Book: Одесский листок сообщает



Одесский листок сообщает

Николай Свечин

Одесский листок сообщает

© Свечин Н., 2019

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

Глава 1

Без помощника

В середине марта 1909 года к Лыкову пришел Азвестопуло и положил на стол какую-то бумагу.

– Что это? – спросил коллежский советник.

– Прошение на имя министра внутренних дел, – пояснил Сергей.

Алексей Николаевич взял лист и начал читать. Его помощник просил министра перевести его на службу в Одесское градоначальство по семейным обстоятельствам.

– Объясни, что случилось, – потребовал Лыков, снимая очки.

– Отца вчера хватил удар. Соседка прислала телеграмму. Он в сознании, но не двигается и не говорит. Надо переводиться, другого выхода нет. Матушка…

Сергей запнулся, потом продолжил:

– Сами понимаете: кому нужны два беспомощных старика?

Лыков понимал. Мать Азвестопуло уже десять лет как была парализована. Отец Сергея за ней ухаживал, поскольку на сиделку пенсии не хватало. Сын помогал, пока Лыков не забрал его в столицу. Каждую сэкономленную копейку он отсылал в Одессу и несколько раз в год навещал родителей. Вечно так тянуться не могло. Коллежский советник ожидал другого исхода, ожидал и страшился: Сергей очень любил матушку… Но жизнь распорядилась иначе. М-да…

– Съезди, проведай и возвращайся, денег на сиделку я дам.

– Ага! Двое лежачих – кто заменит им сына? Как я смогу остаться здесь?

– Я и говорю: съезди. Узнай, в каком состоянии отец. Может, Манол Георгиевич отойдет? Удары разные бывают. Не спеши с рапортом министру. Сядь.

Азвестопуло сел, на нем не было лица.

– Возьми отпуск по семейным обстоятельствам на две недели. Там будет видно. Мария с тобой поедет?

Титулярный советник замотал головой:

– Она плохо переносит беременность. Да и какой там от нее толк с брюхом?

Молодая жена Сергея была на шестом месяце.

– Правильно, скатайся сначала один. Займи у меня двести рублей и езжай, рапорт у Зотова я сейчас подпишу. И не кисни раньше времени, ты пока ничего не знаешь. У Благово тоже случился удар, и что? Год еще после этого прожил, и ходил, и разговаривал, только буквы забыл.

Лыков заставил помощника переписать рапорт и отправился к директору департамента. Им сейчас являлся действительный статский советник Зотов. Трусевич с 9 апреля подал в отставку и теперь ожидал назначения сенатором. Максимилиан Иванович взбрыкнул, поскольку почувствовал себя оскорбленным. Дело в том, что в МВД была воссоздана должность товарища министра – заведывающего полицией. И Трусевич почему-то решил, что это место открыли для него… Он уже позвал на банкет своих приятелей, обдумывал меблировку нового кабинета. Неожиданно товарищем министра был сделан Курлов. Генерал служил начальником Главного тюремного управления, а до того шесть месяцев исполнял обязанности вице-директора Департамента полиции. То есть был у Трусевича в подчинении. И вдруг выскочил в начальники! Такого самолюбивый пан стерпеть не мог и написал прошение об отставке.

Алексея Николаевича эти пертурбации не занимали. Конечно, с Трусевичем у него ладилось, хотя иной раз они сцеплялись. Но и Павел Григорьевич Курлов являлся умным человеком, пусть и интриганом с тяжелым характером. Однако положение коллежского советника в департаменте было твердым. Столыпин, давно отошедший от ежедневного управления МВД, часто дергал сыщика через голову непосредственного начальства. Зотов, аккуратный служака и опытный бюрократ, относился к этому спокойно. Лишь бы его не трогали…

Нил Петрович выслушал Лыкова и тут же завизировал рапорт титулярного советника Азвестопуло. Полицейские заскочили в банк, сняли со счета Алексея Николаевича деньги, после чего разделились. Сергей поехал к себе собирать вещи, а его начальник отправился в билетные кассы. Он предъявил служебный проездной и выписал билет до Одессы на ближайший курьерский поезд. Махинация была противозаконной – Азвестопуло не полагался бесплатный проезд, – но экономила ему сорок рублей. И Лыков без зазрения совести использовал свое привилегированное положение чиновника особых поручений.

Он довел дело до конца: забрал Азвестопуло из дома, отвез на вокзал и лично посадил в вагон. На прощание сказал:

– Как только разберешься, телеграфируй.

Остаток дня Алексей Николаевич был хмур. Он привык к Сергею, ценил его, и потеря такого помощника поставила бы его в весьма затруднительное положение. Ольга Владимировна пыталась утешить мужа:

– Не спеши тужить. Я знаю много случаев, когда люди после инсульта выздоравливали.

– Здесь другое, – вздохнул сыщик. – Даже если отец Сергея оправится, все равно он будет уже не тот. И ухаживать за больной женой ему станет не по силам.

– Наймет сиделку.

– Ни ему, ни сыну это не по карману. А деньги у меня Сергей брать стесняется – не с чего отдавать. Когда же Мария разродится, тем более каждая копейка будет на счету… Нет, плохо дело.

Алексей Николаевич помолчал, колебался, говорить или нет. Потом продолжил:

– А еще в Одессе ему находиться опасно. Могут припомнить старое.

– Кто? Уголовные?

– Да. Вот времена настали, язви их в душу!

– Не бранись, а поясни, – остановила мужа Ольга Владимировна. – Насколько это вероятно? Напасть на чиновника полиции – висельное преступление. Много ли найдется таких отчаянных?

– Раньше, ты права, это не могло присниться и в страшном сне. А после пятого года все переменилось. Нас убивали как собак, от Варшавы до Читы. И в той же Одессе немало пролилось крови. Когда я забрал оттуда Сергея, он был «демоном» – полицейским агентом, внедренным в банду. Три десятка налетчиков поехали на каторгу, двоих повесили, одного пристрелили при аресте. И это еще не самое плохое.

Лыков нахмурился, как сыч:

– Хуже всего дело, что мы дознавали в прошлом году. Тогда в Тираспольском уезде, в селе Слободзея, размозжили голову еврею-арендатору. И тем же способом убили всю его семью: жену и семерых детей. Еще тетку и случайно зашедшего к ним в дом учителя. Общим счетом порешили одиннадцать человек.

Супруга торопливо поставила стакан с горячим чаем и прижала руки к груди:

– Не может быть! И детей не пощадили?

– Самой маленькой тоже проломили голову, но она выжила. Остальные нет.

– Что же это за люди такие?! Как у них рука поднялась на крошек?

– А они и не люди. Скорее из числа зверей.

Сыщик встал и принялся ходить по гостиной.

– Всю свою жизнь я избавляю от них общество! А они не переводятся. Конечно, даже самый кровавый психопат скорее отберет жизнь у взрослого, а дитя стороной обойдет. Настоящих зверей единицы. Но ведь нет-нет да опять отыщется такой!

Он сильно приложился кулаком о столешницу, выпустил пар и немного успокоился.

– Много лет назад в Забайкалье я повесил одного такого нелюдя на сосне. Он мучил маленьких детей, выпытывая, где спрятана отцовская казна [1]. Потом бог миловал, долго не попадались… В девятьсот пятом как будто плотину прорвало: столь лютые зверства, что хоть сам вешайся с отчаяния. Я тебе не рассказывал всего и никогда не расскажу, но поверь: пределов человеческой жестокости нет.

– Леша, ты прав, что бережешь меня. Но продолжи про Сергея Маноловича. Сам сказал: то страшное массовитое убийство было в Тираспольском уезде. Не в Одессе! Почему же твоему помощнику опасно возвращаться туда?

– Потому что заправилы прячутся там. Мы поймали троих убийц, а двое ускользнули. В том числе главарь, который руководил этой волчьей стаей. Его зовут Степан Балуца. Из числа пойманных двоих скоро будут судить и наверняка повесят. А третий пытался сбежать из камеры следователя, и конвойные его пристрелили.

– Правильно сделали, – заявила обычно добрая Ольга Владимировна.

– Этот третий был брат Степки, Агафон Балуца. Тварь, каких свет не видел… Степка, если верить осведомителям, поклялся отомстить за брата. Наводил о нас с Азвестопуло справки, узнавал фамилии, где живем и все такое. Сам при этом спрятался так, что мы не сумели его найти. Вернулись в Петербург и забыли об этой мрази. Здесь его можно не опасаться. Но Балуца скрывается в Одессе, сведения точные. И сейчас Сергей просит перевести его на службу в местное градоначальство, если подтвердится, что его родителям нужен уход. Поняла теперь?

– Ты здесь, а он там один… – подытожила Оконишникова. – Один против зверей. Теперь я тебя поняла.

Супруги помолчали и заговорили о другом. В тот вечер они больше не возвращались к этому вопросу. Лыков копался в бумагах, которые взял со службы. После морока девятьсот пятого года общественная жизнь немного успокоилась. Самых отчаянных или повесили, или закупорили в тюрьмы. Но взбудораженная чернь попробовала крови, и это имело серьезные последствия. Бандиты и политические экспроприаторы соединились в одну рать. Уголовники потеряли страх перед полицией. А полицейские, как следствие, начали дрейфить перед фартовыми. За копеечное жалованье идти на ножи желающих становилось все меньше. Обыватели презирали «фараонов», служба в полиции считалась чуть ли не бесчестьем. Внутри остывающего вулкана по-прежнему все бурлило. Время от времени наружу выбрасывало то одну погань, то другую.

Лыков по своей должности занимался особо сложными или кровавыми делами. Они с Азвестопуло только что отличились: предотвратили крупное ограбление. Настолько крупное, что, удайся экс, ему не было бы равных в истории. На пароходе «Цесаревич» общества «Кавказ и Меркурий» должны были отправить из Баку в Темир-Хан-Шуру миллион триста тысяч рублей на пополнение наличности тамошнего казначейства. Сведения о готовящемся нападении первым получил Лыков, через своего осведомителя в среде грузинских гайменников. Узнал в Петербурге то, что не смогли пронюхать в Баку! Шайку налетчиков возглавлял князь Мачавариани, бывший околоточный, а теперь базарный смотритель. Князь собрал два десятка головорезов, которые спрятались на «Цесаревиче» в день отплытия. Они должны были напасть на охрану казначейства, когда пароход выйдет в море. Готовилась бойня: конвой состоял всего из семи человек при офицере. Их бы перерезали, но полиция упредила бандитов. Сходню уже начали убирать, как вдруг на пирсе появился отряд городовых под командой бакинского полицмейстера капитана Шервуда. Впереди всех шел коллежский советник Лыков с пистолетом в руке, следом – Азвестопуло. Они действовали так решительно, что никто не осмелился сопротивляться. Как потом выяснилось, среди двадцати боевиков были не только анархисты, абреки и налетчики, но и люди с положением в обществе. Алексей Николаевич получил очередное монаршее благоволение, а Сергей – сто рублей наградных. И вот теперь такую пару сыщиков судьба намеревалась развести по разным городам…

Но горевать коллежскому советнику было некогда. Днями его вызвали к Столыпину и приказали помочь военным в щекотливом деле. Причем срочно, бросив все другие дознания. Оказалось, что при тайном прочтении письма германского агента обнаружили загадочный листок. Карта не карта, план не план; какой-то рисунок, сделанный неумелой рукой. И на нем подписи: пост № 1, наблюдательный пункт, маяк… В центре рисунка непонятное обозначение: «сп. ст. „Г-л. З“». «Г-л» более всего походило на указание чина: генерал-лейтенант. Но почему он под цифрой три? Почему закавычен? Кто этот человек? Что такое «сп. ст.»?

Алексей Николаевич просидел над бумагами до полуночи, но ничего убедительного не придумал. «Сп. ст.» – это, возможно, специальная станция. Или спиртоочистительная. Генерал номер три, или это не число, а буква «З»? Тогда его фамилия начинается на эту букву? Нужно посмотреть «Роспись всем генералам».

Утром в дурном настроении Лыков пошел на Дворцовую площадь в Генеральный штаб. Там его ждал хороший знакомый, пользовавшийся уважением сыщика, – подполковник Лавров. Владимир Николаевич возглавлял Разведочное отделение ГУГШ [2], занимавшееся охотой на шпионов. В армию он перешел в 1903 году из Отдельного корпуса жандармов. Тогда военный министр выбил наконец-то из Министерства финансов деньги на создание противошпионской службы. Результат был аховый: людей разрешили взять мало, финансировали службу через пень-колоду. Едва-едва хватило на постановку дела в столице, о полноценной контрразведке мечтать не приходилось. Отделение было совершенно секретным, отсутствовало в штатах Военного министерства, и даже местоположение его являлось государственной тайной. Лавров, выходец из ОКЖ, обладал и знаниями о тайных операциях, и навыками строевого офицера. Он наладил слежку за военными агентами из стран – потенциальных противников в будущей войне. Под его надзор попали немцы, австрийцы, болгары, турки, шведы и румыны. Военные агенты, шпионы, так сказать, официальные, вывели контрразведчиков на свое окружение. В результате люди Лаврова добыли загадочную схему, перлюстрировав письмо бухгалтера «Конторы для выдачи справок о коммерческой кредитоспособности» фон Циммермана. Контора формально собирала справки о репутации заемщиков, на деле же была резидентурой германской разведки в Петербурге.

Алексей Николаевич столкнулся со службой Лаврова, когда дознавал таинственную смерть ученого Михаила Филиппова [3]. Тогда еще ротмистр, Владимир Николаевич показал себя с хорошей стороны и сразу добился результатов. К сожалению, его затерли в межведомственных дрязгах. По-настоящему ловлей шпионов в России не занимался никто. Обязанности по контрразведке были возложены на ОКЖ и на Четвертое отделение Особого отдела Департамента полиции. Увидев в Лаврове конкурента, департаментские вместе с жандармами сразу решили избавиться от него. Темные личности вроде ротмистра Комиссарова и мошенника Манасевича-Мануйлова слепили контору, которая принялась следить за послами. Контора называлась Секретное отделение дипломатической агентуры Департамента полиции. Деятельность отделения была еще более законспирирована. Люди Манасевича вскрывали переписку дипломатов, а их прислугу вербовали в осведомители. Притом что она уже была до этого куплена Лавровым… В результате военная контрразведка осталась только на бумаге. МВД несколько лет пыталось сожрать ее окончательно, и лишь упрямство пары генералов (в том числе Таубе) спасло службу. В 1906 году слухи о проделках Манасевича попали в прессу, и дипломатическая агентура была ликвидирована. Однако Разведочное отделение так и не вернуло себе прежние полномочия в полном объеме. Оно контролировало лишь Петербургский военный округ, сил на большее не хватало. Трусевич вышел на Столыпина с инициативой активизировать эту деятельность. В декабре 1908 года была создана Межведомственная комиссия по контрразведке, в которую вошел и Лыков. Комиссия разработала предложения о создании особых контрразведывательных органов – военно-розыскных бюро. Они должны были войти в состав районных охранных отделений, то есть руководил бы ими Департамент полиции. Столыпина, а тем более Трусевича, это вполне устраивало, и они сломали Военное министерство. Реорганизации помешала внезапная отставка Максимилиана Ивановича. Новому начальству МВД и Департамента полиции дополнительная ответственность была не нужна. Сменился и военный министр. Занявший этот пост Сухомлинов тем более никому ничего дарить не собирался. И создание российской контрразведки спустили на тормозах.

В итоге отделение Лаврова осталось в составе военного ведомства и продолжило работу. И сейчас благодаря связям с «черным кабинетом» Лаврову удалось добыть что-то интересное. Он связывал с этим надежды на расширение полузакрытой службы. Владимир Николаевич очень рассчитывал на помощь Лыкова и теперь ждал от него чуда.

Сыщик это понимал, но с чудесами не ладилось. Вдвоем с Лавровым они перебрали разные варианты, и так и эдак пытаясь расшифровать загадочные буквы. Наконец Владимир Николаевич сообразил:

– Маяк! Надо спросить у флотских. Может, схема относится до их ведомства?

– Кроки порта или гавани? – подхватил Алексей Николаевич. – А почему нет? Но как мы убедимся?

– Поедем в Морской Генеральный штаб, – решительно заявил подполковник.

– Там есть кого спросить?

– Найдется. Моряки обдумывают создание собственной разведки. Уже нашли человека для руководства ею, капитан-лейтенанта Доливо-Добровольского. Он толковый офицер! Я ему сейчас телефонирую.

– Едем.

Толковый офицер оказался на месте и согласился с ними встретиться. Сыщик с контрразведчиком отправились в Адмиралтейство. Там загадка схемы разрешилась на удивление быстро.

Доливо-Добровольский, увидев незнакомого штатского, сначала насупился. Но, услышав фамилию, тут же поинтересовался:

– Павел Алексеевич Лыков-Нефедьев кем вам приходится?

– Прямой потомок, – хмыкнул сыщик.

– Рад познакомиться, Алексей Николаевич! Ваш сын – самый способный во всем Пятом делопроизводстве. Иметь с ним дело – одно удовольствие.

– А барон Таубе всегда его осаживает, говорит, что неуч.



– Вы и Виктора Рейнгольдовича знаете?

– Знаю. С тысяча восемьсот семьдесят девятого года.

Флотский снобизм сразу слетел с капитан-лейтенанта.

– В вашем распоряжении, господа! Что случилось?

Лавров выложил на стол схему с непонятными обозначениями:

– Вот, перехватили в переписке германских вспомогательных агентов. Никак не поймем, что здесь изображено. Мы с Алексеем Николаевичем голову сломали. Не поможете? Вам это что-нибудь напоминает?

– Вспомогательные агенты? Где вы их нашли?

– В «Конторе для выдачи справок о коммерческой кредитоспособности», – пояснил Лавров. – Это хитрая лавочка. Открылась четыре года назад, сидит в Кирпичном переулке. Учредителем там некий Шиммельпфенг, а директором – Гершунин. Наружно контора занимается проверкой платежеспособности фирм по заявкам германских заказчиков. Имеет филиалы в Москве и Киеве, представительство в Берлине. На самом деле ее люди собирают данные о лицах, занимающих высокое положение в военном ведомстве. Особенно их интересуют сведения неприглядные, компрометирующие. Мы установили надзор за частной перепиской служащих конторы. И вот бухгалтер-кассир господин фон Циммерман попался…

Моряк внимательно изучил схему и стал покрываться пятнами.

– Вот сволочи… Не может быть!

– Что не может быть? – насторожился коллежский советник.

– Это вы нашли в письме Циммермана?

– Да, третьего дня, – ответил Лавров. – Сняли копию, а схему запечатали обратно в пакет и отослали на почтамт.

Доливо-Добровольский вскочил, крайне взволнованный.

– Конечно, сначала я должен убедиться окончательно… Вдруг ошибаюсь? Но ежели все верно, следует тут же известить морского министра. И военного тоже.

– Да что это за схема наконец? – рассердился сыщик.

– Тут только моя догадка, – предупредил моряк. – Но буквы! «Сп. ст.» – скорее всего, спасательная станция. А дальше следует ее название: «Генерал-лейтенант Зеленый».

– В жизни бы не догадался, – сообщил Лыков. – Но ваша версия наверняка правильная. А где находится эта станция?

Вдруг он хлопнул себя по лбу:

– Зеленый много лет был градоначальником Одессы! Легендарная в городе личность. Станция там находится?

– Да, на Платоновском моле. Учреждена несколько лет назад решением Одесской думы в память о градоначальнике. А на оконечности мола – маяк…

– Но в чем же тут секрет? – недоуменно спросил подполковник. – Зачем германским шпионам данные о спасательной станции?

Доливо-Добровольский пояснил:

– Эта картинка, господа, – часть схемы минных заграждений Одесской гавани.

– Вы заминировали гавань? – ахнул Лавров.

– Пока нет. Это будет сделано лишь в случае объявления войны. Заранее нельзя: ветра там будь здоров, море беспокойное. Сорвет мины к чертям – сами же на них и подорвемся. Однако план заграждений составлен. И станция Зеленого – это нулевая координата, к которой привязаны границы минных полей. Все наши крупные гавани будут заминированы, но это большая военная тайна. И вот мы находим ее в письмеце германского шпиона…

– Но само расположение мин здесь не обозначено? – уточнил Алексей Николаевич.

– Да, это первый лист схемы. Остальные листы отражают море, и главный секрет там. Планируется защитить минами Одесский залив и Днепрово-Бугский лиман, это огромная акватория. Если к германцам попала вся схема, то работа минеров псу под хвост. Придется переделывать. Я обязан срочно доложить об этом адмиралу Эбергарду [4]. Что еще вам известно, Владимир Николаевич?

– Больше ничего, – признал подполковник. – Вот, вскрыли конверт, внутри бумажка… Ни комментариев, ни пояснений.

– Раньше подобное попадалось?

– Об этом надо спрашивать у Департамента полиции.

Доливо-Добровольский фыркнул:

– Так он здесь сидит, ваш департамент.

– Если бы… Алексей Николаевич – честнейший человек, мы с ним давно знакомы, пуд соли вместе съели. Но он занимается уголовным сыском. Шпионажем лишь постольку-поскольку. А главные ловцы шпионов сидят в Особом отделе. У них я ничего спросить не могу-с.

– Зато я могу, – энергично заявил коллежский советник. – Дело поручил мне сам Столыпин. Велено дознать все про схему в тесном взаимодействии с военными. Обойдемся, стало быть, наличными силами.

Капитан-лейтенант с подполковником приободрились:

– Еще как обойдемся! Что нужно от нас?

Лыков доверительно пояснил:

– У меня есть личный интерес отправиться в Одессу. Туда уехал мой помощник титулярный советник Азвестопуло. В отпуск по семейным обстоятельствам. Родители его больны: мать давно в параличе, а тут и отца удар хватил. Сергей Манолович подумывает о переводе в тамошнее градоначальство, чтобы быть поближе к родителям. А мне терять такого помощника ах как не хочется, я его много лет искал… Вот и съезжу, сам погляжу, что можно сделать. Заодно концы этой истории поищу. А?

– Да мы не против…

– Тогда пишите рапорты своим министрам. Так, мол, и так, шпионы распоясались, они повсюду. А теперь проникли и в тайны минирования русских торговых портов. Следы ведут в Одессу. Разведать может один лишь гений сыска коллежский советник Лыков, надо его командировать в город цветущих акаций. И как можно скорее. Настрочите?

Моряк покосился на Лаврова. Тот сказал:

– На самом деле так и есть. Думаете, Алексей Николаевич шутит? Никто лучше него не справится, уж поверьте мне. И Азвестопулу своего поддержит, и шпионское гнездо разорит. А кто будет противиться, тому головенку набок.

Капитан-лейтенант отвел сыщика в делопроизводство штаба, занимавшееся минным делом. Там гостю под большим секретом показали полную карту будущих минных заграждений Одесского залива. Они должны были уходить в море на несколько миль. Три поста наблюдения, телефонная связь со штабом округа, все честь честью…

– Красивая схема, – одобрил Алексей Николаевич. – Жалко выбрасывать.

Он выписал всех, кто был допущен к сведениям о минировании залива. Делом заведовал Черноморский флот, армия держалась в стороне. Скопировать документ могли одиннадцать человек, считая писарей. В первую очередь следовало выяснить, досталась ли противнику вся схема или только ее первый лист.

Алексей Николаевич вернулся в департамент возбужденный и сразу направился к директору. Зотов выслушал подчиненного и тут же открестился, послал к Курлову. Но того не оказалось на месте. Секретарь пояснил, что товарищ министра у Столыпина, задерживается, но уже телефонировал от премьера. И велел срочно разыскать к его возвращению Лыкова! Что-то важное и неотложное. Похоже, с командировкой в Одессу придется повременить… Разве что военные с моряками сочинят такие бумаги, что перевесят прочие особые поручения.

Курлов появился спустя десять минут.

– Заходите, Алексей Николаевич, – буркнул он на ходу.

Генерал-майор был не в духе.

– Вот, – сказал он, вручая Лыкову документ. – Это свежая сводка происшествий, прочтите вслух предпоследний абзац.

Тот полез в конец бумаги и зачитал:

– «Между телеграфным постом номер четыре и станцией Белокаменная Московской окружной железной дороги совершено ограбление будки путевого сторожа Дроздова. В отсутствие хозяина, который был на службе, зверски убиты его жена и дети: три дочери и сын. С ними также соседка, зашедшая попить чаю. В живых остался лишь младший ребенок, спавший в корзине на печи. Надо полагать, что преступники его просто не заметили. Вещи в доме перерыты».

Какое-то время чиновники молча смотрели друг на друга. Потом коллежский советник скрипнул зубами:

– Опять! Когда же это кончится?

– О происшествии доложено государю. Он повелел поймать негодяев как можно быстрее. Четырех детей не пожалели…

Лыков тут же встал:

– Жду ваших приказаний.

– Вам следует немедленно выехать в Москву. Кошко уже занялся этим делом. Он хоть и опытный человек, но в Первопрестольной недавно. Поможете ему.

– Слушаюсь.

Коллежский советник хотел было идти, но товарищ министра не отпустил его, сказав:

– Столько крови за один раз… Им размозжили головы кувалдой. Знакомый почерк?

– Знакомый, – признался сыщик. Он и сам уже подумал об этом.

– Не тот ли это зверь, которого вы упустили в прошлом году в Тирасполе?

– Очень может быть.

– Вы докладывали тогда, что следы ведут в Одессу. Верно?

– Мы получили нечеткие данные. Люди боялись говорить правду.

– И что?

– Вместе с местной полицией перерыли город. Мой помощник Азвестопуло знает его как свои пять пальцев: все притоны, укрывателей, скупщиков краденого, налетчиков…

– Азвестопуло? Это тот, чернявый?

– Точно так, Павел Григорьевич. Титулярный советник. Он трижды был у вас вместе со мной. Талантливый, порядочный, со многими достоинствами.

– Что же вы злодея не поймали, если ваш помощник такой талантливый? – желчно спросил заведывающий полицией.

– Это не так просто. Степана Балуцы в Одессе не оказалось, иначе мы бы непременно его нашли. Но он мог туда вернуться позже.

– Зачем?

– Братья Балуца родом из Херсона, но состоялись как бандиты в Одессе. Тут их привычная среда обитания: сообщники, любовницы, покупщики добычи. Агафона пристрелили, а Степка… Он знает, что его ищут. И если поймают, то повесят. В Одессе ему прятаться легче всего.

– А налет на будку Дроздова? – спросил Курлов.

– Сделал вылазку, взял добычу – и опять назад.

– Какая добыча может быть у путевого сторожа?

– Не знаю, Павел Григорьевич. Вот скатаюсь туда, тогда отвечу на этот вопрос. Есть сторожа, связанные с железнодорожными ворами. У них в будке чего только не найдешь.

– Но зачем убивать шестерых? Баб да детей. Сопротивляться они не могли. Зачем? Не понимаю.

– Я тоже никогда этого не мог понять, – ответил сыщик. – Зачем волки убивают добычи больше, чем могут съесть? Вот и тут волк.

– Пора его… Ну вы понимаете…

– Пора, загулялся. Разрешите идти?

Так Лыков вместо Одессы угодил в Москву. Его давний знакомый Аркадий Францевич Кошко меньше года назад возглавил здешнюю сыскную полицию. Опытный и решительный, он начал наводить в городе порядок. Вряд ли надворный советник нуждался в помощи Лыкова. Но, если убийца шести человек действительно Степан Балуца, Алексей Николаевич хотел принять участие в дознании.

Он провел в Москве всю следующую неделю. Облазил место преступления, опросил соседей, а также самого Дроздова. В одночасье лишившийся почти всей семьи, тот был раздавлен горем. Единственного оставшегося в живых сына сторож не выпускал из рук и едва не молился на полугодовалого ребенка.

– Он у меня теперь смысл жизни, звездочка небесная, радость и ниточка до Бога, – твердил железнодорожник. – Ведь нелюди могли и его пришибить. Остался бы я один как перст. А Всевышний пожалел, пожалел… Наказал меня за грехи мои, но оставил отдушину.

Растерянный и опустошенный, Михаил Дроздов не в силах был помочь дознанию. Но соседи сказали, что он слыл в округе мужиком денежным. Скупой, прижимистый, жену держал в черном теле. Сам не пил, не курил, но копейку привадить умел. Имел дело с ворами, торговал по ночам водкой (восемьдесят копеек бутылка!). Давал взаймы, причем под лихвенный процент. Суммы были небольшие, десять-двадцать рублей, однако взыскивал Дроздов строго. К тем, кто задерживал плату, являлись суровые вышибалы-уголовники. Кредитор вызывал их из Москвы, очевидно, имея в кругах фартовых знакомства. Это, видимо, и погубило семью мелкого жулика. Теперь он был сам не свой… Начальство из жалости пока терпело нерадивого обходчика, который едва справлял службу. Он обещал вызвать из деревни мать, доверить ей уцелевшего сына и взяться за ум.

От МСП [5] дело вел опытный сыскной надзиратель Гревцов. Алексей Николаевич сблизился с ним год назад, когда занимался кражами на железных дорогах московского узла [6]. Гревцов в первый же день выложил перед питерцем главную находку – два обгоревших клочка газеты. Преступники сделали из них пыжи и забили в ружье, из которого застрелили собаку Дроздова. Газета была незнакомая, предстояло определить, откуда она.

К обрывкам сыщик присовокупил свои рассуждения:

– Убийц, полагаю, было двое. И они пришли неслучайно. Сторожа подвела его связь с блатными. И воровать помогал, и укрывал. Сам признается, что грешил против закона. Но убили его не свои, а приезжие. Как их – гастролеры называются?

Питерец кивнул и спросил:

– Почему вы так подумали, Иван Николаевич?

– Во-первых, воры умные и полезного человека убивать не станут. А они с Дроздова имели выгоду.

– Так. А во-вторых?

– Во-вторых, сейчас в Москве нет такого нелюдя, кто мог бы убить шестерых, включая детей.

– Так-таки и нет?

– Нет, – твердо ответил Гревцов. – Мы бы знали.

– А если новый кто появился?

– Новый мог убить сгоряча. Сперва одного, а потом испугался, что опишут приметы, и пришлось всех остальных свидетелей устранять. С испугу наследил бы так, что сразу бы попался. А здесь – опытные фартовые. Злые, бесчеловечные, но фартовые. Следы ловко замели – мы лишь пыжами и располагаем. Да и те случайно уцелели, преступники решили, что они сгорели при выстреле. Нет, это приезжий кто-то. Не наши.

Получалось, что обрывки газеты – единственная улика. Поэтому питерец изучил их внимательно.

Первый клочок не дал ничего. На нем размещалось обычное рекламное объявление о продаже редкого вина «Захарьинское опорто № 36», адрес магазина отсутствовал. А вот второй обрывок порадовал. Там тоже была реклама, но более интересная. Сообщалось, что в трактирном заведении Вавилова по Торговой улице в доме Малевича ежедневно предлагается игра оркестра из пяти мужчин и двух дам, а также одного куплетиста! В любом русском городе, наверное, имеется Торговая улица. А вот куплетисты и дамы в трактирных оркестрах уже редкость. Лыков, заранее решивший, что следы приведут его в Одессу, поспешил на телеграф. Он вызвал к прямому проводу губернского секретаря Черкасова. Тот был помощником полицмейстера, начальником одесского сыскного отделения. Между двумя сыщиками состоялся следующий разговор.

– Здравствуйте, Андрей Яковлевич, тут Лыков.

– Здравствуйте, Алексей Николаевич.

– У вас в городе есть трактирное заведение Вавилова?

– Точно так.

– В доме Малевича по Торговой улице, и в нем играет оркестр?

– Точно так.

– А кто и когда печатал объявление об этом?

– Сразу сказать не смогу, но «Одесский листок» часто дает подобные рекламы. Если надо, я узнаю.

– Спасибо, Андрей Яковлевич, не нужно. Ждите в гости, скоро приеду.

– До встречи.

Итак, следы убийц действительно вели в город акаций. Вероятность, что кровь пролил Степка Балуца, стала почти стопроцентной. А вот кто второй? Алексей Николаевич был согласен с Гревцовым, что в одиночку на такое дело не ходят. Прибился случайный фартовый, а уже и сам не рад, что связался с иродом? Ведь из-за пустяшной добычи ему теперь полагается смертный приговор. Найти бы этого помощника да поговорить по душам… Между прочим, тогда в Слободзее у Балуцы тоже имелся сообщник, который ушел от наказания. Троих взяли, а двое сбежали: Степка и еще Лукьян Самсонов. Опять он головы крушит, помогает атаману?

Лыков вернулся в Петербург и доложил свои соображения Курлову. Закончил тем, что надо ехать в Одессу. На нее же, кстати, указывает и перехваченное шпионское донесение. Сыщик подписал в департаменте бессрочную командировку и купил билет с четным номером [7] на ближайший поезд. Они еще раз сходили с Курловым к Столыпину. Премьер-министр подтвердил, что сыщик должен не только поймать убийц, но и отыскать изменника, продавшего немцам карту минных полей. Товарищ министра и глазом не моргнул. Как Лыков будет вести два дела сразу, его не интересовало. Назвался груздем – полезай в кузов.

Алексей Николаевич купил себе в дорогу пряников и пришел домой. Но не успел раздеться, как зазвонил телефонный аппарат. Он снял трубку с недобрым предчувствием. И не ошибся. Секретарь срочно вызывал его к Курлову, с которым сыщик простился час назад.

Когда Лыков вошел в кабинет, генерал-майор молча протянул ему бланк телеграммы. Градоначальник Одессы генерал-майор Толмачев извещал об очередном кровавом преступлении. У себя на квартире были зверски убиты больные старики Азвестопуло, а также сиделка Старой городской больницы Сахаловер. Всем троим размозжили головы большим молотком.

Глава 2

Снова вдвоем

Целую минуту Алексей Николаевич не мог прийти в себя. В голове крутилась мысль: каково сейчас Сергею? Сидит над обезображенными телами родителей, а в душе у него ад…

– Расскажите мне подробно об этом… – заговорил Курлов. – Как все случилось год назад, кто сообщники, как вышло, что преступник ускользнул. Если нужны бумаги, то сходите за ними.

– Разрешите по памяти, ваше превосходительство, – попросил Лыков. – Я все помню.

– Как угодно.

Коллежский советник сел, подвигал плечами, собрался с духом и начал:

– Двадцать первого сентября тысяча девятьсот восьмого года в селе Слободзея Тираспольского уезда Херсонской губернии произошло невиданное по жестокости преступление. У себя дома были убиты Нахман Коган, его жена Хава и их дети: дочь Гитли пятнадцати лет, дочь Эстера тринадцати, одиннадцатилетний Шулим, десятилетний Пинхус, близнецы восьми лет от роду Ицек и Двойра и пятилетний Давид. Вместе с ними погибли тетка Когана Шендли Коган и учитель еврейской школы Беньямин Шапиро. Единственной, кто выжил, оказалась трехлетняя Мариам. Ей тоже хотели проломить голову, но промахнулись, и удар пришелся вскользь. Разумеется, в свидетели она не годилась по малолетству.



Ввиду чрезвычайности преступления директор Департамента полиции Трусевич поручил мне с помощником оказать содействие местным силам. Путем энергичных мер нам удалось быстро выйти на след убийц. Помогли оставленные улики, а также беспечность самих злодеев, начавших пропивать добычу в ближайших кабаках.

Всего были схвачены три человека. Двое из них – крестьяне села Слободзея Иван Лукашов и Максим Калошин. Третьим оказался преступник-рецидивист Агафон Балуца. Мещанин города Херсона, судимый за ограбление, бежал из предварительной тюрьмы, последнее время скрывался в Одессе. Допросами удалось выяснить имена двух других негодяев, остававшихся на свободе. Первого звать Лукьян Самсонов, он тоже крестьянин из Слободзеи. Хитрый, подлый, именно Лукьян втянул простодушных односельчан в преступление. Наконец, последний – главарь банды Степан Балуца. В тюрьме ни разу не сидел, хотя подозревался в нескольких разбоях; один из них закончился смертью потерпевшего. Из Херсона перебрался в Одессу вместе со старшим братом Агафоном в девятьсот четвертом году. А через год сами помните, что началось. И в России, и в городе Одессе…

Лыков перевел дух и продолжил:

– В то время там было особенно неспокойно. Еврейский погром, бунт на «Потемкине», эксы через день. Длилось это долго, почти три года. Особенно досталось полиции в девятьсот седьмом, когда в других местах уже затихло. Многих погибших я знал лично. В Цепном переулке подбросили артиллерийский снаряд и перебили чуть не половину Петропавловского участка. В Бульварный участок кинули бомбу, тогда оторвало ноги приставу Лещеву. Погибли также двое городовых, и тяжело ранило околоточного надзирателя Любинского. Затем из пролетки на ходу расстреляли уличные посты и убили троих. Напали на пристава Александровского участка Понасюка: от ран скончались сам пристав, его помощник Полянкевич, околоточный Серакевич и городовой. Взорвали экипаж полицмейстера фон Гесберга. В центре города, у Александровского парка. И наконец, застрелили в Пятигорске бывшего временного генерал-губернатора Одессы Карангозова, уехавшего туда на лечение. Эти политические акции перемежались с уголовными. Одесса, Павел Григорьевич, необычный город. Там для налетчиков словно медом намазано – по окраинам расселилось огромное их количество. На улицах тогда опасно было показываться даже днем. Вот в этот котел и попали два негодяя из Херсона.

Степка хоть и младший брат, но быстро выдвинулся: стал податаманом в шайке налетчика Якова Дунаева по кличке Яшка Рыжий. Очень сильный физически, дерзкий, властный, он вскоре создал собственную банду. Однако при ограблении кассы мыловаренного завода братьев Ципоркис случилось то, к чему Одесса не привыкла. Бандит отобрал у кассира наличность, а потом вдруг схватил молоток и несколькими ударами проломил ему голову…

– И что, это сошло ему с рук? – нахмурился Курлов.

– Увы. Полиция была деморализована – только что подрывная дружина эсеров ранила фон Гесберга. И охранители сплоховали. Не проявили, скажем так, должного рвения. В результате Степка Херсонский, как стали звать нового атамана, вошел во вкус. Если бы его тогда сразу прижали…

– Балуце доставляет удовольствие убивать людей?

– Да. Он психопат с садистическими наклонностями. Казнит лично, наносит десять-пятнадцать ударов, пока голова жертвы не превратится в кровавое месиво. При этом радостно всхлипывает…

Генерал поежился:

– Откуда такие детали?

– Рассказали слободзейские Лукашов с Калошиным. Они хоть и дурного поведения, но обычные мужики. Когда увидели своего главаря в деле, чуть от испуга не сбежали. Но Степка прикрикнул: держите за руки, не то и вас прикончу. Теперь их за это повесят.

– Точно повесят?

– Да. Я телеграфировал в Одесский военно-окружный суд. Город все еще на положении усиленной охраны, поэтому их судили военные. Приговорили к смерти. Командующий войсками округа генерал-адъютант Зарубаев утвердил приговор. Со дня на день его приведут в исполнение.

– Вернемся к этому… – скривился Курлов. – Ведь его брат был убит? И он грозился отомстить?

– Да, Агафона пристрелили при попытке бегства. Он выпрыгнул в окно, прямо на допросе у следователя. Напал на часового, отнял у него винтовку и пытался прорваться за ворота. Подчасок не растерялся и уложил бандита на месте. Через неделю тело того подчаска нашли в Чубаевке, возле летних лагерей Тринадцатого стрелкового полка. С раздробленной головой.

– Это правда, что Балуца угрожал убить и вас с Азвестопуло?

– Правда. Осведомитель рассказал: атаман прилюдно поклялся в трактире «Лондончик» – это известный притон, – что грохнет двух питерских.

– И что вы?

Лыков пожал плечами:

– Я всю жизнь слышу такие угрозы, и пока живой.

– Но вот… как уж его?

– Сергей Манолович Азвестопуло.

– …Сергей Манолович вернулся в Одессу, и его родители тут же были убиты. Это ведь дело рук Балуцы?

– Нет никаких сомнений.

Курлов вперил в подчиненного суровый взгляд:

– Когда прибудете на место, немедля отправьте титулярного советника Азвестопуло в Петербург. Я отзываю его из отпуска. Даю только девять дней: уладить имущественные дела и организовать погребение как полагается. После чего сразу сюда.

Алексей Николаевич растерялся:

– Как же так? А кто будет ловить Балуцу?

– Вы. При содействии местной полиции.

– Павел Григорьевич! В одиночку это невозможно! Кроме того, его знание города придется очень кстати.

– Невозможно подменять службу личной местью! – вскричал, в свою очередь, товарищ министра. – Вот что невозможно. Я запрещаю Азвестопуло дознавать совершенное преступление. Нас не поймут ни в верхах, ни в низах.

– Да наплевать на верхи! Вы что, не понимаете? У него отца с матерью убили! Как же он уедет оттуда?

– Поездом, причем курьерским. Повторяю: вести дознание он не имеет морального права. Так не делается на государственной службе. Чтобы полицейский в рамках официального дознания ловил убийцу своей семьи… Вы с ума сошли? Да мне Столыпин за это голову оторвет.

– И на Столыпина наплевать, – не удержался сыщик и тут же пожалел об этом.

Курлов взбеленился:

– Ах так?! Хотите, чтобы и вас отстранили от дознания?

Полицейские вскочили и глядели друг на друга с неприязнью. Только один был начальник, а другой – подчиненный.

– Ну? Хотите?

– Нет, не хочу. Прошу меня извинить за несдержанность.

– То-то. Идите. И немедленно отошлите титулярного советника сюда. Если, упаси господь, ослушаетесь – пеняйте на себя.

Уже в спину уходящему Лыкову Курлов добавил:

– И не вздумайте убить его при аресте!

– Это уж как получится, – живо развернулся коллежский советник.

– На сей раз постарайтесь, возьмите живым.

– Павел Григорьевич, вы хоть понимаете, чего требуете? Вы лично сколько задержаний опаснейших убийц провели?

– Э-э…

– Когда арестовываешь такого зверя, все может пойти наперекосяк. Степке терять нечего, его так и так повесят.

– Именно! Пусть лучше повесят. Не то пересуды пойдут, а у вас и без того репутация в этом вопросе хуже некуда. Впрочем, на репутацию вам, видимо, тоже наплевать.

– Мне на жизнь не наплевать. Балуца духовой [8], такие бьются до последнего. Рисковать собой ради чьего-то там мнения наверху? Увольте. Как получится, так получится. Постараюсь взять живым. Ей-богу! Но гарантировать ничего не могу.

– Тогда пойдете под служебное расследование. А там и со службы недолго вылететь!

Лыков хотел ответить, но сдержался. И даже не хлопнул дверью на прощание.


Через шестьдесят часов он сошел на перрон станции Одесса-Главная и обнял Сергея. Тот сжался и заплакал, как ребенок…

Они простояли так долго. Пассажиры оглядывались на странную пару. Седовласый, в возрасте мужчина обнимал за плечи молодого, а тот безудержно рыдал. Наконец Азвестопуло взял себя в руки. Вытер слезы, кликнул носильщика.

– Где хотите поселиться, Алексей Николаевич? Можно у меня.

– Нет, поехали в гостиницу.

– В какую?

Питерец хорошо знал Одессу и поэтому долго не раздумывал:

– В «Лондонскую».

Эта гостиница первого класса стояла на Старом Николаевском бульваре, из ее окон открывался дивный вид на порт внизу, на море и на лучшую часть города. В прошлый раз коллежский советник жил там и остался доволен.

Заселившись, приезжий быстро принял душ и потребовал завтрак в номер. Сергей хотел уйти, но начальник не отпустил его:

– Выпей вместе со мной кофе, есть разговор. А потом поедем на кладбище. Ты ведь своих уже похоронил?

– Да, позавчера.

Коридорный принес завтрак. Как только он вышел, Лыков сказал:

– Возьми справку у доктора, что ты болен.

– Зачем? – удивился грек.

– Курлов требует, чтобы ты вернулся в столицу. Вести дознание он тебе запретил. Почтишь через девять дней – и в Петербург.

Азвестопуло недоуменно смотрел на коллежского советника.

– Ну? Понял теперь?

– Нет… Курлов свихнулся? Как он это себе представляет? Что, я буду в Питере без вас бумажки перекладывать, а вы здесь в одиночку станете ловить Степку Херсонского?

– Да.

– Он… идиот.

– Курлов службист. И правда не принято, чтобы полицейские вели дознание преступлений, жертвами которых стали их близкие родственники. Это похоже на месть. Павла Григорьевича можно понять.

– По совести – нет, нельзя!

– Можно, Сережа, можно и даже нужно. Ну какая у нас с тобой будет объективность? Ты же хочешь его задушить своими руками.

– Разумеется!

– А мне строго-настрого велено взять Степку живым. Иначе вылечу со службы.

– И что вы решили?

– Я тоже хочу придушить эту тварь. Но так и быть, оставлю его тебе. Буду держать, чтобы не вырвался.

– Вот это правильно.

– Конечно, правильно. А насчет увольнения мы еще поглядим – Павел Григорьевич себя сильно переоценивает. Не для того я столько лет в департаменте служил, чтобы всякая шушера меня выгоняла. Но справку у доктора возьми. Болен, прикован к постели, выехать пока не можешь. Учти, генерал захочет это проверить.

– Ха! Проверять Азвестопуло в Одессе? Из Петербурга? Смешно.

Сыщики поехали на старое христианское кладбище. Могила родителей Сергея находилась в дальнем конце. Место было непрестижное, невдалеке возвышалась за оградой Чумная гора. В свое время там хоронили умерших от трех чумных эпидемий, поразивших Одессу. Затем сверху начали наваливать мусор, и появилась самая настоящая сопка, подобная шахтерским терриконам. Хоронить на давно закрытом кладбище официально запрещалось. Спасибо полицмейстеру, что разрешил…

Посидев у свежей могилы, сыщики разделились. Сергей поехал на Большую Арнаутскую к доктору Трахтенгерцу за справкой о болезни. А Лыков отправился к градоначальнику представляться по случаю прибытия.

Генерал-майор Толмачев принимал у себя на квартире, на Маразлиевской улице, 18. Он обрадовался гостю:

– Алексей Николаевич! Очень приятно снова видеть вас в Одессе.

– И я рад, Иван Николаевич. Город у вас особенный, что и говорить. Плохо, что обычно я приезжаю по невеселым поводам.

Градоначальник сразу нахмурился:

– Да уж. Так жаль Сергея Маноловича. Поймайте наконец эту сволочь!

– Для того и приехал.

– Пришла телеграмма от Курлова. Куда я ее задевал? Вот она. Категорически настаивает, чтобы титулярный советник Азвестопуло срочно вернулся в столицу.

– Вернется, как только выздоровеет.

– Так он болен? На похоронах я этого не заметил. Или нервы расшатались? Отца-мать схоронить…

– Расшатались, и сильно. Доктор прописал постельный режим.

– Ай-яй-яй! От расстройства и не такое случается, даже с молодыми. Жаль, грязелечебницы в Куяльнике откроются еще не скоро, они бы ему помогли. Так что мне ответить товарищу министра?

– Ну что вопрос взял на свою ответственность коллежский советник Лыков. Как только его помощник встанет на ноги, тут же отбудет к месту службы.

Толмачев насторожился:

– Алексей Николаевич, а зачем Курлов его требует? Разве Азвестопуло не станет помогать вам ловить эту нечисть?

– Генерал-майор опасается, что это неэтично. Сын ловит убийцу родителей. Павел Григорьевич боится пересудов. Он ведь еще и шталмейстер, следит за придворными ветрами…

– Да наплевать на разговоры! Каждый поймет, что иначе и быть не может. Уехать и не наказать? Как так?

– Я пытался объяснить его превосходительству. Услышал в ответ, что вылечу со службы.

– Да вы что? – ахнул генерал. – Ну-ну… Много он на себя берет, скажу я вам. Желает сохранить мундирчик в чистоте? И ради этого готов перешагнуть через человеческое горе? Ему же Сергей Манолович никогда не простит.

– Курлову до этого дела нет.

– Хм. И что вы решили?

– Вы уже слышали: титулярный советник Азвестопуло болен. Пока не вылечится, ни о каком отъезде не может быть и речи.

– Понял! – обрадовался Толмачев. – А вылечится он, как только схватит Балуцу. Верно?

– Точно так, Иван Николаевич. Видите, вы все понимаете. А эти из Петербурга думают, что могут гнуть подчиненных в дугу ради политеса. Ей-богу, идиоты…

Генерал оглянулся на дверь и спросил шепотом:

– Вы ведь его убить хотите? Я никому не скажу, честное слово.

– Конечно, хотим, – вздохнул питерец. – Только нам запретили.

– Кто? Курлов?

– Да.

– Совсем он в жизни не смыслит…

– Говорит, что Балуцу так и так повесят. А вот ежели мы с Сергеем придушим его при задержании, то получится, что это месть. Недостойно-де государственных служащих.

– Тут его превосходительство можно понять. Но вам-то каково? Взять живьем такую гадюку! А вдруг он не дастся?

Лыков поднялся и протянул градоначальнику руку:

– Надеюсь на вашу поддержку, Иван Николаевич. Если откровенно, то мы сделаем все, что в наших силах. Получится живым взять – хорошо. Пусть посидит полгода в камере смертников. Ожидание смерти порой хуже самой смерти. Если нет, то… я готов ответить по закону. А Сергея шталмейстеру не выдавайте!

– Договорились. Теперь ступайте к Кублицкому-Пиотуху, он ведет дознание. Вы человек опытный, кроме того, уже пытались поймать Степку в прошлом году. Вам и карты в руки. Возглавьте дело, но уж тогда и ответственность вся на вас. Согласны? Если да, то сегодня же это будет в приказе.

– Спасибо, Иван Николаевич. Конечно, согласен. Азвестопуло будет участвовать неофициально.

– Само собой.

Жандармский ротмистр Кублицкий-Пиотух исправлял должность одесского полицмейстера. Лыков и его знал с прошлого года. Он отправился на угол Преображенской и Кондратенко – так с недавнего времени называли бывшую Полицейскую улицу.

Спускаясь по лестнице, сыщик вдруг остановился. Минут пять он глядел в окно и о чем-то сосредоточенно размышлял. Потом сказал сам себе:

– Да, так будет лучше.

У входа в городское полицейское управление Алексея Николаевича дожидался Сергей.

– Получил бумажку?

– Да.

– Чем же ты так невыносимо страдаешь?

– Расстройство психики с галлюцинациями и начальными признаками душевного разлада.

– Опомнись! С таким диагнозом со службы турнут.

– Да? Можно переделать.

– Переделай. Что-нибудь с двигательными функциями: ревматизм, люмбаго… На худой конец сифилис. Любую хворь, от которой хорошо помогают грязи здешних лиманов. Поэтому тебе из Одессы уезжать нельзя, сначала нужно пройти курс восстановительного лечения.

– Понял, сварганю. А курс начинается пятнадцатого мая, через полтора месяца. Я думаю, мы успеем раньше.

– И еще кое-что, Сергей.

Лыков доверительно взял помощника под локоть.

– Я тут подумал как следует… Нам надо непременно взять Степку живым. Не убивать, а сдать в каземат целым и невредимым.

Азвестопуло резко отстранился. У него было лицо человека, у которого отобрали мечту.

– Выслушай меня спокойно, – поспешил объясниться коллежский советник. – Курлов закусил удила. То, что ты не вернулся в Петербург, возможно, сойдет тебе с рук. Если одесситы не донесут наверх, что ты участвуешь в дознании. А вот убийство Балуцы при задержании… Товарищ министра этого не простит ни мне, ни тебе. И если меня, старичка с заслугами, еще могут защитить, то тебя кинут на съедение.

– К черту!

– Послушай. Действительно получится, что это вульгарная месть. А это неправильно. Вот взять стервеца за пищик и упаковать – много лучше. И по совести тоже лучше. Ты же на коронной службе. И ловил бы гада столь же усердно, если бы он убил не твоих родителей, а любых других людей. Ведь так?

– Ну… Возможно.

– Подумай и ответь честно.

– Ну… так. Убийца должен быть пойман в любом случае.

– Вот! – ухватился за эти слова Лыков. – Мы не мстим за твоих отца с матушкой. Иначе, извини, и правда надо увольняться. Мы ловим чудовище, уничтожаем зло. Тут Курлов, как ни крути, прав. Закон нельзя использовать для удовлетворения собственных желаний. А Балуца сядет в камеру смертников. Каждую ночь он будет лежать без сна, прислушиваться к шагам в коридоре: не за ним ли идут? Каждую ночь, месяц за месяцем… Это много хуже, чем умереть при аресте. Пускай мучается, считает мгновения оставшейся ему жизни. Согласен? Если да, то идем на совещание.

Вскоре в кабинете полицмейстера собрались пятеро. Ротмистр Кублицкий-Пиотух и его помощник губернский секретарь Черкасов были хорошо знакомы питерцам. Новым для них был коллежский асессор Челебидаки, чиновник особых поручений при градоначальнике. Толмачев приказал включить его в число лиц, ведущих дознание. Видимо, чтобы иметь возможность отчитываться перед Курловым. А может, сам хотел следить за поимкой невиданного по зверствам преступника…

Лыков как старший в чине открыл совещание.

– Александр Павлович, что удалось сделать вашим людям до моего приезда? – спросил он полицмейстера.

Ротмистр откашлялся и пробасил:

– Пусть начальник сыскного отделения доложит. Андрей Яковлевич, валяйте со всеми подробностями.

Черкасов тоже откашлялся. Может, у них в Одессе так заведено? Потом губернский секретарь открыл блокнот и стал рассказывать:

– Убийство четы Азвестопуло и сиделки Сахаловер произошло днем двадцать девятого марта. Точное время нам не известно, тела были обнаружены лишь вечером, когда…

Тут он запнулся, перевел взгляд на Сергея.

– Когда их сын вернулся домой. Он немедля вызвал сыскную полицию и доктора. Осмотр места происшествия показал, что…

Черкасов опять запнулся. Лыков торопливо протянул руку к блокноту и закрыл его.

– С вашего разрешения, я сам прочитаю все бумаги, которые накопились в деле.

– Пожалуйста.

– Переходите к тому, чего нет в бумагах. Доложите ваши выводы и что уже сделано в рамках дознания.

– Хорошо, Алексей Николаевич. Вывод очевиден: убийство совершил Степан Балуца. Почерк его, такой ни с кем не спутать. И мотив ясен: месть за смерть брата. Напасть на Сергея Маноловича он, видать, побоялся и решил отыграться на стариках… Судя по оставленным следам, бандит был не один. Еще два или три человека рылись в вещах, выносили узлы…

– Но непосредственно в убийстве они не участвовали?

– Мы убеждены, что нет. Беспомощные старики и молодая девушка – легкая добыча. Помощники Степке не понадобились. Более того, складывается впечатление, что остальные злодеи старались не приближаться к телам. Как будто их коробило.

– Никто ничего не видел и не слышал?

– Точно так. Вы же знаете расположение дома.

Лыков знал. Он несколько раз бывал на квартире родителей Сергея. Старики привечали шефа своего единственного сына… Они жили во флигеле дома Лазариса на пустопорожнем месте «Ливадия» за Щелаковской улицей. До хозяйского корпуса было чуть не тридцать саженей. Преступники проникли во флигель через заднюю калитку и так же удалились. Отец Азвестопуло вышел в отставку рано, чтобы ухаживать за больной женой. Начисленной ему крохотной пенсии едва хватало на аренду дрянного флигеля на окраине Пересыпи. Если бы не помощь сына, старикам пришлось бы голодать.

– Пришли через пустырь и ушли той же дорогой… Что думает отделение о сообщниках Балуцы? Люди не побрезговали участвовать в столь безбожном деле. Сами не казнили, но вещички сложили в узлы и вынесли как ни в чем не бывало.

Черкасов оживился:

– Имеем соображения.

– Ну-ка, ну-ка!

– Проведенными мероприятиями выяснено, что сейчас на Сахалинчике завязывается война между двумя бандами. Первая, местная, принадлежит Титу Любченко по прозвищу Золотая Пасть…

– Откуда такая кличка? – встрепенулся Сергей. – При мне не было.

– А он так от воинской службы отшился три года назад. Согласно пункта пятьдесят четыре «Расписания болезней, освобождающих от отбытия воинской повинности», в войска не берут при отсутствии у рекрута десяти зубов в одной челюсти. Или четырнадцати в обеих. Причем зубы мудрости в это число не входят. Вот наш Тит и рассудил. Явился к зубодеру и велел удалить сверху десять зубов. Получил на этом основании белый билет и сразу записался в скоки [9]. Деньги чтобы заработать на поправление фасада. Вставил себе новые зубы, золотые. А потом и до батьки [10] дорос. Заправлял в последнее время на Сахалинчике. Это такая клоака между улицами Водопроводной, Бассейной и Среднефонтанской. Поблизости арестный дом, тюрьма тоже неподалеку. Местность окраинная, с одной стороны вокзал, с другой – ипподром. И там и там жулья навалом. Вот Любченко и обирал публику, с чего и жил не тужил. Но зимой его главенство пошатнулось. Из Николаева приехала банда в двадцать озорников и поселилась на землях Золотой Пасти. Называют они себя – ребята-ежики.

– Как-как? – не понял Лыков.

– Ребята-ежики. Песня у них такая, навроде полкового марша: «Мы ребята-ежики, в голенищах ножики».

– «Любим выпить, закусить»? Слыхал в Новозыбковском централе, свежая уголовная частушка. Уже и до Одессы добралась?

– Из Николаева приехала, вместе с озорниками.

– И что?

– Да буча у них между собой, вот что. Сахалинчик невелик, больше одной банды не прокормит. А тут две. Кому-то придется уступить.

– И как сейчас обстоят дела?

– Золотой Пасти туго приходится, – усмехнулся главный одесский сыщик. – Мы его пощипали, сразу пятерых взяли на Масленицу. И, значит, ослабили. А тут двадцать скоков зараз. Одолевают ребятенка.

– Андрей Яковлевич, а какая здесь связь с делом, которое мы обсуждаем?

– Есть связь, Алексей Николаевич. «Ежики» эти не сами по себе в Одессу приперлись и начали местных задвигать. У них новый атаман. Степка Балуца.

– Ага! Это его пехота?

– Можно и так сказать.

В разговор вступил Азвестопуло:

– А как вышло, Андрей Яковлевич, что николаевские скоки подчинились выродку из Херсона, который сам, как говорят в Одессе, приезжий?

