Book: Арарат



Арарат

Кристофер Голден

Арарат

Christopher Golden

ARARAT

Copyright © 2017 by Christopher Golden


Арарат

Серия «Хоррор. Черная библиотека»


Разработка серийного оформления Сергея Власова

Иллюстрация на переплете художника Валерия Петелина


© Сороченко М., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Это не первая книга, которую я посвятил своей жене Конни Голден, и не последняя.

«ЧТО ТЕБЕ НУЖНО, ЛУНА? ПРОСТО СКАЖИ»

Все, кого я любил, сломались.

Фолк-группа«OVER THE RHINE»

1

В последний день ноября около восьми часов утра гору затрясло.

Фейиз замер, перестав дышать, выбросил руки в стороны для равновесия и стал ждать окончания землетрясения. Но оно только усиливалось. Его клиенты кричали что-то по-немецки – на языке, которого он не знал. Одного из мужчин охватила паника. Он стал орать остальным, что из сердца горы прорывается сам дьявол и скоро он заберет их души. Они находились на самой вершине, яркое голубое небо распростерлось во все стороны, холодный воздух был чист и свеж. Это утро на горе Арарат можно было бы назвать идеальным, если бы мир вокруг них не начал разламываться на части.

– Лежать! – закричал Фейиз. – Ложитесь, быстро!

Он бросил треккинговые палки и опустился на колени прямо в покрытый ледяной коркой снег. Сняв с пояса ледоруб, он воткнул его в лед и задумался, расслышат ли шесть мужчин и три женщины его группы хоть что-нибудь в диком реве грохочущей горы.

Но слов не понадобилось – немцы просто повторили его движения.

Не вставая с колен, он держался за ледоруб в надежде, что снежный покров не сдвинется с места, и старался не считать секунды. Немцы что-то кричали друг другу. Одна из женщин широко оскалилась. В глазах ее горело маниакальное ликование, словно она упивалась ужасом происходящего.

Один из мужчин схватил его за руку. Худое лицо, выдающиеся скулы, глаза цвета неба.

– Когда это закончится? – спросил он с сильным акцентом.

Как будто такое случается постоянно. Как будто горный проводник сумел бы дожить до тридцати двух лет, если бы гора сотрясалась регулярно.

Фейиз посмотрел на него, ничего не ответив, затем крепко закрыл глаза и стал молиться – не только за жену и четырех сыновей, ждавших его в деревне у подножия, но и за тех, кто остался во Втором Лагере. Здесь, на вершине, все было покрыто снегом и льдом, но местность у Второго Лагеря представляла собой нагромождение обломков тяжелых вулканических пород. Фейиз не хотел даже думать о том, что случится, если склон начнет сползать вниз.

– Двадцать секунд! – по-английски крикнула одна из женщин Фейизу. – Долго еще?

Гора нырнула вниз, заставив слегка задохнуться, и небо вдруг взорвалось грохотом. Вновь открыв глаза, он уставился на далекую вершину Малого Арарата. Сердце колотилось так бешено, словно землетрясение происходило у него в груди.

Раздался звук, похожий на выстрел из пушки, и во льду разверзлась огромная трещина.

Кто-то из немцев принялся громко молиться, словно пытаясь докричаться до Бога через грохочущее землетрясение.

Фейиз оглянулся на своих клиентов и вскочил на ноги раньше, чем эхо землетрясения затихло в небе. Он заставил себя успокоить дыхание – гипервентиляция легких в разреженном воздухе вершины очень опасна – и наклонился, чтобы поднять треккинговые палки.

– Идем. Надо срочно спускаться.

– Нет! – недовольно пробасил один из клиентов – тот самый, который только что молился. – А что, если будут афтершоки? Или… случится еще одно землетрясение, хуже этого? Пока мы будем на склоне…

Фейиз посмотрел на него и на пар от его дыхания, клубившийся в утреннем воздухе. Эти мужчины и женщины были коллегами, но не друзьями. Практически весь руководящий состав какой-то фирмы из Мюнхена, производящей технику. Они знали друг друга, но не испытывали друг к другу симпатии. Все, кроме одного, были неопытными альпинистами. Одетые и экипированные по погоде, они были полны тихой решимости совершить восхождение, но к подобным ситуациям жизнь их не готовила.

– Послушайте меня внимательно, – произнес Фейиз, ощутив губами маленькие сосульки, наросшие на краях усов. – Моя жена и дети под горой. Мои двоюродные братья и их семьи прямо сейчас тащат тюки и ведут лошадей, доставляя альпинистов… туристов сюда. Я должен позаботиться об их безопасности. Сколько вы хотите ждать? Если будут афтершоки, то они могут произойти через несколько часов или даже дней. Вы хотите спускаться ночью? Я – нет. Я иду прямо сейчас.

Он развернулся на месте, соскоблив лед альпинистскими кошками, прикрепленными к ботинкам, и, втыкая их в отвердевший снег, принялся спускаться тем же путем, которым привел их сюда.

– Стой! – рявкнул тот же самый мужчина. – Тебе заплатили за услуги проводника! Ты должен…

Фейиз повернулся и посмотрел на него.

– Должен что? Ценить ваши деньги выше собственной семьи? Если нужен проводник, чтобы спуститься, идите за мной.

Отходя все дальше от вершины, он думал о том, как много еще часов впереди – часов, в течение которых его родные будут беспокоиться о нем не меньше, чем он о них. Затем он услышал, как Дейдра, которую он считал старшей среди их руководителей, принялась распекать несдержанного мужчину. Фейиз оглянулся назад и увидел, что туристы потянулись за ним следом.

Но не успел он пройти дюжины шагов, как гора снова взревела.

– Я же говорил! – закричал мужчина.

В этот раз Фейиз не стал падать на снег. Арарат оставался неподвижным. Он не дрожал под ногами, как прежде. В этот раз грохотало небо, и чувствовалось колебание воздуха, но звук имел вес и точное направление. Он повернулся к юго-восточному хребту и понял, что донесшийся до них грохот производили тысячи тонн льда и вулканических отложений, пришедшие в движение.

Лавина.

В конце года никто не поднимается по юго-восточному склону, но деревня Фейиза находилась на востоке – там, откуда восходит солнце. Услышав жуткий шум скатывающихся камней и кусков льда, он прибавил шагу, забыв о клиентах. Им придется догонять его или спускаться самостоятельно.

Гора убивает людей. Всегда убивала.

Фейиз молился, чтобы сегодня она не убила его людей.

2

Мелкий дождь моросил над улицами Лондона, но его, казалось, никто не замечал. Некоторые люди, проходящие мимо по Кингс-роуд, открывали зонты, но большинство просто застегивали дополнительные пуговицы на верхней одежде, не обращая особого внимания на морось. Адам Холцер засунул свои крупные руки поглубже в карманы серого шерстяного пальто. Родившийся и выросший на Лонг-Айленде в Нью-Йорке, Адам провел в Лондоне уже множество тоскливых ноябрьских дней, постоянно проклиная себя за отсутствие привычки обращать внимание на прогноз погоды. Видимо, переезд сюда не смог повлиять на него так, как двадцать девять прожитых лет.

«А ведь скоро исполнится тридцать, – подумал он. – Черт».

Он покорил многие горы по всему миру, включая даже Мак-Кинли, на которую поднимался с отцом в возрасте семнадцати лет, чтобы теперь встретить смерть на краю тротуара, поскольку невеста его вновь опаздывает, а он не догадался захватить зонт.

Он вытянул телефон из кармана и взглянул на время: тридцать семь минут второго. А договаривались на час. Естественно, он назначил встречу с администратором «Синей Птицы» на час тридцать с тем расчетом, что Мериам, как всегда, задержится, но еще немного, и ему придется заходить внутрь без нее.

Сообщений от Мериам, само собой, не поступало. Он начал было ей писать, но потом передумал, вспомнив, что на предыдущие два сообщения она не ответила. Либо она их не увидела, либо прочитала и решила игнорировать. Если написать еще раз, то это никак не ускорит ее приход.

Адам окинул взглядом фасад «Синей Птицы». Это было приземистое белое здание, совершенно неуместное в окружении прекрасных кирпичных и каменных домов. На первых этажах большинства из них были устроены магазины, через дорогу виднелась аптека. В дождливые дни в таких магазинах продают дерьмовые зонтики за пять фунтов.

Но администраторша «Синей Птицы», должно быть, уже ждет. Он попытался вспомнить ее имя (кажется, Эмили), которое записал на клочке бумаги перед тем, как засунуть его в бумажник. «Синяя Птица» со множеством залов для приемов и церемоний имела чудесную репутацию места проведения бракосочетаний. На фотографиях залов, которые он видел в Интернете, преобладали серебряные, белые и зеркальные поверхности, счастливые люди с рифлеными бокалами, наполненными шампанским, произносили тосты, а очаровательные маленькие девочки держали цветы, стоя вдоль импровизированных проходов. Музыканты струнных квартетов улыбались на картинах, и женихи с невестами выглядели очень счастливыми.

Просто прелесть.

К этому моменту Адам готов был жениться хоть у статуи адмирала Нельсона на Трафальгарской площади, с голубиным пометом вместо лепестков роз, лишь бы Мериам ее одобрила. Она хотела выйти замуж в Лондоне, и он это понимал. В конце концов, это был ее родной город. Но хотелось бы больше конкретики, чем просто Лондон.

Засунув телефон обратно в карман, он пошел вдоль фасадного ограждения, вглядываясь в кованое железо и надеясь, что Эмили (или как ее там?) не ждет его сейчас у входа. Капелька дождя, скользнув под рубашку, потекла вдоль позвоночника, и он вздрогнул, уже полностью покорившись настроению этого серого дня.

– Адам!

Он обернулся и увидел Мериам, спешащую к нему. Посреди унылой серости пасмурного дня ее красный зонт выделялся, словно отважная леди Годива. Сырая погода взбила ее короткие каштановые волосы в буйную копну кудряшек, на лице играла ухмылка, которую он слишком хорошо знал. Ее склонность к озорной радости его попеременно то ужасала, то пьянила.

– Я уж начал думать, что ты не придешь, – сказал он.

Мериам наклонила голову вместе с зонтиком.

– Я бы не бросила тебя здесь, любимый.

– Точно так же, как не бросила в центре искусств Баттерси в прошлый понедельник?

Она подлетела к нему, прикрыв красным зонтом, и обхватила правой рукой, чтобы прижаться и поцеловать. Адам ответил на поцелуй, частично выдохнув раздражение, но не позволив себе улыбаться.

– Я извинилась за это уже дюжину раз, – ответила Мериам. – Ты же знаешь, что происходит, когда я пишу. Я сижу в «Уилтоне» и забываю про время.

Дождь усилился. Крупные капли забарабанили по зонту. Прикрывшая их матерчатая «крыша» создавала ощущение интимного пространства, огороженного от всего мира. Ему стало сложнее сохранять строгий вид – в конце концов, она опоздала всего лишь на десять минут.

«На сорок, – напомнил он себе. – Она опоздала на сорок минут. Мы договаривались встретиться в час».

Он почти простил ее за прошлый понедельник, но только почти. Они работали над третьей книгой и вместе, и по очереди – как всегда. У Мериам определенно вошло в привычку полностью уходить в работу, поэтому Адаму было нетрудно представить, как легко она могла забыться в пабе, где пила чай и самозабвенно стучала по клавишам ноутбука. Но такое случалось уже не в первый раз.

Предложение он сделал в начале мая в Шотландии, на пике Бен-Невис, куда они поднялись, чтобы просто устроить пикник. Мериам, казалось, была в восторге, но, как только они начали планировать свадьбу, все изменилось. Она стала сомневаться во всем – от цветов до дизайна приглашений, и опаздывала почти на каждую назначенную встречу.

Теперь она крепко прижалась к нему. Зонтик качнулся назад, и их обдало водой, скатившейся по его поверхности.

– Прекрати, – сказала она.

– Что именно?

– Ты знаешь.

Адам поцеловал ее в лоб. Они были одного роста – сто семьдесят восемь сантиметров – и иногда она целовала его в ответ. Но не сегодня.

– Пойдем внутрь, – сказал он. – Администраторша ждет…

– Если только не решила, что мы уже не придем, – закончила Мериам за него.

– Вот именно. – Адам посмотрел на нее внимательно. – Слушай, я рад, что ты в прекрасном настроении, но я не ел сегодня ничего, кроме яблока, и хочу закончить с делами побыстрее. Мы оба знаем, что у тебя мало терпения, поэтому мы сейчас войдем внутрь, чтобы спрятаться от дождя, и ты откажешься от этого места точно так же, как отказалась от всех предыдущих. Я опять начну искать другое, и у тебя снова появится время подумать о том, как признаться мне, что ты совсем не хочешь за меня замуж.

Ее насмешливая улыбка дрогнула. Глаза вдруг заволокло грустью, и она оттолкнула его прямо под дождь, выгнав из-под интимного пространства своего красного зонта.

– Это несправедливо, – сказала она тихо. Звук ее голоса почти заглушил прогрохотавший мимо грузовик. – И это неправда.

Он выдохнул и снова засунул руки в карманы пальто.

– А что еще я должен думать?

– Что я люблю тебя, но отвлеклась на книгу и подготовку наших приключений в будущем году. Да, ты скажешь, что сейчас тебя интересует только одно приключение, но кто-то из нас должен сосредоточиться и на зарабатывании денег. Так получилось, что в настоящий момент это я.

Плечи Адама обмякли. Возразить было нечего. Возможно, она не уделяла достаточного внимания предстоящей свадьбе, но и он особо не думал о тех долгих месяцах, которые они проведут в Южной Америке в экспедиции по Андам. А между тем, на минуточку, им предстоит восхождение на Аконкагуа – высочайшую горную вершину, находящуюся за пределами Азии. Проведенные там исследования лягут в основу их четвертой совместной книги.

– Я стою под дождем, – напомнил он, позволив себе наконец слегка улыбнуться. – Мы можем зайти внутрь?

К Мериам вернулась ее озорная улыбка.

– Боюсь, что нет, любимый. Встреча отменяется. Как и все прочие в ближайшем будущем.

– Но ты же только что сказала…

– Я люблю тебя и хочу, чтобы ты стал моим мужем, – перебила она, – но ты не мог бы заткнуться на минуточку?

Адам замолчал и вопросительно поднял брови.

Мериам удовлетворенно кивнула.

– Отлично. Дело вот в чем. Отменяй все, потому что завтра мы летим в Турцию. Мне позвонил Фейиз. Ты помнишь его?

Само собой, он его помнил. Этот человек успел стать их другом во время восхождения на Арарат. И он оказался лучшим проводником, с которым им когда-либо довелось работать. Фейиз и Мериам очень быстро нашли общий язык. Адам мог бы даже заревновать, если бы не один решающий факт.

– К чему такая спешка? Он что, пригласил нас на свадьбу? – спросил Адам. – Но ведь у него уже есть жена.

Мериам схватила его за отвороты пальто и прижала к себе, затащив обратно под зонт. Он почувствовал ее горячее дыхание на щеке и увидел волнение в ее глазах.

– Не говори глупостей. Ты читал о землетрясении, которое случилось несколько дней назад? О том, что сошла лавина?

– Ужасная новость, – ответил Адам.

– Да, но и прекрасная, если подумать. Турецкие власти никого не пускают наверх – боятся афтершоков и тому подобного, но Фейиз все-таки поднялся туда с одним из своих двоюродных братьев. Проводникам нужно знать, какой нанесен ущерб, что стало с местностью, и все такое.

Адам скептически вздохнул.

– Наверное, они нашли Ноев ковчег…

Мериам вновь лукаво наклонила голову.

– Они обнаружили пещеру на юго-восточном склоне, которой раньше не было. Большую. И, с точки зрения геологии, ее там быть не должно.

Адам вынул руки из карманов и тоже наклонился, чтобы заглянуть ей в глаза. Если бы она узнала об этом не от Фейиза, а от кого-то еще, то он настоял бы на том, чтобы перепроверить информацию… Но, черт, кажется, она не шутит.

– Это ничего не значит, – ответил он тоном, который даже ему самому показался фальшивым. – Ты прекрасно знаешь, что высота слишком велика, чтобы до нее добрался потоп.

– Но

Он медленно кивнул.

– Но вдруг там есть нечто ценное и мы сможем оказаться там раньше всех? Мы нравимся Фейизу. Особенно ты. Он сможет достать необходимое снаряжение и собрать команду для восхождения.

– Я его попросила. Он уже этим занимается.

Улыбка Адама стала такой же озорной, как у Мериам.

– Безумие какое-то. Ты же сама сказала, что турки никого туда не пускают. Курдские проводники, конечно, могут разведать местность, но ведь мы иностранцы. Даже в обычных обстоятельствах приходится оформлять кучу разрешительных бумаг, чтобы туда подняться.

Мериам прильнула к нему еще ближе, и носы их соприкоснулись.

– Давай просто туда доберемся. Фейиз знает, кому и сколько платить. Я хочу, чтобы мы стали первыми, кто взойдет на гору после снятия запрета.

– Афтершоки…

– Я тебя умоляю, мистер Холцер. Я своими глазами видела, как ты творил глупейшие, опаснейшие вещи – чаще всего с риском для жизни, – и теперь ты беспокоишься об афтершоках? Это же то, ради чего мы живем. К тому же вспомни о своей мечте о телешоу, про которую ты постоянно талдычишь. Я хочу увидеть то, что находится в пещере, и хочу увидеть это первой. А теперь попробуй скажи, что не хочешь того же самого, – и я буду знать, что ты врешь мне сквозь свои чертовы зубы.

Адам рассмеялся и покачал головой от сумасшествия происходящего.

Затем взял ее за руку, и они вместе поспешили по тротуару под раскачивающимся над их головами зонтом. Но Адама больше не заботил дождь. К тому времени, когда они доберутся до Турции, наступит первое декабря, и прохладный дождик покажется сущей мелочью по сравнению с тем зимним адом, что будет ждать их на горе Арарат.



3

Летом подняться на Арарат может даже новорожденная карликовая мартышка. По крайней мере, так Мериам говорила Адаму три года назад, когда они планировали свое первое восхождение. В теплое время года подъем на гору представляет собой не более чем изнурительный пеший переход до высоты четыре тысячи восемьсот метров, на которой начинается ледник. Чтобы пройти выше этой отметки, здоровому человеку вполне достаточно иметь с собой альпинистские кошки, привязываемые к ботинкам, и, в зависимости от маршрута, ледоруб.

Однако зимой подъем значительно усложняется. Склоны горы то заметает снегом, то обдувает ветром. Холод проникает даже сквозь плотную одежду, причиняя страдания. Ночью или в разгар бури температура может упасть до тридцати градусов ниже нуля. Тем не менее они не были заинтересованы в том, чтобы подниматься на Арарат летом. Весь смысл восхождения заключался в том, чтобы написать по его следам несколько захватывающих глав для второй совместной книги «Адам и Ева на вершине мира». Идея книжной серии заключалась в описании их подвигов как пары. То есть в каждой книге речь шла о том, что они вместе решились на такое приключение, на которое большинство людей не пойдет даже в одиночку, а уж со второй половиной – и подавно. Понятно, что при таких исходных условиях читать про летнее восхождение на Арарат было бы чертовски скучно.

Впрочем, не будучи идиотами, они поднимались на гору в конце октября, а не в феврале. В зимние месяцы на Арарате существует риск попасть под лавину, а для их цели было вполне достаточно, чтобы подъем стал чуть-чуть сложнее, чем в версии для карликовой мартышки.

Ну и, конечно, гору они выбрали в первую очередь из-за ковчега.

Не то чтобы Мериам верила в ковчег. Адам, возможно, да, но он никогда в этом не признавался. Рассказ о Великом потопе имеет слишком большое значение во многих древних культурах, чтобы не считать его чистой выдумкой, но библейская история заведомо не могла быть правдой. Восстановить все человечество – не говоря уж о жизни на Земле как таковой – только с теми животными, которые сумели влезть в одну лодку… От мысли, что кто-то может принять эту байку за чистую монету, ей хотелось биться головой о стену.

Короче говоря, библейская идея ковчега казалась ей смешной.

Но сам ковчег? Возможно, парень, которого звали Ной (или как-то так), построил огромный примитивный корабль, погрузил на него всю свою семью, какую-то домашнюю живность вроде ослов или овец и в результате спасся – в это она легко могла поверить. Мериам достаточно подробно изучала фольклор, историю и богословские труды, чтобы понимать – древние сочиняли легенды, чтобы сохранить в них некие уроки, или передавали из поколения в поколение только потому, что в них содержалось нечто такое, что пугало людей до поноса. Урок библейского рассказа о Ноевом ковчеге был очень прост и рефреном повторял главную мысль Ветхого Завета: слушайся Бога, или тебе звездец.

Взять хотя бы Адама. Она видела по его глазам, что какая-то часть его верит в то, что ему рассказывали в детстве; в то, что он успел запомнить до достижения возраста бар-мицвы[1]. Его мать умерла слишком рано, а отец очень много работал. Поэтому его воспитывала бабушка Иви, чья склонность к мрачному мистицизму оставила в душе мальчика глубокий религиозный след. Бабушка утверждала, что к концу жизни ее отец был одержим диббуком[2]. Адам уверял, что не верил бабушке, но Мериам запомнилось странное выражение его глаз, когда он впервые рассказал ей эту историю. Адам не хотел верить, но она знала, что не верить он не мог.

Мериам, в свою очередь, плевать хотела как на диббуков, так и на духов с ангелами, и вообще – не верила почти ни во что. Ее воспитывали как мусульманку, но она давно решила, что главное отличие разных религий состоит только в том, как именовать Бога. Суть любой религии одна и та же – трепетать перед божьим наказанием, которое непременно последует, если нарушить установленные верой законы. Мериам до сих пор соблюдала некоторые фундаментальные правила – но только в силу приобретенной с детства привычки, а не потому, что боялась наказания Бога. Аллах не плюнет на нее на улице, не посадит в тюрьму, не изнасилует и не убьет.

Все это могут сделать только люди.

Люди, похожие на Хакана Севана.

– Как скоро правительство даст нам разрешение на подъем? – спросила она.

Вольготно развалившийся на стуле Хакан сидел за столом прямо напротив, но отвечать он стал не ей, а Адаму, слегка повернувшись влево:

– Может, через пару часов, может, через несколько недель.

Голос его напоминал скрежет камней, трущихся друг о друга, в нем был сильный региональный акцент, но по-английски он говорил лучше, чем она ожидала.

Мериам взглянула на Фейиза – четвертого человека, сидящего за столом. Подобно своему дяде, ставшему новым главой семьи после всех потерь, которые понес клан в лавине, Фейиз избегал смотреть в глаза Мериам. Но она знала, что он отводит взгляд скорее от смущения, чем из брезгливости. Курды не настроены так же враждебно к женщинам, как большинство последователей ислама на Ближнем Востоке, но, судя по поведению Хакана, бывали и исключения.

– Можем ли мы как-то ускорить этот процесс? – спросила Мериам.

Хакан посуровел еще больше. Подбородок его задвигался, ноздри раздулись. Густая седеющая борода не могла скрыть хмурое выражение лица. Он задержал взгляд на Адаме, изо всех сил стараясь донести всю важность произносимых им слов:

– Мой двоюродный брат сейчас там, разговаривает со своим другом, который служит в аппарате министра. Если взятки помогут, то мы их предложим, и просто добавим стоимость к общему счету. Но до тех пор…

– Хакан! – перебил Адам, не в силах скрыть раздражения.

Фейиз быстро покачал головой.

– …нам придется ждать, как и всем остальным, – закончил свою мысль Хакан.

Мериам стиснула зубы и оглядела большую столовую с деревянными неотесанными стенами. Три другие альпинистские команды уже собрались здесь, и еще больше подойдет на днях. Фейиз пообщался с их проводниками и узнал, что все три команды были довольно многочисленными, две из трех ждали пополнения, и все были организованы и финансировались ковчеговедами – то есть людьми, которые верили в библейскую историю Ноева ковчега и посвятили всю жизнь его поискам. В состав двух команд входили небольшие съемочные группы, и третья также ожидала киношников.

А у Мериам был только ее жених.

– Я, конечно, извиняюсь, – произнес Адам тихо, чтобы только присутствующие за столом – маленький круг не доверявших друг другу людей – смогли его услышать. – Но вряд ли у нас что-то получится, если вы будете продолжать настаивать на…

Мериам резко постучала пальцами по столу, привлекая внимание трех мужчин. Фейиз буквально излучал тревогу. Адам зажал себе рот в отчаянии. Хакан продолжал демонстративно отворачиваться.

– Во-первых, – произнесла она вполголоса, – не говори за меня, Адам. Не корчи из себя рыцаря без страха и упрека, бросающегося на защиту своей возлюбленной. У нас другие отношения, и ты прекрасно это знаешь.

Позже он будет спорить и доказывать, что обстоятельства потребовали его вмешательства – но только наедине. При посторонних говорить на эту тему он не решался.

– Во-вторых… Хакан, ты можешь продолжать делать вид, что я невидимка, или что моим голосом разговаривает еврей, за которого я собираюсь выйти замуж. Уверена, что он тебе противен примерно так же, как и я. Полагаю, сама идея нашего брака – это мерзость в глазах такого невежественного и полного ненависти существа, как ты.

Хакан оглянулся и посмотрел на нее. Верхняя губа его дрогнула, и она увидела ярость, вспыхнувшую в его глазах по поводу того, что она осмелилась разговаривать с ним в подобном тоне. Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, затем медленно перевел взгляд на Адама. Тонкая, как бритва, улыбка растянула его губы.

Мериам наклонилась над столом.

– Я понимаю, что ты чувствуешь. Тебе очень хочется накинуться на меня с кулаками, но тогда придется признать, что я не только существую, но и отдаю здесь приказы.

Адаму – только Адаму! – Хакан ответил так:

– А что, если я встану и уйду? Я могу пойти вместе с ковчеговедами. Я могу запретить своей семье и другим проводникам помогать вам.

С наступлением вечера подул холодный сквознячок, который холодил ноги, словно подступающая вода. От углового стола донесся громкий смех и хлопки открываемых бутылок – вечеринка немецких альпинистов была в самом разгаре. Морозный сухой воздух сушил рты туристов, но винца для утоления жажды здесь всегда было предостаточно. Много было и историй о горе, рассказываемых темноглазыми проводниками с обветренными лицами, а также молитв Богу, близость к которому в тени гор ощущалась сильнее – равно как и его равнодушие к этим молитвам.

– Ты можешь делать что угодно, – согласилась Мериам.

Ощутив подступившую усталость, она протерла глаза и хрустнула шеей. Им стоило немалых усилий добраться сюда в спешке и устроиться в этом отеле, вырезанном в склоне скалистого холма. Каждый номер отеля представлял собой пещеру практически люксового класса. Это была «Сказочная расселина», как уверяла швейцарская гостиничная сеть, его построившая. Если смотреть снаружи, из темноты, то в золотом свете ламп, освещавших пещеры-комнаты на склоне холма, чудилось что-то магическое.

Хакан отодвинул стул и встал. Из-за сказанных Мериам слов спор повис в воздухе, ничем не разрешившись. Облако недовольства становилось все гуще, и Хакан решил уйти. Сорокалетний проводник неожиданно для себя унаследовал весь семейный бизнес, хотя совершенно этого не хотел. И, естественно, он пока не был готов к тем компромиссам, на которые вынуждала идти его новая роль.

– Вы совершаете ошибку, – быстро сказал Адам.

– Если и так, то это не первая моя сегодняшняя ошибка, – ответил Хакан.

– У вас же есть какие-то собственные амбиции, – продолжил Адам. – При всем уважении, Хакан, но вы – всего лишь горный проводник, а ваша семья, при всех ее достойных традициях, живет в шаге от первобытной дикости.

Хакан сжал кулаки.

– Так было всегда.

– Вы гордитесь традициями, – не уступал Адам, – и это справедливо. Но вы же не хотите работать проводником до самой смерти. И не хотите, чтобы ваши сыновья повторили вашу судьбу. А дочери? Что хорошего, если они выйдут замуж за тех, кто погибнет под следующей лавиной? Вы и ваши родственники уже поставляете лошадей. Так почему бы не заняться заодно и отелями? Почему бы не стать владельцем собственных магазинов?

– Ты же мечтал о другой жизни, дядя, – вмешался Фейиз.

Хакан заговорил с ним на курманджи[3]. Мериам сумела разобрать одно только слово: «молчи».

– Мы платим вам приличные деньги, – продолжил Адам тоном бизнесмена. Мериам понимала, что сейчас ему лучше не мешать, ибо сама она так переговоры вести не умела. – И вы не можете не понимать, что как только запрет будет снят, мы окажемся там первыми. Черт возьми, нас только двое, с нами собственная камера, и мы никого не ждем. Продюсер, с которым я работаю, уже ведет переговоры с местными властями. Они проверили наши разрешения и согласились, что, если мы доберемся туда первыми и что-нибудь обнаружим, то раскопки останутся за нами. Конечно, при условии соблюдения всех местных археологических правил.

Хакан закатил глаза.

– Без наблюдателя от правительства? Не получится.

– Если мы что-нибудь найдем, то к нам пришлют наблюдателя.

Проводник огладил густую бороду, не переставая брезгливо кривиться.

– Пойдете без проводника? Что ж, желаю удачи.

Он посмотрел на Мериам так, словно только теперь признал ее – после того, как вбил последний гвоздь в гроб ее планов.

– У них будет проводник, – произнес Фейиз тихо.

Хакан бросил на него испепеляющий взгляд.

– Ты не посмеешь.

Теперь Хакан оказался в роли человека, на которого не обращают внимания. Фейиз демонстративно от него отвернулся.

Адам слегка отодвинул стул Хакана, как бы приглашая его вернуться за стол.

– Мы поднимемся, – сказал он. – Если там ничего нет, то мы потеряем много времени и еще больше денег. Но если найдем что-нибудь ценное, то это будут наши раскопки и наш документальный фильм. Кроме того, нам нужен бригадир, который хорошо знает гору и не против того, чтобы его снимали на камеру. Все расходы возьмут на себя наши спонсоры. Если там ковчег, то интерес к фильму будет настолько велик, что деньги посыпятся дождем.

Хакан стоял, держась за спинку стула. Было видно, что он слегка расслабился, но все еще сомневался. Морщина на его лбу выражала уже не досаду, а глубокое раздумье.

– Слишком много «если», – наконец сказал он.

Мериам выдохнула.

– Тебе не обязательно смотреть на меня, когда я с тобой разговариваю. Если твои религиозные убеждения требуют осудить меня и мои отношения с Адамом, то пусть это останется на твоей совести. Это только между тобой и Богом. Но так или иначе мы сделаем задуманное – чего бы это нам ни стоило. Однако будет намного проще для нас и выгоднее для тебя, если мы получим поддержку семьи Севан.

Хакан взглянул на нее, закрыл глаза на три секунды и сел обратно на стул. Затем повернулся к племяннику и заговорил с ним на их родном языке.

– Ты веришь в ковчег? – спросил он у него.

Не знающий языка Адам нахмурился, но Мериам слегка качнула ему головой, чтобы тот молчал.

– Если он там, то я в него поверю, – ответил Фейиз.

– Пещера для него слишком мала, – заметил Хакан.

Фейиз пожал плечами, но Мериам наклонилась над столом и заговорила с молодым человеком так, словно его дяди рядом не было. Она умела притворяться не хуже других и готова была сама сыграть в эту игру – лишь бы она помогла.

– Все эти люди, – сказала она по-турецки, слегка наклонив голову в направлении ближайшего стола ковчеговедов, – ищут легенду. А в легендах цифры всегда символические. Если ковчег существует, никто не знает точно, какого он размера. Если он там на горе, то мы сами его измерим. Мы заново создадим легенду.

Фейиз улыбнулся. Он находился здесь с самого начала и уже настолько глубоко проникся ковчегом, что не побоялся бросить вызов дяде и разозлить остальную часть семьи. Под лавиной он потерял троих родственников, но все его дети остались живы. Фейиз боялся за их будущее и понимал, что ковчег сможет в одночасье изменить всю его жизнь.

– Так вы в деле или нет? – спросил Адам.

– Дядя? – произнес Фейиз.

Хакан медлил, и Мериам уже начала понимать, что он не согласится. Если подниматься на гору придется без него, то это значительно усложнит задачу. В таком случае им не придется рассчитывать ни на лошадей, ни на пополнение запасов, ни на поддержку, в которой они будут нуждаться, если на самом деле найдут нечто такое, что заслуживает внимания археологов.

Немецкие ковчеговеды разразились новым приступом хохота. Один из них энергично откинулся назад и чуть не упал вместе со стулом. Мощно взмахнув руками, чтобы обрести равновесие, он выронил бокал с вином на пол. Стекло разбилось, и темно-красная жидкость расплескалась по деревянным доскам пола.

Хакан посмотрел в их сторону. Мериам заметила, как недовольно нахмурились его брови и сузились глаза. В этот момент в столовую зашел совсем юный мальчик.

– Зеки, – пробормотал Фейиз.

Мериам взяла Адама за руку, ощутив в груди волнение. Она узнала в мальчике старшего сына Фейиза. Зеки не было еще двенадцати лет, но он уже был строен и красив. Когда он вырастет, то, несомненно, будет с легкостью разбивать женские сердца. Скрытная поспешность, с которой он шел сюда, давала надежду на то, что судьба его сложится иначе, чем у его предков.

Мальчик подошел к отцу и вынул свернутый лист бумаги, но Фейиз велел передать его Хакану.

Зеки повиновался. Хакан окинул взглядом столовую. Мериам понимала, что неожиданный приход мальчика привлек к ним всеобщее внимание, но с этим уже ничего нельзя было поделать.

– Ну? – спросил сгоравший от нетерпения Адам.

Хакан развернул бумагу, быстро пробежал по ней взглядом и хмыкнул.

Затем поднял глаза, в кои-то веки посмотрев прямо на Мериам.

– Надо идти.

– Сейчас? – быстро спросил Фейиз. – Уже час как стемнело.

Мериам улыбнулась.

– У нас целая ночь, чтобы добраться до Первого Лагеря… Отличный получится старт.

Прежде чем встать из-за стола, Мериам допила за их будущую победу последние капли красного блаженства. Они с Адамом окажутся в пещере первыми.

И первыми увидят то, что ждет их внутри.


Фейиз вел микроавтобус со сваленным в багажник снаряжением по спящим улочкам Догубаязита. Адам улыбался всю дорогу, светясь такой легкомысленной жизнерадостностью, какую он не проявлял с детства. Освещаемые светом звезд, они ехали по плохо асфальтированным дорогам к крошечной деревушке под названием Эли. В этом месте дорога закончилась, и они въехали на стоянку, расположенную у подножия горы.

В Турции Адам чувствовал себя в относительной безопасности, но все же присутствие всего в нескольких километрах границы с Ираном слегка напрягало. Даже небо в том направлении казалось нагруженным какой-то смутной угрозой. С одной стороны, глупо думать, будто целая нация испытывает к нему такую личную неприязнь, что нашлет облако злобы при первой возможности. Но с другой – пересеки он случайно границу, и его немедленно схватят и засунут в тюрьму. Дурацкие переживания – он не собирался въезжать в Иран, но подобные мысли начинают крутиться в голове против воли.



Путь до Первого Лагеря – скорее пешая прогулка, чем полноценное восхождение. Они вылезли из микроавтобуса, проверили в последний раз снаряжение и надели на плечи рюкзаки. Адам натянул шерстяную шапку, завязал под подбородком тесемки и вздрогнул, привыкая к холодному ночному воздуху. «Это же глупо», – подумал он, разглядывая гору и ежась под порывами ветра. Мериам повернулась к нему. Увидев восторженный блеск в ее глазах и знакомую улыбку, он заставил себя вспомнить, что подобные глупости – это и есть их профессия. Ведь смысл их книг и интернет-роликов заключался в том, чтобы помочь обычным людям преодолеть свои страхи перед опасностями.

Он достал камеру из багажника, навел на Мериам и включил запись.

– Ну что, как назовем видео? «Адам и Ева находят Ковчег»?

– Давай сначала и вправду найдем, прежде чем начать об этом говорить, – ответила Мериам с улыбкой, некогда покорившей его сердце и от которой он не сможет отказаться уже никогда. Эта женщина была прекрасней, чем самые смелые мечты.

Мериам поправила лямки рюкзака и повернулась к горе. Фейиз и Хакан уже пустились в путь, не дожидаясь их и не предлагая помощи. Фейиз уже знал, что им его помощь не понадобится. А Хакану было попросту плевать.

Они протащились примерно полмили, прежде чем Адам вновь включил камеру. В свете звезд местность выглядела призрачно. Он хотел как можно дальше отойти от стоянки, чтобы свет от домов или дороги не испортил ту атмосферу, которую он намеревался запечатлеть. В обычных обстоятельствах при них были бы лошади, возможно, пара мулов, но теперь они шли вчетвером, задавшись целью дойти до пещеры первыми, чтобы заявить на нее свои права. У них не было лишних людей в команде, с кем можно было бы оставить животных во Втором Лагере после того, как они пойдут на юго-восточный склон – туда, где находилась отколовшаяся часть массива. К открывшейся пещере не существовало безопасного подхода, но гораздо менее рискованным будет подняться выше раскола и спуститься в пещеру сверху, нежели пытаться залезть туда по зыбким камням, едва держащимся на склоне. Новая лавина гарантированно убьет их всех. Адам и Мериам старались добиться популярности при помощи просчитанных рисков и вовсе не стремились погибать глупо.

– Фейиз, – сказал Адам, догнав проводника и вновь включив камеру, – мы уже снимали раньше, но для тех зрителей, которые с нами не знакомы, мог бы ты рассказать подробности того, что ждет нас впереди?

Молодой проводник настороженно глянул на напрягшегося дядю. Хакан сжал губы, всем видом демонстрируя неодобрение, затем тихо усмехнулся и прибавил шагу, намереваясь отойти подальше. Он хотел найти ковчег как никто другой, но не был заинтересован в том, чтобы его снимали на камеру.

– Мы оставили машину в деревне Эли, которая находится на высоте около двух тысяч метров, – начал рассказывать Фейиз. – До Первого Лагеря примерно девять километров, которые мы одолеем пешком быстрее чем за четыре часа. Местность здесь не слишком сложна для альпинистов в хорошей физической форме.

Мериам шагнула в кадр и оглянулась на камеру, не сбавляя шага.

– Прямо сейчас Адам жалеет о том, что не съел за ужином ту огромную порцию кюнефе[4].

Адам простонал.

– Это точно!

Поход продолжился в таком духе: Адам снимал видео, взяв на себя роль интервьюера, Мериам заходила в кадр и рассказывала что-нибудь на камеру, а Фейиз дополнял ее рассказ подробностями. В минуту затишья, когда начала сказываться усталость и шутить на камеру уже не хотелось, Адам взглянул на гору и ощутил внезапный страх. По спине пробежал холодок. Но как только он попытался разобраться, в чем тут дело, ощущение рассеялось, словно туманный сон в момент пробуждения.

Он поправил рюкзак и продолжил шагать, глядя под ноги. Спустя несколько минут он вновь посмотрел на гору и, как показалось, увидел выемку в том месте, где сошла лавина – свежий шрам, изменивший форму Арарата.

Мериам очутилась рядом с ним – как-то совершенно незаметно.

– С тобой все в порядке? – спросила она тихо, хотя в темной тишине, окутавшей гору, можно было расслышать даже шепот. Фейиз и Хакан продолжали шагать вперед, не обращая на них внимания.

Адам кивнул.

– Наверное, задремываю.

– Следующие несколько дней много спать не придется.

– А если нам повезет, то и следующие несколько месяцев.

Мериам улыбнулась, посветлев лицом.

– Твои бы слова – да Богу в уши.

– Богу? – переспросил Адам, удивленно подняв бровь.

– Да кому угодно, – поправилась она. – Кто бы там ни был.

Адам взял ее за руку. Держа камеру в правой руке, а ее пальцы – в левой, он чувствовал, что это и есть равновесие его жизни. Два самых необходимых ему элемента. Вдохновленный и приободрившийся, он отпустил Мериам и включил камеру на запись.

– Почему ты такая уверенная? – спросил он ее на ходу. Ботинки с хрустом давили грубый камень и хрупкий лед. – В Догубаязите сейчас как минимум две подготовленные команды ковчеговедов. Они рванут за нами по пятам.

Мериам смахнула густые волосы с глаз и нахмурилась. Прямо в камеру.

– Мы получили преимущество на старте и идем налегке, – ответила она больше камере, чем ему. – Если там сокрыта тайна, то мы станем первыми, кто ее разгадает.

Затем она улыбнулась. Адам остановил запись, нажав кнопку на камере, и улыбнулся ей в ответ. Но улыбка вышла натянутой. Его вновь стало грызть беспокойство, сильнее которого ему ощущать еще не доводилось. Он чувствовал на себе чей-то испытующий взгляд, от которого покалывало кожу. С каждым шагом все отчетливее казалось, что за ними наблюдает какой-то невидимый враг.

– Тебе надо поспать, – сказала Мериам с беспокойством.

– Посплю пару часов, когда дойдем до Первого Лагеря, – ответил Адам. – Затем продолжим подъем.

Страх, который залез ему под кожу, сгорит с восходом солнца.

Он был в этом уверен.

4

Адам резко проснулся, почувствовав чью-то хватку на своем плече. Еще не отойдя от мучивших его кошмаров, он схватил кого-то за горло раньше, чем открыл глаза. Громадным усилием стряхнув с себя вязкую дремоту, он пригляделся к лицу нависавшего над ним человека и узнал в нем задыхающегося Фейиза.

– Черт! – просипел он и отпустил проводника. – Извини, друг. Правда, извини. Ты дотронулся до меня посреди кошмара.

Они прекрасно провели время, добираясь до Первого Лагеря, но, к сожалению, без сна. Поэтому все согласились, что надо сомкнуть глаза хотя бы на несколько часов, прежде чем продолжить восхождение. Теперь голова Адама словно наполнилась ватой, а глаза болели от усталости. Иногда спать мало – это хуже, чем вообще не спать.

Фейиз хрипел и массировал горло.

– Черт побери, Адам…

– Серьезно, прости. Кажется, в тот момент я еще не проснулся.

Фейиз выглядел недовольным. Казалось, он сейчас начнет ссору из-за буйного пробуждения Адама, но вдруг выражение лица его изменилось. Причина, которая привела его в палатку, была важнее минутного раздражения.

– Команда Оливьери проходит мимо, – сказал Фейиз и откашлялся. – Мериам просила тебя разбудить.

Стряхнув с себя последние остатки кошмара, в котором из-за маятника дедушкиных часов к нему тянулись длинные иссохшие руки, Адам выскользнул из спального мешка и потянулся за ботинками. Холодный горный воздух хлестнул сквозь открытый клапан палатки. Адам поежился и схватил куртку. Затем поскреб колючую бороду, вспоминая первое путешествие на Аляску. На Арарате было холодно, но если сравнивать с Аляской – почти тропики.

– Почему-то снились плохие сны, – сказал Адам и пожал плечами.

Фейиз кивнул.

– Со всеми бывает.

Конечно, бывает, но беспокойство, оставшееся от кошмара, в этот раз почему-то не отпускало. Протиснувшись через клапан, Адам выбрался из палатки. Травянистое горное пастбище, на котором был разбит Первый Лагерь, покрылось тонким слоем снега. Отдельные заблудшие снежинки все еще падали с неба. Благодаря торчащим тут и там скалам пастбище являлось идеальным местом для лагеря, поскольку палатки были прикрыты естественной защитой от ветра. Большую часть года здесь было довольно комфортно, но теперь, когда в двери уже стучалась зима, погода могла меняться по несколько раз на дню.

Мериам и Хакан стояли примерно в шести метрах от палатки и попивали кофе из термосов. Выше придется растапливать снег, но здесь они установили походную печь и имели неограниченный запас воды из ручья, протекавшего мимо лагеря. Правда, теперь эта печь выглядела как явное излишество, воспользоваться которым они не могли себе позволить, поскольку вторая группа альпинистов уже шла мимо них, не собираясь останавливаться на привал. Адам насчитал дюжину человек, половина из которых ехали на лошадях, а остальные вели мулов, нагруженных снаряжением. На третьей лошади восседал крепкий мужчина с преждевременно поседевшей бородой и альпинистскими очками на лбу, которые, как уже знал Адам, делались на заказ – с диоптриями под зрение профессора. Даже эта маленькая деталь многое говорила о решимости профессора Армандо Оливьери и о той скрупулезности, с которой он готовился к походу.

Оливьери заметил Адама у палатки и помахал ему рукой с видом полководца, командующего парадом. Встревоженный и сердитый Адам пошел прямо к Мериам и Хакану. Эти двое игнорировали друг друга на протяжении всего ночного перехода к Первому Лагерю, да и сейчас не проявляли друг к другу особого дружелюбия, но в данный момент стало ясно, что они на одной стороне.

– Какого черта? Куда Оливьери так спешит? – спросил Адам.

Мериам взглянула на него.

– Ко Второму Лагерю, полагаю.

Адам тихо рассмеялся. После долгого восхождения к Первому Лагерю команде профессора стоило остановиться и отдохнуть, но, видимо, он решил пропустить этот этап, заметив конкурентов. Дальше им придется подниматься до высоты четырех тысяч метров или выше, почти до отметки Второго Лагеря, а затем… спускаться обратно, чтобы акклиматизироваться – иначе горной болезни не избежать. Как правило, альпинисты стараются заночевать в Первом Лагере, чтобы, поднявшись очень рано, совершить более сложный переход во Второй Лагерь. Там следует еще одна ночевка, и лишь затем – последняя часть подъема. Путь до вершины занимает около шести часов, но обратно уже быстрее.

Но им не придется идти до вершины.

– Вы серьезно думаете, что они дойдут прямо до Второго Лагеря? – спросил Адам. – Без акклиматизации?

Хакан хмыкнул.

– А у них есть выбор?

Мериам повернулась к нему.

– Если Оливьери хочет застолбить за собой пещеру, он должен прийти туда быстрее нас.

– Вот блин, – проговорил сквозь зубы Адам.

Он повернулся, чтобы позвать Фейиза, но увидел, что тот уже вытащил снаряжение из палаток и начал их разбирать. Судя по всему, Фейиз и сам понимал, что требуется спешить.

– Мы их обгоним, – сказала Мериам. – Выходим через пятнадцать минут. Собирайся, делай пи-пи и начинай готовить камеру. Новый день – новое приключение.

– Признайся, ты не ожидала, что они догонят нас так быстро. Мы спали всего четыре часа, и вот они – тут как тут…

– Не спавшие, – добавила Мериам, – и без Фейиза с Хаканом. Двенадцать человек, большинство из которых явно неопытны. Скорее всего многие заболеют горной болезнью, если будут продолжать в таком же духе. В то время как из нас никто к ней не расположен. Если придется пренебречь акклиматизацией, то, я думаю, мы выдержим. А в команде Оливьери два «пиджака»-ковчеговеда и шестидесятилетний ученый-раввин. Им, хочешь не хочешь, понадобится акклиматизация. Никуда им от этого не деться.

Адам кивнул, соглашаясь, что это имеет смысл, но легкое сомнение его все равно терзало.

– А как насчет их проводников? Кто они, черт побери?

Он повернулся к Хакану. Тот не спеша допил дымящийся на холоде кофе, затем слил остатки в костер и стал забрасывать огонь грязью и свежевыпавшим снегом.

Мериам как будто растерялась. Адам обожал ее самоуверенность, но порой и у нее случались просчеты. Он посмотрел на Фейиза, застегивавшего рюкзак.

– Я думал, ваша семья контролирует всех проводников.

Фейиз нахмурился и взглянул на дядю.

– Дядя Хакан и его двоюродный брат Барис не хотят друг другу уступать. Семья фактически раскололась. Окончательное решение, кто будет главным, еще не принято.

Мериам выругалась.

– Ты заставил нас думать, что ни один опытный проводник не станет помогать ковчеговедам, – сказала она Хакану, – и что у тебя все под контролем!

Хакан подошел к Фейизу и оттолкнул его локтем. Затем встал на колени, расстегнул рюкзак и стал заново перекладывать его содержимое, как бы молчаливо утверждая свое превосходство. Он лучше знает, что сто́ит им говорить, а что нет. Фейиз, возможно, хороший проводник, но не он здесь главный.

– Ну вот, опять молчание, – сказал Адам. – Здо́рово!

Вдруг поднялся холодный горный ветер, Адам поежился и засунул руки в карманы куртки.

– Значит, Барис помогает Оливьери. И если они доберутся до пещеры раньше нас…

– Не только ваш дружок профессор туда стремится, – ответил Хакан. – Семья считает, что мой двоюродный брат способнее меня, и собирается назначить его старшим проводником. Но мы решили, что старшим станет тот, кто дойдет туда первым. Барис не страдает горной болезнью. Даже если все ковчеговеды заболеют, он возьмет одного помощника и спустится с ним в пещеру.

Мериам протянула Адаму свой термос с кофе.

– Из горячего ничего больше нет. Возьми хлеба с медом и ешь быстрее.

Адаму не хотелось есть, но он понимал, что с пустым желудком идти нельзя. Он посмотрел на Фейиза, приступившего к разборке второй палатки.

– Погодите! – сказал Хакан, затем вынул пластиковую колбочку из внутреннего кармана куртки, открутил колпачок и вытряс на ладонь в перчатке несколько таблеток. – Съешьте таблетки. По одной каждого вида. Сначала одну, потом вторую – раздельно.

Не мешкая, Мериам взяла таблетки из ладони Хакана.

Сдвинув брови, Адам внимательно осмотрел медикаменты.

– Одна, скорее всего, диамокс. А вторая?

– Нифедипин, – ответил Хакан. – От кровяного давления. Он предотвратит…

Он повернулся к Фейизу и сказал что-то на родном языке.

– Отек, – перевел Фейиз.

– Эти лекарства ничего не гарантируют, – продолжил Хакан, – но принять их сто́ит. Запейте большим количеством воды. Если повезет, то нам не придется тащить вас с горы на себе.

Адам взял таблетки, глядя в лицо Хакана.

– Этот двоюродный брат, о котором ты нам не рассказал… Полагаю, он выдал своей группе точно такие же?

Хакан закрутил колбочку, сунул ее обратно в куртку и затоптал остатки костра. Мериам подошла к Адаму и прижала свою руку к его грязной небритой щеке. Затем проглотила таблетки не запивая и усмехнулась.

– Пошли, любимый, – сказала она. – Придется поднажать.

– У Оливьери лошади и мулы, – тихо ответил Адам, все еще сжимая таблетки в руке.

– А у тебя есть я. Приготовься, скоро начнем снимать.

– Ты что задумала?

Мериам рассмеялась.

– Есть только один способ их обогнать. Они захотят как можно дольше не расставаться с животными. А значит, дойдут до Второго Лагеря, а оттуда устремятся на юго-восточный склон, чтобы подобраться к пещере сверху. Как мы планировали с самого начала.

Адам подумал о разбитой скале ниже пещеры и о тысячах тонн грунта, которые могут съехать вниз по склону в любой момент. И о том, что за ночь к ним прибавилось два-три сантиметра снега.

– А мы останемся западнее камнепада, – сказал он. – Пойдем прямо к пещере, но не пересекая зону лавины. Еще не самоубийственно, но уже чертовски опасно.

Горячий диск солнца выглянул из-за восточного горизонта. Глаза Мериам светились.

– Правда, здо́рово?


В следующий раз Мериам увидела Оливьери только через девять часов. Обеими руками она держалась за ледоруб, воткнутый в ледяную скалу, зубьями альпинистских кошек пыталась зацепиться за лед. Голова пульсировала болью, живот невыносимо крутило, а глотку жгло поднимающейся изнутри желчью. Но Мериам заставила себя не блевать. С приступом горной болезни можно было справиться. Она уже приняла повышенную дозу лекарств и теперь молилась и проклинала как своего Бога, так и всех прочих. Она говорила себе, что все будет хорошо, и, скорее всего, это было так. Если легкие не заполнятся жидкостью и не опухнет мозг (в результате отека легких или мозга), то другие симптомы постепенно утихнут.

Но если у нее действительно разовьется отек и она не спустится сразу, то все закончится плохо. Она умрет.

Глубоко вдохнув разреженный воздух, Мериам зацепилась носком ботинка за лед и подтянулась вверх, затем выдернула ледоруб и воткнула его в скалу как можно выше. Оказалось, что пренебрегать акклиматизацией – это очень-очень глупо. А отправляться вдвоем – пусть даже с проводниками, которые знали гору лучше, чем интимные места своих жен, – было верхом идиотизма.

Одна сторона неба окрасилась в яркий цвет индиго, в то время как с другой солнце закатывалось в свое ночное укрытие. Чья-то рука прикоснулась к ее спине. Она оглянулась и с удивлением увидела догнавшего ее Адама. Ветер хлестал его по лицу, заставляя щуриться.

– Я тебя звал. Ты не слышала?

– Ветер… – ответила Мериам, отдыхая на склоне горы. – А что случилось?

– Фейиз был прав. Надо было остаться на уступе, через который мы прошли полчаса назад. Думаю, нам лучше туда вернуться.

Покрепче схватившись за рукоятку ледоруба, Мериам повернулась к Адаму. Страдающая от тошноты и головной боли, она была вынуждена повторить его слова про себя, чтобы убедиться, что поняла их правильно.

– Хакан сказал, мы сможем дойти. Мы почти у цели!

На лице Адама застыло недовольное выражение.

– Он сказал это час назад, и что толку? Ты видишь эту чертову пещеру? И даже если мы туда дойдем, ты прекрасно знаешь, что там нет и не может быть никакого Ковчега. Допустим, мы снимем отличные кадры, но, чтобы потоп достиг такой высоты… это совершенно невозможно!

– Что я слышу? – саркастически спросила Мериам. – Ты точно не мой Адам. Из нас я атеистка, ты не забыл? Если веришь в Бога, то как ты можешь думать, что для него есть что-то невозможное?

Родители и брат отказались не только общаться с Мериам, но даже признать, что живут с ней на одной планете. Разрыв с семьей одновременно разбил ей сердце и придал сил для того, чтобы осуществить мечты. Но она по-прежнему ощущала боль от одиночества. Когда она встретилась с ними в последний раз – в Лондоне в жаркий июльский день шесть лет назад, – то увидела тоску в глазах матери, но от отца и брата исходили лишь волны ненависти и презрения. Если у матери хватит смелости пойти против воли отца, то однажды они смогут поговорить. Но Мериам сомневалась, что такой день наступит. Объявить себя атеисткой было все равно что плюнуть в лицо отцу. И она понимала это, когда произносила те роковые слова. Но она не могла поступить иначе, решив, что больше никогда не будет скрывать свою истинную сущность.

Теперь она была здесь и отчаянно желала получить то, что могло находиться в пещере. Какая-то часть ее хотела, чтобы пещера оказалась пустой – чтобы потом бросить этот факт в лицо самодовольным ублюдкам, вне зависимости от той религии, которую они представляют. Но другая часть хотела найти… хоть что-то, во что можно было поверить. Хоть что-то, что зажжет в ней искру веры и приведет – если не домой, то туда, где она снова сможет общаться с семьей.

– Может, поговорим об этом позже? – предложил Адам. – Сейчас надо что-то решать. Мы не сможем добраться до пещеры до заката, это очень опасно и…

Она уперлась коленями в снежный наст и отпустила ледоруб, удерживаясь на склоне только привязанными к ботинкам кошками.

– Да брось! Здесь не такой уж крутой уклон. Я, конечно, попаду в ад, если разобьюсь, но это будет не сегодня.

Он смерил ее холодным взглядом.

– Прекрати уже.

Мериам вздохнула и снова взялась за ледоруб. Пожалуй, следовало прихватить с собой скальные крюки и веревки и подниматься с подстраховкой. Ведь если она начнет соскальзывать вниз и не сможет замедлиться, то запросто напорется на скалу или угодит в трещину. С другой стороны, маршрут на востоке куда круче. Отвесная зазубренная поверхность – даже под снегом. Пока они поднимаются…

– Не надо, – сказал Адам, внимательно изучая ее лицо. – В любой момент может случиться обвал. Ты не знаешь, как скоро. Даже Хакан не знает. Мы сейчас повернем назад, спустимся до уступа и там заночуем.

Мериам покрепче сжала ледоруб, почувствовав, что теряет силы.

– Если остановимся, то я не уверена, что смогу потом продолжить.

Адам поднялся повыше и уперся в гору рядом с ней.

– Говори громче.

Снизу что-то крикнул Хакан. Внутри Мериам стал расти гнев. Она уже готова была огрызнуться, подумав, что он их торопит, но встревоженный тон Хакана заставил ее еще раз прокрутить в голове услышанное. Из слогов сложилось имя.

Оливьери.

Мериам взглянула вниз и увидела Хакана, указывающего рукой вверх и на запад. Она перевела взгляд туда и прищурилась от пылающих золотистых лучей заходящего солнца. Выше на горе, примерно в восьмистах метрах от пика, через покрытый снегом хребет пробиралась линия черных силуэтов.

– Вот блин!

– Мериам… – начал было Адам.

Она резко повернула голову и посмотрела на него. Кровь прилила к ее лицу от невозможности объяснить всю срочность и жизненную необходимость этого открытия. Она выглядела одержимой, но у одержимости была своя причина. Грубый и прекрасный в своей неопрятности, Адам обладал душевной теплотой и интеллектом, которые всегда ее поддерживали и позволяли осуществлять все эти путешествия. Но кое-что она не могла ему рассказать. По крайней мере, не сейчас.

А пока для человека, которого она любила, у Мериам нашлось одно только слово:

– Лезь!

– Что…

– Адам, просто лезь! – рявкнула она и выдернула ледоруб.

Затем воткнула его в лед над головой, яростно пнула гору левым ботинком, зацепившись зубцами кошки, и полезла вверх.

Поднявшись выше Адама, Мериам услышала, как он выругался. Адам заметил наконец-то, что уже видели она и Хакан. Вновь посмотрев вверх и на запад, Мериам разглядела цепочку из полудюжины силуэтов, движущихся вдоль хребта, – всего лишь темные контуры в золотистых лучах садящегося солнца; фигуры, хорошо заметные в час длинных теней.

Больше слов не требовалось. Адам полез вслед за ней, тихо ворча. Мериам хорошо понимала, что он сейчас чувствует. Прошло уже девять долгих напряженных часов, во время которых они много раз останавливались и спорили о том, где устроить ночевку, но неистовая страсть Мериам и решимость Хакана победить двоюродного брата неизменно гнали их вперед. Порой ее одолевало сомнение. Начинало казаться, что это смешно… что команда Оливьери давно разбила лагерь и встала на отдых или попросту страдает от горной болезни.

Теперь стало ясно, что из двенадцати участников его группы осталось человек шесть-семь. Остальные, скорее всего, заболели и были вынуждены спуститься, но тех, кто мог идти, Оливьери и дядя Фейиза Барис заставили продолжить поход.

Раскапывая левой рукой снег в поисках твердой опоры, она продолжала восхождение. Ледоруб, кошка, рука, кошка, колени для дополнительной опоры. Солнце еще грело, но по мере того, как оно закатывалось за иззубренный край мира, температура стала ощутимо падать. Усилился ветер и стал с воем хлестать по склону горы. Мериам карабкалась вверх, словно неуклюжий когтистый паук. Фейиз и Хакан о чем-то стали спорить на повышенных тонах, но Мериам была слишком сосредоточена на восхождении, чтобы обращать на них внимания. Одновременно лезть и переводить у нее уже не хватало сил.

– Мериам! – сказал Адам. – Поговори со мной. С тобой все в порядке?

Мериам проигнорировала его вопрос. Она любила Адама, но сейчас не могла даже перевести дух, чтобы ответить. Холод, исходящий от горы, проникал внутрь и отдавался ломотой в костях. Поднявшийся ветер обжигал лицо. Ледоруб, кошка, ледоруб, кошка. Сердце бешено стучало в груди, губы высохли и потрескались. Мериам подняла в очередной раз ледоруб и вдруг застыла. Резкая боль прошила голову, глаза заволокло розовой пеленой. Она моргнула и на секунду потеряла сознание. Затем, ощутив острый приступ тошноты, она почувствовала, как к горлу рвется горячая желчь.

Нет!

Проглотив слюну, она могучим усилием воли заставила желудок успокоиться. Голова пульсировала так, словно по черепу били чьи-то могучие кулаки. Она стала глубоко и плавно дышать в надежде, что боль утихнет. Вдруг странный ужас коснулся задней стороны шеи. Мериам почувствовала себя уязвимой – словно все зло мира внезапно обратило на нее внимание. Ужас распался на тысячу тонких ледяных иголок и пролился на спину, заполнив все тело, затем исчез.

– Что это было, черт возьми? – безотчетно прошептала она сама себе.

Она поморгала, чтобы убрать навернувшиеся на глаза холодные соленые слезинки.

Вдруг резко нахлынули звуки, и Мериам осознала, что несколько секунд не слышала вообще ничего. Она отключилась подобно тому, как отключался свет в их квартире во время сильной бури. Тогда несколько раз гасли все лампочки, а электронные часы в доме начинали показывать 00:00. Сердце тревожно застучало, к лицу прилила кровь. Мериам судорожно вдохнула и отползла немного назад.

– Мериам! – окликнул ее Адам.

Он положил руку ей на спину и вдруг потерял опору. Заскользив вниз, он стал бешено пинать ботинками склон, пытаясь зацепиться кошками за снег или скалу, но гора стала сползать вместе с ним. Рыхлая после лавины насыпь все-таки сорвалась с места. Мериам закричала и стала тянуться к нему, но чужая рука крепко схватила ее с левой стороны, удержав от возможной глупости. Это был Фейиз.

– Не шевелись! – кратко сказал он.

Снежная завеса справа пришла в движение. Большие и малые камни покатились вниз, перемешиваясь с белым снегом. Хакан стал вполголоса молиться. Они застыли на склоне, не шевелясь, – только слушая шепчущий недовольный рокот горы. Адам молчал, но продолжал сражаться с осыпью. Он поднимал ледоруб и втыкал его в неустойчивый камень, постепенно сползая все ниже. Они подобрались вплотную к траектории лавины, но, поскольку камнепад скрыл снег, Адам неосторожно залез прямо на осыпь.

«Ему конец», – подумала Мериам, и тошнота внутри превратилась в опустевшую ледяную яму. Сердце оцепенело. Она даже перестала дышать.

Со звуком, напоминающим хор голосов, оползень замедлился и остановился сразу весь. Адам оперся о его край, воткнул ледоруб в рыхлую породу и опасливо застыл, ожидая, что она начнет сползать вновь.

Сердце Мериам колотилось как бешеное. Она сделала несколько коротких вдохов, чувствуя, как пульсирует кровь в висках. Огонь в ее голове утих, сменившись тупой болью. Она облизнула губы.

– Ползи! – закричала она и вздрогнула от звука собственного голоса, испугавшись, что даже крик может спровоцировать оползень. – Потихоньку, но ползи!

Хакан начал спускаться, держась прочной поверхности горы. Они поднимались вдоль камнепада, не заходя на него, пока Адаму не вздумалось нагнать Мериам. Но она понимала, что в скальном массиве вблизи зоны лавины могут скрываться трещины. Следовало соблюдать осторожность.

Адам сдвинул левую руку. Несколько камней покатились вниз, но он переместил и левую ногу. Пятиметровый участок оползня вновь сдвинулся с места и тут же остановился. Мериам плотно прижалась к скале, судорожно задышала и стала мысленно молиться любому богу, который мог ее услышать. Это несправедливо, когда вот так. Просто нечестно.

Фейиз что-то мягко говорил ей. Все его ободряющие слова и уверения сводились к одной-единственной мысли: «С ним все будет хорошо». Но никто не мог знать этого наверняка.

«Веревки, – думала она, – скальные крюки… Большая команда и правила безопасности… Господи, я же его убила!»

Адам выдернул ледоруб из осыпи, и каменный поток стал сползать вновь. Он не молился и не взывал к Богу. Вместо этого он крикнул Мериам, переживая в этот момент больше о том, что стихия разлучила их, чем о том, что с ним может произойти.

– Перекатывайся! – взревел Хакан.

Адам его услышал, несмотря на шелест сползающих камней. Вместо того чтобы бороться с потоком, он перекатился влево. Смесь снега и камней несла Адама вниз, но он заставил себя перекатываться вновь и вновь. Пара метров напряженных усилий – и вот он уже на твердой неподвижной поверхности горы. Воткнув ледоруб и кошки в заледеневшую скалу, Адам надежно зафиксировался и стал ждать Хакана, спускавшегося к нему на помощь.

– Адам, – прошептала Мериам вместо молитвы.

Спустившись на дюжину метров, Хакан достиг Адама и теперь говорил ему что-то вполголоса, попутно проверяя, целы ли кости, и заглядывая в зрачки, чтобы убедиться, что он не получил травму головы. Солнце начало заходить за гору на западе. Верхний край солнечного диска раскрасился яркими цветами, растекшимися вдоль линии горизонта. Через несколько минут погаснут последние золотые лучи, и из источников света останутся только луна и звезды. Подъем по склону был несложным. Несмотря на то что камнепад чуть не убил Адама, в остальном эта часть горы требовала лишь выносливости, выдержки и совсем немного мастерства. Подняться будет достаточно просто… но спать здесь будет негде.

В умирающем свете заходящего солнца Мериам увидела кровь на лице Адама. На лбу зияла глубокая царапина или порез, из которого сочилась пачкавшая щеки и бороду кровь. Видимо, все-таки ему досталось, но когда он встретился с ней взглядом, она поняла, что все будет в порядке. Он все еще с ней. Все еще в этом походе.

– Надо лезть дальше, – сказала она, повернувшись к Фейизу.

С того момента, как стал сдаваться ее организм и с ней осталась только ужасная всепоглощающая злость, она продолжала двигаться вперед лишь благодаря проводнику. Но только теперь, увидев беспокойство в его глазах, она поняла, что Фейиз стал чем-то бо́льшим, чем просто проводником или союзником. Он стал другом. У нее уже был неоднократный опыт неосознанной дружбы, когда со временем она превращается в нечто твердое и истинное – как Пиноккио превращается в настоящего мальчика. В прошлом она далеко не сразу это понимала, но сейчас все было по-другому.

– Полезли, Фейиз, – сказала она, – мы должны…

Хакан заорал, чтобы они подняли глаза. Мериам съежилась, уперлась плечом в скалу и наклонила голову, опасаясь, что сверху сейчас что-то свалится. Прошло несколько мгновений, на них ничего не упало, и она осторожно изогнула шею, чтобы посмотреть на вершину. Но вместо вершины в затухающих лучах солнца она увидела неровный выступ, до которого было метров семьдесят. Волна облегчения захлестнула ее – это уступ, на котором можно будет отдохнуть. Чтобы добраться до него, понадобится время, но…

Она прищурилась.

Вдруг Фейиз стал вслух благодарить Аллаха. Краем глаза она увидела, как он улыбается во весь рот. И только после этого все поняла и заулыбалась сама.

Пещера.

Ни слова не говоря, Мериам выдернула ледоруб и воткнула его выше по склону. Ледоруб, кошка, рука, кошка. Она полезла быстрее, чем вначале, даже боль куда-то пропала. Она взглянула на силуэты членов команды Оливьери, которые отсюда выглядели как чернильные пятна на темнеющей горе, и уже знала, что сможет их победить.

Фейиз не отставал. Двенадцатью метрами ниже Адам, раненый или нет, снова лез вверх под присмотром Хакана.

Тошнота по-прежнему терзала ее, но Мериам продолжала двигаться, стараясь глубоко дышать. Когда они достигнут уступа, можно будет принять медикаменты. Но лишь крошечная часть ее мозга осознавала физическое недомогание. Все мысли были сосредоточены на восхождении к тайне, которая привела их сюда. Она старалась обуздать фантазию и не давать волю надежде. Но даже если они не найдут там ничего, кроме зияющей дыры в скале, то по крайней мере доберутся туда первыми.

Мышцы спины горели огнем. Руки ослабли. Она будто обманывала свой организм на протяжении нескольких часов, когда заставляла его лезть вверх. Она словно сумела убедить плоть и кости в том, что не станет требовать от них больше, чем понадобится для достижения цели. Но надо потерпеть еще чуть-чуть. Навалившаяся усталость резала все тело. Стало труднее искать точки опоры. От понимания того, что отдых уже близко, с каждым следующим сантиметром подъема тело слушалось все неохотнее.

Хакан и Адам о чем-то разговаривали. Слова долетали до Мериам, но она даже не пыталась прислушаться, чтобы понять, простая ли это болтовня или они обсуждают раны Адама.

– Мериам, – произнес Фейиз, увидев, что она стала ползти медленней. – Тебе нужна моя…

Она бросила на него испепеляющий взгляд.

– Даже не вздумай мне помогать!

Кажется, это прозвучало слишком грубо. Она осознавала это, но, увидев зыбкие тени на его лице, и лунный свет, отражающийся в глазах, поняла, что Фейиз все воспринял правильно. Она зашла так далеко вовсе не для того, чтобы в последний момент ей кто-то помог. С самого начала это были ее поиски – не совместные с Адамом, а ее лично! – и она не станет принимать ничью руку помощи, пока не упадет. Да и в этом случае вряд ли.

«Лунный свет», – мелькнула в голове мысль.

Будучи полностью поглощенной подъемом, она впервые заметила, что солнце уже зашло. Остатки его сияния еще подсвечивали западный горизонт, но в целом – воцарилась ночь. В наступившей тьме она перенесла левую руку вверх и попыталась ухватиться за камень… но рука провалилась в пустоту. Быстрый взгляд вверх, и вот он – вожделенный уступ, за которым на склоне Арарата разверзлась новая пещера.

