Book: Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов



Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Э. Э. Каммингс и Россия


Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Э. Э. Каммингс и Джоан Лондон в Москве. Фотография Ч. Маламута. Май 1931 (© Фонд Джека Лондона).

Владимир Фещенко, Эмили Райт

Американское Я

и Советское Мы:

Э. Э. Каммингс и его роман-травелог

о Советской России

— Не скажите ли что-нибудь? О России?

— России? Это болезнь такая?

— Разве?

— Не знаю. У меня нет такой.

— Да ладно: ты в ней находишься.

— Может, я и нахожусь в ней, но у меня ее нет.

Э. Э. Каммингс. ЭЙМИ, или Я ЕСМЬ

Если бы вам или мне, дорогой читатель, выдалось бы поехать в Россию, так или иначе нас бы захватило, имею в виду — захватила бы ИДЕЯ — за или против — благородное парение или почтенная испарина, что-то бы нас зацепило. Мы бы забыли, что мы писатели. Мы забыли бы, чтобы принять в себя ее всеми порами и разложить ее по косточкам на страницах во всей ее славянской недостроенности, во всей ее достоевской неряшливости… Кто-нибудь хочет узнать о России? «ЭЙМИ»!

Э. Паунд. Э. Э. Каммингс в живых!
Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

0. Преамбула

Ровно восемьдесят лет минуло после выхода в США книги основоположника американского авангарда Э. Э. Каммингса о поездке в Советскую Россию. Русскому читателю впервые приоткрываются страницы одного из забытых и долгие десятилетия замалчиваемых шедевров модернизма в западной литературе — испепеляюще сатирического по отношению к сталинскому режиму и беспощадно бурлескного по языку и стилю романа-травелога «ЭЙМИ, или Я ЕСМЬ». На русском языке выходят избранные главы из путевых заметок, пожалуй, самого неистового обличителя советского строя уже на раннем этапе его укоренения. Основанная на документальных свидетельствах пятинедельного пребывания автора в Стране Советов в мае-июне 1931 г., книга «ЭЙМИ» обретает при этом увлекательность художественного романа. Организуя текст по модели «Божественной комедии» Данте, Каммингс уподобляет свою поездку в Москву погружению в ад, который изображается с помощью шифрованного адски-затрудненного языка. На его пути встречаются разные персонажи — как проводники по инфернальному «немиру» Вергилий и Беатриче, так и замаскированные под псевдонимами деятели советской культуры (Вс. Мейерхольд, Л. Брик, портреты умерших В. Маяковского и С. Есенина), а также живые и неживые существа, населяющие советское инферно, — бюсты Ленина, призраки Маркса, духи Горького и миллионы рядовой советской «нечисти» и «нелюди». Испытание и сохранение лирического «я» автора — индивидуальности поэта перед лицом коллективистской машины раннесталинского коммунизма — станет главным мотивом поездки Каммингса. Книга «Я ЕСМЬ» — документ наблюдателя советского эксперимента, изложенный в форме радикального авангардистского эпоса, который Эзра Паунд сравнил по художественной силе с «Улиссом» Джеймса Джойса.

 Э. Э. Каммингс. Фотография конца 1930-х

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Суперобложка первого издания «ЭЙМИ, или Я ЕСМЬ» (Нью-Йорк, 1933)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

1. От «Нового искусства» до «Громадной камеры»: поэзия и проза Э. Э. Каммингса

Если американский литературный модернизм начинается в первые десятилетия XX века с таких всемирных величин, как Э. Паунд, Т. С. Элиот и Г. Стайн, то менее известный в мировом масштабе Эдвард Эстлин Каммингс — несомненный первенец авангардной и экспериментальной поэзии США следующего поколения. Родившийся 14 октября 1894 года в Кембридже, штат Массачусетс, в семье унитарианского священника, Э. Э. Каммингс с трех лет начал сочинять детские стихи, которые за ним записывали родственники, а чуть позже цирковые скетчи в рисунках и стихах. Уже в пятнадцать лет в его стихотворных опытах возникают игры с пунктуацией и визуальностью, которые станут его оригинальным приемом на всю дальнейшую поэтическую карьеру.

Э. Э. Каммингс — выпускник Гарвардского университета. Фотография 1915 г.

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В 1915 году, выпускником Гарвардского университета, молодой поэт и художник делает доклад на церемонии открытия учебного года под названием «Новое искусство» (The New Art) в котором он цитирует, среди прочего, стихотворение Эми Лоуэлл «Гротеск», как пример «живописи звуков», и строки из вышедших годом ранее «Нежных кнопок» Гертруды Стайн. Об американской писательнице, живущей к тому времени уже 12 лет в Париже, Каммингс замечает: «Ее искусство — логика литературной звуковой живописи, доведенная до крайности»[1]. Тем самым будущий поэт авангарда определяет свои ориентиры в дальнейшем творческом пути, на котором звук и картина, поэзия и живопись будут неразлучными спутниками. Каммингса отныне всегда будут называть только слитно — поэт-художник. Взаимодействие цвета и звука интересовало его и в новой музыке. В той же статье говорится, что благодаря Скрябину «мы можем решительно перейти от музыки к литературе посредством того, что можно было бы назвать “смысловой перенос”, столь характерный для цветовой музыки “Прометея”»[2].

Источником энтузиазма по поводу новых форм в поэзии и живописи для молодого гарвардского студента, которому была предписана академическая карьера по следам его отца-священника и историка религии, была сенсационная и во многом скандальная выставка для Америки тех лет — «Армори-шоу» (Armory Show). Эта первая в США крупная выставка современного искусства, включавшая около 1300 работ, проходила с 17 февраля по 15 марта 1913 года в Нью-Йорке. «Арсенальной» ее назвали, поскольку она проводилась в здании Арсенала Национальной гвардии. Выставка, которая была позже показана в Бостоне и Чикаго, познакомила американцев с европейским модернизмом и его течениями: фовизмом, кубизмом и футуризмом. На нее привезли картины художников, которые станут для Каммингса кумирами, — Сезанна, Матисса, Пикассо и других.

Афиша Арсенальной выставки (Armory Show) в Нью-Йорке. 1913

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В эти же годы Каммингс знакомится с двумя писателями, дружба с которыми определит идеологические и стилевые принципы его литературного письма — Джоном Дос Пассосом и Эзрой Паундом. От студенческой дружбы с первым у него сложатся социалистические на первых порах и пацифистские на протяжении всей жизни взгляды и — в литературе — «монтажная» манера прозаического повествования. Второй окажет влияние на его поэтический слог, усложненный язык, музыкальность стиха и страсть к межъязыковым напластованиям. По признанию Каммингса, паундовское «Возвращение» (The Return) 1912 года, одно из первых стихотворений в англоязычной литературе, написанных свободным стихом, стало зачатком его собственного поэтического письма. Лишь несколько лет спустя Каммингс лично повстречается с Паундом в Париже, и взаимное восхищение поэтов друг другом со временем приведет к длительной дружбе и переписке[3].

Дж. Дос Пассос. Фотография 1916 г.

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

С 1912 года Каммингс публикуется в журнале Гарвардского университета «Гарвард Мансли» (Harvard Monthly) и в университетском издании «Гарвард Адвокат» (Harvard Advocate). В 1917-м он входит в состав сборника «Восемь Гарвардских поэтов» (Eight Harvard Poets), вместе с С. Ф. Дэймоном, Дж. Дос Пассосом, Р. Хилльером, Р. С. Митчеллом, У. Норрисом, Д. Пуром, К. Райтом. Для этой публикации он отобрал восемь своих стихотворений из традиционных и «новых» форм: четыре сонета и четыре экспериментальных вольных стиха. Из всех своих поэтов-соратников он станет особенно дружен с С. Дэймоном, который привел его на «Армори-шоу» и познакомил с текстами Г. Стайн и Э. Паунда. Много лет спустя Каммингс напишет, что Дэймон открыл ему глаза и уши не только «на Доменико Теотокопули и Уильяма Блейка, но и на всю самую современную на тот момент музыку, поэзию и искусство»[4]. Стоит сказать, что С. Дэймон стал впоследствии специалистом по Уильяму Блейку — поэту, близкому Каммингсу своей двойственной природой поэта-живописца.

В разгар Первой мировой войны, в 1917-м, Каммингс со своим другом Дж. Дос Пассосом пересекает Атлантику, чтобы стать добровольцем в медицинских войсках во Франции. Этот поступок, по его собственным объяснениям, имел двойную цель — с одной стороны, утолить жажду приключений, а с другой — избежать воинской повинности. Во Франции он пять месяцев служил в американской волонтерской службе скорой помощи «Нортон Харджес», прежде чем быть арестованным за вменяемый ему шпионаж, после того как он отказался выразить ненависть к немцам. Каммингса и его приятеля У. Брауна отправили в концентрационный лагерь в Нормандии, где они провели три с половиной месяца. Этот опыт лег в основу первого прозаического произведения начинающего поэта — документального романа «Громадная камера» (The Enormous Room).

Концентрационный лагерь для интернированных, описанный в романе Э. Э. Каммингса «Громадная камера. Фотография начала ХХ в.

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Роман вышел спустя 5 лет, в 1922 году, почти в одно время с двумя другими вершинами англоязычного модернизма — «Улиссом» Дж. Джойса и «Бесплодной землей» Т. С. Элиота. С первым Каммингс имел возможность познакомиться еще раньше, на страницах журнала «Литтл Ревью» (Little Review), в котором «Улисс» выходил отдельными главами в течение 1918 года. Находясь во французском заточении, он пролистывал и его «Портрет художника в юности», подпитывая собственные литературные опыты джойсовской языковой магмой. Теперь он пишет эссе об «Улиссе» (не сохранилось) и осваивает технику внутреннего монолога в романе. К «Бесплодной земле» Элиота — бывшего товарища по студенческой скамье — отношение было весьма сдержанным, хотя Каммингс высоко ценил его первый стихотворный сборник «Пруфрок и другие наблюдения», взяв его с собой в тюрьму Ферте-Масе.

Суперобложка первого издания романа «Громадная камера» (Нью-Йорк, 1922)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

«Громадная камера», как казалось многим, сходна с «Улиссом» своей нелинейностью повествования, неконвенциональностью стиля, многоязычием (французские фразы перемежаются с английскими), внутренним монологом и «потоком сознания». Однако, роман Каммингса во многом более лиричен — в нем описывается личный опыт автора и только он. В центре его эстетики — авторское Я писателя, вокруг которого вращаются все другие сферы действительности. Интеллектуализму Джойса здесь противостоит сенсуализм чувствующего Я. Восприятие событий пропущено через глаза, уши и чувство героя — то есть самого Каммингса.

Э. Э. Каммингс в Париже. Фотография 1923 г.

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Индивидуальность, превосходство индивидуума над человеческой массой — центральная тема «Громадной камеры». Она же возникнет с еще большей силой в его втором автобиографическом опусе — романе-травелоге «ЭЙМИ». В обоих романах — речь о запертых пространствах (чудовищной тюремной камере и целой затворенной стране). В центре обоих опытов — вопрос об идентичности художника в обществе, где затыкают рот (shut up), запирают двери (shut doors) и вынуждают к коллективному конформизму. Поэтика романов Каммингса строится вокруг противопоставления «самоидентичности» и «идентичности в обществе». Эти поиски самого себя в тюремной массе, так же, как и в советской массе, совершаются как будто в башне подобной Вавилонской, с ее преодолеваемым многоязычием и тщетным стремлением к унификации. При всей серьезности и мрачности выбираемых Каммингсом тем, его излюбленный прием — смех и гротеск. Поиск идентичности совершается не через долгие философские отступления, а через зашифрованную языковую игру и сжатый, словно в телеграмме, язык.

Обложка первой поэтической книги Э. Э. Каммингса «Тюльпаны и дымоходы» (Нью-Йорк, 1923)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Публикация первой прозы Каммингса вызвала восторженные отзывы — помимо друзей-писателей, ее превозносили Э. Хемингуэй, Ф. С. Фитцджеральд, Г. Стайн. На волне этого успеха в 1923 г. была воспринята и первая поэтическая его книга — «Тюльпаны и дымоходы» (Tulips and Chimneys). Название сборника вызывало скрытые сексуальные аллюзии, а сами тексты изобиловали всевозможными экспериментами с формой, стихом, типографикой, пунктуацией и грамматикой. Впрочем, самые экспериментальные стихи и открыто эротические фрагменты были удалены издателем Зельцером, который от страха, что его издательский дом закроют, опубликовал меньше половины оригинала рукописи Каммингса[5]. Следующую книгу «&» 1925 года ему пришлось печатать самостоятельно, без издательства. Несмотря на это, за первыми поэтическими сборниками вскоре последовали другие — «XLI стихотворений» (1925), «Есть 5» (1926), «ВиВа» (1931) и др. Большой успех имела его пьеса «Он, или Ему» 1927 года, предвосхищавшая последующий театр абсурда С. Беккета, Д. Хармса, Б. Брехта[6].

Суперобложка второго издания романа «Громадная камера» (Нью-Йорк, 1934)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Как мастер абсурдистской литературы Каммингс выступил также, опубликовав в 1929 году небольшой альбом литературно-живописных скетчей «Без названия» (A Book Without a Title). Он составлен из восьми глав, каждая из которых иллюстрирована графическим рисунком. Тема этой книги — сама книга. Автор рассказывает историю, в которой нарушаются законы обывательской логики. Иллюстрации также дискредитируют какой-либо отчетливый смысл. Целью Каммингса здесь является игра с читателем и призыв к нему задуматься о том, что такое вообще история и как она строится. Отношения автор-читатель здесь ставятся с ног на голову: читателю предоставлено право наделять любые фрагменты текста или любое изображение какой угодно смысловой связью. Читатель должен забыть свои традиционные представления о том, что такое книга, и перестать искать единственно возможное значение слов и образов, из которых она составлена. Внимание должно быть обращено на сам язык, на его видимость и невидимость, говорливость и молчаливость. В этой связи книгу «Без названия» сопоставляют с «Поминками по Финнегану» Джойса и «Становлением американцев» Г. Стайн — двумя выдающимися англоязычными модернистскими нарративами, в которых проблематизируется сама идея нарративности. Хотя, в отличие от Стайн и Джойса, Каммингс, кажется, просто хотел развлечься и пошутить. Что у него замечательно получалось даже и в более серьезных обстоятельствах…

Суперобложка первого издания романа «Поминки по Финнегану» Дж. Джойса (Нью Йорк, 1939)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

2. А(д)вантюрные приключения в Стране Советов

В 1920-1930-х гг. Э. Э. Каммингс много путешествует по миру с частыми остановками в Париже, где он в качестве поэта и художника участвует в жизни парижского авангарда. В начале 20-х во французской столице проживают многие из его соотечественников-писателей — Э. Хемингуэй, Ф. С. Фитцджеральд, Э. Паунд, Дж. Барнс, А. Маклиш, Э. Пол, Г. Стайн, Дж. Дос Пассос. Там издаются их книги, там развивается деятельность по изданию журналов «трансатлантического авангарда»[7]. Каммингс вступает в дружеские и творческие отношения с парижской артистической и поэтической богемой. В 1922 году он знакомится с Луи Арагоном — на тот момент одним из лидеров дадаизма и сюрреализма во Франции. У них обнаруживается много общего — и в части левых политических взглядов, и в части настроенности на революцию слова в поэзии. Арагон вместе со своей русской женой Эльзой Триоле в 1930 году совершает первую поездку в Советский Союз для участия в конференции революционных писателей в Харькове. Об этой поездке зимой и весной следующего года Арагон много беседует со своим американским товарищем, склоняя его к собственной поездке в обитель коммунизма.

Хотя молодой Каммингс всегда больше интересовался искусством и революцией искусства в модернизме, чем политикой, он все больше и больше проникался симпатией к большевизму, о чем немало спорил с отцом, приверженцем более консервативных взглядов. В своих письмах родителям 1918–1920 гг. он с воодушевлением писал о забастовках и протестах в Нью-Йорке и новостях о русской революции.

С. Чехонин. Суперобложка второго русского издания книги Дж. Рида «10 дней, которые потрясли мир» (М., 1924), с предисловием Н. Ленина (sic!) и Н. Крупской. Дж. Рид был очевидцем Октябрьского переворота в России. Выйдя в США в 1919 г., книга за год выдержала 4 издания, а комплиментарный взгляд автора немедленно был использован в советской пропаганде

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Если первоначально в Октябрьской революции американские интеллектуалы услышали призыв к альтернативе капиталистическому строю, то к 30-м годам многие уже ищут в большевизме спасение — наступившая Великая депрессия заставляет их поверить в «светлое будущее», маячащее на востоке Европы. Характерна позиция американского историка и писателя Р. Фюлеп-Миллера, автора книги о большевизме 1927 года: «Проблема большевизма выходит далеко за пределы узкого горизонта политических симпатий и антипатий. Принимать его или отвергать — значит отвергать или принимать всю европейскую культуру. Претензия большевизма в том, что он может немедленно и незамедлительно осуществить все незапамятные цели человеческих устремлений, все то, к чему стремились мыслители всех времен, что мученики демонстрировали своим примером в жизни и смерти — то есть искупление и человеческое счастье. Его учения предлагают не смутную надежду утешения в другом и лучшем мире будущего, а заповедь непосредственной и конкретной реализации этого лучшего мира здесь и сейчас»[8]. Большевизм, согласно этому мнению, ознаменовал собой радикальный перелом во всей человеческой жизни со всеми ее основополагающими ценностями и интересами. Несмотря на последовательно и объективно критические выводы, к которым приходит американский историк, сам воочию наблюдавший происходящие в России события, общий пафос подобных трудов конца 20-х годов был направлен на осознание масштаба коммунистического эксперимента и его значения для человечества.



Л. Арагон и Э. Триоле (слева). Фотография 1930-х. Анархист, имморалист и сюрреалист, авторитетная фигура французской левой интеллигенции, Арагон в 1927 г. становится членом Компартии, в 1930-м посещает СССР, издав вскоре просоветскую поэму «Красный фронт», наполненную ненавистью к буржуазной Франции

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Надежды на коммунистическое обновление мира питали многие американские писатели-социалисты — современники Каммингса. Одним из первых воодушевленных откликов на события Октября был отзыв Линкольна Стеффенса, который, посетив Россию в 1919 году, по возвращении с энтузиазмом писал: «Я видел будущее, и оно работает». За ним последовали другие писатели, заразившиеся желанием воочию увидеть страну «работающего будущего» — Э. Синклер, Дж. Рид; а Т. Драйзер пишет целую книгу о своих впечатлениях от новой России: «Драйзер смотрит на Россию» (1928). Настроения путешественников из США были самые оптимистические. Как отмечает А. М. Зверев, «никогда прежде тяготение к социализму не было таким сильным, а мечты о революции — такими настойчивыми. Советская Россия год от года приковывала внимание все более властно. Свет исходил оттуда, и пробуждалась надежда»[9]. Друг Каммингса Дос Пассос описал в своих «Русских дневниках» советскую революцию как исход из порочного круга капитализма с его культом богатства и личной собственности. После таких восторгов Каммингсу не пришлось долго думать, куда отправиться в путешествие за пределы увядающего Запада.

И. Эренбург с камерой Leica II с угловым визиром. Фотография работы Эль Лисицкого, сделана для книги «Мой Париж». 1932

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Итак, после увещеваний своих парижских друзей, заинтригованный рассказами о «советской мечте» четы Арагона-Триоле, Ильи Эренбурга, а также живших в Париже Михаила Ларионова и Натальи Гончаровой, Каммингс в одиночку садится на поезд Париж-Москва 10 мая 1931 года. Перед поездкой парижские газеты сообщали, что «писатель и художник Каммингс» учит русский язык и ожидает визы в Советскую Россию. С собой в поезд он берет печатную машинку и подарки для Лили Брик от ее сестры Эльзы — журналы, галстуки и духи. В его чемодане также лежит рукопись новой поэмы Луи Арагона «Красный фронт», которую Каммингс обязался перевести на английский. Скандал с публикацией этого агитационного опуса еще впереди, а пока — «поезд летит в чудесное завтра» и американский пилигрим мчится на «красном экспрессе» к станции СССР.

М. Литвак. Транссибирский Экспресс. Интурист. Москва. Отель Метрополь. Рекламный плакат. 1930

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Вооружившись записной книжкой и печатной машинкой, Каммингс начинает вести дневник, тщательно фиксируя свои передвижения и впечатления от въезда в «советскую Мекку». Миновав Германию и Польшу, 11 мая его поезд пересекает границу России на станции Негорелое. Пересечение границы многими приезжающими сюда интеллектуалами из-за рубежа переживалось как сильная эмоция. По замечанию М. Рыклина, «она была оформлена не просто как въезд в еще одну европейскую страну, а как ворота в новый мир»[10]. Впрочем, уже после ее пересечения многие начинали испытывать и прямо противоположные чувства: так, проверка паспортов вызывала нервную оторопь и смятение. По замечанию одного путешественника из Германии, писателя Отто Фридлендера, «что одному казалось раем, представлялось адом другому»[11]. Кажется, такие же чувства охватили и нашего пилигрима: Каммингса уже на границе ждет обыск. Он понимает, что попал в какой-то иной мир, с первых же мгновений обманывающий его ожидания. Будучи отправленным в коммунистический рай, он оказывается в чем-то, больше напоминающем ад. Его путевые заметки начинают пестрить языком бестиария и инфернальными образами. Однако, до поры до времени это только подогревает интерес и любопытство обманутого паломника.

Н. Жуков, В. Климашин. USSR. Рекламный плакат американского бюро «Интуриста» с приглашением в СССР. 1935. Текст на открытке утверждает: «Это более чем приятное приключение — вояж в Новый мир!»

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

На следующий день, 12 мая, Каммингс прибывает в Москву. На Белорусском вокзале, по договоренности с Эренбургом, его должен встретить советский драматург Владимир Лидин. Однако они не узнают друг друга на платформе, и американскому визитеру приходится обратиться в бюро Интуриста, которое направляет его в гостиницу «Метрополь». Парадоксальный факт — приехав в страну победившего пролетариата, он оказывается в роскошном дорогом отеле[12]. Впрочем, ему повезло: там же живет его будущий проводник по Москве — американский профессор Генри Дана, собирающий материалы по советскому театру. Дана берет его под опеку и начинает знакомить с Москвой — устраивает визиты в пролетарские театры, на писательские банкеты, осмотр достопримечательностей советской столицы. За одним из ужинов у них завязывается дискуссия о роли личности в советском строе. Каммингс, радетель индивидуализма и свободы самовыражения, наталкивается на пропагандистскую тираду своего приятеля, восхваляющую успехи социалистического труда. «Да будет Есть!» — восклицает Каммингс в ответ, намекая на свою философию поэзии, в которой единственно возможными формами глагола «быть» являются личные формы единственного числа настоящего времени в первом и третьем лице (am и is)[13]. Здесь же, на пролетарских подмостках, ему видится как раз всякое отрицание личного, единственного, настоящего — во имя всего коллективного, массового, бывшего. В полемике с Даной Каммингс поднимает голос против «этого безрадостного эксперимента с насилием и страхом». Его голос слишком громкий, и тут как тут рядом с ним появляется фигура — он становится объектом слежки со стороны ГПУ. Дальнейшее его пребывание в Москве ставится под наблюдение, и записные книжки приходится вести в зашифрованном виде.

Обложка первого издания книги «Драйзер смотрит на Россию» (Нью-Йорк, 1928). Художник изобразил не только фабричные трубы и луковицы церквей, но и шагающих строем пролетариев, перемалываемых железными шестернями

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Каммингс приезжает в Москву в переломный момент ее культурной политики. Буквально накануне его визита, в начале мая 1931-го, руководство РАПП принимает резолюцию, призывающую всех пролетарских писателей «заняться художественным показом героев пятилетки». Отныне единственно возможной литературой в СССР становится пролетарская. Неудивительно, что в такой ситуации общение американского писателя, хоть и приехавшего с туристическими целями, не могло выходить за пределы пролетарских кругов (кругов ада в воображении Каммингса). Сочувствующие коммунизму его московские проводники-американцы стремятся показать заехавшему соотечественнику, как делается настоящая «социалистическая литература». Ему постоянно обещают встречу с М. Горьким, но тот так и оказывается для Каммингса призраком-«невидимкой». Его приводят в любимый им цирк, но вместо циркового представления показывают костюмированный агитпроп. Вместо русского балета и полюбившегося ему в Париже Стравинского в Большом театре демонстрируют патриотическую оперу. Вместо выставки современного искусства он осматривает «примерную» советскую тюрьму. Вместо Собора Василия Блаженного он попадает в Музей Революции с единственной иконой, проход к которой закрыт, как оказывается закрытым и запертым все, что оказывается на его пути.

А. Фролов. See USSR. Рекламный плакат американского бюро «Интуриста». 1930

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Каммингсу много рассказывали в Париже и о раннем русском авангарде в искусстве, и о новом подъеме производственного искусства в последние годы. Но и здесь его ждет опустошающее разочарование — единственное, что он видит из знакомого ему мира искусства — вывешенные в Музее нового западного искусства как символ ушедшей культуры полотна Сезанна, Матисса, Ван Гога и Пикассо, да пару скульптур его парижских знакомых-кубистов. Вместо русского авангарда ему предъявляют пирамиду Мавзолея Ленина как наивысшее достижение советского духа. Могила предстает перед глазами шокированного пилигрима как культ советского человека, а мертвое божество — как кумир советского «немира». Инфернальная мифология продолжает потрясать воображение американского странника, регистрирующего на страницах своего дневника ужасающую картину обетованной земли коммунизма.

Зал Матисса в Государственном музее нового западного искусства. Фотография 1930-х

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Но его ожидали две-три важные и в целом приятные встречи в Москве. Одна из них — с Лилей Брик, сестра которой Эльза Триоле передала через Каммингса парижские подарки. Придя в гости в квартиру Бриков, он был очарован гостеприимством и обаянием спутницы умершего год назад Маяковского. Она смеялась «не как все марксисты», которых он успел повстречать. Она, как и он, была влюблена в Париж, увлекалась красивыми вещами; интересовалась, можно ли прочесть его книги; уговаривала его написать о России в газету и предлагала свою помощь в Москве. Но и здесь заезжего американца ждал конфуз. Появившийся Осин Брик, в прошлом муж Лили, решил провести гостю лекцию о великих целях большевиков и пользе коллективизации. Гость с трудом отделался от этой индоктринации и под предлогом опоздания на другую встречу откланялся.

О. Брик, Л. Брик и В. Маяковский. Фотография 1928 г.

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Еще один визит отчетливо отложился в памяти Каммингса — его приняли у себя дома Всеволод Мейерхольд и его жена Зинаида Райх. Во время пребывания в Москве ему удалось увидеть две постановки в его театре — «Рычи, Китай!» Сергея Третьякова 1926 года и «Последний решительный» 1931-го по пьесе Всеволода Вишневского. Никаких эмоций, кроме смеха над пролетарским примитивизмом пропагандистской драмы, они вызвать у американского поэта не могли. Впрочем, его приятно удивила конструкция самого театра, что возбудило интерес к фигуре режиссера. К тому же у них был общий друг — парижский скульптор Осип Цадкин, рекомендовавший Каммингсу навестить прославленного постановщика. В гостях у Мейерхольда состоялся небольшой разговор о театре. Мейерхольд по секрету пожаловался своему американскому визави, что диктат в театре, установленный пролеткультом, никуда не годится. Каммингс лишь боязливо поддакивал, опасаясь еще одного сеанса социалистического внушения. И выразил свои сожаления уже в дневнике, по возвращении домой. Ему явно показалось, что Мейерхольд не такой, как все. То же самое показалось и советской верхушке — спустя 7 лет театр Мейерхольда был закрыт, а еще через 2 года режиссер был расстрелян.

Вс. Мейерхольд и 3. Райх. Фотография 1930-х

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Задержись он в Москве подольше, Каммингсу, возможно, были бы уготованы еще несколько интересных встреч. Например, с Борисом Пастернаком, который в тот момент отлучился из Москвы по производственному заданию. Или с Валентином Стеничем — поэтом и переводчиком, о котором ему рассказывал Дос Пассос. Стенич в ту пору был занят переводом джойсовского «Улисса», имея за плечами переводы из Дж. Дос Пассоса, Ш. Андерсона и других американских модернистов. Кроме того, есть сведения, что он пробовал переводить и стихи Каммингса, о чем последнему было известно. Но встреча состоялась только с женой Стенича — Л. Файнберг. К сожалению, нам неизвестно, сохранились ли эти стихотворные переводы. Если бы Каммингс прибыл в Россию годом ранее, он несомненно повстречался бы с тем, кого он назвал в гостях у Бриков «товарищем самоубийцей», — Владимиром Маяковским. Вообще, его поездка может зеркальным образом напоминать об открытии Америки Маяковским, который путешествовал по стране Каммингса шестью годами ранее. Любопытно также сходство в названиях книг — «Я ЕСМЬ» у американского поэта и «Я» у русского[14]. Характерно, что для обоих поэтов важным мотивом поездки является желание открыть для себя иную политическую систему и иную культурную цивилизацию[15].

А. Родченко. Обложка книги В. Маяковского «Мое открытие Америки» (М., 1926)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

У Каммингса между тем в России остается должок перед французским другом Маяковского — Арагоном; в суматохе московских мытарств ему нужно закончить перевод «Красного фронта». Но Каммингс уже не тот, что отправлялся из Парижа на «поезде красных созвездий» на «мчащихся колесах в блеске рельс» (строки из поэмы Арагона). Удрученный увиденным и пережитом в советской «нестране», он нехотя берется за перевод этого «гимна ненависти» и спешно отсылает результат в Революционное литературное бюро для публикации. Однако вскоре сам Арагон попадает под огонь критики за поэму, в которой слышны призывы к насилию во имя коммунистической революции. Дело доходит до судебных преследований и обвинений в подстрекательстве к вооруженному мятежу. Поэма оказывается погребенной в истории и более не издается. Даже в Советской России, где она вышла впервые в 1931 году в переводе С. Кирсанова отдельной книжкой, ее сочли чрезмерно воинственной и более никогда не печатали.

С. Г. (С. Герштейн?). Обложка поэмы Л. Арагона «Красный фронт» (М., 1931) в переводе С. Кирсанова. В самой Франции поэма была напечатана чуть позднее (в ноябре 1931); призыв взорвать Триумфальную арку и расстреливать полицейских обернулся уголовным преследованием автора

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Тем временем переводчик «Красного фронта» на английский язык уже искал всевозможные пути побега из «красного ада». Не пробыв в Москве и месяца, он спешно оформляет выездную визу и возвращается в Париж поездом через Киев, Одессу и Стамбул. Выезд за границы Советской России осознается им как возвращение в Мир. Он покидает Страну Советов как «разочарованный странник», а свои представления о социализме выражает в дневнике, который будет затем преобразован в книгу:

я чувствую, что все, что было до сих пор сказано и спето в песне или рассказе о революции в России, равно вздору. Чувствую, что Россия не была давным-давно (и в какие времена!) каким-то количеством раболепных крестьян под управлением самовластной куклы — Россия была каким-то количеством царей, столь совершенно столь присуще и столь естественно царских, что (с одним незначительным исключением. — «Царем») они действительно прикрывались маской смиреннейших рабов, чтобы свет их царственности не ослепил глупый мир. Но глупый мир более глуп, чем может предполагать царственность. И то, что было неверно названо Русской революцией, — это ведь еще более глупая, чем принято считать, мировая пытка над естественным, над присущим, над совершенным и над царством; пытка, вызванная низостью и завистью и ненавистью и желанием раба заменить царственное инкогнито смиренности плебейским показным равенством[16]

Разубедившись в ценностях капитализма и теперь — еще более — в социалистической альтернативе, Каммингс все более убеждается в единственно возможной для него идеологии — идеологии поэта самого для себя. Как-то ему заметили: вот, посмотрите, капиталисты — собственники, а русские никогда не были собственниками. На что он ответил: а художник никогда не бывает собственником.

Обложка туристической брошюры «Интуриста». 1932. Рекламируемый тур по Стране Советов включал посещение Ленинграда, Москвы, Киева, Днепростроя, Харькова, Одессы. Каммингс, помимо Москвы, посетил Киев и Одессу

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

3. «ЭЙМИ, или Я ЕСМЬ»:

путевые заметки — травелог — роман

О поспешном возвращении Каммингса из России писали парижские газеты: «Каммингс поехал в Страну Советов около месяца назад, с намерением остаться там много недель, месяцев или даже лет. Почему же он так скоро вернулся? Неужели ему не хватило вдохновения, которое он ожидал от поездки?»[17] Многие искренне верили, что если оттуда и возвращаются, то только с возвышенными чувствами. Но вот, кажется, кто-то привез ровно противоположные впечатления. На Каммингса стали смотреть с подозрением. То, что он увидел в СССР, никак не увязывалось с образом «советской Мекки», распространенным среди интеллектуалов западного мира.

Путевые заметки Каммингса занимают 90 страниц. По возвращении в Америку, основываясь на этом опыте в России, он решается писать книгу, чтобы дать вторую жизнь своим впечатлениям от путешествия в «ад». Но он не уверен, будет ли эта книга опубликована, особенно ввиду непрочной экономической ситуации издателей во время финансового кризиса в стране. Весной 1932 года издатель Паскаль Ковичи, который до этого издал его «Книгу без названия», спросил, есть ли у него новая книга наготове. Каммингс ответил, что у него есть «Русский дневник», но предупредил его, что книга «против России». Издатель решил, что если автор книги — Каммингс, то он хочет ее опубликовать. К тому моменту первые главы нового произведения вышли в выпусках гарвардского литературного журнала «Хаунд & Хорн» (Hound & Horn). В итоге в 1933 году из печати выходит 432-страничный травелог о советских странствиях — книга «ЭЙМИ, или Я ЕСМЬ» (EIMI: “I AM”).

Рукописная страница из «Русского дневника» Э. Э. Каммингса. Запись в воскресенье, 10 мая 1931 г.



Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Обложка журнала Hound & Horn (1932, №3), в котором печатался «Русский дневник» Э. Э. Каммингса — фрагменты будущей книги «ЭЙМИ»

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

3.1. «Дневник путешествия» — «эпическое описание» — «огромная поэма».

Проблема жанров

«ЭЙМИ» — самая длинная книга Каммингса и, пожалуй, самый смелый и экспериментальный из его прозаических опытов. По сложности языка, масштабности замысла и его исполнения она далеко превосходит его первый роман «Громадная камера», хотя и является по отношению к последнему преемственной по стилю и поэтике. Обе книги выпущены в качестве романа, но обе не укладываются вполне в рамки жанра. И та и другая созданы из собственного биографического опыта Каммингса, и в обеих протагонистом выступает сам автор. И там, и там лирическая природа каммингсовского Я, столь характерная для его стихов, заполняет собой повествование, а свойственные его поэзии визуальность, музыкальность и экспериментальность играют в обоих прозаических опусах немалую роль.

Н. Когоут. К 13-й годовщине Красной армии. Обложка журнала «Безбожник у станка» (1931, №4). Красная тень гигантского красноармейца нависает над капиталистической нечистью во главе с папой Римским

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В аннотации, которую издатель поместил на обложку первого издания «ЭЙМИ», заявлена грандиозность художественной задачи автора:

«Книга EIMI (эй-ми: греч. «Я Есмь») может быть внешне определена как дневник, который поэт-писатель вел тридцать шесть дней во время своего путешествия из Парижа в Москву, Киев и Одессу, затем в Константинополь и в Париж на Восточном экспрессе. В сущности, ЭЙМИ представляет собой эпическое описание человеком своего трансцендентального опыта. Языческий загробный мир живой человек посещал в Энеидах; христианский — у Данте; в наши дни в России, поклоняющейся науке, символ которой — машина, загробная жизнь отдана в распоряжение человечества; таким образом, автор ЭЙМИ погружается не в Преисподнюю и не в Ад, но в царство призраков, измученных машиной власти и одержимых злыми духами, в невероятный, но реальный немир под названием С.С.С.Р. Участвуя в его сошествии в ад и возвращении к жизни, мы получаем, взамен на злостные распри, разрывающие нашу материалистическую эпоху, благотворную и непреходящую веру в силу искусства; тем самым мы напрямую вовлекаемся в одно из самых бесстрашных проявлений духовных ценностей, которыми только может славиться литература. В ЭЙМИ слышится боевой клич индивидуума — той глубокой, жалостливой, несовершенной и безграничной сущности, которой всегда является Человек — против всякой попытки поработить; против любых безжалостно поверхностных категорий совершенства, любого отвратительного убожества, любых фанатических маний, любых определений».

А. Радаков. Карикатура из журнала «Безбожник у станка» (1929, №20) с пропагандой непрерывной недели и отрицанием воскресенья (и Воскресения)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Итак, из поденных записей странствующего в советской преисподней поэта рождается эпического размаха одиссея о судьбе личности в тираническом обществе насилия и принуждения. В названии книги заложено указание на ее главную тему — утверждение бытия индивидуума («Я есмь»). Греческая форма глагола быть — eimi — отсылает к библейской «Книге Исход», в которой Бог обращается к Моисею «Я Есмь Сущий». Присутствие местоимения, дублирующего глагол «быть» в первом лице единственного числа, по Каммингсу, утверждает идею о том, что единственная самодовлеющая причина бытия личности заключается в ней самой. В этом вся философия автора: художник — независимая от общества личность, противостоящая безличной массе. Как позднее комментировал сам Каммингс, уподобляя оба своих романа, «ЭЙМИ — опять же индивидуум; более сложный индивидуум, еще более громадная камера». Каммингс подчеркивал, как нужно произносить заглавие книги EIMI по-английски — «Эй» как в неопределенном артикле а, «ми» как в личном местоимении те: с ударением на те. Если всмотреться в графическую форму слова, можно увидеть в ней спрятанные Me, I и еще раз I. ME при этом можно трактовать как «перевернутое» с ног на голову WE. Противопоставление себя как поэта-индивидуалиста советской политической системе, в которой оказался автор-повествователь, концептуализируется и обыгрывается множеством лингвистических способов в тексте «ЭЙМИ». Например, в таких гибридах-местоимениях, как Ime, nonself, unI, unhe, selfhehim, selvesour и т.п. А в словоформе IweK зашифровывается начальная буква фамилии автора, который вместе со своим Я защищается от коллективного МЫ советского строя[18]. Подобной же местоименной кодировке подвергается и аббревиатура USSR. Каммингс намекает на то, что советские люди не говорят от себя, от своего Я, а только МЫ, ТЫ, или ОН, ОНИ. Отсюда высвечивание в USSR именно You (es es) are, т.e. «Вы (ты) есть» (англ.) и «он (оно) есть» (нем.) в отличие от «Я есмь»[19]. Конфликт между единоличным самоутверждением художника и безличным «приказывающим» и «указывающим место» обществом станет центральной осью добра и зла советской эпопеи Каммингса.

Эль Лисицкий. USSR. Обложка и титульный лист каталога советского павильона на Кельнской полиграфической выставке 1928 г.

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Уже с момента публикации «ЭЙМИ» критики оказывались в недоумении, как определить жанр произведения. Характерно, что первое издание 1933 года не носило подзаголовка, отсылающего к Советской России. Даже издатель затруднялся подобрать жанровое обозначение книги своего автора. Как видно из приведенной выше аннотации, текст лишь при первом, поверхностном взгляде может быть распознан как «путевой дневник». В сущности же, его стоит воспринимать как «эпическое» повествование. Неизвестно, был ли сам Каммингс автором этой заметки на обложке, но его собственное отношение к своему тексту нельзя назвать однозначным. С одной стороны, как следует из черновых записей, сопровождавших работу над рукописью, он дистанцируется от всякого рода «писательства» журналистского толка («journalism and writing»), считая любое его проявление идеологическим и пропагандистским: «ничто не может быть менее похоже на то, что большинство людей принимает за “писательство”, нежели эйми»[20]. Стало быть, он не желает, чтобы его сочинение рассматривали в русле публицистического жанра «возвращения из СССР», о котором пишет М. Рыклин[21]. Образцы такого жанра наводняли современную ему литературу, будь то «Русские дневники» его соотечественников Т. Драйзера и Дж. Дос Пассоса или, к примеру, такие более поздние отчеты о поездках в СССР, как «Московский дневник» Вальтера Беньямина, «Возвращение из СССР» Андре Жида или «Советский коммунизм: новая цивилизация?» английской писательницы Беатрис Вебб. Вне зависимости от приятия или неприятия ситуации в Советской России, Каммингса не удовлетворил бы мемуарно-репортерский стиль таких писаний. Как поэту и художнику, ему гораздо важнее художественная ценность любых переживаний и впечатлений.

Эль Лисицкий.Обложка и титульный лист парадного альбома «СССР строит социализм» (М., 1933). Текст на русском, немецком, французском и английском языках сопровождал эффектнейший визуальный ряд, пропагандируя успехи Первой пятилетки

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В то же время он отказывается акцентировать фикциональный характер своего труда. В комментариях к последующим изданиям «ЭЙМИ» он высказывается за то, чтобы текст воспринимался в качестве «дневника». Более того — это и есть дневник. Книга мыслится как идентичная тем записям, которые велись непосредственно во время поездки. По уверению автора, в книге нет ни одного слова вымысла. М. Ошуков на основании неопубликованных черновиков приводит очень важную идею Каммингса — уравнивание самой книги и события, «ЭЙМИ» и самого путешествия. «Эта книга, — отмечает писатель, — это то, что со мной произошло (а не просто записки о том, что произошло)». Соответственно, по наблюдению М. Ошукова, «ЭЙМИ» — «не только не вымысел и не просто идентична быстрым заметкам, которые автор быстро делал вослед событию, “EIMI” и есть само событие, и в этом качестве текст обретает онтологический статус»[22]. В этом смысле текст не вписывается и в рамки «литературы факта» — направления, упрочившегося в СССР незадолго до приезда Каммингса. ЛЕФовцы отвергали «вымысел» в угоду «документальности» литературы, поставленной на службу социалистическому строительству. Американский писатель вроде бы следует такому же вектору, признаваясь на страницах «ЭЙМИ», что «при описании незнакомой обстановки всегда лучше всего давать слово самим фактам. Правда в конце концов более необычна, чем вымысел». Однако советская «производственная литература» могла вызывать у него только раздражение, ведь ее цели служат не чему иному, как ненавистной ему пропаганде и агитации.

Я. Гуминер. 2 + 2 = 5 (Арифметика встречного промфинплана). Плакат. 1931. Подобная арифметика позднее стала яркой метафорой в антиутопии Дж. Оруэлла «1984» (1949)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Показательно, что во втором и третьем изданиях книги (еще прижизненных) появляется подзаголовок — «дневник путешествия в Россию». Очевидно, этим Каммингс отвечал критикам и оппонентам, все еще сомневавшимся в документальной правдивости описанного в «ЭЙМИ». С другой стороны, приверженцам, оставшимся друзьям и ценителям каммингсовского таланта было ясно, насколько художественно ценной была книга «ЭЙМИ». Издатель П. Ковичи с самого начала рекламировал ее именно как «роман». А Э. Паунд только упрочивал эту репутацию, ставя «Я ЕСМЬ» в один ряд с двумя другими величайшими романами модернизма — «Улиссом» Дж. Джойса и «Господними обезьянами» У. Льюиса. Поэтесса Марианна Мур и вовсе назвала «ЭЙМИ» «огромной поэмой»[23]. Четвертое (и первое посмертное) издание книги вышло в 2007 г. уже с немного измененным подзаголовком — «Путешествие по Советской России», снимающим указание на «дневниковость», но вписывающим книгу в традицию «литературы путешествий», представляя «ЭЙМИ» в качестве «беллетризованного травелога».

А. Страхов. Выполним угольную пятилетку в три года! Плакат. 1931

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Если рассматривать книгу Каммингса как «советский травелог», нелишним будет упомянуть о других аналогичных попытках путешествий иностранцев в Россию, результатом которых оказывались литературные записки. Эта традиция начинается уже в XVI веке с первыми дипломатами-торговцами из Англии, продолжается любопытствующими интеллектуалами из Европы в XVIII–XIX вв., посещающих Россию и оставляющих письменные свидетельства этого опыта, который часто описан в отрицательном свете не без цинизма и комичности[24]. Эпистолярный жанр использует Астольф де Кюстин, пожалуй, самый язвительный сатирик по отношению к России до Каммингса. Из своих приключений Кюстин составляет длинные и комичные «письма о России», полные наблюдательного остроумия и саркастического языка. Кюстин и Каммингс разделяют не только дар словесной детали, но и удовольствие от описания самых абсурдных и несчастных ситуаций, в которых они оказываются в России.

Эрже [Ж. П. Реми]. Фрагмент комикса «Приключения Тантана, репортера газеты “Пти Вантьем” в Стране Советов» (1930). Тантан и его пес Милу отправляются в СССР, однако уже на границе ГПУ берет журналиста под стражу…

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

…Постоянно убегая от вездесущих агентов ГПУ, Тантан убеждается, что большевики творят в стране произвол и насилие. Добравшись наконец до Москвы, он наблюдает, среди прочего, процедуру единогласного (под угрозой расстрела) голосования за партию большевиков

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Любопытным аналогом поездке Каммингса можно назвать также и российский вояж английского писателя-абсурдиста Льюиса Кэрролла в 1867 г. Так же, как и американский авангардист, он ехал в Россию по не вполне объяснимому желанию, скорее из туристического и культурного любопытства. Для Кэрролла, приехавшего в царскую Россию, впрочем, поездка обернулась довольно удачно. Несмотря на достаточно гладкий и спокойный стиль его «Русского дневника», есть мнение, что именно русское путешествие вдохновило его на написание «Алисы в Стране чудес» с ее причудливым миром, не поддающимся обычной западной логике[25].

Обложка дадаистского романа-пародии Л. Арагона «Путешествия Телемака» (Париж, 1922)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

С наступлением эпохи модернизма и авангарда начала XX в. травелог как литературный жанр меняет свои формы и функции[26]. Писатель ищет в заграничных поездках не просто новый, иной для себя мир, но и совершает путешествие в поисках себя самого. Такова монтажная «Проза о Транссибирском экспрессе» (1913) швейцарского поэта Блэза Сандрара. Таковы и «Записки чудака» Андрея Белого (1919), эпопея о европейских странствиях, написанная экспериментальной прозой, героем которой выступает само Я автора. Некоторые специалисты видят в качестве источника вдохновения для Каммингса также «Приключения Телемака» (1922) Л. Арагона — дадаистского романа, основанного на одноименном прецедентном вымышленном травелоге французского писателя Ф. Фенелона[27].

Титульный лист первого издания бестселлера маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году» (Париж, 1843)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Некоторые исследователи рассматривают автобиографические тексты авангарда как гибридную форму, возникающую на границе между художественным и документальным дискурсом. Так, британский литературовед Макс Сондерс вводит термин «автобиографикция» для описания подобных гибридов жанра[28]. Действительно, текст «ЭЙМИ» организован как последовательность главок, каждая из которых соответствует дню пятинедельного пребывания автора в России. Однако, в отличие, например, от путевых заметок де Кюстина или «Русского дневника» Кэрролла, данный текст имеет множество признаков художественного текста (книжный стиль, поэтический язык, нарративизация, система персонажей и т.д.)[29]. Этот текст является одновременно травелогом и художественным текстом.

3.2. «Товарищ К.» в «марксистском немире». Сюжет — композиция — персонажи — мотивы

Открывая книгу «ЭЙМИ», читатель может быть под впечатлением, что он попал в какой-то фантастический роман, где «Товарищ Джойс» (Comrade Joyce) и «Товарищ Данте» (Comrade Dante) встречаются в Советской России. Но он оказывается там в преломлении лукавого взгляда поэта-авангардиста, который излагает свои путевые заметки в смешанной, гибридной форме, балансирующей между дантовским воображаемым травелогом и джойсовской прозой. «Божественная комедия» не случайно оказывается в основе каммингсовского нарратива. Как и ранее для У. Блейка, открывшего английской литературе и живописи силу дантовского текста, для многих англо-американских писателей-модернистов поэма знаменитого флорентийца стала путеводной в их собственной писательской технике — в частности, для близких Каммингсу Т. С. Элиота, Дж. Джойса, Э. Паунда. Если ранее, в первом своем романе «Громадная камера» он опирался на такой аллегорический травелог, как «Путешествие пилигрима в небесную страну» английского писателя и религиозного проповедника XVI века Джона Беньяна, то теперь он ищет вдохновения в еще более каноническом тексте мировой литературы.

Дж. Джойс. Фотография 1926 г.

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Итак, в основу структуры каммингсовского текста кладется «Божественная комедия» Данте, а Советский Союз выступает в роли ада, в который попадает путешественник и по которому передвигается при помощи своих Вергилия и Беатриче (герои так и называются в романе). Пересекая границу Советского Союза, лирический герой (он же — автор дневника) описывает свой вход в «страну Былья» (a land of Was) — «недочеловеческое коммунистическое государство, где мужчины — тени, а женщины — немужчины; доиндивидуальный марксистский немир». Этот «немир» и становится для него Адом. Каммингс проводит 5 недель в советском инферно, чтобы выбраться из него на корабле через Стамбул обратно — в Мир.

Сандро Боттичелли. Портрет Данте Алигьери. Темпера. 1495

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

«Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу» — эти начальные строки «Божественной комедии» стали пророческими и для Каммингса — он отправился в Советскую преисподнюю в возрасте тридцати семи лет, т.е. почти в середине своей жизни, и — подобно флорентийскому страннику — оказался в «сумраке» социалистического заповедника. Книга «ЭЙМИ» не следует строго за схемой дантовского «Инферно», но, поскольку Советская Россия представляется современным, усовершенствованным Адом двадцатого столетия, дантовский прототип остается только порождающей моделью каммингсовского текста, сама же сборка модели тут весьма оригинальна. Так, Вергилием в романе называется знакомый Каммингса Генри Дана, американский журналист, «ежегодно зимующий по полгода в России и сочиняющий между делом труд о театре». Беатриче же здесь — дочь Джека Лондона, также прокоммунистически настроенная знакомая Каммингса. Туристическое бюро, с которым путешественнику приходится иметь дело, именуется ИНТУРИСТ, что в сознании автора прозрачно связывается с ИНФЕРНО (This diabolic INTOURIST — «Этот дьявольский ИНТУРИСТ»), В. Ленин, в свою очередь, фигурирует в романе как главный советский бог — аналог Люцифера и одновременно пародия на него. Если встреча с Сатаной знаменует собой кульминацию дантовского схождения в Инферно, то визит в Ленинский мавзолей завершает пребывание американского пилигрима в Москве. А выездная виза ассоциируется с билетом в рай[30].

Г. Клуцис. Под знаменем Ленина. За Социалистическое Строительство. Плакат. 1930. В декабре 1929 г. вся страна праздновала 50-летие Сталина; последующие четверть века пройдут под знаком сталинского культа

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Роман-травелог начинается с символического слова SHUT («закрыто»), а заканчивается столь же символически его антонимом OPEN («открыто»). Метафора запертости пространства становится сюжетопорождающей в повествовании. Уже в вагоне поезда, следующего в советскую столицу, рассказчик ощущает приступ клаустрофобии, предвещающий его дальнейшие странствия по замкнутому миру зла. Двери и окна вагона, который уподобляется гробу, везущему его в загробный мир, то и дело оказываются запертыми, вызывая переживания удушения от Затвора, преграждающего путь пилигрима на каждом шагу. Затвор (Shutness) окружает и огораживает героя везде, как только он въезжает в «страну Былья». Спертый воздух внутри и снаружи, сжатые кулаки советских людей, засовы на дверях и шлагбаумы на дорогах, огороженные территории и по-паучьи сжатые люди, запреты на передвижение и переговоры — все это нагнетает атмосферу застывшего вне времени и пространства неживого мира[31]. Путешественник попадет в призрачный кладбищенский край, в котором все говорит о безжизненности и запустении, где «все кажутся никакими иными как одинокими; мерзостно одинокими в мерзости замерзания, в захудалости, в нищенстве, в запущенности, в сугубо вездесущей какойностикаковости».

Г. Клуцис. Выполним план великих работ. Плакат. 1930. Плакатное искусство в СССР стало мощным средством политической пропаганды и способом мобилизации на трудовые свершения

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Оппозиция живого-неживого пронизывает авторское отношение к созерцаемому и переживаемому. Советское общество видится как ограничение для всего живого и живущего. Поэтому все, что встречается на пути, утрачивает признаки реальности, становится фальшивым и притворным (Pretend). Люди превращаются в «нелюдей» — не то «немужчин» (поптеп), не то «неженщин» (nonwomen), «быльевщиков» (wasmen), утративших черты человечности. Реальность «разлагается» подобно любой мертвечине. Все становится мнимым, кажущимся, отрицающим бытие. Подобно «стране нетов» из рассказа Сигизмунда Кржижановского 1922 года[32], Страна Советов зиждется на вездесущем отрицании существования. Повсюду рассказчику слышатся приказующие и угнетающие советские лозунги «нет» и «долой». Повсюду надписи «ХОДА НЕТ» и «ЗАКРЫТО». Само слово НЕТ («это адское слово») многократно обыгрывается на страницах «ЭЙМИ», являясь маркером всеобщего запрета и затвора в советском социуме. Подчас игра приобретает авангардную словесную форму, как в этих строках, анаграммирующих заветное ключевое слово:

then thennow thennowthen thennowthennow noW

no N NOWT NOWTH NOWTHEnowTHENthenNOWing

it there therehere thereherethere thereheretherehere

here her he H HERET HERETH HERETHE

HERETHER hereTHERE-there HEREing it wel

Так невольно русское написание «НЕТ» входит в противоположный резонанс с английским написанием артикля THE. Безликое, неопределенное множество, выражающее свое отношение к жизни категорическим НЕТ, противополагается определенному и едино-личному идентификатору THE. На всем протяжении романа неопределенный артикль в английском тексте, вместе со всем арсеналом неопределенно-безличных местоимений сигнализирует об аморфной массе безликих персонажей и недоперсонажей, населяющих советское «бесцарство привидений».

А. Шарый [Ю. Анненков]. Апокалипсис. Карикатура из журнала «Сатирикон» (1931, апрель, №1). Десятилетием ранее, еще до эмиграции, Анненков успел создать целую галерею портретов советских вождей

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Отрицание управляет всем в этом «космосе бесчейного нет и безнастоящего не-». И даже самого мира здесь нет — Каммингс утрирует эту метафору противопоставлением отрицательного нечеловеческого isn’t («нет», «не есть», «несть») и утвердительного человеческого is («есть»). Эта форма глагола «быть» (наряду с «есмь») для него принципиальна — она выражает творческий акт личности, призывающей вещи к существованию. Об этом позднее он напишет в своих лекциях, рассуждая о своей философии «глагольности»: «Есть некоторые вещи, в которые невозможно поверить по той простой причине, что никогда нельзя прекратить чувствовать их. Вещи такого рода — вещи, которые всегда внутри нас и на самом деле суть мы сами и которые, стало быть, нельзя отстранить или отбросить в момент когда мы начинаем думать о них — уже больше суть не вещи; они и мы, кто суть они, равны Глаголу; глаголу ЕСТЬ». Увиденное в Советской России все более утверждает его в мысли о главенстве жизненности художника перед лицом коллективного безличного небытия.

MAD [М. Дризо]. Советская культура. Карикатура из парижского журнала «Иллюстрированная Россия» (1930, июнь, №24) демонстрирует проникновение культа Ленина в науку, литературу, живопись, скульптуру и другие сферы советского общества

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Символичными становятся даты дневника, положенного в основу романа. Книга начинается и заканчивается в воскресенье (10 мая и 14 июня). Воскресенье — символ воскрешения и перерождения автора-героя, оказавшегося в загробном «немире», в котором отсутствует понятие воскресенья (выходные дни в СССР в то время не были связаны с воскресным днем). Каммингс также имеет в виду, что он родился в воскресенье, и на протяжении «ЭЙМИ» он перерождается заново. Эти перерождения часто связываются с переходом из запертых, замкнутых пространств и помещений (как поезд в Москву или Мавзолей Ленина) на свежий (открытый) воздух. Главы книги следуют циклической модели:

1 (воскресенье) — 6 (остальные дни недели) —

1 — 6 — 1 — 6 — 1 — 6 — 1 — 6 — 1

Всего — шесть воскресений и шесть дней между ними, в итоге составляющие пять недель или 36 дней. Итого: 10 мая + 6 + 17 мая + 6 + 24 мая + 6 + 31 мая + 6 + 7 июня + 6 + 14 июня = 36. Поскольку перерождения (и символизирующее их перемещение на «свежий (открытый) воздух») случаются и не в воскресенье, модель 1—6—1—6—1—6—1—6—1—6—1 указывает на то, что перерождение носит циклический характер, повторяясь на протяжении книги и на протяжении жизни. Таким образом, существование Каммингса как автора и героя по воскресеньям (и остальным шести дням недели) символизирует его протест против советской арифметики пятидневной недели и пятилетнего плана, перевыполняемого за четыре года.

 Табель-календарь на май 1931 г. — именно в эти дни Э. Э. Каммингс находился в Москве

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Табель-календарь 5-дневной недели на май 1931 г. Все дни месяца маркированы пятью знаками: серп и молот, книга, буденовка, сноп, звезда. Для каждого работающего гражданина один из этих знаков обозначал все выходные дни месяца 

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Ведомый своими проводниками, повествователь «товарищ К.» ищет «воскрешения» из этого мира мертвых и возвращения в настоящий «мир». Этот переход связан композиционно в романе с возвращением автором-героем собственного Я из ада коллективного советского Мы. Получив выездную визу, он идет прощаться с «немиром» не куда-нибудь, а в главный храм советской «нежизни» — гробницу советского божества Ульянова-Ленина (кульминационная сцена романа). Перед встречей с самим Люцифером он погружается в скопление бесчисленной массы «безгласных лиц», неподвижно двигающихся к вратам усыпальницы. Кого же они находят там? «Глупого нецаря царства НЕ-»! «Банального идола, царствующего в гнилье»! Бесплотного бога — более безжизненного, чем куклы и восковые фигуры в музее. Но не только — инфернальный мавзолей в сознании американского «нетоварища» не просто склеп для поклонения. Он — смертоносный символ застывшего разложения тела и духа для каждого из «онемелых товарищей», бездвижно двигающихся в бесконечной и бессмысленной (ad infin. и ad absurdum — в этих излюбленных словечках Каммингса ясно просвечивает русское «ад») нечеловеческой жиже. Боготворя гробницу вождя, они хоронят и саму могилу, и самих себя: «Все туда, к могиле) его самого ее самой (все к могиле самих себя) все к могиле Себя». Выходя из мавзолея, герою остается лишь вдохнуть Свежего Воздуха и воззвать за спасением к Данте, «товарищу поэту», который приветствовал Рай воззванием к звездному небу:

во имя любви к любви, удивись нам самим: кому величайше повезло во все времена, кто посетил места недосуществующие (или с таким как некоего флорентийца грандиозным сном невозможно сравни) только мы; только те, кто потерпел крах от полушария этого мира, кто через Не безумно должны спускаясь пронзить сердечно ад; после всего, поприветствуем звезды…

 Мавзолей. Орнаментальный форзац третьего издания Собрания сочинений В. И. Ленина в 30 томах (М.; Л., 1928-1935). Тираж этого издания превысил полмиллиона экземпляров

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Отплывающий от берегов Советского Стикса «корабль-призрак» оставляет за спиной «капитоварищенка Кем-мин-кза» «странную нестрану», в которой было все кроме него самого («кроме моего не-я»). Обретение своего Я знаменуется высадкой на «берег Мира», открытием всего пережитого как страшного кошмара, утратой страха и провозглашением искомого «Да! Я есмь!». После «месяца ада», наш герой вступает в Небесную Твердь и многократно провозглашает: «Я. Я есмь. Я стою» и «Я // (вскоре // буду) // живым». Повествование переходит в форму молитвы-пророчества во славу того «единственного», «неделимого» и «отдельного» существа, каковым является только Poietes — Сам Художник, «гражданин чудесного Глагола», «чья воля — мечта» и «чей язык — молчание». Это воззвание напоминает по своей риторике манифест художника-авангардиста, вкрапленный в ткань романа. Каммингс устами своего протагониста-путешественника бросает вызов всем «смертопоклонникам» от политики и искусства, всем «ангелам причинности, всем богам безличности» и «порабощающим божествам совершенства». Только несовершенство и авантюризм человеческого Я признается мерилом истинного искусства. И только любовь — движущая его сила. В «ЭЙМИ» Каммингс снова и снова, как и в лирических своих стихах, поет гимн созидательному началу Любви: «и Любовь, что Любовь для вас? ничто! вы не создатели; значит не можете Любить, а поскольку не можете Любить, вы бессоздательны». К концу романа эти гимны складываются уже в молитву:

Услышь меня, О игрушка на колесиках! сопроводи боязненнейше среди твоих сколь искупительных заповедей блаженства грешного дарителя однородно целомудренной сложности любви; собственного ребенка светящегося навек — сжалившегося строго неизмеримого Да.

М. Доброковский. Обложка журнала «Безбожник у станка» (1931, №8). Красный пароход под названием «3-й решающий год пятилетки» топит врагов Мировой революции: оппортунистов, кулаков, вредителей и попов

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Последние строки романа венчают восхождение из советского инферно голосом освободившегося поэта и художника, возвещающего свое вызволение из «затворенной» преисподней четырьмя глаголами. Характерно, что они употреблены в третьей форме единственного числа, в которой, наряду с первой формой, только и возможно, согласно Каммингсу, высказывание свободного художника: «любит», «создает», «воображает», «отворяет». Хотя английское слово open включает в себя всевозможные смыслы «открытия», «отпирания», «отмыкания», в русском варианте, принятом нами в настоящем переводе, особенно высвечиваются две главные идеи каммингсовской эпопеи — «отворение» как антипод «затворению» и «отворение» как «творческий, освобождающий акт».

Г. Клуцис. Рабочие и работницы всех стран и угнетенные колонии, выше знамя Ленина. Плакат. 1932

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Идея свободы в противовес несвободе художника в обществе заставила Каммингса совершить рискованный вояж в социалистическую страну и изложить впоследствии свою «одиссею» и «божественную комедию» в форме путевого романа. Ему уже казалась слишком «художественно тесной» тема военной тюрьмы, которой посвящена «Громадная камера». Его манил соблазн испытать на себе еще более несвободные условия существования. Он смутно чувствовал иронию мировой истории, согласно которой для многих Советская Россия в те годы казалась действительно «самой свободной страной». Именно поэтому, чтобы не попадать в сети идеологических установок, он отказался ехать туда представителем какой-либо организации (за что его немало попрекали как друзья-товарищи с Запада, так и принимающие его в Москве приятели). Цель его поездки никому не представлялась понятной.

Обложка отдельного издания памфлета Поля Морана «Я жгу Москву» (Париж, 1934). Памфлет был написан по результатам поездки в Москву в 1924 г. Обложка является пародией на многочисленные конструктивистские плакаты тех лет, наводнявшие СССР и ставшие зримым элементом культа Ленина и Сталина

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Еще в Америке один его знакомый отговаривал ехать в Россию: «Не ездите в Россию, сказал американский издатель: во-первых, она слишком велика для понимания одним человеком; а во-вторых, вы просто-напросто не вооружены достаточно социологическими и экономическими знаниями, чтобы понять ее». Но Каммингс едет сам по себе, «без гордости и предубеждения», его задача — открыть для себя (и только для себя!) другую цивилизацию. И в то же время он отправляется в паломничество — но сам пока не знает за какими святынями. В эпизоде с посещением музея в Москве, после неожиданной встречи со своими парижскими знакомыми в виде их картин, вывешенных в зале, он делает откровение: «у меня ощущение — “вдруг”=слово — почему бестоварищ Кем-мин-кз совершил паломничество в советскую социалистическую Россию». И тут же иронически оборачивает ситуацию: «У меня (“ощущение”=слово) вдруг, почему советская социалистическая Россия совершила паломничество в Есть». Ровно по той «беспричинной» причине, по какой в пролетарской стране почему-то выставляют напоказ шедевры буржуазно-модернистского искусства, Каммингс оказывается сам экспонатом буржуазно-капиталистического Запада — и созерцает сквозь изломанные призмы художника-кубиста собирающуюся вокруг него публику.

Обложка книги стихов С. Третьякова «Рычи, Китай!» (М., 1926). Одноименная пьеса была поставлена в Театре имени Мейерхольда в 1926 г. В течение десяти лет с успехом шла в разных странах, переведена на 14 языков. В 1937-м С. Третьяков будет расстрелян

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В сценке на границе при выезде за пределы России на вопрос таможенника о цели его визита «товарищ К.» отвечает: «Любопытство». Никто не мог понять, что интерес к «величайшему эксперименту в истории» был вызван всего лишь желанием художника-поэта. Его допрашивают в гостинице — он снова отвечает «еду, потому что никогда там не был». И добавляет, что его интересует только его творчество — литература и живопись. — «Значит, Вы едете в Россию как писатель и художник? Так?» — «нет; я еду сам по себе». В гостях у Лили Брик он и вовсе пресекает вопросы о причинах приезда: «Я Вас прошу, Мадам, не спрашивайте, почему я приехал в Россию; я и сам не знаю почему». Подобно маркизу де Кюстину, посещавшему царскую Россию столетием ранее, Каммингс не намерен давать других объяснений, кроме «простого откровенного и чистого любопытства, этой величайшей из величайших благодетелей»[33]. Причинной логике советского сознания он противопоставляет свое беспричинное творческое молчание. Его самого терзают вопросы, где он оказался и кто он такой.

Заметка из парижского журнала «Иллюстрированная Россия» (1930, октябрь, №43) с насмешкой над конструктивистской сценографией «советского шута Мейерхольда». На фото — сцена повешения буржуя. Финал заметки таков: «Вот до чего доведен театр на 12-й год большевистского владычества»

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Но, конечно, втайне американский писатель хочет увидеть плоды «великой революции», ту «весну», о которой ему прошептала на ухо художница-эмигрантка Н. Гончарова в Париже. И, конечно, его искренне интересует русский театр, памятный еще по «дягилевским сезонам», завсегдатаем которых он был в свой первый парижский период. Но все походы в театры и писательские клубы, разговоры о театре и литературе в Москве оборачиваются для него не чем иным, как конфузом и жалким доктринерством. Ближе ко второй половине книги приходит осознание:

все, что было до сих пор сказано и спето <…> о революции в России, равно вздору. <…> И то, что было неверно названо Русской революцией, — это ведь <…> пытка, вызванная низостью и завистью и ненавистью и желанием раба заменить царственное инкогнито смиренности плебейским показным равенством…

Итак, революция в глазах ошеломленного американского визитера предстает совсем не так, как ее описывали ему его друзья. А культ рабочего заставляет его поискать в словаре происхождение самого слова «работа». Выясняется, что оно происходит от другого русского слова — «раб». Писателю-художнику остается теперь только отлить свое впечатление от увиденного и услышанного в достойную форму — испепеляющей антисоветской сатиры и саркастического бурлеска. Так, для революции подыскивается метафора «поливальной машины», которую Каммингс видит на улицах Москвы брызжущей беспорядочным потоком воды во все стороны:

И вот я чувствую (в тот самый момент), сколь совершенно прославленная революция всех революций напоминает эту буйствующую поливальную машину, обыкновенно благородный механизм, добивающийся здесь — вследствие (быть может) какого-то дефекта в своей конструкции или (может быть) безграмотности или (вероятно) игривости ее водителя — явной, хоть и иллюзорной утраты своей незначимости; некой внезапной способности к неумело бесшабашному поведению <…> вполне естественно вследствие которого случаются обыкновенные безобидные бедствия.

Советская монета выпуска 1931 г.

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Э. Э. Каммингс присматривался к мельчайшим деталям советского быта и советской идеологии: не прошло мимо его внимания и тотальное засилье большевистской символики, в том числе на банкнотах и монетах

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

А Храм Василия Блаженного предстает в его ироничном воображении как двигатель «перманентной революции» — по форме своих спиралей, устремляющихся в вечность; и по функции — как новый музей революции, выросший в лоне православного собора. И все это — революция? Для Каммингса все это просто комедия, пусть не божественная, но нечеловеческая — комедия марионеток, «безыгровая игра, чье несведущее начало четко предопределяет свой сведущий конец, или которая может просто быть по отношению к жизни, как уравнение по отношению к улыбке». А революция… Истинная революция осуществляется в Я — в «дарящих стенах» одного «единственного дома», которым является поэт и которым является личность: «“Революции” повсюду должны сгинуть, а не эти стены: только эти стены и есть Революция».

Братья Стенберги. Рекламный плакат к фильму «Шестая часть мира» Дзиги Вертова. 1926. Фильм смонтирован из документального материала, отснятого в разных регионах СССР. Кадры хроники «захватывают жизнь врасплох», а монтаж превращает документалистику в панораму символов, нагруженных пафосом преобразования мира

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Иронический градус повествования в «ЭЙМИ» подогревается и мастерским утрированием религиозной метафорики применительно к описанию советского «немира». Изображая Советскую Россию как ад, он описывает ее как «рай наоборот». Ведь для советского человека СССР и есть райская земля, только избавленная от религиозных атрибутов. Неназванный персонаж в романе оглашает одну из «заповедей» советских реформ и их отношение к религии: «Так же и со всеми другими успешными реформами: всякий раз царство небесное становится все менее необходимым». Сочувствующий этим реформам персонаж по имени Ассириец (знакомый Каммингса) видит это небесное царство здесь, в Стране Советов. В ответ на сомнения «товарища К.» в том, сможет ли тот спокойно уехать домой, он утешает: «“Иностранец” (успокаивает Ассириец) «может быть не допустим в этот рай на земле, но удерживать его тут уж точно никто не станет». В одной из приватных бесед сам «товарищ К.» признается, что никак не может ужиться в этом земном раю социалистического режима: «В сущности, ничто так быстро не приводит меня в дрожь, как мысль о том, что, спустя десять-двенадцать лет пребывания в раю-на-земле, я буду размахивать красным флагом в триумфе над адом». Его убеждают, что Советская Россия — «рай для писателей». Но лучше уж один мир в голове, чем два «немира» в руке, отшучивается он от предложений остаться в этой стране — «этом кусочке Райка на Земельке, Марксландии».

Г. Клуцис. [Карл Маркс]. Плакат. 1933. Выдающийся плакатист, мастер цветного фотомонтажа, Клуцис чрезвычайно много сделал для создания культа советских вождей. Расстрелян в 1938-м по сфабрикованному делу «латышских националистов»

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Образ Карла Маркса — одного из «богов» коммунистического пантеона — обретает в «ЭЙМИ» гротескные черты. Его портреты, бюсты, изречения призраками гуляют по советскому «немиру». Каммингса склоняет его имя на разный лад, то представляет его «надмирным богом», к которому взывает поэт-рассказчик (поминая о светлом марксистском прошлом автора книги), то цитирует его в пародийно-возвышенных контекстах («И сказал Маркс»), то комически отождествляет его с фигурой Санта-Клауса («Карла Санта Клаус Маркс»), Последний часто становился героем других произведений Каммингса, в частности, абсурдистской драмы «Санта-Клаус: Моралите» (Santa Claus: A Morality). В сходстве внешнего вида обоих образов (борода, красная символика) сквозит бурлескное уподобление характера двух персонажей — оба приносят «добро» в этот мир, изменяя его «к лучшему»; оба окружены ореолом таинственности и почти святости. В комическом скетче Каммингса «Мылигия» (отсылка к лозунгу Маркса «Религия — опиум для народа» и советской мы-идеологии), написанном вскоре после поездки в СССР, немецкий проповедник коммунизма предстает в облачении нищенствующего картавого старика, являющегося к мавзолею Ленина и представляющегося караулу «товамищем Санта-Клаусом». Он просит аудиенции «товамища Сталина», который, как сообщается, находится то ли в кабинете Ленина, то ли в гробнице, а то и в утробе самого «товамища Ленина». Сталин, выходящий из дверей мавзолея, узнает в старике своего идола и в истерике и ужасе от явления призрака пред его очами, вскрикивает: «Маркс!» Этот скетч по мотивам посещения Каммингсом России замечательно дополняет бурлескные образы коммунистических вождей в «ЭЙМИ».

Э. Э. Каммингс. Чарли Чаплин. Рисунок пером. 1924

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Бурлеск как разновидность развлекательной литературы и театра интересовал Э. Э. Каммингса особо. Он восторгался мастерством Чарли Чаплина, сам сочинял пьесы с элементами бурлеска, создавал бурлескные комиксы и зарисовки по мотивам «Krazy Kat»[34], написал о бурлескном искусстве несколько журнальных статей. В одной из таких статей в защиту бурлеска как новой формы современного искусства он объясняет, что бурлеск сталкивает «противоположности» друг с другом, позволяя нам узнавать о вещи или человеке во всем объеме их материальности, подобно кубизму в изобразительном искусстве: «Это качество объемного знания, или невообразимости, составляет суть бурлеска»[35]. Непреложная житейская достоверность бурлеска соотносится им с «его даром бесстрашия, его опустошающим обыкновением внезапного развенчания всего священного и высокопарного». Автор бурлескного сочинения может при этом имитировать какой-либо из известных стилей речи или искусства, перенося стилистические признаки пародируемого стиля на несоответствующий ему материал при построении комического образа[36]. Как раз в рамках такой эстетики обыгрываются и многие сцены «ЭЙМИ»: Мавзолей Ленина изображается как пирамида с членистоногим существом внутри; стиль пролетарской агитации представлен как проповедь; речь персонажей сопровождается иронически снижающим или возвышающим комментарием рассказчика, а отдельные персонажи выступают в не свойственных им обличиях (Маркс — Дед Мороз; американский театрал, отдающий поэта в руки других спутников посередине его пути в ад — Вергилий; туристическое бюро Интурист — Инферно для иностранцев и т.д.). Сама идея Страны Советов как рая для одних и ада для других — бурлескна вдвойне: она не только травестийно изображает «мир» и «немир» глазами по-разному настроенных к ним действующих лиц, но и беспощадно пародирует стиль «Божественной комедии» как свой прецедентный текст.

Д. Буланов. Вл. Дуров, клоун-дрессировщик. Линогравюра из журнала «Жизнь искусства». 1923

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Отдельные сцены «ЭЙМИ» посвящены посещению Каммингсом в Москве бурлескного музыкального шоу и советского цирка. Одной из его затаенных грез было увидеть воочию цирк в пролетарской стране и узнать, есть ли в России бурлеск. Особенно его интересовало, как выглядит «социалистический клоун» и будут ли в цирке слоны — слон был своеобразным талисманом Каммингса, а цирк завораживал его с самого детства и всю жизнь. Многие его рисунки пестрят разнообразными сценками из цирковых представлений. О цирке ему приходилось писать и как журналисту. И вот — возможность увидеть цирк в стране рабочих и крестьян ему представилась. Одна из главок романа посвящена визиту в цирк Дурова, снискавший к тому моменту мировую известность своими гастролями за рубежом. Однако вместо циркового зрелища, столь лелеемого иностранным писателем-художником, перед ним развернулась лишь «ужасающая доза пропаганды» на сцене. Представление заключалось в инсценированных агитационных номерах, демонстрировавших победу социализма над капитализмом и было, по мнению американского посетителя, жалким, «безжизненным» действом. Публика реагировала на шутки протокольными аплодисментами, как будто на партийном заседании.

Д. Буланов. Был ли ты в Зоологическом саду? Плакат. 1930 (?)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В очередной раз испытав разочарование, Каммингс и здесь не преминул описать происходящее как бурлеск — в шутливом стиле высмеяв нешуточность «социалистического цирка». Он с сожалением отмечает, что «русским никогда не над чем было смеяться», в Советской России смеха нет. Какие уж тут шутки, в загробном мире!! Вся Марксландия — «бескорыстная игра человеческих узников, нецирк несуществ, называющий себя “Россия”», беспощадно бросает он в отступлении. Ему остается только одно — смеяться самому, исполинским смехом независимого художника и непричастного наблюдателя. Как было сказано еще в «Громадной камере», по крайней мере, «он удовлетворил свой врожденный вкус к смешному». Страна Советов как объект сатиры Каммингса становится для поэта театром его любимого жанра — бурлеском. И, в соответствии с законами жанра, о самом несмешном он смеется наиболее неистово, а для описания адского «немира» использует далеко не самый «райски»-прозрачный и конвенциональный язык. И для этого были разные основания, отнюдь не только художественные.

Цирк Дурова в Москве. Фотография 1950-х

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

3.3. «Врожденная любовь творца к метафорам, подогретая российским Гей-Пей-Уу». Криптография — языковая игра — гибридизация — гетероглоссия

В. Дени (Денисов). ГПУ / Контрреволюционер-вредитель. Плакат. 1930. Революционная молния — ГПУ — карает врагов народа. Удивительно, но факт — в 1917 г. этот блистательный карикатурист изображал в виде подобного же отвратительного врага «германского шпиона герра Ленина»

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Каммингсу на всем протяжении его поездки приходилось скрываться от секретных спецслужб, о чем он неприкрыто сообщает в более позднем введении к книге. Агенты ГПУ сопровождают протагониста во всех его передвижениях по советскому инферно. Поэтому и сам стиль романа представляет собой криптограмму, шифрующую антисоветские взгляды и размышления автора. В этом отношении желание и необходимость скрыть текст от русской власти находят отголосок у других западных писателей. Упомянутый выше маркиз де Кюстин, написавший свои знаменитые записки «Россия в 1839 году» столетием ранее Каммингса, до поры держал в тайне их сенсационно-разоблачительный характер.

Джоан Лондона. Фотография 1930-х (?). Дочь Джека Лондона стала проводником Каммингса по советской Москве, заслужив в «ЭЙМИ» прозвище Беатриче

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Сама криптография «ЭЙМИ» становится авангардной игрой со словами и языковыми штампами. Автор делает хитроумные отсылки к секретным службам, играя с аббревиатурами Gay-pay-ooo (ГПУ) и Phi-beta-kappa (ФБК). Каммингс пояснял, что «в истоке ЭЙМИ — иероглифическое письмо, тайно зашифрованное на месте событий…»[37]. Криптографический стиль, используемый автором, имеет двойную функцию: шифровки и языковой бурлескной игры. Автор шифрует, во-первых, чтобы текст, в качестве дневника, не распознали нежелательные читатели. В романе зашифровано множество названий и имен советских персоналий и реалий. Автор сам объясняет этот процесс кодировки во вступлении к книге: «Благодаря врожденной любви творца к метафорам, подогретой российским извечным безжалостным (когда-то царским, а теперь советским) Гей-Пей-Уу, или секретными службами, люди, описываемые в эйми, замаскированы под прозвищами». С другой стороны, маскировка персонажей под вымышленными именами — прием травестийного обыгрывания смыслов. В черновиках к «ЭЙМИ» встречается рассуждение Каммингса о том, что маскировка персонажей здесь нужна не только для прикрытия их от глаз тайной полиции, но и с целью фикционализации текста: «маски выполняют двойную задачу: защита того, кто под маской и передача читателю моего впечатления от человека. Я прячу людей под масками либо для собственного развлечения, либо из вежливости. В случае россиян, маска легко может оказаться делом жизни и смерти»[38]. Он признается, что маски используются не для затруднения восприятия текста, но с целью объемнее представить себе описываемые события и людей, понять истинную сущность протагонистов и антагонистов: «все герои носят маски, и, как это всегда бывает с масками, маска раскрывает истинную сущность героя с позиции автора». В этом смысле книга «ЭЙМИ» может быть причислена к жанру «романа с ключом», весьма распространенного и в русской литературе советской эпохи — у В. Каверина, В. Катаева, К. Вагинова, О. Форш и др. Функция шифрования имен здесь аналогична — кодирование известных лиц и реальных ситуаций актуализирует символическую образность имен собственных и одновременно допускает историко-документальное видение событий.

Э. Э. Каммингс. Автопортрет с маской. 1920-1930-е

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Само имя рассказчика «ЭЙМИ» — лирическое Я, заявленное уже в заглавии книги посредством глагола «есмь», — приобретает разные наименования в зависимости от конкретной ситуации. Попадая в руки советского «Интуриста», он превращается из Каммингса в Кем-мин-кза, поскольку так произносят его фамилию русские. Впоследствии, представляясь советским писателям, он становится «товарищем Кем-мин-кзом», «tovarich peesahtel у hoodozhnik», «американским поэтом Г-ном Э.Э.», «нетоварищем» и «бестоварищем Amerikanitz», как будто играя официальную/неофициальную роль приглашенного американского литератора. Прозвище comrade Kem-min-kz закрепится за Каммингсом и в реальной жизни за пределами книги — так иронично будут отныне называть его в переписке жена Мэрион Мурхаус и друг Эзра Паунд («китrad Kemminkz»). Далее в романе эта кличка будет претерпевать метаморфозы. «Товарищ Кем-мин-кз» будет сокращаться до «товарища К.» или просто «К.» (возможно, с аллюзией на протагониста «Замка» Ф. Кафки с инициалом К., также оказывающегося в запертом тоталитарном мире). В лирических же отступлениях будет фигурировать как Поэтес (от греч. poietes — «создатель», «поэт»). Там, где к нему после пребывания в затворенных пространствах будет возвращаться его Я, прозвище будет меняться на «товарищ Я» или «товарищ я сам». Вообще же, для того чтобы подчеркнуть свою философию самости, Каммингс вводит такой прием, как «итерация» лица рассказчика. В повествовании он выступает то как «я» (I, те), то как «я сам» (myself), то как «мое Я» (ту self), то как просто «сам» (self). При этом «я» может стоять в третьем лице, когда нарратор как бы «отстраняется» от себя самого и повествует о себе со стороны. А в одной из сцен («понедельник 8 июня») происходит даже внутренний диалог между разными «Я» протагониста. Предчувствуя скорое отплытие из «ада» на «лодке», Кем-мин-кз беседует с Каммингсом как своим «альтер эго» из «райского мира». Используя таким образом множащиеся самоименования, автор создает разные образы «самого себя» в различных ипостасях.

Братья Стенберги. Рекламный плакат к фильму «Товарищ дирижабль». 1928. Через два года началась большая компания по развитию дирижаблестроения и появились десятки плакатов, в том числе с призывом: «Построим эскадру дирижаблей имени Ленина!»

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

По такой же модели создаются имена других персонажей романа. Проводник Вергилий, прототипом которого является знакомый Каммингса Генри Дана — американский профессор из Кембриджа, штат Массачусетс, — появляется также под прозвищами ментор, Г-н Сочинитель, благодетель из благодетелей, Сивилла, сама доброта, чп (человек покойный), 3-й добрый малый из Кембриджа, наш ангел-хранитель, дантовский проводник и регистратор. Под каждым из этих прозвищ персонаж выполняет свою функцию в приключениях главного героя. Беатриче — дочь Джека Лондона (который сам иронично называется тут Лэк Данджон) — именуется также Турчанкой (по ассоциации с ее мужем — Турком, он же Ассириец, он же Чарли, он же «это буржуйское лицо») и Гарем. Персонаж Нооинглундец из Одессы (он же покойник, он же ментор, он же Ноо) зовется так не потому, что он выходец из Новой Англии, а потому что при встрече с «товарищем К.» замечает у последнего новоанглийский акцент. Странные на первый взгляд клички приобретают и второстепенные персонажи — деятели советской культуры. Так, Лиля Брик фигурирует под масками Мадам Потифар (с намеком на легенду об одноименном персонаже из Ветхого Завета) и Парфюмерная барышня (ей Каммингс привозит духи из Парижа), а ее муж Осип Брик становится Месье Потифаром и абстрактным «неон» (unhe) как агитатором советского «немира»[39]. Вс. Мейерхольд заслуживает в романе прозвища «товарищ Нечто». Под «одним поэтом» зашифрован Б. Пастернак, а под «товарищем самоубийцей», естественно, — В. Маяковский. Титулами «товарища» иронически награждаются в романе также Джойс, Данте и другие. Более того, ярлык-паразит «товарищ» призван также олицетворять неодушевленные предметы и мифологические существа. Так здесь встречаются «товарищ бог», «товарищ читатель», «товарищ корабль», «товарищ жизнь», «товарищ боль в животе», «затаенный товарищ-дыхание», «безотельный товарищ Метрополь» и т.д. В свою очередь, знакомые достопримечательности Москвы криптографируются под художественными наименованиями — Красная Площадь как «Площадь Разочарования», Собор Василия Блаженного — как «Что-то сказочное», затем как «сущий спиральнополосатодивный-чудоананас», и далее как «Собор тысячи и одной ночи» или сокращенно «Тысяча и одна ночь». Станция Негорелое, на которой герой пересекает границу «мира» и «немира», шифруется тут как N с возможным намеком на часто встречающееся в русской литературе (у Гоголя, Достоевского, Чехова) обозначение среднего провинциального городка.

Лиля Брик. Фотопортрет работы А. Штеренберга. 1923

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Владимир Маяковский. Фотопортрет работы А. Темерина. 1929

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Осип Брик. Фотопортрет работы А. Родченко. 1924

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Еще один неординарный прием в именовании персонажей и вещей у Каммингса — катахреза. Случайно брошенное кем-то из встреченных лиц или рассказчиком слово, например, может в дальнейшем использоваться для именования этого лица. Так, по отношению к одному из собеседников используется фраза «который на 100% лучше чем я», а затем этот собеседник поминается как Лучший (Better): «Лучший заказывает по телефону завтрак». Тут же на странице мелькает другое похожее по звучанию слово bitterly («горько»), и где-то рядом является, откуда ни возьмись, его персонифицированный образ — писатель Горький. Мейерхольд удостаивается клички «товарищ Нечто» из-за того, что при первой встрече с ним Каммингс не может вспомнить название его спектакля («пьеса-нечто»); соответственно имя героя образуется метонимически по аналогии с названием пьесы. Имена взывают к жизни созвучные им вещи и наоборот — такая техника позволяет автору эффективно и сгущенно выстраивать образы в повествовании.

Виталий Примаков. Фотография 1935 г. Легендарный комкор, получивший прозвище «красного Лоуренса [Аравийского]», стал вторым мужем Л. Брик. Нанеся им визит, Каммингс иронично отметил три «медаль-бляхи» на его мундире — три ордена Красного Знамени. Примаков будет расстрелян в 1937-м, по делу т.н. «троцкистского военно-фашистского заговора»

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Можно, в некоторой степени, сравнить этот процесс постоянного переименования одного и того же персонажа или предмета с приемом «аватаров» Джойса в романе «Поминки по Финнегану» (1939). Персонаж здесь не остается самим собой, а все время перевоплощается в других: «Маски, метафоризируя реалии путешествия, создают иную реальность и намекают на то, что рассказ идет не только о “здесь и сейчас”, но и о чем-то ином»[40]. Метафоризация на всех уровнях текста принимает в «ЭЙМИ» гибридный характер, совмещая в рамках одного нарратива множество точек зрения на окружающую действительность.

Согласно классическому определению М. Бахтина, гибридизация создается в результате «смешения двух социальных языков в пределах одного высказывания, встречи на арене этого высказывания двух разных, разделенных эпохой или социальной дифференциацией (или и тем и другим) языковых сознаний»[41]. В этом смысле роман Э. Э. Каммингса показательно гибриден и в том, что в нем скрещиваются два противоборствующих языковых сознания — индивидуалистическое авторское (каммингсовское) и коллективистическое советское, представленное новоязом ранней советской эпохи. Причем такое скрещение часто здесь происходит буквально в пределах одного высказывания — автор дает реплику кого-либо из советских граждан, встречающихся на его пути, и тут же саркастически обыгрывает ее абсурдность в своем комментарии.

Г. Клуцис. Выше знамя Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина! Плакат. 1933; 1936. Один из самых тиражных плакатов, в 1936-1937 гг. изданный на 15-ти языках народов СССР

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Наибольший интерес в плане гибридности представляет многоязычие и гетероглоссия «ЭЙМИ». Автор снабжает его вставками из различных языков — русского, французского, немецкого, итальянского, польского, турецкого, греческого, латыни. Делается это с двойной функцией. Во-первых, чтобы документально передать те диалоги, которые реально имели место в его общении на разных языках в среде иностранцев и русских в России, и во-вторых, с целью межъязыковой игры и каламбуров. В этом последнем отношении можно еще раз упомянуть сходство романа с «Поминками по Финнегану» Дж. Джойса. И хотя формально его нельзя не заметить, все же различия в использовании слов-гибридов у двух авторов есть — у Джойса ироническое многоязычие направлено на осмеяние всего человеческого языка. Его гибридизация семиотична, по замечанию У. Эко, т.е. автор скрещивает зрительные и звуковые образы, принадлежащие к разным семиотическим системам и идиоэтническим языкам[42]. У Каммингса нет свойственного Джойсу универсализма и панлингвизма — его языковые гибриды служат художественной задаче пародирования языковой ситуации, существовавшей в Советском Союзе начала 30-х гг. И весь юмор создается на игре советских штампов с иноязычными фразами. Смешное рождается здесь из смешения реплик иностранцев и лозунгов советского времени.

Первая полоса газеты «Правда» от 14 марта 1933 г., с фотомонтажом Г. Клуциса «Выше знамя Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина!»

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В «Громадной камере» Каммингс уже активно использовал многоязычные вставки. Как знаток нескольких языков, он проявляет интерес к многоязычию, которое его окружает. Сокамерники встречают его криками, по его подсчетам, на одиннадцати языках, а камера от этого становится огромным, чудовищным вместилищем языков. В тюрьме он получает первый опыт «вавилонского» скопления и сгущения языков. В еще более «громадной камере», в которой он оказался, спустившись в Советскую преисподнюю, гул многоязычья одолевает его с еще большей силой.

М. Доброковский. Обложка журнала «Даёшь» (1929, №7). Замечательный художник Мечислав Доброковский, товарищ Велимира Хлебникова по «Иранскому походу» Красной армии (1921) будет расстрелян в 1938-м, по обвинению в причастности к «контрреволюционной шпионско-террористической польской организации»

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В «ЭЙМИ» буквально на каждой странице встречаются гибридные слова и выражения на разных языках. Тут совмещаются русский с английским (parody-koffyeh, parody-khleb, danodding, nyetimposscan’t, tovarich-total-stranger, scarletnyetproletarian, rabotatically)[43], немецкий с английским (Sie could have felled ich; Trouble kapoot), французский с английским (bric-of-course-à-brac; qui summons; О say, does la régime soviétique hand all singularly ugly nonmales a break?), испанский с английским (macho cautiously), итальянский с английским (copyrightissimo, portraitissimo, americanissimo). А в следующем примере возникает смесь из четырех языков сразу (английского, латинского, итальянского и французского): «“Looks like a million dollars” — and which tastes like awful watered vino rosso à I’américain, N.Y. Eyetalian style, aetat nil». Ироническому написанию подвергаются и полнозначные слова из разных языков: be-you-tifool (=beautiful), oo-Borneye-ah (=уборная), boot-air-broat (=бутерброд); pair,rook,mah,care(парикмахер); spas-ee-bah. (=спасибо). Возникает также целый ряд окказионально-производных слов, таких как Russianing, Germaning, nyezneyeyooing, peevohing, Frenchfully, nokomprennytablemate и т.п. Все они тоже играют на имитации тех или иных речевых и идеологических особенностей людей, встречающихся на пути Каммингса в его поездке. Отдельную группу гибридов можно было назвать гибриды-пиджины. Это случаи, когда при интерференции языков возникают неуклюжие либо неправильно построенные фразы. Поскольку персонажи «ЭЙМИ» говорят на разных языках между собой, такое смешение порождает комические эффекты диалогической речи. Так, под воздействием немецкого и французского возникает английское приветствие How goes it? А в кажущемся тарабарщиной сочетании toykish kunsulit узнается искаженное английское произношение Turkish Consulate — «Турецкое посольство». При этом иноязычные слова в тексте романа приобретают в английском тексте новые, чаще всего иронические значения. Согласно М. Ошукову, в тексте «противопоставлены два типа взаимоориентации “своей” и “чужой” речи: восприятие рассказчиком речи собеседников (россиян и иностранцев, живущих в России) и восприятие россиянами речи рассказчика <…> Закрытость, замкнутость, негибкость и нежизнеспособность послереволюционного советского общества коррелирует в романе с неспособностью людей услышать чужое слово. И наоборот — альтернатива закрытости (смерти) оказывается связанной с живой игрой чужим словом, с освоением «чужого», в конечном итоге — с искусством»[44]. Гибридная метафоризация здесь направлена на осмеяние всего «советского новояза», а языковая игра предназначена для дискредитации всей советской ментальности.

Обложка сборника «Антирелигиозный чтец-декламатор» (М., 1929). Книга насчитывает 360 страниц и содержит предисловие профессора П. Когана

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Говоря об авангардном стиле и языковом эксперименте в «ЭЙМИ», нельзя не отметить связь этого нетрадиционного языка с экспериментами Каммингса в его поэзии. Стоит прежде всего обратить внимание на роль морфем с отрицательной семантикой и семантикой прошедшего времени в языковом эксперименте Каммингса. Отличительная черта его поэтического языка — использование отрицательных формантов в необычных сочетаниях внутри и вне слов. В начальных сценах «ЭЙМИ» Советская Россия называется им «марксистским немиром». «Немир» (unworld) порождает и собственный язык, состоящий из сплошных отрицаний, знаков отсутствия и признаков нечеловечности (в самом названии политического строя communism ему видится встроенное отрицание ип, как и вообще во всех словах, содержащих формант uni — Soviet Union, uniform и т.д.). Отсюда же новообразования wasmen, иптеп, поптеп для обозначения обитателей этого мира, а присоединение приставок ип, поп или суффикса less к какому-либо слову указывает на то или иное качество объектов советского мира, см. такие морфологические гибриды с эффектом остранения (unbanklike bank, unhuman smell, unimagination, untovarich, unmen, undeamon, unvalues, unvoice, unhe, unaliveness, unminnonutelesses, untheatre, unyouths, unfemale, unfunctioning; nonmusic, nonunless, nonvolunteering, nonmale; nowless, lifelessness, factless fact, Virgilless Virgil, lessandless comrade, comradeless Amerikanitz, dinnerless). С помощью неологизма withoutly реализуется идея о несуществовании и недостатке вещей в «немире». Характерен также доведенный до абсурда пример nonunless — слова, составленного из одних аффиксов. Чтобы передать впечатление «несистемности» советского «немира», изобретается слово systemless (comradeless Cummings cordially hates the Soviet postal systemless). В еще одном примере видим целое скопление этих отрицательных форм: Very sleepfully thereat emerges young woman; yes, not a nonman (no, not unRussian — by her dazedness, and styleless style, and movingless moving, a subjectless subject of Old kingless King Karl). Kingless King Karl — не кто иной как Карл Маркс, призраком бродящий по страницам романа.

Путешествие в СССР. Буклет с рекламой нью-йоркского бюро «Интуриста». 1932. Лицевая сторона обложки

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Оборот обложки. Заводские корпуса, трактора, линии электропередач, плотина ГЭС — символы индустриального рывка Советской России

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Самую большую группу представляют в «ЭЙМИ» составные слова-гибриды на английском корнеслове. Здесь слова соединяются с другими без всяких ограничений по грамматической сочетаемости и семантической валентности. Причем некоторые из таких образований кодируют и шифруют вполне реальные объекты. Одну из расшифровок можно проиллюстрировать с включением визуального кода. Несколько раз на протяжении романа встречается неологизм barberpolemiracle-pineappleprodigy. Зная, что barberpole в английском означает «специальный столбик со спиральными полосками разного цвета», a pineapple — «ананас», то совмещая эти два образа получим искомую московскую достопримечательность — Храм Василия Блаженного, купола которого напоминают входящие в гибридный неологизм ананас и спиральный столбик.

А. Джонсон. Обложка берлинского сатирического журнала «Кладдерадач» (1931, март). Красный большевистский медведь сжимает в объятиях немецких промышленников, помогающих СССР в индустриализации

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В соответствии со своей двойной стратегией шифровки-игры, автор методом гибридизированной перифразы обыгрывает различные объекты: running mulmyritude change myrmultiad NowmultitudemyriadNow (о поезде в Россию), a hyper2fisted supergogetting ultraredblooded certificate (о стихотворении Л. Арагона, см. выше). Встречаются также примеры гибридизации с имплантацией одного слова в другое: restaurperhapsant, disapnowpearing, optipessimism, Un(or possible)world, capvanitdalist, а также остроумные перестановки частей слов: comitalist caprade. В подобных новообразованиях скрещиваются несовместимые сущности в одном художественном словообразе.

Аноним. Кенгуру-боксер. Рекламный плакат Цирка Дурова. 1933

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Другой характерный прием Каммингса — ироническая транскрипция или написание акронимов, особенно советских. Так, за немецким Volks на самом деле скрывается ВОКС — Всесоюзное общество культурных связей с заграницей, а в следующем примере зашифрована целая серия полилингвальных аббревиатур: You es es are are es vee pee pee dee kyou kyou ее dee ay men (USSR RSVP PDQ QED Amen[45]). Пристрастие к зашифровке-расшифровке букв в словах — то, что Джойс называл «азбуквальностью» (abced-mindedness), — позволяет играть с неожиданными значениями самых разных пластов лексики. Выше мы уже останавливались на возможных «буквальных» прочтениях заглавия романа. Такому же «буквалистскому» переразложению подвергаются и другие значимые аббревиатуры. Так, в сцене на пляже в Одессе казалось бы случайно вкрапленное словечко «G-A-Y» спустя несколько строк сопровождается фразой по-французски «et l'on paie» и еще чуть ниже — возгласом одного из персонажей «ооооооооооо-noh!». Наивный читатель и не предполагает, что автор подкладывает ему «(ш)утку»! Из трех разбросанных по странице фраз смутно вырисовывается скрытая анаграмма Gay-Pay-Oo (ГПУ) — тайной полиции, истово преследующей героя в момент повествования… Такие же скрытые «подвохи» таятся в других незаметных на первый взгляд начертаниях слов: в слове spas-ee-bah, к примеру, спрятаны инициалы автора — е.е. Думается, неспроста также Каммингс называет оба своих прозаических опуса с буквы е (The Enormous Room и EIMI). Будучи адвокатом подсознательного в поэтической практике и поклонником 3. Фрейда (кстати, тоже замаскированного в «ЭЙМИ» как «господин из Вены»), он давал волю языку играть в любые загадочные игры.

А. Апсит. Интернационал. Плакат. 1918. Восставший пролетариат свергает золотого тельца капитала…

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Статус и репутация поэта и художника в одном лице отложил отпечаток на литературную форму романа Каммингса. Визуальность и иконичность художественного слова, являющиеся отличительными чертами его поэтической техники, участвует на равных в создании образов и приемов повествования. Первое, что бросается в глаза читателю — сжатая, будто бы телеграфная манера письма. Знаки препинания либо отсутствуют вовсе, либо играют роль своеобразных переключателей эмоционального «потока сознания» рассказчика. Такую своеобразную технику Каммингс называет «визуальной жестикуляцией» и «изобразительной пунктуацией», противостоящей пунктуации «грамматической», апеллирующей к рациональной логике языка[46]. В силу этого отдельное предложение мыслится единым и неделимым (индивидуальным) целым, в котором нет лишних «швов». Столь же нетрадиционно могут использоваться прописные и строчные буквы — первые для придания концептуального или эмоционального статуса слова (SHUT, Shutness, Fresh Air, Pretend), а вторые — для снижения, деперсонификации или обезличивания называемого имени (само заглавие и имя автора подчас употребляются так — эйми, каммингс). «Нестандартные регистры букв» (miscapitalization) служат эмоциональному усилению или ослаблению фразы. Скобки и кавычки иногда играют роль включения и исключения планов реальности — между сном и мечтой, между «миром» и «немиром» и т.д. Случайные обрывы фраз, предложений, абзацев, диалогов, сбивки строк, тавтологические повторы и сокращения, перечни и перечисления, пропуски и отбивки в тексте — все эти приемы модернистского романного стиля создают впечатления «кубистического» восприятия мира героями.

М. В. (?). В жертву Интернационалу. Белогвардейский плакат. Около 1918–1920 гг. Керенский, Урицкий, Свердлов, Зиновьев, Луначарский, Ленин, Троцкий, Каменев, Радек и Раковский (внизу) приносят Россию-матушку на заклание перед монументом Маркса…

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Разбросанность и «непричесанность» стиля «ЭЙМИ» ироническим способом противопоставляется строгой, ригидной, пирамидально-бюрократической структуре советского общества и пролетарского искусства. В сцене у Мавзолея Ленина это обыгрывается и на графическом уровне расположения текста — пирамидальную конструкцию «усыпальницы» передают расположенные нисходящей лесенкой слова на странице. Раскачивание ковыляющего поезда передается на письме обрывочным стилем фраз:

…пространство: и

тудасюд

а внепоезд непоезд беспоезд,

— сюдатуд

а бессвет несвеча внефонарь

под которым сижу;

под которым

под.

я

я; пишу

я пишу сюда, туд а

А отдаление от берегов советского инферно иконически репрезентируется «растяжкой» слов по отношению к полям страницы. «Нетоварищ» pesahtel у hoodozhnik не жалеет ни словесных игр, ни графических средств для описания всего того кошмарного опыта, который столь щедро предоставил ему в художественное распоряжение «товарищ СССР». Освобожденное из инфернального плена слово возвращает себе витальность первородного образа.

Вездесущая гибридизация в романе-травелоге Э. Э. Каммингса — это результат шока между двумя мирами, мирами экономических, политических, творческих и языковых ценностей. Гибрид становится единственной возможной формой, чтобы описать тотальное смешение — пребывание американского «Я» в советском «Мы». Каммингсовское поэтическое «Я», предпринимающее ад-вантюрный вояж в советскую Марксландию, теряется в массе, в этом адском скоплении социалистических фигур, но в итоге торжествует после выхода из ада и дает о себе знать в этом манифестарном тексте, утверждая в заглавии — «Я ЕСМЬ».

Эрже. Тантана арестовывают в Москве и увозят в «черном воронке» в ГПУ. Фрагмент комикса «Тантан в Стране Советов». 1930

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Эрже. Тантан хитростью выдает себя за пилота, похищает самолет и совершает побег из СССР. Фрагмент комикса «Тантан в Стране Советов». 1930

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

4. Жизнь после «ЭЙМИ»: критическая рецепция, забвение и возвращение в русский язык

Включив «ЭЙМИ» в канон величайших модернистских романов, наряду с джойсовским «Улиссом», Эзра Паунд не покривил душой. В переписке с Каммингсом он продолжал и дальше восхвалять «великое творение» своего младшего друга. Чего нельзя сказать об остальных критиках — если и заметивших появление романа в 1933 году, то вскоре приглушивших свои голоса, предпочтя погрузить странный травелог о советском инферно в забвение на долгие годы и десятилетия[47]. Не помогли и вышедшие в 1949 году второе (с подзаголовком «Дневник путешествия в Россию») и в 1958-м (с тем же подзаголовком) — третье издание. Лишь к концу жизни автора его биографы вновь обратили внимание на «дневник»-роман поэта-авангардиста.

Э. Э. Каммингс. Автопортрет. 1920-е

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В большинстве отзывов, появившихся вскоре после публикации «ЭЙМИ», отмечалось сходство прозы Каммингса с техникой Дж. Джойса, особенно с «Поминками по Финнегану», и Э. Паунда в «Кантос». В то же время, если сходства по духу для многих были очевидны, по букве стиль Каммингса отличался от всех остальных, в большей мере, за счет безудержного комизма и бурлескного словотворчества. Один из анонимных рецензентов остроумно заметил, что автор советского травелога «превозджойсит самого Джойса и перестайнивает саму Стайн»[48]. По мнению Э. Паунда, до Каммингса никому из прозаиков и писателей-путешественников не удавалось столь ярко передать ощущения индивидуума от столкновения с чуждой ему средой: «что-то случилось с нами. Мы забыли, что такое литература. Мы забыли, чтобы принять Советскую Россию в себя всеми своими порами, чтобы разложить ее по косточкам на страницах во всей ее славянской недостроенности, во всей ее достоевской неряшливости, доведенную до своего нынешнего состояния, без всяких отсылок к прошлому, без аллюзий, просто Россию 1920-х, в 1929-м… Эта фауна вся там. Эта среда обитания была ее средой обитания. Камрад увидел ее и услышал ее, и погрузился в ее тьму»[49].

Э. Паунд. Фотография 1930-х

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Однако большая часть друзей Каммингса отвернулась от него, прочтя книгу, и переходила на другую сторону дороги, чтобы избежать разговоров с ним. Его ругали за антикоммунизм, забывая то, что он был столь же оппозиционно настроен по отношению к социализму, сколь и к капитализму, иронично именуя себя в «ЭЙМИ» «капрадом-комиталистом» (скрещение слов «капиталист» и «комрад»), а своих соотечественников — «капванитдалистами» (т.е. «тщетно-капиталистами»). Настроения тогдашней американской интеллигенции, бравирующей социалистическими симпатиями, Каммингс пародийно описал в стихотворении «Баллада об интеллектуале». В отличие от своих соратников, которые, как Дос Пассос, попадали в тиски идеологического станка советской пропаганды, прославляя успехи социалистического строительства, Каммингс намеренно сохраняет независимую позицию индивидуалиста, и благодаря этому открывает «темную подноготную» советского эксперимента. По замечанию другого анонимного критика, «он изображает интеллектуальную борьбу индивидуума против машины масс без литературных прикрас <…> Согласно Каммингсу, русский эксперимент — суровое испытание, которое, кажется, убивает внутреннее Я, поднимающее голос во имя свободы»[50]. Негативная реакция Каммингса на советский строй объясняется не тем, что он якобы антикоммунист, а тем, что по его убеждениям, и коммунизм и социализм подавляют и угнетают человека в пользу массы. Рецензент X. Горман в статье «Г-н Каммингс, Данте Советского инферно» с сожалением констатирует, что большинство американских интеллектуалов, искренне верящих в величие Советского эксперимента, будет равнодушно к дневнику Каммингса: «Они отвергнут его как специфическую и одностороннюю писанину человека, который ничего не понял в том, что увидел… Они ошибутся во всех отношениях»[51]. Это мнение станет пророческим — и в плане восприятия «ЭЙМИ», и в отношении дальнейшего разочарования западного мира в советской машине.

Обложка журнала USSR in construction («СССР на стройке», 1930, №3). Как нередко бывало в те годы, помимо традиционного летоисчисления на обложке приводилось и новое: «Тринадцатый год Революции»

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Когда Дж. Стейнбек опубликовал в 1947 году свой «Русский дневник» по результатам поездки в сталинский послевоенный СССР, восприятие советского мира на Западе уже не было столь радужным, как пятнадцатью-двадцатью годами ранее. Все единодушно отзывались о Советской России как о тоталитарном государстве. Но и вышедшее в 1949-м второе издание «ЭЙМИ» прошло практически незамеченным. Лишь старый приятель писателя Ф. Фергюссон попытался защитить переиздание, отметив многообещающий, по его мнению, жанр книги — «поэтический путеводитель» по разделенному «миру» и «немиру»[52]. Каммингсу к концу жизни приходилось констатировать, что его книга о Советском «немире» была и по-прежнему остается «крайне непопулярной»: «Довольно (или недовольно) много уже сказано об одной важной стороне бесчеловечного немира: фанатичной вере неверия, замышленной бесплодным интеллектом и взращенной всемогущим антивоображением… этим изуверским апофеозом посредственности во имя совершенства, этим неумолимым спасением всех через смертоубийство каждого, этой умышленной чудовищности духовного самоубийства»[53]. В 1958-м роман вышел с новым предисловием Каммингса, и это было последнее его слово о России[54]. С тех пор его роман-травелог был предан забвению еще на 50 лет, вплоть до 2007 года, когда Дж. Фирмидж и М. Уэбстер снова переиздадут «ЭЙМИ» и сделают его более доступным современному читателю. В настоящее время возможность познакомиться с этим текстом получает и французская публика — избранные главы вышли в парижских дадаистских журналах Fusée и Luna Park в переводе поэта Жака Демарка.

М. Мелник. Обложка четвертого издания экспериментального травелога «ЭЙМИ, или Я есмь: Путешествие по Советской России» (Нью-Йорк; Лондон, 2007)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Представлял ли себе Э. Э. Каммингс, что его антисоветская одиссея когда-нибудь увидит свет и на языке того народа, который он описал в романе? Наверное, это показалось бы ему еще более сюрреалистичным, нежели увиденное в России… Поэзия Каммингса еще в советские времена довольно благосклонно принималась в советском литературоведении. Его избранные стихи начали появляться в русских переводах с 1960-х гг. Американист А. М. Зверев посвятил его творчеству вполне благоволящий очерк[55] и главу «Высвобожденное слово (Эдвард Эстлин Каммингс)» в своей книге «Модернизм в литературе США»[56], где Каммингс представлен как «освободитель слова» в американской авангардной словесности. Пацифистская «Громадная камера» тоже вызывала симпатии советских специалистов по западной литературе XX века. Но вот «ЭЙМИ» постигла здесь вполне ожидаемая и незавидная участь — устами того же А. М. Зверева книга была заклеймлена как «злостный пасквиль» и «тяжкая ошибка» на творческом пути поэта. Впрочем, кроме книги Зверева, ее с тех пор и по настоящее время даже не упоминали ни в советской, ни в постсоветской печати. В вышедшем в 2004 году томике избранных стихотворений в переводе В. Британишского[57] отсутствует какая-либо информация о романе Каммингса. Публикация «ЭЙМИ» в русском переводе, таким образом, представляет отечественному читателю практически неведомый ему текст, что и потребовало столь подробного вступительного слова от переводчиков и составителей. Послание Каммингса о приключениях «нетоварища»-поэта в застенках «недочеловеческого коммунистического сверхгосударства» теперь возвращается в уже посткоммунистическую Россию.

Д. Буланов. Энтузиазм рабочих, направленный на укрепление спаренной езды и оздоровление паровоза, сократит перегон пятилетки. Плакат. 1931

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Д. Буланов. Здоровый путь здоровому паровозу и вагону. Плакат. 1931

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В настоящем издании публикуются фрагменты книги «ЭЙМИ, или Я ЕСМЬ», переведенные по четвертому изданию 2007 г., включая вступительную часть «Наброска предисловия» автора к третьему изданию 1958 г. В переводе по возможности сохранены все особенности стиля Э. Э. Каммингса: характерные неологизмы и окказионализмы; неконвенциональная морфология и синтаксис; вставки на других языках (с переводом на русский в комментарии, либо с сохранением английского написания русских слов в оригинале); телеграфно-стенографическая манера письма; звукопись; языковая игра; типографские выделения строфики и букв; пунктуация. По сравнению с оригинальным текстом в четвертом издании 2007 года сделано лишь одно отступление — восстановлены пробелы после разделительных знаков препинания, отсутствующие в английском наборе текста. В издании 2007 года как будто бы сохранена своеобразная пунктуация Каммингса, в соответствии с которой после запятых, двоеточий, тире, скобок, точек с запятой не ставится пробел. Изначально в первом издании книги 1933 года эта особенность была не столь заметна, поскольку наборщик каждому знаку пунктуации выделял ровно столько же места в строке, сколько любому другому символу или букве. В итоге в первом издании было непонятно, какова система расстановки пробелов у Каммингса, но текст читался более легко благодаря большему месту между знаками. В издании 2007 г. все это сведено к единому правилу — нулевые пробелы после запятых и т.д. Однако для облегчения восприятия текста в настоящем переводе мы — в меру возможности — приняли принцип публикаторов первого издания 1933 г., в котором пробелы имеют место, хотя и с некоторыми вариациями в их длине. Такому же принципу последовали и французские переводчики «ЭЙМИ» (избранные фрагменты из книги перевел на французский Жак Демарк).

Е. Гольштейн. Госцирк. Дуровская железная дорога. Плакат. 1929

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В комментарии к переводу отражены основные реалии, имена и аллюзии, намеренно «зашифрованные» Каммингсом, а также указания на специфику языка автора. Для перевода отобраны отдельные главы и эпизоды, в наибольшей мере связанные с путешествием в Россию: пересечение границы СССР, прибытие в Москву, встречи Каммингса с русскими деятелями искусства; визиты в музеи, театр, цирк, Мавзолей Ленина; отъезд из Москвы, отплытие от берегов Советской России; лирические отступления, значимые для поэтики романа. Поскольку текст книги организован фрагментарно, а повествование постоянно разбивается на осколки, чтение фрагментов может быть самоценно. Основной целью составителей было ознакомление с наиболее яркими страницами романа-дневника. Публикация полного 450-страничного перевода «ЭЙМИ», надеемся, еще впереди.

Г. Клуцис. Развитие транспорта — одна из важнейших задач по выполнению пятилетнего плана. Плакат. 1929

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

В интерпретации зашифрованных персоналий, объектов окружающего мира, литературных аллюзий, языковых игр использованы, в частности, электронные ресурсы М. Уэбстера на веб-сайте Notes on the Writings of E. E. Cummings. В приложении публикуются также тексты, непосредственно или косвенно связанные с советским путешествием Каммингса и написанием книги «ЭЙМИ»: отзыв Э. Паунда на выход романа из печати; введение автора ко второму изданию «Громадной камеры» 1934 г., комический скетч Каммингса «Мылигия — гашиш для народа»; а также несколько стихотворений по мотивам поездки Каммингса в Страну Советов. Кроме того, публикуется скандальная поэма «Красный фронт» Л. Арагона в переводе С. Кирсанова — она служит как бы сопроводительным документом к роману: именно эту поэму Каммингс перевел с французского на английский в качестве «долга» перед направившим его в СССР парижским другом; его же он иронически пародирует на страницах романа.

Одно из стихотворений Каммингса, помещенное в конце издания, не связано напрямую с указанной темой, но, как кажется, может служить невольным отголоском одного из известнейших стихотворений русской поэзии — «Кузнечика» В. Хлебникова. Если даже Каммингс и не слышал о его существовании, крайне поразительно совпадение образа и его реализации — графическое разложение слова «кузнечик», имитирующее движение стрекочущего насекомого[58] — у двух пионеров авангардной поэзии, русской и американской. «Полон кузнечиков воздух СССР…» — гласит строка из того самого арагоновского «Красного фронта»…[59]

Типографский набор знаменитого стихотворения Э. Э. Каммингса «Кузнечик». Факсимиле из книги No thanks («Без благодарностей»; 1935)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Э. Э. Каммингс

ЭЙМИ, или Я ЕСМЬ Путешествие по Советской России (фрагменты)

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Набросок предисловия (к третьему изданию 1958 года)

название

Слово eimi (произносится «эй-МИ») отсылает к греческому глаголу εἰμί = я есмь. Поборники Ветхого Завета могут вспомнить Книгу Исход III, 14 — «АЗЪ ЕСМЬ СЫЙ» («Я есмь сущий»)[60]. Если кто-то вдруг знаком с книжкой под названием я (шесть антилекций)[61], вы возможно вспомните цитату (с. 63), касающуюся понятия «Есть»[62]. См. также мое введение к изданию Громадной камеры в Modern Library[63].


сюжет

эйми[64], впервые опубликованный в 1933 году, — дневник (10 мая — 14 июня 1931ого), который я вел во время большей части поездки из Парижа в Россию, оттуда в Турцию и обратно в Париж. Мой дневник начинается, когда я еду на поезде направляющемся к польско-российской границе. На станции N (Негорелое)[65] я въезжаю в «мир Былья» — недочеловеческого коммунистического сверхгосударства, где мужчины — тени, а женщины — немужчины; доиндивидуальный марксистский немир. Этот немир — Ад. В Аду я посещаю Москву, Киев, Одессу. Из Ада некорабль везет меня в Стамбул (Константинополь), где я снова въезжаю в Мир — возвращаясь во Францию на поезде.


структура

моя поездка состоит из 9 частей

Париж—Варшава—N, и N—Москва, поездом

Москва

поезд Москва—Киев

Киев

поезд Киев—Одесса

Одесса

пароход Одесса—Стамбул

Стамбул

поезд Стамбул-Париж

при этом московская часть (более половины эйми) делится на ранний и поздний период. В раннем мой адрес — гостиница Метрополь и мой проводник — ВЕРГИЛИЙ. В позднем — я гость БЕАТРИЧЕ и ТУРКА; chez Китаеза[66].


персонажи

из-за врожденной любви творца к метафорам — усугубленной российским извечно безжалостным (когда-то царским, а ныне социалистическим) Гей-Пей-Уу, он же секретная полиция, — лица, описанные в эйми, замаскированы под прозвищами. Один человек может иметь несколько прозвищ: так, в мой первый день в Москве (12 мая) «1 сверхблагожелательный обитатель Кембриджа масс[67] (ежегодно зимующий по полгода в России и сочиняющий между делом труд о театре)» становится Г-ном Сочинителем, ментором, благодетелем из благодетелей, Вергилием, Сивиллой, самой добротой, чп (человеком покойным), 3-м добрым малым из Кембриджа, нашим ангелом-хранителем, дантовским проводником и регистратором. Как ВЕРГИЛИЙ, он один из главных героев эйми. Другая героиня — дочь Лэка Данджона (с точки зрения марксистов, которые причислили ее в меру популярного папу к лику Великих, Пролетарских то есть, Писателей) она же БЕАТРИЧЕ (по отношению к ВЕРГИЛИЮ) она же Турчанка или Гарем в отношении к главному герою номер три — это ТУРОК, кое-где именуемый Ассириянином или вот этим буржуйским лицом или Чарли. Следующий — НООИНГЛУНДЕЦ из Одессы, также известный как покойник, ментор или НОО. И наконец, у нас есть tovarich (товарищ) peesahtel у hoodozhnik (писатель и художник) Кем-мин-кз (мое имя по-русски), он же Я или К, он же Поэтес (от греч. ποιήτης = творец = поэт). А также: собор Василия Блаженного в атеистической Москве тоже под маской — сначала фигурирует как «Что-то сказочное»; затем как «сущий спиральнополосатодивный-чудоананас», и далее — как «Собор тысячи и одной ночи», сокращенно «Тысяча и одна ночь»

<…>

ЭЙМИ

Вс 10[68]

ЗАКРЫТО[69] — вот, кажется, ключевое Слово: господин снизу («ça ne vous fait rien si je me déshabille?»[70]) чей багаж покушается на тошнотворную аккуратность deuxième[71] гроба Закрыто окно (Вы не думаете, что мы задохнемся от дыма?) и тактично похоронный проводник, после милорда мельком сегодня в дремоте после пирогов и пива мистера мома[72], Закрыта наша дверь (сегодня утром я был совершенно изумлен: встретил, по пути на завтрак, Свежий Воздух! — в troisième[73] общей могиле)


а обед был поЗакрытее кладбища: 4 отельных мертвеца в одной несвоейтарелке: и ни одного призрака общения. Тяжеловатая жрачка; поскольку (вчера вечером, Заперт в бездыханной коробке с ворчащей куклой[74]) бочком протиснулся в Германию (но та вихрящаяся могила в горизонтальном положении была менее Закрытой, чем пустейшая прямоугольность, называющая себя «essen»[75])


хмурящееся небо, и кругом — Затворы — сырые мрачные поля, закопченные городишки.

Оживило:

(1) кондуктор (или что-то вроде) в цветах напоминающих, как те дети-наши предки-расписывали бы образы дам-прекрасных-полнотелых (изображали, вместе с другой трогательной чушью, на quais[76])

(2) Das Magazine[77] — по меньшей мере 2 аппетитных безмалогои т.д. девчонки

(3) удивительно ухорукий ветряк выглядывающий из-за недолгого крайсвета

(4) «ОО»

(5) огромаднейший (идомечтыобтекаемый) локомотив-обнаженно-летящий-крайне-лениво-который (мимогановерскоговокзала) — проскользнул-шурша-торможением

и в рамке

nie wychylaá sie

omwieraá drzwia

podczas biegu pociagu[78]

…Bahnhof Zoo[79] (вертящиеся колокола (церковь узнали мы (в парк я вошел)))


на остановке: отвратительно роботоподобный ребенок окутанный диким Blau[80], размахивающий таким же шариком на кончике веревки и охраняемый плоскостопной мамашей. Входит безволосый папаша, тянет самокат за руль; жесты: устало… но жизнь, жизнь! — они выпустили вялый противный шар и глупо дубасят по нему между собой.


Остановка — пироги и пиво закончились («ну, до свиданья» мне) и поцелуй 2 друзей подруку появившихся, из которых 1 (бодрый, жизнепышущий; усатый) наследует нижнюю, прежде занятую Замкнутым.

«Дело в том, что хорошо бы потесниться», — сказал он, задумчиво устремив взгляд к потолку.

«Да, тут много всего другого лежит», — соглашаюсь я.

«М-д-а».

«Купе маленькие», — осмеливаюсь допустить я.

«Точно. Но это —», указывая на позолоченный выступ, возникающий по какой-то орнаментальной непричине, «раньше торчало больше».

Его дружок (большой, гладковыбритый; с искривленным ртом) временно приправил нашу коморку величием водяного смерча. У него тоже английский: на котором рассказывает, что жаждет охоты в некой пока еще сказочной стране…

«Я пришел туда, и все были очень милы и вежливы, и девушка сказала мне Все в порядке Все в порядке ведь Вы польский гражданин. Но расходы!»

«сколько стоила бы небольшая охотничья поездка в Россию?» — спрашиваю я

«она говорит двадцать пять долларов. Я говорю как-то дико дорого. А она потом Но можем скинуть до семнадцати. Все равно ужасно дорого».

«Двад-цать… пять… дол-ла-ров?» — смутно возмутился усатый

«Двадцатьпятьдоллароввдень».

«А, в день-гм. Ну, думаю ты бы удивил их, приехав со своим оружием и слугами и прочим», подмигнул он мне и тряхнул à la Зверобой. «Со своими слугами! Как раньше! Это забавно было бы, а? Что-то новенькое для них!»

«чем забавнее будет, тем лучше», — сердечно сказал водяной смерч. «Мне надо будет по-максимуму позабавиться. А почему нет? — Ты первый раз?», спрашивает меня самого.

«Самый первый».

«А вот как…. но нас-то, уже бывалых в России — нас они не проведут!» (никогда в жизни нога не истребляла сигарету с еще более умышленной силой)

«Я два раза воевал с большевиками и повоевал бы еще» (говорит усатый, когда истребитель ушел) «в первый раз как белогвардцеец, а во второй в польской армии». А узнав, что мой собственный визит довольно-таки миролюбив, «тогда пожалуй им следовало бы больше бояться тебя, чем меня» (с жуткой усмешкой) «— я-то им непочем уже; а вот писательство… дело опасное».


Сумерки — сырая катящаяся земля мягкой бесконечной темноты… маленький силуэт с фонарем, сам растворившийся в универсальном… птица, читающая воздух… (как духи уходят и приходят? любопытно в Кого мы все безвозможно расплавляемся?)

Усатый, уютно залегший с громадным фолиантом, бормочет по-Deutsch[81]: извиняется («трудно — передвигаться») и дальше «Мне кажется, Дюранти[82] мог бы тебе помочь. Я знаю его. Он зловещий большевик».

«Это правда?»

«нееееее; мы его просто так называем. Но он думает, что пятилетний план[83] удастся, а я — нет».

Идеальное Масло для Хлеба. «Он думает план размажется?»

«Я не говорю об этом. Если он удастся, конечно он размажется дальше».

«Серьезно?»

«Он так не думает, но я — да». И он прикрыл детские глазки женской рукой и спросил «ты англичанин или американец? — я так и подумал. Спокойной ночи»


Нет возражений, когда открываю окно!


Поезд катится. «Я видел всякие революции» замечает он «и я пришел к заключению, что люди — кретины. Ни черта нет разницы» (sic) «какая власть — поскольку секрет проблемы не здесь находится. Я был радикальным, когда я был молодым (и сейчас я молодой). Мне сказали Республика — единственная форма власти, потому что так дешевле обходится». Катимся. «Но республика в тысячу раз дороже монархии, поскольку в республике уйма людей, которым надо платить». Катимся дальше. «Вот если в Испанию пришел бы коммунизм, это было бы хоть что-то стоящее; но республика —! Это глупость». Он отдернулся. «Любая власть хороша, пока она молода, но потом вся она разлетается на куски; потому что в каждом что-то разлетается на куски». И напыщенно «перемены, вот и все».


11 часов: оробелый таможенник приветственно вторгается и выторгается. Это уже Смрад[84] или всего лишь Польша? Усатый заказывает бутылку воды («Я заказал воду — она не приносит»), которую наконец приносят («вот: она приносит»): мы обсуждаем отмену паспортов («может быть уже завтра») и отмену таможенников («очень сложно — еще сложнее чем в средневековье»), И «почему ты не раздеваешься и не идешь спать?» И наконец «почему ты не идешь смотреть на новый вокзал, ты ведь впервые здесь?» — что и делаю; точь-в-точь образцовая американская уборная.


Понедельник, 11 мая

Просыпаюсь один — он вышел в 6 (Варшава) пока я был chez[85] Господин из Вены[86]; но по какой-то бессознательной причине кажется меньше места чем раньше (может быть купе сделаны из растяжимого антипространства, которое автоматически сжимается, когда что-то в него кладут и автоматически расширяется, когда что-то из него достают)


в поисках буфета, полуожидая (благодаря моим Американцам-сторонникам-коммунизма-живущим-в-Париже — УжасыКапиталистическойПольши) быть жестоко обманутым; если только не мягко сбитым с ног и просто ограбленным. Я оборачиваюсь, заслышав голос Фрэнка Э. Кэмпбелла[87], как бы «вагон-ресторан»: подшофе пробираюсь назад по поезду, мимо живых трупов удареных Свежим Воздухом и роскошно разложившихся на неподдельном дереве. Немедленно и обходительно меня снабжают отличным кофе маслом хлебом и сыром: за соседним столом плутократ, настаивающий, чтобы единственный официант (который очевидно Робинзон Крузо) принял целый один американский доллар; Р.К. угождает — с реакцией человека, увидевшего след чужака на песке[88] — моя собственная (менее нескромная) щедрость провоцирует еще более истерические овации на 5 языках.


Ветряки! Наматываем катушку по-да-за-над деревнями или такобы стоим средь безоблачного неба. Повсюдные поля, забрызганные зверьем, пробуренные живностью. Скважины из воздуха и сырых кусков земли (я почти ощущаю на нюх этот мир. Где на диких существах что-то цветное-там цвета пшеницы и синий в обтяжку. Страшные лица крошечных существ тут же подбираются ко мне, неподдельно сквозь Затвор[89]. И (смотрю) сосны там, чье тому подобное здесь создает вместе образ наклоненного А; и (там) крапинки (и смотрю) пролистываются и все в одном направлении. Ритм: органическое Оно — не заполняемое и не опустощаемое; в действительности (как неуклюже) живое.


Пауза. Unser Gott[90] все еще работает; пиво за 60пф[91] и Берлинские газеты за 30. Через дорогу что-то трепещет: женщина? Не женщина; женщина: согнута чересчур у серого пруда протирает горшки один за другим. Утки патрулируют, гуси инспектируют. А сырая мерзкая земля извергает одуванчики. У этого (которое сует бутылку кому-то из 3-го) изящные ноги но ее толстое лицо гнездится на твердой шее и она оскаливается (не умеет улыбаться? А что, никто не улыбается в Польше?) А вот хилый юноша; хватая к себе чумазого ребенка неуклюже, который машет, машет, пока наш дремотный поезд ковыляет прочь — он улыбается, идиотская дальняя редкая улыбка

после напрасных более чем внушений, что 100-марочные бумажки рано или поздно измельчают, знакомец Робинзон воодушевленно объявляет «dé jeuner[92] готов». Я сижу напротив[93]


большой

ОТЕЛЬ СЕНТ-РЕДЖИС[94]

нью-йорк

где Пятая Авеню Самая Сногсшибательная


на задней обложке меню, убийственно размахиваемого диковатым дремучевыглядящим детиной с ощутимо заклиненным взглядом, который (заслышав мою commande[95]), боязливо указывает сквозь свой Затвор на «petite cheval[96]». Дома местные, намекает он, все «tout neuf[97]». (Швейцарец. Едет в Москву с какой-то целью, мне непонятной; его встретят-куда бы он ни ездил, его везде встречают). Гордо тычет в нечто вроде значка на лацкане своего пиджака: могу разглядеть 3 луча. Из верхнего правого внутреннего кармана достает экземпляр побольше: замечаю 3 молние-вспышки, исходящие из 3 фаллических выпуклостей с надписью «динамо-магнето-стартер». Ниже напечатано какое-то таинственное слово. Блеснул каким-то блокнотом — с тем же напечатанным словом; и засунул руку в верхний левый карман: вынул какой-то электрод, с тем же самом словом. Показывает на лацкан; слово написано на этом самом нечто вроде. Я ничего не соображаю-«pourquoi?» «Instructeur»[98]. Слегка выше этого нечто вроде, алая божья коровка. Прибываем в N[99], говорит он, в 4.30 и никто не получит назад свой паспорт и всех выгонят из поезда и заставят раздеться; и «Вы курите кэмел». Добавив с сожалением, что вся земля вокруг нас (вся от Varsovie[100] и дальше) раньше была русской (пока я гляжу на разруху передвижных лесопилок)


само пересечение границыграниц случилось столь быстро и столь незаметно если не сказать мягко что я не понимал что произошло пока передо мной не промелькнули выпрыгивающие польские униформы, пара краснофлагов на недостроенном здании, и человек в полувыкопанной канаве смотрящий на свой забинтованный указательный палец


склонившийся, тактичный оркестратор траура заглядывает сквозь Затвор, при спускающемся мне. Почти ребенок (носильщики эти почти дети) кивает мне. Входим в амбароподобную постройку: типа ИМКА[101], набитую битком хромым зловонием и нескончаемостью; на одной боковой стене beaucoup[102] полотна обрамляет цветной портрет Ленина. Рядом со мной, у судной стойки, мой швейцарец. Я помогаю ему закрыть большие яркие саквояжи: Внутри них — как минимум дюжина одеял, какая-то еда, куча загадочных приспособлений — и почти над всем — разбитое зеркало. Он, исчезаючи, переводит пару русско-немецких фраз. Что это? спрашивают меня лениво. Журналы, отвечаю я правдиво. Их проверят политцензоры бормочет допрашивающий меня школьник-переросток. Время зевает. Журналы вяло просматриваются невозмутимым кругловатым безбритым парнем; небрежно передаются школьнику-переростку, лениво который сует их мне. Ваш паспорт! Вот (с, там где «Виза», тщательно вырисованными забытыми стереть их русские слова «уборная» и «сукинсын»). Это что? Пишущая машинка. (Кто-то делает отметку о существовании машинки). Время вздыхает. Что у Вас здесь? Кофе. И т.д., ад инфин.[103], время идет спать. В конце концов кто-то невзначай заговаривает про деньги. Много тыкают. Прохожу под санта-клаусно-красными[104] знаменами, чтобы обследовать микроскопическую щель в нововымощенной стене; за щелью качается чье-то кричащее время от времени лицо: французский, немецкий и польский недостаток пропадает, возникает какой-то шмоток бумаги и нечто грязно-продолговатое с парой каких-то таинственных дисков (а теперь Маркс одари меня, чтобы писанина сделалась квитанцией и чтобы квитанция стала тем, касательно чего мне преподали урок мои парижско-американские просоветские знакомые — Ужасы непопадания, или утраты, Заявление о таком-то кол-ве капитала, ввозимом при себе — лучше спрашивай). Спрашиваю, даже по-русски, и по-доброму человечек успокаивает, махая как в замедленной съемке. Нужно ли предъявлять дорожные абчеки? Угрожаю. — Нетнетнетнетнет оцепенело отвечает он. И ничего, даже и, не происходит. Но бросаю взгляд на то что появляется вместе с бумажкой: какие потертые-почти поблекшие… какие потертые, будто уснувшие, безденежные деньги! Неужели эти коврикоподобные продолговатости принимают себя всерьез? В этом диске из мишуры — молот и серп, удовлетворенно обнимающиеся. Почти ребенок подталкивает меня; я явно должен идти, но он не дает багаж. «Par ici?»[105] шепчу на внезапно неисчезающего швейцарца. Идите куда-нибудь и делайте что-нибудь мой взбудораженный со-страдалец жалуется на нескольких языках одновременно. Что-нибудь? — ох, билет, отсюда в Москву: иду и делаю: но какой же безбилетный этот билет! И тут, во дреме шествуя, после всей чепухи, сквозь ворота

неумолимо порхнула волшебная палочка; и как по волшебству мир вдруг начал разлагаться: где есмь я?


в мире Былья[106] — всюду хлам; везде грязь и потрескавшиеся ногти — охраняет 1 беспомощно симпатичный невероятно безукоризненно выглядящий солдат. Смотри-ка! Утлый поездок, века до н.э. Крошечный красноносый добродушный античный быльевщик, проглоченный прикидом из заплаток, кивает почти весело когда я осторожно взбираюсь в вагон. Мой чемодан рюкзак пишущая машинка постепенно загружаются (один за другим) в высокую нишу; оставляя это грандиозное бесчадие купе намного больше чем просто пустым (целующиеся серп и молот тонут в ладони грузчика, почти ребенок исчезает). Мое кружащееся я ищет Свежего Воздуха. Радушно (пожимая плечами, мол, «неприлично будет если возьму») античный быльевщик отказывается от сигареты. Дико приветствует меня мой швейцарец — жестикулируя — «train international!»[107] (абсолютно экстатично; вполне забыл про свое зеркало). Что ж, у меня тоже есть за что быть благодарным: все мои подарки прошли, даже парфюм (после взвешивания) и кофе (после пролития) — и о да, цензура очевидно одобряет эротику… Понимаю, что трепетатель теперь множественный; что рыцаря загадочного слова встретили. И далее замечаю (или кажется, что замечаю) отнюдь не мистическую связь между этой множественностью и Сэром Божьей Коровкой с его дивно удвоенным восторгом… Скажите же, о скажите же: где мы? Кто живет? Кто умер? Тут есть время или место или оба, чтобы, скажем, выпить? — Да? В восторженных тонах повелитель разбитого зеркала допускает, что есть оба, что он и его благородный «camarade»[108] как раз в питейном направлении и что я могу присоединиться (ежели склонен к этому) к их глубоко почтеннейшему — (exeunt[109] швейцарец и швейцаровстречный; первый приводимый, второй приводящий в движение: а случаем не злой ли взгляд это бросил мне товарищ?) Осторожно… снова входят швейцаровстречный и швейцарец; первый приводящий в действие бутылку, второй приводимый в действие бутылкой — Тут Все Такие Молодые у Нас! наш орудиеноша произносит бешено. А что насчет паспортов? беспитейно интересуюсь я. Он спрашивает у благородного товарища; который утверждает (на блестящем русско-немецком), что все паспорта будут проверяться в поезде — деликатно, на полусогнутом français[110], приношу свою вечную благодарность…


входя снова в некогда-болеечемпустоту, нахожу высокого светловолосого чужестранца, одновременно бормочущего по-русски и дергающего за Затвор: он отступает и сматывается по корридору (оставляя билет и деньги на разновидности откидного столика) пока кое-как беспо (л) ездный поезд ковыляет по дороге в Куда[111]. Входит дряхлый быльевщик: приседает, крадется, подпрыгивает и делает знак отбоя; я приседаю, крадусь, подпрыгиваю и делаю знак отбоя; мы оба приседаем, крадемся, подпрыгиваем и делаем знак отбоя — после чего я слышу «dyenghee»[112]. Потом даю ему что-то. Потом он дает мне что-то. Потом мы даем друг другу что-то и я иду едва пошатываясь по беспо (л) ез (д) ному поезду


сзади, спотыкаясь, 2 американца (Очень Даже[113]). 1 — «тут пахнет как в хлеву».


вагон-ресторан: расчудесение чуда. Олени в снегу (картина). Розовое растение (настоящее?) Пассажир без галстука (настоящий). 3 рубля за 2 boot-air-broat (половинка от сэндвича с ветчиной и половинка от с сыром) 1 бутылка (гнусного) пива (ведь меня предупреждали — Страхи Совершить Ошибку Ожидая Найти В России То Что Везде Можно Найти Не Ожидая), 1 стакан чая. Круглый кусочек австрийца сидит напротив; говорим о финансах, на гетевском, который начинаю вспоминать. Но где (о, где же) я бы мог быть? — а у главного (не меньше, может и больше) официанта забинтованный указательный палец. Чай, впрочем, хорош. Официант садится, угрюмо читает совершенно чистый лист бумаги. Олени — в снегу, картина; и повсюду имеются побитые молью обсиженные мухами излишества сверхубранства (если бы только везде пахло как в хлеве, или хоть что-то пахло хлевом; но нет же — определенно везде и что-то так не пахнет) и все кажутся никакими иными как одинокими; мерзостно одинокими в мерзости замерзания, в захудалости, в нищенстве, в запущенности, в сугубо вездесущей какойностикаковости. Ну что ж, чай отличный. Но все тут вообще-то где-то еще (мне тебе ему ей этому им нам вам им нечего об этом говорить они вы мы оно или она он ты я где-то еще потому что ничего не возможно если не где-то еще возможно). Где-то еще — это где? Может, в России — ведь очевидно, это не-пойми-что или покойный-Ритц-на-квадратных-колесах — не где-нибудь и не что-нибудь, не Россия, не вагонресторан, не (невероятно, но факт!) Несть. Никогда не рожденный, никогда не будет зачат, тот глав- и тот официант; те Олени и то В Снегу: та нежить и та несмерть и той мертвой хваткой в жестоком изобилии наи-инфра-Тот


кукольная рука хватает pourboire[114]; безгласное лицо смутно уходит.


Бесчадие ставит на якорь борца с затворством; он в своей стихии, его ценные вещи пропали. Само начинает разговор. Русский равняется английскому равняется квадратному корню из минус 1. Французского нет у него; немецкий у меня забыт. Но мы сделаны оба (по счастью) из одного жеста (и как-то явно мой компаньон gentil[115] — между прочим, знает в тысячу раз больше про Америку, чем я знаю или когда-либо узнаю). Выражает не просто одобрение дому для рабов. Особенно воодушевлен ее «озерами» и тронут ее «горами». Также лицезрел, в течение полутора месяцев, бесчисленные великие города-невеликие фотокарточки с видами которых он не просто с готовностью предъявляет (и тут мы общаемся в проходе, пока быльевщик сваливает простыню и чахлое одеяло на каждую из спальных полок) посредством совершенно необыкновенного портфеля. Пребываю (не просто с облегчением) в этом настроении и выходя из этого настроения, начисто натуральная серьезность; мягкий: четкий; энергичный: он — чем-то напоминая ребенка и совершенно непохоже на инфантильного человека — состоит и сложен из сложной простоты. (И


Сидя на террасе окурков[116], заявляю «je vais faire un petit voyage en Russie»[117]… Ларионов[118] вертится взад-и-вбок — «Вуу?»… «Moi»[119]… Его глаза напрягаются; недоуменно его большое лицо выдвигается вперед: крутясь изливает акробатические звуки на Гончарову[120], которая вскакивает; таращится — «Vous?»… «Moi»… Боль скапливается в ее глазах; провал (память) вздымается наружу как хотел… отдыхая, ее жизнь до чего же более чем спокойно подтверждает, Вы правы: Весна только там, нигде больше.) — И


несвет от вдребезги разнесенного фонаря колеблется потихоньку сквозь мерзость запущения, сквозь одну («смотри») открытку с видом Топики[121] (сквозь бредущего сурового немужика грязно которого с другим нестарым усталым мужиком бесчадие поглощает) сквозь еле жестикулирующие едва руки. Непоезд подрагивает медленно. Последняя сигарета: и Америка возвращается в свой портфель. «Для разнообразия, только и всего». Я беру нижнюю, для разнообразия. Холодно (даже через Затвор) просто для разнообразия.


Вт.[122]

Выжили? въезжали? Когдакуда? — Ах, еще не поздно для завтрака (кричит, весело пошатываясь около своего встречателя и излучая в заросший космос полей и лесов, швейцарец) ведь у нас «un heure de retard»[123]. Я устремляюсь к оленям в снегу (пробуряя пугающе-гигиеничный спальный вагон полный американцев) и вскоре сталкиваюсь с черной рубашкой, без галстука; запачканный унылый костюм: волосы назад гривой — точь-в-точь Троцкий. Также шумно поедающая сидит парочка по видимости из Кембриджа, Масс, но на деле из СССР дамочек, с лошадиными зубами и взлохмаченными кавалерами; эта несимпатичная группка на самом деле кажется почти более чем механически оживленной (Да вы что, разве la régime soviétique[124] вручает всем особо уродливым немужикам отпуск?) А чай хорош.


Спустя какое-то время после изрядного заточения (в ранее упомянутой отполированной дрема-машине 1-го класса — оба конца были заперты могучими ключами ввиду опасной близости станции; опрятный немец норовил залезть на такой даже более усердно, чем я норовил вылезти) «доброе утро» любезно говорит мой фотооткрыточный русский. «Доброе утро» говорю я… «Besetzt»[125] увещевает русский (пока пытаюсь Нный раз) после чего быльевщик — карты ему в руки — хватает меня за плечи, вальсирует меня к другому концу вагона, тычет, приседает, машет, подмигивает, где-то-тамствует… Между прочим, Г-н швейцарец собирается внести одну важную коррективу: он непростительно ошибся: оказывается, наш беспрекословно невинный и неоспоримо превосходный поезд все-таки не опаздывает (как такое могло быть, товарищ?). Нет; с зимним временем покончено (что объясняет до сих пор странный факт, что круглый австрийский сотрапезник вынудил меня перевести часы на 2 часа вперед). «Pays magnifique, n’est-ce pas?»[126] кричит встреченный. Правду говоря, цинично отвечаю я, это напоминает мне о — он ушел: его встречатель выманил его опять… очевидно я пахну буржуа


поезда. Бесполез (д) ность поезда Растягивается, беспо (л) ездность поезда растягивается В. беспоездность поезда растягивается в Бесконечность. Беспо (л) ез (д) ность Поезда Растягивается В Бесконечность исчезает!


москва?


«Dadada»[127] от заряженной фотокарточки — живо (смотри) выходит швейцарец-со-свитой (увы, даже без прощального кивка). Ниша уступает свою добычу. Я печатная машинка рюкзак чемодан все валятся друг на друга, сообща добиваясь наших личных свобод в расчете на не совсем большую (но и не то чтобы особенно маленькую) станцию. Ох и попаду я в заваруху, если он не возьмет в свою незнакомую голову явиться, этот выдающийся русский писатель[128]; товарищ, для которого у меня расфуфыренная коробка шоколадных конфет — парень, которому покорно я послал телеграмму, написанную и подписанную тем выдающимся русским-в-Париже прозаиком[129] (которому был представлен этой как ее, прелестная женщина, для чьей прославленной сестры[130] везу все эти модные журналы и весь этот шикарный парфюм)? Положим, он просто не будет там, чтобы приветствовать своего брата по литературе, иначе говоря меня? Это было бы и в самом деле забавно. Но кое-что было бы еще забавнее! Допустим, он явится, но никто из нас друг друга не узнает (кажется, когда я задумываюсь, достаточно вероятным; ведь мы оба не имеем ни малейшего представления как мы выглядим). Впрочем, собаки останутся собаками и Павлов[131], при помощи фонарных столбов, возможно, откроет какой-нибудь новейший рефлекс узнавания; при этом, ежели фонари не сработают, наш герой может с тем же успехом спросить некоторых почтенновыглядящих товарищей, не совпадают ли они с безымянной знаменитостью, которая должна направить мои весьма небезошибочные стопы (если бы только все тут не выглядели такими одинаково выдающимися, мягко говоря!). Я приближаюсь к нервному типу, который немного выше божественной середины

Извините: Вы Такой-сякой?

вряд ли, хотя он бздит бровью. (Это было и лучшее что я мог выдать по-русски). Пробую дальше мужичок, только что вывалившийся из воздушного шара в стакан с простоквашей

Прошу прощения: Вы не Такой-сякой?

категорически nyet. Еще раз — наудачу. И на этот раз я выбираю сравнительно невыдающегося товарища; который может спит, а может придурковатый, а может нет, а может и то и другое

Приношу свои извинения: Вы Такой-сякой?

кажется, не понимает. Делаю повторный запрос; ничего не происходит. Я воспаряю до Гейне[132] — и свет брезжит; лицо открывается, сжимается, и на совершенном американском говорит

Нн-нн

После чего отворачивает свою так называемую спину.

<…>


…вдруг целая вселенная

останавливается —

оправившись, трио выпутывает себя из посторонних ног и рук; чтобы (неуклюже) выступить, на улицу.

Не— указывает: надпись ИНТУРИСТ[133] опять: тревожно роскошная конструкция, может быть, крематорий? «А это Отель Метрополь».

«Дороговато» слабо сопротивляюсь я, пока (с кистеизвивом adieu[134]) ББ уплывает в сторону оазиса.

«О-нет, только не в valyootah — что ж, до свидания: а как Вас зовут? Кем-мин-кз[135]?» и мило мне улыбнулся

<…>


«У вас есть комнаты?» сказал я.

«Да» (вовсе не неприветливо).

«Сколько стоит?»

«пять долларов. Но это включает завтрак».

«Пять… рыжий-лис наклоняется ко мне. Почему вы хотите в Россию?

потому что я никогда там не был.

(Он сползает, приходит в себя). Вам интересны экономические и социологические проблемы?

нет.

Вы, наверное, в курсе, что там была смена власти в последние годы?

да (говорю я, не в силах сдержать улыбку).

И Ваши симпатии не на стороне социализма? я могу быть совершенно откровенен?

Пожалуйста!

Я почти ничего не знаю об этих важных делах и еще меньше мне до них дело.

(Его взгляд одобряет мой ответ). А до чего Вам есть дело?

до моей работы.

До писательства, то есть?

и рисования.

А что пишете?

главным образом стихи; немного прозу.

Значит, Вы едете в Россию как писатель и художник? Так?

нет; я еду сам как таковой.

(Почти улыбка). Вы понимаете, что ехать туда, как Вы говорите, Самому по себе будет дорогого стоить?

Так мне сказали.

Я должен Вас честно предупредить (говорит рыжеволосый представитель Советского посольства в Париже), что дело именно так и обстоит. Поездка в Россию с Вашими намерениями не имела бы смысла с любой точки зрения. Самый лучший вариант для Вас был бы ехать в качестве члена какой-то организации —

но, насколько мне известно, я не член никакой организации.

В таком случае Вам нужно ехать как турист. И я не только с точки зрения финансов говорю: понимаете ли Вы, что без какого-либо руководства Вы ничего не увидите, тем более не поймете?

Я понимаю, на что Вы намекаете. Но —

да? (настаивает он).

Опять же искренне —

Ну?

Я готов рискнуть… Долларов?»

«в день».

«А, в день. Гм».

«Но у Вас valyootah» (эта серьезная хворь).

«Быть может» мрачно намекнул шотландский потомок «стоило бы… как называется это — Volks[136]: они могут знать что-нибудь подешевле».

«Может быть».

«Могли бы Вы дать мне адрес?»

«Да». Смотрит в своеобразную энциклопедию: тщательно переводит что-то на клочке бумаги и передает мне. Название улицы — незнакомо… почему? Потому что в Майо’с Марин Баре 1 сверхблагодетельный обитатель Кембриджа Масс (зимующий по полгода в году в России, сочиняющий тем временем труд о театре)[137] дал мне свою визитку, украсив сперва ее обратную сторону названием (Volks) и адресом (который, кажется, не совпадает с тем, что у меня сейчас в руках) московского передового «Общества борьбы с неправильным руководством иностранцев». — Наш шарящий по карманам герой наконец эксгумирует дар Г-на Сочинителя, замечая «тут один американец живет: не знаю, здесь ли он сейчас…»

«пожалуйста» сказал служащий, взяв (до того как я успел сравнить адреса) визитку и перевернув ее. «Да» сказал он, прочтя фамилию личности благодетеля, «я думаю, он живет здесь».

«?» (Мое здесь означало СССР; его — Отель Метрополь).

«Позвонить ему?»

«конечно» (прямо-таки сконфуженно)

«…он сейчас спустится». И время стонет во сне времени… и профессионально поставленный голос почти раздраженно вопрошает «ну что же Вы меня не узнаете?», тут же добавляя «я думал Вы русский: дело в кепке — как Вы догадались, что тут все такие носят? Да, конечно, Ленин начал первым. Вы один? О боже, кажется, в Париже на стоянке столько жен — кстати, прошу прощения, не понял, что эта прелестная дама… Вы пропустили первое мая? Боже. Но как же Вы все-таки нашли мой адрес? Нет, не совсем! Ну! Странно все-таки, какие вещи случаются. Пойдемте, давайте: нам нужно поговорить — не будем ждать лифта: Вы заметите» (сереющим тоном) «что степень эффективности несколько… не то чтобы они не совершали чудес!» (вместе взбирается группа чуть менее мраморных-или-что-то — вроде) «Видите ту надпись — pair, rook, mah, care? Парикмахер, значит. Он отличный цирюльник, между прочим, если захотите постричься. Так, что я хотел сказать — а да, вы будете замечать множество слов, заимствованных из других языков; русский полон ими —»

<…>


«Мне тут так нравится!» — лирически восклицает Вергилий[138], «Вы заметили особое ощущение в воздухе — напряженное?»

«Заметил ли я!»

и Данте заметил. Очевидно, один кубический дюйм Москвы по отношению ко всей метрополии Нью-Йорка — что касается «напряжения» — это как вся метрополия Нью-Йорка по отношению к безнапряжному Серебряному Озеру в Нью-Гемпшире[139]: вокруг, поперек, снизу, сзади, сверху меня самого поразительно не физические колебания сжимаются, расширяются, сталкиваются, смешиваются, убийственно плодятся: каждая доля, каждая частица атмосферы, в которой движется движение, моего движения, меня, без (го) родного города, безлюдных людей, наполнена до буквально чудовищной степени тем, что кое-как может быть названо принудительной психической беспорядочностью. При этом (по крайней мере, в этом отношении) Москва с ее неумолимо навязчивым менталитетом и просто сумасшедший Нью-Йорк (не говоря уже о весьма расслабленном Кембридже Масс и величаво спокойном Нью-Гемпшире) принадлежат разным вселенным… воистину, вошел я в новый мир, чьи обитатели сделаны друг из друга; с гордостью клянусь, что они не преминут заметить мою тень и движение листьев.

<…>


Вниз по обгрызанной лестнице спускаюсь, возвращаюсь кое-как на сколь попросту нервную улицу, безжалостно повсеместные еще более агрессивные колебания, неискусно менее беспредельная одержимость. «Пожалуйста, давайте пообедаем вместе! Можем прогуляться потом, и я Вам покажу старые и новые здания Гей-Пей-Уу — Вы, конечно, знаете как расшифровываются эти три буквы — ГПУ; ах вовсе нет, совсем наоборот; Гей-Пей-Уу в высшей степени благожелательная организация, все эти слухи вокруг сущая чепуха: говорю Вам, пожалуй, самые умные и очаровательные люди, которых я знаю, работают в Гей-Пей-Уу; сами увидите, когда встретитесь с ними — вся эта затея совершенно иная, мой дорогой друг: все члены Гей-Пей-Уу — люди высочайшего калибра, специально отобранные за свой идеализм; это честь, понимаете: нетнетнет, они вовсе не полиция, они охранители пролетариата, и наверное самая замечательная организация в Советской России — вполне благородная и бескорыстная — да ведь меня самого обвиняли в причастности к Гей-Пей-Уу… но о чем это мы: да. Ну, если желаете, можем пойти в настоящее русское место; правда, боюсь Вы можете не выдержать — пахнет там не очень. Я туда сводил пару своих американских друзей недавно, кажется, им не приглянулась еда —»


обед (под землей) за где-то 2 рубля на душу

неплохой суп

сладко-кошмарные «макароны» и немясо (последнее не смог разрезать ни я, ни мой наставник: разделилось только когда по нему молотили несколько минут подряд)

ужасное парфюмированное питье

не вполне нормальный десерт

поистине великолепное зловоние («им стоило бы давать прищепки тут» говорит Вергилий, защемляя нос) будучи одним-единственным искупляющим моментом этого заведения, в остальном как в гостях в обычном дряном кафе. «Ой, мне нужно вернуться в гостиницу и принять таблетку — живот мой не такой как был раньше: боюсь, дал Вам очень плохое представление о Москве; Вас не надо было сюда вести — ну, думаю, удастся загладить это — покажу Вам мавзолей Ленина»


Осматривание Достопримечательностей

Лозунг всех лозунгов[140]

само по себе бескомпромиссно слабо выглядящее, появляется около заманчивых ворот, сквозь которые мы наталкиваемся на чудеснейшую глыбу почти бестоварищеского пространства: с одного из краев этой глыбы располагается

Л’ский М[141]

строгая пирамидальная композиция из блоков; нечисто математическая игра граней: не вполне жестоко кубическая работа мозга — столь же безроскошная, сколь и явная, не без инфантильности… вроде архитектурный эквивалент «бу, я напугал тебя тогда!» (рядом похороненные мученики[142])

глыба заканчивается у Чего-то сказочного[143]

буйство скрученных соцветий — пучкообразное невозможное завихряется вместе в одном шприцеподобном экстазе: сумасшедшая вещеобразная греза торжественно зазывающая из пространства-времени, фатальная жестикуляция, акробатическая (пронзающая рывок завтрашнего яркой запредельностью вчерашнего) — начисто Субъект, катастрофический; отчетливый, неземной и без страха.


Отрыв меня сущего и этого чуда друг от друга требует усилий со стороны выходящего из строя благодетеля («да, это впечатляет — но Вам стоит увидеть и интерьер, превращенный в Музей Революции[144]; я, честное слово, должен вернуться в гостиницу, пожалуйста, не покидайте меня сейчас; интересно, я отравился? — боже мой, Вы можете поглядеть на это в любое время: тут столько других вещей поважнее»), который все больше смахивает на ходячий труп. Если соединение лучших (бормочу я) частей спирального столбика и ананаса порождает опиум, дай бог! Мы съеживается, держится за живот. «Где я могу отправить телеграмму?» спрашиваю я; опрометчиво добавляя «— моей жене». Он вздрагивает: пошатывается «Ах да — конечно: преданный муж…» «Из гостиницы?» преданно настаиваю я. «Да, но секретарь не будет знать, сколько с Вас брать — лучше идите прямо на почту за углом; там обаятельная женщина, говорящая по-французски и по-немецки и (думаю) немного по-английски — ай! — что ж, мы почти пришли, слава Богу!» «Не тревожьтесь; я не сообщу республике о Вашей ереси» обещаю: на чем Вергилий приходит в себя чтобы выдохнуть «как там в пословице… “как прихватит — молится, а отпустит — и не крестится” — бог ты мой!» «Вот Вы говорите: кстати, у пролетариата есть какие-то отношения с психологией?» «Психологией? А что, Вы не знаете работы Павлова? Одного из столпов —» «Или как у Папы Уотсона[145], звоните змее и показываете колокольчик ребенку. А что Господь Наш Зигмунд Фрейд?» «Ой, а Вы из тех людей? ? Надеюсь, не будете меня анализировать? Пожалуйста, не надо!»

<…>


Подлинный хаос нечеловеческих запахов, веселая беспорядочность шумов, не являющихся словами, милостивая сложность алогичных форм и иррациональных цветов, живое безумное замысловато свободное ощущение дерева и камня, трогательности и земли, приветствую вас мои одинокие ноздри уши плоть дух. Блуждая осторожно среди плотников каменщиков канавокопателей (и подобного рода товарищей, замаскированных под рабочих) мы идем навстречу гибели по направлению к злачноподобной двери — и сталкиваемся с уныло неунывающим гражданином, который тотчас же оказывается личным другом того выдающегося русского-в-Париже прозаика[146], чья (мной лично отправленная) телеграмма не вспугнула брата по литературному цеху. И тут у меня первая незадача; и тут, спрошенный про адрес выдающегося, я спонтанно отвечаю Не знаю но он всегда в Coupole[147] — слова лучше бы оставшиеся не- (сказанными Джоном Бойлом[148]) возвращаются для создания грусти в достатке когда мы считаем их благополучно покинувшими сей мир

— несмотря на это если не однако, вскоре начинаю говорить с кем-то кто мне сразу понравился, кем-то кому я, возможно, понравился и кто определенно любит говорить по-французски, кем-то кто приглашает меня поговорить несколько минут прямо как если бы разговор был совершенно признанной формой отчаянной храбрости; а Вергилий, к его вечной чести я записываю это, наталкивает меня почти зверски на склонного к разговорчивости товарища («увидимся позже: подходите к моему номеру около шести; пойдем на Gahlstook[149] — Галстук, то есть —» и завершая кульминацию «à bientôt»[150]).

Что Вас больше всего интересует? крохотный председатель (он и есть, не фотография) спокойно спрашивает, спрашивает почти миролюбиво. Небольшая нечистая комната замечательно беззнаменная (хотя бюст Ленина подслушивает тут же, снаружи). Разнообразный шепот инструментов, как же непохожий на типовой грохот машин, просачивается сквозь Незатвор. — Вы хотели бы увидеть огромные промышленные заводы, с помощью которых Россия пытается занять свое место в мире? Россия борется; целая нация, огромная часть земли… — Понимаю: Вам интересна культурная жизнь. Особенно театр? Дайте знать, если Вы захотите как-нибудь посмотреть пьесу; мне только доставит удовольствие позвонить в театр и заказать билеты для Вас — и это бесплатно. Завтра приезжает наш великий писатель Горький[151]: давайте я организую Ваш визит в клуб писателей[152] на следующий день и встречу с ним! Я покажу Вам теперь наш клуб — Вам как писателю эти двери всегда открыты

(и, удивленный, лицезрею — спрятанный от глаз под землей — решительно не угнетающий подвальчик; даже более того, почти радостный… с некоторым количеством почти живо выглядящими посетителями, занятыми почти роскошной гастрономией… и кто-то кто почти мог бы быть актрисой, может, потому что сама носит то, что могло бы быть (почти и издавна) стильным платьем, или, быть может, не совсем похоже на то, что эта девушка-товарищ носит на себе беды грешного мира на плечах, которые как раз никогда не были созданы для неудовольствия… к тому же атмосфера полуспокойствия, небеспокойства, почти чего-то, приближающегося к тому блаженно эстетическому явлению: отдыху)

каковой обильный урожай этих «почти» облагораживает не совсем ужасающую перспективу; сам начинаю-начинать почти догадываться, что возможно у товарища Кем-мин-кза свое невозможное место в невозможно возможном СССР. К тому же как приятна (как величественно исключительно приятна) мать воображения; любезная вежливость

— Вероятно, эта телеграмма так и не дошла: я знаю большинство товарищей из этого Вашего списка и уверен, они сделают все возможное для Вам. «Venez ici déjeuner, c’est le centre des écrivains»[153] у нас хорошо кормят, за пиво могу ручаться. Сигареты? Конечно; вон там —


Спокойно возвращаюсь (величаво, безошибочно) по безуличным улицам (безмятежно среди безлюдных людей передвигаясь) удивляю Дантовского проводника самим актом осмотра его настенного театр-расписания. Неприсутственно присутствует поблекший Переводчик, с ярко выраженным Потусторонним видом — отмеряет патетичную привычку менять позу когда на него смотрят; как будто избегая целенаправленного удара — похоже, некогда член давно-забытого знатного-общества; так или иначе, в душе стыдится своей нынешней професии (какова бы она ни была). И тут этот плут телефонирует в Пролеткульт, где ставят Галстук (Вергилий должен увидеть Галстук сегодня, потому что надо, потому что Галстук идет в последний раз, и наконец потому что труд Вергилия требует свободомыслящей документации о пролетарском театре) завоевывая 3 билета (3-й, почти понимаю, для знаменитого американского художника и писателя, который — к счастью для России — оказался в городе. Selah[154]. Знаменитый, которому позволили 15-минутную свободу, торопится накачать полу-плешивость моих пока еще не прибывших мирских вещей — обещает (по-российски, начинаю понимать) глубокомысленное действие; он даже опросит одного высоко ответственного товарища, покинувшего гостиницу в направлении беспристройной пристройки в 11 утра и ожидаемого обратно в что-то очень похожее на полчаса, если позволит товарищ погода… («Представляете!?»)…Но едва я в полуотчаянии собрался подняться по лестнице, как тут с почтением вбегает не сама жизнерадостность, крича Багаж? и прикарманивая 35 товарищей копеек почти без единого товарища слова. (Страх Пытаться Дать Чаевые Товарищу). Нена- или на- (или и то и другое) роком мой бедняга чемодан дал одну благородную течь, но («честные воришки») не изрыгнул ничего; нет, даже средства наслаждения особенно болезненной бритвой и столь же соответствующим помазком не изверглись — стало быть, в 6:45 с пунктуальностью предъявляю я отполированные руки компании Сивилла & Переводчик.

Тяжеломышленно (Очень даже!) ИМКА-вская обстановка, с вескими основаниями Н. (икона Ульянова мозолит глаза) подпитывает лучеиспускающий ОБраЗОвательный promenoir[155], преисполненный всякой всячиной и разнообразными Очень Даже духоподъемными экспонатами (модели бомбардировщиков, тракторов и проч.; вокруг сего скопления необычайно молчаливый народ, большеглазые невозмутимые неловкие зрители, запуганные как дети существа)… кругом таинственное чувство хорошего поведения, смиренности, будьте-осторожности. Не курить. Великодушно наша делегация удостаивается почетного места во 2-м ряду крестьянского схода извивающегося детьми (в частности, 1-м непринужденным, обаятельным и во всех отношениях примечательным товарищем 8 или 10 лет от роду), для которых, вероятно, и сочинили Галстук — там сплошные «юморески», буффонада, трюки (пример: книжную этажерку, заполненную старинными фолиантами и нелепыми безделушками, опрокидывают; после чего вся эта штуковина равномерно исчезает в магическим образом ставшую плоской стену), в кульминации — 1 сумасшедший Финал с всемирным катаклизмом (кто-то выбегает в проход и прочее и ну вы понимаете и Та-де-де-ааааа!) — в самом деле, около Н-ного времени с начала этого безумно затянутого балагурства начинаю подозревать, что все безвзрослые взрослые в России — дети…

<…>


— Мораль сей пролетарской басни, как пояснили (а) плут ангелу (б) ангел мне (в) Звено плуту, странным образом совпадает с моей собственной невежественной интерпретацией, а именно. Не вещи важны, товарищ, а то, как пользоваться вещами: так, даже галстук, этот символ буржуазного идиотизма, может оказаться не чем иным как пролетарским знаменем, развеваемым с верного фитильного замка Товарища Порядка[156], в то время как все Наши Парни (и Девушки ОЧЕНЬ ДАЖЕ) идут дальше, чтобы сделать целый мир 1-й большой семьей. Возможно — только возможно — представить себе Жизнь, намеренно возвышающую Самое-себя, с помощью возможного чувства-вины, равняющегося Ее собственной шнуровке, из неизбежно огромного бессознательного — в (сколь благополучно измеримую) крошечность «человечества» — в «научную» ультрафиолетовую иллюзию-будущего, в omne-vivum-e-vivo[157] простейшую «действительность», в искупительно инфантильное Королевство Лозунга — мягко говоря, не значит быть так уж далеко от правды Пролеткульта по (придите, все traumdeutung’и![158]) Галстуку.

<…>


Четверг 14

Дверь (в ответ на авроральный стук в себя) открылась (эх, он!) унылым прибранным неюношей: который выглядит на 100% лучше — в сравнении с ангелом меня; чудовищным в неприветливом нижнем белье, горько который жалуется, что вчера вечером он умер вновь пережив наш злачный спор («который, я настаиваю, надо продолжить когда наши животы будут удовлетворены»). Лучший звонит завтрак; ухмыляясь, хоть и на 5/4 голодающий, отказывается присоединиться. И вдруг — от бесп (л) ощадной площади — раздалась Кармен (эх, песенка!) после чего мы трое живо ползем на смотровую балку и, вот! пи-па-рад. Это известные буквы, Вергилий говорит Лучшему, маневрируя в честь Горького (которого я хотел бы встретить; но ментор мрачно сомневается по поводу этого приглашения Председателя Клуба Писателей — Горький, говорит благодетель, отрицательно будет везде, а не положительно где-то). Итак, «мы все готовы?»… и, махнув капиталистские сигары на что-то пролетарское (что-то что товарищ лучший подчеркнуто не рекомендует) я просто усаживаюсь на долгий зимний легкий сон —

Вопрос: Вся беда с тобой — то, что как многие люди которые воспитаны на религии, ты не выносишь представления о чем-либо отрицающем ее.

Ответ: Не выношу представления о чем отрицающем что?

Вопрос: О науке, отрицающей религию.

Ответ: Ясно: считается, что мы считаем, что новая религия, наука, отрицает религию, старую религию — tahk.

Вопрос (фыркает): Как ты можешь быть таким извращенным!

Ответ: Я? ?

Вопрос: Как будто религия и наука не прямые антиподы!

Ответ: Твоя правда, полковник: у монеты две стороны.

Вопрос: Господи. Ну вот опять, ты все путаешь —

Ответ: Все? ? Мы все старались платить одной стороной и оставлять другую для себя, не так ли?

Вопрос: Но, мой голубчик — не мог бы ты быть посерьезнее?

Ответ: Боюсь, я и так слишком серьезен, товарищ.

Вопрос: Да не сказал бы — ты чрезвычайно тривиален и ребячлив и к тому же с довольно дешевыми шутками.

Ответ: И я цитирую Эмерсона[159].

Вопрос: Эмерсона?

Ответ: «Я — крылья. Кто со мной — воспрянет к небесам»[160]

Вопрос: Кто это сказал?

Ответ: Брама, Конкордский мудрец[161]; который без всякого умысла отправился в Рим и нашел там —

Вопрос: Ах, да, конечно… но вернемся к нашим баранам. Ты не можешь осознать одно: религия заточает человеческую мысль, а наука делает людей свободными.

Ответ: Что я могу, кажется, осознать, это то, что я скорее был бы заточен в свободе, чем свободен в тюрьме-если это поможет.

Вопрос: Да ты просто не умеешь говорить серьезно!

Ответ: Какого черта, мой дорогой профессор! Ты честно веришь, что измеримая вселенная из электронов и световых лет, это одним электроном серьезнее или одним световым годом менее свободно, чем неизмеримая вселенная из херувима и серафима? Ты что, в самом деле — я серьезно говорю — продался продажности реальности? Неужели кажется, что я серьезно (очень серьезно) наблюдаю, как твоя человеческая мысль съеживается в твой магический бандаж, свободно созерцая, как Сюсюканье (больнейший знахарь из всех) превращает твои хвори в формулы? Они серьезно просили хлеба и ты серьезно дал им Эйнштейна? О Милликен[162], О Маркс! — Вызовите во что бы то ни стало некоего Г-на Космического луча, Марию мать Иешуа бен Ленина бен Иосифа бен Франклина бен Сталина бен Рузвельта бен Виг Бена бен Биг Дубинку бен Детеля бен Ленингром —

Вопрос: Хорошо; хорошо: ты когда-нибудь задумывался о том, что случилось бы, если бы все были такими же эгоцентричными как ты?

Ответ: Думать — не полностью чувствовать. Мне разрешено чувствовать, пожалуйста?

Вопрос: Да. — Что ж, скажи мне что чувствуешь.

Ответ: Что любой кто притворяется что знает что для кого хорошо мог бы с тем же успехом допустить искупительную концепцию непорочного искупления —

Вопрос: Боже мой! Если бы все люди так «чувствовали» как ты, никакой цивилизации не было бы!

Ответ: А она есть?

Вопрос: Ну же, не будь совсем уж идиотом!

Ответ: А что (позвольте молить) такое идиотизм? Купиться на тот, иной или другой сорт пропаганды. Я покупаюсь?

Вопрос: Пропаганда!

Ответ: Пропаганда: желания в банках; просто добавь кипяток сознания и подавай к столу.

Вопрос: А во всем мире есть хоть что-то, что не может стать пропагандой? Ответь мне!

Ответ: Не в мире. Где-то еще.

Вопрос: «Где-то еще» —?

Ответ: В искусстве.

Вопрос: В искусстве! ? — Как это, мой дорогой коллега: искусство — производное от религии!

Ответ: А производное может быть так же забавно, как игра в пинг-понг; только если (как художник) ты не одержим серьезностью: в результате чего все ребяческие идиотские мелочи типа «времени» теряют какое-либо значение, либо как сопутствующие при игре в производные, либо иначе.

Вопрос: Гм… Полагаю, надо скорее пожалеть, чем осуждать Ваши иллюзии величия, — которые, в конце концов, лишь проявления невротизма.

Ответ: Как ни странно, я думал то же самое в Вашем отношении.

Вопрос: — В моем?

Ответ: Надо (в конце концов) аккуратно продвигаться; как сказал Реллинг кому-то —

Вопрос: Кто? Кому?

Ответ: Доктор Реллинг.

Вопрос: Не понимаю —

Ответ: «Отнять у среднего человека житейскую ложь — все равно что отнять у него счастье».

Вопрос: Это откуда?

Ответ: «Дикая утка»[163].

Вопрос: Дикая какая?

Ответ: Пьеса товарища Ибсена.

Вопрос: А! — пьеса Ибсена; да. «Дикая утка» — ну конечно же… прекрасная вещь в своем роде, но я, как Вам известно, интересуюсь новым театром.

(Пролетарское нечто давно уже выдохлось). «Жизнь — в лучшем случае тайна, давайте позвоним парфюмерной барышне[164], а?» я требую.

«Парфюмерной барышне?»

«Вы сказали, что знаете ее — та, которой я еще везу массу журналов —»

«А! — конечно! почему бы нет» (излучаясь) «это отличная идея, в самом деле отличная». Он поворачивается к лучшему; который кивает, находит номер в энциклопедии; городит. «Ее нет» переводит Вергилий «но мы еще позвоним между часом и двумя. Боже» — и вдруг он как-то внезапно постарел внешностью.

«Kahk?»

«Боюсь, уведет Вас от меня».

«Уведет меня?»

«да, она» Он вздохнул. «Она такой очаровательный человек».

«Правда?»

«Я ее так обожаю» мечтательно сказал он. «Почти настолько же, насколько ненавижу религию» задумчиво добавил он.

«Ну: и; ну!»

«Вы, конечно, слышали (все слышали) о ее первом муже… который покончил собой[165] —»

«давайте не будем кончать собой» увещеваю я.

«Он был по-настоящему великим человеком» приглушенно вспомнил мой хранитель «вождь, труженик и борец — но» хихикая «красавица вышла замуж за другого».

«За кем сейчас замужем красавица?»

«А, за довольно милым парнем-хорошим коммунистом — но, уж конечно, он не сравнится со своим героическим предшественником».

«Вполне приятная неприятность для довольно приятного парня» сочувствую я.

«Гм… по правде сказать, я никогда не думал об этом с этой стороны. — Что ж, Вы идете к великой Мадам Потифар[166]. Удачи!»

Лучший кашлянул, встал. Пожали друг другу руки; затем (ангел нежно похлопывает его по плечу; советует сразу идти домой, не простудиться, остерегаться против переутомления) лучший ускользнул лучшенски вперед

«скажи-ка» sotto voce[167] «тебе не кажется, что он тратит много на табак?»

«Тот, кто может жить без еды, может умереть без табака» торжественно отмечаю я.

«Гм… Может быть. Да. Другими словами, это становится как алкоголь или наркотики, привычкой — я не курю сам, Вы понимаете… но сейчас давайте попробуем еще разок Volks» (он уже звонил раньше до завтрака, безрезультатно) «узнать, можем ли мы заполучить Горького. Я категорически считаю, что Ваш по-видимому подлинный (но судя по всему, какой-то безотчетный) интерес к самому передовому пролетарскому литератору мира должен всенепременно —»

<…>


Левой. Левой. Левой! правой! левой! тиддлди-Аа-Дии: Дай-ди; Дуу-ди, Даммм[168]… Парад, рад, рад; парад, рад, рад. Поголовно двигающиеся однообразно товарищи создают зрелище в котором недремлющий Вергилий нежеланно и желанно мое дремлющее я плывем, через однообразных безжеланных одинаково шагающих и

«здесь» указывая, хихикая «ужас Европы. Смотри на него»

«Я есмь смотрю»


«mais quel dommage»[169] (ты неправильно понял; Горький не будет видим сегодня — он везде).

<…>


В театре господина Нечто[170] (который, просто на удивление, выглядит как театр — даже как настоящий театр, возможно, burlesk[171]-комплекс)

мое я (ему в Администрации) «sprechen-Sie français?»[172]

он (улыбается) «nein»[173].

Я «по анг-глийски?»

он (ухмыляется) «non»[174]

Мое я «yah каммингс». (Предъявляя письмо и имя) «товарищ — ?»

он (серьезно) «da». (Осматривает и аккуратно откладывает в сторону мою эпистолу с представлением) «ein?»[175] (указывая на пропуск, действительный на 2 персоны)

Я «да»

(и сдаю пальто с нетрудом и даже без труда отказываюсь от предложенных разнообразно театральных биноклей)

…занавеса нет: мешки загромождают неосвещенную сцену; в чьей глубинности маячит, возвышается (на фоне незамаскированного самого театрального здания) броненосец

…но найти свое кресло было чудом мастерства, с «оркестром» равняющимся стульям воскресной школы (из большего крайне неудобного разнообразия) безрассудположенно расположенным в строго неоднозначные секции. Я взываю к товарищу немужчине билетеру. Тщательно и с гордостью который находит мне не то место; осторожно с которого снимаюсь в пользу с избытком мучающейся пролетарской семьи — чтобы опуститься на (по чистейшей случайности) нужный по-настоящему пункт назначения (Но цыц: тсс! темнота…)

ну вот и в tay-ahter — чувство Притвора[176], обещающее бессмыслицу действительности. Диссонирующие свисты «задают тон»: застывшая экспозиция (диалог американца с китайцем) мешки унесены хором, начальная сцена, тут же оживляемая пересечением крошечного кораблика (вода, настоящая) и далее истребляемая (безводным) выдвижением Основного объекта, т.е. броненосца, к публике; абстрактное использование шумозвуков для создания ощущения пространства (расстояния) и места (расположения); существительные произвольно изображаются где-местами, напр., моряки встречаются с X и смотрят — X то ли самолет то ли что-то еще неважно что или ничего вообще, На что не смотрят, и что несущественно по отношению к смотрению что само по себе является целью и от таких обещаний получаю удовольствие. Ибо пробую на вкус техническое мастерство: ощущаю аромат стиля; осязаю что-то (неопределимо, особенно, логично которое кажется) совершенно которое Есть: понимать зрителя всегда никогда быстрее чем зритель перенимает это.

…Потом что происходит? Наоборот, происходит все более и более отрицается. Удушье происходит или случается — удушение случайно или красиво — созерцаю (à la Пролеткульт, но не такие) сорняки догмы процветают. Догма — разрушитель происходит, убийца случается, уродство умышленно — и тут вступает Очень Даже. Объявление со сцены после 1-го антракта (с нами сегодня некие рабочие, выполнившие 5-летний план за 2 года… примерно 50-ти робким существам краснея появляющимся громогласно аплодируют) дают ненужное объяснение.

И тут я свидетельствую дешевую мелодраму, такую дешевую (увы) что недостаточно дешевую

Утопленный человек тут в полутьме встает чтобы раскланяться

<…>


Пятница 15

Гражданка (надо было сказать Товарищ?) — ?[177]

Входите, пожалуйста (отрывисто и торопливо).

Свист! — (и стою ночепроглоченный: один. Но тут; да; непотемки… шевелясь по ту сторону которых (Ах, возможно ли такое?)

женщина: высокая но не слишком; немолодая но нестарая, и статная и с очень женственными движениями и мгновенно я чувствую — она честная, она веселая, она волевая.

Очень рада Вас видеть (французский).

Пожалуйста (русский).

После чего она смеется — не как марксисты, не оглашая все беды мира! «Et où» полусерьезно, полуехидно «est votre camarade?»[178]… На самом деле пока и у каждой досягаемой порции удивленного меня носится, облаченный в исключительно безобидное в высшей степени роскошно младенческое выражение, 1 (семейство самых уродливых) бульщен[179]

«il n’est pas mechant du tout»[180] товарищ еле я сказал-улыбнулся (пока чудище, сделав 3 кульбита об мою левую голень, не обрел спокойствие, чихнул и свои ноги)

«même pas assez»[181].

На стене несколько «художественных» фото «этюдов» очень крайне бесстрашного, здоровенного, патетически Очень Даже позирующего товарища с мертвой хваткой; на фоне с-претензией-на-мощность карикатур. Т.е. товарищ самоубийца[182].

У вас как в деревне здесь (сказал я, указывая на деревья за частично затвором) мне нравится.

Ах, но мы переезжаем (улыбнулась она) в центр.

Там будет лучше?

Боже да! Дом будет лучше. И у нас будет газ… Пауза.

А как моя сестра? Ну — она, должно быть, не бедствует, раз передала все эти вещи! Так?

Мы с женой провели несколько дивных вечеров в Париже с Вашей сестрой и ее мужем[183].

Духи! — Как он поживает?

Отлично, я бы сказал. Он мой старый знакомый —

Зубная щетка: как мило! — что он думает о России?

Мне показалось, он благоволит; хотя я слышал, ему здесь несладко приходилось —

Это в Париже ему несладко приходилось (поправляет она). Его бывшие сподвижники, эти праздные эстеты из Латинского квартала, возмутились тем, что наш друг стал коммунистом[184]. — Журналы! Ах, это великолепно!

Прошу прощения, я не понял.

А наш товарищ собирается вернуться в Россию? Он обещал приехать.

«Nyez neyeyoo».

«Vogue»! «Vogue»![185] — Позвольте Вас спросить, почему Вы не взяли с собой свою жену[186] в Москву?

Не взял, потому что подумал, ей Москва покажется слегка, скажем так, суровой.

Почему? (смотрит прямо мне в глаза).

Я и моя жена оба… («pourquoi pas?»[187] говорю я сам)… Знаете, в Москве немного блестящих вещей. Я ребенок. Мне нравится то, что блестит.

Да? (прямо).

Да.

По этой причине она не поехала бы в Россию? Вы так думаете

Не совсем по этой причине, но —

Гм. (Пауза). Скажите: Вы читали эту книгу? (указывая на полку)

Я не читаю вообще. Зачем нам читать? — пусть другие!

(Смеется) Вы правы; понимаю: да. А вы взяли с собой собственные книги, надо думать?

Мои собственные — ?

В этом письме моя сестра упоминает Ваши книги с большим удовольствием; я думала, Вы все их привезли с собой —

Конечно, нет!

— Нет? ?

«Non. Et je vous en prie, Madame, ne me demandez pas pourquoi je suis venu en Russie; parce que je ne le sais pas moi-même»[188]. Глаза блеснули; она засмеялась, заулыбалась;

она парила по крошечной комнатке, то хрупко вливаясь, то плавно выплывая из (разбирая вещи, подарки, открывая все это искусно и ощупывая руками) солнечного света…

Вы приспособились к Москве? Могу ли я чем-нибудь помочь Вам?

Да. (И мрачно) Я бы хотел перестать жить как миллионер —

(и смеется, звонит по телефону… и дает мне адрес; и уверяет, что такой-то товарищ все устроит — найдет мне дармовое или почти дармовое местожительство). Сама она, кажется, должна будет послезавтра уехать повсюду.

«Voici»[189] представляет мужа: малорослый, с бритой (плешивой) головой, очками в черной оправе; с походкой банковского служащего[190] и что-то слишком серьезное в (как бы что-то, чем он не является) нем…

Как идет оно? (Немецко-французский)

(Я) Смущен.

Почему?

Вы лицезреете (объясняю я довольно откровенно) кого-то, кто оказывается обитателем рабочей республики и роскошного номера в отеле — и то и другое впервые в моей жизни.

Где Вы живете?

В Метрополе.

Ага! Самая дорогая гостиница Москвы. Десять долларов в сутки, так?

Пять, с завтраком.

Гм. Ну, у вас есть valuta. (Такая доля хуже смерти).

Да, и у меня был американский паспорт — но, даже при этом, Ваш покорный слуга не вполне Джон Генри Эндрю Форд Карнеги[191]. (Он писатель, сказала она языком нецарей). — В одном из ваших пролетарских театров, где бродят те самые счастливые американцы сцены в смокингах и цилиндра, я стал бормотать себе самому: Ах, быть американцем; Я, который только бедный русский!

Все это изменится к лучшему (утешает она, смеясь)

Мадам слишком мила.

Но (Очень Даже настоятельно) Вам нужно побывать в театрах на фабриках. Они представляют новую Россию. Они уникальны; между тем (презрительно указывая на замечательного товарища, который не встретился со мной; он же очаровательный председатель Клуба Писателей) они повсюду. Понимаете? (Киваю). У Вас есть Ваши книги с собой? Увы, ни одной.

Это плохо. В следующий раз, когда приедете, возьмите свои книги.

В следующий раз я отправлю книги почтой и останусь дома (покорно сказал товарищ я, поглаживая щена)

— и тут входит упитанный аккуратный осанистый (муж, sotto voce[192]: Он великий герой труда!) солдат: скромно которого охватывают 3 огромных медаль-бляхи[193] и еще 1 всего лишь большой значок. Который говорит на превосходном английском.

Вносят закуску. Шикарную неописуемо

le mari[194] занимает место на крошечном диване, не совсем анфас меня, который рядом с хозяйкой, которая напротив героя, который аккуратно всем раздает съедобности в изобилии и мягко всем кроме хозяина разливает водку и белое вино и красное вино с Кавказа и наконец коньяк (и всецело чьи безманерные манеры не могут мне не нравиться; но также не могу не поинтересоваться, почему Месье не участвует в выпивке). 3 (не больше нет) урока красноречия получил осанистый от лондонской женщины (результат: «позвольте мне предложить Вам эту пачку сигарет Наша марка», до этого сторговавший мне 4 Nord’a за 1 Lucky[195] «они производятся на нашей фабрике, покажутся Вам довольно превосходными»), но он никогда не попадал в Париж; поэтому когда я сообщаю Мадам, что американцы дикари — а она серьезно отвечает Ах, нет! то, что у вас есть Драйзер[196], доказывает вашу цивилизованность — вытекающий спор должен поштучно переводиться в его интересах. И его вроде бы действительно переводят. А еще Мадам настаивает, чтобы я написал статью в русскую прессу —

Товарищ К[197]: В Париже мне один американец предложил баснословную сумму в тысячу немексиканских долларов за писанину о России; смело на это я ответил нет.

Мадам: Почему?

К: Потому что предлагающий случайно оказался моим приятелем и представьте если я написал бы то, что ему не понравилось бы!

Герой (скромно): Вы могли бы взять эту тысячу и потом вернуть.

К: Но доллары тратятся так легко! И неправда ли, это так по-американски (вскрикнул я) — вот тебе тысяча долларов: давай напиши что-нибудь! — Ах, Merde[198] (закричал я забывшись) какое чудесное слово! Как его перевести? (Мадам выглядела как будто пыталась зафиксировать шок и осторожно спросила своего героя, который осторожно ответил, что не знает точного эквивалента). Что ж, предположим, я воспользовался бы Вашим советом и написал что-нибудь плохое?

Да все в порядке было бы (засмеялась).

Серьезно?

Ну да (улыбается) у нас есть некоторые суровые критики.

— Между тем безмолвный mari заглатывает виновато лакомства; застенчиво после чего отходит за кулисы, с (во утешение) телефоном. Начинаю осознавать…

«всю — Вы должны увидеть всю — Россию» (герой, 1 рукой нерешительно обводящий Мадам, коньяки). «Есть столько разных способов…»

«как жаль, что мы не можем все вместе объездить Россию» (я коньячествую).

«Oui» (она грустно коньячествует) «c’est dommage»[199]

(— но другое не dommage[200]: к примеру, то, что я вежливо но решительно воздерживаюсь от прощания с этими неразлучниками)… Входит довольно неосторожно 1 исключительно русско-говорящий и сухощавый Террор (нет сомнений в этом) подчас не слишком непривлекательный (в ее золотых зубах) немужчина с ярко-красным беретом. Герой провожает безменянного меня рукой на диван. Пес брысьпрыгивает рядом. Около которого размещается хозяйка (чей стул унаследует берет). И смотрю на приоблокотившегося я сам.

Может, вы позволите простить меня за то, что только по-русски с этими товарищами? (Мадам спрашивает: товарищ я сам просит прощения за непонимание; наступает напряженная запутанная дискуссия, пунктируемая весельем берета: встает затем приоблокотившийся, следует по телефонному проводу изучая дверь, распахивает последнюю широко, бросает суровое Dahsveedahnyah mari-невидимке; и — коротко кланяясь — выходит спеш (берет) но)

снова входит, со своим телефоном, зачуханный mari… почти который предлагает что-то что я когда-то никогда не совсем и не думал почти захотеть.

Все (почти полусожалея, не менее чем более чем полузлобная, Мадам неулыбчиво говорит) ругаются на него.

Это несправедливо (осуждаю я настолько дружелюбно и веренно насколько возможно).

Они (мне самому он сам зачуханный Очень Даже торжественно интонирует) говорят мне, что просто потому что вчера вечером, после большой дискуссии, я ушел взмокший, я не заслуживаю упоминать имя партии… одновременно хозяйка с героем, на самом деле связанные, исчез (ают) ли…

мотор —

— камера! и какое преобразование! Не чувствую больше осужденного товарища; не созерцаю больше безнадежного мужа. Нет! Остриженный Самсон и исковерканный мужчина, впадающие в (вдруг) сколь патетические экстазы уничтожения, взаимно взрываются — рожденные из своих смертей, появляется (разящий нечтоподобной энергией) убиенный-убийственный бессильный альтруист-машина: неон[201]. Неон вскакивает. Неон начинает метаться вверх-вниз. Взад-вперед. Туда-сюда, сюда-туда… (Все что могло быть жизнью и все чем должна была быть смерть — и страшное обязано и бесстрашное все что угодно — оглашается, жутко чтобы огласиться снова, в одноразово как болтливо заведомо ничтожной-Великая Цель!) Слова выплескиваеются из ненего. Великая Цель! Жесты роятся над неним. Неон пыхтит, притаптывает, рот пенится порой. Отсутствием-наполненная тишина шепчет, свет от здоровенного сияет, с неего нервным бескричальным затеряннейшим криком — все все все для Великой Цели!

…(и тут несутся на гибком терпении моей жалости спешно 1 за 1-ой точные-копии-жемчужин; доктрина за сияющей доктриной формируется этот лучезарный круг мировой ненадежды, это тщетное ожерелье неего спасения…)

неон: Второй (т.е. приоблокотившийся) солдат — высокий чин из нашего Гей-Пей-Уу. Вы знаете, что означают эти три буквы?

Я: ?

неон: Это полиция с некриминальной юрисдикцией. Приведу Вам пример — однажды был кризис, вызванный недостатком «petite monnaie»[202]; парни из 3 букв были поставлены в известность; они вычислили скопидомов и вынудили их выложить свои запасы правительству. Ясно?

Я: Продолжайте, пожалуйста.

Неон: Я хочу, чтобы Вы поняли — Россия в состоянии гражданской войны. Дам пример: предположим, какой-нибудь анти-большевик подрывает фабрику; власть обращается к двум поэтам и говорит: Напишите стихотворения, выражающие вредность этого поступка. А теперь, положим, один из поэтов говорит: Это не по моему сердцу, я не могу это сделать. Что ж, не может; он чувствует к подрывателю может даже человеческую симпатию — ОН БЕЗУЧАСТЕН, ЗНАЧИТ, ОН НАШ ВРАГ[203]. В России полно таких безучастных… как будто можно быть нейтральным в подобной борьбе!.. Конечно, тем, кто верит в превосходство искусства надо всем остальным, у кого подобные старомодные идеи, кто не может участвовать в борьбе, кто неспособен ни на что — им сложно. Сложно и ему, сложно и «petit bourgeois»[204], который любит только свой дом, свою жену, своих детей и свою страну… Да, в России все — «une lutte»[205] — на фабриках рабочие коллективы обсуждают, спорят, борются — за Толстого, литературу, идеи; как в Америке борятся боксеры. Понимаете?

Я: Само ощущение от Москвы определенно отличается от всего, что я —

неон: Отличается! Знаете, когда я недавно приехал в Германию, я почувствовал, как будто пересел с «voiture de luxe»[206] на обычную машину

(не обращая внимания на эту для меня странную метафору) Я: Говорят же, что советские граждане, посещающие другие страны, не могут долго там находиться —

неон: Большинство действительно не могут; но Вы должны понять почему. Вам нужно осознать, что над нами, русскими, нет властелина; нас никто не принуждает; мы боремся за ИДЕИ. Поймите правильно: цель борьбы — РЕАЛЬНАЯ, не воображаемая — можно буквально видеть «çа pousse»[207] на примере русских крестьян, которые (всего несколько лет назад) были «comme des fauves»[208]. Что скажете на это?

Я (аккуратно): Уже я ощутил в русском характере кое-что, что делает возможным достичь таких идеалов, как

неон: Нет — дело вовсе не в национальности! Вы заметили другое — у каждого из нас есть ВНУТРЕННЯЯ ДИСЦИПЛИНА, а не дисциплина, навязанная кем-то извне. Я Вам скажу прямо — некоторые говорят о Сталине как о диктаторе! с какой стати, Вы даже не представляете, как он скромен на митинге рабочих. Вы не представляете, как вы, работодатель, ничтожны, когда ваши рабочие требуют ответа, почему Вы сделали так или эдак?

Я: «je comprends»[209].

Неон: Словом, Россия превращается из аграрной страны в страну ИНДУСТРИАЛЬНУЮ. — Конечно, Россия еще не настолько индустриальна, как Америка; но посмотрите, какой рывок совершила Россия за сравнительно мизерный период времени, минувший со времен нашей революции!

Я (приглушенно): Да, знающие люди мне говорили, что Россия сегодняшнего дня напоминает Америку несколько лет назад —

неон: Не несколько лет назад —

Я: Нет; много лет назад.

Неон: Да, как во времена Клондайка[210].

А есть у вас места для танцев? (спросил я). — Я имею в виду не модные вечеринки, а места, где люди танцуют: ведь чем усерднее человек работает, тем усерднее он играет.

Нет (сказал неон) люди танцуют у себя в домах. «Из затемнения» выплывает «дом» Лучшего). Но у нас много занимаются спортом (с гордостью).

Как в Америке (бормочу я)

…В Москве очень много бюрократии (сказал неон; и принял испуганный вид). Москва — административный центр власти (неон быстро добавил). Он (внезапно указывая на здоровенного) был на грани своих сил — это вина системы…[211]

А я и не спрашивал. В конце концов, в самом конце концов, товарищ Кем-мин-кз настаивает, что надо раскланиваться (будучи приглашенным к 4:30, пообедавши около 5-ти и уже до 8:30 выслушивающий нотации. Неон зовет (используя уменьшительное-ласкательное) хозяйку; которая тут же выходит из темной подсобной комнаты, объясняя, как у нее болит голова. Голова ведет меня, выглядя немного если это возможно припухшей, но почти такой же великодушной.

Когда будете в Америке (молвил К), мы вас угостим не такой вкусной трапезой как у вас, но чем-нибудь недостойно благороднейшим из нашего. (Она смеется; почти грустно)

Ах, но (спешно неговорит неон) не все едят так, а те кто едят, притворяются иначе. У нас не так, всегда.

Мы еще увидимся? (спрашивает она)

Но Вы же уезжаете через 2 дня (безжалостно напоминаю я ей).

Позвоните мне (распоряжается Мадам) когда увидитесь с товарищем, чей адрес я Вам дала; и может быть, получится организовать что-нибудь на завтрашний вечер. Хорошо?

Хорошо; я не стану, но кто-то за меня позвонит. (Затем, поворачиваясь к герою, жму руку) надеюсь, мы еще увидимся, может, во Франции или Англии (он, кажется, сомневается. Я поворачиваюсь, в темноту; нахожу дверь).

(Она несколько более чем заявляет) мой муж пойдет с Вами.

Прекрасно (говорит товарищ я; и спускаюсь по изумительно солидной лестнице: тем временем, нешагая, неон непрестанно болтает с несвоим… но тут неон идет… догоняет меня спустя недобрую минуту. (Аккурат поворачиваю не туда. Неон поправляет меня). Вместе мы сами шагаем (aria![212]) по направлению к «rond point»[213]

неон (переговариваясь): Возьмем любых сто отдельных человек. Вытащим их из их домов у себя. Спросим каждого из них, довольны ли они, обеспечены. Всякий и каждый, без исключения, скажет — НЕТ! жизненные потребности и те не удовлетворены в моем случае… Затем соберем все сто человек ВМЕСТЕ: скажем этой сотне Товарищей, у нас такая-то цель перед нами, нам нужно то и то; помогите нам. Каждый даст по десять рублей. Вот Вам разница между поступком отдельного человека и действием массы людей!

Я: «entendu»[214].

Неон: Это как игра в покер — флеш-рояль не так силен, как обычная карта. Одна плюс одна плюс одна не равняются трем; они составляют —

Я: Что-то другое.

Неон: Много больше.

Большинство (меняю тему) машин у вас Форды.

Да. (козыряя) Форд присылает нам эти, как их… — запчасти: а у нас заводы по сборке их…

У многих людей есть частные Форды? (мягко)

Нетнет.

Представляю как дорого это обходилось бы (говорит товарищ капиталист Кем-мин-кз). Ведь они хотели десять рублей компенсации за то, что отвезли мой бедный багаж от вокзала до гостиницы.

Да? (полуудивленно, полудовольно).

А что до такси (продолжает К), то мне не хватило мужества поэкспериментировать —

неон останавливается:

открывая дверь такси, приглашает меня сесть. В недоумении, большом, я сам сажусь

quelle sensation[215] — да это настоящее такси; к тому же (хоть и со странным декоративным горбом сзади от водителя… напоминает усики и гроб Париж-Н[216])

дело в том (неутомимый неон деловито продолжает) чтобы понять, во-первых, массу; а в-вторых, диктатуру массы — иными словами, осознать, что Сталин выражает не себя, а массу.

Вы хотите сказать, я так понимаю, что товарищ Сталин не навязывает свою власть другим, но выражает их власть.

(Восторженно): Именно! Дело не в личном, а в БЕЗЛИЧНОМ.

За пределами (такси бухбахбухбахает) России часто слышно Вам надо было видеть ее до революции! И ах, там все в порядке для бизнеса; но для искусства — цыц! — все художники материалисты, там в России —

неон: Мы материалисты, да; но в нашем материализме много идеализма, тогда как ваш американский идеализм основан на материализме и, как следствие, прогнил с ним. А искусство: запомните раз и навсегда — если поэт не хочет писать стихотворение, это одно дело. Но если рабочий отказывается делать что-то, его отказ скажется на всех —

(бахбухбухбах)

— Вы даже не можете себе представить просто колоссальный ЭНТУЗИАЗМ, который повсюду (конечно, с прискорбными исключениями; ведь у коммунизма, как у всякой великой цели, бесчисленное количество врагов. Пример: богатым крестьянам не нравится это, что понятно. У них и так всего хватает). А вот крестьяне, у которых НЕ ДОСТАТОЧНО и у которых НИЧЕГО НЕТ; они те кто ЖЕЛАЕТ этого.

(БаБаХ: ПрИбЫлИ)

Пожалуйста (прошу я очень медленно), поймите меня правильно. Если не знать, мне кажется, лучше сказать об этом откровенно вместо того, чтобы притворяться. Честное слово, Вы говорили с кем-то, кто не знает.

Имманентно неон: А! — но я чувствую, что Вы все хорошо понимаете!

<…>


Сб., 16 мая

<…>

роскошный банкет а ля ритц — с элементами, стильно представленными живеньким encore[217] цыпко-поросячим старичком — окончен, толстушка плюхается на цвет; начинает затейливо расшивать великолепный украинский «халат». Прочие обжоры, я и Джек, курим «Норд» и общаемся. Джилл[218] (очевидно намного более рассеянная на отвлеченные идеи, чем несведущая во французском языке) на самом деле, я постепенно замечаю, дирижирует — большей частью неявно; иногда явно (Что означает «usine»[219]? Почему ты не скажешь ему то-то и то-то?) каждым движением своего Джека; следуя за нашей хрупкой нитью мыслей мыслью более внимательно, чем какой-нибудь преследующий скорую адвокат идет по следу своего происшествия…

d’abord[220], официальная пропаганда тщательно намеревалась обратить неверных в веру. Наслушавшись от Месье Потифара[221] всей этой дряни, я вежливо прошу меня извинить. Джек (вдохновленный Джилл) тогда переключает свою атаку — уводит меня в соседнюю комнату-предъявляет всевозможные книги, выпущенные в России для народного потребления (довольно симпатичные впрочем, жаль что мой персидский друг и наборщик стихов[222] не здесь), особенно отмечая последне- и хуже-сортных просоветских «grands écrivains américains»[223] (которые выглядят гораздо лучше Очень Даже по-русски) а также бесчисленную бормотню правоверно-красного толка от товарища Горького, Невидимки[224]. Улисс товарища Джойса[225] я тут же открываю для себя, в оригинале. Затем я осмеливаюсь спросить мертвецкого, знает ли он о товарище Паунде[226], и мертвецкий позволяет себе, что он слышал о таком товарище; поэтому товарищ Кем-мин-кз добросовестно повторяет сообщение этого товарища

(«скажите им пусть прочтут кантос» имярек в Régence[227], который на мое «у Вас есть какое-то приветствие для Кремля?» ответил глубокомысленно (более чем) глядя (весьма) проницательно мимо себя в светящееся Нигде и Везде)

угу, и мертвецкий обещает незамедлительно так и сделать. Конечно, 1 полная книга картин какого-то украинца

(«vous êtes peintre aussi?»[228] Да, товарищ Вайян-Кутюрье[229] неистово восторгался этим крестьянским гением. Он как Руссо, правда? но он вряд ли знал про Руссо. Естественно, до революции никто на него не обращал внимания; ведь советские люди первыми начали собирать и сохранять труды наших небуржуазных художников, и его открыли в Советском Союзе; было сложно, поскольку его картины были повсюду на стенах, в кафе, в барах, и зачастую зарисовывались последующими декораторами. Что ж, я Вам достану экземпляр этой книжки, раз она Вам так нравится)

достает все прочие аборигенские книжечки разной длины

(…все заводы и фабрики лихорадочно интересуются литературой, знаете; у некоторых наших поэтов, к примеру, тиражи по сто тысяч).

Снова пытаюсь вежливо откланяться. Но нет; неявно дирижируемый мертвецкий опять узурпирует первую комнату, наливает мне, мягко говоря, бокал какого приторного вина — и —товарищ я проваливаюсь, проваливаюсь Очень Даже; сваленный во в точности 180 безминутных минут «материалистической диалектики», которая (среди прочих чудес) кует горячо пока железо, открывает ключ жизни с помощью замка науки, фокусничает (но без урона) с немиром неплотью и недьяволом, и оправдывает с начала до конца роль Маркса в человеке.

Пиршество, с которого крупицы разума:

(1) И СКАЗАЛ МАРКС

идеология любого общества исходит от господствующего класса

(2) Искусство

отражает общественную среду художника. Товарищ Кем-мин-кз, живущий в системе зрелого капитализма и отражающий в своем искусстве идеи устремления импульсы этой системы, не имеет возможности достичь того состояния счастья, которое испытывает самопроизвольно пролетарский художник. Равным образом: крестьянское искусство России — чей предреволюционный образчик товарищем капиталистом Кем-мин-кзом и товарищем социалистом Вайяном-Кутюрье был по отдельности с восхищением оценен — вот-вот начинает отражать тенденции коллективизма.

(3) Красота

(особенно красота интеллекта) необходима для жизни. Нет; товарищ Кем-мин-кз не совсем ошибался, когда говорил товарищу Мадам, что любит блестящие вещи; он просто здесь недолго находится. Когда он побудет здесь подольше — столь долго, чтобы освоить имеющие место социально-экономические принципы — тогда товарищ К перестанет судить Москву с теми поверхностными стандартами, которым (несчастным образом) вся его жизнь целиком до сих пор капиталистически отвечала. И затем он с радостью признает красоту этого высочайшего идеала, чье совершенное великолепие преображает даже самый безобразный товарищ лик. Это что касается l’avenir[230]. Сейчас же, увы, ослепленному товарищу К может быть интересно узнать, что коммунистическая партия — всегда внимательная к внутреннему миру рабочего — удержалась от реконструкции определенной части Москвы (и того, чтобы сделать эту часть ровно такой же «joli»[231], какой может быть «joli») благодаря тому священному факту, что вся без исключения энергия всех до единого верных товарищей должна, временно, быть направлена на более жесткую цель.

(4) Ошибки

время от времени возникали в ходе применения социалистических принципов к людям; но ненамеренная оплошность к счастью влечет за собой и свое исправление. Таким образом: социалистическое государство вначале пыталось принудить невежественных крестьян к коллективизму. Поскольку только это одно и сделало упорных крестьян более упорными, коммунизм отказался от принудительных мер; и сегодня единственной преобразующей силой в этом деле служит первостепенная сила примера (например, частные фермеры из немашинизированного крестьянского сообщества замечают, что их соседи из колхоза не только выполняют больше работы, но и получают больше досуга. Тогда волки каясь просят на коленях их пустить к овцам).

(5) Дети

— будущие граждане мира. Их благополучию — от которого зависит увековечивание социализма — социалистическое государство прежде всего посвящает себя. Это не означает, что, как гласят капиталистические слухи, социалистический ребенок намеренно отрывается от родительских рук; это значит, что каждый социалистический ребенок получает полную возможность и всячески поощряемую модель для самовыражения, ненарушенную сужающими — вследствие свой эгоистичности по существу — влияниями родителей. Дети вообще-то предпочитают покидать свой родовой очаг, ведь вокруг столько других отвлекающих факторов. Одно время была настоящая эпидемия побегов из семьи; не так давно 1 ребенок оставил такую записку: Дома я чувствую себя большевиком в крестьянском кругу.

(6) Разводы

были облегчены; непосредственным и неизбежным результатом стало злоупотребление новой свободой так называемыми мужьями, которых годами водили за нос, и так называемыми мужчинами, которые до этого никогда не были хозяевами своих малейших желаний. Все эти временные крайности кажутся, однако, незначительными в сравнении с определенными широкими и постоянными преимуществами облегченных разводов. По существу, постоянные отношения между мужчинами и женщинами стали более здоровыми; а жизни мужчин и женщин, следовательно, более счастливыми. Из болезненных отношений, основанных на страхе и экономическом фетишизме и духовно поддерживаемых чувством вины, брак превращается в здоровое и непосредственное обоеполое проявление социальной целостности.

(7) Дом

там, где сердце. P.S. — социалистическое сердце находится в социалистическом государстве.

(8) Кухня-

рабство — в прошлом. Любая нормальная женщина, дай ей шанс расширить свою сферу влияния, с радостью оставит все эти однообразные заботы по дому, которые условно веками ассоциировались с женским полом. В отличие от своей буржуазной сестры, которой постоянно угрожает это небытие, проистекающее неизбежным образом из морального и экономического бессилия, советская женщина-социалист без ограничений разделяет со всеми ее мужскими и женскими сотоварищами почетные обязанности и глубокие преимущества сознательного гражданина.

(9) Брак

хотя больше не имеющий отношения к церкви, тем не менее остается предметом атавизма. Мэр (или какое угодно официальное лицо, совершающее гражданский брак) — лучше священника, конечно; но роль мэра должна отпасть и отпадет, как уже отпала роль священника, когда социалистическое государство достигнет нормальной человеческой сексуальной цели, а именно — если двое людей живут вместе, это и есть брак.

(10) Материнство

— основной инстинкт. То, что никакой основной инстинкт не должен подавляться — научно доказуемая аксиома. Для социалистического государства, чья цель состоит в экономическом и духовном освобождении человечества, попытки подавить основной инстинкт были бы не просто смешны, но криминальны. Социалистическое государство пытается сделать нечто совсем иное. С 1 стороны, государство занимается просвещением своих мужских и женских граждан честно и открыто в ремесле сексуальной гигиены, контроля рождаемости и т.д., тем самым поднимая секс с ненормальной планки на нормальную, контролируя заболеваемость и противодействуя непроизвольному материнству; с другой стороны — государство снимает клеймо незаконнорожденности; а также обеспечивает полную защиту будущей матери, которая получает всевозможные особые льготы и привилегии (в том числе декретный отпуск с компенсацией и т.п.).

(11) Религия

прошла стезей всего отмирающего; ее исчезновение — ни в коем случае не результат какого-либо государственного преследования — ведь единственная прямая мера коммунизма против религии состояла в том, чтобы раскрыть несведущим массам человечества хищнический характер роли духовенства — но естественный побочный продукт подстрекательства к социалистическим реформам. Воображаемые преимущества религии были лишь заменителем — и довольно ничтожным! — НАСТОЯЩИХ преимуществ; когда появились последние, первые исчезли. Смотрите, 5-дневная рабочая неделя[232]: никто не видевший ее собственными глазами не может вообразить чудодейственный эффект 5-дневной недели. Даже если вы спросите какого-нибудь 1 из немногих оставшихся «petits bourgeois», какой сегодня день недели, он не скажет; он скажет в лучшем случае какой сегодня день календаря. А почему, Вы спросите, 5-дневная неделя была таким успехом? Потому что она дала массам БОЛЬШЕ свободного времени (5 чаще входит в 30, чем 7). Так же и со всеми другими успешными реформами: всякий раз царство небесное становится все менее необходимым.

(12) Переходный период

— с этим сталкивается сегодняшний гость в России. Не может быть более темного, более трагического заблуждения, чем предположение о том, что Россия 1931-го представляет собой результат социалистических начинаний. Россия в 1931 году — это промежуточный этап — с характерными несусветными контрастами — между классами и бесклассовостью. Если товарища Кем-мин-кз вернется через 10 лет, он не увидит никаких классов (я: Вы хотите сказать, я увижу только один класс? — Джек: Один класс — нет классов, так ведь?), тогда как сегодня он может видеть собственными глазами местности, где мужчины и женщины переходят напрямую от феодализма к социализму; он может посетить некоторые изолированные районы, чьи обитатели нынче прекрасно знакомы с самолетами — что сначала вызывала преждевременные роды и смертельные падения — но никогда при этом не видели в глаза поезд или автомобиль. Воистину, воистину, 1931-й — решающий год[233]; как товарищу К повезло, что он приехал именно сейчас! Представьте какая привилегия лицезреть действо, беспрецедентное во всей человеческой истории: когда первая в мире социалистическая республика борется за само свое существование — на границах, с капиталистическими соседями; за границей, с Англией и остальными; дома, с безучастными! Между прочим, товарищу Кем-мин-кзу надо запомнить (когда товарищ Кем-мин-кз посмотрит вокруг), что условия в столице России 1931 года сравнимы только с условиями в осажденном городе Средневековья.

(13) И наконец

2 великих желания «petits bourgeois» — то есть: обладать и обогащаться — полностью исчезнут с лица земли. Уже они шагают как на верную смерть. Уже на 1/6 нашей светлой планеты вырастает здоровое и счастливое молодое поколение, которое просто не понимает этих бесполезных страданий — сексуальная ревность одно из самых простых — которые причиняются мне и которые причиняются Вам и которые причиняются многим и многим другим товарищам старого-старого поколения.

(14) Богатство

(в капиталистическом смысле) не существует; ведь все принадлежит социалистическому государству, т.е. всем. То, что в настоящее время буквально невозможно работать в целях собственной прибыли, можно легко видеть на этом примере: ни один рабочий, включая товарища Сталина, не может зарабатывать больше 350 (360?) рублей в месяц; как только рабочий начинает зарабатывать большую чем эта сумму, прогрессивные налоги распределяют излишки среди всех. Но ведь (воскликнет капиталист) это должно обернуться убийством инициативы? Наоборот: это породит инициативу. Как? Ответ, везде полностью очевидный: коллективный энтузиазм. «Quand je suis venu ici de Pologne, j’étais sûr que les ouvriers russes travaillaient par obligation. Maintenant je sais que ce n’est pas vrai, je vous jure que la seule force qui les fait travailler est celle de la propagande»[234] — и почти с хитрецой — «Vous écrivez vous-même: alors, vous comprenez la puissance de la parole»[235]


explicit[236].

Много раз за эти часы (мотивы чего я безнадежно понадеялся более или менее записать) обнаруживаю себя стоящим перед Портретом художника в юности[237]; смотря как один иезуитский отец лезет из кожи вон, чтобы убедить некоего Стивена Дедала[238], что он, Стивен, подходит для священной задачи… что Стивен (навсегда, но только после размышлений) знает что неправда: только знает из-за чего-то, что окружает (снизу кругом сзади сверху) его, или чем всегда является художник; своей судьбой. И хотя, когда я наконец спасаюсь — почти в экстазе от разговора — на открытый воздух, красноречие мертвецкого непостижимым образом разлагается, тем не менее мое (дышащее) я приветствует Карла Санта Клауса Маркса, оригинального если не единственного стряпальщика подобного неуязвимого тезиса: и с большой благодарностью я дивлюсь, что такие пророки, как КМ, не могут быть поэтами, что всегда они должны зависеть от одной лишь реальности, всегда должны пробовать себя реализовывать только через других —

с какими фатальными последствиями! ведь что может меньше напоминать Если бы, чем Это есть? меньше живое реальное дерево, чем «такое же» лишь не мертвое дерево, «успешно» которое были пересажено? меньше свободу, чем несвобода, меньше мечты, чем действия?.. и все-таки только самые храбрые дураки взглянули на эту разницу; какими глазами!

(и тут чувствую запах земли — нет — это беспарковый парк: здесь и здесь обнимают тени; ласкают: безлюбовно).

Ибо неизмеримая сфера Глагола является сама тем или воображает то, что не поддается переводу (и менее всего напоминает свое отражение в измеримой системе имен[239]). Ибо жизнь безжалостно не та, какой ее кто-то считает, и безжалостно жизнь не та, какой сто раз тысячу раз миллион кого-то считает, что считает.

<…>


Воскресенье 17 мая

1 (проступающий сквозь сны) взрыв

Я: «omelet yest?» пробуждаясь.

Официант: «yest». И более приятный омлет никогда не заплывал в живот. Никогда не заплывал и более откровенный горячисто ароматный чай (koffyeh канул, как и утреннее кормление Вергилия, в прошлое)

и тут смело оформлять свою независимость бритьем à la russe[240], в eau chaude[241] этого миниатюрного чайника который уселся на насест сомнительно поверх чайника как такового… выуживая крышку первого из замусоленного помойного ведра, слегка раздумывая над известной непогрешимостью человека, его захватывающе сверхъестественную способность к спонтанному безволию — давайте; не преклониться ли нам, этому ясному солнечному voskresaynyeh[242]? Я родился в этот день; да еще это день, которого нет (благодаря бесседьмой бесшестой безнедельной так называемой пятидневной неделе)[243]


снаружно: сущий спиральнополосатодивный-чудоананас[244]. изнутренно: чистая съедобность. (Надо привыкнуть) мой Иезуит пребезвыразительно сказал вчера (на тот факт, что русские «mangent beaucoup»[245]). Загадочные крошечно сверхвычурные корридоры — сдавленные нишами, напоминающими что-то вроде мужских мочеприемников, — урчат аляповато насыщающие множества (изрыгают густо и там и сям поглощения) цветов (простота) повсюду отрыгаются тоидела смутных украшений. Чу… шум-тишина: бледный, большеглазый чахлый немужчина, резко обращающийся к толпе туго обмотанных платками мамаш, апатичных мутно сопливых детей, больших громоздких робко землян. Шляпы землян крепко затянуты на глаза. Неземные они (слушающие? неговорящие?) стоят с каким (устрашающим) чем-то от обреченного бессилия развязанных игрушек. Крепышам особенно что-то сказали — вероятно, что они равны перед чем-то — и они ни стоят ни корчатся, просто наступают; испуганно, тщетно. Бледный постоянно произносит наизусть, постоянно бледный говорит (религия опиум для народа) то, что сказали бледному… и тут когда сборище двигается к другому коридору: уныло и тут апатично и тут обреченно и тут протекая мимо писсуаров украшений… я (стараясь от лукавых взглядов на мою непокрытую голову исчезнуть) сталкиваюсь, неожиданно, с головой непокрытой; седой — кто бы это мог быть, интересно? (Я смотрю в зеркало? Я такой старый что ли? Нет. Нет…) Но кто, кроме меня самого, товарища капиталиста Кем-мин-кза, осмелится расшляпиться в присутствии о Тебя демона?.. оказывается это терпеливо прогуливающееся кающись американское средних лет бизнесменство; быстро от чьего нелукавого невзгляда я (ныряя мимо писсуаров) исчезаю…

гляди-ка — тсс. От (поражение? победа?) святилища: на этом аляповатом мольберте, аляповатее картина — женщина с большим младенцем в широких руках[246]. (Аляповатейшие, накаляканные на еще более аляповатой табличке приклеенной к аляповатой стене священной комнаты, 7 букв, из 2 групп). И которые я читаю

греческое X, о, греческое D, а — Н значит n, е, t

и (hohda net) произношу и наконец которые (НЕТ) я (ХОДА) понимаю. Так; эта картинка святая; никому категорически нельзя проходить рядом с ней, никому нельзя входить в комнатоподобную негативную святость[247]. …Не святое в блаженном смысле; ибо больше религия не такая; святое в окаянном смысле; ибо Советы находят и защищают произведения дореволюционных небуржуазных художников (иконы поднимутся этой зимой и…) я (удивительно nyet седоголовый чудесно nyet бизнесмен) на самом деле оказывающийся самим собой являюсь стало быть тем кому ничто не блаженно и не окаянно (и все блаженно и окаянно); постепенно к тут картине, большому младенцу, с широкими руками, который прохаживаясь

останавливается. — Гусинокожаный с головы до ног

: тронут

да! поскольку (но легче чем шепотом; фатальнее чем мечом) тронут

…трепеща, испуганно; я: потупив — взор. 1 волос нитки, такой тонкий что почти не видим, предостерег меня, прошептал мне (тронут). Веревка nyet и шнурок nyet но 1 волос (нитка). В точности на уровне колен, аккуратно протянутая (от одной стены в другой) ни до пояса, ни до шеи. Ослепляя ни глаза что лгут, ни напоминая бедра что грешат, но О говоря очень странно коленям что не должны больше преклоняться. — Я (и мое я) тронуты; до сих пор угрожаемый словами, мыслями, бережно кто хранил, осторожно, наше сердце. Но это — Запредельновато… но из другого мира; из (под идеями) вселенной безвещной живущей вещи, может, из нитки (1 волоска) космос бесчейного нет и безнастоящего не-. Покоряемое. 1: хрупкая вечность слишком-позднего. В высшей степени, бесслезно из чьего неизбывного измерения немо спускающийся быстро жертвенно поэт и красиво

«в котором» поет «если они превращаются и крутятся, то не невольно и без сознания»[248].

…Осторожно затем мое (настороженное) я двигается; медленно. Двигается. И наконец: свет; пространство, помпезно которое заполняют дрянные каракули адских-мук, переполняют великолепные фотографии (мой тотем — слон) тракторов, громоздятся снимки — повешений, линчеваний, спящих людей в парках, чучела (не в последнюю) священников совершенно (очередь) облаченных, и везде подписи… и горящий лозунг высеченный на всем: Долой религию, да здравствует пролетариат! потом — aria!

да

снова в настоящий мир: О нигде не безобразный, где-то где-нибудь прекрасный мир!

<…>


Пятница, 22 мая

<…>

ecco[249]! ecco прибывающий (но никто, в меньшей степени сам, знает как) К стоит перед кожановатым затвором; позади меня, останавливаясь, немужчина… или может это? …женщина —

стучу

еще

которая неплохо выглядит; вообще-то (где это я видел?) привлекательно. Одета в красномаковость. (и разевается возбужденная челюсть; и сзади которой струей является Нечто[250]; и шишковатый — указывающий на место высадки — палец. Затвор)

«c’est par ici?»[251] попробовал я маковку

«oui»[252] отвечает красная

и разинутой тут (челюстью) отворяется противоположный затвор, немужчиной, вежливо который приветствует потихоньку входящую красную; нервно которая рассматривает товарища безымянно-бормочущего К.

Люкс?

не очень-то. Роскошно залитая солнцем но прохладная, утешительно цветонаполненная но бесшумная, комната, где (чудесным образом) Вы курите? (появляясь) спрашивает немецки сам Нечто — «oui, mais»[253] (достаю американские… игнорирует: молниеносно приходит с блеклой большой пачкой длинных турецких заостренностей). И жесты; Курим! (добрейший паучий старичок. Почти радостный. Nez Сирано[254]). А вот и — О, изящество! — «tabac du Caucase»[255] (делая мне знак: скрутить собственную, с помощью ни много ни мало беспорядочно порванных кусков бумагосалфетки)

«vous êtes russe?»[256] сказала она

«je suis américain»[257]. Скручиваю свою.

Неописуемо вздох величайшего облегчения — «тогда давайте по-английски!»

В кой момент входит 1 fanée[258], жмет мне руку, исчезает. (и тут случается то, что неджентльмены из беспрессы не называют Интервью… и тут Нечто — стрелой, улыбкой, прищуром — немечит маковке; и тут маковка переводит)

Вопрос: Вы надолго в Россию? — Ответ: Нет, я должен вернуться посадить огород в Нью-Гемпшире, иначе не видать нам свежих редисок этим летом. — Вопрос: А где Вы живете в Америке? — Ответ: Три месяца за городом, девять в городе. — Вопрос: Не хотите ли прийти на генеральную репетицию 24-го в 11 часов? — Ответ: Более чем хотел бы. — Вопрос: Вы видели мой последний спектакль? — Ответ: Нет, единственный, который я видел — Рычи Китай[259] (сделал мину что мол «никуда не годится»)

«Пискатор»[260] сказала она, в затишье, «чуть ли не сумасшедший».

Улыбаюсь признательно.

«Его привыкли» сказала она «воспринимать как кого-то. А тут он никто».

Улыбаюсь.

«Он захотел сделать» сказала она «что-то про революционную Германию. Поначалу они одобряли его, русские».

«Вы из Нью-Йорка?» спрашиваю я (удивленный ее акцентом)

«Из Вены» сказала она. «Работал и работал себе. И в конце концов ему пришла в голову эта идея. Все было закончено. Он был так счастлив! Приехал в Москву, все готово для… успеха (так ведь?)»

«так». Пауза. «А что случилось?» спрашиваю я.

«Но в Советах, получив незадолго до того деньги из Германии, внезапно изменили отношение к Пискатору». Ее лицо горело «не нравится нам больше эта идея, сказали они» (и тут я осознаю, что эта девушка стояла у безвходного входа в Метрополь одним прекрасным солнечным утром)

«и — ?»

«и все было кончено» поворачиваясь ребячливо к товарищу Нечто, изливает вокруг над через под ним немецкий… забредает большеногий мальчишка[261], миловидно упрямый (с озорными ушами, лихо сдвинутыми с шеи) и убегает… знаю, понимаю (Нечто успокаивает красную) «УЖЖЖЖасно!» и весело стукается головой об стену — Пойдемте! упруго сопровождает ее, подзывает меня, к крошечному столику; жестикулирует, Сидеть. И немедленно вновь является fanée, улыбается; откидываясь на диване позади меня… по-Потифаровски[262] пышно

восклицаю «чертовски отличный чай!» Он улыбается. Гляжу изумленно на (то тут то тут) яркие цветы в тонких вазах. Он улыбается… Говорю (он дает знак) с ней (красной). И повинуясь

«у меня голод в глазах в последнее время».

Она посмотрела.

«Какая перемена в России» вскрикнул я (со смехом) «после Парижа!»

«а что» сказала она почти прохладно «Вам по душе? Париж или Москва?»

осторожно «Париж».

«Ах» сказала она «разумеется, Париж более приятен, статически говоря» (и Нечто поддерживает меня: Москва очень грязная; да даже эта комната — вот это место — все в грязи) и красная, вздыхая «Мне нравится Париж» шепчет. Улыбается.

Вот социализм — кажется — хорошая форма власти; но когда «идиоты» пытаются диктовать на театре, вмешиваясь между режиссером и его публикой, то (вдруг глаза его паучьесжимаются: они) Поймите меня правильно

Да что Вы, конечно! A fanée, поистине, — ведущая актриса следующей постановки товарища Нечто; чью генеральную репетицию должен увидеть. Fanée, которая говорит по-французски так же как и по-русски и которая понимает по-немецки. Fanée разглядывает меня пристрастно; особо тщательно когда наклоняюсь, чтобы вдохнуть прекрасную непривычность реальных цветов… в том числе незабываемые незабудки… и Нечто (со своей согнутости) осторожно, серьезно; смотрит: и

в комнате тихо (тихо говорит) правда?

«Wunderschön»[263] осмеливаюсь я сам.

Я долго ждал (шепчет он), чтобы получить ее. (А до этого жил в «furchtbar»[264] местечке. Здесь 2 года. Хочет на пенсию и быть только драматургом. Нынешний его театр невелик. Нужен «grosse Bühne»[265]; и подходящую машинерию; знаете — краны, подъемники, моторы) все — заглядывает к (из-за бесшторы) нам миленькая девчушка[266], такая же сказочная, как несказочен мальчик. «Vous êtes sa mere?»[267] спрашивает красная у fanée. «Oui» просто

Ax эти русские! товарищ Нечто не раз упомянул нашего общего друга[268], парня с заблудшим лицом, ум со сжатыми смело от страха глазами, благородного и чудного ваятелишку, который дал мне рекомендательное письмо… «Bitte — ich muss ausgehen»[269] умоляю, ставя на стол cheye номер drei[270]. И красной «пожалуйста, скажите ему».

«Что».

«Скажите, что мой следующий скачок — ужин с официальным московским представителем влиятельнейшего из ныне живых филиалов капиталистической журналистики. Упустить фарс было бы, наверное, трагично»[271]

«он говорит, что понимает». Товарищ Нечто понимает. Если бы только он мог говорить! — не по-английски или по-французски (или на любом другом языке, на котором не я не говорю), но на том непостижимо единственном языке, который может или не может говориться в зависимости от того, свободна ли душа или она боится. О если бы — товарищ Нечто в стороне — только эти (где-то невидимые) миллионы из буквально миллионов некто которые все дышат и движутся и которые любят свет и которые все любят Притвор только могли бы свободно говорить! Если хотя бы эта (может, самая магическая эта) 1/6 безмирного мира хоть немного не боялась; только не помнила бы о войнах; невозможно могла бы забыть все и отворить свой дух pour[272] настоящего устройства в пространстве и во времени! Товарищ Нечто понимает, что я понимаю — что я чувствую (если бы потому, что невозможно знать тому, кто чувствует) сколь конечно Herr[273] tovarich режиссер Нечто должен просто знать, когда человеческое Есть внутри него сколь бесконечно предпочло бы (лишь бы хоть однажды!) чувствовать… это человеческое Есть, все еще вопрошающее кто есмь я, вопрошая для кого ему забронировать место в театре товарища Нечто; добравшись вот до моего (с огромным тупым плотницким карандашом) я

«schreiben Sie»[274]

и этот клочок бумаги… но беспаук, несжимается; почти живой. Почти уже нет, в бесцарстве привидений, царь-клоун (режиссер-призрак, немастер теней) почти кто-то до смерти сколь одиноко в не-бесстране.

<…>


Сб., 23 мая

<…>

Он постепенно (очень) просыпался. После обеда постепенно он (оченно) взволновывался: со вздохами — заметил

«цирк»

(я ликую[275])

« — Вы бы скорее сходили в цирк, чем на спектакль?» спрашивает Гарем[276], удивленно

«десять миллионов раз; хоть когда, хоть где»

«отчего?»

«вероятно не знаю… ну хотя бы из-за запаха —» она смеется «а там будут слоны»[277]?

«Я сильно сомневаюсь в этом» серьезно отвечает Ассириянин[278]

сказала она «мне кажется» серьезно «что пожалуй последнее чем смогут управиться в этой стране это слоны»

«и» потирая глаза «представьте себе» изумленно шепчет он сам «социалистического клоуна!»


15-минутная поездка, сквозь темнеющий воздух. Унылая постройка[279] …невеселая, бесцветная, не из чьего бесшумного главного входа просачивается хоть какое-то магическое предвкушение… он покупает билеты… Турчанка изучает серость… а я

где-то там (блаженно резкий запах

— не тот малодушный человеческий душок — не то отвратительное человеческих пор журчание или жуткое отвращение от товарищей кишок. Вонь: оглушительная абсолютная вонь, настоящий зловонный запах, поражающий и вездесущий;

громоздкая истина запаха. (Пропитанные в чьем объеме неизбежно возникают формы мечутся кривые углы скользят огни сталкиваются пронзительные нарастающие сетчатые стихи и огромные извивательски загадочные плывут живые и тут вдруг

сны))

и постепенно и который темнейше из откуда-то там и тут возвращается, дивится, что должны несуществовать неопределенно определенные безыгровые игры…

каждая поскольку или система просто; когда страхи, желания (расположенные под определенными углами друг к другу) становятся фактами, коробками. Если игра или система недобры, эти коробки — клетки; через которые даже могут общаться (заглядывая время от времени) определенные обитатели. А если система или поскольку добры, коробки эти без отверстий и эти (незнающие о незнании) узники не подозревают, что они узники. А каждая в известной мере система (и в несчастной) должна оставаться негативной, просто должна оставаться реальной; должна без снов значить, неправда

напр. бескорыстная игра человеческих узников, нецирк несуществ, называющий себя «Россия». Почти — и тут я осознаю — внутри чьей реальности хорошо встроены намеки (указания, воздействия) на действительность

…и тут входит которое без-почти-пьеса-в-пьесе, только и быстро я чувствую:

фабричное приспособление самодеятеля запинается как будто птеродактиль какой-то


также: россыпь угрюмо («русским никогда не над чем было смеяться») неотзывчивых робостей = публика. Летаргически перед кем припрыгивают 2 совершенно пришибленных как осмотрительно (номер приказа по строевой части P.S.: любое веселье должно быть чистым, т.е. политическим, весельем) аляповатущих пугала-призрака-без-грима… кто? «Социалистические клоуны»

тройка силачей, в грязных желтых жакетах, кувыркает пару стоек на руках и безаплодисментно уходит

безбодрый номер на банджо и пианино, непроделанный достаточно испуганным Гомиком и довольно пугающей Лесби, чепуха

жонглер жонглирует переливающимся огнем

дальше: ряд весьма замысловатых маневров, исполненных с величайшим одухотворением и проворством — точное высокое глубокое инстинктивное и вообще чудесное представление… (на лошадях)

1 ужасающая доза пропаганды. Средство = спор между Товарищем Порядком, он же бравый Советский матрос, и Мадмуазель Пабон[280], она же нечестивая распутная эмигрантка. Что капиталистично, спор ведет себя в рифмованной (во многом против своей воли) прозе вопиюще напоминающей старую добрую Французскую академию. Гнуснейшая потаскуха выдвигает все мыслимые возражения на 5-летний план великого товарища Сталина. Товарищ Порядок, в своей поспешной манере, не думает о том, чтобы отвечать на ее реплики; довольствуясь очень личными выпадами, и некоторыми крепкими общими местами. Кульминация… блудница (цинично пожимая плечами): На вас нет портков! — герой (дико хорохорясь): Нет, но у нас будут; и когда будут, весь мир испугается! (Входят преумеренные, протокольные аплодисменты)

«по» тихо «крайней мере» Турок во время антракта шепчет «русские — откровенные люди».

«Почему Вы вышли?» невинно спрашиваю я Турчанку (которая со страстным выкриком исчезла посреди конских дел).

«Почитайте Майкла» почти злостно «и узнаете», сказала она.

«Книга», мягко переводит он. «Ее отца. О дрессировке животных[281] —»

2-й акт начинается хорошо: двое товарищей-билетеров волокут большой серебристый шар с дырками и укладывают таковой в основание 6-ярусной спирали. Тишина. Шар сам по себе катится (очень медленно; как будто на ощупь) к вершине спирали — останавливается: из 1 из бесчисленных дыр выступает крошечный красный флажок, который… падая… подхватывается билетером-товарищем. И тут (медленно, очень; на ощупь) шар; этот, катится-останавливается. Вниз. Вниз-вниз. Вниз — докатывается до дна спирали, он лопается! на половинки… и тут из нижней разворачивается нечеловечен, одетый в старейшие в мире бледно-сероголубоватые трико

и достойно продолжая 2-ю часть, этот свинтус радостно расстилает этот длинноватый бледно-розовый ковер, с надписью ЦИРК ДУРОВА[282]. Фанфары: и тут входит Дуров (замечательный 5-й мушкетер, которому намного за 70; необычайно одетый в свой потертый шелковый камзол, буквально обшитый медалями, и панталонами по цвету). Выглядящий как подпорченный Буффало Билл[283], обращающийся к населению (как я рад видеть людей в седле, и т.д.) кланяется; и его активно приветствуют несколько tovarich-приверженцев в когда-то ярко-красных жилетах…

после чего следует непьеса-в-почти-пьесе-в-беспьесе: собственно Дуровский цирк. Я не читал Майкла; но цирк Дурова без сомнения представляет собой все, что товарищ Лэк Данджон о как бесстрашно раскрыл. Крайне загашенный, крайне изморенный (некоторые из собачьих персонажей, видимо, встречались с товарищем Павловым) и крайне невменяемые участники в недобросовестном животном царстве, менее или наименее (с примечательными исключениями) безжизненно тут пресмыкаются тут запинаются в более или наиболее инфантильных и в целом мучительных — но Гарем не исчезает — бестрюках

(«Дуров был знаменитостью», шепчет Турок, «раньше он ездил со своими представлениями по всей Европе. Даже бабка-ежка[284] гордо заявляет, что знала его в молодости»)

таких как:

оторопелая колли выдает патриотические предложения из деревянных слов

побитая молью лисица и такой же петух едят из одной тарелки

заплесневелая кошка, с заржавелой крысой на спине, пошатывающаяся между препятствиями бесчисленными

оцепенелый гепард (поднявший красный флаг, лапой вращая барабан) палит из игрушечной пушки

2 раздуто-крепостных барсука — напоминают еще довольно симпатичных клопов — поднимают одно уменьшительное ведро из одного крошечного колодца, играя на специально сооруженном органе, скатываются с горки на машине, и наконец (морды подвернуты между ног) кувыркаются

— Торжественный финал; животный оркестр, сиречь:

(а) белый осел…. Белая Россия

(б) черный осел… фашистская Италия

(в) серьезного вида одряхлевше морж (минус зубы, но в шляпе, в наушниках и рукавицах по такому случаю) который сосет палец и бьет в барабан с надписью Сирена… Пилсудский[285]

(г) большой черный тюлень… Литва (?)

И

(д) серый О как таинственно радостный слон; кое-как который руководит ансамблем палочкой, изображая (через знамя-покрывало, которое сразу начинает стягивать хоботом — а бесчисленные неистовые tovarich’и с большой силой его сдерживают) ВЕСЬ ЕВРОПЕЙСКИЙ КАПИТАЛИЗМ

— и даже когда этого неизменно резвого персонажа с громадной трудностью вынуждают шагать на 3 ногах, К слышит прямо сзади меня товарища неголос, трубящий товарищу некоему немиру: Капитализм хромает! понимаешь? вот и хорошо!

Суперфинал (аналог гонки на колесницах «Ринглинг»[286]) равняется 1 тройке; на особо растерзанных собаках и в которой Дуров ковыляя объезжает арену; слабо разжижающаяся обратноперетекающе багряность пока болезненно сквозь шатающиеся усики на может быть тебя или возможно меня ухмыляется; и неоспоримо товарищ Смерть

<…>


Пн, 25 мая

…на Площади Разочарования[287], бестоварищ Amerikanitz peesahtel изучает внимательно священную схему (подарок заботливого бестоварища профессора ученого). И тут заботливо первый пробивается в хилейший травмай нашей земли. И тут заботливо (согласно указаниям последнего) непробивается к 1 золотокупольному собору[288]. Шагает слишком далеко. Останавливаясь, спрашивает заботливую дорогу у nyezneyeyoo’щего безмальчика; у молчаливо высокого призрака, который показывает

…оазис

enfin![289]


1-й: вестибюль[290] (содержащий кучу золотообрезной bourgeoise merde[291] да несколько ранних Сезаннов). Далее зальчик; вместе сваленные определенности и неопределенности… дальше пропагандистские трубы; тяжеловесные (с претензией на пролетарское) невидения бесформенных «рабочих» — и пусть Маркс поможет цели труда, если они когда-то воплотятся в жизнь

4-й:

невероятно — Пикассо![292]

1 целый зал. 1 полый куб; зиждется только на (по всем его стенам) прекрасных, запредельно чудесных, убийствах реальности. Смертельные строгие нагоняи (глубокие очень плавные) налеты текуче пенятся и (крутые громадные) абсолютные завитки, это Сознание — совершенно живой (целиком которые неподражаемо возбуждают и тут безмятежные скорости; вот какие яростные спокойствия, Формы) Дух

…я чувствую — «вдруг» = слово — почему бестоварищ Кем-мин-кз совершил паломничество в советскую социалистическую Россию

5-й, неимоверно Матисс![293]

— над этим проходом 5 постепенно искривленных здесей[294] (тусклых на тускло-зеленом наискосок дерзко том; или на фоне грубого голубого небесно-тусклейшего этого; или ивато посреди обоих никакого) транжирят; напротив, наскоро трансформированные, как будто не из мира, существа лимфатически паузотекущие (какие никогдатанцоры всегдатанцуют!) катятся, изнеможенно точны в ритме вечно самоизобретая свои части. И с потолка на пол: с пола на потолок, Цвет (цветуще пришвартованный с оттенком живым Формой; качаясь — резкая оркестровка зрелой зрительной Пустоты — странствующая мелодично для гармонического возвращения визуальной Жизненности) дергоупирается в его в такой в якорный какой безжалостно Контур. Жалостливо, сверху вниз, издали вблизь, невообразимо упоительные мореплавания Тишины

Я («чувствую» = слово) вдруг, почему советская социалистическая Россия совершила паломничество в Есть мое молчаливо не большое с малостью всего человечества (и как это делает разум: молчаливо) я малое с величиной движений каждой вселенной.

…Aussi il-y a des excellents Van Goghs[295], особенно бильярд-стол[296]. Также абсолютно роскошный и там, где потеют от тропиков, Гогеновский домик. Еще старик Ренуар. Парни и Дерен и Вламинк и прочие. Плюс 4 Майоля; ни одного Лашеза[297] (но зато никуда не годный Роден)… Дотрагиваюсь (на счастье) слегка до 1 идола, вещи от друга товарища Нечто[298]: bonjour[299],

и

наружу

(вот

…на просто) человеческую (не… какую?…) улицу? (она разве и эти люди разве думают что существуют или что она существует?)

neechehvoh, tovarich!

<…>


и из трактира славной мертвой новогодней елки вырастает молодой (кого сопровождает крайне крошечный оркестр) скрипач пока безвоздух и тут крохотно дрожит форзициеподобными цыганомелодиями

…наполовину пока я вспоминаю самую спину самого г-на Московитца[300], не изображение, сидящего перед своими цимбалами, а не клавесином — раз (плавно целиком посредством peevoh и Ассириянина) вертывается парадокс пародоксов; пока не и

«наша маленькая вселенная направляется туда».

«К социализму?»

«Да; но я думаю, он придет в Америку в виде ряда более-менее постепенных изменений».

«Это бы понравилось Эзре, сыну Гомера[301]. Или любому человеку с корнями. Но это бы не понравилось всем сорванным с корней и беспочвенным нелюдям и “радикалам”»

«революцию», сказал Ассириянин, «нельзя заказать как блюдо из бобов. Кое-кто очень точно отметил», мягко, «надо сначала чтобы было много бедных людей» (революция?


Мы, чей характер имеет Есть, только для кого наши смерти суть рождения — по-варварски создатели под покорным временем (и путешественники за пределы покоряемого пространства) которые не заключенные и не заключающие, у кого нет недостатка в чуде — возможно, мы замышляем сновидения и невозможно свободу: открывая и агонию первой радости у разума — неумолимые мы, страшно навек-жалеющие гениталии духа

продолжай не быть, арифметика нежелания! сгинь, соизмерь со своим несуществованием наши существования! Неиграйте, крайне О тривиальнейшие марионетки, неиграйте — столь торжественно — эту безыгровую игру, чье несведущее начало четко предопределяет свой сведущий конец, или которая может просто быть по отношению к жизни, как уравнение по отношению к улыбке… продолжай не быть, умри, неиграй: как ты всюду и везде сгинешь! Не здесь и не там, не тогда и не тут сгинут; не «религия» и не «наука» сгинут, но что несны будут отрицать, чувство достигнет конца своего начала (всегда они узнают повсюду знание, которое есть смерть)… все что знает, должно умереть.

и жить — любители Быть! глаза мира, расслабьтесь; откройтесь и ощутите, отдайтесь только дарящим стенам этого единственного дома — только чьи потолки и чьи полы обрамляют полную совершенную судьбу несовершенства Я: судьбу непереводимую, судьбу, из которой все увещевания составляют нелепные пародии — дышите в этом доме, создатели Есть, не надежда и не отчаяние, а безвременное глубинное непространство, единственное стихотворение, которое образует бессознательное: неизмеримо этот дом только и будет жить! Только эти стены не увянут; только не утонут с землетрясением, с волной. «Революции» повсюду должны сгинуть, а не эти стены: только эти стены и есть Революция)


Пт, 29 мая

<…>

Я


— еду

, уезжаю

уезжаю из

я уезжаю из

уезжаю из не-


мира[302]

<…>


Сб, 30 мая

<…>

лицолицолицолицо[303]

       рука-

              плавник-

                     клешня

нога-

       копыто

(tovarich)

       ‘и к числу бесчисленности (не

— улыбаясь)

с грязи грязью грязные грязнее с других грязью с грязью самих себя грязнейшие ждутстоят грязно без улыбок шаркаютшевелят грязные стопостанавливаются

Безулыбчиво.

              Кто-то из ниоткуда (лица ничейные) другие из откуда-то (нечтоформенные руки) эти знали незнание (громаднейшие ноги и верящие) те были бездружные (согбенные в своих смертокожах) все —

бесчисленно

— другдруговато

лицолицолицолицо

лицолицолицо

лицолицо

Лицо

       : все (из кого-которых движутся-не-движутся бесчисленно) Туда

к

Гробнице

       Склепу

              Усыпальнице

Могиле.[304]

Той самой могиле.

К той самой (могиле.

Все туда, к могиле) его самого ее самой (все к могиле

самих себя) все к могиле Себя.

Движутся (с грязи грязью грязной) недвигаясь движутся не (которые из ниоткуда) двигаясь движутся недвигаясь (другдруговато)

: лицо

Наше-не-их

лицолицо;

Наше-не-ее

, лицолицолицо

Наше-не-его

                     — туда, к

Владимиру нашей жизни! Ульянову нашей милости!

Ленину нашей надежде!

все —

(рука-

       плавник-

              клешня

нога-

       копыто

tovarich)

              ‘и к числу бесчисленности; не

-улыбаясь

все туда, к Не- движутнедвижутся, все к Нашему остановкастоп; все ко Всем шевелятшаркают: все к Туда стоятждут. Нетовато.

Темные человеческие Все искривленные (к Не-) туда и — лицолицолицолицо — мимо Тысячи и одной ночи и исчезая… бесчисленность; или существует ли может какое невидимое, конечное, лицо; движутнедвижно которое после нескольких веков вечных станет (цыц!) считать Ленина своим создателем?

«pahzhahloostah» — голос? принадлежит товарищу К. Сказал стражнику-вышибале. Около шаркаяшевелящегося конца безначальностей, перед Гробницей Гробниц, стоя-нестоя.

(Голос? продолжает) Я, американский корреспондент…

(стражник-вышибала усталый: на всего и надо всем малейшим мной глядя все на 1 страшный момент — приветствует! И очень мягко подталкивает) пусть с небес пойдет снег из дельфинов — ничто не запутает нас теперь! (к безулыбчиво входящему началу бесконечности:

— между этими 2-мя истощенными нечтами: некто бородатый, и некто просто

небритый) теперь которые безэмоционально перемещаются. Покорно и тут мы образуем онемевший сэндвич из меня. И тут который, движется

3 товарища движутся; товарищ передо мной (товарищ я) товарищ за мной… не-… и движутся…. и не-…. и постоянно (за товарищем за мной) онемелая бес-чис-лен-ность

(по обе стороны от Врат: оцепенелость. Вооруженный солдат внимает)

— зловоние; теплые поры-кишки, миллионное людо-не-животное гниение. Приливает из темноты. И тут удушливо обволакавает 3-х (недвижнодвигаясь мимо этой внимающей парочки друг (и чьи веки движутнедвижутся) друга лицом к оцепенелостям) товарищей

ибо когда человек обитает, для звезд и лун, свободно в себе (дыша всегда воздухом вокруг; проживая глубоко цвета темноты и предельно наслаждаясь звуком великого солнца; вкушая медленно-медленно горделивую тишину гор; тронутый тем и трогающий то, что никогда не постигнется, чудо; общаясь с деревьями бесстрашно и огнем и дождем и всеми существами и каждой сильной верной вещью) ибо когда человек приходит туда где трепещет отчаяние и тогда когда светится ярким светом разложение — во всю боязливость приходит, вне всемогущества — ибо когда он въезжает в город (и торжественно его душа спускается: каждое желание прикрывает свою красоту завтрашним днем) и тут я спустился и тут я обрядился; и тут (туда, к обожествлению смерти двигаясь) я не двигался

бородатого шляпа съезжает. Моя. Безбородого

…и тут, Камень; шлифованная (Тут) мрачность….

— левой:

              Вниз

(старый череп плывет (старый призрак шаркает) прямо-передо-мной-в-зловонии-и-мерцании и

из) кого, и тут: выползает, не (что, роб) ко… какое-то Чувство щу-

пальца осто, рожно и, которое, мягко трогаиспытывая страх, пол, ностью как лощеный гладкий черный, тот самый — настоящий ли? — (da) пораженно и отходит; уменьшается; увяд

-ая (правой)

                     мы входим в Место, я поднимаю голову: над (всеми) нами блестящая плита, отражающая вверх (то (движутнедвижущихся) варищей) ногами. И тут; какая-то. Яма: тут… да-тсс!

под призмоформенной прозрачностью

лежит (tovarich-по-пояс

бессильно затворенная правая-клешня

левый-плавник незатворен обессиленно

и маленькая-не-напряженная головка и лицо-без-морщин и рыжеватая-бородка).

(1 появляющаяся быстро униформа расталкивает наше единство надвое) дергает бородатый вовнутрь толкает наружу меня… и когда не (вокруг той самой (призмы) ямы) двигаясь товарищи движение

(вдоль стены уровня шеи

по борозде, окружающей призму)

стоит, на нейтральном полюсе призмы человеческое существо (живое, молчащее) с настоящим ружьем:

— товарищи вращаются. Катимся мы. И тут я каким-то образом (на мгновение) внутри; один —

рычит. Другой солдат. Разворачивая направо нас. Которые покидают Место (чьи стены беспорядочно заляпаны красным ворсом) уходим из немой приторной порнокишечной зрелости гнили… поднимаемся и поднимаясь мы

вышли.


Определенно, оно не из плоти. И я видывал столько разных восковых фигур, настоящих (некоторые нелепые более ужасные самые оба) столько разных образов, чья самая безжизненность могла освободить Есть, изобрести Бытие (или что равным образом пренебрегает жизнью и нежизнью) — я видел такое огромное количество лучших богов и более странных, более великих глубоких кукол; повсюду и везде и, может, в Америке и (может даже) в Кони-Айленде[305]

и тут (вдыхая воздух, Воздух, ВОЗДУХ) решаю, что этот какой глупый нецарь царства НЕ-, этот какой банальный идол, царствующий в гнилье, равняется всего лишь еще одному уроку морали. Наверное, эта банальность не освобождает, не изобретает, поскольку эта глупость поучает; поскольку наверное эта ничтожность не должна будоражить и не должна убаюкивать и просто должна говорить —

Я смертен. Вы — тоже. Привет

…Еще одна тщетная сторона «материалистической диалектики»… просто еще (еще лживое имя, еще одна фальшивка «реальности») строгий неизмеримый Глагол отринут, безграничная страстная Мечта отвергнута

<…>


Вс, 31 мая

…день моего… который не…) сегодня[306]; и

день рождения бабки-ежки

— в качестве празднования какового события Турок[307] (а) умоляет почтительно бабку-ежку пойти отовариться (б) вежливо испрашивает благоговеющего присутствия того самого выдающегося знаменитого посетителя, меня самого. И трубят, трубы! — и у полов свой — собственный способ выглядеть излишними-если-не-опасными и никогда еще я не видел ничего такого того и другого, как она: не то, поистине, как писари двигаются; но как кто-то, чья деревянная душа и вправду скребла, и вправду вощила, и вправду отмывала себя до такой истинно подпольной потрепанности, как могло бы заманить только поступь Иеговы (и даже это более чем сомнительно). Вглядываясь на сверхгладкий который-кого — с далеко более почтительного расстояния — я чувствую, что все, что было до сих пор сказано и спето в песне или рассказе о революции в России, равно вздору. Чувствую, что Россия не была давным-давно (и в какие времена!) каким-то количеством раболепных крестьян под управлением самовластной куклы — Россия была каким-то количеством царей, столь совершенно столь присуще и столь естественно царских, что (с одним незначительным исключением — «Царем») они действительно прикрывались маской смиреннейших рабов, чтобы свет их царственности не ослепил глупый мир. Но глупый мир более глуп, чем может предполагать царственность. И то, что было неверно названо Русской революцией, — это ведь еще более глупая чем принято считать, мировая пытка над естественным, над присущим, над совершенным и над царством; пытка, вызванная низостью и завистью и ненавистью и желанием раба заменить царственное инкогнито смиренности плебейским показным равенством… так размышляет наш (по счастью несведущий в «истории» и «экономике») К товарищ, он же peesahtel, он же tovarich, он же hoodozhnik, он же Поэтес[308]

<…>


катится с Когеном, с Коном[309] шатается, почтовое отделение ИНТУРИСТА… но менее чем шатается (менее чем катится) Каммингс с Кем-мин-кзом[310]. «Давай» катясь-шатаясь Каммингс умоляет «давай заберем наш билет!» — «Кокой белед» вопрошает Кем-мин-кз. «Наш билет в мир». — «Миррр?» (кажется, товарищ Кем-мин-кз не понимает; это все, что его трезвый друг может, чтобы выйти из ступора пока «миррр?» пьяный шатункатун повторяет с недоверием). — «Ну да: мы уезжаем отсюда». — «Мыезжаем?» — «Отсюда» терпеливо «из ада. В мир». — «Харашо» ненормально выпрямляясь «ну я че-та не верррю в эта»

впрочем, мне наконец удалось дотащить его до билетной кассы. Мы облокотились на нее вместе на время; может, на 10 минут: незаметно какой-то брюзгливый tovarich’онок стал не бессознающим наше присутствие: в итоге я уловил слово «чек». («Он хочет чек, который дал тебе, когда ты платил за билет») шепчу я, слегка подталкивая К локтем. «Харашо» (и К роется в карманах, откуда высыпается целое стадо чеков; всякая всячина всевозможные чеки за весь 1 безмесяц в СССР. И… хмурящийся… брюзгливый охотится за чеками и чеками и чеками за чеком и хмурясь находит и берет хмуро и

«Вы помните-» (собираюсь я было его спросить что-то, как)

«Я не мо-гу по-мнить все сразу!» рявкнул он.

И ушел… Вернулся… И я увидел…


По пути к прощанию с Тысячей и одной ночью[311] (товарищ peesahtel hoodozhnik вышел из своего ступора; реальный вид билета убедил его — я, с другой стороны, начинаю чувствовать странное опьянение) мы бежим напрямик к

«ну ну! — это и Есть совпадение: на самом деле я как раз хотел спросить, по-прежнему ли Вы еще в стране живых. Я хочу чтобы Вы» (бывший поворачивается к паре убогих неюношей; смутно напоминающих, но более долговязо, чем смутную неюность) «американский поэт Г-н Э.Э. —»

кланяемся. Ухмыляются

и забренчал «гм, да; да Вы очень неплохо выглядите: цветущий, честное слово…. Полагаю, Вас всласть (а может, еще лучше, а?) кормили-поили в вашей американской колонии, ну же, дорогой друг, я уверен, Вы смущены — и Вам это к лицу, право. Гм. Да да; вас как-никак вознаградили за сложности московского существования. Даже нудный профессорский я занимаюсь плаванием каждый день — что? Нет! Неужели!? Уезжаете из Москвы? сегодня вечером? один? Вы в самом деле не шутите — едете совсем один? Ну и ну: Вы мужественный человек… гм. Я однажды так сделал. Но знаете, что случилось?» (мы покачали головой) «как раз когда поезд отходил, у меня возникло необычайнейшее ощущение — нет в самом деле, я никогда до этого и после этого не чувствовал ничего подобного — непреодолимое опустошение; глубоко безрассудное внутреннее убеждение, что то, что я делал, закончится какой-то ужасной бедой, непередаваемым катаклизмом. Боже, жуткий момент был! — о-го-го! …И знаете, что я сделал? Не поверите; но я вдруг вспомнил, что у меня лекция, и тут же выпрыгнул с поезда, оставив в нем совершенно весь мой багаж! Полностью! Что ж, не один месяц я потратил, чтобы вернуть вещи — Вы знаете нынешние нормы услуг? ну, тогда было еще намно-ого хуже… Не то чтобы не сотворили чудеса… Но Вы, конечно, вернетесь в Москву? Ах, пожалуйста, не надо! Что же, Вы едва ли познакомились с Россией, дорогой друг! Но это же преступление — уезжать из России, пробыв здесь так мало! Ей богу — я серьезно!»

«Я должен уехать», сказал я

«Вот так так. Как жаль! — Ну что ж, увидимся в Нью-Йорке и посмотрите, что от меня останется! В добрый путь!»

долговязые ухмыльнулись

<…>


…пространство: и

тудасюд

а внепоезд непоезд беспоезд,

— сюдатуд

а бессвет несвеча внефонарь

под которым сижу;

под которым

под.

я

я; пишу

я пишу сюда, туд а[312]


Вт, 2 июня

<…>

— и открывается истинно русский настоящий вечер[313]

чем я занимаюсь? — Пишу и рисую

в какой организации я работаю? — ни в какой (испуг) работаю на себя (!)

где я живу? — Нью-Йорк и Нью-Гемпшир

откуда я приехал? — из Парижа

зачем? — из любопытства

как давно? — Ах около месяца

что я посмотрел? — Московский театр, тюрьму, гробницу Ленина, всякого рода тому подобное

как получилось, что я приехал из Москвы в Киев? — ну, я подумал, надо посмотреть страну

да, но почему Киев? — так ведь Киев по пути в Одессу[314]

а почему в Одессу? — ну вот так я уезжаю из России, видите ли

уезжаете из России после всего лишь одного месяца? — я не могу себе позволить остаться больше; а потом, мне нужно вернуться на свою фермочку в Нью-Гемпшире

но почему из России через Одессу? — да просто потому, что единственный другой финансово приемлемый способ уехать… если не возвращаться так, как я приехал, через Польшу… был бы через Ленинград; в этом случае я бы не увидел особо страну, так ведь?

сколько я зарабатываю? — иногда всего лишь около тысячи долларов в год, а иногда почти ничего

большая ферма у меня? — наверное, несколько сот гектаров (удивление)

что в основном выращиваете? — камни (этого хватило на полчаса)

сколько я трачу в день в России? — думаю, что-то около десяти долларов (?!)

в Америке? — намного меньше (!)

почему я не с туристами? — мне с ними скучно (15 минут)

почему я не зарабатывал рубли в России писательством? — мне типа нужен был небольшой отдых

сколько я работаю в день, в среднем? — от ни одного до двадцати четырех часов (ужас)

что я везу с собой из России? — «Puppschen»[315] (это озадачило всех)

ценных вещей нет? — нет

никаких никаких вообще? — вообще никаких

ничего? — ничего

<…>


СБ 6 июня

<…>

? О Данте, О товарищ поэт; приди мне на помощь,

за этой колючей проволокой (движанедвижась) кажутся не живые существа, а предметы, неземные числа, бесформенные искажения, гибельные невещи; не существа не вещи, но гротескно сколь жуткие сущности (или столь гнилые чудовища, какие могут появиться только с разложением вселенной за последним закатом жизни, страшно извергнутые из бездонного кошмара…)

и, по мере приближения, чудовищно (тут жутко, там ужасно) возникают предвестия, знаки, символы, зловещие намеки; подобия и тут же самые (но повсюду безмерно безобразные) очертания человеческого рода: и тут я созерцаю, еле-еле, с тошнотой в душе, какую-то невообразимую пародию человеческой плоти-крови; рассматриваю умалишенное нелепейшее искривление — и тут себя это бедствие безжалостно проявляет: и тут мои глаза отмечают перенос мужчины и женщины (вместе с их сущностями плотью духом и мерами) в такие бездонные списки неопознанных, какие должны обитать за пределами любых снов и всякой темноты.

<…>


Понедельник 8 июня


где…

самый Последний[316]?

(nyetневозможнеможет

Но)

da…

Кем[317]: ну, не думай об этом или может не будет

Кам: «думать»! тут ни при чем думать или не думать! тут Я — значит чувствовать — я есмь — уже кто есмь чувствует начинает кто

Кем: тсс!

Кам: «тсс»? думать с «тсс» кому какое думать дело до «тсс»! Мы уезжаем от этой тощей вещи думать «тсс» (не чувствуешь?) мы все будем очень далеко, в прекрасном новом всем зеленом далеке, сегодня к вечеру —

Кем: лодка может и не поплыть…

Кам: (исключено цензурой)

Кем: тебе надо много чего сделать сегодня, помни

Кам: мне нужно не надорваться от смеха сегодня и не хлопать достоинство по спине и не подбрасывать ментора в воздух и не сдавать остолбенело мои последние несколько платежек и не вдарить увесисто по-крупному и по-быстрому этому темнящему судину-сыну

Кем: pour l’amour de Lénine[318], веди себя прилично!

Кам: во имя любви к любви, удивись нам самим: кому величайше повезло во все времена, кто посетил места под землей (или с таким как некоего флорентийца грандиозным сном[319] невозможно сравни) только мы; только те, кто потерпел крах от полушария этого мира, кто через Не безумно должны спускаясь пронзить сердечно ад; после всего, поприветствуем звезды.

<…>


Вт, 9 июня

<…>

…На

       Конец

              ! Нету

                     Берега[320].

<…>


СР: 10 июня

(время

       или не

       существующее (или

       так как, без-

       игра призраков и

       дураков; невидимо

       поверенная болезнь измеримых невещей)

       было.

Было (все

       кроме меня

       — без, казалось обращались к шепоту

       игрушек: кроме моего не-

       я, все, казалось,

       измеряют сколько шепотов

       кажимости в точности шепота

       сколько Времени) когда

ад

       не исчез.

       И

       никуда

       не

       исчез

       ; когда ад

       был)

но ад и должен обязан страх исчез. И тут наконец даже дурацкая лодка почти смело отправляется. Выходя в какую беспричинность. И потихоньку мое не-я становится Я. Вглядывающийся я; я (с дурацкого) молчаливо (с почти смело) го (я всматриваюсь в океанический полдень) различаю

— берег

Мира[321]

— унылый и заурядный; забрызганный серыми руинами, отбветшалостями (бескогданно который открывается как

сон.

<…>

) и капитоварищенок Кем-мин-кз исче…

зает

       — куда?

       Пере

! ДА

Я есмь

Каамин Куумегз Коммош

Как хотите все

равно как произносить его

ты вертихвост Да я американец я

только проезжаю через Стамбул по пути к

ночлегу в («quel hotel?»[322] требование

лохматого. Не в себе повторяет. Я повторяю

один чистокровный постоялый двор 1

истинный Ритц-де-ля-Ритц)

              СПАСИБО.

(Никогда раньше не замечал) Вам Нравится Ли (посредством чистейшего парижского) Париж? (фантом этот пристает убогий крохотнейший но несколько) И Мне Нравится (стильная особь жен (невполненемуж) ского пола меня и тут и улыбаясь кто и добавляет удивленно) Особенно Деревья Проспекты Сады и Деревья Красивые Деревья


небольшой отправляется от: балуясь

…Ах, вот все и начинается

все расширяется увеличивается и тут даже воздух торжествует (небо создает в небе резкую невероятную радость из которой далеко Форма неимоверно; вырастает какое-то солнце, но не просто мир: 1 атом — крови жизни всего) все-и-вся и открывается поднимаясь тихо восходя вырастая-вверх бесконечно открываясь и повсюду свежесть живая постоянно углубляясь вырастая рядом с чудом и вес нарастает среди обещаний и снов поднимаясь над безмерным

безгде

тишина

чье плывет невообразимо плавают не угаданно или у чьей вечной мозгоподобной глубины течет робкий бессмертный

странники невидимо (и видимые пилигримы бесстрашные

ни о чем не сознающие кроме самих себя двигаясь внутри себя протекая сами по себе свет плавая самосоздающее везде тут что против нашей жизни может ближе чем умирание) и тут невозможно за пределами нашего сознания меньше чем смерть около плывущих будущих легко как прошлое как неторопливо настоящее плавание к бесконечности смело (путешественники бродят постоянно постоянно не отчаиваясь неутомимо видимо и тут и тут невидимо и постоянно пилигримы никогда не утомимые без страха

быстроногие куклы несказанного желания одетые в тайну и надежду)

стихи


и призраки-крики…. призраки-жесты смотри —

(еще Звезды! Звезды не-с-небес ужасно

начинаются; здесь

умножаясь вдруг становятся

очень нарастая волшебно

есть: маячит! нечто

…и тут…

всецветущая конечная Твердь небесная пульсирующих яростных Если скачущих неистово Почему. И тут безумная структура Быть; наконец прорастающий ужас экстаз и видимость — и тут глубокое банальное архитектура бренности — надвигается на нас, как

Да) неуклонно

и к нашему кораблю-призраку подходит, обитаемый тысячами миллионами человекоогней, Мир

с его запахом мановениями его маниями отвращениями смехом ошибками шепотами его грехами (поглощающий и подражающий) ритмический глубоко через беспрерывное рождение бренный Мир (неизбежно чье чрево обнимает искрящееся семя безвременности) полный страха бесстрашный (алчный крайне и голодный) сон (Мир) величайший бессмысленный безотчаянный живой спиральный (непредставимый и непробиваемый) Мир разочарований и очарований, всегда забывающий без сложности несовершенства всегда с сомнительными определенностями вспоминающий каждое противоречие естественно и по то сторону безобразных побед всех прекрасных бед…

<…>

Что О что же во имя Господа мое возрожденное я ожидало от высадки на берег, бог его знает: золотую ковровую дорожку, разостланную на морской лестнице, ослепляюще усыпанную драгоценными камнями ведущую к таинственно благоухающей тишине загроможденную движением осторожно-нонеслишком сладострастными гуриями — не поразило бы нашего почти нашего не вполне похищенного героя ни капельки

(жалейте бедные реалисты!

все чьи умы не умеют желать;

те кто не осмелятся,

потеряют свое чудо)

…но: ночное; тревожными цветами очертания, но огромное спокой (к-а-ч-е) ствие пространства поглощает резкие временные шепоты… и; я чувствую начало чего-то: измерения… безздесь и нездесь изрезанные нечта встают в какие звезды! и тут наши до сих пор (весЛо) молчавшие (веслО) гребцы стонут и; оба (наклон: яясь) лишают-нас-всех-чувств вдруг заглатывая весьма-белый изГиб — (что это? м-е-р-ц-а-е-т… каМеньЮ, набережная; нагн (уу) лся силуэт, он который дотягивается)… и тут; аккуратно бала; нсируя, парень-вы ходит. И тут, осто (рожн, о frère[323]… ВОТ

(твердь

как странно, как нереально

земная)

Я. Я есмь. Я стою

<…>

Ну что же…

       как-никак мы больше не в аду!)

мы больше не в

мы больше не

мы больше

мы…

<…>


Четверг, 11 июня

<…>

…подо мной месяц ада!

надо мной звезды

(ессо). Разворачивается звезда падает Говоря СМЕЯСЬ кап-млеяныряющеипро-падает

навсегда?

— О все невы, все кто угодно кто кажутся вокруг меня кто меня презирает жалеет не может понять и кто не дает моему я ничего, все вы все иллюзорные вы тщетные все не, ничего-не-желающие что-угодно-принимающие что-то-упускающие все-отрицающие, какого черта меня должно (уже уйдя от черта в аду) волновать что вы бездумаете кто вы неесть почему вы безмечтаете когда-где-зачем-угодно вы не живете (разрушимо вы несуществуете; тленно вы, крайне Даже неестественнейше Очень, никогдавечно гоголем) пресмыкаетесь…

— невозможно (вы Не можете) в этом беда ваша (в этом зло ваше) в этом ненависть ваша (горе ваше) стыд ваш (в этом угнетение ваше) в этом превращение мнимого вашего в бывшее нечто (и кладет О только малость (крохотную) самую merde[324] на это) заставляет вас съесть ее сразу всю с милым и приятным (сладостным проглотить ее сразу всю и вот улыбка) Невозможно (в этом безвы) в этом бездрянь ваша (несудьба ваша) вы бесплодники (все вы картонные ненавистники) О бумажные любители…

— что живо, скажем: что небеса что деревья для вас? и луны миры запахи звезды солнца цветы? они ничто (и Любовь, что Любовь для вас? ничто! вы не создатели; значит не можете Любить, а поскольку не можете Любить, вы бессоздательны) —

О вы все невы кругом меня теперь кажется, и где-то там, и нигде где-то где-нибудь — О все безвы неживые недатели — где угодно в аду, когда угодно не в аду, бессутьно кто Несможет; бессонно кто Неможет

: Я

       (вскоре

буду)

              живым

— Привет всем <…>


Пятница, 12 июня

<…>

уф! но не адский Красный (но живой nyet пролетарский но всемирный не идея но эсти — не бойтесь: всегда Есть). И мы съездили в Россию и нас нашли несколько Пикассо. И мы поехали в Россию и мы нашли нескольких Матиссов[325]. И он приказал bleiben Sie ruhig[326] и я пробормотал spaseeba и он проворчал nyet spaseeba. Но в Киеве были звезды, а в Москве Ассириянин и Гарем и покупатель цветов[327] и

USSR какой-то USSR какой-то ночной USSR какой-то кошмар USSR[328] родина панацеи Отрицание пристанище всех (во имя жизни) Смертопоклонников воронка Причиномашины ненависти (U как в un- и S как в self S как в science и R как в — reality[329]), как истощает, как иссыхает, как иссушает; как увядает унижает убывает, как рассыпается растворяется разрушается распадается — воистину единосущный cauchemar[330] умышленного NYET

BON pour[331]: Хорош для (Большой Отель Сент-Реджис Нью-Йорк Где Пятая Авеню) sic (Самая Сногсшибательная)


Суббота, 13 июня

<…>

...

       ..

              .

вон вонвот вонвотвон вонвотвонвот вотнеТ не Т ВОТНЕТ ВОТО ВОТОН вотВОНетВОТствуя то

там тамтут тумтуттам тамтуттамтут ТУт ту та ТЕ ТЕНЕТ ТОНЕТ ТОТНЕ ТОТНЕТ ТУТНЕТ тутТАМ-тамТУТ-ствуя то при[332]

ветсвтует

мое (

        восхищенное всецело

                                           ) я

и «железный конь[333], превероломно откуда спускаются беспорядочные горожане разграбили русь! через тебя я приветствую всех нечтобогов. И говорю им о единственном НЕМ, неделимом и отдельном, одном Существе от природы и без страха, для кого не существуют знаки, пути, расстояния и времена. Гоголепствующее небытие! через тебя я приветствую всех безжалостно порабощающих божеств совершенства. И говорю я им о совершенно авантюрном Есть Кто дышит, не надеждой и не отчаянием, а безвременным глубинным непространством — я пророчествую безруким им, что падут они от рук Его, даже от руки Поэтеса; ибо вина не может отменить инстинкт, и логика не может победить желание, а безвкусная неневисть не обеспечит гарантию благоухающего изумления. Непроизвольное бесплодие! через покорное тебя приветствую я всех бессмертных, всех не живых, колесобогов реального. И говорю им я о миллионе и триллионе «я», музыкально которые одни всегда кто не сгинет; пророчествую я им безупречным движение внутри чувственно Самого Художника, Чья воля — мечта, только Чей язык — молчание и тишина — сердечно бессердечнейшим им говорю я, что их непорочные круги — всего лишь искаженные отражения одной самоизобретаемо отъявленной Спирали (саморазрушающе сколь строгого непереводимого устремляющегося вниз безотчаянно самопротироречивого несовершенства Быть). Жадно умышленный ангел причинности! через бестебяйного тебя приветствую я все ненасытные низменно уравнительные символы: я с жалостью возвещаю безжалостным им, что жалостливые дети стали неигрушками игрушек; возвещаю я, что когда игрушки ненаиграются с неигрушками, игрушки выбросят детей прочь. Сердечно я сам, любовник, кто совершенно чувствует — варварски создатель и для кого смерти суть рождения — счастливо один гражданин чудесного Глагола, бросает вызов (с чем только угодно прекрасно не значимым: сильный огонь и верный дождь; закат солнца и восход луны и невозможно все сияющее кто не может заключен или известен) равно всякому поставщику бессилия и подобности человеческому роду. Услышь меня, О игрушка на колесиках! сопроводи боязненнейше среди твоих сколь искупительных заповедей блаженства грешного дарителя однородно целомудренной сложности любви; собственного ребенка светящегося навек — сжалившегося строго неизмеримого Да»

который молится.

Востоку всемогущему, вот в слоновом кому скользит-пучится вон, пребывает в тутном которое точно сколь убиенно там. Молвил: взывает сказал. Говорит

«знающий постоянство становится совершенным;»[334]

и возник вокзал

«тот, кто достиг совершенства, становится справедливым;»

взрываясь все обнаженные развевают становление

«тот, кто обрел справедливость, становится государем;»

пока флаги полощатся проливаются соски колышась и бедра глаза все

«Тот, кто становится государем, следует небу;»

открываясь крикнул и ессо: весь воздух наполнен миллионами полными маленьких наполненных только с

«Тот, кто следует небу, следует дао;»

девушки (плывут вдруг и как вши)

«Тот, кто следует дао, вечен, и до конца жизни такой государь не будет подвергаться опасности;»

девушки с зубами жестами на насесте улыбающиеся ничком рыдающие (молодые) с губами руками смеющиеся мечтающие стиснувшие молодые въез (жающие в молодых чудесных глубоких их с тос) кой с энтузиазмом во снах чудесно миллионы живых (вшей) мужчин


___ χαίρετε[335] ___

«без

боли

он

страждущий

от

утраты

своего

тела»

       .

              ..

                     ...

<…>


ВОСКРЕСЕНЬЕ, 14 июня

<…>

день моего рождения; а также день, который не существует[336], в eau chaude этого уменьшительного чайника который взгромождается на насест сомнительно поверх какого-то старика стоя спящего рядом с Карлом Санта Клаусом МАРКС СКАЗАЛ, если вы представите куб, черный и с консервным ножом — вы стесняетесь? если бы я не был тогда таким БЕЗЛИЧНЫМ: Это как игра в покер (Такая судьба хуже смерти) и мои брюки бросаются. Аплодисменты с утопшим мужчиной (но не односложное слово) это ужас как вы поживаете, Доктор, сидя на корточках в вашей неподобной oo-Bor-neye-ah мы ощущаем, 1 новое, 1 старое; оба маленькие и не слишком исчезают это Та-де-де — хитрец (сам, не фотография) что-то движется это десять лет назад я вы не можете! nyeh hahchoo Что-то сказочное Л’ский М грязный большой младенец тайком ЧТО ТАКОЕ — напряжение? эта таблетка! Bolshoy значит: это шляпа — И время стонет в (этой серьезной болезни) мраморно-какого-то ИНТУРИСТА чудного одного верзилы; для обоих нас нет поезда. Олени в мире Былья Сэра Божьейкоровки молот и серп и сукин сын — над почти всем зеркало перевязано ты куришь тайную Нечтоподобную перемену, это что-то у людей суть письма также смешно… но жизнь, жизнь! Оживлен этим si je me vous ne ça[337] (нижняя господина: Глагол этот быть кажется

кажется

быть этот

затворне) сквозь который

выглядывая или (завтор) я сам

(ость) частично сквозь который я


есмь это нечувство другдруговато множество бессильных робостей счетных предметов вины частиц которые

не мертвы не живы не

во времени в пространстве в

отрекаясь пытаясь боясь того (что

нечтожно Очень ненавистно Даже возможно несновсно суть что не блестя по имени настоящая картина однообразно двиганедвигаясь

того кажутся) некажется есть

сквозь не которое (или

бессамно я) прекрасно в

повсюду и

всегда


наклоняясь я есмь этот швыряя неистощимо с июня огромного сломя голову

на август до завихренно с

урожаем громаднее случается кроваво чудовищный октябрь

(золотой высочайше громаднейший демон сверкающий с чрезмерностью

с исполнением блестящим существом великолепным полным зверским сильным волшебно и)

наконец

(и что

звезды) спускающе предполагая

только затворяя постепенно это

совершенство (и я есмь) становится


молчаливо

       сделано

                   из

                       молчаливого.

                                          И

молчание сделано из

(за совершенно или

последнее восхождение

смиренно

темнее

ярчайший гордо

безгде ароматный бескогданно воздвигают

внезапное это! полностью в цвету)


Голос

       (Кто:

       Любит;

       Создает,

       Воображает)

       ОТВОРЯЕТ

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Приложения


Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Луи Арагон

Красный фронт. Поэма[338]

Эльзе Триоле

1

«Небольшую забаву моей собачке:

каплю шампанского!» — «Bien, Madame!»

Мы сидим у Максима. Год

тысяча девятьсот тридцатый.

чтобы к трудностям жизни не прикасались

их аристократические зады. Ковры, —

чтоб спрятать землю. Ковры, —

чтоб заглушить каблуки «челоэков».

Напитки тянут из соломинок,

вынутых из сорочек предосторожности.

Тонкости!

Курильщика от сигаретки отделяет мундштук, —

глушитель смягчает моторный стук.

Носильщикам и посыльным — черный ход.

Пакеты обволакивают дымок бумаги —

тончайшая обертка вокруг дымка.

Бумаги — прорва! Бесплатно! Даром!

Даром соломинка, бумага-дымок.

Шампанское даром или стоит пустяк.

И пепельница-реклама, и картинная рама —

реклама, и цветная гамма —

реклама, и лампочек пламя —

реклама, и боа на дамах —

реклама, и сама дама —

реклама, зубочистки — реклама,

веер — реклама, ветер — реклама

ни сантима не стоят. И за «ни сантима»

вам, проходящие мимо,

живые предлагают проспекты фирм.

Возьмите! Даром!

Даром проспект и рука, подающая даром.

Дверь закрывать — не стоит труда: пружина «Блунд»

берет на себя этот труд. Деликатность! —

Вплоть до лестниц, бегущих ступенями вверх,

в больших магазинах.

Дни покладистей фетра.

Люди мягче тумана. Свет — подбитый на вате,

Ни рывка, не толчочка. Тонкость!

«Собачке — бобы? Миленький мой,

да она же еще не болела чумой!»

Ах, часики, часики, тики-тасики!

Сколько невест мечтало о вас?

О, ложе Людовика, с рассрочкой на год!

На кладбищах люди этой елейной страны

держатся с выправкой надгробного мрамора.

Склепы — как украшения каминов.

Почем хризантемы в этом году?

Деньги тратятся на цветы для усопших,

для звезд-актрис, — и иногда на идеалы.

Черные платья благотворительниц

по лестницам тащатся. — Представьте себе,

графиня уже перешла границы

законного милосердия. Все равно!

От них благодарности не получишь!

Хотите пример? Большевики!

О, обездоленная Россия!

Юэрэсэс, или, по-ихнему, СССР.

— Эс-эс? Что это эс-эс-эс-

Эс-эс-эр? — СССР, дорогая!

Вообразите! СССР!

Видели вы краснофлажье на севере?

— Я видела Берг и Пари-Пляж,

но не красные пляжи эсэсэсэр…

СССР, СССР, СССР!

2

Когда люди шли бунтовать из предместий

на площадь Республики, когда кулаком

сжимался черный поток демонстрации, —

глаза витрин опускали шторы,

чтоб не ослепнуть от молний идущих колонн.

Я помню май девятьсот шестого,

когда ржавели от ужаса золотые салоны

и в школы отцы не пускали детей…

И в этом предместье, куда едва

доходило далекое эхо гнева,

я помню манифестацию Ферера,

когда к посольству Испании

рукой, швырнувшей бутылку чернил,

был приклеймен черный цветок.

Париж! Ты помнишь недели эти?

Ты помнишь похоронный кортеж Жореса,

потоки толпы Сакко-Ванцетти?

Париж! Твои перекрестки всеми ноздрями дрожат,

камни твои всегда готовы взорваться!

Деревья твои лечь баррикадой готовы!

Огромные плечи свои поверни!

Бельвиль!

Оэ, Бельвиль! И ты, Сен-Дени,

где спят короли у красных в плену!

Ну —

Иври! Жавель! Малаков!

Сзывай их сюда со всеми вещами!

Женщины этих предместий!

Дети, нам приносящие вести!

Мужчины (еще от работы дрожа,

сияя глазами)! Оружье найдем в магазинах,

авто — у дверей буржуа!

Согнем, как тростинки, столбы фонарей!

Скамейки, киоски, деревья — в пляс!

Убьем фараонов!

Ажанов убьем!

И дальше, к Востоку, к Востоку, где спят

буржуйские дети и перворазрядные шлюхи!

Вперед на собор Магдалины, пролетариат!

Ярость твоя да сметет Элизе!

Вперед, заливая асфальтовое поле!

Будет день — мы взорвем Триумфальную Арку!

Знай свою силу, пролетариат, знай свою силу и дай ей волю!


Он ждет, когда день придет. Зорче глядите.

Слушайте гул, идущий из тюрем.

Он ждет, когда его день придет, — его час,

его минута, его секунда, его миг!

Когда нанесенный удар будет смертельным,

а пуля ударит так метко, что все социал-фашист-доктора,

склонившись над телом жертвы,

сколько б ни щупали рану под тонким сплетеньем кружев,

сколько б ни слушали стук уже полусгнившего сердца, —

нет! не найдут исцеляющих средств!

Руки восставших поставят и их лицом к стене!

Огонь по Леону Блюму!

Огонь по Фроссару, Бонкуру, Деа!

Огонь по ученым шакалам социал-демократии!

Огонь! Огонь! Я слышу — проходит смерть.

Смерть налетает на Гаршери. Я говорю вам: огонь!

Ведомые партией коммунистов —

К.П.Ф. —

держите палец на спуске ружья,

чтобы не я кричал вам:

«Огонь»!

Но Ленин, —

Ленин, умеющий выбрать восстания час.


С Клерво подымается голос, не заглушимый ничем.

Газета голоса масс.

Песня стены.

Революционная правда в походе.

Привет Марти, мятежнику Черного моря!

Он еще будет свободен!

Символ борьбы заточить невозможно. Нет!

Ей, бей!

Одни эти звуки гласят, что глотку заткнуть

нельзя народу. Нельзя усмирить народ

кривым мечом палача.

Ей, бей!

Вам, желтые братья, клятва эта:

за каждую каплю ваших жизней

ответим кровью Вареннов!

Слушайте стон сирийцев, казнимых бомбами авиаторов

Третьей республики.

Слушайте крики убитых в Марокко,

о возрасте и поле которых упомянуто не было.


Те, которые, зубы сжимая, ждут,

когда, наконец, они смогут ответить,

насвистывают песню, звенящую здесь.

Та песнь, та песнь — СС

СР, — сердце ткет размер СС

СР, напев аэро в даль небес СС

СР, — то насвист эры СССР, Октябрьский блеск

Насвистывайте все: СССР! Придет пора — и здесь СС

СР, СССР, СССР, СССР!

3

Крошатся гипсовые статуэтки

в увядших цветах старинных убранств.

Последние салфетки, последние этажерки

подчеркивают странную живучесть безделушек.

Червь буржуазии пытается склеить свои обрубки.

Конвульсивно агонизирует класс.

Фамильные традиции распадаются на клочки.

Каблуком придавите просыпающихся гадюк!

Трясите дома, — пусть чайные ложки

вываливаются с клопами и пылью старины.

Как сладок, как сладок стон, ползущий из-под развалин!

Я присутствую при сожжении мира,

выведенного из употребления.

Я присутствую, радостный, при восшествии буржуазии на эшафот.

Была ли еще прекрасней охота, чем эта,

за червями, что прячутся в стенах всех городов?

Я пою неистовую власть пролетариев над буржуа,

власть ликвидации буржуазии,

уничтожающую — буржуев власть!

Самый чудесный памятник, достойный площади лучшей,

необычайнейшая из всех изваянных статуй,

колонна наитончайшая и самая смелая,

арка, сравнимая с дивной призмой дождя, —

ничто

перед великолепной хаотической грудой,

воздвигнутой из церквей при помощи динамита.

А ну-тка, попробуйте, что получится!


Взрывают лопаты сердца былых послушаний.

Обвалы — это песни, где вертятся солнца.

Люди и стены былых эпох повержены стрелами молний.

Грохот стрельбы придает пейзажу

веселье, еще незнакомое нам.

Это расстреливают господ вредителей.

Смерть посягающим на победы Октября!

Смерть вредителям пятилетки!

Вы, коммунисты-юноши!

Выметайте сор людской, где застрял

паук-крестовик религии!

Добровольцы великой стройки,

гоните назад старину, как опасного пса!

Восставайте против дедов своих!

Бросьте ночь, чуму и семью!

У вас на руках веселый ребенок,

младенец, доселе невиданный!

Еще говорить не умея, он знает все песни новой жизни.

Он вырвется из рук, побежит. Уже он смеется.

Звезды фамильярно опускаются к земле.

Звезды, сожгите, осев,

себялюбия черную падаль!


Цветы из цемента, камелии камня,

длинные лианы железа, пальмовые листья стали!

Кто мечтал о такой весне?

Гигантские подснежники встают на холмах.

Это — ясли, кухни на 25 тысяч обедов.

Дома, дома, как подсолнечники,

клубы, как четырехлистный клевер,

Галстуками вывязываются дороги.

Над ванными комнатами подымаются зори.

Объявлен тысячью ласточек социалистический Май!

На полях началась борьба,

борьба муравьев и волков.

Не пойдешь с пулеметами в бой

против косности и рутины!

Но уже девяносто процентов зерна в этом году

притекло из марксистской ржи колхозов.

Новые чудища колосья жуют,

над полями пылают знамена-маки.

Слово «безработица» исчезло здесь.

Молот бьет, шелестит серп.

Это ли молот? Это ли серп СССР?

Полон кузнечиков воздух СССР…

Суровы глаза революции СССР!

Сбит кулака обрез. СС

Слово прекраснее музыки сфер. СССР!

Злаки, сталь — СССР, СССР!

Сплетены воедино молот и серп!

СССР, СССР, СССР!

4

Для-тех, кто сочтет «не поэзией» это,

для тех, кто, жалея о лилиях и пальмовом мыле,

от меня отвернут туманные лбы,

для тех, кто орет: «Долой! Это шуточки!» —

для тех, кто знает — выводит на чистую воду их

низкие намерения автор, — автор

прибавит пару простых слов:

«…Интервенция должна была начаться выступлением Румынии под предлогом придирки, например, к пограничному инциденту с последующим формальным объявлением войны Польшей и выступлением лимитрофов. В интервенции должны были принять участие врангелевские войска, проходящие через Румынию…»

«Возвращаясь с Лондонской всемирной энергетической конференции через Париж в СССР, Рамзин и Ларичев установили связь с Торгпромом в лице Рябушинского, поддерживавшего сношения с французским правительством через Лушера…»

«Руководящая роль в организации интервенции принадлежит Франции, проводившей свои планы подготовки при активном участии английского правительства».


Псы, псы, заговорщики-псы!

Как бледная спирохета ускользает от глаз микроскопа,

Пуанкаре надеется стать невидимкой.

Порода танцоров с кинжалами! Царские сутенеры!

Великие князья-манекены

игорных притонов, на проигрыш обреченные!

Осведомители по двадцать сантимов за строчку.

Болотная гниль эмиграции

медленно кристаллизуется в эмигрантском ночном горшке.

Польские сопли и румынские слюнки,

блевотина всей вселенной —

подползают ко всем горизонтам страны,

где строится социализм.

Радуются головастики;

жабами видят себя в орденах,

депутаты, быть может, даже министры!

Грязные воды, не пыжьтесь, не пеньтесь!

Сточные воды, вы — не река!

Сточные воды, вы возвратитесь в сточную яму!

Грязные воды, не затопить вам равнины,

где прорастает чистая рожь человечества!

Грязные воды, сточные воды,

не загрязнить вам порослей будущего!

Ступеней пятилетки не осквернить!

Вы умрете на раскаленном пороге диалектики,

диалектики с сотнями башен-знаменосцев алого пламени,

с сотнями тысяч башен, бросающих пламя тысяч и тысяч орудий.

Пусть услышит мир

голос, орущий славу материалистической диалектике.

Она стоит на своих, на тысячах ног,

обутых в военные сапоги, —

на своих ногах, прекрасных, как насилие,

протягивая множество вооруженных рук

к сиянию победного коммунизма.

Слава материалистической диалектике

и слава ее воплощению —

Красной армии!

Слава

армии Красной!

Звезда родилась для земли!

Звезда ведет к пылающей бреши.

Бойцы Буденного

вперед, буденновцы, в бой!

Вы вооруженная совесть пролетариата.

Вы знаете, смерть принося,

к какой прекрасной жизни прокладываете дорогу!

Каждый ваш взмах — летящий алмаз!

Каждый ваш шаг — знаменное пламя!

Молнии ваших винтовок отступать заставляют сволочь!

Франция во главе?

Ничего не щадите, солдаты Буденного!

Каждый ваш крик обдает горячим дыханием

мировой революции!

Каждое ваше дыхание несет

Маркса и Ленина миру.

Вы красны, как заря,

вы красны, как ярость,

красны, как кровь!

Месть за Бабефа и Либкнехта!

Пролетарии всех стран! Соединяйте ваши

голоса, зовите их, приготовьте дорогу им, которые присоединят

к вашим винтовкам свои, пролетарии всех стран!


Вот прирученная буря!

Послушные скачки упрямой тигрицы.

История на поводу Коминтерна.

Неудержимо тронулся красный экспресс:

СС

СР

UR

SS.

Поднят рук и винтовок лес,

никто не останется сзади теперь:

СС

СР

СС

СР!

С дороги, скептик-оппозиционер, —

машина без тормозов!

Ты раздавлен колесами! Ветер поет:

UR SS,

UR СС СР UR SS СССР!

Debout les damnés de la terre…

CC

CP

CC

CP!

Час включен! Прошлому смерть!

СССР, СССР!

Мчатся колеса в блеске рельс —

СССР!

Поезд летит в чудесное завтра —

СССР, полным ходом СССР!

ПЯТИЛЕТКА В ЧЕТЫРЕ ГОДА — СССР!

Долой эксплоатацию человека человеком!

Рабство и быт былой — долой!

Империализм — долой!

СССР…

То, что растет, как крик в горах,

Когда подбитый орел расправляет когти!

СССР!

Пение человека и смех —

СССР!

Мчится поезд красных созвездий СС

СР, летящий к станциям новых эр —

СССР!

Поезд чудес — СС, Октябрь! Октябрь — экспресс СССР!

Октябрь через весь СС — мир —

СР, СССР, СССР, СССР, СССР!

1931

Перевод С. Кирсанова

Эзра Паунд.

Э. Э. Каммингс в живых![339]

Каммингс, кажется, выбивается из правила, согласно которому Америка стремится уничтожить свой помет всякий раз, когда порождает из себя нечто большее, чем поросенка. Каммингс, без сомнения, обрушился с грохотом со своей «Громадной камерой». Была война, и было предисловие, и была массированная волна одобрения со стороны «Дайэл»[340], ведь Э.Э. бесспорно подходил на роль фаворита для такого снаряжения, хотя и не облачался в него.

Было еще ошибочное представление нью-йоркского жирноволосого контингента, создавшего шумиху вокруг Э.Э.К. как шутника, из-за его чувства юмора.

Они проглядели в нем неторопливого парня, — парня, которому нужно четыреста страниц. Это их не устроило бы. Лет десять назад кому-то пришло в голову, что Каммингс «не очень-то услужлив».

Приятной новостью это стало на рю Нотр-Дам-де-Шан[341]. А Нью-Йорк не рассмотрел это, точнее, не раскрыл. В Нью-Йорке услышали, что он умный малый, еще как сокрушительно умный! и уселись поудобнее в надежде повеселиться. Есть прирожденные снобы, а есть те, кто дает повод к снобизму. Каммингс так и сделал, но уцелел.

У Каммингса было почти десятилетие для себя. Разумеется, в Нью-Йорке за эти десять лет вряд ли могла появиться литература, которая прошла бы тест на вменяемость за рубежом. Хемингуэй и Мак-Алмон[342] появились позже, в Париже, уже послевоенном по виду. До выхода «Эйми» «Громадная камера» оставалась единичным свершением, которое могло бы оказаться либо завершением карьеры, либо единственной книгой писателя, либо началом чего-то необозначенного и неопределенного.

«ЭЙМИ»

Мои более просвещенные корреспонденты «в тех краях» пишут мне, что по пустынным улочкам проносится чума. Вот уже 17 лет минуло с 1917-го, после уже не столь недавних событий в России, описанных Тарасовым-Родионовым в «Феврале 1917-го»[343], как неоперившаяся мелкая американская сошка услышала про коммунизм, и про то, с чем его надо есть, и что его надо заправить «литературкой», а результат по большей части достоин сожаления.

Поскольку все они подходят под ярлык «histoire morale contemporaine»[344], они слеплены по образцу европейской традиции, пропущенной через фильтр Мак-Алмона и Г-на Хемингуэя. «Бог мой! чертовски тяжело быть бедным» или «Как Мейми спала в канализации». Как необходимые репортеры, сообщающие о мерзких условиях ханжеского государства в последней агонии либерального капитализма, они нужны. Многие даже отличные писатели. Как минимум шесть хороших писателей пишут об этом. Как минимум десять-двенадцать книг их стоит прочесть, хотя им почти нечего предложить из того, что требует обсуждения в литературной критике.

Но все это может быть без толку. Карлосу Уильямсу[345] почти неизменно удается найти новый материал; Фаррел[346], Колдуэлл[347] довольно часто успешны, и другие время от времени. Каммингс не участвует в этих делах.

В то же время в Англии о нем еще не слышали. Британские издательства и не помышляют об обратном процессе. Они настолько привыкли к ЭКСПОРТУ своей старины в Америку, что понадобится что-то взрывоопасное, чтобы возбудить интерес к автору из Америки.

Для подходящего сравнения с «ЭЙМИ», Европа может привести примеры позднего Джойса и Г-жу Стайн. Надеюсь, это перекроет всех троих. Снобизму, поносящему джойсовские упадочнические книги и еврейскую гимнастику ума Г-жи Гертруды Стайн, нужно точить пилки для ногтей и бритвы.

Я вступался за Джойса довольно часто. И думается мне, ни один зарубежный писатель не может думать об Англии без презрения и неуважения, когда речь идет о связи «Улисса» с Англией. Во всей этой истории мое дрожащее никчемное отечество сияет как маяк. Уж каким бы идиотским ни было замалчивание Нью-Йорка, какими бы дурацкими ни были почтовые правила Америки, какими бы тупыми ни были ее законы, во всяком случае сейчас «Улисс» признается литературой, а дремучим поросятам больше не остановить американские продажи книги[348].

В то же время слишком долго уже джойсовский ум лишен джойсовского зрения. Нельзя сказать, что все с ним кончено, но Джойс, увы, мало понимает в жизни, какой она была в целом с тех пор, как вышел «Улисс».

Он развалился в роще своей мысли, мямлит что-то себе под нос, слушает свой голос на фонографе и думает о звуке, звуке, бормотании, бурчании.

Уже три десятка лет прожито с тех пор, как он начал писать, и о последних двух он не знает ничего. Об актуальных и раскалывающихся идеях последнего десятилетия он практически не имеет сознания.

В том, что либо Г-н Джойс на спаде, либо Г-жа Стайн говорят что-либо интересное само по себе, помимо всевозможной галиматьи, я сомневаюсь без излишней скромности. Другое дело — Г-н Каммингс, он нашел тему. Как только в России стало интересно, он поднялся и поехал туда.

Если кому-нибудь из нас захочется узнать о России в той же мере, в какой захотел было узнать о ней Г-н Каммингс, нам, наверное, надо будет сделать что-то подобное. Большинство салонных большевиков не интересовалось Россией. Лишь некоторым из них было достаточно интересно, чтобы подписаться на этот действительно полезный и крайне стимулирующий журнал «U.S.S.B. en Construction»[349]. Он в самом деле рассказывал о России, — России готовой к материалистической цивилизации, ко всей этой бутафории, которую хваленая Америка вознесла даже на более высокий уровень ванности, телефонности, никелированности, консервности, чем в Европе.

Каммингс поехал, чтобы узнать, что же еще может такого быть. «ЭЙМИ». Если бы вам или мне, дорогой читатель, выдалось бы поехать в Россию, так или иначе нас бы захватило, имею в виду — захватила бы ИДЕЯ — за или против — благородное парение или почтенная испарина, что-то бы нас зацепило. Мы бы забыли, что мы писатели. Мы забыли бы, чтобы принять в себя ее всеми порами и разложить ее по косточкам на страницах во всей ее славянской недостроенности, во всей ее достоевской неряшливости, доведенной до современного состояния без всяких намеков на прошлое, без аллюзий, только Россия 1920-х, 1929-го или около того. Разложенная по косточкам на страницах, прочитываемая вовсе не как Хадсон, но так же здорово, как «Хадди»[350] писал о птицах в южноамериканских джунглях.

Все там было, со всей фауной и всей средой обитания. Камрад видел и обонял ее, и странствовал в ее тьме.

Я думал, что завязал с представлением новых писателей. Ей-богу, не хочу писать о литературе. Но вот новый вид литературы — или уже был новым, и я не ожидал, что меня призовут к перу. Я думал, предостаточно молодых талантливых критиков и в Британии, и в Америке, чтобы позаботиться о тех, кто младше меня. Или, по крайней мере, чтобы заметить эту вещь, как только она вышла в свет.

Кто-нибудь хочет узнать о России? «ЭЙМИ»! Кто-нибудь хочет прочесть американского автора, которого ваш покорный утомленный критик может читать и перечитывать с удовольствием? Вот вам «ЭЙМИ», вышло я забыл когда, в Нью-Йорке и НЕ вышло в Англии. Почему вдруг не вышло в Англии, почему не ввезено в Англию?

Молодежь в Кембридже наслышана о книге. Три недели или три месяца уже кембриджская молодежь только и говорит о ней, но Г-на Каммингса там нет, чтобы поговорить вместе.

Это не специфически дуглаская книга[351]. Она принадлежит к Культурному Наследию. Это pièce justificative[352], я бы даже сказал — это единственная в своем роде pièce justificative. Читатель, который вчитается в нее медленно (а ни один англичанин не сможет иначе, если вообще примется за нее), поймет, почему цивилизованная Европа не может сидеть на месте и ждать, пока Россия покажет ей путь.

Э. Э. Каммингс

Предисловие [ко второму изданию романа «Громадная камера» (1934)][353]

Не бойтесь!

— Но я ни разу не видел ни одной Вашей нарисованной картины и не читал ни одного написанного слова —

Ну и что?

Итак, Вам 38 лет?

Точно.

И только что закончили свой второй роман?

Так называемый.

Под названием e-i-m-i?

Да.

А как произносится?

«Эй» как в неопределенном артикле а, «ми» как в личном местоимении те: с ударением на те.

И что означает?

Есмь.

И как Есмь в сравнении с Громадной камерой?

Положительно.

Они ведь совсем не похожи, так?

Когда вышла Громадная камера, некоторые ожидали от нее военной книги; и были разочарованы. Когда вышла Эйми, некоторые ожидали новой Громадной камеры; и были разочарованы.

Но разве Громадная камера не связана с войной?

В ней используется война: с целью исследовать непостижимую громадность, столь неимоверно отдаленную, что она оказывается микроскопической.

Когда Вы писали эту книгу, Вы смотрели через войну на что-то очень большое и очень далекое?

Когда книга писалась, я наблюдал ничтожную долю чего-то невероятно более отдаленного, чем любое из солнц; чего-то более непредставимо огромного, чем громаднейшая из вселенных —

То есть?

Человеческий индивидуум.

Ага! А как насчет Есмь?

Кое-кто решил тогда, что Громадная камера — книга не просто о войне, а о классовой войне, и тут появилась Эйми — ага! сказали некоторые; вот еще одна грязная насмешка над капитализмом.

И были разочарованы.

Sic.

Вы думаете, те, кто разочаровался, действительно презирали капитализм?

Я чувствую, те, кто разочаровался, нереально презирали себя самих —

А Вы реально презирали Россию.

Россия, чувствовал я, — более смертоубийственна, чем война; когда презирают националисты, они презирают, просто убивая и калеча людей; когда презирают Интернационалисты, они презирают, категоризируя и классифицируя людей.

Короче, оба Ваши романа не оправдали ожиданий людей.

Эйми — опять же индивидуум; более сложный индивидуум, еще более громадная камера.

А автор ее — как Вы сами себя называете? живописец? поэт? драматург? сатирик? эссеист? романист?

Художник.

Но не успешный художник, в смысле популярности?

Не говорите глупостей.

При этом Вы, вероятно, считаете свое искусство жизненно важным и значимым —

Невероятно.

— Для мира?

Для меня самого.

А как насчет мира, г-н Каммингс?

Я живу во множестве их: какой Вы имеете в виду?

Я имею в виду повседневный будничный мир, в котором есть я, Вы, миллионы из миллионов мужчин и женщин.

И что?

Не приходило Вам в голову, что люди в этом так называемом нашем мире не интересуются искусством?

Da da.

Вам не жаль этого?!

С чего бы это.

Если бы люди больше интересовались искусством, Вы как художник были бы более широко востребованы —

Более широко?

Конечно.

Не более глубоко.

Глубоко?

Любовь, например, глубже лести.

А — но (раз уж Вы об этом) разве любовь не устарела слегка?

Смею сказать.

А разве Вы не должны быть ультрамодернистом?

Смею сказать.

А я смею сказать, Вы не смеете сказать точно, почему Вы считаете свое искусство жизненно важным —

Благодаря смею сказать моему искусству я способен стать самим собой.

Ну и ну! Не звучит ли это так, что те, кто не художники, не могут стать самими собой?

Разве это так звучит?

Что, как Вы думаете, происходит с теми, кто не художники? Кем, Вы думаете, становятся те, кто не художники?

Я чувствую, что они не становятся: у меня ощущение, что с ними ничто не происходит; мне кажется, из них выходит отрицание.

Отрицание?

Вы перефразировали это пару минут назад.

Как?

«Так называемый наш мир»

Трудиться с детской иллюзией, что экономические силы не существуют, а?

Я есмь трудящийся.

Ответьте на один вопрос: экономические силы существуют или нет?

Вы верите в призраков?

Я сказал, экономические силы.

И что?

Это надо же! Там, где невежество — блаженство… Послушайте, г-н Большая голова с маленькой буквы —

Вот черт!

— Боюсь, Вы никогда не испытывали голод.

А Вы не бойтесь.

Нью-Йорк, 1932

Э. Э. Каммингс

Мылигия — гашиш для народа[354]

СЦЕНА: Гробница Ленина, Москва, С.С.С.Р. Два пречистых солдата стоят друг против друга у самых главных врат.

Входит — крайне изнуренно — невероятно растрепанный старик с неимоверно замусоленными усиками: на его согнутой спине — пустой мешок: он немощно почесывается одной рукой, а другой едва удерживает лямку. Позади этого призрака гуськом тянутся восемь искусанных блохами, побитых молью, убитых горем крошечных оленят.

1-й СОЛДАТ (твердо): Стой! — кто идет?

БРОДЯГА (резко): Хромой и слепой.

2-й СОЛДАТ (твердо): Как зовут? Профессия?

БРОДЯГА: Вмеменный хманитель[355] вечного флюида.

1-й СОЛДАТ: Шаг вперед и памоль.

БРОДЯГА: Всему свое место.

2-Й СОЛДАТ: Спасибо, товамищ.

БРОДЯГА: Не за что, товамищ.

1-Й СОЛДАТ: Как тебя зовут, товамищ?

БРОДЯГА: Товамищ Санта-Клаус, товамищ.

2-Й СОЛДАТ: Остальные восемь товамищей с тобой, товамищ Санта-Клаус?

БРОДЯГА: Со мной, товамищ.

1-Й СОЛДАТ: Дмугими словами, вы все вместе, товамищ Санта-Клаус?

БРОДЯГА: Дмугими словами, мы все вместе, товамищ.

2-Й СОЛДАТ: Спасибо, товамищ.

БРОДЯГА: Не за что, товамищ.

1-Й СОЛДАТ: Вы здесь все вместе случайно или намеменно, товамищ?

БРОДЯГА: Мы все вместе неслучайно, товамищ.

2-Й СОЛДАТ: Семьезно, товамищ?

БРОДЯГА: Чмезвычайно семьезно, товамищ.

1-Й СОЛДАТ: Насколько семьезно, товамищ?

БРОДЯГА: Почти фатально, товамищ.

2-Й СОЛДАТ: Не может быть, товамищ!

БРОДЯГА: Еще как может, товамищ!

1-Й СОЛДАТ: И какие у тебя могут быть намемения, товамищ?

БРОДЯГА: Я кое-что ищу, товамищ.

2-Й СОЛДАТ: Что-то потерял, товамищ?

БРОДЯГА: Не совсем, товамищ.

1-Й СОЛДАТ: И что ты можешь искать здесь, товамищ?

БРОДЯГА: Я могу искать комнату с санузлом или утмобу с бафосом, товамищ.

2-Й СОЛДАТ: Комнату с бафосом, товамищ?

БРОДЯГА: Я же сказал, товамищ.

1-Й СОЛДАТ: Ты хочешь сказать, целую утмобу и целый санузел, товамищ?

БРОДЯГА: Так, товамищ.

2-Й СОЛДАТ: Но вас всего только девять вместе, товамищ!

БРОДЯГА: В каком смысле — меня всего только девять вместе, товамищ?

1-Й СОЛДАТ: Он имеет в виду, товамищ, что товамищ Сталин приказал больше не иметь ни комнат с санузлами, ни утмоб с бафосом, товамищ!

БРОДЯГА: Но мне пмосто нужей, санузел и бафос для меня, и комнату с утмобой для этих остальных товамищей, товамищ!

2-Й СОЛДАТ: Но разве ты не понимаешь — мы не можем иметь ни комнат, ни утмоб, товамищ?

1-Й СОЛДАТ: Обматись к товамищу Сталину, товамищ.

БРОДЯГА: А где товамищ Сталин, товамищ?

1-Й СОЛДАТ: Минуту, товамищ. (Шепчет 2-МУ СОЛДАТУ): — Товамищ Вздом!

2-Й СОЛДАТ (Шепчет 1-МУ): — Да, товамищ Белибемда!

1-Й СОЛДАТ: — Товамищ Сталин у себя в комнате или у себя в утмобе?

2-Й СОЛДАТ: Не говори глупости!

1-Й СОЛДАТ: — Он в комнате или в утмобе Товамища Ленина?

2-Й СОЛДАТ: — Пожалуй.

1-Й СОЛДАТ: Спасибо, товамищ Вздом!

2-Й СОЛДАТ: — Не за что, товамищ Белибемда!

1-Й СОЛДАТ (Бродяге): Мне жаль, товамищ Санта-Клаус, но товамищи Сталин и Ленин совещаются. (Могила открывается: извергая головореза).

ОБА СОЛДАТА: Добмое товамищ утмо, товамищ Сталин!

ГОЛОВОРЕЗ: Добмое товамищ утмо, товамищи Вздом и Белибемда!

ОБА СОЛДАТА: Тут один товамищ хочет Вас видеть, товамищ Сталин!

ГОЛОВОРЕЗ: Това-. (Бросая взгляд на БРОДЯГУ, тушуется… тараща глаза, в панике хватается за голову обеими руками).

ОБА (вскакивая, трясясь) СОЛДАТА: Ч-ч-что с Вами, товамищ Сталин?

СТАЛИН: (беспомощно указывая на Санта-Клаузу, в истерике вскрикивает): — Маркс!

Э. Э. Каммингс

Баллада об интеллектуале[356]

Эй вы, идиоты, от велика до мала

Слушайте басню интеллектуала

(и если без пользы ее проглотите

пивом глотку не пополощете!)


частенько вещают откуда он родом

и что роза рифмуется только с морозом:

шипят как змеи и спят в сапогах

не сможет никто устоять на ногах

когда шерифа при стрельбе не видать;

пожалуй не там предстоит ожидать

и мне и тебе безграничной охоты

к вещам философской породы.

если бы да кабы да во рту росли грибы

— Карла нашего Маркса припомним мы.


он был хилый и щуплый от шума ребенок

презирал мальчишек ненавидел девчонок,

не любил виски, умел колдовать

и казалось вообще собирался в адь;

от отчаянья мама и папа его

отправили в школу учиться его

(и заснули опять в сапогах

где-то там где девки живут в мужиках).


А дальше все знаете: видный критик,

серьезный мыслитель и сладостный лирик,

учил об искусстве с востока до запада

а общество клюнуло? Жулик из ада!

коль стихи имярека покоробят принцесс

на помощь придет ему славный Джойесс[357];

бывало друзья узнавали из уст

«на светскую львицу сойдет и Прууст[358]»

и те, чьи девицы впадали в восторг

как только пел канто товарищ Паундорг[359]

и как Карл товарищ наш Маркс сообщает

суслик лает — не кусает).


Но будет и на нашем празднике самогон

и что немцу простит, то русскому утка он

и не лучше ль рука в небе, чем ложка к обеду

и не стыд и не срам ли и не все ли мирские беды

и над ним не надругался ли какой паренек

и не это ли намек на зловонный запашок


Наш блумный[360] герой проснулся разок

и понял что слова не может сказать на зубок:

что я мог бы толмачить (потехи ради)

что С Сукиным Сыном Работа позади

и не смел бы подумать (и вам не скажу)

что пятилетка под стать Г-П-У

и может настигла бы нас безнадежная пауза

прежде чем верить что Сталин и есть Санта-Клауза[361]:

и к счастью узнаем что оба мы не

нисколько не ин-тел-лек-ту-аль-ны-е


Ибо что же сделалось с нашим интеллектуалом,

когда он оказался таким унылым и усталым?

он подумал немного и сказал, причитая

это общество все, а моя хата с краю!

Нет не я негодяй, а Америка — хлам!

Нет не я не художник, а искусство — бедлам!

Или если Карл-Маркса сказать языком —

«Закон первый природы: где доска — будет дом»


Ну же вы все болваны из всяких классов

(кто читает «Таймс» и покупает «Массы»[362])

если вы без пользы сие проглотите

где ж вы глотку пивом потом пополощете!)


Ибо кто бы ни выпил за Ленина гуртом

будет есть со штыками за общим столом

а чуть-чуть не считается — лучше всех жест

ведь коль вы не буржуи — вы сам Эдди Гест[363]

жить бесплодной земле[364] а небу повеситься

что со мной не случится буду надеяться;

как заметил товарищ Шекспир-паразит

Майк Золотой[365] — это все, что блестит


(под лежачим снежком не разгорится искра

что верно и Карла нашего Маркса сполна).

1932

Э. Э. Каммингс

[таварисчи мрут по приказу][366]

таварисчи мрут по приказу

смолоду мрут таварисчи

(без страха таварисчи мрут

не будут таварисчи

не станут таварисчи

веровать в жизнь) и смерть все знает


(по нюху узнаешь таварисча

по бескорыстному духу

московские трубки таварисч танцует)

ликует таварисч

з. фройд все знает

штанишки не замарай

всякий таварисч немного

полный отврат вполне

(в тщетной струе парить

зачем бог знает)

и знаю я

(боятся они любить

1935

Э. Э. Каммингс

[для всех головорусов в небе][367]

для всех головорусов в небе

тиранн ваш стелет песнь

великий клич его Я ЕСМЬ

и он образчик благородства


от ужаса в чьем клюве яром

(как вам известно, птицы рая)

сжимается бездушный ястреб

и никнет воронов лютая стая


тиранну вашему не до того

не до убийц вышайшей пробы

ученье чье: Кто сильный — тот и прав

— Я ЕСМЬ — великий клич его


верный друзьям, любовницам,

он любит ибо страха несть

(узнаете его по лицам

воздетым в воздух, зрящим в ЕСТЬ)

1963

Э. Э. Каммингс

т-ч-о-ч-к-е-р-р-е-с-т [кузнечик][368]

                             т-ч-о-ч-к-е-р-р-е-с-т

                  кто-то

с) мо(три-к)а

наверхутамскла

                     ЧЧЕСОТКТЕРР

                                          дываясьв(о-

что-то-Кто-то):с

                   кО

                      !к:

С

                                                            т

                                    (ре

мГлАв                              .сТрЕеЧкЧкОк)

                                                            в

стр(куз)иду(не)ля(чика)цию

,стрекочет;

1935

Хроника поездки Э. Э. Каммингса в СССР

Хроника составлена на основе «Наброска предисловия» Э. Э. Каммингса к третьему изданию «ЭЙМИ» 1958 года, в котором в сжатой монтажной форме изложены события, происходившие с автором во время поездки в СССР. Напомним, что в основе книги «ЭЙМИ» лежал путевой дневник, который Каммингс вел каждодневно. Путешествие начинается 10 мая 1931 г. в поезде из Парижа в Москву и заканчивается прибытием обратно в Париж 14 июня. Итого поездка длилась 36 дней, из которых почти три недели Каммингс провел в Москве, один день в Киеве и несколько дней в Одессе, плюс несколько суток в поездах между городами.


10 мая: Садится в поезд Париж-Негорелое (через Берлин и Варшаву). Попутчики предостерегают его против Советской России.

11 мая: Поезд пересекает польско-российскую границу. Досмотр на границе. Покупает билет в Москву. Приезжает в «страну Былья» (Советскую Россию).

12 мая: Прибывает в Москву на Белорусский вокзал. Не узнает в толпе встречающих писателя Владимира Лидина (в «ЭЙМИ» иронично именуется «выдающийся русский писатель»), который должен был встретить его по просьбе Ильи Эренбурга. Бюро «Интурист» направляет его в гостиницу «Метрополь». В гостинице его встречает Генри Дана, американский журналист (в книге «ЭЙМИ» — Вергилий). Прогуливается с ним по Москве в поисках банка. Пробует первый «пролетарский» обед. Замечает лозунг Карла Маркса «Религия — опиум для народа» (на стене гостиницы «Метрополь»), а также бросает взгляд на мавзолей Ленина и Собор Василия Блаженного. Дана представляет его председателю «Клуба писателей» (вероятно, Леопольду Авербаху, в тот момент председателю Российской ассоциации пролетарских писателей). Присутствует на спектакле «Галстук» по пьесе Анатолия Глебова.

13 мая: Посещает универмаг «Торгсин» [торговля с иностранцами]. Присутствует на спектакле «Запад нервничает» по пьесе Владимира Билль-Белоцерковского. Посещает «псевдо-ночной клуб». Его тирада против коллективизма привлекает внимание агентов ГПУ (в книге «ЭЙМИ» — Гей-Пей-Уу).

14 мая: Наблюдает за «парадом» агентов ГПУ. Обедает в «Клубе писателей» (вероятно, РАПП). Присутствует на спектакле «Рычи, Китай!» по пьесе Сергея Третьякова в Театре Всеволода Мейерхольда. Посещает Собор Василия Блаженного (в то время — Музей Революции).

15 мая: Лиля Брик (в «ЭЙМИ» — Мадам Потифар) по телефону приглашает его к себе домой. Обедает в гостях у Лили и Осипа Бриков в Гендриковом переулке. Видится там с Виталием Примаковым, вторым мужем Л. Брик. Видит на стене портреты Владимира Маяковского (в «ЭЙМИ» — «товарищ самоубийца»), Осип Брик (в «ЭЙМИ» — unhe, т.е. «неон») произносит речь с пропагандой коммунизма.

16 мая: Получает документ на временное пребывание в СССР. Посещает Международное объединение революционных писателей. В кафе беседует с парой американцев, которым передает сообщение от Эзры Паунда, адресованное Советской России.

17 мая: Снова посещает Храм Василия Блаженного (Собор Покрова Пресвятой Богородицы), где рассматривает икону, перегороженную веревкой. В гостях у Арманда Хаммера, американского предпринимателя (в «ЭЙМИ» — Китаеза), встречает Джоан Лондон, дочь Джека Лондона (ее прозвища в «ЭЙМИ» — Беатриче и Турчанка), а также ее мужа Чарльза Маламута (в «ЭЙМИ» — Турок), которые становятся его дальнейшими проводниками по «советскому Аду». Встречает писателя Вл. Лидина. Присутствует на спектакле по рассказам Джека Лондона. Получает предложение посетить образцовый советский рабочий городок, не принимает приглашение.

18 мая: Обедает с Вл. Лидиным. Присутствует на спектакле в Художественном театре (вероятно — МХАТе В. И. Немировича-Данченко). Посещает «псевдо-джаз-клуб».

19 мая: Присутствует в Большом театре на опере «Князь Игорь» А. П. Бородина. Замечает в зале Максима Горького (в «ЭЙМИ» — «великий писатель»),

20 мая: Переезжает из гостиницы «Метрополь» в особняк, где живет А. Хаммер. Работает над переводом поэмы Луи Арагона «Красный фронт».

21 мая: Обсуждает с Джоан Лондон поэму «Красный фронт». Присутствует на вечеринке у Вл. Лидина.

22 мая: Посещает ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей) и советскую тюрьму. Посещает квартиру Всеволода Мейерхольда (в «ЭЙМИ» — Нечто) и Зинаиды Райх. Присутствует на кинопоказе.

23 мая: Присутствует на цирковом представлении в «Уголке Дурова».

24 мая: В Международном объединении революционных писателей передает свой перевод поэмы Л. Арагона «Красный фронт». Присутствует на репетиции спектакля Вс. Мейерхольда. Присутствует на спектакле по пьесам М. Горького в Художественном театре. Посещает Институт Ленина на Советской площади (с ноября он будет переименован в Институт Маркса-Энгельса-Ленина при ЦК ВКП(б)).

25 мая: Посещает Государственный музей нового западного искусства на Пречистенке. Осматривает залы Пикассо и Матисса.

26 мая: Присутствует на спектакле «Последний решительный» Вс. Вишневского в Театре Вс. Мейерхольда.

27 мая: Встречается с Любовью Файнберг (в «ЭЙМИ» — «глаза»), женой Валентина Стенича, переводчика нескольких стихотворений Каммингса на русский язык.

28 мая: Присутствует на представлении в Большом театре, затем в Мюзик-холле смотрит бурлескную комедию.

29 мая: Покупает билет на поезд в Киев. Встречается с Софьей Толстой, внучкой Льва Толстого, бывшей женой Сергея Есенина.

30 мая: Кульминация погружения в советское инферно — посещение мавзолея Ленина.

31 мая: Получает выездную визу из России. Присутствует на службе в церкви. Обедает с Софьей Толстой. Отъезжает из Москвы в Киев.

1 июня: Подвергается досмотру со стороны агентов ГПУ в поезде. Заселяется в гостиницу в Киеве. Осматривает церкви, присутствует на службе.

2 июня: Покупает билет до Одессы. Отъезжает из Киева.

3 июня: Прибывает в Одессу.

4 июня: Получает турецкую визу. Посещает Потемкинскую лестницу.

5 июня: Посещает нудистский пляж в Одессе.

6 июня: Принимает грязевые ванны.

7 июня: Ходит на пляж и в кино.

8 июня: Садится на корабль из Одессы в Константинополь.

9 июня: Корабль отправляется от берегов СССР.

10 июня: Прибывает в Константинополь.

11 июня: Прогуливается по Константинополю.

12 июня: Садится на поезд «Ориент Экспресс» в Париж.

13 июня: В поезде размышляет о своем вояже в Советскую Россию.

14 июня: Прибывает в Париж.

The Adventures of Untovarich Kem-min-kz in the Land of the Soviets

E. E. Cummings and Russia

Selected, introduced, commented and translated into Russian by Vladimir Feshchenko and Emily Wright

Summary

This publication is an anthology of texts relating a unique and unknown occasion when Western avant-garde literature met the Soviet literary and political scene. A selection of chapters of Eimi, an experimental travelogue-cum-novel on Soviet Russia, is translated into Russian for the first time since it was published in English by one of America’s most prominent avant-garde poets E. E. Cummings (1894–1962).

Edward Estlin Cummings, best remembered for his poetical works, was also a prose writer, playwright and painter. Some of his early poetry was published in 1917, in the anthology Eight Harvard Poets. In 1922, he published his first novel The Enormous Room soon to be followed, in 1923, by his first collection of poems, comprising his wildest experiments with form, verse, grammar and punctuation Tulips and Chimneys. In the 1920s he asserted himself as a part of the Anglo-American avant-garde, alongside Ezra Pound, James Joyce, Gertrude Stein and John Dos Passos.

Eighty years have passed since the publication of E. E. Cummings’ highly experimental book on Soviet Russia Eimi. Russian readers can at last discover for themselves a long-forgotten satire of the Soviet regime written in a burlesque language and style. Based on the writer’s five-week trip to Soviet Russia in 1931, this documentary takes the form of an intriguing novel, modelled on Dante’s Divine Comedy. Cummings compares his trip to Moscow to a descent into hell, using an infernally difficult language to depict his epic journey. In the novel, the poet-writer meets his guides to the unworld, whom he names Virgil and Beatrice, and other real representatives of the Soviet culture such as Vsevolod Meyerhold, Zinaida Raikh, Lili and Osip Brik, Sophia Tolstaya, Vladimir Mayakovsky and Sergey Yesenin, whose true identities are hidden by pseudonyms. Cummings’ hell is also haunted by the apparitions of Vladimir Lenin’s bust, the ghost of Karl Marx, the spirit of Maxim Gorky and sub-human masses. Eimi tells the story of the trial and survival of the author’s individuality, his “I am”, in the land of We — early Stalinist Russia. Ezra Pound compared the literary style of Cummings’ attack on the collective dictatorship to James Joyce’s Ulysses.

Beside the selected translated chapters, this publication contains a preface, explanatory notes and texts both directly and indirectly linked to Cummings’ Soviet journey and the writing of Eimi. It includes Ezra Pound’s review upon the first publication of the book, E. E. Cummings’ preface to the second edition of The Enormous Room of 1934, a one-act posthumous play by E. E. Cummings called Weligion Is Hashish, as well as a few of his poems pertaining to his journey. The reader can also discover Semen Kirsanov’s 1931 translation of Louis Aragon’s poem Red Front, which Cummings was translating into English at the time of his journey. It was also Aragon who had sent his American friend and counterpart to discover the USSR. Annexed documents include a detailed timeline of Cummings’ expedition based on his diary and his later comments on his own book.

One hundred pictures including photographs, propaganda posters, caricatures, book and magazine covers illustrate this publication, giving the reader a broader view of what Cummings’ Marxland looked like.

Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов

Примечания

1

Cummings Е. Е. The New Art // E. E. Cuipmmgs: A Miscellany Revised. New York, 1994. P. 6.

2

Ibid. P. 7.

3

См. переписку Паунда и Каммингса: Pound / Cummings: The Correspondence of Ezra Pound and E. E. Cummings. Ann Arbor, 1996.

4

Sawyer-Lauçanno Ch. E. E. Cummings: A Biography. London, 2005. P. 52.

5

Эротические стихи Каммингса были собраны в отдельном недавнем издании: Cummings Е. Е. Erotic Poems. New York; London, 2010.

6

См. новейший сборник статей о театре Каммингса: The Theatre of Е. Е. Cummings. New York, 2013.

7

См. Фещенко В. TRANSITION: Опыт трансатлантического авангарда // Семиотика и Авангард. М., 2006. С. 702–709.

8

Fulop-Miller R. The Mind and Face of Bolshevism. London, 1927. P. XIII.

9

Зверев А. М. Американский роман 20-30-x годов. М., 1982. С. 8.

10

Рыклин М. Коммунизм как религия: Интеллектуалы и Октябрьская революция. М., 2009. С. 40.

11

Там же.

12

Гостиница «Метрополь» в советское время принимала многих именитых западных посетителей, приглашенных по официально-партийной линии.

13

См. ниже о «местоименной» и «глагольной» философии Каммингса.

14

Ср. также с названием полемической автобиографии Маяковского — «Я сам».

15

Подробнее о сравнении двух авторов см.: Nikitina S. Innovation and Multimedia in the Poetry of Cummings and Mayakovsky // CLCWeb: Comparative Literature and Culture. 2009. N 11 (4). Article 3: http://docs.lib.purdue.edu/clcweb.

16

Здесь и далее все цитаты из книги «ЭЙМИ» выделены курсивом.

17

Sawyer-Luçanno Ch. Op. cit. P. 347. См. также: Norman Ch. The magic-maker: E. E. Cummings. New York, 1958. P. 283–285.

18

Ср. также с бурлескным обыгрыванием «советского МЫ» в названии юмористического скетча Каммингса 1933 года Weligion is hashish («Мылигия — гашиш»), отсылающем к известной фразе К. Маркса «Религия — опиум для народа» (Cummings Е. Е. Weligion is hashish // Е. Е. Cummings: A Miscellany Revised. New York, 1994. P. 280–282). Небезынтересно сравнить критику мы-философии Каммингса с образом «Мы» в антиутопии Евгения Замятина (1921; английский и французский переводы вышли в 1924 и 1929 гг.).

19

Этот прием используется Каммингсом в переводе на английский стихотворения Луи Арагона «Красный фронт» — в пародировании хвалебного представления французским поэтом СССР как «локомотива без остановок». В версии Каммингса последние строки стихотворения звучат так: «The red train starts and nothing shall stop it / UR / SS / UR / SS / UR / SS». В одном из эпизодов «ЭЙМИ» работа над переводом описывается на языке собственных переживаний Каммингса, и строчки арагоновского гимна превращаются в макабрические: «USSR какой-то USSR какой-то ночной USSR какой-то кошмар USSR». При этом аббревиатура USSR расшифровывается так: «(U как в ип- и S как в self S как в science и R как в reality». Страна Советов, согласно этому сарказму, представляет собой отрицание личности во имя науки, возведенной в статус религии.

20

Цит. по: Ошуков М. Ю. Глава 12. Эдвард Эстлин Каммингс // Америка: Литературные и культурные отображения. Иваново, 2012. С. 198.

21

См. Рыклин М. К. Указ. соч.

22

Цит. по: Ошуков М. Ю. Указ. соч. С. 199.

23

Moore М. A Penguin in Moscow: Eimi, by E. E. Cummings // Poetry. 1933. N 42 (August).

24

О восприятии России западными путешественниками см.: Mund St. Orbis russicarum: Genèse et développement de la representation du monde «russe» en Occident à la Renaissance. Genève, 2003; De Grève Cl. Le voyage en Russie: Anthologie des voyageurs français aux XVIIIe et XIXe siècles. Paris, 1990.

25

См. об этом: Welch M. D. Trains to Moscow: Lewis Carroll’s Russian Journal and Cummings’ EIMI // Spring. The Journal of the E. E. Cummings Society. New Series N 8 (October 1999). He так давно появился русский перевод указанного дневника: Кэрролл Л. Дневник путешествия в Россию в 1867 году. М., 2004. Интересно, что Кэрролл посетил Россию в том же возрасте, что и Каммингс (35 лет); однако он был не один в поездке, — сопровождая своего друга и коллегу Генри Лиддона в его неофициальной посреднической миссии между англиканской и русской православной церквями. За месяц (с конца июля по конец августа) помимо Петербурга и его окрестностей британцы посетили Москву, Сергиев Посад и Нижний Новгород.

26

О модернистском жанре травелога см. также: Farley D. Modernist Travel Writing: Intellectuals Abroad. Columbia, 2010.

27

Cm. Kinra R. K. EIMI and Lewis Aragon’s The Adventures of Telemachus // Spring. The Journal of the E. E. Cummings Society. 1999. New Series N 8 (October).

28

Saunders M. Self Impression: Life-Writing, Autobiografiction, and the Forms of Modern Literature. Oxford, 2010.

29

Первый роман Каммингса «Громадная камера» тоже представляет собой сплав автобиографической прозы и художественных мемуаров.

30

Подробнее о «дантовских» мотивах у Каммингса см.: Metcalf А. Dante and Е. Е. Cummings // Comparative Literature Studies. 1970. N 7. P. 374–386.

31

См. о поэтике пространства в «ЭЙМИ»: Olsen Т. Transcending Space: Architectural Places in Works by Henry David Thoreau, E. E. Cummings, and John Barth. Lewisburg, 2000 (глава 4 «Inverted Space: EIMI»).

32

См.: Кржижановский С. Страна нетов // Собрание сочинений: В 5 т. Т.1. СПб., 2001. С. 265–276.

33

Цит. по: Moore М. Op. cit.

34

Американская популярная серия газетных комиксов, выходившая с 1913 по 1944 гг.

35

Cummings Е. Е. You Aren’t Mad, Am I? // E. E. Cummings: A Miscellany Revised. New York, 1994. P. 127.

36

См. о бурлеске в американской культуре: Allen R. С. Horrible Prettiness: Burlesque and American Culture. Chapel Hill, 1991.

37

Norman Ch. E. E. Cummings: The Magic Maker. New York, 1972. P. 264.

38

Цит. по: Ошуков М. Ю. Указ. соч. С. 198.

39

Семейство Бриков и отношения в их кругу уже становились ранее объектом криптографической новеллизации в повести другого путешественника в СССР — французского дипломата и писателя Поля Морана. В памфлете «Я жгу Москву» (Je brûle Moscou), сочиненном после поездки в Россию в 1924 г., Брики, Маяковский и их лефовское окружение фигурируют как представители ненавистной автору социалистической идеологии. Предвосхищая Каммингса, Моран тоже играет с именами и фамилиями, делая их коннотативными и многослойными: в частности, Маяковский, Лиля и Осип Брик описаны под именами Мардохея Гольдвассера, Василисы Абрамовны и Бена Мойшевича. См.: Золотоносов М. Н. M/Z, или Катаморан. Рассказ Поля Морана «Я жгу Москву» с комментариями. СПб., 1996.

40

Ошуков М. Ю. Цит. соч. С. 198.

41

Бахтин М. М. Слово в романе // Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 470.

42

См. подробнее в статье: Фещенко В. В. «Комичность это космичность». Хохотание на языках у позднего Джойса // Логический анализ языка. Языковые механизмы комизма. М., 2007. С. 465–474.

43

Каммингс занимался с преподавателем русского языка в Париже перед поездкой в СССР. Сам текст «ЭЙМИ» предваряется небольшим «русско-английским» авторским разговорником, включающим ключевые слова и выражения, используемые и обыгрываемые в романе. В тетради, сохранившейся в архиве Каммингса в Гарвардском университете, среди первых слов, которые он учится писать по-русски, — «товарищ» и «Кемминкз».

44

Ошуков М. Ю. Послереволюционная Россия глазами Э. Э. Каммингса: чужое слово в модернистском эпосе // Проблема «другого голоса» в языке, литературе и культуре. СПб., 2003. С. 220–221.

45

USSR (=Union of Soviet Socialist Republics) — СССР (англ.); RSVP (=Répondez s’il vous plait) — просьба отметить (франц.); PDQ (=Pretty Damn Quick) — незамедлительно (англ. сленг); QED (=Quod Erat Demonstrandum) — что и требовалось доказать (лат.); Amen — аминь (англ.).

46

См. Cohen М. A. POETandPAINTER: The Aesthetics of E. E. CUMMINGS’ Early Work. Detroit, 1987. P. 95.

47

Известна лишь пара печатных положительных откликов на «ЭЙМИ», в которых признается художественная удача Каммингса по сравнению с его первым, более популярным романом «Громадная камера»: Rosenfeld P. The Enormous Cummings // Contempo. 1933 (July 25). N 1. P. 3; Bishop J. P. The Poems and Prose of E. E. Cummings // Southern Review. 1938. N 4. P. 173–186.

48

E. E. Cummings: The Critical Reception. New York, 1979. P. 145.

49

Цит. no: Norman Ch. Op. cit. P. 279.

50

E. E. Cummings: The Critical Reception. P. 147–148.

51

Ibid. P. 155.

52

Fergusson F. When We Were Very Young // ESTI: eec: ее Cummings and the Critics. East Lansing, 1962.

53

Cummings E. E. i: six nonlectures. Cambridge, MA, 1972. P. 103.

54

См. «Набросок предисловия к изданию 1958 года», публикуемый здесь в нашем переводе.

55

Зверев А. Каммингс и «чистая» поэтика» // Иностранная литература. 1978. №7. С. 200–209.

56

Зверев А. М. Модернизм в литературе США. М., 1979.

57

Каммингс Э. Э. Избранные стихотворения в переводах Владимира Британишского. М., 2004. Отметим также две ранние подборки стихотворений: Каммингс Э. Э. Стихи (пер. В. Шаргунова, В. Британишского, Л. Черткова, А. Сергеева) // Современная американская поэзия. М., 1975. С. 125–132. Каммингс Э. Э. Стихи из книг 1923–1958 гг. (пер. В. Британишского) // Иностранная литература. 1978. №7. С. 85–193.

58

См. Янечек Дж. Три кузнечика: Хлебников, Каммингс, Айги // Przeglqd rusycystyczny. Zeszyt 1 (89). Łódź, 2000. С. 22–32.

59

Выражаем благодарность Майклу Уэбстеру (Michael Webster), профессору Государственного университета Гранд-Вэлли, Аллендейл, штат Мичиган, США; Михаилу Юрьевичу Ошукову, доценту Петрозаводского государственного университета и Жаку Демарку (Jacques Demarcq), парижскому поэту и переводчику — за ценные консультации в процессе работы над переводом и комментарием. Благодарим Кларис Стас (Clarice Stasz), профессора-эмеритус государственного университета Сонома, США — за помощь в предоставлении фотографии Каммингса в Москве. Особая благодарность — Андрею Россомахину, научному редактору серии Avant-Garde, за содействие в подборе иллюстративного ряда. Исследование, легшее в основу настоящего издания, было поддержано грантом РГНФ №11-34-00344а2 (руководитель В. В. Фещенко) «Художественный эксперимент: коммуникативные стратегии и языковые тактики».

60

«Бог сказал Моисею: Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий…» (Книга Исход 3, 14). В еврейском тексте слово Ягве (сущий), от глагола «гайа» — быть, в 1-й форме единственного числа, означает самобытную, абсолютно и независимо от чего-либо существующую личность (Сущий). Понятие о такой личности выражено дважды употребленным личным глаголом «я есмь». Они соединяются местоименной связкой для указания на то, что единственная самодовлеющая причина бытия этой личности заключается в ней самой. Для Каммингса в этом состояла философия поэзии: поэт — абсолютно независимая от общества личность, противостоящая безличной массе.

61

i: six nonlectures (1953) — сборник лекций Э. Э. Каммингса, прочитанных им в Гарвардском университете в 1952–1953 гг. В одной из этих лекций опубликованы фрагменты «ЭЙМИ».

62

«Есть некоторые вещи, в которые невозможно поверить по той простой причине, что никогда нельзя прекратить чувствовать их. Вещи такого рода — вещи, которые всегда внутри нас и на самом деле суть мы сами и которые, стало быть, нельзя отстранить или отбросить в момент, когда мы начинаем думать о них, — уже больше суть не вещи; они, и мы кто суть они, равны Глаголу; глаголу ЕСТЬ» («я: шесть антилекций»).

63

The Enormous Room (1922) — первый роман Э. Э. Каммингса. В издании 1934 года присутствует введение, написанное автором после публикации «ЭЙМИ». См. перевод этого введения в настоящем издании.

64

Т.е. сам роман «ЭЙМИ». Каммингс часто дает названия и имена собственные без кавычек и прописных букв.

65

Станция Негорелое на границе Польши и Белоруссии. Возможно, намек на часто встречающееся в русской литературе (Гоголь, Достоевский, Чехов) обозначение среднего провинциального городка (города N).

66

Chez (франц.) — в гостях у… Под псевдонимом Китаеза (Chinesey) в книге выступает Арманд Хаммер (1898–1990) — американский предприниматель, приближенный к советским лидерам (встречался с большинством из них, от Ленина до Горбачева). С начала 1920-х официально считался «другом СССР»; в 1930-е гг. скупал у советских музеев произведения искусства, в том числе живопись старых мастеров, скульптуру и знаменитые яйца Фаберже. Каммингс квартировал у Хаммера в течение нескольких дней пребывания в Москве.

67

Т.е. Кембриджа, штат Массачусетс, США.

68

10 мая 1931 г., воскресенье.

69

SHUT — с этого слова начинается повествование, чтобы закончиться словом OPENS в конце романа. Семантика «закрытости», «запертости», «затворенности» используется автором для описания закрытости советского общества.

70

Вы не возражаете, если я разденусь? (франц.).

71

Второй (франц.) — речь идет о втором спальном вагоне поезда. Каммингс едет на поезде из Парижа в Москву (через Германию и Польшу).

72

Намек на Уильяма Сомерсета Моэма (1874–1965), английского писателя, и на его роман «Пироги и пиво, или Скелет в шкафу» (Cakes and Ale, or The Skeleton in the Cupboard), вышедший в 1930 г.

73

Третий (франц.).

74

Мотив куклы как бездыханного искусственного существа, запертого в своей коробке, связан с мотивом ребенка как «недочеловека» — по Каммингсу, советские люди напоминают кукол и детей, манипулируемых кукловодом-вождем.

75

Еда (нем.).

76

Платформа (франц.).

77

Журнал (франц., нем., англ.).

78

Не высовывайтесь из дверей во время движения поезда (польск.).

79

Вокзал Зоологический сад (нем.) — вокзал в Берлине.

80

Синий (нем.).

81

Немецкий (нем.).

82

Уолтер Дюранти (1884–1957) — американский журналист, много лет проживший в Советском Союзе.

83

Пятилетний план (пятилетка) — централизованный план развития народного хозяйства в СССР. Первый план был принят в 1928 г., на пятилетний период с 1929 по 1933 г., и по официальным данным был выполнен на год раньше.

84

Т.е. Россия. В «Божественной комедии» Данте с адом ассоциируются неприятные запахи. Соответственно, Каммингс ассоциирует их с Россией как адом.

85

В гостях у (франц.).

86

Т.е. австрийский психолог Зигмунд Фрейд (1856–1939); его имя неоднократно появляется на страницах романа в комплиментарных тонах.

87

Т.е. «похоронного кондуктора» поезда. Frank Е. Campbell — похоронное бюро в Нью-Йорке.

88

Намек на Робинзона Крузо.

89

Т.е. окно, дверь или любой другой закрытый проем или проход.

90

Наш Бог (нем.).

91

Пфенниги — немецкая разменная валюта.

92

Обед (франц.).

93

Герой рассматривает обложку журнала у пассажира напротив него.

94

Гостиница в Нью-Йорке.

95

Заказ (франц.).

96

Лошадка (франц.).

97

Совершенно новые (франц.).

98

Почему? Инструктор (франц.).

99

Т.е. станция Негорелое на границе Польши и Белоруссии. См. выше.

100

Варшава (франц.).

101

YMCA (ИМКА; от англ. Young Men’s Christian Association — Юношеская христианская ассоциация) — молодежная волонтерская организация, основанная в Лондоне в 1844 г.

102

Много (франц.).

103

Ad. infin. — до бесконечности (лат.).

104

Санта-Клаус — излюбленный персонаж произведений Э. Э. Каммингса, в частности пьесы «Санта-Клаус: Моралите» (Santa Claus: A Morality; 1946). Здесь, в «ЭЙМИ», ассоциируется с образом Карла Маркса.

105

Сюда? (франц.).

106

In a world of Was — автор использует субстантивированную прошедшую форму глагола «быть», тем самым подчеркивая ненастоящесть, неактуальность и заброшенность в прошлом Страны Советов. Wasmen — «быльевщики» — обитатели мира Былья. Страна Былья противопоставляется Западному миру Бытия (world of to be, world of is).

107

Международный поезд (франц.).

108

Товарищ (франц.).

109

Уходят (лат.).

110

Французский (франц.).

111

Whereward — Каммингс часто использует неологизмы с субстантивацией местоимений, как правило неопределенных, вопросительных и относительных, с целью размыть ориентиры и очертания страны, в которую попадает он как герой.

112

Здесь и далее написанные латиницей русские слова отражают то, как их слышал Каммингс, и оставлены без перевода в кириллицу.

113

В оригинале And How — типичное выражение, употребляемое Каммингсом для усиления акцента высказывания.

114

Чаевые (франц.).

115

Приятный, вежливый (франц.).

116

Т.е. в «Café des Deux Magots» — кафе в Париже.

117

Я собираюсь в небольшое путешествие по России (франц.).

118

Михаил Ларионов (1881–1964) — крупнейшая фигура русского художественного авангарда. В 1915 году уехал из России в составе дягилевской антрепризы, жил в Париже. Общался с Э. Э. Каммингсом.

119

Вы? Я (франц.).

120

Наталья Гончарова (1881–1962) — художница русского авангарда, жена М. Ларионова.

121

Топика (штат Канзас) — город в центральной части США.

122

12 мая 1931 г., вторник.

123

Опоздание на час (франц.).

124

Советский режим (франц.).

125

Занято (нем.).

126

Замечательная страна, не так ли? (франц.).

127

Имитация многократно повторяемого русского «да». Возможно также игровая отсылка к дадаизму.

128

Имеется в виду писатель Владимир Лидин (1894–1979). Должен был встретить Каммингса на Белорусском вокзале в Москве.

129

Имеется в виду Илья Эренбург (1891–1967) — русский советский писатель, живший на тот момент в Париже.

130

Имеется в виду Лиля Брик (1891–1978) — муза Владимира Маяковского, сестра французской писательницы Эльзы Триоле, жены Луи Арагона. Каммингс встречался в Париже с Э. Триоле и Л. Арагоном, которые передали для Л. Брик подарки. См. ниже сцену встречи автора-героя с Л. Брик и О. Бриком на их московской квартире. Л. Брик также фигурирует в романе как «парфюмерная барышня» и «Мадам Потифар».

131

Павлов И. П. (1849–1936) — российский ученый-физиолог, лауреат Нобелевской премии (1904).

132

Т.е. начинает говорить но-немецки.

133

Интурист — советская и российская туристическая компания, основанная в 1929 г. Занималась в том числе приемом иностранцев в разных городах России. Каммингс с язвительной иронией ассоциирует эту организацию с дантовским ИНФЕРНО, не стесняясь в таких выражениях, как «this diabolic INTOURIST» (этот дьявольский ИНТУРИСТ), «daemon INTOURIST» (демонический ИНТУРИСТ) и т.п.

134

Прощай (франц.).

135

Так по-русски произносили фамилию Cummings. Далее в романе автор-герой фигурирует также под этим русифицированным именем.

136

Volks — народ, люди (нем.). Имеется в виду НОКС — Всесоюзное общество культурной связи с заграницей, советская общественная организация, основанная в 1925 г. В ее задачи входили содействие развитию и укреплению дружеских связей между СССР и другими народами, поездки в СССР видных деятелей науки, культуры и литературы. Хотя формально Каммингс прибыл в Россию без всякого официального приглашения, руководство ВОКСа искало контактов с ним во время его пребывания в Москве, от которых тот, впрочем, всячески уклонялся.

137

Т.е. Г. Дана, он же Вергилий (о нем см. следующее примечание).

138

Имеется в виду Генри Уодсворт Лонгфелло (Гарри) Дана (1881–1950) — американский ученый, журналист, театровед. Собирал материалы по советскому театру с 1925 по 1934 гг. Был первым гидом Каммингса по Москве и вошел в роман под прозвищами Вергилий, ментор, Г-н Сочинитель, благодетель из благодетелей, Сивилла, сама доброта, чп (человек покойный), 3-й добрый малый из Кембриджа, наш ангел-хранитель, дантовский проводник и регистратор. Принимая за основу своего романа «Божественную комедию» Данте, Каммингс наделяет героев, спускающихся с ним в советский ад, соответствующими именами.

139

Озеро в Мэдисоне, штат Нью-Гемпшир, США. Там находился летний дом Каммингса.

140

Имеется в виду лозунг «Религия — опиум для народа», восходящий к словам К. Маркса в работе «К критике гегелевской философии права» (1844): «Религия — это вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она — дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа». Сравнение религии с опиумом встречалось и ранее, одними из первых его использовали маркиз де Сад в романе «Жюльетта» (1797) и Новалис в сборнике афоризмов «Цветочная пыльца» (1798). См. также бурлескный скетч Каммингса «Мылигия — гашиш для народа» в приложении к настоящему изданию.

141

Ленинский мавзолей. См. сцену в Мавзолее ниже.

142

Имеется в виду некрополь у Кремлевской стены за Мавзолеем Ленина с похороненными там известными коммунистическими деятелями.

143

Имеется в виду Храм Василия Блаженного, который в романе также фигурирует под «кодовым» названием Тысяча и одна ночь. См. ниже сцену посещения Каммингсом этого храма.

144

В Храме Василия Блаженного в советское время находился Музей.

145

Джон Бродес Уотсон (1878–1958) — американский психолог, основатель бихевиоризма.

146

Речь вновь идет об Илье Эренбурге. Перед отъездом Каммингса в Россию из Парижа Эренбург рекомендовал ему своих знакомых в Москве.

147

Кафе в Париже, в котором в 1920-1930-е гг. собирались многие друзья и знакомые Каммингса по художественной богеме.

148

Имеется в виду Джон Бойл О'Рейлли (1844–1890) — ирландско-американский поэт. Каммингс намекает на его стихотворение «Несказанные слова» (Unspoken Words).

149

«Галстук» — комедийная пьеса Анатолия Глебова (1899–1964) о проблемах классовой борьбы, социалистического строительства и буржуазного общества. Впервые поставлена в 1930 г. на сцене Московского рабочего театра Пролеткульта.

150

До скорого! (франц.).

151

С Максимом Горьким (1868–1936) Каммингсу несколько раз обещали встречу, но советский писатель так и остался, по его словам, «призраком-невидимкой» для американского странника.

152

По-видимому, имеется в виду либо Всероссийский союз писателей (Московское отделение), либо Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП), располагавшиеся в доме Герцена на Тверском бульваре, 25. Как раз накануне приезда Каммингса в Москву, в начале мая 1931 г. руководство РАПП приняло резолюцию, призывающую всех пролетарских писателей «заняться художественным показом героев пятилетки». С авторами таких «литературных героев» пятилетки Каммингс неоднократно сталкивается в Москве.

153

Приходите сюда пообедать, это дом писателей (франц.).

154

Еврейское слово неопределенного значения, появляющееся в окончании некоторых библейских псалмов. Обозначает остановку в повествовании, переключение внимания.

155

Галерея для прогулки (франц.).

156

В оригинале Comrade Right-O — символическое имя, придуманное Каммингсом для советского гражданина.

157

Все живое — из другого живого (лат.). Принцип биогенеза.

158

Толкование сновидений (нем.).

159

Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882) — американский поэт и мыслитель.

160

Цитата из стихотворения Р. У. Эмерсона «Брама»:

Мне близко все ушедшее далеко,

Я свет и тень боготворю равно.

Я славлю всех богов — и тех, что волей рока

Низвергнуты давно.

Меня отринувший почто меня отринул?

Я — крылья. Кто со мной — воспрянет к небесам.

Я тот, кому Господь сомненья в сердце кинул.

Сомненья те — я сам. (Пер. К. Чуковского).

161

Прозвище Р. У. Эмерсона, жившего и учительствовавшего в городе Конкорд, штат Массачусетс. Брама — герой его одноименного стихотворения. Эмерсон оказывается близким Каммингсу своими идеями о самости и природе.

162

Роберт Эндрюс Милликен (1868–1953) — американский ученый-физик, исследователь космической радиации и космических лучей.

163

Пьеса Генрика Ибсена (1884). Доктор Реллинг — один из главных персонажей пьесы.

164

Речь идет о Лиле Брик. Каммингс привез для нее от сестры, Эльзы Триоле, духи и парижские журналы.

165

Речь идет о Владимире Маяковском, покончившем с собой в 1930 г.

166

Она же Лиля Брик. Потифар — персонаж из Ветхого Завета, царедворец фараона. В Книге Бытия рассказывается, как Иосиф жил в рабстве у Потифара. Жена Потифара пыталась соблазнить молодого Иосифа и впоследствии заявила о попытке последнего изнасиловать ее.

167

Вполголоса (итал.).

168

Каммингс присутствует на параде.

169

Ах, как жаль (франц.).

170

Имеется в виду Всеволод Мейерхольд (1874–1940) — русский театральный режиссер. Каммингс имел с ним в Москве несколько встреч. В данной сцене описывается посещение пьесы «Рычи, Китай!» (1926) Сергея Третьякова в Театре имени Мейерхольда (ТИМе). См. ниже сцену встречи с Мейерхольдом (г-ном Нечто). Имя «Нечто» возникает, когда Каммингс не может расслышать название пьесы «Рычи, Китай!» и именует ее «пьеса-нечто». Соответственно, режиссер театра становится «товарищем Нечто».

171

Об интересе Каммингса к бурлеску см. в нашей вступительной статье.

172

Вы говорите по-французски? (нем., франц.).

173

Нет (нем.).

174

Нет (франц.).

175

Один? (нем.).

176

В оригинале Pretend. Каммингс воспринимает советскую действительность как «притворную» и наряду с понятием «Затвора» (Shut) вводит понятие «Притвора» как «закрытого, замкнутого притворства».

177

Каммингс в гостях у Л. Брик и О. Брика в их доме в Гендриковом переулке, 15.

178

А где ваш товарищ? (франц.).

179

Имеется в виду собака Лили Брик, бульдог «Булька». Щен — домашнее прозвище В. Маяковского. Позже, будучи в эвакуации, Л. Брик выпустила 16-страничную брошюру под названием «Щен» (Молотов, 1942) — воспоминания о Маяковском, с репродукциями его «собачьих» рисунков.

180

Он не кусается, не бойтесь (франц.).

181

Даже слишком добрый (франц.).

182

По-видимому, имеются в виду фотопортреты Маяковского работы Александра Родченко.

183

Т.е. с Эльзой Триоле (1896–1970) и ее мужем Луи Арагоном (1897–1982) — французским поэтом-сюрреалистом, симпатизировавшим Советскому Союзу и написавшим восторженную поэму «Красный фронт» (1931) об успехах советского строительства. Каммингс в знак благодарности за его советы перед поездкой перевел поэму на английский язык. На русский поэма была еще ранее переведена лефовцем Семеном Кирсановым и вышла в 1931 г. отдельным изданием.

184

Намек на неприятие Л. Арагона некоторыми из его старых знакомых после того, как он совершил поездку в СССР и написал поэму «Красный фронт».

185

Французский журнал мод.

186

Речь о второй жене Каммингса, А. М. Бартон.

187

Почему бы и нет? (франц.).

188

Нет. И я Вас прошу, Мадам, не спрашивайте почему я приехал в Россию; я и сам не знаю почему (франц.).

189

Вот (франц.).

190

Имеется в виду Осип Брик (1888–1945) — литератор, теоретик и идеолог ЛЕФа, создатель теорий социального заказа, производственного искусства, литературы факта. Ни для кого не было секретом, что Брик некоторое время состоял на службе в ЧК. См. ниже сцену индоктринации Бриком Каммингса.

191

Каммингс намекает на имена и фамилии самых богатых американцев в истории: Эндрю Карнеги, Генри Форда и «Джонов», т.е. Джона Рокфеллера, Джона Моргана и Джона Астора.

192

Вполголоса (итал.).

193

Имеется в виду Виталий Примаков (1897–1937) — советский военачальник и второй (после О. Брика) муж Л. Брик. Примаков был награжден тремя орденами Красного Знамени. Автор статей по военно-теоретическим вопросам, очерков, воспоминаний. Расстрелян в 1937-м.

194

Муж (франц.).

195

Nord и Lucky — марки американских сигарет.

196

Теодор Драйзер (1871–1945) — американский писатель. Посещал Советский Союз в 1927 г., написав после этого книгу «Драйзер смотрит на Россию» (1928). В Москве Драйзер встречался, в частности, с В. Маяковским, Л. Брик и О. Бриком.

197

Т.е. сам Каммингс.

198

Черт! (франц.).

199

Жалко (франц.).

200

Не жаль (франц.).

201

Unhe — т.е. О. Брик.

202

Мелкие деньги (франц.).

203

Отсылка к известному лозунгу В. Ленина «Кто не с нами, тот против нас». Ср. в Новом Завете (Матф.: 12, 30 и Лука: 11, 23): «Кто не со Мною, тот против Меня, и кто не собирает со Мною, тот расточает».

204

Мелкий буржуа (франц.).

205

Борьба (франц.).

206

Машина класса люкс (франц.).

207

Все растет (франц.).

208

Как дикари (франц.).

209

Понимаю (франц.).

210

Регион на северо-западе Канады. В 1880-1890-е гг. стал популярен благодаря знаменитой Клондайкской золотой лихорадке.

211

Если Каммингс верно передает смысл слов О. Брика, то перед нами чрезвычайно интересное свидетельство о роли государственной системы в гибели Маяковского.

212

Воздух (итал.).

213

Круговой перекресток (франц.).

214

Понятно (франц.).

215

Какое ощущение (франц.).

216

Имеется в виду поезд Париж—Негорелое (пограничная станция между Польшей и Россией). См. ранее сцену в поезде.

217

К тому же (франц.).

218

Джек и Джилл — персонажи английских детских стихов.

219

Завод (франц.).

220

Во-первых (франц.).

221

Т.е. О. Брика, мужа Мадам Потифар (Л. Брик).

222

Имеется в виду С. А. Джейкобс, персональный наборщик Каммингса.

223

Великие американские писатели (франц.).

224

Т.е. М. Горького.

225

Джеймс Джойс (1882–1941) — ирландский писатель, один из родоначальников модернизма в англо-американской литературе. Один из главных учителей Каммингса, оказавших воздействие на его стиль письма. Роман «Улисс» (1922) Джойса — важный источник вдохновения для Каммингса. В его архиве сохранилось неизданное эссе об этом романе.

226

Эзра Паунд (1885–1972) — американский поэт, один из основоположников модернистской поэзии, издатель и редактор. По признанию Каммингса, Паунд оказал на него самое решительное влияние из всех литературных учителей. Паунд передал через своего друга Каммингса «обращение к советскому народу» (см. ниже). Также Паунд был одним из немногих, кто высоко оценил «ЭЙМИ» как художественный шедевр модернизма, поставив его в один ряд с «Улиссом» Дж. Джойса и «Господними обезьянами» У. Льюиса. (См. эссе Паунда об «ЭЙМИ» в приложении к настоящему изданию).

227

Парижское кафе. Перед поездкой в Россию Каммингс встречался там с Э. Паундом. Возможно, встреча носила символический характер еще и потому, что в этом кафе в 1844 году К. Маркс впервые встретился с Ф. Энгельсом.

228

Вы тоже художник? (франц.).

229

Поль Вайян-Кутюрье (1892–1937) — французский писатель, один из основателей Французской коммунистической партии и главный редактор газеты L’Humanité.

230

Будущее (франц.).

231

Приятный (франц.).

232

С осени 1929 по лето 1931 г. в Советском Союзе действовала пятидневная неделя поверх григорианского календаря, принятого в 1918 г. Эта система разделяла год на 72 пятидневные недели (360 дней), плюс пять национальных праздников. Каждому рабочему полагался один выходной из пяти (это циклическое рабочее расписание отображалось в календаре римскими цифрами от I до V и (или) пятью цветами). Эта система была задумана для обеспечения непрерывного производства на фабриках и заводах, но затем была отвергнута, поскольку члены семьи и друзья рабочих редко (или никогда) имели один и тот же выходной, а машины на производстве выходили из строя гораздо чаще в отсутствии регулярного простоя и обслуживания.

233

Накануне приезда Каммингса в Москву, в начале мая 1931 г., руководство РАПП приняло резолюцию, призывающую всех пролетарских писателей «заняться художественным показом героев пятилетки».

234

Когда я приехал сюда из Польши, я был уверен, что русские рабочие работают по принуждению. Но теперь я знаю, что это не так, клянусь — единственная сила, заставляющая их работать, это пропаганда (франц.).

235

Вы сами пишете, так что понимаете силу слова (франц.).

236

От себя (лат.).

237

«Портрет художника в юности» (1916) — роман Дж. Джойса.

238

Главный герой романа Дж. Джойса «Портрет художника в юности».

239

Каммингс противопоставлял в своей философии поэзии «имена» как статичные навязанные, конвенциональные языковые единицы — «Глаголу» как динамическому началу речи. Ср. также поэтическое кредо и определение поэзии по Каммингсу в другом месте «ЭЙМИ»: «что угодно, не поддающееся переводу».

240

По-русски (франц.).

241

Горячая вода (франц.). Каммингс иронично изображает способ бритья, при котором чайник с горячей водой располагается на самоваре.

242

Каммингс имеет в виду, что он родился в воскресенье, и на протяжении «ЭЙМИ» он перерождается заново. Эти перерождения часто связываются с переходом из запертых, замкнутых пространств и помещений (как Мавзолей Ленина) на свежий воздух. Ср. с первыми и последними фразами книги.

243

Т.е. воскресенье. Хотя названия дней недели все еще использовались в это время в Советском Союзе, в рамках пятидневной рабочей недели воскресенье уже не отделялось от остальных как день отдыха и было устранено в качестве религиозного праздника. Так как выходной день рабочего мог приходиться на любой день недели, все дни оказывались равны друг перед другом. Однако воскресенье остается важным символом воскрешения и перерождения в «ЭЙМИ»: книга начинается и заканчивается в воскресенье (10 мая и 14 июня), и главы книги следуют модели 1—6—1—6—1—6—1—6—1—6—1. Таким образом, существование Каммингса как автора и героя по воскресеньям (и остальным шести дням недели) символизирует его протест против советской арифметики и пятидневной недели. См. подробнее об этом в нашей вступительной статье, а также в работе М. Уэбстера: Webster М. ‘EIMI’ Notes / http://www.gvsu.edu/english/cummings/Eimi.htm.

244

Имеется в виду храм Василия Блаженного, напоминающий, согласно словесной игре Каммингса, гибрид ананаса и поперечно-полосатого столбика, устанавливаемого в Америке перед парикмахерской для привлечения клиентов. Далее описывается посещение этого храма, в котором на тот момент располагался Музей Революции.

245

Много едят (франц.).

246

Т.е. Мадонна с младенцем Иисусом.

247

Возможно, отсылка к стихотворению У. Блейка «Сад любви» (The Garden of Love): «And the gates of this Chapel were shut, / And ‘Thou shalt not’ writ over the door; / So I turned to the Garden of Love / That so many sweet flowers bore». Ср. в русском переводе В. Л. Топорова: «Дверь в часовню была заперта. / “Бог накажет” — прочел я над ней. / Я прочел, оглянулся вокруг: / Не узнал ни дерев, ни аллей» (Блейк У. Стихотворения. М., 2007. С. 263).

248

Цитата из стихотворения Марианны Мур «Могила». М. Мур (1887–1972) — американская поэтесса из круга Э. Э. Каммингса, Э. Паунда, У. К. Уильямса, У. Стивенса, Т. С. Элиота. Каммингс опубликовал эссе о творчестве М. Мур и посвящал ей стихотворения. Она же, в свою очередь, отозвалась на выход «ЭЙМИ» небольшой критической заметкой «Пингвин в Москве» (см. об этом во вступительной статье).

249

Зрите! (лат.).

250

Каммингс в гостях у Вс. Мейерхольда в его доме в Брюсовом переулке, 12.

251

Это здесь? (франц.).

252

Да (франц.).

253

Да, но (франц.).

254

Nez — нос (франц.). Сирано — имеется в виду Сирано де Бержерак (1619–1655), французский поэт и драматург, прототип героя одноименной пьесы Э. Ростана. Каммингс намекает на сходство носа у Мейерхольда и Сирано.

255

Табак с Кавказа (франц.).

256

Вы русский? (франц.).

257

Я американец (франц.).

258

Увядшая (франц.). Имеется в виду жена Вс. Мейерхольда — актриса Зинаида Райх (1894–1939).

259

См. выше сцену посещения Каммингсом спектакля Вс. Мейерхольда «Рычи, Китай!».

260

Эрвин Пискатор (1893–1966) — немецкий театральный режиссер.

261

Речь идет о сыне 3. Райх и С. Есенина — Косте.

262

Т.е. напоминая Л. Брик. См. сцену в гостях у Бриков выше.

263

Удивительно (нем.).

264

Ужасный (нем.).

265

Большая сцена (нем.).

266

Речь идет о дочери 3. Райх и С. Есенина — Тане.

267

Вы ее мать? (франц.).

268

Имеется в виду Осип Цадкин (1890–1967) — французский скульптор, уроженец России.

269

Пожалуйста, я должен идти (нем.).

270

Три (нем.).

271

Перефразирование известной фразы Гегеля, повторенной Марксом, — «История повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса».

272

Во имя (франц.).

273

Господин (нем.).

274

Пишите (нем.).

275

Об интересе Каммингса к цирковому искусству см. в нашей вступительной статье.

276

Имеется в виду Джоан Лондон-Маламут (1901–1971) — дочь американского писателя Джека Лондона. Фигурирует в романе также под прозвищами Беатриче и Турчанка. Вместе с Г. Даной (Вергилием) сопровождала Каммингса в его путешествии по «социалистическому аду».

277

Слон — излюбленное животное и талисман Каммингса, постоянный персонаж его рисунков, стихов и пьес.

278

Имеется в виду Чарльз Маламут (1899–1965) — американский русист и журналист, муж Дж. Лондон-Маламут. Во время пребывания Каммингса в СССР работал корреспондентом United Press, брал интервью у Сталина. Переводил на английский произведения Валентина Катаева, в частности роман «Время, вперед». Помимо кодового имени Ассириянин, фигурирует в романе под прозвищами Турок (оба связаны с восточной внешностью прототипа героя), буржуйское лицо и Чарли. Чета Маламут жила в особняке Арманда Хаммера, фигурирующего в романе под прозвищем Китаеза (см. о нем примечание 66).

279

Визит в цирк Дурова.

280

В оригинале Pasbon — «непорядок» (франц.).

281

Речь идет о Джеке Лондоне (1876–1916) — американском писателе-социалисте. Имеется в виду его книга «Майкл, брат Джерри» (1917). Джек Лондон фигурирует в «ЭЙМИ» под анаграммным прозвищем Лэк Данджон (Lack Dungeon).

282

Владимир Дуров (1863–1934) — российский дрессировщик и цирковой артист. В 1912 г. основал театр зверей «Уголок Дурова», получивший мировую известность.

283

Речь о Уильяме Фредерике Коди (1846–1917), американском траппере и шоумене, чьи «индейские» зрелища «Дикий Запад» завораживали зрителей в начале XX в. Каммингс посвятил ему одноименное стихотворение.

284

Под этим прозвищем в романе фигурирует русская служанка Каммингса.

285

Юзеф Пилсудский (1867–1935) — польский государственный деятель, маршал Польши. Здесь Каммингс обращает внимание на сходство внешности Пилсудского с моржом, или, точнее, моржа с Пилсудским. Ср. стихотворение и «Окно РОСТА №61» В. Маяковского «Мчит Пилсудский…» (1920).

286

Имеется в виду цирк братьев Ринглинг, популярных в начале XX в. в США.

287

Имеется в виду Красная площадь.

288

Имеется в виду храм Христа Спасителя.

289

Наконец! (франц.).

290

Каммингс посещает Государственный музей нового западного искусства, существовавший в Москве по адресу Пречистенка, 21 с 1923 по 1948 г. В основании музея были положены знаменитые коллекции С. И. Щукина и И. А. Морозова, он включал собрание западноевропейской живописи преимущественно эпохи модернизма.

291

Буржуазная дрянь (франц.).

292

Каммингс посвятил Пабло Пикассо одноименное стихотворение.

293

Имеется в виду зал Матисса в Музее нового западного искусства.

294

Вероятно, имеется в виду картина Анри Матисса «Танец» (1910).

295

Здесь также есть отличные картины Ван Гога (франц.).

296

Вероятно, имеется в виду картина Ван Гога «Ночное кафе» (1888).

297

Каммингс посвятил французскому скульптору Г. Лашезу (1882–1935), своему другу, отдельное эссе.

298

Имеется в виду скульптура О. Цадкина, общего друга Каммингса и Вс. Мейерхольда.

299

Добрый день (франц.).

300

Вероятно, имеется в виду музыкант, исполнявший музыку на цимбалах в ресторане.

301

Т.е. Эзре Паунду. Его отца звали Гомер (Homer), к тому же Каммингс намекает на гомеровский масштаб личности своего друга.

302

Каммингс готовится к отъезду из Москвы.

303

Сцена в Мавзолее Ленина. В книге «я: шесть антилекций» (1953) Каммингс так комментирует этот пассаж: «Поскольку большинство моих слушателей никогда не посещали рай Карла Маркса и никогда не сталкивались с чрезвычайно непопулярной книгой под названием “ЭЙМИ” (которая, между прочим, написана в своеобразном стиле), я позволю себе описать простыми словами, что происходит в следующие пятнадцать минут. В субботу, тридцатого мая, тысяча девятьсот тридцать первого года, в заброшенном городе Москве я наблюдаю будто бы бесконечную очередь из невообразимо диковатых фигур (каждый из которых — tovarich (товарищ); так называемый гражданин недочеловеческого сверхгосударства СССР), незаметно передвигающихся в сторону усыпальницы их человеческого бога Ленина и исчезающих в нем; бальзамированное тело его лежит где-то там внутри и внизу. Я подхожу к стражу незакона, маячащему возле входа в усыпальницу; и — набираясь лживости — говорю ему, что я американский журналист: после чего он приветственно проталкивает меня в самое начало очереди. По мере неподвижного продвижения очереди я вхожу в усыпальницу; спускаюсь; разглядываю Ленина, человеческого бога; поднимаюсь и затем — вдохнув снова свежего воздуха — удивляюсь: не тому, что я увидел, а тому, скорее, что не увидел». Впоследствии Каммингс записал на пленку запись собственного чтения этого фрагмента. См.: е.е. cummings Reads His Poetry — The 1954 Caedmon Recordings.

304

Графическое расположение строк в данном фрагменте отображает структуру сжато-пирамидальной конструкции Ленинского мавзолея, а длинные строки — очереди людей, ожидающих входа в мавзолей.

305

Полуостров в Нью-Йорке.

306

Воскресенье, т.е. день рождения Каммингса и день, который не существует в советском календаре.

307

Т.е. Ч. Маламут, он же Ассириец (см. о нем выше).

308

В оригинале Poietes — поэт (древнегреч.).

309

Каммингс упоминает распространенные еврейские фамилии. Ср. с памфлетом П. Морана «Я жгу Москву» (1925), где все встреченные в Москве лефовцы во главе с Маяковским выведены автором/героем под многослойными еврейскими именами-конструктами.

310

Каммингс покупает билет из Москвы. Беседует со своим альтер эго.

311

Т.е. Храмом Василия Блаженного.

312

Каммингс в поезде Москва-Киев.

313

Сцена пограничного контроля в поезде Москва-Киев.

314

Каммингс возвращался из Москвы в Париж через Киев, Одессу и Стамбул.

315

Куклы (нем.).

316

Последний день Каммингса в России.

317

Разговор с самим собой, т.е. Кем-мин-кза (Кем) с Каммингсом (Кам).

318

Во имя любви к Ленину (франц.)

319

Имеется в виду Данте и его «Божественная комедия».

320

Корабль отплывает из Одессы в Стамбул.

321

Корабль подходит к порту Стамбула. Для Каммингса это момент возвращения в мир после ада в России.

322

Какой отель? (франц.).

323

Брат (франц.).

324

Мерзость (франц.).

325

Имеются в виду картины, которые Каммингс видел в Музее нового западного искусства в Москве.

326

Сохраняйте спокойствие (нем.).

327

Имеется в виду Владимир Лидин, уже упоминавшийся в начале романа.

328

Каммингс пародирует стихотворение «Красный фронт» (1931) Л. Арагона. См. приложение к настоящему изданию.

329

Un — «не», self — «я», science — «наука», reality — «реальность» (англ.).

330

Кошмар (франц.).

331

Хорошо для (франц.).

332

Каммингс анаграммирует слово НЕТ в английских словах. Отрицательное советское «НЕТ» противопоставляется определенному и единственному американскому THE (определенный артикль).

333

Каммингс обращается к локомотиву. Ср. с образом локомотива в поэме Л. Арагона «Красный фронт».

334

Далее следуют цитаты из 16-й главы трактата Лао Цзы «Дао дэ цзин». По позднейшему свидетельству Каммингса, он взял эти цитаты из книги К. Г. Юнга: Jung С. G. Psychological Types, or The Psychology of Individuation. New York, 1923.

335

Приветствие (древнегреч.).

336

Роман заканчивается своеобразным коллажем из беспорядочных фраз, встречающихся в «ЭЙМИ», воспроизводя поток сознания героя, окончившего свое путешествие в Ад.

337

Если я вас не это (франц.).

338

Печатается по изданию: Арагон Л. Красный фронт. Поэма / Перевод с французского С. Кирсанова. М., 1931. См. об этой поэме во вступительной статье и в комментариях к «ЭЙМИ» в настоящем издании.

339

Перевод выполнен по изданию: Norman Ch. The magic-maker: E. E. Cummings. New York, 1958. Впервые опубликовано: Pound E. E. E. Cummings Alive // New English Weekly. 1934. June 10.

340

The Dial — американский литературный журнал, выходивший с 1840 по 1929 г. В 1920-е гг. в нем публиковались многие произведения модернистской литературы, в том числе стихотворения Каммингса. Э. Паунд был корреспондентом и членом редакции журнала.

341

Улица в Париже.

342

Роберт Мензинс Мак-Алмон (1895–1956) — американский поэт и прозаик.

343

Александр Тарасов-Родионов (1885–1938) — русский советский писатель. В 1931 г. в США вышла его книга February, 1917: A Chronicle of the Russian Revolution («Февраль 1917-го. Хроника русской революции»).

344

Современная нравственная литература (франц.).

345

Уильям Карлос Уильямс (1883–1963) — американский поэт, один из родоначальников модернизма в литературе США.

346

Джеймс Томас Фаррелл (1904–1979) — американский писатель.

347

Эрскин Престон Колдуэлл (1903–1987) — американский писатель.

348

Намек на снятие запрета на «Улисс» Дж. Джойса в США 6 декабря 1933 г.

349

«СССР на стройке» — советский иллюстрированной журнал, выходивший с 1930 по 1941 г. и в 1949 г. Журнал был ориентирован преимущественно на западную аудиторию, издавался на пяти языках и создавал идеализированную картину советского общества. Над оформлением журнала работали блестящие художники и фотографы, в том числе Эль Лисицкий, Александр Родченко, Варвара Степанова, Борис Игнатович, Аркадий Шайхет, Евгений Халдей, Джон Хартфилд и многие другие.

350

Имеется в виду Уильям Генри Хадсон (1841–1922) — английский и аргентинский натуралист и орнитолог, автор популярных книг о дикой природе.

351

Имеется в виду, что книга не носит провинциальный американский характер.

352

Оправдательный документ (франц.).

353

Перевод выполнен по изданию: Cummings Е. Е. The Enormous Room. With an Introduction by the Author. New York, 1934.

354

Перевод выполнен по изданию: Cummings Е. Е. Weligion is Hashish // E. E. Cummings: A Miscellany Revised. New York, 1994. Этот скетч не был опубликован при жизни Каммингса. Он был создан вскоре после написания «ЭЙМИ» и содержит общие с «советским травелогом» мотивы — Санта-Клаус, Карл Маркс, Мавзолей Ленина и др. См. подробнее об этом во вступительной статье и комментариях к «ЭЙМИ» в настоящем издании.

355

Имитация шепелявящей речи. В оригинале все буквы R заменены на W.

356

Перевод выполнен по изданию: Cummings Е. Е. Complete Poems. 1904–1962. New York, 1994. Ранее переводилось на русский Андреем Сергеевым: Каммингс Э. Э. Баллада об интеллектуале // Иностранная литература. 1994. №11. С. 106–108. Баллада имитирует разговорный стиль брехтовских баллад и представляет собой насмешку над левой интеллигенцией Запада, к которой принадлежал и сам Каммингс до своей поездки в СССР.

357

Т.е. Дж. Джойс.

358

Т.е. М. Пруст.

359

Т.е. Э. Паунд.

360

Имеется в виду Леопольд Блум — главный герой романа Дж. Джойса «Улисс».

361

Т.е. Санта-Клаус.

362

The Masses — американский социалистический журнал, выходивший с 1911 по 1917 г. и с 1926 по 1948 г. под названием The New Masses.

363

Т.е. Эдгар Гест (1881–1959) — американский поэт-народник.

364

Намек на «Бесплодную землю» Т. С. Элиота.

365

Т.е. «Майк» Голд (настоящее имя — Ицик (Айзек) Гранич; 1894–1967) — американский писатель и критик, представитель пролетарской литературы.

366

Перевод выполнен по изданию: Cummings Е. Е. Complete Poems. 1904–1962. New York, 1994.

367

Перевод выполнен по изданию: Cummings Е. Е. Complete Poems. 1904–1962. New York, 1994.

368

Перевод выполнен по изданию: Cummings Е. Е. Complete Poems. 1904–1962. New York, 1994. Это знаменитое стихотворение вошло в сборник Каммингса No Thanks (1935). Стихотворение неоднократно переводилось на русский язык, в частности, В. Британишским, у которого кузнечик превратился в сверчка: Каммингс Э. Э. Избранные стихотворения в переводах Владимира Британишского. М., 2004. С. 71. В нашем переводе, максимально точно воспроизводя графическую структуру оригинала (визуализирующую прыжки кузнечика), мы постарались сохранить и фонологическую основу текста. Стридуляция — термин в биологии, означающий «стрекотание» насекомого; в оригинале используется разложенное на части слово rea/rran/gi/ngly — производное от rearranging, т.е. «перегруппировка».


home | my bookshelf | | Приключения нетоварища Кемминкза в Стране Советов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу