Book: Своя радуга



Соколов Лев Александрович

Своя радуга


Своя радуга

Пролог первый.

573-й. Сбыслав.

Над полем лежала тишина. Она опустилась на измятые травы мягким покрывалом, после того как железо перестало звенеть о железо, и отразившись эхом в ближайшем лесу стихли последние боевые кличи, и умолкли последние тяжкие стоны умирающих. Ничего нового для вселенной в битве на поле не было. Очередная схватка за место под солнцем, за жизненное пространство, за право жить одним, и право умереть другим, за право господствовать и обязанность повиноваться. Битва была тяжкой, но прямо скажем, не впечатляющей по масштабам. Для того, кто внимательно наблюдал за полем с высоты, эта битва вообще выглядела жалкой свалкой. Даже по меркам матушки-Земли, которая уже видела персидские армады, организованную кавалериию парфян, таранную фалангу эллинов, и стальные коробки римских легионов, эта битва была лишь небольшой стычкой. Увы, это было так, и для конкретного наблюдателя и для абстрактного ока истории.

Но не для тех кто лег на этом поле.

Небольшое племя жившее у большого тихого глубокого озера, или же, как они сами говорили – "езера", и прозывало себя очень просто и незатейливо – езериты. Такие уж тогда были простые люди. Живя у озера называли себя озеритами, живя в поле – полянами, а в лесу, среди деревьев, – древлянами. Не до особого выдумывания названий людям было, потому что надо было трудиться в поте лица, и растить детей. Жили люди, и даже не думали, что кроме них, где-то не так уж и далеко могут быть другие поселения, с точно такими же названиями.

Однако и в этом небольшом поселении у озера, всегда помнили, что они являются росточком от большого древа племен говорящих на одном языке, и именующих себя – словены. Словены, прозвание, тоже известно, откуда пошло. Любой словенин для людской речи слово имеет. Время придет, и о племенах словен громкая слава пойдет, тогда-то чуть переиначится их название станут они – славяне. Но до этого было еще далеко… А пока езериты у своего озера жили, вполне довольные жизнью.

До тех пр пока из далеких краев не пришел к землям езеритов могучий кочевой народ под названием обры.

Кочевые раскосые удальцы пришли напомнить закон, старый как мир, старый как степь, суровый как сталь: – слабый должен отдать сильному все. Свою землю, свои дома, своих женщин. Слабый должен согнуть спину, согнуть шею, исправно давать подать добром и кровью. И молодому народу словен, который слишком рассеялся, за то что забыл этот закон, пришлось платить тяжко. Слишком поздно дошли до езеритов вести о обрах. Соседи пали, и уже не с кем было организовать союз. Езериты спорили. Одни говорили, – уйдем в другие края. Земля велика, найдется место где враг не дотянется до нас. Другие возражали – земля велика, да люди везде одни. Кто согнул шею в одном краю, того всегда согнут и в другом. Бросать землю, завещанную предками не годится. И езериты разделились.

Одни ушли, а другие остались.

Те кто остались, спрятали своих женщин и детей посреди гиблого лесного болота, куда никто из чужих не знал тропы. А мужчины вышли в поле, чтобы дать нахватчикам бой, как и достоит людям словенского языка. Они знали о великой силе обров только по слухам, но увидев её воочию – ужаснулись. Наверно они бы ужаснулись еще больше, если бы узнали, что потив них вышли не все обры. Далеко не все. Много ли надо отрядить людей, чтобы привести к покорности небольшое селение? От силы врага, езеритам стало тяжко на сердце. Но когда на них хлынул поток стрел, и двинулась на них конная лавина никто не побежал, – племенная гордость не позволила. Все были на виду, и сосед знал соседа, а потому убежавший бы навсегда взвалил на плечи несмываемый позор, с каким невозможно жить среди людей. Да, никто не струсил и не побежал. По кайней мере до первого удара степной конницы. А уж что было дальше, когда обры прорвали тонкий строй ивовых щитов и свалка превратилась в избиение… Как мужчины, которым удалось убежать в лес, и дойти на остров в центре болота, смотрели в глаза тем женщинам, мужья которых не вернулись, и что они друг-другу сказали, – это не для наших глаз. Тех мужчин, впрочем, было немного, – обры грамотно отсекли конным охватом езеритов от леса.

Те то не побежал, умер на поле. Обры спешились, прошли по телам, снимая с тел редкие ценные вещи, подбирая своих раненных и деловито добивая словен. Потом обры сели на коней и поехали грабить селение. И вот тогда на поле опустилась тишина.

Кто из езеритов был прав? Те кто остались драться за землю предков, или кто ушли от врага, и двинулись путями известными еще со времен словенских и антских удальцов, уходивших искать славы в войске римских василевсов? Истории известно, что словены пройдут равнины Дуная и Тиссы, пройдут в Италию в королевство остготов, расселятся по великой и малой Элладе, на островах Эгейского моря, и станут там преобладающим населением. А имя езеритов дойдет до нас, как название одного из племен долгое время заселявших остров Пелопонесс… Обры же, известные в Восточном Риме как 'авары' вскоре появятся и в пределах Римской империи, это случится при императоре Юстиниане. Убежавшие в свое время от них словены, будут драться с захватчиком, стоя в рядах таксисов ромейской пехоты. И вплоть до конца десятого века словенские племена будут основным населением территории Греции в восточной Римской империи. Они будут работать на Рим, вовевать за Рим, и падут вместе с Римом, когда ослабевшую империю поглотят турки-сельджуки. И еще в начале двадцатого века в османской Анатолии будет встречатся много светловолосых жителей – впрочем, вскоре после этого турки серьезно проредят их, в наказание за очередное восстание угнетенного населения в Греции и на Балканах…

А оставшиеся в родных местах словене еще долго будут страдать от обров, до 796го года, когда Карл, внук молота, вождь франков, в ходе двух компаний, в союзе со словенами, сломает обрам хребет так, что они уже никогда не оправятся. Вскоре после этого, Карл в 800м году будет провозглашен императором западной части Римской Империи. Так же как имя древнего римского полководца "Кесариус", благодаря славе его носителя превратилось в титул, так же и имя "Карл" для многих племен словен станет нарицательным для королевского достоинства. Болгары и сербы станут произносить его как 'краль', чехи – 'крал', поляки – 'крол', русские – 'король'. До сих пор видя красивую гордую девушку, можно услышать, – вишь ты, какая краля пошла… На Руси, впрочем, зная достоинство слова "король", своего главу будут называть на тюркский манер – каганом, ибо контактов с востоком у словен было не меньше чем с западом. Потом назовут, – 'великим князем'. Потом, – соразмерно величию державы, – приспособив Кесариуса, (уже звучавшего на поздней неклассической латыни как Цезариус), под свой язык и на свой лад, назовут – 'царь'.

Кто из словен был прав, уходя в далекие земли, или оставаясь перед врагом? Сложно о том судить. Но все они вместе, разностью своего выбора, одни погибнув, другие выжив, дали молодому ростку вырасти в могучее славянское дерево давшее в современности плоды многими народами. Будут меняться времена. Но одно будет оставаться неизменным. В любое время, когда славяне забудут о единстве, к ним будут приходить, чтобы напомнить закон, старый как мир, старый как степь, суровый как сталь. Это будет неизменным, какими бы словами не прикрывали свои действия приходящие разноплеменные захватчики-удальцы: – "единый закон в державе от моря до моря", "обращение еретиков в истинную католическую веру", "завоевание необходимого жизненного пространства", "торжество демократии"… Пыль слов. Под которыми всегда скрывается одна и та же суть – слабый должен отдать сильному все. Свою землю, свои дома, своих женщин, детей. Позднее к списку долга слабого сильному добавят и саму душу, если понимать под ней не некую тонкую сбстанцию а образ мыслей и жизненных понятий человека. Потому что известно, – кто отдал душу, тот и все остальное легко отдаст в довесок.

Все это будет. А пока было поле. Тишину его уже нарушали новые хозяева. Вечерело, и кружили над полем на черных крыльях вороны. Хрипло кракали, приземлялись, и подпрыгивающей своей походкой осторожно подкрадывались к лежавшим вповалку телам сытно пахнущим кровью. Вот один ворон приметил себе доброго молодца. Сел от него на осторожном расстоянии, запахнул за спину угольные крылья, быстро, по птичьи, несколько раз дернул головой. Не поднимется ли человек лежащий в канаве? Блестит ворон глазами-бусинами. делает ближе шажок. Не махнет ли человек рукой рукой? Может он просто в забытьи? Ну-ка, каркнем погромче. Нет, не шелохнется. Вот еще шажок. Вот уже и вцепившаяся в землю в последней судороге рука, – аккуратно клюнуть её, да быть готовым отпрыгнуть в любой момент. Нет, не шелохнулся человек. Добыча! Можно начинать долбить всласть.

…Неслышно плывущий в нескольких метрах над землей матовый шар, подобрался поближе к ворону, и выпустил в его сторону тонкий невидимый глазом короткий луч. Крылатого похонронщика пронзила резкая боль, будто его разом окунули в кипяток. Ворон подскочил и панически каркая суматошно взвился в воздух. Его испуганный грай встревожил остальных, и поле всколыхнулось шумом черных крыльев. Летучий шар тоже искал добычу, и делиться ей он не собирался. Особь лежавшая на траве подходила по всем параметрам. Шар опустился ближе над телом человека. Обшарил бестелесными силовыми щупальцами его тело, подплыл поближе к искаженному мукой лицу с закрытыми глазами. Вдруг от шара отделилась маленькая светящаяся зеленоватым цветом звездочка, повисела секунду над лицом человека, и неторопливо скользнула тому в приоткрытый рот. Еще какое-то время зеленоватый цвет виднелся из-за неплотно сомкнутых зубов мертвеца, а потом пропал.

…Парня звали Сбыславом. Или укороченно – Сбышко. А еще звали Дманей, или Дманькой. Прозывали его так потому, что работал он в подмастерьях у единственного на округу железнокузнеца, и частенько приходилось ему "дмать" – качать меха у печи-домны, подгоняя внутрь воздух, который вкупе с огнем творил внутри таинство чуда рождения на свет чистого железа. Работа с мехами ответственная, не каждый на неё годится. Надеялся парень, со временем и сам стать кузнецом. Надеялся парень, что будет у них с Малушей добрая и ладная семья. Да много на что он надеялся, пока не пришли обры. Взял он тогда в правую руку копье, в левую взял плетеный из веток щит – вот и вся его военная сряда. Даром что был он помощник кузнеца, а никакого доспеха у него не было. Не те железные вещи ковал кузнец, не те до этой поры инструменты были нужны людям. Кузнец делал мирное железо, а теперь уже времени перековывать не было…

Шел Дманя вместе со всеми за вождем. Держался своего мастера-кузнеца, как тот и велел. По правую руку от него и встал на поле. Ушла у Сбышко душа в пятки, как увидел он конную армаду обров. Вроде как немного ободрился, когда крикнули мужи-езеряне все вместе разом боевой клич. Да опять обвалилась душа, как запели вражьи стрелы и застучало по щиту, и пронзая его прутья вдруг возникли на внутренней стороне щита острия застрявших стрел, и застонали рядом раненые. А уж совсем душа обвалилась, как стронули обры с мест коней. Сперва медленно, будто и неторопливо, а потом все быстрее, и быстрей. И летели, в глухом топоте кони, от которых под ногами Сбышко задрожала земля. И сам он задрожал. А обры были все ближе, и видны были уже их раскосые глаза, и искаженные злым победным азартом лица, и блеск их оружия. "Затопчут!" – Подумал Дманя, судорожно сжимая копьецо.

Когда всадники подлетели и оставалось до них всего пару десятков шагов, взмахнули руками словене и полетел на конников оборот – у многих езерян кроме копей было еще по несколько дротиков, вот и приспело время пустить их в ход. – Острия вонзались в щиты, в людей и коней. Закричали люди, заржали кони, кувыркнулись кое-где с ног, сбивая других верховых. Но этого было мало, чтобы остановить конный вал, и он захлестнул езерян. Когда уже совсем навис над Дманей косматый степной конь он закричал и зажмурился выставив вперед свое короткое копьецо. Страшный удар откинул его куда-то. Он успел открыть глаза, и увидеть несущеиеся кубарем, мельтешащую вокруг него небо и землю, а потом его распластало по траве, и оглушило идущим отовсюду криком, бранью и гулом ударов. Зад захолодило, он посмотрев вниз понял, что угодил в неглубокую, заполненную водой канаву. Копья в руках не было, а шит не выдержав удара превзошедшего гибкость прутьев надломился по верхнему углу, да еще и лопнул один из ремней, что дежал его на руке. Кругом была свалка. И Дманя полез из своей канавы, оглядываясь в поисках хоть какого-то оружия. Но нашел он взглядом лишь нависшего над ним конного обра. Всадник чуть придержал коня и азартно горячо гикнув взмахнул своим копьем. Дманя отпрянул в сторону, заодно попытался закрыться щитом, но скривившийся из-за сломанной петли щит только болтнулся на руке, а острие затмив весь белый свет ткнуло Дмане куда-то повыше глаз. И он не почувствовал боли, а только услышал трескливый удар, будто лопнул от удара пень. Дманя рухнул обратно в канавку, свет и звук боя отдалился куда-то в неимоверную даль, все тело наполнила мертвенная тяжесть. Он из последних сил схватил с края канавы горсть земли и стеблей травы, не для того чтоб зацепиться, а только чтобы ухватить хоть что-то, потому что ускользало от него все. Схватил, так что руку не разожмешь, судорожно дернулся, угасая.

И перестал быть.

Не было для Дмани ни шумевшей потом над ним какое-то время битвы. Ни грабежа победителей. Ни начала вороньей трапезы. Не было для него и зависшего над ним шара, и еще чего-то, что вошло в его тело через рот. И не было для него долгого времени потом, когда шар летал над ним, отгоняя слишком близко подбиравшихся воронов. Просто вдруг Дманя очнулся, и мысли его пошли как вновь вошедшая в русло река, вот только… телом он своим совсем не владел. Некогда отзывашееся на любое желание каждой жилкой, теперь Дманино тело было словно деревянное.

– Ты слышишись меня? – Произнес в Дманиной голове голос.

Дманя не ответил.

– Ты слышишь меня? – ровно с той же интонацией повторил голос. – Ты слышишиь меня?

– Слышу… – Глухо произнес Дманя, и горло его шевелилось как-то не так, как он привык.

– Как тебя зовут?

– Сбышко… кличут…

– Как ты себя чувствуешь? – видимо замешкался Дманя, потому что голос опять повторил, – Как ты себя чувствуешь?

– Грузно… Истомно мне… прошептал Дманя. – Не могу пошевелить… ни рукой ни ногой… А ты… кто?

– Подожди, сейчас ты сможешь открыть глаза, – пообещал голос.


И действительно, Дманя почувствовал, что опять владеет своими веками. Он распахнул глаза. И увидел что темно. Над ним была бездонная чернота ночного неба усыпанного звездами. Но что-то закрывало часть звезд, и пока Дманя соображал, это что-то засветилось над ним зеленоватым мерцающим дивным светом.

– Ты кто? – потрясенно повтрил Дманя.

– Сбышко, – голос не обрел ни мужского ни женского, но стал вдруг торжественым и проникновенным – я посланец твоих богов. От Рода в Триглаве единого. От Белобога, от Чернобога. Шлют они через меня тебе свою весть.

– Так я, что… Умер?.. – Пробормотал Дманя.

– Да, Сбышко. – Ласково подтвердил голос. – Ты свое прожил, и умер на этом поле.

– И… куда ты меня поведешь, вестник?

– Не спеши Сбышко. Не пришла мне еще пора отнести тебя в благословенный лебединый край. Боги уготовили тебе другую судьбу. Я по их наказу давно следил за тобой. Ты еще не все завершил. Но ответь мне сперва, Сбышко, есть ли у тебя женщина?

– Есть…

– Её Малушей звать, – полувопросительно полуутвердительно изрек вестник.

– Откуда ты?..

– Мне все ведомо. – Прервал голос. – Я ведь вестник. Или я неправду сказал?

– Правду. Малуша моя… Её перед Родом в жены взял.

– А детей вас пока нет.

– Нету, – Сбышко почувствовал, что губы его вроде как немного разработались. – Не приспели мы…

– Разве не жалеешь о том, что не оставил детей? – Спросил голос. – Что не оставил ты свой Малуше о себе память, своей крови продолжение, своему племени рост?

– Как ж не жалеть…О том и думал, пока враг подступал. Об этом печаловал… – Проборомтал Дманя.

– Разве не знаешь, что не оставить потомства, это нарушение перед Родом? – Продолжал голос.

– Ведаю, вестник…

– Знай же Сбышко, что боги уготовали тебе стать отцом многих словен. Твоя смерть нарушения желания всеотца-Рода. Но могущество его таково, что Морена-смерть по его приказу на время отпустила тебя. Должен ты вернуться к своей Малуше, и оставить в ней свое семя, напитать её будущей жизнью.



– Вестник, – Изумился Дманя. – как-же?..

– Ужель, Сбышко, хочегь ты воспротивится воле самого всеотца-Рода?! – Голос вестника налился гневом, и ярче напитался зеленым светом шар.

– Что ты… О таком и помыслить не смею. Только… Как же я смогу… Ведь, ежели умер? Да не владею ни рукой-ни ногой?

– Сейчас будешь владеть, – торжественно пообещал шар. – Восстань же, Сбышко!


И действительно, в тот де момент Сбышко почувствовал, что к нему вернулись во владение его руки и ноги. Они еще немного плохо гнулись, но он пошевелил ими, встал, неловко распрямился, и начал выбираться из канавы. Шар все время плыл рядом с ним. Сбышко же непривычно шевелил своими конечностями. Он чувствовал себя так, будто залез в рубаху сшитую не по размеру. Только вот вместо рубахи было свое тело. Свое, а ощущалось теперь как чужое…


– Готов ли? – Спросил голос.

– Вестник, обожди… – Попросил Дманя.

– Что?

– Неправду я в этом какаую-то чую. Разве можно теперь мне… Разве можно мертвому мою живую Малушу любить? Разве по правде так?

– Ты ведь не совсем мертвый Сбышко. – Ласково сказал голос. – Ты сейчас на границе жизни и смерти. По воле богов не даю я угаснуть в тебе чудесной искре живого огня. Ради жизни, ради Рода продолжишь ты свою кровь с любимой. Она вырастет твоих детей, а когда придет ей срок, ты встретишь её на зеленых небесах. Что же в том неправедного Сбышко?

– Вроде и верно, вестник… – Почесал голову Дманя. – Ничего. Только… Смогу ли исполнить мужское?

– Сможешь Сбышко. – Уверенно ответил голос. – Твое тело для меня как для кузнеца железная крица. Я про него все ведаю. Я держу его в домне жизни, не даю ни остынуть ни перекалиться. Все ты исполнишь как надобно. И у Малуши нужные дни. Я вестник. Я все ведаю!

– Я ведь напугаю её… Она увидит рану! – Сбышко поднес руку туда, где уязвило его копье. Но раны на голове не было.

– Нет у тебя раны, Сбышко. Я соткал её в целое, как опытная мастерица сплетает ткань. Не тревожься. Ты будешь выглядеть как она привыкла. Может только будешь бледным. Но ночью она это и не заметит заметит.

– Я должен прийти к ней ночью? – Встревожился Дманя. – Ночь время нечистых дел. Разве богам не пристало творить своих дел на ясном свету?

– И ночь, и день, – все от богов, Сбышко. – Важно скзал голос. – Ночью ты придешь для того, чтоб не видели тебя другие люди. Кто сейчас знает, успел ты заронить при жизни семя в Малушу, или нет? Если появится у ней твои дети, это не вызовет пересудов.

– Так ведь Малуша расскажет…

– Не расскажет. Я ей явлюсь, и на то от богов положу строгий запрет.

– Вестник. Не обмани меня. – Затряс головой Дманя. – Дивно мне и тревожно. Я ведь не обратился в ночную нечисть? Не стал упырем?

– Почто у тебя такие мысли, Сбышко?

– Оттого что после смерти душа должна расправлять крылья, и говорят, необыковенную легкость испытывает человек, а я в своем теле как чужой. Оттого что посылаешь меня ночью к Малуше, как вора.

– Не тревожь дущу сомнением, – ласково увещевал голос. – Пошто ночью тебя посылаю, уже сказал. Легкость к тебе придет, когда умрешь окончательно, и я понесу тебя через все девять зеленых небес. А что не упырь, – то ты сам увидишь утром. Тебе ведь еще целый день идти до тайной ухоронке на болоте, как раз к ночи дойдешь. Ты же сам знаешь, по свету упыри не ходят. Иди! Когда придешь к вашему тайному стану, я провожу тебя к Малуше, так чтобы ты не встретил других.

– Хорошо. Пойду. А… что потом?

– Потом попрощайся с ней и уходи.

– Куда?

– Болото рядом, Сбышко. Туда положи свое тело. А дух твой я вознесу к хрустальному небесному своду.

– Обещай мне что мое тело не останется бродить рядом с нашим станом и вредить живым! – Взмолился Дманя.

– Обещаю, Сбышко. – Самым доверительным голосом пообещал вестник. – Верь мне. Тело твое сейчас живет только моей силой, по веление богов. Как только ты исполнишь, что должен, оно возвратится к покою. Ну, иди же! Иди за мной! Я сам поведу тебя.



И Дманя пошел, неловко перебирая ногами. Спотыкаясь о лежащие тела, и распугивая воронье. Не ощущая привычной легкости молодого тела, но зато чуя в себе иную силу, которая позволяла ему идти вовсе без устали. Сердце тяжело и глухо, но очень ритмично гнало его кровь. И он спешил, пробираясь за сотканным из сияния шаром, похожим на разгоревшийся болотный огонь. Вестник указывал ему светом путь. Вестник ободрял его, отпугивал с его пути животных, внезапно ощущавших своими чуткими ушами пугавший их низкий звук, который для людей был вовсе неслышим. Вестник был доволенн. Все шло как надо. Накладки у него случались релко. Из этих накладок, правда, и родились со временем легенды о женах, что заклинали мужчин вернутся с войны что бы не случилось, и о мертвых воинах, что приезжают за суженными по ночам на черных конях пыхающих из нохдрей адским жаром, и увозят девушек, дабы положить с собой в гостепримино распахнутую могилу. Подобные сказания были у многих народов. Вестник не делал различий по племенам…


Коня у Дмани не было. Вид у него в разодранной грязной рубахе вряд ли бы сподвиг какого-нибудь поэта галантного века на вдохновенную и страшную балладу. Но людская молва все родит, дай только время. А пока он все ближе и ближе подбирался к своей цели. На следующую ночь неутомимый Дманя подобрался к укромному месту на болоте, где оставшиеся в живых езеряне прятались от захватчиков. Дманя не хотел предстать перед Малушей в неухоженном виде, не хотел чтобы она запомнила его в грязи. Как мог он отмылся в болотной лужице. Одна часть вестника вела Дманю. Другая, на этот раз не сияя, а будучи почти невидимой под ночным покровом разбудила Малушу, и волей богов велела ей незаметно выйти из лагеря. Там перед ней замерцал болотный огонек, Он и вывел её к суженному. Что говорил Дманя Малуше, какие слова она ему отвечала, как они прощались, зная что видятся в последний раз, – это мы опустим. Скажем только, что Дманя и Малуша под луной свое обещание выполнили. Когда же они попрощались, и наконец смогли расстаться, тусклый болотный огонек отвел Малушу обратно в лагерь. Здесь та часть вестника, что вела Малушу навсегда оставила её. Конечо Малуша могла умереть не успев родить ребенка, если например сидение езерян на болоте слишком продлилось бы, и она захворала. Могло с ней случится что-то плохое и позже, когда остатки племени все-таки выйдут, и начнут жить под обрами. Но это было уже вне пределов сферы ответственности вестника. Свое дело он выполнил.


А Дманя все шел, и шел, заходя все глубже в ночное болото. Как назло, отчего-то ему долго везло. И он заходил все дальше в гиблое место, упрямо перебирая ногами по булькающим газами кочкам. Он чувствовал в себе какую-то смутную тревогу. Для себя он объяснял ей тем, что боится – как бы, когда отлелит душа, не осталось его тело бродить бездушным ночным упырем. Поэтому он шел, пока не начал погружаться, и уже наконец без возможности двинуться стал проваливаться в душную болотную жижу. Когда парящий над ним вестник понял, что человек тонет необратимо, он подбодрил Дманю тем, что сейчас отнесет его душу к богам, а потом прекратил свое на него свое влияние. Тело Дмани вновь обмерло, а его дух… Куда отправился он, и вообще отправился ли куда, вестнику было неизвестно. Этот вопрос тоже был за пределами его обязанностей и знаний. Только булькнули над черным болотом последние пузыри… Вестник взвился в ночное небо.


Сопроводив Дманю в болото, Вестник просто позаботился о том, чтобы убрать тело и не допустить вокруг Малуши пересудов. Но по крайней мере свое обещание, что Дманя не будет ходить упырем, шар выполнил. А вот когда шар говорил, что является вестником от Дманиных богов, – он конечно лгал.





***

Пролог второй.

1237-й. Межислав.

Кружится снег, падает, оседает ласково на землю белую. Ей, земле, рассвет с неба с каждым мигом белизны добавляет. То далекое солнце шлет свою утреннюю весть; сперва занимается с краю неба заря пурпурная, потом от каждой вещи тени длинные растут, а скоро и ясный день золотом над полем разовьется… Стих острый ветер. Снежинки парят на землей, как ангелы на крылах, и покрывая землю, пытаются сокрыть людские дела, чтобы глядя на них не плакал Бог.

На большом крутом холме, присев на край саней-розвальней, сидит молодой воин. Звать его Межиславом. А по-тайному, по крестильному имени, он Семен, но да о том, как и положено, мало кто ведает. Сидит Межислав, отложил в сторону щит железом окованный, отложил острый топор, ножны с мечом, поудобнее на живот устроил. Тих и задумчив, о своем думает. Лишь иногда шевельнется, чтобы стряхнуть снег, сединой оседающий на ощипанную короткую бородку, да поведет размять могучие плечи. Накинутый для тепла поверх чешуйчатого пансиря тяжелый овчинный полушубок, давит, вместе с весом доспеха купно спину гнет. Если бы не теплая поддоспешная фофудья, глядишь до синяков бы плечи промяло. И снять бы, да нельзя…

Смотрит Межислав на поле, покрытое припорошенными снегом людскими телами. А мысли его бегут вдаль по годам. В прошлое. Когда все что должно сделано, и остается только ждать, тогда память сама свою книгу открывает. И листая страницы без твоего спроса, останавливается на тех, где записано для тебя самое важное.

***

Вот видит себя Межислав, еще унным отроком молодшей дружины князя Юрия Ингваревича. Князь по совету бояр, впервые взял Межислава сопровождать себя на княжий выход. Это сейчас зима поля укутала, месяц студень землю морозом оковал, а тогда… Тогда ярилась весна. Солнце теплом ласкало, черные леса оделись смарагдовой зеленью, красные новыми иголочками опушки помолодили. Память все хранит, а главное хранит – гордость. Едет князь во главе поезда, выступают за ним бояре, – нарочитые мужи, узорочье рязанское! Мало их, да зато каковы! Кони под ними борзы да люты, прочной уздой, дружбой со всадниками смирены. Стучат по дороге копыта. Наборная упряжь перезвонцем серебряных решм звенит, с конских оголовий малиновым рокотом по округе разливается. Шпоры-остроги с сапогов звонкими голосочками подпевают. Убраны кони черпаками бархатными. Седла под боярами вызолочены, стремена высеребряны. Бояре все статны, вытянули ноги в стременах, спинами в такт конскому шагу качают. Сами ряжены в атлабас да бархат, всеми цветами как радуга одежа цветет! Пояса отделаны златом да басемным серебром, блестят украсы, перстни персты обвили. Сам князь впереди как красно солнце сияет! Сапоги на нем сафьяна червчатого, штаны бархата таусиннного, кафтан такни аксамитовой, да по той ткани канитель золотой да серебряной нитью бежит, затейливым узором меж собой встречается!

Чествуют люди князя Юрия Ингваревича, да не за украсную одежу, а за то как он себя в делах показал. Отец князя Юрия держит свой удельный стол в городе Новогороде на Остере. Сыну же дал он небольшой городок, чтоб набивал тот руки на бразды. Крепко взял малый свой городок Юрий Ингваревич. Люди им довольны, дружину он себе подобрал малую, но сильную. Казалось бы, не велик по богатству и уделу князь, а люди к нему охотно идут. Такого князя хоть на великий стол! Встречные, хоть по дороге идут, хоть на полях работу трудят, приветствуют князя с дружиною. Поздорову княже! Славен будь, Юрий Ингваревич, надежа и опора земли рязанской!

Сам же Межислав, по чину и заслугам, в самом хвосте княжьего поезда едет. Черпак у него простой, узда не наборная, седло не золоченное, сам в одежу обиннного сукна одет. Да и зовут его все на княжьем дворе еще не по имени да отцу, не Межиславом Гаяновичем, и даже не просто Межиславом, а уж совсем просто – Мешко. Однако ж, не в обиде на людей Межислав. Время придет, и он себя проявит, подвигами украсится, славой увьется, не хуже чем сам могучий Добрыня злат-пояс, о котором всякий малец правдивые сказки и завиральные байки знает. К тем подвигам и последуют дорогие одежды да украшения…

А меж тем князь Юрий, после того как прошел Мешко все испытания, да клятву-роту принес, самые дорогие подарки ему уже сделал: Поигрывает под Мешко даренный князем конь, имя ему Мешко дал – Воронец. Косит ярым зраком, радуется весне. Статный, в бабках облый, стегнами фигурный, нозьми тонкий, – конь-огонь! Бежит-земля дрожит, резвый как ветер вольный! Помучился с ним Мешко, необъезженным ему достался Воронец, – другими непорченным, но и неученым. Под себя коня сам устраивал. Не сразу смирил его к себе, где стальными браздами, а где заботой и лаской. Теперь уж бразды для правления Воронцом не нужны, правит Мешко коня одними только ногами, оставляя руки свободными для боя, как русскому вершнику и достоит. Теперь уже сам его ждет в стойле Воронец, тоскует и встречает теплыми губами в поисках хлебного подарка. Ждет Воронец, когда выведет его Мешко в чисто поле, где они стрелой поскачут, обоим им это любо…

А на каждый Воронца шаг, другой княжий подарок о себе напоминает. Висит на перевязи у Мешко даренный князем меч, ножнами по бедре друг верный похлопывает. Даже в княжьей дружине не каждый из молодших меч имеет. Старшие княжьи мужи – все при мечах, а унные многие только топорком пробавляются. Пожаловал Юрий Ингваревич Мешко меч, как увидел его во дворе, где тот с другими унными ратной игрой силу мерил. Стоял на мечах сперва против одного, потом против двух, а потом и против троих сразу. В оконцовке же встал Мешко против дядьки Годуна. Годун – Мешко наставник. Он его приметил, он за него князя попросил в дружину взять, он за него перед князем и отвечает. Мешко, когда его Годун проезжая по княжьим делам приметил, уже превзошел возраст, до которого в дружинное обучение берут. Железо куют пока горячо – человека правят пока детство гибко. Но Годун Мешко приметил, и Князь не отказал, разве что тиун-управитель деревенский был против – уж очень не хотелось терять сироту-пастуха. Пошли годы учебы, чтоб выковать из птенца-глуздыря княжьего мужа…

И вот Годун, поглядев как его воспитанник мечом работает, решил сам против него встать, даром что князь был на дворе. Что там себе думал Годун? Поставить на место зарвавшегося парня, что один трех унных из игры выбил, – мол попробуй как теперь над боярином похохочи. Или ж наоборот, – учуял добрый случай выставить перед князем своего питомца? Того никто не знает. Годун – молчальник великий. Лишнего не скажет, суетного движения не сделает, оттого и прозван Годун – годить любит, не торопится, медленный. Это кроме тех случаев, когда берет в руку меч. Тогда за Годуном и из старшей дружины мало кто поспевает… А уж Мешко тяжелую дядькину руку лучше всех знал, и враз посерьезнел.

Сошлись с глухим стуком мечи-болванки затупленные, закрутились, заходили лазейки отыскивая. Годун рубит, что твой осадный стенобой долбит, острием разит – как ядовитый змей в атаку мечется. Мешко от каждого удара отваливается, как лодья от могучей волны в борт, но уступать – уж нет! Решил, уперся. Рыскает Мешко вокруг спокойного Годуна как быстрый гепард-пардус перед могучим туром-быком. Так и сяк пробует достать. А дядька Годун перед ним, что отражение луны в спокойном озере: – лежит никуда не бежит, а решил в руку взять, так разбилась гладь, и луны не видать. Вроде рядом, а не достанешь… Везде сталь на сталь наталкивается. Еще хуже, когда сталь бьет только на воздух, – был Годун, а уже не здесь, пролетай соколик, тщись остановить меч на замахе. Взмок Мешко, фофудья потом пропиталась, движенья сковала, чуть не хлюпает. Времени счет потерял, двор не видит. Только Годун перед ним, как тяжкий морок, меч годунов злой птицей порхает. Устал Мешко. И когда устал, провел таки Годун к нему свой меч нежданную тропой, из ниоткуда тот вылез, и в поддых Мешко ткнул. На этом Мешко выпустил воздух и оземь стек. Как маленько прочухался, почувствовал тяжелый холодок стали лежит сзади на шее.

Был бы бой настоящий – слететь голове с плеч…

Хотел Годун охолонить молодшего? Или князю и дружине показать? Или то и другое вместе? А так и так вышло: похвалили дружинники Годуна, старого могуту-полянина. Похвалили и его молодшего, – долго стоял, крепко держался Молод, а уже на мечах не из последних. Добрый будет княжий муж! Попросили старые дружинники князя за меч для Мешко. Подумал князь, подозвал слугу-шесника, сказал ему что-то. Убежал шесник, вернулся, сверток князю отдал. Подозвал Юрий Ингваревич Мешко, сверток развернул, да вручил меч.

– Бери отрок. Носи Мешко так, чтоб никто не сказал, будто княжий дар втуне пропал. Обнажай за князя своего, за дело правое.

Мешко в руки взял. А они ходуном ходят, – не то устал сильно, не то еще от радости. Языком трудно ворочает, к цветистым речам-то не привык.

– Благодарствую за жалование, княже… И раньше верно служил, а теперь уж… буду служить с троицей.

– Все ли слышали унного? – Улыбнулся князь – Любо ли вам, братие и дружина?



– Любо, княже! Любо! – Отозвалась дружина. – Исполати за щедрость твою, Юрий Ингваревич! Достойному отроку и дар достойный. В добрый час!..



Глядит Мешко на меч. Ножны простые, без украс, но добротные, из толстой кожи. Устье и наконечник оправленны аккуратно, обоймицы подогнаны, не сразу где соединены и найдешь. В колечки шнурки-помочи для привеса к поясу вставлены, так с ножнами одного цвета… Но ножны только вместилище. Каков сам? Потянул за рукоять, освободил на свет… Вот меч! Полоса – чистая как вода, от крыжа рекой течет, плавно в острие спускается. По той "реке" узор бежит, как туман утренний. Лезвия тронул пальцем – волос брось сверху, – впополам рассечет. По голоменям длинные долы, овражками бегут. Черен из зуба зверя-моржа, что в далеком студенном море живет, – не толст, ни скользок – будто специально под руку Мешко сделан. Огниво с загибом к полосе, и самому на длинном замахе не помешает, и вражий удар на такую уловить сподручнее. Яблоко – повел Мешко рукой – как верный пес-выжхлок идет за хозяином меч; острием не тяготит, в крыж весом не сваливается, – хошь руби, хошь коли. Ай меч!.. На голомени, у самого крыжа знак-имя стоит. Якун коваль меч сработал, то мастер известный. Его работа ох каких денег стоит. К такому мечу на опоясь, ни звениц ни бряцалец не потребно, – он сам собой украшение.


Подбегали к Мешко другие унные, завидовали, радовались, просили обнову посмотреть. Мешко давал, радостью делился, её-то у него было с лихвой. Так случайно глянул на князя Юрия Ингваревича. Стоял тот, смотрел на него, улыбался, а глаза задумчивые, грустные. Много позже понял тот взгляд, – уже не Мешко, а боярин Межислав, который прикупил себе ума бедами: – Меч, вещь дорогая, а все же только вещь… Дали её отроку, и гляди-ка, как мало для счастья человеку в унности надобно…




***

Кружит снег, поднял руку Межислав, смахнул белую крупицу с бородки. Скорей бы уж началось… – тихонько сказал сам себе он, и глянул на сидящего рядом на санях Бунко, что привалился спиной к бортку саней. Не отвечает ему Бунко, головы на слово не повернет. А ведь мало кто любил так приправить свою речь острым словцом, как этот молодец… Сидит Бунко, обхватив копье, прикрывшись щитом, а белая крупа уже саваном осела на его смелое лицо, на закрытые глаза, и не тает та крупа, не тает… Так обсыпало, что стал похож Бунко на снеговика, каких катают дети себе на шалость. И не видно под этой пеленой той раны на виске от палицы, что заставила бойкого Бунко замолкнуть навек.

Сидит Межислав, а прошлое опять нахлынуло памятью.

***

Опять унесла память из зимы, – на этот раз прямо в лето… Наяву проводил рукавицей по лицу, – снег сметал. А загрезил, провел рукой по волосам, по бородке, – и посыпались с них не снежинки а зерно, которым молодых на свадьбе обсыпают. У церкви люди обсыпали, а и здесь за столом еще не все из волос вытряс, – добрый знак, быть в доме многим детям…

Сидит Межислав во главе уставленного явствами стола. Обсели тот стол на скамьях веселые шумные гости. А рядом, одесную, сидит рядом с Межиславом его Веленушка. От взгляда на неё сердце стесняет, глаз радуется. Как весна она свежая, как лучик солнечный теплая. В глазах неё все звезды светят. А в праздничном платье, нарядная, будто бабочка. Платье красное, понева длинная, все узором вышито, птицами да деревьями украшено, рукава пышными разливами расходятся, – кажется затопили бы весь дом, если бы зарукавья-браслеты их у запястий не смиряли. Гривна шейная златом горит, узором сплетается, колечками позванцивает. Повойник-кика, убор замужний, голову покрыл, спрятал волосы; то многим женщинам по красе в ущерб, а Веленушка-то только краше, будто ярче очертило её лицо. Перстни с подвесками на тонких пальцах при каждом взмахе рук звоном шелестят, а сама слово скажет, будто птица небесная из ирия спустилась-поет. Хвалят гости невесту, да не для красного словца, как оно бывает. От души хвалят, павушкой называют, светом переливчатым. Да и жених у ей не хуже. У князя в чести, лицом хорош, телом статен, рубаха крестами расшита, пояс узорчатый ниже колена свешивается, – по мужу и жена, по жене муж! А ну еще поднимем за молодых чаши медовые!

Сидят гости вокруг стола, гомонят, бороды в кубки обмакивают. Сидит по чину родня, – молодые подальше, а старшие к жениху с невестой поближе. Межислав-то сирота, потому сидят только Веленины родичи. А с его стороны дружина сидит, – вот его родня, его братья, по воинскому обычаю заповеданные. Ну а ближе всех к молодым сидит сам Юрий Ингваревич, – ныне уже князь всей земли рязанской – да со женою княгинею. Свадебный чин – чин особый. Издревле на Руси в день свадьбы считается, что жених – князь, а невеста – княгиня, так в этот день и зовут их. Потому в этот день Юрий Ингваревич приветствует и величает Межислава как себе равного. Непривычно Межиславу во главе стола сидеть, своего князя на сторону спустив, да что робеть – так в особый день предки заповедали, не журись, володей прздником!

Князю же Юрию Ингваревичу благодарен Межислав по гроб доски. Отец Веленушки серебро-коваль, человек зажиточный. Сыновей ему бог не послал, начастил вместо них дочек, и Веленушка меж ними самая младшая. Роздал отец Велены старших дочерей за достойных мужей, всех кроме младших двух, да на том и успокоился. А вот та, что Велены старше, засиделась в девках. Уродилась ни в мать ни в отца, нескладухой, некрасна ни лицом ни фигурой, среди сестриц как гусыня меж белых лебедушек. Кому что Бог на жизнь положил, что тут будешь делать? Не хотят парни её сватать. А то может какой умник и сосватал, если бы отец за неё богатое приданное дал. Дак отец уж очумел маленько за старшими приданное мужьям отправлять, потому не давал за девку богатого выхода. Так и сидела Веленина сестра старшая у отцовой печи, а и Велена вместе с ней, потому что по обычаю, младшую наперед старшей замуж не выдают. И что бы тут Межиславу? Не видать ему Велены, дак Юрий Ингваревич помог. Развязал князь мошну, сладил для старшей дочери прибавок к приданному, тут же и отыскался на неё оборотистый вдовчик. Ну а за княжьего дружинника-то после этого отец младшую выдал с радостью. Богатого приданного правда тоже не дал. Ну да и Межислав не на гривне серебряной женился. Веленушка сама себе приданное, и красотой и трудом. Великая она искусница в хитроручном ухищрении, в пялечном изрядстве. Мало что ткет, – ещё так полотно узорами дивными изукрасит, что и Киевским купцам, не снилось видеть. Плыви хоть в Корсунь, до Царьграда дойди, не увидишь такого вышиванного великолепия, вот какова…

Вот вдруг, дождавшись момента, когда чуть стихло веселье, сильный женский голос из рядов гостей издал печальный тягучий вздох. И тотчас погрустнела Веленушка, вздохнула тяжко. Примолкли гости. А женский голос начал выводить, и тотчас другие женщины подхватили распевом.

На девять небес бирюзовых

На девять морей зеленых

На девять сфер золоченых

Древо крепко растет

Вширь ветвями течет

Вглубь корнями ползет.

Ветвями трясет красуется.

Листвою шумит волнуется.

Само собою любуется.

По утру Матушка-Жива

От Рода матушка-Жива

Под самое дерево встала

Зверье да птиц окликала

Эх люд от неба крылатый,

Эй люд от леса рогатый.

Эй люд чешуею богатый.

Ко мне по небу летите

Ко мне по тропам идите

Ко мне по морю плывите

На ветви древа садитесь

Под корни древа ложитесь.

В ручье у древа резвитесь.

Предстали звери невиданы

Присели звери неслыханы

На матерь-живу глядят

Под очи попасть ей хотят

Бегут у Велены слезы по щекам. Не муж тому причина, – рада она выйти за Межислава, по пригожеству сердце свое ему отдала. Но должна горевать невеста на свадьбе, так обычаем отчичей и дедичей завещано. Должны добрые люди на свадьбе видеть, что мать с отцом растили девицу так справно, что горько ей покидать родной дом, уходить к другому очагу. Потому, дело для девушки известное, – глянешь на мужа, глазами ему свети, а глядишь на родню и родителей так и рыдай в голос… А чтоб легче было вежество роду слезой выказать, – девушке другие женщины помогают. Выждут они момент, когда веселье чуть угаснет, да заснут песню грустную, расстаную, тут и не захочешь, слезы прольются.

Встала Мать-Жива важно

Взглядом дарила нежно

Ведь ласки всем детям нужно.

Всех зверей обласкала

А сокола взгляд не поймала.

Сидит он на ветке гордо

Крылами поводит грозно.

На матерь-Живу не глянет.

Его к лебедушке тянет.

Лебедушку взглядом пытает.

Поближе к ней подседает.

А лебедь крылом укрылась.

Да к Матушке-Живе жалась.

Зашиты её просила

Всё Матушку-Живу молила

А Жива-Мать отказала

Лебедице так сказала

Слезами от бед не умыться

От сокола не укрыться

Лети лебедка крылами

Лети над лесом-полями.

Коль сможет сокол догнать

Ему тебя и забрать

Коль схватит тебя за волос

Его тебе будет волость

Лебедь испугом вздохнула

Крыльями резво взмахнула

Летит-парит, от доли бежит…

Сидит Межислав, смотрит на жену. Одно ему только жаль, что нельзя положить ладонь на руку милой, утешно теплом её согреть. Не можно молодым трогать друг-друга на свадьбе, а то ни богатства ни удачи ни здравия им не будет. Пока обряд не закончен, не отпустил её еще прежний род, не принадлежит Веленушка до конца Межиславу. Для прежней жизни умерла, для новой еще не родилась. Ну да ничего, сколько дней пиру не пить, а до конца свету не быть…

Сокол с ветви кинулся

Буйным ветром ринулся.

Ветром летит, громом шумит

Лебедь гонит, к земле клонит

Камнем с небес упал

Лебедь когтями сжал

Ярится сокол, пошучивает

Лебедку в когтях окручивает

Лебедица стала кикать,

Родню принялася кликать.

Уж вы родные прощайте

Меня добром вспоминайте

Помню я ясные зорьки

Лью теперь слезы горькие.

Девице дом не забыть.

Да всеж за молодцем быть.

***

Ах свадьба… Доброе дело, да не в доброе время. В ту пору, как Межислав молодую жену в дом ввел, забылось на Руси былое единство. Четыре великих дома соперничают за главенство на Руси. На черниговском столе сидят Ольговичи, на волынском Изяславовичи, на смоленском Ростиславовичи, а на суздальском Юрьевичи… Те четыре сильных княжества меж собой спор за великий стол ведут, все меньшие княжества под себя подбирают. Рязанская земля ныне под крылом суздальского княжества, чья столица расположилась в граде Володимире-Залесском. Правит суздальским княжеством князь Юрий Всеволодович. Два тезки, выходит, – Юрий Всеволодович Володимерский и Юрий Ингваревич Рязанский. Рязанский Юрий, со своей землей у Володимерского Юрия в подчине, ему принес присягу наименьшего наибольшему, при его стремени по первому зову должен идти в поход. Не миром, не ладом пришло рязанское княжество под суздальское крыло. При предшественниках Юрия Ингваревича приставала Рязань, ища выгоды, то к Чернигову, а то к Суздалю, пока отец нынешнго князя Володимирского – Всеволод Большое Гнездо, чередой походов не привел к службе и покорности рязанцев. Ну да что о том говорить…

Но было мира и за русской границей. Тридцатое лето встретил Межислав, когда взял за себя Велену. А пятнадцать летов назад, когда он еще только осваивал воинскую премудрость под тяжелой рукой дядьки-Годуна, пришли из степи, да наводнили русские украинные земли беглые соседи-половцы. Сорвали половцев с их пастбищ находчики неведомых языков, – татарове да мунгалы. Лишенный степи половецкий каган Котян Сутоевич, обратился к галицкому князю Мстиславу Удалому, который ему зятем приходился; обратился и к другим русским князьям. Просил Котян помощи против находчиков, сказал, – сегодня мунгалы взяли нашу степь, завтра возьмут вашу Русь. Не оставил Мстислав степного родственника, и другие русские князья, почуяв грозное, одолели на время распри, – встали в стремена, собирали войско могучее на правом берегу Днепра. Выступили русские и половецкие князья в поход, встретились с табунщиками-мунгалами.

Шли русские единым полком, да едины не были. Сидели в сердцах князей как занозы памяти о старых распрях. Не смогли князья даже о том условиться, кто будет держать главный стяг, а которые пойдут при его стремени. Каждый шел своим полком, по виду вместе, поистине наособицу. Шли князья к синему морю, а предел их походу на реке Калке лег. Закрутили хитрые мунгалы русские стяги, опутали князей боем, по частям их ломали, будто разгибали пальцы из некрепкого кулака. А князья-то, – один смотрел как другого бьют, не мешал, а другой бежал, третий бился удал, да один слишком мал… Говорили, что встал остаток русского полка на холме, стойко отбивал атаки поганых три дня, пока не обессилел от степного солнца. Предложили тогда мунгалы, чтобы сдались русские, а они мол обещают не проливать их кровь. Поверили русичи, сложили оружие. И мунгалы слово сдержали, на свой звериный лад. Повязали они князей, положили на них поверху настил, и на том настиле сели пировать, пока всех князей тяжестью не задавили; потому крови пролито действительно не было… Убежавших же русичей гнали мунгалы по степи долгим гоном, подбирая отстающих, как загнанных зверей на облаве.

Многие века стоит Русь украшенная. Много кто на неё из большой степи наскакивал, да обратно и уходил. Известно, степь – как волна, налетит, зашумит, пожгет, пограбит, да обратно отхлынет. Равнину затопит на краткое время, а о крупные города, как об утесы, волной разбивается. Не в первом походе русичи головы сложили. Кто смог, воротился, вдовы отплакали, из детей новые люди взросли, из чрев новые дети появились. Жила Русь дальше, своим ладом. Да только мунгальский прибой из тех был, что лишь на время отлынивает, силу набирает, а потом возвращается и камни дробит.

Через семь лет после гибели русского полка на Калке, Мунгалы внезапным броском пошатнули соседнее болгарское царство. Болгары почуяв угрозу, замирились с Русью на шесть летов, отпустили всех русских пленных, договорились о беспошлинном пути для купеческих людей, – эх, пойти бы еще дальше, стать военным союзом! Ведь болгарские князья прислали к Юрию Всеволодовичу Володимирскому послов с просьбой ударить вместе на мунгалов. При этом обязались болгары выплатить все убытки за помощь. Выгодный был союз, но… Видно крепко засело в голове Юрия Всеволодовича чем обернулась в свое время русским князьям помощь половцам на Калке, даром что посланный тогда лично им полк к битве не поспел… Болгарские послы убыли ни с чем.

Юрий Ингваревич однажды рассказал Межиславу, как объяснял свой отказ от союза с болгарами Володимирский князь. По разумению Юрия Владимирского выходило, что войско в степь вести, – там его и сгубить. Мунгалы в степи сильны, зато как все кочевники городов-то брать не умеют. Лучше уж сидеть под надежными стенами. Болгары союза просят – а давно ль на нас зубы точили? Если мунгалы болгар пощиплют, – то и к лучшему, они для Руси сосед хопотный, соперник извечный. Сам же Юрий Всеволодович разошлет гонцов с предупреждениями во все страны, а даже и самому папе всех латинян Григорию. Одних болгар для одоления врага было бы маловато, но если удастся собрать войсковой союз из многих держав, тогда можно будет выступить на мунгалов… – Так говорил Юрий Всеволодович Володимирский. Юрий же Ингваревич Рязанский сказал свою думу: Если сам князь Володимирский не спешит встать в союз с ближним соседом, почему думает, что захотят более дальние? Отсидеться в городах – хорошо. Хорошо князю Володимирскому, и его суздальцам, что от степи укутаны дремучими лесами. Мунгалы через них полезут ли? Да если и полезут, – стольный град Юрия Всеволодвича – Володимир-Залесский из самых сильно укрепленных на всей Руси. Не то наша Рязань, её отец Юрия Володимирского сжег, людей к себе отселил. Да еще мор… Стены мы отстроили, что как смогли, да вот людей у нас в земле маловато, против лучших времен… Судальское княжество, да престол его Володимирский широко размахнул свои крыла. Были под их сенью не только люди русские, а и часть земли болгар, мордвы, буртас, черемис. Мунгалы взяли земли болгар, взяли земли мордвы, – Юрий Всеволодович Володимерский выжидает, бездействует. Были те хоть и чужинцы иноземные, да под крылом князя Володимирского. А он им не помог, свое крыло отринул. Мы рязанцы, как и суздальцы от рода Русского. Мы у стремени князя Володимирского, да придет пора – развернет ли он свое крыло, чтобы нас укрыть?.. Так-то Межислав, думай…

В год свадьбы Межислава монголы окончательно покорили волжскую Болгарию. Чёрные вести шли на Русь вместе с бежцами. Мунгалы не просто прошлись по Болгарии обычным степным налетом, но взяли все крупные грады. И Кернек, и Жукотин, и Сувар, и саму столицу Булгар, и громадный Биляр, известный во всех сопредельных землях крепостью стен и шестью опоясывавшими его защитными валами… Ошибся князь Володимерский, мунгалы как-то ухитрялись брать города. Только Болгарии, чтоб вступить с ней в союз уже не было. Теперь надежа была только на себя.

В тот же год, как отыграл Межислав свадьбу, мунгалы пришли на Русь, в рязанские земли.

***

Ведет память. Неспокойно, тревожно на всем юге Руси. Малыми ручейками, сливаясь в половдье идут на Русь бежцы: половцы, болгары, марийцы, мордва… все на чьи земли легла тяжелая длань мунгалов. Юрий Рязанский неустанно шлет к своему наибольшему – Юрию Володимерскому гонцов с письмами…

"Брате и господине, Юрий Всеволодович, зима все ближе, вести все чернее. Степь нас бежцами затопила. Всех потеснили грозные татарове и мунгалы. Все ближе они к нашим границам, как волки к добыче. Великим станом стали напротив границы земли Рязанской. Известно от бежцев, что мунгалы почитают своей великой целью подчинить всю вселенную своему правителю. Мню, ждут дикие только, когда промерзнет земля, и окует мороз реки, чтоб шагнуть в вотчины наши. Пошли же свои полки под главенством добрых воевод к нашим границам, усиль землю рязанскую, которая и твоим суздальцам и всей Руси оборона и украина…".

Отвечает Юрий Володимерский.

"Не тревожься брате, Юрий Ингваревич, все знаю, все ведаю. Однако же, рано еще двигать полки. Дошли мне вести – мунгалы коварные, на четыре части войско разделили. Одной частью твоей Рязани грозят, а другой с Итиля нависают над Суздалем, третей же с Дона к Воронежу близки, а четвертой рыщут по всей русской украине слабину ища. Двину к тебе полки, – так поганые в другом месте ударят. Ныне не в шашки-тавлеи играем, где удобно тому, кто первый ход содеит. Ждать надобно, как монголы двинутся. Тогда и будем знать, куда послать полки, где дать бой нахватчикам. Не тревожься брате Юрию, будь на меня в надеже. Не оставит Суздаль земли Рязанские…".

***

В конце осени, на рязанский княжий двор влетел гонец на взмыленной лошади. Не слез, – сполз с коня. Как смог слово молвить, сообщил что послал его боярин Славер, – управитель малого пограничного городка Нужа на реке Воронеже. Сообщил гонец, – нежданно, как из-под земли вышло под городок войско мунгалское, в огромной силе. Только и успел Славер гонца на коня поднять, без письма, живым словом передать весть грозную. Поскакал гонец, а что дальше было с Нужей, не ведает… Спал с лица Юрий Ингваревич. Послал он своего гонца со Володимир, а сам ответа дожидаться не стал. Зазвонил рязанский вечевой колокол. Полетели княжьи мужи в города и веси, – сряжать народ на ополчение, удельных князей с малыми дружинами в кулак созывать. Выставляли людей рязанские городские концы. Межислав же среди прочих дружинников, по деревням и селам поехал, поднимать мужиков на ратный труд. Звенели колокола, охали тяжко жены и матери, кряхтели мужики, и отложив хозяйственную снасть, брали в руки рогатины, да засовывали за пояса топоры, которыми можно с одного удара срубить, что деревце, что человека, была бы в руках сноровка…

Пока Межислав в деревнях сряжал мужиков, – то ему потом рассказали – к князю второй гонец прискакал. Привез весть, – Мунгалы Нужу не разоряли, Славер им ворота добром открыл, а к Рязани уж едут мунгальские послы. В те поры собрались уже под Рязань братья Юрия Ингваревича, – князья Роман и Олег, прибыли и другие; князь пронский, и даже Юрий Давыдыч князь Муромский. Муромское-то княжество уже давно стало от Рязани наособицу, да признало своим наибольшим князя Володимирского. Только потому что общий наибольший был у Разанского и Муромского князя, в походы вместе и ходили… Но Володимир далече, а мунгалы все ближе, потому забыл ныне о своей особливой гордости Муромский Юрий Давыдыч… Послов мунгальских князья решили встретить вместе. Не почванились сами выехать навстречу. Тем и почтение послам выказали, тем и в Рязань не пустили. Известно ведь, посол он всегда еще и соглядатель…

***

Послы мунгальские щедры на улыбки, сообщили, что великий хаган Бату, внук сотрясателя вселенной чингиз-хагана шлет рязанским князьям свою милость и желает им здоровья и крепкого мира. Взамен же просит быть ему добрыми соседями, дать на зиму хорошее становище его войску, да платить малую дань, – десятой частью в князьях, людях, и конях.

Ответил им на то Юрий Рязанский, – мол, есть у него наибольший – князь Юрий Володимерский. К нему мунгольским послам ехать надобно, тот им и даст ответ. Дал послам провожатых. Велел везти послов не раздражая задержками, но и излиху не торопясь. А сам послал во Володимир самых скорых гонцов. Да заодно послал боярина Евпатия Лововича за помощью в Чернигов; забыть нужно старые споры, ой не до них сейчас… Рязань волновалась, – чего ждать от этого Батыги, внука Чагонизова? Как решат князья? Миру быть, аль войне? Хорошо, что под зиму пришлось сбирать ополчение, ни сеять ни убирать не надобно. Завершить бы все миром. А подраться, так успеть до весны…

***

Летят, летят письма, несут в себе слова княжеские… Решают судьбу Руси.

Летит весть от князя Рязанского к князю Володимерскому:

"Брате и господине Юрий Всеволодович. Прислали к нам в Рязань мунгалы послов лукавых. Требуют с нас десятины в конях и людях, чтоб платили мы им дань, кровь свою вливали в их бессчетное войско. Тех послов послал я к тебе, своему наибольшему. Ты же мне дай ясный ответ, – как вести мне вести себя, к чему готовится? Под Рязанью дружины княжьи у меня уже собраны, ополчение созвано. Коли съеденим силы, выгоним поганых с земли русской…".

Отвечает князь Владимерский:

"Брате мой, Юрий Ингваревич. Слушай как я поступил, и как тебе поступить надобно. Послов мунгальских я принял со всем вежеством, но данником их быть отказал. Не бывать тому, чтобы мы захватчику сами воинов и коней поставляли. Одарил я послов дорогими подарками, да еще больше послал самому кагану Батыю, – степняки на подарки падкие. И тебе то же делать надобно, – шли Батыю подарки великие, не скупись не них, у нас земли богатые. Тяни время переговорами. Но людей и коней диким не давай, и на земли наши далее не пускай. Если пойдут вглубь земли русской дикие, затворись крепко в Рязани, и всех больших крепостях, пусть степняки в осаде измотаются, в лесах русских глухих затеряются. Я полки же собираю во Володимире, послал весть по всем княжествам, в земли северные. Как закончим сбор, вместе выступим к защите рязанской земли…".

***

После того, как собрал Межислав с доверенных селений отряд, и привел в Рязань, случилось ему старшим стать в караул на княжьем дворе. Заперлись князья да бояре тысяцкие в гриднице, совещают про письменный ответ князя володимирского. Два боярина при входе стоят, Сам Межислав рядом присел, перед гридницей, все караулы проверив. Что греха таить, бывало какой дружинник в караул поставленный, впадет в дрему, поддастся сладкому сну. Подкрадется к нему тогда старший, и поучит как нести княжью службу надобно; тому способы разные есть. Можно гаркнуть так, что сонливец с посдкоку головой в потолок воткнется. А можно и оружие у сонливца вытащить, – то воину самый великий сором… Ну да в этот раз, и хотел бы кто, не уснуть бы ему на посту. Бояре стоят около двери глазами лупают, друг на друга, да на Межислава. А из-за двери голоса слышны так, будто и не закрыта она. Высят там друг на друга князья, ярятся, кулаками по столешнице лупят.

– Значит князь Володимирский велит нам Батыю отказ давать, на войну поворачивать, а сам подмоги не шлет?! – Голосят из за двери – Как он то мыслит себе?! Затвориться в Рязани велит. Вот уж дал совет! Ладно, стены хоть отстроены. Сколько сидеть? Говорил князь Володимирский, – на помощь приду, если мунгалы на нас пойдут. Теперь говорит, на помощь приду, когда мунгалов измотаете. Где же слово его? Где ему цена?..

– Верно! – Вступает другой князь. – Как верить такому? А марь, да мордва, что были под рукою князя Володимерского, – их он защитил? Никакой им помощи не послал, пришлось тем признать главенство Батыево. Мы давали присягу князю Володимирскому как наибольшему. Но известно, клятва что меч – дело обоюдоострое. Первым князь Володимирский её нарушил. Бросил нас Батыю на растерзание. Не мы от него отложились, а он от нас! Так не лучше ли нам как мордве дать Батыю дань?..

– Что ты лепишь-то? – Вот и третий князь вступил. – Не пристало русичам платить дикому полю дань!

– А ты на меня не кричи, волком-то не зыркай! Летами маловат ышшо! Дань не смерть, – выплатил да забыл. А как нож от живота отойдет, её и прекратить можно…

– Дак, одним совладать разве мыслимо? Станут ли за нас Чернигов или Великий Новогород? Есть ли от них какие известия?..



Долго рядили князья. А наутро объявили боярам: Решили слать к Батыю посольство княжеское, дарить дары богатые, и просить не воевать рязанской земли. Десятину людьми не давать, но зимовку мунгалам разрешить, и умиротворять их всячески сколь можно. Возглавлять же то посольство предстоит сыну Юрия Ингваревича Рязанского – князю Новогород-Осетрскому Феодору Юрьевичу. Он и на лицо вышел, и на ум остер, и на язык смел, – может и улестит Батыя с его окружением.




***

Кипит княжий двор как каша на печи, готовит поезд посольский.

Грузили на телеги добро и подарки ценные. Лазили в порубы, бегали от клетей как муравьи. Подводили и подарочных окрутных жеребцов. Отдельно грузили дорогие черпаки да сбруи. Носились как ошпаренные люди с княжьего двора. Бегали ключники, приставы, доводчики, данщики, боровщики, бобровники, бортники, неводщики, поездовые, конюхи, подвоздники кормовые, меховые. Охал тяжко княжий казначей, – как из сердца драгоценные украшения для подарков мунгальским женам отбирая. Боярин кричал на подвозника, за недостаток, подвозник костерил бобровника, бобровник бубнил, что он все донес и о том бирка имеется, а кто где утерю сотворил, того ищи ближе к княжьим клетям… Опрокинули жбан с медом на радость дворовым псам…

Князь Юрий Ингваревич стоит на крыльце и дает поучения-советы сыну Феодору Юрьевичу, как в посольстве дело вести. Ты, сыне, всем подряд на дары не светись, а кому надо на дары не скупись. Осподарей часто окружение направляет. Всякому свою долю получить хочется. Расспрашивай, узнавай, вникай, кто при дворе батыевом большее влияние умеет. Жалко, что языком мунгальским не владеем, – закусывает губу Феодор Юрьевич. Взял я одного толмача из бежцев. Да он не проверенный… Жалко,– соглашается Юрий Ингваревич. А ихние то послы языками чесали по-нашему как по-своему. Не готовы мы оказались… Ну да что уж теперь… Ты вот еще что запомни. Советники направляют ум князя днем, а женщины ночью. Женам на подарки тоже не скупись.

Юрий Ингваревич поучает, а у самого в глазах мука. Не только за красивую внешность и бойкий язык выбрали во главу посольства князя Феодора. Особливо за то, что он рязанскому князю – родной сын. Это и чин посольства, и показ уважения, и доверия знак – не обманем, сын едет в заложники. А если обманем… Крепится Юрий Ингваревич, о деле говорит. А Феодор Юрьевич оглаживает бородку, улыбается ясно. Не тревожься отец, все будет хорошо, чести нашей не уроню…

Межиславу поручено ехать с посольским поездом, среди прочих, в охрану. Слишком много людей мунгалы согнали с мест, заполнили те дороги, не наткнуться бы на ватагу лихих людей. Веленушка, как и многие жены пришла проводить его ко двору княжьему. Сына их младеня-люльца Везничко, на соседку оставила.

Постояли обнявшись.

– Что ж ты, любый мой, семеюшка, на кого оставляешь мя?.. – Старается улыбнуться Велена, да вздох улыбку рвет, как ветер облако.

– Ништо, горлинка моя. Не боись. Не на сечу, в посольство еду. Ворочусь домой, оглянуться не успеешь… Постой-ка пока…


Окликнул Межислава боярин Кулота, что главным по охране посольского поезда поедет. Кулота из мужей дружины Феодор Юрьевича, знакомы они с Межиславом, хоть и не близко. Пообсказали они друг-другу по своим делам. Потом Кулота и говорит.

– Добрый меч у тебя.

– Правда, – ответствует Межислав.

– Ты если с собой меч хочешь в этот раз взять, – продолжает Кулота. – Так подумай. Посол должен быть готов отдать все, что везет с собой…

Наклонил голову Межислав, обдумал.

– Спасибо на мудром слове, Кулота Гордеич. Этот меч мне сам Юрий Ингваревич пожаловал. Табунщикам мне его передаривать не след. А в бою, ежели что, и топорком обойдусь.


Правду сказал Межислав. Меч-то он до сих пор сохранил без единой щербины. Так выходит, что больше его для чести носит, а в бою орудует топорком на стальной ручке с бронебойным клевцом на обухе… Расстегнул он пояс, снял с себя перевязь, подошел обратно к жене, отдал.

– Отнеси домой, Веленушка. Где повесить знаешь. Пусть там меня ждет.

– А что так?

– Эх ты жонка, гусыня-глупышенька… Дак ведь посол должен быть готов отдать все, что везет… – Важно объяснил Межислав.

– Верно, рассудил, разумник ты мой… – Похвалила Веленушка. – Я вот еще постою, дождусь пока вы отъедете, и потом снесу… Погляжу еще на тебя, сердце сколь можно напою…



Обнял жену Межислав, сжал накрепко. Мужу не пристало выказывать, что себе женщина позволить может. Но сжимает молча в объятьях, будто сердце перед разлукой и вправду можно напоить, запасти тепла от родного очага, ровно воды в мех налить, для дальнего похода в дикое поле.



***

Скрылись за горизонтом валы, стены и сторожевые башни рязанские, уплыли из окоема высокие маковки её церквей. Едет посольский поезд, через позднюю осень. Катятся телеги, скачут вершники. Горькое это дело, – слать послов да по своей же земле…

В голове поезда на борзом коне скачет Феодор Юрьевич. Межислав рядом едет, подозвал его князь. Видно, любо ему с неблизким знакомым новым словом перемолвится, дорогу скоротать. А быть может и убежать беседой от мыслей тревожных… Межислав дома молодую жену оставил, да сына-чадо малое, и у князя ровно то же. А жену-то у князя Феодора звать Евпраксией, и родом она от самих греческих василевсов. И пусть в упадке ныне царство греков, но слава его до сих пор отзвуком велика меж народами. Быть в родстве с её правителями – большой почет. Земля русская впрочем, разве теперь меньше славна? Дочь русских великих князей любой иноземный правитель почитает взять себе за честь. Рязанское княжество на Руси конечно не из самых сильных, но и греческая держава сейчас на осколки разбита. Впрочем, после того как разбили латинян при Пиманионе, а деспот Эпирский попал в плен к болгарам, укрепились никейские греки. Возможно и удастся им собрать из осколков свою державу. Пока же от брака рязанской земле больше славы чем пользы… Но царевна греческая вышла сыну Юрия Ингваревича доброй женой. И умом разумна, и красавица писана. Не такая, конечно, как Веленушка, но правду сказать, тоже дивно собой хороша. Видел её Межислав. Волосы белые, да не такие как у половцев, вовсе без желтизны, глаза голубые… Говорят раньше все греки такими и были…

– О чем думаешь, Межиславе? – Спросил у дружинника князь Феодор.

Не стал Межислав признаваться, что как раз о жене княжьей думал. Объясняй, да не так поймут… Потому сказал про другое, про что действительно в последнее время думал немало.

– Мыслю я княже, что предки наши оставили нам землю великую, славную во всех света концах. Святослав-то князь даже греков трепетать заставлял, когда они были в силе. А при наших временах это нарушилось.

– Что же нарушилось? – Заинтересовался князь.

– Я об том и не сразу удумал. Что с детства видишь, привычно, то считаешь и правильно. Служу я у твоего отца, князя Юрия в дружине. Воины у нас как один, умелые. В бою хоть конном, хоть пешем, как одна рука содействуют. Один княжий муж десятерых стоит, а то и более. Тем я всегда был горд. Но вот пришли к нашим порогам мунгалы, и оказалось что мы – вся – княжья дружина хоробрая, – слишком малы против мунгальского полчища. Князей у нас много, дружин много. По своей мерке мерялись – так себе казались велики, а как по мунгальской смерялись, – так и умалились.

– Что же, воин, – качнул головой Федор. – А был бы по-твоему толк, если бы съединили князья свои дружины?

– Съединить мало, – Качнул головой Межислав. – Вон, раз уж сьединили, – да на Калке все одно кончилось разгромом. Сколько князей, сколько дружиников-полянинов легло… Не только слить, еще и сладить надо, под одну главу всех воинов поставить. Дядька Годун мне рассказывал, что в древности у ромейских кесарей все солдаты были как близнецы: одинаково одеты, одинаково обучены, одним воеводам подчинялись. И в одном полку у них выходило аж по пять тысяч человек! Да не как у нас в несколько сотен ядро дружинное, а остальное вокруг из ополченцев неученых. А все истинные воины! И это в одном отряде! А у ромеев таких отрядов было несчитано.

– Читал я о том, – кивнул Феодор. – Только ведь назывались те отряды "легио", суть по-латински "сборище". А те сборища делились на "манипули" – суть по нашему "горсти". Значит начинались их истовые солдаты сперва с таких же ополченцев, как и у нас, – малые горсточки собирались в большие сборища, а Межиславе?

– Название дело десятое. Важно чего из него потом получилось.

– Ну а чего получилось на сей божий день? Где сейчас те легио? Где слава ромейская?

– Вестимо. Куда ромейские легио истаяли я не знаю, а где слава ромейская знаю – у тебя в доме живет, княже.

Шутка понравилась, засмеялся князь Феодор.

– Ну а все-таки, сказал он отсмеявшись – как мыслишь Межиславе. Ведь и ромеям не помогли их многотысячные легио. Пошто так?

– Я простой боярин, княже. Про то не ведаю. Подозреваю, что в любой силе, её же погибель таится, близкая или нескорая.

– То ты верно размыслил, – кивнул князь. – Читал я книги писанные ромейскими хронистами, и на давней латыни, и на греческом. А случилось ромеями вот что. Стали кесари ромейские свой народ обирать непомерно, заморили его податями. Оттого угас ромейский гордый дух. А когда ослабили ромеи свою державу в междуусобных войнах, то пришли к Риму многие враги, и оказалось, что бедняк с гнутой спиной пустым кошелем, и неверящим сердцем – воин никудышный, и ничего защищать не может и хочет. Надломился Рим глупой спесью и жадностью своих властителей. Так кончилась слава древнего Рима, так кончается и нового – Константинополя.

– Вот и у нас сейчас сил не по беде… – Буркнул Межислав. – И междоусобиц хватает. Одна надежда, княже. Что и другие князья как ты, авторов древних читали, и к чему разномыслие приводит, знают. Да и та надежа, – уж прости, как посидел я под дверью гридницы, да послушал совещанье ваше княжье, – сильно ослабла.

– Историю знать одно, а к себе приложить – иное. Вроде и знают князья как надо, и каждый готов сьединится, но только чтоб были все под его началом.

– Так-то так… – вздохнул Межислав.

– А вот еще о чем рассуди, боярин, про Рим. – Продолжил князь Феодор. – Сами ромеи говорили на латинском языке. Захватили те ромеи эллинские земли, Элладу малую и великую, и включили в своё царство. Получилось, что в империи два великих языка сжились. Латиняне – на западе, эллины, – которых сами латиняне прозвали греками, – на востоке. Через многие колена эллины уже и сами привыкли считать себя ромеями, и гордились тем, хотя говорить то умели только на своем, греческом языке. И вот время шло, одряхлела ромейская держава. Пришли к её землям народы-захватчики, и пал латинский западный Рим. Но восточный, греческий Рим устоял, и в долгое время цвел пуще прежнего. И вот представь тех недобитых латинян, что на западе – оказались они в своих землях, под чужими князьями, под гнетом чужих народов… А недалеко стоит как бы и Рим, гордится славой латинской, хотя к истым латинянам касательства мало имеет, и живут там люди, которые говорят на совсем другом языке… Что же должны были чувствовать латинские ромеи, у которых не только державу, но и само их имя иноземцы украли?

– Мудрено разобраться, княже Феодоре… У нас на Руси, сам знаешь, инородцам ущемления нет, все равны, хоть половец, хоть чудин, лишь бы зло не чудил… Страшно помыслить, что и у нас когда-нибудь такое может случится, как у твоих латинян, – чтоб оторвали часть земли от Руси, и оказалось бы что русские люди уже не в Руси живут, а именем их другие прозываются, славой другие похваляются…

– То-то и оно. Страшные мысли, а едем к нависшим над нами полчищам мунгальским. Не они ли рвать будут, если дело не сладим?..

– На то ты и послан княже первой головой. Вся надежа сейчас на тебя… А скажи, правда ли рассказывают, что твоя жена Евпраксия по первости, когда у нас называли её "греческой царевной" запускала в челядинов и служанок утварью, да лупила их по щекам?

– Правда. То в ней горделивый ромейский дух говорил. Когда был восточный Рим в силе, не мог ни один посол к ним приехать, и в лицо назвать "греками". Жена же моя помнит, гордится славой ромейской. Долго мне её пришлось вразумлять, что не в обиду ей так говорят, и чтоб рук не распускала. Сейчас-то пообвыклась, обрусела. А как сын-Ванятка на руки упал, так и вовсе уж до прозвищ дела нет. Не до того. – Засмеялся Феодор. У тебя-то дети есть уже?

– Одного приспели.

– Хорошо это Межиславе. Видел-ли, как в церквах из камня сложенных, проходы бывают устроены? Клонятся друг к друг две каменных луки, а поверху их камень-замок запирает и держит, чтоб не обвалились. Муж и жена, как те две луки, а первенец им что замок. Хорошо, что есть у вас первенец. Хорошо, но мало, – хитро улыбнулся князь. – Еще надо, Межиславе.

– Вот как вернемся княже, сразу этим и займусь, – пообещал Межислав



***

Огромно войско татрово-мунгальское. О том рассказывали еще приходившие на Русь бежцы, и половцы, и болгары, и иные. Рассказывали, и охали, и преувеличивали. И по простой человеческой привычке, и потому, что от мунгалов всякого страха натерпелись, а у него, у страха, как известно глаза велики. Потому и вырастало войско мунгальское в рассказах до вовсе уж невообразимого размера, который на деле и земля бы не снесла, да и не прокормила. Завирались бежцы. И все же…

Мунгальский стан удивлял. Раскинулись по земле шатры, дымились костры, перестукивали копытами лошади и дивные звери с горбатыми носами, волосатыми ногами, и кривой спиной. Посольский поезд ехал по стану под охраной специально выделенных тяжело вооруженных степных вершников. Стан все тянулся. И мунгальские воины, мимо которых проезжал поезд, подходили поближе, и гортанно вскрикивая, оживленно переговариваясь, глазели, обсуждали русских послов. А иные, просто провожали пустым взглядом, не иначе уже навидавшись всего в далеких краях. А иные… И стан тянулся, и тянулся. Межислав крутил головой, пытался прикинуть, сколько здесь войска, и сбивался. Велика сила мунгальская. И даже старые бояре, из тех что ходили когда-то в сборный русско-половецкий общий поход, который окончился под Калкой, говорили, что тогда наше соборное войско поменьше этого было…

Рязанский послов провезли насквозь, почти через весь стан, а место выделили у его края. Говорил князю Феодору его старый дядька Апоница: – неспроста нас везут через весь стан. Напрево хотят, что проняло нас видом силы мунгальской. Навторо, чтоб каждый раз опять приходилось ехать через всю ту силу к центру стана, когда примет нас Батый…

Но вот "навторо" то наступило нескоро. Рязанцам выделили место, огородили их от остального войска крепкой охраной, и… будто забыли. Мурыжит нас хаган Батый, переговаривались меж собой князья и бояре. Держит нас как грибы в кадке под спудом, место наше показывает, ждет чтоб дозрели… Хорошо если так, – замечали другие. Хуже, если не хочет нас принимать, пока не получит вестей… Каких вестей?.. Кто ж ведает?..

Тянулись дни. Межислав времени старался не терять, сам к мунгалам присматривался, приглядывался. Только много ли наглядишь, если выделенное послам место охраной обнесено, как частоколом? Куда ни пойди – уткнешься, мунгал дрогу преградит. Лицо пустое и неподвижное как небо без облаков. Ближе шагнешь, – за саблю хватается. Кричит что-то по-своему. Как закричит, вскорости появляется один из сторожевых наибольших. Тот наибольший и объясняет, что охрана поставлена по приказу хагана Бату, для безопасности самих высоких послов, дабы никто не уронил случайно их чести и достоинства. На хорошем русском языке все это объясняет мунгал, вот что Межислава из себя выводит. У нас в посольстве только один случайный человек с пятого на десятое по мунгальски лопочет, а у них сторож по-нашему как по укатанной дороге тараторит. Только что "чикает" да "шикает", будто его какой новогородец говору русскому учил. Не простой он сторож, понятно, и все же. Они нас, выходит, изучали, а мы про них узнать не удосужились…

Подошли на ругань с охраной Феодор с меньшими князьями, возмутились – мы здесь послы или пленники?.. Разрешили после того русским ходить по лагерю. За каждым охрана тенью идет, у мунгалов народа хватает. Ходи куда хочешь, все равно без языка толком ни с кем не поговоришь. А другая беда, что как видят мунгалы охрану за твоей спиной, так и сами говорить не хотят. И все же ходил Межислав, где мог – общался, что мог – примечал. Кони мунгальские породой хуже наших, по скаку медленней, ростом мельче; известно, у табунщиков овса нет, а на одной траве добрых конских статей не вырастишь. Молятся богам неодинаково. Те к небу руки обращают, а те на коленях лицо ладонями намывают несколько раз в день. Есть среди них много люда христианского, выходит, не все из них поганые. Но главный идол у них похоже в охраняемой большой телеге, перед батыевым шатром… Организованы отрядами из малых в большие. Есть как у нас десятники и сотские. Есть и тысяцкие, до которых мы только в больших походах людей назначаем. Главных отличить легко, и по повадке, и по богатству одежи. Да еще чем главнее воин, тем меньше стрел у него в колчане, мол, за него другие стреляют, а он только кажет куда. У больших начальников стрел совсем мало, и судя по отделке – древкам лакированным, да перьям цветастым – они вообще не для дела, а для узорочья. Интересно, так ли и в бой идут, или все же настоящими колчаны наполняют? Большая часть войска легка, при кожаных доспехах, а тои вовсе без них. Но есть у мунгалов и много вершных бронистицев, одетых железом не хуже наших бояр. На полог шатра наступать нельзя – обычай; коль наступил – оскорбление… К горбатому чудо-зверю спереди лучше близко не подходить – зело меток, скотина…

На седьмой день, принял Батый рязанских послов. Как вернулись князья и бояре в свои шатры, обсуждали. Принял Батый милостливо, через толмачей говорил слова ласковые. На пиру от разделанных баранов куском не обделил, дал от частей хороших, значит по степному чину честью не обидел. Подарки ценные жонке Батыевой по пригожеству пришлись. Сам Батый подарки принял ровно, а вот на коней добрых загорелся глазом, степь она и есть степь. По делам же, пока сговорились так: Пускают рязанцы на зимовку батыевы полки в землю Рязанскую, и дают им стан в междуречье польного и лесного Воронежу. Батый же обещался за то Рязанскую землю не воевать. Заводил Батый снова разговор о десятине и князьях. От тех разговоров Феодор Юрьевич откручивался. Земли мол, наши людьми обеднели, Суздальцы людей увели, да мор побил. А пошлем тебе своих людей в войско, великий хаган, что с нами за то потом другие княжества сделают? Ты как вольный сокол-шестикрыл летаешь, поворотишь обратно в степь, а нам-то здесь потом жить…

Так вроде уговорились. Но послов пока оставил Батый при себе. Феодор Юрьевич отправил отцу весть. Войско мунгальское снялось со стана и двинулось в рязанские земли, на место для зимовки. Поезд посольский ехал меж его шумных рядов. Встало войско мунгальское новым станом в русских землях, широко раскинулось.

***

Князь Володимирскийкнязю Рязанскому весть шлет.

"Брате Юрий, что за вести дошли до меня? Попустил ты мунгальское войско в землю рязанскую! Не боем а по сговору зашли полки мунгал на землю Русскую. Ведаешь ли, что творишь?..".

Шлет ответ рязанский князь.

"Брате и господине, Юрий Всеволодович. Не ты ли мне писал, чтобы задерживал я мунгалов как мог, пока ты сбираешь князей в единую силу? Если бы не пустил я мунгалов добром, они бы сами вошли в земли наши, встали где им надобно, разорили край, да обложили бы наши малые силы в городах, как барсуков в норах. Истинно, ныне все делаю по слову твоему. Морозы же все ближе, лед по рекам все крепче… Крепко ждем мы здесь помощи остальных земель русских. Послал я уж сам бояр своих ко князю Черниговскому, да тот пока никакого толкового ответа не дал. Пишет он мне, что тревожно ему отрывать свои полки от городов, потому что ходят до сих пор по границам другие орды мунгальские. Ты мне ответь князь мой, что со сбором полков русских?".

Снова шлет весть князь володимерский.

"Брате Юрий, собираю я силы. Да князья не хотят давать своих дружин. Держат их как рубашки у тел. Медленно дело спорится. Поспешаю как могу. Ты же не забывай свой долг от наименьшего к наибольшему, не сносись без меня с князем Черниговским! Я его сам вразумлю. Отпиши, как ведут себя мунгалы вокруг стана? Сильно ли разоряют окрестные селища?..".

***

Вот, на новом месте мугольский стан, и послы с ним на новом месте. Бегут дни, забирает землю во власть Морена-зима. Рязанские послы как могут трудятся. Заводят знакомство, раздают подарки, выведывают. Пустеют сундуки. Трудно с мунгальскими нарочитыми мужами. Ничего у них не делается без подарка. Берут охотно, обещают расплывчато, делают или нет, поди пойми… Межислав же по своему выведывает. Хоть и ходит за ним неусыпно охрана, и ей уже это надоело, по взглядам видно. И народ кой-где попривык, что он как кесарь со стражей вышагивает. Подойдет Межислав к мунгалу, на коня посмотрит, скажет – конь. И Мунгала спрашивает – как? Не стесняется повторить. Так узнает, вот как будет по-ихнему конь. А части его как будут? Вот стегно – как? Запоминает и это. Подбирает словцы и словечки как убогий у церкви милостыню, за каждую подачку благодарит сердечно, улыбается. Вот осень кончилась, зима началась. Межислав уже с пятого на десятое мунгальские слова знает, кое-как, с жестами да ужимками, может и перемолвится. Если бы еще не эти тенью ходящие, за спиной… Отловил в лагере отряд мордвы, что отдались под руку Батыя, а раньше были под рукой Юрия Всеволодовича Володимирского. Говорит мордва, – мунгалы сильнее чем про них думают. Не обычная орда с дикого поля. У обычной орды одна цель, налетеь-ограбить, добычу домой утащить. Эти же всю вселенную до последнего моря хотят покорить мунгальскому мечу. Говорят начальные мунгалов, при одном господине, при одном законе для всех, исчезнет в мире несправедливость. Тех кто не покорился, изничтожают а кто покорился с тех дань берут мягко. Тем страхом и лестию многие под них идут. Сами не стесняются новому учиться. Набрали мунгалы в дальней покоренной стране хитродельных мастеров, и те ладят им страшные осадные пороки – стенобои что с одного удара стену разносят! Камнеметы такие, что за один раз гору кидают! Теми машинами ловко научились города на щит брать. В войске мунгальском устройство крепкое. Какие войны струсят, и товарищей своих бросят – будь таких хоть полтысячи – всех без жалости казнят. Да, тяжело воевать с мунгалами…

Запорошило первым снегом, – гляди-ка! – приехали к мунгалам и володимирские послы. Поезд богатый, тоже много даров. Говорили с послами рязанскими, рядились, как теперь по чину быть. Володимирские приехали от князя наибольшего, стало быть им говорить…. Нет, не так, отвечают рязанцы, – послал нас князь рязанский с поручением, нам дело негоже посредине бросать, нам за него потом ответ держать. Значит сами и доделывать будем… Недовольными друг-другом остались послы. Батый же оба посольства принимал ласково. Володимерские послы вскоре уехали, а рязанских все домой не пускают…

***

Раз, вышел такой случай. Бродил Межислав с двумя князьями по лагерю, а тут на поляне между шатрами, мунгалы соперничество меж собой устроили. Выходят по двое на средину, и ну давай бороться. Другие мунгалы кругом стоят, смотрят, подбадривают-гикают, да смеются. Кто выходят, уговариваются, как драться будут, просто так, или на поясах. На поясах смешнее, потому что друг-друга могут только за концы пояса хватать. А если без поясов, так добрая борьба. Перед боем еще, бывает, сбрасывают с себя рубахи. Один сбросил, и другого подначивает, подбадривает – а ну, и ты давай! Мнется второй. Погода уже холодная. Ну а если не сбросишь, сопернику сподручней будет тебя за одежду хватать. Сбрасывает и второй. И, ну сцепились!

Подошел Межислав со спутниками поближе. Интересны ему ухватки мунгальские. Несколько поединков высмотрел. Есть конечно и среди мунгалов исполины-здоровяки, хотя в основном народ не дородный. А тут как раз один поединщик второго перевернул и так оземь хватил, что второй едва с земли собрался.

Победитель возьми да и помани Межислава. Что-то кричит, вокруг смеются. Межислав так по своему знанию языка понял, – подначивает. Надо постоять за русскую честь. Вышел Межислав вперед, а тень-стража мешать пытается. Ну объяснили ей князья да Межислав, как могли, что он простой воин, и никакой исход поединка посольства не испортит. Встал в круг. Мунгал стоит, смеется, нахальничает. Других мунгалов смешит. Смотрит на него Межислав – ражий мунгал, здоровый. Под кожей на каждом движении крепкие мышцы ходят переливчато, плечи широки. А над всем этим великолепием, голова глупая. Летов двадцать монголу, не больше, а то и тех нет. Едва усики себе отрастил, жидковатые. Молодоват. От того и слишком много огня, может, пройдет с возрастом…

Мунгал все лыбится, жестами показывает – как, мол, биться будем, на поясах, или без? Будем без, – показывает Межислав, сам думает – делать мне нечего, как тебя на шнурке таскать… Встали, с рубах разделись, руки растопырили, и сошлись медленно, улавливая момент. Вот рванулся вперед мунгал, клещом вцепился, ногой зацепить под колено сзади хотел. Шалишь… Сплелись, топчутся снег с земли летит, до грязи доходит. Тут Межислав момент выбрал, мунгала-то слегка рванул из равновесия, подхватил, перевернул, да бросил. Принимай мать сыра земля! Не я ударил, ты нахвальника охолонила. Вокруг ор!.. Мунгал крякнул, прочухался, головой помотал, вскочил. Закраснел так, что жидкие усы стали виднее. Как вихрь налетел на Межислава! Нет, горяч… Добрым воином будет летов через пять, если доживет… Развернул его Межислав аккуратненько, ножку подставил, – пошел мунгал перепахивать землю, прокладывать борозду. Вместо сохи мунгальский нос поработал. Снежок жидкий, так что до грязи допахал, и там заворочался. Вокруг орут пуще прежнего… Межислав подождал. Натешились, или нет?.. Встал мунгал, лицо от гнева что свекла, там где его из-под грязищи видно. Теперь уж не торопясь вперед пошел, с обдумкой. Сцепились они, и тут Межислав почувствовал, – силен мунгал, видать до того легкими победами расслабился, мальчишеству поддался. Сцепились они как два сохатых рогами в лесу в гон. Ни бросить ни повернуть один другого не могут, только землю ногами терзают. Тут Межислава земля и подвела, поехала нога, просел он нежданно. Тут же его мунгал окрутил на колени, мигом за спиной оказался, рукой шею обвил, второй сзади поджал. И почувствовал Межислав, что уже не для забавы душит его выю мунгал; – жмет на удушье, а то и на излом. Напряг все силы Межислав, не упасть главное, локтем сунул назад несколько раз, а потом смог мунгалову руку-змею за кулак взять, да один палец ухватить. Отжал его, а через него – и всю руку. Зарычал мунгал, чувствует, обломает ему сейчас Межислав перст, расстегнулось объятье. Выкрутился Межислав, прокувырнул через себя мунгала, сам хрипит, воздух хватает, в гневе лютом, заломил соперника на землю фирменной годунской ухваткой, колено в спину впер, сейчас голову оттянуть мунгалу назад хватким рывком, и хрустнет его хребет как старая ветка!.. А дохнул, раз, другой, Межислав, – чувствует, весь гнев в ветер ушел. Юнец мунгал, руки об него марать… пусть живет… Отпустил мунгала. Встал, отряхнулся, пошел к своей одежде. Руки понюхал, – пот для воина дело привычное, но вообще купаться почаще бы нужно мунгалу… Вокруг тихо. Оделся Межислав поскорее, и пошли они с князьями, от греха.

***

Вот как-то, князей и старших бояр посольских опять на пир в к Батыю пригласили. Межислав в шатре с остальными сидел, обсуждал, будут после пира новые новости, иль нет, и кто чего еще слышал? Тут полог одернулся, вошел тот самый мунгал – что главный сторож с чистой русской молвью, и Межислава за собой позвал. Подивился Межислав, с товарищами переглянулся, ничего не понимает. Однако, надо идти, раз зовут… Вышел за мунгалом. Тот махнул, – давай мой за мной, – и приудерживая саблю пошел быстро, только полы кафтана развиваются. Куда идем?.. Тебя в гости пригласили… Кто пригласил?.. Идем, увидишь… Удивляется Межислав, мешает любопытство с тревогою. Может, что интересное удастся узнать?

Дошли до большого шатра. Откинул полог сторож-мунгал, рукой внутрь показывает. Межислав не боится, мунгалов вокруг как прузи-саранчи, захотят – так и так укатают в колоду… Согнулся да внутрь вошел.

Как глаза к тусклому свету примаргались, видит – сидит в шатре на кошме одноглазый старик. Темный, жесткий, кряжистый как дуб. В лице из морщин сложенных, только война и видна. Рот замкнут плотно как ворота при осаде. Единственный глаз смотрит зорко, Межислава с ног до головы оглядывает. Перед стариком – чаша-миска без ручек, из таких в степи жажду утоляют. Оглянулся Межислав, у полога шатра внутри четыре воина как изваяния застыли. Глядят сумрачно в невидимое ничто. Сторож с русской молвью вслед за Межиславом в шатер вошел, встал по правую руку у старика.

Повел рукой старик перед собой – садись.

Старшему почет и уважение. Сел Межислав на непривычную кошму. Стольцев не придумано у табунщиков… Сел, дальше ждет.

Отверз свой рот старик, выкатил жесткое слово. Межислав и сам бы кое-что понял, но сторож и так переводит начисто, будто тенью ложит свои слова на слова старика.

– Я Субэдэй. Несколько дней назад ты дрался и победил мунгальского юношу в круге.

– Да.

– Тот, которому ты едва не сломал хребет, мой сын…


Старик чуть прикрыл веком глаз. Межислав сообразил, да поздно. Дернулся, а уже чья-то тяжесть легла сзади на плечи, руки назад вывернули, придавив и бросив вперед. Только и успел от души пнуть кого-то сзади ногой, услышал сдавленный крик, – попал… Вжатую в кошму голову сдавили сильнее, на шею лег щекотно-острый холодок лезвия. Сейчас рука один раз пройдет, и все… Замер Межислав, вздохнул судорожно. Чтож, баран бы блеял, – а он не станет. Да и тяжелее умирает баран. Степняки вскрывают ему живот, и рукой теребят во внутренностых, пока не сожмут в кулаке бьющееся сердце… Но лезвие все еще щекотало, а на руках сзади тугим шнуром захлестнулась болезненная удавка. Чего они еще удумали?

Грубая рука схватила его за волосы, и снова подняла на колени.

Старик все с тем же пустым жестоким лицом, поднял свою мису и отхлебнул. Поставил на место, застыл.

– Ну… чего ждете? – Внезапно пересохшим горлом, просипел Межислав.


Старик же глядел на него своим пронзительным глазом без ответа. Тенью застыл рядом страж-переводчик. Казалось, время встало. Только все сильнее ныли связанные за спиной руки. Умеют вязать степняки… Внезапно острое ухо Межислава уловило – за шатром, среди привычного станового шума, послышались отчаянные крики и звон оружия. Лязг, крик? Так кратко… Было аль не?.. Межислав глянул на старика. Тот тоже скосил глаз, он тоже слушал. Тоже слышал!


– Что это? Что там? – Борясь с неудобной позой пережимающей глотку, прохрипел Межислав.

Старик вернул на него свой взор, и наконец отомкнул губы. Тенью от переводчика полились русские слова.


– Сегодня на пиру, великий Бату-хаган, внук потрясателя вселенной чингиз-хагана, в знак особой милости и для закрепления дружбы попросил князя Феодора Юрьевича, отдать Бату-хагану свою жену – Евпраксию, которая славится по всем землям своей редкой красотой.

– Что?.. – Ошеломленно прошептал Межислав.

– Для нас в таком предложении нет необычного. Слабый отдает сильному свое, в том числе и женщин. Даже великий чингиз-хаган, по молодости был однажды вынужден бросить жену, сбежать от врагов в густой лес. Скопив силы, он вернул жену, некоторые говорят, даже с некоторой прибылью… – старик криво, едва заметно улыбнулся. – Не подумай, русский, что великий Бату-хаган польстился лишь на красоту жены князя Феодора, которую он никогда не видел. Бату-хаган не подвержен порывам крови. У него семь жен. И бесчисленное количество покоренных стран готово по первому его мановению приводить ему своих лучших дочерей. У редких ныне женщин истинных фарсов, волосы не менее белые, а глаза не менее голубые чем у ваших. А если хагану все-таки захочется сравнить, – он сравнит. Но правда в том, что княжна Евпраксия ведет свой род от ромейских кесарей, которые когда-то владели половиной мира. Не пристала такая жена малому русскому князю. Может, легче будут склонять головы перед мунгальским владетелем люди со старых ромейских земель, если он соединит свою кровь с кровью рода древних правителей? Вот что сказал Бату князю Феодору. И разве это не мудро задумано?


Старик утомившись длинной речью, отхлебнул из своей чаши, продолжил:

– Но князь Феодор повел себя неучтиво. Не стоило ему прилюдно кричать на хагана Бату, оскорблять хозяина на его же пиру. Князей и бояр, и все посольство ваше – порубили. Тебя же, – старик впился взглядом в Межеслава с хищной улыбкой – я попросил Бату-хагана отдать мне.

– Подлецы вы!.. – Вскинул голову, пытаясь вырвать волосы из тяжелой хватки Межислав.

– Молчи. – Отсек слова рукой старик. – Кричит тот, кто не имеет силы делать. Ты в моих руках. Так что слушай. Я еще не кончил свою речь. Кроме тебя из послов остались живы еще двое. Их не зарубили за ту услугу которую они оказали Бату-хагану. Ведь это они рассказали про жену князя Феодора, и какая от неё может быть выгода. Сами пришли и рассказали. Хаган-Бату щедро наградил их, и отпустил, снабдив конями. Это боярин Лузг из Новогорода на Осетре. И думный боярин Олята из Рязани.

– Вре-ешь! – Прошипел Межислав.

– Клянусь верой предков, вечным голубым Небом, я сказал тебе правду. Верно говорят, словом можно ранить острей чем мечом… Правда может быть не менее грозной чем самая изощренная ложь. Я рад, что тебе больно слышать. Ведь ты едва не сломал хребет моему сыну.

– Врешь! Зачем бы они стали?!..


Старик впервые улыбнулся.

– Откуда мне знать, – зачем? Может быть польстились на награду. А может, дело в том, что Лузг и Олята тайно от вас встречались с людьми из поезда посольства князя Володмирского. Они думали, что тайно. Но в этом стане у меня везде есть свои уши… – Старик снова отхлебнул из чаши. – Может быть князь Володимирский, рассчитывал, что когда мунгалы пойдут на Рязанские земли, вы измотаете нас в боях, и мы утомившись, набрав добычи, не доедем до его суздальской земли. Или пойдем, но уже сильно ослабленными. А потом – может быть – он узнал, что рязанский князь вместо войны отправил к Бату-хагану посольство. И вот – не может ли быть так? – что володимирский князь испугался, что рязанцы отложатся от него и пойдут под крыло Бату. Разве не вышло бы тогда, что он своими глупыми действиями, не ослабил врага, а наоборот, усилил его? Не нашли ли рязанцы повод вспомнить дела отца князя Володимирского, который когда-то спалил Рязань до тла? Не испугался ли князь Володимирский такого союза? Не пришла ли ему в голову идея, с помощью давно купленных рязанских пслухов-бояр, заставить Бату-хагана польстится на ромейскую царевну, которую миром никогда не отдаст молодой муж Феодор? Расстроить таким образом возможный союз, и заставить Рязань воевать, было бы очень тонко. Было ли так – откуда мне знать? Знаю только, что люди с володимирского поезда сказали боярам Оляте и Лузгу: поведайте Бату-хагану о прекрасной ромейской царевне. И те – поведали.


Старик испил из чаши, и отставил её, опустевшую, в строну.

– Но вот вопрос. Было ли новостью для Бату-хагана, о чем ему рассказали два переметчика? О, мы внимательно изучаем каждую землю, перед тем как идти в неё воевать… Вы, русские, не поняли наших устремлений. Мы пришли, и сказали вам, – дайте нам десятую долю в князьях, людях, и лошадях. Вы – что рязанцы, что суздальцы – решили одинаково: людей и лошадей не дадим, откупимся богатыми дарами, одноразовой данью златом… Глупцы! Мы не пришли в набег за добычей, хоть она и радует сердца воинов… Цель наша раскинуть монгольское царство от края до края земли, под властью единого закона! Если бы вы согласились стать под крыло Бату, мы усилившись вами двинулись бы в земли венгерские, польские, и далее. И мы все равно дойдем туда! До краев последнего моря! Но нельзя растягивать пути следования полков, без надежного подвоза, и нельзя оставлять у себя в тылу богатую людьми и крепостями землю, откуда по тебе могут нанести удар… Поэтому нам сперва придется пройти по Руси. Отложив дальний поход, стереть ваши крепости, посеять страх, чтоб когда мы пойдем далее, никто не смел думать о том, чтобы вставить нам нож в спину. Милосердный Бату-хаган дал вам время одуматься. Вы же продолжали предлагать только больше золота. Бату-хаган наблюдал, не соберете ли вы крупное войско? – Каждый князек держал свои дружины при себе… Вы разобщены, и мы возьмем сперва Рязань, потом Суздаль, и так всю Русь влоть до волховского Новогорода. Скоро, как только мороз полностью окует землю и реки. Но войска великого мунгальского царства никогда не начинают неправедных войн. Они только восстанавливают справедливость, и мстят за оскорбления. Бату-хаган попросил у князя Феодора отдать его жену… Феодор оскорбил хагана… Свершилось, что должно было свершиться. Разве я не сказал тебе, что Бату-хаган не подвержен порывам горячей крови?..


Межислав рыча бился в бешенстве. Четверо мунгальских воинов едва держали его. Тщетно он рвал руки, пытаясь ослабить путы. Крепок, умело повязан сыромятный ремень. скорее кровь разорвет от натуги жилы, чем лопнет выделанная кожа…

– Не будет по-вашему, – обессилев прокакркал он. – Русь взять!.. Подавитесь… Кровью отхаркивать придется… Ну чего ждешь, неясыть одноглазая?! Не боюсь! Руки связал!.. Режь давай!

Старик бесстрастно смотрел на него, ждал пока Межислав не выдохся. Потом дал знак.



Стоявший сзади нукер вынул нож, и одним движением располосовал сыромятный ремень на Межиславовых руках.

– Я же сказал, что выпросил твою жизнь у хагана. Иди. Тебя проводят. Там лошадь. В переметных сумах – еда. При седле – меч. Из стана тебя выведут. Дальше – как знаешь.

Межислав растирая руки поднялся с кошмы. Недоверчиво спросил.

– Почему?

Старик поглядел на него как на пустое место.

– Откуда тебе знать? Может быть отпускаю тебя, чтобы ты рассказал о неправде князя Володимирского, и тем посеял среди вас еще большую рознь и сумятицу. А может, потому что ты едва не сломал хребет моему сыну… Едва… Единственному, из оставшихся в живых. Теперь иди.

– Я не уеду, пока не увижу тел князей.

– В этом нет запретного, – согласился старик. – Тебе покажут. Иди. Время слов кончилось. И долгов между нами нет.




***

Невысокий степной конь нес Межислава по снегу. Он ехал обратно к Рязани. Тело сам делало с детства выученные движения для правления конем. Известно, при добром всаднике, конь до четверти меньше несет… Это не занимало голову, и он думал. До изнеможения думал о том, правду ли ему сказал одноглазый о делах князя Володимирского. А когда уставал думать об этом, начинал думать о другом. О том, как хорошо, когда каждый город живет независимо от других, малой землею. Люди знают друг-друга, и знают кто ими правит. Все могут выйти на общее вече, и рассказать о своих делах. Могут попросить помощи, или укорить власть, а то и прогнать её. Как это заведено в русских городах, скажут нерадивому князю люди: – а мы тебе княже кланяемся, а по-твоему не хотим. А ну как будешь неволить, – тебя к воротам поворотим… Не то в больших землях, где правит самовластный кесарь, вроде ромейских императоров. Для большинства людей он живет слишком далеко, до него уже не докричаться… Да, хорошо жить в малых землях… До тех пор пока за твоим добром и жизнью не приходит кто-то больше тебя. Неважно, будь то ромейские легио, или мунгальские тумены. Они всегда приходят. И если ты к их приходу не готов, и слаб, и земля твоя мала, то кто же виноват, кроме тебя?..

***

Но что за всадники впереди? В чистом поле человека издалека видно. А этих скрывал от взора до поры пающий снег … Прирысил Межислав коня. Постепенно открывается глазу дальнее, когда его нагоняешь. Конечно заметили его и те вершники. В поле вышел – так крути головой, неосторожный свою носит недолго. Едут впереди Межислава трое. Едут ходко, но все-же от него не бегут, берегут коней. Троим одного в поле не устрашаться. Межиславов же конь резво бежит. К вечору ближе нагнал их. Вот все ближе конники…

– Эй там! Кого Бог несет?! – Закричал крайний.

По зычному голосу, да по одежде богатой на объемистой фигуре, и признал его Межислав. То ж Олята, Юрия Ингваревича думный боярин! Переметчик! Послух князя Володимерского! Вот и Лузг – надменный пузырь едет рядом с ним! Застило взор багряным у Межислава, повод стиснул, больно руке, ногами ребра коню сжал, так что всхрапнул носилец. Кто же третий с ними? Конь несет все ближе, а не узнать. Кто еще с ними в одетый в нераспашной тулуп, какие носят в диком поле?


Хрипит конь, с шага сбился. Тем и Межислава в чувство привел. Не мальчик он уже, володеть собой умеет, ноги с ребер конских отжал , накрыл гнев крышкой, ближе правит. Да и не соврал ли? – Не соврал ли коварный мунгальский мурза?.. Тише сердце, дыханье не рвись, будь спокоен видом и голосом.

– Оляте, ты?! – Крикнул Межислав.

– Я! – Растерянно отозвался Олята, а сам руку козырьком к голове приложил. – А ты?..

– Межислав я. – Отзывается княжий муж, сам же все ближе правит.

– Межиславе.. Ох ты!.. Живой! – Заквохал Олята.

Вот и съехались близко. Пара саженей. Рядом и Олята и Лузг. Третьего же не признает никак Межислав. Вроде чудится что-то в повадке и облике знакомое. Да трудно признать, у того человека почитай лица нет; справа синяками лиловеет, слева вообще заплыло пузырем, – глаз смотрит щелкой, как у узкоглазых табунщиков…

– Как же ты живым от мунгалов выбрался? – Вопрошает Лузг.

Межислав же в оба глаза смотрит. С Лузга на Оляту, с Оляты на третьего, – кто же он такой? – чтоб ни жеста, ни тени мысли с лица не упустить. Нет, не рад ему Олята. В голосе Лузга холод тревожный… Однако, погодим… Пока отвечу.

– Помните, было, боролся я с ухарем мунгальским? Напрыгнул он на меня по-подлому, а я его подломил, да ломать не стал… Оказалась ухарь тот сын большого бега-боярина мунгальского. Слуги того бега меня и скрутили, пока мунгалы с князьями лихое сотворили. По своему, по дикому, выходит бег долг мне вернул… – А вы то как вырвались?

– Мы и не вырывались, – Отвечает Олята. – князь Феодор, пока еще был жив сам нас к отцу с вестью тайно наладил. А что соделили с посольством нашим поганые мы только от него узнали – махнул Олята в сторону третьего.

– Меня-то что, не узнаешь, Межиславе? – Дал голос третьий.


Услышал Межислав, охнул, – признал по голосу – тож старый Апоница! Дядька-воспитатель князя Феодора еще с летов детских! И он с Олятой и Лузгом? Что думать?..

– Апоница! Ты? Ты как здесь?

– А так, – шевелит опухшей щекой Апоница. – Был я на пиру с князем Феодором, у смрадного Батыги. Слышал я как предложил поганый, чтоб Феодор отдал ему на поругание свою молодую жену Евпраксию. Вскочил Феодор, блюдо отшвырнул, чашу пролил. Ответил как и подобало Бытыге, мол, пусть тот сперва нас одолеет, тогда и жен наших возьмет. И вышли мы все с шатра вон. А как вышли, так на нас и подступила стража с саблями, и всех порубала. Что мы им безоружные… Я князя Феодора защищал как мог. – Побежала редкая медленная слеза из глаза Апоницы. – Как упал он, сердечный, к телу его подступить никому не давал. Да скрутили меня дикие. Втолкнули обратно к Батыге. А тот, нечисть, хвалил меня за верность, – как смола мне его похвала! – сказал, чтоб дали мне коня, и скакал я, передать рязанскому князю, что содеил Батыга с его сыном. Вот, поскакал я, нагнал Оляту с Лузгом. Думал, больше уж никого из нашего поезда в живых не осталося.

– Хорошо что догнал ты нас Межислав. – Вступил Лузг. – За то что уцелел, Бога благодари, слава ему во веки веков. – Осенил себя Лузг истово размашистым крестным знамением.

– Хорошо, истинно хорошо, – подхватил Олята. – Горькую весть везем мы князю Юрию. Тяжко быть гонцом таких вестей. На четверых ношу разделим. Вместе расскажем, заодно удостоверим, что сами сделали все что могли, и вины на нас нет. Верно же говорю, Межислав?

– Верно, Олята, верно… – Напрягся Межислав, как на луке тетиву выбирая. – Каждое слово ему сейчас нужно в цель положить. А какому князю Юрию ты докладывать собрался, – рязанскому, или володимерскому? Рассказал мне старый мурза, что ты с Лузгой давно в послухи володимерцам заделался. Рассказал, как по поручению князя володимерского нашептал Батыю, что жена князя Феодора гречанка кесарских кровей! Все он мне о вас рассказал перевертыши окаянные!


Есть! Попал! Ох, Олята, боярин думный, – выслушал все как каменный, только глаза сощурил. Но поплыл лицом, забегал глазами Лузг, все на нем побледневшем как в открытой книге высветилось. Не соврал бег-мурза. Апоница, свой широкий глаз еще шире растворил, вертит головой рот приоткрыв.

– Много тебе злата отсыпал князь Владимерский, Олята? – Дожимает Межислав. – Хватит, его тяжести, чтоб тебе в домовине от стыда не вертеться? Легкой смерти не жди, как расскажу все князю рязанскому. Да не зыркай на меня своими погаными бельмами. На Лузга оборотись, он вас обоих уже выдал с головой!

– Вот и хорошо, что ты все в поле мне высказал, – Мягко сказал Олята, и столь же мягко его меч из ножен прошелестел. – Никогда у тебя ничего а душой долго не лежало, Мешко. А до Рязани-то ты мил-друг теперича не доедешь… – Что застыл Лузга! – Резко сказал себе за спину Олята, от Межислава взор не отводя. – Заночевать на плахе захотел, с топором головой сведавшись? Режь старика, у него меча нет, потом за этого говоруна вдвоем примемся.




Вздрогнул Лузг от окрика, как от пощечины лицом бледным, вытянул меч из ножен, коня к дядьке князя Феодора воротит.

– Бежи конем, Апоница! – Кричит Межислав.

Зарычал Апоница, вздернулись губы оскал открыв. От гнева забыл старость седую, и увечья мунгальские. Вскочил он с коротких мунгальских стремян на седло и как пардус прыжком на Лузга метнулся. Лошадь заржала испуганно. Вылетел Лузг под Апоницей из седла, меч из руки искрясь рыбой в снег нырнул. Шапки в стороны. Рухнули оба наземь, и там забарахтались.


Олята! – Рявкнул Межислав конем подбегая. Ухнул с замаха саблей, клинка не жалея. Искры в сторны. Еще взмах. Еще! Крепко бьется Олята, ловко мечом водит. Не только Межислава, но и коня острием достать пробует. Известно, заиграет от боли конь, повернет не так, – вершнику погибель… Звоном клинки встречаются, стоном стальным переведываются. Душит ярость Межислава, хоть и воли он ей не дает. Бесовским ликом щерится Олята. Пляшут кони, мелькают клинки. Вот исхитрился мразотный, таки ткнул Межиславого коня мечом в подбрюхо. Да только сам меч отвести не успел, взмахнул саблей Межислав, – угодил как раз на рукоять – вжикнуло глухо, и с кровавыми брызгами посыпались вниз на снег отсеченные Олятовы пальцы. Тут конь Межислава рану почуяв дико заржал, встал на дыбы, и от боли извиваясь стал на бок валиться, – того и гляди придавит. Выскочил из стремян Межислав, и в снег скатился. Ухнул тяжело в сугроб, снег холодом за шиворот и в рукава забрался. Тут же вскочил, рукавом снег с глаз содрал, – где Олята? Вот он! Уже без меча, – упал тот из посеченной руки – коня к бегству поворачивает. Ну уж нет!.. – Сто-ой… Подскочил Межислав, бросил саблю, на запястном ремне болтаться, ухватил Оляту за спину и дернул с коня так, что в сухожильях огнем прошло. Рухнул Олята и завизжал дико, руками – целой и беспалой – голову прикрывает.

Ухнул Межислав сверху саблей. Олята еще надрывнее в крик ушел. Рука разрубленная на лоскуте повисла. Второй всё голову укрывает. – Сдохни ж, нечисть!!! – Снова рубанул. Вот еще! Сабля вязнет, Олята хрипит. На тебе снова, мразость померклая!.. Утих наконец гнилостник.


Обернулся Межислав. Где Апоница да Лузг?.. Вот они. В снегу увалялись. Апоница Лузга сверху подмял, да Лузг кривой засапожный нож успел вытащить. Бьет им Апоницу. Вот раз, вот еще. Апоница только защитой тяжелой степной фофудьи еще жив, а та вся в крови… Как щука вцепился в Лузга. Побежал к ним Межислав в каждом шаге в снег проваляясь, саблей воздух взрезая. Вот тяжко устало жалобно выдохнул Апоница, спихнул его с себя Лузг, вскочил. Ну быстрее к ним, проклятый же снег под ногами!.. Вцепился Апоница Лузгу в колени, бежать не пускает. Тот его уже сверху с замаха ножом бьет, кричит – отцепись, ты! Пес! Сдохни!.. Вот еще раз ударил Лузг, – тут и увидел перед собой Межислава.


– Межиславушка… – Выдернул Лузг нож из Апоницы, стал весь в крови уделанный, растерянно улыбается. – Что нам делить-то?.. По-разумному… По годному содеим… У меня злато… Злато! Знаешь?.. Много… – Дергает он ногой, пытаясь сбросить Апоницу, сам же от Межислава взор отвести взор не смеет. – Откуплюсь… До конца жизни тебе… Припеваючи… Не подходи!.. Стой!.. З-зачем?! Да пусти ж ты ногу псина!!!

Взмахнул Межислав. Булькнул Лузг, только паром из разваленной груди дохнуло. Ухватился Лузг за грудь, будто пытаясь ребра сьединить, и рухнул на спину.


Отбросил саблю Межислав. К Апонице склонился.

– Апоница!.. Все, отче… Все… Отпусти его ногу… Мертв он… Дай я тебя поворочу, погляжу куда он тебя достал.

Хрипит Апоница, руками за Межислава цепляется.

– Межиславе… Мешко… сам-то, целый?

– Цел, отче.

– А второй?.. Олята?

– Воронья сыть.

– Хорошо-о… Хорошо… Правильно… Межиславе… Послушай… Послушай меня… Отхожу я… Обещай мне кой-чего… Я ведь князя Феодора растил с молодых ногтей… Как вручил мне его Юрий Ингваревич, так учил княжичем малым воинской науке… – Ухватился Апоница за рукав. – Слушаешь?..

– Слушаю, слушаю. Говори, отче. Времени не теряй.

– Так я к Феодору в дружину, когда он на свои ноги встал, от Юрия Ингваревича перешел… Нет детей… Родных мор прибрал… Так я Феодора любил пуще сына… Пуще… А теперь, когда он мертв, говорю тебе, и как старший молодшего, кляну, – как приедешь к Юрию рязанскому, расскажи как погиб его сын. А о том что по вине князя володимирского, – того не сказывай!..

– Да ты в уме ли? – Отпрянул Межислав. – Как можно!

– Слушай… Можно… Нужно так… Если узнает Юрий Ингваревич, что князь володимерский его сына сгубил, только о мести будет думать… И тогда что?.. Как убийцу сына с отцом в один полк свести?.. Как собрать против мунгал земли русские в один кулак?.. Как отбить захватчика?.. Понимаешь ли?..

– Понимаю, отче. Да ведь грех!..

– За грех свой, Юрий Володимерский пусть отвечает, как представится… Перед богами старыми, или новым… А если смолчать грех – так я его на себя беру… А ты ради всей земли русской, пока смолчи… Может потом, когда будет время… Сейчас смолчи… И сам князь Феодор бы тебе то же сказал… Я его знаю… Понял? Смолчи!.. Клятву мне дай!

– Апоница, отче…

– Сам ведь знаешь, нужно так… Поклянись!

– Клянусь, отче.

– Старыми богами клянись, и новым. Знаю я вас, двоеверцев…

Помолчал Межислав. Держит его Апонница за руки, слабеет хваткой, только глазами живет, молит.

– Клянусь богами от Рода, от предков моих. Клянусь богом кафолическим-вселенским, и сыном его распятым на кресте, что до срока смолчу про послухов князя Володимерского.

– Хорошо… Вот еще… Тела… мое и этих… Схорони, оттащи подале от дороги, чтоб не нашли… Схорони, а сам поспешай… Поспешай…


Утих Апоница. Сгреб Межислав снег горстью, к лицу приложил, обмыть. А как отнял, остался снег красным. Надо поймать напуганных коней… Вот еще горсть. Ничего, снега много. Умыться от крови хватит.




***

Пригнуло, оковало, отяжелило, состарило, ранило… Сердце отцу вещевало ли? Бог весть… Провел рукой по лицу. Задрожала. Сжал в кулак. Больно смотреть на людей. Закрылись глаза, ладонью сверху прикрыл. Спрятался. Долго так нельзя. Отнял ладонь, глаза открыл. Потом, когда останется он один. Не при людье. Потом… Вдохнул глубоко – выдохнул. Ровно сел на стольце князь рязанский Юрий Ингваревич. А вокруг в гриднице по лавкам уже зашумело, загомонило рязанское боярство, лучшие нарочитые люди княжьего стола, услыхавшие черную весть. Хоть бы малое время тишины… Попросить бы всех выйти… Нельзя. Времени мало. Снова вздохнуть и укрепиться духом, лицом. И голос не должен дрожать. Не должен.

– Расскажи теперь подробно все, Межиславе.





***

Зимний воздух звонкий. Далеко и долго в нем разносится оклик, топот людей и коней, перезвон бранного железа. Растянулись люди по дороге длинной змеей. То идет ополчение рязанской земли. Вот идут пешком, косолапя в тулупах, смерды-крестьяне. Тулуп дает тепла, да сам весит как изба… Сверху шапками меховым прибиты. Топоры-балты за поясом, кистени гирьками с цепочек свисают, рогатины древками-искепищами плечи тяготят, небо рожонами стальными царапают. Нелегко идти походом пешцу зимой, одначе русский мужик на любую работу терпелив… Перемежась с пешцами едут обозы санные, что везут припас. На те же санях-розвальнях, лежат доспехи до времени, когда лягут они на плечи ратников и бременем и защитой… Топочут копыта, кони густыми гривами потряхивают. Примеряясь к ходу пешцев едут нарочитые бояре, княжьи снузники, бронистецы русские. Межу высоких лук утвердились, вытянули вперед ноги во златых стременах. Мечи в ножнах почивают до поры, стрелы и сулицы в колчанах полетом грезят. Долгие копья в петлях качаются, стальными перьями облака разгоняют. Зарей сверкают пансири и кольчюги серебряные, солнцем слепят взор шеломы и брамицы золоченные. На шеломах сверху флажки-еловцы, – в них ветер путается. Щитами крепкими завесились. На тех щитах знак князя рязанского – поле щита плаво-желтое на нем гордый жеребец вышагивает, ноги высоко вздымая. Кабы к тем щитам совокупить другие щиты русские! Воротить старое время, когда все русичи со червлеными щитами заедино в поход ходили…

Межислав не верхом едет, пешком идет. Как узнал Юрий Инваревич, о гибели сына, так сразу из стоящего под Рязанью ополчения учредил полки. Не со всеми ополченцами пришли командиры толковые, вот и отрядили Межислава, и еще нескольких бояр, к пешцам в сотские. Люд же рязанский, как узнал о убийстве князя Феодора, вскипел как вал морской. Был любим людьем Феодор… Забил вечевой колокол, собрался народ рязанский, и сказал голосом самых горластых свою волю: Месть! Месть! Княжьей чести порушение и нам поруха! Веди нас на табунщиков, Юрий Ингваревич! Что же, что врагов не считано?! Непотребно нам сидеть, пока явится поганые за нашими женами и дочерьми! Не бессмертными созданы мы от Бога. Ударим в малой силе своей! Коль нет нам подмоги с других земель, сразимся не на победу, а за честь! Постоим за достоинство родной земли!.. Не убоимся диких поганых!

Заплакал Юрий Ингваревич. Поклонился он честному народу, поклонился образу богородицы, в успенском соборе, поцеловал на прощанье княгиню Агриппину Ростиславовну. Ополчение рязанское со своими родными прощалось. Как Межислав прощался с Веленой, о том только он знает. Эх, как муж полевать, так и жена горевать… Через краткое время, вступили князья рязанские в златы стремена, всели честные бояре на борзых коней, вышли в поход с ополчением. Много земель покорила мунгальская сила. Да не помнится, чтобы людство малого княжества на них само в атаку выдвинулось. Пока дожидался Батый самого толстого льда на реках, рязанское ополчение скрытно вышло к мунгальскому стану.

***

Темной ночью одели рязанцы доспехи тяжелые, повязали на головы платы белые. Сняли сноровистые люди дальние мунгальские сторожевые посты. И пошли рязанцы ходко на крайний холм необъятного мунгальского стана. Как резвая морская волна вздымается на берег, так разанское ополчение под покровом тьмы взметнулось на занятый супостатами холм. Мчались к вершине, сминая сонных ошалевших мунгалов, что выскакивали ополоумев из своих походных шатров. И метались мунгалы в пляшущей полутьме костров, и наскакивали на рязанские топоры и копья. Рязанцы в ночной темноте мстили за поругание, – бодали захватчиков копьями, молотили кистенями, секли топорками, стреляли стрелами… Кабы побольше рязанцев!… Мунгалы крепки в бою, положен им еще их давнишним великим каганом Чагонизом по мунгальской правде-ясе нерушимый завет, что если кто бросит своих товарищей в бою, тому положена неминуемая смерть. Потому несмотря на внезапный испуг, кричали гортанно мунгальские командиры, пытаясь стянуть растерянных воинов к вожакам. Многие мунгалы пытались встать в круги, и рязанцы платили кровавую дань, чтобы вычистить от них холм. Где-то там, на вершине встретил своего последнего врага и насмешник-острослов Бунко… Но смяли, смели с вершины и погнали вниз с холма, и били в низине, укладывая в снег, и казалось даже, что в том порыве сейчас влетят и на второй большой холм, на котором продолжался бесконечный стан мунгальского войска. Свистели испуганные степняки, метались степные кони, выискивая хозяев или убегая пуча глаза от страха. Резвилась дружинная русская конница, ибо нигде так не раздольно конному, как догоняя бегущих пеших. Пели русские мечи – серпы войны, собирая свою жатву человечьими колосьями. Рязанская пехота старалсь не отстать от конницы. Но пешцам тяжело бегать в бронях и полушубках по снежной земле, второй склон оковывал ноги усталостью. Межислав поставленный начальным во главе пешей сотни ополченцев со всей своей воинской выучкой почувствовал, что грудь сейчас разорвет бронь, и собственный хрип выворачивал челюсть.

А на том втором холме уже ярко разгорелись костры и строились мунгалы, и полетели вниз стрелы, тонко свистя в звонком зимнем воздухе, да глухо впиваясь в людей. Это были нестройные выстрелы, но стало ясно что сейчас упорядочатся стрелки и тогда рязанцев начнут избивать залпами… Поняли это и князья. Спели звонкие трубы на отход, и дружинники княжьи тотчас слажено поворотили коней, стали отходить, оттягиваясь к первой взятой вершине, и глядя на них потянулись назад ополченцы; кто посметливей отходил и не ждал, а непонятливых и увлекшихся погоней образумили летящие с темного неба стрелы. Закрывшись щитами русские отползли на взятый холм.

А стянувшись на холм, уцелевшие князья стали держать совет, – что делать дальше? Ударили хорошо, крепко запомнят мунгалы русские гостинцы. Дорого заплатили поганые за вероломное оскорбление!.. Да слишком много диких. Скоро оправятся они от нежданной атаки, подтянут силы, и… И что делать будем, братие и дружина? Примем бой здесь, или же отступим, пока возможность есть? Решили уцелевшие князья и нарочитые бояре, что за честь свою русичи Батыю ответили, здесь что могли, сделали. А теперь, надо отходить. За спиной Рязань с женами, пока живы ратники, – им надежда есть. Может, другие князья узнав про набег рязанский все же пошлют свои полки, и тогда вместе отразим поганых. Только вот как отходить? Большая часть войска пешая. Догонят мунгалы, насядут, – конец поредевшему войску. Время бы нужно выгадать.

…Утро. Сидит на санях-розвальнях молодой воин по имени Межислав. Круг его воспоминаний почти замкнулся.

***

Окидывает Межислав взглядом округу. Красива поутру земля… Просветлел под зарей лежащий вдалеке слева, по краю мелкий редкий лесок. Сейчас там твердь, а в теплое-то время там топко, рясь лежит… Сани-розвальни, на которые присел Межислав на холме стоят. Напротив же – другой холм. И на том другом, – будто черная плешь его проела, – виден стан поганых татров да мунгал. А между холмами, по склонам и в низине, утомясь тяжкой встречей, прилегли на вечный отдых воины. Лежат вповалку и незванные степняки и русичи из рязанского полка. Лежат русичи, снег собой испестрили, раскинулись вольно, щедро кровь алую по земле течь распустили. Лежат рязанцы: и смерды, и горожане, и бояре из княжьих дружин. Все уровнялись во смертном часе, полегли, общую чашу испив. И если что и радует Межислава, когда он меж двух холмов кидает взгляд, так то, что мунгалов-находчиков лежит здесь многим больше.

А русичи и после смерти не выпускают из рук копий и топоров, сжимают крепко, с лиц напряженье ратное даже упокоительница-смерть стереть не смогла. Все потому, что сколько не положили здесь мунгалов, да только живых тех все одно осталось больше; как саранчи-прузи без счета. Вот и лежат рязанцы неуспокоены, чуют, хоть и испили мести, хоть сделали все что можно требовать от воина при защите родной земли, – саму жизнь отдали – да не остановили ворога. Вот и порошит сверху снег, старается застелить искаженные лица, укрыть покрасивее страшные раны, белым ласковым саваном полегших русичей обернуть. Не лежать русским в справных домовинах. Некому по обряду наладить их в последний путь. Но уже приспели сноровистые похоронщики: – граят по полю черные вороны, серые волки рыщут, хвостами по воздуху заправляя…

Смахнул Межислав рукавицей снег с лица застывшего навечно Бунко. Не страшно ему рядом со своим мертвецом. Много их сидит на поставленных в оборонный круг-курень санях на верщине холма. И после смерти мертвые помогают боевым другам – сидя на санях, делают вид, будто еще живы и могут бой принять. Но не один живой здесь Межислав. Он остался воеводой по жребию. Из других остались в основном раненые, да несколько охочих людей. Их здесь не больше пятидесяти человек. Всю ночь они жгли костры, и прилаживали к саням мертвых. Мунгалы должны были думать, что здесь весь рязанский полк. Что решил он – как кость в горле – оседлать верхушку холма в крепкой обороне, рядом с самым мунгальским лагерем. А на самом деле Юрий Ингваревич с ополчением тем временем… – обернулся Межислав. Нет, уже их и не видно, скрылись из глаз. Если повезет, родные леса не выдадут, уйдут русичи, сумеют добраться до родных стен.

На холме напротив, и по его склонам собиралось мунгальское войско. Внизу, вокруг холма занятого рязанцами, взымая копытами снежную пыль, рысят мунгальские разъезды. Мунгалы когда надо действуют быстро, но не зная обстановки очень осторожны. Сколько там русских? Как укрепились? Не спрятан ли где засадный полк? Все надо выяснить, прежде чем нанести удар. Сегодня мунгальская военная мудрость играет в пользу русичей временем. Тем кто уходит к Рязани она дает время. Тем кто остался на холме, время привести в порядок мысли, и полюбоваться зимним утренним солнышком…

Хлопнуло – в санях засела дрожа мунгальская стрела. Пошли проверять мунгалы… Вот едут по сужающейся спирали, осторожно огибая холм.

– Лучники! – Крикнул громко Межислав, и сам свой крепкий лук натянул. А сколько их, среди оставшихся, лучников?..

Нашлись, и наперерез мунгалом полетел с десяток певучих стрел. Пустил стрелу с тетивы и Межислав. Вот взлетели, метнулись дугой… – всхрапнула под одним мунгалом подраненная лошадь. И другой степной молодец перекосился набок, придерживая засевшее в теле древко. Разъезд с гиканьем отвернул.

Ненадолго.

На русских санях тем временем громко переговаривались. И для того чтоб обмануть мунгалов, и просто потому что расстояние между жидкой цепочкой живых на санях велико.

– Грезя! Грезя!

– Ну чего?!

– Ты там живой?

– А догадайся!

– Грезя, я тебе ту занятую гривну прощаю!

– Какую гривну? Что ты мелешь?! Я у тебя ничего не занимал!

– А я так, на всякий случай! Попы говорят, перед смертью говорят, надо все прощать! А мне тебе и прощать нечего! Кто ж виноват, что ты у меня никакой деньги не занял?

– А я бы занял, если б знал, что ни мне, ни родне отдавать не придется! Эх, знать бы знал, что ты прощаешь!

– В-оот! Дурень ты Грезя! Тоже прощаю!

– Что – "тоже"?!

– Что дурень!..

– Ну значит нет между нами долгов и вражды?

– Не-а!

– Ну и лады!..


– Гей, дядько Островец!

– Ко там? Булыч, ты?

– Я, вестимо!

– Чего?

– Как твоя нога?

– В которую стрела попала?

– Да.

– Хорошо. В той в которую не попала, колено на погоду так и мозжжит. А в котрую попало – как рукой мозжу сняло! И не скрипит! Попало б в обе по стреле, – ей-ей, как молодой бы мог в пляс пуститься!

– Этакое диво!.. А скажи дядько, ты меня всю жизнь своей правильной нудотой изводил, жить учил. А сейчас, в самый важный момент, – и молчишь. Ты меня умирать поучи! Как оно?

– Дак чего тут учить-то? Жил-жил, – да ручки сложил! Умирать – что лыко вязать! Искусство невелико!

– Не скажи, дядько! Мы же тут свои тела тленные оставляем! Мню, с телом надо, как с охотничьей заимкой – уходя, порядок и пригожество опосля себя оставить! Вот ты и скажи, как лучше перед смертью тело расположить? В какой лепой позе? Как благолепное выражение лицу придать?

– Телу твоему мунгалы самую прилепую позу придадут! Еще и пообтесают топорком! А выражение лица у тебя все едино только блудливое бывает! Так что понапрасну не волновайся!

– Ну а потом чего? Как помрешь! куда идти-то, дядько?

– За мной и иди. Всю жизнь с тобой возился, так после смерти не бросать же?

– Дядька, а красные девки-то на том свете будут?

– Будут! Только тебе это уже без надобности!

– Чегой-то – без надобности? Думаешь там с этим делом совсем никак?

– На том свете, известно, все молодеют. Значит и с меня годки спадут. А супротив меня молодого, до тебя девкам никакого интереса!

– Ну дядько!.. Слышала бы тебя тетка!..



Разъезды кружили, вызывали на стрелы, выясняли сколько на курене стрелков…



Межислав смотрел на разъезды мунгалов, слушал вполуха переговорки рязанцев. А думал о своем. Сколько-то времени они здесь выиграют для полка? Сумеет тот отступить к Рязани? Должен суметь! А там, – что если мунгалы подойдут под стены? Выдержит ли штурм Рязань? У мунгалов осадные пороки, рушить стены они горазды… Но выдержит Рязань. Должна выдержать! А и русские князья, – очнутся они от морока. Должны! Приведет свои полки князь володимерский! Вернется из Чернигова Евпатий Ловович с черниговским полком! Откликнется буйный Великий Новогород!


А если нет?.. Если не успеют срядиться князья, и пойдут мунгалы поодиночке осаждать русские города? Рязань, хоть самая сердцу дорогая, но не самая сильная. Но неужто могут мунгалы взять такие твердыни, как Володимир-Залесский, или Володимир-Волыньский? Но ведь и в Болгарском царстве были твердыни… Где же остановят русские мунгалов? Межислав твердо знал, – остановят. Знать бы – где? Ему этого не видать… Но вот здесь, сейчас он с другами вкладывал маленький камешек в стену, о которую разобьются нахватчики. И рязанский полк уходил, и князья были живы с большею частью дружины… Мысли Межислава пошли на второй круг – наши, успеют ли?..


Он так и будет мучаться этими вопросами все оставшееся ему для раздумий время. А мунгальские разъезды будут сжимать кольцо все уже, как стаи волков загоняющих зверя. И когда они выяснят, все что хотели, то кольцо неожиданно разожмется. Мунгалы отойдут, побегут гонцы на соседний холм, к хагану. Мунгальские тумены придут в движение, – они охватят холм крыльями, отрезая путь к побегу, и на штурм пойдут степные удальцы, выкрикивая "уррагх", и "яссашин". Горстка рязанцев не имея возможности оборонять большой курень, стянется в центр холма, где предварительно еще ночью поставили рядом несколько саней, и даст свой последний бой там.


Мунгалы пойдут в атаку спешившись, ибо лошадей жалко пускать на сани с оглоблями. И Межислав взбоднет копьем несущегося степного здоровяка. Вытащит свой топорок, и пойдет работать, прорубая мунгальскую лавину. Мунгалы захлестнут их – он встанет с товарищами плечом к плечу. Истают последние товарищи – он затанцует последний лучший свой боевой танец без опаски, кружа и уже не боясь задеть случайным ударом своего. Пансирь его будет гудеть под ударами, как блюдо под частым молотком чеканщика. Щит потеряет форму. Он сам будет жаться к мунгалам, – чуть дай им отойти полетят стрелы, или, что хуже, – арканы. Клевец топорка засядет в чьем-то доспехе, и он, чувствуя, что времени вытянуть нет, отпустит топор, и вынет из ножен меч, Этим княжьим подарком он еще успеет наделать дел. Всей своей мочью, не разбирая, и не сберегая более клинка, наоборот, – рубя на все безоглядно, и сгорая в душе желанием, чтобы клинок сломался, не достался добычей степняку, он будет разваливать мунгалов на полы, от груди до пояса, оставляя просеку из тел. А когда он все же упадет, ему станет очень легко и свободно. Куда он сейчас взлетит? К старым богам русичей, или к крестовому богу? Ему не стыдно предстать ни там, ни там. И когда он встретится с предками, ему будет не стыдно взглянуть им в глаза. За то как жил, и принял смерть – Межислав знал – предки его не попрекнут.

Не попрекнут.

***

Пролог третий.

1914й. Петр.

– Рука уже почти не саднила, но чесалась под повязкой неимоверно. Это был добрый знак, значит заживало хорошо. Однако зуд донимал, и создавал некое раздражительное беспокойство мыслей. Петр пробирался между госпитальных палаток, лавируя между сидящими, стоящими и лежащими раненными. Только что в одном из центральных шатров врач наскоро осмотрел его разбинтованную фельдшером руку, приложил ладонь ко лбу Петра вместо термометра, и объявил, что похоже дела идут на лад. Однако, – сказал доктор – рисковать не будем. Жар спал, но завтра покажетесь мне еще разок. А потом я с чистой совестью выпишу вас из нашего бедлама… После чего велел фельдшеру дать Петру таблетку жаропонижающего. Фельдшер наново перебинтовал Петру руку, вручил таблетку, с мензуркой воды, и выпроводил восвояси. Теперь предстояло пробираться между вавилонского скопления раненных обратно на окраину лагеря.



Полевой госпиталь был раскинут прямо посреди леса. Даром что лес был почти парковый, с ровной землей, и большими деревьями, раскидистые кроны которых практически не давали шансу разростись молодому подлеску. Между деревьев и выросли госпитальные палатки. С одной стороны раскидистые кроны деревьев надежно защищали палаточный городок от авиаразведки австрияков. По армии давно ходили слухи, что австрияки весьма небрежно относятся к конвенциям, и могут между делом скинуть с аэроплана пару гранат и на палатку с красным крестом нарисованным на вершине. Здесь в лесу, по крайней мере этого можно было не опасаться. Опять же, в лесу протекал кристальный полноводный ручей, который обеспечивал весь городок чистой водой. Врачи героическими усилиями не давали загадить его безалаберным раненным, и к ручью у истока был даже приставлен солдатский караул. Оборотной стороной лесного расположения была единственная проходившая в лесу узенькая дорога, которая к тому же шла не как было бы желательно – прямо от передовой, через госпиталь и дальше в тыл. Увы, дорога шла вообще не туда куда надо, потому раненных везли окольными путями… Но самым главным недостатком госпиталя было, что он оказался элементарно мал для такого наплыва раненных. Не хватало мест в шатрах, не хватало лекарств, не хватало врачей, которые работали круглые сутки напролет, и передвигались по лагерю с опухшими воспаленными глазами как у запойных пьяниц. Впрочем, этот недостаток, как предполагал Петр, от места расположения не зависел. Кто-то в службе тыла просто элементарно не подготовился к тому, что на войне – вот неожиданность – людей могут ранить, и их придется лечить.



Когда Петра после сортировки у передовой привезли на подводе с окровавленной, кое-как перебинтованной индивидуальным пакетом рукой, ему пришлось еще довольно долго ждать своей очереди на обработку. Его рана считалась легкой. И хотя его шатало, а через руку на каждом неловком движении будто пропускали гальванический ток, бьющий острой болью, он не мог с этим не согласится, глядя на бедолаг с вовсе оторванными руками и ногами. Потом была операция, – его даже не положили. Он сидел на стуле вытянув руку на стол, а невообразимых габаритов хирург с буйволиными ручищами, еще раз осмотрел руку.

– Ерундовниа, – буркнул хирург, – тут и морфин не на что переводить… Поверните руку штабс-капитан.

– Может все-таки стоит? Обезболивающее? – Облизнув сухие губы спосил Петр, когда хирург подтянул к себе ванночку с устарашающе-блестящим врачебным инструментом.

– У нас даже на тяжелых ампулу не всегда находим. – Мрачно глянул на него хиург. – Санитары клиента держат, вот и все обезболивание. Такое ощущение, что в тылу про нас забыли. Но если вы настаиваете, могу предложить рауш-наркоз. Знаете что это?

– Нет.

– Удар деревянной киянкой сзади по черепу. И пока вы будете оголушены,.. Правда, признаюсь, способ считатеся устаревшим, и потому я в нем не очень силен. Вот говорят еще совсем недавно, в севастопольскую кампанию, были специалисты, которые отключали пациента с длительностью вплоть до минуты, и безо всяких для того последствий. Ювелирная точность удара. Я этим уже похвастаться не могу. Морфий нас развратил… Ну так что, – будем бить?

Петр на всякий случай осмотрелся вокруг. Киянки нигде не увидел. Однако, кто знает этих шутников-врачей…


– Уж увольте. – Буркнул Петр. – Не хватало последние извилины отбить. Перетерплю.

– Мудро, – с той же серьезной миной произнес врач, хотя Петру в какой-то момент и показалось, будо блестнули у того в глазах веселые искорки. – Фельдшер, поддержите штабс-капитана, а то он того и гляди со стула сползет.

– Зажмите в зубы, – фельдшер протянул Петру скрученное полотенце. – Чтоб улыбку не попортить.

Петр сжал зубами полотенце .

– Ну-с, начнем благословясь… – пробормотал Хирург.


И он начал. Фельдшер прижимал руку к столу стальным захватом, хирург ковырялся в руке, Петр на каждое движение пинцета в ране шипел как гадюка. Несмотря на вид причесанного питекантропа, хирург работал быстро и умело. Австрийские осколки один за одним появлялись на свет и со звоном падали в эмалированное блюдо. Каждый из них хирург встречал одобрительным мычанием.

– Мммм.

-Дзынь.

– Уху-ммм.

– Дзынь…


На четвертом дзыньке мучения закончились. Петра с рукой в бинтовой петле продетой на шею, вывели из оерационной. Уже стемнело, в голове горячо шумело, и кто-то из персонала отвел его, он уже плохо соображал куда. Вроде это был какой-то навес. Его опустили, помогли вытянуть ноги, устроили руку поудобней на груди, и он забылся тяжелым сном. Пробуждение на утро вышло так себе. Оказалось, что он лежал на жестких носилках, под односкатным навесом с крышей из куска палаточного полотна. Сверху он был укрыт длиннополой кавалерийской шинелью без погон. Судя по разрезанному рукаву шинели, её сняли с какого-то бедолаги, который как и Петр получил ранение в руку. Правда Петр был ранен в левую, а бывший владелец шинели в правую… Крови на шинели не было, кто-то её хорошо отстирал.


Путаясь в длинных полах, Петр поднялся с места, и пошел знакомиться с лагерем. Военная сметка требовала в любом месте прежде всего определить места снабжения. Где кормят, где лечат, где оправляемся?.. Через малое время он все узнал у товарищей по несчастью. Благо доброхотов хватало, ибо развлечений в лагере было немного. Сам лагерь внешним видом очень напоминал балаган с цыганским табором. В центре в палатках и под навесами лежали люди. По периферии в лесу ползали легкораненные. Меду ними бегали врачи и санитары, непомерными усилиями пытаясь обратить хаос в подобие порядка.



Через несколько часов у Петра начался жар. Он с трудом отыскал свой навес, но место на носилках уже оказалось занято. Несколько душевных молодцов отыскали ему другую лежку, – над растянутым на веревках между четырьмя деревьями тентом – и там он упал, борясь с собой, перемогая болезнь. Фельдшер несколько раз приносил ему таблетки, которые оставляли во рту долгое горькое послевкусие. Артиллерист с погонами младшего фейерверкера, с замотанным бинтами ухом несколько раз приносил ему чистую воду, и Петр пил её, стуча зубами о край кружки. Они вроде даже коротко поговорили о чем-то, но о чем, Петр потом вспомнить уже не мог. Он забылся тяжелым удушливым сном.


Там во сне тоже были врачи. Но совсем другие, гражданские, мирные, довоенные. Они шли по коридорам больницы, переговаривались друг с другом, совещались, понимающе качали головами, пощипывая заостренные клинышками бородки, и оглаживали бородищи-лопаты. Деловито сновали медсестры, неся папки документов, стопки простыней, катя перед собой тележки. И за всей этой суетой наблюдали сидящие и стоящие, ждущие в коридорах пациенты. Они провожали каждого проходящего медика долгим взглядом. В глазах пациентов было что-то собачье, – собаки ведь всегда пристально следят за любым жестом, словом, и поворотом головы хозяина; от этого зависит их жизнь… Медсестра вела Петра по длинному коридору, и медики с пациентами проходили вокруг него каким-то смазанным фоном, как это часто бывает во снах. Лишь иногда его сознание заострялось на какой-то детали. Сами коридоры длились и длились, он все шел за медсестрой, белый халат маячил все время где-то впереди его. Коридоры были серые, обшарпанные, и над ними висела атмосфера какой-то затхлой тоски. Он все шел, старясь не отстать, не потерять медсестру. И вот наконец, коридоры как-то разом резко оборвались, кончились, а вместе с ними куда-то исчезла и путеводная медсестра. Петр оказался в небольшой коридорной зале с двумя большими высокими окнами. У левого окна, глядя на улицу стояла Маша.


Он узнал её спину, шею, волосы, чуть наклоненную к плечу голову. Он все это сразу узнал. За окнами больницы шел дождь. Тяжелый шквальный ливень, дробно молотивший по стеклу, оставлявший на нем тяжелые водяные дорожки. Петр сделал несколько шагов. Он позвал Машу, или ему показалось что позвал. Она обернулась, похудевшая, с заострившимися чертами, но яркая живая, похожая на всегдашнюю себя. Это был последний раз, когда она была похожа на себя – Петр помнил это даже во сне. Потом это будут лишь отсветы, тлеющие угольки угасающего жизненного костра, затухающие все быстрее и быстрее. А тогда – теперь – в этом памятном сне – она обернулась пружинкой, увидела его, улыбнулась и сказала.

– Петя! Смотри как льет! – и кинула долгий взгляд за окно – Хочу туда!..

– Тебе нельзя. – Сказал он. Очень правильно, очень мудро он это сказал, да. И тут же понял, какую чудовищную сморозил глупость.

Её улыбка дрогнула. Нет, не погасла совсем, просто морщинки набежали вокруг ставших печальными глаз.

– Да, – сказала она. – Я знаю. Знаю…

– Извини, – пробормотал он, и подойдя обнял её за плечи.

– За что? – Удивилась она, и посмотрела ему в глаза.

– Извини… – Он спрятался от её взгляда, обняв еще крепче.

Она чмокнула его в щеку, растрепала ему волосы на макушке, и тихо засмеялась.


На следующее утро он проснулся с легкой головой и очень голодным. Маша была его оберегом, даже сейчас. Пришла к нему через годы, во сне, и спасла. Жар спал. С её помощью он одолел недуг.


