Book: Сны богов и монстров



Сны богов и монстров

Сны богов и монстров

Лэйни Тейлор


Сны богов и монстров

Джиму. За то, что ты рядом



Как-то раз ангел и демон прижали ладони к сердцам друг друга – и настал конец света.


Laini Taylor

DREAMS OF GODS AND MONSTERS

Печатается с разрешения издательства Little, Brown and Company, New York, USA и литературного агентства Andrew Nurnberg.

© Laini Taylor, 2014

Школа перевода В. Баканова, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015 1


…и заесть мороженым

Нервы натянуты до предела, кровь стучит в висках, сердце колотится как сумасшедшее, спрятаться, убежать, спастись, страшно, страшно, страшно…

– Элиза! Элиза!!!

Голос, яркий свет. Она просыпается. Рывком: словно летела вниз и обрушилась на землю.

Слышит собственный голос:

– Сон приснился страшный. Я уже в норме.

Сколько раз ей уже приходилось это повторять? Бессчетно. Хотя впервые – не себе самой, а мужчине, который героически ворвался в комнату с гвоздодером в руке, намереваясь отбивать ее у убийцы.

– Ты… ты так кричала.

Габриэль, сосед, обошел комнату, заглянул во все углы и не обнаружил ни следа преступника. Растрепанный, напуганный, едва проснувшийся, он в полной боевой готовности судорожно сжимал гвоздодер.

– Я хочу сказать… по-настоящему кричала.

Элиза откашлялась. В горле саднило.

– Знаю. Со мной бывает.

Она села в кровати. Сердце по-прежнему неистово колотилось – как канонада. Ее трясло, дыхание все не выравнивалось, во рту было сухо, и все же она постаралась сказать как можно небрежнее:

– Спасибо, что разбудил.

Габриэль моргнул и опустил молоток.

– Да нет, Элиза, правда. Я в жизни не слышал, чтобы так кричали. Как в ужастиках.

Его голос немного дрожал. Иди уже, хотела сказать Элиза. Уматывай. Ну пожалуйста. У нее затряслись еще и руки. Минуты через две это станет заметно, а свидетели ей не нужны. Адреналиновый откат, ничего хорошего.

– Все уже в порядке, честно. Просто…

Черт!

Заколотило. Подскочило давление, в глаза словно песок насыпали, скоро она совсем раскиснет.

Черт, черт, черт…

Элиза свернулась калачиком, спрятала лицо в покрывале, пытаясь задавить рвущиеся наружу рыдания. Как ни терзали ее кошмары, выход из них терзал еще больше, ведь сознание вернулось, и она острее ощущала собственную беспомощность. Уже не ужас из сновидений, нечто иное. Оно всякий раз приходило вместе с кошмарами и долго не отпускало – как приливная волна. Как труп морского чудовища, этой волной вынесенный на берег и оставленный там гнить. На берег ее разума. Мука и стыд. Господи, какие неточные слова! Кошмар отступал, а ощущение оставалось с ней и терзало: паника, страх и как кровоточащая, гнойная, рваная рана – чувство вины.

Господи боже мой, не объяснить словами, не выдержать… Огромно… непереносимо… Ничего хуже просто не могло быть! Оно заполоняло собой все: время, пространство. Гигантское, немыслимое чувство вины. Невозможное. Невозможное?

Она не делала, она никогда в жизни не сделала бы… этого.

Однако когда кошмар добирался до нее, ничто уже не имело значения: ни доводы рассудка или чувства, ни даже физические законы. Страх и вина глушили все.

Как лавина.

Справившись с рыданиями и подняв голову, Элиза обнаружила, что Габриэль сидит на краешке ее кровати и смотрит сочувственно и тревожно. Было Габриэлю Эдингеру свойственно этакое ненавязчивое дружелюбие, не вполне современное. В будущем он имел более чем неплохие шансы обзавестись галстуком-бабочкой. И, возможно, даже моноклем. Он специализировался в области нейробиологии и был едва ли не самым умным из всех ее знакомых, очень симпатичным. Они оба занимались исследованиями в Смитсонианском музее естествознания – СМЕ – и просто приятельствовали до тех пор, пока в прошлом году девушка Габриэля не уехала писать диссертацию в Нью-Йорк и ему в квартиру не понадобился сосед. Элиза понимала, что рискованно проводить столько времени бок о бок не только на работе, но и дома. Рискованно именно по этой причине. По этой.

Крики. Рыдания.

Бездна – и жалкие дощечки сверху, на которых балансирует вменяемая часть ее сознания. Заинтересованный наблюдатель быстро поймет, на каких огрызках здравого рассудка она пытается выстроить свою жизнь. Эти усилия иногда напоминали ей попытки соорудить настил на зыбучем песке. Впрочем, кошмаров не случалось уже довольно давно, и Элиза поддалась искушению пожить нормальной жизнью: обычная аспирантка двадцати четырех лет от роду, без особых денег – и без особых секретов. Диссертация, проблемы с лаборантами, получение грантов, съемное жилье.

Чудовища.

– Прости за переполох. Уже прошло.

Габриэль кивнул:

– Отлично.

Неловкая пауза. Его улыбка:

– Тогда… чашечку чая?

Чай. Как у обычных людей.

– Да. Спасибо.

Пока Габриэль возился в кухне, Элиза привела себя в порядок. Натянула халат, ополоснула лицо, высморкалась, подошла к зеркалу. Опухшее от слез лицо, красное и зареванное. Ей часто делали комплименты, что-то там о прекрасных глазах. Большие, выразительные, с длинными ресницами. Угу. Особенно сейчас, когда от слез полопались сосуды. Она подправила косметикой то, что поддавалось правке. Глаза снова заблестели, но теперь в их сиянии было что-то слегка… безумное.

– Ты не рехнулась, – сказала Элиза отражению в зеркале. Привычная мантра. Необходимая. – Не рехнулась и не рехнешься.

А все отчаянные мысли… Загоним их подальше.

Со мной такого не случится. Я сильнее, чем остальные.

Обычно ей удавалось в это поверить.

Когда Элиза вышла на кухню, часы на плите показывали четыре утра. На столе ждал чай – а еще рожок сливочного, и ложечка приготовлена. Габриэль указал на него рукой и сказал:

– Кошмары надо заедать мороженым. Семейная традиция.

– Действительно?

– Ну да.

Элиза попыталась представить такой способ борьбы с кошмарами в ее собственной семье, но не преуспела. Слишком яркий контраст.

Она потянулась к рожку:

– Спасибо.

Минуту молча жевала, потом глотнула чая, с напряжением ожидая вопросов, которые сейчас на нее посыплются.

Что же такое тебе привиделось, Элиза?

Ведь если ты не признаешься, как же я смогу тебе помочь?

Что с тобой творится, Элиза?

Все это она уже проходила.

– Тебе наверняка приснился Морган Тот, – сказал Габриэль. – Такой… с пухлыми губками?

Нет, пожалуй, подобного она еще не слышала. Элиза невольно засмеялась. Морган Тот, ее вечный соперник и заклятый враг, и губы у него… действительно… Впору присниться кошмару.

Однако к ее делам он не имеет ни малейшего отношения.

Она попросила:

– Давай о чем-нибудь другом. Не хочу об этом.

– Об «этом»? – переспросил Габриэль, весь такой простодушный.

– Серьезно, правда.

– Ну, ладно.

Еще немного мороженого. Еще немного молчания. Повисшие в воздухе незаданные вопросы.

– В детстве мне тоже снились кошмары, – сказал Габриэль. – Целый год. Часто. Вся семья жила как на пороховой бочке. Я боялся засыпать. Чего только не делал. Даже пробовал кого-то задобрить. Обещал отдать любимые игрушки, лакомства. Однажды якобы предлагал взамен себя родного брата. Я этого не помню, но он клянется.

– Кому отдать?

– Им. Которые из снов.

Им.

Вспышка надежды. Идиотской надежды.

У Элизы тоже имелись они. Разумом она понимала, что это всего лишь порождения ее мозга, не существующие вне его пределов. Однако, приходя в себя после кошмара, трудно сохранять рассудительность.

Все же она переспросила:

– Им?

И испугалась собственного вопроса. Ведь если она не хочет обсуждать свои проблемы, не стоит совать нос в чужие. Уж это-то правило она усвоила давно: не спрашивай, и тебя не спросят.

Габриэль пожал плечами:

– Чудовищам.

Он произнес это таким тоном, что Элиза сразу потеряла интерес. Те, кто упоминал о чудовищах так отстраненно, явно никогда не сталкивались с персонажами из ее снов.

– Ты убегаешь, а тебя преследуют. Такое многим снится.

Элиза прихлебывала чай, заедала ночной кошмар мороженым, кивала в нужных местах, но не особенно вслушивалась в то, что говорит Габриэль. Все написанное по данной теме она проштудировала давным-давно. Не помогало раньше – не поможет и теперь.

– Кошмары – отражение наших подсознательных страхов. Время от времени случается с каждым.

Габриэль подвел итог размеренным, ровным тоном, словно ментор, разъясняющий ученику сложную задачу.

Ей очень хотелось сказать: «Точно. И буквально каждому в семилетнем возрасте ставят кардиостимулятор, поскольку «отражение подсознательных страхов» спровоцировало сердечную аритмию. Сплошь и рядом». Однако она промолчала: слишком это напоминало бы перемывание косточек на вечеринке:

– Говорят, что Элизе Джонс в семь лет поставили кардиостимулятор, – так ее замучили ночные кошмары, слышали?

– Правда, что ли? С ума сойти!

Она спросила:

– И что с твоими чудовищами? Чем дело кончилось?

– О, они переключились на моего брата, а меня оставили в покое. В Михайлов день я подношу им жертвенного агнца – небольшая плата за спокойный сон, верно?

Элиза засмеялась:

– И где же ты берешь этих… агнцев?

– Есть такая ферма в Мэриленде. Сертифицированные животные для жертвоприношений. Козлята. Или ягнята, по желанию клиента.

– А почему в Михайлов день?

– А почему нет?

Элиза на мгновение ощутила теплую волну признательности: Габриэль не пытался залезть ей в душу, а мороженое, чай и даже раздражающая «научная» болтовня облегчали выход из кошмара. Она засмеялась – засмеялась не притворно, на самом деле.

И тут на столе завибрировал ее сотовый.

Кому она понадобилась в четыре утра? Элиза протянула руку за телефоном…

…увидела номер на экране и уронила аппарат – или просто отбросила? Телефон ударился о шкаф и полетел на пол. Секунду она надеялась, что разбила его. Аппарат лежал на полу и молчал. Мертвый?

А потом снова зажужжал.

Жалела ли она когда-нибудь раньше, что не сумела разгрохать собственный телефон?

Это же просто номер. Просто цифры. Даже не имя. Имя не высветилось, поскольку Элиза не вносила его в память сим-карты. И, пока не увидела этот номер на экране, даже не осознавала, что все еще помнит его. Как будто он сопровождал ее в течение всей жизни после… после побега. Внутренности немедленно скрутило спазмом. Точно как прежде. Ничего не изменилось, ничего.

Габриэль наклонился за телефоном.

Она чуть не крикнула: не прикасайся! Бессмысленно. Когда Габриэль протянул ей аппарат, она не пошевелилась, и он просто положил телефон на стол. Тот по-прежнему вибрировал. Ей звонили.

Элиза смотрела на экран остановившимся взглядом. Как ее нашли? Она поменяла имя. Исчезла. Или они не теряли беглянку из виду ни на мгновенье и все это время просто наблюдали? Эта мысль привела ее в ужас. Неужели годы свободы были просто иллюзией?

Жужжание прекратилось. Включился автоответчик, и сердце вновь застучало как бешеное: кровь дикими толчками летела по жилам. Кто это? Сестра? Один из «дядюшек»?

Мать?

Кто бы ни был. Если они оставят голосовое сообщение, осмелится ли она его прослушать? Мысль едва успела мелькнуть в голове, когда телефон издал другой сигнал: пришла эсэмэска.

«Включи телевизор».

Что?

Элиза растерянно моргнула. При чем здесь телевизор? Зачем его включать? У нее и телевизора нет!

Габриэль внимательно ее разглядывал. И тут раздался первый вопль. Элиза подскочила, едва не опрокинув стул. Откуда-то с улицы донесся долгий, неразборчивый вой. Или это в доме? Слишком громко. Точно, в здании. Вот еще. Что творится, черт возьми? Кричат люди… Шок? Радость? Страх?

А затем затрезвонил телефон Габриэля, а на телефон Элизы пришла целая серия сообщений: жжж, жжж, жжж, жжж. От друзей, включая Таджа, который находился сейчас в Лондоне, от Кэтрин, которая была в южноафриканской экспедиции. Текст был разным, но все сообщения сводились к одному: включи ТВ.

Ты смотришь?

Проснись. ТВ. Немедленно.

Все сообщения, кроме одного, последнего. Прочтя его, Элиза захотела свернуться в позе эмбриона и отключиться.

Возвращайся домой. Мы тебя прощаем.



2


Пришествие

Среди бела дня, в пятницу, в небе над Узбекистаном. Первый раз их заметили в Самарканде, древнем городе, расположенном на древнем Шелковом пути. Там съемочной группе агентства новостей удалось сделать первые снимки пришельцев.

Ангелы.

Ряд за рядом, фаланга за фалангой – легко пересчитать. Безупречный строй, двадцать отрядов по пятьдесят ангелов в каждом: тысяча. Они летели на запад, порой так низко над землей, что стоящие на крышах и вдоль дорог люди видели, как колышутся на ветру знамена белого шелка, и слышали струнный перебор арф.

Арфы.

Свидетельства очевидцев поступали отовсюду. По всему миру телеканалы останавливали вещание и давали один экстренный выпуск за другим. Что-то кричали в микрофоны комментаторы. Страх, ожидание неизвестного. Широко распахнутые глаза, высокие нервные голоса. Повсюду начинали трезвонить телефоны – а затем умолкали: сотовые сети не выдерживали нагрузки и выходили из строя. Наружу выбирались все подавленные страхи и фобии. Интернет сбоил. На улицах происходило столпотворение. Стоял крик, голоса заглушали и заглушались. Тут и там дрались. Пели. Бились в истерике.

Умирали.

Впрочем, рождались тоже. Младенцы, появившиеся на свет во время Пришествия, получили прозвище «херувимчики», по меткому высказыванию одного радиокомментатора. Он же запустил слух, что все эти малыши имеют на теле метку в форме перышка. Слух оказался лживым, но каждого младенца теперь тщательно осматривали, ища любой намек на благословение или магическую силу. В один-единственный день – девятого августа – время расщепилось на «до» и «после», и никому уже не суждено было забыть, где он находился, когда началось «это».



Казимир Андраско, актер, «призрак», «вампир» и бездельник, проспал весь переполох, но впоследствии клялся, что проводил время за чтением Ницше. И будто бы в самый момент Пришествия его настигло видение о конце света. Бестолковое, суматошное нагромождение вранья и уловок, попытка основать новый культ – впрочем, все закончилось быстро и печально.



Зузану Новакову и Миколаса Вавру событие застало в Айт-Бен-Хадду, знаменитой марокканской крепости-касбе. Мик только закончил торговаться о приобретении античного серебряного кольца (возможно, античного; возможно, серебряного, но точно кольца), когда его внимание привлек внезапный шум. Он сунул кольцо глубоко в карман, где тому предстояло неизвестно сколько ожидать своего часа.

В деревенской едальне они из-за спин возбужденных местных обитателей послушали новости на арабском. Ни комментариев, ни причитаний окружающих не поняли, но у них двоих было знание, позволяющее разобраться в ситуации. Они представляли, кто такие ангелы, или, точнее, кем те не являются. Правда, от этого было не легче.

Небо. И крылья.

Так много!

Шок.

Именно Зузана подала мысль «прихватить» фургончик, стоящий у туристического ресторана. Ткань реальности и обыденности к тому времени растянулась настолько, что угон автомобиля уже не воспринимался как нечто недопустимое. Проще простого: ведь у Кэроу нет доступа к мировым новостям. А ее непременно нужно предупредить. Если бы потребовалось, Зузана украла бы и вертолет.



Эстер ван де Влут, почтенная торговка алмазами, давний партнер Бримстоуна и «липовая» бабушка его человеческой подопечной, выгуливала мастифов около своего дома в Антверпене, когда на колокольне Собора Богоматери ударил набат. Истерически, громко, безостановочно. Эстер, к истерии не склонная, ожидала новых событий с того момента, когда на двери дома в Брюсселе появился черный выжженный отпечаток руки. Придя к выводу, что началось именно то самое, она решительным шагом отправилась домой, и ее псы, огромные как львы, бежали справа и слева от нее.



Элиза Джонс несколько минут смотрела на экран ноутбука. Потом сервер вышибло и связь прекратилась. Они торопливо оделись, сели в автомобиль Габриэля и помчались в музей. Несмотря на несусветную рань, многие коллеги уже были на месте, а остальные подъезжали друг за другом. Все теснились у экрана большого телевизора в лаборатории на цокольном этаже.

Смотрели – и не верили собственным глазам. Трюк? Фейк? Ведь если эти ангелы настоящие – что за бред! – должны же они хоть немного отличаться от картинок из учебника для воскресной школы?

Воплощенное совершенство. Как в кино.

– Еще и арфы, – сказал палеобиолог. – Ну, перебор же!

Они стояли и смотрели, напряженные, растерянные… Версия трюка с каждой минутой расползалась по швам: репортеры, осмелев, подбирались к пришельцам все ближе, изображение становилось все четче, сомнений оставалось все меньше.

Ученым оставалось только поверить в то, в чем никто не смел признаться даже самому себе: там и впрямь были ангелы!

Их крылья. Почти четыре метра в размахе; каждое перо – как отдельный язычок пламени. Они плавно поднимались и опускались, управляя полетом с невообразимой грацией, – никакие самые передовые технологии не смогли бы это смоделировать.

– Может, все-таки постановка? – предположил Габриэль. – Компьютерная графика. Радиопьеса «Война миров» на современный лад.

Раздались перешептывания, но, похоже, никто в это уже не верил.

Элиза молча наблюдала. Ее собственный страх имел совсем другую природу, нежели у коллег; он был более… проработанным. С этим страхом она жила всю жизнь.

Ангелы.

Ангелы. После инцидента в Праге, на Карловом мосту, она, по крайней мере, могла позволить себе скепсис, просто чтобы удержаться в здравом уме. Ту историю можно было счесть трюком, подделкой: три ангела, были и сплыли, не оставив никаких осязаемых доказательств своего существования.

Сейчас происходило иное: казалось, весь мир замер, затаив дыхание. И она тоже. Вот же они, ангелы.

Элиза подумала о своем телефоне, сознательно забытом дома. Интересно, сколько еще сообщений пришло за это время? И еще она подумала о неодолимой темной силе, от которой убегала, спасаясь, в ночном сновидении. Кишки скрутило спазмом: под ногами заходили ходуном деревянные плашки, перекрывающие зыбучие пески подсознания. Прошлое всегда таилось в глубине ее мозга, оно никуда не уходило, и вся ее теперешняя жизнь была построена на утлой опоре, ютилась, словно жалкие хижины на склоне действующего вулкана.

3


Не тому учились


Пришествие. Три часа спустя

– Ангелы! Ангелы! Ангелы! – кричала Зузана.

Она выскочила из фургона, едва дождавшись, когда тот остановится. Впереди высился «Замок чудовищ»: здесь, в марокканской пустыне, армия бунтовщиков из другого мира тайно воскрешала своих мертвых. Глинобитная стена, змеи, зловоние, гигантские твари, солдаты той самой армии, яма, полная трупов. Именно из этих развалин они с Миком сбежали глухой ночью. Невидимые. По настойчивому требованию Кэроу.

По очень настойчивому требованию.

Ведь в опасности была их жизнь.

И вот теперь они вернулись, сигналят и громко вопят. Инстинкт самосохранения? Да ладно!

В небе над касбой показалась Кэроу: она парила в воздухе, изящная, как балерина в невесомости. Зузана рванула вверх по склону, а подруга бросилась ей навстречу.

Зузана перевела дыхание и выпалила главную новость:

– Ангелы! Дьявол побери, Кэроу. В небе. Сотни. Сотни. По всему миру. С ума сойти!

Слова сыпались, как горох. Не прекращая говорить, Зузана разглядывала подругу. Всмотрелась – и отпрянула.

Что за дьявольщина?!

Хлопнула дверца машины; через минуту появился Мик. Тоже посмотрел на Кэроу. Не произнес ни слова.

Они все теперь молчали: молчание было похоже на пузырь для речи в комиксах. Место есть, а слов нет.

Кэроу… Распухшее багровое лицо ободрано и покрыто коростой. Потрескавшиеся разбитые губы, растянутая рваная мочка уха.

Рукава натянуты на кисти рук, их край зажат в кулаках. Странный, детский жест. Неловкий, будто каждое движение причиняет боль.

Она была изуродована до потери человеческого облика. И этому существовало всего одно объяснение.

Белый Волк. Мерзавец.

Зузану накрыла ярость.

А затем она его увидела. Он спускался по холму вместе с множеством химер, встревоженных их безумным появлением. Зузана сжала кулаки. Сделала шаг ему навстречу, готовая встать между Тьяго и Кэроу, – но Мик ее удержал.

– Куда ты лезешь? – прошипел он, ухватив Зузану за руку и развернув к себе. – С ума съехала? У тебя появилось жало, как у взаправдашней скорпионихи?

«Скорпиониха-мегера» – ее прозвище на языке химер, любезное изобретение солдата Вирко. Так у них в мире Эрец называли бесстрашных самок, и хотя Зузана ни за что не призналась бы даже самой себе, Мик был прав. Она все-таки больше мегера, чем скорпиониха, в лучшем случае скорпион наполовину, и совсем не так опасна, как хотела бы думать.

В тот момент она и решила: я из шкуры вылезу, но «наполовину» больше не будет. Хм. Это если мы здесь не умрем. Поскольку… черт! Столько химер, и все смотрят на нее с одинаковым выражением. Вся скорпионья храбрость Зузаны сжалась в одну точку где-то в районе сердца. Рука Мика на плече успокаивала и поддерживала; хотя Зузана вовсе не питала иллюзий, будто нежный скрипач-виртуоз защитит ее лучше, чем на это способна она сама.

– Не тому мы с тобой учились, – сказала она негромко.

– Знаю. Почему мы не самураи?

– Ну, давай станем самураями, – ответила она.

Кэроу сделала успокаивающий жест:

– Все в норме.

Волк, в окружении свиты, приблизился почти вплотную. Зузана посмотрела в упор, увидела царапины на его щеках, и ярость вспыхнула с новой силой. Теперь она уже совершенно не сомневалась, кто именно изувечил Кэроу.

Погоди-ка. Что там сказала Кэроу? «Все в норме»?

Как это в норме?!

Однако времени на размышление не осталось. Зузана прерывисто выдохнула: за спиной Кэроу, соткавшись прямо из воздуха, весь в сиянии пламени – так, как ей запомнилось, появился…

Акива?

Боже, что он здесь делает?

Рядом с ним – еще одна фигура с пылающими крыльями. Женщина, та самая, которая исходила злобой во время стычки на пражском мосту. Сейчас – до боли похожая картина: взгляд из серии «подойди-ближе-и-я-тебя-прикончу». Рука на эфесе меча, взгляд сосредоточен на группе химер.

Акива же смотрел только на Кэроу. А она… она вовсе не казалась удивленной.

Никто не казался удивленным. Зузана попыталась понять смысл этой сцены. Почему они не атакуют друг друга? Другой вариант невозможен – особенно для этих химер и этих серафимов.

Что же происходило здесь после их с Миком побега?

Все солдаты войска химер собрались сейчас вокруг, и хотя удивления не чувствовалось, враждебность ощущалась в полной мере. Сосредоточенная сконцентрированная злоба во всех немигающих взглядах. Зузане доводилось сидеть с этими солдатами на земле и хохотать; она показывала им сценки, поддразнивала их, и ее поддразнивали в ответ. Они ей нравились. Ну, некоторые из них. Однако сейчас все химеры без исключения приводили в ужас, пугали до обморока. Они были готовы разорвать ангелов на клочки. Они переводили взгляд с Тьяго на ангелов и назад. Они ждали только приказа. Приказа убить.

Напрасно.

Зузана выдохнула и сбросила оцепенение. Поймала взгляд Иссы в толпе и вопросительно подняла бровь: какого дьявола? Ответный взгляд Иссы был менее ясен. Она неуверенно улыбнулась, подбадривая, оставаясь напряженной и встревоженной.

Что тут происходит?

Кэроу что-то сказала Акиве – на языке химер, понятно, чтоб их черти съели. Что она сказала? Акива ответил, на том же языке, а потом повернулся к Белому Волку и тоже что-то сказал.

Возможно, из-за незнания языка, поскольку ей приходилось всматриваться в лица, – а может, из-за того, что уже видела всех их раньше и знала, как они действуют друг на друга, – но Зузана ясно поняла: каким-то образом здесь, в окружении толпы чудовищ, лицом к лицу с Тьяго, эту битву выиграли Кэроу и Акива.

Они стояли в десяти шагах друг от друга. Не двигались с места. Даже не встречались взглядами. Однако Зузана ощущала их как пару магнитов, изо всех сил прикидывающихся, будто никакие они не магниты.

Ну-ну.

4


Начало

Два мира, две жизни. Теперь уже нет.

Кэроу сделала выбор. «Я химера», – сказала она Акиве. И он «сбежал» из крепости вместе с сестрой, сбежал и сжег самаркандский портал. Им нужно было вернуться и сжечь еще и этот, навечно запечатав проход между миром Эрец и Землей. Он спрашивал, какой мир она выбрала? Как будто у нее был выбор! «Моя жизнь там», – вот что она сказала тогда. Совсем недавно.

И все же те слова были ложью. Окруженная созданиями, плотью от плоти которых считала себя, созданиями, подавляющее большинство которых презирали ее за связь с ангелом, Кэроу знала, что в Эреце ее ждет не жизнь, а безостановочная работа, невзгоды, изнеможение и голод. Страх. Отчуждение. И, скорее всего, смерть.

И наверняка боль.

А теперь?

– Теперь у меня есть армия, – сказал Акива. – Мы можем драться против них вместе.

Кэроу словно приросла к земле, почти не дыша. Он опоздал. Армия уже прошла портал – беспощадный Доминион Иаила, элитный легион Империи, – и тем более невообразимым казалось предложение, сделанное Акивой врагу, к изумлению всех окружающих, включая его собственную сестру. Драться вместе? Кэроу видела, как Лираз подняла на него неверящий взгляд. Ее собственная реакция была схожей, поскольку одно она знала наверняка: если предложение Акивы невообразимо, то согласие Тьяго – тем более.

Да Белый Волк умрет сто раз, лишь бы не иметь дела с ангелами. Он зальет кровью весь мир. Он согласится, чтобы конец времен настал на его глазах. Он никогда не примет это предложение.

Поэтому Кэроу была потрясена, как и все остальные – хотя и по другой причине, – когда Тьяго… кивнул.

Изумленный выдох долетел с той стороны, где находились Ниск и Лиссет, его лейтенанты из племени нагов. Кто-то нервно дернул хвостом, вниз по склону полетели камешки, – и больше ни звука. Солдаты хранили молчание. В ушах Кэроу стучала кровь. Что он делает? Оставалось только надеяться, что у него есть план, – ведь сама она ничегошеньки не понимала.

Она украдкой покосилась на Акиву. Бесстрастное лицо: ни испуга, ни скорби, ни отвращения, ни страсти. Ни одного из чувств, которые озаряли его черты прошлой ночью. Маска. Такая же невыразительная, как у нее. Ни следов смятения. Все спрятано. Все!

Акива вернулся. Неужели никому не суждено окончательно сбежать из этой проклятой крепости? Вернулся. Смелый поступок, смелый и безрассудный. Вполне в его духе.

Однако сейчас он подвергал опасности не только себя. На карту оказалось поставлено все, чего она добивалась. Он и Волка загнал в весьма уязвимое положение: тому пришлось искать убедительные причины, чтобы не убивать ангелов.

Да и ее собственная позиция очень шатка. Возможно, именно это тревожило Кэроу в первую очередь?

Акива пришел. Враг, которого она полюбила дважды, в двух своих разных жизнях, полюбила так сильно, что будто новая вселенная возникла вокруг них. Однако сейчас это не имело значения. Она была на стороне Тьяго. Она заслужила место рядом с ним. Во благо ее народа. На стороне Тьяго.

Больше того: хотя Акива не знал, этого Тьяго она создала для себя. Создала, чтобы встать с ним рядом. Белый Волк был… не совсем прежним. Она поместила в презираемое ею тело прекрасную душу – о, Зири! – и истово молилась бесчисленным богам двух миров, чтобы никто этого не распознал. Страшная, смертельная тайна, готовая рвануть в любой момент, погребя ее под собой. Сердце пропустило удар. Ладони взмокли.

Обман был таким сокрушительным, а равновесие таким хрупким. И вся тяжесть лжи легла на Зири. Провести этих солдат? Большинство служило своему генералу десятилетиями, некоторые даже веками, во множестве перерождений; они знали каждый его жест, каждое движение. Зири пришлось стать Волком: в повадках, манере держаться, в жуткой сдерживаемой свирепости; пришлось стать Волком, но, парадоксально, Волком, который лучше, чем Волк. Тем, кто способен повести за собой народ во имя выживания, а не кровавой мести.

К такому нужно приучать постепенно. Не мог Белый Волк в одно прекрасное утро просто выбраться из-под одеяла, зевнуть, потянуться – и заключить союз с лютым врагом.

Однако именно это Зири сейчас и сделал.

– Иаила нужно остановить. – Он говорил как о непреложном факте. – Если он получит человеческое оружие и заручится их поддержкой, ни для кого из нас не останется надежды. По крайней мере, в этом мы по одну сторону баррикады.

Он говорил тихо, демонстрируя полную власть над своими солдатами. Такова была манера Волка, и воплощение Зири изъянов не имело.



– Сколько их?

– Тысяча, – ответил Акива. – В этом мире. Но, без сомнения, с той стороны портала своей очереди ждут другие.

– Вот того портала? – Тьяго мотнул головой в сторону Атласских гор.

– Другого, – ответил Акива. – Хотя и этот тоже опасен. У них есть возможности его обнаружить.

Говоря, он не смотрел на Кэроу, но ее обожгло как огнем. Из-за нее в Эрец попал мерзкий Разгут, и он легко мог показать командованию Доминиона портал, как когда-то показал ей. Химеры попадут в ловушку, их лишат путей отступления в собственный мир и запрут с обеих сторон. Убежище, куда она привела химер, станет их могилой.

Тьяго и бровью не повел.

– Отлично. Давайте выясним.

Он оглянулся на солдат, и они напряглись, ловя каждое его движение. Что он задумал? Ведь происходит нечто совершенно невозможное! Сейчас, вот сейчас он отдаст приказ прикончить ангелов. Это просто часть какого-то плана. Наверняка.

Генерал скомандовал:

– Оора, Сарсагон! Послать разведчиков. Я хочу знать, есть ли за нашим порталом подразделения Доминиона. Если есть, удерживайте портал. Чтобы ни один ангел не пробился.

При мысли о мертвых ангелах Тьяго по-волчьи ухмыльнулся, и с лиц солдат ушло напряжение и настороженность. В отличие от предыдущего этот приказ звучал логично: Волк радовался, представляя потоки вражеской крови.

– Выяснить и отправить гонца. Исполнять!

Они повиновались. Оора и Сарсагон, выбираясь из толпы, собирали своих солдат быстро и решительно. Баст, Кита-Эйри, грифоны Вазра и Аштра, Лиливетт, Элгет, Эмилион.

– Остальные – назад во двор. Будьте готовы выдвинуться, если поступит благоприятный доклад. – Он помолчал. – И будьте готовы к бою, если неблагоприятный.

И тень улыбки на его лице намекала, что сам он предпочел бы второй вариант.

Хорошо сыграно. Кэроу почувствовала некоторое облегчение. Приказы отданы и исполнены. Быстрая жесткая реакция на предложение ангела. Солдаты шагали вверх по холму. Если бы Зири умел держаться с такой неподражаемо властной манерой, даже самые дикие из его солдат бегали бы за ним как собачонки.

Ну, впрочем, были и исключения. Исса торопилась вниз, дерзко расталкивая поднимающихся солдат. Да и лейтенанты не торопились выполнять распоряжение. Кроме Сарсагона: тому был дан прямой приказ. Вся остальная свита Волка расходиться не желала. Тен, Ниск, Лиссет, Рарк и Вирко. Те, кто подчинились другому приказу Волка и оставили Кэроу у ямы вместе с ним. Впрочем, Тен сейчас была настолько же Тен, насколько Тьяго оставался Тьяго.

Кэроу их ненавидела. Без сомнения, там, у ямы, они скрутили бы ее по первому же требованию Волка; оставалось радоваться, что тогда он не видел в этом необходимости.

Сейчас промедление играло против них. Они не выполнили приказ Тьяго, поскольку считали, что их-то он не касается. Они ждали, что им отдадут иные распоряжения. И то, как они смотрели на Акиву и Лираз, ясно показывало, каких слов они ждут от генерала.

– Кэроу, – шепнула Зузана, придвинувшись поближе, – что тут, черт возьми, происходит?

Что происходит? Все проблемы, которые, как ей казалось, она разрешила в прошлом, теперь возвращались бумерангом одна за другой.

– Все, что только можно, – ответила она сквозь зубы. Здесь происходит все, что только можно.

Два монстра, Ниск и Лиссет, стояли, приподняв руки, в полной готовности направить свои хамсы на Акиву и Лираз. Чтобы обездвижить и уничтожить. Решительные, готовые к драке ангелы… И Зири между ними. Бедный, бедный Зири, одетый в чужую плоть, старательно играющий свирепого дикаря, – играющий лицом, не сердцем. Тяжкое бремя. От того, справится ли он, зависело все. Мятеж, будущее всех живущих ныне химер, всех душ, ожидающих в соборе Бримстоуна. Обман оставался их единственной надеждой.

Десять долгих, вязких секунд.

Исса поравнялась с ними ровно в то мгновение, когда заговорила Лиссет:

– Ждем вашего приказа, сэр.

Исса обняла Мика и Зузану, бросив на Кэроу предостерегающий тревожный взгляд.

– Я отдал приказ, – холодно процедил Тьяго. – Что-то не ясно?

От чего предостерегал взгляд Иссы? Мысли Кэроу вернулись к событиям прошлой ночи. После того как она с холодной уверенностью, которую сама не испытывала, дала Акиве окончательную отставку и отправила его прочь – как ей думалось, необратимо, – Исса сказала: «Твое сердце не ошибается. Тебе нечего стыдиться».

Стыдиться Акивы и его любви, имела она в виду. И что тогда ответила Кэроу? «Это не имеет значения». Она пыталась и сама поверить, что ее собственные чувства не имеют значения, что они с Акивой не имеют значения, и единственное, что важно сейчас, – мир, замерший на краю.

– Сэр! – воскликнул Ниск, еще один наг. – Но нельзя же пощадить ангелов?

Пощадить ангелов. Именно это стояло сейчас на кону: жизнь Акивы и жизнь Лираз. Они вернулись, чтобы всех предостеречь. Настоящий Тьяго, ни минуты не колеблясь, приказал бы их прикончить. Акива не знал, что Тьяго подменный, и все равно пришел. Ради нее.

Кэроу посмотрела на него, поймала его пристальный взгляд – и поняла, что места лжи не осталось.

Все имеет значение. И они сами, и то, что помешало им убить друг друга на поле у Булфинча, и все эти годы… Все имело значение.

Тьяго не ответил Ниску. Ни словом, ни жестом. Только бросил взгляд, и свой вопрос солдат договаривал в тишине. Волк всегда был хозяином положения, то, насколько его копировал Зири, пугало.

– Во двор, – с едва ощутимой угрозой повторил он. – Все, кроме Тен. Мы обсудим мои… планы… когда я здесь закончу. Выполнять!

Они пристыженно попятились. Кэроу с облегчением перевела дух, но Волк посмотрел на Иссу, а потом на нее.

– К вам это тоже относится.

Вполне в стиле Тьяго. Он не доверял Кэроу, лгал и манипулировал, и в этой ситуации он наверняка бы прогнал ее вместе с остальными. И точно так же, как Зири разыгрывал свою роль, она играла свою. Пусть на самом деле именно она была направляющей силой этого нового плана, благословленная на битву Бримстоуном с одобрения Воителя, но в глазах армии химер она по-прежнему оставалась – по крайней мере сейчас – избитой потаскухой, которая, спотыкаясь, брела прочь от ямы.

Тьяго и его сломанная игрушка.

У них была только одна точка отсчета, начало их безумного обмана: яма – мертвая, вонючая, залитая кровью… яма, в которой зародилась эта ложь. И сейчас у Кэроу не было выбора. Она покорно кивнула Волку; живот свело, когда при виде этого глаза Акивы потемнели. А Лираз… Лираз смотрела с презрением.

Трудно принять такое.

Хотелось завопить: Волк мертв! Я его убила! Не смотрите на меня так!

Конечно, она смолчала. Сейчас надо собрать все силы, чтобы выглядеть слабой.

– Пошли. – Кэроу подтолкнула Иссу, Зузану и Мика вперед.

Но Акива не намерен был с этим мириться.

– Подожди. – Он обратился к ней на языке серафимов, который здесь никто больше не знал. – Я пришел поговорить не с ним. Я хотел застать тебя без свидетелей и предложить выбор. Я хочу знать, чего ты хочешь.

Чего я хочу? Кэроу подавила приступ истерического смеха. Как будто от ее желаний что-нибудь зависит!

А все-таки, чего же она хочет? Она и сама не знала, как это выразить. Союза? Мятежные химеры объединяются с Незаконнорожденными под командой Акивы и завоевывают Империю?

Попросту говоря, бред. Она сказала:

– Даже объединившись, мы окажемся в абсолютном меньшинстве.

– Альянс – не только число мечей.

Его мягкие интонации напомнили ей о той, другой жизни. Он добавил:

– Но кое-что еще.

Долгую секунду Кэроу смотрела на него – а потом взяла себя в руки и заставила опустить глаза. «Но кое-что еще». Ответ на вопрос, можно ли во имя их мечты о мире привлекать других. Минутой раньше, прижав руку к сердцу, Акива сказал: «Мы и есть начало». И повернулся к Тьяго. Никто не знал, что это значит. Кроме Кэроу. И в ее сердце вновь ожила мечта.

Мы и есть начало.

Когда-то давно эту фразу произнесла она. Теперь повторил он. Так вот что значило его предложение заключить союз: прошлое, будущее, раскаяние, возрождение. Надежда.

Все на свете – вот что это значило.

Однако сейчас Кэроу не могла в этом признаться. Ниск и Лиссет стояли на вершине холма и не отводили взгляда. Как это: Кэроу – «любовница ангела» и Акива – тот самый ангел – тихо разговаривают между собой на языке серафимов, а Тьяго не вмешивается?! Так не бывает. Волк, которого они знали, уже обагрил бы клыки кровью.

Момент истины, проверка их огромного обмана: с каждым произнесенным звуком терпение Волка все более истощалось. Поэтому Кэроу опустила взгляд к обожженной закаменевшей земле и сгорбила плечи, как сломанная кукла, которую изо всех сил желала изобразить.

– Как решит Тьяго, – ответила она на языке химер, стараясь играть со всей возможной убедительностью.

Со всей возможной убедительностью.

Что же делать? Как бы то ни было, Акива явился, подгоняемый призрачной надеждой. В пепел, в пепел и кровь, ознаменовавшие дни их любви, он пытался вдохнуть жизнь. Какой еще путь оставался? Только вперед. Она хотела того же.

Нужно подать ему знак.

Исса сжала локоть девушки. Кэроу наклонилась, повернувшись таким образом, чтобы змеиное тело наги заслонило ее от наблюдающих химер, а затем быстро-быстро подняла руку и коснулась груди.

Заметил ли Акива? Сердце колотилось набатом. Мы и есть начало. Осознание этого пришло от Мадригал, прежнего «я», скрытого в глубине ее теперешней личности, от Мадригал, которая верила, даже умирая. Осознание яркое, пронзительное. Кэроу склонилась к Иссе, пряча покрасневшее лицо.

Голос наги был таким тихим, что казался отзвуком мыслей самой Кэроу:

– Видишь, дитя? Твое сердце не ошибается.

И впервые за долгое, долгое время Кэроу почувствовала облегчение. Ее сердце не ошибается.

Через предательство и отчаяние, в окружении враждебных чудовищ и идущих на штурм ангелов, среди потоков лжи – зарождающимся взрывом, непонятно как, все начиналось здесь и сейчас.

5


Игра в знакомство

Акива не пропустил поданный знак. Он видел, как пальцы Кэроу слегка тронули сердце и отдернулись. Все не напрасно. Риск, усилие, к которому он принуждал себя, разговаривая с Волком, даже яростное недоверие Лираз. Не напрасно.

– Ты помешался, – сказала сестра еле слышно. – Твоя армия? Какая армия? Ты – часть армии. Это совсем другое.

– Знаю.

Он обратился к химерам не от своего имени. Незаконнорожденное братство ожидало результата в пещерах Кирин. Так что никакого вранья. Они родились, чтобы послужить оружием. Не сыновья и дочери, даже не мужчины и женщины – просто оружие. А теперь оружие решило послужить себе, и хотя в борьбе против Империи их сплотил Акива, альянс со смертным врагом вовсе не был частью первоначального замысла.

Он сказал:

– Я сумею их убедить.

И в своем теперешнем радостном возбуждении – Кэроу коснулась сердца! – даже сам в это поверил.

– Начни с меня, – прошипела сестра. – Мы пришли сюда их предупредить, а вовсе не вступать в союз.

Акива понимал: если удастся убедить Лираз, то за ним пойдут и остальные. Однако он не знал, как этого достичь, а появление Белого Волка связывало ему руки.

Сопровождаемый лейтенантом-волчицей, Тьяго шагнул вперед, и возбуждение Акивы угасло. Ему вспомнилась первая встреча с Волком: в Бат-Коле, во время атаки, когда сам он был зеленым новичком, новобранцем только из тренировочного лагеря. Акива видел, как сражается генерал химер. Не требовалась никакая пропаганда: само это зрелище породило ненависть к чудовищам. С мечом в одной руке и топором в другой Тьяго пробивался сквозь строй ангелов, разрывая глотки зубами. Его вел инстинкт. Или голод?

Память причинила боль. Все, что он помнил о Тьяго, причиняло боль, особенно глубокие борозды на его лице, наверняка следы от ногтей Кэроу. Когда генерал остановился рядом, Акива еле удержался от пощечины и от удара. Меч в сердце – и Тьяго повторит судьбу Иорама. И затем для всех оставшихся в живых все начнется заново: кто удержит смертельных врагов, если командиры погибнут?

Он не мог себе этого позволить.

Кэроу оглянулась, и беспокойство затопило ее милое лицо – лицо, все еще несущее отметины насилия, причину и источник которого она не захотела ему объяснить. Оглянулась – и двинулась прочь. Теперь они остались пара на пару, лицом к лицу: Тьяго и Тен – и напротив Акива и Лираз. А в синем небе ярко пылало солнце, и под ногами каменела земля.

– Так, – сказал Тьяго. – А теперь поговорим без лишней публики.

– Насколько я помню, публику ты любишь, – заметил Акива.

Воспоминания всплывали такие яркие, как будто все случилось только что. И мучили. Перенесенные им пытки – часть спектакля: Белый Волк, звезда своего проклятого шоу.

Гримаса замешательства появилась на лице Тьяго. И пропала.

– Забудем прошлое. Настоящее оставляет нам достаточно тем для обсуждения. И будущее, разумеется.

Чтоб тебя в этом будущем не было, подумал Акива. Представить только: если они каким-то образом справятся в настоящем – несбыточная мечта, – Белый Волк никуда не денется. Он будет присутствовать в их жизни: по-прежнему белый, по-прежнему элегантный. И когда битва закончится и они победят, он снова придет к двери Кэроу.

Нет, этому не бывать. Акива стиснул зубы и заставил себя успокоиться. Кэроу – не приз победителю. Он пришел сюда не поэтому. Она женщина и вправе выбирать собственную жизнь. Он здесь, и он сделает все, что в силах, ради ее права на выбор. Что бы она ни выбрала – это ее дело. Только ее.

Поэтому сейчас он стиснул зубы и сказал:

– Так давай говорить о настоящем.

– Явившись сюда, ты задал мне сложную задачу. – Волк хмыкнул. – Мои воины ждут, что я тебя убью. И мне нужна веская причина, чтобы этого не сделать.

Замечание вывело Лираз из себя.

– Надеешься, тебе это по силам? Ну-ну. Давай, Волк.

Тьяго невозмутимо перевел на нее взгляд.

– Мы друг другу не представлены.

– Ты знаешь, кто я такая. Я знаю про тебя. Этого довольно.

Обычные фокусы Лираз.

– Как тебе будет угодно, – сказал Тьяго.

– Вы на одно лицо, – протянула Тен.

– Отлично, – бросила Лираз. – Тогда вам придется помучиться, чтобы нас различить. Игра в знакомство выйдет забавнее.

– Игра? – спросила Тен.

Не надо, Лир, подумал Акива. Зря.

– Игра. Вычислить, кто из серафимов убил каждого из вас в прежних телах. Уверена, кое-кто меня вспомнит.

Она подняла руки, собираясь похвастаться татуировками. Акива накрыл ее кисть своей и потянул вниз.

– В другой раз.

Что с ней творится? Она действительно хочет спровоцировать кровавую бойню и оборвать это почти немыслимое перемирие.

Когда Акива придержал руку сестры, Тен издала смешок.

– Не волнуйся, Истребитель Тварей. Это вовсе не секрет. Я помню каждого ангела, который когда-либо меня убивал. И однако сейчас я стою здесь и с тобой разговариваю. Можно ли то же самое сказать о множестве ангелов, которых убила я? Где сейчас все мертвые серафимы? Где твой брат?

Лираз вздрогнула. Эти слова были им обоим как иголка в рану: упоминание о брате причиняло почти физическую боль. И когда вокруг ангелов полыхнуло пламя, источником был не только гнев сестры, но и его собственный.

Вот теперь все пришло в норму. Вражда: восстановление естественного порядка вещей.

Или… нет.

– Однако убийца твоего брата – не химера, – сказал Тьяго. – Это Иаил. Что возвращает нас к теме разговора.

Акива поймал себя на том, что смотрит прямо в бледные глаза врага. В них не было ни насмешки, ни скрытой агрессии, ни холодной издевки, с которыми Тьяго разглядывал Акиву в камере пыток столько лет тому назад. Сейчас в глазах Волка была только странная настойчивость.

– Я ничуть не сомневаюсь, что все мы – законченные убийцы, но, надо полагать, сегодня мы встретились по другой причине?

Акиве сделалось нестерпимо стыдно: его хладнокровно отчитали – и кто? Тьяго? А вслед за стыдом пришел гнев.

– По другой, да. Вовсе не для того, чтобы торговаться за наши жизни. Тебе нужна причина, чтобы нас не убивать? Как насчет такой: вам есть куда отсюда уйти?

– Нет. Некуда.

Вот так. Просто. Честно.

– И поэтому я готов слушать. Это ведь ты пришел с предложением.

Именно так. Он сам решил предложить Белому Волку мир. Сейчас, стоя с генералом лицом к лицу, без Кэроу, Акива видел всю абсурдность такого предложения. Ослепленный отчаянием и страстной жаждой оказаться с нею рядом, не потерять ее на безбрежных просторах Эреца, не расстаться навечно врагами, он утратил рассудок. Поэтому сделал свое предложение – и только сейчас запоздало удивился тому, что Волк вообще что-то обсуждает.

Что Волк ищет причину его не убивать?!

Очередная демонстрация агрессии, провокация? Или всего лишь прямота? Возможно ли, что генерал тоже хочет этого мира, но желает обосновать его перед войском?

Акива ответил:

– Незаконнорожденные передислоцировались в безопасное место. С точки зрения Империи мы предатели. Я отцеубийца и цареубийца, и моя вина легла пятном на всех остальных. – Он помолчал, подбирая слова. – Если ты всерьез готов это обсуждать…

Тьяго перебил:

– С моей стороны нет подвоха. Даю слово.

– Слово? – Лираз сухо усмехнулась. – Этого маловато, Волк. У нас нет причин тебе доверять.

– Ну, как посмотреть. Вы оба живы, не так ли? Я не жду благодарности, но вы ведь понимаете, что это не вопрос удачи или везения? Вы явились сюда полумертвыми. Если бы я хотел покончить с вами, ваши тела уже валялись бы в яме.

Возразить было нечего. Действительно, Тьяго оставил им жизнь. И позволил бежать.

Почему?

Ради Кэроу? Она просила за них? Или… нет…

…или… заключила сделку?

Акива перевел взгляд на склон. Кэроу стояла перед сводчатыми воротами касбы и наблюдала за ними. Слишком далеко, выражения не разобрать. Он повернулся к Тьяго: лицо Волка было по-прежнему лишено выражения жестокости, лицемерия и даже обычной холодности. Глаза широко открыты, характерный презрительно-пренебрежительный прищур отсутствует. Что-то изменилось в нем. Отчего?

На ум пришло объяснение, но оно приводило в ярость. Тогда, в камере пыток, гнев Тьяго был гневом соперника – проигравшего соперника. Помимо застарелой ненависти их рас в его сердце пылало нечто более сильное: бешенство отвергнутого альфа-самца. Унижение. Желание отомстить за то, что Мадригал полюбила не его, а Акиву.

Сейчас этого не было – а значит, не было и причины. Акива больше не соперник, не угроза. На сей раз Кэроу выбрала другого.

Теперь все сходилось. Тьяго больше не злится, ему незачем требовать смерти Акивы. Кэроу, о божественные звезды! Кэроу! Если бы не та гнусная история, если бы ангел не помнил, что на самом деле таится в сердце Тьяго, все казалось бы таким понятным: генерал и воскресительница, лорд и леди, последняя надежда народа химер. Однако Акива знал истинную суть Тьяго. Знала и Кэроу.

Да и жестокость Тьяго – уже не прошлое, а настоящее. Опущенные глаза Кэроу, ее испуг и робкая неуверенность. Синяки, царапины. И все же в существе, стоящем сейчас перед Акивой, воплощены лучшие качества командира: интеллект, власть, разум. Если Тьяго действительно таков, то у союза есть шансы. И тогда Акива снова будет неподалеку от Кэроу, пусть даже на самой кромке ее жизни, сможет хотя бы видеть ее и знать, что с ней все в порядке. Сможет искупить свои грехи. И вдобавок получит шанс остановить Иаила.

С другой стороны, если Тьяго действительно таков – сильный, властный, с ясным умом, – если он плечом к плечу с Кэроу решает судьбу своего народа, то где здесь место для Акивы? И, говоря прямо, в силах ли он смотреть, находиться неподалеку и… что?

Тьяго сказал:

– Еще одно. Я у тебя в долгу. За души химер.

Акива прищурился:

– Не пойму, о чем ты.

– Внутренние Земли. Ты вмешался, когда пытали молодого солдата. Он сбежал, вернулся к нам и вернул души всех бойцов из своего отряда.

А, род Кирин. Но откуда об этом стало известно? Ведь никто не видел. Акива тогда призвал птиц, издалека.

Так что сейчас он просто мотнул головой, намереваясь все отрицать.

Реакция Лираз его удивила.

– А где он? – спросила она Тьяго. – Что-то я его не заметила.

Она специально смотрела? Акива нахмурился. Тьяго напрягся и испытующе глянул на Лираз.

– Мертв, – сказал он после некоторой заминки.

Мертв. Юный Кирин, последний из племени Мадригал.

Лираз промолчала. Акива сказал:

– Я сожалею.

Тьяго снова перевел на него взгляд.

– Однако благодаря тебе будут жить бойцы его отряда. И, возвращаясь к теме нашей беседы: его пытал тот самый ангел, которому мы теперь должны противостоять?

Акива кивнул:

– Иаил. Капитан Доминиона, а сейчас Император. Пока мы разговоры разговариваем, он копит силу. Я уверен: если перейти от слов к делу, то можно его остановить. Если твои солдаты способны различать ангелов и драться против Доминиона плечом к плечу с Незаконнорожденными, давай заключим союз.

Лираз холодно добавила, обращаясь к Тен:

– Мы носим черное, они – белое. Если это поможет.

Волчица лаконично ответила:

– На вкус – одинаково.

Тьяго предостерегающе бросил:

– Тен, пожалуйста.

А потом обратился к Акиве:

– Ну, посмотрим.

Он кивнул и посмотрел ангелу в глаза. Ни безумия, ни жестокости в этом взгляде по-прежнему не было, но Акива невольно вспомнил, как Волк клыками разрывал глотки.

Что я делаю? Не погубит ли нас мое решение?

Вернувшиеся с того света солдаты-фантомы и легион императорских бастардов. Вместе. В лучшем случае получится жалко. В худшем – катастрофично.

И все же, несмотря на бесчисленные опасения, будущее, полное света и тепла, манило, звало к себе. Дарило не обещание – надежду. Ее, эту надежду, пробудил не только быстрый жест Кэроу. По крайней мере, Акиве хотелось так считать.

Есть дело, и его нужно сделать. Не глупость, а смелость.

Время покажет. Только время.

6


Исход

Кэроу уже видела переход маленькой армии из одного мира в другой. Не слишком радостное воспоминание. Тогда большая часть войска состояла из бескрылых солдат, и был только один способ вытащить их за пределы Эреца. Крылатые сделали по многу рейсов, а Тьяго требовал «избавляться от балласта»: переносить души и в кадильницах, а тела оставлять. Разумеется, к нему самому и к его лейтенантам требование не относилось: они преодолели воздушный портал верхом на летающих гигантах.

На сей раз стараниями Кэроу крылатых химер было куда больше, и подобная «экономия» не потребовалась.

Яма не получила новых тел.

Отряд улетал, и она бросила вниз последний взгляд. Касба осталась далеко внизу, маленькая, жалкая. Темная вмятина в полотне пылевых завихрений – просто пятно в окружении меньших пятнышек-курганов. Где-то там истертые следы нападения Тьяго и темные брызги пролитой крови. А на дальнем краю насыпи, неприметное, не известное никому, кроме нее, еще одно памятное место – могила Зири.

Совсем мелкая; Кэроу сбила руки до мозолей, выкапывая яму хотя бы такой глубины, но никто не заставил бы ее сдаться. Последний образец истинной плоти Кирин не должен был гнить в зловонной яме, полной пирующих мух. Хотя избежать мух и разложения не удалось. Ей пришлось склониться над краем смрадного, кишащего червями месива, чтобы собрать души Амзаллага и Живых Теней, убитых Волком и его приближенными за то лишь, что они приняли сторону Кэроу.

Как она желала, чтобы они снова были рядом с ней! Плечом к плечу, а не в унесенной прочь и припрятанной до поры кадильнице. Надолго? Она не имела понятия. Пока не настанет время, которое сейчас трудно даже представить: все закончится миром и не придется больше лгать.

Если это время вообще настанет.

А настанет ли оно, зависит от нас.

Разведчики Тьяго доложили: присутствия серафимов в радиусе нескольких миль от портала в Эрец не наблюдается. Хорошо, конечно, но можно ли полностью положиться на эти наблюдения? Пока Разгут в руках у Иаила, может произойти все, что угодно.

Плохое решение: уходить – улетать, – когда все приведено в движение. А что еще им оставалось? Отряд сейчас насчитывал только восемьдесят семь химер – восемьдесят семь «чудовищ» в глазах жителей Земли. Возможно, «демонов», если Иаил уверил людей в своей святости. Слишком мало, чтобы атаковать и заставить его убраться. Если они нападут сейчас, то не только проиграют, но своим поражением помогут ему. Один взгляд на тех солдат, что изготовила Кэроу, – и люди сами вложат в руки Иаила ракетные установки.

А с Незаконнорожденными Акивы у них, по крайней мере, есть шанс.

Конечно, здесь кроется главная проблема: союз. Убедить химер. Проскочить по лезвию бритвы. Заставить мятежников пойти против самых глубоких инстинктов. Манипулировать. Кэроу понимала, что каждый шаг будет вызывать сопротивление. Чтобы построить будущее, им надо научиться выигрывать сражение за каждый шаг. И кому это «им»? Кроме нее и лже-Тьяго тайну знали только Исса и Тен, которая на самом деле не Тен, а Аксая, не настолько злобная, как настоящая Тен, но такая же вспыльчивая. Ну, теперь еще Зузана и Мик.

– Что это с тобой? – недоверчиво спросила Зузана, когда они оставили Акиву и Тьяго вести переговоры. – Закорефанилась с Белым Волком?

Кэроу уклончиво ответила:

– Закорефанилась? Как сказать. Все равно что приманивать акулу на кровь.

– Будем считать, что это метафора, но метафора, опирающаяся на реальность. Что он с тобой сделал? У тебя все в порядке?

– Уже да.

Кэроу стало чуть легче, когда она разубедила друзей в своей «дружбе» с Тьяго, однако рассказ о Зири дался ей тяжело. Оба плакали, ее глаза тоже наполнились слезами, что, несомненно, демонстрировало войску ее собственную слабость.

Впрочем, все это она в состоянии пережить, но, великие боги и звездная пыль, как быть с Акивой? Позволить ему поверить, будто она «закорефанилась» с Белым Волком? И как тогда себя вести? За ней внимательно наблюдали со всех сторон. Некоторые с любопытством: «Она по-прежнему влюблена?» – другие с тяжелой подозрительностью, готовые выискивать предательство и подозревать заговор в каждом ее жесте и взгляде.

Чтобы не дать им пищу для подозрений, она в касбе держалась подальше от Акивы и Лираз, даже не смотрела в их сторону.

Тьяго выдвинулся во главу колонны верхом на солдате по имени Ютем. Тот был из ветви Виспенгов, полуконь-полудракон, с длинным извилистым телом. Самый крупный и самый поразительный из химер, и на его спине Тьяго выглядел царственно.

Исса, тоже верхом, держалась около Кэроу; а прямо в центре войска, нелепые, как маленькие воробышки, вцепившиеся в спины динозавров, сидели Зузана и Мик.

Зузана на Вирко, Мик на Эмилионе, глаза широко распахнуты, руки судорожно цепляются за кожаную упряжь. Тяжелые тела химер под ними содрогаются, ввинчиваясь в воздух. Закрученные бараньи рога Вирко напомнили Кэроу Бримстоуна. С кошачьим телом, но огромный: мощные напрягшиеся мышцы, как у льва перед прыжком, на шее и спине топорщатся шипы, поверх которых Зузана уложила шерстяное одеяло. От одеяла разило, как от немытых ног.

– Ну и выбор: всю дорогу нюхать эту вонь или выколоть глаза шипами. Ужас, – жаловалась она.

Сейчас Зузана только вопила: «Ты нарочно!» – когда Вирко подавал влево, заставляя ее легкое тело съезжать в самодельном седле, а потом делал вираж в обратную сторону, возвращая «всадницу» на место.

Вирко хохотал; Зузана его веселья не разделяла. Она подняла голову, озираясь, нашла Кэроу и крикнула:

– Мне нужен другой конь. Этот считает себя юмористом!

– Пока не выйдет!

Кэроу подлетела ближе, обойдя на вираже пару перегруженных грифонов. Она тоже была навьючена большим тюком со снаряжением и длинной связкой скрепленных кадильниц, внутри которых содержались многие десятки душ. При полете все это клацало и громыхало – никакого изящества.

– Другого нет. Вирко вызвался сам.

И правда, не будь Зузана такой легонькой, людей захватить с собой не удалось бы. Вирко тащил ее вдобавок к полной нагрузке. Что касается Эмилиона, несколько солдат безмолвно разобрали часть его ноши, чтобы он посадил себе на спину Мика: тот, хотя и не был особенно крупным, все-таки в отличие от Зузаны весил чуть больше лепестка. Скрипка ехала вместе с ним, это не обсуждалось. Было понятно, что друзья Кэроу завоевали в этой группе солдат прочную привязанность. Привязанность, которой она сама не заслужила.

У нее есть только Зири. И пусть он выглядел сейчас совсем иначе, но ощущение того, что он рядом, согревало.

Зири рядом, и он в нее влюблен.

– Почему нет пегасов? – требовательно спросила Зузана, побледнев, когда земля оказалась далеко внизу. – Милых послушных летающих лошадок с мягкой гривой вместо шипов. Летишь себе, будто на облачке.

– Ничего нет страшнее для врага, нежели пегасы, – заявил Мик.

– Ну, в жизни есть цели поважнее, чем приводить в ужас врагов, – заметила Зузана. – И вообще, не надо о грустном. Ай!

Она взвизгнула: Вирко внезапно поднырнул, чтобы проскочить под брюхом кузнеца Эгира, и попытался поймать тюк с вооружением. Кэроу схватила тюк за угол, помогая ему. Вместе им удалось справиться, и Вирко поднялся выше, выровняв полет.

– Не обижай ее! – окликнула она его на языке химер. – Или в следующий раз воскреснешь пегасом.

– Нет, только не это!

Вирко выровнялся, и у Кэроу мелькнула мысль: а ведь жизнь еще преподносит ей сюрпризы! Она думала о себе и Зуз: всего несколько месяцев назад они, раскрыв мольберты, рисовали в студии. А потом, подобрав ноги, сидели на гробостоле в «Ядовитой кухне». Мик тогда был просто «мальчиком со скрипочкой». И вдруг – бац! – Мик со скрипочкой за плечом верхом на чудовище отправляется в другой мир, а сама Кэроу угрожает монстрам в отместку за плохое поведение возродить их в неправильном теле.

На краткий миг, забыв о тяжелом вьюке с оружием, о кадильницах и прочем грузе, а главное, о бремени долга, обмане и о будущем двух миров, Кэроу ощутила легкость. Снова проснулась надежда.

А затем услышала злобный смех и краем глаза уловила взмах руки. Кита-Эйри, шакалоголовая драчунья из племени Саб – Кэроу однажды довелось с ней столкнуться. – направляла на Акиву и Лираз сверкающие хамсы – «глаза дьявола». Летящий рядом Рарк делал то же самое; оба хохотали.

Надеясь, что серафимы вне пределов досягаемости, Кэроу покосилась в их сторону. И увидела, что Лираз замерла на полувзмахе и сбилась с движения. Ее ярость ощущалась даже на таком расстоянии.

Нет, не вне досягаемости. Акива придвинулся к сестре, удерживая ее от ответного нападения.

Снова издевательский смех, и химеры затеяли соревнование. Кэроу до боли сжала кулаки. Она не могла позволить себе вмешаться – стало бы только хуже. Стиснув зубы, она следила, как Акива и Лираз увеличили расстояние: плохой знак.

– Как ты, Кэроу? – раздался пришептывающий тихий голос.

Кэроу повернулась. Лиссет.

– Отлично.

– Да? А выглядишь напряженной.

Лиссет и ее партнер Ниск хоть и принадлежали к той же расе, что и Исса, были вдвое крупнее: как питон против гадюки. С бычьими шеями, тяжелые, но смертоносно быстрые; ядовитые клыки, нелепые крылья. Собственное творение Кэроу, чего уж тут. Глупо.

Она сказала Лиссет:

– Не волнуйся за меня.

– Ну, как же? Как же не волноваться за любовницу ангела?

Совсем недавно это оскорбление язвило ее словно жало, сейчас же Кэроу ответила небрежно:

– У нас так много врагов, Лиссет. Большинство из них – наши кровники. Мы унаследовали от предков вражду и долг. Но есть и те, которых мы завели сами. Таких врагов надо выбирать осторожно.

Лиссет подняла бровь:

– Ты мне угрожаешь?

– Угрожаю? Тебе? Да с чего ты решила? Я говорю о возникновении вражды. Глупо воскресшему солдату затевать вражду с воскресителем.

Лицо Лиссет превратилось в маску. Получила?

Летящие впереди раздались в стороны: к ним направлялся Тьяго верхом на Ютеме. Отряд перестроился, движение замедлилось.

– Милорд, – приветствовала его Лиссет.

Кэроу явственно почувствовала, что еще минута, и Лиссет скажет: «Милорд, любовница ангела мне угрожала». Она опасна, надо следить за ней пожестче. Счастье, что Волк не дал Лиссет – и никому другому – шанса что-либо сказать. Хорошо поставленным зычным голосом он спросил:

– Если я впереди – вы считаете, я не знаю, что думают мои бойцы?

Волк помолчал.

– Вы – кровь в моих жилах. Я ощущаю каждое биение пульса и каждый ваш вздох. Мне известна ваша боль и радость. И я отчетливо слышу смех.

Он обвел глазами окруживших его солдат. Шакалоголовая Кита-Эйри больше не смеялась. Взгляд Тьяго остановился на ней.

– Если бы я хотел, чтобы ты выступила против наших… союзников, я бы тебе сообщил. А если ты полагаешь, что я просто забыл дать приказ, будь добра, отрапортуй мне. Тогда и я кое-что скажу.

Слова были обращены ко всем, Ките-Эйри просто не повезло стать средоточием этого ледяного сарказма.

– Тебя устраивает такая договоренность, солдат? Ты одобряешь?

Голосом тонким от унижения Кита-Эйри шепнула:

– Да, сэр.

Кэроу ей почти посочувствовала.

Волк снова повысил голос:

– Я очень рад. Вместе мы шли в бой и вместе переживали потери. Мы истекали кровью и кричали. Вы шли за мной в огонь, на смерть, в другой мир, но ни разу нам не довелось сталкиваться с чем-то настолько же странным, как сейчас. Общее пристанище для химер и серафимов? Возможно, странно, однако я был бы очень разочарован, если бы утратил ваше доверие. Сейчас нет места несогласию. Любой, кто не в состоянии придерживаться выбранного курса, может уйти сразу после прохождения портала и действовать на свое усмотрение.

Он обвел взглядом лица химер. Его собственное, суровое, сосредоточенное, светилось внутренним светом.

– Что касается ангелов. Я ничего не прошу от вас, только терпения. Сейчас мы не можем бороться с ними так, как делали это раньше: слишком мало сил. Я не спрашиваю у вас позволения искать новый путь. Если вы остаетесь со мной, я вправе рассчитывать на доверие. Будущее пока не определено, и я могу пообещать только одно: мы будем драться за свой мир до последнего отзвука наших душ, и если достанет удачи, силы и ума, то, возможно, сумеем восстановить кое-что из утраченного.

Волк переводил взгляд с одного на другого, оценивая все, что увидел. И его взгляд дарил им веру, более того, веру взаимную. Он продолжил:

– Если мы не сумеем остановить эту новую угрозу, придет конец. Конец народу химер.

Пауза. Взгляд, обойдя круг, вновь остановился на Ките-Эйри. Волк мягко сказал, и эта мягкость перекрыла ужасный смысл произнесенных слов:

– Не над чем смеяться, солдат.

А затем послал Ютема вперед, прокладывая путь через войско в голову колонны. Солдаты молча занимали место в строю, и Кэроу понимала, что не уйдет ни один и что Акиве и Лираз весь оставшийся путь не грозят разящие удары хамс.

Отлично. Она испытала прилив гордости за Зири, а еще – благоговейный страх. В своем естественном теле молодой солдат был тих и почти застенчив – в отличие от красноречивого самовлюбленного красавца, чью плоть теперь носил. Наблюдая за ним, она дивилась: глупо, что раньше эти соображения не приходили ей в голову. Странно, как сильно его изменило пребывание в теле Тьяго.

Однако мысли исчезли так же быстро, как пришли. Это – Зири. Из огромного множества ее тревог беспокойство о том, как изменит его огромная власть, было далеко не на первом месте.

Другое дело Лиссет. Кэроу взглянула на нее, все еще парящую в воздухе неподалеку, и заметила, как оценивающе та рассматривает генерала, вновь занявшего свое место во главе колонны.

О чем она думает сейчас? Кэроу знала, что лейтенанты Тьяго никогда не оставят войско, на это было даже смешно рассчитывать, – но, боже, можно ведь просто помечтать? Никто не знал Волка лучше, чем приближенные, и никто не наблюдал за ним более внимательно. Что до слов, сказанных ею крылатой наге, – они вовсе не были шуткой или пустой угрозой. Каждый понимал: если часто сражаться, новое тело рано или поздно понадобится.

Коровье, подумала Кэроу. Тело большой неповоротливой буренки. И когда следующий раз Лиссет бросила на нее острый взгляд, Кэроу, хихикая, произнесла про себя: «Мууууу»…

7


Подарок вольного мира

Химеры преодолели горные пики и уже приближались к порталу. Касба осталась далеко позади.

Портал был едва виден. Даже вблизи он воспринимался просто как рябь, и приходилось нырять в него практически наугад, ощущая его присутствие как легкое касание перышка. Гиганты складывали крылья и бросались в пике; но стоило хотя бы чуть-чуть не угадать с «окном» – и ничего не происходило, и неудачник оставался под теми же небесами. На этот раз, к счастью, все обошлось. У отряда имелся опыт, и бойцы исчезали в мареве один за другим.

Шло время, и только чуть заметно мерцало легкое марево.

Когда очередь дошла до Вирко, Кэроу крикнула Зузане: «Держись!» Миг – и они исчезли в туманной дымке. Следом прыгнул Эмилион с Миком на спине. Кэроу нервничала, потеряв из виду друзей. Она кивнула Волку, который следил за переброской, и, последний раз вдохнув воздух Земли, нырнула.

Едва ощутимое касание перышка. Прорыв неосязаемой мембраны. Все!

Она в Эреце.

Другое небо: белое в зените и воронено-серое у линии горизонта. Все остальное скрыто туманом. И повсюду, куда достает взор, – вода; рябь делает ее почти черной. Залив Тварей. Темная глубина пугала и завораживала. Было в ней нечто безжалостное.

Дул сильный ветер. Отряд пытался восстановить строй, и крылья сбивались на взмахе. Кэроу плотнее укуталась в свитер и поежилась.

Последним сквозь мембрану портала прошел Тьяго на Ютеме. Гибкое тело Ютема пульсировало зеленью, как будто изливаясь сквозь прореху пространства в этот мир из пустоты. Изначально раса Виспенгов не была крылатой, и Кэроу пришлось хорошо постараться, чтобы сохранить форму и длину тела и приспособить две пары крыльев. Одна пара крепилась, где ей и положено, а вторую пришлось приспособить чуть не у задних лап. Довольно жутко, если уж говорить честно.

Вот проявилась голова Волка, а затем тело целиком. Он проверил, как дела у отряда, бросил быстрый взгляд на Кэроу… Посмотрел – и отвернулся. Вот главная его тревога. В этом мире, на Земле, где угодно. Только выяснив, где она находится, и убедившись, что с ней все в порядке, он вспомнил о главной своей задаче: безопасно переправить отряд над Заливом Тварей.

Пройти портал и оставить его за спиной без присмотра, рискуя, что проход обнаружит еще кто-то… Кэроу было страшно. Акива предполагал его сжечь, чтобы перекрыть сообщение между двумя мирами, но Иаил спутал все планы. Теперь портал был им нужен.

Чтобы вернуться и начать апокалипсис.

Волк снова возглавил отряд и повел его на восход, прочь от свинцового горизонта – к Адельфийским горам. В ясную погоду их вершины отсюда различались четко, но сегодня было пасмурно, и солдат окружал все густеющий туман. С одной стороны, хорошо – не заметят патрули серафимов, с другой… Кто-то – или что-то – сможет подкрасться к ним совершенно внезапно.

Когда это случилось, Кэроу находилась в середине отряда рядом с Иссой и Руа.

– Как дела, детка? – спросила Исса.

– Нормально, – ответила Кэроу, – а вот тебе не мешало бы утеплиться.

– Да уж.

На ней был свитер Кэроу, с воротом, прорезанным так, чтобы прошел капюшон кобры, – что само по себе было нехарактерно для Иссы. Но губы посинели; ее так трясло, что плечи, казалось, поднимались к самым ушам. Дитя теплолюбивой расы, она прекрасно чувствовала себя в Марокко, а здесь…

Зябкий туман окружал их со всех сторон, клубился впереди. Укрытие, которое их ожидало, могло спасти от врагов, но не от холода. Хотя, насколько помнила Кэроу, на нижних ярусах лабиринта пещер раньше были геотермальные источники. Интересно, остались ли они сейчас?

Пещеры Кирин.

Она так ни разу и не вернулась к месту своего рождения, туда, где провела первые годы жизни. Все собиралась – как-нибудь после. Здесь им предстоит теперь начинать мятеж – если, разумеется, у судьбы нет на них других планов.

Нет. Она не верит в судьбу. Не рок погубил ее планы и мечты. Предательство. И не рок заново воссоздает прежние декорации – а точнее сказать, их карикатурную копию, исполненную подозрительности и ожесточения. Не рок, а чужая злая воля.

– Я поищу для тебя одеяло, – сказала она Иссе.

Начала говорить. Но в это мгновение что-то пронеслось мимо нее.

Или на нее.

На весь отряд.

Шум в ушах, туман становится плотнее… Кэроу сжалась и закинула голову. И не только она. Весь строй, все солдаты. Сбрасывали высоту, выхватывали оружие, резко разворачивались в поисках цели… цели?

Там, над ними, белые небеса казались такими близкими, что можно достать рукой. Чистое полотно. Но пульс Кэроу частил, в ушах раздавался тихий, еле слышный звон… И вот они внезапно возникли будто ниоткуда, стремительные, обгоняющие ветер, огромные… Все пространство вокруг заплясало под ударами их крыльев… Солдат мотало и носило, как щепки в приливной волне.

Они.

Огромные.

Они проявлялись из воздуха там и здесь, как темные вспышки – было и нет! – и все бойцы вертели головами, пытаясь уследить за их стремительным полетом. Так неожиданно, так внезапно, так огромно, что Кэроу растерялась. А потом существо промелькнуло рядом с ней, коснулось, дотянулось воздушной волной, поволокло, завертело. Воздух вскипел: кадильницы бешено заметались, перекручивая цепи, и на мгновенье Кэроу представила черную поверхность воды – там, далеко внизу, и кадильницы падают… падают… и с громким всплеском уходят в глубину: души, поглощенные Заливом Тварей… Она с трудом взяла себя в руки… и ровно в этот миг ее отпустило. Цепи плотно перепутались, но ни одна не порвалась; ни одна душа не сгинула в этом круговороте. И потребовался всего один взгляд, чтобы понять, что вот же это кто, ох! Ох! – и белый густой день вновь поглотил их, и они умчались.

Буреловы.

Самые грандиозные творения Эреца, самая непонятная его тайна. Крылья, способные защитить – или разрушить небольшой дом. Так вот что ее коснулось: крыло бурелова. Стая птиц-великанов только что скользнула мимо отряда, и одного взмаха гигантского крыла хватало, чтобы выбить химеру из воинского строя. Прежде чем в голове Кэроу уложилось представление о чуде, свидетелем которого они только что стали, она начала судорожно пересчитывать солдат.

Вот Исса, вцепившаяся в шею Руа, потрясенная, но целая и невредимая. Вот кузнец Эгир: он уронил связку оружия, и все безнадежно ухнуло в море. Акива и Лираз по-прежнему держались далеко впереди, на некотором отдалении за ними следовали Мик и Зузана. С этими все в порядке. Поднятый гигантскими крыльями вихрь слегка взъерошил им прическу, но они мужественно хранят невозмутимость, будто ничего особенного не произошло.

И действительно, что такого-то?

Они просто столкнулись со стаей буреловов.

Раннее детство Кэроу провела в высокогорье; точнее, не Кэроу, а дитя этих пиков, Мадригал из ветви Кирин, последнего племени Адельфийских гор. Здесь обитали и буреловы, хотя никто из киринов, да и вообще никто, о ком доводилось слышать Кэроу, никогда не видел гигантских созданий так близко. Никому не удавалось их поймать: они уходили от любой погони, избегали любых ловушек. Говорили, что они ощущают малейшие изменения в составе и давлении атмосферы, – и в детстве Кэроу-Мадригал этому верила. Любуясь издалека, как они реют в потоках солнца, будто пылинки, она неслась им вслед, страстно желая разглядеть поближе, но вскоре собственные крылья ее подводили и – все…

Никто ни разу не обнаружил ни скорлупу их яиц, ни фрагмента скелета. Если, конечно, они откладывали яйца; если, конечно, они умирали. Никто не знал. Никто.

Теперь стало видно яснее, и Кэроу пробрала дрожь.

В крови бушевал адреналин, он прогонял страх. Она засмеялась. Всего один короткий взгляд, но она успела рассмотреть плотный мех, покрывающий тела буреловов, черноту огромных глаз, затянутых мигательной перепонкой, как у земных птиц. Их перья радужно переливались сразу всеми цветами; эта световая игра завораживала.

Они казались подарком дикого мира, напоминанием о том, что бесконечная война поглотила еще не все. Кэроу сгруппировалась в воздухе, распутала кадильницы и подлетела к Зузане и Мику.

Друзья еще пребывали в ступоре. Кэроу ухмыльнулась.

– Добро пожаловать на Эрец.

– К черту пегасов, – страстно выдохнула Зузана, широко распахнув глаза. – Я хочу вот такое!

8


Синяки на плоти неба

– Еще буреловы. Вон там! – Солдат отошел от окна, уступая место Меллиэль.

В их камере это окно было единственным. Они находились в тюрьме уже четвертый день. Три раза солнце садилось за горизонт, три раза наступал рассвет и озарял мир. Решившись, Меллиэль выглянула из окна.

Восход. Сочные, насыщенные цвета: сияющие облака, сверкающее золотом море; лучи, уходящие в горизонт, такие яркие, что больно смотреть. Острова – размытые силуэты дремлющих чудищ; небо… а вот небо было неправильным.

Если бы небо имело плоть, можно было бы сказать, что оно покрыто синяками. Этот рассвет, как и предыдущие, снова принес перемены; просыпающееся с наступлением дня небо бледнело: фиолетовый, какой-то грязно-лиловый, лазурный… И расцветшие на живой ткани неба кровоподтеки.

Меллиэль не сумела бы точно описать увиденное. Пятна увеличивались, набухали и расползались по полотну неба, и на их месте появлялись новые.

Оно было прекрасно; когда Меллиэль и ее солдат только заперли в камере, они решили, что это свойственно южным землям. Мир вокруг не походил на тот, который они знали. Все на Дальних Островах было прекрасно и загадочно. Воздух казался таким густым, что его можно было резать; благоухание и звуки сливались в одну яркую круговерть: ароматы цветов, птичьи трели, ветер, запахи моря и рыбы. Море ежесекундно меняло цвет: не только оттенки синего и зеленого, а тысяча новых тонов. Деревья больше напоминали причудливые детские каракули; с почтенными прямыми родственниками из северного полушария они имели очень мало общего. А небо?

Ну, вроде небо как небо.

Сейчас Меллиэль уже понимала, что с небом что-то не так. Как и с буреловами, количество которых росло на глазах.

Где-то там, над морем, эти существа, собравшись в стаю, водили непрерывный хоровод. Меллиэль из Незаконнорожденных, Вторая носительница имени, была уже немолода и за свою жизнь перевидала множество буреловов, однако на ее памяти они не собирались больше чем по пять-шесть. И всегда где-то у горизонта, вытянувшись в линию. Здесь их были десятки. Многие десятки. Крылья закрывали собой ткань неба.

Безумное зрелище, и все-таки даже сейчас можно было бы убедить себя, что пленники стали свидетелями редчайшего природного явления. Если бы не поведение тюремщиков.

Стелианцы нервничали.

Что-то происходило, но заключенным никто ничего не объяснял. Ни про небо, ни про буреловов – ни даже про их собственное будущее.

Меллиэль ухватилась за решетку и прижалась лицом к прутьям. Теперь ей были хорошо видны море, небо и острова. Стиван был прав. За ночь число буреловов снова резко выросло, как если бы сюда на некий призыв слетелись все, сколько их есть на Эреце. Они кружились, кружились. Небо сменило цвет: кроваво-красное, светлое, снова израненное. Буреловы кружились.

Что за сила изранила небо?

Меллиэль отошла от окна и направилась к двери камеры. Постучала и окликнула:

– Эй! Я хочу поговорить!

Ее бойцы начали выдвигаться поближе. Те, кто дремал, просыпались, выбирались из гамаков и вставали на ноги. Их тут было двенадцать; при задержании телесных ран никому не нанесли, однако все испытали потерю ориентации и ошеломление; казалось, мозги на краткий миг отключились. По крайней мере, их поместили не в сырую темницу, а в длинную чистую комнату с прочной, накрепко запертой дверью.

Был закуток-уборная и вода для умывания. Гамаки для сна и легкая одежда, так что при желании можно было снять доспехи и поддоспешники. Собственно, все уже давно так и сделали. Пища была великолепной: гораздо лучше, чем та, к которой они привыкли. Белая рыба, пышный хлеб и даже фрукты! С привкусом меда и цветов, толстокорые, нежные, разноцветные. Терпкие желтые ягоды, темно-красные шарики в скорлупе, которую они поначалу и не знали, как очистить – ведь ножи у них отобрали. Были колючие плоды с вкусной мякотью; они шли нарасхват. А были странные мясистые розовые шары, почти безвкусные и будто заляпанные кровью. К этим пленники не прикасались и оставили их в плоской корзине у двери.

Меллиэль с любопытством подумала, что за плод взбесил их отца-императора, когда непонятно каким способом обнаружился у основания его ложа. Какой-то из тех, что они сейчас жуют, или нет?

На ее крик никто не отозвался, поэтому она заколотила вновь.

– Эй! Кто-нибудь!

На сей раз она добавила жалобное «пожалуйста!». И с раздражением поняла, что Эйдолон – ну конечно, то была Эйдолон – стояла все это время под дверью, только и ожидая униженной просьбы.

Стелианка была, как обычно, без сопровождающих и без оружия. Простое белое одеяние, ниспадающее складками и застегнутое на коричневом плече, черные заплетенные приподнятые волосы, босые ноги… Уязвимая. Конечно, эта уязвимость была иллюзией.

Ничего во внешности Эйдолон не намекало, что она воин – как любой стелианец – и военачальник. И все же именно эта молодая женщина, без сомнения, отдавала распоряжения, когда отряд… захватили. Меллиэль все еще не могла привести мысли в порядок. Она не все помнила, но… Одна изящная девушка справилась с двенадцатью бойцами – нет, Меллиэль даже и не мечтала о побеге.

Было в Эйдолон – да и во всех Дальних островах – нечто большее, нежели красота.

– Как дела? – спросила изящная девушка со стелианским акцентом, который смягчал даже самые неприятные слова. У нее была теплая улыбка; когда она сложила ладони ковшиком и протянула их вперед – стелианский приветственный жест, – ее огненные глаза вспыхнули.

Солдаты невольно ответили на приветствие. И на мужчин, и на женщин в той или иной степени подействовала чарующая загадочность мерцающих глаз Эйдолон, но Меллиэль воспринимала жест с подозрением. Ей приходилось видеть, как стелианцы, не утратив грации, творили… непостижимые вещи, так что лучше бы стелианка держала руки по бокам.

– Дела неплохо, – сказала она. – Для заключенных.

Собственный выговор даже ей самой показался простонародным, а голос – грубым и хриплым. Нескладная неловкая старуха, простая, как железный меч.

– Что там творится снаружи?

Эйдолон небрежно ответила:

– То, чему лучше бы не происходить.

Необычная словоохотливость.

– А что именно? Что там такое с небом?

– Оно устало, – ответила девушка с мерцающими глазами.

В них пляшут искорки пламени, подумала Меллиэль. Как у Акивы. И как у любого стелианца.

– Ему больно, – добавила Эйдолон. – Вы ведь знаете, оно очень старое.

Старое усталое небо?! Бред! Она просто насмехается.

– Это как-то связано с Ветром?

Меллиэль постаралась тоном выделить последнее слово.

Действительно, назвать это ветром все равно что назвать буреловов птичками. Однажды отряд Меллиэль оказался под Калифом и попал под удар Ветра. Их смело, как солому с крыши, и отволокло назад – вместе с другими крылатыми: птицами, бабочками, облаками и – да, даже буреловами. С места сорвало все, что не вросло в землю корнями, как деревья: даже завязи плодов, даже морскую пену.

Беспомощные, они летели, влекомые неведомо куда. Их подхватило и понесло – сначала на восток, и ангелы тщетно били крыльями, пытаясь совладать с собственным непослушным телом, – а потом… отпустило. И они, задыхаясь, мчали обратно на запад, чтобы успеть к Калифу вовремя. Такая силища! Чудилось, сам небесный эфир глубоко вздохнул. Все эти явления наверняка связаны, подумала Меллиэль. Покрытое синяками небо, Ветер, гигантские стаи буреловов… Не природа же их, в самом деле, породила.

Вся миловидность и мягкость слетела с Эйдолон: лицо закаменело, глаза утратили блеск.

– Это не ветер.

Меллиэль продолжала допытываться, надеясь воспользоваться неожиданной разговорчивостью стелианки и получить информацию.

– А что же тогда?

– Кража, – ответила Эйдолон, явно не желая длить разговор. – Простите. Что-нибудь еще?

– Да, – сказала Меллиэль. – Что с нами сделают?

Эйдолон по-змеиному стремительно развернулась к Меллиэль.

– Ты так жаждешь, чтобы с вами что-либо сделали?

Меллиэль моргнула:

– Я просто хочу знать…

– Это еще не решено. Здесь слишком редко бывают чужаки. Я думаю, вас стоит показать детям. Синие глаза. Такая редкость.

Она восторженно посмотрела на Иава, самого молодого из отряда и самого светловолосого. Тот покраснел до корней своих светлых волос. Эйдолон задумчиво повернулась к Меллиэль.

– С другой стороны, Дух попросил, чтобы вас отдали послушникам. Попрактиковаться.

Попрактиковаться? В чем? Меллиэль не стала спрашивать: народ стелианцев умел такое, что можно было объяснить лишь магией, искусством в Империи давно утраченным. Ее душа наполнилась ужасом. Однако глаза Эйдолон смеялись. Она шутила? Это почему-то не утешало. Редко бывают чужаки, сказала стелианка.

Меллиэль спросила:

– А где другие?

– Другие?

Меллиэль, в общем-то, не хотела обострять ситуацию, но все же ответила утвердительно, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. В конце концов, это ее долг, все выяснить. Отряд был отправлен с приказом отыскать следы исчезнувших эмиссаров Императора. Когда Иорам объявил войну стелианцам, те прислали корзину фруктов. Из чего следовало, что эмиссары до места назначения добрались. И не вернулись. Были отправлены поисковые отряды. И тоже исчезли. За проведенные здесь дни никто из отряда Меллиэль не видел и не слышал ни намека на существование других заключенных.

– Посланцы Императора, – пояснила она стелианке. – Они пропали.

Эйдолон переспросила:

– Вы уверены?

Дружелюбно. Слишком дружелюбно. Тон был сладким, будто мед, маскирующий горечь яда.

А затем, не отводя взора от Меллиэль, она неторопливо нагнулась и достала плод из стоящей у двери корзины. Один из розовых шаров, которые Незаконнорожденные не ели. Мясистые мешочки, истекающие красным теплым соком.

Эйдолон откусила от шара, и на миг Меллиэль готова была поклясться, что ее зубы превратились в иглы. Как будто слетело покрывало и за ним открылась совсем иная картина: Эйдолон с очами, в которых плясало пламя, превратилась в дикаря. Ее изысканность куда-то делась; сейчас она казалась… мерзкой. Кожура лопнула, и она закинула голову, высасывая мякоть и слизывая густой сок. Горло теперь было облито потеками сока и стало красным, как губы. Красное лилось по белоснежным складкам ее платья, расцветало пятнами крови – крови! – а она продолжала пиршество. Солдаты отпрянули от нее; Эйдолон обратила к Меллиэль измазанное красным лицо.

Словно хищник поднял голову от теплой туши.

– Явившись сюда с войной, вы принесли вместе с ней свою плоть и кровь.

С губ Эйдолон капало, и было немыслимым назвать изящной эту девушку сейчас, как несколько минут назад.

– Вы ведь сами сюда пришли. Зачем? Разве не для того, чтобы вручить себя в наши руки? Вы что, полагали, что мы сохраним вас в целости и неизменности – с ясными голубыми глазами и покрытыми черной татуировкой руками?

Она сжала кожуру высосанного плода и отшвырнула ее. Та с громким звуком хлопнулась на покрытый плитками пол.

Она же не хочет сказать… Нет. Разум Меллиэль отказывался принимать объяснение. Не может быть. Это просто мерзкая шутка. Отвращение придало ей смелости:

– Мы явились? О чем ты говоришь? У нас никогда не было роскоши выбирать собственных врагов. Мы – солдаты.

Она сказала «солдаты». А подумала – рабы.

– Солдаты, – презрительно повторила Эйдолон. – Ну да. Солдаты и дети всегда делают то, что им велят.

Обвела их взглядом, слизнула капельку с губы и добавила:

– Детишки вырастают. А солдаты просто идут на смерть.

Просто. Идут. На смерть.

Каждое слово было гвоздем. А потом дверь внезапно распахнулась, и Эйдолон, без малейшего движения, оказалась на дальней стороне коридора. Она уже делала это прежде: сжимала и спрессовывала время, нарезала секунды ломтиками и глотала. Глотала, как запекшийся красный сок, который не мог быть кровью. Ведь не мог?!

Меллиэль заставила себя спросить:

– То есть мы умрем?

– Как решит королева.

Королева? О королеве упоминалось впервые. Это она послала Иораму корзину с фруктами? Ставшие свидетелями четырнадцать Гнутых Лезвий расплатились жизнью – их мертвые тела раскачивались на виселице у Западных ворот. Наложница императора тоже стала жертвой его ярости: ее изломанное тело замотали в тряпку и выбросили в сточную канаву.

– Когда? – спросила Меллиэль. – Когда она решит?

– Когда вернется. Наслаждайтесь своей плотью и кровью, пока можете, солдатики. Скараб отправилась на охоту. – Она буквально пропела это слово. – На охоту, на охоту…

Свирепая улыбка, и вновь Меллиэль увидела, как ее зубы превращаются в иглы… или нет? Мигающее время. Мигающая реальность. Где истина? Резкий звук, что-то мигнуло – и вот уже дверь заперта, Эйдолон ушла, и…

…и – комната погружена в темноту.

Меллиэль моргнула, вздрогнула от ощущения навалившейся тяжести и осмотрелась. Темнота? Слова Эйдолон отдавались эхом по всему пространству камеры – на охоту, на охоту… Сколько прошло времени, один миг? Почему же в комнате стало темно? Стиван моргал, и Дория, и остальные. Юный Иав, попавший в отряд прямиком из учебного лагеря, отирал слезы ужаса с мальчишеского лица. Слезы, пролившиеся из голубых, голубых глаз.

На охоту, на охоту, на охоту…

Меллиэль бросилась к окну, взмахом крыльев бросила тело как можно глубже в проем и выглянула. Именно то, чего она боялась. Рассвет давно миновал.

Миновал и день. Чернота ночи спрятала покрытое синяками небо, высоко сверкали серпики обеих лун, Нитид и Эллаи. Буреловы все вершили свой неостановимый хоровод, и лунный свет окрашивал серебром кончики их крыльев.

Украденный день истаивал, высыпался из рук последними песчинками, а Меллиэль била дрожь. Охота, звучал в памяти голос Эйдолон. Суждено ли большинству из них умереть здесь? Высосанный плод в руках у стелианки, превратившиеся в иглы зубы. Что это – предупреждение, желание напугать, хитрый трюк? Нет, Меллиэль не поверила Эйдолон, но при воспоминании о плотной мякоти плодов ее замутило.

Возможно, стелианцы действительно принадлежат к роду серафимов. Однако этим связь двух народов и ограничивается. В мыслях Меллиэль фигура загадочной королевы – Скараб? – стала искажаться, превращаясь во что-то кошмарное.

Охота, охота, охота.

Охота… на кого?

9


Посадка


Пришествие. 6 часов спустя

В пятнадцать часов двенадцать минут по Гринвичу ангелы совершили посадку. К этому времени отряд оставил за спиной Самарканд, миновал Каспийское море, пролетел над Азербайджаном. Шли часы, а пункт назначения оставался загадкой. Маршрут вел на запад, через небо Турции. После пересечения тридцать шестого меридиана поворота на юг не было, так что мысль о Святой Земле приходилось отбросить. В конце концов, все деньги церкви хранятся в Ватикане, а деньги еще никому не помешали.

Продолжая держать ровный строй – двадцать отрядов по пять десятков воинов в каждом, – ангелы совершили посадку на величественную площадь собора Св. Петра в Риме.

Ученые, студенты и аспиранты, собравшиеся у телевизионных экранов в подвальном этаже Музея естествознания в Вашингтоне, в молчании смотрели, как Папа, в регалиях, приличествующих его титулам: Римский епископ, наместник господа нашего Иисуса Христа, преемник апостолов, Верховный понтифик Всемирной церкви, глава архиепископов и митрополитов Италии, глава священного Ватикана, Слуга слуг Божьих, Его Святейшество, – сделал шаг вперед и поприветствовал своих великолепных гостей.

В ответ на приветствие центральная фаланга перестроилась. Деталей никто не разобрал. Камеры снимали с воздуха, с вертолетов, и оттуда ангелы выглядели, как ожившее кружево огня и белого шелка. Тонко и изысканно. Потом один из них шагнул вперед – только вздрогнул плюмаж на серебряном шлеме – единым текучим движением, а остальные опустились на одно колено.

Трепеща, Папа приблизился, рука поднялась в благословляющем жесте, и ангел чуть склонил голову.

Двое стояли лицом к лицу. Казалось, они ведут беседу.

– Папа… он выступает от имени человечества? – потрясенно спросил зоолог.

– А что не так? – ответил ошарашенный антрополог.

Коллеги Элизы создали своего рода специальный информационный центр, стащив в одно пустое просторное помещение телевизоры и компьютеры. За несколько прошедших часов накал комментариев почти полностью поменял полярность: уверенность, что это мистификация, уступила место растерянному: «как же это, ведь если это правда, то… и что, черт возьми, это такое?!»

Телекомментаторы несли чушь, впадали в экстаз и цитировали Библию.

Апокалипсис. Армагеддон. Вознесение. Бла-бла-бла…

Заклятый Элизин враг, Морган Тот – который с пухлыми губами – использовал совсем другой лексикон.

– Похоже на вторжение Чужих. Военные знают, как отражать угрозу извне. Есть алгоритмы.

Алгоритмы. Угу. Уж ему-то известно наверняка.

– А что творится с народом! – смеясь, воскликнула Ивонна Чен, микробиолог. – Второе Пришествие! Спасайся кто может!

Морган демонстративно вздохнул. Подчеркнуто терпеливо.

– Смеетесь? Ну-ну, смейтесь, – снисходительно сказал он. – Что бы это ни было, пусть лучше между мной и ими окажется парочка самолетов. Я, что ли, единственный на планете, кто еще не сошел с ума?

Габриэль изобразил фанфары:

– О да, Морган Тот, о да! Возглавь нас!

– С радостью.

Морган слегка поклонился и откинул назад изысканную длинную челку. Смазливая физиономия, покатые плечи и шея, как у цыпленка. Его пухлые губы не покидала фальшивая ухмылка. И Элиза постоянно боролась с желанием отодвинуться и убрать от греха подальше мелочь и мармеладки.

И собственные кулаки.

У них на двоих был общий научный руководитель: доктор Чодри. Оба считались перспективными исследователями в одном из самых революционных направлений – эволюционной биологии, но с самого дня их встречи Элиза испытывала неприязнь к этому белому плюгавому задаваке. Неприязнь на грани тошноты. Морган откровенно засмеялся, когда услышал название непритязательного университета, который она окончила, – ты, верно, шутишь, старушка? – и это было всего лишь началом.

Он демонстративно не желал верить, что свое место здесь она заработала тяжелым трудом, – и его недоверие граничило с оскорблением. Иногда, стоило доктору Чодри улыбнуться Элизиной шутке или склониться над ее плечом, считывая с приборов показания, на физиономии Моргана начинала гулять гадкая ухмылочка, приводившая Элизу в ярость. Ее как будто окунали в грязь; ее и профессора, почтенного, женатого, по возрасту годящегося ей в отцы. Элиза давно привыкла к тому, что ее недооценивают: из-за цвета кожи, из-за того, что она женщина. Но никто никогда не вел себя так отвратительно, как Морган. Ей страшно хотелось схватить его за плечи и потрясти. Даже после всего, что с ней было, Элиза сохранила мягкость характера, и ярость по отношению к Моргану приводила в бешенство: значит, Морган Тот способен ею манипулировать, гнуть, как проволоку, просто самим фактом присутствия своей омерзительной личности.

– Ну, давайте, ребята, – сказал Тот, обращаясь к фигурам на экране.

Ангел в шлеме и Папа по-прежнему о чем-то говорили. Какой-то репортер перетащил камеру к ним поближе, прямо на брусчатку. Правда, недостаточно близко, чтобы разобрать слова.

– О чем они там болтают? – вопросил Морган. – Совершенно ясно, что небожителями там и не пахнет.

– Пока ничего нельзя утверждать.

Элиза услышала свой голос как будто со стороны и поморщилась. Получилось, что она защищает ангелов. Господи, что за ирония судьбы – она защищает ангелов!

Только Морган мог спровоцировать ее на такое. Его голос: агрессивный, визгливый, неприятный – включал в ней какие-то механизмы, побуждая ввязываться в спор. Неважно, какой точки зрения он придерживался, – она всегда бралась отстаивать противоположную. Если бы он выступил на стороне Света, Элизе пришлось бы защищать Тьму.

А она очень, очень ее не любила.

– Ты ведь ученый? – подколола она Тота. – С каких это пор ученые делают выводы, еще не получив информацию?

– В точку, Элиза. Информация. Нам нужна информация. Я сомневаюсь, что Папа намерен ее добыть. И что-то нигде не объявляли, что этим озаботился наш президент.

– Не слышали еще не означает, что он этого не делает. Он сказал, анализируются все возможные сценарии.

– Да черта с два! Если бы в Ватикане приземлилась летающая тарелка, стали бы они расчищать для нее посадочную полосу прямо в середке площади святого так его Петра?

– Но это не летающая тарелка, не так ли, Морган? Ты на самом деле не видишь разницы?

Она знала, что спорить бесполезно, но это было какое-то сумасшествие. Поганец делал вид, будто ситуация его не трогает. Таким образом он как бы оказывался над «серым большинством», удивляясь, какая полная ерунда их беспокоит. Какие примитивные у них заботы. Религия? Нет, не слышал.

Но ведь летающие тарелки несут совершенно иную угрозу. Появление Чужих сплотило бы землян, в точности как в фантастических фильмах. «Ангелы» же вполне могли расколоть человечество на тысячи острых обломков.

Уж она-то знала. Многие годы она была таким обломком.

Она сказала:

– Не так уж много вещей, за которые люди готовы умирать и убивать. Это – одна из них. Понимаешь? Не важно, во что именно ты веришь, а во что – нет. Если власти приведут в действие твои «алгоритмы», нам тут мало не покажется.

Морган снова вздохнул, покрутил пальцем у виска с выражением: «И почему мне приходится терпеть эту умственно отсталую?»

– При любом развитии событий «мало не покажется». Надо управлять ситуацией, а не брякаться на колени, как куча перепуганных крестьян.

И тут Элизе пришлось прикусить губу, потому что она ненавидела соглашаться с Морганом Тотом. Однако здесь она была с ним полностью согласна. Она вела эту борьбу долгие годы – чтобы снова не пасть на колени, чтобы снова не оказаться в положении побиваемого и подчиненного, – чтобы ни разу в жизни не испытать больше принуждение.

И вот теперь небеса распахнулись и с них сыплются ангелы?

Нелепость какая-то! Ей захотелось смеяться. Смеяться и лупить кулаками – по стене, по ухмылке Моргана Тота. Она представила, как бы он смотрел на нее, знай только, откуда она родом. Кто она такая. От чего сбежала. Вот бы где он развернулся со своим злорадством и насмешками!

Она замолчала. Морган торжествующе улыбнулся, расценив это как свою победу. Элиза твердо велела себе не поддаваться злости. Люди, у которых есть тайны, не должны заводить врагов.

И тут из самых глубин памяти, нежданный и непрошенный, взлетел голос матери: «Люди, имеющие предназначение, не должны строить планов».

– О боже! – воскликнул один из комментаторов, привлекая внимание Элизы к ряду телеэкранов.

Что-то происходило. Папа повернулся и отдал клирикам распоряжение, и репортеры, таща камеры и микрофоны, взяли низкий старт.

– Смотрите! Пришельцы намерены сделать заявление!

10


Начало паники

Голову ангела венчал шлем чеканного серебра с плюмажем из белых перьев. Похожий на шлем римского центуриона с забралом – серебряной полосой, защищающей лицо от лба до нижней челюсти. Открытыми оставались только глаза, скулы и подбородок.

Странный фасон, особенно учитывая, что остальные воины были без головных уборов и с открытыми лицами. В облике ангела имелись еще кое-какие странности, но они были не так заметны; а потом он заговорил, и впечатление от сказанного заслонило все остальное. Только позже, когда проанализировали позу и странно вспученную тень, мягкий пришептывающий голос и шепот, который было слышно, когда ангел надолго замолкал – словно говорил под суфлера, – начали обнаруживаться элементы, которые формировали впечатление общей неправильности… как липкий след на пальцах – только здесь он оседал на мозгах.

Но не сразу. Его заявление – и во всем мире в один момент началась паника.

– Сыны и дочери единого истинного бога!

Он заговорил… на латыни, поэтому мало кто понимал его в режиме реального времени. На всех широтах планеты Земля, среди молитв, проклятий и вопросов, заданных на множестве языков, миллиарды людей требовали разъяснений.

Что он говорит??!!

Но еще до появления перевода большая часть человечества осознала сказанное ангелом по реакции Папы.

Она была неутешительна.

Понтифик побледнел. Ошеломленно отпрянул. Открыл рот, попытавшись что-то произнести, но ангел резко оборвал его, даже не посмотрев в его сторону.

Вот каким было его послание к человечеству:

– Сыны и дочери истинного единого бога! Когда-то мы жили среди вас, а потом пришла пора уйти. С тех пор миновали века, хотя мы никогда не упускали вас из виду. Столетиями мы вели войну ради вас и вместо вас. Издавна мы защищали вас душой и телом, не вовлекая человечество в битву, даже не извещая о существовании нависшей над ним угрозы. Заслоняя от Врага, который к вам тянулся. Страшные битвы кипели далеко от ваших земель. Лилась кровь, разрывалась плоть. И по мере того, как в вас прорастало безбожие и Зло, росла и сила Врага. И вот теперь настал день, когда его сила сравнялась с нашей. А скоро и превзойдет ее. Мы не в силах больше оставлять вас в неведении. Мы больше не в силах защищать вас без вашей помощи.

Ангел глубоко вздохнул и помолчал – а потом тяжело уронил:

– Чудовища… они все ближе…



И тут началась паника. 11


Разное молчание


Пришествие. 12 часов спустя

Акива стоял, стиснув зубы. Слова, только что им произнесенные, казалось, повисли в воздухе. Очень похоже на бросок бурелова, подумал он: мгновение, воздух густеет – и вскипает, свидетельствуя о приближающейся катастрофе.

Сейчас в пещере рода Кирин вокруг него собрались двести девяносто шесть угрюмых Незаконнорожденных – все, что осталось от легиона императорских бастардов, которым он только что объявил свое немыслимое предложение.

Воздух давил на плечи, в груди жгло. А потом…

Смех. Недоверчивый и саркастичный.

– А спать мы будем валетом: чудовище-серафим-чудовище-серафим?

Это спросил Атанаил, один из многих сводных братьев Акивы.

У Истребителя Тварей всегда было плохо с чувством юмора; но это, несомненно, было шуткой. Разделить убежище с лютым врагом? Объединиться?

– А перед сном расчесывать друг другу волосы? – предположил Сораф.

– Скорее уж нахвататься у них вшей. – Атанаил уже откровенно покатывался от смеха.

В памяти Акивы вспышкой мелькнула картинка: вот Мадригал доверчиво спит рядом, положив голову на его плечо…

Шутка брата не показалась ему веселой. Здесь вообще оставалось все меньше веселья, в этих опустевших пещерах ее вырезанного народа, где, присмотревшись, еще можно рассмотреть полузатертые полосы крови – там, где по полу волочили тела. Каково будет Кэроу все это увидеть? Что сохранилось в ее памяти из дней, когда она осиротела? Он поправил себя: осиротела в первый раз. Второй, недавний, был на его совести.

– Думаю, лучше всего обосноваться по отдельности, – ответил он.

Смех вспыхнул и постепенно угас. Теперь бастарды смотрели на него со странной смесью веселья и ярости. Они как будто не могли решить, на чем остановиться: оба полюса были очевидно гибельны. Акиве же требовалось согласие, пусть и сквозь зубы.

Сейчас до этого было далеко. Он оставил отряд химер в высокогорной долине. Там они ждут результата его переговоров. Успешного результата. Ему очень нужен был этот успех: в первую очередь ради Кэроу, но и ради остальных тоже. Настолько невероятного шанса больше никогда не будет. Если он не убедит братьев и сестер хотя бы попробовать, его мечта никогда не осуществится.

И поэтому он объявил:

– Выбор за вами. Можно отказаться. Мы больше не на службе Империи и вправе сами выбирать себе союзников. Химер мы разбили. Тут не о чем спорить. Те немногие из них, кто смог выжить, в прошедшей войне были нашими врагами. Однако теперь мы оказались перед лицом новой угрозы; угрозы не только нам, хотя и нам, разумеется, тоже. Ныне угроза нависла надо всем Эрецем: новая эпоха такой тирании и таких войн, по сравнению с которыми правление нашего отца покажется счастьем. Надо остановить Иаила. Вот что главное.

Элион шагнул вперед:

– Обойдемся без чудовищ.

Акива хорошо знал Элиона. И уважал. Среди выживших императорских бастардов тот был одним из старейших; но при этом еще в силах, и седина еще едва тронула его волосы. Мыслитель, стратег, не склонный к браваде и неоправданному насилию.

Акива развернулся к нему:

– Обойдемся? В Доминионе сейчас пять тысяч воинов. Иаил на троне, и он отдал приказ о формировании второго легиона.

– А чудовища… Сколько их пришло?

– Не чудовища – химеры. В настоящий момент – восемьдесят семь.

Элион усмехнулся. Не презрительно, печально.

– Восемьдесят семь… Горстка. И чем это нам поможет?

– Тем, что у нас будет на восемьдесят семь бойцов больше, – сказал Акива.

Для начала – восемьдесят семь. Он пока не объявил, что среди химер появился новый воскреситель.

– Восемьдесят семь воинов. И у каждого – хамса. Направленная против Доминиона.

Элион уточнил:

– Или против нас.

Веский аргумент. Акива по-прежнему чувствовал тупую ноющую боль в животе: там, куда пришлась вспышка «глаза дьявола». Он возразил:

– У них не больше причин любить нас, чем у нас. Даже меньше. Что осталось от их страны? Но наши интересы совпадают. По крайней мере, на данном этапе. Белый Волк пообещал…

При упоминании о Белом Волке они утратили самообладание.

– Белый Волк жив?!

– Ты оставил его в живых?!

Голоса эхом отдавались от сводов пещеры, множились, кружились в призрачном хоре.

– Генерал жив, да, – подтвердил Акива. Ему пришлось их перекрикивать. – И нет, я его не убил.

Если бы вы только знали, чего мне это стоило.

– И он не убил меня. Хотя мог. Очень даже мог.

Крики резко смолкли, а потом погасло эхо. Однако Акива внезапно почувствовал, что говорить ему больше не о чем. Когда речь заходила о Тьяго, вся его убедительность куда-то девалась. Будь Белый Волк сейчас мертв, помогло бы это Акиве обрести красноречие?

Думай не о нем, приказал он себе. О ней.

Он помнил.

И произнес:

– Все это в прошлом, а нас ждет будущее. Настоящее – всегда лишь мгновение, отделяющее одно от другого. Мы балансируем на самом краю этого мига, и именно он определяет, какое будущее мы построим. Всю жизнь за нас решала Империя. У нас было только одно возможное будущее – уничтожение чудовищ. И вот они уничтожены. Будущее стало прошлым. Но мы-то живы! Пусть нас осталось меньше трех сотен и мы по-прежнему скользим вперед на краешке одного мгновения… Куда, в какое будущее мы движемся? Теперь решать не Империи, а нам. Что до меня, я хочу…

Он мог сказать: «Смерти Иаила».

Это было бы правдой. Но существовала еще одна, куда большая правда, и она перекрывала все остальное. Память пробудила глубокий голос, произнесший:

– Ты живешь либо во имя жизни. Либо во имя смерти.

Последние слова Бримстоуна.

И он сказал братьям и сестрам:

– Жизнь. Я хочу жить во имя жизни. Кто не дает нам жить во имя жизни, разве химеры? Нет. И никогда не мешали. Раньше Иорам, теперь – Иаил.

Когда приходится выбирать между ненавистью и ненавистью, всегда побеждает та, которую испытываешь к личным врагам. Иаил хорошо постарался, чтобы удостоиться этой чести; он зашел слишком далеко. Впрочем, Незаконнорожденные еще не знали, насколько далеко.

Акива не хотел сообщать им новость. Более чем когда-либо он испытывал чувство вины. Вина давила на плечи, делала молчание все более тяжким. В конце концов он решился:

– Азаил мертв.

Молчание может быть разным. Разным. Как разными бывают химеры.

Само по себе слово «химера» означало «существо непонятной природы, не серафим». Просто термин для обозначения любого вида, обладающего языком и высшей нервной деятельностью, населявшего эти земли, но не принадлежащего к ангелам; термин, который никогда бы не возник, если бы серафимы из-за собственной агрессии не объединили против себя все племена.

Так же и молчание, которое предшествовало известию Акивы, и молчание, последовавшее за ним, имели не больше сходства, чем народы Кирин и Хет.

За последний год от Незаконнорожденных осталась лишь жалкая горстка. Они потеряли слишком много братьев и сестер – пепел погибших уже не помещался в погребальные урны. Да, они с рождения знали о том, что их ожидает, им внушали это с пеленок, но это не делало их жизнь легче. К концу войны, когда список убитых вышел за рамки любого здравого смысла, в них случился надлом. В них зародилась и прорастала ярость. Не просто боль потерь; не воспринимая их иначе чем просто оружие, командование не ожидало от них даже скорби по убитым, и это приводило в исступление.

И, как ни суди, Азаил был любимцем большинства.

– Доминион убил его в Башне Завоеваний. Все было подстроено.

Акива рассказывал и вспоминал. Он достиг состояния сиритара слишком поздно, и брат погиб на его глазах. Рассказывая, он умолчал об одном: Азаил погиб, защищая Лираз, не позволив Иаилу осуществить свои ужасные планы на нее. Она и так очень тяжело пережила смерть Азаила; совсем не нужно, чтобы о подробностях знали все.

– Я убил нашего отца. Это правда. Я отправился туда, чтобы убить, и убил. Какие бы слухи до вас ни доходили, наследного принца я не убивал. И не собирался. Ни советника, ни телохранителей, ни Серебряных мечей, ни прислужниц. Это ложь. Их кровь – вся эта кровь – на совести Иаила. Это все – части его плана. Что бы тогда ни произошло, он с самого начала намеревался повесить все смерти на меня. Как причину для нашего полного истребления.

Акива говорил, и теперь его окружало совсем другое молчание. Кулаки, мгновение назад судорожно терзавшие эфесы мечей, разжимались.

Возможно, для них оказалось новостью, что все они были приговорены независимо от действий Акивы. А возможно, они знали об этом ранее. А может, это вообще не имело значения. Два имени – Азаил и Иаил – стали для воинов противоположными полюсами, полюсами любви и ненависти. И это позволяло им зацепиться за реальность, закрепиться в ней. Приход к власти дяди, их собственное изгнание, даже полученная ими свобода, – все было настолько непривычно для обсуждения, что выразить это словами они пока не могли. Таких слов в их лексиконе не было.

Зато они могли кое-что другое. Например… вступить в союз с химерами.

– Иаил этого не ожидает, – убеждал Акива. – Он придет в ярость. Но, самое главное, его расчеты пойдут прахом. В мире, где Незаконнорожденные и химеры объединились, ему будет не так-то просто строить планы.

– Готов поклясться, нам тоже, – задумчиво и неуверенно произнес Элион: такое будущее одновременно манило и пугало его.

– Есть кое-что еще, – сказал Акива. – У химер появилась новая воскресительница. И она хотела спасти Азаила. Подумайте об этом, прежде чем принимать решение. – Его голос дрогнул. Но было слишком поздно.

Они обдумали его слова.

– А что Лираз? – спросил Элион, и по рядам пронесся шепот.

Лираз. Пробный камень невозможного плана.

Кто-то сказал:

– Она наверняка против.

И тут Акива послал сестре благословение: теперь он не сомневался, что уже убедил их.

– Она с отрядом. Стали лагерем и ждут моей команды. И можете быть уверены… – впервые с начала разговора он расслабился и позволил себе улыбнуться, – что она предпочла бы оказаться рядом с вами как можно быстрее. Тянуть не стоит. Иаил ждать не будет.

И он взглянул на Элиона. Пусть скажет первым.

– Итак?

Солдат несколько раз моргнул, быстро, словно пробуждаясь. Нахмурил брови. Сказал предостерегающе:

– Надежность любой цепи определяется надежностью самого слабого звена. Все определит самый невыдержанный.

– Так пусть слабым звеном окажемся не мы, – сказал Акива. – Это лучшее из того, что мы можем сделать.

Лучшее, мелькнуло в глазах Элиона, не болтать, а поговорить на языке мечей, но он ничего не сказал, просто кивнул.

Акива испытал неописуемое облегчение. Словно с плеч убрали невыносимый груз.

Элион пообещал, и другие тоже. О большем сейчас и мечтать не приходилось. Оказавшись лицом к лицу с врагами, они не нападут первыми. Тьяго от имени химер дал то же обещание.

Вскоре у них будет возможность разобраться, чего такие обещания стоят.

12


Как бы согреться?

– Знаешь, что я сделаю? – стуча зубами от холода, спросила Зузана.

– И что? – поинтересовался Мик.

Он сидел, обхватив ее сзади руками и уткнувшись носом в шею. И там, где шеи касался нос Мика, Зузане было теплее всего. Там было даже жарко.

– Помнишь, в «Звездных войнах»? Хан Соло разрезал брюхо тантана и сунул туда Люка, чтобы тот не умер от холода?

– А, – ответил Мик. – Да, мило. Ты собираешься затолкать меня в парную тушу? Ммм… согреть?

– Не тебя. Себя.

– А, понял. Отлично. Когда смотрю этот эпизод, всегда удивляюсь: ведь кишки-то тогда должны очень быстро промерзнуть. И вообще – по мне, лучше превратиться в сосульку, чем в сосульку, покрытую мокрыми тантановыми кишками, и…

– Ладно, ладно. Давай без подробностей.

– Это называется «спальник Скайуокера», – раздумчиво продолжил Мик. – Одна американка попробовала греться в лошади.

Зузану передернуло.

– Прекрати!

– Голышом.

– Господи!

Зузана изогнулась и посмотрела ему в лицо. Шее сразу стало холодно. Гудбай, зной и солнце.

– Совесть у тебя есть? Прекрати!

– Прости, – покаянно вымолвил Мик. – Но у меня есть мысль получше.

– Как согреться?

– Ну да. Я как раз задал работу серым клеточкам, когда ты отвлекла меня всякими ужасами.

Отряд химер, они вдвоем и Лираз – Акива отправился вперед, вести переговоры с бастардами, удачи ему, – разбили лагерь в долине, укрытой со всех сторон горами. Впрочем, и то и другое условно: и долина, и укрытая. Обычно в таких случаях представляются просторные луга, россыпь полевых цветов, прозрачные чистые озера… Их убежище напоминало лунный кратер, но сюда, по крайней мере, не задували самые сильные порывы ветра: можно было развести костер, хотя топлива для него было совсем мало, а дерево, которое кто-то из воинов – Рарк? Эгир? – срубил боевым топором, едва горело, с треском выбрасывая снопы зеленых искр и воняя, как застарелые щи в пражской квартире Зузаниной тетушки.

Честно – запаху было плевать, что Прагу и эту долину разделяет граница двух миров.

Что там еще за мысль обдумывал неугомонный Мик? Зузане стало любопытно, и она осторожно спросила:

– Расскажешь?

– Если получится? Конечно. А вот если я вернусь несолоно хлебавши, может, даже слегка побитый, – не издевайся надо мной, ладно?

Слегка побитый?

– Я никогда над тобой не издеваюсь, – возразила Зузана. В тот момент она искренне в это верила. – Никогда. Особенно если есть риск схлопотать. Но ведь ты пошутил?

– Скорее всего. Ну, обтеку разок. – Он глубоко вздохнул. – Ладно, пошел.

И вот его тело отлепилось от ее, и тут Зузана поняла, что до сих пор был не холод, а ерунда. А вот теперь… Будто вылезаешь из брюха дохлого тантана, облепленный мокрыми…

Фу!

– Куда это Мик направился? – спросила Кэроу, спрыгивая с защищавшего их от ветра каменного уступа.

Ну, слегка защищавшего. Кэроу бродила где-то там, якобы в дозоре, а на самом деле высматривая Акиву. Солнце уже садилось, и Зузана сомневалась, что они дождутся ангела сегодня, но беспокоить своими сомнениями подругу не хотела.

– Понятия не имею, – ответила она. – Нечто героическое, то, что спасет нас от холодной смерти.

И сразу пожалела о сказанном.

Кэроу сморщилась:

– Прости, что не дала вам толком подготовиться, Зуз. Тебе стоило остаться. Я такая дура, что позволила тебе лететь с нами.

– Шшш. Я не жалею. И если бы я действительно вымерзла до костей, то закуталась бы в одеяло вместе с Иссой.

В отряде было несколько холоднокровных, и все наличные одеяла, включая вонючую и колючую подстилку со спины Вирко, забрали для них. По крайней мере, у Зузаны имелась флисовая накидка, а у Мика – свитер. Хорошо, что при побеге все свои вещи они бросили в касбе, так что сейчас у них было хоть что-то.

– Куда это он? – удивилась Кэроу.

Мик шагал не в сторону лагеря химер, а в прямо противоположную.

– Он же не… О господи! Ох! Он…

В ее тоне был страх и благоговение.

Зузана разделила оба этих чувства.

– О чем он только думает?! – прошипела она. – Стой, дурак! Стой!

Но было слишком поздно.

Держа руки глубоко в карманах джинсов и подволакивая ноги, как перепуганный бродяга, Мик приближался… к Лираз.

Зузана привстала на цыпочки. Вокруг Акивиной сестры никого не было, и она стояла в одиночестве у дальнего от химер края горной площадки, такая же обозленная, как при возвращении в касбу, – или как на Карловом мосту. Или… у нее просто такое лицо? Зузане приходилось видеть на лицах ангелов и другие выражения. По дороге они с Миком развлекали друг друга, придумывая объявления о знакомстве для каждого члена отряда, и Лираз досталось примерно такое: «Горячий, вечно надутый ангел ищет мальчика для битья и общего измывательства. Поцелуйчики не предлагать».

Мик не собирался претендовать на роль мальчика для битья. Первая часть объявления, «горячий ангел», интересовала его в самом прямом смысле.

Безумие. Обреченная на неудачу попытка. Ни при каких обстоятельствах Лираз не придет сюда, чтобы согреть их своими крыльями. Пламенными, великолепными, теплыми крыльями.

Мик что-то говорил ей. Жестикулировал. Изобразил губами «брррр». Потом замахал руками, словно крыльями, показал знаками, откуда пришел, и свел руки в мольбе. Лираз посмотрела, увидела, что Зузана и Кэроу наблюдают за этой сценой. Ее глаза сузились. Она снова перевела взгляд на Мика, мельком, сверху вниз из-за разницы в росте, утрачивая интерес. Ничего не произнесла, даже не мотнула головой, просто отвернулась, словно его здесь больше не было.

– Кажется, я знаю, в чьем брюхе хочу согреться, – пробормотала Зузана.

– Что? – не поняла Кэроу.

– Ничего.

Мик действительно вернулся несолоно хлебавши, но хотя бы без синяков. Пусть его миссия не увенчалась успехом – неужели он думал, что Лираз станет беспокоиться об их удобстве? – попытка была на удивление дерзкой. Химеры, при всей своей чудовищности, оказались куда отзывчивее, чем она.

– Мой герой, – произнесла Зузана без тени насмешки, взяла Мика за руку, повела к скудному костру и снова уткнулась шеей в его нос.

13


Вдвоем

Солнце село. Следом за Эллаи взошла Нитид. Кэроу смотрела, как друзья, затаив дыхание, любуются лунами, и радовалась. Пусть сегодня от каждой остался узкий серпик, но на их фоне, где-то на грани видимости, снова пронеслись буреловы. Температура продолжала падать, и стучавшие зубами химеры прижимались друг к другу все плотнее.

Приготовили и съели ужин. Оора завел балладу.

Лираз держалась в стороне, как можно дальше от сбившихся в кучки химер. Было так холодно, что Кэроу спрятала ладони в подмышки. А тепло, струящееся с кончиков сияющих крыльев Лираз, стекало вниз и впитывалось в камни, как вода впитывается в песок пустыни. Никого не согревая.

Кэроу не винила Лираз: после вспышки хамсы та безропотно вынесла дорогу. Конечно, можно было бы осудить ее за грубость по отношению к Мику, ведь у Мика-то хамсы не было. Да и вообще – кто мог бы нагрубить Мику? Даже у самых злющих химер не поворачивался язык. А посмотрите только на Зузану! Даром что химеры прозвали ее «скорпиониха-мегера», Мик ухитрялся привести в доброе расположение духа и ее тоже. Одна только Лираз, казалось, имела иммунитет против его обаяния.

Лираз вообще была особенной. Совершенно асоциальной. Даже демонстративно асоциальной. Но Кэроу чувствовала за нее ответственность: ведь Акива оставил сестру с отрядом химер не просто так. Своего рода послом? Никто не годился на эту роль меньше. Был один момент еще до отбытия Акивы, когда Кэроу поймала его прямой взгляд. С самого отлета из касбы они не обменялись ни словом, и Кэроу внимательно следила, чтобы не смотреть в его сторону, но тот взгляд – прожигающий, открытый – поведал о многом. И, помимо прочего, это послужило причиной, чтобы присмотреть теперь за его сестрой.

Пока вроде бы никто к Лираз не лез; хотелось верить, что химерам хватит ума не цепляться к ней, когда рядом нет Акивы, способного умерить ее пыл.

Когда же он вернется?

Там, внизу, огонь плевался зелеными искрами и пах разваренной капустой, согревая лишь самую малость. Кэроу шла вдоль гряды, наблюдая за химерами и одновременно высматривая Акиву, но в сгущающейся темноте не было ни малейшего намека на приближающееся мерцание крыльев.

Что теперь будет? А вдруг он принесет дурные вести? Куда идти химерам, если путь в пещеры Кирин окажется закрыт? Обратно в подземные туннели, где они скрывались до того, как перебраться в мир людей? От этой мысли Кэроу содрогнулась.

Представила ужас вторжения ангелов.

Утрату последнего шанса.

Она поняла, что за столь короткий срок начала всерьез рассчитывать на союз, безумный с самого начала; рассчитывать на то, что он может принести их отряду: и в самом бытовом, прозаическом смысле, и с точки зрения обретения новой цели. Химеры в этом отчаянно нуждались. И она тоже.

А еще она отморозила попу. А Незаконнорожденные сейчас наслаждаются теплом в ее родном доме. И там, если она ничего не забыла, бьют горячие источники!

Ох, пропасть, нет!

По камням слабо царапнули когти, предупреждая о появлении Белого Волка. Кэроу развернулась к нему. Он принес чай, который она приняла с благодарностью: пальцы обнимали горячую жестяную кружку, а лицо погружалось в густой пар.

– Ты не обязана стоять здесь на ветру, – сказал он. – Сейчас дежурство Касгара и Киты-Эйри.

– Знаю. Я не могу сидеть, места себе не нахожу. Спасибо за чай.

– Не за что.

Она поинтересовалась:

– Куда ты отправил остальных?

Отсюда ей было видно, как он поговорил с лейтенантами и разослал четыре команды по два бойца обратно по их собственному следу.

– На восток от залива. Пусть понаблюдают за горизонтом. Выход на связь – через сутки, потом каждые двенадцать часов.

Она кивнула. Разумно. Залив Тварей был территорией серафимов. Здесь везде сейчас территория серафимов, а у отряда химер нет ни малейшего представления, чем занимаются военные силы Империи. И где именно. Горы позволяли укрыться на некоторое время, но, чтобы вернуться в мир людей, придется выйти на открытую местность и оставаться там до тех пор, пока все не пройдут портал.

– Как ты думаешь, все идет нормально? – спросил он, понизив голос.

Отряд расположился у кромки широкой каменной лощины. Кэроу встревоженно покосилась на бойцов, но в их сторону никто не смотрел. К тому же расстояние и темнота должны были скрыть от возможных шпионов силуэты, а ветер сносил голоса в сторону.

– Думаю, да. Ты молодец. – Ты настоящий Тьяго, имелось в виду. – А вообще жутковато.

– Жутковато, – согласился он.

– И убедительно. Пару раз я почти забывала…

Он оборвал:

– Не забывай. Никогда. Ни на миг.

Со вздохом:

– Пожалуйста.

Столько всего в единственном слове. Пожалуйста, не забывай, что я не чудовище. Пожалуйста, не забывай, от чего мне пришлось отказаться. Пожалуйста, не забывай меня. Кэроу испытала жгучий стыд. Что она хотела сказать? Похвалить? Как ей только пришло в голову, что он воспримет сказанное как похвалу? Ты молодец, ты ведешь себя в точности как убитый мной маньяк. Это не похвала – обвинение.

– Не забуду, – пообещала она Зири.

И на мгновение испугалась того, что пребывание в шкуре Волка его изменит. Однако взглянула снова и поняла – опасение беспочвенно.

Его взгляд – не взгляд Тьяго. В нем слишком много тепла. Это по-прежнему белесые глаза Волка, конечно, – но какая все-таки разница! Невероятно, как две разные души, заключенные в одну и ту же оболочку, могут так кардинально все изменить. Куда-то исчезли заносчивость и высокомерие – и лицо стало сейчас добрым. Конечно, это опасно. Волк никогда ни при каких обстоятельствах добрым не казался. Любезным, может быть, и вежливым. Но добрым? Нет, разница была слишком очевидна.

– Обещаю, – тихо, почти неслышно сказала она. – Я никогда не забуду, кто ты такой.

Ему пришлось почти прижаться к ней, чтобы расслышать произнесенное. Не отстраняясь, он ответил шепотом – так близко, что она почувствовала на щеке его дыхание:

– Спасибо.

Тон, теплота взгляда, не свойственная Тьяго, и тоска…

Кэроу резко разорвала это почти объятие, отступив в темноту, отвоевывая пространство. Даже личность Зири не могла изменить ее реакцию на физическое присутствие Волка: стоило ему приблизиться, и ее начинало трясти. Снова заболели раны. Заныло ухо, там, где его рванули чужие зубы. Ей даже не было нужды прикрывать глаза: она и так помнила, как все происходило, как она беспомощно сопротивлялась, прижатая его тяжелым телом.

– А ты как? Держишься? – спросил он, помолчав.

– Нормально. А когда все прояснится, станет совсем хорошо.

Она кивнула на небо, словно там хранилось их будущее, что в каком-то смысле было правдой: если Акива сейчас летит назад. С какими бы известиями он ни вернулся.

Сердце внезапно сдавило. Сколько его осталось, того будущего? Что их ждет? И кто займет место с ней рядом?

– Мне тоже, – сказал Зири. – По крайней мере, полегчает, если новости будут хорошими. Что делать, если этот план провалится, – не представляю.

– И я. – Кэроу попыталась храбро улыбнуться. – Но давай решать проблемы по мере их возникновения.

Он кивнул:

– Я очень надеюсь увидеть… место, где родился.

В его голосе слышалось колебание. Когда серафимы истребили их племя, Зири был ребенком, и его память не сохранила воспоминаний до Лораменди.

– Это твой дом, – сказала Кэроу. – По крайней мере, при мне можешь называть его так.

– А ты помнишь?

Она кивнула:

– Помню пещеры. Лица хуже. Родителей почти нет.

Признаваться в этом было тяжело. Когда все произошло, Зири был малышом, но ей-то исполнилось семь, и никого больше, кто мог бы помнить, не осталось. Род Кирин существовал ровно до тех пор, пока она сохраняла его в своей памяти. Они уже почти ушли. Сознание дернула острая боль. Неужели она забыла и лицо Зири? Все забивали воспоминания о яме, ставшей могилой его телу. Грязь на его ресницах, ее последний, прощальный взгляд в его карие глаза, прежде чем она закрыла ему веки. Сорванные мозоли на руках саднили до сих пор, так отчаянно она копала могилу, и, ощущая эту боль, она всякий раз видела его лицо, искаженное гримасой смерти. И знала: скоро оно утратит четкость. Она должна нарисовать его – живого, – пока еще может. Нарисовать – и спрятать. Он умел читать между строк, а давать ему надежду было жестоко. Да и не в надежде он нуждался.

– Покажешь мне там все, когда… если мы там окажемся? – спросил он.

– Если успею. Будет мало времени.

– Знаю. Надеюсь, будет хоть немного, чтобы побыть наедине.

Наедине? Кэроу напряглась. О чем он сейчас подумал?

Зири тоже напрягся, видя, как застывает ее лицо.

– Не наедине с тобой. Я имел в виду, что я бы не… но я вовсе не… Просто…

Он резко выдохнул:

– Я просто очень устал, Кэроу. Спрятаться от взглядов, не бояться, что ошибусь. Хоть ненадолго. В этом смысле.

О господи, какая же она эгоистка, что думает только о себе! Ведь давление на него так велико, так сокрушительно, а ее напрягает сама мысль о том, чтобы побыть с ним наедине! Она даже притвориться не может!

– Прости, – сказала она убито. – Прости за все.

– Не казнись. Пожалуйста. Я не говорю, что это легко, но дело того стоит.

Серьезная, искренняя манера держаться, совершенно не свойственная Волку. Тело принадлежало Тьяго, но теперь в нем проступало нечто… другое. Ох, Зири.

– Ради этого стоит постараться, – добавил он. – Нам обоим. Вдвоем.

Вдвоем.

Сердце Кэроу билось все сильнее. Если бы у нее оставалась хотя бы тень сомнения, этот момент истины уничтожил бы ее полностью. Ее сердце было половинкой другого «вдвоем»: греза, начавшаяся в другом теле, – и вопреки той лжи, которую она твердила самой себя месяцами, в этом теле ничего не изменилось.

Кэроу заставила себя улыбнуться: Зири ни в чем не виноват, и он заслуживает от нее большего. Однако она так и не смогла вынудить себя произнести это слово – «вдвоем».

Не с ним.



Зири заметил судорогу ее улыбки. Он хотел бы верить – это оттого, что ей приходится смотреть на него сквозь чужое тело, но… он знал. Знал. Если до сего момента он еще на что-то надеялся, кто виноват? А до него дошло только теперь.

Надежды не осталось.

Не с его счастьем.

Он пожелал ей спокойной ночи и ушел, а она все вышагивала по круче, высматривая ангела. И пока Волк спускался, черты его лица принимали привычное выражение. Губы сложились в гримасу насмешки и злого удовольствия. Зири было не до радости, но это уже был не Зири. Кэроу все еще любит Акиву? Настоящий Тьяго испытал бы ярость и отвращение. У фальшивого же оказалось разбито сердце.

Он был так же ревнив, как настоящий Волк. И от этого стало еще хуже.

Больше, чем когда-либо, он ощущал утрату собственного тела, не потому, что новое вызывало отвращение у Кэроу, а потому, что хотел летать – стать свободным хотя бы ненадолго, напрячь крылья и легкие, кинуть себя в ночь и позволить печали исказить заимствованное лицо. Но он не мог даже этого. У него теперь не было крыльев. Только клыки. И когти.

А еще теперь я мог бы повыть на луны, подумал он во вспышке отчаяния. От прежней надежды ничего не осталось; ее обломки застыли мертвым холодным комом, и Зири попытался найти ей взамен иную, которая дарила бы хоть какое-то тепло.

С любовью покончено. Значит, покончено и с надеждой на любовь. Его единственное везение – то, что в могильной яме в земле чужого мира осталось гнить только тело. «Везунчик Зири» – это такая шутка.

Теперь у него появилась другая надежда: в один прекрасный день вновь стать химерой из рода Кирин. Перетерпеть все испытания, выжить, не позволить себя поймать, обвинить в измене и сжечь, развеяв пепел без следа и возврата. Он был уверен, что сказал Кэроу правду: дело того стоило. И его жертва тоже – если она поможет химерам построить будущее, свободное от свирепости настоящего Волка.

А больше ему почти ничего и не надо. Снова летать, избавиться от этого ненавистного тела, от клыков и иззубренных когтей.

Если когда-нибудь вдруг его полюбит девушка, горько подумал Зири, хорошо бы коснуться ее, не разорвав на части.

14


Самые длинные пять минут в истории

Лираз чувствовала себя… виноватой.

Не сказать, что любимое ощущение. Любимым было отсутствие эмоций; любая нарушала порядок и вела к сумятице. Например, прямо сейчас она обнаружила, что сердится на источник своей вины, и хотя отдавала себе отчет в том, что это неправильная реакция, не могла ее не испытывать. Она сердилась, поскольку знала, что придется предпринять нечто, чтобы… чем-то смягчить чувство вины.

Проклятие!

Тот человечек с проклятыми умоляющими глазами и его дрожь. Чего он ожидал, умоляя согреть его – и его девушку, – словно она обязана? Что они вообще здесь делают, в отряде чудовищ? Это не их мир, а они сами – не ее проблема. Но чувство вины – нелепое чувство! – становилось только сильнее.

И нелепее.

Лираз также злилась на химер, по совершенно иррациональной причине. Они, как ни странно, не направляли на нее свои хамсы. Во время путешествия и здесь, в лагере, она ни разу не почувствовала знакомой боли. И злилась она именно поэтому. Потому что они не дали ей повода разозлиться.

Чувство. Было. Нелепым.

Ну, давай же, Акива, думала она, глядя в ночное небо, как если бы брат мог спасти ее от самой себя. Маловероятно. У него хватало своих причин для страдания, и здесь крылась вторая причина ее гнева. Во всем виновата Кэроу. Лираз представила, как пальцы сжимаются вокруг шеи девушки. Нет. Лучше она скрутит ее смешные волосенки в веревку и удавит.

Помечтать-то невредно?

Она дала Акиве еще пять минут. Если он не прилетит, она все-таки это сделает. Не удавит Кэроу. Другое. Чтобы прекратить абсурдный взрыв эмоций.

Пять минут.

…Шла третья «пятиминутка». И каждая была не короче четверти часа.

Наконец, преодолевая внутреннее сопротивление, Лираз отправилась в лагерь, про себя проклиная Акиву за каждый сделанный шаг. Она дала ему самые длинные пять минут в истории – а он так и не вернулся, и теперь ее некому остановить или отговорить. Лагерь уже спал; назначенный в караул грифон расположился на самой вершине скалы. Оттуда он ничего не увидит.

Волк спустился с уступа полчаса назад и устроился рядом с одним из костров – к счастью, почти у самого дальнего. Его глаза были закрыты. Как и у всех остальных. Насколько Лираз могла разглядеть, бодрствующих в отряде не осталось.

Никто не должен увидеть то, что она сейчас сделает.

Она пробиралась молча. Вот та самая куча сбившихся в клубок химер… Лираз осмотрела их, брезгливо морщась… и шагнула вперед. Огонь почти потух и совсем не грел. Парочка людей тоже была тут: они спали, прижавшись друг к другу, как близнецы в утробе. Как эмбрионы. Трогательно аж до слез.

Лираз долго смотрела на них. Оба тряслись от холода даже во сне.

Она быстро огляделась.

Затем опустилась на колени и распахнула крылья. Серафимы могли управлять силой и яркостью огня; мысленная команда, и интенсивность пламени возросла. Через несколько секунд теплая волна достигла всего живого клубка, но дрожь прекратилась не сразу. Сама Лираз никогда не мерзла. Если существо трясется от холода, оно демонстрирует свою слабость.

Они такие слабые, думала она, рассматривая человеческую пару. Потом в памяти всплыло другое слово: бесстрашные.

Они спали, и их лица соприкасались.

Она не могла этого постичь. Лираз никогда не оказывалась так близко к другой живой душе. Разве только к маме? Быть может. Она не помнила. Что-то в этой картине выводило из равновесия. Хотелось плакать. Наверное, надо их за это возненавидеть? И свою слабость? Но отчего-то не выходило, и Лираз пыталась понять, отчего так, все рассматривая их и согревая.

Она отвела взгляд и осмотрелась. Любопытно, а Кэроу и Акива когда-нибудь лежали так же… Бесстрашная близость…

Но где же она? Исса из племени нагов мирно спала у того же костра, однако, к глубокой тревоге Лираз, Кэроу отсутствовала.

Где же она?

Сердце оборвалось. Она поняла. Божественные звезды! Как можно быть такой беспечной? Трясясь от ужаса – и злясь на себя за этот ужас, – Лираз осторожно повернула голову и посмотрела через плечо. И, конечно, Кэроу была именно там, прямо над ней; она, как на насесте, устроилась на скальном выступе, поджав колени к груди и обхватив себя руками. Бодрствуя? О да. Сосредоточенная, хладнокровная. Внимательная.

Заинтригованная.

Сколько времени она там сидит?

На мгновенье их глаза встретились, и Кэроу по-птичьи склонила голову набок. Она не улыбнулась, но взгляд был откровенно теплым. Взгляд, направленный на Лираз.

Вернуть бы тебе твою доброту на наконечнике стрелы!

А затем Кэроу уткнулась лицом в колени и устроилась спать.

Лираз, пойманная «на месте преступления», не понимала, что сейчас делать. Уйти? Сжечь здесь все к демонам?

Ну, есть другие варианты.

В конце концов, она не сдвинулась с места.

К тому времени, когда отряд химер проснулся и стало известно о возвращении Акивы с хорошими вестями – обещание Незаконнорожденных было получено, – Лираз была уже на ногах. И никто, кроме Кэроу, не знал, что она делала ночью. Поначалу Лираз собиралась предупредить, чтобы та молчала, потом передумала: показав свои опасения, она станет куда более уязвимой и даст Кэроу над собой гораздо больше власти. И ничего не сказала. Только внимательно посмотрела.

– Спасибо, – сказал Акива сестре, когда они на минутку оказались вдвоем.

– За что?

Лираз отвела взгляд, будто он мог знать, как она провела эти ночные часы.

Он пожал плечами.

– Что оставалась в лагере. Не сорвалась. Вряд ли это было так уж весело.

– Не было. Но все равно – не благодари. Если это повторится, я первой вытащу меч.

Акива не дал себя одурачить. Он подавил улыбку.

– Хмм… Что повторится? Хамса?

– Нет, – неохотно призналась она. – Не совсем.

Его брови удивленно поднялись.

– Поразительно.

Поразительно. Лираз поморщилась, вспоминая свою нелепую злость. Почему химеры к ней не сунулись, интересно? Странная ситуация. Но признаваться в этом – выглядеть полной дурой. В глазах Акивы появилась надежда. Лираз давно не видела такое выражение на его лице. Ее сердце сжалось – оно болело и радовалось одновременно. Как такое может быть? Акива счастлив, это хорошо. Азаила нет с ними – это плохо.

Она спросила брата:

– Ты им сказал? Насчет Аза?

Сердце снова дернула боль.

Акива кивнул, и она испытала смесь вины и мелочной радости – но главным образом вины, – что ее вопрос стер с его лица надежду.

– Представляешь, насколько все было бы проще, окажись он здесь?

Вместо меня, подумала Лираз, хотя знала, что Акива имел в виду совсем другое. Может быть, поделившись прошедшей ночью теплом, она действовала от имени Азаила, но это была совершеннейшая малость по сравнению с тем, что он мог бы привнести в противоестественный союз ангелов и химер. Смех и беспомощная ухмылка – и барьеры рушатся. Никто не мог долго выстоять против Аза. Ее собственный дар – совсем другой. В том будущем, которое они сейчас пытаются возвести, он не пригодится. Она хорошо умеет только убивать.

Долгое время такое умение было источником гордости и похвальбы, и хотя гордость исчезла, умение никуда не делось. Она всегда носила одежду с длинными рукавами, скрывая кисти, черные от меток. Однако руки – это еще не все. В касбе, чтобы позлить химер, она могла демонстративно задрать рукава, но, право, чем здесь гордиться?

Черные татуировки, смертные метки: четыре линии, перечеркнутые пятой, – покрывали не только кисти Лираз. Они поднимались по предплечьям, покрывая кожу черным страшным кружевом. Ни у кого не было столько меток, как у нее. Ни у кого.

Они обрывались только у локтей. И счет был не полон. Две тонкие линии – последние двое убитых, которых она решилась занести в свой список. А потом случился Лораменди.

Лораменди.

С той поры ей все снился один и тот же сон: отчаянно желая избавиться от ужасных меток, она отрубает себе руки. В надежде, что вырастут новые.

Сон не объяснял, как она это проделала. Ну, первую руку отрезать легко. А вторую? Однако во сне этот момент отчего-то пропускался.

В самом деле – как, скажите, отрезать обе руки этими же самыми руками?

И они никогда не вырастали. По крайней мере, она всегда просыпалась раньше. Лежала и моргала. Ей ни разу не удалось заново заснуть, чтобы посмотреть, чем все кончается. А воображение рисовало фонтаны крови, раздробленные кости, рваную плоть… все это затвердевало, схватывалось… становилось одним целым. И чистым, без тату.

Вот уж воистину, начать с чистого листа.

Фантастика.

Она никогда не говорила об этом ни с кем, кроме Азаила, который вместе с ней пытался решить загадку двойной ампутации, – а в конце концов упал на спину и объявил, что это невозможно. Акиве она не рассказывала… ну, его же там не было? После Лораменди он их оставил и даже когда вернулся, пребывал в своем собственном мире. Вот как сейчас, например. Он смотрел мимо Лираз, и ей не требовалось следить за его взглядом, чтобы понять, на кого. Его взгляд застыл, и ей пришлось щелкнуть перед его лицом пальцами.

– Один небольшой момент, братец. Химеры примутся за нее, если решат, что между вами что-то есть. Знаешь, какое у нее прозвище?

Он посмотрел с изумлением:

– И какое?

– Любовница ангела.

Его взгляд вспыхнул, и Лираз закатила глаза.

– Чему тут радоваться? Это вовсе не значит, что она тебя любит. Это означает, что ей не доверяют свои.

Она разъясняла ему, будто сама в этом разбирается. Что она знает о чувствах? Как сказать. Ей вполне достаточно, спасибо, помощь не требуется. Но… но почему так зябко на душе? Почему так хочется обвернуть себя крыльями и сжаться в комочек?

15


Знакомый страх


Пришествие. 18 часов спустя

В ночь Пришествия Элиза так и не уснула. Кошмар никуда не делся, он давил на плечи, и она знала, что́ начнется, стоит ей закрыть глаза.

Однако дело было даже не в этом. Не спал никто. Мир будто разворошили раскаленной кочергой, и кругом летали искры безумия. В новостях крутили кадры паники, спровоцированной обращением ангела. Активизировались запрещенные секты, царило мародерство, по миру прошла волна самоубийств и – да что же это такое?! – кровавых жертвоприношений. Пока только животных. Кое-кто, разумеется, всю ночь напропалую отмечал наступление Армагеддона, и пьяные школяры, переодетые нечистью, мочились на прохожих с крыш зданий, а женщины предлагали себя, чтобы родить ангелочка.

Вполне предсказуемый идиотизм человеческой реакции.

Экстаз и ярость, отчаянная мольба – и пожары, много пожаров. Безумие, страх, злое ликование, паника, крики. Их музей располагался на Национальной аллее, и прямо под окнами маршем проходили тысячи демонстрантов, направляясь к Белому дому, не столько объединенные намерением воззвать к президенту, сколько желая стать частицей чего-то грандиозного в такую знаменательную ночь. Чтобы остаться в истории хотя бы так. Люди несли лозунги, громкоговорители, некоторые надели на головы терновые венки, другие волокли гигантские кресты, а в карманах и за поясами ждало своего часа оружие.

Элиза в этом не участвовала.

Домой она тоже не пошла – из страха, что там ее кто-нибудь караулит. Если семья раздобыла номер ее телефона, они наверняка узнали и адрес. И место работы. Однако в музее, по крайней мере, была охрана. Надежная охрана.

– Я, пожалуй, останусь здесь, – сказала она Габриэлю. – Поработаю.

Это не было откровенной ложью. Ее ждали образцы ДНК бабочки, взятые на время из Музея сопоставительной зоологии Гарвардского университета. Сроки диссертации поджимали, но при таких обстоятельствах никто, конечно, не упрекнул бы ее, пожелай она взять выходной. Интересно, кто-нибудь в мире занимается сегодня делом – ну, кроме Моргана Тота? Он скривился, выслушав обращение ангела, да и отправился к себе в лабораторию, как бы пытаясь доказать собственным подчеркнутым безразличием, насколько глупы все семь с чем-то там миллиардов жителей Земли.

В конце концов, к огромному облегчению Элизы, он ушел, и она получила лабораторию в полное свое распоряжение. Она заперлась, скинула обувь и попыталась сосредоточиться.

Что это значит? Что все это значит?

В голове пульсировало, обещая вспышку мигрени и приступ неконтролируемой паники. Она приняла тайленол и свернулась на диване с ноутбуком. Включила трансляцию речи. И снова по коже поползли мурашки, еще раньше, чем ангел раскрыл рот и произнес хоть слово. Да и произнес ли? Почему он не снял шлем? Так странно. Была хорошо видна бо́льшая часть его лица, но середина размывалась. К тому же глаза – разве они полны теплоты? Глубокие, синие – но пустые и жестокие. Все вместе создавало неприятный эффект.

И еще он немного горбился, наклоняясь вперед, будто под действием тяжкого груза – хотя на его плечах не было ничего.

Или было?

Не видно. Элиза добавила звук. Тот шепот… Он заполнял паузы в речи ангела: жуткий, ломкий звук. Откуда он исходил?

Она просмотрела несколько минут записи, слушая звучание латыни и отключив дорожку перевода. Не отводя от ангела глаз, пыталась поймать ощущения неправильности. Впрочем, себя-то что обманывать? Она просто тянет время.

Си-эн-эн первой опубликовала запись с субтитрами, и от прочитанного по спине потекла струйка холодного пота.

…Враг… жаждущий… пожирающий плоть… чудовища.

Элиза смотрела на экран, бессознательно растирая маленький шрам на ключице. Кардиостимулятора больше нет. Его удалили, когда ей исполнилось шестнадцать: не из-за того, что кошмары прекратились; просто тело выросло и научилось справляться с ними самостоятельно.

Чудовища все ближе. Они идут за тобой.

Лед, все внутри леденеет. Трепет и ужас. Они приближаются.

Такой знакомый страх.

Ее ночной кошмар. 16


Чего стоят обещания

Пещеры Кирин.

Сегодня два отряда встретятся. Солдат взрастили на ненависти, они никогда не видели друг в друге ничего, кроме мишени. Химерам было проще: они провели некоторое время с Акивой и Лираз. И на том спасибо.

У Незаконнорожденных такой возможности попрактиковаться не было, но Акива верил: его братья и сестры выполнят обещание и первыми не нападут. Хотя до пещер Кирин и окружавших их гор было еще далеко, он отлично представлял, как сожмутся двести девяносто шесть пар челюстей – под действием впитанного с молоком матери и затверженного на постоянных тренировках рефлекса.

– Все определит самый невыдержанный, – напомнил Элион, и Акива знал, что это правда.

Он надеялся – у Незаконнорожденных такого слабого звена нет. Меч к мечу, каждый солдат часть целого, их сила – в единстве. Незаконнорожденные не давали обещаний, не подумав и не просчитав.

А химеры? В полете они больше не направляли на ангелов хамсы просто для развлечения – хороший знак. Но путь еще предстоял немалый. Чем все закончится? Оставалось только надеяться. Он улыбнулся тому, что неосознанно произнес имя Кэроу.

Кэроу. Одна из отряда, маленькая его часть, но именно она занимала все внимание Акивы. Лазурь и серебро. Даже нагруженная кадильницами, она оставалась легкой и гибкой, как элементаль воздушной стихии. Вокруг курсировали крылатые тяжеловозы: драконы, кентавры, дашнаги, сабы, грифоны, гарткоры, – и она сверкала в их окружении, как драгоценный камень в грубой оправе.

Как звезда в пригоршне у ночи.

Что она чувствует сейчас? В пещерах остались артефакты и святыни ее племени; оружие, кухонная утварь, посуда, инструменты и украшения. Музыкальные инструменты с прогнившими струнами; зеркала, в которые она смотрелась когда-то, – тогда они показывали другое лицо. Когда все произошло, ей было семь. Достаточно большая, чтобы в памяти что-то сохранилось.

Достаточно большая, чтобы помнить, как ангелы лишили ее родного дома, – и все-таки она спасла ему жизнь при Булфинче. И все-таки она разрешила себе любовь к нему.

Мы и есть начало, стучало в голове. Как молитва, как мантра. Были и есть. Пусть в этот раз путь будет удачным.



Кэроу смотрела на затемненный серп луны и приближающуюся горную гряду, и ее сердце сжимала боль. Дом. Правда ли это? Она так и сказала Зири: дом. Задала себе вопрос и ответила – да. Дом, настоящий, без кавычек. Из всех мест, где ей доводилось обитать за обе свои жизни, только это место она могла назвать домом по праву. Здесь она была не беглянкой, не чужачкой, а родной дочерью, и ее кровь крепко срослась с этими скалами, а крылья – с этим небом.

Она могла расти здесь, не зная неволи. Она могла никогда не увидеть золотой клетки Лораменди. Она могла прожить всю отпущенную ей жизнь в сиянии горного света.

Но, сложись так, она никогда не узнала бы Бримстоуна, Иссу, Ясри, Твига.

Ее родители были бы живы. Здесь, в этом краю.

Она никогда не оказалась бы в человеческом теле. Не узнала бы другой мир – щедрый и порочный – и всю его дружбу и красоту.

Сейчас у нее уже росли бы дети: рожденные ею здесь, дети племени Кирин, вольные, как ветер, такие же, как она когда-то. У нее был бы муж. Из племени Кирин.

И она никогда не встретилась бы с Акивой.

И в тот миг, когда эта мысль промелькнула в голове, Кэроу его увидела. Он летел вдвоем с Лираз на правом фланге отряда. Даже на расстоянии она почувствовала толчок, когда глаза встретились с глазами, и в голове снова закружились мысли о сбывшемся и несбывшемся.

Она могла лететь вот так восемнадцать лет назад. Если бы не смерть.

Слишком много сожалений – и что в конце? Непрожитые жизни – но могла быть прожита либо одна, либо другая. У нее есть только сейчас. И ничего больше. Одежда на плечах, кровь в жилах, обещание, данное соратниками. Если только они его сдержат.

Помня о «развлечении» Киты-Эйри, она была далека от уверенности. Но времени на переживания не осталось.

Они прибыли.



Как и планировалось, Акива и Лираз зашли первыми. Вход был в форме арки, в рост киринов, но узкий, так что войти одновременно могло только несколько воинов. На разной высоте находились бойницы для лучников, теперь пустые. Кирины славились своими лучниками. Незаконнорожденные владели всеми видами оружия, но предпочтения лукам не отдавали. И с какой бы стати? Их посылали в самую гущу мясорубки. В ходу была добрая сталь.

Именно сталь увидел Акива, когда обвел взглядом строй бастардов.

Руки братьев и сестер неуклюже свисали вдоль тела: непривычно и неловко, ведь их ладони всегда располагались на эфесе мечей. Но сейчас, в память о данном обещании, Незаконнорожденные – все двести девяносто шесть – убрали руки от оружия, чтобы поза не казалась угрожающей. Некоторые засунули большие пальцы за ремень, другие сцепили руки за спиной или скрестили на груди. Неестественные, противоестественные позы.

Тот самый, все решающий момент. Грань. И они одолели ее. Самый первый, такой естественный жест – приветствовать врага взмахом железа. Напоить железо кровью. Вспороть неприятелю кишки. Как же иначе? Поступить иначе – безумие. Мечи к бою!

Мечи остались в ножнах.

В этот миг Акива испытал гордость, свирепую гордость. Она переполняла его, выплескивалась наружу; он страстно желал подойти и обнять каждого. Однако времени на это не было. Позже, если все пойдет хорошо. Как было задумано. Как должно пойти.

Во главе отряда стоял Элион, поэтому Акива и Лираз подошли к нему.

Миновав узкую арку, входящий попадал в просторный зал, из которого в глубину пещер вела система проходов. Много веков назад стены обработали так, чтобы получилось одно большое сплошное пространство, но пещеры оставались пещерами: сверху свисали похожие на клыки сталактиты, в углублениях по сторонам могли прятаться лучники. Здесь была крепость, хотя киринов это не спасло. Неровный пол из скальной породы; в углубления стекала вода, и попадал снег; все это таяло, собиралось в лужи и застывало. Хотя сегодня небо было ясным, на полу намерз лед и дыхание выходило облачками пара.

Серафимы молча ждали. Ни крика, ни отзвука. Акива развернулся на каблуках и вместе с остальными смотрел, как в пещеру вступает войско химер.

Первым арку миновал маленький и изящный полукот, и с ним пара грифонов. Они легко опустились на пол, хотя были тяжело нагружены, кадильницами в том числе. Верхом на одном из грифонов сидела похожая на волчицу Тен, лейтенант Тьяго. Она спрыгнула и скользнула вперед, встала прямо напротив ангелов, дерзко глядя им в глаза. За ней последовали остальные, выстраиваясь в шеренгу. Одна армия напротив другой. Акива занервничал: это слишком напоминало строй двух армий перед началом битвы. Но не мог же он ожидать от химер, что они повернутся к давним врагам спинами!

По мере того как химеры, оказавшись в пещере, занимали место в строю, стала понятна расстановка: в первом ряду выстраивались самые безобидные, потом те, чьи формы не потеряли природных очертаний, – и только потом, дав серафимам привыкнуть, место в строю занимали их смертельные враги. С каждой очередной группой из двух-трех химер отряд приобретал все более четкую форму. Где-то в середине место заняли и пара людей, и кухонная обслуга, и Исса, которая с текучей грацией соскользнула с туши дашнага и склонила голову и плечи в гибком поклоне, приветствуя ангелов. Она была прекрасна, ее повадки больше напоминали манеру светской дамы, а не воина. Акива заметил, как Элион заморгал, пристально на нее уставившись.

Что до Кэроу, ангелы не знали, как ее воспринимать: гибкая бескрылая, совершенно человеческая фигура с развевающимися синими волосами – главным своим украшением. Никто не понял главного: домой вернулась последняя из племени Кирин. Только Акива заметил, до какой степени она напряжена, и понял, какой вал воспоминаний сейчас на нее обрушился. Ее глаза метались по пещере. Как же Акива хотел быть сейчас с ней рядом!

Он смотрел на нее. А должен был – на остальных. На два стоящих лицом друг к другу отряда.

Восемьдесят семь химер – не так много, как справедливо заметил Элион. Да здесь были еще и не все: отсутствовали те, кого Тьяго разослал в разведку. Скоро напротив серафимов выстроился весь отряд.

Незаконнорожденные слышали, конечно, что в отряде у мятежников даже для химер – большое видовое разнообразие. Когда первые караваны с захваченными рабами были кем-то отбиты у серафимов, ходили слухи о фантомах и предсмертном проклятии Бримстоуна. Теперь все было прекрасно видно безо всяких слухов. Эти существа имели крылья – большая часть – и гигантские размеры. Самые большие чем-то напоминали скалу – кожа со стальным отливом: наполовину камень, наполовину металл. Пара нагов имела сходство с Иссой; их Элион тоже пристально рассматривал, но по другой причине, куда менее приятной. Были еще кентавры – круп, как у быка, и копыта размером с блюдо; существо с оленьими рогами. У Иорама в зале охотничьей добычи главный экспонат имел гораздо меньше отростков.

И тут до Акивы дошло, что варварские трофеи отца – прикрепленные к стенам головы химер – уничтожены взрывом в Башне Завоеваний и, как и все остальное, обратились в пыль. Он порадовался этой мысли.

Надеюсь, даже пыли не осталось.

Он по-прежнему не понимал, что же сделал в тот день; даже временами сомневался, верно ли, что это вообще его рук дело. Как бы то ни было, взрыв принес победу – и поражение одновременно: Азаил погиб, а Иаил сумел выжить. Бессмысленное насилие, бесцельно рассеянная энергия…

Несвоевременно мрачные мысли. Акива отбросил их. Посмотрел, как гороподобный Виспенг, несущий на себе Тьяго, протискивается в пещеру. Он прибыл последним. Все остальные химеры уже спешились; две армии стояли лицом друг к другу, в напряжении и настороженности, каждая связана только обещанием, которое вынуждена была дать и выполнять через силу.

Или не выполнять.

Акива понял: он ждал этого успеха и потому не удивлен. Ему было радостно. Впрочем, неподходящее слово. Он был тронут. Признателен, глубоко и от души.

Перемирие держалось.



А потом лопнуло.

17


Надежда умирала, не успев расцвести

Кэроу рассматривала пещеру из-за спин окружающих ее гораздо более крупных бойцов, но ясно видела Акиву и Лираз, стоящих вместе с одним из братьев во главе войска.

Вот мы и добрались, думала Кэроу. Не «домой», она имела в виду нечто иное. Да, здесь ее дом, и память жива, однако все это в прошлом. А сейчас… это как преддверие будущего. Волк еще не приземлился; она чувствовала его приближение, но не отводила взгляда от Акивы. Ему удалось; и ее душа трепетала от ощущения свершившегося чуда. Душа трепетала, как бабочка… или колибри… или даже как бурелов. Чудо. Такое же огромное.

Оно на самом деле свершилось?

Оно свершалось. Когда Кэроу и Акива впервые доверили друг другу свои мечты, они не знали, сумеют ли убедить родичей или боевых товарищей. Не всех, это они понимали всегда, – но хотя бы некоторых. Немногих, а потом еще… И здесь в пещере и были те самые некоторые. Начало большего.

Кэроу не отводила взгляда от ангелов… от Акивы, поэтому она точно уловила момент, когда все пошло прахом.

Акива отпрянул. По непонятной причине вздрогнул, словно пропустив удар. А затем Лираз, и еще ангел за ней. Хотя Кэроу не смотрела непосредственно на отряд Незаконнорожденных, она почувствовала, что по ним словно прошла волна движения. Трепет внутри умер.

Она ведь знала, что альянс обречен, знала еще в тот день, когда строила планы вместе с Бримстоуном.

Хамсы.

Кто?! Демоны, кто?!

Не имело значения, поднял оружие кто-то один из химер – или все. Просто взведенный курок сжался. Одна короткая вспышка, и все поменялось. Напряжение отпустило бойцов, и наступила ясность: мышцы знакомо сократились, морок стек, и теперь они были готовы встретить друг друга, как делали это всегда.

Сейчас здесь прольется кровь.



Что-то внутри Кэроу вопило в панике. Нет. Неет! Она рванулась. Миг – и она уже в воздухе, над головами войска, и высматривает – кто? Но руки у всех опущены. Кита-Эйри? Она выглядит настороженной, встревоженной, руки сжаты в кулаки. Если это сделала она, то сделала тайно, как трус, как подлец, развязав смертоносную бойню.

Зузана и Мик. Сердце у Кэроу оборвалось. Зачем она позволила им ввязаться?

Ее взгляд переместился назад, к арке. Вздыбленные загривки, оскаленные клыки, выпущенные когти – инстинктивная реакция на действия серафимов.

И она увидела Тьяго, все еще в воздухе. Ютем, вытянув голову на длинной шее, удерживал огромное длинное тело двумя парами крыльев. Боковое зрение уловило, как что-то мелькнуло. Через секунду она поняла, что это было.

Стрела, пронзившая горло Ютема.



С первого болезненного укола магии в голове Акивы крутилось одно только слово. Нет-нет-нет-нетнетнетнет!

А затем ударила стрела – и Виспенг закричал. Это был визг умирающей лошади, он заполнил пещеру, прошил ее насквозь…

Виспенг обрушился прямо под ноги соратников. Удар! Ютем сотрясался в конвульсиях, глаза вылезли из орбит, длинная шея с торчащей стрелой металась из стороны в сторону. Потом Виспенг последним судорожным движением стряхнул всадника – и замер.

Его судорога отбросила Белого Волка прямо к строю Незаконнорожденных: он прокатился по скользкому ледяному полу, упал на спину и…

Его войско издало слаженное рычание.

Акива видел все это сквозь завесу ужаса. Это все спланировал Тьяго? Ведь сначала пошли в ход хамсы, в этом он был уверен.

Но откуда прилетела стрела? Она шла над головами, Акива уловил быстрый промельк откуда-то из сталактитов, и к ужасу прибавился гнев на братьев и сестер. Все эти руки, отпустившие эфесы мечей – это все было спектаклем. А спрятавшиеся наверху лучники в это время натягивали тетиву. И, как и руки… Они не медлили.

Белый Волк поднялся на колени, оскалившись в дикой гримасе. Самая сердцевина отряда серафимов, каждая рука наготове. Слитное слаженное движение. Как в балете. Доля секунды – и вот уже взмах одной, трех, десяти, пятидесяти рук… А собственный бросок Акивы так медлителен, так отчаянно неловок. Он вскинул в мольбе пустые руки и услышал, как Лираз хрипло закричала: «Нет!»

Секунда. Секунда. Пальцы бастардов стискивают рукояти. Приливная волна поднялась, накатила… Ее не остановить. Сейчас мечи найдут цель, вспарывая плоть, и этот день так же окрасится в багровое, как последний день киринов.

Вспышка лазури. Глаза Акивы и Кэроу на миг столкнулись.

Ее взгляд… Невыносимо.

Надежда умирала, не успев расцвести.

Третий раз в жизни Акива ощутил внутри себя средоточие огня и ясности. На мгновение… а затем мир перевернулся. Как если бы отдернули пыльный занавес, и вот оно: понимание, покой, знание, свет… Это был сиритар, и Акива балансировал на его кромке.

Когда-то он говорил братьям и сестрам, что прошлое от будущего отделяет всего секунда. В этом состоянии покоя и хрустальной ясности вскипающая вспышка взаимной ненависти дала понимание: разделения – нет. Настоящее и будущее – едины. Намерение каждого солдата яркой линией было прорисовано в пространстве, и Акива видел его наперед: убить.

Рука с занесенным мечом; рука с занесенной хамсой. Отсчет смертей. Руки серафимов и химер. Руки. Руки. Руки.

В предсказании световых линий новое будущее умирало, как умерло прошлое, и его место занимало начало другой истории: Иаил возвращается в Эрец и не встречает сопротивления. Бунтовать некому: ни химер, ни противостоящих ему ангелов не осталось. Их кровь замерзшими пятнами украшает ледяной пол пещеры – ведь они были столь любезны, что уничтожили друг друга ему на радость. Дорога открыта, Эрец остался без защиты, горе побежденным.

Корчась от стыда, Акива видел, как мир скатывается к хаосу… Кончится эта секунда, и Кэроу обнажит свои лунные лезвия. Время замерло.

Что ей предстоит сегодня, убивать или умирать?

Если в эту секунду изменится будущее.

Нельзя, чтобы изменилось.

В Астрэ, когда Акива содрогался от ярости, горя и муки, его разум родил импульс такой силы, что величайшая Башня Завоеваний, символ Империи серафимов, была сокрушена. Как это вышло, он не знал.

И сейчас опять почувствовал, как точно такой же импульс снова исторгается из неведомых глубин его существа.

Что-то вышло из границ его тела… Что-то… что? И унесло с собой сиритар. Время опять потекло с обычной скоростью, мир стал быстрым, тусклым и громким. Как будто по зеркальной поверхности озера снова пошла рябь. Он пошатнулся, оплакивая то, чего лишился, и, не дыша, попытался рассмотреть, что сотворила его магия.

И понять, имело ли это смысл.

18


Пламя свечи, убитое криком

Серафимы, руки на эфесах мечей, химеры за миг до броска.

Тьяго, стоящий на коленях между двум армиями, – он умрет первым. Руки Кэроу дотянулись до новых клинков, но внутри нее все кричало – не-е-е-ет! Если бы осталось время подумать – в эту самую секунду, переполненную жаждой крови, – мысль о том, что кто-то в силах их остановить, показалась бы ей дикой. Ее надежда умерла с первым движениями ангелов.

Надежда умерла. Так ей казалось. Ей казалось, что отчаяния глубже этого быть не может.

Может.

Внезапное и опустошающее отчаяние заполнило душу.

Неизбежность конца. Ангелы, готовые рубить и сокрушать, химеры, готовые зубами выгрызать будущее. Шелест выхватываемых клинков, рычание… Все ее мысли, мечты, все, что составляло жизнь, будто собрано равнодушной рукой, проштамповано «В мусор» и отброшено.

Тупик, кричало это отчаяние, – и во имя чего?!

Всесокрушающее, полное.

Всего на миг. Потом оно ушло, но как же больно, больно чувствовать, что весь мир словно…

…пламя свечи, убитое криком.

И в чудовищности происходящего сама она не более чем клочок дыма, истаивающий в пространстве, – истаивающий в истаивающем мире.

Тупик. Во имя чего?

Тупик. Тупик.

Ее руки не завершили движение. Клинки так и не вышли из ножен. Невозможно.

Она вдохнула воздух и удивилась: оказывается, еще есть жизнь. И есть воздух для дыхания.

Секунда.

Еще один вдох, еще одна секунда.

В первый миг всеобщее безумие взметнуло ее в воздух. Сейчас она неловко опустилась вниз, упала на колени… В мыслях звучало «нет!», но постепенно… постепенно… она начала осознавать, что вокруг… ничего не происходит.

Ничего. Не происходит.

Собранные в тугой узел мышцы расслаблялись; ладони замирали на рукоятях мечей; клинки отблескивали в движении – наполовину вброшенные в ножны… руки падали.

Две жаждущие крови армии… остановились?

Почему?

Мгновение все длилось. Кэроу, оглушенная безмерностью своего отчаяния, едва это осознавала. Равновесие было нарушено и едва не привело к катастрофе. Каким образом они сумели остановиться? Или она все поняла неправильно и ни нарушения равновесия, ни приближающегося краха не было? Все так просто? Нет. Нет, она что-то упустила. Вокруг царило молчание, замешательство, кто-то со всхлипом дышал. Она постаралась стряхнуть путающий мысли туман.

И увидела, как в нейтральной зоне между двумя отрядами Белый Волк поднимается на ноги. Все взгляды теперь были устремлены на него, ее тоже, и туман начал рассеиваться.

Как же… что?..

Она встала. Движение далось с трудом. Отчаяние, возможно, и покинуло ее, но оставило после себя тяжесть, головокружение и слабость. Она видела, что колени Белого Волка разбиты падением; Ютем мертв, и его кровь заливает все вокруг. Тьяго поднялся, когда кровь добралась до него, и сейчас стоял, погрузившись подушечками волчьих лап в багровую лужу. Смертная краска пятнала белый мех, ползла дальше, к первой шеренге ангелов. Ютем был огромен, и натекло много. Белый Волк представлял сейчас впечатляющую картину: чужая и собственная кровь на коленях, бровях. И на руках.

Он сжимал окровавленные ладони, как в молитве. Но это была не молитва. Ладонь к ладони, хамса к хамсе. Ослепленное оружие, отказ от атаки. Обузданная по доброй воле сила. Мертвый солдат на земле, а свирепый Белый Волк это спустит? Сильный жест – но Кэроу по-прежнему ничего не понимала. Что остановило почти три сотни Незаконнорожденных на полувзмахе?

Тьяго заговорил:

– Пеплом Лораменди клянусь: мы пришли сюда во имя союза, а не ради крови. Начало вышло дурное, но я этого не планировал. Был дан прямой приказ. И я выясню, кто его нарушил. Этот солдат, кто бы он ни был, поставил под сомнение мое слово.

Сказано это было низким горловым голосом, полным омерзения, и у Кэроу по позвоночнику прокатилась дрожь.

Тьяго развернулся и, прищурившись, оглядел солдат. Глаза в глаза.

– Этот солдат обрек на смерть весь отряд, и он будет наказан.

Все поняли, что имелось в виду, и содрогнулись. Его взгляд пронизывал; несколько раз он останавливал его на ком-то из бойцов, и под этим взглядом хотелось съежиться.

Он обратился к Незаконнорожденным:

– Каждый знает, во имя чего рискует жизнью. Причина, чтобы нам убивать друг друга, больше не существует. Дурное начало – это все-таки начало.

Он требовательно нашел взглядом Акиву. Кэроу видела: Тьяго ждет, что ангел поможет ему сложить фрагменты шаткого перемирия. Она тоже ждала этого: ведь именно Акива привел их сюда; у него найдутся нужные, подходящие слова. Но никто не отозвался. Повисло короткое, напряженное молчание.

Что-то шло не так.

Даже Лираз в ожидании покосилась на Акиву. Кэроу почувствовала укол беспокойства. Акива выглядел растерянным, пожалуй, даже больным, широкие плечи поникли под бременем какого-то груза. Что с ним такое? Раньше ей уже приходилось видеть его в похожем состоянии, и тогда все виной были ее слова. Не могла же так подействовать хамса? Или ему досталось больше, чем остальным?

Сделав над собой очевидное усилие, Акива наконец сказал:

– Да. Начало.

Но его голос звучал невыразительно, особенно по сравнению с полными красок интонациями Волка.

– …очень дурное начало. Я сожалею… глубоко… эта смерть. Сожалею, что он умер… от наших рук. Я надеюсь, что это можно исправить.

– Можно и должно, – ответил Волк. – Кэроу? Пожалуйста.

Вызов ее способностям. Кэроу почувствовала, как на ней скрестились взгляды. Страх бежал по венам, но она пересилила себя и прошла сквозь ряды химер прямо к туше Ютема. Теперь и ее ступни оказались в его крови. Разрешающий кивок от Тьяго, и Кэроу стала на колени и потянула из-за спины цепочку.

Кадильница раскачивается. Щелчок рычажка – и проворачивается колесико, как в старинных пистолях. Искра поджигает, – словно механические пальцы прищелкнули. Секунда – и появляется сернистый дымок.

Кэроу почувствовала, как откликнулась душа Ютема. Сигнальный костер на фоне хмурого серого неба. Ощущение мелькает и гаснет; душа соскальзывает в кадильницу и оказывается в безопасности. Еще один поворот колесика – и замок закрыт. Щелчок – и фитиль запала погашен.

Она поднялась с колен, осторожно отворачивая ладони так, чтобы ее хамсы не отреагировали на ангелов.

Под взглядами присутствующих повернулась к Тьяго. Они раньше это не обсуждали, но Кэроу знала, что поступает правильно.

– Прежде я никогда не оживляла серафимов. Но сейчас, раз уж мы сражаемся на одной стороне, я попробую. Если, конечно, вы захотите. Подумайте. Я могу только предложить, выбор за вами. И… кое-что еще…

Она обвела взглядом ангелов, стоящих прямо перед ней.

– Возможно, я выгляжу иначе, но я из племени Кирин, и здесь мой дом. Пожалуйста, дайте нам войти.

И они расступились. Не ушли, но подвинулись, расчищая дорогу. Она обернулась, нашла в толпе Иссу. Потом Зузану и Мика, которые наблюдали, широко распахнув глаза. Присутствие Акивы ощущалось как язычок пламени где-то на периферии зрения; оно притягивало, но Кэроу не обернулась. Шагнула вперед, следом за ней – Тьяго. Сзади Химеры восстанавливали строй – Незаконнорожденные не мешали. Ступая по полу пещеры измазанными кровью ногами, Кэроу и Тьяго вели отряд внутрь пещер Кирин.



– Как он это сделал? – выдохнула Лираз.

Вопрос, наконец, вывел Акиву из ступора, вызванного отдачей от сиритара.

– Кто что сделал?

– Волк.

Она выглядела ошарашенной.

– Я была уверена, что это конец. Я чувствовала это. А потом…

Она тряхнула головой, словно стараясь привести мысли в порядок.

– Как он смог всех остановить?

Акива воззрился на нее. Лираз решила, что это сделал Тьяго?!

Он издал сухой смешок. А что еще ему оставалось? Он знал, что импульс – слава богам, на сей раз не взрыв, – вышел из глубины его «я». И что бы эта вспышка ни несла, именно она погасила коллективное безумие солдат. Ему удалось. Это он остановил резню… но… никому и в голову не пришло, ни Лираз, ни, конечно же, Кэроу.

Пока он пребывал в полуотключке, едва способный связать пару слов, Волк не упустил момент и проявил себя, вызвав благоговение даже у Лираз? Что же тогда испытывает сейчас Кэроу? Акива смотрел, как она удаляется в глубь пещеры во главе отряда, рядом с Волком – яркая пара, – и не мог не смеяться. В груди будто засел осколок стекла. Изумительно. Какой отличный удар нанесен ему… кем? Судьбой? Божественными звездами? Богиней удачи?

– В чем дело? – насторожилась Лираз. – Почему ты смеешься?

– Потому что жизнь – ублюдочная штука, – только и мог сказать он.

– Ну и пусть, – ровно произнесла сестра. – Как-нибудь приспособимся.

19


Охота

Импульс магии пронесся по всему Эрецу. Его ничто не предвещало: ни Ветер, ни звук или движение, поэтому почти все, кто его ощутил – а ощутили его все, – решили, что он – отражение их собственного отчаяния. Волна сопереживания была так сильна, что в одно мгновенье вытеснила все чувства и заняла их место, передавая каждому мыслящему, каждому чувствующему существу неизбежное ощущение конца.

Волна пробежала и схлынула; она окатила землю, небо и море; ни одно существо не оказалось неуязвимым, и никакое вещество или минерал не встали на ее пути.

Куда быстрее, чем на крыльях, она достигла Астрэ, столицы Империи серафимов, пронизала ее насквозь – и истаяла. В наступившем затем молчании никто из жителей не связал ее с разрушением величайшей Башни Завоеваний.

Но внутри развалин Башни, в недрах ее огромного перекрученного скелета, только и оставшегося от величественного сооружения, – там находились пять ангелов, которые поняли. Серафимы, хотя и не граждане Империи. Они прибыли издалека, на охоту – охоту охоту охоту, – и сейчас, в унисон, как стрелка компаса на магнитный полюс, они развернулись на юго-восток. Этот импульс всепоглощающего отчаяния был недопустимым, запретным; они знали, что чувства наведены извне, и каждый из пятерых замер в молчании на миг, достаточный, чтобы познать глубины его ужасающей силы и оттолкнуть от себя. Запах чужого волшебства, рванувшего струны мира. Насилие. Страшный грех.

И это чужое волшебство подсказало им направление. Отсюда, от пугливых шепотков застывшего в оцепенении города – к Заливу Тварей; туда, где творил непотребство разыскиваемый ими маг: изменник, сокрушитель химер, ублюдок и отцеубийца.

Пять стелианцев с огненными глазами повернулись в сторону далеких Адельфийских гор.

И Скараб, их королева, расправила крылья и процедила (зубы заострились и превратились в иглы): «В погоню!» 20


Искажение

Дальние острова укрыла ночь, спрятав до рассвета новые синяки, расцветшие на полотне небес. Самый новый не был похож на другие. Более того, вскоре он поглотил остальные – их засосало в его темные недра. Он растекся от горизонта до горизонта, темнее индиго, почти такой же черный, как ночное небо. Этот синяк… это пятно… оно было больше, нежели цвет. Искажение. Какая-то точка в небе всасывала в себя остальное, искажая и перекручивая пространство. Эйдолон с мерцающими глазами сказала, что небо устало и испытывает боль. Она преуменьшила.

Небо слабело. Буреловы не нуждались в видимой картинке. Чернота… они ее почувствовали.

И начали кричать. 21


Ладони Нитид

Пещеры Кирин были не столько выдолбленной в горах деревушкой, сколь галереей помещений, соединенных коридорами, которые лучами расходились из общего зала. Природа, время и труд человеческих рук превратили пространство внутри горы во что-то исключительное. В чудо. Редкостный геологический феномен – таково было первое впечатление. На самом деле редкостный геологический феномен был отточен руками сотен поколений киринов, следующих простому лозунгу: «Все в ладонях Нитид». Они были просто орудиями богини, и их долг, как они его видели, заключался не в том, чтобы превозносить и возвеличивать себя, а повторять – насколько это в их силах, – сотворенное ею.

Так что мало какой элемент можно было счесть рукотворным. Четких углов не было; и даже ступеньки, казалось, имели естественное происхождение: они выглядели асимметричными и неровными.

Стояла темнота, густая, но не кромешная. Световые колодцы пропускали солнечные и лунные лучи, собирая их гематитовыми зеркалами и хрустальными линзами. А вот тишины здесь не было никогда. Извилистые туннели улавливали ветер, принося свежий воздух и рождая жуткий неумолчный гул: то ли зов ненастья, то ли песню кита.

Проходя коридорами, Кэроу заново ощущала прожитое. Двумя стремительными потоками сливались две линии воспоминаний: повседневная память Мадригал – и восторг и изумление Кэроу. Зайдя в гигантский центральный зал, она и вспоминала его, и, задыхаясь, замирала от восторга.

Она помнила крылатые фигуры киринов, пронизывающие воздух, помнила голоса, смех и музыку, возбуждение праздников и обыденность будней. В этом зале она научилась летать.

Пещера была гигантской, несколько сот футов высотой, – и настолько огромной, что здесь даже эхо, отражаясь от далеких стен, не всегда находило дорогу назад. Из пола волнистой стеной росли сталагмиты: сотни тысяч лет капля за каплей складывали их в огромный величественный орнамент. Но потребуются еще многие миллионы лет, прежде чем они сомкнутся со сталактитами, растущими с потолка вниз. В стенах проходили рудные жилы, отсвечивало золото; кое-где в стенах были ниши, напоминавшие медовые соты или балконы в зале Оперы. Именно здесь солдаты войска серафимов разбили свой лагерь, отсюда они рассматривали центральный зал, где только следы кострищ напоминали о присутствии разумных.

Идущая сзади Зузана воскликнула: «Вау!» Кэроу обернулась на звук и успела заметить мелькнувший на лице Волка след тяжелой внутренней борьбы. Здесь не было посторонних, и это выражение тоски и утраты видела только она.

– Сюда, – позвала она и пересекла зал.

Вместе химеры и Незаконнорожденные насчитывали примерно четыре сотни бойцов: больше, чем было в племени Кирин к тому страшному последнему дню. Однако места хватило на всех, и они могли выбрать себе понравившиеся помещения. Серафимы заняли центральную пещеру; здесь было холодно, дыхание обращалось в пар. Дальше вглубь помещение обогревали горячие источники; там было теплее. Кэроу свернула в коридор, который вел в такое место. Жилье. Не ее собственный дом: она не хотела его тревожить, пусть покоится в мире. А она сходит туда позже, одна. Когда придет время.

Если это время придет.

– Сюда.

22


Пялящаяся бездна

– Шоколадный торт, целиком, ванну, постель. В таком порядке.

Называя желания, Зузана загибала пальцы.

Мик одобрительно кивнул:

– Неплохо. Но никаких тортов. Только гуляш! Гуляш из «Ядовитой кухни», яблочный штрудель и чай. А потом, да: ванна и постель.

– Не-а. Это уже пять. Ты истратил свои желания на жратву.

– Это все под цифрой один. Гуляш, штрудель, чай.

– Так не пойдет. Что заказал, то заказал. Тебе и твоему набитому пузу придется смотреть на мою горячую ванну и дивную мягчайшую постель. И завидовать.

Горячая ванная, мягкая постель, что за бредовая фантазия. Измученные мышцы Зузаны молили о пощаде, но это было не в ее власти. Оставалось только играть в желания.

Мик поднял брови:

– И мне придется смотреть, как ты нежишься в ванне? Бедный я, бедный.

– Угу. Бедняжка. Или заберешься в ванну со мной?

Мик торжественно кивнул:

– Разумеется. Разумеется, заберусь. И черта с два полиция по надзору за желаниями выковыряет меня оттуда.

Зузана фыркнула:

– По надзору!

В дверь заглянула Кэроу.

– О чем это вы?

Они расположились в анфиладе небольших комнат, которые, насколько понимала Зузана, во времена киринов служили жильем для отдельной семьи. Четыре комнаты, выбитые внутри горы. Здесь даже было нечто вроде комфорта: источник природного тепла и отдельный каменный закуток с дырой в полу, в которую изливалась вода (Зузана надеялась, что это туалет, хотя, прежде чем использовать закуток по назначению, хотела бы получить подтверждение своей догадки). Ни ванны, ни постелей не предполагалось. В углу валялась куча меховых шкур, но они были настолько грязными и заношенными, что, похоже, семейные предания на них слушали не только многие поколения киринов, но и многие поколения насекомых.

Множество жилищ вроде этого ютились вокруг своего рода «площади». Она была куда меньше, чем тот огромный зал, что остался за спиной. Солдаты устраивались на ночлег, хотя кому там особенно было устраиваться? У кузнеца Эгира сейчас полно работы, а Тьяго забрал лейтенантов и ушел заниматься тем, чем положено заниматься великому полководцу в преддверии эпической битвы. Зузана не хотела об этом думать: ни о «Тьяго», ни о предстоящем сражении, ни о чем таком. Сейчас она попробовала переключить мысли, как каналы в телевизоре, но переключатель каналов в голове все время останавливался на программе «В гостях у шеф-повара».

Если уж говорить о еде: пока Мик выискивал лучшее место для «штаб-квартиры воскресителей», Зузана потратила толику времени и помогла забавным маленьким поварихам, мохнатым Вови и Авар, организовать временную кухню и разложить привезенные из Марокко запасы. Всегда полезно завести дружбу с теми, у кого в руках продукты. Возможно, ей перепадет горстка сушеных абрикосов.

Пару месяцев назад, скажи ей кто-нибудь, что она придет в экстаз от кучки урюка, она только покрутила бы пальцем у виска. Сейчас же Зузана вполне серьезно обдумывала, не использовать ли его как валюту, наподобие сигарет в тюрьме.

– Мы играем в «Три желания». Торт, горячая ванна, мягкая постель. А у тебя?

– Мир во всем мире, – ответила Кэроу.

Зузана хмыкнула:

– Святая Кэроу.

– Лекарство от рака. И по единорогу для каждого.

– Фу. Ничего не портит игру сильнее, чем альтруизм. Загадывай для себя. И если там не будет еды, ты врешь.

– А я включила еду. Я же сказала «единороги», верно?

– Ну, не знаю. Тебя тянет к конине?

Зузана задумалась:

– Погоди-ка. А что, здесь есть единороги?

– Увы, нет.

– Были, – вмешался Мик. – Кэроу всех съела.

– Точно. Я прожорливый поедатель единорогов.

– Добавим в твое объявление, – пообещала Зузана.

Кэроу удивилась:

– Объявление?

– По пути сюда мы составляли для всех объявления о знакомстве. Чтобы убить время.

– Могу себе представить. Так что с моим?

– Ну, записывать нам было не на чем… Полагаю, примерно так: «Прекрасная задиристая особа неопределенного происхождения ищет… ммм… примиримого врага для незамысловатых ухаживаний, прогулок под луной и чего-то большего, если повезет».

Кэроу промедлила с ответом; Мик бросил на Зузану неодобрительный взгляд. Она подняла бровь: а что такое? Она ведь не сказала: «ангелов-расистов не предлагать», верно?

Но тут подруга спрятала лицо в ладони, плечи затряслись, и Зузана не могла определить, рыдает она или смеется. Ведь ничего плохого не происходит?

– Кэроу? – обеспокоенно окликнула она.

Кэроу подняла сухие глаза; но веселья в них тоже не наблюдалось.

– Незамысловатых, – сказала она. – Это как?

Зузана взглянула на Мика. Вот что такое «незамысловатые». Прелесть что такое. От Кэроу ее взгляд не укрылся. Она посмотрела на парочку и тоскливо улыбнулась:

– Вы-то счастливы.

– Я – да, – подтвердил Мик.

Зузана согласилась:

– А то.

Сказано это было чуть более горячо, чем обычно. Зузана все еще чувствовала себя… не в форме. Голодной, грязной, уставшей – отсюда и три ее желания, – но все это не имело значения. В тот страшный миг, у входа в пещеру, она ощущала, что видит конец распадающегося мира.

Что, дьявольщина, там произошло?!

В детстве у нее была любимая куколка – ну, уточка, по правде говоря, – которую она заталкивала в рот и самозабвенно сосала. Теперь Зузана морщилась, вспоминая свой младенческий восторг, но тогда это было так здорово – ощущать крошечными зубками гладкую пластмассу.

Куда неприятнее были постоянные попытки родителей убедить ее, что это может привести к беде. «Ты можешь подавиться, дорогая. И задохнуться».

Но что для маленького ребенка такие предостережения? Брат Томаш объяснил ей… доступно. Незамысловато придушив. Самую малость. Братья, они на такое мастера. «Помрешь, – сказал он весело, сомкнув руки на ее горле. – Вот так».

До нее дошло. Убить может что угодно. Игрушки – да и старшие братья. И по мере того, как она росла, список «чего угодно» становился длиннее и длиннее.

Но она никогда не ощущала этого так остро. Что там говорил Ницше? Если ты смотришь в бездну, бездна тоже смотрит в тебя. Ну, вот бездна в нее и заглянула. Нет. Тупо вытаращилась. Уставилась. Зузана была твердо уверена, что пережитое оставило на душе ожог и вряд ли теперь все станет как прежде.

Однако она не собиралась плакаться подруге обо всех своих страхах и капризах. Хотела попасть сюда? Кэроу предупреждала ее об опасности? Она отнеслась к предостережениям, как в детстве к словам родителей про пластиковую игрушку? Спасибо, что хоть наглядно никто не продемонстрировал. Теперь она здесь и вовсе не хочет вести себя как последняя плакса, особенно учитывая компанию, в которой оказалась. И не будет.

– Ну, что значит «счастливы»? Я счастлива, что жива. В детстве я сосала глаза игрушечной уточки.

Мик и Кэроу уставились на нее, и Зузана обрадовалась, что внимание подруги удалось переключить. Та сказала:

– Как… интересно.

– А я о чем?. Некоторые живут яркой, насыщенной жизнью. А ты, Кэроу? Вот посмотри на себя. Сплошная серятина. Неужели не хочется какого-нибудь разнообразия?

– Угу, – ответила подруга, и Зузана была вознаграждена взглядом, полным скрытого веселья. – Ты права. Скучновато. Пожалуй, я начну собирать марки. Отличное занятие, правда?

– Нет. Если только ты не собираешься наклеивать их на себя вместо платья.

– Похоже на школьный флешмоб.

– Именно! – согласилась Зузана. – Помню, Гелена так и делала. Устраивала шоу. Выходила голышом с большой миской марок, а зрители лизали их и приклеивали на нее.

Теперь Кэроу засмеялась в открытую, и Зузана испытала гордость. Подруга смеется. Может, Зузане не удастся сделать жизнь Кэроу – или любовь – менее замысловатой; может, она не поймет подсказки судьбы, если ангелы нападут или обманут или начнется мясорубка… Но она сделает то, что ей по силам. Заставит подругу засмеяться.

– Что теперь? – спросила она. – Ангелы закатят в нашу честь грандиозный бал?

Кэроу снова засмеялась, уже невесело.

– Не совсем. Сначала будет военный совет.

– Военный совет, – растерянно повторил Мик, и Зузану кольнула иголочка страха. По позвоночнику прошел холодок, едва она вспомнила жуть последних событий. Смерть Ютема. Первая увиденная ею смерть. Она шла по его крови, и солдаты тоже. Но никто особо не нервничал, будто им доводилось шлепать по этим страшным багровым пятнам каждое утро по дороге на завтрак. Нервничала только она. Собственный парализующий ужас подхватил ее, завертел, и именно он заставил ее вспомнить о «таращившейся бездне».

Кэроу тяжело вздохнула:

– Собственно, для этого мы сюда и прибыли.

Она обвела взглядом комнату и добавила:

– Все такое незнакомое.

Зузана попыталась представить, что сейчас испытывает подруга. Не в полной мере, конечно. Здесь когда-то произошла резня. С той поры почти ничего не осталось, но каково это: зайти в отчий дом и увидеть, что он пуст, что от постелей осталась труха, что никто тебя не встречает… У нее перехватило дыхание.

– Что с тобой? – спросила Кэроу.

– Все в норме. А ты, ты-то как?

Кэроу слабо улыбнулась и кивнула:

– Да-да. И я.

Она подняла факел и осмотрелась.

– Странно. Когда я здесь жила, это был целый мир. Я и представить не могла, что там, за горами, есть кто-то еще.

– Да. Поразительно.

Кэроу лукаво усмехнулась:

– Угу. А ты даже еще почти ничего не видела.

– Что, правда? И где-то в пещерах пирожные растут, как грибы? Где, скажи быстрей?

Смех. Еще одно очко в пользу Зузаны.

– Нет, – ответила Кэроу. – У меня нет пирожных и, боюсь, с постелью тоже не так легко, но…

Она умолкла, выжидающе глядя на подругу.

Зузана продолжила за нее:

– Но… Все впереди? Не дразни меня.

Кэроу ясно улыбнулась: она представляла, как сейчас обрадует подругу, и радовалась сама.

– Пойдем-ка. Думаю, несколько минут мы можем себе позволить.

23


Вот в чем суть

Горячие источники находились там, где помнила Кэроу. Но кое-что изменилось: там теперь не было киринов. Семей, купающихся вместе. Сплетничающих старух. Плещущихся детей. Руки матери больше не намыливали ей волосы селеновым корнем, хотя память до сих пор сохранила его травянистый запах и серный запах самих источников.

– Красота, – сказал Мик.

Действительно, здорово: матово-зеленая непрозрачная вода, вокруг скалы, как пастельный рисунок, и морская пена. Уютное, довольно просторное помещение – не бассейн, а несколько купален, наполняющихся из медленно струящегося водопада. По потолку будто пробегает рябь, свет играет на друзах хрусталя и купах нежно-розового темномха, названного так, поскольку растет в темноте, а вовсе не за свой цвет.

– Вон туда посмотрите.

Кэроу подняла факел и указала на проход к месту, где стена пещеры представляла собой чистый отполированный гематит. Зеркало.

– Ох! – выдохнула Зузана.

Они втроем покрутились у полированной поверхности. Чудесное зрелище: трое замарашек с благоговейными взглядами. Неровная поверхность искажала изображение, и Кэроу пришлось сдвинуться, чтобы убедиться: некоторая перекошенность физиономии объясняется кривизной зеркала, а не следами от побоев. Кажется, то нападение случилось уже очень давно, однако ее тело ощущало иначе. Прошло всего два дня, и конечно, лицо не восстановилось. Как не восстановилась и ее душа. Фактически кривое зеркало оказалось к месту: внешнее искажение как отпечаток внутренней деформации, которую она пыталась утаить даже от себя.

Они скинули одежду и скользнули в воду – горячую, мягкую. Несколько секунд погружения – и их конечности становятся гладкими, будто у фарфоровых куколок, а волосы – словно лебяжий пух. Кэроу и Зузана, пробив зеркало воды, вынырнули на поверхность. Русалки, да и только.

Кэроу прикрыла глаза и снова нырнула, позволяя горячему потоку смыть напряжение. Если бы она честно играла в «Три желания», то захотела бы перенестись из этих источников в Лету, реку забвения, и надолго выкинуть из головы армии, битвы и зигзаги судьбы.

Вместо этого она вымылась и ополоснулась. И вышла. Мик вежливо отвернулся, пока она натягивала на себя чистую одежду. «Чистую» – в смысле выполосканную в марокканской речке и высушенную на пыльной крыше.

– Факел будет гореть еще примерно час, – сказала она друзьям и взяла другой. – Найдете дорогу назад?

Они закивали. Кэроу оставила парочку наслаждаться друг другом, стараясь задавить ревность, и зашагала к гудящему улью двух вражеских армий.

– А, вот ты где.

За поворотом, почти в самом центре деревни, обнаружился Тьяго. Зири. Когда они увидели друг друга, его лицо преобразила вспышка эмоций. Он быстро ее подавил, но Кэроу успела заметить. Любовь, неотделимая от печали; ее сердце снова засаднило. «Я с тобой», – так она сказала в крепости, чтобы он не чувствовал себя одиноким в этом украденном теле. Неправда. Она не была с ним, даже когда была. И он это знал.

Кэроу выдавила из себя улыбку:

– А я тебя как раз искала.

Уж это-то было правдой.

– Что-нибудь решили?

Он вздохнул и покачал головой. Нечесаный, чего никогда не позволял себе настоящий Волк, – разве только сразу после боя. Волосы лежали в беспорядке, на бровях темнела засохшая кровь, след аварийного приземления, а колени и ладони, исцарапанные и незажившие, напоминали сырое мясо. Он воровато огляделся и поманил Кэроу за дверь.

Мгновение мучительных колебаний. Это же не Волк, убеждала она себя, следуя за ним в небольшое помещение. Темнота и затхлость. Кэроу закрыла дверь и обвела круг рукой с зашипевшим фонарем, убеждаясь, что здесь никого нет.

Только они вдвоем. Зири это подстроил, специально, чтобы на краткое мгновение позволить стечь с себя шкуре Волка?

Он бессильно прислонился к стене.

– Лиссет предлагает выбрать козла отпущения для показательной казни.

– Что? – вскрикнула Кэроу. – Не может быть!

– Я тоже отказался. Если только она сама не вызовется добровольцем.

– Было бы неплохо. И?

– Она отказалась.

Он выжал кривую измученную улыбку, а затем понизил голос.

– Все ищут тайный смысл. Гениальный план великого полководца, который, разумеется, включает резню.

Кэроу взволнованно спросила:

– Думаешь, они что-то заподозрили?

Она говорила почти шепотом. Жаль, что с ним не получится общаться по-чешски, как с Зузаной и Миком, и не волноваться о том, что их смогут подслушать.

– Что-то заподозрили определенно. Но вряд ли близкое к правде.

– Вот пусть и не подозревают.

– Я держусь так, будто эндшпиль этой партии знаю только я. Но сколько времени удастся так выкручиваться – неясно. Они со мной не откровенничают. А вдруг он делился с ними своими планами, и теперешняя конспирация им противоречит? Что до этой конкретной проблемы…

Он поднял к голове ладони и резко втянул воздух.

– Как бы в такой ситуации поступил Волк? Никак. Он никого бы не отдал серафимам, просто смотрел бы вызывающе.

Кэроу легко представила дерзкий, презрительный взгляд Волка, обращенный к недругам.

– Ты прав. И, конечно, он бы спровоцировал резню.

– Да. Но ничего не поделаешь: наша тактика в том и заключается. Поступать правдоподобно, когда возможно, но не заходить слишком далеко. Я никого не отдам ангелам. И никаких извинений. Это дело химер, и мы сами разберемся.

– А если это повторится? – спросила Кэроу.

– Я прослежу, чтобы не повторилось.

Ровный, давящий, полный угрозы и сожаления голос.

Кэроу знала, что такой ответственности Зири вовсе не хочет, но помнила слова, произнесенные им во время полета: «Мы будем биться за наш мир до последнего отзвука души», – и то, как он стоял между двух жаждущих крови армий. Она не сомневалась, что он справится с чем угодно.

Между ними повисло молчание, и теперь, когда решение было принято, «одиночество» стало иным. Два усталых человека стояли в мерцающей тьме; их чувства и страхи перемешались: доверие, колебание, горечь.

– Пора возвращаться, – сказала Кэроу, сожалея, что не может побыть с Зири еще немного. – Серафимы ждут.

Он кивнул и следом за ней пошел к двери.

– У тебя влажные волосы.

– Купальни.

Она открыла дверь, напоминая себе, что этого он знать не может.

– Купальни? Заманчиво.

Он указал на покрытый коркой запекшейся крови мех на своих ногах, на содранные до костей ладони. На голове, в месте удара о пол, тоже была рана. Кэроу придвинулась ближе, коснулась лба. Он поморщился: там красовалась огромная шишка.

– Ох ты! Голова не кружится?

– Нет. Просто пульсирует. Все нормально.

Теперь он рассматривал ее лицо.

– Ты выглядишь гораздо лучше.

Она притронулась к своей щеке и поняла, что уже не болит. И опухоль исчезла. Порванная мочка непонятным образом срослась. Как?

А потом она внезапно вспомнила.

– Вода. Она исцеляет.

– Серьезно? – Зири снова посмотрел на ладони. – Дорогу покажешь?

Кэроу неловко запнулась.

– Я бы с радостью, но там сейчас Мик и Зузана.

Она покраснела. Вполне возможно, что Зузана и Мик слишком устали, чтобы вести себя со свойственной им… ммм… непосредственностью; но, учитывая целительные свойства воды… Так что они, скорее всего, воспользовались тем, что их оставили наедине. В манере, ммм, им свойственной.

Зири понял. Он тоже залился краской, и холодные, совершенные черты Волка приобрели куда больше человечности. Новой душе это тело подходило больше, чем прежней.

– Я подожду, – сказал он со смущенным смешком, избегая смотреть в глаза Кэроу, и она тоже засмеялась.

Они так и стояли в дверном проеме, краснея, посмеиваясь, смущаясь собственному смеху, стояли почти вплотную; она убрала руку с его лба, но все равно едва его не касалась, когда кто-то прошел по коридору, свернул в их сторону – и замер.

Боги и небесная пыль! Кэроу хотелось завыть. Вы же пошутили?

Потому что, разумеется, разумеется, это был Акива. Дикая музыка заглушала его шаги. Он подошел совсем близко, и как отлично он ни владел собой, скрыть эмоции до конца не смог.

Шаг назад, недоверие; на щеках – вспышка румянца. Судорожный вдох. Для сдержанного Акивы такая реакция была равноценна взрыву.

Кэроу отпрянула от Волка. Поздно! Нелепо надеяться, что Акива распознал, как она рада его видеть, за хихиканьем, покрасневшими щеками, склоненной позой, – и все это обращено к другому.

Как будто ее уличили в измене.

Хихикать и заливаться румянцем с Белым Волком?! С точки зрения Акивы, ничем, кроме предательства, это быть не могло.

Акива. Ей хотелось взлететь ему навстречу – но воспарило только сердце, не тело. Ноги будто приросли к земле, тяжелые от навалившегося чувства вины.

Акива произнес холодно и быстро:

– Мы выбрали в совет представителей. Надеюсь, вы сделали то же самое.

Он умолк, и его мимика отражала совсем не те эмоции, что у Волка. Он смотрел на двоих, и все человеческое стекало с его лица. Сейчас он снова был таким, как во время первой встречи в Марракеше: существом с мертвой душой.

– Ждем.

Когда вы прекратите тискаться с Белым Волком и займетесь делом.

Он развернулся на каблуках и вышел, не ожидая ответа.

– Подожди, – позвала Кэроу, но ее голос звучал так неуверенно, что даже если бы он услышал сквозь рев музыки, то не вернулся бы все равно. Мы могли бы ему объяснить, подумала она, рассказать правду. Но шанс был упущен.

Горло сдавил спазм. А потом она собралась и попыталась убедить себя, что все в порядке.

– Прости, – сказал Зири.

– За что? – с фальшивой беспечностью спросила она, как если бы он ничего не понял. Нелепо.

– Прости, что сложилось так, как сложилось. Для вас.

Для нее и Акивы. Кэроу видела, что в этот миг Зири не лукавил. Лицо Волка было искажено состраданием.

– Все еще будет.

Она с удивлением услышала собственный голос. В нем, вместо вины и тихого отчаяния, звучала решимость. Ей поверил Бримстоун, и Акива, и… Счастье придет, нужно просто верить!

– Все еще будет, – сказала она Зири.

И не только для нее и Акивы.

– Для всех нас.

Она улыбнулась.

– Вот в чем суть.

24


Апокалипсис по расписанию

Через несколько часов Кэроу почти совсем забыла ту улыбку.

Все еще будет, наверняка. Но сначала придется уничтожить ангелов Доминиона и, скорее всего, навсегда разрушить человеческую цивилизацию. И, конечно, будут потери. И, возможно, смерть. Подумаешь, большое дело.

И вполне ожидаемо. Никто же не называл сегодняшнюю встречу «мирным советом».

В одном можно было не сомневаться: эта встреча войдет в учебники истории. Высоко в Адельфийских горах, которые когда-то служили неодолимой преградой между Империей и свободными территориями, собрались вместе представители двух мятежных армий. Серафимы и химеры, Незаконнорожденные и выходцы с того света, Истребитель Тварей и Белый Волк – не врагами, союзниками.

Лучше и быть не могло.

– Я за ясный план.

Это Элион, брат, занявший рядом с Акивой место Азаила. Он и еще двое: Бриафос и Орит, – вместе с Акивой и Лираз выступали на совете от имени Незаконнорожденных. От химер, кроме Тьяго и Кэроу, присутствовали Тен и Лиссет.

– И в чем состоит ясный план? – спросил Волк.

Элион сказал, как о чем-то самоочевидном:

– Закрыть порталы. Пусть с Иаилом разбираются люди.

Что???

Этого Кэроу не ожидала.

– Нет, – вырвалось у нее помимо воли.

Лираз тоже заговорила, так что их возражения прозвучали одновременно. Нет. Сидя напротив друг друга, они встретились взглядами. Прищуренные глаза Лираз и подчеркнуто безразличные – глаза Кэроу.

Нельзя закрывать порталы, оставив Иаила и тысячу воинов его Доминиона «разбираться» с людьми. В этом они обе сходились, пусть и по разным причинам.

Лираз сказала:

– Иаил – мой.

Ровный, безучастный голос. Она говорила безо всякого напора, как о давно установленном факте. Что бы там ни произошло, это обсуждению не подлежит.

Лираз вело возмездие, и Кэроу ее не обвиняла. Она видела тело Азаила, видела скорбь и отчаяние Лираз, и Акиву рядом с ней, такого же страдающего. Картина пробилась даже сквозь черноту горя, что затопляла в ту ночь душу Кэроу. Она тоже желала Иаилу смерти, но не зацикливалась на одном этом стремлении.

– Мы не можем перекладывать все на людей, – сказала она. – Иаил наша проблема.

У Элиона уже наготове были возражения:

– Если то, что ты рассказывала нам о людях и их оружии, правда, они справятся без труда.

– Да, если увидят в ангелах врагов.

Иаил прекрасно придумал. Белоснежные крылья, чистота и блеск… «Они будут поклоняться нам как богам», – когда-то пообещал Иаил. Кэроу не сомневалась, что так и будет. Она сказала Элиону:

– Представь, что твои божественные звезды сходят с небес и являются тебе, живые и осязаемые. Как конкретно ты будешь с ними «справляться»?

– Полагаю, я отдам им все, что бы они ни попросили, – ответил он, добавив с безупречной логикой, черт бы ее подрал! – Именно поэтому мы должны закрыть порталы. Главная наша забота – Эрец. Нам есть чем заняться в собственном мире, не ввязываясь в битву за чужую землю.

Кэроу мотнула головой, но в его словах что-то было. На первый взгляд он прав. Самое главное, чтобы Иаил не принес человеческое оружие на Эрец, и самый простой способ это предотвратить – закрыть порталы.

Неприемлемо. Кэроу не настолько перестала ощущать себя человеком, чтобы приветствовать такое решение. Учитывая намерения Иаила. Разгут попал на Эрец по ее вине; и по ее вине он поделился с новым императором опасными знаниями о земном вооружении, религии и географии. Эти два мерзавца нашли друг друга; что же теперь Земле, погибать?

Подбирая слова, она в поисках поддержки обвела взглядом каменный стол и встретилась глазами с Акивой. И ее обожгло; дыхание на секунду сбилось. Лицо без выражения, пустое, ровное; все эмоции глубоко запрятаны. Маска. Что он ощущает – отвращение, разочарование, боль? Не разобрать.

– Запереть двери – только один путь решить проблему, – сказал он. И в упор посмотрел на Тьяго. – Но далеко не лучший. Наши враги не навечно останутся там, где мы их заперли. Что будет, когда они сумеют разблокировать порталы и вернутся?

Без сомнения, он имел в виду собственный побег и его последствия. Волк это понял.

– Да, – сказал он. – Не стоит забывать уроки прошлого. Все кончится резней.

Взгляд на Кэроу, легкая улыбка, и потом:

– А иногда и резня не помогает.

Остальные не сразу поняли, что Истребитель Тварей и Волк здесь единодушны. Хотя единодушие было сквозь зубы.

– Слишком много вопросов, – сказала Элиону Лираз. – И слишком мало гарантий.

Простые слова. Слова, вызывающие озноб. Она собиралась убить дядю и получить от этого наслаждение. По полной.

– И что в таком случае ты предлагаешь? – спросил Элион.

– А что мы умеем? Драться. Акива разрушает портал, и Иаил остается без подкреплений. Мы разбираемся с ними в том мире, потом возвращаемся в Эрец через другой портал, ближайший, и уничтожаем остатки их армии здесь.

Элион подумал:

– Оставим на минуту в стороне вопрос об «остатках». Просто посчитай: их там тысяча, нас несколько сотен. Три к одному не в нашу пользу.

– Три солдата Доминиона на одного Незаконнорожденного? – Лираз улыбнулась хищной улыбкой голодной акулы. – А чем тебе не нравится соотношение? И не забывай, у нас есть кое-что, чего нет у них.

– Что? – не понял Элион.

Кинув взгляд на Акиву, Лираз повернулась к химерам. Без слов. Выразительно. Вот что у нас есть.

– Нет, – сразу отозвался Элион и обернулся к Бриафосу и Орит за поддержкой. – Мы пообещали их не убивать, и все. Хотя мы были бы в своем праве после того, как они нарушили перемирие…

– Мы нарушили перемирие?

Это возмутилась Тен. Точнее, Аксая. Она, казалось, испытывает наслаждение от обмана. Когда-то давно они с Мадригал были подругами, и Кэроу знала, что в звериной составляющей Тен присутствует не волчье начало, а скорее лисье. Не слишком большая разница – просто все острее и необузданнее. Аксая когда-то заявила, что тело – лишь приставка к зубам, и волчий оскал был тому подтверждением. Любое существо оценивалось ею с точки зрения его съедобности. Раньше. Всегда. Сейчас.

– Мы? А чья кровь пролилась на пол пещеры, не напомните?

– Просто мы быстрее, – презрительно ответила Орит. – Или тебе нужны еще доказательства?

Тен, оскалившись, приготовилась перемахнуть через стол. Перемирие опять оказалось под угрозой.

– Спросите лучше ваших лучников!

– Это была оборона. Как только вы направили хамсы, все клятвы утратили силу.

Да что ж это такое?! Кэроу хотелось кричать. Неужели они ничему так и не научились? Они вели себя как дети. Страшные смертоносные детишки.

– Довольно!

Во властном окрике Тьяго звенел лед. Солдаты, повскакавшие с мест по обе стороны стола, с ворчанием садились. Тен склонила перед командиром голову.

Орит переливалась пламенем. Она не была настолько ослепительно прекрасна, как Лираз, как многие ангелы. Болезненные черты, одутловатое лицо, сломанная давным-давно плоская переносица. Воплощение тупой силы.

– Довольно? – переспросила она Тьяго. – Я так не думаю.

Орит посмотрела на родичей.

– Полагаю, пока они не докажут, что достойны доверия, мы не продвинемся. О каком доверии сейчас можно говорить? Мы все видим… Эти монстры… Да они же смеются нам в лицо!

– Нет, – сказал Тьяго. – Это неправда.

– Молитесь, чтобы не увидели, – любезно посоветовала Лиссет.

Тьяго проигнорировал ее реплику.

– Я обещал наказать нарушителей приказа и выполню свое слово. Но это внутреннее дело.

– Тогда как мы в этом убедимся? – требовательно спросила Орит.

– О, вы узнаете, – произнес Волк с угрозой. Как тогда, в недавнем разговоре с Кэроу, но без капли сожаления.

Элиона заверение не убедило. Обращаясь к сородичам, он сказал:

– В битве мы не можем сражаться плечом к плечу с ними. Против Иаила хватит наших собственных сил. У них свои командиры, у нас свои. Чем дальше от них, тем лучше.

Неожиданно вмешалась Лираз. Остановив взгляд на химерах, она бросила:

– Даже хамсы на ладонях у одного бойца химер ослабят Доминион и дадут нам дополнительный шанс.

– Или нас же и ослабят, – возразила Орит. – И у нас станет на один шанс меньше.

Кэроу покосилась на Акиву: в его глазах мелькнул огонек – признак неожиданно возникшей идеи; когда он заговорил, резко оборвав споры, она ожидала, что сейчас все прояснится. Но Акива всего лишь произнес:

– Обсудим это позже.

Разговор перешел на планирование нападения, а Кэроу все терзалась в загадках: что означал тот огонек? Что он задумал?

Она смотрела на него и гадала. Приходилось признаться себе: так или иначе, серафимы и химеры уже объединены. Это проявлялось в их взаимном безразличии, когда они вместе корпели над картой, планируя атаку.

Кэроу принимала участие в обсуждении, надеясь, что тревогу за землян удастся скрыть. Лираз всякий раз возражала, и если раньше их интересы совпали в общем громком «нет!», то потом они разошлись радикально. Лираз жаждала крови Иаила. Кого забрызгает эта кровь, ее совершенно не тревожило.

– Слушайте! – внезапно воскликнула Кэроу, как только они договорились.

Уже само по себе было чудом, что совет пришел к согласию. Невозможным чудом.

– Слушайте! В момент атаки мы становимся частью процессии, возглавляемой Иаилом. Ангелы в белом, атакованные ангелами в черном? Неважно, как люди расценят появление химер… У них есть легенда, что дьявол – это ангел…

– Какая нам печаль до того, что подумают люди, – бросила Лираз. – Это не спектакль. Налетели и убрались. Быстро. Если люди попытаются помочь ему, они тоже станут нашими врагами.

Ее руки тяжело опирались о камень столешницы; она была готова броситься в атаку прямо сейчас. О, как же она ждала сражения!

Кэроу не отступала.

– Этот возможный враг, которого ты не хочешь воспринимать всерьез, имеет…

Она хотела описать огнестрельное оружие, ракеты, истребители. Только вот языки Эреца не позволяли этого сделать, для таких понятий просто не было слов. Наконец она нашла подходящий термин:

– …оружие массового уничтожения.

– Мы тоже, – усмехнулась Лираз. – Пламя.

Это было сказано таким ледяным тоном, что Кэроу поперхнулась.

– О чем это ты? – спросила она звенящим от гнева голосом.

О, она отлично знала, о чем, и это выбивало из колеи. Она ведь уже стояла в пепле Лораменди и знала, что может натворить пламя серафимов. Неужели та же Лираз, которая своим теплом согревала спящих Мика и Зузану, теперь грозит сжечь Землю?

Акива вмешался:

– До этого не дойдет. Люди нам не враги. Мы постараемся нанести как можно меньше урона. Если люди станут марионетками Иаила, они сделают это по своей неосведомленности.

Слабое утешение, чего уж там. Фактически они сейчас закладывали потери среди мирного населения. Минимально возможные, но все же… Разум бунтовал, и Кэроу прилагала все усилия, чтобы это не отражалось на лице. В фигуральном смысле или напрямую, землян собирались использовать как растопку для будущего пламени. Апокалипсис. В последние месяцы ее представления о том, что такое настоящая катастрофа, слегка видоизменились; однако даже по новым меркам это было чересчур. Она горько подумала: как хорошо, что мне надо волноваться всего лишь за два мира. Могло быть и больше. Дьявольщина! Почему нет? Один мир может быть случайностью, просто случайная комбинация звездной пыли. Но если точно известно про два, где гарантия, что боги на этом остановились?

Ну же, миры, подумала Кэроу, давайте, не стесняйтесь! Забирайте готовенькую катастрофу – с пылу с жару!

Она снова обвела глазами стол. Совет военачальников: все, что здесь решено, может быть занесено в каталог под грифом: «Разумеется, идиотка. А ты чего ожидала?»

Все же она попыталась. И сказала:

– Сопутствующие потери неприемлемы. Ни в каком количестве.

Взгляд Акивы смягчился, но ответил ей не он. Стоящая сзади Лиссет мерзко зашипела:

– Какая забота. Ты химера или человек?

Лиссет. Будущая корова. Кэроу потребовались все имеющиеся в наличии запасы выдержки, чтобы не развернуться к наге лицом и не замычать. Она ответила ровным тоном, позволив себе лишь нотку снисходительности:

– Я химера в человеческом теле, Лиссет. Я думала, ты уже поняла.

– Она прекрасно понимает. Не так ли, солдат?

Тьяго развернулся и посмотрел на нагу предостерегающе. Кэроу поняла: она получит свою взбучку позже. Перед советом Волк совершенно недвусмысленно заявил, что они должны выступать единым фронтом, в любой мелочи. Однако Лиссет не сумела справиться с собой и последовать приказу. Это задевало.

Тон Лиссет был достаточно почтительным:

– Да, сэр.

– Оставим людей, – продолжила Кэроу. – Давайте поговорим о нас. Сколько из нас умрет?

– Сколько будет необходимо, – ответила Лираз с противоположной стороны стола.

Кэроу захотелось встряхнуть эту ледяную королеву, величественного ангела смерти.

Она требовательно спросила:

– А что, если ни в одной смерти нет необходимости? Что, если есть другой путь?

– Конечно, – сказала Лираз скучающим тоном. – Просто обратиться к Иаилу и вежливо попросить его уйти. Я уверена, если мы не забудем сказать «пожалуйста»…

Кэроу огрызнулась:

– Я имела в виду совсем другое.

– И что именно? У тебя есть план?

Конечно, никакого плана у Кэроу не было. Ее «нет» прозвучало горько.

– Если что-нибудь придумаешь, непременно дай знать.

Взгляд искоса мазнул по лицу Кэроу; сардонический, пренебрежительный тон. Ненависть Лираз ощущалась как груз на плечах. Заслужила ли она эту ненависть? Короткий взгляд на Акиву… Тот смотрел в сторону.

– Все, закончили, – объявил Тьяго. – Моим солдатам нужен отдых и пища, а потом мы займемся воскресением.

– Вылетаем на рассвете, – сказала Лираз.

Никто не возразил.

Просто такой план.

Апокалипсис по расписанию, вот что это такое, подумала Кэроу.

Или… нет? Акива вышел, даже не взглянув в ее сторону; она так и не поняла, что за огонек мелькнул в его глазах. Однако перекладывать спасение человечества на него – или на кого-то еще – она не собиралась. Она так легко не сдастся. Еще осталось время отвести от Земли бойню.

Немного времени еще есть. Это же радует, верно? Все, что ей требуется, – придумать план, предотвращающий катастрофу. И каким-то образом убедить угрюмых огрубевших воинов его принять. Осталось… около двенадцати часов. И все это время она проведет в глубоком трансе, воскрешая всех, на кого только хватит сил.

Ничего сложного.

25


На вас


Пришествие. Сутки спустя

После совета Акива ушел в комнату, выделенную в его личное пользование, и закрыл дверь.

Лираз стояла за дверью и прислушивалась. Она уже подняла руку, чтобы постучать, но помедлила. Прошла почти минута, и на ее лице выражение гнева сменилось выражением страстного желания. Страстного желания вернуть время, когда она стояла рядом с братьями. Гнева за то, что их больше нет. И за то, что ей так их недостает.

Она чувствовала себя… незащищенной.

С одного бока – Азаил, с другого – Акива. Они всегда ее заслоняли. В битве, конечно, в битве.

С пяти лет братья и сестра тренировались вместе. Порой они действовали как единое шестирукое существо с почти единым разумом. Привыкли защищать друг другу спину. Сейчас она понимала: это относилось не только к битве. В такие минуты, как сейчас, братья были для нее убежищем и спасением. Теперь Азаила нет, а Акива погрузился в себя. И она открыта всем ветрам, ее кидает и швыряет, как щепку.

Нет, Лираз не будет просить. Незачем. Если Акиве это не нужно… Почему он замкнулся в своем горе и бросил ее здесь?

Она так и не постучала. Сгорбила плечи и побрела. Куда? Какая разница? Просто занять время, каждую секунду до того мига, когда она вонзит меч в дядино сердце и медленно, медленно провернет.

И этому не помешает ничего: ни люди с их оружием, ни неистовое беспокойство Кэроу, ни просьбы о мире.

Ничего.



Акива не предавался горю. Преследующие его образы: тело брата, смех Кэроу и Волка – все было забыто и отодвинуто. Он закрыл глаза; лицо оставалось спокойным и расслабленным, как во время сна без сновидений. И все же Акива не спал, но и не бодрствовал в полной мере. Он сейчас находился в месте, которое обнаружил годы назад, после Булфинча, когда восстанавливался после смертельного ранения. Хоть он и не умер тогда, и даже полностью разработал руку, рана в плече не переставала болеть ни на секунду, и в это средоточие боли он сейчас погрузился.

Акива был внутри своей боли, в месте, где мог использовать магию.

Не сиритар, совершенно иное. Любая магия, которую ангел творил намеренно, созидалась – или обреталась – здесь. Нужно было спуститься по ступенькам собственного разума; со временем это получалось все лучше, ступени вели все глубже, и при пробуждении он чувствовал себя слабым и неуверенным, как при возвращении издалека.

Вершит он магию сам – или просто нашел место ее средоточия? Где он сейчас, внутри себя или снаружи? Не угадать. Акива полагался не на тренировки, а на инстинкт и чутье, и сегодня, минута за минутой, он прислушивался к ним.

В середине военного совета внезапным озарением к нему пришла идея, которая показалась откровением. Хамсы.

Он не питал иллюзий: вряд ли два таких непохожих войска в скором времени сумеют достичь согласия. Когда-нибудь это произойдет, но только полное единение может всерьез увеличить их силы в предстоящей битве. Не устранение напряженности – интеграция. Если они просто ударят по Доминиону, смешанными батальонами или порознь, то все равно будут в меньшинстве. Однако Лираз права: хамсы ослабят врага и, возможно, переломят ситуацию в их пользу. И позволят одержать победу.

Увы, братья и сестры не поверят химерам, особенно принимая во внимание скверное начало. Хамсы – оружие, против которого у них нет защиты.

А если такая защита появится?

Именно в этом заключалась идея Акивы. Что, если ему удастся разработать контрзаклинание, чтобы защитить Незаконнорожденных? Он не знал, сумеет ли. И оправданны ли усилия? Если получится, не принесет ли защита больше проблем, нежели блага? Лишившись такого преимущества, химеры отнюдь не обрадуются.

А… Кэроу?

Он колебался. Интуиция – или всего лишь тайная надежда, последняя отчаянная попытка? Ведь если ему удастся создать такие чары, то, помимо дополнительных шансов для альянса, он получит кое-что для себя.

Кэроу сумеет его коснуться.

Ее руки на его теле… Объятия – чистая радость, никакой муки…

Он не знал, захочет ли она прикасаться к нему, повторится ли это когда-нибудь. Но если вдруг захочет…



Чтобы держать солдат двух армий подальше друг от друга, и серафимы и химеры выставили часовых у входа в коридор, соединяющий деревню и главный зал. У тех и у других возникало ощущение, что за углом притаился враг. Какой уж тут отдых! На многих к тому же давили низкие потолки и стены без окон. Кругом камень, до неба – далеко. Не выбраться. Особенно тяжело для химер, знающих, что бастарды своим лагерем перекрыли выход из пещеры.

Они отдыхали, ели и изучали остатки вооружения из арсенала киринов, давным-давно разграбленного работорговцами. Эгир плавил металлическую утварь и инструменты, ковал клинки, и стук его молота сливался с шумами горы. Некоторые солдаты насаживали оперение на старые стрелы. Остальные бездельничали, и праздность сулила беду. Конечно, никакой открытой агрессии, но ангелы, злясь, что никого из химер не наказали за нарушение клятвы, твердили, будто ощущают пульсацию хамс даже через стены.

Химеры помнили недвусмысленный приказ командира, но при каждом удобном случае, устало прислонившись к стене, упирали ладони в камень. Магия хамсы не могла проникать сквозь горную породу, но они пытались снова и снова. «Чернорукие мясники» – так они называли Незаконнорожденных. Ропща, химеры не оставляли надежды отрубить к демонам эти черные руки и прикончить ангелов.

Однако едва ли не сильнее замешательства было обрушившееся на них отчаяние. Оно барабанной дробью стучало в каждом сердце, у ангелов и химер одинаково.

Все молчали, считая его собственной личной слабиной. Солдаты еще не знали чувства настолько глубокого, как то, что пронзило их некоторое время назад. Хотя что такое отчаяние – о да, они знали.

Они всегда переживали его молча. Как и страх.



– Ну? – спросила Исса, когда Кэроу в одиночестве вернулась в деревню.

Она отстала от Тьяго, Тен и Лиссет, в полной мере насладившись их обществом на совете. И сейчас Исса встречала ее у поворота.

– Все примерно так, как ты ожидала. Жажда крови и бахвальство.

Исса продолжала допытываться:

– У кого?

– Очень у многих.

Кэроу старалась не смотреть Иссе в глаза, понимая, что лжет. Ни Акива, ни Тьяго не проявили ни одного из названных ею качеств, но результат совещания был ровно такой же, как если бы проявили.

Она потерла глаза. Господи, как же она устала.

– Весь упор на штурм и натиск.

– Значит, атакуем? Отлично. Привычная работенка.

Кэроу тяжело вздохнула. Время есть только до рассвета. Сколько воскрешений ей удастся провести?

– Что хорошего – бросать горстку солдат в такую страшную бойню?

Исса пожала плечами:

– Мы делаем все, что можем.

– Все? Наши планы разрабатывают не стратеги, а воины.

Исса мгновение помолчала. Они стояли на окраине деревни, на повороте к скальному проходу, по другую сторону от которого начинались жилища, а тропинка шла дальше, к «площади».

– Так что, пусть лучше наши планы строит художница? – мягко спросила Исса.

Кэроу сжала зубы. Она знала, что ей нечего предложить совету. Альтернативу найти не удалось. Она помнила насмешку Лираз: «Почему бы просто не попросить Иаила уйти?» Вот если бы это было возможным… И все ангелы тихо разошлись бы по домам, и никто бы не умер. Конец истории.

Маловато шансов.

– Не знаю, – горько призналась она. – Помнишь рисунок, нам давали задание? Нужно было проиллюстрировать идею войны?

Исса кивнула:

– Отлично помню. Мы обсуждали его, когда ты пришла нас навестить.

Кэроу тогда нарисовала двух монстров, сидящих за столом друг против друга, и перед каждым – гигантская миска, полная… людей. Извиваются крошечные ручки и ножки, малюсенькие личики скорчены в жалкой гримасе. А монстры роются вилками – каждый в чужой миске, – подвывают от нетерпения, засовывая кусок за куском в провалы своих ртов.

– Идея была такая: тот, кто первым опустошит миску другого, выиграет войну. И я нарисовала это еще до того, как вообще узнала про Эрец, про здешнюю войну, про участие в ней Бримстоуна.

– Об этом знала твоя душа, – сказала Исса. – Даже если память спала.

– Может, и так. Я думала о том рисунке весь военный совет. И о нашей роли. Мы мошенничаем с миской. Наполняем ее снова и снова, а монстры все орудуют своими гигантскими вилками, и у них всегда есть еда. Благодаря нам. Мы никогда не проиграем. Но и не выиграем. Это просто смерть, поставленная на поток. Разве не так?

– Было так, – поправила Исса, положив холодную руку на плечо Кэроу. – Доброе сердечко.

Ее лицо сияло лаской и нежностью, как у Мадонны эпохи Возрождения.

– Ты ведь знаешь, что Бримстоун очень на вас надеялся.

На вас. Тебя и Акиву. Кэроу вспомнила, что Бримстоун сказал ей Мадригал, когда она в тюремной камере ждала казни. Век за веком ему оставалось только одно: верить, что его работа поддерживает в народе химер жизнь…

– «… пока мир не изменится», – мягко произнесла Кэроу, повторив те его слова.

– У него не вышло, – сказала Исса, говоря так же мягко. – И у Воителя – тоже. И у Тьяго. А вы справитесь.

– Не имею представления, как этого добиться, – доверчиво призналась она Иссе. – Мы вместе, химеры и серафимы, но все равно врозь. Каждый по-прежнему мечтает уничтожить врага. Возможно, так и будет. Это точно не новый мир.

– Слушай свои инстинкты, добрая девочка.

Кэроу засмеялась, покачиваясь от усталости.

– А что, если мои инстинкты советуют мне идти спать – и проснуться, только когда все уже будет сделано. Без меня? Приведенные в порядок миры, закрытые порталы, каждый на своем месте, Иаил разгромлен… И никакой войны?

Исса только улыбнулась:

– Ты не захочешь все это проспать, дорогая. Наступают особенные времена.

Она мечтательно прикрыла глаза, а потом озорно улыбнулась:

– Или наступят, когда ты придумаешь, как сделать их особенными.

Кэроу легко погладила ее по плечу.

– Вот-вот. Только об этом и мечтаю.

Исса потянулась ее обнять. И как все прежние объятия старшей подруги, это снова наполнило Кэроу силой – силой чужой веры в твои способности. Бримстоун тоже в нее верил.

А Акива?

Кэроу направилась обратно, в сторону «штаб-квартиры воскресителей». Именно там обосновались Мик и Зузана. Сквозь открытую дверь Кэроу видела зеленоватое мерцание факелов. Издалека доносился шум войска и запахи съестного. Земные овощи, кускус, плоские лепешки, последние из костлявых марокканских кур. Пахло хорошо – и не потому, что она проголодалась. Это навело ее на мысль.

Слушать свои инстинкты? А как насчет призывов желудка? Пока еще не план и не решение: просто крошечная идея. Затравка. Маленький шажочек вперед.

– Скажи Мику и Зузане, что я скоро буду, – попросила она Иссу и отправилась искать Волка.

26


Кровь и цветы

Часов в семь утра, больше чем через сутки после того, как Элиза проснулась от собственного вопля, она сдалась и в изнеможении провалилась в сон.

Как обычно, все началось с неба. С неба. На первый взгляд просто голубое пространство в крапинках облаков, ничего особенного, но, погружаясь в эти сновидения, Элиза знала еще кое-что. Не фантастика и не вымысел, по крайней мере, сейчас она в этом не сомневалась. Будто уходишь за границу знакомого и привычного в своем собственном разуме и погружаешься глубже. В место, гораздо более необычное, однако от этого не менее реальное.

И первое, что Элиза знала точно: здешнее небо – особенное. И до него очень, очень далеко. Не как до Таити – дальше. Дальше Китая. Расстояние настолько огромное, что оно опровергало все Элизины познания о Вселенной.

Она смотрела и с ужасом ждала: вот-вот что-то произойдет. И надеялась на обратное.

Надежда оказалась тщетной. Как всегда.

Как и слово «раскаяние», слова «надежда» и «страх» совершенно не подходили для описания накала чувств, сопровождавших ее сновидения. Эмоции настолько кристальные, концентрированные, настолько сминающие мозг, что в реальности они разорвали бы человека на части, вспороли разум и привели к сумасшествию. Даже в сновидении они потрясали: дикое невыносимое давление тревоги и неопределенности. Так божественное начало соотносится с жалким человеческим воплощением в аватаре. Вроде о том, но никакого сравнения.

Посмотри на небо.

Это случится снова?

Что-то зарождается?

Ничего. Ничего.

Ничегоничегоничегоничего…

В горле стояло рыдание. Надежды не осталось, только мольба, одно слово – пожалуйста! – а еще отчаяние, кристально чистое, нескончаемое, до края времен. Хотя край времен, возможно, был уже близок.

Потому что мир сейчас кончится.

В этих сновидениях Элизу раз за разом принуждали смотреть, как это происходит. Впервые кошмар приснился, когда ей было семь лет, и с тех пор – бесчисленное множество раз. Она снова и снова погружалась в пучину ужаса, цепляясь за ускользающую надежду, – и видела, как эта надежда истаивает. И хотя сновидения разворачивались по одному и тому же сценарию, она каждый раз проходила через пик отчаяния, когда надежда вспыхивала последним усилием – и гибла.

Что-то расцветало в небе. Сначала крошечное, на грани видимости, пятно – как капля воды в чернилах. Потом пятно быстро росло, сливалось с другими.

Небо кровоточило и цвело, цвело и кровоточило… Безумный фейерверк растекался все дальше, занимал все больше места – а потом уже небо целиком, от горизонта до горизонта. Калейдоскоп пятен. Затем небо… пропадало. Прекрасное… кошмарное зрелище. Кошмарное… кошмарноекошмарноекошмарное… господи!

Мир прекращал существование. Из-за меня. ИЗ-ЗА МЕНЯ!!! Ничего хуже быть не могло. Отныне и присно, и всюду – я недостойна жить. Ведь небо пропало – и пропустило их. Их. Голодных, вихрящихся, рвущихся вперед.

Они уже близко.

Твари.

Там, во сне, Элиза, пытаясь спастись, мчалась от них прочь. Убегала, путала след, а паника и чувство вины преследовали ее так же алчно, как ужас, который гнался по пятам. Это она виновата! Это из-за нее! Ведь именно она их впустила!

Никогда. Никогда я не …

– Что за черт?! Ты спишь?

Элиза, задохнувшись, открыла глаза. В дверном проеме застыл Морган. На лоб спадала прядь только что вымытых блестящих волос. Стильный вид, мальчик-картинка. Пухлые губки кривятся от отвращения. Господь всемогущий, только приснившийся кошмар мог заставить ее воспринимать Моргана Тота и все его насмешки как избавление.

Он смотрел так, будто застал ее за чем-то непристойным. Будто она не дремала на кушетке, полностью одетая, а… не знаю…

Элиза села и распрямила плечи. Экран погас. Сколько же она здесь провалялась? Она захлопнула ноутбук, вытерла рот тыльной стороной ладони и поблагодарила судьбу, что во сне не изошла слюной.

Обошлось. Она даже не кричала. Только что-то давило в груди. Невыплеснутый крик? Если бы Морган не разбудил ее, здесь было бы живописное продолжение. Господи, благослови этого мелкого эгоистичного хорька.

– Который час? – спросила она, поднимаясь.

– Я тебе что, будильник? – процедил он, направляясь мимо нее к своему любимому секвенатору. В лаборатории располагались два огромных анализатора ДНК, и хотя Элиза никак не могла понять, чем один отличается от другого, Морган всегда выбирал тот, что слева. И всякий раз, если она приходила раньше, то старалась занять именно левый. Детская победа, но сколько счастья! Однако сегодня явно не ее день.

Учитывая, что ей приснился кошмар со всеми радостями пробуждения, что мир рушится, что ее выследило родимое семейство, что они теперь где-то поблизости, что она так и не поменяла белье, – да уж, день задался.

Она ошибалась. То, что ждало ее сегодня, еще только подступало, только готовилось обрушить свое бремя ей на плечи и рывком все изменить.

Рывком.

Часа через два в дверь постучали. Элиза все еще не оставляла попыток сосредоточиться, но данные плыли перед глазами, и она порадовалась возможности передохнуть.

Открывать пошел доктор Чодри. Явившись в лабораторию почти сразу после Моргана, он прокомментировал происходящее всего двумя словами:

– Странные дни.

Он не из болтливых, это точно. Высокий пожилой индус с крючковатым носом и густыми волосами, отливающими серебром на висках. Он говорил с британским акцентом и манерами напоминал джентльмена викторианской эпохи.

– Чем могу служить?

Двое мужчин. Один взгляд на них, и Элизе показалось, что она смотрит шпионский детектив. Темные костюмы, стрижка «по регламенту», на невыразительных лицах – затверженное отсутствие выражения. Правительственные агенты.

– Доктор Анудж Чодри? – спросил тот, что повыше, доставая жетон.

Доктор кивнул.

– Пройдемте с нами.

– Прямо сейчас? – спросил доктор спокойно, как будто коллега позвал его на чашку чая.

– Да.

Никакого объяснения. Ни единого слова, смягчающего категоричность требования. Интересно, правительственных агентов специально обучают вести себя так таинственно? Что вообще происходит? У доктора Чодри проблемы? Нет. Конечно же, нет. Когда правительственные агенты входят в лабораторию и говорят: «Пройдемте с нами», им просто нужна научная экспертиза.

А специальность доктора Чодри – молекулярная филогенетика. Так, так… чью ДНК они хотят проанализировать?

Элиза повернулась к Моргану и увидела, что он наблюдает за происходящим с жадным, алчным вниманием. Угу, подумала Элиза, доблестные спецслужбы отражают вторжение Чужих.

Морган почувствовал ее взгляд и с ухмылкой произнес:

– Может, на планете есть и еще неидиоты, кроме меня.

Причем из сказанного совершенно очевидно следовало: в его списке идиотов Элиза занимает верхнюю строчку.

И вдруг среди неприятностей этого бесконечного дня блеснуло солнце. Доктор Чодри спросил у агентов: «Могу я взять ассистента?» – и, получив в ответ молчаливый кивок, повернулся… к ней.

К ней. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ликование со злорадством пополам.

– Элиза, если вы не против?

Морган издал сдавленный звук. Как будто у него из легких разом вышел весь воздух – и не только через нос, но и через все имеющиеся в организме отверстия. Он вытаращился на нее совершенно по-мультяшному. Им пренебрегли! Невероятно, немыслимо, несправедливо!

– Но, доктор Чодри…

Индус быстро и решительно перебил:

– Не сейчас, мистер Тот.

Элиза соскользнула со стула и направилась к доктору, пробормотав себе под нос:

– Обтекайте, мистер Тот.

– Вот что я должен вам сказать, – язвительно и гневно начал Морган, сузившимися глазами глядя на доктора Чодри.

Элиза застыла. Казалось, ладонь побелела, раскалилась и налилась тяжестью. И этой ладонью ей страшно хотелось залепить Моргану по роже. Но под взглядами остальных она сдержала порыв, хотя рука сохранила тяжесть неизрасходованной оплеухи.

Она собрала оборудование, перечисленное доктором Чодри, потом вместе с ним двинулась за агентами к двери, оставляя Моргана в одиночестве переживать свою детскую бессильную ярость. Тоже утешение, если подумать.

На улице ждал автомобиль. Гладкий, черный – правительственный. Интересно, из какой службы эти агенты? Ей жетоны не предъявили. ФБР? ЦРУ? АНБ? В чьей юрисдикции находятся… ангелы?

Доктор Чодри распахнул перед Элизой дверцу машины, потом сел сам. Агенты заняли переднее сиденье, и машина влилась в движение. По мере удаления от музея торжество Элизы поугасло, и ее начало терзать беспокойство. Подожди, сказала она себе, давай-ка подумаем.

– Ммм, извините. А куда мы едем? – спросила она.

– По прибытии вас проинструктируют, – ответили с переднего сиденья.

Ну, о’кей.

По прибытии куда?

В Рим, должно быть.

Разве нет?

Элиза покосилась на Чодри. Тот слегка пожал плечами и поднял брови.

– Это стоило бы прояснить.

Прояснить? А будет ли разъяснение? Их на самом деле допустят к Пришельцам?

Она представила, как берет у одного из них мазок ротовой полости, и едва подавила подступившую истерику. После всего, от чего она сбежала семь лет назад, ей таки предстоит встреча с ангелами – и спасибо за это сказать надо не родимому семейству, а науке. Она удержала нервный смешок. Эй, мам, а ну-ка взгляни! Господи! Это смешно, потому что просто абсурдно.

Одно из важнейших событий человеческой истории. И Элиза будет его непосредственным участником – пихая ватные палочки за щеку ангелу?! Офигеть!

Она заставила себя успокоиться и прокашлялась. Значит, будем анализировать ДНК ангелов. Это если у них есть ДНК. Вероятно, все-таки есть. Они обладают физическим телом; оно же из чего-то сделано?

На что это похоже, интересно? Есть ли сходство с человеческой ДНК? Воображение буксовало, но Элиза надеялась, что загадка будет разрешена. На молекулярном уровне.

И она поймет, что они такое.

Возбуждение и усталость последних суток наконец одолели ее, затуманили разум, тяжким грузом навалились на плечи. Как стервятники, они дожидались своего часа – и дождались. Словно ловишь кого-то, отдавая погоне все силы, настигаешь, пытаешься схватить, – и тут преследуемый бросается на тебя и хватает за горло.

Она разберется, что такое ангелы. Именно эта мысль крутилась в уставшем мозгу Элизы. Она разберется, ее учили разбираться. Последовательность нуклеотидных цепочек – и мир, Вселенная, грядущее, все раскладывается по полочкам. Филогенез. Упорядоченность. Здравый смысл.

Хотя на самом-то деле вопрос стоял совершенно иначе. Она твердила:

Я выясню, что такое ангелы.

И боялась спросить:

Сумею ли выяснить, что же такое я сама?

27


Живые создания живого мира

Кэроу присоединилась к Иссе, Зузане и Мику. Пока она сидела на военном совете, эти трое занимались полезным делом: прибирали помещение, готовили подносы, мыли и сортировали зубы. Зузана даже вытащила и разложила некоторые ожерелья: все еще не нанизанные, они ждали одобрения от Кэроу.

Кэроу все внимательно осмотрела.

– Годится.

Зузана спросила:

– А сработает?

Кэроу продолжала перебирать элементы предстоящего ритуала.

– Это Ютем? – уточнила она, указывая на первый комплект.

Зубы лошади и игуаны, полые кости летучей мыши – два комплекта, для двух пар крыльев… А еще нефрит и железо для силы и грации.

– Я подумала, ему не помешает, – сказала Зузана.

Кэроу кивнула. Во время битвы Волк захочет выступать верхом на Ютеме.

– Ты приобретаешь сноровку, – сказала она подруге.

Набор не идеальный, но близко к тому, – что особенно поражало, учитывая, как мало опыта было у Зузаны.

– Ага.

Никакой тебе ложной скромности.

– А теперь научи меня колдовать, – скомандовала Зуз.

Кэроу хмуро улыбнулась:

– Не искушай ты меня.

– Не поняла?

– Есть легенда. Одному человеку было предопределено перевозить мертвых через реку. В царство вечности. Но там была одна хитрость – только он об этом не знал. Всего-то и надо было, что передать весло кому-нибудь еще, – а вместе с веслом и свою участь.

– Ты намерена передать мне весло? – уточнила Зузана.

– Нет. Не намерена.

– Так, может, пусть оно будет общим на двоих?

Кэроу покачала головой, раздраженно и одновременно удивленно.

– Зуз, нет. У тебя впереди жизнь.

– А что, я стану тебе помогать – и сразу помру?

– Нет, но…

– Ну, давай посмотрим. Я могу выполнять самую удивительную, восхитительную, невероятную, волшебную работу, о которой никто никогда не слыхал, а потом, когда закончится вся эта ерунда с войной, помогать тебе воскресить целую расу: женщин, детей – вернуть их всех к жизни; встать у истоков новой эры для целого мира, про существование которого не знает сейчас вообще никто. Или… вернуться домой и устраивать для туристов кукольные спектакли.

Кэроу помимо воли рассмеялась:

– Ну… Когда ты ставишь вопрос таким образом…

Она повернулась к Мику:

– Что-нибудь скажешь?

– Пожалуй.

Он произнес это совершенно серьезно, без обычной усмешки.

– Давайте поговорим о будущем чуть позже. Когда, по словам Зуз, «закончится вся эта ерунда с войной». Когда появится представление о том, что нас вообще ждет в будущем.

– Правильный подход, – одобрила Кэроу и развернулась к кадильницам.

В лучшем случае удастся провести дюжину воскрешений, и то на самый оптимистический подсчет. Поэтому вставал вопрос: кто? Чьей душе сегодня повезет?

Кэроу размышляла, водя рукой по кадильницам, сортируя их по группам. «Да», «возможно», «о, Иисусе милосердный, вот уж без кого обойдемся». Новые копии таких бунтарей, как Лиссет, или монстров вроде Резака не требуются. Ей нужны солдаты с представлениями о чести, которые смогли бы воспринять новую цель и не бунтовать на каждом шагу. В некоторых случаях вариант выбора был очевиден, но она все равно медлила, обдумывая, как все пройдет.

Балиэрос, Искандер, Минас, Вийя и Азай. Бывшая команда Зири. Солдаты, нарушившие приказ Волка, отказавшиеся убивать гражданское население в поселениях серафимов. Вместо этого они отправились во Внутренние земли и умерли, защищая собственный народ. Сильные, сведущие, пользующиеся уважением – но приказу Волка они так и не подчинились. Не покажется ли их воскрешение подозрительным; не станет ли еще одной гирькой на чаше весов того, что никогда бы не сделал Белый Волк?

Может, и так. Но Кэроу хотела воскресить именно их – себя-то зачем обманывать? А еще Амзаллага и Живых Теней – хотя это уж будет чересчур. Кадильницы с их душами пусть лежат до более подходящего времени. Она вернет их к жизни сразу, как только сможет.

Команду Балиэроса Кэроу положила в кучку «да». Кроме них здесь была еще шестая душа. Тронувшая ее сердце, словно луч света, пробившийся сквозь гущу деревьев. Они не были знакомы лично, тем не менее она хорошо помнила, как Зири отзывался о юном дашнаге: мальчишке, отправившемся в битву и погибшем вместе с остальными.

Отбирать для воскрешения перед страшной битвой необученного юнца было неразумно, но Кэроу почему-то это сделала, будто бросая вызов рациональному. «Выбор воскресителя». Она представила, как использует эту формулировку, объясняя свои действия язвительной стерве Лиссет, корове в следующем воплощении. «Ты хочешь об этом поговорить?»

Так или иначе, дашнагу не суждено воскреснуть мальчишкой. У Кэроу не было зубов соответствующего возраста, а даже если бы и были, – в битве юнцам не место. Поэтому Рафу предстояло обнаружить, что он полностью вырос и обрел крылья, – вернувшись к жизни в глухой пещере в дружной компании фантомов и серафимов.

Его ждет интересный день. Часть собственного разума твердила Кэроу, что не стоит так делать, но что-то внутри настаивало – так будет правильно. Дашнаги – грозный род, даже зловещий, однако в данном случае значение имела не видовая принадлежность, а чистота души. Клинок света. Честь и новая цель.

– Все! – сказала она помощникам. – Поехали!

Время летело. Где-то на середине зашел Тьяго. Кэроу видела, что он только что побывал в купальне и вымылся: засохшая кровь больше не осыпалась бурыми крошками, раны исцелились. Он помог Кэроу заплатить дань болью, и на их руках расцвели новые кровоподтеки – взамен тех, которые исцелила вода.

Через шесть часов девять тел вышли из небытия; пора было передохнуть. Помимо всего прочего, места для новых фантомов уже не оставалось: эти девять заполнили все помещение. К тому же усталость привела Кэроу в полусонное состояние. Мысли ворочались медленно и вязко.

Вероятно, Зузана испытывала то же самое.

– Полцарства за кофе, – пробормотала она, в молитвенном жесте вознося руки к потолку пещеры.

Однако, когда в следующую секунду Исса внесла чай, Зузана начала капризничать.

– Кофе, я просила кофе, – обратилась она к потолку, как если бы Вселенная служила официантом, который ошибся с заказом.

Они пили чай, молча рассматривая свою работу. Девять готовых тел, осталось только перенести в них души. Эту часть работы Кэроу доверила Мику и Зузане, поскольку у нее самой дрожали руки и каждое движение вызывало боль и дрожь мускулов, так что о хорошей координации не приходилось и говорить. Они с Тьяго прислонились к стене и наблюдали, как Зузана проходит вдоль линии новых тел, помещая щепотку ладана на бровь каждого.

– Ты предложил? – спросила она у Волка.

Он кивнул.

– Они посовещались и в конце концов согласились. Как будто сделали нам одолжение. Вроде как «мы согласны есть вашу еду, но не ждите, что мы будем делать это с удовольствием».

– Они так сказали?

– Не так пространно.

– Гордецы, – заключила Кэроу. – Могут изображать что угодно, но им понравится, точно.

Это была ее мысль, небольшой шажок навстречу: поделиться с серафимами едой. Кто-то, Элион или Бриафос, обмолвился на совете, что Незаконнорожденные, покинувшие Империю в страшной спешке, уже истратили те небольшие запасы пищи, которые смогли с собой захватить. Постановка на продовольствие такого отряда – трех сотен воинов – истощала запасы химер, но это был жест солидарности во имя союза. Едим вместе и голодаем вместе. Вместе.

А может быть, когда-нибудь и обоснуемся вместе. Живые творения в живом мире. Почему нет?

Щелчок зажигалки – простенькой красной пластиковой зажигалки с забавной мультяшной мордочкой на корпусе, которая только подчеркивала серьезность происходящего, – и Зузана, шагая вдоль ряда тел, подожгла пирамидки ладана. Такой же, как в мастерской Бримстоуна, запах медленно заполнил комнату, и сначала Ютем, а за ним и другие, ожили.

Кэроу испытывала сложные чувства. Гордость за себя и за подругу. Тела были сильными, хорошо сложенными; ничего чудовищного или нарочито огромного, как случалось, когда она проводила воскрешения в касбе. Не воплощенный кошмар – живые существа, куда более в стиле Бримстоуна.

Она почувствовала тоску и страстное желание оказаться с ним рядом.

И еще горечь.

Здесь и сейчас лежала добавка. Новое мясо, добавка в миски жрущих монстров. Новая еда для перемалывающих зубов войны.

Просто живые создания живого мира. И сейчас, глядя, как они зашевелились, приходя в себя, Кэроу подумала: а может ли это стать правдой?

28


Любовница ангела, любовник твари

Наступило время обеда, который химеры разделили с ангелами. Незаконнорожденные уже собрались в большом зале, и эхо металось под сводами пещеры, разнося голоса. Они заняли дальнюю часть помещения, оставив другую половину для химер. Вместе, да не совсем, как будто на середине зала нарисована черта.

Внесли еду, огромные миски кускуса, сдобренного миндалем и кусочками овощей и абрикосов. Оставшихся цыплят тоже распределили на всех, так что курятина присутствовала в еде скорее не вкусом, а запахом. А еще были лепешки, испеченные на горячих камнях, – столько хлеба одновременно Кэроу в жизни не видела. Однако это гигантское количество еды разделили моментально, а съели еще быстрее.

– Знаешь, что пришлось бы кстати? – прошептала Зузана, когда звяканье ложек о миски почти затихло. – Шоколад. Какой альянс без шоколада?

Кэроу подумала, что у Незаконнорожденных, которых всю жизнь держали на положении рабов, едва ли вообще есть понятие десерта.

– Шоколада нет, – сказал Мик. – Тогда как насчет музыки?

Кэроу улыбнулась:

– Какая хорошая мысль.

Мик вытащил скрипку и принялся настраивать. С того момента, как они вошли в зал, Кэроу незаметно высматривала Акиву. Его не было, и она не знала, что думать. Не было и Лираз; только несколько сот незнакомых ангелов с угрюмыми сосредоточенными лицами. Ничего странного: им всем предстояло принять участие в апокалипсисе – а все равно неприятно. Кэроу хотелось оказаться совсем маленькой, незаметной, как во время прибытия в пещеру: ведь союз пока сшит на живую нитку и солдаты свернут друг другу шею так же охотно, как сейчас сообща преломляют хлеб.

Мик заиграл, и серафимы закрутили головами, поворачиваясь в их сторону. Кэроу скользила взглядом по этим прекрасным яростным лицам, стараясь увидеть душу каждого. Постепенно музыка начала действовать: с лиц не сошло угрюмое выражение, но в атмосфере зала что-то смягчилось. Напряжение почти ощутимо покидало плечи нескольких сотен воинов.

На рассвете они отправятся на Землю. Что там происходит? Как Иаил отрекомендовал себя и свое войско, как их восприняли люди? Готовы ли предоставить оружие? А может, даже помочь? Или люди сейчас в сомнениях? Вероятно, относятся по-разному, и победит тот, кто кричит громче. А кто всегда кричит громче всех? Ханжи.

И трусы.

– Кэроу, – шепнула Зузана, – переведи.

Кэроу развернулась к подруге, которая с помощью Вирко учила слова химерического языка, – как делала еще в касбе во время совместных перекусов.

– Что он говорит? Я не понимаю.

Вирко повторил, и Кэроу перевела:

– Магия.

Зузана нахмурилась:

– О! А спроси его, откуда он знает?

Кэроу послушно повторила.

Вирко ответил:

– Мы все ее ощутили. Скажи ей. В один и тот же момент.

Кэроу моргнула.

– Вы все ощутили магию? Одновременно?

Он посмотрел ей в глаза.

– Конец. Жутко. И просто.

По позвоночнику Кэроу пробежала дрожь. Она точно знала, о чем он говорит, и все-таки переспросила:

– Конец. Что ты имеешь в виду?

– Что он говорит?

Зузана тоже хотела знать, но Кэроу, забыв об осторожности, не отводила взгляда от Вирко. Сказанное многое меняло.

Вирко обвел их разбившийся на маленькие и большие группы отряд: кто-то закрыл глаза, кто-то смотрел в огонь, и все слушали музыку. Он сказал:

– Сначала я подумал, что, должно быть, утратил разум. Я забыл про меч. Просто застыл с раскрытым ртом, чувствуя, как сердце вылезает из груди. Думал, что ангелам повезло, и вот он, пришел конец.

Он дал ей обдумать сказанное. На Кэроу поочередно накатывали волны жара и озноба.

– Но у всех остальных – то же самое. Это не мои чувства, уже хорошо. Что-то случилось с нами. Что-то закончилось.

Он помолчал.

– Не знаю, что. Но именно поэтому мы все еще живы.

Кэроу ошеломленно застыла. Как же она не поняла сразу? Такое отчаяние не переполняло ее никогда раньше, – даже когда она стояла, по лодыжки погрузившись в пепел Лораменди. И оно, это отчаяние, нахлынуло и ушло, будто нечто преходящее. Звуковая волна, луч света. Или… вспышка магии.

Вспышка магии, отодвинувшая их всех от края – ровно в тот миг, когда катастрофа уже готова была разразиться. И когда Белый Волк поднялся на ноги и заговорил, он произносил свои слова в наступившей после прохождения этой волны тишине. И это помогло им всем не сорваться, привести души в порядок. Тьяго не мог этого сделать, не мог предотвратить взаимное истребление.

Мог Акива.

Осознание пронзило Кэроу, как волна жара, и вместе с этой волной пришла полная уверенность.

И когда Акива в конце концов все-таки появился в пещере, Кэроу почувствовала его, даже не поднимая глаз. Просто сбилось с удара сердце. А когда она все же покосилась в ту сторону, то увидела, что он не обращает на нее внимания.

Вокруг зашевелились и загомонили. И тут раздался голос:

– Это он. Это он спас нас всех.

Еще кто-то понял то же самое, что и она?

Кэроу поискала глазами того, кто сказал, и удивилась: юный дашнаг, который, разумеется, уже не был теперь юным. Его звали Раф, и он ничего не мог знать о том импульсе отчаяния: в тот момент его душа еще пребывала в кадильнице. Тогда о чем он говорит? Кэроу прислушалась.

– Мы бежали на юг, – рассказывал он Балиэросу и другим, вместе с которыми его воскресили. – Ангелы гнались за нами и подожгли лес. Целое поселение капринов, и две девчонки из племени дама вместе со мной удрали от работорговцев. Мы укрылись в овраге, спрятались, а они нас обнаружили. Два ублю…

Он остановился и поправился:

– …два Незаконнорожденных. Они стояли прямо перед нами. Мы слышали, как визжат бараны, когда их резали, но эти двое просто посмотрели на нас… и сделали вид, будто не заметили.

– Может, и не заметили, – предположил Балиэрос.

На удивление, Раф твердо ответил:

– Заметили. Точно. Вон стоит один из них.

Он кивнул подбородком, указывая на Акиву.

– Глаза рыжие, как у дашнага. Я не обознался.

Сложился еще один элемент мозаики. Конечно, Акива спас тогда не только Зири, но и рабов, земледельцев – всех, кого Волк бросил умирать, решив, что уничтожить врага важнее, чем помочь соплеменникам.

– Истребитель Тварей, спасающий тварей? – задумчиво пробормотал Балиэрос, бросив долгий изучающий взгляд через пещеру, и улыбнулся. – А как странно движется время, когда близок конец.

Как странно движется время. Строчка из песни. Ее знают все солдаты. Не сказать, что несущая надежду, но вполне подходящая, если учесть ту вспышку магии. Когда близок конец. Конец.

Кэроу не смогла удержаться и вновь покосилась на Акиву. Он по-прежнему смотрел в другую сторону, и уже одного этого было довольно, чтобы понять: он не посмотрит на нее уже никогда.

Они в пещерах Кирин. Сейчас канун битвы. Они объединили армии, что уже можно считать немыслимой победой. Но то, о чем они мечтали, не случилось. Они не стоят бок о бок. Они даже не смотрят друг на друга.

Сердце Кэроу стучало неровно, то ускоряясь, то замирая. Будто пойманная в ловушку птица. Акива стоял в окружении соратников, а она здесь, со своими. И, казалось, все, что их связывает – общий враг и нежные, чистые нити скрипичной мелодии.

Мик сидел на камне, прижав скрипку подбородком. Здесь его песня звучала совсем иначе, нежели в касбе. Здесь она рвалась ввысь. Здесь ей отвечало эхо.

Здесь она билась в ловушке, как глупое сердце Кэроу.

Зузана склонила голову ей на плечо. Исса прижалась с другого бока, безмятежная и настороженная одновременно. Волк растянулся в ногах, опершись на локоть и глядя на пламя костра. Тоже расслабленный и спокойный. Такой же элегантный, такой же изысканный, но без прежней ауры жестокости и угрозы, словно повадки, свойственные его похищенному телу, постепенно заменялись изнутри. Кэроу видела первые признаки того, как проступает иная красота: в этом теле встретились магическое искусство Бримстоуна и душа молодого кирина. Ничего общего с Тьяго. Монстр исчез навсегда, исчез благодаря Зири.

Хотя лучше бы он так не расслаблялся. Кэроу быстро оглядела пещеру, особо беспокоясь об угрозе, исходящей от немигающей сосредоточенной настороженности Лиссет. Однако Лиссет рядом не было. Был только Ниск, но и он смотрел на огонь.

Кэроу ощутила на себе взгляд Волка, но не повернулась. Ее глаза как магнитом тянуло к противоположному краю пещеры, где находился Акива. Акива. Акива.

Она позволила себе еще один взгляд. Затаив дыхание, помедлила; даже сердце, кажется, перестало биться. Словно детская игра, когда можно было загадать желание. Сейчас она тоже задержала дыхание и загадала: если он не обернется, значит, я его потеряла.

Мысль разбудила отзвук того прежнего отчаяния. Пламя свечи, загашенное немым воплем.

Она подняла глаза и посмотрела на другой край пещеры. И…

…живое пламя. Вот на что походили его глаза; фитиль, воспламенивший воздух между ними. Акива смотрел на нее. И столько соединилось в том взгляде: химеры, серафимы, все живые, все мертвые… – он был как прикосновение, этот взгляд.

Как луч солнца.

Они смотрели друг на друга. Смотрели – и пусть все видят! Любовница ангела. Любовник твари.

Пусть видят.

Безумие, отказ от собственных обещаний, но после всего, что было, Кэроу не могла заставить себя отвести взгляд. Глаза Акивы несли тепло и свет, и она хотела погрузиться в это тепло и этот свет навсегда. И пусть завтра их ждет апокалипсис. Сегодня – сегодня пусть будет солнце.

В конце концов взгляд отвел Акива. Поднялся и спокойно заговорил с окружившими его ангелами, а когда направился прочь из зала, замер на миг в высоком проеме. Он больше не смотрел в ее сторону, но Кэроу поняла. Он звал ее пойти следом.

Конечно, она не могла. На глазах у всех. Та часть пещеры числилась за Незаконнорожденными, и хотя Лиссет куда-то делась – интересно, куда? – вокруг было множество других химер, не оставлявших Кэроу без внимания.

И все же стоило попытаться. Мысль о том, что Акива ждет… ждет… ждет… она терзала. Это был их последний шанс, так казалось Кэроу.

– Пойду прилягу.

Она поднялась, зевнула – фальшивый зевок быстро сменился настоящим – и покинула пещеру, выйдя с противоположной Акиве стороны. Этот проход вел обратно в деревню.

Едва скрывшись из вида, она наколдовала себе невидимость и прошла прямиком через пещеру в обратную сторону, с колотящимся сердцем скользя на глазах у двух объединенных армий, – на поиски Акивы.

29


Мечта становится явью

«Все еще будет, – сказала ему Кэроу перед военным советом. – Вот в чем суть».

И в чем же суть? Построить новый мир, в котором она сможет быть рядом с любовником? Проследив взгляд, которым обменялись в пещере Кэроу и Акива, Зири задал себе вопрос: а что, он променял собственную жизнь на чужую вот ради этого?

«Для всех нас», – сказала она тогда.

Выходит, и для него? А что для него будет? В один прекрасный день он освободится от волчьего тела, воскреснув или умерев, так или иначе. И все?

Акива вышел, и Зири совсем не удивился, когда почти сразу следом за ним вышла Кэроу. Они покинули пещеру порознь, через противоположные двери, но он не сомневался, что эти двое скоро друг друга найдут. Вспомнил праздник в честь дня рождения Воителя и все, чему тогда оказался свидетелем. Даже ему, в то время мальчишке, происходящее было ясно, как лунный свет: танец и напряженное тело Мадригал, которое не хочет касаться Тьяго, но тянется к чужаку. И хотя вся сложность запутанных взрослых отношений была тогда недоступна Зири, он получил свой первый урок – первый, как тень экзотического аромата, дурманящего, пугающего…

Теперь интриги и отношения взрослых больше не были для него загадкой, но по-прежнему дурманили, все еще пугали… И наблюдая за тем, как уходят Акива и Кэроу, Зири снова почувствовал себя юнцом. Брошенным. Ненужным.

Возможно, он всегда будет чувствовать себя так рядом с ней, независимо от возраста тел, которые они носят.

В дверном проеме возникла фигура. Кэроу вернулась? – мелькнуло у него в голове. Но нет, это была Лиссет.

До того Зири и не осознавал ее отсутствия, и в первый миг даже чуть устыдился. Настоящий Волк всегда знал, где находятся его подчиненные. Впрочем, эта мысль отступила, когда он взглянул на лицо Лиссет. Оно в в лучшие времена было неприятным: грубое, широкое, плохо слепленное. На нем всегда читалась гримаса из ограниченного набора мерзких выражений – от хитрости до порочности, но сейчас лейтенант выглядела… потрясенной.

Крылья носа побелели, губы плотно сжаты. На лице ни кровинки. Глаза… неожиданно беззащитный, уязвимый взгляд. Но плечи гордо расправлены, подбородок выдвинут вперед. Она отрывисто кивнула Зири, и он поднялся в недоумении и шагнул к ней.

Ниск, второй наг, заметил все эти танцы и тоже подошел.

Зири спросил:

– Что?

Ее слова прозвучали… сдавленно. Лиссет была оскорблена до глубины души.

– Сэр, я сделала что-то, вызвавшее ваше недовольство?

Да, хотел ответить Зири. Все, что ты делаешь. Любой твой поступок. Он сильно подозревал, что именно Лиссет нарушила клятву и направила хамсу на Незаконнорожденных, но она отпиралась, а доказательств у него не было.

– Насколько я знаю, нет, – ответил он. – А в чем дело?

– Почему это поручили не мне? Я долго ждала, у меня больше тактического опыта. Я сильнее, и в хитрости мне нет равных. Даже не зная, что именно вы планируете…

– Что поручил? Солдат, о чем ты?!

Лиссет моргнула, бросила взгляд на Ниска.

– Нападение на серафима, сэр. То, что сейчас происходит.

Он побледнел? Заметили ли это подчиненные? Неверная реакция. Ему следовало прийти в холодную ярость, оскалиться – сразу, как только он понял, что солдаты действуют сейчас без его приказа.

– Я не давал такого распоряжения, – сказал он, увидев, как вытянулось ее лицо.

Весь запал исчез. С пониманием того, что командир ею не пренебрег, на лицо Лиссет снова вернулось прежнее выражение злобы.

– Проводи меня туда, – приказал он.

– Есть, сэр.

Лиссет развернулась и гибким змеиным движением метнулась к выходу. Зири последовал за ней, следом – Ниск.

Кто?! Злобная, вечно всех подозревающая Лиссет была первым кандидатом в заговорщики. Это бунт? Она ведет его в западню?

Возможно. Однако выбора сейчас не было – только шагать за ней. Запоздало до него дошло, что следовало вызвать Тен. И странно, что полуволчица не последовала за ними по собственной инициативе.

Они прошли одним из ведущих вниз коридоров, куда-то в самую глубину. Каждый раз, когда они сворачивали за угол и факелы разгоняли темноту, из-под ног разбегались бледные насекомые, укрываясь в трещинах каменных стен. Пещеру наполнял густой острый запах камня и сырой земли, но по мере того, как они продвигались вперед, сквозь него пробивались все новые оттенки; они звали, манили из темноты. Мускусный, налитой дух животных. Химеры, целая группа. Смрад горелого мяса, едкая вонь паленых волос – все это скверным предчувствием скрутило его кишки в спазм. Любая химера, которой доводилось биться с серафимами, знала, что означает запах горящей плоти.

Тело, в котором сейчас находился Зири, имело куда более тонкое обоняние, чем его собственное, но он еще только учился понимать тот гигантский объем информации, которую оно сообщало. Запахи мира, приятные и не очень. Его куцый опыт в этом теле подсказывал, что мерзких запахов куда больше, чем приятных, однако приятные дарили куда большее удовольствие, чем раньше.

Здесь же прослеживался прекрасный аромат, как отдельная золотая нить в гобелене: тонкий, яркий, звонкий. Пряность, подумал он. То, что обжигает язык и создает ощущение бодрости и чистоты.

Кто бы здесь ни был – а в том, что это серафим, сомнений не оставалось, – все перебивалось густым мускусным запахом химер. У Зири обручем сдавило виски. Ужас. Навалился ужас.

Что – и кого – он сейчас обнаружит?



Кэроу невидимкой скользила по коридорам жилища предков. Миновала лагерь химер, перешла на территорию, занятую серафимами. Она не знала, где искать Акиву, но полагала, что он позаботился, чтобы с поиском не возникло трудностей. Если, конечно, она права, предполагая, что он хотел быть найденным.

По телу пробежала дрожь. Она надеялась, что не ошиблась.

Становилось все холоднее, и вскоре при дыхании появилось белое облачко. Мимо прошел еще один серафим – Элион, и сейчас, когда не нужно было держать лицо, выглядел он усталым и отчаявшимся. Чтобы облачко пара изо рта ее не выдало, Кэроу задерживала дыхание, пока он не скрылся из вида.

Других серафимов поблизости не было: все они остались позади, в лагере. Только Акива.

Открытая дверь. Он ждет.

Кэроу на мгновенье застыла. Он был так близко… и они впервые оказались наедине с… бог знает, с какой поры? С того дня, когда он невидимкой пробрался, чтобы увидеться с ней, у той реки в Марокко и принес кадильницу с душой Иссы. Она тогда наговорила ему ужасных вещей: что никогда ему не доверяла – боже, что за ложь! – что ничего уже не исправить. Взять бы свои слова обратно!

Она прошла в дверь, сохранив невидимость, но Акива почуял ее присутствие и поднял голову. У Кэроу покраснела даже шея, когда его ищущий взор уперся в нее, хотя видеть ее ангел не мог. Такой красивый, такой напряженный. Она ощущала исходящий от него жар.

Исходящее от него желание.

Очень мягко он позвал:

– Кэроу?

Она закрыла дверь и сняла невидимость.



Когда причина для ее нелепого гнева исчезла, Лираз испытала почти облегчение. Даже брошенная на колени, ежесекундно страдая от укусов хамсы, она подумала, подумала без особых эмоций и торжества, что мир снова стал логичным. Вот почему твари не тронули ее той ночью в долине, когда она осталась с ними по доброй воле. Они просто выжидали благоприятного момента.

Их было четверо. Трое стояли, направив на нее хамсы, терзая магией. Четвертый поднимал большую двустороннюю секиру.

Четверо. Это если не считать тех троих, которые сейчас валялись мертвыми под ногами остальных, – мертвыми, но их сердца еще не осознали смерти и гнали кровь по сосудам. Кровь хлестала из артерий, как под действием насоса.

– Тебе не стоило этого делать.

Лицо командирши застыло в волчьем оскале.

Тен.

Лираз не знала, почему удивилась, когда на нее напала именно эта полуволчица, адъютант Тьяго, – но удивилась. Или она уже всерьез решила, что у Волка есть честь? Что за идиотизм. Интересно, где он сейчас и почему пропускает такое веселье?

– Хочешь верь, хочешь нет, – медленно протянула Тен, – но убивать тебя мы не собирались.

– Конечно-конечно, никто не сомневается.

Они выслеживали ее, и Лираз не сомневалась, что на кону сейчас – жизнь.

– Но это правда. Мы просто хотели сыграть в твою собственную игру.

Сначала Лираз даже не поняла, о чем толкует Тен. Голову разрывало от магии, и думать было тяжело. Затем до нее дошло. «Давай познакомимся». Кто из нас убил кого из вас в прежнем теле.

Живот скрутило, и вовсе не из-за воздействия хамсы. Конечно. Разве не такое развитие событий она представляла? Игра. Смешно. Ну-ну.

– Не нужно болтовни. Да, это я убила тебя однажды. Или не однажды?

– Одного раза довольно, – сказала Тен.

– И что теперь? Мне попросить прощения?

Тен засмеялась, блеснули зубы.

– Стоило бы. Правда, стоило бы. Однако, поскольку я и вообразить эту картину не могу, я просто возьму кое-что взамен. В качестве трофея. Твоей жизни это не угрожает. Живи долго и счастливо. Или нет – но это уж твое личное дело.

Руки, поняла она. Они собираются отрубить ей руки. Ну, пусть попробуют.

– Вперед, – сквозь зубы выплюнула Лираз.

– Ты куда-то торопишься?

Они – не торопились. Лираз чувствовала, как с каждой секундой слабеет, – направленные на нее хамсы высасывали все силы. В этом все дело. Проклятые глаза дьявола. Вот в чем их трусливый план: ослабить ее до предела и только потом кромсать.

Вначале предполагалось иное, но три мертвых тела за минуту заставили их пересмотреть планы.

Три тела. Тупая, идиотская смерть. Их вид приводил Лираз чуть не в истерику. Почему они вынудили меня это сделать?

Тен впереди, по бокам два Драканда, полуящеры, с встопорщившимися вокруг шеи иглами – словно своего рода воротник придворного щеголя. Руки подняты, и направленные на нее хамсы выламывают затылок, заставляя тратить все силы только на то, чтобы не дрожать. Долго ей не продержаться. Скоро магия преодолеет сопротивление, и она начнет трястись, как паралитик.

Бессилие приводило в ярость, Лираз чувствовала себя испуганной и униженной. Сейчас. Если у нее есть хотя бы призрачный шанс выбраться из этой заварухи, она должна действовать прямо сейчас. Магия трех пар хамс пульсировала в ней, словно отбойный молоток.

Сквозь пелену боли пробилась мысль: мои руки – оружие сами по себе.

Она прыгнула.

Тен блокировала выпад, схватила ее за запястье, и из точки соприкосновения рук в Лираз хлынула магия, вселяя слабость в мышцы, плоть, кости и разум. Непрерывные, сокрушительные волны бессилия. Будто сдирают кожу. Божественные звезды! Лираз казалось, что ее поедают заживо, что еще миг – и останется только пепел. Ничего не останется.

Тен держала ее запястье, но вторая рука Лираз была свободна. Она прижала ладонь к груди Тен и зарычала, без слов зарычала в лицо химеры, будто выдыхая пламя. Огонь пылал.

Жег.

Гладкий серый мех на груди у полуволчицы загорелся. Тут же запахло паленой шерстью, и память вернула Лираз к кострам Лораменди. Рассудок поплыл, но она заставила себя собраться и не отнимать ладонь, которая прожгла мех и теперь впивалась в плоть.

Тен оскалилась сильнее и тоже зарычала. Они замерли: глаза в глаза, ладонь каждой прижата к телу противницы, в рычании – ярость и мука… Это продолжалось до тех пор, пока еще одна пара рук не обхватила Лираз со спины и не оторвала, так сильно ударив о стену, что на миг сознание померкло.

Очнулась на полу. Она лежала на спине и задыхалась.

Шанс был упущен.

Перед глазами мелькало. Две ящероподобных фигуры выступили из темноты. Они шипели, красные пасти исторгали вонь. Драканды вздернули ее на ноги, натянув рукава рубахи на кисти, чтобы создать преграду – жалкую преграду – между хамсами на своих ладонях и ее плотью.

Ее почерневшей плотью, свидетельством страшного поражения.

И снова она стояла глаза в глаза с Тен. Полуволчица больше не усмехалась и смотрела с ненавистью; на волчьей морде – выражение лютой злобы. Она сказала:

– С игрой еще не покончено. Пока я выигрываю, и если ход не перейдет к тебе, едва ли это можно назвать игрой, верно? Я помню тебя, ангел, но помнишь ли ты меня?

Лираз не помнила. Убитые ею, память о которых наносилась на руки сажей костра и горячим раскаленным ножом, – и в лучшие-то времена все они сливались в одно пятно, а уж сейчас и подавно. Сколько полуволков убила Лираз за десятки лет своей жизни? О том знают только божественные звезды.

– Не сказала бы, что сильна в этой игре, – выдавила она.

– Я намекну, – сказала Тен.

Намеком было одно слово, и оно заставило химеру рычать от ненависти. Название места.

– Шаббат.

Слово будто распахнуло память Лираз; кровь вскипела. Шаббат.

Это было давно, но она не забыла ни деревушку, ни то, что произошло в ее окрестностях. Она упрятала эти воспоминания в самые глубокие недра памяти, упрятала от самой себя. Они ранили, и она засунула их как можно глубже. Словно письмо, приносящее боль. Впрочем, письмо еще можно было бы сжечь.

Воспоминания сжечь не получится.

Воспоминания о том, как когда-то давно она поступила с умирающим врагом; о том, как после этого на нее смотрели братья. Смотрели еще долгое время спустя.

Она услышала свой охрипший голос.

– Это была ты?

Она не собиралась разговаривать, это было бы проявлением слабости. Но защита рухнула. И… Шаббат. Если немыслимое множество химер, убитых Лираз в течение жизни, сливались в пятно – эта была исключением. Простое слово, Шаббат, разбудило память.

И все-таки что-то не сходилось.

Лираз потрясла головой, проясняя разум.

– Это не ты. Тот солдат был…

…не волчицей, а лисой, – собиралась она сказать.

Но Тен перебила:

– Тем солдатом была я. Это моя первая смерть, понимаешь? Ты осквернила мою истинную плоть, хотя это, конечно, просто сосуд. Мы в более выгодном положении в этой твоей игре, ангел. Ты не можешь угадать по виду. У тебя нет ни шанса.

– Не могу, – согласилась Лираз.

В голове кружился калейдоскоп цветных стеклышек – кружился, кружился…

– Новая игра, – насмешливо объявила Тен. – Если выиграешь, сохранишь руки. Все, что требуется, – сказать мне, чью смерть означает каждая твоя метка.

И Лираз представила, как она рассказывает Азаилу, что нашла разгадку повторяющегося сновидения.

Как отрубить обе свои руки?

Легко. Отдать топор химере.

Ведь шансов победить в игре у нее нет.

Тен посмотрела на огромного монстра с секирой и поманила его к себе. Сказала Дракандам:

– Задерите ей рукава.

Они повиновались и свирепо уставились на ее руки. Полуволчицу передернуло. А дальше провал памяти – «глаза дьявола», прижатые к обнаженным кистям, все накрывает лавина дурноты, боль, слабость… Четыре хамсы на ее плоти. Почти милосердие. Скоро все закончится, ни один серафим такого долго не вынесет. Она же сама стремилась к смерти, и получить такую смерть – не так уж плохо. Очищение.

Все же не милосердие. Должно быть, Тен приказала Дракандам не давать ей терять сознание, поскольку лавина схлынула и Лираз обнаружила, что смотрит прямо на отпечаток ладони, который она прожгла на груди полуволчицы. Обожженная кожа покрылась волдырями и сочилась какой-то дрянью, обугленные ткани отпали, оставив открытое кровоточащее месиво. Омерзительно.

– Продолжим.

В голосе Тен звучало неприкрытое злорадство.

– Я сделаю тебе поблажку. Начнем с конца и пойдем в обратную сторону. Конечно, ты помнишь последние события.

– Я не хочу играть в твою игру.

Ответ Лираз звучал жалко. Что-то внутри нее поломалось. Сердце сжималось, как детский беспомощный кулачок. Первый раз в жизни она мечтала, чтобы ее спасли.

– Мне плевать, чего ты хочешь и не хочешь. И ставка меняется. Если ты выиграешь, я прикажу Рарку рубить с одного удара. Если проиграешь…

Она обнажила и спрятала желтые длинные клыки в гримасе, которая не оставляла сомнений в ее намерениях.

– Если проиграешь… Не с одного. Это же веселее?

Она схватила руки Лираз и распрямила их.

– Начнем с меня. Какой знак, ангелочек? Который мой?

– Ни один, – задыхаясь, прошептала Лираз.

– Врешь!

Но это была правда. Если бы убийство в Шаббате оставило после себя татуировку, то она оказалась бы на пальцах – ведь это произошло так давно. В конце того дня Азаил достал татуировочный набор, взвесил на руке. Посмотрел на нее; слишком долгий и слишком невыразительный взгляд для Аза. Будто сделанное ею в тот день изменило не только ее, но и его тоже. А затем убрал набор обратно в ранец и отвернулся.

Лираз слышала фразу: есть только одно чувство, которое при воспоминании не тускнеет, сохраняет полную силу и яркость. Единственное, над которым не властно время. Сколько бы лет ни прошло, оно приходит из прошлого, как если бы ты проживал его заново. И это чувство не любовь – да и не сказать, что в любви у нее такой большой опыт, – не ненависть, не гнев, не счастье, не даже горе. Воспоминания о них – всегда только эхо истинного чувства.

Стыд. Именно над ним не властно время. Лираз только сейчас поняла, что в основе всех ее поступков лежал стыд и что ее душа – зараженная почва, в которой не способно расцвести ничто доброе.

Я не могу представить, что ты попросишь прощения, сказала Тен.

Она права. Была права. А сейчас? Лираз попросила бы прощения за Шаббат. Если бы голос ей подчинялся. Если бы она могла заговорить. Изнутри рвался звук. Смех? Если бы она сама была способна в такое поверить, то сказала бы, что рыдает.

А по правде, и то и другое. Она мечтала лишиться рук, с одного удара или нет, и оттого смеялась. Страшно. Жестоко. Смешно!

Как ни дико это звучало, мечта становилась явью.

30


Ближе и ближе

Сначала было пусто.

Потом ощущение поменялось, хотя Акива по-прежнему никого не видел. Он просто знал, что больше не один.

Затем скрипнула, закрываясь, дверь; дунул ветерок, выдавая движение. Миг – и вот Кэроу уже стоит перед ним, как воплощение желаний.

Не надейся, предостерег он себя. Ты не знаешь, зачем она пришла. Но даже просто быть рядом… Его кожа, его пальцы – они помнили… Шелк, биение крови, трепет… руки обретали собственную волю. Он сцепил их за спиной в замок.

Она так смотрела на него в пещере…

– Привет.

Потупившийся взор, на щеках – густой румянец.

Она покраснела. А если она покраснела… Божественные звезды, как же она прекрасна!

– Привет, – ответил он тихим хриплым голосом.

Надежда снова взяла верх. Скажи еще раз, умолял Акива. Если она повторит, то, может быть, вспомнит храм Эллаи: как они сняли маски и первый раз со времени битвы при Булфинче увидели лица друг друга.

Привет, сказали они тогда, и это прозвучало как заклинание. Привет – как клятва. Привет – дыхание к дыханию.

Вдох – и первый поцелуй.

– Мм…

Она бросила быстрый взгляд в его сторону, встретилась с ним глазами и покраснела еще гуще.

– Ну, привет.

Она сделала небольшой шаг вперед. Достаточно близко. Еще шаг. Акива смотрел, и в нем поднимала голову любовь и тяга к жизни. Его комната, и они здесь вдвоем. Можно поговорить, освободившись из-под гнета внимательных глаз. То, что она пришла, означало так много. И пламя взгляда, которым они обменялись в пещере. Он не мог не надеяться, что это означает… все.

Обретение надежды было подобно веревке в ее руках, когда он завис над пропастью и уже не надеется. От нее зависело, жить ему или умереть.

Она огляделась, хотя смотреть здесь было не на что. Помещение было вырублено не так грубо, как большинство остальных. Гладкие стены и четкие углы в мире кривых линий.

– А я помню эту комнату, – сказала Кэроу тихо. – Здесь мертвых готовили к погребению.

Слова слегка встревожили его. Акива пролежал здесь в полудреме несколько часов, сосредоточившись на точке концентрации боли. Лежал словно труп – в комнате, где прежде лежали трупы?

– Я не знал, – ответил он, надеясь, что не нанес бывшим обитателям пещер оскорбление.

Кэроу провела кончиками пальцев по камню. Теперь она стояла к нему спиной, и он видел, как в такт дыханию поднимаются и опускаются ее плечи. Синие волосы заплетены в косу – синие, как сердцевина пламени. Мягкие завитки на затылке выбились и чуть торчали. Более длинные пряди были убраны за уши, все, кроме одной, упавшей на щеку.

Акиве страшно захотелось причесать их и заправить обратно. Расчесывать медленно, ощущая тепло ее шеи.

– Мы подзуживали друг друга прийти сюда и полежать, – сказала Кэроу. – Я имею в виду, дети.

Она медленно обошла стол, остановилась лицом к Акиве у дальней стороны, будто воздвигая между собой и Акивой барьер. Подняла глаза к потолку. Высокий, и в центре похожее на дымоход отверстие.

– Это для душ, – пояснила она. – Чтобы они возносились в небо, а не застревали внутри горы. Мы раньше говорили, что если заснуть в этой комнате, твоя душа подумает, что ты умер, и вознесется.

Акива почувствовал, что Кэроу улыбается. А потом увидел отблеск этой улыбки на ее лице, легкий и нежный.

– Ну, так я притворилась однажды, что уснула здесь, и вела себя, будто утратила душу. И уговорила других детей помочь мне ее отыскать. Весь день, под потолком.

Она опять улыбнулась, медленно, непривычно.

– Я поймала воздушного элементаля и сделала вид, будто это моя душа. Бедный он, бедный. Я была тогда маленькой дикаркой.

Ее лицо… Оно по-прежнему оставалось для него неразгаданной тайной, а улыбка почти превращала в незнакомку.

Если у них с Мадригал был целый месяц, то с Кэроу у него было сколько?.. две ночи? Или даже одна, бо́льшую часть которой он проспал. И два дня урывками. Несколько встреч украдкой, и все, что он видел, – переполнявшую ее ярость, опустошение, страх…

Сейчас было что-то совсем другое. Улыбаясь, она излучала сияние, как лунный камень.

И тут он со всей очевидностью понял: у нее теперь не только другое лицо. Он привык думать, что это та же Мадригал, только в ином обличье и с другим именем, но ведь в теле Кэроу она прожила еще одну жизнь – в другом мире, в окружении людей. Как это изменило ее? Он не знал.

Но узнает.

Желание переполняло его; в груди болело, будто сердце проткнули гвоздем. Ничего в мире он не жаждал так сильно, как начать все сначала.

Любить.

– Хороший был день, – сказала она, все еще погруженная в воспоминания.

– А как ты вела себя, когда якобы утратила душу? – спросил Акива.

Он-то собирался задать беспечный вопрос о детской игре, но, услышав собственные слова, подумал: «Кому это знать лучше, чем мне?»

Ты предаешь все, во что верил. Ты топишь горе в мести. Убиваешь и убиваешь, пока вокруг не становится пусто.

Должно быть, выражение его лица изменилось, поскольку улыбка Кэроу погасла. Она твердо встретила его взгляд. У Мадригал глаза были теплого карего цвета. Лето и пашня. У Кэроу – черные. Темные, как небо, и яркие, как звезды. И когда она вот так пронзительно смотрела на него, радужка почти исчезала, и зрачок заполнял все пространство. Ночной взгляд. Взгляд, лишающий силы.

Она сказала:

– Могу рассказать, что делаешь, когда душа возвращается. Сейчас расскажу.

И она имела в виду совсем не детскую игру.

– Спасаешь жизни. Снова разрешаешь себе мечтать. – Ее голос упал до шепота. – Прощаешь.

Молчание. Затаенное дыхание. Стук сердец. Она… она это о нем? На Акиву обрушился мир: быть рядом… почти касаться – словно только так правильно, только вдвоем, и все прочие дела и события – всего лишь путь, который ведет к цели.

Она опустила глаза и снова смутилась.

– Но тебе это знакомо лучше. Я только новичок.

– Ты? Ты никогда не теряла душу!

– Теряла. Пока ты спасал химер, я делала монстров для Тьяго. И ненавидела за это не себя, а тебя. Тогда я этого не понимала.

– Горе, – сказал Акива. – Гнев. Они заставляют нас делать вещи, которые мы презираем.

Я – был одной из тех «вещей», за которые ты себя презирала, подумал он. Что-то изменилось?

– Все, что наши народы творили по отношению друг к другу, – дрова в костер вражды. Именно поэтому мы сейчас не верим в возможность мира. Как же винить кого-то, кто стремится убить убийцу близких? Как осуждать за то, что делается в отчаянии? – Уже произнося эти слова, Акива понял, что они звучат как оправдание его собственного ожесточения и тех ужасов, которые он сотворил по отношению к ее народу. Его охватил стыд. – Я не… Я не имел в виду себя. Кэроу, я понимаю: сделанное мной никогда не искупить.

– Ты правда так думаешь?

Она смотрела внимательно, словно стараясь проникнуть в глубь его мыслей.

Правда ли он так думал? Или просто его настолько грызет чувство вины, что он и представить не может, что когда-нибудь, как-нибудь сумеет все искупить? Что когда-нибудь настанет день, и чаши весов сместятся, и принесенное им добро превысит меру того зла, что он причинил. И что он не ввергнет мир в катастрофу более страшную, чем случилась бы, если бы он не родился на свет. Может ли он надеяться, что к концу жизни он искупит содеянное?

Если да, то не все еще потеряно. Акива, если проживет долгие годы и не прекратит усилий, сможет спасти жизней больше, чем уничтожил.

Но под пронзительным взглядом Кэроу он осознал, что совсем в это не верит.

– Да, – сказал он. – Я правда так думаю. Нельзя искупить одну жизнь, спасая другую. Как это поможет мертвому?

– Мертвые? – повторила она. – Между нами – множество мертвых. Но для тебя это трупы, повисшие на лодыжках, а не души, освобожденные и отправившиеся к началам.

Она подняла голову и посмотрела в трубу «дымохода», словно представляя все те души, что в свое время прошли через него наверх, к небесам.

– Они ушли, они больше не испытывают боль, но мы таскаем за собой память о них, совершая зло им во славу, как будто они просили нас об отмщении. Я не могу говорить от имени всех мертвых; но точно знаю, что я, когда умерла, этого для тебя не хотела. И знаю, что Бримстоун не хотел этого для меня. И для Эреца.

Снова острый, принизывающий, темный взгляд. Ночной. Взгляд-обвинение. Конечно, она не хотела, чтобы он отказывался от их общей мечты и во имя мести проливал кровь ее народа; она хотела обратного: чтобы в память о ней он продолжал жить. Поэтому когда она сказала: «Акива, я даже не поблагодарила тебя за то, что ты принес мне душу Иссы. Я… Прости за все, что я тогда наговорила», – он пришел в ужас.

Извиняться перед ним?!

Он тяжело сглотнул.

– Нет. Я заслужил все, что ты тогда сказала. И даже больше.

Что мелькнуло в ее глазах? Жалость? Гнев?

– Ты решил, что тебе нет пощады?

Он покачал головой.

– Все, что я делаю сейчас, Кэроу… Это не для себя. Не потому, что я надеюсь когда-либо заслужить прощение.

И под ее черным испытующим взглядом он спросил себя: это правда?

Да. И нет. Неважно, сколько раз он пробовал задавить надежду, надежду, которая никак не хотела его отпускать. От него это зависело не больше, чем порывы ветра. И все же причина и мотив всех его поступков – каковы они? Ради чего он делал то, что делал? Ожидая везения или награды? Нет. Даже если бы он совершенно точно знал, что Кэроу никогда уже не простит его и не полюбит, он бы все равно делал все, что в его силах – и даже выше его сил, – все равно бы призывал сиритар, чтобы построить для нее новый мир.

Даже если бы пришлось отступить и только смотреть, как она идет по новому миру рука об руку с Белым Волком?

Да. Даже тогда.

Но… но пока надежда все еще тлела.



Я прощаю тебя. Я люблю тебя. В конце концов, я хочу тебя! Мечты, мир и ты.

Вот что хотела сказать Кэроу – и вот что она хотела услышать. Она совсем не желала слушать, что Акива сдался, потерял надежду снова быть с ней рядом. И что, каковы бы ни были его мотивы, им больше никогда не грезить вместе о мире на двоих. Он бросил в очаг, как растопку, свои мечты и желания. А как поступила она? Может быть, еще не поздно?

– Я верю тебе, – сказала она.

Не оставляя ему никакой надежды. Благородно. Сурово. Совсем не то, в чем нуждались невысказанные ею слова. Они тяжелой липкой массой осели в ней и ни за что не хотели выходить. Как выдохнуть: «Я тебя люблю»? Ведь чтобы ее непривычные, неприспособленные к этим словам губы сумели их произнести, нужны ладони, которые встретят и примут… После многих месяцев, когда любовь была придавлена бушующей яростью, она больше не могла просто так произнести их. Разве только – выдохнуть из губ в губы? Разве только – притянуть лицо Акивы – и поцеловать.

Поцеловать его. Немыслимо. Невозможно.

Ее глаза то застенчиво опускались, то дерзко взлетали, будто танцуя затейливый танец. Застывшее лицо Акивы – каменный стол – ее собственные руки… Золотая кожа Акивы, его четко очерченные губы, напряженный нерешительный взгляд. Там, в пещере, его взгляд коснулся ее, как лучи солнца. Сейчас солнце ушло за тучи, а ей так хотелось согреться в его горячих лучах! Кэроу спрятала лицо в ладонях, а когда подняла голову, Акива смотрел в камень столешницы.

Если выбирать из присутствующих, наибольшим успехом пользовался стол.

Ладно. Она пришла сюда не только для того, чтобы сказать: «Я тебя люблю».

Кэроу сделала глубокий вдох и приступила ко второй цели визита.


* * *

– Мне надо кое-что тебе сказать.

Акива поднял глаза. В тоне Кэроу появилось что-то новое. Колебание и решимость. Теперь ему не требовалось балансировать на грани надежды и отчаяния. Надежда его покинула.

Что она собирается сказать?

Что теперь она с Волком. Альянс – ошибка. Химеры уходят.

И он никогда больше ее не увидит.

У него почти сорвалось с губ: я тоже должен кое-что тебе сказать, подожди. Тогда, возможно, она не скажет того, что собиралась. Он хотел сообщить ей о своей новой магии, правда, еще не испытанной, и попросить помощи. Вот на что он надеялся, если уж она сюда пришла. Он хотел показать ей то, что стало теперь возможным – для армий, не для них двоих.

Все можно менять. Просто пожелав этого.

Даже миры. Возможно.

– Это насчет Тьяго, – сказала она.

Все. В животе образовался холодный комок. Конечно, о Тьяго. Когда он увидел, как они, смеясь, наклонились друг к другу, он уже тогда все понял, но часть рассудка продолжала отрицать: немыслимо! – и затем, когда Кэроу через всю пещеру потянулась к нему взглядом, он понадеялся…

– Он не то, что ты думаешь, – сказала она, и Акива знал, что последует дальше.

И приготовился.

– Я убила его, – прошептала она.

Пауза.

– Что?!

– Я убила Тьяго. Это не он. Я хочу сказать, не его душа. – Она громко, со всхлипыванием набрала воздух и заторопилась: – Его души больше нет. Его больше нет. Я не могу позволить тебе думать, что я… и он… Я никогда бы не простила его, или…

Быстрый взгляд, и будто прочтя его мысли:

– …или не стала бы с ним смеяться. Пока он был жив, о мире можно было даже не мечтать. И этот союз… – Она решительно потрясла головой. – Никогда. Он бы убил тебя и Лираз там, в касбе.

– Погоди, – сказал Акива, пытаясь собраться с мыслями. – Погоди.

Что она говорит? Ее слова не укладывались в голове. Волк мертв? Волк мертв, и кто бы ни появился в его теле и ни принял его имя… это не он. Акива пристально смотрел на Кэроу. Сказанное потрясло его. Он даже не понимал, какие вопросы задавать.

– Я хотела сказать тебе раньше. Но приходится соблюдать осторожность. Все так хрупко. Никто не знает. Только Исса и Тен… Тен на самом деле не Тен… но если узнают остальные химеры, мы лишимся всего в один момент. – Она щелкнула пальцами. – Вот так.

Акива все еще пытался осмыслить новость.

– Они не пойдут ни за кем, кроме Тьяго, – сказала Кэроу. – До сих пор не шли, по крайней мере. Это ясно. Он нам нужен. И солдатам тоже, и нашему народу… нужен улучшенный вариант.

Улучшенный.

Акива попытался вспомнить впечатление, которое Волк произвел на него во время переговоров об альянсе. Умный, сильный, здравомыслящий – вот что он подумал тогда, даже не помышляя о реальной причине.

Наконец, кусочки головоломки встали на место. И он понял. Каким-то образом Кэроу ухитрилась вживить чужую душу в тело Волка.

– Кто? – спросил он. – Кто это?

Ее лицо исказила гримаса горечи.

– Зири. – А когда он не отреагировал на имя, добавила: – Кирин, чью жизнь ты спас.

Юный Кирин, последний из племени. Он не умер, не совсем умер.

– Но… как?! – Акива не мог представить, какая цепочка событий привела к такой ситуации.

Кэроу на мгновение умолкла, погрузившись в воспоминания.

– Тьяго набросился на меня. – Она коснулась щеки.

Когда Акива с Лираз принесли в марокканскую касбу тело Азаила, щека была вспухшая и расцарапанная. Сейчас следов почти не осталось. Кэроу запнулась, как будто хотела что-то добавить, но промолчала. Плотно сжала губы, унимая дрожь.

Акива вспомнил охватившую его тогда ярость. Как сжимались кулаки, частило сердце, как скрутило спазмом живот. Невообразимая сцена там, в касбе, наконец обрела объяснение.

Впрочем, слабое утешение.

– Он набросился, и я его убила. И не знала, что делать. Я понимала, меня заставят его воскресить, если узнают, – а я не могла! Если все и так было скверно, то что будет после воскрешения? Я не знала, что делать.

Она умолкла. Затем посмотрела прямо ему в лицо. Невероятно, она улыбалась. Не лучистой улыбкой, что он поймал тогда в пещере, а другой – слабой и удивленной.

– Я все думала и думала, и ничего не придумывалось. А потом вспомнила про тебя.

– Меня? – в шоке повторил он.

– Ты вернул мне Иссу и Зири, – сказала она. – Если бы не ты, у меня не было бы союзников и не было бы шансов.

И снова ее слова и ее благодарность разбудили у него глубочайший стыд.

– Если бы не я, Кэроу, у тебя было бы куда больше союзников.

Куда больше. Сколько мертвецов уместилось в эти слова? Весь Лораменди. Тысячи и тысячи.

– Не говори так, – печально попросила она. – Акива, я имела в виду именно то, что сказала, насчет прощения. Есть только один путь – вперед. Когда Волк еще был Волком, я пыталась его убедить, что та дорога ведет к смерти. Он не пожелал меня слушать. Он и не мог – слишком далеко ушел. Но когда я с ним спорила, я говорила твоими словами – и знала, что как бы далеко ты ни находился, ты все равно со мной. И… и это помогло мне выдержать.

Его слова? Сейчас у него не осталось слов. Сказанное ею было так далеко от того, что он страшился услышать, что мысли путались.

– Ты говорил, что только от нас зависит, какое будущее ожидает химер. И это не пустые слова. Ты спас жизнь Зири. Иначе мы не оказались бы здесь и сейчас. Вместе. Ты был бы мертв, а я была бы его… – Она не договорила. Ее взгляд снова занавесила тень ужаса, заставив Акиву представить, что на самом деле означали простые слова: «Тьяго на меня набросился».

Гнев полыхнул и почти ослепил его. Он с трудом овладел собой и, загнанно дыша, напомнил себе, что объект его ярости мертв. Тьяго избежал наказания. Впрочем, это делало ярость сильнее.

– Меня не было рядом. Я не смог тебя защитить. Мне нельзя было оставлять тебя там, с ним рядом.

– Я сама себя защитила. А вот потом, да, я нуждалась в помощи, и Зири тоже. Нам и сейчас нужна твоя помощь, всем нам. Вот что я пытаюсь сказать.

Ужас оставил ее; глаза блестели от слез, во взгляде сквозила признательность. Неужели все это мне, подумал Акива. И сразу устыдился своего интереса.

Он снова вспомнил ту нежность, которая их соединяла – Кэроу и самозваного Волка. Снова вспомнил, как они стояли там, смеясь и склонившись друг к другу.

Божественные звезды. Ведь будь Волк Волком, сам Акива был бы давно мертв. А он здесь – и волнуется, что «умный, сильный, здравомыслящий» Тьяго, героический юный кирин, ближайший союзник Кэроу, станет большей угрозой для его надежд, чем тот маньяк-живодер, который был в этом теле раньше? Скоро армии отправятся в бой – а он переживает, кого же полюбит Кэроу?

Глаза Кэроу сверкнули.

– Ты не только вернул мне Иссу. Ты даже не представляешь… Ты вернул Лораменди. Если это не начало искупления…

И она сказала ему о подземном соборе.

Огромность новости ошеломляла. Акива вмиг забыл обо всех своих мелких переживаниях.

Бримстоун выстроил под городом собор – Акива не нашел его, когда, оглушенный, бродил по развалинам. Входы под землю, и без того скрытые, оказались завалены обломками. И там, в этом соборе, в стазисе, покоились души. Несчетное количество душ. Женщины, дети. Души многих тысяч химер, и надежда на то, что их обнаружат, еще есть.

Тогда, в Марокко, Акива сказал Кэроу, что сделает все, что примет смерть за каждого убитого, – если только это поможет вернуть мертвых. Пообещал в отчаянии, не веря, что его слова имеют смысл, что когда-нибудь ему выпадет возможность их подтвердить.

Сейчас возможность появилась.

– Позволь, я тебе помогу, – воскликнул он. – Кэроу… пожалуйста. Столько душ, одна ты не справишься.

Она сказала – начало искупления.

На сей раз Акива не поддастся чувству вины, стыду и неуверенности. Он хочет того же, что хотел всегда. И лучше сказать прямо, и будь прокляты все тревоги и страхи! Кого бы она ни любила: его, Волка, вообще никого, – он это выяснит.

– Все, что я хочу, – быть рядом с тобой, помогать тебе. Если потребуется вечность, пусть. Если это вечность рядом с тобой. Ты позволишь?

Каменный стол между ними. Но для улыбки, которая была ему ответом, барьер не существовал. Она снова улыбалась иначе, и Акива подумал, что мог бы провести тысячу лет рядом с ней – о, пожалуйста, – находя новые и новые оттенки ее улыбки. Эта, теперешняя, была невозможной, сладкой, как музыка, и тяжкой, как слезы. В ней собралось все напряжение, все тревоги, вся неуверенность Кэроу, сплавленные в свет.

В лучистой улыбке была вся ее суть, все сердце – отданное ему одному.

– Да.

Тихий нежный голос, но слово – яркое, весомое, его можно взять в ладони и хранить.

Да.

Да, он мог бы ей помочь? Да, она согласна?

Да.

Если бы это могло стать завершением. Или началом. Если бы они полетели сейчас вместе в Лораменди, чтобы их «навсегда» началось сейчас. Увы, конечно, это невозможно. Кэроу снова заговорила, и ее голос по-прежнему был тих и тонок, ярок и весом; но если ее «да» было безмятежным, солнечным и гладким, как камень, то следующие слова пронизывали насквозь.

– Если мы столько проживем, – сказала она.

31


Хочешь выжить – не убивай

Зири застыл в проеме. Один взгляд…

На каменном полу валяются три его мертвых солдата. Уора, Шихид, Вес. Зря потраченная плоть, зря испытанная боль, зря пролитая кровь. Гигант Рарк, с тускло отблескивающей секирой в руке, навис над… Лираз? Мерцание ее крыльев потухло, потухло до почти смертельного предела, – но она все еще была самой яркой фигурой в этой декорации. Дрожащая, бледная до восковой белизны, с оцепенелым взглядом, опустошенная, она… смеялась? Рыдала? Страшный звук. Вокруг застыли химеры, и только их хватка не давала ей упасть – поддерживала и убивала одновременно.

Может ли серафим умереть от прикосновения ладоней с хамсой? Глядя на Лираз, Зири решил – да. Но в планы собравшихся входило отнюдь не убийство: руки Лираз были растянуты, и Зири сразу все понял.

Рарк. Секира. Растянутые руки.

Однако сейчас секира спокойно лежит на мощном плече… теперь он понял окончательно. Звук, картинка, запах. Рычание. По желтым клыкам течет слюна, запах торжества. Тен.

Это сразило Зири наповал, выбило из груди дыхание. Тен. О, Нитид, о, Эллаи, – нет!!! Еще одна душа в чужом теле, еще один участник их марокканского заговора… Из всех его солдат – самый опасный.

Она приготовилась к отражению атаки. И хотя в теле Тен было больше человеческого, нежели звериного, сейчас ее спина сгорбилась, как у волка. Голова низко наклонена, мех на загривке стоит дыбом, горло издает низкий звериный рык, ощущаемый не только ушами, но и всем телом. Воняет кровью, содержимым кишечника и гарью. Запах смерти. Трупы, возмездие – необратимо. И Зири знал, что Тен – Аксая – понимала, что делает.

– Стоп.

Голос принадлежал Белому Волку. Ровный, холодный, как сталь, – но в нем прятался ужас, испытываемый сейчас Зири. Подобная сцена не выбила бы из колеи Волка, который привык рвать ангелов на куски собственными зубами. Однако немедленную угрозу короткое слово предотвратило, и Тен развернулась к командиру лицом.

Зири и сам не понимал, почему сцена привела его в такой ужас. Он, конечно, не рвал врагов зубами, но и ему довелось сражаться плечом к плечу со множеством химер, которые били клювом, когтями, рогами, шипастыми хвостами – вообще любым оружием, имевшимся в их распоряжении. Против превосходящей мощи серафимов все средства были хороши. Вопрос выживания.

Сейчас все наоборот. Вопросом выживания было никого не убивать.

Сейчас под ударом оказалось все: альянс, само собой разумеется, – но и его обман тоже. Не будь это Тен…

Тен. Зири замер в молчании. Рарк и Драканды тоже развернулись к пришедшим, Ниск и Лиссет застыли за спиной Волка. Поскольку это была Тен, он не знал, что сказать. Он чувствовал, как Аксая вглядывается в него сквозь желтые глаза полуволчицы, в них нет страха, только хитрость и насмешливое пренебрежение.

Ну давай, будто говорили эти глаза. Накажи меня, и я накажу тебя. Самозванец.

Его сердце колотилось, и он велел себе успокоиться. Наги, как все полузмеи, распознавали эмоциональный фон; Ниск и Лиссет вполне способны ощутить его замешательство, а Тьяго на замешательство просто не способен. Зири заставил черты своего лица сложиться в обычное для Волка выражение холодного, сквозь прищуренные веки, любопытства.

– Ваши объяснения, лейтенант, – сказал он тихо и убийственно спокойно.

Голова Рарка удивленно дернулась, а драканды, Вивул и Агилал, посмотрели на Тен исподлобья. Ясно, она им сказала, что действует по его приказу, а у них не было причин усомниться. Она – второй человек в иерархии, его самый доверенный офицер.

Уже нет.

– Возмездие, – сказала Тен, опустив обращение «сэр». Явный знак неуважения и, понял он, вызов. – Этот ангел – воплощение порока. Посмотрите на ее руки.

Он посмотрел – и задохнулся: количеству меток на коже и выражению муки на лице. Что такое Лираз? Она прекрасна, но и что из того? Большинство серафимов прекрасны. Она держится враждебно, всегда готова вспылить. И в нормальном состоянии могла бы посостязаться с Тен в свирепости. Однако ему довелось видеть ее сломленной и скорбящей, с мертвым братом на руках; вся свирепость тогда слетела с нее, открыв просто страдающую девушку. И он увидел в ней кое-что еще.

Там, в касбе, к его немалому удивлению, она справлялась о нем – о Зири – так, будто заметила его отсутствие. Будто помнила о его существовании; и потом, когда Тьяго сказал ей, что юный кирин мертв, в ее глазах мелькнула печаль – ему не показалось, мелькнула! – а затем исчезла, словно нечаянно вырвавшаяся и быстро пойманная птица.

Конечно, он не мог позволить своим солдатам убить или изувечить ее совсем по другой причине – имелись куда более серьезные и совсем не личные обоснования. Но, вероятно, именно это вызвало ярость, такую же холодную, каким, по его представлению, был бы гнев настоящего Волка, и от растерянности не осталось и следа. Теперь сердце не частило: оно билось тяжело и ровно, как кузнечный молот.

– Освободить, – приказал он, переведя на Лираз равнодушный взгляд.

Ее глаза закатились так, что под трепещущими ресницами виднелись одни белки. Она находилась на краю сознания – или жизни.

– Освободить. Или она умрет раньше, чем вы успеете объясниться.

Вивул и Агилал сразу убрали руки, и пленница привалилась к стене, но не упала, поскольку Тен по-прежнему держала ее за запястья. Она, в присутствии подчиненных, проигнорировала прямой приказ. Бросила ему вызов.

– Объясниться? – Она спросила с глумливой наивностью, насмехаясь почти в открытую. – А как насчет вас… сэр?

Теперешнее «сэр» был еще хуже, чем отсутствие обращения, прямое оскорбление, которого Волк никогда бы не стерпел.

– Сэр не желает объясниться?

Он слышал, как сзади у кого-то перехватило дыхание – у Ниска или Лиссет, ошеломленных таким неповиновением. Рарк уставился на нее, разинув рот, и Зири не пришлось долго размышлять, что на его месте сделал бы настоящий Волк. Настоящий проливал кровь часто и с удовольствием.

Как удержаться на грани?

Все складывалось в общий узор: противоестественная сила занятой им плоти, злоба и хитрость в глазах Тен, будущее, брошенное сейчас на чашу весов. Будущее, которое они утратят, как только она раскроет тайну.

Какая невозможная глупость.

Рывок.

Ощущение чужой плоти под пальцами.

Зири взял голову Тен на захват.

И свернул шею.

Один миг. Что-то громко щелкнуло, – и глаза утратили выражение. Ни злобы, ни хитрости, ни угрозы. Ноги подогнулись; падая, она наконец отпустила руки Лираз. Лираз тоже упала и уткнулась щекой в пол, будто давно потеряла ощущение верха и низа. При виде ее распростертого тела Зири пробил озноб. Он запретил себе обращать на нее внимание, хотя пламенные крылья светились сейчас даже более тускло и только пробегающая по телу дрожь показывала, что она все еще жива.

Он повернулся к солдатам и сказал, словно разговор и не прерывался:

– Нет, я не потружусь объясниться.

Кто следующий, спрашивал его взгляд.

Рарк первым нарушил молчание:

– Сэр, мы… Тен сказала, это ваш приказ. Мы бы никогда…

– Я верю тебе, солдат, – отрезал он. Рарк вздохнул с облегчением.

Для облегчения было слишком рано.

– Я верю: вы подумали, фактически, что я тупой. – Зири выдохнул воздух сквозь стиснутые зубы. – За пару часов до того, как нам лететь на битву с многократно превосходящим по численности противником, я, конечно же, приказал ослабить собственную армию. Ну, разумеется, как же иначе?

Он ткнул пальцем в мертвых и шагнул в дверной проем.

– Разумеется. Зачем нам эти солдаты? Остальные заплатят за их отсутствие своими ранами. Весь план окажется под угрозой, и ради чего? Ради одного ангела? Вы считаете, что мне достанет глупости похерить все, вместо того, чтобы подождать всего несколько часов – и схватиться с тысячей ангелов, которые являются непосредственной угрозой. Полагаете, что от вашего фокуса мне полегчало?

Никто не ответил. Он в брезгливом недоумении покачал головой.

– Приказ, которому вы следовали, противоречит всем приказам, которые вы слышали из моих собственных уст, и если бы вы глядели хотя бы чуть-чуть дальше кончика собственного носа, то насторожились бы. Вы следовали этому приказу, потому что вам так хотелось. Может, нам всем хочется, но некоторые из нас хозяева своих желаний, а некоторые – их рабы. Я думал, вы умнее.

Как бы ни проняла Лиссет его выволочка, он повернулся к ней.

– Нам всем повезло, что Тен не пригласила тебя присоединиться к «подвигу»: у меня нет ни малейших сомнений, что ты приняла бы приглашение со всем рвением. Ты уцелела, и приговор, вынесенный твоим товарищам, тебя не коснется. Но мы оба знаем, что тебя спасли только обстоятельства, а не разум.

Услышав о приговоре, Рарк, Вивул и Агилал оцепенели. Зири выдержал неприятную паузу.

– Вы утратили мое доверие, – сказал он, – и разжалованы. Отправитесь в бой и, если выживете, будете вносить плату болью за воскрешение товарищей – пока я не решу, что ваш грех отпущен. Ясно?

– Да, сэр!

Ниск и Лиссет отвечали вместе с остальными. Пять голосов слились в один.

– Тогда прочь с моих глаз. И этих троих тоже забрать. Сохранить души, разобраться с телами, а затем ждать меня в камере воскрешения. Никому не рассказывать о случившемся. Ясно?

Снова согласный хор голосов, произносящих «да, сэр».

Зири состроил гримасу покорности судьбе, тонкие губы искривились в брезгливой усмешке.

– Об этих позабочусь я.

Тен и Лираз, одна мертвая, другая живая. Волк произнес свою фразу мрачным тоном, не мешая подчиненным думать, что им будет угодно. Он ухватил Тен за шерсть на загривке, а Лираз грубо за руку – хотя взялся поверх рукава, чтобы хамса не обожгла ее кожу, – словно два трупа, которые необходимо отволочь по коридору, как груз. Руки были заняты, и факел пришлось оставить, но тусклый свет, исходящий от крыльев Лираз, позволял обойтись и без факела.

Если она умрет, он останется в темноте.

И темнота станет наименьшей из его проблем.

– Выполнять! – рявкнул он, и солдаты двинулись, волоча за собой мертвых. Тела застревали в проходе, их тянули и проталкивали на поворотах; путь отмечали потеки крови.

Зири дождался, пока солдаты уйдут вперед, и сменил хватку: теперь он поддерживал Лираз мягко и осторожно, за одну руку. В этом было что-то неправильное – чувствовать ее тело так близко к своему. Не к своему, подумал он с содроганием. Он старался, чтобы между ними оказалось свободное пространство, хотя так передвигаться было неудобно, а уж тем более протискиваться через двери. Зато так он хотя бы не задевал ее своими хамсами.

Когда он перехватил Тен поудобнее, чтобы вписаться в поворот, голова Лираз мотнулась и тяжело упала ему на плечо, лоб коснулся его щеки, и Зири ощутил лихорадочный жар ее кожи, вдохнул тот самый пряный аромат, который почувствовал издалека. Он в этом не сомневался; его собственное слабое обоняние кирина никогда не различило бы его даже на таком близком расстоянии, как сейчас. Аромат ощущался едва-едва; почти неощутимым намеком, как капля росы на бутоне цветка в реквиемной роще в самый глухой предрассветный час.

Зири смотрел прямо перед собой, стараясь не вертеть головой, чтобы лишний раз не вдохнуть аромат, но даже сейчас, шагая в темноте, волоча труп и неся Лираз, которая, надо полагать, прирежет его за такую фамильярность, когда придет в себя – если придет, – даже сейчас этот аромат заставлял его ощущать когти на пальцах, клыки в пасти и все остальное, не принадлежащее ему отроду. Он носил шкуру монстра, и ощущать запах женщины через его органы чувств – уже одно это казалось насилием, не говоря о прикосновениях.

Зири по-прежнему нес ее и по-прежнему вдыхал ее запах – не мог же он не дышать! – и возносил благодарности Нитид, богине жизни, и Лиссет, чьи намерения были куда менее чисты, что не опоздал. Жаль, что он успел в последний момент. Появись он раньше, повреждения, нанесенные ей непосредственным контактом с хамсами, не были бы так серьезны. По силам ли ей теперь оправиться настолько, чтобы лететь с войском? Вряд ли. Если бы он мог что-то для нее сделать…

Тут он подошел к разветвлению коридоров и понял, где находится. И это определило выбор. Если он в состоянии что-то для нее сделать, он сделает.

Зири свернул во второй проход, к горячим источникам, оставив труп полуволчицы на пороге. Отнес Лираз к краю купальни. Исцеляющие воды – они помогают только от ссадин и ушибов? Зири не знал. Ему пришлось взять ангела на руки и зайти вместе с ней в воду. Резко потемнело. Он решил, что ее крылья погасли, и испытал приступ паники.

Нет. Слабое сияние струилось теперь из-под воды; пламя все еще теплилось. Зири погрузил ее в воду целиком; только одной рукой поддерживал за шею, чтобы лицо было на поверхности воды, – и теперь ждал, надеясь уловить на ее губах и веках хотя бы признак движения. И… сначала он не заметил… но постепенно свечение под водой стало ярче, так что через некоторое время Лираз наконец шевельнулась, и Зири смог различить не только матовую зелень воды и розовые плети мха, но и румянец на бледных щеках. И темное золото ресниц, когда они затрепетали и глаза распахнулись. И остановились на нем.

Он помнил, что она сказала в касбе.

– Мы не представлены, – повторил он ее тогдашнюю фразу.

И она с упреком возразила:

– Ты знаешь, кто я, а я знаю, кто ты. Этого довольно.

Хотя она не знала. А он хотел, чтобы знала.

– Мы не представлены, – снова повторил он, когда она встала на ноги, оставаясь в мягкой темной воде. – Не вполне.

32


Тортик на потом

«Если мы столько проживем».

Слова сорвались с языка, хотя сейчас было не до разговоров. Вообще. Акива стоял к ней лицом по ту сторону каменного стола, в глазах полыхало «навсегда», и единственное, чего Кэроу хотелось, – забраться на столешницу и на середине встретиться с ним. Но когда это ей достается то, что нужно? Акива мечтает о вечности, которую они проведут вместе? В груди вспыхнуло солнце, загрохотал гром. Однако еще это напоминало кусок торта, отложенный на потом. Насмешка судьбы.

Выхлебай суп – и получишь тортик.

Если не умрешь.

Он произнес пылко и страстно:

– Мы доживем. Мы выдержим. Мы победим.

– Мне бы твою уверенность, – хмыкнула Кэроу.

В голове крутилось: армии-ангелы-порталы-оружие-война.

– Я не допущу, чтоб с тобой что-то случилось. После всего и… теперь. Я глаз с тебя не спущу.

Он замолчал, покраснел и робко добавил, словно по-прежнему сомневался, есть ли у него право и надежда:

– Если, конечно, ты согласна. Чтобы я и ты.

– Я согласна, чтобы я и ты, – сразу отозвалась она.

Это прозвучало не совсем правильно, ну и что? Она сказала, что хотела.

– Но я не могу быть с тобой. Пока не могу. Это уже решено. Раздельные батальоны, помнишь?

– Помню. Но я тоже кое-что тебе скажу. Или еще лучше, покажу. Думаю, это поможет.

Он забрался на стол с ногами и поманил Кэроу к себе.

Она придвинулась, ощутив исходящий от ангела жар. Между ними больше не было никаких барьеров. Поджала ноги: камень оказался холодным. Что Акива собирается показать? Он не касался ее, а только смотрел нерешительно и настойчиво.

– Кэроу, как ты думаешь – химеры согласятся на смешанные батальоны?

Что?

– Если Тьяго скомандует, да. Но какое это имеет значение? Твои братья и сестры все равно откажутся. Они вполне ясно высказались.

– Я знаю. Дело в хамсах. У вас есть против нас оружие, от которого мы не в силах защититься.

Она кивнула. Ее собственные руки ладонями вниз были прижаты к столешнице. Въевшаяся привычка – прятать в присутствии серафимов «глаза дьявола». Защита от несчастного случая, но такая непрочная.

– Наши руки враждебны, даже если сами мы нет.

Кэроу произнесла это легким тоном, но сердце сжалось. Она не желала, чтобы хотя бы какая-то ее часть была враждебна Акиве.

– А если ситуация изменится? – настаивал он. – Я думаю, что сумею убедить Незаконнорожденных интегрироваться. Кэроу, это разумно. Мы не можем сражаться с солдатами Доминиона один на один. И даже если все пойдет по плану, победа не гарантирована, слишком у них большое численное преимущество. Химеры в объединенных батальонах не только увеличат нашу силу, но уменьшат силу врага. А еще психологическое преимущество. Когда они увидят нас вместе, то выйдут из равновесия.

Он помолчал.

– Это оптимальный вариант.

К чему он ведет?

– Может быть, тебе стоило поговорить с Элионом и Орит? – спросила она.

– Я им скажу. Если ты согласишься и если… сработает.

– Сработает что?

Продолжая глядеть на нее нерешительно и настойчиво, Акива медленно придвинулся и, коснувшись кончиком пальца ее щеки, заправил за ухо выбившуюся прядку волос. Это мимолетное касание опаляло, но в сердце Кэроу загорелось куда более глубокое, более сильное пламя, едва Акива приложил к ее щеке всю ладонь. Его взгляд был живым, полным надежды, испытующим, а касание легким, как шепот, и оно было… как запах пирожного, до которого не дотянуться. Больше, чем насмешка. Мука. Она хотела прижать губы к ладони Акивы, потом к запястью, пройти губами дорожку от пульсирующей жилки до сердца. Ощутить надежность его объятий. Чтобы жест разговаривал с жестом, кожа с кожей, чтобы дыхание стало жарким… слилось… О, господи. Его прикосновения лишали ее разума; они уносили из реальной жизни, где под барабанный бой сходятся армии-ангелы-порталы-оружие… уносили в тот рай, что когда-то давным-давно они придумали для себя, – ожидающую их шкатулку, которую, как драгоценностями, они наполнят своим счастьем.

Фантастика. Даже если им удастся получить свою «вечность», она будет не эдемом, а израненным войной миром, в котором нужно многое осваивать и понимать заново. Работа, боль и… и… И тортик, с вызовом подумала Кэроу. Будет жизнь, во всем ее многообразии. Каждый день рядом с Акивой, в трудах и заботах, да, но еще и в любви.

Тортик как образ жизни.

И она таки повернула лицо и прижалась губами к ладони Акивы – и почувствовала, как он вздрогнул. И поняла, что расстояние между ними куда меньше, чем кольцо внутри его рук. Как легко потеряться в этом крошечном временном раю…

Он хрипло спросил:

– Помнишь? Самое начало.

Провел пальцами по ее щеке и вниз по шее. Казалось, сейчас в ней полыхает каждый атом. Магия? Кончики его пальцев замерли на ключице; а потом ладонь скользнула ниже, касанием легким, как крылышко колибри, – к самому сердцу.

– Конечно, помню, – так же хрипло ответила она.

– Тогда дай руку.

Она повиновалась и мысленно уже скользнула ладонью под ткань его одежды, к груди, туда, где билось сердце.

Стоп.

Нельзя.

– Хамса.

Он шепнул:

– Не бойся.

Его собственная нерешительность исчезла, когда губы девушки прижались к его ладони; теперь их тела притягивало друг к другу, словно включились магниты, – не разлепить.

Акива взял ее руку, разжал пальцы и приложил ладонь к своей груди.

Мы и есть начало.

Желание коснуться его кожи губами туманило мозги, поэтому Кэроу осознала не сразу:

Его кожа, ничем не защищенная; ее ладонь. И хамса между ними.

Ее прикосновение не причинило ему боли.

Изумленно она спросила:

– Акива… но как?

Его ладонь легла поверх ладоней Кэроу. Сжала. Хамса нагрелась, как всегда в присутствии серафима – колющее ощущение, – однако Акива не вздрогнул, не отпрянул, не задрожал. Он улыбнулся.

Объятие стало теснее: ведь теперь их обоих обнимали не его, а ее руки, – а потом еще теснее. Она шепнула: «Магия». Акива сдвинул ворот рубахи:

– Вот.

У основания его шеи появилась новая татуировка. Тоже в форме глаза, но другая. И магия этого знака нейтрализовала магию Бримстоуна. Хотя нет, не татуировка – шрам.

Она спросила:

– Когда ты нанес его?

– Сегодня.

Она провела рукой.

– Уже зажил.

Он кивнул, отодвинулся и снова распрямился. И хотя Кэроу теперь получила представление о том, на что способен Акива, удивление не ослабело. Даже поразительный факт, что он успел нанести шрам и исцелиться в считаные часы, и близко не шел в сравнение с той магией, которую творил знак. Акива сумел нейтрализовать самое мощное, после возможности воскрешать, оружие химер, – если это можно назвать оружием. Может быть, ей стоило испугаться, однако в ту минуту Кэроу испытывала совсем другие чувства.

– Я могу тебя касаться, – пораженно прошептала она.

И больше не сопротивлялась. И скользнула ладонью по горячей гладкой коже его груди. И слушала, как под ее рукой бьется сердце Акивы.

– Столько, сколько желаешь.

Его голос подрагивал, но не от боли.

Причина, по которой Акива нанес себе знак, военные планы – все было забыто; осталось только биение двух сердец.

А потом дверь распахнулась.



Фантасмагорическая картина: плечом к плечу, вымокшие до нитки, они брели напролом с молчаливой целеустремленностью по занятой химерами части пещеры в сторону территории, где обосновались ангелы, – по коридорам, а потом через главный зал, где собралось почти все войско… Тьяго и Лираз, волочащие за собой труп Тен.

Разговоры мгновенно смолкли. Мик опустил скрипку чуть раньше и лежал головой на коленях Зузаны, когда ее вскрик заставил его приподняться.

Исса взвилась пружиной. Будто готовая к бою кобра, словно богиня змей из какого-то древнего храма; многие вокруг повскакивали на ноги, настороженные и готовые к бою, если сейчас раздастся призыв.

Но призыва не было. Пара прошествовала мимо, угрюмо глядя прямо перед собой; миновала пост серафимов в дальнем конце зала, не останавливаясь и ничего не объясняя.

Обнаружив, что дверь Акивы по-прежнему закрыта, Лираз буркнула что-то злое и без стука вышибла ее. И вспыхнула. Акива и Кэроу, с глазами, затуманенными желанием, рядом, на каменном столе. Глаза в глаза, рука одного у сердца другого.

Похоже, что сама Эллаи, богиня-покровительница наемных убийц и тайных любовников, спустилась с неба той ночью и скользила по коридорам пещеры. Ведь промедли помощь на миг – и Лираз была бы мертва; еще миг, и застигнутые врасплох Акива и Кэроу оказались бы скомпрометированы куда больше: они уже не сидели бы, прижавшись друг к дружке, а целовались.

Но Эллаи – богиня непостоянная: она утратила к ним интерес раньше. Кэроу больше не верила в богов, и когда дверь распахнулась, свидетелями их с Акивой «падения» стали только Волк и Лираз.

– Отлично, – сухо сказала вымокшая Лираз. – По крайней мере, вы еще не раздеты.



Да уж, бог отвел, подумала Кэроу, вытаскивая руку из-под рубашки Акивы. Ей сразу стало холодно. Как быстро ее тело приспособилось к температуре его тела. И сейчас все, что не имело такого жара, казалось холодным. Несколько мгновений – и она окончательно пришла в себя: осознала прилипшую к телу мокрую одежду «гостей», стук капель, запах серы.

Зири водил Лираз к горячим источникам? Странно… Они купались прямо в одежде? Впрочем, менее странно, чем если бы наоборот, и все равно…

А потом Волк что-то втащил, и загадка разрешилась.

Труп.

– Она нарушила клятву, – сказал Волк.

Тен. Аксая.

Что?!

Кэроу спрыгнула со своего насеста, подошла к двери и присела на корточки около трупа. Первое, что бросилось в глаза, – выжженный отпечаток ладони на груди мертвой полуволчицы. Кэроу подняла глаза на Лираз, и та встретила ее взгляд еще более холодно, чем обычно.

Акива тоже приблизился к телу – а уже мгновенье спустя коридор заполнился серафимами и химерами, которые нарушили границу, чтобы выяснить, что происходит. Воины двух армий стояли бок о бок благодаря убийству. Смешно. Было бы смешно в другой ситуации.

Они все сейчас рядом с пороховой бочкой. Одна искра – и…

Волк рассказал о случившемся, не вдаваясь в детали: Тен сделала это, и Тен умерла. За короткими фразами Кэроу пыталась разглядеть реальную роль полуволчицы. В прошлой жизни они были хорошо знакомы. Мадригал воевала с ней плечом к плечу, доверяла. Аксая была дикой, но не непредсказуемой. Не дурой. Делая ее участником обмана, Кэроу доверила ей их жизнь. Она спросила, не ожидая получить ответ:

– Почему Тен так поступила?

– Это личное, – ответила Лираз.

Она стояла лицом к Акиве, и что-то в ее мертвом взгляде дрогнуло. Кэроу подумала: изменения, которые происходят сейчас с Лираз, отражаются на ее лице так же, как появление другой души меняет лицо Волка, – хотя причина здесь, конечно, другая. Сквозь зрачки Лираз не смотрела иная сущность. Просто слетела маска и лицо под ней оказалось другим: более мягким, более… девичьим?

– Она сказала – Шаббат.

Акива резко выдохнул и кивнул.

Для Кэроу это слово было частью выражения «битва при Шаббате». Деревушка на западном побережье Залива Тварей. Давным-давно. Задолго до Мадригал.

Лираз обратилась к Волку:

– С душой поступайте как знаете. Я ее не виню. Я заслужила месть.

И опустила глаза.

Тьяго что-то ответил, но Кэроу его уже не слышала. Что-то щелкнуло в ее мозгу. Она смотрела на тело Тен, распростертое у ног Лираз, на выжженный отпечаток, на рукава, натянутые на ладони Лираз так низко, что они скрывали руку практически целиком.

Наши руки враждебны, даже если сами мы – нет.

Солдаты начали расходиться. Никто никого не убил. Конец первого действия.

Сердце билось все сильнее. Идея приобретала определенность. Кэроу не спешила ее озвучивать, давая узору сложиться, следя за каждым его изгибом.

Есть ли в ее плане дефекты? Может ли он быть таким простым? Голоса вокруг отодвинулись куда-то далеко…

Так и должно быть. Ведь чем сложнее план, тем больше вероятность сбоя. План, разработанный на военном совете, был не просто сложным – он был хаотическим. Кэроу огляделась. Мелькает то светящееся перо, то меховой бок, черная броня перемешана с красным хитином, гладкие тела и покрытые шипами – все вперемешку.

Они готовы лететь на битву, они готовы ввергнуть человечество в апокалипсис, чтобы снившееся ранее в кошмарах произошло наяву.

Или не произошло.

Кэроу возбужденно распрямилась, и эту перемену первыми заметили не Волк и Акива, а Лираз.

– Ну, что еще? – спросила та с досадой.

Удачно, что вопрос задала именно Лираз. «Если что-нибудь придумаешь, непременно дай знать», – сказала она в конце военного совета, презрительно и небрежно. И теперь Кэроу обратила на нее всю силу своей убежденности. Да, теперь она была абсолютно уверена.

– Я придумала, – сказала она. – Созывайте совет. Немедленно.



Как-то раз

Одна девушка отправилась в зверинец,

А все звери там были мертвы.

33


Как вторжение Чужих


36 часов после Пришествия

– Отнеситесь к этому как к вторжению Чужих.

В самолете Элизе снова пришли на ум слова Моргана. В иллюминаторе виднелась обычная ночная панорама: смазанные пятна облаков там и здесь… темнота. Они летят над Атлантикой? А черт его знает. Несусветная дикость: не представлять, в какой точке планеты ты находишься.

Элиза вздрогнула и оторвала лоб от холодного стекла. Смотреть не на что: только клочья облаков и ночь. В романе или фильме она бы уже давно сориентировалась по рисунку созвездий. Герои литературных произведений всегда имеют в распоряжении пару-другую полезных навыков, чтобы скоренько справиться с любой проблемой. Вроде такого: «она вспомнила дядюшкину шхуну и того красавца контрабандиста, который научил ее навигации по звездам». Ха.

Элиза полезными навыками не обладала. Ну, она способна пронзительно вопить – как в фильме ужасов. Незаменимая вещь. И еще может уверенно держать скальпель. Когда в университете изучали анатомию, студенты шутили, что Элиза лучше всех знает, куда пырнуть ножом; она и сама считала, что знает, – хотя это не тот навык, который используешь каждый день.

Итого: набор ее полезных навыков ограничивается умением кромсать кого-то с большой точностью под пронзительные крики из ужастиков. Практически супергероиня!

Господи, как же она устала! Тридцать шесть часов без сна, если не считать нескольких минут в лаборатории. Мягкое похрапывание доктора Чодри, доносящееся через проход, было пыткой. На что это похоже – засыпать и не бояться?

Какой бы она стала, не случись в ее жизни ночных кошмаров? Кем бы выросла? Что было предопределено ей с рождения?

Люди, чья судьба предопределена, не должны строить планов.

Именно об этом она размышляла, когда самолет начал снижаться. Она снова прилипла к холодному стеклу иллюминатора и увидела, что чернота внизу уже не такая густая. Светало…

Элиза нахмурилась. Прижалась к стеклу сильнее, стараясь увеличить угол обзора. Она никогда не бывала в Италии, но не сомневалась, что точка приземления расположена где-то еще.

В Италии же нет… пустыни?

Она покосилась на агентов, сидящих несколькими рядами дальше. Их лица ничего не выражали.

Началась болтанка. Доктор Чодри проснулся и посмотрел на Элизу.

– Прилетели? – спросил он, потягиваясь.

– Угу. Куда-то.

Услышав ее ответ, доктор тоже уставился в иллюминатор.

Внимательный взгляд – и он откинулся в кресле.

– Хм.

В переводе с доктора Чодри сие означало: «И правда странно».

Сердце Элизы сжало предчувствием. Во что мы влипли?

К моменту, когда шасси коснулись посадочной полосы, солнце высветило горную гряду и пыльную землю. Единственное здание-терминал, казалось, было построено из той же пыли.

Ближний Восток? Планета Татуин? На криво, от руки выполненной вывеске было что-то неразборчиво написано непонятным закругленным шрифтом. Арабская вязь? Тогда, скорее всего, не Татуин.

Встречающий в чем-то наподобие военной формы стоял у полосы. Один из агентов подошел к нему, передал бумаги, негромко заговорил. В тени грязного здания, прислонясь к внедорожнику, стояли еще двое: агент в традиционном темном костюме и второй – темнокожий, в длинной рубахе, с ярко-голубым тюрбаном, наверченным вокруг головы.

– Туареги, – заключил доктор Чодри. – Местные полицейские. Получается, мы в Сахаре.

Сахара? Элиза осмотрелась кругом новыми глазами. Африка.

Агенты молча проводили их к автомобилю.

Долгая поездка: однообразный пейзаж, развалины прекрасных городов. Редкие следы жилья или струйка дыма намекали, что местность населена. За окнами автомобиля мелькали то дети верхом на верблюдах, то стайка неспешно идущих женщин в платках и потрепанных пестрых платьях. Где-то в неприметном месте автомобиль свернул с дороги и начал подъем на холм, иногда пробуксовывая и стреляя щебнем из-под колес.

Элизу терзало глухое темное предчувствие, вытащенное из дальних закоулков памяти, из того инстинкта, который, как ей казалось, остался далеко в прошлом. Отголосок раннего детства, когда она еще наивно и простодушно верила всему, что ей рассказывали: дьявол реален и наблюдает, он прячется в тени тисовой ограды, чтобы забрать душу.

Какой еще, к черту, дьявол? Однако сейчас, в свете последних событий, детские страшилки вспоминались снова.

Твари все ближе.

– Там! – показал доктор Чодри.

Наверху, застыв в тени далеких гор, стояла крепость из красной глины.

Шины заскрипели по камням. Элиза увидела, что у стен крепости скопилось несколько автомобилей, среди них – джипы и тяжелые военные грузовики. Сбоку вертолет, винт замер в неподвижности. Военный патруль: солдаты в камуфляже, – и… она прерывисто вздохнула и повернулась к доктору Чодри. Он тоже это заметил.

Фигуры в белых защитных скафандрах.

Вторжение Чужих, подумала Элиза. Черт!

Агент кому-то позвонил, и когда автомобиль затормозил, их уже ждали. Человек с густыми черными усами в гражданской одежде властно произнес:

– Добро пожаловать в королевство Марокко, доктор. Я доктор Юсеф Амхали.

Мужчины пожали друг другу руки. Элиза удостоилась кивка.

– Доктор Амхали… – начал Чодри.

– Пожалуйста, зовите меня Юсеф.

– Юсеф. Вы можете объяснить, почему мы здесь оказались?

– Разумеется, доктор. Вы здесь, потому что об этом попросил я. У нас тут… ситуация вне моей компетентности.

– Компетентности в чем?

– Я судебный антрополог.

– Что за ситуация? – вырвалось у Элизы.

Слишком быстро. Слишком громко.

Доктор Амхали – Юсеф – поднял брови, оценивая ее персону. Помолчал. Предполагается, что она должна быть покорной восточной женщиной, бессловесной и незаметной? Впрочем, может быть, он услыхал в ее голосе страх. Или это просто дурацкий вопрос, учитывая род его занятий. Элиза знала, чем занимаются судебные антропологи, и представляла, что могло собрать вместе их троих.

Марокканец осторожно понюхал воздух. Запах разложения, никаких сомнений. Он брезгливо сморщился.

– Такая ситуация, мисс, которая плохо пахнет. Особенно в жаркий день.

Трупы.

– Такая ситуация, – продолжил он, – которая может привести к войне.

Массовое захоронение, очень похоже на то. И все равно непонятно, зачем их сюда вызвали. Доктор Чодри произнес не высказанное ею вслух:

– Вы в этой области специалист. А во мне-то какая надобность?

– В этой области нет специалистов, – ответил доктор Амхали.

Помолчал. Улыбнулся болезненно и удивленно. В его голосе Элиза различила страх – такой же, как у нее. Что здесь творится?

– Прошу вас.

Амхали пропустил их вперед.

– Будет лучше, если вы сами все увидите. Сюда.

34


Найдено и погребено

Почти полчаса ушло на оформление документов, подписание обязательств о неразглашении. Элиза испытывала все растущее возбуждение. Еще четверть часа они потратили, влезая в костюмы спецзащиты – стало еще тревожнее, – и наконец Элиза и доктор Чодри в компании насекомоподобных фигур в белом направились к месту захоронения.

На склоне холма доктор Амхали остановился. Фильтры системы вентиляции искажали голос.

– Прежде чем мы двинемся дальше, – сказал он, – хочу еще раз напомнить: все, что вам предстоит увидеть, засекречено и имеет гриф «особой важности». Мир еще не готов это воспринять, а мы не готовы это продемонстрировать миру. Понимаете?

Элиза кивнула. Шлем скафандра давал только прямой обзор, поэтому ей пришлось развернуться к доктору Чодри всем корпусом, чтобы увидеть, что он тоже кивнул. Несколько белых фигур шагали сзади, совершенно одинаковых. Стоит мигнуть или на секунду отвернуться – и уже не узнаешь, кто из них профессор. Ландшафт был абсолютно сюрреалистическим – как декорации к «Чистилищу»; впечатление усугубляла еще ограниченность обзора. За лентой, опоясывающей подножие холма, на котором стояла крепость, располагались несколько палаток кислотно-желтого цвета. Тарахтел большой генератор: от него под полотнища палаток уходили провода. Будто пуповина. Мельтешили какие-то люди, все с ног до головы в белом пластике, неразличимые на таком расстоянии.

Военный патруль. В небе висят вертолеты.

Солнце пылало безжалостно, воздух поступал в скафандр словно через соломинку. Неуклюже переваливаясь, они спустились к подножию холма. Страх летел за ней, словно тень.

Что там в могиле? А в палатках?

Доктор Амхали подвел их к ближайшей и снова остановился.

– «Твари все ближе, – процитировал он. – Так сказал ангел».

Сердце у Элизы оборвались. Твари.

– Похоже, они уже среди нас.

Среди нас. Среди нас.

И жестом конферансье распахнул клапан двери.

…твари.

А ведь само это слово, подумала Элиза, охватывает очень широкий спектр живых существ. Животные, монстры, черти – а еще персонажи из ее кошмаров, настолько ужасные, что могут остановить сердце маленькой девочки.

Откуда здесь взяться чудовищам из снов? Элиза велела себе успокоиться. Конечно, нет. О чем она только думает? Те монстры существовали только в ее собственных сновидениях, глупо даже сравнивать.

Твари, Юсеф? У нее едва не вырвался смех судорожного облегчения. Что вы знаете о тварях?

Она не засмеялась. Она прошептала:

– Сфинксы.

– Простите? – переспросил доктор Амхали.

– Они похожи на сфинксов, – пояснила она громче, не отводя от монстров глаз. Страх исчез. Развеялся. Ему на смену пришло восхищение. – Из легенд.

Женщины-полукошки. Две, одинаковые. Пантеры с человеческими лицами. Элиза перешагнула порог, и зной моментально сменился прохладой. Внутри палатки работал подключенный к движку кондиционер, и сфинксы лежали на металлических поддонах, поставленных на блоки сухого льда. Мех на кошачьих телах был мягкого черного цвета, а крылья – крылья! – темными и покрытыми перьями.

У обеих перерезано горло, а грудная клетка потемнела от запекшейся крови.

Чодри протиснулся мимо Элизы и снял шлем.

– Доктор, – немедленно сказал Амхали. – Я возражаю.

Но тот будто не слышал. Он подошел к ближайшему сфинксу. Казавшаяся теперь маленькой голова торчала над громоздким скафандром, лицо выражало почти скепсис.

Элиза тоже сняла шлем. В ноздри сразу ударил смрад – куда явственнее, чем на холме. Она подошла к трупу и встала рядом с профессором. Сопровождающие возмущались, ругали за риск и нарушение правил, но их голоса звучали где-то на заднем плане – Элиза смотрела на существо, лежащее перед ними.

Чодри деловито скомандовал:

– Расскажите, что уже выяснили.

Выяснили немногое. В открытой яме обнаружены два с лишним десятка тел. Если кратко, это все.

– Я надеялся списать все это на мистификацию, – сказал марокканский ученый. – Но нет. Не выходит. Может быть, выйдет у вас.

Доктор Чодри вопросительно поднял брови.

– Они все так выглядят? – спросила Элиза.

– Не совсем.

Марокканец неловко кивнул в сторону белого покрывала. Судя по тому, как горбилась под ней туша, здесь лежало тело куда большее, чем сфинксы.

Что там? Элизе было интересно, но профессор только кивнул и снова развернулся к сфинксам. Элиза протянула руку в перчатке, пальцем провела по передней лапе существа, присмотрелась. Сказала с удивлением:

– Как у совы. Видите каемку? – Она показала на край пера. – Такая форма характерна только для их оперения. Обеспечивает бесшумный полет. Эти перья очень похожи на совиные.

– Зато сами они не очень-то похожи на сов, – заметил доктор Амхали. – Вы уверены?

Уверена ли она? Элизе захотелось сострить: а это особые африканские совы. Она чувствовала… легкость. Страх следовал за ней до самого подножия холма. А сейчас растаял. Осталось только любопытство – и еще усталость и благоговейный трепет. Он и был сейчас главным ее чувством. Вишенка на мороженке. Заесть кошмар мороженым.

Нужно просто лизнуть.

– Вы правы, это не совы, – согласился доктор Чодри, и только человек, разбирающийся в его интонациях, как Элиза, различил бы холодок сарказма. – По крайней мере, не вполне.

Они произвели беглый осмотр с целью исключения мистификации.

– Ищите хирургические швы, – инструктировал Элизу профессор, и она послушно осматривала все места сочленений разных составных частей существа: в первую очередь шею и крепление крыльев. Она не могла разделить надежды доктора Амхали – ей вовсе не хотелось эти швы обнаружить. Даже если она их найдет, возникает вопрос: чья голова прикреплена к туловищу? Уже не грандиозное научное открытие получается, а фильм ужасов. Как бы то ни было, все эти рассуждения бессмысленны. Она знала, она чувствовала, что эти существа реальны. Так же, как знала, что реальны ангелы.

Есть вещи, которые она просто знала.

Нет, так не пойдет. Это не научно. Сначала постановка проблемы, следом получение информации, и только затем ты выдвигаешь гипотезу и проверяешь ее состоятельность. И лишь потом, возможно, приобретаешь знание.

Но она знает! И притворяться, будто дело обстоит иначе, все равно что вопить во время урагана.

Я знаю.

Ну вот знаю! Словно гадалка мысленно раскидывает карты Таро. Они еще лежат рубашками вверх. А она видит все, что было, что будет, все, что скрыто, рассказывает всю жизнь. И за пределами жизни. Просто вспышка озарения. Элиза глубоко вздохнула – рисковый шаг, когда стоишь, склонившись над несвежим трупом. Поэтому ей пришлось резко отодвинуться и сделать несколько вдохов и выдохов, вентилируя легкие.

– Вам плохо? – спросил доктор Чодри.

– Все в порядке, – ответила она, пытаясь скрыть возбуждение.

Ей не хотелось, чтобы он счел ее брезгливой неженкой; она очень, очень не хотела, чтобы он пожалел, что взял с собой ее, а не Моргана Тота. Поэтому Элиза снова шагнула к поддону и продолжила работать, усердно игнорируя… карты Таро, который теперь лежали у нее в голове уже картинкой вверх.

Другой мир, он существует.

Это она тоже знала. В школе Элиза пренебрегала физикой, отдавая все время биологии, поэтому у нее были только самые поверхностные представления о теории струн. Однако она знала, что там рассматривается возможность существования параллельных вселенных. Это если говорить научно. Она не помнила, при каких условиях это возможно, – впрочем, неважно. Есть другой мир. И она вовсе не обязана это доказывать.

Ад. Доказательство лежало прямо перед нею. Мертвые аргументы здесь, у ног. Живые аргументы в Риме. И – вот ведь в чем ирония! – человечеству все же придется отражать вторжение Чужих. Так сказал Морган Тот и не ошибся. Маленький засранец попал в точку. Это именно вторжение Чужих. А то, что пришельцы выглядят, как ангелы и демоны, и явились не из внешнего космоса, а из параллельной вселенной, – так разница не принципиальна. Элиза представила, как выкладывает эту теорию двум профессорам, – и чуть не засмеялась в голос. И только потом распознала за рвущимся из груди смехом истерику.

Дело не в тварях, вони, жаре, ее усталости и даже не в рассуждениях о параллельных вселенных. Она знает. Знание живет где-то внутри ее разума – и уверенность в его истинности погребена глубоко-глубоко, как твари на дне ямы. Только чудовища мертвы и никому не могут причинить боль. А знание способно разнести ее на клочки.

Разнести ее рассудок.

Такое уже было. «У тебя дар», – сказала ей мать, когда еще девочкой она лежала на больничной койке, истыканная трубками и окруженная бибикающими приборами. Тогда ее сердце впервые дало сбой, превратившись в комок хаотично содрогающихся тканей; тогда она чуть не умерла. Мать не обняла ее, просто опустилась на колени, сложив руки в молитвенном жесте. В глазах экстаз – и зависть. И потом, после, тоже всегда – зависть. «Ты станешь нашими глазами. Нашим поводырем».

Только Элиза вовсе не хотела быть поводырем. Ей достался не дар – проклятие. Она сознавала это с раннего детства. В истории ее семьи дар сосуществовал с безумием, и ей вовсе не улыбалось становиться очередной свихнувшейся «пророчицей», завывающей про апокалипсис и бросающейся на стены. «Пророчицей», которой дорога одна – в психушку. Элиза изо всех сил старалась подавить «способности» и строить жизнь без оглядки на семейные сдвиги. И ей удалось. Еще подростком она выиграла стипендию Национального научного фонда и сумела сбежать из дома. А теперь и вовсе – скоро получит ученую степень! Ей удалось все – за единственным исключением: кошмары никуда не делись. Они преследовали ее все эти годы. Слишком жуткие, чтобы просто проигнорировать. Слишком навязчивые, чтобы она могла их побороть. Они наложили отпечаток на всю ее жизнь.

Сейчас в ней прорастала новая тревога и новое знание. И это пугало до дрожи. Легкая поначалу головная боль сменилась страшными приступами; что-то, спрятанное глубоко внутри черепной коробки, ворочалось и просилось на свободу.

Она вдохнула, выдохнула и сказала себе: можешь управлять мышцами? Значит, и рассудком сумеешь.

– Элиза, вам не дурно? Если нужно выйти отдышаться, пожалуйста…

– Нет-нет. Все отлично.

Она выдавила улыбку и снова склонилась над сфинксом.

Надежды доктора Амхали не оправдались. Швов не было. Не было ни единого признака того, что части разных тел собраны вместе злой волей «нового Франкенштейна».

Хотя кое-что они заметили.

Элиза долго держала рукой в перчатке мертвые руки сфинкса, уставясь на знак. Потом спросила:

– Вот это вы видели?

По молча брошенному взгляду доктора Амхали она поняла, что тот видел и, возможно, ожидал, когда это заметит кто-нибудь из них. Доктор Чодри несколько раз моргнул, присматриваясь, и пришел к тому же выводу, что Элиза.

– Девушка на мосту.

Девушка на мосту: синеволосая красотка, которая сражалась с ангелами в Праге. Элиза вспомнила ее ладони, а на них – глаза цвета индиго. Изображение попало на обложку журнала «Тайм» и стало с тех пор синонимом демона. Дети рисовали их шариковой ручкой, чтобы играть в злодеев. Новый знак, заменивший три шестерки.

– Понимаете ли вы, что это значит? – возбужденно воскликнул доктор Амхали. – Как мир воспримет новость? Ангелы прилетели в Рим; очень хорошо для христиан, так? Ангелы в Риме, предупреждают о демонах и грядущей войне. А здесь, в мусульманской стране, мы раскапываем… демонов. Как вы полагаете, какова будет реакция?

Элиза понимала его. И разделяла опасения. Мир и без демонов во плоти и крови вот-вот окончательно съедет с ума. Однако создания пробудили в ней любопытство, и она не желала разоблачить в них фальшивку.

В любом случае, пусть голова болит у правительств и дипломатов, полиции и военных. Работа ученых – исследовать останки. Все остальное их не касается. Предстоял большой объем действий: взять образцы тканей, выполнить полный комплекс измерений, представить подробнейшие фотоальбомы по каждому телу. Но сначала они просто осмотрятся.

– Все тела имеют такую метку? – спросил Чодри у марокканца.

– Кроме одного, – отозвался доктор Амхали.

Элиза удивилась. Впрочем, у следующего трупа, гигантской туши под белым покрывалом, метки на ладонях были, у тел в соседней палатке тоже, и в следующей, – так что Элиза о реплике доктора Амхали просто забыла. Последовательно обрабатывать тела было вполне достаточно во всех смыслах. Ее тошнило, настроение упало окончательно. Дергала, не отпускала мысль, что чудища пришли за ней. И от этого становилось по-настоящему страшно. Обходя палатку за палаткой, осматривая одно существо за другим, они ощущали себя посетителями передвижного зверинца. Где мертвы все звери. Страх сплетался с печалью.

Все существа представляли невероятное сочетание элементов самых разных животных; уровень разложения шел по нарастающей. Чем глубже они лежали в яме, тем дольше там находились, если судить по сохранности останков. Следовательно, существа были убиты в разное время. Что бы здесь ни случилось, резней это не назовешь.

А затем они подошли к последней палатке, стоящей в отдалении от остальных на противоположном краю могильника.

– Этого похоронили отдельно, – сказал доктор Амхали, поднимая клапан двери и пропуская их внутрь. – Могила совсем неглубокая.

Элиза вошла, и при виде последнего экспоната печаль накрыла ее с новой силой. У этого существа ладони были чистыми. Его похоронили даже с некоторой заботой: не бросили в зловонную яму, а положили отдельно и присыпали слоем земли и гравия. Тело покрывал сероватый налет пыли, превращая в своего рода скульптуру.

Может быть, именно поэтому ей пришло на ум, что он прекрасен. Не жалкий труп – произведение искусства. Захотелось поплакать над ним, вот уж глупость. Если остальные существа были в той или иной степени «монструозными», в этом было, скорее, больше «демонического»: почти антропоморфное тело, черные рога, раздвоенные копыта, крылья, как у летучей мыши. Сейчас он лежал на земле, распахнув крылья более чем на три метра; их кончики упирались в стенки палатки и загибались.

Однако демоническое в нем не отталкивало. Точно так же, как «ангельское» в ангелах не привлекало.

Что здесь произошло? Искать ответ не входило в ее обязанности, но вопрос носился в воздухе, как стайка перепуганных птиц. Кто убил этих существ и почему? Что они делали здесь, в африканской глуши? И… кто они вообще такие? И как называются?

Часть ее разума твердила: абсурдно смотреть на мертвых разложившихся монстров и интересоваться их названиями – и все же последнее тело, в совершенстве своих черт, пробуждало любопытство. Кончик одного рога был отломан. Мелкая деталь, но Элизе захотелось знать, как это случилось; а отсюда было совсем недалеко и до других вопросов. Как он прожил жизнь и отчего умер?

Мужчины что-то обсуждали. Доктор Амхали сказал, что существа некоторое время обитали в касбе и покинули ее только позавчера.

– Кочевники видели, как они снялись с места.

– Подождите, – сказала Элиза. – Так были еще и живые? Сколько?

– Мы не знаем. Свидетели в панике. По их словам, десятки и десятки.

Десятки. Элизе хотелось бы на это посмотреть. Увидеть, как они двигаются… дышат…

– И куда они делись? Их обнаружили?

Марокканец кисло ответил:

– Вон туда, – и показал вверх. – Нет, не обнаружили.

По неподтвержденному свидетельству очевидцев, «демоны» улетели в сторону Атласских гор. Смехотворно. Если не считать подтверждением разлагающиеся трупы. Как бы то ни было, вертолеты продолжали рыскать над горными пиками, а на земле организовывались поисковые отряды из агентов на джипах и верблюдах. Они опрашивали пастухов и местные племена берберов.

Элиза вышла из палатки вместе с учеными. Поиски ничего не дадут, подумала она, глядя на горы, на их покрытые снежными шапками вершины, такие неуместные в здешнем зное. Другой мир – вот куда они улетели.

35


Трижды Падший

– Вон!

Как только дверь закрылась, Иаил, император серафимов, резко дернулся и тряхнул плечами, чтобы скинуть оседлавшее его невидимое существо.

Если бы Разгут хотел остаться на прежнем месте, такое движение ни за что бы его не сбросило. У него была прочная хватка. И сильная воля – после долгой жизни в невообразимых муках, – а еще умение переносить любую боль.

Он мог бы огрызнуться:

– А ты заставь.

И хохотать своим безумным смехом, пока император лезет из кожи вон.

Обычно калека считал, что оно того стоит: перетерпеть боль и насладиться несчастьем другого; но иногда бешенство Иаила превосходило даже это извращенное удовольствие, и Разгуту приходилось лебезить и угождать.

Он позволил себя скинуть и с глухим стуком плюхнулся на мраморный пол, в момент удара утратив невидимость. Подтянулся на руках, волоча атрофированные ноги.

Кривляясь, пропел:

– Да пожалуйста.

– Может, тебя еще поблагодарить?

Иаил сдернул шлем и швырнул охраннику. Только при закрытых дверях он мог позволить себе ходить с открытым лицом: кошмарный шрам рассекал лицо от самых волос до подбородка. Носа не было, на месте рта зияла слюнявая яма.

– Подскажешь, за что? – шепеляво спросил он.

Слюна разлеталась во все стороны.

Не менее отвратительное лицо Разгута исказила гримаса: словно на багровом волдыре натянулась кожа. Он капризно ответил на латыни, которую император, разумеется, не понимал:

– За то, что не воспользовался случаем и не свернул тебе шею. А уж как хотелось!

– В бездну человеческие языки! – властно и нетерпеливо приказал император. – Говори вразумительно.

Они находились в роскошных покоях папского дворца рядом с базиликой Св. Петра, куда их сопроводили после встречи с мировыми лидерами, которым Иаил объявил список своих требований. То есть повторил слог за слогом то, что нашептывал ему Разгут.

– За мои слова. – Теперь Разгут обращался на языке серафимов, и тон его был сладок. – Ведь без моих слов вы, милорд, – лишь смазливое лицо.

Он захихикал, и Иаил его пнул.

Этот пинок не был ярким театральным действом: в нем не было ничего на публику, только жестокая эффективность. Быстрый, резкий рывок – и подбитый железом носок императорского сапога врезается в бок Разгута, глубоко в уродливую распухшую плоть.

Острая яркая боль.

Вскрик.

Смех.

Разум Падшего рассекала трещина. Когда-то это был остро отточенный разум, и теперь трещина была как изъян в алмазе, как дефект в совершенном и прозрачном хрустальном шаре. Она змеилась. Она цеплялась. Она превращала любое обычное чувство в своего уродливого двойника, искаженного, перевернутого.

Когда Разгут посмотрел на Иаила, в его взгляде веселье мешалось с ненавистью.

Только собственная память сохранила его прежний облик. Поставь Разгута в ряд с ангелами, и никто не поверил бы, что они относятся к одной расе. Серафимы изумляли красотой и стройностью, мощью и величием – даже Иаил, несмотря на изувеченное лицо, – тогда как Разгут представал искривленным ползающим созданием, уродством плоти, напоминающим скорее гоблина, чем ангела. Когда-то он был красив, о, красив – но сейчас об этом помнил только он сам. Остальные видели лишь опухшую багровую физиономию.

Другое напоминание о его происхождении было еще ужасней: осколки расщепленных костей, торчащие из лопаток. Крылья были вырваны. Не отрезаны – выдраны с мясом. Боль длилась и длилась, не прекращалась тысячу лет, и он никогда это не забывал.

– Когда в руках моих солдат будет оружие землян, – сказал Иаил, нависая над ним, – когда человечество падет передо мной на колени, вот тогда, возможно, я оценю твою помощь.

Разгут не обманывался. Он знал, что превратится в мокрое кровавое пятно ровно в тот момент, когда Иаил получит свое оружие.

А если он превратится в кровавое пятно независимо от финала, то вопрос ставится так: что он предпочтет – быть пресмыкающимся и жалким кровавым пятном или своенравным и приводящим в бешенство кровавым пятном, разбивающим в пыль все императорские амбиции?

При такой постановке вопроса принять решение было легко. Унизить императора, поломать все его планы проще простого. Это забавляло Разгута; на прошедшей встрече, встрече величайшей значимости, откуда они только что вернулись, он выдумывал абсурдные байки, которыми может накормить своего «покровителя». Болван был настолько уверен в пресмыкающейся услужливости Разгута, что послушно повторял все нашептанное. Искушение было велико, и несколько раз Разгут не удержался от смеха, представляя, как это выглядело бы со стороны.

Идиоты, мог, например, сказать император, повторяя за Разгутом. Идиоты, какой вам еще бог? Здесь только монстры, и я – худший из них.

Иметь на руках все козыри забавно. Со своей стороны, Разгут прекрасно понимал, что если бы Иаил пришел сюда без него и обратился к жителям Земли на родном языке, то человечество использовало бы все свое хитроумие и изобретательность, чтобы разработать программы-переводчики и, вероятно, уже через неделю сумело бы общаться напрямую.

Понятно, этого он Иаилу объяснять не стал. Лучше контролировать каждую фразу, каждый слог. Русскому послу: у кого-нибудь есть жвачка? Мне надо освежить дыхание.

Американскому госсекретарю: завершим же наш договор поцелуем. Иди ко мне, милый, и сними с меня шлем.

Умора!

Однако он сдерживал себя, потому что решение уничтожить Иаила или ему помочь имело глубокие и далеко идущие последствия, о которых император и не подозревал.

Даже отдаленно.

– У тебя будет оружие, – пообещал Разгут. – Но действовать надо осторожно, мой лорд. Этот мир тебе не подчиняется. Они должны добровольно дать нам то, что требуется.

– Дать мне то, что нужно мне, – поправил Иаил.

– О, конечно же, тебе. Все будет твоим, мой лорд. Твое оружие, твоя война. И недосягаемые стелианцы будут перед тобой пресмыкаться.

Стелианцы. Лакомый кусок, они должны были стать первой целью Иаила. Разгут не знал, что распалило в императоре такую жгучую ненависть к ним, но ведь важна не причина, а результат? «В один чудесный день…» Он ластился к императору, он кривлялся. Он прятал смех глубоко-глубоко! Надо непременно прятать, ведь так сладко быть тем, кто знает. Единственным, кто знает.

Разгут выдал свои тайны один-единственный раз – тому, чья настойчивость сумела взломать его упрямство. Изилу. Странно, он скучал сейчас по старому нищему. Светлая и добрая душа, а Разгут его погубил. Ну а что ожидал этот человечишко: получить что-либо даром? Он прошел тернистый путь от ученого до безумца, от врача до грабителя могил; судьба жестока, но он получил что хотел, разве не так? Знания, превосходящие даже те, которыми мог поделиться Бримстоун, поскольку старый дьявол не знал всего. Разгут сохранил знания, которых сейчас не было больше ни у кого.

Катаклизм.

Ужасный ужасный ужасный ужасный.

Не забыть, даже если захочешь. Можно опустошить разум, выскрести его дочиста. Чтобы воспоминаний не осталось.

Это не про Разгута.

Изил, старый глупец, пытался вручить секрет огненноглазому ангелу, который явился к нему в Марокко. Ангела звали Акива, и в нем текла кровь стелианцев. Но знанием стелианцев он не обладал и не стал слушать.

– Я расскажу тебе! – кричал Изил. – Я открою тебе тайны! О твоем собственном роде. Разгут расскажет…

Однако Акива просто его оборвал, наотрез отказавшись слушать Падшего. Как если бы знал, что такое Падший. Он произнес это как проклятие, не имея ни малейшего представления, о чем говорит. «Как плесень на книгах, на истории прорастают легенды», – вот как сказал Изил. «Возможно, тебе стоит спросить того, кто присутствовал при событиях многовековой давности. Возможно, тебе стоит спросить Разгута».

Акива не спросил. Никто никогда не спрашивал Разгута: что с тобой случилось? Почему с тобой так поступили?

Кто ты на самом деле?

Ох-хо-хо! Почему никто не спросил?

И сейчас Разгут сказал Иаилу:

– Мы убедим землян, не тревожься. Они всегда такие: вечно спорят, спорят… Для них это важнее еды. Надо беспокоиться не об этих задаваках-правителях. Они просто куклы, говорящие головы. Пока они здесь красуются друг перед другом, кое-кто уже работает на тебя. Запомни мои слова. Отдельные группы уже наращивают свои арсеналы, готовясь передать их в твои руки. И единственное, что тебе придется сделать, мой лорд, – выбрать, кого из них осчастливить.

– И где все эти предложения, а? – Снова вокруг полетели плевки. – Где они, я тебя спрашиваю!

– Немного терпения…

– Ты обещал, мне будут поклоняться, как богу!

– Как злому божку, – огрызнулся Разгут, не обладающий тем терпением, к которому призывал императора. – Вы их нервируете. Вы плюетесь, когда говорите, носите маску и смотрите так, будто готовы растерзать их на месте. Почему вы не пытаетесь произвести на них хорошее впечатление? Очаровать? Тогда мне было бы легче работать.

Иаил снова отвесил ему пинок. На сей раз боль полыхнула сильнее, и Разгут выхаркнул на узорчатый мраморный пол сгусток крови. Погрузив в сгусток палец, он вывел на полу непристойность.

Иаил в отвращении покачал головой и отошел к столу, на котором были расставлены освежающие напитки. Налил себе бокал вина. Начал расхаживать по комнате.

– Слишком долго. – В голосе его слышалась злоба. – Я не собираюсь с ними расшаркиваться и вилять. Я пришел за оружием.

Разгут демонстративно вздохнул и медленно, тяжело потащился к двери.

– Да будет так. Я сам пойду поговорю с ними. Выйдет быстрее. Твоя латынь кошмарна.

Иаил подал знак паре стражей у дверей, и они подхватили Разгута под руки и швырнули прямо к ногам императора. Разгут смеялся. Ему очень нравилась собственная шутка.

– Только представь их лица! – Он хохотал и отирал слезы с единственного глаза, темного, выразительного. – Только представь: сюда, вот прямо сейчас, входит Папа – и застает нашу парочку во всем великолепии. «Это ангелы? – восклицает он и хватается за сердце. – Тогда, господи спаси, как же выглядят демоны?»

Он сложился от хохота.

Иаил не разделял его веселья.

– Мы не парочка, – сказал он холодно и вкрадчиво. – Знай свое место, животное. Если ты еще раз осмелишься мне перечить…

Разгут перебил его:

– И что? Что ты мне сделаешь, дражайший император? – Он повернулся к Иаилу и встретил его взгляд. Очень ровно, очень спокойно. – Вглядись в меня. Вглядись хорошенько. Я Разгут Трижды-Падший, Несчастнейший из ангелов. Ты не можешь отнять у меня ничего, что уже не было бы отнято, и сделать ничего, что уже не было бы сделано.

– Тебя еще не убивали, – напомнил Иаил.

Разгут улыбнулся. На ужасном лице блеснули превосходные зубы, в глазах заиграло безумие. Кривляясь, он заломил руки и взмолился:

– Только не это, мой лорд! Бей меня, мучь меня, но, умоляю, не дай мне обрести покой!

Спазм ярости перекосил разрубленное пополам лицо Иаила; челюсти сжались так плотно, что на побагровевшем лице отчетливо проступила белая полоса шрама. Обитый сталью нос императорского сапога раз за разом проникал в искалеченную плоть уродца. Больно. Больно! В гневе император забыл, что не может позволить себе убить Разгута. Калека был ему нужен. Переводить на человеческие языки и не только. Растолковывать, что имеют в виду люди, разбираться в их истории, политике и психологии, разрабатывать стратегию и тактику взаимодействия.

Ну что за бестолочь, думал Разгут, продолжая безумно хохотать. Никак до него не доходит.

Все, что мог себе позволить император, – это пинок. Пнуть несчастного уродца так, чтобы тот завопил от боли и потом подвывал всю ночь, чтобы он баюкал эту боль, как младенца, чтобы к утру он пересчитывал кровоподтеки, и плевки, и несчастья, – но продолжал улыбаться, и чтобы не забыл при этом все то, чего уже никто в мире не помнит. И причину – божественные звезды, самую главную кошмарную причину, – почему Иаилу следует оставить стелианцев в покое.

– Я Разгут Трижды-Падший, самый жалкий из ангелов, – пропел он на смеси человеческих языков, начиная от латыни до арабского и древнееврейского и так по кругу, охая всякий раз, как его настигал очередной пинок. – Мне известно, что такое страх! И что такое чудовища. Ты только думаешь, будто знаешь, но это не так. Но ты узнаешь, о да, ты узнаешь. Я добуду для тебя оружие, добуду быстро. И буду смеяться, когда ты станешь меня убивать, как смеялся, когда ты меня пинал, и в конце всего ты услышишь отзвук моего смеха, когда придет конец света и поймешь, что я мог бы тебя остановить. Я мог бы тебе рассказать.

Не делай этого, не надо, только не это, мог бы он сказать. Или умрут все.

И добавил на языке серафимов:

– Возможно, и рассказал бы. Если бы ты был добрее к бедному сломленному старику.

36


Единственный не идиот на планете

– Привет, король Морган, – сказал Габриэль, просунув голову в дверь лаборатории. – Как поживает в такой прекрасный день единственный не идиот на планете?

– Отвянь, – ответил Морган, не оборачиваясь от компьютера.

– Отлично. У меня тоже утречко задалось.

Габриэль вошел в лабораторию и огляделся.

– Элизу видел? Она не ночевала дома.

Морган хрюкнул. По крайней мере, это определение лучше всего передавало звук, исторгаемый его носом: хфпр.

– А как же, видел. Дрыхла здесь с открытым ртом. Это зрелище испортило мне настроение.

Габриэль сочувственно покивал:

– Ох ты, беда какая. Но дело, думаю, не в этом. Сон приснился, да, красавчик? Что у тебя полно друзей, что тобой все восхищаются. А потом ты проснулся и вспомнил, что все несколько иначе.

Морган, наконец, развернулся и наградил коллегу кислым взглядом.

– Чего тебе надо, Эдингер?

– Я думал, что объяснил. Ищу Элизу.

– Которой совершенно точно здесь нет.

Морган крутанул стул и снова отвернулся.

Его так и подмывало сказать, со всем доступным ему злорадством, что, скорее всего, ее нет не только в лаборатории, но даже в стране, и что чем дальше она отсюда, тем чище воздух, когда Габриэль снова заговорил:

– У меня остался ее телефон. Она не ночевала дома, а на номер пришел уже миллион эсэмэсок. Я искренне не понимаю, как можно выдержать без телефона так долго. Ты уверен, что с ней все в порядке?

Выражение лица Тота изменилось. Он по-прежнему сидел лицом к стене, и Габриэль мог уловить его отражение в экране монитора, если бы обратил внимание. Но он никогда не обращал внимания на Моргана Тота.

– Она отправилась куда-то с доктором Чодри.

Морган ответил тем же кислым тоном, что и прежде, только теперь голос звучал хитро, злобно и напористо.

– Они должны скоро вернуться. Можешь оставить телефон здесь, если хочешь.

Габриэль неуверенно подбросил аппарат на ладони и обвел взглядом комнату. Рядом с секвенсором со стула свисала кофта Элизы.

– Ладно, – решил он, подошел к стулу и положил телефон рядом. – Скажешь ей, чтобы отправила мне эсэмэс, когда вернется?

– Конечно, – кивнул Морган.

Габриэль еще секунду постоял в дверном проеме. С чего это маленький зануда ведет себя сегодня так покладисто? Странно. Тут Морган добавил:

– А ты до тех пор замри и не дыши.

И Габриэль просто закатил глаза и вышел.

Морган Тот проявил удивительную выдержку. Он подождал пять минут, целых пять минут! – триста крошечных рывков секундной стрелки, – и только потом запер дверь и взял телефон. 37


Зациклен на личном

– Уверена, что справишься? – спросил Акива у сестры, озабоченно хмуря брови.

Они сидели у входа в пещеру, там, где лишь вчера армии едва не уничтожили друг друга. Сейчас декорации вокруг… отличались.

– С чем? Провести несколько дней в компании твоей раскрасавицы? – Лираз оторвалась от ремней, которые подгоняла, и подняла глаза. – Да, дело нелегкое. Если она попытается напялить на меня человеческую одежду, я за себя не отвечаю.

Ответная улыбка Акивы была безрадостной. Ничего он не хотел больше, чем самому провести с Кэроу эти несколько дней – даже несколько таких дней, какие им предстояли: ведь убедить дядюшку, садиста, психопата и поджигателя войны, оставить Землю и вернуться, вопреки желаниям и намерениям, домой – та еще задача.

– Ты отвечаешь не только за свои поступки, – сказал он Лираз.

Он хотел, чтобы это прозвучало легко.

Не вышло. Ее глаза сердито сверкнули.

– Что, никак не решишься доверить мне свою драгоценную леди? Может, отправишь в сопровождение целый батальон?

Или просто отправишься сам – вот что она имела в виду. Он обещал Кэроу, что не выпустит ее из вида, но так выходило, что придется – в самый последний раз. Они все согласились с ее планом, дерзким и хитрым одновременно; и его собственная роль, как она сейчас виделась, была важной, даже критически важной, однако требовала его присутствия в Эреце, а Кэроу отправлялась в человеческий мир с Лираз.

– Ты ведь знаешь, что я тебе доверяю.

Акива почти не лукавил. Он действительно доверил сестре защищать Кэроу. Спрашивая ее, справится ли, он имел в виду совершенно другое: «Когда дойдет до дела, сумеешь ли ты удержаться от убийства Иаила?»

– Я же сказала, что да!

– Не убедительно.

На повторном военном совете Лираз отреагировала на план Кэроу приступом недоверчивого смеха, а затем уставилась на присутствующих пристальным взглядом, все более потрясенным, когда увидела, что они всерьез рассматривают этот вариант.

Вариант не убивать Иаила.

Пока не убивать.

И когда после жаркой дискуссии все было решено и Лираз подозрительно затихла, Акива интерпретировал это однозначно: что бы сестра ни пообещала им сейчас, едва оказавшись перед императором, она поступит по-своему.

– Я же сказала, справлюсь.

И взглядом показала, что разговор окончен.

Давай проясним все окончательно, Лир, мысленно ответил он. Ты ведь не собираешься отправить в бездну все наши планы?

Однако заговорил о другом.

– Мы еще отомстим за Азаила.

И это не было самоутешением или полуправдой. Он мечтал о мести так же яростно, как сестра.

Лираз сардонически усмехнулась:

– Кто-то, может, и отомстит. Кто-то, кто не зациклен на личном.

Акива почувствовал укол. Зациклен на личном. В ее устах это прозвучало как упрек в легкомыслии или даже хуже. Нерадивости. Любить – было ли это предательством памяти Азаила? В ответ он мог бы лишь повторить сказанное прежде Кэроу – о зле, которое мы творим во имя мертвых, не сообразуясь с их волей. Ему не нужно было даже гадать. Он знал наверняка, что Азаил никогда не осудил бы его. А вот Лираз осуждала.

Акива промолчал. Что тут можно сказать? Достаточно посмотреть вокруг. Не время для любви – и не место. В пещере серафимы невероятным образом перемешались с химерами; чудо уже само по себе, и это чудо сотворили они вдвоем.

Разумеется, Лираз и Тьяго тоже сыграли свою роль. Незабываемое зрелище: эта пара, стоящая плечом к плечу. Они своим примером связали две армии воедино. Они обговорили схему смешанных батальонов и отдали все необходимые приказы. Акива сам нанес новый защитный знак всем своим двумстам девяносто шести братьям и сестрам, и сейчас, прямо сейчас, перед его глазами, армии испытывали действие этого знака друг на друге.

Некоторые солдаты все еще сторонились один другого, но остальные, кажется, увлеклись освоением новых возможностей, своего рода «игрой в знакомство», только не такой жестокой, объектом которой недавно стала Лираз.

Акива полюбовался, как брат Атанаил просит шакалоголовую Саб направить на него хамсы. Он неуверенно покосилась на Волка. Тот поощрительно кивнул. Саб вскинула руки, синие глаза уставились прямо на Атанаила – и ничего не случилось.

Они топтались на затертом пятне – там, где пролилась кровь Ютема; на том самом месте, где вчера все чуть не закончилось катастрофой, – и ничего не происходило. Атанаил напрягся, а потом расслабился, засмеялся и хлопнул Саб по плечу – достаточно сильно, чтобы принять это за нападение. Смех, однако, был искренним, и Саб не обиделась.

Чуть дальше Исса приняла приглашение Элиона и положила свою изящную руку поверх его, в шрамах и татуировках.

Обнадеживающее зрелище; жаль, что нельзя сделать из него вакцину для остального Эреца.

Акива поискал, где мелькнут синие волосы. Увидел Кэроу, и их глаза встретились. Вспышка. Голову закружило от нежности. Она не рядом. Божественные звезды, почему она не рядом? Акива ненавидел пространство, которое их разделяло. А вскоре между ними окажутся лиги пути и границы между мирами. Лираз тихо сказала:

– Прости. «Зациклен» – это я чересчур.

Его окатила теплая волна. Он испытывал нежность и гордость за свою хрупкую сестру, для которой извиняться никогда не было простым делом.

– Не чересчур. – Он тоже хотел полной ясности. – И уж если зашел разговор, стоило тебе выждать несколько минут… Еще немного, и мы бы уже целовались.

Лираз фыркнула от неожиданности, и напряжение между ними пропало.

– Прости, если мое недопомирание помешало вашему недопоцелую.

– Так уж и быть, прощаю.

Шутить на эту тему было тяжело. Им чудом удалось избежать катастрофического развития событий. Но Азаил, вероятно, постарался бы в такой ситуации разрядить обстановку, а Акива всегда старался ему подражать.

– На сей раз прощаю. В следующий, уж будь добра, дождись большей определенности. Чтобы никакого «недо».

Тебе бы тоже испытать поцелуй или хотя бы «недо», подумал он. Подумал, но вслух не произнес. Частью оттого, что воображение буксовало – представить целующуюся Лираз! – а еще потому, что шутка бы ее разозлила. Он желал для сестры счастья: возможно, когда-нибудь ей тоже доведется «зациклиться на личном».

– Пойду ополоснусь.

Он сел прямо, расправил плечи и потянулся. Несколько часов беспрерывной работы с магией наполнили его тело свинцовой тяжестью.

– Тебе стоит сходить на горячие источники, – сказала Лираз. – Они… правда замечательны.

Он замер на половине шага и покосился на нее. «Правда замечательны»? Он ни разу не слышал, чтобы Лираз говорила о чем-то «замечательный», и… ему показалось, или ее щеки слегка покраснели?

Любопытно.

– Я про целительные свойства воды, – сказала она, и ее прямой честный взгляд был слишком прямым и честным; под показной холодностью пряталось иное чувство, и Лираз слегка переигрывала. И главное – она покраснела.

Очень любопытно.

– Конечно. Только сейчас нет времени, – сказал Акива. – Если что, я вон там.

В выгородке ниже по коридору была вода. Он бы с радостью пошел на горячие источники – пошел бы вместе с Кэроу, – но пока это был еще один пункт в перечне важных дел, которые нужно выполнить сразу, как только его жизнь станет принадлежать ему.

Принять ванну вместе с Кэроу.

Мысли опалил жар. На удивление, чувство вины не возникло. Он так привык жить с грузом самоотречения, что отсутствие этой ноши казалось чем-то ирреальным. Будто сворачиваешь за угол, как много раз подряд до того, и обнаруживаешь, что вместо глухой стены тебя ждет открытое небо.

Свобода.

А если пока и нет, то теперь Акива, по крайней мере, может позволить себе помечтать, а это уже невероятно много.

Кэроу простила его.

Она его любит.

Сейчас им снова предстоит разлучиться, и поцелуй вышел «недо». Это плохо. Даже если бы им не пришлось скрывать чувства от двух армий, даже если бы им удалось, улучив момент, остаться наедине, Акива всерьез относился к солдатскому суеверию. Прощаться плохая примета; а ведь поцелуй – тоже форма прощания. Так что будем ждать поцелуя при встрече.

Коридор привел в нишу, где из грубо отесанной стены сочился ручеек холодной воды: он несколько метров бежал по стене, а затем снова исчезал в скале. Как и многое из чудес этой пещеры, он казался нерукотворным. Иллюзия, скорее всего.

Акива снял портупею, подвесил ее на выступающий из стены камень, а затем стянул рубаху.

Набрал в пригоршню холодную воду и плеснул в лицо. Снова и снова – в лицо, на шею, грудь и плечи. Сунул под струю голову и застыл, чувствуя, как с кожи уходит жар, стекает вместе с проточной водой, льется по позвоночнику и основанию крыльев.

Он согласился на план Кэроу, поскольку тот был разумным. Толковым и куда менее рискованным, чем предыдущий. Если все сработает, то угроза человеческому миру со стороны Иаила существенно уменьшится, превратится из смертельного урагана в шквал порывистого ветра. Ситуацию в Империи это не изменит, но, по крайней мере, Иаил не притащит на Эрец то, что Кэроу назвала «оружием массового поражения»

Лираз высмеяла ее на первом военном совете, предположив, что им стоит просто попросить Иаила уйти, однако, по сути, новый план на этом и строился. Сказать «пожалуйста», очень вежливо попросить его увести армию на родину несолоно хлебавши и пожелать вдогонку спокойной ночи.

Конечно, это была только основная идея. Простая и блестящая – разве что без «пожалуйста», – и Акива нимало не сомневался, что Кэроу и Лираз сумеют претворить ее в жизнь. Грозные бойцы, отменно владеют оружием, – а еще обе дороги его сердцу, и ему просто хочется обеспечить их безопасность: чтобы наступило время, когда им ничего не угрожает, а самое трудное решение состоит в выборе меню для завтрака и места для занятий любовью. Лираз права, он зациклен на личном.

Акива не ожидал, что сможет в ближайшее время остаться с Кэроу наедине; поэтому, услышав, как за спиной скрипнула щебенка и кто-то втянул воздух, он крутанулся с резко заколотившимся сердцем, ожидая увидеть на пороге закутка Кэроу.

Никого.

Акива улыбнулся. Живое присутствие он ощущал так же, как различал скрип щебня. Кэроу снова воспользовалась магией, и, значит, по дороге сюда ее никто не видел. Что он там твердил себе пару минут назад про прощальные и приветственные поцелуи? Кэроу так ему нужна! Он не думал, что когда-нибудь скажет себе, что счастлив, что снова начнет дышать полной грудью. Удивительно, барьера вины больше не было; их ожидало безбрежное пространство возможностей… и поцелуй.

И в бездну суеверия!

– Кэроу? – позвал он, улыбаясь. – Ты здесь?

Он ждал, что она снимет невидимость, готовый в то же мгновенье заключить ее в объятья. Теперь можно. По крайней мере, когда никто не наблюдает.

Никого.

А затем резко, в один миг, до него донесся отголосок чужой вражды. И пришло понимание, что его собственная жизнь, в общем-то, штука конечная. Тонкая блестящая ниточка в общем узоре. Тонкая… и уязвимая. Акиву пробрала дрожь.

– Кэроу? Ты?

Он спросил снова, хотя теперь точно знал, что нет.

А затем в коридоре послышались шаги, и это действительно была Кэроу. Вполне видимая, лучащаяся радостью. Застав его полуодетым, она покраснела и сделала шаг назад, и он понял по ее улыбке, что она пришла точно с той же надеждой, которая мгновение назад пела в его сердце.

– Привет.

Мягкий голос, широко распахнутые глаза. Две надежды встретились, но Акива чувствовал: кто-то чужой тянется за его жизнью.

Чужак нес угрозу и опасность. Он был рядом. Невидимый.

38


Где-то… Когда-то…

Элиза вздрогнула и открыла глаза. Ничего похожего на крики, ни намека. И никаких страхов – приятная неожиданность. Она позволила себе заснуть в надежде, что вдруг случится чудо и ночных кошмаров не будет. Маловероятно, конечно. Что ж, если чуда не произойдет, – у комнаты толстые стены и ее воплей никто не услышит.

Похоже, все-таки повезло. Тем более что рассчитывать на толщину стен глупо. Снаружи лают псы, значит, все прекрасно слышно.

Тогда что же ее разбудило, если не кошмар? Собаки? Было что-то еще.

Тот сон ее не тревожил; обрывки картин и событий мелькали на краю восприятия, как темные пятна перед глазами после вспышки света. Она полежала не шевелясь, чувствуя, что вот-вот – и кончик сновидения удастся ухватить. Разум все еще находился на сумеречной грани сознания, в той полудреме, которая сплетает нить между сновидением и реальностью. На мгновение Элиза почувствовала себя девочкой, которая с крошечным огоньком выходит на крыльцо, чтобы противостоять великой тьме.

Глупо. Она села и затрясла головой. Изо всех сил. Не хочу!

На оконных карнизах были шипы, чтобы не садились голуби; хорошо бы оборудовать такими же рассудок, чтобы снам было некуда опуститься. Мысленные шипы для рассудка. Великолепно.

А пока такие шипы не придумали, она просто не будет спать. Вряд ли, конечно, получится, но четырех часов, которые ей перепали, пока что хватит, чтобы оттянуть неприятные последствия. Элиза спустила ноги с постели и выпрямилась. Ноутбук – вот он, рядом. Перед сном она загрузила первую порцию фотографий и запустила программу кодировки. Потом переслала их на музейный защищенный адрес и стерла файлы из фотокамеры.

Вчера они с доктором Чодри начали собирать образцы тканей и планировали с утра продолжить работу. Вероятно, на всю работу уйдет дня два. Учитывая диковинное строение тел, образцы придется брать с каждой отдельной части. Мягкие ткани, мех, перья, чешуя, когти. А дальше исследование переместится в лабораторию, и короткая экспедиция будет казаться сном. Так быстро, так странно.

Что им расскажут находки? Трудно даже представить. Будут ли пробы компонентами разных ДНК? Тут пантера, там сова – а посередине человек? Или ДНК неизменна, просто по-разному проявляется? Ведь, скажем, глазное яблоко и ноготь на ноге человека несут одну и ту же ДНК. Почему здесь не может быть так же?

Или здесь что-то совсем уж невозможно странное и эти существа – пришельцы? Издалека, из другого мира? Прямо дрожь пробирает. И в голове не умещается. Если бы не подписка о неразглашении, она бы позвонила Таджу или Кэтрин – а у нее есть номер Кэтрин? – и всласть бы поговорила.

Элиза встала и подошла к окну. Оно выходило во внутренний двор. Ничего интересного там не наблюдалось, поэтому она натянула джинсы и обувь и выскользнула в дверь.

Впрочем, можно было и не таиться. В большом суперкрутом отеле она была бы одной из безликих единиц гостиничного процесса и спокойно гуляла бы где захочется, но здесь не было большого суперкрутого отеля. Здесь была касба. Точнее, превращенная в гостиницу касба не слишком далеко от места исследования. Ну, как недалеко? Всего часа два езды – в этой пустынной местности такое считается почти рядом. Если выехать на хайвей и двигаться вперед и вперед, упрешься в пустыню Сахара, сопоставимую по размерам с Соединенными Штатами. В таком контексте «часа два езды» – воистину недалеко.

Касба называлась Тамнугальт, и, несмотря на то, что у ворот толпились угрюмые недружелюбные дети, Элизе здесь нравилось. Глинобитный город в самом сердце заросшего пальмами оазиса, здания по большей части запущенные и полуобвалившиеся, отреставрирован только центр, хотя прежнее величие восстановить не удалось. Все кажется вылепленным из глины – если можно себе такое вообразить, – но комнаты достаточно комфортабельны, с очень высокими балочными потолками; на полах шерстяные коврики, а с террас на плоских крышах открывается вид на море колышущихся пальм. Вчера вечером, во время ужина с доктором Чодри, она увидела звезд больше, чем за всю свою прошедшую жизнь.

Я видела звезд больше, чем любой ныне живущий.

Элиза закрыла глаза и надавила на веки подушечками пальцев, пытаясь стереть формирующееся видение. Представила шипы на разуме, отгоняющие особо настойчивых ментальных птиц-сновидения.

Я уничтожила больше звезд, чем кто-либо когда-либо видел.

Элиза помотала головой. Она бодрствовала, но иглы знакомого ужаса и чувство вины проникали в сознание из глубин рассудка. Как белые уродливые корни растений, которые отчаянно лезут наружу сквозь дренажные отверстия глиняного горшка. Все это наводило на лишние, опасные мысли. Просто не обращай внимания, сказала она себе. Ты ни в чем не виновата. Ведь не виновата?

Однако уверенности не было. Все эти приступы «внезапного знания», абсолютно ненаучная убежденность в фактах космического масштаба вроде существования иных миров… Голос разума звучал слабо и растерянно – плохой знак.

С трудом, шаг за шагом, Элиза поднялась на террасу, говоря себе, что дело в усталости и стрессе, а вовсе не в подступившем безумии. Пока. Я борюсь. Я не даю ему ходу.

Ночной свежий воздух остужал. Вдали лаяли собаки, и звук разносился над политой потом и кровью африканской землей.

Доктор Чодри сидел на том же месте, где она оставила его несколько часов назад. Он махнул ей рукой.

Элиза удивилась:

– Вы так здесь и просидели?

Он засмеялся.

– Нет. Честно пытался заснуть, но не спится. Мой бедный мозг. Я все думаю о нашей находке.

– И я.

Он кивнул:

– Садитесь, прошу вас.

Некоторое время они молчали, окруженные звуками и запахами ночи. Потом доктор Чодри нарушил молчание.

– Откуда они явились?

Вопрос, не предполагающий ответа, но пауза тянулась достаточно долго, и, будь Элиза порешительнее, она успела бы влезть со своей точкой зрения на предмет.

Морган Тот – вот уж у кого решимости через край, подумала она. И ответила просто:

– Из другого мира.

Поверьте мне. Я знаю точно. Это знание валяется в моих мозгах, как старый хлам.

Брови доктора Чодри поползли вверх.

– Вот так категорически? Я думал, Элиза, что вы верите в бога.

– Что? Нет. А почему вдруг?

– Ну, я совершенно точно не считаю это оскорблением. Я верующий.

– Вы?

Она изумилась. Многие ученые верят в бога, но ее руководитель такого впечатления не производил. Да и кроме того, его специальность – воссоздание исчезнувших видов по ДНК – предполагала, что теория Сотворения… хм… вызовет некоторый скепсис.

– А как же в вас это уживается?

Он пожал плечами:

– Моя жена часто говорит, что разум – дворец, где есть место для разных гостей. Возможно, некий мажордом поселил делегатов от Науки в одно крыло, а посланников Веры – в другое, чтобы они не затевали споры на лестницах.

Это прозвучало причудливо – впрочем, как и все, что от него исходило. Элиза заинтересованно спросила:

– А если они все-таки где-нибудь столкнутся, кто тогда победит?

– Вы спрашиваете, что я думаю по поводу наших пришельцев? Откуда они взялись?

Она кивнула.

– Прежде всего я должен сказать, что, возможно, они взялись из лаборатории. На основании проведенных сегодня исследований мы можем исключить творение бешеного хирурга, но что, если их просто вырастили?

– В смысле? Например, в логове суперзлодея в жерле вулкана?

Доктор Чодри засмеялся:

– Вроде того. И если бы все находки ограничились мертвыми непонятными чудовищами из ямы, эта версия имела бы смысл. Но есть еще ангелы. Они куда сложнее.

Да. Пламя, способность летать.

Элиза спросила:

– А вы слышали, что в базах данных для визуального распознавания не нашли никого минимально на них похожего?

Он кивнул:

– Слышал. И если мы предварительно примем, что они явились… откуда-то еще, тогда… какие могут быть варианты?

– Другая вселенная. – Элиза запнулась. – Или… Рай и Ад.

– Именно. Но вот что я подумал, когда сидел на этой террасе, вперив очи в звезды… Согласитесь, слово «смотреть» для такого неба недостаточно?

Как-то уж очень затейливо, подумала Элиза, согласно кивая.

– И, возможно, те гости во дворце… если сопоставить…

Он мотнул головой, давая понять, о каком дворце говорит.

– Так вот… Я подумал: что это означает? Может, это просто два разных способа сказать одно и то же? Если предположить, что Рай и Ад – просто два других мира?

Элиза повторила, улыбнувшись:

– Два других мира… А Большой взрыв – просто взрыв…

Доктор Чодри хмыкнул:

– Другая вселенная – она больше или меньше, чем идея Бога? Разве дело в этом? Если есть некая сфера, где обитают «ангелы», то назовем мы ее Небеса или как-то иначе – не более чем вопрос семантики.

– Нет, – вырвалось у Элизы быстро и решительно. К ее собственному изумлению. – Это не вопрос семантики. Это вопрос побудительной силы.

– Простите?

Доктор Чодри озадаченно нахмурился. Элиза сказала жестко:

– Чего они хотят на самом деле? Вот что самое важное. Они прилетели. Откуда-то.

Из другого мира.

– …И если это «откуда-то» не имеет отношения к Богу…

Не имеет.

– …то они действуют исключительно в собственных интересах. И вот это пугает.

Доктор Чодри ничего не сказал, только посмотрел на звезды. Он молчал довольно долго, и Элиза уже решила, что своей репликой отбила у него охоту к беседе, когда он снова заговорил:

– Могу я кое-что сказать вам? Странное. Интересно, как вы к этому отнесетесь.

Небо посветлело, предвещая близкий рассвет.

Горизонт побледнел. Скоро взойдет солнце. Вспомни: такой же горизонт, такое же небо, и тяготение прижимает тебя к летящему в пространстве астероиду. А вокруг – Вселенная, и разум не в силах осознать ее безмерность. А ведь это всего лишь одна Вселенная.

Вероятно, человеческому разуму такое не вместить.

Доктор Чодри спросил:

– Пилтдаунский человек – вы читали, разумеется?

– Конечно.

Речь шла о, вероятно, самой громкой мистификации в истории – черепе якобы древнего человека, обнаруженного на раскопках в Англии сто лет назад.

– Вот. Только в тысяча девятьсот пятьдесят третьем году доказали, что это подделка, обратите внимание на год. Поспешно, со стыдом, его убрали из Британского музея, где сорок лет до того он выступал ошибочным «свидетельством» в спорах эволюционистов. А через несколько лет, в пятьдесят шестом, в патагонских Андах было совершено другое открытие. Немецкий палеонтолог-любитель обнаружил тайник… – Для большего эффекта доктор сделал паузу. – Тайник со скелетами чудовищ.

И… что-то перекрутилось в голове Элизы, завертелось калейдоскопом. Не отпускающие сновидения, неудача с построением защитных «шипов» на рассудке. Доктор Чодри обещал рассказать ей нечто странное, и даже если она сейчас пребывает в измененном состоянии сознания, уж понять, что значение имеют скелеты, а не место находки, в состоянии. Однако цепляло именно место.

Патагонские Анды.

Она видела их сейчас, как наяву: острые пики гор, будто выточенные из кости. Озера, невероятные по своей чистоте и глубине. Ледники, высокогорные долины и леса, укрытые дымкой тумана. Безлюдный край, смертоносные ловушки дикой природы – но она оказалась им не по зубам. Не так-то просто ее убить: случалось выживать и в куда худших условиях…

Каким-то образом ей удалось вернуться из видений в настоящее, будто щелчком сменили кадр. Доктор Чодри по-прежнему увлеченно рассуждал о скелетах чудовищ, о том, что испуганные скандалом с Пилтдаунским человеком ученые не могли воспринимать эту находку иначе, нежели злую шутку; однако его слова журчали потоком воды по ложу ручья, по руслу из тысячи отполированных камешков, из многих тысяч, и эти камешки отблескивали сквозь толщу воды… сквозь поверхность ее разума… они принадлежали ей… ей, но не только… ей, но не совсем. И она… а что такое она?

Она была чем-то большим, нежели Элиза Джонс. И хорошо помнила место, о котором рассказывал доктор Чодри: не захоронение монстров, а саму эту землю – и, главное, небо.

Элиза откинулась назад, посмотрела вверх, и сквозь сегодняшнее небо проступило то, давнее. Ее потряс спазм сожаления и скорби: небо ее отринуло.

Небо не принимало ее, ныне и присно и во веки веков.

По щекам текли слезы. Доктор Чодри, неспешно рассказывающий: «Останки хранятся сейчас в палеонтологическом музее в Беркли», – заметил, что она плачет, и озабоченно спросил: «Элиза, что это с вами?»

Она ожесточенно терла глаза, а слезы все текли и текли. В горле стоял ком.

На один головокружительный момент, вперив очи в звезды – именно вперив! – она ощутила вокруг себя Вселенную – такую огромную, полную тайн, ощутила присутствие чего-то огромного за пределами… и за пределами пределов… – и какие-то невозможные глубины внутри нее самой соответствовали непознаваемой безбрежности снаружи… и там, за пределами, их было еще много.

Их было много.

Много. Много. Непознаваемо много.

Я там была, подумала Элиза. Не подумала – она просто знала. Слезы текли по лицу.

Так вот какова природа ее сновидений! Это хуже, куда хуже, чем все ее страхи. Не пророчество о конце мира. Они все ошибались.

По крайней мере, не конец этого мира.

Сновидение показывало не будущее, а прошлое. Оно было воспоминанием, и вопрос, откуда у Элизы взялось такое воспоминание, заслонил все остальное, даже его смысл. Это означало, что надежды нет. Ничего нельзя изменить. Все уже случилось.

Я видела другие миры. Я в них побывала.

И я их разрушила.

39


Потомок

Сиритар звал, точно запах мускуса, вел по изгибам каменных коридоров, которые когда-то служили жилищем исчезнувшему народу. Скараб, королева стелианцев, шла за магом, чтобы его убить.

В поисках она обошла полмира – и теперь приблизилась почти вплотную. Вот он: уединился в спокойном изолированном помещении. Разделся до пояса и зачерпнул воды из льющегося по стене ручья, плеснул в лицо, на шею и грудь. Вода была холодной, а его тело – горячим, поэтому, словно дымка тумана, от кожи поднимался пар. Маг сунул голову под струю, промывая пальцами волосы. На пальцах были татуировки, короткие густые волосы отливали черным блеском. Он стоял к ней спиной, а когда выпрямился и вода с шеи потекла по затылку, Скараб заметила шрам.

Знак в форме закрытого глаза, и хотя она почуяла в нем силу, рисунок был ей не знаком. В книгах такой отсутствовал. Королева предположила, что знак, как и пронесшийся по миру ветер отчаяния, – его собственное творение, хотя в нем и не было следов украденного сиритара. Да и дрожи сотворения не было тоже. Впрочем, следы сиритара прилипли к магу. Они ощущались как грозовой запах озона, только сильнее. Богаче. Они пьянили.

Перед ней стоял незнакомый маг, осмелившийся играть на струнах мира; и если Скараб его не остановит, мир будет разрушен. Она ждала ощущения гнили, ждала, что из ее души истечет желание убить, как молния стекает по железу, – но все оказалось иначе. Она не предполагала увидеть ни смешанной компании серафимов и химер, ни такого мага.

– Ты сделаешь это сама, моя леди, или прикажешь мне?

Голос Клыка возник в ее голове с интимностью шепота. Ликтор находился в нескольких шагах позади – тоже под заклинанием невидимости, – но его разум касался Скараб, как чужое дыхание над ухом. Прикосновение, теплота тела и даже след его запаха. Совершенно реальные.

И в высшей степени дерзкие.

– А как ты думаешь?

Она ответила и ощутила, как он отшатнулся.

Королева больше ничего не сказала, но это и не требовалось.

Синестезия была формой Искусства, более родственной сновидчеству, чем плетению слов. Отправитель свивал сенсорные нити, с вербальной составляющей или без, и формировал сообщение, которое воспринималось мозгом получателя на всех уровнях: звук, образ, вкус, прикосновение, запах и память. И даже – если оба были искусны – эмоции. Сообщение, отправленное мастером синестезии, было полнее, чем даже реальность: не только явь, но и навь. Как ни поверни, Скараб не была мастером, но сплести несколько нитей в одно послание могла, чем сейчас и воспользовалась. Выпущенные кошачьи когти и стрекала крапивы – Эйдолон научила ее этому фокусу – говорили Клыку: убирайся.

Он решил, что если во время первого своего погружения в грезы королева одарила его своим телом, он может незваным лезть к ней в сознание?

Мужчины.

Один сезон грез – всего лишь один сезон грез. Если в следующем году она снова выберет его, тогда, возможно, это будет что-то значить… Впрочем, маловероятно, что выберет. Не потому, что Клык ей не угодил, но как же иначе она поймет, хорош ли он, если не сравнит с кем-нибудь еще?

– Прости меня, моя королева.

Сообщение пришло с почтительного расстояния, более соответствующего его реальному статусу, и теперь в нем отсутствовали запах и прикосновение. Вот и молодец. Скараб ощутила даже укол раскаяния. Клык, как и она, не был мастером синестезии: им обоим, чтобы достичь мастерства, потребуется еще долгое время; оба были еще очень молоды. Однако все задатки у Клыка имелись. Не просто же так Скараб избрала его для своего эскорта – и вовсе не за гибкие пальцы лютниста, которые весной играли на ее теле с таким жаром, и не за глубокий звонкий смех, и не за ту страсть, которая понимала ее собственную и разговаривала с ней – на всех уровнях, совсем как синестезия.

Отличный маг, как и остальные ее стражи; но никто из них – никто! – не излучал сырую силу с такой мощью, как стоящий сейчас перед ней серафим. Глаза Скараб скользнули по его обнаженной спине, и королева изумленно вздрогнула. Это была спина воина, мускулистая, покрытая шрамами, а на поясе висела пара мечей. Он был солдатом. Она ощутила это еще в Астрэ: горожане, рассказывая о нем, исходили едким запахом страха, – но до сих пор не могла этому поверить. Так не бывает. Маги не используют сталь; они в ней просто не нуждаются. Убивая, маг не проливает кровь.

И когда Скараб его убьет, а она пришла сюда именно за этим, он просто… прекратит жить.

Жизнь – всего лишь нить, привязывающая душу к телу, и как только ты научился ее видеть, убить человека не труднее, чем вырвать из клумбы цветок.

Давай же, поторопила она себя, и потянулась к его нити, чувствуя, что Клык замер за спиной и ждет. «Сама или прикажешь мне?» – спросил он, и это злило. Он сомневался, что она сможет убить, ведь прежде ей еще не приходилось. На тренировках королева только касалась нитей жизни и отпускала: касалась пальцами своей души, само собой, частью бестелесного «я». Все равно что во время спарринга приставить клинок к горлу противника. Я выиграл, ты мертв, в другой раз тебе повезет больше. И все же одно дело – приставить клинок, и совсем другое – рассечь напополам глотку настоящего врага.

Очень большая разница.

Она сможет. Чтобы продемонстрировать это Клыку, Скараб решила блеснуть эз ваш – чистым ударом сплеча. Всего мгновение… Ей даже не понадобится рассматривать нить жизни незнакомца, тратить время на то, чтобы считать информацию; она просто оборвет чужую нить клинком своей души – и он будет мертв. Ей не придется смотреть ему в лицо или прикасаться к потоку существования.

А затем она подумала о йорайя и вздрогнула. Безрассудство.

Ведь это всего лишь легенда. Наверное.

В Первый Век существования ее народа, который далеко отстоял от Второго Века и закончился большой кровью, стелианцы были совсем другими. Окруженные могучими врагами, они вели нескончаемые войны, и большая часть их магии сосредоточивалась в боевом искусстве. Легенды рассказывают о мифической йорайя, арфе, струнами которой служили нити жизни убитых врагов. Оружие души, не имевшее воплощения в материальном мире. Его нельзя было найти, как сундук с сокровищами, или передать по наследству. Каждый маг создавал его сам, и с его смертью оружие исчезало. Говорили, что оно служило хранилищем невероятной силы, силы тьмы – ведь достичь ее можно было, только убивая без счета. Говорили, что игра на арфе наполняет мага силой и одновременно сводит с ума.

В детстве Скараб до одури пугала нянек планами создать собственную йорайя. «Ты станешь моей первой струной», – сказала она однажды зловеще служанке-айе, которая осмелилась насильно искупать ее.

Те же слова пришли в ее голову сейчас. Ты станешь моей первой струной, сказала она мускулистой покрытой шрамами спине незнакомого мага.

Душа Скараб вышла из тела, намереваясь совершить казнь; на мгновение стало страшно.

«Будь осторожна со своими желаниями, принцесса, – сказала ей айя в тот день около купальни. – Даже если йорайа – реальность, достичь ее может лишь тот, у кого множество врагов. Сейчас мы живем иначе. Занимаемся важной работой, а не воюем».

Работа, да. Она определяла их жизнь – и отнимала ее.

«И что, кто-то сказал спасибо?» – спросила тогда Скараб. Она была малышкой, и ее куда больше интересовали истории о войне, чем священный долг стелианцев.

«А никто не знает. Мы трудимся не ради благодарностей и не ради остального Эреца. Хотя пользу получают, как правило, все. Мы делаем это во имя нашего собственного выживания – и еще потому, что никто другой не справится».

В тот день Скараб просто показала прислужнице язык, но слова не забылись. Став взрослой, она признала их правоту. И даже отклонила соблазнительное предложение вражды от императора Иорама. Возможно, из него и вышла бы первая струна для арфы, но Скараб ограничилась тем, что послала ему корзину фруктов. И вот теперь Иорам мертв – дело рук стоящего перед ней мага, если слухи не врут, – и… все сложилось так, как сложилось.

Она не хочет иметь врагов. Ей не нужны ни йорайа, ни война. По крайней мере, Скараб пыталась себя в этом убедить, хотя, говоря по правде, некий внутренний голос тихо нашептывал ей, что воевать – не так уж плохо.

Мысль наполняла ее душу ужасом, но и будоражила, и это злое возбуждение пугало больше всего.

Скараб не стала выполнять эз ваш: понимала, что всего лишь пытается что-то доказать Клыку. Все в ней восставало против этой идеи – пусть ликтор что-либо доказывает своей королеве, а не наоборот. И, кроме того, она хотела увидеть лицо мага и коснуться его жизни, ощутить ее – и только потом убить. Выцедить по капле сиритар. Дело не благое, но, без сомнения, великое. Она узнает, как он смог это сделать, когда все знания о магии в так называемой Империи Серафимов утрачены.

И вместо того, чтобы порвать нить жизни, Скараб потянулась к душе мага и коснулась ее.

И судорожно вздохнула.

Звук был очень тихий, но маг обернулся.

– Скараб. – Послание Клыка несло помету срочности. – Давай!

Однако она не послушалась. Коснувшись жизни мага, королева в первый же миг поняла, кто это. А потом увидела его лицо, и Клык вместе с ней – и хотя ликтор сумел удержать эмоции в узде, Скараб ощутила волну его потрясения, такого же огромного, как у нее.

Перед ними стоял тот самый Истребитель Тварей, который израсходовал все запасы сиритара и тем самым приговорил себя к смерти. Бастард, воин, отцеубийца и – немыслимо, невозможно! – стелианец. В его глазах бушевало пламя: они смотрели прямо на то место, где, невидимая, стояла Скараб. Уже это одно рассеивало все сомнения, но она узнала о нем кое-что еще, узнала – и неловко, в самом простом сообщении, отправила это знание Клыку: не ощущениями, не эмоциями – словами.

Она послала сообщение и остальным: тем своим воинам, кто исследовал сейчас залы и коридоры пещеры, пытаясь разобраться, что здесь вообще происходит. Помедлила – и отправила весть Певчей.

Затаив дыхание, Скараб наблюдала, как маг сканирует пространство. И хотя видеть ее он не мог, он чувствовал ее присутствие! Это проявлялось в настойчивости направленного прямо на нее взгляда, и такая его реакция стала еще одним сюрпризом в копилке сегодняшних потрясений.

Убедившись, что рядом находится кто-то невидимый, маг, однако, не проявил тревоги. Он не напрягся, а, наоборот, расслабился… и затем – приведя Скараб в полное замешательство – улыбнулся. То была улыбка такой чистой радости, такого захватывающего дух незамутненного счастья, такая светлая улыбка, что Скараб, королева, юная прекрасная женщина, внимания которой добивались многие мужчины, покраснела до корней волос. Трудно не покраснеть, когда к тебе обращают такую улыбку.

Особенно если учесть, что не к тебе.

Он заговорил, и голос его был тихим, нежным и хриплым от любви:

– Кэроу? Это ты?

Скараб покраснела еще сильнее, радуясь, что невидима и что успела отослать Клыка прочь из своего разума и тот не ощутил горячую вспышку, которую возбудила в ней улыбка чужака.

Его красота завораживала, вызывала трепет, заставляла затаить дыхание. Сила была частью его облика: сырой, дикий запах сиритара, запретного и проклятого; вдыхать этот аромат значило потворствовать своим греховным желаниям, но маг был так счастлив, что сила его эмоций пробила блокаду и удар пришелся королеве по сердцу и глазам.

Божественные звезды. Она никогда не испытывала такого счастья. И никогда – никогда! – не будила его в ком-то другом. Ее первая ночь с Клыком… когда ритуалы и танец завершились и их наконец оставили наедине, она ощущала его страсть и восторг прежде, чем он даже коснулся ее. Все это казалось таким правильным. Таким настоящим… А сейчас, внезапно, все изменилось.

Маг смотрел… не так. В его взгляде было столько чувства, что Скараб невольно спросила себя: кому предназначен этот взгляд? И почувствовала укол сожаления, что не ей.

Певчая пока не отозвалась, а ответные сообщения от Призрака и Хищницы пришли почти мгновенно. В обоих чувствовалось волнение. Призрак и Хищница были старше, опытнее как маги и синестетики, и в одном из их посланий – два пришли одновременно и переплелись так, что Скараб не могла их распутать, – содержалось потрясение такой силы, что она на мгновение моргнула и отступила на шаг назад.

Маг позвал снова, уже не так уверенно; его улыбка погасла.

– Кэроу? Это ты?

«Кто-то идет».

Предостережение Клыка и почти сразу – шаги в коридоре. Скараб метнулась в сторону, заняв место напротив своего стража в углу комнаты. Он напрягся, устанавливая контакт, и сразу отпрянул, боясь разгневать ее недозволенным прикосновением; жаль, что в наплыве ошеломляющих новостей он утратил уверенность.

А затем в поле зрения возникла фигура.

Девушка, примерно ровесница Скараб. Она не принадлежала к роду серафимов; не было в ней и крови химер.

Она была… чуждой. Не из этого мира. Скараб никогда не видела людей, и, хотя знала об их существовании, реальное зрелище оказалось донельзя любопытным. Девушка не имела крыльев или других отличительных особенностей звериной составляющей химер, но не казалась неполноценной, недоукомплектованной. Напротив – такая простота форм демонстрировала чистую обнаженную до предела элегантность. Стройная, она двигалась с оленьей грацией, и у ее привлекательности был такой забавный аромат, что Скараб не могла решить, нравится ей это или пугает. С кремовой кожей, черными, как у птицы, глазами; волосы мерцают синим. Синим. Ее лицо, как и лицо возлюбленного, покраснело от радости и покрылось таким же румянцем милой нерешительности и застенчивости. Первое свидание?

– Привет, – сказала девушка, и слово мягко коснулось слуха – точно касание бабочкиного крыла.

Он не ответил на улыбку. Спросил, глядя мимо нее и вертя головой:

– Ты здесь давно? Под невидимостью?

Для Скараб мозаика собралась. Почувствовав чужое присутствие, маг решил, что пришла его девушка, пришла под заклинанием невидимости, а значит, человечка умеет колдовать.

– Нет, – озадаченно ответила та. – А что?

Его следующее движение было совершенно внезапным. Он схватил ее за руку и рывком задвинул к себе за спину, пристально вглядываясь в пустоту комнаты, которая пустой, разумеется, не была.

– Кто здесь? – требовательно спросил он, на сей раз на языке серафимов.

И когда его глаза снова нашли Скараб, в них читалось только то, что она ожидала увидеть в них ранее: подозрение и тлеющий огонь ярости. Еще желание защитить – в отношении милой синеволосой чужачки, которую он загораживал своим телом.

Своим телом, с удивлением отметила Скараб, но не своим разумом. Он не установил щит против вмешательства чужой души, а просто стоял, напружинившись, как будто это имело смысл. Как будто нити его жизни и жизни его возлюбленной не тонки, как паутинка.

– Убить?

Клык задал вопрос подчеркнуто нейтральным тоном, удалив из сообщения любые намеки на эмоции или собственное отношение к происходящему.

– Нет, конечно, – ответила Скараб.

Она необъяснимо рассердилась на него, как будто уже сам вопрос был ошибкой. Давай, убей. Если, конечно, желаешь объяснять потом Певчей, как мы обнаружили ее потомка по линии Фестиваль и разорвали его нить.

А ведь она только что была в двух шагах от этого.

Скараб содрогнулась. Чтобы доказать, что она способна убить, она почти убила его.

Потомок по линии Фестиваль. Именно эти слова она отправила Клыку, Хищнице и Призраку. Но не Певчей – Певчей, которая была Первым магом бабушки Скараб, прежней королевы, которая дважды испытала траур вейяна и выжила. Никто больше из детей Второго Века не смог пережить вейяна дважды. Первый раз был трауром именно по Фестиваль.

По ее дочери.

Скараб, конечно, королева, но королева восемнадцатилетняя, неопытная и незрелая. Она пришла сюда убить бродячего мага, свою первую жертву, однако найденное здесь оказалось куда важнее. И теперь, прежде чем принять какое-либо решение, она нуждалась в совете всех своих магов, а в совете Певчей больше всего.

– Тогда нам лучше уйти, – передал Клык, который проигнорировал ее сердитое сообщение. – Пока он не убил нас.

Точно подмечено. Им неведомо, на что способен встреченный маг. Поэтому Скараб, в последний раз глубоко вдохнув электрический озоновый запах чужой силы, отступила.

40


Предполагать худшее

Совершенно очарованные, наблюдали стелианцы за тем, что происходило в последующий час в пещерах. Они узнали много всего, но куда больше осталось для них непонятным.

Маг носил имя Акива. Певчая не желала называть его так, поскольку имя было имперским именем для бастарда. Поэтому она называла его только «Дитя Фестиваль»; все ее послания были нетипично сдержанны. Один из лучших синестетиков на Дальних островах, художница; ее послания всегда были полны любви, красоты, дополнительных смыслов, мелких подробностей и юмора. Отсутствие всего этого сейчас ясно говорило Скараб, что Певчая подавлена грузом свалившихся на нее чувств и пытается взять себя в руки. Королева ее не винила; поскольку невидимость, под которой находились сейчас все пятеро, не позволяла им воспринимать зрительные образы, Скараб могла только предполагать, до какой степени старая женщина потрясена внезапной вестью о существовании внука.

Или тем, что его существование позволяло угадать судьбу Фестиваль, много лет остававшуюся загадкой.

Скараб могла воспользоваться правом королевы и проникнуть в разум любого из своих подданных – но не стала. Она только отправила Певчей весточку, несущую тепло и ободрение – образ двух сцепленных рук, – и сосредоточилась на том, что происходило вокруг нее.

Что это? Подготовка к войне? Мятеж?

Ощущение было очень странным. Бродить среди солдат, долгое время до этого бывших просто персонажами легенд, на которых она выросла. Разное про них рассказывали, про эту родню с другого конца мира. Век за веком не знающие ничего, кроме войны, утратившие свою магию, они были героями поучительных историй. Основной мотив всех старых притч – мы не такие, как наша светлокожая родня. И масса назидательных примеров, но примеров издалека. Стелианцы всегда держались в стороне, избегая малейших контактов с Империей, не давая втянуть себя в хаос, позволяя имперцам в одиночестве погрязнуть в пагубном безумии войн где-то там, за горизонтом.

Химеры сгорают и истекают кровью повсюду, от Внутренних Земель до Адельфийских гор? Целый континент становится братской могилой? Сыновья и дочери половины мира – включая самих серафимов – не знают иной жизни, кроме войны, и не имеют даже надежды на лучшее?

Нас это не касается.

Стелианцы выполняли свой священный долг, и все другое их не трогало. Только сокрушающее воздействие сиритара, который вычерпал небо, заставило Скараб покинуть Острова и отправиться на другой конец мира. Это событие имело к стелианцам непосредственное отношение, причем в самом зловещем смысле.

Найти мага, сотворившего это, и убить, восстановить равновесие и вернуться домой. Такова была миссия.

А сейчас? Они не могут его уничтожить, поэтому наблюдают. А поскольку маг оказался частью чего-то чрезвычайно странного, они вынуждены наблюдать и за этим странным тоже.

И когда две мятежные армии, невозможным образом перемешанные, построились побатальонно и покинули пещеры, пять стелианцев-невидимок последовали за ними. Они летели на юг, через горы, потом повернули на запад. Три часа полета – и они приземлились в некотором подобии кратера на склоне пика, имеющего форму акульего плавника.

Здесь их ждали трое; разведчики, как вскоре поняла Скараб, которая молча летела в массе воинов, стараясь оставаться в тени полуволка – генерала по имени Тьяго.

– Где остальные? – спросил он разведчиков, и те мрачно покачали головами.

– Не вернулись.

Подле генерала – и это было любопытно – стоял не лейтенант его собственной расы, а суровая женщина-серафим редкостной красоты. Именно к ней он и обратился:

– Пока нет точной информации, остается предполагать худшее.

Что худшее, отстраненно подумала Скараб. Все это было для нее слишком абстрактно. Она – охотница, ей повинуются буреловы, она маг, королева, хранительница Рубежа. Возможно, в детстве она и грезила о том, чтобы обрывать нити чужих жизней, жизней врагов, мечтала сотворить йорайя, – однако участвовать в битвах ей еще не доводилось. Когда-то ее народ воевал, но это было в иную эпоху; и когда Скараб, сидя у себя на Дальних островах, только пожимала плечами, представляя судьбы миллионов существ, у которых недостало ума, чтобы остановить разжигателей войны, она делала это… теоретически.


* * *

– Почему Лираз отправляется с нами? А не с Акивой? – который раз спросила Зузана.

– Скоро поймешь, – ответила Кэроу.

Тоже в который раз.

– Ну, меня ведь не причины интересуют. Просто как представлю, что придется терпеть ее присутствие. Она так на меня смотрит – будто собирается выдернуть душу через ухо.

– Лираз не может выдернуть твою душу, глупенькая, – сказала Кэроу успокоительно. – Мозг, еще куда ни шло, но не душу.

– Тогда ладно.

Кэроу подумала, не рассказать ли подруге, как Лираз согревала ее и Мика той ночью. Впрочем, если это дойдет до Лираз, злюка действительно может вытащить мозги из черепа. Поэтому Кэроу печально спросила:

– Думаешь, мне не хочется лететь с Акивой?

Зузана хмыкнула:

– Приятно слышать, что ты наконец это признала. Но небольшая хитрость в духе Макиавелли здесь не прокатит.

– А чем я тебе не интриганка? – фыркнула Кэроу с видом оскорбленного достоинства. – Угнала взбунтовавшееся войско.

– Точно, – согласилась Зузана. – Ты коварная лживая сучка. Преклоняю колени.

– Ты же сидишь.

– Я преклоняю колени сидя.

Так они болтали, пока армии летели в сторону кратера, где химеры провели первую холодную ночь. Потом, почти сразу, они снова отправятся в путь, к Заливу Тварей и порталу. По крайней мере, отправятся некоторые из них. Акива – нет. Кэроу пыталась думать об этом хладнокровно, но удавалось плохо. Ее план окончательно прояснился, когда она стояла в комнате Акивы и смотрела на распростертую у ее ног мертвую Тен, а разум бешено работал, прокручивая весь сценарий. И рядом с собой она видела не Лираз. Акиву.

И лишь представляя свой план совету, поняла, что это только один слой куда более величественного стратегического пирога, и если все получится, Акива, Истребитель Тварей, будет нужен здесь.

Проклятье.

Теперь с ней летит Лираз. И правильно. Химеры принялись бы задавать Волку слишком много неприятных вопросов, отправься вместе с Кэроу через портал Акива, а это чревато последствиями. Чревато слишком серьезными последствиями, чтоб им!

Некоторое утешение: по крайней мере, там, за порталом, не будет целого войска химер, надзирающего за каждым ее шагом.

С другой стороны, если там не будет Акивы, о каких ее шагах можно беспокоиться?

– У каждого своя роль, – сказала она Зузане и Мику, а на самом деле – себе. – Заставить Иаила уйти – только начало. Быстро, чисто и без катастрофических последствий. Надеюсь. Когда он вернется на Эрец, с ним все равно придется воевать до победного. А вы знаете, перевес точно не в нашу пользу.

Это еще мягко говоря.

– Думаешь, у них выйдет? – спросил Мик.

Он смотрел на совершающих посадку солдат. Черные нетопыриные крылья, рядом огненные – и общий ровный ритм взмахов.

– У нас, – поправила Кэроу. – И да, я думаю, выйдет.

Должно выйти.

– Мы справимся.

Мы одолеем Иаила. И даже это будет всего лишь началом. Через сколько чертовых начал придется пройти, чтобы мечты стали явью?

Совсем иная жизнь. Мир между расами. Мир и гармония.

И никакой войны.

«Дочь сердца моего!» – голос Иссы звучал торжественно и скорбно. За исключением Тьяго и еще нескольких офицеров, неспособные летать химеры остались в пещере, и при расставании Исса зачитала прощальное письмо Бримстоуна к Кэроу. «Дважды дитя мое, моя радость. Твое имя – истина. Ты – вся надежда, которая у нас осталась. Твои мечты – это мои мечты».

Примерно так. Пожалуй, представления Бримстоуна и самой Кэроу о «гармонии между расами» существенно различались по количеству необходимых поцелуев.

Забудь о поцелуях! Сейчас на кону не поцелуи, а миры. Тортик – на потом. Для некоторых особо непонятливых – жирным шрифтом: на потом.

Поцелуи… Это должно было произойти, когда она зашла в умывальню к Акиве. Боги и звездная пыль, вид его обнаженной груди вызвал очень… теплые… воспоминания. Однако он внезапно подобрался и выхватил меч, уверяя, что в помещении прячется невидимка.

Кэроу верила его чутью, но сама ничего не ощущала. Кто тут может прятаться? Элементали воздуха? Призраки мертвых киринов? Богиня Эллаи в дурном настроении? Кто бы ни был, но краткий миг наедине подошел к концу, не начавшись, и они даже не смогли толком проститься. Может, оно и к лучшему. Она помнила предрассветные прощания в реквиемной роще годы назад, и как тяжко это было – каждый раз улетать от любимого… Приходилось признать, что прощальный поцелуй жизнь отнюдь не облегчает.

Поэтому сейчас Кэроу сосредоточилась на своем задании, стараясь не думать об Акиве, который находился где-то на противоположной стороне идущего на посадку отряда.

Вместо того чтобы пройти портал и атаковать Иаила на незнакомой территории, Тьяго и Элион планировали отправить основные силы смешанной армии на север ко второму порталу и быть наготове, когда Кэроу и Лираз «убедят» императора вернуться домой.

И вот здесь все становилось интересным. Они пока не знали, где разместил свои войска Иаил, и не могли спрогнозировать, что́ обнаружат рядом со вторым порталом у Заповедного Предела к северу от Астрэ. Будет что будет. Но силы там, конечно, огромные. В лучшем случае десять к одному.

Поэтому Кэроу вручила командованию мятежной армии секретное оружие. В двух экземплярах.

Они сидели рядышком на краю кратера, в стороне от основной группы солдат, и смотрели вниз. Поймав взгляд Кэроу, Тангри грациозно приподняла пантерью лапу и принялась вылизывать. Совершенно кошачий жест, несмотря на то, что лицо и язык были человеческими. Сфинксы снова были живы.

Кэроу испытывала к Живым Теням очень неоднозначные чувства. Она обрадовалась возможности оживить их и Амзаллага: его душа находилась в той же кадильнице. Однако ее не переставала ужасать мысль о «специализации» сфинксов: перемещаться невидимкой, в молчании, и убивать врагов, когда те уснут.

Их магический дар заключался вовсе не в способности тихо и коварно подбираться к жертвам. Сфинксы словно источали снотворное, и жертвы не просыпались, что с ними ни делай. Они не соизволяли проснуться, даже чтобы умереть.

Может быть, наивно надеяться, что удастся избежать кровавой бани, но Кэроу и была наивна. Она не желала нести ответственность за новую пролитую кровь.

– Доминион безнадежен, – сказал ей Элион. – Смерть во сне – лучшее благодеяние, которого они заслуживают.

Никто ничему так и не научился, подумала она. Вообще.

– В точности то же самое мог бы сказать любой из жителей Империи про Незаконнорожденных. Надо меняться. Мы не можем убивать всех подряд.

– Поэтому мы их пощадим, – сказала Лираз.

Кэроу искала в этом предложении обычный для Лираз леденящий сарказм – и не находила.

– Три пальца, – сказала Лираз и покрутила кистью. – Лиши мечника или стрелка трех средних пальцев рабочей руки, и в битве он бесполезен. По крайней мере до тех пор, пока не натренирует другую руку, но это случится не завтра.

Она взглянула Кэроу прямо в глаза, будто спрашивая: ну? так правильно?

Правильно… и непонятно. Во время полета Кэроу коротала время, раздумывая о странном милосердии – в отношении бойцов Доминиона, во как! – исходящем от Лираз. А перед тем была еще загадочная реакция на нападение Тен. «Я заслужила ее месть», – сказала она без злости. Кэроу не хотела знать, каким образом заслужила: этих слов было достаточно, чтобы закрыть тему. Как редко случается, когда в долгой кровавой распре, где все ненавидят друг друга, одна сторона заявляет: «Довольно. Я получил по заслугам. На этом и остановимся». В сущности, Лираз так и сказала. «Как вы поступите с ее душой – ваше дело», – вот что еще она сказала, предоставив Кэроу решать дальнейшую судьбу ослушницы.

Кэроу и сама пока не знала, как поступить с душой Аксаи. А сейчас Лираз предложила не только сохранить солдатам Доминиона жизнь, но и оставить пригодную к использованию руку. Возможно, они никогда больше не смогут натягивать тетиву или размахивать мечом, однако это все равно куда лучше, нежели остаться совсем без кисти. Это уже не милосердие. Это доброта.

Так странно…

В итоге все было оговорено. Сфинксы, если позволят обстоятельства, будут выводить из строя солдат, охраняющих портал Иаила, – стольких, скольких смогут.

Что до Акивы, он полетит на запад, к мысу Армазин, где размещается крупнейший гарнизон Империи в бывших свободных поселениях. Его задача – и, возможно, это решит все – заронить идею мятежа в головы бойцов Второго легиона и попытаться обратить хотя бы часть состава против Иаила. Если Доминион считался элитным подразделением, куда брали только аристократов, и они защищали привилегии, которые получали при рождении, солдатами Второго легиона становились по большей части призывники, и можно было надеяться, что их сердца еще не ожесточились в войне – особенно в войне против стелианцев, которые были какими-никакими, а родичами, пусть и отдаленными. Элион полагал, что репутация Акивы как Истребителя Тварей будет иметь значение для военнослужащих, которым его собственный пример и пример его братьев и сестер может показаться убедительным.

Кэроу тоже нуждалась в даре убеждения, чтобы уговорить Иаила уйти, – но это совсем особая форма «убеждения», с которой Лираз могла справиться не хуже Акивы. На том и порешили.

– Я собираюсь послушать, что скажут разведчики, – сказала она Мику и Зузане, с грохотом бросив снаряжение и потирая плечи и шею. Ее встревожил тот факт, что в кратере их дожидались только трое: Лиливетт, Хелгет и Вазра. Зири разослал в разные стороны четыре пары разведчиков, и каждой паре было приказано отправлять одного солдата к месту встречи и докладывать о любом отряде серафимов вокруг залива.

Так что в кратере их должно быть четверо.

– Может, просто опоздали, – уговаривала себя Кэроу.

Тут она услышала, как Волк сказал Лираз:

– Нужно предполагать худшее.

Вот и она предположила.



И… так и оказалось.

41


Слишком много неизвестных

На своем «насесте» в Адельфийских горах мятежники были слепы. Здесь их окружали только ледяные глыбы да воздушные элементали, но у подножия пиков лежал мир, полный вражеских отрядов, закованных в цепи рабов, развеиваемого пепла сожженных городов, – и все это было, как картина за задернутым покрывалом.

Они не знали, послал ли император войска выследить их.

Он послал.

Они не знали, обнаружил ли он портал в Атласских горах, через который они прошли сюда, и выставил ли охрану.

Не обнаружил. Пока. В этом им повезло, но его поисковые отряды прочесывали Залив Тварей.

Они даже не знали, возвратился ли он в Эрец, с победой или поражением. И не знали, что Баст и Сарсагон, пропавшие разведчики, были схвачены почти сразу после того, как Тьяго разослал дозоры.

Схвачены и подвергнуты пыткам.

И еще мятежники не знали – и даже представить не могли, – что на другом краю мира небеса набрякли сумрачной тьмой: странной, беспощадной тьмой, которая не имела ничего общего с отсутствием солнца. Солнце по-прежнему сияло, но теперь оно выглядывало из чернильной индиговой тьмы, как сверкающий глаз из-под капюшона накидки. Его лучи по-прежнему падали на море и крапинки зеленых островов. Цвета вокруг были все еще по-тропически яркими – все, кроме самого неба. Оно болело и чернело, и в нем по-прежнему вились буреловы; их хриплые крики наводили страх, и пленники в своей не похожей на тюремную камеру комнате смотрели в окна и содрогались в неясном ужасе. Они ничего не могли спросить у своих тюремщиков – ведь тюремщики больше не приходили. Им больше не приносили ни пищи, ни воды. Осталась только корзина с фруктами цвета крови, но ни один солдат пока не проголодался настолько, чтобы их есть. Меллиэль, Вторая Носительница имени, и ее отряд незаконнорожденных братьев и сестер были забыты, и, всматриваясь вдаль сквозь запертое окно, они все сильнее склонялись к мысли, что это означает конец самого мира.

Скараб и четверо ее магов знали, что происходит с небесами над их домом. Они получали известия даже на другом краю земли; катастрофа ощущалась ими как бессилие собственных душ, словно и на них пала тень полного всеобщего уничтожения.

Но если они и чувствовали, что смерть все ближе – о, насколько ближе! – они никак не предостерегли войско, среди солдат которого скользили невидимками. Вероятно, это объяснялось взлелеянным за века затворничества равнодушием. Их всегда учили, что все остальные народы – сборище глупцов, которые заслуживают тех войн, что на них обрушились. А отсюда следовало, что Дальним островам чужие войны несут благо: Империя, истребляя врагов и теряя собственные войска, не успевала отвлечься на каких-то там стелианцев.

И если была в философии стелианцев некая высокомерная брезгливость: не троньте нас, нас запрещено беспокоить, – надо признать, она возникла неспроста.

Запрещено беспокоить.

Стелианцы желают, чтобы их не беспокоили. Любой ценой. Скараб, находящаяся на другом краю мира, знала то, чего не знали Меллиэль и остальные пленники, над тюрьмой которых сейчас расплывалась противоестественная тьма: что Эйдолон с пляшущими глазами – одна из многих, кто защищает слабеющее небо, удерживая целостность мира. Что у нее просто нет времени на пленников, да и на что другое тоже.

И конечно, возможно, что пять огненнооких наблюдателей просто не почувствовали засады, хотя трудно поверить, что колебания воздуха, вдыхаемого и выдыхаемого легкими, сокращающимися в груди тысяч врагов, остались незамеченным магами такой восприимчивости. Как бы то ни было, мятежников они не предупредили.

Они наблюдали.

Скараб отправила остальным самое простое сообщение, без эмоциональной составляющей. Нас это не касается.

Прежде всегда было именно так. Ей неоткуда было знать, насколько неправильно это сегодня, против чего выступает эта странная смешанная армия и что будет, если объединенное войско потерпит поражение.

В этом уравнении было по-прежнему слишком много неизвестных. 42


Худшее


Двое суток после Пришествия

Сначала по позвоночнику прошла дрожь. Кэроу отыскала взглядом Акиву, и в тот же момент он посмотрел на нее. Нахмурился.

Миг – и небо их предало. Оно нависало низкое и яркое – сияющей, будто изнутри подсвеченной дымкой, как тогда, когда они прошли сквозь портал. Только на сей раз сверху обрушились не буреловы.

Армия.

Гигантская.

Ангелы суть огонь, и имя им легион; они спускались крылом к крылу, и небо стало огнем. Ярким и живым. Но дневной свет сиял ярче, и они пятнали его своим огнем – о, сколько пятен! – и эти комки тьмы падали на войско внизу.

Тени, преследуемые огнем.

Быстро. Так невозможно быстро.

Началось.

Кратер представлял собой чашу с неровными краями, и Доминион упал сверху, как огненная крышка: мириады воинов, пламя, мечи на замахе, и когда в единое мгновение все это обрушилось вниз, дороги назад – дороги куда-нибудь – не стало.

Там, снизу, не колебались. То, что едва не произошло в пещерах Кирин, произошло здесь и сейчас, безумное и необузданное. Мечи – к бою! Ладони вскинуть вверх! Хамсы подействовали моментально. Будто трава под порывом ветра, вражеские ряды дрогнули и пошли рябью, и краткий миг передышки позволил мятежникам собраться. Не дожидаясь, пока пламя прижмет их к скалам, они поднялись и встретили отряды императора в воздухе. Меч против меча, удар за удар.

Только мечей с одной стороны было куда больше, чем с другой. Зато оказавшимся в меньшинстве помогала магия.

Едва с неба упала тень, Акива потянулся к сиритару. Его швырнуло на колени, в голове словно ударил громовой молот. Он пошатнулся, и кто-то подхватил его. Дашнаг, теперь никакой не юнец. Раф. Его рука тяжким грузом лежала на плече Акивы. Это же плечо когда-то разодрала химера, но другая химера теперь не рвала, а поддерживала. Сиритар не принял его. Вокруг звенела сталь – а затем Раф сделал выпад, и Акива рывком вскочил на ноги и выдернул клинки, и потерял из виду Кэроу…

…и Кэроу потеряла из виду его, и нет времени остановиться и посмотреть. Вот Зузана и Мик, и атакующий их ангел, а она не успевает, не успевает! Кэроу распахнула рот в безмолвном крике и увидела Вирко. Он ударил когтями.

Рванул.

Ангел превратился в куски кровоточащего мяса, и теперь Кэроу выхватила свои клинки-полумесяцы и начала танец, прорубаясь сквозь вражеские ряды к друзьям.

Акива снова попытался погрузиться в сиритар, и снова в голове загремели раскаты грома, бросив его на колени.

В течение кратчайшего мига он ощутил, как прохладная рука коснулась его брови, погладила и исчезла. Все вокруг сверкало, рубило, рычало, рвало когтями и зубами, кололо.

Магия отвергла его. Все, что ему оставалось, встать и броситься в бой.

Зузана зажмурилась. Рефлекторная реакция на кровопролитие.

Можно прожить всю жизнь в неведении, как твоя психика отреагирует на отрубленные конечности, разлетающиеся на твоих глазах в разные стороны, но… Но теперь Зузана знала. Она теперь понимала, что такое ужас перед «всей этой военной ерундой». И решила, что не видеть еще хуже, чем видеть. И снова распахнула глаза. Мик был справа от нее, такой красивый; Вирко припал к земле сзади, врос в землю, тоже кошмарный и прекрасный одновременно. Шипы на его шее стояли дыбом. Она и не знала, что такое возможно. Шипы всегда покрывали его шею ровным воротником, почти как у дикобраза, только были больше, острее, с зазубренными краями. Сейчас они развернулись веером, встопорщились и казались в два раза больше. Львиная грива, сделанная из ножей.

А затем к ним пробилась Кэроу – кровь на клинках, – и Вирко убрал шипы. Они снова образовали воротник, переплелись, изящество их узора почти подавляло своим совершенством, и именно эта картинка запечатлелась в памяти ярче всего. Зузане потом вспоминались не расчлененные тела, их ее психика постаралась запрятать поглубже, а красота и симметрия: шипы Вирко, не скрытые теперь под вонючим одеялом, никакой сбруи, как тогда, когда Мик подпихивал ее вверх, помогая забраться, – только теперь Зузана не боялась. Не боялась. Ей приснился дурной сон наяву, и посреди этого сна она радовалась, что обрела друга с львиной гривой, сделанной из ножей. Мик забрался следом, и мышцы Вирко напряглись. Он оттолкнулся от земли, они взлетели и затем… исчезли.

Зири увидел, как растаял след Вирко, и Кэроу обернулась, кого-то разыскивая. Зири точно знал, что не его, но теперь это задевало гораздо меньше. Резкий порыв ветра от невидимых крыльев Вирко взметнул ее волосы подобно военному стягу, синему шелковому военному стягу, и в грохочущем водовороте битвы она оказалась в центре сферы покоя.

Ее прикрывали и химеры, и Незаконнорожденные. Потому что она воскресительница. И у нее есть собственная, срочная работа. Осознание этого бросило Зири вперед. Что бы здесь ни произошло, план Кэроу должен быть выполнен. Иаила нужно остановить.

Зири поискал Лираз и обнаружил ее рядом с Акивой. Они дрались спина к спине, два смертоносных вихря. Акива рубился парой клинков, у Лираз в руках были меч и секира, а ее улыбка била наповал, казалась третьим лезвием. Так же она улыбалась на военном совете, насмехаясь над численным перевесом Доминиона. «Три к одному?» – переспросила она тогда.

Три к одному против Акивы и Лираз. Даже больше. Сейчас Зири видел это своими глазами. Больше, намного больше – а потом… Поразительно, но им на помощь пробились Ниск и Лиссет. В одной руке – меч, вторая вскинута хамсой к врагу. И воины Доминиона дрогнули; они больше не могли выдерживать темп, который навязали им Незаконнорожденные.

Впервые с начала битвы Зири подумал, что не все потеряно. Он хорошо знал эту надежду и презирал ее: черное, уродливое чувство, что можно, убив другого, пожить немножко еще.

Убей или умри, иного не дано.

Теперь землю усеивали тела. На краткий миг Зири представил, что наполняемый трупами кратер – сомкнутые ладони гор, подносящие свой дар Нитид, богине слез и жизни, божественным звездам и пустоте.

Тела химер, тела бастардов… Вспышка – и вновь пала тьма.

Там, над головами, рушилось второе небо из пламени: крыло к крылу, и снова, и снова – и даже эта черная уродливая надежда погасла. Вторая волна Доминиона, еще больше первой… Сегодня Нитид одаривала только слезами.

– Кэроу! – закричал он.

И не удивился, что с его губ сорвался высокий голос Волка. Голос этот прорезал какофонию битвы, позвал измученных солдат держаться, держаться, держаться… На кону сейчас стояла жизнь. Хочешь жить – рази, рази, рази. Скольких убить, сколько времени продержаться? Итог подведут в конце. И хотя настоящий Тьяго умел побеждать врагов при соотношении сил не в пользу химер, с таким преимуществом врага генерал не сталкивался никогда.

А кроме того, он не Тьяго.

Он выкрикивал приказы, которые исполняли и химеры, и Незаконнорожденные. Когда Зири наконец пробился к Кэроу, бойцы прикрывали ее и Акиву с Лираз плотной стеной.

– Уходите, – распорядился Волк.

Его голос взлетал над хаосом битвы, в настойчивых глазах лед – и никакого безумия. Этому Волку не суждено сегодня рвать зубами чужие глотки.

– Выбирайтесь из боя. Используйте невидимость. У вас другая работа.

– Мы не можем уйти! – воскликнула Кэроу.

– Вы должны. Ради Эреца.

Ради Эреца. Что это означает, понятно: ради Эреца, не ради нас.

Потому что все мы сегодня умрем.

– Только если ты назначишь наблюдателя, – сдавленно сказала Кэроу. – Кого-нибудь. Любого.

Кого-то, кто в безопасности переждет смертоубийство и, когда все закончится, вернется, чтобы собрать души. Бессмысленно. Теперь, когда серафимы знают о возможности воскрешения, они примут меры, чтобы его предотвратить. Они сожгут мертвых и будут охранять пепел, пока все не станет необратимо.

Однако Зири все равно кивнул.

Пора. Нежелание расставаться опутывало их, словно паутина, сплетенная из любви и страсти и… даже зарождающейся нежности, такой невозможной, такой… смешной? Зири взглянул на Лираз; Лираз посмотрела на него, и оба быстро отвернулись. Зири и Кэроу, Лираз и Акива. Только секунду – и вечность! – они дали себе на прощание. Желание несбыточного – и пускай все «а что, если…» упадут на землю вместе с мертвыми телами.

Если верить легендам, химеры возникают из слез, а серафимы – из крови. Однако в ту минуту все они, все, были детьми сожаления.

Кэроу и Акива разворачивались друг к другу ради последнего взгляда, их лица заливала смертельная бледность: нет, пожалуйста, нет, не сейчас, ну пожалуйста…

И Волк громко и отчетливо произнес:

– Акива. Отправляйся с ними. Доставь их к порталу.

Акива быстро моргнул. Он не хотел отказываться, но как иначе? Его место здесь, в бою.

– Им может понадобиться защита, – будто предвидя его возражения, сказал Волк. – Или помощь. – Битва вокруг дошла до верхней точки кипения. – Вперед!

Они исчезли рывком: были – и нет. И на самом краю перехода Зири поймал взгляд Лираз. Ее улыбку. Не смертельный, режущий оскал, не презрение или холод, не жажда мести. Черты смягчила печаль; Лираз была такой красивой, что у него перехватило дыхание.

А потом она растаяла. В самом центре войска Белый Волк остался один. Счастливчик Зири, горько и опустошенно подумал он. Не сегодня и не завтра. Он осмотрелся. Сумятица боя разогнала туман, и сквозь дымку виднелись ряды солдат.

Ряды, ряды, ряды.

Зири засмеялся. Собрал свое краденое тело, обнажил клыки. И прыгнул.

Какая сладкая добыча. Он схватил одного в прыжке, схватил и убил. Пока тело падало, потянулся к другому. Еще и еще – пока земля не осталась далеко внизу; пока не переплелись крылья врагов в попытке избежать его ярости. Их все еще оставалось много, и он не испытывал недостатка в жертвах. Недостатка в проливаемой крови. Он смеялся? Хрипел?

Он – Белый Волк.

Лираз мчалась к порталу. Грохот битвы остался позади, а потом стих в свисте воздуха, который жалил глаза. Вот именно, жалил. Это просто скорость. «Мы не представлены. Не вполне». Вот что он сказал ей у горячих источников, прежде чем вручить свою тайну. Вручить, как нож. Можешь убить меня этим ножом, но я тебе доверяю. Я верю, что не убьешь.

Доверие. Она доверяла, поскольку он спас ее жизнь? Или оттого, что он раскрыл ей свою тайну? Или то и другое? Она видела, как он сражается; он был свиреп и изящен, но там, во Внутренних землях, когда он носил собственное тело, никакой грации она не заметила. Там он танцевал с изогнутыми клинками киринов, и они казались его продолжением. Эти мечи – нет. Или, точнее, тело не казалось продолжением мечей. С тех пор, когда он доверил ей правду, Лираз казалось, будто тело Белого Волка сидит на нем, как маскарадный костюм, который можно расстегнуть и снять. И тогда она увидит его настоящего: длинного, худого, с темной кожей, рогами и крыльями. Лираз помнила тот силуэт. Она видела его лишь однажды и на большом расстоянии, и даже не знала, как выглядит его настоящее лицо.

Жаль.

А в следующую секунду сожаление показалось Лираз глупым и мелким. Да какая разница, что у него за лицо?! Возможно, в этот миг он умирает там: снова и теперь уже навсегда. И что значит «истинное», если речь идет о лице? Истинны только души; утратив тело, они истаивают, как душа Аза и бессчетных сотен других, и исчезают.

Исчезают. Лираз прижала руку к животу. Наружу рвался огонь, мир заволакивало мутью.

Почему ей потребовались столетия, чтобы осознать драгоценность жизни?

Они летели, они мчались, оставляя позади горы, держа курс на темные воды залива, огромного, как море. Линия горизонта тонула в дымке тумана, земля окаймляла воду. Кэроу увидела впереди Зузану и Мика на Вирко. Люди пытались поддерживать невидимость, но не особенно преуспели, и мерцающие силуэты обнаружил патруль Доминиона. Солдаты постепенно брали их в кольцо. Вирко метался и менял высоту. Находил бреши во вражеском строе, уходил вверх, подергивался рябью.

Наконец они достигли прорехи в небе, и вместо того чтобы рвануться в портал, Кэроу развернулась к Акиве. Оба сняли невидимость, и когда взгляды прикипели друг к другу, тоска вновь обрушилась на нее, гася даже инстинкт самосохранения. Бросить его здесь? Немыслимо!

Лираз закричала:

– Вперед!

Кэроу схватила Акиву за руку. Она беспомощно пыталась оттянуть расставание. Пусть нет слов, пусть только взгляд. Еще один. Сохранить в памяти хоть что-нибудь. Его рука была такой теплой, а глаза такими яркими – и измученными. Потерянный, упавший духом, яростный. Готовый проклинать божественные звезды…

Он сжал ее руку.

– Мы справимся.

Сказал с отчаянием, убеждая самого себя. Он хотел верить – и не верил. А если не верил он, то и Кэроу не могла верить.

Боже, о боже. Она хотела бы протащить его через портал вместе с собой. И никогда не отпускать.

Лираз все подгоняла, и вопли звенели в голове у Кэроу, заставляя злиться и нервничать. Акива тронул ее локоть, отправляя вперед, – и все. Мелькание неба – переход. И крик «вперед! вперед!» колоколом звенит в голове. Кэроу покраснела от злости, готовая возненавидеть Лираз. И уже собиралась приказать ей заткнуться и повернулась к порталу, чтобы встретить ее…

…и в это же мгновение Акива развернулся, беря обратный курс. Он был опустошен. Когда Кэроу скрылась в переходе, он поискал глаза сестры, ловя прощальный взгляд. Позаботься о ней, хотел он сказать. И о себе. Пожалуйста, Лир. Их глаза на мгновенье встретились.

– Урна полна, братец, – сказала она.

Урна? Акива моргнул – а затем вспомнил. Азаил когда-то рассказывал ему. Акива был седьмым носителем имени; шесть бастардов по имени Акива умерли перед ним, а значит, урна с прахом полна. «Ты должен жить», – сказал Азаил просто и буднично.

Азаил умер, а он, Акива, жив.

Мысли метались. Через несколько секунд здесь будут солдаты Доминиона. Он уже различает вдалеке их фигуры. Сестра неистово кричала: «Вперед! Вперед!» Он никогда не видел ее такой… живой. Уже не ледяная дева-воительница – в Лираз появился некий внутренний свет.

А затем ее ноги ударили его в грудь.

Удар сокрушил ребра, почти остановил сердце, отнял дыхание. Воздух вышибло из груди, а мысли – из головы. И он полетел, кувыркаясь и барахтаясь в воздухе. Задыхающийся, ослепший.

И когда пришел в себя, обнаружил, что находится по другую сторону портала.

Вспышка пламени – и проход захлопнулся. Лираз осталась в небе Эреца. Акиве показалось, что он слышит лязг стали – меч против меча – за мгновение перед тем, как всякая связь между мирами прервалась.

Разрез в небе алел, как рана. Лираз теперь там, где должен был остаться он, а Акива здесь. Вместе с Кэроу.

43


Огонь в небе

И тишина.

Тишина была ненастоящей. Огонь, ветер, потрескивание, шепот, собственное хриплое дыхание – потрясение оставляло все эти звуки за гранью восприятия. Вспышка – и все. Что бы ни раздуло этот огонь, что бы ни связывало миры, – не осталось ни следа, ни пепла. Портал просто исчез.

Кэроу поискала признаки того, что он вообще здесь был. Шрам, рябь, быстро затягивающийся разрыв – ничего.

Она повернулась к Акиве.

Акива. Он здесь. Он, а не Лираз. Что случилось? Его глаза, широко распахнутые от ужаса, обводили опустевшее небо.

– Лираз! – позвал он хрипло.

Однако дорога назад была закрыта. Не просто закрыта. Она исчезла, растворилась. Небо опять стало просто небом, разреженной атмосферой над Атласскими горами, аномалия… пропала. И теперь Эрец был очень, очень далеко, невозможно, фантастически, сказочно далеко, и кровь, которая там проливалась… о боже! Кровь и смерть – они были реальны. Здесь так тихо, лишь свистит ветер – а их друзья, товарищи и… и семья, все оставшиеся в живых Незаконнорожденные, все кровные братья и сестры Акивы… они дрались под иным небом. И исправить это было уже нельзя.

Мы их бросили.

Акива выглядел потрясенным. Бледным и не верящим. Кэроу метнулась к нему.

– Что? Что случилось?

– Лираз, – произнес он таким тоном, будто и сам никак не мог понять. – Она вытолкнула меня. Она решила… – Он сглотнул. – Что я должен жить. Что выжить должен именно я.

Он уставился перед собой, словно мог видеть сквозь границу миров, словно Лираз все еще находилась по другую сторону завесы. Однако с исчезновением портала все стало призрачным, будто никогда и не существовало. Где теперь Эрец и что за магия делала его таким близким? Кто создал эти порталы? Когда? Как? Разум Кэроу рисовал ей картину известного космоса; планеты, вращающиеся вокруг звезды, гигантские пространства, которые ничего не значат по сравнению с бесконечностью. Эрецу в этой картине больше не было места. Будто пытаешься из двух рассыпанных пазлов собрать один.

– Лираз управится с патрулем, – сказала она Акиве. – Или, по крайней мере, накинет невидимость и улетит.

– Улетит куда? Обратно в бойню?

Бойня.

Внутри тела зародился безмолвный крик. Сердце, живот кричали; этот крик искал дорогу наружу. Кэроу вспомнила Лораменди и потрясла головой. Снова пройти через это? Нет! Она не может вернуться в Эрец – и обнаружить только караулящую ее смерть. Она не может даже думать об этом. Она не выдержит.

– Победа еще возможна.

Ей хотелось, чтобы Акива кивнул.

– Смешанные батальоны. Химеры ослабят атакующих, и ты сказал… – Она сглотнула. – Ты сказал, что Доминион не идет ни в какое сравнение с Незаконнорожденными.

Разумеется, он говорил иначе. Он говорил, что один на один воины Доминиона не идут ни в какое сравнение с ними. А там близко не один на один.

Акива не поправил ее. Даже не кивнул в подтверждение, что все будет хорошо. Сказал:

– Я пытался погрузиться в сиритар. Это… источник силы. И не смог. Сначала Азаил умер, потому что я не сумел, а теперь все остальные.

Кэроу помотала головой:

– Они не умрут.

– Я начал это, я все затеял. Я их убедил. И теперь только я останусь в живых?

Кэроу все качала головой. Ее кулаки были плотно сжаты. Она скорчилась прямо в воздухе и прижала их к солнечному сплетению. Пустота. И что-то грызет изнутри – как голод. Это и был голод. Она плохо ела, и ее собственное тело, там, под сжатыми кулаками, было почти невесомым.

Однако терзавшая ее боль была глубже. Горечь, страх, ощущение беспомощности. Она уже давно разуверилась, что у них с Акивой есть великое предназначение, что их ведет судьба. Но, оказывается, что-то от той давней веры сохранилось в ее душе – иначе с чего бы ей обвинять Мироздание? Которое не выручило. Которое не только не помогает, а даже пакостит.

Возможно, некий замысел и существовал. Рок, судьба.

И, возможно, судьба их за что-то возненавидела.

Кэроу подумала о юном дашнаге из Внутренних земель, о воскрешенных ею Живых Тенях и Амзаллаге – Амзаллаге, не терявшем надежду найти на развалинах Лораменди души своих детей, – и обо всех других; она подумала о Зири, в одиночку несущем бремя своего обмана, – теперь, когда нет Иссы, Аксаи и ее самой, он совсем один.

И он сейчас умирает там. Под личиной Волка.

Истаивает.

Он отдал себя до последнего – или вот-вот отдаст. А она здесь, в безопасности… с Акивой. И все ее переживания – резь в бездне пустого-пустого живота: ведь где-то там, в немыслимой глубине, под всем этим ужасом и хаосом, остался хотя бы маленький кусочек… господи боже, не радости, конечно. Облегчения от того, что жизнь все еще продолжается. Это же не преступно, испытывать облегчение, что все еще жив, но от него такое чувство вины! И чувствуешь себя таким трусом!

Акива медленно взмахивал крыльями, лишь бы удержаться в воздухе. Кэроу просто держалась рядом. Вирко отстал. С Миком и Зузаной на спине он совершал короткие виражи. Ох! Кэроу снова обернулась и посмотрела. Вирко. Их план не предполагал, что он останется в этом мире. Его уж никак не примешь за человека, даже близко. Он должен был высадить Мика и Зузану и уйти порталом.

Но Кэроу подумала об этом только мельком. На нее смотрел Акива, и она не сомневалась, что его терзают сейчас те же мысли: ядовитая смесь облегчения и ужаса. Ему еще хуже: ведь Лираз ради его будущего пожертвовала собой. Он сказал: «Она так решила. Что жить должен я».

Кэроу снова мотнула головой, будто желая вытряхнуть черные мысли. Сказала, глядя прямо ему в глаза:

– Если бы по ту сторону портала остался ты, как было запланировано, я бы верила, что с тобой все в порядке. Я бы должна была верить. Нам остается только верить. Что мы еще можем сделать?

– Мы можем вернуться, – сказал он. – Полететь сейчас прямиком к другому порталу.

Кэроу не нашлась, что ответить. Говорить «нет» не хотелось. Сердце подсказало новую мысль, хотя рассудок твердил, что она неосуществима.

– Сколько времени на это потребуется? Отсюда до Узбекистана, потом, с той стороны, от Заповедного Передела до Адельфийских гор?

Акива стиснул зубы.

– Полдня, – сказал он сдавленно. – В лучшем случае.

Ни один не произнес это вслух, но оба знали. Ко времени их возвращения битва уже закончится – так или иначе, – а они сорвут собственное задание. Плюс ко всему. Такого провала они себе позволить не могли.

Ненавидя себя за то, что придется сказать, Кэроу осторожно спросила:

– Если бы здесь со мной была Лираз, а ты там, чего бы ты хотел от нас?

Акива посмотрел на нее. Его глаза блеснули, и она не могла точно определить, о чем он думает. Кэроу хотела потянуться к нему и взять за руку, как на той стороне портала, – но сейчас это было бы неправильно, нечестно; словно она хитростью убеждает его отказаться от чего-то невероятно важного. Она не могла принимать решение за него, поэтому просто ждала. Его ответ упал тяжелой глыбой:

– Я бы хотел, чтобы вы делали то, что запланировано.

Вот и все. Выбора не было. Они не могли успеть к остальным вовремя. Да даже если бы и могли – разве двое в состоянии переломить исход боя? Однако это создавало иллюзию выбора, и внутри Кэроу кровавым пятном распустилось чувство вины, которому суждено преследовать ее еще долго.

Сделала ли я все возможное? Сделала ли я все, что в моих силах?

Нет.

Даже сейчас, оказавшись в другом мире, по другую сторону катастрофы, вдалеке от идущей битвы, она не могла прогнать из головы стыдные мысли о том, как счастлива была бы вместе с Акивой. Мечтать в такой ситуации о будущем – все равно что танцевать на поле боя, кружиться в вальсе, наступая на убитых.

Посмотри, перешагни, раз-два-три, не споткнись о труп сестры…

– Ну что, ребяточки? – раздался голос Мика.

Кэроу повернулась к друзьям, смаргивая слезы.

– Не знаю, что у вас за план, – сказал приятель. Он выглядел бледным и оглушенным, как и Зузана, которая крепко держалась за Вирко и которую, в свою очередь, держал Мик, – но надо отсюда выбираться. Гляньте вон на те вертолеты.

Кэроу вздрогнула. Вертолеты? Она и сама сейчас видела их; и слышала то, что следовало услышать раньше. Ууууууууувуууувууууу…

– Они догоняют, – сказал Мик. – Быстро.

Действительно: несколько машин летели целенаправленно к ним. Что за черт? Здесь же совершенно безлюдная местность! Откуда взялись вертолеты?

А затем у Кэроу появилось очень дурное подозрение. Она произнесла с ужасом:

– Касба. Проклятье! Яма!



Элиза ощущала себя… странно. Не совсем собой. Хорошо притворяешься, голубушка, скажи спасибо семье. Она сделала большой глоток чая и желчно подумала: спасибо от всей души, что эмоции никак не отображаются на лице. Мышцы не умеют так сокращаться. Очень удобно, если делаешь вид, что еще не сошла с ума.

Много лет скрывать стыд, растерянность, унижение, испуг… Теперь она с легкостью может начинать жизнь с чистого листа: невозмутимый фасад, каменная физиономия. Болванка с ушами.

Разумеется, кошмары не в счет. Куда вся невозмутимость девается. А прошлой ночью, на террасе… или было утро? То и другое, наверное. Это длилось так долго, что наступил рассвет. Она просто не могла остановиться: кричала и кричала. Она ведь даже не спала – но это все равно ее нашло.

Элизу захлестывала штормовая волна, от которой никак не отгородиться; шторм нес горечь, ощущение непредставимой потери – и муку, муку.

Когда небо посветлело и наступил рассвет, волна схлынула, оставив в душе опустошение. Ровная гладь воды. И… ясность понимания или, по крайней мере, ее след. Вот на что это похоже: обломки смыло волной, и теперь ее разум – чистая прозрачная вода, и у ног, едва видимый, из воды торчит уголок… чего-то. Возможно, это сундук, пиратское сокровище. Он едва выступает из песка, погребенный на морском дне. Возможно, ящик Пандоры. Или… плоская крыша разрушенного здания. Подземного храма. Целого города.

Или мира.

И ей всего-то и нужно стереть грязь с крышки. Тогда она наконец узнает, что хранится в недрах рассудка. Оно прорастет, бесконечное, дивное и ужасное: дар и проклятие. Ее наследство.

Оно шевелится. Элиза потратила столько сил, что похоронить его и не дать воскреснуть, – хотя можно было потратить их на радость или любовь. Ей так их недоставало.

Что, если она просто перестанет бороться и сдастся на милость победителя?

Станет ли от этого легче? Элиза ведь не первая, кому являлись сны. «Дар». Она всего лишь крайняя в ряду «пророчиц». Очередной претендент на место в психушке.

Так и вправду недалеко до безумия. Шекспировская героиня. Из трагедии, разумеется. И надо отдавать себе отчет, что король Лир, произнося свой знаменитый монолог, был уже хорошо на пути к желтому дому. Возможно, и она тоже.

Возможно, она прямо сейчас сходит с ума.

А может быть, наоборот, только начинает его обретать.

Во всяком случае, сейчас она владела собой. Пила холодный мятный чай на плоской крыше касбы: не гостиницы, а той, рядом с которой находится массовое захоронение чудовищ, – и наслаждалась перерывом и временной свободой от ямы. Доктор Чодри был сегодня не слишком разговорчив, и Элиза краснела, вспоминая неловкость, с которой он похлопал ее прошлой ночью по руке, совершенно растерявшись, когда она сорвалась.

Проклятье. Не так уж много она знает людей, чье мнение ей важно, но его – да. И тут такое. Ее разум ходил по кругу – оборот за оборотом на карусели стыда, – когда рабочие внезапно заволновались.

Перед мощными древними воротами касбы обустроили импровизированную «зону отдыха»: грузовичок с чаем и закусками, несколько пластиковых стульев. Сама крепость была оцеплена; команда судебных антропологов прочесывала ее частым гребнем. В буквальном смысле. В одной из комнат они обнаружили длинные синие волосы – скорее всего, в той же самой, где на полу был разложен набор зубов, который привел к предположению, что «Девушка на мосту» и «Зубной призрак» – силуэт, зафиксированный на камерах наблюдения Чикагского музея естественной истории, – возможно, одно и то же существо.

Сюжет обрастал подробностями.

И вот теперь что-то еще. Элиза не видела источник смятения, но наблюдала, как возбуждение переходит от одной группы рабочих к другой: они начинают кричать и жестикулировать и что-то быстро говорить на арабском. Кто-то указывал в сторону гор. Вверх, на небо над пиками, в том самом направлении, куда указал доктор Амхали, сказав с кривой усмешкой: «Они делись вон туда».

Они. Живые «чудовища». У Элизы перехватило дыхание. Их все-таки нашли?

На небе обозначился силуэт летательного аппарата; затем от толпы отделились двое, чьи функции она так и не смогла определить (здесь вообще было много таких, кто на первый взгляд ничего не делал), и направились к вертолету. Забыв про чай и остальное, она смотрела, как винт начал вращаться все быстрее… как он погнал волну пыли, – а потом вертолет поднялся и улетел. Он издавал громкий звук – вуууу, – и ее сердце колотилось изо всех сил. Она смотрела на лица, ощущая себя чужачкой; очень мешал языковой барьер. Конечно, некоторые говорили по-английски, но решиться заговорить было для нее сродни маленькому подвигу. Глубоко вдохнув, Элиза швырнула бумажный стаканчик из-под чая в урну и подошла к одной из немногих работающих здесь женщин. Потребовалась всего пара вопросов, чтобы определить причину смятения. Огонь в небе, сказали ей.

– Огонь? Еще ангелы? – спросила она.

– Иншалла, – ответила женщина, вглядываясь вдаль. – Все по воле Аллаха.

Элиза вспомнила слова доктора Амхали, сказанные днем раньше: «Это все отлично для христиан, верно?»

«Ангелы» в Риме – а «демоны» здесь? Как все прекрасно сходится для западного мировоззрения, и как неправильно. Мусульмане ведь тоже верят в ангелов, и Элиза видела, что они бы не отказались получить парочку для себя. Хотя лично у нее было предчувствие, что лучше бы им обойтись без ангелов; и она начала задаваться вопросом: а почему перспектива появления ангелов пугает ее больше, чем перспектива появления монстров?

44


Экстренный выпуск

На первом этапе общения с человечеством серафимы имели преимущество. Они сами выбрали для своего пришествия музыкальное сопровождение и костюмы; продумали декорации для финальной сцены первого акта. Но даже если не учитывать все перечисленное, они были прекрасны и грациозны. И их появлению предшествовали века возносящих их мифов и легенд. Так что вероятность провала была крайне мала.

«Чудовища» обставили свой дебют с куда меньшим пафосом. Их одежда смялась и потемнела от засохшей крови, музыку, сопровождавшую их появление, выбирали не они, а склонные к раздуванию сенсаций телевизионные продюсеры. Да и с красотой и грацией получилось плоховато.

Учитывая, что чудовища были немножко мертвы.

Прошло два дня после ошеломляющего заявления предводителя ангелов: «Чудовища все ближе». Два дня паники, волны самоубийств и массовых крещений в битком набитых церквях; два дня нахмуренных бровей и заседаний мировых лидеров за закрытыми дверями. И распаленное тревогой и ожиданием коллективное сознание человечества взорвала следующая новость, она ударила по нервам не меньше, если не больше, чем новость о Пришествии.

– Последнее известие! Экстренный выпуск!

СМИ лихорадило: быстрее-быстрее-быстрее – и побольше! Веселье, приправленное ароматом страха, пир во время чумы; мечта издателей. Бойтесь. Нет! Еще сильнее бойтесь! Еще! На этом фоне последнее «последнее известие» стояло особняком из-за своей торжественности и серьезности.

Сенсационный материал был впервые представлен самым высокооплачиваемым телеведущим в мире, одним из тех, без кого, как без ужина, невозможен хороший семейный вечер в уютной гостиной. Год за годом его лицо смотрело на американцев с экрана. Неизменно молодое, и только линия волос надо лбом со временем чуть поднялась. Он обладал чувством собственного достоинства, не искусственного, полученного от природы вместе с седыми висками, а настоящего, и, к его чести нужно сказать, что если бы не готовность использовать свое влияние во благо журналистской этике, все обернулось бы куда хуже.

– Мои дорогие американцы, братья-земляне… – Это ж надо такое сказануть, «братья-земляне»! Вещательные компании поменьше побледнели от зависти. – Редакция только что получила информацию, подтверждающую заявление пришельцев. Вы знаете, о каком заявлении я говорю. Первоначальная экспертиза подтверждает подлинность этих фотографий, хотя, как вы увидите, возникает множество вопросов, ответов на которые мы не знаем. Я предупреждаю: уберите от телевизоров детей.

Пауза. Миллионы зрителей, затаив дыхание, приникли к экранам.

– Возможно, кому-то будет неприятно смотреть, но это наш мир, и отвернуться не получится.

И ни один не переключил канал, и почти никто не отослал детей из комнаты. И без дальнейших рассуждений телезрителям показали фото. Во всех гостиных страны, в барах и офисах, в казармах, пожарных депо и лабораториях Национального музея естественной истории, везде – как только пошли первые кадры, люди начали хмуриться.

Отсрочка реакции: насупленные брови, инстинктивное недоверие – но долго этот период не продлился. Скепсис, после сорокавосьмичасовой обработки, уступил место своей противоположности. Многие люди заново учились верить. И очень быстро реакция телезрителей поменялась кардинально: от «Что за чушь?!» до «О господи!» – и паника на планете перешла на новый уровень.

Демон.

Это был Зири, хотя, конечно, никто не знал его имени и не задавался таким вопросом, как Элиза сутки назад.

Объявление о знакомстве, которое Зузана и Мик придумали для кирина, когда войско химер летело к порталу, выглядело примерно так: «Добрый герой с чистым сердцем, в настоящее время занимающий сногсшибательное тело маньяка ради спасения мира. Готов все отдать во имя любви, но надеюсь, что этого не потребуется. Я правда-правда заслуживаю хеппи-энда».

И в сказках, убеждала Зузана, он бы получил свой кусочек счастья. Чистота помыслов всегда побеждает. Между ней и Миком тоже было почти сказочное соглашение: когда он совершит три героических поступка, то может просить ее руки. Она предложила это в шутку, но он воспринял всерьез и уже выполнил одно задание, – хотя, откровенно говоря, Зузана объявила героическим подвигом и сражение с кондиционером в последнем гостиничном номере, засчитав и его тоже.

Собственное тело, принесенное в жертву, совершенно точно трактовалось как героизм, но жизнь – не сказка. Более того, что-то порой идет не так, просто чтобы показать, насколько далека она от сказки.

Вот как сейчас.

Где-то что-то произошло. Каким образом событие отражается в ткани иного мира? А разве оно отражается? То, что случилось в Эреце, случилось в Эреце; то же справедливо для Земли. Никто не проводит ревизию, не следит, насколько совпадают даты и события. И все же это… почти наводило на мысль о синхронизации миров.

В тот же самый миг, когда бывшее тело Зири дебютировало в теленовостях, – ровно в тот же самый миг! – в Эреце клинок императорского солдата пронзил его сердце.

Если бы существовали еще миры, кроме этих двух, возможно, такая же связь существовала бы и с ними; возможно, эхо истории молодого кирина отозвалось бы в каждом из них, в отражении отражения отражения отражения. А может, все было просто совпадением. Жестоким. Страшным. Когда фотография трупа Зири впечаталась в обобщенное человеческое сознание – смотрите, демон! – он умер снова.

В этот раз боль была гораздо сильнее, и никого рядом, чтобы поддержать его; на небе не светили звезды, за которые можно зацепиться взглядом, когда жизнь уходит по капле. Зири был одинок – а потом очень быстро стал мертв, и никто не суетился с кадильницей. Он обещал Кэроу, что назначит наблюдателя, но не назначил. Просто не успел.

А теперь уже и не назначит.

Там, у ямы, Кэроу ощутила прикосновение неприкаянной души Зири и оценила ее редкостную чистоту; души чистой, как небесные вольные ветры Адельфийских гор. А сейчас душа выскользнула из ненавистного тела Белого Волка и, освобожденная, легкая, вознеслась сквозь безумие битвы, лязг оружия – вверх. В этом, новом состоянии не было звуков – только свет.

Душа Зири оказалась дома.

– Леди и джентльмены – сказал телеведущий, расположившись за своим столом в нью-йоркской студии. Его голос звучал серьезно и торжественно, без намека на нездоровое оживление. – Леди и джентльмены. Это тело только вчера извлекли из братской могилы на краю пустыни Сахара. Вы сейчас видите лишь один из обнаруженных трупов; в могиле нет двух одинаковых и нет никого живого. Неизвестно, что послужило причиной смерти; предварительные оценки позволяют предположить, что смерть наступила около трех дней назад.

Еще трупы, и из всех фотографий, выполненных на месте находки – выполненных Элизой, – этот комплект, казалось, специально отобрали, чтобы вызвать максимальный ужас: самые отвратительные кадры перерезанных глоток, чудовищные челюсти крупным планом, разложение, искаженные изуродованные лица, пустые глазницы, вывалившиеся языки…

Фактически Морган Тот отобрал для отправки в редакцию – разумеется, напрямую из ее электронной почты – только самые мрачные снимки. На многих фотографиях в мертвых телах сохранилось даже некоторое достоинство, темная романтика. Такие снимки его не интересовали.

Прислонившись к дверному косяку в цокольном помещении музея, он наблюдал сейчас за реакцией коллег с высокомерной ухмылкой и торжеством. Морган Тот был чрезвычайно собой доволен. И конечно, самое вкусное он приберег на десерт. Не надеясь, что идиоты в редакции канала сумеют сложить два и два и вычислить источник информации, он прикрепил к фотографиям сопроводительное письмо. Вот это и было самым пикантным. Придать общественной огласке тайную муку Элизы.

«Уважаемые господа», – написал он от ее имени.

Ох, Элиза-Элиза. Он чувствовал к ней даже некоторую нежность. Жалость. В самом деле, сейчас, когда он знал, кто она такая, многое приобрело смысл. Конечно, единственным видом жалости, которую мог испытывать Морган Тот, была жалость кошки к зажатой в лапах мыши. Утютю, малютка, у тебя ни единого шанса. Иногда кошке становилось скучно, и она позволяла своей жертве вырваться – но только со скуки, никогда из милосердия. А Морган вовсе и не скучал.

«Уважаемые господа. Возможно, вы меня помните. Семь лет назад я исчезла, и хотя на первый взгляд моя история может показаться странной, я заверяю вас, что все случившееся является частью грандиозного плана. Божьего плана».

Всего пару дней назад она сказала ему с отвратительным снисхождением: «В мире не так много вещей, за которые люди с радостью умрут или убьют, но это одна из них».

Ну, Элиза, думал он сейчас. Вот тебе твоя драгоценность. Наслаждайся.

«И по воле и желанию Его, – писал он в редакцию, – я бы с радостью принесла в жертву свою и чужую жизнь; и с такой же радостью отказываюсь повиноваться попыткам нашего правительства и правительства других стран скрыть от людей правду об этом нечестивом и постыдном деянии».

Именно так: нечестивом и постыдном. Морган боялся, что в письме Элиза будет выглядеть слишком умной, но тут уж ничего не поделаешь…

Ведь если я за что-то берусь, это не может выглядеть глупым.

Коллеги обступили экраны так тесно, что закрыли ему весь обзор. Ну и хорошо. У него было довольно времени рассмотреть все в деталях – спасибо, спасибо тебе, Габриэль Эдингер; спасибо, глупенькая наивная Элиза, не защитившая паролем свой телефон. Он не сомневался, что после сегодняшнего телевизионного тарарама он, Морган, а не она будет ассистировать доктору Чодри. Как только имя Элизы свяжут со скандалом, ее удача закончится и настанет его время.

Ну давай, шевелись, подгонял он ведущего, начиная терять терпение. Хватит уже сгнивших тварей. Он знал, что дальше пойдет пустая болтовня; единственное, что имеет значение для обывателей, – факт, что «демоны» существуют; имя того, кто передал прессе секретную информацию, почтеннейшую публику особо не интересует. Однако Моргану требовался этот последний кусочек мозаики, чтобы сложилась нужная ему картинка. Поэтому когда, наконец, он услышал, как знаменитый ведущий сказал потрясенным тоном: «Что касается источника поразительных фотографий… имя дает нам ответ к другой тайне, которую многие из нас уже потеряли надежду разгадать. История произошло семь лет назад, но, я уверен, все вы ее помните историю. Помните эту молодую женщину». – Морган Тот протолкался к экранам сквозь толпу ученых. Он ни за что не пропустит миг своего триумфа. Теперь на экране появилась фотография, которая в свое время обошла все СМИ. Семь лет назад загадка так и осталась неразрешенной, и в конце концов дело оказалось в стопке нераскрытых. Морган обругал себя, что, впервые встретив Элизу Джонс, не смог сложить два и два. Однако в девочке на фото ее было не узнать. Кошмарный снимок. Глаза опущены; изображение, смазанное из-за того, что снимали во время движения. И вообще, он списал ее со счетов как мертвую. Все списали.

Заголовки кричали: пропала юная пророчица, основная версия – ритуальное убийство.

Первая мысль Моргана – во всяком случае, первая связная мысль после вспышки изумления и злого веселья, – была такой: заказать визитные карточки и раскладывать их повсюду, чтобы она наткнулась. «Элиза Джонс, пророчица». Пусть побесится. И самое сладкое! Семь лет назад эту историю вознесло на вершину известности Города-на-Холме. Ну в самом деле! И не лень придуркам взахлеб обсуждать всякий вздор! Тоже своего рода безумие. Жизнь с завязанными глазами. С рукой, привязанной за спиной.

Или крылом.

О боже. Поняв, кто такая Элиза, Морган чуть не свалился со стула от хохота. Личный культ семейки Джонс? Очаровательно. Не заурядные «избранные», нет. Все куда эффектнее.

Они заявляли, что ведут свой род от ангела.

ВЕДУТ РОД ОТ АНГЕЛА.

Это лучшее, что Морган Тот когда-либо слышал.

Элиза Джонс, пророчица

Потомок ангела в девятом колене (ну, плюс-минус)

Вот что нужно указать на визитках. Потом он увидел, какие фото она отправила себя на почту из Марокко, и придумал кое-что получше. Этот сценарий сейчас и разыгрывался.

– Семь лет назад мы все за нее молились, – сказал самый высокооплачиваемый телеведущий мира. – Известная нам только по имени Элазаэль, она почиталась среди прихожан своей… церкви, как реинкарнация ангела с тем же именем, который тысячу лет назад упал на Землю. Это всего лишь история, и она не дописана. Неожиданный поворот событий, леди и джентльмены: девочка не только жива и живет под вымышленным именем, – она научный сотрудник в одном из столичных институтов, пишет диссертацию.

Морган не дослушал; кто-то воскликнул: «Это Элиза!» – и все вокруг смешалось.

Теперь все было как надо. Суетитесь сколько хотите, мои дорогие идиоты. Давайте, беситесь, думал он, неспешно шагая в лабораторию. Хорошо быть королем.

45


Кот из мешка

По касбе прокатилась еще одна волна смятения, и она ощущалась совсем иначе. Никаких иншалла или взглядов в небо. Недоверие, злоба, и… и они смотрели… смотрели на нее.

Элиза всю жизнь страдала от паранойи. Ну, добрую часть жизни это была не паранойя, а ожидание неизбежной травли: простое, ясное и мерзкое. Люди разглядывали ее, осуждали. Во Флориде, в маленьком городке на территории Национального парка Апалачикола, все знали, кто она такая. После побега лучше не стало. Она постоянно ощущала напряжение, и страх, что ее найдут или опознают, постоянно дышал ей в затылок.

Потом эти ощущения постепенно ослабели, но так полностью и не исчезли: если ты живешь, скрывая свою тайну от всех, паранойя всегда рядом. Даже если ты не сделала ничего плохого (ну, в данном случае это спорно), то все равно ощущаешь вину за свой секрет, и любой внимательный взгляд в твою сторону кажется зловещим и полным тайного смысла.

Они знают. Они знают, кто я. Они правда догадались?

Нет, они не догадались. Ни разу. По крайней мере, ни разу до сегодняшнего дня, и за это нужно сказать большое спасибо прихожанам ее церкви, их упертости. «Не сотвори себе кумира» – они истово соблюдали эту заповедь, не только в отношении Бога и прародительницы рода, но также в отношении пророков, и после первого видения Элизы ее больше не фотографировали. Не сказать, что и до того фотографировали много. Ее семья не относилась к категории людей, сохраняющих память для потомков. Они уделяли куда большее внимание таким важным вещам, как подготовка к Армагеддону, обустройство бункера и всего в таком роде. Фото, показанное в выпуске новостей, было сделано туристом, проезжающим через Сопчоппи – так на самом деле назывался городок, рядом с которым располагалась их церковная община, – который, заинтригованный местными, щелкнул «этих фриков с культом ангела», когда они пришли за покупками.

«Эти фрики» были на протяжении десятилетий местной достопримечательностью, а после исчезновения Элизы стали известны на всю страну. Ее мать, «высшая жрица», сообщила о пропаже дочери только через несколько недель, когда окончательно отчаялась найти сбежавшую пророчицу и созрела для того, чтобы обратиться с просьбой о помощи к местным властям, которые презирала как идолопоклонников и язычников. Конечно, все это выглядело крайне подозрительно, и горожане истолковывали все сомнения вовсе не в пользу «сектантов». Заголовки газет по всей стране цепляли взгляд и будили воображение: пропала юная пророчица, основная версия – ритуальное убийство.

В любой момент Элиза могла все прояснить. Могла объявиться – к тому моменту она добралась до Северной Каролины – и сказать: «Я здесь, я жива». Но не стала. Она не испытывала к ним жалости. Вообще. Ни раньше, ни потом, никогда. И, поскольку тело так и не нашли – хотя усердно искали несколько месяцев, – в конце концов дело закрыли. За отсутствием доказательств, хотя ни общественное мнение, ни следователи не сомневались. Мерзкая история, говорили они, и достаточно взглянуть в глаза матери, как начинаешь подозревать самое худшее. Один детектив зашел так далеко, что заявил на камеру: «Я допрашивал Гейнсвиллского Потрошителя и допрашивал Мэрион Скиллинг (так на самом деле звали мать пропавшей девочки) и испытал одинаковое ощущение, что душу затягивает в черную дыру».

«Я не могу спать, зная, что эта женщина на свободе».

Ощущение, которое Элиза разделяла всем сердцем.

В результате пришли к заключению, что маленькая Элазаэль похоронена где-то в чаще Апалачикольского леса. Никто ни на йоту не усомнился в этом.

По крайней мере, до сегодняшнего дня.

– Элиза, пожалуйста, пройдите сюда.

Доктор Чодри. Суровый. За его плечом доктор Амхали. Он не суровый, он… хуже. Мертвенно, синевато-бледный. Дышит, как мультяшный бык, подумала Элиза; ее рассудок отказывался воспринимать реальность, хотя она понимала, что сейчас будет: ее прошлое ее догнало. Через семь лет.

О, господи боже.

О, божественные звезды.

В голове что-то щелкнуло, и еще одна карта Таро развернулась картинкой вверх. Божественные звезды. В памяти что-то скреблось, но сейчас Элиза не могла себе позволить отвлекаться. «В чем дело?» – спросила она, но Чодри уже молча шагал вперед. Элиза пошла следом. Они находились сейчас в самой глуши, в центре знойной смертоносной земли, в центре военного периметра. Так что ей еще оставалось?



Кот вывалился из мешка. Трупы – из ямы. Кэроу почему-то даже не рассматривала такую возможность. Это казалось вторжением в частную жизнь, будто кто-то насильно влез в ее дом.

Дом в некотором смысле. Здесь она была глубоко несчастна. Эту главу своей жизни она ни за что не хотела бы вспоминать – но, однако, почему-то все кружила и кружила над касбой, вглядываясь в фигурки людей внизу. Солнце пылало за спиной, и с такого расстояния ее тень казалась крошечной, парила и порхала, как мотылек среди суетящегося на земле народа. Невидимостью можно укрыть себя, но не свою тень, и кто-то – молодая чернокожая женщина – что-то заметила и подняла глаза к небу. Кэроу метнулась прочь, унося с собой тень-мотылек.

Запах разложения доносился даже сюда. Плохо. План избежать столкновения, которое бросит «демонов» против «ангелов», растаял как дым. Глупо, но дыма как раз и не хватило.

– Мне следовало их сжечь, – сказала она Акиве, чье присутствие ощущала теплой волной сбоку и взмахами крыльев. – О чем я только думала?

– Могу сжечь их прямо сейчас, – предложил он.

– Нет, – отказалась она, подумав. – Будет только хуже.

Если все трупы вдруг возьмут и займутся пламенем? Не имеет значения, кто их испепелил. Пусть даже и серафим. Все равно это будет выглядеть… инфернально.

– Что вышло, то вышло. Разберемся.

Он ответил не сразу, и его молчание было тяжелым. Хорошо, что они не видели друг друга: Кэроу боялась той боли, которую могла обнаружить в его глазах. Они двигались вперед, к цели, подчиняясь рассудку, а не сердцу. Они вернутся в Эрец, когда выполнят здесь то, что должны, не раньше. И что найдут по возвращении?

Странное чувство: между жизнью и смертью. Надежды почти не осталось. Даже если они добьются успеха и выдворят Иаила обратно в Эрец без человеческого оружия. А что потом? Неизвестно, есть ли у них вообще будущее, хоть какое-то. Жизнь балансирует на краю, и сможет ли ее подсластить вкус украденного «тортика»? Тортик на потом, тортик как образ жизни. Все растаяло, исчезло, когда небо стало падать на них и в огне метались тени: просто враг оказался слишком силен.

Так на что им надеяться?

Акива. Он ее убедил. Один его взгляд, – и она поверила в невозможное. Хорошо, что сейчас она его не видит. Если его вера так жарко воспламенила ее собственную, что сделает с ней его скорбь? Она вспомнила всплеск отчаяния, который пронесся тогда по пещере, и подумала: неужели оно принадлежало самому Акиве? Неужели внутри его души существует такая тьма?

– Как? – спросил он. – Как мы найдем Иаила?

Как? Это как раз самое легкое. Боже, благослови Землю за телекоммуникации. Все, что им требовалось, – доступ к Интернету и розетка, чтобы зарядить телефон. И тогда она сделает несколько звонков. Мик и Зузана, вероятно, не отказались бы передать семьям, что у них все в порядке. Они вместе с Вирко сейчас ждут на земле милях в двух отсюда, укрывшись под скалой. Даже в тени здесь невозможно жарко. Смертельно жарко. Им обязательно нужна вода. Пища. На чем спать.

У Кэроу заныло сердце. Даже выполнение простейших запросов казалось сейчас невероятной роскошью, но заботиться о своих близких – совсем не то же, что заботиться о себе, поэтому сейчас она займется поиском воды и остального. Зузана не произнесла ни слова с тех пор, как они прошли портал. Первое столкновение «со всей этой военной ерундой» произвело на нее шоковое впечатление; другие их спутники были не в лучшем состоянии.

– Есть одно место, – сказала Кэроу Акиве. – Полетели за остальными.

46


Пирог и одуванчик

– Как вы могли подумать… как вы могли подумать, что я на такое способна?

Элиза была ошеломлена. Все еще хуже, чем она опасалась. Она предполагала, что доктор Чодри узнал, кто она такая, и он, да, узнал, но помимо этого… ох!

Сотворить подобное мог только этот хорек, Морган. Хорек – это еще слабо сказано.

Гиена. Пожиратель падали; совершил подлость – и ухмыляется.

Она не понимала, как он разнюхал ее прошлое – люди с секретами, вспомнила она с содроганием, не должны иметь врагов, – но точно знала, что только он мог распотрошить закодированные файлы с фотографиями. Понимал ли он, что делает, раскрывая всему свету место захоронения? Правильный вопрос формулировался иначе: волновало ли его это? Хотя ума, чтобы не подставляться самому, у него хватило. Элиза ясно представила, как он откидывает челку со слишком высокого лба, затевая всю эту гнусность.

Доктор Чодри снял очки и потер переносицу. Жест растерянности, желание потянуть время. Они сидели в палатке у подножия холма, вокруг витал запах разложения, не спасал даже холодный воздух из кондиционера. Доктор Амхали включил ноутбук и показал ей запись программы новостей, и сейчас Элиза пыталась осмыслить увиденное. Руки дрожали. Снимки. Ее снимки, показанные сами по себе, без нужных комментариев. Они были кошмарны. Как отреагировал мир? Она вспомнила панику двое суток назад. Насколько все плохо сейчас?

Доктор Чодри убрал руку от переносицы, и его взгляд, слегка несфокусированный без очков, был направлен прямо на Элизу.

– Вы утверждаете, что не делали этого?

– Конечно, не делала! Я бы никогда…

Доктор Амхали перебил:

– Вы отрицаете, что это ваши фотографии?

Она повернулась в его сторону.

– Мои. Но это не означает, что…

– И они были отправлены с вашего ящика.

– Ящик взломали, – сказала она, едва сдерживаясь.

Ей все было так ясно, так очевидно, но марокканец слушал только голос собственной ярости – и собственной вины, поскольку именно он привез их сюда, тем самым втянув свою страну в разразившийся скандал.

– Это не я писала, – твердо сказала Элиза.

Она снова повернулась к доктору Чодри.

– Разве это похоже на меня? «Нечестивое и постыдное деяние»? Это не… Я не…

Она сбилась. Посмотрела на мертвых сфинксов за спиной наставника. Они никогда не казались ей нечестивыми, как и ангелы никогда не казались священными. Все не так.

– Я говорила вам вчера, что вообще не верю в бога.

Тут она увидела подозрительный прищур его глаз и запоздало поняла, что напоминать ему о прошлой ночи хуже чем глупо. Доктор смотрел на нее, как на незнакомку. На Элизу напало отчаяние. Если бы ее просто обвинили в организации утечки, он, возможно, поверил бы в ее невиновность и был бы готов поддержать. Если бы… если бы не та тягостная сцена на крыше и поток слез, которого хватило бы затопить пустыню. Если бы в ней не опознали погибшую маленькую пророчицу. Если если если…

– Это правда, то, что они сказали? – спросил доктор Чодри. – Вы… тот ребенок?

Она хотела мотнуть головой. Та замызганная девчонка с потупленными глазами – разве это она? Она не Элазаэль. Когда она сбежала, то вместе с жизнью решительно изменила имя. Хотя в каком-то смысле, именно «Элиза» – ее настоящее имя. Имя тайного бунта, «нормальное» имя, за которое она в детстве крепко держалась, совершая побег из реальности хотя бы мысленно. Элазаэль молилась, стоя на коленях, пока те не белели и не начинали гореть огнем; Элазаэль пела псалмы, пока голос не становился грубым и шершавым, как кошачий язычок. Элазаэль можно было заставить делать множество вещей, которые она не хотела делать. А Элизу?

О, она в это время просто играла снаружи. Обычная, как пирог, и вольная, как одуванчик. В мечтах так и было.

Поэтому она сохранила это имя и старалась жить именно так: пирог и одуванчик. Обычная и вольная, хотя, по правде говоря, всегда чувствовала, что это игра. С тех пор как ей исполнилось семнадцать, глубоко внутри была запрятана Элазаэль, а Элиза жила открыто – как в истории про принца и нищего. И сейчас ей напомнили, что пора меняться обратно. Но ей это не подходит. Она больше никогда не станет Элазаэль.

Однако она знала, что имеет в виду доктор Чодри, и неохотно кивнула.

– Была, – поправила она. – Я ушла. Сбежала. Я ненавидела все это. Я ненавидела их.

Элиза сделала глубокий вдох. Ненависть – неточное слово. Точного не существует. Нет слова, достаточного для определения того, что сотворили с ней в детстве. Она поняла это только потом, став взрослой. Ее использовали. Эксплуатировали. С семилетнего возраста. Она вернулась домой из больницы со вшитым кардиостимулятором. И со страхом, таким огромным, что он превосходил даже ее страх перед матерью. Как только открылся ее «дар», с самого первого мгновения, она стала средоточием всех надежд и чаяний секты.

Постоянные прикосновения множества рук. Никакого личного пространства, никогда. Они поверяли ей свои грехи, молили о прощении, делились такими откровениями, которые семилетним и слушать-то не стоит, а уж тем более – судить. Ее слезы тщательно собирали в пробирку, остриженные ногти мололи в пыль и добавляли в выпекаемый для общины хлеб. А первая менструальная кровь? Не вспоминать! До сих пор она испытывает пронзительный стыд, хотя с той поры прошла половина жизни.

К двадцати четырем годам Элиза ни разу не оставляла любовника на ночь. Она не переносила, когда в ее комнате находился кто-то еще. В течение десяти лет ее заставляли спать на помосте в центре храма, и вокруг этого помоста всегда толпились прихожане. Господи! Они сопели, рыдали, храпели, кашляли. Шептались. Иногда даже глубокой ночью; что означает ритмичное сдвоенное пыхтение, она поняла гораздо позже.

Ей никогда не выдрать из памяти ненавистное дыхание десятков людей.

Они ждали, когда ее посетит пророчество. Надеялись. Молились. Стервятники, питающиеся обрывками ее страхов. Трусы, жаждущие спастись ценой чужой муки. Глупцы, желающие возвыситься под сенью чужой славы. Вожделеющие Страшного суда.

Словно Элиза может стать настоящим источником апокалипсиса.

Габриэль Эдингер принес ей мороженое – заесть кошмар, – и она это оценила.

– Ничего не изменилось. Я по-прежнему их ненавижу, – сказала она, может быть, слишком пылко.

Доктор Чодри снова надел очки; глаза за ними смотрели цепко и внимательно. Когда он заговорил, в голосе звучали подчеркнуто ласковые нотки, приберегаемые для разговоров с душевнобольными.

– Вам следовало раньше рассказать мне.

Он посмотрел на доктора Амхали. Неловко кашлянул.

– Здесь существует… некоторый конфликт интересов, Элиза.

– Что? Никакого конфликта. Я ученый.

– И ангел, – сказал марокканец с насмешкой.

Что бы ты понимал, устало подумала Элиза. Не разговор исследователей, а сцена из сериала.

– Мы не… Я хочу сказать, они не… Они не утверждают, что они ангелы, – произнесла она, недоумевая, с чего вдруг вздумала давать объяснения от их имени.

– Миль пардон, ну, конечно же, нет. – В голосе доктора Амхали звучал неприкрытый сарказм. – Всего лишь отпрыски. Ах да! И реинкарнации, разумеется, как же это я забыл.

Он уколол ее пронзительным взглядом.

– Апокалиптические видения, моя дорогая? Скажите, вы все еще ими страдаете?

Вопрос был задан так, будто ничего абсурднее не бывает, будто само это понятие оскверняет любую благопристойную религию и должно быть наказано.

Она съежилась перед лицом этого двойного обвинения и презрения. Почувствовала себя ничтожной. Под взглядами этих двоих в палатке сейчас находилась не Элиза. Элазаэль. Но я не она! Я – это я.

Как отчаянно она хотела в это поверить.

– Я оставила все это в прошлом, – сказала она. – В прошлом.

Как они не могут понять? В прошлом.

Доктор Чодри сказал:

– Должно быть, вам было очень тяжело.

Неуместная реплика. При других обстоятельствах – возможно: слушая рассказ о ее трудностях, он закономерно преисполнился бы сочувствия. Прямо в точку – тяжело. У нее ничего не было: ни денег, ни друзей, ни жизненного опыта. Ничего, кроме мозга и воли, первый в печально запущенном состоянии – образования ей не дали никакого, – а воля часто подвергалась таким испытаниям, что почти зачахла. Но не до конца. Фиг тебе, а не покорная приспешница, могла она сказать матери. Ты никогда меня не сломаешь.

Однако при данных обстоятельствах, учитывая тон доктора – его демонстративную деликатность и покровительственное снисхождение, неуместно.

– Тяжело? – повторила она. – А Большой взрыв просто взрыв.

Она повторила свою вчерашнюю шутку. Вчера все было иначе: она иронически улыбалась, он посмеивался. Сегодня она имела в виду примерно то же самое… ну… почти… но доктор Чодри успокаивающим жестом поднял руки.

– Не убивайтесь так. Нет нужды.

Нет нужды убиваться? Нет нужды. Что это значит? Нет причины? Элизе казалось, что причин как раз более чем достаточно. Ее оклеветали, ее тайну предали огласке. Она лишилась анонимности, доставшейся ей ценой таких усилий; ее лояльность как специалиста под большим вопросом; как бы дальше ни складывалась жизнь, от этой истории ей до конца не отмыться; все, кому не лень, теперь знают о ней то, что она изо всех сил пыталась скрыть; ее могут обвинить в нарушении подписки о неразглашении и… проклятие!.. в раздувании скандала мирового масштаба. Однако главная причина стала ей ясна именно здесь, в палатке с останками, в обществе двух предубежденных коллег, настроенных вести себя с ней, будто в плохом триллере.

Она непроизвольно посмотрела на экран ноутбука. На стоп-кадре – ее старый снимок, с теми же титрами: пропала юная пророчица, основная версия – ритуальное убийство.

– Я не убиваюсь, – сказала она, стараясь дышать размеренно.

– Элиза, я не виню вас за то, кто вы есть, – сказал Анудж Чодри. – Мы не в силах изменить то, откуда мы родом.

– И на том спасибо.

– Но, возможно, пришла пора обратиться за помощью. Вы и так много перенесли.

И с этого мгновения все пошло кувырком. Он поднял руки в умиротворяющем жесте «давайте не совершать опрометчивых поступков», и Элиза уставилась на него в недоумении. О чем это он? Доктор держался так, будто она бьется в истерике, и на секунду она и сама засомневалась. Разве она кричит? Или похожа на лунатичку с широко распахнутыми глазами и раздувающимися ноздрями? Нет. Она просто сидит, спокойно сложив руки. И готова поклясться всем, чем только можно – если есть что-то, чем стоит клясться, – что не выглядит сумасшедшей.

Она не знала, как реагировать на такую его реплику и такую реакцию. Странное чувство беспомощности.

– В чем мне нужна помощь, – сказала она, – так это в доказательстве, что я этого не делала.

– Элиза. Элиза. Это сейчас не важно. Сейчас надо отправить вас домой. А все волнения – потом.

Сердце било в уши. Гнев, отчаяние – и что-то еще. Вольная, как одуванчик, вспомнила она. Обычная, как пирог. Ну, может, и не обычная. Может, не всегда – но свободу у нее никто не отнимет. Она посмотрела на наставника, этого величественного человека редкостного здравомыслия и интеллекта, всегда бывшего для нее образцом просвещенности; она чувствовала его фальшь. Фальшь против ее правды – ее собственного нового знания. И тут уже ничего не исправить.

– Нет, – сказала она, как со стороны услышав собственный голос, который звучал сбивчиво и нечетко от испытываемого ею стыда, разочарования и слабости. – Давайте побеспокоимся об этом сейчас.

– Я думаю, не…

– Разумеется. Но вы ошибаетесь.

Она махнула рукой в сторону ноутбука, который так и стоял на стоп-кадре программы новостей.

– Это сделал Морган Тот. Разберитесь. Всегда можно разобраться. Возможно, он умен, но его ум поверхностен.

– Вы…

Он опять пытался ее прервать, и опять Элиза остановила его.

– Я ожидала от вас большего. В прихожей вашего «дворца разума» топчутся боги. – Она пальцами изобразила кавычки. – И нельзя дать им столкнуться с делегатами от Науки. Вот какие широкие у вас взгляды, верно? А сейчас вы увидели ангелов и коснулись химер…

Химеры. Слово пришло так же, как воспоминание о божественных звездах: еще одна карта открыла рисунок.

– Они реальны, вы это сами знаете. И еще знаете – конечно, знаете, – что, откуда бы они сюда ни пришли, они бывали здесь раньше. Все наши мифы и легенды имеют реальное, материальное происхождение. Сфинксы. Демоны. Ангелы.

Он слушал, нахмурившись.

– Но мысль, что я могу быть потомком кого-то из них? Нет, это безумие! Давайте отправим Элизу домой, окажем ей помощь. И ради бога, держите ее подальше от моего дворца! Кто-нибудь слышал когда-нибудь о чернокожем ангеле? Да еще и женщине вдобавок. Должно быть, для вас это очень трудно, доктор?

Он удрученно покачал головой.

– Элиза. Вы не правы.

– Я объясню вам, что это такое, – произнесла она и на секунду запнулась, удивляясь, неужели действительно собирается им рассказать.

Рассказать. Здесь. Этим неискренним, сомневающимся мужчинам. Она перевела взгляд с одного на другого. Болезненное смущение доктора Чодри, его замешательство, неловкость – она бредит? – и открытое презрение доктора Амхали. Не очень-то подходящая аудитория для откровений, хотя, в конце концов, какая разница? Она больше не колебалась.

– Моя семья, – сказала она, – убогие, злобные, безжалостные люди, и я никогда не прощу их за то, что они сделали со мной, но… они правы.

Она повернулась и в упор посмотрела на доктора Амхали.

– И да, у меня бывают видения, до сих пор, и я их ненавижу. Я не хочу верить в то, что они показывают. Я не хочу быть их частью. Я пыталась убежать от всего этого, но я то, что я есть, и мои желания роли не играют. Смешно, не правда ли? Моя судьба – в моей ДНК.

Она снова развернулась к доктору Чодри.

– Представители Науки и Веры горячо спорят на лестнице. Я потомок ангела. Генетическая предрасположенность, черти бы ее драли!

47


Книга Элазаэли

Ничего не осталось. После того, как ее провели под конвоем, и вслед пялилось множество глаз, злых, осуждающих. После того, как ее посадили в машину, захлопнули дверцу и приказали возвращаться в Тамнугальт и ждать там отправки домой. Два часа езды среди знойных африканских пейзажей, и ей не останется ничего, кроме странного возбуждения и бессильного гнева.

Ничего, кроме этого, и еще… тех воспоминаний, которые она запретила себе будить и похоронила в глубинах разума.

Всех этих вызывающих тревогу воспоминаний. Уголок, выступающий над поверхностью воды: сундук? новый мир? Все, что требуется, – просто смахнуть пыль.

Элиза засмеялась. Здесь, на заднем сиденье автомобиля, смех изливался из нее, будто новый, неизвестный язык. Позже, когда за ней прибудут правительственные агенты, водитель начнет свой доклад именно с этой подробности, чтобы объяснить все дальнейшее.

Когда она перестала смеяться.



С тоской вспоминая «добрые старые деньки», когда ей не о чем было беспокоиться, кроме как о создании новой армии чудовищ в «замке из песка», Кэроу гнала ржавый грузовик по изрытой колдобинами земле и ровным прямым дорогам в сторону Агдза, ближайшего города, где можно было, спрятав волосы под хиджаб и не привлекая внимания, купить все необходимое. Огромные мешки кускуса, целую гору ящиков с овощами, жилистых кур и – пища королей! – с сушеными финиками и абрикосами.

И сейчас она смотрела на Агдз сверху вниз, смотрела с неба. Незамеченная. Маленькая эскадра пролетела мимо. Их путь лежал дальше, вперед, к куда более замечательному месту.

Сначала внизу показалась роща финиковых пальм: оазис, такой зеленый, словно на бурую землю пролили краску. А там, внутри, раскрошившиеся глиняные стены, похожие на раскрошившиеся глиняные стены, оставленные за спиной. Еще одна крепость. Тамнугальт. Сколько Кэроу помнила, внутри была гостиница, из тех придорожных заведений, которые давали приют и отдых для их маленькой странной компании.

– Обоснуемся здесь, – сказала она.

Им требовался Интернет и электричество. Душ, кровати, вода. Пища.

Крошечные тени-мотыльки, отбрасываемые ими на землю, росли по мере того, как путешественники спускались. Потом тени оказались прямо под ступнями, и путешественники расположились под сенью пальм и сняли с себя чары невидимости. Кэроу с беспокойством посмотрела на друзей. Мик и Зузана были ослаблены и обезвожены, их одежда пропотела, а кожа покрылась пятнами солнечных ожогов. Отметка на будущее: оказывается, обгореть можно даже под невидимостью. А самое худшее было в другом: на их лицах застыла гримаса напряжения, и прежнее жизнерадостное выражение глаз исчезло. Все признаки шока налицо.

Что она натворила, втянув их в свои дела?

Кэроу перевела взгляд на Вирко, боясь посмотреть на Акиву. Она не знала, что увидит в его глазах, и страшилась этого. Вирко, лейтенант Белого Волка, один из тех, кто оставил ее у ямы на произвол Тьяго. Единственный, кто тогда обернулся, – но ушел все равно. А еще он спас Мика и Зузану. Крепкий, закаленный, привыкший к полетам и битвам, – ни усталость, ни солнечные ожоги его не брали. Однако напряжение и шок были и на его лице тоже. И стыд. Он был в каждом взгляде Вирко с того самого момента у ямы.

Она встретилась с ним глазами, стараясь казаться уверенной и сосредоточенной, и кивнула. Прощение? Благодарность? Ощущение братства? Она и сама пока не знала. Он ответил кивком, правда, торжественным и церемонным, – и, наконец, Кэроу повернулась к Акиве.

Она избегала смотреть на него от самого портала. В краткие мгновения, когда чары не действовали, видела его силуэт, ощущала присутствие, но специально – не смотрела. Ни на лицо, ни в глаза. Боялась и… правильно боялась.

Его боль ясно отпечаталась на лице, находя отзвук в ее собственной просыпающейся боли, – однако худшим было не это. Если бы дело было только в боли, она, возможно, нашлась бы, что сделать и что сказать, коснуться его руки, как собиралась сделать еще по ту сторону портала, или потянуться к сердцу, как сделала в пещере. Мы и есть начало.

Но… начало чего? В глазах Акивы плескалась ярость. Непримиримая ненависть, жажда возмездия. Это было кошмарно, его вид приморозил ее к месту. Когда она впервые подняла на него глаза в Джемаа-эль-Фна в Марракеше, он был абсолютно холоден. Безжалостен и беспощаден. Жажда мести не отпускала его тогда ни на минуту; холодная ярость, настоянная годами оцепенения.

Позднее, в Праге, к нему вернулась человечность, и ледяное сердце оттаяло. В тот момент она еще не могла по достоинству это оценить, так как не понимала до конца, из каких далей вернулась его душа, однако теперь… теперь она знала. Он сумел воскресить самого себя – того Акиву, которого она знала когда-то; Акиву, полного любви и надежды; по крайней мере, процесс воскрешения начался. Его улыбка все еще была слабой тенью его прежней улыбки, такой чудесной, что затмевала свет солнца; улыбки, в лучах которой она пьянела от любви. Все вокруг бледнело в сиянии этого чувства. Долг перед собственным народом, обвинение в измене – ничего не значили, были всего лишь словами.

И вот, когда его улыбка только-только начала возрождаться… Посмотрев на теперешнего Акиву, Кэроу понимала: все ушло. Он отдалился, и от той улыбки не осталось и следа.

Еще в прошлом году были живы несколько тысяч Незаконнорожденных; большая их часть оказалась прорежена гребенкой войны, особенно ее последнего отчаянного, самоубийственного броска. Теперь их число уменьшилось в несколько раз, и все оставшиеся укрылись в пещерах Кирин. Акива смог перенести это, потом смерть Азаила. И сейчас он находился здесь, в безопасности, пока – возможно, всего лишь возможно! – в другом мире гибли все остальные.

Жажда возмездия в нем не угасла, и это было неправильно, но… неизбежно. Незадолго перед казнью Бримстоун сказал ей: «Остаться верным себе перед лицом зла – подвиг и напряжение сил». И все-таки, с болью в сердце подумала Кэроу, нельзя ждать слишком многого. Возможно, такой подвиг – за пределами возможностей.

Вот и она снова была жива только наполовину. Ее раздавили. Опустошили. Снова.

Она развернулась к друзьям и, сделав над собой усилие, сказала почти обычным голосом:

– Идите вдвоем и снимите комнату, ладно? Вероятно, лучше, если остальные сохранят невидимость.

Она думала – надеялась, – что Зузана что-нибудь саркастически пробурчит или предложит оседлать Вирко и въехать верхом, всем кагалом. Но подруга промолчала. Просто кивнула.

– А ты заметила, – спросил Мик, тщетно пытаясь вернуть Зузану в прежнюю форму, – что наши три желания сейчас сбудутся? Не знаю, есть ли здесь шоколадный торт, но…

Зузана его перебила:

– Я передумала. У меня теперь другие желания.

Она стала загибать пальцы:

– Первое. Безопасность для наших друзей. Второе. Иаилу – чтобы сдох. И третье…

Она не договорила. Кэроу никогда не видела подругу такой потерянной и хрупкой. Она мягко сказала:

– Если твои желания не включают еду, это вранье. По крайней мере, так меня кое-кто когда-то уверял.

– Ладно. – Зузана глубоко вдохнула. – Тогда на обед я хочу, чтобы в мире не было войны.

Ее глаза сверкали темным огнем. Что-то исчезло, и Кэроу оплакивала эту потерю. Во всем виновата война, без сомнений. Столкновение с жесткой и жестокой реальностью. Прежняя картина мира рассыпалась в прах, и на плечи непомерным грузом свалилась новая. Картина уродливая; на нее даже смотреть не хочется, не говоря о том, чтобы повесить на стенку в комнате, – но выбора нет. И в какой-то момент ты начинаешь это осознавать. Осознавать в полной мере.

Сейчас понимание обрушилась на Зузану. Какой она станет теперь?

– Интересный заказ к обеду, – задумчиво протянул Мик, потирая заросший подбородок. – А с чем подают? С жареной картошкой?

– С занюханной картошкой, – мрачно сказала Зузана. – В этой занюханной гостинице. И пусть поторопятся.



Ангела звали Элазаэль.

Церковь, основанная ее потомками – а они, естественно, предпочитали говорить не о секте, а именно о церкви, – называлась Обручение Элазаэли, и каждая девочка, рожденная по прямой линии наследования, получала при крещении именно это имя. Если потом, к созреванию, она не приобретала «дар», ее крестили заново, уже с другим именем. За последние семьдесят лет такого не случилось только с Элизой, и она часто думала, что худшая из ее бед – вишенка на торте ее кошмарного «воспитания» – зависть остальных.

Ничто не придает такой блеск глазам, как зависть. Мало кому довелось узнать это так хорошо. Расти, зная, что любой член твоей большой семьи с готовностью убил бы тебя и сожрал, если бы мог таким образом заполучить кусочек твоего «дара», – чувство совершенно особенное. Незабываемое. Из серии страшилок про вампиров.

Сектой управляли женщины, и Элизина мать была очередной главной жрицей. Обращенных называли «кузенами», а кровных родичей – глубоко почитаемых, даже если они не имели «дара», – Елиуд. Так в древних текстах называли детей Нефилим – гигантов, родившихся от ангелов и человеческих женщин.

Примечательно, что в сказаниях о Нефилим, как библейских, так и апокрифических, все ангелы были мужчинами. Книга Еноха – текст, признаваемый каноническим всеми верующими, кроме эфиопских евреев, – рассказывает о вожде падших ангелов по имени Самиаза, отдавшем ста девяносто девяти своим собратьям приказ, с которого все началось.

«Сохраните себя в детях своих», – повелел он, и они повиновались, и никого не волновало, хотят ли этого женщины рода человеческого. Собственно, для того времени это было нормой: матери выполняли функцию своего рода инкубатора, чашки Петри, а дети, появляющиеся из их утробы – в страшных муках, как полагают, – были великанами с хищными зубами, что бы это ни значило; и позже Господь приказал архангелу Гавриилу их уничтожить.

Возможно, архангел так и поступил. Возможно, все они когда-то существовали: Гавриил и Господь, Самиаза и его команда и их огроменные кусачие детки. Кто знает? Елиуд считали Книгу Еноха полной ерундой – кто бы говорил! – но разве не во всех религиях принято так относиться к чужим писаниям? Посмотри свысока на почитателя иной веры и объяви: «Моя вера лучше твоей. Заполучи».

Все они одинаковы.

«Обрученные» имели свое собственное писание: Книгу Элазаэли. В соответствии с ней никаких двух сотен падших ангелов, разумеется, не было. Было четверо, двое мужчин и две женщины. Интерес представляла только одна. Жертвы разложения в высших эшелонах ангельского общества, они были изувечены и несправедливо изгнаны с Небес тысячу лет назад. Что стало с тремя другими Падшими, породили ли они потомство, неизвестно; но Элазаэль, в паре с мужем-человеком, плодилась и размножалась.

(Мысли вслух: это многое говорит о детстве Элизы и о полученном с малых лет образовании – или отсутствии такового. Для нее долгое время слово «соединение» означало нечто, связанное исключительно с сексом. Поэтому даже гораздо позже название собственной страны будило в ней некоторые нездоровые ассоциации.)

Книга Элазаэли в отличие от патриархальной Книги Еноха или Книги Бытия гласила, что ангел был не источником семени, а его получателем. Матерью, утробой. И в чем уж там было дело, в происхождении или воспитании, но потомки не подкачали. Монстров среди них не было.

По крайней мере, физиологически.

Книга Элазаэли была написана не раньше конца восемнадцатого века вольноотпущенным рабом по имени Семинола Гейнс, который женился и вошел в род жены, где заправляли женщины. Он стал там самым харизматическим евангелистом и создал, на взлете своей деятельности, церковь, насчитывающую около восьми сотен приверженцев, многие из которых тоже были освобожденными рабами. Собственно Элазаэль он описывал так: «Кожа, как эбеновое дерево; белки глаз яркие, как звездный свет», – хотя, появившись на свет через восемьсот лет после той давней истории, вряд ли мог считаться таким уж безупречным свидетелем. Не считая очевидной ереси: чернокожая мать-ангел; нет, пуще того, чернокожая мать падший ангел, – книга была совершенно вторичной. Такая могла бы получиться в игре «Сложи стихи из слов на магнитиках», будь в ней набор «Библеизмы».

Если бы конце восемнадцатого века уже была эта игра. И холодильники, на которые лепить магниты.

Так или иначе, Элиза хотела узнать о своем наследии не из Книги Элазаэли. По крайней мере, не из этого издания. Истинная книга Элазаэли хранилась у нее внутри.

Внутри. Не в крови, хотя кровь тоже важна. Фактически книга была зашифрована в нитях ее жизни, тех нитях, что привязывают душу к телу; в нитях, которые не обнаружишь ни в одном атласе по анатомии. Она не знала этого, стремительно погружаясь вглубь своего сознания, сидя на заднем сиденье мчащегося по прямой длинной дороге автомобиля.

Погружаясь в сердцевину того безумия, которое просыпалось в каждой «пророчице», жившей до нее.

48


Прекрасный аппетит

В Тамнугальте жареную картошку не подавали и (что Зузана сочла злостным нарушением законов гостеприимства) не подавали и шоколад – ни в каком виде, кроме жидкого. Горячий шоколад решительно не мог заменить плиточного, но если она и мечтала о жареной картошке и шоколаде – симптом выздоровления, то до нытья по поводу их отсутствия дело все-таки не дошло.

«И уже никогда не смогу ныть из-за таких пустяков», – мрачно подумала она, сидя на прохладной террасе на плоской крыше новой касбы. Новой не в историческом смысле, а для нее. Было странно видеть снующих вокруг людей в кожаных домашних туфлях, для которых это место, так напоминавшее ей «замок чудовищ», было привычным и родным. Правда, от «замка чудовищ» гостиницу отличали уютные мелочи вроде берберских барабанов, больших плетеных подушек, разбросанных поверх пыльных ковров, и подсвечников с вековыми отложениями воска. Да, а еще электричество и водопровод. В общем, цивилизация.

Хотя теперь Зузана сомневалась, что самый замечательный водопровод сравнится с горячими источниками в пещерах Кирин. Водопровод не вызывает благоговения. Когда Кэроу ушла, оставив их с Миком вдвоем, они немного помечтали, как бы доставлять в эти пещеры людей Земли: не богатых туристов и искателей приключений, а тех, кто нуждается в помощи и заслуживает ее, – «принимать исцеляющие ванны». Их доставляли бы туда на спинах буреловов, а потом они спали бы на меховых одеялах в старых семейных жилищах. Мерцание свечей, музыка ветра, пикник под сталактитами в центральном зале. Только вообрази, дать кому-то возможность все это испытать! А Зузана, между прочим, людей вообще не любит! Это на нее так повлияла добросердечность Мика, повлияла и разрешения не спросила.

Сейчас они сидели на террасе вдвоем – другие постояльцы разошлись по своим делам. Мик и Зузана собрались, и сейчас меню лежало перед ними на клеенчатой скатерти.

Они не говорили о битве. Вообще. Что там было обсуждать? «Как Вирко в клочья порвал ангела, помнишь? Будто цыпленка, тушенного на медленном огне, – мясо так и сходило с костей». Зузана не хотела об этом говорить, не хотела вспоминать то, с чем пришлось столкнуться в последние дни, не хотела делиться с Миком впечатлениями. Если обсуждать, все станет еще более реальным. Полдюжины солдат Доминиона атакуют Ютема, ожерелье для воскрешения которого она нанизала сама. А Руа, дашнаг, который нес Иссу через портал? А остальные?

– Знаешь что? – произнесла Зузана. Мик вопросительно поднял глаза. – Я намерена подать жалобу. Как жить дальше, если ты даже не можешь пожаловаться на отсутствие шоколада? Ну что это за жизнь?

– Жизнь, лишенная ярких красок, – согласился Мик. – Но почему отсутствие? Что не так?

Он показал на меню.

– Не спорь со мной!

Он прижал руку к сердцу и горячо пообещал:

– Я никогда больше не посмею шутить про шоколад. Посмотри. Ты пролистнула страницу.

И правда. В меню, черным по белому, значилось на пяти языках, будто слово «шоколад» нуждается в переводе:

gateau au chocolat

torta di cioccolato

pastel de chocolate

schokoladenkuchen

chocolate cake

Но когда официант подошел принять заказ и Зузана сказала ему: «Сначала принесите шоколадный торт. Мы съедим его, пока вы будете готовить остальное, поэтому принесите прямо сейчас, ладно?» – тот ответил, что их запасы иссякли. Это поразило девушку в самое сердце. Как так?!

Однако Зузана уже окончательно ощутила природу изменений внутри себя: теперь подобное событие шло для нее под категорией «подумаешь, пустяки!» Картина мира была перерисована заново, и «Большая Проблема» теперь означало нечто иное.

– Облом, – сказала она. – Ну, полагаю, я переживу.

Мик поднял брови.

Они сделали заказ и попросили, чтобы еду доставили в комнату. Официант трижды уточнил количество люля-кебабов, порций тушеного мяса, лепешек и омлетов, фруктов и йогуртов. Он все никак не мог поверить:

– Это же не на двоих, а на два десятка человек!

Зузана хладнокровно объяснила:

– Просто у меня прекрасный аппетит.



Элиза больше не смеялась. Она… разговаривала. Ну, в некотором роде.

Водитель докладывал по сотовому, перекрикивая ее голос. При этом он ухитрялся мчаться по длинному прямому шоссе. «С ней что-то неладно! – вопил он. – Не знаю! Сами послушайте!»

Он вывернул руку и поднес телефон поближе, выпустив при этом руль. Машина вильнула; завизжали шины.

Девушка на заднем сиденье, направив остекленевший взгляд в одну точку, что-то без остановки твердила. Не арабский, не французский, не английский; впрочем, немецкий, испанский и итальянский водитель бы тоже узнал. Язык был иной, совершенно чуждый. Он звучал, как песня флейты, как шепот, как порыв ветра; она сидела неестественно прямо и говорила без перерыва, а руки сновали вперед и назад, как в замедленной съемке.

– Слышите? – орал водитель. – Что мне с ней делать?

Он судорожно крутил головой, стараясь уследить и за дорогой, и за пассажиркой – в зеркальце заднего вида. И потребовалось… три, четыре, пять взмахов, чтобы он окончательно вывернул голову назад, не веря тому, что увидел в зеркале, и желая убедиться в этом собственными глазами.

Элизины руки легко ходили в воздухе туда и сюда, словно она плыла.

Она и плыла.

Шофер вдавил педаль тормоза.

Элиза ударилась о спинку переднего сиденья и свалилась на пол. Ее голос затих. Машина завихляла, ее занесло, ударило боком, и Элизино безвольное тело оказалось зажато между сиденьями на долгое мгновенье, пока водитель выруливал обратно на дорогу. В конце концов ему это удалось, покрышки снова взвизгнули; резко тормозящая машина подпрыгнула в облаке пыли и остановилась. Заднюю дверь пришлось ломать.

Девушка была без сознания. Водитель в панике подергал ее за ногу: «Мисс! Мисс!» Простой шофер, он не знал, что положено делать с сумасшедшими. Это никак его не касалось – а сейчас, возможно, он ее убил.

Элиза пошевельнулась.

– Альхамдулиллах! – выдохнул он. – Хвала Аллаху!

Однако его молитва подействовала ненадолго. Элиза выпрямилась, и из носа хлынула кровь, яркая и густая. Кровь текла по рту, стекала с подбородка. А затем с заднего сиденья снова раздался голос, произносящий слова чужого мира, звуки которых, как позже признался шофер, рвали его душу на части.



– Рим, – сказала Кэроу, когда Зузана и Мик вернулись в комнату. – Ангелы сейчас в Ватикане.

– Да, разумно, – заметила Зузана, пообещав себе не озвучивать первую пришедшую в голову мысль о широком распространении шоколада на территории Италии. – Им уже удалось заполучить оружие?

– Нет, – сказала Кэроу.

Впрочем, выглядела она взволнованно. Ладно. Взволнованно – только начало списка. Дополним его: еще она выглядела подавленной, измотанной, деморализованной и… и одинокой. Она снова потеряла осанку, плечи сгорблены, голова опущена… И отводит взгляд от Акивы.

– Послы, госсекретари и прочие в том же роде заговорили друг друга до смерти. Некоторые за то, чтобы вооружить ангелов, другие – против. Очевидно, Иаил не особо их впечатлил. Да, еще частные группировки выстраиваются в очередь и спешат предложить помощь и поддержку. И свои арсеналы. Пытаются договориться приватно, но пока всем отказано, по крайней мере, официально. Возможно, кто-то подмазал ватиканских чиновников – за право обменяться с Иаилом парой словечек. Одна из таких группировок – секта откуда-то из Флориды. Они как раз исповедуют поклонение ангелу; думаю, запас оружия у них уже наготове.

Кэроу на минуту замолчала.

– Пока вроде ничего страшного.

Мик изумился:

– А как ты вообще все это разузнала?

Кэроу кивнула на заряжающийся телефон:

– Моя фиктивная бабушка. У нее такие связи…

Зузана знала про существование этой бабушки, величественной бельгийки, с которой Бримстоун долгие годы вел дела; из всех его знакомых настоящие отношения связывали Кэроу только с ней. Эстер была немыслимо богата; Зузана ни разу ее не видела, но не испытывала к «родственнице» подруги теплых чувств. Рождественские открытки, которые та посылала Кэроу, больше напоминали банковские поздравления клиентам, такие же безликие. Замечательная штука – если не принимать во внимание, что Кэроу мечтала о другом; а Зузана с удовольствием прибила бы любого, кто расстроил подругу.

Она слушала вполуха, как Кэроу рассказывает Мику про Эстер, и наблюдала за Акивой. Тот сидел на широком подоконнике, прислонившись к закрытым жалюзи: поникшие крылья тускло светятся.

Зузана взглянула на него и испугалась, что мозг поднимет бунт, доказывая самому себе нереальность ангела с крыльями из пламени. Фу, твердил рассудок, да это просто фотошоп! Но когда Акива повернулся к ней лицом, ее поразила его глубокая печаль.

У этих двоих ничего не получалось без осложнений. Ухаживание, если это вообще можно так назвать, напоминало танец под свинцовым дождем. А сейчас, когда они пришли к некоторому взаимопониманию, взваленная на плечи вина создала между ними новую завесу.

Завесу, которую не отодвинуть просто так. Но ведь любую ткань можно порвать, верно? Если уж приходится страдать, недоумевала Зузана, почему они, по крайней мере, не страдают вместе?

И когда в дверь постучали – принесли заказ, – она думала о том, что, возможно, сумеет помочь. Хотя бы в том, что касается физической близости.

– Минуту, – сказала она через дверь официанту.

И скомандовала остальным:

– Вы трое, в ванную. Вас не существует, помните?

Короткий спор шепотом: они доказывали, что могут просто наложить чары невидимости, но Зузана ничего и слушать не хотела.

– Они начнут накрывать на стол, а тут посреди комнаты валяется огроменное чудовище, на подоконнике, как на насесте, сидит ангел, а на кровати разлеглась девица. Даже если вы невидимы, масса-то никуда не делась. Так что брысь!

Они подчинились; и если комната была невелика, то ванная того меньше. Собственно, именно на это Зузана и рассчитывала. Она засунула туда Кэроу и грозно уставилась на Акиву: чего ждем, давай! Потом подтолкнула обоих к душевой кабинке и там закрыла. А как иначе, спрашивается, запихнуть туда Вирко?

Закрыла дверь в ванную. Потерпят, не маленькие. Не может же она все делать за них.

49


Просьба о покровительстве

А за двенадцать часов до этого Разгут уговаривал Иаила:

– Терпение, терпение.

Терпение. Даже когда его самого что-то подмывало изнутри. Сейчас, когда с момента Пришествия миновало двое полных суток, это давалось с трудом. Перед Иаилом он делал вид, будто так и надо, но втайне тоже начал тревожиться.

И где, спрашивается, просьбы о покровительстве? Он просчитался? Такой отличный был план. Появиться во всем блеске славы – и люди сами падут ниц и предложат все, что только пожелаешь. Вышло иначе. Президенты, премьер-министры, Его Святейшество Папа. Они с удовольствием раскатывали перед императором ковровые дорожки. Кланялись, лебезили. А когда дело доходило до вооружения загадочного легиона… О, как же можно без досконального анализа вопроса? А присмотр? А контроль?

Комитеты. Комиссии.

Я уже согласен на полоумного тирана-мясника, нетерпеливо думал Разгут. Только избавьте от комиссий и комитетов!

И еще: пока тянется вся эта свистопляска с президентами, премьерами и папами, куда подевались самые ушлые теневые воротилы? Группировки. Фанатики. Сектанты, с восторгом ожидающие Судного дня. Сектанты, бегущие адского пламени. Им давно следовало становиться в очередь, просить о покровительстве, давать взятки, любой ценой добиваться разговора наедине. Заберите нас! Нас! Сначала нас! Сожгите весь мир, сдерите кожу с грешников, только возьмите нас с собой!

Их тут всегда кишмя кишело. И где они сейчас, спрашивается? Или Разгут неверно оценил страх человечества перед концом света? Неужели организованный им спектакль произвел недостаточное впечатление?

Иаил пребывал в мерзком настроении. Он метался по роскошным апартаментам, то изрыгая хулу, то храня ледяное молчание. Он сыпал проклятия тихим голосом, под нос, не позволяя себе ни капли «неангельских» манер, которые пришлись бы его благочестивым хозяевам, что называется, против шерсти. Он играл свою роль без антрактов: на дипломатических приемах, на тожественных обедах, везде и всегда. Католическая церковь устраивала процессию за процессией, и, конечно, им на этом маскараде отводилась главная роль. Еще одна церемония, думал Разгут, на которой мне придется грушей болтаться на спине Иаила и слушать, как старикашка в дурацком халате болтает на латыни, – и я завизжу!

Завизжу и стану видимым – просто чтобы придуркам жизнь медом не казалась.

Поэтому он с такой вспышкой надежды наблюдал за робкими шаркающими пританцовками, которые исполнял у дверей один из слуг папского дворца.

Шаг вперед, шаг назад, руки вспархивают, как крылышки у цыпленка. Один из тех, кому разрешили заходить в отведенные ангелам покои. До сих пор он всегда стоял потупившись, не смея поднять глаз в «священном» присутствии. Несколько раз Разгуту даже приходило в голову, что сними он с себя невидимость, слуги все равно его не заметят, так сдержанно они себя вели. Почти как призраки – хотя такой вариант загробной жизни вызывал у Разгута прилив желчи.

Или, может, желчь приливала от слишком обильной кормежки?

Он так не питался уже несколько столетий; забавно, что дискомфорт в переполненном кишечнике еще не побудил его уменьшить порции. Чуть позже.

Или нет.

Слуга кашлянул. Бешеный стук его сердца разносился по всему помещению. Стоящие в карауле солдаты Доминиона не шелохнулись, а императора здесь не было – ушел отдыхать в личные покои. Разгут уже собирался заговорить. Интересно, как отреагирует слуга, если услышит бесплотный голос? Нет, нельзя. Пришедший взял себя в руки, слегка распрямился, вытащил из кармана накрахмаленной безукоризненной ливреи конверт и положил на пол.

Конверт.

Разгут не отводил от конверта глаз. Он подозревал, что должно там содержаться, и его надежда еще возросла.

Наконец-то.

Слуга удалился. Резкий рывок – и… Из своих покоев его уже звал император. Разгут, вновь ставший видимым, с конвертом в руке доковылял до столика с освежающими напитками, никак не показывая собственное острое облегчение и любопытство. Вытащил листок бумаги.

– Что там?

Император сгорал от нетерпения. Разгут подумал: сегодня Иаилу повезло.

– Не знаю, – сказал калека, и это было совершенной правдой. Он еще не развернул листок. – Вероятно, письмо от почитателя. Может быть, приглашение на крестины. Или предложение руки и сердца.

– Читай! – приказал император.

Разгут помолчал, будто обдумывая ответ, и испортил воздух. Сморщился: действие потребовало некоторых усилий. Вокруг запахло. Сильно. Императора, равно как и британскую королеву, это не позабавило. Шрам побелел, как во время приступа ярости, и Иаил начал цедить слова сквозь стиснутые зубы. Один плюс в этом был: теперь во все стороны не летела слюна.

– Прочитай мне, – повторил Иаил убийственно тихим голосом, и Разгут прикинул, что от трепки его отделяет всего один шаг. Если он продолжит нарываться, то скоро получит.

Император произнес:

– Помоги мне, и я помогу тебе.

А повеселиться тогда как? Разгут набил полный рот колбасками – пока не отняли, – и Иаил, оценив качество исполнения, кивком головы отдал приказ.

Оба знали, что это не подействует. Обычная рутинная процедура.

Трепка была выдана и получена. Позже, когда новые раны Разгута пятнали сукровицей прекрасные шелковые подушки пятисотлетнего кресла, Иаил сделал вторую попытку.

– Когда мы доберемся до Дальних островов, когда стелианцы падут к моим ногам, прежде чем окончательно их сокрушить, я потребую от них службы. Они будут пресмыкаться и умолять меня о милосердии. И выполнят все, что я захочу.

Разгут злобно улыбнулся. Ты сначала доберись, подумал он, но не стал лишать императора его иллюзий.

Иаил продолжил, явно стараясь казаться добросердечным, – маска, которая давалась ему страшно тяжело:

– Если… если кое-кто постарается быть полезным, сейчас и потом, то – возможно, возможно! – я тоже постараюсь. Держу пари, стелианцам по силам тебя… починить.

– Как?!

Разгут подпрыгнул, всплеснул руками, прижал их к щекам с выражением победительницы конкурса красоты, услышавшей, как жюри называет ее имя.

– Меня?! Правда?!

Иаилу хватило ума понять, что над ним насмехаются, но не хватило, чтобы скрыть от Падшего свое разочарование.

– Ах, извини. Я-то думал, тебе это интересно. Ну нет так нет.

Было бы интересно – с одной существенной поправкой. Нет, двумя. Можно было ограничиться первой: Иаил врал. А если бы и не врал, стелианцы ни за что не окажут благодеяние врагу. Разгут помнил их по прежним временам: такие недруги не покоряются. Если – это было трудно представить просто потому, что раньше такого никогда не бывало, – если бы они поняли, что проигрывают, то вместо капитуляции принесли бы себя в жертву.

Разгут сказал:

– Я мечтаю вовсе не об этом.

– Да? А о чем?

Когда Разгут заключал с синеволосой милашкой сделку, его желание было простым. Он ей – дорогу в Эрец, она ему – способность летать. Однако полет далеко не все. Трудно вновь стать цельным: ведь его ноги и крылья были изувечены, и он понимал, что это необратимо, но его истинное, самое сильное, самое сокровенное желание было другим.

– Я хочу домой.

Голос дрожал от насмешки, сарказма и обычной злой радости. Даже сам Разгут понимал: слова прозвучали по-детски.

Иаил изумленно уставился на него.

– Ну, это легко.

И вот за последнюю фразу, больше, чем за все остальное, сделанное или сказанное, Разгут захотел свернуть императору шею. Пустота внутри стала такой огромной, она так давила, что иногда выбивала дыхание, и он напоминал себе, что Иаил ничего не знает. Никто не знает.

– Не так уж и легко.

Если Разгут Трижды Падший и знал что-либо без тени сомнения, так это одно: ему никогда не вернуться домой.

Чтобы скрыть собственное расстройство, он развернул письмо. О чем оно? От кого? Что им предлагают?

Время уже пришло?

Мысль была горькой и сладкой одновременно. Разгут знал, что Иаил убьет его в ту же секунду, когда в калеке исчезнет нужда, а жизнь, даже такая жалкая, все-таки была жизнью. Со сводящей с ума осторожностью, медленно-медленно, насколько только позволяли трясущиеся пальцы, изгнанный ангел расправил страницы послания.

Конфиденциальное письмо. Чернилами на хорошей бумаге, на латыни.

Он читал Иаилу первую просьбу о покровительстве.

50


Счастье на пороге

Они стояли почти вплотную друг к другу. Нелепость. Совершенная нелепость. Ручка крана упиралась Кэроу в спину, а перья Акивиных крыльев практически зажало дверцей. Стало ясно, зачем Зузана все это затеяла. Было приятно, но неловко – ужасно неловко, и если подруга рассчитывала разжечь огонь, то кое-чего она добилась: щеки Кэроу горели. Она заливалась краской. Пространство кабинки было слишком тесным. Чтобы крылья не высовывались за порог, Акива вынужден был стоять, почти прижавшись к ней, и, повинуясь какому-то сводящему с ума инстинкту, они оба старались сохранить между телами хоть какой-то промежуток.

Как посторонние люди в лифте.

Но они ведь не посторонние, верно? Поскольку притяжение между ними было так велико, догадаться, что они знакомы, не составило бы труда. Кэроу, которая всегда скептически относилась к таким штукам, была готова поверить, что знают друг друга не только их тела, но и души. Непонятным, мистическим способом. «Твоя душа поет моей», – так он сказал однажды, и она готова была поклясться, что ощущает то же самое. Не сложилось. Слишком многое надо было узнать, так жадно она хотела разобраться, – но время, время… Разве можно позволить это себе сейчас? Они не могли снова усесться на крыше собора, жевать горячий хлеб и любоваться рассветом.

Не время для любви.

– Эй, вы двое, вы как там? – прогудел Вирко.

Голос он, конечно, понизил. Как мог. Кэроу представила себе официанта, который, услышав такие звуки, захочет выяснить, кто же спрятался в ванной. Если это произойдет, сценарий выйдет на новый уровень абсурда. Судьба оставшихся в другом мире соратников неизвестна, им самим предстоит миссия величайшей важности – а они влезли втроем в ванную комнату, спасаясь от гостиничной прислуги.

Она сдавленно сказала:

– Нормально.

Ложь, разумеется. Что угодно, только не нормально. Ее прижало так, что это выглядело… пикантным. Кэроу рискнула посмотреть на Акиву, боясь, что он решит – она все подстроила. Нормально. О, все отлично, разумеется, а уж погода как хороша! Что у тебя новенького?

Снова видеть боль в его глазах, боль и гнев. Она отвернулась. Ох, Акива, Акива. В пещере, когда их глаза отыскали друг друга, невзирая на расстояние, невзирая на присутствие скованных враждой солдат двух армий, невзирая на все их тайны, на все свалившееся на плечи бремя, – даже там, даже на таком расстоянии взгляды обжигали, как прикосновение. Сейчас – нет. Сейчас, когда они находились так близко, взгляды выражали всего лишь… печаль.

Она сказала вслух:

– Дети печали.

Нет, не сказала, шепнула. И украдкой посмотрела на него:

– Помнишь?



– Разве можно забыть?

В голосе Акивы слышалась мука.

Она поведала ему историю – она, Мадригал, – той ночью, когда они любили друг друга. Он помнил каждое слово и каждое прикосновение. Каждую улыбку, каждый вздох. Вспоминать означало вглядываться в темный туннель – длиной с жизнь – и обращаться к той точке воспоминаний, где цвета и эмоции так ярки. Ему казалось, что та ночь – тайник, где он запрятал все свое счастье, завернул и убрал с глаз долой, как снаряжение, нужда в котором отпала.

– Ты мне тогда сказал: ужасная история.

Легенда химер о возникновении двух народов – всего лишь миф об изнасиловании. Химеры произошли из слез луны, а серафимы – из крови жестокого солнца.

– Ужасная, – повторил он.

Особенно если вспомнить, что Кэроу пришлось вытерпеть в руках Тьяго.

Она согласилась.

– И ваши тоже.

В мифах самих серафимов химеры были ожившими тенями, которые выковали плавающие во тьме гигантские монстры, – те, что проглотили мир.

– Но идея точная. Теперь я понимаю, что правы и те и другие: мы созданы из слез и теней.

– Если следовать мифам, я создан из крови.

Она мягко поправила:

– И света.

Они почти шептали, словно Вирко не находился за стеклянной стенкой и не слышал каждое их слово.

– Вы в своих легендах добрее к себе, чем мы. Мы слепили себя из горечи. А вы – по образу и подобию богов, с благородной целью: нести мирам свет.

– Угу. Принесли.

Она чуть улыбнулась и печально хмыкнула:

– Да уж. Не поспоришь.

Он напомнил:

– Легенды также утверждают, что мы останемся врагами до конца времен.

Акива поведал ей эту историю, когда они лежали, сплетясь обнаженными телами, в тот самый первый раз, – и конец света казался таким же мифом, как рыдающие луны.

Сейчас та легенда воспринималась иначе. Надежды не осталось. С какого момента терять стало нечего?

– Вот почему мы создали собственный миф, – сказала Кэроу.

Он помнил.

– Мы обретем рай и будем счастливы. Ты по-прежнему в это веришь?

Лираз назвала его «зацикленным на личном». Она права. Разве он не создавал в воображении такую картину: купальня, и они вместе с Кэроу. Вдвоем. Она спиной опирается на его грудь, а он уткнулся подбородком в ее макушку. И только темная матовая вода кругом.

Он тогда думал, что скоро это станет возможным.

Улетая сегодня утром из пещер, наблюдая, как отправляются в битву две смешавшиеся армии, он дал волю мечтам. Место, которое будет принадлежать только им. Дом. Акива никогда не имел дома. Даже близко ничего похожего. Казармы, походные палатки, а до этого – короткое детство в гареме. Он попытался представить: как это, дом? Коврик; стол, за которым они с Кэроу вместе едят, стулья. Только они двое, и мерцают свечи, и он может потянуться через стол и взять ее за руку, просто так; и они могут разговаривать и узнавать друг друга, слой за слоем. И еще там будет дверь, которой можно отгородиться от всего мира, и уголок, чтобы хранить их собственные вещи. Акиве не хватало фантазии придумать, что это будут за вещи. Он никогда не владел ничем, кроме мечей. Чтобы представить в красках картину домашней жизни, ему потребовалось побывать в пещерах Кирин, рассматривая то, что осталось от быта и уклада племени, которое уничтожили воины его народа.

Тарелки. Чайник. Набитая трубка. Гребешок.

И… кровать. Застланная одеялом, одним на двоих. Простая картинка собрала все его надежды и всю уязвимость, заставила представлять и верить, что после войны он тоже сумеет стать… кем-то. Сегодня утром, в полете, ему показалось, что это почти в пределах досягаемости.

Где именно будет находиться его дом, что ожидает за дверью? Тогда он не задумывался об этом, а сейчас увидел, что лежит за пределами уютного маленького рая его грез.

Трупы.

Кэроу произнесла с запинкой:

– Не рай.

Залившись краской, она быстро прикрыла глаза. Акива посмотрел сверху вниз: ее ресницы вздрагивали, темные на фоне синих кругов вокруг глаз. А потом их взгляды встретились – и он погрузился в черное бездонное сияние, в омут, полный тревоги, боли, так похожей на его собственную. И силы.

Она произнесла:

– Я знаю, что никакого рая мы не обретем. Но для счастья нужно место – чтобы ему было куда прийти, правда? Эрец ведь заслужил, и поэтому…

Она смутилась. Между ними все еще оставалось пустое пространство.

– Я думаю, там мы и обретем свое, а вовсе не в каком-то там раю.

Она неуверенно подняла на него взгляд. Смотрела и смотрела, изливая всю себя через эти невозможные глаза. Для него. Это все для него.

– Ты согласен?



– Счастье.

Он так осторожно, почти недоверчиво, произнес это слово, словно счастье было таким же мифом, как все их боги и чудовища.

– Не отказывайся, – прошептала Кэроу. – Это не стыдно: радоваться, что выжил.

Пауза. Он мучительно собирал слова.

– Мне все время дается второй шанс. Почему именно мне?

Она ответила не сразу: знала, какой груз вины давит ему на плечи. Огромность принесенной Лираз жертвы потрясла Кэроу до основания. Глубоко, долго вздохнув, она шепнула, надеясь, что своими словами не причинит ему боли:

– Лираз сама так решила. Это ее подарок.

Не только Акиве, но и самой Кэроу.

А если прав был Бримстоун и они двое стали воплощенной надеждой, то этот дар был принесен и всему Эрецу тоже.

Акива кивнул:

– Возможно. Помнишь, ты утвержала, что мертвым не нужно возмездие. Может быть, порой это верно, но когда ты выжил один…

– Мы не знаем, что с ними…

Акива не дал ей закончить.

– Такое ощущение, что я украл жизнь.

– Получил в дар.

– Тогда единственное, чего просит сердце, – мстить.

– Я знаю, поверь. Но сейчас я вместе с тобой прячусь в душевой кабинке, а не пытаюсь тебя прикончить. Так что сердце тоже может пересмотреть точку зрения.

Тень улыбки. Уже что-то. Кэроу улыбнулась в ответ, улыбнулась по-настоящему, вспоминая каждую его чудесную улыбку, каждую потерянную сияющую улыбку, – и твердо сказала себе: все еще вернется. Люди ломаются. И иногда их не удается починить. Однако здесь не тот случай. Не тот.

Она сказала серьезно и горячо, будто стараясь убедить:

– Это еще не конец надежды. Мы не знаем насчет остальных. А даже если бы знали наверняка, даже если бы случилось худшее… мы все еще живы, Акива. И я не отступлюсь.

Возможно, сработало именно это.

Так было всегда – еще с самой первой встречи, в пыли и дыму поля при Булфинче. Ее – Мадригал – изумляло, как смотрит на нее Акива. Широко распахнутые глаза, кажется, вбирали ее всю. Он не мигал, почти не дышал. Что-то из того, прежнего изумления вернулось к нему теперь, и стальная воля и непримиримость гнева отступили. Напряжение, сковывавшее Акиву раньше, теперь ушло с его лица, и на нем проступило огромное облегчение, несоразмерное с малостью слов, его вызвавших. А возможно – совершенно соразмерное. Сказать вовремя правильные слова – это немало. Если бы было так же легко избавиться от ненависти. Разгладить сведенное судорогой ненависти лицо – и все.

Он сказал:

– Ты права. Прости.

– Не извиняйся. Я хочу, чтобы ты… жил.

Жил. Стук сердца, биение крови. Чтобы жил, да, но не только это. Она хотела, чтобы глазам тоже вернулась жизнь. Чтобы снова вернулось «мы и есть начало» и руки, прижатые к сердцам друг друга.

– Буду.

Теперь в его голосе была жизнь. И обещание.

Это тело было выше, поэтому линия взгляда изменилась, но память сразу пробудила картину: реквиемная роща – самое, самое начало. Пламя его взгляда, изгиб тела, когда он наклонился к ней. Вот что породило связь между тогда и теперь; время сделало петлю, связь сердец замкнулась.

Кое-что всегда очень просто. Например, магнетизм взглядов.

Краткий миг. Реквиемная роща и первый поцелуй остались где-то там, в памяти.

Здесь и сейчас. Щека Кэроу прижимается к груди Акивы, и тело, наконец, решает взять пример с щеки. Пространство между ними исчезло, его больше нет. Сердце Акивы колотится у ее виска, руки обнимают и поддерживают. От него исходит летний зной, он вздыхает и сливается с ней все крепче, все плотнее, – и она тоже вздыхает и прижимается к нему. Нет пространства между ними, и нет стыда. Ничего больше нет.

Хорошо.

Она обхватила ангела руками и прижала еще сильнее, еще крепче. Впитывая с каждым вздохом запах и жар его тела, которые она теперь вспоминала и заново открывала для себя, и впечатления это дарило… неземные. Любовь – стихия. Она подобна морю и, как море, качает ее на своих волнах.

Рука Акивы гладила ее волосы, снова и снова, а губы прижимались к макушке. Он испытывала не желание – нежность. И глубокую благодарность, что он жив, и она тоже, что они оба живы. Что он, наконец, ее нашел. И… о боги и божественные звезды… в который раз. Пусть ему никогда больше не придется снова ее разыскивать.

Я облегчу тебе задачу, подумала она, прижимаясь лицом к той точке, где билось его сердце. Я никуда от тебя не денусь.

Он словно услышал. И согласился. И сомкнул вокруг нее объятия еще крепче.

Когда Зузана открыла дверь в ванную комнату и позвала: «Суп на столе!» – они медленно расцепились и обменялись взглядом, который был… благодарностью, обещанием и причастностью. Барьер пал. Не от поцелуя – нет, пока нет, но от прикосновения. Они принадлежали друг другу. Когда Кэроу выбралась из душевой кабинки, жар Акивиного тела опалял и ее тоже. Зеркало отразило их обоих, вместе. Да. Так правильно.

Их отражения в зеркале переглянулись: с чистой, мягкой и радостной улыбкой, а не с привычным для них последнее время выражением печали и боли. И они следом за Вирко отправились в комнату, где на полу с восточным размахом было разложено гигантское количество пищи.

Кэроу и Акива уселись так, чтобы во время еды можно было касаться друг друга, и тонкая бровь Зузаны одобрительно приподнялась.

Гора снеди на тарелках только начала уменьшаться, когда снаружи донесся шум.

Хлопнули дверцы автомобиля, сердито забубнили два мужских голоса. На это можно было бы и не обращать внимания: мало ли кто с кем ругается. Но все пятеро вскочили на ноги – Акива первым – и бросились к окну. Поскольку в перебранку вплелся третий голос. Женский, мелодичный, страдающий. Он метался между двух враждебных мужских, как птица в сети.

И он звучал на языке серафимов.

51


Побег

Из окна ничего было толком не разглядеть, поэтому Кэроу с Акивой накинули на себя невидимость и вышли. Следом за ними безо всяких чар отправились Мик и Зузана. Вирко остался в номере.

Перепалка была в полном разгаре. На пыльной площадке у ворот касбы дети подталкивали друг друга локтями и пялились на гостей, так что источник конфликта определялся безошибочно. Девушка сидела, свесив ноги наружу, на заднем сиденье автомобиля и, кажется, не вполне осознавала, где находится.

Пустой взгляд, окровавленное лицо. Полные губы. Темно-коричневая гладкая кожа, лишенные всякого выражения глаза: красивые, большие, широко распахнутые, с невозможно ярким белком. Руки вяло лежат на коленях. Она так и осталась на самом краешке сиденья: голова откинута, с окровавленных губ слетает немыслимый поток слов.

Потребовалось некоторое время и усилие, чтобы разобрать сказанное. Кровь, женщина, речь на двух языках, громко и наперебой. Мужчины спорили по-арабски. Один из них привез девушку сюда и явно был настроен сбыть побыстрее с рук. Второй, сотрудник гостиницы, понятно, забирать такую обузу не хотел.

– Вы не можете просто оставить ее здесь. Что с ней такое? Что она говорит?

– Да почем мне знать? Скоро за ней приедут сюда какие-то американцы. Это их головная боль.

– Отлично, а до того? Она нуждается в уходе. Посмотрите на нее. Она больна?

– Не знаю, – угрюмо и сердито ответил шофер. – Я за нее не отвечаю.

– А кто должен отвечать? Я?

Они продолжали препираться. Девушка так и сидела, не делая попыток подняться.

– Пожирают, они пожирают, быстрые, огромные, они преследуют, – полуговорила-полукричала она на языке серафимов.

Ясный, печальный, пронизанный болью, как песня иного мира, голос. Жалоба, плач по утраченному, по тому, что уже никогда не вернется.

– …твари, твари, катаклизм. Небеса чернеют, расцветают, их больше ничего не держит. Их поверхность лопнула, а мы не виноваты. Мы только открыли двери и впустили свет во тьму. Мы не ждали, что произойдет такое! Я была избранной из двенадцати, но падала в одиночку. У меня есть карты, только я заблудилась, и есть небеса, однако они мертвы. Мертвы мертвы мертвы навечно, о божественные звезды!

Кэроу бросило в дрожь. Она повернулась к стоящему за спиной Акиве.

– Что с ней творится? Ты понимаешь, о чем она говорит?

– Нет.

– Она серафим?

Он помедлил, прежде чем отрицательно покачать головой.

– Она человек. В ней отсутствует огонь. Но есть что-то такое…

Кэроу тоже это чувствовала, хотя не могла выразить словами. Кто она? И откуда знает язык серафимов?

– Мелиз потерян! – вскрикнула девушка, и у Кэроу волосы встали дыбом. – Даже Мелиз, первый и последний, Мелиз вечный, они пожрали Мелиз!

Кэроу спросила Акиву:

– Мелиз. Слово тебе знакомо?

– Нет.

– Что здесь происходит?

Кэроу оглянулась на голос. Зузане надоело стоять, ничего не понимая, и она решила взять дело в свои руки. Разъяренной фурией шагнула прямо к мужчинам, которые уставились на нее, пытаясь соотнести этот стальной тон и эту крошечную девушку. А потом поймали взгляд «скорпионихи-мегеры» – и замолчали.

– У нее кровь идет, – сказала Зузана по-французски.

В Марокко, бывшей французской колонии, этот европейский язык понимали лучше всех остальных, даже лучше английского.

– Это вы ее так приложили?

Голос Зузаны вибрировал от ярости, словно готовый к бою нож, и оба мужчины торопливо заявили о своей невиновности. Зузане было этого мало.

– Совсем ополоумели? Что вы стоите столбом? Не видите, ей нужна помощь?

На это им было нечего возразить. Да они бы и не успели: Зузана с Миком уже хлопотали над раненой. Взяв девушку под руки, они вдвоем приподняли ее и вытащили из машины. Спорщики только смотрели, покорно и безгласно, как «дюймовочка» и ее спутник провели больную мимо них. Поток речи на языке серафимов не прерывался ни на секунду:

– Я – Падшая, я совершенно одна, я разбилась о скалы и никогда не стану целой.

Взгляд девушки оставался расфокусированным, но она самостоятельно передвигала ноги и не делала попыток вырваться. Мужчины тоже не протестовали, поэтому Мик и Зузана просто увели ее с собой.

А когда через два часа приехали американцы в темных костюмах, портье отвел их сначала в комнату Элизы, а затем, никого там не обнаружив, в комнату маленькой гневной девушки и ее парня, которые, между нами, заказали в номер добрую половину всей приготовленной на кухне еды. Они постучали в дверь – ни звука, ни шороха. А когда решились зайти, их ждал сюрприз. Эта комната тоже была пуста.

Никто не видел, как постояльцы покидали номер; вездесущие местные дети, игравшие во дворе касбы у единственной дороги, тоже ничего не заметили.

Беглецы ничего не оставили в номере – даже объедков. Только – вот где можно вволю разгуляться приверженцам экстрасенсорики и паранормальных явлений – несколько длинных синих волосков в душевой кабинке. Там, где рука ангела гладила демона по голове в крепком – и таком долгожданном – объятии.



Как-то раз давным-давно

начался путь

к светлому единению всех миров. 52


Порох и гниль


Пришествие. 60 часов спустя

Для Моргана Тота наступило Рождество. Такое же жадное предвкушение подарков. Никакого тебе «Христос родился», разумеется. Что за сентиментальность, в самом деле.

СМС-сообщения на телефоне Элизы становились все исступленнее и отчаяннее час от часу. Словно прямо перед ним разворачивалась безумная феерия, и он уже почти желал разделить хоть с кем-то свой восторг: вот какие психи водятся в мире! Впрочем, поделиться было не с кем: любой, услышав его рассказ, немедленно преисполнился бы праведного ужаса и, вероятно, позвонил бы в полицию.

Тупицы.

Ему нужна поклонница. Или подружка. Широко распахнутые глаза и благоговейный трепет. «Морган, ты такой скверный», – проворкует она. Но «скверный» в хорошем смысле. В очень, очень хорошем.

Телефон зажужжал. Условный рефлекс по Павлову: сигнал Элизиного телефона, и у Моргана начинают течь слюни. Ну, железяка, порадуй папочку.

Эта эсэмэска тоже не разочаровала.

Где ты, Элазаэль? Время для ссор миновало. Сейчас тебе уже не скрыться от своего предназначения. Наши старшие родичи прибыли на Землю – так же, как тогда. Мы уже прощупали почву. Мы предложили им себя в преданные слуги и помощники, предложили с покорностью и восторгом. Страшный суд близится. Пусть весь остальной мир станет кормом тварям, когда мы, коленопреклоненные, предстанем пред стопами Творца. Ты нам нужна.

Золото. Чистое золото. С покорностью и восторгом. Морган хихикнул: отлично сформулировано, именно этого он и хотел от подружки.

Его так и подмывало ответить на СМС. Пока он удерживался, но игра становилась пресной. Он перечитал сообщение. Как можно жить с таким помешательством? Они прощупали почву, надо же. Это о чем? Как она умудрились предложить себя ангелам? Из предыдущих сообщений Морган знал, что отправитель – как он предполагал, мамаша Элизы, редкая дрянь, – сейчас находится в Риме. Но, насколько ему известно, Ватикан никого не подпускает к Пришельцам, держит их только для себя. Миленько. Он представил Папу, забравшегося на купол собора Св. Петра с гигантским сачком для ловли бабочек: а поймаю-ка я парочку ангелов!

После долгих раздумий Морган все-таки набрал ответ.

Приветик, мам! У меня было новое видение. В нем мы преклоняли колени пред стопами Творца, мне понравилось. Но зачем? Делали ему педикюр? Не пойму. Целую, Элиза.

Морган понимал – это перебор, но удержаться не мог. Он нажал на кнопку отправки.

Ответа не было. Он уже начал бояться, что загубил шутку. Впрочем, подождем. Ему попался отнюдь не хрупкий образчик помешательства. Ничего, переварит.

Твое ожесточение – вызов Творцу, Элазаэль. Ты владеешь величайшим даром. Сонмы наших предков скорбели, не в силах узреть святые лики родичей, – а для тебя это лишь повод смеяться? Неужели ты останешься в юдоли грешников и погибнешь с ними, тогда как мы вознесемся и займем положенное нам по праву ме…

Дочитать, а тем более ответить Морган не успел.

– Это телефон Элизы?

Габриэль. Морган рыскнул глазами по сторонам. Как этот умник ухитрился так незаметно подкрасться? Неужели он забыл запереть дверь?

– Господи Иисусе, – ошеломленно и брезгливо произнес Габриэль.

А чего, спрашивается, ошеломленно? Этот выскочка Эдингер его презирает? И плевать на него! Да и что тут скажешь? Пойман на месте преступления. Остается только врать и выкручиваться.

– Ей приходят эсэмэски каждые полминуты. Кому-то она позарез нужна. Я просто ответил, что ее здесь нет.

– Покажи.

– Нет.

Габриэль больше не повторял. Он сильно пнул ножку стула, на котором сидел Морган, и она обломилась. Морган полетел кубарем. Боль, ярость, искры из глаз, и сначала он даже не осознал, что выпустил телефон.

Черт! Им завладел Эдингер. Ошеломление и брезгливость в его взгляде стали глубже. Потом до него дошло.

– Это ведь ты? Все твоих рук дело. Господи Иисусе, и я дал тебе такую возможность. Ее телефон. Своими руками.

Ярость Тота превратилась в страх. Так под действием антисептика гной покрывается пеной, пузырится, а потом – пф! – сгорает.

– О чем ты?

Он притворился, будто ничего не понимает, и притворился плохо.

Эдингер медленно покачал головой.

– Для тебя это игра. А ее жизнь ты, скорее всего, сломал.

– Я ничего не делал!

Но защищаться Морган был не готов. Он не подумал… Он и представить не мог, что его поймают.

Как же он не подумал?

– Ладно. Я не могу обещать, что сломаю и твою жизнь. Слишком серьезное обязательство. Одно обещаю твердо – о том, что ты сделал, узнают все.

Он подбросил телефон.

– И если это разрушит твою жизнь, я плакать не буду.



Новое письмо. Уже третье. Его принес тот же лакей, и Разгут по конверту понял, что оно от прежнего отправителя. На сей раз он не стал играть с Иаилом ни в какие игры. Как только слуга – по имени Спиветти – ушел, Разгут схватил письмо и вскрыл.

Своим ответам на прежние два он уделил особое внимание. Они почти напоминали любовные послания. Не то чтобы Разгут когда-либо писал любовные письма. Нет, не так. Писал. В том Давнем Времени. И он тогдашний слегка отличался от теперешнего уродца. Нежно прощаясь с девушкой с кожей цвета меда, он выглядел как настоящий серафим. Серафим, с разумом острым, как алмаз – попробуйте разбить алмаз! – а не то покрытое плесенью убожище, которым он стал сейчас.

С тех пор прошло столько лет, а Разгут все еще помнит, как писал то письмо. Он забыл и лицо девушки, и ее имя. Просто золотистое расплывчатое пятно, намек на жизнь, которая могла быть у него, не стань он Избранным.

Если я не вернусь, написал он тогда, покидая столицу, изящным четким почерком, с резким наклоном вправо, – знай, что я пронесу память о тебе через все преграды, в тьму грядущего, за край горизонта.

Вот как-то так. Разгут помнил если не точные слова, то обуревавшие его тогда чувства. Не любовь, нет. Даже не влюбленность. Холодный расчет. Если его не изберут – а каковы шансы, что ему повезет среди такого количества добровольцев? – то, вернувшись домой, он сможет изобразить радость, и девушка с кожей цвета меда станет утешать его в своих объятьях. И, может быть, они даже поженятся и родят детей, и будут жить серой счастливой жизнью под «сенью» его неудачи.

Однако его избрали.

Тот восхитительный день. В Давнем далеке Разгут стал одним из двенадцати, и слава увенчала его. День Именования: такая честь. Свет над городом, звезды на небесах. Божественные звезды невидимы тем, кто внизу, но смотрят на них сверху, и это главное: боги видят и знают. Они – избранные.

Открыватели дверей, светочи во тьме.

Разгут так и не вернулся домой; он больше не видел той девушки, но получилось, что он не солгал ей, ведь так? Он помнил ее сейчас, за краем горизонта, во тьме грядущего. Грядущего, которое и представить не мог!

– Что она пишет?

Она.

Голос Иаила вывел Разгута из задумчивости. Письмо было не от девушки с шелковистыми волосами, а от женщины, которую он ни разу не видел, хотя и знал ее имя. В ней не было девичьей нежности, совсем не было, однако это не играло роли. Разгут изменился, и вкусы его изменились тоже. Нежность – слишком пресно. Оставим нежность бабочкам и птичкам. Как стервятников, его теперь привлекали более острые ароматы.

Порох и гниль.

– Огнестрельное оружие, взрывчатка, боеприпасы, – переводил Разгут для императора. – Она пишет, что может доставить тебе все, что требуется; все, что ты только пожелаешь. Если ты согласишься на ее условие.

– Условие! – прошипел-выплюнул Иаил. – Кто она такая, чтобы ставить условия?

Он шипел и плевался с тех пор, когда они получили первое письмо. Для Иаила сильные женщины были игрушкой, которую сломать трудно, но нужно. И потом пользоваться сломанной. Женщина что-то требует? Уступить женщине? Это приводило его в ярость.

– Она лучший вариант из всех, что у нас есть, – ответил Разгут.

Иного ответа Иаил бы не воспринял. Она падальщик. Зловонный кусок мяса. Порох, ожидающий язычка пламени.

– Никто никогда не предлагал тебе взятки. Выбирай. Или день за днем улещивать упрямых госсекретарей и смотреть, как они продираются сквозь минное поле общественного мнения, опасаясь собственного народа больше, чем тебя. Или дать простое обещание состоятельной даме и покончить с этим. Твое оружие ожидает тебя, император. И всего-то надо принять одно небольшое условие.

53


Мастер-класс для девочек

Когда Мик и Зузана зашли в вестибюль фешенебельного римского гранд-отеля «Сент-Реджис», разговоры стихли, посыльный замер, а элегантная матрона с тщательно уложенной сединой и следами подтяжки на лице вскинула руку к жемчужному колье, оглядываясь в поисках охраны.

Бэкпекеры не останавливались в «Сент-Реджис».

Никогда.

К тому же эти бэкпекеры, они выглядели… ну, тут было сложно подобрать слова. Некто в высшей степени проницательный мог бы предположить, что они переночевали в пещере, поучаствовали в битве – и, возможно, даже добирались сюда верхом на чудовище.

На самом деле они добрались сюда из Марракеша на частном самолете, но ошибившегося вполне можно было извинить: покидая Тамнугальт в дикой спешке, они не могли воспользоваться такими благами цивилизации, как душ или смена чистой одежды. Пожалуй, так никто из них не выглядел ни разу в жизни.

Управляющие и персонал отеля было предположили, что они сейчас попросят разрешения воспользоваться туалетом; да, время от времени случалось и такое – неотесанное простонародье пыталось прорваться внутрь и осквернить раковину и кафель налетом грязи. Вероятно, парочка из той же породы?

Впустивший их швейцар отводил глаза, уставившись на дверь: он осознавал, какой грех совершил, позволив быдлу прорвать периметр. Без сомнения, во времена минувшие стражника, допустившего такое оскорбление постояльцам, приговорили бы к смерти. Но что он мог сделать? Они заявили, что их ждут.

У стойки регистрации служащие обменялись взглядами гладиаторов на арене. Ты ими займешься или лучше я?

Победительница шагнула вперед.

– Чем могу служить?

Хотя слышалось совсем другое: «Общаться с вами – мой тяжкий долг. И вы у меня сейчас за это схлопочете».

Зузана приняла вызов. Перед ней стояла итальянка лет двадцати пяти, холеная и с лоском одетая. Недовольная. Нет, царственно недовольная. Ее глаза скользнули по Зузане вверх и вниз – и брезгливо вспыхнули, обнаружив покрытые пылью кроссовки на платформе. Хорошенькие кроссовочки зебрового окраса. От пущего отвращения красотка даже поджала губы. Будто собираясь с силами, чтобы сбросить устроившегося на рукколе слизняка.

Зузана бросила:

– Вы, возможно, выглядели бы симпатичнее, если бы сделали лицо попроще.

Упомянутое лицо сковало льдом. Ноздри раздувались, показывая весь масштаб нанесенного оскорбления. А затем, как в замедленной съемке, изящно выщипанные брови одной из женщин чуть приподнялись.

Бокс!

Зузана Новакова была хорошенькой. Ее часто сравнивали с куклой. Или с феечкой. Не только из-за хрупкого телосложения, но также и из-за тонко выписанного, будто фарфорового личика. Нежная кожа, округлые щеки, большие яркие глаза и – хотя каждого, сказавшего это, она бы прибила, – ротик, напоминающий очертаниями лук Амура. Однако все это внешнее изящество служило просто приманкой. Наживкой. Зузана Новакова не исчерпывалась кукольной внешностью. Далеко не исчерпывалась.

Решение бросить ей вызов было равноценно решению плотвички просто из интереса ткнуться губами вон в ту блестящую штучку, что колышется в волнах в игре света и тени, и внезапно обнаружить – ОЙ ЗУБИЩИ КОШМАР!!! – сидящую в засаде щуку.

Зузана людей не ела. Она их испепеляла презрением. И сейчас, в сверкающем позолотой, мрамором и хрусталем вестибюле одного из самых роскошных элитных отелей Рима, одним лишь поднятием брови в две секунды продемонстрировала мастер-класс.

Не обратить внимания на эту гримаску было невозможно. Безукоризненно ровная дуга, и в ней – удивление, веселое удивление, презрительно-веселое удивление, уверенность, осуждение, насмешка, даже жалость. Брови Зузаны напрямую обращались к бровям итальянки, каким-то образом говоря: «Мы не предполагали мыться в вашей раковине. Ты просчиталась. Не нарывайся».

Итальянские брови приняли послание и передали его своей хозяйке, рот которой немедленно утратил брезгливое выражение охотницы на слизняка. Она получила первый намек на грядущее унижение еще раньше, чем Мик мягко, почти извиняясь, сказал:

– Для нас забронирован Королевский люкс?

– Королевский… королевский люкс?

Королевский люкс в отеле «Сент-Реджис» видел монархов и рок-звезд, нефтяных шейхов и оперных див. Даже в обычное время номер стоил двадцать тысяч долларов в сутки. А сейчас времена были необычные. Рим находился в центре внимания, сюда со всех концов мира стекались любопытствующие, паломники, журналисты, государственные делегации, фанатики, безумцы и прочая публика. Свободных мест в гостиницах просто не осталось. Семьи массово сдавали приехавшим балконы и погреба – даже крыши, – и полиция еле успевала разгонять все новые палаточные городки.

Зузана и Мик не знали, во что номер обошелся Кэроу – или ее фиктивной бабушке, Эстер, или кто там оплачивал счет. Прежде в такой обстановке они чувствовали бы себя страшно неловко, крестьянами в присутствии господина. В точности так, как ожидала служащая отеля. Однако после того, что им пришлось пережить, эта лощеная, утонченная публика напоминала Зузане дорогие туфли, пылящиеся в коробке триста шестьдесят два дня в году. Так же, как туфли, эти люди, завернутые в три слоя ваты, воспринимали жизнь только как череду гала-событий в маленьком тесном мирке. Как глупо. Как скучно. Нет, для нее теперь въевшаяся за время путешествия грязь и эксцентричное несоответствие собравшемуся здесь бомонду стало доспехами.

Я заработала эту грязь.

Уважение. И грязь.

Зузана подтвердила:

– Именно. Королевский люкс. Предполагается, что нас здесь ждут.

Она скинула с плеч рюкзак. Он упал на пол, взметнув облако пыли. Подняла руки – не столько, чтобы растереть уставшие плечи, сколько чтобы продемонстрировать пропотевшие концентрическими кругами подмышки. Множественно пропотевшие. Они напоминали годовые кольца на срезе деревьев и были для нее отчего-то очень важны. Как напоминание о той страшной сказке, в которую ей довелось попасть… куда, вероятно, не суждено было попасть другим.

Эту рубашку она стирать не станет. Никогда.

– Разумеется.

Сейчас голос итальянки звучал совсем иначе. Наблюдать, как она борется с собой, было забавно: губы дергались, то складываясь в недовольную мину, то расслабляясь; нос морщился, глаза то широко распахивались, то приобретали стальной прищур. Она была посрамлена. Брови, которые она поднимала в старательной любительской гримаске, теперь вернулись на место постоянной дислокации, где и оставались до конца беседы: тире, разжалованное до дефиса.

Мика и Зузану немедленно препроводили к лифту. Вознесли наверх. Провели в нелепую помпезную прихожую.

Где они и воссоединились с остальной частью компании.

54


«Липовая» бабушка

Из практических соображений они разделились в аэропорту Чампино на окраине Рима, где сел арендованный Эстер самолет. Зузана и Мик – единственные официальные пассажиры – спустились по трапу и отправились проходить таможню и пограничников, а остальные провернули номер с исчезновением прямо у люка и отбыли в гостиницу по воздуху. Зузана и Мик взяли такси.

Ожидая их появления в гостиной люкса, Кэроу устроилась на диване, обитом зеленым вышитым шелком. На позолоченном столе расположились карта Ватикана, открытый ноутбук и композиция из свежих фруктов, включая ананас – казалось, можно взять целиком и откусить. Кэроу не отводила взгляда от кисти винограда, но боялась трогать, чтобы сооружение не рассыпалось.

– Бери, если хочешь, – сказала «бабушка», Эстер ван де Влут, поглаживая босой ногой мускулистую спину гигантского пса, разлегшегося у ее ног.

Эстер, хоть и немыслимо богатая, не принадлежала к породе немыслимо богатых женщин, которые сохраняют молодость, ложась под нож пластического хирурга, или сидят на безрадостной диете, или носят тугую одежду от дизайнеров, более подходящую для манекенов.

На ней были джинсы и туника, купленные в супермаркете, седые волосы собраны в слегка растрепанный пучок. Она не ограничивала себя, чему свидетельством были плюшка в руке и мягкий изгиб бедер и бюста. Сохранность – ну, точнее говоря, кажущееся семидесятилетним почти стотридцатилетнее тело – обеспечивалась не хирургическим скальпелем или диетой, а загаданным желанием.

Бруксис – самая сильная из монет, платить за которую полагалось самую большую цену и только раз в жизни. Почти все поставщики Бримстонуна тратили их на одно и то же: долгую жизнь. Заранее нельзя было знать, насколько длинной она станет. Кэроу знала одного бодрого охотника-малайца, которому ко времени их встречи было за двести. Казалось, это вопрос силы желания. Большинство людей уставали от жизни раньше. Сама Эстер говорила, что не знает, смерть какого числа собак она готова оплакать.

Она и теперь не утратила молодость, находясь в расцвете сил и здоровья. У генералов Ли и Гранта были лошади, звавшиеся Путешественник и Мафусаил. Мастифы Эстер носили те же имена. Это была уже шестая пара живущих с ней псов, и теперь очередь дошла и до американской истории.

Кэроу посмотрела на горку с фруктами.

– Вероятно, потребовалось несколько часов, чтобы сложить.

– Ну, их труды отлично оплачены. Ешь.

Кэроу взяла кисть винограда, радуясь, что сооружение не рухнуло.

– Учись получать удовольствие от денег, моя дорогая.

Эстер произнесла это так, будто инициатива исходила от самой Кэроу, а Эстер назначена ее проводником в мире роскоши. Помимо текущих дел, которые на протяжении многих лет Эстер выполняла для Бримстоуна: записывала Кэроу в школу, добывала для нее поддельные документы и тому подобное, – «бабушка» вела для Кэроу бухгалтерию, открывала многочисленные банковские счета и, конечно, знала «стоимость» Кэроу куда лучше, чем сама девушка.

– Урок номер один: нас не волнует, сколько сил потрачено на создание этой горки. Мы просто едим фрукты.

Кэроу качнула головой:

– На самом деле мне ни к чему этому учиться. Я не собираюсь здесь задерживаться.

Эстер обвела взглядом номер люкс:

– Тебе не нравится отель?

Кэроу тоже осмотрелась. Удар по органам чувств – словно дизайнеру заказали воплотить на пятидесяти квадратных метрах идею изобилия. Высокие, сводчатые, отделанные золотом потолки. Красные бархатные драпировки – будуар вампирши, да и только. Везде позолота. Огромный рояль; серебряное блюдо с пирожными отражается в его матовой мерцающей поверхности. Стены отделаны гигантским гобеленом со сценами коронации.

– Ну, не особенно. Но я не об отеле – о Земле. Я здесь не останусь.

Эстер посмотрела на нее, словно удивляясь, как можно бросить оставленные Бримстоуном деньжищи.

– В самом деле. Конечно. Учитывая тот осколок рая, – она кивнула на соседнюю комнату, – не могу сказать, что я тебя виню.

Эстер была… под впечатлением от Акивы. Когда Кэроу их знакомила, «бабушка» тихонько воскликнула: «О!» И сейчас заметила:

– Не то чтобы я знала точно… Подозреваю, некто принес во имя любви большууую жертву.

Обсуждать тему любви девушке не хотелось. Впрочем, ничего странного, что их чувства бросаются в глаза. Она призналась:

– Не думаю, что я чем-то жертвую.

Жизнь в Праге уже казалась ей далеким сном. Когда-нибудь она будет скучать по Земле, но сейчас ее разум и сердце занимали мысли о том, что происходит в Эреце, его тревожное настоящее и будущее. О, Нитид, божественные звезды, да кто угодно! Пожалуйста, ну пожалуйста, пусть наши друзья останутся в живых.

И конечно, как заметила Эстер, Акива был важной частью этих мыслей и тревог.

– Пусть так. По крайней мере, получай удовольствие от роскоши прямо сейчас. Разве такая ванна – не прелесть?

Кэроу кивнула. Ванная комната была больше, чем вся ее квартира в Праге, и каждый сантиметр отделан мрамором. После мытья влажные благоухающие волосы рассыпались по плечам.

Она взяла карту и разложила на диване между ними.

– Где поселили ангелов?

У нее был очень простой план, и осталось лишь узнать местонахождение Иаила. Ватикан, может, и мал для того, чтобы считаться государством, но в нем чертова прорва закоулков, в которых искать не переискать.

Эстер наставила обкусанный ноготь на Папский дворец.

– Там. В самой роскоши.

Она выяснила, какие окна обеспечат самый близкий доступ к Sala Clementina, огромному аудиенц-залу, который отдали Иаилу в личное пользование; показала, где вероятнее всего расположена охрана – и Швейцарская гвардия, и контингент самих ангелов.

– И тут. Солдаты.

Ее палец теперь указывал на Музей Ватикана – там, еще когда жизнь не дала такой крен, Кэроу проводила за рисованием долгие часы.

– Спасибо. Ты очень помогла.

Эстер снова опустилась на помпезный диван.

– Разумеется. Для моей любимой «внучки» – что угодно. А теперь скажи мне, как дела у Бримстоуна и когда он намерен снова открыть порталы? Я всерьез скучаю по старому монстру.

Я тоже, подумала Кэроу, и сердце тут же заледенело. Вот он и наступил, страшный миг. По телефону она не успела рассказать Эстер правду; та, как всегда, отреагировала на ее звонок экспансивно: «Слава богу! Где тебя носило, детка? Я страшно волновалась. Столько времени прошло, а от тебя ни слуху ни духу. Ну почему ты мне не звонила?»

Кэроу растерялась – Эстер вела себя как настоящая бабушка; по крайней мере так, как, по ее представлению, ведут себя настоящие бабушки. Буквально выплескивала эмоции, тогда как раньше отмеряла их скудной порций.

Кэроу собиралась сообщить ей тяжкую новость при личной встрече; сейчас, когда время наступило, слова застревали в горле. Он мертв.

Была резня.

Он… мертв?

И, словно вмешалось Провидение, в дверь постучали.

– Это Мик и Зуз!

Кэроу подпрыгнула и припустила к двери. Люкс был таким огромным, что до входа действительно приходилось бежать.

Она широко распахнула дверь и кинулась друзьям на шею.

– Ну, где вы так долго?!

А потом принюхалась.

От них пахло.

Мик оправдывался:

– Два часа тащились сюда от аэропорта. Не город, а сплошное безумие.

Кэроу представила кольцо осады, в которую попал Ватикан. Даже с воздуха она слышала пение, но не могла разобрать слов. Сверху картина напомнила ей фильмы о нападении зомби на человеческие поселения.

– Надеюсь, что в такси вы хотя бы немного вздремнули.

Им всем удалось поспать в самолете. Кэроу сложила голову на плечо Акивы, немедленно вспомнив его обнаженную кожу, касающуюся ее собственной. Сны были чуть более… энергичными, чем требуется для спокойного отдыха.

Зузана кивнула.

– Немного. Но чего я хочу больше всего, так это принять ванну.

Она отступила на шаг и оглядела подругу.

– Посмотрите на нее. Два часа Италии, и она уже модница-красотка. Когда только успела прибарахлиться?

Кэроу провела друзей внутрь.

– Пошли. На Гавайях прибывшим вручают гирлянду из цветов. А в Италии – изумительную одежду и кожаную обувь.

– Что-то нам никаких обнов не перепало. Внизу нас не заметили, наверное. Мы вообще люди очень незаметные. Тихонько пришли, тихонько вошли.

– Могу себя представить. – Хотя воображение Кэроу буксовало. – Они посрамлены?

Она сама перед тем, как попасть в отель, накинула чары невидимости, выждала подходящий момент и проникла в номер с балкона.

Мик сказал:

– Зузана выдержала целую дуэль.

Зузана задрала бровь.

– Ты меня с кем-то путаешь.

– Не сомневаюсь, – усмехнулась Кэроу. – Но мы тоже не прохлаждались. Просто ожидали тебя здесь. Эстер привезла нам всем новую одежду.

Они как раз дошли до гостиной.

– На самом деле я просто отдала распоряжение, – уточнила Эстер со своим певучим фламандским акцентом. – Надеюсь, все придется впору.

Она поднялась и шагнула навстречу. Обняла Зузану, сказала с теплотой:

– Я столько слышала о вас, дорогая.

Воплощенная бабушка.

У Эстер ван де Влут никаких внуков не было. Как не было детей и какого-никакого материнского инстинкта. Играя роль «бабушки», она являлась скорее политическим союзником Кэроу, нежели эмоциональным партнером. За свою жизнь она приняла роды у бесчисленного количества алмазов и передала их на воспитание богачей, а также Бримстоуна, невозмутимо делая бизнес с людьми, не совсем людьми и недолюдьми, как она называла самых мерзких поставщиков Бримстоуна, с которыми поддерживала, тем не менее, связь. Она вращалась как в кругах элиты, так и среди теневых дельцов: по телефону она заявила Кэроу, что в одном кармане у нее имеется кардинал, а в другом – торговец оружием. Можно не сомневаться, что таких карманов у Эстер было множество. О ней ходили легенды: во-первых, из-за мистической сохранности (самолюбие Эстер щекотали слухи о том, что ради бессмертия она продала душу дьяволу), а во-вторых, из-за нескольких невероятных услуг, которые она, по слухам, оказала высокопоставленным персонам.

Невозможных, если у вас нет доступа к магии.

– Я тоже много слышала о вас, – сказала Зузана.

Ее глаза сверкнули. То ли как у матадора при виде быка, то ли, наоборот, как у быка при виде матадора. Кэроу не могла определить точно, но Эстер, несомненно, определила. Женщины обменялись взглядами, которыми приветствуют достойного противника; Кэроу порадовалась, что вражды между ними нет, что обе на ее стороне.

Последовал короткий обмен пустыми репликами. О собаках. О качестве гостиничного обслуживания. О состоянии дел в Риме. Об ангелах.

Именно в этот момент Эстер бросила:

– Я рада, что у Кэроу достало разума обратиться ко мне.

И повернулась к Зузане. У той раздувались ноздри. Больше бык, чем матадор.

– Однажды она к вам уже обращалась.

За небрежным ответом Зузаны скрывался гнев. Кэроу поняла, на что та намекает, и попробовала вмешаться.

– Зуз… – начала она, но подруга не обратила внимание.

– И мне с тех пор любопытно. Когда Кэроу пришла к вам с просьбой…

Она наклонила голову и предупреждающе – не ври! – посмотрела на старуху.

– Вы ведь отказали ей, верно?

Улыбка Эстер увяла, лицо превратилось в бесстрастную маску. Какая там любящая бабушка!

Кэроу положила руку на плечо подруги. Им уже доводилось это обсуждать.

– Нет, Зуз. Не отказала.

Зимой, когда сгорели порталы и отчаянные попытки Кэроу найти семью не увенчались успехом, когда ей отчаянно нужны были гавриэли, чтобы вместе с Разгутом через небесный портал отправиться в Эрец, – она первым делом обратилась к Эстер. А та ответила, что у нее нет ничего сильнее лакнау. Кэроу тогда ей поверила – ведь не могла же старуха лгать?

– Отказала, – подтвердила Эстер мрачно и… покаянно?

Кэроу уставилась на нее.

Старуха ей солгала?! Она сбивчиво переспросила:

– Что?

– Прости, дорогая. Но тогда я не верила, что ты его найдешь. Правда, не верила. Я просто жадная старуха. Я думала, те монеты – последние, на которые я могу рассчитывать, и хотела сохранить их для себя, понимаешь? Не могу сказать тебе, как счастлива, что ошиблась.

Живот Кэроу скрутил спазм.

– Не ошиблись.

Эстер озадаченно подняла брови.

– Не ошиблась в чем?

– Я не нашла Бримстоуна. Он мертв.

Безучастно она смотрела, как с лица Эстер исчезают краски.

– Нет, ох, нет. Нет…

Эстер поднесла руку ко рту. Ее глаза наполнились слезами.

– Ох, Кэроу. Не могу поверить.

Зузана спросила:

– Ты ей разве еще не сказала?

Кэроу покачала головой. Вот тебе и на! Оказывается, Эстер ей солгала. Сразу после того, как потушили уничтоживший порталы огонь, когда она еще ничего не понимала, когда еще не сошли синяки от стычек с Акивой и Тьяго, она действительно обращалась к Эстер за помощью. Ей было так плохо – и неважно, что через несколько месяцев стало еще хуже, куда хуже, тогда-то она этого еще не знала. Она доверяла Эстер – а та, как сейчас выяснилось, лгала ей прямо в лицо.

Сейчас Эстер казалась по-настоящему потрясенной, и Кэроу почувствовала даже некоторое раскаяние за то, что обрушила на нее правду так неожиданно. Она мягко добавила, желая смягчить удар:

– С Иссой все в порядке.

Обратившись к небесам с молчаливой молитвой о том, чтобы это оказалось правдой.

Голос Эстер дрожал.

– Хотя бы это. А Ясри? А Твига?

Здесь утешать было нечем. Твига мертв. Ясри тоже, хотя ее душу, как и душу Иссы, сохранили и оставили до появления Кэроу – еще одна надежда, еще одно послание от мертвого Бримстоуна. Кэроу не успела добраться до кадильницы, хотя знала, где она находится: в руинах того храма Эллаи, где они с Акивой провели в ее прошлой жизни безумный месяц.

Сейчас, отвечая Эстер, Кэроу лишь покачала головой. Посвящать ее в подробности воскрешения она не желала. Эстер знала о том, для чего Бримстоун использует зубы и драгоценные камни, которые она ему продавала, не больше, чем сама Кэроу до того, как разломала счастливую косточку. Вот пусть так и останется.

Она добавила, безуспешно стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Мертвы очень многие. И еще больше умрут, если мы не остановим ангелов и не закроем портал.

Эстер спросила:

– Ты думаешь, тебе это по силам?

Надеюсь, подумала Кэроу, но вслух сказала коротко:

– Да.

Зузана снова вступила в беседу; была она матадором или быком, но глаза ее смотрели ясно, зорко и сосредоточенно.

– Монеты желаний и теперь очень пригодятся.

Эстер растерянно кивнула.

– Ох! Но у меня правда больше не осталось. Простите. Если бы я только знала, я бы сберегла. Ох, бедняжка.

Она взяла Кэроу за руку.

Зузана поджала губы.

– Угу.

Возможно, пытаясь собственной излишней вежливостью компенсировать недостаток Зузаниной, Мик неловко произнес:

– Ну, спасибо за… ммм… самолет. И за отель и за все остальное.

– Не за что, – ответила Эстер, и Кэроу поняла, что время для знакомства и всяческих любезностей – и нелюбезностей – подошло к концу.

Пора браться за дело.

Она повернулась к друзьям.

– Ванная комната вон там. Не самая плохая. Одежда в большой спальне. Можете поразвлекаться.

Зузана нахмурилась:

– А остальные?

Потом поколебалась и уточнила:

– Элиза. Как… с ней?

Кэроу нахмурилась. Что она могла сказать про Элизу? Элиза Джонс. Странная история. Они выяснили имя по имеющимся при ней документам – сама она назваться была не в состоянии.

Поиск в Гугле по имени дал неожиданные результаты. Элазаэль, потомок ангела. Звучит нелепо. Однако тот факт, что она бегло говорила на языке серафимов, служил неопровержимым доказательством.

Слова истекали из нее непрерывным потоком, и от сказанного бросало в дрожь. Поэтому Кэроу не знала, что ответить на вопрос Зузаны. Еще в Марокко она попробовала использовать свой дар исцеления, чтобы помочь Элизе, но если не знаешь, что именно сломано, – починить невозможно.

Сейчас ею занимался Акива, пытаясь использовать магию; и, провожая друзей в гостиную, Кэроу надеялась, что войдет и обнаружит: двое просто сидят и ведут беседу.

– Здесь, – сказала она, коснувшись дверной ручки. Повернулась к Эстер, попробовала выжать из себя улыбку. Она ненавидела напряженность и уже не в первый раз мечтала, чтобы старуха была хоть чуть-чуть сердечнее. Однако знала, с самого начала знала: всякий раз, когда Эстер выступает на ее стороне, за всю суету и беспокойство она получает компенсацию. Включая тот случай, когда Кэроу приехала к ней в Антверпен на Рождество и обнаружила детскую комнату, обставленную как из модного журнала и битком набитую подарками. Особенно запомнился фантастический резной конь-качалка, которого Кэроу видела тогда первый и последний раз.

Не дружба, не родство. Всего лишь бизнес, и улыбки здесь не подразумевались.

И тем не менее она улыбнулась, и Эстер ответила на улыбку. В ее глазах были печаль, сожаление, может быть, даже раскаяние… Позже Кэроу вспомнила, что подумала тогда: ну, хоть что-то. Что-то такое в «бабушкиных» глазах было.

Было.

Но не то, что Кэроу подумала.

55


Сумасшедшая поэзия

Акива опускался вглубь своего рассудка, в самую сокровенную его часть – туда, где живет магия. Или разум вел его куда-то вне, за пределы тела? Где это – внутри или снаружи, близко или далеко?

Он чувствал, будто ползет и ползет, проталкивая непослушное тело, по узкому туннелю, через который можно перебраться в другую вселенную. Пограничной межи не было; ища сравнение, Акива вспомнил океанский простор, а потом даже этого показалось мало. Вселенная. Без конца и без края.

Он всегда считал, что разум – всего лишь мысли, существующие в пределах черепной коробки, функция мозга.

Какова на самом деле величина того, что мы называем «разум»? А духа? А души? И если они не соответствуют физическим размерам, занимаемым телом, то где их обитель? Всякий раз, когда он возвращался, уставший и изнуренный, этот ошеломляющий вопрос терзал его, а понимание собственного невежества приводило в отчаяние.

То же произошло, когда он попытался войти в чужой разум.

Находясь у порога пространства, занимаемого разумом Элизы, он видел такой же туннель, такую же вселенную, как царство его собственного разума, – но все же другое. Слишком огромное для случайной экскурсии. Можно упасть, упасть как в пропасть без дна. Можно затеряться. С Элизой так и вышло. Сумеет ли он ее вытащить? По крайней мере, попытается. Мысль о такой беспомощности потрясла его, и хотелось прийти на выручку. И… его волновало то, что она говорила, – бесконечно, жалобно, жалко. Его родной язык, одновременно знакомый и экзотический: язык серафимов, но интонация забавно отличалась, а некоторые обороты он никогда не слышал, и… божественные звезды!.. сама суть того, о чем она говорила!

Твари и чернеющее небо, те, кто открывает двери, и свет во тьме.

Избранные. Падшие.

Карты, но я заблудилась. Небеса, однако они мертвы.

Катаклизм.

Мелиз.

– Сумасшедшая поэзия, – прокомментировала Зузана.

Так и было: и поэзия, и душевнобольной присутствовали. И все же что-то в Акиве резонировало со сказанным, словно настроенный камертон. Здесь было нечто важное – и поэтому он перебрался из собственной вселенной во вселенную Элизы. Акива не знал, как это можно сделать, а если можно, то нужно ли. Это казалось неправильным – как нарушение границы. Он почувствовал сопротивление, но все-таки преодолел его и проник на чужую территорию. Там он искал Элизу, однако не мог отыскать. Звал, а она не отвечала. Пространство вокруг отличалось от привычного. Оно было плотным и мутным. Подвижным. Болезненным, тревожным, наполненным страхом. Столько неправильного и мучительного! Почему так, он не знал. И не осмелился спуститься глубже.

Он не мог ее найти. Не мог вывести. Не мог, но, преодолевая собственную боль, пытался. Хотя бы ради того, чтобы умиротворить творящийся во вселенной Элизы хаос.