Она усмехнулась, почувствовав внутри радостное тепло, зацепилась ледорубом за край уступа и потащила себя наверх.

Лежа на спине у входа в пещеру и глядя на звезды, Мериам начала безудержно хохотать.

Затем повернулась, встала на четвереньки, и ее вырвало.


Адаму отчаянно хотелось скинуть рюкзак на пол пещеры и упасть с ним рядом. Икроножные и плечевые мышцы горели огнем, колени стали будто деревянные. Наверное, такими они и останутся, когда юношеская склонность Адама к чрезмерным нагрузкам доведет суставы до артритного разрушения. Он хотел попить воды, немного перекусить и насладиться ощущением победы над Оливьери. Честь открытия этой пещеры останется за ними – даже если в ней ничего не будет.

И тут Мериам вырвало.

– Меер! – воскликнул он, бросившись к ней.

Фейиз и Хакан уже светили фонариками в глубь пещеры, пытаясь разглядеть, что скрывается за глубокими тенями.

Мериам успокаивающе махнула Адаму рукой.

– Все нормально.

Она стояла на четвереньках в лунном свете, заливавшем первые три-четыре метра пещеры.

– Я же вижу, что тебе хреново.

Он взял ее за руку, пощупал пульс и спросил, может ли она дышать полной грудью.

– Вряд ли, пока я…

Еще одна тонкая струйка рвоты прервала ее слова. Адам успокаивающе положил руку ей на спину.

– Все будет хорошо, – сказал он уверенным тоном, хотя на самом деле ощущал тревогу. Мериам с трудом переводила дыхание. – Скоро все пройдет. Даже если нам придется спустить тебя вниз…

– Нет!

– …мы уже забили за собой пещеру. Мы здесь первые. Команда Оливьери появится у порога на рассвете, но они уже не смогут претендовать на раскопки – после того, как ты договорилась с правительством. Конечно, если здесь есть что раскапывать.

– Я не хочу… не собираюсь вниз.

– Тебе надо акклиматизироваться, – продолжал настаивать Адам. – Возьми с собой Фейиза. Отдохни несколько часов и…

Мериам прошептала что-то неразборчивое. Наклонившись, Адам попросил ее повторить, и Мериам повернула к нему лицо. В ее глазах отразился лунный свет, но на мгновение вместо серебристого цвета они вспыхнули медно-красным. Световой обман – как это частенько бывает ночью.

Глубоко вздохнув, она протянула к нему руку.

– Помоги встать.

Затылком Адам ощутил неприятный холодок.

– Ты знаешь, к чему может привести горная болезнь. Это не шутки.

– Я… – заговорила она, но по телу ее вновь пробежала дрожь.

Она задышала через нос, обнажив зубы, и в этот раз сумела победить рвотный спазм.

Адам опустился рядом с ней на колени. Он снова потянулся к ее запястью, беспокоясь о ее усиленном сердцебиении.

– Это не горная болезнь, – сказала она, отдернув руку. – Прекрати.

– А что тогда, по-твоему? – Он и сам чувствовал себя плохо. Тело покрылось липким, почти лихорадочным потом, в голове пульсировала боль. – Неважно, сколько таблеток Хакана ты приняла. Сегодня мы поднимались так долго и забрались так высоко, что это не может не ударить по здоровью. Я чувствую себя будто избитым.

– Это не горная болезнь, – упрямо повторила она, наклонив голову и делая ровные вдохи.

– Тогда что?

Бледная Мериам посмотрела на него печальным взглядом.

– Все в порядке… наверное. Но я не стану спускаться. Я не для того зашла так далеко, чтобы вернуться без…

Фейиз позвал их, не дав договорить. Адам внимательно изучал ее лицо, пытаясь понять, что она скрывает. Возможно, она чувствовала себя хуже, чем хотела показать, или это как-то связано с той стеной, которой с недавних пор она начала от него отгораживаться. Какое-то время Адам старался эту стену не замечать, но теперь почувствовал ее острее, чем когда-либо.

– Мериам… – начал он.

Фейиз крикнул вновь, еще более настойчиво.

– Идем! – сказал он, решив отложить неприятный разговор.

Он расстегнул рюкзак Мериам, вынул оттуда фонарик и вложил ей в руку. Затем вытащил свой.

Она взяла его за руку, встала, пошатнувшись, и включила свет. Пол пещеры имел небольшой уклон в сторону обрыва. Они углубились в нее, и только когда отошли подальше от пятна лунного света, услышали тихие неразборчивые молитвы откуда-то слева. Адам посветил туда фонариком и увидел Хакана. Конус света от фонаря Мериам медленно двигался по полу пещеры и вдруг застыл, высветив узор, напоминавший очертания животного. Похоже, под толстым слоем пыли, состоявшей наполовину из снега, наполовину из мела, лежали чьи-то кости. Рядом хлопала на ветру лента то ли тонкой иссохшей кожи, то ли ткани.

Мериам сжала руку Адама.

Фейиз продолжал звать их, но они были не в силах ответить, словно потеряв дар речи. Адам заметил, что Хакан пошел в глубь пещеры левее их, но теперь присутствие этого человека не имело значения. Для Адама теперь существовал только следующий вдох, следующий шаг и фонари, освещавшие свод и пол ближайших метров. Устье пещеры – огромная зияющая рана в теле горы – было метров тридцать в ширину, и света их фонарей не хватало, чтобы рассеять всю темноту до самых границ. Но по мере того как Адам и Мериам продвигались дальше рука об руку, фонарики постепенно высвечивали то, что их здесь ждало.

Покрытый пылью ряд изогнутых деревянных балок слегка выступал над полом пещеры. Вернее, они и были полом пещеры.

На минуту Адаму показалось, что он в глубине океана и медленно погружается в тяжелом деревянном корпусе в холодные темные воды. Луч фонарика высветил полуразрушенные остатки деревянной конструкции, которая, возможно, когда-то была лестницей. В лучах света, шарящих вдоль балок, плавали пылинки, словно планктон в глубине моря. У устья пещеры завыл ветер, бревна скрипнули, и иллюзия океанского дна рассеялась. Кожа и рот Адама пересохли, голова болела, но он продолжал смотреть не отрываясь.

Мериам отпустила его руку и шагнула вперед. Покатый пол затрещал под ее ногами. Она вздрогнула и посмотрела вниз. Адам взглянул туда же и увидел, что ее ботинок придавил деревянную доску.

– Ни хрена себе… – прошептал Адам.

Он замер на месте и скользнул лучом фонарика вправо, высветив толстые, грубо отесанные колонны, наполовину почерневшие от густых мазков смолы. Низкие стенки – возможно остатки загонов для животных – немного загораживали обзор, но прямо за ними лежали груды иссохших жухлых костей – больших и малых. Большая часть мумифицированных останков принадлежала животным, но в пляшущем свете фонаря он успел заметить пару фигур, которые, возможно, когда-то были людьми. Он поднял фонарик повыше и увидел ряд деревянных балок, поддерживавших второй этаж, а возможно, даже третий.

«Это не полы, – подумал он, – это палубы. Разрази меня гром, это палубы!»

Кости животных говорили сами за себя, но они до сих пор не решались произнести вслух то, о чем думали. Дрожь головокружительной радости охватила Адама.

Мериам сделала еще несколько шагов по скрипящему деревянному полу.

– Он настоящий!

– Если это не огромная подделка, – заметил Адам.

Но нет. Тихое древнее сооружение выглядело пугающе правдоподобным. Более того, Адаму почему-то стало казаться, что Ковчег обладает собственной душой и чувствует их. И что он ждал их прихода. Ковчег даже пах по-настоящему, хотя Адам вряд ли бы смог объяснить, что это значит.

– Сюда! – раздался голос Хакана, и Адам вспомнил, что их уже давно зовет к себе Фейиз.

Он вгляделся в темноту пещеры и заметил мерцание фонарика Фейиза. Надо бы выяснить, чего он хочет, но Хакан был намного ближе – примерно в двадцати метрах от них он исследовал западную часть пещеры. Адам решил сначала дойти до него. Мериам выдула воздух сквозь полусомкнутые губы и схватилась за живот.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего серьезного.

Освещая неровный путь фонариками, они осторожно пошли к Хакану. Ощутив под ногами податливое сухое древнее дерево, Адам вновь испытал странное чувство, похожее на пробуждение, которое охватило его, когда он впервые увидел рухнувшие балки и кости животных. Лучей трех фонарей оказалось достаточно, чтобы вдохнуть призрачную жизнь в чернильную темноту. Не дойдя до Хакана метров шесть, Мериам вдруг встала. Адам прошел на несколько шагов дальше, прежде чем понял, почему она остановилась.

Хакан шарил лучом фонарика по стене пещеры, внимательно ее разглядывая. Бревна у стены были похожи на длинные изогнутые кости – как если бы они находились во чреве огромного кита, от которого остался один скелет. «Иона», четыре тысячи лет спустя. Все видимые швы были тщательно промазаны смолой для защиты от воды.

– Я не археолог, но… – заговорил Хакан.

– Как и мы, – перебил его Адам. – Наверное, было ошибкой не получить правильного образования, да?

Забыв на секунду о принципах, Хакан обернулся и посмотрел прямо на Мериам.

– Это даже не пещера. Вся эта полость и есть Ковчег, скрытый много лет.

Адам не нашел что ответить.

– Поразительно! – проговорила Мериам с улыбкой. Затем ткнула Адама кулаком в плечо. – Чего застыл, дорогой? Включай уже чертову камеру!

Адам выругался и тут же рассмеялся. Уставший и охваченный благоговейным трепетом, он совсем забыл о камере. В его изумленной голове крутились мысли о тех днях и неделях (да что там неделях – месяцах!), которые теперь им предстоит провести здесь. Наконец он вынул камеру и принялся снимать, начав с освещенного фонариками участка на стене.

– Просто невероятно, – проговорил он.

Уловив краем глаза движение справа, Адам быстро повернул камеру туда, и в луче ее светильника оказалось лицо Фейиза – озабоченное и бледное. Вид у проводника был какой-то нездоровый.

– Думаете, это самое интересное? – спросил Фейиз прямо в камеру, прикрывая глаза от света. – Идемте, кое-что покажу.

Мериам стала выспрашивать, все ли с ним в порядке, но Фейиз молча повернулся и пошел вперед. Луч его фонарика освещал путь по длинному проходу вдоль рядов больших загонов. Адам снимал все на камеру, следуя за Мериам и Фейизом, сзади шел Хакан. Ветер, завывавший у входа, этой части пещеры не достигал. «В смысле, этой части Ковчега», – напомнил себе Адам. Температура снаружи горы быстро падала, но в глубине Ковчега воздух был плотным, застоявшимся и странно теплым. Живот Адама противно урчал, его слегка подташнивало, но он не опускал камеру на всем протяжении пути по наклонному проходу до самой дальней части Ковчега, которая когда-то была задней стеной.

– Глядите, – сказала Мериам и указала на мумифицированный труп, прислоненный к вертикальной балке. Зубы трупа были обнажены, но мало походили на улыбку. Губы отсутствовали, вместо глаз на лице – пыльные ямы. Плоть на костях давно иссохла и стала похожа на папирус.

– Ноема, – прошептал Адам.

Жена Ноя. Имя само всплыло в памяти и слетело с губ. Наверное, того, кто построил этот корабль, никогда не звали Ноем, а его жену никогда не звали Ноемой, но какое это теперь имеет значение?

– Быть того не может, – пробормотала Мериам, завороженно озираясь. – Ни один потоп не поднимется на такую высоту. Но даже если и поднимался… не мог же Ковчег так хорошо сохраниться?

– Сейчас ты стоишь внутри его, – напомнил Адам.

Аргументы Мериам были разумны, и с ними сложно было спорить. Но все же они находились здесь, и это не сон. Корабль не являлся доказательством библейской истории в том виде, в каком она была записана, но он доказывал, что Потоп действительно произошел, и был Ной – как бы его ни звали. Поскольку настоящие имена не известны, то почему бы не звать его Ноем? А мумифицированное тело пусть будет Ноемой.

– А это еще что такое? – раздался голос Мериам.

Адам отвел камеру от трупа, нашел в видоискатель Мериам и, проследив за ее взглядом, перевел объектив на освещенный фонарем участок пола, на котором валялись какие-то блестящие черные камни.

– Вулканические? – спросил он.

Хакан вошел в кадр. Затем нахмурился, опустился на колени и подобрал один из камней.

– Арарат – это, конечно, вулкан, но… никаких извержений здесь не было уже лет двести.

Мериам шарила по полу лучом фонарика.

– Камушки лежат здесь дольше, чем двести лет.

– Это не вулканическая порода, – сказал Фейиз откуда-то из тени.

Мериам подняла фонарик и посветила в его сторону. Адам пошел туда с камерой и увидел, что фонарик Фейиза лежит на полу, и его свет направлен на кучу пыльных черных камней, а сам он стоит рядом. Тройной свет – от фонарей Мериам, Хакана и светильника камеры – одновременно упал на него, и на стене заплясали жутковатые тени. Молодой бородатый проводник будто вытянулся до двухметрового роста – словно превратился из человека в собственный портрет, возникший в воздухе перед ним.

– Это окаменевшая смола, – договорил Фейиз.

На полу перед ним лежал огромный предмет, сделанный из той же окаменевшей черной смолы, который Адам поначалу принял за обелиск. Но, возможно, это был некий алтарь. Увидев, что Фейиз отламывает от него кусок, Адам подошел поближе и взял крупный план.

– Что это? – спросил Хакан. – Какой-то ящик?

Адам проскользнул за спиной Фейиза. Теперь, когда весь «обелиск» был освещен, он увидел, что задняя его сторона отколота, а под смолой скрывался совсем другой предмет – большой прямоугольный ящик из темного тяжелого дерева. Крышка его была запечатана той же смолой, но когда Фейиз провел пальцами вдоль шва, Адам, приблизив зум камеры, увидел, что герметичность крышки нарушена. Выломанные из шва куски смолы валялись рядом на полу.

Адам приблизил еще, и камера зафиксировала странные отметины, выцарапанные на черной поверхности – как на внешнем кожухе, так и на шве уплотнения.

– Какой-то саркофаг, – сказала Мериам.

– Египетский? – спросил Адам.

Она посмотрела на него с досадой.

– Откуда мне знать?

– Саркофаги делали египтяне.

– Мы уже поняли, что среди нас нет археологов, – сказала Мериам. – Я просто предположила, что это может быть гроб.

– Гробница, – тихо поправил Хакан.

– Значит, не египетский? – не унимался Адам.

Его захлестывала радость открытия. Теперь все для них изменится. Будущее начнется с этого момента!

Но Мериам перестала улыбаться. Она резко побледнела, все лицо ее покрылось по́том. Затем сквозь бледность проступила странная желтизна.

Стоявший у могилы Фейиз вдруг скорчился, пробормотал что-то на родном языке и рухнул вбок, неподвижно застыв. Хакан выкрикнул его имя, оттолкнул Мериам в сторону и метнулся к племяннику. Адам попытался ее подхватить, но не успел. Мериам упала на колени, и ее опять вырвало. Мгновение спустя она обхватила голову обеими руками и дико заорала, что череп ее раскалывается.

Камера продолжала снимать.

За пределами Ковчега усилился холодный ветер. Облако наползло на луну, и вершина Арарата погрузилась в непроглядную тьму.

Три недели спустя


5

Бен Уокер застегнул куртку на молнию, поднял воротник и всю дорогу просидел, уткнувшись в него носом, сохраняя тепло внутри. Военный вертолет накренился влево, закладывая вираж в непосредственной близости к горе. Сотни метров серой хмари отделяли вертолет от земли, но Уокера беспокоила не столько высота, сколько ветер. Гражданским воздушным судам летать здесь было запрещено, поэтому подняться на Арарат без восхождения можно было только вместе с турецкими военными.

По вертолету ударил восходящий поток воздуха, и сразу после этого он взвыл винтами, угодив в воздушную яму. Уокеру показалось, что они начали падать, но движение вниз остановилось. Несмотря на то что воздух на такой высоте был сильно разрежен, винты стучали так громко, словно били о что-то твердое. Стиснув зубы, Уокер посмотрел в иллюминатор. Отсюда уже хорошо было видно темнеющий шрам на склоне горы. Сын Чарли – девятилетний сорванец – постоянно говорит, что очень сильно хочет прокатиться на вертолете. Уокер подумывал взять его с собой как-нибудь, но, конечно, не в настолько опасных условиях.

«Не будь идиотом, – посетила его мысль. – Аманда никогда этого не разрешит».

Бывшая жена Аманда… Мать Чарли.

Чем дольше они жили вместе, тем чаще Уокер отсутствовал дома, а ситуации, в которые он попадал, становились все более опасными и пугающими. Новые шрамы расстраивали Аманду, но не так сильно, как нежелание говорить о том, где он их приобрел. Она говорила, что такая секретность может означать только то, что он не доверяет ей. И хотя он отрицал это, в глубине души Уокер понимал, что она права. У Аманды была красивая улыбка и беззаботный смех. В моменты неподдельной радости глаза ее начинали сиять. Она старалась видеть в людях только хорошее, и именно это делало ее самым неподходящим человеком для того, чтобы делиться с ней тайнами. Они бы ее просто съели изнутри. Даже простое знание о том, какие ужасы существуют в мире, с чем регулярно приходится сталкиваться Уокеру, могло больно ударить по ее психике. Он не готов был брать на себя такую ответственность.

Но для Чарли невозможно было пожелать лучшей матери. Она вырастит его так, что сын будет смотреть на мир открыто и с оптимизмом. Поэтому, когда Аманда сказала Уокеру, что его угрюмая замкнутость отравляет их брак, тот неожиданно для нее согласился. Он навсегда запомнил ее ошеломленный взгляд, когда она вдруг поняла, что он не собирается ради нее меняться. То прозрение оказалось для нее довольно болезненным. Вдали от Уокера она сумела взять себя в руки и стала строить жизнь одна, окружив себя новыми друзьями. В последний раз, когда он виделся с Чарли, сын сказал ему, что Аманда начала встречаться с художником по имени Джордж и что он рисует теперь для него мультики про призраков, волшебников и разных забавных животных. Чарли рассказывал о нем с большой теплотой, и Уокеру больно было это слышать, но в то же время он понимал, что общение с Джорджем делает сына счастливее.

Кто-то ткнул его локтем в бок. Он взглянул налево и только сейчас понял, что с ним уже некоторое время говорила Ким Сон. Но из-за поднятого воротника и грохота вертолета он ничего не расслышал.

– Простите, что? – переспросил он, наклонившись к ней.

– Я сказала, что если даже такая погода кажется им безопасной, то я очень рада, что вы не убедили их лететь во время снегопада.

– Я тоже, – улыбнулся он.

Уокер пока не решил, что делать с этой мисс Ким. Корейская женщина стала самым странным и, возможно, нежелательным дополнением к их группе. Мериам Карга и Адам Холцер якобы пообещали турецкому правительству качественное описание археологических раскопок в документальном фильме и книге, над которой работали, а также определенный процент от прибыли. Уокер не сомневался, что помимо этого парочка авантюристов наверняка имеет договоренности, касающиеся туризма и освещения в СМИ. К тому же они с готовностью соглашались на любые правила, выдвигаемые турецкой стороной.

Когда Карга и Холцер собрали первую команду, в ней оказались люди самых разных национальностей и профессий. Турки настояли только на том, чтобы включить туда пару мелких правительственных чиновников. Но в тот момент, когда США попросили разрешения прислать представителя Национального научного фонда[5] в лице Уокера, турецкое правительство вдруг озаботилось независимым наблюдателем и обратилось с этой целью в ООН. Ким Сон и стала этим наблюдателем. Поначалу выбор Ким показался странным: эксперт по глобальной политике, обученный ведению международных переговоров, был не совсем тем, что нужно для такой работы. Но, встретившись и пообщавшись с Ким в Стамбуле, Уокер увидел в ней весьма умного и глубокого профессионала. И, что главное, она была искренне заинтригована тем, что на самом деле нашли искатели приключений на Арарате.

Но ему в принципе не нравилось, что к нему приставили няньку – вне зависимости от того, насколько хорошо он сможет с ней поладить.

Уокер обернулся назад, натянув ремень безопасности до предела. Отец Корнелиус Хьюз сидел бледный как снег, но кивнул, демонстрируя, что у него все в порядке. Лицо пожилого священника, сплошь покрытое морщинами, излучало мудрость, свойственную, казалось, совсем другой эпохе. Он являлся экспертом в области древних цивилизаций и исчезнувших языков. Уокер был приятно удивлен, когда узнал, что отец Корнелиус, несмотря на академическое образование священника, способен вполне вольно трактовать библейскую историю Потопа.

Не очень большая команда, но если бы Уокер попытался включить в нее сотрудника службы охраны, то это могло привести к неприятной догадке о том, что Национальный научный фонд – это не более чем многолетняя вывеска, которой пользуется Министерство обороны США в тех случаях, когда важно скрыть участие DARPA[6]. Даже священник не подозревал, на кого он работает, и уж точно в это не следовало посвящать мисс Ким. ООН не одобряла, когда DARPA вынюхивало что-то без их разрешения. Узнав об этом сейчас, они немедленно информируют турецкое правительство, и то сразу аннулирует аккредитацию Уокера.

Задание будет провалено, и начальству Уокера это точно не понравится. Управление перспективных исследовательских проектов Министерства обороны имело причудливое название, но сравнительно простой спектр задач – бдительно следить за достижениями науки или проявлениями необъяснимых феноменов, чтобы быть полностью уверенными в том, что если кто-то из чего-то сможет создать новое оружие, то прежде всего оно должно оказаться в распоряжении Соединенных Штатов. На самом деле Уокеру никогда не нравилось работать на DARPA (он не очень ценил науку ради вооружений), но всю жизнь его мучила неутолимая жажда познаний и привлекали тайны – как естественные, так и не совсем. Но если он находил что-то действительно опасное, то предпочитал, чтобы оно оказалось в руках его собственного правительства.

Не то чтобы он доверял своему начальству. Скорее это был классический случай «меньшего зла».

– Мистер Уокер! – крикнул пилот. – Пора!

Уокер повернулся к иллюминатору, чтобы еще раз взглянуть на заснеженную гору и темный провал пещеры. Вход в пещеру с левой стороны был около двенадцати метров в высоту, но поскольку прорезала она склон горы под углом примерно в семьдесят пять градусов, то с правой стороны высота прохода снижалась до трех – трех с половиной метров. Второй пилот отстегнулся и, слегка пригнувшись, перелез назад к пассажирам. Затем принялся распутывать моток из толстого троса, в котором Уокер сразу опознал альпинистскую обвязку.

Если до сих пор Ким Сон излучала радостную безмятежность, то теперь взяла руку Уокера и крепко ее сжала.

– Я не пойду первой.

Уокер собрался с духом.

– Я бы и не позволил. Моя команда, мои риски.

– Уверена, что это абсолютно безопасно, – быстро добавила Ким.

Уокер расстегнул ремень безопасности и с помощью второго пилота влез в обвязку.

Затем пилот открыл левую дверь вертолета и поманил Уокера к себе. Кто-то должен будет управлять лебедкой, которая опустит Уокера на склон горы, но никто, кроме него самого, не сделает шаг наружу.

Уокер поправил обвязку, подергал за трос и развернулся спиной к пропасти, прежде чем отправиться в свободное падение. Не очень доверяя левой ноге, он оттолкнулся правой. Вертолет над ним резко затанцевал во внезапном восходящем потоке воздуха, его мотануло по головокружительной дуге, затем трос стал разматываться, и он осознал, что уже спускается к горному склону.

В поле зрения справа мелькнул темный провал пещеры. Он проводил его глазами, вращаясь на тросе.

Снова дунул ветер, и его порыв оказался таким холодным и сильным, что череп Уокера словно прошило ледяными иглами, и несколько секунд он чувствовал себя маятником, внезапно замороженным на излете. Вертолет накренило вместе с ним, и вдруг, спустя удар сердца, он ухнул вниз сразу на шесть метров. Уокер громко выругался, но ветер стих, и спуск продолжился в нормальном режиме, не считая того, что холод продолжал пробирать до костей.

Он крепко закрыл глаза и сжал зубы, и тогда ему показалось, что мимо и сквозь него пронесся ветер какой-то иной природы. Болезненное ощущение заставило содрогнуться от чего-то еще, кроме холода, – словно он погрузился в грязь, которая мгновенно впиталась в кожу. Ему показалось, что плоть его стала расползаться. Ощутив омерзение, он открыл глаза и с отчаянием стал осматривать себя, вращаясь в обвязке. Из пещеры показались люди и стали махать пилоту вертолета, чтобы тот подлетел поближе. Две человеческие фигурки поползли вниз – к импровизированной платформе, установленной на вбитые в гору сваи в шести метрах ниже входа в пещеру.

Внутри Уокера зашевелился страх. Он прополз по внутренностям и стал перекатываться в животе, словно желудочный сок напополам с желчью. Уокер почувствовал, что слабеет. Всю жизнь он считал себя почти бесстрашным, но этот страх проникал глубже, чем высокогорный холод.

Затем на несколько секунд он отключился.

Что, черт возьми, происходит?

Чья-то рука схватила его за лодыжку, и он дернул головой, едва удержавшись от того, чтобы заорать. Затем Уокер увидел лицо человека, который его поймал. Очень знакомое лицо по документальным фильмам и задним обложкам книг, которые он просматривал во время перелета из Вашингтона в Стамбул.

– Холцер?

Мужчина втянул его на платформу и, как только ноги Уокера нащупали заснеженную опору, расстегнул обвязку.

– Можно просто Адам, – ответил искатель приключений и слегка дернул за трос. – А вы, должно быть, доктор Уокер?

Обвязка немедленно попозла вверх. Лебедка наматывала трос, чтобы вслед за Уокером спустить следующего члена команды.

– Можно просто Уокер.

Ответ прозвучал как шутка, но Уокер до сих пор чувствовал головокружение и странную смесь слабости и непонятной злости. Опасаясь, что его слова расценят как насмешку, он поспешил добавить:

– Рад познакомиться.

Холцер – в смысле, Адам – протянул руку.

– Добро пожаловать на гору Арарат.

– Имеете в виду, на Ноев ковчег?

Лицо Адама поскучнело.

– Это вы решите для себя сами.

– Слушайте, я не хочу здесь топтать ничьи мозоли, – сказал Уокер. – И я прекрасно понимаю, что вы не очень рады меня видеть.

– На вашем присутствии настояло американское правительство, и компания, финансирующая наш проект, обязана была подчиниться, – ответил Адам. – Это значит, что вам рады здесь до тех пор, пока вы полезны или хотя бы не мешаете.

– Все понял, – сказал Уокер.

Адам взял его за руку и отвел ко второму мужчине, чья густая борода и видавшая виды одежда выдавали богатый опыт общения с горой.

– Это Хакан, наш бригадир, – представил его Адам, повысив голос, чтобы перекричать шум вертолетных винтов. – Он поможет вам подняться к пещере.

Уокер посмотрел на вертолет и увидел, что Ким уже стоит у открытой двери, а за ее спиной второй пилот – едва видимый отсюда – проводит инструктаж. Вернее, напоминает Ким то, что объяснял им днем раньше.

– Не беспокойтесь, – крикнул Адам. – Я прослежу, чтобы с ней ничего не случилось. – Вдруг его улыбка снова померкла. – Поверьте, это еще не самое пугающее, что вам предстоит сегодня пережить.

Уокер пытался спросить у Адама, что тот имеет в виду, но Хакан уже плотно взял его под свою опеку, и Уокеру пришлось переключить внимание на него. Веревки были закреплены наверху – где-то в глубине пещеры, и Хакан, поставив Уокера перед собой, принялся объяснять ему, как пользоваться ими для подъема. Уокер не сомневался, что без альпинистских кошек и веревок он обязательно скатился бы вниз. На одном особо хлопотном задании он серьезно повредил спину, и теперь, от холода и напряжения, старые раны принялись ныть.

Он снова взглянул на вертолет и заметил, что Ким Сон уже начала спуск. После того как вертолет вернется на базу, с горы не получится спуститься никак, кроме как своим ходом. К его собственному удивлению, эта мысль изрядно подвыбила его из колеи. С каждым шагом вверх желание отступить терзало все острей – настолько, что он даже не заметил, как поднялся до пещеры. Перевалившись через край, он понял, что стоит на дрожащих коленях перед несколькими членами команды копателей.

Первым делом Уокер узнал Мериам Каргу – знакомую по книгам и фильмам точно так же, как ее жених. Легкая сутулость и напряжение мышц вокруг глаз придавали ей почти хищный вид – словно обычным ее состоянием была постоянная готовность к атаке, как у свернувшейся в кольца змеи. Остальные люди тоже выглядели напряженными, и Уокер задумался – а не попал ли «Проект Ковчег» в ловушку?

– Пойдемте, доктор Уокер, – сказала Мериам, поежившись от ветра. – Попьете кофе, пока ждете своих людей, потом посмотрите все, что захотите увидеть.

Он огляделся вокруг, заметил огни фонарей, древние бревна и людей, работавших во всех концах пещеры.

– Ноев ковчег… – произнес Уокер, вставая на ноги.

– Мы тоже так думаем, – ответила Мериам. – Но вас ведь интересует не ковчег.

Странное спокойствие охватило его. Даже боль в ноге утихла.

«Так и есть», – подумал он.

Ему на самом деле плевать – были ли бревна, которые он видел вокруг себя, когда-то бортами лодки или нет. И принадлежала ли эта лодка Ною или кому-то еще.

Его больше интересовало то, что лежало внутри.


Ковчег – если это действительно был он – сидел внутри горы Арарат, как доброкачественная опухоль внутри человеческого тела, и просто ждал, когда его откроют. Уокер был уверен, что обнаружить Ноев ковчег на Арарате – после стольких попыток и денег, потраченных на его поиски, – было совершенно невозможно, но факт оставался фактом: теперь он находился прямо внутри его.

Для вновь прибывших провели короткую ознакомительную экскурсию по основным помещениям. Повсюду были развешаны лампы, но освещали они только небольшие пятачки под собой. Работало несколько генераторов, обеспечивавших электроэнергией небольшие обогреватели, установленные в некоторых загонах-стойлах, ряды из которых были выстроены на всех трех палубах. Обогреватели и электролампы были единственными источниками тепла, поскольку открытый огонь был строго-настрого запрещен. Члены того, что теперь официально называлось «Проект Ковчег Карги – Холцера» (ПККХ), с этой старой древесиной вынуждены были обращаться чертовски осторожно, чтобы случайно не спалить все дотла. Поэтому здесь всегда было холодно, и даже в глубине лабиринта из стойл и дорожек высокогорный холод распространялся с каждым порывом ветра.

Быстрый визуальный осмотр подтвердил то, что он уже увидел с вертолета. Левый край пещеры (он же западный) показывал, что лавина полностью вскрыла эту сторону ковчега – сверху донизу. Однако с правого края тысячелетние камни и глина все еще частично покрывали ковчег, в результате чего его бревенчатый внутренний борт оставался почти целым. С этой стороны (с восточной) зев пещеры сужался до трех метров. Вследствие этого и внутри ковчега на востоке было гораздо темнее, чем на западе. Но, как заметил Уокер, это означало еще и то, что здесь было немножко теплее и гораздо меньше беспокоили сквозняки.

После обоюдного знакомства Мериам и Адам провели Ким Сон и отца Корнелиуса до третьего этажа. Но сам Уокер задержался на первом, остановившись у группы археологов, работавших с пыльной кучей человеческих костей, покрытых серыми остатками кожи и одежды. Причем человеческая кожа и шкуры животных за давностью лет стали практически неразличимы. На шее одного из тел он заметил толстый кожаный ремешок, к которому был привязан острый осколок черного камня, словно некий амулет. Кажется, и на втором трупе имелось нечто похожее на остатки ожерелья.

– Сколько всего тел? – спросил Уокер, поскольку ему показалось, что конечностей здесь больше, чем положено иметь двум трупам.

Женщина-археолог подняла голову и удивленно заморгала. Она была так поглощена своей работой, что только сейчас поняла, что рядом присутствует наблюдатель.

– Три. Два взрослых и один ребенок, – ответила она с британским акцентом.

Услышав про ребенка, Уокер поморщился, но быстро взял себя в руки. Этим останкам тысячи лет, напомнил он себе. В древние времена дети гибли по самым разным причинам. А если случилось наводнение, подобное тому, что описано в Библии, то детей, должно быть, погибло бесчисленное множество. Его собственная реакция на детский труп всего лишь выдавала в нем новичка в той трагедии, которую мир уже пережил и принял.

Потоп…

Он с удивлением заметил, что уже сам думает о Потопе как о чем-то реальном.

Но мог ли он случиться на самом деле?

Ему уже доводилось сталкиваться с чудовищами и видеть странные вещи. Даже простое осознание, что все это существует на самом деле, заставило бы обычного человека закричать от ужаса, но, так или иначе, все эти вещи имели твердое научное объяснение. Они выглядели противоестественно, но сверхъестественными не были. Однако само существование этого корабля, погребенного в склоне горы, подразумевало, что в основе одного из самых известных мифов всех мировых религий лежит истина.

Уокеру пришлось сделать трудный выбор, больно ударивший по его семье и всей жизни, после которого он потерял веру в себя. Теперь, находясь здесь, он втайне надеялся найти хоть что-то, во что можно поверить.

«Господи, – думал он, – да все, что мне сейчас нужно, – это бутылка пива и грустное кантри из музыкального автомата».

Отогнав непрошеные мысли, он заставил себя сосредоточиться на археологах, увлеченно трудившихся над сохранением древних останков.

Они находились на высоте четырех тысяч метров над уровнем моря. Было выдвинуто множество теорий относительно реальных событий, которые могли вдохновить на первоначальные рассказы о Великом потопе. В придумывании таких теорий упражнялись самые разные люди – от явных психов до известных уважаемых исследователей, но Уокеру не попалось еще ни одной теории, которая бы логично объяснила, каким образом ковчег оказался на такой высоте без чудесного вмешательства.

Но он находился именно в нем.

В какой-то момент ковчег застрял на горном хребте и лег на его склоне под углом. Столетия оползней засыпали его, скрыли хребет, утрамбовали корабль камнями и глиной. Мериам сказала, что, по мнению геологов ее команды, под ковчегом может скрываться трещина, поэтому действовать надо предельно осторожно.

– Извините, а вы, собственно, кто? – спросила археолог.

Когда он представился, она нахмурилась, скорее всего, задумавшись о том, для чего США отправили сюда представителя Национального научного фонда, который – судя по неумению идентифицировать древние человеческие останки – вовсе не является археологом. Или, может, ей стало интересно, почему никто ее не предупредил, что в проект вливается свежая кровь.

– Приятно познакомиться, доктор Уокер, – ответила она. – Я Хелен Маршалл, неофициальный руководитель археологического отряда. Меня выдернули прямо из Оксфорда. А это Полли Беннетт – моя правая рука среди аспирантов, которых я привлекла на сей проект.

У высокой мускулистой Полли имелась татуировка на затылке в виде машущих крыльями птиц, волосы с правой стороны, окрашенные в ярко-зеленый цвет, свисали до плеча, а левая часть головы была выбрита наголо. Меньше всего она походила на аспирантку-археолога, подумал Уокер и тут же упрекнул себя за подобные мысли: на такой работе вряд ли имело значение то, как ты выглядишь.

Чрезвычайно занятая, Полли едва взглянула на него, но слегка кивнула головой в знак приветствия.

Профессор Маршалл подняла бровь.

– Я бы пожала руку, но…

Она подняла обе руки в пыльных перчатках и пошевелила плечами.

– Понимаю. Простите, что помешал.

– Нисколько. Я даже рада, что вы проявили интерес. Не каждый день встречаешь что-то настолько… невозможное.

Уокер кивнул.

– Согласен. Но я правильно понял, что вы говорите не только про невозможную высоту?

Профессор Маршалл широко раскинула руки.

– По моим расчетам, этой штуке не меньше пяти тысяч лет. Она построена примерно в то время, когда египтяне только придумывали, как сшить между собой доски так, чтобы из них получилось нечто похожее на корабельный корпус. Но даже если бы египтяне занялись этим раньше, то данный корабль…

– Ковчег.

– Как вам больше нравится. Ковчег намного больше и сложнее, чем что угодно, построенное в ту эпоху. Корабль Хеопса был погребен у подножия Великой пирамиды в Гизе примерно пятьсот лет спустя, и он был сопоставимых размеров. Но корабль Хеопса по сравнению с этим – всего лишь грубая баржа.

Уокер внимательно смотрел на археолога.

– Если то, что вы говорите, – правда, то его вообще не должно существовать.

– Поймите меня правильно. Я очень рада, что он здесь. Это как сон, в котором я вообще никогда не рассчитывала оказаться. Но когда я говорю про «сон», то имею в виду не только свой восторг. Здесь все кажется нереальным. Вы поразитесь, насколько невозможным выглядит этот ковчег, если поговорите с профессором Оливьери.

Уокер не стал интересоваться, кто такой профессор Оливьери, рассчитывая в скором времени познакомиться с ним лично. Ковчег не такой уж и огромный.

– Итак, – сказал Уокер, – вы считаете, что в Библии отражена правда? Бог лично организовал Потоп и все такое?

Профессор Маршалл смерила его холодным взглядом.

– Не впутывайте сюда Бога, доктор Уокер. Мы здесь для того, чтобы провести исследования и написать отчет. А толкованиями пусть занимаются соответствующие специалисты.

Она вернулась к работе, и Уокеру ничего не оставалось, кроме как уставиться на стену, под которой трудилась команда археологов. На бревнах, из которых было собрано нечто, напоминавшее входную дверь, были процарапаны длинные борозды.

– Это что?..

Археолог подняла голову.

– Простите?

Уокер указал на борозды на двери. Судя по всему, дверь прижало к горе так, что люди были лишены возможности через нее выйти.

– Это следы паники?

Профессор Маршалл кивнула задумчиво и серьезно, словно онколог, подтверждающий самые худшие опасения.

– Мы полагаем, что да.

– Но почему? На борту были и другие люди. И запасы еды…

Она тонко улыбнулась. Отблеск рабочих ламп придал лицу археолога мертвенную бледность. Только глаза оставались темными из-за обилия морщин вокруг них.

– Припасы были даже тогда, когда умер последний пассажир, не говоря уже о животных, которыми они вполне могли питаться, – ответила она. – Здесь есть другие выходы, которыми они могли воспользоваться, если бы решили рискнуть спуститься с горы. Но они почему-то умерли, пытаясь открыть именно эту дверь. Прекрасно зная, что она заблокирована снаружи.

– Это ваша теория? – спросил Уокер.

Улыбка сползла с ее лица. Остальные археологи продолжали работать: один фотографировал, другие подготавливали кости к извлечению.

– У нас пока нет никаких теорий, – ответила профессор Маршалл и отвернулась.

Почувствовав ее раздражение, Уокер не стал больше задавать вопросов.

– Все в порядке? – раздался голос за спиной.

Уокер обернулся и увидел идущего к нему Адама Холцера с двумя стаканами кофе в руках, один из которых он тут же подал Уокеру.

– Теперь да. – Он стянул одну перчатку и засунул ее в карман. – Я так понимаю, своего Старбакса в ковчеге не было?

Адам поднял стакан словно перед тостом.

– Этот кофе ужасен. Но он горячий и содержит много кофеина.

– Иными словами – то, что доктор прописал.

Уокер сделал глоток и едва не скривился. Турецкий кофе мог быть крепким, но то варево, которое пила команда «Проекта Ковчег», на вкус больше напоминало ржавчину.

Улыбнувшись, Адам оглянулся на археологов.

– Ваша группа уже разместилась. Мисс Ким отказалась от кофе – видимо, она умнее нас всех, – но отец Корнелиус с удовольствием им отогревается. Предлагаю пока отложить формальные знакомства, чтобы я мог показать вам главное – погребальную капсулу.

После этих слов Уокера прошиб такой озноб, что даже дерьмовый кофе стал казаться холодным.

Он последовал за Адамом в глубь ковчега – в самое его сердце. Затем они поднялись вверх по тщательно укрепленным (а в некоторых случаях и заново выстроенным) лестницам. На третьем уровне они пробрались через бревенчатый дверной проем, на верхней перемычке которого зияла широкая трещина. Уокер живо представил себе, что случится, если крыша вдруг рухнет и запрет их здесь. Против воли в воображении воскресла картина, которую он видел на первом этаже: борозды в бревнах, выцарапанные ногтями людей, отчаянно пытавшихся спастись. После этого думать о треснувшей перемычке стало совсем не весело.

Впереди послышались голоса. Уокер почувствовал себя немного лучше, когда понял, что один из голосов принадлежал Ким Сон. Вела она себя как королева в комнате, полной шутов. Такое высокомерие могло раздражать, но каким-то образом ей удавалось выглядеть достаточно любезной.

Дойдя до конца узкого прохода, они вышли на открытое пространство задней части верхней палубы ковчега. Что-то иссохшее и сморщенное лежало в одном огороженном углу, но это были не кости. Уокер подумал, что, возможно, пять тысяч лет назад это было чье-то спальное место, хотя как куча сена не истлела полностью в пыль, понять было трудно. Дальняя стена помещения состояла из широких вертикальных бревен, таких же, как на нижних этажах, – это было то, что они называли ребрами ковчега. Из отверстия в полу торчала лестница – не оригинальная, но построенная на скорую руку персоналом «Проекта Ковчег».

Мериам ждала их с группой людей, среди которых были Ким и отец Корнелиус.

– Еще раз здравствуйте, мистер Уокер… Или доктор Уокер? – спросила она.

– Можно просто Уокер.

Указывая рукой, она быстро представила присутствующих друг другу. Команда Карги и Холцера включала в себя бригадира Хакана и его племянника Фейиза. Похожая на привидение бледная блондинка с камерой на плече оказалась Каллиопой Шоу – профессиональным режиссером, с которым Адам заключил договор на создание документального фильма о проекте. Далее Мериам представила профессора Оливьери, о котором уже упомянула Хелен Маршалл, – пятидесятилетнего ученого-библеиста с густой бородой и мощным торсом. Издалека профессор напоминал Санту из торгового центра, но впечатление это было обманчивое: Армандо Оливьери был хоть и толстым, но далеко не мягким.

– Мы все рады вас видеть, – подытожила Мериам.

Оливьери выглядел недовольным.

– Очевидно, все, кроме профессора, – заметил Уокер.

Оливьери нахмурился еще больше.

– Уверяю, мистер Уокер, мое недовольство не имеет к вам никакого отношения.

– Но вы считаете, что нам здесь не место…

– Я считаю, нам всем здесь не место, – поправил Оливьери. – Ковчег всегда был для меня предметом восхищения и одним из главных научных интересов на протяжении всей жизни. Когда я сумел его найти, когда узнал, что он настоящий, – трудно передать словами, что я почувствовал в тот момент. Но теперь я считаю, что лучше всего было бы заложить взрывчатку на склоне горы и похоронить эту пещеру еще на несколько тысяч лет.

Отец Корнелиус застыл, глаза его потемнели от негодования.

– Если я понимаю правильно, мы имеем дело с величайшим доказательством истинности библейской истории из когда-либо найденных. И вы хотите его похоронить? Уничтожить? Да что вы за библеист такой?

Оливьери раздраженно фыркнул.

– Такой, который понимает, что некоторые вещи лучше оставлять в их могилах. Не делайте вид, будто вы ничего не чувствуете, – сказал Оливьери, внимательно оглядывая лица. – Оно так близко отсюда, что здесь едва можно дышать. Уверяю, вы ощущаете себя странно не только от подъема…

– Армандо… – произнесла Мериам так тихо, что ее голос почти заглушил вой ветра, задувавшего в швы между бревнами.

Оливьери обреченно махнул рукой.

– Хорошо, я помолчу. Делайте, что задумали, но я в этом не участвую. Если бы я не считал, что кто-то должен присматривать за всеми этими ужасными делами со стороны, то давно бы уже ушел.

Мериам выглядела так, словно уже готова была потерять самообладание, но Адам сгладил неловкий момент, первым шагнув к лестнице.

– Нет смысла больше откладывать, верно? – сказал он, взявшись за поручни и встав на первые ступени. – Идите за мной, Уокер. Честно говоря, мы надеялись, что ваше прибытие рязрядит напряженность, копившуюся здесь несколько дней, но, по-видимому, мы ошиблись.

– Разрядка напряженности никогда не была моей сильной стороной, – ответил Уокер, посмотрев на Оливьери. – Но должен признаться, всякое странное мне видеть уже приходилось.

Удрученный их легкомыслием, Оливьери ушел тем путем, по которому они добрались сюда. Остальные члены «Проекта Ковчег Карги – Холцера» что-то тихо сказали Мериам и разошлись каждый по своим делам. Даже Каллиопа заспешила куда-то, передав камеру Адаму.

– Куда они все разбежались? – спросил Уокер, когда из команды «Проекта Ковчег» осталась одна Мериам.

– Там мало места, – ответила Мериам. – К тому же все уже видели то, что внизу. И второй раз смотреть не хотят.

Уокер против воли задрожал. Можно было заподозрить, что Мериам намеренно усиливает драматический эффект, но ее жених уже спускался вниз по лестнице с камерой в руке. Пытаться после этого пугать новоприбывших – какой в этом смысл? Ким во все глаза смотрела на Мериам, полезшую вслед за Адамом вниз. Если бы она была кошкой, то спина бы ее сейчас была выгнута, а шерсть на загривке стояла дыбом.

Уокер допил ужасный кофе, аккуратно согнул бумажный стаканчик и сунул его в карман куртки, затем повернулся к Ким и отцу Корнелиусу.

– Вы что-нибудь чувствуете?

Ким выдохнула и слегка расслабилась.

– Небольшой приступ клаустрофобии, наверное. Но если вы имеете в виду, чувствую ли я что-нибудь сверхъестественное, то ответ «нет». Я не экстрасенс.

– А вы верите в экстрасенсов? – полюбопытствовал отец Корнелиус.

– Конечно же, нет.

– Что ж, я тоже не экстрасенс, – сказал Уокер. – Но не стоит с ходу отвергать сверхъестественное. В мире существует множество вещей, которых мы не понимаем.

Ким глубокомысленно кивнула.

– Да, и всегда находятся те, кто с удовольствием делают деньги на незнании окружающих.

Уокер понимал, что она права, но, когда подошел к лестнице, взялся за перила и посмотрел вниз, ему против воли вспомнилась складка, замеченная на лбу Оливьери. В мире живут миллионы религиозных фанатиков, но Оливьери был библеистом-ученым. Уокер часто сталкивался с высокомерием верующих, но та эмоция, которую излучал Оливьери, не выглядела как осуждение или неодобрение.

Скорее здесь имел место настоящий неподдельный страх.

6

Спустившись по лестнице, Уокер ощутил затхлый запах, который заставил его сморщить нос. Что-то напоминавшее ржавчину. После того как он миновал второй уровень и начал спускаться на первый, к нему вернулось уже знакомое чувство тошноты. Он немного подышал, стараясь успокоиться, и сказал себе, что это не более чем самовнушение. Судя по всему, недавние разговоры пустили глубокие корни в его подсознание.

– Чем тут пахнет? – услышал он голос Ким, раздавшийся снизу.

Мериам призналась, что они не знают, и замолчала, даже не потрудившись высказать хоть какие-то предположения. Уокер изумился. Люди вроде Адама и Мериам, как правило, не лезут за словом в карман и всегда имеют наготове какую-нибудь теорию. Видимо, несмотря на сложное отношение к Уокеру и его группе, «Проект Ковчег» нуждался в них. Так сказать, свежие глаза – свежие идеи.

Лестница привела в один из задних нижних закоулков ковчега. Здесь были растянуты полиэтиленовые перегородки, отгородившие площадь примерно в пять квадратных метров. Горело несколько светильников. Порыв ветра промчался по длинным коридорам, сходившившимся в этой точке, и полиэтиленовая пленка громко хлопнула. Урчал генератор, но большинство источников света, которые он питал, находились внутри прикрытого матовой пленкой пространства.

– Погодные условия на горе быстро ухудшаются, – говорил Адам и одновременно делал медленную панорамную съемку окружающих лиц. – Чем холоднее зима, тем опаснее перемещать людей и материалы. Температура воздуха становится совсем непредсказуемой. Скоро придет буря, и ветер здесь, наверху, многократно усилится. Мы хотим все защитить и упаковать до того, как шторм начнется в полную силу.

– Мы понимаем, – ответил Уокер. – Не беспокойтесь.

Адам глянул на Мериам с тревогой. Судя по всему, его терзали сомнения.

Отец Хьюз шумно вздохнул.

– Напомню, мистер Холцер, что мы проделали долгий путь не для того, чтобы любоваться на полиэтилен.

Мериам повернулась к камере.

– Для протокола: мы с Адамом знаем доктора Уокера и отца Корнелиуса Хьюза по их репутации, но никогда до этого не встречались лично.

Уокер улыбнулся.

– Вы считаете, люди будут думать, что мы все являемся частью какого-то заговора?

– Я не считаю, – ответила Мериам. – Я в этом абсолютно уверена. До сих пор есть люди, которые утверждают, что фильм про астронавтов на Луне был снят в павильоне.

Ким тихонько рассмеялась.

– Не похоже, что мы на Луне.

Мериам откинула в сторону полиэтиленовый полог.

– На самом деле немного похоже.

Уокер подошел поближе к открытому входу. Он услышал, как отец Корнелиус произнес его имя, но только помотал головой, словно отгоняя от уха надоедливое насекомое. Внутри черепа зародился и стал нарастать низкий гул, вибрация от которого постепенно стала передаваться костям. Ему захотелось спросить, слышат ли этот звук остальные, поинтересоваться у Мериам и Адама, дрожит ли гора и может ли это означать близкое землетрясение, но затем он почувствовал на коже мелкие бусинки пота и омерзительное покалывание – словно по его телу побежали одновременно сотни насекомых.

– Какого черта? – пробормотал он, остановившись у полиэтиленовой пленки.

– Вот именно, – ответила Мериам. – Мы тоже через это прошли.

Кожа ее была бледной с каким-то желтушным оттенком.

Отец Корнелиус взял Уокера за локоть. Лоб священника покрылся по́том, но хватка осталась крепкой.

– Надо быть решительными, – сказал он.

Уокер согласился с ним. Они проделали долгий путь, чтобы взглянуть на уникальное открытие, которое команда Карги – Холцера постаралась скрыть от общественности. «Проект Ковчег Карги – Холцера» был совместным турецко-британо-американским предприятием при поддержке музеев и спонсоров документального фильма. Но до сих пор те немногие люди в правительствах, которые видели отчет и короткое видео, снятое ПККХ, относительно «саркофага» сошлись только в одном мнении: никто не должен его обсуждать. По крайней мере, пока не станет понятно, что это такое.

«Суеверная чушь», – подумал Бен.

Впрочем, суеверен был весь мир.

– Уокер, – окликнула его Ким, – возможно, вам стоит…

Одной рукой он еще держался за полиэтилен. Покалывание на коже стало спадать, но подташнивание осталось, как и гул в черепе. Уокер оглянулся на Ким.

– Вы идете? – спросил он, удивляясь тому, что она все еще оставалась на нижней ступени лестницы, не решаясь с нее сойти.

Все-таки ООН прислала ее сюда наблюдать.

Ким кивнула.

– Тогда вперед, – сказал он и прошел через проем в полиэтилене. Отец Корнелиус немедленно последовал за ним, хотя в данную минуту его помощь Уокеру не требовалась. Мериам зашла следующей. За ее спиной мелькал огонек камеры Адама, разбавляя собой антисептический желтый свет промышленных светильников. Уокер почувствовал вибрацию зубами и догадался, что источником шума вполне могли быть генераторы.

Конечно же – это всего лишь грохот генераторов. Сразу стало легче. Спокойнее как-то.

Увидев перед собой древний деревянный ящик, стоявший у стены, Уокер нервно выдохнул. Разбитые куски битумной смолы валялись на полу вокруг ящика, словно толстые осколки черного стекла, и Уокер немедленно вспомнил глянцевые амулеты на кожаных шнурках, свисавшие с шей трупов, над которыми трудилась профессор Маршалл. Очевидно, там тоже были осколки черной смолы. Уокер осмотрел битумную оболочку, затем пригляделся к символам, вырезанным на видимых деревянных частях гроба. Закорючки в болезненном желтом свете, казалось, смещались и текли. Снова появилось ощущение ползущих по коже насекомых – особенно на затылке, и он протер рукой рот.

Преодолев внутреннее сопротивление, он заставил себя заглянуть внутрь ящика.

На первый взгляд кадавр выглядел жалко и был похож на подделку, созданную специально для малобюджетного фильма ужасов. По крайней мере, мозг желал интерпретировать увиденное именно так – чтобы можно было воспринять эту штуку как абсурдную, но не чудовищную. Но по мере того как разум свыкался с ее существованием, становилось ясно: эти останки были чем угодно, но только не подделкой. Ему уже доводилось видеть чудовищ. «Нечеловеческий» не означает «невозможный» и не означает зло. Уокеру пришлось себе об этом напомнить.

Нечеловечески длинные пальцы были согнуты в дуги после тысяч лет, которые мертвое существо провело в ящике. Кожа над грудной клеткой, туго натянутая и приобретшая пурпурно-серый оттенок, местами полопалась от пересушенности, и плоть в этих местах провалилась внутрь. На разных участках головы просвечивали кости черепа, и одна щека рассыпалась в пыль. Засушенные глазные яблоки провалились внутрь глазниц.

Из углублений над бровями выступали рога длиной пятнадцать-восемнадцать сантиметров. Рога были бледные, пыльно-белые – цвета слоновьих бивней, стертых от возраста. Кончик одного из них был обломан и зазубрен, как расколотый камень, и оба были слегка изогнуты наружу. Череп существа был неправильной формы – верх выпуклый, а челюсть заостренная. Вероятно, в жизни это был очень странно выглядевший человек. Даже довольно уродливо.

Если это вообще был человек.

Так и не решившись подойти поближе, Ким слегка захрипела. Она стала мелко дышать, очевидно, находясь на грани панической атаки.

– Ким, если хотите, отойдите подальше, – предложил Уокер, стараясь ничем не выдать своего разочарования. Почему-то он ожидал от Ким бо́льшего профессионализма.

Она произнесла что-то по-корейски, но тут же вспомнила, что никто здесь не понимает ее язык.

– Кто-нибудь, кроме меня, это слышит? – спросила она по-английски.

Уокер усилием воли заставил себя успокоиться и не обращать внимание на покалывание кожи. Он снова посмотрел на рога кадавра в ящике, затем на длинные тонкие неровные зубы, пожелтевшие от времени, а местами даже окрасившиеся в коричневый цвет. Кем бы ни было это существо, но идентифицировать его, не спустив с горы, будет невозможно.

– О чем вы думаете? – спросил Адам.

Уокер вздохнул. Полиэтиленовая пленка подернулась волнами от порыва ветра, промчавшегося через руины ковчега. Но, несмотря на ветерок, воздух здесь был застоявшийся и душный.

– Я думаю, что вам не следовало открывать гроб вне контролируемой среды.

Мериам напряглась.

– Мы приняли все необходимые меры предосторожности. Остальные останки ковчега вообще пролежали несколько дней на открытом воздухе, пока мы сюда не прибыли. У нас не было причин опасаться…

Отец Корнелиус слегка подвинул Уокера плечом и подошел к ящику. Битум хрустнул под ботинками священника. Впервые увидев кадавра, он на несколько секунд перестал дышать. Затем пошатнулся, сунул руку в карман пиджака, вынул ее с четками, намотанными на пальцы, поцеловал их и жарко зашептал молитву, которая в устах этого человека звучала так же естественно, как дыхание.

Уокер вздохнул.

– Завязывайте, отец. Позвав вас с собой, я рассчитывал на другое. Вы все-таки ученый, а не какой-нибудь доисторический шаман.

Священник поднял палец, дав знак не мешать, и договорил последние строчки Ave Maria.

– Лучше перестраховаться, чем потом жалеть, – ответил он, закончив. – И вообще, я рад, что они вскрыли ящик на горе.

– Полагаете, существо может восстать из мертвых и учинить здесь погром? – спросил Уокер.

Пот высыхал на коже, вызывая зуд.

Он еще раз посмотрел на рога, на высохшую до пергаментного состояния кожу у их основания – в том месте, где они выступали изо лба, затем добавил:

– Вам правда кажется, что мы смотрим на…

Последнее слово осталось невысказанным, но они оба понимали, что именно хотел сказать Уокер.

– Вы считаете это невозможным? – спросил отец Корнелиус. – Я вот не уверен. Но даже если предположить, что это простое уродство, то могут быть и другие проблемы. Тело в гробнице выглядит лучше, чем другие останки. И в нем могла сохраниться куча болезней, которые мы не знаем, как лечить. Этот гроб может оказаться ящиком Пандоры. – Он внимательно посмотрел на Адама. – Только не льстите себе. Надо быть полными идиотами, чтобы вскрыть ящик, – как бы ни нахваливали вас продюсеры, которые ждали от вас эффектное кино. Но раз уж вы это сделали, то лучше здесь, чем в окружении ни в чем не повинных людей.

Мериам заговорила следующей, и заговорила сразу на камеру. Если она станет оправдываться, понял Уокер, то будет делать это только для своей аудитории, а не для присутствующих здесь людей.

– Изначально мы хотели дождаться группу доктора Уокера из Национального научного фонда и не вскрывать гробницу без них. Мы сфотографировали все символы, выгравированные на внешнем корпусе, сняли битумную оболочку как можно более крупными кусками, чтобы сохранить на них надписи. Но при этом часть смолы, являющейся уплотнителем для крышки гроба, откололась, и…

Мериам застенчиво улыбнулась в камеру, прекрасно понимая, что аудитория будет на ее стороне, поскольку она дает зрителям то, что они от нее хотят.

– Любопытство взяло над нами верх, – призналась она, обратив наконец свою застенчивую улыбку на Уокера и отца Корнелиуса. – Мы обнесли это место полиэтиленовыми перегородками, и только избранные члены нашей команды остались внутри. Да, мы сняли крышку и взяли образцы древесины, но никто не прикасался к самому телу. Мы приняли все меры предосторожности. Скажите честно, доктор Уокер, вы удержались бы от того, чтобы его открыть? Тем более что печати уже были разрушены?

Что он мог ответить на камеру? Конечно, он бы открыл, но у него, в отличие от них, имелся многолетний опыт в этой области. Но если он ответит именно так, то будет выглядеть в глазах зрителей высокомерным заносчивым мудаком. Уокеру не было никакого дела до потенциальных зрителей этого документального фильма, но он боялся отвратить от себя Мериам и Адама. По крайней мере, пока он рассчитывал на их сотрудничество.

– Мы все иногда увлекаемся, – сказал он в камеру. – Даже чем-то меньшим, а тут аж целый Ноев ковчег!

Казалось, все сразу затаили дыхание.

– Хотите сказать, вы верите, что это именно Ноев ковчег? – спросил Адам из-за камеры.

Блин!

– Ничего подобного! История про Ноев ковчег – это красивая легенда и источник вдохновения для производителей детских игрушек. Кто бы ни строил этот корабль, но звали его точно не Ноем.

Отец Корнелиус повернулся к Адаму.

– А теперь выключай камеру, мальчик, и обсудим наши дела.

– Но это мои дела, – хладнокровно ответил Адам и взял крупным планом лицо священника.

– Уокер… – произнесла Ким странным голосом.

Он повернулся, но она смотрела не на него. Взгляд женщины был прикован к гробу, хоть было и не очень понятно, что она могла разглядеть с расстояния в четыре с половиной метра. Ее сильно трясло, но больше всего Уокера поразило выражение отчаяния на ее лице. Это был не страх, не паника, а настоящее горе. Оно было таким глубоким, что на Ким было больно смотреть.

– В чем дело? – спросил он и шагнул к ней.

– Нет! – вскрикнула Ким и подняла руки, все еще не глядя на Уокера.

Отец Корнелиус заговорил с ней спокойным тоном, применив то, чему обучался всю жизнь – умение дарить душевное утешение страждущим. Ким корчилась на месте. Она извивалась так, словно пыталась избежать нежелательных объятий – несмотря на то, что никто ее не трогал.

– Что, черт возьми, происходит? – прошептала Мериам.

Не говоря ни слова, Адам снимал все подряд на камеру. Уокеру захотелось вырвать камеру из его рук.

– Успокойся, – говорил он, приближаясь к Ким. – Давай я уведу тебя отсюда. Понимаю, что все это очень сложно принять. Но ты увидишь – все не так, как кажется. Тебе нет необходимости здесь находиться, пока мы…

Он потянулся к ее руке, удивляясь, как ООН ухитрилась выбрать такого представителя, который «поплывет» в первый же день. Ким затрясла головой, неразборчиво забормотала отказы и попятилась назад, толкая полиэтиленовую стенку спиной.

– Уокер, погодите! – крикнул отец Корнелиус.

Гудение в черепе возобновилось в полную силу. Кишки снова стали бунтовать, и внезапно он почувствовал, что ему надоел этот цирк. Он протянул руки и схватил Ким за запястья, пытаясь выпутать ее из полиэтиленовой пленки.

Ким дико закричала и резко дернулась. Затем отшатнулась назад с бесконечным отчаянием в глазах и побежала прочь, увлекая за собой полиэтилен. Угол импровизированной ограды рухнул и потащился вслед за ней. Остальные разом закричали, когда Уокер стал срывать и отбрасывать в сторону остатки полиэтилена. Он отмахнулся от удушающей пленки как раз вовремя, чтобы увидеть убегающую в темноту Ким.

– Вот сука нервная, – пробормотала Мериам и стала поднимать упавший угол ограды.

Уокер выругался и, сорвав с пояса фонарик, побежал во тьму. Сразу за углом свет фонарика высветил такой же ряд складов или загонов для животных, подобных которым он уже видел здесь множество. Ким бросилась сквозь луч его фонаря, врезалась в стену и сорвала тяжелое одеяло, которое, видимо, повесил здесь кто-то из команды «Проекта Ковчег».

Продвигаясь дальше, Уокер оказался в длинном проходе, идущем вдоль западной стены. Он побежал по нему и через некоторое время обнаружил, что борется с холодным встречным ветром. Откуда-то спереди донеслись голоса. Он наклонился вперед, ощущая небольшой уклон разрушенной палубы ковчега, и стал обходить опорные балки, установленные здесь недавно.

– Ким! – крикнул Уокер, уже понимая, что это бесполезно и глупо. Что бы ни заставляло Ким бежать, его голос не мог ее успокоить.

Он выключил фонарик. Впереди было достаточно света от рабочих светильников. Погоня за Ким привела его обратно на то место, где он уже был не так давно – туда, где Хелен Маршалл и ее подчиненные работали над извлечением и сохранением останков трех пассажиров ковчега. Начальница британских археологов опустилась на колени над костями давно умерших людей, словно пытаясь их защитить, но остальные отступили назад.

И все они смотрели на Ким.

Женщина подошла к двери – той самой, прижатой к горе, через которую нельзя было выйти, – и стала царапать ее, впиваясь ногтями в древнюю древесину, точно так же, как это делали мертвые люди тысячи лет назад. Она что-то шептала сама себе – одни и те же слова, повторяя их по многу раз. Хотя Уокер не владел корейским, но одно слово он узнал: «пожалуйста».

Он догадывался, о чем она говорила. Но только когда он приблизился к Ким и осторожно положил руку ей на плечо; только когда встал рядом с ней на колени и сумел на секунду переключить ее внимание на себя; только когда она снова вытянула левую руку, продолжая царапать дерево, и зашептала наконец по-английски, его догадка подтвердилась.

– Пожалуйста, – говорила она, глядя на него с невероятной грустью, – пожалуйста, выпустите меня отсюда…

7

Мериам поднялась по укрепленной лестнице на третий уровень. До открытия ковчега она считала себя образованной женщиной, но за три недели, миновавшие с того дня, когда они с Адамом совершили восхождение, учиться пришлось очень многому. Деревянные балки и перекрытия ковчега были сделаны из совершенно разных пород – от дуба и сосны до можжевельника. А это значило, что для постройки судна (если оно строилось в этом регионе) древесину пришлось импортировать.

Больше всего ее завораживала конструкция корабля: он был сшит (или связан) с помощью плетеных канатов, щели между бревнами были туго законопачены камышом и травой, промазаны твердеющей смолой и покрыты сверху битумом. После того как удалось оторвать от оксфордских студентов и привезти сюда Хелен Маршалл, Мериам стала приставать к ней с вопросами почти каждый день. То же самое касалось и Уинфред Дуглас, американки, ставшей фактически вторым номером в команде Хелен. Вдвоем они руководили пестрой группой аспирантов, собранных из трех стран.

Мериам, Хелен и Уин часто собирались вместе и обсуждали новые находки перед камерой, причем Мериам выглядела куда компетентней, чем была на самом деле, – благодаря тому, что каждый раз тщательно готовилась к съемкам. Она никогда не считала себя телеведущей, но в каком-то смысле ею стала.

Какой бы измученной она ни была, но азарт от сделанного ими открытия до сих пор будоражил кровь. Новость уже вырвалась на свободу, и не было никаких сомнений в том, что мир понял всю важность «Проекта Ковчег». Люди обсуждали его по всему земному шару. Они сомневались, спорили, ссорились, а иногда даже дрались, не в силах разобраться в природе древнего корабля, сформировавшего эту пещеру.

Слово «невозможно» стало произноситься очень часто. Даже если допустить, что весь этот регион когда-то пережил длительное наводнение, охватившее сотни или даже тысячи квадратных миль, оставался один факт, который были готовы принять только очень религиозные люди. Без вмешательства извне никакое наводнение не могло дать такого количества воды, которое подняло бы ковчег на четыре тысячи метров вверх по склону горы. Для этого как минимум было необходимо, чтобы кто-то временно переместил сюда целый океан.

Или чтобы Бог лично взял ковчег и перенес его прямо сюда.

Разумеется, Мериам не верила ни в какого бога.

«Главное, не забывать постоянно себе об этом напоминать».

Предлагались и другие теории: например, о древнем племени, затащившем ковчег на гору или построившем его прямо здесь. Истории известны случаи, когда суда перетаскивали по суше в военных целях, но чтобы корабль такого размера затащили на гору Арарат?.. Это казалось если не невозможным, то, по крайней мере, нецелесообразным. Были и те, кто утверждал, что все это не более чем розыгрыш. Но у Мериам перед всеми этими людьми было одно важное преимущество: она работала и жила здесь уже три недели. Каким бы образом ни оказался ковчег на горе, но он был абсолютно реален: она каждый день ходила по его наклонному полу и дышала запахом его старых бревен.

Найти ответы на вопросы «как?» и «почему?» стало основной целью проекта. Возможно, даже на вопрос «кто?». Но в том, что это, сомнений никаких не было. Это корабль. Засыпанный на склоне горы на высоте четыре тысячи метров.

Она поднималась вверх по укрепленным ступеням. Несмотря на усталость и даже страх и неуверенность, которое принесло это утро, вопросы, крутившиеся у нее в голове, заставили ее улыбнуться.

Большинство сотрудников «Проекта Ковчег» разместились на первом уровне, в импровизированном лагере, представлявшем собой обустроенные спальные места в загонах, дополнительно укрытые полиэтиленовой пленкой, тяжелыми одеялами и выстроенными на скорую руку деревянными перегородками. Мериам подозревала, что когда придет первая настоящая зимняя буря – а это произойдет уже скоро, – проживающие немедленно переберутся на второй или третий этажи. Но пока люди предпочитали селиться поближе к выходу, опасаясь, что гора затрясется снова.

На втором уровне располагались дополнительные помещения для персонала, склады, медицинский пункт и рабочая комната с ограниченным доступом, в которой велась каталогизация найденных артефактов, останков и образцов. Жилые помещения на третьем уровне оставили для Бена Уокера и его группы. Держась за стены, Мериам осторожно шла по наклонному полу, пока не достигла двух стойл, в которых они разместились.

Она миновала то, в котором организовали жилище для Ким Сон, и заглянула в следующее. Большую палатку, занявшую половину внутреннего пространства, делили на двоих Уокер и отец Корнелиус.

Мериам постучала по стене.

– Тук-тук.

Раздался шорох, и спустя несколько секунд из палатки высунулась голова Уокера. Было сложно понять, рад он ее видеть или нет. Она сама недоумевала, почему для нее это стало важным – учитывая то, как Мериам с Адамом сопротивлялись просьбе правительства США прислать сюда этого человека. Но Уокер и отец Корнелиус излучали такую компетентность и уверенность в своих силах, что она стала думать, что эти двое будут здесь не лишними. Как любила выражаться Уин Дуглас, они «успели хлебнуть на своем веку дерьмеца».

«Просто признай: они понравились тебе, потому что не испугались».

Да. Так, пожалуй, будет вернее всего. Как только ящик был вскрыт и среди персонала разлетелись слухи о кадавре, на горе стал расти страх. Люди почувствовали недомогание или стали видеть плохие сны, и слишком многие поддались искушению приписать все эти вещи наличию уродливой штуки внутри древнего гроба. На прошлой неделе случилось сразу несколько эксцессов, и с каждым днем обстановка накалялась все больше. Религиозность ситуацию только усугубляла. Верующие, а точнее, представители разных конфессий конфликтовали и между собой, и с теми, кто считал себя атеистами.

Американцы вышли наружу, тихо переговариваясь. Когда она подошла, они прервали свой разговор и слегка выпрямились.

– Что с Ким? – спросил Уокер.

Мериам оперлась о стену.

– Доктор Дайер называет это панической атакой.

У Уокера было приятное лицо, но его выражение в настоящий момент было далеко не приветливым.

– Вы были там и все видели. Это был психический срыв чудовищной силы – с маниакальным бредом и галлюцинациями. Примерно такое я наблюдал раз в жизни, в детстве, когда в моем математическом классе «потекла крыша» у одного ученика. Но в том случае имела место конкретная шизофрения.

Мериам ощетинилась:

– Я думала, что принесла хорошие вести. Врач говорит, что приступ паники могли спровоцировать клаустрофобия и общая тревожность. Сначала я подозревала высотную болезнь, но ваша группа уже прошла акклиматизацию.

Уокер помолчал. Слова Мериам его явно не убедили.

– Значит, с ней все в порядке?

– Ну все относительно, не так ли? Если бы она была дома, то можно было бы считать, что с ней все в порядке. Но здесь мы не можем нести ответственность за тех, кто подвержен панике. Она может уничтожить останки фауны, поранить себя или других или выкинуть еще что-нибудь эдакое.

– У вас нет оснований считать… – начал Уокер.

– Я буду рекомендовать турецким наблюдателям эвакуировать ее и попрошу ООН прислать замену.

– Вы не можете так поступить.

Мериам выпрямилась.

– Это мой проект, доктор Уокер. Вы здесь гость.

– Я всего лишь прошу отложить решение до утра, – ответил Уокер. – Если у Ким не повторится приступ и она будет выглядеть достаточно здоровой, то пусть остается. Я бы предпочел избежать сложностей, связанных с привлечением еще одного наблюдателя от ООН.

Мериам приподняла бровь.

– Я смотрю, она вам не особо и нужна?

– А вы думали, я стараюсь ради сплоченности команды? – ответил он вопросом на вопрос. – Я здесь, чтобы выполнить свою работу. Ким кажется достаточно компетентной, но я едва ее знаю. Кадавр в гробу интригует и более чем беспокоит. Я не хочу сидеть сложа руки, пока ООН будет искать замену. К тому же вы сами сказали, что грядет буря, а значит, кадавра надо упаковать для транспортировки раньше, чем испортится погода.

Вдруг раздался громкий крик, эхом отразившийся от бортов ковчега. Мериам остолбенела, но в следующую секунду до них донесся еще один крик, и сразу после – взрыв смеха. Она облегченно выдохнула и заметила, что Уокер сделал то же самое. Он находился в ковчеге всего несколько часов, но уже сумел прочувствовать напряжение этого места. И дело было не только в горе́ или в скрипе бревен при смене погоды.

– Все в порядке? – спросил Уокер. – Вы, кажется, слегка подпрыгнули?

Мериам улыбнулась.

– В последние недели здесь не так часто раздается смех. Это было немного неожиданно. В этой работе есть нечто такое, с чем мы с Адамом еще никогда не сталкивались.

Взгляд Уокера слегка потеплел.

– Это еще мягко сказано. Независимо от того, что именно вы здесь обнаружили и какие выводы будут сделаны, готовьтесь к тому, что у вас появится много новых врагов.

– Может, сделать вид, что мы здесь никогда не были? Взорвать все к чертовой матери, как предлагает профессор Оливьери?

– Я бы не стал заходить так далеко.

– Рада это слышать, – ответила Мериам. – Ведь если честно, мне плевать, что скажет или сделает ООН. От ее одобрения зависит только ваше пребывание здесь, но не продолжение нашего проекта. Раз уж вы в деле, я собираюсь извлечь кадавра из ящика уже сегодня, чтобы дать возможность Патилу провести полное обследование и взять образцы. Затем мы начнем готовить кадавра к транспортировке.

– Значит, счет времени пошел на часы… Но дело не только в буре, да? Почему вы так торопитесь?

Мериам прислонилась к стене и сунула руки в карманы. Озноб, который она испытывала, и неприятная тошнота преследовали ее уже давно. Болезненные ощущения начались с момента их проникновения в пещеру, и с каждым днем ей становилось все хуже.

– Вы видели его, доктор Уокер…

– Просто…

– Доктор Уокер. Вы видели его. Я ждала вашу группу только из уважения к вашему правительству. Но теперь я хочу поскорее убрать эту штуковину.

Наверное, он хотел поспорить с ней, но передумал, вероятно, вспомнив о том, что его группа присутствует здесь только в качестве гостей. Это проект Карги и Холцера, и собравшиеся здесь люди работали отнюдь не под эгидой Национального научного фонда.

– Кто такая эта Патил? Я уже знаком с ней? – спросил Уокер.

– С ним, – поправила она. – Дэв Патил – наш палеопатологоанатом, завербованный в Кембриджском университете профессором Маршалл…

– Надеюсь, вы не собираетесь заглядывать в их дипломы? Между прочим, у меня тоже есть несколько научных степеней.

Мериам покачала головой.

– Я здесь не для того, чтобы мерить длину членов или проверять квалификацию. Тем более что я уже навела о вас справки. Если бы у меня возникли сомнения, я бы вас сюда просто не пустила.

Уокер медленно кивнул.

– Это ваше шоу. Но я хочу просить об одном одолжении. Повремените немного с извлечением кадавра, чтобы отец Корнелиус смог изучить надписи, выгравированные на корпусе. И те, что вы уже откололи, и те, что еще остались нетронутыми, а также написанные на крышке гроба. Вы и так уже много чего здесь порушили. Я понимаю, что вы все сфотографировали, но я бы предпочел осмотреть то, что осталось, на месте.

В ней стало расти подозрение, почти забавное… но только сейчас ей было не до смеха.

– Только одна просьба: пожалуйста, не убеждайте меня, что приступ Ким случился из-за ящика, – ответила она. – Мне вполне достаточно суеверий, назревающих внутри моей собственной команды. Без разницы – турки, курды или американцы, но они немедленно подхватят и раздуют любой намек на то, что вы тоже верите в древние проклятия.

Уокер фыркнул.

– Больше, чем древние проклятия, меня беспокоят древние болезни.

Мериам изучала лицо Уокера, пытаясь по глазам прочитать его мысли.

Она все еще не была уверена, можно ли ему доверять.


Адам стоял вместе с Каллиопой у выхода из пещеры и смотрел на горный хребет. От красоты и тишины захватывало дух. Было такое чувство, словно весь мир исчез и все, что осталось от цивилизации, – только люди, собранные внутри руин ковчега.

На голове у Адама была вязаная шапка, плотно натянутая на уши и прикрытая сверху капюшоном куртки. Но, несмотря на все усилия, ветер проникал под капюшон и холодил шею и спину. Морозный воздух здесь всегда находил себе путь под одежду и пробирал до костей.

– Боже, это потрясающе! – произнесла Каллиопа, снимая панораму на камеру.

Пока взгляд Каллиопы был прикован к видоискателю камеры, Адам беспрепятственно ее разглядывал. Из всех участников раскопок, включая группу, которая прибыла вместе с Беном Уокером, только Каллиопа вела себя непринужденно. Казалось, ее не беспокоил даже холод. Волосы красиво обрамляли ее лицо, а она тем временем снимала серый зимний горизонт. Будучи молодым американцем в Лондоне, ввиду специфики своей работы, Адам часто знакомился с красивыми женщинами, но Каллиопа казалась ему особенно привлекательной благодаря легкости в общении.

Он любил Мериам. Собирался жениться на Мериам. Это был вопрос решенный. Но рядом с Каллиопой ему становилось легко, а здесь он как нигде нуждался в этой легкости.

– Ты какой-то тихий, – сказала она, не отрываясь от камеры.

– Просто любуюсь, – ответил он.

Блин!

Он не имел в виду ничего двусмысленного и надеялся, что Каллиопа поймет его правильно.

– Я немножко боюсь.

– Чего?

Каллиопа прервала съемку и опустила камеру, чтобы взглянуть на него.

– Находиться здесь. Скоро начнется буря. Придется полагаться только на свои силы, если что-то пойдет не так.

– Ты не выглядишь испуганной.

Каллиопа улыбнулась.

– Просто у меня есть скрытые глубины.

Она продолжила съемку, сфокусировавшись на плывущих вдали облаках. В ближайшее время настоящей бури не будет, но уже сейчас небо выглядело достаточно зловеще. Оно было словно беременно равнодушной угрозой, исходящей от первобытной природной стихии.

– С ней все будет в порядке, – вдруг сказала Каллиопа.

– В смысле?

Она продолжала снимать с какой-то угрюмой сосредоточенностью.

– Я о Мериам. На ней огромный груз. Я знаю, что это ваш совместный проект – книги, фильм и все такое. Но мы же понимаем, кто на самом деле здесь главный. Если что-то пойдет не так, то вся ответственность ляжет на нее. И она будет винить в этом только себя.

У Адама перехватило дыхание. Или у Каллиопы сверхъестественное чутье, или Адам с Мериам – самые прозрачные люди на свете.

– Так и есть, – согласился он. – Но почему ты сказала, что с ней все будет в порядке?

Улыбка, и она снова опустила камеру, посмотрев на него таким взглядом, каким женщина обычно дает понять мужчине, что его глупость почти восхитительна… но только почти.

– Ты хороший парень, Адам. Если Мериам доведет себя до нервного срыва, ты поможешь ей прийти в норму. – Каллиопа глубоко вздохнула. От ветра ее щеки стали пунцовыми. – С ней все будет в порядке, потому что у нее есть ты. И ты позаботишься о ней, если что-нибудь случится.

«Надеюсь, ты права», – хотел ответить Адам.

Он уже открыл рот и произнес первое слово, но в этот момент за спиной раздались шаркающие шаги и кто-то назвал его по имени. Он обернулся и увидел Фейиза, идущего к нему вместе с младшим наблюдателем – из тех двоих, что прислало сюда турецкое правительство. Наблюдателя звали мистер Зейбекчи.

– Что опять стряслось? – пробормотал Адам, нисколько не заботясь о том, что его реплику уловит микрофон камеры Каллиопы.

Зейбекчи одернул куртку и стал выглядеть совсем молодо – словно старшеклассник, собирающийся выступить перед классом с презентацией. Пистолет в кобуре на бедре был похож на игрушечный, но Адам знал, что он настоящий. Вначале они с Мериам требовали, чтобы Зейбекчи и его старший коллега находились здесь без оружия, но турецкое правительство настояло на своем. Возможно, и были некие иллюзии относительно того, что Зейбекчи и мистер Авчи являются обычными правительственными чиновниками, но оружие и особая манера держаться – словно не было ничего особенного в том, что они никогда не расстаются с пистолетами, – расставили все точки над «i». Понятно, что они на самом деле являлись наблюдателями, перед которыми стояла задача докладывать обо всем турецкому правительству. Но при этом они, несомненно, оставались офицерами турецкой армии.

Персонал «Проекта Ковчег» об этом помалкивал. Все старались делать вид, будто никакого оружия здесь нет, и Адам понимал почему. Команда знала, что они находятся здесь только благодаря доброй воле турок, без возможности возражать против выдвигаемых турецкой стороной требований.

– Мистер Холцер, – заговорил наблюдатель, – среди участников проекта появились определенные проблемы, на которые я хотел бы обратить ваше внимание.

Зейбекчи окончил какую-то частную школу в Стамбуле, где преподавали английские учителя, и это было ясно по специфическому акценту и знакомству с ораторским искусством. Но, в отличие от своего старшего коллеги, мистера Авчи, Зейбекчи никогда не проявлял высокомерия. Он просто честно выполнял свою работу.

– Продолжайте, – сказал Адам и посмотрел на Фейиза, размышляя, почему тот пришел вместе с Зейбекчи. Проводники были курдами, а курды традиционно не дружили с турецкими правительственными чиновниками.

– Я знаю, что вы хорошо осведомлены относительно определенного слуха, распространившегося среди рабочих, который касается содержимого одного особого ящика…

– Какая деликатная формулировка, – ответил Адам. – Лучше называйте его гробом, если хотите. Все знают, что внутри лежит труп.

Зейбекчи сглотнул.

– В пещере много трупов, мистер Холцер. И много костей. Вам известно, что тот – совсем другой, и его присутствие заставляет персонал нервничать. Какое-то время вы отказывались принимать их беспокойство, называли его суеверием, но что вы станете делать, если люди начнут покидать проект?

– Покидать? Они что, откажутся работать из-за пятитысячелетнего трупа?

– Похоже на то, – подтвердил Фейиз.

Адам встретился взглядом с Зейбекчи. В сознании мелькнул образ из далекого детства – высокие часы с маятником, стоявшие в гостиной в доме его бабушки. Даже теперь воспоминание о страхе, который он испытывал все детство, заставило его вздрогнуть.

Он понимал власть суеверия и силу ужаса, который может быть вызван простым, казалось бы, предметом. В свои двадцать девять лет он еще помнил, как затаивал дыхание, когда бабушка рассказывала ему историю о диббуке, вселившемся в ее отца, и о том небольшом ритуале, который произвела ее мать, чтобы с последним выдохом старика злой дух был пойман и помещен внутрь тех самых часов.

«Если бы мы позволили диббуку уйти вместе с моим отцом, – рассказывала бабушка, – то его душа никогда бы не обрела покоя».

Адам видел по ее глазам, что она верит в это безоговорочно и что вера эта полностью ее поглотила. Все это вместе – как вера бабушки, так и ее страх – произвело огромное впечатление на мальчика, которому в ту зиму исполнилось семь лет.

А потом бабушка научила его заводить часы. Она объяснила, где лежит ключ и как часто необходимо взводить пружину. Но если часы остановятся, говорила она, то диббук вырвется на свободу.

А он, идиот, в это поверил!

Теперь его бесило, что когда-то он повелся на эту чушь. Страх бабушки заразил его в детстве, но сейчас он не допустит повторения подобного – сколько бы людей из «Проекта Ковчег» ни рассказывали друг другу абсурдные небылицы. Адам верил в Бога, хотел верить в загробную жизнь, но даже если допустить, что существо в ящике – не человек, то оно все равно уже мертвое. Окончательно и замечательно мертвое, как сказали бы жевуны из страны Оз.

Способно ли это взволновать? Да, черт возьми! Но он не станет бояться мертвяков – как человеческого вида, так и любого другого.

– Я понимаю их опасения, – сказал Адам, – но позвольте мне сыграть роль…

Он чуть было не произнес «…адвоката дьявола», но вовремя осекся. Такие шутки здесь не поймут.

– Кадавр очень древний. И пока мы не проведем всестороннее изучение, мы не поймем, что стало причиной его уродства. Я ни на миг не допускаю мысли, что это какое-то чудовище или демон, но те, чьи религиозные или духовные убеждения заставляют предполагать иное, разве они не понимают, что это существо мертвое? Его похоронили на склоне горы и…

– Мистер Холцер, вы не услышали меня, – перебил Зейбекчи.

В голосе обычно невозмутимого наблюдателя теперь сквозило недовольство.

– Адам, – вмешался Фейиз.

– Только не говори, что ты тоже веришь в это дерьмо.

Фейиз дернул себя за бороду.

– Я стараюсь всех успокоить. Мой дядя больше не на моей стороне, поскольку он тоже стал считать, что это – демон. Ты же помнишь, что он видел его своими глазами, в то время как бо́льшая часть копателей – нет. И я имею в виду не только турок или курдов. Не совершай ошибку, принимая нас за глупых невежественных дикарей, скачущих в тени…

– Господи, Фейиз, я когда-нибудь давал основания думать про меня так плохо? – перебил его Адам.

– Лично ты – нет. Но я достаточно хорошо знаком с западной культурой, чтобы понимать, что некоторые вещи вам внушаются с детства. Поэтому подчеркну – американцы и британцы нервничают не меньше. До недавнего времени все шло нормально, но теперь копатели только и твердят о том, что женщина из ООН взглянула на кадавра и тут же сошла с ума.

– Она уже пришла в себя, – вмешалась Каллиопа из-за камеры.

Адам посмотрел на нее с удивлением. Каллиопа никогда не разговаривала во время съемки. Если даже ее проняло, то ситуация на самом деле серьезная.

– Пока пришла, – возразил Зейбекчи. – Многие видели, что творилось с ней во время припадка. Можете представить, насколько усилились теперь страхи.

Фейиз сунул руки в карманы.

– Вам с Мериам сто́ит поговорить с людьми. А еще лучше убрать эту штуку отсюда как можно скорее.

– Именно это мы и собираемся сделать, – ответил Адам.

Краем глаза он заметил мельтешение и понял, что пошел снег. Легкий и мягко кружащийся, но все-таки снег. Предвестник надвигающейся бури.

Зейбекчи дернул плечами, зарывшись поглубже в куртку, и посмотрел назад – в глубь пещеры. Он явно мечтал поскорее спрятаться под относительно безопасную крышу ковчега. С внутренними стенами, одеялами и переносными обогревателями.

– Правительство предоставит все необходимое для ускорения работ, – объявил Зейбекчи. – Но мы бы не хотели остаться в дураках.

Адам не поверил своим ушам.

– Неужели вы тоже разделяете общие страхи?

– Отнюдь. Но если «Проект Ковчег Карги – Холцера» потерпит фиаско, это затронет все вовлеченные стороны.

– Слушайте, давайте сначала поговорим с Мериам…

Он заметил, что Каллиопа вновь сместила камеру. Затем обернулся и увидел приближающуюся к нему Мериам.

– Поговорим о чем?

Черт!

Он не хотел затевать этот разговор в присутствии других людей, особенно когда Мериам была не в лучшей форме. Она выглядела страшно усталой, с черными кругами под глазами. Вокруг Мериам тихо падал снег, и это было даже красиво. Адаму вдруг захотелось попросить ее отказаться от проекта и улететь с ним домой. Но он подавил в себе это неуместное желание.

– Наши друзья, – пояснил он, – пришли ко мне требовать, чтобы кадавра убрали отсюда немедленно.

– Не совсем «немедленно», – возразил Фейиз. – Сегодня уже слишком поздно…

– Мы работаем над этим, – ответила Мериам. – Поверьте, я хочу избавиться от этой штуки не меньше, чем вы.

– Но я не…

– Не меньше, чем любой из вас, – поправилась она. – Но меня беспокоит кое-что еще. Адам – мой партнер, но здесь я главный менеджер проекта. И я начинаю подозревать, что вы пришли к нему, чтобы избежать конфликта со мной.

Адам сузил глаза и раздраженно засопел. Казалось бы, причин для гнева не было – то, что сказала Мериам, он прекрасно знал и сам. Но то, как она это сказала, ему не понравилось. Мериам словно призналась, что считает его своим слугой. А он не был ничьим слугой!

Адам глубоко вдохнул.

«Просто неудачно выразилась, – сказал он себе. – Она не имела в виду ничего дурного».

Тем не менее губы его сжались от обиды.

– Прошу прощения, – ответил Фейиз. – Мы не хотели проявить неуважение. Просто ты выглядела такой усталой, что мы решили тебя пока не беспокоить…

– Конечно, я устала! – выпалила Мериам, и Адаму показалось, что ее губы слегка дрогнули. Но от волнения ли дрожал ее голос? – Мы все чертовски устали!

Она покачала головой и уставилась на снежинки, кружащиеся над бездной в свете догорающего дня.

– Поверь, я ужасно хочу убрать отсюда эту штуку. И могу обещать, что кадавр покинет гору сразу, как только станет возможным спустить его без повреждений. К сожалению, это означает, что спустить его мы сможем только после бури. Огромное спасибо за то, что вы сумели донести свои опасения до нашего внимания.

Зейбекчи хотел поспорить, но Фейиз похлопал его по руке, и пару секунд спустя они оба ушли внутрь ковчега. Не думая о том, успеет Каллиопа записать ее слова или нет, Мериам посмотрела в камеру и заговорила:

– Во время ужина я поговорю с каждым и обращусь к их страхам, – сказала она. – После этого пусть сами решают, оставаться им на горе до бури или нет. Насильно никого держать не будем. Лучше потерять половину команды, чем иметь дело с толпой детишек, ждущих нападения страшного монстра из темноты.

8

Уокер и отец Корнелиус заняли один грубо отесанный загон на двоих. Для Ким выделили соседнее помещение. У них имелись одеяла и тяжелые спальники, но в загонах не было дверей. Как бы холодно ни было днем, ночью становилось еще холоднее. Правда, посмотрев на то, как живут другие, Уокер понял, что они устроились не так уж и плохо. Некоторые из членов «Проекта Ковчег» строили фальшивые стены, подвешивая полиэтилен к потолочному перекрытию и прибивая его снизу гвоздями к бревнам пола. Полиэтилен хлопал и натягивался с каждым порывом ветра или тихо шелестел, когда ветер ослабевал, но никак не спасал от холода.

Только медицинский блок утеплили более качественно. Стены там были модульные, собранные из специального теплоизоляционного пластика, который, как предполагал Бен, доставили сюда вертолетом. Небольшой мобильный процедурный кабинет имел собственные пол и потолок, а также систему вентиляции. Снаружи он напоминал детский домик, выращенный неким «лучом роста», но даже этому можно было только завидовать. В комнате располагалось несколько кушеток, и Уокер был уверен, что на одной из них спал сам доктор Дайер.

– Уютно у вас, – сказал он, войдя внутрь.

Следом за ним зашел отец Корнелиус.

Доктор Дайер оторвал взгляд от ноутбука и посмотрел на гостей.

– Как она себя чувствует?

– Думаю, услуги священника пока не требуются, – ответил доктор, улыбнувшись.

Отец Корнелиус тихо рассмеялся.

– Боюсь, если задержусь здесь надолго, то они мне самому понадобятся.

Лежавшая на боку на дальней от входа кушетке Ким посмотрела на них сразу, как только они вошли. Но, кроме движения глаз, больше ничего не выдавало того, что она их заметила.

– С ней все в порядке? – спросил священник.

Доктор Дайер закрыл ноутбук и встал, сложив руки за спиной на манер всех докторов и лекторов, существовавших от начала времен.

– Сон уже проснулась, все слышит и в состоянии говорить сама за себя.

Уокер понимал отношение доктора к своей пациентке, но Дайер не видел лично, как Ким бегала через весь ковчег, крича и болтая галиматью. Тогда бы он понял их тревогу.

Уокер подошел к Ким и присел на край кушетки, развернувшись к ней лицом.

– Что вы чувствуете?

– Усталость, – ответила женщина, убрав с лица прядь волос. – И неловкость.

Отец Корнелиус остался в стороне, рядом с доктором.

– Вы нас здорово напугали, – сказал Уокер.

Лицо Ким поскучнело. Даже посуровело. И почему-то стало еще красивее. Уокер пытался не обращать на это внимания, но мысль его все равно вертелась вокруг сделанного наблюдения. Возможно, потому, что он уже встречал подобных женщин раньше? За холодной неприступностью Ким скрывались боль и страх. Эти чувства ему были хорошо знакомы. Уокер вспомнил о бывшей жене Аманде и тех страданиях, от которых он пытался ее оградить, но при этом причинив боль гораздо худшую.

– Со мной все в порядке, – ответила Ким. – Больше ничего сказать не могу. Раньше у меня уже случались панические атаки – а может, просто приступы тревоги? – но не настолько сильные.

Она говорила так монотонно, что Уокер поневоле задумался – уж не накачал ли ее доктор Дайер какими-то медикаментами? Он посмотрел в глаза Ким, увидел расширенные зрачки и решил, что, скорее всего, так и есть. Но тогда нечего удивляться тому, что она чувствовала себя здоровой.

– Говорят, скоро будет ужин, – сказал Уокер. – Вы готовы поесть?

Верхняя губа Ким дернулась. Уокер видел такое раньше – это был явный признак крайнего раздражения, но осознавала ли это сама Ким?

– Я же сказала, со мной все в порядке. И я умираю от голода, – ответила Ким.

Уокер посмотрел на отца Корнелиуса, затем на врача.

– Док?

Дайер кивнул.

– Мисс Ким вольна идти куда захочет.

– Хорошо… – Уокер наклонился к Ким, крепко взявшись руками за края кушетки, и внимательно посмотрел ей в глаза. – Здесь нельзя терять самообладание. Если еще раз почувствуете, что накатывает паника, даже если просто сердце застучит чуть быстрее, немедленно дайте об этом знать.

Несколько мгновений она просто лежала и смотрела на него. Затем села прямо, подышала на руки, чтобы отогреть их, и встала с кушетки. Стоя она смогла взглянуть на него сверху вниз – даже несмотря на маленький рост.

– Я не ребенок, Уокер. И должна напомнить, что перед вами я не отчитываюсь.

Уокер поднялся вслед за ней. Пространство между двумя кушетками вдруг стало очень тесным. Он пристально смотрел на Ким, анализируя, оценивая, пытаясь отследить цепочки возможных событий, которые могут привести к наихудшим последствиям. Они стояли слишком близко, между ними почти не было света. Ким выдохнула, и Уокер вдохнул ее теплое дыхание. Ощутив возникшую между ними нежелательную близость, Уокер моргнул и отвернулся, с тревогой осознав силу этой женщины. Каким-то образом Ким запала ему в душу, но он не хотел даже думать о причинах этого.

– Знаю, что не ребенок, – ответил он и отошел немного в сторону. – Но если вы еще раз слетите с катушек, начнете бегать здесь и выкрикивать всякий бред, то можете оказаться у обрыва. – Он сделал паузу, чтобы встретить ее ответный взгляд. – Я не хочу потом объясняться перед ООН, почему вы сорвались со скалы.

Ему показалось, что в полумраке блеснула ее улыбка. Затем Ким кивнула.

– Я понимаю.

Отец Корнелиус мягко улыбнулся.

– Может, пойдем на ужин?

Ким покачнулась, сделав шаг, но сумела удержать равновесие. Неизвестно, чем накачал ее доктор Дайер, но это работало.

– Идемте, – сказал Уокер, следя за тем, чтобы Ким не упала. – Возможно, нам повезет, и сегодня состоится настоящая «ночь тако[7]»!

В этот раз Ким определенно улыбнулась. Под строгой маской в ней скрывалось чувство юмора. Хотя веселое настроение могло быть следствием приема наркотических веществ.

Выйдя из медицинского блока, Уокер вдруг почувствовал внезапный приступ тошноты, заставивший его задержаться и ухватиться рукой за дверной косяк. Он глубоко вдохнул, ощущая покалывание на коже. По спине покатилась струйка пота. Нет, нет, только не снова. Раньше он думал, что это следствие высотной болезни или что его укачало в вертолете, но теперь стал подозревать, что подхватил какой-то вирус.

Нельзя было позволять себе болеть.

– Все в порядке? – спросил отец Корнелиус.

Еще один глубокий вдох, и Уокер опустил руку, заставив себя улыбнуться.

– Наверное. Просто слишком долгий день.

Холодный ветер пронесся сквозь древнюю деревянную постройку и покачнул рукотворные барьеры. Где-то слева захлопала полиэтиленовая пленка, сорванная с удерживавших ее гвоздей.

Он уловил движение краем глаза, но, когда обернулся, не увидел ничего, кроме теней.


– Прошу вас, минуточку внимания!

Гул голосов продолжался еще несколько секунд, постукивали посуда и столовые приборы, и Мериам подумала, что придется повторить еще раз, погромче. Но вилки и стаканы постепенно задерживались на столе, люди по одному или по двое умолкали и обращали взгляды на нее.

Здесь стояло с полдюжины легких пластиковых столов, которые бо́льшую часть времени хранились в штабелях и расставлялись исключительно на время приема пищи. Кроме столов, в наличии имелось некоторое количество пластиковых стульев. Но их не хватало на всех, поэтому люди сидели по очереди. По мнению Мериам, они должны были радоваться, что столов и стульев нашлось хотя бы столько. И что холодную консервированную фасоль не приходилось добывать из банок пальцами.

«Постарайся быть добрее», – сказала она себе.

Но сегодня у нее было не то настроение, чтобы сюсюкаться. В задней части черепа усилилось жужжание, напоминавшее легкую головную боль, и от него никак не удавалось избавиться.

– Я понимаю, что многие нервничают из-за продолжения работы «Проекта Ковчег», – заговорила Мериам.

Она внимательно оглядела слушавших ее людей – археологов и студентов, рабочих, проводников, врача, турецких наблюдателей, палеопатологоанатома, Оливьери и Адама. Маленькая группа Уокера сидела дальше всех, рядом с Хелен Маршалл, которая, как знала Мериам, одним глазом поглядывала на огороженный участок, где она работала весь день, опасаясь, что его могут случайно затоптать.

– Многие из вас – верующие люди. У иных имеются суеверия на почве религии или впечатлений детства, – продолжила она. На некоторых лицах мелькнул гнев. Сидящий справа Хакан распрямил руки с уже знакомым насмешливым выражением лица. – Я не ставлю под сомнение вашу духовность и не считаю вашу веру чем-то предосудительным. Среди нас есть и евреи, и христиане, и мусульмане, и атеисты. Я здесь не для того, чтобы советовать, во что верить. Я просто хочу сказать, что вам нечего бояться.

Студент из Нью-Йорка по имени Эррик Нунан выпрямился в кресле.

– Как вы можете это гарантировать?

Мериам расслабилась. Это был один из тех вопросов, которые она ждала. Ее ответ на выпад выслушают внимательнее, чем если бы она просто сделала заявление.

– Вы все умные люди. Многие из вас – эксперты в своих областях или находятся на пути к этому. Другим хорошо знакомы гора и регион. Мы живем внутри древнего корабля – ковчега. И еще многое о нем не знаем. Как он здесь оказался? Зачем его построили? На все эти вопросы именно вам предстоит искать ответы.

– Это не те вопросы, которые мучают меня по ночам, – заметил Эррик.

– Послушайте, какой смысл обсуждать эту ерунду? – не выдержал немолодой турецкий студент, кандидат в магистры по имени Кемаль. – Многие из нас устали от дурацкой болтовни. Не можешь жить без страха? Тогда бойся грядущей бури или того, что тебя выкинут с главного проекта твоей жизни.

Эррик вскочил, уронив стул.

– Ты издеваешься? – воскликнул он, тыкая пальцем в направлении Кемаля. – Никто здесь не сможет убедить меня, что эта дрянь не лезет ему под кожу. Никто из вас!

– Сядь, Эррик, – потребовала Уин Дуглас. – Мериам всего лишь…

– Я понимаю, что хочет сказать Мериам. Но я также слышал и доктора Патила, рассказывавшего о кадавре, которого вы тут защищаете. – Он махнул рукой в сторону нескольких американских студентов, входивших вместе с ним в команду Уин. – У этой штуки есть рога. Оно – не человек. Доктор Патил сам сказал, что кадавр похож на демона…

Доктор Патил поднял руку.

– Так, минуточку! Я никогда не утверждал, что это демон. Я только сказал, что у него рога, как у демона.

Эррик махнул руками.

– Вот и я о том же! – Он снова повернулся к Мериам. Вокруг стали раздаваться голоса – одни в поддержку Эррика, другие – призывающие его сесть. – Доктор Патил знает об этом существе больше всех, но даже он не пытается сравнивать его с человеком. А все почему? А потому, что это не человек!

– О, опять началось! – простонал кто-то из толпы.

Хелен Маршалл велела Эррику сесть и послушать, что скажут другие.

Тут встал со своего стула Кемаль.

– Единственные демоны среди нас – это маленькие страхи, бегающие в головах тех, кто в них верит. Не бывает никаких демонов! И не бывает Зла! Это просто…

– Я тоже никогда в них не верил, – перебил Эррик. – Но теперь чертов демон лежит в семидесяти метрах от нас!

– Нет, это не…

– Нет? – эхом ответил Эррик. – Ты продолжаешь говорить «нет»?

Он повернулся на месте, ища кого-то в толпе, затем увидел Ким Сон и пошел прямо к ней.

Уокер немедленно встал.

– Отвали от нее, парень.

Эррик замешкался. Вокруг шумели люди, споря друг с другом.

– Эй! – крикнула Мериам. – Хватит, черт возьми!

От вырвавшейся наружу ярости крик прозвучал хрипло и жутко. Потрясенные сотрудники взглянули на нее одновременно. Ну наконец-то.

– Эррик, – сказала она в этот раз тихо, но в наступившей тишине голос ее расслышали все. – Сядь. Не вынуждай меня повторять.

Мериам подождала, когда студент вернется за стол, затем, немного успокоившись, поправила стул и тяжело на него опустилась. Уокер, Кемаль и еще несколько человек, вскочивших со своих мест, расселись обратно на стулья. Те, кому стульев не досталось, уже готовы были присесть куда угодно, лишь бы избежать хриплого окрика Мериам.

– Буду с вами честной, – сказала она, и все тут же напряглись.

Обычно люди вспоминают про честность перед тем, как солгать. Но от слов, которые последовали дальше, даже у Мериам заколотилось сердце.

Неприкрытая правда выглядела слишком нарочитой, и, озвучивая ее, Мериам против воли краснела.

– Я не верю ни в дьяволов, ни в ангелов, – сказала она. – Может быть, есть некое великое мудрое существо в космосе – такое, наверное, вполне возможно. Просто потому, что считать, что мы самые умные существа во Вселенной – это слишком самонадеянно. Но демоны, призраки, Божественный Глас, рай и ад? Не сомневаюсь, что все это – полнейшая лажа. Но я хочу признаться и надеюсь, вы меня поймете правильно: я хотела бы, чтобы все это оказалось правдой. Если ковчег реален, если Бог велел какому-то парню по имени Ной построить это старое корыто только потому, что решил затопить весь проклятый мир, то, значит, должен существовать и рай. И смерти, значит, тоже нет, и мы все где-то продолжаем жить, и, возможно, однажды я опять увижу бабушку. Она никогда не отличалась набожностью, но любила меня так, как никто больше.

Несколько людей тут же взглянули на Адама, гадая, как он отнесется к этому заявлению, учитывая, что Мериам согласилась выйти за него замуж. Но в этот момент ей было наплевать на его чувства.

– Вот что мне действительно известно: тело, которое мы нашли, сильно деформировано. Мы даже не можем определить его пол. Поэтому местоимение «оно» к нему вполне подходит. Как только закончится шторм, мы перевезем его в Стамбул. Но до тех пор, если оно заставляет вас нервничать или если ваши религиозные предрассудки настолько велики, что вы на самом деле его боитесь, то я предлагаю просто сконцентрироваться на выполнении своей работы и держаться подальше от огороженной зоны задней части первого этажа. А теперь, если вопрос исчерпан, то я…

Хакан неожиданно хлопнул в ладоши. Громкий звук разлетелся с эхом.

Все головы обернулись на звук. Мериам хотелось убить Хакана. Он хлопнул, чтобы помешать, чтобы привлечь к себе внимание, и сделал это так, словно дал команду собаке «к ноге». А ведь он был официальным бригадиром ее проекта. Он постоянно грубил ей, разговаривал пренебрежительным тоном, умалял ее пол, но никогда еще не шел на конфликт так открыто.

– Ты хочешь что-то сказать, Хакан?

Хакан усмехнулся.

– Ты произнесла «религиозные предрассудки» так, как другие говорят «дерьмо собачье».

– Я не думаю, что…

– Плевать, что ты там думаешь! – перебил Хакан.

Фейиз выругался и пошел по пещере наперерез, как бы пытаясь отделить Мериам от своего дяди. Хакан посмотрел на молодого проводника хмурым взглядом, впрочем, без всякой опаски. В Фейизе он не видел для себя никакой угрозы.

– Может, ты и права, – произнес Хакан. – Может быть, бояться нечего. Но если нет, то ты подвергаешь всех нас опасности, даже не оставляя выбора – хотим мы тут находиться или нет.

Опять возобновились разговоры, полные сомнений и тревог.

«Вот сука», – подумала Мериам.

Его недовольство тем, что приходится подчиняться женщине, зрело неделями и наконец прорвалось.

– Хочешь уйти отсюда? – спросила она, злобно глядя на Хакана. – Ну и вали!

Уже добравшийся до дяди Фейиз попытался схватить его и отодвинуть в сторону. Но Хакан оттолкнул племянника. Фейиз потерял равновесие, взмахнул руками и упал на один из пластиковых столов, расколов его пополам.

Вновь повисло молчание. Что касается Мериам, то она уже сказала все, что хотела сказать.

Она огляделась, удивляясь, почему не вмешивается Адам. Она не нуждалась в том, чтобы ее мужчина заступался за нее или пытался вместо нее говорить, но в данный момент поддержка бы не помешала.

Затем она заметила его – стоявшего слева в отдалении, почти у самого выхода из пещеры с камерой в руках, на которую он снимал происходящее. Справа же, почти сразу за спиной Хакана, она увидела Каллиопу, также снимавшую все: вероломство и насилие, презрение к полу Мериам и ее лидерским качествам, невежество и страх. Если это вставить в документальный фильм, то зрители увидят в Мериам дуру с плохим характером, которая абсолютно не умеет руководить.

Адам, ты что, черт побери, задумал?

Мериам взглянула в сторону жениха, но на нее смотрел лишь бездушный глаз объектива.


Спустя несколько часов после наступления темноты Ким тихонько пробиралась по холодному пространству верхнего уровня ковчега. Благодаря куртке и теплому белью из толстой ткани она рассчитывала на то, что не замерзнет, но все равно – не могла себе даже представить, насколько здесь окажется холодно. Ким старалась идти тихо, поскольку не хотела беспокоить никого из тех, кто обрел здесь временное пристанище. Ей казалось, что единственные, кто сейчас бодрствует, – это она и сам ковчег.

Впрочем, она понимала, что кто-нибудь да не спит. Кто-то работал допоздна, стоял на вахте или, как она сама, был не в состоянии заснуть после событий дня, даже несмотря на усталость.

Несмотря на безумие.

Ее зубы выбивали легкую дробь, и она вновь отпила чай из пластиковой кружки, которую ей выдали в кухонной зоне. Курдский повар – какой-то дальний родственник бригадира Хакана – сжалился над ней. «Слишком поздно для кофе», – с трудом ответил он по-английски, но воду тем не менее вскипятил. Ким была ему (до сих пор была!) очень благодарна… Чай имел землистый привкус и был перенасыщен ароматами трав, но он отогрел ее немного, а сегодня ночью даже «немного» будет иметь большое значение.

Дорога к тому, что они называли своим жилищем, несмотря на освещение и генераторы, изобиловала длинными участками, погруженными в глубокую тьму. Проходить их было неуютно. Тени словно становились гуще, когда она к ним приближалась, и смыкались позади – после того, как она оставляла их за спиной. Тени заставляли вспомнить о пленочном ограждении на нижнем уровне, о черном саркофаге, стоявшем там, и его иссохшем содержимом. Ей не хотелось думать о кадавре, но мысли возвращались к нему снова и снова, пока она не почувствовала, что сознание ускользает от нее, а сердце начинает истерически биться в груди. Периферийным зрением – на границе осознания – она увидела черные и красные лужи, которые стали разрастаться и слипаться между собой. Ей показалось, что она тонет в этих тенях, полных скользких сущностей, которые стали тянуться к ней, и если им удастся к ней прикоснуться…

Раздались какие-то крики. Не выдержав, она побежала.

«Что я здесь делаю?» – уже не в первый раз возник вопрос в ее голове.

Ветер скользил по полу и закручивался в ленивый смерч, подметавший мелкую пыль и уносивший ее прочь. Проходя быстрым шагом мимо загона, который делили между собой Уокер и отец Корнелиус, Ким увидела Уокера, стоявшего снаружи палатки и с пыхтением запивавшего таблетки из многоразовой бутылки для воды. Заметив ее, он посмотрел таким виноватым взглядом, словно его застали за чем-то предосудительным.

– Головная боль? – спросила она.

– Слишком тяжелый день, – сказал он, уйдя от прямого ответа.

В его словах подразумевалась благодарность за то, что она проявила к нему внимание, но для Ким это было равнозначно признанию, что таблетки вовсе не имеют отношения к головной боли.

Конечно, она удивилась, но ей совсем не хотелось продолжать расспросы. Если бы работе Уокера мешали препараты, принимаемые по рецепту или как-то иначе, то ей, безусловно, пришлось бы обратить на это внимание. Если подобного не случится, то она даже не станет поднимать этот вопрос вновь.

Но сейчас Уокер вел себя так, словно был на грани. Он стал слегка дерганым, и теперь, разглядев то, что невозможно было не увидеть, она почувствовала укол сомнений. Ее пригласили только наблюдать, предмет исследований Уокера ее не касался. Тем не менее она засомневалась в нем.

Точно так же, как уже сомневалась в себе.

И по-другому здесь было невозможно.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он, когда молчание стало совсем тягостным.

– Не могу уснуть, – ответила она и показала ему свою «походную» кружку. – Повар сварил для меня какой-то особый курдский чай.

Уокер наклонил голову и улыбнулся – словно наперекор самому себе. Как будто час был настолько поздний, а ночь настолько холодная, что уже стало не до напряжения, возникшего между ними.

– А вы знаете, что в чае есть кофеин? Если у вас возникли проблемы со сном…

– Чай меня успокаивает, – перебила Ким. – К тому же хотелось немного согреться.

– Очень хорошо вас понимаю.

Они стояли еще несколько секунд молча, пока не вернулась неловкость, затем она улыбнулась и пожелала ему доброй ночи.

– Спите спокойно, – сказал ей Уокер, совершенно не выказывая желания вернуться в свою палатку.

Зато Ким ушла в свою, села на лежащий на полу рюкзак и стала прислушиваться к вою ветра, проносящегося через древнее сооружение. Казалось, будто сам ковчег погрузился в сон и дышал во сне, вдыхая и выдыхая воздух огромными легкими. Вдох. Выдох.

Вдох. Выдох.

Она отпила чаю.

В своем воображении она вновь увидела лицо кадавра, услышала эхо своих безумных криков и поняла, что ни за что не сможет сегодня заснуть.

Она никогда в жизни не чувствовала себя так далеко от дома.


Аржен стоял на вахте во вторую ночную смену – с двух часов до рассвета. В свои двадцать лет Аржен очень любил спать, поэтому всякий раз, когда наступала его очередь дежурить, он проводил эти темные холодные часы, негодуя на дядю Хакана. С тех пор как сошел оползень, жизнь на горе значительно изменилась, и самое заветное желание Аржена состояло в том, чтобы все стало так, как прежде. Но, находясь в нескольких метрах от продуваемого ветром края пещеры, от коварного, слегка припорошенного снегом камнепада и бушующей вокруг ненастной ночи, он понимал, что прошлого не вернуть. А ведь в те времена, когда он жил той еще жизнью – разбивая лагерь, разбирая лагерь, обучая туристов элементарным альпинистским навыкам и помогая иностранцам за несколько часов до рассвета подняться на вершину Арарата, – он мечтал совсем о другом.

Теперь он проклинал себя за те глупые мечты.

После лавины были похороны. В основном кузенов. А потом дядя Хакан и его двоюродный брат Барис начали борьбу за контроль над бизнесом. Много лет члены их обширной семьи водили туристов на гору, и теперь бразды правления должны были перейти к новому поколению. Поскольку дядя Хакан оказался в числе первооткрывателей ковчега и теперь имел возможность нанимать прочих членов семьи в качестве рабочей силы на проект, то его позиция в качестве главы семьи и руководителя бизнеса значительно усилилась. Казалось бы, благодаря родственным связям Аржен должен был пользоваться особыми правами, но с каждым днем его обида на дядю только росла. Он понимал, что не очень хорошее к нему отношение было вызвано отчасти его же ленью, но склонность к праздности не мешала ему иметь собственное мнение о дяде Хакане. Дядя всегда был высокомерным и жестким человеком, иногда даже жестоким, и стремительное возвышение лишь усугубило эти черты характера. Но, к счастью, у Аржена был Фейиз. Их матери были родными сестрами, и Аржен всегда восхищался старшим двоюродным братом. Фейиз же относился к нему покровительственно. Смотрел сквозь пальцы на его лень. Защищал перед Хаканом, если видел, что Аржен старается.

Но теперь что-то изменилось.

С самого начала работы в «Проекте Ковчег Карги – Холцера» Аржен наблюдал, как Фейиз «бодается» с дядей Хаканом по поводу того, что тот отвратительно обращается с рабочими и постоянно нашептывает им гнусности о Мериам и Адаме. Его презрение к ним постепенно заражало других. Аржен видел это и совершенно не удивлялся. Дядя задавал тон для остальных членов семьи, работавших под его началом. Они выполняли все физические работы, которые требовал от них проект, обеспечивали доставку нужных материалов к ковчегу или из него, но не испытывали ни малейшего уважения к своим работодателям. И дядя Хакан этому никак не препятствовал.

Только Фейиз и Аржен вели себя по-другому. Но после сегодняшнего вечера даже Аржен стал смотреть на Мериам и Адама немного иначе. Ему показалось, что Мериам уже дошла до края и в любой момент может окончательно сорваться. Напряжение между рабочими, студентами и профессорами достигло апогея и висело теперь в пещере подобно густому тяжелому туману. Все это натворил ящик. И мертвое рогатое существо, лежавшее в нем. Почему они не учли всех последствий, которые вызовут слухи? Почему недооценили ущерб, который нанесет страх, распространившийся на весь проект? Даже Аржен это отлично понимал, хотя не имел образования и никогда не отъезжал от дома дальше чем на тридцать километров. А Мериам просто обязана была это предвидеть.

Сегодня вечером она попыталась, наконец, привести команду в чувство, и Аржен увидел, что многих ее слова убедили. Но страх остался, и дядя Хакан ничем не помог. В глазах Фейиза тогда мелькнула очень большая тревога, но Аржену не хотелось ни во что вмешиваться. Сегодня он впервые не возражал, когда дядя велел ему стоять на вахте вторую ночную смену. И чем больше он об этом думал, тем больше хотел, чтобы дядя разрешил ему дежурить каждую ночь – и даже сделать эту вахту своей основной обязанностью. Тогда бы он спал бо́льшую часть дня и бодрствовал, когда все остальные спят.

«Как мирно», – думал он, глядя на легкий блестящий снег, кружившийся на фоне темной глубокой ночи.

В этот час казалось, что рассвет никогда не наступит. Ему даже нравилось об этом думать – о том, что никто никогда не проснется. С шеи и плеч спало напряжение. Теперь он мог спокойно мечтать о том, что приготовит мать, когда он спустится с горы, или как улыбнется его троюродная сестра Навбахар, когда скажет, что не ждала уже, что отсюда кто-нибудь вернется.

– Словно музыка, – прошепал он вдруг, имея в виду шум горного ветра, и ничего больше.

И тут же упрекнул себя за причудливые мысли, в которых никому никогда не признавался. В этих мыслях было что-то глупо-поэтическое, но улыбка Навбахар его и вправду заставляла вспоминать о музыке. Или о тех чувствах, которые он испытывал, когда слушал музыку.

Аржен вздохнул и отвернулся от края. Дежурные обязаны были ходить вдоль входа в пещеру туда-сюда, и не потому, что Хакан в самом деле боялся, что какой-нибудь журналист или религиозный фанатик заберется на гору посреди ночи (хотя террористическая угроза, безусловно, существовала). Нет, дежурства были назначены в основом для того, чтобы Мериам, Адам и археологи не беспокоились во время отдыха за сохранность пыльных костей, культурных артефактов и образцов. Аржен предполагал, что существует вероятность того, что кто-нибудь из членов команды начнет заниматься вредительством из религиозных соображений, страха или за деньги. Или просто наделает нелегальных фотографий или видео и попытается их продать. Но за десять ночных вахт, которые он уже успел отстоять, Аржен не слышал ничего, кроме бормотания и вскриков терзаемых кошмарами людей, или вздохи и стоны тех, кто нашел тепло и уют в объятиях друг друга. В основном никто не вставал и не ходил по ночам – за исключением больных или тех, кто пытался отвлечься от плохих снов. Иногда кто-то курил, нарушая запрет Мериам, но Аржен считал, что курение у выхода из пещеры ничем не может угрожать старым бревнам, находившимся внутри. Окурки в этом случае выкидывались далеко за край и мгновенно гасли в снегу.

Ветер резко усилился и толкнул его с воем – так сильно, что ему даже пришлось отступить на шаг. Аржен удивленно моргнул, сердце его забилось. Он отошел от края на несколько шагов – в такую ненастную погоду рисковать будет только дурак. Стало холодно до дрожи. Аржен поправил горловину куртки, прикрывавшую нижнюю часть лица. Проживая у Арарата с рождения, он давно привык к суровому холоду, который приносил сюда зимний ветер, знал, как от него спасаться и какие меры предосторожности следует предпринимать, чтобы не околеть. Но никакие усилия не могли помешать холодному воздуху добраться до костей, когда приходилось долго стоять на морозе.

Сейчас бы кофе. Нечто горячее, что можно было бы подержать в руках. Или согреться им изнутри. Да, кружка кофе бы не помешала. Или Навбахар. Мысль о ней заставила его улыбнуться, хотя и не без некоторого чувства вины.

А потом бы еще сигарету. Он вспомнил, как заставал здесь по ночам доктора Дайера или мистера Авчи за курением, и немедленно захотел ощутить теплый ароматный дым в легких. Понятно, что из-за пары-другой затяжек в морозную ночь он вряд ли заболеет раком.

Еще один порыв ветра. Он нахмурился, но затем улыбнулся в воротник. Действительно ли он уловил запах сигаретного дыма в воздухе или из-за сильного желания ему это почудилось? Аржен посмотрел вверх, размышляя, может ли найтись здесь такой смельчак, который будет курить прямо на втором уровне, наплевав на прямой запрет Мериам?

Но затем он услышал слабый вскрик в темноте, откуда-то слева. Ветер набросился на него, как бы пытаясь оттолкнуть, но Аржен стоял неподвижно, вслушиваясь и вглядываясь в дальний край выхода из пещеры. Не послышался ли ему второй звук, похожий на ворчание? И шарканье шагов по камням, скрытым под слоем свежевыпавшего снега?

Горло Аржена пересохло. Он хотел закричать, но сдержал себя. В конце концов, смысл вахты состоит в том, чтобы смотреть и слушать. Просто кто-то вышел покурить и споткнулся – вот и все. Аржен по-прежнему чувствовал запах дыма. И все еще хотел курить.

Он медленно пошел в направлении звуков, борясь с ветром, толкавшим его назад. Ледяной холод терзал его, но он выпрямил спину, не желая выглядеть жалким. Мысли Аржена часто были полны молчаливых жалоб, но в душе он чувствовал себя сильным. Его семья придает ему сил. Это то, что у него никто не отнимет. Если Аржен не сможет противостоять холодным ветрам, обдувающим поверхность горы Арарат, то ему не стоило рождаться.

Ветер поднял снежную пыль, и ему пришлось стянуть очки вниз, чтобы разглядеть то, что смутно виднелось впереди.

Там.

В десяти метрах дальше по уступу, свесившись через край, лежало нечто напоминавшее человеческое тело. С правой стороны чернел темный зев пещеры, полный загадочных теней, пока большинство людей в ней спало, а с левой – царила ночь и вызревала в темноте буря. Он снова почувствовал запах сигаретного дымы и подумал, не упал ли окурок на снег.

Лежавший на земле человек вдруг застонал.

Аржен выругался и подошел к нему. Опасаясь ветра и покатого уступа, он встал на колени и потащил человека к себе – подальше от опасного края. Даже в темноте была хорошо заметна черная лужа крови, растекавшаяся по снегу. Аржен перевернул тело и попытался разглядеть лицо, развернув голову человека под слабый свет фонаря, пробивавшийся изнутри пещеры. Он не утруждал себя тем, чтобы запоминать лица студентов, работавших над «Проектом Ковчег». Если бы не спор за ужином, то Аржен не узнал бы и Кемаля, который, без сомнения, лежал сейчас перед ним.

– Эй, – позвал он тихо. – С тобой все в порядке?

Дурацкий вопрос. Ответ был понятен и так, но что именно здесь произошло? Кемаль споткнулся и ударился головой или с ним случился какой-то припадок? Может, он болен? Студент-археолог повернул голову в сторону и застонал от боли и смятения. Его губы шевелились, но не могли произнести ни единого слова, глаза пристально смотрели в темноту и на кружившийся снег. Они были расфокусированы, но полны первобытного страха, от которого Аржену стало не по себе. Он почувствовал такой холод, какого не смогла бы принести даже самая сильная буря.

Он еще раз посмотрел на черную лужу крови на снегу и затаил дыхание. А вдруг Кемаль вообще не падал?

Аржен отстранился от Кемаля, скрипнув по снегу коленями, и оглянулся через плечо. Ветер в тот момент немного утих, и чье-то прерывистое дыхание он успел расслышать даже раньше, чем заметил метнувшуюся к нему тень. Ледоруб сверкнул в темноте, отразив свет фонаря из пещеры, просвистел по широкой дуге и воткнулся чуть ниже сердца Аржена. Удар был такой силы, что металлический клюв пронзил все слои одежды, разорвал кожу с мышцами и углубился в плоть между ребрами.

Аржен попытался закричать, уставившись на торчащий из груди инструмент, но только заглотнул холодного воздуха. Резкая боль прошила все тело, и он издал высокий жалобный вопль, слившийся с воем ветра. Крик, сорвавшийся с его губ, немедленно потонул в ночных небесах.

Аржен попытался выпрямить колени, но тень вдруг крепко схватила его и помешала встать. В голове завертелись отчаянные мысли, что это какое-то недоразумение, что он вступил в схватку, к которой не имеет никакого отношения, что он увидит еще Навбахар и отбросит чувство вины за то, что ухитрился влюбиться в свою троюродную сестру. Ее улыбка жила в его сердце.

Чужие руки толкнули его назад, и в следующий миг он почувствовал, что переваливается через край и летит вниз. Ветер пронесся мимо, Аржен ударился о рыхлую осыпь, прикрытую снегом, отскочил и покатился дальше. Отчаяние поглотило его целиком. Он успел даже понять, что Навбахар никогда не узнает его любви – перед тем, как удариться головой о камень и потерять сознание.

Кемаль полетел с уступа спустя несколько секунд. Его тело покатилось вниз – все дальше и дальше от пещеры, постепенно набирая скорость и хаотично кувыркаясь. Кости рук и ног ломались о камни, и конечности нелепо болтались в воздухе, словно это был уже не человек, а тряпичная кукла.

Тысячью метрами ниже пещеры оба мертвеца наконец остановились.

Снег продолжал падать – не густо, но неуклонно. К утру следы падения Аржена и Кемаля будут полностью им укрыты.

А ведь настоящая буря еще даже не началась…

9

Адам просыпается в гостиной дома своей бабушки. Он не помнит, о чем был кошмарный сон, но сердце его отчаянно бьется, поэтому он лежит неподвижно некоторое время и слушает потрескивание расширяющихся от тепла плинтусов и поскрипывание деревянного пола. Дом бабушки Иви наполнен запахами сладкой выпечки. Он остается здесь на ночь каждые две недели, поскольку любит бывать у нее, но ему не нравится просыпаться среди ночи, когда бабушка спит. И особенно он не любит вставать с постели, если в доме делается тихо. Но сейчас ему очень хочется пи́сать. И хотя он пытается забыть об этом – думая, что если сможет отвлечься, то вставать до утра не придется, но, видимо, уже слишком поздно. Если он продолжит лежать, то точно напрудит в постель.

Вздохнув, он откидывает одеяло и опускает ноги вниз. Пальцы ног неохотно касаются плетеного коврика, но он заставляет себя на него встать, затем, собравшись с духом, бежит быстро – практически несясь – из комнаты в короткий коридор, и пробегает мимо комнаты бабушки Иви. Обычно она храпит. Он видит ее в постели, лежащую, как всегда, на боку, но без своего обычного храпа бабушка выглядит как…

Нет. Он не будет об этом думать.

В доме, кажется, становится тише, когда он достигает двери ванной. Он заглядывает внутрь и нащупывает пальцем выключатель. Стук его сердца становится громче.

Нет. Это не сердце.

Адам бросает взгляд влево. У выхода из гостиной, в конце короткого коридора стоят дедушкины часы. Адам недоуменно моргает, поскольку в этом есть что-то странное.

Что-то совершенно неправильное.

Часы обращены к нему, они развернуты так, что он видит их лицевую поверхность из коридора. Но в таком их положении нет никакого смысла, поскольку они должны украшать гостиную. Бабушка Иви не стала бы их разворачивать. Черт возьми, да ей бы и не удалось это сделать одной. Она называет его своим большим крепким мальчиком и обязательно обратилась бы к нему за помощью.

Но факт оставался фактом: часы смотрят прямо на него.

Маятник летает туда-сюда. Правда, не очень быстро. Тик. Так. Тик. Так. Туда-сюда, как карманные часы гипнотизера в одном из шоу про полицию, которое разрешала смотреть бабушка.

Сердце Адама продолжает биться, но уже как-то странно спокойно, словно гипнотизер успел сделать свою работу. Рука Адама безвольно падает вдоль тела, и он идет по коридору к гостиной – прямо к часам, которые не должны стоять вот так. Бабушка Иви всегда оставляет свет в гостиной включенным: там висит антикварная люстра на три лампочки, представляющая собой шар из матового стекла, расписанный вручную розами. Розы придают свету красноватый оттенок, поэтому вход в гостиную слегка напоминает врата ада.

Плинтуса уже не пощелкивают. Деревянный пол не скрипит под ногами. Он слышит только маятник в дедушкиных часах. Тик. Так. Тик. Так. Сердце бьется еще слабее, словно приноравливаясь к ритму часов.

Ноги немного мерзнут на длинном коврике в коридоре, который бабушка Иви когда-то сплела собственноручно.

Тик-так. Маятник манит его к себе.

Притягивает своим ритмом. Притягивает тайной того, как часы оказались развернутыми в коридор, если всегда смотрели в гостиную. Притягивает воспоминанием об истории, которую так часто рассказывала бабушка Иви. Истории о диббуке – злом духе, который овладел ее отцом, но потом был изгнан и заперт в часах. О том, что, если часы остановятся, диббук вырвется на свободу и войдет в душу того, кто окажется рядом.

Отец Адама называл эту историю отвратительной. Бабьей небылицей, которую придумали, чтобы пугать маленьких детей. Они с мамой очень разозлились, когда узнали, что бабушка рассказывает все это Адаму. С тех пор бабушка Иви никогда не разговаривала с ним про диббука, но и не признавала, что его не существует.

Босые ноги скользят по полу. Теперь его зовет к себе постель. Окутанный тишиной и задыхающийся, он делает еще один шаг по направлению к часам. И еще один. Он говорит себе, что надо бежать, прятаться под одеялом, но в то же время эхом в голове отдается голос отца: «Бабьи небылицы – вот что это такое!»

Красное сияние изрисованной розами лампы отражается от качающегося маятника. Тик. Так. Тик. Так.

И вдруг наступает тишина.

Маятник останавливается.

Останавливается вместе с ним и сердце Адама. Дыхание замирает в легких. Внутри растет крик, но не может вырваться наружу. Он смотрит с ужасом и дрожью. Смотрит в густую темноту за неподвижным маятником и ждет. Секунду, две или пять. Ведь секунды не имеют значения, когда часы остановились.

Что-то шевелится там – за остановившимся маятником.

Появляются руки. Длинные, тонкие пальцы – иссохшие кости, покрытые кусками истлевшей плоти. В темноте корпуса часов блестят чьи-то глаза. Он видел эти глаза раньше – в одном из снов одинокая фигура стояла под дождем и смотрела на него. И теперь он понял, что это значит. Существо пришло за ним. Скелетированные пальцы выдвигаются вперед с обеих сторон от маятника, цепляются за стенки корпуса часов, и из темноты показывается голова.

На которой рога.

Адаму голова знакома. В это трудно поверить, но он прекрасно знает это существо. И то зло, которое в нем. Очень хорошо знает.

Адам страшно кричит…


Он проснулся. Крик из кошмарного сна обернулся слабым стоном. Он сел, откинув в сторону клапан спального мешка, и зашарил руками по стенкам палатки в поисках дедовых часов. Еще не вполне отойдя ото сна, он был совершенно уверен, что они сейчас здесь, с ним – в этом стойле, в ковчеге, в его палатке – и стоят с застывшим маятником, развернутые лицевой стороной к нему.

В первые мгновения он слышал только стук собственного сердца. Запах выпечки из дома бабушки еще тревожил его ноздри какое-то время. Услышав рядом храп, он резко обернулся, ожидая увидеть там бабушку, но это была Мериам. Холодный воздух заставил его окончательно проснуться, и сонное наваждение прошло. Мериам лежала на боку и тихо похрапывала, в уголке ее рта скопилась слюна. Она беспокойно хмурилась во сне. Очевидно, как и ему, ей снились кошмары.

– Охренеть, – прошептал Адам.

Древесина поскрипывала в такт порывам холодного воздуха, задуваемого в ковчег. Приступ паранойи, который остается после любого ужасного сна, требовал встать, выйти из палатки и выглянуть в проход, чтобы убедиться, что там нет ничего опасного, но Адам не собирался этого делать.

Но и спать ему больше не хотелось. До утра осталось ждать недолго, и Адам решил, что кошмаров ему на сегодня достаточно. А таких кошмаров достаточно и на всю жизнь.


Утро наступило, но не особо ясное. Темные небеса висели низко, поскольку тучи окутывали саму гору. Уступ слегка замело снегом. Снег нанесло даже внутрь пещеры, и теперь на бревнах ковчега вблизи входа лежали небольшие сугробы. Тем не менее это была не та буря, которую все ожидали, а всего лишь слабое ее подобие. С первыми лучами рассвета – если это можно было назвать рассветом – рабочие возвели новую полиэтиленовую стенку, чтобы прикрыть от задуваемого снега участок, на котором работала команда археологов.

Фейизу было плевать на снег. Он стоял в метре от края обрыва и смотрел на Мериам. Она была бледная, но странно спокойная, несмотря на пронизывающий ветер.

– Он не мог так поступить, – сказал Фейиз. – Аржен не мог просто взять и уйти.

Мериам оглянулась, словно опасаясь, что ее подслушивают. Фейиз подумал, что она, должно быть, ищет видеокамеры, но Адам и Каллиопа находились в этот момент в задней части пещеры вместе с отцом Корнелиусом и Уокером. Здесь же камер не было.

– Говорю тебе…

– Я тебя услышала, – ответила она резко.

Фейиз вздрогнул. Он понимал, какой стресс она испытывала, но за последние три недели Мериам стала слишком грубой. Он хотел ее успокоить, но не знал как.

– Мериам…

– Кемаль тоже не мог уйти просто так, – сказала она, встретившись с ним взглядом, и он впервые заметил, что она тоже уязвима и испытывает страх. – Он основательный. И умный. Я не хочу сказать, что он в принципе не мог уйти, но не в начале же бури…

Фейиз протер глаза от попавшего в них снега.

– Аржен мог помочь ему спуститься.

– Не успев попрощаться? – спросила Мериам.

Вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа. Люди что-то кричали внутри ковчега. Один из кусков пленки сорвался, и рабочие теперь прилаживали его на место, чтобы защитить раскопки. Фейиз понимал, что они с Мериам должны идти помогать, но тайна, с которой они столкнулись сегодня утром, обоих выбила из колеи. Он боялся и за Аржена, и за Кемаля, хотя и не успел толком узнать студента – только на уровне случайных обменов приветствиями.

– Говенно, – сказала Мериам, покачав головой.

Фейиз понимал, что она пытается и не может подобрать других слов, поскольку сам чувствовал примерно то же.

Мериам взглянула куда-то за спину Фейиза, и он обернулся, чтобы посмотреть на то, что привлекло ее внимание. Широким шагом к ним приближался Хакан, не обращая внимания на резкие порывы ветра со снегом. Несколько рабочих следовали за ним на некотором расстоянии, но остановились, не дойдя метров шести до Фейиза с Мериам. Вместе с ними присутствовал молодой турецкий наблюдатель Зейбекчи, а также несколько археологов. Все встали кучкой, наблюдая за Хаканом.

Первые слова Хакана поглотил ветер.

– Что? – переспросила Мериам.

Тогда Хакан шагнул поближе – к ним и к краю пропасти. Фейизу захотелось отодвинуться подальше, но в то же время он ощущал болезненный притягательный соблазн падения, неминуемо ожидавшего его, если он подойдет слишком близко. «Так всегда бывает при опасности», – подумал он. Пропасть манила даже тогда, когда разум заставлял от нее отступать.

– Они сбежали по своей воле! – крикнул Хакан.

Фейиз посмотрел на людей, собравшихся неподалеку, под прикрытием стен пещеры. Слышат ли они оттуда хоть что-нибудь? Фейиз в этом сомневался.

– Откуда ты знаешь? – спросила Мериам. – Кто-нибудь видел, как они уходили?

Хакан покачал головой.

– Ни одного свидетеля. Но я сам проверил их спальные места. Они прибрали все вещи и не оставили ничего личного. – Хакан повернулся к Фейизу: – Я знаю, что ты дружил с Арженом. Он член моей семьи, так же, как и ты, но он всегда был лентяем и трусом. Я легко могу допустить, что он сбежал в темноте…

– Он бы не стал, – возразил Фейиз.

– …не решившись посмотреть мне в глаза, – закончил свою мысль Хакан.

Фейиз помедлил. Ноздри словно пронзило иглами, когда он резко вдохнул обжигающе-холодный воздух. В том, что Аржен мог улизнуть втихаря, ничего не сказав Хакану, не было ничего невероятного.

Возможно, так и было.

Но Фейиз все равно не мог себе этого представить.

Мериам и Хакан продолжили разговор – оба напряженные и настороженные после вчерашнего противостояния – но Фейиз их уже не слушал. Паучки тревоги ползли по его спине, рукам и шее. Он вздрогнул и посмотрел с обрыва вниз – на опасный склон. Пройдет какое-то время, прежде чем они смогут узнать, достигли ли Кемаль с Арженом подножия горы невредимыми – вероятно, не раньше, чем пройдет буря и мобильные телефоны не начнут ловить сигнал снова. А пока он пытался представить, как они, решив покинуть проект, выскользнули из пещеры ночью и стали спускаться по склону Арарата в темноте. Под снегом и пронизывающим ветром.

В какой-то момент Фейиз позволил себе поверить в это. Даже заставил себя поверить. Поскольку альтернатива – что они стали жертвами вназапного насилия или тайного злого умысла – была слишком ужасна, чтобы рассматривать ее всерьез. Тем не менее он повернулся и пристально посмотрел на Мериам и дядю. Теперь он будет внимательнее присматриваться к ним обоим. Как и ко всем остальным обитателям пещеры.

Ради их безопасности. Их и своей собственной.


Отец Корнелиус сидел на пластиковом стуле за столом, который поставили в нескольких метрах от закрытого тентом участка, внутри которого находились кадавр и его «ларец». Обогреватель помогал немного развеять холод, но кости все равно ломило. Артрит в его возрасте – обычное дело. Болезнь стала настолько привычной, что казалось, будто никогда не пройдет окончательно. От порывов ледяного ветра боль ощущалась сильнее, чем когда-либо. Но у него была работа, которую он был обязан сделать. Поэтому, оставив боль на волю Господа, он продолжил изучать куски битума, отколотые от гроба.

Вокруг стола были расставлены яркие светильники. Крышка гроба (или «ящика», как предпочитали называть его участники «Проекта Ковчег») стояла рядом, прислоненная к стене. Отец Корнелиус протер глаза, сняв очки, затем снова надел их, прежде чем сосредоточиться на самых больших фрагментах. Профессор Маршалл – в смысле, Хелен – помогла разложить их так, будто они собирали пазл. Она говорила, что успела сфотографировать оболочку в нетронутом виде, но сначала он хотел увидеть настоящий битум, провести пальцами по его гладкой стекловидной поверхности и почувствовать изгибы вырезанных на нем букв древного языка.

– Уже поняли что-нибудь? – услышал он чей-то голос.

Отец Корнелиус заморгал, словно очнувшись ото сна, и поднял глаза. Над противоположной стороной стола возвышался Уокер, словно появившись из ниоткуда. Но, судя по выжидательному выражению его лица, он стоял там уже некоторое время.

– С вами все в порядке, отец?

Священник кивнул. Но, по правде говоря, он не чувствовал себя хорошо. Кроме холода, поселившегося в костях, он ощущал странный покалывающий жар на лице и в затылке. Когда кожа покрылась потом и стала липкой, он стал задумываться, не угораздило ли его подхватить какой-то вирус?

Уокер обогнул стол и присел рядом.

– Отец?

– Прошу прощения. Всего лишь минута слабости. Вы наверняка понимаете. – Отец Корнелиус снял очки и указал ими на деревянную крышку, прислоненную к стене. – Видите там надписи?

– Вижу, – ответил Уокер со странным выражением лица. Настороженным и обеспокоенным.

– Есть несколько элементов, указывающих на несийский – язык хеттов. Но несколько символов являются вариациями из аккадского. Есть еще третья группа элементов, мне не знакомых. Полагаю, в них могут содержаться ключи к морфологическим, синтаксическим и фонологическим мостам, которые помогут понять четвертый – оригинальный язык. Возможно даже, что написанное на крышке и выдавленное на фрагментах битумной оболочки – это не вариация, а самый что ни на есть родительский язык, из которого в конечном итоге возникли другие три.

Отец Корнелиус потер руки в тонких перчатках друг о друга, чтобы согреть. Артритные пальцы ныли. Затем подвинул один из больших фрагментов, лежащих на столе, и попытался более плотно приладить его к соседнему.

– Может, пора его отвести? – раздался другой голос. – Пусть немножко отдохнет.

Отец Корнелиус раздраженно обернулся и вздрогнул, увидев, как много людей собралось вокруг него. Здесь были Хелен, Уин Дуглас и кто-то из турецких студентов. Несколько поодаль стояла Каллиопа и снимала все на камеру. Как давно она здесь? И как давно все остальные?

– Не говорите обо мне так, будто меня здесь нет, – ответил он, не вполне понимая, кому именно.

– Отец… – заговорила Хелен, глядя на него добрыми глазами.

– Я не ребенок, которого можно отправить вздремнуть, – сказал он, почувствовав, как жар бросился ему в лицо и стал перетекать в грудь и руки. – Юная леди, я – ваша единственная надежда на то, что эти письмена будут расшифрованы. Кстати, кое-что я уже могу сказать… – Он развернулся и посмотрел прямо в камеру Каллиопы. – Основываясь на том немногом, что я успел перевести, можно с уверенностью утверждать, что этот корабль и есть библейский Ковчег. И он построен человеком, чье имя можно перевести как «Ной».

Почувствовав каплю пота, скатившуюся на бровь, он вытер лоб рукавом. В горле сильно пересохло. Посмотрев сначала на Уокера, затем на Хелен, он осознал, что его слишком напрягает вид камеры.

– Отец, – хмуро сказал Уокер и дотронулся до его руки. – Не думал, что вы разделяете буквальную интерпретацию…

– Это не так! – воскликнул отец Корнелиус и отдернул руку. Немного желчи поднялось по пищеводу и обожгло гортань. Он судорожно сглотнул и снова вытер лоб. – Вы наняли именно меня, доктор Уокер, поскольку вам известна моя квалификация. Я не считаю, что мы должны пересказывать историю Потопа дословно, но…

– Отец, – вмешалась Уин, присев по другую руку так, что теперь они с Уокером окружили его стул с двух сторон. – Вам надо прилечь. Боюсь, высота влияет на ваше самочувствие. Вы выглядите нездоровым.

Священник фыркнул и откинулся на спинку стула.

– Не смешите меня. Я только начал процесс перевода с языка, который никто в мире никогда не документировал. Как я это сделаю, если… если я…

Отец Корнелиус встал, чтобы продемонстрировать всем, что он в порядке, и вдруг сильно задрожал. Тошнота зашевелилась у него в животе и скользнула вверх, к горлу, но он сумел загнать ее обратно. Что ж, он действительно чувствует себя не очень. Но это не причина для того, чтобы все смотрели на него как на умалишенного. В тексте были упоминания о строительстве ковчега, о Боге, который предупреждал о Потопе, о сборе животных. Встречались также небольшие фрагменты – фразы тут и там, – в которых говорилось что-то об ужасной тьме. Эта тьма, считал Корнелиус, могла указывать на бурю, которой сопровождалось наводнение. Он был уверен, что уже скоро сможет сделать первый грубый перевод. Главное, чтобы ему дали еще немного времени.

– Корнелиус, – мягко сказал Уокер, вставая вслед за ним. – Все, что вы только что сказали нам… вы повторяете уже в третий раз.

Священник усмехнулся, затем сердито нахмурился. Но, взглянув в глаза Уокера, он увидел в них неподдельное беспокойство. Повернувшись, он заметил, что и Уин смотрит на него с осторожным любопытством.

– Абсурд какой-то…

Но разве он сам не чувствовал, что происходит что-то странное? Разве не ощущал смутное дежавю, произнося слова, казавшиеся такими знакомыми? Отец Корнелиус покачал головой, затем обошел стол, пристально глядя на вертикально стоявшую крышку гроба. Он провел пальцами по вырезанным символам языка – столь похожего на другие, но в то же время уникального, на котором было зашифровано сокровенное послание из Древнего мира.

В душе отца Корнелиуса стали рождаться ужасные подозрения. Даже не подозрения – уверенность. Правда, он не мог поделиться ею с другими. Пока не мог. Воспоминания о многократных исследованиях промчались через его мозг каскадом. Отец Корнелиус попятился от крышки, повернулся и уставился на полиэтиленовую стенку, обнесенную вокруг ящика с ужасными останками внутри.

Он расстегнул куртку дрожащей правой рукой, запустил тонкие пальцы в перчатке под рубашку и вынул наружу распятие, висевшее на шее на цепочке. Затем закрыл глаза, постоял какое-то время, не двигаясь, и вдруг пошел прямо к полиэтиленовой границе. Каллиопа шагнула к нему и прищурилась, не переставая снимать на камеру каждый шаг священника.

– Отец? – позвала Хелен.

Турецкий студент – юный археолог с курчавой бородой – спросил ее что-то на родном языке, но затем, опомнившись, перешел на запинающийся английский:

– Что он делает?

Краем глаза отец Корнелиус заметил, что Уокер и Уин колеблются, но как только он откинул полог в сторону, они ринулись вслед за ним. Корнелиус позволил полиэтиленовому клапану упасть за спиной, зная, что у него совсем немного времени. Несколько секунд наедине с рогатым кадавром – уродливым существом, которого кто-то когда-то засунул в деревянный ящик, после чего залил ящик битумом. Чтобы перевести все до конца, понадобится время, но нельзя было игнорировать те пугающие вещи, которые он уже успел истолковать.

Отец Корнелиус поцеловал распятие и поднес его к рогатому существу в ящике. В провалившихся глазницах гнездились мрачные тени.

Полиэтиленовая занавесь за его спиной резко отдернулась.

– Господь – спасение мое: кого мне бояться? – принялся читать он молитву. – Да не убоюсь я зла, потому что Ты со мной, мой Господь, мой Бог, могущественный спаситель, моя сила, Владыка Мира, Отец всех возрастов…

Турецкий студент что-то закричал. Отец Корнелиус почти не расслышал его слов и даже не попытался их перевести. Хелен стала спорить со студентом, но молодой человек оттолкнул ее в сторону и бросился к Корнелиусу. Священник успел поднять распятие и поцеловать его еще раз, прежде чем студент ударил его по руке. Охваченный странной безмятежностью, Корнелиус повернулся к рассерженному молодому человеку, посмотрел ему прямо в глаза и увидел там скорее страх, чем гнев.

Уокер немедленно схватил студента, вывернул ему руки за спину и быстро вывел из огороженной зоны.

– Черт побери, отпустите его! – потребовала Хелен, устремившись вслед за ними. – Он обозлился из-за христианского обряда. Мы не можем демонстрировать никаких религиозных притязаний на эти останки!

За пределами полиэтиленовых стен смутно угадывались пять человеческих фигур, двигавшихся туда-сюда. Впавший в странное оцепенение отец Корнелиус слушал, как студент требует разговора с мистером Авчи – главным из двух наблюдателей, присланных сюда турецким правительством. Разум священника в этот момент был чист и безмятежен.

– Прекрасно, идите! – ответила Хелен. – Передайте Авчи, что я хочу увидеть его сразу, как только он поговорит с вами.

Студент ушел быстрым шагом.

– Неужели все страдают лунатизмом? – спросил Уокер. – Люди здесь явно сходят с ума.

– Включая вашу группу, – пробормотала Хелен. – А вы находитесь здесь всего лишь двадцать четыре часа.

Отец Корнелиус сдвинул в сторону полиэтиленовый полог и вышел наружу.

– Жаль, что так вышло, но я должен был это сделать. Молитвы – единственный способ очистить пространство вокруг нас. Кем бы вы ни считали это мертвое существо, но, насколько я успел понять, оно было чем-то по-настоящему злым… Естественным или сверхъестественным – совершенно неважно.

– Это важно для меня, – произнесла Каллиопа из-за камеры.

– В любом случае… профессор Маршалл, доктор Уокер, не дайте Мериам избавиться от тела до того, как перевод будет закончен.

Уокер, Уин и Хелен одновременно посмотрели на священника.

Затем Хелен вздохнула.

– Идите и поговорите с Авчи, доктор Уокер. Если он не проявит благоразумия, то, возможно, поможет Зейбекчи. Конфликты нам тут точно не нужны.

Отец Корнелиус вновь взялся за распятие.

– Хотите, я пойду с вами?

Уокер бросил взгляд на Уин, и та покачала головой.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказала Хелен.

Уокер развернулся и поспешил в ту же сторону, куда ушел студент.

– Так, святой отец, – произнесла Уин. – Я помогу вам дойти до палатки. Скорее всего, вы переутомились, но все-таки будет лучше, если вас посмотрит доктор Дайер.

Отец Корнелиус не стал возражать. Он поправил полиэтиленовый полог, ощущая на себе добрые сочувственные взгляды трех женщин, и позволил Уин увести себя прочь. Но даже когда он оставил незаконченную работу за спиной, ему казалось, что рогатое существо по-прежнему следит за ним. Он еще чувствовал его пристальное внимание и темную злобу, таившуюся в залитых тенями пустых глазницах. Отец Корнелиус никогда не верил в физическое существование демонов, но теперь – хоть он и не мог признаться в этом вслух – все изменилось.

Зловещая аура, окружавшая кадавра, отравляла воздух вокруг себя и поражала людей, вдыхавших этот воздух. Отец Корнелиус уже знал правду о нем. И от этой правды руки его дрожали, а на лбу выступал пот.

«Слава Богу, оно мертво, – думал он. – Теперь от зла не осталось ничего, кроме воспоминания».

Слава Богу.

10

Проведя рукой по волосам, Уокер помассировал висок большим пальцем. С самого утра он испытывал ноющую головную боль, и ничего, что произошло с тех пор, не способствовало ее прекращению. Для сегодняшней враждебности, сквозившей буквально в каждом разговоре, могло быть сколько угодно причин. Большинство людей, собранных в ковчеге, находились внутри безвылазно уже три недели – без тепла и элементарного комфорта, необходимого для глубокого восстановительного сна. Курдские проводники и рабочие бросали друг на друга подозрительные взгляды, было очень заметно, что внутри команды назревал раскол. Бригадир проекта Хакан, казалось, ненавидел всех сразу. И вся эта враждебность родилась до того, как сюда примешались религиозные вопросы.

– Это совершенно невозможно, – втолковывал мистер Авчи Уокеру тоном директора частной школы из 1950-х годов.

Турецкий наблюдатель носил очки с маленькими прямоугольными стеклами и толстую гусеницу седых усов. Пистолет на его бедре, казалось, должен был производить нелепое впечатление, но нет – оружие выглядело органичной частью гардероба. Как часть его самого.

Уокер знал массу таких людей. По правде говоря, он и сам был таким человеком. Его собственный пистолет уютно покоился в кобуре, пристегнутой к поясу за спиной, – тщательно прикрытый свитером и курткой. С момента прибытия на Арарат он почти не расставался с ним, но и не собирался никому показывать – чтобы не спровоцировать на ненужные расспросы и подозрения, которые могут поставить под угрозу его присутствие на ковчеге. По легенде, он являлся сотрудником Национального научного фонда. Если турки узнают, что он работает на DARPA, то немедленно выдворят домой.

– Надо ли предполагать, что вы забыли проинструктировать священника о том, что его включили в команду в качестве лингвиста и историка, но не духовника? – продолжал говорить Авчи. – Или вы пренебрегли нашими недвусмысленными инструкциями о том, что никакие молитвенные обряды или ритуалы не должны производиться за пределами индивидуальных помещений? А также о том, что любые утверждения о превосходстве одной религиозной доктрины над другими здесь нежелательны?

Уокер скрестил руки на груди и откинулся на спинку того самого стула, на котором часом ранее сидел отец Корнелиус, изучая куски битума, отколотые от оболочки. Затем бросил взгляд на крышку гроба, все еще стоявшую у стены. Мериам намеренно привела их сюда – в холодные закоулки задней части ковчега, куда никто не мог заходить без разрешения. Даже если бы они стали орать друг на друга – отсюда бы их все равно никто не услышал.

– Что-то его напугало – это все, что я могу сказать. – Уокер расцепил руки и поднял их ладонями вверх. – Предостерег ли я его, объяснил ли условия? Вы прекрасно знаете, что да. Но подумайте, Авчи, прямо сейчас люди по всему миру пытаются доказать, что это и есть тот самый Ноев ковчег. Неужели вы надеялись, что никто из членов этого проекта не начнет заниматься тем же самым?

Авчи высоко вздернул голову и посмотрел на Уокера поверх носа.

– Несколько турецких студентов-археологов озвучили свои возражения. Их тревожит присутствие отца Корнелиуса. Им стало казаться, что работа здесь служит больше христианским целям, чем научным, поэтому они просят, чтобы священника отсюда убрали.

Мериам разразилась резким смехом, но тут же помрачнела.

– Да бросьте, – сказала она. – Куда он, черт возьми, сейчас пойдет?

Ноздри наблюдателя задрожали, словно их внезапно коснулся запах нечистот.

– Полагаю, он может идти куда угодно. Например, туда же, куда ушли два ваших работника прошлой ночью. Впрочем, не думаю, что здоровье позволит ему спуститься с горы самостоятельно. – Авчи повернулся к Уокеру. – Вам придется напомнить отцу Корнелиусу, что он здесь исключительно по милости моего правительства. Если он не сможет ограничиться научными вопросами, оставив религию в покое, то после окончания бури вы оба покинете это место.

Авчи развернулся на каблуках и зашагал прочь, щелкнув на ходу фонариком, чтобы освещать дорогу в местах, до которых не добивал свет рабочих фонарей, развешанных по стенам.

– Какой сердитый мужчина, – заметил Уокер, когда Авчи ушел.

Зейбекчи коротко хохотнул, но тут же, взяв себя в руки, бросил на Уокера предостерегающий взгляд.

– Если скажете кому-нибудь, что я над ним смеялся, я буду это отрицать.

– Я понимаю.

Мериам улыбнулась.

– Так ты нам больше нравишься.

Зейбекчи закатил глаза, затем повернулся и пристально посмотрел на полиэтиленовую стену, окружавшую гроб. Он потянулся к ней, но пальцы его задрожали, и он опустил руку, так и не решившись отодвинуть полог.

– Думаю, не важно, какие религии мы исповедуем. Но нам всем хотелось бы верить, что существо внутри – отнюдь не то, чем кажется на первый взгляд.

Секунды тянулись одна за другой, пока они втроем смотрели на толстую полиэтиленовую пленку, пытаясь разглядеть смутные тени внутри.

– А я не согласен, – сказал наконец Уокер, снова скрестив на груди руки и откинувшись на спинку стула.

Зейбекчи нахмурился.

– Прошу прощения?

Мериам подняла голову.

– Неужели вы хотите, чтобы он оказался настоящим демоном?

Уокер улыбнулся.

– В этом я ничем не отличаюсь от вас. Вы сами говорили похожее. Я был агностиком бо́льшую часть жизни, но солгал бы, если бы стал утверждать, что меня не привлекает идея найти нечто такое, что может доказать существование Бога.

Снова все замолчали.

Головная боль немного утихла, но Уокеру все равно хотелось свежего воздуха, а лучше – штормового ветра. Сегодня он собирался выпить какой-нибудь алкоголь, если его удастся найти, но следовало признать – даже без ледяного воздуха и выпивки он стал чувствовать себя гораздо лучше.

В окружении всех этих странностей можно было легко сбиться с главной цели. DARPA желало знать, что за существо лежит в гробу и чем оно отличается от человека. Агентству нужны были образцы крови и тканей, а также перевод надписи на ящике. Если оно не совсем человек – в силу генетического уродства или внешних воздействий, – то от Уокера требовалось определить, сможет ли кто-нибудь использовать монстра как оружие против США? Или наоборот – сможет ли США использовать его против своих врагов?

Черт возьми, он до сих пор не понимал, что именно следует писать в отчете о ковчеге и рогатом существе из ящика. Уокер надеялся, что отец Корнелиус не успеет свихнуться окончательно до того, как закончит делать перевод.

Уокер стал потихоньку отходить прочь, но Мериам его окликнула.

– Если буря будет сильной, как утверждает прогноз, то случиться может всякое. Ветер может повредить даже опоры, не говоря уже о полиэтилене и палатках. Скорее всего, навалит много снега. Худшее ожидается завтра днем. Я хочу, чтобы к тому времени наш друг был полностью упакован и готов к транспортировке, которую мы проведем сразу после окончания бури.

Уокер кивнул.

– Значит, у нас есть время, скажем, до завтрашнего обеда, прежде чем вы вытащите его из ящика?

– До одиннадцати утра, и ни секундой позже. Я попрошу профессора Оливьери поработать со священником. Без стоящего за спиной Оливьери отец Корнелиус не переведет ни строчки.

Уокер отдал шутливый салют.

– Само собой!

С минуту Мериам смотрела на него, пытаясь определить, реально он ее поддерживает или просто издевается. Затем кивнула с видимым удовлетворением.

– Тогда идите и приведите их обоих.


Изучая гравировку на крышке гроба, Уокер опустился на колени. От яркого света фонарика приходилось сильно щуриться. На деревянной поверхности просматривался ряд вытянутых пятен, оставленных какой-то жидкостью, глубоко въевшейся в крышку. Он заинтересовался ими сразу, как только увидел, но только теперь у него появилось время, чтобы рассмотреть повнимательнее.

– Не могу понять, зачем вы тут перескочили?

Уокер не стал оборачиваться, зная, что Оливьери обращается не к нему. Профессор сидел рядом с отцом Корнелиусом (или стоял за спиной) уже два часа кряду, высказывал сомнения и вел в целом долгий нудный разговор, способный вывести из себя кого угодно.

Но отец Корнелиус твердо держал данное им слово. Хорошо понимая, какой переполох вызвали его провалы в памяти и пугающая молитва над кадавром, он поклялся сотрудничать с Оливьери до тех пор, пока этот человек не будет вмешиваться в его работу.

Уокер присутствовал с целью убедиться, что они нашли общий язык.

Но на практике это означало только то, что до смертоубийства пока не дошло.

Когда отец Корнелиус давал Уокеру свое обещание, в его глазах мелькало что-то еще, помимо терпеливой вежливости. Верхнее веко левого глаза дергалось, и взгляд беспокойно метался, словно Корнелиус беспокоился о том, что в любой момент может появиться нечто страшное. Уокер решил расспросить его об этом.

«Просто не дайте мне съехать с катушек, – ответил отец Корнелиус. – Если я снова начну повторяться или еще как-то чудить, немедленно заставьте меня обратить на это внимание».

Уокер пообещал. Теперь он прислушивался к его работе, опасаясь любых изменений в поведении священника. Давать обещание было легко, но все равно стало немного жутковато, когда до Уокера дошло, что отец Корнелиус не вполне доверяет своему собственному разуму. Не очень доверяет самому себе. А во что вообще можно верить, когда не уверен в самом себе?

– А это что такое? – спросил Оливьери небрежно. – Вы не можете просто взять и изобрести синтаксис языка, с которым никогда не сталкивались. Я согласен, что эта группа скорее всего переводится как «дни дождя», а эта – «тьма», но логичнее будет предположить, что вот этот символ означает что-то вроде «вечности» или «бесконечности»…

– Хеттский язык отличается переменным синтаксисом, – терпеливо пояснил отец Корнелиус. – А этот ему родственный. Вы сами это видите. Нельзя перевести эту фразу как «много бесконечных дней дождя». Зачем добавлять «много» к слову, которое может означать «бесконечность»? Какой в этом смысл? Автор говорит нам, что небеса послали много дней дождя для того, чтобы смыть беспредельную тьму.

Оливьери громко выругался и откинулся на спинку стула.

– Еще раз говорю, нельзя изобретать синтаксис! Ваша интерпретация – это всего лишь предположение! Вы читаете текст так, как хотите прочитать!

– Это не изобретение, профессор Оливьери. – Дрогнувший голос священника стал тих и печален. – Это интуиция. Иногда в нашей работе она все, что у нас есть. Набросайте свой собственный перевод, а я сделаю свой. Потом их почитают другие люди и решат, кто из нас прав.

Оливьери начал раздражаться.

– Меня пригласили в этот проект в качестве эксперта. А вас взяли сюда из вежливости. И именно моя записка будет считаться официальным мнением «Проекта Ковчег».

– Страшно рад за вас. – Верхняя губа священника дрогнула. – Мы можем уже вернуться к работе? Споры только отнимают время.

Кипящий от злости Оливьери явно пытался подобрать правомерный повод для того, чтобы продолжить этот односторонний, в общем-то, спор. Так ничего и не придумав (по крайней мере, в этот момент), он покачал головой и принялся яростно строчить что-то в блокнотике, закрывшись от отца Корнелиуса плечом – словно школьник, скрывающий ответы по математике от одноклассника.

Уокер улыбнулся, несмотря на боль в черепе. Теперь отец Корнелиус стал снова походить на самого себя. Конечно, он оставался таким же встревоженным, но о психическом расстройстве уже не могло быть и речи.

Улыбка Уокера угасла, и он вновь сосредоточился на работе. Холод сочился сквозь наклонный пол, несмотря на слой бревен – словно гора сама по себе являлась ледяным сердцем зимы.

Пошевелив пальцами в тонких перчатках, Уокер взял одной рукой маленький скальпель, которым пользовался, а другой залез в сумку с инструментами и вынул оттуда крошечный пластиковый контейнер для образцов. Стараясь не повредить гравировку крышки, он осторожно вонзил лезвие скальпеля в центр самого темного пятна. Вырезав тонкую щепочку, он удивился тому, как глубоко проникла жидкость, и отколол еще одну, поглубже.

Отложив скальпель в сторону, он поместил щепки внутрь контейнера, закрыл его и поднял к глазам, чтобы внимательнее рассмотреть содержимое. Эти щепки были сколоты с внешней стороны крышки, а не с внутренней, следовательно, пятна не могли остаться от жидкостей, вытекших из мертвого тела.

Больше всего пятна походили на кровь. Но если так, то пролиться она могла только после того, как крышку поставили на место. А значит, это кровь одного из тех, кто закрывал гроб или запечатывал его битумом.

Уокер понимал, что тайну этих пятен он никогда не разгадает, но она беспокоила его не меньше, чем вчерашнее помешательство Ким или когнитивное расстройство отца Корнелиуса, случившееся сегодня утром. Эти пятна могли означать только то, что насилие рядом с рогатым кадавром вспыхнуло сразу же, как только его поместили в гроб.

DARPA это все очень понравится. Но они будут требовать подробностей.

– А теперь вы что делаете? – вздохнул за его спиной Оливьери. – Вы не можете использовать четыре разных языка в качестве основы для перевода.

Уокер оглянулся как раз вовремя, чтобы заметить сильный гнев, вспыхнувший в глазах отца Корнелиуса. Губы священника задрожали, но он взял себя в руки, прежде чем заговорить:

– Нет, профессор. Это вы не можете. И для вас это огромная проблема, не так ли? Конечно, вы понимаете отдельные фрагменты и куски того, что я расшифровываю, но, может, пора уже признать, что для вас эта работа – темный лес?

Уокер поморщился.

Оливьери резко вскочил, опрокинув стул.

– Вы обнаглевший мерзавец! Я десятки лет читаю лекции о тончайших нюансах древних языков. На моих работах по библейской истории основаны сотни университетских курсов в двадцати странах! Да как вы смеете…

Отец Корнелиус положил ручку на открытый блокнот и поднял глаза на Оливьери, даже не потрудившись встать.

– Ваш главный навык – умение компилировать знания, добытые другими людьми. Чтобы потом эффектно сообщать их тем, кто не так информирован и менее опытен, чем вы.

Уокер поник головой, ожидая, что Оливьери сейчас взорвется от ярости. Но прошла секунда тишины, потом другая, и он полуобернулся, взглянув одним глазом назад. Ошарашенный профессор отступил на шаг, медленно покачав головой, затем развернулся и быстро пошел прочь, словно втягивая в себя порыв воздуха.

Уокер проводил его взглядом, затем повернулся к отцу Корнелиусу.

Священник раздраженно махнул рукой.

– Знаю. Не надо ничего говорить.

– Вы должны были вести себя хорошо.

Лицо отца Корнелиуса потемнело, а брови нахмурились так сильно, что он стал похож на хищную птицу.

– Не вам учить меня хорошим манерам. Ким выполняет свою работу, как вы свою, но вы до сих пор обращаетесь с ней так, словно она здесь незваный гость.

– Что поделать? Мне не нравится, когда ко мне приставляют няньку.

Взгляд священника потемнел еще больше. Ястреб намеревался атаковать.

– Ей придется быть нянькой, если вы продолжите изображать из себя ребенка. Она профессионал. Ее прислали сюда наблюдать от имени всего мира. Перестаньте ей завидовать. Как вы выражаетесь, ведите себя хорошо! Все же ваш разрушенный брак мог научить вас тому, как следует относиться к другим людям!

Уокер открыл рот от удивления.

– Чего?

– Я говорю об Аманде.

– Господи, я знаю, как зовут мою бывшую жену, – ответил Уокер, покачав головой. Он чувствовал себя так, словно пропустил сильнейший удар. – Вы кем себя, черт побери, возомнили?

Отец Корнелиус продолжал сидеть на месте.

– Я ваш коллега и, как подозреваю, единственный друг в радиусе шести с половиной тысяч километров. Вы так запутались в себе, что не в состоянии заметить потребности окружающих вас людей. Измените отношение к Ким, а когда окажетесь дома, помиритесь с бывшей женой. Подайте пример сыну.

Уокер прерывисто вдохнул, затем нервно рассмеялся, не веря своим ушам. Слова священника ранили его, но упоминание о Чарли пробило сердце, словно удар кривым ножом. Он понимал, что отец Корнелиус сегодня сам не свой, что их всех тревожит что-то странное… словно объявившее на них охоту. Но недомогание в голове разрослось в ослепительную удушающую вспышку боли, и он почувствовал, как внутри распрямляется пружина гнева – словно змея, растревоженная в своем гнезде. Извилистая и неконтролируемая.

– Так, отец! – произнес он сквозь зубы и сжал кулак.

– Послушайте, Бен…

– Да пошел ты!..

Уокер развернулся, весь дрожа от гнева, и ушел оттуда – нимало не заботясь о том, что скажет Мериам о нарушенных обязательствах или о том, как священник получил на сегодня ничем не ограниченный доступ к кадавру, гробу и остаткам битумной оболочки. Да что плохого может сделать этот старикан? Пусть работает всю ночь, если захочет. Пусть общается с трупом сколько душе угодно.

Ведь абсолютно ясно, что живым людям его общество сегодня будет не по нутру.

11

Уокеру недоставало музыки.

Он стоял возле палатки внутри загона и задавался вопросом: как можно ощущать чувство клаустрофобии и уязвимой открытости одновременно? Наушники могут подарить иллюзию уединения и покоя – особенно если включить плей-лист, составленный из «альтернативщиков» 80-х, – но тогда он не сможет слышать окружающие звуки.

Сейчас единственным слышимым звуком, напоминавшим морской прилив, был шум ветра, проносившегося сквозь верхние этажи ковчега, но Уокер не доверял тишине. И не доверял ночи, пока люди ходят по неровному краю… и пока не ясно, что случилось с теми двумя, которые пропали вчера.

Да, они покинули проект… скорее всего. А если нет?

Тяжелый каменный массив над головой внушал тревогу – словно гора только и мечтала о том, чтобы сомкнуть разверстую гигантскую пасть и поглотить их.

Уокер не мог отвлечься от приступа клаустрофобии, поскольку опасения его имели под собой вполне реальные основания. Не то чтобы Арарат представлял собой разумное каменное существо, склонное к агрессии, но ведь всего пару месяцев назад здесь произошло землятрясение, вызвавшее лавину. Если случится еще одно, то гора захлопнет их в ловушке и убьет.

Едва слышно он рассмеялся своим мыслям. Это ведь смешно.

Уокер засунул руку в карман и вынул маленький аптечный пузырек из белого пластика. В горле пересохло, голова кружилась. В левом виске пульсировал нерв, по непонятным причинам беспокоивший его уже несколько лет. Боль в спине и желудке напоминала о настоятельной необходимости растянуться в спальнике. Уокер облизнул губы, открыл пузырек, вынул оттуда пару серых таблеток и завинтил его обратно.

Положив таблетки на язык и проглотив их «на сухую», Уокер уловил движение краем глаза. Он обернулся в ту сторону и увидел, как замерла на месте Ким. Вышла ли она из своей секции только что или стояла там некоторое время, решив уйти, когда заметила, что он принимает препарат?

– Не спится? – спросил он.

– Я хотела задать вам тот же вопрос.

На мгновение Уокеру показалось, что гора начала сжиматься. Сквозь него словно пронесся горячий поток, от которого стало жарко, как при лихорадке, и на какое-то время перестал чувствоваться холодок пещеры. Ким все еще выглядела усталой и бледной, но во взгляде появилась цепкая сосредоточенность. Сейчас она совсем не походила на женщину, пережившую внезапное умственное помешательство. Как ей удается сохранять уверенность в себе, если она может убежать в любой момент неизвестно куда, крича и извергая тарабарщину?

– Вы действительно хотели спросить именно это?

Губы ее вытянулись, обозначив слабую улыбку.

– Я сейчас не очень хорошо себя чувствую, Уокер, поэтому позвольте обойтись без дипломатии. Вы согласились на присутствие наблюдателя от ООН, поскольку у вас не было другого выбора. А я пошла на это, потому что, во-первых – кто-то должен, а во-вторых – для меня это прекрасный способ произвести впечатление на начальство. Но вчера произошло нечто такое, чего я не понимаю, поэтому у меня больше нет желания казаться обходительной.

– А до этого вы были обходительны?

Лицо Ким потемнело от гнева, но затем она расслабилась и даже рассмеялась.

– Ну хорошо. Наверное, я перепутала обходительность с вежливостью.

Но Уокеру было не до смеха. Он сжал в руке аптечный пузырек, затем бросил его Ким. Она легко поймала его одной рукой.

– Давай, Ким. Делай свою работу. Спрашивай то, что должна спросить.

Она посмотрела на этикетку.

– Гидрокодон?

– Болеутоляющее средство. Запрещено в ряде штатов США, но не там, где я его добыл. Невероятно сильное. И вызывает невероятное привыкание. Оксикодон по сравнению с ним – чисто мятные леденцы.

Потряся пузырьком, Ким прислушалась к шуршанию примерно тридцати таблеток, находившихся внутри.

– Вызывает невероятное привыкание… Значит, у вас зависимость?

Уокер протянул руку ладонью вверх.

– Именно так. Поэтому отдай-ка мне их обратно.

Удивленная его откровенностью, она отдала пузырек. Но затем настал ее черед удивлять.

– Вы принимаете их, чтобы заглушить боль от ран, полученных в Гватемале, или для того, чтобы перестать думать о жене?

Затих даже ветер. Уокер судорожно вдохнул, ощутив ноздрями запах многовековой древесины. Если раньше просто не хватало воздуха, то теперь он почувствовал, что задыхается.

…Он познакомился с Амандой Немет на конференции Национального научного фонда, где она читала доклад о ранее неизвестных видах животных, обнаруженных в пещерных экосистемах. Выяснив, что она профессор Колумбийского университета, он подошел к ней сразу после заседания и неожиданно для себя пригласил на чашечку кофе. Вроде ничего особенного, но подобное поведение Уокеру было несвойственно. Еще с колледжа он был нацелен исключительно на длительные дружеские отношения, предшествующие сватовству и женитьбе. Но Аманде было присуще как прекрасное чувство юмора, так и страсть к своей работе, поэтому все случилось быстро.

Какое-то время он думал, что они по-настоящему понимают друг друга, но спустя три года после свадьбы она заставила его сесть и выслушать ее слова. Она сказала, что все это время не шутила, когда утверждала, что ей не нужен муж, для которого их отношения не являются чем-то важным. Который даже не хочет рассказать ей правду о своей работе, о том, куда уезжает в командировки и каким опасностям там подвергается.

О том, где именно он заработал свои шрамы… И травмы, от которых чуть не умер.

Она не хотела, чтобы сын рос в атмосфере недомолвок со стороны отца и страха, который испытывает по этому поводу его мать.

В самый разгар выяснения отношений телефон зазвонил, и он получил задание немедленно отправляться в северную Канаду, где отступающий арктический лед обнажил систему подземных катакомб, полную человеческих останков и артефактов непонятного происхождения. С ними возились уже несколько недель, и никак не удавалось определить, что это и откуда там взялось.

В тот момент Аманда поняла, что он уйдет снова и опять не скажет, куда именно. И тогда она взяла его за руку, привела в гостиную и заставила сесть на диван.

– Если ты сейчас уедешь, – сказала она, наклонившись и выразительно глядя ему в глаза, – то я буду знать, что совершила ошибку, выйдя за тебя замуж…

Вернувшись из Арктики, он обнаружил, что Аманда ушла, оставив записку, нехарактерно краткую для профессора колледжа:

«Я сделала это ради Чарли. Мне бы очень хотелось, чтобы его отцом был кто-то другой».

Теперь она жила с Джорджем – тем самым художником. Уокеру ничто не мешало присутствовать в жизни сына, но если Джордж может стать для него более хорошим отцом – значит, так тому и быть. В конце концов, зачем лишать Чарли права на счастье?..

Гора вокруг них задышала вновь. Порыв ветра проник внутрь стойла, заставив полог палатки громко хлопнуть. Уокер задумчиво посмотрел на пузырек с таблетками, крепко сжал его в руке и взглянул на Ким. Холод резанул по коже так, словно несколько толстых слоев одежды не были для него препятствием.

– Если бы ты испытала то, с чем нам пришлось столкнуться в Гватемале, то принимала бы наркотики горстями, – сказал он тихо, затем встряхнул пузырек еще раз и засунул в карман куртки. – В моей спине есть пара криво сросшихся позвонков. Шрамы на животе – где его порвали – все еще мучают тянущей болью при движении. Болят и внутренности, которые хирургам пришлось буквально сшивать. Когда холодно, как сейчас, колено начинает гореть, словно в него втыкают раскаленные иглы. Даже в хорошую погоду боль вполне адская. А в этом месте… как ты сама понимаешь, погоду хорошей не назовешь.

Ким побледнела еще больше. Он увидел, как тает отчужденность в ее глазах.

– Простите, – сказала она уже без осуждения. – Я не знала, насколько…

– Впрочем, – перебил он ее, – хоть это и чертовски больно даже с наркотиками, часть моей зависимости, наверное, действительно связана с бывшей женой. Иногда боль от этого даже хуже, потому что сломанный позвоночник и другие раны… понаделали монстры. А в том, как ужасно закончился мой брак, виноват я сам.

В этот раз, когда она улыбнулась, он улыбнулся в ответ. Они не были счастливыми людьми, но поняли друг друга. Или, по крайней мере, начали понимать.

– А как насчет тебя? – спросил Уокер. – С тобой все в порядке? Мы можем быть уверены, что ты снова не сойдешь с ума?

Теперь она рассмеялась.

– Тревога еще осталась, – ответила она, переступив с ноги на ногу. – И снятся страшные сны о кадавре…

– Да, рога у него жуткие.

– …но в целом я в порядке.

Он услышал сомнение в ее голосе, и сердце его смягчилось. В этой пещере их всех преследовали призраки – как из прошлого, так и порожденные появившимся здесь страхом. Разговоры о ночных кошмарах беспокоили его, потому что он и сам видел довольно пугающие сны.

– Наш рогатый друг мертв, – сказал он. – И я настаиваю на том, что он был человеком. В те времена любой, кто родился с каким-либо физическим недостатком, тут же объявлялся нечистым, порченым, и вообще – страшной мерзостью.

Ким вздрогнула от холода и обхватила себя за плечи.

– Вы действительно в это верите? Что это всего лишь человек-вырожденец?

– Хочу в это верить… – ответил Уокер.

Он вдруг почувствовал, что дистанция между ними сократилась почти до интимной близости, и дыхание у него перехватило.

– Но?.. – подбодрила его Ким.

– То, как ведут себя люди – включая нас двоих, – это ненормально, даже для такой обостренной ситуации. Здесь собрались исключительные профессионалы. Даже студентов сюда отобрали уже имеющих кое-какой опыт. А рабочие – вообще курды, живущие на этой горе всю жизнь.

– Нельзя недооценивать религиозный фактор, – возразила Ким и нервно оглянулась, словно опасаясь, что их могут подслушать. – Когда все на грани – чему тут удивляться?

Уокер внимательно посмотрел ей в лицо. Пригляделся к изгибу щеки, блеску в глазах и понял, что отныне они стали союзниками. Теперь они будут держаться вместе.

– Кажется, здесь есть что-то еще, – сказал он. – Бывает, сталкиваешься с человеком, который точно не станет желать тебе добра, и это сразу чувствуется. А бывает, что просыпаешься среди ночи, чтобы посетить туалет или попить воды, идешь по темному дому и начинаешь чувствовать чье-то тихое присутствие. Я никогда не видел призраков, но среди ночи меня порой посещало это чувство – будто нечто темное заполняет комнату, словно раздувающийся воздушный пузырь. Если спросишь меня завтра на людях, то я буду категорически это отрицать, но сейчас признаюсь: я чувствую нечто подобное с самой первой секунды, как мы оказались здесь. Чувствую и то и другое – как чье-то присутствие в воздухе, которое может быть простой клаустрофобией, так и то, что называют…

– Злом?

Уокер медленно кивнул, не спуская с нее удивленных глаз и радуясь тому, что он теперь не один.

– Да, именно так. Это настоящее зло.


Адам протер глаза, с удивлением осознав, что смотрит один и тот же двухминутный фрагмент в пятый раз. Он включал отснятый материал, доходил до начала спора за ужином, но затем его мысли начинали путаться. Недовольный самим собой, он тихо выругался, поставил воспроизведение на паузу и тупо уставился на застывшее на экране ноутбука изображение: злая Мериам огрызается на Хакана. Адам знал ее лучше, чем кто бы то ни было, но теперь ему казалось, что женщина на остановленном кадре совершенно не походила на его невесту. У Мериам был жутко язвительный характер, по причине горячего темперамента она могла вспыхивать время от времени… но совершенно по-другому. Кроме того, теперь она выглядела ужасно нездоровой. Черты лица были словно нарисованы, а под глазами появились черные круги. Свойственная ей бледность – обычно с оттенком кофе с молоком, – теперь казалась почти желтушной.

Ну хватит, подумал он, закрывая ноутбук. Он вылез из палатки, и ему тут же захотелось надеть перчатки и шапку. Но вместо того чтобы возвратиться за ними, он поднял воротник куртки, застегнул молнию до горла и, потирая руки, пошел вдоль стен, палаток и полиэтиленовых перегородок, из которых состоял жилой лагерь на втором этаже. Здесь было много спален, но у персонала уже выработалась привычка находиться в лагере только во время сна, поэтому он знал, что Мериам следует искать где-то в другом месте. Чаще всего ее можно было найти в одном из загонов на первом этаже – в том месте, где Хелен и ее команда провели первые раскопки на проекте. Там нашли решетчатые остатки того, что Хелен считала птичьими клетками, и больше ничего. Обломки клеток были упакованы и складированы вместе с другими артефактами, а из помещения Мериам сделала себе базу. Свой личный кабинет. Как главный менеджер проекта, она претендовала на индивидуальное рабочее пространство. Мериам с таким ожесточением подмяла под себя власть на «Проекте Ковчег» и настолько глубоко погрузилась в процесс, что Адам стал чувствовать себя лишним – эдаким сторонним наблюдателем, несмотря на то, что формально был одним из основателей. Но каждый раз, когда он пытался поговорить с ней об этом, она тут же меняла тему разговора.

С каждым днем он чувствовал себя здесь все более лишним – до тех пор, пока ему не стало казаться, что это уже не его проект. Официально он носил название «Проект Ковчег Карги – Холцера», но со временем люди, произнося его аббревиатуру ПККХ, почему-то стали проглатывать последнюю букву Х. Как будто вклад Холцера здесь был ничтожен.

Холодный ветер пробирал до костей, пока Адам спускался по лестнице. Даже простое прикосновение к промороженной древесине обжигало кожу.

Достигнув низа лестницы, он подышал на ладони и потер их друг о друга. Под руководством Мериам проект полетел в тартарары. Кто-то должен сказать ей об этом, и лучше всего, если сам Адам… но он хорошо знал Мериам. Она никогда не признает, что облажалась. Они оба знали, что работу она любит больше, чем когда-либо любила его. И первым делом подумает, что критикует он ее исключительно из чувства обиды.

Беззаботные дни после помолвки казались теперь такими далекими, а долгожданная свадьба – почти невозможной.

Адам сделал еще один шаг и остановился в раздумьях. Почти невозможной? Он что, действительно теперь так считает?

Слева, метрах в тридцати, находился выход из пещеры, выделявшийся черным ночным пятном. У выхода навалило сугроб в несколько сантиметров высотой. Ветер донес до него голоса, он обернулся и заметил у выхода несколько фигур. Ему показалось, что они стоят слишком близко к обрыву. И при этом курят, мелькая ярко-оранжевыми огоньками, хорошо заметными в темноте. Но он не собирался сдавать их Мериам. С учетом того, что снега навалило предостаточно, вряд ли там мог начаться пожар. Курящие стояли в самом темном месте, и Адама охватило ощущение, что эти три мелькающих сигаретных огонька остались последними признаками жизни на Земле и что человечества за пределами пещеры уже не существует. Находясь здесь, на горе, да еще и во время бури, можно было подумать, что они переместились на другую планету.

Замерзший, с окоченевшими пальцами, Адам сгорбился и поспешил к проходу, располагавшемуся с левой стороны ковчега. С этого места уже можно было разглядеть теплый золотой свет вдали, и Адам понял, что предположение его было правильным – Мериам действительно находилась в своем «офисе». Стараясь закрыться от холода, он еще сильнее втянул голову в плечи, опустил взгляд на затоптанный снег и ускорил шаг. Когда он снова поднял глаза, до открытого входа оставалось метров шесть.

Адам резко остановился. Отсюда, из темноты, были хорошо различимы два человека, залитые теплым светом. Мериам и Фейиз. В том, что они находились там вместе, не было ничего особенного. Но они стояли в метре друг от друга – возможно, даже немного ближе, немного интимней, но увиденное совсем не напоминало общение любовников. Оно было похоже скорее на общение коллег. Или близких друзей. Мериам доверяла Фейизу, и Адам никогда не ревновал ее по этому поводу, потому что доверял и сам.

Но теперь, несмотря на встревоженный тон их голосов (хотя он и не мог расслышать слов), он видел открытый жалобный взгляд Фейиза и растерянную, уязвимую Мериам. Она открыла часть души, показала себя настоящую после нескольких недель ношения строгой маски – но почему-то не Адаму. И это не могло не вызывать вопросов.

Затаив дыхание, ощущая лицом холодный ветер, Адам смотрел на них и спрашивал себя – не может ли Фейиз оказаться причиной пропасти, вдруг возникшей между ним и его невестой?

Кулаки непроизвольно сжались. Он развернулся и, стараясь не привлекать к себе внимания, пошел в обратную сторону – по собственным следам, оставшимся на снегу. Добравшись до передней части пещеры, он пошел к лестнице, и там откуда ни возьмись перед ним выросла человеческая фигура – всего лишь силуэт, сотканный из тьмы.

Фигура двинулась к нему, и сердце Адама бешено заколотилось.

– Господи! – прошипел он, дернувшись. – Не надо!

В мягком свете рабочего фонаря, висящего вверху лестницы, он заметил улыбку Каллиопы.

– Прости. Я не хотела тебя напугать.

– Подкрадываясь в темноте, это сделать не трудно.

Каллиопа взялась рукой за лестницу.

– Особенно здесь… А почему ты не спишь? Все в порядке?

Адам подумал о лжи. Каллиопа была рядом, он чувствовал запах сигаретного дыма, которым пропахла ее одежда, и понимал, что она была среди тех трех людей, которые стояли у обрыва и нарушали правила. Такой она стала нравиться ему еще больше. Некоторые правила следовало нарушать.

– Далеко не в порядке, – ответил он. – Все летит в задницу, тебе не кажется?

Она сочувственно поморщилась, но затем лицо ее снова осветилось улыбкой. Вот кто настоящий друг. Каллиопа взяла его за руку, но пальцы Адама так замерзли, что он почти не почувствовал ее прикосновения.

– Не все так плохо, – сказала она.

И Адам ей почти поверил.


Хелен вздрогнула, проснувшись, и резко вдохнула – словно во время сна забыла, как дышать. Глаза ее открылись на мгновение, затем снова плотно сомкнулись. Она моргнула еще раз, дрейфуя в сумеречном пространстве между сном и явью, довольная тем, что ее согревает тепло спального мешка с толстой подкладкой. Дыхание замедлилось, мышцы расслабились. Тело словно начало таять. Порывы ветра создавали уютный усыпляющий шум. Голова упала набок.

Вдруг ее выдернуло из сна повторно. Она нахмурила брови и прислушалась, желая понять, что не так. Вокруг нее в импровизированном лагере спало больше десятка человек. Некоторые занимали палатки, в то время как другие лежали прямо во всепогодных спальных мешках. Несколько маленьких тепловых пушек выдували тепло, но их мощности все равно не хватало для того, чтобы стала ощущаться хоть какая-то разница в комфорте между теми, кто занял стойла, и теми, кто расположился в одном большом помещении, предназначение которого еще не было прояснено. Хелен была уверена, что это что-то вроде грузового отсека, но не без оговорок. Пока что.

С долгим вздохом она нырнула поглубже в спальный мешок и навострила уши. Иногда посреди ночи она слышала, как люди занимаются любовью или ведут тихие беседы, находя утешение в том, что пара человек всегда могут предложить друг другу. Она никогда не завидовала им и не стремилась к такому же утешению, поскольку считала, что сексуально-романтические интрижки слишком сильно отвлекают от работы. Но, несмотря на это, палеопатологоанатом Дэв Патил уже заставил обратить на себя ее внимание. Он все чаще заигрывал с ней, от чего уши Хелен краснели и подсознательно хотелось мурлыкать.

Улыбка коснулась губ Хелен, голову ее заполнили непристойные мысли. Знакомое напряжение – сестра Кристен называла его «первородным зудом» – заставило Хелен слегка поерзать и насторожиться. Нет смысла распалять себя при таком небогатом выборе: придется или нарушить установленные ею же правила о недопустимости распущенного поведения на работе, или пытаться найти темный уголок в слабой надежде, что там ее никто не побеспокоит.

Сердце застучало быстрее, чем обычно. Лежа в мешке, она прислушивалась к дыханию людей и гадала, не проснулся ли кто-нибудь поблизости. Услышит ли кто-нибудь, если она продолжит прямо сейчас?

«Неправильный вопрос, Хелен, – сказала она себе. – Лучше спроси себя, сможешь ли ты сделать это тихо?»

Нет, достаточно тихо не получится. Увы.

Она вздохнула и повернулась набок, попытавшись отвлечься от «первородного зуда» и вновь забыться сном. Бо́льшую часть взрослой жизни Хелен провела на тех или иных археологических раскопках, иногда в довольно отдаленных районах, где подобные бытовые неудобства были неизбежны. И такая жизнь ее, в общем-то, устраивала, она даже находила в ней своеобразное удовольствие.

Но вот сейчас почему-то не могла заснуть.

Вдруг сердце тревожно екнуло. Внезапно ей стало не до возбуждения. Хелен посетило новое чувство – незнакомое и неприятное. Она почувствовала спиной давление – не физический вес, а чье-то внимание – словно там был кто-то, прямо за ней. Сердце бешено заколотилось, и она судорожно вдохнула, будучи в полной уверенности, что сзади кто-то стоит – очень-очень близко, возвышаясь над ней в полный рост.

Чу! Это шорох одежды, или кто-то повернулся во сне? И еще дыхание… Оно что, склонилось над ней? Оно дышит ей в ухо?

Томительно тянулись секунды. Хелен лежала, не двигаясь. Ей стало очень жарко в спальнике, из которого выглядывало только лицо. Уверенность, что рядом кто-то есть, не покидала ее, но в какой-то момент она стала ощущать абсурдность своего страха. В двух метрах от нее спят люди, а за ними – другие. Если какой-то жалкий маньяк хочет проверить, спит она или нет, то ей достаточно повернуться и посмотреть ему прямо в лицо. Она даже почти уверена, что это именно он. У некоторых мужчин, судя по всему, сбоит регулировка. Переключатель, расположенный у них в известном месте, реагирует порой на женщин очень странным образом.

Ну все. Пора с этим заканчивать.

Усмехнувшись своим детским страхам, она стала поворачиваться.

Первый удар пришелся прямо в нос. Через лицо проскочила ослепительная боль, она ахнула, дыхание сбилось. Человек, возвышавшийся над ней, намотал ее волосы на кулак, туго сжал их и ударил еще раз. От второго удара Хелен всхлипнула и судорожно вдохнула воздух. Она совершенно потерялась, но не настолько, чтобы забыть про свой гнев и страх. Она уже открыла рот, чтобы закричать, но третий удар угодил в висок, после чего сознание ее стало затухать. Затем был четвертый удар. И пятый.

Шестого удара Хелен уже не почувствовала.

Тьма.

Пульсирующая, ноющая, болезненная тьма, похожая на сон не более, чем крик ужаса похож на смех. Сознание возвращалось вспышками, и в какой-то момент она стала осознавать, что ее тащат прямо в спальном мешке по заснеженным бревнам. Тихий шелест ткани по снегу был единственным звуком, сопровождавшим ее похищение. В течение дюжины долгих секунд Хелен ничего не могла поделать, кроме как моргать и прислушиваться к этому спокойному чудесному шуму. Который одновременно был шепотом бессмысленной жестокости. Или захвата в заложники.

Она моргнула еще раз, недоумевая, куда похититель надеется ее оттащить. В этой пещере попросту некуда спрятаться.

По лицу хлестнул снег. Ледяные иглы вонзились в кровоточащую опухающую плоть. Ярчайшая вспышка боли заставила предположить, что у нее сломаны лицевые кости у орбиты правого глаза. Сильный ветер бил по спальному мешку, и мысли Хелен стали постепенно проясняться и шевелиться быстрее. Она попыталась изогнуться в мешке и вытащить наружу руку, но похититель только ускорил шаг.

– Стой, – прохрипела она. Голос ослаб после избиения и был почти не слышен на ветру. Лицо вновь прошило болью. Ярко окрашенные вспышки мучительной боли взрывались фейерверками в мозгу. – Кто…

Краем глаза в странной бело-синей тьме беснующейся бури она разглядела тело на земле. Это был Дарвилл, один из студентов. Благодаря длинным худым конечностям и косматой бороде его было невозможно ни с кем спутать. Сегодня он должен был стоять на вахте.

Она бы давно во всем разобралась, если бы мысли не путались после беспощадных ударов. Но теперь все стало предельно ясно.

Скорость, с какой ее тащили, стала нарастать. Затем она заскользила боком, шелестя по снегу, и вдруг полностью оторвалась от земли. Хелен ощутила невесомость и судорожно втянула воздух в легкие.

Поняв, что она падает с обрыва, Хелен наконец закричала.

Но было уже поздно.

12

Уокер стоит на берегу озера с винтовкой «AR-15» в руках и внимательно изучает поверхность воды, покрытую призрачным туманом. С каждым легким порывом ветра он задерживает дыхание и вглядывается в слабые волны. Вода здесь всегда теплая, несмотря на холодный воздух. Здесь – это на вершине вулканической горы в Гватемале, на высоте три тысячи метров над уровнем моря. Местная лагуна – идиллический рай, сотканный из воды и джунглей прямо в вулканическом кратере. Туман, стелющийся у поверхности воды, вполне может быть па́ром. Уокер еще не выяснил это у геолога. До сих пор его больше интересовали беседы с биологом о существах, которые выскальзывали ночью из воды и утаскивали местных жителей в озеро.

По описанию очевидцев, существа выглядели кошмарно: змеевидные тела, длинные конечности, изогнутые когти и зубы. Все свидетели без исключения упоминали зубы.

Спустя некоторое время жертвы, как правило, всплывали. Бледные, раздутые и полностью обескровленные трупы прибивало к берегу. Несколько раз произносилось слово «вампиры», пока Уокер не установил закон: любой, кто станет упоминать вампиров, навсегда покинет команду. Принятые меры привели к тому, что о кровососах больше не говорили, но изгнать мысли о них было куда сложней. Только поимка или убийство одной из этих гребаных тварей может что-то исправить. Поимка, конечно, лучше. Неизвестный ранее вид, обнаруженный в таком отдаленном месте, – это поразительная аномалия! Теперь предстоят долгие исследования, чтобы определить его происхождение. Уокер считал, что, скорее всего, вид является эндемичным по отношению к вулкану, а воды озера уходят глубже, чем кажется, через какие-то трещины на дне.

Но теперь это не имело значения – после того, как существа убили трех членов его собственной команды…

До рассвета остаются считаные минуты. Он шепчет имена членов команды, которые находились рядом с ним в начале ночи и от которых уже несколько часов нет никаких известий. Насколько можно понять, он остался один. Холод ночного бриза и туман, распластанный над озером, навевают воспоминания о ночах в детстве, когда он боялся оставаться один в постели. Отец смеялся над ним, утверждая, что только младенцы нуждаются в мамочках посреди ночи. Сны – это только сны, а ему надо взрослеть.

За годы своей службы он семь раз оказывался при смерти. Но Уокер ничего не боится. Даже холод, туман и тот факт, что его команда исчезла и он остался совсем один, его совсем не пугают. Но маленький Бен внутри его (мама называла его «Бенни») – вот тот мальчик сейчас просто в ужасе. Каждый вдох, который он делает, словно имеет когти. Эти когти глубоко вонзаются в грудь и режут страхом.

– Кто здесь? – кричит он в предрассветный туман и тут же испытывает отвращение к себе от того, что голос звучит слишком жалко.

Резкий всплеск заставляет его замереть. Пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь туман, он шагает в воду. Глубина здесь по щиколотку. Слишком мелко, чтобы в воде мог скрываться кто-нибудь, но все равно – пульс учащается неимоверно. Тьма приобретает синеватый оттенок, как бывает только в предрассветный час.

Туман закручивается в вихрь и начинает истончаться – как раз достаточно, чтобы можно было разглядеть предмет, появившийся на поверхности озера.

Уокер прищуривается и вздрагивает, когда понимает, что это такое.

Это не предмет. Это голова, слегка приподнявшаяся над поверхностью воды.

А на ней лицо. А на лице – глаза, мерцающие в тумане.

Человеческие.

Занавесь тумана отступает, и синяя тьма проясняется. Уокер не может оторвать от лица глаз.

– Нет, – шепчет он и делает еще один шаг в воду, забыв об опасности.

Раньше он сдерживался, не желая привлекать к себе внимания, но теперь включает фонарь, пристегнутый к оружию, и плотный, мощный конус света падает на лицо. Глаза моргают, но в них гнездится страх… страх, искажающий черты… страх, способный убить.

– Папа! – зовет маленький Чарли.

Его голос скользит по воде.

Маленький Чарли. Похожий на маленького Бенни. Два маленьких мальчика, охваченные страхом.

– Оно поймало меня, пап, – объясняет Чарли захлебывающимся голосом. – Оно где-то внизу. Я не чувствую ног. Оно… кажется, в меня воткнулись его зубы…

Уокер пытается выкрикнуть имя сына, но звуки отказываются выходить из гортани. Он каменеет от ужаса, но заставляет себя сделать еще один шаг вперед. Луч света от фонаря оружия светит Чарли в лицо… Его оружие нацелено Чарли прямо в лицо…

Мальчик хнычет и вдруг резко дергается в воде с небольшим всплеском, словно что-то тянет его вниз. Он опять зовет отца. Теперь Уокер замечает слезы на его щеках. Но хуже слез… хуже страха то, что Уокер видит, как в глазах сына гаснет искра надежды. Этот маленький мальчик – всего девяти лет от роду – уже понял, что сейчас умрет… что уже умирает в этот самый момент.

– Папа, я люблю тебя, – шепчет Чарли.

Слова его скользят по поверхности воды.

Но Уокер не слышит «Я люблю тебя». Он слышит «Прощай…»

И тут отчаяние его прорывается наружу.

– Чарли, нет! – кричит он и бросается в воду.

Бросается туда, где глубоко. Плевать на то, что произойдет с ним. Плевать на то, что случилось с его командой и жителями деревни. Там его сын – лучшее, что он сделал в своей жизни, лучшее, что подарил миру. Тот, кто должен жить после его смерти.

Уокер воет, не помня себя.

Из воды поднимается рука. Длинные мокрые пальцы обвивают лицо Чарли. Теперь Уокер видит только один глаз сына. Чарли начинает кричать. Рука тянет его так медленно, что у мальчика еще остается время, чтобы в последний раз позвать отца. В широко открытый рот попадает вода, мальчик начинает захлебываться и погружается еще глубже – пока над поверхностью воды не остается только верхняя часть лица, охваченная жуткой рукой, с одиноким открытым глазом.

Существо поднимается из озера, продолжая топить мальчика. Глаза его сверкают, как золотисто-оранжевые угли. Оно не похоже на монстров, живущих в воде. Это что-то другое… гораздо более ужасное.

Сквозь подступивший туман Уокер видит рога на голове существа…


Он проснулся весь в поту, несмотря на холод. Проснулся с криком, от которого вздрогнул отец Корнелиус, спавший рядом в той же палатке. Уокер выругался и, повернувшись набок, подтянул колени к груди.

Он прошептал имя сына, затем еще раз, и мысленно поблагодарил всех возможных богов за то, что мальчик сейчас находится дома и в безопасности, а не здесь рядом с ним. Не в ковчеге с рогатой тварью, вторгающейся в сны.

Каким-то образом существо проникло в разум Уокера, он чувствовал его внутри, даже когда спал. Оно знало его с некоторых пор, и он знал по меньшей мере какую-то его часть. Уокер чувствовал исходящее от существа зло, и теперь, что бы ни случилось, нельзя будет позволить ему сойти с горы. После того как зло обнаружено, его надо будет удержать.

Пребывая в панике, вызванной ночным кошмаром, он лежал какое-то время неподвижно и думал тяжелые думы. В конце концов его рассуждения стали казаться ему нелепыми, даже смешными. Перед тем как снова задремать – за час до рассвета, – Уокер убедил себя, что не стоит поддаваться страху и давать ему себя одурачить. Впрочем, решимости теперь поубавилось, и он никак не мог избавиться от мысли, что демон пробудился и знает, что они здесь. А может, даже хотел, чтобы они пришли сюда…


Утро вползло в пещеру вместе с серым светом. Ночью снег перестал валить… по крайней мере, на какое-то время. Слухи о пропавших сотрудниках разлетелись быстро. Члены археологической команды Хелен Маршалл собрались в отдельный траурный кружок рядом с секцией первого этажа, в которой они прожили несколько дней, занимаясь отбором образцов и подготовкой найденных останков к безопасной транспортировке. Они тихо переговаривались между собой, опасаясь быть услышанными. Когда Мериам шла мимо, археологи замолчали, а некоторые стали виновато отворачиваться. Но она и так уже знала, что они подумывают о том, как покинуть «Проект Ковчег» всем вместе.

Теперь она стояла во всеоружии в заднем помещении второго уровня, рядом с лестницей, спускавшейся в огороженный тентом угол, в котором лежал рогатый кадавр – уже тысячи лет как мертвый, но все еще способный влиять на мысли и настроения окружавших его людей.

– Как хотелось бы просто взять и спалить его дотла, – сказала она.

Адам протестующе поднял руку.

– Держи себя в руках.

– Это не значит, что я обязательно это сделаю, любимый, – ответила она, закатив глаза и покачав головой, затем посмотрела по очереди на каждого из окружавших ее людей.

Вот Адам, ее любимый мужчина. Рядом с ним Бен Уокер, который ей нравился, но теперь она предпочла бы, чтобы он находился где угодно, только не здесь. И, наконец, Хакан, откровенно ее ненавидевший.

– Я хочу, чтобы ты понял, что не все так просто, – продолжила Мериам. – Если бы ты сказал мне месяц назад, что мы найдем мертвого парня с рогами, то я бы на радостях устроила вечеринку. Но когда мы впервые вскрыли гроб, я чуть не сдохла. Те кадры – просто золото для нашей документалки, но отныне любая неприятность может стать поводом обвинить нас в том, что мы держим здесь кровавого демона.

Адам прислонился к сухой деревянной стене.

– Блин, никакой это не…

– Я знаю, что это не демон! – отрезала она. – Но попробуй убедить всех этих суеверных придурков…

Она застыла. За спиной Хакана, в проходе, через который они пришли сюда, кто-то стоял и подслушивал. Она заметила его по тени, отбрасываемой на дальнюю стену – от света рабочего фонаря, висевшего над головой.

– Ах ты, сволочь, – прошипела она и решительно прошагала мимо Хакана.

Тень дернулась, пискнула, словно обнаруженная мышь, но бежать было поздно, и человек шагнул на открытое пространство. Это был Оливьери, с пунцовыми от холода и смущения щеками.

– Пошел отсюда… – произнесла Мериам, жестко отчеканив каждое слово.

– Что?..

– Я не шучу, Армандо, – продолжила он. – Убирайтесь отсюда. Немедленно. Вас на собрание не приглашали. Мы специально вернулись сюда, чтобы поговорить наедине, без посторонних ушей.

– Но я не…

Мериам положила руку ему на грудь и толкнула аккуратно, но твердо, вынудив сделать несколько шагов назад и зайти обратно в проход.

– Я должен присутствовать на совещании, – стал возмущаться Оливьери. – Как все старшие сотрудники. Я вообще не понимаю, что здесь делает доктор Уокер, и…

– Доктор Уокер уже имел опыт общения со всякой жуткой хренью, поэтому я хочу, чтобы он был здесь, – ответила Мериам. – А вас я здесь видеть не хочу.

Но объяснять уже ничего не требовалось. Оливьери уходил.

– А что вы знаете о моем опыте? – спросил Уокер.

Она внимательно посмотрела на него: тонкий шрам пересекал левую сторону лба, несколько шрамов поменьше были видны с правой стороны шеи. Не особо примечательное лицо. Но что-то во взгляде выдавало, что эти глаза успели повидать много тьмы и жути на своем веку.

Мериам фыркнула.

– Адам здесь, потому что он мой партнер. Хакан – здешний бригадир. Если бы я хотела позвать сюда кого-то из политических соображений, то это были бы Ким и мистер Авчи. Когда я узнала, что вам разрешили приехать сюда, то немножко изучила вашу биографию. Вы уже попадали в трудные ситуации. И хотя я до сих пор не знаю, кто вы на самом деле и что конкретно делаете для Национального научного фонда, я думаю, вы легко возьмете себя в руки, если все пойдет наперекосяк.

– Хотите сказать, вам важна моя точка зрения? – спросил Уокер.

Мериам чувствовала, как уходит гнев, вызванный появлением Оливьери. Ей снова стало холодно. Яркий свет рабочего фонаря совсем не бодрил, она даже не чувствовала, что наступило утро. Ей все еще казалось, что сейчас глубокая ночь и вокруг шевелятся мрачные тени. Самочувствие было таким, словно она не высыпалась месяцами. В голове постепенно усиливалась боль.

– Да, доктор Уокер. Именно это я и хочу сказать.

Уокер протер покрасневшие глаза. Очевидно, он тоже сегодня спал плохо.

– Позапрошлой ночью у вас пропали двое, – сказал он, многозначительно посмотрев на Хакана. – Один из которых профессиональный проводник, достаточно умелый для того, чтобы спуститься с горы даже под снегопадом. Ожидаемый буран еще не начался, поэтому я готов был согласиться с этой версией. В какой-то степени она была вполне разумной. Прямо сейчас в вашей команде трудится довольно много разочарованных сотрудников. Но еще двое? Археолог средних лет и один из ее студентов – с минимальным опытом восхождения в горы?

Лестница вниз снова стала притягивать к себе взгляд, и Мериам заставила себя отвернуться.

Затем обратилась к Хакану:

– Они смогут спуститься?

Хакан вернулся к старым привычкам и теперь вновь отводил глаза. Он пристально посмотрел на Адама, словно ожидая от него разрешения на ответ. Какого черта он это делает?

– Это возможно, – ответил Хакан, медленно кивнув. Но затем он посмотрел прямо на Мериам, сузив глаза, полные темной мудрости. – Но ты сама знаешь, что они этого не делали.

Мериам вздрогнула.

– Ты на что намекаешь?

Ноздри Хакана задергались. Он смотрел на нее со знакомым отвращением.

– Ты не глупая женщина, несмотря на то, что стараешься доказать обратное. Профессор Маршалл не была против твоего руководства и не боялась мертвых.

– Согласен, – тихо сказал Адам. Мериам только сейчас заметила, что сегодня он пришел без камеры. – Эти люди не уходили. Здесь нет никаких демонов, но это не значит, что мы не имеем дело с чудовищем. А возможно, и не с одним.

Уокер подошел к лестнице, положил руку на перила и посмотрел вниз, в темноту. Все наблюдали за ним. Мериам почувствовала напряжение, которое сидело в нем, и оно немедленно передалось ей. Ей вдруг захотелось бежать, кричать или драться.

– Убийство, – сказала она. – Мы говорим об убийстве.

– Именно так, – ответил Хакан. – Это не может быть ничем другим.

– Да, это убийство, – согласился Бен и внимательно огляделся, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. – И саботаж.

Руки Мериам затряслись. Лицу стало жарко.

– Хакан, скажи Патилу, чтобы собрал все необходимые инструменты, взял с собой нескольких студентов Хелен – из тех, кто еще может работать, – затем встречаемся у ящика.

– Погодите, – вмешался Уокер.

Мериам его проигнорировала.

– Адам, оповести Зейбекчи и Авчи о том, что мы задумали. Можешь сказать и Оливьери. Потом берите с Каллиопой свои чертовы камеры и бегом сюда. Мы и так потеряли кучу времени.

Уокер поднял руку.

– Мериам…

– Вас я ни к чему не принуждаю, доктор Уокер. Если вы и священник захотите присутствовать, когда мы начнем, то лично я не буду возражать – лишь бы не мешали. Но если в ближайшее время я не вытащу этого сраного демона из пещеры вон, подальше от своих людей, то проект полностью развалится.

Хакан и Адам синхронно кивнули.

– Понял, – сказал Адам.

Они оба собрались уходить.

– Джентльмены, – произнес Уокер, – всего одно замечание. Не теряйте бдительности. Отныне никто здесь не должен бродить один. Даже после того, как мы избавимся от кадавра, нам все равно придется иметь дело с затаившимся чудовищем.

Мериам поставила ногу на лестницу и стала спускаться вниз.

– Разберемся и с ним.


Пластиковое ограждение вокруг гроба было демонтировано. Яркий свет падал на рогатое существо. От маслянисто-желтого свечения под иссохшими останками на стенах и полу возле ящика плясали серые призрачные тени. Уокер держался как можно дальше от прохода, понимая, что если он кому-нибудь помешает, то у Мериам будут все основания попросить его удалиться.

Адам и Каллиопа как-то ухитрялись оставаться ненавязчивыми, скользя с видеокамерами среди занятых людей. Рабочие, которыми руководил Хакан, не были допущены к проведению операции. Вместо них привлекли Уин Дуглас и студентов-археологов, чтобы они извлекали останки под наблюдением Дэва Патила и Зейбекчи. Тут же вертелся Оливьери, увлеченно изучая труп. Мериам дважды рявкала на него, а однажды даже отодвинула в сторону, когда он мешал пройти палеопатологоанатому Патилу, пребывавшему явно не в духе.

– Это вообще нормально? – спросил Оливьери недовольно, подкравшись бочком к Уокеру. – Я, конечно, никогда не участвовал в подобных операциях, но мне трудно представить, что нет более разумного способа вытащить кадавра – прежде всего в интересах сохранения останков.

Под руководством Патила студенты вскрыли свежий рулон толстой полиэтиленовой пленки. Никто не питал иллюзий, что матовый полиэтилен стерилен, но по крайней мере он был чистым.

– Понятия не имею, – тихо ответил Уокер, тревожно глянув в сторону Каллиопы и ее камеры. Он вовсе не хотел, чтобы его слова попали на запись. – Я не уверен, что Мериам это вообще хоть как-то заботит.

Студенты подсунули армированный полиэтилен под голову кадавра. Когда рогатый череп сдвинулся, все услышали сухой треск, похожий на хруст осенних листьев под ногами. Да уж. Это точно нельзя было назвать стандартной археологической процедурой. А вот процедурой «по-фигу-делаем-все-по-быстрому» назвать можно было вполне.

Уокер стал гадать, не прилипло ли тело к дереву. Ведь за тысячи лет иссушенная плоть вполне могла «прикипеть» ко дну гроба. Но когда команда археологов стала осторожно подсовывать полиэтилен дальше под труп, они почти не столкнулись с сопротивлением. Тело слегка качнулось. Сохранившиеся кусочки высохшей кожи на костях, напоминавшие Уокеру скопления паутины, сразу рассыпались в пыль, когда тело сдвинули с места. Воздух в задней части ковчега немедленно наполнился затхлым запахом. Дэв Патил чихнул в сгиб руки и отступил назад, дав студентам возможность самим просунуть пленку под тело до конца.

– Получилось? – спросила Мериам.

Патил натянул на лицо хирургическую маску и склонился над кадавром. Затем ощупал руками в резиновых перчатках голову трупа и вздохнул. Морщинки в углах его глаз свидетельствовали о переполнявшем его недовольстве.

– Мы уже нарушили его целостность, – сказал он. – Повторю еще раз, что предстоит сделать: надо взять полотно с обеих сторон и аккуратно перекатить кадавра к стенке гроба. Затем положить внутрь гроба доску и – опять как можно аккуратнее! – перекатить тело обратно. Вероятнее всего, это приведет к значительному ущербу, но наша цель – минимизировать этот ущерб.

Договорив, Патил бросил гневный взгляд в сторону Мериам. Даже со своего места – в сторонке, у одного из осветительных приборов, – Уокер мог чувствовать возмущение, переполнявшее палеопатологоанатома.

Справа, в другом конце прохода, раздалось бормотание. Уокер посмотрел туда и увидел, что отец Корнелиус о чем-то тихо препирается с мистером Зейбекчи.

– Вам туда нельзя, – твердо сказал Зейбекчи, повысив голос.

– Вы мне не начальник, – ответил священник, сдвинув брови-гусеницы. – Немедленно дайте мне пройти!

Уокер выругался себе под нос.

– Доктор Уокер… – заговорила Мериам.

Он поднял руку, отмахнувшись от ее предостережения, оттолкнул Оливьери и одного из студентов-археологов и пошел к Зейбекчи и священнику. Адам тут же направил на него свою камеру.

– Отец, вы не должны здесь находиться, – заговорил Уокер.

– Ваша власть для меня тоже ничего не значит, – ответил отец Корнелиус.

– Если начнете прикрываться именем Господа, то я вас лично скину с горы, – услышал Уокер собственный злой голос.

Он почувствовал, как замерли присутствующие члены команды, и только сейчас понял, что сказал. Большинство из них считало, что отсутствующие коллеги стали жертвами какой-то грязной игры. Если так, то почти наверняка их столкнули с обрыва.

Отец Корнелиус проигнорировал его, повернувшись к Мериам.

– Никто здесь никого не будет слушать, кроме вас, мисс Карга. Поэтому я должен обратиться прямо к вам. Я внимательно прочитал расшифровки и заметки, которые делал в ходе изучения битумной оболочки и крышки гроба. Для меня больше нет никаких сомнений в том, что надписи являются предупреждением, которое повторяется несколько раз, и довольно категорически.

Оливьери фыркнул и закатил глаза.

Каллиопа повернулась и навела камеру на лицо Мериам.

– Отец, – ответила Мериам. – Я искренне уважаю вашу веру, но…

– Это не вопрос веры! Эти надписи не имеют корней в христианстве. Только к истории. Ни католическая, ни мусульманская, ни еврейская, ни какая-либо другая религия не имеет к этому никакого отношения.

– Однако имеет, – возразила Мериам. – Вы же сами настаиваете, что здесь присутствует некое эфемерное зло. Что это существо, – она показала пальцем на рогатого кадавра, – на самом деле демон. Я не стану оспаривать ваш перевод…

– А я стану, – пробормотал Оливьери.

– …но я считаю, что нет никакой разницы, верили ли люди, писавшие эти надписи, в их истинность или нет. Поскольку мы в нее точно не верим. – Мериам обвела рукой вокруг себя. В свете промышленных светильников рука ее отбросила длинные тени. – Никто из нас не верит, только вы один. И я удивлена, что человек с академическим образованием – неважно, священник он или нет – может принимать все за чистую монету.

Отец Корнелиус пошел к гробу. Одна из студенток двинулась, чтобы его остановить, но Мериам махнула рукой, и девушка замерла, позволив священнику приблизиться к краю ящика и уставиться на рогатый облик так называемого «демона». Уокер отметил про себя, что тени, падавшие внутрь гроба, выглядели пугающе.

– Находясь в своем кабинете, в окружении книг, я бы ни за что в это не поверил, – сказал отец Корнелиус. – Но здесь я это почувствовал. Так же, как и вы все, я уверен…

– Ну хватит! – вмешался Оливьери. – Вы перевели только фрагменты, и я сомневаюсь в правомерности методов, с помощью которых вы пришли к вашему обрывочному переводу. При всем уважении, но вы – испуганный пожилой человек, который наслушался слишком много историй «про зло» от своих собратьев-священников.

– Да какая уже разница, как это переводить? – сказал Уокер, изо всех сил пытаясь смягчить невольную недоброжелательность своих слов. Одновременно он внимательно присматривался к отцу Корнелиусу. – Допустим, этот уродливый ублюдок на самом деле был демоном, но вы только взгляните на него! Это существо сдохло задолго до рождения Христа. Его давно уже нет.

Зейбекчи вышел вперед и встал перед священником.

– Пожалуйста, сделайте шаг назад.

Отец Корнелиус отошел на несколько шагов. Лицо его было бледным, а тело напряженным.

– Действуйте, – скомандовала Мериам.

Студенты встали на свои места у головы и ног трупа и взялись за края полиэтиленового полотна. Патил тем временем поднял тонкую, но жесткую пластиковую доску и положил ее на край гроба. На счет «три» Патил кивнул, и два студента медленно подняли пленку, заставив тело перекатиться на бок. Патил опустил доску на дно гроба и немного задвинул ее под кадавра, словно пытаясь приподнять ею труп. Прилаживая доску на место, он наклонился еще ниже, как вдруг раздался сухой треск, похожий на треск разгорающегося трута. На груди рогатой твари появилась трещина, из которой сначала взметнулась пыль, а затем выскочило облако газа горчичного цвета, моментально окутавшее голову Патила.

– Назад! – заорал Уокер.

Адам бросился вперед – с повисшей на боку видеокамерой – и свободной рукой оттащил Патила прочь. Палеопатологоанатом повернулся и упал на колени. На мгновение Уокеру показалось, что белки его глаз приобрели гнилостно-оранжевый оттенок. Затем Патил отвернулся, и его начало рвать. За первым стоном ничего не последовало, но со вторым из него вырвался поток рвоты, который брызнул в наклоненный угол пещеры и стал сразу затекать в щели на полу в тех местах, где бревна ковчега оторвались под влиянием минувших веков.

– Заворачивайте и вытаскивайте его оттуда! – скомандовала Мериам археологам.

Два студента обернули кадавра с двух сторон полиэтиленом, а Уин Дуглас быстро прихватила узлами. Затем совместными усилиями они подняли жесткую доску с телом, словно фельдшеры «Скорой помощи» – носилки с жертвой несчастного случая. Потом отнесли кадавра к ближайшей лестнице (на что ушло всего несколько секунд) и уже там начали заворачивать более тщательно.

Опустившись рядом с Патилом на колени, Мериам положила руку ему на плечо.

– Дэв, ты как?..

Патил потряс головой и снова нагнулся, дыша глубоко и часто, чтобы хоть как-то утихомирить взбунтовавшиеся внутренности.

Оттолкнув студента, закрывавшего ему обзор, Уокер громко проговорил:

– Мериам, отойди от него. Все назад!

Адам встряхнулся. Мгновенный шок уже прошел.

– Он прав. Слушай, дорогая, что бы это ни было, оно может оказаться заразным. – Он повернулся к одному из студентов. – Приведи сюда врача, быстро! Остальные – отойдите подальше.

Никого не пришлось уговаривать дважды. Каллиопа продолжала снимать. Адам тем временем помог Мериам встать на ноги, и они отошли от Патила. Впрочем, не все. Отец Корнелиус протиснулся мимо Каллиопы и пошел прямо к Патилу и пустому гробу.

– Отец… – предостерегающе окликнул его Уокер.

Но взгляд священника был прикован к ярко освещенной внутренней поверхности ящика, в котором лежала рогатая тварь. С того места, где стоял Уокер, на ней хорошо просматривались какие-то отметины. Трупные жидкости, вытекшие из кадавра, глубоко въелись в дерево еще в древнюю эпоху, но там были не только следы от них. Здесь были слова – такие же символы, как на крышке и битумной оболочке, вырезанные или выжженные на дереве тысячи лет назад. Новые сообщения из прошлого, которые следовало перевести.

– Не сейчас, – произнес Уокер. – Я серьезно, мы не можем рисковать.

Зейбекчи что-то крикнул священнику по-турецки, сначала кратко и зло, но затем разразился длинным яростным потоком гортанных слов. Лицо наблюдателя исказилось от злости.

– Погодите, – сказала Мериам, когда они с Адамом обернулись к Зейбекчи, но было поздно – турок рванул вперед.

Зейбекчи набросился на отца Корнелиуса. Протянув руки, он вцепился в одежду священника, словно клешнями, и повалил на пол. Все стали кричать. Каллиопа маневрировала с камерой в руках, стараясь запечатлеть все с лучшего ракурса. Студенты схватили Зейбекчи за одежду и стали оттаскивать. Зейбекчи, не переставая ругаться на своем гортанном языке, избивал старого священника, попадая кулаками в голову и шею отца Корнелиуса.

Затем он достал пистолет.

Адам схватил его за руку, отогнул за спину и быстро разоружил. Но Зейбекчи вывернулся и сильно ударил Адама кулаком по голове, заставив отшатнуться.

– Кто-нибудь, помогите! – крикнула Мериам студентам.

Но Уокер уже перехватил инициативу. С помощью Мериам он оторвал Зейбекчи от священника и повалил на пол. Пришедшие на подмогу студенты схватили за руки страшно оравшего и брыкавшегося турка. Впав в гнев, он стал очень силен. Так силен, что Уокеру пришлось надавить коленями ему на грудь и закричать, чтобы Зейбекчи остановился и пришел в себя.

Зейбекчи уставился на него бессмысленным взором. В свете промышленных светильников глаза его сияли нездоровым блеском, кроме того, в них мелькали какие-то странные тени. На долю секунды Уокеру показалось, что в них появился тот же самый блестящий оранжевый оттенок, который он увидел в глазах Патила, когда голову палеопатологоанатома окутало облако газа.

Внезапно Зейбекчи обмяк. Глаза его закрылись, он вздохнул и вдруг начал плакать.

– Что со мной? – спросил он тихо.

Уокер не мог ему довериться так сразу. Вместе со студентами он выждал какое-то время, чтобы убедиться, что Зейбекчи в самом деле пришел в себя. Когда стало ясно, что можно выдохнуть и расслабить мышцы спины, Уокер оглянулся и увидел Патила, по-прежнему сидящего, прислонившись к гробу. Палеопатологоанатом вытирал рот с гримасой отвращения, он был бледен, но в остальном выглядел нормально.

– Какого черта? – риторически спросил Адам, потирая ушибленную голову.

Мериам озиралась, оглядывая тлеющие последствия учиненного безобразия.

Уокер взглянул на пистолет в руке Адама. Зейбекчи посмотрел туда же.

– Верните, – сказал он и потянулся за оружием.

– Не думаю, – ответил Уокер, вставая между ними. – По крайней мере, пока.

Он сам требовательно протянул руку. Адам колебался, поглядывая на Мериам, но Уокер не стал ждать одобрения. С огнестрельным оружием шутки плохи. Осторожно, но твердо он вынул пистолет из руки Адама.

– Если мистер Авчи в порядке, я лучше верну оружие ему, – сказал Уокер.

Такое решение, казалось, удовлетворило всех.

Отец Корнелиус откашлялся. Все обернулись и увидели, как избитый старик, пошатываясь, встает на ноги. Из носа священника лилась кровь. Губы уже начали опухать, причем верхняя была рассечена. Кожу на левой щеке разорвало до кости – однозначно придется накладывать швы.

– Если возражений больше нет, – сказал священник, – то я бы хотел попробовать расшифровать то, что написано внутри гроба. Возможно, это маленькое ядовитое облачко – не более чем трупный газ. Но на тот случай, если ваша убежденность в том, что все в порядке, окажется неверной, я бы хотел знать, с чем мы имеем дело.

Кровавые капли время от времени падали с его избитого лица на деревянный пол.

В этот раз никто не стал ему перечить.


Буря на время утихла. В середине дня ветер полностью прекратился, и вокруг горы воцарился мирный штиль. Работа в ковчеге также остановилась, вторя погодному затишью. Как и тишина в небе, приостановка деятельности внутри пещеры носила временный характер, обещая вскорости возобновиться с удвоенной энергией. По крайней мере, в случае с бурей это обещание было выполнено ровно за час до наступления ночи.

Адам уперся ногами, борясь с порывами ветра, обрушившимися на устье пещеры. Хотя ночь еще не наступила, темень настала сегодня раньше обычного. Снегопад пары последних дней теперь казался не более чем легким снежком – по сравнению с ревущим белым шквалом, усиливавшимся с каждой минутой. Развернувшись спиной к ветру, Адам взял камеру покрепче и стал снимать воющие белые вихри, надеясь, что визуальный эффект будет что надо. Зрителей трудно удивить метелью – любой видел ее так или иначе, но точно не такую: с простирающейся под ногами белой пустотой на высоте в несколько тысяч метров над уровнем моря.

Он думал о четырех пропавших, гадал, точно ли они упали с обрыва и находятся ли их тела сейчас там – покрываясь быстро увеличивающимся слоем снега. Потеряны ли они для своих близких навсегда или покажутся на поверхности с первой весенней оттепелью? Все чаще Адам держал свои мысли и страхи при себе. Мериам, казалось, не хотела его слушать, и, хотя это разбивало ему сердце, он напоминал себе о том давлении, которому она сейчас подвергалась.

«Но она же сама в этом виновата», – подумал он.

Он был бы счастлив разделить с ней этот груз, но Мериам не хотела с ним делиться.

«Раз не хочет делиться своими проблемами, то, возможно, не захочет делиться и счастьем. Точно ли это та женщина, на которой ты хотел бы жениться?»

Чувство вины нахлынуло на него. Он любил ее и никогда не жалел об этом. Но порой с Мериам было непросто. Адам видел в ней идеального партнера, кого-то, с кем можно разделить все сокровенные мечты и прожить жизнь бок о бок, но иногда у нее появлялись свои собственные цели, которые придавали ей сил. И она шла к ним, не обращая ни на что внимания.

Каждый здравомыслящий человек на его месте уже давно нашел бы убежище, запустил там обогреватели и грелся, прижавшись к кому-нибудь, но Адам нуждался в том, чтобы побыть с собой наедине. Немного проветрить голову. Он знал, что прямо сейчас идет собрание, на котором предстоит принять ряд важных решений; что доктор Дайер уже подлатал отца Корнелиуса, и Хакан в данную минуту присматривает за священником, пытающимся расшифровать письмена внутри гроба. Знал, что Уокер и Ким ассистируют ему, а Каллиопа снимает весь процесс на видео; что Дэв Патил и Зейбекчи по-прежнему находятся под опекой доктора Дайера, хотя оба протестуют и утверждают, что полностью здоровы.

Адам засунул камеру в глубокий карман куртки и застегнул его, подумывая о том, чтобы вернуться внутрь, как вдруг из ковчега с поразительной поспешностью выскочил человек. Пригнув голову и размахивая руками, человек спешил сквозь метель прямо к опасному краю, за которым его ждало долгое падение.

– Кто, черт побери… – пробормотал Адам и побежал прежде, чем договорил до конца фразу.

Ноги его скользили. Балансируя, он расставил руки в стороны, словно ребенок, изображающий самолет. Сердце бешено колотилось от страха и осознания, что один неверный шаг – и он соскользнет за край. В эфемерном синем свете, пробивавшемся сквозь метель, было видно, что человек стал бежать быстрее. Вслед за ним ускорился и Адам. Бег его стал увереннее. Он уже понимал, что спешит, чтобы спасти человеку жизнь.

Вдруг левая нога его зацепилась за кусок льда, покрытый снегом, он поскользнулся и упал, развернувшись в падении и ударившись правым боком. Ощутив боль в ребрах, он невольно захрипел. Силой инерции его протащило вперед еще на полметра. Он отчетливо почувствовал близость обрыва и понял, что если начнет бестолково суетиться, то неминуемо свалится вниз.

«Нет», – подумал он, переживая о том, что потерпел неудачу.

Затем вытянул шею, перевернулся на живот и начал вставать, напрягшись всем телом.

Неожиданно вслед за первым человеком появился и второй. Он выскочил из бури словно призрак, то появляясь, то исчезая за занавесом снегопада, с каждым порывом ветра становясь все материальней. Адама охватила паника. Он представил себе, что с этих двоих начнется череда массовых самоубийств, когда члены команды начнут один за другим бросаться с горы вниз.

Но затем он увидел, что это был Хакан, и затаил дыхание. Хакан набросился на первого человека с криком, схватил его за куртку и повалил в снег. Они кубарем покатились к обрыву, остановившись на самом краю, и Адам зашептал молитву, увидев, что нога Хакана уже свесилась с уступа, а тот, кого он держал, продолжал вырываться. Широко распахнув глаза от первобытного ужаса, отчаянно борясь за свою жизнь, Хакан дважды ударил неизвестного по лицу.

Адам подбежал к дерущимся. Он протянул Хакану руку и помог отползти подальше от обрыва. Совместными усилиями они отволокли пойманного человека обратно в пещеру. Хакан ударил его еще раз и сорвал шарф с лица.

– Ты мог убить нас обоих! – заорал Хакан, брызгая слюной.

Армандо Оливьери смотрел на них без страха или стыда. Вместо этого на лице его застыло выражение разочарования.

В груди Адама вскипел гнев. Он схватил Оливьери за одежду и потащил дальше – поближе к безопасному полу пещеры. Профессор закричал, стал хлопать Адама по рукам и требовать, чтобы его отпустили.

– Вы издеваетесь? Вы втянули нас в это дерьмо и теперь ноете, чтобы я убрал руки? Я только что спас вашу чертову жизнь!

Оливьери вдруг застыл и начал плакать. Снег по-прежнему хлестал по ним, от холода слезы по лицу профессора текли неохотно. Адам подумал, что скоро они замерзнут в лед.

– Вы не понимаете… – ответил Оливьери тихо. Ветер дул так свирепо, что Адаму показалось, что Хакан профессора не слышит. – Я его почувствовал. Это как яд, наполняющий вены. И я знаю, что Бог не в силах это остановить. Неужели вы не видите? Бога здесь больше нет. Он не сможет нам ничем помочь.

Эти безобразные слова исходили от человека, который всю сознательную жизнь посвятил изучению Библии. Но тот тон, с каким произнес это Оливьери, заставил Адама задрожать так, как он никогда не дрожал от холода. И глаза… В глазах Оливьери застыла такая безнадега, какой Адаму еще не доводилось видеть. Терзаемый недобрыми предчувствиями, он пошатнулся и посмотрел на Хакана.

– Отведи его к доктору Дайеру. Свяжи, если понадобится, – скомандовал Адам. – То, что происходит, – уже за гранью. Я должен увидеться с Мериам.

Хакан взял Оливьери за плечи, чтобы быть уверенным, что тот не побежит обратно к обрыву.

– Можешь особо не торопиться, – сказал он настолько презрительно, что с таким же успехом мог плюнуть. – Вряд ли тебе понравится то, что ты там увидишь.

Хакан повел Оливьери прочь, а Адам застыл на месте, уставившись на их спины. Тугой узел тишины в его груди расцвел в нечто бо́льшее – в странно успокаивающий страх, с которым он делал первый шаг, а затем второй в направлении пещеры.

Присматривать за персоналом уже не хотелось. Даже попытка Оливьери покончить с собой почти не мотивировала. Спрятавшись от сильнейшего ветра, бушевавшего снаружи, он зашел в галерею первого уровня. Большинство сотрудников именно здесь оборудовали свои жилища. Некоторые уже перебрались на уровень выше, где было немного теплее, в то время как другие просто укрепили свои скромные убежища. У Адама и Мериам было собственное жилое помещение на втором этаже, но загон, который Мериам называла своим кабинетом, находился на первом, и Адам знал, что она еще должна быть там.

Изнутри загона пробивался теплый оранжевый свет – сочетание лампы, питаемой от генератора, и небольшого обогревателя.

Шаги Адама по тонкому слою снега, нанесенному проникающим глубоко в пещеру ветром, были почти бесшумны. Подходя к «кабинету», он не чувствовал биения собственного сердца или того, как поднимается и опускается грудь.

Как и следовало ожидать, Мериам находилась внутри. Но она была не одна. Залитая теплым светом, она стояла, обвивая руками Фейиза и прижимаясь к его груди. Адам не видел ее лица, но закрывший глаза Фейиз всем видом выражал удовлетворение.

Не в силах вынести душераздирающего зрелища, Адам покачал головой и стал пятиться назад. Пока он отступал по проходу, смятение и отрицание сменились горьким всплеском желчи и негодования. Затем пришла злость – и на нее за предательство, и на себя за глупость. Из подсознания стали вылезать фразы из сотен книг и комиксов, которые он прочитал за жизнь. Влюбленный дурачок – вот ты кто. Тупой идиот.

Пару минут спустя он был уже там, откуда пришел, – недалеко от края обрыва. Лютая буря выла вокруг него, снег хлестал по лицу, холод обжигал немногие оставшиеся непокрытыми участки кожи. Он смотрел на место, откуда Оливьери планировал покончить жизнь самоубийством, на то, как ветер и снег создавали из вихрей маленькие призраки, срывавшиеся в пропасть – словно издевательски имитируя акт, который намеревался совершить Оливьери.

Адам сделал еще шаг.

Вдруг к его спине прикоснулась чья-то рука. Охваченный гневом, словно сжигающим изнутри адом, он обернулся, полагая, что это Мериам.

Она, должно быть, заметила Адама и последовала за ним.

Только там была вовсе не Мериам.

Каллиопа вздрогнула от свирепого выражения его лица, и Адам заставил себя смягчиться.

– Эй… В чем дело? – спросила она.

Боль и унижение по-прежнему жгли его, подогревая гнев, но он сделал над собой усилие и покачал головой.

– Ничего. Что ты хотела?

Каллиопа явно не поверила. Она заглянула ему в глаза и взяла за руку, излучая сострадание.

– Адам, – сказала она. – Прошу тебя. Не надо скрывать.

И вот, посреди бушующей метели, затерянный во тьме и белой воющей буре, стоя в опасной близости от края пропасти, он поцеловал ее. Губы Каллиопы оказались теплые и мягкие. Дыхание ее пахло грушанкой[8].

Она оттолкнула его от себя.

– Прекрати!

Адам глубоко вздохнул и отступил назад. Затем увидел беспокойство на ее лице и все понял.

– Не здесь, – сказала она.

И они пошли в более подходящее место.

13

Снегопад не достигал дальних закоулков ковчега. Находясь в задней его части, где на наклонном полу все еще покоился гроб, а обогреватели давали хоть немного тепла, Уокер понятия не имел, насколько серьезная бушует буря. Тем не менее он был совершенно уверен, что в такую ночь никому не придет в голову бежать. Если кто-то пропадет в такую погоду, то станет сразу понятно, что случилось.

Убийство.

Останется только понять, кто именно это сделал.

Но пока работа в дальнем углу ковчега продолжалась. Большинство сотрудников затаились до утра, закопались под как можно бо́льшими слоями теплой одежды, но до сих пор оставались нерешенными несколько насущных вопросов. Таких вопросов, которые не станут ждать восхода солнца или окончания бури.

Отец Корнелиус работал над теперь уже пустым гробом, до сих пор освещенным ярким светом. Ким стояла подле него, записывая в дневник священника все, что он говорил. Как наблюдатель от ООН она не была обязана помогать отцу Корнелиусу таким образом, но теперь поневоле оказалась с ним в одной лодке. Ведь легкое недоверие со стороны сотрудников «Проекта Ковчег» к группе Уокера, которое существовало в момент их прибытия, разрослось теперь до огромной пропасти.

За ними бдительно наблюдала Полли Беннетт и еще пара членов археологической команды. Недоверие, написанное на лицах молодых археологов, говорило о многом, но Уокер понимал, что оно вполне заслуженное. И Ким, и священник повели себя очень странно, когда впервые оказались возле гроба и его «обитателя».

Уокер ничем им не помогал, он находился здесь по той же причине, что и археологи, – желая быть уверенным, что никто не съедет с катушек и не попытается повредить гроб, или, что хуже, нанести увечья себе или окружающим.

Немного поодаль, у подножия лестницы, которая вела на второй уровень, лежал кадавр. Обработанный и плотно обернутый, он был спрятан в пластиковый мешок, а в целях удобства транспортировки дополнительно помещен в какой-то брезентовый чехол на молнии. Как только шторм утихнет, его начнут спускать с горы.

Уокер оторвал взгляд от чехла, заставив себя не думать об уродливом искривленном трупе внутри и об устрашающих рогах на черепе.

– Как-то это не здо́рово, – сказала Ким, нахмурившись, и отступила от отца Корнелиуса на шаг.

Уокер почувствовал, как внутри его растет дрожь.

«Нет, нет, – подумал он. – Пожалуйста, не надо больше этого дерьма!»

Но Ким посмотрела на него с таким видом, будто намеревалась поделиться шуткой.

– Он только что сказал, что хотел бы, чтобы профессор Оливьери был здесь, – сказала она и игриво толкнула священника локтем. – Честно говоря, я в шоке.

Священник стал смущенно подбирать слова:

– Это только потому, что… ну… Оливьери мог бы помочь перевести кое-какие трудные места…

– Он с самого начала не соглашался ни с единым вашим словом, – напомнил Уокер. – К тому же у него неустойчивая психика и – прошу прощения, отец, – он откровенный козел.

– Не возражаю, – ответил священник, – но он очень начитанный козел.

Студенты-археологи уставились на него. Ким удивленно подняла бровь и сделала вид, что ничего не услышала, но Уокер только рассмеялся. Уже не в первый раз в его присутствии пожилой священник позволял себе острое словцо. Но теперь это означало еще и то, что отец Корнелиус полностью держит себя в руках.

Полли Беннетт подошла к гробу и встала рядом с Ким и священником. В отсутствие Хелен Маршалл Полли оказалась самым старшим членом команды археологов и фактически взяла на себя обязанности их начальника.

– Это сильно отличается от того, что было на крышке? – спросила Полли священника.

Отец Корнелиус посмотрел на Уокера вопросительно. Полли проследила за их молчаливым обменом взглядами. Хоть это и «Проект Карги – Холцера», но в том, что касалось найденного им самостоятельно, отец Корнелиус предпочитал отвечать перед своим начальством.

Уокер кивнул в знак согласия. Все трое аспирантов угрюмо посмотрели на них – им явно не нравилась мысль, что свежая информация могла пройти мимо них.

– Здесь тот же метод записи, – сказал отец Корнелиус, указывая на гроб. – Какими бы соображениями ни руководствовался тот, кто писал на крышке и выдавливал символы на битумной оболочке, здесь использовано точно такое же смешение языков. Я обнаружил несколько повторяющихся элементов. Шумерская составляющая является ключевой. И я пока не знаю, с какого угла на это смотреть. Если бы я понял, почему определенные языки использовались для записи определенных фраз, то можно было понять и все остальное.

Полли вновь взглянула на Уокера, словно он был здесь самым главным начальником.

– Языки – моя специальность. Я могла бы помочь.

Уокер ожидал, что священник посмеется над ее предложением. Без сомнения, в других обстоятельствах он бы так и сделал. Но теперь отец Корнелиус только поднял голову и внимательно посмотрел на молодую женщину с зелеными волосами и выбритыми висками.

– Буду только рад, – ответил он.

Но Уокеру показалось – по дрожи в голосе и быстрому взгляду, – что священник нуждается не столько в помощи, сколько в опоре, которую может предоставить присутствие Полли. Присутствие кого-то, кто кажется надежным и сильным среди слегка потрепанных жизнью людей.

Ким шагнула в сторону, чтобы освободить место для Полли. Уокер ожидал, что она что-нибудь пошутит по этому поводу, но Ким просто записала что-то в дневнике и молча застыла на несколько секунд. Казалось, она с трудом держится на ногах. Обеспокоенный Уокер подошел к ней.

– Секундочку, – сказала Полли, заглянув в гроб. – Вот эти отметины…

– В смысле, пятна, – ответил отец Корнелиус. – Да?

– Вы говорили, что их могли оставить трупные жидкости.

– Я и сейчас так думаю.

Остальные студенты придвинулись поближе. Очнувшись от задумчивости, Ким вытянула шею, чтобы получше рассмотреть внутренности гроба. Уокер подошел к Полли и священнику, встал за их спинами и стал вглядываться в выгравированные символы и темные полосы в том месте, где раньше лежало тело. Картина напоминала меловое очертание, которое полиция рисует вокруг трупа на месте преступления.

– Я бы взяла образцы, чтобы удостовериться… – произнесла Полли. – Но по-моему, контур слишком четкий, чтобы его можно было списать на трупные пятна.

Ким держала ручку наготове, словно молодой нетерпеливый репортер.

– И что, по-вашему, это значит?

Уокер почувствовал, что все его сомнения начинают рассеиваться. До сих пор он пытался придумать другие объяснения не только странному поведению персонала, но и этой огромной, нависшей над ними нелогичности – невозможному местоположению ковчега. Как ни крути, но другие объяснения можно было допустить только с большими натяжками. Несколько раз за карьеру он попадал в ситуации, когда вера в сверхъестественное могла существенно облегчить его работу и даже жизнь, но он преодолевал себя и в итоге всегда находил материальное, биологическое объяснение непонятному. Он часто сталкивался с экстраординарным, иногда пугающим, но никогда – со сверхъестественным. Но теперь ему стало ясно, что он всегда искал нечто большее, как ни трудно было это признать. Одновременно считая оккультизм и «истинное зло» не более чем темой для детских сказочек.

Но теперь он смотрел внутрь гроба и сам видел то, на что указывала Полли. Темная часть испещренного письменами дна гроба, а именно та, которая соприкасалась с кадавром… в общем, след от трупа потемнел не только по причине выделившихся из разлагающегося тела жидкостей.

– Деревянная поверхность обожжена, – произнес он.

Полли собралась было объяснять, но, взглянув на него, осеклась и только кивнула:

– Да, я так думаю.

– Но как такое возможно? – спросил один из студентов.

– Этому можно найти объяснения, – ответила Полли.

Действительно, объяснения придумать было нетрудно. Тот, кто поместил кадавра в ящик, мог выжечь рисунок на досках заранее, сделав его частью сообщения. Тем не менее отец Корнелиус перекрестился, достал распятие из-под воротника и поцеловал его, затем засунул обратно под одежду.

– Я не… – начала Ким, но затем опустила голову и сделала пару глубоких вдохов.

Уокер повернулся к ней.

– Ким?

Она встрепенулась, закрыла ручку и вложила ее внутрь дневника.

– Что-то я устала. Не возражаете, если пойду прилягу? Очень хочется спать.

– Конечно, – ответил Уокер и посмотрел на отца Корнелиуса. – Она вам не нужна?

– Постараемся обойтись без нее, – ответил священник, взглянув на Ким с мимолетным беспокойством, затем вновь повернулся к Полли. – Возможно, я смогу собрать все воедино, если пройдусь по различным языковым элементам, которые уже удалось идентифицировать.

Священник обратился к своим записям, чтобы пробежаться по ним еще раз, в то время как Уокер повел Ким прочь, взяв под локоть. Прежде всего они прошли мимо завернутого трупа рогатой твари. Хотя Уокер бросил лишь мимолетный взгляд в сторону транспортировочного чехла на молнии, он непрерывно чувствовал чье-то присутствие за спиной, когда сначала помогал Ким взбираться по лестнице на второй этаж, а затем поднимался сам. В голове его вертелась целая куча вопросов, большинство из которых не имело удовлетворительных ответов.

– Уокер, – сказала Ким тихо, когда они шли по второму уровню, – вы хорошо себя чувствуете?

– Нет, – быстро ответил он и тут же рассмеялся над своим мрачным тоном. – А что я, по-твоему, должен ощущать?

Ким столкнулась с ним, поскольку, шагая рядом, она почему-то с каждой минутой прижималась все ближе.

– Холод, полагаю. Но вы же знаете, что я другое имею в виду.

Неужели?

– За мной как будто наблюдают, – ответил Уокер, расстраиваясь, что приходится признаваться в настолько неясном страхе. – Я это чувствую.

Ким кивнула и оглянулась – словно тот, кто наблюдал за ними, мог скрываться в тенях вокруг или в затемненных участках прохода, на которые не попадал свет ламп, развешанных через каждые три метра или около того. Впереди показалась лестница на третий этаж, но Ким остановилась и посмотрела Уокеру в глаза. Они оказались в темноте – между лампами, но он все равно видел пар от ее дыхания. Зима не только вторглась, но и твердо заявила о своих безусловных правах.

– Я чувствую то же самое, – сказала она, – и даже больше: словно я отмечена.

– В качестве мишени?

Ким покачала головой.

– Не совсем так. Я про другое: как собака метит территорию, оставляя свою вонь повсюду, чтобы другие псы держались от нее подальше, так и я… чувствую себя отмеченной. Я понимаю, это звучит глупо… но я хочу уйти. Да, я согласилась участвовать в этой экспедиции, но теперь я… В общем, мне надо отсюда выбраться.

– Но метель…

– Знаю, – ответила она и стукнула Уокера по плечу, нахмурив брови. – Невозможно никуда уйти, пока погода не улучшится. Мне стыдно оттого, что меня это тревожит.

Не убирая руку с его плеча, Ким задумчиво уставилась на бревна под ногами и глубоко вздохнула, не желая больше ничего объяснять. Или, возможно, не зная, как сказать.

В день, когда они прибыли сюда, он легко мог признаться, что испытывает к ней некоторую неприязнь, но тогда она была совсем другой. Красивой, конечно, но не его союзником. Не его другом. А теперь, когда слегка размылась их профессиональная идентичность, он взглянул на Ким другими глазами и увидел в ней умного, страстного и любопытного человека – такого же, каким был сам.

– Не только ты боишься, – тихо сказал он. – Уверяю, Сон, ты в этом не одинока.

Его рука поднялась, словно сама по себе, и прикоснулась к ее лицу. Она потянулась щекой к его ладони, затем подалась вперед и оказалась в его объятиях. И вот оно свершилось – кое-что из того, что он считал совершенно невозможным.

Они крепко обнялись, делясь друг с другом теплом и силой.

И на время каждый из двоих перестал быть одиноким.


Зев пещеры напоминал криво вырезанный рот фонаря из тыквы. С западной стороны, где бо́льшую часть стены ковчега разрушил оползень, внутренность пещеры оказалась сильнее открыта внешним стихиям. «Проект Ковчег» начал работу на этой, более открытой стороне, с целью как можно быстрее изучить и собрать все имевшиеся здесь артефакты и материальные образцы, чтобы потом постепенно перемещаться в восточную часть ковчега – под защиту сохранившихся стен.

Но жизнь поломала планы. Сезонная буря пришла слишком рано, и с западной стороны тыквы-пещеры персоналу пришлось буквально сбегать.

Теперь здесь сидел Адам, спрятавшись за скалой, защищавшей его от ветра. Тем не менее, когда температура резко упала, он понял, что приходить сюда было глупо – тем более в темноте. Но здесь самое уединенное место ковчега, вдали от персонала (и от Мериам), где можно побыть одному, не пытаясь спуститься с горы в бурю.

– Идиот… – шептал он сухими растрескавшимися губами.

Лицо было скрыто балаклавой, на кожу вокруг глаз давили горные очки. Ветер дунул в лицо, на мгновение поменяв направление, затем снова ослаб.

Он убеждал себя, что находится здесь, на уступе, только потому, что согласился отстоять первую ночную вахту, но так и не смог поверить в эту ложь. Ни на единую секунду. Его руки еще помнили тепло и мягкость изгибов тела Каллиопы, плечи и спина хранили память о твердой упругости ее мышц в тот момент, когда он двигался навстречу ей, а она – ему. Она пахла каким-то спреем для тела с нотками ванили и корицы, этот аромат до сих пор кружил ему голову, а губы ощущали вкус ее губ.

Его жгло чувство вины, но не только. Пытаясь скрыться от реальности, он закрывал глаза, и в его воображении тут же вспыхивал образ Мериам, интимно обнимающей Фейиза, и выражение удовлетворения, застывшее на его лице. Тут же, как карты из другой колоды, всплывали иные образы – о тех ощущениях, которые он испытывал с Каллиопой всего час назад. Он вдруг вспоминал ее губы, чувственно изогнутые в форме буквы «О», и тот момент, когда она садилась на него сверху, изо всех сил сдерживая стон.

Он немного ненавидел себя. Возможно, даже больше, чем немного. Но если быть честным, то гораздо сильнее, чем за предательство по отношению к Мериам, он ненавидел себя за предательство того, во что верил. Сама она уж точно не заслуживает того, чтобы заниматься самоедством и страдать от чувства вины.

– Су-ука! – простонал он, сидя в одиночестве посреди бушующего шторма.

Надо убираться с этой горы.

Эмоции, бушевавшие внутри, выжигали все дочиста. Адам никогда не умел скрывать свои чувства. Как, черт возьми, он должен вести себя, когда вновь столкнется с Мериам? Со своей партнершей… Со своей невестой… Как ужасно, что она изменила ему с Фейизом. Но если бы дело было только в этом, он мог бы подняться над ситуацией. Возвыситься над ней морально. Его сердце разбито, но он хотя бы был вправе чувствовать себя оскорбленным. А теперь не имел даже такой отдушины.

И, главное, ради чего? Каллиопа не любит его. Они были друзьями и коллегами, иногда флиртовали друг с другом, но никогда не старались претворять флирт во что-то бо́льшее. В тот момент, когда она взяла его за руку и посмотрела на него нежными глазами, в него как будто кто-то вселился. Его тело стало двигаться словно вопреки его собственной воле.

Он никому не мог признаться в этом. Всю жизнь Адам презирал тех, кто утверждал, что может потерять над собой контроль. Поэтому, несмотря на то, что запах Каллиопы до сих пор сидел у него в голове, а кончики пальцев хранили ощущение ее тела, он готов был принять ответственность за любые последствия.

Смирившись, он оттолкнулся от стены и пошел по уступу в обратную сторону. Пока он дошел, снег покрыл одежду и залепил очки, из-за чего ему пришлось снимать их и протирать, прежде чем зайти внутрь пещеры. Ему очень хотелось добраться до убежища, которое он делил вместе с Мериам, и попытаться уснуть там до того, как она вернется, чтобы отложить все разборки до утра. Он уговаривал себя, что это не трусость, а элементарная практичность, поскольку им нужно выспаться.

Но нет. В нем кипела злость вперемешку с чувством вины, и он знал, что обязан с ней поговорить. Мысленно он возвращался на несколько месяцев назад и удивлялся, как мог не замечать того, что происходило уже тогда. Она постоянно была с Фейизом на связи – с момента их первого приезда сюда. Даже когда они планировали свадьбу, она, должно быть, общалась с ним на расстоянии. Неудивительно, что она была так замкнута, так не заинтересована в том, чтобы помогать ему решать свадебные вопросы. Даже в тот день, когда она опоздала на встречу у потенциального места их бракосочетания, она явилась со словами Фейиза о лавине, пещере и ковчеге… Понятно теперь, почему она хотела вернуться сюда как можно скорее, отложив планы о свадьбе на неопределенный срок.

Как выяснилось, ковчег тут был вообще ни при чем.

Снег хрустел под ногами. Ветер толкал в спину, будто сама буря желала, чтобы он спешил к гадости, которая его ожидала. И хуже всего он себя чувствовал из-за Каллиопы. Их дружба отныне поставлена под удар, как и профессиональные взаимоотношения. Он надеялся, конечно, что дружбу можно будет восстановить из обломков, на которые неминуемо все развалится, но не очень-то в это верил.

Резкий порыв ветра заставил его сделать пару шагов влево – ближе к пропасти. Он наклонился вперед, борясь с коварной бурей. Оттерев снег от очков еще раз, он с удивлением увидел человека, выходившего из освещенной тусклым светом пещеры. Остановившись, человек огляделся, как будто искал кого-то – неужели Адама?

Возможно, это была Мериам или даже Каллиопа. И вот человек заметил Адама и пошел ему навстречу. Когда они сблизились, он узнал Фейиза.

Кулаки его непроизвольно сжались. Он едва чувствовал пальцы под перчатками, но когда сжал их в порыве гнева, ощутил боль. Из-за собственной вины он питал смешанные чувства по отношению к Мериам, но то, что он испытывал к Фейизу… не требовало пояснений.

– Слава Богу! – воскликнул Фейиз, дрожа от холода и переступая ногами, когда они остановились друг напротив друга. – Я не мог тебя найти, но Каллиопа подсказала, что ты дежуришь, и я подумал: «Сегодня?!» А потом, когда вышел наружу и не обнаружил тебя здесь… впрочем, не бери в голову. Уже не важно. Мне нужно с тобой поговорить.

– Не нужно, – тихо ответил Адам.

Фейиз, казалось, его не слышал. Адаму хотелось повалить его на снег и избить так, чтобы тот истек кровью, а потом столкнуть в пропасть…

– Это касается Мериам, – сказал Фейиз.

Адам чуть не задохнулся от возмущения. Этот сукин сын осмелился встретиться с ним здесь – на крутом уступе этой гребаной горы, посреди чертовой метели? И для чего? Чтобы поговорить о женщине, на которой Адам намеревался жениться. Одного взгляда на Фейиза – на лицемерно-сочувственное выражение его лица, свидетельствовавшее о том, что он знал Мериам лучше Адама, – было достаточно, чтобы захотеть переломать ему кости.

– Продолжай, – произнес Адам сквозь зубы.

Ему захотелось услышать, что он скажет. Захотелось, чтобы Фейиз признался в своих грехах, прежде чем он его изобьет.

– Я не должен был тебя искать, – признался Фейиз. – Я обещал ей, что ничего тебе не скажу, но не могу удержать это в себе. Думаю, будет неправильно хранить тайну, которую женщина скрывает от человека, за которого собирается выйти замуж.

«Собирается выйти замуж… – подумал Адам. – Мериам все еще считает, что я на ней женюсь?»

Адам не дрался примерно с восьмого класса. В детском возрасте у него был тяжелый характер, из-за которого он часто попадал в неприятности, после чего возвращался домой с царапинами, синяками и сбитыми костяшками пальцев. Он заставил себя стать более цивилизованным, научился решать проблемы другими методами. Но сегодня он не хотел быть цивилизованным. И другие методы ему были не нужны. Вина за секс с Каллиопой – это было единственное, что не давало его гневу вырваться на волю. Но теперь отпала и эта преграда.

– Должен признать, у тебя есть яйца, – пробормотал он.

Ветер унес слова прочь. Фейиз нахмурился и внимательно посмотрел на него. Он услышал, что сказал Адам, но не очень понял, что это значит.

– Она будет в ярости, – продолжил говорить Фейиз. – Но ты должен об этом знать, Адам. Она думает, что таким образом оберегает тебя или вроде того, но я же вижу, что это все больше отдаляет вас друг от друга. – Он вскинул руки. – Что я все вокруг да около… Прости меня. Ненавижу разрушать доверие, но ты должен знать, что она больна. Ты, наверное, и сам это замечал, да? Но ты не знаешь, насколько все плохо.

Понадобилось несколько секунд, чтобы слова дошли до Адама, прорвались через пламя его гнева. Но когда он осознал их, жар ярости немедленно угас и зубами он вновь ощутил холод ветра. Замерший и замерзший, Адам оторопело смотрел на Фейиза.

– Что ты сказал?

– Она больна, Адам. Мериам не хотела тебе признаваться, потому что боялась, что это все испортит. Мне она сказала, потому что я недавно потерял отца и сестру, и она видела во мне поддержку, но теперь… когда начались эти странные вещи, когда ей приходится столько всего выносить на своих плечах… мне кажется, просто несправедливо…

– Насколько больна?

– …скрывать это от тебя. Я пытался убедить ее сказать, но…

Руки Адама стали двигаться словно сами по себе. Он резко поднял их и схватил Фейиза за куртку, притянув его к своему лицу. Теперь он смотрел ему прямо в глаза, оказавшись в ужасной близости.

– Что с ней? – потребовал он ответа.

Фейиз не стал отталкивать Адама, он даже не пытался высвободить свою куртку из его железной хватки. Одно это уже показывало, насколько дело дрянь. Полный печали, Фейиз только вздохнул.

– У нее рак, Адам. Мериам умирает.


Пробираясь в пещеру – в смысле, в ковчег, – Адам сам себе казался призраком наподобие тех, которые можно увидеть в старых фильмах, где они выходят из омута под зловещие звуки. От потрясения он будто покинул собственное тело и смотрел на него со стороны: хорошо знакомый, но обессилевший Адам Холцер крался мимо густонаселенного жилого лагеря. Под воздействием внутреннего тепла убежищ снег, наметаемый на полиэтиленовые стены, подтаивал и стекал вниз тонкими ледяными струйками.

Он наблюдал за собой и видел несчастную марионетку. Может, человеческое тело – всего лишь кукла, которую дергает за нитки ум или душа? Адам не понимал, кто теперь дергал за его нитки. Его ноги шли сами по себе, он их почти не чувствовал. Когда он снимал очки и опускал шарф, чтобы подставить лицо холодку, излучаемому камнями, бревнами и снегом, он не ощущал движений рук как своих собственных.

Наконец он добрался до загона, который Мериам именовала своим кабинетом, и замер у входа. Внутри шумел обогреватель. Яркий свет, падавший со стены, создавал две Мериам: одну, сидевшую за пластиковым столом, и другую, теневую Мериам – в виде темного близнеца, чей силуэт казался странно деформированным… Причем не совсем по-человечески.

Ему пришло в голову, что ни одна из этих фигур не является той женщиной, которую он когда-то знал.

Едва передвигая ногами, он вошел внутрь и шаркнул ботинками по бревнам.

Мериам оторвала взгляд от работы и со смятением, почти с испугом, посмотрела в сторону входа. Увидев Адама, она сразу все поняла, должно быть, по выражению его лица. Нижняя губа ее дрогнула, на мгновение она стала сердитой, словно собиралась прямо сейчас выпустить накопленный заряд ярости – или на него, или на Фейиза, разболтавшего ее тайну. Но затем порыв иссяк, Мериам вздрогнула и опустила голову.

– Черт! – пробормотала она.

Ветер дунул в спину Адама, словно подталкивая его в загон – поближе к ней. Он споткнулся, и с его одежды просыпался снег.

– Это правда?

Всего два слова. Больше он не мог ничего сказать.

Мериам встретилась с ним взглядом, выпрямила спину и кивнула с отчаянной бравадой. Этот момент внезапной храбрости сломил Адама окончательно. Он сделал три шага к ней и опустился на колени. Мериам потянулась к нему, он стащил ее со стула и заключил в объятия. Он стал задыхаться, тело его начало трястись. Не в силах сдержать рыдания, которые, казалось, мешали прорваться слезам, он громко закричал.

– Прости, – сказала она.

Адам резко вдохнул. Осознав, что запах Каллиопы до сих пор сидит в его ноздрях, он ощутил ужас. Он до сих пор злился на себя и на Мериам, но самым страшным ядом, который мучил его сейчас, оказалось осознание печальной правды. Всю свою жизнь он считал себя хорошим парнем. Будь он героем старых вестернов, он носил бы белую шляпу. Но вышло так, что он оказался таким же слабым, как другие, и таким же испорченным. Возможно, не совсем плохим, но далеко и не хорошим.

«Что я натворил!»

– Расскажи мне, – потребовал он.

Она посмотрела ему в глаза твердо, высоко подняв подбородок. Раз уж он знает, она не станет утаивать подробности.

– Это что-то редкое. Острый миелолейкоз. Врачи попробовали меня лечить, но в их глазах я с самого начала не видела даже проблеска надежды. Мне сказали, надо привести дела в порядок…

Ощущая безмерное горе, Адам закрыл сам себе рот дрожащей рукой.

– Прости, пожалуйста, – повторила Мериам, с трудом сдерживая слезы. – Прости, что не смогу подарить тебе жизнь, о которой ты мечтал.

Адам отпрянул от Мериам на расстояние вытянутой руки. Он смотрел на нее так, будто пытался разглядеть внутри рак.

– Ты только за это извиняешься? А за то, что ничего мне не сказала? А за то, что заставила думать, что тебе все равно и ты не хочешь за меня замуж, ты не хочешь попросить прощения?

Мериам кивнула головой, покачнувшись всем телом.

– И за это прости, любимый. Но мне казалось, это будет несправедливо. Я не хотела привязывать тебя к умирающей женщине. Я молилась о том, чтобы диагноз не подвердился, но, когда врачи лишили меня надежды, я просто стала просить Бога о том, чтобы он позволил мне пережить еще одно приключение, а потом еще одно… «Адам и Ева покоряют планету»… Я ведь не знаю, сколько нам быть еще вместе…

Адам уставился на темные круги под ее глазами. Наконец он заметил, как остро стали проступать скулы на ее щеках, какой тонкой сделалась шея. Это не высотная болезнь, о которой она говорила ему в первое утро на горе, накануне открытия ковчега. Он что-то почувствовал тогда, но в их отношениях уже существовала напряженность, и он не стал давить. Одно за другим воспоминания проносились в его голове – те моменты, когда она спотыкалась, или чувствовала себя неважно, или казалась истощенной, – и которые Адам списывал на стресс, сопровождавший проект с самого начала.

«Как я мог этого не заметить? Как я мог не настоять на правде?»

– Но мы же партнеры, – сказал он, взяв ее лицо руками в перчатках и заставив посмотреть ему в глаза. – Мы должны все делить на двоих.

Мериам нахмурилась.

– О чем ты говоришь, Адам? Как мы могли разделить рак на двоих? Ты не обязан умирать вместе со мной…

– Да черт подери! Я знаю, что не могу разделить с тобой этот чертов рак! Но ты не должна была скрывать его от меня! В этом и есть наша главная проблема: ты не понимаешь, что такое любовь… что такое делиться с кем-то своей жизнью…

Она оторвала его руки от себя и толкнула с такой силой, что Адам упал на задницу. Затем она встала на ноги, сильно задрожав, отступила на шаг и посмотрела на него.

– Возможно, ты прав. Я действительно не понимаю, зачем нужно растворяться друг в друге без остатка. И ты знал это задолго до того, как мы решили пожениться. Мне нужен надежный партнер и союзник, а не романтический сопляк – мечта школьниц и домохозяек, не вылезающих из своих гребаных кухонь. Я не ищу свою «вторую половинку», мне на фиг не нужно дополнять себя кем-то еще. Я вполне самодостаточна, Адам. И я хотела бы, чтобы рядом со мной был такой же самодостаточный мужчина!

Адам испустил тяжелый вздох, чувствуя, как им вновь овладевает гнев. Он оттолкнулся руками от земли и поднялся на ноги.

– Теперь ты хочешь, чтобы я начал извиняться? За то, что нуждаюсь в тебе? За то, что люблю тебя? За то, что я хотел бы помочь тебе справиться с болезнью?

– А как бы ты мне помог? – спросила Мериам, почти закричав.

Она шагнула к нему, но он попятился и пошел из загона вон. Ветер метался по проходу, раскидывая снег. Из окружающих убежищ высунулись головы любопытствующих. Он узнал в них нескольких аспирантов-археологов, а также мистера Авчи. Чуть поодаль в темном проходе он увидел силуэт Фейиза, стоявшего неподвижно и глядевшего на него молчаливо. Он был похож на темного ангела, посланного Богом, чтобы все запомнить, но ни во что не вмешиваться.

«Запомнить…» – подумал он.

Камера была с ним в кармане куртки. Каллиопу нигде не было видно. Только что пережитый эпизод не войдет в фильм, и впервые Адам радовался тому, что никто ничего не снял.

– Как, черт возьми, ты бы мне помог? – крикнула Мериам, выскочив за ним в проход. – Стал бы оберегать, как какой-нибудь китайский фарфор? Запер бы в шкафу, чтобы не повредить? Да я бы померла от такой жизни в сто раз быстрее, чем на этой проклятой горе!

Возразить Адаму было нечем.

– В любом случае я бы ни за что не согласился на этот проект.

Вытерев слезы, Мериам кивнула с почти насмешливым видом.

– Я же говорила…

Она бросила взгляд в сторону наблюдавших, затем посмотрела в глубину прохода.

– Будь ты проклят, Фейиз. Видишь, что ты натворил?

Весь ковчег, казалось, мерцал от обиды и грусти, враждебно вибрируя.

– Прекрати, – сказал Адам.

Мериам еще раз вытерла слезы, лицо ее раскраснелось от гнева.

– Он не имел права выдавать чужие секреты. Это моя жизнь. Не его и даже не твоя!

Сначала Адам думал, что они медленно заражаются каким-то душевным ядом, постепенно распространяющимся вокруг. Но теперь ему стало казаться, что все намного хуже: с каждым выдохом из него выходила какая-то часть, и с каждым вдохом она заменялась чем-то другим. Постепенно он превращался в другого Адама – более злого и более… уродливого.

Как только такая мысль пришла ему в голову, он почувствовал изнутри рывок. Словно марионетку, которой он себя представлял, кто-то резко дернул за нитки.

– Нет, это моя жизнь, – ответил он, но это уже был не он. Кто-то другой говорил его голосом и шевелил губами. – Как ты можешь быть такой эгоисткой?

Кто-то из сотрудников выругался, шокированный таким заявлением. Откуда-то извне его разум наполнялся болезнью и ужасом, но Адам ничего не мог с этим поделать. Он мог только наблюдать и слушать.

Мериам расхохоталась.

– Что? Это я-то эгоистка?

Фейиз окликнул его по имени. Адам понял его предостережение, но он ничем не мог ответить.

Его ноги пришли в движение. Тело развернулось. Рука поднялась и отодвинулась назад.

Он ударил Мериам так сильно, что тело ее немного крутанулось на месте. Хлопок от удара пронесся вдоль стен эхом и затих вдали. Наступило мертвое молчание, разбавленное лишь воем ветра.

Казалось, сам ковчег затаил дыхание.

И тут что-то внутри Адама разразилось хохотом.

14

Уокер проснулся оттого, что кто-то звал его и неистово тряс. Во время сна нога выпросталась из-под толстой подкладки спальника, и теперь молния больно царапнула голень. Уокер почувствовал, как внутрь скользнул холодный воздух и обнаженная плоть покрылась гусиной кожей.

– Господи, ну что еще? – простонал он и открыл глаза.

Сердитый отец Корнелиус стоял возле него на коленях и настойчиво тряс за плечо. Позади возвышалась Полли – у самого входа. Но ее присутствие вряд ли можно было считать проблемой. Уокер оглянулся, восстанавливая в памяти события нескольких последних часов. Палатка принадлежала не ему. Тяжелый спальный мешок, несмотря на теплоту и мягкость, также был чужим. Рядом лежала Ким, закинув ему на бедро свою голую ногу. Она только-только начала просыпаться.

Увидев священника, Ким тут же закрыла глаза и пробормотала что-то по-корейски – явно молитву или ругательство. Затем скользнула в спальный мешок поглубже и натянула подкладку на голову.

– Ну хватит, – проворчал отец Корнелиус, решительно схватил за угол клапан спальника и откинул в сторону, обнажив лицо Ким и часть ее голой груди.

Ким издала возмущенный возглас.

– Отец, какого черта? – разозлился Уокер. – Я понимаю, как это выглядит, но…

– Нам плевать, как это выглядит, – отрезала Полли, отдергивая полог палатки и глядя на них троих.

– Она права. – Отец Корнелиус похлопал Уокера по плечу. – Ваши потрахушки меня меньше всего сейчас волнуют. Одевайтесь быстрее, пожалуйста.

Священник протянул руку к Полли, и она помогла ему подняться на ноги. Потерев артритное колено, он вышел вслед за ней из палатки, после чего Полли задернула полог. Уокер собрал разбросанную вокруг одежду, засунул внутрь спальника и стал быстро одеваться. Ким посмотрела на него с ужасом и спряталась вновь.

– Да ладно тебе, – сказал он.

– Вообще-то я католичка, – раздался изнутри тяжелого спальника ее приглушенный голос.

– Ты же видела его лицо. Сейчас ему вообще не до нас.

Уокер протянул Ким ее одежду. Она кивнула и стала поспешно натягивать на себя лифчик, но потом – несколько мгновений спустя – притянула Уокера к себе и поцеловала с таким чувством, что ему пришлось вырваться, чтобы перевести дыхание.

– Ты что делаешь?

Ким улыбнулась.

– Кажется, намечаются очередные темные делишки. Конечно, я заметила взгляд Корнелиуса. Но я хочу, чтобы ты узнал, именно сейчас узнал – что все было замечательно. По крайней мере до тех пор, пока нам не помешали.

Он взял ее руку и поцеловал пальцы. Она еще раз улыбнулась, отдернула руку и продолжила одеваться. Натянув ботинки и выйдя наружу, они обнаружили отца Корнелиуса и Полли, ожидающих возле палатки, которую Бен делил на двоих со священником. Полли высунулась в проход, бросила взгляд сначала в одну сторону, затем в другую, после чего кивнула.

– Надо думать, вы вычитали на дне гроба что-то такое, что не сулит нам ничего хорошего?

Отец Корнелиус выглядел так, словно ему нездоровилось. Он провел рукой по седой щетине, успевшей отрасти за последние два дня.

– Некоторые надписи – предупреждения, как на крышке и оболочке, – ответил священник. В последнее время бледность его усилилась настолько, что стала казаться серой. Он словно стал старше на пару десятков лет, по крайней мере внешне. – И я не берусь утверждать, что перевел все до конца.

– Вы перевели достаточно, – бросила Полли. – Просто расскажите им.

Священник откашлялся сухим кашлем.

– Бо́льшая часть текста, на котором лежал кадавр, – это повествование. Апокриф. Об эпохе, которая была до того, как Ной построил ковчег.

– Его в самом деле звали Ноем? – спросил Уокер.

Отец Корнелиус посмотрел на него обжигающим взглядом.

– Конечно же, нет. Но я не знаю точно, как читается его имя, и времени на догадки у меня нет. Почему бы в таком случае не звать его Ноем, верно? В данном случае речь идет о том, с чего все началось. Многие древние ученые полагали, что в ранние времена по Земле бродили демоны. Например, в «Берешит Рабба»[9] четвертого века евреи, изучая ранние версии Библии, истолковывали некоторые отрывки так, что Ной якобы взял на борт Ковчега нескольких демонов. Это всего лишь один из многих примеров древних текстов, которые определяют…

– Поверю вам на слово, – перебил его Уокер.

На самом деле он, конечно, не верил во всю эту ерунду, но почему так тревожно заколотилось сердце? Почему он стал ощущать покалывание в задней части шеи? Почему ему вдруг захотелось оказаться где угодно, но только не здесь?

– В том же самом тексте – в «Берешит Рабба» – высказывается мысль о том, что человек существовал по образу и подобию Господа до дней Еноса, но затем мы изменились. Я никогда не был уверен ни в одном из переводов, которые мне встречались. Но есть предположение (впрочем, неясное) о том, что демоны изменили человечество каким-то фундаментальным образом. Здесь напрашивается параллель с мифом о нефилимах, которые, предположительно, родились от союза ангелов и людей. Или падших ангелов и людей.

– Падших ангелов? – переспросила Ким. – В смысле, демонов?

Отец Корнелиус поморщился.

– Богословы никогда с этим не согласятся. Впрочем, для нас это неважно. А важно то, что в тексте, написанном внутри гроба, рассказывается история мира, в котором демоны стали заражать людей присущим им злом. Затем провидец – какой-то священник или маг – предсказал потоп. А может, Ной увидел это во сне. Трудно сказать. Но факт в том, что он был абсолютно в этом убежден. Он построил ковчег для себя и своей обширной семьи. Они разместили здесь растения, семена и все виды животных, которые, как они думали, пригодятся для того, чтобы начать новую жизнь там, куда принесет их вода. Словом, когда наступил Потоп, они были полностью к нему готовы. Но демон по имени Шамдон прокрался каким-то образом на борт. Он убил двух сыновей и внучку Ноя, прежде чем они смогли изловить его и прикончить.

Уокер ждал. Ему казалось, что должно последовать продолжение. Затем он понял, что уже знает, чем закончилась эта история. Пока Корнелиус рассказывал, Ким и Полли пристально смотрели на священника, но теперь обе женщины взглянули на Уокера.

– Надпись в гробу… она идентифицирует демона по имени?

Отец Корнелиус кивнул.

– Шамдон.

Уокер пригладил волосы и опустил голову. Он почувствовал, как кровь застучала у него в висках.

– Вы знаете, я не верю…

Ким приблизилась и заглянула ему в глаза.

– А я думаю, веришь.

– Тело еще на месте? – спросил он, повернувшись к Полли.

– Так же завернуто. Но оно лишь шелуха. Останки никак не могут бродить здесь и совершать злодеяния.

– Согласен, – сказал отец Корнелиус. – Кадавр – это оболочка. Но демон… Я думаю, он еще здесь. Внутри ковчега… и внутри одного из нас.

– Мы сейчас говорим об одержимости? – спросил Уокер.

Взгляд священника посуровел.

– Именно так.

Ким нащупала свои перчатки и стала их надевать.

– Пойдем, Уокер. Мериам и Адам должны об этом знать. Верим мы в это или нет, но мы обязаны им рассказать.

Кровь бросилась ему в лицо. Должен ли он полностью уверовать в то, что накопал отец Корнелиус? Очевидно, что нет. Когда Полли и священник вышли в проход и Ким тут же за ними последовала, он понял, что его собственные чувства не играют здесь никакой роли. Так или иначе, но отец Корнелиус и Полли поведают Мериам о своих находках. А его дело решить – сто́ит их поддержать или нет.

Уокер торопливо вытащил собственные перчатки, затем натянул толстую шерстяную шапку. Догнал он их уже у лестницы, которая вела вниз – на второй уровень. Снег кружился на ступеньках под порывами ветра, и Уокер осознал, что шум, который он постоянно слышал, производила буря. Они прошли мимо нависшей части внешней стены пещеры, пересекли открытое пространство и подошли к лестнице на первый этаж. Зубы стучали неимоверно. Он жалел, что не оделся более тщательно. Но когда отец Корнелиус будил их, он не мог предполагать, что придется покидать жилище.

Вначале они услышали крики. Они звучали так, словно откуда-то издалека доносились ветром, отражаясь эхом от скал. Ким первая стала торопливо спускаться по лестнице. Полли попыталась взять отца Корнелиуса за руку, но он рявкнул на нее, чтобы она шла вперед и выясняла, что там за кутерьма.

Кто-то выкрикивал имя Адама, приказывая ему отойти, кто-то торопливо кричал по-турецки. Уокер устремился вслед за Полли. Держась рукой за стену, он стал перепрыгивать через две ступеньки, спускаясь вниз. Вся конструкция скрипела и содрогалась под его ботинками. Отец Корнелиус не торопился, но, каким бы старым он ни был, он не нуждался ни в чьей помощи. Он употребил слово «кутерьма», но то, что происходило на первом уровне, явно было намного серьезнее.

Раздался еще один голос – Мериам:

– Убери свои руки!

Уокер неосторожно ударился о нижнюю ступеньку. Полли и Ким бежали впереди, но он почти догнал их, и они вместе достигли места, где собрался почти весь персонал. Ругаясь, Ким стала протискиваться через толпу вперед, Полли не отставала. Люди постепенно расступались.

Сквозь образовавшийся просвет Уокер увидел Мериам, в этот момент отшатнувшуюся назад. Она погрузилась в тень, затем шагнула обратно на свет. Из носа ее лилась кровь, нижняя губа треснула.

– Не подходите слишком близко, – говорила она сотрудникам, толпившимся вокруг. – Он рехнулся.

Воинственная Полли решительно протиснулась вперед. Фейиз стоял перед Адамом, не давая ему подобраться к Мериам. Из рассеченной кожи возле глаза вытекала струйка крови.

– Прекрати, Адам, – говорил он с поднятыми руками. – Ты же не хотел этого. Ты же любишь ее.

Уокер протолкался через толпу и подошел к Ким. Кулаки его сжимались и разжимались, но здесь были и другие люди, готовые вмешаться в любую секунду.

Адам двигался быстрее, чем кто бы то ни было. Неожиданно он набросился на Фейиза и ударил с такой свирепостью, что тот сразу завалился на снег. Затем Адам сел на него и принялся избивать с отвратительным мясистым звуком. Кулак Адама уже покрылся кровью, когда сразу четверо схватили его, а один из студентов дернул за волосы. Дико зарычав и бешено вращая глазами, он рванулся вверх и схватил Полли за горло. Взмахнув рукой, она разорвала его хватку и нанесла два сильных удара в грудь со скоростью, указывавшей на плотное знакомство с боевыми искусствами. Затем Полли вывернула его запястье, пнула в мягкость подмышки и повалила с ног, ударив еще раз.

Остальные немедленно прижали его к земле. Подбежав к ним, Уокер поставил ногу на левую руку Адама, Полли взяла за другую, два аспиранта стали держать его за ноги. Ким стояла рядом и орала на Адама, чтобы тот успокоился – даже когда к ней подошла Мериам, вытирая кровь с лица.

Адам бешено выл и пытался вырваться. Пораженные, они уставились на него. В момент короткого затишья между порывами ветра Уокер расслышал хорошо знакомый щелчок. Он оглянулся и увидел Хакана, целившегося в Адама из пистолета.

Уокер мог бы извлечь собственное оружие, но для этого ему пришлось бы отпустить Адама.

– Нет! – рявкнула Мериам, прикрыв собой Адама.

– Ты не поняла? – спросил Хакан. – Взгляни еще раз. Это не твой мужчина.

Кто-то помог Фейизу встать на ноги. Чтобы не упасть снова, он оперся о плечо студента.

– Не делай этого, дядя.

Хакан тихо рассмеялся.

– Я не собираюсь убивать этого человека. По крайней мере, пока он не представляет угрозы. Свяжите его по рукам и ногам, свяжите покрепче, и тогда мне не придется в него стрелять.

Люди вокруг засуетились. Откуда-то появились пластиковые кабельные стяжки, которые полицейские иногда используют вместо наручников. Уокер уступил свою позицию, но продолжил внимательно следить за Адамом, чтобы быть уверенным, что тот не возобновит драку. Полли пришлось сильно выкрутить ему одну руку, но Адам только улыбался и озирался пустыми глазами. По подбородку его стекала тонкая струйка слюны напополам с кровью, словно он только что прикусил язык.

– Недалеко есть пустой загон, – сказал Хакан, указав куда-то пистолетом. – Оттащим его туда и подумаем, как привязать покрепче. Кто-нибудь, принесите свет!

С помощью курдских рабочих Полли демонтировала несколько лагерных светильников и перетащила туда, куда велел бригадир.

Уокер стоял на месте, уставившись на Хакана.

– Это пистолет Зейбекчи?

– Сегодня пусть лучше будет в моих руках, чем в его, – ответил Хакан.

Уокер не стал спорить. Хотя сейчас он не доверил бы огнестрельное оружие вообще никому. Даже его собственный пистолет в секретной кобуре на спине доставлял сплошное беспокойство. Оружие легко могло обернуться против них, и это было очень опасно. Если Адам перестал быть собой, то это может случиться с кем-то еще. Уокер даже думать не хотел о том, что будет, если он сам потеряет контроль.

Ким находилась рядом с Мериам, о чем-то тихо говорила с ней и осматривала ее раны. Подойдя поближе, Уокер увидел, что Мериам плачет. Слезы на лице такого волевого человека, как она, видеть было больно. Вся разыгравшаяся перед ними сцена поражала своей сюрреалистичностью. Из-за кошмарной ауры, которая витала над ними, все это казалось ужасным сном. Уокер поразился, какой усталой, опечаленной и растерянной выглядела Мериам. Кровь продолжала струиться по ее подбородку. То и дело она вздрагивала от осознания жуткой реальности.

– Хакан прав, – наконец сказала она. – Адам никогда не поднял бы на меня руку. Особенно теперь.

Уокер увидел отца Корнелиуса, протиснувшегося через толпу.

– Скажите ей, – сказал священник, прищурившись. Морщины в уголках его глаз стали совсем глубокими. – Все развивается слишком быстро.

Мериам смахнула рукой кровь с подбородка, но не стала утирать слезы.

– О чем я должна знать?

– О том, о чем вы сами уже догадались, – ответил Уокер. – Вы с Хаканом только что это обсудили. Лежащий перед нами человек – больше не Адам. Он что-то другое… и мы думаем, что знаем, как его зовут.


Прошипев сквозь зубы, Мериам поморщилась, когда доктор Дайер проткнул иглой ее щеку и протянул через нее нить.

– Прошу прощения, – сказал доктор. – Я думал, местное обезболивающее, которое я вколол, хорошо подействует.

– Оно подействовало, – ответила Мериам. – Но все равно неприятно, когда кто-то дырявит тебе лицо. Заметный останется шрам?

Доктор Дайер осторожно потянул за концы нити и связал их вместе.

– На четыре стежка. На самом деле не бог весть какой шрам, он только подчеркнет ваш характер. Но если вас это беспокоит, то хороший пластический хирург сможет сделать его практически невидимым.

Доктор отступил на шаг, любуясь своей работой.

– Хотите поговорить о том, что случилось?

Он смотрел на Мериам добрым взглядом, но в сердце ее не осталось места для доброты. Ощущая себя сжатой пружиной, она настоятельно нуждалась в том, чтобы расслабиться.

– Даже не знаю, что сказать…

Доктор Дайер кивнул:

– Хорошо. Постарайтесь отдохнуть. Обезболивающее поможет заснуть, а я уверен, что вам это абсолютно необходимо. Все решения подождут до утра.

Мериам постаралась улыбнуться.

– Вам тоже надо отдохнуть.

У доктора были темные круги под глазами, но не было рака. Мериам считала, что в данных обстоятельствах она еще неплохо держится. Да, она сжигала свечу своей жизни сразу с обеих сторон, но она и так прогорит достаточно скоро – нет никакого смысла беречь ее пламя.

Мериам прилегла набок на толстую развернутую скатку и накинула на себя одеяло. Обогреватели в медицинском блоке работали на полную мощность, но у них были свои пределы возможностей – учитывая силу холодных воздушных струй, проносящихся через проходы ковчега.

Доктор разрешил Патилу и Зейбекчи спуститься в столовую, чтобы они смогли позавтракать. Одной из студенток – девушке по имени Белинда – было поручено присматривать за ними и отвести обратно в медблок, когда они закончат есть. Но их временное отсутствие не означало, что Мериам осталась одна. В метре от нее, подложив под голову маленькую подушку, лежал Армандо Оливьери. Доктор Дайер дал ему успокоительное, но даже под препаратом старый профессор спал плохо и беспрестанно хмурился.

Ощущая сонливость, она закрыла глаза… и перед ней возник образ Адама. Он был дик и жесток, глаза его горели злобой. Она почувствовала боль от того удара – когда он впервые в жизни поднял на нее руку. Действительно ли она увидела мерцание странного огня в его глазах, цветную вспышку, которой там быть не могло? Он заулыбался в ее воображении. Она увидела ряд острых черных зубов у него во рту, с ужасом отстранилась и вдруг мельком заметила торчащие из черепа рога, пробивающиеся сквозь волосы…

Захрипев, Мериам дернулась и проснулась. Сердце бешено колотилось у нее в груди, горло сдавило так, что ей едва удавалось дышать. Она посмотрела на неподвижную фигуру профессора Оливьери рядом с собой. Тот успел перевернуться на кушетке и лежал теперь к ней спиной. Восстановив дыхание, она осмотрелась вокруг и заметила, что свет в медблоке выключен.

«Это всего лишь сон», – подумала она.

Но ощущение было такое, словно ее только что посетил призрак.

Затаив дыхание, она стала прислушиваться к Оливьери и наблюдать за тем, как он дышит – расширяя и сжимая грудную клетку. Почему-то ей стало казаться, что он дышит слишком ровно – словно не спит, а чего-то ждет. Словно прислушивается к ней.

Сжавшись под одеялом в комок, Мериам отодвинулась от Оливьери как можно дальше и стала думать. Она уговаривала себя не зацикливаться на выводах отца Корнелиуса и Бена. Сейчас ей хотелось столько одного – чтобы Адам пришел в себя, чтобы освободился от того, что засело у него в голове.

«То есть ты веришь, – сказала она себе. – Ты веришь в демона».

Его тело может быть мертвым, но сущность до сих пор жива. Бен говорил о древней болезни, о какой-то инфекции, которой никто не заражался уже много тысяч лет, и теперь Мериам понимала, что так оно и есть… но такую болезнь было очень сложно представить и предугадать.

Избитое лицо ныло, лезвие боли пронзало и череп – где-то под левым глазом. Поборов сонливость, Мериам откинула одеяло и решительно встала на ноги. Сапоги и куртка лежали рядом. Надевая их, она несколько раз поморщилась. Доктора Дайера нигде не было видно. Оливьери по-прежнему лежал спиной, но казался таким спокойным, что возникло ощущение, что он в любую секунду может заговорить с ней из полумрака. Она даже подождала минуту, надеясь, что он все-таки заговорит. Было бы неплохо получить помощь, и она знала, что Оливьери ее бы понял, в то время как другие будут пытаться ее остановить. До того как она самолично не увидела тупую злобу в глазах Адама и инородный, не свойственный им блеск, она бы, пожалуй, и сама остановила себя.

Но не теперь.

Она тихонько выскользнула из медицинского блока. Справа по проходу доносились шепчущие голоса и кто-то шел сюда тихим шагом, поэтому она повернула налево и вскоре растворилась в молчаливом мраке ковчега. Среди ночи никого не будет, кроме одного или двух охранников. Да и то вряд ли, поскольку никто не захочет находиться там после случившегося.

Поскольку там лежит он. Демон. Шамдон.

Мериам ускорила шаг.


Щеки Уокера обжигал холод. Он был и без того вымотанный, но от последних новостей стало совсем невмоготу. Разболелись старые раны. Он чувствовал себя древним, с трудом поспевая за Ким. Кипящий от негодования доктор Дайер шел впереди них. Замыкал шествие доктор Корнелиус, чей немалый возраст уже отчетливо давал о себе знать.

– Ей надо поспать до утра! – настаивал доктор. То, как беспардонно его игнорировали, возмущало его больше всего.

Когда в очередной раз доктор Дайер попытался преградить им путь, Ким положила руку ему на плечо и мягко отодвинула в сторону.

– Это ее проект, – сказала она. – Если бы ее партнер был в состоянии принимать решения, я бы прислушалась к вашим медицинским советам. Но вы же не хуже нас понимаете, что если мы с доктором Уокером начнем распоряжаться в ковчеге без одобрения Мериам, то персоналу это вряд ли понравится.

– Все это можно было бы сделать утром, – проворчал доктор, понизив голос до шепота, поскольку они уже почти приблизились к медблоку. Он не хотел беспокоить своих пациентов.

Уокеру это вполне импонировало.

– Послушайте, док… – начал он и тут же сделал паузу, чтобы дать доктору Дайеру время собраться с мыслями и успокоить неистово бьющееся сердце. – То, что произошло с Адамом, напугало всех до усрачки. И это плохо, поскольку многие сейчас плачут, молятся и жалеют о том, что вообще оказались здесь. Но вместе с тем никто больше не занимается саботажем. Работники Хакана присматривают за Адамом без лишних слов. Аспиранты больше не спорят о том, действительно ли это Ноев ковчег, реальны ли демоны с ангелами и не обитает ли в этой пещере настоящий чертов демон. Но очень скоро они начнут задаваться вопросом, не Адам ли убил тех четверых, которые пропали накануне. А если не он, то кто именно, поскольку – уж поверьте мне – больше никто не сомневается, что это убийства. При этом впервые – и скорее всего ненадолго – весь персонал начал работать как единый коллектив. Теперь надо собраться с силами, подвести итоги исследованиям, которые удалось закончить, и, как только буря утихнет, немедленно сваливать с этой горы.

Доктор Дайер энергично кивнул и перевел взгляд с Уокера на Ким.

– О'кей. Это, конечно, хорошая новость – о том, что больше нет никаких конфликтов. И что мы скоро эвакуируемся, я тоже рад.

Внезапно Уокер ощутил легкий приступ страха.

– По крайней мере, таков план.

– Но зачем беспокоить Мериам? Дайте ей выспаться, – продолжил гнуть свою линию доктор Дайер.

Ким вскинула руки.

– Конфликты возобновятся. Яд этого демона уже внутри нас.

– Я не могу поверить… – начал доктор Дайер.

– Если люди снова начнут конфликтовать, то это перерастет в нечто бо́льшее. Кто знает, что тогда сделают с Адамом?

Отец Корнелиус откашлялся.

– Но если одержим не Адам, тогда кто? Каждый укажет того, кто противен ему лично. Паранойя быстро примет самые уродливые формы.

Уокер пристально посмотрел на доктора Дайера.

– Мы должны быть готовы к этому. Должны держать всех на одной волне и убеждать работать вместе. Если у нас получится, то, возможно, больше никто не пострадает.

– Хорошо. Только… – проговорил доктор и устремился за Уокером, который быстро дошел до двери медицинского блока.

– Успокойтесь, – перебила его Ким. – Мы все понимаем.

Уокер уже стоял внутри медблока. Ему пришлось собрать всю волю в кулак для того, чтобы прийти сюда. Но теперь он чувствовал, что сила вновь его покидает. В слабом свете он увидел только профессора Оливьери. Остальные кушетки были пусты.

– Черт! – прошептал доктор Дайер.

– Куда она делась? – резко спросила Ким. – Доктор, мы не можем выпускать из поля зрения никого – особенно тех, кто уже подвергся воздействию…

– …демона, – закончил за нее мысль отец Корнелиус.

Внимание их привлек шелест ткани, вслед за чем раздался скрипучий голос:

– Отец, вам надо обратить внимание на битум…

Вновь зашелестела одежда, профессор Оливьери перевернулся и посмотрел на них из полумрака. Уокер понятия не имел, почему этот человек оказался здесь, но, судя по тому, как безвольно лежала голова Оливьери, он находился под воздействием сильного седативного средства. По щеке его стекала тонкая струйка слюны.

– Армандо, сейчас не время, – ответил отец Корнелиус.

Искривив лицо, Оливьери зарычал.

– Именно сейчас самое время. Ваше высокомерие будет стоить многих жизней, включая, возможно, вашу собственную. Вы здесь не единственный ученый, Корнелиус.

Уокер перевел взгляд на священника, не скрывая смятения и любопытства.

Ким выглянула наружу, в проход, высматривая там Мериам.

– Отец? – спросил Уокер.

Священник ослабил шарф.

– Хорошо, Армандо. Что вы хотите сказать о битуме?

Оливьери зашелся приступом сухого, как погремушка, кашля, затем вяло посмотрел на священника.

– Команда Хелен Маршалл изучила останки многих пассажиров ковчега. Большинство из них на шеях носили амулеты, сделанные из осколков того же битума, из которого изготовлена оболочка гроба демона.

– К чему вы клоните? – спросил Уокер.

– Вы когда-нибудь читали историка Беросса?

– У нас нет на это времени, – ответил Уокер, глядя с тревогой на Ким.

Девушка отрицательно помотала головой. Никаких следов Мериам.

– Третий век до нашей эры? – предположил отец Корнелиус. – Я читал о нем, видел некоторые выдержки, но еще не имел случая ознакомиться с оригинальным текстом.

– Немудрено. Это не очень значительный историк, но он передал некоторые сведения так, будто услышал их из первых уст. Я наткнулся на него только благодаря исследованиям, связанным с поиском Ковчега. Уже в те времена попадались ученые, пытавшиеся отыскать твердые доказательства существования Ноя и его Ковчега, но вместо этого они находили лишь устные предания. Беросс сообщил, что в юности он встретил человека, который утверждал, что наткнулся на руины Ковчега на одной из вершин этого хребта. Люди, жившие в тени горы, пишет Беросс, носили осколки затвердевшего битума на шнурках, надетые на шеи, – как оберег против Зла.

– Как пассажиры нашего ковчега… – проговорил отец Корнелиус.

Ким убрала волосы с глаз.

– Означает ли это, что битум сам по себе обладает магическими свойствами? Или они проводили какой-то ритуал, чтобы наполнить его защитной силой?

– Я думал об этом, когда Хелен показывала амулеты, но потом началась эта чертовщина, и у меня все повылетело из головы, – хрипло признался Оливьери. – Я не помню дословно. Беросс вроде упоминал (или нет?), но если семья, строившая этот ковчег, сочла нужным покрыть гроб битумом…

– Они нанесли на гроб сантиметров пятнадцать этого дерьма, – заметил Уокер. – Зачем бы они так надрывались, если бы не были уверены, что эта штука сможет их защитить?

– Должно быть, они знали, что демон жив, – задумчиво сказал отец Корнелиус. – Что его сущность будет представлять угрозу…

– …вечно, – угрюмо добавила Ким. – Как радиоактивные отходы – когда их запаивают в бочки, а затем хоронят в стальных и бетонных бункерах.

В медицинском блоке наступила тишина. Уокер посмотрел на всех собравшихся по очереди – на священника и доктора, на Ким и Оливьери, – думая о том, что их предположения могут ничего не стоить. А могут стоить многого. Например, жизни или смерти.

– Отец, вы можете поработать с профессором Оливьери? Найдите все амулеты, которые откопала профессор Маршалл. Затем соберите части битумной оболочки гроба и разбейте на осколки. Надо, чтобы хватило на всех.

Доктор Дайер раздраженно запыхтел.

– Вы в это верите? Это же двухтысячелетняя народная сказочка!

Уставившись на него, Уокер не смог сдержать сухой смешок.

– Черт возьми! Да ладно! Но где, по-вашему, мы сейчас находимся?

Доктор открыл было рот, чтобы возразить, но Ким прошипела, чтобы все молчали, и подняла руку. Она стояла возле выхода и прислушивалась к звукам, доносящимся из глубин ковчега.

– Кто-то кричит.

Ужасная тоска вдруг навалилась на Уокера. Он посмотрел в глаза Ким и увидел, что она испытывает то же чувство. Словно угольки надежды, которые они пытались разжечь минуту назад, снова погасли.

– Отец Корнелиус, профессор, приступайте к работе, – сказал он и пошел к Ким. – Идем, посмотрим, что там.

Они пошли туда, откуда доносились крики. Учитывая многочисленные загоны, проходы между ними и открытые пространства между уровнями, звук мог многократно отражаться в темных углах ковчега и вводить в заблуждение. Но после того как они достигли задней стены, крики стали громче. Кроме того, теперь было ясно, что кричат разные люди.

Уокер добрался до лестницы первым, беспрестанно думая о том, что может потребоваться его команде, если придется уходить с горы самостоятельно. Как скоро они будут готовы? Сможет ли отец Корнелиус спуститься во время бури? Нельзя ли попросить о помощи курдских проводников? Может, их поведет сам Хакан? Ведь он, кажется, уже решил оставить проект?

Он опустился на колени, заглянул в проем лестницы, которая вела на первый этаж, и немедленно увидел языки пламени. На лице стоявшей неподалеку Мериам отражались оранжевые всполохи. На стенках плясали тени, словно в подводном аду.

– Ким, – сказал Уокер. – Там пожар!

Ким разразилась красочной тирадой, состоявшей сплошь из английских матерных слов. Не дослушав, Уокер стал спускаться вниз. Ким последовала за ним.

– Назад! – рявкнула Мериам.

Уокер спрыгнул с последних трех ступенек и развернулся к ней лицом. Но Мериам обращалась не к нему. Из одного из проходов появилась Полли с огнетушителем в руках, и Мериам преградила ей путь.

– Вы совсем чокнулись? – кричала Полли. – Здесь нет ничего, кроме сухого дерева, и вы разожгли чертов пожар?

Мериам вытянула палец, словно это могло помешать Полли приблизиться.

– В таком случае не давай огню распространиться, но вот это должно догореть! Вы слышите меня? Пусть эта мерзость сгорит!

Ким подошла к Уокеру. Там были и другие люди: Фейиз, мистер Авчи, аспирантка по имени Хлоя, а также Каллиопа, стоявшая в углу и снимавшая все на камеру. Уокер видел отражения всполохов огня на ее объективе.

– Мериам, – заговорил Фейиз, протянув к ней руки, словно в мольбе.

– Нет, – ответила Мериам и тяжело сглотнула, пытаясь остановить слезы. – Только не ты. С тобой я теперь буду говорить в последнюю очередь.

Но больше никто ничего не сказал.

Судя по всему, она развернула труп демона, возможно, облила чем-то горючим и подожгла. Сухие кости выскочили из суставов, куски древней, похожей на папирус кожи скручивались в огне, вверх поднимался черный дым, увлекая за собой пепел. Пламя плясало внутри глазниц и злобно приоткрытых челюстей, превращая череп в подобие фонаря на Хеллоуин. Инфернальные рога стали еще чернее, свет и пламя к ним почему-то не прикасались.

Уокер увидел, что пламя уже охватило бревна, на которых лежал кадавр, и полезло на стену. Полли, Хлоя и Фейиз дернулись вперед, словно пытаясь достичь его одновременно.

– Погодите, – сказал Уокер и проскользнул мимо Мериам.

Она стала протестовать, когда увидела, что он вырывает огнетушитель из рук Полли. После недолгого сопротивления растерянная Полли уступила стальной баллон. Уокер подхватил его и повернулся лицом к скрученным, трещавшим и черневшим на глазах костям демона.

– Мериам права, – сказал он. – Надо дать ему догореть.

15

Кожу Мериам еще покалывало воспоминание о жа́ре. Кадавр лежал на наклонном полу в задней части нижнего уровня ковчега и теперь представлял собой лишь кучку почерневших костей вперемешку с пеплом и тлеющими углями. Угли светились оранжевым, трескались, шипели и темнели один за другим. Рога демона еще торчали из черепа, но бо́льшая часть скелета прогорела до иссохшего каркаса, а некоторые из костей рассыпались полностью.

Кадавр сгорел всего за полчаса, может, даже меньше.

Не кадавр, а демон, напомнила она себе, пристально глядя на тлеющие угли. Как ни странно, душу ее переполняло ощущение праздника. Она поверила в это существо, в его абсолютное Зло. А если Зло на самом деле существует, то существуют ответы и на другие вопросы, которые она задавала себе на протяжении нескольких лет. Детство Адама прошло в непрестанном страхе, который внушила ему бабушка своей верой в злого духа из часов. Он всегда лгал – и себе, и ей, – что эта вера не оказала на него сколько-нибудь серьезного воздействия. Он пытался избавиться от веры, поскольку хорошо помнил, каково ему было в те долгие дни и ночи, которые он провел у бабушки.

А теперь Зло просочилось прямо в него. Словно диббук все-таки проломил дверь в его душу много лет назад, и существо по имени Шамдон сумело этой дырой воспользоваться.

Она отерла слезы грязной от копоти рукой, и ее затрясло.

Одна из темных фигур отделилась от стены ковчега и подошла к осыпающимся дымящимся останкам демона. Это был Уокер. С мрачным выражением лица он поднял ногу, обутую в тяжелый ботинок, и ударил пяткой по лицу демона. Череп не выдержал удара и рассыпался в черный порошок. Взметнулся сноп искр.

Пламя стало расползаться по стене позади останков, но Уокер поднял баллон и немедленно залил его огнетушащей смесью. Пока горел демон, он все время держал огонь под контролем. Кадавр, состоявший из сухой кожи и костей, сгорел удивительно быстро, но произвел много дыма. Мериам чувствовала, как густо пропитались горелой вонью ее одежда и волосы. В горле сильно першило, во рту стоял отвратительный привкус. Эта вонь теперь будет преследовать ее несколько дней. А может быть, и вечно.

Она поморщилась и оглядела стоявших в тени людей. Впервые ей подумалось, что для нее это «вечно» может закончиться прямо здесь, в ковчеге. Но Мериам не собиралась этого допустить.

– Думаете, в том, что происходит, виноват исключительно демон? – спросила она, испытующе глядя на окружающих.

Уин Дуглас и Полли Беннетт. Ким и Уокер. Мистер Авчи и отец Корнелиус. Наконец, Каллиопа со своей чертовой камерой!

Нет, не надо ее за это ненавидеть. Возможно, она заслуживает ненависти, но уж точно не за то, что делает свою работу. Адам хотел бы снять это для фильма.

– Не понимаю, о чем вы, – ответил пожилой священник.

– Нет, понимаете! Я про наше поведение, включая мое собственное. В моей жизни происходит какая-то чудовищная херня, больше похожая на кошмарный сон, но мне все еще не понятно, повлиял ли демон на меня. Повлиял ли на всех нас?

Уокер отер каблук ботинка о деревянный пол.

– Влиял или нет – уже неважно. Начиная с этой секунды мы обязаны приглядывать друг за другом и… за самими собой. Судя по Адаму, это не просто влияние, это…

Она увидела, что он колеблется, и договорила за него:

– Одержимость…

– Отец, – заговорила Ким, – могло ли так случиться из-за того, что мы вынули его из ящика? Вдруг таким образом мы его… освободили?

– Все может быть, – ответил отец Корнелиус. – Кажется, с тех пор он стал вести себя наглее. Но не следует забывать, что несколько человек исчезли. Если предположить, что они убиты, то это сделал кто-то из живущих в ковчеге. А значит, либо Адам, либо кто-то другой был одержим демоном еще до того, как мы переместили труп.

– Никому нельзя доверять, – сказал Уокер. – Можно смотреть на человека, разговаривать с ним и не подозревать, что в нем уже сидит демон. Это никак не определить.

Мериам вдохнула дымный воздух. Холодный ветер пронесся по проходу. Несколько секунд все разглядывали друг друга с подозрением.

– Ну нет, – возразила Уин Дуглас. – Сейчас мы как раз знаем. Он захватил контроль над Адамом. Поэтому именно нам надо подумать, что делать дальше, и прямо сейчас принять какие-то решения.

Мистер Авчи согласился. Полли и Ким кивнули молча.

Отец Корнелиус кашлянул. Дыма наглотаться успели все.

– Я не согласен. Демон по-прежнему будет преследовать нас. И мы понятия не имеем, на что он еще способен.

– Мериам уничтожила останки, – сказала Уин. – От них ничего не осталось.

– Тем не менее я только что от Адама, – продолжил отец Корнелиус. – Он проснулся. Глаза его открыты, и он улыбается. Но когда я спросил, как его зовут, он в меня плюнул.

Уокер прошептал проклятие так, словно это была молитва.

– И что вы предлагаете? – спросила Полли, вздрогнув. – Пожалуйста, предложите что-нибудь, потому что если совсем ничего не делать, то…

– Я хочу кое-что сделать, – перебил ее отец Корнелиус. – То, что умею. Думаю, у нас нет другого выхода. Но надо, чтобы вы все согласились и употребили все свое влияние на то, чтобы успокоить персонал, если люди вдруг начнут возмущаться. Сейчас не время для споров о вере. Этот демон родился задолго до возникновения моей религии. А возможно, до возникновения любой религии. Но если есть какой-то способ помочь Адаму и защитить остальных, то это может быть только сеанс экзорцизма.

Мистер Авчи немедленно и энергично покачал головой.

– Это очень плохая идея. Очень плохая. Несколько турецких студентов уже серьезно обеспокоены. А также проводники, рабочие Хакана…

– Не говорите за них, – перебила Полли. – Все видели, что случилось с Адамом. Если у вас есть к этому личное – скажем так – неприятие, то это ваше дело. Но мы все работаем рука об руку уже несколько недель. Мусульмане и евреи могут сколько угодно не верить в христианство. Но они прямо заинтересованы в том, чтобы мы сделали все возможное, чтобы их защитить.

Мистер Авчи презрительно фыркнул, но замолчал. Мериам благодарно кивнула Полли.

– Вы правда владеете методикой? – спросил Уокер у отца Корнелиуса. – Всегда считал это полной ерундой, но знаю, что священники, которым разрешено изгонять бесов, проходят строгую подготовку.

– Я не проходил подготовку, – ответил отец Корнелиус. – Но я видел, как проводят обряд. Знаю, из чего он состоит. Я понимаю, что понтифик не одобрил бы мои действия, но разве у нас есть выбор? Опасность, которую представляет присутствие демона, перевешивает любые последствия, которые могут коснуться меня лично.

Уокер поднял руку и помассировал себе затылок, словно борясь с надвигающейся мигренью. Мериам понимала, как это будет выглядеть со стороны, но она уже смирилась с мыслью о том, что некоторые вещи надо просто делать. Сожжение кадавра стало необходимым шагом. Таким же будет и следующий.

– Выбор прост: мы можем просто сидеть и ждать, когда демон убьет кого-то еще, или попытаемся хоть что-то сделать, – сказала она.

– Еще можно спуститься с горы в разгар метели, – добавила Уин Дуглас.

Мериам повернулась к Полли.

– Иди в медблок. Пусть Хакан и Фейиз приведут сюда Адама. Только удостоверься, что руки его связаны.

Мистер Авчи снова принялся возмущаться, но Мериам бросила в его сторону испепеляющий взгляд.

– Я услышала твои возражения, Авчи. Потом доложишь своему правительству, если сможешь спуститься с горы живым.


Воздух в проходе стал душным, затхлым и странно теплым. Мериам говорила себе, что это тепло от людских тел – тем более теперь, когда к ним присоединились Фейиз и Хакан. По крайней мере, она пыталась заставить себя в это поверить. По словам Полли, снаружи все еще свирепствовала буря. Она пошла проверить, чем занимаются остальные сотрудники, и обнаружила, что большинство из них сгрудились на втором уровне, вблизи медицинского блока, и только совсем немногие находились внизу. До утра оставалось всего несколько часов, но температура снаружи продолжала падать. На первом этаже на полиэтиленовых стенах уже начал нарастать лед.

Но только не здесь, где среди сгоревших останков демона все еще тлели угли. Ким находилась рядом с отцом Корнелиусом. Пожилой священник стоял на коленях на подушечке, которую принесли специально для него. Перед ним на бревенчатом полу лежал на спине Адам со связанными впереди руками. Второй пластиковой стяжкой были прихвачены лодыжки. С того момента, как его притащили сюда, с лица Адама не сходила дурацкая молчаливая ухмылочка. На лбу сверкали капли пота. Пожелтевшая до цвета старого пергамента кожа маслянисто блестела.

Она посмотрела на него, и в горле ее вырос комок. Она не знала, выйдет ли этот комок в виде крика или потока рвоты, поэтому постаралась его подавить.

– Он еврей, – тихо напомнил Фейиз, подойдя к ней.

– А я мусульманка, – ответила она, почувствовав ложь своих слов.

Возможно, Адам был более иудеем, чем она мусульманкой, но они оба никогда не отличались религиозностью. Они оба были искателями, пытающимися найти истину. При этом она всегда надеялась, что истина поможет раскрыть мистические тайны мира, но Адам хотел прямо противоположного. И вот прямо здесь и сейчас она получает то, о чем мечтала, но самым ужасным способом, который только можно себе представить.

«Здесь очень тепло», – снова подумала она.

Ветер, казалось, не хотел проникать сюда, оставляя холод снаружи. Тепло от тел. Но она знала, что это не так.

Отец Корнелиус занимался отчиткой уже около часа. Молитва за молитвой. Помогать себе он разрешил только Ким Сон, поскольку среди присутствующих лишь она являлась настоящей верующей католичкой. Хакан и Уокер возвышались над Адамом, готовые вмешаться в любой момент, если тот начнет бесноваться. Полли и Уин присматривали за проходами, которые вели в переднюю часть пещеры, чтобы не позволить прервать обряд никому. Мистер Авчи и Фейиз наблюдали за Мериам. Словом, для проведения сеанса экзорцизма подобралась очень странная компания. Даже само слово «экзорцизм» звучало абсурдно, когда Мериам прокручивала его у себя в голове. Естественно, и остальные члены группы не могли не чувствовать его нелепость.

Как тепло. Она бросила взгляд на маленькие искорки, которые до сих пор мерцали в пепле, оставшемся от демона. Ветер рассеял дым, прежде чем перестал проникать внутрь загона. Почти исчез даже запах гари, сменившись чем-то другим – таким, что поначалу она не смогла опознать. Но потом поняла, и это ее поразило. Запах напомнил ей сильный аромат насыщенного черного чая – в тот момент, когда впервые открываешь коробку, наполненную сушеными листьями. Запах сухой, старый, земляной.

– Здесь странно пахнет, – сказала Каллиопа из-за камеры, словно прочитав ее мысли.

Мериам нахмурилась. Каллиопа плачет? Она перевела взгляд с девушки на Адама, потом обратно и только сейчас заметила, как Каллиопа смотрит на него. Странно, что раньше Мериам не обращала на это внимания.

«Ах ты, сучка», – подумала она, но сразу откинула эту мысль прочь, заставив себя сосредоточиться на Адаме. Ревность подождет. Долгие годы Мериам считала, что только она достойна быть в центре внимания, и Адам поддерживал в ней эту иллюзию. Они были партнерами и соавторами, но при этом он всегда оставался по ту сторону камеры. Неужели желание стать «звездой» ослепило ее настолько, что она перестала видеть очевидные вещи?

«Стоп! – сказала она себе. – Думать об этом сейчас бессмысленно. Разберешься в ваших отношениях, когда Адам освободится».

Отчитка тем временем продолжалась.

– Ты уверена, что именно этого хочешь? – тихо спросил Фейиз.

Мериам не хотела даже смотреть на него.

– Я ничего из этого не хотела. Помолчи.

Отец Корнелиус опустил пальцы в кружку, полную освященной им же воды, и брызнул ею в лицо Адама. Адам резко вдохнул, широко улыбнулся и, щелкнув шеей, повернул лицо к Мериам.

– Я должен сказать тебе, – произнес он.

Голос, которым он говорил, был не его. Он был как бы его… достаточно похожим на его, и большинство людей даже не заметило бы разницу. Но он был надтреснут и звучал насмешливо, что Адаму было несвойственно.

– …поспеши на наш зов о помощи, – продолжал молиться отец Корнелиус. Произнося последнюю фразу, он повысил голос, словно отвечая Адаму, – спаси от погибели и лап полуденного дьявола этого человека, созданного по образу твоему и подобию. Всели ужас, о Господи, в зверя, опустошающего твои виноградники. Наполни рабов своих мужеством, дабы могли они сразиться против нечестивого дракона…

Он продолжал брызгать святой водой на лицо и тело Адама. Наконец глупая ухмылка дрогнула, словно он почувствовал боль. Раздув ноздри, Адам усмехнулся священнику. Когда Ким пробормотала что-то похожее на «аминь», будто поставив точку в очередной молитве священника, Адам мягко рассмеялся.

«Это все нереально, – говорила Мериам себе. – Это какая-то игра, которую Адам решил разыграть перед камерой».

У Мериам заболело в груди. Правая рука ее дернулась вверх, прикрывая рот. Ей показалось, будто кто-то вогнал в нее зазубренный крюк и потащил внутренности наружу. В этот момент она готова была молиться любым богам, готова была отдать все, лишь бы это оказалось шуткой или мистификацией, затеянной Адамом без ее ведома.

Глаза ее горели от невыплаканных слез. Каллиопа уже рыдала, но Мериам не могла выдавить ни слезинки.

– Пусть всесильная рука твоя изгонит его из твоего раба по имени Адам, – продолжал отец Корнелиус.

Мериам заставила себя глубоко дышать, впуская в легкие неестественное тепло, аромат чая и преследующий ее запах гари. За спиной священника обугленные рога демона еще блестели в отраженном свете.

Лежавшего на полу Адама сильно затрясло. Ухмылка его дернулась, голова стукнулась о древние бревна. Мимо головы Мериам с жужжанием пролетела муха – ничего особенного, просто насекомое – и села на щеку Адама. Стоявший рядом Фейиз с чувством выругался на курманджи.

– Кто-нибудь может объяснить мне, откуда, черт подери, здесь муха? – тихо спросил Уокер.

Впервые она расслышала страх в голосе этого сильного, упрямого и – что там говорить! – впечатляющего человека. Это был неподдельный страх, а не просто трепет. И это напугало ее еще больше. В самом деле, откуда здесь взялась муха – на вершине горы в разгар снежной бури?

Муха ползла по переносице Адама, подергивая крылышками. Каллиопа что-то прошептала и стала опускать камеру.

– Продолжай снимать! – рявкнула Мериам, и та снова навела фокус на Адама.

Адам рассмеялся, когда отец Корнелиус продолжил свои молитвы. Голова его повернулась снова, и он уставился на Мериам со злобным презрением.

– Я должен сказать тебе, – произнес демон. – Должен сказать прямо сейчас этими губами, чтобы посмотреть на твое лицо.

Мериам шагнула вперед. Теплый душный воздух толкал ее обратно, но она смогла сквозь него пробраться. Хакан попытался преградить ей путь, словно перестав ее ненавидеть, словно пытаясь защитить, но она оттолкнула его в сторону, упала на колени и внимательно посмотрела в глаза существа, захватившего ее жениха.

– Он трахнул ее. Удивлена? Можешь ничего не отвечать.

Улыбка растянулась так широко, что у Адама треснула нижняя губа.

И вот теперь Мериам заплакала.

– Так ты знала? – прошептал демон. – Нет. Ты подозревала, но не знала точно. До этого момента. Как же восхитительна в твоих глазах боль!

– Ты дергал за нитки, – прошептала Мериам. – Ты заставил его это сделать.

Демон ухмыльнулся.

– Конечно! Но поверь, он был совсем не против.

Мериам обмерла. Затем почувствовала на себе чьи-то руки и отмахнулась, думая, что это Хакан. Но вместо него в ухо тихо заговорил Фейиз, и, когда он прикоснулся к ней снова, она позволила увести себя, чтобы не мешать священнику. Подняв глаза, она увидела Уокера, глядевшего на нее с сочувствием, увидела страх Ким, но не стала смотреть в камеру. Она не хотела больше видеть Каллиопу.

– Продолжай снимать, – сказала она на тот случай, если женщина вдруг опять станет нервничать.

Если Каллиопа захочет отвернуться, она не позволит ей это сделать. Ради Адама фильм должен быть снят. Когда Мериам умрет, он станет знаменитым, станет богатым. И всегда будет помнить о ее любви.

Конечно, она тоже станет знаменитостью. Но, в отличие от него, посмертно.

Голос священника убаюкивал. Она могла только безвольно стоять и смотреть. Огни мерцали, ветер снова подул – впервые за долгое время, – но почему-то теперь и он стал теплым. Немного пожужжав у лица Адама, муха села на его нижнюю губу. Затем заползла на зубы, обнаженные в жуткой усмешке.

– Заклинаю тебя, древний змей, правосудием живых и мертвых, именем твоего Создателя, именем того, кто имеет силу отправить тебя в ад, уйти немедленно в страхе! Уступи не мне, но служителю Христовому! Ибо сила Иисуса подчинила тебя, низведшегося от креста…

Адама продолжало трясти, он снова и снова бился головой о бревна. Муха взлетела, когда он рассмеялся, и затем опять села – в этот раз прямо на блестящий зрачок широко открытого глаза. Адам даже не моргнул.

Мистер Авчи стал молиться на своем родном языке, своему собственному богу. Стоявшая невдалеке справа, у устья прохода, Уин Дуглас вдруг громко разрыдалась и стала кричать, что этого всего не может быть.

Кожа Мериам оставалась теплой, но основание мозга словно начало холодеть. В глазах слегка потемнело. Когда в последний раз она ела или спала? Почему ничего не чувствуют руки и ноги?

Когда уже наступит утро?

Будто потеряв над собой контроль, она произнесла его имя. Затем выкрикнула его с отчаянием, словно Адам висел на краю обрыва и в любой момент мог сорваться вниз. Но разве это не так, в самом деле? Мериам знала ответ, поэтому громко позвала его еще раз.

Смеясь и трясясь всем телом, Адам стал выкрикивать самые грязные ругательства. Потом опять поднял голову, внимательно посмотрел на Мериам и вдруг с размаху ударился затылком о бревна пола, словно хотел расколоть себе череп у нее на глазах. Мериам показалось, что она закричала, но все это происходило словно в забытьи.

Уокер и Хакан тут же бросились к Адаму. Возможно, их попросил об этом отец Корнелиус. Они схватили Адама за плечи и прижали к земле. Уокер крепко взял его за голову, чтобы он больше не мог бить ею о бревна. Кровь лилась из затылка Адама, просачивалась через волосы и затекала под воротник рубашки.

Мериам выдохнула и заметила, что изо рта ее выходит пар. Она по-прежнему чувствовала тепло, но воздух стал холодеть. Что-то сдвинулось за спинами священника и его помощников, она посмотрела туда и увидела, что рогатый полуразрушенный череп демона наклонился в одну сторону – словно вдавленное обугленное лицо с треснувшими глазницами повернулось, чтобы взглянуть на нее.

– Уходи, душегубец! Уходи, искуситель, полный лжи и лукавства, враг добродетели, мучитель безвинных! Уступи свое место, гнусное создание, дай дорогу…

Неожиданно погас свет. Кто-то взвизгнул от ужаса. Потянулись томительные секунды ожидания, в течение которых Мериам могла ощущать только собственное безумное сердцебиение, и вдруг лампы в промышленном светильнике вновь зажглись.

Глаза Адама были закрыты. Грудь мерно вздымалась и опадала в такт дыханию. Цвет кожи стал почти нормальным, хотя бусинки пота еще оставались. Он сделал еще один вдох, глаза его открылись на секунду и тут же закрылись. Мериам была уверена, что он посмотрел на нее. В смысле, Адам посмотрел на нее, а не та тварь.

Стоявшая с камерой Каллиопа прошептала «спасибо» тому, кому она молилась.

– Мы смогли? – спросила Ким. – Неужели… Святой отец, сработало? Оно ушло?

Отец Корнелиус окунул пальцы в кружку со святой водой и начертал христианский крест на лбу Адама. Мериам ощутила приступ отвращения, но вместе с тем и маленькую надежду.

Адам только вздохнул от прикосновения священника.

– Корнелиус, – угрюмо сказал Уокер, – оно исчезло, черт возьми?

– Надеюсь…

Хакан пробормотал что-то разочарованным тоном, но Фейиз шикнул на него, и тот замолчал. Затем Фейиз обратился к священнику:

– У вас получилось.

Отец Корнелиус даже не посмотрел в его сторону. Вместо этого он повернулся к Мериам.

Но Мериам не спускала глаз с Адама. Она видела, как голова его откинулась в сторону, и одновременно то же самое произошло с треснувшим обугленным черепом демона. Затем она обернулась к священнику и увидела тихую грусть в его глазах.

– Я ничего не сделал, – сказал он. – И даже не закончил. Понятия не имею, помогли мои молитвы или нет. Возможно, я недостаточно силен.

Ким попятилась назад.

– Но вы ведь только что подтвердили, что он ушел.

– Думаю, да, – ответил священник с болью в глазах, словно оправдываясь. – Но у меня не получилось им управлять, и… я теперь не знаю, куда он делся…


Начав задыхаться, доктор Дайер резко открыл глаза. Его напугало даже не то, что он проснулся посреди ночи, а то, что он вообще ухитрился заснуть. Когда он смотрел на часы в последний раз, на них было около двух ночи. Отец Корнелиус сказал, что они собираются провести сеанс экзорцизма, и эта новость показалась жуткой и нереальной. Доктор Дайер прилег на кушетку у себя в медблоке, где было теплее и безопаснее, чем где бы то ни было, но почему-то не ощущал ни тепла, ни безопасности. Тем не менее спустя некоторое время он заснул.

Застонав, он свернулся в позу эмбриона, чтобы расслабить затекшие мышцы, и попытался заново уснуть.

Вдруг что-то шаркнуло на полу за его спиной.

Лежащий лицом к стене доктор Дайер похолодел. Помимо спины разболелась шея. Он знал, что следует выдохнуть и потянуться, но мог только замереть и слушать. За стеной медицинского блока ветер трепал полиэтиленовый клапан. Уже не в первый раз он представлял себе пещеру-ковчег как нечто живое и дышащее.

Доктор плотно закрыл глаза. Далекие голоса достигали его ушей, трансформируясь в шепот. Многие сотрудники переселились на второй этаж этой ночью, чтобы быть ближе друг к другу и как можно дальше от открытого зева пещеры и беспощадной пурги.

Позади кто-то зашелестел одеждой. Он хотел спросить, кто это, но медблок вдруг наполнился богатым земляным запахом с ноткой гнили. Неожиданно накатили воспоминания о детстве: ему словно снова восемь, и их с братом расселяют по отдельным комнатам. Тогда он старался быть храбрым, но пугался… сильно пугался, когда ветка ясеня, похожая на руку скелета, царапала в окно при каждом порыве ветра.

Доктор Дайер выдохнул, попытавшись выкинуть эти воспоминания из головы. На секунду они стали такими яркими, знакомый с детства страх настолько захватил его, что стало казаться, будто он находится в родительском доме и лежит в той постели. Иногда по ночам становилось так страшно, что он бежал в комнату к брату Тедди и тормошил его. Тедди, будучи на два года старше, обычно бил его по руке и призывал не быть сыкуном.

«Не будь ссыкуном», – сказал доктор Дайер сам себе.

Наверняка Тедди повторил бы то же самое. Доктор Дайер еще раз вздохнул. Со сна он совершенно забыл, что в медицинском блоке сегодня с ним ночуют пациенты. Адама забрали, профессор Оливьери ушел, но остались Зейбекчи и Дэв Патил.

«Вот я глупый!»

Посмеиваясь над собой и пытаясь прогнать все еще владевший им страх, доктор Дайер повернулся и увидел, что у дальней стены медблока поднялся со своей кушетки Зейбекчи. В свете единственного тусклого светильника, горевшего в углу, казалось, будто молодой турецкий наблюдатель лунатит. Зейбекчи опустил голову, принюхался, затем вытер руки о свитер.

– С вами все в порядке? – спросил доктор Дайер тихо, стараясь не разбудить Патила.

Перед сном он дал ему антибиотики и сильную дозу успокоительного, чтобы тот сумел отдохнуть.

Что бы Патил ни вдохнул во время перемещения кадавра, но оно попало к нему в легкие. С другой стороны, хотя и требовались дополнительные анализы для точного диагноза, доктор Дайер не считал, что организм палеопатологоанатома получил какой-либо серьезный урон. В конце концов, он смог самостоятельно сходить вместе с Зейбекчи в столовую и там перекусить. Теперь ему требовался элементарный отдых под наблюдением врача.

Но Зейбекчи был волен уйти в любой момент.

– Сейчас ночь, – сказал доктор Дайер, пытаясь разглядеть его лицо. Ему все еще казалось, что турок не вполне проснулся. – Рассвет через несколько часов. Советую остаться здесь до утра и поспать еще.

– Как раз этими руками я и воспользовался вначале, – произнес вдруг Зейбекчи, затем поднял руки и посмотрел на них с таким вниманием, словно видел в первый раз. – Я так тихо шептал в его голове, что он даже не догадался о моем присутствии. И так и не понял, что натворил. Но теперь мне нет необходимости шептать.

Зейбекчи сделал два шага и остановился перед Патилом.

– Мистер Зейбекчи? – со страхом спросил доктор Дайер, надеясь на то, что Зейбекчи просто захотел отлить. Такое могло быть. Но если так, то почему он…

Зейбекчи наклонился – должно быть, быстро, но в глазах доктора Дайера все происходило медленно. Так медленно, словно медблок превратился в большой аквариум и они оказались под водой. Турок положил одну руку на лицо Патила и прижал его голову к кушетке. Пальцы другой руки он засунул в рот Патилу, взялся ими за нижнюю челюсть и вырвал ее. Кости хрустнули, плоть разорвалась, на кушетку и на пол хлынул поток крови.

– Господи Иисусе! – закричал доктор и дернулся назад.

Крик привлек внимание Зейбекчи. Он хмыкнул, взглянул на доктора Дайера, затем с выражением хмурой скуки на забрызганном кровью лице принялся кромсать и рвать лицо Патила острым краем его собственной расколотой челюсти. Патил поднял руки, пытаясь защитить себя, и от этого зрелища доктору Дайеру стало совсем нехорошо. Это поразило даже больше, чем жестокость нападения. Некоторое время проснувшийся Патил был в сознании, но не мог кричать. Он только выл бессловесным воем, как выл бы всякий человек, у которого только что оторвали челюсть.

Затем его руки упали, и тело обмякло. Кровь толчками стекала на пол, пропитывала одежду и простыни. Патил умер.

Зейбекчи снова взглянул на доктора, вздрогнул от явного удовольствия и пошел к нему.

Горячий запах свежей мочи коснулся ноздрей доктора. Только почувствовав влажное тепло на ногах, пропитывающее штаны изнутри, он понял, что описался сам.

Маленький мальчик сломался в нем. И больше не было старшего брата Тедди, чтобы его защитить.

Вскрикнув, он кинулся вон из медицинского блока, скользнув в луже собственной мочи. Зейбекчи бросился на него, но промахнулся. Доктор стукнулся о дверную коробку, нащупал выход и выскочил в объятия ледяного ветра, проносящегося через ковчег.

– Господи… Господи… – шептал он.

С правой стороны он услышал голоса каких-то сотрудников. Дрожащий, онемевший от увиденного ужаса, он побежал туда, набирая скорость. Зейбекчи бросился в погоню, сорвав на ходу чью-то полиэтиленовую пленку, и доктор закричал, взывая о помощи.

Толстые листы порезанного на полосы армированного полиэтилена перегораживали проход впереди. Когда он проталкивался сквозь развешанный полиэтилен, ему показалось, что голоса стали удаляться. Яркая лампа на стене, висящая слева, заставила его моргнуть и сжаться от страха. Кто-то схватил его за руку, он толкнул этого человека и бросился вперед.

– Эй, док! Полегче!

Чужие руки схватили его снова, сразу за оба запястья. Железная хватка заставила его вскинуть голову и посмотреть в лицо державшего. Это был один из американских аспирантов – молодой человек привлекательной наружности, кажется, с итальянским именем. Белуччи… Нет, Белбасти. Стив.

– Оно внутри Зейбекчи, – быстро сказал доктор Дайер. – Идем. Нам нужно оружие. Что-то такое, чем можно защититься.

Дальше по проходу из секций стали выглядывать головы – как мужские, так и женские. Эти люди устали за прошедшие дни, им было страшно, поэтому все старались держаться вместе. Некоторые палатки стояли прямо в проходе. Здесь же на полу расселись четыре человека, поставив на середину обогреватель, и коротали время за игрой в карты.

– Вставайте! – крикнул им доктор Дайер.

Внутренний голос напомнил, что они вряд ли поймут, о чем он пытается их предупредить, но разве они не видят его страха? Впрочем, они скорее подумают, что еще один участник экспедиции слетел с катушек…

– Черт, послушайте! Он идет сюда! Мы должны…

– Эй, док! – сразу за всех ответил Белбасти. – Мы не дураки. Демон он там или нет, но мы уже припасли оружие.

Отстегнув от пояса ледоруб, Белбасти продемонстрировал его доктору Дайеру. Серебристый металлический стержень блеснул в ярком свете, более темный стальной клюв был усеян зубьями жуткого вида. Дайер кивнул. Наличие ужасного инструмента вселяло некоторый оптимизм. Оба повернулись лицом к тяжелым полиэтиленовым полосам, закрывавшим проход. Доктор нахмурился. Куда подевался Зейбекчи?

– Он гнался за мной, – стал объяснять доктор Дайер. – Это Зейбекчи убил Элен и других. И только что он…

– Может, он пошел к выходу из пещеры? – предположил Белбасти. – Надо предупредить тех, кто на первом уровне.

Подняв ледоруб и нахмурив брови, с выражением бесстрашной решимости на лице Белбасти откинул полиэтилен в сторону и двинулся вперед. Но он успел сделать только полшага, прежде чем словно из ниоткуда появился Зейбекчи. Казалось, он просто материализовался из тени. Зейбекчи схватил одной рукой Белбасти за горло. Захрипев, но не растеряв мрачной целеустремленной решимости, американец махнул ледорубом что есть силы. Первый раз в жизни доктор Дайер видел такую отвагу.

Зейбекчи вырвал ледоруб из руки американца так легко, словно отнял прутик у драчливого ребенка. Единственный в этом месте светильник моргнул и погас на секунду. В этот момент доктор Дайер увидел, что из глаз Зейбекчи исходит болезненное оранжевое свечение, словно гнилой свет из недр тыквы на День Всех Святых.

– Пожалуйста, Господи, – прошептал доктор Дайер. – Пожалуйста…

Ударив ледорубом в лицо Белбасти, Зейбекчи попал ему в левый глаз. Клюв ледоруба ушел в глазницу сантиметров на пятнадцать, проникнув в мозг американца. Белбасти задергался и стал опадать. Стальной клюв с отвратительным чмоканьем выскользнул из глаза мертвеца.

Доктор Дайер уже бежал, не помня себя. Он видел лица людей впереди, глядящие на него расширенными от ужаса глазами. Одни тянулись к оружию. Другие кричали. Третьи убегали в глубь ковчега – подальше от кошмара и людей, помочь которым они уже не могли.

Доктор хотел сказать им, что в ковчеге больше не осталось безопасных мест. Но потом он ощутил сильный удар в затылок и услышал, как треснула кость.

И тут же умер под аккомпанемент диких криков.

16

Оливьери находился в загоне, который приспособил себе под комнату. Спальник был свернут и убран в угол, посередине стояли три пластиковых стула и стол. Грудой на полу валялись куски битума, бывшие когда-то оболочкой гроба. Дюжина кусочков поменьше лежала на столе – блестящие, гладкие, но с острыми краями. Некоторые из них были собраны с трупов, которые изучала команда профессора Маршалл, но остальные следовало отобрать и подготовить своими силами.

Хлоя сидела на одном из стульев и с помощью беспроводной дрели проделывала отверстия в кусочках битума, а Эррик продевал через них толстый грубый шпагат. Оливьери сортировал новые кусочки по размеру, предпочитая отбирать те, на коих еще виднелись следы древнего непостижимого языка, с которого пытался переводить отец Корнелиус. Оливьери старался не думать о способности священника понимать смысл этих выгравированных надписей. Сейчас не время для зависти.

– Вот этот еще, – сказал он, вынимая очередной кусочек из кучи на полу.

От неудобной позы спина и колени разболелись.

Из-за жужжащей дрели Хлоя его не слышала. Оливьери похлопал ее по плечу, и девушка сняла палец с кнопки пуска.

В наступившей тишине они услышали крики. Оливьери вскинул голову и пробормотал «нет». Эррик вскочил так резко, что его стул отлетел назад. Кулаки его сжались и разжались, он ругнулся, осознав, что не имеет при себе никакого оружия.

– Хлоя, – сказал он и потянулся к ее дрели.

Но она нахмурилась и отвернулась от него. Оливьери прекрасно ее понял. Она ни за что не отдаст свое единственное оружие кому бы то ни было. Не спуская пальца с кнопки пуска, Хлоя встала у выхода. Оливьери сделал шаг назад, уперевшись в стену спиной. Из прохода донеслись новые крики. Они услышали шлепок, который мог быть только ударом чьего-то тела о пол, затем мимо их загона пробежали несколько человек, спасающихся бегством. Оливьери понимал, что им тоже следует идти.

– Бегом! – заорал он. – Оба разом, быстро!

Эррик бросил взгляд на кучу битумных обломков, схватил самый большой и острый кусок и выскочил с ним в проход. Ветер донес до них чей-то животный крик. Оливьери увидел, как один из сотрудников налетел на Эррика, пытавшегося обойти какое-то препятствие. Эррик поднял голову, уже готовый к драке, но вдруг в тусклом свете мелькнул чей-то ледоруб и воткнулся в его плоть. Поскольку Эррик в последний момент дернулся, клюв ледоруба проткнул вместо груди плечо. Но он упал, и напавший прыгнул на него сверху, поднимая ледоруб для еще одного удара.

Оливьери закричал – будто мог остановить криком убийство.

Хлоя выбежала из загона и, перехватив дрель как дубину, ударила ею по голове того, кто напал на Эррика. Мужчина покачнулся назад, и Оливьери увидел, что это был Зейбекчи. Или демон, сидящий внутри Зейбекчи.

Закричав, Хлоя приставила дрель к его щеке и нажала на кнопку пуска. Сверло завизжало, вспарывая плоть и вонзаясь в кость. Но Зейбекчи только улыбнулся. Он протянул руку и взял Хлою за волосы. Сверло погружалось в его лицо все глубже, мелкие капельки крови брызгали на Хлою, но вот он поднял вторую руку, сложенную в клешню, вонзил ногти в шею девушки и вырвал ее горло с мясом. Вслед за этим нечеловечески сильный демон, сидящий внутри Зейбекчи, спокойно проследил за тем, как осела на пол истекавшая кровью Хлоя. Дрель упала рядом с дергающимся умирающим телом, и Зейбекчи обратил свой взор на Эррика.

Оливьери был так напуган, что не мог сдвинуться с места. Он даже не дышал, чтобы его не услышал демон. Чтобы не заметил его. Чтобы не пришел за ним.

Словно прочитав его мысли, демон повернулся и глянул прямо в убежище Оливьери. Рот Зейбекчи искривился в усмешке.

Затем появился кто-то еще. И этот кто-то двигался очень уверенно. Сначала в челюсть Зейбекчи врезался кулак, затем демон взревел – с удивлением и яростью. Ему не понравилось, что кто-то осмелился дать отпор.


Уокер услышал, как выкрикнули его имя. Ким и Хакан бежали следом по проходу второго этажа, но теперь медлить было нельзя. Позже мистер Авчи станет выяснять, все ли правильно сделал Уокер, чтобы спасти Зейбекчи. Турецкое правительство назначит официальное расследование. Ким Сон как наблюдатель от ООН будет обязана представить подробный доклад о том, что произойдет дальше. Но, так или иначе, это дальше должно случиться.

Уокер доверился слепым инстинктам, но его инстинкты были отточены годами практики и смертельно опасного опыта. Он ударил Зейбекчи в челюсть с замахом от бедра, вложив в удар всю свою силу. Такой удар свалил бы кого угодно и мгновенно вырубил. Но Зейбекчи только отшатнулся назад, мотнул головой и немедленно зашипел на Уокера. Спустя секунду шипение переросло в звериный рев.

Уокеру удалось разозлить демона. Этим даже можно было бы гордиться, если бы Зейбекчи не улыбнулся снова. И улыбка его была слишком широка для человеческого лица – Уокер увидел, как рвутся уголки губ турка и оттуда вытекает кровь.

В это мгновение Уокер отдал бы что угодно за пистолет. У него был свой, но он не успеет его вытащить. Возможно, у Хакана еще остался пистолет Зейбекчи, но на него вряд ли можно рассчитывать.

Демон бросился к нему, пригнув голову. Уклонившись в сторону, Уокер ударил Зейбекчи в темечко локтем. Крючковатые пальцы вцепились в ногу, порвали штаны и впились в плоть бедра. Повернувшись, чтобы появилось место для размаха, Уокер нанес еще один тяжелый удар в голову Зейбекчи, затем отдернул ногу и ударил еще два раза.

Жутко закричав, одетый в плоть Зейбекчи демон резко поднялся, крепко схватил Уокера и стал отрывать его от земли. Вокруг стоял густой запах смерти. Деревянный пол был залит кровью. Демон поднимал Уокера все выше и смотрел ему в глаза почти в упор. От смрадного дыхания подступала тошнота. От прикосновения кожа словно размягчалась. Страх распространялся по телу подобно инфекции. Он пытался бороться с ним, но эта вонь… эта мерзкая грязь переползала на его собственную плоть от одного только взгляда демона.

«Грязь… – подумал он. – Вот на что похоже Зло».

– Ты хотел во что-то верить, – проскрипел демон голосом Зейбекчи. – Верь в меня. Верь в то, что я сделаю с твоим мальчиком, когда прикоснусь к его телу. Верь в то, что я разорву его на части. Дверь открылась, Бенджамин, и я вошел. Скоро все в мире проснутся и почувствуют мое присутствие. Они вспомнят, как устроен мир людей, почувствуют радость от общения с человеческой плотью. Они присоединятся…

Уокер услышал хруст, и Зейбекчи вдруг замер. Хватка демона ослабла. Уокер упал на пол и тут же развернулся. В нем бушевала ярость, он готов был биться с Зейбекчи до смерти, но турок уже сам валился на него. Он схватил его за руку и за горло, но увидел, что глаза Зейбекчи стали пусты. Тогда он столкнул его с себя, и когда тело турка коснулось пола, стало ясно, что Зейбекчи мертв.

– О нет, – услышал он голос Ким, подошедшей сзади.

Согнувшись и тяжело дыша, Мериам стояла в проходе с окровавленным ледорубом в руке. Бледная и дрожащая, она смотрела на человека, которого только что убила. Убила ради спасения жизни Уокера. Позади стояла Каллиопа и, как падальщица, снимала все на камеру.

– Вы откуда, черт возьми, здесь взялись? – спросил Уокер и встал на ноги, держась за стену.

– Мы услышали крики… – ответила Мериам, тяжело втягивая воздух между фразами. – Потом прошли по первому этажу… поднялись по другой лестнице… Так и думала… что будет лучше… чем идти за вами по пятам.

Каллиопа продолжала снимать, и Уокер задумался, стоит ли потом показывать кому-нибудь эти материалы.

Затем он внимательно посмотрел на Мериам. Надо разобраться, что с ней происходит. Круги под глазами стали совсем темными и обвисшими, а и без того бледная кожа приобрела желтовато-землистый оттенок. Она не превратилась в одержимую, как Адам, но ею владело нечто другое – не менее сильное, чем любой демон. Во время инцидента с Адамом все узнали, что она больна, но Уокер хотел разобраться, насколько серьезно. Он считал, что следует заранее знать, как долго эта женщина сможет оставаться дееспособной.

Но учитывая, каким образом она только что спасла ему жизнь, возможно, проблемы со здоровьем не так уж критичны.

Затем Уокер посмотрел на Хакана, увидел бесполезно болтающийся пистолет в его руке и стал тихо проклинать курда за то, что тот не извлек его раньше и не нажал на спусковой крючок. Взяв ответственность за смерть Зейбекчи на себя, он избавил бы Мериам от необходимости пачкать руки кровью. Возможно, это было несправедливо по отношению к Хакану, но он не мог сейчас об этом не думать. Кроме того, от пули не было бы столько грязи.

– Ты убила его, – сказал Оливьери, выйдя из ближайшего загона. Как завороженный он смотрел на труп одержимого.

Мериам оглядела проход. Уокер сделал то же самое. Эррик одной рукой закрывал кровоточащую рану на плече. Рядом лежала мертвая Хлоя, еще несколько трупов были разбросаны по древнему деревянному полу в отдалении.

– Нет, – ответила Мериам глухим голосом. – Я убила только Зейбекчи.

Турецкий наблюдатель лежал лицом вниз в луже собственной крови, стекающей из затылка подобно грунтовым водам, бьющим из свежепробуренной скважины. Маленькие красные речки разливались по спутанным волосам человека. Хреновая смерть. Уокер оглядел лица людей, стоявших рядом с ним, и понял, что все чувствуют примерно то же самое. Мериам сделала это, чтобы спасти жизнь Уокеру – а возможно, и всех остальных, – но все равно случившееся казалось непостижимо жестоким. И такая жестокость не могла исходить от Мериам.

«Ты хотел во что-то верить. Верь в меня», – шептал ему демон.

Уокер поднял глаза на Каллиопу и посмотрел прямо в объектив камеры. Затем указал на нее пальцем. В смысле, не на камеру, а на саму Каллиопу.

– Ты должна удалить все, что сейчас наснимала. Вообще все.

Каллиопа ничего не ответила, поэтому Уокер повернулся к Мериам. На записи запечатлено, как она убивала Зейбекчи. Если видео посмотрит кто-то из непричастных, то он ни за что не поверит, что внутри турка сидел демон, и Зейбекчи был им одержим. Никто из тех, кто не бывал внутри ковчега, не поймет, каково это – быть запятнанным этим злом, чувствовать его на своей коже, ощущать его вкус и вдыхать зараженный им воздух.

– Позже обсудим, – ответила Мериам. – Когда поймем, с кем мы на самом деле разговариваем.

Уокер огляделся. Он стал внимательно присматриваться к лицам, наблюдать за глазами людей, переваривающих слова Мериам. Осознание приходило к ним не сразу, но оно приходило. Первой поняла Ким, затем Хакан. Он видел, как хмурились их брови и сужались глаза по мере понимания, как они по очереди отводили взгляды от трупа и начинали – так же, как и Уокер – смотреть то на других, то в проход, задаваясь вопросом, куда же подевался демон. Как верно заметила Мериам, умер только Зейбекчи. Но та сущность, которая подчинила себе его (а до этого – Адама), по-прежнему оставалась с ними.

Ни один человек здесь не был похож на одержимого. Ни одно лицо не выдало себя дикой жестокой усмешкой и взглядом древних, все понимающих глаз. Но Уокер уже достаточно хорошо знал противника, чтобы понимать – прятаться демон умеет.

Уокер кивнул Мериам. Это был знак молчаливого признания, что он разделяет ее тревогу.

Мериам выпрямилась, все еще сжимая в руке окровавленный топор.

– Мне хочется расплакаться. Хочется закричать. Но я отложу свои потребности на потом – пока не удостоверюсь, что эта сущность больше никого не убьет.

– Вы… вы уверены? – спросил кто-то робко.

Оливьери хрипло и нервно рассмеялся.

– Шутишь? Уверены ли мы… Ты только что все видел собственными глазами.

– Так и что теперь? – спросил Эррик, морщась от боли в плече. Он по-прежнему зажимал рану рукой. – Если этот… это существо может просто перепрыгивать от одного человека к другому, то оно не успокоится, пока не убьет всех нас.

– Ты же знаешь, что мы как раз над этим работаем, – ответил Оливьери и разжал кулак, в котором лежал кусочек резного битума с веревочкой, продетой через дырочку в центре.

Эррик покачал головой.

– Бред какой-то. Этого просто не может быть.

– Да ну? – сказал Хакан и шагнул вперед. – Спроси его.

Проводник пнул труп Зейбекчи ногой, словно хотел убедиться в том, что он мертв. Остальные настороженно уставились на него. Хакан немного сгорбился, глаз не было видно, и Уокер затаил дыхание, думая, что демон ушел не очень далеко. Наконец бригадир поднял голову и обвел всех тяжелым взглядом. Пистолет был по-прежнему у него в руке, он будто ждал момента, когда сможет его использовать. Но Хакан поднял пустую руку и указал ею на студентку-археолога, а затем на одного из своих рабочих.

– Вы двое. Идите на первый этаж и приведите всех сюда. Всех без исключения. Если кто-нибудь начнет сопротивляться, скажите, что тогда за ними приду я. И я буду этим очень недоволен, – сказал Хакан. – А сам я пока схожу за отцом Корнелиусом, Фейизом и остальными, включая Адама.

Рабочий бросился выполнять задание, но студентка, имени которой Уокер не знал, замешкалась и посмотрела на Мериам. В конце концов, это ее проект, и она здесь босс. К тому же Уокер был уверен, что весь персонал прекрасно осведомлен об их с Хаканом вражде.

Мериам коротко кивнула:

– Иди. И побыстрее.

Двое ушли, и Хакан продолжил. В этот раз он обращался к Мериам напрямую.

– Надо их убрать, – сказал он, указывая на тела Зейбекчи, доктора Дайера и других. – Надо избавить от этого ужаса тех, кто пока с ним не столкнулся.

– Я этим займусь, – предложил Уокер.

Ким вызвалась помочь и сразу принялась собирать в ближайших палатках одеяла и разные тряпки, в которые можно было бы завернуть останки погибших.

Мериам постучала пальцами по перегородке, разделяющей два загона, чтобы привлечь к себе внимание.

– Полагаю, до утра осталось всего пара часов, – сказала она. – Мы должны собрать все обогреватели в одном месте. А также спальники, палатки и одеяла. Затем позавтракать горячей пищей, упаковать вещи и приготовиться к эвакуации. Как только рассветет, мы покинем ковчег. Придется идти медленно и осторожно, но нам во что бы то ни стало надо выбраться из пещеры и спуститься с горы.

– Если метель еще бушует, мы погибнем, – возразил Эррик.

Мериам посмотрела на него молча, и Уокер понял, о чем она думает. С такой раной в плече Эррик вряд ли будет в состоянии спускаться. Но и больная Мериам была не вполне в форме. Тем не менее между ними имелась существенная разница: Мериам уже поняла, что другого выбора у них нет, а Эррик еще нет.

– Конечно, мы можем погибнуть, – сказала она. – Это не маловероятно. Но все дело в вероятности. Если ты пойдешь – ты погибнешь или выживешь. Но если останешься – умрешь гарантированно.


Мериам стоит в передней комнате трехэтажной квартиры в Мейфэре, в которой они с Адамом обустроили для себя маленькое гнездышко. Вид из окна – квинтэссенция Лондона: ряды грязно-белых домов так тесно обступают улочку, что в ней едва могут разъехаться такси и мотоцикл. Свет серого утра создает своеобразную ауру и дарит сюрреалистическое ощущение – словно здесь только что побывала волшебная фея и среди сплошной серости яркими пятнами расцвели маленькие цветочные коробки. Такова лондонская весна.

Окно слегка приоткрыто, и через щель тянет утренним холодком. В отдалении слышен веселый смех детей. Она хочет узнать, в какую они играют игру, поэтому подходит к окну и наклоняет голову, чтобы рассмотреть получше. Там стоит смеющийся мальчик. Он пинает футбольный мяч на дорогу, нимало не беспокоясь о том, что по узкой улочке может кто-то проехать. Утренняя роса блестит на тротуаре и проезжей части, в окнах квартиры напротив Мериам горит свет.

По улочке на мотоцикле едет молодая женщина с яркими кобальтово-синими волосами. Когда-то Мериам почти год красила волосы в такой же цвет, но теперь не может вспомнить, почему от этого отказалась. Она замечает маленькую девочку, преследующую мальчика с мячом. Бегущая девочка рассержена: она изо всех сил машет руками, лицо ее искажено досадой, и Мериам понимает, что мяч принадлежит ей. Маленький мальчик просто украл его, возможно, из озорства. Молодая женщина предостерегающе кричит и резко сворачивает, едва не наехав на девочку.

Сердце Мериам колотится, ей хочется закричать. Но они не нуждаются в ее предупреждении – молодая женщина и эта маленькая девочка, каждая из которых почему-то похожа на саму Мериам. Это другие Мериам, из других времен. Лицу становится жарко – несмотря на то что все тело дрожит от холодного весеннего воздуха, задувающего через щель в окне. Несчастного случая удалось избежать, и она провожает убегающую девочку взглядом.

– Мама, – раздается голос за ее плечом.

Ледяные пальцы касаются ее руки, и Мериам вздрагивает. А где Адам? Его здесь нет. Его нет там, где он должен быть. А где опухоль? Ее тоже нет. Ее нет там, где она должна была быть.

– Мама…

Она смотрит на девочку, догнавшую, наконец, маленького воришку – мальчика, который стащил у нее мяч. А девочка-то жестокая…

Пальцы продолжают сжимать ее предплечье. Они обжигают холодом. Детский голос снова шепчет ее имя. Мериам заставляет себя оторвать взгляд от окна и оборачивается.

– В чем дело, Жо? – спрашивает она.

Жо улыбается в ответ. Жо-жо, ее маленькая Жозефина.

– Не грусти, мама, – говорит ее малышка. – Ты не должна была меня родить. Меня оставили в живых только для того, чтобы потом забрать. Своей грустью ты только делаешь им приятно.

Смущенная – но вас ведь это не смутило, не так ли? – Мериам садится на корточки перед своей девочкой. У Жо-жо прекрасные глаза – цвета начищенной меди. Они блестят, подчеркивая легкую смуглость кожи. Волосы ниспадают естественными локонами. Такая красивая маленькая девочка. Когда-нибудь у людей будет перехватывать дыхание от одного ее вида. Когда-нибудь.

Но что Жо делает в этой квартире? Как она может быть одновременно здесь и там – гоняться по улице за мальчиком?

– Ты его поймала? – спрашивает у нее Мериам.

Жо берет ее ладонь и сильно сжимает, глядя Мериам в глаза.

– Не смотри больше в окно, мам.

Мериам слышит смех маленького воришки, несущийся по ветру. Он как будто становится громче. Комната освещена таким же серым сказочным светом, как и пространство снаружи, но здесь Мериам находится среди тщательно подобранной мебели, окруженная воспоминаниями о приключениях, которые они с Адамом пережили до появления Жо… И единственный яркий цвет здесь – сияющая медь в глазах дочери.

– Не оборачивайся, – предупреждает Жо.

Ее блестящие глаза, похожие на медные монетки, становятся еще ярче, в то время как прочие черты лица блекнут. Вьющиеся локоны волос истончаются до состояния тумана.

– Нет, – говорит она и тянется к своей маленькой девочке. К своей Жо-жо. Но Жо пропадает, и руки Мериам проваливаются в пустоту, как будто сама попытка прикоснуться к ней, попытка удержать любовь, переполняющую сердце Мериам, заставляет дочь обратиться в дым и исчезнуть. Медные глаза дочери гаснут в последнюю очередь, следом затихает эхо ее голоса:

Не смотри. Мама, не смотри. Мама, не…

Мериам оборачивается и смотрит в окно. Как будто и секунды не прошло с тех пор, когда она ощутила пальцы Жо на своей руке. Ощутила прикосновение маленькой девочки, которую они с Адамом принесли в этот мир, дочери, которой никогда не суждено было родиться…

На улице решительная рассерженная Жозефина догоняет маленького вора и хватает его за руку. И в тот момент, когда пальцы ее прикасаются к коже мальчика, все цветы на узкой улочке Мейфэра одновременно вянут и умирают.

Мальчик забывает про футбольный мяч и оборачивается к Жо.

Почему-то до этого момента Мериам не замечала, что у него есть рога.

Она кричит.

И просыпается.


Мериам проснулась в слезах. Она перевернулась на бок и свернулась в комочек, не до конца понимая, пробудилась ли она окончательно. Тело напряглось, дыхание сбилось. Она вздрогнула, застонав, и крепко сжала веки, боясь того, что может увидеть, если откроет глаза. В груди болело, сердце тяжело колотилось в груди. Все тело ощущало холод, ледяной ветер касался открытой кожи рук, лица и шеи. Ей хотелось кричать.

Кричать, кричать и кричать.

Эхо ее собственного надтреснутого голоса еще звучало в ее ушах, но душу переполняло чувство потери. Потери всего, что раньше она считала возможным. Все мечты, которые она когда-либо хранила в тайных уголках своего сердца, всякая надежда на любовь и удовлетворение жизнью – все было похоронено в тот момент, когда она узнала про рак. Но во сне все это вылезло наружу, обернувшись кошмаром, и больно ударило по нервам.

– Мериам!

Имя прозвучало почти как мама.

Холодные пальцы прикоснулись к ее руке, и она вскочила, как ужаленная, увлекая за собой одеяло. Свалившись с кушетки, она стала отползать прочь, пока не прижалась спиной к жесткой пластиковой стене. Лишь моргнув, она осознала, что глаза ее уже открыты. Освещение было тусклым и мрачным. Возвышающаяся темная фигура вновь потянулась к ней, и она ударила ее по рукам.

– Все в порядке, – раздался голос. – Мериам, это всего лишь сон. Просто ночной кошмар.

Опустив руки, она уставилась на него. На Уокера. Мериам попыталась успокоить дыхание, но сердце колотилось как бешеное. Наконец сознание окончательно вернулось к ней, и она вспомнила, где находится. Это медицинский блок. Она спала на одной из кушеток, запертая даже не в кошмарном сне, а в аду. Смертельный ужас и печаль все еще переполняли ее, и подсознание искало хоть какой-то выход, хоть какой-то способ сбросить с себя эти чувства, прежде чем они ее уничтожат.

– Все в порядке, – повторил Уокер, протягивая к ней руки. – Почему бы тебе не вернуться на кушетку? Полежи немного, дай сну рассеяться. А он обязательно рассеется, что бы тебе ни снилось… какой бы кошмар ни проник внутрь тебя. Просто подыши и дай себе проснуться.

Глубоко выдохнув и заставив себя успокоить дыхание, Мериам поползла обратно к кушетке. Из-за болезни она стала уставать гораздо быстрее. К тому же сказывался экстремальный характер проекта. Уокер предложил ей руку, но она проигнорировала ее и самостоятельно взобралась на кушетку. Затем села на край, накинув одеяло на плечи, и огляделась вокруг. Наконец она почувствовала, что возвращается к ткани реального мира.

Мира такого же жуткого, как ее кошмар.

Она вытерла слезы. Они уже не лились градом, но все еще подступали. В голове вертелось имя «Жозефина» как отрывок какой-то назойливой песенки. Жозефина. Жо.

Имя ребенка, которого у нее никогда не будет. Имя дочери, которую она бы с гордостью воспитала.

Но этой девочке не суждено родиться.

На соседней кушетке кто-то зашевелился, прикрытый одеялом. Мериам увидела копну густых черных волос и услышала стон – такой же знакомый, как ее собственный голос. Адам повернулся и открыл глаза, щурясь от света. Неопрятный и неумытый, злой и неверный, обиженный и смущенный, но он оставался тем мужчиной, которого она любила. Жозефины никогда не будет, но он мог бы стать для нее хорошим отцом. Человечным и полным любви.

– Мериам? – произнес он, заметив ее.

Мериам слезла с кушетки, заставив Уокера отойти в сторону, и прилегла рядом с Адамом. Она проскользнула под одеяло и легла на него сверху, чтобы они смогли вдвоем поместиться на узкой кушетке. Воспоминания о прошедшей ночи стали всплывать у нее в голове. И хотя это были жуткие воспоминания, полные кровавых ужасов, но это было лучше, чем бесконечное отчаяние ее сна.

Она обняла Адама покрепче.

– Хотите, чтобы я вышел? – спросил Уокер, присев на край кушетки, покинутой Мериам.

Адам изучал лицо Мериам. Она знала, что он ищет объяснение, ответ на вопрос, почему напряжение между ними исчезло так резко. Но сейчас не время для разговоров. Она любила его. На данный момент этого достаточно. Рак украл ее мечты задолго до того, как демон вселился в их сердца. Но Адам еще мог мечтать. Когда-нибудь у него появится своя маленькая Жозефина – от какой-то другой женщины. От той, кто сможет отнестись к нему добрее. Смерть поджидала Мериам буквально за каждым углом, она была уверена, что судьба ей уже предначертана. Но до того, как наступит конец, она будет бороться за Адама, бороться за то, чтобы он жил и мечтал – независимо от совершенных им грехов. И от тех грехов, которые совершила она сама…

– Вы подсматриваете за нами? – спросила Мериам, взглянув на Уокера с кушетки.

– Если мы решили спускаться с горы, то вам обоим пора уже собираться, – ответил Уокер, после чего нахмурился. – Честно говоря, я не очень уверен, что у нас получится. Там по-прежнему дует, как в аду, а вы еще ослаблены. Кстати, солнце взойдет примерно через двадцать минут.

– Можно подумать, мы увидим это солнце, – заметил Адам.

– Будет достаточно светло, – возразила Мериам. – Вот если бы не метель…

Уокер потер темные круги под глазами.

– Рассвет – лучшее время, если вы не собрались переждать.

Мериам скинула с себя и Адама одеяло. Его одежда была несвежей и затвердевшей от пота, но запах по-прежнему принадлежал ему. А это значит, он еще жив.

17

Адам позволил Мериам усадить себя на край кушетки. Затем выдавил улыбку, когда она, накинув на его плечи одеяло, поцеловала и крепко сжала его руку. Нежная доброта Мериам – та сторона ее натуры, которой он был лишен несколько последних недель – теперь помогла ему, но лишь отчасти. Это только искра в темноте. Никакое любовное внимание не могло избавить от чувства грязи, наполнившего его. Будь здесь горячий душ, можно было бы смыть с себя воняющий аммиаком пот, но полностью удалить заразу, поселившуюся внутри, будет не просто. Демон, может, и ушел, но чтобы до конца очистить яд, который он оставил после себя, понадобится время.

– Эй! – сказала Мериам, толкнув его в бок. – Ты с нами?

Он вновь заставил себя улыбнуться. Несмотря на то что улыбка вышла натянутой, было заметно, что Мериам с Уокером испытали облегчение.

– Я здесь, – ответил Адам. – Но… знаете, как это бывает… как после сильного гриппа или болезни желудка? Вы чувствуете слабость и… неуверенность… будто болезнь все еще…

Уокер насторожился.

– Думаешь, демон еще внутри тебя?

Адам увидел, как сжался его правый кулак, и задумался о том, что сделал бы Уокер, если бы услышал ответ «да».

– Нет. Думаю, он может дергать за ниточки какое-то время, но когда на самом деле вселяется и берет верх, это становится понятно сразу. Потому что он хочет, чтобы носитель об этом знал.

Глаза Мериам выражали боль и сочувствие, но Адама это только бесило. Сейчас надо действовать – без терзаний и сожалений. Взаимные обвинения и упреки лучше отложить на потом.

Но у Мериам может не остаться на это времени.

Адам хорошо понимал лишь одно: если, как предсказывает врач, ей осталось совсем недолго, то он не хотел бы провести эти дни, выясняя отношения. Он хотел бы их просто прожить.

– Нам надо поговорить, – вдруг сказал он. О Каллиопе. О том, чем это оказалось для него и какую роль, скорее всего, сыграл в этом демон.

Он не сказал об этом вслух, поскольку рядом стоял Уокер, но Мериам, кажется, поняла и так. Она провела тыльной стороной ладони по его щеке.

– Потом.

Адам хотел возразить. Хотел настоять. Между ними вновь раздвинулась пропасть, и он хотел знать, можно ли преодолеть это мертвое пространство, можно ли найти обратный путь друг к другу. Они могли сидеть рядом и держаться за руки, но это были только плоть и кости. Расстояние между ними нельзя было измерить в физических величинах.

– Нам надо многое сделать, – сказал Уокер, качнувшись на скрипнувшей кушетке. – И мне необходимо знать точно, сможешь ли ты идти сам или тебе понадобится помощь.

С руками, лежащими на коленях, он стал похож на какого-то авторитетного деда, сидящего в кресле-качалке, и Адаму пришло в голову, что теперь, после многочисленных убийств и никуда не девшейся смертельной опасности, роль главного занял Уокер. «Проект Ковчег Карги – Холцера» прекратил свое существование. Теперь речь пойдет исключительно о выживании.

– Если понадобится помощь, я дам знать.

– Буду за тобой присматривать, – шепнула Мериам.

Адам приподнял одеяло и накинул часть его на Мериам, чтобы разделить с ней тепло. Сжатые губы и грусть в ее глазах указывали на то, что хотя некоторые слова остались невысказанными, в них уже не было тайны. Тем не менее яд, оставленный демоном, наверняка еще действовал.

Вдруг на пол легла длинная тень. Адам поднял глаза и увидел, что в дверном проеме застыл Фейиз, перекрыв собою свет от яркого рабочего светильника.

– Рад, что вы оба пришли в себя, – сказал Фейиз.

Адам почувствовал под одеялом, как застыла Мериам. На секунду возникло ощущение, будто Уокер совсем исчез из блока, оставив их втроем, и вновь вернулось напряжение, возникшее между ними сутки назад.

– Слушай, – начал Адам, – ты знаешь, что это был не я…

Фейиз склонил голову.

– Когда именно? Когда нападал на меня как буйнопомешанный? Или когда вел себя как ревнивый дурак, вообразивший, что у меня роман с его невестой?

Уокер встал и принялся вышагивать в пространстве между кушетками и дверью.

– Нам обязательно нужно выяснять это прямо сейчас?

Фейиз обошел его сбоку.

– Думаю, да.

Он присел на корточки перед Адамом и Мериам и стал смотреть на них по очереди.

– Я как был вашим другом, так им и остаюсь. Но мне важно понять, Адам, в какой момент закончились твои собственные эмоции и демон взял верх?

Мериам резко выдохнула.

– Мы этого никогда не узнаем.

– Согласен, – ответил Фейиз, внимательно разглядывая ее лицо. – Никогда не узнаем. Поэтому пока не будем об этом. Вот когда спустимся с горы живыми, когда все останется позади, тогда и разберемся, как это сказалось на нашей дружбе.

Он протянул ладонь. Адам убрал свою с плеча Мериам и пожал руку Фейизу. По крайней мере сейчас они будут сильнее вместе.

– Очень мило, – заметил Уокер, – но пора вернуться к делам. Фейиз, ты сам им опишешь текущую ситуацию или это сделать мне?

Фейиз встал.

– Вы резкий человек, доктор Уокер. Резкий и загадочный. Но я рад, что вы с нами. И рад, что мы отсюда уходим.

– Давай рассказывай, – подбодрил его Уокер.

– Всего за ночь убито семеро. – Фейиз покачал головой, заметно расстроившись от того, что приходится делиться такими безрадостными новостями. – В живых осталось шестнадцать человек, включая нас четверых. Все тела плотно завернуты и сложены в одно помещение на первом этаже. Вернемся за ними весной…

– Нет. Заберем их с собой, – перебила Мериам. – Я не могу… мы не можем оставить их здесь.

– Мериам… – начал Уокер.

Адам вскочил.

– Фейиз говорит, что в живых осталось шестнадцать человек. Спускаться в такую бурю очень сложно – а еще надо учесть, что демон может попытаться сорвать нашу попытку… если вселится в кого-то еще… – «или обратно в меня», подумал Адам. – Слушай, ты прекрасно знаешь, что мы не можем. За ними вернется кто-нибудь другой. Я тоже чувствую за них ответственность, и мне не хотелось бы их бросать, но сейчас надо думать о тех, кто еще дышит. О тех, кого еще можно спасти.

– Хорошо, – тихо ответила Мериам. – Я поняла.

– Мы не можем подвергать их еще большей опасности, вынуждая нести тела с горы.

– Я сказала, что поняла!

Ее голос эхом отозвался в тесной пластиковой коробке медблока.

Адам уловил движение краем глаза и посмотрел на вход. В дверном проходе стояла Каллиопа и снимала на камеру их диалог. Кровь бросилась в лицо Адаму – в равной мере от злости и стыда.

– Черт, не сейчас, Калли, – сказал он. – Не лезь сюда с этой штукой.

Каллиопа вздрогнула. Со светлыми волосами, завязанными в пучок, бледная, усталая и измученная, она выглядела такой же разбитой и беззащитной, как и все остальные. Каллиопа поступила как настоящий друг, когда они занялись любовью. В ее утешении он обрел самое настоящее спасение от эмоционального краха и отчаяния, к которому тогда стремительно приближался. В тот момент это казалось правильным, и наказывать Каллиопу за это было бы нечестно. Чувствуя себя полным говном, Адам уговаривал себя, что это не наказание, что это всего лишь просьба оставить их с Мериам наедине.

– Серьезно? – горько воскликнула Каллиопа. – Кто-то из нас должен доделать эту сволочную работу, и вряд ли это будешь ты. Я хоть и напугана до смерти, но уже поняла, что… – Она покачала головой. – Хотя, знаешь… Мне по фигу!

Каллиопа отвернулась и опустила камеру.

– Продолжай снимать! – крикнула Мериам.

Каллиопа повернулась обратно, и две женщины посмотрели друг на друга – Каллиопа, стоявшая в дверях, и Мериам, сидевшая на кушетке. Адам отвел глаза.

– Делай свою работу, – продолжила Мериам. – Когда все закончится, мы сделаем фильм. Что бы ни случилось, люди должны об этом узнать.

Каллиопа хотела что-то ответить, но в этот момент появился профессор Оливьери. Она отодвинулась, чтобы пропустить его в медблок, и Адам мысленно поблагодарил его за вмешательство.

– Так, друзья, – заговорил Оливьери, кинув матерчатый мешок на стойку у двери. Он взглянул на Фейиза и Уокера. – У вас обоих уже есть, да?

Уокер мрачно кивнул. Фейиз вытащил из-под рубашки черный блестящий амулет – кусочек битума на веревочке, висящий у него на шее.

Оливьери залез рукой в мешок и извлек оттуда два точно таких же, один из которых подал Мериам, а другой – Адаму.

– Свой я уже ношу, – сказал профессор. – Первее всех его надел, честно говоря.

Мешки под его глазами были большими и темными. Нос покраснел, но смуглая кожа лица стала бледной. Адаму подумалось, что профессор выглядит чертовски плохо, но то же самое можно было сказать о любом из присутствующих. Это помогало не циклиться на болезни Мериам. Сейчас они все выглядели как смертельно больные.

– Спасибо, профессор, – сказал он.

Мериам немедленно надела свой битумный амулет, но Адам замешкался. Отец Корнелиус благословил эти предметы, но он не являлся святым человеком, вере которого можно слепо доверять. Раввин, священник, имам, все равно – благословение есть благословение. Но если бы Адам искал что-то, во что можно верить, то вряд ли бы это был кусочек блестящей и твердой вулканической породы.

– Эй, – сказала Мериам, подтолкнув его. – Хуже от этого не станет.

Адам выдавил из себя слабую улыбку и повесил амулет на шею.

– Конечно, если бы у нас всех имелись навыки доктора Уокера, – заметил Оливьери, – то дополнительной защиты, может, и не понадобилось бы.

Адам засунул битумный амулет под рубашку.

– Я заинтригован, Уокер. Никогда не видел, чтобы так дрались доктора философии.

Уокер пожал плечами.

– К счастью, нам не запрещено иметь больше одного набора навыков. Умение драться выручало меня гораздо чаще, чем я бы сам хотел.

Мериам потеребила веревочку на шее.

– Может, не будем отвлекаться? Кто-нибудь еще демонстрировал признаки… хм…

– Одержимости, – подсказал Адам. – Говори как есть, Мериам.

– Ну хорошо, – ответила она, глянув на Уокера и Фейиза. – Есть признаки, что кто-то еще стал одержимым?

– Ничего определенного, – сказал Уокер. – Он может прятаться внутри кого-нибудь и незаметно дергать за ниточки, как это произошло с Зейбекчи. Конечно, может, он и сам облегчил демону задачу, я не знаю. Но сейчас единственное, что я заметил, – это повышенное напряжение между сотрудниками. Впрочем, оно вполне естественно.

– На самом деле напряжения стало меньше, – возразил Фейиз. – То, что разделяло нас раньше, больше не имеет значения.

– Страх – великий объединитель, – пробормотал Оливьери. – Все видели эти убийства и теперь точно знают, что зло существует – в той или иной форме. Те, кому повезло, теперь просто хотят выжить.

– На этой оптимистической ноте, – заговорила Каллиопа у двери, – предлагаю закончить болтовню и уже сваливать отсюда к чертовой бабушке!

Адам взглянул на нее, но увидел только объектив камеры. Каллиопа пряталась за ней так, как часто делал он сам. Кивнув, он положил руку на спину Мериам, чтобы приободрить ее, прежде чем встать с кушетки. Теперь он снова чувствовал себя неуверенно, но момент слабости прошел быстро, и Адам глубоко вздохнул.

– Полностью согласен, – произнес он. – Одевайтесь теплее, ребята. На улице холодно!


Оливьери стоял вместе с остальными на уступе возле пещеры, впервые осознавая невозможность предстоящей задачи. На очки начал налипать снег, и ему пришлось протереть их левой рукой. Посреди бушующей метели казалось, что они последние люди, оставшиеся на Земле. Как большинство членов команды, он надел балаклаву, закрывавшую все лицо, кроме глаз и рта. Он уговаривал себя, что только в этом заключается причина невозможности успокоить дыхание. Ему трудно дышать из-за балаклавы и бури, а не из-за того, что он чего-то боится.

«Я умру на этой горе», – вдруг понял он. Это было спокойное осознание неизбежного – как информация о росте, весе или возрасте. Он умрет задолго до того, как доберется до подножия Арарата. Возможно, так будет даже лучше.

Вокруг кипела суета. Люди кричали друг на друга, пытаясь навести хоть какое-то подобие порядка. Хакан считался бригадиром проекта, но теперь они с Фейизом вернулись к обязанностям проводников. В качестве третьего проводника к ним присоединился их родственник – кузен или что-то вроде этого. Вместе они должны будут помочь остальным спуститься с горы. Некоторые члены команды тащили на себе тяжелые рюкзаки, другие помогали ослабленным и раненым, и никого было не узнать под шапками, капюшонами, горными очками и балаклавами. Они стали друг для друга почти незнакомцами. Оливьери задумался, не сидел ли сейчас демон внутри кого-нибудь из них, взирая на мир чужими глазами?

На ботинки Оливьери были надеты кошки. На бедре висел ледоруб и колья, которые ему выдал Хакан. Также имелись веревки и крюки, но только на крайний случай. Они отойдут от пещеры и станут двигаться на запад – к проторенному пути, который приведет их ко Второму Лагерю. Гора в этом месте не настолько крутая, чтобы привязываться к одной веревке. Но Оливьери не оставляла мысль, что заставить идти всех разрозненно Хакан мог и из других соображений: ведь было бы очень скверно оказаться на одной веревке с альпинистом, который может начать убивать в любой момент.

Кто-то схватил Оливьери за руку, и он инстинктивно ее отдернул.

– Вы следующий, профессор, – услышал он голос с сильным акцентом.

Это мог быть Фейиз или его двоюродный брат. Или, может, кто-то еще. Из-за балаклавы, скрывавшей лицо, понять было сложно.

Оливьери захотелось заплакать.

– Мне кажется, я не смогу.

– Сможете, – ответил голос, приглушенный серой балаклавой. – Мы идем все вместе. Вы как-то говорили, что поднимались на дюжину вершин. Эта – далеко не самая сложная.

Оливьери рассмеялся. Оказывается, это Фейиз. В отличие от своего дяди, проводник всегда был с ним доброжелателен.

– Она не сложная летом.

Но разговор придал сил, и он пошел. Неожиданный порыв ветра заставил споткнуться, но Фейиз поддержал его за руку и помог добраться до западного края уступа. Холод уже начинал беспокоить, а ведь предстояло преодолеть еще тысячи метров. В хорошую погоду спуск занял бы считаные часы. Но теперь все будет иначе.

Все утро Оливьери ощущал, как постепенно проникает в него болезнь. Из горла чудом не вырывались крики. Он отчаянно боролся с желанием расплакаться. Адам оказался одержимым, но он был далеко не единственным. Зейбекчи совершал убийства, когда демон подчинил себе его плоть. То же самое он пытался проделать с Адамом. Но не с Оливьери. Профессором он манипулировал как-то иначе. Демон глубоко проник в его кости, втерся в сознание, подточил уверенность в себе и усилил сомнения. Каждый миг самоуничижения, когда-либо испытанный Оливьери, теперь вырос до огромных размеров. Демон упивался всеми печалями и сожалениями, которые тот носил с собой. Он раскрыл все раны в его душе и чуть не заставил покончить с собой.

«Это демон, – говорил себе Оливьери. – Он смеется надо мной. Дергает за ниточки».

Он продолжал твердить это про себя, но дьявольская правда заключалась в том, что он не был в этом уверен, поскольку его собственная воля никуда не делась. Когда Фейиз подвел его к веревочным перилам, сооруженным проводниками, чтобы переправить всех с заснеженного камнепада на более надежную скалистую опору, Оливьери пришлось бороться с искушением броситься вниз головой с уступа.

– Давате, профессор, – сказал Фейиз, убедившись, что веревочные перила держатся надежно. – Пора.

Ботинки хрустнули по снегу, и он соскользнул вниз на несколько сантиметров. Но руки сами собой удивительно крепко вцепились в веревку. Он замер на мгновение, приникнув к горе, после чего продолжил двигаться на запад, вколачивая кошки в запорошенное снегом каменное крошево.

Смерть манила его к себе. Но профессор пока держался.


«Время, – думал Уокер. – Только в нем наше спасение».

Он держался за веревочные перила, натянутые двоюродным братом Фейиза, стараясь опираться о гору. Вдруг он соскользнул, шаркнув по снегу коленями, и завалился набок. Висящий на поясе ледоруб ударил по бедру.

Они покидали ковчег группами по три-четыре человека, следуя вдоль веревочных перил к скальной площадке, которую Хакан определил как вполне безопасную. Там, метрах в тридцати отсюда к западу, среди лежащих глыб уже скопилось несколько добравшихся групп. Хакан инструктировал их о том, как действовать дальше. С помощью шипов кошек следовало цепляться за снежный покров носками сапог и не терять надежную опору. Таким образом, соблюдая осторожность, предстояло спуститься примерно на тысячу метров, после чего путь станет менее крутым и дальше можно будет просто идти пешком. Холодный воздух и резкие порывы ветра несколько усложняли задачу, но, побыв в гуще метели некоторое время, Уокер понял, что все не так страшно, как казалось.

«Время», – снова подумал он.

Нужно пройти как можно дальше вниз по склону до наступления темноты. Из-за метели было сумрачно, но когда настанет вечер, станет совсем темно, температура резко упадет, и идти дальше будет очень опасно. Ручные фонарики в такую погоду им вряд ли чем-то помогут. Все записи и собранные образцы он оставил в пещере, но по этому поводу совершенно не переживал. Отчет для DARPA он легко напишет по памяти, главное – добраться до подножия Арарата живым.

– Быстрее, святой отец! – поторопил он. – Надо поднажать.

Держась одной рукой за направляющую веревку, другой он стал толкать в поясницу отца Корнелиуса. Священник полз на коленях точно так же, как Уокер, но выглядел гораздо более измотанным. Выемки в снегу, продавленные коленями и ступнями дюжины человек, прошедших ранее, растянулись протяженной дорожкой. Впереди, пригнувшись к горе, стояла на коленях Ким Сон и терпеливо за ними наблюдала. Она выглядела уверенной в своих силах, но Уокер не мог похвастаться тем же.

– Отец, – сказал он снова.

Балаклава и кружащийся снег слегка заглушали слова. Но морозец щипал лицо даже сквозь ткань.

– Я делаю что могу! – раздраженно фыркнул отец Корнелиус. – Я же старик, Уокер!

– Если хотите стать еще старше, то придется немного поднажать!

Священник неразборчиво проворчал и стал живее перебирать коленями. Но через минуту он вдруг выругался и встал в полный рост, топнув ботинками.

– Отец, не думаю, что так…

– У меня колени разваливаются, – перебил отец Корнелиус. – Если будем продолжать в том же духе, то я далеко не уйду.

Уокер даже не стал объяснять, сколько еще работы предстоит его коленям. Священник либо сможет, либо нет. Если бы существовала возможность погрузить его на какую-нибудь самодельную волокушу и спустить с горы в таком виде, то они, безусловно, так бы и поступили. Но у отца Корнелиуса имелась собственная гордость, и Уокер не хотел подрывать ее в самом начале пути.

Хрипло дыша, отец Корнелиус прижал одну руку к горе, а вокруг другой обмотал направляющую веревку. Идти так было небезопасно (впрочем, и по-другому было опасно тоже), но скорость сейчас имела самое большое значение.

Время.

– Смотрите, – сказала Ким и качнула головой на запад.

Обернувшись, Уокер увидел красное свечение в сердце бушующей метели. Мерцающая точка поднялась сначала вверх, потом стала падать вниз.

– Думаю, это хороший знак, – заметил отец Корнелиус.

Уокер мысленно согласился с ним.

По заранее оговоренному плану двоюродный брат Фейиза должен был спуститься на двести метров и выстрелить сигнальной ракетой, сообщив таким образом, что спуск не представляет сложности, по крайней мере до того места. Они вместе смотрели, как вспышка, усилившись на мгновение, вдруг рассыпалась на миллион искр, перемешавшихся в снежной круговерти, а затем погасла, утонув в белой безмолвной метели.

– Ваше начальство будет разочаровано, – сказал отец Корнелиус хриплым глухим голосом, – когда вы вернетесь домой с пустыми руками.

Уокер увидел, как тот поскальзывается, съезжая вниз левой ногой, и немедленно схватил его за одежду. Священник опустился на одно колено, но тут же встал. Ким удержала его со своей стороны, встретившись с Уокером взглядом. Она легко кивнула, давая понять, что они до конца останутся вместе. Что бы ни случилось, но они снимут отца Корнелиуса с этой горы.

– Не думаю, что в сложившихся обстоятельствах они будут меня в чем-то винить, – возразил Уокер.

Онемевшие пальцы холодели внутри перчаток. Он с нетерпением ждал момента, когда сможет отпустить веревочные перила.

– А мне вот кажется, что их это разочарует еще больше, – продолжил отец Корнелиус. – Вы нашли настоящего демона, доктор Уокер. Сверхъестественное существо, обладающее реальной и очень злобной силой. На кого бы вы ни работали, но у меня возникло впечатление, что ваше руководство с удовольствием бы его изучило, чтобы понять, как и против кого это можно использовать.

Уокер напрягся. До конца веревочных перил оставалось метра четыре, и там стояли Уин Дуглас и Полли Беннетт. Их группа переправлялась непосредственно перед группой Уокера, и теперь они их ждали, по-видимому, собираясь протянуть руку помощи. В бурю, с учетом нескольких слоев надетой для тепла одежды, они вряд ли могли что-то расслышать на таком расстоянии, и Уокеру хотелось, чтобы так оставалось и впредь.

– Вы знаете, на кого я работаю, – сказал он, переведя взгляд со священника на Ким.

– Мы знаем только то, что вы сами рассказали, – ответил отец Корнелиус.

– Остальное – обоснованная догадка, – добавила Ким, слегка наклонившись к ним и удостоверившись, что он слышит ее сквозь вой ветра и ткань, прикрывавшую рот. – Мы решили, что ты из DARPA. Некоторые вещи, о которых ты рассказывал, не вписываются в рамки опыта рядового ученого. И прошлое твое слишком красочно для простого исследователя из Национального научного фонда.

Уокер шаркал левым ботинком, углубляя выемку в снегу. Что Ким, что Корнелиусу ума было не занимать. ООН выбрала Ким не просто так, а отца Корнелиуса выбрал сам Уокер – за его блестящий ум и незашоренность мышления. Вообще-то он собирался рассказать им правду, но все не подворачивалось подходящего случая. Он уже не хотел им лгать – после того, что они пережили вместе, и в той опасности, в какой оказались теперь.

– Это имеет значение? – спросил он, слегка оступившись и погрузившись коленом в снег. – В этой поездке у нас всех имелись определенные обязательства, и мы старались выполнять их как следует. Часть моей работы заключается именно в том, о чем я рассказывал. Мои знания в биологии и антропологии вполне настоящие.

– О да, я в курсе, – ответила Ким.

Ему хотелось думать, что она улыбнулась, но лицо ее было полностью скрыто. Все, что он видел, – только намек в глазах, защищенных горными очками. Да и то – из-за снега и серого света что-либо разглядеть в них было трудно.

– Ты же не думаешь, что ООН не проверила тебя, прежде чем меня послать?

Желая немного передохнуть, отец Корнелиус остановился и уселся коленями на снег. Он находился ближе к Уокеру, чем Ким, и глаза его были хорошо видны за очками.

– Вот почему они ее отправили, – сказал священник, – чтобы она узнала все, что узнаете вы.

Уокер не смог удержаться от смеха.

– Да уж. Тогда нам обоим не повезло.

Отец Корнелиус был прав. Если Уокеру удастся спуститься с горы живым, то генерал Вагнер и другие начальники из DARPA будут крайне недовольны тем, что ему нечего им показать. Они обязательно напомнят, что он брал на себя конкретные обязательства. Что у него есть священный долг перед своей страной. Но он же, мать их, не эксперт по демонам! Мериам спалила останки этой твари, но, ясное дело, настоящая его сила заключалась вовсе не в костях. Возможно, сущность эту можно отловить в тот момент, когда демон опять в кого-нибудь вселится, но Уокер не имел ни малейшего понятия, как это можно сделать. Очевидно, не знал этого и отец Корнелиус. Если после его отчета DARPA захочет как следует поиграться с демонами, то пусть посылает в ковчег новую группу. Но для себя Уокер решил, что больше ни за что туда не вернется.

Если существует способ обуздать зло и использовать его в своих целях, то DARPA обязательно найдет его, совершенно не думая о морали и последствиях, – впрочем, как это было всегда. Но будь Уокер проклят, если попытается «схватить тигра за хвост».

«Проклят», – подумал он снова и рассмеялся.

– Что вас так веселит? – спросил отец Корнелиус, тяжело дыша и не выпуская из рук веревку.

– Неважно, – ответил Уокер, и улыбка его погасла. – Ничего особенного.

Неловко, но решительно он двинулся впереди спутников и через несколько мгновений увидел перед собой Полли, протягивавшую ему руку, и рядом с ней – Уин. Оказавшись на твердой поверхности, он отступил в сторону, чтобы помочь выбраться отцу Корнелиусу и Ким, после чего отпустил веревку.

Один из проводников находился здесь же, громко инструктируя и подавая советы. Уокер похлопал руками в перчатках, чтобы разогнать кровь, затем снял с пояса ледоруб. Уклон здесь был небольшим, но из-за снежного покрова каждый шаг представлял опасность. Уокер развернулся спиной к буре, воткнул ледоруб в склон горы и стал спускаться, прокладывая путь для остальных.

Выдыхая, он чувствовал, как внутри балаклавы нарастают кристаллики льда. Тем не менее с каждым шагом, удалявшим его от пещеры, он чувствовал, как его душе становится легче.

В голове не осталось никаких вопросов. Он больше никогда не вернется на Арарат.


Адам наблюдал, как Мериам и Фейиз выходят на камнепад, не выпуская из рук веревочные перила. Не так давно он не смог бы удержаться от искушения запечатлеть этот момент на камеру. Но теперь, несмотря на те слова, что Мериам сказала Каллиопе, он не испытывал ни малейшего желания снимать их исход. Но снимать было надо – он прекрасно это понимал. К тому же после такого количества случившихся (и предполагавшихся) смертей каждый отснятый кадр поможет доказать правильность решения, принятого после развернувшихся внутри ковчега событий. Но он все еще чувствовал тошноту и головную боль. В животе сильно крутило, и ощущение невидимой грязи, покрывшей его плоть с ног до головы, никак не проходило. Он был слишком сосредоточен на своем самочувствии, слишком занят борьбой с недомоганием, чтобы снимать то, что происходит вокруг. К счастью, с ними была Каллиопа.

Бросив взгляд через плечо, он убедился в том, что она рядом. Объектив ее камеры был черен. Порыв метели вдруг хлестнул по ее телу так сильно, что она заметно пошатнулась. Но даже в этот момент Каллиопа выглядела великолепно. Она была очень красивой. Воспоминание о поцелуе, о прикосновении к ее коже нахлынуло так резко, что Адаму пришлось закрыть глаза, чтобы утихомирить желание. Может, она и не придавала особого значения тому, что они сделали. Никакой романтики, только секс. В общем-то, почти так она ему и сказала. Но все же ему казалось, что с ней здесь обошлись наиболее несправедливо…

«Какая же ты сволочь, что продолжаешь об этом думать!»

Как следует вкопавшись кошками в снежный покров, Адам приготовился сделать первый шаг с уступа.

– Эй! – окликнула Каллиопа и положила пальцы на его руку, сжимавшую веревку.

Вздрогнув, Адам дернулся влево и чуть не свалился с обрыва.

– Прости, – сказала она. – Блин, прости, я просто…

Она опустила камеру на мгновение, но тут же ее подняла и продолжила снимать удалявшихся Мериам и Фейиза.

– Каллиопа, пора убираться отсюда, – сказал ей Адам.

Она кивнула и, нажав кнопку на камере, остановила запись. Дальнейшее останется только между ними.

– Знаю, – ответила она. – Ты прав. Я просто подумала, что, когда мы спустимся, у нас не будет возможности поговорить. А я всего лишь хочу попросить прощения.

Адам недоуменно уставился на нее. Потом оттянул переднюю часть балаклавы, чтобы быть уверенным, что она его расслышит.

– Это я втянул тебя в эту историю.

Каллиопа усмехнулась.

– Ох уж эти мужчины с их самоуверенностью… Не будь глупым, Адам. Ты помовлен, и я об этом знала. При этом я увидела трещины в ваших отношениях. Не знаю, трахалась ли Мериам с Фейизом на самом деле или нет, но когда ты стал об этом думать, ты надломился. Конечно, ты и сам виноват. Я не утверждаю, что это не так. Но я этим воспользовалась, а значит, виновата тоже.

Адам глянул вдаль – мимо нее. Из зева пещеры показался Хакан с огромным рюкзаком за спиной. Позади него в темноте мерцал оранжевый свет. Свет стал быстро усиливаться, и вдруг наружу вырвался шлейф черного дыма, затрепетавший на ветру.

– Черт, что это? – воскликнул Адам.

Каллиопа обернулась, сразу все поняла и включила камеру снова. Покидая ковчег, Хакан подпалил его деревянный каркас, и пламя стало расползаться с пугающей скоростью. Свет от огня мерцал в темном зеве пещеры. Каллиопа снимала, а Хакан подходил к ним, словно мрачный призрак из снежного вихря.

– Идем быстрее, – сказал проводник. – Скоро здесь будет нечем дышать.

Адам повернулся к Каллиопе и заговорил тише, надеясь, что она услышит его, но не придавая значения тому, что все записывается на камеру.

– Понимаю, о чем ты, – сказал он, – но мне все равно жаль. Мне всегда казалось, что я не из тех людей, которые способны на такое.

– Может, ты и не такой, – ответила она, не прекращая снимать всполохи пламени, вылизывающего пещеру изнутри. – Может, это был не ты…

– Ты правда так думаешь? – спросил он.

Каллиопа полуобернулась и бросила на него мимолетный взгляд.

– Давай иди уже, Адам. Желаю вам обоим удачи.

Он кивнул.

Натянув балаклаву на лицо, Адам пошел вдоль направляющей веревки в самом быстром темпе. Дорожка была уже достаточно протоптана, и пройти по ней не представляло никакого труда.

Двигаясь вдоль веревки, он размышлял о диббуке из бабушкиных часов и задавался вопросом о том, что случится с его собственной душой, если он умрет на Арарате. Будет ли он вечно бродить по горе, не находя здесь покоя, или, подобно древнему диббуку, застрянет в каком-нибудь предмете? Окажется, например, на цифровом носителе в своей видеокамере – в каких-то отснятых кусках, на которых будет храниться все, что осталось от его жизни.

Подумав, он решил, что не хочет здесь умирать. Ни за что.

Опустив голову, он вцепился в веревку так крепко, что заболели костяшки пальцев. Грехи, им совершенные, теперь будут преследовать его на каждом шагу…

18

Мериам хотелось упасть на месте и замереть. Даже через несколько слоев верхней одежды, под которой были утепленные колготки, рубашка и отлично впитывающий влагу свитер, она чувствовала, как глубоко проникает в нее холод. Рак не просто ослабил, он высушил ее, съел плоть и мышцы, и тепла, которое могло выработать ее тело, теперь не хватало. Конечности стали походить на полые трубки из замороженного стекла, готовые разбиться в любую минуту.

Стиснув зубы, она продолжила спуск: выдернула изо льда ледоруб и воткнула его на несколько десятков сантиметров ниже, после чего немного сползла вниз и вонзила когти кошек в заснеженную поверхность горы. Затем проделала эти действия еще раз.

Время от времени она слышала недовольное бурчание или матерные выкрики. Тогда она бросала взгляд вниз, чтобы увидеть, как очередной человек скатывался вниз из-за неосторожного шага или ненадежной опоры. Крутизна склона здесь была не настолько критична, чтобы нельзя было исправить ошибку, зацепившись ботинком, рукой или ледорубом за заснеженную скалу. Тем не менее было очевидно, что безостановочное падение непременно приведет к переломам, а то и к чему похуже.

Зубы стучали под балаклавой. Кости болели, дыхание сбивалось в груди, но она все равно продолжала двигаться, полностью сосредоточившись на том, куда ставить ногу или за что хвататься рукой. Метель прокатилась по склону горы, окунув мир в белое безмолвие. Буря словно выдохнула, задержав дыхание на пару мгновений, после чего ветер усилился снова. Когда порывы воздуха стали невозможно сильными, ей пришлось остановиться, чтобы их переждать. Почувствовав, что натиск ветра ослаб, она оттолкнулась от горы и продолжила спускаться, чувствуя, что силы уже на исходе.

Выше их на горе методично ползли Хакан и Каллиопа, похожие на призраков. На их одежду налипло такое количество снега, что они почти полностью слились с белым склоном. Заметить их и отличить от снежных вихрей можно было только по непрерывному движению вниз.

– Эй, – сказал Адам и положил руку ей на спину, словно беспокоясь о том, что она может скатиться вниз.

Смутившись, Мериам взглянула на него, увидела встревоженно сдвинутые брови поверх очков, и поняла, что уже некоторое время задерживает их обоих. Лед в ее костях и боль – О боже, боль! – которую она до этого момента не позволяла себе чувствовать, заставили ее остановиться, даже не осознавая этого.

– Нам еще долго идти, – напомнил Адам.

Мериам выдохнула. Через ткань балаклавы вырвалось белое облачко ее дыхания.

– Все нормально, – ответила она, кивнув.

После чего сильно прикусила губу, чтобы отвлечься хотя бы от боли. Ведь это была другая боль – горячая и острая. Ощутив во рту вкус собственной крови, она продолжила. Сначала пнуть носком ботинка снег, затем зацепиться рукой, пнуть другой ногой, выдернуть ледоруб, вонзить его в заснеженную скалу ниже, сползти на несколько десятков сантиметров по склону.

Затем проделать то же самое снова. И еще раз. И еще…

От холода уже не хотелось думать, но она продолжала спускаться. Адам полз ниже ее, и Мериам считала, что с ней уже ничего не случится. Примерно через тысячу метров склон станет более пологим. Тогда не придется ползти, можно будет встать и пойти пешком. Она уже представляла себе, как они остановятся ненадолго во Втором Лагере, выпьют чего-нибудь горячего, возможно, даже разведут небольшой костер. В мыслях она дошла до того, что готова была сжечь чье-нибудь снаряжение – лишь бы немного согреться.

Вдруг краем глаза она уловила движение справа.

Она посмотрела в ту сторону и моргнула от удивления. Фейиз цеплялся за снег, приникнув головой к горе. Он оказался гораздо ниже той высоты, на которой она видела его в последний раз, и было заметно, что он только что остановился после скольжения вниз.

На его глазах были горные очки, но она сумела разглядеть в них слезы.

– Фейиз?

Он посмотрел на нее с такой грустью, что сначала она решила, что он потерял надежду или заболел.

– Я его чувствую, – сказал он.

Порыв ветра заглушил его слова, и она подумала, что ослышалась. Шапка, очки и воротник куртки Фейиза были завалены снегом.

– Что случилось? – громко спросил Адам и начал подниматься к ним.

«Не знаю», – хотела ответить Мериам.

Но это была бы неправда. Она знала. Она все поняла по глазам Фейиза. В них должен был быть жуткий страх, но она увидела только грусть и обреченность.

– Я чувствую его внутри, – сказал Фейиз. – Слышу, как он смеется.

Взгляд его затвердел. Глядевшие на нее глаза стали какими-то мертвыми, и она поняла, что перед ней уже не Фейиз.

Но вдруг он ахнул, и демон ослабил хватку. Она заметила, как это произошло, уловила тот момент, когда Фейиз вновь обрел контроль над своим телом. В глазах его вновь появилась глубокая печаль и безнадежность.

– Нет, – сказал он. – О Мериам! То, что он хочет показать тебе…

Фейиз вытянул ледоруб из-под снега… Отвел руку назад… Она крикнула, протянула руку и схватила его за куртку, пытаясь подобраться как можно ближе, чтобы успеть перехватить за запястье, но было поздно – он был слишком далеко, а она слишком ослаблена. С чудовищной силой Фейиз ударил себя ледорубом по голове, пробив сразу плоть, череп и мозги.

Мериам закричала так, что у нее заболело в горле. Она вцепилась в куртку Фейиза мертвой хваткой, когда тот стал заваливаться на снег. Голова его откинулась, и он потянул ее своим весом вниз. Адам звал ее, после чего она почувствовала его руку на своей талии. Он ухватил ее и сильно потряс, чтобы заставить оторваться от Фейиза.

Пальцы Мериам настолько онемели от холода, что она даже не почувствовала, как Фейиз оторвался от нее. Просто рука вдруг освободилась от его веса.

Она разразилась проклятиями в адрес Бога, в которого никогда не верила.

Тело Фейиза покатилось с горы, а Мериам все кричала и кричала. Но воздух был слишком разреженным, и в конце концов ей стало не хватать дыхания. Чернота заклубилась на краю зрения, она почувствовала, что виснет на руках Адама, проваливаясь во тьму. Затем мир исчез…

…Моргнув, она судорожно вдохнула, и сердце ее панически заколотилось. Адам находился рядом. Он успокаивал ее, говорил что-то утешительное, будто вообще не останавливался. Значит, без сознания она пробыла не очень долго, и это хорошо.

Тем не менее этого времени хватило, чтобы Хакан и Каллиопа добрались до них.

Более того, Каллиопа уже успела достать камеру, чтобы запечатлеть этот момент.

– Иди ты! – пробормотала Мериам. Она стиснула зубы изо всех сил, затем вторично до боли укусила себя за губу, помогая себе взбодриться. – Иди ты к чертям вместе со своей камерой!

– Но вы сами мне велели… – попыталась возразить Каллиопа.

Мериам застонала от злости. Слова здесь были излишни.

Каллиопа продолжала снимать, и Мериам понимала, что она права. Черт бы побрал эту женщину с ее чертовой работой!

Потом она заметила, как смотрит на нее Хакан, и сразу вспомнила о Фейизе.

– Хакан, – сказала она, чувствуя, как растет внутри горе. – Мне так…

– Вы можете продолжать спуск? – перебил ее Хакан голосом, который показался холоднее и опаснее бури.

Сердце колотилось как бешеное. Мериам попыталась взять себя в руки и отвлечься от боли и мыслей о том, что сил у нее осталось совсем немного.

– Думаю, да.

– Тогда вперед, – ответил Хакан, с отвращением разглядывая Мериам и Адама. – И как можно быстрее, а то я убью вас обоих…


Уокер прижал отца Корнелиуса к горе. Священник полз медленно, но упорно, стараясь сохранять силы и не сбивать дыхание. Несмотря на старость, он обладал такой жизненной энергией и выносливостью, которой многие люди в его возрасте могли только позавидовать. Кожа его побледнела до белизны метели, он стал больше похож на кадавра, чем на живого человека, но отец Корнелиус не останавливался, и густые брови его были по-прежнему решительно сдвинуты над очками.

В этот момент мимо скатилось тело Фейиза. Голова проводника ударилась о скалистый выступ метрах в четырех от них, и громкий выразительный хруст не оставил никаких иллюзий относительно его судьбы. На снег упали кровавые брызги. Фейиз продолжил катиться с горы, неестественно вывернув руки и ноги. Внизу кто-то дико закричал – словно выплеснув многодневный сдерживаемый страх в протяжный скорбный вопль.

Уокера и его группу словно парализовало на мгновение. Он прижимал отца Корнелиуса к горе, в то время как в паре метров от него Ким и Полли пытались убедить Уин Дуглас продолжать ползти.

– Давай, дорогая, – настаивала Полли, – надо двигаться.

– Но как… как это могло случиться? Он что – просто упал? – вновь и вновь спрашивала Уин.

– Уже не важно как, – отвечала Полли. – Мы должны…

– Не важно? Он мертв! Он был таким добрым, а теперь он…

– Уин, надо ползти. – Полли готова была уже взорваться.

– Я не могу! – взвизгнула Уин, словно пытаясь перекричать шторм.

Ким посмотрела на Уокера тяжелым взглядом. Она не просила вмешиваться, но молчаливо спрашивала: что им делать, если Уин откажется идти?

– Надо спускаться, – сказал он твердо.

Дома его ждал маленький сын. Да, у него есть работа. У него есть обязанности. Но он не собирается умирать здесь, вдали от дома, пока его там ждет Чарли.

– Ким… – произнес он.

Но она не нуждалась в его поддержке. Оттолкнув Полли в сторону, она схватила Уин за куртку и потянула на себя, но археолог вцепилась в скалу еще крепче.

– Какого черта ты делаешь? – закричала Уин, глядя на нее с ужасом.

Возможно, она подумала, что в Ким вселился демон.

– Тогда мы пойдем без тебя! – ответила Ким, стараясь перекричать вой бури. – Ты можешь спускаться с нами, можешь остаться здесь. Если останешься, то замерзнешь до смерти или свалишься вниз. Остаться и выжить у тебя не получится.

И Ким стала спускаться вниз. Уокер хлопнул отца Корнелиуса по плечу, и они двинулись вместе с ней: опора для ноги, затем опора для руки и так далее. Полли осталась вместе с Уин. Они тихо спорили еще несколько секунд, затем также полезли вниз.

Когда они проползали мимо торчащей скалы с разлитой под ней кровью Фейиза – черно-красными каплями, четко различимыми в сером сумраке бури, – никто туда не посмотрел, кроме Уокера.

Ким подобралась к нему так близко, что они стали спускаться бок о бок, слыша прерывистое дыхание друг друга.

– Этого не должно было случиться, – вдруг сказала она. – Амулеты должны были отпугивать демона.

– Мы не знаем, – ответил Уокер. – Может, Фейиз снял его…

– Или все это вымысел! Мы рисковали нашими жизнями из-за какой-то… придумки!

Засопев из-под балаклавы, отец Корнелиус остановился. Затем вытянул шею, чтобы получше их рассмотреть.

– Ты не можешь этого знать! – хрипло выкрикнул священник.

– У нас нет других ответов, – ответил Уокер резко. – И другого выбора тоже нет…

На него вдруг нахлынули воспоминания. В основном о Чарли. Он вспомнил о рождественских утрах в те времена, когда Чарли был еще маленький, а их дом полон счастья. Он задавался вопросом, отчего не снимал тогда все на видео. Отчего люди начинают ценить такие моменты только спустя время?

Уокер думал об этом, и душа его разрывалась на части.

Затем он глянул вверх, чтобы убедиться, что Уин и Полли от них не отстают. Глаза Уин были расширены от ужаса… в то время как Полли сжимала левой рукой ее горло.

Ощутив резкий всплеск адреналина, Уокер закричал. Подобно крабу, он полез вверх и схватил Полли за ногу. Она повернула голову, и сквозь белый снежный вихрь он увидел в ее глазах оранжевое свечение. Полли сорвала с пояса ледоруб, развернулась и ударила им, целясь в Уокера. Он думал перехватить ледоруб одной рукой, но удар оказался настолько сильным, что пришлось задействовать и вторую руку, оторвав ее от горы. Полли издала высокий тошнотворный вопль и пнула его в бок. Ботинок ударил Уокера по ребрам, и он сорвался с горы.

Уокер изогнулся в падении, чтобы упасть боком, а не спиной, и успел растянуться плашмя. Если бы он приземлился на спину и кувыркнулся при этом, то вряд ли бы отделался парой сломанных костей. Но он сумел упасть правильно, впиться пальцами в снег и стукнуть носками ботинок о гору. Зубья кошек затормозили падение, но импульс отбросил его назад. Он оторвал ступни от горы, позволил рукам и коленям прокопать глубокие борозды, после чего ударил кошками еще раз и остановился.

Растянувшись на снегу, Уокер издал крик ярости. Сердце громко стучало у него в ушах. Ким с отцом Корнелиусом кричали на Полли снизу. Кричали и Уокеру, чтобы убедиться в том, что он жив. Первым желанием Уокера стало двигаться вниз как можно скорее, чтобы оказаться подальше от демона, но он посмотрел вверх и увидел, как плачущая Уин пытается отползти в сторону, как карабкается по снегу из последних сил, с трудом цепляясь за гору.

Полли потащила ее обратно. Пар исходил не только из ее рта, но даже из глаз, словно демон принес с собой собственный ад, и теперь этот ад разгорался у нее внутри.

Находившийся ниже отец Корнелиус начал молиться. Уокер почти не видел его сквозь снегопад, но скрипучий голос старика усилился до могучего рева, и Полли стала морщиться, словно слова молитвы ранили ее.

– Отпусти ее! – закричал Уокер, вновь устремившись к ним. – Именем Господа!

В этот раз существо, захватившее Полли, даже не вздрогнуло. Оно расхохоталось.

– А ты вообще верил когда-нибудь в Бога?

Уин вскрикнула. Полли обхватила рукой ее шею, почти закрыв лицо. Демон вновь оглянулся на Уокера. Горячие угольки ее глаз переливались разными цветами в белом бушующем море метели.

– Нет у тебя никакой веры, Бенджамин, – проговорило существо губами Полли из-под балаклавы.

Потом она с силой повернула голову Уин набок, и плач прервался. Уин дернулась и затихла.

– Нет! – закричал Уокер.

Полли разочарованно покачала головой, словно родитель, воспитывающий непослушного ребенка.

– Ты ни во что не веришь.

Плотно обвив руками безжизненное тело Уин, она оттолкнулась от поверхности горы. Нечеловеческой силы толчок унес их метров на пять или даже больше, затем они стали падать по дуге вниз, сквозь бурю. Видевшие это стали кричать. Затем Полли, словно паук, опутывающий свою жертву, в одно мгновение обернулась вокруг Уин… и отскочила от нее к горе, растопырив руки и ноги.

Полли ударилась о скалу, соскользнула, покатилась вниз и, наконец, врезалась в иззубренный гребень расселины.

Тело Уин исчезло из поля зрения, растворившись в свистящем вихре белого снега. Уокер прислушался, но буря выла так громко, что он не расслышал даже намека на удар. Рядом кто-то зарыдал со всхлипываниями. Уокер подумал, что это Ким, но потом увидел, как она кладет руку на спину отцу Корнелиусу, и понял, что заплакал священник.

Выше на горе Мериам и Адам кричали, что надо продолжать спускаться, и Уокер понимал, что они правы.

– Спускаемся, – сказал он бесстрастно, но так, чтобы Ким и священник его услышали. – Идем.

Молчаливые и подавленные, они продолжили спуск.

А потом услышали крики внизу.

Уокер воткнул ледоруб в скалу и отклонился от нее как можно дальше, пытаясь сквозь белую кашу увидеть, что там происходит. Но ему понадобилась всего секунда, чтобы разглядеть движение там, где его ни в коем случае быть не могло.

Полли упала на выступающий каменный хребет, забрызгав все вокруг кровью. От такого удара кости не могли не раздробиться. Но она все равно энергично ползла вверх, цепляясь одной рукой за гору, преодолевая по метру за один рывок – ползла противоестественно быстро и неумолимо.

– Убейте ее! – заорал Уокер тем, кто был ниже. – Ее надо убить!

Что-то сломалось в нем, когда он произнес эти слова. Он словно стал слабее и меньше ростом. Теперь он словно оказался дальше от сына, чем был раньше – чем даже когда находился внутри ковчега.


Оливьери цеплялся за склон горы. Отчаяние, переполнявшее его, ослабляло сильнее, чем бушующая буря. Тем не менее спускаться стало проще, поскольку склон здесь был более пологим. Ниже по склону виднелся геологический разлом. Первая группа – один проводник и два студента-археолога – уже преодолела его и намеревалась продолжить путь.

Затем сверху со склона стали скатываться тела.

– Кто это был? – спросил он. – Кто-нибудь видел?

Он вытянулся как можно сильнее, чтобы разглядеть, но без толку. Белая метель, беснующаяся вокруг, превращала всех в призраков – будто они уже мертвы, и теперь им предстоит блуждать на склонах Арарата вечно.

– Понятия не имею, кто упал первым, – ответил Эррик, – но сейчас, кажется, были две женщины. Я заметил зеленые волосы. Наверное, это…

– Полли… – договорил за него Оливьери онемелыми потрескавшимися губами.

Он отпустил вбитый в лед ледоруб, повинуясь безотчетному желанию просто сдаться и упасть вместе с другими, но темляк ледоруба затянулся на кисти, и вниз он не скатился.

Мистер Авчи спустился ниже, глубоко втаптываясь носками ботинок в снег. Ветер дул так сильно, что куртка его трепетала рябью, а самого его тянуло влево.

– Не останавливайтесь, – крикнул он. – Надо дойти до разлома. Передохнем пару минут и…

Эррик громко выругался.

Оливьери посмотрел вниз и беспомощно заморгал, не в силах поверить в отвратительный кошмар, развернувшийся там. За снежной завесой он увидел зеленые волосы Полли Беннетт, как цветной всплеск на фоне призрачного белого мира. Левая рука девушки висела безжизненно, правая нога волочилась по снегу, тем не менее она ползла вперед, загребая правой рукой и левой ногой, оставляя за собой змеящуюся яркую полосу крови. Посмотрев на профессора глазами, сиявшими, словно раскаленные угли, Полли улыбнулась так широко, что губы ее порвались и по щекам потекли струйки крови. При этом она карабкалась вверх с нечеловеческой скоростью.

Мистер Авчи закричал. Эррик вдруг скатился вниз, оказавшись к Полли ближе всех. Оливьери не мог знать, случайно так вышло или из стремления защитить их, но внезапно ему захотелось поступить так же. Он выдернул ледоруб изо льда, отчаянно желая двигаться и делать хоть что-то, чтобы победить ужас внутри себя; чтобы дать отпор тому злу, которое, как он чувствовал, запятнало его сердце и душу.

Полли вцепилась в ногу Эррика. Тот отдернул ногу и пнул ее ботинком по лицу, разорвав щеку зубьями «кошки».

Но, сделав так, Эррик потерял равновесие и точку опоры. Он съехал дальше, оказавшись сначала на одном уровне с Полли, а затем чуть ниже.

Оливьери забыл про свой возраст. Забыл про лишние сантиметры на талии и годы, прошедшие с тех пор, когда он в последний раз занимался физкультурой. Он оторвал руки-ноги от горы и начал скользить. Снег тут же забился под куртку, свитер и в штанины. Запоздало испугавшись, он стал гадать, сможет ли теперь остановиться.

Но он въехал прямо в Полли, окатив ее снежным душем. Несмотря на то что снег засыпал бледное, залитое кровью лицо, оранжевые глаза оставались хорошо видны даже сквозь белую маску. Зеленые волосы дико спутались. Лоскут оторванной от щеки кожи трепетал на воющем ветру. Из разорванного рукава куртки выглядывал серый зазубренный край сломанной кости руки, разбитой при чудовищном падении с горы.

Здоровой рукой она схватила его за куртку, и они скользнули дальше вместе. Оливьери немедленнно врылся ботинками и одной рукой в снег, чтобы затормозиться, и тогда она повернула к нему свое лицо. От ее дыхания разило тухлым мясом, и, хотя губы не шевелились, он был уверен, что слышит хор шепчущих голосов и хохот, раздающийся из тьмы ее горла.

Он думал, что сможет противостоять этому злу, сможет бороться с ним и выстоять, но вместо этого он принялся рыдать и бессильно хлопать Полли свободной рукой, жалея о том, что оказался здесь, что был настолько глуп, когда вообразил, что сможет кого-то защитить. Полли схватила его за голову и ударила лицом о гору. Его спасло только то, что гора была покрыта мягким податливым снегом.

Раздались другие голоса. Один из них принадлежал Эррику.

Оливьери почувствовал, что Полли стащили с него. Дрожа от страха, он заставил себя взглянуть в ту сторону и увидел, как она дерется с Эрриком… увидел, как она вонзает пальцы в его левую глазницу и выдирает оттуда что-то красное и извивающееся. Увидел, как погружает пальцы глубже, и после того, как отдергивает руку, Эррик пытается убежать, затем поскальзывается, падает и катится вниз, несмотря на то, что склон здесь не такой крутой, как был выше. Потом Эррик попадает в разлом и бьется спиной о выступающий каменный хребет. Сверху на него медленно оседает снег.

Полли вновь поползла к Оливьери.

Все, кто оказался поблизости, принялись убегать и отчаянно спасаться, не питая никаких иллюзий относительно собственного героизма.

Остался только мистер Авчи.

Оливьери заморгал от удивления, не в силах вымолвить ни слова. Сжимая в левой руке черный пистолет, Авчи приблизился к ним, поднявшись по горе на полтора метра выше, затем прицелился и выстрелил Полли в голову. Фонтанчик крови вперемежку с зелеными волосами вырвался из ее затылка и упал на снег, тут же слепившись в маленький уродливый снежок.

– О Господи, – выдохнул Оливьери и повернулся к мистеру Авчи, чтобы поблагодарить за спасение.

Но Авчи теперь целился из пистолета ему в лицо.

– Ты говорил, что амулеты сработают, сволочь. Надо убить тебя следующим.

Кто-то закричал, и они оба увидели, что сюда спешат Уокер, Ким и отец Корнелиус. Момент ужаса прошел. Ярость, ненависть, страх – что бы ни отражалось в глазах Авчи, но все эти эмоции были чисто человеческими.

По крайней мере, Оливьери хотелось так думать…

19

Мериам и Адам сидели в разломе обнявшись. Она почти лежала на нем, позволив ему обнимать ее и поддерживать. Раньше ее всегда заботило, как подобное выглядит со стороны и не подорвет ли это субординацию, которую она установила. Но теперь это не имело значения. Даже без учета бури и обрушившегося на них ужаса, существовал еще рак. Он укоренился в ней задолго до того, как холод стал проникать в ее кости. Изнеможение действовало на нее, как песня сирены, заманивая в темное забытье. Но забытье означало капитуляцию, а капитуляция – это смерть.

Им нельзя было рассиживаться. Она это хорошо понимала. Они не будут чрезмерно страдать от воздействия холода только до тех пор, пока хорошо утеплены и двигаются. Получить обморожение здесь вполне реально, но если они возьмут приличный темп и смогут спуститься с горы в течение нескольких часов после наступления ночи, то ничего плохого с ними не случится. По ее расчетам, до Второго Лагеря оставалось меньше часа, а до Первого примерно вдвое больше – но только при условии, если буря внизу окажется слабее, чем здесь. По крайней мере, она на это рассчитывала.

«Ты сможешь справиться», – говорила она себе.

Но, растянувшись на Адаме, Мериам подумала, что, может быть, она себе врет.

Выжившие сгрудились вокруг них. Теперь она думала об оставшихся именно так: выжившие. Оливьери, мистер Авчи, Белинда и еще один студент, которого Мериам знала плохо. Хакан – этот чертов Хакан – и другой проводник, какой-то его двоюродный брат или племянник. А также маленькая команда Уокера. Почему-то они все выжили – эта троица, состоящая из Уокера, Ким Сон и отца Корнелиуса. Разумеется, она не желала им смерти, но не могла не испытывать ревности, увидев их всех вместе – после того, как погиб Фейиз.

Кроме того, осталась Каллиопа со своей камерой. Мериам не знала, какое чувство испытывает к ней сильнее – восхищение или желание убить. Может, и то и другое. Она трахалась с ее женихом. Но, черт возьми, она умела и работать. Мериам понимала, что, скорее всего, дело здесь не в умении работать. Может, причина заключалась в том, что взгляд на ужас через объектив позволял немного абстрагироваться от него. Возможно, Каллиопа чувствовала себя безопаснее на дистанции, которую, как ей казалось, обеспечивала камера? Мериам знала, что это ложная дистанция и ложная защита, но какую бы ненависть она ни испытывала сейчас к Каллиопе, отнимать у нее эту иллюзию она не хотела. Она и сама сейчас отдала бы что угодно за эту небольшую дистанцию, за эту крохотную надежду на безопасность.

– Хакан, – сказала она, откашлявшись и собрав в кулак остатки сил, – сколько еще осталось до высоты, с которой мы сможем идти пешком, а не карабкаться?

Похлопав ладонями, чтобы разогнать кровь, Хакан приподнялся и заглянул за хребет с целью сориентироваться. Если он испытывал гнев или горе, то тщательно это скрывал.

– Десять минут, если ускоримся, – ответил Хакан. – Максимум пятнадцать. Это уже недалеко. Но даже там надо тщательно соблюдать осторожность. Используйте треккинговые палки, если они есть.

– Нам всем следует держаться вместе, – сказала Мериам, оглядывая лица людей, собравшихся вокруг, оценивая их ужас и шок.

– Черта с два! – возразила Белинда, пряча глаза за очками и балаклавой. – Каждый должен ползти в одиночку и держаться от других подальше. Я лично так и поступлю. Я буду в зоне видимости, но не подойду ни к кому из вас, пока мы не спустимся.

Остальные молчали. Вместо этого все принялись с подозрением изучать друг друга, чуть не подрагивая от страха и паранойи. Мериам разделяла их настроение. В данной ситуации она не могла оставаться безучастной. Переводя взгляд от одного человека к другому, она искала любой намек на безумную усмешку или оранжевый блеск в глазах. Все остальные занимались тем же самым.

Может ли демон до сих пор оставаться среди них? Вдруг он прямо сейчас сидит внутри кого-то, наслаждаясь моментом?

– Если будем держаться вместе, – сказал Уокер, – то в случае атаки демона рядом окажется достаточно людей, чтобы оказать сопротивление и сократить число жертв.

– Или попытаться, во всяком случае, – добавила Каллиопа.

– Вот именно, – согласился отец Корнелиус. – Так что будем держаться вместе. Мы понимаем тех, кто хочет спускаться в одиночку. Но если зло войдет в вас и станет вами управлять, оно может заставить вас сброситься с горы или еще что похуже. А вместе мы будем друг за другом присматривать.

– Я все еще не понимаю, почему это происходит, – резко бросил мистер Авчи. – Профессор Оливьери утверждал, что амулеты из битума…

– Это была теория! – взвизгнул Оливьери столь отчаянно, что Мериам показалось, что душа его разрывается на куски. – У меня были основания… Об этом говорилось в апокрифе… И семья Ноя носила эти чертовы амулеты на себе!

Выжившие, не сговариваясь, стали подниматься один за другим, надевать на плечи рюкзаки, поправлять одежду и балаклавы, затем перебираться через хребет, чтобы начать осторожный спуск.

Мериам глубоко подышала, чтобы успокоить нервы, потом оттолкнулась от плеча Адама и встала на ноги. Голова закружилась, и на мгновение ей показалось, что сейчас она упадет. Адам потянулся, чтобы поддержать ее, но она от него отмахнулась.

– Нет. Если я не смогу идти сама, то тебе придется меня тащить. А это слишком опасно.

Она подышала еще немного – ровно и глубоко, и ей удалось слегка проветрить голову. Во время привала она съела протеиновый батончик и пока еще чувствовала прилив сил. Где-то в рюкзаке Адама лежали кофеиновые таблетки, и она знала, что через какое-то время они ей понадобятся, но пока действенной мотивацией оставался страх.

– Ну ладно, – сказала она. – Пора идти.

Остальные уже перелезли через разлом, когда она стала карабкаться вслед за ними по камням.

– Мериам! – окликнул ее Адам.

Она оглянулась и увидела, как он копается в дебрях водолазки, просунув пальцы между свитером и балаклавой.

– Ты что делаешь?

Нащупав битумный амулет, Адам обхватил пальцем веревочку, на которой он висел, и снял с себя. Прежде чем она успела возразить, он выкинул амулет на снег.

– Понимаю, что ты хочешь сказать, – сказал он. – Но мы оба знаем, что они не работают. Может, демон уже внутри нас, может, зло пустило корни. Не важно. Думаю, наш единственный шанс – выйти за пределы его досягаемости.

– Его досягаемости? – переспросила она, ощутив приступ свежего страха.

– Возможно, он как призрак, который не может покинуть место своего обитания, – пояснил Адам и посмотрел на нее грустными глазами, в которых почти не осталось веры. – Я надеюсь на это… на то, что, как только мы отойдем от пещеры, оно не сможет нам вредить. Если это не так… в смысле, если я ошибаюсь, то нам следовало свалиться с уступа еще в первую ночь, умереть прямо там на месте.

– Не говори так…

Адам отвернулся.

– Ладно, пошли.

Он держался рядом с ней, пока они догоняли остальных. Склон стал более пологим, и спускаться здесь можно было быстрее. Его слова не выходили у нее из головы, и этот взгляд, которым он посмотрел на нее, разбивал ей сердце с каждой секундой размышлений. Она знала о диббуке, о том страхе, который сопровождал его все детство, и ненавидела его бабушку за то, что она привила ему эту темную веру. Тогда он не мог избежать этого. Но теперь не верил ни во что. Теперь он не верил даже в амулет, который, по мнению Оливьери, мог спасти ему жизнь.

Мериам решила свой амулет оставить при себе. В отличие от Адама, она никогда не отличалась религиозностью, но, как оказалось, пережитый ужас вселил в нее веру, которой ей всегда не хватало. Теперь она ни за что не расстанется с амулетом.

Это означало еще и то, что с данного момента ей придется более тщательно присматривать за Адамом.


В течение нескольких минут они ползли с горы в тишине, под прицелом настороженных взглядов. Уокер, Ким и отец Корнелиус двигались в середине цепочки спускающихся. Вес пистолета на пояснице придавал уверенности. Тем не менее Уокер задавался вопросом, сможет ли он вовремя нажать на спусковой крючок онемевшими от холода пальцами.

Когда тишину разорвали крики внизу, донесенные до них ветром, он собрался с духом и посмотрел туда с мрачным смирением. Чему он мог удивиться теперь, когда демон стал их постоянным проклятием?

Ким выругалась и попыталась ползти быстрее, но Уокер рявкнул на нее и схватил за рукав.

– Ты что делаешь? – возмутилась она. – Мы же должны…

Но слова затихли сами по себе, когда она посмотрела в его глаза. Она повернулась к отцу Корнелиусу за поддержкой, но не нашла ее.

– Что мы должны? – спросил Уокер.

Какими-то шестью метрами ниже родственник Хакана набросился на студента – неряшливого парня по имени Маркус. При наличии ножа и нечеловеческой силы убийство заняло всего несколько секунд. Кровь хлынула на свежий снег и брызнула вместе с порывом ветра. Белинда пыталась остановить его, но нож и сила сделали свое ужасное дело и над ней. Вскоре в том месте, где склон горы начинал выравниваться, снег покрылся сплошным кровавым узором… как раз там, откуда их путь должен был стать проще.

Размахивая ножом и жутко улыбаясь, демон принялся карабкаться к ним в теле проводника – последнего оставшегося на горе родственника Хакана.

Уокер вынул пистолет. Держась одной рукой за гору, он навел оружие на проводника.

Громко закричав, сверху стал быстро спускаться Хакан. Он просил, чтобы Уокер дал ему возможность поговорить с молодым человеком, дал шанс изгнать демона. Но проводник держал окровавленный нож в руке и лез к ним с паучьей ловкостью.

Умением устранять непосредственную угрозу Уокер владел в совершенстве.

Он дважды выстрелил проводнику в грудь. Бородатый молодой человек откинулся навзничь и скатился вниз с горы к окровавленному снегу. Туда, где склон становился более пологим и удобным для ходьбы.

Хакан попытался схватить Уокера за руку, но тот отбил ее пистолетом и прицелился в бывшего бригадира. В течение долгих пяти секунд они смотрели друг на друга и глубоко дышали, пока Уокер не счел, что Хакан не одержим (по крайней мере, пока). А Хакан, по-видимому, решил, что не хочет быть застреленным.

Спустившись по заснеженному склону – то скользя по нему, то ползком, – Хакан достиг трупа родственника и упал перед ним на колени. Он закрыл ему глаза и принялся бормотать молитвы на родном языке.

Уокер оставался на месте со своей командой, в то время как к Хакану мимо них проползли Мериам, Адам и Каллиопа. Спустя минуту к ним же присоединились Оливьери и мистер Авчи.

– Как только пройдем мимо лужи крови, – сказал Уокер тихо, повернувшись к Ким, – обгоняй нас. Иди как можно быстрее. Перед тем как прибыть сюда, я изучал карты местности. Второй Лагерь недалеко. Надеюсь, ты сможешь различить путь под выпавшим снегом, но в любом случае тебе будет безопаснее оказаться одной, чем с любым из нас.

Ким посмотрела на него, затем на отца Корнелиуса.

– Я не брошу вас обоих.

– Ты здесь для того, чтобы наблюдать, а не умирать, – ответил Уокер. – Мы доберемся, но Корнелиус не сможет идти быстро. По-другому никак не получится.

– Уокер прав, – прохрипел священник и прислонился к скале. Он словно боялся, что демон войдет в него следующим. – Ты должна идти вперед.

– С вами я буду в бо́льшей безопасности, чем оставшись в одиночестве, – возразила Ким. – Но…

Уокер нахмурился. То, с каким усилием она произнесла последнее слово, а также глубокие морщины на лбу выдавали в ней серьезное беспокойство.

– Говори, – потребовал он.

Она посмотрела вниз, на горстку людей, собравшихся вокруг скорбящего Хакана.

– Может, нам вообще не стоит идти? – сказала она. – Вдруг демон – не яд, а что-то вроде вируса. Что, если, спустившись с горы, мы просто выпустим эту дрянь в мир?

Уокер уставился на нее. Возразить было нечем. Предположение Ким напугало его гораздо больше, чем все самое страшное, что он видел в жизни.


Адам поддерживал Мериам рукой. В этом жесте не было ничего романтического, он просто пытался ее заставить опереться о него, обнять его за плечо, чтобы помочь ей удержаться на ногах, но она упорно отказывалась. Только после того, как она споткнулась несколько раз и чуть не растянулась лицом вниз на заснеженной тропе, Мериам сдалась и схватила его за руку.

Они тащились вниз – кто-то с треккинговыми палками, кто-то просто помогая друг другу, – растерянные от шока, вызванного смертью и кровопролитием. Демон не появлялся уже около часа, и Адам чувствовал, что напряжение постепенно начало спадать. Он не осмеливался надеяться, что они вышли за пределы его влияния, но искру надежды было трудно погасить – тем более что ему очень хотелось в это верить. С каждой минутой он видел, что окружавшие его люди начинают понемногу расслабляться. Проявлять чувства. Горевать. Полчаса назад Каллиопа вдруг тихо заплакала, опустив правую руку с камерой, и стала левой вытирать слезы.

Мериам споткнулась. Адам крепко сжал ее руку и привлек к себе, словно они танцевали. Оказавшись с ней лицом к лицу, он прижался к ней, наблюдая за паром от ее дыхания, вырывающимся сквозь ткань балаклавы.

– Второй Лагерь уже виден, – объявил Хакан.

Некоторое время назад он взял на себя инициативу и выдвинулся вперед, за ним пошла Каллиопа, а сразу следом – Мериам с Адамом. Остальные растянулись в неравномерную цепочку, но не далее пятидесяти метров друг от друга.

Второй Лагерь. Местность там такая же неровная, особенно с учетом тридцатисантиметрового слоя снега и порывистого ветра, дующего навстречу. Но после Второго Лагеря тропа станет заметнее и путь легче. Оттуда можно будет выйти даже без проводника. Лагерь Два – это, безусловно, хорошо.

«Не глупи, – сказал он себе. – И не надейся особо. Впереди еще долгий путь».

Идти еще несколько часов, а Мериам будет только слабеть. Адам боялся даже представить, как все усложнится, если ему придется нести Мериам на себе.

– Хакан! – позвал он, снова взяв Мериам за руку и продолжив путь по тропе. – Подожди нас!

Хакан медленно повернулся к ним.

– Ждать вас? – спросил он. – Да я бы с удовольствием вас тут бросил.

– А ну-ка стой! – вспылил Адам.

Каллиопа переложила камеру в другую руку, но так и не решилась поднять ее, чтобы начать съемку.

– Чего? – зарычал Хакан и зашагал обратно к Адаму и Мериам, глядя на них с ненавистью. Лицо его было искажено такой злобой, будто в него уже вселился демон. – Что вы можете мне сказать, гнусные твари?

– Да пошел ты к черту, гни… – начал было Адам, но Мериам немедленно закрыла ему рот рукой, чтобы не дать наговорить лишнего.

При этом она не сводила глаз с Хакана.

– Прости, – сказала она, слегка замявшись. – Фейиз был моим другом, Хакан. Я бы так хотела снова услышать его смех! Или ощутить теплоту его широкой души. Но желанием ничего не исправить. Нас и так немного осталось. Не знаю, горе говорит в тебе или демон уже дергает за нитки, выпячивая худшую часть тебя, но…

– Шлюха… – перебил Хакан, усмехнувшись.

Адам шагнул вперед, сбросив с себя руку Мериам.

– Ну хватит!

– Посмотрите на себя, – продолжил Хакан. – Еврей и шлюха, отвернувшаяся от Бога. Я знаю, какие вас обоих ждут адские муки, но по мне – этого недостаточно. Ты красовалась перед моим племянником, пока не загадила ему всю голову своей сучьей вонью. Да так, что он забыл себя и стал исполнять только твои капризы, – сказал он ей и повернулся к Адаму. – А ты… Разве может мужчина творить такое? Подбирать себе другую шлюху, чтобы…

– Эй, заткнись, козлина! – огрызнулась Каллиопа.

Адам пошел на Хакана, сжимая кулаки. Он понимал, что тот может забить его до полусмерти, но ему было плевать. Этот человек должен замолчать. Он должен упасть без сознания, покрывшись синяками и истекая кровью. А еще лучше – должен умереть.

Выстрел расколол небо, отразившись эхом от горы.

Хакан и Адам одновременно обернулись и увидели мистера Авчи, наставившего пистолет на облака. Невысокий человек горбился от усталости, разглядывая их обоих. Уокер и Ким бежали вниз по тропе, оставив Оливьери и священника позади. Выкрикивая приказы и изображая из себя альфа-самца, как в день прибытия, Уокер вытащил свой пистолет и прицелился в Авчи.

– Держите себя в руках, – сказал Авчи, не обращая внимания на Уокера.

Адам кипел от ненависти. Хакан вел себя как сволочь с самого начала их знакомства – задолго до случившейся с ним потери и горя. И то, что он сказал, прощать было нельзя. Адам повернулся к Мериам.

– Что ты на это скажешь?

Мериам поднялась во весь рост – бледная, но вполне бодрая. Адам потянулся к ее руке, но она оттолкнула его и пошла вперед. Пробравшись по снегу, она остановилась прямо перед Хаканом. Затем плюнула ему в лицо.

Хакан отвел кулак назад, и все вдруг принялись кричать. Адам рванул вперед, но не успел.

Зато успела Каллиопа. Она встала между Хаканом и Мериам и перехватила его руку прежде, чем тот нанес удар. Затем что-то высказала ему, но Адам не расслышал, что именно. Надо бы поблагодарить ее, но что он мог сказать?

– Ты не должна была… – начала Мериам.

Каллиопа резко повернулась.

– Молчи!

Мериам осеклась и сделала шаг назад.

– Нет, правда, – продолжила Каллиопа. – Не говори ничего. Все, что он сказал о тебе… об Адаме и обо мне… все это правда, ты это знаешь. Демон залез к нам внутрь только потому, что мы сами его позвали. Разве не понятно? То, что находилось в пещере, могло быть злом, но мы откормили его своей темной стороной. Оно окрепло только благодаря нам!

Камера выпала из ее рук и упала на снег. Ее стали душить слезы, и она попятилась назад, сходя с тропы.

– Не глупи, девочка, – сказал Хакан.

Каллиопа скользнула по нему взглядом, даже не пытаясь вытереть глаза. Она ускорила шаг, все дальше сходя с тропы. Хакан устремился за ней – злой, как никогда. Адам ожидал, что она остановится, чтобы выплакаться и отдышаться, и затем вернется, но Каллиопа вдруг побежала. Она бежала, оскальзываясь и падая, натыкалась на валуны под мягким слоем белого снега, и он вдруг понял, что она собирается сбежать от них навсегда.

– Черт возьми, Каллиопа! – закричал он, сходя с тропы.

Мериам ухватила его за руку. Ее хватка была слишком слаба, чтобы остановить его, но достаточна, чтобы привлечь внимание. Он повернулся к ней в растерянности и панике. В одиночку, оставшись без проводника, Каллиопа умрет. Даже если ей удастся каким-то чудом добраться до подножия горы, вероятность того, что она найдет убежище, не замерзнув и не умерев с голоду по дороге, была ничтожна.

– Но я должен… – начал он.

– Не должен! – жестко отрезала Мериам.

Чувствуя, как колотится сердце, он взглянул на Мериам, затем отвернулся и стал смотреть, как скользит и карабкается Хакан, пытаясь угнаться за Каллиопой. Снова усилился ветер, и за несколько секунд буря полностью поглотила ее. Они по-прежнему видели Хакана, но Каллиопа исчезла.

– Каллиопа, перестань! – закричал Адам. – Ты не сможешь добраться в одиночку!

Хакан помедлил, вглядываясь в метель, затем повернулся к ним.

– Не сходите с тропы. Второй Лагерь уже близко! – крикнул он. – Отдохните там, но не больше десяти минут, затем идите дальше. Я ее приведу.

– Пусть идет куда хочет, Хакан! – вмешался мистер Авчи. – Проводник нужен и нам.

Но Хакан уже шел, никого не слушая. Адам видел, как он стал скользить, согнув ноги в коленях, лавируя на неровном склоне. Затем, вслед за Каллиопой, Хакан исчез в белом вихре.

– Ненавижу его, – произнесла Мериам, стоя рядом с Адамом.

– Он тебя – тоже.

Они постояли еще несколько секунд, глядя на замерзший пейзаж, на котором хаос из ветра со снегом, казалось, будет длиться вечно.

Затем Мериам взяла его за руку, и они как можно скорее зашагали ко Второму Лагерю.

Всего их осталось семеро, и среди них только Адам, Мериам и Оливьери имели хоть какой-то опыт восхождения на эту гору. Остальным придется полагаться больше на смелость, чем на мастерство.

20

Они остановились за черной скалой, полукругом окружавшей Второй Лагерь, чтобы подкрепиться протеиновыми батончиками и попить воды. Уокеру ужасно хотелось кофе, но никто здесь не стал бы терять время на его приготовление, и прежде всего он сам. Разговаривали они мало, будучи подавленными паранойей, преследовавшей их весь день. Допивая или доедая, они глядели друг на друга с подозрением, затем снова стали собирать рюкзаки. Сначала все смотрели в ту сторону, куда ушли Хакан и Каллиопа, ожидая, что они могут появиться в любую секунду, но прошло десять минут, и почти всем это стало неинтересно. Сегодня на горе́ осталось так много людей, что они уже начали к этому привыкать.

Уокер вынул из пистолета магазин, проверил его и вставил на место. Больше рисковать он не будет.

– Идем, – сказал он, поднимаясь на ноги.

Ким и отец Корнелиус немедленно вскочили. Остальные посмотрели на Адама и Мериам, по привычке считая их за главных. Но Адам стал помогать Мериам, не обращая ни на кого внимания. И по тому, как он держал ее за руку, Уокер понял, что она может не добраться даже до Первого Лагеря, не говоря уже о подножии горы. Какая-то часть его души подбивала бросить всех и вернуться домой, к Чарли. Теперь он будет лучшим отцом – он готов был пообещать это любому богу, который сможет его выслушать. Он будет лучше относиться к Аманде и станет ей надежным другом, раз уж не вышло стать хорошим мужем. Если бросить Мериам (и, черт возьми, священника, ведь отец Корнелиус очень старый и офигенно медлительный!), то он станет лучшим из людей.

Но рассуждения эти не имели смысла. Как он будет лучшим в мире, зная, что оставил этих людей? Как он станет лучшим отцом для своего сына – тем, на кого всегда можно положиться, – если обречет их на смерть?

«А еще ты заблудишься и погибнешь, если с тобой не останется хоть кто-то, кто поднимался на Арарат раньше».

Уокер брел по заснеженной тропе, цепляясь за нее зубьями альпинистских кошек, чтобы не потерять равновесие. Он вглядывался сквозь метель, наблюдал, как Адам и Мериам медленно продвигаются вперед, и убеждал себя, что он не оставил бы их, даже если бы поднимался на эту гору тысячи раз.

«Дело не только в том, что они нужны тебе», – думал он, пытаясь в это поверить.

Теперь он смотрел на всех с настороженностью. Первые двадцать минут после выхода из Второго Лагеря он не выпускал оружия из рук, но через некоторое время ему пришлось убрать пистолет в кобуру, чтобы размять пальцы и похлопать руками для притока крови. По идее, здесь, на более низкой высоте, температура должна была немного повыситься, но если и так, Уокер не заметил разницы. Казалось, ветер стал даже холоднее и острее. Открытые участки кожи вокруг рта и глаз начали неметь. Уокер старался не думать об обморожении.

Точно так же, как старался не думать о другом: с каждым шагом его спину покалывало от ощущения, что за ним наблюдают. Его мучило подозрение, что зло спустилось с горы вместе с ними, спрятавшись в сердцах и умах. Если он позволял себе размышлять об этом, то ему становилось трудно дышать. Его начинал переполнять такой первобытный страх, что хотелось либо лечь, свернувшись в клубочек, либо броситься вперед, крича от ужаса.

Демон был здесь, где-то среди них. Уокер практически чувствовал, как он наслаждается их страхом. И каждый из выживших знал, что его появление – это просто вопрос времени. Уокер присматривался к Адаму и Мериам, идущим впереди. Они на грани, им страшно, но они так же наготове, как и он.

– Притормози, Уокер!

Очнувшись от задумчивости, он с изумлением понял, что почти нагнал Адама и Мериам. Снег залепил очки так, будто несколько последних минут он спал на ходу. Горячий толчок ужаса прошил его мозг. Спал или потерял контроль над своим телом?

Уокер остановился и посмотрел назад. Протерев очки от снега, он потрогал рукой бугорок, ощущаемый под несколькими слоями толстой одежды – кусочек отвердевшего битума, который висел на шее на веревочке. Внутри стал закипать гнев. Они все надеялись на Оливьери. Даже отец Корнелиус поддался логике ученого, но теперь стало очевидным, что это было не более чем предположение. «Предположение, в которое мы все захотели поверить».

Снежный занавес раздвинулся, и он увидел, что к нему бредут Ким и отец Корнелиус. Священник держал ее за руку, чтобы успокоиться. Порыв ветра налетел на них и вновь закрыл белым шквалом, будто буря была против того, чтобы они воссоединились. Затем Ким появилась снова, уже рядом. Суженные глаза ее не скрывали разочарования тем, что Уокер оставил ее наедине со священником.

– Извини, – сказал он. – Случайно вышел из ритма.

– Не оставляй нас больше, – ответила Ким с такой интонацией, что это прозвучало почти как обвинение.

Уокер сделал шаг в сторону, чтобы пропустить их вперед.

– Не буду. Обещаю.

Отец Корнелиус пристально смотрел себе под ноги, словно не был уверен в том, что шагает правильно. Возможно, он уже не чувствовал ног. Уокер тихо выругался. Если так, то это очень-очень плохо.

– Нам надо поговорить об этих амулетах, – сказал отец Корнелиус.

Уокеру показалось, что позади раздался крик. Пульс резко ускорился. Он обернулся, приложил руку козырьком ко лбу, закрыв глаза от ветра, и стал вглядываться в снежную бурю. Оставшиеся трое членов группы отсюда выглядели как смутные силуэты. Уокер стал проклинать себя, что не заметил, как сильно они отстали; что настолько поддался страху, что забыл про зависящих от него людей.

– Уокер? – произнес священник слабым голосом.

Но он не слушал его. Приглядевшись еще раз, Уокер заметил, как споткнулся один из силуэтов; увидел, как он упал. Затем другой стал мчаться прямо к нему со всех ног сквозь снежную завесу. Третий последовал за ним, оскальзываясь на тропе, но двигаясь с такой силой и уверенностью, что Уокер все понял. Просто понял.

Раздраженный отсутствием реакции на свои слова, отец Корнелиус отстранился от Ким и, полуобернувшись, принялся ругать Уокера за грубые манеры. Но сразу осекся, заметив фигуру человека, бегущего по тропе так пружинисто и ловко, как не смог бы никто из них.

Ким закричала, что оно вернулось.

Наконец оно вынырнуло из пурги и проявилось настолько, что Уокер разглядел в нем знакомые черты Армандо Оливьери. Но Оливьери никогда не двигался вот так. Он не отличался ни грациозностью, ни силой, ни бесстрашием. А этой твари все перечисленное было присуще с лихвой!

Уокер потянулся за оружием, вынул замерзшими руками и стал возиться с ним. Но пистолет вдруг дрогнул и выскочил из непослушных пальцев. Рефлекторно попытавшись его ухватить, он сделал только хуже – ударил по нему в воздухе и столкнул в снег за пределами тропы. И тут самообладание окончательно его покинуло. Сердце сжалось от ужаса. В страшной панике он спрыгнул с тропы и принялся разрывать сугроб руками. Пистолет оставил в снегу углубление, но как будто в нем растворился. Отец Корнелиус и Ким что-то кричали, а он копался в сугробе, понимая, что вот-вот умрет.

Демон набросился на него со спины, он услышал его смех, почувствовал, как пальцы Армандо схватили его за голову и сорвали с нее капюшон и ткань балаклавы. Другую руку демон запустил в волосы Уокера и дернул за них в тот момент, когда собственные пальцы Уокера нащупали пистолет.

Демон потащил его назад, но Уокер вывернулся из его хватки, развернулся и наставил пистолет на лицо Оливьери. Глаза профессора сверкнули внутренним огнем – этим отблеском гнилого оранжевого света, – и демон усмехнулся. Оливьери отпустил Уокера, отступил на шаг назад и поднял руки вверх, словно сдаваясь. Затем расхохотался.

– Пристрели его! – закричал Адам, бросившись к Ким и священнику и протолкавшись между ними. – Нельзя дать ему второй…

– О да! – произнес демон губами Оливьери. – Пристрели меня.

Уокер уставился на него. На мгновение его зрение затуманилось, и вдруг в кружащемся снеге он увидел другое лицо – уродливого существа с рогами и кривым ртом, полным черных игольчатых зубов. Затем оно вновь поменялось, и теперь перед ним стоял его сын – маленький Чарли.

«Пристрели меня», – услышал Уокер голос в собственной голове.

– Какой в этом смысл? – проговорил он. – Он просто перепрыгнет снова.

Оранжевые глаза ярко вспыхнули, и Оливьери зарычал. Затем лицо профессора резко изменилось. Свет исчез из его глаз, и он сделал шаг вперед. Уокер чуть не спустил курок, ожидая, что тот накинется на него. Но потом он увидел горе и замешательство, написанные на лице Оливьери, и понял, что демон его оставил.

Не успев задать себе вопрос «где?», Уокер почувствовал, как оно проскальзывает прямо в него. Крупная дрожь пробежала по телу. Он ощутил настолько глубокую смесь удовольствия, сожаления и печали, что от нее могла избавить только смерть. Грязь растекалась по телу. Она представлялась чем-то вроде яда или инфекции. Пятно росло, просачивалось все глубже и глубже в тело так, что стремление содрать кожу сменилось желанием глубоко зарыться в плоть и высосать мозг из собственных костей. Хотелось сделать что угодно, лишь бы избавиться от этой грязи внутри.

В этот момент Уокер понял, что такое безумие. Он открыл рот, чтобы закричать, но крики обернулись тихим шепотом, отразившимся в его сознании, поскольку рот больше не принадлежал ему.

Не принадлежали ему и руки.

Уокер мог видеть глазами, но внутри себя ощущал зло. Он чувствовал движение руки и пытался бороться с ним, но демон полностью захватил над ним власть. Незваный гость попрал его плоть, сердце и ядро души, и он стал испытывать ликование. Его ликование.

– Нет, – проговорил профессор Оливьери, протянул к нему руки и пошел через метель.

Правая рука Уокера подняла пистолет. Он дважды почувствовал подергивание пальца, когда демон нажимал за него на спусковой крючок. Раздались выстрелы, перемешанные с его собственными криками, метавшимися в голове… затем он рухнул, упав на колени.

Демона в себе он больше не чувствовал.

– …его, Уокер! – услышал он, как кричит Ким. – Добей его!

«Ты больше не можешь с ним бороться», – подумал он, уже не зная, его ли это мысли.

Оливьери лежал в снегу на спине, прижав руки к груди. Кровь вытекала через отверстия на его куртке. Красная парящая жидкость пропитывала ткань и капала на снег, растапливая его и стекаясь в яркую лужу.

– Прости, – проговорил Уокер. – Господи, мне так жаль…

Оливьери закашлялся, разбрызгивая кровь, скопившуюся на губах, затем из уголков рта потекли кровавые слюни. Мериам и Адам подошли к нему и опустились на колени с одной стороны, а Уокер, застыв в безмолвном ужасе, смотрел на Оливьери с другой. Вся плоть его пылала от стыда за то, что его могли так легко использовать, что тело его перехватили для такой бесчеловечной цели.

Ким встала позади, а рядом с ней отец Корнелиус. Священник немедленно принялся читать молитвы, которые в его церкви принято произносить над умирающим.

Уокер наклонился, зажмурился и крепко сдавил себе живот, пытаясь мысленно собрать себя воедино.

Когда он вновь открыл глаза, Оливьери уже не кашлял. Умирающий смотрел на него пристально, но это был уже не Оливьери. Демон ухмыльнулся, сверкнув глазами, и тихо рассмеялся. Свист ветра почти заглушил его влажное сипение.

– Бедный Бен, – прохрипел демон. Кровь пузырилась у него во рту. – Ты думал, что сможешь бороться со мной, но как же просто было подавить твою волю! Не могу дождаться встречи с Амандой. Как мне хочется забраться внутрь Чарли! Уж я заставлю его повеселиться.

Уокер будто окоченел. Горячая ненависть к себе и чувство вины вспыхнули в нем.

– Ты и близко не подойдешь к моему сыну, – сказал он.

И снова демон рассмеялся. И снова заговорил, еще тише. Но Уокер наклонился вперед и смог разобрать каждое слово, несмотря на бурю.

– Ты никогда не сбежишь от меня, дурачок. Ты забрал меня с собой.

Оскалившись, Уокер снова поднял оружие, в этот раз полностью контролируя себя. Но затем свет в глазах Оливьери погас – как естественный, так и нет – и голова профессора откинулась в сторону. Тело его замерло.

Уокер встал, пошатнувшись.

– Будет неправильным бросать его здесь, – сказал отец Корнелиус.

– А что мы можем сделать? – спросила Мериам слабым голосом.

Уокер развернулся и прицелился в ее левый глаз. Мериам застыла. Он отвел оружие и направил его на грудь Адама, затем на отца Корнелиуса.

– Это я, Уокер, – устало сказал священник хриплым голосом. – Это всего лишь я.

Затаив дыхание, Уокер долго смотрел на него, затем оглядел остальных. Все казались самими собой, по крайней мере внешне. Но это пока.

Демон проник внутрь его. Одержимым был и Адам. Отцу Корнелиусу и Ким демон временно помутил сознание. Он может войти внутрь любого из них – в то время, когда сам этого захочет. Это означало, что Уокеру пора начинать думать по-другому. Он не позволит ему покинуть гору. Он не даст демону ни единого шанса навредить тем, кого он любит. Даже если для этого придется убить всех и в заключение пустить себе пулю в рот – он сделает это не задумываясь.

«Но это крайнее средство», – подумал он.

Пока дрожащий мистер Авчи приближался к ним по тропе, спотыкаясь и не выпуская из рук своего собственного оружия, Уокер задавался вопросом – долго ли еще ждать, когда крайнее средство превратится в последнее?

Где-то в самой гуще бури Хакан и Каллиопа могли быть еще живы, но он уже не рассчитывал на это всерьез. Если забыть про них, то выживших осталось шестеро.

И еще долгий-долгий путь вниз.

– Адам, показывай дорогу, – сказал Уокер.

Поколебавшись, Адам посмотрел на труп Оливьери. Затем как-то вяло кивнул, взял Мериам за руку и пошел с ней вперед. Остальные потянулись за ними, стараясь держаться рядом.

Уокер знал, что демон идет вместе с ними. И понимал, что есть только один способ его остановить.

Ким помогала шагать отцу Корнелиусу, а мистер Авчи плелся сзади. Назойливый турецкий коротышка, не убирая оружия, внимательно поглядывал влево и вправо – словно самое страшное, чего они должны были опасаться, находится где-то снаружи, а не среди них.

– Уокер, ты должен выслушать, – сказала Ким. – Мы поговорили с Корнелиусом. Нет другого способа понять, на что способно это существо…

– Теперь это «существо»? – перебил Уокер. – А я думал, мы все уже поняли, как правильно его называть.

Отец Корнелиус зашелся шумным кашлем, затем сплюнул на снег. После всего, через что они прошли, он стал выглядеть на свой возраст. Вернее, намного старше своего возраста. Теперь он выглядел лет на сто. Впрочем, Уокер не сомневался, что они все сейчас похожи на ходячие трупы.

– В течение всего священнического служения, да и во время светских исследований я никогда не находил достоверных сведений о том, что кто-то имел дело с таким же демоном, с каким столкнулись мы, – сказал отец Корнелиус. – Существует, конечно, практика экзорцизма и множество древних писаний о злых духах, но там всегда оговаривается, что их можно изгнать… и после изгнания они либо теряют силу, либо утрачивают способность к возвращению. Мне никогда не попадались сочинения, в которых демон переселялся бы из одного человека в другого с такой легкостью.

– Богатый опыт… – сухо произнес Уокер.

– Уокер, ты ведешь себя как козел, – заметила Ким. – Он единственный здесь, кто занимался экзорцизмом. Он много лет посвятил изучению всего этого… Не знаю насчет тебя, но по сравнению со мной его опыт огромен.

– Знаю, – ответил Уокер. – Это я от досады…

– Амулеты не работают, – продолжил отец Корнелиус. – Это совершенно очевидно. А что, если на самом деле они делают только хуже?

Вопрос заставил Уокера резко остановиться – так, что ему в спину врезалась Ким. Потом он снова пошел, бросив на священника тяжелый взгляд.

– С чего вы так решили? – спросил он, но ход его мыслей пошел уже в другом направлении.

– Может, не стоило брать из ковчега то, что соприкасалось с трупом? – сказала Ким. – Может, сознание демона содержалось в костях или в самом ковчеге – мы не можем знать это наверняка, но если так, то стоит ли продолжать носить обломки саркофага на шеях?

«Тогда это всем казалось хорошей идеей», – подумал Уокер.

Оливьери убедил их, что битумные осколки могут защитить, но Оливьери теперь мертв. Пальцы на правой руке Уокера дернулись – мышцы сохранили память о том моменте, когда он нажимал на спусковой крючок и убивал профессора. Но ведь не он нажимал на крючок, не так ли? Это сделал демон.

Но тело Уокера об этом помнило.

– Я тоже так считаю, – признался мистер Авчи, оказавшись почему-то ближе, чем предполагалось.

Уокер вздрогнул и, оглянувшись назад, увидел пистолет в руке у Авчи. Мужчина казался самим собой, но полной уверенности в этом не было.

Мистер Авчи поднял левую руку к шее, просунул пальцы под несколько слоев одежды, резко дернул и вытащил наружу блестящий черный битумный осколок и кусок веревки, на которой тот висел. Без малейших колебаний Авчи отбросил осколок в сторону и заметно расслабился, словно амулет висел ужасным грузом у него на душе.

Ощутив вспышку гнева, Уокер нахмурился. Он отвернулся от Авчи и пошел быстрее вперед, чтобы нагнать Мериам и Адама. Ким и отец Корнелиус старались от него не отставать.

– Что думаешь об этом, Уокер? – спросила Ким.

– Думаю, каждый волен делать что хочет.

– Но…

– Подожди секунду, – перебил он, затем покачал головой и снова замедлился.

Мериам и Адам продолжали идти не оглядываясь. Мистер Авчи снова нагнал, но Уокер уже не обращал на него внимания. Мысленно он вернулся в пещеру – в тот день, когда впервые увидел эти амулеты. Почти всю дорогу вниз он размышлял и перебирал в уме образы, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, указывающую на истинную природу демона. На что-то такое, что сможет им помочь.

Отец Корнелиус положил руку на его плечо.

– В чем дело?

Уокер тащился по тропе, уставясь на свои ноги, но почти не видя их. Мысленно он пребывал в ковчеге – в том моменте, когда впервые встретил Хелен Маршалл.

– Археологи обнаружили их на некоторых трупах в ковчеге, – сказал Уокер, обращаясь как к себе, так и к остальным. – Но почему не на всех?

– Может быть, у них возникли такие же разногласия, как у нас сейчас? – предположил отец Корнелиус.

– Когда мы только прибыли, – продолжил Уокер, – я поговорил с профессором Маршалл. Она трудилась со своей командой над несколькими останками. Так вот, одна из пассажирок погибла, пытаясь выбраться из ковчега. Она ковыряла ногтями дверь, прижатую склоном горы. Явно обезумев, она пыталась сделать все возможное, чтобы покинуть корабль… чтобы вырваться наружу. – Он посмотрел на священника. – На ее трупе не было амулета.

– Я помню, – подтвердил мистер Авчи позади них.

– Ты хочешь сказать, что она сошла с ума, потому что на ней не было амулета? – спросила Ким.

– Возможно, – ответил Уокер, ковырнув ботинком снег. Холод проникал под одежду. Он уже основательно озяб как внутри, так и снаружи. – Но что, если это было не просто безумие? Что, если она пыталась сбежать от остальных пассажиров ковчега – тех, кто носил амулеты, – так как поняла, что они приняли неправильное решение? Что, если с этими штуками демону проще овладевать людьми?

– Но почему так? – спросила Ким. – Что-то не сходится.

Отец Корнелиус запнулся о снег. Уокер поддержал его, чтобы тот не упал. Он видел, каким бледным стал священник, как сильно вымотал его спуск с горы. Видневшиеся впереди Адам и Мериам ни на что не обращали внимания. Они медленно, но неуклонно двигались дальше вниз, даже не пытаясь оглядываться, чтобы проверить, все ли в порядке с их подопечными. Уокера это слегка раздражало.

– А что, если… – заговорил священник, – что, если им удалось поймать его дух? Каким-то образом они убили его, поместили в гроб и упаковали в битум. Они думали, что заточили сущность демона в тюрьму, но вместо этого…

– Он просочился, – закончила за него Ким. – Наверное, как и мы, они почувствовали, как зло проникает им под кожу. Если демон заразил битум, то, держа его кусочки при себе, они просто обеспечили ему более простой доступ…

Она затихла. Не сговариваясь, они остановились вчетвером одновременно и повернулись лицом друг к другу, слегка прикрывшись от ветра и хлещущего снега. В руке у мистера Авчи все еще был пистолет, но Уокер обратил внимание, что держал он его так, будто о нем забыл.

Уокер посмотрел на Ким.

– Неужели они вспомнили ту же легенду, которую пересказал нам Оливьери? – спросил он.

Порыв ветра толкнул его вперед – так, что они стали еще ближе. Он видел усталость в их глазах и мучительное осознание.

Отец Корнелиус качнулся, закрыв глаза, словно был близок к обмороку. Он положил руку на плечо мистера Авчи, чтобы удержаться на ногах.

– А что, если не Оливьери рассказал нам об этой легенде? – спросил священник, открыв глаза и задумчиво уставившись в серое ничто, видневшееся в просветах между ними. – Что, если это вообще было не его предложение?

– Черт… – прошептала Ким. – Черт, черт, черт…

Нервными пальцами она уже копалась в складках одежды в поисках амулета.

Когда Ким швырнула амулет в снег, Уокер повернулся и крикнул вниз по тропе:

– Адам! Мериам!

Они ушли метров на двадцать вперед, но уже с такого расстояния выглядели призраками в белой вуали.

– Амулеты! Вам надо их…

Вдруг он осекся, резко всосал холодный воздух и встал прямо, отвердев спиной.

– Уокер? – осторожно спросил отец Корнелиус, дотронувшись до его локтя.

Зло скользнуло в него легко, словно по наезженной дорожке. Подчинять себе Уокера демону удавалось все проще. Уокер закричал, но только изнутри. Снаружи он почувствовал ухмылку, раздирающую уголки рта, и услышал смех, исходящий из его собственного горла.

Мистер Авчи наставил пистолет на его висок. С такого расстояния промахнуться было невозможно, но вместо страха Уокер ощутил безмерную благодарность. Внутри себя он ждал пулю. Снаружи слышал крик Ким и видел, как она бросается к Авчи и бьет его по руке. Грохот выстрела отразился эхом от гор и разнесся по метели во все стороны.

Уокер чувствовал вкус крови, сочащейся из разорванных краев рта. Не в силах контролировать свои руки, он вытянул их вперед и схватил отца Корнелиуса за волосы. Демон наслаждался этим моментом, Уокер чувствовал его удовольствие.

– Прощай, святой человек, – проговорил демон через него.

Отец Корнелиус вцепился в него ногтями, пытаясь оказать сопротивление.

Священник дернул кулаком, и Уокер мельком увидел черный осколок, висевший на обрывке веревки. Он задохнулся, почувствовав внезапное освобождение, и упал на колени. Демон оставил его. Оставил полностью. Его охватило головокружительное облегчение, он откинул голову назад и посмотрел на отца Корнелиуса с нежностью, забыв о боли в разорванных щеках и вкусе собственной крови.

– Спасибо, – сказал он с чувством, глядя на священника и думая при этом о Чарли. Думая о жизни, в которой появилась надежда. – Отец, я так вам благодарен…

Глаза священника сверкнули оранжевым блеском.

Зарычав, отец Корнелиус повернулся к Ким. Она выругалась и попыталась отшатнуться, но он ударил ее так сильно, что она упала и растянулась на тропе. Мистер Авчи вновь поднял оружие, но священник схватил его за запястье и вывернул, ломая кость. Авчи вскрикнул от боли и уронил пистолет на снег.

Уокер выхватил свой пистолет и прицелился в лицо старого священника.

Отец Корнелиус расхохотался. Звук его голоса доносился откуда-то издалека – словно шепот в ночном кошмаре, из которого никак не удается проснуться.

– Давай, – сказал демон. – Убей еще одного.

Уокер ухватил оружие покрепче. Грудь его поднималась и опускалась. От медного вкуса крови во рту начало подташнивать. Он колебался две секунды, может быть, три, но затем пожилой священник повернулся и отпрыгнул в сторону с такой силой и скоростью, с какой не мог двигаться ни один человек.

Уокер спустил курок. Прогрохотал выстрел. Священник уже превращался в призрака, растворяющегося в буре, но Уокер заметил, что пуля задела его правое плечо. Уокер выстрелил еще дважды, но к тому моменту, когда эхо от выстрелов затихло, человеческая фигура исчезла полностью, потерявшись в морозном белом вихре.

Отец Корнелиус пропал.

21

Через час или около того – теперь Мериам было очень трудно следить за временем – она упала коленями на снег. Адам попытался помочь ей подняться. Потерпев неудачу, он стал утешать ее, но она только слабо оттолкнула его руки и втянула холодный воздух через нос. После этого стала шептать коротенькие молитвы и тихие просьбы, не думая о том, что какой-то Бог ее может услышать, но надеясь, что некая высшая сила прислушается к ней и заберет ее боль. Заберет ее страх и разочарование.

Неожиданно желудок запульсировал в конвульсиях, и ее вырвало потоком вонючей рвоты на снег. Она почти ничего не ела сегодня, но то, что успела перехватить, вышло непереварившимся вместе с большим количеством желудочного сока и кровавыми сгустками. Ей стало легче, когда она поняла, что Адам не увидит кровь – поскольку, как все люди, он инстинктивно отворачивался от вида рвоты. Впрочем, даже заметив, он бы не стал задавать вопросов. Они оба знали, что в нее вторгся рак, что он пожирает ее изнутри, медленно убивая. Демон из ковчега стал не первым злом, не первым ядом, который проник в нее.

– Эй, – произнес он ей в ухо. Ласково и мягко.

Рука Адама легла на ее плечо, но она этого даже не заметила. Она наклонилась к нему, дрожа от душивших ее слез. Затем взяла его за руку и стала подниматься.

– Отдохни, Мериам, – сказал Адам, изучая ее лицо. – У нас есть время.

Но, оперевшись на него, она выпрямилась и встала, сильно покачнувшись от внезапного порыва ветра.

– У нас нет времени.

Адам обхватил ее лицо руками в перчатках. Поморщившись от вкуса желчи во рту, Мериам попыталась улыбнуться, несмотря на балаклаву, скрывавшую бо́льшую часть ее лица. Она ненавидела бурю и толстую одежду, которая стирала изрядную часть личности.

– Мы выбросили амулеты, – напомнил Адам и повернулся к остальным, деликатно остановившимся в отдалении, пока ее тошнило. – Все мы. Прошло уже больше часа, но демон так и не появился. Более того… я больше не чувствую его. Знаю, что и ты тоже.

Она все еще прокручивала все это в уме, пытаясь рационально обосновать теорию Ким и Уокера. Они предположили, что дух демона был заперт внутри гроба и его битумной оболочки. Его злоба осела в битуме, сводила людей с ума, вселялась в них, заставляла убивать друг друга и впадать в отчаяние точно так же, как это случилось с людьми, которых Мериам и Адам привели в ковчег тысячи лет спустя. Адам предположил, что демон оставался инертным – вроде как впавшим в спячку – до тех пор, пока они не разбудили его, сломав оболочку вокруг гроба.

Даже остальное – о том, что демон повлиял на Оливьери и с его помощью уговорил их надеть амулеты, – казалось убедительным. В ковчеге у демона было достаточно сил для того, чтобы влиять на них напрямую и заставлять делать, что он хочет. Но здесь – вдали от места, где его останки превратились в пепел, – он еще имел возможность проявлять свое зло, но вселиться мог лишь в того, кто поддерживал с ним контакт посредством битумного осколка.

Мериам взглянула на Уокера и Ким, на бедного мистера Авчи, прижимавшего сломанную руку к телу. Мистер Авчи не нуждался в ее сочувствии. Он был еще жив. Все они – и Авчи, и Уокер, и милая умненькая Ким Сон, и даже Адам – все четверо намеревались спастись. Но Мериам, несмотря на то, что еще может ходить, в сущности, уже мертва. Мертва подобно тем, кого они оставили на снегу истекать кровью.

А они будут жить. Это они выжившие, а не она. И Мериам ненавидела их за это.

– Возможно, ты прав, – сказала она, заметив вдруг, что метель утихла. Снег еще падал, и ветер дул, но уже не так свирепо. – Хочется думать, что он уже не сможет проникнуть в нас. Но даже если так, отец Корнелиус все еще там. А также Хакан и Каллиопа, если они живы. А значит, мы не в безопасности. Пока еще.

Адам коротко кивнул. Она понимала, что он не хочет об этом слышать. Адам желает пребывать в иллюзии, что опасность миновала, но Мериам не станет ему потакать. Как бы сильно она его ни любила.

– Пошли, – сказал он.

Адам обнял ее одной рукой и стал помогать идти по тропе. Мериам хотела бы идти самостоятельно, но они оба знали, что она не сможет. Силы ее иссякли настолько, что она едва понимала, что делает. А приступ рвоты ослабил еще больше. Поэтому она оперлась о него, и больше ничего не имело значения, кроме прикосновения к ней его тела. Она хотела прожить ровно столько, сколько понадобится, чтобы Адам выбрался отсюда живым. Это был двигатель, который толкал ее вперед, и огонь, гревший изнутри, – желание убедиться, что Адам вернется домой невредимым.

– Я люблю тебя, – прохрипела она, но предательский ветер усилился и унес ее слова прочь.

– Что? – спросил он, взглянув на нее хмуро. – Ты что-то сказала?

Закашлявшись и вытерев перчаткой рот, Мериам покачала головой, показывая, что ничего важного. Надо просто двигаться дальше.

Снег продолжал падать. Ветер то усиливался, то слабел, но уже не возвращался к прежней ярости. Мериам тащилась вперед. Зрение ее туманилось все сильнее, а голова покачивалась, словно она собиралась заснуть на ходу. Прямо перед глазами и на периферии зрения танцевали черные пятна, и она понимала, что тело ее очень хочет остановиться. И упасть.

Уокер и Авчи ни на секунду не убирали оружия. Каждый раз, когда Адам останавливался и объявлял короткий привал, Мериам глядела на пистолеты и думала о том, какая от них польза этим глупцам. Пули могут разорвать плоть, но у демона не было собственной плоти. Ей показалось, что она понимает логику. Если они встретят Хакана, Каллиопу или священника и те окажутся одержимыми, то оружие сможет их остановить. Пули не убьют демона, но освободят его носителя. И если из пистолетов удастся перестрелять всех, кто еще носит битумные амулеты, то эти так называемые «выжившие» действительно смогут сбежать.

Но Мериам чувствовала, что не все так просто. Прикосновение демона оставило полость у основания черепа, и что-то ютилось там до сих пор – как беглец, прячущийся в тени переулка. В самой глубине сердца – там, где она хранила только самые драгоценные или ужасные свои секреты, – она считала, что обязана умереть. Скорее всего, ее смерть будет только к лучшему.

Она потеряла счет времени. Оно расплывалось, как ее зрение, приливало и отливало, словно ветер, и спустя некоторое число ударов сердца она вдруг моргнула и поняла, что они остановились еще на один привал. Глубоко вдохнув, она оглянулась вокруг и увидела Уокера, держащего Ким в нежных объятиях.

– Адам? – позвала она, чувствуя странное онемение. Боль почти исчезла.

Перед ней появилось его лицо, и Мериам поняла, что они сидят бок о бок на большом камне.

– Я здесь, – сказал он. – Ты еще со мной?

Такой веселый…

Но под напускной его веселостью она разглядела глубокую печаль. Он знал, что она умирает. Конечно, он знал и раньше, но теперь это стало реальностью. Даже бо́льшей реальностью, чем тот страх, который заставил их спуститься с горы.

Мериам заставила себя взбодриться. Затем потянулась к запасу воли, о существовании которого даже не знала – до того момента, когда он ей понадобился.

– Я с тобой, – ответила она. – И мы будем жить. Мы обязательно спасемся.

Адам улыбнулся. Она заметила, что снегопад утих настолько, что вокруг стало даже красиво. Небеса стали серыми, а не белыми, как раньше, и Мериам поняла, что день клонится к вечеру. Затем она увидела бугры, покрытые снегом, заметила скальные образования характерной формы и узнала очертания поляны, на которой они находились. Она поняла, где они.

– Первый Лагерь, – сказала она. – Мы смогли так далеко пройти?

– Смогли, – ответил Адам, сжав ее руку. – Но впереди еще долгий путь.

В голову пришла внезапная мысль. Она еще раз посмотрела на Уокера и Ким.

– А где?..

– Авчи пошел отлить, – немедленно ответил Адам.

Мериам почти удалось улыбнуться.

Затем раздался выстрел и крик Авчи. Все посмотрели на окраину Первого Лагеря и увидели, как из-за скалы упало тело и растянулось на земле, толкнув перед собой снег.

Следом вышел отец Корнелиус. На секунду у Мериам задрожали ноги, зрение снова затуманилось, и приглушенный кусочек сознания в глубине ее разума задался вопросом – правда ли это происходит? Она почти перестала ощущать холод, и мир вокруг нее совсем не напоминал ночной кошмар. Но слышала она как сквозь вату.

Священник перешагнул через окровавленный труп Авчи одним плавным движением, и она увидела усмешку на его лице. Затем он сорвал с себя балаклаву с курткой и пошел широким шагом прямо к Уокеру и Ким, улыбаясь так широко, что его щеки разорвались почти до ушей. Челюсть и горло были залиты кровью. Темно-алые потеки ярко выделялись на фоне падающего белого снега.

Но его взгляд был прикован к Мериам. Ухмылка, казалось, предназначалась только ей, а глаза, наряду с оранжевым огнем, светились неким знанием. Как будто у них была одна тайна на двоих.

Ей захотелось закричать. Но вместо этого она встала и пошла прямо к тому, в кого превратился отец Корнелиус. Адам схватил ее за рукав куртки и потащил назад. Мериам попыталась сопротивляться, и он повалил ее на землю.

– Ты почти не держишься на ногах. Он тебя убьет!

– Я… – начала она, но остальное произнесла только мысленно: «…умираю. Я же все равно умираю».

Но Адам уже бросился к Ким и Уокеру, оставив Мериам лежать на снегу.

Демон припал к земле. Потом поднял руку и помахал ей словно цирковой клоун ребенку в зале, показывающий, что дальнейшее представление будет предназначено только ему. Затем напрыгнул на Уокера, ударил его обоими кулаками и толкнул на снег.

Мериам могла лишь наблюдать за разворачивающимся кошмаром.


Уокер чувствовал удары по черепу, словно дикую музыку, бьющую по мозгу. Увидев священника, он замешкался. И с его стороны это было очень глупо. Старик стоял в черной рясе с белой нашивкой на воротнике, без шапки, куртки и балаклавы, спустя час после того, как они видели его в последний раз… Не было ни малейших шансов на то, что он дошел сюда без помощи демона.

И вот на Уокера обрушились кулаки. Кулаки отца Корнелиуса. Покрытые тонкой старческой кожей, с синими венками, пигментными пятнами и… ссадинами на костяшках пальцев. Нос Уокера хрустнул, ломаясь, во рту появилась кровь. Он взревел и стал биться из стороны в сторону, пытаясь вырваться. Но существо внутри священника обладало адской силой, намного превышающей возможности мускулов.

«Ад», – подумал он, когда в левый висок врезался кулак, и он почувствовал, как треснула скуловая кость. Теперь он верил в Ад. А значит, где-то там, наверху, существует и Бог, которому плевать на Уокера. Все они, умирающие на склоне горы Арарат, оказались недостойны его внимания.

Еще один удар. С правой стороны, сломавший верхний резец.

«Бог, ты все-таки козел», – произнес он мысленно.

Закряхтев, он дернул рукой, развернул пистолет и спустил курок. После широко раскатившегося выстрела ухмылка стерлась с лица Корнелиуса. Оранжевый блеск в его глазах ярко вспыхнул, он зарычал и обхватил горло Уокера обеими руками, словно решив, что время игр закончилось и пора приступать к убийству.

Секунды. На все эти удары и мысли, пронесшиеся в голове, ушли считаные секунды.

В глазах Уокера потемнело. Огни в голове постепенно гасли.

Затем он услышал крики на два голоса, и один из этих голосов принадлежал Ким Сон. Хватка демона ослабла. Уокер моргнул. Зрение прояснилось достаточно, чтобы увидеть, как Ким и Адам борются с отцом Корнелиусом. Адам обхватил рукой горло священника и стал тянуть назад, пытаясь оторвать его от Уокера. Ким держала Корнелиуса за левую кисть и силилась оттащить, ногтями свободной руки царапая глаза.

Затем она убрала руку от его лица, потянулась к поясу и выхватила ледоруб. Металл влажно блеснул, когда она размахнулась и воткнула стальной клюв священнику под ребра. С присвистом и хрипом отец Корнелиус отшатнулся назад. Адам толкнул его, и священник скатился по земле с ледорубом, все еще торчащим из левого бока.

Отец Корнелиус вскинул голову и посмотрел на них убийственным взглядом. Пламя в его глазах пылало так ярко, что вполне могло оказаться настоящим огнем.

Уокер поднял оружие и выстрелил в священника. Пуля попала в правое плечо и слегка отбросила его назад.

«Еще не поздно», – сказал Уокер себе.

– Адам, сорви с него амулет!

Демон стал извиваться и шипеть, когда Адам набросился на него. Ким схватила его за левую руку и стала тянуть назад. Но когда Адаму удалось схватить священника за воротник, он сорвал лишь белый знак священнического сана.

Отец Корнелиус дотянулся до шеи Адама и воткнул в нее свои пальцы. Затем вырвал дыхательное горло с брызгами яркой крови.

Снова пошел снег.

Уокер закричал, не веря своим глазам. Он кинулся на демона и сбил его на землю. Затем прижал ствол пистолета к подбородку священника и позвал Ким.

Рука Ким мелькнула перед ним, залезла под распахнутый ворот Корнелиуса и сорвала битумный амулет с шеи. Затем кулак с зажатой в нем бечевкой отодвинулся, Ким взмахнула рукой и швырнула блестящий черный осколок изо всех сил далеко в метель – как можно дальше от Первого Лагеря.

Уокер увидел, что глаза священника прояснились, а значит, демон ушел. Осознание того, что он наделал, затопило разум отца Корнелиуса, и старик горько заплакал. Он лежал на земле, а снежинки мягко танцевали у него на лице.

За спиной раздался вой Мериам. Уокер никогда еще не слышал настолько слабого, рваного, полного боли и отчаяния крика.

Адам лежал на земле с разодранным горлом, из которого толчками вытекала кровь. Словно на него напали волки, но бросили свою добычу.

– О господи, – пробормотала Ким.

Легкий снежный вихрь ласкал их всех вместе – как живых, так и мертвых.

Ким проковыляла мимо трупа Адама и подошла к Мериам. Уокер услышал, как она пытается утешить ее, но Мериам не обращала на нее внимания. Она только кричала своему мертвому жениху, просила его встать, говорила, что ему надо жить, что без него все это не имеет смысла.

– Отец, – сказал Уокер, наклонившись к лежащему на снегу священнику.

Ледоруб по-прежнему торчал у него из-под ребер, с противоположной стороны груди вытекала кровь из пулевого отверстия. Но Уокер видел, что эти раны – далеко не худшее, что произошло со стариком. Лицо его было изуродовано настолько сильно и он потерял так много крови, что казалось невероятным, что он вообще добрался до Первого Лагеря. Мороз и потеря крови должны были убить его, но демон стал печью, согревавшей его изнутри, и двигателем, заставлявшим идти вперед.

А теперь этот огонь исчез.

– Отец… – повторил Уокер.

Губы старика шевелились, несмотря на чудовищно разорванный рот. У него получалось издавать только булькающий дребезжащий шепот, почти неразборчивый из-за увечий, но Уокер понял. Отец Корнелиус молился. Эти слова Уокер уже слышал однажды – когда стоял у постели матери возле священника, вызванного в больницу для последнего обряда. Это была отходная молитва, произносимая над умирающими, и теперь отец Корнелиус читал ее для себя.

Уокер молчал, держал старика за руку и молился вместе с ним.

На тот случай, если Бог их все-таки услышит…


Втроем они продолжили путь из Первого Лагеря вниз. Мериам шла между Ким и Уокером. Она шаталась, но изо всех сил старалась держаться прямо. Иногда ей удавалось идти самостоятельно, хотя и не без помощи твердой руки, но порой у нее начинала сильно кружиться голова, ее окутывала тьма, и тогда им приходилось обхватывать ее за плечи и практически тащить на себе.

Разбитые и измученные, они продолжали тащиться вниз, и когда наступили сумерки, они почти подошли к тому месту, где будут стоять грузовики и ходить живые люди. А еще там будет еда.

«Господи боже, еда», – подумала Мериам, ощутив сильный приступ голода.

Снег продолжал падать, но теперь легчайший. Небеса словно дарили красоту в качестве извинения за жестокую метель, бушевавшую на горе.

Пошатнувшись, Мериам остановилась и вдруг стала пытаться отбежать вверх по тропе, оскальзываясь на каждом шагу.

– Стой, – позвала ее Ким, – ты что…

– Там! – панически закричала Мериам, указывая куда-то дрожащим пальцем. – Разве вы… разве вы не видите его?

И они увидели.

В тени рощицы голых деревьев в одиночестве сидел сгорбившийся Хакан. Увидев, как в полумраке поблескивает оранжевый огонек, Мериам почти закричала, но потом поняла, что это вспыхивает и меркнет кончик сигареты. Хакан сидел, ждал их и курил, выдыхая в воздух клубы серого дыма.

Уокер отделился от них, оставив Мериам на попечение Ким. Он вынул пистолет и осторожно приблизился к Хакану.

– Как, черт возьми, ты сюда попал? – рявкнул Уокер.

Хакан склонил голову.

– Я могу задать вам тот же вопрос.

– Покажи шею! Расстегни рубашку и покажи, что ты не носишь этот чертов амулет!

Хакан подчинился, не вынимая сигареты изо рта. Ее оранжевый кончик снова ярко вспыхнул, и в голове Мериам пронеслись воспоминания. Страх увидеть оранжевые глаза одержимого будет оставаться с ней столько же часов, дней или недель, сколько ей удастся прожить.

– Выверни карманы! – потребовал Уокер.

Хакан сделал долгую затяжку, потом встал и выполнил требуемое.

– Ты зря теряешь время. У меня его и не было. Фейиз дал мне один из этих амулетов, но я оставил его в ковчеге. Мне показалось, что в них есть что-то неправильное. Если бы демон захотел меня подчинить, то я не представляю, как кусочек камня…

Он не договорил, предоставив словам повиснуть в воздухе. Мериам захотела спросить, почему Хакан не убедил их в этом еще на горе, до эвакуации из пещеры, но сразу поняла, каким будет ответ. Потому что они не стали бы его слушать.

Уокер опустил пистолет, но убирать не стал.

– Ты нашел Каллиопу? – спросила Ким.

Хакан медленно кивнул. Затем осторожно, чтобы не спровоцировать Уокера, засунул руку в куртку и вытащил наружу камеру Каллиопы. Мериам показалось, что она испачкана кровью, хотя в сумерках об этом было трудно судить с уверенностью.

– Я подумал, тебе это может понадобиться, – ответил Хакан, показывая камеру Мериам.

Вздрогнув, она его поблагодарила.

– Прошу… пусть она пока побудет у тебя.

Хакан изучал ее лицо.

Глаза его, часто полные гнева и презрения, в этот раз смягчились.

– Адам? – спросил он.

– Остался там, – ответила она тихо, кивнув на вершину Арарата, – вместе с остальными.

Хакан медленно кивнул. Вдруг лицо его переменилось, как у человека, который принял для себя какое-то решение. Отодвинув Ким в сторону, он поднял Мериам на руки. От неожиданности она напряглась, вспомнив о ненависти, которую он всегда испытывал к ней, но потом решила об этом не думать. Позволила себе расслабиться в его руках. Мужчина увидел умирающую женщину и решил проявить к ней последнее сочувствие. Она не станет отнимать у него это право.

Уокер попытался поспорить, но Ким заставила его замолчать, и четверо последних выживших приступили к заключительной части спуска. Мериам думала о сгоревших останках в пещере, о больших кусках и маленьких обломках разбитого битума наверху. Она думала о мертвых, оставленных позади, о черных кусочках, висевших на их шеях, и об амулетах, выброшенных куда-то на склоны Арарата. Где теперь этот демон? Он все еще в ковчеге? Или растворился в битуме? Вцепился ли он в те осколки, от которых они избавились?

Или он еще с ними, среди немногих выживших? Вдруг он затаился в ожидании встречи с современным миром?

Мериам тихо плакала в объятиях Хакана. Пока он шел, тело ее качалось из стороны в сторону, и вскоре она заснула.

И сны ее были полны криков.

22

Во второй вторник апреля Ким Сон сидела за маленьким столиком в пиццерии Paradiso и ждала, когда подойдут те, с кем она должна была сегодня пообедать. Она заняла столик прямо у окна, выходящего на тротуар, чтобы наблюдать за пешеходами, снующими по улице М-Стрит, но также и потому, что в Вашингтоне, округ Колумбия, сегодня был не по сезону теплый весений день, и ей хотелось погреться в лучах солнца. После возвращения с Арарата она никак не могла им насытиться.

– Могу предложить что-нибудь выпить, пока вы ждете?

Моргнув, Ким взглянула на официанта – худого молодого человека с идеально уложенной прической и искусно подбритой щетиной на подбородке.

– Пока только воды, – ответила она.

Официант исчез так деликатно, словно был плодом ее же воображения. Она продолжила сидеть и ждать на солнышке, наслаждаясь теплом и светом. Пригревшись, она зажмурилась на мгновение, но тут же быстро открыла глаза. Каждый раз, когда она закрывала их, перед ней возникали картины того, что она надеялась никогда больше не увидеть.

Над дверью звякнул колокольчик, и она подняла глаза. Маленький столик был расположен так, что угол, колонна и растение в горшке мешали увидеть вход, но она услышала приглушенный голос человека, говорившего с официанткой, и уже знала, что это Уокер – до того, как он успел появиться в поле ее зрения. Увидев ее, он улыбнулся и поднял руку в знак приветствия. Она сделала то же самое. Первую секунду или две они присматривались друг к другу, взаимно изучали лица, ища только им известные признаки – слишком широкую ухмылку или оранжевый блеск в глазах, способный затмить как солнечный свет, так и тени.

Это уже вошло в привычку: всякий раз, встречая кого-либо, она очень внимательно вглядывалась в человека, задаваясь вопросом, тот ли он, за кого себя выдает. Пульс Ким забился сильнее от облегчения, когда она осознала, что Уокер – это всего лишь Уокер. Поскольку порванные уголки рта его были впоследствии зашиты, он не стремился слишком широко улыбаться, и это было только к лучшему. Раны его почти зажили, но шрамы теперь останутся навсегда.

Уокер шагнул в сторону, поманил кого-то, кто стоял у входа, и спустя секунду к нему присоединился маленький темноволосый мальчик. Он обнял мальчика за плечо, и они вместе подошли к столу.

– Ты смог прийти, – весело заметила она, вставая.

– Смог? – переспросил Уокер. – Мы живем здесь. Это ты приехала издалека. Спасибо, что уделила нам время.

Ким кивнула. Она не хотела пока раскрывать все карты.

– А это, должно быть, Чарли? – спросила она, присаживаясь на корточки.

Мальчик застенчиво улыбнулся. Он был похож на папу, но в чертах его лица присутствовала мягкость и открытая доброта, не свойственные Уокеру.

– Чарли, это моя подруга Сон. Может, скажешь «здравствуйте»?

Мальчик протянул руку для рукопожатия.

– Приятно познакомиться, Сон.

– Взаимно, сэр, – ответила Ким, поддержав его официальный тон. – Твой отец сказал, что тебе нравится это место.

Мальчик оживился и приступил к любимому делу: к составлению начинок для пиццы путем комбинирования различных ингредиентов из длинного списка. Вся его застенчивость куда-то пропала. Они сидели втроем за столом, под лучами солнца, и, пока мальчик развлекал их, Ким и Уокер смогли отвлечься от пережитых вместе ужасов. К тому моменту, когда вернулся официант, Чарли помог обоим радикально усовершенствовать заказы на пиццу. Он прямо светился от гордости за свои познания.

– …и свежую моцареллу – только шариками, а не в виде измельченной дряни, – закончил объяснять официанту мальчик.

– Разумеется, сэр, – ответил официант таким тоном, словно перед ним сидел конгрессмен, а не четвероклассник, и отправился выполнять их заказы.

– Итак, напарник, что сделаем теперь? – спросил Уокер.

– Помоем руки, – простодушно ответил Чарли, отодвигая стул.

Затем встал и выжидающе посмотрел на отца.

– Ты первый, – сказал Уокер сыну. – Я сразу после тебя.

Лицо Чарли перестало излучать доверчивую открытость. Девятилетняя невинность уступила место острой проницательности, с какой он переводил взгляд то с отца на Ким, то обратно.

Наконец он кивнул.

– Хорошо. Только не целуйтесь на людях. Это стыдно.

Мальчик отправился мыть руки, а Ким почувствовала, что краснеет. Уокер посмотрел ему вслед, затем повернулся к ней.

– Прости.

Она с вызовом вскинула голову.

– А что, у него была причина ожидать, что мы сразу начнем целоваться, как только он отойдет от стола?

Помрачнев, Уокер вяло пожал плечами.

– Он допрашивал меня по дороге. Один из вопросов был – целовались мы уже или нет.

– И ты сказал, что да.

– Есть много вещей, которые я не могу ему рассказать, – ответил Уокер. – Но я обещал быть честным с ним во всем остальном.

Ким поскребла ногтями по текстурированной хлопчатобумажной скатерти. Затем облизала губы.

– Что тебе известно? – спросила она.

Оглядевшись и убедившись, что их не подслушивают, Уокер слегка подался вперед.

– Мне известно, что большинство тел с горы уже спустили. Мои работодатели уделяют самое пристальное внимание этой процедуре, и до сих пор не поступало ни одного сообщения о насилии или… о чем-то таком, что пережили мы.

Ким кивнула.

– Пока нет. Но они никого не пускают на ковчег. Турки категорически настаивают на том, что пещера должна быть закрыта, и ООН склонна с ними согласиться.

Она прикрыла глаза и почувствовала, как ее собственные страхи перекликаются с теми, о которых они только что говорили. Уокер посмотрел в окно на двух женщин, прогуливавшихся рука об руку. Одна из женщин вела на поводке энергичного черного терьера.

«Обычные люди живут обычной жизнью, – подумала Ким. – Если бы только они знали…»

– Уже спустили тело Адама Холцера? – спросил Уокер.

– Да, несколько дней назад. Я подумывала о том, чтобы присутствовать, но это могло быть расценено как несанкционированное вмешательство, – ответила Ким. – К тому же Мериам не желает нас видеть. Она хочет забыть про гору и все, что с ней связано, на те дни, которые у нее еще остались.

Уокер посмотрел куда-то в глубь ресторана. Ким проследила за его взглядом и увидела Чарли, выходящего из уборной в задней части коридора и вытирающего мокрые руки о штаны. Это зрелище заставило ее улыбнуться.

– Я удивлен, что она протянула так долго, – сказал Уокер. – У нее осталось очень мало времени.

Ким поколебалась, затем тоже наклонилась вперед.

– Никогда не знаешь точно, сколько тебе еще осталось, – сказала она. – Именно поэтому я очень хотела тебя увидеть.

Что-то в ее тоне заставило Уокера насторожиться. Он внимательно посмотрел на ее лицо, пытаясь догадаться, в чем тут подвох.

– Ты что-то недоговариваешь.

– Просто я подумала, что ты должен это знать, – я устроилась на работу в посольство. На два года займу пост специального советника посла. В общем, пока я побуду здесь, в Вашингтоне. Мне кажется, мы могли бы время от времени встречаться.

По выражению его лица было сложно что-либо понять.

– Мне бы очень этого хотелось, – ответил он, но так натянуто, что она задумалась, не простая ли это вежливость.

– Я ничего особенного не жду, – объяснила Ким. – Просто мне снятся кошмары. Мне все время снятся кошмары. И нет никого рядом, кто был бы способен меня понять.

Чарли вернулся и сел на свое место за столом в тот момент, когда подошедший официант поставил перед ними воду. Мальчик поблагодарил его очень вежливо.

Уокер потянулся через стол и взял ее за руку.

– Я тоже вижу такие сны. Ты не одинока.

Любой, кто услышал бы это со стороны, подумал, что речь идет о романтике, а не о страхе. Чарли сморщил нос и закатил глаза. Роль маленького джентльмена, которую он разыгрывал с таким искусством, по-видимому, не распространялась на публичные проявления чувств.

– Мы не целуемся, – поспешила заверить его Ким, заставив себя улыбнуться. – Или держаться за руки тоже входит в перечень запрещенных занятий?

Как ни странно, но в присутствии мальчика ей становилось легче.

Чарли задумчиво скривил губы, затем вздохнул и смягчился.

– Думаю, держаться за руки можно.

Уокер тихо рассмеялся и крепче сжал руку Ким. Она была ему благодарна. Контакт помог осознать, что он понимает ее кошмары. Предложение переехать в Вашингтон и работать с послом не имело никакого отношения ни к Уокеру, ни к тому, что случилось на горе Арарат, но она не могла бы честно сказать себе, что это не повлияло на принятие ею решения. Не то чтобы она полюбила Уокера – она ведь его даже толком не знала, но после Арарата с ней случались такие приступы ужаса и паранойи, что временами ей казалось, что она сходит с ума… а потом наступали периоды, когда она боялась именно того, что полностью и беспощадно нормальна.

– Спасибо, – сказала она отцу и сыну одновременно.

А потом официант принес пиццу, и она еще раз взглянула в глаза Уокеру, присматриваясь, не появился ли там предательский оранжевый огонек. Просто на всякий случай.

Ким знала, что теперь будет высматривать его всегда.

Всю оставшуюся жизнь.


Легкий весенний дождь омрачил небо над Ист-Медоу острова Лонг-Айленд. Мериам встречалась с отцом Адама лишь однажды – на вечеринке по поводу выхода их первой совместной книги. Тогда казалось, что вкладывать собственные деньги в поездку в Нью-Йорк для празднования печатной публикации – это разумно.

Мистеру Холцеру было немного за пятьдесят. Более пятнадцати лет назад он овдовел и с тех пор ни разу не женился, несмотря на длительную любовную связь с биржевым аналитиком по имени Сильвия. Мериам задавалась вопросом: не избегает ли он женитьбы на Сильвии только потому, что не хочет, чтобы его сын переживал по поводу появления мачехи?

Она надеялась, что теперь мистер Холцер на ней женится. Ну не теперь, конечно, а переждав срок траура. Чувства Адама больше не будут этому препятствовать.

Мериам стояла у черных кованых ворот Кладбища Объединенной синагоги. Дождь стучал по зонтику, стекая с краев, и она пыталась сделаться как можно меньше, чтобы не промокнуть. На ней было длинное черное пальто на флисовой подкладке и толстый серый шарф. В это утро, прежде чем покинуть отель, она перевязала волосы лентой на затылке, но та порвалась, и теперь ее дикая густая грива непослушно обвивалась вокруг лица.

Ее сердце ныло, когда она смотрела через ворота на вереницу машин, выстроившихся вдоль узких аллей вокруг мавзолея, построенного в западном углу кладбища. Мериам поработала с турецкими властями, связала их с отцом Адама, чтобы мистер Холцер смог организовать возвращение тела домой. Если стареющий Холцер и знал что-то о помолвке сына, то он никогда об этом не упоминал.

Тем не менее мистер Холцер пригласил ее сюда, и она отказалась, сказав, что недостаточно здорова, чтобы путешествовать. Это была ложь, причем многослойная. Вместо того чтобы присоединиться к небольшому собранию, присутствовавшему во время заупокойного обряда, а затем пройти внутрь мавзолея – туда, где прямо сейчас закладывали в нишу кремированные останки Адама, – она предпочла тайно прилететь в Нью-Йорк и арендовать машину для поездки на Лонг-Айленд.

Если бы она приняла предложение мистера Холцера, то чувствовала бы себя непрошеным гостем. Или вообще самозванкой.

Машины проносились за ее спиной, разбрызгивая лужи. Других пешеходов здесь не было. Только Мериам стояла под зонтиком за воротами и наблюдала за тем, как выходят из мавзолея скорбящие, как пробираются к своим автомобилям. С такого расстояния было трудно определить, кто из этих темных фигур мистер Холцер и Сильвия.

Ей ужасно хотелось плакать.

Очень скоро она уйдет. Она не хотела, чтобы они увидели ее. Не хотела, чтобы они узнали, что она проделала такой долгий путь, но отказалась присоединиться к ним в мавзолее.

«Не отказалась, – сказала она себе. – Просто не могу».

Даже если бы она хотела, она не смогла бы пройти через ворота. Как не могла войти в синагогу, где читали поминальную молитву. Она хотела проводить Адама, но у нее не было другого выбора, кроме как стоять здесь под дождем, хотя она совершенно не беспокоилась о пневмонии. Теперь она вообще не беспокоилась о болезнях.

Первые автомобили стали медленно двигаться по аллее к воротам. Мериам заставила себя повернуться и поспешить обратно к своей машине. Идя по тротуару, она сунула руку в карман – точно так же, как в ту ночь, когда Хакан нес ее на руках с горы, – и точно так же, как тогда, почувствовала острые края и гладкую поверхность битумного осколка.

Мериам понятия не имела, кто его туда подложил. Демон мог любого заставить сделать это, просто овладев им, чтобы тот, не мудрствуя, спрятал амулет в куртке. Это была его самозащита, последняя возможность вырваться с горы… и начать свой путь в новом мире. Демон выбрал ее потому, что ему было что ей предложить.

Жизнь.

До тех пор, пока она будет следовать его воле, он будет заботиться о ее здоровье. Он сделает ее цельной.

Демон уничтожил рак, убивавший ее, и занял его место. Он стал другим видом рака.

Болезненная ухмылка исказила черты ее лица, но она изгнала ее напряженным усилием воли. Он мог лишить ее способности плакать, но она не даст ему заставить себя улыбаться. По крайней мере сегодня.

Если бы это касалось ее лично, Мериам никогда бы не пошла на сделку с демоном. Уж лучше смерть, чем такое.

Но она сделала это не ради себя.

Задумчиво она положила руку на живот, ощущая его округлость. Прошло уже четыре месяца, и с каждым днем он вырастал понемногу. Если родится мальчик, она назовет его Адамом и будет молиться за то, чтобы он пошел в отца.

Хотя иногда…

Иногда ее посещала мысль, что существо, растущее внутри, может оказаться вовсе не человеком. И тогда она ужасно кричала, но недолго – секунду или две, пока не раздражался он и не перехватывал над ней контроль, заставляя умолкнуть. Ему не нравились ее крики.

«Это плохо для ребенка, – шептал демон внутри ее головы. – А он должен родиться сильным».

И тогда Мериам задавалась вопросом, насколько больно будет рожать нечто с рогами…

Благодарности

Как всегда, большое спасибо всем, кто создает комфортную среду обитания, которая позволяет мне делать мою работу, включая агента Ховарда Морхейма, менеджера Питера Дональдсона, замечательного редактора Майкла Хомлера, а также Лорен Яблонски и всю команду издательства St. Martin’s Press. Вечная благодарность Конни и трудным молодым людям, которых мы с гордостью зовем своими детьми. Кроме того, особая благодарность Дане Кэмерон, Эрику Симонсону (из Международной Ассоциации горных проводников) и Лейле Вардизе за их знания, доброту и опыт.

Примечания

1

Бар-мицва́ (буквально – «сын заповеди») – термин, применяемый в иудаизме для описания достижения еврейским мальчиком или девочкой возраста религиозного совершеннолетия (прим. пер.).

2

Диббук – злой дух в ашкеназском еврейском фольклоре, являющийся душой умершего злого человека (прим. пер.).

3

Курманджи – крупнейший по числу носителей диалект курдского языка (прим. пер.).

4

Кюнефе – турецкий десерт из теста и сыра, пропитанный сиропом (прим. пер.).

5

Национальный научный фонд – агентство при правительстве США, отвечающее за развитие науки и технологий (прим. пер.).

6

DARPA (Defense Advanced Research Projects Agency) – Управление перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США, отвечающее за разработку новых технологий для использования в интересах вооруженных сил (прим. пер.).

7

Тако – мексиканский пирожок из кукурузной лепешки с начинкой из рубленого мяса, томатов, салатных листьев и сыра с острым соусом (прим. пер.).

8

Грушанка – род цветковых растений семейства Вересковые (прим пер.).

9

«Берешит Рабба» – мидраш (истолкование) на книгу Бытия, автором которого предание называет палестинского аморая (еврейского законоучителя) Ошайю (прим. пер.).


home | my bookshelf | | Арарат |     цвет текста   цвет фона