– Черт его ведает, Сергей Манолович. Видать, им понадобился здешний покровитель. А Степка в городе давно, в блатных кругах пользуется авторитетом. Барыг всех знает, наводчиков с пристанодержателями…

– Такая тварь и в авторитете?

– А что тут странного? – удивился в ответ Черкасов. – Мы все для фартовых не люди. Мы бараны, которых надобно стричь. Ну разбил Степка головы детишкам со стариками. Нам, конечно, не понять. Сразу в крик: зверь, тварь бесчеловечная! А блатным до того дела нет, их интересует, взял он при этом добычу или зря прогулялся. Если взял, то молодец.

– Но ведь не все такие изуверы, как он, – вмешался Челебидаки.

– Не все, – охотно согласился с начальством губернский секретарь. – Из общего стада Балуца, безусловно, выделяется. Умный-то уголовник зря кровь лить не станет, чтобы нас не злить. Поэтому другие батьки Степку, пожалуй, стороной обойдут. Но так, чтобы осудить? Нет. А для пользы дела и сядут за один стол, как с равным. Поэтому на должность атамана он вполне годится.

– Но вы сказали, что в последнем убийстве ребята-ежики не участвовали? – напомнил Алексей Николаевич. – И даже словно бы сторонились крови?

– Судя по следам, да. Ну и что с того? Узлы с тряпьем вязали будь здоров, не побрезговали.

– Так, подведем итог, – заговорил полицмейстер. – Андрей Яковлевич, я правильно понял вашу преамбулу? Есть крупный уголовник, которому Балуца перебежал дорогу. Вы предлагаете вступить с ним в соглашение?

– Именно так, Александр Павлович. Золотая Пасть на Сахалинчике знает все про всех или может узнать. Это моим надзирателям то ли ответят, то ли промолчат. А Титу насыпят полный карман. И он наш союзник, ему Степка Херсонский как кость в горле. Сдаст он его нам тепленьким, да еще приплатит.

– Дельная мысль, – хором сказали питерцы.

– Даю разрешение на встречу, – важно объявил ротмистр.

– Назначена на сегодняшний вечер, – доложил губернский секретарь. – В десять часов вечера в чистой половине трактира «Садик», что в Гаванной улице.

– Можно мы с вами пойдем? – спросил Азвестопуло с надеждой в голосе.

– Напугается он такой толпы, – возразил начальник сыскного отделения. – Лучше я один. Все-таки фартовый фартового будет полиции сдавать. У них за такое режут.

– Тогда мы у дверей постоим, в роли вашей охраны, – решил коллежский советник. – Раньше всех узнаем, как прошла беседа.

На этом совещание закончилось. Челебидаки тоже взял на прощание важный тон:

– Прошу немедля сообщить мне результаты, для передачи его превосходительству.

– Будет сделано, Анастасий Анатольевич, – уверил чиновника особых поручений полицмейстер. – Рапортом в лучшем виде, доставим вам на квартиру. Вы, так сказать, глаза и уши градоначальника, куда ж мы без вас.

Глава 3

Ребята-ежики

До встречи в «Садике» оставалось еще четыре часа. Питерцы спустились в кабинет Черкасова. Сыскное отделение помещалось на первом этаже дома номер сорок четыре по Преображенской улице, вместе с городским управлением полиции и Бульварным участком. Так стояло в календаре. Сами одесситы говорили: угол Преображенской с Кондратенко. Только в Одессе и Петербурге Лыков встречал такие «угловые» адреса.

Тесный кабинет начальника отделения был обставлен казенной мебелью, по стенам висели карточки преступников, объявленных в циркулярный розыск.

– Андрей Яковлевич, расскажите про криминальную обстановку в Одессе, – попросил Лыков.

– Да вы у нас частый гость, сами все знаете.

– В четвертый раз всего.

– В четвертый? – удивился главный сыщик. – Разве?

– Впервые мы с вами познакомились в тысяча девятьсот четвертом году, я тогда забрал в Петербург Сергея Маноловича. Вы еще были приставом, прикомандированным к сыскному отделению. Второй раз приехал, когда Азвестопуло под именем Сереги Сапера предупреждал покушение на градоначальника Григорьева. Третий – прошлой осенью, когда мы с вами неудачно ловили бежавшего в Одессу Балуцу.

– Ну коли так… Скажу прямо, Алексей Николаич, в сравнении с тем, что было в лихолетье, у нас теперь ничего. Жить можно. Преступники, конечно, никуда не делись. Работают хлопцы, без дела не сидят. Но мы ввели их в оглобли. Убийств стало не в пример меньше. Квартирных налетов почти нету. Кражи – да, их по три штуки каждую ночь. Тащат у тюньтей [11] что плохо лежит. Ну разденут иной раз, ножиком ткнут не до смерти. Да вот хоть сводки происшествий поглядите, в них все видно.

Начальник сыскного отделения выгреб из стола пачку листов, взял верхний и стал зачитывать вслух:

– Вчерашнее второе апреля хотя бы взять. В час ночи на Сенной площади трое ограбили проходившего мимо мещанина, отобрали пять рублей и пиджак. Зачем он, спрашивается, в такое позднее время шлялся в нехорошем месте? Далее. На Мельничной улице в доме двадцать два крестьянин Степан Вертлан ударил топором по голове крестьянина Ивана Колдырина. Подрались дураки по пьяному делу. Тяжелое ранение… Вот странное происшествие! Крестьянин Абраменко украл из галантерейного магазина Гальперина в Пассаже на Преображенской улице три пары дамских кальсон. Вы не знаете, для чего мужику бабские кальсоны?

– А что-то посерьезней?

– Хм. Ну вот вам другое. – Губернский секретарь взял следующий листок. – Тридцатого марта на той же Мельничной улице обнаружен труп неизвестного с тремя колотыми ранами в груди. Труп отправлен в анатомический покой Новой городской больницы. Преступление, как вы говорите, серьезное, со смертельным исходом. До сих пор не раскрыто. Похоже, скоки не поделили что-то между собой. Уж очень вид у покойника страхолюдный. И в ту же ночь в саду Юлиуса нашли полузадушенного бессознательного человека. Отправлен в больницу в тяжелом состоянии. С этим случаем более-менее ясно: напился шмендрик в кабаке и дал себя ограбить. Ладно хоть не до конца удавили, пожалели.

– То есть в один день произошли убийство и ограбление, – констатировал Лыков. – А вы говорите, спокойно в Одессе.

– Это просто тридцатое марта такое выпало, – стал оправдываться Черкасов и опять зашелестел бумажками. – Вот получше денек. У Магазинера, известного скупщика краденого, при обыске нашли золотые и серебряные вещи. Мы их отобрали по подозрению в неблаговидном приобретении, будем предъявлять потерпевшим. Далее. Содержатель будки съестных припасов в Карантинной гавани Карп Соловьев заявил о краже у него самовара и весов; убытку на двадцать пять рублей. А в извозном заведении наследников Свиридова стащили кучерский армяк и экипажные часы, всего на сумму сорок рублей. Неужто экипажные часы так дорого стоят? Ох, врут наследники…

Коллежский советник отобрал у главного сыщика рапортички и стал их просматривать, комментируя:

– В доме номер восемь по Среднефонтанской дороге крестьянин Иван Зайонц ранил ножом крестьянина Василия Седых, домохозяина… На проходившего по Колонтаевской улице крестьянина Гурия Швец-Шевчука набросился неизвестный и нанес ему колотую рану в грудь… Угол Ришельевской и Большой Арнаутской, в одиннадцать часов ночи двое напали на мещанина Мойше Шнайдера, ударили финкой в спину и убежали… А поножовщины-то много, Андрей Яковлевич!

– Встречается, врать не буду. Но по сравнению с тем, что было раньше, – небо и земля. Ведь тогда в слободках Одессы скопилось до трех тысяч бандитов! Представляете? Чуть не дивизия. Лучшая часть города оказалась словно в осаде. Молдаванка, Бугаевка, Пересыпь, Косарка, Сахалинчик, Фонтаны, Дальник, Гниляково, Татарка, Романовка, Усатово, оба Куяльника, Кривые хутора… И время было не в пример злее. Эсеры с анархистами били нас почем зря. Полиция кровью исходила. И служебного рвения, чего уж греха таить, у нас у всех поубавилось. Тут и вылезли эти скоки, почуяли слабину и поперли толпой. Едва мы тогда устояли…

Трое сыщиков помолчали, каждому было что вспомнить. Наконец Лыков подытожил:

– Что ж, все ясно. Слухи об Одессе как бандитской столице весьма преувеличены. Сегодня по числу тяжких преступлений вы сильно уступаете Киеву с Ростовом-на-Дону и чуть-чуть – Риге. Почетное четвертое место. Основные злодейства – это кражи, верно?

– Кражи, мошенничества и контрабанда. Город на треть еврейский, и притом крупнейший морской порт. Имеется, так сказать, специфика. Вот, обратимся опять к бумажкам.

Черкасов забрал у питерца рапорты и стал читать:

– Арестованы квартирные воры Хаим Гортенберг, Нухим Дрейзиц, Фишель Фрейдинберг… Карманные – Израиль Фактор, Сруль Фельдман, Лейба Церикмеер, Давид Мордков. Магазинные – Любский и Лобрис, имена не указаны, а сам я не помню, потому как они приезжие… Скупщики краденого – Ханна Штейман, Мовша Баянер, Лазарь Пинхасик… Сплошь одни евреи!

– Говорят, среди них есть даже скоки? – недоверчиво спросил питерец.

– У нас в Одессе все есть, – самодовольно ответил начальник отделения. – Даже такая невидаль, как бандиты из иудеев. Они появились в пятом году как отряды самообороны. Тогда иерусалимские дворяне [12], опасаясь погромов, начали формировать боевые дружины. И набрали босявок с Пересыпи и Молдаванки. Там ребята – во! По пять пальцев на каждом кулаке. Дали им оружие и денег чуток, а те вошли во вкус. От погромов не шибко помогли, разве что перестреливались с союзниками [13] с ничтожными потерями с обеих сторон. А потом увлеклись эксами и тут уже развернулись во всю ширь. Сделались профессиональными скоками. Теперь имеем Яшку Солдата – Янкеля Горловицкого, Восляшку – Рувина Уриха, Гундосого – Герша Суконика и ряд подобных им персонажей. Есть даже отряд убийц на заказ. Правда, убивают и грабят они только своих. Не дай бог православного обчистить – такое начнется!

– Что начнется? – удивился питерец. – Мы, православные, тем и славимся, что, покуда нас самих не заденут, помалкиваем. Никакой взаимовыручки.

Черкасов вздохнул:

– Говорю же: Одесса – это город, в котором евреи играют большую роль. Так повелось издавна. Нас сделало порто-франко. Его ввели в тысяча восемьсот семнадцатом году, чтобы помочь отойти от последствий холерных эпидемий и войны с турками. А отменили лишь в пятьдесят девятом. За эти золотые годы Одесса и поднялась. Шутка ли – единственная в России гавань беспошлинной торговли! Мы стали главным складочным местом что для ввоза, что для вывоза. Некоторые семейства за эти годы разбогатели сказочно. Кто на торговле, а иные и на контрабанде. Среди тех и других много было иудеев, такой уж это оборотистый народ. В нашем белокаменном городе иудейское племя исторически имело влияние. Французские фокусы [14] круглый год. Никого это особо не раздражало, кроме греков, главных их конкурентов в торговле. И погромы еврейские, которые были издавна, все учиняли греки. И вдруг в октябре пятого года, сразу после манифеста, случилась у нас в городе большая беда. Четыреста человек, говорят, убили, а то и больше… Особенно почему-то отличились в зверствах рабочие завода РОПиТ [15], который в порту. И теперь все евреи знают: тронешь православного – опять придут ропитовцы и задавят. Сначала ограбят, а потом задавят. После того злосчастного погрома, совсем не похожего на греческие, стало у нас как-то по-другому. Хуже стало. Нет уже прежней добродушной Одессы…

– Про евреев понятно. А русские воры отсутствуют, что ли?

– Почему отсутствуют? – обиделся за своих главный сыщик. – Да сколько угодно. Вот давеча подстрелили на деле Порфирия Стригунова. Пытался обчистить квартиру начальника местной бригады генерал-лейтенанта Путятина. Городовой, молодчина, его заметил. Сначала пальнул в воздух, а когда вор кинулся бежать, выстрелил в цель. Попал в спину и арестовал раненого. Так Порфирий убег из больницы! Ищем, покуда не нашли… Вот какие ловкачи встречаются меж нашего брата. А Егор Васич? А Глеб Головин с Георгием Ивановым? А Дрогачев по прозвищу Акула? Не положу охулки, ребята первый сорт. Малороссы тоже отличаются, и греков немало. Одесса, скажу я вам, Алексей Николаевич, в этом отношении городок уникальный. Всякой твари по паре. Даже англичане имеются. А еще сербы, болгары, арнауты, поляки, бессарабцы, немцев невпроворот.

Начальник сыскного отделения оживился, на лице его появилось горделивое выражение:

– Вы знаете, Алексей Николаич, какое место среди городов империи Одесса занимает по численности населения? Четвертое! Сразу после Петербурга, Москвы и Варшавы. А по фабрично-заводскому производству? Тоже четвертое, лишь немного уступаем той же Варшаве. И скоро, может быть, ее и обгоним. А по оборотам внешней торговли нам вообще нет равных. По ввозу мы третьи после Москвы и Петербурга, а по вывозу даже превосходим столицу! Четверть всего российского вывоза проходит через наш порт. О как! И при этом Одесса формально уездный город. Пусть и с градоначальством… Найдите другой такой в государстве. Не найдете!

Лыкову нравился патриотизм одессита, но он не удержался и поддел его:

– По преступности вы тоже четвертые, не уступаете.

– А так и должно быть по нашему масштабу, – добродушно парировал Черкасов.

Азвестопуло, сам родом из Одессы, поддержал земляка:

– Вы сходите в порт, Алексей Николаевич, поглядите, что там творится. Сейчас, когда зима кончилась, возобновились экспортные операции с хлебом. Не зря наш город называют пшеничной столицей России. Сила! В день приходит до тысячи вагонов с зерном. «Хлебные городки» на Пересыпи и у Тираспольской заставы просто какие-то монбланы!

– Ладно, поймаем Балуцу – схожу. А теперь пора делом заняться.


…Лыков с Азвестопуло простояли на страже у задних дверей «Садика» недолго. Черкасов зашел внутрь и через минуту вышел, лицо у него было обескураженное.

– Что случилось, Андрей Яковлевич?

– Золотая Пасть хочет, чтобы вы тоже присутствовали.

– Зачем?

– Полковник из Петербурга тут большая редкость… У него есть до вас надобность.

– А как он узнал про меня?

Черкасов еще более смутился:

– Я сказал. Для солидности.

Так питерцы присоединились к беседе. Тит Любченко оказался детиной лет тридцати, с неправдоподобно большими кулаками и мощными плечами амбала. Но глядел богатырь без робости, с достоинством. А золотые зубы сияли в два ряда, и в верхней челюсти, и в нижней; их хватило бы на два белых билета.

– Позвольте документик ваш полюбопытствовать, – начал атаман.

Алексей Николаевич раскрыл свое удостоверение.

– Ага, без обману, значит. Тогда так.

Любченко кликнул полового. Вбежал расторопный паренек, расставил по столу бутылки с пивом и исчез. Когда дверь за ним закрылась, Золотая Пасть заговорил:

– Степка Херсонский и вам враг, и мне. Вы, господин полковник, из-за него сюда приехали?

– Верно.

– А ваш товарищ, он грек по наружности. Не его ли папашу с мамашей Степка давеча сложил?

– Опять верно.

– Азвестопуло, значит. Бывший Серега Сапер.

– Перейдем к делу, – предложил грек. – Как нам найти эту тварь?

Золотая Пасть покачал головой:

– Больно просто вы хочете все устроить. Где прячется Степка, я не знаю. Но про то ведают ребята-ежики. Поймайте их и спросите.

– Пусть так. А где ловить тех галахов?

– На Среднефонтанской что ни дом, то притон. Степкина халястра меняет местожительство чуть не каждый день.

– Погоди, Тит, – вмешался Черкасов. – В той халястре двадцать байстрюков. Столько ни в один притон не влезет. Говори точнее.

– Ваша правда, Андрей Яковлевич. Они селятся кучно, занимают две-три хаты обособь, и чтобы собаки были обязательно. Степка хитрый, все ваши приемы знает.

– Цену, что ли, себе набиваешь? – сердито спросил Лыков. – Дело говори, иначе зачем ты нам сдался? Адреса, фамилии. Кто их блатер-каин, кто блатноги, кто барохи [16]. Где они в картишки режутся. Ты же был на Сахалинчике хозяин, значит, все обязан знать. Ну?

Атаман поморщился:

– А насчет меня вы подумали? Батька – и вдруг мойсер [17]. Сразу догадаются, кто навел. Другие батьки меня в падло батистовое переведут, из коневых-то людей. Враз на шабер наденут [18].

– Пошли отсюда, Андрей Яковлевич. – Лыков сделал вид, что хочет подняться. – Только время зря теряем. Удивляюсь, как такой бажбан держал целый Сахалинчик.

– Погодите, ваше высокоблагородие, – сразу взмолился скок. – Я наводку дам, но не на саму халястру, а на ихнего оружейника.

– То есть?

– Есть такой Вовка Иванов, служит машинистом при паровом отоплении в приюте имени графа Шувалова. Той машинист торгует револьверы. А маслины сам лепит.

– Патроны изготавливает? – оживился Черкасов. – И оружие продает? Вот шельмец. А где он его добывает?

– Да контрабандою. Причем торгует эти, «бульдоги», самое говыдло [19]. Мы их называем шестиосечками – как ни стрельнешь, все заедает.

– Зачем же такая дрянь скокам?

– Так то ребята-ежики, им свинорез [20] по душе. А шпайер так, для виду, чтобы на фраеров страх наводить. Вот и берут всякую полову. Маслины той машинист вообще самолично отливает. На глазок, копченая гобелка! То ли вылетит такая из дула, то ли нет, наперед никто не знает.

– Значит, ты предлагаешь нам взять этого мастера и расколоть, – констатировал Лыков. – Чтобы он указал на банду «ежиков», а ты как будто ни при чем. Правильно я тебя понял?

– Правильно, ваше высокоблагородие.

– А твой Иванов точно знает, где «ежики» прячутся? – недоверчиво спросил Азвестопуло. – Паровое отопление от банды далеко.

– Зуб даю на холодец! Он же свои пукалки им относит, чтобы на лавэ [21] поменять.

Больше ничего ценного Любченко не сообщил. Вместо этого он попытался разжалобить начальника сыскного отделения:

– Ваше благородие, как там мои хлопцы? Может, отпустите за недоказанностью? А то эти кугуты [22] совсем обнаглели. Вчера трем хорошим ребятишкам дюндель начистили, ни за что ни про что. И отбивную по ребрам. Силенок нет им ответить. А? На бранжу [23] хоть не ходи…

Черкасов отмахнулся:

– Погодь немного. Вишь, приехал господин Лыков. Он твоих обидчиков в бараний рог согнет. Считай, что с «ежиками» покончено. Опять станешь королем Сахалинчика и окрестных местностей.

Батька ушел первым. Сыщики выждали десять минут и тоже удалились. На улице Алексей Николаевич спросил губернского секретаря:

– Кто такой Вовка Иванов?

– Выясним. Сейчас адресный стол заряжу и с агентов всю подноготную затребую.

– Человек у вас оружием торгует, а вы про него не знаете?

– Так ведь четыреста тыщ народу в Одессе проживает, – начал оправдываться главный сыщик. – Даже больше. А нас в отделении двадцать семь душ, считая со мной.

К утру справки по Иванову были собраны. Лыков лично изучил «Дневник агентурных сведений, доставляемых секретными сотрудниками» и прилагаемый к нему «Листковый алфавит лиц, упоминаемых в дневнике». Машинист при паровом отоплении промелькнул там дважды. В прошлом году он засветился при покупке у греческого шкипера пяти контрабандных браунингов. Арестованный с таким пистолетом портовый сносчик указал на машиниста. Иванов почему-то отделался устным внушением… Вторично он появился в рапорте осведа [24] по кличке Дроля. Там прямо говорилось, что Иванов снабжает оружием скоков Сахалинчика и Романовки. И действительно сам изготавливает у себя на службе боевые патроны приемлемого качества. Пора брать молодца!

Машинист-оружейник проживал на Трусовой улице. Сыщики стали совещаться. Питерцы предлагали взять его в проследку, чтобы он вывел их на банду «ежиков». Одесситы возражали: вдруг машинист туда пойдет через неделю? В конце концов местные одержали верх. Вечером того же дня Иванов был арестован без лишнего шума и доставлен в сыскное отделение. При обыске у него нашли три «бульдога» и ведро револьверных патронов кустарного производства.

Согласно статей пятнадцатой и шестнадцатой Положения об усиленной охране, наказание за это полагалось небольшое. Или штраф в пятьдесят рублей, или двухмесячный арест при полиции. Напугать этим бывалого человека невозможно. И Лыков поступил иначе. Он допросил Иванова один на один, тот юлил и врал. Тогда коллежский советник доверительно сообщил арестованному:

– Мы ведь все знаем. Ты поставляешь оружие банде, приехавшей из Николаева. Ребята-ежики они себя называют. Так? А эти «ежики» мне сильно интересны. Дело в том, что они убили на днях отца и мать моего помощника, титулярного советника Азвестопуло. Слышал о преступлении на Щелаковской улице? Недалеко от тебя, должен был слышать.

– Не пойму, куда вы клоните, ваше высокоблагородие, – набычился машинист. – Револьверы я держал для самообороны.

– Три? Дурак, у тебя всего две руки.

– Один сломался, я его выбросить хотел, да не успел – вы явились. Разбудили среди ночи…

– Ты думаешь отделаться двухмесячным арестом? Ракло беспорточное! Еще не понял, во что вляпался? Твои «ежики» казнили родителей полицейского чиновника из Петербурга. С особой жестокостью.

– Я тут при чем?

Лыков прищурился, поглядел так, что машинист похолодел.

– Меня сюда прислал сам Столыпин. А ему приказ дал сам государь. Велено всех зверей, кто в этом участвовал, изловить и повесить. Это Степка Херсонский и твои приятели-покупатели. Я сейчас выйду на часок, а сюда придет Азвестопуло. Звать его Сергей Манолович. Он будет спрашивать про бандитов. Мой тебе совет: скажи ему все, что знаешь. Иначе сам понимать должен: человек матери-отца лишился. Не скажешь – живьем с тебя шкуру сдерет и солью присыпет. Столыпин ему все разрешил.

Арестованный побледнел. Лыков распахнул дверь, и вошел титулярный советник с суровым лицом.

– Ну что? – спросил он. – Есть результат? А то дайте я попробую.

Не дожидаясь ответа, грек достал из карманов веревку и клещи.

Лыков встал:

– Бей, да позазвонистей. А я пошел.

– Я скажу, я все скажу! – завизжал Иванов. – Не мучайте!

– Быстро! – приказал Азвестопуло, глядя на оружейника с лютой ненавистью. – Где квартируют «ежики»?

– Завтра будут в обжорке Стамоглу по Среднефонтанской дороге. Я им туда револьверы должен снести.

– В котором часу?

– В одиннадцать ночи.

– Степка Балуца будет там, с ними?

– Не могу знать, ваше благородие! Он когда есть, когда нет; осторожничает.

– А кто же тогда в его отсутствие будет у тебя товар принимать?

– Податаман у него имеется, Вовка Белбес [25]. Вот он завсегда бывает. Правая рука, при делах, лихой человек.

– А Лукьян Самсонов входит в банду «ежиков»?

– Не знаю такого, ей-богу, не знаю!

Полицейские начали готовить арест банды. Двадцать человек, с ножами и револьверами. Если кто-то вырвется из оцепления, их потом ищи-свищи. Степка Херсонский – двадцать первый, и сдаваться ему нет никакого резону.

Раньше к одесскому сыскному отделению были прикомандированы от общей полиции одиннадцать городовых. Это были крепкие дядьки, опытные и смелые. Год назад вступил в действие закон о сыскных отделениях, который Лыков готовил много лет. В некоторых местностях вышло так, что от закона последовал вред вместо пользы… Министерство финансов урезало оклады жалованья сыщиков до минимума. Те отделения, которые прежде на временных основаниях более-менее держались, из-за нового закона потеряли в деньгах. Так произошло, например, в Киеве и Либаве. Не миновали беды и Одессу. Всех городовых вернули в общую полицию, а вместо них приказали взять вольнонаемных агентов. Но идти на копеечное жалованье охотников нашлось мало. Люди постепенно появлялись, но штат до сих пор не был заполнен. И как тогда задерживать два десятка головорезов?

Черкасов с Лыковым пошли к полицмейстеру и попросили силовой поддержки. Хорошо бы еще и армию привлечь! Кублицкий-Пиотух отправился к градоначальнику, коллежский советник составил ему компанию. Полномочия питерца были скреплены подписью Столыпина. Толмачев телефонировал в штаб округа. Лыков опять выступил в поход, теперь на Пироговскую улицу. В штабе его принял помощник командующего войсками округа генерал от артиллерии Фан-дер-Флит. Живой, без всякой чопорности, притом вся грудь в орденах. Алексей Николаевич знал биографию генерала. Воевать тот начал в Туркестане, где стал адъютантом легендарного Кауфмана. Затем бил турок, недавно опять дрался – с японцами; кавалер золотого оружия. Константин Петрович выслушал сыщика и сказал:

– Такой вопрос мы с вами решим сами, без командующего. Пехотного взвода вам будет достаточно?

– Вполне, ваше высокопревосходительство.

– Забирайте из учебного неотдельного батальона, что стоит на Новосельской. Я телефонирую его начальнику, мигом подготовим вам предписание – и с богом.

Уже через час Лыков беседовал с начальником батальона подполковником Лятуром. Тот прочитал бумагу и вызвал поручика со звучной фамилией Редкобородый. Явился гладко выбритый подтянутый офицер. Лятур дал ему устное приказание выполнять распоряжения коллежского советника Лыкова, во главе тридцати пяти штыков. Завтра в девять вечера всем быть наготове, с патронами в подсумках.

Повеселевший сыщик вернулся в городское управление. Там его поджидал Черкасов.

– Ну, подмогнет нам армия?

– Фан-дер-Флит выделил тридцать пять штыков при офицере. Выставим их в оцепление, для острастки.

– Очень хорошо. А я Гаврилу Бойсябога у пристава забрал. На правах помощника полицмейстера.

– Нужный человек? – сообразил коллежский советник.

– Сами сейчас увидите. Гаврила, подь сюда!

Из коридора зашел огромный детина. Он походил на циркового атлета, с саженной высоты глядели добродушные голубые глаза.

– Вот, Алексей Николаич. Первый был у нас в отделении для задержаний, когда прикомандированные городовые служили. Сейчас с вольнонаемными беда, а этот смелый и могучий, пятаки в трубочку скручивает, чесслово! Бойсябога вернулся назад в Михайловский участок. Так я его выпросил на завтрашнюю ночь. Теперь «ежики» попались.

На этих словах в коридоре раздался топот множества ног, и, как черти из коробочки, в комнату полезли городовые. Впереди шел околоточный надзиратель, верткий и ловкий.

– Андрей Яковлевич! – козырнул он начальнику сыскного отделения с армейской отточенной небрежностью. – Вот, извольте принимать.

– Кисломед? Неужели всех отдали?

– Так точно. Господин полицмейстер приказал всех откомандированных обратно городовых на завтрашнюю ночь вернуть под ваше распоряжение. Учитывая многочисленность банды.

– Вот славно! Теперь… эх!

Черкасов пояснил питерцу:

– Кублицкий-Пиотух внял моей просьбе и на время вернул всех прежних молодцов. Ну, держись, колючие…

Ввалившиеся городовые были как на подбор крепкие и уверенные ребята. Они напомнили Лыкову друзей его молодости из летучего отряда Департамента полиции. Десять лет Алексей Николаевич ловил и вязал с ними всякую калиброванную нечисть. Отряду поручали задержания самых опасных злодеев. Приятно было видеть, что храбрецы не перевелись. От пришедших исходил дух надежности и порядка.

Весь день полицейские готовились. Пришел агент Палубинский, отвечающий за Сахалинчик. Он нарисовал от руки план, сильно отличавшийся от казенного, что висел на стене. Обжорка Стамоглу находилась на углу Среднефонтанской и Ананьевского переулка. Почти напротив – арестный дом, позади него – саперные казармы. Вроде бы место как место: кое-какая застройка, канатная фабрика, кондитерская, консервный завод, запасной резервуар городского водопровода… Железная дорога делила Сахалинчик на две части. Палубинский сообщил следующее:

– Весь квартал – один большой притон. Гоныфы там по ночам ливируются. Нычка у них – какой шлепер туда вдует?

Лыков покосился на Азвестопуло. Тот перевел:

– Бандиты по ночам прячутся, там их укрытие. Какой дурак туда сунется?

– Ясно. Если упустим «ежиков», как будем ловить?

– Тогда плохо будет, холера на их кишки.

– А если оцепить весь Сахалинчик?

– Народу не хватит. Тем более там темнота.

– Как застроена местность? По карте судить, так одни пустыри.

– Ха! То по карте, а в жизни по-другому. Все застроено сплошь, из-за домов земли не видно. Не дома – хибары! Катакомбы для босоты, смитте, кадык на кадыке.

– Притоны для бедноты, мусор, вор на воре, – снова объяснил Сергей.

– Сахалинчик – самое опасное место во всей Одессе, не считая нужника в доме моей тети Раи…

– Палубинский! – гаркнул главный городской сыщик. – Говори казенным языком. Господин коллежский советник из самого Петербурга приехал не для того, чтобы слушать твою мову.

– Значит, там много строений? – переспросил агента Лыков. – А сколько примерно?

Тот ответил:

– Кто ж их считал? На глазок сотни две. Распилили на участки да застроили, на сдюку [26] незаконно. Под каждой хибарой земли на жябий скок. Переулков правильных нет. Заборы высокие, в них потайные калитки. Дворников не водится. А фабричные сторожа скорее помогут уркаганам, чем полиции. Через два дома на третий – притон, на четвертый – хавира [27]. В пятом торгуют водку по ночам, а в шестом предложат снежок… в смысле, кокаин. В самой обжорке Стамоглу черная биржа, где ставят на бега. Дурные фисташки [28] в больших оборотах. Потому место охраняется нарядами босяков, которых нанимают люфтменши… маклеры по-вашему. Во дворах караул, и по улице с обеих сторон тоже стоят шкодики на цинке [29]. Чуть что, они поднимут хаёшь.

– Тогда бандиты вырвутся из столовой и взять их в хаотичной застройке будет сложно?

– Бенимунис [30], это так!

Коллежский советник подытожил:

– Тяжелое предстоит задержание.

День прошел трудно. Лыков с Азвестопуло с нетерпением ждали ночи. Ведь высока была вероятность, что Степан Балуца окажется в той обжорке. И его удастся взять вместе с другими.

Наконец стемнело, и операция началась. Сперва пришел взвод учебного батальона и укрылся в саперных казармах. В последний момент военные решили боевых патронов солдатикам не давать – вдруг сгоряча перестреляют своих же? Только у поручика Редкобородого и трех унтер-офицеров были при себе заряженные револьверы.

Одновременно с армией со стороны Водопроводной улицы и Сенной площади в бандитский район вошли три отряда городовых. Не вступая в разговоры с аборигенами, они быстро продвинулись к Ананьевскому переулку и оцепили двор обжорки с тыла. Караул из босяков у задней калитки был бесшумно снят.

Лыков вынул браунинг и прислушался. Изнутри доносилась разухабистая песня:

– Что нам рупь, что нам два?

Наплевать на все права.

Нам законы нипочем:

Сразу в рожу кирпичом.

– Погоди-ка, – насторожился коллежский советник. – Не наши, что ли? Мотив вроде тот, а слов не помню…

Тут певцы перешли к следующему куплету:

– Мы ребята-ежики

В голенищах ножики,

Любим выпить, закусить,

В пьяном виде пофорсить.

– Наши, – обрадовался питерец. Снял фуражку и перекрестился: – Ну, с богом!

Через черный ход внутрь обжорки ринулась арестная команда. Первым летел Бойсябога, за ним поспевали Лыков, Азвестопуло и околоточный Кисломед.

– Руки в гору!

Алексей Николаевич вынырнул из-за широченной спины Гаврилы и увидел комнату, набитую молодыми парнями устрашающего вида. Их было больше двух десятков. Бандиты пили водку, играли в карты, у некоторых на коленях сидели девки. Дым от курева клубился под потолком.

Появление полиции ребят не испугало, а рассердило. Рослый детина вскочил и крикнул:

– Вона как? Хлопцы, клей их по сурлу! [31]

Неужели Степка? По приметам вроде похож. Лыков кинулся на парня с кулаками. Тут началось такое, чего даже опытный сыщик никогда прежде не видел. Вместо того чтобы сдаться или кинуться наутек, скоки вступили в отчаянный бой с полицией. Тон задавал главарь: он мгновенно выхватил из сапога финку. В иной ситуации Алексей Николаевич выстрелил бы ему в голову, но, если это правда Херсонский, сыщик хотел взять его живым. И, убрав пистолет, пошел с голыми руками на нож.

Верзила сделал выпад, целя противнику в грудь. Но он был недостаточно быстр для такого, как Лыков. Питерец увернулся, схватил бандита за запястье. Другой рукой цапнул его за ремень, рывком поднял над головой и что было силы приложил спиной об стол. Тут его самого повалили с ног. Он мигом поднялся – и получил в скулу. Отмахнулся, врезал одному, другому, опять получил… Все вокруг кипело, люди дрались, сопели, кричали и бранились. Рот наполнил привкус крови, голова кружилась, в ней будто паровоз гудел. И вдруг куча-мала в один миг прекратилась.

Тяжело дыша, не в силах отойти от схватки, коллежский советник осмотрелся. Посреди комнаты, как сказочный великан, фертом [32] возвышался Бойсябога. Вокруг него лежали вповалку ребята в партикулярном, а кое-где – в полицейской форме. Своим Гаврила подавал руку и помогал подняться. А партикулярных, если пробовали встать, богатырь бил огромным кулаком в голову и строго приказывал:

– Ложься назад и жди!

Подошел Азвестопуло с оторванным лацканом и с чужим револьвером в руках:

– Ну и дела…

Из-за спины Гаврилы боком, припадая на ногу, вышел Кисломед. Под глазом у него наливался фингал. Околоточный сокрушенно осмотрелся и пробормотал:

– Пропала Одесса, коли так и дальше пойдет…

Тут в парадную дверь забежал Черкасов и первым делом крикнул:

– Ребятушки, все целы? Раненые есть?

Несколько голосов ответили, что есть. Губернский секретарь глянул на Лыкова и всплеснул руками:

– Алексей Николаич, вы весь в юшке! Что случилось? Посланец самого Столыпина – и вишь ты…

– Хоть рыло в крови, да наша взяла, – бодро ответил командированный. – Вывеску слегка подправили, зубы вроде на месте. Однако, Андрей Яковлевич, согласитесь: после пятого года бандит стал не тот.

– Испортился бандит, совсем распустился, – подхватил главный сыщик. – Разве ж раньше такое можно было представить? Тьфу!

Арестованных сковывали по двое предупредительными связками и выводили на Среднефонтанскую. Там их обыскивали и сажали в пролетки. Двое городовых получили легкие ножевые ранения – их сразу отослали на автомобиле в больницу. В целом полиция легко отделалась.

Главаря, с которым Лыков схватился в первые секунды, доставили в полицейское управление раньше других. Из камеры привели Иванова и предъявили ему пленника:

– Скажи, это Степан Балуца?

– Нет, его Вовка Белбес звать. Податаман у Балуцы.

Оружейника вернули в камеру. А Лыков скорчил зверское лицо и прихватил бандита за ворот:

– Где атаман?

Тот, набычившись, молчал.

– Хочешь, чтобы тебя Азвестопуло спросил? Это его родителей вы убили. Я оставлю вас в комнате наедине. Ори не ори – никто не придет. Пока все, сволочь, не выложишь.

Белбес не раскрыл рта.

– Ну сам выбрал, – пригрозил Лыков.

Он крикнул через плечо:

– Забирай его, он твой.

Начальник сыскного отделения попробовал вмешаться:

– Господа, у нас все строго по закону… Сергей Манолович, я не могу позволить, чтобы…

Азвестопуло встал перед Лыковым навытяжку. Тот приказал:

– Титулярный советник, я требую результат. Любой ценой!

– Слушаюсь.

– Остальным не лезть!

Белбеса завели в допросную. Азвестопуло, как в прошлый раз, выложил на стол веревку и клещи. Бандит съежился, но молчал.

– Что, пломбы в зубах сильно жмут? – ощерился грек. – Голова меньше мозгов. Сейчас желчью будешь смеяться…

– Всем лишним выйти из комнаты, – приказал Лыков. Он и сам покинул помещение, сел в общем зале и стал изучать отобранные у «ежиков» документы. Вскоре из-за двери послышались душераздирающие крики. Агенты уткнулись в бумаги, пряча глаза. Явился посыльный от полицмейстера – узнать, что происходит. Коллежский советник жестко ответил:

– Идет дознание, согласно поручению премьер-министра. Об итогах я сообщу.

Податаман продержался четверть часа. Когда Сергей позвал начальника, тот содрогнулся. На его помощника страшно было смотреть: глаза безумные, кулаки разбиты, вся рубашка в крови. Но Белбес выглядел намного хуже…

– Где Степка Херсонский? – повторил свой вопрос Лыков.

– Где был, там уж нет. Он собирался прийти к полуночи. Увидал облаву и плейтовал. Квартеру поменял, как пить дать.

– На какое имя у него документы?

– Теперь не знаю. Был оливопольский мещанин Хутовецкий, представитель международной компании по производству жатвенных машин. Бумаг целая пачка, ему на три года хватит. Жиды снабдили.

– Кто убивал стариков? Ты?

– Нет, ей-ей, не было меня там. Я Шамиля в тот день гонял [33], для дела не годился. Степан осерчал, взял Мамалыгу и Ваську Арнаута. Втроем провернули.

– Они в банде? – хищно осведомился титулярный советник.

Белбес ответил:

– Мамалыга сбежал на другой день. Он такой… Ему бы свитки с воза воровать, а на серьезное дело не способен. Увидал, как наш атаман с кувалдой управляется, и сдунул от греха подальше… Степан велел найти его и кончить – не нашли. Арнаут с нами был в обжорке. Рыжий такой, гандрыбатый [34]. Только ни он, ни Мамалыга не убивали. Батька самолично расправился. Хлопцы чуть не обделались со страху, когда он повизгивал… Но ему попробуй возрази. Вещи таскали, да. А крови ваших папаши с мамашей на них нет.

– Проверим, – с угрозой пообещал Азвестопуло. – Давай выкладывай все, что знаешь. Бароха у Степки есть? Постоянная, к которой он ходит.

– Постоянной нету. Есть сукобой [35] Иван Маркидис, он баб подводит. Но всякий раз новых.

– А пристанодержатели, скупщики краденого?

Податаман стал диктовать фамилии и адреса. Он назвал полдюжины людей, обслуживавших банду Степки Херсонского. Утром все они были арестованы, в домах проведены обыски. В квартире Чолак-Оглу на Степовой улице, в ящике для столового белья Сергей обнаружил скатерть своих родителей. С замытыми следами крови…

Черкасов попытался привлечь к поиску Балуцы Тита Любченко. Однако тот помогать отказался. Другие батьки не поймут! Золотая Пасть был доволен итогами налета: конкурента лишили банды, он стал не опасен. А сотрудничать с полицией и дальше батька не подписывался…

Глава 4

Одесса

Дальнейшие поиски изувера пришлось приостановить. Наступило 5 апреля – Пасха! Трудно добиться рвения от полиции в такой день. И без того люди рисковали жизнью в Страстную пятницу.

Лыков с Азвестопуло сходили в Преображенский собор, помолились. В первой же кондитерской отведали кулича. И начальник сказал помощнику:

– Давай, покажи свои пенаты. Когда еще выпадет минута…

Сергей обрадовался:

– Только, чур, пешком! Иначе Одессу не постичь.

Сыщики отправились на долгую прогулку. Здесь это называлось – шпацировать. Алексея Николаевича многое привлекало в столь удивительном месте. Пшеничная столица, Южная Пальмира, Белый город, Город акаций – как только его не называли. Парадная часть Одессы действительно поражала новичка. Не дома, а дворцы! Тут строили по итальянским канонам, и то, что получилось, мало походило на другие русские города. Знаменитая лестница, говорили, вообще лучшая во всей Европе. Бывший одессит водил бывшего нижегородца по улицам и рассказывал, рассказывал. Кое-что Алексей Николаевич уже знал, но многое увидел впервые.

Например, Лыкова поразили жестянки, тут и там прикрученные к деревьям. Сергей объяснил, что в них кладут корм для бездомных собак. Это городская дума выполняла завещание богача Ралли.

На углу Дерибасовской и Ришельевской гостя заинтересовали уличные менялы (Сергей назвал их по-одесски – столичники). Жовиальные мужчины в дорогих переходных костюмах [36] сидели за столами, расставленными прямо на тротуаре. На столах кучками лежали золотые и серебряные монеты, возвышались стопки банкнот всех стран мира. Лыков из любопытства приобрел десять бразильских мильрейсов и столько же египетских пиастров. Его тут же обсчитали, к большому удовольствию Азвестопуло. Он сказал шефу:

– У нас в Одессе держи ухо востро!

Прогулка шла покуда по лучшим улицам. Алексей Николаевич с любопытством разглядывал богатые вывески банкирских контор и витрины дорогих магазинов. Туристы выпили кофе в знаменитой кофейне Скведера (она же Фанкони) на углу Екатерининской и Ланжероновской. Там заседали солидные старички, почти сплошь евреи – знаменитые одесские хлебники. Зерно лилось в порт рекой, стояла горячая пора весенних поставок. Между старичками шныряли мелкие комиссионеры – лапетутники. Они перешептывались с бонзами, а те снисходительно кивали или отрицательно качали головой. Сергей пояснил, что у Фанкони квартирует неофициальная биржа, которая по влиятельности превосходит официальную.

Лучшая часть Одессы располагалась на ровном плато и относилась к Бульварному, Александровскому и Херсонскому полицейским участкам. Улицы первых двух делили местность на равные кварталы: продольные шли от моря, а поперечные выходили к Преображенской под прямым углом. Улицы Херсонского участка впадали в ту же Преображенскую с другой стороны, под острым углом. Это пространство полукругом огибала длинная-предлинная Старопортофранковская улица. Собственно, внутри него и помещалась вся старая часть города. Улицы шириной пятнадцать саженей были замощены гранитными кубиками. За пределами Старопортофранковской оставались слободы, хутора и дачи. Именно там располагались вокзалы, «хлебные городки», заводы с фабриками, лагеря войск, рабочие казармы. Дома обывателей здесь были попроще, люди отличались от тех, кто фланировал по бульварам. Лишь институт благородных девиц каким-то образом затесался на Молдаванку.

Рядом с внешним блеском и кричащим богатством парадных улиц уживалась уютная обывательская Одесса. Лавочники в войлочных шлепанцах продавали оливки из бочек, выставленных наружу. Старухи навязывали прохожим запростецкие украшения из ракушек. Молодые парни, на вид греки, торговали халвой. Водовозы рекламировали воду в бочках «прямо из Среднего Фонтана». Молодухи с Пересыпи предлагали купить у них молоко. Юркие евреи загадочно показывали из-под полы контрабандные папиросы. Апрель выдался теплый, в воздухе витало живое обаяние южного города… Лыкова уже не в первый раз удивила толпа. Множество людей, загорелых, веселых, раскованных! Вокруг стоял шумный говор, все объяснялись особенным одесским языком, очень быстро и эмоционально, но при этом никто никуда не спешил. Эти люди жили на улице: работали, бездельничали, судили и рядили, здесь же готовили и даже спали. В переулках повисли непривычные северянину запахи. Сергей воспрянул, он чувствовал себя, по собственным словам, как карась в родном пруду.

Туристы навестили дом, бывший Сикара, а ныне Альторфера, где в 1823 году жил Пушкин. В честь этого события улица давно уже именовалась Пушкинской. Гуляки ходили взад-вперед, желая увидеть побольше. Слонялись без плана, иногда возвращались на прежнее место и не смотрели на часы. Они поглазели в том числе на знаменитый театр. Хотя еще стояла весна, перед ним на полукруглой клумбе уже выкладывали из цветов герб Одессы. Сыщики зашли в Пале-Рояль, площадь-сад, окруженную магазинами и кафе. Полюбовались памятником герцогу Эммануилу де Ришелье. Лыков потрогал пушечное ядро, вмурованное в постамент, – память о бомбардировке Одессы англо-французской эскадрой 10 апреля 1854 года. Со Старого Николаевского бульвара открылся вид на гавань и море. Полицейские сошли вниз по знаменитой белокаменной лестнице и оказались у часовни Всех Святых. Пока спускались, Азвестопуло рассказывал про здешний порт. Гигантское дело! Одна только гранитная облицовка причалов обошлась в двенадцать миллионов рублей. Справа налево, отделенные друг от друга молами, раскинулись шесть гаваней. Карантинная принимала суда заграничного плавания, в том числе те, которые возили зерно. Поэтому в ней было особенно оживленно. Далее располагалась Новая гавань с лесными и угольными складами, еще оттуда шел отпуск бакалейных и мануфактурных товаров. Здесь же стояла насосная станция керосинопровода общества РОПиТ. Она перекачивала керосин с наливных судов в огромный керосинохранительный бассейн на Пересыпи. Следующая гавань, Угольная, была наиболее чистой и уютной. В ней находились купальни и летнее помещение яхт-клуба. Практическая гавань, она же Каботажная, предназначалась для срочных пассажирских пароходов внутреннего плавания и для каботажников. Казенная гавань вмещала суда Министерства путей сообщения и караван по очистке порта. Здесь же находились эллинги РОПиТа и Товарищества Беллино-Фендерих. Наконец, последняя гавань, Нефтяная, была самой новой, и там до сих пор шла стройка. Гавань достигала Пересыпи, в ней совершались все операции с нефтью.

Гордостью Одессы была так называемая эстакада. Другой такой не имелось во всей империи. Дубовая, длиной в три версты и четыреста саженей, она шла на высоте трех саженей от набережной до Карантинного мола. По ней то и дело сновали поезда с зерном. Они подъезжали прямо к пароходам, и груз высыпали в трюмы через специальные отверстия в днище вагонов. Там, где это было невозможно, зерно подавалось на ленты конвейеров, и те уже доставляли его на корабли.

Весь порт был как огромный муравейник: в нем кипела напряженная деловая жизнь. Бегали тысячи грузчиков, отправителей, получателей, матросов с капитанами, страховых агентов, мелких гешефтеров и прочего гаванного люда. Пароходы дымили, лебедки визжали, народ отчаянно матерился на всех языках. Содом и Гоморра! Прямо над ухом Алексея Николаевича какой-то лапетутник заорал диким голосом:

– Улька закончилась, запускаю сандомирку! [37]

Ему ответил строгий бас с парохода:

– Гезель, тебе кавуны торговать, а не серьезное кле! [38] Вот я тебя попробую вприкуску!

Глядя на эту суету, Лыков рассказал помощнику о своем втором задании от Военного министерства. Сергей выслушал и убежденно заявил:

– Я всегда знал, что в Одессе полно шпионов!

– Даже так?

– И никак иначе. Сами посудите: здесь штаб военного округа. А войскам этого округа, напомню, в случае войны предстоит захватить Проливы. Вы слышали про Тринадцатую пехотную дивизию?

– Нет, – ответил Лыков. – Чем она так знаменита?

– Дивизия входит в Седьмой армейский корпус. Стоит в Крыму, но подчиняется Одессе.

– Ну и что?

– Тринадцатая дивизия уникальна. Ее держат в усиленных штатах даже в мирное время. При каждом из полков состоят гребные и паровые катера с командами. И регулярно проводятся учения по высадке с моря десанта. Задача дивизии – захватить Босфор. Сведения о ней наверняка интересуют агентов всех разведок. Те же агенты занимаются и минными заграждениями. Вот закончим с Балуцей, и я вам помогу.

Лыков посмотрел на помощника с неодобрением:

– Ты полагаешь, что Степка уже у нас в кармане? В прошлый раз мы так же думали.

– То было в прошлый раз. А теперь ему хана. Пехоту его мы повязали, скупщиков тоже. Куда идти атаману без банды?

– Бежать прочь из города, как уже было. Отсидеться, и опять за старое – людей убивать.

На лице Азвестопуло заходили желваки.

– То-то, – назидательно вымолвил коллежский советник. – Кончил дело – гуляй смело. А пока не кончил, не загадывай. Балуца только кажется заурядным, хоть и предельно жестоким головорезом. Заметь: все его сообщники попадаются, а он нет. Думаешь, случайность или везение? В негодяе есть животная хитрость, и она его выручает. Пока.

За разговорами сыщики вышли на Платоновский мол. Осмотрели спасательную станцию имени генерала Зеленого, хотя в этом и не было никакого практического смысла. Потом не спеша вернулись к лестнице и поднялись наверх на фуникулере. Они уже проголодались. Грек объявил, что есть надо непременно на Привозе. Там очень вкусно жарят украинскую колбасу, а еще угощают ухой из морской рыбы с затиркой. На вопрос шефа Сергей пояснил, что затирка – томатный сок с чесноком и приправами, и эта незамысловатая смесь делает уху смакотой [39].

Сыщики поехали на Привоз. Там тоже оказалось людно – то ли по случаю Пасхи, то ли всегда так… Лыков с любопытством обошел рынок. Особенно ему понравились рыбные ряды.

Цинковые прилавки были внутри набиты льдом, а снаружи покрыты чешуей вперемешку с солью. Чего только не лежало на этих прилавках! Одних бычков было три вида.

Титулярный советник завел шефа в свою любимую обжорку, и там туристы угостились на славу. Помимо обещанных ухи и колбасы Алексей Николаевич отведал дунайской сельди и балыка из черноморской белуги, а запил все это греческой водкой под названием мастика.

Водка ударила сыщикам в голову. Обнявшись, они пошли куда глаза глядят. К ним приставали проститутки с накрашенными губами:

– Дуся, какой вы цикавый! [40] Угостите даму! А дама угостит вас.

Азвестопуло улыбался и говорил шефу:

– Вот бароха восемьдесят четвертой пробы. А вот, гляньте – девяносто шестой. У нас в Одессе все красавицы!

Неожиданно для себя полицейские очутились перед воротами с надписью «Минная рота». Возле них скучал часовой.

– Сережа, – опомнился Лыков, – мы загулялись. Пока шпионы воруют наши планы, мы дунайскую сельдь лопаем. С мастикой. Отведи меня в гостиницу и не тревожь до завтра. Утром займемся делом с новыми силами…

На следующий день питерец явился на Преображенскую с больной головой. В дежурной комнате агенты обменивались крашеными пасхальными яйцами; досталось и Лыкову. Он зашел к начальнику. Перед ним навытяжку стояли двое громил, а Черкасов их отчитывал:

– Что же вы делаете, галота! И в какой день! Креста на вас нету.

– Провинились в чем, Андрей Яковлевич?

– Стыдно сказать, Алексей Николаич… Расстрелять их из поганого ружья! Прям обидно за Одессу. Эти два подлеца вчера в писсуаре Ланжероновского спуска ограбили ботинки у кочегара Иоганна Мюллера с английского парохода «Эльевник Гренж». В светлый пасхальный праздник! Ну ничего святого. Срам!

– А они сами-то хороши, – стал защищаться один из скоков. – Вспомни-ка, вашебродие, в какой день англичане бомбардировали Одессу?

– Это когда? – опешил начальник сыскного отделения.

Тут Лыков заступился за арестованных:

– Ведь он правду говорит. Мы вчера с Азвестопуло проходили мимо памятнику Ришелье. Там ядро в постаменте, помните? И на том ядре надпись: «Страстная суббота, тысяча восемьсот пятьдесят четвертый год». Им, значит, можно, а нам нельзя?

– Точно, – подхватил второй налетчик, – это мы за ту бомбардировку отомстили. Матери ихой черт! Шоб издохли все британцы! А то ходют, ломают фасон…

– А ведь и впрямь… – пробормотал губернский секретарь. – Я забыл. Ну раз такое дело, ступайте, ребята. В камеру.

Скоков-патриотов увели, и питерец заговорил о деле:

– Андрей Яковлевич, я хочу допросить всех «ежиков» по одному. И блатер-каинов тоже. Пусть дадут зацепки, где искать Степку Херсонского.

– Только, чур, не как в тот раз, – строго потребовал Черкасов. – Мне прокурорские проверки не нужны.

– Все будет чисто, – заверил коллежский советник. И добавил: – Зуб даю на холодец!

Глава 5

Дознание полным ходом

Начались допросы. Арестованные уже знали, что случилось с податаманом, и не запирались. Лыков с Азвестопуло обошлись без рукоприкладства. «Ежики» рассказали кое-что интересное.

Во-первых, выяснилось, что Степка – большой любитель французской борьбы и часто ходит на представления. В Одесском цирке как раз проходил чемпионат при участии многих знаменитых борцов. И Балуца старался не пропускать важных схваток. Питерцы решили приобщиться к зрелищу и удостоить цирк своим вниманием. Чтобы опознать противника, они заставили «ежиков» подробно описать наружность атамана. И хотя словесный портрет его давно был составлен, в нем могли появиться изменения. Так и оказалось. «Ежики» сообщили, что Балуца отрастил бородку и щегольские усы, а волосы перекрасил в черный цвет, будучи от природы русым. Сыщики понимали, что после ареста шайки атаман может опять изменить внешность. Но вариант с бородой тоже следовало иметь в виду.

Во-вторых, бандиты рассказали, что Степка обещал им большое дело. Два десятка глотов хотели есть-пить и вообще жить красиво. Их надо было содержать, укрывать, подкармливать. Серьезные расходы – где взять столько денег? И Балуца задумал крупное ограбление. Подробностей «ежики» не знали. Главарь держал все в голове и не делился с подчиненными. А переговоры о будущем налете вел с пришлыми людьми, всегда с глазу на глаз. Теперь он остался без вооруженной силы. Значило ли это, что налет отменяется? Вовсе нет. Степка отчаянно дерзкий, а найти в Одессе новых скоков не проблема. Следовало срочно выяснить объект нападения, которое при характере Балуцы наверняка окончится большим кровопролитием.

Сыщики взялись за блатер-каинов Степки. Тут Лыкову помогла его феноменальная память. Когда он проходил по общей комнате сыскного отделения, то увидел в руках у надзирателя Кириакова тоненькую книжку.

– Это что такое? – спросил коллежский советник.

– Да так, ерунда, – вскочил надзиратель. – Чтиво для недоумков.

Алексей Николаевич взял книжку в руки и прочитал вслух название:

– «Похищение Людмилы лесным разбойником Александром. Настоящие похождения и кровавые набеги разбойника Александра, составленные по верным запискам черниговских агентов. Издание Андрея Тяжелоиспытанного. Выпуск номер семь». Вы где это взяли?

– Конфисковали у старьевщика Самуила Пружинера с Молдаванки. Это незаконная литература, градоначальник запретил ее распространение.

– За что?

– За разжигание нездорового любопытства и порнографию.

Лыков задумался:

– Пружинер тот, которого упомянул Белбес?

– Так точно, ваше высокоблагородие. Подозревается в скупке краденого у банды «ежиков».

– А еще что-нибудь любопытное взяли?

– Пока нет, – ответил Кириаков. – Так, дюжину бимбор, в смысле – часов. Запонки, один порт-папирос… Но это мелочишка, то, что он не боялся держать у себя. А саму хавиру мы пока не нашли.

Лыков кивнул. Опытный скупщик краденого не хранит дома опасных вещей. У него есть одно-два укрытия, тайные от полиции. Именно туда приходят воры с добычей. Хозяин осматривает ее, взвешивает золото и серебро, оценивает вещи, после чего расплачивается. Найти такую квартиру очень трудно: она снята на другое имя. Но сейчас Алексея Николаевича заинтересовало не это.

– Сколько у барыги было таких книжонок?

– Про разбойника Александра? Три.

– Автор тот же, Тяжелоиспытанный?

– Так точно. Настоящая его фамилия Коренцвит, живет на Торговой угол Ямской. Никем он не испытанный, а просто дешевый писака, подвизается в «Одесской почте».

– Пошли со мной к начальнику отделения.

Сыщики зашли к Черкасову. Там уже сидел и что-то говорил Азвестопуло.

– Хорошо, что ты здесь, – перебил своего помощника коллежский советник. – Есть важный факт. Господин Кириаков при обыске у барыги Пружинера отобрал книжки. К литературе они отношения не имеют, это дурное чтиво для простого народа о вымышленных разбойниках.

– И что?

– А вот что. Помнишь, когда мы в Слободзее прошлой осенью обыскивали избу Самсонова, там обнаружились такие же книжонки?

– Самсонова? – встрепенулся главный городской сыщик. – Это не того ли самого?

– Того, – подтвердил Лыков и пояснил Кириакову: – Лукьян Самсонов – убийца семьи Коганов, помните, в Тираспольском уезде, в селе Слободзея? За это убийство вот-вот повесят двух дураков. А умные сбежали: один – это Степка Балуца, а второй – Лукьян. Его мы тоже по горячим следам не поймали. А он где-то здесь, в Одессе.

Азвестопуло скривился:

– Думаете, это ему каин библиотеку составляет? Маловероятно. Скорее тут просто совпадение.

– Может быть. Но что, если я прав?

Сыщики начали рассуждать. Улик против Пружинера не было, его сегодня собирались освободить. Алексей Николаевич предложил сделать это незамедлительно, но установить за старьевщиком наблюдение. Вдруг да выведет на след? Самсонов – не Балуца, так, второстепенная цель. Но он тоже убивал, его место на виселице рядом с остальными. Кроме того, Лукьян мог знать что-нибудь про Степку. Бойня в Подмосковье в будке путевого сторожа не шла у Лыкова из головы. Преступников там было двое. Возможно, сообщником атамана выступал как раз Самсонов – вот и ниточка.

Предложение коллежского советника приняли. Уже через час барыга вышел из ворот городского полицейского управления. Огляделся по сторонам и пошел домой пешком. Вид у него был довольный. На Кузнечной Пружинер заглянул в кошерный ресторан, где задержался надолго. К себе на квартиру он явился лишь к вечеру. Спустя десять минут его племянник шмыгнул во дворы через черный ход. Он долго плутал по окрестностям, облазил всю Молдаванку и постоянно проверялся. Наконец парень зашел в трактир на Головковской улице. Пробыл там всего минуту и вышел. Уже не таясь, племянник вернулся к дяде на квартиру. А в трактир ворвались сыщики.

В грязной половине они застали компанию из семи человек, которые распивали водку. Агент Репич, разглядев публику, сразу ухмыльнулся:

– Здорово, воры! Сколько лет, сколько зим!

– Знакомые ребята? – подхватил Азвестопуло.

– Как родные мне, ваше благородие. Вон с краю Васька Дубин, что покрал кассу завода Шполянского. Рядом Шмуль Розенталь по кличке Ментанагол – первый на Конной площади щипач. Швендяет на конке так, что звон стоит… Шмеля из вторика [41] незаметно вынимает, вот такой мастак! Далее Захар Попов, он же Дуня, известный бенц [42], крайне невоздержанный юноша. И так далее… Это все, как говорится, толчёчная рвань. Но один человек мне не известен. Ну-ка, выдь на свет. Ты, в столетнем твинчике [43]. Да поживей, грызло!

Из-за стола вылез и встал под лампу парень лет тридцати с бегающим взглядом.

– Документ есть?

– Вот.

«Твинчик» протянул паспорт на имя крестьянина Михаила Подерегина, жителя села Ватерлоо Одесского уезда. Паспорт был настоящий, приметы совпадали.

Азвестопуло повертел документ в руках, сунул в карман.

– Черт [44], что ли?

– Ага.

– Где проживаешь? Почему не прописан?

– Не успел, ваше благородие, вчера токмо приехал.

– А что за место такое – Ватерлоо? В какой оно волости?

Парень бросил растерянный взгляд на собутыльников. Этого было достаточно: титулярный советник сразу его арестовал и отвез в управление. Сыскные агенты остались потрошить других воров: обыскивали, писали протоколы, сгоняли понятых – делали рутинную работу. А Сергей, чувствуя, что поймал крупную рыбу, тут же послал за шефом.

Лыков в кабинете начальника отделения ждал результатов облавы. Как только он увидел человека, назвавшегося Подерегиным, то сказал:

– А ведь это, кажись, Лукьян Самсонов.

– И я так же подумал, – согласился Азвестопуло. – Отвезем его в Тирасполь на опознание?

В Тирасполе ожидали смертной казни двое убийц семьи Коганов: Иван Лукашов и Максим Калошин.

– Может, так сознаешься, без очной ставки? – спросил арестованного коллежский советник.

Однако тот продолжал называть себя крестьянином Подерегиным. Мирно выпивал в трактире, закон не нарушал – за что его взяли?

– Конечно, неохота тебе на виселицу, – кивнул Лыков. – Думаешь подольше пожить? Не выйдет. Твоим подельникам уже присудили петлю. Можешь начинать бояться.

Он сходил на полицейский телеграф и связался со смотрителем Тираспольского тюремного замка. Тот огорошил питерца: казнь должна была состояться этой ночью!

Алексей Николаевич объяснил: кажется, поймали еще одного убийцу Коганов. Пусть те двое проживут лишний день – они нужны для опознания.

Самсонова (если это, конечно, был он) под усиленным конвоем сразу отправили в Тирасполь. Сергей поехал с ними, чтобы провести очную ставку. А Лыков, оставшись без помощника, решил пока заняться германскими шпионами.

Он вновь пришел на Пироговскую, 6. Но на этот раз обратился к окружному генерал-квартирмейстеру Калнину, передав через секретаря письмо нового военного министра Сухомлинова. В нем предписывалось оказывать коллежскому советнику Лыкову всемерное содействие, поскольку он выполняет секретное поручение министра. Как и ожидалось, квартирмейстер принял питерца немедля.

– Давайте знакомиться: генерал-майор Калнин Эммануил Христианович.

– Лыков Алексей Николаевич, чиновник особых поручений Департамента полиции.

– Очень приятно. А что у вас, простите, за поручение? Мне по служебной линии ничего не поступало.

– Это из соображений секретности, – пояснил Лыков. – В Петербурге обнаружили утечку важных сведений…

– Каких и кому? – в лоб спросил генерал-квартирмейстер.

– Германцам. В их руки, видимо, попала карта минных заграждений Одесской гавани, которые будут выставлены в случае объявления войны.

Калнин поморщился:

– Самих заграждений еще нет и в помине, а германцы о них уже знают?

– Именно так.

– Переделаем! На море ямы копать не надо. Изменил координаты, и пусть враги плывут на мины.

– А если они снова карты украдут? Нет, Эммануил Христианович. Следует найти и обезвредить шпионов и их пособников. Как раз тот случай, когда нужно идти по горячим следам.

– Хорошо, – миролюбиво кивнул Калнин. – Что требуется от штаба округа и от меня лично?

– Для начала согласуйте список людей, имевших доступ к секретным сведениям. В Петербурге таких насчитали одиннадцать человек. Я буду их проверять.

– Одиннадцать? Маловато. Дайте-ка мне ваш список.

Коллежский советник выложил перед генерал-майором лист бумаги. Тот стал внимательно читать и тут же давать комментарии.

– Хм… Начали с Васильева? [45] Правильно. Я тоже есть… А инженерное управление? Вижу, вижу…

Калнин откинулся на спинку стула и молчал минуту, глядя куда-то в потолок. Потом спохватился:

– Я бы дополнил ваш список еще дюжиной фамилий.

– То есть допущенных к тайне вдвое больше? – нахмурился сыщик.

– И боюсь, это будут еще не все, – огорошил его генерал-квартирмейстер. – Штаб округа! Бумаг мильон, все срочные и секретные. А писарей всегда не хватает, и они вечно перегружены. Приходится привлекать дополнительных. Иной раз и вовсе посторонних штабу. Эдак по всей армии, не удивляйтесь. Притом минные заграждения – особенная тема, сложная.

– Чего же в ней особенного?

– Ну как же. Ставят мины моряки, но под нашим руководством. Вот и здесь… Я помню эту карту, сам участвовал в ее разработке. Плотность, рисунок проходов, средства наблюдения. Интересная задача, скажу я вам. От войск округа всю техническую часть разрабатывал Одесский морской батальон. Промер глубин, скорость течения, сезонные ветры – специфические морские вопросы. Поэтому пришлось привлечь наших сухопутных моряков.

– Одесский морской батальон? – переспросил Лыков. – Впервые слышу о таком. Что за зверь?

Генерал приосанился:

– Такого больше нигде нет, только у нас, одесситов. Да вы, наверное, видели их на улицах! Нижние чины одеты в морские форменки, но вместо синих отложных воротников, как у всех других, у них красные. Батальон стоит на Канатной, в Сабанских казармах. Создан он был в тысяча девятьсот четвертом году, с очень узкими задачами. Сейчас, зачитаю дословно…

Калнин порылся в столе и вытащил тонкую папку.

– Вот… «Батальон предназначен для службы при перевозке войск морем и для подготовки в мирное время в войсковых частях личного состава, технически ознакомленного с условиями и порядком производства этих перевозок».

– Мудрено как-то, – задумался Лыков. – А ежели по-русски?

– По-русски это значит, что батальон предназначен для проведения всего одной военной операции – захвата Дарданелл. Когда войска Одесского округа будут там высаживаться, силы батальона технически обеспечат саму высадку. И прием военных грузов на необорудованном берегу. Теперь поняли?

– В общих чертах да, – ответил коллежский советник. – Вы имеете в виду Тринадцатую пехотную дивизию?

Генерал-квартирмейстер подпер голову кулаком и взглянул на гостя по-новому:

– Верно. А вы откуда знаете? Не сказать, что это большая тайна, но мы о ней особо не трезвоним.

Лыков промолчал, что услышал о хитрой дивизии совсем недавно. Вместо этого он сказал с глубокомысленным видом:

– Я давно имею дело с вашим ведомством и посвящен во многие тайны. Но вернемся к минным заграждениям. При чем тут Одесский морской батальон?

– Формально там обучают армейских офицеров с унтерами навыкам десантирования. Для этого создана учебная команда переменного состава. Есть техническая и гребная роты, батальону принадлежат тридцать шесть стальных самоходных катеров и сорок деревянных десантных баркасов. На них и обучаются сухопутчики. Но, когда возникла идея составить карту будущих заграждений Днепрово-Бугского лимана, именно катера этих рот приняли непосредственное участие в работе. То есть они и плавали там, по водам. Меряли, изучали дно, выставляли буи. Потом по этим буям нарисовали систему координат. Вы в курсе, что там есть базовая точка, к которой привязано все остальное?

– Да, спасательная станция «Генерал-лейтенант Зеленый», что на Платоновском моле.

Квартирмейстер уважительно хмыкнул:

– Вижу, что вы в самом деле свой человек в военном ведомстве. Да, отсчет координат идет от станции имени безумного градоначальника… Вот, повторюсь: всю техническую работу проделали, вместе с минными флотскими офицерами, чины нашего батальона.

– Кто именно руководил делом? – сыщик взялся за перо.

– Общее руководство было за командиром, полковником Набоковым. Непосредственно занимался его помощник подполковник Стаматьев. Много сделал батальонный адъютант штабс-капитан Пилипенко, а еще больше – делопроизводитель по хозяйственной части коллежский секретарь Рыжак. Мы даже наградили его денежной премией в двадцать пять рублей.

– Какое отношение делопроизводитель по хозяйственной части имеет к секретной разработке минных заграждений?

– Так вышло. Ефим Григорьевич оказался сильный геометр, хорошо рисует и вообще… Он и карту начертил.

– Ефим Григорьевич? – со значением спросил питерец. – Еврей?

– Выкрест. А что, это делает его подозреваемым? Вы антисемит?

– Нет, но… В военном ведомстве редко встретишь еврея.

– В нашем округе случается и не такое, – язвительно сказал квартирмейстер. – Нет, вы все же антисемит… Поймите, здесь Одесса! В Шестидесятом пехотном Замосцком полку служит военным чиновником Марк Сергеевич Постернак. Уже надворный советник, между прочим. Он тоже шпион?

– Перестаньте, – одернул генерала Лыков. – Как легко вы клеите ярлыки. У думцев научились? Перемена веры всегда дурно пахнет, поэтому такие люди действительно на подозрении.

– А что им еще остается делать? – не унимался Калнин. – Если ваши законы закрывают иудеям путь на государственную службу.

– Не мои, а наши с вами законы. В одном государстве живем, не забыли? И вообще, давайте выполнять приказ начальства, а не дискуссии разводить. Карта заграждений в руках противника – это факт. Представьте себе, что с объявлением войны – а она неизбежна! – его корабли беспрепятственно проникнут в гавань Одессы. И разнесут из пушек красивейший город. Каково? Не тянет под ложечкой от такой перспективы? У меня тянет.

После этой перепалки беседа вернулась в рабочее русло. Генерал перечислил всех посвященных в тайну. Причем начал с себя. Крестиками Калнин пометил тех, кто знал карту минных полей в деталях и мог без помех ее скопировать. Таких оказалось два десятка. Наиболее сведущими были трое: старший адъютант штаба округа капитан Двоеглазов, журналист штаба титулярный советник Пейхель (очередной выкрест) и помощник начальника окружного инженерного управления генерал-майор Шевалье-де-ла-Серр.

– Ну, кого выбираете? – не удержался в конце квартирмейстер. – Русака-капитана, выкреста-еврея или французского аристократа?

– Каждого из них возьмем в проследку. На двадцать человек сил не хватит, а троих как-нибудь…

– А меня бракуете? Даже обидно, хе-хе.

– Вас пока не за что, Эммануил Христианович. Но если начнете кутить с девками да прикуривать от четвертных билетов, то прощупаем, не сомневайтесь.

Сыщик и генерал расстались вполне по-дружески. Калнин вызвал начальника отчетного отделения [46] окружного штаба капитана Фингергута, показал ему письмо военного министра и приказал выполнять все просьбы сыщика. И никому в штабе не рассказывать об этом.

Лыков просидел у Фингергута полдня. Он знал от Таубе, что в Одесском военном округе разведка поставлена из рук вон плохо. Во всех графах годовых отчетов лишь прочерки, зарубежной агентуры нет, аналитическая работа не ведется. Так оно и оказалось. Унылый разговор с самолюбивым и недалеким капитаном разочаровал Алексея Николаевича. На этого где сядешь, там и слезешь… А еще говорят, что немцы – аккуратисты. Фингергут, белесый и голубоглазый, как и полагается тевтону, к службе относился формально. Сведений о возможных шпионах не имел, о карте минных заграждений не слышал, подозрений ни о ком не высказал. Про Двоеглазова, Пейхеля и Шевалье-де-ла-Серра отозвался одинаково равнодушно. О них, мол, не было никаких сигналов… И вообще у нас тихо и спокойно, чего вы воду мутите? А ведь Одесса – морской порт и база Черноморского флота. Именно отсюда будут атаковать Проливы в случае войны. В городе живет много англичан, половина вымпелов в порту – британские. Не может их разведка не интересоваться русскими военными тайнами. А еще болгары с румынами точат шашки, и австрияки не дремлют. Но Фингергуту все было безразлично. Сыщик вернулся в гостиницу не солоно хлебавши.

Вечер он провел в полицейском управлении, ждал новостей. Вдруг Степка Херсонский попался? Всем околоточным надзирателям раздали описание наружности бандита. Городовым его зачитывали перед выходом на дежурство. Агентура получила приказ рыть носом землю. Но результатов по-прежнему не было.

Лыков ушел спать в полночь. Черкасов оставался в кабинете, ждал, когда подчиненные сдадут рапортички. На прощание он сказал питерцу:

– Здесь Степка, в Одессе.

– Откуда такая уверенность?

– Батька готовит налет. Это не сделаешь издалека. Да и людишек надо новых найти заместо «ежиков».

– Почему же мы его до сих пор не поймали?

Главный сыщик развел руками:

– А будто это легко! Он спрятался в хуторах, на окраинах города. Поди туда залезь.

– На каких хуторах?

– Так у нас в Одессе называют обособленные места, пригородные слободы. Народ там молчаливый, за сотрудничество с полицией режут на куски.

– По всей стране такой обычай, не только в Одессе, – рассердился Лыков. – Вы с ней уж совсем… как с писаной торбой. Давайте хоть облавы делать, что ли. Все лучше, чем попусту рассуждать об особенностях города акаций.

Черкасов насупился:

– Облава будет завтра, я уже распорядился. В Бугаевке. А город наш прошу не обижать.

Придя утром на Преображенскую, коллежский советник увидел своего помощника.

– Ты уже вернулся?

– Только что с вокзала.

– Как в Тирасполе? Это был Самсонов?

– Да. Подельники его опознали. Через час после этого их повесили.

– Собакам и смерть собачья. Хотя этих двоих даже жалко: против Степки с Лукьяном они овцы. Попали сдуру, и вот…

Азвестопуло ответил жестко:

– Убийцы есть убийцы.

Помолчал и добавил:

– Я попросил смотрителя, чтобы Самсонов присутствовал при казни.

– И что? – насторожился Алексей Николаевич.

– В обморок грохнулся, когда увидел… Откачали нашатырем и посадили в камеру смертников. Тряпка оказался Лукьян Самсонов. Так перетрусил, что сознался в убийстве семьи путевого сторожа Дроздова. Вместе с Балуцей убивал. Терять ему нечего, вот и раскололся.

– Отлично. Поручение государя наполовину выполнено. Сейчас же телеграфирую Курлову, пусть доложит премьеру. А про Степку Лукьян ничего не сообщил?

– Ничего. Они не поделили дрянные глухие часы и рассорились. После возвращения в Одессу жили порознь. Когда я уходил, гаденыш был весь серый…

– Вот видишь, ожидание смерти хуже самой смерти.

Грек охотно согласился:

– Да, теперь я вижу, что вы были правы. Вчера, глядя, как гаденыш корчится, принял вашу точку зрения. Согласен взять Степку живым.

– Это не моя точка зрения, а Курлова.

– Ну Курлова.

– Не «ну», а ты должен признать, что генерал был прав.

Внезапно дверь распахнулась, и вошел представительный мужчина с докторским саквояжем в руках.

– Добрый день, господа, – сказал он. – Кто из вас Азвестопуло?

– Я, – выступил вперед титулярный советник.

– Позвольте представиться: городовой доктор Де-Антонини. Градоначальник назначил меня для медицинского осмотра.

– Какого еще осмотра?

– Товарищ министра внутренних дел Курлов прислал телеграмму. В ней он выразил сомнения в достоверности сообщения от некоего Лыкова, что вы больны. И потому не можете вернуться в Петербург к месту службы. Курлов потребовал от градоначальника сделать повторный осмотр силами официальных врачей и вскрыть допущенный обман, ежели таковой имеется. Вот я и пришел.

Азвестопуло беззвучно выругался. Лыков попробовал вмешаться:

– Господин Де-Антонини, а градоначальник рассказал вам всю историю?

– Если вы имеете в виду страшное несчастье на Щелаковской улице, то я в курсе.

– Тогда, по совести, не кажется ли вам…

Но доктор не обратил на слова питерца никакого внимания. Он вынул из саквояжа молоточек и стал им простукивать грудь Сергея прямо через пиджак. Он тихо командовал:

– Задержите дыхание. Теперь глубокий вдох!

Грек послушно выполнял приказы. Алексей Николаевич недоуменно следил за этой профанацией. Наконец эскулап убрал обратно молоточек и сказал:

– Диагностирую у вас глубокое расстройство двигательных функций. Возвращаться сейчас в Петербург нет никакой возможности, необходимо лечение на месте. Так и сообщу господину градоначальнику.

Лыков немедленно извлек из бумажника красненькую и протянул доктору. Тот с достоинством принял билет и вручил сыщику пятерку на сдачу:

– Этого будет вполне достаточно. Всего хорошего, и не болейте. Лечиться лучше всего грязями. Сезон длится с пятнадцатого мая по первое сентября. Он разделяется на два полусезона, по пятьдесят четыре дня каждый. То есть времени у вас, Сергей Манолович, до десятого июня. Я укажу это в заключении. Надеюсь, успеете.

– Что успею? – не понял грек.

– Излечиться и поймать ту сволочь.

Когда Де-Антонини ушел, Сергей победно взглянул на шефа:

– Ну видали? Вот так решают дела у нас в Одессе. А Курлов все-таки скотина.

– Павел Григорьевич заботился о нас с тобой, требуя перепроверки заключения, – стал защищать начальника Лыков. – Хочет оставить на службе, а не предавать суду. Он же не знает, что мы согласились с ним и собираемся взять Балуцу живым.

– Все равно скотина!

– Но-но. Не позволю так отзываться о генерал-майорах и шталмейстерах. Подрасти сначала в чинах.

Сыщики отправились в кофейню Либмана на углу Преображенской и Садовой. Алексей Николаевич рассказал помощнику, как он сходил к военным. Новость, что в секретные планы минирования посвящен целый батальон, развеселила Сергея. Но шеф долго смеяться не дал. Он вручил ему список из трех главных подозреваемых и приказал:

– Прощупай их. Недвижимость на имена родственников, счета в банках, слухи и сплетни, кутежи и карточные долги – все как обычно. Старайся действовать в одиночку. Там, где потребуется помощь сыскного отделения, выбери тех, кому доверяешь. А я велю Черкасову помалкивать. Не дай бог, узнает этот индюк Челебидаки, тогда негласному дознанию конец.

– А что с нашим делом? – забеспокоился Азвестопуло. – Как дальше-то искать упыря?

– Есть мыслишка. Теперь ясно, что Пружинер связан с Балуцей. Надо найти его тайное убежище, где он принимает воров. Там улики, краденые вещи в розыске… Прижмем барыгу, и он сдаст нам Степку.

– Найти хавиру блатер-каина? Легко сказать, да трудно сделать. Такую квартиру прячут с душой.

– Сережа, это ведь твой город. Ты бывший сыскной надзиратель. Тебе и карты в руки. Черкасов поможет. Сегодня, к примеру, он готовит облаву на Бугаевке. Надо пошарить по хуторам, тряхнуть еще раз притоны.

– Хорошо, покумекаем. Это все наши действия?

Лыков вздохнул:

– Сам знаешь, что не все. Степка готовит экс. Надо его опередить, и хорошо бы вызнать, кого Балуца наметил в жертвы. Тут опять не обойтись без Черкасова и его людей. Одни мы с тобой можем немного. Например, пойти в цирк на французскую борьбу.

Коллежский советник вынул из кармана программу:

– Сегодня вечером следующие схватки: Глинкин борется с лотарингским атлетом Редльсгофом, а Григорий Кащеев – с поляком Манько-Райковичем. Но наибольший интерес вызывает бой чемпиона Северной Америки Сальвадора Бамбулы с японцем Окитаро-Оно. Борьба особенная: американская «скачи-качи». Ты знаешь, что это такое?

– Нет.

– И я нет. Явятся любопытные – вдруг среди них окажется и Степка Херсонский?

Весь день питерцы просидели в сыскном отделении, придумывали новые ходы. Одесситы честно помогали. И надзиратель Жук подсказал идею. Ссудно-сберегательное товарищество ювелиров и часовщиков, что на Дерибасовской, 10, вело дела нечисто. А именно принимало в заклад краденые вещи, выписывая квитанции на вымышленные фамилии. Если сделать внезапный обыск, есть надежда на улов. Тогда приемщиков-барыг будет чем пугнуть. Пусть выдадут убежище конкурента, того самого Пружинера. А иначе сядут в тюрьму.

Идею одобрили, и сыщики стали готовить операцию. Облаву на Бугаевке пришлось отменить – сил на все сразу у сыскного отделения не хватало. Товарищество с Дерибасовской еще ни разу не попадалось, об их махинациях сообщила агентура. Пора прижать мошенников. Обыск лучше производить утром, когда воры с грабителями принесут ночную добычу. Пока же ссудную кассу взяли под наблюдение. Во дворе сдавалась комната, окна которой удачно выходили на черный ход товарищества. В комнате поселился невзрачный человек с простой фамилией Иванов. Вольнонаемный агент сыскного отделения всю ночь не спал, подглядывая в щелку между шторами. А Лыков с Азвестопуло приоделись и пошли на вечернее представление в цирк.

Цирк-варьете Санценбахера поразил Алексея Николаевича своей роскошью. Двенадцатиугольное здание с двойным куполом из волнистого железа, мраморные лестницы, бархатные сиденья в ложах и партере, на втором этаже – ресторан… Вот только найти здесь кого-то оказалось затруднительно. Помимо главного входа, цирк имел еще пять боковых. Общее количество зрителей – две тысячи триста человек. На галерке они сгрудились плотной толпой, орали и отхлебывали монопольку прямо из шкаликов. Каждый держал фунтик с семечками, пол был усыпан шелухой. Сыщики попытались протиснуться внутрь и осмотреть публику как следует. Но их быстро разубедили. Полупьяные компании в десять-двенадцать человек не пускали чужаков. Угадав их принадлежность к полиции, ребята осерчали. Пришлось отступить.

Питерцы заняли свои места в партере и посмотрели несколько схваток. Борец Глинкин был известен своими грязными уловками. Вот и сейчас он без стеснения отвешивал сопернику из Лотарингии тяжелые «макароны» по лицу. Редльсгоф пытался провести приемы, но Глинкин уклонялся. Зрители свистели и бранились, схватка закончилась вничью. Затем вышел сибирский геркулес Кащеев и уломал несчастного поляка за три минуты сорок секунд. Бамбула с Окитаро-Оно не столько боролись, сколько бегали друг за другом. В конце концов негр победил японца эффектным броском. Больше всего Лыкову понравился еврей Грингауз – стройный, прекрасно сложенный и техничный. Одесские соплеменники горячо его поддерживали. Грингауз красиво положил крымчака Мадралли и тут же вызвал Кащеева. Тот пообещал «ужо в следующий раз». В итоге все остались довольны, особенно еврейская часть зрителей.

Не досмотрев представления, сыщики покинули зал. Лыков вышел на Коблевскую улицу, Азвестопуло – на Садовую. На углу они встретились.

– Ну как?

– Трудно, Алексей Николаевич. Почти невозможно.

– Да, двоим не справиться, нужно гнать сюда все отделение. А кто это позволит? Да и не факт, что Степка действительно ходит смотреть борьбу.

Они двинулись по Коблевской, но саженей через пятьдесят к ним подошли четверо. Вперед выступил лохматый детина и нагло спросил:

– Босявы, а нет ли у вас червончика?

Грек ответил ему в тон:

– За червончик, та ще с гаком, ты получишь дулю с маком.

Скок обернулся к своим и сказал неодобрительно:

– Как отвечать научились…

Потом извлек финку и показал ее Азвестопуло:

– А гляди, хабло! [47]

Тот скривился:

– Всего-то? А у меня вот.

И вынул браунинг.

Однако скоки не испугались и, вместо того чтобы ретироваться, попытались обступить сыщиков. Но Лыков сильной затрещиной сбил ближайшего с ног:

– Брысь, жидоеды!

Только тогда налетчики бросились бежать. Коллежский советник от души добавил упавшему ногой по ребрам, отобрал финку и стал дуть в свисток. С угла отозвался постовой. Питерцы сдали ему пленного, записали в книжку городовому свои фамилии для протокола и отправились в управление.

Там выяснилось, что Лыкова давно разыскивает по телефону генерал-майор Калнин. Встревоженный сыщик схватился за отводную трубку. Квартирмейстер был уже дома, но не спал. Он сообщил Алексею Николаевичу плохую новость:

– Тут у нас вышло черт знает что. Капитан Фингергут рассказал о вашем поручении насчет шпионов кому не следовало. А именно Челебидаки. Знаете такого?

– Это чиновник особых поручений при градоначальнике? Коллежский асессор?

– Он самый. Челебидаки… Как бы помягче сказать…

Генерал запнулся, подбирая слова. Лыков перебил его:

– Какой он, я знаю. Но зачем капитан поделился секретными сведениями с посторонним? Тем более с этим.

– Таков наш уговор с Толмачевым, – пояснил квартирмейстер. – Ведь на территории Одессы градоначальник исполняет все обязанности губернатора. В том числе контролирует деятельность общей и жандармской полиции. А тут шпионаж, то есть дело, подотчетное жандармам. Мы обязаны сообщать старшему начальствующему лицу. Тем более город все еще на положении усиленной охраны.

– Так и сказали бы самому Ивану Николаевичу. А…

– Толмачев поручил надзор за правоохранением своему чиновнику. Это его право. Анастасий Анатольевич даже читает нашу почту, в той части, которая касается контрразведки. Там, правда, ничего путного нет. Дело в совершенном забросе…

– Я успел заметить, общаясь с Фингергутом, – ехидно согласился коллежский советник.

– Да? Ну, короче, я вам все рассказал. Что вышло, то вышло.

– А про трех подозреваемых капитан тоже сообщил коллежскому асессору?

– Разумеется. Честь имею!

Генерал отключился. Лыков был сильно раздосадован. Павлин Челебидаки теперь в курсе секретной операции Военного министерства. И даже знает фамилии тех, кто попал под подозрение. Надо идти объясняться с градоначальником, требовать, чтобы коллежский асессор не путался под ногами… Тот обидится и выдаст Курлову правду о состоянии здоровья Сергея… Этого только не хватало!

Но сейчас у Лыкова были дела поважнее. Предстояло поймать Ссудно-сберегательное товарищество ювелиров и часовщиков на скупке краденого. Алексей Николаевич отправился в гостиницу и проспал до четырех утра. В указанное время коридорный разбудил номеранта и доложил, что извозчик у подъезда. В пять тридцать сыщики ворвались в помещение ссудной кассы через черный ход. Внутри обнаружились два заспанных приемщика и загорелый волосатый субъект.

Агент Палубинский весело приветствовал волосатого:

– Доброго утра, Хаскель Соломонович. Как ночка прошла? Вижу, с уловом можно вас поздравить?

– Какой улов, да я вас умоляю! Шоб гореть мне адским пламенем в православном аду. Так, заглянул взять ссуду, а то жить стало невмоготу.

– Рано как у вас ссуды оформляют, – обратился агент к приемщикам. – И подо что выдали такому заемщику? Неужто под честное слово?

Хозяева угрюмо молчали. Палубинский доложил коллежскому советнику:

– Это, ваше высокоблагородие, некто Хаскель Шестопал, банщик [48]. Не иначе пришел сбросить ночную выручку.

Полицейские приступили к обыску. В карманах банщика отыскали три кошелька, пустую серебряную визитницу и золотые часы немецкого производства.

– Надо выяснить, кого из колбасников ночью на вокзале обчистили, – заметил надзиратель Жук. – Тут-то Шестопалу и конец.

В витринах ссудной кассы ничего интересного не обнаружилось. Зато в несгораемом шкафу лежало много ценных предметов, часть из которых одесские сыщики сразу же опознали как краденые. Особенно бросалась в глаза бриллиантовая полупарюра [49] из ожерелья, броши и серег. Именно такую неделю назад похитили у госпожи Крахмальниковой, жены владельца конфетной фабрики.

Дела приемщиков стали плохи. Увидев, что попались, оба побелели.

– Как звать? – зарычал на них Лыков.

– Лейба Одесский и Лейба Тульчинский.

– Это что, прозвища? Фамилии говори.

– Никак нет, ваше высокоблагородие, так и в паспорте написано.

– Откуда у вас в шкафу ворованные вещи?

– Сами не знаем.

– Приползли невзначай? Так ведь у них ног нет. Кто-то принес. Кто?

– Нам неведомо, мы люди маленькие, бедные ремесленники.

– Бедные? А откуда у тебя часы за сто рублей? Только не говори, что достались от старика отца, они совсем новые.

– Родственники подарили на пятьдесят лет, всем кагалом собирали.

– Понятно, – вздохнул коллежский советник. – Поехали в управление.

Черкасов, когда увидел полупарюру, готов был расцеловать подчиненных.

– Вот молодцы! А то меня градоначальник в пыль растер, велемши хоть из-под земли…

Лыков подмигнул губернскому секретарю, и тот напустил на себя грозный вид.

– Ну, цуцики, – обратился он к Лейбам, – теперь мы вас накажем по всей строгости закона.

Одесский с Тульчинским окончательно сникли. Лыкова они знать не знали, а вот Черкасов был грозой криминала.

Сделав глубокомысленную паузу, Андрей Яковлевич вкрадчиво добавил:

– А можем и не по всей.

Барыги навострили уши:

– А… что для этого нужно? Чтобы не по всей?

– Об этом вам скажет коллежский советник Лыков. Он служит в Петербурге, в Департаменте полиции. В кармане у него письмо за подписью самого Столыпина. Оно позволяет господину Лыкову много чего, в том числе оказывать снисхождение. Тем, кто заслужил. Итак…

Лыков подхватил с важным видом:

– Господин начальник сыскного отделения верно говорит: только тем, кто заслужил. Ваши грехи тянут на два года арестантских рот. Но можно выскочить и на год. Если поможете в одном вопросе.

– Мы всей душой, ваше высокоблагородие. Бедные ремесленники, совсем бедные… Что за вопрос-то?

– Есть такой Самуил Пружинер, старьевщик с Молдаванки. Знаете его?

– Таки знаем.

– Мне нужно найти его хавиру, где он прячет сторгованное кле.

Барыги переглянулись.

– И все?

– Да.

– А взаправду нам срок на сдюку? Если скажем.

– На любую половину.

Одесский посмотрел на Тульчинского и грустно сказал:

– Ничего сильно страшного, Лейба. А ты что думаешь?

Тот ответил еще грустнее:

– Мне он не родственник. И дважды делал Лейбе манис [50], холера на его кишки.

– Значит, таки да?

– Таки да.

Одесский повел плечами и заявил:

– Мы готовы, пишите.

– Валяй.

– Сяма держит хавиру на Запорожской, дом семь. Внизу дом терпимости, так он устроился над ним.

– Мы съездим, убедимся. Если соврали, пеняйте на себя. Если сказали правду, я свое обещание сдержу.

Лыков с Азвестопуло прихватили надзирателя Жука и полетели на Запорожскую улицу. «Пансион без древних языков» нашли быстро. Взяли вышибалу – крепкого дядьку в морских наколках – и отправились искать квартиру блатер-каина. Дворник пытался юлить, но Жук быстро его урезонил.

Тайное убежище Пружинера указали соседи. Надзиратель сбегал за околоточным, дворник с подручным сошли за понятых. Когда взломали дверь и вошли, внутри обнаружили, как выразился Сергей, пещеру Аладдина средней руки. Вещи, среди которых оказалось много мехов и смушки, пришлось отвозить в сыскное отделение на извозчике. Золотых и серебряных изделий набрали целый чемодан. Лыкова особенно заинтересовали пачки ломбардных квитанций. Они были из разных касс и на разные имена. Видимо, блатер-каин имел целую команду подставных заемщиков.

Пружинера вторично арестовали и доставили на Преображенскую. Увидев свои сокровища, разложенные по столам, барыга сразу сник. У него словно вышел завод. На подкашивающихся ногах он подошел к стулу, со вздохом опустился на него и закрыл голову руками.

Старьевщик просидел так минуты три, потом выпрямился и сказал:

– Спрашивайте.

Глава 6

Неуловимый упырь

– Которые из квитанций получены за вещи от Балуцы? – задал первый вопрос Алексей Николаевич.

Пружинер перебрал пачки и отложил дюжину:

– Вот эти.

– Деньги за них он уже выручил?

– Да. Но есть портсигар, который Балуца хочет выкупить обратно.

Лыков насторожился:

– Что еще за новость? Зачем ему эта вещь? Чем-то дорога или тут другое?

– Другое…

Маклак запнулся.

– Боязно так-то… – пробормотал он.

– Ты не бойся, а помоги его поймать, – дал совет Азвестопуло. – Тогда и дрейфить перестанешь. Из камеры смертников куда он денется?

Старьевщик вздохнул и обратился к коллежскому советнику:

– Там есть квитанция на фамилию Апостоли.

– Эта? – показал тот.

– Да, на серебряный портсигар с эмалью. Он заложен в Первом одесском городском ломбарде. Срок заклада истекает через три дня. Балуца хочет прийти туда, будто бы перезаложить. Но это только повод…

Пружинер опять запнулся. Лыков помог ему:

– Степка хочет ограбить ломбард? А что там брать – столовое серебро? Не тянет на большой куш.

– Сам ломбард понятно, что не тянет. Но вы посмотрите, где он сидит.

– И где же?

– На Гоголя, десять. В боковом крыле Городского кредитного общества.

У Черкасова вытянулось лицо:

– Так он его хочет ограбить? Черт! Губа не дура. Но без стрельбы кассу там не взять, одной охраны четыре человека.

Азвестопуло тоже разволновался:

– Однако Степка наглец! Ипотечное общество подломать, на лучшей улице. Ему понадобятся для этого люди. А мы запечатали его банду в тюрьму.

– Мало ли в Одессе уркаганов? – робко возразил барыга. – На большой куш можно нанять опытных и сделать налет в три-четыре человека.

– Степка их уже нашел? – вскочил Черкасов. – У него теперь новая халястра?

– Так и есть, ваше благородие. Только не спрашивайте, кто они, я правда не знаю. Балуца ото всех скрывает.

– Так-так… Через три дня налет… – Черкасов начал нервно ходить по кабинету. – Городское кредитное общество! Самое большое на юге, больше только Петербургское и Варшавское. Там всегда полно народу, на углу городовой, внутри сигнализация и сильная охрана. Как же Степка надеется взять его, если у него лишь четыре человека?

Барыга только развел руками.

– Что еще можешь рассказать полезного? – насел на него титулярный советник. – Документы у Степки на какое имя? Апостоли?

– Нет, то мой скакун…

– Скакун? – переспросил Алексей Николаевич.

– Это значит маклер, мелкий посредник, который краденое в ломбард относит, – пояснил Сергей. И опять обратился к барыге: – Как сейчас фамилия Степки?

– Я видел его промысловое свидетельство, там было написано: мещанин Осямохов. Занимается выволочкой соли.

– Быстро в адресный стол! – крикнул Черкасов надзирателю Жуку. Тот умчался исполнять, а допрос продолжился.

– Как Балуца собирался скинуть добычу из банка? Там же не столько наличные деньги, сколько процентные бумаги.

– Через меня.

– У него есть наводчик внутри?

– Не знаю. Он ходил несколько раз в ломбард, сдавал заклады, а на самом деле присматривался. В последний раз пришел довольный, сказал, что дело обещает успех. Денег тьма, можно всю оставшуюся жизнь загорать на песке.

– На каком еще песке? – опять удивился Лыков. – Ваши пляжи из гравия, я сам видел.

– В Одессе гравий называют песком, – сказал Сергей.

– Все у вас не как у людей, – рассердился питерец. – Песок уже не песок…

На этом допрос застопорился. Пружинер не смог сообщить больше ничего важного. Жук вернулся из адресного стола и доложил, что мещанин Осямохов в городе не прописан.

Барыгу отправили в камеру при Бульварном участке, а сыщики продолжили совещаться. Теперь стало известно, на какой экс нацелился выродок. И было время подготовиться. Можно его взять и людские жизни спасти. Вот только как устроить засаду и при этом не спугнуть налетчиков?

Лыков приклеил бороду, надел каскетку с якорем и отправился в дом номер десять по улице Гоголя. Шикарное здание Одесского кредитного общества являлось украшением города. Центральный ризалит оживляли колонны, стены были разбиты пилястрами, большие окна пропускали в кассовый зал много света… Два этажа и цоколь, городовой у входа. Дверь слева вела в ломбард. Сыщик зашел туда: так и есть! Из помещения шел проход в кассовый зал общества. Ребята сунутся будто бы заложить безделицу, а потом шасть через коридорчик – и руки вверх!

Алексей Николаевич остался доволен увиденным. Можно устроить засаду и взять налетчиков на эксе. Главное – место определено. Без подсказки Пружинера сделать это было бы невозможно. Кредитные общества по закону не являются банками, они занимаются ипотечным кредитованием под залог недвижимости. Заемщик не получает здесь наличных денег, ему выдают облигации. Он сам обращает их в банкноты. Поэтому кредитные общества не очень-то интересны бандитам: им неохота связываться с ценными бумагами и терять на лаже. Степан Балуца вновь показал, что он умный противник. Громила решил нанести удар там, где полиция меньше всего ждала. Ну-ну…

Три дня прошли в нервной обстановке. Директор-распорядитель кредитного общества Каминер был предупрежден об опасности. Ночью, когда весь персонал разошелся по домам, Лыков осмотрел помещения и выбрал место для засады. Из кассового зала в задние комнаты вела малозаметная дверь. Через нее к клиентам выходили оценщики. Отдельная каморка принадлежала штатному землемеру. Сейчас он был в отлучке – проверял залоги в Дубоссарах. В комнату землемера коллежский советник планировал посадить четырех надзирателей сыскного отделения. Сам он вместе с Азвестопуло собирались находиться в кассовом зале под видом служителей.

Пружинера формально выпустили на свободу. Он явился домой, собрал вещи и уехал будто бы в Стамбул. Племяннику барыга рассказал по секрету, что дал пять тысяч взятки Черкасову. И тот убрал из дела все упоминания о подлинном хозяине квартиры на Запорожской улице. Снимал ее неизвестный человек, а Пружинер тут ни при чем. Старьевщик и в самом деле сел на пароход до Стамбула, но в Сулинском гирле был снят с него и временно помещен в тюрьму города Килия.

Несмотря на нервное ожидание, Алексей Николаевич нашел время зайти к градоначальнику. Там в максимально корректной форме он попросил Толмачева «оттащить» Челебидаки от дел военной разведки. Забыть все, что услышал от капитана Фингергута, и больше в дознание Лыкова не лезть…

Иван Николаевич отнесся к просьбе с пониманием. Коллежский советник – крупная фигура в МВД, с огромными связями во всей столичной бюрократии. Мало ли что он там доложит по возвращении? С такими людьми лучше дружить. Тем более что сам Толмачев собирался в двухмесячный отпуск и не хотел проблем перед отъездом.

Наконец наступило 20 апреля. Квитанция на портсигар, с которым Балуца намеревался заявиться в ломбард, лежала в сыскном отделении. Но, если разгром квартиры на Запорожской не спугнул бандита, он придет за чем-нибудь другим.

С утра Лыков и Азвестопуло, в тужурках курьеров, сновали по обширным помещениям Городского кредитного общества. Сергей даже полил цветы в кадках. Алексей Николаевич не счел нужным трудиться. В десять часов он уселся возле прохода, ведущего в ломбард, выложил на колени пачку телеграмм и будто бы их разбирал. Нервы его были напряжены, он ощущал тяжесть браунинга во внутреннем кармане и был готов выхватить его в любую секунду. Так прошел почти час. Ну? Когда же состоится налет?

Устав ждать, питерец зажал телеграммы в кулаке и решил с озабоченным видом пройтись по этажу. И в этот момент за стойкой кассового зала раздался приглушенный взрыв. Словно там бабахнула хлопушка. Машинально Лыков рванул пистолет и кинулся на звук. Следом летел Азвестопуло. Сыщики перемахнули через стойку и увидели бледное лицо кассира Несходовского. Тот замер на стуле, заслоняясь дрожащими руками от неведомой опасности. За его спиной струился белый дым.

– Пе… петарда… Случайно, ради бога…

Из коридора выскочили надзиратели сыскного отделения с наганами в руках. С улицы, топая сапогами, забежал постовой. Вся засада была насмарку.

Через пять минут кассир стоял в кабинете директора и тем же жалостливым голосом объяснялся:

– Я нечаянно ее задел, сам не знаю, как вышло.

Каминер сказал сыщику:

– Это сигнальная петарда, мы заложили ее в кассовом зале на случай опасности. Грохот должен был привлечь внимание охраны.

– Он и привлек, – сварливо напомнил питерец.

– Да, но…

Тут из коридора зашел Азвестопуло в распахнутой тужурке и без фуражки.

– Никого нет, я проверил.

– Хорошо смотрел?

– Лучше не бывает. Сразу после взрыва от левого крыла, там, где ломбард, отъехала пролетка. Внутри сидели трое или четверо. Это были они.

– Кто? – шепотом спросил кассир-недотепа.

– Этого вам знать не положено! – вспылил директор. – Идите на место, я сообщу о вашей участи.

– Но, господин директор, тут случайная оплошность! Я не нарочно, это с любым может приключиться, ей-ей. Локтем кнопку задел, локтем… Будто ее специально так установили.

– Вон!

Несходовский выбежал прочь. Сергей выждал немного и сказал:

– Он их предупредил. Было без пяти минут одиннадцать. Кассир знал, что бандиты вот-вот ворвутся. Он увидел двух новых курьеров и догадался про засаду. И нажал кнопку подрыва петарды.

– Надо отослать его домой, – попросил директора Лыков. – Мы установим за Несходовским наблюдение. Возможно, он захочет увидеться с налетчиками и получить награду за свою услугу.

Каминер отправился следом за кассиром, выгнал его из конторы «до особых распоряжений» и вернулся. Сыщики ждали его и встретили вопросами:

– Кто такой этот Несходовский? Как он оказался у вас на службе?

– Да кто-то порекомендовал. Или он сам обратился? Ага, вспомнил! Иезекиль Гершевич служил прежде в банкирском доме братьев Кусисс, что на Дерибасовской. Попросился к нам: у нас жалованье чуть выше и отпуск каждый год. Я поинтересовался у одного из братьев, что за человек, тот ничего плохого не сказал. А у нас кассир умер… Прямо за стойкой, среди присутственного дня. Хороший кассир, с первого дня основания у нас служил… Мы искали замену и взяли Иезекиля Гершевича. Все вроде с ним было более-менее: аккуратный, вежливый. Никаких замечаний. Господа, а вдруг он в самом деле случайно задел кнопку?

– Слежка покажет, – оборвал его коллежский советник. И скомандовал титулярному: – За мной!

Пока они переодевались в свое платье, за кассиром приглядывали одесситы. Лыков сменил надзирателя Донцова, только что взятого с испытательным сроком. Тот старательно, но не очень умело вел Несходовского, следуя за ним по тротуару. Сергей взял себе другую сторону улицы. Теперь питерцы сопровождали подозреваемого. Они держались на расстоянии тридцать-сорок саженей, меняясь: то один отстанет, то другой. Алексей Николаевич допускал, что не только полиция может следить за Иезекилем, потому действовал очень осторожно. Оба сыщика наблюдали одновременно и за объектом, и за собственными тылами. Мало ли что…

Выгнанный кассир шел быстро и мало смотрел по сторонам. Видимо, ему и в голову не приходила мысль о «хвосте». Походка у Иезекиля оказалась суетливая; судя по всему, он был сам не свой. Это хорошо: приведет куда надо. Однако плана, куда идти, у него сначала не было. Несходовский пробежался по главным улицам, выпил минеральной воды в Пале-Рояль. Время от времени он тер виски и заламывал руки. Вдруг что-то решил и помчался по длиннющей Преображенской улице в другой ее конец. Вышел на Старопортофранковскую и уже летел, летел, не сбавляя ходу, к железнодорожному вокзалу. Сыщики едва поспевали за ним.

Так подозреваемый добежал до Куликова поля. Остановился на краю и долго смотрел на работы. В следующем году здесь собирались открыть фабрично-заводскую, промышленно-художественную и сельскохозяйственную выставку. Площадь перекопали, кое-где уже закладывали фундаменты будущих павильонов. Кассир простоял без движения полчаса. Похоже, он кого-то высматривал. На всякий случай Лыков с Азвестопуло спрятались в толпе.

Никого не обнаружив, Несходовский направился на Михайловский плац и там некоторое время наблюдал, как велосипедисты гоняют по циклодрому. Затем вернулся к Куликову полю и сел на паровик [51]. Сыщики успели заскочить в тот же вагон. На шестой станции кассир вышел и опять начал петлять по окрестностям. Беготня продолжалась уже три часа. Лыков устал и чуток утратил бдительность, когда краем глаза увидел, что Сергей делает ему предостерегающий знак. Коллежский советник спрятался за тумбу и сделал вид, что читает афиши. Мимо него прошествовал высокий плечистый мужчина, лица которого питерец разглядеть не успел. Незнакомец был в тужурке с петлицами почтового ведомства. Он шел так же быстро, как и кассир, даже быстрее. Вскоре почтовик догнал Иезекиля и что-то сказал ему на ходу. Тот дернулся, оглянулся, всплеснул руками. Почтовик отступил на шаг и, судя по всему, велел держать дистанцию. И отправился к морю.

Сыщики встрепенулись и еще больше увеличили расстояние. Мужчина не походил на лопуха: он крутил головой и косился по сторонам. Именно из-за страха быть обнаруженными Лыков с Азвестопуло упустили тот момент, когда почтовик ударил кассира ножом. Сыщики увидели только, как Несходовский упал на колени. Он задрал голову и смотрел вслед неизвестному. А тот быстрым шагом, не оглядываясь, скрылся в ближайшем переулке.

Питерцы со всех ног бросились к Иезекилю, но тот уже упал лицом вниз. А когда они припустили за почтовиком, их неожиданно обстреляли из револьверов. Били сразу с трех сторон, с близкого расстояния. Пришлось плюхнуться лицом в грязь. Расстреляв барабаны и, по счастью, ни разу не попав, бандиты исчезли. Где-то поблизости заржала лошадь, раздался крик – и все. Заглянув за угол, сыщики никого не обнаружили.

Азвестопуло, весь в коричневой жиже, воскликнул, вытаращив глаза на шефа:

– Невероятно! Он зарезал человека, который спас их от засады!

Тот сердито ответил:

– А чего еще ты ждал от нелюдя?

Глава 7

Осведомитель из «Старой Полтавы»

В кабинете полицмейстера состоялось совещание. Степан Балуца опять избежал ареста, да еще зарезал человека. Правда, тот был его сообщником. В каком-то смысле кассир заслужил свою участь… Но все равно для полиции случай был неприятный. Приехавшие из столицы сыщики, вроде как лучшие из лучших, в очередной раз сплоховали.

Лыков сделал доклад. Он напирал на то, что противник умен и осторожен, предпочитает действовать наверняка.

– Разгром квартиры на Запорожской улице не ушел от внимания Степки. Да и как его скроешь? Убежище брали с выполнением всех процессуальных требований, понятые и все прочее. Нашумели. Наша хитрость насчет бегства Пружинера тоже не удалась. Балуца допускал, что тот действительно откупился. Но, имея человека внутри, решил проверить. Видимо, покойный кассир подсказал атаману про кнопку сигнализации и в последний момент ее нажал. Банда сразу убралась. А когда Несходовский пришел за наградой, получил нож в сердце.

Трое одесситов внимательно слушали питерца. Челебидаки совсем обнаглел: он выгнал полицмейстера из-за стола и сел на его место. Показывал, что он тут главный, глаза и уши градоначальника.

Ротмистр Кублицкий-Пиотух не стал спорить и устроился сбоку. Черкасов тем более вел себя скромно и примостился у двери.

Челебидаки и в обсуждении пытался тянуть одеяло на себя. Он заявил:

– То, что у налетчиков мог быть внутри сообщник, лежало на поверхности. Почему вы не проработали этот вопрос?

Алексей Николаевич сощурился и ответил:

– Не мы, а вы.

– В каком смысле?

– В том самом. Проверкой персонала должны были заниматься местные силы. Поэтому я адресую этот вопрос вам. Итак, господин Челебидаки, почему вы не установили сообщника вовремя?

– Да… Я… Это не входит в мои обязанности!

– А руководить действиями чиновника особых поручений Департамента полиции, выполняющего личный приказ государя, входит?

Коллежский асессор застыл.

– Ну? Чего это вы уселись за стол полицмейстера? Выйдите-ка оттуда, да поживее. Мы здесь не в сыщиков играем, а ловим опаснейшего убийцу. Вы сколько лет в уголовном сыске?

– Да как вы смеете?! В конце концов, я представляю тут высшую власть в городе, не забыли?

– Высшую власть тут представляю я. Письмо премьер-министра показать? Я велел: марш из-за стола!

Челебидаки с обиженным видом поменялся местами с полицмейстером.

– Вот так-то лучше, – констатировал Лыков. – А что у вас за разговор был с капитаном Фингергутом? По какому праву вы лезете в секретные дела Военного министерства?

– Опять двадцать пять! – вскричал чиновник. – Вы хоть понимаете, что у нас свои порядки? Приехали и давай командовать? Кто вы такой, чтобы отменять приказания градоначальника?

– А кто такой градоначальник, чтобы отменять приказы военного министра, отданные в пределах его компетенции?

– Я… я не в курсе подобных приказов.

– Конечно, не в курсе. Вам и не полагается знать такие вещи.

– Так покажите мне тот приказ! – вскричал Челебидаки.

– Засекречено, – отрезал питерец. – Могу лишь посоветовать обратиться куда следует. Не вам, разумеется, а вашему начальнику. Если сочтут нужным, ему пояснят. Вам же покуда надо знать только одно. Я запрещаю вам в дальнейшем проявлять интерес к делам контрразведки.

– А у вас есть такое право?

– Конечно. Я выполняю еще одно поручение премьер-министра, инициированное Сухомлиновым. И сам решаю на месте, кого привлекать в помощь, а кого нет. Вы мне для дознания не нужны, оно секретное и касается только военных. Поимка Балуцы – другое дело. Тут интерес градоначальства понятен и уместен. Но ваша высокомерная манера поведения, помноженная на вопиющую некомпетентность в сыскном деле, вот-вот заставит меня обратиться в Петербург. Хотите выполнить поручение Ивана Николаевича – сидите тихо и слушайте. Ваша роль – передать сведения. Примерно как у телеграфного аппарата. Еще раз встрянете с глупостями, выгоню к чертям.

В кабинете стало тихо. Алексей Николаевич по глазам полицмейстера и его помощника понял, что те торжествуют. Хотя стараются не подавать виду.

Наведя порядок, коллежский советник продолжил свои рассуждения:

– Итак, главный вопрос: что делать дальше? Как теперь ловить Балуцу? Готов заслушать соображения одесских коллег.

Кублицкий-Пиотух сразу открестился:

– Пусть лучше Андрей Яковлевич выскажется. Я по общей полиции, в деле сыска не специалист.

Черкасов хотел встать, но питерец жестом удержал его:

– Тут все свои. Ну почти все… Валяйте без политесов.

– Слушаюсь. Значит, вот что… Я полагаю, что Балуца из Одессы сбежит. Если уже не сбежал.

– Обоснуйте.

– Теперь, когда экспроприация сорвалась, атаман остался без денег. Это была его единственная надежда. Старую его банду мы изловили, а новые люди скажут: плати! И чем он заплатит? Всю его добычу мы конфисковали на Запорожской, других запасов у Степки, судя по всему, нет.

– А вы не допускаете, что это лишь подстегнет бандита к новым преступлениям?

– Считаю такой вариант маловероятным, Алексей Николаевич.

– По-вашему выходит, что и искать злодея не надо? Пусть утекает в другой город и там его ловят другие сыщики?

– Так уже было о прошлом годе. Степка исчез, мы его не нашли. Хотя очень старались – я же помню.

– Ваша точка зрения понятна. Сергей Манолович, что ты думаешь?

Азвестопуло возбужденно заявил:

– Некуда ему деваться! В Одессе прятаться легче: четыреста тысяч населения. И окраины, совершенно недоступные для полиции. Достаточно засесть в каменоломнях, и мы его никогда не найдем. Я считаю, что Степан Балуца здесь и никуда отсюда сбегать не намерен.

– И будет готовить новый налет?

– Точно так. Три помощника у него имеются и даже умеют стрелять из револьверов, хоть и в молоко. Для налета сил достаточно. А прочие… Одесса такой город, что бандиту здесь всегда помогут. Ну взяли мы Пружинера. Да у Степки барыг еще дюжина.

– Так. Наши действия?

– Искать. Нечего надеяться, что он сбежал и нам можно расслабиться. Никто за нас эту тварь не поймает.

– Искать как? Давай конкретные предложения.

– Облавы во всех темных местах. Мало мы делаем облав, Андрей Яковлевич. Надо каждую ночь где-то шарить. Так и нащупаем в конце концов: сообщника, укрывателя, любовницу…

Черкасов согласно кивнул и черкнул в блокноте.

– Все?

– «Ежиков» в тюрьме еще раз потрясти: вдруг кто-то вспомнит важную деталь? Лейбов этих снова пугануть, Одесского да Тульчинского: пусть сообщат, кто, кроме них, обслуживал Балуцу. Ну и агентура. В первую очередь агентура. Степка живет не наособицу, он ходит по притонам, подбирает людей, пьет с кем надо водку… Притоны мы по большей части знаем. Нужно ориентировать на них осведов, пусть шляются, играют в карты, швыряют деньгами. Выделить им на это средства из сыскного кредита. Надо рассмотреть преступный мир Одессы под лупой.

Лыков дал помощнику высказаться и взял слово:

– Вроде верно, но меня удивляет то, что все вы игнорируете важное обстоятельство.

– Какое? – встрепенулись полицейские.

– Да оно лежит на поверхности. Бандиты подъехали к кредитному обществу на пролетке. И умчались в ней, как только почуяли опасность. Когда зарезали кассира на Среднем Фонтане, там опять была пролетка. Явно та же самая. То есть извозчик обслуживал их целый день. Ясно, что это не простой фурман, а блатноги – специальный человек с бляхой, который работает на преступников.

– Очень вероятно… – пробормотал Черкасов, опять занося что-то в блокнот.

– Андрей Яковлевич! Есть же у сыскного отделения такие молодцы на примете?

– Кое-кто есть. И все как на подбор служат в извозном заведении Гамалея.

– Что за Гамалей?

– Дядя с Молдаванки. В молодости был хороший флокеншиссер [52]. Гехтелем [53] орудовал, как никто. Везучий был, песья кровь! Имел нюх на толстые муссометы [54]. Ни разу всерьез не попался. Как разбогател, купил патент на извозный промысел. А связи в фартовом мире все при нем остались.

– Типаж понятен. Сергей Манолович, свидетели описали экипаж, который стоял у ломбарда?

– Ничем не примечательный гицель на паре.

– Гицель?

– Так в Одессе называют лихача, – пояснил титулярный советник.

– Хм. Масть лошадей запомнили?

– Вроде гнедые… Никаких особых примет ни у экипажа, ни у возницы не имеется.

Лыков обратился к начальнику сыскного отделения:

– Андрей Яковлевич, у вас есть внутреннее осведомление по извозу Гамалея?

– Нет.

– Плохо! – вдруг строго заявил полицмейстер, до сих пор молчавший. – Очень плохо. Человек много лет возит налетчиков, а мы не имеем за ним надзора.

– Так ведь туда чужих не берут, только своих, проверенных, – стал оправдываться губернский секретарь.

– Найдите проверенного и завербуйте.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

Питерец дал одесситам высказаться и продолжил:

– Извозчик – это след. Как определить, кто сидел на козлах? Посмотреть журнал?

– Вряд ли такой особенный выезд занесли в журнал, – скептически заявил Азвестопуло. – Да и нет там никакого журнала. Сдал выручку, сколько положено хозяину, остальное – себе.

– Во всех городах есть извозчичьи заведения, – напомнил Лыков. – А в Одессе имеются?

– Нет, – вздохнул Черкасов. – Трактир «Старая Полтава» на Прохоровской у них вроде как излюбленный. Но там и гицели, и просто фурманщики, и балагулы, и биндюжники – все, кто кормится перевозкой людей или грузов.

– Опять ваши одесские особенности, – хмыкнул питерец. – Без переводчика не поймешь.

Сергей пришел на помощь шефу:

– Гицель – это лихач на дутых шинах, а фурманщик – просто извозчик. Балагул – ломовик, он перевозит тяжести на бенд-вагене, то есть пароконной телеге. А биндюжник правит биндюгом, одноконной телегой для перевозки колониальных и любых сыпучих товаров.

– Значит, в «Старой Полтаве» всякой твари по паре, но попадаются и гицели, которые нас интересуют. Так?

– Так, – подтвердил главный городской сыщик.

– Направьте туда осведа, срочно. Пусть навострит уши и слушает, слушает… Где еще любят собираться извозчики?

– В «Лондончике», угол Ришельевской и Малой Арнаутской, есть у них свои столы. Давний притон! Трактир «Афины» в Красном переулке, там рядом водоразборная колонка, вот они и едут лошадей поить… На Ольгиевской улице имеются меблированные комнаты Диаманта, называются «Свет и воздух», – припомнил Черкасов. – При них дрянной буфет. Дешево и сердито. Фурманы там штыфкают.

– Не штыфкают, а едят, – опять влез с замечанием полицмейстер.

– Виноват, ваше высокоблагородие, едят.

– Агенты туда заходят? – оживился коллежский советник. – Документы глянуть, патент потребовать.

– Ходят регулярно, – заверил Черкасов командированного.

– А в «Старую Полтаву»?

– Реже.

– А почему так?

– В «Старой Полтаве» опасные люди бывают. Вот в прошлом году мы там поймали налетчиков братьев Жданченко и их товарища Пронченко. Еле-еле справились. Надзирателю Цуцупаве ножик в бок сунули, чуть богу душу не отдал.

– Понятно. Андрей Яковлевич, в это опасное место мы сходим сами, на пару с Сергеем Маноловичем. Проведем разведку. А вы своих слухачей зашлите в другие заведения. Договорились? Особенно в «Лондончик». Именно там Степка публично поклялся отомстить питерским сыщикам. Где, кстати, обещанные покушения? Не держит он слова.

– Но… Боязно как-то вас отпускать. Вас могут того… Двое для «Старой Полтавы» маловато. Возьмите подмогу, а?

Лыков покосился на Азвестопуло. Тот бодро ответил:

– Да мы их как мух разгоним! Семерых Алексею Николаичу, ну и мне пяток.

Полицейские посмеялись, и Лыков согласился:

– Подмогу возьмем. Пусть на улице подождут. В случае чего прибегут.

Когда стемнело, питерцы подошли ко входу в зловещее заведение. Прохоровская улица, одна из главных на Молдаванке, соединяла Портофранковскую со Степовой. В таких местах гостям не рады, особенно непрошеным.

Азвестопуло зябко повел плечами:

– Эх, господи, пронеси…

Из заведения слышалась очередная уголовная песня:

– Люби белых, кудреватых

При серебряных часах…

Алексей Николаевич тоже нервничал. Дернул его черт вызваться пойти сюда. Он оглянулся. На углу с Мясоедовской стояла пролетка, подле нее возвышалась колоритная фигура Гаврилы Бойсябога. Это успокоило сыщика.

– Ну не в первый раз, авось и не в последний.

Лыков толкнул дверь и вошел в пивную. Первое, что он понял, – там не было ни одного извозчика. Ни фурмана, ни биндюжника, ни балагула. Весь народ, что предстал его взору, относился к фартовым. Типичный пчельник, уголовный притон, куда если и ходят обыватели, то лишь свои.

Появление незнакомцев сразу заметили. От окна послышалось громкое предостерегающее:

– Зекст! [55]

Из-за дальнего стола кто-то вскочил и опрометью кинулся в другую дверь. Алексей Николаевич рванул следом. Ему пытались поставить подножку, но он ловко ее перепрыгнул. Затем два бугая заслонили путь. Сыщик махнул не глядя, и ребята повалились на пол. Он поймал беглеца уже на пороге, схватил в охапку и потащил назад. Вся пивная наблюдала за ним, но больше никто не вмешивался. Азвестопуло расчистил место под лампой, просто столкнув сидевших на пол.

Коллежский советник усадил пленного в круг света и рассмотрел. Лет двадцать пять, вид жалкий и испуганный. Коротко стриженные волосы навели сыщика на мысль.

– Кто будешь?

– Дак… Пива выпить зашедши.

– А почему бежал?

– Бесписьменный я. Пачпорт в волости не выправил.

– Да? А по мне, так ты дезертир.

Вокруг стало тихо. Кто-то подошел к Лыкову сзади и положил руку на плечо; рука была тяжелая. Он повернулся. Быкообразный детина дыхнул на питерца ароматами водки и табака.

– Слышь, ты! Мы тебя тут раньше не видали. И век бы еще не видать.

– Руку убери. Пока я ее не оторвал по самые коленки.

– Чё? Шарлатан!

Сыщик не стал сдерживаться. Надо было сразу показать, кто тут главный. Он двинул детине в переносицу так, что тот улетел за стойку.

– Еще есть желающие познакомиться? Ась? Подходи, угощу.

Желающих не нашлось.

– То-то, рвань портовая, – рассмеялся Алексей Николаевич. – Слушай сюда. Я Лыков.

– Фараон, что ли? – крикнул узкоплечий кудрявый парень с чирьем на щеке.

– А по мне не скажешь?

– Еще как похож! – заголосили со всех сторон.

– Чтоб тебе адово дно пробить! – злобно выступил вперед недоросток с гнилыми зубами. Но его тут же угомонили свои:

– Брысь, подметайло! Вишь, интересный разговор налаживается.

– Кому любопытно, скажу, – подхватил сыщик. – Вчера пытались почистить ломбард. А мы их там уже ждали, хотели взять на гранте. Да не вышло – кассир предупредил о засаде, и ребята плейтовали.

– Вот молодцы! – одобрило общество.

– Слушайте, что дальше было. Кассир пошел к батьке за наградой – он-де спас халястру, надобно расплатиться. Тот и расплатился – финкой под ребро.

– Это на шестой станции случилось? – спросил кудрявый.

– Да.

– Ну это нас не касается.

– Я и не говорю, что касается. А хочу вот что предложить. Если кто даст наводку на этого батьку или на его халястру, тот получит лично от меня награду. Тысячу рублей из рук в руки.

– Штуку зараз? – недоверчиво спросил рыжий оборванец с больными слезящимися глазами.

– Да, тысячу.

– А за что такая башмала? [56] Как поца зовут?

– Степка Херсонский.

В пивной повисла тишина. Затем парень с чирьем неодобрительно сказал:

– Ты, Лыков, из нас зухтера [57] ищешь? Не в то место пришел. Степка вовсе не поц. Мы своих не выдаем.

– Своих? – рассердился питерец. – Ты ему свой, что ли, Степке Балуце? Вон, посмотри на моего помощника. Его фамилия Азвестопуло. Одессит, как и вы. Степка у него мать с отцом убил, на Щелаковской улице. Головы беспомощным старикам кувалдой размозжил. И повизгивал при этом от удовольствия. Ну?

– Чего «ну»? Жизнь такая, Лыков, – ответил кудрявый. – Ты меня не совести, у меня бога давно нет.

– Жизнь всякая бывает, ты верно подметил. А стариков убивать никому не дозволено. Мы Степку поймаем и повесим. Желательно за ноги, чтобы долго подыхал. Но кто-то на этой твари может заработать. Пусть придет и скажет, что знает, без награды не останется. Я живу в гостинице «Лондонская».

Тут из угла вывели под руки бугая, которому сыщик двинул в переносицу. Усадили на лавку, вытерли кровь и дали воды. Тот звякнул зубами об стакан и тихо выругался.

– Что ж вы его так, вашебродие, – сочувственно сказал кто-то в толпе. – Ведь и покалечить недолго. Это же Вася Большой, тамада [58] амбалов с Практической гавани. Приличный человек, не какое-то сметье.

– А чего он на полковника руку положил! – возмутился Азвестопуло.

После этих слов люди вокруг Лыкова стали молча расходиться.

– Ну я все сказал, – добавил им в спину Алексей Николаевич. – Кто хотел, тот услышал.

Сыщики взяли дезертира и тоже вышли на улицу. Подкатила пролетка, оттуда вывалился огромный Гаврила Бойсябога.

– Ваше высокоблагородие, как прошло? Я глядел, народец суетился, но крику себе не дозволял.

– Да обошлось, только тамаде амбалов я габелку подправил.

– Васе Большому? А за шо?

– За хамство.

– Гаванные обидятся, – расстроился городовой. – Вася не самый дурной человек, даже жалко. А все же пусть не хамят полиции!

– Вот-вот.

Дезертира доставили в Петропавловский участок. Там он сознался, что бежал из Сто шестьдесят пятого пехотного Луцкого полка. Парня отослали в управление Одесского уездного воинского начальника, и Лыков с Азвестопуло поехали на Преображенскую. По дороге Сергей спросил шефа:

– Думаете, кто-нибудь прельстится?

– Да, и знаю, кто именно.

– Тот, со слезящимися глазами?

– Он самый.

– Не похож дядя на продувного. Такому и не скажут.

– Даже мелкий злец может быть полезен. Подождем до утра.

Питерцы проторчали в сыскном отделении до трех часов ночи, однако ничего полезного не высидели. Агенты, проверявшие другие заведения, вернулись ни с чем.

Лыков не ошибся. Поутру он допивал в ресторане чай и заметил у веранды знакомую фигуру. Расплатившись, коллежский советник высунулся из парадного и поманил «мелкого злеца»:

– Подойди.

Тот подскочил, сдернул картуз.

– Узнал что-нибудь?

– Так точно.

– Айда за мной.

Они прошли в швейцарскую. Алексей Николаевич распорядился принести бутылку самого лучшего пива и закрыть дверь с той стороны. Швейцар знал, где служит постоялец, и выполнил все без возражений.

Рыжий опростал бутылку и сказал:

– Благодарствуйте, ваше высокоблагородие. Перейдем к делу?

– Как тебя зовут?

– Петр Полуэктович Персиянов. Все на букву «П».

Лыков отодвинулся на вершок и сказал:

– Виноват. В таком виде трудно распознать образованного человека. А я для вас Алексей Николаевич. Слушаю внимательно.

– Вы давеча интересовались Балуцей и его людьми. И обещали тысячу рублей тому, кто вас на них выведет. Верно?

– Все так. Только сведения должны быть достоверными и привести к аресту преступников.

– А если вы их сами провороните? Извините мой вопрос, но так бывает. Более того, уже не раз случалось. С вами, Алексей Николаевич, и с вашим помощником Азвестопуло.

– Ого. Вы и справки навести успели?

– Когда речь идет о таких деньгах… Но все же ответьте на вопрос.

– Хорошо. Я вижу это так. Если вы, Петр Полуэктович, помогаете нам схватить негодяя, то тысяча ваша бесспорно. Если вы дали нужные сведения, но мы сами сплоховали, опять вся сумма ваша, в полном объеме. А вот если ваши сведения лишь подсказка и нам придется еще многое самим добывать… В этом случае сумму дробим, всю тысячу вы не заслужили. Честно так?

– Хм… – Персиянов задумался. – А кто будет определять, какую часть от тысячи я заслужил?

– Я, кто же еще.

Рыжий доброволец помолчал, потом сказал:

– Я согласен на ваши условия.

Сыщик из его расспросов уже понял, что тот не темнит и действительно что-то знает – или о Балуце, или о его сообщниках. Поэтому он без колебаний хлопнул ладонью по столу:

– Сделка заключена. Вам нужен аванс?

– Рубликов сто, пожалуй. На расходы.

Командированный вынул бумажник и отсчитал нужную сумму.

– Желаете расписку? – спросил Персиянов, убирая деньги в карман.

– Зачем? Вы не похожи на идиота, который из-за ста рублей хочет нажить себе врага в полиции. Сколько времени вам понадобится?

– Два-три дня. Кое-что я уже разведал, однако лучше убедиться.

Новый осведомитель направился к выходу, но у двери остановился.

– Хочу, чтобы вы знали… Деньги мне нужны для лечения.

– Да хоть на водку.

– Нет, – возразил освед. – Я желаю сохранить ваше уважение. Можете смеяться, но такова привычка бывшего интеллигента.

Сделал шаг и опять остановился:

– Дело, за которое я взялся, рискованное. Вдруг со мной приключится беда? На всякий случай запомните имя и фамилию: Николай Цихмейстеров. Это бандит с Молдаванки.

– Запомнил. Он имеет отношение к Балуце?

– Да. Считайте, что аванс я уже отработал.

Сказав это, Персиянов удалился. А коллежский советник отправился прямиком в полицейское управление. Он сразу прошел к Черкасову.

– Андрей Яковлевич, кто такой Цихмейстеров?

Главный сыщик отложил бумаги и глянул на питерца настороженно:

– А почему вы им интересуетесь?

– Поступила информация, что он может быть связан с Балуцей.

– Что поступило?

– Ну сведения. Человек один намекнул. Вчера в пивной «Старая Полтава» познакомились.

– А-а… Если сведения ваши верны, то это интересно. Николай Цихмейстеров – налетчик с Молдаванки. Тот еще червячок! Отсидел два года в арестантских ротах и после этого больше не попадался. Но в лихолетье рук не покладал, числился среди самых опасных. Однако свидетельских показаний против него никто дать не решился. Лишь агентура кое-что сообщила. Так, прошлой осенью Цихмейстеров зарезал сторожа при ограблении склада невостребованных грузов на станции Одесса-Товарная. Но агентурные сведения к делу не подошьешь, прокурор выкинет. Поэтому скок до сих пор на свободе.

– А некто Персиянов Петр Полуэктович вам не знаком?

– В первый раз слышу, – покачал головой губернский секретарь.

Лыков пошел в картотеку. Порылся и отыскал учетную карточку Персиянова. Выяснилось, что тот окончил полный курс гимназии, служил почти десять лет в городской управе. Но стал нюхать кокаин, опустился, потерял службу. Чтобы заработать на наркотик, торговал контрабандными специями, дважды сидел в арестном доме.

Похоже, аванс рыжий доброволец потратит на кокс [59], подумал командированный. Плакали сто рублей…

В этот день Лыков занимался дознанием один. Его помощник проверял подозреваемых из штаба округа по делу о шпионстве. Ничего важного Алексей Николаевич не открыл и никуда не продвинулся. Степка Херсонский закопался глубоко. Ему помогали матерые бандиты, в послужном списке которых были и убийства. Шайка опасная, такие долго без дела сидеть не привыкли. Скоро в Одессе случится новый экс… Тем не менее вылазка в «Старую Полтаву» дала важные сведения. Если Цихмейстеров был в той пролетке, если он один из тех, кто стрелял в Лыкова из-за угла, то след взят. Известно, где проживает налетчик. Можно подвести к нему осведомителя или взять под осторожное наблюдение. Да и Персиянов обещал разузнать подробности.

Вечером бывший интеллигент опять появился в гостинице. На этот раз он выглядел приличнее: картуз с лаковым козырьком, почти новое пальто… Не весь аванс пошел на розыски, догадался сыщик. Он провел гостя в номер и снова угостил пивом. Персиянов с достоинством выпил бутылку и сказал:

– Вещь!

– Теперь о деле.

– Слушаюсь. Вот что я выяснил, Алексей Николаевич. Вечером того дня, когда вы сорвали налет на кредитное общество и когда был зарезан кассир, в «Старую Полтаву» явился Колька Цихмейстеров. С ним был гицель по фамилии Арковенко. Дурной человек.

– Из заведения Гамалея?

– Точно так. Вы сами уже выяснили?

– Нет. Были подозрения, поскольку тот Гамалей всегда поставляет налетчикам блатноги, – пояснил коллежский советник. – Но фамилии гицеля мы не знали.

– Слава богу, – успокоился освед. – Я уж думал, улетели мои денежки. Тогда слушайте дальше. Эти двое были чем-то возбуждены и быстро налились пивом с водкою. Соображаете, к чему клоню?

– Цихмейстеров с Арковенко едва избежали засады, потом их атаман зарезал человека, а им пришлось стрелять в полицейских. Ребята переволновались и решили расслабиться.

– Верно.

– Это все?

– Нет! – торжествующе поднял палец Персиянов. – Во время пьянки Колька проговорился, что кое-кто снимает у гицеля квартиру. А? Каково?

– Он имел в виду Степку Балуцу?

– Я в этом почти уверен! – вскочил освед. – Не себя же. У Кольки своя хата есть, на Треугольной площади. А Балуце приходится скрываться.

Лыков обдумывал сведения несколько минут. Потом попросил гостя подождать, спустился вниз, взял из сейфа четыреста рублей и вернулся в номер.

– Вот. Теперь у вас половина суммы, что мы обговорили. Устраивает?

– Более чем. Благодарю.

– А я вас отблагодарю второй половиной, если окажется, что ваша догадка верна.

– Что дальше, Алексей Николаевич? От меня еще что-нибудь требуется?

– Пока нет. Рисковать вами зря я не намерен, вы уже дали важную зацепку. Ну, скорее всего, дали… Мы сегодня же навестим гостеприимного извозчика. Если повезет, накроем Степку. Если нет – будем думать. Я помню свое обещание и разыщу вас. Даже ежели мы опять обмишуримся, это не скажется на вашем гонораре. Ступайте домой и сидите тихо.

Персиянов ушел. Лыков телефонировал Черкасову и велел прислать за ним дежурный экипаж. А самому готовиться к проведению ареста. Еще несколько минут ушли у коллежского советника на поиски Азвестопуло. Сергей отыскался в дежурной комнате Портового участка. Шеф велел ему взять оружие и лететь на Преображенскую.

Сыщика охватил азарт. Неужели сегодня все кончится? И Степка Херсонский будет сидеть перед ним, закованный в наручники? Если бы так. Но скользкий нелюдь уже столько раз уходил от полиции, что лучше не обольщаться.

В сыскном отделении собрались все участники предстоящей операции. Одесситы выяснили место жительства извозчика Арковенко: Ризовская улица, дом четыре. На задержание отправились питерцы и четыре надзирателя.

Квартира гицеля находилась во дворе, в полуподвале. Изнутри не доносилось ни звука, свет в окнах не горел. Как быть? Сыщики блокировали все выходы и сгрудились у входа. Пора!

Лыков высадил дверь плечом, и ему в лицо тут же выстрелили. Пуля задела голову по касательной, коллежский советник пошатнулся и едва не упал. В узком проходе сыскные были легкой мишенью. Но вместо второго выстрела послышался щелчок – осечка!

Алексей Николаевич прыгнул ногой вперед и угодил в кого-то невидимого в темноте. Следом вломились полицейские, и началась свалка. Командированный нащупал противника и подмял его под себя. Рядом хрипели и ругались, звякнул нож. Наконец кто-то зажег карманный электрический фонарь. В его свете обнаружились трое незнакомцев, которых надзиратели крепко держали за руки. Вид и у них, и у сыщиков был одинаково помятый…

Лыков забрал фонарик и внимательно рассмотрел задержанных. Ни один из них не походил на Степку. Тогда он за волосы оторвал ближайшего от пола и спросил:

– Где Балуца?

Тот кричал и пытался вырваться.

– Где Балуца? Я ж тебя, дурака, на части разорву!

Но тут с улицы раздались выстрелы. Алексей Николаевич бросил пленника и метнулся наружу. Там стоял на одном колене надзиратель Жук и лупил в белый свет как в копеечку.

– Что случилось? В кого ты целишь?

– Двое, ваше высокоблагородие! Пробежали в арку – и деру. Из соседнего подъезда выскочили. Один по приметам Цихмейстеров, а второй не иначе как тот самый!

– Степка Херсонский?! Бегом, бегом за ними!

Но было уже поздно. Бандиты ушли дворами Молдаванки. Колька знал их как свои пять пальцев, а полицейские в темноте заплутали.

В результате им в руки попали лишь те двое, что ночевали у гицеля. Третьим был сам хозяин квартиры, Иван Арковенко. Арестованных опознали уже в управлении: известные налетчики Павел Логачев и Кирилл Ворокута. Балуца опять обхитрил сыщиков. Он поместил свою новую банду у извозчика, а сам с податаманом укрылся у соседей…

Однако на этом события бурной ночи не закончились. Рано утром Алексей Николаевич уже собирался вернуться в гостиницу и хоть немного поспать, как вдруг в кабинете Черкасова раздался длинный телефонный звонок. Андрей Яковлевич снял трубку, выслушал, разъединился и встал, взяв фуражку.

– Едем.

– Куда?

– Цихмейстерова арестовали.

– Так пусть везут сюда, зачем нам куда-то ехать?

Главный сыщик смутился:

– Он человека шиванул на Кульмицкой дороге.

Лыков застыл.

– Рыжего? В сером пальто?

– Да.

– Но как он узнал?

Черкасов сел напротив питерца и спросил тихо:

– Это ваш новый освед, Персиянов?

– Почти наверняка. Но как Цихмейстеров узнал?

Азвестопуло из-за его плеча сказал:

– А помните кучерявого в пивной? С чирьем на щеке. Он еще говорил, что тут своих не выдают.

– Помню. Думаешь, он?

– Скорее всего.

– Ты прав, – сразу согласился Алексей Николаевич. – Фуражка и новое пальто сгубили Персиянова. Он ходил, выспрашивал. В новой фуражке, которой вчера еще не было. А кучерявый запомнил. Когда Цихмейстеров прибежал в «Старую Полтаву» и спросил, кто его заложил, парень высказал догадку. Кольке ее хватило.

Полицейские поехали в анатомический покой при медицинском факультете Новороссийского университета. Лыков увидел там своего осведомителя. Петр Полуэктович лежал весь растерзанный – доктора насчитали семнадцать ножевых ран. Красные воспаленные глаза с ужасом смотрели в потолок…

Допрос арестованных ничего не дал. Все они молчали, даже извозчик. Цихмейстерова ждал суд за убийство, остальных – за вооруженное сопротивление полиции.

Хоть это и было бессмысленно, Алексей Николаевич наведался в «Старую Полтаву». Парня с чирьем там не оказалось. На вопрос, где он, публика лишь смеялась: знать не знаем, сроду такого не видели.

Лыков не успокоился и собрал надзирателей. Описал им кудрявого, и те сразу опознали его: Валя Злой, рабочий с костопального завода, а по ночам налетчик. Однако что предъявишь такому тертому хлопцу? Ни один следователь не возьмет в производство…

Дознание снова зашло в тупик. Второй покойник за два дня, а Балуца по-прежнему гулял на свободе.

Градоначальник пригласил Лыкова в свой кабинет и высказал ему сильное неудовольствие. Он даже позволил себе следующее замечание:

– Думал, такой специалист в пять минут разберется, а оказалось, вы как все остальные…

Питерец сдержался. А то еще генерал-майор доложит Курлову, что Азвестопуло здоров и ловит убийцу своих родителей. Толмачев потребовал на правах начальника города «закончить эту волынку побыстрее» и укатил в отпуск. За него остался помощник, действительный статский советник Набоков. Лыкову пришлось объясняться и с ним. Видимо, Челебидаки наябедничал, да еще сгустил краски. Командированный опять выслушал много неприятного. Но ему на все это было наплевать – его интересовал только Степка Херсонский.

Глава 8

Будни

Весна в 1909 году выдалась ранняя. В конце апреля в городе уже вовсю цвели акации, люди ходили в летнем платье. Лыков с Азвестопуло застряли в Одессе. Уезжать с пустыми руками не хотелось. В прошлом году так уже сделали, бросили поиски, и что? Получили новые преступления с человеческими жертвами. Коллежский советник объяснил это по телеграфу директору департамента. Зотов сбегал за разрешением в Курлову и нехотя позволил остаться до 10 мая. Сергею велел вылечиться к этому же сроку – и на том спасибо. Требовалось активизировать поиски атамана, а как? И без того уже вся полиция была на взводе.

Титулярный советник не унывал и поддерживал в шефе остатки оптимизма. Он нашел новое увлечение: стал учить Лыкова всяким местным штучкам. Алексей Николаевич постоянно в разговоре сбивался и произносил «Одесса» через «э». Оговорка коробила собеседников и даже мешала находить с ними общий язык. Пришлось питерцу следить за своей речью… Еще Сергей привил Алексею Николаевичу навык грызть подсолнух. Тот не сразу освоил столь благородное занятие. Во-первых, Лыков говорил «семечки» – а надо «семачки». Во-вторых, лушпайку он называл шелухой, что тоже вызывало раздражение у аборигенов. В-третьих, лузгать на людях питерец почему-то стеснялся. Лишь когда он увидел в Аркадии жандармского ротмистра с фунтиком в кулаке, то смирился с необходимостью быть как все. Иначе, предупредил титулярный советник, его неизбежно будут принимать за приезжего. И тогда откровенности от местных не видать.

Лыков полюбил смотреть на гавань. В разное время суток он приходил к откосу, на границу низшего портового мира и мира парадных верхних улиц. Сыщик глядел на суету и удивлялся. Порт работал круглые сутки, никогда не отдыхая. Ночью, залитый электрическими огнями, он представлял собой удивительное зрелище. По эстакаде сновали узкоколейные поезда с зерном, моторы элеваторов гудели без перерыва. Крючники бегали по сходням, как муравьи. Большие пароходы то заглатывали, то выбрасывали чистую публику. Утром, когда все заволакивал туман, на маяке в конце Платоновского мола ревела сирена.

В сыскном отделении шла напряженная служба. В четырехсоттысячном городе каждый день что-то случалось. Люди Черкасова поймали двух особо бессовестных воров Бузниченко и Друтенко, которые похищали кресты с могил на Старом христианском кладбище. Сторож сахарного завода Соломец из ревности застрелил городового Пересыпского участка Тысевича… В Дальнице сын угробил пьяного отца тяжелой фаянсовой вазой… Главный артельщик Одесского частного ломбарда Максимов подменял в заложенных драгоценностях бриллианты стеклом.

В Одессе участились квартирные кражи, в которых была замешана домашняя прислуга. Сыщики устроили массовую облаву по трактирам и винным погребам и арестовали сто пять подозрительных женщин! На Военном спуске схватили известного вора Вольфзона с тремя тюками мануфактуры, похищенной в Николаеве и привезенной в Одессу для сбыта. А на Приморской улице трое портовых рабочих-грузин разбили голову Чикодия, артельщику грузчиков пароходства «Васильев», и отобрали у него восемьдесят рублей.

Много совершалось коммерческих преступлений. В аптеке Пискорского (угол Гулевой и Коблевской) нашли восемьдесят ведер не оплаченного акцизом спирта. Содержатель винного погреба на улице Кондратенко турецко-подданный Николай Симонов торговал контрабандным коньяком. Владелец пивной «Гамбринус» варшавский мещанин Гоненфельц закрывал заведение позже установленного времени, за что был лишен права на содержание музыки. А в подвале дома номер восемьдесят на Базарной, нанятом неким Вайсманом, тайно выделывали беспатентный лак.

Были и курьезные преступления. Случайно выяснилось, например, что известный вор Арон Гормах отбыл в арестном доме наказание за кражу вместо своего брата Нусина. А владелец одеяльно-матрасной мастерской Миркин обнаружил под дверью мандат в траурной рамке. В нем предлагалось вручить пятьсот рублей «Южнорусской группе анархистов-безначальцев», иначе конец… Время таких шуток давно прошло, и Миркин обратился в полицию. Та без труда арестовала двух шантажистов: Ирлиха двадцати трех лет от роду и Ширмана семнадцати лет. Никакого отношения к анархии ребятишки не имели, просто очень нуждались в деньгах.

Вдруг случилось настоящее преступление. В доме номер девяносто один на Канатной улице под кроватью обнаружили труп хозяйки квартиры, купеческой дочери Екатерины Прутян. Женщину задушили, а квартиру ограбили. Сыщики заподозрили денщика поручика Двенадцатого саперного батальона, снимавшего у погибшей комнату. Денщик вместе с офицером убыли в летние лагеря. Когда за ним пришли, выяснилось, что солдат сбежал. Вся полиция искала его, но безуспешно.

Черкасову и его людям временно стало не до помощи командированным петербуржцам. И те решили сосредоточиться на ловле шпионов.

Азвестопуло уже успел кое-что сделать в этом направлении. Он доказал невиновность Шевалье-де-ла-Серра. Помощник начальника окружного инженерного управления действительно имел доступ ко всем работам по проектированию минных заграждений. Однако репутация генерал-майора снимала с него подозрения. Бессребреник, живший исключительно на жалованье, начитанный, музыкально одаренный человек, он ненавидел германцев за оккупацию родной Лотарингии. И никак не мог им продаться. Кроме того, денежные дела военного инженера были прозрачны: долгов нет, счетов в банках нет, недвижимости нет. Гол как сокол…

Оставались журналист штаба округа Пейхель и старший адъютант Двоеглазов. Который из них предатель?

Сыщики разделились. Сергей взял в разработку журналиста, Алексей Николаевич стал проверять адъютанта.

Первым делом он запросил в городской управе сведения о наличии у капитана недвижимости. Ему ответили, что таковая отсутствует. И даже выдали в подтверждение бумажку с печатью. Лыков не успокоился. Три дня он изучал налоговые документы и выяснил, что управа всучила ему отписку. Сам Александр Константинович Двоеглазов действительно недвижимости не имел. А вот его супруга, с которой он год назад развелся, владела дачей на Малом Фонтане, сразу за Ланжероном, с купальнями и буфетом. Еще ей принадлежали дача в Балтовке и участок номер сто четыре в каменоломнях Дальницкой слободы. Интересным было и то, что при разводе женщина вернула себе девичью фамилию Ландерер. Не для того ли, чтобы лучше замести следы? Сыщик навел справки о Ландерерах. Оказалось, что это германское семейство, проживающее в колонии Клейн-Либенталь при Сухом лимане. Люди богатые, прижимистые и русских на дух не переносят.

Сведения, полученные сыщиком, пока ни о чем не говорили. Дачи и карьер могли быть куплены разводкой на родительские деньги. Но и фиктивное расторжение брака тоже нельзя было исключать: прием не новый. Алексей Николаевич пошел по банкам. Там с пониманием отнеслись к просьбе полковника из Петербурга, у которого в кармане имелось письмо за подписью Столыпина. Однако ни в одном из кредитных учреждений счетов Двоеглазова не обнаружилось. Зато его отставная жена вложила крупную сумму в доходные бумаги Бессарабско-Таврического земельного банка. Сразу после расторжения брака она купила акций на десять тысяч рублей и ежемесячно приобретала облигаций еще на пятьсот рублей. Что это? Арендные платежи за дачи? Или гонорары от немецкого генштаба?

Лыков хотел уже разослать запросы в ближайшие к Одессе банки, нет ли и у них вкладов на фамилию Ландерер. Но вдруг заметил за собой слежку. Вот это новость! Он уже больше месяца провел в Одессе и никого не интересовал, пока ловил Балуцу. А как только занялся шпионами, сразу попал под наблюдение.

Коллежский советник вызвал в «Лондонскую» Сергея и показал ему «хвост». Высокий представительный мужчина терся возле сыщика с самого утра. Причем следил неумело, по-дилетантски. Кто его подослал? Сергей огорошил шефа: за ним со вчерашнего дня тоже следят. По виду немецкие колонисты, которых в городе пруд пруди. В течение дня они меняются. Очевидно, слежка вызвана последними действиями питерцев. Нужно приостановить дознание по «минному» делу и сменить тактику.

Алексей Николаевич подумал-подумал и решил обратиться за помощью к жандармам. Им по закону положено ловить шпионов. Он явился на Карантинную, 5, в жандармское управление. Начальника, полковника Померанцева, коллежский советник лично не знал – тот всю жизнь прослужил в провинции. Сыщик объяснил полковнику ситуацию, показал письма премьера и военного министра и попросил:

– Нельзя ли силами ваших филеров установить, кто следит за нами? И кто нанял этих неумелых топтунов?

Полковник отнесся к просьбе безразлично. В городе говорили, что он идет на генерала и готовится к переезду в столицу. Так или иначе, но Померанцев ответил:

– Филерский отряд управления весьма малочислен. И занят исполнением поручений непосредственного начальства. Для меня будет затруднительно… нет, даже невозможно выделить вам хоть сколько-нибудь людей.

Лыков ушел обескураженный. Ох уж эти голубые мундиры! Никогда не знаешь, с кем столкнешься. В прошлом году в Москве сыщик очень сдружился с подполковником Запасовым из железнодорожной жандармской полиции [60]. Вот бы все жандармы были такие… Делать нечего, пришлось питерцу идти за подмогой к коллегам-сыщикам.

Черкасов встретил его приветливо:

– Соскучились, Алексей Николаевич? Я сейчас насчет чаю распоряжусь.

Он был непривычно весел.

– Что у вас за радость, Андрей Яковлевич? Никогда вас таким не видел.

– Ха! Мы поймали Порфирия Стригунова. Помните, я рассказывал в день вашего приезда? Он попался, когда хотел ограбить квартиру генерала Путятина. Городовой при аресте ранил его в спину. Парня поместили в больницу, а он из нее убег.

– Припоминаю. И где скрывался Порфирий?

– На Косарке, в приюте для бездомных. И медицинскую помощь там получал, шельмец.

– Поздравляю. А у нас с Сергеем Маноловичем просьба.

Питерец рассказал о своей проблеме. Взялся за секретное дознание по просьбе военного министра и угодил под наблюдение. Пока его не снимут, делать ничего нельзя. Жандармы в помощи отказали, одна надежда на товарищей-сыскных.

– Поможем, чего уж там, – энергично заявил губернский секретарь. – Из одной лоханки хлебаем. А голубые мундиры, они…

Черкасов затруднился в поиске эпитета и махнул рукой:

– Ну их к лешману, сами справимся.

На следующий день надзиратели задержали немца, что ходил за Лыковым с самого утра. Его доставили в управление. Алексей Николаевич поднес к носу топтуна кулак и сказал с угрозой:

– Валяй рассказывай. А то юшку пущу, мало не покажется.

– О чем рассказывать?

– Кто подослал тебя следить за мной. Ну? Тумаков захотел?

Однако немец не испугался. Он предъявил паспорт на имя жителя колонии Люсдорф Иоганна Вальде. И пояснил, что ни за кем не следил, а гулял по улицам где придется, по настроению.

– Я полковник из Департамента полиции, у меня полномочия от Столыпина. Говори! В бараний рог согну.

– Только пальцем меня троньте, сразу пойду к мировому судье. И к консулу. Ваш Столыпин хвост подожмет, когда запахнет международным скандалом.

Вот чертов колбасник… Русский принял бы плюху от полицейского как должное, а этому законность подавай. Лыков велел отпустить Иоганна. На другой день поймали Клауса и Вильгельма, затем Густава и Вернера. После этого слежка вроде бы прекратилась. Но, скорее всего, топтуны стали лучше скрываться. Коллежский советник не хотел рисковать. Он отстучал шифрованную телеграмму на условный адрес военного министра, состоявшую всего из одной фразы: «ВЫСЫЛАЙТЕ РЕЗЕРВЫ».

Лыков с Черкасовым изучили список задержанных немцев. Питерец вздохнул:

– Хоть бы что-нибудь на них найти. Такое, чем прижать. А?

Губернский секретарь указал на одну фамилию:

– Вот этот фрукт нам уже попадался.

– Вернер Гереке?

– Да. Мошенничал вроде. Или контрабандой промышлял?

Из картотеки принесли данные на Гереке, и выяснилось, что он был замешан в торговле фальшивыми ликерами. Их фабриковали в Риге и развозили по всей империи. Типичный немецкий гешефт.

– Андрей Яковлевич, давайте у него обыск сделаем. Вдруг поймаем с фальсификатом? Тогда колбаснику придется рассказать, кто его подослал за мной шпионить.

– А давайте, – согласился начальник отделения.

В результате на квартиру Гереке ночью нагрянули сыщики. Поддельного алкоголя они не нашли, зато обнаружили кое-что интересное. А именно билеты брауншвейгской и лейпцигской лотерей, запрещенные к обращению в России. Билетов насчитали несколько тысяч; ясно было, что Гереке их продавал.

Преступление тянуло на год тюрьмы, и немец заметался. Черкасов нажимал и топал ногами, грозил после отбытия наказания вообще выслать его из Одессы как рецидивиста. Тут появился Лыков и сказал по-дружески:

– Есть способ этого избежать, и даже следов протокола не останется.

– А как?

– Признайся, кто велел тебе за мной шпионить. И пойдешь домой.

Гереке думал недолго.

– Мы, здешние колонисты, все имеем германское подданство, – начал он. – И являемся резервистами рейхсвера. Ездим в Германию на сборы раз в три года. Я лично приписан к мобилизационному пункту в Лейпциге, как обер-ефрейтор запаса армейской пехоты.

– Целый обер-ефрейтор? Здорово! Валяй дальше. Ты исполняешь поручения военных?

– Да, как любой другой немец в России. Ослушаться приказа нельзя, это непатриотично.

– Я понимаю. Кто именно отдает тебе приказания?

– Старшина Немецкого клуба герр Пфаффель.

– Немецкий клуб – это который на Ланжероновской? – уточнил Черкасов.

– Да, в доме номер двадцать восемь.

– Шпионское гнездо в самом центре Одессы! – возмутился губернский секретарь. – А жанглоты [61] спят.

– Герр Пфаффель объяснил, зачем нужно следить за нами? – включился в разговор Азвестопуло.

– Он сказал, что вы и ваш начальник герр Лыков хотите навредить нашей системе наблюдения. Она организована по всей западной границе России силами колонистов. И германской разведке требуется знать, насколько далеко вы продвинулись. С кем встречаетесь, куда ходите…

– То есть имеется сеть, в которой ты секретно служишь?

– Да, как все немцы-патриоты. Есть другие немцы, которые считают себя связанными с вашей страной. Их меньше, это те, кто сделал здесь карьеру или изначально получил неправильное воспитание.

– Неправильное?

– Конечно! – возмутился Гереке. – Ведь война между нашими странами когда-нибудь начнется. Я получу приказ заранее и поеду в фатерланд. Возьму винтовку и стану с вами воевать. А эти немцы, которые в душе русские? Они тоже получат винтовку. И тоже пойдут воевать – с нами, своими единокровными братьями. Как же так? Разве можно допустить, чтобы немец убивал немца? А они этого не понимают.

– Они считают себя больше русскими, чем немцами, – подал реплику Лыков.

– Изменники!

– Не станем углубляться в столь сложный вопрос. Расскажи про вашу систему наблюдения все, что знаешь.

– Я рядовой служака, и мне не полагается много знать. Иногда я передаю письма особого рода… Ну секретные.

– Кому передаешь?

– В пароходную и транспортную контору «Гергард и Гей».

– А там что с ними делают?

Допрашиваемый пожал плечами:

– Полагаю, что отсылают в Нахрихтендинст [62].

– Какие еще бывают поручения?

– Однажды я три месяца был камердинером у генерал-майора Чернота-де-Бояры-Боярского.

– Кто это? – обратился Лыков к Черкасову.

– Командир Второй бригады Восьмой кавалерийской дивизии, – сообщил тот.

– Что за дикая фамилия?

– Бронислав Людвигович – поляк и весьма приятный человек, в карты хорошо играет.

– Понятно, – вздохнул коллежский советник и продолжил допрос: – Что ты делал у генерала? Воровал секретные документы?

Тут Гереке удивил сыщика:

– Не воровал, а фотографировал. Меня научили пользоваться… как это? Портативной камерой.

– А почему ты оттуда уволился?

– Попался на фальшивом ликере. Герр Пфаффель меня убрал, велел год отсидеться.

– И ты решил перейти на торговлю лотерейными билетами! – воскликнул начальник сыскного отделения. – Вернер, Вернер, неисправимый человек…

– Тут огромные возможности, ваше благородие, – принялся оправдываться задержанный. – От Одессы до Киева всюду живут наши. Почти каждый купит билетик. Не понимаю, почему правительство запрещает такие вещи.

– Поговори еще за правительство! – грозно свел брови Черкасов.

– Если вы конфискуете билеты, я разорен. Все средства вложил и даже занял у отца и брата. На шесть тысяч рублей билетов! Нельзя ли… Ну сами понимаете.

– Разрешение мы дать можем, – вкрадчиво ответил Алексей Николаевич. – Но его надо заслужить.

– Я готов!

– К чему?

– В фатерланде каждый законопослушный немец сотрудничает с полицией.

– То есть ты готов сотрудничать с российской полицией?

– Да. В обмен на… Маленькие поблажки, так это по-вашему?

– Пиши обязательство о негласном сотрудничестве.

Гереке охотно накатал бумагу.

– В подтверждение моей искренности имею кое-что сообщить, – сказал он, протягивая Лыкову обязательство.

– Валяй.

– Здесь, в Одессе, нами руководит некий человек, чьего имени я не знаю. Но он русский.

– Русский?

– Да. Однако все немцы ему подчиняются, даже герр Пфаффель. А он капитан Большого Генерального штаба!

– Что-нибудь можешь о нем добавить? Возраст, наружность, где служит?

– Я видел его один раз со спины. Высокий брюнет.

– Все?

– Все.

Алексей Николаевич подмигнул Черкасову. Тот довел дело до конца:

– Эх, Вернер… Хороший ты мужик, я же вижу. Ну, давай дружить.

– Значит, я могу реализовать свои билеты?

– В Одессе – нет. Этого я не имею права тебе разрешить. А в Николаеве, Херсоне, Кишиневе – пожалуйста.

– А если меня там арестует местная полиция?

– Сошлись на меня, мол, выполняешь мое секретное поручение. А билетами торгуешь с целью маскировки.

– Так дайте мне бумагу об этом.

Андрей Яковлевич задумался.

– Что, если ее у тебя найдут? Те, кому не положено? Нет, секретный сотрудник, значит, секретный. Пусть, ежели попадешься, другие начальники сыскных отделений мне телеграфируют. Я подтвержу, что ты мой агент. Нужно придумать тебе псевдоним… Какой лучше, Алексей Николаевич?

– Белокурый.

– Почему Белокурый? – хором спросили остальные. Азвестопуло добавил:

– Он же темно-русый.

– Чтобы никто не догадался, – пояснил Лыков. – Просто мне попалась как-то в журнале статья о Лермонтове. И там приводилось его стихотворение, посвященное Цейдлеру, товарищу по юнкерской школе: «Русский немец белокурый едет в дальнюю страну…»

Гереке приосанился:

– Лермонтов ведь ваш знаменитый поэт? Второй после Пушкина? Это лестно.

– Ну ты же не чухлы-мухлы, а обер-ефрейтор!

– Я согласен на такой псевдоним. А что такое чухлы-мухлы?

– Не важно. Главное, что мы договорились.

Гереке вернули его лотерейные билеты и выпроводили. Питерские сыщики зашли пообедать в ресторан Кукураки на Ришельевской, рядом с Немецким клубом. Лыков спросил помощника:

– Удалось что-нибудь разузнать про журналиста?

– Похоже, Николай Александрович Пейхель чист как стеклышко.

– Хм. Генерал Калнин спросил меня с издевкой, кого я выбираю в шпионы: выкреста-еврея, французского аристократа или русака? И вот, кажется, виновен в измене именно свой, русский. Неприятно.

– Полной уверенности в виновности Двоеглазова у нас нет, – заступился за капитана Азвестопуло. – Да, бывшая жена его богата. И каждый месяц становится богаче еще на пятьсот рублей. Ну и что? Имеет недвижимость, которая дает доход.

– Ровно полтыщи всякий месяц?

– Было бы глупо так открыто вкладывать в бумаги германские тридцать сребреников. Может быть, это алименты?

– А откуда у капитана такие средства? Пятьсот рублей – это его жалованье за три месяца.

– Надо продолжить изыскания.

– А как? – Лыков хлопнул ладонью по столу так, что на них обернулись. – Мы обнаружили свой интерес, за нами следят. Кто нас выдал? Я беседовал о «минном» деле с генерал-квартирмейстером и с начальником отчетного отделения. Калнин вне подозрений. Фингергут – типичный немец, карьерист и аккуратист, смешно из него делать шпиона.

– Почему смешно? Немец же.

– Таубе тоже немец, – напомнил помощнику Алексей Николаевич.

– Тевтон тевтону рознь. Агент Белокурый недавно назвал таких людей, как Виктор Рейнгольдович, получившими неправильное воспитание. А он, значит, правильный, скотина! Торгует фальшивым ликером, шпионит за нами, любит свой фатерланд. И готов продаться полиции за возможность продавать запрещенные лотерейные билеты.

– Ну и что? Гереке нам полезен. Именно такой, продажный. От него мы узнали, что в Одессе германский резидент – русский. Это новость! Его помощник – Пфаффель, старшина Немецкого клуба, который я вижу из окна. Сообщить, что ли, жандармам? Померанцев не обрадуется. У него все хорошо, скоро лампасы пришивать, а тут вдруг какие-то шпионы…

– Черт с ними, с жандармами, – махнул рукой Азвестопуло. – Что делать будем? Как дальше вести дознание, если с нас глаз не спускают?

Коллежский советник понизил голос:

– Послезавтра в Одессу приедет один штабс-капитан. Он займется ревизией хозяйственных расходов некоторых частей Одесского гарнизона.

– Хозяйственных расходов? – удивился грек.

– Ну так будет написано в командировочном предписании. На самом деле он офицер для особых поручений при начальнике Генерального штаба. Говорят, что очень способный человек… для особых поручений. Он и продолжит наши розыски. А мы, Сережа, будем отвлекать внимание на себя. Будто бы не унимаемся. Свернем по какому-нибудь ложному следу – повеселим колбасников. Пусть радуются, какие мы с тобой бестолковые.

– И продолжим ловить Балуцу.

– И продолжим ловить Балуцу.

Глава 9

Контрразведка и контрабанда

К дежурному по штабу Одесского военного округа явился подтянутый офицер и выложил на стол бумагу:

– Разрешите представиться: штабс-капитан Продан. Командирован для проведения ревизии, согласно распоряжению первого генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба.

Дежурный изучил предписание и кивнул:

– О вас была телеграмма, помню. Вы уже где-то остановились?

– Решил прежде воспользоваться вашим советом. Хочется, знаете ли, сэкономить командировочные.

– Понимаю. Сейчас пройдите к генералу Калнину. Эммануил Христианович – окружной квартирмейстер, он будет руководить вашей ревизией. В его власти поселить вас в одной из казарм. По случаю теплой погоды войска уже убыли в лагеря, казармы стоят пустые. Думаю, его превосходительство сумеет разместить приезжего офицера. Пока дайте-ка я отмечу ваше предписание.

Дежурный взял бумагу и воскликнул:

– Вас звать Игорь Алексеевич? Никогда прежде не встречал такого имени.

– Это в честь блаженного Игоря Черниговского. Имя действительно редкое, соглашусь.

Через несколько минут штабс-капитан уже входил в кабинет окружного генерал-квартирмейстера. Тот пожал гостю руку:

– Рад, рад. Лыков ждет не дождется. Его связали слежкой по рукам и ногам. Как только узнали, черти германские? Сейчас ищем, где протечка.

– Фингергут не мог?

Калнин энергично отмахнулся:

– Пусть он немец, но не можем же мы за одно это чернить его?

– Не можем, – согласился штабс-капитан. – Но кто тогда?

– Челебидаки, чиновник особых поручений при градоначальнике, – один из возможных болтунов. Это недалекий человек с манией величия. Целыми днями шляется по присутственным местам и мешает работать. Но, вернее всего, протечка случилась в городской управе. Земельным отделением там руководит Клаус Манфредович Зеебрюннер. Видная фигура в Немецком клубе, большой патриот фатерланда. За Лыковым стали следить сразу после того, как он пришел в управу с вопросами.

– Немецкий клуб, – напомнил Продан, – похож на шпионское гнездо. А у нас там нет никакой агентуры. Жулик, которого завербовал Лыков, не закроет все осведомление, он слишком ничтожная для этого персона. Может, поискать в Одессе порядочного немца и уговорить его пролезть туда? В городе их проживает десять тысяч. Неужели одного порядочного не найдем?

Генерал-майор скептически хмыкнул:

– Порядочный за своими шпионить не станет. Но цифры удручают. Дивизия запасных в самом городе, и еще столько же в окрестностях. Случись война, что будет?

Штабс-капитан только вздохнул:

– У вас еще ладно, две дивизии прописаны. А вокруг Петербурга знаете сколько немцев живет? Больше девяноста тысяч! Хватит, чтобы три корпуса укомплектовать. Куда смотрят власти?

Военные глубокомысленно помолчали, и штабс-капитан заговорил о другом:

– Лыков подозревает в измене Двоеглазова? Другие все чисты?

Квартирмейстер помрачнел:

– Двоеглазов всегда казался мне приличным и способным офицером. Сейчас сыскное отделение пытается выяснить, откуда у его бывшей жены взялись такие капиталы. Давайте воздержимся, не будем раньше времени порочить человека.

Продан кивнул:

– Хорошо. Дождемся результатов проверки. А я начну ревизию с морского батальона. Буду приглядываться, расспрашивать людей, сопоставлять… После перейду в окружное инженерное управление. Измена где-то там. Или, Эммануил Христианович, уж извините – у вас, в штабе.

– Даже думать об этом не хочется! А приходится.

Калнин ругнулся про себя и продолжил:

– Пора заканчивать разговоры. Я поселю вас в Сабанских казармах на Канатной угол с Полицейской, бок о бок с морским батальоном. Днем и ночью будете с ними, это полезно.

– Там отыщется для меня комната? – удивился штабс-капитан. – Ведь сухопутные моряки в лагери не отбывают.

– Моряки – нет, у них вся служба связана с заливом. Другие квартиры опустели, войска ушли в поле. Мест хоть отбавляй: казармы Фишеровича, Гринберга, Ратнера… Но вам лучше на Канатную. Говорят, ее скоро переименуют в улицу Полтавской победы. Есть в Одессе странная привычка переименовывать… Например, Дворянскую несколько лет назад назвали улицей Витте. А когда того разжаловали в рядовые, дума не постеснялась и перелицевала ту же улицу в Петра Великого. Так вот, на Канатной имеется свободная комната, ее и займете. Лыков просил передать, что ждет вас в шамбр-гарни [63] Шапиро в Малом переулке сегодня в десять часов вечера. Номер снят на фамилию Смирнов. Честь имею!

Продан поехал в Сабанские казармы, заселился и представился начальнику Одесского морского батальона полковнику Набокову. Тот сразу же вызвал подполковника Стаматьева, заведывающего батальонным хозяйством. Офицеры договорились, что начнут ревизию с завтрашнего дня, и гость отправился осматривать город.

В оговоренное время штабс-капитан вошел в пятый номер меблированных комнат Шапиро. Там его дожидались Лыков и Азвестопуло. Сыщики и контрразведчик познакомились, после чего Алексей Николаевич сделал обстоятельный доклад. С его слов выходило, что Двоеглазов почти наверняка изменник. Над ним находится некто Пфаффель – то ли помощник резидента, то ли агент-вербовщик. Еще в организацию входит надворный советник Зеебрюннер из городской управы. Немцы из соседних с Одессой колоний почти поголовно вовлечены в деятельность шпионской сети, пусть и на мелких ролях: как наблюдатели, курьеры, запасные агенты. Один из почтовых ящиков организации – пароходная и транспортная контора «Гергард и Гей». Она отправляет пассажиров и грузы в порты Германии. А заодно пересылает шпионскую корреспонденцию. Ящик, скорее всего, не единственный. Резидент всей организации – русский. О нем ничего не известно, кроме того, что он высокого роста…

Игорь Алексеевич стал задавать вопросы. Почему сняли подозрение с Пейхеля? Как оказалось, его брат состоит в партии эсеров, бежал из ссылки и сейчас проживает в Берлине. Вот и связь с Германией! А у чертежника топографического отдела штаба округа Ламанского недвижимость в Бреслау. Почему он даже не попал в круг подозреваемых?

Лыков пояснил, что дом в Бреслау достался Ламанскому по наследству, это подтвердил русский консул. А Пейхель находится в ссоре со всей родней после того, как принял православие. С братом-эсером они даже подрались… Так что все указывает на капитана Двоеглазова. Старший адъютант штаба округа – очень информированный человек. Калнин уже начал прятать от него некоторые документы. Надо что-то с этим делать. Если отстранить капитана от должности на время проверки, то на его репутацию ляжет пятно. А получится ли доказать вину офицера? Вдруг дальше подозрений дело не пойдет? Как тогда извиняться перед ним?

Продан сказал:

– Можно послать Двоеглазова, например, в Севастополь. С правдоподобным поручением. А в его отсутствие обыскать квартиру.

– Хорошая мысль, – поддержали сыщики. – Капитан живет на Среднем Фонтане, на даче Ранга. Потребуется удалить денщика, но мы найдем способ.

На следующий день ревизор приступил к проверке. Перед этим ему пришлось выдержать допрос с пристрастием. Подполковник Стаматьев спросил: почему Продан штабс-капитан, а не титулярный советник? Ведь ревизией хозяйственной деятельности строевые офицеры не занимаются, это дело военных чиновников. Командированный ответил, что при Главном штабе состоит небольшая группа офицеров, которая ведет особенные ревизии. И он входит в их число. Их вызывают, когда требуется проверить не только количество полотенец или седельных ремней, но и мобилизационную готовность части. Такие особенные ревизии совершаются негласно, в порядке очереди по всем округам. Вот теперь настало время Одесского округа. Командующий и генерал-квартирмейстер извещены об этом, а остальным знать не положено. И он, Продан, делает для Стаматьева исключение лишь по одной причине – им вместе работать над отчетом. Штабс-капитан будет запрашивать такие документы, которые вроде бы не должны интересовать обычного ревизора. Но так надо. В случае необходимости командование Одесского морского батальона может обратиться за разъяснениями к Калнину. И больше ни к кому.

Стаматьев глубоко задумался и доложил все Набокову. Вдвоем они поехали в окружной штаб. Генерал-майор Калнин их принял и подтвердил слова особенного ревизора. После неудачной русско-японской войны идет постоянное улучшение управления войсками. А что может быть важнее мобилизации? И вот помимо официальных проверок придумали еще такую, негласную. Проводят ее не экзекуторы, а офицеры, прикомандированные к мобилизационному отделу Главного штаба. Поэтому надо отвечать на все вопросы, которые будет задавать штабс-капитан Продан, какими бы странными они ни казались.

После такого объяснения ситуация выправилась, и командированный приступил к проверке. Делопроизводитель батальона по хозяйственной части коллежский секретарь Рыжак был отдан в его полное распоряжение. Ефим Григорьевич, очередной выкрест в составе Одесского округа, был опытным чиновником. Но даже он удивился приемам столичного ревизора. Тот не стал пересчитывать «рябчики» [64] на складе, а сразу полез в штабной сейф. Осмотрел и разве что не обнюхал заветный конверт с надписью «Вскрыть после объявления мобилизации». Прошерстил списки запасных нижних чинов, подлежащих немедленному призыву в батальон. Затем поднял отчеты по обучению армейских частей навыкам морского десантирования за все годы существования батальона. Выяснилось, что в основном это были части Тринадцатой пехотной дивизии, стоящей в Крыму. Специалисты Набокова обкатали в море первую бригаду – Сорок девятый пехотный Брестский и Пятидесятый пехотный Белостокский полки. В июне прибудут орудия Тринадцатой артиллерийской бригады, и начнется самое сложное: отработка морских операций с тяжелым артиллерийским вооружением. Пехота на металлических катерах, пушки – на деревянных баржах, разведывательные команды учатся грести по бурному морю на шлюпках. Полки второй бригады назначены к обучению уже на следующий год…

Штабс-капитан посетил и гребную, и техническую роты батальона. Особый интерес он почему-то проявил к станции беспроволочного телеграфа, только-только появившейся в штатах. Питерец выяснял, можно ли передать со станции зашифрованный текст незаметно от командования. И дойдет ли сообщение до Константинополя. Начальник станции штабс-капитан Лебедев обратился за разъяснениями к Набокову. Полковник приказал: ничему не удивляться и оказать полное содействие.

А ревизор продолжал чудить. Вдруг он на целый день уехал в Дальницы на окружную военно-голубиную станцию. Изучил, как там поставлено дело, и задал начальнику, капитану Геруцкому, много странных вопросов. Особенно гостя интересовало, не залетали ли к военным «штатские» голуби с окрестных голубятен? И не было ли при них донесений на иностранных языках?

Геруцкий, известный всей России специалист, рассказал много любопытного. «Штатские» птицы прилетают постоянно, Одесса славится своими голубятнями. Какие-то бумаги на некоторых птицах имелись, но голубятники давно договорились не читать чужие послания. Прежде, еще когда договоренности не было, он, Геруцкий, развернул пару бумажек. Они были на немецком языке.

– Вы знаете, чьи это были почтальоны, Евдоким Григорьевич?

– Конечно, Игорь Алексеевич. Мне ли не знать? Оба раза птички были из «конюшни» Адама Зеебрюннера, комиссионера и большого энтузиаста голубиной почты.

– А кем он приходится Зеебрюннеру из городской управы?

– Вроде бы они двоюродные братья. А что это имя у вас такое редкое? Игорь… Никогда такого не встречал до сих пор. Хотя оперу Бородина «Князь Игорь» слушаю с удовольствием.

Простившись с Геруцким, Продан вернулся в морской батальон и засел в архиве. Вечером он постучался к Рыжаку:

– Ефим Григорьевич, вы не ушли?

– Пока нет. Хочу еще полчасика поработать.

– Не подскажете, что это за бумаги? Нашел в шкафу с картами лимана.

Делопроизводитель некоторое время разглядывал документы, потом сообразил:

– Ах, эти… Черновик отчета, который мы направляли в окружный штаб.

– А что за отчет?

– Проект постановки минных заграждений в Одесском заливе на случай войны. Надо бы приложить к мобилизационной части, да все руки не доходят.

– А какое отношение имеет Одесский морской батальон к минным заграждениям? Вы подчиняетесь округу, а мины будут ставить моряки Черноморского флота.

– Так-то это так, Игорь Алексеевич. Но у минной роты нет своих судов. Будет когда-то… как уж он называется? Заградитель. Вот. Минный заградитель. А пока нет ни ялика. И мы помогали промерять глубины и выставлять точки координат.

– Поглядите, пожалуйста, весь отчет на месте?

– Уже поглядел. Не хватает первого листа. Там самое начало плана, и указана нулевая координата, что возле Платоновского мола.

– А кто имел доступ к отчету с момента его написания и по сию пору?

Рыжак задумался:

– Я имел. Подполковник Стаматьев тоже. А еще командир технической роты капитан Фролов-Повало-Швейковский.

– Где он сейчас? Мы с ним не встречались, хотя я был в роте.

– А капитан убыл в длительную командировку в Севастополь.

– В Тринадцатую пехотную дивизию?

– Точно так, Игорь Алексеевич. Дивизия у нас уже в печенках сидит. Тоже мне, морской десант! А сами ничего не умеют, приходится их учить даже бороться с качкой.

Продан продолжил расспросы:

– А кто еще имел доступ к плану?

– Писари имели.

– Ваши, батальонные?

– Да. Вот я узнаю руку ефрейтора Фанариоти.

– Он еще служит?

Делопроизводитель помотал головой, в соответствии с фамилией рыжей:

– Вышел в отставку в марте. Я встретил недавно Спиридона на Екатерининской угол Базарной. Он формально альвичек, а на самом деле шмуглер.

– Простите, вы не могли бы перевести с одесского на русский? – улыбнулся штабс-капитан.

– Да, конечно. Альвичек значит торговец халвой. Это наружное занятие Фанариоти. А в действительности он шмуглер, то есть контрабандист.

– Вот как. И чем же сейчас промышляет отставной ефрейтор?

Рыжак нахмурился:

– Вас и это интересует, Игорь Алексеевич? Помимо шпионажа.

– Давно догадались про шпионаж?

– Почти сразу. Дураком надо быть, чтобы не догадаться. А я, простите, умный.

– Почему вас насторожил мой вопрос про контрабанду?

– Видите ли, Игорь Алексеевич… В Одессе занятие контрабандой считается вполне достойным, даже уважаемым. Таковы старинные традиции: многие богатейшие фамилии сколотили состояния на этом. Сейчас, конечно, масштаб не тот, но люди куют копеечку. И если вы хотите преследовать Спиридона, вредить ему, то я не смогу вам в этом помочь. Извините.

Продан закрыл плотно дверь и подсел к коллежскому секретарю.

– Ефим Григорьевич. То, что я вам сейчас скажу, большой секрет. О нем знает из местных лишь генерал-майор Калнин. Теперь узнаете и вы.

– А может, не надо?

– Вам знать? Надо. Иначе вы мне не поможете. А один я не справлюсь, мне нужны порядочные и умелые люди, как вы.

Рыжак нахмурился. Если хвалят, значит, дело плохо…

Штабс-капитан оглянулся на дверь и продолжил:

– Вы сами сказали, что в отчете по минным полям отсутствует первый лист. Помните?

– Разумеется.

– Так вот, мы его нашли.

– Где?

– В Петербурге, в секретном донесении германского шпиона.

Выкрест на глазах покрылся красными пятнами:

– Не думаете ли вы, что это я продал секрет?

– Если бы мы так думали, я бы говорил с вами иначе. И не здесь, а в военной тюрьме.

Рыжак помолчал, затем прошептал:

– Ну теперь мне понятно…

– Что вам понятно, Ефим Григорьевич?

– Ваши расспросы и вообще… То есть на самом деле начальство не мобилизационную готовность проверяет, а ищет предателя.

– Именно так. Помогите нам в этом. Я выполняю секретное распоряжение лично военного министра. Все, кто окажет содействие, будут отмечены.

– Но при чем тут Спиридон Фанариоти?

– Мы думали, что изменник в штабе округа. Но первый лист пропал из вашего экземпляра! Значит, он, продажная душа, здесь. Был, а может, и сейчас служит. Сколько писарей в штате батальона? Семь, если считать сверхштатных?

– Семь, – вздохнул Рыжак. – Бумажной волокиты очень много. Чем дальше, тем больше. Мы уже на пределе, а из штаба все шлют и шлют новые запросы. Приходится брать из строевых солдат наиболее грамотных и привлекать их к переписке.

– Семь писарей. Сколько времени уйдет у меня на их проверку? То-то. А Спиридон Фанариоти восьмой. Упростите мне задачу. Если он не связан с германской разведкой, пусть занимается своей контрабандой, мы его не тронем. Нас интересует другое.

– Понимаю. Что я должен сделать?

Продан облегченно вздохнул:

– Ну наконец-то. Мы договорились? Тогда в первую очередь вы должны рассказать мне о лицах, допущенных к секретам в Одесском морском батальоне. Начните с Фанариоти. Ведь именно он переписывал отчет.

Ночью сыщики и контрразведчик снова встретились. Штабс-капитан рассказал о своих открытиях. Первый лист плана отсутствует. Ну и что? В письме фон Циммермана был не сам лист, а перерисовка с него. Секретный доклад исполнял писарь, который после демобилизации стал контрабандистом. Обычное для Одессы дело… Вдруг лист похитили для отвода глаз? Чтобы навести подозрение на батальон. А перерисовали его в штабе округа и оставили на месте, в докладе.

Дознаватели разделили обязанности. Продан, как человек военный, пойдет в пограничную стражу, расспросит о контрабандистах там. Имеются ли у пограничников данные на Фанариоти? Как вообще обстоят дела с контрабандой? Не мелькал ли где немецкий след?

Азвестопуло подрядился зайти с другого конца, через таможенный округ. Что там известно насчет отставного писаря?

Лыков взял себе сыскное отделение – и оплошал. Утром следующего дня он встал, чтобы отправиться к Черкасову. Но едва сделал несколько шагов к умывальнику, как его повело. Голова закружилась так, что сыщик едва не упал. Перед глазами поплыли зеленые и красные круги, ноги стали ватными, и заломило в том виске, по которому несколько дней назад чиркнула пуля. Контузия! Этого только не хватало. Алексей Николаевич уже испытал на себе, что некоторые контузии дают о себе знать не сразу. Иногда через несколько лет, иногда через сутки. И сейчас придется лечиться, а не бегать по притонам.

Коллежский советник телефонировал помощнику. Встревоженный Азвестопуло примчался, глянул на бледное лицо шефа и повез его в Новую городскую больницу.

Новая больница в Романовке считалась гордостью Одессы. Лестницы в ней были мраморные, стены облицованы фаянсовыми плитками, а полы в операционных и ванных выложены мозаикой. Больница копировала знаменитое заведение в Будапеште и была рассчитана на восемьсот коек. Лыкова долго водили по ней и окончательно измучили. Сергей поместил его в отдельную палату неврологического отделения, на улучшенном продовольствии. Обычное лечение для приезжего стоило тридцать рублей в месяц, а с улучшенным питанием – целых сорок восемь. Но чего жалеть? Лесное имение прокормит.

Так Алексей Николаевич временно выбыл из игры. Его помощники взялись за дело по своему усмотрению.

Продан явился в штаб Пятого округа Отдельного корпуса пограничной стражи. Представился начальнику штаба полковнику Байкову, но тот долго слушать его не стал. ОКПС хоть и являлся военной частью, но подчинялся министру финансов. От письма военного министра полковник просто отмахнулся. Сказал, что его люди лучше всех, от контрабандистов только перья летят. Но детали лучше запросить в Одесской бригаде.

Штабс-капитан вернулся туда, откуда ушел, – на Канатную улицу. Разыскал командира Одесской бригады генерал-майора Будкевича и задал ему свои вопросы.

Будкевич оказался большим энтузиастом своего дела. Заполучив собеседника, он вывалил на него целый ворох сведений о подвигах пограничной стражи. Беседа длилась больше часа. Штабс-капитан узнал, что Одесская бригада Пятого округа состоит из двух отрядов – собственно Одесского и Фонтанного. А еще у них в подчинении есть крейсер «Коршун». Только пограничники и конвойные войска имеют право в мирное время применять холодное и горячее оружие без особого приказа начальства, исходя из обстановки. И такое нет-нет да случается. Контрабандисты – народ лихой, с пустыми руками на дело не ходят. В стычках бывает всякое, в том числе и кровопролитие. В лихолетье пятого года происходили целые сражения, были убитые и раненые с обеих сторон. Сейчас все поутихло, но служба по-прежнему опасная.

– Что ввозят чаще всего? – спросил штабс-капитан.

– В последнее время, слава богу, опять начали тащить через границу фильдекосовые чулки. А то прежде все оружие норовили! Вам, кстати, не надо дюжину-другую чулок? Хорошие, французские. Мы конфискат продаем с аукциона, уступим подешевле.

– Спасибо, ваше превосходительство, позвольте подумать. А еще что везут?

– Как начинается лето, так сразу зонты. И кружева. Но главная статья, конечно, – это табак. Еще вино. Не хотите ли коньяку? По той же линии, выйдет для вас совсем недорого. Люди военные должны помогать друг другу!

– Благодарю, ваше превосходительство. А кто особенно отличается в контрабанде?

Генерал удивился:

– Греки, конечно. Боевые ребята, скажу я вам.

– Фамилия Фанариоти вам ничего не говорит? Спиридон Фанариоти, служил в Одесском морском батальоне, а сейчас контрабандист.

– Нет, не припоминаю такого. Вам лучше справиться у бригадного адъютанта, но он нынче в отпуску.

– А немцы вам попадались среди нарушителей?

Будкевич развел руками:

– Я командир, я статистики не веду. Вроде бы колбасников нет. А если и есть, то погоды они не делают, а делают, как я уже сказал, греки.

– Простите мне мой вопрос, господин генерал-майор. Однако я обязан его задать. Возможен ли сговор между чинами пограничной стражи и нарушителями? На корыстной основе.

Будкевич мрачно взглянул на дотошного командированного:

– Вы ведь офицер, должны знать воинский устав о наказаниях.

– Я его знаю, но прошу пояснить, что ваше превосходительство имеет в виду.

– А вот что. Чины пограничной стражи при исполнении ими служебных обязанностей по охране границы приравниваются к чинам военного караула, – терпеливо пояснил генерал-майор. – Известно вам это?

– Признаться, нет. Давно ли так заведено?

– С девяносто второго года, и это сразу подняло дисциплину в корпусе. Так вот, за содействие контрабандистам пограничников наказывают по статье сто шестидесятой воинского устава. Как за кражу имущества, вверенного их охранению. А это от четырех до восьми лет каторги!

Продан чуть не присвистнул от удивления.

Командир бригады продолжил:

– Это с одной стороны. С другой, поимщикам и задержателям контрабанды выплачивается вознаграждение. Вполне официально, и притом солидное. В ряде случаев награда доходит до шестидесяти шести процентов от стоимости проданных с аукциона товаров. А еще часть платится с пеней и взысканных пошлин. Или есть такой способ подзаработать: за каждого контрабандиста, схваченного с оружием в руках, стражник получает от казны сорок пять рублей. Вот только ребята там боевитые, сдаваться не хотят… Понимаете, штабс-капитан, к чему я веду?

– Кажется, я вас понял. Система такова, что чинам корпуса выгоднее честно служить, а не шкурничать.

– Вы правильно меня поняли. Если вас интересуют таможенные преступления, то ищите их не в славном Отдельном корпусе пограничной стражи. У нас рвачей нет. А вот в самой таможенной службе, где мутной воды как в Черном море и даже больше… Там и ищите. Вы уловили мой намек? Но я вам этого не говорил, поскольку подчиняюсь начальнику таможенного округа.

– Благодарю за подсказку, ваше превосходительство. И за разговор в целом. Честь имею!

Доводы генерала были убедительны. С одной стороны, восемь лет каторги, с другой – премии в тысячи рублей. Выбор очевиден. А таможенные служащие, которые отделываются отчислением со службы, испытывают другие соблазны. Но как залезть в эту огромную и закрытую для посторонних лавочку?

В Российской империи всего четыре главные складочные таможни: Санкт-Петербургская портовая, Московская, Варшавская и Одесская. Последняя по объемам вывоза не имеет себе равных и даже обгоняет столичную. Но сыщиков больше интересовал привоз. Оказалось, что здесь Одесса в последнее время стала уступать. Всего-навсего пятое место, после Петербурга, Александрова, Вержболово и Ревеля. Азвестопуло подумал-подумал и привел в палату к Лыкову нового человека.

– Вот, Алексей Николаевич, знакомьтесь, – сказал он. – Это мой давний товарищ Сергей Владимирович Кузьминцев. Учились в одном классе гимназии. А теперь он владелец лавки колониальных товаров на Преображенской, угол Греческой. И большой специалист по интересующему нас вопросу.

Лыков поздоровался с гостем. Мускулистый, с обильной ранней сединой, вид независимый… Титулярный советник продолжил:

– Сергей Владимирович обещает честно ответить на наши вопросы. По старой дружбе. А мы взамен обязуемся не использовать полученные сведения ему во вред.

– Даже и отблагодарить можем, – подхватил коллежский советник. – В рамках закона. Облегчение с продлением промыслового свидетельства или что-нибудь в этом роде. Может, с приставом надо договориться? Только скажите.

– Да я сам решаю такие мелочи, – отмахнулся негоциант. – Но Сережа попросил помочь. Я готов, спрашивайте. Что вас интересует?

Лыков уселся на кровати поудобнее и начал с главного:

– Расскажите, пожалуйста, как в Одессе устроена контрабанда? Кто основная сила, а кто в запасных?

К удивлению питерца, гость ответил вопросом на вопрос:

– Какая из контрабанд вас интересует?

– А их что, две?

– Две. И они различаются.

– Хм. Тогда опишите обе.

Кузьминцев начал тоном ментора:

– Первая идет морем, а иногда и сушей и осуществляется силой и храбростью причастных к этому людей. Собственно, обыватели лишь такую контрабанду и знают.

– Вы имеете в виду фелюги, которые по ночам причаливают к пустынному берегу? А с них ловкие люди таскают ящики с турецким табаком?

– Примерно так, – кивнул негоциант. – Классика! Время от времени на них натыкаются пограничные дозоры или крейсера перехватывают в море. Но если все обошлось, груз попадает в одесские катакомбы и там отлеживается.

– Про катакомбы, пожалуйста, подробнее, – попросил коллежский советник. – Я, когда гулял по Ланжерону, видел в береговых склонах дыры наподобие пещер. Это они?

– Они.

– И как же там спрятать контрабанду? Это надо ее прямо на городских пляжах разгружать – кто дозволит?

Кузьминцев усмехнулся:

– Вы плохо представляете, что такое наши пещеры. Равных им нет во всем мире.

– Так уж и нет! – возразил петербуржец. – В Риме или Париже они тянутся на сотни верст.

– А у нас на тысячи.

– Да будет вам!

Гость обернулся к Азвестопуло:

– Сережа, что за сомнения? Ты ему не рассказывал про наши подземелья? Давай сводим, пусть убедится.

Тот заступился за Одессу:

– Алексей Николаевич, мой товарищ правду говорит. Там целый город, секретный. Всех его тайн никто не знает, карты не существует. А внизу, между прочим, обитают тысячи людей. Главные, конечно, каменотесы. Они пилят ракушняк, а другие используют образовавшиеся пустоты. Говорят, коридоры катакомб проходят под всей Одессой. И по ним можно добраться от Куяльника и Усатова до Аркадии и Романовки. Не знаю, верить ли – сам не проверял.

– Как они образовались? И как стали такими огромными? – спросил Лыков с недоверием. – От Куяльника до Аркадии поверху идти чуть не целый день…

– Одесса выстроена из ракушняка, – напомнил шефу его помощник. – Когда его добывали, образовались длинные коридоры. Камень сам по себе твердый, для стройки подходит. Но при этом кроится ручной пилой. Вот и напилили… Дороги, тупики, развилки в нужных местах. Некоторые участки выработаны в три этажа. Целый подземный город. А когда в Одессе ввели порто-франко, катакомбы очень пригодились предприимчивым людям. Зону беспошлинной торговли окопали рвом, караулы расставили. А одесситы тащили товар под землей, минуя рогатки. Порто-франко длилось сорок лет, за это время Одесса стала Южной Пальмирой. Потом режим отменили, а привычка к контрабанде – она же на века! Каменоломни в черте города запрещены, теперь камень добывают далеко от Ришельевской. Но коридоры, связывающие центр с окраинами, никуда не делись. Вот и результат…

– Хорошо, вернемся к контрабанде, – примирительно сказал Лыков. – Преступники высадились в темноте на берег, где нет надзора. Сгрузили товары и спрятали их в катакомбах. Что дальше?

– Дальше их по подземным коридорам доставили в лавки и магазины, – подхватил Кузьминцев. – Под многими домами в лучших частях Одессы существуют так называемые мины, или спуски в подвалы. Только это не те обычные подвалы, которые есть в каждом городе, с ледниками для хранения провизии и ларями для овощей. У нас подвалы особые. Мясо с рыбой там тоже лежат на холодке. Но еще есть вход в подземный город. Своя, так сказать, калитка. И через нее ходит тот, кому положено. А кому не положено, тому лучше не соваться, могут и голову оторвать.

– Так. Необандероленный товар попал в лавку купца Имярекова. Что дальше? Ведь он иностранного происхождения. На него нет ни таможенных ярлыков, ни фактур. Любой полицейский заподозрит неладное, потребует бумаги – и конец торговле.

– Правду говорите, – согласился одессит. – Мало протащить товар на Большую Арнаутскую, где магазин купца Имярекова. Нужно его прикрыть сопроводительными документами. Тут в дело вступают евреи-граверы. Они фабрикуют нужные бумаги. Даже таможенную пломбу соорудят, не говоря уже про коносамент. Или же контрабандный товар как можно быстрее увозят прочь из города, за пределы пятидесятиверстной зоны. Там, как известно, внутреннюю торговлю уже не проверяют и бумаг не спрашивают.

– Значит, это была первая разновидность контрабанды, – подытожил коллежский советник. – Та, которую знают обыватели. И которую пытаются пресечь герои из корпуса пограничной стражи. Кто тут главные действующие лица? Греки?

– Они по преимуществу, – подтвердил негоциант. – Одесские греки тесно связаны с допголаками, греками малоазиатскими, – главными поставщиками восточных товаров. Вера-то одна, легче договориться. Турки шустрят на вторых ролях, русские с малороссами чуть-чуть подыгрывают.

– А немцы?

– Немцы для таких забав слишком законопослушные. Так-то они жулики не хуже остальных, если могут словчить – словчат. Но биться с пограничниками не в их обычае.

– А что вообще пограничники делают в Одессе? Неужели в черте города на пляжах по ночам действительно разгружают контрабанду? С трудом в это верится…

– Каждую ночь разгружают, – заверил сыщика негоциант. – По мелочи, с пришедших в гавань судов. А крупные партии идут другим маршрутом, в обход. Береговую линию охранять трудно. Одно время в моде был Аккерман, всю контрабанду выгружали там. Сейчас, я слышал, много везут из Румынии и доставляют в Килийское гирло. Но чем ближе к катакомбам, тем безопаснее. Потому пригородные лиманы удобнее всего.

– А что чаще всего тащат?

– То, что мало весит, но дорого стоит. Чулки, перчатки, корсеты, белье, кружева. Косметику и парфюмерию. Чай и кофе. Табак. Специи. Карточные колоды сейчас в большом ходу, их покупают клубы. Некоторые из наших специализируются на мануфактуре или обуви. Качественные сукна в цене, особенно английские. Порнографические открытки. Журналы. Спирт.

– Хорошо, Сергей Владимирович, я понял. Насчет катакомб интересно. Не там ли прячется тот, кого мы ищем?

– Балуца? – сразу догадался гость. – Очень даже возможно.

– И как нам с Сергеем Маноловичем туда попасть?

– Лучше туда не попадать, – осторожно возразил одессит. – Чужих под землей не жалуют. Больше скажу: даже тела не найдут. В катакомбах есть места, куда сто лет никто не заходил и не зайдет. Присыплют покойника каменной крошкой, и делу конец… Там много таких тайных захоронений. Некоторые из них я видел своими глазами. Безымянные могилки неведомо кого… Бр-р!

– Давай про вторую разновидность, – приказал товарищу Азвестопуло.

Тот пожал плечами:

– Извольте. Вторая денежнее, чем первая. И гораздо менее рискованная.

– И в чем она заключается? – навострил уши Лыков.

– Да проще пареной репы. Надо только купить хабарника, и ваше дело в шляпе.

– Хабарник – это взяточник?

– А кто же еще? Русская таможня как будто нарочно устроена так, чтобы облегчить чиновникам поборы. Рассказать вам про ихние порядки?

– Для этого, Сергей Владимирович, мы вас и побеспокоили. Значит, честные контрабандисты меньше вреда казне наносят, чем хабарники?

– В десятки раз! Ну, слушайте.

Продавец колониальных товаров закурил сигарету, устроился поудобнее и начал:

– Одесская главная складочная таможня самая важная на всем юге. Знаете, в чем ее отличие от, к примеру, таможни первого класса? В первоклассной привезенный груз может храниться без оплаты пошлины один год. А в главной – три года. За хранение взимают полежалое, само собой. Но пошлину можно оттянуть. А еще при морском привозе дозволяется доставлять товар без указания, кому он адресован. Груз выдается лицу, предъявившему дубликат коносамента; это называется провоз на ордер. К чему я это рассказываю? А к тому, что вопрос оплаты пошлины самый тонкий. За один и тот же товар можно отдать много, а можно – мало.

Смотрите, как это делается. Получатель заморского товара, если тот не запрещен к ввозу в империю, подает в таможню так называемое объявление. Это справка о грузах, поступивших на его имя. В объявлении негоциант должен подробно описать товары. Настолько подробно, чтобы таможня, проверив сам товар, могла начислить на него полагающуюся пошлину. Согласно нашим законам, бумага должна быть составлена по особой форме. И содержать все сведения, необходимые для проверки товара, его выпуска и регистрации. То есть число мест, их знаки и номера, количество и качество, цену… Слово «качество» тут главное. И что делает грузополучатель? Ведь у него есть только те немногие сведения, которые он получил от продавца. Две строки в фактуре и счете, да еще на иностранном языке. Чтобы безошибочно составить объявление, надо сличить содержание фактуры – с чем?

Полицейские пожали плечами. Кузьминцев продолжил:

– С редакцией всех статей тарифа: какое тарифное наименование ближе всех к данному товару.

– А что за статьи тарифа?

– Ну это кодификатор ввозимых товаров. Он всегда неполный, но отступать от него даже на букву нельзя.

– А если привезенный товар отсутствует в кодификаторе? – спросил Азвестопуло. – Или получатель не может сам определить тарифное наименование, поскольку не имеет точных данных? А лишь те две строчки на иностранном языке.

– Он вправе написать: товар неизвестен, подробно объявить его не могу. Тогда таможня начисляет ему акциденцию, то есть штраф, в размере трех и одной трети процента с суммы пошлины. За неправильное оформление взыскивают еще строже. Процедура расчета запутана, а цена ошибки большая. Самому негоцианту разобраться трудно. Поэтому он нанимает экспедитора.

– Что за фрукт?

– О, это великое изобретение русской таможни! Экспедитор – главный человек во всей махинации. Как я уже говорил, товар – материя тонкая, качество его можно представить в том или ином виде. А в таможенных тарифах лишь самые простые вещи прописаны. Как рассчитать тарифную ставку? Если же имеет место разносортица, то вообще голову сломаешь. И тогда применяются так называемые факультативные пошлины, когда хозяин товара и таможенный чиновник официально договариваются о скидках. Помогает в этом тот самый экспедитор – особый посредник, состоящий на службе у таможни. Он-то все и проворачивает. А точнее, обеспечивает сговор негоцианта с чиновником. Ведь экспедитор – испытанный проводник взятки, другого там не держат. Будучи внутри системы, опытный махинатор сводит два конца. Рассчитывает настоящую пошлину, показывает грузохозяину. Вот, мол, сколько с тебя положено на самом деле. Но здесь и здесь мы схитрим, перемешаем товары, понизим сорт, изменим наименование на близкое по смыслу, у которого тариф ниже. Экономия такая-то, с тебя тридцать процентов. Из полученной маржи экспедитор дает на лапу таможенному чиновнику. И тот оформляет необходимые бумаги. Товар очищается пошлиной по низшему разряду, на него вешается пломба или клеится таможенная бандероль. Грузохозяин получает квитанцию об оплате сбора – важнейший документ, по которому товар законно пересекает границу. Все!

– Экспедиторы – такие полезные люди, – заметил Алексей Николаевич. – Из кого они вербуются?

– Да из кого угодно. Главное, чтобы человек не был опорочен по суду. Образование, наличие залога, репутация – все это не имеет никакого значения.

– Вот так схема! – возмутился грек. – Таможенные сборы – важнейшая статья дохода государства. И ее доверили черт-те кому. Как это вышло?

Кузьминцев ухмыльнулся:

– А вам известно, что отчет о таможенных сборах предоставляется самому государю еженедельно? Во как. Больше, наверное, нет таких сведений, которые Его Величество видит настолько часто.

– Ну как нет? – обиделся Лыков. – А сводка наиболее опасных происшествий? Я тоже каждую неделю ее составляю, лично. Когда нахожусь в Петербурге.

– Ну разве что происшествия, – охотно согласился Кузьминцев. – Из финансовых новостей только пошлины. И в таком деле, которое находится на первом плане у самого государя, допускаются злоупотребления. Проще всего жульничать с чаем. Как известно, треть поступающего в Россию чая ввозится через Одессу. Огромные обороты, трудно даже представить какие. И главные чайные короли давно уже все отладили. По той же схеме. Ввозят высший сорт, а пишут чайную пыль. И пошлину платят соответствующую. С кофе та же история. Вы пьете его у Левкопуло или Амбарзаки и платите двадцать пять копеек за маленькую чашку! Как же, высший сорт. А таможенную пошлину они заплатили как за бросовый. Спасибо экспедитору.

– А вы, Сергей Владимирович, пользуетесь контрабандным товаром? – поинтересовался коллежский советник.

– Само собой. Иначе барышей не нажить.

– Стало быть, знаете таможенных ловкачей поименно?

– Да их все знают, даже полиция.

– И наши бездействуют? – скривился Лыков.

– А что они могут предъявить? Бумаги в порядке, пошлина уплачена. С квитанцией груз спокойно вывозится из пятидесятиверстной полосы и расходится по всей России. Сортность, господа, сортность!

Кузьминцев глубокомысленно поднял указательный палец:

– Так протаскивают все, что пользуется спросом: зеркала и зеркальное стекло, бронзу, фарфор, мрамор, швейные машинки, пианино, часы, мебель… Даже дубильные вещества и джут. Про хлопок, табак и алкоголь я уже не говорю. Таможенный кодификатор, нарочно составленный к удобству чиновников, дает массу возможностей. Но некоторые вещи провозить нельзя, например игральные карты. Поймают – плати за каждую дюжину пятнадцать рублей штрафу. Однако если дружишь с экспедитором, то и здесь имеется выход. Товар просто вывозят через ворота, с почетом, мимо караула. Только в ярлыке и квитанции написано, что ящики заполнены, к примеру, литографическим камнем. Его в России нет, и пошлина минимальная.

– Получается, ребята с таможни подделывают документы? И не боятся?

– А чего бояться? Это пограничной страже светит восемь лет каторги. А «скорпионам» [65] – арестантские отделения максимум на четыре года, если принял заведомо подложные документы. А еще поди докажи. Кроме того, самые опасные бумаги чиновник никогда не подпишет. Для этого существуют особые люди, те же самые граверы с Молдаванки. Чиновник просто закроет глаза и получит свой гешефт. Вон у них после выхода в отставку какие дома появляются!

Алексей Николаевич дал негоцианту выговориться и задал следующий вопрос:

– Вы знаете человека по имени Спиридон Фанариоти?

– Ну.

– Что «ну»?

– А какой у вас к нему интерес?

– Он контрабандист? – продолжил сыщик.

– Ну.

– Сергей Владимирович, ответьте честно, пожалуйста.

Кузьминцев заартачился:

– Вы полицейские. Значит, хотите ему навредить. Тут я вам не помощник.

– Нам дела нет до его контрабанды, – заявил питерец. – Мы подозреваем Фанариоти в более серьезном преступлении – в шпионаже.

У бакалейщика отпала челюсть:

– Спиридона? В шпионаже?

– Да. И поверьте, для подозрений есть основания.

Одессит растерянно оглянулся на одноклассника:

– А… как же так? Не может этого быть.

– Может, дружище, может, – ответил Азвестопуло. – Мы обязаны его проверить. Лучше пусть проверим мы, а не жандармы. Они так нашумят, что весь город будет знать. Поломают твоему контрагенту гешефт на годы вперед. А мы с Алексеем Николаевичем сделаем все аккуратно, без огласки. Если подозрения не подтвердятся, он останется при своих. Никто и не узнает.

– А точно у вас есть основания? Не врете?

– Зачем нам врать? – ответил Лыков. – Затевать такой обман, чтобы поймать контрабандиста средней руки? За кого вы нас принимаете? Шпионаж в Одессе имеет место. Я приехал сюда по двум линиям: МВД и Военного министерства. Вот, взгляните, письмо за подписью военного министра Сухомлинова. Немцы украли важные военные планы. Следы ведут в Одесский морской батальон, где ваш приятель служил писарем. Тут не арестантскими отделениями, тут каторгой пахнет.

Кузьминцев изучил бумагу и сказал озабоченно:

– Это явно ошибка. Спиридон – парень-хват, за хороший лаж мать с отцом на кон поставит. Но чтобы для германцев секреты воровать… Ну дела!

Бакалейщик вскочил, прошелся по комнате взад-вперед и спросил:

– Что вы хотите? И что требуется от меня?

Азвестопуло приобнял его за плечи:

– Серега, успокойся. Мы все сделаем осторожно. Если Спиридон виноват, поедет в Нерчинск, не обессудь. Если нет – продолжит поставлять тебе беспошлинный кофей.

– Насчет того, что требуется от вас, – подхватил Лыков. – Мы хотим взять его с поличным, на контрабанде. И прижать. Если он докажет, что план минирования Одесской бухты продал не он, то будем считать, что ареста не было. Мы отпустим Фанариоти.

– План минирования Одесской бухты? – побледнел Кузьминцев. – Боже ж мой. А зачем ее минировать?

– На случай войны. Чтобы не было как в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом, когда вражеские корабли подошли и разнесли город с моря.

– И немцы украли ваш план?

– Да. Никому не говорите, это военная тайна. Теперь понятна цена вопроса?

– Теперь да.

Все трое какое-то время молчали. Потом негоциант обратился к Лыкову:

– А можно сделать так, чтобы я остался вроде как ни при чем?

– Конечно. Дайте наводку, а дальше мы сами. Ваше имя нигде не будет фигурировать.

– И если шпионаж не подтвердится, Спиридона оставят в покое?

– Обещаю.

– Тогда что же вы за полицейские?

Коллежский советник спросил в ответ:

– Я похож на человека, который гоняется за контрабандными чулками?

– Вообще-то нет.

– Правильно. Мы ищем убийцу родителей Сергея Маноловича, негодяя, которому место в аду. Тут еще Военное министерство, узнав, что буду в Одессе, попросило о помощи. Я чиновник особых поручений Департамента полиции в шестом классе. Всякая мелочь – не мой профиль.

– Хорошо. Я вас слушаю.

– Что за человек Спиридон Фанариоти? Как он связан с преступным промыслом?

Азвестопуло тут же вмешался:

– Алексей Николаевич, в Одессе выражаются иначе! Дозвольте лучше мне. – И переформулировал вопрос: – Как Спиридон связан с благородным делом беспошлинной торговли?

Кузьминцев повеселел:

– Так оно лучше. Спиридон Фанариоти – потомственный контрабандист. Еще его дед дрался с таможенной стражей. Весь в шрамах был, я его помню. Отсидел несколько лет в тюрьме, шел на каторгу, но откупился.

– Как получилось, что одессит отбывал воинскую повинность в своем городе? – опять взял слово Лыков. – Это против правил. Он должен был служить в другом месте.

– Точно я не знаю, но могу предположить, – ответил бакалейщик. – Спиридон ведь грек. Греки от природы мореходы, из них получаются лучшие рыбаки и лучшие контрабандисты. А в Одесский морской батальон набирают самых-самых.

Титулярный советник расправил плечи и заявил:

– Да, мы такие…

– Чем именно промышляет наш герой? – продолжил расспросы питерец.

– Я покупаю у него кофе, какао, оливки, специи, паштеты, греческие вина и коньяки. Еще, как мне известно, он возит турецкий табак.

– Где хранится контрабанда?

– В катакомбах, конечно. У Фанариоти есть свой участок в каменоломнях.

– Где именно? Какой номер участка?

Кузьминцев пожал плечами:

– Номера я не знаю, надо справиться в городской управе. Место скажу. Это в Дальнике.

– Вы там бывали?

– Пару раз приезжал за товаром. Обычно его доставляет мне прямо в магазин биндюжник Вовка Пасечник. Доверенный человек Спиридона и тот еще головорез.

– Часто Фанариоти там бывает? Поясню: нам надо взять его с поличным, на контрабанде.

– Вас будет только двое?

– Да, мы с Сергеем Маноловичем и никого более.

– Хм. Под землей, двое полицейских, да еще хотите взять потомственного контрабандиста… Вы хоть понимаете, чем это может кончиться?

Лыков с Азвестопуло переглянулись, и грек ответил:

– Ничем особым не кончится. Мы сцапаем отставного писаря и зададим ему вопросы. Никто не придет ему на помощь, под землей каждый сам за себя.

Кузьминцев покачал головой:

– Ты рассуждаешь, как Нат Пинкертон. А тут большие деньги замешаны.

– Это мы еще поглядим. Ты нас с Алексей Николаичем в деле не видел.

Лыков пресек их пикировку:

– Участок выработки записан на имя Фанариоти? Где он, хотя бы примерно?

– Участок его, официально. Место между Жеваховой горой и путями железнодорожной ветки на Куяльник.

– Вход кто-то караулит?

Бакалейщик напряг память:

– Вроде нет. Там добывают ракушняк, рядом все время болтаются люди. Они не контрабандисты, простые пильщики. Но в тех местах каждый поднимет тревогу, ежели увидит полицию.

На этом разговор закончился. Бывшие одноклассники удалились чуть не в обнимку, о чем-то весело перешептываясь. Азвестопуло поехал в управу наводить справки о каменоломне подозреваемого в шпионаже. А Лыков снова лег. Беседа утомила его. Головные боли не проходили, а к ночи даже усиливались. Они делались почти невыносимы, хоть на стенку лезь. Лечащий доктор предлагал снимать их уколами морфия, но сыщик пока держался. Он хорошо знал, к чему приводят такие процедуры…

Титулярный советник вернулся через час с бумажной выпиской:

– Нашел. И выкопировку сделал. Вот, за Жеваховой горой, как и говорил Серега. Участок номер сто три.

– Как? – вскричал Алексей Николаевич. – Ах ты чувырло. Забыл, что сто четвертый номер записан за госпожой Ландерер?

– Да я и не знал… – растерялся грек. – Ну и ну. Не похоже на простое совпадение, а? В городе сто семьдесят каменоломен, и именно эти две оказались рядом.

Дело принимало новый оборот. Бывшая жена капитана Двоеглазова владела каменоломней, расположенной бок о бок с участком Фанариоти.

– Ладно, поедем туда и узнаем, – решил коллежский советник. – Только никакое это не совпадение…

– А вы сдюжите? – обеспокоенно спросил помощник.

– Доползу как-нибудь.

– Серега сказал, что Спиридон бывает в своем тайнике каждый день с четырех до восьми часов пополудни.

– Давай нагрянем к пяти. Приготовь оружие. И еще… Сообщи Черкасову, куда мы пошли. Мало ли что… Если не вернемся, пусть выжигает участок номер сто три дотла.

Глава 10

Под землю и обратно

Сыщики приехали на место и велели извозчику ждать их, сколько понадобится. Дядя оценивающе посмотрел на них и молча протянул грязную ладонь. Лыков так же молча сунул ему бумажный рубль.

– Ну, пошли.

Два смелых человека направились к скату балки. Алексей Николаевич косился по сторонам. Накатанная дорога вела к каменоломням. Оттуда ехал бенд-ваген, нагруженный плитами ракушечника. Правивший балагул с подозрением пялился на незнакомцев: что еще за фараоны в таком месте?

– Когда я последний раз спускался под землю, меня там завалило, – сообщил коллежский советник титулярному. – Четыре дня просидел, еле живой выбрался. Неприятные воспоминания.

– Это когда было?

– В тысяча восемьсот восемьдесят третьем году, в Даниловке под Москвой [66]. Я тогда был еще о-го-го, не то что сейчас. Но даже поседел.

– А я только что родился, – констатировал грек. – Ну, даст бог, сегодня веселей пройдет.

Так за разговорами они подошли ко входу в катакомбы. Тот был разработан под большие упряжи: три сажени в ширину и две в высоту. Справа и слева на некотором удалении виднелись другие ходы, поменьше. Сбоку висела табличка: «Участки нумер от 100 до 134».

Наружу вышла группа пильщиков в робах, фартуках и с инструментами в руках.

– Опаньки, – сказал один, с дерзким нехорошим взглядом. – А у нас гости.

– Гости на гости – хозяину радости, – язвительно ответил Лыков.

– К кому изволите?

– Да не к тебе, не дрейфь.

– Нет, ответьте, сюда кто попало не ходют, – преградил путь сыщикам говорун.

Коллежский советник залез ему под фартук, взял за ремень, крякнул. Оторвал от земли, перевернул вниз головой и потряс, словно копилку. Из карманов гоношистого пильщика посыпалась мелочь. Когда вывалилась последняя монета, Лыков отбросил жертву в сторону и прошел в тоннель. Азвестопуло хихикнул, обращаясь к остальным пильщикам:

– Хорошо, штаны не сняли с дурака. Язык-то надо на привязи держать!

И вприпрыжку догнал шефа. Тот сказал:

– Сразу голова болеть перестала. Далеко нам?

– Серега сказал: пятьдесят саженей вглубь, до первой развилки. Свернуть налево и еще сто саженей. Там ворота с номером участка.

Сыщики зажгли карманные электрические фонари. Вокруг было темно, но чувствовалась жизнь: навстречу ехал очередной балагул, в боковых коридорах стучали кирки и слышались голоса.

Алексей Николаевич посветил на стену:

– Какой он тут желтый! Я думал, ракушечник светлее.

– Разный бывает, – тоном знатока пояснил грек. – От молочно-белого до лимонного и светло-коричневого.

Они говорили о пустяках, но на душе у обоих было неспокойно. Двое против неизвестного противника. Далеко под землей, в запутанных коридорах.

Наконец сыщики оказались перед крепкими деревянными воротами, стянутыми железной полосой. Они были распахнуты на одну створку, внутри плясали блики света. Лыков решительно шагнул вперед.

Им открылась пещера изрядных размеров, примерно десять саженей на тридцать, высотой в полтора человеческих роста. В центре горела керосиновая лампа. Возле нее стоял человек и смотрел на незнакомцев.

– Вовка, Сидор – вы, что ли?

– Здравствуйте, господин Фанариоти, – вежливо поприветствовал хозяина коллежский советник.

Контрабандист отшатнулся:

– Кто вы?

– Полиция, Спиридон Саввич. Приготовьте вашу пещеру для досмотра.

Фанариоти сунул было руку в карман, но тут же достал обратно.

– Вот это правильно, – одобрил Азвестопуло. Осмотрел мужчину опытным взглядом и добавил: – Тем более там ничего нет. Дома шпалер оставил? Ай-яй-яй.

– Покажите сначала документы, – сердито ответил застигнутый врасплох контрабандист.

Лыков вынул билет и назвал себя и помощника. Спиридон поднес бумагу к лампе, прочитал. Услышав фамилию Сергея, повернулся к нему:

– Азвестопуло? Это вас называли Серега Сапер?

– Было дело. А что?

– Хвалили.

– Очень или так?

Фанариоти хмыкнул:

– Говорили, что палец в рот не клади. А вон что – фараон оказался.

– Каждый зарабатывает на хлеб, как может. Вы воруете, я ловлю.

Алексей Николаевич осмотрелся. Вдоль стен, едва различимые в темноте, стояли ящики, бочки, тюки с товарами. Сквозь щели меж досок ближайшего ящика питерец разглядел швейную машинку.

– Это все необандеролено? – спросил он у хозяина.

– Сами как полагаете?

– Вы не дерзите, а отвечайте на вопрос.

– Алексей Николаевич, он кого-то ждет, – подал голос Азвестопуло.

– Я вижу. Тянет время, надеется, что ему помогут. Спиридон Саввич, давайте по-хорошему. Никто вас выручать не станет, даже Вовка Пасечник. Напасть на полковника полиции – значит подписать себе смертный приговор. У вас настолько смелые друзья?

Фанариоти сник.

– То-то. И потом, сперва выслушайте нас. Мы ведь с Сергеем Маноловичем контрабандой не интересуемся. Стащите хоть пароход с кофеем, нам все равно. Мы ловим шпионов.

– Шпионов? – искренне удивился подозреваемый. – Оглянитесь: где я и где шпионы?

– Давайте вылезем отсюда на свет божий, там и оглянемся. Шпионы не выдумка, и к вам имеются вопросы.

– А это?

– Товары? Заприте ворота, как вы обычно делаете. Тут ведь друг у друга не воруют?

– Всякое бывает.

Азвестопуло бесцеремонно вскрыл несколько мест и забрал коробку табака и мешок кофе.

– Вещественные доказательства, ежели что. Ну, идемте?

Лыков смотрел на отставного писаря и удивлялся. Тот повесил замок на ворота и пошел как ни в чем не бывало к выходу. Вот нервы у человека… Если он станет упираться, придется попотеть.

– Не хотите ни в чем признаться? – спросил сыщик у арестованного.

– Нет. Послушаю сначала, что вы мне скажете. Шпионы! Ишь чего удумали. Была бы шея, а хомут найдется?

– Пока вспоминайте вашу службу в Одесском морском батальоне.

Спиридон даже остановился от неожиданности.

– В Одесском батальоне? Это вы там измену нашли?

– Со всей очевидностью.

Дальше грек шел молча, обдумывая услышанное. Он что-то бормотал себе под нос и был явно озадачен.

Когда троица вышла наружу, там их уже поджидали. Четыре хлопца в фартуках стояли возле пролетки, пятый держал под уздцы лошадь.

– Саввич, что за пацюки? – спросил рослый парень с топором за поясом. – Ромику карманы растрясли, так он за подмогой побёг. Ты…

Лыков шагнул вперед, махнул руками, словно хотел хлопнуть в ладоши. Два оборванца повалились навзничь, включая оратора. Третий занес кистень, но ударить не успел: Азвестопуло заехал ему сапогом в пах. Четвертого коллежский советник схватил уже на отходе, дал в ухо и бросил. Пятый, что держал лошадь, успел удрать.

– Садитесь, едем, – приказал Алексей Николаевич Фанариоти. Тот стоял и наблюдал расправу, не вмешиваясь. Пальцем не пошевельнул, чтобы помочь своим защитникам.

К удивлению Фанариоти, сыщики доставили его не в полицию, а в гостиницу «Лондонская». В номере Лыкова прошел первый допрос. Алексей Николаевич положил перед контрабандистом копию доклада о минных полях.

– Ваша рука? Помните этот документ?

– Моя. Помню.

– Когда вы переписывали доклад, кто-нибудь интересовался его содержанием? Из тех, кому не положено.

– Так вы об этом меня пытать собрались?

– Ну не о контрабанде же. Повторяю: подземные ваши грешки нас не волнуют.

– Уф…

Спиридон распрямился, расправил плечи.

– Напугали. Я-то думал, для отвода глаз туман пускаете. В полицию не повезли, значит, будете взятку вымогать. А вы и впрямь про батальон.

Лыков молча смотрел на допрашиваемого, ждал, когда тот успокоится.

– Так, – подобрался Фанариоти. – Доклад помню, меня с ним торопили. А в чем вопрос?

– Из плана, который прилагался к докладу, пропал первый лист.

Контрабандист не понял:

– Ну и что?

– Мы обнаружили его в письме германского агента в Петербурге.

– В Петербурге? Но я там не был ни разу!

– Ты, может, и не был, – взъелся Азвестопуло. – Но какие-то шпионы выкрали доклад, скопировали и отослали в Германию.

– Да вы смеетесь!

Увидев, что сыщики не шутят, контрабандист смутился:

– Вы правда думаете, что это я лист вырвал?

– Допускаем, – ответил Сергей. – Чем ты хуже других, торговец халвой? Мог? Вполне. Вдруг тебя купили. Давай вспоминай: как составлялся доклад, кто проявлял к нему интерес, где могли его переписать или вырвать листы из плана?

– Столько времени прошло… Приказал мне подполковник Стаматьев. Исходные данные принес Рыжак. Вы с ними говорили уже?

– С Рыжаком говорили.

– Вот. Промеры делали мы, и буйки ставили тоже мы. А координаты наносили офицеры флота. Сам я, понятно, в ялике не плавал, мое занятие писарское. Но знаю от других, что мерили все утречком, в тумане, и держали в секрете. Матросам говорили, что будут расширять аванпорт и строить дополнительный брекватер [67]. Для этого-де и промеры.

– Люди верили?

– Да людям было все равно. В штабе батальона, конечно, обсуждали в открытую. Поэтому лично я знал цель работ.

– Насколько точно знали? – поинтересовался Лыков. – Ну-ка сформулируйте.

– Флот должен был поставить минные ловушки в Днепрово-Бугском лимане. Сразу как будет объявлена военная кампания. А так как я контрабандист, мне, конечно, было до крайности интересно. Вдруг мои товарищи на эти мины налетят? И я… Сделал копию, если честно.

Сыщики некоторое время молчали. Вот так новость!

– Куда ты ее дел? – перешел на ты коллежский советник.

– Дома валяется.

– Показывал кому-нибудь?

– Да так… Пару раз.

– Дурень! – взорвался Алексей Николаевич. – За контрабанду, да впервые, тебе дадут восемь месяцев тюрьмы. А за шпионаж – восемь лет!

– Какой же тут шпионаж! Я своим родственникам показал, из Аккермана. Дяде Жоре и его сыну. А второй раз – соседу по карьерному участку.

– Двоеглазову? – вскричал Сергей.

– Которому? Из штаба округа, что ли, капитану?

– Да. Ему? Ну, признавайся!

Фанариоти ошалел:

– Да нет же, соседу, он тоже контрабандист, Колька Горобчик. Такой, знаете, мелкий, шкиля макаронная.

Лыков привычно бросил просительный взгляд на помощника. Тот перевел:

– Горобчик – значит воробей. А шкиля макаронная – тощий.

– Фамилия твоему воробью как? – наседал коллежский советник.

– Кондогеорги.

– Он интересовался планом минных заграждений?

– Да всякий заинтересуется, кто по морю плавает. Вдруг набросают мин? Жить-то охота.

– Горобчик делал копии или выписки?

– Нет, – открестился Фанариоти. – Так, поговорили, я показал бумаги. Выпили метаксы. Я захмелел и пообещал в случае войны пролезть обратно в свой батальон. И разузнать для братьев-шмуглеров про обходные фарватеры. Херый был, нес всякий мишигас.

– И все? Больше никому не рассказывал и не показывал?

– Ей-богу, никому.

– Где копия, что ты сделал?

– Говорю же: дома валяется.

– Поедешь с Сергеем Маноловичем, когда мы закончим, и отдашь ему.

– Слушаюсь.

Фанариоти перевел дух и спросил:

– Что мне будет?

– За то, что скопировал секретный документ? Я бы тебя в Сибирь укатал, будь моя воля. Писарь чертов! Разве можно так поступать?

– Но я для себя, не для шпионства.

– Жандармам будешь это объяснять, кусок идиота, – накинулся на контрабандиста Азвестопуло. – Лист из плана попал к германцам. Откуда мы знаем, что не через твою копию?

– Ни я, ни родня в Аккермане, ни тем более Горобчик никакого отношения к германцам не имеют.

– Ага. В Одессе прописаны десять тысяч немцев, а ты живого колбасника в глаза не видел?

Арестованный готов был зарыдать:

– Я честный контрабандист, мне плевать на мелиху [68]. Выкручиваюсь, как все, кормлю семью. Когда иерусалимские дворяне делали революцию, я ваших пальцем не тронул. Зачем мне шпионить на Германию, смотрел я на нее в гробу в белых шимми.

– Выясним, – буркнул Лыков. – Теперь расскажи мне о капитане Двоеглазове. Ты с ним имел дело?

– Кто я и кто он? Старший адъютант штаба округа. Фигура! И я, писарек.

– А с его бывшей женой?

– Какой еще женой?

– У нее участок рядом с твоим. Твой под номером сто три, а у нее – сто четыре.

Спиридон захлопал глазами и сказал:

– Этого еще не хватало. Сто четвертый у Двоеглазовой? Знать не знал. Она отдала его в аренду фактору по фамилии Шапсензон. Он ходит в мои ворота каждый день как в синагогу и предлагает всякий холомейс. Парень совсем переехал на Слободку.

– Это значит сошел с ума, – тут же перевел шефу Азвестопуло.

– Но я сам сейчас там лечусь, – удивился Лыков.

– Там, да не совсем. Аккурат рядом с Новой городской больницей находится психиатрическая лечебница, – пояснил помощник.

– Жена с капитаном развелась и вернула себе девичью фамилию, – сообщил шмуглеру Алексей Николаевич. – Знаешь какую? Ландерер. Немка, родом из Клейн-Либенталь. Немка, черт тебя дери. Скажешь, это тоже совпадение? Как-то много вокруг тебя совпадений.

– В глаза не видел никакой немки, чем хотите поклянусь! Дурака Шапсензона каждый день вижу. А ее никогда.

В разговоре опять возникла пауза. Сыщики переглянулись – о чем еще спросить? Коллежский советник объявил:

– Хорошо, хватит для первого раза. Поезжай домой и отдай Сергею Маноловичу копию бумаги. Вечером приведешь сюда своего Горобчика. Жандармам мы ничего сообщать не будем, они у вас в Одессе бестолковые.

– Спасибо!

– Благодарить пока не за что. По закону, охраной государственной тайны занимается, помимо ОКЖ, еще Четвертое отделение Особого отдела Департамента полиции. Там люди умные, служат с нами по одному ведомству. Понадобятся – вызовем их. Но ты, Спиридон, столько уже ошибок наделал, что не знаю, как тебя теперь обелить. Никто ведь не поверит, что ты скопировал секретный документ из любопытства. Ты это понимаешь?

– Понимаю, ваше высокоблагородие. Вы уж… как-нибудь… За мной благодарность не встанет.

– Плевал я на твою благодарность. Давай, начинай сам себя спасать. Вспоминай любые мелочи, которые тогда показались странными. Чей-то интерес или подозрительное поведение. Ну? Если не ты передал план германцам, значит, это сделал кто-то другой. Из тех, кто рядом стоял. Вот мы тебя спросили про капитана Двоеглазова не просто так. Он был женат на немке, развелся, а у бывшей супруги его обнаружились за душой и деньги, и земля. С чего вдруг? Может, это германские тридцать сребреников? А развод лишь фикция?

Контрабандист почесал голову и натянуто улыбнулся:

– Я, ваше высокоблагородие, теперь в лепешку расшибусь. Вы только жандармам ничего не говорите, глупость же за мной, а не измена.

– Ну, ступай.

Через минуту после того, как остался один, Лыков случайно выглянул в окно. На подъезде Азвестопуло что-то выговаривал Спиридону, а тот покорно кивал. Что за тайны у греков? Ну да ладно. Радовало другое. Стоило сыщику помахать у пещеры кулаками, и головные боли прошли. Он стал свежий, энергичный, как в молодости. Вот и рецепт! Подрался и выздоровел.

Алексей Николаевич съездил в больницу, рассказал о своих ощущениях доктору. О драке он говорить не стал. Эскулап объяснил выздоровление пилюлями и массажем. Питерец охотно ему подыграл, забрал вещички и вернулся в «Лондонскую». Хорошо дома…

Вдруг, на час раньше назначенного времени, в номер ввалился Фанариоти.

– Ты почему так рано? – удивился Лыков. – И один, без Горобчика.

– Вот, – выложил что-то на стол гость. – Как договаривались, здесь тысяча.

Лыков увидел смятые купюры.

– С кем договаривались?

– Сергей Манолович сказал: «С тебя большая. Там в пещере контрабанды не меньше чем на десять тысяч. По закону, если бы мы тебя сдали, нам полагалась бы в награду третья часть. Так что гони тысячу и радуйся, что легко отделался».

Коллежский советник с каменным лицом сгреб купюры и сунул их греку в карман:

– За Сергея Маноловича я извиняюсь, он свое получит. Ступай за макаронной шкилей. А про деньги забудь, разговора такого не было, никто их у тебя не вымогал.

Растерянный Фанариоти ушел, и через минуту появился Азвестопуло. Видимо, он успел переговорить со шмуглером. И не дожидаясь громов и молний, начал первый:

– У меня лесных имений нет, как у некоторых. А жена брюхатая. И как быть?

– Значит, надо взятки тянуть с подозреваемых? Ты что, очумел? А если он действительно шпион? Представляешь? Спиридон скажет на следствии, что два командированных сыщика склоняли его на мзду. Обещали взамен ничего не говорить жандармам. Ведь это же суд! Позор на всю жизнь! Как ты мог? И меня замели бы вместе с тобой под одну гребенку. Слов нет…

– Спиридон Фанариоти – простодыр, а не шпион. Вы это уж сами поняли.

– Похоже, ты прав, – согласился Лыков. Он залез в чемодан и вытащил оттуда деньги: – Держи, тут пять сотен. Это от меня на брюхатую жену.

– От вас не возьму, – набычился титулярный советник. – С контрабандиста, по совести, еще не столько надо содрать. На десять тысяч товара у него в пещере, я прикинул на глазок. Может, и больше. А вы почему должны мне деньги давать? Спиридон – жулик, он нарушает законы Российской империи.

– Нарушает. Но, во-первых, мы обещали твоему однокласснику Кузьминцеву не трогать его по контрабандному делу. Во-вторых, сам сообрази: как выглядит твое вымогательство после того, что мы решили не выдавать Фанариоти жандармам? Он же поймет это по-своему: если не заплачу, они передумают. Эх ты… А еще мой помощник. Бери деньги и не брыкайся. Эта история пусть останется между нами. «Доить» Фанариоти я запрещаю. Все понял?

– Так точно, – ерничая, по-военному ответил Сергей. Протянул было руку к купюрам, но в последний момент ее отдернул.

– Не могу. И вообще… Прошу меня простить. Сорвался. Больше не повторится.

Лыков простил своего помощника. Он помнил, как сам мыкался в молодые годы без денег. И взятки брал в Нижнем Новгороде, всякое бывало… Алексей Николаевич поделился с Сергеем наблюдением, что хорошая драка помогает избавиться от мигрени. Они посмеялись – и замяли неловкую ситуацию.

В условленное время Спиридон привел своего товарища Николая Кондогеорги по кличке Горобчик. Тот оказался жилистым, загорелым и веселым.

– Здравияжелаювашиблагородия! – гаркнул гость. – Имею честь и вообще!

– Садись, – скомандовал Лыков. – Тебе объяснили, в чем дело?

– Так точно! Когда мы, значит, гамыры нажрались, как бабируссы… [69] Тогда разговор, значит, и возник. Про минные ловушки. И Спиря показал мне листки. Мы, значит, оценили их по-нашему, по-гречески. Ну как два бывалых шмуглера. Помню, что два прохода на плане было всего. И мы, значит, решили, что этого не хватит. Ведь в Одесском порту шесть гаваней. Что им, по три на проход делиться? Пока суда в очереди стоят, тута их всех и накроют. Согласованным артиллерийским огнем…

– Ишь стратег выискался… – нахмурился коллежский советник. – Тебя забыли спросить, когда план составляли.

– А что? Я в море как у себя дома!

– Дальше что было?

– Ничего. Захрапели мы, а наутро, значит, в те бумажки тарань завернули.

– Да, Алексей Николаевич, в копии нескольких листов не хватает, – подтвердил Сергей. – Я кое-что на кухне нашел, там и правда тарань лежит.

– И я об том, – завершил свой рассказ Горобчик.

– А немцы бумагами теми не интересовались? – с умыслом спросил его Лыков.

– Немцы? Не. Они моря боятся. Им бы землю уродовать, в этом они мастаки. А моря дрейфят. Зачем им те бумаги?

Было ясно, что здесь сыщикам ловить нечего.

– Иди домой и никому о нашем разговоре ни слова, – приказал коллежский советник.

– Слушаюсь!

Кондогеорги удалился, а Фанариоти остался. Как только дверь за приятелем закрылась, он сказал:

– Я вспомнил. Всю голову сломал, а вспомнил.

– Что именно?

– А вы, ваше высокоблагородие, что мне приказали? Думать, не было ли чего подозрительного в то время, когда наш батальон глубины промерял.

– И?

– Был один случай, который меня тогда озадачил. Да я решил, что не моего ума дело, и рукой махнул. А сей секунд думаю: подозрительно.

– Ты о чем? Переходи к сути.

– Подозрительно себя вел батальонный адъютант.

Лыков сел напротив грека, внимательно поглядел на него:

– Рассказывай. Как зовут адъютанта?

– Штабс-капитан Пилипенко Алексей Яковлевич.

– И что тебе показалось странным или подозрительным?

– Когда я переписывал доклад, он своей властью снял с него подзаголовок «Секретно».

Сыщики встрепенулись.

– А раньше этот подзаголовок имелся?

– Имелся, когда все оформлялось в черновиках. Обороты копий нельзя было использовать, Рыжак за этим следил, отбирал их у меня и сжигал. Все исходные данные запирались в несгораемый шкап. Листы нумеровались по порядку, утром я их брал, а вечером сдавал под роспись. Не дай бог, какого-нибудь номера не окажется – Рыжак заставлял искать хоть до утра.

– А Пилипенко секретность отменил?

– Так точно. Пришел однажды и объявил, что получил указание из окружного инженерного управления. Доклад-де не секретный и вообще нас не касается, только флота. А мы сухопутные, для нас это вроде отхожего промысла. Так и сказал. С тех пор бумаги где только не валялись…

Это была важная новость. Во-первых, получалось, что грек скопировал без ведома начальства обычный документ, а не секретный. Тоже незаконно, но это совсем другой расклад. Во-вторых, батальонный адъютант своей властью, да еще и устным распоряжением изменил статус доклада. А на каком основании? Кто в окружном инженерном управлении дал ему такое указание?

– Теперь скажи пару слов за адъютанта, – потребовал Азвестопуло.

Спиридон смутился:

– На донос похоже…

– Ты насыпь, а там видно будет.

– Хм… Пилипенко, я слышал, из Одессы уехал. Хочет в Петербурге в академию поступать.

– И что? – продолжил наседать грек.

– Не знаю, как его начальство отпустило, – вздохнул бывший ефрейтор. – Он же игрок.

– Игрок? Карточный?

– Так точно.

– И много долгов накопил штабс-капитан Пилипенко? – сразу поставил вопрос ребром Алексей Николаевич.

– Про то надо спрашивать у Амбатьелло, – ответил контрабандист.

– У какого? У владельца ресторана на Нежинской?

– Ага.

Сыщики придвинулись к нему:

– И что, там мельница? [70]

– Еще какая! Лучшая в городе.

– Давай рассказывай, чего мы из тебя каждое слово клещами вытягиваем! И про Пилипенко, и про Амбатьелло…

– Значит, так. Алексей Яковлевич, будучи уже батальонным адъютантом, стал часто захаживать на Нежинскую. И поутру являлся на службу сильно не в духе. Потом, слышно, начал занимать в долг у других офицеров. Несколько сот рублей занял, если все сложить. А отдавать из чего? Жалованье куцее. Я сам слыхал, как полковник Набоков выговаривал Пилипенко. Кончай, мол, ты это дело, до добра оно тебя не до ведет.

– И что?

– То, что начальник батальона запретил офицерам давать штабс-капитану в долг.

– Вот как, – переглянулись сыщики. – И что дальше было?

– Дальше случился у него декохт [71]. Потеряв кредит у товарищей, адъютант пошел к тому же Амбатьелло, – сообщил Фанариоти. – Что еще ему оставалось?

– Ну-ну…

– Ресторатор тот – натура жадная и нечистоплотная. Мельница ему больше дохода дает, чем само заведение. И он обобрал многих… Я еще знаю с полдюжины. И все они военные.

Рассказ контрабандиста становился все интереснее. Офицер, попавший в зависимость из-за карточных долгов, – легкая добыча для шантажистов.

– Кто именно угодил в сети, строевые или штабные?

– Больше штабных. Начальник отчетного отделения Фингергут, старший адъютант штаба Восьмого армейского корпуса капитан Фуголь, начальник штаба Пятой саперной бригады подполковник Драгослав-Надточинский… И другие есть. Даже командующий Четвертым полевым жандармским дивизионом полковник Папалазарь у них в руках.

Новость была ошеломительная. Пришлось срочно искать встречи с Проданом. Связь с ним сыщики поддерживали через официанта кондитерской Онипко на Ришельевской, 17. Тот был негласным осведомителем сыскного отделения. В результате вечером все трое сошлись в номерах Шапиро.

Лыков сразу спросил о главном:

– Игорь Алексеевич, вспомните: на экземпляре доклада в штабе округа был гриф «Секретно»?

– Разумеется, был.

– А на копии, которая осталась в исходящих бумагах морского батальона?

– Тоже был. Я не пойму, Алексей Николаевич, куда вы клоните?

– Минуту. А на копии в инженерном управлении?

– Да тоже был. Это же закрытый документ, как иначе?

Сыщик повторил контрразведчику рассказ Фанариоти. Штабс-капитан был поражен:

– Батальонный адъютант изменил статус бумаги?

– Сославшись на инженерное управление округа.

– Устно, без официального уведомления?

– Да.

– Так не делается в армии.

– Я знаю, – ответил Лыков. – И это подозрительно. Ведь потом гриф на всех экземплярах доклада вновь появился. Значит, режим секретности был снят лишь на время. Затем или адъютанта поправили сверху, или он сам вернул надпись «Секретно».

– Когда дело было уже сделано и документ тайно скопирован… – завершил мысль питерца Продан.

– Вот именно. Вы общались с Пилипенко?

– Нет, Алексей Николаевич. Он сейчас в Петербурге, сдает экзамены в Академию Генерального штаба. С января готовился, зубрил, в батальоне не появлялся. Если он связан со шпионами… А мы его пустим в академию… Представляете?

– Пусть сначала сдаст, – язвительно парировал коллежский советник. – Я от генерала Таубе знаю, что это не всем удается.

Сыщик рассказал контрразведчику о карточных долгах Пилипенко, которые тот завел в тайном игорном доме Амбатьелло. И о том, что итальянец многих опутал таким образом, причем отдавал предпочтение штабным офицерам.

– Мы через сыскное начнем проверку ресторатора. Что за человек, и, главное, нет ли у него связей с германцами. Ежели таковые обнаружатся, то все понятно: он резидент или ближайший его помощник. Прощупать офицеров сложнее. Начнем, как с другими: долги, порочные наклонности, крупные денежные суммы в банках… Но про репутацию офицеров могут рассказать лишь другие офицеры. Как быть с этим?

– Рыжак догадался о нашем дознании, – напомнил Продан. – Он уже негласно помогает мне. Пусть соберет материал на батальонного адъютанта. А вы займитесь тем, что в ваших силах. Только быстро: времени у нас мало.

Сыщики расстались с Игорем Алексеевичем и отправились к себе. Лыков с утра переселил помощника в «Лондонскую». Сказал: так ты будешь на виду, а то распустился вконец, взятки вымогаешь. Оплачивал трехрублевый номер коллежский советник из своего кармана.

В гостинице, несмотря на поздний час, полицейских ждали. Фанариоти сидел в буфете и цедил пиво. Завидев номерантов, он демонстративно повернулся к ним спиной.

– Я сейчас, – метнулся к нему титулярный советник. – Только узнаю, что он тут делает.

Лыков сел за другой столик, заказал кружку венского. Разговор между греками затянулся. Отставной ефрейтор что-то настойчиво предлагал бывшему одесситу, тот сперва отказывался, но затем начал поддаваться. Опять у греков тайны, раздраженно подумал коллежский советник.

Наконец собеседники замолчали. Азвестопуло посидел немного и направился к шефу.

– Спиридон предлагает выгодное дело.

– Какое?

– Он даст наводку на контрабанду. Мы ее захватим и хорошо заработаем.

– Опять за старое?! – рассердился Лыков. – Одни деньги на уме. А кто будет шпионов ловить? И про Степана Балуцу тоже забыл? Тебя в Одессу начальство послало, чтобы ты тут карман набил?

– Алексей Николаевич, а что тут плохого? Я же набью карман законным способом. А то взятки брать нельзя, контрабанду ловить нельзя… Это же Одесса.

– Что насчет Балуцы?

– Все я помню. Ничего не забыл и не простил. Мы со Спиридоном выстраиваем доверительные отношения. В городе идет война между двумя группами контрабандистов. С одной стороны те, которые возят товары по ночам, морем. Это греки. С другой – продувные ребята, купившие таможенных чиновников. Они все евреи. Там и обороты больше, и рисков меньше.

– Ну и что? Ты хочешь влезть в свару и поддержать соплеменников? Ты, чиновник Департамента полиции, находящийся здесь в полузаконном отпуску?

– Навроде того.

– Вот Курлов удивится. Титулярный советник Азвестопуло почти что при смерти, вынужден лечиться и потому в столицу, на службу, пока прибыть не может. А контрабанду ловить, с большими премиальными, – может. Представляешь последствия? Шталмейстер – человек завистливый. Он все сразу поймет и разгневается.

Сергей взорвался:

– Черт с ним! До бога высоко, до царя далеко. Здесь я подчиняюсь вам. Если дадите разрешение, я рискну. А объясняться стану потом, с купюрами в кармане это делать приятнее. Курлов все равно будет есть меня поедом. Так хоть денег заработаю.

Лыков задумался. Финансовый вопрос был для Азвестопуло болезненным. Жалованье у титулярных советников копеечное, а с учетом столичных цен и вовсе недостаточное. Брать деньги у шефа Сергей не хотел, законных подработок у полицейского чиновника не случается. Да тут еще семья, жена беременная, нужно переезжать в квартиру побольше. И чего он, Лыков, мешает парню? Сам-то вон при капиталах.

– Что они хотят?

Бывший одессит жестом подозвал торговца халвой, а на самом деле шмуглера. Тот подошел и подобострастно произнес:

– Доброго вечера, ваше высокоблагородие!

– Называй меня Алексей Николаевич.

– Слушаюсь.

– Расскажи, что ты предлагаешь? И от чьего лица?

– Так что, Сергею Маноловичу не помешает законный приработок…

– Спиридон! Про благотворительность не ври. Грек греку завсегда поможет – в обмен на встречную услугу. Что от нас требуется и что вы за это хотите?

– Слушаюсь. Есть еврейчик, звать Абрам Немой. Купец второй гильдии.

– Немой? А чем он занимается?

– Ввозными и вывозными операциями. Туда гонит все, что купят. Во Францию – бочарные клепки, в Турцию – канительные изделия, в Румынию – живых раков и мишуру, а в Германию – кишки и сушеную кровь. Ну и ввозит разное.

– И в чем проблема?

– Немой через экспедитора Фишелеса, большого жулика, купил партию орлеанского пуха. Таможенную пошлину заплатил как за третий сорт, а на самом деле там высший.

– Пуха? – не понял командированный.

– В переводе с одесского это означает хлопок, – пояснил Азвестопуло.

– Ясно, валяй дальше.

Фанариоти продолжил:

– Пух хранится на складе Юго-Западной железной дороги. Через два-три дня его увезут в Москву, на мануфактуры. Еще можно успеть.

– Ты предлагаешь нагрянуть на склад, вспороть кипы и проверить сортность хлопка?

– Так точно. Мы этого сделать не можем. А вы из самого Департамента полиции, вам и карты в руки. Немому придется доплатить пошлины. Плюсом взыщут штраф в пятикратном размере. Да еще товар конфискуют и продадут с аукциона. И кроме того, денежное взыскание в размере двойной цены на товар. Открывателям набежит, ежели все суммы сложить, двенадцать-тринадцать тысяч. Для оценки пуха понадобится эксперт, его мы дадим.

– Ваш интерес в чем?

– Ребята получат арестантские отделения, три года с полтиной. Как собравшие для провоза шайку. Собаку Фишелеса тоже посадят на Арсенальную [72].

– И что? Хотите занять его место на таможне?

– Нет, Алексей Николаевич. Мы, греки, «скорпионов» кормить не хотим…

– «Скорпионы», напомню, это таможенные чиновники, – встрял Сергей.

– …Просто Абрам Мойшевич мне цену на кофе сбивает. Он ведь и его ввозит по заниженной пошлине.

– Так давай его с кофе поймаем, – предложил Лыков.

– Ха! Там цены другие. А с пухом он будет разорен, сядет в тюрьму и вообще сойдет со сцены. И другим жидам урок.

– А не боишься, что они тебе отомстят?

– Распря между нами тянется уже сто лет. Нет, не боюсь. Другие греки меня поддержат.

Коллежский советник подумал и сказал:

– Хорошо. Я даю санкцию своему помощнику на эту операцию.

– А вы сами? – встревожился Спиридон. – Вы-то полковник, а он лишь капитан…

– У Сергея Маноловича в кармане лежит такой же билет, что и у меня. Департамент полиции имеет все необходимые полномочия. Хватит вам и титулярного.

– Хм. Но тогда вы не получите премию.

– Отдайте ее всю Сергею Маноловичу. Мне же от вас, шмуглеров, нужно вот что. Найдите мне Степку Балуцу, если он прячется в катакомбах.

Контрабандист смутился:

– Фартового сдать? В Одессе это не приветствуется.

Лыков рассвирепел и так приложился кулаком о стол, что кружки повалились набок.

– А убивать стариков кувалдой приветствуется?

Подбежал официант, сменил скатерть. Когда питерец успокоился, то продолжил:

– Сдавать своих нигде не любят, но везде сдают. Ты же указал нам Немого.

– В Одессе сильна конкуренция, – возразил шмуглер. – Евреи тоже сдают нас полиции, это обычное дело.

– Спиридон, ты меня услышал. Или нет? Если нет, то хлопок поедет в Москву.

Грек задумался:

– Ой, нехорошо… А деваться некуда. Но… Тьфу!

Полицейские его не торопили. Наконец Фанариоти кивнул:

– Я пришлю к вам Раздуханчика.

– Кого-кого?

– Эфраима Нехелеса. Он все настроит как надо.

– Что за Нехелес? И почему раздуханчик? Что это значит?

– Раздуханчик по-одесски значит веселый человек. Нехелес изучил катакомбы лучше всех. Можно сказать, что это его ремесло.

– Не понял, – признался питерец. – Поясни.

– Ну Эфраим однажды догадался, что знание подземного города может приносить доход. Например, мы просим найти место для склада товара.

– Контрабандного?

– Конечно. Нужно, чтобы оно было укромное, но удобное для доставки и выгрузки. В катакомбах и зимой, и летом температура не выше четырнадцати градусов по Цельсию. Глубина прохода кое-где достигает сорока саженей. Есть места легкодоступные, а есть боковые коридоры, куда никто не зайдет. Ну и другие бывают заявки…

– Тело спрятать? – догадался Лыков.

– Это вопрос к Эфраиму. Но он год лазал по всем коридорам и нарисовал план. В голове нарисовал, понятное дело. И теперь приторговывает знаниями. Где искать вашего Балуцу, лучше него никто не скажет.

– Погоди, – тронул грека за рукав Азвестопуло. – Но ведь Нехелес еврей. А у вас с ними вражда.

– Ну и что? Евреи разные бывают. И порядочных много среди них. Нехелес порядочный.

– Хорошо, – согласился Алексей Николаевич. – Присылай своего чичерона…

– Кого?

– Знатока подземелья. И забирай Сергея Маноловича. Двух дней вам хватит?

– Обернемся.

Глава 11

Почти схватили

Алексей Николаевич познакомился с порядочным евреем Нехелесом на следующий день. Тот пришел в номер к сыщику через черный ход.

Знаток подземелий оказался симпатичным и бледным молодым человеком с тонкими чертами лица и смешливыми черными глазами.

– Здравствуйте вам! – сказал он, протягивая питерцу руку как равному. – Спиридон Фанариоти велел явиться, и вот он я.

– Кофе или что другое желаете?

– Ничего не надо. Коридорный меня запомнит, а это ни к чему. Вы ведь хотите, чтобы я нашел вам под землей фартового человека. Так?

– Так.

– И зачем нам светиться в таком деле?

– Разумно, – согласился сыщик. – Значит, поговорим на сухую. Кто вы, чем занимались прежде, как додумались изучать подземелья?

Гость уселся подальше от окна и начал:

– Я состоял раньше в маккавеевцах, в пятом году…

– Простите, где?

– Ах, вы ведь не одессит. Была у нас такая беспартийная подпольная организация подростков «Маккавеи». Ну тогда имелась мода на всякие организации. Все кому не лень их создавали. Были и серьезные, например «Молодая воля». Ее учредили здешние эсеры, когда их Центральный комитет решил прекратить эксы. Наши с этим не согласились. Куда ж без грабежей? И продолжили налеты. Два года назад полиция их добила. Помимо младовольцев имелись анархисты-коммунисты, «Золотые маски» и прочие шайки помельче. «Маккавеи» быстро распались, и хорошо: иначе сидеть бы мне сейчас на каторге. Однако я немного развлекся. Когда ходишь по улицам, а за ремнем у тебя браунинг, чувствуешь себя, вы не поверите, крупной исторической фигурой, ха-ха!

– Так кто были эти «маккавеи»?

– Один из отрядов еврейской самообороны. Когда случился погром, никто особо не геройствовал. Так, постреляли в сторону союзников, да ни в кого не попали…

– Понятно. А когда горячка спала, что делали?

– Потом некоторое время я провел в свое удовольствие. Жил скандибобером, ходил по маклачеству: продавал на Толчке от жилетки рукава.

– То есть?

– Ну был люфтменш. Бурженник.

– Эфраим, мой переводчик с одесского на русский сейчас отсутствует. Вы могли бы изъясняться понятней?

– Попробую, – нехотя согласился чичерон. – Проще говоря, я был мелкий посредник. Торговал всем подряд, даже – вы не поверите – рубинами. Но в Одессе тогда укоренилась ненависть. Город никогда таким прежде не был, мы люди веселые, под южным солнцем всякий становится добрее. И вдруг революция, «Потемкин», бомбы, террор, погром на три дня… Что они сотворили с нашим прекрасным городом, трудно описать.

– Кто они?

– Политики, холера на их кишки! Я жил тогда у Ближних Мельниц, окнами на станцию Одесса-Товарная. Вы не поверите: три недели скоки ее штурмовали! Каждый день, как японцы Порт-Артур. А караульщики отстреливались. Пальба без умолку, убитые и раненые тут и там. Полиция, как могла, пыталась помочь шмирникам…

– Кому?

– Шмирникам, сторожам. Те оказались не из рыхлого теста и отстояли Товарную. А там грузов на миллионы рублей. Дела… Ну жизнь чуть-чуть наладилась, я воровал цукерок с завода Гепнера, и даже хватало фисташек на шантан. Но нас продали, и пришлось бежать в Филидоров хутор, на Романовку. А потом еще дальше, к Молдаванке, на Водяную балку. Тут-то я впервые и заинтересовался катакомбами.

На Молдаванке что ни дом, то мина вниз. Когда было порто-франко, вырыли ходы за ров, в таможенный полукруг. Но торговлю без пошлин отменили, а ходы остались. И постепенно их заняли, как говорят у нас в Одессе, люди с неопределенными занятиями. То есть бандиты и контрабандисты.

Я поселился около входа в подземелье и в первый раз зашел туда из любопытства. Затем мне понадобилось место, чтобы спрятать краденый цукерок. Потом товарищ попросил приискать хороший тупик в стороне от нахоженных троп. И я догадался: то ж золотая жила!

Есть слово информация, слышали? Вот она и стала моим товаром. Я начал изучать коридоры шаг за шагом. Брал фонарь, запас провизии и исчезал на несколько дней. Сейчас я их, наших катакомб, совсем не боюсь. А первое время было страшно. Там же население особое.

– Преступники?

– Не только, – сказал Раздуханчик. – В обоих Куяльниках, в Нерубайске и Усатове, это дома обывателей, просто у них есть еще подземный этаж. Там жилые помещения, кроме того, скотный двор с коровами, кладовка и сеновал. В Пересыпи многие залы и коридоры занимают казармы пильщиков, они задают тон остальным. Еще бездомные селятся. Но в отдаленных рукавах другое дело, там чужих не любят.

– Скажите, правда, что имеются подземные кладбища? Вы их видели?

– Есть, и не одно. Я знаю шесть, и теперь растет седьмое.

– И схроны банд?

– Конечно. Настоящие квартиры, туда им даже девок водят. Добычу там хранят, оружие, отсыпаются. Когда наверху опасно, например их ищет полиция, скоки могут жить в укрытии неделями.

– И вы укажете где?

Эфраим улыбнулся:

– Вы меня проверяете, да?

– В каком смысле? – на всякий случай уточнил сыщик.

– Ну мойсер я или нет? Вам должны были сказать, что нет. Иначе меня давно бы зарезали. Скоки не боятся Эфраима Нехелеса, потому что знают: он в полицию не донесет. Ни за какие финажки. Что я вижу, что слышу – фараонам никогда не узнать.

– Но вы готовы выследить Степку Херсонского, разве нет? Или Фанариоти вас не предупредил?

Красивые глаза чичерона сверкнули:

– Балуца – не человек! Гореть ему огнем в аду всех религий.

– А чем же он хуже других скоков? – настаивал Лыков. – Я не пойму. Фартовые все одинаковы.

– Нет, не все! Люди так зарабатывают на жизнь. Типический фартовый человек не режет без серьезной причины. Даже если жертва сопротивляется, ее пытаются сначала запугать. Могут и пером разрисовать. Даже убить, когда мало времени и риск велик. Но это все же крайняя мера. И удовольствия тем, кто жизнь отбирает, это никакого не доставляет. Поверьте, мокрушники потом жалеют, что пришлось лить кровь. Они хоть и пропащие, но тоже люди.

Алексей Николаевич покачал головой:

– Вот уж тридцать лет, как я их ловлю. Всякого насмотрелся. Есть такие, как вы описываете. Соглашусь, их даже большинство. Но много и других, которым человека прикончить, как высморкаться. И с каждым годом прибывает и прибывает мрази.

– Не будем спорить, – примирительно сказал Эфраим. – Степка Херсонский по любому раскладу не человек. Раздробить старикам головы молотком… Его я сдам без угрызений совести. Правда, другие фартовые меня могут не понять. Поэтому я пришел тайно. И сижу подальше от окна.

– Значит, мы договорились? Сколько вы хотите за указание его убежища?

– Тысячу рублей. Из них двести пятьдесят вперед. Мне придется отложить другие дела, которые меня кормят.

– А времени сколько потребуется?

– За неделю обшарю все катакомбы. Если не найду Степку, значит, его там нет. Задаток оставлю себе за труды.

– Тысячу рублей за неделю? Банкиры столько не зарабатывают!

– Ну так к банкирам и обратитесь, – ухмыльнулся Раздуханчик. – Я в людях разбираюсь. Вы готовы отдать мне эти деньги. И отдадите. А про банкиров сказали просто так.

Лыков вручил чичерону задаток и сказал, доверительно перейдя на ты:

– Будь осторожен. Подручные Балуцы недавно зарезали на Среднем Фонтане человека, который выследил его для меня. Не хочу еще одной смерти.

День прошел в суете. Лыков проторчал в сыскном до полуночи. Черкасов был занят поисками денщика, которого подозревали в убийстве на Канатной улице. Тот сбежал из лагерей саперного батальона. Будто бы его видели в Тирасполе. Половина отделения уехала туда и вернулась ни с чем. Набоков нажимал на Кублицкого-Пиотуха, тот, в свою очередь, – на Андрея Яковлевича. Дознание не продвигалось, как и у Лыкова.

В скверном расположении духа коллежский советник отправился в гостиницу. Давно он не чувствовал себя таким беспомощным. Приехал месяц назад, еще в апреле.

Скоро май кончится, а толку нет. У Курлова вот-вот иссякнет терпение, он пришлет грозную телеграмму и вызовет сыщика в Петербург. Сергей еще пару недель прокантуется в Одессе, а потом тоже вернется в столицу. Там полно дел, их не бросишь. И Степка Херсонский вновь останется безнаказанным.

Ночью Лыкова разбудил стук в дверь.

– Ваше высокоблагородие! Это Палубинский. Проснитесь, вас срочно требует к себе господин полицмейстер!

Командированный быстро умылся и поехал с агентом на Преображенскую. По пути Палубинский проговорился:

– Такой скандал, такой скандал! Ваш помощник, Сергей Манолович, накрыл контрабанду. И где? На железнодорожном складе. Ее уже начали грузить в вагоны, как он ворвался с полицейским нарядом Михайловского участка. При них был специалист по хлопку, доверенный Глуховской мануфактуры.

– А в чем скандал? Поймали контрабанду – рядовое происшествие.

– Если бы просто так, а то ведь кому принадлежал товар. – Агент перешел на шепот, чтобы не услышал фурман: – Самому Абраму Мойшевичу Немому! Который дверь к Толмачеву ногой отворяет.

– Толмачев в отпуску, – напомнил питерец. – А Немой всего-навсего купец второй гильдии, таких пол-Одессы.

Палубинский лишь покачал головой:

– Если бы он захотел, давно стал бы первогильдейным. Абрам Мойшевич – главный человек у иерусалимских дворян, которые щиплют таможню. Других туда не пускают. Вот увидите, он этого так не оставит. Азвестопуле лучше уехать на время. На годик.

– Чего-чего? Да я твоему Абраму прогонные выпишу в Нерчинский край. Вместе с Толмачевым и теми, кто прикрывает таможенный грабеж.

Но тут они приехали в управление. Когда Лыков вошел в кабинет полицмейстера, то увидел там все руководство.

Исполняющий обязанности градоначальника действительный статский советник Набоков был смущен больше всех. Хоть и старался сохранять невозмутимость. Ротмистр Кублицкий-Пиотух криво улыбался и пил зельтерскую. Губернский секретарь Черкасов выглядел как сдувшийся шарик.

– Что случилось, господа? – бодро спросил питерец.

– Ваш помощник отличился, Алексей Николаевич, – пояснил Набоков. – Взял три вагона хлопка. По квитанции тот шел как пересортица из окрайки, то есть порченого волокна, да еще с орешками. А на поверку оказался высший сорт.

– Ну так что в том плохого? Разбудили меня зачем?

Врио градоначальника бросил взгляд на полицмейстера. Тот подхватил:

– Дело хорошее, спору нет. Сейчас доначислят пошлину, вашему Азвестопуло наградные дадут. Но у нас есть просьба.

– Слушаю вас, Александр Павлович.

– Нельзя ли как-то замять происшествие? Протокол уничтожить, и чтобы все помалкивали.

– С какой стати? Вам что, взятку пообещал господин Немой? Раз вы при всех такое мне предлагаете.

Ротмистр поморщился:

– На это есть причины. Упомянутый вами купец второй гильдии Немой является многолетним благотворителем. И не абы кому помогает, а немощным бывшим полицейским со вдовами. Сейчас его накажут. А получится, что накажут стариков. Справедливо ли будет?

Лыков уже принял решение. Ясно, что здешняя администрация не просто так хлопочет за жулика. Есть у них интерес, и от него не отмахнуться. С полицмейстером и сыскными им еще служить вместе, ловить Балуцу. Если сейчас отказать, можно собирать чемодан…

– Ваш помощник не потеряет в деньгах, – вновь заговорил Набоков. – Титулярному советнику Азвестопуло причитается… – он глянул в бумажку, – двенадцать тысяч семьсот три рубля наградных. Что, кстати, больше моего годового жалованья. Он их получит, правда, из других источников. Ему, надо полагать, все равно?

– Деньги не пахнут? – съязвил коллежский советник. – Вы это имели в виду, Михаил Александрович?

– Примерно. И вообще, Алексей Николаевич…

Врио градоначальника стал предельно серьезен:

– Думайте обо мне что хотите, но нам тут война греков с евреями не нужна. Только-только начали отходить от недавних событий… Вы с Азвестопуло уедете, а нам расхлебывать. Сделайте, пожалуйста, как мы просим. И все будут довольны.

– Хорошо, я дам Сергею Маноловичу указание. Пусть ваш благотворитель заплатит, раз уж попался…

– Он заплатит.

– И пусть наградные Сергею Маноловичу выдадут так, чтобы потом никто не придрался. Ведь этим занимается секретная часть Министерства финансов, у них своя бухгалтерия.

– Мы все проведем по закону.

– Договорились.

– Спасибо, Алексей Николаевич! – обрадовались градоначальник с полицмейстером. – Приятно служить с понимающим человеком. Доброй ночи! Сейчас вас отвезут обратно в гостиницу.

Лыков вышел и отметил про себя, что Черкасов за весь разговор не произнес ни слова. Помощник полицмейстера, начальник сыскного отделения – и не смеет раскрыть рта. Там, где большие деньги, сыщики сидят в передней…

Сергей появился только к вечеру. Вид у него был чрезвычайно довольный.

– Двенадцать штук… – промурлыкал он, словно сытый кот. – Если я вложу их в ценные бумаги, то сколько буду получать в год?

– Максимум пять процентов. А скорее даже четыре.

– Так мало? Это будет… четыреста восемьдесят рублей? Сорок за месяц?

– Да.

– А если вложить в ростовщические операции? Открою ссудную кассу, Машку посажу за прилавок?

– В два раза больше, если не нарушать закон и не драть лихвенные.

Азвестопуло прикинул в уме и заявил:

– Восемьдесят рублей в месяц тоже погоды не делают.

– Лихвенные проценты бывают разные. Достигают и десяти в месяц. Сто двадцать годовых! Тыща в месяц, совсем другое дело. Только их трудно взыскивать. В полицию и в суд не обратишься, придется нанимать бандитов.

– И наймем, – бодро заявил титулярный советник. – Стану я, как вы, богатым человеком. Начнется настоящая жизнь: путешествия, роскошь, дорогие рестораны…

– Ау! – осадил Сергея шеф. – Слушать уже готов?

– Эх, вот не дадите вы помечтать. Ну готов…

– Кстати, твой приятель Фанариоти останется тобой недоволен. Дело замнут, Немого на Арсенальную не посадят. Провалил ты задание.

– Нет, Спиридон доволен. Конкурента хорошо прижали, денег он заплатит немерено. Ведь мне достанется малая толика. Остальное возьмут государственные мужи: градоначальник, полицмейстер. Абрам Мойшевич поймет урок и прекратит все операции с кофе. Что и требовалось Спиридону.

– Ну тогда еще куда ни шло. Теперь слушай новости. Пока ты набивал мошну, я познакомился с подземным чичероном.

– Эфраимом Нехелесом?

– С ним. Веселый человек оказался, жизнерадостный – настоящий раздуханчик. Осторожен: пришел через черный ход. Захотел за голову Балуцы тысячу, взял задаток двести пятьдесят рублей и ушел. Сроку попросил неделю.

– Пятьсот рублей с меня! – воскликнул грек. – Чур, на сдюку!

– Потом разберемся. Пока вот такие новости.

– Как вам показался Нехелес?

Лыков наморщил лоб:

– Вроде дельный. Но так ли это, поймем по факту. Если будет факт.

С Азвестопуло сошло все довольство:

– А мы? Будем неделю ждать у моря погоды?

– Можно пока шпионов половить. Есть, например, батальонный адъютант. Новая фигура, мы им пока не занимались. Еще итальянец, который помогает обыгрывать офицеров. Думаешь, это случайно?

– А Степку отложим?

Лыков прикинул и ответил:

– Греки-контрабандисты теперь твои должники. Так?

– А то!

– Поговори с ними. Попроси разведать, где этот навуходоносор может прятаться. Раздуханчик ищет под землей, они же пускай пошарят наверху. А у нас появится пара дней на батальонного адъютанта с ресторатором.

Сыщики занялись контршпионажем. Черкасов помог чем сумел: вывел на осведомителя с Канатной. Тот поставлял вино в офицерские квартиры в Сабанских казармах и знал репутацию клиентов. Штабс-капитан Пилипенко вино прежде заказывал редко и платил за него исправно. Долгов не имел, женщин к себе не водил. Тихий, вежливый, всё зубрил учебники – готовился к карьере штабиста.

Привычки Пилипенко изменились год назад. Похоже, он и правда оказался в карточных долгах и увязал в них все больше. Амбатьелло вроде бы прямого отношения к его падению не имел. Ну держал мельницу…

Играли там шулера, евреи вперемешку с итальянцами, и хорошо платили ресторатору за «крышу». Где тут шпионаж? Но осведомителя заставили подумать, и он вспомнил новые факты.

В начале текущего года штабс-капитан расплатился с долгами и поправил свои финансы. Из каких источников – неизвестно. Возможно, деньги он получил от немцев за продажу военных секретов. Так или иначе, Пилипенко взялся за ум и вновь стал готовиться к экзаменам в академию. Начальник батальона радовался не знай как…

Про Амбатьелло освед тоже сообщил любопытные вещи. Оказалось, что в официантах у него служат несколько германцев из окрестных колоний. А вице-консул Стоббе обедает в заведении на Нежинской чуть не каждый день. Снимает отдельный кабинет и постоянно там с кем-то встречается. Обслуживают его только соотечественники.

Выяснилось также, что одна из дач Амбатьелло находится около стрельбищного поля. Он построил на ней домики, сдает их офицерам под летние квартиры. Водит с ними знакомства, устраивает пикники. И, возможно, узнает таким способом военные тайны.

Сыщики проникли в комнату Пилипенко, которая пока оставалась за ним, и обыскали ее. Заодно, кстати, обшарили жилище Двоеглазова, которого отправили на неделю в Севастополь. И эти обыски дали интересные результаты.

У Пилипенко в соре для растопки обнаружились программы бегов с пометами. Похоже, адъютант, кроме мельницы, посещал также ипподром. Хотел отыграться, но не смог, и пришлось продавать военные тайны?

Кроме того, в учебник по топографии был вложен план занятий, написанный рукой капитана Двоеглазова. Оказалось, старший адъютант сам недавно окончил Николаевскую академию и помогал Пилипенко готовиться. Значит, двух офицеров связывали не только служебные отношения!

Еще более интересные вещи нашли в квартире капитана. Тот жил в номерах Монжелея на Торговой улице. Там в ворохе бумаг сыщики наткнулись на расписание полевых учений пехоты Одесского военного округа. Порылись еще и раскопали разрозненные листы совершенно секретного проекта десантной операции на Босфоре, подписанного Калниным.

Ночью дознаватели явились на квартиру генерал-квартирмейстера и показали ему добычу. Тот был потрясен.

Он некоторое время разглядывал листы, поворачивал к свету. Хотел убедиться, что бумаги настоящие. Потом спросил:

– Где они лежали?

– В платяном шкафу, под зимним бельем, – ответил Лыков.

– А не слишком просто для тайника?

– Думаете, их капитану подбросили? – уточнил Продан.

– А вы верите, что изменник, украв доклад, хранил его среди подштанников? Лучше места не нашел?

– Ваше превосходительство, бумаги настоящие? – вмешался Азвестопуло.

– Увы, господин титулярный советник. И подпись моя.

– Когда мы искали в морском батальоне, выяснилось, что секретный документ по минным заграждениям имел до черта копий. Одна в самом батальоне, вторая в инженерном окружном управлении, третья в архиве штаба округа…

– Так принято, – пояснил генерал-майор. – Четвертая хранится в Военном министерстве, пятая в Морском. А шестая в Одесском градоначальстве. Любят в России плодить тайны и разбрасывать их потом где попало.

– Доклад о высадке на Босфоре, что мы нашли, – это какая копия?

– Надо смотреть. Он набран на пишущей машине. Та пробивает три листа. Это или вторая копия, или третья.

– Где их законное место?

Калнин подумал и ответил:

– Оригинал, понятно, ушел в Петербург, на Адмиралтейский проспект, двенадцать [73]. Второй экземпляр – командующему Черноморским флотом. Значит, это третий, из архива окружного штаба.

– Доклад не весь, – осторожно начал рассуждать Лыков. – Всего четыре разрозненных листа. Действительно, смахивает на попытку скомпрометировать капитана Двоеглазова. Если бы он был изменником, то передал бы секретные бумаги резиденту полностью. Или хранил бы их в тайнике, тоже полностью. Но никак не в платяном шкафу.

– Значит, есть еще кто-то, кто выкрал проект плана операции, – так же рассудительно заговорил Продан. – Этот человек знает, что мы подозреваем старшего адъютанта штаба округа. Он подбросил ему четыре листа, не имеющих большой ценности. Какая высокая осведомленность! Не удивлюсь, если этот мозговитый господин в курсе, что не просто так Двоеглазова отослали в Севастополь. И что мы обязательно обыщем вещи капитана.

– Что будем делать? – хмуро спросил Калнин.

– Вернем все бумаги туда, где мы их нашли, – предложил коллежский советник. – Двоеглазов появится в городе послезавтра. Дадим ему неделю на то, чтобы обнаружить листки. Если не он их туда положил, то капитан перепугается и потащит бумаги на службу. Он либо доложит вам о находке, Эммануил Христианович, либо побоится это сделать. И тайно вернет все в архив.

– Повторяю: я верю в порядочность Александра Константиновича. Вы сейчас фактически признали то же самое: бумаги ему подбросили, он жертва провокации. Так?

– Очень похоже на то, – подтвердили сыщики и контрразведчик.

– Тогда возвращаем документы туда, где взяли, и ждем неделю. Сейчас составим акт, что мы четверо свидетели. Укажем номера листов секретного плана, распишемся, поставим дату. Если Двоеглазов через неделю не придет ко мне с вытаращенными глазами, это еще не значит, что он изменник. Он мог просто испугаться. Хоть это и не предательство, но тогда он покрывает шпионов. И наш акт будет фигурировать в суде.

Все согласились с квартирмейстером. Азвестопуло быстро составил акт, присутствующие его подписали. Когда дознаватели уже уходили, Лыков спохватился и спросил генерала:

– Эммануил Христианович, а зачем вы копию плана минных заграждений отослали в Одесское градоначальство? Для чего он им?

– После постановки мин изменится режим охраны порта. Опознавательные сигналы, пароли, режим несения службы брандвахтой [74], наблюдательные посты… Это все компетенция градоначальника.

– Вот те раз! Мы ищем тех, кто украл секрет, в Одесском морском батальоне и в штабе округа. А изменник может сидеть в канцелярии градоначальства? Среди гражданских чиновников…

– Получается, так, – признал Калнин. – Виноват, я забыл про это обстоятельство.

Сыщики вновь посетили комнату Двоеглазова в номерах Монжелея. Положили бумаги на место и удалились. Оставалось ждать сорок восемь часов. Однако развязка наступила раньше, и не такая, на которую рассчитывали питерцы.

Следующей ночью, когда Лыков и Азвестопуло торчали в городском управлении, туда телефонировал пристав Петропавловского участка. Между заводами Бродского и Яловика паровоз разрезал человека. Тело опознать невозможно, оно сильно изувечено. Но погибший был одет в офицерский мундир. В кармане кителя нашли командировочное предписание на имя капитана Двоеглазова…

Сыщики поехали в анатомический покой Новой городской больницы, той самой, где недавно лечился Лыков. Коллежский советник налетел на патологоанатома: точно ли это труп старшего адъютанта? И нет ли остатков алкоголя, яда в организме или следов насильственной смерти на теле?

Эскулап только разводил руками. Все может быть! Если человека бросили на рельсы уже мертвого, то теперь это не установишь. Так искорежило несчастного, что хоть лопатой собирай. Яда нет, алкоголя выше крыши. Перед смертью покойник угостился на славу, а заедал водку чесночной колбасой с хлебом.

Сослуживцев Двоеглазова вызвали в морг, но они не смогли опознать тело. По росту и цвету волос он, Александр Константинович. А вот остальное…

Дознаватели опять собрались у Калнина. Лыков начал с главного:

– Мог ли аккуратный человек, выпускник Николаевской академии и карьерист, пить ночью водку с кем попало и заедать ее чесночной колбасой?

Продан поднял руку, как ученик на уроке. Когда все повернулись к нему, штабс-капитан заявил:

– Более-менее уцелела кисть правой руки. Не скажу, что это рука рабочего; мозолей и огрубелой кожи нет. Но под ногтями едва заметная грязь.

У генерал-майора Калнина дернулась щека, и он воскликнул:

– Не может быть, что это Двоеглазов! И колбасу еврейскую он не жаловал. И руки мыл еще в юнкерском училище. Нам подсунули труп другого человека, из плебса.

– Но в мундире капитана и с его документами, – напомнил Азвестопуло. – Есть две версии, сами понимаете какие, ваше превосходительство.

– Понимаю, – вздохнул окружной квартирмейстер. – Или инсценировка совершена самим капитаном при помощи сообщников. Тогда он предатель и германский шпион, который хочет прикинуться мертвым, чтобы мы его не искали. Или же его действительно убили, а тело спрятали. Подсунув нам другое. Причем сделали все намеренно грубо, чтобы мы подумали, что Александр Константинович враг. А вот я не верю! По-прежнему не верю!

Дознаватели молчали. Мало ли что квартирмейстер не верит. Это не аргумент. Предательству тысячи лет. Столько честных с виду людей уже совершили грехопадение. Опять же, жена-немка, с капиталами…

– Ищем измену дальше, – подытожил Лыков. – Если все это инсценировка, цель ее – заставить нас прекратить поиски. А вот черта с два.

Легко сказать: ищем дальше. Все возможные меры уже были приняты. Двоеглазов то ли погиб, то ли пропал. Штабс-капитан Пилипенко в Петербурге, готовится к поступлению в академию. В инженерном управлении не нашли ничего подозрительного. Может быть, моряки проворонили документ? Или утечка в градоначальстве? Челебидаки взял да и разболтал кому-нибудь по глупости? А как в канцелярии гражданского ведомства хранятся секретные бумаги, всем известно.

Дознаватели разделились. Продан поехал в Крым, расспросить командира технической роты Одесского морского батальона Фролова-Повало-Швейковского. Это уже походило на жест отчаяния, но других зацепок у контрразведки не осталось.

Лыков тоже скис. Два поручения из Петербурга, и по обоим нулевой результат. Ни шпионов, ни Степки Балуцы. Скоро его с позором вызовут в столицу, чтобы отчитать и дать поручение полегче… На покой пора опытному сыщику? В комплект пенсионеров, рыбу ловить в Ветлуге?

Он вызвал на конспиративную квартиру сыскного отделения осведомителя Белокурого. Гереке явился с немецкой пунктуальностью. Коллежский советник вручил ему двадцать рублей, и агент весь засиял.

– Скажи, Вернер, слышал ли ты про человека по фамилии Амбатьелло?

– Это владелец ресторана на Нежинской?

– Да.

– Есть такой.

– С германскими делами он никак не связан? Говорят, вице-консул Стоббе кормится у него чуть не каждый день.

– Так точно, ваше высокоблагородие. Стоббе с тем Амбатьелло большие приятели.

– Понятно. Еще что имеешь добавить?

Белокурый задумался, потом повеселел:

– А учитель, учитель у него в семье!

– Что учитель?

Гереке пояснил:

– У итальянца трое детей. И домашним учителем к ним он взял господина Эмса.

– Вернер, давай подробнее. Чем плох Эмс?

– Ну как же. Он обер-лейтенант запаса, но скрывает это. Говорит всем, что вахмистр. А я точно знаю, что Эмс – офицер. И раньше служил в отделе иностранных армий Большого Генерального штаба. А в прошлом году к нему приезжал сам майор Вейднер.

Алексей Николаевич записал фамилию и уточнил:

– Кто такой Вейднер?

– Заместитель начальника отдела три «Б» подполковника Брозе.

– Отдел три «Б» того же генштаба? Который занимается разведкой?

– Так точно. В нем четыре отделения, третье по номеру отвечает за Россию.

– И ты, обер-ефрейтор, знаешь такие подробности?

– Так точно. Я был охранником Вейднера, когда тот приезжал в Одессу по чужому паспорту. Тогда, кстати, мне и довелось увидеть здешнего резидента со спины. Помните, я говорил?

– Да, – подтвердил Лыков, – ты видел его издали один раз. И сказал, что он русский.

– Я так сказал? – смутился вдруг освед. – Ну… На самом деле я имел в виду, что резидент не германской нации. А какой-то другой, возможно, что и русской.

– Неужели? – ухватился за новость коллежский советник. – Значит, итальянец Амбатьелло тоже может быть резидентом?

– Так точно, может, – признал Белокурый.

– А со спины они похожи?

Гереке крепко задумался, потом произнес:

– Ну трудно сказать определенно… Рост один, и цвет волос один… Но как судить со спины? Не могу знать, ваше высокоблагородие.

Вскоре у полицмейстера состоялось очередное совещание. Лыков вел его, предоставляя слово по старшинству чинов. От градоначальства опять присутствовал Челебидаки. После выволочки, полученной в прошлый раз, коллежский асессор помалкивал. Алексей Николаевич сам заговорил с ним о «минном» деле:

– Анастасий Анатольевич, я попрошу вас подключиться к секретному дознанию Военного министерства.

– Тому самому, из-за которого мы с вами… так сказать?…

– Да, из-за которого мы с вами, так сказать.

– Но вы же запретили мне им заниматься!

– Открылись новые обстоятельства. Секретный план минирования Одесской бухты на случай войны военные направили в градоначальство. Так что утечка могла произойти и там.

– Вот как? – Челебидаки воспрянул. – Это меняет дело. Что вы хотите от меня?

– Помогите Андрею Яковлевичу и его людям провести дознание в ваших стенах. Главный вопрос: кто имел доступ к документу и мог его скопировать? Второй вопрос: сообщало градоначальство о проекте портовому управлению или нет? Если сообщало, тогда круг подозреваемых резко расширяется. А в нем и без того уже пол-Одессы…

– Поможем! – с энтузиазмом пообещал коллежский асессор. – Там у нас все под наблюдением. Челебидаки бдит!

– Особенно прошу вас, Анастасий Анатольевич, проверить немцев. Например, тот же самый Зеебрюннер из земельного отделения городской управы. Интересовался он минными заграждениями? Если да, то нужны подробности.

– Этот Зеебрюннер – голова, – сообщил присутствующим чиновник особых поручений. – Но при этом жуткий русофоб, скажу я вам. Иной раз сидишь и думаешь: чего ж он тут живет, а не у себя в Германии? Подозрительно…

Неожиданно коллежский асессор спросил о другом:

– Алексей Николаевич, нам сообщили, что поездом убило капитана Двоеглазова из окружного штаба. Он ведь был в числе подозреваемых? Мне говорил об этом Фингергут.

– Был, – нехотя подтвердил Лыков.

– Не кажется вам его смерть подозрительной? Может быть, шпионы заметают следы?

– Эту часть дознания ведет военная прокуратура.

– Но каково ваше личное мнение? Поймите, мне важно знать. Если теперь, по вашей просьбе, я подключаюсь к расследованию, то, выходит, я тоже рискую?

– Попасть под поезд?

– А вот не смешно, – отрезал Челебидаки. – Я хорошо знал Александра Константиновича. Он не мог просто так, по собственному легкомыслию, угодить в колеса паровоза. Его убили германские агенты.

– Или он сам покончил с собой, когда понял, что скоро мы докажем его вину, – вмешался Азвестопуло.

Лыков чуть было не рассказал настырному чиновнику, что личность погибшего до сих пор не установлена. И что он не похож на Двоеглазова. Но коллежский советник удержался.

– Вашей безопасности ничего не угрожает, – успокоил он Челебидаки. – Вы глаза и уши градоначальника в полиции, так?

– Ну так.

– Сами лично дознанием не занимаетесь, лишь организуете взаимодействие между разными службами. За что же вас убивать? Поверьте, силовая акция – это дорого и рискованно. И разведка проводит ее в исключительных случаях. Мы вон с Сергеем Маноловичем уже второй месяц на острие. И ничего, живы и здоровы. Никто даже не помыслил покуситься.

Закончив со шпионами, перешли к Балуце. В этом дознании ничего нового не происходило. Негодяй как в воду канул. Он остался без банды и без денег. Казалось бы, дела его плохи, держатели притонов откажут в укрытии. Но уголовная Одесса не спешила бросать своего в беде. Даже если он маньяк-изувер. Кто-то по-прежнему прятал Степку Херсонского. И так надежно, что полиции никак не удавалось его найти.

Челебидаки, к удивлению остальных, выдвинул несколько предложений. Так, он заявил:

– Количества облав явно недостаточно. Господин полицмейстер и вы, его помощник. Почему снизили обороты? Да, ваши люди шарят в порту, в пивных и у подозрительных личностей. А гостиницы, меблирашки, постоялые дворы по криминальным окраинам?

– Сил на все не хватает, – стал оправдываться Кублицкий-Пиотух. – Да и маловероятно, что Балуца будет жить в таких открытых местах. Его ищут, он догадывается, что в первую очередь мы пойдем туда.

– Хорошо, это я могу понять, – важно кивнул коллежский асессор. – Ну а другие варианты? Например, открылись грязелечебницы в лиманах. Там паспортный надзор слабее, чем в городе. Или вот еще идея: частные клиники. Их в Одессе чуть не сотня. Особенно много почему-то лечебниц для сифилитиков: Соловейчика, Либерзона, Мангуби, Лиховецера… Заплатил им деньги и живи, как у Христа за пазухой… Мажься мазями для вида. А на самом деле это укрытие!

Полицейские переглянулись. Ай да павлин… Версия самоуверенного дилетанта была правдоподобной. И в самом деле, Куяльник заполонили любители лечебных грязей. Да и вообще пригородные лиманы ожили – начался сезон, туда хлынули толпы отдыхающих.

Что же касается городских лечебниц, здесь Челебидаки тоже был прав. Полиция в них не совалась. Содержатель лечебницы прописывал своих больных сам, предъявляя в участок паспорт для отметки. Приставы этих больных в глаза не видели и штамповали бумаги автоматически. Дал им настоящий паспорт – и живи сколько хочешь. Ну пока есть деньги на лечение…

Лыкову тоже захотелось что-нибудь предложить, и он сказал неожиданно для себя:

– А мы с Сергеем Маноловичем допускаем, что Степка Херсонский прячется в катакомбах. И хотим его там поискать.

– В катакомбах? – удивился начальник сыскного отделения. – Что ж, может быть. Но как его найти? Подземелье нам недоступно.

– С помощью греческих контрабандистов. Титулярный советник завербовал среди них осведомителя.

Три одессита захохотали в голос. Когда Челебидаки отсмеялся, то сказал:

– Завербовал осведомителя за двенадцать тысяч рублей… Больше моего годового жалованья в полтора раза. Меня бы кто так осведомил!

Кублицкий-Пиотух подхватил:

– И меня!

Когда все успокоились, коллежский асессор констатировал:

– Подземелья – это терра инкогнита для полиции. Что ж, если вы хотите сунуться туда, желаем успеха. Но не обольщайтесь. Контрабандисты – те же преступники, у них взаимовыручка. Сомневаюсь, что они выдадут вам Балуцу.

– Мы все же попытаемся, – закрыл тему Лыков.

В итоге решили ужесточить паспортный контроль в гостиницах и на постоялых дворах, а также в грязелечебницах.

На следующую ночь после разговора о подземельях в номер к Лыкову пришел Эфраим Нехелес. Он загадочно ухмылялся.

– Ну что удалось узнать? – нетерпеливо спросил сыщик.

Гость удивил его:

– Скажите, у вас в последнее время офицеры не пропадали?

– Какие офицеры? – изумился Лыков и тут же сообразил: – Вы имеете в виду капитана Двоеглазова?

– Не знаю, как зовут этого человека, – ответил чичерон. – Но третьего дня его зарыли где-то под Бурлачьей балкой. А перед этим сняли с него мундир.

– Откуда вы это узнали?

– В катакомбах много чего можно услышать и увидеть, если ты свой. Историю про офицера мне рассказал Данька Кокаинист, он сам копал могилку. Значит, был такой случай?

– Да. Поездом раздавило человека в мундире и с документами старшего адъютанта штаба Одесского военного округа. Тело изувечено настолько, что опознать его не удалось. Но мы подозреваем инсценировку.

– А для чего немцам это понадобилось?

Лыков сел напротив Нехелеса и крепко ухватил его за руку:

– Почему вы решили, что мы подозреваем именно немцев?

– Потому что резал офицера ваш Степка Херсонский. А наняли его германцы. Он попросился к ним спрятаться. Мол, полиция дышит в холку. Окрест Одессы, в колониях, столько мест – пехотный полк рассуешь, и никто не сыщет. Колбасники согласились, но велели отработать. Чтобы самим не мараться убийством русского офицера. Видать, охотников на это у них не нашлось, вот Степка и сгодился. Ему даже заплатили за казнь вашего капитана тысячу рублей. Точнее, казней было две. Нелюдь еще кого-то прописал на Ближние Мельницы… Ну, в смысле, зарезал. А потом этого парня одели в мундир и кинули под паровоз. Так что получилось по пятьсот рублей за голову – не так уж и дорого.

– И все эти подробности вам рассказал наркоман? Можно ли ему верить?

Раздуханчик пояснил:

– А я ему фунтик кокса притаранил. Мы давно с Данькой наладили: он мне информацию, я ему кокаин. С его рассказов столько уже фисташек я заработал… Он подземный гробовщик. Когда надо кого-то зарыть так, чтобы не нашли, идут к Даньке. Он ямку выдолбит, жмура в нее сложит, а сверху насыпет мелкого боя. В жизни не догадаешься, что там покойничек. Под Военным спуском прячутся сибирники, три человека…

– Сибирники?

– Ну беглые каторжники из Сибири.

– В Одессе есть беглые?

– Конечно, есть, – удивился Эфраим. – А где их нет?

– Да, в Москве, например, беглых всегда от пятидесяти до ста человек, – подтвердил Лыков. – В Петербурге меньше, да и тех Филиппов добивает. В большом городе беглым легче спрятаться. Так что про Военный спуск?

– Они под ним живут, в катакомбах. Три отчаянных человека. По ночам ходят в порт, как к себе домой. Выбирают жертву, кого искать не будут. Режут, а спрятать тело поручают Даньке. И все проходит гладко…

– Ваш приятель своими глазами видел Балуцу?

– Что видел! Гонорар получил из рук в руки. Четвертной билет и бутылку водки.

– Может, Данька знает, где Степка прячется?

Чичерон усмехнулся:

– Конечно, знает.

Сыщик аж подпрыгнул на стуле:

– Где? Хотя, впрочем… Сейчас.

Он полез в портмоне, вынул семьсот пятьдесят рублей и протянул еврею:

– Вот, как договаривались.

Тот аккуратно пересчитал купюры, убрал в карман и заговорил:

– Балуца оказался парень умный. Такое место нашел, что и в голову не придет. Короче говоря, он прячется в Успенском мужском монастыре.

Лыков не поверил своим ушам:

– Душегуб – и в монастыре? А кто его туда пустил?

– Монахи. За деньги, разумеется. Ну так что? До этого Балуца скрывался в теплой синагоге «Бес-Гамедриш», а еще раньше – в караимской кенассе. Вы его поэтому и найти не могли, полиция и не предполагала такого. Степка очень хитрый.

– В Успенском монастыре. Этого только не хватало… Сведения точные?

– Фирма Нехелеса гарантирует! Только вы поторопитесь. Колбасники рано или поздно дадут Степке другое прибежище. В германских колониях он может жить хоть до второго пришествия.

– Черт! Для полицейской операции на территории монастыря требуется разрешение архиепископа Дмитрия.

– Да наплюйте на его высокопреосвященство. Пока будете объяснять, Балуца сбежит.

– Так-так… Монастырь большой. Где именно скрывается Степка? Там есть гостиница для богомольцев?

– Не знаю. Даже если есть, в ней Степке опасно. Он ночует в казарме послушников. А днем хищничает. Вишь, убийствами промышляет, гнида.

Алексея Николаевича охватил азарт. Прямо сейчас и навестить обитель! Взять с собой одного лишь Сергея, тогда получится зайти тихо. А как уходить будут – другой вопрос. Если архиепископ полезет в бутылку, мол, сунулись без его разрешения, коллежский советник найдет, что ответить.

– Только учтите, – предупредил Раздуханчик перед уходом, – монастырь стоит на мысу, далее, на самой оконечности, – маяк. Под ним у Степки Херсонского спрятана лодка. В случае чего он сядет в нее и ускользнет.

Оставшись один, питерец понял, что спешить нельзя. Успенский монастырь – это целая слобода. Где там казарма послушников? Одна она или их несколько? Лыков ходил туда помолиться по приезде в Одессу. Благостное место. Обитель занимала каменистый мыс почти целиком. Три каменных храма, обширное кладбище, всякие часовенки и домики непонятного назначения. В стороне от моря монахи разбили виноградники. Сейчас там наверняка трудилось немало наемных рабочих. Еще дальше располагался самый крупный пригородный родник – Большой Фонтан. Вся Одесса пила здешнюю воду, покупая ее у водовозов. Как разыскать там человека, который прячется? Да еще ночью, без предварительной рекогносцировки?

С трудом Алексей Николаевич прикорнул. Встал с тяжелой головой и первым делом сунулся в комнату помощника. Но того на месте не оказалось. Лыков телефонировал в полицейское управление. Если титулярный советник Азвестопуло объявится, пусть сидит и ждет прихода начальника!

Сергей и был первым, кого коллежский советник встретил на Преображенской. Он мыкался по панели и курил дорогую папиросу. Ишь, шикует…

– Что случилось? – тревожно спросил Азвестопуло.

– Балуца нашелся!

Лыков сообщил помощнику ночные новости. И про убийство Двоеглазова, и про тайное убежище Степки, и про связь изувера с германскими шпионами. Бывший одессит был поражен. Два разных дознания вдруг диким образом сплелись в одно.

– Ну, – сказал он, отшвыривая папиросу, – кто не спрятался, я не виноват!

Сыщики уселись у Либмана и начали серьезный разговор.

– Что делать будем? – спросил Алексей Николаевич. – Нас всего двое. Черкасову я говорить не хочу.

– Правильно, сами справимся.

– И посвящать архиерея с викарием тоже нельзя.

– Нельзя. Мало ли что? Степка купил монахов, ему сообщат.

– Днем его в обители не бывает. Надо сходить поглядеть, что и как. Где там кельи, где бараки послушников, где проход к маяку.

Азвестопуло сразу начал рассуждать:

– Загримируемся и будем шататься поодиночке. Двое привлекут внимание. Далее, один пусть поселится в гостинице. Ночью будет проще попасть за ограду. Я помоложе, мне легче лазить через заборы, поэтому зашлем меня.

– Как быть с проходом на маяк?

– Ночью он будет закрыт, – уверенно предположил грек.

– Найти бы его лодку и пробить дно… – мечтательно произнес Лыков. Увидел лицо помощника и пробормотал: – Шучу, шучу. Мы же решили взять его живым.

Сыщики загримировались в номерах Шапиро и отправились в обитель. Азвестопуло прикинулся богомольцем и добирался до Большого Фонтана на паровом трамвае. Лыков оделся купцом средней руки, пустил по сюртуку серебряную цепь, в галстук сунул фальшивый бриллиант. Он приехал на место в экипаже гицеля, дал на чай не много и не мало и сошел на мостовую с видом утомленного туриста.

Полицейские гуляли по монастырю и окрестностям несколько часов. Лыков осмотрел и богатую ризницу, и кладбище. Он добрался также до маяка, где ему за рублевину позволили зажечь рефлектор. Затем питерец спустился по узкой тропе к морю. Лодок там оказалось два десятка. Которая из них принадлежит убийце, понять было невозможно. Кроме того, у самого уреза воды обнаружился вход в катакомбы. Это было совсем некстати. Наверняка Балуца предусмотрел пути отхода на случай опасности. И подземелье являлось одним из них.

Самое главное, что Алексей Николаевич определил, где живут послушники. Одноэтажный деревянный барак стоял у северной стороны ограды, в зарослях акации. Сыщик прошелся вокруг и быстро удалился. Осмотр казармы изнутри был поручен «богомольцу».

После рекогносцировки сыщики уединились в чайной позади родника. Азвестопуло доложил, что гостиницы для приезжих в монастыре нет. Он снял угол в странноприимном доме греческой церкви Святой Троицы, что на дороге в Люсдорф. Ближе к монастырю поселиться не удалось. Мотаясь в поисках прибежища, грек заглянул и в казарму. Дежурный послушник охотно показал ее богомольцу. Два десятка келий, нужник во дворе, обстановка убогая… На вопрос, можно ли тут осесть, послушник сказал: только с разрешения келаря. А тот лежит в больнице с аппендицитом и появится через неделю.

План вторжения был составлен быстро. Ворота обители закрывались в девять часов вечера. Сыщики прошли внутрь загодя, по одному, и укрылись в заранее выбранных местах. Сергей спрятался за сараем с инвентарем, позади Никольской церкви. Разглядеть его в густых зарослях малины, тем более в наступивших сумерках, было невозможно. Алексей Николаевич расположился на кладбище. Еще днем он обнаружил, что склеп купца первой гильдии Стыцюры стоит нараспашку.

Перед тем как запереть ворота, послушники обошли весь монастырь. Тут выяснилась неприятная новость: кладбище подверглось тщательному обыску. Видимо, с наступлением теплых дней сюда проникали бездомные. Лыков успел вовремя заметить послушников и выскочить из склепа наружу. Навыки бесшумной ходьбы, приобретенные много лет назад на кавказской войне, помогли сыщику. Монах прошел в шаге от него и не заметил. Когда караульщики удалились, Алексей Николаевич вернулся в склеп.

В час ночи полицейские сошлись у южного портала Живоносновской церкви. Оба были одеты в черное платье.

– Ну, одесские святыни, помогайте, – прошептал грек. – Божье дело делаем, зверя изымаем из популяции.

Они подкрались к казарме и прислушались. Стояла тишина, свет горел лишь в одной из комнат, другие окна были темны. Лыков заглянул в щель между занавесками. Мужчина простецкой наружности усердно молился, его соседи спали.

Сыщики вошли в коридор и зажгли электрические фонари. Десять комнат по одной стороне и девять по другой. Лыков шагнул в ту, которая справа; грек взял себе левую половину.

Двери в бараке не запирались, Сергей выяснил это еще днем. Видимо, в обители поощрялось нестяжательство. Сыщикам пришлось светить в лицо спящим людям фонарем: похож на Балуцу или нет.

Осмотр, увы, продлился недолго. Уже в первой комнате поднялся шум. Мужики заворчали, начали возмущаться, кто это такой бесцеремонный. И спугнули бандита. Как оказалось, он ночевал в другом конце коридора, по правой стороне. Среагировал Степка мгновенно: выбил ногой раму, прыгнул наружу и побежал к маяку. Лыков услыхал звон стекла и крикнул:

– Сергей, он на улице!

Сыщики выскочили из барака и услышали торопливые шаги.

– Калитка его задержит, поднажмем! – выдохнул грек. Однако он ошибся. Степка перемахнул через ограду одним прыжком и оказался снаружи. Пока Лыков плечом выбивал калитку, прошло полминуты. Вырвавшись из обители, преследователи поняли, что противник быстро спускается к морю. Кинулись за ним, но в темноте Алексей Николаевич споткнулся и растянулся во весь рост на острых камнях. В правом плече как будто лопнула струна. Коллежский советник понял, что порвал связки… Вскочил, оттолкнул пытавшегося помочь ему Сергея и опять побежал. Но момент был уже упущен. Балуца не стал прыгать в лодку. Он нырнул в тоннель и помчался по нему с удивительной быстротой. Видимо, изучил ход заранее и ловко в нем ориентировался.

Сыщики сунулись следом, но на этот раз упал Азвестопуло. Чертыхнулся, попробовал встать и застонал:

– О нет! Только не это!

– Что случилось, Сережа? – встревожился шеф.

– Да ногу подвернул…

Алексей Николаевич уже понял, что они упустили Степку. Лезть наверх с охромевшим помощником ему не хотелось. Да и как потом объясняться с монахами? Он дотащил грека до берега, с трудом одной рукой порвал цепь первой же лодки, в которой лежали весла. И незадачливые сыщики отчалили.

Ночь выдалась звездная, море светилось огнями медуз. Недалеко на полных парах прочь от Одессы шел грузовой пароход. Со скалы доносились голоса:

– Вон они! Ялик сбондили, ворье!

Сергей посмотрел на начальника и хмыкнул:

– Да, глупо вышло. Давайте уж никому об этом не рассказывать.

– Согласен.

Лыков не мог грести и посадил на весла титулярного советника. Тот оказался привычным мореходом и за час доставил их к Среднему Фонтану. Извозчиков по позднему времени уже не было. Командированный остановил обывателя на телеге и велел отвезти их инвалидную команду в Валиховский переулок, где находилась станция скорой медицинской помощи.

Глава 12

На хуторе Жмеринка

Полученные травмы вывели сыщиков из строя на несколько дней. Лыков лечил связки правой руки покоем, он даже не выходил из гостиницы. Азвестопуло тоже сидел – у себя дома, на Щелаковской. Он съехал из гостиницы, обещав шефу вести себя прилично и не якшаться с контрабандистами. К нему ходил доктор, которого оплачивал коллежский советник. Сергей попытался было тряхнуть премиальной мошной, но шеф цыкнул: деньги пригодятся, когда Мария разродится.

Через день в номер к Алексею Николаевичу заглянул Черкасов. Он рассказал, что в городе произошло новое убийство. Утром на Старорезнической улице сняли с газового фонаря повешенного.

– Эфраима Нехелеса? – в ужасе соскочил с кровати питерец.

– Нет, – ответил губернский секретарь, внимательно глядя на Лыкова. – А почему вы на него подумали? Кто это?

– Да так, знакомый. Я расспрашивал его о Балуце, но толком ничего не узнал. А сейчас испугался: вдруг Степка пронюхал и захотел отомстить?

– Казненного звали Даниил Малонога. Слышали о таком?

– Не у него была кличка Кокаинист?

– Именно так. Алексей Николаевич, что происходит?

– Даже не знаю, как объяснить, Андрей Яковлевич. Боюсь уже языком трепать. Все, что ни скажу, становится известно Степке.

Черкасов нахмурился:

– Это в каком смысле?

– Где-то измена, а где – не пойму. Малонога дал мне наводку…

– Так вы его завербовали?

– Нет, сам я с ним не виделся. Разговорил парня как раз Эфраим Нехелес, за которого я сначала испугался. Только, Андрей Яковлевич, давайте оставим это в тайне.

И Лыков рассказал главному городскому сыщику о сведениях, полученных от чичерона. И о том, как они с Азвестопуло неудачно вторглись в Успенский монастырь. Черкасов покачал головой:

– А я никак в толк не возьму, что там случилось. Сам викарий приезжал жаловаться. Оказывается, это вы с Сергей Манолычем нахулиганили.

– Ведь едва не поймали Балуцу!

– Но снова мимо. Чудо расчудесное, Алексей Николаич. Вроде Степка Херсонский не семи пядей во лбу. И мы, если со стороны поглядеть, отнюдь не дураки. Однако выходит, что дураки… Такую обезьяну второй год изловить не можем. Почему так? Не задумывались?

– Обезьяна хитрая и везучая, – предположил коллежский советник. – Вон как ловко он придумал по церквам прятаться.

– Это не объяснение.

Лыков развел руками:

– Сам уже голову сломал. Ей-богу, никогда прежде я таким олухом себя не чувствовал, как давеча, когда уносил ноги из монастыря на ворованном ялике. Но все-таки толк был. Мы чуть-чуть не поймали Степку. И знаете почему? Потому, что никто, кроме нас с Сергеем, не знал о монастыре.

Черкасов сурово смотрел в окно и вздыхал. Потом проворчал:

– Измена… Вы подозреваете измену?

– Да, Андрей Яковлевич. Судите сами. Когда мы ловим Балуцу всем миром, толку шиш. Облавы ничего не дают. Теперь выяснилось, что он снюхался с германскими агентами в Одессе. В деле о шпионстве картина та же: никаких успехов. Более того, резидент в курсе наших действий. Мы заподозрили Двоеглазова, и сразу же нате вам труп. Спишите на него, и дело с концом. Ловко, правда?

– И с минными заграждениями все темнее и темнее, – поддакнул губернский секретарь.

– Боюсь, концов в истории с заграждениями найти не получится. Слишком много мест, где могла быть протечка. Выяснилось, что и портовое управление получило секретный документ, и даже таможня! Максимум, что удастся сделать, – это написать рекомендации, как надо обращаться с секретными бумагами. На основе, так сказать, горького опыта. А выявить резидента и его агентурную сеть… Ох, навряд ли.

– Протечка, – задумчиво повторил Черкасов. – Я уж и сам почуял неладное. Стал лысую голову чесать и вот что надумал.

Коллежский советник навострил уши:

– Есть догадки?

– Может, и так. С начала года я уволил из сыскного отделения трех надзирателей. Одного, Эммануила Иоаниди, прямо с треском, за денежные поборы с потерпевших. Еще двое, Бичев с Гудимой, ушли по-хорошему: согласно прошения по домашним обстоятельствам. Фрол Бичев устроился лепетутником и вроде держится на плаву. А Владимир Гудима места до сих пор не нашел. И часто шляется в отделение, торчит в общей комнате, разговаривает с надзирателями… Вот я и подумал: а чего это он к нам так полюбил заходить? Уши распустил и слушает разговоры?

– Весьма вероятно, – согласился Лыков. – А сам он что? Гнилой?

– Насквозь. Есть подозрение, что воров покрывал. И даже в одном ограблении выступил наводчиком.

– Надо устроить ему испытание. Кому из своих людей вы доверяете больше всех?

– Из надзирателей – Синопальщикову. А из вольнонаемных агентов, конечно же, Палубинскому.

– Телефонируйте в отделение, пусть они придут сюда. Обсудим ловушку для Гудимы.

Пока сыскные добирались до «Лондонской», начальники пили кофе в буфете. Затем все четверо заперлись в номере Лыкова. Хозяин сказал:

– У нас с Андреем Яковлевичем возникло подозрение, что в сыскном отделении протечка. Кто-то выдает наши планы. В том числе поэтому мы никак не можем поймать Балуцу.

Молодые сыщики переглянулись.

– А…

Черкасов не дал им договорить:

– Мы с Алексеем Николаевичем грешим на Гудиму. Ходит и ходит в отделение, как будто его и не увольняли. А натура продажная. Что-нибудь имеете сказать за это фудало? [75]

Палубинский сразу поднял руку:

– Вчера Вовка спрашивал у меня, где облавы будут.

– И чем объяснил интерес?

– У него-де приятель гостиницей заведует, не хочет, мол, его подвести…

– И ты сказал? – встревожился Черкасов.

– Я не сказал. А Дима Жук проболтался.

Губернский секретарь пояснил коллежскому советнику:

– Мы послушали Челебидаки и решили нажать на гостиницы. Для начала на второклассные – вдруг Степка живет там спокойно по поддельному паспорту?

– Разумно.

– Сегодня в ночь хотим прощупать «Японию», «Бразилию» и «Пушкинскую». Теперь, значит, Жук про это насвистел… Ну я ему, тюньте, язык-то прищемлю!

Тут впервые заговорил Синопальщиков:

– Гудима и у меня выпытывал.

– Что именно? – уточнил Лыков.

– А про вас. Где живете, скоро ли домой умотаете. Смеялся, как вы сразу за двумя зайцами бегаете.

– За какими зайцами?

– Ну шпионов германских ловите и одновременно Балуцу. На это, мол, есть поговорка: за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь.

– Однако… – выдохнул Черкасов. – Да он наглец.

– И откуда-то знает про шпионов, – удивился Лыков.

– Про шпионов все отделение знает, – осклабился Палубинский. – Вы ищете по заданию Военного министерства, кто стащил план минных заграждений. Которые в случае войны моряки должны набросать в Одесской бухте.

– Было бы смешно, когда бы не было так грустно, – заключил Алексей Николаевич.

Некоторое время все молчали. Потом Черкасов предложил:

– Надо отлить пулю. Например, что Алексей Николаевич встречается с осведом в уединенном месте. Там, где на него удобно будет напасть.

Агент с надзирателем снова переглянулись.

– Кому напасть, Балуце? – уточнил Палубинский.

– Женя! Ты еще не сообразил? – рассердился начальник отделения. – Мы подозреваем Гудиму не в чем-нибудь, а в измене. Это тебе не семочки на туче [76] лямзить. Похоже, Вовка таскает в клюве наши секреты врагам. Может, германцам, а может, Балуце.

– Вы думаете выманить Степку Херсонского? – спросил Синопальщиков. – Чтобы он напал на их высокоблагородие. Так, что ли?

– Вот ты, Онуфрий, сразу в точку попал. Потому и надзиратель, а не агент, как некоторые. Да, так.

– Лучше всего на Жмеринке, – предложил польщенный надзиратель.

Андрей Яковлевич счел нужным пояснить питерцу:

– Имеется в виду хутор Жмеринка. Это где Тираспольская застава. Продолжай, Онуфрий.

– Там есть чайная Баранова. Место и не шумное, и не тихое, а в самый раз. Спрячем засаду в кухне. Я с хозяином договорюсь.

– Подходит, – кивнул начальник отделения. – Баранов не трепло, и подходы там удобные. Слушайте сюда, черти.

И начал излагать подчиненным диспозицию:

– Ты, Онуфрий, сейчас свози Алексея Николаича на Тираспольскую. Покажешь ему чайную, познакомишь с хозяином. А потом в отделении расскажешь об этом, чтобы Гудима услышал. Так, мол, и так, командированный встречу с осведом затеял. С кем, не знаю, но намекнул, что после той встречи Степке Херсонскому конец. Вовка с такой новостью прямо к нему и побежит.

– Может, проследить за аспидом? – предложил Палубинский.

– А кто это сделает? – фыркнул губернский секретарь. – Он сам бывший сыщик, приемы помнит. И вас всех в лицо знает. Нет, будем ловить Степку на живца. Уж не обижайтесь, Алексей Николаич, что я вас так назвал.

– Как хотите зовите, лишь бы Степку поймать, – согласился питерец.

– А моя роль какая будет? – настаивал агент.

– Ты, Женя, поддакнешь при случае. Только аккуратно. Да, мол, наш полковник с утра ходит довольный, будто кот на Масленицу. Что-то ему, видать, подфартило.

План казался хорошим. Вытащить убийцу из норы и заманить в засаду. Жаль, Сергей еще ходит с палочкой. Случись боевая сшибка, от него мало будет толку. Но одесские сыщики – ребята бывалые, справятся сами.

Операция началась. Лыков съездил с надзирателем в чайную, осмотрелся. Он сядет на чистой половине. Сыскные спрячутся в двух шагах, за перегородкой. Из чистой половины две двери: одна в общий зал, вторая во внутренние комнаты. Балуца – дерзкий и опытный бандит, он может напасть с любой стороны. Алексей Николаевич взял себе вход из зала. Его помощник, который будет изображать пришедшего на встречу осведа, пусть держит другую дверь.

Дело было лишь за второй подсадной уткой. Черкасов не хотел рисковать своими людьми. Сначала он предложил привлечь городового Адаба. Тот несколько лет прослужил при сыскном отделении и хорошо себя зарекомендовал. Но Лыков возразил, что подневольного человека на такое дело не посылают.

Тогда вызвался Жила, помощник пристава Пересыпского участка. Человек храбрый до безрассудства, которого боялись все бандиты, – вроде бы подходящая кандидатура. Но у Жилы оказалась слишком приметная наружность, такого трудно загримировать.

Алексей Николаевич попробовал и так и эдак и отклонил кандидатуру. Храбрец отказался сбривать длинные холеные усы, а с ними как гримироваться? В конце концов остановились на новом сыскном надзирателе Донцове. Тот служил в отделении лишь второй месяц и не успел примелькаться фартовым.

До службы в полиции Донцов прошел русско-японскую войну, вернулся с Георгиевской медалью. Коллежский советник долго инструктировал парня и остался им доволен.

Лыков явился на Тираспольскую улицу вечером. Прошел через общий зал в чистую половину, подмигнув на ходу хозяину. Сел за угловой стол спиной к стене, положил на колени взведенный браунинг и приготовился ждать.

Через четверть часа подошел Донцов, одетый ватманом [77]. Он расположился напротив, чтобы видеть вторую дверь, и коллежскому советнику стало полегче. Так они просидели полчаса, разговаривая вполголоса. Питерец расспрашивал о войне, одессит отвечал, все время нервно поворачивая голову из стороны в сторону. Никто на них не нападал.

Ожидание затягивалось. Надзиратель уже перегорел, успокоился и попивал чай с рафинадом. Вскоре он попросился в нужник. А у Лыкова внутри как раз все напряглось, он решил, что вот-вот начнется…

– Иди, только быстро, – приказал он Донцову. Сам пересел так, чтобы держать на прицеле обе двери, и весь подобрался. Но время тянулось, и по-прежнему ничего не происходило. Надзиратель вернулся, осмотрелся и спросил:

– Ваше высокоблагородие, долго еще мы будем тут торчать? Скучно как-то.

– На двоих нападать боятся. Нужно, чтобы я остался один. Ступай в отделение, и пусть кто-нибудь из наших тебя проводит.

Донцов удалился под конвоем Палубинского. Алексей Николаевич допил чай, сунул браунинг за ремень и пошел к выходу.

Он успел спуститься лишь на одну ступеньку, как сбоку рванул с места поджидавший автомобиль. Сыщик без раздумий бросился обратно в чайную, и тут за его спиной раздались выстрелы. Три или четыре пули пролетели мимо, одна ужалила, как пчела, куда-то под мышку. Лыков нырнул, перекатился через порог и буквально заполз внутрь. Выставил наружу пистолет, потом осторожно высунул голову. Стрелять было не в кого: авто умчалось.

Подбежали из засады сыскные, подняли начальника и отряхнули от грязи.

– Ваше высокоблагородие, как вы? Вон из-под мышки нитки торчат.

Алексей Николаевич ощупал себя – вроде цел.

– Номер запомнили? – спросил он.

– Марка «Дикси», а номер пятьдесят два, – тут же заявил Жук. – Я в окошко смотрел – точно пятьдесят второй.

– Быстро в отделение, узнайте, чей это.

На Преображенской выяснили, что автомобиль принадлежит панамскому консулу Шварцкопфу. Полиция прибыла на Скобелевскую, где проживал консул. Разбуженный Шварцкопф сначала ничего не мог понять. Быстро обнаружилось, что его шофер валяется пьяный в стельку, а новый «Дикси» пропал. Уже на следующий день кабриолет нашли в Матросской слободке.

Утром Лыков пил кофе в гостинице и приходил в себя после бурной ночи. Опять коллежского советника едва не подстрелили. Хорошая задумка дала незначительный результат. Теперь было ясно, что Гудима предавал своих бывших товарищей. Доказать в суде это не удастся, но путь в отделение негодяю отныне закрыт. А вот поймать Балуцу снова не получилось. Более того, выяснилось, что у него имеются сильные союзники. Угнать автомобиль – полдела, надо еще уметь им управлять. Таких людей в Одессе не больше тридцати. Проверить их алиби можно, но для суда такое доказательство тоже не подойдет.

Сыскное отделение сбилось с ног, вычисляя угонщика. Заодно присмотрелись к владельцу авто. Выяснилось, что с Панамой господин Шварцкопф никак не связан, консулом является почетным, то есть на общественных началах. В портовых городах наподобие Одессы такую роль охотно брали на себя негоцианты – для блезиру. Но Мориц Бенедиктович был не купцом, а австрийским императорским советником. Должность консула больше смахивала на маскировку шпионской деятельности… Однако предъявить лжепанамцу было нечего, и полиции пришлось оставить его в покое.

Совершив акробатический прыжок через порог чайной, Лыков разбередил зажившие было связки. Он снова носил руку на бинтах. Зато Азвестопуло выздоровел и теперь обходился без палки.

Алексей Николаевич получил письмо с кишиневским штемпелем. Эфраим Нехелес писал, что вынужден спасаться бегством. Заключил послание он так: «Найдите быстрее этого пса в образе человека! Иначе мне нельзя будет вернуться в Одессу. А жизнь без Одессы – не жизнь!»

Глава 13

Добрый христианин

К Лыкову в номер пришел озабоченный штабс-капитан Продан.

– Алексей Николаевич, непредвиденное обстоятельство. Я только что встретил одного человека в обувном магазине Кукуричкина.

– И что с того?

– Его зовут Владимир Александрович Никонов, он прокурор Нижегородского окружного суда. Мы с ним дознавали дело об убийстве кадета Аракчеевского корпуса в летних лагерях. И вдруг Никонов здесь, в Одессе… Хотел кинуться ко мне с объятьями, я жестом предупредил: тихо, молчи! Он человек сообразительный, прошел мимо. Но надобно ему объяснить. Выручайте. А то опять встретимся, и что тогда? Я ведь в городе по мобилизационным делам, а не по шпионским.

– Понял, сделаем.

В адресном столе сообщили, что статский советник Никонов остановился в гостинице «Франция» на Дерибасовской. Приехал из Нижнего Новгорода на грязи. Днем, когда прокурор отправился на прогулку, к нему подошел Азвестопуло с газетой в руке. Ткнул пальцем в страницу и тихо сказал:

– Добрый день, Владимир Александрович. Игорь Алексеевич Продан извиняется за ту встречу в магазине.

– А вы кто?

– Тоже секретный человек. Если увидите Продана, пожалуйста, делайте вид, что не знакомы с ним. Так надо.

Статский советник сообразил мгновенно. Он демонстративно уткнулся в объявление в поданной ему газете, а сам сказал с легкой насмешкой:

– Финти-фанты, кремлевские куранты… Все понял. Игорю Алексеевичу привет.

Два господина вежливо приподняли шляпы и разошлись.

Только разобрались с прокурором, как случилось новое событие. Сергей сидел в дежурной комнате сыскного отделения и, говоря одесским языком, телефонил.

Он обзванивал участки и запрашивал сведения о происшествиях. Лыков в кабинетике Черкасова играл с ним в шашки.

Было тихое приятное утро. Вдруг Андрей Яковлевич спросил командированного:

– А помните немца, что торговал запрещенными лотерейными билетами?

– Обер-ефрейтора? Кличка Белокурый?

– Да, Вернера Гереке.

– Помню, и что?

– Он на связи у Жука. Вчера сообщил любопытную новость. Получен приказ от германского вице-консула: отобрать к первому июня шесть лучших стрелков.

– Первое июня завтра.

– Я помню. Вот скажите мне, Алексей Николаич, зачем немчуре в нашем мирном городе лучшие стрелки?

Лыков задумался:

– Полагаете, на меня объявили охоту?

– Допускаю.

– Но как вы себе это представляете? Шесть человек придут с ружьями на плече в Одессу? Их задержит первый же городовой.

– Да они уже здесь, – настаивал главный городской сыщик. – Прописаны как обыватели. Гереке вон поселился на Раскидайловской улице. Его вызовут, вручат винтовку и дадут приказание. Только он уже не успеет сообщить нам какое.

– Пугаете вы меня, Андрей Яковлевич.

– Ничуть. Последнее покушение показало что? А то, что Балуца перешел под германскую руку. Думаю, это он стрелял в вас из авто. А за рулем сидел немецкий шофер. То-то мы никого не нашли, у всех алиби – колбасники своих не выдают.

Разговор начал надоедать Лыкову, и он сменил тему. Понятно, что одесситы спят и видят, как бы быстрее спровадить командированного домой. Вон уже и германские стрелки в ход пошли…

Дверь открылась, и в кабинет заглянул Азвестопуло:

– Алексей Николаевич, вам письмо принесли.

– Кто?

– Курьер.

– Давай сюда.

Сыщик принял пакет, осмотрел. Тонкий конверт – видать, внутри совсем короткая записка. Помета: «Кс [78] Лыкову лично в руки». Обратного адреса нет.

Он согнул конверт пополам, сунул в карман и продолжил игру. Что-то подсказало питерцу, что вскрыть письмо лучше без свидетелей. Только через час он смог это сделать.

К тому времени Лыков с Азвестопуло сидели на веранде все той же кофейни в огромном доходном доме Либмана. Алексей Николаевич распечатал письмо, вынул куцый листок и прочитал:

– «Ваш враг прячется на Сухом лимане в доме Оренгезе. Поторопитесь. Добрый христианин».

Сергей выслушал, отобрал у шефа конверт с запиской и внимательно осмотрел их.

– Никаких подсказок не оставил. А еще добрый.

– Что такое Сухой лиман? – нетерпеливо спросил коллежский советник.

– Его еще называют Клейн-Либентальским. Самый дальний и самый мелкий из пригородных лиманов. Поэтому концентрация соли там всех ниже, зато вода нагревается быстрее, чем в других.

– А что за дом Оренгезе?

– Понятия не имею, – пожал плечами грек. – Надо ехать, смотреть. Но…

– Что? Говори.

Сергей помялся и сказал:

– Считаю анонимку правдоподобной. Балуца попросил убежища у немцев. А там как раз они и обосновались. На одном берегу лимана поселок Клейн-Либенталь, откуда, кстати, родом бывшая жена капитана Двоеглазова. Три тысячи жителей, большое селение! А на другом берегу колония Александровка, иначе Арнаутское. Там семьсот человек проживает. Есть где спрятаться.

– Но в письме говорится о самом лимане и каком-то особом доме.

– Наведем справки в уездном полицейском управлении.

Лыков задумчиво пил кофе, потом спросил:

– Говоришь, Сухой лиман всех дальше от города?

– В пятнадцати верстах. И меньше всех заселен. Только одно частное гидропатическое лечебное заведение, еще рядом ресторан. В Андреевском и Хаджибейском лиманах гораздо более людно и шумно. А почему вы спрашиваете?

– Да Черкасов сейчас рассказал. Освед Гереке – помнишь такого? – сообщил: германский вице-консул зачем-то приказал собрать к завтрашнему дню шесть лучших стрелков из колонистов.

– Так-так… Дорога вдоль моря, народу мало… Из винтовок нас можно расстрелять на расстоянии. Мы со своими пистолетиками опасности не представляем.

– Но средь бела дня! В пятнадцати верстах от Одессы. С трудом верится.

– Запросто. Каждый выпустит пачку [79] беглым огнем, и из нас сделают решето. Сядут в заранее приготовленные экипажи – только их и видели. А там по цепочке: Гросс-Либенталь, Мариенталь, Иозефсталь, Петерсталь – соотечественники спрячут.

Лыков упрямо возразил:

– Все равно не верю. Но надо подстраховаться.

– Туда ходит омнибус, можно поехать на нем. Вряд ли ребята решатся напасть на пятнадцать пассажиров. Ведь тогда придется убить всех!

– Думаешь, у Балуцы рука не поднимется? Нет, рисковать посторонними людьми мы не можем.

– И как тогда страховаться? – ехидно спросил грек. – Может, игнорировать сигнал и никуда не ездить? Добрый христианин, конечно, будет разочарован. И придумает что-нибудь более ловкое…

– Мы обратимся к армии, – решил коллежский советник. – Пусть она нас прикроет.

– Дельная мысль, – одобрил идею шефа подчиненный. – А как она прикроет?

– Ну, во-первых, мы положим на дно экипажа винтовки. Еще посмотрим, кто из нас лучший стрелок… Во-вторых, следом будет ехать подкрепление из военных. Получится засада на засаду. А? Хорошо я придумал?

– Годится, – кивнул Сергей. – Пойдемте к Калнину.

Секретное совещание у генерал-квартирмейстера продолжалось два часа. Участвовали сыщики, Продан, и в конце присоединился командир Восьмого донского казачьего полка войсковой старшина Белоус. Диспозицию составили следующую.

Первыми поедут Лыков с Азвестопуло. На всякий случай у них будут при себе магазинки Мосина. Позади, на расстоянии в полверсты, станут держаться три солдата караульной команды штаба округа во главе с унтер-офицером. Для пользы дела им придется переодеться в штатское и нанять обычную линейку. Задача – обезвредить противника, если он окажется у сыщиков в тылу. Лыков предположил, что немцы пустят кого-то следом за ними – для наблюдения. И этот кто-то подаст сигнал стрелкам. Иначе как те узнают коляску сыщиков в общем потоке? «Хвост» должен сделать свое дело и после этого будет захвачен.

Третья команда в отряде – взвод казаков под началом опытного офицера. Когда на шоссе начнется заварушка, донцы должны сойти на пересыпь [80] и атаковать стрелков лавой. Завидев такую силу, противник не решится вступить в бой. Иначе их всех перебьют. Немцам придется сдаться, а потом объяснять, что делает столько вооруженных людей на дороге. И почему они напали на экипаж с чиновниками полиции…

План был хороший, однако имел один тонкий момент. Сыщикам нужно было спровоцировать засаду на открытое нападение. После этого казаки вмешаются и нейтрализуют тевтонов. Но требовалось пережить первый залп и потом еще продержаться минут пять… Два человека в головной пролетке сильно рисковали, взяв на себя роль приманки. Да и постороннего извозчика нельзя было впутывать. Его могли убить как нежелательного свидетеля.

Лыков уже трижды оказывался в таком незавидном положении. На него нападали ночные разбойники под Вязниками. Затем в Тифлисе он охранял карету казначейства, зная, что готовится экс. Наконец, год назад на дороге из Джаркента в Верный он снова угодил в засаду. До сих пор бог хранил сыщика. Но сколько еще будет продолжаться везение? Торчать в открытом экипаже, зная, что ты на мушке у шести лучших стрелков…

Военные хорошо понимали положение полицейских. Штабс-капитан Продан взял слово:

– Господа! Я вообще-то чемпион Петербургского военного округа по стрельбе из револьвера. Из винтовки, правда, делю первое место с поручиком Щербовичем-Вечерой. И переодеваться тоже умею. Давайте я сяду в первый экипаж заместо кучера. Еще одну винтовку дадите, Эммануил Христианович?

Генерал дернул себя за бороду и сказал:

– Сам бы с вами пошел, да стреляю отвратительно. А винтовок дадим сколько попросите.

Войсковой старшина взялся наставлять «живцов»:

– Вы, главное, как только почуете опасность, падайте на дно экипажа. Площадь мишени уменьшится.

– А если мы почуем уже после залпа? – с вызовом спросил Азвестопуло.

– Ну тогда худо…

Началась подготовка. Первым делом Лыков затребовал расписание омнибусов. Не хватало только подставить под пули случайных людей. Выяснилось, что утром они отправляются к Сухому лиману каждый час, а после одиннадцати наступает длинный перерыв. В это время и надо ехать…

Далее коллежский советник изучил военную карту окрестностей Одессы. Хаджибейский и Андреевский лиманы не сообщаются с морем, а Сухой южным концом входит в него и фактически создает залив. Дорога к нему идет вдоль берега. После Андреевского лимана местность делается пустынной. Значит, нападут на них, скорее всего, там, на подходе к цели.

Затем Гереке дали команду внезапно заболеть. Пищевое отравление или что-то в этом роде. Он ни в коем случае не должен был участвовать в засаде.

Наконец Алексей Николаевич забрал магазинки и повез своих попутчиков на валы. Оружие необходимо пристрелять заранее, сказал он помощнику. Штабс-капитану это объяснять не требовалось. Испытания прошли в лагерях за бывшими салотопенными заводами. Сергей показал посредственный результат, и его пришлось натаскивать. Лыков с Проданом выбили все на «отлично» и прониклись еще большим взаимным уважением.

Утром первого июня сыщики сошлись в буфете гостиницы. Оба мандражировали. Азвестопуло даже сказал:

– Вдруг я ребенка не увижу?

Шеф только вздохнул. Что на это ответить?

– Мы давно с Машкой решили: если сын, то назовем Алексеем, – не унимался грек.

– Прекрати! – оборвал его коллежский советник. – Ты полицейский чиновник и смелый человек. Зачем скулишь? Не бойся ничего. Пусть боятся тебя.

– Вы это уже говорили, раз двадцать или тридцать.

– Нового ничего нет. Будь наготове и не зевай, вот и вся инструкция.

К десяти часам они подошли к городскому полицейскому управлению.

Там уже стояла одноконная пролетка со штабс-капитаном Проданом на козлах. Он был одет в синий кучерский кафтан, на лице красовалась свежеприклеенная борода.

– Ну, с богом, господа хорошие! – махнул он кнутом, когда седоки разместились в экипаже. – На водку ежели дадите, так и с ветерком полетим.

Они двинулись в путь. Свернули на Херсонскую, проехали ее всю и за Старой больницей спустились вниз, к порту. Потом долго тряслись по Московской улице через бесконечно длинную Пересыпь.

На душе у всех было беспокойно, сыщики почти не разговаривали друг с другом. На Ярмарочной площади коллежский советник вдруг хлопнул помощника по плечу:

– Вспомнил новое! Кто предупрежден – тот вооружен.

– Ну да… – кисло согласился тот.

Ушла влево железная дорога на Куяльник. Строения по Николаевскому шоссе делались все неказистее. Напротив городских дач Лыков сказал:

– А вот и они.

– Кто? – живо обернулся Продан.

– «Хвост». Пароконная коляска напротив Жеваховой слободы. Едва мы проехали мимо, как она тронулась. Только вы, Игорь Алексеевич, не оборачивайтесь, извозчики так себя не ведут.

Все вроде бы шло по плану, но напряжение нарастало. Когда проехали гужевой поворот на Андреевский лиман, на дороге почти не осталось повозок.

Впереди сыщиков, сколько видел глаз, не было никого. Только несколько возов с солью направлялись в колонии.

За полицейскими тащилась коляска, в которой, возможно, сидели германские наблюдатели. Сначала она держалась в полуверсте, потом сблизилась на сто саженей.

Следом еще кто-то ехал, но из-за пыли было непонятно, свои это из караульной команды или случайные попутчики.

И уже совсем далеко позади виднелось белое пятно – это шли казаки.

– М-да… – процедил Алексей Николаевич.

Продан снова обернулся:

– Что вы имеете в виду?

– Ямщик, не гони лошадей, нам некуда больше спешить… – фальшиво пропел Азвестопуло.

Они проехали еще с версту, и тут из-за холмов слева показалась небольшая колонна. До нее было всего сто пятьдесят саженей.

– Семеро, а не шестеро, – бросил через плечо штабс-капитан.

– Седьмой – командир, – пояснил Лыков. – Это они. Остановите экипаж. Всем приготовиться!

Тем временем неизвестные начали растягиваться в цепь.

– Даже не скрываются, – хрипло заметил Сергей, нагибаясь вниз за винтовкой.

– Не спеши, дай им проявить себя.

Питерец оглянулся. В коляске позади них стоял во весь рост человек и махал белым платком.

По этому сигналу шесть фигур припали на одно колено, в руках у них откуда-то появилось оружие. Седьмой пристроился за их спинами и руководил.

– Целятся! – вскрикнул грек. – Зекст, зекст!

И рыбкой сиганул из коляски на шоссе. Лыков от неожиданности последовал его примеру. Продан в изумлении проводил сыщиков взглядом, помедлил секунду и тоже спрыгнул с козел. Все трое распластались в белой известковой пыли.

– Винтовки-то забыли… – спохватился штабс-капитан. Он вскочил и полез обратно в пролетку. Лыков зажмурился в ожидании выстрела. Однако немцы, увидев, что противники залегли, решили подойти поближе. Цепь быстрым шагом приближалась, Алексей Николаевич узнал второго справа – это был официант из кофейни Либмана. Он шел с напряженным лицом и постоянно оглядывался на следующего за ним по пятам командира.

Штабс-капитан подал сыщикам магазинки и выбрался сам. Вцепившись в свою, Алексей Николаевич немного успокоился. Теперь мы еще посмотрим, кто кого… Тут позади послышались крики, стрелки замешкались.

Оказалось, что караульная команда напала на коляску и захватила сигнальщиков в плен. А следом на пересыпь вылетели казаки. Цепь стрелков распалась. Германцы стали бросать оружие и улепетывать. Однако от конного разве уйдешь? Скоро их догнали, сбили в кучу и направили на шоссе.

В пять минут все было кончено. Нападение состоялось – и завершилось для немцев неудачей. Вот только они не успели сделать ни одного выстрела…

Через три часа сыщики, понурые и усталые, вышли из полицейского управления. Они поехали в дом к Сергею. По пути никто не произнес ни слова.

Во флигеле полицейских ждал Продан. Он был уже без бороды, а кучерский кафтан отчистил от известки.

– Ну что там?

Лыков по-хозяйски вынул из шкафа мастику и налил всем по полному стакану.

– Сначала махнем.

Все трое выпили, и коллежский советник стал рассказывать:

– Тех, кто был в коляске, переписали и отпустили. Им предъявить нечего.

– Понятно. А тех, которые с ружьями?

– Тоже отпустили.

– Балуцы среди них не было?

– Только колбасники.

Штабс-капитан сердито спросил:

– А что, им уже разрешено разгуливать средь бела дня с винтовками Маузера?

– Ребята заплатят штраф… рублей по пятнадцать. За незаконное ношение оружия. Сами винты конфискуют.

– И все?

– И все, Игорь Алексеевич. Ведь в нас никто не выстрелил. Мы с перепугу кинулись спасаться раньше времени. Казаки с караульной командой, глядя на нас, тоже поспешили. И вот результат.

– Но оружие!

– Ну и что? Немцы объяснили, что преследовали известного конокрада Лагойду по прозвищу Манька Хохол. Тот угнал лошадь из Арнаутского, вот они и пустились вдогонку. Все знают, что конокрады – люди опасные, без боя не сдаются. Поэтому взяли ружья – мало ли что?

– Значит, операция насмарку? – спросил штабс-капитан, неприязненно косясь на грека.

– Почти.

Лыков перехватил взгляд офицера и сказал вполголоса:

– У него жена на восьмом месяце.

– Ах вон что…

Они допили бутылку, после чего коллежский советник шутливо укорил помощника:

– Да, Сережа, насмешил ты российскую императорскую армию.

Тот ответил примиряюще:

– Зато все живы!

Глава 14

Взрыв на Жеваховой горе

Три дня Алексей Николаевич провел в Куяльнике, в лечебно-лиманном заведении доктора Фельдмана. Он поселился в комнате с приличной меблировкой и стал исправно принимать ванны. Сначала перепробовал все три вида: рапные, соляно-хвойные и углекислые, они же наугеймские. Остановился на соляно-хвойных и посещал их утром и вечером. Связки на руке быстро зажили.

Жизнь на лечебном курорте была сродни крымской: с барыньками без мужей и молодящимися мужчинами без жен. В воздухе витал отчетливый запашок греховности. Заведение у Фельдмана было солидное, на сто комнат. Вдоль берега мелководного лимана таких тянулось много: Амброжевича, Яхимовича, Абеля. Самым большим являлось Городское заведение, которое располагалось напротив железнодорожного вокзала. Огромное, составленное из нескольких корпусов, оно задавало тон всему лиману. Девяносто шесть кабин для принятия ванн! Именно сюда приходили записные волокиты выбрать добычу. На вокзале и в летнем театре играли духовые оркестры, еще больше тревожа кровь отдыхающим. Лыков, восстановив силы, тоже присмотрел себе даму лет тридцати пяти, с недвусмысленно блестевшими глазами. Она садилась за стол так, что юбка задиралась, и становился виден подъем ноги… Лыков перекинулся с ней парой фраз у фонтана – и словно искра электричества пролетела между ними. Коллежский советник обдумал план кампании, которая обещала быть скоротечной, надел к ужину свежий воротничок и надушился одеколоном. Но сделать ничего не успел. Он доедал судака по-польски, когда к его столу подошел Азвестопуло.

– Едемте со мной, – сказал он тихо.

– А зачем? Что-то случилось?

– По дороге расскажу. Вещи тоже возьмите и потребуйте расчет.

Так интрижка питерца закончилась, не начавшись. Он перехватил у двери недоумевающий взгляд барыньки, пожал плечами и вышел.

Оказавшись с чемоданом в экипаже, Алексей Николаевич приказал:

– Докладывай.

Сергей рассказал историю, приключившуюся утром.

На Пересыпи у Жеваховой горы имелся переезд через рельсы железной дороги, ведущей на Куяльницкий лиман. Рядом каменные ломки, и балагулы на тяжелых телегах круглые сутки переезжают через путь. Для его охранения и был установлен переезд. Уже двадцать семь лет его охранял один и тот же человек – Пантелеймон Белый. Дорога выстроила домик, в котором жила семья стражника. За долгие годы он успел узнать всех окрестных жителей в лицо. В свои шестьдесят лет Белый не собирался выходить в отставку. Три раза в день он садился на коня, брал винтовку и объезжал окрестности.

В полдень стражник начал очередной обход. Вдруг он увидел, как четверо мужчин спускаются с горы к станции. Незнакомцы показались Белому подозрительными: то ли воры, то ли скоки.

Он поехал навстречу, взяв винтовку наизготовку. Трое немедленно скрылись, а четвертый, молодой парень, выхватил револьвер.

С близкого расстояния негодяй ранил стражника в ногу и убил под ним коня. Пантелеймон, хоть и был мужчина в возрасте, принял бой.

Ответным огнем он зацепил парня и загнал его в яму. На помощь Белому прибежали два добровольца из обывателей.

У них почему-то обнаружились при себе револьверы. Завязалась горячая перестрелка. Гулявшая по горе публика в панике разбежалась.

Пальба продолжалась два часа без остановки. У боевика оказались полные карманы патронов. Нашлась также и бомба, которую он кинул в смелого стражника. Взрыв был такой силы, что во всей Жеваховой слободе из окон вылетели стекла. По счастью, из людей никто не пострадал.

Наконец, когда в перестрелку втянулся уже весь Пересыпский полицейский участок, парня удалось убить. Он был опознан к вечеру собственным отцом. Некий Петр Гнатюк, приезжий из крестьян, прописан на Бугаевке. Покойник был одет в два костюма: поверх одного, светлого, прикрылся другим, черным. Так обычно делают налетчики, выходя на экс.

Лыков выслушал рассказ помощника и спросил:

– Занятная история. Но почему дернули меня с лечения?

– А вот почему, – ответил Сергей, вынимая из кармана клочок бумаги. – Нашли у Гнатюка в кармане.

Лыков взял бумагу. Это оказалась его фотографическая карточка.

Кто-то снял сыщика в тот момент, когда он выходил из гостиницы.

Необыкновенно тонкая картонка, таких не выпускают в ателье.

– Что это? – не сразу сообразил питерец. – Откуда?

– Сфотографировали карманной камерой.

– Ловко. Я и не заметил. Как думаешь, кто исхитрился?

– Германцы, кто же еще.

– Для чего им мой портрет?

Азвестопуло обиженно посмотрел на шефа:

– Зря ерничаете, Алексей Николаевич. Гнатюк, и с ним еще трое, шли на станцию. У парня были при себе бомба, две сотни револьверных патронов и ваша карточка. Поезд оттуда идет на Куяльник. Какие еще доказательства требуются? Спасибо надо сказать Пантелеймону Белому. Он поступил так, как не всякий решится.

Следующую беседу с Лыковым провели полицмейстер и начальник сыскного отделения.

– Так рвануло, Алексей Николаич, что даже здесь, на Преображенской, было слышно, – начал Черкасов. – Я с девятьсот седьмого года такого не видал. Думал, и не увижу, кончились террористы. А вот, оказалось, не кончились. И охотились они на вас!

Кублицкий-Пиотух подхватил:

– Провидение уберегло, иначе не скажешь. Представляете, если бы боевики доехали до Куяльника? И там бы в вас кинули бомбу. Среди толпы отдыхающих, ни в чем не повинных людей. Какие звери наши террористы, слов нет. И теперь мы думаем…

На этих словах дверь распахнулась, и ворвался запыхавшийся Челебидаки.

– Мы думаем, надо вам домой возвращаться, в Петербург, – продолжил он фразу полицмейстера. – Третий месяц пошел. Курлов с Зотовым завалили телеграммами.

– А вы тут без меня Балуцу добьете?

– Добьем, – заявил коллежский асессор. – Теперь деваться ему некуда. Германцы после случая на шоссе откажут ему в помощи. Сами рассудите. Получили щелбана – зачем им рисковать дальше из-за какого-то убийцы? Денег у него нет, банды тоже. Вы хорошо спутали ему руки и ноги. Мы обязательно отметим это в рапорте Столыпину. Но после сегодняшнего происшествия…

– А что изменилось после сегодняшнего происшествия?

Челебидаки сел напротив сыщика и смотрел непривычно доброжелательно. Лыков не узнавал его, этого надутого самоуверенного человека словно подменили. Коллежский асессор продолжил:

– Лишь отвага шестидесятилетнего старика спасла нас от террористического акта со множеством жертв. Крепко вы наступили на хвост германцам. Они пустили в ход запрещенные приемы. Уезжайте. Хоть на время, но уезжайте из города. Это наше общее мнение, включая исправляющего должность градоначальника господина Набокова.

Одесситы дружно сверлили командированного взглядами, словно хотели сказать: проваливай!

– Так будет лучше для всех, Алексей Николаич, – добавил главный сыщик. – Не ровен час, опять кто с бомбой придет. Один раз господь уберег, а второго может и не быть. Пожалейте и себя, и нас.

– Я должен подумать, – резко ответил Лыков. Поднялся и, не прощаясь, вышел вон.

Они с Азвестопуло сели в ресторане гостиницы «Биржа» на Пушкинской. Заказали пиво, и коллежский советник спросил помощника:

– А ты что об этом думаешь?

– Без вас я Степку не поймаю.

– Это верно. Вдвоем-то никак не получается…

Сергей заговорил взволнованно:

– В том году мы уехали, не закончив дела. И погибли люди. Сейчас, если опять бросим, гадина уцелеет и снова пустится убивать.

– Но местные все за то, чтобы я уехал.

– Ну и пусть. Полномочия от Столыпина у вас в кармане. Никто в Одессе отменить их не может. Опять же, резидента мы тоже не нашли.

– Резидента… – протянул коллежский советник. – Его на самом деле ловит штабс-капитан Продан. А мы нужны лишь для отвода глаз.

– Тоже важная роль, согласитесь. Судя по акции германцев, они вас боятся. Тем легче Игорю Алексеевичу действовать в вашей тени.

– В нашей тени, – поправил титулярного советника шеф. – Себя со счетов не сбрасывай.

Он отхлебнул пива, вздохнул раз-другой и решился:

– Пойдем обратно в управление.

В кабинете полицмейстера Лыков заявил:

– Поручение премьер-министра изловить изувера не выполнено. А инициировал его сам государь. Я не могу отступить, оставив все на местную полицию. Поэтому дознание продолжается.

Полицмейстер воскликнул:

– В таком случае мы телеграфируем директору Департамента полиции и товарищу министра. Сообщим, что считаем ваше дальнейшее пребывание в Одессе опасным.

– Для кого?

– Для вас и для обывателей.

– А я думал, для Балуцы и германских шпионов.

Кублицкий-Пиотух изменился в лице:

– Что вы хотите этим сказать?

– Вы, ротмистр, не мешайтесь под ногами. Я ведь все равно дела не брошу и доведу его до конца. Но потом, когда буду писать рапорт Столыпину, дам вам всем оценку. Вы какую хотите там видеть, плохую или хорошую? Вот то-то.

– Тогда я должен приставить к вам охрану.

– Какую еще охрану? – возмутился командированный. – У вас есть лишние люди, которых нечем занять? В недавние годы, когда нас убивали по всей стране, кто охранял полицию? Никто. Сами отбивались. А теперь, в тихое мирное время… С каким лицом я буду ходить под конвоем? Со стыда сгорю.

– Алексей Николаевич, согласитесь хоть на Гаврилу Бойсябога! – взмолился полицмейстер. – Он вас сильно зауважал, всем рассказывает, какой вы хват… А мне спокойней будет.

– Гаврилу возьму, – смягчился Лыков. – И вообще, помяните мое слово, Александр Павлович. Степке Херсонскому осталось ходить на воле пару дней. Очень скоро мы его изловим. Челебидаки прав: гаденышу теперь никто не поможет. Немцы отвернулись, блатные тоже в обиде на него из-за многочисленных облав полиции… Думаю, нам его вот-вот сдадут. Тогда и домой поедем.

– А шпионы?

– Что шпионы?

– Ну они-то останутся. Или вы и их хотите истребить за те же несколько дней?

Алексей Николаевич сам от себя не ожидал такого ответа, но не хотелось выглядеть в глазах ротмистра болваном. И он зачем-то соврал:

– Там тоже есть подвижки. Какие, не скажу – секрет.

У жандарма [81] и полицейского сделались одинаково строгие лица, как и полагается, когда речь идет о военной тайне.

– Честь имею!

– Честь имею!

Глава 15

Германский ответ

Так питерец обзавелся персональным охранником. Отныне он ходил по городу в сопровождении добродушного гиганта.

Гаврила Бойсябога, городовой бляха номер 867, возвышался над толпой на целую голову. Одесситы любили великана и приветствовали его с душой. Тень этого расположения падала и на Лыкова. Теперь ему тоже все улыбались…

Алексей Николаевич посетил анатомический покой и осмотрел тело застреленного террориста. Восемнадцать лет было парню! А он уже шел с револьвером и бомбой убивать людей.

Петр Гнатюк оказался крестьянином Подольской губернии. Судя по отметкам в паспорте, в Одессу он приехал из Киева. Люди Черкасова телеграфировали туда и выяснили, что парубок непростой.

В Киеве он сошелся с так называемыми моторными хлопцами – бандитами с окраин, преимущественно из Соломенки и Шулявки.

Засветился при налетах и бежал сюда, якобы к отцу на заработки. Работы за три месяца так и не нашел, зато спелся с местными боевиками. Старик не мог сказать ничего ценного ни про сына, ни про его приятелей. Он только молча плакал и крестился.

Стражник Белый отлеживался в своем домике у переезда. Лыков навестил его, принес десять фунтов дорогого китайского чая. Гость поблагодарил служивого за храбрость и расспросил про бой на Жеваховой горе. Пантелеймон оказался одного возраста с Гнатюком-старшим, но он был совсем другой человек. Твердый, уверенный, как говорится, на своем месте. Стражник бодрился, что рана легкая и скоро заживет; вот только жалко коня.

Белый подтвердил: боевики шли вчетвером и трое успели сбежать. Это была плохая новость. Люди получили заказ, у них фотокарточка Лыкова. Можно было ожидать нападения в любой момент. Азвестопуло на всякий случай тоже присоединился к конвою. Теперь полицейские везде ходили втроем и держались настороже.

Так минуло несколько дней. На очередном совещании Черкасов доложил: нервы у деловых кончились! В Картамышевских банях собрались атаманы главных банд Молдаванки и Романовки – притом что они враждовали друг с другом. Атаманы постановили: Степка Херсонский не из Одессы, он приезжий. А значит, деловик второго сорта. У него нет никакого права доставлять столько неудобств настоящим одесситам. Или пусть убирается прочь, или уркаганы гонят его из своего круга. Со всеми вытекающими последствиями.

– Я же говорил: еще день-два – и кончено, – обрадовался новостям командированный. – Господа! Надо усилить давление на уголовную среду. Пусть совсем скиснут. Где у нас давно не было облав?

– У меня сигнал насчет гостиницы «Марсель», – заявил Черкасов. – Это на Тираспольской улице, четыре. Содержатель – димирский мещанин Янкель Голубчик.

– А о чем сигнал? – поинтересовался полицмейстер.

– Там не гостиница, а притон разврата. У Голубчика в обслуге такие девки, что вся Одесса слетается как мухи на мед. И сам Янкель не просто так пыхтит. Он балабус… в смысле, хозяин трех притонов в Воронцовке и на Дальних Мельницах. Очень влиятельный среди жулья человек.

– Отлично, – влез Челебидаки. – Готовьте постановление градоначальника о закрытии гостиницы на время действия в Одессе положения об усиленной охране. Бегом несите! Я так же бегом подпишу его у Набокова. А в разговоре с жидом укажите: на самом деле мы наказываем его не из-за девок, а из-за того, что потакал Балуце.

– А если он не потакал? – изумился начальник сыскного отделения. – У меня таких сведений нет.

– Пустяк, – хладнокровно ответил чиновник особых поручений. – Скажите, что есть. Агентурные. Давай, мол, Янкель, докажи, что это не так. Ежели он столь влиятельный, то пускай повлияет. В нужном для нас ключе.

И все согласились с коллежским асессором. В самом деле, чего жалеть всяких голубчиков? Договорились заново прошерстить криминальные окраины. Врываться, будить, требовать документы, обыскивать притоны, таскать на опознание. И всем говорить: благодарите Степку Херсонского. Теперь с вас не слезем – приказ самого Столыпина. Удостоился, тварь, такой чести за изуверство: правительство терпеть его больше не станет, пока не вздернут, не успокоятся.

Все повеселели. Чувствовалось, что Балуце действительно скоро конец. Лыков уедет домой, Азвестопуло сразу излечится от нервных болезней, и одесская полиция вздохнет с облегчением…

Алексей Николаевич сильно тосковал по дому, по своей библиотеке, по Ольге и по серой высокомерной Неве. Шел уже третий месяц дознания. Давно отцвели акации, камса на рынке сменилась камбалой. Сыщик устал от непонятного одесского языка, веселая живописная толпа на улицах стала его раздражать. Пора, пора в Петербург.

Два дня прошли в ожидании. Засветло коллежский советник старался не выходить на улицу. А по ночам ездил на облавы. Днем полицейские тоже не дремали: обшаривали рынки, портовые заведения, постоялые дворы. Забрали более трехсот подозрительных личностей. Большинство после проверки отпустили, но многие оказались на Арсенальной. Выяснилось, что несколько десятков воров, после отбытия наказания высланных из города, незаконно вернулись. И громили квартиры, шарили в конке по карманам, обворовывали магазины как ни в чем не бывало. А на Старом базаре в оптовом ряду, в рундуках комиссионера Халамба, устроили склад похищенного. Попутно сыщики предотвратили налет на фабрику ваксы и жестяных коробок, где скоки собирались подломать кассу. Полицмейстер, глянув статистику, устроил Черкасову выволочку. А что, если бы не поиски Балуцы, это все так бы и продолжалось? Андрей Яковлевич ходил расстроенный и смотрел на питерца волком.

На третий день случилось непредвиденное. Лыкову телефонировал секретарь канцелярии полицейского управления надворный советник Чебаненко. И попросил срочно явиться к полицмейстеру. Кублицкий-Пиотух вместе с Черкасовым и Челебидаки устроили коллежскому советнику натуральный допрос.

– Где ваш помощник?

– Полагаю, ходит по участкам.

– Нет его ни в одном участке, мы уже проверили.

– Что случилось, Александр Павлович? Вы со мной как с преступником разговариваете.

– Преступник – титулярный советник Азвестопуло, судя по всему.

– Как эти фестоны понимать? Ну-ка поясните!

Черкасов взял слово:

– Господин Лыков, дело плохо. Мы нашли Степана Балуцу.

– А что в том плохого?

– Он мертв.

Коллежский советник опешил.

– Мертв – в смысле его убили?

– Десять колотых ран в груди… Конечно, убили.

– Где отыскали труп?

– В Александровском парке, – ответил Черкасов. – Там есть пустопорожнее место против бывшей крепости, где уцелел пороховой погреб. Он всегда привлекает любопытных. В неприсутственные дни особенно много шляется туда зевак. Погреб имеет сбоку большое отверстие, заложенное наполовину камнями. Нынче утром рабочие шли мимо в порт и нашли у входа окровавленную фуражку. Заглянули в дыру, а там – жмур. Весь истыканный.

– А почему вы решили, что это Степан Балуца? У нас нет ни его фотокарточки, ни бертильонажа.

– Балуца, ваше высокоблагородие, – не менял официального тона главный сыщик. – Мы провели опознание, показали тело Пружинеру. Помните того барыгу? Он подтвердил.

– Хорошо, – нахмурился Лыков. – Вы нашли труп, опознали. При чем тут Сергей Манолович?

– Ну как при чем? – взвился Челебидаки. – У него был такой мотив, что и гадать нечего!

– Гадания не по моей части, – отрезал питерец. – Почему вам не пришло на ум, что это месть уголовных? Они устали от наших облав, от давления и решили избавиться от Балуцы.

– Мы, конечно, будем изучать все версии, господин Лыков, – солидно ответил полицмейстер. – Но пока приоритетной кажется та, о которой говорит господин Челебидаки. Всем известно, что Балуца убил родителей Сергея Маноловича. Причем зверски. Ваш помощник хотел отомстить за смерть близких людей. И, судя по всему, отомстил. Фартовые не могли убить Степку, так не делается в Одессе. Выгнать могли. Нам сдать тоже могли. Но чтобы убить… И как! Бандит был умерщвлен садистическим способом. Вот, зачитываю…

Кублицкий-Пиотух взял в руки медицинское заключение:

– «Колотые раны на груди не могли привести к смерти, а имели цель доставить покойному сильные мучения… Смерть наступила от глубокого шока вследствие травматологического раздражения ветвей верхнегортанного нерва, когда покойного схватили за переднюю часть шеи и сдавили гортань… Сильнейший цианоз лица и множественные экхимозы…» Черт, кто это писал?

Челебидаки перебил ротмистра:

– Тут не почерк уголовных, тут действовал кто-то другой. Кто? Мы допускаем в качестве рабочей версии, что имело место сведение счетов. Титулярный советник Азвестопуло нарушил закон, дал волю чувствам. По-человечески это понятно. Кроме того, все мы знаем живой характер вашего помощника. Как одесситы, мы ему, поверьте, сопереживаем. Однако вынуждены взять его под арест на время следствия как главного подозреваемого. Тем более что, судя по вашим словам, алиби у него нет.

– Я не знаю про алиби, надо найти Сергея и спросить. Вот про арест я не понял. Какой еще арест? Вы в своем уме? Не позволю. Если угодно, временно отстраним Азвестопуло от дознания. Пока вы не убедитесь в его невиновности. А сажать чиновника Департамента полиции… У вас и прав таких нет. Забудьте про арест, вам же лучше будет.

– Насчет прав и того, что вы нам не позволите, – вновь обратился к питерцу Челебидаки. – Вот, ознакомьтесь. Только что получено.

Он протянул сыщику бланк телеграммы от Курлова. Тот писал, что санкционирует арест титулярного советника Азвестопуло, поскольку против него предъявлены веские улики. Лыкову же предписывалось «немедленно, этим же днем» выехать в Петербург для предоставления отчета о командировке.

– Что же за веские улики вы представили заведывающему полицией? – спросил питерец у коллежского асессора. – Тело обнаружили нынче утром, никакого дознания еще не начали, не успели. А улики уже нашли? Как так?

– Да вам-то что за дело? – нагло ответил тот. – Езжайте домой. Вы всем тут надоели. Чтобы вечером уже духу вашего не было в Одессе.

– Ах ты таракан…

Тут Черкасов, видя, что вот-вот начнется скандал, обнял Лыкова за плечи и увел из кабинета полицмейстера. Усадил его в своей комнате, угостил чаем и сказал:

– Будет вам, Алексей Николаевич. Челебидаки на самом деле таракан. Но уж такой выпал нам крест от градоначальника – терпеть это насекомое. Вы руганью ничего не добьетесь. Лишь сильнее себя опорочите в глазах начальства. Тараканы же такое вам вслед напишут!

– Андрей Яковлевич, я тридцать лет в полиции, – ответил Лыков, уже взявший себя в руки. – Всякое повидал. Чего только про меня эти насекомые не сочиняли. Думаете, вам одним крест выпал? Много, много у нас по России тараканов расселось на высоких постах. Ну и что? Опять с чином прокатят? Наплевать. Когда случится очередное злодеяние, вспомнят, вытащат из опалы и пошлют ловить. До нового скандала.

Коллежский советник одернул пиджак, взял в руки шляпу.

– Спасибо за чай. И за сочувствие тоже. Из Одессы я никуда не уеду, дулю с маком Курлову. Но вы пока своим этого не говорите.

– Как же вы ослушаетесь начальства? – поразился губернский секретарь. – Выгонят без прошения! А опосля службы в полиции никакой другой не найдешь.

– Завтра узнаете, Андрей Яковлевич, как можно крутить начальством. А сейчас я хочу поговорить с Сережей.

– Пока вы ругались с Челебидаки, его нашли и доставили. Сергей Манолович ждет в столе задержаний.

Лыков кинулся туда. Его помощник с бледным лицом сидел на стуле, рядом лежал его браунинг. За спиной на карауле застыл Жук. Вид у надзирателя был такой, что сразу стало ясно – он сочувствует арестованному.

– Сережа, ты уже слышал?

– Да, Алексей Николаевич, – ответил Азвестопуло. – Это точно он?

– Говорят, да. Я сейчас проверю.

– Слава богу! – выдохнул титулярный советник. – Подох…

– Сережа, я спрошу один раз. Извини мой вопрос. Это не ты его?

– Нет, конечно. Мы же договорились взять Балуцу живым.

– Значит, не Сергей, – с облегчением сообщил Лыков Черкасову. – Ну, гора с плеч. Теперь я им покажу.

– Кому им? – с опаской спросил губернский секретарь. – Нам, что ли?

– Да вы тут при чем? Германцы, сукины дети, постарались.

– Какие германцы?

– А которые покушались на нас по дороге в Сухой лиман. Которые наняли парнишку Гнатюка. Шпионы. Я им как кость в горле.

– Что-то мудреное говорите, Алексей Николаич. Не пойму.

– Проще простого. Они сообразили, что мы вот-вот возьмем Степку Херсонского. Живым. И он расскажет, с кем договаривался об укрытии, кто поручил ему зарезать капитана Двоеглазова. Конечно, бандит имел дело не с резидентом, а с кем-то из его людей. Но все равно это след, по которому можно добраться до главного шпиона. Живой Степка стал опасен. Зато его смерть удобно использовать, чтобы меня дискредитировать. Сергея в тюрьму, меня прочь из Одессы. Но я им такого удовольствия не доставлю.

– Теперь я все понял, – подхватил Азвестопуло, внимательно слушавший шефа. – Так и было. А что, вас отзывают? Курлов поверил в эту тевтонскую липу?

– Да. Оттуда, из столицы, с большой кочки, все видится иначе.

– И как быть? Когда собственное начальство нас предало…

– Потерпи одну ночь, бедолага. Завтра тебя переведут под домашний арест. Андрей Яковлевич, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы арестант вшей за ночь не нахватал. В дворянскую камеру посадите, там почище.

– Что вы, господа! – замахал руками главный сыщик. – Сергей Манолович – наш товарищ. Какая камера! Челебидаки скоро уйдет, если уже не ушел. Он в полиции долго не засиживается. Арестанта мы определим на диван в картотеке, там его посторонние не увидят. Правда, завтра деваться уже некуда, придется запереть. Если вы, Алексей Николаевич, не сдержите обещания.

– Спасибо. А обещание я сдержу. До завтра, господа. Сережа, не кисни. Балуца на том свете, а это самое главное.

Лыков поехал в штаб округа. Генерал-квартирмейстер отбыл в лагеря, но к вечеру ожидали его возвращения. Коллежский советник расположился в приемной по-хозяйски. Его тут уже считали своим, напоили чаем и выдали полистать какой-то военный сборник.

Калнин вернулся к восьми часам вечера. Его ждала очередь из офицеров. Сыщику пришлось их всех пропустить, он потерял еще час. К этому времени подъехал штабс-капитан Продан, вызванный через официанта.

Позднее совещание началось докладом Лыкова. Он рассказал о происшествии в Александровском парке и о том, как на него отреагировала полиция. Калнин быстро схватил суть и спросил:

– Почему вы думаете, что это дело рук германцев?

– Фото, что нашли у моторного хлопца Гнатюка, сделано карманной камерой. Я человек наблюдательный, но, как снимали, не заметил. Это профессиональная работа, уголовным такое не по силам.

– Пусть так. Но убийство Балуцы? Десять ножевых ранений, труп сунули в развалины. Тоже профессионально?

– Конечно. Шпионам ведь не нужно, чтобы подумали на них.

– Хм. Логично. Что требуется от меня?

– Телеграфировать в Военное министерство. Немедленно. Пусть через совещание двух министров отменят распоряжение Курлова. Я должен остаться в Одессе и продолжить отвлекать внимание резидента на себя.

Сыщик продиктовал генералу текст телеграммы, и тот послал дежурного к телеграфистам. Разделавшись с этим, Калнин обратился к штабс-капитану:

– Игорь Алексеевич, а что у вас? Долго еще Лыкову служить громоотводом?

– Алексей Николаевич хорошо потрудился, прыгая из пролетки в дорожную пыль, – усмехнулся разведчик. – Мы установили еще полдюжины агентов. Окончательно убедились в том, что субрезидентом в Одессе является германский вице-консул Стоббе. Консул Онессейт – чисто подставная фигура. В паре со Стоббе работает Шварцкопф, панамский консул и австрийский резидент.

– Но главного шпиона вы так и не вычислили?

– Да. Знаем только, что он русский.

– Но все немцы в Одессе ему подчиняются… Со слов недалекого Гереке.

– Да, Эммануил Христианович, – кивнул Продан. – Пока вся информация, полученная от обер-ефрейтора запаса, подтверждается. Он действительно не семи пядей во лбу. Но пользуется доверием начальства. Мы тщательно допросили тех стрелков, что попались с ружьями якобы в погоне за конокрадом. И завербовали еще одного, мастера с завода братьев Трепель. Он сделал важное уточнение. По его словам, резидент не русский по национальности. Но и не германец.

– Мне Белокурый тоже сообщил, что мы его тогда неверно поняли, – вспомнил Лыков. – Точнее, он сам ошибся, имел в виду другое. Резидент принадлежит не к германской нации, а к какой-то иной. Не обязательно к русской, как мы раньше думали.

– Еврей? – предположил генерал-квартирмейстер.

– Навряд ли еврею доверят такое, – усомнился штабс-капитан. – Германские военные не считают их за надежных людей. В Одессе много французов, но не думаю, что они станут служить бошам. Итальянцев еще много и греков. Имеются поляки, турки, арнауты. Скорее кто-то из них.

– В городе семнадцать тысяч одних только поляков, – подхватил питерец. – Места их сборищ – Польский дом и собрание «Огниско» – закрыты для нас, русских туда не пускают. А еще есть Латышское собрание и Литовское собрание «Рута». Возможно, все это отделения германской резидентуры.

– Кто вам больше всего мешал, Алексей Николаевич? – спросил сыщика Калнин.

– Грек Челебидаки, – со смехом ответил тот. И тут же переменился в лице: – Но этого не может быть, он слишком глуп!

– Или слишком умен и потому ловко исполняет роль тупицы, – возразил генерал.

– По-книжному как-то, – не согласился с ним штабс-капитан. – В жизни обычно проще. Я считаю, что резидент – Амбатьелло. Все указывает на него. Даже учитель его детей – офицер разведывательного отдела! А Челебидаки просто самодовольный болван.

– Каковы наши дальнейшие действия? Что нужно от военных?

– От военных нужно подождать, – лукаво ответил Продан.

– Всего-то? Сидеть и ждать? И чего мы дождемся?

– Эммануил Христианович, скоро в городе появится связной от германской разведки. Точнее, связная.

– Женщина? – удивился генерал.

– Да.

– Хорошенькая?

– Не знаю, – признался Продан, – никогда ее не видел. Но она рассеет весь туман. Дамочка везет послание одесскому резиденту от варшавского. Германцы налаживают сквозную связь между своими агентурными организациями на случай войны. Так вот, она наш агент. Большего сказать не могу, не уполномочен. Но скоро все кончится, это как пить дать.

– Что ж, подождем, – согласился Калнин. – Что-что, а бездельничать мы умеем. Но Алексею Николаевичу пока придется маячить перед глазами шпионов, так ведь?

– Именно так, – кивнул штабс-капитан. – У них с Сергеем Маноловичем роль незавидная, но очень важная. В их тени я довершу дознание по «минному» делу.

Сыщик и контрразведчик ушли из штаба округа, когда уже стемнело. На улицах было людно, горели фонари, из ресторанов и кофеен доносились веселые голоса и звуки скрипок. Продан был в штатском и предложил:

– Поговорим. Я хочу досказать то, что не сообщил при генерале.

– Но ведь нельзя, чтобы нас видели вместе.

– Уже можно, – загадочно ответил штабс-капитан.

Они дошли до белеющего в темноте здания железнодорожного вокзала и сели на скамейку посреди эллипсообразного сквера.

– Вам привет из Варшавы.

– От кого? – удивился Лыков.

– От руководителя германской агентурной организации.

– Вот как? И я его знаю?

– Мне сказали, что не просто знаете. А год назад даже мечтали его удавить.

– Погодите. Это Забабахин, что ли? [82]

Контрразведчик рассмеялся:

– Он самый. Кузьма Павлович делает у тевтонов карьеру. Мы перевели его в Варшаву. Он состоит офицером для поручений при обер-полицмейстере. Начальники им очень довольны…

– Какие?

– И те и другие. Вообще, Алексей Николаевич, для чего я вам это рассказываю? Чтобы вы знали, что год назад сделали большое дело. Не удавили изменника, а помогли раскрыть. Теперь от него много пользы. Скоро с его помощью мы откроем здешнего резидента.

– Ну ладно, прощаю эту сволочь, – согласился коллежский советник. – Забабахин руководит какой-то сетью?

– Да, одной из. В самой Варшаве целых три сети германских агентов. Мы знаем только две. Третья, резервная, пока не поддается. Возможно, что и в Одессе их не одна, а больше. Вот приедет связной, и станет понятно.

– А для чего вы сейчас, не скрываясь, прошлись со мной на людях? Говорили, что будете действовать в моей тени, и вдруг…

– Я сказал так для генерала. Эммануилу Христианычу не полагается знать деталей. Задумана многоходовая операция. Полковник Батюшин, отвечающий за поимку шпионов в Варшаве, хочет отвести подозрения от Забабахина. Для этого рассекретят меня и свалят вину на здешних агентов. Якобы они недосмотрели и засыпали связного. Так что из тени я только что вышел. Для пользы дела. Кстати, за нами давно уже наблюдают от здания судебного ведомства.

Лыков скосил глаза. На углу огромного корпуса Окружного суда маячила чья-то тень.

– Уходим?

– Нет, пускай смотрит. Так даже лучше.

– Значит, мы можем сейчас зайти в ресторанчик и махнуть по рюмке? – оживился питерец. – А то выпить очень хочется. Сергей завтра может оказаться в кутузке, если генералы не договорятся. Я нервничаю по этому поводу. Ну, клюкнем?

– С удовольствием, – согласился Продан. – Сыпаться, так с музыкой и водкой!

В результате два засекреченных господина, ни от кого не скрываясь, поужинали в ресторане. Для пикантности они выбрали заведение Амбатьелло. Когда уже в третьем часу ночи оба вышли на улицу, штабс-капитан сказал:

– Связную, в отличие от меня, вы знаете. Ее зовут Татьяна Владимировна Кузура.

– Да вы что! – обрадовался сыщик. – Это секретный агент Петербургского охранного отделения. Мы вместе ловили анархистов-максималистов.

– Интересная? – повторил штабс-капитан вопрос генерала.

– Сами увидите. По мне, так весьма. Женщина с чертовщинкой в глазах. Банально, но лучше не скажешь. Татьяна Владимировна абы чем не занимается, она у охранников для особо важных дел. Вам повезло.

– С чертовщинкой в глазах… Этого только не хватало.

– Почему? Вы ведь не женаты?

– Не женат, – резко ответил Продан. – Но не смешиваю личные дела со служебными!

– Вот сначала поглядите на Татьяну Владимировну, а потом говорите, – рассмеялся коллежский советник. – Я сам, когда с ней общаюсь, то… В котором часу у вас встреча?

– Завтра вечером она приезжает курьерским поездом номер девять. И селится в гостинице «Империалѣ» на Дерибасовской. Туда к ней приходит агент одесского резидента, договориться о встрече с шефом. Мы приставляем к нему «хвост» и якобы таким образом вычисляем связную. Благодаря этому у нее будет алиби. Затем состоится свидание с резидентом, где мы их и накроем. Дамочку отпустим за недоказанностью, а шпиона заберем.

– И что вы ему предъявите? – изумился сыщик. – Свидание с красивой женщиной?

– Германцы в любом случае не оставят нам улик. Серьезная разведка, дураков не держат. Нам надо напугать их, заставить свернуть деятельность. Закрыть сеть, распустить агентов, заморозить шпионаж. О большем нечего и думать.

– Так безнадежно наше соперничество с германцами? На своей же земле мы ничего больше сделать не можем?

– Сможем и сделаем, – уверенно ответил Игорь Алексеевич. – Старые кадры они вынуждены будут заменить новыми. В этот обновленный состав мы сунем своих людей. Я уже наметил несколько подходящих кандидатур. Немцы, но порядочные. И реорганизованная сеть окажется под нашим контролем. Что и есть главная цель операции, да будет вам известно. Влияние немцев в Одессе велико и почти безгранично. Это из-за обилия кадров, проще говоря – из-за колонистов. Выкорчевать старую агентуру мы не в силах, информации недостаточно. Так швабы сами ее уничтожат! За нас. Надо лишь крепко их напугать, убедить, что нам все известно. Как только возьмем резидента, остальные перетрусят и разбегутся.

– Ну-ну… Вашими бы устами да мастику хлебать… Желаю успеха.

Глава 16

«Одесский листок» сообщает…

Лыков решил с утра показенничать и отправился гулять на Ланжерон. Он явился на Преображенскую к полудню, чтобы дать время военным отменить приказ Курлова. Оказалось, что Кублицкий-Пиотух давно разыскивает питерца.

Алексей Николаевич зашел к полицмейстеру. Тот выглядел смущенным.

– Вам телеграмма от его превосходительства товарища министра внутренних дел, шефа корпуса жандармов. Ознакомьтесь.

Лыков взял бумагу. Курлов распорядился «в изменение предыдущего приказания» перевести титулярного советника Азвестопуло под домашний арест. До завершения расследования гибели Степана Балуцы. А коллежскому советнику Лыкову продолжить известное ему дознание в интересах Военного министерства.

– Ну, ротмистр, все как я вчера и обещал. Где мой помощник?

– Он уже дома.

– Тогда я пошел. Займусь известным мне дознанием для Военного министерства.

– Удачи, Алексей Николаевич. Не держите на нас зла. Особенно когда станете писать рапорт премьер-министру. Я лишь выполнял распоряжения начальства.

– Передайте от меня привет Челебидаки.

– Передам, – едва заметно улыбнулся полицмейстер.

Лыков спустился в сыскное отделение. Там все уже знали про новое распоряжение из Петербурга. Черкасов выглядел особенно довольным.

– Утерли вы нос нашим бонзам, – заговорщически подмигнул он Лыкову. – Так им и надо!

– А Сергей Манолович?

– Переночевал у нас на диване. А утром, как пришла депеша, уехал к себе на Щелаковскую.

– Спасибо, Андрей Яковлевич. Уж вас-то я в рапорте Столыпину точно не обижу.

Губернский секретарь поглядел на питерца с большим сомнением и ничего не сказал.

– Я хочу осмотреть тело Балуцы. И окончательно убедиться, что это он.

– Точно он. Готов Тартаков!

– В каком смысле? – удивился питерец.

Одессит смутился:

– Ну так говорят… Степка лежит в анатомическом покое Одесского военного госпиталя. Это Французский бульвар угол с Пироговской.

– За что подлецу такая честь?

– Для солидности медицинского заключения, – пробурчал Черкасов. – Чует мое сердце, мы еще с этим делом повозимся. Все будут в него лезть, вплоть до… сами знаете кого.

– Ну изувер сдох, черти теперь его собеседники. А дознание по «минному» делу тоже со дня на день закончится. И уеду я домой, Андрей Яковлевич. Надоел вам, понимаю. Сам устал от одесских особенностей. Но точно Степка Херсонский лежит в холодильнике?

– Точно. Я привел на опознание ребят-ежиков – помните таких? Они хором подтвердили. Все, конец жябе.

Лыков для очистки совести все же поехал в морг. Посмотрел на человека, за которым столько охотился. Ну не то чтобы человека, а так… Потом он навестил помощника.

Сергей жил в родительском флигеле. Он встретил шефа радостно:

– Что, сломали мы шатию-братию?! Ишь, решили колбасники нас выгнать. Когда захотим, тогда и уедем!

Комната была заставлена грязной посудой. Судя по всему, титулярный советник питался едой из ресторана.

– Ты чего деньги транжиришь? Мария вот-вот родит, береги наличность. Премии нам за это дело никто не даст. Сами-то мы Степку так и не поймали.

Азвестопуло вздохнул:

– Да уж… Но я даже рад, что судьба так распорядилась.

– Как?

– Ну что не пришлось мне его арестовывать. Вдруг не сдержался бы?

Сыщики выпили кофе, коллежский советник рассказал помощнику новости о шпионах.

– Значит, завтра-послезавтра мы узнаем имя резидента? – сообразил Сергей.

– Да.

– И поедем домой?

– Надо полагать. Оба дознания завершатся без особой для нас славы. Главного шпиона мы ведь тоже не нашли. Курлов все это учтет и не преминет высказать при встрече.

– Да и холера с ним!

– Опять ты говоришь в недозволенном тоне про генерал-майоров! – со смехом напомнил Лыков. – Вот дадут мне белые брюки – и про меня станешь злопыхать? [83]

– Непременно. Пока сам их не выслужу.

Через четверть часа, когда коллежский советник собрался уходить, помощник спросил его:

– А кто, по-вашему, резидент? Кого Игорь Алексеевич возьмет за пищик?

– Он считает, что резидент – Амбатьелло.

– А вы?

– Тоже. Челебидаки слишком глуп для такой роли. Или он великий актер.

– Тогда из духа противоречия я ставлю на коллежского асессора. Хотя вообще-то согласен с вами.

– На что спорим? – оживился Алексей Николаевич.

– Если вы проиграли и главный шпион – Челебидаки, то с вас сто рублей.

– Годится. А если я выиграл, ты трижды обойдешь памятник Ришелье.

– Всего-то? – удивился грек.

– Ну ты будешь идти маршевым шагом и петь «Мы ребята-ежики…».

– По рукам!

– Что тебе привезти к ужину, сиделец?

– Ежели за ваш счет, то икры, лангуста и пулярку с трюфелями. А ежели за мой, то дунайскую селедку и брынзу. Хлеб у меня есть.

Еще сутки прошли в мелких заботах. Алексей Николаевич собирался домой. Он купил супруге большую красивую раковину. Сыну Павлу – три бутылки контрабандного греческого коньяка. Таубе, который на старости лет заделался нумизматом, сыщик отыскал в антикварном магазине старинные монеты. После обеда он получил записку от Продана: «В восемь вечера у Андронико». Ага! Резидент клюнул и придет к связному, а там его будут ждать.

Ресторан Андронико находился в доме номер два на Екатерининской улице. Лыков до вечера шатался по городу и не находил себе места. Нынче все кончится! И можно будет уезжать домой.

За час до назначенного времени коллежский советник заглянул в полицейское управление. Черкасов встретил его улыбкой:

– Есть, есть алиби у Сергей Манолыча!

– Да вы что?

– Точно вам говорю. В главном доме, от которого флигель, имеется дворник. Фамилия ему Чуб. И тот Чуб видел Сергея Манолыча в три часа утра. В ночь, когда резали Степку Херсонского. Ваш помощник попросил сторожа отчинить фортку…

– Какую форточку? Во флигеле?

Губернский секретарь привычно хохотнул:

– По-вашему это значит открыть калитку!

– А… Ну и что?

– Дворник отчинил. В смысле, открыл. Азвестопуло сходил за табаком к соседу, который держит гамазей.

– Что держит?

– Магазин, или, вернее, мелочную лавку. Сосед, Ефим Морской, это подтвердил. Он, видите ли, всю округу снабжает по ночам – кого табаком, а кого водкой.

– Есть два свидетеля, что ночью Сережа был у себя дома. Так?

– Не ночью, а утром. Что еще важнее. В Александровском парке, рядом с погребом, где нашли тело, имеется карусель. И ее сторож дал показания, что примерно в три часа слышал от развалин крепости крики. Пойти туда не решился, побоялся. Это первое. А второе: прозектор, кто делал вскрытие, утверждает то же самое. Что Балуца погиб с двух до трех утра. Смекаете? Если Азвестопуло в это время покупал у соседа табак, значит, он никак не мог успеть явиться в Александровский парк и зарезать Степку! Все, алиби.

– Спасибо, Андрей Яковлевич. Когда мы отпустим узника из-под ареста? А то он там питается одной селедкой и брынзой.

– К вечеру я все честь по чести оформлю и подпишу постановление у полицмейстера, – ответил главный городской сыщик. – Зайдите за час до полуночи.

Лыков знал, что сыскное отделение никогда не спит. Основной состав расходился по домам около одиннадцати ночи. В помещении оставались дежурный надзиратель, один-два агента и частенько сам заведующий. У него всегда имелось много бумажной рутинной работы, и Черкасов нередко отправлялся домой только под утро…

Фланирующей походкой питерец шагал в сторону памятника Ришелье. Во что обойдется резидент? В сто рублей или Сереже придется маршировать вокруг дюка и петь песню уголовных?

В десять минут девятого Лыков оказался возле дверей ресторана Андронико, и как раз вовремя. У подъезда стояла знакомая полицейская пролетка, возле нее застыл, будто памятник дюку, городовой Бойсябога. Питерец не успел с ним поздороваться, как из ресторана вывели… Челебидаки. Тот был в ярости, вырывался из рук штабс-капитана Продана и кричал:

– Я вас… я вас под суд отдам! По какому праву?!

– Объясним, герр германский резидент, все объясним. Проходите, не делайте скандала, это вам не поможет.

Следом вывели даму лет тридцати пяти, шикарно одетую и весьма миловидную. Она тоже верещала:

– Что это такое? Я лишь вчера приехала в Одессу, объясните, куда меня тащат!

Завидев Лыкова, барыня кинулась к нему:

– Господин, не знаю, как вас звать! Помогите! Тут беззаконие!

Секретный агент Петербургского охранного отделения явно развлекалась…

Подскочил помощник пристава Бульварного участка Снежко-Блоцкий, аккуратно оттер питерца плечом:

– Ступайте мимо, здесь идет законное задержание.

Алексей Николаевич пожал плечами, как бы говоря симпатичной агентессе: играем до конца. И пошел вдоль Екатерининской с видом зеваки.

Уже в полночь командированный явился во флигель и огорошил своего помощника:

– Челебидаки!

– Он? Резидент?

– Да. Вот не ожидал…

Грек молча протянул руку. Лыков рылся, рылся в портмоне, потом сказал:

– У меня нет при себе такой суммы.

– Ничего не знаю. Пошли к Фиме Морскому, он еще и деньги дает под двадцать процентов в сутки.

– Потерпишь до утра, вымогатель.

– А пожрать принесли?

– Я принес кое-что получше. – Шеф помахал перед носом Азвестопуло бумажкой. – Твое алиби доказано, полицмейстер отменил домашний арест. Айда гулять по Одессе. Напоследок. Что ты мне еще не открыл? А то скоро уедем.

Сыщики пошли на бульвары, долго там стояли и смотрели на залитый огнями порт. Азвестопуло объяснял шефу, чем отличается кочерма от фелюги. Он показал лодки контрабандистов, которые сновали между вымпелами всех стран мира и потихоньку таскали на берег товары в обход таможни. Сносчиками выступали персы с волосами и ногтями, выкрашенными хной в морковный цвет. Затем командированные по улицам, черным от жужелицы [84], спустились вниз и стали обходить заведения. Сергей опять объяснял, чем греческие кофейни отличаются от турецких и что надо съесть в итальянской таверне. Вокруг кипела ночная гаванная жизнь. Моряки вперемешку с портовыми ворами, рвачи [85] рука об руку со шмуглерами… Большая часть этого люда предпочитала не подниматься наверх, в чистую Одессу. Низший мир предоставлял им что угодно, от женщин до опиума и аптечного ректи [86].

В винарке сыщики чуть не подрались с пиндосами – балаклавскими греками. Целый баркас во главе с атаманом напивался монополькой – обмывали хороший улов. Крепкие ребята в непромокаемых куртках и высоких сапогах из воловьей кожи захотели выгнать «чистеньких». Лыков решил показать фокус, после которого его всегда оставляли в покое: порвать пополам серебряный рубль. Но больная рука не позволила. А может, сказался возраст? Пришлось сложить монету пирожком. Этого хватило – рыбаки отстали. Вскоре ввалились англичане с коммерческого парохода, и опять запахло дракой. Алексей Николаевич понял, что его захмелевший помощник готов примкнуть к единоверцам, и увел его прочь.

В следующем заведении к сыщикам привязались пятеро биндюжников в красных кушаках. Лыков снова полез в карман. Рубля там не оказалось, только полтинник. Алексею Николаевичу пришлось гнуть его. Биндюжники долго смеялись, потом заявили, что согласны взять шлепера в свою артель. Но с испытательным сроком! Расстались полицейские с забияками вполне дружески.

Пора было убираться из портовой преисподней. Медленно, останавливаясь передохнуть, начальник с подчиненным поднялись на Старый Николаевский бульвар. С юго-запада дул освежающий молдаван. Светало. Азвестопуло несколько раз порывался обойти вокруг дюка и петь при этом уголовные частушки. Коллежский советник махнул фурманщику и велел отвезти разомлевшего Сергея домой. А сам бодрым шагом отправился в гостиницу, где мгновенно заснул.

В управлении полиции Лыков снова оказался в полдень. Дела закончились, можно и поманкировать… Опять его позвали к полицмейстеру. Тот был приветлив:

– Ну, дождались!

– Чего? В смысле, вы дождались моего отъезда?

– И это тоже держу в уме, – признался ротмистр. – Но главным образом, что закончилось ваше дознание. Я ведь был в курсе всего, секретным образом помогал Игорю Алексеевичу.

– Вот как? – удивился питерец. – А я от вас скрывал.

– Думали, вы тут один надежда контрразведки? Хе-хе. Мы, жандармы, тоже подсобляли. А штабс-капитан Продан ждет вас на гарнизонной гауптвахте. Только что телефонил – просил, как увижу вас, послать к нему. У него много интересного. Челебидаки-то сознался!

– Как сознался? – воскликнул Лыков. – Против него никаких улик, кроме…

Он запнулся, но ротмистр его понял:

– Кроме связной из Варшавы?

– Ну…

– Ночью, пока вы с Азвестопуло пьянствовали, мы обыскали квартиру коллежского асессора. И ничего не нашли. Оказалось, что все улики он хранил в служебном кабинете. А там… И средства тайнописи, и рапорты агентов, и даже свежая сводка донесений.

– Донесений? – заинтересовался Алексей Николаевич. – В германский генштаб?

– Ну наверное… Челебидаки создал агентурную сеть из прислуги и приставил своих людей ко всем начальникам частей Одесского гарнизона. Лакеи подслушивали, подсматривали, воровали документы. Что-то фотографировали, как Гереке. И еженедельно рапортичками сообщали новости резиденту. Тот делал свод и посылал в Германию, через известную вам транспортную контору «Гергард и Гей». Там Продан тоже сделал обыск и нашел секретные депеши. Короче говоря, сеть германская пропала со всеми потрохами. Можете быть довольны. Я…

Тут на столе полицмейстера затрещал телефон. Хозяин взял трубку, послушал и протянул ее питерцу:

– Вас, штабс-капитан Продан.

Лыков приложил трубку к уху:

– У аппарата.

– Здравствуйте, Алексей Николаевич. Ротмистр уже сообщил новости?

– В общих чертах. Хотелось бы знать подробности.

– Я закончил на гауптвахте и скоро буду в городе. Где вам удобно встретиться?

– А давайте в кондитерской Мелисарато. Там и чай подают вкусный, а то в других местах все кофе да кофе. И кабинеты отдельные.

– Где это?

– Улица Новосельского, дом восемьдесят два.

– Буду там через полчаса.

Лыков откланялся, попросив полицмейстера послать Сергея, если тот объявится, к Мелисарато. Только он вышел на подъезд, как помощник попался ему навстречу.

– Идем со мной, пьяница.

– Куда?

– Похмелять тебя будем.

– Лучше кофеем, я же грек, а не какой-нибудь русопят.

– Продан обещает нас угостить. Он вчера, пока мы развлекались, расколол Челебидаки напополам. Тот признался! У него чего только не нашли – бесполезно было отпираться. Ну айда извозчика ловить.

Сыщики ждали контрразведчика не более пяти минут. Тот явился не один, а вместе с дамой, взывавшей вчера к помощи Лыкова. Только сегодня она была рыжей, а не брюнеткой, и совсем иначе завита. Из-за этого ее было трудно узнать. Плутовка лукаво улыбалась. Полицейские вскочили. Дама шутя ударила коллежского советника веером по руке:

– Противный! Так и не помогли слабой женщине, сбежали. Все вы, мужчины, одинаковы…

У Азвестопуло на лице появилось глупое выражение.

– Знакомься, – сказал ему шеф. – Татьяна Владимировна Кузура, она же Пелагея Анисимовна Эксельберт, она же Елена Пекаторос, она же… что я забыл, Татьяна?

– Дайте вашему греку быстрее кофе, – попросила агентесса. – А то выдает всю нашу компанию своим озадаченным видом.

Они заняли отдельный кабинет, и Лыков представил помощнику даму как полагается:

– Наша гостья – секретный агент Петербургского охранного отделения. Прибыла сюда под видом связного от германского резидента в Варшаве. Именно она помогла раскрыть Челебидаки.

Теперь Кузура смотрела на мужчин серьезно, отбросив притворное кокетство.

– Все получилось как нельзя лучше, – сказала она Алексею Николаевичу. – Правда, штабс-капитан Продан немного подвел. Так ожидал увидеть на встрече Амбатьелло, что, обнаружив Челебидаки, дара речи лишился. И лишь затем опомнился и сказал: вы арестованы.

Игорь Алексеевич развел руками:

– Ну бывает… Зато дальше все пошло как по нотам!

– Более всего повезло с обыском, – продолжила агентесса. – Ежемесячный доклад в Берлин был уже готов к отправке. Там упоминались шпионы из числа прислуги. Хоть и под псевдонимами, зато абсолютная улика. Еще день – и доклад уплыл бы на германском пароходе.

– Но как мог опытный резидент так спуделять? – удивился Лыков. – Держать улики в кабинете – что может быть глупее?

– Челебидаки сделал хитро, – возразил Продан. – В своем собственном кабинете ничего такого не хранил, а использовал для этого канцелярию градоначальства. Там служит столоначальником некий фон Левиз-оф-Менар. В его столе и находился тайник. Для вида фон Левиз и Челебидаки были в ссоре; это должно было отвести подозрения. Но ротмистр Кублицкий-Пиотух не зря служит по корпусу жандармов. Еще до назначения на должность одесского полицмейстера он завел в градоначальстве свою агентуру. И сейчас получил оттуда сигнал. Так что мы знали, где искать… Без Александра Павловича все было бы труднее.

Пришел официант, принес кофе с булочками, и разговор на время прервался. Когда дверь за ним закрылась, контрразведчик продолжил:

– Находка решила исход дела. Увидев, что попался с поличным, резидент думал не долго. Он сдал кучу народу: братьев Зеебрюннер, консула Онессейта, агентов-вербовщиков. Штабс-капитан Пилипенко тоже был в его сети. Именно он выкрал проект минных заграждений, чтобы избавиться от карточных долгов. Кстати, позавчера Пилипенко успешно прошел вступительные испытания в Николаевскую академию. Боюсь только, что окончить ему не дадут.

– А Двоеглазов? – взволнованно спросил коллежский советник. – Генерал Калнин был убежден, что это честный офицер.

– Так и есть, – вздохнул Продан. – Александр Константинович Двоеглазов по ряду причин был выбран на роль подставного изменника.

– Что с деньгами его бывшей жены, которые нас так смутили?

– Деньги – одна из тех самых причин, – пояснил штабс-капитан. – Это законный доход с собственности, мы проверили. Но они пригодились немцам – из-за них мы пошли по ложному следу. Так же как и ресторатор Амбатьелло должен был сойти за резидента. Неплохо придумали тевтоны, согласитесь. Амбатьелло всего лишь нечистоплотный человек, приютивший у себя шайку шулеров. Которым настоящие шпионы платили за то, чтобы они обыгрывали штабных офицеров и заманивали в их сети. Двоеглазов в карты не играл. Но у него жена немка, да еще с капиталами. И он, сам того не зная, угодил в жернова. И погиб, когда германцам понадобилось сбить нас со следа и разыграть его «побег». Увы, мы не сумеем обнаружить тело старшего адъютанта в катакомбах. Тот, кто его зарыл, сам сгинул.

Продан вздохнул, потом оживился:

– Кстати, в бумагах Челебидаки отыскался и тот самый лист схемы, который был похищен из морского батальона. Вычерченный Рыжаком и написанный рукой Фанариоти.

– Зачем немцы так рисковали? – удивился Азвестопуло. – Зачем украли лист из секретного документа? Ведь рано или поздно это бы заметили.

– Когда? – хмыкнул контрразведчик. – Не забывайте, что рисунок изъяли из черновика доклада. Сам доклад впоследствии разошелся чуть не в дюжине экземпляров, от Военного министерства до управления Одесского порта. А черновик забыли в шкафу, и лежал бы он там до скончания века. Никому бы в голову не пришло проверять, все ли листы на месте.

– Зачем тогда первый лист вообще понадобился немцам? Сняли бы копию.

– Они потребовали оригинал, чтобы убедиться в достоверности схемы. Это как бы товарный образец. Пилипенко и выкрал начало доклада. Резидент послал бумагу в Петербург на экспертизу. Ведь предатель хотел за схему немалую сумму – двадцать пять тысяч рублей. Решение мог принять только граф Люциус…

– Гельмут фон Люциус, советник посольства Германии? – вспомнил Лыков.

– Да. Еще он обер-шпион, главный резидент германской разведки в России. Без его согласия деньги не могли быть уплачены. Граф затребовал оригинал, изучил его и покупку одобрил. После чего отослал лист обратно. Но все это заняло время. Пилипенко уже отбыл в Петербург сдавать экзамены, возвращать листок на место стало некому. И Челебидаки спрятал его в секретном архиве.

– А остальные листы схемы? – продолжал наседать Азвестопуло. – Они были скопированы?

– Челебидаки прояснил и этот вопрос, – ответил штабс-капитан. – По его словам, весь доклад он переписал лично. Но оригинал взял не в морском батальоне, а у себя в градоначальстве, куда его неосмотрительно отослали военные. Скопировал и стал полистно отсылать в Берлин. Чтобы запутать контрразведку, он решил делать это не через Одессу, а кружным путем, через Петербург. И одно из писем попало к специалистам подполковника Лаврова. Клочок бумаги, который перехватили в столице, стал ключевым во всем деле. После того как секретный доклад не прочитал только ленивый, узнать, откуда протечка, было уже невозможно. Десятки, если не сотни людей могли скопировать бумаги… И лишь пропавший лист, украденный Пилипенко и не возвращенный на место, указывал на изменника. Челебидаки выяснил это, когда поговорил с капитаном Фингергутом. Тот рассказал о находке в столице и о том, что разбираться с ней в Одессу прислали опытного сыщика. Резидент понял всю опасность и для себя, и для перспективного агента, почти проникшего в академию. Началась операция прикрытия, и на заклание отдали заранее подобранных людей, Двоеглазова с Амбатьелло. В результате мы с вами, господа, сидим здесь и пьем кофе в обществе красивой дамы.

– Но зачем отсылать схему по одному листу? Ведь так выше риск провала.

– Разрозненные листы с непонятными цифрами? Загадка для любой секретной службы. Поди разберись. Лишь сокращенное наименование спасательной станции имени Зеленого помогло нам понять, к чему относится перехваченный клочок. А когда все листы вместе, сразу ясно, что и откуда украдено.

Лыков обратился к агентессе:

– Но как быть с вами? Приехали в Одессу, и тут сразу же сгорела агентурная сеть. Подозрение первым делом падет на вас. А еще на Забабахина.

– Об этом подумали, – ответила Кузура. – В варшавской организации я считаюсь опытным маршрут-агентом. Поэтому пошла на первую встречу с одесским резидентом без письма. Спрятала его заблаговременно, так чтобы не нашли. Когда меня схватил этот мужлан, – Кузура кивнула на штабс-капитана, – я верещала на всю улицу. Впрочем, вы вчера сами слышали. Обыск ничего не дал, в том числе в гостинице, а я разыграла роль приезжей кокотки, которая прельстилась греческим профилем Анастасия Челебидаки. Ну понимаете: дамочка приехала на курорт в поисках приключений…

– Но ведь он вас выдал! Как выдал всех остальных.

Продан улыбнулся:

– Анастасий Анатольевич выдал не всех. А лишь тех, кто оказался скомпрометирован найденными у него бумагами. Например, он ни слова не сказал про Стоббе. Его начальника Онессейта назвал, а вице-консула – нет. Хотя мы точно знаем, что Стоббе выше по положению. И про гауптмана Пфаффеля, который разыгрывает из себя старшину Немецкого клуба, тоже умолчал. Про связника из Варшавы он тем более рассказывать нам ничего не станет. Но мы придумали вот что. Нам повезло. Человеком, которого резидент послал к Татьяне Владимировне договариваться о встрече, случайно оказался Гереке.

– Вот как? – обрадовался Лыков. – Агент Белокурый?

– Он самый. И мы решили для пользы дела им пожертвовать. Признать, что он наш освед. Именно Гереке и заложил – для германцев – связника из Варшавы. Вчера ваш приятель Черкасов заставил его переписать «шкурку» – агентурную записку. Ту, в которой он сообщил сыскному отделению о визите в гостиницу к приезжей даме. Начальник отделения убедил немца подписаться своей фамилией, а не псевдонимом. Будто бы для получения премии. Недалекий Гереке подписался, взял пятьдесят рублей и ушел довольный. А мы спустя какое-то время доведем эту бумажку до сведения Стоббе. Например, через немецкого агента Гудиму, бывшего надзирателя сыскного отделения. И предысторию расскажем: как обер-ефрейтора поймали с запрещенными лотерейными билетами и как завербовали. Стоббе теперь временно станет одесским резидентом. Ему докладывать в Берлин, как все случилось. Если сработаем аккуратно, то пройдет. Вина за провал ляжет на агентуру Челебидаки. Они тут нашумели с планами минирования, привлекли внимание контрразведки и Департамента полиции. Про ваше дознание, Алексей Николаевич, и так уже знает весь город… Кроме того, мы дадим Челебидаки послать из тюрьмы начальству покаянную записку. Как он недоглядел за Гереке и погорел на этом. Так что вы, господа, уедете в столицу, а я еще здесь посижу, замету следы.

– Есть и другие дела, – помолчав, добавил Продан. – Помните четыре листа секретного проекта операции в Дарданеллах, что мы обнаружили в шкафу Двоеглазова? Их подбросили, чтобы скомпрометировать капитана. Ведь кто-то же выкрал их из окружного штаба. Значит, у немцев есть там свои агенты. Челебидаки их тоже не выдаст. Придется самим выкорчевывать. Германская сеть в городе очень велика, нам почти не известна и хлопот доставит еще немало…

Продан перевел дух, отхлебнул чаю и продолжил:

– Конечно, Татьяну Владимировну будет ждать по возвращении в Варшаву жесточайшая проверка. И Забабахина тоже – это ведь он послал маршрут-агента в Одессу, а тот провалился. Однако если мы сделаем все правильно, они отоврутся. А еще скоро в «Одесском листке» выйдет маленькая заметка, всего в несколько строчек. Там промелькнет намек на ваше дознание. Не поленитесь прочесть.

– Но все же, Татьяна! Почему вы сейчас сидите с нами? – удивился коллежский советник. – И в открытую прошли по улице с Игорем Алексеевичем. Одесса кишит колонистами, все они работают на германский генштаб. Вас увидят вместе и донесут.

– Зря, что ли, я перекрашивалась все утро? – обиделась агентесса. – Никто меня не узнает. Но в одном вы, Алексей Николаевич, правы – пора расходиться. Рада была снова повидаться с вами. Это ваш помощник Азвестопуло? Милый молодой человек.

– Только не ешьте его, оставьте для службы!

– Так и быть. Сегодня меня тянет на военных. Игорь Алексеевич! Проводите даму в гостиницу.

Штабс-капитан вскочил, как гуттаперчевый. Когда они выходили, Лыков услышал:

– Какое у вас редкое имя! Никогда еще мне не встречался мужчина, которого бы звали Игорем. Это в честь кого?

Сыщики остались вдвоем, и Сергей воскликнул:

– Однако! Какие кадры имеются в Петербургской охранке. А почему вы от меня раньше скрывали такую красотку?

– Ты женился? Вот и радуйся. Дай Игорю Алексеевичу попытать счастья.

Последние дни до отъезда сыщики заканчивали дела. Азвестопуло заказал памятник из каррарского мрамора на могилу родителей и придирчиво согласовывал эскиз. Лыков захотел оплатить половину стоимости, и эти деньги Сергей от него принял.

Наконец настало время уезжать. Когда прибыли на вокзал, Лыков увидел в толпе Эфраима Нехелеса, в новой чесучовой паре и шляпе канотье. Тот тащил чемодан и весь светился довольством.

– Скандибобер, вы вернулись?

– О! Какая радость! Да, господин Лыков, я снова дома. Спасибо вам.

Алексей Николаевич представил еврея греку. Азвестопуло ехидно спросил:

– Раздуханчик, а чего это вы такой нарядный, как лондонский жених?

– Говорю же, домой возвращаюсь. В Одессу, лучший город на земле.

– Вот золотые слова, – чуть не прослезился титулярный советник.

А Нехелес склонился к нему и спросил шепотом:

– Это ведь ваших рук дело? Я никому не скажу.

– Что вы имеете в виду, Эфраим? – строго начал Лыков. – Мы, чины полиции…

– Да полно вам, Алексей Николаевич. Вы не поверите – вся Одесса знает, что Серега Сапер отомстил за родителей. Но даже бездушное начальство отпустило его с миром, потому как правда на его стороне.

И добавил с пафосом:

– Спасибо, что дали вернуться домой! Бегу, бегу в свои катакомбы…

Отъезжающие сели в купе курьерского поезда, и Алексей Николаевич развернул свежий номер «Одесского листка». В разделе местных новостей питерец прочитал обещанную заметку. Она действительно была короткой. Корреспондент, скрывшийся за инициалами В.Ж., сообщал, что полиция арестовала чиновника особых поручений градоначальства коллежского асессора Челебидаки. А затем передала его военным. Автор высказывал догадку, что чиновник замешан в шпионском скандале. Поскольку вскоре после его ареста в тюрьму попали и несколько проживающих в Одессе немцев. А консул Онессейт срочно выехал на родину. В.Ж. дал понять, что он в курсе тайны, но не может сообщить ее публике. Причиной провала Челебидаки была названа деятельность командированного из Петербурга известного сыщика Л., который дознавал некое «минное» дело. Заодно журналист прошелся по морякам, которые готовы оставить гавань Одессы без прикрытия, а война когда-нибудь да начнется… Сыщику Л. помогал офицер П., тоже командированный из столицы. Закончил заметку В.Ж. особенно пикантно. По его словам, когда коллежского асессора арестовывали в отдельном кабинете ресторана, он был не один, а в компании приезжей дамы. Доказать ее причастность к шпионажу не удалось. Даме предложено покинуть Одессу в двадцать четыре часа.

Прозвенел третий звонок, паровоз развел пары и дернул. Лязгнули буфера, замахали платками провожающие. Лыков приказал помощнику:

– Наливай!

Тот разлил по заранее припасенным стаканам коньяк. Алексей Николаевич посмотрел на горлышко бутылки – акцизной марки не было.

– Ты бросай эти свои одесские привычки. Как-никак на коронной службе.

– Так он без бандероли вдвое дешевле! – взвился титулярный советник. – А у меня…

– …лесных имений нет. Слышал твою песню сто раз, смени припев.

Азвестопуло пробурчал, глядя в окно на удаляющиеся строения Воронцовки:

– У самого в чемодане таких три штуки, а мне нельзя…

– А ты откуда знаешь? Залез в мои вещи?

– Фанариоти сказал. Вы ведь у него покупали? А еще на коронной службе да при лесных имениях!

– Давай поговорим о другом, – поспешил сменить тему коллежский советник. – Курлов спросит, почему мы так долго возились с рядовым негодяем. И правда, в истории с Балуцей нам похвалиться нечем. Как, впрочем, и в «минном» деле. И там и там застряли.

– Степка нам вот-вот должен был попасться, – возразил грек. – Только убийство помешало. Немцы поняли, что его арест неизбежен, и поторопились убрать.

– Попробуй объяснить это шталмейстеру. И с резидентом загвоздка. Если бы не курьер из Варшавы, так бы и топтались на месте. Плохо мы сработали, хуже, чем обычно.

– Курьера послал Забабахин. Которого вы сами и разоблачили год назад. Так что здесь не случайность, а плод наших… ну ваших усилий.

Лыков немного повеселел. Действительно, так и надо докладывать начальству. Он не сомневался, что Курлов будет недоволен одесской командировкой. И черт с ним. Начальство всегда недовольно, какой ни будь ипостасный. Рекомендации по хранению секретных документов они дадут. Резидента в Одессе выявили. А Балуца мучается в аду.

– Плесни-ка коньячку, – попросил он помощника. – И прочти вслух, что там еще пишут в «Одесском листке».

Титулярный советник зашелестел газетой.

– Владелец пивной в доме семьдесят три по Прохоровской улице Зельцер сообщил, что к нему ввалился некий Ванька Толбач. И, угрожая револьвером, унес с бильярда два шара стоимостью двадцать рублей.

– Что это шары нынче такие дорогие? – удивился Алексей Николаевич.

– Слоновая кость. А вот другая новость: на соляной мельнице Ван-ден-Майзенберга на Приморской улице нашли труп неизвестного со следами насильственной смерти. Может, вернемся, поможем Черкасову?

Лыкова аж передернуло:

– Нет! Домой хочу. Надоел мне город акаций!

Азвестопуло обиделся:

– Город наш уже ему не нравится. Тоже мне нашелся…

– Прочти что-нибудь другое, не про Одессу, – попросил начальник.

Грек хмыкнул и зашелестел страницами:

– Вот новость! На Каспии поймали огромную белугу весом девяносто пудов. Одной икры добыли одиннадцать пудов с лишком. Артель заработала как никогда: рыба целиком стоит две тысячи рублей.

Коллежский советник порадовался за рыбаков:

– Молодцы мужики. Давай дальше.

Вдруг Сергей вскрикнул и отбросил газету. Лыков схватил ее, нашел нужное место и прочел вслух:

– «В селе Пески Воронежской губернии убита вся семья крестьянина Шалаева – шесть человек, включая малолетних детей…» Черт! Еще один нелюдь. Когда же они кончатся?

После этого сыщики долго ехали молча. Разговаривать ни о чем не хотелось.

Эпилог

Весной 1910 года одесский градоначальник Толмачев решил «сожрать» Черкасова. Назначенная им комиссия проверила деятельность сыскного отделения. Результаты оказались неутешительными. Из 5161 преступления, совершенного в Одессе с сентября 1909 года по апрель 1910-го, сыщики раскрыли лишь 39. Еще 1945 удалось раскрыть чинам общей полиции. А 3177 преступлений остались безнаказанными.

Ревизия выяснила также, что Черкасов хранил у себя крупные суммы денег. Эти суммы были изъяты у воров и барыг, но губернский секретарь не оформил конфискацию должным образом. Просто держал деньги в письменном столе…

Толмачев распорядился уволить главного сыщика и предать его суду. Узнав об этом, Лыков пошел к Курлову. Алексей Николаевич объяснил генералу, что подобные обвинения в провинции можно предъявить каждому начальнику сыскного отделения. Штаты мизерные, оклады жалованья смехотворные, на канцелярскую казуистику и формальности времени нет, надо жуликов ловить. Да, Черкасов ловил их неважнецки. Попробуй в Одессе наведи порядок! Но он не присваивал конфискованные деньги, а лишь запустил отчетность. Андрей Яковлевич честно тянул лямку и не заслуживал позора в суде.

В результате Курлов дал соответствующее распоряжение градоначальнику. Со службой в полиции Черкасову пришлось расстаться, но судебное преследование против него было прекращено.

«Минное» дело получило продолжение с началом Первой мировой войны. Моряки и сухопутчики так и не договорились между собой, кто отвечает за береговую оборону. Минные заграждения в Днепрово-Бугском лимане и, в частности, в Одесском заливе так и не были поставлены. В ночь на 29 октября 1914 года два турецких миноносца беспрепятственно вошли в Одесскую гавань и атаковали ее. В это время из военных кораблей там находились две наши канонерские лодки – «Кубанец» и «Донец», а также минный заградитель «Бештау». Их экипажи находились в так называемом «четвертом положении», когда разрешены увольнения на берег и не ожидается никакой опасности…

Турки хозяйничали на рейде больше часа. В первые же минуты боя их миноносец «Гайрет» торпедным выстрелом с расстояния не более полукабельтова (менее 100 метров) потопил «Донец». Канлодка мгновенно пошла ко дну, люди спасались, как могли. Второй миноносец «Муавенет» открыл артиллерийский огонь по «Кубанцу», затем прошел в Нефтяную гавань и обстрелял там портовые сооружения и суда.

Расправившись с «Донцом», «Гайрет» включил прожектор, определил цели вдоль Военного мола, быстро обнаружил заградитель и начал по нему стрелять. Это был опаснейший момент. «Бештау» стоял загруженный минами, которые со дня на день собирались установить в заливе. Триста снаряженных мин на борту! В случае детонации вся прибрежная полоса взлетела бы на воздух. Понимая это, командир заградителя приказал не отвечать на огонь противника. Он надеялся, что турки в темноте примут «Бештау» за обычный коммерческий пароход и не будут слишком усердствовать. Так и вышло. «Гайрет» всадил в корабль дюжину снарядов, от которых погибли два моряка и еще трое получили ранения. После чего перенес огонь на угольную баржу, потопил ее и вышел из гавани.

Тем временем наша вторая канонерка, «Кубанец», никак не могла вступить в бой. Комендоры бегали за снарядами в трюм… А лодку уже разыскивал «Муавенет». Турецкий миноносец добился пожаров в Нефтяной гавани, вернулся в Военную гавань и вновь обстрелял «Кубанец». Он уже собирался атаковать его торпедами, но тут случилось непредвиденное. Дежурный буксир № 2, стоявший у пристани в Каботажной гавани, бросился спасать тонущих моряков с «Донца». На траверзе Нового мола он на полном ходу случайно врезался в «Муавенет», шедший без огней. Турки решили, что безумные русские пошли на таран и сейчас будут брать их на абордаж. Они швырнули в катер несколько гранат и бросились прочь из гавани…

Это событие стало переломным. «Кубанец» избежал торпедирования и наконец-то смог вступить в артиллерийскую дуэль. Видимо, он попал в оба турецких миноносца, которые спешно отступили под прикрытие брекватера. Оттуда они дали еще несколько залпов по Одессе, после чего ушли в море. Были повреждены станция трамвая и сахарный завод на Пересыпи. Получили попадания четыре торговых парохода. По счастью, те из них, что были загружены пироксилином, предназначенным для отправки в Сербию, избежали турецких снарядов.

Дежурный буксир № 2 получил повреждения как от удара о турецкий миноносец, так и от гранат. Один матрос был убит, двое ранено, разрушена рубка, перебиты рули. Но экипаж быстро справился с поломками и принялся, как и намеревался изначально, спасать моряков с «Донца».

В целом нападение турок на Одессу стало для них моральной победой. Русский флот в Черном море, многократно превосходивший по силе турецкий, опозорился. Он потерял канлодку, получил повреждения минный заградитель. На «Донце» погибло двенадцать моряков, на «Бештау» – двое. Были убитые на торговых судах и в порту.

Следует отметить, что дерзким рейдом турецких миноносцев командовал офицер германского флота – корветтен-капитан Рудольф Фирле.

Еще большим позором для России стало одновременное нападение на Севастополь. Германский крейсер «Гебен» спокойно, по-хозяйски, зашел на инженерное минное заграждение и принялся обстреливать порт и город. Заграждение не было замкнуто – оно являлось электрическим и управлялось с берега по проводам. Командующий Черноморским флотом адмирал Эбергард запретил приводить его в боевое состояние, поскольку с часу на час ожидал прохода в тех местах минзага «Прут». Немцы расстреливали Севастополь семнадцать минут, после чего ушли с минного поля. И наши его тут же замкнули… Невольно вспоминаются знаменитые слова Милюкова: «Что это – глупость или измена?»

А русский минзаг «Прут» все равно погиб. Тот же «Гебен» потопил его на обратном пути. Экипаж – семьдесят пять моряков – забрали в плен турецкие миноносцы.

Примечания

1

См. книгу «Между Амуром и Невой». (Здесь и далее примеч. автора.)

2

ГУГШ – Главное управление Генерального штаба, т. е. собственно Генштаб.

3

См. книгу «Лучи смерти».

4

Эбергард А. А. – в 1908–1911 годах начальник Морского Генерального штаба.

5

МСП – Московская сыскная полиция.

6

См. книгу «Узел».

7

Билет с четным номером означал место на нижней полке.

8

Духовой – отморозок, отпетый бандит.

9

Скок – бандит, налетчик.

10

Батька – главарь банды.

11

Тюньтя – ротозей.

12

Иерусалимские дворяне – евреи (уничиж.).

13

Союзник – член черносотенного «Союза русского народа».

14

Французские фокусы – то же, что еврейские штучки.

15

РОПиТ – Российское общество пароходства и торговли.

16

Блатер-каин – скупщик краденого; блатноги – извозчик, обслуживающий банду; бароха – любовница.

17

Мойсер – доносчик.

18

Падло батистовое – негодяй; коневый – авторитетный; шабер – нож.

19

Говыдло – дешевая, некачественная вещь.

20

Свинорез – нож.

21

Лавэ – деньги.

22

Кугут – жлоб, грубиян, хам.

23

Бранжа – дело.

24

Освед – осведомитель.

25

Белбес – высокий, крепкий.

26

На сдюку – пополам, наполовину.

27

Хавира – квартира блатер-каина.

28

Фисташки – деньги.

29

Шкодик – подросток, сорванец; стоять на цинке – быть на стреме.

30

Бенимунис (бенемунес) – клянусь.

31

Сурло – физиономия.

32

Фертом – уперев руки в бока, наподобие буквы «Ф».

33

Гонять Шамиля – напиться пьяным.

34

Гандрыбатый – сутулый.

35

Сукобой – поставщик проституток.

36

Жовиальный – жизнерадостный, неунывающий; переходный костюм – демисезонный.

37

Улька, сандомирка – сорта пшеницы.

38

Гезель – ученик вора; кле – вещь.

39

Смакота – очень вкусная еда.

40

Дуся – ласковое обращение к мужчине; цикавый – интересный.

41

Шмель – бумажник;

вторик – внутренний карман.

42

Бенц – нахал, скандалист.

43

Столетний твинчик – клетчатый пиджак.

44

Черт – крестьянин, приехавший на жительство в Одессу.

45

Васильев Ф. Н. – генерал-лейтенант, в то время начальник штаба Одесского военного округа.

46

Отчетные отделения окружных штабов занимались разведкой.

47

Хабло – нахал.

48

Банщик – вокзальный вор.

49

Полупарюра – неполный, в отличие от парюры, комплект ювелирных украшений с подобранными камнями.

50

Манис – неприятность, гадость.

51

Паровик – паровой трамвай.

52

Флокеншиссер – карманник, специализирующийся на богатых жертвах.

53

Гехтель – маленький ножик для подрезки карманов.

54

Муссомет – портмоне, бумажник.

55

Зекст! – Шухер!

56

Башмала – деньги.

57

Зухтер – доносчик.

58

Тамада – староста артели.

59

Кокс – кокаин.

60

См. книгу «Узел».

61

Жанглот – жандарм.

62

Нахрихтендинст (Nachrichtendienst) – германская секретная служба.

63

Шамбр-гарни – меблированные комнаты.

64

«Рябчик» – тельняшка.

65

«Скорпион» – таможенный чиновник.

66

См. книгу «Выстрел на Большой Морской».

67

Аванпорт – пространство между волноломом и оконечностями молов; брекватер – волнолом.

68

Мелиха – власть, государство.

69

Гамыра – водка; бабирусса – свинья.

70

Мельница – подпольный игорный дом.

71

Декохт – безденежье.

72

На Арсенальной улице находился Одесский тюремный замок.

73

Адрес Военного министерства.

74

Брандвахта – сторожевая служба для контроля входа в порт и выхода из него.

75

Фудало – плохой человек.

76

Туча – рынок.

77

Ватман – вожатый конно-железной дороги.

78

Кс – коллежский советник.

79

Пачка – обойма.

80

Пересыпь – полоса песка, отделяющая лиман от моря.

81

Полицмейстер Одессы А. П. Кублицкий-Пиотух был ротмистром ОКЖ.

82

См. книгу «Случай в Семипалатинске».

83

Белые брюки полагались старшим четырем чинам Табели о рангах.

84

Жужелица – угольный шлак, которым в Одессе посыпали улицы.

85

Рвач – грузчик.

86

Ректи – спирт-ректификат.


home | my bookshelf | | Одесский листок сообщает |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу