговаривала Зоя. – Да брось ты, Тимофеевна, это как же так?

– А как? Один возьмет карандаш, другому сразу тоже надо.

– Так что ж родители, на два карандаша не заработали? – аккуратно спросил Василий.

– Да при чем здесь карандаши, это я так, для примера. К тому, что ничего поделить между собой не могут. Особенно Вика, такая вредная. Вот рядом будет такая же игрушка лежать, нет, ей подавай ту, которую Игорёк взял.

– А по-моему, ты, сватья, Вику недолюбливаешь, – Василий пытался разобраться.

– А ты не придумывай, – обижалась Тимофеевна, – мне какая разница. Оба Галькины дети.

И что за манера называть внуков «Галькиными детьми». Можно подумать, что Санька не принимал участия.

– В общем, сами теперь туда поезжайте, я насиделась.

– Так как мы поедем, в однокомнатную квартиру?! – Зоя только охала и ахала.

– Так вы дом продайте! Что-нибудь путное в Москве на всех и купите.

– Так сама и продай!

– Так у меня ж ещё Федька, он из армии вернется, куда ему деваться. Никто ж не виноват, что у меня детей двое, а у вас Сашка единственный, в нём вся жизнь, вот и помогайте сыну! А то вы только разговаривать горазды. Мы то, мы сё.

– Ну ладно, Тимофеевна, как-нибудь разберемся. И потом, работаем мы! – Василий понял, что дело пахнет скандалом.

– Так на пенсию же оба с лета выходите!

– Так это если захотим.

– А куда ж вам теперь деваться?

Разговора не получилось.

Зоя молча убирала со стола, Василий задумчиво шагал по кухне.

– Ну, что скажешь, мать?

– Вась, выходит, задумался про то, что эта нахалка тут брехала?

– А как тут не задумаешься? Раз она говорит, значит, этот вопрос ТАМ обсуждался. Хорошо, что заранее нас предупредила. По своей глупости, понятное дело. Значит, мы будем готовы к ответу.

– Ну, ты же не хочешь сказать…

– Так права она, Зоя, а куда нам деваться… Наш сын, кто ему ещё поможет? Но сами, безусловно, с инициативой выступать не будем, посмотрим. А там уж, как выйдет.

– Уж как выйдет.

Тимофеевна со сроками не угадала. Новоиспечённые москвичи пытались бороться сами, на лето, естественно, привезли детей к родителям, по осени забирать их не торопились. Галина приехала одна:

– Саша приехать не смог, работы много.

– Так как же ты с детьми обратно?

– Мы решили: пусть пока у вас поживут, у Саши сейчас проект хороший идет, совсем времени на детей нет.

– Так это у него проект, а ты? – Василий был страшно недоволен тем, что сын не приехал, не попросил сам; не по-мужски это. Не дело.

– Я тоже выхожу на работу, иначе нам на нормальную жилплощадь не накопить.

– Галя, – Василий говорил на удивление спокойно и рассудительно, – мы с Зоей Александровной ведь не против помочь, кто вам ещё поможет. И Анна Тимофеевна вон вам сколько помогала. Но ты пойми, дети не могут жить вдали от родителей, это неправильно. Пусть Саша много работает, но он должен говорить детям хотя бы «Спокойной ночи».

– Да что вы придумываете, он приходит, они десятый сон видят.

– Не каждый же день!

– Каждый! И вообще, нам виднее, мы так решили, – Галя нервно теребила бахрому на модной юбке. Несмотря на тяжёлую жизнь, выглядела она неплохо. Модные туфли на платформе, затейливая сумочка. А глаза в пол, в сторону, ох, непросто у них там всё.

Василий пытался сдерживаться, он был благодарен Зое за то, что та просто молчала, никак не вступала в дискуссию, этот базар никому не нужен, она верила своему мужу – как он решит, так и будет.

– Ты решаешь сейчас за всех, Галя.

– Не я, ваш сын, – Галя не могла усидеть на одном месте, она вскочила со стула и встала перед свекрами, опершись руками на стол.

– Моего сына здесь нет, – Василий тоже поднялся с дивана.

– А давайте ему позвоним и спросим!

– Галя, мне неприятен подобный тон. Я надеюсь, что завтра Александр позвонит мне, – Василий посмотрел на часы, – в девять часов, я в это время свободен, я с ним поговорю.

– Но он в это время на работе… – начала было Галя.

– А я нет, не мне нужно. Всё, разговор окончен.

На следующий день Саша не позвонил, пришла Галя с билетами в Москву, и они с Зоей начали собирать детей в дорогу.

9

Эту историю Алексей слышал в разных исполнениях. Рассказывала Зоя, рассказывали Зоя с Василием дуэтом, отстаивал свою точку зрения Саша, и вот, сегодня еще одна интерпретация, Галин взгляд на ситуацию.

По молодости Алексей легко влезал в чужую шкуру и всех понимал, и всех было жалко. Сначала жалел Сашку: парень хотел добиться чего-то в жизни сам. Родители в их городе уважаемые люди, никаких особых проблем, всё текло тихо и размеренно. Жизнь расписана на годы вперёд. Сегодня закончил институт, завтра пошел работать на завод, через сорок лет тебя оттуда с помпой проводят на пенсию, потом тот же сад-огород, и в конце вперёд ногами под шум березок на последнее родовое пристанище. Разве же это жизнь? Рутина. А тут Галка, которая сказала: «Хочу! А если ради меня, а слабо?»

Сашка всегда безумно любил жену. Что он в ней нашел? Стервозность в ней проглядывала с детства, вечно нос кверху. Все люди разные, и вкус у них разный. Но Галкино слово было законом. Вот как скажет, так и сделает. Даже задумываться не будет. Он в неё не просто влюбился, он в неё безоговорочно поверил; тоже, нашел истину в последней инстанции. В Москву? Поедем в Москву! Квартиру? Постараемся. Вот только никак не получалась, колесо проворачивалось и проворачивалось, а вперёд – никак. На Братеево всё как-то остановилось. Тогда Сашка ещё не знал, что для каждого есть свой потолок, и перепрыгнуть его нельзя, не пускают. Судьба не пускает, народ местный, воздух – своим не хватает, не лезьте. А как не лезть, когда друг у друга на головах?

Ну, не мог он заработать на большую квартиру никак. И он принял решение купить дом в ближнем Подмосковье. Галка сначала надулась, такой вариант её никак не устраивал: должна быть квартира и только в Крылатском. Ей хотелось повышения статуса, нужно было как-то выбиваться. Но как? Понятное дело, связями. Какие связи у Саши? На стройке или в очереди в продмаге в Братеево? А в Крылатском живут совсем другие люди, там она устроит детей в приличную школу, познакомится с мамашами, начнёт устраивать для детей разные детские праздники. К ним гости, они в гости, так, глядишь, и зацепились. И это Сашино «не получается» – никак не хотело укладываться в её голове. «Не стараешься, не умеешь наладить нужные контакты, не с теми дружишь!»

– Господи, да когда мне дружить, я домой только спать прихожу, и то на полночи.

И тут Саше подвернулся вариант. Как показалось, замечательный. Можно было купить коттедж. Ну, пока не коттедж, коробку, без всяких там коммуникаций. Но на коробку деньги были. А там – сам строитель, где накопит, где займёт, зато у них будет целый дом. Это тебе не квартира.

Саша так загорелся идеей, что даже впервые не посоветовался с Галей, оформил сделку и, гордый, рассказал ей о том, что все деньги вложены. Ей ничего уже не оставалось, как только подписать готовые бумаги.

Он потом долго размышлял: если бы он знал, что реакция будет такой, купил бы он этот дом или нет? Наверное, нет, он же дом в первую очередь для Гали покупал. Её вера в него, её любовь были для него самым важным в жизни.

А здесь… Она так кричала, драла на себе волосы, хватала его за воротничок рубашки.

– Галочка, ну что ты, – растерянно повторял Саша, – ничего же не случилось, мы будем жить в доме.

– Опять? Опять в избе? Ещё корову купишь? – визжала жена. – От чего уехали, к тому и приехали. Быдлом был, быдлом и помрёшь. Нужно было головой думать, когда от тебя детей рожала. Что ты им можешь дать?

От этого разговора всё у Саши внутри перевернулось. Он потом долго старался выкинуть его из головы, и даже получилось; но когда Галя через несколько лет (уже живя в том самом ненавистном ей доме) сказала, что уходит к другому и давно уже любит совсем даже не мужа, а Романова, его непосредственного начальника, тот разговор всплыл вдруг в памяти. До мелочей, до единого слова. Он даже вспомнил, какого цвета лак был у неё на ногтях.

А в тот день уговаривал, убеждал, а Галя всё повторяла:

– Никогда тебе этого не прощу, никогда.

10

– Понимаешь, Леш, я его всю дорогу тянула, – Галя успокоилась и красиво пила через трубочки свой латте.

– Я думал, наоборот, это он из себя все жилы тянул, чтобы твою жизнь здесь обеспечить.

– Ой, о чём ты? Я про Сашку сразу, ещё всё в институте поняла: парень головастый, сообразительный, но без размаха. Оставить его в Ахтубинске – сразу же к родителям на грядки посадить. Я же для него другую жизнь придумала. Думаешь, не понимала, что будет тяжело, на что иду? Всё мне ясно было, но по-другому никак. Сколько мы с ним пережили, да вы всего даже представить себе не можете! Еще, небось, меня осуждаете. Ты же знаешь Сашку с его принципами, с его неповоротливостью. А здесь Москва. Тут на лапу сунуть, тут договориться, с этим в ресторан сходить, с этим дома пивка, с другим в бане. Сашка же не хотел ни во что вникать. А мне приходилось соображать, отношения выстраивать, всех знакомить, мирить.

Алексей с удивлением слушал Галю. Вот ведь баба! Прям Дом советов, государством руководить может. Стратег, одно слово! Что ж Сашка-то? С такой женой прямиком в президенты. Причём сразу Соединенных Штатов.

– А он мне купил хату! Я как слово «дом» услышала, у меня аж перед глазами все поплыло. Десять лет в Москве живет, а всё за хату цепляется. Я поняла, что есть в человеке возможности и ещё его потенциал, и всё: вот Саша дальше не мог. Он уже к тому времени начал в тресте работать. Кстати, опять же я его туда устроила.

– Ты? – Алексею оставалось только удивляться. – Вроде бы Саша дом кому-то там строил, оттуда его на новую работу и пригласили.

– Естественно, – не растерялась Галя, – строил. Только эта стройка стройкой бы и закончилась, а я с женой Романова познакомилась, шторы ей помогла для дома подобрать, потом поужинать вместе сходили, а там под рюмочку да с тостами и выяснилось, что у него место в тресте освободилось. Причем Романов вроде как даже удивился: «Ба-а, а ты ж, Александр, справился бы! И чего эта мысль мне в голову не приходила?» То есть, понимаешь, если бы не мной организованное такое вот плотное общение, и не пришла бы мысль-то! И лазил бы Сашка до сих пор по стройкам в кирзовых сапогах. Грязь бы месил. Ой, сколько я этой грязи отмыла, не передать.

Галина не сомневалась в том, что она воспитывала мужа, направляла, переделывала. А спросила ли она хоть раз, что нужно самому Саше? А как ему на этих стройках или в этом тресте? Не всё определяется зарплатой и занимаемой должностью. Алексей многое понял в силу своих лет, пережитых испытаний. Гонка не всегда приводит к ожидаемым результатам, а иногда, напротив, не приносит никакого удовлетворения, а только горечь от ощущения потерянного времени, потраченного чёрт знает на что, на совершенно чужую, не твою жизнь, и это потом долго не дает покоя.

Алексей понимал племянника, он знал, что есть в нём многое и от Зои, и от Васи, и уж карьеризма-то точно нет ни на грамм. А вот любовь к родной земле есть, а ещё есть рассудок. Ну, как он мог купить трёхкомнатную квартиру в Крылатском; банк, что ли, ему надо было ограбить? Он вспоминал свои разговоры с Сашей, когда тот пытался объяснить свою точку зрения: «Выматываюсь на работе страшно, что-то откладываю, но жизнь в Москве очень дорогая. Не знаю, что и делать, не тянем мы на то, что Галина себе нарисовала. Она меня всё подбивает в долги влезть; но ты знаешь, нет, никогда на это не пойду. Я чётко знаю свои доходы и возможности».

Галина нервно поправила челку.

– Он мне всё говорил: «Я знаю свои возможности». Что ж, говорю, у Петрова вон возможности позволили квартиру купить – он точно такую же должность занимает – а у тебя нет?

– Мне вспоминается, что Петрова этого потом с работы выгнали, дело какое-то на него завели. – Саша рассказывал жуткую историю про своего коллегу, осуждая его, поэтому Алексей и запомнил.

– Ну, завели, и что, – Галя не отступала, это было вне её понимания. – Как завели, так и распустили, создал свою фирму; вон, дети его в Лондоне учатся. Да ладно, Леш, это я тебе просто рассказываю, почему у нас все вкривь и вкось пошло. Началось просто вот на этой жилищной почве. И главное, не смог ведь он эту хату-то построить своими силами. Хоть и рассчитал всё, и сам строитель, а всё равно, как начали коммуникации подключать, да как цены взвинтили, так и всё! И пшик. Знаю, что ездил к родителям, они ему чего-то там давали. Ой, Леша, ну что они могли ему там дать? – Всё, что было на сберкнижках у обоих, то и дали, – спокойно ответил Леша. Зоя тогда звонила, рассказывала о принятом решении. Только зачем сейчас об этом вспоминать, кому и что доказывать. И дом тогда же продали. Саша и не просил, они просто поняли, что сын сам не выберется из этих проблем, невозможно. А так и дышать Саше будет посвободнее, и они за домом присмотрят: Василий мужик мастеровой, Зоя хозяйка прекрасная. Детей ещё подрастят, да что там говорить, одной семьей с сыном заживут; пусть не хозяевами, не страшно.

11

Александр строил дом уже два года, проводил водопровод, газ, жил на два дома, рвался из последних сил, а конца видно не было, семью перевезти не мог. Многие соседи переехали с семьями в такие вот «недострои», но только не Галина. Она вообще предпочитала на этой стройке не показываться; добро бы ещё, купил свою хату на Рублевке, нет же! Может, и близко от Москвы, но по какому-то непрестижному Дмитровскому шоссе. Как она говорила, «ни одного олигарха на сто километров вокруг». Откуда ей было доподлинно известно о местах проживания всех олигархов, Саша был не в курсе, но он предпочитал в споры не ввязываться. Он был уверен: когда дом будет готов, Галя пересмотрит свою точку зрения.

Василий приехал навестить сына как-то по весне. Зоя, провожая мужа в дорогу, уже догадывалась, что он задумал. Оттягивали они этот момент, оттягивали, и Сашка молчал. С огромной благодарностью сын взял деньги:

– Даже не представляете, как меня выручили. Работаю, работаю, но стройка – это ж такая прорва, никаких денег не хватит. Уж и материалы покупаю самые дешёвые, но экономия небольшая.

Сначала Василию дом не понравился категорически: небольшие окна, как бойницы (и это уже не переделаешь), комнаты пеналами, лестница крутая, как по такой ходить – только ноги ломать – и совершенно никаких подсобных помещений.

– То есть не нравится? – Саша сразу же почувствовал настроение отца.

– Так отчего ж, давай думать, что хорошо, а что сможем улучшить.

Как же Саша был благодарен отцу за эти его слова! Ему было бесконечно тяжело, он ввязался в проект, который вытягивал из него все силы. И при этом его никто не поддерживал, совершенно никто. Порой опускались руки, и думалась: а кому всё это надо, зачем нужна вся эта свистопляска, когда ни выходных, ни проходных, жить некогда, экономит каждую копейку.

– Рядом с Москвой, всего-то пять километров, это плюс неоспоримый. Вроде ты в городе, но всё же нет такого шума. Потом, всё же свой дом. Никакая квартира не сравнится. Это ж ты меня куда вчера возил, разве так жить можно? – Василий был просто поражен жизнью спального района Братеево.

– Так вроде вон народу сколько так живет, – это была и Сашина жизнь, но он пытался изменить ситуацию.

– Ой, не знаю, – с сомнением покачал головой Василий. – Как это можно назвать жизнью? Огромные коробки, а внутри клетки. И точно, как селедки в бочке. Ну и что, что Москва? Это ж жизнь мимо идет. А тут дом. Хочешь – пой, хочешь, в одних трусах ходи. Воздух, понимаешь, ты этим домом себе зарабатываешь. Простор, свободу. Здесь думается по-другому. Недостатки в строительстве есть, что-то уже не исправишь: окна эти, лестницу. Ну, не страшно. Всё не бывает идеально. И потом, в конце концов, по деньгам же. Сколько было у тебя, все отдал. Но вложение сделал правильное, – Василий сделал акцент на последнем слове. – Молодец! Настоящий хозяин. А семья твоя, она потом оценит, спасибо тебе ещё скажет.

Василий остался пожить в доме на недельку, осмотреться хозяйским глазом, может, чем помочь. Приехав через день, Саша не обнаружил рабочего, Толю.

– Так я его выгнал! – не моргнув глазом, отозвался Василий.

– Пап, ты чего?! А делать-то кто будет?! Ты ж не представляешь, сколько сейчас рабочий стоит, а Толя брал по-божески! – Саша схватился за голову. Нет, такого удара ему не пережить.

– Вот именно, брал по-божески, а работал черт-те как. Я всё буду делать! Не дурней твоего Толи. И не перечь! Прежде чем его выгнать, я всё просмотрел. Где-то я смогу помочь, где-то на выходных вместе с тобой что сделаем. Ну, а где-то бригаду нанять придется. Здесь уже сами себя обманывать не будем. В общем, так: остаюсь тут у тебя на месяц, с матерью созвонился. Ты, главное, мне продукты закидывай. Доведём мы с тобой дом до ума! Помогу, чем смогу.

12

– А уж то, что они сюда жить переехали, так это вообще ни в какие ворота не лезло! – Галя всплеснула руками. – Только сами переехали, только все по комнатам разбрелись. Ну, думаю, как-нибудь привыкну к новой жизни. Ничего. Грязь, конечно, непролазная. Это сейчас я в туфлях, а начинали, знаешь, с чего? Сапоги резиновые. Детей достать из канавы не могла. Пылища, грязища, маршрутки ходили через раз. Свет отключали постоянно. А у нас, понимаешь, когда света нет, так и ничего нет: ни воды, ни туалета, ни тепла. Первобытнообщинный строй.

– А сегодня так и не скажешь.

– Так лет-то сколько прошло! Десять! Вот и не скажешь. И вот теперь всё должно достаться ему. А ведь грязь ту вместе месили!

Алексей подумал: как же люди всё быстро забывают! Значит, вместе они месили. На ту грязь, которая была с самого начала, Галя даже смотреть не хотела!

– И тут ещё его родители. Нарисовались с чемоданчиками. Контейнер, говорят, следом едет. Там у нас и скатерти, и покрывала, и чайный сервиз. У меня аж в глазах потемнело. Мало того, что сами приперлись, я теперь до конца веку должна чай пить из их сервиза!

– Галя. Ну, ты же в курсе была, что они дом свой продали… – попытался вставить Алексей. Он никак не мог взять в толк. Она ж вроде проситься обратно пришла. Так зачем она сейчас всё это ему рассказывает? Говорила бы тогда, как беспредельно любит Сашу и Зою, готова ноги мыть и воду пить. А она что ж?

– Зачем?! Кто их просил?

– Я так понимаю, что вы с Сашей не просили, но мысли такие вначале были, и даже мама твоя их озвучивала.

– Может, сначала и были. Но выкрутились же! Сами построили. Чего уж ехать, когда все сложности позади, мы уже в дом переехали, по комнатам разошлись, кое-как быт стали налаживать.

Алексей с удивлением смотрел на Галю. Вот ведь люди, ведь она совсем неглупая женщина и считать умеет хорошо, и совершенно точно она знала и про все Сашины доходы, и про сложности, и про долги, в которые всё же пришлось ему влезть.

– Ну, во-первых, в дом изначально были вложены деньги Сашиных родителей.

– Не просили! Сами дали! Их дело. Мы-то тут причём?!

– Галя, может, ты и не знаешь, но чтобы довести дом до конца и въехать сюда, Саше пришлось всё же влезть в долги.

– Отдал бы! Ты что, Сашку не знаешь, он никогда бы себе этого не позволил, если бы точно не рассчитал, что сможет отдать.

Галя была права, Сашка всегда был именно таким. И план по отдаче у него был, это точно. Но родители видели, как надрывается сын, и потом, они точно поняли, что могут помочь, что они здесь нужнее; а то, что они помешают, как-то даже и в голову не приходило. Родители же. Конечно, было жалко сад, соседей, с которыми жили бок о бок всю жизнь. Но что же делать? Сын-то один.

– И главное, он их заводит и говорит: «Дом строил в первую очередь для вас, выбирайте, – говорит, – любую комнату!» Представляешь?!

– Ну и что, они твою спальню для себя выбрали? Или детскую?

– Да нет, конечно, свёкор же тут в стройке участие принимал, поэтому знал, на какую комнату можно рассчитывать. Так сразу туда со своим чемоданчиком и посеменили.

Галя потерла красивыми наманикюренными пальцами лоб.

– И дальше началось: обедаем во столько-то, Сашка за столом сидит тут-то, кто может говорить, кто нет. Дед должен везде встрять. А я вообще голоса лишилась.

Да, дорогая, и впрямь тяжело тебе пришлось; тем более, после того, как всё решалось только тобой и Саша слушал тебя беспрекословно.

– Вот как, ты думаешь, нам всем жилось?

– А может, всем жилось счастливо? – Алексей всё же пытался посмотреть на ситуацию со стороны.

– Кто б сомневался, в Москву их вытащила. Думаешь, кто-то сейчас мне за это спасибо сказал?

Алексею надоело всё это слушать.

– Галя, мне кажется, мы тут собрались не по этому поводу.

– Да, да, извини, я тебя задерживаю, ты, наверное, устал. Я просто хотела сказать, что мне тоже было несладко, и никакая я не содержанка: тоже работала и за детьми смотрела, и чтобы Саша всегда был наглаженный, накормленный. Но просто у меня с этой жизнью были связаны одни ожидания, а у него другие. Понимаешь, на каком-то этапе мы не совпали.

«Видимо, на начальном», – подумалось Алексею.

– Илия надорвалась. Сломалось что-то у меня внутри, устала я. А тут Романов. Да, не смотри на меня так. Именно он. Начал проявлять знаки внимания, подарки дорогие. Я их даже не скрывала, понимаешь, а Сашку не интересовало, откуда новый телефон, кольцо с бриллиантом. Вроде как так и надо. Купила и купила. Меня это раздражало ещё больше.

– Подожди, так вроде твой Романов женат, ты же там шторы ему вешала, вместе с женой.

– Ну да, – заскучала Галя, – вешала, именно с женой и вешала. Сначала просто закрутилось-завертелось; думала, так, развлечься. Ой, только не осуждай меня, я же тебе объяснила: не от хорошей жизни. Потом я сама влюбилась, и Романов, чувствую, тоже ко мне прикипел. Не могу, говорит, тебя ни с кем делить. Люблю, бросай своего Сашку. Я и бросила. Дура! Ушла в нашу однушку в Братеево. Думала, ненадолго, пока Романов решит свои проблемы.

– И что? – Галя молчала слишком долго, Алексей решил её поторопить.

– А ничего. Он даже переехал ко мне. Ровно на три дня. А через три дня портфельчик свой собрал и говорит: «Понимаешь, не могу. Так скучаю, умираю просто» – «По ней?» – спрашиваю, а он так честно: «И по ней тоже». Ну, я ему вслед и кольцо бросила, и телефон; «Вали, – говорю, – отсюда, тоже мне, Дон Жуан недоделанный». И думаю, вот ведь Сашка у меня – ни словом меня ни разу не попрекнул и вообще настоящий мужик. Он никогда бы так не поступил. И хорошо, что он у меня есть.

– И что?

– И ничего! Оказалось, нету Сашки-то. Был да сплыл. И пускать меня назад он вовсе и не собирается. Лёш, – умоляюще смотрела на Алексея Галя, – помоги его вернуть. У нас же дети…

13

До дома Александра его всю дорогу сопровождали дворовые собаки. Алексею от этого было немножко не по себе. Он даже не сразу сообразил, что это, услышав за собой тихое сопение. Оглянувшись, понял, что за ним совершенно бесшумно следует целая стая. Ободранные, грязные, видно, что голодные, они не подбегали близко, однако Алексея порядком напугали. У него была подобная ситуация лишь однажды, в Иркутске. Они гуляли с Ниной и маленькой Алей в парке. Собаки выскочили неизвестно откуда, Алексей заметил их издалека. Они неслись прямо на них, громко лая. Нина, естественно, завизжала, Алексею тоже стало не по себе, он вытащил Алю из коляски и высоко поднял её на руках. Собаки уже были рядом с ними; они, громко лая, подпрыгивали вверх. Что было делать, совершенно непонятно. Он, взрослый мужчина, совсем растерялся. Откуда-то появились две женщины, которые закричали, замахали на стаю палками и сумели-таки отогнать её от семьи.

– Она меня укусила, – расплакалась Нина.

– Да брось ты, не может быть, смотри, у тебя брюки не порваны.

– Укусила, – твердила Нина. Подоспевшие женщины помогли Нине задрать штанину: да, есть укус. – Та, самая страшная, с нехорошими глазами.

Алексей тоже запомнил неприятного пса, который зло смотрел на них и прыгал выше всех.

– А что вы испугались? Нельзя! Нужно присесть, и как будто что-то в них кидаешь, вот так, вот так! – женщины демонстрировали приемы, Аля тихо всхлипывала, Нина стояла рядом, вусмерть перепуганная. Алексей и сам испугался не на шутку.

– Немедленно в травмпункт. Нужно обработать рану.

– И что, уколы будут делать? – Нина с надеждой смотрела на мужа.

– Думаю, да. Жара такая, не нужно рисковать.

Нина тогда получила по полной: болезненные уколы, бесконечные поездки в травмпункт, очереди, невозможность никуда уехать.

Только когда это было! Двадцать лет назад. А что же сейчас? Неужели то же самое? И это в охраняемом коттеджном поселке. Алексей постоянно сравнивал, задавал себе вопросы, где лучше, какие плюсы и минусы. Такое увидеть в Германии невозможно. Стая бродячих собак? Нет, только в страшном сне!

– Заждались! Где тебя носило? – Зоя ждала его на террасе.

– Да всё нормально, Зоя, сейчас расскажу.

Алексей прошел в специально отведенную ему комнату, снял пиджак и шейный платок, открыл окно. Хорошо у них тут, тихо, птицы поют, ни тебе шума городского, ни пыли.

– Лёша, я накрываю на веранде, – крикнула Зоя с улицы.

– Да, да, Зоя. Мне немного, – Алексей переодел рубашку, сменил ее на майку-поло.

– Сама всё знаю, – послышалось в ответ. Действительно, нашёл, кого учить.

Алексею нужно было время, чтобы прийти в себя, разобраться со своими мыслями, переварить информацию, полученную от Галины. Чужая душа, оно, конечно, потемки, но дурак Сашка будет, если эту змеюку обратно пустит. Попила крови, и достаточно. И потом, ясное дело, она уже ни на что не надеется; так, ещё раз проверила свои чары, может, и на Алексее в том числе. Но с ним, она поняла почему-то сразу, ловить ей нечего. Или такой безразличный взгляд у него был. Или сам Алексей производил подобное впечатление. Алексей хмыкнул, немного удивившись. Первое или второе? Да ладно, можно подумать, ему не всё равно. А Сашка ещё парень вполне, и очень даже заслуживает. Почему, собственно, нет? Пусть ему будет счастье, только не с этой расчетливой грымзой.

В дверь осторожно постучали.

– Лёш, мы тебя ждем, – Сашина голова показалась в дверном проеме.

– Сашка, привет, приехал уже? Как дела? – Алексей закрыл дверь шкафа и направился обнять родственника. Саша вошёл и по-мужски, с теплотой, прижал к себе Алексея.

– Да всё хорошо. Старик, только сегодня понял, как же хорошо, что ты всё же приехал. А ты что, с Галей встречался? – Саша выдохнул безо всякого перехода, чем поставил Алексея в тупик.

– Да, – помедлив, ответил Алексей. Он не хотел вот так, сразу, хотел всё продумать, потом уже затевать этот серьёзный разговор.

– Да ладно, нашёл, про что думать, – Саша нервно махнул рукой. – Я же не сомневался, что она тебя здесь караулить начнет. Она, видите ли, в жены теперь напрашивается, в жёны-матери.

– А ты не берёшь?

– А я не беру. И даже меня на эту тему не уговаривай. Наконец-то я эти вериги снял и абсолютно счастлив. Как в фильме Иоселиани. Смотрел «Сады осенью»? Там министра с работы выгнали. Он вроде сначала расстроился, а потом понял, что можно немножко и для себя пожить, и никому ты ничего не должен. Живи себе, тёток меняй, пей, ешь, с друзьями встречайся. Кайф!

– У тебя получается?

– Стараюсь. Ну ладно, пойдем ужинать, а то мать нам этого не простит, а потом всё же закончим этот разговор, я обязательно тебе свою точку зрения выскажу. Тут же ещё ребята есть. И вот с ними проблема.

Зоя накрыла на веранде. Алексей как будто вернулся в годы своей далекой юности. Гобеленовая скатерть, посередине высокая ваза с вареньем, рядом с каждой тарелкой для основного блюда резная розеточка. Будешь есть варенье, не будешь – на всякий случай.

– Надеюсь, крыжовник?

– Конечно! Я тебя сколько лет ждала? Но это потом. А сначала котлетки мои куриные с картофельным пюре, селёдочка. Или ты теперь всё ешь по-умному?

– Я теперь ем, как мне хочется. Сейчас больше всего мне хочется картошки с селедкой.

Вот оно! То, ради чего приехал, и то, чего, собственно, боялся не получить. А Зоя, оказывается, всё помнит, она его ждала.

– Так это, мать, нам и водочка нужна, – Саша потер руки.

– В холодильнике, – с достоинством ответила Зоя, – не я же разливать стану.

– Ребята где? – Саша спросил как будто между прочим, но Алексей сразу почувствовал напряжение в голосе.

– Должны подъехать, начнем без них, а то этих не дождёшься, – а вот Зоя уже расслабилась – брат приехал, всё будет хорошо.

14

Алексей с Сашей сидели в беседке, Зоя вынесла им накинуть теплые пледы:

– Чего в потёмках?

– Да что нам высматривать, так уютнее, – Алексей вытянул ноги, удобно расположившись в широком кресле. – Василий делал?

– Не успел, уже без него. Так что на огрехи внимания не обращай, отец бы так не сделал, – Саша сидел напротив, на небольшой скамейке.

– Не засиживайтесь, – предупредила Зоя и пошла к дому.

– Как считаешь, постарела мать?

– Да, сдала, ничего не скажешь. Сначала очень расстроился, а сейчас смотрю, вроде бы ничего. Куда деваться, все мы не молодеем. Васин уход подкосил её.

– Да всё подкосило, сначала переезд этот, потом болезнь отца, а потом я вот тут устроил.

– Да ведь не ты один устраивал.

– Одно и то же. Теперь вот дети мои. Кто бы мог подумать. Ты понимаешь, я же никогда в этой жизни толком про себя не думал. Только они имели значение. Галка и ребятишки. Чтоб всё у них было. И в школу чтобы в хорошую, и летом два месяца у родителей. Но старался их ещё и на море отправить. Захотели музыке учиться: одной синтезатор купил, другому – гитару. В бассейн всё время ходили. Понимаешь, вроде бы мелочи, но ведь с неба-то ничего не сыпалось. А теперь они мне заявляют: «А кто ты вообще такой? И чего уж ты так много сделал? И нас ты не спрашивал, и не больно мы и хотели. Сам хотел, сам и делал!» А сейчас ведь до чего дошло! – Саша даже слегка закашлялся, понятное дело, такую тему сложно поднимать и вслух произнести непросто. – Говорят, дом этот – наш общий, продавай, а деньги разделим. Как тебе такой разворот, а?

– Жуткий разворот!

– Вот! И не выгонишь вроде! Собственные детишки. Одному девятнадцать, второй двадцать один. Вот это меня прям по сердцу резануло. Сразу к Галке и любовь прошла, и жалость. Протрезвел в один миг! Я же за эти годы на мать двухкомнатную квартиру купил. Но прописал туда сразу Вику и Игоря, ну, чтоб потом никаких проблем не было. Мы эту квартиру сдавали, всё-таки у матери свой кусок был. Хочешь, отдыхать поезжай, хочешь, подарки нам покупай. Человек старый, на пенсию нашу даже ноги протянуть нельзя. Ей такое положение вещей очень даже нравилось, вроде какая-то независимость, самостоятельность. Ну, а как такие разговоры пошли, давай, говорю, мать, жильцов своих проси освободить площадь, и пусть катятся мои милые дети в эту самую квартиру. Хотят, с матерью объединяются, хотят, пусть дальше меняются. Не волнует. Так ты себе даже не представляешь, какая тут война была. Ужас, Леха, даже представить себе не можешь! Родная кровь!

Алексей молчал, он-то как раз представлял, Зоя рыдала по телефону в лицах: кто, зачем, чего нового «эти» удумали.

– Но ты знаешь, сложнее мне было, когда Галина про Романова рассказала да про то, что она меня и не любила никогда. Ведь в ногах у неё тогда практически валялся, умолял вернуться. Понимаешь, себя потерял совсем, не представлял, как я без неё, что я без неё. А после этого выпада детишек так я разозлился, что всё сразу на свои места и встало. Кто я, кто они, а кто она. А теперь жена моя бывшая решила вернуться назад. Причём сначала, представляешь, просто приехала со всеми вещами. Я приезжаю с работы, а она в халате из спальни выходит. Мать от своей комнаты только руками разводит. Как тебе это? То есть она даже предположить не могла, что нет у неё здесь больше места. Никакого: ни в спальне, ни на кухне, ни даже на крыше. Ни в качестве уборщицы, ни в качестве поварихи. Про жену и вообще не обсуждается. Я даже разговаривать не стал. Схватил её за рукав и оттащил вниз, вытолкал за дверь и закрыл замок. Она визжит, Вика выскочила из своей комнаты: «Ты мне не отец!» – «Не отец, – говорю, – так вперёд, за той, которая вам мать. И чтобы духу здесь вашего не было, с такими вот словами. Матери своей вещи собери, машина у тебя есть, отвезёшь по месту жительства. Свои слова забери обратно, ты мне дочерью была, дочерью останешься, но жить мы под одной крышей будем только без военных действий. А на нет и суда нет». И в свой кабинет ушёл. Бегали тут, визжали, уехали обе, – Саша поднялся со скамейки и подошёл к краю беседки. На улице совсем стемнело, зажглось уличное освещение. Хорошо, что Зоя принесла пледы, с темнотой стало свежо. Саша не чувствовал холода. Наоборот, сбросил свитер, который сначала накинул на плечи, остался в майке, руки в карманах брюк. Покачиваясь взад-вперед на каблуках ботинок, он пытался успокоиться и все прокручивал ситуацию, которую ещё до конца не пережил. Рад был, что может поделиться с очень близким человеком. А кому про такое расскажешь? Стыдно, в конце концов.

– Так вот, через неделю Вика вернулась. У меня, говорит, тут комната, ты меня отсюда не выгонишь. Что ж, говорю, комната твоя, ты права. Если нервы мне мотать не станешь, живи. А Игорь, он всё молча, но тоже на стороне матери, ты понимаешь, я же это нутром чувствую!

– Да, брат, поколотило вас тут.

– Да уж, за своей бесконечной работой не заметил ни как жена другого нашла, ни как дети уродцами повырастали.

– Ну, уж про детей-то…

– Да сейчас-то вроде и получше. Сначала молчали, потом только «да-нет», мать их настраивала. Особенно Вику. Игорю-то всё по барабану. Поест и закроется в своей комнате, а Вика всё правду ищет, всё виновных обличает. Последнее время немного переменилась. У неё на работе неприятности, пришла поделиться, как лучше, правильно ли поступила. И знаешь, сразу всё во мне оттаяло, вот слово она только, не то что даже доброе, а просто человеческое, мне сказала, всё готов простить! Ведь молодая ещё, не соображает, что творит!

– Разберётся, – Алексей прекрасно понимал Сашу, сам не раз преодолевал противостояние своих девчонок.

– Надеюсь. Знаешь, это уж если про детей. Ну почему так? Вот посмотришь на других, ну почему у них и институты позаканчивали, и в банках работают, и уже мировую экономику поднимают, а у нас всё на диванах лежат, и ничего им не нужно?!

– Э, Саш, я уже перешел на западное мышление. В Германии ведь как? Лишь бы ребенок был доволен. Все немцы говорят одно и то же: им всё равно, кем будет их сын, полицейским, мусор убирать или булки печь. Лишь бы он был счастлив. Лишь бы он был в ладу с самим собой.

– Да, ты прав, это сложный и долгий разговор. Ваших детей в любом случае поддержит государство, они под мост жить не пойдут и без врачебной помощи не останутся.

– Согласен. У нас даже для бездомных, ну, тех, которые сами хотят жить под этими самыми мостами, раз в неделю медосмотр на ближайшем вокзале. Приходи, там тебя прослушают, давление смерят, забор анализов осуществят, таблетку какую дадут. Это всё так. Поэтому не боятся у нас люди жить в ладу со своей совестью. Правда, и учиться не хотят. Уж больно всё долго, нудно, опять же никто не подстёгивает. В Германии ведь как, полгода ходишь на лекции, и никто тебя ни о чём не спрашивает, потом – хоп – экзамены! И если человек самообразованием эти полгода не занимался, то невозможно всё выучить за четыре дня. И потом, отметки тоже сразу не говорят: сиди, месяц жди. И вот так много молодёжи срывается, перестают учиться, не понимают зачем, к чему. Сложный вопрос. То есть понятно, такого образования, как у нас, в бывшем СССР, никогда уже не будет. Нигде, а у нас же ещё и трудоустройство было. Ты-то уже не попал. А я вон, в Иркутск загремел. Кстати, очень доволен был.

Алексей был рад, что разговор ушел от щекотливой темы. Саша справился с собой, уже понятно. Только дом без хозяйки – плохо это. Сам жил один и не хотел такой жизни для Саши; понимал, что привыкнет жить только для себя, а неправильно это. Саша как почувствовал настроение Алексея.

– А ты почему один?

– Сам себе этот вопрос задаю всё чаще. Сначала не мог справиться с той трагедией. Навалилось всё сразу: эмиграция, девчонки маленькие, тоска по Нине, по прежней жизни. Вообще, как выжил, не знаю, если бы девчонок не поднимать, да ответственность перед тёщей, руки бы на себя наложил, ей-богу. Ну, а потом появлялись варианты. Но узок круг тех революционеров, страшно далеки они от народа. Это ж всё про нас! Сашка, кто меня окружает? Этнические немки, вернувшиеся на Родину, так это люди не моего круга. Ты понимаешь, хорошие тетки, добрые, но безграмотные – жуть, сельские, не могу передать. Ну как же после Нины? Есть те, кто выехал по еврейской линии. Рвачуги. Тем я как объект не очень интересен. Сразу ж видно по оценивающему взгляду. Что за ботинки, какой заказ в ресторане сделал? А я много не ем, и теток, которые много трескают, тоже не люблю. В общем, та ещё публика, – Алексей плотнее закутался в плед. Холодновато, но он не мог остановиться, ему тоже нужно было всё про себя рассказать. Кому интересно его слушать на выбранной им родине? А Саша спрашивал от души. – Наверное, я сейчас всех под одну гребенку подвожу, но что же делать, значит, мне не повезло. Правда, была одна женщина, которая показалась мне очень-очень милой, – Алексей невольно улыбнулся, – милая Мила. Но тут мои девицы стеной встали. Почище твоих. Всё сделали, как только почувствовали, что что-то в их жизни может измениться. Заметь, к лучшему!

– Надо же, а немки, местные жительницы? Ты же язык знаешь!

– Ни за что! Те вообще больные на всю голову. Тоже мое частное мнение, но мне их семьи непонятны, так зачем тогда? Можно просто встречаться. Нет, ну представь, идут в кафе в день рождения ребенка, каждый платит сам за себя, за ребенка скидываются! Ну что это?! И потом, ведь для нас что самое главное – общение. А у них всё для галочки. Возможно, это правильно, но не по-нашему. Нет, невозможно.

15

Время летело быстро. Каждый день какое-нибудь мероприятие. Сходили во МХАТ на «Лес», в «Геликон-оперу» на «Кармен». Большой закрыт на ремонт, но Саша достал билеты в то здание, которое построено рядом. Это не Большой театр, всё какое-то зеленое, но «Спартак» же! На спектакль пошли вдвоем с Зоей. Сестра нарядилась: строгий темно-синий костюм с белой отделкой, жемчуг, а ведь она ещё очень даже ничего. Алексей заметил, что на них обращают внимание. Так на кого: на неё или на него?

В выходные Саша делал шашлыки и рыбу на гриле, погода стояла как на заказ. На удивление, молодежь принимала активное участие. Сначала интерес вызывал иностранный дядя, а потом (Алексей почувствовал) – устали от войны все. А ведь ребятам тоже несладко. Пойди-ка разберись, кто тут прав, кто виноват. И Саша, и Галя – их родители. Как тут сделаешь выбор?

Как-то вечером Алексей услышал из раскрытого окна, как кто-то тихо разговаривает в беседке. Прислушался – Вика с отцом. Слов было не разобрать, но больше говорила Вика, быстро, иногда всхлипывая, а Саша успокаивал. Наладится, всё у них наладится.

Он всё же решился позвонить Миле. Как будто ему восемнадцать лет, о чём думает, чего боится. Да, тогда получилось некрасиво, но, во-первых, то была не его вина, ему нужно было думать о детях, и потом – обычное знакомство в пути. Что бы из него вышло? Может, и ничего. И возможно, на том этапе они бы были друг другу неинтересны. И потом, он вообще очень долго жил с Ниной в душе. Но на тот момент Алексей ощущал её буквально физически, она сопровождала его повсюду, была немым свидетелем всего, что с ним происходило; с ней советовался, с ней воспитывал дочерей. И ещё разговаривал. Во сне. А в какой-то момент она перестала ему сниться, и он понял, что не так уже зависит от неё, и ему стало легче.

Нет, он обязательно позвонит Миле, просто так, послушает её голос. Совершенно неизвестно, что произошло за эти годы, может, она переехала жить к дочери в Германию и уже давно вышла замуж. А может, она постарела, стала толстой и некрасивой. Алексей сам удивлялся своим мыслям. Какое это могло иметь значение? Он уже даже толком не помнил, как Мила выглядела – так, очертания фигуры, голос. Да и не помнил он, собственно, понравилась ли ему её внешность. Понравился спокойный голос, мягкие рассуждения. Бывает же так, что встречаешь человека, с которым начинаешь сразу говорить на одном языке, как будто знал его всю жизнь, не нужно про себя ничего рассказывать, ничего объяснять. После Нины у него не было такой женщины, все или стремились замуж, или пытались сразу же отвоевать свою территорию, сразу начать какую-то невидимую борьбу. У них борьба, а у Алексея бесконечная скука и безразличие, и женщина сразу же переставала для него существовать.

Мила показалась ему другой, она вступила в диалог, просто и на равных. Она ничего не требовала, не хотела. Господи, о чём он только думает? Всё же ясно, он её себе придумал. Что значит разговор в самолете, потом несколько телефонных звонков, одна-единственная встреча? Тоже мне, создал образ… В конце концов, он уже достаточно взрослый мужчина для того, чтобы перестать самому себе рассказывать сказки. Или его возраст как раз-таки и предполагает возврат к сказкам? И ему уже не женщина нужна, а нянька? Так он и не гонится за молодостью. Он отдаёт себе отчёт. Он хочет собеседницу, приятного интеллигентного человека. Получится? Он позвонил в воскресенье, дождался десяти утра, ему показалось это время правильным. В Германии в выходной вообще звонить не положено, нельзя нарушать личное пространство, вторгаться на чужую территорию, а в будний день звони, сколько влезет, с семи утра, никто не удивится. Но он сейчас не у себя дома, а здесь, в Москве, и, наверное, его решение правильное.

Она сама взяла трубку:

– Добрый день, я Вас слушаю.

Алексей немедленно понял, что этого голоса ему не хватало всё это время. Как хорошо, что она ответила, как хорошо, что она здесь. Он будет бороться за нее и добьётся её во что бы то ни стало! И тем не менее он переспросил:

– Здравствуйте, могу я услышать Людмилу? – он постеснялся сразу назвать её «Мила», всё же это очень личное, а он проявил себя в тот раз не то чтобы по-мужски. Простила ли она, позволит ли называть себя вот так, по-домашнему?

– А её нет, – сухо сказали в трубке, но этим разговор не оборвался, на том конце ждали дальнейших вопросов.

Значит, узнала, и не хочет с ним общаться. Вот, стало быть, как. Ну, так бы и сказала, зачем же сразу – «нету дома». А он-то, он-то! Вот тоже старый дурак.

– Мама будет через час, что ей передать?

Нет, ему нужен психоаналитик, как это сейчас принято у молодежи. Он же не мог предположить, что её дочь с ней! Вот, значит, как. У него бешено заколотилось сердце.

– Ой, подождите, кто-то звонит в дверь, наверное, это она, не кладите трубку!

Алексей уже не знал, хочет ли он, чтобы это была Мила или нет, он слишком перенервничал. Но ровно через минуту услышал тот самый голос, немного запыхавшийся, более громкий, чем раньше – было ясно, она бежала к телефону.

– Алё, – ну конечно, он ошибся, голос дочери был только похож, но всё же не тот: мягкий, спокойный и такой родной.

– Мила, – только и смог он сказать, а на том конце трубки практически сразу:

– Алёша.

– Мила, я в Москве, приехал к сестре. Как ты? У тебя в гостях дочь? – Он понял, что совершенно не готов к разговору. О чём он сейчас говорит, при чём тут её дочь?

– Нет, нет, она здесь живет. Я их тогда забрала, практически сразу. Мы так решили. Собственно, её там ничто не держало.

– А дети, как лучше для них? – опять Алексей спрашивал на автомате.

– А для них лучше жить с мамой, – Мила объясняла спокойно, она уже отдышалась. – А оставшись там, они, при наличии мамы, очень быстро отошли бы от неё, зажили бы своей жизнью. Ты считаешь нас эгоистками?

Вот ведь удивительное дело: и опять как будто бы не было стольких лет, прожитых отдельно. Мила разговаривала с ним, словно они расстались только вчера, ещё и спрашивала его совета.

– Это очень сложный и неоднозначный вопрос. Могу сказать, что близости со своими дочерьми у меня нет. Они отдалились совершенно, и я не понимаю их жизни. У меня совершенно другие представления о семье, о семейных традициях. Но кто из нас прав, как это определить?

– А не надо определять. Надо жить чувствами, а дальше как пойдет.

Боже мой, о чём мы говорим? Алексей почувствовал, что у него поднимается давление, он непослушной рукой расстегнул воротник рубашки.

– Когда мы увидимся? – выдохнул он.

– Может быть, завтра? Или нет, завтра я допоздна работаю.

– А сегодня?

– Мы идем с дочерью в Зал Чайковского. Это было запланировано давно, у неё и так не много в жизни таких радостных событий.

– Она вышла замуж?

– О чем ты говоришь, лет скоро сорок, с двумя детьми. Конечно же, нет. А как твоя сестра?

– Да всё в порядке. Хотя, нет. Да знаешь, собственно, у неё совсем недавно развелся сын, тоже мужику будет пятьдесят, и вот пытается найти себя в новом статусе.

– Нашёл себе молодую? – насмешливо спросила Мила. Или ему показалось?

– Представь себе, она нашла. Да, знаешь, так тоже бывает. Иногда бросают очень даже достойных мужиков. Говорю тебе не как родственник. Действительно, хороший парень. Но тут двое взрослых детей, которые начали папин дом делить. В общем, всё непросто. А ты знаешь что: давай отправим в филармонию нашу молодежь?

– Думаешь, они согласятся?

– А мы им не скажем, просто поставим перед фактом.

– А ты авантюрист!

– Я просто очень давно тебя не видел и сейчас понял, как много в этой жизни упустил; я не могу больше себе такого позволить.

16

Алексей не стал никак подготавливать Сашу заранее, его бы самого кто подготовил. Предложил ему прогуляться вечером по Тверской.

– Просто погулять?

– Ну, как получится. Может, какой лишний билетик купим? Да как пойдет.

– Зою возьмём? Мама!

Алексей с трудом удержал Сашу за рукав:

– Давай сегодня проведем вечер в мужской компании.

– Да как скажешь, – Саша был немного удивлен, но не более того.

Они подошли к памятнику Маяковскому. В центре было достаточно людно. Несмотря на вечер, народ передвигался весьма быстро. Алексей никак не мог привыкнуть к московской беготне. Куда несутся или от кого убегают? Боятся опоздать, не успеть, и что за жизнь?

– Лёш, ты что тут, в юности стихи декламировал?

– Почему?

– Ну не знаю, ты бы ещё цветы возложил.

– Про цветы, брат, я тоже подумал, но как-то решил, что вдруг это будет не очень уместно. Да, а у меня к тебе маленькая просьба, помоги мне. – Алексей повернулся к Саше и взял его за лацкан кожаной ветровки. – Мне очень нравится одна женщина, и я не знаю, как её завоевать.

– То есть ты хочешь, чтобы для начала её завоевал я, а ты потом переймёшь эстафету? – улыбнулся Саша.

– Ну, ты дурачок! Сегодня они с дочерью идут в Зал Чайковского, тот самый, что у тебя за спиной. Я прошу тебя сходить вместо неё, а мы в это время… – Алексей замолчал. – А вот и они!

Им навстречу быстрой походкой шли две женщины, совершенно не похожие друг на друга, так часто бывает. Когда мать более миниатюрная, чем дочь. Алексей шагнул навстречу и протянул руку, Мила подала свою в ответ, и Алексей тут же притянул женщину к себе.

– Как же я рад тебя видеть, – Мила почти не изменилась, во всяком случае, в своих мечтах он видел её именно такой.

– А это моя Оля. Оля, это Алексей, я тебе о нем рассказывала.

Оля улыбнулась и сразу стала похожей на мать.

– То есть Вы на сегодня становитесь моим кавалером, – она протянула руку Саше.

– А я с удовольствием стану Вашим кавалером не только на сегодня, – неожиданно произнёс он в ответ.

– Ну, для начала давайте с удовольствием послушаем музыку, – Оля рассмеялась.

– Так у меня же выбора нет! Если бы меня кто спросил, я бы лучше пригласил вас в театр, но я думаю, ещё успею.

– Так мы пошли? – вопросительно посмотрела Мила на дочь.

– Да уж идите.

Мила взяла Алексея под руку, и они пошли вниз по Тверской. Им нужно было очень многое обсудить, проговорить, а для начала друг друга узнать и проверить свои мечты. Придумали они друг друга, или так и есть на самом деле? И возможно ли что-то в их жизни поменять, и нужно ли это? Но начали разговор они, конечно, с Саши и Оли: как же удивительно, что оба так заулыбались друг другу. А вдруг? А ведь это важнее сейчас: чтобы отношения сложились вот у этой пары ещё молодых людей, которые хлебнули в своей жизни и горя, и предательства. Пусть всё у них будет хорошо, пусть забрезжит надежда, а Мила и Алексей ещё присмотрятся друг к другу, время есть.

29.04.2011

Примечания

1

– Zum Fluglaffen.

– Gut.

2

– Целый месяц? О Господи! Что ты забыл в этой чертовой России.

– Это моя Родина. Твоя, кстати, тоже.

3

– Посмотрим.

4

Прошу тебя, будь поприветливее.

5

Она ненормальная, или больная?

6

– Обед!

7

«До свидания!»


home | my bookshelf | | Территория чувств |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.5 из 5



Оцените эту книгу