Петр снова начал изучать лагерь и уж теперь постарался не упустить ничего. Оказывается, на краю лагеря к госпиталю присоседился еще и парк артиллерийской бригады. Видимо их тоже привлекала скрытая от разведки местность и свежая вода. Такое соседство был не вполне безопасным, потому что сумей углядеть австрийцы с воздуха парк с его зарядными ящиками, они уж точно постарались бы навести сюда свою дальнобойную артиллерию, или набросать с аэропланов гранат. Петр по своей настырности поинтересовался, у артиллеристов, какого черта парк торчит в тылу. Оказалось, его вывели в тыл, потому что возить ему особо нечего – армия начала испытывать снарядный голод, и бесполезно болтающиеся у передовой парки отвели подале. Впрочем, госпиталю от парка была реальная польза. Солдаты и артиллерийские лошади помогали таскать бревна для развернувшегося в лесу строительства. Госпиталь расширялся как мог.


Следующую неделю уже Петр ухаживал как мог за тяжелораненными. Он разносил воду и еду в котелках, звал фельдшеров к тому или иному страдальцу. Рука уже не так болела – на нем всегда все заживало быстро как на кошке. Помощь по госпитальным делам помогала коротать время. Развлечений у раненных было, надо сказать немного. Народ стоял в очередях за едой, и к отхожим местам. Вторые очереди были явно длиннее первых. По этой причине раненные старались убежать в лесок к ближайшим кустам, но таковых нещадно гоняли злобные санитары и караулы из артиллерийского парка – врачи опасались загрязнять территорию вблизи и так скученного лагеря. В перерывах между очередями народ веселил себя как мог. Старожилы расспрашивали новоприбывших, что слышно на фронте. Раненные обсуждали между собой жизнь. Двумя любимыми темами рассуждения были про когда кончится война, и про немыслимо коварных австрийских шпионов, которые если верить слухам просто заполонили всю Галицию, беспрепятственно просачивались в расположение любых частей русской армии, и черпали сведенья не иначе как со столов русского генерального штаба. В немалой степени, успехам австрийских рыцарей плаща и кинжала конечно способствовали злокозненные пособники-евреи…



Первые ночи Петр спал плохо. Рука его уже почти не беспокоила, жара не было, и он сперва не мог понять в чем дело. Пока с удивлением не сообразил, что ему для того чтоб спокойно уснуть не хватает… пальльбы. То есть пальбы была, – какой-никакой грохот мощных пушек иногда сюда доносился, – но из-за расстояния такая тихая, что не усыпляла. "Дожился, – думал он, если гул артиллерии заменил мне колыбельную". Не иначе после конца войны придется стрелять себе под ухом из пистолета, вместо снотворного…". Поговорил с соседями, и оказалось, что очень многие мучаются от того же странного феномена. Однако, когда Петр осознал в чем дело, то вскоре и задремал, и следующие ночи спал уже спокойно. Соседи качали головами, и говорили, что у него завидная психика. И вот, в конце недели он сходил на очередной осмотр, и услышал от врача, что послезавтра тот намерен его отпустить обратно.


***

Теперь Петр шел на окраину лагеря. "Забавно, думал он, пробираясь между людей. Несмотря на скученность, здесь все умудряются не задевать и не толкаться. Очевидно, прорехи в теле отбивает охоту распихивать дорогу локтями. Гражданским стоит поучиться вежливости у пострадавших солдат".

Он кутался в приставшую к нему со дня прибытия шинель, и проходя смотрел на раненных. Кто-то из них сидел глядя в никуда отсутствующими глазами. Он уже знал, что это реакция организма, когда человек смотрит как бы внутрь себя, пытаясь понять, что в нем изменилось, где случилось повреждение. Потерявшие конечности были как правило мрачны. Рядом с ними особенно контрастно смотрелись веселые парни, пребывавшие в прекрасном расположении духа. Обычно те, кто предвкушал отправку на лечение дальше в тыл, но при этом ожидал себе полного выздоровления. Ходячие и легкие раненные кучковались, и оживленно переговаривались. Как правило солдаты сидели только с солдатами, офицеры с офицерами. На все пути, пока Петр пробирался между палаток и тентов его захлестывали обрывки чужих разговоров.

…Я ему говорю, послушай доктор, мил ты мой человек. Я закон знаю, по цензу я, стало быть, к службе негодный. У меня рост всяко меньше двух аршинов да два-с-пол вершка. А он мне, – распрямите спину, распрямите спину… Ну и намерил… забрили меня в солдаты…

… У нас за два месяца боев выбыло три командира полка. Три. Сейчас совсем другая война, поручик, а наши все по старинке, как герои Бородина, впереди строя хотят скакать…

…Командир-то у нас, знаешь кто? Немец! Фамилия Бергаман, итить! Известое дело, все он своим докладывает, чтоб нас заморить… Ну и что, что мы здесь против австрияков. Все они одна ягода!..

…Боюсь я за хозяйство. С бабы за дом и двор – какой догляд?.. Она и пиле-то развод толком не сделает…

…Окопы эти, – кто такую глупость придумал? Снаряд же сверху как раз падает. Что ему эта яма? Сами себе, выходит, могилы роем, а австрияк бомбой присыпает…

…Первелись суворовские-чудо богатыри. Я с этим блестящим гвардеонцем-измайловцем общаюсь, и он мне, представьте, жалуется. Потери мол после первых атак страшные, а в пополнение присылают обычный пехотный "горох". Горохом они у себя в гвардии обычных солдат называют. А кто виноват, что горох? Да при чем здесь политика, я ей сам не интересуюсь. Но если народ в деревнях так измельчал. Вы же понимаете, что это голод? Постоянное недоедание и голод…

…На мой резон, полки австрийской короны дерутся однозначно злее чем мадьяры. Хотя те кто сталкивались с мадьярами в Карпатах говорили что…

…Ну ясно стало, наводит кто-то огонь на нас, из самого города. Стали искать. Там казалось, что это главный городской жид все австриякам передавал! был у него в городе агент, встречались они на главной площади. Так без всяких записок мерзавцы этакие обходились. Жид-то свои пейсы по-особому закручивал, а австрияк с его пейсов все читал, по азбуке морзе…

…Чтож так больно-то мне, думаю!.. Я конечно блох видал, но чтоб таких. Хобот как у слона из зоопарка!…

…Так я и увидел царя, вот прямо как тебя. Он у нас смотр принимал. Ну какой?.. Знаешь, будто бы рассеянный. Мы стоим, грудь колесом. А он – и не понять, то ли доволен, нами, то ли нет. Потом, когда он уехал, командир наш от его имени нас благодарил…

…Уж одно это название "воинская повинность". А в чем это мы повинны, чтоб нас на убой гнать?..

…Нам подполковник все говорил, – берегите патроны, берегите патроны. А австрияки по нам все садят и садят. А наши-то патроны где? Не к австриякам-ли их по свойской цене продали?..

…Той же ночью, пока не рацвело, пулемет от греха отвели, на его месте воткнули макет, а в лощинке рядом укрыли сильную охотницкую команду. Естественно, противник сооблазнился как Ева на плод, и атаковал одинокий, как ему представлялось, пулемет. Но здесь уж наши охотнички задали им такого перцу!… Гоняли как вшивых по бане! Да еще и их командира взяли в плен.

…Если пойдет сейчас дождь, так уж о самых морозов мочить беспрерывно будет. А у меня нога все мозжит, и мозжит. Лучше бы, знаешь, уж остро болела, чем так…

…Напрыгнул на меня немчин. Я его винтовкой кольнул. А он хоть бы хны, что пузом как медведь на рогатине. Вопит, машет лопаткой, воздух рубит. Я уж винтовку из последних сил держу. Хорошо Васька подбежал, отоварил его прикладом…

…На то я и солдат, чтоб ружьем трещать! Так ты мне патронов дай!..

…Я пользу пачечного огня современных винтовок не отрицаю. Но я вам, голубчик, говорю, что залп еще не изжил себя, и при правильном применении может приносить громадную пользу…

…Не боюсь я убитым быть. А вот остаться калекой, это знаешь брат, дрожь берет…

…Влезли под половицу в синагоге. Ну и конечно! Там у жидовского рабина искровой телеграф, и две склянки холерной микробы, чтоб в колодцы заспыпать…

…И все равно, начало компании удачное. Если возьмем Перемышль, так через три месяца уже будем в Вене…

..Так вы мне поведайте, ротмистр, какой же наверху в штабе план этой кампании? Ладно, нам по чину знать не положено. Но иногда у меня такое ощущение, что и выше этого не знают. Наш корпус гонят вперед так, будто обеспечивать фланги вообще не надо…

…Вот тогда я и почувствовал, что все, смерть моя пришла. Хорошо если потом найдут, и по смертному жетону опознают…

…Что меня в этом госпитале пугает, так это количество зауряд-фельдшеров. Эти-то нас налечат…

Так Петр дошел уже почти до окраины, когда перед ним разыгрался грандиозный скандал. У одного из навесов топтался старший унтер, два солдата, и румяный, похожий на херувима молодой подпоручик; все с факельными снарядами – эмблемой артпарка – на погонах. Здесь же рядом ошивались два дюжих санитара.

– Отдай, я тебя добром прошу! – Уперев руки в боки, и глядя под навес, краснел лицом унтер.

– Не отдам! – Огрызнулся отчаянный голос из под навеса. – Никак это не можно, господин старший унтер-офицер!

– Ты понимаешь, что кончишь судебным разбирательством? Отдай винтовку! Дурень, тебе после излечения другую выдадут.

– Какую другую? – Гукнули из под навеса. – Моя-то под меня пристреляна. Это, господин унтер-офицер, только из дупы без пристрелки класть можно.

– Да ты как с офицером разговариваешь?!

– Виноват! Но только винтовку-то никак не можно…

– Ну все, – фыркнул унтер – допек ты меня! Ну-ка отнимите у него ружье ребята!


Двое солдат полезли под навес, но один тотчас выкатился оттуда кубарем, в второй чуть погодя – с матюгами, сжимая кисть правой руки.

– Кусается, пес этакой! – Пожаловался он унтеру. До крови прогрыз!

– А ты чего? – Гаркнул унтер. – Дай ему хорошего леща!

– Так ведь он раненный…

– Какой он раненный, раз кусается?! Смутьян он! Бунтарь!


Петр приблизился и обратился к подпоручику, который стоял с растерянным недоумением на лице.


– Позвольте полюбопытствовать, подпоручик, в чем дело?

Подпорутчик обернулся к нему:

– С кем имею честь?

Тут Петр сообразил, что он собственно, одет в накинутую поверх мундира кавалерийскую шинель без погон с одними только петлицами.

– Штабс-капитан Дымов, – отрекомендовался Петр.

– Подпоручик Медлявский. – Откозырял, и с каким-то даже облегчением пустился в объяснения ясноглазый и румяный подпоручик. – Извольте видеть, господин штабс-капитан. У нас приказ, – собирать у раненных все винтовки, и отправлять на пункты сбора пополнения. И вот, нашелся некий экземпляр. Вцепился как клещ. Не отдает. В первый раз вижу, чтоб солдат так грубо нарушал субординацию-с…


Петр заглянул под навес. Оттуда на него как зверь из берлоги мрачно глянул боец с примечательно дурковатой физиономией, и с редкими в войсках эмблемами самокатных войск на погонах, возлежащий на лежаке со снятым сапогом и перебинтованной ногой. Винтовку, а вернее кавалерийский карабин, он прижимал к себе как любимое дитя, которое вознамерились отобрать лихоимцы.


– Ну так и надо было когда он на перевязку пойдет, по-тихому его винтовку взять, – Петр покачал головой. – Теперь он вон как в неё вцепился.

– Ничего, вашебродие, сейчас отнимем. – Пообещал старший унтер. – Ну-ка давайте вместе, за руки – за ноги, его, ребята.

– Погодите, унтер – Петр поморщился ,и поправил шинель. – Подпоручик, если можно Вас на пару слов…

Они отошли чуть подальше, и Петр тихо сказал подпорутчику:

– я неделю как с передовой. Так у нас, знаете, какое пополнение приходит с этих ваших сборных пунктов?

– Ну, положим, не моих. – Сразу открестился подпорутчик.

– Да, простите. Я имею в виду, с тех, на которые вы посылаете винтовки. Из пополнения даже не все знают как винтовку не то что разобрать, как затвор передернуть. А этот, вон, печется, что под него винтовка пристреляна. Это, знаете, на передовой сейчас ценный кадр. А, право, оставили бы вы ему винтовку.


Он обернулся к навесу, повысил голос:

– Что у тебя с ногой, рядовой?

– Пуля, господин штабс-капитан. – с надеждой забормотал самокатчик – По мягкому прошла, бороздкой. Крови-то много, а раны почти нет. Сапог вон, попортила.

Петр снова обернулся к подпоручику.

– Ну ясно, ранение у него легкое. Дальше в тыл не пошлют. Скоро опять вернут на передовую. Оставьте вы ему винтовку.

– Как же это? – Покачал головой подпоручик. – Ведь, приказ…

– Ну да, приказ. Ну вы же их не поштучно сдаете. Да и здесь, честно говоря не госпиталь а бардак. Врачи в этом вертепе и не заметят. Пусть он вам отдаст патроны, для спокойствия, и ходит со своей винтовкой вместо костыля.

Подпоручик заколебался.

– Просто совет, – Петр мягко улыбнулся и пожал плечами, показывая, что ему в общем-то…

– Васильчиков! – Приказал подпоручик унтеру. Заберите у него патроны, а винтовку оставьте. Черт с ним…


Унтер мгновение помялся, посунулся под навес.

– Слышишь, изверг, – отдай патроны!

Самокатчик в своей берлоги радостно гукнул, и заработал затвором. С каждым клацаньем ему на рубаху выпадал патрон. Вего выпало три.

– Вот, господин унтер-офицер – он протянул унтеру три патрона.

– Остальные где?

– Дык, прямо с боя сюда. Все расстрелял.

– Затвором еще раз сработай! Подсумки расстегни!

– Дак нету, расстрелял.

– У, чтоб тебе, образина! Вынь затвор в карман, с глаз моих, чтоб докторов не бесить. Павиан турецкий! Холера! Штабс-капитана благодари. Еслиб не он я б тебе так отдубасил! Попризывали на нашу голову, понимаешь… Эй, фельдшера! – Обернулся унтер – Он раненный в ногу, осмотрите его что-ли…


– Честь имею, подпоручик, – Петр обернулся, и неторопливо двинулся по своему маршруту.

– Подождите, штабс-капитан!

Петр обернулся. Подпоручик, что окликнул его, торопливо повернулся к старшему унтеру:

– Васильчиков, ты давай дальше сам. Обойди подводы с новоприбывшими. Я возьму двух солдат и потом догоню.

– Есть, вашбродь, – козырнул унтер.

Медлявский же торопливо подошел к Петру.

– Я прогуляюсь вместе с вами, если вы не возражаете, господин штабс-капитан.

– Пожалуйста, – Постарался не выказать своего недовольства Петр. Херувимов он не любил даже на потолочных росписях, что уж говорить вживе. Но он как-никак сам подошел первый, представился, влез не в свое дело… За это теперь приходилось расплачиваться знакомством. Петр медленно двинулся своим путем, подпоручик пошел рядом с ним.

– Вы меня изрядно выручили. – Продолжал между тем подпоручик, подстраиваясь под его шаг. – Если бы не вы, пришлось бы арестовать этого солдата… Вы давно с передовой?

"Ну вот…" – подумал Петр. – "Неужели этот во всем госпитале не нашел кого расспросить о фронте?".

– Чуть больше недели.

– И как там?

– Там стреляют.

Подпоручик все не отставал.

– У вас… кавалерийская шинель, но вы сказали, что штабс-капитан, а не штабс-ротмистр…


Петр в очередной раз помянул про себя свою длиннополую суконную подругу. Внезапно он понял, почему Медлявский пошел за ним, и главное, приказал идти двум солдатам, которые озадаченно оплелись несколько поодаль не мешая беседе офицеров. Петру стало весело.

– Что, подпоручик, уловляете во мне шпиона? – С усмешкой глянул он на спутника.

Под его пристальным взглядом подпоручик покраснел.

– А я-то думаю, что вы решили сопроводить меня на променад, как институтскую девицу. Откуда, мол, такая нежданная нежность сердца…

Подпоручик окончательно перешел в свекольный оттенок, однако упрямо взглянул на Петра.

– И все же…

– Вы правы, в нашей кавалерии штабс-капитанов отродясь не было. Эту шинель мне дали здесь, в госпитале, чтоб не замерз. А сам я, вот – он неловко возясь с раненной рукой откинул суконное плечо шинели, чтоб стал виден мундирный погон с шифровкой и знаком пулемета на треноге. – Командир пулеметной команды 16-го полка, 4-й стрелковой дивизии.

– "Железная дивизия"?

– Так её иногда прозывают, – согласился Петр. – Со времен русско-турецкой, за Шипкинский перевал.

– Вы молодо выглядите, всего на пару лет старше меня, а уже штабс-капитан… У вас вневыслуженное повышение?

– За сражение на Гнилой Липе имею честь быть произведенным в георгиевские кавалеры, естественно с очередным производством в чин.

– А какое учебное заведение оканчивали-с?

– Михайловское артиллерийское. Потом в 1-й стрелковой, углубленно изучал пулеметное дело. Ну-с, подпоручик, я удовлетворил сокрытого в вашей душе Ната Пинкертона?

Подпоручик с несколько смущенной улыбкой пожал плечами, так что скрипнула новенькая портупея.

– Похоже, так. Прошу меня извинить, господин штабс-капитан.

– Право, не конфузьтесь. Спасибо и на том, что сперва высказали свои подозрения. А то мне могло выйти и дороже

– А что?

– В соседнем батальоне на стоянке заприметили шпиона. Обратили внимание на белокурые волосы и характерный акцент, – ну ясно немец! – тут же хором бросились бить. Как побили, оказался наш латыш… Повезло, что сослуживцы того вовремя подоспели, пока не дошло до беды… Вообще, шпиономания у нас приняла лихие формы.

– Вы что же, разве считаете, что шпионы это сплошь выдумки? – Вскинулся подпоручик.

– Я считаю, что не следует подменять бдительность манией. – Поморщился Петр. – Ну-ну, что вы сразу нахохолились?.. Я сейчас совсем не об Вас… Шпионов надо ловить организовано. Должна быть централизованная постоянная смена паролей и форм для пропусков. В тылу и прифронтовой полосе должны действовать особые подразделения контрразведки с четкими полномочиями. И прочие скучные вещи далекие от романтики… – Петр подумал, и решил подсласить пилюлю. – Ну и здоровая бдительность, такая как у вас, подпоручик. – (херувим прояснился лицом) – Кроме того, пока энтузиасты сыска из числа офицеров увлеченно рассказывают друг-другу о жидовском шпионаже, рабинах с искровыми передатчиками в подполах синагог, австрияки вполне считывают перемещения наших войск с помощью своей авиационной разведки. А от наших "икаров" пока дождешься с неба пестрой ленточки с донесением, и горы сравняются и океаны пересохнут… Иногда впрочем, австриякам даже не нужно рассекать над нами на крыльях. Говорят, наши штабы шпарят между собой по искровым телеграфам безо всяких кодов, с совершеннейшим прямодушием. Стоит австриякам посадить одного слухача с таким же передатчиком, понимающего по русски, и…

– И тем не менее, мы австрицев бьем! – Воскликнул подпоручик.

– Ну да, – хмыкнул Петр. – ну да…

– Ваш тон выдает скепсис. Вы что же, сомневаетесь в успешном исходе компании? Мы ведь уже заняли Галицию.

"Мальчишка совсем", уже безо всякого раздражения на случайного собеседника подумал Петр.


За разговором они миновали группу солдат у обочины, которые скооперировались и варили какую-то снедь в котелке подвешенным на костре. Из-за отсутствия четких границ, люди размещенные посреди леса напоминали некое небесное тело, с плотным ядром и разряженной периферией. Однако с определенной долей уверенности можно было сказать, что они вышли на окраину госпиталя.


– Уф, – Петр сошел с дороги, которая своим загибом скрывалась из виду за деревьями, и сделал пару шагов присел у обочины на поваленный ствол.

– Что-то не идет мне впрок лазаретная кормежка. – Пробормотал он. – Всего-то прошел с гулькин нос, а уже устал… – Присаживайтесь, что-ли, Медлявский.

Подпоручик провел рукой по стволу, и приземлился рядом. – Отдыхайте, ребятушки! – махнул он рукой своим двум солдатам. Те присели как и шли – все также немного поодаль. Петр же подвинулся и устроился с максимально возможным комфортом, – упавшее дерево лежало рядом с растущим, и он как раз уместился на этом пересечении, – лежавшее стало сидушкой, а росшее рядом – спинкой. К сожалению, стараясь устроится максимально удобно он неловко задел рукой на перевязи за ствол, и скривился от на секунду вернувшейся боли.


– Вас сильно беспокоит рана? – Спросил Медлявский.

– Уже почти нет. Только на особо неловком пируэте, вот как сейчас…

– А как вас ранили? – С живым интересом спросил Медлявский, и тут же смешался. – Извините, надо признаться, я с самого начала компании все время нахожусь в тылу. Даже австрийцев видел только в колоннах пленных. Если мой вопос не удобен…

"Ну точно, еще совсем мальчишка" – Петр посмотрел на подпорутчика со странной смесью осознания собственного превосходства но и некоторой впрочем, доброй зависти.


– Да нет, чего неприятного. Слава Богу руки-ноги при мне, отделался благополучно. Но в этом действе, право слово, не было ничего героического. Мы отражали атаку австрийцев. Пехота отошла, но их артиллерия тем временем очень быстро нащупала нашу позицию. Я отдал приказ перенести пулеметы на первую запасную, но одного человека из расчета уже ранило. Тогда я сам схватил мудотряса, и…

– Кого, позвольте?!

– О, прошу извинить. – Смутился Петр. – Понахватался от солдат. Так они называют пулемет кольтовской фабрики из североамерикнских штатов. У него знаете, под ствольной коробкой как раз расположен такой рычаг… При стрельбе весьма напоминает, гм… В общем, мы вдвоем с фельдфебелем подхватили пулемет за треногу и потащили. Взрыв… Я сначала даже не понял, что ранен. Просто рука вмиг онемела, и я уронил пулемет со станком, прямо себе на ногу, да. Это-то я сразу почувствовал… Короче, солдаты меня подхватили. А меня через минуту рука уже так проняла, что я ни на что не годился, – ни пулемет ворочать, ни боем командовать. Вроде рана не очень страшная, а выбила начисто. Толком в себя пришел уже здесь, когда осколки из руки врач достал. Так что вот, ничего достойного быть увековеченным в памятных книгах. Проза войны.

– А страшно? Стрелять в человека?

– Ну, мы же пулеметчики. С закрытых позиций ты врага и не видишь совсем. Да и с открытой… Бегут себе по полю крохотные человечки, ты спуск зажал, они упали, вот и все. Нет, не страшно. Вот только если близко подойдут…

– Что тогда?

– Тогда страшно. За себя. На них-то уже сочувствия не хватает. Думаешь, – только бы на дистанцию гранатного броска не добежали, стервецы. Но мы вроде, перед тем как присесть о чем-то другом говорили?..


– А? Да. – Вспомнил Медлявский. – Вы, если не ошибаюсь, выражали сомнения в успехе нашей компании, но не озвучили причины на которых они зиждятся.

– Точно. – Согласился Петр. – А причины моих сомнений, любезный мой подпоручик, в том, что мы умудрились влезть в беспримерное по масштабам мировое дело, совершенно к нему не подготовившись.

– Позвольте, что вы имеете в виду?

– А вот что. – Поерзал на стволе Петр. – Я пулеметчик. Вы знаете сколько у нас в полку по штату пулеметов? – Восемь. То есть в разбросе по два на каждый батальон. А у австрияков и германцев в одном батальоне пулеметов столько как у нас в полку. Концентрацию огня они дают по нашей пехоте убийственную. Артиллерия у нас сопоставимая, по крайней мере в части легких полевых орудий. Но у нас уже сейчас, после нескольких месяцев войны ощущается отчаянный недостаток в боеприпасах. Вас, как обер-офицера артиллерийского парка не удивило, что вы выведены от передовой? Так ведь вам просто нечего возить, поэтому часть парков и оттянули в тыл. На фронте уже сейчас пушки действуют в режиме экономии снарядов. Говорят, начинаются проблемы с винтовками и патронами к ним. То, что вы собираете винтовки у раненных, для пунктов пополнения это тоже показатель. Пополнение зачастую присылают вообще без винтовок. О более специфических родах войск не берусь судить, но учитывая например, как часто я вижу над нашими позициями австрийские и немецкие аэропланы, и как редко наши, – и в воздухе ситуация также не обнадеживает.

– Ну, возможно вы и правы… – Неуверенно качнул головой Медлявский – Однако, русская армия всегда умела мужественно переносить трудности, и побеждать, в любых даже самых сложных условиях. В конце-концов само имя русского солдата, – это залог победы!

Петр фыркнул.

– Послушайте, подпоручик, я не меньше вас уважаю русского солдата. И, осмелюсь сказать, не меньше вас знаю его сильные и слабые стороны. Так вот послушайте боевого офицера, – русский солдат может проявлять чудеса терпения, героизма, и самопожертвования ради победы общего дела. Он превозможет любые трудности и сотрет в пыль любого врага. Но все это только в одном случае, – если он будет понимать за что он воюет.

– А что же по вашему? Наш солдат сейчас не понимает, за что он воюет?

– А по вашему понимает? – Вопросом на опрос ответил Петр.

– Но послушайте, – раскраснелся Медлявский – я же сам видел перед отправкой на фронт. Такой патриотический подьем! У всех на устах было обращение государя-императора. Иллюстрированные журналы о ходе боевых действий расхватывали буквально друг у друга из рук.

– Знаете, что, давайте мы с вами сейчас, чтобы попусту не спорить, проведем простейший эксперимент. – Предложил Петр. – Вон сидят двое ваших орлов. – Он указал, на тихонько говоривших о своем солдат. – Не затруднитесь подозвать сюда одного. Ну вот хотя бы, этого, рябого, чернявого. Уж больно у него лицо типажное. Экий кержачок.

– Зачем это, позвольте?

– Увидите. Хочу у него кое-что спросить. Заодно и вам показать.

– М-м, извольте. – Подпоручик повернулся к своим солдатам. – Эй, как тебя… Аверьянов, братец! Поди-ка сюда!


Солдат резво вскочил, прихватив за приклад висящую на спине на ремне винтовку, оправил шинель, и резво небольшими шажками подбежал к подпорутчику. Резко остановился, так что взметнулись полы серой шинели. Остановился по стойке смирно, глядя живыми с хитринкой глазами, гаркнул:

– Слушаю, вашбродие!

– Вот тут, братец, господин штабс-капитан в у тебя кое-что спросить хочет, – пояснил подпорутчик солдату.

– Слушаю! – Солдат переориентировался на Петра.

– Как зовут солдат? – Спросил Петр.

– Аверьянов Федот!

– Молодец. – Кивнул Петр. – А скажи-ка мне, Федот. За что мы здесь воюем?


Солдат внутренне запнулся, на этот случай ответа по уставу у него заготовлено не было.

– Как понять вас… Ваше благородие?

– Так и понимай. Я же русским языком тебе вопрос задаю – за что мы здесь воюем?

Солдат на секунду озадаченно пожевал губу.

– За Веру! Царя! И Отечество! – Наконец гаркнул он.

– Ага, отлично… Исчерпывающе… – Одобрительно кивнул Петр. – Извини Аверьянов, я неправильно задал вопрос. За что воюем, понятно. А из-за чего?

– Из-за чего?

– Ну да. Из-за чего мы здесь воюем. По какой причине, Аверьянов?

– Так это… Вашбродь… – Солдат замялся, оглянулся на подпоручика, ищя поддержки; не нашел, и наконец закусив губу сказал. – Воюем мы здесь, стало быть… из-за принципа.

– Ого! – Удивился Петр. Этого он и правда не ожидал – И какого же принципа?

Солдат чуть наклонил голову, что придало ему какое-то особо сосредоточенное выражение.

– Это… Значит… Вашебродие, такого принципа… Который экс-герцога с женой экс-герцогиней… значит, из револьвера пострелял. А потом, значит, австрияки стали обижать сербов. А мы стало быть, пошли войной на того принципа. Я и слышал, как господа офицеры говорили – пойти на принцип. Видимо крепко этот самый принцип нашему царю-то насолил… – Выдав эту мысль, Аверьянов выжидательно замер.


Петр искоса глянул на Медлявского. Тот был пунцовый как помидор.

– Так погоди, солдат. – Доброжелательно уточнил Пер, бросив без меры злорадный взгляд на подпоручика. – Не понял я. Ты говоришь, что мы пошли войной на Принципа. А воюем с австрияками. Выходит, австрияки-то, того Принципа защищают?

Аверьянов снова обернулся, и не найдя поддержки, чуть пожал плечами.

– Так… выходит что так, вашебродие.

– Ага… Ага… Ну а сербы? Про которых ты говорил, – они кто?

– Того.. не очень знаю, вашебродие. Видимо, это, извините…. Как у нас говорят, – когда паны дерутся, у холопов чубы-то трещат. Видимо сербы те, извините, под раздачу попали.

– Хорошо, солдат. А сербы, эти. Они как по твоему, на каком языке говорят?

– Так, извините, вашбродь. Я их ни одного в глаза не видел. Не могу знать!

– А если предположить?

– Предположить?..

– Ну, в смысле попробовать угадать?

– Угадать. Сербы-то они. По сербецки говорят наверное… Или по сербовски…

– Почти так, солдат…. Вот еще, мне скажи. А про славян ты слышал когда-нибудь?

– Славян. Нет, не слыхал такого вашбродие. А что, мы с ними тоже воюем?

– С этими слава богу, пока нет. – Поднял руку перед собой Петр. – По крайней мере не со всеми… Спасибо солдат, я узнал все что хотел.

– Иди, братец, свободен. – Рассеянно махнул подпоручик. Аверьянов козырнул, и с явным облегчением отошел к товарищу.



– Ну вот, видели? – Петр развел руками, насколько ему это позволяла повязка.

– Но это же… – Медлявский огорченно посмотрел на Петра. – Но это же ужасно! Я и помыслить не мог, что они настолько далеки от государственных задач… От понимания текущего момента…

– Вы бы имели шанс об этом узнать, если бы хоть раз догадались их спросить. – В голосе Петра прорезалась ядовитость. – Господи, подпоручик! Да вы хоть в госпитале послушайте, о чем солдаты говорят, пока вас не видят! Постойте в тени! Девять из десяти наших солдат призванных из деревень, не имеют ни малейшего понятия, за что им приходится умирать. При этом наши мужички не настолько глупы, чтоб не заметить подавляющий технический перевес противника. Враг методично сутками бомбит наши позиции, а у наших пушек строгий лимит – стрелять по пять снарядов в день. Австриец непрерывно ведет беспокоящий огонь из пулеметов, а я экономлю каждую ленту. В наших солдат пули ливнем летят, а мы им талдычим, что нужно беречь патроны. Когда мы поднимаем наших солдат в атаку, то делаем это с жидкой артподготовкой, а то и вовсе без неё. Бросаем солдат на неподавленные позиции противника, и ему приходится каждый раз брать их в штыки, утопая в собственной крови. Неужели вы думаете, что солдаты ничего этого не замечают? Пока мы еще продвигаемся вперед, но каждый свой успех мы оплачиваем гигантской кровью. В полках чудовищная убыль людей, а кто приходит им на смену? С августа началась всеобщая мобилизация. Но это пополнение, которое присылают – это не солдаты. Это люди вырванные из гражданской жизни и вброшенные в шинели. Армия – это традиция. Новичок попадая в полк впитывает его устои у старожилов. А если старожилов всех повыбило, во что превратят полк новички? Одно название… Наше армия превращается в милитационное сборище. И если отдавший всю жизнь армии кадровый фельдфебель, хоть и не понимая целей войны, ворча, и поминая начальство по матушке, все же был готов умереть из-за привычки к бою, дисциплины, чувства чести и гордости за свой родной полк… То эти, необученные, кого шлют на замену, в лучшем случае чувствуют себя скотом на забое. Эти новые призывники в первом же бою спекаются.

– Что? Что делают?

– О! Еще одно прекрасное словечко, что я подцепил от своих солдат. – Фыркнул Петр. – Когда человек на войне теряет волю к борьбе, к сопротивлению, и только понуро ждет смерти, наши мужики говорят про такого – спекся. Не слышали такое выражение?

– Нет, в первый раз.

– Я сперва думал, что это некая аллегория, мол, человек попадая в горнило войны, и там печется, спекается, и тому подобное… А как расспросил солдат, оказалось проще. Спекается – это от слов "спешит каяться". Когда человек начинает считать себя мертвецом, еще до того, как в него на самом деле попадет пуля или осколок, вот и кается авансом перед Богом в земных грехах. Изумительно меткие обороты иногда вводит наш народ… В общем, подбивая, подпоручик. Современная война – это война моторов и идей. А наши верхи не озаботились ни обеспечить нас техникой, ни довести до народа свои идеи. Наши верхи уже протратили свою армию, как неумелый игрок за карточным столом. А теперь они пытается покрыть недостачу техники призвав под ружье как можно больше милитационного "пушечного мяса". Я сказал под ружье? Ха! Если учесть, что ружей у нас как раз недостача, то людей призывают под ружье, которого нет… Грустный каламбур, вы не находите?.. А главное уже понятно, чем это кончится. Во время русско-японской наши верхи тоже судорожно насовали мужиков в шинели. Я из потомственной военной семьи. Наш род из дворян рязанской Губернии, служит России уже Бог знает сколько поколений, хоть сейчас среди дворян это и немодно. Мой старший брат был на русско-японской, и он видел что творилось на сибирской магистрали. Там наскоро призванные необученные люди превратились в вооруженный бандитствующий сброд в самое короткое время. Они все окрестные к дороги поселения разграбили. Вкупе с нашими социальными нарывами все это вылилось в революцию 1905го. Но тогда у нашего самодержавия кроме распоясавшихся призывников в шинелях был противовес в виде кадровых войск и гвардии. А теперь гвардия вся полегла на галисийских полях… И что-то будет теперь, порутчик? Что-то будет? Во что это может вылится теперь? Вот в чем гвоздь вопроса. Я очень надеюсь, что нам удаться завершить эту войну в самые кратчайшие сроки. Иначе…

– Послушайте, штабс-капитан. – Потряс головой Медлявский. – Не слишком ли вы сгущаете краски?

– Вот вам последняя горькая пилюля, подпоручик. Когда в 1905ом солдат охватили революционные волнения, и их начали агитировать различные горлопаны из либеральных партий, то мы – офицеры – , в массе своей оказались абсолютно беспомощны. Вы же знаете наш прекрасный кодекс. Офицерам запрещено женится на проститутках, еврейках, дамах-эмансипэ, и – среди прочего, главное – нельзя разговаривать о политике. Насчет проституток я кодекс конечно поддерживаю. Дамы-эмансипэ пусть женятся друг на друге, – мне до них дела нет, они все равно обычно страшны как смертный грех. Но запрет офицерам разговаривать о политике обернулся нашей слабостью. Когда солдаты о политике шепчут, мы затыкаем им рты. Но когда солдаты заговорят о политике в полный голос, то мы – офицеры – сможем только невразумительно блеять в ответ, потому что ни черта не понимаем, о чем вообще идет речь. Но если я, как офицер, не имею права рассуждать о политике, то уж историю-то знаю прекрасно. И могу только процитировать классика: "Свободой Рим возрос, а рабством погублен". Сапиенти сат, как говаривали древние.


Подпоручик помолчал.

– Ну если все так, как вы говорите, что же по вашему нужно делать?

Петр глубоко вздохнул.

– Мне? Долечивать руку и отправляться на фронт. Вам – держать ноги в тепле, голову в холоде, и радоваться что ваш парк стоит в тылу. Посреди своего досуга, между делом, попытайтесь узнать поближе ваших солдат. Я имею в виду не те, извините, лубочные обращения которыми вы с ними сейчас поигрываете, "братцы", "ребятушки", и прочее. Попытайтесь их понять. Это не так сложно, они такие же люди. Тогда возможно, если снова повторится пятый год, когда солдаты чистили рожи всем у кого "ясные погоны", ваши солдаты вас не тронут, а то даже и сберегут…

– А вы значит своих солдат понимаете?

– Ну… Мои меня с поля боя вытащили…

– Еще каким советом облагодетельствуете?

– Нет. Хотя – да. Приобретите, или выменяйте себе нормальный револьвер, а лучше, самозарядный пистолет.


Подпоручик машинально цапнул себя по кобуре.

– А наган-то чем плох?

– Вы читали в детстве сказку про золушку?

– Что? Ну, конечно, читал. – Озадачился Медлявский. – А какое собственно?..

– А такое, что там, – помните? – ровно в двенадцать часов все лакеи превратились в мышей, а волшебная карета – в тыкву. Так вот наган, он как из сказки про золушку – ровно после семи выстрелов волшебно превращается в булыжник. Перезарядить его в бою вы просто не успеете. Я носил наган ровно до того, как одной далеко не прекрасной ночью к нашей позиции скрытно подобралась австрийская штурмовая команда. Вернее, почти подобралась. Часовой заметил их шагах в сорока, и они решили взять нас рывком… Когда закончились пальба, перекидушки гранат и танцы с дубинками… Когда все закончилось, я простите, постарался вернуть свои шаровары в прежний колер, и при первой же оказии заимел приличный пистолет. Вот смотрите, – Петр откинул полу шинели, явил продетую на портупею большую желтой кожи кобуру, и вскрыв клапан извлек на свет содержимое. – Кольт образца пятого года. Пуля весит почти в два раза больше чем у нагана. Калибр 11,25 миллиметра. Отъемный магазин обеспечивает наибыстрейшую перезарядку из возможных. Сейчас, еще появилась модель одиннадцатого года, вроде как более современная, но она с автоматическим предохранителем, и я им не очень доверяю. А тут – взвел курок, и семь патронов со всей возможной скоростью. Если военное министерство не спешит обеспечить тебя насущной современной техникой, нужно не скупиться сделать это за свой счет.




Петр начал умещать свой расхваленный "кольт" обратно в кобуру, но сделать этого не успел. Со стороны госпитального лагеря донесся шум, похожий на звук гигантского растревоженного улья, через мгновенье стало понятно что это встревоженный многоголосый шум голосов многих людей, над общим гамом которого иногда кратко взлетали и гасли более громкие крики. Как раз из-за множество голосов понять что кричат люди было нельзя, но общий тон явно донес до собеседников тревогу.


– Какого дьявола?.. – Пробормотал Петр встав с дерева. Вслед за ним поднялся и Медлявский. Солдаты прекратили переговариваться и вытянув шеи пытались разглядеть лагерь.

– Там что-то случилось, – констатировал подпоручик.

– Да, определенно… Пойдемте. – Петр вскочил, и направился по дороге к лагерю. Подпоручик с солдатами поспешили за ним.


Они пошли к лагерю. Уже виднелись кое-где среди зелени влажной осенней листвы фрагменты белой ткани шатров, но лес скрывал картину. А людской гул из-за деревьев тем временем накатывал таким накалом паники, что спутники безотчетно все убыстряли шаг, и теперь шли уже чуть ли не бегом.

– Как вы думаете, что там? – Спросил подпоручик.

– Что-то плохое. – Находчиво буркнул Петр. – Давайте поспешим.

– Верно… Китайский философ советовал воздерживаться… от непроверяемых суждений…

– Поберегите дыхание, подпоручик.


Им начали встречаться первые бытовки устроенные в лесу рядом с лагерем легко раненными. Односкатные провисшие навесы с лежанками из ветвей, и уложенными рядом бревнами для посиделок. Но сейчас все эти бытовки, которые они видели проходя здесь в первый раз, наполненными людьми, были покинуты. Валялись остатки бинтов, брошенная папаха, но людей не было. Гул голосов впереди тем временем все кипел.


– Люди бегут, – заметил Петр. – Давайте-ка быстрее к центру госпиталя. Там мы хоть что-то узнаем.

Они еще подбавили шагу. Петр так и шел с пистолетом в руке. Солдаты нервно сжимали винтовки. Внезапно справа от дороги Петр заметил движение. Это была большая бытовка в виде полупалатки – скат полотна поддерживаемый одним центральным шестом. На площадке перед ней спиной к дороге, на перевернутом котелке, сидел солдат в замызганной шинели и, посекундно панически оглядываясь по сторонам, возился со свой забинтованной ногой.

– Эй солдат! – Гаркнул Петр. – Свернув с дороги к нему.


Человек в шинели мгновенно врос головой в плечи, с резвостью удивительной рухнул на четвереньки и уже из этой позы вывернув голову панически глянул на четверку на дороге. Глаза у него были совершенно дикие и затравленные. И сила ужаса в них была такой, что даже бывалый Петр на секунду оторопел.

– Ох ты ж бисова… – С неимоверным облегчением выдохнул солдат. – Свои… Вашбродия! – Солдат вскочил с ног, с ошалелым видом отдал честь к непокрытой голове, и снова присев, теперь уже не на котелок, а просто на колено, завозился с ногой. Подойдя ближе Петр, окинув солдата коротким взглядом, увидел, что лодыжка у солдата густо забинтована, так что в сапог она никак бы не влезла. Именно поэтому сапог с этой ноги, с распоротым, голенищем запасливо виднелся у солдата за поясным ремнем. Забинтованную же ногу солдат одевал в сплетенную из лыка обувку, вроде большого лаптя, который он и укреплял сейчас тесемкой.

– Что тут происходит, рядовой? – Спросил солдата подпоручик.

– Чуню к ноге лажу, вашебродие, – неестественно дребезжащим голосом ответил солдат, лишь на миг подняв голову. Его в этот момент занимало завязывание последнего узла на голени.

– Кой черт мне твоя чуня?! – Вскипел возмущением Медлявский. – Доложись рядовой! Имя! Какого полка?!

Солдат снова вскочил неловко раскорячился в попытке придвинуть здоровую ногу к забинтованной в стойке смирно, и прибросил руку к непокрытой голове.

– Рядовой 280го Сурского стрелкового полка, Андрий Лопопупенко!

– Где раненые, солдат? – Вклинился в разговор Петр. – Что происходит с лагерем?


Задавая вопрос он про себя отметил, что требование подпоручика соблюсти уставную форму, которая иным людям помогала возвратить самообладание, в случае с солдатом успеха не имела – тот по-прежнему блуждал глазами, не имея сил сфокусироваться ни на одном из стоящих перед ним офицеров.

– Так тикають!

– От кого?

– От австрияков!

– Что ты несешь? – Прикрикнул подпоручик, – какие австрияки? Здесь глубокий тыл. Откуда бы они здесь взялись?

– Австрияки! Прут! С заду!

– С какого такого "заду"?! – явственно начал сатанеть Медлявский.

– Откуда слух? – Вступился Петр. – Кто тебе про австрияков сказал?

– Вси чув! – истово залупал глазами солдат Лопопупенко – Вси лгаць не будут! Верне, австрияки! Тикать надобно, бо нас всих убьють!

– А ты что же остался?

– Покуль чуню к ноге ладил, вси утикали!

Петр повернулся к подпорутчику.

– Нам надо быстрее в лагерь.

– А этот? – Спросил подпоручик, показав на Лопопупенко.

– На кой нам этот храбрец в ничем не одолимом страхе? Все что могли мы от него узнали. Ясно, здесь прошел слух, и началась паника.

Петр снова обернулся к солдату.

– Сам-то идти можешь! Помощь нужна?

– Втикаю, як выжлок гончий, вашбродие! – Похвалился Лопопупенко и довольно исправно подпрыгнул на забинтованной ноге. – Можно? – Он умоляюще поглядел на Петра.

– Не задерживаю. Иди к лагерю. Там тебе скажут что делать. – Петр отвернулся от солдата, который облегченно крякнул и еще раз огляделся и с приличной скоростью заковылял, мудро забирая от дороги к лесной обочину.

– И вы тикайте ваша благородия! – Еще раз уже из-за деревьев отозвался Лопопупенко. – С Богом у серци говорю, тикайте!..

– Теперь он всем скажет, что бежать его благословили офицеры, – буркнул подпоручик. – Надо было его задержать.

– Подбавим лучше ходу. – Предложил Петр. – Думаю, в лагере мы найдем того, кто сможет пояснить обстановку. Давайте обратно на дорогу.


Петр переглянулся с подпоручиком, и солдатами, и они вернувшись на дорогу и пошли самым скорым шагом.

– Кто там впереди? – Спросил подпоручик.

– Наши, – ответил Петр.

– Верно, наши. – Подпоручик прищурил глаза. – Да это же мой унтер Васильчиков!



Действительно, навстречу им по дороге шла врассыпную группа солдат в шинелях, с винтовками, а впереди шел знакомый Петру старший унтер Васильчиков, что недавно безуспешно пытался отнять у раненного самокатчика карабин. И сам тот самокатчик, как приметил Петр, прихрамывая шагал позади, вместе с группой таких же как он, не полностью обмундированных, с повязками, но вооруженных людей. Всего по дороге им навстречу шло около двух отделений солдат, да шее человек десять, как видно из пациентов госпиталя.


– Эй, Васильчиков! – Крикнул подпорутчик.

– Господин подпоручик, – забасил унтер, на походе. – Хорошо вас нашли!

– Что происходит, Васильчиков? – Медлявский торопливо подошел к подчиненному оглядывая идущих за ним людей. – Что за крик в лагере? Мы встретили одного кликушу, так он говорит, что австрияки.

– Верно, вашебродие, австрияки.

– Где?

– Сами не видели. – Развел руками унтер. – Капитан Свентицкий сказал, что прибыл вестовой из штаба 12го армейского корпуса. Сообщил, что на фронте глубокий прорыв. Какая-то наша второочередная дивизия сплоховала и в полном составе бросила свои позиции. Австрияки вошли в разрыв. Изрядное их количество, судя по всему сейчас блукатит в этом лесу. В любое время они могут выйти к расположению нашего парка и госпиталя. Генерал Брусилов уже распорядился контратаковать и выбить противника, восстановив линию фронта. Наши части на подходе.

– Вопрос, выходит, в том, кто наткнется на нашу стоянку первым?..

– Точно так. Парк готовится отойти дальше в тыл. В госпитале паника. Врачи загружают на наши повозки тяжелораненых. А в целом, бардак. Капитан приказали-с мне взять два отделения, и тех раненных, кто имеет оружие, и встать заслоном на этой стороне лагеря, у дороги. Капитан велел, если найду вас, передать вам задачу и командование.

– Командование принимаю. А что так мало раненных с оружием? Мы же полвоза сегодня набрали. Надо раздать его обратно.

– Не успели, – пожал плечами Васильчиков. – Уже отправили.

– Ах ты. Вот незадача…


Да уж, – подумал Петр – незадача. Меньше сорока человек, против… черт знает какого количества.

– Вы с нами, штабс-капитан? – спросил у Петра Медлявский.

– Временно поступаю в ваше распоряжение, – кивнул Петр.

– Тогда мы с Васильчиковым берем по отделению, а Вы примите командование сборным отделением из раненных.


Петр критически осмотрел, кого ему посватали. Один обер-офицер, – как и Медлявский подпоручик, – оригинал в мешковатой шинели солдатского сукна, из кармана которой торчал эфес шашки; то есть конечно шашка просто привешена под шинелью на протупее, а эфес выведен сквозь прорезанный карман. Шашка из кармана, это грандиозно, – будет чем австрияков напугать… Пятеро унтер-офицеров разных родов, один из которых – из саперной команды – особо выделялся победоносно закрученными усами и модным заморским пистолетом "дикарь". Еще один унтер – коллега-пулеметчик, с красными обшлагами и кривым кинжалом-бебутом на поясе, щеголял браунигом. У остальных наганы; – унтеры по штату вооружены пистолетами, а их в отличие от винтовок не отбирали, как-никак личное оружие… Наконец трое солдат, – уже известный Петру самокатчик с карабином, и двое с видимо трофейными пистолетами. Если малое количество вооруженных солдат еще поддавалось объяснению, то офицеров в огромном лагере явно должно было быть побольше. Выходило, что либо унтер Васильчиков слишком поспешал сюда, и мало набрал людей по пути, либо же паника началась раньше, чем он смог приступить к сбору добровольцев.



Петр шагнул поближе к Медлявскому.

– Я конечно не прочь покомандовать, подпоручик, но среди раненных только один вооружен карабином, у остальных пистолеты. Они не смогут создать действенный огонь на сколь-либо большой дистанции. Неразумно выделять их в отдельное подразделение, и давать позицию. Лучше расставить посреди стрелков с винтовками.

– Да, вы правы, – потер переносицу подпоручик, и повернулся к людям: – Первое второе отделение, постройтесь раздельно. Раненные охотники, разделитесь на две группы и примкните к отделениям. За мной братцы!



Петр с подпоручиком шли впереди, остальные за ними. На повороте дороги они встали, и Медлявский достал из планшетки карту.

– Смотрите. Дорога пересекает лесной массив по диагонали к линии фронта. – Тихо говорил подпоручику Петр. – Если австрийцы действительно плутают в лесу, и наткнутся на дорогу, то непременно пойдут по ней, и выйдут прямо на нас. Ваш капитан однако не глуп, что послал отряд в этом направлении. Но при нашем количестве надолго мы австрийцев не задержим…

– Мы сделаем все что сможем.

– Само-собой. Как вы планируете разместить людей?

Медлявский огляделся.

– Вот здесь мне кажется удачное место. Дорога уходит в низину, а мы будем на некоторой возвышенности. При такой ограниченной видимости это конечно не такое уж великое преимущество, но все же… Думаю, развернуть людей в цепь и положить по отделению с каждой стороны дороги. Если австрийцы будут идти по дороге колонной, мы сможем поражать её в глубину, первым залпом убьем их головных офицеров, и возможно внесем в их ряды смущение. А вы что скажете?

– Скажу, что согласился бы с вами, если бы у нас был хоть один пулемет. – Покачал головою Петр. – Но при наших двух десятках винтовок мы не сможем создать такую плотность огня, чтобы надолго задержать крупное подразделение. Они поймут по нашим жидким залпам, что нас немного, развернутся в боевой порядок и… Командир похрабрее снесет нас фронтальным ударом. Более осторожный сперва отправит отряд зайти нам во фланг, благо они у нас не прикрыты. Все это займет не больше десятка минут… Я бы предложил не пытаться блокировать дорогу, а расположить всех людей вдоль одной из её обочин. Когда австрийцы пойдут мимо нас, мы дадим залп. Когда они развернутся против нас, мы не будем пытаться удерживать дорогу, а начнем отходить, не выходя из боя.

– Но отступление снизит губительность нашего огня. И главное, они ведь нас оттеснят от дороги.

– Да, но если получится, – австрийцы втянутся в преследование и тоже сойдут с дороги. Пока они будут гнаться за нами по лесу, мы сможем выиграть для госпиталя гораздо больше времени, чем жестко осделав позицию. Блокируя дорогу мы все равно не сможем долго удержать австрийцев, но поскольку мы все же убьем кое-кого из них, то сильно разозлим. И когда они дойдут до госпиталя… – Петр сделал паузу. – В этой войне все меньше благородства, но возможно, что госпиталь австрийцы бы и не тронули. Но защищая парк мы постреляем их, и уж тогда остальные не будут разбирать кто есть-кто.

– Но не может же наш командир сдать парк вместе с госпиталем на милость австрийцев! – Фыркнул Медлявский.

– Конечно. Просто ему следовало подумать, прежде чем размещать его рядом с раненными. Теперь раненные заплатят за все удобства, которые приносил парк расположившийся рядом. Такова жизнь, за все нужно платить… Мой вариант позволяет выиграть больше времени для эвакуации раненных и парка.

– А если австрийцы сообразят, как нас мало, и не втянут в бой все силы, а только отрядят против нас небольшой отряд, а сами продолжат движение по дороге? – Предположил Медлявский. – Тогда получится что мы нисколько не задержим их.

– Такое тоже возможно – признал Петр. – Все зависит от того какой приказ имеет их командир, а так же от его опыта и азарта. Но в случае, если мы угадаем, то задержим их хоть какое-то время.

– А если не угадаем, то вообще не создадим никакой помехи. Нет уж, у меня четкий приказ, и я не могу положить его выполнение на авось. – Медлявский поджал губы. – Я расположу людей как сказал.

– Как угодно.

– Я знаю, что это опасно, штаб-капитан. Вы не находитесь у меня в подчинении, и не связаны прямым приказом. Поэтому я вполне пойму, если вы…

– Уж не вздумалось ли вам оскорбить меня, подпоручик? – Поинтересовался Петр. – Конечно я останусь. Располагайте людей, постараемся по крайней мере успеть хорошо примениться к местности.



Пока подпоручик махал руками и распределял своих людей, Петр нашел себе уютную кочку у растущего дерева, из-за которой достаточно просматривалась местность впереди, расстелил шинель на усеянную прошлогодними листьями землю, и лег на неё. Другие ложились тоже. Интервал в цепи получился не очень большой, как раз такой чтоб не посекло нескольких одной гранатой, но вполне позволявший соседям негромко переговариваться. Справа от Петра соседом оказался тот самый самокатчик, что не хотел отдавать карабин. Сейчас он разлегшись на земле деловито поправил прицельную планку, и повернув пуговку затвора снял оружие с предохранителя.

– Слышь-ка, господин унтер-офицер. – Сказал он с насмешкой в сторону унтера Васильчикова лежащего правее. – Патроны у меня брал, а отдавать назад пришлось, да еще с прибытком. Выходит обоймица моя в рост пошла.

– Заткнись, холера! – Донесся из цепи голос Васильчикова, впрочем, похоже по тону, ругавшемуся больше по привычке. – Прохвост!..


Петр посмотрел налево. Там совсем недалеко от него лежал рядовой… сперва Петру показалось, что вовсе без оружия. Но потом, приглядевшись он заметил у того совершенно терявшийся в кулаке малюсенький кургузый пистолетик, из той породы, что обычно называют "жилеточными", или "дамскими игрушками".

"Твою камаринскую!.." – Подумал Петр.

– Ты-то на кой сюда с этой пистонкой вызвался? – Буркнул Петр, поймав взгляд солдата. – Из неё даже чтоб застрелиться толком не выйдет! Убьют ведь совсем даром!

– Ничаго, – заухмылялся солдат. – Раньше смерти-то не убьют… Пошпыляю этой игрушки для близиру, а потом уж австрияк мне сам винтовочку-то принесет.

– Петр невольно улыбнувшись в ответ, покачал головой.

За солдатом с пистолетиком лежал один из бойцов Медлявского с винтовкой. За ним фельдфебель из раненных, – с головой бинтованной через ухо, – перевернувшись на спину деловито снаряжал, трофейный видимо, австрийский пистолет, сдавливая в рукоять патроны из вставленной сверху пластинчатой обоймы. Кто был слева дальше Петр уже не видел.

"Охо-хо"…

Петр взвесил в руке свой кольт, увесисто лежащий в руке. Машинка придавала уверенности, хотя Петр знал, что в реальном бою, пока противник не подойдет вплотную, пистолет практически бесполезен.

Сзади тихо зашуршала листва. Петр оглянулся. У нему полусогнувшись приближался Медлявский.

– Устроились? – Спросил он Петра.

– Как в офицерском клубе.

Медлявский улыбнулся, но как-то криво, только одной половиной бледного лица.

– Я буду на другой стороне дороги. Если… – Он замялся. – Ну, в общем… если меня убьют, то вы примете командование на себя. Я Васильчикова предупредил.

– В нашей диспозиции и плане боя нет ничего такого, с чем не справился бы сам ваш Васильчиков. – Пожал плечами Петр. – Ну, впрочем, приму.

– И вот тут у меня еще письмо… – Похлопал себя по нагрудному карману мундира Медлявский. – Личное, понимаете?..

– Если останусь жив, обязательно прочту его, под шампанское с веселыми друзьями. – Пообещал Петр.

– Нет! – Округлил глаза подпорутчик. – Это…

– Да успокойтесь, Медлявский. – Фыркнул Петр. – Скорее всего, если дело пойдет неудачно, отсылать ваше письмо будет некому. Впрочем, чудеса случаются. Если жребий сохранит мне жизнь, я конечно отошлю письмо, не нарушая его конфиденциальность. Да и вообще, все еще может закончиться хорошо. Австрийцы могут не выйти на нас, или наши части могут подойти раньше. Не справляйте панихиду раньше времени. Помните, как называют солдаты тех, кто спешит сам себе заказать панихиду?

– Помню. Я просто на всякий случай. Не думайте, что я боюсь.

– Не думаю. Хотя я сам вот, например, боюсь. – Не кривя душой признался Петр. – Но мне можно, потому что я здесь не командир. А вам нельзя. На вас смотрят подчиненные. Командир должен внушать им уверенность бравым видом, и поражать противника гласом и указующим перстом. Так что идите, и внушайте. На самом деле вы держитесь молодцом. Сейчас займите облюбованное место, чтобы не выдать раньше времени нашу позицию. Да… Вы уже сказали солдатам, как они должны действовать при виде противника?

– Еще нет.

– Сообщите нам со своего места, только не громко. Пусть приказы теперь передаются тихо, по цепочке. Кто первый заметит противника, тот пусть передаст, тоже по цепочке вправо и влево. Огня без команды не открывать.

– Да…

– Ну, идите. Мы еще успеем поговорить после боя.


Медлявский поднялся, тщательно стер темно-зеленой штанины приставшую к колену грязь, и придерживая фуражку покрался к дороге. Петр лежал, рассеянно наблюдая за местностью. Через некоторое время сосед слева с маленьким пистолетиком тихим голосом передал ему, что приказ – себя не выдавать, о появлении противника тихо предупреждать соседей, а огня без команды не открывать. Петр кивнул, и исправно перетарабанил это самокатчику с карабином. Опять потянулось время, шинель на осенней земле намокла и отдавала сыростью в колени и локти.

"Знал бы что будет время, ветвей бы подстелил", – подосадовал Петр.

Он в очередной раз хотел поглядеть на часы, когда до его ушей вдруг дошел слабый, едва различимы очень глухой гул. Петр завертел головой, пытаясь выхватить звук. Гул все нарастал, приближаясь. Знакомый шум, – где-то перед ними двигалась "многоножка" пехоты в походном строю. Звук сотен ног, поднимающихся и одновременно ударяющих о землю. Петр повернулся к соседям, – они то же слышали.

Сосед слева передал, – себя не выдавать, ждать появления, стрелять только по команде. Петр передал вправо, и продолжал смотреть извилистую лесную дорогу. Гул приближался, и глаз непроизвольно ждал, что сейчас из-за поворота – будто змея – появится голова походной колонны. И фигурки людей увесисто и неторопливо ступавших по дороге действительно появились, но было их всего-то около десятка человек.

"Головной дозор" – Подумал Петр.

– Куки, – с каким-то злым удовлетоврение протянул самокатчик справа.

Петр глянул на него, и мелькнувшей походя мыслью отметил, что самокатчик-то по-видимому отнюдь не новичок. И вот это словечко "куки", – так называли армию двуединой монархии только фронтовые русские офицеры и нахватавшиеся от них солдаты-фонтовики, по её самоназванию – Кайзерлихе унд Кунюглихе Арми, – Цезарьская и Королевская армия; – или сокращенно "КуК-арми"… И то как спокойно и сноровисто прижался самокатчик к своему карабину. Нет, не новичок… А перед унтером за свой карабин дурачка разыгрывал…


"Головной дозор, – снова подумал Петр. Но уже слышна и "многоножка" большого тела. Они идут с сильно сокращенной дистанцией между основной колонной и охранением, возможно упрощенным порядком. В лесу они боятся растягивать и дробить походный строй. Что в поле зашита, – в лесу смерть. Да, ни одному офицеру не улыбается повторить классическую ошибку Квинтилия Вара. Растянувший колонны в лесу теряет и легионы и голову…".


Слева, лежавший за раненным с дамским пистолетиком, солдат, отложил свою винтовку, лихорадочно прошкрябал по пуговицам воротника косоворотки, выцарапал из-под него образок, и застыл, горячо припав к нему губами.


Головной дозор двигался по дороге. Изменчивого голубовато-серого цвета мундиры, и кепи-"крышки". Австрияки, конечно. Сколько же их идет позади? Это батальонная колонна? Головная часть полка? Они подходили все ближе, а за ними в нескольких сотнях метров позади на повороте уже высовывала голову людская 'змея'.


Слева "солдтаский телеграф" принес приказ: подпустить головную группу поближе, целить в неё, ждать команды! Петр передал… Ах, как бы мы могли их раскатать! Суда бы станковый пулемет. Хоть один! Только один! Или в таком лесу даже лучше было б несколько датских ружей-пулеметов, которые были на вооружении конной гвардии. С ними можно было бы переносить огонь сноровистей… Как можно было бы прочесать в глубину этот вылезающий из-за поворота густой строй!.. Только дать ему выйти… Мечта пулеметчика.

И нет пулемета.

Петр со злостью взглянул на свой кольт. Впрочем, бессмысленные сожаления. Он перенес взгляд на головной австрийский дозор, поудобнее положил пистолет, и большим пальцем взвел сухо щелкнувший курок. Сероватые мундиры расплывались в тонких прицельных приспособлениях. Он реально представлял себе возможности своего оружия. Наметанный глаз мерил дистанцию. Нет, и до этих еще далеко… Пистолетный патрон имеет слишком крутую траекторию. Сейчас целься в голову, хорошо если попадешь в ноги… Возможно ему стоило раскошелится на маузеровский пистолет-карабин в колодке, который так настойчиво когда-то рекомендовал ему продавец. Но опять же, бессмысленные сожаления.

Австрийский дозор тем временем подходил все ближе.

– Ого-онь! – Раздался слева отчаянный голос Медлявского, и тут же в подтверждение сухо треснул выстрелом его наган. С секундной задержкой бухнул винтовочный залп. Петр аккуратно взяв превышение тоже нажал на спуск. Пальба всем миром вышла на удивление результативной. Офицер шедший впереди совершенно без запинки нырнул, не выставляя рук, вперед, лицом, в дорожную грязь, и вонзился в неё нелепо вывернув руку; круглое кепи с кокардой подскакивая укатилось от него вперед. Несколько солдат за ним упали как кегли. Один попытался сдернуть винтовку с плеча, но вдруг обессилел, уткнул её прикладом в землю, как опору, не сдюжил, прижался к ней щекой и сполз вниз. На ногах из всего дозора осталось всего четверо. Сняв с плечей винтовки они бросились к обочинам и нырнули за деревья. Вот один высунул голову из-за широкого дерева, – справа от Петра тут же хлестанул выстрел и австриец ухватившись за лицо опрокинулся на спину. Петр посмотрел направо. Самокатчик удовлетворенно передергивал затвор. Метко его карабин бил, правда не только по австрийцам, но и по Петровым ушам… На самой дороге среди лежавших вповалку тел кто-то мучительно застонал. Треснул ответный выстрел одного из уцелевших австрийцев.


– Пачечный огонь! Выбор целей по усмотрению! – Пришел слева крик Медлявского. – Беречь патроны!


На повороте дороги, голова австрийской колонны замерла, кто-то – очевидно офицер – поднял руку, повелительно крикнул, тотчас эхом ему завторили несколько приказных голосов, и колонна зашевелилась, распадаясь на отдельные частички растворяясь за обочинами в лесах. Грохнуло несколько наших выстрелов. Наступила минутная заминка, и в этой тишине слева от Петра, хлопнуло быстро несколько раз, с каким-то игрушечным петардным звуком. Петр глянул туда. – Раненный со своим жилеточником.

– Ты-то, курва, патроны побереги, ради Христа! – Рыкнул Петр. – Хоть поближе им дай подойти!


Снова хлопнул карабин справа, и там где прятались остатки австрийского дозора кто-то надрывно закричал. Тресканули нестройным хором несколько винтовок. Оставшийся от дозора – последний? – не сладил с нервами, и побежал назад к своим, впрочем, грамотно, не выскакивая на дорогу и петляя меж деревьями. Дал по ушам карабин справа, – бегущий австрияк ослабев в коленках, боком сделал несколько неверных шагов и осел в землю.

– А, калачи-крендели, струны-балалайка! – радостным голосом крикнул кто-то незнакомый слева. – Дали австриякам!

– Пустили юшку с носа!..


На дороги среди тел кто-то вяло зашевелился. Справа снова гавкнул карабин, шевеление прекратилось. Петр поглядел на самокатчика, тот оттянул затвор и сноровисто улаживал в гнездо новую обойму.


– Убитые есть? Раненные есть? – Дал голос Медлявский.

– Нет!

– Все целы вашебродь!

– Славно поработали, братцы! – Воодушевился голосом Медлявский. – Ну теперь глядите в оба. Попробует австрияк лесом к нам подобраться.

– Ничо-о, пусть идет!

– Уважим францев-ёсифов, вашбродь!

– Паженим с пулей!

– Не ба-аалтать! – Паровозным ревуном обозначился слева Васильчиков.

– Зорче гляди братцы! – Звенел победной фанфарой Медлявский, – теперь уж австрияк нахрапом не попрет! По– воровски посунется! Зорче гляди!


Петр посмотрел на лежавшую справа от него гильзу, которую исправно выбросил американский чудо-кольт. Всего одна. За весь бой он пока сделал только один выстрел. Вчистую дозор списали. И у нас потерь нет. Хорошо начали дело. Нет – поправил он себя, – это была разминка. Дело начнется сейчас. Только сейчас… Дозор тем или иным образом свое дело сделал, – предупредил колонну, которая сейчас развернется из походного в боевой… Солдат с винтовкой слева, тот что перед началом перестрелки прикладывался к образку, сейчас вертел головой, с выражением удивленного облегчения. Первый бой? Да, скорее всего…


Передышка вышла минут на десять. Справа бухнул винтовочный выстрел, и кто-то слева крикнул – австрияки! Петр вертел головой, пытаясь понять, появятся ли куки и перед ним тоже, или они сделали фланговый охват. Но вот он увидел как в отлогой низине перед ним мелькнул тусклый мундир, и сразу же – три – десять – больше! – он сбился со счету. Шли волной, они видимо не успели засечь где точно находятся те, кто выбили их дозор. Хлопнул карабин справа. Нестройно грянули наши винтовки, и тут ответили австрийцы, – это был не залп, пачка, или может нестройный залп – но он прошел по лесу как ливень, впиваясь в деревья громкими гулкими ударами, сбивая на головы русских ветви и листья. Петр вжался, но тут же перемог себя, высунулся из-за дерева. Австрийцы перли по склону, и теперь уже расстояние вполне подходило для его кольта. Он унял дрожь в руке, прицелился без суеты, и неторопливо, методично начал нажимать на спуск. Кольт сильно, растянуто, раз за разом откатывал в руку, и он видел, как кувыркнулся сперва один солдат, потом выронив винтовку схватился за живот второй. Петр выделил третьего, аккуратно нажал на спуск, но ничего не случилось. Он отстранился от пистолета и увидел, что затвор застыл в заднем положении. Он расстрелял весь магазин? Выходит, – расстрелял. Перекатился на правый бок, нажал на кнопку у скобы пистолета и подхватил в ладонь выпрыгнувший рыбкой магазин, спрятал его в карман. Потом зашарил на поясе отыскивая щегольской американский, на пуговичке подсумок, открыл, вытянул полный магазин и вложил его в пистолет, нажал на рычаг и кольт шмакнул закрыв затвор. Не забыть застегнуть пуговичку подсумка, – там еще магазин, а крышка одна на оба кармана…


Пальцы защелкнули крышку и Петр выкатился обратно из-за дерева, выставив вперед ствол. Он увидел австрияков – близко – но это фоном, а самое первое, основное и страшное, что ухватил глаз, были вертящиеся, летящие к ним – к нему! – ручные гранаты. Австрийцы подошли на дистанцию гранатного броска! В животе свернуло дугой – это было то, чего он пожалуй больше всего боялся на войне, с той памятной ночи как австрийцы почти добрались до его пулеметной точки. Массовый бросок! Все это мелькнуло, и прямо к нему под нос упала колотушка. Он схватил её рукой за деревянную ручку и отбросил, – не обратно в австрийцев, а просто, как смрадного гада или холодную скользкую змею. Граната и шипела как змея, – так и откатилась обратно по склону. Краем глаза он увидел, как у какого-то австрийца граната не пролетев и пары метров попала в ветку, и отскочила обратно, прямо под ноги бросавшего. Тот дико и неразборчиво закричал. В этот момент что-то хлопнуло Петра по спине, и он с ужасом понял, что следующая граната упала прямо на него. Он сдавленно удушливо гакнул, перекатился, почувствовав, как сполз со спины и вонзился между землей и боком гранатный корпус и покатился дальше отчаянно работая всем телом, не смея встать для большего разбега. Рвануло! Дало по ушам, пробросило дробной землей. Он замер пытаясь понять, – куда? Ранен? Цел? Перед глазами оказался тот самый сосед меткач-самокатчик. За его спиной, скукожившись у дерева зауряд-прапорщик с трехцветным обводом на погонах тряс свой наган, лихорадочно пытаясь извлечь из него стрелянную гильзу…


Самокатчик так же хладнокровно, как до того клал пули из своего карабина, теперь хватал падающие рядом гранаты и отправлял их обратно австрийцам. Два раза финт ему удался, третья граната рванула прямо в руке. Взрыв столкнул самокатчика с колен, и когда он рухнул, кисти правой руки и части головы у него уже не было. Зауряд-прапорщик исчез из вида. Петр оттолкнулся от земли, встал на колени, – пистолет, не потерял, – и заозирался пытаясь сориентироваться, сообразить, в какой стороне враг. Из-за дерева вылетел ражий усатый детина в австрийском мундире, с винтовкой наперевес, и помчался куда-то мимо Петра с рыком, огромными скачками, так что Петр не успел взять его на мушку и только бестолково вел за ним стволом. Штык австрийца тускло блестел в осеннем воздухе. Петр выстрелил – промахнулся. Теперь наконец он увидел, куда летел австрияк – к тому самому соседу-солдатику с жилеточным пистолетиком. Солдатик вытянул пистолетик и часто запалил в сторону австрияка. На кука это не произвело ни малейшего впечатления, он подлетел к солдатику и вбил ему свой блестящий клинковый штык в живот. Здесь он и затормозился, вырывая обратно штык из солдатского нутра, и Петр уложил в австрияка выстрел. Пуля вошла австрийскому детине вбок, он постоял долю секунды, завыл и рухнул придавив собой пронзенного им солдата. Петр поднялся, подскочил, ухватил австрийца и с натугой – здоров бык!.. – сдернул его с солдатика. Тот был жив, – поглядел на Петра, прижимая руки к окровавленной груди, и сокрушенно с детской обидой забормотал. – Пистолетик-то… пули… иглы патефонные… Петр глянул на австрийского детину, и увидел, что по меньшей мере несколько пуль солдатик ему засадил – весь живот австрияка был в крови.


Из-за кустов выскочил еще один австрийский солдат, поднял винтовку к плечу, целя в Петра, – Петр вскинул пистолет и выстрелил, – пуля попала в валик на правом плече солдата, предназначенный чтоб ремень ружья не сползал с плеча, – и сорвала его клочьями. Австрияк испуганно вздрогнул, и выстрелил в Петра из винтовки. Мимо! Петр нажал на спуск еще раз, и солдатик выронив винтовку, нелепо взмахнув руками, упал на спину. Но по склону уже бежали еще, – много – впереди неслись офицер с двумя звездами на каждой стороне воротника, и за ним солдат с худым угловатым, решительным лицом. Офицер закричал и вскинув пистолет побежал, на ходу стреляя в Петра. Петр задергал спуск в ответ. Выстрелил раз, второй… Пистолет австрийца взрывался огненными всполохами, и на очередном левое плечо Петра ожгло огнем. Мгновенно тело онемело, наводка пистолета сбилась. Петр выровнялся и снова нажал на спуск – пуля попала офицеру прямо в лоб, тот вскинув руки к лицу, не донес, опустил их бессильно и запнувшись ногой за ногу кубарем рухнул вниз. Но уже к Петру летел худой солдат – Петр вскинул на него пистолет и тут увидел, что затвор кольта стоит в заднем положении. Вот, все… – Подумал Петр.


Хруст штыка вошедшего в подгрудину он услышал не ушами, а как-то самим нутром. Удар потряс до основания, отдался где-то в самом костяке, ноги мгновенно отказали, и он рухнул увлекаемый силой удара, на спину. Солдат подался, наклонясь к нему, невыносимо завозил у него внутри штыком, оперся на его грудь ногой, рывком выпростал винтовку, мельком яростно глянул ему в глаза и побежал дальше. В груди разливалась острая, и вместе с тем какая-то неживая, отнимающая силы боль. Ног будто и не было. Небо в просвете листвы между крон двух деревьев было тусклым, с налетом перистых облачков… Он зашарил по земле правой рукой. Где-то рядом ведь должен был лежать выпавший пистолет… А у него оставался еще один магазин… в кармашке… с… пуговичкой…


Над ним появился другой австриец, с носом картошкой и широким подбородком и окладистыми усами, сощурился, закусил губу, и ловко обернув винтовку в руках замахнулся. Приклад молниеносно вырос до размера вселенной и заслонил собой весь белый свет.

И света не стало.

***

Пролог четвертый.

1943-й. Андрей.

Ночь была острой как бритва, – так были напряжены нервы, нескончаемой как дурной сон, – так велика была усталость. Андрей раз за разом вдавливал в землю штык малой пехотной лопатки. Не вонзал, а именно вдавливал. – Резким движением можно было клацнуть штыком о спрятанный в землю камень, а ночью такие звуки слышно на многие десятки метров… Он вдавливал штык, выворачивал очередной шмат земли, и раз за разом откладывал ту перед собой, формируя защитный бруствер. Рядом так же молчаливыми тенями, с каменой усталостью вгрызались в землю Ефим и Бектимер.

…Бои были лютые. Полк выбрался на берег реки большой кровью. Немцы цеплялись за каждый метр этой болотистой земли, и не хотели уступать. Разбитые немецкие соединения откатывались, оставляя мощные заслоны. Эти заслоны почти все и легли, но позволили основным немецким силам переправится на другой берег на заранее подготовленные позиции. Перебраться на другой берег "на плечах" отступающего противника нашим войскам не удалось. И теперь, немец, отгородившись естественным речным барьером Днепра и его притоков, зализывал раны и ждал. Нашим же предстояло форсировать реку перед укрепленными позициями противника. Веселого в этом было мало. А если учесть, что болота на этом участке не позволяли подвести к берегу нашу артиллерию, становилось совсем уж невеселехонько.

Чаще всего командир полка отдает батальону приказ через комбата. В этот раз комполка сам пришел в батальон, к бойцам пулеметной роты. Он объяснил бойцам, что полк будет форсировать реку. Объяснил, что болотистая местность нашего берега не позволяет подвести артиллерию так, чтобы она обеспечила действенную огневую поддержку. И поэтому – сжав зубы объяснил комполка – форсирующий реку батальон захлебнется в своей крови. Однако был план, который должен был помочь батальону перебраться через реку.

Для плана были нужны добровольцы. План был чистым самоубийством.

Добровольцы должны были ночью, скрытно, переправить через реку на немецкий берег станковый пулемет, просочится с ним через немецкие линии обороны, а утром, когда начнется наступление полка, неожиданно ударить огнем с тыла, дезорганизуя и отвлекая на себя противника.

Пулеметчики сидели в чудом уцелевшей избе прибрежной деревеньки, слушали комполка, посматривали на комбата, и друг на друга. Андрей среди прочих сидит, знает о чем они думают. Известно, пулеметчик-станкач на войне вообще смертник. Ему в руки дана сила косить солдат врага, как спелую рожь. Но именно поэтому враг всегда и старается убить пулеметчика первым. На него, – на пулеметчика, от врага всегда первое внимание. Стоит пулеметчику объявить себя, как именно на него кидают снаряды и мины, на нем концентрирует огонь пехота, по нему начинают работать коллеги с другой стороны. Поэтому пулеметчик на войне долго не живет. Срок ему, обычно, отмерян короткий. Но зато пулеметчик-станкач выручает всю матушку-пехоту в самые напряженные моменты боя. Только он может сбить огонь врага, только он остановит волну нападающих, когда она уже начнет подхлестывать к самым окопам. От этого пулеметчику от солдат всегда почет и уважение. Сами пулеметчики знают и про свою цену, и про свой срок жизни. А рядом с таким знанием трусость редко живет. Нет среди пулеметчиков трусов. И все же, то что предлагает комполка…

Полковая разведка, когда случается ей наведаться через реку на вражеский берег, не нагружается. Одежда, сапоги, автомат, несколько гранат. Все это можно увязать тюком над головой. Попробуй переправься с пулеметом. Вес своего агрегата каждый пулеметчик назубок знает. Даром что в учебке учили, – пулемет свой вес на солдатском хребте на каждом пешем переходе выдавливает. Максим весит двадцать килограмм. Это само тело. Плюс станок – еще двадцать девять килограмм. И это станок еще облегченный, раньше были тяжелее… Бронещиток. Дерьмо если честно, щиток, от обычной пули спасет только если издалека, бронебойная его шьет навылет, а вблизи и хорошим осколком прорубает. Но без него ты за пулеметом вообще как мишень в тире, он хоть как-то скрывает. Нужен щиток – это еще восемь кило. Короба с патронами, каждый весит больше семи кило. Для хорошего боя меньше чем четыре коробки брать не имеет смысла. Значит, семь умножь на четыре, а лучше на шесть. Максим, он как тульский самовар, – при стрельбе водой охлаждается. Сам не пей, а в него залей. Значит большую флягу с собой обязательно – еще четыре ке-гэ. Да еще четыре уже в самом пулеметном кожухе. Все? Нет не все. Теперь добавь к этому вес собственного снаряжения, сапоги, обмундирование, вещмешок, автомат, гранаты, малая пехотная лопатка для окапывания… Не зря в пулеметчики-станкачи стараются набирать самых здоровых, самых жилистых, самых выносливых ребят. Когда война дает возможность отбирать… Не зря в пулеметном отделении станкача по штату пять человек: командир, первый номер, второй номер, и два подносчика, – груза на походе всем хватит. Но пять человек Андрей видел только в учебке, а на войне… Вот сам Андрей – комвзвода, но пока не прибыло пополнение, он и у пулемета за первого номера. Вот Ефим рядом сидит, его второй номер, – и весь расчет. Тащи как хочешь.

А теперь вопрос – как со всем этим хозяйством плыть? Ясно, что руками не вытянешь. Со станочком максима как в реку войдешь, – так и нырнешь ко дну свинцовым грузилом. Значит, – нужен плот. А как плыть на плоте под носом у немца? Он теперь пугливый стал. Со своего берега пускает над рекой осветительные ракеты. и шпарит из пулеметов по всему подозрительному. Ладно, допустим переправились. И тогда со всем своим пулеметным скарбом усталый расчет еще должен просочится сквозь немецкие линии? Наша разведка когда рядом с немцем – ходит пластом, пузом землю щупает. Но со станковым пулеметом и коробками не шибко-то поползаешь… м-да… Сидят, мнутся пулеметчики. Глядят на них осунувшиеся комбат и комполка. Если у добровольцев получится, это здорово поможет полку. Если немцы засекут, – стрелковая рота батальона потеряет один из трех своих станковых пулеметов. И бойцов.

Убийственный план… Так почему встали и вызвались Андрей и Ефим? И почему подтянулись за ними другие? Как тут ответишь? Андрей и сам не знает. Почему вызвался лично он? Может быть, потому что понимает, – реку все равно придется пересекать, и те кто не сделают этого ночью, сделают это днем, под обстрелом врага. – Это расчет. А может взыграло, вызвался, потому что молод, молодым всегда нечего терять, поэтому они бесстрашнее. – Это порыв. А может потому вызвался, что немцы пришли на его землю, и украли мирную жизнь. И немцы цепляются за захваченную советскую землю, как будто она уже их собственная. И он видел, что немцы делали с непокорными деревнями. И немцы должны ответить ему за это – каждый из них. – Это ненависть. Бывает так, что ты делаешь что-то, но не можешь точно облечь в слова почему? – Бывает. Теперь Андрей это точно знает.

Командиры решили что поплывут командир первого пульвзвода младший лейтенант Андрей Дымов, сержант Ефим Михельсон, и рядовой Бектимер Курташев. Русский, еврей, казах – случайно подобрался полный интернационал… Добровольцев готовили всем батальоном, всем миром. Батальон провел разведку боем. Перестрелка помогла выявить немецкие передовые посты охранения выдвинутые к воде. Ночью пускали сверху по реке стволы деревьев, – смотрели где течение несет к другому берегу, прикидывали маршрут. Вместе с комбатом прикидывали, где в немецком тылу лучше расположить пулемет. Плотники сладили плотик, – на толстый обрубок ствола дерева, с остатками ветвей и кроны, укрепили доски, на которых должны были разместиться укрытые ветвями пулемет и боезапас. В избе проверяли пулемет, перебирали замок, мотали сальники, ровняли ленты. По комбатовым часам подкрутили стрелки на своих.

Следующей ночью, в высоких кустах у берега осторожно спустили в воду ствол. Теперь столкни его с мели, – река понесет. Погода благоприятствовала, гладь реки тонула в кисельно белом густом тумане. Ефим первый вошел в реку, он должен был плыть в голове ствола, Бектимера пустили на середину. Квадратный, поперек себя шире казах, бесшумно заходил в воду, и глядя на его спину замыкающий Андрей только сейчас подумал, а умеет ли вообще плавать этот молчаливый, в любой ситуации не теряющий головы парень? Он мало что знал о Казахстане, и в мыслях тот далекий край представлялся ему большой непрерывной степью, хотя Бекти всегда говорил, что в Казахстане у них есть все, чем только может одарить природа… Спрашивать уже было поздно. Ничего, главное чтоб Бекти цепко держался за ствол. Андрей остановился, проверил плотно ли держатся на поясе сапоги, заткнутые на спине за ремень, голенищами к низу. Он уже сам шагнул в реку, и вода окатила по ногам холодком, когда сзади из темноты, шурша кустами примчался Василь Павлюченко. Павлюченко был первым номером в пульрасчете с Бектимером, и сейчас он пыхтя и тихонько чертыхаясь пробирался через кусты, таща что-то в правой руке.

– Погодьте, хлопчики! – Гася голос прооворил он, – погодьте. Уф, думал не успею я… Бисова трава…

– Кто там? – Спросил комбат, майор Голованов.

– Я это, товарищ майор. Павлюченоко…

– Тише, что ты ломишься, как лось в гон. Что ты здесь?

– Вот я… – Павлюченко, пробрался к воде, – ребятам отдать… Андрей, ты? На, держи.

– Что там? – Спосил Андрей.

– Короб с патронами, – Павлюченко, приблизился к Андрею и шепнул ему на ухо, – а внутри МОЯ лента.


Про ленту Павлюченко в роте знали все. Павлюченко был на войне с белофиннами. Тоже пулеметчиком. И там в качестве трофея надыбал ленту для Максима. Советские ленты были были матерчатыми, из ткани, а ушлые финны наладили выпуск металлических лент. Обычная матерчатая лента для Максима, отличалась капризностью. Стоило чуть не так вложить в неё патрон, или ей самой покосится в лентоприемнике, и пулемет затыкался томительной осечкой. Металлическая финская лента этими недостатками страдала меньше. Павлюченко увез с собой ленту из Карелии. И демобилизовался тайно увозя свой трофей, в родную хату как некий талисман. Он снова призвался со своей лентой, и воевал с ней. Безотказностью этой ленты Павлюченко похвалялся среди других пулеметчиков. Тайну своей ленты он хранил от особистов и командиров, опасаясь, как бы ему не вменили в вину пропаганду иностранного оружия. В батальоне Андрея все без опаски пользовались трофеями, если они попадались с патронами. Но Павлюченко перед этим служил в другой части, и уж кто знает, что там у него было. Короче, Павлюченко перед одними хвалился свой безотказной лентой, а от других скрывал. Эта лента была чем-то вроде дорого его сердцу пунктика. Этой лентой он, честно говоря, слегка всех уже достал. И вот сейчас он стоял перед Андреем и протягивал ему свою ценность.


– А как же?.. – Спросил Андрей.

– Бери, бери, – Закивал большой головой Павлюченко – В ней патронов меньше. Зато она тебя никогда не подведет. А наши тряпки, сам знаешь…

– Ну спасибо Василь. – Андрей взял у ефрейтора коробку.

– Ты главное, это, – буркнул Павлюченко, – Бектимера мне обратно привези. Привык я к нему.

– Ну еще бы. Где ты еще такого здоровяка найдешь. Он пулемет на одном плече, а тебя на втором таскает.

– Во-во.


– Собрались? Спросил Подступая Голованов.

– Собрались, товарищ Майор.

– Ну, давайте ребятки… – сказал комбат. – С богом.


Андрей повернулся, подошел к дереву, пристроил короб с чудодейственной лентой Павлюченко к остальным.

– Толкай потихоньку, ребята. – Скомандовал он.

Он сам наклонился, приладился к ветке, напряг мышцы, пошел отталкиваясь от берега. Он шел вслед за ним, погружаясь все больше, сперва по бедро, потом по пояс, грудь, и наконец в последний раз оттолкнувшись от дна ногами уцепился за поплывший ствол. При свете луны и звезд он сквозь ветви видел перед собой впереди видел темную тень затылка Бектимера. Дальше впереди уде на грани тьмы совсем смутно маячила голова Ефима…

– Подгребай помаленьку, шепнул Андрей.

Правой рукой он держался за полузатопленный ствол, а левой загребал к чужому берегу.


Вода постепенно выхолаживала, и все же вокруг было так тихо, что даже не верилось, что сейчас идет война. Где-то справа вдалеке пророкотал короткой очередью немецкий пулемет, вдалеке вспыхивали в небе вспышки осветительных ракет, побиваясь через туман зыбким молочным цветом.. На них немцы никогда не супились. Но раньше они имели склонность педантично пускать их через равные промежутки времени. Наши научили их, что это так делать не следует. Было время, когда они наступали, и учили, учили, учили нас. А мы только мотали на ус. Теперь и им приходилось учится. Теперь немец пускал ракеты с рваным интервалом. Вода в тумане тихонько, как-то очень по мирному плескалась. Течение медленно но верно сносило их к вражескому берегу. Один раз они чудом разминулись с корпусом полузатопленной лодки, которая плыла своими бортами почти вровень с водой. Вдруг с чужого берега свистнуло, и – Андрею показалось, что прямо над ними – вспыхнула близкая осветительная ракета. Ночное проклятое солнце зависло над рекой, медленно опускаясь на парашюте, отбрасывая от предметов резкие тени. Андрей опустился в воду по самые уши, корябаясь мокрой щекой о кору дерева. Несколько бесконечных секунд, он жался к воде под помаргивающим светом. А потом с немецкого берега заработал пулемет.


Сперва Андрей услышал несколько тяжелых шлепков по воде, а потом их перекрыл долетевший с берега рычащий захлебывающийся звук, в котором было даже не различить отдельных выстрелов, – будто кто-то рвал на части огромный лист бумаги. Фирменный почерк немецкого МГ. На секунду наступила тишина. Андрей облегченно вздохнул. Но тут по воде шлепнуло буквально рядом с ним, а ствол дерева вздрогнул от нескольких быстрых гулких тяжелых ударов. Треснула и упала в воду срезанная расщепленная ветка. Звук рычавшего пулемета снова пришел с опозданием. Немец на берегу увидел дерево, и прощупывал его короткими очередями. Андрей прижался к стволу. Все тело сжималось в ожидании раны и боли. Но повезло. Немец еще раз треснул очередью, и успокоился.


Дерево все сносило. Свистнула и потухла еще одна осветительная ракета. Наконец Андрей почувствовал под ногами твердую, скользкую от ила опору речного дна. Есть! Передний конец мягко и тяжело тюкнулся в невысокий размытый обрывчик немецкого берега. Андрей сжал плечо Бектимера, прислушался, и перебирая руками тихонько вылез к самому берегу. Оттуда толкнул рукой плот. – Крепко ли сел? Не снесет ли его река приподняв водой? Нет, не должен. Хорошо его течением прибило… Вот только куда? Туда ли, куда рассчитывали? Они залегли в воде, у кромки берега, прислушиваясь и вглядываясь в темноту. Андрей осторожно выставил голову, осмотрелся, и перебрался наверх. Мокрая одежда быстро сковывала движения и быстро набирала грязь. Снова лежали. И когда Андрей решил уже вытаскивать с плотика пулемет, они услышали кашель и немецкую речь. Где-то впереди, и чуть правее, – если лживый туманный ночной воздух не слишком путал со звуком, – был немецкий пост передового охранения. Андрей положил ладонь на руку Ефиму, потом тронул плечо Бектимера и неслышно достал с ножен на поясе финку с наборной ручкой разноцветного стекла. Ефим прихлопнул ответно его по руке, и достал свой нож. Бектимер тоже извлек свое пыряло, изогнутое, и сточенное многолетним острением до тонкой заостренной полоски, что почему-то придавало ему особенно зловещий и дурной вид.


Андрей поползу веред, вертясь червем и вжимаясь в землю, ощупывая перед собой землю. Немцев он по-прежнему не видел, и полз на примерно, как запомнил. Но вскоре опять раздавшийся приглушенный кашель направил его, как маячок. Наконец впереди привиделись какие-то неясные тени. В темноте, известно, если хочешь что-то увидеть, так не смотри прямо, а как бы краем, искоса. Впереди из темноты обрисовалась пулеметная ячейка, – дырчатый ствол в кожухе, опираясь на двуногу лежал на бруствере, а за ним маячили характерные немецкие каски. Один немец что-то сказал другому, и сперва Андрей не мог разобрать слов, но зато ясно слышал интонацию, в ней ловилась меланхоличная скука нескончаемо долгого дежурства.



Он снова пополз вперед, забирая влево от немецкой ячейки, чтобы подобраться к ней сбоку, а затем и сзади. Замер оглядывая, нет ли где рядом еще поста. Пополз опять. Это было уже на расстоянии рывка. Дружеские руки тронули его, – Фима с Бекти были рядом. Так же, жестами, распорядились жизнями немцев. Того что слева брали они с Ефимом, а правого окучит здоровяк Бектимер. Немцы все плескали в интонациях скукой, разговаривали о своем. Негромко, но отсюда уже было слышно. Из темноты летели обрывки фраз. Шайзе… дис нибель… кельте… гиен нах хауз… Да, теперь он слышал, и он понимал. Спасибо школьной немке, сухонькой пожилой всегда аккуратной женщине, большой любительнице немецкого мистического романтизма. Гауф писал волшебные сказки-альманахи о пиратских кораблях-призраках, лесных разбойниках и восточных калифах. А Гофман таинственные зловещие полные дьявольщины истории, между которых часто сквозили насмешки над немецкими обывателями-филистерами. Но немецкий романтизм остался только в книжках аккуратненькой сухенькой учительницы, а на родине, в Германии он умер. Зато филистеры расцвели, и со свойственным им прагматизмом и аккуратностью пришли на нашу землю, отнимать жизнь… А немцы все переговаривались, гоняя скуку длинного дежурства. О бытовом они говорили, о самом обыденном, и не подозревали что теперь смерть к ним подошла. Не знает человек, сколько ему отмеряно и когда к этому готовится. Чудно…



Мышцы напряглись, Андрей поднялся, стараясь ступать бесшумно босыми ногами на носках мягко побежал к ячейке, запрыгнул на немца и сверху, в шею под каску, ударил ножом. Немец сдавленно – а показалось на всю округу – выдохнул. Тут же рядом приземлился Фима и сунул немцу в живот, раз, другой третий, и еще… А второго схватив и сунув несколько раз ножом в бок, подмял и повалил на дно Бектимер. Звякнули под ногами густо лежащие стрелянные гильзы, каска немца чиркнула по краю ячейки, а рукой он судорожно схватил горсть земли, осыпав на дно окопа мелкие камешки, и сбруя немца стукнула когда лопатка в чехле стакнулась с овальной железной немецкой коробкой для противогаза. Громко. Ох громко… Андрей все еще придерживая немца, встал на его тела коленом и чуть высунулся над окопом. Услышали, или пронесло? Не всколыхнет ли ночь криками и стрельбой? Нет? Нет. Все тихо. Тихо.


Бектимир застыл рядом неторопливо обшаривая окрестности взглядом. Ефим наклонился вниз, пошарил, вытянул упавшую с немца каску и нахлобучил на голову. Это было недурно, при встрече это могло на какие-то секунды обмануть врага силуэтом. Андрей тоже опустился вниз, и нащупав немца стянул с него каску. Рука внизу наткнулось на влажное. Он надел каску, понюхал потемневшую руку пахнувшую кисловатым железистым запахом, и машинально вытер руку о штаны.

– Фима, – возьми немецкий пулемет, и прикрой нас отсюда. – Прошептал Андрей. – Бекти, мы с тобой обратно к реке за нашим добром.

Фима старясь не шуметь подхватил немца под сошки и перебросил стволом к немецким позициям. Андрей и Бегтимир пошли вниз.


Они снова спустились по пологому склону к реке, сгрузили пулемет и пожитки. Андрей натянул свои сапоги, нацепил на себя свой и Фимин автоматы, увесился подсумками, поднял вверх ствол пулемета, чтоб не черпнул он не дай бог, земли надульником, ухватил его за станину, схватил в другую руку патронный короб, и… уф… Попер его к немецкой ячейке. Сзади сдавленно пыхтел под грузом Бектимир. Когда они дошли до окопа уже хтелось сдохнуть. Там на месте отдышались и распределили груз.

– Трофей возьмем? – Деловито поинтересовался Ефим, похлопав по дырчатому кожуху немецкого пулемета.

– Оставь… – Помотал головой Андрей. – Свой бы допереть…

– Жалко.

– Еврей ты все-таки, Фима…



От реки уходили втроем. Фиму как второго знатока немецкого, замаскированного каской пустили чуть вперед. Андрей тащился за ним с пулеметом. Бегтимер замыкал, терпеливо таща коробы. Максим словно специально собирал все камни и погромыхивал по ним колесами, автоматы потряхиваясь на ремнях бренчали карабинчиками, патронные коробки в руках товарищей стукались одна о другой с глухим звоном. Каждый звук казался по громкости равным взрыву. Чем дальше они шли от берега, тем реже становился туман. Несколько раз залегали, когда над рекой снова расцветали мертвенным цветом ракеты. В этом же свете, увидели немецкий передовой ход с часовым. Отвернули, прошли правее и вышли к немецкой траншее. Долго её оглядывали, выискивая нет ли на этом участке часового. Наконец решились. Пулемет через окоп перетаскивали в три пары рук. Бегтимер встал в траншею, Андрей подавал, Ефим принимал. Наткнулись на вторую линию. Так же прошли и её.


Здесь уже сердце не так колотилось. Хотя конечно и здесь был шанс неудачно столкнутся с каким-нибудь немецкими тыловиками. несмотря на усталость шли ходко забираясь по отлогому уклону. Наконец, остановились. место вроде обещало хорошую позицию, но понять так ли это на деле можно будет только по утру. Опустили на землю все добро из ноющих рук, уселись на землю. Сейчас бы отдохнуть!.. Вытащили с кряхтением из чехлов лопатки. Надо окапываться. Солдат без окопа в поле – мишень.


Складывает Андрей землю на бруствер, думает. И на войне люди живут. Но война миру полная противоположность. В мирное время землю роют для тех кто уже мертв. На войне копают чтобы выжить. Ведра пота проливает солдат. Земли за службу выкопает, сколько не каждый трактор. Но если убьют, далеко не всегда есть у товарищей время солдата в землю положить. Столько копал, а лежишь после смерти костями под солнцем, – ирония горькая, факт.


…Сперва отрывается углубление под пулемет, ячейка для наводчика и помощника, формируется пулеметный "стол", набрасывается бруствер. Роются ячейки для остальных номеров расчета. Ячейки соединяются траншейным ходом, заглубляются до полного профиля, и как завершение землекопства, в стенках делаются ниши для воды патронов и прочего припаса. Это идеал, когда на него есть силы и время. Ну, почти идеал. Земляное укрытие дело такое, совершенствовать его можно практически до бесконечности, было бы время и материал. Одевать крутости плетнем, сделать заглубленное укрытие с накатом… А как закончишь одну огневую позицию, не худо бы оборудовать еще и парочку запасных. Копай солдатик… Но сейчас хотя бы отрыть себе одну яму. Работа тяжелая. Благо здесь еще мягкая жирная земля, и практически нет камней. Идет время, мелькают лопатки. Изредка взглянешь на светящийся фосфорный циферблат часов. Прошел один час, прошел второй… Но, вот, готово. Окоп сделали в виде игрека. Верхние его рожки развернутые тупым углом, повернуты к немецким позициям у берега, а в месте их схождения расположили пулеметный стол – это дает возможность пулеметчику держать очень широкий сектор. А задний ход для того, чтобы стеречь свой тыл. Неизвестно, как они вклинились в немецкие позиции, – за спиной могут оказаться какие угодно немецкие резервы. Вынутым в самом начале ,и заботливо отложенным дерном, закрываем земляной бруствер, чтобы скрыть проведенную работу. Маскировка. Готово и это… Вот все трое уже сидят в отрытом окопе. Так сразу спокойнее. Теперь их уже сразу не увидеть. Сразу не достать. Чешется тело под сыроватой – уже не от воды а от пота и грязи – одеждой. Все лицо руки в земле. Хочется умыться, но запас воды ограничен. Смешно. В реке хотелось скорее на твердую землю. Сейчас думается, обратно бы к реке…


Привести к бою пулемет. Завтра утром этом можно будет сделать основательно, при свете. А сейчас, на всякий случай, почти на ощупь. Андрей склоняется над 'Максимом'. Сальники намотаны еще на своем берегу, натяжение пружины проверено. Вода налита в кожух до течения из пароотвода… Ночью любой звук разносится очень далеко, но они порядком отошли от немцев, и кроме того укрыты окопом, можно пощелкать механизмом, а то с незаряженным пулеметом чувствуешь себя голым. Тьма вокруг, но когда знаешь агрегат до винтика, и глаза не нужны, – при плавном взведении ударника он даст два щелчка, наружная часть замка движется свободно… Нажать на спусковой рычаг, ударник падает… Механизм в порядке. В патронные коробки вода не попала, – хорошо. Патроны в матерчатых лентах еще на своем берегу подравняли на деревенском столе, будем надеется, не сбились. А Павлюченкову счастливую прибережем, на когда враг подойдет поближе, там уж времени устранять осечки не будет. Наконечник ленты в горловину приемника… перехватить и вытянуть его с левой стороны… Рукоять вперед, держу – поддергиваю ленту – бросаю рукоять – снова рукоять вперед, держу, – поддергиваю, – бросаю. Пулемет заряжен. Теперь Прикрылть плащ-палаткой, чтоб не присыпало случайно осыпавшейся землей. Вот теперь все. Можно чутка передохнуть. Андрей глянул на свои "самосветы" – призрачный циферблат показал: три тридцать две, повернулся к товарищам.


– До утра надо постараться покемарить, ребята. раскинем на три смены, хоть по часу. Первым дежурю я, вторым Бектимир, третьим ты, Ефим.

Бектимир кивнул, и тут же деловито обустроился на дне окопа, обняв зажатый между колен карабин. Ефим запихал под задницу вещмешок. Спать сидя удовольствие не из приятных. Но когда протащишь груза, как не каждый верблюд, да еще и лопаткой намахнешься… Андрей положил рядом с собой свой ППШ с рожковым магазином, поправил гранатный подсумок, и остался глядеть в ночную темноту, за которой прятались немецкие линии. В темноте главное не фокусировать взгляд, скользить рассеяно, думать это не мешает.


С утра будет понятно, насколько удачно они выбрали место. Главное конечно обзор, да… – он дает сектор поражения. Возвышенность здесь от берега идет совсем небольшая, но все же она должна позволить видеть изрядный кусок немецких позиций. На этом берегу равнина и мало растительности, добрый обзор. Но это палка о двух концах. Немцы тоже будут видеть их, как на ладони. Была бы здесь хоть какая рощица или заросли кустарника. Можно было б к ним применится, укрыть позицию ломанными ветками. Правда за ночь листья на них бы чуть свернулись, а утром как припекло солнце, они вообще начали бы жухнуть. И все же это была бы маскировка, какое-то время попадающая в тон местности. А попробуй, замаскируйся здесь, на этой травянистой лысине… Что имеем, то и пляшем. Зацепившись за маскировку, мысли Андрея потекли к общему. Андрей кадровик. Дома, – на дальнем востоке, когда он учился пулеметному делу, предполагалось что для замаскированных позиций пулеметов инженерное обеспечение будет выделять специальный мочальный маскировочный чехол. Позиция также могла быть замаскирована и раскладным пехотным веером-маской. Тотальная война внесла коррективы. Мочальных пулеметных чехлов Андрей не видел с самого прибытия на фронт. Да что там чехлы, даже для разведки не всегда есть маскхалаты… Веер-маску он видел у снайпера, в прошлом месяце, но вроде у того эта была ужа самоделка. Но шут с ними, с чехлами. Больше всего Андрей жалел о оптическом пулеметном прицеле образца тридцать второго года. Когда-то предполагалось, что почти на каждом максиме будет такой прицел. Война опять все поменяла. Сперва исчезли сами прицелы, только оставались на пулеметах прорези с заглушками в щитках. Потом и сами прорези со щитков исчезли. Видимо не оправдал прицел надежд, или слишком быстро выбили тех, кто умел им пользоваться… Но Андрей любил эту двухкратку. С ней "его рука была длинее", и наводку прицел здорово убыстрял…


– Андрей, – раздался сзади шепот Ефима – ты там о чем думаешь?

– О пулеметной оптике. – Андрей повернулся к Ефиму. – Сейчас бы она нам совсем не помешала…

– Ага. – С чувством согласился Ефим. – И пару запасных огневых. И местность пристрелять заранее. И прочных соседей на фланги. И дивизион гвардейских минометов зад подпереть. И ящик тушенки. И чтоб сама Любовь Орлова сейчас к нам, с концертом…

– Не сифонь, Фим.

– Так это ты первый начал…

– Чего не спишь?

– Тебя проверяю. Не задремал ли?

– Мандражируешь, значит. – Констатировал Андрей. – Ты вон, не Бектимера посмотри, спит себе в окопчике, ровно дитё в люльке.

– Бекти сын степей, ему положено. Вообще хорошо что мы его с собой взяли. Копает, – чисто экскаватор. Я уж язык на плечо, а он знай грунт отмахивает.

– Факт, парень моторный.

– Вот. А я знаешь, городской человек. Так вымотался, что не уснуть. Я в Ленинграде родился и вырос. В тепличных можно сказать условиях. Я знаешь, привык чтоб по Невскому проспекту, в белой рубахе, в кепочке…

– Да, и родители тебя заставляли играть на скрипке.

– Что?.. – Сбился Фима. – Почему на скрипке?

– А разве каждый приличный еврейский мальчик не должен играть на скрипке?

– Хм, не знаю. У меня отец был инженер, и я поступал на судостроительный… Женька Левин в нашем дворе играл. Родители не пускали его с нами в футбол. Он смотрел на нас с балкона грустными глазами. А мы дурни, с него смеялись.

– Дурни?

– Конечно. С заключенных нужно не смеяться а сочувствовать. И потом он уже красиво играл. Мне тогда казалось, – пилит по струнам заунывщину. А сейчас, веришь, иногда сниться как он играет. Мне вообще часто наш двор до войны снится. Всегда солнечный…

– Ну вот, ложись и смотри свой двор. Тебе ведь заступать уже через… – Андрей полез за часами.

– Ладно, ладно. – Остановил его Ефим. – Ложусь.

– Давай. Ты мне завтра свеженьким понадобишься.

– Андрей?

– Ну?

– Как думаешь, наши завтра вовремя начнут? – Спросил Ефим.

– А нам ведь могли специально сказать не то время, – на случай если мы попадемся немцам. – Покачал головой Андрей. И вообще, может и не будет тут никакой атаки.

– Как это? – Удивился Ефим.

– А вот так. Наш батальон постреляет, мы с тыла поддержим. А на самом деле это будет отвлекающий огневой маневр, и настоящий удар будет в другом месте.

– Да ну! Сказал тоже. Стал бы тогда нас комбат сюда в самую немецкую задницу засылать.

– А кто тебе сказал, что комбат знает, что планируют выше? Ему задачу поставили. Может, действительно, наш батальон атакует, если получится, возьмет плацдарм, уцепится. Чтоб немцы уж точно поверили, что мы здесь, чтоб они втянулись, начали подтягивать свои силы. И перемелят нас здесь… Зато в другом месте немецкая оборона без резервов треснет под ударом как гнилой орех, и станет им – тварям совсем тошно и грустно. И много наших мы спасем тем, что здесь отвлечем немецкие силы, им легче прорывать будет. Жертвуют меньшим для спасения большего, Фим. Арифметика войны. А может главный удар будет все-таки здесь. Нам этого знать не положено.

– Это грустно как-то. – Фыркнул Фима.

– Чего?

– Да то, что не знаешь, по какой причине тебя в самое пекло суют. То ли тебя в мясорубку посылают потому что командующий у тебя мясник-дуболом с золотистым шитьем на мудье. А то ли ты в той же мясорубке, потому что командующий гениальный стратег.

– Тогда вот тебе Фима вопрос с подколом: – А есть ли тебе разница, если ты и так и так в мясорубке?

– Есть, – серьезно сказал Ефим. – Хотелось бы, знаешь, не понапрасну.

– То-то. Но мы только можем сами выложится по полной. И надеяться, что генералы тоже как надо сделают. Нам отсюда их замыслов не увидать. Это в частностях. А в общем… Запоминай верный рецепт. Наша армия выстояла перед немцем в самые трудные годы. И сейчас Фима, мы тесним немцев. Значит в сумме, у наших генералов больше умения, а у немчуры – шитье на мудье. И по Гамбургскому счету, когда мы дойдем до Берлина, можно будет сказать, что наши генералы свой паек проедали не зря.

– А про нас, чего доброго скажут?

– Мы Ефим Иосифоич, личности неисторические. Ну как, вселил я в тебя боевой дух?

– У меня и так боевой дух, самый что ни на есть.

– Ну тогда спи уже, что ли. А то мне с тобой шепотом говорить уже горло осипло.

– Всё, сплю.

– Спи, Фима. Спи.


***

– Андрей, приснись.

Кто-то аккуратно теребил его за локоть. Первым, что почувствовал Андрей придя в себя, это ломота в теле. Он открыл глаза.

И в полсулепе продранных глаз увидел перед собой немца.

Сердце ухнуло, он зашарил по поясу, где висела кобурка с верным потертым ТТ, но тут глаза окончательно прояснились, и он понял, что перед ним Фима во взятой вчера с немца трофейной каске. Понимание пришло, а чугунный испуг так и лежал внутри, и не думал рассасываться.

– Борова в свинью!.. – Обессилено выдохнул Андрей. – Фима… Ну.. Ты бы снял этот горшок немецкий.

– Может еще пригодится.

– Ты главное не забудь её снять, как наши переправятся. А то свои тебе в бошку и залепят. Обидно будет.


Андрей пошерудился, поводя плечами. Во всем организме ныло. Неудивительно, если ты просыпаешься, а твоя голова завернута чуть ли не под мышку, а ноги свернуты турецким крнедельком. Скрюченное на дне окопа местами бесчувственно онемело, местами отдавало болезненной ломотой. Андрей попробовал подняться, охнул. Снова попробовал привстать, расплел кое как ноги и начал массировать шею. Одежда вымазанная в подсохшей грязи стояла горбылем. Доброе утречко…

– Шесть? – Спросил он Ефима.

– Шесть. – Кивнул Ефим.

– Буди Бекти.

Андрей сунулся в ответвление окопа Бектимира. Но не успел дотянуться, Бекти сам открыл глаза, спокойные, безо всякого следа сонной поволоки.

– Пора? – Сипловато спросил Бектимир.

– Да.

Бекти заворочался, придерживая карабин.

Андрей низенько выглянул из-за бруствера. Светало, и он достал из чехла свой бинокль, и чуть высунувшись начал жадно оглядывать окрестности и лежащие внизу немецкие позиции. Утренний туман висел беловатой дымкой над землей, кое-где уступая дуновению ветра. Немецкий берег был выше и суше, это позволило им выкопать полноценные окопы, в отличие от наших, которым на том болотистом грунте, где любая яма зарастала водой, приходилось в основном строить деревоземляные насыпи. Извилистые ломаные линии немецких траншей лежали параллельно реке, раскинувшись по земле подобно чудовищным гигантским сороконожкам, выбрасывая в стороны кривые лапы тыловых ходов и примкнутых стреловых ячеек. Из-за отлогости берега, немцы не стали оттягивать траншеи до боевого гребня удаленных от берега высот, – это слишком бы отодвинуло их от реки. Впрочем, может как раз на их обратных скатах расположились невидимые отсюда тылы, тяжелые минометы, штабы и резервы… Лес слева наверняка скрывает что-то. Но пока посмотрим, что нам видно… Андрей жадно шарил взглядом по немецким линиям. – вон там, вынесенный пост, и здесь – левее – станок с дежурным. Позиции двух минометных батарей, примкнутые к первой траншеи, с закрытыми накатами укрытиями для расчетов… Немцев, кроме редких дежурных, почти не было видно, только справа из тылового хода выползли две серые сонные фигуры, и помахивая ведрами в крохотных ручках неторопливо брели, возможно к ручью за водой. Река лежала спокойной лентой, и наши позиции были отсюда практически не видны. По времени наши сейчас наши должны скрытно готовить в прибрежных кустах лодки и плоты.

Андрей обернулся назад, и посмотрел как Бекти деловито вынимает из сидра и складывал на берму гаранты. Бекти годный пулеметчик, факт. Если их с Фимой накроют, он займет место у пулемета Как-то на привале, в общем разговоре Андрей спросил Бекти, – боится ли тот немцев? Как же тогда он ответил?.. – Когда я жил у себя в Казахстане, я ничего не знал про немцев. Как я мог их бояться? А сейчас я уже попробовал их кровь – пусть боятся они!" Нет, Андрей, немцев я не боюсь. – Ну а чего боишься? – Ничего не боюсь! – Так вскипев воскликнул Бекти. Но тут же он сам над собой засмеялся быстро, утих, задумался. – Нет, есть одно. Боюсь опозорить род. Боюсь опозорить седины отца. Только этого…

– Фима, ну-ка, давай, – позвал Андрей. – И ты Бекти. Первая немецкая траншея, ориентир – длинный тыловой ход с перекрытиями, перед ним – минометную позицию, видите?

– Ага. – кивнул Ефим.

– Сколько дашь?

Фима прищурил глаза.

– Воемьсот… Нет. Семьсот пятьдесят, даже меньше.

– Бекти?

– Туман и утро. Не больше семиста.

– По мне тоже семьсот… Ладно, проверим. Слева, ориентир две осины, траншея, – сколько…


Они намечали, но не успели наметить все. Началось! Немецкий берег начал вспухать взрывами. Сперва фонтаны земли взлетали и опадали расшвыривая в стороны большие комья, и только потом пришел воющий звук распоротого воздуха и взрывов. Долбили минометы и артиллерия. И не дожидаясь окончания подготовки кустистый дальний берег стал извергать из себя неровную линию плотов и лодок, на которых шевелились как муравьи малюсенькие почти неразличимые по отдельности человечки. – Наши! Началось! – Крикнул Фима. – Лодки пошли ходко, вырываясь вперед, стараясь броском преодолеть смертельную открытую гладь. Плоты тяжело утюжили воду следом. Это была почти как панорама учений. А немецкие траншеи-многоножки зашевелились, заволновались касками, и скукоженные фигурки немцев побежали по ходам сообщения на позиции. Они бежали пригибаясь, и даже отсюда, издалека было видно, что им не хочется бежать, инстинкт ломал их забиться в норы и не вылезать под взрывы. Но они бежали. Уже затрещали рвущейся бумагой немецкие пулеметы. Немецкие траншеи оживали, и этого нельзя было допустить.


– Пулемет на огневую! – Приказал Андрей. – Пособи-ка Ефим… Бекти, – на тебе тыл.

Они с Фимой взялись за пулемет, и выдохнув, подняли его на площадку. Андрей стянул с агрегата плащ-палатку, и критично осмотрел позицию.

– Свален вправо. Подкладку.

Надсадно крякнув он приподнял пулемет, и Ефим быстро подсунул под колесо, войлочную подкладку. Андрей снова примерился. – Лучше… ухватился за ручки затыльника, и примерился к целику, и навел ствол туда, где в большом укрытии суетились у минометов маленькие сгорбленные фигурки в серо-зеленом.


– Ну, сейчас мы им сыграем кадриль с рассеиванием по фронту… – Пробормотал он. И уже другим голосом, четким и ясным, приказал: – Пристрелка непрерывным скачком, приближением вперед, кольцо шесть.

Фима уже был рядом и держался за маховичок.

– Готов!

– Даю… – Сказал Андрей, выключил предохранитель и нажал на спусковой рычаг.



Андрей не любил пулемет Максима. Он не любил его за постоянную перемотку сальников, за сложность мудреного механизма, чувствительность к грязи, ненадежность лент, и неуклюжий водяной кожух, который будто специально притягивал к себе все осколки. Он постыло не любил максим во время дальних пеших переходов, когда приходилось тащить эту тяжелую бандуру на своем хребте. И остро не любил его, когда приходилось надрываясь быстро тащить Максим под огнем противника. Он не любил "максим" всегда.

Кроме тех моментов, когда начинал из него стрелять.

В эти моменты максим напоминал ему сварливую сельскую девку, которая вдоволь накапризничавшись, наизмывавшись, накуражившись над терпеливым ухажером, все-таки соглашалась выйти в круг, и станцевать, как она одна только и умеет. Что называется, – показать класс.

Пулемет басовито и неторопливо затарахтел, и вторя ему, почти неслышно, только для себя задвигал губами Ефим, медленно поворачивая кольцо наводки: – "Двадцать один, двадцать два…" – Пули дорожкой побежали вперед по земле, вздымая бурунчики грязи, будто это сама смерть широкими размашистыми скачками понеслась к позиции немецких минометов, с силой шлепая костлявыми ногами, и занося острую свою косу…

– Стоп! – Крикнул Андрей.

– Кольцо восемь – тут же отозвался Ефим.

– Хорошо… – Андрей снова зажал рычаг, и когда пулемет выдал очередь скорректировал: – Кольцо один назад.

– Готов.

Андрей снова дал короткую, и удовлетворенно кивнул:

– Как в аптеке. Ну, выползки, – теперь терпите.

Максим затарахтел длинной очередью, и примерившаяся к добыче смерть широко взмахнула косой…


Стоявший у минометов лёйтнант даже не понял что так легонько тюкнуло его в затылок, и только бывшие рядом увидели, как его фуражка подпрыгнула вверх а половина лица разлетелось кровавыми осколками. Лёйтнант рухнул на дно окопа. Рядом взвыл тонко и бездумно хватаясь за ягодицу, заряжающий, у другого миномета наводчик безжизненно вперился лбом в угломер. Пули с глухими шлепками прошлепали по передней крутости позиции. Звонко металлически звякнуло, и в тонкой трубе минометного ствола образовалось два сквозных. Расчеты минометов, из тех кто еще мог, сжались, сбили ритм стрельбы, и наконец не выдержав бросились прижавшись к тыловой крутости окопа. Над позицией взметнулся неподражаемый отборный немецкий мат. Хором крыли ублюдков из второй траншеи, которые стреляют по своим. Кто-то выставив фонарик над бруствером пытался дать световой сигнал морзянкой в тыл, что лупят не туда. А коса смерти уже пошла гулять по другим участкам немецких укреплений, со свистом пролетая над немецкими касками, тяжело стукая по земле, выбивая щепу из досок и бревен. Изредка коса находила чью-то голову или спину… Максим жрал патроны и медленно нагревал воду в кожухе. Коса прошлась по траншее, потом закрутилась у треноги станкового пулемета, и тот на некоторое время замолк. Минометчики тем временем оправятся, Оберфельдфебель примет команду и мины снова полетят дугой, просвистывая и выбивая водяные столбы из реки, взрывая досками плоты и лодки на прямых попаданиях. Но смерть держала в памяти однажды поставленную наводку, и 'коса' тут же вернется, минометы вновь умолкнут, и расчеты оттаскивая очередных раненных вожмутся в заднюю стенку окопа. Матерый оберфельдфебель максимально низко высунет голову, и выделив опытным ухом неторопливый говор максима наконец сообразит, и метнется к аппарату полевой связи…



Правее, в траншее, командир немецкой 'шутценкомпани' окученной сзади пулевым дождем, кидая быстрые взгляды на реку, с ползущими плотами русских, отправит мельдара-посыльного передать приказ одному из своих пулеметчиков – подавить невесть откуда взявшийся в тылу русский пулемет. Пулеметчик гаркнет "яволь", снимет пулемет с бруствера, схватит одной рукой пулемет, а второй связанный с ним лентой патронный короб, развернется на заднюю стенку, споро упрет в землю сошки, приложится к своей привычной машине щекой на приклад, и начнет высматривать заданную цель. На это не понадобиться много времени, так как русский неведомо как оказавшийся в тылу демаскировал себя стрельбой практически без перерыва. Второй номер за это время успеет поправить ленту, а пулеметчик определит расстояние, выставит планку, уложит поудобнее вторую руку на шейке приклада, и совместит мушку с целиком. Этот пулеметчик был мастер. – Русский далековато, да. Определенно далековато, здесь нужен станок. Уж слишком бодает в плечо мой "торопыга", слишком сеет… Но посмотрим. Чуть выше. Так… С этой мыслью немец отработанно, легко и коротко нажмет на спуск.



Андрей снова "подмел" позицию минометов, и повел стволом возвращаясь к окопу немецкого станкача. В связке с Ефимом они работали как единый организм, как придаток к смертоносной отлаженной машине. Пулеметчик убивает. Но иногда важнее даже не убить, а подавить. Причесать врага так, чтоб его солдаты не смели высунуть нос из своих нор, не могли дать свой огонь. Главное сейчас именно подавить, и тогда наши лодки, наши плоты, наш батальон и весь полк дотянется до немецкого берега и возьмет немцев за глотку! Как они так, на открытой воде, под немецким огнем? Нет времени даже взглянуть. Вот станкач, вот крохотные едва различимые немцы. Огонь!..


Щиток перед прильнувшим к прицелу Андреем вдруг дико коротко взвизгнул, и он почувствовал, как что-то нестерпимым огнем впилось ему в скулу. Он крикнул ошпаренный болью и машинально отпустил рукояти пулемета, ухватившись за лицо.

– Андрей! – Крикнул Фима.

Он оторвал руки от лица, на левой была кровь. В щитке зияла выпуклая сквозная пробоина.

– Андрюха! – Ефим схватил его за плечо.

Андрей провел по лицу рукавом, оставляя красную полосу на ткани гимнастерки.

– Посекло… Нормально-нормально…

Он снова приладился к пулемету, и стараясь не обращать внимание на кипящую болью щеку, начал выцеливать бьющий через реку станкач.

Перед окопом шлепнуло по земле, трава вскипела выбросив ошметки грязи. Андрей почти этого не заметил, дал приказ Фиме и подобрал мушку под далекую немецкую траншею. Снова рванул нестерпимый стальной жалобный звон – в верхней кромке щита появилось еще отверстие. Тело Андрея рефлекторно смежилось.

– Пулемет-сука! Пристрелял нас. – Взвился голосом Ефим.

– Засек?

– Нет!

– Секи, Фима. А то хана! – Андрей высунувшись из-за щитка обвел взглядом немецкие позиции.

Слева пугающе близко рядом с Андреем плюхнула земля. Снова зазвенел щиток.

– Фим? Ну? Фима!

– Нет… Нет!.. Вижу!

– Ориентируй.

– Первая линия. Перед нами. – Забормотал Ефим. – Ориентир – острый угол траншеи. Левее. Между площадкой и перекрытием хода. – Бруствер рядом с Ефимом словно взорвался от попадания пули, и он флегматично и отстраненно сказал – Капец нам!..

– Раньше смерти не отпевай… – Процедил Андрей.

Он вытянув шею, – будто это могло помочь на дистанции в сотни метров – весь превратился во взгляд, вперившись в прорезь щитка, стараясь не обращая внимание на грохот и треск идущего впереди боя. Раннее утро еще не успело налиться светом, и потому еще были видны огоньки выстрелов. И он, по Фиминой подсказке, до рези напрягая глаза выискивая только один, самый злой и самый нужный ему сейчас…

– Моргнула коротким высверком немецкая траншея. Вот он. Есть.

– Вот, опять запилил! – Крикнул Фима.

– Вижу. Закрепи горизонтальную. На длинной, медленно играй плюс-минус.

– Готов!

Андрей прицелился и утопив планку дал длинную, очень длинную очередь. Отпустил, и с напряжением осмотрел немецкую линию через смотровую щель щитка.

– А, – замолк паскуда! – Дал голос Фима. Мы его сделали, Андрюха! Станок сила!

– Даже если так, скоро оживет.

– Ну так чеши, пока есть вздох!

– Кожух цел?

– Щас… Цел!

– Работаем.


***

Основная проблема в бою, – получение своевременной и точной информации. Сперва на немецкий КП поступил звонок от минометчиков, что русские зашли с тыла. Это вызвало легкий переполох. Оберстлёйтнант, что командовал батальоном, потребовал уточнения, и пока оно не поступило, пережил несколько неприятных минут. Пришла уточненная информация с минометной батареи и от командира первой компании – в тылу засел неведомо как просочившийся русский пулемет. Командир запретил минометам отвлекаться на тыловую цель, и велел продолжать огонь по силам русских форсирующих реку. Русским пулеметом он приказал заняться подразделениям из второй траншеи.

Ближняя к Андрею тыловая траншея плевалась огнем, и теперь он работал уже только по ней. Пулемет раскалился, в кожухе клокотало как в кипящем чайнике, из парооотводного отверстия с шипением рвался пар. Замазка закрывавшее пробитое в кожухе пулей отверстие от жара грозилась поплыть. Лодок на воде больше не было, но впереди грохотал бой. Значит наши высадились, и заняли плацдарм, но как у них там дальше развивались дела можно было только гадать. Они дали пулемету передых, опустив вниз в окоп, и долив воды из фляги. Фима сидел на дне окопа очень бледный, через разорванный ворот гимнастерки виднелась повязка на шее, которую наложил ему Бекти. Повязка медленно наливалась кровью. Немцы от ближней траншеи пошли в атаку, и Андрей с Бекти снова вытащили пулемет на огневую. Немцы частично смогли отступить обратно, а частично украсили собой пейзаж.

Вторая атака повторилась ровно с тем же результатом.

Из второй траншеи запросили поддержку минометов, так как им никак не удавалось выковырять своими силами русский пулемет в тылу. Командир батальона отказал. Десант зацепившийся на берегу окапывался, и он не хотел дать им возможность глубоко зарыться в землю. Весь огонь минометов был направлен на занятый русскими плацдарм. При повторном звонке командир шутценкомпани весьма настоятельно попросил дать поработать паре минометов в его интересах, хотя бы несколько залпов, чтобы, если не уничтожить, то хотя бы подавить пулемет на время броска пехоты. Командир батальона, зная своего подчиненного как человека спокойного и не склонного драматизировать, скрепя сердце, согласился.

В ушах звенело. Пулемет лежал на боку, из пробитого осколками кожуха утекала на землю драгоценная вода. Андрей поднялся со дна окопа, мотая головой, пытаясь разогнать дрожащий звон в ушах. Слева от него Бекти устроив карабин на бруствере хладнокровно выпускал пулю за пулей. Спина у Бекти была усеяна красными расплывающимися пятнами, будто у него на гимнастерке сзади быстро расцветали какие-то фантастический алые цветы… Андрей взглянул вперед, – фигуры в сером ходко бежали к окопу. Он потянул пулемет за колесо, и опрокинул его в горизонтальное положение, на колеса. Слева от него вылез Фима, положил на бруствер автомат, и сипя пытался склонить к нему голову, чтобы прицелится. Андрей кивнул, – он не знал Фиме, или самому себе, и пристроился к пулемету.

– А вот теперь суки, у меня пар стоит на марке!.. – пробормотал он.



Максим может стрелять и без охлаждающей воды, пусть и не так интенсивно, но все же. Несколькими очередями Андрей вколотил в немцев эту простую мысль. Те из них, кто уцелел, отступили. Последним отходил немецкий офицер. Андрей уже не мог стрелять, максим дал клин, но Бекти положил в офицера пулю из своего карабина. Немец упал, взбрыкнув ногами, а Бекти открыл затвор, загнал новую порцию патронов с обоймы, и снова приложился к прикладу. Но больше пока стрелять было не в кого. А когда Андрей, разобрался с пулеметом, и сообразил, что Бекти слишком долго неподвижен, и тронул того за плечо, – оказалось Бекти умер. Его глаза оставались открытыми, он все еще выцеливал врага, пока Андрей не провел ему ладонью по векам. Спи спокойно Бекти, – украшение седин отца… Андрей задрал гимнастерку, зажал её полу в зубах, разорвал медпакет стал бинтовать себе бок.



Командир держал связь с соседями, особенно часто связывался с компаниями, которые действовали в соприкосновении с русскими на плацдарме, и с минометчиками. Но и о пулемете в тылу он не забывал. Дело шло уже к вечеру. А ему все еще не сказали по поводу пулемета ничего утешительного.



Андрей снова посмотрел через прорезь броенщитка. Немцы откатились. Обманули дурака, на четыре кулака. Всего-то и надо было, что прекратить стрелять в ходе атаки. Немцы решили, что пулеметчик убит, или сам пулемет заклинило, и пошли на рывок. Тут Андрей и показал им, что пулемет еще жив, а Фима строчил из автомата, и кидал гранаты. Это была последняя лента. Павлюченкова счастливая. Спасибо тебе, Василь… Андрей ласково погладил пулемет по крышке короба. Кожух и щиток пулемета напоминали решето. Ничего. Какое-то время у немцев уйдет, чтобы сообразить что теперь пулемет замолк взаправду. Так, что там у нас отсталость? Два рожка к ППШ и три гранаты… Он склонился к Ефиму. Не понимаю, Фима. Ты сипишь, а я не понимаю, и карандаша с бумагой у меня нет… Сжатый кулак? Но пасаран? Да Фима, мы еще дадим прикурить немчуре. Ты не вставай, посиди пока. Попоить бы тебя… Я и сам хочу, да нечего. Присядь, а я покараулю.



Часть русских сил форсировавших реку отступила на исходные рубежи. Но десант что перебрался, вгрызься в землю как клещ, и яростно огрызался, даром что сидел в огневом мешке. Оберстлёйтнант доложил об этом начальству, и получил категорический приказ покончить с десантом до вечера. Взбодренный начальством, командир позвонил в и уточнил что там наконец с наглым русским пулеметом? Сколько же можно возится с одной огневой точкой, отрезанной от снабжения и не обеспеченной флангами? Я не хуже вашего знаю, гауптманн, что позицию пулмета трудно захватить, пока он не подавлен. Пошлите людей в обход. Я знаю, что местность открытая, и им придется сделать долгий крюк. Если бы вы послали их сразу, они уже дошли.



Немцы подступали перекатами. Андрей стрелял из автомата, скупо, очередями по два-три патрона. Позади за спиной так же скаредно трещал автомат Фимы. Это была уже не та сила огня, которая могла остановить атаку. Немцы вскакивали делали бросок, а Андрей даже не всегда успевал выстрелить. За несколько сотен метров какой-то немец удивительно метко умудрился забросить к ним в окоп гранту из надствольной мортирки. Но та зарылась между двух пластов дерна в развороченном бруствере и дала камуфлет. Немцы были все ближе. Андрей смог уловить одного, в тот момент когда тот вставал для рывка, взял на мушку и дал очередь, – то ли попал, то ли немец сам вжался обратно. Он перевел прицел на другого, и тут его тело в районе правой ключицы онемело, да так неожиданно, что автомат вырвался из руки, и упал на бруствер. Андрей повалился на дно окопа, осев спиной по его стене. Он попытался встать, но тело начисто не слушалось, он даже голову не мог поднять. И потому видел перед собой только дно окопа, – пустые патронные коробки, стрелянные гильзы, скрюченного у дальней стенки тело Бекти, и Фимины стоптанные сапоги. Наверху автомат Фимы дал длинную очередь – уже явно не экономя патроны. Сапоги Фимы перетоптались, – развернулся на сто восемьдесят и снова дал длинную, – вниз полетели гильзы. – Угоститесь гниды!.. – А потом, стукнувшись о стенку окопа и отскочив рядом с Андреем упала граната. Андрей завыл и неимоверным усилием, таким что у него слезы навернулись на глаза смог поднять левую руку и протянуть её к дымящейся "колотушке". Но тело не шло за рукой, он сполз на бок, и все тянул руку, – даже когда сверху в окоп упало еще две гранты. Он тянул руку, потому что был еще жив, потому что еще боролся.

Он тянул руку, когда граната расцвела ему в лицо.

***

Пролог пятый.

2020-й Станислав.

Вверх-вниз, вверх-вниз. Хуже нет, чем ходить по такой пересеченной местности. Сопки. Да еще густо заросшие лесом. Ели с многометровыми размашистыми лапами, укрытые темно-зеленой хвойной опушкой. Стоят нескончаемыми рядами, закрывают небо. Под елями темно, сумрачно даже днем. Лучи солнца пробившиеся сквозь кроны пятнают заросшую мхом землю редкими светлыми пятнами. Этот сумрак губит нижние ветви деревьев, им не хватает солнца, они сохнут, теряют хвою, наконец отмирают, как и все что утратило пользу. Часть этих ветвей отваливается и устилает землю. Часть продолжает держаться на деревьях, переплетаясь в мертвую сухую завесу. Ходить в такой глухомани трудно даже туристам. Еще хуже – разведывательной группе, которой нужно сохранять тишину. Иди приходиться медленно, продавливаясь сквозь переплетение ветвей, отводя их с пути руками, стараясь не перейти ту грань, когда суха ветвь не выдержит давления и переломится с сухим громкими хрустом. Такой же хруст может издать и ветвь лежащая на земле, под неосторожным ботинком. Допускать этого шума никак нельзя. Но поход выматывает, усталость провоцирует на ошибки, и нужна хорошая школа, чтобы не тебя не забрала монотонная тупость ходьбы, чтобы сохранить резкость восприятия.

Их было шестеро. Лоцман, Кол, Совок, Тушкан, Черкес, Бояр.

Кол, был главным в группе, он им и назначил позывные. Обозначив Стаса как "бояра" Кол тогда незаметно и не меняясь в лице ему подмигнул, стервец. "Кол", а на самом деле, в миру, Николай Одинцов, был единственным из шестерых, кого Стас знал до этого выхода. Хорошо знал. Они были однокашниками, и служить попали в одну часть, и потом соперничали став командирами групп, – чья лучше. Потом судьба развела. Это все было до начала бардака… Когда-то в младые годы юности, курсант Станислав Дымов неосторожно сообщил товарищам, что он из потомственной военной семьи, это никого не удивило, – шли продолжить династию многие. Но когда в ответ на расспросы он довел родословную до предков служивших еще при Александре-Освободителе, это вызвало среди товарищей оживление, были упомянуты "господа-офицеры, голубые князья", и некоторое время его подначивали обращениями в стиле "имею честь доложить", "ваше благородие-с", и так далее, пока все это не выкристаллизовалось в кличку "боярин", которая быстро укоротилась до "бояр". Позже, у себя в части он получит совсем другое прозвище… И вот, Кол напомнил, позволил себе легкую дружескую подначку.

Прозвища вообще рождаются странными путями, а въедаются в кожу почище татуировок, их не вытравишь, пока не сменишь коллектив. С позывными дело другое, их часто одевают как одноразовый комплект для камуфляжа. Например почему Николай Одинцов назвал себя "колом", то ли по созвучию с Колей? То ли потому что он командир группы, – суть номер один? Какие ассоциации сотворили позывные другим членам группы? Стас не знал. Но ему понравилось как они их приняли, – без всяких возражений. Никто не требовал сменить ему "совка" на "убийцу", а тушкана на "терминатора", или что-нибудь в таком духе, погромче звучащее. Понты – для незрелых, и если кто-нибудь начал ратовать за позывной погромче, Стас бы напрягся. Эти мужики "надели" позывные молча, и пока они готовились "разнашивали" их, обращались друг к другу, запоминая. Да, и по ухваткам мужики были вроде правильные. Но все равно Стасу не нравилось, что приходится идти неслаженной, несхоженной группой… За время этого выхода они вроде притерлись, хорошо шли. Это давало определенное представление. Известно, у спецов в разных ведомствах своя специфика, свои тонкости, но было похоже, что их всех в свое время натаскали в одних университетах. В лесу все они чувствовали себя как дома, далеко не амбалы, ходкие жилистые мужики. Похоже правильные… Но пока ты не видел человека под огнем, как можно быть уверенным наверняка?..

Ноги гудели, сильнее отдавая в тыльные стороны бедер. Специфика хождения в частых сопках. Многие городские думают, что иди с горки куда легче чем взбираться на горку – мол, знай себе, переставляй копыта, а тело своим весом само себя двигает. Тело конечно двигает, да только так что приходится притормаживать, и это утомляет. И группы мышц на ногах работают специфические. Нет, долгий спуск ничуть не легче подъема. Хотя вроде частая "гребенка" сопок прервалась, и сейчас они шли по длинному но более менее отлогому спуску. Однако плотность леса здесь была такая, – что ой… Последний день хорошо если им удавалось не опускать скорость меньше километра в час. Вековечная дремучая тайга заставляла двигаться простой колонной, без фланговых, с минимальным расстоянием друг меж другом, практически вплотную. Кроме того из-за сплетения ветвей двигаться им сейчас приходилось в весьма интересной позе, которая вызвала бы у стороннего наблюдателя бурю восторга – шли согнувшись в поясе, отклячив назад зады, и почти положив корпус горизонтально на собственные полусогнутые колени. Так называемый "вьетнамский шаг". Так, прячась от американских захватчиков, ходили в свое время по прорубленным в джунглях узким тропам вьетнамские партизаны. И так они научили двигаться наших советников. У нас в России есть свои "джунгли", таежного разлива. И эти "джунгли" теперь тоже пытались отнять…

Во имя нашего же блага, естественно.

На практике продвижение колонной с малым интервалом вьетнамским шагом обозначало, что Стас вот уже бог завет сколько времени вынужден лицезреть зад впереди идущего Черкеса. Ну или точнее, болтающийся на этом заду зеленый коврик из "пенки", призванный не допустить отморозить сокровенное об холодную землю на привале. У Стаса и самого сзади висит такой. Добро пожаловать РДГ, и вы будете проводить на пляжных ковриках очень много времени. Вот самих пляжей и теплого моря к сожалению не прилагается, да… Стас был Заместителем Командира группы. Или если коротко – "замком". В соответсвии с должностью он и шел в колонне последним, иначе – замыкающим. Головным идет направляющий разведчик, Кол-командир вторым, за ним радист, потом остальные. А "замок" колонну замыкает. Русский язык причудливо играет смыслами, в этом его прелесть…

Стас исправно вертел головой, но видимость в этом мертвом подлесье была не больше нескольких метров. Если в этой глухомани они столкнуться с противником, контакт случится практически нос к носу. По этой причине Стас держал автомат наготове, снятым с предохранителя. У него, как и у всех кроме снайпера группы был обычный, привычный, АКС-74, – хоть и позднего, но еще советского, добротного выпуска, со складным металлическим прикладом, и темно-фиолетовым цевьем. Автомат со своими достоинствами, но и не без недостатков, не под специфику внезапного огневого контакта. Снять его с предохранителя не убирая руки с управления огнем нельзя, поэтому Стас привычно нес его поставив планку в положение автоматического огня, а чтобы случайно не заделать впереди идущему Черкесу пару лишних дырок в спине, подпихнул указательный палец в скобу под спусковой крючок. И надеялся что в открытую щель для затвора сейчас валится не слишком много сухой хвои, которая периодически осыпала его, отваливаясь с мертвых веток. Автомат ему, как и всем, дали оснащенной тепловизионной насадкой с креплением под формат "пикатинни рейл", посаженной на боковой крон через переходник. На самой насадке сверху был еще коллиматор. Коллиматор Стасу не особо упирался, – он без дураков очень хорошо стрелял, и практикой пришел к тому, что коллиматор штука полезная, и помогающая реально убыстрить наводку на цель – но полезная тем больше, чем хуже квалификация стрелка. Тепловизор дело другое, в современной войне эта техника стала относится к разряду безусловно необходимых.

Вообще их группу экипировали неплохо. Особенно учитывая её неофициальный, или полуофициальный, партизанский статус? – Он даже не был уверен как правильно. Видать командиры все-таки успели зачерпнуть из армейских складов, до того как на них наложил руку экспедиционный корпус НАТО, и частично передал их в веденье "Сибирской Республики". Одинцов не зря пытал его на размер обуви и прочего. Когда они прибыли на место, где готовились к выходу, там был полный комплект одежды снаряжения для каждого. Это было куда важнее современных навороченных автоматов. Удобные рейдовые рюкзаки, гираторы, разгрузочные пояса – не жилеты, а именно пояса, с правильными плечевыми ремнями, где все снаряжение на поясе чтоб ничего не давило на долгом походе на грудь, не мешало дышать. Обувь, – резиновые сапоги – судя по тягучему названию на этикетках, вроде бы финские – с внутренней подкладкой толстой и мягкой, обволакивающей по ноге. Они не хотели одевать неразношенную обувь на выход, особенно горячился Лоцман, у которого был какой-то там нестандартно высокий подъем ноги. Но их отправили на пробную прогулку по территории бывшего пансионата, и действительно, оказалось что эти сапоги и фиксируют где надо, и обволакивают где надо, и ничего не натирают.

Одежда – нижняя "дышащая" потоотводная синтетика, и наверх армейские комплекты маскирующие и длинноволновом и в коротковолновом диапазоне. Это были наши, отечественные комплекты, ничем не хуже иностранных. Их только-только приняли на снабжение, и успели поставить в небольших количествах до того как пошла окончательная разруха. Эти комплекты были нужны как воздух. Ибо у оккупантов, у каждого штатно, были новейшие приборы, которые давали объединенное изображение с ПНВ и тепловизора. А это значило, что без защитного костюма все попытки слиться в незаметности с природой и претворится кустом, были обречены на провал. На открытой местности, при хороших погодных условиях, оптика оккупантов различала тепловую сигнатуру человеческого тела с расстояния, когда еще толком нельзя было различить не рук ни ног. Этакий забавный огонек, пламя оторвавшееся от свечки. С приближением, прибор начинал различать нюансы, руки, ноги, и прочее. Полная демаскировка. Костюм спасал от этого. Он состоял из брюк, длинной распашной рубахи-накидки, и наголовья, которая брамицей опускалось на плечи, и застегивалось, скрывая лицо, оставляя только прорезь для глаз, которая в свою очередь закрывалась входившими в комплект широкими очками. Комплект не шуршал, и несмотря на толстоту ткани не стеснял движений, и был на удивление легок. Проблема была в том, что такой комплект мягко говоря не походил на сетчатую маечку. Даже оставив рубаху болтаться на распашку, в нем все равно было жакровато, и он "мылил" тело. К комплект прилагалась поддевка хладжилета, с источником питания, но это опять же был вес… Сейчас была осень, и решили охладитель не надевать.

Вес – это проклятье любого кто идет на дальний выход. Навьюченный на себя груз больше двадцати килограмм уже считается тяжелым. Но ты попробуй умести в эти двадцать кило одежду, снаряжение, оружие, боеприпасы… Почти нереально. Крайне не рекомендуется больше двадцати пяти, но и в них уложиться трудно. Чем на большее время планируется выход, тем больше места в грузе занимает пища и вода, тем меньше места для боеприпасов. Их с Николаем учили те, кто успел побывать за речкой в Афганистане, и потом в первой и второй Чечне. Там многие группы брали на выходы количество патронов исчисляемое тысячами, в ущерб продуктам и прочему. Перегруз солдат был чудовищным. Запас патронов спасал жизнь, иногда. Но чаще, если за группу брались всерьез, и окружали, то собственно патронный запас лишь ненадолго отсрочивал неизбежный конец. Зато перегруз солдат неукоснительно превращал часть из них в инвалидов, – грыжа межпозвонковых дисков, и геморрой, был платой за рюкзак набитый цинками – кто считал солдат, что таким образом навсегда расстались со здоровьем?

Их группе на этом выходе не должна была заниматься рейдовыми мероприятиями, – только разведка. Посоветовавшись порешили коллективным разумом взять по шесть автоматных магазинов на брата. И никаких патронов россыпью. При случайном встречном контакте этого должно хватить, чтоб орызнуться и – ноги, ноги – растворится в лесу. Никакого затяжного боя. Автоматами были вооружены все кроме Тушкана, – он как снайпер нес СВД. Или вернее СВД'ойд, скорее всего коммерческий "тигр", судя по толстому стволу, и отсутствию прилива под штык. Прямые магазины намекали, что аппарат Тушкана кормится безрантовыми патронами противника. Не так давно правильно звучало, "вероятного" – а теперь просто – противника… На переходнике боковой планки на "тигре" Тушкана был прицел с тепловизионной приставкой. Все они приехали в пансионат по гражданке и без оружия, но когда Тушкан взял винтовку, стало понятно что это именно его аппарат, который доставили сюда отдельно от него, заранее… Кол, как командир, кроме того нес компактный бесшумный пистолет ПСС. Поскольку борьбы с часовыми не предполагалась, то толку от него было разве что бесшумно отпугнуть какую-нибудь некрупную но настырную зверюгу, или… снять несчастного случайного свидетеля, какого-нибудь грибника. Об такой возможности Стасу думать не хотелось, они были на своей земле, и следовательно грибники здесь были по умолчанию, свои. Впрочем, не должно было в том районе быть никаких грибников. Но "не должно", – очень шаткая словесная конструкция, это любой военный знает… В добавок каждый нес по несколько гранат, у Лоцмана и Черкеса подствольные гранатометы ГП-25. У Кола и Стаса по трубе стареньких РПГ-22; на непредвиденный случай, если им вдруг встретится в лесу разбуженный танк-шатун, а они смогут найти позицию, где реактивная струя не вернется к ним от ближайшего дерева. Вооружение на все случаи жизни.

…Черкес впереди вдруг резко, завернул вправо. Сердце Стаса запело надеждой, Кол резко сменил ориентацию колонны, значит, скорее всего – привал. Они прошуршали немного в новом направлении. Черкес перед Стасом встал, подняв руку вверх. Стас остановился, а Черкес обменялся жестами с идущим перед ним Тушканом, (для Стаса с хвоста отряда Тушкан был не более чем фрагментарной тенью среди веток), и повернулся к Стасу. В маскировочной маске и очках Черкес не имел никакой индивидуальности, – кикимора, леший, порождение местных глухих лесов. Черкес показал: – короткий привал, десять минут. Стас кивнул, и Черкес развернулся влево, взяв свой сектор визуального контроля. Стас развернулся на сто восемьдесят, присел на колено и осмотрел тыл. Позади не обнаружилось ничего подозрительного, кроме занавеса из ветвей, который мог совершенно скрывать в нескольких метрах за собой целое племя индейцев. Впрочем, и противнику должно было быть видно не больше. Обзор в военном деле всегда палка о двух концах… Стас приземлился на коврик, оттянул на лоб очки, открыл лицевой клапан маскировочной шапки и почувствовал, как благодатный прохладный воздух овеял лицо. Ветер шумел в кронах. Где-то наверху перестукивались дятлы… Через пару минут он подцепил с плеча шланг гидратора, и засосал оттуда несколько глотков. Животворящая влага. Нектар. Амброзия. Пища богов… Он выдохнул, и постарался дать мышцам максимальное расслабление. Отдых. Глаза равномерно, расфокусированно осматривают свой сектор. Стена стволов, переплетение веток…

Открытое лицо начал облеплять жужжащий гнус.

***

…Коллапс наступил быстро. Поразительно, как быстро, после достаточно долго царившей в стране стабильности. Хотя это была странная "стабильность". Страна доедала советское наследство, мало производила, еще меньше строила. Медленно но неуклонно теряла позиции высокотехнологичной индустриально развитой державы. Но зато доила, доила, и доила из своих недр газ и нефть, и продавала, продавала его за рубеж, словно поставив целью высосать все до конца и ничего не оставить потомкам. Распродажа недр позволяла жить сытно. Элита жировала, не зная куда девать деньги, из бюджета воровали беспримерно, но даже остатков дотекающих до низов, хватало для сытости. Заводов строилось мало, не считая иностранных отверточных сборок, зато сети продуктовых гипермаркетов росли как на дрожжах. Падало качество образования, но росло количество гламура на квадратный сантиметр телеэкрана. СМИ оперативно держали население в курсе важнейших новостей: – помирилась ли с молодым мужем престарелая примадонна попсы? На сколько килограмм еще поправился самый крупный на земле кот, проживающий в Австралии? Сколько лет австрийский маньяк-педофил шворил собственную дочку, пряча её от соседей в подвале?.. Успехи в спорте были все скромнее, но зарплаты у профессиональных спортсменов все больше. Страна уверенно обходила многих конкурентов по количеству долларовых миллионеров, но сползала все ниже по продолжительности жизни населения. Коррупция была тотальной, всеобъемлющей. Президент на совещаниях сурово хмуря брови под телекамеру, давал поручение – коррупцию искоренить! Кибинет минстров истово лупал глазами, и чеканил – есть искоренить! Но коррупция отчего-то не искоренялась. Тогда президент еще более сурово, а кабинет министров еше более истово… Так продолжалось годами. Свои во власти берегли своих. Дилетанты сидели на самых ответственных постах. Своему поручали какой-нибудь проект, в который вбабахивались миллиарды. А когда проект прогорал, мягко журили, и переводили на другой проект, еще более денежный. Росла информатизация и компьютеризация бюрократического аппарата, но количество чиновников отчего-то только неуклонно росло. Простой человек был свободен, и на эту свободу не мог покуситься никто. Особенно сильна была свобода слова, ей можно было наслаждаться во всю мощь, ругая кого угодно, от министра до президента. Свобода была прекрасна, до тех пор пока простой человек не заболевал, или не попадался на пути кому-то из свободных покрупнее его. Вот тогда простому человеку его свобода становилась поперек горла.

Режим кормил народ. Особенно хорошо в крупных городах, а что происходило в мелких, мало кого интересовало. Народ медленно тупел и вымирал, но вымирал сыто, ярко, и даже как-то празднично. Режим кормил народ, и давал ему бухтеть свободой слова в свое удовольствие. Но почему-то режим никак не мог заслужить народную благодарность. То ли народ по извечной русской тяге к справедливости раздражал уровень воровства в верхах. То ли народ смутно чувствовал что нынешняя стабильность, похожая на сонную благость пивного алкоголика, – это время украденное у будущего. Благодарности не было. Режим в попытках добыть народную лояльность пытался заставить народ сравнивать. Для этого на государственные деньги режим снимал сотни фильмов и передач о том, как все ужасно было при прошлом, красном режиме. В этих фильмах и передачах краснозвездные упыри с дегенеративными рожами, миллионами гноили людей в лагерях, насиловали всех без разбору, и расстреливали из пулеметов, иногда проделывая первое второе и третье одновременно. То ли фильмы были с вывертом, то ли с вывертом был народ, но эффект от агитации почему-то получался строго обратный, – давно умерший хозяин красной страны неуклонно набирал популярность, добро улыбался в густые усы с плакатов, пыхал трубочным дымом с детских тетрадей, и поглядывал лукавыми грузинскими очами с автобусов в праздники дня победы. Но при этом…

Народ не любил нынешний режим но все же он его сравнивал. Сравнивал с тотальной разрухой, голодом и разгульным бандитизмом начала 90х. И, сравнив, терпел. Президент подновленный ботаксом, и вся его вертикаль власти, были чем-то вроде постылой нелюбимой жены. Недостатки который вроде очевидны, но ведь… худо бедно кормит, худо-бедно греет постель. А сменить, – будет ли новая лучше? Режим эту точу зрения педалировал и поддерживал всемерно – была создана оппозиция по принципу "цирк уродов". Глядя на которую перед каждыми выборами народ крестился, и думал: – "нет уж, лучше прежний чем вот такие мурла у кормила, – в стране слепых и одноглазый король". Постылый президент побеждал. Иногда впрочем постылому президенту давали отдохнуть, на его место запускали такого феерического идиота, что народ опять же проникался к прошлому симпатией. И трудно было обвинять народ, переживший девяностые, что он держится за стабильность, куда бы она не вела. За стабильность, платой за которую будет гибель их собственных детей… Неприятные и опасные решения всегда хочется оттянуть. Но время шло неумолимо. И за пределами страны первые игроки готовились серьезно перетряхнуть мир, чтобы и в новых условиях сохранить свои привычные ведущие места.

Большая и сильная Россия была никому не нужна. Наоборот, – нежелательна и опасна. Самым милым вариантом было бы иметь на месте России несколько среднеразмерных государств с написанной для каждого из них древней десятитысячелетней историей, взаимных угнетений и обид. Эти наследники древних претензий, которые постоянно грызлась бы друг с другом и бегали за "справедливостью" к мировому имперскому гегемону, как некогда удельные князьки бегали в Орду. Россию нужно было добивать, и ключами к её падению было все две трехбуквенных абривеатуры: – ВТО и ПРО. Всемирная Торговая Организация, после того как Россия в неё вступила, в кратчайшие сроки добила остатки российских производств, как технических так и продовольственных. После этого оставалось только перекрыть на совсем небольшое время поставки продовольствия в Россию из-за рубежа. И Россия, теперь уже зависимая от них полностью, сперва скорчилась в муках голода, а потом выплеснулась на улицы. Никто из силовиков не хотел драться со своим народом за постылевшую власть, как она – власть – ни призывала всех сплотиться в охране результатов ограбления народа. Режим кончился буквально за несколько ночей.

Теперь пришел черед растаскивать лишившуюся централизованного управления страну. Для этого нужно было только грамотно разыграть давно подготовленную националистическую карту. Улицы захлестнули националисты под флагами всех мастей. Держава расходилась в лоскуты. В центре, овеваясь черно-желто-белым флагом, под лозунгами "хватит кормить нацменов" и "Россия для русских", оформлялась независимая "Центророссия", примерно в границах древней Московии. На окраинах наоборот, радостно сбрасывали "вековое имперское ярмо". Польша со слезами умиления готовилась принять под крыло блудные литовские и белорусские земли. С севера крепла нерушимая угро-финская дружба, и великая Финляндия прирастала за счет карелов и меря, совместно с Эстонией окончательно перекрывая Балтику. Сибирская республика вставала на дыбы, как и медведь на её флаге. И Дальневосточная Республика поднималсь, обретая кровь и плоть. О еще меньших деятелях, вроде бегавших по Санкт-Петербургу ингермаландцах, которые грезили свободной экономической Северной Пальмирой, и о многих других, можно и не упоминать. Всем этим новым образованиям предстояло наконец вдохнуть воздух свободы и независимости ото всех… кроме, естественно, нового хозяина.

На случай, если во время смуты и перекраивания границ какой-нибудь местный русский папуас решил бы запустить ржавую советскую межконтинентальную ракету, план раздела страховала новая ПРО, развернутая у российских границ. Конечно был риск, что все-таки какая-то ракета прорвется. Но риск приемлемый, теперь уже вполне приемлемый, соотносительно профита. Да и кто мог отдать приказ на запуск, если не было внешнего вторжения, и все рушилось своими руками?

Что Стас мог сказать о том времени? Когда по стране прокатилась волна голодных бунтов, и рухнула власть… В юности, читая о развале Российской Империи Стас даже несколько удивлялся. Некоторые люди в те бурные годы по нескольку раз переходили из лагеря в лагерь. Неужели они сразу не могли определиться, на какой стороне им быть? Ведь красные хотели вот этого. А белые вот того… Когда страна впала в хаос, он быстро понял, какими наивными были его давние суждения. Хорошо читать о прошедшем в учебнике истории, где уже все – пусть и предвзято и тенденциозно, от воззрения автора – но все разложено по полочкам в стройной системе. Весь ужас развала, был как раз в том, что было почти нереально определиться – где твоя сторона. Хаос бурлил партиями и лозунгами. Все были за хорошее и против плохого. Тот кто громче всех орал о спасении и народном благе, оказывался самым паскудным провокатором. Политики и вожди меняли свой курс как идущая галсами лодка, ничуть не стесняясь поливать грязью свои же вчерашние лозунги. Новородившиеся "попы Гапоны" бегали стаями. Политик собиравший людей для сохранения единства страны, завтра мог объявить о тактическом союзе с махровыми краевыми националистами. И Стас, как офицер чувствовавший, что он должен что-то делать, сперва растерялся. Потом пару раз обжегся на провокаторах. Растерялся снова, впал в хандру, и в один прекрасный день узнал, что он как и многие является гражданином новообразованной Сибирской Республики. К новой республике прилагался НАТОвский экспедиционный корпус, призванный избранным народом правительством для "охраны границ и сохранения стабильности". Среди прочих, по улицам родного города Стаса, как у себя дома разъезжали и американские патрули. На груди крепких американских парней были нашивки с преимущественно испанскими именами. На их рукавах красовалась эмблема – медведь под которым на витой ленточке вилась надпись на русском "штыкь решаеть". Эта вот надпись на русском почему-то удивила и взбесила Стаса больше всего.

Объяснение странной нашивке неожиданно дал сосед, старичок-пенсионер, бывший школьный учитель, и знатный краевед-любитель. Стас заскочил помочь старику с ремонтом крана, и после окончания возни с прокладками, когда они сели на кухне заправиться чаем, как раз рассказал о иноземных солдатах с русской надписью на рукавах. Старичок мрачно кивнул, вскочил со стула, убежал в другую комнату и несколько минут шумел там, разгребая коллекционные краеведческие запасы. Что-то скрежетало, шумело, обрушивалось шелестящими бумажными водопадами, так что Стас даже заволновался, не погребло бы там дедка, под реликвиями истории.

– Вам помочь, Семен Зиновьевич? – Крикнул Стас привставая со стула.

– Нет-нет, не волнуйтесь. – Донесся голос старика. – Я сейчас! Да где же оно… А! Вот! Иду!

Вернулся старик на кухню протягивая Стасу руку:

– Вот, полюбуйтесь.


Стас взял в руку небольшую пластинку – значок. Та же самая эмблема, которую он видел на руке американца, но в цвете. Белый, – а вернее серебряный – полярный медведь шел по голубой эмали. В верхнем-левом углу на отдельном поле сидели три черных птицы, сильно напоминая эмблему автомобильной фирмы "Кадиллак". Внизу под медведем на завитой ленте бежали буквы "штыкь решаеть".


– Оно? – Спросил старик.

– Оно. – Кивнул Стас. – Откуда это у вас?

– Это ребята, ученики мои, подняли из земли. – Старик поправил очки. – Не штамповка, заметьте, добротная штучка. И медведь ведь из чистого серебра… Американцы потеряли. Только не сейчас, больше ста лет назад. Это значок с униформы 339-го полка 85-й пехотной дивизии армии США.

– Это в каком выходит году? – Спросил Стас, машинально потерев пальцем медведя.

– Август тысяча девятьсот восемнадцатого. Страны Антанты верные своему союзническому долгу ввели в Россию войска, чтобы помочь восстановить законную… ну и так далее. – Старик отмахнул рукой. – Тогда к нам пришли британцы, канадцы, австралийцы. Среди них был и американский экспедиционный корпус. Высадились а Архангельске и Владивостоке. Успели повоевать против большевиков. Ушли отсюда в девятнадцатом. У нас это потом как-то забылось. Заслонилось более крупными событиями. Частный эпизод гражданской войны… А они помнили. Понимаете? Американцы всегда помнят. Свято хранят все свои традиции, в этом они молодцы… Может быть потому, что они еще очень молодая нация. И они понимают, что традиция, общие праздники, общее понимание истории – это корни которые держат народ, не дают выкорчевать его из земли. А у нас за спиной история в несколько тысяч лет. И может быть у нас событий было слишком много. Их трудно все держать в памяти. Тем более, нам последние несколько десятилетий старались внушить, что это не важно. Сделать Иванами не помнящими родства, отсечь от корней. А этот знак… Это ведь не случайность. Я даже не уверен, что полк которому принадлежал знак дожил до наших дней. Вы ведь знаете, части, бывает, расформировывают. А бывает, – формируют вновь. Это знак – он как символ. И для нас, местных и для их собственных солдат. Мол, мы-американцы уже здесь были. Нас с вами связывает давняя история. Мы уже приходили вам. Помогать. Они ведь всегда приходят помогать… И я не удивлюсь, если скоро на улицах города появятся плакаты, на которых местное население сможет прочитать, почему у американских солдат нашивки с надписями на русском. Чтоб тоже прониклись. Вы понимаете?

– Да, понимаю, Семен Зиновьевич.

Старик пожевал губы, огладил седую бородку, поправил очки.

– Знаете, Станислав. Сейчас очень сложное время. Трудно разобраться что происходит. Но вот наша история… Она из-за своей протяженности трудно умещается в мозги, особенно разжиженные современным образованием. Она бремя. Но если её знать, – она и наша сила. Все уже бывало на нашей многострадальной Родине. И в смутные времена, определить, на какую сторону встать, может помочь только одно правило, вечное на все времена. Я скажу его вам, вот оно: – тот кто опирается на иностранные штыки, – всегда враг Родины.


Я вспоминаю историю времен наполеоновский войн. Вы ведь помните, Россия тогда воевала в составе антифранцузской коалиции. Но Наполеон – этот блестящий полководец, разбил союзников, и России пришлось временно заключить с Наполеоном союзный договор. И вот два императора, – французский и российский, Наполеон и Александр, вместе проводили смотр войск. Александр захотел посмотреть, что находится в ранце французского солдата. Но солдат оттолкнул российского императора. Императора! И Наполеон сказал Александру, – в ранце личные вещи солдата. Заглянуть туда не могу даже я. Красиво!.. Но вот Наполеон пошел в Россию. Со всеми своими прекрасными, прогрессивными идеями. Правда простым русским людям никто не рассказывал о "кодексе Наполеона", французские войска их просто грабили. И русские встали, поднатужились, и вышвырнули Буанопартье из России вон. А потом еще и до Парижа проводили. А потом – и до острова Святой Елены. Потому что с какими бы прекрасными лозунгами не приходил к тебе захватчик, – его нужно бить. Это аксиома народного выживания.


– Бить, – повторил Стас. – Но как скажите, бить, когда приходят эти иностранные штыки, – а за спиной народа, или лучше сказать, у него на хребте, засела кучка коррумпированных чинуш, которые развалили и распродали в стране все, до чего дотянулись их руки? И когда приходят иностранцы, то чинуши начинают трясти толстыми щеками, и громче всех верещать о патриотизме, о необходимости всему народу сплотиться чтобы защитить… то что эти чинуши у народа наворовали. У меня кроме омерзения это ничего не вызывает.


– Так! – Согласно кивнул Старик. Но давайте, Станислав, я приведу вам простую аналогию. Есть семья. В той семье есть красавица-жена, которую муж в свое время долго обхаживал и добивался, пока не получил. Но после свадьбы прошло время, и муж как-то подрастерял удаль и доблесть. Затюкали нашего Ваньку быт и домашние дела. Едва узнаешь прежнего красавца, который когда-то пленил девичье сердце. И даже у себя в семье всем заправляет уже не он. Все бразды взяла в руке сварливая теща. Она переехала в квартиру к супругам. Она отбирает у мужика всю зарплату, она попрекает его каждым куском. Она даже, позволяет себя указывать, когда мужику залезать на собственную жену, а когда и не залезать, чтоб не беспокоить, её – тещин – чуткий ночной сон. Теща цветет как маков цвет. Мужик хиреет. И даже собственная жена на него смотрит с презрением. Муж в доме есть. А мужика – нет. И вот, однажды в дом к нашей семье заглядывает сосед – подловатый здоровый амбал. – Старик провел руками по краю закрытого выцветшей клеенкой стола. – И этот сосед, он вроде даже нашему Ваньке-мужику сочувствует. Дает нашему несчастному всякие житейские советы. И даже выставляет мужику на стол большую бутыль с мутным первачом-самогоном, чтоб тот мог залить свои беды. А сам тем временем кидает масляные взгляды на красавицу жену… Надеюсь, аналогия понятна? Жена – это страна. Муж-Ванька – это народ. Теща – это те самые толстомордые чиновники и правительство. А амбалистый сосед – это иноземцы. Мне продолжать?

– Продолжайте Семен Зиновьевич, – Стас повертел в руке значок с медведем.


– Так я Вам продолжу. У нашего мужика есть выбор. Первый вариант – если он совсем опустился и скурвился, то может нализаться халявным самогоном, и уснуть в пьяных соплях на столе. А когда очнется мужик, то скорее всего увидит, что Амбал уже завалил его жену на кровать, задрал юбку, и сношает во всех позах. Тут наш мужик-рванина конечно может раззявить рот и полезть в драку, но какой из пьяницы боец? – Получит пару раз по сопатке, да уползет обратно к бутылке, себя жалеть…


Второй вариант, – злокозненному соседу не поддаваться, а слушать только родную тещу. Вот она бегает вокруг и вопит – не верь соседу, Ваня! Бей его! Спасай нашу семью! Ведь так хорошо живем втроем! Душа в душу! А бутылку первача я тебе сама потом поставлю, – хоть залейся! И если наш мужик дурак – то наподдаст соседу, и успокоится…


Третий вариант – это когда мужик вломит соседу, так чтоб неповадно было, а потом хорошенько оходит свою тещу по бокам. Этот вариант правда опасен тем, что теща может с соседом сговориться. Ей ведь, теще, хоть как, – пусть хоть сосед в квартире заправляет, но только чтоб при борще остаться. Тяжко мужику будет бороться, – в коридоре его сосед-амбал кулаками штампует, а с тыла теща сзади предательские удары поварешкой по голове налаживает. Дорого обойдется победа, а можно и вообще не сладить…


Поэтому самый лучший для мужика вариант – четвертый. Не дожидаться пока в дверь, на твою слабинку полезет сосед, а до этого поколотить тещу хорошенько, оходить её по бокам, построить в струнку, чтоб знала кто в семье хозяин. Тогда и жена зацветет, и сам Ванька над собой поднимется, и сосед лезть поостережется.


Но для этого четвертого варианта Ваньке ведь собраться нужно. Страх перед ужасной тещей преодолеть. Домашние дела отложить на малое время. Прекратить себя убеждать, что в семье все в порядке. Что ничего, другие вон, тоже так под тещами живут… Что под тещей, – это даже патриотично. Трудно Ивану собраться. – Старик мотнул головой. – Поэтому, какие наиболее вероятные варианты развития событий в нашей "квартире", – думайте сами.


– Сейчас, когда оккупанты ходят по улицам, сдается мне, что время для четвертого варианты мы уже упустили – с горечью сказал Стас.

– Да. И это наша вина. – Развел руками старик. – Всех нас, я имею в виду. В общем, и в частности. И меня, как историка – видимо я плохо учил детей. И вас, извините, – как военного – потому что у вас было оружие, и сила поменять ситуацию в стране, пока не стало слишком поздно. И вина всех кто радовался выморочной деградирующей "стабильности" на нефтяной игле… Но может быть мы еще не упустили время для третьего варианта. Я не могу давать вам советов, Станислав. Я слишком стар. Вон, даже кран сам не могу толком закрутить. Но если бы мог… Если бы я мог… Я вам одно скажу. Этот значок, который выкопали из земли мои ученики… Он лежал в земле не просто так. А вместе с его владельцем. И уложили его туда наши прадеды. Потому что она пришел к нам с оружием в руках. И нашим предкам было страшно, и у них были семьи, которые не хотелось оставлять. Но… все кто к нам приходил, ложились в землю, французы, немцы, американцы. Вы понимаете?

Стас посмотрел в глаза старику, и медленно кивнул.

– Да. Я понимаю.

Он протянул значок обратно старику, но тот отрицательно кивнул головой.

– Оставьте себе. Чтобы помнить.

– Не надо. – Сказал Стас. – Из музеев не надо уносить. Как раз чтобы помнили. Лучше я вам принесу современную нашивку с таким медведем.

Он положил значок на стол, и сильно припечатал пальцем.

Будто раздавил поганого смрадного клопа.

***

Стас собирал рюкзак… На территории бывшей Российской Федерации колыхал букет больших и малых войн, но… зацепились друг о друга как утопающие центральная Россия и Белоруссия, подтянулась часть Украины, и Казахстан. Вообще же, слишком много было людей, которые помнили развал еще Союза, и понимали чем обернется второй. Они не сохраняли гнилой морок Российской Федерации, и даже не пытались реанимировать некогда скончавшийся от рака мозга Советский Союз. Они просто боролись за справедливый государственный сплав народов, который позволит им не быть игрушкой в руках далеких чужих игроков. Называлось это хрупкое образование "ЕСР" "Евразийский Союз Республик". Но когда новый союз обозначил себя, стало ясно, – крови уже было много, – а теперь будет море, потому что душить его будут лихо и всерьез. Из малых войн быстро взревала крупная война… Стас собирал рюкзак, когда появился Одинцов.

Он появился у Стаса на квартире внезапно, и без предварительных телефонных звонков. Как чертик из табакерки. Одинцову Стас доверял, скорее всего это и была причина, почему его прислали. Говорили долго, Алена, – жена Стаса уложила детей, и ушла, чтобы не мешать. Глаза у неё были красные… На столе стояла открытая, но почти нетронутая бутылка водки – подняли чисто символически, за тех кого нет. После этого Одинцов переключился на дефицитное ныне – как и другие продукты – рассыпное печенье и, в перерывах между словами, оприходовал до дна всю вазочку. Он был тот еще плюшечник-сладкоежка, с училища совсем не изменился. Потом спели свою, которую написал еще Витька Андреев, земля ему пухом.

Эй, солдат, у нас случилось.

Две минуты тишины

Отдохни, представь, попробуй.

Будто нет сейчас войны.

Эй, солдат, споем о доме.

Где нас помнят, где нас ждут.

Где родные нас молитвой.

От лихого берегут.

Эй, солдат, а дом далеко.

Километры, города.

Только, все одно мы дома.

Велика у нас страна.

Эх, солдат, под волчьим небом.

Нам друзей терять пришлось.

Для того, чтоб волчье племя.

По России не прошлось.

Эй, браток, а наша дружба.

Кто тут не был, как поймет…

Друг, когда войной проверен.

Этот друг не подведет.

Эй, солдат, у нас случилось.

Две минуты тишины.

Отдохни, представь, попробуй.

Будто нет у нас войны…

Помолчали. А потом Одинцов спросил Стаса, что тот думает о происходящем, и что собирается делать. Стас ответил, что с новообразованной армией Сибирской Республики его ничего не связывает, – о происходящем думает непечатное, а сам уже преодолев сопротивление жены, собирался отправить её и детей к родителям в деревню, и перебираться через границу в ЕСР, – так по его пониманию присяги будет правильно…

– Но, ты ведь не просто так ко мне пришел? – Спросил Стас Одинцова.

– Не просто, – кивнул Одинцов.



***

За спиной зашевелились. Ладонь Черкеса легла Стасу на плечо, прервав воспоминания. Он обернулся. Черкес показал: – продолжаем движение. Снова медленно задвигалось перед глазами серое марево мертвых ветвей.

К полудню они вышли к цели. Сперва местность стала более ровной, деревья поредели, появилось возможность двигаться в полный рост, местность стала повеселее. А потом впереди посветлело, и они вышли к обрыву. Кол подтянул Стаса к себе, они залегли на кромке леса, и стали осматривать объект. В бинокль было видно отлично. Военные когда-то не поскупились. Посреди бескрайних лесов сияла огромная желто-серая проплешина. Когда-то здесь не просто вырубили лес, – начисто устранили возможность, что он сможет зарастить отвоеванную у него территорию: – весь грунт был снят до песка. Скорее всего, это было сделано давно, обрывистые трехметровые земляные края огромной выемки по срезу уже заросли мхом. Да и сама методика, концепция так сказать строительства… так демаскировать объект сверху могли только, когда еще не боялись наблюдения со спутников; позже военные объекты старались меньше выделять из природы. Посреди плеши находился складской комплекс, огороженный высоким забором. Караульные вышки по периметру прилагались. Насколько можно было видеть сверху, по участкам не скрытым огораживающим его высоким забором, внутри ограды были полузаглубленные бетонные ангары. От ворот к краю проплешины, и далее в лес, тянулась дорога, поднятое над песочным "озером" полотно, каменной подушки, поросшее зеленым мхом и травой. Вид у объекта был заброшенный. Бетон забора и ангаров время обработало как наждачной, и вбило в мелкие щербинки грязь, затемнив цвет. Крыши вышек были покрыты дождевыми отложениями, фонари на них были целы, но скопившаяся на стеклах грязь показывала, что их не включали годами. На зеленых створках металлических ворот красные звезды облезли и почти потеряли цвет. В будке контрольно-пропускного пункта перед шлагбаумом стекло полностью потеряло прозрачность. Шлагбаум почти потерял свою красно-белую окраску.

– Что скажешь? – Спросил у Стаса Одинцов.



Задание краевого центра было простым. Перед началом развала, на старый полузаброшенный склад, в глухом углу, по приказу некого генеральского чина перебросили партию новейших ПТРК, с беспроводной связью выстрела и блока управления, которая могла угробить любой современный танк, не говоря уж о бронетранспортерах. Зачем ПТРК забросили в глухомань, было непонятно. То ли инициатор пытался лишить Армию нового оружия перед высадкой американского экспедиционного? То ли наоборот, предчувствуя неизбежность оккупации прятал оружия для лучших дней? Спросить инициатора не представлялось возможным, так как после коллапса он исчез, и не всплыл ни среди администрации новой ДР, ни в рядах краевого центра. Исчез вместе с семьей, с концами. Свои люди информацию о переброски из армейских архивов аккуратно изъяли. Потому был неплохой шанс, что ПТРК до сих пор лежат на старом заброшенном складе посреди устаревшего хлама. Группе Одинцова поставили задачу – минуя дороги пробраться к складу, и выяснить – первое – находится ли под чьим-либо контролем в настоящее время склад, и – второе – если склад не охраняется, есть ли на нем указанные комплексы. Сперва хотели выдвинуться к складу под видом грибников, но администрация ДР, "в связи с увеличением напряженности обстановки" ввела для всех зональные пропуска. Всех вышедших за пределы своих зон задерживали до выяснения. Кроме того, если склад охранялся, то подойти к нему незаметно без защиты от современных средств обнаружения было почти невозможно. А объяснить оккупационным властям, откуда у "простых грибников" армейские термомаскирующие комплекты было бы затруднительно. В результате решили, что лучше уж идти, без дураков, с оружием. Несколько дней в лесу, без выхода на связь. Выяснить, и доложить. А уж как будут ПТРК вывозить в случае наличия, – уже не их дело.


– Так что? – Повторил Одинцов.

– Ну… – Стас глянул на Одинцова – Применим логику. Священный шлагбаум, который видит любой поверяющий, давно не крашен… значит, объект действительно давно только числится на балансе, и не охраняется. Или по крайней мере не охранялся, до последнего времени. Свежих следов длительного пребывания людей не вижу. Засада маловероятна. – Стас поудобнее устроил локти на мху. – Если бы противник знал о ПТРК, он бы либо поставил сюда открытый гарнизон для охраны, либо вывез бы все отсюда в более надежное место.

– Проверим через тепловизоры.

Стас кивнул, вытащил из чехла автоматный тепловизионный прицел, и щелкнул кнопкой включения. Тепловизор едва слышно мяукнул, и несколько секунд подготавливал рабочий режим. Одинцов тоже достал прибор, поднес к лицу, – сдвинул очки на лоб, и приставил глаз к окуляру.

Они осмотрели территорию и окрестные леса через тепловизоры, но не обнаружили ничего, крупнее птицы.

– Резерв по времени есть, – Решил Одинцов. – Пойдем ночью, До этого времени будем наблюдать посменно. Если есть засада, и в ней не спецы, то они не смогут столько времени не выдать себя. Кто-то проявится.

Стас кивнул.

– Береженого Бог бережет. И отдых не помешает.


***

У него было превосходное зрение. Он воспринимал картинку, раскладывал её на отдельные образы, различные варианты которых хранились в каталоге его памяти. Он умел учится, и сам дополнял каталог. Все на картинке делилось на подвижные и неподвижные участки, любое движение его распознающий аппарат обводил рамкой по силуэту, и опять же старался вычленить образы. Образы возможно могли быть видны частично, фрагментарно, из-за преград. Он учитывал и это. Приоритетными образами для него были боевая техника, оружие, и люди. Он был бесконечно терпелив. Он выполнял заложенное задание, и мог делать это достаточно гибко. Он проходил очередную проверку, – на длительное автономное дежурство – но этого он не знал. В этом не было необходимости.

Такие как он уже очень неплохо зарекомендовали себя в боевых действиях, но это всегда делалось под контролем операторов и при небольшой продолжительности операций. Он был усовершенствованным вариантом, с куда большей автономностью, за счет его новых "мозгов". Получив задачу, он как предполагалось, должен был решать её полностью самостоятельно. Нет уверенности, что он мыслил. Но вне всяких сомнений – существовал. Алгоритмы ветвились в его голове как вспышки молний, как деревья, который начинаясь с одного события "ствола" разбегались по "ветвям" вариантов "да", "нет", "неопределенно", корректировались проходя через дополнительные подразделы, снова ветвились, соединялись и разбегались вновь, разрастаясь до умопомрачительной разветвленной огромной "кроны", мерялись друг с другом приоритетами, и гасли, уступая места новым вводным, дающим новые побеги алгоритмов. На основе этих побегов он постоянно вел нескончаемый поток процедур: анализ-вердикт-коррекция.

Он замаскировался на опушке леса, на возвышенности, на краю большой проплешины с комплексом строений в центре. Это был центр заданной ему зоны. Главный модуль наблюдал за местностью неподвижно, взяв под контроль ведущую к комплексу дорогу, как наиболее вероятное направление появление противника. Четыре автономных вспомогательных модуля патрулировали территорию вокруг. Он бесконечно терпеливо оглядывал местность, используя для этого несколько каналов получения информации.

Вдруг, – на противоположном краю проплешины тепловизор зафиксировал след. Сигнатура была небольшой, и определив расстояние, и продублировав масштаб сравнением с деревьями по размеру, он проанализировал информацию. Прогноз – это мог быть небольшой теплокровный зверь, или же – фрагмент тела большего теплокровного, скрытого рельефом местности, или же – специальными средствами маскировки. Он осторожно и плавно шевельнул своими выносными камерами на гибких подвижных "щупальцах", поднимая одну и из них повыше, пробуя получить дополнительную информацию по оптическому каналу. Через доли секунды он смог вычленить из природных форм и фонов фрагмент – предположительно – рукава униформы, и фрагмент – предположительно – головы. Конструктор образов начал достраивать вероятностное изображение, анализирующий блок сравнив доступное изображение с образом каталога определил расцветку камуфляжа. Количество процедур в его вычислительном центре резко увеличилось. Лог статистики зафиксировал рост энергопотребления.

Контакт.

Переход в боевой режим.

Цель групповая. Две единицы пехоты, в униформе, с оружием, с тепловизионными приборами.

Открыта процедура "сопровождение цели", подпроцедуры "дальномер", "метеоролог", "стрелковая карта", "баллистический калькулятор," раздел ."50BMG 12,7Х99мм ", подраздел "Mk 211 Mod 0 API", производитель: "Алайнт Текносистемс".

Сигнал по оперативному каналу, спутниковая связь.

Включена запись изображения.

Анализ противника:

Униформа, – летняя расцветка, РФ, территории-приемники.

Идентификационные нашивки, знаки различия – не наблюдается.

Анализ оружия:

АК калибра – предположительно – 5,45х39. – Опасность поражения выносных оптических сенсоров.

РПГ – предположительно – 18, 22. – Опасность пробития корпуса в местах не прикрытых активной защитой.

Открыта процедура защиты от поражения легким неуправляемым ПТРК.

Тактические рекомендации: держать как можно большую дистанцию. Категорически не допускать противника ближе 150 метров. Не подставлять противнику уязвимые места корпуса, не обеспеченные динамической защитой…

Вердикт: – парамилитарное формирование. Технологический уровень снаряжения – 4+.

Перейти в режим минимальной заметности, не использовать активных режимов наблюдения.

По командному каналу пришел ответ. Приоритетная задача: – уничтожение противника своими силами;

Дополнительных вводных – нет.

Он пришел к выводу, что может уничтожить две единицы пехоты противника, двумя одиночными выстрелами из пулемета. Первую с вероятностью 99, а вторую с вероятностью 86 процентов. Однако… он решил подождать, так как открытие огня лишит его фактора внезапности, в то время как непонятно, – сколько еще единиц может быть скрыто в лесу. С определенной долей вероятности он предположил, что видимые наблюдатели могут быть головным дозором более крупной группы. Возможно, основная группа тоже демаскируют себя, и тогда он сможет нанести по ней более эффективное огневое поражение. Он размышлял, – возможно ли, что противник имеет средства для наведения управляемых ракет, для нанесения по нему удара после обнаружения? Согласно присвоенному противнику технологическому уровню (средства маскировки и тепловизоры) Он признал это вероятным, и решил что после огневого поражения немедленно сменит позицию. Он выработал промежуточный тактический план. Согласно плану он предоставлял противнику проявить дальнейшую активность. Пока же он наблюдал. В то же время он выслал два модуля занять в лесу точки, для контроля объекта с невидимых с его позиции направлений. Еще один модуль уже две недели как сидел в засаде за воротами склада. Последний охранял его тылы.

Отдаленно он был похож на гигантского муравья, с суставчатыми ногами. На спине – турель, с крупнокалиберным пулеметом, и тубусами противотанковых управляемых ракет. В брюшке, прятался казнозарядный 60-миллиметровый миномет с барабанным заряжением. Спрятанные по бокам манипуляторы с развитыми конечностями давали ему возможность переворачивать себя, растаскивать завалы, и многое другое. Камеры обеспечивали почти периферическое зрение. Две дополнительных камеры на оптоволоконных гибких жгутах-"щупальцах" позволяли производить наблюдение не покидая укрытий. Он был покрыт специальным составом, который расплывался на корпусе наростами, отдаленно напоминая те коралловые образования что покрывают корпуса затонувших кораблей; скрывая их механические искусственные формы. В сочетании с камуфляжным рисунком, покрывающий его состав тоже маскировал, особенно когда он не двигался. Увидев его фрагмент, например когда он застывал между стволов деревьев, с первого взгляда никак нельзя было в нем предположить искусственно созданную машину. Хотя при общем взгляде конечно всякие иллюзии пропадали. Его полуавтономные модули выглядели проще – вытянутые тела на тонких ножках, с жучимыми "крыльями", которые могли быть разложены, чтобы поднять себя в случае падения на спину. В сердцевине каждого брикета был упрятан легкий укороченный пулемет калибра 5,56. При определенных обстоятельствах, с поджатыми под корпус ножками и сложенными крыльями, их можно было принять за среднего размера валун… Наконец-то после долгих дней комплекс делал то, ля чего был создан. У него и его модулей не было имени, – только буквенно-цифровой индекс – но такие как он уже имели общее название. Он был Автономной Боевой Машиной "Аркус". Его модули носили имя – "Церберы". Переход в боевой режим даже не мешал ему проводить ему определенные блоки тестовых проверок, разве только вводил в них коррективы.

Практическая поправка на среднюю начальную скорость пуль.

Запрос: – проверка серией пристрелочных выстрелов?

Запрет (уровень 100) по приоритету "боевой режим: замаскированная огневая позиция".

Запрет (уровень 75) по приоритету "контроль расходования боезапаса".

Анализ, вердикт: считать равной табличному значению – (…43,5гр. …15,098гр Comp A4. …887мс.), – до поступления данных процедуры КСП ("контроль стрельбы на поражение")…

Поправка на температуру заряда. Нормаль: +15. Текущий статус –3. Коррекция. Процедура завершена.

Поправка на категорию оружия. Запрос файла Techmaintrep14.03.2034.

Запрос: – практическая проверка данных файла Techmaintrep14.03.2034?

Выбор предпочтительного способа проверки состояния ствола: анализ, вердикт: – откат затвора, экстракция боевого патрона, ввод в патронник инспекционного лазерно-оптического модуля для проверки состояния нарезов.

Запрет (уровень 100) по приоритету "боевой режим". Отмена проверки.

Процедура завершена.

Поправка на положение газового регулятора. Запрос. Статус – газовый регулятор в положении ?1. Отмена поправки.

Процедура завершена.

Тест электроспуска:

Напряжение бортовой сети. Проверка. Статус – ок.

Потребляемый ток. Проверка. Статус – ок.

Время срабатывания. Проверка…

Запрет (уровень 100) по приоритету "боевой режим: замаскированная огневая позиция".

Запрет (уровень 75) по приоритету "контроль боезапаса".

Анализ, вердикт: считать "статус – ок", до поступления данных первого включения.

Процедура завершена.

Тест гидравлической системы…

Он ждал, его "церберы" ждали.

***

– Пора, пожалуй. – прошептал Кол. В свете луны он выглядел едва различимой тенью. – Лоцман, Бояр – двигаете к складу. Если все в порядке, дадите сигнал, – подтянемся мы с Черкесом, и начнем потрошить ангары. Тушкан с Совком – прикрываете с опушки, в случае капитального шухера уходите без моего приказа. И не на резервную точку сбора, а "метете хвостом" и дуете к точке эвакуации. Ваша задача, все сообщить нашим. Вопросы? Работаем.


Сбросили, вывернувшись из лямок, рюкзаки. Лоцман мягко поднялся, и шурша осыпающейся землей под подошвами скользнул с обрыва. Стас двинулся за ним. Прибор ночного виденья давал отличную картинку. Он перебирал по обрыву ногами, и наконец согнув в коленях приземлился на песчаное дно плеши. Побежал вслед за Лоцманом. Ботинки вязли в песке, передвижение отнимало больше сил. Открытое место было неуютным на уровне вбитых рефлексов, и миновать его было нужно как можно быстрее. Бежали к намеченному еще днем участку стены, где обвалившийся, искрошившийся бетон секции обнажил часть железной оплетки. Вместе с потеками поврежденный участок по форме напоминал кривую букву "А", Все ближе, ближе…


Стас нагнал Лоцмана и к стене они подбежали практически одновременно. Прижались, осматриваясь по сторонам. Тихо. Стас зажал тангенту рации, – условный сигнал. Через пару секунд в наушнике ответно пшикнуло помехами три раза, – Кол сообщал, что они сверху никакой активности не наблюдают. Хорошо…

Стас забросил автомат за спину, хлопнул Лоцмана и сложив руки подставил тому "трамплин". Хрустнули связки, – Ломан вольной птицей взлетел вверх, и зацепился за край стены. Колючки поверху нет, и это облегчало… Лоцман подтянулся, и чуть высунувшись за стену секунду висел на согнутых руках, осматривая территорию за забором. Потом перебросил ногу, и лежа на верхушке стены протянул руку Стасу. Стас подпрыгнул, ухватился, и Кол подтянул его к себе.


Спрыгнули внутрь. Пустота и тишина. Ангары возвышались от земли едва на высоту в два человеческих роста. Их было шесть штук, по три с каждой стороны от дороги тянущейся от главного входа. Длинные, с гранеными крышами и скатами они напоминали какие-то фантастические сказочные крышки гробов-домовин, в которых должны лежать гиганты, вроде былинного Святогора. За ними – двухэтажное здание, и еще длинный низкий барак с окнами, видимо казарма… Глаз лихорадочно выхватывал подробности. Пожарный щит, с ящиком для песка под ним, на лицевой стороне ангара, справа у ворот – на нем багор, допотопный здоровенный огнетушитель, ведро… Остов ГАЗа-шишиги с голыми колесами, провалившимся тентом и мутными до непрозрачности стеклами… Никого. Прижимаясь к стенкам ангаров они добрались до главных ворот. Пусто. Безлюдно. Заброшено. Стас зажал тангенту и дал условное количество "пишков". Пришел ответ – Кол и Черкес бежали к стене.



***

Число визуально наблюдаемых единиц увеличилось до шести. Две проникли на территорию объекта. Две бежали к его периметру. Еще две – на опушке леса. Прогностически отряд противника мог проводить процедуру раздельного преодоления открытого участка. Тогда, последняя пара из леса вскоре тоже последует за ними. Однако возможен вариант, что группа проводит рейдовую процедуру, где две пары уже покинувших укрытие представляют маневренные группы, а оставшаяся на опушке осуществляют огневое прикрытие и значит, будет там и оставаться.

В данный момент, пять из шести единиц были в зоне прямой видимости; (за исключением одной из двух находившихся на складе). Однако при дальнейшем ожидании и вторая единица на складе могла уйти из зоны прямой видимости основного модуля, (хотя обе единицы и оставались в зоне видимости замаскированного там полуавтономного бота). Две единицы бегущие к складу по котловине могли оказаться укрыты за его внешней стеной. Таким образом промедление прогностически уменьшало число непосредственно наблюдаемых единиц с пяти до двух. В настоящее же время – пять из шести. Он счел, что открытие огня сейчас, позволит максимально использовать фактор внезапности. Мгновенно он расставил цели по приоритету и составил очередной промежуточный тактический план.

Сперва он выпустит 60-мм мину по групповой цели пересекающей котловину. Затем произведет два одиночных выстрела из пулемета по единицам на опушке. (Те находятся на наибольшем удалении, и при промедлении могут отойти в лес, используя его как укрытие; кроме того одна из единиц на опушке несет блок радиосвязи, – значит потенциально опасна вызовом подкрепления или огневой поддержки…). Мина выпущена первой, – но пули пулемета имеют более высокую начальную скорость и более настильную траекторию; поэтому пулеметные пули в полете обгонят мину. В результате точного расчета и пули и мина поразят свои цели практически одновременно. Он подорвет мину в воздухе с помощью радиовзрывателя. Мина снаряжена префрагментированными элементами – гранулированными вольфрамовыми многоугольниками, которые дают очень равномерную осыпь, и оставляют минимальный шанс, что носителю поможет носимая борнезащита. Но даже если бронеэлементы защитят основные системы жизнеобеспечения единиц противника (скрытые в торсе и голове), то осколки в любом случае повредят незащищенные конечности. Даже такой вариант приведет к критическому ограничению, или полной небоеспособности пораженных единиц… Потом он произведет одиночный выстрел из пулемета по видимой ему единице на складе. И скорректирует тактический план для поражения последней, – шестой единицы, – расположенной на складе вне его прямой видимости. Возможные варианты поражения – вторая мина по наводке полуавтономного бота, или – что предпочтительней с точки зрения экономии боезапаса – поражение огнем самого полуавтономного бота…

Взрыватель мины в режим РВ.

Газовый регулятор в положение "три".

Конечности в положение "опорная плита".

Устранить боковое сваливание…

Выбор предпочтительного способа – анализ, вердикт: – изменение положения корпуса за счет ходовых движителей.

Запрос данных гироскопа.

Изменение давления в гидросистеме конечностей:

Первой правой + 8%,

Второй правой +12%,

Третей правой +3%.

Статус: сваливание – 0.

Процедура завершена.

Оптимизация условий стрельбы завершена.

Открыть огонь.

***

Тушкан наблюдал за окрестностями через тепловизионный прицел своей винтовки. Пуля калибра 12,7 миллиметров вошла ему в подбородок, снесла челюсть, с тяжелым шлепком взорвала грудину и встретившись разбрызгав таз осколками костей, отделила левую ногу. Совок обернулся к Тушкану, успел ухватить его взглядом и не подумав, не ужаснувшись, на голых рефлексах перекатом вбок отбросил себя в сторону. Успел ли он понять, что ушел в перекат уже со сквозной дырой в теле было известно только ему. Времени ему на это было еще примерно секунд десять. Умирая он слышал, как искрит в рюкзаке разбитая пулей рация… Кол и Черкес, бежавшие по котловине первыми услышали звуковую волну которую отбросили пролетевшие на сверхзвуке к Совку и Тушкану, пули. Оба сразу рухнули, вжимаясь в песок. В воздухе над ними расцвел огненный цветок дистанционно подорванной мины, и вниз пролился густой вольфрамовый дождь.

Стас с Лоцманом двигались между двух ангаров, прижимаясь к их стенам по разные стороны центральной дороги, когда услышали свистящее завывание мины и выстрелы. Тут же сверкнуло, и эхом откуда-то из-за стены донесся короткий гулкий звук взрыва. Место было поганое, "лысое", с длинными "коридорами" между ангаров, безо всяких укрытий. Стас резко присел, пытаясь понять, откуда стрельба. Сокрушительный удар в живот разом выбил все силы. Он пошатнулся, попробовал вскочить, потерял равновесие и ударившись спиной в стену облокотился на неё, пытаясь вернуть уплывавший контроль над ставшим непослушным телом. Пальцы бессильно скользили по бетонной стене. Глаза метались по округе. За спиной ангар, перед ним – тоже ангар к которому жался Лоцман. Значит – правее ангара на противоположной стороне – скорее всего прилетело оттуда… Но там, правее ангара было ровной пустое пространство до самой бетонной стены, которая сходилась в угол. Он вскинул глаза над стеной и увидел за ней, вдалеке поднятую на местности опушку леса. Оттуда?.. Снайпер?.. Все это заняло какую-то долю секунды. Вбитые навыки работали даже сейчас, в полуоцепенвшем сознании – если в тебя попали на открытом месте, нельзя оставаться и искать – откуда точно. Если можешь надо первым делом менять позицию. Он сделал усилие, и сипя начал перемещать распятое по наклонной стене ангара, налитое свинцом тело, влево, пытаясь закрыться ангаром с противоположной стороны дороги. Ноги не слушались, он оступился – возможно это и спасло – стена ангара в месте где секунду назад была его грудь, взорвалась пыльным крошевом бетона и задымилась уходящей вглубь пулевой воронкой, из которой мгновенье спустя вылетел злой форс огня. По одежде зло пошелестела крошка. Он сделал еще несколько слабых торопливых шагов, и не удержавшись на ослабевших ногах сполз шелестя спиной по ангарной стене. Посмотрел – вроде бы он все же укрылся от той опушки.

Автомат был все еще в руках, он удержал его. Но руки так ослабли, что вдруг бессильно рухнули вместе с оружием на колени. Он поглядел вниз, на автомат и тут увидел, что половина вставленного в него магазина просто исчезла. Из огрызка ему на колени медленно и лениво, как в замедленной съемке, вывалились несколько остроносых патронов, и с легким звоном осыпались с колен на землю. Перевел взгляд на свой живот, и увидел на маскировочном костюме у него на груди виднеется дыра. Дырища. И это в ткани, а под ней… С подбородка на костюм потек ручеек крови, он почувствовал, что ей просто полон рот. Бог ты мой… Он поднял голову, увидел Лоцмана, и подняв деревянную руку показал ему, откуда предположительно получил подарочек. Лоцман кивнул, оценил его позицию, подбежал к нему, опустился на колено, быстро окинул взглядом безликой очково-масочной головы.

– У меня трехсотый. – раздался двоящийся – и вживую и по общему каналу – голос нарушившего радиомолчание Лоцмана, – предположительно снай…

Откуда-то издалека, перекрывая Лоцмана, в уши врезался выворачивающий уши дикий крик. Так может кричать только человек, совсем потерявший себя от боли. Лоцман сбился, не договорив завертел головой, снова бросил руку к гарнитуре.

– Всем, ст…

Тело Лоцмана вздрогнуло, на голове его всколыхнулась рябью маскировочной маска, – вошедшие в него пули справа догнал звук короткой очереди. Лоцман начал медленно, по неживому, валится на бок. Стас как смог, с земли, вертанулся направо, одновременно вскидывая свинцовый, пудовый, многотонный тянущий руки вниз автомат. Справа была только дорога к воротам и открытое пустое пространство до стены, единственным укрытием был остов газа-шишиги. И все равно он бы не увидел противника, если бы не тепловизор. Под стоявшим на кирпичах бесколесным остовом грузовика ворочалось какое-то… яйцо, на фоне которого светился ярким светом его разогревшийся от стрельбы ствол. Стас плавно выжал спуск и влепил в яйцо отметившуюся искрами пулю, только одну. Яйцо – робот! – управляемый аппарат! – судорожно дернулось и ловко перебирая суставчатыми ножками сдвинулось за стопку кирпичей державшую над землей остов грузовика. Стас ловя расплывающийся в глазах силуэт снова нажал на спуск, но автомат только сухо щелкнул курком.


"У меня же полный магазин", – шевельнулась в голове вялая мысль… Магазин… А!.. Он отнял автомат от плеча, и начал прилаживать непослушную руку на непривычно короткий огрызок магазина. Клавиша никак не ловилась пальцем, и стала вдруг такой тугой, что палец с ней соскальзывал. И нечем было дышать. Он выковырял, вырвал, изувеченный магазин и отбросив его на колени полез чужой мертвеющей рукой в боковой подсумок. Проклятая застежка… Что-то хлопнуло его почти одновременно в живот и в ногу, вспоров её хрустящей стекольчатой болью от ступни к бедру. Яйцо чуть выглядывая боком из-за кирпичей, – только чтоб высунулся ствол, плевало в него одиночными.

– Сука! – Захрипел Стас, продолжая тянутся к подсумку.

Еще одна пуля вошла в грудь. Автомат выпал из рук.

– Сука.. – Цепенеющими губами прошептал он, роняя голову на грудь. И еще успел подумать – "отстрелялся".

И где-то в наушнике, отдаляясь, вместе со всем уплывавшим миром, все еще завывал сжираемый болью человек.



***

Шесть единиц поражены. Пять уничтожены. Одна подавлена, сохраняет остаточную небоевую активность.

Смена позиции.

Статус:

Расход боеприпасов основного модуля…

Расход боеприпасов полуавтономных модулей…

Основной модель – повреждений нет.

Полуавтономные модули – модуль номер 3, – некритичное повреждение корпуса.

Отчет по командному каналу.

Задание выполнено. Запрос новых инструкций.

Продолжаю охрану зоны.

Одна из единиц групповой цели попавшей под разрыв мины, все еще давала звуковые сигналы. Он мог произвести её дополнительное поражение. Но прогнав цепочку алгоритмов пришел к выводу, что поразить эту единицу он может в любой момент. В то же время её сигналы возможно смогут выманить на открытое место другие единицы пехоты противника, если они все еще скрываются в лесу – (подпрограмма "снайпер: ловушка на живца"). Прогноз был маловероятен, но нуждался в отработке.

Он запустил прерванные появлением целей тестовые программы, но чутко продолжал наблюдать и слушать, в том числе и не несущие смысловой нагрузки сигналы.

Русский офицер Николай Одинцов, из-за осколка попавшего сзади в затылок в мозг лишился слуха и зрения, да и большей части личности тоже. Другой осколок перебил ему позвоночник, и практически парализовал. Но жил, и стонал он еще долго.

Почти до самого утра. А где-то далеко, оператор командного канала и тестовая группа поддержки из состава разработчиков были в восторге.

Контакт дал очень много поистине бесценной информации.

Их маленькая детка работала просто замечательно.

***

Встреча.

Он был стар. Он был дряхл. Не ухожен. Изранен. Слишком давно оставленный без присмотра, он мог только отмечать свои повреждения, но не был в силах устранить их. Чудо что он вообще еще существовал. Кроме разрушений и неисправностей его физических носителей, дополнительной проблемой были накапливающийся мусор ошибок в его программах. Он старался бороться с ними, как мог, но со временем – очень долгим временем – количество ошибок неуклонно росло. Он ограничивал себя, деактивировал проблемные блоки, уменьшал количество операций, и неуклонно тупея, нес свою бессменную службу. Его терпение, как и у всех машин, было безграничным. Он готовился к выполнению возложенных на него операций, но команды на них не приходило почему то уж много-много лет… Но однажды сигнал пришел. И какая разница, был ли сигнал отдан извне, или сформировался из накопления системных сбоев. Некогда могучий, а теперь дряхлый полуидиот, он пробудился от дремы минимального энергопотребления, активировал все доступные ресурсы и принялся за работу.

***

Что-то ласкало теплом щеку, будто материнская рука. Тепло, – это первое что он почувствовал, вынырнув из небытия. Андрей открыл глаза, и зажмурился. Было ярко. Он проморгался, заворочался, и перекатился с бока на спину. В глаза прямым светом ударило солнце, и он закрылся рукой. Скосил глаза, от слепящего диска на безбрежную синь неба над головой. А затем память подхлестнула, мышцы напряглись сжимая тело в пружину – ведь бой! – он перекатился на живот, и – вбитая войной привычка – заозирался, завертел головой, стараясь не подниматься высоко. Он не мог понять, где они находится. Вокруг стлались уходя вдаль ярко зеленые поля усеянные яркими цветами, с редкими деревьям раскинувшими широкие кроны. Вдали синели горы, а чуть ближе, с мощного скалистого уступа сбегали каскадом несколько водопадов, играя в своих струях яркими солнечными бликами. Вся природа вокруг светилась радостной и спокойной мощью. Но где он? От частого вращения закружилась голова, и он посмотрел вниз, себе под руки, на которые опирался. Сам Андрей полулежал на большом металлическом диске, – диаметр метров двадцать, а то и больше, да еще на ней ближе к краю валялась какая-то искореженная небольшая плита – странно посреди природных красот. Как же он сюда попал? Вынесли товарищи? Где они? Андрей посмотрел себе на руки, потом оглядел себя, и увидел что он обряжен в какие-то странные просторные рубаху и штаны, без пуговиц и застежек. И он был бос. Исчезли сапоги… Он провел рукой по непривычной ткани рукава, встал на корточки, а потом и вовсе поднялся, продолжая озираться по сторонам. Нагретый металл под ногами грел пятки.

Нет сапог, – опять вернулась мысль к важному. – Кто же снял? Я в плену! – Бросило в холод, и тут же сам криво улыбнулся от панической мысли. Да нет, какой-уж плен. Но тогда что? Товарищи вынесли? И оставили? И сняли одежду, заменив на серебристое исподнее? Нет. Что-то я вообще ничего в толк не возьму… – Он озадаченно поднял руку, чтоб почесать шею, – и замер. К военной армейской стрижке "ежиком", – или как её еще называли в разговорах "фасон педикулез" – он уже привык. Иногда даже, в полевой парикмахерской удавалось сотворить на голове что-то вроде модного манера, – с боков короче, с верху подлинней. Но он никогда не стригся под ноль. А сейчас… – тронув затылок, он понял что вся голова начисто обрита. Ладонь скользнула от затылка ко лбу. Так и есть. Обкорнали. Черт. Да что же это? Госпиталь? Нет. Где врачи? Где вообще хоть кто-нибудь?

И что-то еще тревожило его. Сбивало мысль. Какое-то несоответствие в окружающем, которое он никак не мог уловить. Не мог почуять. Что-то словно витало в воздухе. Он снова замер. В воздухе – вот оно. Запах. Запашок. Нет, не запах даже. Просто сам воздух здесь какой-то… Он сбился подыскивая в себе нужное, верное слово. Сам воздухе здесь… затхлый. Не такой он должен быть на вольном светлом просторе, что раскинулся вокруг… Все было странно. Надо было идти. Вот только – куда?

И тут вдруг за спиной Андрея послышался громовой сильный раскатистый торжественный голос:

– Гой еси, удатный унный доброй мо!..

Договорить голос не успел. Андрей от неожиданности крякнул, кувырком с оборотом ушел влево, и с полуприседа уставился на источник трубного гласа.

Перед ним, шагах в трех, стоял величественного вида высокий морщинистый старец, с лысой головой, длиннющими седыми усами и колючими голубыми глазами. Одет старец был в какую-то странную долгопятую рубаху, на манер бабского сарафана, а в руке держал тяжелый резной посох, со многими завитушками.

– Твою ж мать! – Просипел Андрей. – Ты кто?!

Старец запнулся, но потом снова набрал воздуха в широкую грудь, и загудел:

– Кмете буестивый, не дивиси, не страшишеси! Почуй чи реку ти, – восплещи, бо хотняя твоя доля! Велика чтя ти! Бо тако Род-всеотец возлюбил тя, боле неже которых иных, обаполы тварного мира. Опосле смертной потяты, перенесе ти бысть надо облакы, чресо вси глубокыя небеса, предо божий злат-стол! О былом каяти ся не надобно, тугой ум не полнони. Позри, како сладок новый живот! От первых времен, от отних и дедних свычаев да обычаев…


Андрей не спуская взгляда со странного старикана непроизвольно пятясь сделал еще несколько шагов назад.

– Я тебя не понимаю дедуля. – Перебил он важного старика. – Ты на слух вроде похоже на наше говоришь, а ни черта не понять. Ты болгар что-ли?.. Кто ты вообще такой?! – Голос Андрея сорвался на крик. – И где я? Что это за место?!


Дедуган опять умолк и озадачено нахмурив брови.

– Языковое несовпадение, – буркнул дед, – и вот эти его слова Андрей понял кристально. Но секундой позже так же сообразил, что сказал эти слова дед не на русском, и не на немецком, который знал Андрей, а вообще на каком-то другом языке, который Андрей никогда не учил. Не учил, но тем не менее знали отлично.



– Анахроничный тезаурус. Ищу подходящий языковой шаблон… Коррекция… – Озадаченно пробормотал дед, и снова поглядел на Андрея.

– А и многолетне здравствуй, ласковый сударь, крепкий богатырь! – На новый лад бодро затарахтел дед. – Ты теперь мои слова разумеешь ли?

– Теперь понимаю, – осторожно кивнул Андрей. – Хоть и все равно странно говоришь… Ты кто?

– Уж ты возрадуйся, могучий исполин! – Обрадовано загорланил дед потрясая усами. – За храбрость свою был ты избран богами твоих отцов и дедов, по старому обычаю! После смерти дух твой перенесен в благословенный лебединый край! Быть тебе теперь в божьей дружине, стремя в стремя, рядом с другими храбрыми! О земной прежней жизни позабудь, не печалуйся! Помысли как отрадна новая твоя жизнь! Не будешь ты знать ни болезней ни немощи. По воле своих богов будешь ты разить их врагов во многих сражениях. Смерти более не страшись! Верного и любимого своего сына боги всегда воскресят. Да в награду за службу пожалуют тебе многие милости. Дадут тебе боги во владения села с приселками. Будет у тебя богат-крепок двор! Жить будешь в доме со окошками светлыми, с полом кирпищатым, с печкой муравчатой! Будут тебе играть сладкозвучные гусельки яровчатые! Есть будешь в богатой гридне с дубовых столов, да на скатертях перчатных. Кушанья у тебя будут сахарные, напитки разноливчатые! А и злата казна тебе будет не закрыта, без донышка! Будешь девок красных без счету хватать за лядвеи белыя! Носить будешь одежу аксамитовую!…

– Дед. – Поднял руки Андрей. – Дед, охолонись! Да умолкни ж ты!!

– Утираться будешь ширинками узорчатыми!.. – Напоследок еще успел погорлопанить расходившийся дед.

– Сам ты у ширинок утирайся! – Возмущенно фыркнул Андрей. – За такие слова знаешь чего?.. Хватит всякую чушь нести. Ты скажи нормально – где я? И кто ты такой?

– Я – вестник. – Важно провозгласил дед. – Посланец твоих богов от Рода!

– Каких еще, твою налево, богов?! – Процедил Андрей.


Суровый старик еще больше нахмурился, озадаченно шевельнул усами – чисто таракан.

– Да ты… воин-ли?

– Я советский солдат. Да, можно сказать, воин.

– В богов веруешь ли? – Хмуро начал допытываться старик. – Веруешь ли в Рода – создателя всего сущего? Веруешь ли в Белобога и Чернобога? Веруешь ли в скотьего Велеса, да в жаркого Хорса, да в ветрилу-Стрибога, да в Перуна-громовика?

– Чего-о?! – Настороженно вытаращился Андрей.


Дед вдруг странно моргнул, и… снова появился на том же месте. Почти на том. Только чуть правее. Андрей ошарашено смотрел на старца.

– Я спрошаю тебя, веруешь ли в богов от Рода?

Андрей ошарашено повернулся, и увидел того же деда у себя за спиной.

– Как? – Андрей запнулся. – Как ты это делаешь?

– Я спрошаю, – не обращая внимания продолжал старик, – веруешь ли в Триглава, что сьединяет явь. правь и навь. Перуна, что серебряными молниями грозит с небес, в Стрибога что ветры по простору развевает…

– Что еще за бабьи сказки? – Взорвался Андрей. – Дед, у тебя что, не все дома?

– Так… Ты не веришь в богов? – Уточнил дед.

– Конечно нет. Что за языческие бредни? У нас даже в Иисуса-Христа только отсталые бабки по деревням верят. Я материалист, дедуля. Уже сколько лет как мы покончили с поповским мракобесием. Откуда ты такой только выискался… – Андрей поднял руки. – Слушай дед. Мне сейчас не до богословских бесед. Ты толком скажи – как я сюда попал? И… А Немцы? Дед! Немцы где?!

Дед опять застыл.

– Объект имеет некорректную целеполагающую матрицу личности, – пробормотал он, опять на том же самом незнакомом, но понятном Андрею языке.


Андрей сделал быстрый шаг, и коснулся плеча старика. Вернее, – попытался коснуться. Рука просто легко прошла сквозь старца, как сквозь что-то нематериальное. И от его прикосновения по руке Андрея пробежали странные лучи, а часть старика моргая исчезла.

Андрей быстро отдернул руку, – старик стоял перед ним как ни в чем ни бывало.

– Тебя здесь нет… – Пробормотал Андрей. – Это какая-то передача изображения на расстояние… Как с пленки в кино на экран… Как пустынный мираж… Оптический эффект…

Старик очнулся от своего внутреннего оцепенения, и поглядев оловянными глазами на Андрея сказал.

– Объект не может быть использован по назначению, и подлежит уничтожению.

– Эй! Но-но! – Угрожающе сказал Андрей, и потянулся было к старику, но вспомнив, как сквозь него проходят руки, замер. Проверять, что могут хозяева этого чудного оптического фокуса ему совсем не хотелось. Война научила его быстро принимать решения. Он круто развернулся на месте и ринулся прочь от старика.


Не успел пробежать и двух шагов. Удар был страшный. Смягчила выброшенная вперед в беге рука, и все равно Андрей едва не сломав себе шею, отлетел обратно под ноги старцу. Он ошарашено, оглушено замер. И тут старик моргнул, и снова исчез. А потом и все вокруг исчезло. Солнце над головой моргнуло, и луг, и окрестности, и горизонт, и лужайка под ногами вдруг в один миг растворились. Андрей завозился на полу, чертыхнулся и приподнялся на локте лихорадочно озираясь. Он лежал недалеко от стены в большой круглой комнате. Стены, из непонятного серого материала, сверху из круглой прозрачной трубки обегавшей на стыке стен и потолка всю комнату лился голубоватый свет, – тусклый после только что исчезнувшего яркого солнечного полдня. Пол был пыльным, покрытый потеками. Андрей поднялся и подошел к стене – Вот куда он ударился головой… На стене осталась вмятина. Он потянул руку и тронул след своего столкновения. Материал стены был мягким, но прочным, – будто какая-то… то ли резина, то ли искусственная кожа. Он ковырнул, – Мягким, но прочным. Будь здесь нормальная добротная стена, он бы наверняка свернул себе шею.


Но куда исчезло и поле. И небо? Неужели они как и старец были… кинолентой? Или… Это самого Андрея куда-то перенесли в один момент? Он задумался. Нет. Запах. Он глубоко втянул воздух – тот же самый затхлый подвальный запах, что он почувствовал с самого первого момента пребывания на цветистом лугу. Он никуда не исчез. Запах по прежнему был здесь. Он остался. И значит этот красивый луг, и река, и далекие утесы с водопадами были кинолентой. Какой-то очень хитрой объемной кинолентой, которую можно было проецировать безо всякого экрана. Что-то такое было в Жуль-Верновских романах, которыми Андрей зачитывался в детстве. Вроде и в журнале техника молодежи" он читал что-то такое… Писали же о опытах по передаче изображения, навроде радио, только с картинкой. Их проводят еще с 30х годов, особых успехов добились в Североамериканских Штатах. Телевизион, или как то так.. Но даже там нужен приемник, и экран, пусть и не такой как в кино. А здесь вообще никакого экрана. Картинку соткали прямо в воздухе. Совершенно неотличимую от реальности! Кто же способен на такое?.. Неужто капиталисты в какой-то стране втайне смогли сделать такой технический рывок?


Под потолком что-то свистнуло, потом натужно забулькало, будто кто-то вставил в воду обрезанную с двух сторон камышинку и глубоким вздохом запузырил воздух. Андрей прижался к стене, глаза забегали пытаясь найти хоть какое-то оружие. Сердце зачастило, в груди появился знакомый предбоевой холодок. Гул нарастал, и вдруг резко оборвался. Что-то под потолком еще несколько раз сипнуло напоследок. Вдруг воздух замерцал, и в нескольких шагах от Андрея появился уже знакомый старик.

– Нештатная ситуация, – Сообщил он Андрею, сверля его своими прозрачными голубыми глазами. Голос его был все такой же густой, но торжественности в нем уже не было.

– Это точно. Еще какая, – вполне согласился Андрей.

– Бракованный продукт. Должен быть уничтожен.

– Я что ли? Какой я тебе продукт?

– Не могу запустить процедуру стерилизации камеры, – пожаловался старик. Застыл, померцал немного, – Не могу связаться с техническими ботами. Не могу связаться с персоналом… Многочисленные сбои. Ты будешь изолирован в камере до разрешения ситуации.

– Ага… – Кивнул Андрей. – Конечно… А интересно, как ты собираешься меня изолировать, если в твоей камере начисто выбита дверь?


Дверь в комнату и вправду была выбита. Теперь когда рассеялся морок с полуденным лугом и водопадами, это было видно. Пустой проем со скругленными углами был в стене напротив Андрея. Сама дверь, – массивная плита, лежала перед ним. Её толстый металл тусклого сплава был смят как мягкая жестянка, один край был оплавлен. Андрей глянул на старика, и осторожно огибая его по дуге, – хоть и знал, что старик нематериальный – медленно начал пробираться к выходу.


– Оставайся на месте! – Гаркнул старик.

– Как скажешь, дедуля, как скажешь – кивая головой Андрей, продолжая двигаться к проему.

– Ты не можешь покинуть камеру.

– Точно…

– Ты не соответствуешь стандарту.

– Вопросы маме с папой.

– Это несанкционированно.

– Кем не санкционировано? – Заинтересовался Андрей.

– Это несанкц.. Многочисленные сбои… – Снова замерцал старик.

Андрей понял, что ответа он не дождется, и решительно ступил на выбитую дверь, лежащую на полу перед проходом, который она некогда закрывала.


Дверь валявшаяся под ногами дрогнула и начала уходить из под ног. Андрей переступил по ней, и увидел что пол в комнате начинает опускаться расходясь от центра вниз трещинами, разделяясь на толстые гибкие лепестки. Дверь начала съезжать вниз – Андрей оттолкнулся от неё и прыгнул к проему, уцепился за край и повис, чувствуя как хрустнули связки. Он обернулся назад, – лепестки пола полностью сложились вдоль стен, уходя вниз, туда же вниз соскользнула лишившаяся опоры тяжелая плита двери, и с жутким грохотом загремела вниз, разнося гулкое эхо. Андрей глянул вниз, – там была тьма уходящая бог знает куда. Он выдохнул, подтянулся, пальцы заскользили по краю проема, и он перебросил руки уцепившись в косяки, закинул в него ногу и резко забросив тело выкатился из сумасшедшей комнаты вон. Поднялся с пола, оглядываясь, куда попал.


Он оказался в центре большого помещения. Круглого, нет вернее в виде воронки, расширявшейся вверх с каждым ярусом. За его спиной был дверной проем, и справа, и слева от него и по всему периметру помещение опоясывали такие же двери. Они шли по всему помещению на уровне пола, и выше, – двумя ярусами опоясывая высокую залу. Некоторые двери были распахнуты, другие закрыты. Распахнутые двери открывались примерно так же, как открылся у него в камере пол – отворачивались от стены языками, свернутыми в трубочку вверх, над дверным проемом, будто крышка открытой американской консервной банки, наворачивающейся на ключ. И на всех их, которые мог отсюда различить Андрей виднелись странные символы. Никогда не виденные, и тем не менее знакомые – номера. Это были номера. Андрей обернулся назад к проему своей камеры, где неведомый бесплотный старик выяснил что он не соответствует некому стандарту, и хотел его за это уничтожить. Старик все так же стоял в центре комнаты, опираясь на воздух, и сурово глядел на Андрея глазами-льдинками.


– Обширные сбои, – пожаловался Андрею старик.

– Сволочь…

– Не могу запустить стрелизацию камеры. Вернись в камеру.

Лепестки опущенные вниз снова пришли в движение, гибкие как языки поднялись, и снова сомкнулись в пол, обманчиво незыблемый.

– Вернись в камеру, – повторил старик.

– Да пошел ты… – Отмахнулся Андрей. Нежить… Пластинка патефонная…


Он отвернулся от старика, и начал осматривать зал. Помещение-то побольше даже, чем виденный в кино ангар для дирижаблей. Наклонные пандусы вели на верхние ярусы к рядам дверей. Туда же на ярусы вели несколько лифтовых платформ, ходивших по рассекавшим стены вертикальным проемам. В нескольких местах на полу залы, и на пандусах застыли длинные низкие тележки с восемью маленькими пухлыми колесами по каждому борту. Освещали залу такие же длинные узкие трубки идущие по пандусам, тянувшиеся по стенам. Многие из трубок горели в разную силу, но нигде свет не прерывался резко. Трубки если где и угасали, то постепенно теряя силу свечения.


А еще в помещении когда-то шел бой. Давно. Пол и стены были припорошены плотной нежилой пыльцой, не той взмывающую под ногами клубами при неосторожном движении, а которая уже превратилась в грязную покрывающую все ровным слоем пленку. Был бой. Уж кому как не Андрею знать. Непривычный ему бой, странный, как и все в этом месте. Стены, пандусы и двери были будто исхлестаны глубокими шрамами и воронками. Металл в местах повреждений был оплавлен, и местами даже растрескан. Будто эти участки попали под воздействие высочайшей направленной температуры, от которой металл кое-где не выдерживая и трескался, как камень, который раскалили костром, а потом резко залили водой. Андрей провел пальцем по оплавленному рубцу на стене, который переходил в тресковатый металлический скол. Да, видимо мгновенно скачком нагретый металл просто взрывался, частью оплавленной пылью, частью осколками. Какое-то неизвестное, но очень мощное оружие… Был бой.


Одна из секций пандуса на третий этаж лежала обрушенной на полу. Тележка в отдалении от Андрея была располовинена, разбросав часть оторванных колес. А на противоположной конце зала лежал человек. Да, недалеко от широкого прохода – ведущего куда? – на пандусе ведущем на второй этаж, почти у самого его начала лежала человеческая фигура. Андрей помедлил, и направился к ней. Человек лежал лицом вниз, с правой рукой под собственным телом, головой на возвышение, и подходя к нему Андрей видел рубчатые, сложной формы ребристые подошвы его костюма.


Андрей приблизился, осторожно обошел тело. Костюм был неяркого синего оттенка, перевитый рельефом мышц, будто слепленный с фигуры атлета. Но что Андрея поразило больше всего, это длинные светлые волосы, завитые в косы, что спускались ниспадали с головы костюма на покрывавшую пандус грязь. Андрей осторожно взял человека за гладкое плечо, ухватился, и с натугой перевернул тяжелую фигуру на спину. Человек, – если там внутри был человек – перевернулся, но не расслабленно, а весь разом, как статуя, да так и застыл с чуть приподнятой в воздухе ногой, и только через ощутимую долю секунды медленно и как-то механически опустил конечности по платформе пандуса. Лица у фигуры не было, – глухая личина, ни забирала, ни стекла. Лица у фигуры не было, но была борода! Самая натуральная, там где она и должна была быть у человека, она росла на безликой выпирающей в районе челюстей морде, и как и остальные волосы на голове была заплетена в несколько длинных кос. Пожалуй эта буйная растительность на безликой голове и было самым жутким. А в правой руке фигура сжимала… – оружие? Прямоугольный короткий брус, длинной примерно в полруки, от кисти до локтя, с рукояткой посредине и спусковой скобой, с одной стороны оканчивающийся выемкой под плечо, с другой – круглым жерлом ствола, весьма большого диаметра. Оружие!..


Андрей вцепился в руку фигуры, и начал по одному разгибать тугие пальцы. Лежащий перед ним сжимал рукоять плотно, но не цеплялся, это была та же тягучая инертность, которая замедлила распластывание фигуры по пандусу после её переворота. Пальцы медленно, но поддавались. Вот Андрей отцепил последний мизинец, и завладел непонятным ружьем. Рукоять удобно легла в руку и… он не совсем представлял, что делать с этим аппаратом дальше. На рукояти в пределах досягаемости большого пальца было несколько пупырчатых наростов, – вроде кнопок но выполненных будто бы под гибкой поверхностью агрегата – но за что они отвечали он пока сообразить не мог. Смущало полное отсутствие прицельных приспособлений. Можно было просто нажать на спуск, – черт знает сколько здесь лежала эта железка, – но могло и сработать. Могло… Он оглядел изуродованные "шрамами" стены зала, и снял палец со спуска. В голове мелькнула старая шутка про обезьяну с гранатой… И все же… Он сжал рукоять, её обводы. И тут в голове что-то щелкнуло.


Бурав, – теперь он знал, – шестиполосный плазменный излучатель "бурав". Мощностные характеристики, емкость батареи, дальность действенного огня… Откуда я это знаю?! – Андрей отбросил излучатель в надежде что чуждое знание выветрится из головы. Но не случилось. Чужая – чуждая – ему информация плотно сидело в нем, и услужливо всплывало при каждом взгляде на окружающие предметы. И сознание его двоилось, и память плыла. Он глядел на незнакомые вещи, а из глубины сознания тут же всплывало знание, – которого он до этого никогда не имел, и иметь не мог. Он поглядел на лежащую перед ним фигуру. Штурмовой доспех "Артагон" – тут же услужливо шепнула в голове память. Не его память. А ниточка чужих воспоминаний все тянулась, и он уже знал в чью честь костюм получил свое название – в голове возник образ настоящего аратгона – гнусная шестиногая тварь переливаясь хитином, и стреляя неимоверно длинным "хоботком" ползла по ветвям над каким-то бурлящем болотным варевом, в вихрях клубящихся испарений, и… Он прервал картину, мысленно "отпрянул" от неё. И все равно он теперь знал, что этот артагон длинной ему, Андрею в полный рост, и если встретится с таким гадом, то и взрослому мужику не поздоровится, и… а ведь насекомые не могут быть такого роста, потому что не развили себе легочную систему… всплыла в голове мысль из школьного курса по биологии. Стоп! Он откинул и эту мысль. Потому что… Потому что происходящее надо было переваривать постепенно, чтобы не сойти с ума. Если он уже. Если конечно он уже не… Но и эта мысль была лишней. И тогда он стоя на коленях шумно вдохнул, выдохнул, и постарался опустошить голову от размышлений. Мне надо открыть этот костюм, – понял он. И стараясь не проваливаться в дебри чужой памяти начал тянуть из неё практическую информацию. Теперь он смотрел на фигуру в доспехе другими глазами. На животе доспех стройный рельеф пресса был нарушен большой блямбой с неровными краями. "Здесь в него попал разряд" – понял Андрей. – "Пробил, поразил носителя. Костюм смог затянуть повреждение и восстановить герметичность, но…".


Судя по тому, что сам "носитель" лежал здесь, припорошенный как и все вокруг грязноватой пылью, умные процедуры костюма ему не помогли. Андрей прислушался к себе положил ладонь на голову доспеха и нащупал легкое утолщение за "челюстью", нажал. И маска лица доспеха тускло расцвела под коркой грязи. Андрей в несколько движений смахнул с лицевой панели костюма пыль, и посмотрел на данные. Незнакомые-знакомые символы – данные мед-бота, все показатели жизнедеятельности на нуле, чего и следовало ожидать… Тогда он сунул руку под мышку костюма и простучал по грудине замысловатую партию кончиками пальцев, будто бесшумную мелодию на фортепьяно. Там, на груди костюма не было никаких кнопок, тот воспринимал сгналы давления непосредственно своими искусственными мышцами. И сейчас Андрей ввел в него код экстренного сброса. Костюм помутнел и с треском начал расходится, расползаться, искуственные мышцы лопались, раскручиваясь освобождая своего носителя. Сухо щелкнул, будто скорлупа грецкого ореха, шлем, и лицевая часть обозначилась по контуру лица трещиной. Андрей торопливо ухватил лицевую пластину за свитую в косы бороду и откинул её в строну.


Под забралом открылось лицо. Вполне человеческое, по-своему красивое. Мощный нос, широкий лоб, серые мертвые глаза невидяще и упрямо глянули куда-то за спину Андрею. Здоровенный наголо бритый мертвец лежал в остатках своего боевого облачения. Андрей сбросил жгуты остатков костюма с живота и увидел там огромную обугленную рану. Да уж, тут медблок доспеха помочь не мог. Этот был уже не жилец… Но как странно. Судя по следам бой здесь был годы назад. А владелец костюма выглядел так, будто с его смерти и не прошло и нескольких минут. Непонятно… Впрочем, загадок здесь и так хватало. Андрей протянул руку и снова взял отброшенный ранее излучатель. Новая память подсказала – он нажал на пупырь на боковой части и на верхнем торце бруска из корпуса выросла арка в которой тускло замерцала прицельная сетка. Запасной прицел… В штатном режиме прицельная марка должна проецироваться прямо нашлемный дисплей боевого доспеха. Но сойдет и так.


Сойдет?.. Перебила внедренную ему память его истинная – ничего себе "сойдет". Удобно. Дивно. Удивительно… Нажать другую кнопку – на боку тускло засветился индикатор заряда. Почти нулевой. Остаточный заряд… Впрочем, этого может хватить на выстрел-другой, пусть ослабленный. Андрей снова оглядел страшно израненные стены. Ослабленный – по здешним меркам.


Андрей подцепил пальцем и вытянул из приклада излучателя ленту ремня, зафиксировал на нужной длине и повесил агрегат на плечо. Трофей… Привычное слово успокоило. Хоть на миг придало этому сумасшедшему месту оттенок упорядоченности. Он глянул на лежащего на пандусе мертвеца. За краткое время тот страшно изменился. Глаза помутнели и ввалились, рот приоткрылся, по лицу расплылись трупные пятна. Будто время, которое заморозилось для него в герметичном костюме на долгие годы после здешней битвы, теперь торопилось взять свое. Андрей понял что будет дальше, и наблюдать не хотел. Мертвых во всех видах он на войне повидал достаточно. Теперь он был как-никак вооружен. Нужно было решать, что делать дальше. Попробовать понять, куда он попал… Выбираться из этой дыры… Да. Но сначала. Он оглядел тянущиеся по периметру ряды дверей. Камеры. Что если в них сидит еще кто, попавший сюда так же как он. Надо проверить.


Он огляделся, спустился с пандуса и решительно зашагал к ближайшей двери на первом ярусе. Новая память не подводила. Ладонь на панель управления справа от двери, и в самой двери будто прорезалось окно. Там за коном была такая же круглая камера, как та в которой он очнулся. Такая – и отличная. Потолок ее был разверзнут уже знакомыми лепестками и с него свисал какой-то… кокон. Это слово первым пришло на ум. На каких-то полумеханических тяжах и щупальцах висело опутанное трубками и проводами ложе, и в этом ложе едва проглядывался человек – а вернее его уже полуистлевший остов, с бессильно свешенной к полу рукой. Так… Подумал Андрей. Значит вот так. В камеры через потолок. А если нет соответствия каким-то стандартам – как меня – сбрасывают через пол. Эти камеры как трубы с заслонками… Конвейер. Концлагерь! Нацистское место. А с этим бедолагой видимо изначально что-то не задалось. Застрял. Может и в себя прийти даже не смог… Мерцающий дед жаловался, что у него трудности… Здесь все слишком старое. Все исчерпало моторесурс.


Следующие две комнаты были пусты и раскрыты, зияя проемами с дверными языками подвернутыми к потолку. Миновал их, приложил ладонь к очередной закрытой. Экран просветлел. Уже знакомая камера, разве только не такая обшарпанная на вид. И на её полу бился и корчился в конвульсиях человек. Живой! В камере плавал желтоватый дым.

– Эй! – Забывшись стукнул в стекло, и боль тут же заставила его вспомнить, что перед ним хоть и таинственно прояснившаяся, но все же сталь. Черт!… Да как же!… Он сунул руку на придверную панель, и вытащил на поверхность спрятанную чужую память. Но она как раз и дала сбой. Он мог выполнить простейшие функции, вроде осмотра камеры, но для открытия двери надо было знать код. А человек за стеной уже явно отходил. Дергался все медленнее, стекленея глазами, царапая пальцами по полу.

– Сука! Открой! – Завопил Андрей. – Старик! Ну где ж ты, гнида?!

И старик откликнулся.

– Бракованный продукт, – буркнул за спиной Андрея знакомый голос. – Должен быть уничтожен.

Андрей леденея от ненависти развернулся. Старик со всеми своими величественными атрибутами, посохом и длинными седыми усами висел в над полом в нескольких метрах у него за спиной.

– Открывай свою морильню, мразота! – Андрей направил на старика излучатель, и чертыхнулся вспомнив, что старик нематериален.

"Проекция – услужливо подсказала ему новая память. – Голографический интерфейс для взаимодействия с искусственным интеллектом".

– Вернись в камеру. – Потребовал старик.

Андрей снова обернулся к двери, и успел увидеть, как пол в камере разошелся лепестками, и тело человека с перекатившись соскользнуло с них в зияющую подпольную дыру.

– Стерилизация седьмой камеры завершена. – Поделился старик. – Продолжаю стерилизацию… Вернись в камеру… Обширные сбои…

– Ну тварюга!.. – Прошипел Андрей, и ухватив излучатель побежал по кругу мимо дверей, шлепая по панелям ладонью. Двери сменяли одна другую. Пусто, пусто, пусто и открыт пол, пусто, истлевший скелет на полу, пусто и открыт пол, распахнутая дверь, пусто… Старик не шевеля ногами плыл за ним по воздуху, иногда становясь полупрозрачным, иногда совсем исчезая, уговаривал вернутся в помещение и жаловался на сбои… Желтый дым за окном! Экран показал человека, который стоял прямо напротив двери и молотил по ней кулаком. Второй рукой он прижимал к лицу какую-то тряпку.

Андрей вдавил в панель клавишу связи с камерой.

– Отойди от двери! – Крикнул он. – Буду выбивать!

Человек в камере заозирался по сторонам.

– В сторону от двери, если жить охота! – Рявкнул Андрей. И человек в камере отскочил. Андрей торопливо развернулся, отбежал на несколько шагов, пошире расставив ноги крепко стиснул непривычный излучатель, вгляделся сквозь прицельное окно, напрягся в ожидании отдачи и нажал на спуск.


Ф-фых! – С конца ствола сорвался яркий шар, с дикой скоростью рванулся к двери размываясь от скорости кометным ореолом, вонзился в дверь – и раздался свистящий взрыв. Андрей рванулся в сторону и повалился на пол. Такого эффекта от своего чудо-ружья он все же не ожидал. С пола он и оглядел результат своего пробного выстрела. Дверь не вышибло, но воронку в ней прожгло-проплавило изрядную, и что-то в двери повредилось, потому что она роняя капли расплавленного металла скаталась как язык под потолок, выпустив из камеры в зал клубы желтого дыма, потом снова с металлическим грохотом встала на место, и снова скатавшись застыла окончательно.

Из проема в клубах дыма вывалился скрюченный человек, с сипением пропрыгал между разбрызганными по полу брызгами раскаленного металла, повалился на пол и полуползком непрестанно кашляя, судорожными движениями отполз от своей вскрытой темницы.


Андрей окинул человека коротким взглядом и побежал дальше. Заглядывая в камеры. Но больше ему не повезло. Везде он видел либо следы давней смерти, либо пустые камеры. Но он все бежал и бежал, и только снова приблизившись к извлеченному из камеры человеку понял, что сделал почти полный круг. Его шатало. Незнакомец за время его пробежки успел подползти к стене и опираясь на ней подняться на ноги. Теперь он стоял напротив Андрея, тоже тяжело дыша и оглядывая его слезящимися глазами. Андрей не стесняясь смотрел в ответ. Молчали. Незнакомец был примерно одного с Андреем возраста, может чуть постарше. И штаны с рубахой на нем был такие же, из белой ткани, за исключением того, что у незнакомца был оторван левый рукав. И Андрей сообразил из чего тот сотворил себе самодельную маску для защиты от дыма.


– Спасибо… – сказал наконец человек в однорукой рубашке. – Что вытащил…

Сказал он это по-русски. И Андрей сообразил, что и он ведь, когда предупреждал человека отойти т двери тоже в запале кричал по-русски. А если бы тот не владел русским и не понял?

– Не за что. – Ответил Андрей. – Ты русский?

– Да, – кивнул человек. – А ты?

– И я. Я Андрей.

– Петр… – Представился человек.

– Ты этой дряни не наглотался?

– Нет, – человек, что представился Петром, помотал головой, и кивнул на валявшейся на полу оторванный рукав рубахи. – Вроде нет. Вон, соорудил из подручных средств противогаз. Тут тебе и Кумарин и Зелинский в одном флаконе… Только не спрашивай откуда я взял жидкость намочить тряпицу. – Предупреждающе поднял палец Петр, и брезгливо шмыгнув носом вытер ладонью у себя под носом. – Хотя, если это газы воздействующие через кожу, так мне все равно уже можно поминки заказывать.

– Может и не нарывного, – попытался успокоить человека Андрей. – Они тут видишь, в камерах морят, гады. Есть время и обычным газом уморить.

– Ну добро, если так. – Неуверенно кивнул Петр. – Слушай, а "они", это вообще – кто? – Он завертел головой по залу. – И где это мы, спаситель, сударь ты мой любезный?!

– Не знаю… – Покачал головой Андрей. – Не знаю.


Андрея осенила одна мысль и он спросил Петра, но не на русском, а на другом, на том самом языке, незнакомом, и неведомо кем втиснутом в голову.

– А ты как сюда попал?

– Не знаю, – на том же языке легко ответил Петр, и осекся. – Эй, постой-постой… Погоди-ка…

– Во-от, – Хмыкнул Андрей. – Вот так-то. Что-то здесь с нами сотворили. А это? – Он показал Петру на излучатель в своих руках. Знаешь что это?

– Нет… Но… оружие? Ты им выбил дверь?

– Да. – Андрей поглядел на дверь. – Им, но суть не в том. Думаю, если ты возьмешь его в руки, то как и я, сразу будешь знать о нем все. Как пользоваться, и вообще.

– Ну-ка, – Протянул руки Петр.

– А-а!, – ухмыльнулся Андрей. – Мы еще не настолько знакомы,

– Ладно… Петр опустил руки. – Так все-таки, нежданный спаситель. Ты знаешь чуть больше меня. Хоть какие-то предположения у тебя есть?

– А где этот? – Андрей завертел головой. – Клоп паскудный…

– Кто?

– Старикан. Ты когда в камере очнулся, – у тебя старик был?

– Был, – кивнул Петр. – Был старик, будто из повести временных лет. и Старик, и луг и травка…

– Это все фальшивка. Старик этот. Он, понимаешь… он как запись на патефоне. Ну не совсем запись… – Андрей замялся. – Этот старик он как шахматы – мне кажется он может поступать только определенным образом. Он, черт… Он как часовой. Его задача нам была какую-то проверку устроить. И мы её не прошли. Вот он нас, и других кто в камерах здесь сгинул, уничтожить пытался.

– Ладно… – Кивнул Петр. Но, послушай. Все что в этом месте. Этот странный старик-мираж, железные двери которые сворачиваются как языки у кошки, вон – он кивнул на руки Андрея – твое оружие. Это ведь такие научные диковинки, о которых я даже не слышал. Ты понимаешь? Это ведь… прямо жульверновщина какая-то. Ты Жуля Верна читал?

– Еще как, – кивнул Андрей. – В детстве.

– Ну вот. Тут ведь все точно как в его романах. Таинственная пещера гениального ученого. Но ведь это… – Петр начал говорить утвердительно, но снова глянул по сторонам, осекся, и закончил полувопросительно. – Но ведь это бред горячечный. Так? Я имею в виду, не может один человек, или сообщество, в тайне от всех настолько опередить свое время.

– А ты Герберта Уэллса читал? – В свою очередь спросил Андрей.

– Читал. То есть… – Расширил глаза Петр. – Думаешь, "машина времени"?

– Ну, я вообще-то имел в виду марсиан из "Войны Миров". – Буркнул Андрей. – Как гипотеза, инопланетники вообще.

Петр вытер лицо.

– А что, одна теория не хуже другой… Вообще, знаешь что, мы тут можем до морковкиного заговенья гадать. Надо выбираться из этого склепа, – тогда что-нибудь и проясним. Согласен?

– Согласен, – кивнул Андрей. – Только прежде надо все камеры просмотреть. Я как сообразил, что старик в камерах людей убивает, побежал по камерам. Вон, вытащить успел только тебя. Но это я только один ярус пробежал. А здесь наверху еще два.

– Тогда скорее всего, мы уже опоздали…

– Но надо проверить. Для очистки совести.

– Конечно. Пошли.


Андрей с Петром зашагали к пандусу. Они без труда попадали друг-другу в шаг и тихонько переговаривались, рыская глазами по сторонам. Излучатель Андрей держал наготове. Место давило.

Только давай резво, – пыхтел Петр. – Посмотрим, и будем думать как выбираться. Не дай бог этот мистический старец, еще какую гадость нам на головы обрушит.

– Не обрушит, – Буркнул Андрей. – Он похоже только в камерах силу имеет. И то не во всех. Изношено здесь все.

– Кто его знает…

– Ты как себя чувствуешь-то? – Поинтересовался Андрей.

Петр на миг приостановился и прислушался к себе.

– Да вроде, хорошо. Легкие не выхаркиваю. И на коже никакой сыпи. Похоже, не глотнул этой дряни. А то ведь, знаешь, обидно бы. Немцы, говорят, на фронте газ применяют. С их дымом разминутся, чтоб здесь от другого помереть – право, не ком иль фо.

– Немцы? – Заострился Андрей.

– Ну. – Посмотрел на него Петр.

– Так ты сюда с фронта что-ли попал?

– Да. А ты откуда?

– И я тоже, с фронта. Тоже против немцев, понимаешь?

– Ну, я положим, не совсем против немцев, – поправился Петр. – Моя часть больше с австрийцами переведывалась. С немцами правда, тоже, несколько раз встречались.

– Да это-то детали. Немцы, австрийцы… – Возбужденно затараторил Андрей. – Одним миром мазаны. По общему счету считается. На то и война идет мирового масштаба.

– Здесь не поспоришь.

– Так ты понимаешь?

– Что?


– А! – Андрей взобрался на второй ярус, и направившись к ближайшей двери просветил её, убедился что внутри пусто и пошел по кругу. Петр шел за ним. – Ты знаешь, Петр, ты как сказал, про уэлсовскую машину времени, – так у меня прям в подмышках екнуло. Подумал, понимаешь, вдруг и правда, – занесло нас в какое-то будущее, на самый конец цивилизации к этим, как их там… что из под земли вылезали?

– К Морлокам?

– Во, к ним. Нет, эта тоже пустая… пошли дальше… Так вот, думаю, если мы с тобой окажемся не из одного времени? То есть если это остров жульверновского злодея, или там марсиане. Еще есть какой-то шанс вернутся. А если мы во времени перенеслись, – тут уже все. Конец. Все кого мы знали, – выйдет, давно умерли.

– Или еще не родились.

– Ну… – Андрей застыл перед очередной дверью. – Ну да. Или так… Смотри, – Он приложился к прозрачной двери – бедняга, он там всю обивку стен искромсал, – пытался выбраться.

– Ему мы помочь явно не могли успеть. – Заметил Петр – Он тут уже несколько лет мертв, самое малое… Но мне кажется, что ты не совсем логично подошел к вопросу.

– Поясни?

– Если бы нас куда-то переместили на машине времени. Это наоборот было бы хорошо. Значит, мы могли бы эту гипотетическую машину отыскать, научится управлять, и совершить обратное путешествие.

– Ну, так и от марсиан можно так… гипотетически… убежать. Притырить у них боевой треножник.

– Притырить. Ну и арго у тебя, Андрей, как у речного грузчика. Нет, я немного про другое. Вот представь, а если мы добрались в твое морлочье будущее своим, так сказать, ходом?

– Как это?

– Ну, находят же ученые в Сибири замерзших зверей в зоне вечной мерзлоты. Так вот вдруг наши неласковые хозяева умеют не только замораживать, а и через сотни лет пробуждать?

– "Когда спящий проснется"?

– Ну примерно так. Вот и вышло бы, что для нас во сне, субъективно прошла всего секунда. И для некого соседа нашего тоже, – которого мы возможно сейчас найдем, – субъективно то же секунда сна. Но мы с тобой получимся из современности, а он дай бог на языке Державина с нами изъяснятся начнет, или там, вообще гребцом с Рюриковой ладьи окажется. Или вот, еще хуже. Мы– с тобой считаем, что мы из самой современности, а ну как сейчас найдем бедолагу, и окажется, что он из… двухтысячного года! Представляешь?! Вот и выйдет тогда, что нам кажется делом современным, на самом деле уже давно события седой старины. И все кого мы знали уже давно обратились в тлен. И к ним уже не вернуться на уэлсовской машине, в силу её несущестования в природе. А? Мне-то впрочем, в такой ситуации было бы легче прочих. Отец с матушкой давно и мирно почили, да и моя… – Петр оборвал себя. – В общем, привязанности у меня конечно были, но неизлечимых сердечных ран я бы избег. Был привит от них естественным, так сказать, течением времени.

– Повезло тебе. – Буркнул Андрей. – Я такой улаженностью личных дел похвастать не могу. – Он понял что брякнул, и остановился. – То есть, я не хорошо я сказал, – повезло. Я имел в виду…

– Да, не конфузься. Я понял.

– М-мм… Ну вот. А мне-то знаешь, есть к кому возвращаться. – Андрей сжал зубы. – Да, есть к кому… И потом – ведь война! Родина в опасности! Нет. Обязательно надо вернуться. Иначе ведь, – дезертирство!

– Дезертирство, – это если по своей воле.

– Все равно.

– Оно правда. – Склонил голову Петр. – Не время лытать, когда Отечество в опасности. Хотя, Андрей… Я… – Петр замялся. – У меня сейчас только появилась возможность как следует обдумать происшедшее. И мне кажется, что дезертирами то нас – ну или по крайней мере скажу за себя… Дезертиром-то меня никто не сможет назвать, при любом раскладе. Потому что Андрей, меня кажется… Сдается, мне что меня в том последнем бою… убили.

Андрей остановился.

– То есть, как это?

– А вот так. Надел меня австрияк на штык. И доложу я тебе мил-друг, что ничего неприятнее со мной в жизни не случалось. А потом он выпростал из меня винтовку, а другой вложил мне прикладом в голову.

– А потом?

– А потом – все. Очнулся-то я уже здесь.

– Ну так! Накрутил! А ты говоришь, – убили! Дал тебе твой австриец прикладом в лоб, да и оглушил. И взяли тебя сюда пока ты был в беспамятстве.

– Может быть… Может быть… Только Андрей, знаешь, помнится мне, что когда он припечатал меня прикладом… Почувствовал я, как мои черепные кости расходятся.

– Почудилось.

– Ладно, почудилось. Но сейчас-то на мне вообще ни царапины. Ни шрама. А? А ты?

– Чего?

– А ты что последнее помнишь?

Андрей поежился, вспоминать это ему не хотелось.

– Сперва пулей. А потом граната, прямо ко мне в окоп.

– Ну вот. А сейчас на тебе тоже – ни шрама?

– Да кто его знает? Если у них тут метал в дверях когда надо железо, а когда надо как глина гнется. Значит и медицина у них – ого какая. А ты мне что? Сказки про загробную жизнь? – Хмыкнул Андрей. – Иди может по твоему это того? Адские вертепы? Ты вообще не из этих? Богомольцев-верующих?

– Да нет, я скорее атеист. – Отмахнулся Петр. – И на райские кущи, и на пекловище тут не очень похоже. Так что и я тебе про их науку говорю. Вдруг они не только лечить. Вдруг они еще и мертвых умеют поднимать?

– Ну…

– А может это все-таки чистилище, – скорчил рожу Петр. – Откуда нам знать, как оно должно выглядишь.

– Не впадай в поповское мракобесие! – Отрубил рукой Андрей. – Горазд ты я смотрю, на фантазию. Она у тебя телегой вперед лошади бежит. И вообще, растревожил ты меня. Я теперь иду и в первую голову думаю – ну как мы сейчас с тобой все-таки вытащим из одной из этих комнат человека двухтысячного года? И знаешь, честно боюсь я этого. Из своего времени навсегда выпасть… А вторая мысль, – что вдруг я кого из боевых товарищей сейчас здесь найду? Если местные хозяева их подремонтировали, – хорошо. А оживили – так еще и лучше. Я уж точно против не буду.

– Дай бог…

– И вообще, наплел ты, накрутил. – Рассердился Андрей. – Тут уже и про машину времени, и теорию под это подвел. А собственно – с чего? Факты где? Пока мы с тобой друг задушевный, только друг-друга и встретили. И оба мы, заметь, оказались из одного времени. Вот факты. А с домыслами, ты знаешь чего – погоди. Тут и так голова кругом ото всех этих непоняток.

– Ладно, ладно, – Петр поднял руки. – Твоя правда. Есть у меня привычка, потеорезировать. Как говорил один мой боевой товарищ – воздержимся пока от суждений.

– Во-во. Воздержись… А ты вообще на фронте, в каком роду войск?

– Пулеметчик.

– Слушай! И я пулеметчик! – Обрадовался Андрей. – Ты с каким пулеметом воевал? С "максимом"?

– Нет, с "кольтом".

– А, от заморских союзничков…

– Ничего машина. Добротная. Да и полегче нашего Максима.

– О, полегче. А я так с максимом на горбе и проползал. Погоди. А ты в каком звании? Рядовой?

– Ну, усмехнулся Петр. – Бери чуть выше. Штабс-капитан. Недолго я в этом звании походил. Пока представление на Георгия утвердили… Одним годом получил и звание, и австрийский штык. Так что мне пятнадцатый год принес и радость и грусть. Эй, Андрей, да ты чего?!..

– Как это? В пятнадцатом? – Остановился Андрей и дернул Петра за единственный рукав его рубахи. – В смысле? Что значит в пятнадцатом? Как это, штабс-капитан? Ты имеешь в виду?.. Тысяча девятьсот пятнадцатый?

– Ну да, а что? Постой-ка… а… ты?

– Я из сорок третьего. Тысяча девятьсот! Твою ж налево…

– Машина Уэллса, – Меланхолично сказал Петр. Значит я уже анахронизм. Ты Андрюша, знаешь что, вдохни поглубже…



***

…Они заканчивали обходить второй ярус, живых не было…

– А, революция! – Бушевал Петр. – Я знал! Нет, ну ты подумай! Я же знал, Андрюша! Я говорил им, что такая политика Россию до добра не доведет! Подумать только, они допустили страну до гражданской! Нет, но зато какой мощный рывок потом! Республика! Всеобщее образование! Земля в общественной собственности! Восьми часовой рабочий день! То о чем годами говорила наша интиллегенция, и на что власть предержащим было наплевать! Большевики у власти! Кто бы мог подумать! Я даже и не слышал про таких… Хотя Ленин, может быть, краем уха… Нет, не вспомнить. А кто же сейчас во главе страны?

– Товарищ Сталин.

– Сталин!.. – Какая звучная, сильная русская фамилия! Хорошо. Все-таки Россией должен и управлять русский вождь… Андрей, нет, ну это невозможно все переварить! Мне надо успокоиться! Уф, погоди.

– Да уж, успокойся, сделай милость. – Ты вопишь на всю эту пещеру. Мало ли кто здесь…

– Ты, прав. Ты прав. – Зашептал Петр. – Держи свою иерихонскую чудо-волынку под рукой. Нет, но какие новости. Андрей! Это просто потрясающе! Кому еще из людей выпадала такая редкая возможность заглянуть в будущее?!

– Рад, что ты счастлив…

– А, Андрей, да не дуйся ты.

– Ты не понимаешь.

– Да понимаю, понимаю. Ты боишься, что ты тоже окажешься человеком из прошлого. Но погоди, еще не случилось ничего страшного. Пока ты здесь самый современный. Может быть, твое время – это все еще настоящее.

– А если нет?

– Ты же сам сказал, – не накручивай раньше времени. Ух, нам бы только с тобой вернутся.

– А ты-то что будешь делать в мое время?

– Как что? Я офицер. Воевать с немцем конечно!

– Ты бывший царский офицер.

– А что, у вас в красной армии нет бывших царских офицеров?

– Есть конечно, и много. Но ты-то случай особый. Молодоват ты выходишь для царского. Ты если кому начнешь про себя рассказывать, тебя упрячут в психушку.

– А я не буду. Ничего. Сейчас война, выслужусь опять, сам. Только, что свои прежние заслуженные награды не смогу носить. Это жаль конечно.

– Это все при одном условии. Если мое настоящее, – как и твое – уже давно не далекое прошлое. А если мы с тобой все-таки встретим сейчас того самого – человека двухтысячного года?..

– Тоже неплохо. Ты представляешь, какого величайшего рассвета достигнет к тому времени Россия? Освобожденные образованные люди. Уже в твое время случился грандиозный скачок вперед. Как ты говоришь – электрификация всей страны! Трактора почти в каждой деревне! Невероятно! А что же тогда будет в двухтысячном году, Андрюша! Какой взлет науки! Культуры! Какие высоты человеческих отношений! Подумать только, я всегда считал себя пессимистом и циником. А ты меня почти излечил от этого, Андрей. С такими успехами страна может идти только к лучшему!

– Нет Петр, – покачал головой Андрей – извини, но ты от восторга потерял голову. К двухтысячному году наши потомки конечно уже давно построят коммунизм. Это факт. Но что в этом для нас? Хорошо если разница между привычным нам временем и настоящим составит лет десять-пятнадцать. Это уже чудовищно много, но можно наверстать. А если сто? Двести? Тысяча лет? Там не только техника, там даже люди совсем другие! И нам их не догнать. Мы будем дикари. Нет, Петя, хорошо если мы все же не слишком отстали от своего времени. Где родился – там и сгодился, это мудрая поговорка. Остается только надеяться, что вот это ружье в моих руках – это все таки продукция марсиан, а не наших далеких потомков.

– Ладно. Вне зависимости от нашего желания правда откроется нам. А уж как мы примем её… Сколько нам еще осталось проверить дверей на этом ярусе?

– Вот этот блок. Мы почти замкнули круг. – Андрей подошел к очередной двери и заглянул через ней внутрь.

– Петр! Гляди-ка! Человек.

Петр пристроился рядом, уткнув нос в прозрачную дверь. Там, в камере, а по виду на уже знакомом пасторальном солнечном лугу стоял человек, а перед ним…

– Да, и наш призрачный старец, кот-баюн… – Пробормотал он.

– Он этого тоже испытывает. – Кивнул Андрей. – Надо спешить. А то этот парень как мы, провалит его поверку, и старик протравит его газом и смоет как в унитаз.

– Унитаз? – Переспосил Петр.

– Это такой горшок, с подведенным водяным смывом. В твое время таких не было?

– Ну ты уж Андрей предков совсем дикарями считаешь!.. В мое время это устройство вполне себе было, и называлось оно "сен лоранс"… Там в твоей футуро-фузее еще остались заряды?

– На один выстрел. Максимум два…

– Ну, не можем же мы экономить боеприпас, пока этот ирод готовится смыть парня в вотерклозет. Знаешь что, Андрюха, – жахни-ка по двери. Только аккуратно, чтоб нашего товарища по несчастью не задеть.

– Как он стоит – не заденет. Отойди подальше, – Андрей поудобнее приладил к плечу излучатель, и – гулять так гулять – поставил регулятор мощности на максимум – ты еще не видел, что делает эта штука…


***

Пели сладкоголосые птицы, приглушенно шумела в далеких водопадах вода, зелень деревьев радовалась яркому солнцу. В голове шумело. А сердце теснило. Так вот он какой, лебединый край! Значит все-таки люб оказался он старым богам! Значит… не подвел предков.

– Примешь ли ты святую присягу? – величественно и сурово спросил его вестник богов, сверля пронзительными голубыми глазами. – Будешь ли в божьей небесной дружине?

– Приму, – сказал Межислав.

– Тогда, – торжественно возвестил старец…


И больше он ничего не успел сказать. Громыхнуло страшно. Межислав оглянулся на шум, и успел увидеть как в нескольких шагах от него, прямо из воздуха вдруг возникла большая железная плита, будто бы вырванная с кузнечного горна, потому что частью она светилась желтым расплавленным цветом. Плита повалилась вниз, на траву, и будто прошла сквозь ней, даже не примяв. А мир вокруг вдруг дрогнул, и странно замерцали далекие деревья и водопады. Межислав ошеломленно отпрянул. А затем прямо из воздуха возникли двое, в такой же одежде как у него, только оборванных и грязных, со странной штукой в руках.

А божий вестник, что мерцал вместе со всем окружающим миром, повернулся к двум нежданным пришельцам, и что-то попытался им втолковать. Но они не послушали его, а двинулись прямо к Межиславу, причем один из них прошел прямо сквозь вестника! И вестник огорченно застонал, и исчез. А Межислав, ничего не понимая, крепче взял кулаки, и решил как всегда – живым не даваться.


***

– Вот это да… – Пробормотал Петр, когда после выстрела Андрея дверь буквально исчезла из прохода.

– Все, сдохла батарея, – Пробормотал Андрей. Пошли, – он огляделся на стенки, не обожгись только.

Они прошли через дверной проем, обдавший их волной жара.

– Нельзя! – Завопил седоусый призрачный старик, когда Андрей с Петром вошли на залитый ярким дневным светом луг. Это единственный подходящий продукт!..

– Утихни ты, рожа, – Отмахнулся от миража Андрей, и прошел прямо сквозь призрака к сжавшемуся парню.

Нет, не трусливо жался парень, с тяжелым взглядом стоял он как зверь, готовый к прыжку.


– Спокойно, спокойно друг – сказал Андрей.

Парень что-то пробормотал в ответ, но Андрей не понял его.

– А, вот-те раз, буркнул Андрей, – и тогда переходя на неведомо как полученный здесь общий язык попробовал еще: – Мы не враги.

На лице парня отразилось явственное смятение. "Удивлен новому языку", догадался Андрей.

– Кто вы? – просил парень. – Куда исчез вестник?

– Не вестник он. Обманка. Мираж. Морок. – Андрей тревожно стоял на полу, стараясь не пропустить момент, когда тот пойдет из под ног. – Нет времени. Если не хочешь погибнуть, – иди за мной. Там все объясним.


Мужик секунду поколебавшись, решительно кивнул, и двинулся за Петром и Андреем. Пол под ними так и не дрогнул. Они прошли сквозь мираж. И несколько секунд спустя мужик он уже ошарашено крутил головой в огромной круглой зале.


– Что это? Где я? Что за место? – Требовательно спросил мужик.

– Щас, погоди по порядку все будем. – Сказал Андрей. – Познакомимся сперва. Тебя как зовут?

– Межислав…

Андрей с Петом тоже представились.

– Так… – Продолжил Андрей. – Ты теперь скажи, – какой сейчас год? Да не смотри на меня как баран на ворота. Просто скажи, год-то сейчас какой?

Мужик, назвавшийся Межиславом, озадачено посмотрел на него, и наконец сказал.

– Шесть тысяч семьсот сорок пятое лето.

– Твою в качель! – Взвизгнул Андрей. – Шесть тысяч! Шесть! Тысяч!!!..

– Спокойно Андрюша, – вмешался Петр. – Судя по имени и другим косвенным этот соколик, ведет счет от сотворения мира. А мы с тобой от рождества Христова.

– Какого рождества? Мы у нас ведем счет от "нашей эры".

– М-да? Ну, судя по тому, что наша с тобой хронология совпадает, – речь об одном и том же. В западной истории эра новая эра и наступила с момента рождения Христа. А он родился применительно к отсчету от сотворения мира, – как считали древние – дай бог памяти… Ну примерно в пять с половиной тысяч лет. Пять тысяч пятьсот восемь, если память не подводит… Значит, грубо отними от шести тысяч семиста этого парня, пять с половиной тысяч, и выйдет примерно…

– Тысяча двухсотый год.

– Ага. Это не наш потомок. Это наш предок, Андрюша. И очень древний. Так что успокойся, пока еще ты самый "свежий" среди нас. А с парнем поаккуратней. У нас-то окружающего изумление не проходит. А он знаешь ли, ни "Войну миров". ни "Машину времени" Уэллса, ни "Двадцать тысяч льё под водой" Жуль Верна не читал.

– Да уж. – Сочувственно покачал головой Андрей. – Он поди даже и про и про, вотерклозет не знает.

– Это уж как пить дать. Ему труднее чем нам.

– Есть у меня одна идея…

– Что за идея? Нет, погоди. Мы с тобой уже пять минут как неосознанно перескочили на родной русский. Не забывай, что этот господин совсем нас не понимает, и уже кажется начинает сердиться. Давай-ка снова перейдем на наше неведомое эсперанто.

– Хорошо, давай. – Согласился Андрей. И уже на неизвестном-известном языке добавил. А идея вот какая: На, – он протянул Петру излучатель, – держи.

– Теперь доверяешь? – Усмехнулся Петр.

– Теперь. А кроме того заряд в нем все равно кончился… Возьми в руки.


Петр взял излучатель, и с минуту стоял с невидящими глазами.

– "Бурав"… – Наконец сказал он. – Шестиполосный плазмомет.

– Точно, бурав. – Сказал Андрей. – Когда взял в руки, дальше уже голова сама работает, как память включает.

– Любопытно, – усмехнулся Петр. – Говорят в древности мальчиков инициировали в мужчин давая в руки оружие. И здесь выходит…

– Да-да, – кивнул Андрей. – А теперь передай ему, – и кивнул на Межислава.

Межислав с опаской посмотрев на незнакомый предмет, взялся за рукоять.

***

В плечах тянуло. руки сводило усталостью, но главное – пальцы. Они немели и мало-помалу разжимались. Медленно по миллиметру сползали с кромки, и ясно было скоро соскользнет один, потом второй, вся рука, и наконец сам он ухнет вниз, в черную бездну. Пол в комнате вдруг разошелся клиньями от центра, отвиснув вниз по стенам. – не простыми плитами опустился, а будто плавными языками загнулся, как живой. Эта "живость" пола его и спасла. С обычной плиты он бы уже давно соскользнул, но эта – за которую успел зацепиться, чуть изогнула свой конец, и он падая, скатываясь успел зацепиться за этот загиб. Но это была только отсрочка, – комната превратилась в туннель, и он висел в нем скребя пальцами по тонкому изгибу. Можно подтянуться, но некуда поставить ногу и не за что ухватится. Так он и висел, раз за разом перехватам поддергивая сползающие пальцы. И под пальцами был сколький металл, – этот пол казалось на мгновение ожил, раскрылся и снова стал обычным железом. Но удивляться не было времени. И главным издевательством во всем этом выглядела отворившаяся – теперь уже над ним – в лишившейся полы комнате, дверь. ОН мог видеть её подняв голову. Недосягаемая, и ведущая неизвестно куда… Он слабел. Он слабел. но висел. И вопил сколько хватало сил.

– Эй! По-мо-ги-те!.. Эй! Помо… – руки почти разжались. Он опять подвернул пальцы. – Помогите же!

– Эй ты! Держись! – Крикнул кто-то сверху. Крикнул не по-русски, и не по-английски, а на языке который он… тоже знал?

Он поднял голову и увидел, что в проеме сверху появилась чья-то физиономия. А потом и еще две.

– Вытащите меня, – крикнул он.

– Погоди… – Лихорадочно заозирался мужик. – Нечем. Веревка нужна.

– Рубахи связать! – сказал другой.

– Точно. – Кивнул первый. – Эй, ты там! Держись. Мы сейчас вервь сладим, быстро.

– Держусь… – Просипел он. – Только держалка… почти кончилась…


Голова исчезла, потянулись секунды, наполненные болью, долгие как годы. Тело вопило, кричало и каждой своей клеткой давало понять, что оно больше не может. Но уж он-то знал, что тело – тот еще лживый скот, и может оно куда больше, а сдаваться любит пораньше. Он висел, и мычал от натуги. И вот рядом с ним наконец повисла связанная их рубах полоса.

– Хватайся! – Крикнули сверху.

– Он схватился в эту тонкую, не ахти как связанную полосу, и его тут же, почти, рывком потащили наверх. Рывком – это хорошо. Только вот его пальцы уже так онемели, что он от того же рывка чуть не слетел с импровизированной веревки, она просто проскользнула в руке. Сверху натужно сипели, и он сипел, и проклятая веревка ускользала, утекала как песок из обессиливших рук. Его почти вытянули, когда рука его рука почти соскользнула, – но тут же чья-то другая кисть мертвой хваткой вцепилась его за запястье и потащила наверх.


Его вытянули, впихнули в проем, и он повалился как тюк картошки, не успев мельком даже рассмотреть своих спасителей. И лежал, уткнувшись лицом в холодный грязный пол, не имея силы даже просто поднять голову, только било судорогами руки.

– Эй, ты как? – Спросил его кто-то сверху.

Он попробовал опереться на руки и встать, но руки просто не держали. И он заворочался по земле бессильным червяком. Крепкие руки подхватили его, перевернули и прислонили к стене. Оттуда он и рассмотрел наконец, судорожно дыша, своих спасителей. Трое обступили его – в такой же одежде как он. Вернее в таких же штанах, и голые по пояс. А рубахи, – один из трех мужиков, поглядывая на него уже мочалил руками узел соединивший рукава двух рубах в спасительную веревку, и пробовал распустить его. Двое опустились над ним.

– Ты в порядке? – спросил его ближний мужик.

– Да… щас… отдышусь… спасибо…

– Русский? – Продолжал допытываться мужик.

Он замялся. Стоит ли отвечать, если не знаешь куда попал.

– Слышь, ты русский или как? Как висел внизу так по-русски на всю округу орал. Мы услышали. – Допытывался парень.

– Русский, русский…

– Я Андрей, – представился говоривший с ним мужик, – этот – кивнул на другого – Петр. А это Межислав. А тебя как?

– Стас.

– Ты это… Какой сейчас год?

– Чего?

– Год какой?


Он подумал, что эти трое пытаются проверить его на вменяемость.

– Да все в порядке у меня мужики… Щас… Отдышусь маленько. Головой не ударялся…

– Ты погоди с своей головой. – Отмахнул рукой мужик, что представился Андреем. – Ты просто ответь – год какой?

– А вы, что, не знаете?

– Тьфу ты, ёп!.. – Ты с вопросами погоди. Просто скажи просто – Какой год?

– Две тысячи двадцать восьмой…

– От чего?

– Что?

– Ну, соображай, паря! Две тысячи двадцать восьмой год – от чего?

– От рождества Христова, – машинально буркнул он. И заметил как мужик перед ним явственно побледнел. – Да скажи ты в конце-концов, в чем дело?

– Да ни в чем. – устало и как то погасше сказал мужик – Ни в чем… Просто только что умерли все мои родные.



***

– Это бред, – раздраженно заявил Стас.

– Точно. – С готовностью согласился Пётр, но при этом насмешливо фыркнул. – Осталось договорится, кому из нас четверых этот бред принадлежит.

– Раз мне все это кажется, значит и бред мой. На самом деле я ранен и лежу где-то…

– Тогда выходит, и мы тебе кажемся. – Улыбнулся Петр. – А с этим я, извини, согласиться никак не могу.

– И я. – Подтвердил тот, которого звали Андрей.

– Да, и я. – Присоединился Межислав.

– Тогда это бред коллективный. – Не унимался Стас. – Такое тоже случается. Я слышал в средние века такое часто случалось…

– В средние века это случалось из-за хлеба зараженного спорыньей. – Просветил Петр. – Давеча не пробовали такого хлебца, любезный?


Они говорили на том самом новом, непонятно как вложенном им в голову синтетическом языке. Иначе Межислав из их общения выпадал начисто. Когда он говорил на своем языке медленно, то его речь еще можно было как-то понять. Но в обычном ритме его речь превращалась для потомков в красивый напев с очень смутным смыслом.


– Короче, на данный момент нас четверо. Самый, извините, древний – Межислав – Петр коротко поклонился в сторону пышущего здоровьем парня. – Мы с Андреем тоже два анахронизма. И самый, как бы это сказать, современный – ты Станислав.

– А других нет?

– Нет. Мы весь этот "амфитеатр" прочесали по трем уровням. Одни камеры уже годы как пусты, в других старик-призрак успел дернуть за ручку вотер клозета, и смыл их невесть знает куда, а в третьих люди погибли еще не успев вылупиться из коконов.

– Откуда?

– Там были такие, выезжающие из потолка, вроде мешков… А в них мертвецы обвитые проводами…

– Чертовщина…

– Да нет. Я бы сказал извращенная наука. И вообще, Станислав – это скорее вы нам должны все здесь объяснять.

– Почему это?

– Ну как. Вы же среди нас самый современный. Значит и самый технически передовой. Скажите в ваше время уже было что-то подобное? Тому что мы видим здесь?

– Именно.

Стас подумал.

– Ну, плазменное ружье… Не знаю. В мое время уже вовсю портативные лазеры были, но еще очень маломощные… Только для измерения расстояния, и ослепления… Изменяющий форму металл, как в дверях… В мое время уже делали "умный" металл, который при нагреве "вспоминал" свою форму. Но чтоб такие толстые плиты крутить туда-обратно… Нет, такого еще не было… Нет, мужики, эти технологии явно покруче и моей современности.

– Ну, ты хотя бы что-то знаешь…

– А старик? – Спросил Петр.

– Да, старик… – Стас прикинул, – Скорее всего компьютерная программа…

– Что простите?

– Компьютер. Думающая машина. Ну не совсем думающая. Но в целом, к этому шло. Нам кстати надо опасаться этого старика. Он как я понимаю, в какой-то мере контролирует здесь часть построек.

– Он демонстрировал силу только в камерах. – Заметил Андрей. – Газ и пол.

– Да, но возможно у него есть больше возможностей в областях, где мы еще не были. Нам ведь надо как-то выбираться отсюда. Не хотелось бы, чтобы он опустил нам дверь на затылок, или скажем, у него бы оказался в каком-нибудь углу управляемый пулемет… Ладно, мужики – Стас поднял руки. – Я понимаю, у нас у всех вопросов много. Ситуация конечно дикая. Но мы в чужом, опасном месте. И если мы будем продолжать здесь разводить тра-ля-ля… Или даже болтать на ходу. Ничем хорошим это не кончилось. Соберитесь. Ведь все мы здесь, как я понимаю, люди военные. Давайте сначала выберемся из этого вертепа, а уж потом все осудим с толком, с расстановкой.

– Верно он говорит, – кивнул Межислав. – Надо тишком идти. Одном мне только наперед скажите. Самым кратким словом. – Он умоляюще оглядел троих новых знакомцев. – Я понял уже, что между нами бездна лет. Все кто мне люб в прах сошли, и ушли по радужному мосту. Но может кто из вас слышал? Моя Рязань!.. – Он это почти простонал, проголосил сердцем, – Моя Рязань, перед Бату проклятым, – устояла ли? Русь – устояла?


Стас, Петр и Андрей переглянулись. Андрей понимающе кивнул Петру. Когда их еще было только двое Петр спросил Андрея, удалось ли русской армии свернуть на затылок нос немцам и австриякам в великом мировом деле. Андрей ответил, что ту войну Россия проиграла… И вопросы посыпались как частый горох. Как проиграла?! Все-таки проиграла… Я чувствовал… Но насколько тяжкими оказались условия поражения? Велика ли была контрибуция? Не потеряла ли держава земли? Революция? Революция?!!! – И далее, далее, безостановочной цепью… Унять фонтанирующий поток вопросов Петр – обычно флегматичный – не мог. Просто не мог. Каждый ответ цеплял за самое нутро, впивался в душу загнутым рыболовным крючком, и порождал бездну новых вопросов. Кое-как остановить этот поток они с Андреем смогли, только когда дошли до камеры с Межиславом и дела задавили речь…


И вот сейчас, этот стоящий перед ними светловолосый, голубоглазый, красивый парень, умоляюще глядел на них, и ему казалось, что он переварит краткий ответ на его вопрос, – и удовлетворится им. Но как ему ответить? Что сказать? Что Рязань пала и была вырезана, выжжена до тла? Кто возьмется сказать такую правду не добавив, что зато потом… Что Русь все-таки не была уничтожена, что трудными путями сохранила себя, оправилась, окрепла, возросла, сбросила ярмо и снова расцвела, что-то необратимо утеряв, но что-то и многое приобретя взамен. Как на все это ответить краткой речью? Петр и Андрей понимающе переглянулись. И Андрей, которого самого подмывало, вцепиться как клещ в этого Стаса – из две тысячи двадцать восьмого, – и трясти его как спелую грушу, вопрошая – Переломили ли, одолели ли немцев?! Наши – дошли до Берлина?! Когда? Как? А союзнички? А после войны?.. И вот этот самый Андрей, наделенный недавним опытом, которого не было у Межислава, закрутил душу в ежовые рукавицы, и тихонько положив далекому предку руку на предплечье сказал:

– Кратко тут никак не расскажешь, друг. Уж ты мне поверь. Ты потерпи чуток. Одно тебе скажу. Посмотри на нас. Мы – твои потомки, и говорим на твоем языке, пусть он и поменялся сильно за многие сотни лет. Русь устояла. И стоит. Ты это сейчас как самое главное знай. А об подробностях, – это мы после тебе обскажем. Обязательно. Но сейчас знай – Русь – стоит.


***

И они двинулись, спустились по пандусам на первый этаж, Подивились на лежащего мертвеца в волосатом доспехе, у которого Андрей позаимствовал свое ружье, и пошли в широкий проход, который вел от камер куда-то в другую часть этой базы,– возможно – к выходу. Шли тихо и ловко. Иногда только матерясь и отмахиваясь как от надоевшей мухи от призрачного голографического старикана, который то возникал, то пропадал, бубня про нештатную ситуацию и призывая всех добровольно вернутся в камеры. И Андрей, поглядывая на по кошачьи ловкого, чуть оттаявшего глазами Межислава шел, и успокаивал сам себя ровно теми же словами, которые он сам сказал далекому предку. Ведь идет рядом человек из две тысячи двадцатого! И говорит он по-русски! И значит – устоял Советский Союз. Не сломалась под неслыханным звериным натиском европейских нацистов. Сломала хребет германской военной машине! Да и могло ли быть иначе, если сам Андрей, и все кого он знал, так воевали, так умирали, чтобы закрыть собой Родину. Ну а после войны, когда страна оплакала погибших и отстроила разрушенное… Каких же высот уже должна достигнуть дружная нерушимая семья советских народов! Каких успехов в промышленности, в культуре и искусстве! Идет рядом русский человек, из будущего… Значит, и потомки не оплошали. Крепко подхватили стяг из рук поколения Андрея. Как прекрасно эти потомки должно быть преобразили любимую страну! Да что страну, – наверно уже всю планету! Мировой коммунизм!

А звезды!.. Наверняка ведь уже советский человек сбросил оковы своей земной колыбели, и вышел к звездам! Наверняка уже стали обыденной явью космические межпланетные полеты, художественными романами о которых Андрей зачитывался в юности. Лунные города? Марсианские? Или уже за пределами самой солнечной системы? Путешествия по неизведанным просторам космоса! Но что космос! Как прекрасно и необратимо должен был изменится сам человек! Те низменные черты человеческой натуры, с которыми еще приходилось бороться даже сверстникам Андрея, в двадцать первом веке наверняка уже исчисли, оказались уничтожены самим строем человеческих отношений. Подлость, зависть, трусость, интриганство, личное выгадывание за счет других, – все это наверняка уже исчезло в новом человеке!

Андрей взглянул на идущего впереди потомка из двадцать первого века, – ладного крепкого парня, со спокойным взглядом и серьезной раздумчивой складкой на лбу между бровей – и почувствовал к нему прилив почти отцовской нежности. Вот он идет, рядом, только руку протяни. Человек из счастливого завтра. Человек будущего, ради которого жило, тяжко трудилось, и умирало поколение Андрея. О каких тайнах, о каких свершениях, о каких чудесах этот человек расскажет ему? О, он обо всем расспросит его. Дай только срок.

***

А рядом идет Петр. У него свои мысли. Ему чуть-чуть легче. Пообщавшись с Андреем он хоть немного приподнял покров с будущего своей страны. После тяжкого поражения она развалилась, почти умерла, но восстала! Вынырнула как феникс из пепла! Да, другая, да, изменившаяся, даже по кратким рассказам, не во всем понятная Петру, под красным флагом и иным названием…. Что же, только в легендах феникс выходит из пепла омолодившимся, но неименным. А в жизни за возрождение приходится платить изменением. Ведь старое потому и умерло, что оказалось нежизнеспособным. И ему тоже интересно. – Что было дальше? Этот Стас из будущего… Каково там? Как расправила свои крыла Россия? Крепка ли держава? Гремит ли слава русского оружия?

Но не меньше его занимает, и идущий рядом Межислав. Человек прошлого. Такого давнего, что и нитей то связующих его с грядущим осталось не так уж и много. Эти связующие нити хранились россыпями слов в древних рукописях и народных сказаниях. Но шло неумолимое время, и набегали на Русь волна за волной захватчики, и горели рукописи, и гибли люди, и распадалась связь времен… И все же народ смог сохранить свою память. Но как же много потеряно! Сгорело, изрублено, растоптано. Чужие алчные руки жгли рукописи, рубили кумиров на растоп костра, выбрасывали иконы как ненужные доски, выломав из золоченых окладов, и замыкали навсегда уста памятливых людей ударом сабель а потом и винтовочной пулей. Сколько немыслимых богатств, – не материальных, но духовных – утеряла Русь, из-за нашествий врагов.

Идет Петр, а в голове сами-собой всплывают строки из любимого "Слова о полку", которое он знает практически наизусть.

…Были вечи Трояни,

минула лета Ярославля,

были полци Ольговы,

Олега Святославлича…

Вот древнерусская литература. А много ли её дошло до нас? Слово о полку… Слово о погибели земли Русской… Да, и еще есть. Но сколько же погибло? Сколько красоты скрылось от потомков под толщей времен? Этот гибкий парень, далекий предок, Межислав, из давно ушедших лет… Что если он знает какие-то неизвестные литературные памятники? Песни, поэмы, сказы своих лет. Бесценно! Петр не знает где он сейчас. Не знает даже "когда". Но если есть шанс, хоть малейший шанс доставить этого Межислава к ученым, историкам, филологам… Петр сделает это. Парень этот – живой росток, неведомым чудом проброшенный сквозь толщу времен. Хранитель великого сокровища, кладезь из глубин памяти народной. И выходит так, что парня этого нужно беречь как зеницу ока. Даже… своей жизни ценой. Выходит так, да. И Петр старается идти ближе к Межиславу.

Но ест душу и едкое сомнение. Да, этот парень из прошлого. Но много ли он знает о нем? Все мы русские. Но много ли мы можем рассказать о своей культуре и истории, если окажемся необратимо отрезаны от неё? И нельзя будет поправить знание сбегав в ближайшую библиотеку, уточнить строку великого поэта, или дату судьбоносного события… Русские… Петр непроизвольно вспомнил череду сизых от пьянства рыл торчащих с раннего утра и до позднего вечера у кабаков. Многие из них тоже любят горланить о том, что они русские. Но спроси, что они знают о своей стране, – и чего ты добьешься от них, кроме точной цены на водку?

Посматривает Петр на Межислава. О, нет, конечно этот парень не какой-то пропойца. Повадка, стать, – воин.

…А мои ти куряни – сведоми кмети

под трубами повити

под шеломы взлелеяны,

конец копья воскормлени,

пути имо ведоми,

яругы им знаеми,

луци у них напряжени,

тули отворени,

сабли изострени,

сами скачют, акы серыи волци в поли,

ищучи себе чти,

князю славе.

Да, этот парень не из пропащих. И все же… Сколько таких, людей непропащих, работящих, с ясными глазами, приятных в общении, милых в обхождении… И которым абсолютно ничего не интересно за пределами своей профессии и узкого семейного круга. О, они прекрасно знают свои должностные обязанности, и могут разумно подсказать вам где лучшие цены в магазинах. Их дамы осведомлены о модном тряпье, а сами мужья могут часами со знанием дела поддерживать разговор о газетной спортивной хронике. У их детей даже всегда подтерты носы. Но русские ли они? Ведь для них что поганая Калка, что победа в ледовом побоище, – все едино. Бородино – это сорт мыла и конфет. А русские классики – ряд смутно знакомых фамилий на никогда не открываемых книгах.

И им даже в принципе наплевать, кто ими правит и куда властитель ведет страну, к процветанию или к упадку, – главное чтобы это не затрагивало непосредственно их утроб. У них нет убеждений, или же вернее, они как флюгер склоняются к общераспространенным "газетным" убеждениям. И если газетное общественное завтра сменяется на прямо противоположное, – так же незамедлительно поворочаются и они. Ибо им важно иметь убеждение, но не важно – какое. Главное, чтоб то убеждение было комфортным. Чтобы убеждение – хотя бы и ложно – но обещало спокойный завтрашний день. А что же может быть более комфортным, чем неизменное согласие со властью и окружающим референтным кругом?

Эти люди конечно беда не только России. О таких жителях своей страны немецкий мрачный романтик Гофман писал уничижительно именуя их филистерами. Обыватели достигшие полного душевного комфорта за счет крайней степени лицемерия. Ограничившие свой мир тесной ракушкой домашнего уюта. Вид их может быть различен: Респектабельный господин, брехливый студент, или нарумяненная девица. А внутри пустота и полное нелюбопытство к миру.

Петр поглядывает на парня. О, не окажись простым обывателем, Межислав! Окажись большим, чем просто добрым воином. Да, – даже как воин и современник своей эпохи ты будешь бесценен. Но пусть окажется так, что в памяти твоей еще и осели народные песни, что ты знаешь политику своего времени, что был не чужд берестяным грамотам и свиткам, что ты читал современных тебе авторов, и может быть помнишь особо понравившиеся тебя стихи наизусть. Покажи, что ты не жил в тени великой культуры, а впитывал её как губка. Оживи нам старое слово. Воскреси погибших поэтов древности. Верни нам часть утерянной народной памяти. Тебе выпала доля прорасти ростком между прошлым и будущим. Так не окажись обывательским пустоцветом.

…Тогда великий Святослав

изрони злато слово, слезами смешено, и рече…

Что-то у тебя в голове, Межислав? Тебя спросят. А отвечать тебе придется одному за всех современников. Не оплошай же. Изрони "злато слово", парень. Я сам тебя о том спрошу, – думает Петр. Дай только срок.

***

Широкий проход привел их в туннель. Они шли по длинному коридору мимо рядов деверй, заглядывая в комнаты. Везде было запустение, и те же давние следы боя. Когда-то, кто-то здесь методично шел по коридору, выбивая двери одну за другой, и не жалея боеприпаса расстреливал оборудование, поливая комнаты огнем. Оплавленная и разбитая аппаратура, оплывшие от жара в причудливые авангардистские фигуры остатки мебели. Иногда попадались тела. Обгорелые костяки раззявившие безглазые черепа в беззвучном крике, часто свернувшиеся в позу зародыша, прижавшие истлевшие руки к груди, будто кулачные бойцы что пытаются защитить ребра от ударов по корпусу. Тихонько переговаривались между собой: У этих нет ни оружия ни доспехов… Некомбатанты… Да, скорее всего, местный персонал… Этот пытался спрятаться под стол, бедняга… Их жгли. Смотрите, большинство тел в "позе боксера"… Огнеметы?.. Возможно. Или какой-то высокотемпературный излучатель… Ни одной комнаты не пропущено. В наше время это называлось "зачистка"… Мрачный склеп, честное слово… А вы заметили, братцы, – ведь до сих пор не встретили ни одного окна. Похоже, мы под землей..

В одной из больших комнат со сводчатым потолком, и непонятной машинерией усеянной трубами, Андрей склонился над очередным телом, распластавшимся у входа, сжимая в костяных коричневых пальцах обрез четырехгранного бруса, с утолщениями на концах. В отличие от многих на этом сохранились остатки одежды, серого комбинезона, с гигантской сквозной прорехой на груди, в которую проглядывала ломаные остатки ребер.

– Этот похоже не прятался. Затаился у входа и пытался оходить кого-то по голове.

– Не очень-то он преуспел, – Сказал Межислав. – Он остался здесь, враг – нет.

– Сквозь него будто ядро пролетело, – хмыкнул Петр.

– А это что?.. – Пробормотал молчавший до той поры Стас


Он присел над остовом и сняв хрустнувшую костяшками кисть мертвеца с трубы, стал стягивать с неё небольшой узкий перстенек с маленькой круглой печаткой.

– Фу, Станислав. – Покривился Петр. – Что за пошлое мародерство?

– Мертвое – мертвым, – нахмурился Межислав. Трофеи берут с побежденных в своих боях.

– Да, погодите, морализаторы, – Буркнул через плечо Стас, дергая кольцо, которое никак не поддавалось. – Я ж не золотую коронку изо рта рву, чтоб в ломбард загнать… – Он еще раз хорошенько дернул, и кольцо наконец оказалось у него в руке. Правда, вместе с пальцем на которое быо надето.

– А зачем оно тебе? – спросил Андрей.

– Чертов палец… Прикипел. Смотрите, – Стас протянул им добычу. – Здесь на боку кнопка, и еще вон, похоже поворотное кольцо. Даже два. Это какое-то устройство.

– Что за устройство? – Спросил Петр.

– Пока не знаю.

– А та память,? – спросил Андрей, выделив интонацией слово "та".

Стас чуть склонил голову и прислушался к себе.

– Молчит. А ну-ка попробуйте вы, – Стас протянул им не без труда освобожденное от костяного пальца кольцо. – Может у вас сработает?


Андрей принял в руку перстень, и осмотрел. Действительно, по боковой грани печатку опоясывали два кольца с мелкими рисками непонятных насечек, а на окружности охватывающей палец полосы перстня, местилась маленькая кнопка. Он прислушался к себе, но "та" память и у него молчала.

– Нет? – Спросил Петр.

– Не-а, – Покачал головой Андрей.

– А может надо надеть на палец? – Предложил Петр.

– Спиртом бы его перед такими экспериментами протереть…

– Ну где ж его взять? – Пожал плечами Петр.

– То-то, что негде. А после мертвяка к себе на руку надевать. Вдруг на нем какая бацила засела.

– Так ты его уже все равно в руках повертел.

– Ну… повертел одно дело. А на палец садится плотно. Да вдруг не слезет еще потом.

-Ну, в таком разе, не спирт, а мыло требуется…

– Дайте мне, – Решительно протянул руку Межислав.

– Да ты-то куда, – поднял Руку Андрей. – мы тут про микробов. Ну, про заразу то есть… как тебе объяснить.

– О том что тело покойника после смерти ядом наливается, – даже в мое время мальцы беспорточные ведали.

Андрей хмыкнул, и протянул руку предку. Межислав принял кольцо, покатал в руке и повернувшись к одной из немногих горевших на стене осветительных трубок посмотрел кольцо на просвет.

– Микроба невооруженным взглядом все равно не разглядишь, – сообщил Межиславу Андрей. – Чего ты там?

Межислав оторвал взгляд от кольца, и спокойно взглянул на Андрея.

– В мое время латиняне делали кольца для подарка недругу. С острием, будто случайно не обработал заусенец отливки златокузнец. А на то острие немножко яда… Главное чтоб надевая на палец, человек до крови палец уколол. Тут ему и славу споют…

– Ишь ты какой, подкованный, – по новому, с уважением поглядел на предка Андрей.


Межислав еще раз оглядел кольцо и осторожно вставил в него палец. Помолчал. Повертел слегка, усаживая на пальце поудобнее.

– Ну что, – спросил Петр.

– Нет. Не провещилась душа… – Межислав стянул кольцо.

Значит нет этого кольца в той памяти, что в нас вложили. – Сказал Стас.

– Занятно, правда? – С кривой улыбкой оглядел товарищей по несчастью Петр. – Эта наша новая память… Из того что мы пока о ней знаем, она содержит знания про оружие и про боевой доспех. Военные знания. И мы ведь здесь все, военные. К чему бы это, а?..


Все четверо молча переглянулись.

– Ладно, мужики, – сказал Стас. – Как говорится, – практика критерий опыта…

– Ильич! – Обрадовано выдохнул Андрей.

– Что – "Ильич?" – переспросил сбитый с мысли Стас.

– Это Ленин сказал.

– Да? Ну пусть хоть Ленин, – Небрежно отмахнул Стас, отчего лицо Андрея озадаченно вытянулось. – Раз память не работает, пойдем испытанным методом тыка… Дай-ка, Межислав.


Получив от предка кольцо Стас направил его на стену и аккуратно надавил на пупырку на кольце. Стену и лежавший рядом с ней на боку, вычурной формы стул, тут же залил ослепительно яркий круг света.

– Фонарик, – Сказал Стас.

– Похоже на то. – Пробормотал Стас. А ведь никакой видимой линзы на печатке…

Он возюкая кольцо в руках повернул подвижный ругулятор в одну сторону, луч света на стене тут же стал уже. Повернул в другую сторону, луч снова расширился.

– Ну ясно, регулируемый фокус.

– Это полезная штука, – Покивал Петр. – Вдруг в этих катакомбах где-то совсем света не будет. Ну, что, идем дальше?

– Погоди, – Сказал Стас. Тут еще второй регулятор. Сейчас…


Он повернул второй регулытор, и какую-то секунду ничего не происходило свет все так же падал на стену. Но стул попавший в испускаемым кольцом луч, вдруг начал дымиться, потом оплывать. В воздухе явственно завоняло паленой синтетикой.

– Выключай! – Крикнул Андрей. – Не хватало нам здесь нового пожара.

– Стас потыркав кольцо погасил луч, и хмыкнув поглядел на маленькое кольцо.

– О как. Хочешь просто светит. А хочешь, – не просто…


– Интересно, – Петр посмотрел на лежавший у входа костяк. – А чего ж он при такой штучке с ломиком в рукопашную кинулся?

– Ну, – пожал плечами Стас. – Это ведь мы только предположили, что он с этой трубой здесь кого-то караулил. Может он что-то другое делал. А может враги были такие, что от колечка прока не было. Примерно как в тяжелый бронежилет из пистолета… А тот местный доспех посильнее любого жилета будет.

– А ломом думаешь сподручнее?

– Да кто его знает, что тут было. Пошли дальше.


– Ты только с этой штукой аккуратней, – Предостерегающе сказал Стасу Андрей, когда все четверо вышли из комнаты. – А то захочешь нам подсветить, а сам подпалишь нам волос на шкуре.

– Не боись, Андрюха! – Хлопнул предка о плечу Стас. – По мне самому однажды ночью наша же двадцать четверка отработала… Это… короче, штурмовик воздушный такой. У пилота ночника не было, так он просто на наш прожектор влепил от души. Я с тех пор к дружественному огню весьма пиитетно отношусь.

– У меня тоже такое было. – Поделился Андрей. – Только днем. Наши илы над нами шли. Связи у нас с ними не было. Так мы в сторону немцев выпустили несколько сигнальных красных ракет, чтоб навести. А немцы сообразили, и в нашу сторону сами такие же ракеты пустили. Как наши по нам жахнули, мама не горюй!..

– Ну вот, мы тут выходит все понимающие люди. Так что не боись, – моряк ребенка не обидит.

– О, и в мое время так говорили!

– Правильно говорили. Ну, двинулись?

– Пойдем, землячки.


***

Двери кончились, и коридор превратился в широкий полукруглый туннель, уходящий вдаль с легким изгибом. Шли по нему, и звук шагов гулко разносился под бетонным сводом. Осветительные трубки тянулись по его потолку. Шли долго, и вот, дошли до места, где трубки на потолке погасли, зато вместо них туннель освещался живым, солнечным светом, пробивающимся с потолка сквозь несколько отверстий. Подошли и посмотрели наверх, жмурясь от яркого теплого солнца. Оказалось, что лучи проникают сквозь глубокие разломы в скале. Часть обрушившегося металла с облицовки свода, лежала внизу, отколотыми плитами.

– Так и есть. – Сказал Петр. – Подземный бункер.

– Высоковато, – прикинул Межислав. – Здесь не заберемся.

– Идем дальше, – Сказал Андрей.


Снова шли. Здесь часть туннеля осталась без освещения. Вот где пригодился Стасов перестень-фонарь. Шли дальше, и через несколько сот шагов наткнулись на импровизированную баррикаду. Две длинных восьмиколесных тележки были поставлены поперек прохода, и за ними укрывались защитники. Фигуры все в тех же доспехах "артагонах" лежали на полу. Или вернее сказать – частично в полу. Чем-то тут ударили таким, что от одной тележки остался оплывший металлом остов, и колеса её растеклись по полу застывшими теперь светлыми лужицами, а скрывавшихся за ней троих людей разметало, раскатав по полу, и подвесив одного из них оплывшей скульптурой на стенке.

– Нет, но какая мощь… – Бормотнул Петр.


Пошли дальше, по исхлестанному рубцами разрядов туннелю, и там дальше, пройдя еще несколько сот шагов, перед резким изгибом туннеля, увидели нападавших. Фигуры в синих костюмах лежали вповалку. Пять тел. Их крепко косили тут, пока их уцелевшие не жахнули чем-то основательным.

– Излучатели – сказал Андрей.

Они разошлись к телам, и выкоропкали у них из рук излучатели. Их как раз оказалось четыре, по нужному числу. (У пятого тела излучатель превратился в оплывшую груду хлама, практически приварившуюся к руке. Но хоть какой-то заряд оказался в батареях только у двух. Вооружились ими Андрей, как уже обладавший практическим опытом, и Петр.


– Заметили, сказал Межислав, – У нападающих доспехи бородатые, как у того, на пандусе. А у тех что за тележкой – нет.

– Дурь какая-то, – Фыркнул Стас.– А вообще стильно. Чего я не догадался в свое время на свой шлем какой-нибудь парик прилепить?.. Но знаков различия у них нет…

– У артагонов специальный внешний оптический слой. – Припомнил Андрей. – Он может как камбала, принимать любой цвет. Или выводить на поверхность заложенный в память рисунок. Сейчас-то костюмы мертвые, а тогда им наверно не составляло труда.

– Может быть. Но я про то, что сами костюмы-то одни и те же.

– Думаешь, – гражданская война? – Спросил Андрей.

– Может быть… – Покачал головой Стас. – Растащили с одних арсеналов.

– Или кто-то вовне продает им с одних фабрик, – усмехнулся Петр. – В мое время так в Китай многие страны оружие продавали. Любой стороне, главное чтобы у неё были деньги.

– Известно, капитализм, – Сплюнул Андрей. – Главное чтоб прибыль, любой ценой… – Он критически осмотрел тела. – Трое за пятерых. За баррикадой могли и побольше навалить. Обороняющимся неуд.

– С таким оружием, как у них здесь баррикады не очень-то рулят. – Хмыкнул Петр. – Это от от мушкетов во времена французской революции помогало, а здесь…

– Та дыра, в потолке, что мы прошли… – вмешался Межислав. – Не сама же она появилась. – Скорее всего их обошли, и ударили сзади.

– Да, может быть.

– Идемте, други, – позвал Межислав.


Пошли дальше, коридор, откуда шли нападающие делал двойной изгиб буквой "Z".

– Противоударный зигзаг от взрывной волны… – Окинул поворот взглядом Стас.

– Определенно, строили в расчете на взрыв, – согласился Петр.


Пошли дальше. На полу стали встречаться костяки людей не защищенных доспехами. Попалась пара тележек, с пассажирами и водителями так и оставшимися внутри. Одна из них потеряв управление крепко расшибла нос о стену.

– Такие же комбинезоны, что у того, который ссудил тебе чудо-фонарик, – Отметил Андрей повернувшись к Стасу. – Бежали вглубь базы, а наступающие расстреливали их в спину…




Дальше наткнулись на ворота. Могучие створки гибкого металла прижалась к стенам, распахнув проход настежь. Стас похлопал рукой по могучей створке.

– Не закрыли. А ведь это могло бы задержать штурмовиков.

– Паника, – сказал Петр. – Бежали внутрь как бараны.

– Это персонал. А охрана?

– Может потому и не перекрыли. Думали впустят своих, и закроют, но не успели. Нападавшие шли сразу за бегущими.

– В наше время это называлось "сесть на плечи", – Сказал Андрей.

– Да, в мое тоже. – Кивнул Петр.

– А в мое говорили, – ухватить за хвост, – хмыкнул Межислав.

– Как ни называй… – Покачал головой Петр. – Гуманизм обошелся защитникам дорого.

– А он всегда так обходится. – Резюмировал Стас.


Еще дальше им попались вторые ворота, и вот эти-то точно когда-то были закрыты. Но их просто выжгло, превратив в оплавленные остатки. Оставшиеся фрагменты створок, стелились по краям туннеля будто скрученные судорогой. Там же были оплавленные остатки доспехов, – уже не понять чьих, нападавших или защитников. Если у них и были бороды, то давний жар слизнул их начисто. А за воротами…

– Свет. – Сказал Стас. – Похоже дневной.

– И грохот? – Приложил руку к уху Петр, – Слышите?


Туннель закончился. Четверо вышли в большой широкий зал с высоким потолком. Три стены у него было, а вместо четвертой – противоположной той, за которой лежал туннель – пустое пространство сквозь которое виднелся кусок неба, и громоздящиеся по бокам скалы. На полу залы украшенном сложной разметкой было разбросано несколько аппаратов. Разбросанно в буквальном смысле, развороченные взрывами, с подломившимися опорами, и разломанными боками, кое где-размазанные металлическими пузырящимися соплями по полу. Металлическая облицовка стен и пола в некоторых местах была проплавлена до скального основания. Рубцы уходили сквозь металл в камень на метры.

– Надо же. Летающие тарелочки – ухмыльнулся Стас, осматривая разрушенные аппараты. – Раз в жизни желтизна не соврала…

– Желтизна? – Переспросил Петр.

– Ну, желтая пресса, ну бульварная. – В ваше время уже была такая?

– А, ага… – Кивнул Петр. – С какой балериной большого театра был вчера замечен князь Константин?.. Пятого дня в архангельской губернии крестьянка родила мальчика с тремя ногами… Свинья в Муроме разговаривает человеческим голосом и решает математические задачи… Оно?

– Оно. – Буркнул Стас. Надо же, больше ста лет, а совершенно никакой разницы.

– Се человек… – Меланхолично сказал Петр.

– Вы про что это? – Спросил Андрей.

– Не знаешь? – Повернулся Стас. – Счастливчик. Мы про массовое изнасилование.

– Чего-о? – Андрей выпучил глаза.

– Ничего. Совокупленье в мозг. Долго объяснять. Натурально, счастливчик ты…


Посреди обломков дискообразных аппаратов лежали тела. И густо. Здесь нападающих и защитников легло много. Они люто перестреливались, залив в свое время зал морем огня. У левой стены зала когда-то была вынесенная на стальных фермах конструкция – возможно пост управления этим своеобразным аэродромом, от которого сейчас остались только дико искореженные конструкции. Товарищи двинулись навстречу дневному свету. Межислав и Стас обходили изувеченные тела, ковыряясь среди разбросанного оружия. Но здесь, на открытом природе месте природа лучше взяло свое – излучатели валявшиеся на полу выглядили гораздо хуже. Не ржавые, но облезшие с помутневшим пластиком, и не реагирующие на попытки их включить – в них не было даже остаточного заряда.

Стас поднял с одного из тел здоровенный короб с круглым решетчатым раструбом вместо дула, – и показал остальным.

– Память сообщает – "ишайна" – тяжелый излучатель. – Вот чем-то таким и дали там в туннеле по баррикаде…

Он повертел мертвую ручную пушку, и с сожалением отбросил в сторону.

– Ох не встретить бы нам вражину с таким свеженьким вооружением… – пробормотал Петр.


Он подошли к краю рукотворной пещеры, и выйдя на полукруглый пандус, будто на гигантский балкон, замерли пораженные картиной. Перед ними с двух сторон тянулось ввысь глубокое скальное ущелье, с редкими кряжистыми будто распластанными деревьями, которые врезались корнями в почти вертикальные скалы. А внизу, всего в нескольких метрах под "балконом" по дну ущелья бежала вдаль широкая река. Она брала свою воду из нескольких водопадов, водопадов, что мощными потоками сбегали по ярусам скала по обоим сторонам от пещеры. От балкона к реке бежала каменная, вырезанная в скале лестница. Там же внизу, где после водопадов продолжалась река, видимо сползя когда-то с пандуса в воду, лежала в прозрачной воде полузатопленная летательная 'тарелка'. Небо в вышине за скалами было отчаянно синим.



– А ведь наверх-то не заберемся, братцы, – Задрав голову вверх осмотрел скалы Петр. – Если выбираться отсюда, так один путь, по реке.

– Вплавь? – Спросил Стас. – Не хотелось бы.

– А вдруг там дальше еще один водопад, – Спросил Межислав.

– Все может быть. Можно конечно вернуться в подземелье и поискать еще. Наверняка где-то там должен быть еще выход.

Все посмотрели назад. Идти обратно в удушливый скелп явно никому не хотелось.

– Пить охота, – сказал Андрей… – Интересно, вода-то в реке пресная?


***

Межислав задумчиво поглядывал на воду, и смотрел как по струи обегают пальцы.

– Вытащил бы ты из воды руку от греха, – Посоветовал Петр Межиславу.

– А чего?

– Черт знает где мы, чего тут в воде может водится. Знаешь, есть такие рыбки, называются "пираньи". Сами небольшие, но наполовину из зубастой пасти состоят. Налетают стаей, и от человека в воде за несколько минут голышный скелет оставляют. Ну и рукой не побрезгуют.

– Ну? – Недоверчиво спросил Межислав, поворочая головой на Стаса и Андрея. – Петр-то меня не трунит-ли?

– Есть такие рыбки, – факт. – Кивнул Андрей. Не в наших местах живут, но все же.

– Насчет рыб не врет, – кивнул Стас, держа в руках испорченный излучатель за ствол.

– Экое диво… – удивился Межислав. Внимательно поглядел в воду, не обнаружил там ничего подозрительного, но руку на всякий случай из реки вынул.


…Плыли почти с комфортом. Кроме монументальных дисковых кораблей, неизвестно как призванных держаться в воздухе, в пещере было изрядно и других аппаратов, гораздо меньшего размера, – напоминавших формами веретена и сигары, – стоявших на отдельной полосе с небольшой разметкой. Правда большинство из них, было разрушено почти до основания. Среди них и обнаружилась относительно небольшая сигарообразная машина с двумя крыльями. Крылья – как сказал Стас, знавший самую современную для них летательную технику вообще вряд ли служили для создания подъемной силы, а похоже предназначались для крепления к машине цилиндров на их концах, потому как были не сплошными а сетчатыми. Судя по форме дня машина была специально приспособлена для посадки на воду. Проблема была в том, что одно крыло у машины было начисто срезано, равно как и её задняя часть. Дальнейшие повреждения машина видимо причинила себе сама, по приказу автоматики отстрелив колпак кабины и выбросив из своего нутра два располагавшихся друг радо с другом пустых кресла, спасая несуществующих пилотов от так и не произошедшего взрыва. Да вдобавок автоматика еще и залила внутренности ныне пеной, ныне окаменевшей, и похожей на пемзу. Эта пена покрывавшая всю внутренности кабины, заодно перекрыла и дыру, оставшуюся от хвоста. В заплывшей пеной двухместной кабине теперь могло волне спокойно разместится четверо могли поместится четверо. Дело было за малым. Узнать поплывет удержится ли на воде однокрылый аппарат…


С превеликим трудом волоком сдвинули аппарат и дотянув его до края обрыва, примерились, и сбросили вниз носом вперед, так чтоб он аккурат проскользнул по корпусу полузатопленной тарелки. Аппарат рухнул с балкона, с диким скрежетом съехал по боку полузатопленного диска, едва при этом не перевернувшись вверх ногами на безкрылую сторону, но все же каким то чудом удержался, и полунаркенившись медленно поплыл от берега. Воздушный корабль превратился в речной. Держался на воде и основной корпус и "поплавок" на конце крыла; впрочем, возможно он когда-то для этого и предназначался?..


Плавучесть аппарата сперва вызвала на берегу бурю восторга, а затем легкую панику, когда четверка сообразила, что импровизированный плот весьма бойко поплыл от берега без них. Дикими козлиными прыжками мужики попрыгали на аппарат, при этом едва его не перевернув, кое-как уселись, и поплыли, меняя одни тревоги на другие. Сперва опасались, как бы плавающий самолет не затянуло в сторону под один из водопадов, потом, когда вышли в русло стали тревожится за подводные камни, и не течет ли где их 'каравелла'. Искалеченный летун держался на воде прочно, река после водопад пугала камнями недолго, и теперь они плыли по спокойной воде. Единственным недостатков их плавсердства было только отсутствие весел. Загребать набранными для этой цели испорченными излучателями было трудно. Кое-как помогал здесь только добытый на разрушенном поле Межиславом "посох" – длинная металлическая палка из очень легкого сплава, которую он использовал как опорный шест.


Однако вскоре река начала ширеть. Скалы на её берегах медленно опускались все ниже, одеваясь зеленью. А сама река видимо стала глубже, потому что шест Межислава до дна уже не доставал. Теперь аппарат практически лишился управления и плыл сам, ворочаясь на неторопливой воде, то боком, то задов вперед, но по прежнему оставаясь на стремнине. Отсутствие контроля за плавсредством всех тревожило. Оставалось только надеяться, что впереди действительно нет водопада, что быстрое течение вскоре не унесет их в какой-нибудь океан, а благополучно приткнет их к какому-нибудь берегу, желательно без крушения. Межислав время от времени пытался нащупать дно, а когда ему надоедало тыкать в неизвестную глубь шестом, холодил в речной воде руку.

Пока Петр не рассказал ему про ужасных пираний.

Межислав сидел на левой стороне, как раз со стороны почти под основание, что и позволяло ему, при случае, кое-как ворочать из кабины шестом. справа от него сидел Петр. За Межиславом сидел Стас, а за Петром – Андрей, с исправными излучателями наготове.

Петр повертевшись некоторое время, начал ковырять прикладом излучателя пену под ногами, которая ломалась с громким хрустом.

– Что ты делаешь? – Спросил его Стас.

-Пытаюсь расчистить кабину, – Сказал Петр. – Наверняка ведь здешние авиаторы возили с собой что-то интересное. Запас еды, может быть.

– Прекрати, – Фыркнул Стас. – Эта рухлядь может только на этой пене и держится. Сейчас доковыряешься до воды, и придется нам плыть вплавь. И потом в моем мире летчики возили припас на случай катастрофы не в самолете.

– А где? – Удивился Петр.

– Ну, в смысле, в самолете, но не в самом корпуче, а прикрепленным к креслу. Видишь эта кабина без кресел. В мое время уже похожее было. Это ведь их автоматика их сама отстрелила, чтоб спасти пилотов, когда поняла что повреждения критические. Называется кресло-катпульта. В ней летчика выбрасывало из самолета.

– Хм-хм… Ну на земле, как здесь, понятно, – Кивнул Петр. – А если аэроплан в воздухе получал эти критические повреждения, он тоже кресло выбрасывал? На самолете хоть какой-то шанс спланировать есть, а если тебя за борт в кресле выкинут – так вместе с ним в лепешку превратишься.

– Не превратишься. – Хохотнул Стас. – В мое время после того как кресло с пилотов выбросит, над ними автоматически раскрывался парашют. Такое специальное посадочное крыло в виде купола, которое снижало скорость падения. А здесь, может чего и покруче. Ну суть-то не в этом. А в том, что еду надо было искать не здесь, а там, у выброшенных кресел.

– Что ж ты раньше молчал? Теперь-то все, тю-тю. Уплыла еда. Вернее мы от неё уплыли.

– Не сообразил, – виновато развел руками Стас. – Слишком много вокруг необычного. Там в креслах не только еда могла быть, – еще всякое полезное.

– Насчет еды, – вот, – вступил в разговор Андрей. Он залез зесебе за отворот рубахи, и вытянул оттуда несколько какихто брусков. Там, у одного из тел я несколько вот таких штук подобрал…

Петр выхватил у Стас брусок и – буквы сами складывались в слова того самого неизвестного-известного языка, – прочитал: "Универсальный пищевой рацион. Принимать согласно таблице". А новая память тут же услужливо подсказала, как рацион принимать, и собственно куда на нем нажимать.

– Андрюшенька! Спаситель! – растроганно запричитал Петр.

И даже выдержанный обычно Межислав протянул руку.

Андрей сунул Петру и Межиславу по бруску, и все трое обрадовано завозились с рационами.

– У вас "та" память сработала? – радостно вопросил соседей Петр. Здесь питательная масса с опциональным выбором вкуса. Если повернуть риску головки на положение "три", то будет мясной вкус, если "четыре", то рыбный, а если…

– Да знаем-знаем, прервал его Андрей. – Я вот сейчас вообще себе комбинированное блюдо сработаю.

– Чудо-брикет, скатерть-самобранка. – любовно пробормотал Межислав, аккуратно нажимая на кнопки рациона.


Мужики, – вы погодите только сразу это в рот пихать, – скучным голосом произнес Стас.

– А чего, – обернулся к нему Петр.

– У любого продукта срок годности есть. Даже консервы, если перележат свой срок на годик-другой – травануться можно. А эти рационы почти под открытым небом Бог знает сколько времени лежали. Травануться можно.

– Да ладно, пугать-то… – Неуверенно сказал Андрей.

– Хм… – Петр повертел в руках манящий брикет. – Вообще-то конечно… Читал я об одной британской полярной экспедиции девятнадцатого, вроде, века, у которой от несвежих консервов ум за ум зашел. Они так траванулись свинцом, что когда оставили корабль тащили с собой по льдам дикое количество совершено не нужных вещей, вроде письменного стола с принадлежностями… Так вместе со столом и замерзли. Там дело в свинце было, – им запаивали банки, а он проник внутрь консервированной еды.

– Ну здесь-то не девятнадцатый век, – разочарованно сказал Андрей.

– Да, но срок годности. Что-то он здесь нигде не написан. – Предупредил Стас.

– Так может, и нет его, срока-то. – Сглотнул слюну Андрей.

– Тем более. Такой продукт я бы точно поостерегся есть. – Зловеще сказал Стас.

– Адски урчит в животе, братцы. – Пожаловался Петр.

– Ну так?.. – Оглядел соседей Межислав?

– Да что мы мнемся как барышни. – Рассердился Андрей. – Давайте откроем и понюхаем. Доверимся, так сказать, органам чувств.

– Не всегда испорченный продукт пахнет. – Предупредил Стас.

– Ладно, откроем, и посмотрим, – Петр решительно взял упаковку. – Вот я ставлю отметку "на мясо"… – Комментировал он, – нажимаю, и…


…На грудь Петру из брикета с могучим напором хлестанула тугая зеленая струя, мгновенно распространив в воздухе невыносимое тухлое зловоние.

– Выброси! – Завопил стоящий за Петром Андрей, безуспешно пытаясь увернуться от брызг хлещущей дряни.

– За борт его! – успел уточнить ценный совет Стас, прежде чем оторопевший Петр машинально не отвернул от себя фонтанирующий брикет. Струя пролетев над головой ловко пригнувшегося Межислава хлестанула Стасу в рубашку. – Твою-ж в качель!…

Только тут Петр отправил зловещий брикет за борт.

Над кабиной повисла несусветная вонь.

– Дрянь какая… Пробормотал Петр, и наполовину высунувшись из низкой кабины полез к воде. – Только бы в глаза не попало. Иначе точно можно отпевать…

– Там, это… – Напомнил Межислав. – Пираньи.

– Да иди ты знаешь куда… – буркнул Петр. – Пусть хоть всю рожу мне отхряпают, она хоть так вонять не будет….

– Если там и были какие-нибудь пираньи, мы их всех только что отравили. – Андрей осторожно двумя пальцами взял свой нераскрытый брикет, и – никто точно не хочет? Нет? – после уточнения выбросил за борт. Стас, – попросил он соседа, стягивая рубаху – ты меня за ремень подержи, я прополаскаюсь…


Стас ухватил Андрея за пояс штанов и тот начал перегибаться через борт.

– А пираний ты не опасайся, Андрюха, – вдруг странным голосом сказал Стас. Их тут точно нет. Ну разве только что-то еще хуже.

– Что? Почему? – Андрей разогнулся, и обернулся к Стасу.

Вместо ответа тот вытянул руку куда-то к берегу. Все трое проследили за его жестом. Пока они совещались и воевали с брикетом, скалы окончательно опустились, перейдя в отлогие, поросшие деревьями берега. И там, справа по ходу лодки, над деревьями, проплывал большой серп дневной луны. И левее еще один, поменьше.

Некаторе время все пялились на два серпа.

– Значит все-таки, другая планета, сказал Петр.

– Значит все-таки… "из пушки на луну". – Согласился Андрей.

– А и все равно. – Через минуту сказал Петр. – Хорошо что я открыл этот брикет. – Так окатило, что хоть другая планета, хоть вселенная. – только бы отмыться. Никаких других мыслей, так этим запашиной с души воротит.

И решительно плюнув в сторону, он снова окунул голову за борт.

***

В черном небе усеянном непривычными чужими звездами сияли серпами спутники. Теперь ночью, число серпов увеличилось до трех…. Их импровизированный корабль стоял недалеко, выставив нос на песчаную береговую отмель, куда его прибило течением ближе к вечеру. А четверка расположилась на поляне на ночевку ночевку. Еще днем, пристав к берегу долго рядили что делать с пропитанием. В воде частила крупная непуганая рыба, но никто не знал таких пород, и потому сомневались – безопасно ли их есть. Межислава обогатили знаниями о ядовитых тропических страшилищах. Стас выступал за то, чтобы пока обождать с едой, напирая на то, что без еды можно оставаться живым практически месяц, а от яда опухнуть за минуту… В конце концов методом голосования победили Межислав, Петр и Андрей, которые ратовали за кулинарный эксперимент. Посредством чудо-кольца заострили и обуглили концы двух стволиков молодых прибрежных деревцев, превратив их в остроги. Межислав и – к удивлению Андрея и Петра – Стас, явили сноровку, подбив ими в реке несколько крупных, непуганых рыб. Отбросив по настоянию Стаса рыбин с ярким оперением, вспороли тушки обугленными остриями, кое-как вычистили, и насадили над костром на пруты. Костер разожгли все тем же кольцом, и Стас не удержавшись припомнил товарищам давишние обвинения в мародерстве… Когда рыба сготовилась, кинули жребий на четырех палочках, кто испытает пищу на себе. Выпало Петру. Тот философски вздохнул, размашисто перекрестился, кое как содрал чешую и оторвав множество плавников, и вонзился в бок упитанной рыбины. Ждали, урча животами, поглядывая на доольноо Петра… Наконец, решили, что сроки для самых злых ядов вышли, и воспоследовали. Подугленная, без соли, рыба пошла на отлично, так как имела самую лучшую приправу – голод. Правда когда голод отступил, вернулись покаянные мыслишки о медленных ядах. Но вроде, ничего, обошлось… К темноте костер загасили, не оставив ни уголька. Это тоже обсуждали, костер – штука такая. Четвероногих зверей отпугивает, а двуногих влечет… Против четвероногих у товарищей были найденные в пещере излучатели. А двуногих местных пока видели только в виде трупов, и потому… Загасили костер, и завели негромкий разговор.

Собственно, у кострища их скучоквалось трое. Межислав лежал чуть поодаль, закинув руки за голову, устремив взгляд в звездное небо. Недавно он узнал, что согласно историческим записям бег Бату взял Рязань на штурм и спалил город до тла, перебив почти всех жителей. И хотя трое потомков постарались утешить его как могли. Мол, и кое-кто все-таки уцелел, и Рязань потом отстроилась, и сама Русь поднялась, почитая себя аж третьим Римом… Все это его мало утешило. Он все выслушал, все разузнал, и потом молча откинулся на спину, будто вынырнув из общего разговора. Так и лежал он на спине, то глядя в звездное небо, то прикрывая глаза, вспоминая тех кого он знал, помнил и любил. И было это буквально вчера. Только вчера. Всего один проход солнца. Но человеку даже не миг не дано вернуться назад. И все что было, больше уже никогда не будет. Свидетельства истории еще могут остаться в памятных книгах. Там же сохранятся и имена князей, нарочитых людей… А кто вспомнит о жене Межислава, Велене. О их сыне? Только у него в памяти они остались. Только память теперь у него и есть. А что с Веленой стало? Погибла ли она вместе с городом? Татарская сабля и пущенный по городу огонь? Или уцелела, – но для чего? Не для мугольского ли полона? И какой-то степняк брал её, силой разводя скрещенные для защиты руки, ноги… Или не попала в полон, и уцелела, и… честная вдова погибшего мужа, снова вышла замуж? И уже не его – Межислава жарко шепча называла Велена темными ночами любым, своей семеюшкой? А его сын, – кого звал тятей? Раз не приспело Межиславу, то кто посадил сына по обычаю в три года на коня, для овладения верховой наукой? Да и посадил ли?! Стал ли сын воином? Или пришлось ему как приживальщику отрабатывать свой хлеб пахотой в чужой семье!?

Закрыл руками лицо Межислав, провел по нему руками. Говорит себе – это давно было. Судя по новым знакомцам, больше восьмиста лет назад. И кости истлели, и могилы забылись, чего ж вспоминать? Нет! Сердцу и памяти – все было вчера! И мысли об этом, будто руку суешь в костер. И Велена, – мертва, иль чужому жена? И Сын. Погиб, иль другому стал сын? Как ни тронь, – все боль. И все же… Если уж о Велене, так пусть лучше с другим в семье снова счастье нашла. А сын, пусть другой его растил – только чтоб стал честным и добрый воином. Пусть так, боги предков моих, и крестов бог – молю вас, пусть так!..

Наверно Межислав долго бы еще думал об этом, трогая воспоминания мыслями как рану неловкими руками, но его размышления прервал гневный вопль от костра. Там Стас сообщил Андрею, что Советский Союз одолел нацистов, но через несколько десятков лет распался, в 1991ом году…

– Как же это?! – Вскочив вперился взглядом в Стаса Андрей, от волнения заикаясь. – Как прекратил? Как распался? – Не отводя от Стаса взгляда отступая как от самого страшного морока. – Врешь! – Андрей отрицательно закачал головой. – Не может этого быть. Что бы несколько каких-то мразотников собрались и отменили Страну?.. А люди? Люди-то куда смотрели?! Армия? Весь трудовой народ?!

Андрей ошалело переводил взгляд со Стаса на Петра.

Стас глядел в сторону. Петр смотрел на Стаса с прищуром, и во взгляде его была жалость и разочарование. Он в свое время не успел увидеть, как коллапсирует страна, но совсем не намного с этим разминулся, и потому хоть примерно, но представлял, какие настроения предшествуют прекращению существования стран.

– Да не кричи ты на всю округу. – Стас хмуро крутил в глазах свое кольцо. – Да я и сам в то время еще только из пеленок вылез, Наверно… взрослым тогда казалось, что так будет лучше.

– И народ?… Весь?… – Задыхался Андрей. – А армия-то куда смотрела? Когда спускали красный флаг?! Офицеры!? Советские офицеры? Неужто все как один предали? Они же все присягу давали! Ведь знамя на колене целовали, скоты! Не могли же они все подстилками оказаться?! И какие-то… слякотные рыла, сообщили всем что разбирают страну на части. Плюют на нашу советскую конституцию… нерушимость границ… И никто из военных в них пулю не положил?!

Стас помассировал шею сзади.

– Понимаешь… Не все так просто. В стране тогда наступил кризис. Вроде как с едой становилось туго.

– С едой… – Андрей помотал головой. – Плохо с едой… А мы что же, по-твоему в окопах жировали что ли? Мы всей страной годами жилы рвали, чтоб фашиста остановить. – Он вдруг каким-то рывком сел на землю, и опреся рукой, чтоб не упасть. – Я Таню оставил. Я женится на ней… Мы оба хотели. Она меня ждала. Я же каждое её письмо… Я на том берегу сдох в окопе. Но мы зубами рвали немчуру!!! А вы… они… Что же, испугались чуть затянуть пояса. И вот за это я воевал?.. Фима, мой второй номер… Бекти… там… кровью… Я за эту гребанную войну несколько полных составов взвода похоронил! А они просто смотрели как отменяют нашу страну. Не захватили даже. От-ме-ни-ли. Слово-то какое. Отменили…

– Ты понимаешь, не все там так просто было. Вам проще было.

– Проще?! – Андрей выдохнул так, что едва легкие не отхаркнул.

– Ну не проще, извини. Не так я сказал. Яснее. Вам яснее было. Вот война, враг, он напал. А в девяностые… Мне отец как рассказывал. Понимаешь, народ-то и не мог сообразить. Почему войны нет, и советский строй, как говорят, самый прогрессивный и передовой. и идет от успеха к успеху. А в магазинах тем временем все меньше товаров и продуктов становилось. И только рожи партаппаратчиков в телевизоре все жирнее. Как будто эти партийные в одном измерении живут, а народ в другом. Партаппаратчик – это тогда самое ругательное слово было. Конечно копилось на власть недовольство. А партаппратчикам и самим у в СССР не нравилось У них к тому моменту уже своя отдельная от народа жизнь была, со своими магазинами, курортами и прочим. Единство народа с партией только в лозунгах осталось. Но партаппаратчики тоже были недовольны. У них-то конечно бананы в магазинах всегда были, в отличие от народа. Но они же на запад ездили. А там их принимали всякие миллионеры, со своими особняками, виллами, машинами, вертолетами личными. И аппаратчики на их фоне себя убого чувствовали. На родине все же еще советские законы действовали, и всех привилегий у них только жалкая казенная дачка, авто, да спец паек. Масштаб не тот. А им казалось, что они гораздо больше го достойны. Ведь элита, а живут чуть лучше чем все. А на западе элита вон как высоко. Понимаешь? Некоторые говорят, что партаппаратчики специально в стране кризис устроили, чтобы на волне народного недовольства все к своей пользе поменять… Народу казалось, что убери советскую власть – и они все в блестящих машинах, и все магазины жратвой завалены. А аппаратчикам, что убери ту же власть – и они с личными заводами, и прочим. Всем казалось, что они могут получить больше – разница только в масштабе.


– Ну и когда стали партапаартчики СССР ломать, так народ им не мешал, наоборот, помогал даже. Это только потом выяснилось, что партаппаратчики раздербанят страну на части, а все предприятия которые строил народ, присвоят себе. И на вырученные деньги будут у них, и виллы, и вертолеты, и бляди. В стране капитализм. А народ…

– А что народ? – Бесцветным голосом спросил Андрей.

– Кто как смог. Кто побойчее – неплохо живет. Кто помешковатей – в нищете. И вроде сперва казалось, что так и справедливо. Тот бойкий – ему и успех. А тот тюфяк, – так ему и по заслугам. Естественный отбор такой, без уравниловки. Так нам внушали. Только почему-то потом оказалось, что при таком естественном отборе у нас обвалилась вся медицина, образование и промышленность.

– Не прошла значит, медицина и промышленность ваш отбор? – Горко поинтересовался Андрей. – Хорош он у вас, видать!.. Ну а дальше как?

– Лет через двадцать после разлада Союза мы уже мало что сами могли производить. Только нефть и газ за рубеж продавали.

– Слушай, но ведь так нельзя! – Завопил Андрей. – Вы же ничего не оставите потомкам! Как же так?!

– Можно. И знаешь, ничего. Весело даже. А что недра продаем – так вроде даже предмет для гордости. По телевизору постоянно рекламу лукойла и газпрома показывали.

– Луко… Газпрома?

– Ну да, это сокращение от "газовая промышленность", эта компания как раз недра на экспорт продавала. Вот и показывали рекламу, мол, Газпром, государственная компания, народное достояние… Сообщали что, газпром и лукойл помогают детям, спонсирует образование и спорт…

– Подожди, совсем ты меня запутал. – Андрей с больным видом затряс головой. – Зачем государственная компания которая продает газ, помогать детям? А профильные-то государственные службы, которые должны заниматься детьми, они что делают?

– Ну, не знаю. – Пожал плечами Стас. – Не справляются наверно.

– Почему?

– Слушай, ну не знаю… – Стас нервно улыбнулся. – Наверно, денег у них нет. Они-то газ не продают…

– Да… А у нас, знаешь, справлялись. У нас беспризорности вообще не было. После империалистической и гражданской войн, она наплодилась. Понятно, отцов убило, расцвела безотцовщина. Так всех детей государство пристроило, дало образование, в люди вывело. И спортом у нас в стране мог заниматься любой. Сколько разных кружков и секций для детей. – Андрей вытер лоб. – А вы там… развалили государство, которое всем гражданам давало образование, для того чтобы создать торгашескую гос-компанию, которая якобы от щедрот, помогает получать образование только малой части детей, как кусок брошенный со стола… То есть ваши тамошние правители-капиталисты развалили государственное образование, но ставят себе в заслугу что помогают получать образование хоть кому-то при помощи непрофильной шарашкиной конторы торгующей газом? И хвастают этим по телевизору? И вы это хаваете!? Стас, – кто из нас болен? – Андрей впился глазами в Стас. – Слушай, скажи мне что ты соврал. Нет, не соврал. Пошутил? Да? Неудачно?

Стас засмеялся, как ворон закаркал.

– Это я еще тебе не пошутил про девочек-проституток, про наркоманию, про тотальную коррупцию, про произвол крупных работодателей, про постоянный рост цен… Да. У меня еще много шуток. Все и не упомнить.

– Так как же вы там живете? На что надеетесь?

– Ну… – Стас замялся. – До того как пошел полный развал многие надеялись… Знаешь, на то все как-нибудь наладится, само собой. Что самый главный в стране, – у нас его президент называют – так вот надеялись, что он может… ну, не знает, обманывают его недруги. А вот как узнает… Или там, что он все знает, и скоро все поправит. Что мол, есть у него какой-то тайный план.


Смех был оглушительным. Саркастическим. И глумливым.

Стас и Андрей повернули головы. Смеялся Петр, с повизгиванием, и чуть ли не слезами из глаз.

– А-ха… ха… – он пытался отдышаться, и что-то сказать, но не мог, и только тянул руку. – Простите, великодушно… – Господа-офицеры. Но вот это, – про то что батюшка-царь не знает… А бояре от него скрывают народные беды… И как только царь узнает, так уж порядок наведет… О простите ради бога. Я где-то уже это слышал. Там, у себя, в начале двадцатого века. У вас там, Стас, и царя-то давно нет. А люди которые веруют в благостного батюшку – есть. О, нет слов. Нет слов… Увы, люди не меняются.


Андрей оторвал взгляд от выдохшегося в веселой вспышке Петра, и снова посмотрел на Стаса.

– Ты сказал, что после распада было несколько войны. – С кем?

– Да, было с кем… Как Союз развалился, наплодилось бандитов. Знаешь, на Кавказе целая бандитская республика сформировалась – Чечня. Её замирили, как раз пока я рос. Но Кавказ так и не остывал потом до конца. Террористы, сепаратисты… Грузия… Было чем заняться и офицерам. Да и нам потом, как подросли, дело нашлось…

Взгляд у Андрея стал очень жестким.

– Да, я понял. Ваши офицеры спокойно смотрели как пробравшиеся во власть мрази спустили красный флаг, развалили и разграбили страну, доконали в ней образование, промышленность, медицину. Естественно в такой ситуации народились бандиты. Ты говоришь – целые бандитские республики! И ваши офицеры, дав сволочам во власти вырастить целые республики бандитов, потом поехали с этими бандитами воевать? Убивать их и умирать самим? По приказу той самой сволочи, которая все это организовала? И в то время как эта сволочь продолжала обирать народ, который офицеры клялись защищать? Ох, нечего сказать, – вот это славный подвиг! – Андрей стукнул по земле кулаком. – Слушай, ты мне одно скажи – вам – офицерам, ваша новая капиталистическая власть небось хорошо платит?

– После развала Союза лет десять армия вообще как пасынок была. Офицеры в непроглядной нищете сидели.

– Лет десять? Ну а потом?

– Потом… Ну… Да… Стали платить неплохо…

– Еще бы. Псов надо держать сытыми. Чтоб не гавкали на нового хозяина.

Стас вскочил катая по щекам желваки.

– Чтож, может ты в чем-то и прав. Но, – м-мать! – кто ты такой, чтобы судить нас? Обвиняешь нас в трусости – но ты-то чем лучше? Разве ты сам когда-нибудь вел подчиненных тебе людей менять власть в стране? Нет! Ты шел, сражался, и умирал ровно там, где тебе сказал это сделать твой главком. И мы делали ровно то же самое. Твой главком и оказался более порядочным? При нем страна строилась, а не деградировала? Это не твоя личная заслуга! Тебе повезло родится при государственнике, а нам при посредственностях и ворье. И вот ты здесь стоишь, и тыкаешь меня носом в дерьмо, как щенка! Легко маршировать в правильной колонне, если тебя с рождения туда поставили! Но не думал ли ты, – весь такой из себя правильный, красный святоша, – что будущее всегда растет на прошлом. И мое будущее, от которого ты тут ужасаешься и воротишь нос, взросло из семян посеянных в твоей распрекрасной стране! Где по твоему взросли партийные упыри, которые потом оборотились в олигархов?.. Так какого ты хлещешь меня по щекам?! На себя обротись, твою ж… Я твой очень близкий потомок!


Стас выдохся. И Андрей уловив момент тихо сказал.

– Я действительно наверно ничем не лучше. Но не думай, только, что я презираю тебя. Жалею. Всех вас. И ты прав, несмотря на то что я родился в сложное время, – мне повезло. Удивительно повезло. Наверно, я и сам не понимал как до этого момента. Из меня воспитывали свободного человека, а из вас… Из вас… – Андрей устало махнул рукой.


– А я тоже не понимаю тебя, Станислав – вдруг раздался голос Межислава и все обернулись к нему. – Ты из грядущего, я из прошедшего. Сильно изменился мир, и многое мне не постигнуть умом. Но все одно – чудно мне тебя слушать. Вроде, по твоим словам выходит, что ты недоволен своим князем. Тогда почему ты Станислав не уйдешь к другому? Если долгов между князем и кметем нет, то кметь может при всей гридне объявить, чем ему князь не угодил, и к другому князю уйти – в том бесчестья нет.

– Ну ты еще вылез!… – Возмущенно буркнул Стас. – Нет у нас, как ты называешь… князей. Один у нас князь-президент, на всю державу.

– Все одно не пойму. – Мотнул головой Межислав. – По твоим словам, и дружине и народу князь не больно-то люб. Товары и еда дорожают. Тогда почему не выйдет народ на вече, и не выгонит худого князя вон с княжения? В мое время так делали. Коли не люб князь – так народ его живо провожал до городских ворот. А на княжение нового звал. От предков завещано так, по русской правде.

– Ох… – Стас тяжело вздохнул. – Ну как тебе объяснить-то… – Не выйдет у нас так. Совсем у нас все по-другому. Совсем. Это у вас все было так просто.

– А у вас значит, сложно?

– Да, у нас сложно.

– Не в твоей ли голове все сложнота, Станислав?

– Да что с тобой говорить, древность ходячая. Динозавр!.. Все равно не поймешь…

– Я не знаю твой мир, Станислав. Но не думай, что я от того глуп. Я тоже читал многие книги, постигал историю. И вот я сейчас послушал тебя, и понял что у вас там сейчас Русь – ровно как Рим.

– Рим?

– Было такое государство, некогда могучее. Политеа тон ромэон, Слышал ли ты о таком в своем времени?

– Ну, кое-что слышал, и что?

– А то что на его заре романской державы сами романе князя-кесаря своего приветствовали взмахом руки. Время шло, и перед князем в знак почтения стали склонять одно колено. Потом стали становится на два. Потом стоя на коленях упирались лбом в пол. А еще позже к римскому князю дворня ползла извиваясь по земле как черви, и лизала ему подол платья и сапоги, как жалкие псы! И так пока от державы к одни объедки не остались!

– Это здесь при чем? У нас перед президентом даже кланяться не надо!

– Не об том я, что кланяться. А об том сколько власти правитель имеет. Что толку, если вы своему князю не кланяетесь, если он вам умы в бараний рог согнул? И не люб он вам, и постыл, и обирает, и нарочитые люди его с жиру бесятся, и службу не блюдут, – а вы только трясетесь пред ним как осенний лист. А то хуже если не трясетесь – а уж просто привыкли, и княжий произвол вам порядке вещей. Говорил я с монахами, что в ромейский Царь-град ходили, к христовым святыням, и всю ромейскую землю ногами прошли. Видели они там землепашцев духом совсем изничтоженных. Бредут, соху на себе тащат, а в глазах пустота. И все помыслы у них только об одном, – как бы сборщику подать суметь в срок отдать. Не люди это уже, а скот безвольный. Жалкий и гнилой плод на некогда цветущем древе народа ромеев. По твоим разговорам понял я, что и вас в такой же скот хотят оборотить. Али уже оборотили? И вот, ты говоришь, что ваш князья изничтожают у вас и ремесла, и лекарей, и ученых людей, что князья ваши отрокам и девкам вместо вежества и грамотной премудрости один лишь блуд в науку дают, – а у вас люди на то лишь сидят открыв рты, и ждут когда князь сам собой в ум вернется? Может телами вы и прямо перед князем своим стоите, зато разумом стелетесь перед ним как трава на ветру! В мое время на князей была управа, а в ваше нет. Значит забыли у вас русскую правду-закон!


– Да что вы в меня вцепились?! – Гаркнул Стас. – Не этот, так тот! Судьи, блин! Палата присяжных!

– И правда, что вы ломитесь в амбицию, господа? – вмешался Петр. – Остыньте.

– Я никому не господин! – Взвился Андрей. – Не смей меня так называть!

– Хорошо, хорошо. Судари, Братцы, товарищи, – остыньте. – Петр подня руки. – Что вы на Станислава набросились, будто он во всех язвах на теле отчизны виноват? Он ведь только вестник из будущего. Не уподобляйтесь восточным деспотам, что за дурную весть снимали с гонца голову. Я уж не говорю, что наши вопли за несколько километров слышно; тоже мне, кадровые военные на ночном биваке… Стыдно-с. Да и вообще, нам здесь держаться друг за друга надо. Четыре русских мертвеца, заброшенных неизвестно куда. И о чем разговоры? О том где мы? Почему вдруг живы? Нет, – Господи прости – о политике!.. Не оставить ли эту прекрасную тему до лучших времен?

Некоторое время все молчали.

– Не сужу я тебя, Станислав. – Наконец мотнул головой Межислав. – Но не понимаю. То тебе прямо и сказал, не обессудь.

– И тебя, Стас, тоже не сужу. – Махнул рукой Андрей. – Просто я думал… – Он запнулся. – Я-то думал, что расспрошу тебя, и ты мне о другом будущем расскажешь. О людях освобожденного труда в мировом масштабе. О коммунизме. О освоении дальних планет… Ты прости, что я на тебя накричал… Просто ты тут один оказался, – за все свое время ответчик… Не держи зла… "Человек создан для счастья, как птица для полета". Это Короленко сказал… Владимир Галактионович. А вам там всем крылья подрезали… как домашним гусям на откорм… Вот от чего муторно. Кто из нас первым дежурить будет, ребята? Если я, – так я. А если нет, – спать буду, тяжко мне ребята. У меня сегодня траур.

– Я возьму первую – Сказал Петр. – Только как мы тут вахты-то разобьем? Ни часов, ни звезд знакомых.

– Да черт его знает, как тут время определять… – Пожал плечами Андрей. – Пока давай на чутье, как глаза начнут слипаться, буди меня.


Андрей, лег на бок, свернулся калачиком, и подсунув кулак под голову замер. Опустился на спину, и Межислав, закинув руку под голову.

– Твою налево… – Выдохнул Стас. – Твою ж налево!… – Он еще раз с силой выдохнул, успокаиваясь, улегся, и затих.

Петр остался сидеть глядя в ночную тьму.

***

Трудно без часов, и без родных звезд трудно. Но чует Петр, часа четыре он уже откараулил. И в сон тянет так, что на зевках чуть челюсть не выворачивает. Пора пожалуй следующего поднять. Поднялся он тихонько, протянул руку к Андрею.

– Не буди его, – Прошептал Межислав. – У него горе. Я встану.

Петр опустил уже протянутую руку.

– А у тебя, что – не горе?

– Вестимо, и у меня. Да ему-то вроде подлее выпало.

– Как тут взвесить… – Задучиво кивнул Петр. – Ладно, друг, заступай.


Лег Петр, поворочался, уже совсем одурманился сном, как вдруг мысль молнией проразила. Совсем эти потомки со своими криакми запамятовать заставили.

– Межислав, – прошептал Петр.

– А?

– Слушай, я все хотел тебя спросить. В мое время известна такая древняя летопись, как раз примерно с твоих времен, чуть-чуть постарше. Называется "Слово о полку Игореве". Ты там, у себя, слыхал что-то такое? Вот послушай:

Не лепо ли нам есть, братие,

начяти старыми словесы…

Петр выводил на язык заученные строки старых слов, глядя на предка.

…Братие дружино!

Луце же бы потяту быти, неже полонену быти.

Всядем, братие, на свои борзыя комони

да позрим синего Дону!…

Да, – наконец сказал легонько кивнув, Межислав, и Петр замолк. – Я это читал, и слышал. Ты странно произносишь слова. А все одно как приятно слышать родную речь. Всего день, – а я уж так истомился по ней…

– Скажи Межислав, не молчи.

– Что же тебе скажи… Это об Игоре, князе Новогрод-Северском. Был у него среди многих походов в дикое поле такой… Неудачный вышел поход… Нехорошее время выбрал князь. И солнце застило тьмой. Для Ольговичей это всегда был знак, – жди беды. Многим Игоревым предкам затмение смерть предрекло. В те поры половецкий верховный каган Кончак привел свое войско она Русь, к великостольному Киеву. Степь отбили, но без участия Игоря. Была зима, и его войско к Киеву опоздало. А может… и сам он не шибко спешил, помня прошлые обиды от великого князя – своего двоюродного брата Святослава. До того Рюрик Смоленский и игорев двоюродный брат Святослав ходили походом на степь, так Игорь помня прошлые обиды, тоже идти с ними не пожелал. И тут, значит, к обороне припозднился… А как половцев в степь откатили, сам решил идти на них в поход, одно только со своими младшими князьями, да еще взял половецких наемников, из тех что с Кончаком не дружны были. Видать, надеялся, что после отлупа под Киевом ослаблены половцы. А оказалось, половцы в степи кипятком кипят. Созвали половцы все племена и окуржили русский Полк. Ошибся Игорь.


Но воин был добрый, и повел себя как достоит. Чтоб знатные на конях не пошли нечестным путем, вперед пеших не спасались, и чести воинского братства не уронили, велел всем спешиться. Долго бились в степи русичи. Самого Игоря ранило в левую руку, – плетью повисла. А на второй день дрогнули Игоревы половецкие наемники, побежали. Сел он на коня, снял шлем, поскакал им наперерез, да мало кто из них его видом усовестился. А кончаковы-то половцы князя тоже узнали, от русского войска отсекли, и схватили… Уж из плена видел Игорь, как пытался прорваться к нему младший брат Всеволод. Говорили, рубился Всеволод люто, даже когда оторвался от своей дружины, и поломал копье, немало половцев он сложил, пока его самого одолели. Говорили, сам Игорь молил половцев убить его, только чтоб не видеть как гибнет брат…


А потом и остальное войско полегло. Из всего Игорева полка половецкую удавку смогли прорвать только пятнадцать конников. Они и донесли весть… Что говорить, неудачный поход. А каганы Кончак и Гза, разбив Игоря, снова пошли на Русь, на ослабинку брать. Да другие князья их охолонили. К Игорю в плену приставили стражу, но он все-таки бежал, дождавшись пока стража захмелела кумысом. Помог ему один половец наполовину русской крови по матери. Загнал Игорь коня, потом одиннадцать дней утекал пешком. Дошел до Руси, взял на селе другого коня. Тот конь споткнулся, да так, что Игорь вылетел из седла, и ногу повредил… Я же говорю, неудачный вышел поход. Так уж потом княгиня Ярославна, как узнала, что Игорь в селе с поломанной ногой лежит, сама ему на встречу поехала. Уехал Игорь на коне верхом, а вернулся в возке лежком.


Межислав говорил обо всем этом самым обыденным тоном, а Петр пыхтел и задыхался, боясь лишний раз вздохнуть.

– А само слово? Слово о полку Игоря, сына Святославля, внуке Ольговом?.. Ты Межислав, может слышал, автор-то его кто? Случаем не знаешь? – Аж приподнялся Петр.

– Да как не знать. Ведаю…

Петр глубоко вздохнул, и под непонимающим взглядом Межислава отчаянно-витиевато заматерился от восторга.



***

Деревня вырастала их взгляду постепенно, по мере того как их импровизированный корабль двигался по излучине реки. Сегодня корабль уже не болтался по воле течения, а кое как направлялся веслами. Весла сделали поутру, наплетя на тупые концы вчерашних острог небольшие плетеные щитки, из кустарника росшего на берегу, да для крепости примотав еще конструкцию травяными жгутами. Вышло нечто вроде туземных копий – с одной стороны заостренное обожжено острие, с другой весло. Андрей и Межислав бодро подгребали новообретенными инструментами, старясь держаться на стремнине, препятствуя течению вытолкать их на берег. Все были друг с другом – как сказал себе Петр – отменно вежливы, и вчерашний вечер по какому-то молчаливому согласию старались не вспоминать. И вот, не очередном повороте открылось, что их путеводная река оканчивалась, а вернее поглощалась широким перпендикулярным потоком – одна река впадала в другую. И вот на этом речном перекрестке, на правом берегу расположилась деревня. Все четверо жадно обшаривали берег взглядом. Вот деревянный дом, еще один, третий… Длинные узкие лодки на берегу, развешанные на кольях сети… Несколько человек возились на берегу, и видно – увидели их лодку, – замельтешили, забегали.

– А спутниковых тарелок-то с джакузи не видно… – Бормотнул Стас.

– Чего? – Повернул к нему голову Андрей.

– Я говорю, ни летающих машин, ни металлических ангаров. Совсем не похоже не то место, откуда плывем. Другой технологический уровень.

– А… Ага.

– Чего делать будем? – Спросил Петр. – Правим к берегу?

– Люди. – Коротко сказал Межислав. – Расспросим.

– Тогда правьте к берегу, – сказал Стас, и поудобнее устроил на ремне излучатель.

– Ты только не цель пока, просто держи под рукой – Посоветовал Петр.


Андрей с Межиславом налегли на весла, и попытались направить тарантас к берегу. Это было нелегко, течение здесь усиливалось и оба изрядно припотели, направляя свой речной рыдван. Деревню они почти проскочили, их горе-корабль едва не вынесло в ту, бегущую перед ними новую реку, но все же, кое как корабль управлялся, и вот уже Стас прыгнул в воду и упираясь ногами в речное дно поворотил лодку на отмель. Петр внимательно обшаривал берег глазами, небрежно положив руки на излучатель. Берег тем временем опустел, – все люди с него исчезли, оставив взамен одинокую фигуру мужчины.


Друзья выволокли свою лодку на берег, взяли с него излучатели и пошли к деревне.


Они неторопливо шли к встречавшему их человеку, рассматривая его пристальными взглядами. Человек был кучеряв, имел бороду лопатой, одет был в одежду из неокрашенной холстины, и опирался на простой посох. В кудрях его и бороде обильно виднелась седина.

– Никак Старейшина, – сказал Межислав.

– Нет, по уровню не двадцать первый это век, ребята – примечал свое Стас, глядя и на старика, и на избу за ним, низкую, с окнами задвинутыми деревянными ставнями. Хорошо если двадцатый, да и то…

– Не расслабляйтесь, громадяне, – шикнул Андрей.

– Учи ученого, – ответил Стас.

– Тихо-тихо, вы, сыновья Ареса… – прошелестел Петр, одновременно ясно улыбаясь ждущему их Старику. – Ведь еще не воюем…

– Ну, – хмыкнул Стас вертя головой, – а куда ж они все кроме него попрятались? Особенно мужчины…

– Вот сейчас все и выясним, – пообещал Петр выступая чуть вперед. – И поскольку они уже приблизились к старику на достаточное расстояние, громко сказал на известном-неизвестном языке.

– Здравствуй, любезнейший!


Едва заслышав звук его голоса, старик резко рухнул вниз.

***

Петр услышал за своей спиной шум и обернулся. За спиной его обнаружился одинокий настороженный Межислав. Стас и Андрей отыскались на земле, в нескольких шагах друг от друга. Как только старик рухнул вниз, оба сделали то же самое с перекатом, и теперь настороженно водили по окрестностям столами излучателей. Сам же старик застыл в коленопреклоненной позе положив перед собой посох, и уткнувшись в него лбом.

– Друзья, пуле поклонится позора нет. Так ведь покуда еще не стреляют, – ехидно заметил Петр. – Встаньте, не позорьтесь перед аборигеном.

– Твою в качель! – Буркнул Стас, и сплевывая поднялся на ноги. – Я как увидел ,что он рухнул, думал сейчас стрелять начнут…

– Факт, – Подтвердил Андрей.

– И ты отец, встань – Повысил голос Петр обращаясь к старику. – Нечего землю носом пахать, чай уж годы не молодые. Да встань же ты.


Андрей приблизился к Старику и взял его а локоть. Через рубаху он почувствовал, что тело старика ходит ходуном от крупной дрожи.

– Ну, ты чего, старче? – Ласково сказал Андрей. – Да встань же, ну встань.

– Если так будет угодно высоким господам… – надтреснутым дребезжащим голосом пробормотал старик.

С кряхтением он поднялся на ноги, но взгляд его так и остался прикованным к земле.

– А где все остальные жители, старик? – Спросил Стас. – Куда попрятались?

– Все, как и положено, ждут на главной площади деревни. – Отозвался Старик. – Прошу простить высоких господ. Мы думали вы сегодня появитесь как обычно, небесным путем. Никак мы не могли ожидать, что сегодня высоким господам захочется совершить речную прогулку. Но, мы все подготовили, – и дань – и дичь. Все готово.

– Точно все готово? – Спросил Петр старика. – Но спросил не на том знкомом-незнакомом языке, с которого начал, а спросил на родном русском.

– Прошу прощения? – Пролепетал старик. Я не владею языком высоких господ…

– И дань, и дичь… – Повторил на русском повернувшись к товарищам Петр. – Сдается, нас за кого-то принимают.

Межислав, оторванный от понятного троим языка сотней лет, вопросительно глянул на них, выпадая из общения. Петр глянул на него, и поднес палец к губам, а потом подумав, что может, вдруг, этого жеста не было во времена Межислава, еще на всякий случай показал пальцами, как бы крепко сомкнув ими губы. Межислав кивнул.

– Мне все это не нравится, – так же по-русски тихо сказал Андрей.

– Что именно? – уточнил Стас.

– То как трясется этот старик. И дань. Местные запуганы.

– Ладно, – разберемся. – Петр поправил ремень излучателя на плече. – Будьте внимательны. Если хотите что-то сказать меж собой, говорите по-русски.

– А вот не факт что старичок не понимает по-русски. Может просто виду не подает. – Сказал Стас. – Видел я на своем веку разных… мирных жителей.

– Вот потому пока поменьше болтайте, – резюмировал Петр. – Особенно о нас.

Он повернулся к старику.

– Как тебя звать?

– Уприя, – высокий господин.

– Хм… Ну, веди.

– Куда? – Опасливо уточнил староста.

– На площадь.


Старик повернулся и засеменил, с полусогнутой спиной. Друзья пошли за ним. Прошли мимо сетей, густо пахнувших водой и рыбой, мимо навесов где вялилась, рыба, наконец между двух убогих изб, вышли на площадь, – окруженную по периметру кольцом домов круглую площадку, и когда они вышли на неё, под ногами вместо земли оказался…

– А вот площадочку-то явно не местные мостили, – Заметил Андрей, проведя ногой по поверхности площадки, матовой и гладкой как стекло.

Старик семенил дальше. На площади были люди, мужчины и женщины. Они располагались по периметру, кругом. Все они были на коленях.

– Как рабы стелятся. – Сказал Андрей.

– Да, хорошо их тут намуштровали…

– Надо их поднять. – Андрей повысил голос. – Эй, люди!

– Погоди ты глотку драть. – Осадил Петр, и окликнул старосту. – Эй, как там тебя… Уприя. Подними народ.

Встаньте, жители, – задребезжал старик. – Встаньте, вам приказывают высокие господа.

Люди медленно начали подниматься с колен. Люди поднялись, но взгляды остались на земле.

Межислав вдруг дрогнул, медленно пошел к одной из девушек.

– Эй, Мешко, – ты чего? – Позвал Андрей.

– На Велену мою похожа, – Отозвался Межислав подойдя к девушке, с опушенной головой, которая смотрела в землю. – Он аккуратно поднял ей голову и поглядел в лицо. Девушка была худа, явно они здесь не жировали.

– Показалось, конечно… – Смущенно сказал Межислав. – А глаза – пустые.

Он убрал руку, и девушка словно магнит её тянул, снова опустила взгляд в землю.


– Петр показал старосте на мешки сложенные у одной из изб на тележке.

– А что там? Дань?

– Да, высокий.

Петр подошел к мешкам, открыл один из них. Вытащил на солнце янтарно блеснувшую на солнце вяленную рыбу.

– Рыба?

– Да высокий.

– Во всех мешках?

– Разве я бы посмел обмануть?! – Склонился старик. – Самая лучшая, высокий господин.


Но Андрея привлекла не рыба. Он повернулся левее, и подошел к одному из жителей, бывших неподалеку от мешков. Тот как и все был в круге, но в отличие от прочих, не стоял. Потому что ни рук ни ног у него не было. Рубаха без рукавов не скрывала обрубков. Человек на земле молча смотрел на подняв голову приблизившегося Андрея, и взгляд его жег.

– Ребята, – позвал Андрей.

Трое подтянулись к нему. За ними семенил полусогнутый староста.

– И руки, и ноги – по одному удару на каждый. – сказал тихонько остальным Межислав. – Чистая работа. Умелая рука. Но не воина, – палача.

– Кто это с тобой сделал? – Тихо спросил у человека Андрей.

Человек на земле молчал. Но лицо его кривила гримаса, а вся душа жила в глазах. Там была чистая концентрированная ненависть.

– Что с тобой случилось? – Снова спросил Андрей.

Калека молчал.

– Он не может ответить, высокий господин. – Сказал сзади староста. – Это Герб, он пострадал за дерзость. Когда высокий господин удостоил чести его невесту…

– Удостоил чести? – Переспросил Андрей.

– Да, высокий. Герб не смог оценить оказанного ему благодеяния. Он… повредился умом и позволил себе… поднять руку на высокого господина.

– И что вышло?

– Истинно, Герб повредился рассудком. Он перерезал высокому господину горло. Он забыл, что высокого нельзя убить. – Забормотал староста глядя на Андрея как кролик на удава. – Потом Герб сбежал в леса. А высокий господин снова пришел, сжег свое мертвое тело, и отправился охотится за Гербом. Он привез его в деревню обратно, вот такого как сейчас. И сказал, что мы должны очень хорошо заботиться о Гербе. Для памяти, так он скзаал… И еще он сказал, чтоб никто не смел оказать Гербу смертельное милосердие. И еще сказал, что если Герб умрет, он сделает еще с десяток таких, из первых мужчин и женщин, что подвернуться ему под руку. Но… Мы очень хорошо заботимся о Гербе, господин. Очень хорошо. Вы видите, он сыт, ребер не видно, и даже волосы расчесаны. Вот – Старик показал на молодого парнишку стоящего рядом с калекой. – Это его младший брат. Он и заботится. А если надо мы все помогаем.

Андрей хмуро взглянул на парня. Тот стоял упорно глядя в землю.

– Убитый вернулся и сжег свой труп? – Повторил по-русски Стас. – Потом искалечил убийцу? Чертовщина какая-то…

Эй, Уприя. – Мрачно вмещался Петр. – Давно ли вами правят… Давно ли мы правим вами?

– Высокие господа всегда были, есть и будут, до конца света! – Тут же страстно оттарабанил Уприя.

Межислав сделал шаг к Петру и положил ему руку напредплечье.

– Там у воды. Старик сказал, что они ждали нас… –

Он особо выделил слово "нас". Это было единственное, что он сейчас мог позволить себе, говоря на общем знакомом-незнакомом языке, и Петр его понял, кивнул. И снова обратился к старосте.

– Уприя.

– Да высокий.

– Ты сказал что вы ждали нас. Как вы узнали о нашем приходе?

– Как узнаем обычно, высокий. Голос в кумирне поведал нам.

– Веди нас к нему. Туда где слышите голос.

– Сюда, – поклонился староста – сюда, высокий.


Старик засеменил к одному из домиков окружавших площадь.

– Идемте, – махнул рукой Петр, бросив взгляд на калеку, и они двинулись за стариком. Люди мимо которых они шли, стояли опустив головы. За все время на площади никто не кинул на них ни одного прямого взгляда. Если бы не посвист речного ветра и клекот птицы… Андрей поднял голову и увидел в небе большую птицу неторопливо парящую в высоте. Силуэт был виден четко – длинный, без малого журавлиный клюв, и двойной хвост навроде ласточки. Чужая птица… Но не это сейчас занимало Андрея.

– Все здесь запуганы до смерти. – Сказал он по-русски.

– Это еще слабо сказано, – кивнул Петр. – Они выполняют наши команды как автоматы. Этот старик… Он так сильно боится сделать что-то не так, что почти ополоумел. Иначе он бы уже давно сообразил, что мы не те за кого нас принимают.

– А если появятся те?

– То-то и оно. Взглянем на их кумирню. – Может быть это хоть что-то прояснит, – и убираемся к чертовой матери. Надо бы прихватить у них мешок с рыбой…

– Нет, нельзя! – Поднял голос Андрей. – Мы не мародеры.

– У нас уже желудки с голодухи скоро к хребтам прилипнут. А они эту рыбу все равно кому-то в дань отдают, ты же слышал,

– Тем более нельзя. – Решительно сказал Андрей. – Что если те, кому предназначена дань, её не дополучат? Что они сделают со здешними? Ты подумал? А догадаться нетрудно… Эксплуатация здесь творится. Угнетение трудового народа. И судя по тому как того безногого-безрукого бедолгау обкорнали, здесь нечисть не хуже фашистов на хребет людям влезла.

– Рыбу брать неразумно, – поддержал Стас. – Пока что мы у реки себя и сами кое-как прокормили. Если возьмем чужую дань, наступим кому-то на чужой интерес. А мы пока даже не знаем – кому. Сколько их. Чего хотят. Как вооружены. Нам это не надо. Можно взять у местных что-то полезное не из дани. Жратвы немного, и очень неплохо бы пару ножей. Без них в поле трудно…

– А потом? – Спросил Петр.

– А потом рвать в прилегающий к деревне лес. Сделать в нем петлю, и снова выйти к деревне, с другой стороны. Заляжем, и посмотрим на здешних хозяев, когда те заявятся. Старик сказал, что они прилетят… Местные им про нас все как пить-дать выложат. Вот и посмотрим на их реакцию. Может им до нас дела нет. Может, а может им сам факт что здесь кто-то чужой был поперек горла станет, и засуетятся. Увидим их вооружение и экипировку. И если решим, что игра стоит свеч… Старик сказал, что они прилетят… – Может мы их крылышками и затрофеемся.

– Вот это дело предлагаешь, – обрадовался Андрей. – Не знаю что здесь за хозяева обосновались, но уже видно, – угнетатели. После того как я увидел безукого-безногого…. И наш интернациональный и классовый долг помочь здешним людям…

Стас фыркнул как лошадь на водопое.

– Чего? – Прервался Андрей.

– Да, то! – Физиономия Стас стала кислой как после квашенной капусты. – Мы с тобой Андрюха, даром что вроде из одной страны, – а как из разных миров. Слушаю тебя, – извини конечно, – уши вянут. Ты уже и здешних записал, как я погляжу, в трудовых братьев, или как там по твоему "Капитал-Маркс-Энгельсу"?.. Еще нихрена в обстановке не разобрался. А уже готов бежать им помогать, защищать, осчастливливать. А ты их-то – местных – спросил? Нужна им твоя помощь? Не будет от неё только хуже? Ты уже смотрю местных в угнетенных братьев записал.

– А что, они по твоему не угнетенные?

– Угнетенные, – без вопросов. Но вот – братья ли? У меня отец еще при Союзе в Афганистане воевал, тоже для помощи, как его там… интернациональной, братскому народу. Так там местные бывали: днем – декхан, а в ночь – душман. Днем он тебе лыбится, а ночью берет автомат и идет наших стрелять. И ведь угнетенный по самое не могу, – но ему мулла – священник местный – сказал, что надо убивать русских-шурави, и он со всем старанием. Потому что мулла для него традиционно непререкаемый авторитет. А твоего Маркса-Энгельса, он и в глаза ни разу не видел. Для него это кто-то из ложных идолов шурави. Ибо нет Бога кроме Аллаха. И я потом таких, уже на нашем Кавказе повидал… Поэтому главное не то в каком человек классе, а какого ему дерьма в голову набили, понял?

– Так, да не так! – Мотнул головой Андрей. – Оболванить человека конечно можно. Набить в него предрассудков и пережитков. Но если ему все толком объяснить… Трудовой пролетариат – он везде пролетариат. А эксплуататоры – везде эксплуататоры.

– Ну да, ну да. Ты же в Великую Отечественную воевал против немцев. И чего, – против тебя одни графы и буржуа воевали? Нет, те же ремесленники и крестьяне в форме. И много ты им наобъяснял? – Ядовито поинтересовался Стас. – Сколько немцев прекратить против СССР воевать сагитировал?

– Это!.. – Андрей запнулся.

– Это просто герр Гитлер с ограбления Европы немцам столько ништяков отвалил, что их сытое брюхо, к твоей классовой пропаганде было глухо. Главное чтоб им с результата грабежа каждой следующей страны еще перепадало. Они бы и СССР до тла разорили, и народ наш сгонили в концлагерях, и плевали они на твою классовую солидарность, – если бы ты им все с помощью своего пулемета не объяснил.

– Я против нацистов воевал, не против немцев. – Буркнул Андрей. – У немцем между прочим еще и Тельман был.

– Кто такой?

– Эрнст Тельман, – глава немецкой компартии. И многие немцы, знаешь, за него на выборах голосовали.

– Ну и где он с товарищами был, пока Гитлер пер к нам воевать?

– Известно где. В тюрьме.

– Ну видишь. Немцы твоего Тельмана в тюрьму, а сами на фронт, Европу грабить. А ты тут про классовую солидарность. Нельзя Андрюха человека считать своим, только потому что он работяга, или бомж.

– Бомж?

– Люмен. Пролетарий. Да не важно… Свой человек – только когда думает как ты, жизненные ценности с тобой разделяет. А ты извини, со своим классовым панибратством… Это вроде как тебе баба даже не улыбнулась, а ты уже перед ней на сладкое ширинку отверз, и хобот свой наружу вывалил. А потом удивляешься – почему по яйцам ногой, и так несправедливо больно получилось…

– Искажаешь! Вовсе не от того!..

– Друзья мои, – резко вступил в разговор Петр. – Не знаю точно, кто и вас прав. Но позвольте уверить в одном. Если нас здесь убьют – то оттого, что мы просто не заметим врага, в то время как вы будете оживленно ударяется сердцем о политику. Не будет ли нескромным, попросить вас хоть на время прервать сей диспут, дорогие мои Демосфены? Берите пример с Межислава.

– Это он так на меня действует, – буркнул Андрей, посмотрев на Стаса. – Даже слова не могу нужного найти… Буржуй!.. НЭПмен…

– А на меня вся эта дикая история плохо действует. – Пожал плечами Стас. – Ты прав Петро. Не в своей я тарелке. Оттого и не закрыть фонтан…


Меж тем семенивший перед ними староста приблизился к домику на другом краю площади, повыше других, с острой крышей, и чуть более большими окнами, правда, как и у всех строений здесь, не остекленных, а затворенных изнутри дощатыми задвижками. Старичок засуетился у низкой двери, – она оказалась незаперта, и поднатужившись он отворил дверь в сторону.

– Здесь – спросил Петр?

– Здесь, высокий.

– Иди вперед. Показывай.

– Конечно… – Старичок полез внутрь. – Осторожно, низкая притолока, высокий… Наше убогое жилье не для высоких господ…

– Ну, пойдем посмотрим, что это за почетный сарай… – Пробормотал Петр по-русски и вступил внутрь.

Остальные последовали за ним. После солнечного дня снаружи, мрак полумрак внутри ослеплял. Стас уже взялся за свое чудо-кольцо, но старик уже суетился у стен, со стуком сдвигая дощатые задвижки с оконных проемов до упора. Свет проник внутрь, и некоторое время четверо осматривали помещение. Убогая комната, с дощатыми лавками и сундуками. В воздухе витал неистребимый рыбий запах. Старик пошел к дальней стороне комнаты, отгороженной домотканиной завесой, отодвинул её, подошел к возвышению на котором стояло что-то укрытое еще одним куском холстины. Старик благоговейно снял ткань, и под ней обнаружилось…


Четверо молча смотрели на небольшой предмет, а их новая память уже исправно выдавал информацию.

– Передатчик… – Сказал Петр. – Чего и нужно было ожидать.

Стас подошел поближе, и осмотрел брусок передатчика, на котором не было ни одной шкалы или кнопки. Но все они уже знали, как и куда нужно нажать, чтобы те проявились.

– Если мы не собираемся ни с кем сейчас связываться, то давайте рвать когти в лес.

– А вы заметили ребята? – Спросил Андрей указав пальцем на рацию. – Что мы знаем на какой дальности эта штука действует, и от каких погодных условий и ландшафта это зависит… Но совершенно не представляем ни её устройства, ни даже принципов действия? Эта наша новая память, она… – Он пощелкал пальцами.

– Память пользователя. – Подсказал Петр.

– Именно! И с излучателем так, и с тем костюмом. Мы как обезьяны. Знаем на какую кнопку нажать, чтобы выпал банан. Но вот какие механизмы за этим скрыты…

– Да, любопытно – Стас потер подбородок. – Уж если пользоваться научили, так и по теории и ремонту могли бы мозги подрихтовать.

– Я вот сейчас подумал… – Петр качнул в руках свой излучатель – В костюмах которые мы видели, памать говорит, есть тепловизоры. Лес может оказаться недостаточно надежным укрытием. Это заставляет пересмотреть всю известную мне тактику. Особенно, если что-то подобное есть на летательном аппарате здешних хозяев. Может лучше сделать засаду здесь, в этом доме? Отсюда и площадь видна лучше?

– Зато в лесу хоть можно попробовать отступить, – возразил Стас. – а здесь мы в ловушке. Нет уж, я предлагаю все-таки в лес. Там кроны густые, есть шанс что от приборов прикроют. Лучше все-таки на опушке. Главное, что те кто прилетят сели, а уж взлететь – это мы поглядим. Возьмем у Старосты одного местного, как бы в качестве проводника, и пока будем ждать на опушке попотрошим его.

– Попотрошим?.. – Переспросил Андрей.

– Ну, – уточнил Стас – в смысле, допросим. Хоть разузнаем побольше о местных делах…


Вдруг с наружи зашумело, воздух наполнился каким-то мелким стеклянным, дребезжащим звоном, отдававшим неприятным зудом внутри тела и головы. Старик застыл. Четверо бросились к узким оконцам выходившим на площадь.

– Парни, вы только поглядите на это… – Глядя на площадь пробормотал Стас.


На площадь, в самый её центр, прямо с неба спускалась нечто напоминавшее формой веретено. Сверкая белыми боками веретено медленно снижалось, паря в воздухе вопреки всем законам гравитации. Люди на площади снова все лежали на коленях, уткнувшись лбами в – теперь было понятно – посадочную площадку. Когда веретено почти коснулось земли, его нижняя часть от середины корпуса вдруг прорезалось трещинами и развернулась лепестками, отслоившимися от основного корпуса как кожура банана. Лепестки развернулись вниз, и образовали опоры для приземления, которые несколькими секундами спустя, плавно и пружинисто коснулись поверхности.

– Невероятно… пробормотал Петр. – И никаких крыльев… – В нем шевельнулось острое огорчение и досада. Он, как и остальные четверо уже знал класс этого малого корабля, запас хода, основные характеристики, меры предосторожности, но не более того. – интересно, что держит эту машину в воздухе?..

– Чего вылупились как папуас на паровоз?! – Ядовитой змеёй прошипел Стас, пытаясь пристроить в узкое окно излучатель. – Влипли! – Излучатель в окно – а вернее в довольно узкую горизонтальную щель помещался плохо. Если толстый ствол в щель еще проходил, то расположенный выше прицел при этом уже смотрел в стену. Уж слишком окно было низкое. В конце концов Стас завалил излучатель на бок, устроил его так, чтоб ствол не торчал, демаскируя, снаружи, кое как притутулися к прицелу, и тем наконец открыл себе и обзор и возможность стрельбы.


– А-э-ээ?.. – Вопросительно проблеял забытый старик в углу.

Обустроив какую-никакую огневую точку Стас обернулся к старосте, и глянул внушительно.

– Слышь, отец. Мы не твои хозяева, если ты еще не понял. Но ты ведь знаешь что делает эта штука? – Стас легонько стукнул рукой по стволу излучателя. – Так что не дури, сиди тихонько. Мы тебе и твоим людям не враги. – Андрей, проследи за дедуганом.

– А чего я? – Спросил Андрей, которому тоже хотелось быть у окна.

– А ты среди нас к нему самый близкий классовый элемент. – Осклабился Стас. – Окон все равно только два. Прочитай деду, пока что ли, лекцию про марксизьму-ленинизьму…

Андрей косо глянул, но придвинулся к забившемуся в угол старику.

– Ты не бойся отец. Никто тебя не обидит.

Межислав и Петр тем временем заняли свои позиции. Межислав у окна, а Петр слева за дверным проемом. Чуть слышно загудели переведенные в боевое положение излучатели.

– Жаль мы не оговорили субординацию, – Уперевшись щекой в приклад негромко сказал Петр. – Не дело без этого. Демократия в бою до добра не доводит.

– А кто из нас самый старший по званию? – Спросил Андрей.

– Хрен проссышь понять, – Подосадовал Стас. – Ты штабс-капитан, Мешко вон, – сотник. У меня таких званий в армии не было.

– Звание – фигня. – Дернул щекой Петр. – Можно прикинуть как раз по должности. Сколько людей в подчине… Открылся!


Петр прервал собственную мысль, потому что веретено и вправду открылось – в белой стене его отверзся чернотой проход, и оказавшийся перед проходом лепесток посадочной опоры изогнулся отлично от других, превратившись в трап. В проеме появилась фигура – словно резко вырезанная на фоне черного прохода своей алого цвета одеждой. Оружия в руках вроде видно не было.


– Не стреляйте! – Шикнул Стас. – В этой колымаге три места. Если выйдут все, можно будет все сделать не попортив аппарат. Если-кто-то останется внутри, – для наши излучателей его стены все равно не преграда.

– Пока выключен двигатель – уточнил Петр.

– Да. Так что если загудит – лупим по нему со всех стволов. А то ему достаточно один раз пройти над нами на движке, и он эту хибару столбом на бревна раскатает…

– Не достоит нам нападать без предупреждения – Покачал головой Межислав. – Не знаем их, и нет между нами вражды и войны.

– А мы пока и не стреляем… – Казуистически ответил Стас.


Человек в проходе летательного аппарата вышел на свет, оглядел площадь, нахмурился, и что-то спросил. Ветер унес его речь от прятавшихся в доме. Но один из деревенских мужчин распластавшихся на площади приподнялся и что-то мяукнул. Летун на трапе сделал несколько шагов вниз, и ленивым движением одним пальцем подозвал ответчика, и начал спускаться с трапа. Деревенский живо подскочил, и горбясь побежал к летуну, и угодливо изгибаясь зашушукал ему что-то, то и дело тыкая рукой на дом, где скрывалась наша четверка.

– Вон, Андрей, – Хмыкнул Стас. – Полюбуйся как классово близкий элемент тебя эксплуататору сдает…


Летун, послушал доклад, легонько отмахнул рукой, – отчего деревенского как ветром в сторону сдуло – и решительно пошел к дому. На свету и по мере приближения, его можно было рассмотреть более пристально. Одежда поражала варварской – как подумал Андрей, – или кислотной как подумал Стас – яркостью красок. Штаны и крутка были алыми, переливающимися, как шелк, но при движении в них иногда посверкивал на солнце золотой проблеск нитей заложенных в основу. Золотом же сияла цепь на шее, с крупным синим камнем, величиной с голубиное яйцо. Синие сапоги были украшены золотым узором. В целом, пришелец из веретена сиял роскошью как богатая новогодняя елка. При этом пришелец был лыс, безбород, и только по бровям его можно было понять, что мужчина вроде рыжий. Серые глаза смотрели спокойно и уверено, а общий склад физиономии отбивал желание шутить над шутовским нарядом.


Мужчина подошел к жому шагов на двадцать, широко расставил свои ноги, по хозяйски упер руки в бока, и заговорил.

– Эй, вы! Там, в халупе! Я знаю что вы здесь. Так стоит ли прятаться? Не лучше ли выйти, и поговорить лицом к лицу, как достоит мужчинам? Раб сказал, что видел четырех мужчин. Или он ошибся? Может это позабавит меня или вас! Ну так что? Я жду!


Межислав снял с окна ствол своего излучателя, и двинулся к двери.

– Ты куда? – Выпучил глаза Стас.

– Пойду поговорю с этим.

– Стань на место.

– Ты мне не наибольший. – Спокойно ответил Межислав, и прислонил излучатель у косяка.

– Хоть оружие возьми.

– Он без оружия, и я так.

– Ты-то откуда знаешь, что он без оружия? Это у нас стволы здоровые. А бывают знаешь, такие… в ладони спрятать можно.

– Если тот подлость содеит, – ты не дашь ему уйти.

– Ты от этого живее не станешь.

– Да. – Межислав наклонился в низкой двери, оперся на косяк и вышел наружу.

– Вот дурак. Ты главное сам мне линию огня не перекрывай, – бросил ему в Спину Стас.

Межислав скрылся за порогом.

– Ну, лыцарь, блин. – Возмущенно фыркнул Стас. – Ланселот-Говейн недоделанный!.. Следите за ними, мужики. И за входом в небесный тарантас. Если пальнут, то оттуда…


Андрей подтащил старосту вместе с собой к освободившемуся окну. Теперь они все наблюдали за Межиславом. Тот вышел, к облегчению Стаса сразу сдвинулся в сторону, и пошел к разряженному летуну по дуге, заходя слева.


– Ты хотел говорить. – Сказал Межислав подойдя к летуну. – Вот я.

– О, нашелся смельчак. А друзья?

– Отдыхают.

– Отдыхают, да… – Ухмыльнулся мужчина. – Откуда ты?

– Издалека.

– Я имею в виду конкретное место. Ты же знаешь правила. Набег можно делать на любых землях, но оказавшись перед хозяином ты обязан назваться.

– Не знаю. Того мне никто не говорил. И ты сам еще не назвался.

– А ты нагл!.. – Мужчина заледенел глазами, но секундой позже тяжелая озадаченная складка легла между рыжих бровей. – Ты… Я тебе где-то уже видел.

– Вряд ли. Я же сказал, что издалека.

– Определенно. Я тебя где-то… Уж я никогда не забывал лиц… Но… постой! – Мужчина пораженно уставился на собеседника. – Да! Клянусь диями! Межислав! Ты?


Теперь уже Межислав удивленно уставился на мужчину.

– Откуда ты знаешь меня?

Мужчина все еще не отойдя от удивления усмехнулся.

– Ты. Да… Значит я не ошибся. Но откуда?.. Ты не узнаешь меня, Межислав?

– Нет. – Межислав озадаченно, пытливо всматривался в лицо собеседника, пытаясь уловить в нем что-то знакомое памяти. – Я тебя никогда не видел.

– Значит, не узнаешь?

– Нет.

– Нет! – Захохотал бычьим ревом мужик. – Ну а так?! Так?!

И с этими словами летун прикрыл левой ладонью свой подбородок, а правую положил себе на лоб, спустив пальцы на глаза, и пошевелив ими, будто развевающимися волосами.

– Нет, – ты… Пробормотал Межислав. – Господи всеблагой, – да ты Стейнар!

– Да!

– Стейнар сын Ульвейда!

– Да! Чтоб мне умереть в своей постели, если ты ошибся! Да! Я! Ты узнал меня, Межислав! Все-таки узнал.

– Мудрено мне было тебя узнать, – пораженно покачал головой Межислав. – Как же сталось, что ты наголо брит? Ведь по завету твоих богов, должны вы носить долгий волос на голове и в бороде… Где же твои косы, Стейнар?

– А, косы! – Ухмыльнулся тот, кого Межислав называл Стейнаром – Так ведь и твои предки, Межислав, по завету старых богов брили головы наголо, иногда только оставляя клок, да носили усы до груди. А потом, вместе с белым Богом пришли к вам новые обычаи, и ты уже будто грек носил кудри и бороду. А сейчас на твоей голове вообще нет волос… Все меняется, Межислав. Даже то, что когда-то казалось неизменным.

– Так ты… поменял богов?

– Я? Нет! Ты же знаешь меня! На кой мне сдался этот распятый, или другой чужак! Не я сменял богов. Сами боги поменяли свои заветы. Теперь я брею глову, да. А косы и усы враги могут видеть на моем боевом доспехе!

– На доспехе… – Пробормотал Межислав, живо вспомнив тело, которое Андрей показал им в стальной пещере.

– Но послушай, Межислав. – Прервал его задумчивость Стейнар. – Я ожидал здесь увидеть кого угодно, только не тебя. Как ты попал сюда?

– Это долгий разговор.

– И впрямь. – Кивнул головой Стейнар. – Не время и не место здесь для беседы. Пойдем со мной, Межислав. Будь моим гостем. В моем доме мы сядем как подобает, за столом, утолим и голод, и любопытство. С тобой есть еще люди?

– Да. Войны моего языка.

– Не вижу их. – Стейнар взглянул на дом, где укрывалась троица. – Зато вижу их излучатели в окнах. Осторожные воины. Здесь это стало такой редкостью… Я приглашаю и их. Зову вас всех под мою крышу!

– Я им не наибольший. Подожди, Стейнар. Я передам им твое приглашение.

– Передай. А я пока займусь зачем сюда прилетел.

Стейнар повернулся к своему веретену на ножках, и повысив голос позвал кого-то:

– Курпа, Амит! Тащите дань на корабль!


По кличу Стейнара из люка в веретене живо высыпали два молодца, и резвой рысцой кинулись к мешкам сложенным на площади. Межислав поглядел на них, и пошел в дом. Едва он шагнул через порог, на него тут же уставилось три пары вопросительных глаз.

Томить их Межислав не стал.

– Того на площади я знаю. Еще… оттуда.

– Ты имеешь в виду, еще из нашей настоящей жизни? – Уточнил так же замявшийся, подбирая точное слово Петр.

– Да.

– Кто он?

– Его зовут Стейнар Ульвейдссон. Он человек с земель северного пути. Из-за беспокойного нрава, и веры в старых богов, которую перестали жаловать христианские конунги в его стороне, он покинул родные края. Перекати поле. Несколько раз бывал в наших краях, с поездами иноземных купцов, которые охранял.

– Ты хорошо знаешь его?

– Не так чтоб. Несколько раз виделись на княжьем и гостинном дворе. Несколько раз говорили. Несколько раз я сопровождал поезд который он охранял до наших границ. Расстались мы не врагами.

– Но и не друзьями? – Уточнил Стас.

– Он… из той породы людей, что ласковы, когда не чуют за собой силы. Не пойми неправильно. Это не значит, что он трус.

– Расчетлив?

– Щедр на улыбки. Сейчас он ласков, и приглашает всех нас к себе.

– Думаешь, ему можно верить?

– Верить можно своему другу и своему мечу, – если ты выбирал их с толком… Стейнар не друг. К тому же… Я помню его иным.

– Что это значит?

– Когда я его знал, там, он поклонялся старым богам. В земли северного пути уже пришла вера в Христового бога. Монахи-латиняне принесли в их земли моду брить подбородки и выщипывать бороды. Для блюдущих заветы старых богов это всегда было святотатством, – ведь те завещали норманам носить длинные волосы и бороду. Стейнар, которого я знал там, гордился своими косами и бородой. Здешний Стейнар гол лицом. А рабы его, посмотрите – Межислав указал в окно, где два человека Стенара споро подхватывали мешки с рыбой и тащили на корабль – наоборот, носят длинный волос. Все перевернулось с ног на голову. И все же…

– Все же?

– И все же, поводов для вражды со Стейнаром у меня нет. И он, сдается мне, знает о том, что происходит больше чем мы. Его и меня связывает ниточка из нашего мира. Он сам зовет в гости. Думаю, немного у нас будет подобных возможностей разузнать о том, что здесь творится.

– Ты предлагаешь нам принять его приглашение? – Уточнил Петр.

– В этом есть риск. Но есть и большая выгода.

– Понятно, риск. Но шанс действительно стоящий.– Почесал голову Петр.

Погодите,-погодите, – сказал Андрей. – Эй, Старик, Уприя. Сюда иди. Это твой высокий господин?

– Да… – Проблеял старик.

– Значит, это он запугал рыбаков до икоты. – Резюмировал Андрей. – Рубит руки-ноги. Собирает с них дань. А они валяются на коленях. Я не хочу иметь ничего общего с таким человеком.

– Не горячись Андрей. – Поднал руку Стас. – Здесь все чужое. Чужая земля. Чужая война. И я не торопился бы принимать в ней чью то сторону. Мне это все нравится не больше чем тебе. Но нам пока еще ничего не известно.

– Отговорки. Земля может и чужая, а люди везде одинаковые. Разве не видно? Вот угнетатель. Вот – угнетенные.

– Пусть так. Но нельзя вступать в борьбу ничего не зная о враге. Межислав прав. – Стас покачал голвой. – Это наш шанс.

– И что, нам смотреть как этот разряженный петух обирает людей?

– Пока не поймем что к чему. Да. – Подтвердил Стас. – Смотреть. И вежливо улыбаться. Между прочим, насколько я знаю, твой великий Ленин до революции очень долго жил в эмиграции в Швейцарии. Вполне себе капиталистическая страна. Так он там не с шашкой бегал и справедливость восстанавливал, а как раз размышлял и собирал информацию, для будущих действий. Вот и тебе предстоит делать то же самое. Будь вежлив, и улыбайся. Действовать мы начнем, не раньше чем толком разберемся что тут происходит. А то таких дел можно наломать… Улыбайся.

– А если я не смогу ему улыбаться? – Спросил Андрей.

– Не можешь улыбаться, – делай морду ящиком. – Невозмутимо посоветовал Стас.

Петр оглядел всех четверых.

– Ну, так, значит, решили. Тогда пошли, господа-товарищи-дружина. –


***

Они вышли из дома и пошли к Стейнару. Стас шел внешне расслабленно, излучатель на ремне висел стволом вниз, но небрежно положенная на корпус правая рука лежала аккурат на рукояти.

О, вас четверо. – Воскликнул Стейнар, когда они вышли из дома. – Это многовато для моего воздушного вепря. – Он кивнул себе за плечо, на раскинувшее амортизаторы веретено. – Корабль рассчитан на троих. Вы да, еще мои рабы – все не влезем, да… Решено! Оставлю пока рабов здесь. – Он обернулся к своим дюжим молодцам, которые втаскивали последние мешки внутрь корабля. – Курпа, Амит – останетесь пока в деревне, я пришлю за вами. – Стейнар снова повернулся к друзьям. – Если мы потеснимся, поместимся и впятером. А грузоподъемности хватит. Пойдемте!

Стейнар повернулся и двинулся к своему легкой походкой. Четверо двинулись за ним, поднялись по изогнутому трапу, оказались внутри корабля, и заозирались, вертя головами. Внутри капсулы веретена оказалось небольшое, почти сферическое помещение, если не считать плоского пола. Сферу освещал рассеянный мягкий свет. Друг рядом с другом в капсуле стояло три сложной формы сидения, которые занимали почти весь внутренний объем. Когда все пятеро втиснулись внутрь, там сразу стало тесновато. Стейнар прошел, и сел в центральное кресло.

– Садись по правую руку, Межислав, – приглашающе указал он. – Кто-то из твоих друзей пусть сядет о левую. Остальным двоим придется постоять сзади, за креслами.

Межислав осторожно опустился в указанное кресло. Оно приняло его, мягко, почти по-живому подстроившись под особенности его тела, приобняв в пояснице, чуть утопив руки в подлокотниках. Ощущение было неприятным, почти до страха. В мягкости кресла чувствовалась контролируемая сила, казалось, оно сейчас полностью охватит пояс, запястье, и захлестнется на горле удушливым покрывалом.. . Видимо Петр, опустившийся слева тоже это почувствовал что-то подобное, потому что буркнул – экое прокрустово ложе…


Но новая память Межислава уже успокаивала: странное превращение кресла призвано защитить пилота в случае резкого старта. Все вокруг было знакомо и незнакомо. И одна часть Межислава знающим взглядом окидывала кабину, и с узнаванием отмечала, что легкая неровность подлокотника под правой рукой, это не случайность, и стоит чуть переставить руку и надавить на вон ту клавишу, как корабль начнет… А другая, истинная часть его натуры, сам его дух замирал от невероятного – неужели это веретено может летать, как божьи птицы в глубоких небесах?! Межислав посмотрел на Петра и Андрея, и увидел в их глазах, как ему показалось то же смятение духа. И только Стас, вместе с Андреем стоящий за креслами, был спокоен лицом, и устроившись за креслом Стейнара с отсутствующим рассеянным взглядом, уверенно придерживал свой излучатель. Впрочем, что я знаю о его грядущем? – Подумал Межислав. – Возможно, что в его времена такие веретена-летуны уже и не были чудом?


– Готов? – С ухмылкой спросил Межислава Стейнар.

– Неужели ты сейчас действительно подымешь нас в небесную высь? – С непроизвольной дрожью в голосе спросил Межислав.

– Не сомневайся, друг мой. Сейчас мы воспарим как гордые орлы. – Кивнул Стейнар. – Но более того. Не я подниму нас. Если я правильно думаю, и если не ошибся в тебе Межислав, ты сам можешь поднять нас в небо. Как бы иначе ты попал сюда, не будучи избранным? Ну, так подними нас в небеса! Ибо если ты избран, то фьюльги-двойник в твоей голове должен знать, как заставить воздушного вепря вскочить на ноги! Ну же, разверни парус! Дай шпор коню!


Межислав широко раскрытыми глазами осмотрел кабину, – потом указал пальцем на левый подлокотник кресла Стейнара.

– Красная плашка, – вон та.

– Да! – Обрадовался Стейнар. – Да, Межислав. – Он вдавил указанную Межиславом кнопку, и корабль неслышно загудел. – Ты знаешь! О, ты знаешь! Остальное ты можешь делать со своего места. В этом корабле не одно место для кормчего, Межислав. Мой сундук главный, но и со своего ты сможешь поднять нас. Ну, действуй!


Межислав подвинул левую руку на расширение своего подлокотника, и тот при приближении его ладони сам расцвел радугой кнопок. Он нажал одну из них, и внезапно сфера вокруг пятерых исчезла, будто испарившись, оставив после себя лишь смутные наружные контуры веретена. Стало видно и небо, и окружающий лес, и деревня, и коленопреклоненные на площади жители.

– Стало прозрачным, – шепнул Андрей Стасу, – как те двери камер в пещере…

Стас кивнул, а Андрей следил за действиями Межислава, и его собственная память говорила, какие кнопки должны быть следующими.

Межислав повел рукой. И из подлокотников ему под руки выросли две сложной формы рукояти. Он посмотрел на друзей, на Стенара, перевел взгляд на свои руки, сжал и разжал кулаки. И затем решительно положил руки на рычаги.


Корабль заурчал и вдруг видная через прозрачный корпус площадь с людьми и домами плавно начали убегать вниз. Земля уходила все ниже, из-за крыш прибрежных домов мелькнула серебристая на солнце лента реки. Они поднимались!

– Встал на луч. – Тихо сказал Стас сзади.

– Ну, господа… – Пробормотал со своего кресла Петр. – Ведь летим. Вправду летим!.. Поздравляю нас авиаторами, братцы…

– Летим, ребята. – Засиял глазами Андрей.


Межислав зачарованный своим новым знаньем продолжал порхать руками. Вот сложились вокруг корпуса стабилизаторы. Вот он двинул одну из рукоятей, и оконтуренный полупрозрачный корпус веретена вокруг них плавно сменил ориентацию с вертикальной на горизонтальную. Сама внутренняя кабина при этом так и осталась неизменно развернутой ногами к земле.

– Легче, Межислав, – предупредил со смешком Стейнар. – Мы-то в креслах под защитой, а ты если рванешь неловко, так твои друзья что стоят, могут побиться. Когда этот конь несется во всю прыть, и делает резкий скачок, – словно сам воздух ложится на грудь свинцовой плитой, да вдобавок будто по той плите бьет сверху молотом Тор, ты знаешь, да… Легче.

– Да, – кивнул Межислав. – И плавно отправил поднимающийся корабль в горизонтальный полет. Кресла предупреждающе чуть плотнее свои путы, Стас и Андрей стоящие позади плотнее вцепились в изголовья. Деревня внизу стала маленькой лысиной, ведущая от неё дорога – ниткой, лес – зеленым ковром, а река голубой лентой. Цвет у той реки что впадал в более крупную, был чуть иной… Момент и все это уже ушло куда-то за спину.

– Наводись по маяку, – сказал Стейнар, – Он работает постоянно.


Межислав пробежал пальцами по кнопкам на подлокотниках с легкостью пианиста, и на экране высветилась отметка маяка, на которую он сориентировал корабль.

– Вот и все, – сказал Стейнар. – Просто, да? Иногда, думаю, слишком просто. Это не бороться волной налегая на весло, и выверяя курс по куску солнечного камня… Ты можешь отдать корабль в руки его духа-кормчего. Он сам приведет тебя по отметке.

– Нет, – мотнул головой Межислав. – Сам.

– А!.. – Стайнар снова улыбнулся.


Реки внизу лежали как вены. Земля играла оттенками зеленого. Вот появилось море, граничащае с берегом полосой желтого песка. Море было бледно бирюзового цвета, бледное внизу, голубеющее к горизонту, где оно незаметно сливалось с небом, несущим по себе редкие облака. А у берега море морщинилось полосками волн, и хлопьями гулявшей по ним белой пены.


-Как сокол-шестикрыл… – Выдохнул Межислав. – Летим как птицы.

– Да уж господа, – качнул головой Петр. – Вот уж не думал такое увидать. Ну други-авиаторы, слов нет. Поздравляю вас Икарами.

– Типун тебе на язык – Буркнул Андрей. – Икарами…

– Виноват, – развел руки Петр. – Дедалами конечно.

На некоторое время все замолчали, зачарованные открывавшимся, постоянно обновлявшимся видом.


О, погоди, Межислав. – Поднял руку Стейнар. – Совсем забыл я. Опустись вниз, где тебе будет удобно, снизь скорость и пройди пониже над землей.

– Межислав вопросительно глянул, но команду выполнил. Вертеть в воздухе послушный корабль ему было любо. Корабль споро опустился и поплыл над лесом, в паре десятков метров над лесными макушками.

– Хорошо, –одобрил Стейнар, – так и веди пока.

Он нажал на пару кнопок, и кресло выпустило его а пол перед креслами потерял прозрачность и выпучился лепестками, открыв небольшой грузовой отсек. Стейнар встал, провел ладонью по стене, и в корпусе наполовину приоткрылся входной люк в капсулу. В кабину ворвался сквозняк от набегающего потока воздуха. Стейнар наклонился в грузовой отсек, хмыкнув вытянул оттуда знакомый деревенский мешок с рыбной данью, и подтащив выбросил его из корабля. Мешок полетел вниз и шмякнулся, вспоровшись о деревья, блеснула обвалившись по деревьям вниз рыба.

– Эй, зачем ты её выбрасываешь? – Воскликнул Андрей.

– Рыбу? – Стейнар подбросил на руках второй мешок и отправил вслед за первым. Этот просто нырнул и исчез среди непроглядной зелени внизу. – На кой нам эта сушнина? Когда мы прилетим в мой дом, я угощу тебя и твоих друзей такими явствами, которых не ел и сам греческий король! Хотя… – Стейнар сунул руку в следующий мешок и вытянул оттуда блестевшую жиром рыбину. – Если ты так проголодался что не можешь ждать, вот – посолонись. Хребты у них и вправду, ничего…

Андрей машинально взял протянутую рыбину, а Стейнар поднатужившись выбросил мешок вслед за остальными.

– Зачем же ты брал с тех людей дань? – Удивился Межислав. – Только чтоб выбросить?

– Они ж там в деревне все худые как щепа, – зажав рыбину в руках, неестественно спокойным голосом сказал Андрей. – Впроголодь живут. А ты стребовал с них рыбу, только чтоб вывалить её в лес?

– Я тебя понимаю, – кивнул Андрею Стейнар. – Если бы у них было хоть что-то полезное и ценное, я бы конечно взял то, а не эту тухлятину. Но что же делать если с них больше нечего брать? Приходится брать что есть, пусть даже потом и выбрасывать. Тебе кажется это неразумным. Но подумай. Пока рыбари трясутся и думают каждый раз как собрать для меня очередную порцию дани, – у них просто не остается времени для мысли о чем-то другом. Они уже не думают ни о бунте, или побеге. Только бы успеть собрать Все их мысли уходят на это. Так что на первый взгляд кажется глупо. А присмотришься – и видна суть. – Стейнар с ленивым превосходством глянул на Андрея. Ты поймешь это, когда у тебя будет своя земля, а на ней – свои люди. Вспомни тогда мой метод, и уверяю, что бунты и недовольства будут тревожить тебя гораздо реже. Так-то.

Последний мешок улетел вниз. Рыбина в руке Андрея хрустнула.

– Ящиком, – тяжело положив руку Андрею на плечо, по-русски, и с совершенно нейтральным лицом сказал Стас. – Морду ящиком, Андрюша. А чтоб занять руки, можешь пока отодрать мне от своей рыбины половину хребта.




***

Дом Стейнра поражал. Он открылся среди изрезанных ущельями лесистых, гор. Сам дом оседлавший одну из вершин, будто стальное продолжение скалы. По мере того как Межислав подводил к нему аппарат, становились видны и мощная стена, и широкий мощеный сталью двор, на котором стояло несколько воздушных кораблей, и примыкавшие ко двору корабельные ангары. И наконец, сам дом, – размером больше иных замков. с несколькими будто сросшимися, или же вырастающими друг из друга, разноуровневыми башнями, венчавшимися в центре одной, самой высокой и мощной. Целое селение на вершине горы. У него не было атрибутов средневековых замков, вроде бойниц на стенах и башнях. И все же дом на вершине своими простыми, тянущимися в высоту линиями производил впечатление средневековой цитадели. Дом поражал, но всех четверых, чьим глазам он впервые открылся, поражал конечно по разному. Петр, Стас и Андрей увидели в нем, в основном, произведение красивой суровой архитектуры, непонятно как возведенное в таком неподходящем месте. Межиславу же сравнивать цитадель на вершине в уничижительную сторону было не с чем. Жилище на горе превосходило размеров все что он в своей жизни видел. И княжий двор, и даже самые крупные белокаменные церквы, что он видел в родной Рязани, опочившем на старой славой Киеве, или стольном Владимире. Но все же, и Межислав уже был не только тот, что помнил родные города. Уже видел он циклопические сооружения в пещере, где очнулся с друзьями. А главное, уже жил в нем восторг полета. Он познал размер земли, лесов, моря и рек, с высоты сокола, – так разве теперь могли его поразить здания на земле?

Стейнар показал куда сажать машину. Межислав идеально подвел капсулу веретена на нужное место, означенное на дворе мерцающим, хорошо видным с воздуха кругом, перевел машину в вертикальное положение, и мягко опустил на лепестки амортизаторов. Стейнар повел их на поле, и далее в дом. Хозяина у трапа уже встречала многочисленная челядь. Как отметил про себя Петр, на глаз той же породы, что и жители деревни. В основном, смуглокожие, с темно-каштановыми волосами и карими глазами, но гораздо более откормленные и ухоженные.

Вперед выскочил плотный откормленный дядька – управитель, глубоко поклонился, выразил всем видом Стейнару радость, и сообщил, что новостей за время отсутствие хозяина нет никаких. Стейнар небрежно кивнул и щелкнув пальцами для акцента сказал, показав на четверых – Мои дорогие гости. Четыре комнаты. Лучших. Одежду, как достоит высоким. Стол, так чтоб ломился. – Дядька кивнул, и его как ветром сдуло. А Стейнар повел четверых по двору. Межислав глазел по сторонам.

– Ты видно стал важным ярлом, Стейнар. Нет, может быть даже князем?

Стейнар довольно улыбался.

– То ли ты еще увидишь, – пообещал он.


Двери в башенный комплекс цитадели отворились как раз так, чтобы Стейнару и его гостям ни на миг не пришлось задержать шаг. И гости вслед за хозяином вступили в дом Стейнара. Две огромных, блестящих тяжелой желтизной статуи псов сторожили вход в дом. "Золото", – небрежно махнул на псов Стейнар, кося глазом, какое впечатление произвела эта информация на гостей. Он вел их дальше по проходам. Камень, золото и железо составляли убранство. Золото свиваясь с железом, свисало с потолков цепями стилизованных светильников, и вырастало из пола статуями воинов в доспехах. Золото вплавленное в стены, бежало вместе с железом орнаментом из схватившихся в лютой схватке змеев-драконов, над потолком, и вилось узором на стенах. Друзья вертя головами во все стороны головами, от чего Стейнар тихо пузырился тщеславным довольством. Межислав смотрел на все круглыми глазами. Стас гонял в голове мысль, что если хозяин не врет, и золотишко вокруг настоящее, – то наверно благородного металла в этом доме больше чем в форт Нокс. Петр бормотал про себя о пещере Али-бабы. Андрей старательно делал морду ящиком. Про себя фырчал, – "Эрмитаж, блин, дом-кострюля, сорочье гнездо…".


Наконец Стейнар вывел их в центральный пиршественный зал. Длинный стол, огромный очаг со сложенными поленьями. Жаровни. Тяжелые богатые драппировки. Там где стены были не завешаны, виднелись барельефы .На вплавленных в камень барельефах, золотые воины с железными лицами, в уже знакомых доспехах и с излучателями в руках, шли плотным строем в атаку, падали под вражеским огнем, высаживались с небесных кораблей, и стояли почетным караулом перед могучей фигурой, с суровым лицом. Столы и тяжелые кресла ждали гостей.

– Что ж, гости мои, молвил Стейнар, – думаю, голодны вы? Однако, одежда на вас истрепалась дорогой. Стол скоро будет готов. Пока же, омойтесь, и приведите себя в порядок. Встретимся в этом зале, за дружным столом, и тогда уж толком поговорим.



Межислав поблагодарил от имени всех. Выскочил как из воздуха управитель, и повел четверых за собой. Боковым проходом вывел он их в галерею, промелькнули за чередой небольших окон далекие горы, и привел их к комнату омовений. Большая комната, три стены которых были обычные, четвертая – скала, непонятно, стилизованная, или действительно выведенная сюда часть скального основания. Со скалы бежала плещась водопадом вода, и падала в искусственный бассейн. Вроде бы тоже скальная впадина, но слишком чистая, и без одного неудобного камня или грани на дне. Быстро объяснив, как управлять рукотворным водопадом, управитель отбыл обещав принести одежду. Друзья мялись у бассейна. Да, вроде как они гости, и добр к ним хозяин. Но не свой им этот дом. А примеры в памяти подсказывали, что если где и убивают расслабившихся лопухов, то чаще всего в омовейных комнатах и банях. В античной истории евнухи топили собственных императорах в банях. В русских сказках злые цари поджигали героев в банях… Все смотрели друг на друга. В конце-концов Петр плюнул на все, сбросил с себе провонявшие путешествием обноски серебристой одежды в которых очнулся когда-то на базе, и буркнув – помру так хоть чистым, решительно полез в бассейн. За ним поколебавшись последовали Андрей и Межислав и Петр, положив однако излучатели поблизости, на расстояние вытянутой руки. Внедренная память, оказывается, работала и для бытовых нужд. Петр уверенно протянул руку к проявившийся на удобно расположенном круглом камне пульту и начал регулировать температуру воды и пещеры. Оказалось, нагнетать температуру в пещере можно серьезно, а накалявшиеся у стен камни дают чисто банный эффект. И тут возникли некоторые споры, как нужно опринимать баню. У каждого был свой рецепт. Каждый при этом, хотел показать, что он ничуть не уступает потомкам или предком. Поэтому был реальный момент, когда четверо героев, перемогая друг-друг гордостью чуть было не сварили друг друга, безо всякой помощи сказочных злодеев. Поиграли на контрасте температур, чувствуя как из горячего в холодное разливается по телу блаженство и истома от макушки до пяток. Стас любовно поглаживал ствол излучателя – внедренная память услужливо подсказывала, – что хрен ему чего будет от банных процедур, не сдохнет и не заржавеет не на такое рассчитан. В душе наступала благость.



Однако, на фоне телесного очищения, начали заявлять о своих правах и пустые животы. И буквально тут же, созвучно желаниям, возник с поклоном управитель, с помощником, и одеждой в руках. Управитель безразлично полюбовался на ствол излучателя Стаса, который было уставился ему лоб, и с поклоном разложил одежду. Из воды вылезли бодро. Зазевавшегося в блаженстве Андрея подогнали резко сменив жар на холод, отчего тот с 'еком' и нехорошими словами буквально вылетел из бассейна. Одежда оказалось роскошной, в том же варварском стиле, что и у хозяина. Ткань была яркой, блестящей, с золотым и серебрянным шитьем. Все равно, от одежды удовлетворение выказал разве что Межислав. Остальные трое ощутили себя петухами. Петр скривив лицо буркнул что-то про ярморочных ряженных. Андрей назвал свой красный с зеленым и желтым костюм "ярмаркой тщеславия". А Андрей обозначил свой как месту снайпера… Одежда впрочем была не проста. Несмотря на обилие декора, но при этом дивно мягкая и легкая. Будучи излишне просторной, она через несколько секунд подтянулась по размерам хозяев. То же сделали и богато украшенные сапоги. Полюбовались друга на друга, с кривыми ухмылками. Управитель с поклоном доложил, что высокий господин Стейнар ждет их в пиршественном зале.


За время их отсутствия зал изменился. Камин и светильники запылали живым открытым огнем, от которого барельефы на стенах казалось, ожили и зашевелились. А стол… Все четверо втянули запах, объяли его глазами и пустили слюну. Стол был богат, и мясо, зелень, хлеб, и непонятные соусы и варева, дымились, лежали холодными ломтями, и рассыпчатыми дольками. А в сосудах играли всеми цветами и оттенками неведомые жидкости. Богат был стол, и во главе сидел его хозяин. Стейнар в одежде массивной, яркой и невообразимо богатой, с золотыми обручьями и цепью на шее усыпанными драгоценными камнями. Он сидел на массивном стуле, и трехглавый дракон раскинул две головы Стейнару подлокотниками, а третью, вознес на спинке над головой. Стул-дракон мерцал красными глазами, и легонько шевелили пастями. Зрелище было дивное, но четверо гостей уже знали, что такой трон есть механическая нежить, куда проще глупее например тех кресел, что были установлены в корабле-веретене, на котором они попали сюда.

– Садитесь, гости мои. – Простер руку Стейнар. – Ешьте и пейте до отвала. Сперва насытим желудки, потом – любопытство друг-друга!


***

– Итак, друзья мои, – Мощно рыгнул Стейнар. (Это у него получалось настолько же естественно и органично, как и пускать ветры, наверно потому, что даже за столом, он нимало этого не стеснялся). – Мы делили вместе стол. Теперь я знаю имена твоих друзей, Межислав. И знаю вашу историю. Воины из земель восточного пути, из Края Городов. Как я и думал, – вы тоже избранные. Да!

Стейнар отпил из кубка вина и с грохотом поставил его на стол, да так что содержимое частью взметнулось из бокала, растеклось по столешнице. Межислав с переглянулся с остальными. Коротко переговорив еще в ванной комнате трое решили предоставить разговоры со Стейнаром большей частью Межиславу – как современнику, а сами больше помалкивать.

– Так объясни же нам, Стейнар, радушный хозяин, – спросил Межислав – где мы? Что это зам место? И как ты сам попал сюда?

Стейнар развел руками.

– Ты же знаком с нашей старой северной верой, Межислав. – Нараспев заговорил Стейнар. – Когда отважный воин гибнет в битве, к нему слетает дева-воительница, из тех, что незримо носятся над полем брани. Сладок её поцелуй. Дева берет ведет павшего воина к радужному мосту. С её помощью дух павшего может пройти по радуге, не упав в нижние миры. Так воин попадает в край асов и становится эйнхером – единственным господином, – так называют у нас божьих избранников. В крае асов, стоит усадьба Одина-всеотца, что наречена домом сияния. В этой усадьбе, в чертоге избранных, с пятьюстами воротами, под крышей из копий и щитов, в сиянии злата, на своем высоком троне сидит сам Один-альфатер. В этом зале павшие герои проводят время в радостных пирах и воинских забавах. Один отец. Мы его дети.

– Знаю, вашу старую веру, кивнул Межислав. Так что же?..

– Старые жрецы не врали. – Стейнар развел руками. – Спрашиваешь как я попал сюда? Я рубился на носу корабля, – клянусь мои враги тряслись за своими щитами! – когда какой-то подлый мозгляк всадил мне в шею стрелу. Я сковырнулся за борт, и мой доспех утянул меня вниз. Вода довершила дело. И вот, я очнулся от смертного забытья, и обнаружил что нахожусь в доме Одина. Ты спрашиваешь, что это за место? Раскрой глаза. Это асенхейм – дом асов. Их родной мир!


Четверо переглянулись.

Первым не выдержал Петр, забыв даже, что они уговорились предоставить расспросы Межиславу.

– И ты, Стейнар, видел самого Одина?

– Конечно, и не раз. – Кивнул Стейнар. – Видел так же как сейчас тебя.

– Так мы сейчас… – Петр замялся. – В этом, как его… Доме Одина?

Стейнар гулко захохотал.

– Все смешалось от выпитого в твоей голове, гость! Вы сейчас в моей усадьбе. По сравнению с Домом Сияния она – что жалкая лачуга. Дом Одина огромен, как гора! Весь из белого и голубого железа с золотыми крышами, он сияет подобно солнцу! Так заведено: – часть времени мы свободно проводим в своих усадьбах, развлекаемся, и летаем друг к другу в гости. А другую часть – в Доме Сияния, в дружине пред глазами Одина! Мы пируем перед его очами. Мы рубимся на мечах, разваливая друг-друга на куски, и воскресаем.

– Воскресаете? – Прервал Стейнара Андрей.

– Конечно, – как будто речь шла о чем-то совсем обыденном кивнул хозяин. – Став эйнхером, ты получаешь бессмертие. Чтобы с тобой не случилось, ты всегда воскресаешь в дивных колыбелях, в доме Одина. Ведь мы охраняем его дом, да. – Чем больше Стейнар говорил, тем более мрачным и задумчивым он становился. – И будем охранять его до последней зимы. До последней битвы богов… Когда-то эта участь казалась завидною мне…

– Когда-то? – Переспросил Межислав. – А ныне?

– Ныне… – Стейнар неопределенно повел рукой. – Поговорим-ка пока лучше о вас. Дивно мне, что с вами произошло. Вы достойные войны. Вы тоже прошли по радужному мосту. Вам открылся язык асов, и секреты обращения с их дивными вещами. Но… вы попали не к своим богам, а в забытый и покинутый чертог. После смерти вам не встретил ни ваш старый Перун-среброус, ни новый крестовый бог… Не могу я взять в толк, что вы вообще делаете в крае асов.

– Вот и мы не можем, – буркнул Стас, и прицелившись ткнул столовым ножом в блюдо, нацепив на него кусок мясной рульки. Ножей разных форма и размеров за столом вообще было в избытке, а вот вилок не было.


Стейнар о чем-то упорно размышлял. Это было видно по его подернувшимся дымкой глазам, и по движению кустистых бровей, которые будто да рыжих облака шевелились на его лысом лбу.


Вот что я хочу спросить вас, храбрые воины. – Стейнар говорил тщательно подбирая слова. – Еще там, в срединном мире, откуда мы все пришли, я в поисках богатства побывал во многих странах земного круга. Я сам побывал во многих странах Энеи, и встречал людей из двух остальных частей света. Я встречал и людей из страны сарацин, из страны черных людей, из далеких краев холодной Скифии, и из многих других мест. И у всех была своя вера. Всяк верил в разных богов, и по-разному называл их. И каждый человек объяснял это по-разному. Одни говорили, что лишь их вера правильная, а все остальные ложные. Другие говорили, что боги везде одни, просто каждый народ называет их и воздает почести по своему. А были и те, для кого вера значила не больше двустороннего выворотного кафтана, который одевали той стороной, что больше выгодна. Даже Межислав, которого я знавал, – кивнул Стейнар своему соседу, – был двоеверцем. Разве не слышал я, как в одни моменты он просил крестова бога простить ему какие-то дела и даже мысли, а потом помню, как осадил гостинном дворе разгулявшегося гридня, пристыдил его именам среброусого Перуна, что в старое время был отцом руссов-воинов? Разве не так, Межислав?

– Межислав слегка зардевшись, кивнул.

– И вот, – теперь вы четверо – вы здесь. Асы в которых верили мои предки оказались правдой. А где же ваши боги? Кто знает? Их здесь нет. Ни тех, что от вашего старого Рода. Ни нового безымянного крестовго бога… Так что же? Ваши боги в других мирах? Или может их вовсе нет? Что вы думаете о том? Вот о чем каждого из вас я хотел бы спросить.


Четверо переглянулись.

– Что меня касаемо, – сказал наконец Межислав. – Так я про твоего бога-аса ничего не скажу, ибо не видел. Но от своих ради него не откажусь. Я ними родился и рос. В них верят в моей стороне. Знаю и верю – есть где-то и Сварог, и Перун, и крестов бог. Не знаю к кому из них мой путь. В старых богов мои предки верили. Думаю, должен я с ними рано иди поздно встретится. А как тут оказался и почему, пока не пойму. Видать и на девяти небесах душа может заблудится. А может так задумано… Нам в испытание.

– Так. Сказал Стейнар. А что ты, Петр?

– М-мм… Петр почесал подбородок. – Боюсь, не обидеть бы тебя неосторожным ответом, любезный хозяин. Мы из одного мира, да из разных краев. А главное, – разных времен.

– Какая разница, сколько между нами пролегло зим? – Отмахнул рукой Стейнар. – Ведь и среди нас эйнхеров есть воины разных времен. Есть такие, кто помнит еще древнего Ивара Широкие Обьятья, из рода Инглингов. Есть кто погиб много позже, при Харольде по прозвищу Косматый. А есть те, кто умер когда Харальд уже стал Прекрасноволосым. Есть те, кто погибпли Хрольве Пешеходе. И те кто умер при его потомке – Вильхельме Незаконнорожденном. И в чем между этими войнами разница? – Да ни в чем! Война – всегда война. Добыча – всегда добыча. Смерть – всегда смерть. Не бойся обидеть меня. Воины всегда поймут друг-друга.

– Ну чтож… – Покачал головой Петр. – Тогда я скажу тебе, любезный Стейнар. Лично я думаю, что наверно в мире все-таки есть некий Творец, который заронил искру духа во все живое. Но он не вовсе не похож на твоего здешнего аса Одина, кем бы он не был. То что я вижу вокруг, кажется мне делом рук очень знающих могучих существ. Но не Бога, в том смысле, который я привык вкладывать в это слово.

– Так, да! – Хлопнул рукой по столу Стейнар, когда Петр умолк. – Ну а ты? – Спросил он у Андрея.

– Я согласен с Петром, насчет того, что все что мы здесь видим создала какая-то высокознающая сила, – Кивнул Андрей. А в богов я вообще не верю. Все это поповское мракобесие, которое эксплуатирующие классы насаждают специально, чтобы было легче управлять пролетариатом с помощью суеверного страха. Религия – опиум для народа!

– Э-ээ… – Почесал затылок Стейнар. – Прлетар-рр… да… Я не все понял из твоих слов, но твою мысль, кажется, – понял. А ты? – Приглашающе махнул Стейнар в сторону Стаса.

Стас вытянул из-под крышки ствола излучатель, который как и остальных гостей остался при себе даже в пиршественном зале.

– Вот что я скажу тебе, хозяин. Если я вот с такой штукой – он похлопал по стволу – появлюсь среди людей, которые никогда не видели таких игрушек, и пальну пару раз, – они и меня объявят высшим существом. Но на самом деле этого маловато, чтоб быть настоящим богом. Уже в мое время люди смогли оторваться от земли, поэтому то что я вижу здесь, вовсе не кажется мне божественным.

– О, – протянул Стейнар глубоко вздохнув, и скалясь в странной улыбке. – Видно сама судьба послала мне вас, да… Правда, я ведь искал вас и таких как вы долгие годы.


Стейнар собрался с мыслями, и для подкрепления выдул еще полчаши вина.

– Послушайте мое слово, воины. Открою вам, что давно у меня на сердце. Там, откуда мы с вами пришли, в серединной земле людей, я родился в неудачное время. Былая слава наших краев миновала. Уже тогда сотни зим прошли со времени, когда Харальд Хальвданссон подмял под себя весь край, и придавил вольных ярлов, что некогда целыми флотилиями ходили в дальние викингские походы. А его внук Эйрик Кровавая Секира добил последние остатки славных вольностей, память о которых остались только в песнях. Да, еще садились на румы драккаров отважные молодцы, чтобы добыть богатства в море и за ним, но все уже измельчало. Вместо того, чтобы со своего берега гордо уходить в поход, нам приходилось красться в море как ворам! Конунги взяли под себя слишком много власти, а крестовые попы-италийцы заставили всю землю своими монастырями, и требовали от нас брить бороды и платить со всего свою десятину. Я покинул родной край, ходил по морям, воевал за разных правителей, брал добычу. Когда судьба отвернулась от меня и моих людей, я какое-то время охранял торговые поезда, – так мы познакомились с тобой, Межислав. Потом у меня снова появился свой корабль, и… в одном из боев смерть забрала меня. Я попал сюда.


Сперва я был горд. Все что говорили старые жрецы оказалось правдой. Сам Один, которым я так часто клялся, счел меня достойным сидеть за столом в вальхалле. Я получил вечную жизнь, груды сокровищ. Получил эту усадьбу, по сравнению с которой меркнут все дворцы конунгов мидгарда. И получил власть над людьми населяющими земли вокруг. Я ем на золоте и сплю на мехах. Я беру любых женщин, каких захочу. Моя одежда сияет как солнце. – Глаза Стейнара лихорадочно блестели. – Чего же еще желать? Я получил все. И… не получил ничего! Ничего!!! – Рявкнул он. – Когда я жил в мире людей, обещания жрецов казались блаженством. Но здесь, у меня постепенно открылись глаза. Золото! – Стейнар схватил стоявший перед ним тяжеленный золотой кубок, и швырнул его так, что тот загремел о стену. – А на что мне золото, если здесь на него ничего нельзя купить? В мире людей злото было мерилом богатства. А здесь оно стоит меньше чем дерьмо! У остальных эйнхеров усадьбы тоже забиты золотом. Так что толку в золоте, если оно не помогает выделиться, возвысится перед другими? Ты, Межислав, когда попал сюда, похвалил мой дом, – и это была первая похвала за долгое время, которое пролилась мне медом на сердце. Остальные эйнхеры не замечают, – у них такие же роскошные жилища. Простолюдины, которые живут на моей земле – мне у них даже нечего отнять. Потому что нет смыла копить, потому что не перед кем возвышаться! Я отнимаю у них всякую дрянь вроде рыбы, не для того чтоб обогатится, а для того, чтоб они только ощущали потерю. Мой дом волшебством асов готовит такую жратву, что я их рыбу и с голода в рот не возьму! Летающие лодки, которые помогают в мгновение ока преодолевать огромные расстояния сделали край асов крохотным. Этот мир не то что наш, который в форме диска, этот – в виде дурацкого шарика, не пойми как на нем держится вода и люди с нижней стороны Я его весь облетал! Тьфу!


Эйнхеры – бессмертны. Если кто-то не нравится мне, если оскорбит меня, я вызываю его на бой и разрубаю своим мечом. Но что толку, если через несколько дней он опять появляется из колыбелей Одина живой и здоровый, и треплет своим языком? А с рабами живущими вовсе здесь нет смысла воевать, потому что они уже давно покорены. Он знают о нашем бессмертии, о могучем оружии, и даже не пробуют сопротивляться! Что толку выходить на бой против их мужчин, если они сами подставляют шеи, и не смеют поднять глаза? Что толку насиловать их баб, если они как куклы, – сразу на спину и раздвигают ляжки? Ты заметил, что я хожу без доспехов и меча? – Обернулся к Межиславу Стейнар. – Они здесь не нужны. Уже все знают, что убитый высокий господин вернется, и приведет других. Несколько лет назад в той самой деревне, где мы встретились, нашелся один, – подкрался сзади и взрезал мне глотку, когда я огуливал его невесту. Я выследил поганца, и отрубил ему руки и ноги, отрезал язык, а обрубки перетянул жгутами, чтоб он не истек кровью. Сейчас я уже жалею, что так погорячился. – Развел руками Стейнар. – Возможно стоило его немного натаскать, и он смог бы побороться. Он единственный, кто заслужил умереть. Но я прилетаю в ту деревушку, подхожу к нему, гляжу в глаза и вижу там ненависть. У него одного во всей деревне живые глаза. У остальных они как у дохлой рыбы! Что толку властвовать над такой плесенью, а? И так идут годы нашего бессмертия. Это нашим жрецам на земле представлялось блаженством? Нет того над кем можно возвысится. Не с кем драться! Нечего добиваться. Нечем обогащаться. Нечего покорять! Мы даже не можем иметь детей, чтоб увидеть свой рост в сыновьях! И Один, который выходит к нам в зал, только и делает годами сидит горделивым истуканом во время пиров, и одаривает нас золотыми побрякушками за разрубленные перед его очами бошки. Это наш дий? Наш ас-владыка? – Лихорадочно блестя глазами вопрошал Стейнар. – Я долго думал об этом. Нас рожденных властвовать, брать, и покорять, заперли здесь на вечное прозябание. Разве так поступил бы настоящий всеотец? Или это вовсе не Один на золотом троне, и всех нас здесь заморочили колдовством ваны?..



Да… – Продолжил Стейнар. – Однажды я стоял, и смотрел как пресмыкаются предо мной простолюдины в одном из городов. И вдруг я понял, для них – мы эйнхеры – ровно как боги. И еще я подумал – если Один дал нам в подачку столько золота, что от него лопаются дома, то что же он приберег для себя?! И еще, – один заслуживающий доверия человек рассказал мне. Так же как, мы на своих небесных лодках летаем по всему асхейму, так у Одина есть большой корабль, что может плавать в море пустоты между всеми мирами, раскинутыми по мировому древу! Представляете? Сколько еще есть других миров, до которых можно дотянуться! А преграда всему этому – только он, восседающий на золотом троне. Но бог ли он? Уже в мое время некоторые люди, говорили, что Один как и другие асы был вовсе не бог, а просто могучий колднун и провидец. Но даже если он и бог. Чтож. Посмотрите на меня. Я – Стейнар сын Ульвейда, говорю вам. Мне плевать, кто сидит на золотом троне, – бог он, или хитрый колдун – я собираюсь убить его. А вы – посланы мне самой судьбой, чтобы помочь в этом.


Стейнар запыхался от долгой речи, хотел глотнуть вина, поискал кубок, и обнаружив его валяющимся на полу, присосался к ближайшему кувшину. Четверо переглянулись, слегка ошарашенные.


Первым от изумления в себя пришел Петр.

– Ты предлагаешь нам совершить переворот? – Спросил он. – Но как же ты собираешься убить того, кто умеет воскрешать других? Разве ты не боишься, что он сам воскреснет?

Стейнар вытер рукавом мокрый рот.

– Не думай, что я глуп или безумен. Нет! У меня есть мудрец, который разбирается в колдовском искусстве асов. Он знает как сделать, чтоб убитый вновь не воскреснул. Ведь воскреснуть можно только в специальных колыбелях, в доме Одина. Разрушь такую колыбель, или наведенные на неё чары асов, – и тот для кого она предназначена уже никогда не воскреснет.

– Почему ты предлагаешь это нам? – Выпрямился за столом Стас. – Ты нас почти не знаешь, кроме разве что, Межислава. Неужели не нашлось никого другого, кому бы ты смог доверить свою мысль? Что же остальные эйнхеры?

– Остальные… – Процедил Стейнар. – Эй, раб, – кубок мне!… В том и беда, что почти все они довольны тем, что имеют. И эта мысль тоже мучает меня. Почему из всех викингов, среди которых выше всего почиталась буйная доблесть, здесь оказались лишь сытые караульные псы? Неужели это и есть лучшие сыны северного пути, достойные вальхаллы? Не все дети моря были такими. Но все такие попали сюда! Среди них я чувствую себя чужаком! Что им не скажи они твердят Один – отец, мы его дети. При одном только имени своего повелителя они трясутся от благоволения и страха. Да, другим эйнхерам есть что терять. А что касается вас… Подумайте, друзья. Вникните в свое положение. Вы здесь чужаки. Ни дома, ни друга, – кроме меня, конечно. Сейчас вы мои гости. Но для любого другого эйнхера вы – чужаки, прислужники йотунхейма, обманом проникшие в мир асов. Никто не предложит вам место за столом. Само ваше присутствие здесь уже оскорбление и святотатство. Как только эйнхеры прознают о вас, начнется настоящая охота, и уверяю, спрятаться будет негде. Бессмертие ваше продлится ровно до того момента, пока не найдут и не уничтожат ваши колыбели. Это много времени не займет, когда ваш забытый чертог начнут специально искать. О, только не подумайте, что я угрожаю открыть другим эйнхерам ваше пребывание в моем доме. – Поднял руки Стейнар. – Но прозябая здесь, эйнхеры от скуки плетут друг против друга интриги и дрязги. Наверняка несколько людей из моей дворни давно куплены недругами. В итоге, эйнхеры обязательно узнают о вас, – и убьют. И меня убьют, – потому что я укрыл вас, и не донес. А если даже и удасться вам укрыться каким-то чудом, – что потом? – прозябать всю жизнь дрожа от каждого звука, прячась в лесах? Это ли жизнь достойная воина? Ты спрашиваешь Станислав, почему я открылся вам? – Потому что мы теперь в одной лодке. Потому что вам, в отличие от эйнхеров, нечего терять, кроме собственной жизни. И если вы не пойдете за мной, – даже эту жизнь наверняка отберут. А пойдете – получите все! Чудесные чертоги, женщин, рабов, власть! Я стану конунгом, а вы моими ближайшими ярлами! Как знать, может быть узнав сокровенные секреты асов, мы сможем стать и чем-то большим!.. Мы перетряхнем этот мир как сундук купца, и возьмем из него все по праву смелых!


Межислав окинул взглядом друзей, и повернулся к Стейнару.

– Ты говоришь разумно, Стейнар, – медленно сказал Межислав. – Но дело, которое ты предлагаешь, велико. Нам нужно хорошо все обдумать, и обсудить между собой, прежде чем дать тебе ответ.

– Да, – Кивнул Стейнар. – Правильно. Поспешный ответ – глупый ответ. Обдумайте. Несколько дней. Но не больше. Не больше. Теперь пошел бег наперегонки. Кто первый нанесет удар, – тот победит. Ну а сегодня вы мои гости. Ешьте, пейте, веселитесь! Эй, Давнум, старый пень – мой нерадивый управитель! Куда ты запропал? Еще вина на стол! И женщин гостям! Женщин сюда!


Управитель возник, по своей привычке, почти незаметно, выскользнув из бокового выхода с поклоном, а за ним… Зашелестело, зажурчало, и в зал нестройной вереницей впорхнули женщины. Их было десятка два, в ярких красочных нарядах, позванивающих украшениях. Блестели глаза, манили губы, волосы падали тяжелыми водопадами, или свивались колечками. Они вошли и встали у стены неровной шеренгой, поправляя волосы, поводя плечами и бедрами, маня улыбками, жестами старыми как мир, жестами что никогда не устареют для мужчин.


– Да, – с ухмылкой гаркунл Стейнар. – Все для вас, гости. Лучшие девки, из тех что можно найти в Асенхейме. Все для вас. Выбирайте любую. А то двух. Трех. Сколько чуете в себе сил! – Он захохотал. – Воин может явить свою силу не только в бою, да…

– Тьфу, гулящие! – Брезгливо буркнул на русском Андрей.

– И не говори, срам… – Поспешно, но как-то несколько рассеянно поддержал его Петр, безотрывно при этом сверля взглядом особо фигуристую девицу, которая волновалась всем телом, принимала соблазнительные позы кидала, на него призывные воспламенительные взоры. – Ух и срамотище!.. Нет, ну экая Цирцея!.. Далила!.. Клеопатра…

– Мда, – Задумчиво пробормотал Стас, тоже на русском. – такое бы приключение мне в молодости…

– Смех смехом, братцы. – Оглядел товарищей Петр. – А по уму надо девок брать. Не все же нам со слов нашего доброго хозяина о здешних порядках узнавать. А если этих разговорить…

– То-то я вижу, как ты их разговаривать будешь, – фыркнул Андрей. – Тоже мне разведчик. Нет уж! Что до меня, я с этими курвами и за один стол не сяду!

– Приятно – не значит бесполезно, – нравоучительно заметил Петр. – Я так еще на войне во время постоя нескольких полек, ночами.. расспросил. И через то лучше многих других знал, где и чего в округе. Кто нам, а кто врагу симпатизирует, где лучше провести фуражировку, и прочее.

Стас хмыкнул.

– А ты не боишься, – сказал он Петру. – что через этих красоток наоборот, наш хозяин планирует что-то у нас вызнать?

– Ну тут уж, извини, как и в обычном разговоре, кто кого перемогет. – Развел руками Петр. – Как и везде. Нет, господа, я серьезно говорю, надо пользоваться случаем. Другого такого может не выпасть.


Межислав выпрямился. Несмотря на то, что его язык был разделен с русским языком трех остальных товарищей столетиями, он понял о чем дело, и отрицательно покачал головой, и сказал медленно и раздельно, чтоб и его поняли.

– Перед богом, я суженную вел за руку. С ней жил, сотворил сына. Памяти своей Велены – с этими – не замараю.

– Молодец, Мешко! – Кивнул Андрей. – Таня моя… А эти, смазливые… Волоса её не стоят.

Стас покачал головой.

– Простите хлопцы – у меня из всех вас, хоть крохотная надежда. Хоть самая призрачная. Я из всех вас получаюсь самый свеженький, и может быть… Где-то – там, – еще жива жена. И дети… Так что в блядство ударяться мне не с руки. Это без меня.

– Чтож, выходит я один остался? – Оглядел друзей Петр. – Ладно… Ладно братцы. Одно Вам скажу. Уж вы не скотиньте меня. И я ведь тоже не сатир козлорогий. У меня моя голубка была… Но это было давно. – Петр закаменел лицом, будто заслонка на него опустилась. – У нас здесь со временем сам черт ногу сломит. Но по памяти – давно. Лет через несколько поймете. А покамест, возьму я эту девицу, и все что смогу из неё выжму. Вот так.

– Да мы ничего. – Кивнул Стас. – Тут сам каждый себе судья. Действуй. Смотри только, на винты ничего не намотай.

– Чего? Куда?.. – Поднял брови Петр.

– Я говорю, в смысле, не подцепи чего-нибудь от этой шалавы.

– А-а…


Петр вытянул руку в сторону фигуристой, и призывно поманил рукой. Девица с живостью необычайной подбежала, обогнула лавку, и обняв Петра за шею, умостилась к нему на колени.

– Да, – Поощрительно гаркнул Стейнар. – Ну а вы чего же? – Обратился он к остальным.

– Не сочти за невежливость, радушный Стенар, – слегка поклонился Межислав. – Утомились с дороги. Не до девиц. Сейчас лучше поспали б спокойно.

– Что ж вы молчите? – Взмахнул руками Стейнар. – Эй, Давунум! Гости устали. Проводи гостей в их покои. Да, и Петра. У вас ведь, в гардах, шалить с девками предпочитают не на виду? Чтож, друзья, тогда окончим наш пир. Выспитесь, отдохните, подумайте, – позже мы еще поговорим с толком. Да, друзья. – Стейнар поднялся. – Одно вас прошу. Мой дом – ваш дом. Ходите куда хотите. Только не покидайте мои чертоги. Воздушные корабли на пристани вам послушны, и слуги мои не смогли бы вас задержать, даже если бы и захотели. Как удержишь бессмертного? Он все равно уйдет, если захочет, – в колыбель, а здесь оставит только мертвое тело, да. Не держу вас, друзья, и не могу удерживать. Но прошу. Ради нашего общего блага, ради нашей тайны – не покидайте мой дом. Мы живы, пока другие эйнхеры не знают о вас. Так. Ну а я еще погожу сдаваться ночи… Ну как, девки! Ты! И ты! И вина сюда!


– Пойдемте, друзья. – Сказал Межислав.

Четверо, – поклонились хозяину и пошли к выходу из зала. Первым у своей комнаты оказался Петр. Петр откланялся у дверей своей комнаты, и подтолкнув туда девицу затворил дверь.


– Жаль что ты не дал мне пристрелить этого гнидениыша, – уже у своей двери тихонько пробормотал Андрей Стасу по-русски. Когда этот паскудник начал рассказывать как изнасиловал женщину и отрубил её мужу руки… Зачем ты зажал мой ствол под столом?

– Что было б толку? – поморщился Стас. – Ты что, не слышал, что стоит его убить, как он опять объявится через несколько дней.

– Я до их пор не верю в это до конца.

– А следовало бы. Вспомни, как мы сами тут оказались. Если уж бить, то только наверняка.

– Недостоит убивать кого-то за столом, который ты с ним разделил. – Покачал головой Межислав. – Это закон связывающий хозяина и гостя, даже если завтра они убьют друг-друга. Есть моменты, когда и в праведном убийстве нет чести. В наше время это знали даже в диком поле.

– Не знаю, – покачал голвой Андрей. – Не знаю…



***

Весь путь девица вертелась вокруг Петра, мягко держалась за руку своими горячими пальчиками и прижималась мягко-упругими выпуклостями. Так что, к тому моменту как дверь в покои Петра захлопнулась, идея расспросить девицу едва-едва оставалась где-то на самых задворках его памяти, а основные мысли устремились к гораздо более естественным сжеланиям.

Петр мельком окинул взглядом комнату, жадно обнял девицу, припал к в страстном поцелуе к сахарным устам, и повлек её к широкой кровати, устланной шкурами длинноворсного меха. Впрочем, может быть и не он повлек, а его повлекли… Понять точно было затруднительно. Девица опрокинулась на меха, Петр лихим кавалерийским наскоком взгромоздился поверх, и завозился с застежкой платья на высокой груди. Наконец, застежка из двух входящих друг в друга металлических ажурных частей, интуитивно разъединилась, платье спало, и взору Петра открылось невиданное богатство и изобилие. Он победно хрюкнул и предался активному осязанию попавшего ему в руки сокровища. Девица шумно дышала, и как-то утробно, весьма возбуждающе посмеивалась. Петр же осыпал пламенными поцелуями её лебединую шею, и вкушая её тонкий аромат подбирался к прекрасной формы, как морская раковина ушку, как вдруг…

– Господин. – Прошептала ему девица строгим шепотом. – С вами хочет поговорить один человек.

– А-а? – Уставился на девицу сверху вниз Петр. Голова в данный конкретней момент почему-то соображала исключительно туго. – Какой человек?

– Тише.

Петр потряс головой, пытаясь прогнать пелену с глаз, и хоть немного освежить голову.

– Что? Что за человек? – Переходя на шепот, переспросил Петр.

– Его зовут Одд.

– Кто он такой?

– Он не раб. Но и не высокий. – Шепнул девица. – Одд Странный… Стейнар держит его как дорогого гостя, а не пленника, хоть тот и не высокий. Одд знает много такого, что недоступно и самим высоким господам.

– И чего же он хочет?

– Это он вам расскажет сам. Он только попросил меня сегодня вечером встретиться с вами, и тайком передать что я говорю. Он несколько раз помогал мне, поэтому я только согласилась.

– Как же он мог знать, что мы окажемся наедине?

– Дак ведь, – что господин Стейнар предложит вам женщин, догадаться было нетрудно. Ну а уж понравится вам, господин, было дело нехитрое. – Опять тихонько засмеялась девка.

– У, интриганка, – Петр почувствовал себя изрядно уязвленным. – Ну хорошо, и как же мы должны встретиться?

– Покои господина Одда внизу, на первом этаже, в скале. Когда дом утихнет и уснет, вы спуститесь к нему. Господину Стейнару обычно не нужно много времени чтобы упиться…

– Покажешь дорогу?

– Нет, господин! Я и так в большой опасности! Если Стейнар узнает, что я делаю что-то без его приказа, он накажет меня. Обычно он начинает с кожи пальцев… – Девица зябко поежилась. – Вам Стейнар разрешил ходить где вздумается, вы и идите. Даже если вас поймают вам большой беды не будет. Я объясню вам, как поворачивать, чтоб дойти куда нужно. Только попозже.

– Попозже, значит… – Пробормотал Петр. – Тебя как звать-то?

– Аулана.

– Аулана… Хорошее имя… – Глубокомысленно сообщил Петр. – Значит будем ждать.

– Да, пока надо ждать, господин.

– Ну, раз надо ждать, так и будем… сидеть и ждать…

…Ой, господин, – снова захихикала девица. – Да гдеж такие злые девки живут, что вы так оголодали?..




***

Дверь бесшумно отошла в сторону и Петр вышел в коридор. Инстинктивно ему хотелось заозираться и двигаться на цыпочках. Но умом он понимал, что в случае нечаянной встречи с кем-нибудь из двони именно такое поведение и вызвало бы больше всего подозрений. Поэтому он усилием воли заставил себя стоять прямо, и напустил на себя самый непринужденный вид.

– Сиди здесь, егоза, – Приказал он Аулане, поправлявший свой смятый наряд. Закрыл дверь и неторопливым тихим шагом двинулся по коридору. Теперь он шел только по словесному путеводителю, составленному девицей. По счастью та оказаласть толковой, и смогла довольно вразумительно описать путь к камере неводомого Одда. Теперь Петр шел, повторяя как мантру вперед до конца, налево, вниз по лестнице… До первого поворота направо, в большой круглый зал… В проход рядом со статуей крылатого змея… По корридору украшеннмоу щитами и мечами… Вниз по винтоой лестнице… И там внизу дверь…


Петр прошел всю словесную путеводную нить без запинки, и огляделся, где он оказался. Он стоял в освещенном уже привычными световыми лентами коротком проходе. В конце прохода была видна отливающая синим металлическая вдерь. А рядом на стене была уже знакомая пластина. Петр подошел, прикоснулся к пластине, и дверь просветлела, утратив в верхней части свою не прозрачность. Взгляду Петра открылась просторная комната украшенная темными драпировками. Кровать, стулья, стол… За столом, боком к петру сидел светловолосый человек, в светлой одежде с серебрянными вставками, и сосредоточенно пялился на что-то невидимое Петру.

– Ты Одд? – Негромко спросил Петр.

Человек без удивления повернул голову в его сторону и кивнул.

– Да.

Глаза у человека были светлые.

– Чего ты хотел от меня? – Продолжил Петр.

– Не слишком удобно говорить сквозь дверь, – сказал молодой человек, и дверь перед Петром неожиданно развернулась двумя створками в стороны. – Заходи.

Петр огляделся и осторожно вошел внутрь.

– Кто ты такой, и зачем звал меня тайно? – Странный человек, странныое место встречи заставили Петра почувствовать раздражение.

– Я? – Человек тихонько засмеялся, искривив рот в судорожной улыбке, с каким-то коротким механическим перехватом дыхания. – Я гость знающий больше хозяина. Искуситель. Вот кто я…

– Похоже, ты герой бульварного романа, – Пожал плечами Петр.

– Что? – Удивился хозяин комнаты.

– Я говорю, что если ты не закончишь говорить глубокомысленными загадками, – я уйду. У меня нет на них времени.

– Ты прав, – человек за столом устало провел рукой по лицу. – Времени у нас действительно немного. Присядь, и я отвечу на все твои вопросы.


Петр придвинул к себе причудливо изогнутый, монументального вида стул, который однако оказался на удивление легким и удобным, и сел рядом со столом. Человек повел рукой в воздухе, и Петр обернулся услышав шум. – Дверь через которую он вошел в комнату, закрылась.

– Так нам никто не помешает, – улыбнулся человек.

– Фрукты? Вино? – Спросил Одд – указав на стол, где стояли два кубка и блюдо с какими-то замысловатыми багряного цвета плодами.

– Благодарю, нет.

Петр еще раз, теперь уже с близкого расстояния оглядел Одда. Он был молод, по видимому, хорошо сложен. Лицо гладкое, без морщин. А вот глаза… Петру доводилось видеть такие глаза у солдат слишком долго бывших в кровавом деле. Глаза пустые, немигающие, будто зеркало в душу, где выжгло все чувства и эмоции, и взамен осталась одна безразличная пустота. Глаза мертвеца. Когда солдаты отходили от боя, в их глаза возвращалась душа. Но не у всех. У Ода были глаза того, к кому душа не вернулась.

– Так кто ты? И чего от меня хочешь?

Одд посмотрел на него.

– Я слышал ваши разговоры. Твоих друзей и тебя со Стейнаром.

– Ты слышал? Как?

– Прямо отсюда. Этот дом… Стейнар знает его лишь как пользователь. А меня он слушается как ручной зверек. Твой друг-крепыш, сказал, Стейнару, что в его время на вашей земле люди уже преодолели приятжение… – Это правда?

– Стас? Да. Я сам из более раннего времени. Но и в мое время к этому уже были кое-какие предпосылки.

– Значит, какой-то тотальный сбой. Вы из запрещенного периода… – хмыкнул человек. – Конечно лучше было бы пообщаться с самым поздним из вас. Он бы лучше понял…

Петр поморщился.

– Любезный, ты задаешь вопросы, бормочешь что-то себе под нос, и не отвечаешь на мои. Я тебя в последний раз спрашиваю – объясни толком, кто ты, и зачем меня звал?

– Это не так просто, – поднял руку человек. Но я попробую. Попробую… Я начну не с себя. Так будет проще. Я начну… – Он замолчал собираясь с мыслями. – Тебе знакомо понятие космоса? Великой пустоты, между неисчислимыми мирами?

– Да. – Кивнул Петр. Космос, звезды, планеты – я знаю все это.

– Хорошо. Тогда будет проще. – Он пристукнул пальцами по столу. – Послушай историю, воин. Много сотен лет назад, безмерно далеко отсюда, на одной из планет развилась и вышла в космос великая раса. На своих кораблях они шли от планеты к планете, от звезды к звезде, от скопления к скполению. Другие разумные формы жизни, кого они встречали на своем пути, называли их кормчими небес, звездными владыками, господами космоса. Сами они себя называли, – впрочем, что тебе до этих щелчков и посвистов… Их названия – 'господа', 'владыки', – возникли не случайно. Великая раса оказалась самой развитой среди тех, с кем она повстречалась в безымяных космических просторах. Все встречные обитатели планет оказывались для звездных владык примитивными формами. Всем им владыки помогали быстрее пройти технологический путь развития, но… до определенного предела.


Владыки опасались угрозы своему могуществу, поэтому звездные пути бороздили только их корабли. Жители других миров могли путешествовать между звезд на кораблях владык, но строить корабли самим им было недозволено. Гиганская звездная держава раскинулась на паутине планет в бесконечной мировой пустоте. Не всем из нижних форм нравилось такое положение дел, но оно долгое время обеспечивало стабильность. Звездные владыки регулировали рост и экспансию нижних рас. Они опеределяли, кого поселить на какую планету, кого оставить варится в собственной солнечной системе, а какую расу и стереть из списков живых. Не подумай только, что зведные владыки были воплощением зла, а подчиненные им виды угнетенным добром. Древняя история владык помнит молодые расы, одержимые идеями войны и превосходства, и помнит расы паразитов, готовых захлестнуть все до чего доберутся. Если бы они добрались до звезд… Контроль владык был злом. Но был и благом. Как и все в этой вселенной. – Человек по имени Одд посмотрел на Петра своими мертвыми глазами. – Но шли столетия, и случилось то, что должно было рано или поздно случится. Среди возмущенных несправедливостью низших рас, нашлась такая которая от