Book: Моя леди Джейн



Моя леди Джейн

Синтия Хэнд, Броди Эштон, Джоди Мидоуз

Моя леди Джейн

Всем, кто точно знает: на той двери из «Титаника» хватило бы места для Леонардо Ди Каприо[1].

И Англии. Прости нас, пожалуйста, за все, что мы собираемся сотворить с твоей историей.

Что есть история, как не басня, в которую договорились поверить?

Наполеон Бонапарт

Корона принадлежит мне не по праву. Она не радует меня.

Леди Джейн Грей

Cynthia Hand & Brodi Ashton & Jodi Meadows

My Lady Jane

Copyright © 2016 by Cynthia Hand, Brodi Ashton, and Jodi Meadows


Перевод с английского А. Анастасьева


© А. Анастасьев, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Часть первая

(в которой мы слегка подправим историю)

Пролог

Эта история, возможно, покажется вам знакомой. Она начинается так: жила-была шестнадцатилетняя девушка по имени Джейн Грей[2]. Ее заставили выйти замуж за совершенно незнакомого человека (лорда Гилдфорда, или Гилфорда, или Гиффорда[3] – что-то в этом роде), и вскоре после этого она неожиданно оказалась правительницей целой страны. Королевой она пробыла девять дней. А затем в совершенно буквальном смысле потеряла голову.

Разумеется, это трагедия – если, конечно, вы находите отделение чьей-либо головы от тела трагическим событием (мы же просто рассказываем историю, и нам совершенно не хочется делать произвольные предположения относительно того, что читатель найдет трагичным, а что – просто неожиданным).

Собственно, мы собираемся рассказать другую историю.

Будьте внимательны. Незначительные детали мы подкорректировали. Основные – полностью исказили. Некоторые имена мы изменили, чтобы не опорочить людей невинных (или не таких уж невинных; или просто потому, что имя нам показалось дурацким и мы придумали получше). Ну и добавили волшебства, потому что так всегда интереснее. Так что тут у нас возможно все, что угодно.

В общем, перед вами история Джейн в том виде, в каком, по нашему мнению, ей следовало состояться.

Начинается она в Англии (ну, или в альтернативной версии Англии – мы ведь манипулируем историей) в середине XVI века. Времена на дворе стояли непростые, особенно для тех, кому случилось родиться эзианином (на случай, если вы не знакомы с этим термином, поясним, что слово происходит от древнеанглийского корня eðian, что означает «дух»). Эзиан природа наградила (или наказала, это уж зависит от взгляда на вещи) способностью менять свой облик с человеческого на звериный и обратно. Например, некоторым было дано превращаться в кошек, что способствовало сильному сокращению крысиной популяции в Англии (правда, другие, в свою очередь, умели превращаться в крыс, так что сокращение было незаметно).

Одни люди считали эту «животную магию» потрясающим благом, но иные, разумеется, находили ее мерзостью, подлежащей скорейшему искоренению. Эти последние (известные как «единосущники») полагали, что человеческим существам нечего делать в ином обличье, кроме как в собственном, человеческом. А поскольку единосущники заправляли в ту эпоху всем, эзиан всячески преследовали и травили до тех пор, пока все они не вымерли или не ушли глубоко в подполье.

Вот в такой-то ситуации мы с вами и оказываемся при английском дворе одним судьбоносным днем, когда король Генрих VIII в приступе ярости превратился в огромного льва и сожрал своего шута – к вящему восторгу присутствовавших. Все они встретили эту сцену восторженными аплодисментами, поскольку шута никто не любил (позднее, когда придворные поняли, что произошедшее на их глазах было не заранее отрепетированным искусным трюком, но подлинным актом поглощения львом шута, они уже не склонны были аплодировать, а просто говорили со вздохом: «Этот клоун сам напросился»).

Тем же вечером король Генрих, вернувшись в свой человеческий облик, постановил считать, что эзиане, собственно говоря, не так уж плохи и впредь должны пользоваться всеми правами и привилегиями наравне с единосущниками. Это решение – реабилитировать древнее волшебство – произвело сильный эффект по всей Европе. Глава Единосущной церкви выразил недовольство действиями Генриха, однако всякий раз, когда из Рима приходили полные горечи письма с осуждением королевского постановления, король (лев) просто съедал гонца вместе с посланием.

Отсюда пошла крылатая фраза: «Проглотить горькую пилюлю».

Когда Генрих VIII умер, престол унаследовал его единственный сын Эдуард. Тут и начинается наш рассказ – в весьма напряженное время, наполненное всевозрастающей враждебностью между эзианами и единосущниками при правлении мало на что способного короля-подростка. Наши юный лорд и юная леди еще и понятия не имеют о том, что вскоре их судьбы пересекутся.

Причем совершенно против их воли.

Глава 1

Эдуард

Король, как выяснилось, медленно умирал.

– Сколько? – спросил он у мастера Бубу, своего личного лекаря. – Сколько мне осталось?

Бубу отер пот со лба. Меньше всего ему нравилось преподносить дурные новости августейшим особам. В его ремесле подобное вполне могло привести за решетку. А то и хуже.

– Год, возможно – два, – просипел врач. – В лучшем случае.

«Ерунда», – подумал Эдуард (вы ведь помните, что именно так звали короля). Он уже несколько месяцев хворает, но ведь ему шестнадцать лет. Не может быть, чтобы он вот так взял и умер. Подхватил простуду – делов-то. Ну, кашель что-то слишком долго не проходит, ну, теснит грудь, приступы лихорадки; да, конечно, частые головокружения, иногда странный привкус во рту, но смерть?

– Вы уверены? – спросил он.

Бубу кивнул.

– Увы, ваше величество. Это грудной недуг.

Ах, вот оно что.

Эдуард подавил приступ кашля. Он как-то сразу почувствовал себя хуже, чем всего лишь мгновением раньше, – словно его легкие подслушали ужасную новость и от этого сразу начали схлопываться. Король видел людей с грудным недугом, вечно харкающих в жуткие, перепачканные кровью носовые платки, ослабевших, дрожащих и в конце концов испрашивающих позволения удалиться от двора, чтобы не на глазах у дам умереть страшной смертью в хрипах.

– Вы… уверены? – спросил он снова.

Бубу потеребил воротник.

– Я приготовлю укрепляющие средства для уменьшения болей и сделаю все возможное, чтобы вы хорошо чувствовали себя до конца, но… да. Я уверен.

Конец. Как грозно звучало это слово.

– Но ведь…

Он еще столько всего хотел сделать в жизни. Во-первых, поцеловать девушку, хорошенькую девушку, подходящую девушку, ту самую, что нужно, и может быть, даже сплетясь своим языком с ее (король слышал о новомодном способе целоваться, только недавно изобретенном во Франции). Он хотел наконец победить своего наставника по военным искусствам в фехтовании – ведь этот господин по прозвищу Удар единственный вечно забывал дать монарху одолеть себя. Он хотел объехать все свое королевство и попутешествовать по свету. Загнать на охоте какого-нибудь огромного славного зверя и водрузить его голову на стену в своих покоях. Хотел взобраться на вершину Скофелл-Пайка[4] – то есть так высоко, как только можно в Англии, и, обозрев земли, лежащие у его ног, осознать: он господин этих земель.

Теперь ясно, что ничего из этого ему уже не суждено исполнить.

«Безвременно – вот как будут говорить люди, – подумалось ему. – Во цвете лет. Какая трагедия». В его ушах уже звенели слова будущих баллад, которые сочинят менестрели о нем, великом короле, ушедшем так рано:

Эдуарда закрыты земные пути.

Без легких не дышат, как ни крути.

– Я желаю выслушать мнение другого лекаря. Получше, – сказал Эдуард, и ладонь его, покоившаяся на подлокотнике трона, сжалась в кулак. Его вдруг зазнобило, и он, поежившись, теснее запахнулся в меховую королевскую мантию.

– Разумеется, – произнес Бубу и попятился.

Пациент прочел в глазах врача страх и испытал острое желание бросить его в темницу назидания ради, ибо он, Эдуард, – король, а король всегда получает то, чего хочет, и король не желает умирать. Он прикоснулся к золотому кинжалу у себя за поясом, и Бубу отступил еще на шаг.

– Мне так жаль, государь, – промямлил старик, упершись взглядом в пол, – умоляю, не губите того, кто поднес вам горькую пилюлю.

Эдуард вздохнул. Увы, он хотел бы, но не мог, подобно отцу, принять облик льва и сожрать принесшего эту ужасную пилюлю. Насколько Эдуарду было известно, внутри него вовсе не пряталось никакое животное.

– Ступайте, Бубу, – молвил он.

Лекарь издал вздох облегчения и опрометью бросился к дверям, оставив короля наедине с надвигающейся смертью.

– Жернова Господни… – пробормотал король: так в ту эпоху выражались люди, желая воскликнуть: «Вот дерьмо!» Умереть от грудного недуга – как это не по-королевски.

Позднее, когда новость о скорой кончине царствующего монарха распространилась при дворе, к нему поспешили сестры. Они нашли его сидящим на любимом месте – на подоконнике в одной из южных башен Гринвичского дворца. Свесив ноги наружу, он наблюдал за тем, как люди снуют туда-сюда внизу, во внутреннем дворе, и прислушивался к мерному гулу течения Темзы. Ему казалось, он вдруг постиг Смысл Жизни – Великую Тайну, которая, если поразмыслить, сводилась вот к чему…

Жизнь коротка, и в конце ты умираешь.

– Эдуард, – прошептала Бесс, присаживаясь рядом на подоконник. Ее губы дрожали от сострадания. – Братик, мне так жаль.

Он сделал попытку усмехнуться в ответ. Эдуард слыл мастером усмешек. Они представляли собой его наиболее тонко отточенный королевский навык – но на сей раз у него вышла лишь жалкая вялая гримаса.

– Значит, вы уже слышали. – Он постарался придать голосу оттенок беззаботности. – Естественно, я собираюсь пригласить еще одного врача. Не чувствую себя умирающим.

– О, Эдди, дорогой мой, – сглотнула Мария, прижимая кружевной край носового платка к уголку глаза. – Мой милый, любимый мальчик. Бедный маленький птенчик.

На секунду Эдуард прикрыл глаза. Ему не нравилось, когда его называли «Эдди» и говорили с ним, как с малышом в коротких штанишках, но от Марии он это терпел. Ему всегда было немного жаль сестер – из-за того, что отец объявил их обеих незаконнорожденными и все такое. В тот самый год, когда отец открыл в себе звериное обличье – в народной памяти он остался как Год Льва, – Генрих VIII решил также, что отныне все правила жизни устанавливает только король. Он аннулировал свой брак с матерью Марии и отправил ее до конца дней в монастырь – все это, чтобы жениться на матери Бесс, одной из красоток фрейлин. Однако когда жена № 2 не смогла подарить мужу сына-наследника и повсюду распространились слухи о том, что, будучи эзианкой, королева Анна частенько обращается в черную кошку и бесшумно прокрадывается по лестницам замка в спальные покои придворного менестреля, король без колебаний велел отрубить ей голову. У жены № 3 (матери Эдуарда) все сложилось правильно, а именно: она, во-первых, родила ребенка с правильным набором гениталий для того, чтобы в дальнейшем править Англией, и во-вторых, не задержалась, чтобы насладиться торжеством, а быстренько скончалась. Король Генрих в дальнейшем имел еще трех жен (брак с одной был также объявлен недействительным, вторая – казнена и, наконец, последней – ха-ха – повезло пережить супруга), но детей больше не появилось.

Таким образом, их осталось трое королевских потомков – Мария, Бесс и Эдуард, – трое носителей как бы особого клейма в этой мозаичной семье. Ведь их общий отец, вероятно, был безумен и уж точно опасен не только в виде льва, а разные матери – мертвы или сосланы. Они всегда неплохо ладили между собой – вероятно, потому, что не имелось никаких сомнений относительно того, кому носить корону. Естественно, Эдуарду – он мальчик, ему и играть мужскую роль.

На престол он вступил девяти лет от роду, так что время, когда не был королем, Эдуард мог припомнить лишь смутно и до сегодняшнего дня считал, что пурпурная мантия отлично ему подходит и устраивает его. А вот теперь блестящая доля обернулась ему боком, и пришло время платить по счетам, – как горько думал он. Лучше бы уж родиться ему простолюдином – сыном какого-нибудь кузнеца, например. Тогда, быть может, он успел бы к нынешним годам получить свою порцию обычных человеческих радостей, перед тем как покинуть этот бренный мир. По крайней мере, у него был бы шанс поцеловать девчонку.

– Скажи правду, как ты себя сейчас чувствуешь? – торжественно спросила Мария. Она всегда говорила торжественно.

– Недужу грудью, – ответил он.

Этот ответ вызвал тень улыбки на губах Бесс, Мария же только скорбно покачала головой. Старшая сестра никогда не смеялась его шуткам. Они с Бесс многие годы дразнили ее за глаза Девушкой-Бабушкой – именно за угрюмое отношение ко всему на свете. Увидеть, как она искренне радуется, можно было разве что на казни какого-нибудь изменника или сожжении бедного эзианина на костре. Когда дело касалось эзиан, Мария всегда проявляла удивительную кровожадность.

– Грудной недуг свел в могилу мою мать, ты сам знаешь. – Она в волнении стиснула в руках платок.

– Да, знаю. – Эдуард всегда считал, что королева Екатерина умерла скорее от разбитого сердца, чем от каких-либо физических немощей, хотя он допускал, что, когда разбито сердце, организм вскоре тоже может разбиться.

В любом случае у него не будет шанса разбить себе сердце, подумал Эдуард, и новая волна жалости к себе захлестнула его. Никогда не придется ему полюбить.

– Это ужасная смерть, – продолжала Мария. – Все кашляешь и кашляешь, пока не выкашляешь легкие наружу.

– Спасибо. Вот уж утешила, – отозвался он.

Бесс, которая всегда смотрелась тихоней рядом с торжественно говорливой сестрой, бросила на нее злой взгляд и положила руку в перчатке на ладонь Эдуарда.

– Можем мы тебе чем-нибудь помочь?

Он вздрогнул. Глаза у него горели от подступавших слез, но он твердо решил не плакать из-за того, что умирает, и всякого такого. Рыдать – это занятие для девчонок и новорожденных младенцев, но не для королей, а кроме того, оно ведь ничего не изменит.

Бесс сжала его ладонь своею. Он ответил тем же – без единой слезинки – и, отвернувшись, стал созерцать вид из окна, а также размышлять о Смысле жизни.

Жизнь коротка.

А потом ты умираешь.

Очень скоро. Через полгода, максимум – год. Это казалось ужасающе коротким сроком. Прошлым летом один знаменитый итальянский астролог составил для Эдуарда гороскоп, в котором значилось, что король проживет еще сорок лет.

Значит, знаменитые итальянские астрологи – беззастенчивые лгуны и шарлатаны.

– Но, по крайней мере, ты можешь быть уверен, что после твоего ухода все останется в должном порядке, – торжественно провозгласила Мария.

– Что? – он повернулся к ней.

– Я имею в виду твое королевство, – добавила она еще более торжественно. – Оно останется в надежных руках.

О королевстве он даже не особенно и думал. То есть, честно говоря, совсем не думал. Слишком уж сосредоточился на мысли о выкашливании легких наружу – ну, а потом уж ему точно станет все равно, мертвые не склонны к тревогам.

– Мария, – вспыхнула Бесс, – сейчас не время для политики.

Прежде чем Мария успела возразить (а судя по выражению ее лица, она собиралась сказать, что для политики всякое время подходит, а нынешнее – тем более), послышался стук в дверь.

– Войдите! – крикнул Эдуард, и в дверном проеме показался крупный орлиный нос Джона Дадли, герцога Нотумберлендского и лорда-президента Верховного Тайного Совета при особе короля.

– Ваше величество, я так и думал, что найду вас здесь, – произнес он, завидев Эдуарда. Затем его взгляд подчеркнуто торопливо скользнул по Марии и Бесс – так, словно они ни в коем случае не заслуживали сколько-нибудь пристального внимания с его стороны. – Принцесса Мария, принцесса Елизавета. Вы обе прекрасно выглядите. – Он вновь повернулся к Эдуарду. – Могу ли я ненадолго отвлечь ваше величество?

– Можете и надолго, – отозвался Эдуард.

– Я бы хотел говорить с глазу на глаз, – пояснил лорд Дадли, – в зале заседаний Совета.

Эдуард встал и отряхнул панталоны. Кивнул сестрам – те ответили изысканными реверансами. Затем последовал за лордом Дадли вниз по лестнице и далее, через длинную галерею дворцовых помещений, до палаты, где его советники почти каждый день часами корпели над бумагами, управляя страной и принимая важные решения. Сам король никогда не проводил в этой комнате много времени – заходил, только когда появлялся документ, требующий его личной подписи, ну, или какое-нибудь особо важное дело нуждалось в его высоком внимании. Такое случалось нечасто.

Пропустив своего сюзерена вперед, Дадли закрыл за собой двери.

Эдуард, запыхавшись после короткой прогулки, погрузился в сиденье своего обитого особо мягким красным бархатом трона, стоявшего во главе полукруга из кресел, обычно занимаемых тридцатью членами Тайного совета. Дадли подал королю платок, и Эдуард прижал его ко рту в приступе кашля.

Отняв материю от губ, он увидел на ней розовый след.

Святое дерьмо.



Уперев взгляд в этот след, король хотел было вернуть платок Дадли, но герцог торопливо произнес:

– Пусть он останется у вашего величества, – и отошел на другой конец зала, где принялся привычным движением теребить бороду в глубокой задумчивости.

– Я полагаю, – мягко начал Дадли, – нам необходимо поговорить о том, что вы намерены предпринять.

– Предпринять? Речь идет о грудном недуге. Он неизлечим. Очевидно, что мне не остается ничего другого, кроме как умереть.

Дадли соорудил сострадательную улыбку, выглядевшую на его лице весьма ненатурально, так как улыбаться он не привык.

– Да, государь, боюсь, это правда, но смерть в конце концов ожидает всех нас. – Он продолжал поглаживать бородку. – Новость эта печальна, но мы обязаны использовать ее как можно плодотворнее. Надлежит еще многое сделать для блага королевства, прежде чем вы скончаетесь.

А, «для блага королевства». Вечное «благо королевства». Эдуард кивнул.

– Хорошо. – Он постарался придать голосу больше смелости, чем находил в себе. – Говорите, что я должен сделать.

– В первую очередь мы должны позаботиться о линии наследования. О том, кто займет трон после вас.

Эдуард вздернул брови.

– Вы хотите, чтобы я женился и произвел на свет наследника менее чем за год?

А что, это приятно. Наверняка удастся поцеловаться, соприкасаясь языками.

Дадли прочистил горло.

– Гмм… Нет, ваше величество. Для этого вы в недостаточно добром здравии.

Эдуард хотел было пуститься в спор, но вспомнил о розовом пятне на носовом платке и о том, как мучительно тяжело дался ему простой путь из одного конца дворца в другой. Ясно, что он не в той форме, какая нужна для обращения с женой.

– Что ж, – сказал он, – в таком случае, полагаю, престол достанется Марии.

– Нет, государь, – поспешно и резко бросил Дадли. – Мы не можем допустить, чтобы английская корона попала не в те руки.

Эдуард нахмурился.

– Но она – моя сестра. Она – старшая. Она…

– Она единосущница, – вставил Дадли. – Мария воспитана в убеждении, что всякое звериное волшебство есть зло, которого следует страшиться и уничтожать при любой возможности. Если она станет королевой, то немедленно вернет страну в Темные века. Ни одному эзианину не будет тогда покоя.

Эдуард в задумчивости откинулся на спинку трона. Герцог говорил верно. Мария не потерпит у себя эзиан (как мы уже заметили выше, она воспринимала их только с хрустящей корочкой). Кроме того, у нее нет чувства юмора, она мыслит отстало, в общем, никакой пользы в правлении точно не принесет.

– Значит, не Мария, – согласился король. – Ну, в таком случае остается Бесс. – Он покрутил на пальце кольцо с государственной печатью. – Бесс, конечно же, справится лучше Марии, и оба ее родителя были эзианами – если вы, конечно, верите тем рассказам о черной кошке. Однако я не знаю, насколько она, в свою очередь, может быть лояльна к единосущникам. Бесс хитра и скрытна. Кроме того, – произнес Эдуард, поразмыслив еще немного, – вряд ли корона может достаться женщине.

Наверное, вы заметили, что Эдуард был настроен немного сексистски. Но мы не можем, положа руку на сердце, винить его в этом, поскольку всю его недолгую жизнь он был нещадно прославляем за то только, что родился мальчиком.

Впрочем, ему нравилось думать о себе как о дальновидном короле. Он не унаследовал от отца эзианской натуры (во всяком случае, пока она не проявилсь), но она естественным образом составляла часть его семейной истории, и Эдуард с детства приучился сочувствовать делу и праву эзиан. В последнее время казалось, что взаимоотношения двух основных групп населения приближаются к точке кипения. Стали поступать сообщения о некоей тайной эзианской партии под названием «Стая», члены которой совершали набеги на церкви единосущников и грабили их. Королю доносили и о том, что последние, в свою очередь, раскрывая инкогнито врагов, отвечали насилием на насилие. И о дальнейших актах вторичного возмездия со стороны эзиан. И так далее и так далее.

Дадли был прав. Стране нужен повелитель, сочувствующий эзианам. Кто-то, кто сумеет сохранить мир.

– Итак, кого же вы наметили? – Эдуард протянул руку к боковому столику, где, согласно королевскому указу, всегда стояла тарелка свежей охлажденной ежевики. Он обожал ежевику. Ходили толки, что она обладает исцеляющей силой, так что в последнее время монарх стал есть ее еще больше. Вот и сейчас он забросил в рот ягоду.

Кадык лорда Дадли, словно поршень, двигался вверх-вниз – впервые с тех пор, как они познакомились, он, казалось, слегка нервничал.

– Речь идет о сыне – первенце леди Джейн Грей, ваше величество.

Эдуард поперхнулся ежевикой.

– У Джейн есть сын? – воскликнул король, брызнув слюной. – Имею основания полагать, что я бы уж знал об этом.

– В настоящее время у нее нет сына, – терпеливо пояснил Дадли. – Но будет. – И если вы лишите права наследования Марию и Елизавету, то Греи – следующие на очереди.

Стало быть, Дадли хочет, чтобы Джейн вышла замуж и родила наследника престола.

Эдуард никак не мог представить свою кузину Джейн замужней дамой с ребенком, хотя ей уже исполнилось шестнадцать лет, а такой возраст считался по тем временам на грани старого девства. Великой страстью Джейн были книги: по истории, философии, религии – да любые, какие ей только попадутся. Она до такой степени любила читать Платона в древнегреческом оригинале, что делала это просто так, для развлечения, а не только когда заставляли учителя. Девушка помнила наизусть целые длинные эпические поэмы и цитировала их по желанию с любого места. Но больше всего она любила книги об эзианах и их приключениях в образе животных.

Нет никаких сомнений в том, что Джейн станет поддерживать эзиан. Ходили упорные слухи, что ее мать принадлежала к этой категории, хотя никто и не знал, какую животную форму она принимала. В раннем детстве Эдуард с двоюродной сестрой больше всего, играя, любили воображать, какими животными они станут, когда вырастут. Эдуарду всегда приходило на ум что-нибудь могучее и свирепое вроде волка. Или большого медведя. Или тигра. Джейн же никак не могла остановиться в своих предпочтениях на чем-то конкретном – ее фантазии бродили где-то между рысью и соколом, насколько помнил король.

– Ты только представь себе, Эдуард, – вспоминался ему десятилетний тоненький голосок, шепчущий ему на ухо где-то на травянистом пригорке, где оба они разлеглись на спинах, чтобы понаблюдать за причудливыми очертаниями и направлением движения облаков. – Я буду летать там, среди них, седлать на ходу ветер, и никто не сможет приказывать мне сидеть прямо и выговаривать за плохое вышивание. Я буду свободна.

– Свободна как птица, – отзывался он.

– Свободна как птица! – с восторгом подхватывала она, вспрыгивала на ноги и неслась вниз с холма с распростертыми руками, изображая полет, и длинные рыжие волосы развевались за ее спиной.

Несколькими годами позже они провели целый день, дразня и обзывая друг друга на чем свет стоит, – все потому, что Джейн прочитала в одной из своих книг: эзиане часто принимают свое звериное обличье в состоянии особенного расстройства или обиды. И вот они ругали друг друга и влепляли друг другу пощечины, и Джейн дошла даже до того, что запустила в Эдуарда камнем, что действительно всерьез его рассердило, но упорно оставались в человеческой оболочке на протяжении всего эксперимента.

Тогда это страшно разочаровало обоих.

– Государь? – настойчиво-вопросительно произнес лорд Дадли.

Эдуард стряхнул с себя ворох воспоминаний.

– Вы хотите выдать Джейн замуж? – уточнил он. – И уже присмотрели кого-то конкретного?

Сама мысль об этом отозвалась в нем легким уколом печали. Джейн он любил, пожалуй, больше всех на этом свете. В детстве ее часто отправляли пожить в покоях Екатерины Парр (шестой и последней жены короля Генриха), так что дети проводили вместе долгие часы, и даже некоторые учителя у них были общие. Именно в те дни они и стали верными друзьями неразлейвода. Эдуард чувствовал, что Джейн единственная на этом свете по-настоящему понимает его, а не относится к нему как к представителю другого биологического вида только потому, что он рожден для венца. И где-то в глубине сознания король лелеял мысль, что, возможно, когда-нибудь он сам сможет жениться на Джейн.

Все это происходило в те времена, когда женитьба на кузинах не казалась таким уж предосудительным делом.

– Да, государь. У меня есть идеальная кандидатура. – Дадли заходил взад и вперед по залу, теребя бороду. – Человек отменно благовоспитанный, из безупречной семьи.

– Это само собой разумеется. Но кто же он? – спросил Эдуард.

– Неоспоримый носитель эзианской магии.

– Понятно. Итак?

– Он не посмотрит на рыжину ее волос.

– Волосы Джейн вовсе не так уж плохи, – возразил Эдуард. – При определеленном освещении они и не кажутся такими уж рыжими…

– Он сможет держать ее в узде и не позволять ей лишнего, – продолжал Дадли.

Ну, это и вправду не помешает, подумал король. Своенравие Джейн давно стало притчей во языцех. Она ни за что не позволяла галантно водить себя за руку при дворе и проявляла открытое неповиновение собственной матери, забиваясь на официальных дворцовых мероприятиях в угол с книгой, вместо того чтобы проводить время в танцах, обеспечивая себя будущими предложениями руки и сердца.

– О ком речь? – спросил Эдуард.

– О человеке, достойном доверия.

Все это хождение вокруг да около начинало уже походить на фарс.

– Кто?! – Эдуард повысил голос. Ему вовсе не по нраву было задавать один вопрос даже дважды, сейчас же пришлось делать это в четвертый раз. К тому же от маневров Дадли взад и вперед по комнате у него закружилась голова. Король треснул кулаком по боковому столику. Ягоды ежевики разлетелись во все стороны.

Герцог замер на месте. Затем прочистил горло и невнятно пробормотал:

– Гиффорд Дадли.

Эдуард моргнул.

– Какой Гиффорд?

– Мой младший сын.

Эдуард помолчал, как бы укладывая в голове это предложение, и постарался проверить его по всем критериям, упомянутым герцогом: из безупречной семьи – есть; достоин доверия – есть; неоспоримый носитель эзианской магии…

– Джон, – выпалил король в открытую, – а у вас в роду есть волшебники-эзиане?

Лорд Дадли потупил взор. Признаваться в наличии эзианской крови было небезопасно даже в новую, более просвещенную, эпоху, когда за это уже не жгли на кострах. Однако, хотя быть эзианином больше не считалось преступным по закону, во всем королевстве еще множество людей разделяло мнение Марии по этому поводу: хороший эзианин – мертвый эзианин.

– Сам я, конечно, не эзианин, – сказал Дадли после долгой паузы. – Но вот мой сын – да.

Эзианин! Как здорово. На минуту Эдуард даже забыл, что стоит одной ногой в могиле и выдает лучшего друга замуж из чисто политических соображений.

– И в кого же он превращается?

Дадли покраснел.

– Он проводит дни в облике… – его губы шевельнулись как бы в попытке выдавить наружу нужное слово, но не получилось.

Эдуард подался вперед.

– Ну?

Дадли изо всех сил старался закончить фразу:

– Он… каждый божий день… он… Он…

– Ну же, давайте! Говорите! – потребовал Эдуард.

Дадли провел языком по губам.

– Он… принадлежит к лошадиной породе.

– К чему принадлежит?

– Он жеребец, ваше величество.

– Жеребец?

– Да… Конь.

Эдуард с открытым ртом откинулся назад, да так и застыл на несколько мгновений.

– Конь. Значит, ваш сын проводит дни в обличье коня, – повторил он, словно желая увериться, что понял все правильно.

Дадли печально кивнул головой.

– Неудивительно, что я никогда не видел его при дворе. Я почти и забыл, что у вас есть еще сын, кроме Стэна. Разве вы не уверяли нас, что он полубезумен и потому вы считаете для него невозможным и неприличным появляться в обществе?

– Мы думали: все лучше, чем такая правда, – признался Дадли.

Эдуард стряхнул со столика на ладонь ежевичину и съел ее.

– И когда же это началось? Как это случилось?

– Шесть лет назад, – отвечал Дадли. – А как – я не знаю. Однажды, когда ему было тринадцать лет, он закатил истерику. Не успели оглянуться, а он уже… – Герцог не нашел в себе силы снова произнести это слово. – Я уверен, что он составит отличную партию для Джейн, государь, и говорю это не потому, что он мой сын. Он крепкий малый: кости отлично развиты, здоровяк, смышлен, во всяком случае, отнюдь не безумен – и достаточно послушен и управляем, чтобы послужить нашим целям.

Несколько минут Эдуард обдумывал сказанное. Джейн обожала все, что имело отношение к эзианам. Против того, чтобы выйти замуж за одного из них, она возражать не станет. Однако…

– Он все дни проводит в лошадином облике? – спросил Эдуард.

– Каждый божий день. От рассвета до заката.

– И никак не контролирует свои превращения?

Дадли взглянул на противоположную от себя стену, где висел огромный портрет Генриха VIII, и Эдуард тут же понял, как глупо прозвучал этот вопрос. Его отец не управлял своими превращениями во льва. Старого короля просто охватывала ярость, и тогда у него начинали в буквальном смысле расти клыки… Так он и оставался львом до тех пор, пока его гнев не утихал, и часто на это уходили долгие часы. Иногда даже дни. Наблюдать за этим было чертовски неприятно.

Особенно в тех случаях, когда король решал кого-нибудь пожевать в качестве игрушки.

– Ясно. Стало быть, контролировать себя он не может, – задумчиво произнес Эдуард. – Но это означает, что муж у Джейн будет только по ночам. Что же это за семья?

– Многие люди были бы счастливы такому обстоятельству. Лично я, безусловно, предпочел бы встречаться с супругой лишь в часы между закатом и рассветом, – с коротким смешком отреагировал Дадли.

«И это ничем не напоминало бы настоящий брак», – мысленно продолжил Эдуард. Хотя… такой девушке, как Джейн, подобный брак позволил бы сохранить чувство уединения и независимости, к которым она так привыкла.

Возможно, все сложится идеально.

– Он хорош собой? – спросил король. Другому сыну Дадли, Стэну, не повезло: он унаследовал от отца непропорционально огромный орлиный нос. Эдуарду совершенно не хотелось выдавать Джейн замуж за такой нос.

Тонкие губы Дадли еще более натянулись.

– Гиффорд даже слишком миловиден для своего положения. Он нередко привлекает… внимание слабого пола…

Эдуард ощутил покалывание ревности и снова поднял взгляд на портрет отца. Он внешне напоминал Генриха и хорошо это знал. Те же рыжеватые с золотистым отливом волосы – и такие же прямые, величественный нос, серые глаза, мелковатые уши по бокам от всего этого. В свое время Эдуарда считали красавчиком, но теперь он сделался худым и бледным, выбитым из колеи болезнью.

– …Однако он будет верным мужем, тут я могу поручиться за него, – продолжал меж тем болтать Дадли. – А когда у них с Джейн родится сын, у вас появится настоящий эзианский наследник. И проблема будет решена.

Вот так просто. Проблема будет решена.

Эдуард потер лоб.

– Когда же должна состояться свадьба?

– Полагаю, в субботу, – ответил Дадли, – если вы, конечно, одобряете эту партию.

Эдуарда скрутил приступ кашля.

Сегодня понедельник.

– Так скоро? – прохрипел он, вновь обретя способность дышать.

– Чем скорее, тем лучше, – заметил Дадли. – Нам нужен наследник.

Все правильно. Эдуард прочистил горло.

– Что ж, очень хорошо. Я одобряю эту партию. Однако в субботу… – Это казалось все же слишком скоро. – Я даже не знаю, какие дела назначены у меня на эту субботу. Мне надо проверить…

– Я уже все проверил, ваше величество. Вы будете свободны. Кроме того, церемония состоится после захода солнца, – добавил Дадли.

– Понятно. Потому что днем он… – Эдуард тихонько заржал.

– Именно так. – Дадли ловко извлек пергаментный свиток и развернул его на стойке, где король подписывал и ставил печать на официальные государственные документы.

– Не сомневаюсь, на сено у вас уходит целое состояние. – К Эдуарду наконец вернулось чувство юмора. Он пробежал глазами бумагу.

Это был королевский указ – точнее, технически говоря, разрешение на венчание в ближайшую субботу леди Джейн Грей, дочери герцога Саффолка, и лорда Гиффорда Дадли, сына герцога Нортумберлендского.

Усмешка исчезла с его лица.

Джейн…

Конечно, это была не более чем фантазия – эта его идея, или мечта о собственной свадьбе с Джейн. С точки зрения политического капитала Джейн мало что собой представляла – да, конечно, богатое семейство и титул – но ничего такого, что могло бы всерьез усилить позиции королевского престола. Эдуард всегда знал, что ему предстоит жениться во имя Англии, а не по своей прихоти. На протяжении его краткой жизни перед ним проходил бесконечный поток иностранных послов с портретами дочерей различных европейских монархов. Все их он внимательно рассматривал. Ему предстояло заключить брак с принцессой.

А не с маленькой Джейн – любительницей книжек и свободного полета.



Дадли вложил ему в руку перо.

– Мы не должны забывать о благе страны, ваше величество. Сегодня же ночью я отправляюсь в замок Дадли и привезу сына сюда.

Эдуард окунул перо в чернильницу, но вдруг замер.

– Поклянитесь, что он будет к ней добр.

– Клянусь, ваше величество. Он будет образцовым мужем.

Король снова закашлялся в платок Дадли. Во рту у него появился привычный уже забавный вкус: что-то болезненно-сладкое вперемешку со стойким ароматом ежевики.

– Я выдаю свою кузину замуж за жеребца, – пробормотал он.

Затем поднес перо к бумаге, вздохнул и вывел свое имя.

Глава 2

Джейн

– И это благословляемое небесами событие произойдет вечером в субботу.

Леди Джейн Грей моргнула, оторвавшись от книги. Рядом звучал голос ее матери, леди Фрэнсис Брэндон Грей.

– Что произойдет в субботу вечером?

– Стой спокойно, дорогая. – Леди Фрэнсис ущипнула дочь за плечо. – Нам необходимо идеально снять мерки. Для подгонки времени не будет.

Джейн и так держала книгу на расстоянии вытянутой руки неподвижно, как только могла. Для того, кто в состоянии обхватить себя пальцами сзади за плечи, это уже великий подвиг.

– Обратите внимание: размер бюста ни капли не изменился, – заметила портниха своей помощнице. – Раз так, то уж, наверное, никогда и не изменится.

Вновь совершая подвиг – на сей раз самообладания, – Джейн воздержалась от того, чтобы стукнуть ее книгой по голове… На самом деле просто книга была очень старая и ценная: «Полная история выращивания свеклы в Англии. Том пятый». Ей не хотелось трепать ее.

– Хорошо, хорошо, так что должно произойти в субботу вечером?

– Теперь руки вниз, – вмешалась портниха.

Джейн опустила руки, заложив указательным пальцем книжную страницу.

Мать, однако, выхватила драгоценный свекольный том из ее рук, бросила его на кровать и снова отвела назад плечи Джейн.

– Стой прямо. Ты же не хочешь, чтобы платье сидело криво. В конце концов, на венчание придется идти без книжки.

– На венчание? – Девушка наклонилась в сторону, чтобы посмотреть на мать через голову портнихи. В ее голосе послышались нотки легкого любопытства. – А кто женится?

– Джейн!

Она снова резко выпрямилась.

Портниха тем временем закончила измерять бедра Джейн (с такими трудно вы́носить ребенка – вот еще один из многих ее недостатков) и собрала свои инструменты.

– Ну, вот мы и закончили, миледи. Доброго вам дня!

На этом она покинула гостиную в облаке тканей и шпилек.

Леди Фрэнсис вновь сжала плечо дочери.

– Ты выходишь замуж, моя дорогая. Не упускай этого из виду.

Сердце Джейн сразу забилось быстрее, но она мысленно велела себе не волноваться. В конце концов, это всего лишь помолвка. Ей уже приходилось обручаться. Целых четыре раза, если быть точной.

– И с кем я помолвлена на этот раз? – спросила она.

Леди Фрэнсис улыбнулась, ошибочно приняв вопрос Джейн за знак согласия.

– С Гиффордом Дадли.

– С каким Гиффордом?

Улыбка матери сменилась хмурой гримасой.

– С младшим сыном лорда Джона Дадли, герцога Нортумберлендского. Гиффордом.

Так. Конечно, Джейн знала Дадли. Хотя сама по себе эта семья в иерархии родовитой аристократии стояла довольно низко и известна была в основном призовыми лошадьми, которых они разводили и продавали. Но тут имелся один нюанс: Джон Дадли был президентом Верховного Тайного Совета, правой рукой короля, его доверенным советником и, вероятно, вторым по могуществу человеком в Англии после самого Эдуарда. Да и вторым ли, не первым ли? Тут многие бы усомнились.

– Понятно, – произнесла девушка после продолжительного молчания. Однако она никогда не видела этого несчастного Гиффорда при дворе, что казалось подозрительным. – Не сомневаюсь, что этот жених так же хорош, как и все остальные.

– Ты ни о чем не хочешь спросить?

Джейн покачала головой.

– Все, что мне нужно, я уже услышала. В конце концов, это всего лишь помолвка.

– Но свадьба состоится уже в субботу, дорогая. – Мать казалась раздосадованной. – В лондонской резиденции Дадли. Мы выезжаем завтра утром.

В субботу. Это… уже скоро. Гораздо скорее, чем она ожидала. Конечно, она услышала про эту субботу, но не задумывалась о том, насколько она близка, и не «впитывала» в себя все значение этого срока.

Значит, брак и вправду может состояться. Ее сердце снова забилось сильнее.

– Мое самое горячее желание – счастливо выдать тебя замуж раньше, чем ты выйдешь из подходящего возраста. – Леди Фрэнсис не уточнила, относится ли выражение «подходящий возраст» к «счастливо» или просто к «выдать замуж». – Во всяком случае, я думаю, что этот парень тебе понравится. Я слышала, он красавчик…

Значит, леди Фрэнсис тоже никогда его не видела. Легкий холодок пробежал по коже Джейн. Учитывая вероятность того, что жених унаследовал знаменитый нос Дадли…

Девушка припомнила едкие замечания портнихи о ее бюсте. К тому же у нее рыжие волосы, а рост так мал и телосложение так хрупко, что иногда ее принимают за ребенка. Не ей, наверное, быть придирчивой в выборе. Да и вообще, не внешность определяет ценность человека. Но этот ужасный нос…

– Спасибо, что предупредили меня, матушка, – крикнула она вслед поспешно покинувшей комнату леди Фрэнсис. Та, конечно, ничего не ответила. Слишком много дел оставалось до субботы.

Суббота. Это через четыре дня.

Джейн быстро оделась, прихватила книгу о свекле и выбрала еще две («Жизнь и падение замечательных эзиан», а также «Руководство для придворных особ по выживанию в дикой местности») – просто на тот случай, если первую она успеет закончить, и направилась во двор к конюшням. Если этому таинственному Гиффорду суждено-таки стать ее мужем (впрочем, до субботы еще очень много чего может случиться, напомнила она себе), имеет же она право точно знать, во что ввязывается и с чем ей придется иметь дело.

За годы детства Джейн тщательно изучила все карты Англии, какие только существовали на свете, и старинные, и современные, и даже карты отдельных частей королевства. Поэтому она знала, что замок Дадли, где члены этого семейства пребывали, когда находились не в Лондоне, находился не более чем в полудне езды от их собственной резиденции в Брэдгейте.

Она могла бы просто доскакать до замка Дадли на лошади в одиночку, но в стране бесчинствовали разбойники, и, по общему мнению, путешествовать без охраны было опасно. (Домашняя челядь винила в беспорядках эзиан – точнее, какую-то банду под названием «Стая», – но Джейн отказывалась верить этим ужасным слухам.) Последнее, что ей сейчас требовалось в дополнение к неожиданным и скоропалительным матримониальным планам, – это попасть в какую-нибудь случайную потасовку. Поэтому, надежности ради (а также чтобы не злить мать), она велела запрячь карету, чтобы ехать в Дадли.

Собственно, нужно ей было только одно: проверить, как там дела с носом.

Стоял прекрасный денек. Покатые холмы, окружавшие Брэдгейт, стояли в ярком убранстве раннего лета.

Деревья уже зацвели. Солнечные лучи мерцали в ручье, журчавшем вдоль дороги. На небольшом возвышении позади него гостеприимно поблескивал красный кирпич усадьбы. Заслышав шум приближающейся кареты, с дороги разбегались олени, но птицы в листве продолжали петь свои прекрасные песни.

Вообще-то Джейн нравился Лондон. В тамошней жизни были свои преимущества; например – близость к кузену Эдуарду. Но домом для девушки всегда оставался Брэдгейт-парк. Она любила свежий воздух, прозрачно-голубые небеса, древние дубы, застывшие на отдаленных пригорках. Ее дед мечтал превратить этот парк в лучшее место для охоты на оленей во всей Англии – и так и сделал, а потому сюда часто съезжались важные гости – члены королевского семейства. Но для Джейн это в общем не имело значения. (Она не охотилась, хотя слышала, что двоюродный брат Эдуард весьма преуспел в этом искусстве.) Зато простые прогулки по Брэдгейт-парку стояли для Джейн на втором месте в списке способов бегства от проблем реальной жизни.

Первое место, естественно, оставалось за книгами, и потому, едва Брэдгейт остался позади, она с удовольствием погрузилась в упоительный восторг «Полной истории возделывания свеклы». (Знаете ли вы, кстати, что древние римляне первыми догадались возделывать свеклу ради, собственно, корнеплодов, а не зеленых отростков?)

Как мы уже неоднократно отмечали, Джейн очень любила читать. Ничто на свете не доставляло ей большего наслаждения, чем тяжесть увесистого фолианта в руках, и каждая новая прекрасная сокровищница знаний была для нее столь же редкой, чарующий и поразительной, сколь и предыдущая. Ее восхищал запах чернил, шершавый хруст бумаги между пальцами, сладкий шелест переворачиваемых страниц, причудливые формы букв… А больше всего ей нравилась та легкость, с которой книги переносили ее из обычной душной светской жизни в миры, где можно прожить сотни других. Книги открывали ей весь белый свет.

Мама никогда не сможет этого понять, подумала Джейн, перевернув последнюю страницу сочинения о свекле и со вздохом захлопнув тяжелый том. Вот лорд Грей, когда был жив, всегда поощрял ее жадную тягу к знаниям, а леди Фрэнсис не одобряла ученых занятий. Какие еще умения нужны молодой леди, кроме умения найти себе подходящего мужа? – любила повторять она. Все, что интересовало в этой жизни мать Джейн, – это богатство и влияние. И ничего на свете она не любила больше, чем напоминать всем и каждому о своей королевской крови: «Моя бабушка была королевой», – повторяла она по десятку раз на дню. Увы, покойный король Генрих давным-давно вычеркнул леди Фрэнсис из линии престолонаследия. Возможно, именно потому, что не одобрял ее спеси.

Власть и деньги. Только они имели значение для леди Фрэнсис. И вот теперь она продает свою дочь таким же манером, каким другие сбывают чистокровных кобыл. Даже не обеспокоившись ее мнением.

Очень похоже на маму.

Джейн стряхнула с себя хорошо знакомое чувство обиды на мать и отложила книгу в сторону, загнув уголок страницы так же решительно, как недавно поступила леди Фрэнсис, изъяв книгу у Джейн и отбросив на кровать. Бедная книжка. Она не заслужила такого обращения только потому, что Джейн приходится выходить замуж.

Замуж. Фух-х-х.

Как бы ей хотелось, чтобы ее прекратили выдавать замуж. Такая морока…

В первый раз Джейн обручили с сыном торговца шелком. Звали его Хамфри Хэнгротт. И поскольку компания «Шелка Хэнгрота» была единственным поставщиком этого драгоценного материала на английский рынок, она диктовала цены. Родители Хамфри нисколько не стеснялись тыкать Греям в глаза тем новым богатством, что должно было на них свалиться. Особенно им нравилось делать это в форме облачения своего тощего долговязого отпрыска в бесчисленные слои самой дорогой парчи, какая только есть в природе. Джейн потеряла счет балам, на которых ее заставляли присутствовать в родовой усадьбе Хэнгротов, – спасала ее только вечная книжка в руках.

Что касается самого Хамфри, то он при первой же встрече отрекомендовался ей как «будущий король… шелка» и настойчиво попросил притронуться к его рукаву… Нет, вы по-настоящему притроньтесь. Распробуйте. Ну что? Касались вы когда-нибудь такой тонкой ткани?.. В свою очередь она спросила: известно ли ему, что червей шелкопряда кипятят в их собственных коконах, чтобы выварить шелк? После этого он отказался вести с ней беседу. Помолвка была расторгнута из-за внезапного появления в стране второго торговца тем же товаром – тот готов был торговать по ценам настолько более низким, чем у Хэнгротов, что вскоре смог бы прибрать к рукам все их дело, так что семья жениха немедленно разорилась. Выяснилось, что никто больше не хочет платить баснословную цену Хэнгротам, так что им пришлось удалиться в небольшой деревенский домишко, и память о них в высшем свете скоро стерлась.

Во второй раз Джейн была помолвлена с Теодором Талье, скрипачом-виртуозом из Франции. Его родичи остановились посмотреть Лондон, между тем как сам он гастролировал по всей Англии со своим Океаническим оркестром. В нескольких высокородных семействах королевства уже прослышали о желании этих Талье обзавестись женой для своего сына – девицей с изысканным вкусом, хорошего рода и такой, что не станет возражать против долгих отлучек супруга, если только сама не захочет сопровождать его в концертных поездках. Лорд и леди Грей тут же предложили кандидатуру своей Джейн – тогда они все еще не могли оправиться после скандала с Хэнгротами, – и «сделка» состоялась.

У Джейн был неплохой музыкальный слух, ей нравились многие сонаты, менуэты и симфонии. По душе ей приходились даже иные оперы – особенно трагические, в финале которых оба влюбленных погибали как бы в наказание за проявленную к ним крупицу милосердия – однако стиль игры нового жениха она не принимала: он казался ей слишком буйным и неистовым. Сам Теодор тоже оказался буйным и неистовым. На ум приходило выражение «слон в посудной лавке». Как ему при этом удавалось умело обращаться с деликатнейшим инструментом – скрипкой, оставалось для Джейн загадкой, но, кстати, именно из-за инструмента данная помолвка была разорвана так же стремительно, как и первая.

Скрипку эту, единственное в своем роде творение покойного мастера Бофорта Белмура, украли. Похитили. Умыкнули. Изъяли с законного места в доме детей Бофорта Белмура. Но путь ее удалось отследить через Францию в Испанию, а оттуда обратно в Англию. «Владелец», одолживший эту скрипку Теодору Талье, – а так поступают все обладатели музыкальных инструментов из числа немузыкантов, чтобы из их собственности регулярно извлекались звуки, – был арестован, а семья Теодора, несмотря на его полную непричастность к преступлению, тоже немедленно разорилась.

Третьим женихом Джейн стал Уолтер Уильямсон, внук якобы крупного изобретателя, предпочитавшего жить в затворничестве. При этом ходила молва: все, что он изобретал, немедленно объявлялось государственной тайной. Если бы дело не касалось женитьбы, девушка, пожалуй, и не имела бы ничего против Уолтера: он казался умным, начитанным и часто говорил о неоценимом достоянии, которое оставит ему дед. Сам юноша тоже стремился к изобретательству. По его словам, это было у него в крови, хотя Джейн не увидела в нем и намека на творческую жилку.

Не прошло и месяца со дня помолвки, как на свет божий всплыли бумаги, доказывавшие: дед Уолтера – обычный вор и провел последние пятнадцать лет в тюрьме. Нетрудно догадаться, что в глазах общества репутация семьи Уильямсонов резко рухнула, результатом чего стало (как вы, наверное, уже догадались) немедленное разорение.

Что же касается четвертого обручения – там вообще оказалось, что жениха не существовало. Мать Джейн (ее отец скончался между третьей и четвертой помолвками) получила миниатюру, изображавшую юного красавца, и не поняла, что в ее руки попал просто безличный образец – своего рода реклама дарований художника.

А поскольку леди Фрэнсис руководствовалась в жизни весьма посредственным здравым смыслом, она к этому времени уже отчаянно стремилась выдать Джейн замуж за кого угодно и неправильно истолковала подпись под миниатюрой: «Представляю вам образчик, достойный руки столь знатной дамы, как леди Джейн», что означало просто достойный с точки зрения мастерства живописца и никак не относилось к воображаемому – хотя и очень красивому – персонажу с картины. Мать Джейн объявила, что принимает «предложение», раньше, чем художник успел отправить ей ответное письмо, в котором интересовался, может ли он рассчитывать на оплату расходов, связанных с путешествием для изготовления портрета самой леди Джейн, и напоминал, что его гонорар ни в каком случае возврату не подлежит.

В порыве гнева и замешательства леди Фрэнсис распространила повсюду переработанный вариант этой истории, в котором она представала жертвой розыгрыша, тем более недопустимого и злого, что дело произошло так скоро после трагической кончины ее супруга. На сей раз в нищету и разорение впал несчастный художник.

По всему выходило, что само согласие на брак с леди Джейн было чревато весьма рискованными последствиями. Если дело с женихами у нее так пойдет и дальше, счастливые деньки Гиффорда Дадли – а также деньки процветания его семьи – явно сочтены.

Ей стало почти жаль его.

Джейн достала вторую книгу – ту, что об эзианах, и провела указательным пальцем по этому слову на обложке. Чего бы только не отдала она за возможность принимать звериное обличье. Превращаться в кого-то, кому никто не смел бы докучать или кого никто не мог бы заставлять выходить замуж, – в медведицу например. Если, как настаивали многие, эзианство передается по наследству, то ее чаша сия, увы, миновала. (Никто не должен был об этом знать, но Джейн однажды слышала, как родители спорят об эзианских чарах, которыми, вероятно, владела ее мать.) Если же (согласно другой, хотя и менее научной гипотезе) способность перевоплощения в животных даруется достойным, то все ее отчаянные попытки, достойные награды, тоже оказались отвергнуты.

Вдали шпилями устремлялся к небу замок на вершине крутого холма. У подножия его копошилась деревня из кучки тесно сгрудившихся домов. Многие селяне останавливались поглазеть на то, как через главные ворота внутрь ограды вкатывается карета и начинает медленно карабкаться вверх. Джейн, в свою очередь, с восхищением рассматривала возвышавшуюся впереди замковую крепость, облицованную блестящим белым камнем и украшенную узкими прорезными окнами (крепость построили в XI веке, как известно всякому знакомому с историей архитектуры, а уж Джейн-то была с ней знакома). Ничего не скажешь – хорошо защищенная цитадель, подумала девушка. Даже зловещая. Похоже, хозяева ожидают нападения в любую минуту.

Карете пришлось миновать еще трое ворот и преодолеть ров, прежде чем она оказалась посреди центрального внутреннего двора – там кучер остановил лошадей, как раз напротив изысканно украшенных жилых помещений. Они представляли собой новое, более современное дополнение к зáмку и, конечно, были снабжены множеством широких окон и остроконечной крышей. Все вокруг производило несколько музейное впечатление, как бы говоря: «Смотрите сколько угодно, но ни к чему не прикасайтесь». Идеально ухожено, но жизни как таковой не наблюдается…

Джейн оглядела несколько дюжин окон, надеясь заметить за ними признаки движения, но нет – все было тихо, только лошади слонялись без дела на широкой лужайке с противоположной стороны замка.

Вот они, значит, какие, эти «призовые лошади», которыми так кичится лорд Дадли.

Она легко выпрыгнула из кареты и подошла к закрытым воротцам перед лужайкой, чтобы получше рассмотреть лошадей.

Все они были породистыми, с гладкими лоснящимися боками и тонкими как веретено ногами. Но лучшим был красавец жеребец, гарцевавший в дальнем конце лужайки. Его мышцы перекатывались и играли, когда он с шумом проносился по траве, голова высоко поднята. На ходу он тряс ею так, что роскошная грива развевалась на ветру, а солнце глубоко бликовало на шкуре каурой масти. Он был просто великолепен. И хотя опыт Джейн в этом деле сводился в основном к общению с благонравными смирными меринами, каковым и пристало возить леди, она подумала, что никогда не видала коня, которым хозяин и вправду мог хвалиться.

А как здорово было бы, представилось ей вдруг, жить в теле лошади. Уметь вот так лихо взлетать, отталкиваясь от земли мощными ногами. И никто к тебе не придирается, не щиплет тебя, никто не комментирует твою жалкую щуплую фигуру…

Чего бы не отдала она за то, чтобы превратиться в лошадь и ускакать не только от этой дурацкой помолвки, но и от всего, что в ее жизни так неправильно сложилось.

– Сударыня, – раздался у нее за спиной мужской голос. – Могу я вам чем-то помочь?

Джейн обернулась и сразу задрала вверх голову, успев, однако, заметить, что джентльмен, окликнувший ее, был хорошо одет. Затем она опустила взгляд.

Ну, так и есть.

Тот самый нос.

В самом что ни на есть чистом виде: огромный изогнутый орлиный клюв, который наверняка входит в комнату как минимум за несколько секунд до своего хозяина. (Возможно, у читателя создастся о нем некоторое представление, если он вспомнит о так называемых птичьих масках чумных докторов, которые появятся через несколько десятилетий после описываемых событий. Говорили, что образцом для изготовления этих масок с клювами послужили именно «дадлианские» носы – впрочем, произносили это всегда, лишь убедившись, что поблизости нет представителя рода Дадли.)

Святые угодники! А что, если это и есть Гиффорд?

– Я приехала повидать лорда Гиффорда Дадли, – сказала Джейн нерешительно, ловя себя на мысли, что обращается непосредственно к носу. Но тут нет ее вины – ведь он завис как раз над нею. От него трудно было уклониться. Она сделала резкий шаг назад в надежде встретиться с собеседником глазами.

– Ах, вот оно что, – с пониманием улыбнулся юноша. – Вам нужен мой брат.

Ага. Значит, этот нос, в смысле, этот человек – не Гиффорд, а Стэн Дадли, старший брат, который иногда появляется с отцом при дворе. (Впрочем, Джейн при дворе не очень-то смотрела по сторонам – ее слишком занимали книги.) Но что, если у Гиффорда нос еще хуже?

Она прижала книги к животу и задумалась: не стоит ли помолиться? Интересно, молитва о носе приличного размера считается кощунством?

– Да. Я бы хотела увидеть Гиффорда прямо сейчас.

– Боюсь, что сейчас это невозможно. Он… гм. Занят с лошадьми. – Стэн бросил взгляд на пастибище, но если Гиффорд там и находился, то Джейн, во всяком случае, его не видела. Из божьих тварей там были только лошади, переходившие от одного пучка травы к другому.

– Так он не примет меня?

– Не сейчас.

Этот ответ взбесил ее. Неужели ей нельзя хотя бы одним глазком взглянуть на суженого, прежде чем идти под венец?! Неужели это так сложно?

Стэн повернул голову, на миг заслонив своим носом солнце.

– Я вижу, вы расстроены. Мне правда ужасно жаль, и я прошу прощения, но с дамами брат никогда не встречается до заката.

С дамами?.. Во множественном числе?

Сэр Нос тем временем продолжил:

– Вы, наверное… Анна? Фредерика? Джанетт?

Джейн в ответ недоуменно моргнула.

– Простите, кто?

Стэн скрестил руки на груди и посмотрел на нее повнимательнее.

– Рыжие волосы. Это необычно. Я не припомню, чтобы брат упоминал хотя бы одну рыжеволосую, когда говорил о своих дамах.

– Своих дамах? – с усилием пискнула девушка.

– Но не думали же вы, что вы у него одна. Впрочем, я полагал, что он предпочитает брюнеток. И повыше. С более выраженными… формами.

Джейн задыхалась от возмущения. Просто неслыханно! Что этот чертов Стэн о себе возомнил? В конце концов, Джейн принадлежит к королевскому роду (да-да, ее прабабушка была королевой), она приходилась кузиной и близким другом Эдуарду Шестому. Она имеет прямой доступ к монаршим ушам, и уже очень скоро в этот орган слуха польются правдивые сведения об этом грубом, невоспитанном, самонадеянном, испорченном человеке…

Вдруг она поняла, что ничего из этого не произносит вслух, а просто стоит с отвисшей челюстью и ждет чего-то, пока губы, шевелящиеся под носом Дадли, пытаются угадать ее имя. А имен оказалось много. Как минимум по одному на каждую букву алфавита. Неужто Гиффорд состоит в отношениях со всеми этими женщинами? Или Стэн просто злобно шутит над ней?

– Ну ладно, – капитулировал наконец тот. – Сдаюсь. Я сообщу ему, что вы приходили, если, конечно, вы скажете мне свое имя.

Она придала своему голосу самый стальной оттенок, какой только смогла.

– Я леди Джейн Грей. Его невеста.

На секунду Стэн застыл как вкопанный, затем, опомнившись, отвесил поклон.

– Ах, вот как! Миледи. Простите меня. Я не знал. Не следовало мне трепать языком попусту. Просто… у вас необычно рыжие волосы для высокородной дамы. То есть… Я хочу сказать, что знай я, кто вы, не стал бы болтать о других леди. Потому что никаких других леди нет. Нигде. Во всем мире. Кроме моей жены. И вас. Гиффорд будет вам преданным и верным мужем. Преданным, как пес. То есть не совсем как пес. – Он вздохнул. – В общем, прошу прощения, мне ничего вообще не следовало говорить…

Джейн только молча смерила его взглядом. Ну, точнее, его нос. Другого ничего особенно видно и не было.

– Еще раз прошу принять мои самые искренние извинения, миледи. – Стэн Дадли сделал еще несколько жалких попыток спасти положение, затем промямлил что-то насчет оставления ее наедине с ее мыслями – несомненно, столь же чистыми, сколь белы цветы на божественно девственном древе – и наконец удалился.

Так-так. Значит, ее нареченный супруг – банальный волокита. Ловкий обманщик девиц. Развратник. Повеса. Этакий резвун. (Джейн, особенно в состоянии крайнего расстройства, частенько превращалась в ходячий толковый словарь – еще один побочный эффект обильного чтения.) Понятно, почему его раньше никто не видел: у распутников днем слишком много дел, как говорится, с лошадками, ну а ночью, надо думать, со шлюхами.

Ну уж нет, с таким смириться невозможно.

Насупившись, Джейн потопала назад к своей карете, на ходу представляя себе все, что скажет Гиффорду, Эдуарду, матери и всем, кто там еще подстроил ей этот брак. Много, много горького предстоит им услышать.

Она-то думала, что эта помолвка разрушит жизнь Гиффорду. Но впервые (вероятно, за всю жизнь) оказалась неправа: обручение с лордом Гиффордом Дадли разрушит ее жизнь.

Если только вовремя не остановить это безумие.

Джейн резко выпрямила спину. За Гиффорда Дадли она замуж не выйдет. (Кстати, что за дурацкое имя – Гиффорд Дадли? Бред какой-то!) Ни в субботу и никогда.

Глава 3

Гиффорд (будем звать его просто Ги!)

Худшее, что есть в пробуждении после заката, – это стойкий травянистый вкус сена во рту – неприятный побочный эффект собственно сена, которое там и побывало. Но недуг, который можно было бы назвать «сенитом» (или, к примеру, «сенной гортанью», как любила называть его мать, – словно речь шла о запахе перегара), никак не победишь, если каждый божий день заканчиваешь в облике необъезженного жеребца, а каждую ночь начинаешь совершенно необузданным, «неприрученным» мужчиной.

Почти уже мужчиной, как опять-таки любит говорить мама. В свои девятнадцать он и вправду был почти уже мужчиной. И уж точно неприрученным.

С усилием заставив себя сначала присесть на корточки, а затем и встать, Ги (мы просим вас звать его Ги, чтобы не употреблять лишний раз этого ужасного полного имени: Гиффорд Дадли Второй – а значит, второстепенный, – сын лорда Джона Дадли, герцога Нортумберлендского) потихоньку размял верхнюю часть задних ног, теперь превратившуюся в мужские бедра.

Он припомнил утреннюю веселую прогулку по окрестностям. На сей раз ему пришло в голову отправиться на северо-запад, поскакать отчаянно быстрым галопом по зеленым холмам и пышным лесам – и так провести долгие часы, пока жажда не заставила его заняться поисками воды. Ничто на свете, думалось ему, не сравнится с чувством полной жизни без преград, запретов и границ, когда ветер свистит у тебя в волосах. Вернее, в гриве.

Он не просил дарить ему эту сверхспособность. (А если бы просил, то наверняка заказал бы заодно и умение управлять ею, несмотря на то, что необходимость щеголять повсюду с кнопкой «вкл./выкл.» отчасти омрачила бы чистую радость обладания и могла бы даже стать своего рода проклятием.) И все же и в нынешнем положении имелись свои преимущества. Он ничему и никому не принадлежал и не был обязан. (Кому нужен полуконь-получеловек?) Он всегда мог ткнуть в любую точку на карте и отправиться туда завтра же с восходом солнца. (При условии, что его лошадиный мозг не забыл бы дорогу. Ги обычно оправдывался тем, что лошадям вообще несвойственно хорошее чувство направления, хотя, скорее всего, проблема заключалась в том, что он даже в человеческом обличье был способен заблудиться в собственном платяном шкафу.) Лучше всего было то, что он не имел тех обязанностей, какие обычно бывают у человеческих существ.

После безграничной свободы, которой он наслаждался в дневное время, перед наступлением сумрака он обычно чувствовал легкую пустоту и разочарование. Ги поискал глазами ведро с водой, всегда оставляемое слугой в углу, и, найдя, галопом подскочил к нему (галопом в человеческом смысле, но все же настолько похожим на конский, насколько может получиться у человека) и опрокинул себе в рот полный ковш.

Процесс превращения всегда производил в нем эффект обезвоживания, а сегодня ему понадобится бодрость, ловкость и быстрота. В силу вынужденно ночного образа жизни Ги-человеку оставалось не так много доступных занятий. Учитывая непринужденную и часто дерзкую речь его, да и вообще неукротимый буйный нрав, родители не сомневались в том, где он проводит «человеческие часы»: в будуарах женщин сомнительной репутации или, того хуже, выпивая в борделях. Леди Дадли часто приходилось слышать причитания вроде: «Ох уж этот мальчик со своими интрижками… Ну что тут поделаешь?»

Ги позволял им верить в это – более того, он и сам частенько хвастался своими победами над разными дамами, чтобы подыграть им. Если им удобно было считать его кем-то вроде Казановы (хотя, конечно, они не имели возможности сравнить его с настоящим Казановой, которому предстояло родиться только через двести лет), что ж – тем больше свободы оставалось для Ги, чтобы поступать в соответствии с собственными желаниями. Кроме того, правда о том, как он на самом деле проводит ночи, выглядела бы гораздо более постыдно.

Пусть лучше родители считают, что он кутит с девчонками.

Раздался резкий стук в дверь конюшни.

– Милорд? – окликнул Биллингсли с той стороны.

– Да! – отозвался Ги, стараясь поскорее вытрясти нотки ржания из своего голоса, – так «нормальные» люди по утрам откашливаются, прочищая горло.

– Ваши брюки.

Дверь конюшни приоткрылась ровно настолько, чтобы внутрь можно было просунуть руку в голубом рукаве униформы дворецкого с парой брюк.

– Спасибо, Биллингсли. – Ги взял штаны и проворно впрыгнул в них, в то время как слуга выкладывал остальные детали его туалета на деревянный стол, чтобы не перепачкать парадный костюм своего молодого господина сеном.

– Милорд, ваш батюшка просил вас заглянуть к нему на пару слов, как только вы облачитесь.

– Отец? – с тревогой в голосе переспросил Ги. – Он вернулся в замок?

– Да, милорд, – ответил Биллингсли.

Ги застегнул пуговицы на куртке и натянул высокие кожаные сапоги.

– Пожалуйста, скажите отцу, что я занят. У меня другие… планы.

Биллингсли откашлялся.

– Боюсь, милорд, ваш отец выразил свое желание настойчиво. Вам придется пересмотреть ваши… мм… по…

– Биллингсли! – прервал Ги своего дворецкого, причем краска густо залила его щеки. – Мне казалось, мы договорились никогда не упоминать об этом… деле… за переделами… того места.

– Прошу прощения, милорд. Я запамятовал пароль, которым мы пользуемся в таких случаях.

Ги закрыл глаза и вздохнул. Биллингсли лишь недавно раскрыл истинную природу его тайных ночных вылазок, и его удалось убедить (гм-м, вернее, подмаслить) не раскрывать секрета старым господам.

– Интрижки, Биллингсли. Мои интрижки.

– Так точно, ваши интрижки. С ними придется подождать, поскольку ваша матушка тоже желала бы составить вам компанию сегодня вечером. Они с вашим батюшкой ждут вас в гостиной.

Отец с матерью вдвоем, здесь, в поместье, даже в одной комнате! – и ждут его? Значит, дело серьезное. Правда, отец и раньше иногда призывал Ги к себе, чтобы обсудить его будущее, его «лошадиное проклятие», его наследство (точнее, его практическое отсутствие – ведь Ги был вторым сыном), его желание получить подковы поудобнее и где найти надежного кузнеца, способного держать язык за зубами. Мать, однако, редко участвовала в подобных беседах. Она уютнее чувствовала себя в воспитательной роли – например, любила давать советы относительно пошива костюмов и расчесывать сыну волосы (ну, или гриву – в зависимости от положения солнца на небосклоне).

Ги бросил взгляд на Биллингсли.

– Сегодня ведь не Рождество, верно?

– Сейчас май, милорд.

– У кого-то именины?

– Нет, милорд.

– Кто-нибудь умер? – На одну секунду он представил себе, что это мог быть Стэн, его во всех отношениях образцовый старший брат. А что? Умер и оставил после себя образцовую вдову и образцового сыночка… Но потом Ги вспомнил, что Стэн никогда не совершает ошибок, а безвременно скончаться, бросив на этом свете безутешную семью, – это, конечно, следовало бы рассматривать как дурной поступок. Вдобавок в таком случае бремя вступления в брак и произведения на свет новых наследников ложилось бы на Ги. Сама мысль об этом заставила его содрогнуться.

– Мне об этом ничего не известно, милорд, – ответствовал Биллингсли.

Ги плотно сжал тонкие аристократические губы и с шумом выпустил воздух – в совершенно конской манере.

– Следует ли мне понимать это как готовность исполнить распоряжение вашего батюшки?

Ги прикрыл глаза.

– Да.

– Очень хорошо, милорд.

Чего бы только не отдал Ги в эту минуту за возможность обратиться снова в жеребца по собственному желанию. Тогда между ним и отцовским носом в мгновение ока оказалось бы миль пятьдесят (причем первые сорок девять ему понадобились бы, только чтобы выбраться из-под гигантской тени этого хобота).

Сумерки успели перетечь в вечерний полумрак, когда Ги наконец добрался от конюшни до боковых дверей жилых покоев. Мысли скакали у него в голове на головокружительной скорости, но ни одна из них не позволяла понять, что понадобилось от него родителям.

С тех пор как Ги достаточно вырос, чтобы сидеть вместе со всеми за ужином, он в полной мере осознал свое униженное положение в семье. Стэну всегда прислуживали первым – и основное блюдо, и все остальные он неизменно получал раньше брата.

Представляя кому-нибудь обоих своих сыновей, отец всегда говорил так:

– Это Стэн, будущий герцог Нортумберлендский, наследник всего, чем владеют Дадли. – И затем, после долгой паузы: – Ну, а это второй мой сын, брат Стэна.

Здесь добросовестные рассказчики вынуждены отвлечься, чтобы упомянуть о двух фактах, весьма вероятно, усиливавших чувство неловкости, которое герцог Нортумберлендский всегда испытывал в присутствии младшего отпрыска. Во-первых, эзианские способности молва обыкновенно считала наследственными, в то время как ни сам герцог, ни его верная (надо полагать) жена такими способностями не обладали.

Во-вторых, у герцога имелся эпической величины нос, пропорции какового давно вошли в поговорку; нос же Гиффорда имел безупречные размеры и форму, способную вдохновить какого-нибудь автора нежных сонетов.

Сочетание этих двух обстоятельств заставляло лорда Джона частенько бросать косые взгляды на супругу, а с Гиффордом обращаться как с пустым местом.

Именно поэтому, едва ему исполнилось тринадцать лет, Гиффорд стал просить всех называть его просто «Ги» – а никому и дела не было до того, как его зовут в действительности.

Биллингсли проводил Ги от бокового входа в покои до третьего парадного зала, где юноша невзначай поймал краем глаза свое отражение в большом подвесном зеркале и задержался на секунду, чтобы выловить прицепившийся к каштановой шевелюре пучок сена.

Мать следила за неукоснительным исполнением правил приличия в замке, и важнейшее из них звучало так: «Все следы дневных конных эскапад должны быть оставляемы в конюшне, то есть там, где им и место».

Леди Дадли всегда относилась к проклятию сына так, словно он сам только того и желает, чтобы проводить дни в четвероногом обличье. Как будто это была такая причудливая форма подросткового протеста для мальчика из привилегированной семьи. Она постоянно забывала, что он не просил и не выбирал этой особенности своего существования, и если бы только существовал способ контролировать ее, то сын с радостью пожертвовал бы правой рукой Биллингсли, чтобы узнать этот способ.

Словно прочтя мысли своего молодого господина, Биллингсли вытянул правую руку куда-то в сторону – Ги с того места, где стоял, не мог видеть, что именно тот делал.

– Прошу сюда, милорд, – произнес он и с шумом распахнул двери гостиной левой рукой.

В комнате Ги уже ждали: отец сидел за богато украшенным деревянным письменным столом, мать, леди Гертруда, стояла за его спиной. Ее ладонь покоилась на плече лорда Дадли – так, словно они позировали для портрета. Темперанс, маленькая сестренка Гиффорда, играла на кушетке в кукольный набор с рыцарями и дамами.

– Гиффи! – радостно воскликнула она, завидев брата. Темпи была единственным существом на свете, имевшим право безнаказанно звать его «Гиффи».

– Привет, Кудряшка, – улыбнулся Ги, ибо у Темпи были самые кудрявые светлые локоны во всей Англии.

– Сын, – произнес лорд Дадли. Он подал знак рукой женщине, стоявшей в углу, – нянюшке Темпи, и та немедленно, ухватив маленькую девочку за руку, повлекла ее прочь из гостиной. Малышка лишь успела неловко помахать брату на ходу рукой, в которой ей также приходилось удерживать кукол (другая помещалась в ладони у няни). – Спасибо, что пришел без промедления.

– Отец, – ответил Ги с легким поклоном, уже поняв, что дело неладно, ибо «пришел без промедления» было высшим «комплиментом», услышанным им от родителя более чем за два года (последняя похвала касалась умения «оставаться на заднем плане» во время визита испанского посланника Рафаэля Амадора).

– У нас есть для тебя чудесное известие, – продолжал между тем лорд Дадли. При этих словах леди Гертруда еще сильнее выпрямилась. – Относительно твоего счастливого будущего.

«Ого-го», – подумал Ги. Когда говорят «счастливое будущее», всегда имеют в виду…

– Ты уже вырос и стал здоровым, красивым юношей и, гм-м, крепким жеребцом, – заявил отец. – И хотя мы, увы, не в состоянии контролировать конские фазы, это небольшое ежедневное отклонение от человеческой натуры не должно препятствовать сравнительно нормальной жизни, которую ты вполне можешь вести. А также, конечно, оно никак не влияет на права и привилегии, от рождения данные каждому представителю благородного сословия.

Ги сразу разозлило нежелание родителей называть вещи своими именами и употребить прямое выражение «лошадиное проклятие» вместо напыщенных и туманных «конских фаз», «небольшого ежедневного отклонения от человеческой натуры» и тому подобной чепухи. Но, конечно, подлинное беспокойство вызывало у него упоминание о «привилегиях, от рождения данных каждому представителю благородного сословия», потому что оно могло значить только…

– Женитьба, сын мой, – отчеканил лорд Дадли. – Женитьба на надежной, проверенной и – насколько можно об этом судить без особых изысканий – плодовитой молодой леди, превосходного рода, с не подлежащими сомнению широкими семейными связями.

Худшие предчувствия Ги его не обманули.

– Ну и ну, отец. Проверенная и плодовитая? Звучит очень романтично.

В этот момент леди Гертруда перенесла ладонь с мужнина плеча на тыльную сторону его шеи, словно желая доказать тем самым, что пылкая привязанность возможна даже в вынужденных брачных союзах.

– Мой дорогой мальчик, если предоставить это дело твоему собственному выбору, боюсь, ты никогда не женишься.

– А я думал, это давно решено и все смирились, – простодушно сказал Ги. Примерно через месяц после того, как он впервые превратился в коня, ему привелось услышать разговор матери с отцом, в котором та горестно вздыхала: мол, ни одна уважающая себя леди не захочет иметь в качестве мужа полулошадь. Отец же отвечал на это, что его шансы были бы выше, если бы он оставался жеребцом и день и ночь, вообще наплевав на человеческий облик. Тогда они с леди Гертрудой, по крайней мере, могли бы продать его и получить хоть какую-то компенсацию за свое расстройство.

После этой милой беседы Ги убежал из дома и провел ночь в амбаре.

И вот теперь – пожалуйста…

Лорд Дадли стряхнул с себя руку жены так, словно хотел избавиться от надоедливого насекомого.

– Я желаю, чтобы все мои дети вступили в достойный брак.

– Но почему? От меня вам не нужно наследников. Я второй сын, – напомнил Ги.

– Именно поэтому я потратил последние две недели на обеспечение твоего счастья…

– Вы хотите сказать, устраивали мою женитьбу на какой-то незнакомке… – вставил сын. – Покорно благодарю вас, отец, но должен отказаться.

На лбу лорда Дадли вспухла и забилась жилка, которой Ги раньше никогда не замечал.

– Я обеспечил твое счастье, позаботился о твоем будущем, выделил тебе собственные владения и капитал – все это для грядущих поколений Дадли, поэтому ты женишься и станешь отцом сына, или двоих, или семерых раньше, чем превратишься в лошадь навсегда, это понятно?

Ги отступил на шаг – отчасти для того, чтобы покинуть все расширяющуюся зону разбрызгивания слюны изо рта лорда Дадли, отчасти потому, что не думал, будто обращение в лошадиную форму навсегда ему действительно грозит. Хотя, конечно, мысль о том, чтобы обрести вечную свободу, ускакать далеко-далеко и влиться в стада диких коней Корнуолла, и все это вместо надвигающегося бракосочетания, – звучала соблазнительно. Впрочем, не то чтобы он и вправду хотел на всю жизнь остаться один. Наверное, в семейной жизни есть преимущества. Но что за муж из него выйдет? Брак собственных родителей наглядно показал ему, что там, где нет любви с самого начала, дальнейшее узнавание друг друга только усиливает взаимное чувство презрения.

Да и к тому же – какая женщина захочет выйти за него, узнав правду?

– Отец, послушайте…

– Ты женишься, или я тебя кастрирую – уж поверь, я это сделаю, – прогрохотал лорд Дадли.

– И как же зовут мою нареченную? – поинтересовался Ги.

Этот смиренный вопрос, казалось, немного успокоил герцога.

– Леди Джейн Грей.

– Леди Джейн Грей? – Ги от всей души надеялся, что ослышался. Он не бывал при дворе уже несколько лет, но о Джейн слыхал. Ее репутация шла впереди нее. Та самая девочка с книжками…

– Леди Джейн Грей. Дочь леди Фрэнсис Брэндон Грей. Двоюродной тетки короля Эдуарда.

Леди Гертруда чуть наклонилась вперед.

– Что скажешь, сынок?

Ги глубоко набрал воздуху в легкие и разом выдохнул.

– Я много чего мог бы сказать. Например, что лицо этой леди мало кому знакомо по той простой причине, что оно вечно закрыто книгой.

– Раньше ты никогда не возражал против образования и учености в дамах, – заметила мать.

– Я и сейчас не имею ничего против них. Но что, если она просто использует «Второй том политической истории Англии» для того, чтобы скрыть какое-нибудь отвратительное уродство на лице?

– Гиффорд! – одернул его отец.

Рот Ги захлопнулся при звуках полного имени.

– Остроумие тебе тут не поможет. – Лорд Дадли втянул ноздрями воздух и выпустил его обратно с шумом, точнее – ураганным ветром. – Мальчик мой, мне кажется, ты находишься в плену заблуждения, будто это сватовство – всего лишь предложение. – Отцовские губы полностью исчезли в зарослях бороды, как бывало всегда, когда он был чем-то недоволен. – Поверь мне: переговоры по поводу этой партии были трудными и деликатными, и твои романтические идеи относительно пожизненного холостячества здесь не пройдут. – Герцог встал и, сжав кулаки, уперся костяшками пальцев в стол. При этом затылок его оказался как раз под пастью медвежьего чучела, застывшей в страшном рыке. – Я повторяю: ТЫ ЖЕНИШЬСЯ НА ЛЕДИ ДЖЕЙН ГРЕЙ.

Голос его эхом отразился от стен. Присутствующие застыли, боясь еще сильнее разъярить чудище.

Лорд Дадли разомкнул кулаки и приблизился к Ги.

– Поздравляю с предстоящим бракосочетанием, сынок. Уверен, ты будешь очень счастлив.

– Благодарю вас, отец. – Ги плотно сжал зубы. – Еще один, последний вопрос. Леди Джейн известно о… «лошадином положении»? – Юноше самому не верилось, что он воспользовался типичным отцовским эвфемизмом. Предстоящая женитьба словно заставила его сильнее устыдиться своего проклятия.

Лорд Дадли положил руку сыну на плечо – но лишь для того, чтобы мягко выпроводить его из комнаты.

– Это не имеет значения, – заметил он и захлопнул дверь прямо перед носом у Ги.

Не имеет значения. Что он хотел этим сказать? Что она знает и нисколько не возражает? Или не знает, но после того как они поклянутся друг дугу в верности перед алтарем до восхода солнца, это уже будет неважно?

Биллингсли ожидал Ги у бокового входа.

– Ваш плащ, милорд. Ваша лошадь уже ожидает. Можно отправляться к месту… интрижек.

Ги закатил глаза. В устах Биллингсли условное слово «интрижки» звучало только еще более подозрительно и даже зловеще.

Наверное, надо было придумать какое-то другое. Хотя, конечно, «интрижки», «интриги» – это звучит.

Если как следует подумать, то вполне можно включить это интересное слово в сегодняшнее представление.

Интриги. Интриги. Что рифмуется с «интригами»? Сунув левую ногу в стремя и легко вскочив в седло своего коня по кличке Уэстли, Ги попытался сосредоточиться. Вериги? Лиги?

Он заблудился в лабиринтах собственного мозга, подыскивая рифмы, и даже не заметил, как мимо – по дороге вниз от замка – прошел Стэн.

– Братец! – произнес старший из сыновей Дадли вместо приветствия.

Когда Ги попросил Стэна называть его сокращенным именем вместо «Гиффорда», тот перешел на просто более обобщенное «братец».

– Добрый вечер, Стэн, – сказал Ги.

– Куда собрался?

Сердце Ги забилось сильнее. Брат редко проявлял любопытство по поводу его отъездов и приездов. Возможно, Стэн уже прознал о предстоящей свадьбе, и теперь поступки Ги имели больше последствий в его глазах. Или… так просто сказал, чтобы переброситься парой слов. Во всяком случае, излишнее любопытство было Гиффорду явно ни к чему.

– Я… это… Интрижка.

Стэн склонил голову набок.

– Ну, поинтриговать. Заняться инригами… – Святые угодники. Он ведь никогда даже толком и не знал подлинного значения этого слова и когда его уместно употреблять. Собственно, единственным контекстом, в котором он его слышал, были разговоры одного или сразу обоих родителей: «Ох уж этот мальчишка. Вечно он со своими интрижками…»

– В общем, у меня свои планы, – подытожил Ги. – Может быть, связанные с интрижками, а может быть, и нет.

Стэн кивнул.

– Возможно, на сей раз тебе стоит подцепить рыжую девчонку. Невысокую. С карими глазами. Нравятся тебе такие?

– Я не очень разборчив, – осторожно ответил Ги. – В конце концов, это всего лишь интрижка.

– Верно. Ну что ж, счастливо.

– Спасибо, – сказал Ги. – Спокойной ночи, Стэн.

Он опустил голову и пустил коня ровным галопом. Время поджимало, больше юноша не мог позволить себе отвлекаться и задерживаться. Светильник он держал так ровно, как только мог, – впрочем, для этого путешествия ему не требовалось много света. Все просто: сначала направо, потом налево, еще два раза направо, еще немного правее, затем буквально на волосок левее, вверх по холму, через мост, резко налево – и все, он у цели. Ги мог бы проделать этот путь даже с закрытыми глазами.

К тому времени, когда Ги привязывал своего коня к изгороди у гостиницы «Акулий плавник», луна уже стояла высоко. Изнутри доносились крики и свист из десятков хриплых глоток, отчаянная божба и звон бокалов. Он зарегистрировался в журнале у хозяина под именем «Джон Биллингсли» и уселся на высокую табуретку за столом, где уже находились четверо мужчин, по всем признаком, успевших распить не один кувшин эля.

– Ну, что еще принес, а? – спросил тот, у которого была самая густая борода.

Ги на это ничего не ответил, а только положил руку на карман жилета, где помещалось его последнее творение: «Экстаз от поедания листвы». Затем он опустил руку ниже и нащупал на бедре кинжал.

Публичные поэтические чтения слыли делом грубым и опасным, особенно когда появлялось что-нибудь новенькое. Тут автор мог потерять гораздо больше, чем просто уверенность в себе.

Глава 4

Эдуард

Эдуарду быстро довелось узнать: когда ты умираешь, тебе вдруг разрешают делать почти все, чего только захочется. Воспользовавшись этим, он издал сразу несколько «неофициальных указов».

1. Королю дозволяется спать, сколько ему заблагорассудится.

2. Королю больше не придется таскать на себе горы изысканной, усыпанной драгоценностями одежды в семь слоев. Отныне, если только речь не идет о каком-то особо торжественном случае, на нем будут простая рубашка и брюки.

3. На первое надлежит подавать десерт. Лучше всего – ежевичный пирог. Со взбитыми сливками.

4. Больше никаких скучных, однообразных уроков и занятий. Пятеро наставников уже напичкали голову короля знаниями по истории, политике и философии на две жизни вперед, а он, как выяснилось, не проживет и половины одной, так что дальнейшее обучение излишне. Больше никаких книжек и взглядов исподлобья от учителей.

5. Личные покои короля будут отныне располагаться в верхней части юго-восточной башни, где он сможет сколько угодно сидеть на подоконнике и глазеть на реку.

6. Ни единая душа при дворе не смеет употреблять следующих слов и выражений: недуг, болезнь, недомогание, дурнота, расстройство, немощь, хворь, боль, нездоровье, слабость, выздоровление, облегчение, удушливость, тяжесть, зараза, инфекция, плохое самочувствие, ухудшение самочувствия, ваше самочувствие и ваше состояние. Под особым и строжайшим запретом находятся слова умирание и смерть.

7. Во дворец теперь допускаются собаки. Особенно его собственная, личная собака.

Эдуард всегда любил собак. С ними было легко. Они любят тебя, ничего не ожидая взамен.

Они верны и преданы тебе не потому, что ты король и можешь отрубить им головы, если тебе что-нибудь не понравится, а просто в силу своей природы. Как правило, он решительно предпочитал собачью компанию людской.

Любимую собаку Эдуарда звали Пэтти. Это была во всех отношениях замечательная собака, огромная афганская борзая со струящейся шерстью пшеничного цвета и длинными шелковистыми ушами. Пэтти была теплой, мягкой, бесхитростной – и с ней всегда было о чем посмеяться. И вот в последние несколько дней – просто потому, что Эдуард так приказал, – Пэтти стали пускать в тронный зал, обеденный зал, зал заседаний Совета и, наконец, в новообставленную королевскую опочивальню на башне. Куда направлялся король, туда за ним следовала и Пэтти.

Сестра Мария, между прочим, не одобряла присутствия собак во дворце. Ведь это так… некрасиво. И антисанитарно.

А у Бесс была на них аллергия (к тому же она предпочитала кошек).

Но ни та ни другая протестовать не могли, ведь брат стоял на пороге смерти, а кто осмелится перечить умирающему королю?

И вот однажды утром в пятницу, позавтракав ежевичным пирогом со взбитыми сливками, Эдуард сидел, развалившись на троне, просто в рубашке и брюках, даже без короны (!), и гладил Пэтти, положившую голову ему на колено. Он чесал ее за шелковистом ушком, и задняя нога собаки двигалась в такт этому чесанию – совершенно автоматически, рефлекторно. В углу сидела Мария и ворчала что-то насчет блох. Бесс то и дело сморкалась в носовой платок. Лорд Дадли, только что вернувшийся из поездки в загородный замок за своим сыном, устроился в маленьком (гораздо меньше трона) кресле по правую руку от Эдуарда и просматривал какой-то официальный документ, нацепив на свой обширный нос очки (вернее, дальние предки того инструмента, который мы называем очками сейчас).

В этот-то момент Эдуард услыхал цоканье чьих-то шагов по каменному полу внешнего коридора (в самом этом цоканье слышалось возмущение). Потом послышался хорошо знакомый, высокий до пронзительности голос: «Нет, прошу вас, я должна говорить с королем прямо сейчас». Но прежде чем дворецкий успел возвестить: «Леди Джейн Грей, ваше величество!», как это предписывал протокол в тех случаях, когда кто-то собирался предстать пред королевскими очами, двери тронного зала с шумом распахнулись, и Джейн буквально влетела в них.

Как мы уже упоминали, дело происходило в пятницу. Если все пойдет согласно плану лорда Дадли, узелок между его сыном и Джейн завяжется уже завтра.

Эдуард улыбнулся – он рад был видеть кузину. В последнее время из-за его болезни они встречались довольно редко, но она выглядела все такой же, какой он ее помнил, – разве только немного утомленной с дороги.

А вот Джейн, казалось, не слишком радовалась встрече. Щеки ее пылали яркими розовыми пятнами, а непослушные пряди рыжих волос прилипли к влажному от пота лицу – можно было подумать, что всю дорогу от Брэдгейта она бежала своим ходом. Лицо девушки было хмурым.

– Привет, кузина, – сказал Эдуард. – Неплохо выглядишь. Может, присядешь и выпьешь чашечку…

Естественно, он собирался предложить чаю. Ведь он был англичанином, а англичане в любых стрессовых ситуациях поступают именно так: пьют чай.

– Никакого чая, – перебила его Джейн, рукой отстраняя от себя королевскую подавальщицу, уже спешившую к ней с заварным чайником в одной руке и чашкой на блюдечке в другой. – Мне надо поговорить с тобой, Эдуард. Это срочно.

Весь тронный зал, тесно забитый придворными, на секунду притих, а затем по нему рассыпался гул возмущенных шепотков: относились ли они к столь вольному обращению Джейн к самому королю – по имени и на «ты» – или к ее столь грубому отказу от чашки чая, это нам неизвестно. Лорд Дадли откашлялся.

– Ну, ладно, – согласился Эдуард с легкой тревогой в голосе.

Джейн окинула взглядом весь тронный зал, словно лишь сейчас заметив обилие публики, и лицо ее покраснело еще сильнее.

– Мне надо поговорить с вами о годах правления короля Эдуарда II Плантагенета, я только что закончила книгу об этом важнейшем периоде английской истории и хотела бы узнать ваше мнение по ряду вопросов.

«Наедине, – добавили ее глаза. – И прямо сейчас».

Ну, уж конечно, речь пойдет об этой свадьбе.

Эдуард с минуту размышлял, как бы ему лучше и приличнее обставить дело, чтобы остаться с Джейн с глазу на глаз.

– Это имеет громадное историческое значение! – тем временем настаивала она.

– О… Да-да, – запинаясь, пробормотал Эдуард. – Я охотно поговорю с тобой об эпохе короля…

– Эдуарда Плантагенета, – подсказала Джейн.

– Первого.

– Второго, – поправила она.

– Да, вот-вот. Почему бы нам не прогуляться вместе? И ты мне все о нем расскажешь.

Узенькие плечики Джейн с облегчением расслабились.

– Благодарю вас.

Эдуард поднялся с места и в то же мгновение встретился глазами с Дадли. Во взгляде герцога сквозило открытое неодобрение, но король решил не обращать внимания.

– Я пойду прогуляться с леди Джейн по саду, – объявил он. – Продолжайте без меня.

– Но ваше величество! – запротестовала вдруг, выбегая вперед, матушка Пенн. Эта пухлая пожилая женщина с добрым лицом была его нянюшкой, ходила за королем еще с младенческих лет и вот в этом году была вновь призвана ко двору по случаю его болезни. С этого времени она пребывала в постоянной тревоге и ужасно носилась со своим подопечным, жалуясь, что он недостаточно тепло одет или что малейшее физическое усилие может быть гибельно для его тающей на глазах конституции. – Разумно ли это, в вашем-то состоянии?

Как вы заметили, прозвучало одно из запрещенных выражений, но Эдуард решил, что матушке Пенн это можно спустить с рук – ведь когда его в очередной раз залихорадит, это она будет сидеть у его изголовья и класть прохладные компрессы ему на лоб, гладить его по волосам и иногда даже петь ему песенки.

– Да, государь, наверное, вам лучше остаться, – вмешался Дадли.

Эдуард жестом отмахнулся от обоих.

– Что еще со мной может случиться? Подхвачу что-нибудь смертельное?

Он старался храбриться и бодриться перед лицом нависшей над ним судьбы, но получалось у него не особенно хорошо. Дадли окинул короля разочарованным взглядом. Мария посмотрела еще более торжественно, чем обычно. Матушка Пенн закрыла ладонью морщинистый рот и зашаркала прочь, всхлипывая.

«Чудесно, – подумал он. – Просто замечательно. Умирающим еще и оправдываться приходится».

Джейн посмотрела на него, тут только обратив внимание на простую одежду и отсутствие короны, а также на собаку, виляющую хвостом у его ног.

– Эдуард, что все это значит? – спросила она.

– Пойдем, – вместо ответа позвал он, сойдя с тронного возвышения и предлагая Джейн руку. – Выйдем отсюда.

И вот они втроем – собака, девушка и король – покинули дворец, пересекли широкий двор перед ним, а затем пошли в самый дальний конец сада, где устроились под россыпью белых цветов старой яблони.

– Ну, ладно, – заговорил он, когда они уж точно покинули пределы досягаемости для слуха кого-либо из придворных. – Что случилось, Дженни?

– Я не могу завтра выйти замуж! – выпалила она. – Ты должен отменить церемонию.

– Но почему? – Он снова принялся чесать Пэтти за ухом, и та отозвалась благодарным счастливым урчанием.

– Я просто не могу выйти за него замуж, вот и все. Только не за него.

– Но я слышал, что он прекрасный молодой человек, Джейн, – заметил Эдуард. – Лорд Дадли уверил меня, что Гиффорд станет образцовым мужем.

«Ну, во всяком случае на то время, когда не будет рассекать галопом по полям», – добавил он про себя немного виновато.

Девушка ухватилась за парчовую складку своего платья:

– Все так говорят, верно? Прекрасный молодой человек. Отличная партия. Как мне, в сущности, повезло. Просто здорово. Я тут съездила в замок Дадли пару дней назад – думала посмотреть на него и перекинуться с ним парой слов, прежде чем мы пойдем к алтарю и…

Ах, вот оно что! Значит, она застала Гиффорда в непарнокопытном состоянии. Конечно, это хоть кого шокировало бы, ведь бедную девушку никто не предупредил об эзианстве Гиффорда.

– И что случилось? – спросил он.

– Это было ужасно. Оказалось, что Гиффорд Дадли, он… он… – она никак не могла подобрать нужного слова. – Умоляю тебя, Эдуард, – произнесла она наконец. Голос ее дрогнул и надломился. – Ты просто не понимаешь. Он…

– Я знаю, – прервал король.

Она с удивлением уставилась на него.

– Знаешь?

– Да. Лорд Дадли мне все рассказал.

– Но почему же ты тогда дал согласие на это сватовство?! – вскричала она с негодованием. – Как ты мог отдать меня такому…

– Я думал, ты ничего не будешь иметь против, – перебил Эдуард.

Ее карие глаза распахнулись во всю ширь.

– Что?!

– Я думал, эта его… особенность тебя только заинтригует.

– Нет, могу тебя уверить, меня нисколько не интригует ничто, с ним связанное. – Джейн с отвращением сморщила нос. – И я бы не назвала это «особенностью».

– Как же еще это назвать? – Эдуарду начинало казаться, что он что-то упустил.

– Он жуткий бабник! – закричала она. – Жеребец. Сердцеед. Ловелас. Волокита.

Ах, вот как.

Значит, о непарнокопытном состоянии ей ничего не известно.

– Ну, Дженни, – сказал король, откашлявшись. – Это ведь не то чтобы удивительно, правда? Говорят, он хорош собой.

– Неужели? – она, казалось, находилась на грани истерики. – Прямо так и говорят?

– Именно, – подтвердил Эдуард. – А богатые, красивые и к тому же титулованные молодые люди, как правило, имеют успех у женщин.

Если ты, конечно, не юный король, с трудом способный вставить несколько слов между приступами кашля.

Джейн поджала губы.

– Я не могу выйти за него. Прошу тебя, Эдуард, положи этому кошмару конец.

Эдуард не мог «положить конец» запланированному венчанию – он прекрасно это осознавал. Уж точно не при нынешнем политическом климате в стране. Но он чувствовал, что если объяснит настоящую причину столь поспешного бракосочетания (а именно – что ей надо как можно скорее родить наследника, который займет английский престол после его смерти), то это лишь сильнее ее расстроит. Вместо этого он попробовал придумать что-нибудь мягкое, утешительное, – но ничего утешительного на ум не приходило.

– Прости, Джейн, – робко начал он. – Я не могу. Я…

– Если ты хоть немножечко меня любишь, – перебила она, – то не станешь заставлять выходить за него замуж.

У Эдуарда стало тесно в груди. Он принялся кашлять в носовой платок и кашлял до тех пор, пока краем глаза не заметил на нем багровые пятнышки. Пэтти подняла голову с колена хозяина и бросила на Джейн осуждающий взгляд.

– С тобой все в порядке? – пробормотала девушка. – Эдуард, ты… болен?

– Я умираю, – признался он.

С ее лица мгновенно схлынула краска.

– Я думала, это всего лишь простуда.

– Нет.

– Неужели грудной недуг? – догадалась она и, не выдержав выразительного взгляда кузена, закрыла глаза.

– Я собираюсь пригласить еще одного лекаря. Получше, – сказал он.

– Когда? – тихим голосом спросила она. – Когда, по их мнению…

– Достаточно скоро. – Он взял ее за узенькую, перепачканную чернилами ладонь. – Я знаю, что ты не хочешь этой свадьбы. Поверь мне, я понимаю. Помнишь, я был помолвлен с Марией, королевой шотландской? – Он вздрогнул. – Но ты должна выйти замуж, Дженни, просто потому, что так поступают все высокородные девушки: они выходят замуж. Нельзя же вечно прятаться за книгами.

Джейн склонила голову. Непослушный локон рыжих волос упал ей на глаза.

– Я понимаю. Но почему за него? Почему именно сейчас?

– Потому что я доверяю лорду Дадли, – просто ответил он. – И потому что мое время кончается. Прежде чем я уйду, мне нужно знать, что о тебе должным образом позаботятся. Если мы не успеем – кто знает, за кого тебя захотят выдать? Право, на свете есть судьбы и погорше, чем вступить в брак с молодым, богатым и красивым мужчиной.

– Наверное, – вздохнула она.

Король понимал, что надо бы рассказать ей о лошадиных делах. О таком она имела право знать. Но он никак не мог найти подходящую формулировку для простого, в сущности, сообщения: да, кстати, парень, за которого ты выходишь, и в самом деле жеребец. В буквальном смысле.

Надо ей рассказать.

Надо найти кого-нибудь, кто расскажет.

– Пожалуйста, сделай это для меня, Джейн, – мягко сказал он. – Прошу не только как король, но и как друг.

Она ничего не отвечала, потупив взор и глядя вниз, на сцепленные ладони, но выражение ее лица изменилось. Эдуард заметил на нем знаки принятия своей судьбы. У него снова сдавило грудь.

– Все будет хорошо, вот увидишь. – Он крепко сжал ей руку. – Если тебе так будет спокойнее, я поговорю с Гиффордом об этих его… кутежах. Заставлю поклясться, что он будет образцом супружеской верности. Пригрожу дыбой или чем-нибудь в этом роде.

Она подняла глаза.

– Правда?

Он усмехнулся.

– Я же король. Что еще прикажешь с ним сделать? Заковать в колоды? Высечь плетью-девятихвосткой? Расплющить пальцы тисками? Угостить испанским щекотуном[5]?

Он почувствовал облегчение, увидев, как на ее губах заиграла улыбка.

– Что ж, – задумчиво проговорила она, высвобождая свою ладонь из его руки, чтобы потрепать по загривку Пэтти. – Может, стоит слегка поджарить ему ступни?

– Договорились, – согласился Эдуард.

Она издала слабый вздох.

– Кажется, есть еще кое-что, что ты мог бы для меня сделать, братец.

– Тебе стоит только сказать, – отвечал король. – Все, что пожелаешь.

Ее влажные карие глаза встретили взгляд Эдуарда.

– Поведешь меня к алтарю?

Его сердце на секунду сжалось.

– Конечно. С большим удовольствием.

Проводив взглядом карету, удалявшуюся в сторону Челси (именно там останавливалась семья Грей, когда наведывалась в Лондон), Эдуард направился на поиски лорда Дадли, которого и застал в зале заседаний Совета за весьма серьезным, похоже, разговором с матушкой Пенн. Несомненно, о его тающем здоровье – о чем же еще?

– Ну? – послышался голос герцога, когда Эдуард подошел поближе – Вы ее уговорили?

Матушка Пенн тыльной стороной ладони пощупала королевский лоб. При этом Пэтти издала глухое рычание, и старушка поспешила отдернуть руку.

– Со мной все хорошо, – сказал король.

Нянюшка одарила его взглядом, ясно свидетельствовавшим: она все еще сердится на его ужасное легкомыслие, – и, шурша юбками, удалилась. Дверь за ней с шумом захлопнулась. Король же рухнул в мягкое красное кресло и протянул руку к тарелке с ежевикой.

– Государь, – начал было лорд Дадли, – вам необходимо быть осторожнее…

Пэтти потянулась своим длинным носом к ежевике и громко чихнула, отчего тарелка полетела на пол, а ягоды разлетелись во все стороны.

Эдуард смерил своего друга строгим взглядом, в то время как слуги бросились устранять беспорядок.

– Плохая собака, – сказал он.

Пэтти завиляла хвостом.

– Государь, вы не должны перенапрягаться, – повторил Дадли.

– Со мной все в порядке, – с нажимом произнес Эдуард. – Свежий воздух идет мне только на пользу. И кстати, Джейн выразила согласие на брак с вашим сыном. Вот только почему никто ей так и не сообщил ей о конском… обстоятельстве?

Дадли покачал головой так, словно это было совершенно неважно.

– Жизненный опыт подсказывает, что головы женщин не стоит обременять такими незначительными деталями.

«Что ж, пожалуй, и верно», – подумал Эдуард.

– Как бы там ни было, мне нужно поговорить с вашим сыном.

Губы Дадли исчезли в чаще бороды.

– С моим сыном Гиффордом? – уточнил он, словно надеясь, что по какой-то необъяснимой причине Эдуард вдруг возжелал видеть Стэна.

– Именно. Пошлите за ним немедленно.

– Боюсь, это невозможно, ваше величество. – Дадли красноречивым жестом указал на окно, за которым сиял яркий свет. До заката оставались еще долгие часы.

– Ах да. Понятно, – сказал Эдуард. – Что ж, тогда сразу после того как зайдет солнце.

Дадли по-прежнему казался недовольным.

– Но, государь, перед завтрашней церемонией нам еще предстоит столько приготовлений. Сыну будет трудно оторваться от…

– Я желаю говорить с ним, – «великодержавным» тоном повторил Эдуард. – И поговорю с ним сегодня же.

– Да, ваше величество, – склонил голову Дадли. – Как только зайдет солнце.

Эдуард вдруг почувствовал, что устал. Очень, очень устал. Он откинулся на спинку стула. Пэтти заскулила и лизнула ему руку.

– С вами все хорошо, ваше величество? – обеспокоенно спросил герцог.

– Да. Все… Хорошо. – Король с усилием выпрямился. – Я буду в своих покоях, – добавил он, хотя не представлял себе, как ему удастся одолеть лестничный подъем. – Пошлите Гиффорда туда, когда он явится.

– Да, государь, – мягко произнес герцог и оставил монарха наедине с его прерывистым дыханием.

Не прошло и часа после заката, когда, как и ожидалось, в дверь спальни Эдуарда постучали. Пэтти громко залаяла, но прекратила немедленно, как только в комнату вошел Гиффорд Дадли.

Некоторое время оба юноши молча изучали друг друга. Гиффорд предсказуемым образом оказался высок, широк в плечах, с резко очерченной квадратной челюстью. Он действительно был миловиден – его отец не соврал, и на какое-то мгновение Эдуард буквально возненавидел Гиффорда за то, что тот так очевидно полон сил и энергии. Однако когда гость склонился в поклоне, король вспомнил, что он король.

– Вы посылали за мной, государь? – пробормотал Гиффорд.

– Да. Прошу садиться. – Оба, испытывая некоторую неловкость, сели. – Я хочу поговорить с вами о Джейн.

– Джейн? – по тону Гиффорда король не мог заключить, спрашивает ли он, соглашается или вообще не понимает, о ком идет речь.

– О вашей будущей жене.

Гиффорд кивнул и почесал правую сторону шеи, причем на лице его появилось выражение, очень похожее на то, какое Эдуард недавно видел у Джейн: этакий мрачный взгляд в лицо неумолимой судьбе.

– Для меня Джейн очень много значит, – начал Эдуард. – Она…

Достаточно превосходных слов для того, чтобы описать Джейн, он не находил.

– Мне еще только предстоит с ней встретиться, – осторожно отвечал Гиффорд, – но я уверен, она весьма… особенный человек.

– Вот именно. – Эдуард подался вперед на стуле. – Что меня беспокоит, Гиффорд, так это…

– Прошу вас, зовите меня Ги, – вставил молодой Дадли.

Эдуард нахмурился.

– Так вот, что меня беспокоит, эээ… Ги, так это то, что вас не было при дворе уже несколько лет, и, хотя я понимаю, почему, – он смерил Гиффорда значительным взглядом, давая понять: ему все известно о лошадиной проблеме, – и хотя ваша семья мне известна своими выдающимися качествами, вполне достойными такого… особенного человека, как моя кузина Джейн, вас лично я совсем не знаю.

Тут он на минуту прекратил свои витиеватые речи, заметив, что Пэтти, виляя хвостом, шлепнулась на пол прямо рядом со стулом Гиффорда – заметьте, Гиффорда, а не Эдуарда! – и смотрит на молодого лорда глазами, полными обожания. Тот улыбнулся собаке и протянул руку, чтобы почесать ее – причем в самом «правильном», как хорошо знал король, месте – под подбородком.

Пэтти издала удовлетворенный вздох и положила голову на колени гостю.

Даже она не могла устоять перед обаянием Гиффорда.

Эдуард закашлялся и все никак не мог остановиться – у него даже увлажнились глаза. Когда спазм начал потихоньку его отпускать, он заметил, что Гиффорд и Пэтти оба смотрят на него с беспокойством.

– В общем, – прохрипел король, – я должен быть уверен, что в качестве мужа вы станете должным образом заботиться о моей дорогой кузине.

– Разумеется, – быстро ответил Гиффорд.

– Нет, – разъяснил Эдуард, – когда я говорю «заботиться», я имею в виду – только о ней. Ни о ком другом. Никогда. Только о Джейн.

Взгляд Гиффорда озарился пониманием.

– Джейн заслуживает самого преданного и добродетельного супруга на свете, – продолжал Эдуард. – Поэтому вам надлежит стать преданным и добродетельным. Если когда-нибудь я услышу хотя бы шепоток о том, что вы ведете себя иначе, я буду очень расстроен. И вам это не понравится.

Гиффорд выглядел явно встревоженным, и это удовлетворило Эдуарда. Силы его почти покинули, но могущество еще при нем. Король улыбнулся.

– Вы меня понимаете?

– Да, – ответил Гиффорд. – Я понимаю, ваше величество.

– Хорошо, – кивнул Эдуард. – Вы свободны.

Гиффорд резко вскочил и уже почти добрался до двери, когда король вдруг окликнул его:

– Да, и еще одно.

Юноша замер на месте и повернулся.

– Да, ваше величество?

– Джейн ничего не известно о вашей особенности. О вашем…

Гиффорд тяжело вздохнул.

– Проклятии. Лошадином проклятии.

– Да. Никто не позаботился о том, чтобы проинформировать ее. Так что придется вам самому.

В глазах Гиффорда вспыхнуло что-то похожее на панику.

– Мне?!

– Она заслуживает того, чтобы услышать об этом от собственного мужа, – сказал Эдуард. И, произнося эти слова, подумал, что решил мудро. Прямо-таки по-королевски. Вдохновенно решил. – Я понимаю, что скорее всего вы не увидитесь до венчания. Но прежде чем кончится ночь, прежде чем вы… – Он осекся. Об окончании этой фразы думать не хотелось. – Вы должны ей все рассказать.

На лице Гиффорда вновь появилось затравленное выражение.

– Есть ли у меня выбор, ваше величество?

– Есть ли выбор у кого бы то ни было из нас, когда речь идет о долге?

Молодой Дадли склонил голову.

– Человек может поймать рыбу на червя, который поел короля, и поесть рыбы, которая питалась этим червем[6], – произнес он слегка надрывным голосом.

Эдуард пристально смотрел на него несколько долгих минут.

– Надеюсь, это означает, что вы ей скажете.

– Да, государь, – промямлил молодой лорд и покинул опочивальню.

Король видел в окно, как он спустился по лестнице, пересек внутренний двор, запрыгнул на лошадь и галопом покинул дворцовую территорию. Затем Эдуард добрался до кровати и с шумом рухнул на нее.

Пэтти подошла, чтобы лизнуть его в лицо.

– Иди прочь, предательница, – воскликнул король, шутливо отпихивая ее от себя, но сразу же подвинулся, чтобы дать ей место, и псина уютно устроилась рядом со своим хозяином.

Глава 5

Джейн

День ее свадьбы настал.

Церемонию решили устроить в Дарем-хаусе, лондонской резиденции Дадли, по каковой причине днем в субботу карета доставила Джейн вместе с матерью, портнихой и подружкой невесты по имени Аделла в дом жениха, где их водворили в библиотеку, предназначенную на сегодня служить туалетной комнатой. (Впрочем, библиотеку она напоминала так же мало, как обычное пустое помещение для хранения ненужных вещей, – к тому же ее наскоро освободили от этих вещей в преддверии свадьбы.) Солнечный свет лился сквозь окна, настежь открытые, чтобы впустить свежий ветерок. Вдоль стен помещалось несколько книжных шкафов (Джейн так и манило к ним), ряд деревянных сундуков и подвенечное платье на специальной каркасной сетке.

– Как замечательно! – щебетала Аделла, в волнении прыгая взад и вперед по ярко освещенной комнате и притрагиваясь ко всем предметам подряд – словно бы на счастье. Волны пыли поднимались под ее торопливыми пальцами. – Вы наконец выходите замуж.

– Наконец-то, – повторила Джейн, не отрывая глаз от платья. Оно было сшито из золотой и серебряной парчи, со вставками, изукрашенными жемчугами и бриллиантами.

(Заметьте, дело происходило задолго до того, как королева Виктория вышла замуж в белом платье, чем и изменила навсегда соответствующую моду.) Это и вправду был настоящий шедевр и, несомненно, очень дорогой. Если бы Джейн продолжала возражать против своего брака, ей наверняка даже пришлось бы услышать, насколько он дорогой.

Но Эдуард попросил ее, и она выполнит его просьбу.

При мысли о молодом короле в горле у нее появился ком.

Однажды, когда Джейн еще жила с Екатериной Парр, они с Эдуардом прятались в бесконечных библиотечных хранилищах замка Садли[7] (а делали они это частенько), и она начала жаловаться кузену на тяготы одной из своих многочисленных помолвок, тот шутливо ткнул ее под ребра и сказал:

– У тебя высокая планка, Джейн, тебе не угодишь. Что ж, полагаю, если так, ты всегда можешь выйти за меня.

В те давние времена брак представлялся ей скорее глупой игрой, чем клеткой, в которой тебя запирают навечно, – как казалось сейчас.

– Обручившись со мной, ты бы сильно рисковал, – ответила она. – Тебе же известно, что я приношу разорение всем, кто ко мне сватается. И вообще, не уверена, что хотела бы быть королевой. Столько обязанностей.

– Ну, ладно тебе, это не такая уж плохая роль. – Эдуард щелкнул ее по вздернутому носику и улыбнулся. – Нам вместе было бы весело.

Они тогда посмеялись, словно речь шла о забавной шутке, и больше никогда к этому разговору не возвращались, но позднее Джейн часто вспоминала о нем. Что, если он говорил серьезно? Девушка даже стала подозревать, что ее мать и Томас Сеймур[8] именно это и имели в виду: специально послали ее жить у вдовствующей королевы в расчете на то, что Эдуард в конце концов захочет на ней жениться и она станет королевой.

Кроме того, двоюродный брат сказал правду. Быть королевой – не такая уж плохая роль, хоть она затруднялась представить себе Эдуарда в ином качестве, чем просто друга. Она много читала о любви и знала, что в присутствии возлюбленного сердце должно сильнее биться в груди, а дыхание сбиваться и так далее, и так далее, и так далее. А ничего подобного со своим кузеном она никогда не испытывала. С другой стороны, выйти замуж за лучшего друга – наверное, не самая худшая доля на свете. Далеко не самая худшая.

Однако затем случилось то, что случилось: Екатерина Парр умерла в родах. Томаса Сеймура обвинили в измене и казнили. Джейн отправили назад в Брэдгейт, и мать принялась подыскивать для нее новых кандидатов в мужья.

И вот Эдуард стоит на пороге смерти, а она сегодня выходит замуж. Скорее всего.

Если не случится какое-нибудь чудо.

Но день плавно перетек в вечер, и вероятность того, что семью Дадли внезапно постигнет ужасная катастрофа, которая спасет Джейн от уготованной судьбы, исчезала. Платье было надето, за ним последовал головной убор из зеленого бархата, и надежды Джейн растаяли, как снег в апреле.

Что казалось страшнее всего?

Никаких книг.

В промежутках между сооружением прически и подгонкой платья она умудрялась иногда провести рукой по корешкам книг на полках библиотеки. История, философия, наука – все, что она любит. Все, что могло бы выручить ее во время скучной церемониальной тягомотины.

Но леди Фрэнсис ударила ее по рукам, тянувшимся к корешкам с золочеными буквами.

– Никаких книг! Я не допущу, чтобы моя дочь давала брачные обеты, не поднимая глаз от какой-то пыльной страницы.

– Они были бы не такими пыльными, если б Дадли лучше заботились о них. – Джейн с тоской окинула взглядом этот рог литературного изобилия. И вправду, все очень пыльное, но уж точно пригодно для чтения – хоть сто раз подряд. – Возможно, вы предпочли бы, чтоб я взяла с собой вязание?

– Следи за своей речью. Сарказм не красит жен – такие никому не нравятся. – В верхней пряди каштановых волос леди Фрэнсис вдруг словно по волшебству проступила седина. (Собственно, не по настоящему волшебству, а по тому, которое свойственно взгляду дочерей на своих матерей. Ведь все мы прекрасно знаем, что единственное подлинное волшебство в природе – эзианское.)

Что ж, в замужестве есть по крайней мере один плюс: больше Джейн не придется жить с матерью.

Еще через несколько минут, полных суеты вокруг наряда – подтягиваний, подкручиваний и общих жалоб на плоскую грудь невесты, – раздался наконец стук в дверь.

– Пора!

Бросив взгляд в окно, Джейн увидела, что уже стемнело. Наступила ночь.

– Кем надо быть, чтобы захотеть жениться в темное время суток? – пробормотала она, покидая комнату.

И тут же подумала: «Хамом и скотиной. Вот кем».

Она бросила последний прощальный взгляд на книги, так плохо содержавшиеся. Может, они хотя бы перейдут к ней вместе с мужем? Может, им удастся заключить сделку: он ей – книги, она ему… ну, посмотрим, что ему надо. Кроме многочисленных юбок. Кстати, Эдуард ведь обещал поговорить с ним. А проигнорировать желание короля не сможет даже такой, как Гиффорд.

Джейн не хватало воздуха, и она никак не могла восстановить дыхание. (И не только потому, что корсет был слишком тугим, хотя он и был. Просто от ужаса.)

Конечно, она всегда знала, что рано или поздно ей придется выйти замуж. Вереница разоренных несостоявшихся женихов должна была когда-нибудь закончиться. Но уподобиться одной из десятков, а то и сотен других женщин – как же это возможно? Кем она станет для Гиффорда – просто еще одной юбкой, к тому же положившей конец его распутству? Да ведь он станет попрекать ее каждый божий день совместной жизни, и не только за узкие (мало подходящие для вынашивания детей) бедра и нелепые рыжие волосы.

Джейн еле заставляла ноги нести себя по направлению к главному залу, но мать активно поторапливала ее, и они достигли массивных двойных дверей, широко распахнутых перед ними внутрь пространства, заполненного музыкой и гулом голосов, скорее, чем это казалось возможным. Мерцающий свет свечей бросал призрачные отблески на Эдуарда, уже ожидавшего ее перед входом. Увидев кузину, он улыбнулся и встал, тяжело опираясь на ручки кресла.

– Ты прекрасно выглядишь, Джейн…

– А вы… – Джейн не закончила своей мысли. Сегодня король был при полном параде, увенчан короной, в мантии и с позолоченным кинжалом на поясе – короче, одет так, как полагается монарху, собирающемуся проводить девицу к алтарю, но пышные слои парчи и меха не скрывали его нездоровой худобы. Болезненности. И признаков близкой смерти.

– Я знаю, – прервал он, приподняв пальцами в белых перчатках подол отороченной мехом мантии, – я царствен и неотразим, как всегда. Но не надо так пристально смотреть. Ты меня смущаешь.

Джейн выдавила улыбку.

– Ну же, дочь моя, – прошептала леди Фрэнсис после того, как церемониал соответствующих приветствий и глубоких реверансов перед королем был исполнен, – постарайся почувствовать себя счастливой. Это же твоя свадьба!

Джейн обменялась быстрым взглядом с Эдуардом и украдкой закатила глаза, после того как мать и подружка невесты отправились занимать свои места в зале. Она изо всех сил старалась до поры держаться вне пределов видимости гостей. Как только невеста окажется в середине комнаты, все будут ожидать, что она направится прямо к жениху.

– Джейн, – произнес Эдуард, пока они еще оставались одни, – поверь, я не просил бы тебя о такой жертве, если бы это не было очень важно.

– Понимаю. – Ей не хотелось заново начинать вчерашний разговор.

– Я поговорил с ним, – продолжил король. – Ночные кутежи останутся в прошлом.

– Ночные кутежи, которые уже состоялись, нельзя взять и вычеркнуть из памяти. – Она сделала попытку скрестить руки на груди, но россыпь драгоценных камней не позволила этого сделать, так что Джейн вновь опустила руки «по швам». Если она испортит платье еще до того, как произнесет венчальную клятву, мать до конца жизни станет попрекать ее этим. – Он развратный человек, негодный, не…

У нее кончились синонимы, и это само по себе злило ее.

– Дженни, – Эдуард откашлялся в платок, уже «изукрашенный» тут и там красными пятнами.

Она запнулась на секунду, не зная, помочь ли ему чем-то или сказать что-то сочувственное о его состоянии. К тому моменту, когда приступ кончился и монарх сунул платок обратно в карман, лицо его было залито краской – то ли от усилий, то ли от смущения, то ли от того и другого вместе. Так что Джейн предпочла скорее переменить тему, чтобы ни в коем случае не задерживаться на грудном недуге.

– Значит, ты видел Гиффорда? Подготовь же меня: насколько ужасен его нос?

В глубине большого зала внезапно началось общее движение, и Джейн поняла, что гости ее наконец заметили.

Эдуард поднял брови.

– Полагаю, ты сама сейчас это узнаешь.

Невеста со вздохом прижала к груди свадебный букет – белые розы Дома Йорков в сочетании с нежными примулами – и заняла стартовую позицию рядом с королем. Рука об руку они вступили в большой зал, битком набитый людьми, – и все они пожирали ее глазами. Господи, чего бы она сейчас только не отдала за спрятанную в складках платья книгу. Ну и за запасную, для Эдуарда. Впрочем, он, вероятно, больше привык ко всеобщему вниманию – все-таки король.

Большой зал освещался сотнями свечей. Часть их были выстроены рядами вдоль парадной дорожки, ведущей к алтарю, где уже ждали священник и жених. За их спинами горело еще больше свечей, так что суженого как следует разглядеть не удавалось.

Джейн с Эдуардом медленно и величественно прошествовали по коридору между огнями, не обращая внимания на шепот вокруг: как сдал король, каким нездоровым он выглядит, как из-за цвета невестиного платья ее волосы кажутся просто жутко рыжими, прямо как у придворного шута, и вообще, какая это странная, непонятная, скоропалительная свадьба. Джейн хотелось закутаться в свой наряд, как в кокон.

Вскоре – гораздо быстрее, чем ей хотелось бы, они добрались до алтаря. Эдуард взял девушку за руку.

– Вручаю вам, лорд Гиффорд Дадли, руку моей кузины и самого дорогого друга, леди Джейн Грей.

Раньше, чем ладонь Джейн перешла от одного юноши к другому, она успела ответить Эдуарду коротким пожатием и сморгнуть слезинки, появившиеся в уголках глаз. Не может быть. Какой-то дурной сон.

– Благодарю вас. – Гиффорд принял руку Джейн и помог ей подняться на одну алтарную ступеньку вверх так, что она наконец оказалась прямо перед ним. Его голос звучал низко, но необыкновенно мягко.

Она подняла глаза. Чуть выше. И еще выше. И чуть не уронила букет.

Гиффорд Дадли был нестерпимо красив: внушительный рост, безупречная линия шеи и плеч, блестящие каштановые волосы, связанные в хвост, выразительные карие глаза. И нос! Этот нос. Идеальной формы: не короток и не длинен, не широк и не узок, даже пор на нем незаметно. Никаких признаков назального проклятия Дадли.

Хвала Господу и всем святым – возможно, у Гиффорда Дадли не самое благозвучное имя, но уродливого носа у него нет. Ей буквально захотелось петь от радости. Броситься назад, туда, где Эдуард как раз занимал почетное место в центре зала, и рассказать ему, какой замечательный нос она встретила.

Это было прямо-таки чудесно. Дивно. Превосходно. Какое облегчение. В конце концов, в заключительной части церемонии ей вроде как надлежит поцеловать этого человека, и меньше всего на свете ей улыбалось при этом остаться без глаза. Впрочем, если хорошенько поразмыслить, этой свободы от общего порока Дадли следовало ожидать, а то вся Англия давно переполнилась бы одноглазыми женщинами…

Но ее настроение, только лишь начавшее подниматься, вдруг снова упало.

Ну что ж, стало быть, он красавчик. Тем лучше для него. Но ведь в мире найдутся и другие красавчики – причем такие, которые не проводят каждую ночь с новой девицей. Прекрасный нос не искупает безобразного поведения.

Гиффорд, в свою очередь, отнюдь не нашел в ее наружности ничего выдающегося – разве что цвет ее волос. Впрочем, в этом он был далеко не одинок.

Церемония меж тем продолжалась, и Джейн набралась храбрости получше рассмотреть гостей. По центру в роскошном кресле неподвижно сидел Эдуард, плотно сжав губы, словно в приступе боли. Мать невесты заняла место среди родственников жениха: Джейн узнала лорда Дадли и его супругу, те равнодушно смотрели в разные стороны, что отнюдь не указывало на добрый пример семейной жизни, который Гиффорд мог бы наблюдать с детства. Леди Дадли прижимала к себе маленькую девочку, одной рукой обнимавшую куклу, а другой смущенно махавшую новобрачным. Далее размещался Стэн с женой – оба прямые, будто аршин проглотили, и с высокомерными физиономиями. Между ними по скамье ползал совсем маленький ребенок. Если старший сын Дадли и вспоминал в этот момент оскорбительные слова, сказанные им Джейн несколько дней назад, то не подавал виду, а вот невеста, сузив глаза, остановила на нем долгий выразительный взгляд. Священник тем временем начал вещать о чудесах, на которых покоится таинство брака.

Во-первых, истинная любовь. Ну, здесь ею и не пахнет. Гиффорд прослушал эту часть речи священника, глядя куда-то через плечо со скучающим выражением лица. Наверняка в его сердце еще не прошла горечь от нравоучительной беседы с Эдуардом.

Во-вторых, добродетель. Тут Джейн даже фыркнула, чем привлекла к себе всеобщее внимание. Особенно со стороны матери, у которой, казалось, появилась еще одна седая прядь.

В-третьих, благословение потомством. Невеста побледнела и похолодела от этих слов. Дети. Надо будет их делать. От нее ожидают рождения ребенка. Нет, детей. Во множественном числе. Ко всему прочему у Джейн не имелось братьев, так что ответственность за обеспечение рода Греев наследниками ложится также на нее. То обстоятельство, что женщины часто умирают в родах или вскоре после родов – вспомнить хотя бы мать Эдуарда, покинувшую этот мир буквально через несколько дней после его появления на свет, – само по себе вызывало, мягко говоря, тревогу; ну а рожать многажды, раз за разом, – значит вновь и вновь подвергать себя опасности. Особенно учитывая все недостатки ее худосочных бедер.

Но даже этот страх мог еще подождать. Ибо по мере того как священник соловьем заливался о радости родительской, о том, как каждое новое чадо укрепляет узы между супругами, Джейн вдруг осознала, что сегодня же ночью…

То есть ей – вернее, им – придется…

Гиффорд тоже казался несколько растерянным, словно мысль о совместном… создании потомства в его голове тоже еще не укоренилась.

Джейн изо всех сил сжала зубы. Итак, у нее волосы рыжие, а он предпочитает брюнеток. Может, она и вправду настолько непривлекательна, что никому, даже человеку столь сомнительной добродетели, как Гиффорд Волокита, не захочется с ней… Она страшилась даже сформулировать эту мысль. Только не сейчас. Каким там выражением пользовалась мама?

Наикрепчайшие объятия.

Когда Джейн была помолвлена с Хамфри Хэнгроттом, мать старалась как-то подготовить ее к первой брачной ночи.

– Наикрепчайшие объятия могут оказаться неприятны, – говорила леди Фрэнсис, – но это непременная часть таинства брака и твой долг как жены. Ты должна произвести на свет столько отпрысков, сколько только сможешь. Само это… событие, как правило, непродолжительно. Не следует слишком много о нем думать.

Джейн в ответ только в ужасе смотрела на мать, не отрываясь, а позже проштудировала все книги по анатомии, какие только были к тому времени написаны. Между мужским и женским телом имелись очевидные различия – всякий заметит. Теперь она открыла для себя и отличия, не столь очевидные. Не так уж сложно оказалось вникнуть в то, что составляет суть процесса, и в то, каким кошмаром «наикрепчайшие объятия» могут оказаться для женщины.

И вот теперь, когда священник объявил, что настало время для торжественной клятвы верности, в животе у Джейн что-то словно окаменело, и букет заскользил во внезапно вспотевших ладонях.

Свою «партию» Гиффорд отыграл абсолютно ровным, бесстрастным голосом:

– Я, Гиффорд Дадли, клянусь тебе в вечной преданности. Обещаю любить и защищать тебя, никогда не изменять ни единым помыслом и сделать тебя самой счастливой женщиной на свете. Моя любовь к тебе глубока, как океанская бездна, и ярка, как солнечный свет. Ни единая опасность не будет угрожать тебе. Ни на одну женщину не взгляну я – только лишь на тебя. Счастье твое – превыше всех желаний в сердце моем.

Мать Гиффорда в первом ряду гостей украдкой промокнула глаза платком, а маленькая девочка прикрыла рот рукой, чтобы не захихикать. Лицо Эдуарда оставалось неподвижным, как у древнего стоика, он лишь теребил в руках запятнанный кровью платок.

Гиффорд приподнял влажную от пота руку невесты и с усилием насадил ей на палец кольцо.

– Принимаю тебя всем сердцем, – глухо прохрипела она в свою очередь. – Клянусь тебе в вечной преданности. Обещаю любить тебя, обо всем с тобой советоваться, быть верной и сделать тебя самым счастливым мужчиной на свете.

В первоначальном варианте обета, предложенном ее матерью, фигурировало выражение «быть тебе послушной женой», но на это она пойти никак не могла. Достаточно и того, что Джейн согласилась оставить слово «любить» вместо какого-нибудь «испытывать теплые чувства», как ей хотелось бы, но «быть послушной» она определенно не могла. Да, она станет советоваться с ним, принимая важные решения. Вероятно, даже попытается сделать его счастливым, если только он будет вести себя благоразумно.

– Сильный ветер – не более чем робкий вздох по сравнению с моей любовью к тебе, а вся вода в океане – всего лишь капля. Мудрость твоя станет мне опорой в делах и мыслях. Я глуха к зову любых соблазнов. Счастье твое – моя путеводная звезда.

Она взяла его руку и неловким движением натянула кольцо на его палец.

– Вручаю себя тебе. – И в страшном сне не могла она себе представить, что когда-нибудь произнесет такие слова.

– А я принимаю. – По крайней мере, вид у него был не менее несчастный, чем у нее.

Сиял, как начищенный медяк, один священник.

– Если кому-нибудь известно нечто, могущее воспрепятствовать этому союзу, пусть говорит сейчас.

Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Она украдкой метнула взгляд на Эдуарда. Тот по-прежнему не двигался. Помощь в последнюю секунду не придет, как в сказках. Никакого ужасного стечения обстоятельств не откроется. Этот кошмар продолжится и закончится, как задумано.

– Тогда, – объявил священник, – объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловать друг друга.

Джейн крепко зажмурила глаза и вся обратилась в ожидание. Долгие секунды, словно камни, падали одна за другою в вечность, пока наконец она не ощутила теплого прикосновения к подбородку и легкого толчка, поднявшего ее голову вверх (перед этим Джейн стояла, уставившись на носки своих туфель). И затем сразу – поцелуй. Не более чем простое прикосновение его губ к ее губам, столь мимолетное, что, казалось, его вовсе и не было. Но гости уже разразились приветственными возгласами, Гиффорд обернулся лицом к публике, глаза Эдуарда сияли, лицо леди Фрэнсис осветилось торжествующей улыбкой, а девочка, сидевшая с родителями молодожена, бросилась целовать свою куклу.

– Теперь остается пережить пир. – Голос Гиффорда прозвучал тихо, еле прошелестел, можно сказать, и, вероятно, даже не ей лично эти слова предназначались, но все же они оказались первыми, сказанными между ними один на один в этой жизни.

– Наверняка какая-нибудь пышногрудая девица-подавальщица поможет вам скоротать досуг, – брякнула она первое, что пришло ей в голову, не думая.

Гиффорд холодно встретил ее взгляд.

– Наверное, и для вас найдется книжка, чтобы было куда уткнуться.

Они вместе двинулись назад по проходу, вслед за ними шествовала вся праздничная толпа, и последний уголек надежды в ее душе, вспыхнув, потух навсегда. Муж оказался не так ужасен, как она ожидала, и вот теперь ей придется провести бок о бок с ним остаток жизни.

Вдруг весь этот остаток жизни, с супружеским ложем и выводком детей, встречи с мужем – только когда они сугубо необходимы – ясно предстал перед ее глазами. И показался ей невыносимо, непредставимо долгим.

Глава 6

Гиффорд

Может, это и прозвучало чуть грубовато.

Но, в конце концов, у него имелись причины для растерянности. Вернее, одна причина. Он не ожидал, что дева перед алтарем окажется так прекрасна.

Вплоть до самой церемонии он налево и направо отпускал шутки относительно того, что она прячет лицо за книгами, чтобы скрыть безобразие этого самого лица. Но в глубине души жених надеялся, что невеста и вправду окажется страшной. Ведь тогда ему легче будет рассказать ей всю правду о конском проклятии. Чем менее привлекательной она бы оказалась, тем легче было бы уверить себя в том, что полужеребец-полумужчина – это лучшее, на что девица может рассчитывать. Но настоящая Джейн Грей, как выяснилось, могла рассчитывать намного лучшее, чем Гиффорд Дадли.

Не то чтобы она была такой уж сногсшибательной красавицей. И пресловутые огненно-рыжие волосы действительно у нее имелись. Но Ги сразу отметил: даже из двадцати случайно выбранных мужчин каждый сразу обратил бы внимание именно на нее. Глаза у нее были цвета лакированного дуба с глубокими вкраплениями красного сандала – они, казалось, так и впитывали в себя все и вся вокруг. Кожа – безупречного сливочного оттенка. Фигура являла миру все ожидаемые изгибы всех необходимых конфигураций. Но особо поэтические чувства внушал изгиб ее пухлых губ – причем по ходу церемонии она не раз надувала их, что делало этот изгиб еще более пухлым.

Все равно что вишенку целовать, подумалось ему, но сравнение было не вполне точным.

И вот этим-то губам он должен все рассказать о своем проклятии. Он обещал королю раскрыть невесте страшный секрет раньше, чем она… чем они… как это называется на официальном языке?

Охх. Вступят в брачные отношения, кажется, так? И что все так носятся с этой физической реализацией таинства брака? Как будто всех этих «согласен – согласна» недостаточно. Хорошо хоть, в английском благородном сословии больше не принято созывать на это зрелище свидетелей.

Однако прямо сейчас, за свадебным ужином, перед ним встала еще более серьезная проблема. Всякий раз, думая о том, как бы выложить ей эту жуткую новость, он опрокидывал в себя кружку эля. А думал он об этом то и дело. Собственно, каждый раз, когда смотрел на новобрачную. А смотрел он на нее тоже то и дело.

Попутно Ги отметил, что то, как она хмурится, романтических чувств не внушает. Ведь говорится же в стихах: «Взгляд хмур: останемся друг другу мы чужими»[9].

И кстати, каковы, в сущности, отношения Джейн с королем? Когда Эдуард призвал к себе Ги специально для того, чтобы рассказать, каким «особенным» другом является для него леди Грей, у будущего мужа создалось впечатление, что монарх предпочел бы оставить ее для себя. Да, конечно, они были кузенами, но, возможно, кузенами слишком нежными, коли можно так выразиться, – если судить, например, по тому, как Джейн вцепилась в руку Эдуарда, когда они шли по проходу к алтарю. И по тому, какие выразительные взгляды она бросала на Эдуарда в течение всей церемонии.

Вероятно, его жена влюблена в другого.

От этой мысли у него во рту появился дурной привкус. И он поспешил смыть его новой порцией эля.

Он повернул голову и пробежал глазами по толпе гостей. К нему тем временем, прокладывая себе путь между столами, спешил Биллингсли.

– Милорд, – прошептал он на ухо Ги, – ваш отец поручил мне нижайше просить вас перейти с эля на сидр.

– Биллингсссссссли, – просипел в ответ Ги, сам изумляясь, как долго в фамилии его слуги можно тянуть звук «с». Впрочем, кажется, он действительно перебрал с элем. – Биллингсссссссли, – он отклонился в сторону от жены, – не могли бы вы сделать мне одолжение?

– Да, милорд.

– Не могли бы вы рассказать леди Джейн об этом… – Ги описал в воздухе неопределенную дугу, словно желая сказать что-то вроде: «заполнить пробел в лошадином деле».

Биллингсли перевел взгляд на Джейн, затем обратно на Ги.

– Милорд, в иных обстоятельствах я, безусловно, счастлив был бы оказать вам услугу. Но мне представляется, что ваша супруга пожелает услышать подобные новости только и непосредственно от вас.

– Трус. – Ги сделал еще один полный глоток из кубка, стоявшего перед ним. И куда девался добрый старый дух преданности в нынешних слугах? Тут он поймал на себе суровый взгляд новоиспеченной жены – судя по сузившимся глазам, она не одобряла поглощение им эля в таких количествах. Оставалось только желать, чтобы употребление оного напитка оказалось единственным, чего она в нем не одобрит.

Ги поднял бокал по направлению к ней и громко провозгласил:

– За мою прекрасную супругу!

Все почтенное собрание в ответ зазвенело кубками.

– За леди Джейн! – крикнули все в унисон.

Ги отпил еще немного и погрузился в размышления о том, как лучше вывалить на нее конские новости.

«Моя дорогая, вам, несомненно, нравятся эти прекрасные божьи твари, что вольно скачут по полям? Теперь вы замужем за одной из них!»

Нет, совсем не то.

«Моя радость, думали ли вы когда-нибудь о трудном выборе между мужчиной и диким зверем? Так вот, жизнь сделала его за вас».

И такой подход не сулил ничего хорошего.

«Моя милая супруга, существа подлунного мира делятся на тех, кто спит лежа, и тех, кто спит стоя. Я могу и так, и этак».

К черту.

«Знаете, некоторые мужчины говорят, что в них живет и другая, необузданная натура.

Не приходилось ли вам когда-нибудь жалеть о том, что у того, кого вы любите, – только две ноги?

А известно ли вам, что лошади обладают исключительным чувством равновесия?

Эй, а что это там такое?» — и с этими словами он галопом унесется вдаль.

Ги покачал головой и тут же почувствовал, как эль прямо-таки плещется у него в мозгу. И в то же время ему пришло в голову, что большой пиршественный зал – вообще не место, чтобы рассказывать жене о своем альтер эго. Народу многовато.

Несколько часов спустя, когда эль уже буквально выплескивался из Ги через все поры, он пришел к заключению, что на пути к супружеской опочивальне тоже не стоит выступать с лошадиными откровениями. Там, в коридорах замка, развешано слишком много оленьих голов.

Еще несколько минут спустя, когда они наконец добрались до опочивальни и Ги даже попытался, как мог, исполнить старинный ритуал перенесения жены на руках через порог, ему пришло в голову, что здесь, у входа в спальню, – тоже неподходящее место для раскрытия тайн. Слишком тихо.

Так что оставались только несколько секунд между процессом снятия сапог и стремительным падением вниз – и он бы рад был уложиться в эти секунды, вот только губы его оказались буквально размазаны о деревянные панели пола раньше, чем слова успели слететь с них.

Однако он ведь обещал королю все рассказать Джейн, а уговор есть уговор. Поэтому мгновением раньше, чем погрузиться во тьму сна, Ги все-таки произнес, обращаясь к полу:

– Миллл… еди? Я – к-к-к-к…онь.

– Простите? – голос Джейн донесся до него откуда-то издалека, из темных облаков за его прикрытыми веками.

Повторить у него уже не получилось. Что ж, если жена не способна понять простых английских слов, это не его вина…

Что именно разбудило Ги, он сам не понял. Возможно, отдаленные звуки с кухни, где слуги ни свет ни заря начинали готовить завтрак. Вечно им неймется.

А может быть, сон юноши развеяло мягкое ровное дыхание, доносившееся с кровати над его головой. Ги ведь не привык, чтобы в его спальне ночевал кто-то еще. Кто бы это мог быть? Сейчас, с трудом ворочая мозгами, он припомнить не мог.

Или виноваты серенькие тона надвигавшегося рассвета за окном?

РАССВЕТА!

Ги отбросил в сторону одеяло, которым был укрыт (молодая супруга, очевидно, еще ночью решила позаботиться о нем), и, уцепившись за бахрому, окаймлявшую гобелен в изголовье кровати, рывком поднялся на ноги.

Джейн спала. Ее рыжие волосы разметались по подушке, словно огненный ореол. Ги задержался на мгновение, чтобы полюбоваться мягкой линией ее выступающих скул, и подивился – как он раньше не заметил, что изгиб ее шеи необыкновенно нежен и такой изящной линией переходит в предплечье? Надо будет непременно упомянуть об этой детали в будущей поэме о ее… выпуклостях.

«Рассвет!» – строго напомнил он себе. До него остаются считаные минуты.

Ги протянул руку и легонько толкнул Джейн в плечо. Метаморфоза приближалась – он уже физически ощущал это. Девушка застонала и сбросила с себя его ладонь.

– Миледи, просыпайтесь! – Она не отвечала. – Джейн! – крикнул он еще громче, нетерпеливо теребя ее.

Она повернулась на звук его голоса, и ее веки дрогнули.

– Еще не утро, – заметила она.

– Оно уже наступает. Откуда же, по-вашему, тогда этот свет за окном? Я должен вас кое о чем предупредить. Не то чтобы это грозило какими-нибудь чрезвычайными последствиями, но если не знать заранее, то оно может не на шутку встревожить. – Зачем только Ги сыпал лишние слова такими щедрыми пригоршнями? Почему не подготовил речь заранее? До этого момента он и двух слов не сказал Джейн подряд, а теперь вдруг выложил чуть не все, какие знал. – Вы ведь слышали о старинной, и как считают некоторые, прекрасной магической силе наших предков… – Ой-ой-ой. Слишком поздно. Секунду спустя на ее глазах он вдруг странно увеличился в размерах.

Глаза Джейн широко распахнулись. Она сжалась комочком в самом дальнем углу кровати и в ужасе прикрыла рот ладонью.

– Что это?..

Ги отступил назад, и его задние ноги со всего маху врезались в стену. Опочивальню явно оборудовали без расчета на присутствие коней (хоть бы у коня и была первая брачная ночь). Собственно, сперва он хотел сообщить наконец свои лошадиные новости перед рассветом, а потом, мягко извинившись, мелкой рысью удалиться в конюшню. Но этому плану, увы, помешало чрезмерное количество выпитого эля.

Джейн свела брови над переносицей.

– Гиффорд?

«Лучше Ги», – подумал он, но тут же вспомнил, что у него уже нет ни времени, ни человеческого уровня мышления, чтобы рассказывать жене, как лучше к нему обращаться. Он отвел голову назад и резко мотнул ею вперед в надежде, что это движение сойдет за кивок.

Она поднесла нежную руку к его лицу. Ги наклонился, чтобы обнюхать ее ладонь и линию изгиба хрупких пальцев, – конские инстинкты уже взяли верх. Учуяв запах вина на ее запястье, несомненно, оставшийся от вчерашнего застолья, он попробовал слизать остатки.

«О нет! – ужаснулся Ги. – Я же жую ее запястье…» Но прекратить он не мог. Вчерашнее вино было таким ароматным (надо спросить у слуг, какого оно года). Перед тем как приступить к дальнейшим действиям, однако, в любом случае следовало заставить себя оторваться от запястья Джейн. Нужно чем-то отвлечь себя от запаха вина. Он опустил голову к прикроватному столику и быстро съел букет невесты. Так лучше. Это хоть ненадолго должно отвлечь его от жевательного инстинкта.

Когда он покончил с цветами, Джейн, вздохнув, собрала голые стебельки того, что несколько секунд назад было роскошной россыпью белых роз Дома Йорков, перемежавшихся с дюжиной примул. Ги хорошо помнил эту композицию, поскольку его мать специально заказала именно этот букет, утверждая, что у нее в руках был точно такой же, когда она перед алтарем клялась в верности лорду Дадли.

– Так вы эзианин? – На лице Джейн отразилась смесь благоговейного трепета с острейшим интересом.

Ги, как мог, кивнул.

Девушка поставила стебельки обратно в вазу и снова повернулась к непарнокопытному супругу.

– Вы просто обязаны все мне рассказать! Как на вас снизошло это волшебство? Когда оно впервые проявилось?

Ги старался сконцентрироваться на ее вопросах, но тут в опочивальне повеяло приятным ароматом, наполнившим его огромные ноздри и сразу вызвавшим сильное слюноотделение.

Он с шумом втянул в себя воздух и заржал.

– Гиффорд? Вы меня слушаете? – голос Джейн прорывался к нему откуда-то издалека, с трудом преодолевая увлекший его вихрь обонятельных рефлексов.

Он хотел сказать, что, естественно, не слушает, ведь она уж точно не была источником интересного запаха.

Конь ударил правым передним копытом по деревянному полу, надеясь, что высокородная дама поймет простейший из лошадиных сигналов.

– Пожалуйста, превратитесь обратно и поговорите со мной, – упрашивала Джейн.

Но для Ги это уже звучало как «ва-ва-ва» да «ва-ва-ва», и единственное, на чем он мог сейчас сосредоточиться, оставалось благоухание, разлитое в воздухе.

«Яблоки», – подумал Ги, закрыл глаза и потряс гривой. Ммм, и с охапкой сена…

Дверь спальни приоткрылась на пару сантиметров, и аромат усилился. Ги решительно отвернулся от девушки, которая, видимо, продолжала говорить, поскольку губы ее двигались, и посмотрел в проем.

– Леди Джейн? – раздался снаружи голос Биллингсли.

Джейн натянула покрывало до подбородка.

– Да?

– Это Биллингсли, миледи. Насколько я понимаю, лорд Ги все еще у вас? Я пришел помочь.

– Входите, прошу вас, – пригласила она.

Биллингсли мягкой походкой вплыл в спальню, держа в одной руке яблоко, а в другой пучок сена. При виде этого угощения Ги заржал во весь голос.

Слуга протянул яблоко, и юный лорд осторожно разгрыз его крепкими лошадиными зубами – питательные соки приятно омыли его гортань.

– Хороший мальчик, – похвалил Биллингсли, почесывая атласную шею коня.

Не успев даже подумать о том, как это будет выглядеть в глазах Джейн, Ги благодарно ткнул камердинера губами в щеку. Быстро отстранившись, он встряхнул гривой – как ему хотелось надеяться, с большим достоинством. Конечно, он теперь конь, но ведь и мужчина тоже. Различия чисто анатомические, не более. И он требует к себе предельного уважения.

– Держи, парень, – сказал Биллингсли и, дразнясь, потряс сеном прямо перед носом у Ги, а затем швырнул его в дальний угол комнаты: – Хватай!

Молодой Дадли продефилировал в тот угол и начал жевать.

– Я просила его превратиться обратно и поговорить со мной, но он не стал, – пожаловалась Джейн. – Думается мне, что находиться в спальне в лошадином облике – неучтиво.

Учитывая, что грандиозный шок мог быть сочтен вполне нормальной реакцией с ее стороны, можно было сказать, что она неплохо справилась.

– Миледи, лорд Ги не обладает способностью менять облик по собственной прихоти. Он остается в образе коня от рассвета до заката.

– Не обладает способностью? Я читала, что некоторые эзиане изначально претерпевают метаморфозы только в состоянии сильного эмоционального напряжения, но можно научиться контролировать этот процесс путем целенаправленного обучения. Нужна только решимость, последовательность и дисциплина. Наверное, Гиффорду просто не хватает всего этого, но я ему с удовольствием помогу. Я очень много знаю об эзианах.

Все добрые чувства к ней моментально покинули Ги. Он взял и плюнул в нее малиновой ягодой, попавшейся ему в сене. Она вздрогнула.

– Я что, обидела бедное животное?

– Миледи, я думаю, будет разумно, если на сегодня вы оставите опочивальню в распоряжении лорда Ги.

Джейн плотно сжала губы.

– Почему это именно мне надо убираться?

– Потому что лорд Ги в своем нынешнем состоянии не пройдет в двери.

(Это было сущей правдой, особенно учитывая, что в ту эпоху средний рост и телосложение людей были значительно меньше нынешних и это отражалось в размерах дверных проемов.)

Тут Ги, вконец разволновавшись, принялся отчаянно рыскать глазами по сторонам в поисках выхода. Окно было достаточно широким, чтобы он смог в него выпрыгнуть, однако находились они приблизительно в пятнадцати метрах над землей, а лошади, как известно, плохо переносят последствия свободного падения с пятнадцатиметровой высоты.

Он заскреб копытом по половицам, словно бык перед боем. Стало ясно, что выхода у него нет. Ги фыркнул. Когда тебе некуда бежать, это эзианское проклятие очень смахивает на тюремное заключение, а вовсе не на ощущение бесконечной свободы, как обычно.

– Миледи, лорд Ги питает склонность к бегу и скачкам в этом состоянии. А поскольку сейчас он оказался здесь заперт, как в ловушке, да еще и только что поел…

Джейн сделала протестующий жест рукой.

– Довольно, Биллингсли. – Она повернулась к жеребцу. – Лорд Гиффорд, мне кажется вполне справедливым то, что свобода вашего передвижения будет ограничена на сегодня пределами этой комнаты, учитывая ваше неразумное поведение вчера вечером. Возможно, это заключение сможет дать толчок к обретению умения управлять вашим великим даром.

«“Даром”… – У него раздулись ноздри. – Да им невозможно управлять! – мелькнуло в конской голове. – И называй меня, наконец, Ги!»

Весь день он провел, расхаживая по своей «клетке» взад-вперед. Конечно, молодой Дадли знал, что положение это временное и он не навсегда заперт в спальне, но возможность скакать где заблагорассудится, ни от чего и ни от кого не завися, давно стала неотъемлемой потребностью его души. Ги часто думал: не в этой ли потребности и заложена первопричина его проклятия? Нечто внутри него рвалось бежать куда глаза глядят, на волю, подальше от родительского разочарования, каковое он всегда ощущал.

Мало того что второй, а значит, во всех отношениях незначительный сын – к тому же без соответствующего родового носа, – так еще и тратит все время на бессмысленное чтение поэзии и драматургии! На всякую ерунду, как любил выражаться отец. В тринадцать лет он злостно пропустил занятие по фехтованию, чтобы вместо этого посидеть с книгой под деревом близ Дарэм-хауса. Когда отец поймал его за этим занятием и пригрозил суровой карой, он просто убежал от него через поле и далее вниз по дороге, ведущей прочь из Лондона, и бежал, не останавливаясь, до самой кромки темного леса.

Ги жил, чтобы бегать. И бегал, чтобы жить.

И вот теперь мало ему унижения от превращения в жеребца прямо перед лицом молодой жены, так он еще и оказался заключенным в комнате, как… животное в клетке – такое слово, кажется, употребила Джейн. Раньше его стыдились родители, теперь будет стыдиться еще и жена, только и всего.

А поскольку это, как ни крути, был первый день жизни, к каковой принято применять эпитеты «счастливая», «новая» и «супружеская», то ему оставалось только прийти к выводу: брак есть существование в четырех крепких стенах, и дверь, что ведет на свободу, так мала, что через нее не протиснешься, а окно так высоко, что в него не выпрыгнешь.

В голове его сложились строчки стихотворения.

Здесь душно, промозгло и сыро, и жребий жесток.

Конь тих и понур, ему смазать бы бок,

Чтоб чрез узкую дверцу попасть в кабинет,

Но что толку – оттуда пути тоже нет.

Не лучшее его творение.

Глава 7

Эдуард

– Эдуард, дорогой, – произнесла матушка Пенн, сидя в кресле у его кровати, – ешьте суп.

Она поднесла ложку к его губам, и он позволил ей скормить ему пару глотков. Затем отвернулся…

– Ну прошу вас, осталось совсем немножко, – уговаривала старушка.

– Я не голоден. – Ему очень хотелось напомнить ей, что он король, а не какой-нибудь сопливый мальчишка, которым можно запросто командовать, но облечь эту мысль в слова и высказать ее требовало непосильного для него сейчас напряжения. Вместо отповеди он просто откинулся на подушки и теснее прижался к теплому телу Пэтти, растянувшейся рядом с хозяином. Хвост собаки задорно молотил по одеялу. Матушка Пенн облизала губы и бросила на Эдуарда тоскливый взгляд, выражавший полную готовность кормить его сколько потребуется, если сам он не в состоянии управиться с этой тяжелой задачей. Он же слишком устал, чтобы ответить ей каким бы то ни было взглядом.

– Государь, – снова запричитала нянька, – вы должны есть, чтобы к вам вернулись силы.

Эдуард знал, что так оно и есть, но вся сцена из-за этого не казалась ему менее унизительной. Вспомнив о минувшей ночи, он почувствовал еще большую подавленность. После свадебного ужина по пути к карете у него резко подкосились ноги, и он рухнул на голую землю, прямо в грязь. Кто-то из лакеев с легкостью подхватил его на руки, словно король был не королем, а субтильной женщиной, и потом бережно нес его всю дорогу до дворца. По лестнице в опочивальню его тоже пришлось нести на руках, и с тех пор он так и не нашел в себе сил встать с кровати. Эдуард проспал всю ночь и бóльшую часть утра, но все равно проснулся совершенно разбитым, словно ни на минуту не смыкал глаз. И вот его кормят с ложечки, как младенца.

Смерть – он впервые по-настоящему ощутил ее приближение.

Конечно, король знал, что умирает, но никогда еще мысль об уходе не вставала перед ним с такой страшной очевидностью. Силы оставили его и вряд ли уже вернутся. Приступы кашля участились, в суставах и позвоночнике появилась ноющая боль. Даже голова у него словно бы растрескалась на небольшие кусочки, и мысли с трудом, будто бы через густую облачность, достигали мозга.

Он умирает.

Уже. Разве мастер Бубу всего неделю назад не дал ему как минимум шесть месяцев? А в лучшем случае – и год.

«Я умираю», – подумал он в каком-то странном оцепенении. Получается, гораздо раньше, чем ожидалось. Никакие супы не имеют никакого значения.

– Государь… – настаивала няня.

– Оставьте меня, – пробормотал Эдуард, а когда та не проявила достаточного проворства, рявкнул: – Оставьте!

Пэтти подняла голову и обнажила зубы, пугая несчастную старуху.

Матушка Пенн быстро заковыляла прочь. Король успокоил Пэтти, положив руку на ее гладкую макушку и тихонько погладив ее. Собака снова завиляла хвостом. Эдуард закрыл глаза. Перед его закрытыми веками поплыли сцены бракосочетания Джейн. Он вспомнил, как она стояла у алтаря, вся в золоте, серебре и драгоценных камнях, как сияли ее рыжие волосы. Мысленно вернулся ко взгляду Гиффорда, которым тот, казалось, хотел объять Джейн целиком, когда король подводил ее к алтарю. К вспышке удивления и явного мужского интереса, мелькнувших в этом взгляде перед тем, как жениху удалось сделать его вновь равнодушным и непроницаемым.

Прочитав на его лице эти чувства, король преисполнился надежды, что все это перерастет для Джейн в нечто лучшее, чем просто брак по государственному расчету. Возможно, она все-таки обретет в этой жизни любовь.

«А вот я никогда не обрету», – мелькнуло у него в голове.

Он припомнил прохладное прикосновение маленькой руки Джейн к своему локтю, когда они шли по коридору.

«Никогда женщина не прикоснется ко мне с нежностью», – подумал он.

Припомнил, как пылали щеки Джейн, когда Гиффорд приподнял ее лицо, чтобы поцеловать.

Эдуард вздохнул. Пэтти пробралась вверх по постели и лизнула хозяина в подбородок. Эдуард раздраженно оттолкнул было ее голову от себя, но, одумавшись, продолжил чесать за ухом.

В последний раз король оказался рядом с Джейн в конце праздничного пира, когда лорд Дадли объявил, что пришло время молодым «уединиться», как он выразился, и Джейн подошла к двоюродному брату пожелать спокойной ночи. По особому блеску в глубине ее черных глаз и прямой, как струна, осанке он понял, что в ней пылают одновременно гнев и страх перед тем, что должно сейчас случиться.

Осуществление таинства брака, так сказать.

– Джейн, – Эдуард наклонился и зашептал ей на ухо: – Не терзай себя. Все будет хорошо.

– Он на ногах не стоит, – прошипела она в ответ. – Теперь к списку несомненных достоинств моего супруга мы можем добавить еще и определение «пьяница». Выпивоха. Пропойца. Алкоголик. Поклонник Бахуса. Бражник. Сизый нос.

– Со временем ты обнаружишь в нем что-то, что тебе понравится, – ответил король и поцеловал ее в щеку. – Будь счастлива, сестрица. Хотя бы ради меня.

Потом Гиффорд нетвердым шагом увел новобрачную. В опочивальню.

«А мне ни с кем не суждено «осуществить таинство брака», – пронеслось в мозгу у Эдуарда. – Я умру девственником».

И ему стало еще жальче себя, чем обычно.

Скрипнула половица рядом с кроватью, и он открыл глаза. Над королевским ложем навис мастер Бубу, а позади него мелькали очертания могучего носа лорда Дадли. Лекарь взялся за запястье Эдуарда, измерил пульс, нахмурился.

– Ну что, есть у вас для меня хорошие новости? – улыбнулся монарх собственной горькой шутке и тут же зашелся в приступе кашля.

– Боюсь, что нет, ваше величество, – ответил лекарь, когда кашель утих. – Напротив, ваше положение ухудшилось. У вас очень слабое сердце. Очевидно, свадебная церемония потребовала слишком серьезного напряжения сил.

Про себя Эдуард решил: никогда – что бы ни случилось, при любых обстоятельствах – он не пожалеет о том, что побывал на венчании Джейн.

– И что же нам делать?

– Я принес укрепляющую микстуру. – Бубу помог королю принять сидячее положение, а Дадли передал ему кубок с темной жидкостью, столь же противной на вкус, сколь и вонючей, – словно гнилые листья с примесью укропа. Однако почти сразу после того, как этот напиток соприкоснулся с языком Эдуарда, тот почувствовал себя немного лучше. Разум прояснился и уже не казался своему владельцу таким измученным.

– На каком-то этапе мне, вероятно, придется отворить вам кровь, – сообщил Бубу после того, как король послушно допил микстуру.

Эдуард подавил гримасу отвращения. Однажды ему уже отворяли кровь, когда он впервые слег с болезнью. И после этого – во всяком случае по ощущениям – он стал только слабее. Да и смотреть, как твоя собственная кровь стекает в специальную чашу, было тяжело.

– Нет, – возразил он. – Никаких кровопусканий.

Бубу не стал спорить. Но было похоже, что вообще-то лекарь потерял всякое чувство страха перед королем, и это огорчало Эдуарда.

Лорд Дадли тем временем выступил вперед с тяжеленным бюваром в руках, который не замедлил установить перед Эдуардом. Затем он достал длинный пергаментный свиток и развернул его на бюваре.

Под заголовком, гласившим: «Новый указ о порядке наследования», размещались длинные столбцы мелким шрифтом отпечатанных букв, расплывавшихся перед взором Эдуарда.

– Что это такое? – спросил он.

– Ваше королевское завещание, государь, – ответил герцог, знаком приказав Бубу поднести перо и чернильницу. – Недавно мы обсуждали вопрос о том, как следует назвать мальчика, который родится у леди Джейн, вы помните?

Эдуард помнил смутно.

– Однако, учитывая тот оборот, который приняли дела с вашим здоровьем в этот день, – продолжал Дадли, – я подумал: было бы разумно пересмотреть линию престолонаследия в корне.

Поначалу Эдуард был сбит этим заявлением с толку. Потом до него дошло.

– А, вы полагаете, я не доживу до тех пор, когда Джейн станет матерью.

Дадли промолчал, но выразительно опустил глаза на пергамент. Эдуард сощурился, разбирая нагромождение каллиграфически исполненных букв. В самом верху, под заголовком, значилось: «Мы, Эдуард Шестой, Божией милостию король Англии, Ирландии и Франции». (В те времена английские монархи еще не отказались от формальных притязаний на французский трон, хотя у французов имелся собственный, вполне сносный король. Отношения между двумя странами из-за этого, как вы догадываетесь, оставались напряженными.)

– «По причине отсутствия у нашей особы прямых наследников, – прочел он вслух и остановился, чтобы восстановить дыхание, – по окончании нашего земного пути сим оставляем наше королевство, все наши титулы, права и привилегии леди Джейн Грей и ее отпрыскам мужского пола, которые сменят ее на престоле после ее смерти». – Король вскинул взор на Дадли. – Вы хотите, чтобы я сделал королевой саму Джейн?

Герцог глубокомысленно наклонил голову. Глаза его сверкали над монументальной переносицей.

Сам не зная почему, Эдуард страшно удивился этому новому повороту событий.

– Но ведь она женщина, – пролепетал он. – Женщина не может наследовать корону, ведь верно?

– Мой сын станет направлять и вразумлять королеву Джейн, – пообещал Дадли. – И я тоже.

Что ж, понятно, подумал Эдуард. В течение нескольких лет лорд Дадли был самым преданным и доверенным его советником и никогда не позволял ему сбиться с пути истинного.

Дадли вручил юноше перо.

Эдуард, однако, колебался. Не обращая внимания на протесты герцога, он, пошатываясь, встал со своего ложа, подошел к окну и стал смотреть во двор. На какое-то мгновение ему вдруг показалось, что там, внизу, он видит Джейн в сверкающем на солнце золоте и бриллиантах, с огненно-рыжим нимбом вокруг головы. Но он моргнул, и видение исчезло.

Джейн сейчас наслаждается медовым месяцем, сказал он сам себе. Здесь ее точно нет.

Затем Эдуард перешел к серьезному и трезвому обдумыванию этой новой идеи: Джейн в роли королевы. Маленькая, упрямая, начитанная, бесконечно милая кузина Джейн – королева Англии.

Ей такое не понравится. Она ведь как-то и сама сказала: слишком много обязанностей.

Но если не она, то кто? Мария как была неисправимой единосущницей, так и осталась, она – самый косный реакционер в королевском семействе. Бесс по-прежнему занимает неопределенную позицию в отношении эзиан. Джейн – единственный достойный вариант во всем их роду, если не учитывать Марию, королеву шотландскую.

Эдуард поежился.

– Королева Джейн, – прошептал он еле слышно, – королева Джейн.

Звучит неплохо, подумал он. Джейн будет королевой доброй, великодушной – это раз. Она хорошо образованна – кто-то даже сочтет, что слишком хорошо для женщины. Она умна. Тверда характером и не позволит советникам все решать за нее. Из нее может выйти хорошая правительница, просто замечательная правительница, даже несмотря на весь этот конфуз с женским полом. Эдуард дал волю чувствам и представил себе Джейн во дворце, живущую в его палатах, вкушающую те же блюда, что и он, за тем же столом, читающую книги из его библиотеки.

Носящей его корону.

– Что-то не так, государь? – поторопил его Дадли. – Не нужно ли вам прилечь?

– Дайте бумагу, – приказал Эдуард.

Герцог моментально поднес развернутый свиток к боковому столику рядом с окном. Эдуард аккуратно вывел на нем свое имя. Дадли склонился над плечом короля, чтобы капнуть сверху воска, и помог королю приложить к нему перстень с государственной печатью. Когда с этим было покончено, он торопливо подписал документ сам – в качестве свидетеля, и то же сделал мастер Бубу. Затем глава Тайного Совета свернул свиток и покинул комнату.

Тяжкая усталость вновь накатила на Эдуарда, и он, вернувшись в постель, сразу потонул в мягкости десятков подушек и подушечек. Закрыл глаза.

Ну вот. Только что он сделал Джейн самой могущественной женщиной в Англии.

Король был этому рад, но все же его что-то смутно беспокоило. Тень сомнения. Шепоток тревоги.

Он решил не обращать внимания. В это время в животе у него заурчало, и Эдуард подумал, что все эти смутные опасения связаны просто с его опустошенностью и утомлением. Надо бы действительно что-нибудь съесть. Жаль, что матушка Пенн не оставила своего супа.

Он открыл глаза, собираясь попросить Дадли послать за ней, но осекся, заметив, что герцог и лекарь стоят, склонившись друг к другу, и смотрят в окно – как раз на том месте, где король сам стоял несколько мгновений назад.

– Итак. Дело сделано, – тихо произнес Дадли.

– Дело сделано, – почти скорбным голосом подтвердил Бубу. – И будет доведено до конца, как я обещал.

По спине Эдуарда пробежал холодок. Видимо, он выдал себя каким-то еле слышным движением, поскольку оба собеседника разом повернулись к нему. Король быстро закрыл глаза и постарался дышать ровнее.

– Осталось недолго, – услышал он вновь голос Бубу из противоположного конца спальни. Затем раздался скрип дверных петель. – Самое большее, день или два.

Эдуард почувствовал себя так, словно его накрыла длинная тень.

– Спокойного сна, ваше величество, – донесся откуда-то издалека почти нежный голос лорда Дадли, а липкие пальцы герцога откинули прядь волос с пылающего лба Эдуарда. Тот не шевелился, но почувствовал, как упругое тело Пэтти рядом с ним напряглось и где-то в груди верного зверя начал зарождаться грозный рык.

Король сжал пальцы, зарытые в мягкую шерсть собаки, стараясь ее успокоить.

Дадли повернулся на каблуках и поспешил прочь из комнаты – вскоре его торопливые шаги донеслись с лестницы. Эдуард открыл глаза. Пэтти отрывисто и сердито гавкнула.

– Все хорошо, девочка, – успокоил ее король.

Собака растянулась на спине, чтобы ей почесали живот. Эдуард рассеянно подчинился, стараясь осмыслить только что услышанное.

«Дело сделано». Ну да, он подписал документ, так что «дело», видимо, относилось именно к этому факту.

Но потом Бубу сказал: «Будет доведено до конца» и еще о каком-то своем обещании. Эдуард понятия не имел, что это значило.

И наконец самое неприятное: «Осталось недолго. Самое большее – день или два».

Осталось недолго.

Нетрудно догадаться до чего – до момента его кончины.

Король проспал несколько часов – до самого возвращения няни. На сей раз она принесла тарелку с ежевичным пирогом, густо политым сверху взбитыми сливками.

У Эдуарда даже слюнки потекли.

Он вооружился вилкой и уже поднес было кусок восхитительного пирога к губам, когда Пэтти вдруг заворчала. Не зарычала. Не залаяла. А именно заворчала. И сделала бросок в сторону пирога.

От удивления Эдуард выронил вилку.

От удивления матушка Пенн выронила тарелку – та со стуком ударилась об пол.

Естественным было бы ожидать, что Пэтти набросится на упавшее угощение (Эдуарду, конечно, следовало оставить ей немного оленины из утреннего супа), но собака не обратила на пирог ни малейшего внимания. Вместо этого она спрыгнула на пол и заняла позицию между кроватью и матушкой Пенн – зубы оскалены, шерсть на загривке вздыблена, глаза горят… А из гортани доносится рык, который пристал бы гораздо более серьезному и страшному зверю.

Слезящиеся глаза старушки буквально вылезали из орбит.

– Псина спятила, – ахнула она.

Эдуард был склонен согласиться. Пэтти выглядела устрашающе.

– Отступайте медленно назад, – посоветовал он. – Нащупаете дверь – бегите и позовите Пэттиера Баннистера, псаря. Пошлите его ко мне. Он знает, что делать.

– Я не могу оставить вас здесь одного.

– Меня Пэтти не тронет, – сказал Эдуард, стараясь придать голосу больше уверенности, чем он ощущал. Он и вправду был убежден процентов на семьдесят пять, что уж его-то Пэтти не тронет.

Этих слов хватило, чтобы убедить матушку Пенн. Она торопливо отступила на три шага назад и исчезла за дверью.

Пэтти сразу перестала рычать и села у постели. Никакого интереса к пирогу она по-прежнему не проявляла. В этой позе собака напомнила Эдуарду статую льва, заказанную его отцом для королевского сада, – великолепное животное изображено стоящим по стойке смирно: спина прямая, голова вытянута, уши вперед…

Собака его охраняет, догадался король. Но от кого? От матушки Пенн?

Вскоре вновь послышались шаги на лестнице, и Пэтти вскочила на ноги, виляя хвостом.

Пэттиер Баннистер кубарем вкатился в комнату. Первым делом его взгляд остановился на Эдуарде, и от него не ускользнуло скомканное в лихорадке постельное белье и бледное, напряженное лицо монарха. Однако, как только он убедился, что король цел и невредим, псарь будто потерял к нему интерес и опустился на колени перед Пэтти. Та лизнула его в лицо, затем заскулила как-то особенно глубоко и печально и снова уселась в изножье Эдуардовой кровати.

– Ну, все, хватит, хорошая девочка, – успокаивал ее Пэттиер своим грубым крестьянским голосом. – Все в порядке. Можешь дать себе волю.

«Волю? – отозвалось в голове у Эдуарда. – Какую волю?»

Пэтти снова завыла.

Баннистер подошел к двери и запер ее на щеколду изнутри.

– Отлично. Теперь давай.

– Чего ты от нее хочешь? – задыхаясь, спросил Эдуард. – Чтобы она подала тебе лапу?

Пэтти фыркнула.

– Я помню, что говорил тебе никогда этого не делать во дворце, – продолжал Пэттиер таким тоном, будто и вправду вел осмысленный диалог с собакой. – Но сейчас можно. Здесь безопасно.

Собака снова жалобно заскулила.

– Пэтти! – повысил голос Баннистер. – Ради всего святого, сосредоточься. Давай!

Пэтти встала, поставила передние лапы на край Эдуардова ложа и запрокинула голову так, словно пыталась растянуть шею. Затем комната вдруг озарилась вспышкой света, на миг ослепившей Эдуарда подобно блеску солнечного луча. Он закрыл глаза.

А когда открыл их, перед ним стояла обнаженная девушка.

У короля отвисла челюсть.

Не говоря ни слова, псарь взял с кровати одно из меховых одеял и обернул в него новоявленную девицу, которая и сама выглядела несколько ошеломленной.

– Дайте ей минутку, пусть придет в себя, – сказал Баннистер.

Эдуард по-прежнему лежал с широко открытым ртом.

– После метаморфозы всегда нужно время на восстановление, – пояснил Пэттиер так, будто король прекрасно понимал, о чем он говорит, – особенно если долго не был человеком.

Девушка потрясла головой, как бы приводя мысли в порядок, и длинные светлые волосы разметались по ее плечам. Затем она произнесла:

– Что значит «мнение другого лекаря»? – Она произнесла этот вопрос медленно, по складам, тщательно подбирая каждое слово.

– Мнение другого лекаря? – переспросил Баннистер.

Красавица повернулась, подняла мягкий взгляд карих глаз на Эдуарда, и в эту секунду он со всей ясностью убедился, нутром почувствовал: это Пэтти. Пэтти, его собака. Эзианка, значит. Нагая эзианка, точнее.

Он наконец закрыл рот.

– Что имеется в виду под «мнением другого лекаря»? – снова спросила она, придвигаясь поближе. То обстоятельство, что на ней не было ничего, кроме мехового одеяла, похоже, совершенно ее не волновало.

– Я только что чесал тебе живот, – вырвалось у Эдуарда.

Она склонила голову набок.

– Ты хочешь почесать мне живот?

– Девица долго прожила вне человеческого тела, – покраснев, вставил Пэттиер.

– Вы все время повторяете, что хотите узнать мнение другого лекаря. О чем? – продолжала девушка.

Эдуард почти не слушал. Слишком уж занят был своими мыслями: «Я спал с этой собакой целую неделю в одной постели. Ее тело прижималось к моему. А она оказалась обнаженной девушкой. Обнаженной. Девушкой. Голой».

– «Мнение другого лекаря» обычно спрашивают, когда первый сообщает что-то плохое, неприятное. И ты зовешь другого. Чтобы он подтвердил или опроверг правоту первого, – разъяснил псарь.

Пэтти кивнула. Затем на несколько секунд воцарилась такая тишина, что слышно было биение сердец, потом она вновь заговорила:

– По моему мнению, его величество хотят отравить и уже травят.

Это высказывание вырвало Эдуарда из шокового состояния, вызванного превращением.

Девушка наклонилась и зачерпнула пригоршню размазанного по полу пирога, одной рукой по-прежнему придерживая на себе одеяло. Затем поднесла «добычу» к лицу и понюхала.

– Плохой запах. У ягод. Нечистый запах.

Она передала кусок пирога Пэттиеру. Тот тоже принюхался и нахмурил брови.

– Да, – подтвердил он, – с запахом что-то не то. Молодец, девчонка.

Пэтти улыбнулась, и в этой улыбке Эдуард отчетливо увидел прямой аналог виляния хвостом. Ему начинало казаться, что он видит сон, причем самый странный и чудной сон в своей жизни.

– Значит, ты говоришь, кто-то отравил мой ежевичный пирог? – уточнил он.

– Не кто-нибудь, – ответила Пэтти просто, – а именно няня.

– Матушка Пенн?

Она кивнула.

– Все ее тело одеревенело от лжи. Старуху окутывает запах страха. Я наблюдала за ней. Это она придает дурной запах ягодам вашего величества.

Так. Собака обвиняет женщину, которая в детстве меняла ему пеленки, целовала в попу и пела ему колыбельные, в попытке отравить короля его любимой ежевикой. Невероятно. Тем не менее Эдуард сразу поверил. Он не мог не верить Пэтти. Наверное, потому, что было совершенно очевидно: это бесхитростное существо не способно лгать.

– Но зачем ей это нужно?

– Ей платит плохой человек, – отвечала Пэтти.

– Какой плохой человек? – нахмурился Баннистер.

– Тот, с большим носищем.

Эдуард потер руками глаза. Лорд Дадли. Значит, и врач наверняка с ним в сговоре. Все сходится. В смысле «дела», о котором они говорили. Речь идет об убийстве. Значит, Джейн коронуют, а обладатель «большого носища» станет править страной от ее имени.

Король вздохнул. Господи, как банально. Сюжет, известный с незапамятных времен. Коварный властолюбивый герцог рвется к монаршему венцу. Бессердечный злодей. Ну а Эдуард, выходит, – наивный, доверчивый дурачок.

К тому же выдавший Джейн замуж за сына злодея.

Оба они с нею – пешки в политической игре.

Ему захотелось вскочить на ноги. Бегать взад-вперед по комнате, кричать, крушить мебель. Хотелось немедленно бросить кого-нибудь в темницу. Пытать. Отправить на плаху. Хотелось превратиться во льва, со страшным рыком скатиться по лестнице и добраться до горла проклятого герцога. Но даже одни лишь мысли обо всем этом утомили его, и вместо лихорадочной активности, словно в напоминание о нынешней бесконечной слабости короля, на него напал мощный приступ кашля и не отпускал так долго, что предметы поплыли перед глазами в туманной дымке, и он испугался, что отдаст концы прямо сейчас.

– Ваше величество еще дышит? – спросила Пэтти, когда Эдуард вновь обрел способность слышать что-либо за пределами собственного организма. Он почувствовал, как ее голова опустилась к нему на плечо, а тело прижалось к его телу – точно так же, как в бытность девушки собакой. Она даже все еще пахла, как собака. Ее дыхание, древесно-мускусный аромат кожи смешались с запахом его одеколона.

Он попытался сесть.

– Со мной все хорошо.

Девушка мягко отстранилась и опять улыбнулась.

– Хорошо. Да. Хорошо. Вы хороший человек. Мой самый любимый.

Пэттиер Баннистер прочистил горло.

– Ваше величество должны извинить мою дочь. Как я уже говорил, она очень давно не обращалась в человека. – Он взял Пэтти за руку и оттащил ее от кровати.

Она нахмурила бровь.

– Я чем-то расстроила ваше величество?

– Нет, Пэтти. – Эдуард обернулся к Баннистеру. – Так она твоя дочь?

Пэттиер кивнул.

– И что, все собаки на моей псарне эзиане? – Эдуард сгорал от любопытства.

– Нет, государь. У меня там три сына и две дочери. Это все.

– Неужели все, так мало? – попытался сострить Эдуард, но чувство иронии никак не желало к нему возвращаться.

– Мои предки служили вашим в этом двойственном обличье много поколений подряд, – сказал Баннистер. – Мы охраняли ваши дворцы и угодья. Сидели у ваших ног. Защищали на охоте и у домашнего очага…

При этих отцовских словах Пэтти выпятила грудь от гордости, словно услышала какую-то древнюю клятву (Эдуарду, правда, сейчас было не до чьих-либо грудей).

– А я и не знал, – сказал Эдуард. – Почему никто мне не рассказал?

Пэттиер покачал головой.

– А никто и не знал, ваше величество. Даже ваш отец.

Пэтти снова улыбнулась королю.

– Ваше величество выбрали меня одну из всех и позвали к себе во дворец. Ваше величество любит меня больше всех.

– Так и есть, – едва слышно согласился он.

Все это было для него сейчас уже слишком. Король почувствовал головокружение. Мысли вновь подернулись туманом. Он откинулся на подушки и несколько раз тяжело вдохнул. В животе заурчало громче. Ему все еще хотелось есть, но от кого в этих обстоятельствах может он принять пищу?

Матушка Пенн. Дадли. Бубу. Люди, на которых он больше всего рассчитывал, пытаются его убить.

Конечно, Эдуард был зол на них, но что еще больнее – оскорблен в лучших чувствах.

Глазам его было больно от жара.

– Что же мне делать? – пробормотал он и почувствовал прикосновение руки Пэтти к своему плечу.

– Я позабочусь, чтобы с вашим величеством ничего не случилось, – сказала она.

В лицо ему ударило что-то вроде теплого ветерка, и когда он поднял веки, то снова увидел перед собой собаку. Та вскочила на изножье кровати и улеглась поперек королевских ступней.

Эдуард даже не знал, прогонять ее или нет.

Глава 8

Джейн

Итак, ее муж – конь.

И ей никто не сообщил заранее.

Ни мама, ни Эдуард, ни уж, конечно, Гиффорд. Ей пришлось наблюдать процесс превращения собственными глазами, а подробности выслушивать от слуги. Возмутительно.

Джейн мерила шагами коридор за дверью спальни, слушая, как жеребец цокает копытами там, внутри, и сжимая в руках остатки своего несчастного, растерзанного крепкими лошадиными зубами букета. Нет, вообще-то, она не имела ничего против брака с эзианином. Напротив, ей это казалось довольно-таки захватывающим. Вот только маленькая незадача: Гиффорд, похоже, ее презирает и гнушается ею. И незадача побольше: никто не потрудился ей сообщить.

Ну, положим, мама могла не знать о конской ипостаси нареченного своей дочери, а Гиффорд – пьяница и развратник, от такого смешно ожидать правды. Но Эдуард! Эдуард наверняка знал. Он ведь сказал, будто думает, что ей, Джейн, «некоторые особенности» Гиффорда покажутся интересными или что-то в этом роде. Тогда она решила, что он имеет в виду привычку проводить ночи с разными женщинами, но теперь-то очевидно: речь шла о ежедневном жеребячестве в буквальном смысле слова.

Что касается других, то стыдливое опущение этого факта было понятным: ведь все так или иначе стремятся использовать ее в своих политических схемах и играх. Но Эдуард – ее лучший друг. Она сама никогда не держала от кузена никаких секретов, так что его молчание непростительно!

И надо ему об этом прямо сказать – он того заслуживает.

Цоканье в опочивальне Гиффорда на минуту прекратилось, и, судя по звуку, на пол полилось нечто жидкое. Затем из комнаты повалила удушливая вонь.

Нет, ну уж это просто недопустимо.

Джейн швырнула стебли от своего букета под дверь, решительно покинула Дарем-хаус и велела запрягать карету, чтобы ехать во дворец.

Всю дорогу она репетировала речь перед Эдуардом. Она выложит ему все по пунктам: обман доверия, разочарование, боль и то, что она, между прочим, вышла за этого жеребца только по его, короля, просьбе.

И только взбегая вверх по дворцовым ступенькам и замечая на каждом шагу удивленно поднятые брови придворных аристократов, Джейн осознала, что все еще одета в подвенечное платье со всеми его атрибутами. Оно сидело несколько криво в груди и на бедрах, головной убор тоже сбился набок. Сложные плетенья прически за ночь спутались.

Что ж, свадебный пир ведь окончился очень поздно ночью, а запасного наряда для нее в той проклятой комнате, конечно, не нашлось – даже ночной рубашки. Неужели она должна была спать голой в присутствии этого молодца-жеребца?

– Миледи, – приветствовал ее нос Дадли, а вслед за ним и сам лорд, – не ожидал увидеть вас здесь.

При виде герцога Джейн, как могла, пригладила волосы.

– Как вы, несомненно, понимаете, в настоящее время молодой супруг не расположен со мной общаться.

Лорд Дадли поморщился.

– Ах да. Разумеется, вам уже известно об… особенности моего сына.

Краска замешательства проступила на его щеках, и Джейн сразу почувствовала, что он не привык обсуждать с кем-либо «конскую болезнь», а следовательно, и показывать свое истинное отношение к ней.

Она улыбнулась и расправила плечи. Ей не терпелось выплеснуть хоть на кого-нибудь свои бурные эмоции.

– Конечно, известно. Он – великолепное создание, вы не находите? Такой сильный. Царственный. Видно, что вы не жалеете для него сена самого высокого качества. А каков рацион подобного существа? Лошади ведь, если я не ошибаюсь, – чисто травоядные животные? А вот самцы человека бывают очень даже плотоядны. Я уверена, вы уже давным-давно разобрались в системе воздействия мясной диеты на лошадиный желудок и составили соответствующий план питания. Мне было бы очень интересно с ним ознакомиться, милорд.

Свекр Джейн побледнел.

– Знаете, я давно подумывала приобрести себе собственную лошадку. Можно было бы чаще выезжать, никого не беспокоя, и вдоволь упражняться на свежем воздухе. Только представьте себе все преимущества езды на коне, который понимает все твои команды до единой и замечает любую опасность не просто на уровне инстинкта, но и человеческого соображения. Такой не станет шарахаться от коров, телег и других безвредных предметов.

Взгляд герцога из хмурого постепенно становился сердитым.

– Гиффорд – мой сын, а не животное.

– Учитывая его эзианскую сущность, а также довольно беспорядочную ночную жизнь, я думаю, вы давно должны были прийти к выводу, что статус вашего сына ни в коей мере не отменяет животной сущности. Эти две ипостаси не являются взаимоисключающими.

К удивлению и тревоге Джейн, вместо того чтобы смутиться еще больше, лорд Дадли одарил ее медовой улыбкой.

– Может, жизнь его и была беспорядочной, но сегодня ночью, как я вижу, вы тоже приняли в ней горячее участие, не так ли, миледи?

Джейн мгновенно покраснела.

– Можем ли мы ожидать счастливых вестей в ближайшем будущем? Я с нетерпением жду появления новых внуков.

Лицо девушки горело огнем, но, когда герцог с видом превосходства отвернулся, она нашла в себе силы бросить ему вслед:

– Странно, что у вас их число еще не пошло на сотни!

Джейн сразу почувствовала, что ее замечание получилось не таким тонко язвительным, как ей хотелось, а, наоборот, отбросило ее на несколько очков назад в этой словесной баталии. Герцог, ничего не ответив, скрылся за углом, а она, сцепив ладони, направилась дальше, в маленькую дамскую комнату, где можно было хоть немного привести себя в порядок. Конечно, Эдуарду мало дела до вида, в котором она перед ним предстанет, но ей совсем не хотелось, чтобы весь дворец, глядя на нее, воображал себе только что минувшую бурную ночь в объятиях молодого супруга.

Несколько минут у нее ушло на приведение в должный вид платья, а затем она, аккуратно сняв головной убор, перешла к прическе. На расчесывание волос ушло немного больше усилий – пришлось сначала распутывать их пальцами, а затем скручивать в пучок и закреплять шпильками.

Тщательно осмотрев себя в окантованное серебряной рамой зеркало, она отправилась дальше, к башне, где в последние дни Эдуард проводил все свое время.

У подножия лестницы на часах стояли двое стражников.

– Мне необходимо видеть короля, – объявила Джейн.

Стражники обменялись взглядами. Затем один из них – обладатель кустистых, сросшихся над переносицей бровей – объявил:

– Его величество почивает. Если вам угодно подождать в библиотеке, кто-нибудь доложит, когда король сможет вас принять.

Джейн нахмурилась. Раньше Эдуард никогда не просыпался так поздно. Впрочем, раньше у него ведь не было грудного недуга. Вчера он выглядел таким бледным и изможденным – удивительно еще, что он высидел на стуле до конца пира.

Ну что ж, библиотека – не худшее место для ожидания.

– Сообщите мне, как только государь проснется. Я хочу говорить с ним так скоро, как только возможно.

– Разумеется, миледи. – Страж снова вытянулся по стойке «смирно» и отсутствующим взглядом принялся смотреть будто сквозь нее.

Джейн направилась в библиотеку, где столько всего напоминало ей о веселых деньках, проведенных с Эдуардом.

Часто они играли в такую игру: выбирали тему, и кто за час накопает по ней больше сведений – тот выиграл. (Джейн выигрывала чаще и обожала при любом удобном случае напоминать об этом королю. А несколько случайных поражений до сих пор снились ей в ночных кошмарах.) Именно здесь она впервые узнала об эзианах, о том, как их веками преследовали, и о том, что дар превращения обычно передается по наследству, хотя ни она, ни Эдуард не обнаруживали в себе признаков животной сущности. Эдуард, как и все вокруг, очевидно, боялся второй ипостаси своего грозного отца, а вот Джейн всегда завидовала магическим (содержавшимся в глубокой тайне) способностям своей матери.

Знала ли леди Фрэнсис о Гиффорде? Она всегда открыто выражала свою неприязнь к эзианам (хотя сама к ним принадлежала), так что, может быть, ей никто и не сказал, опасаясь, что иначе она расторгнет помолвку. (Немногие люди доподлинно знали, как страстно желает леди Фрэнсис устроить замужество дочери. Если бы ей позволили, она отдала бы ее и за пень от дуба.)

Джейн глубоко вздохнула и направилась к полкам, где хранилась литература о лошадях: кормление, уход, история пород, анатомия, распространенные заболевания, как заплетать хвост в косичку…

Следующие несколько часов она провела, читая о процессе введения гвоздей через подкову в копыто, о важности человеческого общения с лошадьми и необходимости не только тщательного вычесывания шерсти, гривы и хвоста, но и выковыривания камешков из копыт. Ну и что делать, если копыто треснет.

К счастью, за все это, очевидно, отвечает Биллингсли. А подковы Гиффорду, наверное, не нужны – не хочет же он ходить с железом в ступнях, когда превращается в человека по вечерам? Надо будет спросить.

Наступил полдень, а Эдуард все еще не показывался из своих покоев. Джейн проголодалась. Она отложила книжки в сторону и снова отправилась к винтовой лестнице на башню. На часах стояли все те же двое стражников.

– Король уже пробудился? – спросила она.

– Боюсь, что его величество не расположен сегодня принимать посетителей. – Стражник со сросшимися бровями не двигался с места.

– Меня он примет, – рассердилась Джейн. – Просто доложите, что леди Джейн… – Тут она осеклась. Теперь ее фамилия Дадли. Леди Джейн Дадли. Звучит ужасно. Девушка судорожно сглотнула. – Доложите, что кузина Джейн хочет его видеть.

– Я получил приказ сегодня никого не впускать.

– Поднимитесь же наверх и спросите, желает ли он принять меня. Увидите, он наверняка пожелает. – Джейн скрестила руки и уперлась ими в правое бедро, – Я буду ждать здесь.

– Сегодня никому не дозволено видеть короля, миледи. Если он пожелает, то сам пошлет за вами.

Джейн даже оскалилась от возмущения.

– Это смешно. Вы должны немедленно пропустить меня. Уверяю, вас за это не накажут.

– Миледи, если вы будете настаивать, нам придется пригласить кого-нибудь, кто выпроводит вас из дворца.

Ее лицо пылало гневом. Как смеют они препятствовать ее встрече с двоюродным братом?!

Если только…

Если только Эдуарду не стало хуже и он не решил добровольно изолировать себя от любых контактов. Но неужели это относится и к ней?

Покидая дворец – без постороннего сопровождения, – она решила написать ему письмо.

Уже перед тем как сесть в карету, Джейн остановилась и подняла взгляд на башню.

На мгновение в окне верхнего этажа мелькнул силуэт. Эдуард? Раньше, до возвращения в Брэдгейт-парк, она узнала бы его фигуру на любом расстоянии, но теперь он так исхудал, что распознать его тень стало сложнее.

Она запрыгнула в карету и велела ехать прочь.

Дневные часы Джейн провела в Челси, стараясь уходить от прямых ответов на назойливые вопросы матери. Аделла вместе с дюжиной горничных тем временем собирала вещи для медового месяца. Новоиспеченная леди Дадли написала несколько записок, отослала письмо Эдуарду, а потом примерно час размышляла о том, какие пятьдесят книг стоит отобрать для поездки в загородную резиденцию. Молодоженам предстояло провести там несколько недель, так что имеет смысл подготовить себе интересное занятие на многие часы, которые ей предстоит провести в одиночестве. Ведь от рассвета до заката Гиффорд в образе коня вряд ли сможет составлять ей компанию… Впрочем, ну и ладно.

Незадолго до вечера Джейн вновь приказала запрячь карету и отправилась назад в Дарем-хаус, а там поспешила в опочивальню Гиффорда. Он все еще находился в лошадином обличье и, насколько она могла судить, спал. Кровать была перемещена в один угол комнаты, а в другом помещалась куча, скажем так, продуктов целого дня безвылазного пребывания крупного животного в запертом помещении. Джейн прижала к носу платок и открыла окно, чтобы ветер хоть немного развеял вонь. Подошла к платяному шкафу. Извлекла оттуда рубашку и брюки. Затем зажгла несколько свечей и уселась на кровать – ждать, когда солнце закатится за горизонт.

Утром превращение застало ее врасплох, словно неожиданная вспышка яркого света, так что, когда из глаз ее перестали сыпаться искры, муж уже был полноценным конем.

Теперь этот конь мирно дремал стоя, и его гладкий бок красиво блестел в лучах заходящего светила. Удивительным казалось, что эти тонкие, стройные ноги способны поддерживать вес массивного тела – и не просто поддерживать, но и бегать, и прыгать, и гарцевать под ним. Она ни капли не преувеличила, когда в разговоре с лордом Дадли назвала его сына великолепным животным. Ах, если бы он только умел управлять своими метаморфозами. Что ж, во всяком случае, ему повезло жениться именно на ней – ведь она так богата знаниями об эзианах. Если уж кто-нибудь на свете сможет помочь ему овладеть искусством менять свою биологическую форму по собственному желанию, так это Джейн. Ну, и ее ученые книги.

И вот оно случилось. Свет ярко вспыхнул, и на месте спящего жеребца мгновенно оказался спящий человек, лежавший на полу обнаженным.

Потом его веки затрепетали, а нос Гиффорда инстинктивно сморщился, почуяв запах собственного навоза. Джейн перегнулась через край кровати и подтолкнула брюки прямо к его лицу.

– Спасибо, Биллингсли, – надтреснутым голосом отозвался он.

– Всегда пожалуйста.

Глаза Гиффорда стали похожи на блюдца. Он рывком схватил штаны и, как мог, прикрыл ими срам. Джейн откинулась назад и с интересом наблюдала, как ее супруг с трудом воздвигается на ноги.

– Миледи, прошу вас! Я выгляжу не совсем прилично.

– Вы правы, – согласилась Джейн. – Не говоря уже о том, что вы, собственно говоря, голый.

Она ловко соскользнула с другого конца ложа, отвернувшись от его наготы, а также от источника невыносимого запаха.

– Скажите, Гиффорд, у вас была какая-то веская причина, чтобы скрыть от меня вашу особенность?

– Прошу вас, зовите меня Ги. – Он поплотнее прижал брюки к нижней части тела – чтобы казалось, будто он их надел, ну или почти. – Все называют меня так.

– Никогда не слышала, чтобы вас называли «Ги». Разве только Биллингсли, но ведь он камердинер. Если вы прикажете, он и Жозефиной станет вас называть. Как бы там ни было, вы не ответили: почему мне пришлось провести первую брачную ночь в обществе пьянчуги, от которого разило элем, а утро – в обществе коня?

– Вы все представляете в таком свете…

– Простите, но в каком еще свете я должна это представить? – На ее губах не было и тени улыбки, замешательство мужа словно доставляло ей удовольствие. После моральных пощечин, полученных ею ранее от лорда Дадли и стражников, она буквально упивалась чувством власти над Гиффордом. Наконец-то ей удается играть по своим правилам…

– Вы могли бы сказать, что провели ночь с обаятельно подвыпившим джентльменом, которой не решился проявить излишнюю настойчивость в отношении столь очевидно добродетельной девушки и заставить ее…

Ах, вот оно что!

Джейн вспыхнула и отвернулась к окну, за которым шумела запруженная народом улица. Чтобы скрыть смущение, она сфокусировала взгляд на одной особо очаровательной телеге с яблоками, но та очень быстро скрылась из виду.

– А что касается пробуждения в лошадином облике, то я не вижу тут ничего особенно дурного…

– В самом деле? Так это нормально, что меня никто не предупредил? Ведь рано или поздно этот вопрос все равно всплыл бы в наших отношениях, как вы считаете? Так почему бы не шепнуть мне, например: «Да, кстати, чтобы не забыть, ваш будущий супруг каждый день на рассвете превращается в жеребца»?

Он пожал плечами.

– Вы хоть пробовали когда-нибудь контролировать процесс?

– Это не процесс, это проклятие, миледи. Пытаться контролировать проклятие – значит бороться с его смыслом.

– И в чем же его смысл? – В самом деле, если поглубже вникнуть в природу метаморфозы, ей легче будет помочь мужу справиться с досадной проблемой.

– Это мне неизвестно.

– Гиффорд, вы же никогда не видели дневного света человеческими глазами! – И он еще «не видит ничего дурного»… – Лично я не вижу в этом ничего хорошего, разве что когда-нибудь мне понадобится срочно бежать и под рукой как раз окажется лихой скакун.

Гиффорд недовольно закряхтел.

– На этом коне ездить нельзя! И кстати, раз уж так все сложилось, я думаю, настал подходящий момент, чтобы договориться кое о каких базовых правилах нашего брака.

– Хотите рассказать мне, какое предпочитаете сено?

– Во-первых… – Он начал загибать пальцы и, естественно, немедленно уронил брюки. Джейн с интересом уставилась в потолок. Гиффорд с достоинством поднял упавший предмет туалета и продолжал уже без помощи жестов. – Во-первых, на этом коне ездить нельзя. Во-вторых, его нельзя запрягать. В-третьих, его нельзя седлать.

– Если всего этого нельзя, то какой прок в обладании лошадью?

– Вы мной не обладаете! – Он закрыл глаза и медленно выдохнул. – Миледи, не могли бы вы на минуту покинуть спальню, чтобы я мог одеться?

Она склонила голову набок.

– Нет, не могла бы. У меня тоже есть несколько правил.

Гиффорд слегка сник.

– Хорошо, выкладывайте.

– Во-первых, нельзя прикасаться к моим книгам. Во-вторых, нельзя жевать мои книги.

Он возмущенно фыркнул.

– Мне никогда не пришло бы в голову жевать ваши книги.

– Букет невесты вы сожрали.

Ги казался удивленным – он словно забыл об этой маленькой детали. Затем кивнул.

– Ну, значит, сожрал. Продолжайте.

– В-третьих, на моих книгах не должно оставаться сена.

– Скажите, все ваши правила относятся только к книгам? Если да, то мне легко это понять: ваши прошлые светские неудачи ясно свидетельствуют о том, что книги – ваши лучшие друзья. – Он при этом, казалось, сам был ошеломлен собственной грубостью.

Глаза Джейн сузились.

– А вы уверены, что ваша подлинная эзианская натура – лошадиная, а не ослиная?

– Очень смешно, миледи. Вы как раз напомнили мне еще об одном правиле. – Он наставил указательный палец прямо на нее: – Никаких шуток насчет лошадей.

Как-то слишком просто ему удалось выпутаться из затруднительного положения, подумала она.

– Что это у вас лицо так вытянулось, милорд?

– Знаете что! – Окинув комнату неистовым взглядом, он схватил с ночного столика книгу и резко распахнул ее. Брюки при этом угрожающе свесились на одну сторону. – О том, что нельзя разгибать корешки у книг, вы, кажется, ничего не говорили?

Сердце Джейн наполнилось тревогой.

– Оставьте ее в покое! – Ей захотелось отвести глаза, поскольку Гиффорда, казалось, все менее заботило удержание штанов на месте, однако она была не в силах отвести глаза от книги. Что, если он повредит ее? Приведет свою угрозу в исполнение?

– Никаких шуток по поводу лошадей, – повторил он.

– Милорд, я виновата и прошу прощения за лошадиную шутку. Если вы положите книгу на место – в целости и сохранности! – я дам вам морковку.

Он замахнулся на нее несчастным фолиантом.

– Вы, кажется, пошутили на лошадиную тему?

– Не-аааа, – на конский манер заржала она.

– А теперь пошутили?

Прежде чем она успела ответить, в комнату стремительно влетела горничная, явившаяся расстелить постель, – и застала такую картину: Гиффорд в интересном виде с брюками, прижатыми к поясу, Джейн с пылающими от ярости щеками и горка разорванной (в процессе утреннего превращения) одежды на полу. Служанка ахнула и прижала ладони к губам, а затем с криком смущения бросилась прочь из спальни.

На лицо Гиффорда медленно наползала улыбка.

– Теперь она будет думать, что наш брак осуществлен.

Лицо Джейн запылало еще ярче, но она не преминула безопасности ради выхватить у него из рук книгу.

– Милорд, теперь я оставлю вас, чтобы вы могли привести себя в надлежащий вид. Карета, которая должна отвезти нас к месту проведения медового месяца, уже готова.

(Выражение «медовый месяц» в те далекие времена еще было внове и означало не романтическое времяпрепровождение после свадьбы, а месячный запас пьяной медовухи для молодых, но, щадя деликатные чувства читателей, мы придадим ему то же значение, что и в наши дни.)

Гиффорд опять инстинктивно прижал брюки к бедрам.

– Не сомневаюсь, что весь запас ваших книг нас уже тоже поджидает.

– Не волнуйтесь. Для вас найдется местечко. – С этим она, схватив злополучный том, упорхнула.

Когда Гиффорд успел собраться – или когда это сделал за него Биллингсли, Джейн понятия не имела, но сундуки ее мужа уже стояли, плотно привязанные к специальному багажнику на крыше кареты. Для книжек там уж точно места не оставалось, так что пришлось создать небольшую баррикаду из богословских, научных и философских текстов внутри между сиденьями супругов.

– Вам и вправду необходимо все это? – спросил Гиффорд, завидев бумажную крепость.

– Если учесть, что загородный дом, куда нас отправляют, принадлежит роду Дадли, – а я уже имела случай заметить, как в вашей семье обращаются с книгами, – то, возможно, этого будет даже недостаточно, чтобы занять себя долгими дневными часами. – Она нежно погладила корешок ближайшего тома: «Эзианская живопись: анализ и влияние на жизнь общества. Том III».

– А сколько вы намереваетесь прочесть ко времени нашего прибытия? – Он с опаской скосил глаза на гору книг, словно против него готовилось выступить некое грозное Войско Знания.

А что? У многих изданий уголки довольно острые, подумала Джейн.

– Ни строчки, – фыркнула она и выразительно указала на фонарь, отбрасывавший лишь тусклую полоску света в окно кареты. – Здесь недостаточно светло для чтения, а испортить себе зрение мне совсем не улыбается. Лучше уж буду вязать до тех пор, пока меня не перестанет раздражать эта вынужденная ловушка под названием «карета». Возможности поспать в течение дня у меня не имелось. Если бы вы и вправду были «обаятельно подвыпившим джентльменом», вы бы договорились, чтобы сегодня мы отдохнули, а выехали наутро.

– Но утром я буду конем.

– То есть существом, гораздо более пригодным для путешествия в карете.

– Вы забыли правило номер два: этого коня запрягать нельзя.

– Лошадей в карету не запрягают, кучер использует только уздечки.

– Это вы в книжке прочли?

Тут экипаж вздрогнул на высоких колесах и неторопливо отправился в дальнюю дорогу.

– Это я узнала, – сказала Джейн, – благодаря природной наблюдательности.

Прозвучало это и вполовину не так язвительно, как ей бы хотелось, но Гиффорд все равно не обратил на ее слова внимания (тем самым подчеркивая ее преимущество в наблюдательности). Он заплел волосы в хвост и откинул голову на высокую спинку сиденья. Свет уличного фонаря на секунду осветил его лицо: идеальное сочетание мягких линий вокруг рта и жестких в районе носа (свободного от проклятия Дадли). Роскошный «веер» его неправдоподобно длинных ресниц раскрылся, и он взглянул на нее. Она опустила взгляд к лежавшему на коленях вязанию, пряча румянец за вуалью волос. А он симпатичный. И она ведь – его жена. Ей можно на него смотреть. Даже нужно. Только, конечно, когда он не видит. Растить его эго и дальше – совсем ни к чему.

Дальше они ехали молча, она продолжала вязать, но когда наконец поднесла работу к лицу, оказалось, что шарф отнюдь не походит на шарф. Шерстяное изделие получилось удручающе коротким и тонким не там, где нужно. Все вместе напоминало какого-то упитанного грызуна.

– Могу я спросить, что это такое? – Гиффорд покосился на ее рукоделие.

– Не ваше дело. – Она опустила вязание и принялась распускать длинные ряды петель один за другим, уничтожая плоды своих трудов с гораздо большим тщанием, чем создавала их. (В распускании предметов одежды у нее накопился громадный опыт. Она целые гардеробы могла бы распустить. Вам, наверное, кажется, что, когда человек так поднаторел в роспуске вязания, то у него улучшаются навыки и собственно вязания, но в случае с Джейн это не так.)

Девушка попробовала снова, на сей раз сосредоточившись на подсчете петель и на том, чтобы ровно вывязывать ряды. Однако теперь шарф вдруг стал особо толстым по краям. Гиффорд небрежно оперся локтем на стопку книг.

– По-моему, у вас выходит все лучше. Я все еще не понимаю, что это должен получиться за предмет, но сейчас он гораздо больше похож на… хоть какой-то предмет, чем в прошлый раз.

Она бросила на него злой взгляд и ткнула его свободным концом спицы в локоть.

– К моим книгам прикасаться запрещается, забыли?

Гиффорд отодвинулся. Джейн отложила вязанье.

– Значит, есть на свете хоть что-то, в чем вы не достигли совершенства, – задумчиво произнес молодой Дадли. – Но вы не похожи на человека, который упорно продолжает заниматься чем-то, что ему не дается сразу. Так к чему это вязание?

– Сразу ничто не дается, во всем нужна практика, – холодно ответила она. – Кроме того, мне хотелось сделать что-то для Эдуарда. Он теперь нередко простужается…

Гиффорд слегка нахмурился.

– Насколько я понимаю, вы с королем близки, – тихо заметил он.

– Да. Весьма.

– И все-таки, насколько именно? Как бы вы назвали эти отношения? Близки, как добрые друзья детства? Или как бывшие влюбленные голубки? Или до сих пор не можете жить друг без друга?..

Джейн никак не могла взять в толк, о чем это он. К счастью, спереди раздался громкий вопль, освободивший ее от необходимости разбираться в сомнениях мужа.

– Что там такое? – Джейн забарабанила в дверь кареты ладонью. – Кучер, стой!

– Крики всегда означают опасность, миледи. – Гиффорд наклонился к ней, но книжная баррикада на дальних подступах загородила ему путь. Карета остановилась, и Джейн решительно выпрыгнула наружу – прямо в ночь.

Подобрав подол платья и спотыкаясь в колее грязной грунтовой дороги, взбегавшей на холм мимо большого участка возделанной земли, она ринулась туда, откуда донесся звук.

– Миледи! – тревожно крикнул кучер, а вслед за ним и Гиффорд.

Но Джейн не остановилась, пока далеко не обогнала карету и не достигла небольшой вершины, с которой открывался вид на широкое поле. В дальнем конце его, охваченная животным ужасом, мычала одинокая корова.

Луна стояла высоко и была яркой, так что осветила разворачивавшееся на окраине поля действо: какие-то люди размахивали палками, вилами и другими сельскохозяйственными орудиями, пытаясь преградить путь стае волков.

– Джейн, что вы делаете? – выдохнул Гиффорд, подбежав к ней и поняв, что происходит. – Святые угодники!

– Гиффорд, сделайте же что-нибудь!

– Что именно? – В лунном свете лицо его выглядело бледным и подавленным. Он не отрывал взгляда от волков там, внизу.

– Спасите этих людей! Волки позарились на их корову. – Бóльшая часть людей, отгонявших стаю (как мужчины, так и женщины), были уже в годах, а некоторым явно не исполнилось больше одиннадцати или двенадцати лет. – Скоро они прорвутся к бедному животному.

– И каким же образом вы предлагаете мне осуществить это смелое предприятие? Может, мне начать швырять в волков книги? Или загородить корову своим телом? – Он взглянул на жену исподлобья. В это время кто-то из детей пронзительно закричал и бросился бежать от волков прочь.

Вожак стаи воинственно тявкнул, и двое его товарищей понеслись вслед за ребенком. Тот свился клубком, защищая голову и шею, но волки уже вцепились ему в предплечья. Один мужчина покинул кольцо блокады и бросился малышу на помощь. Возникшим сразу хаосом волки не преминули воспользоваться. Пара матерых хищников бросилась вперед, отвлекая на себя всех боеспособных людей, в то время как остальные совершили обходный маневр и мелкой рысью устремились к отчаянно мычавшей корове.

– Если вы им не поможете, помогу я! – Джейн выбралась обратно на дорогу и стала оглядываться в поисках места, где уклон не так высок и можно спуститься на поле. Но такого видно не было – всюду только крутые скальные выступы, по которым можно лишь карабкаться.

Гиффорд бежал за ней следом, а кучер, казалось, не знал, что ему делать, – он не хотел оставлять карету без присмотра.

Джейн быстро достигла выступов скальной породы и потянулась вперед, пытаясь ногой нащупать опору на первом из них. Волки внизу, на дальнем конце поля, уже добрались до несчастной коровы – ее жуткий визг словно разрезал пространство ночи.

– Вот что бывает, когда свяжешься с такими, как мы, – заорал какой-то мужчина, и Джейн сразу поняла: он не из крестьян. И одет лучше, и бежит как будто вместе с волками, а не на них. С ним было еще трое таких же, вооруженных мечами и луками.

Что эти люди делают на стороне волков? Бред какой-то.

Все расплывалось перед ее глазами, полными слез, но она все же утвердила ногу на выступе первой скалы и резво поползла вниз. Однако далеко оторваться не успела – две сильные руки, появившиеся словно из ниоткуда, ухватили ее под мышки и подняли обратно наверх – тем ее участие в бою и закончилось.

Селяне все еще что-то кричали, хотя волки уже бросили и ребенка, и остальных людей. Корова была мертва. Четверо мужчин, окруженных волками, тащили ее прочь за собой.

– Все кончено, Джейн. – Гиффорд стоял, не отпуская ее, она ощущала его пылающие ладони у себя на спине.

Она глядела через его плечо вдаль, туда, где крестьяне брели, утешая друг друга. Голоса их далеко разносились по округе.

– Третья корова за неделю, – заметил кто-то.

– Стая не успокоится, если мы ее всю не истребим, – отозвался другой. – Дети останутся голодными.

Джейн издала короткий всхлип. Бедные дети.

– Он поправится? – спросил кто-то у группы людей, окруживших раненого мальчика. Джейн затаила дыхание. Даже Гиффорд обернулся, чтобы услышать ответ.

– Укусы неглубокие. Если не загноятся, то… – тут они понизили голоса, так что больше молодожены не могли разобрать ни слова.

Гиффорд наконец сделал шаг назад и ослабил хватку.

– Пойдемте же, миледи. Вернемся в карету.

– Но нужно же им помочь…

– Все уже кончено. Что вы можете для них сделать? Они сами друг о друге позаботятся. – Он энергичными жестами приглашал жену вернуться в карету, а кучер нетерпеливо ерзал на козлах. – И потом, разве вам не нужно довязать этот жуткий шарф?

Как он мог шутить в такой момент? Очевидно, что Гиффорд Дадли начисто лишен чувства ответственности и чести.

Джейн обхватила себя руками за плечи и бросила последний взгляд на селян внизу. Кто-то понес домой раненого мальчика, остальные обсуждали, как усилить охрану полей. Гиффорд был прав: чем она могла им помочь? Нападение уже случилось. Волки вместе с теми странными мужчинами скрылись из поля зрения. Даже то, что осталось от коровы, уже погрузили на телегу.

– Ладно.

– Благодарю вас. – Гиффорд галантно предложил ей руку, словно и вправду считал себя джентльменом. Джейн отстранилась и пошла сама, хотя все ее тело по-прежнему пронзала дрожь от выброса адреналина и той паники, которую она испытала, видя, как близок к смерти оказался ребенок. Да и крестьян, обреченных на голод, было жалко.

Но, усевшись в теплую карету между своими книгами и жалким вязанием, она уже не чувствовала ничего, кроме холода.

Люди попали в беду. Они нуждались в помощи. А Гиффорд и пальцем не пошевелил.

Глава 9

Гиффорд

Он ничего не мог поделать. А если бы не остановил Джейн, то ее бы тоже покалечили. Ги был сильным мужчиной – по крайней мере, таким он сам себя считал, но ни при каких обстоятельствах ему не удалось бы разогнать целую волчью стаю.

Тем более что это были не обычные волки, а члены эзианской Стаи – Ги в этом не сомневался.

Против таких у него не было ни единого шанса. Эту Стаю знала вся Англия. Эзианам эти оборотни представлялись своего рода Робин Гудами – ведь они лишь возвращали себе то, что некогда было у них отнято. Все остальные же считали их страшными разбойниками. Беспощадными. Хитроумными. И если бы даже Ги каким-то чудом удалось остановить их нападение, самому оставшись при этом в живых, спасение одной маленькой деревушки ничего не изменило бы по большому счету: число разоренных и голодающих по вине Стаи бы не уменьшилось.

Он вздохнул и поскреб указательным пальцем позолоту на раме под окном кареты. Пара золотых песчинок упала в его ладонь. Господи, чего бы только не отдали те крестьяне за горсть этого блестящего металла. А для лорда Дадли и других аристократов это просто украшение… Ги никогда не знал голода в истинном значении этого слова, но он его видел. В лошадином образе он избегал полстраны, и ему казалось, что голодать начинает все королевство. Но что может с этим поделать один человек?

«Ничего», – подумал он. Один человек ничего не может сделать. Какой же тогда смысл проявлять благородство в частных случаях?

В этот момент колесо кареты наскочило на кочку и одна из книг Джейн свалилась на пол. Ги украдкой взглянул на нее, ожидая драматической акции по спасению упавшей драгоценности, но лицо жены осталось непроницаемым и она продолжала сидеть неподвижно. Грудь ее тяжело вздымалась – видимо, Джейн еще не отошла от минувшего происшествия. Кожа под ее ключицами покраснела и покрылась пятнами.

Ги достал флягу, смочил водой носовой платок и подал ей.

С минуту она глядела на платок со странной опаской, но затем взяла его и с облегчением прижала к нежной шее, протерла линию ключиц и шею сзади. Проделала она это с такой грацией, что Ги сразу решил включить описание этого ее движения в задуманное стихотворение о форме губ и изгибе шеи жены.

О, был бы я платком в ее руке,

Коснулся бы атласной шеи…

– Спасибо, – сказала она и отдала платок мужу.

Ее профиль на фоне залитого лунным светом окна был прекрасен. Это неземное существо – его жена, подумал он, как бы сам себе не веря. И неважно, что она там решила (ошибочно) о только что произошедшем, но он спас ее. В эту минуту Ги почувствовал сильнейшую привязанность к ней, желание защищать ее везде и всегда. В какое-то мгновение у него даже мелькнула романтическая мысль украдкой запрятать платок под рубашку, поближе к сердцу. Он поймал себя на том, что слегка наклонился в ее сторону.

Джейн резко повернулась, на щеках ее вспыхнул румянец.

– Милорд, могу я вас просить об одолжении оставаться на своей половине сиденья? В таком положении вы мнете мои книги.

Ну, вот она и во всей своей красе. Дама во льду и мраке разочарования. Ги принялся мысленно раздавать себе пощечины и не прекращал до тех пор, пока не выбил из головы всю романтическую дурь. Ему хотелось сказать, что места было бы больше, если бы она просто избавилась от этой груды книг, но он понимал, что для нее это прозвучало бы равносильно предложению, сделанному матери, выкинуть к черту родных детей.

Так что вместо этого он просто улыбнулся супруге, взял платок и пустил его на волю ветра за окном.

Карета тем временем уже въезжала в ворота загородного поместья, и все тревоги Ги насчет Стаи немедленно сменились чувством привычного раздражения по поводу леди Джейн.

Вся домашняя челядь выстроилась, чтобы приветствовать счастливую пару, препроводить их в главную гостиную и предложить воды и вина – слава богу, больше никакого эля. Более чем обильный багаж был вскоре внесен внутрь, после чего слуги незаметно растворились в пространстве дома, как обычно и поступают посторонние перед лицом новобрачных (особенно после того, как до этих посторонних доносятся слухи о порванной одежде, найденной в супружеской опочивальне). Ги и Джейн остались одни и были вольны предаться любому занятию, приличному молодоженам в ночное время. Особенно в медовый месяц.

Судя по поведению Джейн, ей таковым занятием представлялось глазение в окно и подсчет звезд на небе.

Она все еще не могла простить Ги того, что он остановил ее и не дал броситься в гущу событий, но, если рассудить здраво, что бы она стала там делать? Топить хищников в пышных складках нижних юбок? Поражать обширными знаниями «Трав и пряных растений, характерных для испанских нагорий, том II»?

Ничего лучше, пожалуй, не придумаешь, чем просто отправиться спать. Ги открыл дверь, чтобы покинуть гостиную, но на пороге был встречен двумя слугами.

– Ваша опочивальня уже готовится, – с поклоном объявил один из них и захлопнул дверь прямо перед носом у Ги. Тот закатил глаза к потолку. Очевидно, отец распорядился устроить дело так, чтобы молодые проводили как можно больше времени вместе. Он так и слышал мысленно голос лорда Дадли:

– Куда один, туда и другая. Не давайте им разлучаться ни на минуту.

Джейн по-прежнему глядела в окно. Он не знал даже, заметила ли она его попытку удалиться. Ги не сомневался: в нынешнем состоянии уговорить ее отправиться в спальню не удастся. Но им предстояло провести в этом доме весь медовый месяц, и единственный способ пережить его – это наладить доброжелательное общение вместо презрительного высокомерия, царившего в тот момент. Молодой Дадли попытался говорить приветливым тоном:

– Принести вам что-нибудь, миледи?

Она даже не обернулась.

– Для этого у меня есть слуги.

Ги шумно вздохнул и с размаху бросился на диван.

– Скажите, ради бога, ну что я вам сделал? Кроме самогó неприятного факта своего существования и того, что меня заставили на вас жениться?

Джейн обернулась и посмотрела на него.

– В этих двух прискорбных обстоятельствах вы неповинны. И я не стану возлагать на вас вину за то, что вне вашей власти.

– Что же тогда? Чем обидел я вас? – продолжал он в шутливо-торжественном тоне.

Она сжала кулаки так крепко, что костяшки побелели.

– Вы пьяница и ловелас, неспособный… неспособный и единой ночи удержать свою жеребятину в штанах!

Ги наклонил голову набок.

– Откровенно говоря, «жеребятину» я держу вовсе не в штанах.

– Не старайтесь меня запутать! – воскликнула Джейн. – Мне все рассказал Стэн. Он принял меня за… за одну из героинь ваших интрижек.

Ги выставил руку вперед, как бы защищаясь.

– Миледи, если можно, давайте рассмотрим мои преступления спокойно, одно за другим. – Он жестом пригласил ее сесть в кресло. Она скрестила руки на груди. – Прошу вас, – добавил Ги.

Наконец Джейн села, хотя и не в то кресло, на которое указывал он.

В настоящий момент уж точно не придумаешь лучшего образа действий, чем предложить мир, причем в форме чистой правды.

– Во-первых, обвинение в пьянстве. Признаю, в ночь благословления небесами нашего брака я проявил неумеренность в возлияниях, но, смею вас заверить, это был единичный – или, скажем так, весьма нетипичный – случай, вызванный той неохотой, с какой я связал жизнь с девушкой, о которой много слышал раньше, но которую не имел возможности узнать.

– И эта жизненная связь теперь будет мешать вашим ночным связям, не так ли?

– Теперь что касается второго вашего обвинения. В волокитстве… – Ги помолчал. Он уже хотел было откровенно рассказать ей о своих поэтических занятиях, но передумал. Мало ему оскорбительных шуток насчет лошадей и упреков в неумении управлять своими превращениями, что ли? Интересно, как долго она будет смеяться, если узнает, что этот «ловелас» на самом деле целыми днями сочиняет в своей конской голове стихи и пьесы, а по ночам записывает их и читает перед публикой? – Да, мне нравилось женское общество.

– Ха! – она указала на него пальцем с таким торжеством, будто чисто словесными средствами только что заставила признаться в избытке амбиций Александра Македонского.

– Да-да, – миролюбиво реагировал он. – Трепещу под вашим испепеляющим взглядом. Однако могу я продолжить?

Джейн победоносно кивнула.

– Я провожу каждый день в теле коня. Многие годы не был при дворе. Примерно так же давно на мою человеческую кожу не падал солнечный свет. Я не думал, что когда-нибудь смогу кому-нибудь подойти в качестве мужа, учитывая, что проживаю только половину жизни, причем ту половину, в которую большинство нормальных людей спят. Вы не представляете, как одиноко чувствуешь себя в таком положении. Так что, каюсь, вплоть до той ночи, когда нас с вами объединили священные узы, я находил утешение в мимолетных связях с разными…

– Проститутками, – перебила Джейн.

– Несмотря на всю историю моих отношений с дамами, уступающими свою благосклонность за деньги, я дал слово королю быть вам безоговорочно верным мужем.

Лицо Джейн едва заметно смягчилось.

– И я держу свое слово.

Она вскинула брови.

– Уже целых двое суток.

– Вот именно. Послушайте, я влачил очень уединенное существование. В моем положении трудно заводить друзей. К тому же, несмотря на все усилия Короля-льва, эзиан по-прежнему все боятся и преследуют.

Черты ее лица снова посуровели.

– Что ж, давайте это обсудим. Вы обладаете волшебным даром, древним благородным отличием, унаследованным от предков и уготованным судьбой только для самых выдающихся из нас. Вы же зовете его проклятием!

– Миледи, ваш взгляд на эзиан очевидно наивен и безнадежно радужен.

– Вовсе он не наивен, – сказала Джейн. – Этот взгляд выработан долгими годами изучения проблемы.

– Изучения историй, в которых прославляются легенды, не более того.

Она поджала губы и покачала головой.

– Вы за всю жизнь хоть одну книгу об эзианстве прочли?

– Нет. – Он предпочитал научным трактатам поэзию и художественную прозу. Но признаваться в этом не собирался. Он встал и приблизился к Джейн вплотную, зависнув над ней, как башня. – Мне и не нужно ничего читать. Я им, эзианством, живу. Скажите мне, к примеру, миледи, что напишут в ваших прекрасных исторических работах хотя бы о сегодняшнем нападении эзиан на тех бедных крестьян? Какой волшебный дар, какое благородное отличие, какая честь и слава в том, чтобы рвать на части целую деревню ради нескольких жалких кусков мяса? Есть ли подобные рассказы в ваших драгоценных книгах?

– Это были не эзиане, – мягко возразила Джейн.

– О нет, это были именно они, – заверил Ги. – Настоящие волки не допустили бы в свои ряды одичавшую собаку и уж точно никогда не стали бы нападать на деревню в компании с людьми. Это был не кто иной, как печально известная Стая, моя дорогая.

Джейн нахмурилась.

– Существование Стаи – только слухи. Настоящие эзиане никогда не стали бы творить таких отвратительных вещей.

– Ошибаетесь. Думать так – крайне наивное заблуждение.

– Я вас не понимаю. Вы – эзианин, а говорите о своих собратьях с такой же ненавистью, как единосущники.

Ги взял с края стола кувшин и налил прохладную воду в два кубка. Он решил во что бы то ни стало сохранять самообладание, хотя этот разговор с женой начинал раздражать его не меньше, чем все предыдущие. Он подал ей кубок.

– Я их не ненавижу. Я просто полагаю, что сами по себе случайно унаследованные магические способности еще не делают чести мужчине.

– Или женщине, – вставила Джейн.

Он прикрыл глаза и, глубоко вздохнув, согласился:

– Или женщине. Я не выбирал своей судьбы. Просто в одну из наших стычек с отцом я отчаянно захотел убежать из дому как можно дальше. А в следующую секунду уже был конем и в буквальном смысле осуществил свое пожелание. И с тех пор, как только встает солнце, я превращаюсь в жеребца. Как только оно садится – в человека. Если это называется даром, то я его не заслужил. Если проклятием – тоже. – Он сделал глоток воды и продолжил: – В натуре эзиан зло есть точно так же, как и добро в натуре единосущников. Я не спорю: эзиан следует защищать от жестоких преследований. Шкалу весов надо поправить в сторону равенства. Но если бы дело обстояло наоборот и преследованиям подвергались единосущники, я бы точно так же боролся за их равенство. Не за господство. Господство – это всегда тирания.

В комнате воцарилось продолжительное молчание.

– Я не знала, что вы испытываете такие глубокие чувства по поводу предмета нашего обсуждения, Ги, – произнесла наконец Джейн.

Она назвала его «Ги». Что ж, если в чем-то тут можно усмотреть добрый знак, так точно в этом. Полные губы ее изогнулись в едва заметной улыбке.

– Я тоже раньше не думал, что они так сильны, – признался он, и это было правдой.

Она деликатно отвела глаза.

– Наверное, если бы вы не тратили данное вам время в человеческом облике на пьянство и разврат, вы бы успели открыть для себя больше мудрых мыслей, стóящих минутки, чтобы их обмозговать.

Ги обхватил лоб рукой и с силой потер его. Ему снова захотелось рассказать ей, что он – поэт.

Но когда молодой Дадли опустил руку, то увидел, что жена улыбается. Все шире и шире. А ее рыжие волосы, еще минуту назад напоминавшие ему клубок багряных змей, сплетенных в чопорный пучок, теперь казались солнечными лучиками, собранными вокруг яркого диска-лица. Она вся светилась.

– Знаете, как нам следует провести первую ночь медового месяца, по моему мнению? – спросила она мягким низким голосом.

Что касается Ги, то впервые с момента их помолвки он точно знал, как хочет провести ночь. В животе у него образовался ком, в котором переплелись беспокойство и предвкушение. Он поднял брови в ожидании продолжения.

Глаза ее заблистали еще ярче – если только это было возможно.

– Я думаю, нам следует совершить налет на буфетную и отвезти немного копченого мяса тем несчастным крестьянам в долину!

Ги ненадолго отвернулся, чтобы не показать, как вытянулась у него физиономия.

– Миледи, вы просто читаете мои мысли, – сказал он, преисполненный благодарности небесам за то, что она их не прочитала.

Вдобавок к мясу, сушеным фруктам и сыру в твердой оболочке Джейн с Ги набрали в кладовой целый ворох трав, чайных листьев, а также разорванных на бинты полотняных отрезов. Джейн объяснила:

– Чай из тысячелистника помогает от болей. Я читала об этом в «Истории надлежащего лечения ран на полях сражений Войны Алой и Белой розы».

Ги с благоговением смотрел, как она ловко орудует пестиком, смешивая в ступке три вида трав и два вида специй. Затем Джейн сняла со стенки в углу кладовой совершенно бесполезный на вид деревянный ящичек, засунула в него руку и извлекла закупоренную пробкой бутыль.

– Это спиртное, миледи? – Ги удивленно вздернул бровь.

– Я послала слугам наперед приказание как следует спрятать его, – объявила она таким тоном, словно считала: залог счастливого брака – в том, чтобы получше прятать спиртное. Наверное, тоже в какой-нибудь книге прочла.

Ги даже не знал, восхищаться ему или всерьез возмутиться. Во всяком случае, он был всецело согласен с тем, что сейчас самое время выпить. Однако Джейн только вылила пару унций жидкости в ступку, снова вставила пробку в бутыль и вернула ее на прежнее место.

Ги предусмотрительно запомнил точное местонахождение деревянного ящичка.

Джейн тщательно перемешала спиртное с растолченной в ступке смесью, все вместе перелила в сосуд и тщательно запечатала его воском.

– Теперь раствор должен настаиваться восемь дней, а потом он будет заживлять особо тяжелые раны.

Ги кивнул, мало понимая в ее объяснениях и манипуляциях. Затем они облачились в самые простые одежды, какие смогли найти, и накинули на плечи самые обыкновенные плащи, чтобы никто не опознал в них высокородных господ. Ги завернул припасы в тюк и взвалил его на плечо.

– Ну что, идем?

Джейн зажгла светильник и подняла его высоко над головой.

– Идем.

Им не хотелось посвящать слуг и кучера в свои планы, так что затея оборачивалась весьма захватывающим приключением. Вероятно, ничего более озорного ни один из них в жизни раньше не предпринимал.

Ги рассказал обо всем только конюху и велел ему запрячь одну, самую обычную лошадь в самую обычную повозку.

Джейн забралась на нее весьма «неженственным» образом, так что Ги даже улыбнулся – и они скрылись в ночи.

При въезде в селение не было ни дозорных, ни часовых – никто не остановил супругов. Ги направил лошадь прямо к центру деревни, где в окнах самого большого дома горели огни. Когда повозка остановилась, до них сразу донеслись тихие стоны раненых.

Ги спрыгнул на землю.

– Ждите здесь, – сказал он Джейн.

Видимо, это предложение для его супруги было равносильно приказу: «Скорее за мной!», поскольку она проворно выбралась из экипажа, не успел Ги и на шаг отойти.

Он забарабанил в дверь дома, но, поскольку никто не открыл, сам отодвинул защелку.

– Кто вы такие? – спросил у них усталого вида мужчина.

– Мы супружеская пара. Прослышали о ваших несчастьях. Вот привезли еды и кое-что для лечения раненых.

Человек внутри подозрительно сощурил глаза.

Джейн выступила вперед, мягко взяла его руку в свою, повернула ладонью вверх и вложила в нее кусок хлеба.

– Сэр, у нас есть хлеб, вяленая говядина и медовуха.

Ги посмотрел на жену.

– Откуда медовуха?

Она пропустила вопрос мимо ушей.

– Пожалуйста, позвольте вам помочь.

Тут к ним приблизилась дородная женщина, перед тем возившаяся с раненой ногой какого-то мальчика.

– Мы будем очень благодарны вам, миледи.

– О, я не леди, – воскликнула Джейн, хотя, конечно, ее правильный выговор и элегантные манеры никого не могли обмануть.

Но женщина не стала спорить.

– Ну же, упрямец, пригласи их в дом, – велела она.

Старик посторонился, и Ги с Джейн принялись раздавать еду, отрезы полотна, настойки и мази. Ги завладел было бутылью с медовухой, но Джейн твердо заявила, что будет разливать ее сама.

Не прошло и двух минут, как он пришел к выводу, что его молодая супруга – настоящее чудо. Она не боялась смывать кровь, терпеливо объясняла крестьянам, как надлежит перевязывать раны и готовить микстуры.

– Я бы не отказался от куска мяса, – обратился к Ги тот первый старик.

– Не мешайте, прошу вас, – отмахнулся тот. – Я наблюдаю за действиями дамы. (Нетрудно догадаться, что Ги впервые в жизни участвовал в оказании помощи нуждающимся и вообще кому-либо, кроме себя самого, и по этой причине слабо разбирался в тонкостях этой работы.)

– Вы не думаете, что ей уже приходилось заниматься целительством? – спросил он.

– Не знаю. Она же ваша жена, – отвечал пожилой селянин.

Тут Джейн подняла голову и заметила, как Ги неотрывно следит за ней. Она улыбнулась и бросила ему несколько льняных бинтов.

– Займись-ка делом!

Так они перевязывали и обеззараживали раны, мыли, кормили и утешали, а вокруг потихоньку полз ропот недовольства. Не ими, конечно, а королем.

– Стая становится все сильнее и наглее, а король ничего не делает.

– При старом короле дело бы никогда до такого не дошло.

– Старый король был львом. А Эдуард – мышонок.

Было видно, что эти слова глубоко оскорбили Джейн, и это заставило Ги опять задуматься о ее подлинных чувствах к монарху.

А сетования меж тем продолжались:

– Во всем виноваты эти грязные эзиане.

– И как нам защищать себя, если они умеют так коварно менять свою внешность? Всех их нужно изловить и посадить под замок, чтобы страна наконец вздохнула свободно.

Джейн бросила на Ги обеспокоенный взгляд. В ответ он улыбнулся, как ему показалось, ободряюще, и весело перекинул ей несколько чистых бинтов.

Через пару часов все раны были перевязаны, все порезы промыты, очищены и обернуты материей.

Джейн с Ги собрались уходить, и множество благодарных губ целовали на прощание руки двух благодетелей, пожелавших остаться неизвестными.

Джейн все еще пребывала в скверном настроении из-за крестьянских нападок на короля и эзиан, поэтому Ги старался поднять ей настроение разговорами о том, что бы сделал он, если бы правил страной, и в конце концов жена включилась в игру. Вскоре они уже на два голоса выкрикивали проекты указов, которые они приняли бы, став во главе английского королевства.

– Никто больше не будет голодать! – предложила Джейн.

– Доступная медицина для всех! В том числе – чудодейственные настойки! И микстуры, которые еще надо настаивать! – подхватил Ги.

– Уголовное преследование всех, кто охотится на слабейших! – не унималась Джейн.

– Неисчерпаемые фонтаны бесплатного эля!

Тут жена нахмурилась.

– И еще… субсидии на образование для женщин, – поспешно добавил Ги.

Этот проект на какое-то время, очевидно, успокоил юную даму.

Когда они вернулись домой, у Ги оставалась лишь пара часов до метаморфозы. Войдя в спальню, Джейн аккуратно положила на пол возле кровати подушку и одеяло.

– Джейн, я не могу позволить вам спать на полу, – галантно возразил муж.

Она улыбнулась.

– Подушка и одеяло – для вас, милорд.

– Ах, вот как! Разумеется.

Ги медленно опустился на жесткий деревянный пол, а Джейн, забравшись в постель, задула свечи и укуталась в пышные одеяла.

Ни он, ни она не проронили больше ни слова. Но каждый заснул, прислушиваясь к дыханию другого.

Глава 10

Эдуард

«Мой дорогой Эдуард!

Я хотела зайти к тебе сегодня утром, но, явившись во дворец, узнала, что ты никого не принимаешь. Должна сознаться: я удивлена и разочарована тем, что ты не захотел видеть даже меня, но понимаю – у тебя наверняка были на это серьезные причины. Подозреваю, эта добровольная самоизоляция означает, что твоя болезнь берет свое. Я очень тебе сочувствую, дорогой братик, и, поверь, отдала бы все за то, чтобы ты снова почувствовал себя лучше.

Наверное, тебе интересно узнать, зачем я приходила к тебе сегодня – всего лишь через несколько часов после свадьбы. Дело в том, мой дорогой кузен, что именно о замужестве я и хотела поговорить с тобой. Точнее, о моем новообретенном супруге.

Гиффорд – конь.

Я уверена, ты все знал. Ведь именно это ты имел в виду, когда говорил о «его особенности» и предполагал, что мне она покажется интересной. Чего я не могу постичь, так это – почему ты не сказал мне прямо? Мы ведь всегда были друг с другом абсолютно откровенны, разве не так? Я считаю тебя своим доверенным другом, самым дорогим и любимым. Так почему же ты не посчитал нужным упомянуть об этой существенной детали? Совершенно непонятно.

Но, возможно, как я теперь думаю, и для этого у тебя была важная причина.

Надеюсь, у нас еще будет возможность поговорить об этом подробнее, когда я вернусь из-за города после медового месяца.

Твоя любящая Джейн».


Эдуард вздохнул. Он аккуратно сложил письмо и положил его на прикроватный столик. За последние три дня он прочел послание от Джейн не меньше сотни раз, и всякий раз чувствовал себя так, будто она сидит здесь, рядом. Попрекает его, конечно, но это неважно.

Король закрыл глаза и стал мысленно сочинять ответ. Получалось что-то вроде:

«Дражайшая Джейн!

Прости, что я заставил тебя выйти замуж за коня. Твой свекор хочет меня убить. На помощь!»

Но Эдуард понимал, что Джейн не придет ему на помощь. Любое письмо о его трудном положении или о коварных замыслах лорда Дадли относительно нее самой и судьбы королевства наверняка будет перехвачено герцогом. Даже если такое сообщение каким-то чудом и вырвется за пределы дворца, оно, скорее всего, попадет в руки Гиффорда, а у короля имелись все основания предполагать, что муж Джейн – заодно со своим отцом.

Вот так вот, значит. Король в беде, или, как выражались в те далекие времена, попал как кур в ощип.

Он опять вздохнул. В ту ночь, когда Пэтти обратилась в девушку, Эдуард вместе с Питером Баннистером (ну, и вместе с Пэтти, конечно, хотя она, благослови Господи ее золотое сердечко, не слишком разбирается в вопросах дальней стратегии) придумали план, как вызволить короля из собственного дворца. План был хорош. Во-первых, Эдуард должен немедленно исключить дальнейшее поглощение ядовитых продуктов. Затем, когда тот яд, что он уже невольно принял, выведется из организма, когда монарх хоть немного восстановит силы и сможет хотя бы ходить, не падая на каждом шагу, он потребует, чтобы его выводили в сад подышать свежим воздухом. (Свежий воздух обладает волшебными целительными свойствами – это общеизвестный факт.) Тогда, в одну из таких прогулок по саду, рядом неожиданно окажется Питер Баннистер с запряженной лошадью наготове и поможет Эдуарду сесть на вышеозначенную лошадь. И король будет таков.

На деле, однако, все складывалось не так.

За последние три дня Эдуард не съел ни кусочка из того, что не прошло «обонятельного контроля» со стороны Пэтти. Для проведения такого контроля приходилось всякий раз дожидаться момента, когда над ним никто не нависает (а такие моменты в нынешних обстоятельствах сделались редки), быстро опускать тарелку с едой на пол у кровати (ведь больше король не позволял Пэтти спать на постели – это ему теперь казалось как-то неправильно) и дожидаться, пока она завиляет хвостом. Этот кодовый сигнал обозначал: дурных запахов нет, можешь спокойно уплетать.

На первых порах яд ему подавали только раз в день, в ягодах и выпечке с ягодами, но потом матушка Пенн заметила, что юноша как будто потерял вкус к ежевике, и ядовитый аромат вскоре проник во всю остальную пищу. А потом и в вино.

Так что неожиданно король оказался на диете из воды и ломтей хлеба с сыром, которые Питеру Баннистеру иногда удавалось тайком ему сунуть. Такими темпами опасность смерти от яда могла скоро смениться угрозой гибели от голода…

Слово «истощение» теперь приобрело для Эдуарда совершенно новый смысл. Он вдруг поймал себя на том, что во сне видит исключительно себя самого, сидящим за столом, который ломится от пирогов с мясным фаршем, жареной ягнятины и бесконечных блюд со спелой сладкой ежевикой.

Боже, как ему не хватало ежевики.

Однако несмотря на то, что целых три дня королю в рот не попадало ни капли яда, ему не становилось лучше. Он едва мог сам стоять, не то что ходить – даже чтобы добраться до ночного горшка, ему требовалась помощь. Кашель не унимался – более того, приступы повторялись чаще. На носовом платке Эдуарда белого пространства оставалось уже меньше, чем красного. Мысли его бóльшую часть времени оставались затуманены.

А Дадли тем временем начал что-то подозревать.

– Вам надо есть, государь, – увещевал он короля, между тем как матушка Пенн совала ему чашу куриного бульона, а тот отпихивал ее от себя. Слава богу, куриный бульон не вызывал у него особого аппетита, но приступ слюноотделения возникал даже при виде этой маслянистой золотистой субстанции. Эдуард изо всех сил старался не вдыхать ее аромат – а то вдруг безрассудный голод возьмет верх, он схватит чашу и опорожнит ее, невзирая на угрозу отравления.

– Вы должны хотя бы попробовать, ваше величество, – настаивал герцог.

На несколько секунд Эдуарду пришлось заставить себя стиснуть зубы, прежде чем он снова вполне овладел собой.

– Зачем мне пробовать? – ответил король. – Что, куриный бульон спасет меня от смерти?

– Нет, государь, – поджал губы Дадли.

– Так зачем и напрягаться? – Эдуард слегка приподнялся на постели. – Ведь ваш вожделенный указ уже подписан, не так ли? Я вам больше не нужен. И если мне предстоит умереть, позвольте мне сделать это, как мне заблагорассудится.

Однако если все это хитроумная политическая игра, то он необдуманно раскрывает свои карты, подумалось королю. Надо бы соблюдать осмотрительность. Впрочем, ему все равно… Он устал чувствовать себя беспомощным.

Герцог, сузив глаза, внимательно посмотрел на Эдуарда, словно изучая его лицо. Затем холодно произнес:

– Как вам угодно, государь, – и выскользнул из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Матушка Пенн, все еще держа в руке чашу с бульоном, поцокала языком в знак неодобрения.

Эдуард представил себе, как крохотную фигурку старой няни растянут на дыбе, а он будет насильно заталкивать отравленные ягоды ей в рот.

Пэтти глухо заворчала из-за полога кровати. Матушка Пенн опасливо покосилась на нее и вместе со своим варевом покинула комнату.

У Эдуарда заурчало в животе. Он застонал.

Собака заскулила и лизнула его руку. Он едва смог найти в себе силы погладить ее.

Затем король взял со стола письмо Джейн и перечел его.

– Мой доверенный друг, – пробормотал он, – самый дорогой и любимый…

Интересно, суждено ли им когда-нибудь еще увидеться?

Чуть позже полудня навестить его пришли сестры – одни, без Дадли и матушки Пенн и даже без кого-либо из слуг.

Он просто не мог поверить такой удаче. Во всей этой суматохе он как-то даже забыл о сестрах, и вот они перед ним, Мария и Бесс, у каждой в руке коробка с какими-то подарками. Обе отводят глаза, будто не в силах вынести его угасающего вида.

Наконец-то пришла помощь, подумал король.

Ведь у сестер, особенно у Марии, есть связи. Ее дядя – император Священной Римской империи, которого Эдуард, правда, всегда держал почти за врага, но в отчаянные времена надлежит прибегать к отчаянным мерам. Мария может собрать для него целую армию – ну, или хотя бы отряд. Она способна изгнать лорда Дадли, если уж на то пошло.

А Бесс невероятно умна. Если ему не изменяет память, она изучала труды по медицине и лекарственным травам. Возможно, ей удастся найти какое-нибудь верное противоядие.

– Я очень рад вас видеть, – со слабой улыбкой выдохнул он.

– О, Эдди, малыш, нам так жаль, что тебя постиг весь этот ужас. – Мария положила свою коробку на маленький столик в углу спальни и присела на край кровати, Пэтти с трудом выбралась из-под ее пышных юбок.

Мария не обратила на собаку никакого внимания. Она судорожно схватила Эдуарда за руки и с искренне опечаленным видом склонилась к нему.

– Хочу, чтобы ты знал: я сумею как следует позаботиться об Англии, – произнесла она слишком громким, раскатистым голосом, словно обращаясь к целой толпе. – Я верну нашей стране утраченную славу. Выкорчую кощунственные реформаторские идеи, которые распространил наш отец, чтобы оправдать собственный греховный образ жизни. Мы вырвем с корнем эзианскую заразу и начнем с этой ужасной Стаи, о которой столько говорят. Все они сгорят на кострах. Очистимся от отцовской скверны. Клянусь!

Что ж, по крайней мере, в этом Дадли не ошибался: Мария ненавидит эзиан, подумал король. Но сейчас его терзали более срочные заботы.

Он взглянул на Бесс, которая, в свою очередь, пристально его изучала. Затем снова на Марию.

– Послушайте, вы обе. – Он набрал воздуху в легкие. – Я не страдаю никаким грудным недугом. Все это время меня пытался отравить лорд Дадли.

Мария отстранилась от него.

– Эдди, – произнесла она успокаивающим голосом. – Никто не пытается причинить тебе вреда. И герцог в последнюю очередь.

Он отчаянным усилием попытался сесть в кровати.

– Нет! Пытается! Вы должны немедленно его арестовать!

Мария нахмурила брови.

– Эдди, дорогой мой мальчик. Лорд Дадли много лет служил тебе верой и правдой, ты доверял ему.

– Он хочет захватить власть в стране, – настаивал Эдуард. – И для этого ему нужно убрать меня.

На несколько минут воцарилось тяжкое молчание.

– Откуда ты знаешь, что лорд Дадли пытается отравить тебя, Эдуард? – мягко поинтересовалась наконец Бесс.

– От собаки, – выбившись из сил, прошелестел король, утомленный собственной горячностью. – Моя собака учуяла в ежевике яд.

Обе принцессы повернулись к Пэтти, сидевшей по другую сторону комнаты. Та неуверенно поднялась на ноги.

Мария брезгливо поморщила нос.

– Эдди, прошу тебя. Сейчас не время для шуток.

– Я вовсе не шучу, – запротестовал он. – Никогда в жизни я еще не был так серьезен. Спросите у собаки. Правда, Пэтти?

И король взглянул на борзую с мольбой.

Та вопросительно повернула к нему голову.

– Давай же, Пэтти. Все в порядке. Покажи им, – настаивал он.

Все одновременно уставились на собаку.

– Ты полагаешь, она умеет разговаривать? – медленно проговорила Бесс.

– Да. Она… – Он хотел было сказать эзианка, но в последний момент проглотил это слово. Ведь Мария только что так страстно распространялась о своем намерении очистить Англию от эзиан.

Пэтти заскулила и улеглась на пол. В ее карих глазах застыла тревога.

Мария покачала головой.

– Эдуард, – сказала она еще более торжественно, чем обычно, – ты не в себе.

Она встала и подошла к столу, на который ранее положила свою коробку, развязала ленточку и открыла ее.

– Лорд Дадли относится к тебе как к родному сыну. Он страшно подавлен тем, что с тобой происходит.

Король, окончательно сбитый с толку, откинулся на подушки. Больше он не мог придумать ничего, что могло бы убедить их.

– Герцог сказал, что ты ничего не ешь, – произнесла Мария таким тоном, как будто о только что случившейся вспышке все уже забыли. – Я тут кое-что тебе принесла.

И она достала из коробки… ежевичный пудинг.

– Твой любимый, – жизнерадостно добавила она.

Сладкий запах ягод заполнил ноздри Эдуарда. У него даже свело живот.

– Вы что, не слышали, что я говорил? – воскликнул он.

– Ну же, Эдди, не глупи. – Мария достала маленький серебряный ножик, фарфоровую тарелочку и отрезала брату здоровенный кусок. Затем опять присела рядом с ним на постель и поднесла к его губам вилку с ломтиком пирога.

– Съешь немного, Эдди, – попросила она. – Ради меня.

Их взгляды встретились. В ее глазах горела какая-то темная решимость, его глаза подернулись пеленой слез. В эту секунду ему все стало ясно.

Мария тоже участвует в этом грязном деле.

– Будь хорошим мальчиком, Эдди. – Она подтолкнула вилку к его губам.

– Не называй меня Эдди, – ответил он глухим голосом. Затем собрал все свои силы и протянул руку за вилкой. Взяв, он развернул ее в обратную сторону, стараясь не уронить смертоносный кусок. Его ладонь колебалась, дрожала, но он умудрился поднести зубцы столового прибора прямо к ее губам.

– Сначала ты, сестренка.

Сердце его сжималось от горечи страшного предательства. Ведь она – его сестра. Да, она – ужасная, сухая, скучная, не умеющая радоваться жизни, вероломная, кровожадная, лишенная вкуса старая дева, на двадцать лет старше Эдуарда, но сестра! Они одной плоти и крови.

Воцарилась тишина.

Мария пристально глядела на него. Бесс по-прежнему стояла в углу спальни, словно вмерзнув в пол, с непроницаемым выражением лица.

Старшая принцесса выдавила торопливую улыбку и, взяв вилку из рук короля, положила ее на тарелку.

– Боюсь, не могу, – произнесла она. – Берегу фигуру.

– От этого действительно стоит поберечься, – заметил Эдуард.

На секунду Мария закрыла глаза. Затем изобразила натянутую улыбку.

– Ах, Эдуард, вечно ты шутишь. – Она встала и отряхнула с юбки воображаемые крошки. – По крайней мере, болезнь не отняла у тебя чувства юмора.

Ему очень захотелось рассказать ей, что он завещал трон Джейн, и посмотреть, насколько забавным ей покажется это. Невозможно себе представить, чтобы Мария осталась в сговоре с лордом Дадли, если ей станет известна эта маленькая деталь герцогского плана. Однако рассказать старшей сестре о последних изменениях в линии престолонаследия – значит подвергнуть опасности в первую очередь саму Джейн. Так что вместо этого король сказал:

– Вот увидишь, этот негодяй и до тебя доберется. Как только покончит со мной.

Она напряглась.

– У тебя в голове все перепуталось, братец. Твои мысли как в тумане. Мне тебя так жалко. – Она коснулась его плеча таким движением, словно говорила искренне. – Очень жалко.

Он дождался, когда она покинет комнату, чтобы сосредоточить все внимание на Бесс. Эдуард никогда не видел вторую сестру такой бледной и подавленной. От этого ее веснушки на носу особенно выделялись. Ему вспомнилось, как однажды, когда он был еще маленьким, она позволила ему их сосчитать. Всего двадцать две, вспомнил он.

– Ты тоже думаешь, что у меня в голове все перепуталось, Бесс? – спросил король.

Она еле заметно покачала головой. Ее серые глаза горели гневом. Глаза – как у отца. И как у него, Эдуарда.

Бесс подошла поближе и поставила свой подарок на прикроватный столик, затем наклонилась и поцеловала брата в щеку.

– Я верю тебе, – прошептала она ему прямо в ухо. – И я помогу тебе. Верь мне, Эдуард.

– Ну, отдыхай, братец, – произнесла она громко, словно в комнате, кроме них, находился кто-то еще.

После ухода Елизаветы он развернул ее подарок. Коробка была поменьше, чем у Марии, но внутри он обнаружил сосуд с абрикосами, настоянными на меду, и фляжку холодной воды.

«Верь мне» – так она, кажется, сказала?

В тот день, когда умер отец, эта новость застала их с Бесс вместе. Эдуарду тогда едва исполнилось девять лет, а Елизавете тринадцать, но оба они немедленно поняли, что с этого момента все изменится. «Король умер. Да здравствует король!» – провозгласил их дядя лорд Сеймур, и это означало: теперь король Англии – он, Эдуард. Тогда на мальчика нахлынула волна печали и ужаса. Он разрыдался.

– Не хочу, не хочу, – повторял Эдуард, дрожа всем телом. – Я не хочу быть королем, Бесс. Я не такой, как отец. Не заставляйте меня надевать корону.

Елизавета повернулась к нему и поцеловала его руку.

– Все будет хорошо, – прошептала она. – Верь мне.

«Верь мне».

Эдуард, даже не задумываясь, съел все абрикосы и запил водой. Если их тоже отравили, то это сделала Бесс, и тогда ему, наверное, ничего не остается, кроме как умереть счастливым. Покончив с едой, он ощутил такой прилив сил, какого не помнил уже несколько недель – во всяком случае, Эдуард смог сесть на постели и проверить коробку Бесс. Там оказался еще только маленький клочок пергамента с короткой запиской цветистым почерком сестры: «Тебе угрожает опасность. Вернусь сегодня ночью».

Несмотря на реальность этой грозной «опасности», он почувствовал себя лучше. Все-таки есть еще хоть кто-то, кому можно доверять.

Проснулся король посреди ночи от рыка Пэтти. Не успел он толком сбросить с себя оковы сна, как почувствовал, что чьи-то грубые руки тянут его за плечи. Вокруг его постели толпились люди в плотных балахонах. Один из них ловко привязал одно из королевских запястий к спинке кровати. Эдуард боролся и отбивался, но все напрасно – в его ударах не было ни силы, ни энергии.

Зато у него была Пэтти. Бросившись вперед и лязгая зубами, она накрыла его своим телом. До короля донеслись приглушенные ругательства, а затем глухой удар и повизгивание. Кто-то из нападавших отбросил собаку. Вслед за этим послышался лязг стали – это меч покидал объятия ножен.

Они убьют Пэтти.

Эдуард прекратил сопротивление.

– Стойте! – крикнул он. – Я подчиняюсь. – На целую минуту его охватил приступ кашля. До измученных легких не мог добраться ни единый глоток воздуха. – Я сдаюсь, – прохрипел он снова. – Не трогайте мою собаку.

Пэтти заскулила. Один из мужчин схватил ее за загривок и завязал вокруг шеи веревку. Вдруг собака кинулась вперед и зарылась головой в плечо хозяина. Он обхватил ее свободной рукой и прошептал прямо в длинное шелковое ушко:

– Не волнуйся за меня. Найди Джейн. Расскажи ей, что случилось.

Пэтти опять заскулила, и тот незнакомец резко дернул за конец веревки. Собака беспомощно проехала боком по полу и скрылась за дверью.

Сердце Эдуарда яростно стучало где-то в ушах. Он снова закашлялся – и на этот раз прикрыть рот было нечем, поскольку и вторая рука оказалась привязана к спинке. К постели бесшумно приблизился человек со свечой. Бубу. Король обвел глазами фигуры, столпившиеся вокруг него.

– Эх вы, – едва смог прохрипеть он. – Вам понадобилось трое вооруженных головорезов, чтобы скрутить меня? Я и так умираю.

Тот, что привязывал его запястья, закряхтел и сильнее натянул узел.

– А! – с внезапной ясностью понял Эдуард. – Вы просто боитесь, что я могу превратиться во льва и сожрать всю вашу компанию?

Эх, если бы это только было возможно!

Когда король оказался окончательно обездвижен, нападавшие растворились во мраке, оставив его наедине с Бубу. Старый лекарь выглядел усталым и мрачным, словно ему непривычно было бодрствовать в такой час и эта необходимость его раздражала. Он поставил свой тусклый светильник на стол, снял со спины какого-то темного цвета сумку и достал оттуда набор ножей, острых на вид. Когда доктор взрéзал ему предплечья и кровь потоком потекла в большую оловянную чашу, король почти не почувствовал боли. Он как будто лишился чувств и парил над собой в каком-то блаженном забытьи, когда дверь снова скрипнула и ему показалось, что в проеме показался нос лорда Дадли. В полубреду он счел это очень смешным.

– Превосходно, – невнятно пробормотал Эдуард. – Как мило с вашей стороны присоединиться к нам, Джон.

– Надо же, какой обидчивый, – отозвался герцог. – Глупый мальчишка.

Бубу меж тем поднес к его рту кубок. В отличие от отвара, которым они поили его в прошлый раз, когда пришлось переписывать завещание, вкус этого был очень сладким – даже мышцы свело.

«Нечистое зелье», – мелькнуло в голове у короля.

Он попытался не глотать, но Бубу отвел его голову назад и продолжал безжалостно вливать яд ему в глотку, пока проглотить все же не пришлось. После этого врач вытер рот Эдуарда салфеткой.

– Ну, вот и все. – У короля едва доставало сил шевелить губами. – Браво, Бубу. Вы только что успешно завершили цареубийство.

Уголки глаз лекаря покрылись сеточкой морщин.

– Для меня было великой радостью служить вашему величеству.

Эдуард беззвучно захохотал. Сознание медленно, словно лодка, плывущая по течению, покидало его. Бубу отвязал ему руки, но король их не чувствовал. Он дрейфовал где-то между тенью и светом. Последнее, что Эдуард запомнил перед тем, как мир перед его глазами окончательно померк, был звук закрывающейся двери и щелчок ключа в замкé.

Его разбудил какой-то скребущий звук. Потом еще и еще. Эдуард полной грудью вдохнул воздух. Он был жив.

Но как же это возможно?

Рядом меж тем что-то скреблось все настойчивее.

– Пэтти? – сипло позвал он.

Теперь король ясно различил резкий ясный шум со стороны дверей. И сразу – кошачье мяуканье. Ничего не понятно.

Он сел на кровати. Раны от кровопускания на предплечьях пульсировали, но голова была ясна как никогда. Он попробовал пошевелиться активнее.

Возможно, даже получится встать.

Он сделал попытку. Получилось. Спотыкаясь, доковылял до двери и потянул ее на себя.

Заперто.

Мяуканье раздалось снова. В проеме под дверью мелькнул огонек.

Король покачнулся и уперся лбом в шероховатую дубовую панель, чтобы сохранить равновесие.

– Кто там? – прошептал он.

– Эдуард? – тихо отозвался знакомый голос с той стороны.

– Бесс… – выдохнул он.

– Я не могу остаться, – произнесла сестра еле слышно, так, что король едва сумел разобрать слова. – Они скоро вернутся. По их плану ты уже должен быть мертв, они придут проверить. Им нужно представить дело так, будто ты скончался от грудного недуга, и если теперь они обнаружат тебя живым, Эдуард…

– Выпусти меня отсюда.

– Не могу. У меня нет ключа. Тебе придется вылезти в окно.

– Бесс, тут почти бездна – пятнадцать метров.

– Ну и что, ты справишься, – заверила она. – В детстве ты всегда прекрасно лазал. И никогда не боялся высоты.

Эдуард фыркнул. Вот как, значит. Слезть вниз. Осторожно, пошатываясь, шаг за шагом он приблизился к окну и отдернул занавеску. Уже наступало утро, солнечные лучи робко омывали стены дворца. Прямо под ним – в зияющей пропасти – сбегал к реке внутренний двор. На равном расстоянии друг от друга стояли на часах стражники.

Хорошего мало.

– Бесс? – пролепетал он.

– Я здесь.

– Мне здесь не спуститься. Надо искать другой путь.

Ответа не было.

Он вернулся к двери и снова оперся о нее. Сейчас он чувствовал себя сильнее, чем днем, но все равно настолько усталым, что едва мог стоять.

– В абрикосах было средство против яда. Но действие не продлится долго, – прошептала Бесс. – Тебе надо выбираться, Эдуард. Отправляйся на север, к бабушке[10], в Хелмсли. Она тебе поможет. Если смогу, я тоже приеду.

– Откуда ты узнала, что они явятся ко мне сегодня? – Колени Эдуарда дрожали, но он изо всех сил старался держаться прямо.

– Нет времени объяснять, – сказала она. – Тебе пора. Дорога каждая секунда.

– Я бы и рад, – проговорил король, – только есть одно маленькое затруднение. Я, видишь ли, заперт в дворцовой башне.

Она вздохнула.

– Тебе придется карабкаться вниз…

– Я слишком слаб, – перебил он, – и тут слишком высоко.

– …или изменить облик. Найти свою животную сущность.

Тут бы ему рассмеяться, но сама мысль, высказанная сестрой, поразила его.

– Животную сущность? Хочешь сказать, я эзианин?

– Отец им был, – обыденным тоном ответила она.

– Да, помню. – Его ладонь, прижатая к двери, сжалась в кулак. – Но я – не отец.

– И мать твоя тоже была эзианкой.

У него перехватило дыхание.

– Мама? – Ее он видел только на портрете – прекрасную, с золотистыми волосами и таинственной улыбкой.

– Однажды я сама видела, как она меняет облик, – сообщила Бесс. – Я была еще девочкой, но никогда этого не забуду. Она умела превращаться в птицу, Эдуард. В прекрасную белую птицу.

Он сдержал приступ кашля.

– Моя мама…

– Все это у тебя в крови, братец. Твои родители оба были эзиане, значит – и ты тоже.

Чего бы он только не отдал, чтобы это оказалось правдой. Но с ним никогда ничего подобного не случалось. Хоть он и старался изо всех сил.

– Откуда ты знаешь?

– Времени нет объяснять, – прошептала она, – они уже идут. Давай же, Эдуард. Найди это в себе. Я больше не могу тут оставаться.

Дрожащий свет снова мелькнул в щели под дверью.

– Бесс? – тихо позвал король.

Ответа не последовало.

У основания лестницы послышались тяжелые шаги.

– Проклятье, – пробормотал Эдуард.

Он снова метнулся к окну. Горизонт уже окрасился розовым светом, с каждым мгновением становилось все светлее. Порыв ветра коснулся лица короля, взъерошил волосы и наполнил легкие утренней прохладой. Он закрыл глаза.

«Я способен преобразиться», – подумал Эдуард.

Льва в нем не было. В глубине души он это знал точно. Всегда знал.

Шаги между тем приближались.

И тут его пронзила внезапная идея. Он быстро подошел к прикроватному столику, схватил перо, чернильницу и кое-как нацарапал короткую записку на оборотной стороне письма Джейн.

Она подумает, что он мертв.

Возможно, так и будет.

За его спиной в замочной скважине заелозил ключ.

Король повернулся к окну.

На сей раз они точно его убьют. Уж теперь своего не упустят.

Надо бежать.

Движением плеч он стряхнул на пол меховую мантию. Встал на подоконник.

«Найди это в себе», – так сказала Бесс.

Эдуард снова зажмурил глаза. В голове его замелькали воспоминания о том, как они с Джейн изо всех сил пытались в кого-нибудь превратиться, обнаружить внутри себя животную форму – и никогда ничего не получалось.

Он подумал о матери – прекрасной белой птице. О матери, которой совсем не помнил. Но вдруг она оставила ему этот дар в крови?..

Может, и ему удастся стать птицей?

Дверь с громким треском распахнулась, но он уже этого не слышал. Не слышал, как Дадли вбежал в комнату. Не слышал крика, который издал герцог.

Он падал.

А потом полетел.

И ветер поднял его, наполнил его крылья, и вскоре дворец остался далеко позади.

Глава 11

Джейн

Она была одна. Во всяком случае, проснувшись утром после весьма насыщенной ночи, проведенной с Гиффордом, Джейн не услышала рядом с собой его дыхания. Ни лошадиного, ни какого иного.

Она оглядела мужнину половину кровати и обнаружила, что там пусто, но одеяло слегка смято. Видимо, он тихонько удалился прямо перед рассветом.

Джейн снова откинулась на ворох подушек и закрыла глаза, с удовольствием вспоминая приключения минувшей ночи, поток благодарности, излившийся на них, то, как они веселились, возвращаясь домой. Гиффорд здорово ее рассмешил. И она его тоже. И все эти мелкие колкости, которыми они потчевали друг друга до сих пор, показались ей теперь почти добрыми.

Снаружи донеслось громкое цоканье копыт. Сердце Джейн, словно в ответ, забилось учащенно. Минувшая ночь была такой… Джейн слегка запуталась в поисках нужного слова. Не «волшебной». Не «приятной».

Правильной. Они совершили хорошее дело. Помогли тем людям. Но вот теперь на улице опять светло, и Гиффорд опять стал конем. Волшебство ночи (видимо, она все-таки была немного и волшебной тоже) иссякло, растаяло на жарком солнце.

Джейн одним рывком скатилась с кровати и увидела, что все ее вещи разобраны. Одежда висела в шкафу аккуратными ровными рядами. Она хотела было позвать горничную, чтобы та помогла ей привести себя в порядок, но передумала и выбрала на сегодня самое простое платье. Приобретя надлежащий для выхода вид, она захватила книгу – «Образование гор и геологический баланс долин: теория эзианской магии в практических условиях», – а также небольшой кулек с завтраком и поспешила на свежий воздух.

Гиффорд носился взад-вперед по лужайке, откинув назад голову. Его грива развевалась на ветру, а темный хвост переливался в свете раннего летнего утра, словно флаг. В движении он представлял собой воплощение чистейшей красоты: ноги ритмично вытягивались то впереди, то позади крупа и легко несли его, как будто в полете, над землей, поросшей травой.

Заметив, что Джейн направилась к старой широкоствольной яблоне, Гиффорд резко изменил направление бега и рысью, с радостным фырканьем приблизился к ней. Она наклонилась, чтобы положить книгу и завтрак на мощный, выдающийся из-под земли древесный корень, а затем снова выпрямилась. Муж остановился метрах в двух от нее, пожирая молодую женщину темными лошадиными глазами.

– Доброе утро, – она вытянула руку и вплотную приблизилась к нему.

Он принюхался, мягкими усами слегка пощекотал ее ладонь и позволил Джейн потрепать себя по гладкой плоской щеке. Прикасаться к нему, когда он конь, казалось легче. В этом образе он, во-первых, не может ни возразить, ни ответить, а во-вторых, в нем меньше человеческого и, соответственно, пугающего. Конечно, предпочитать видеть собственного мужа в таком чужеродном обличье было чуднó и неудобно, но, с другой стороны, иметь хоть какое-то предпочтение по этой части – уже шаг вперед в отношениях с ним.

– Мне надо вам… тебе кое-что сказать.

Он наклонил голову, чтобы она могла погладить его между ушей, и чуть помотал ею, как бы призывая к этому.

Она подчинилась.

– Я тут подумала о вчерашнем нападении эзиан на деревню и о твоих действиях. Точнее, о том, что я приняла за бездействие.

Гиффорд повернул голову так, чтобы ей удобнее было чесать его за ухом. Слушал ли он ее? Мог ли он вообще слушать и понимать – в таком состоянии?

Во всяком случае, ей так говорить было проще.

– Люди попали в беду, и мне сразу захотелось помочь им. Но я понятия не имела, что именно надо делать. Отогнать Стаю я бы никак не смогла. И корову бы не спасла. И если бы я вмешалась в схватку в «полном обмундировании знатной дамы» – так ты, кажется, выразился? – они, наверное, почувствовали бы себя обиженными. Мне все это в голову не пришло. А тебе пришло. Я подумала, что ты стараешься удержать меня от доброго дела, но на самом деле ты просто защищал меня от себя самой. Не пустил лезть вниз по скалам, а лезть по ним не было нужды. Не дал вступить в бой с эзианами, которых мне было никак не остановить.

Гиффорд, казалось, не вникал в ее слова. Насладившись почесыванием за ухом, он отошел к кульку с завтраком и принялся заинтересованно его обнюхивать.

Джейн вздохнула.

– В общем, я хотела объяснить, что оценила твой поступок, ну и хватит. Больше я не скажу об этом ни слова. Надеюсь, ты меня внимательно выслушал.

Жеребец с торжеством фыркнул, сумев извлечь из кулька яблоко. Ярко-красный плод блеснул между его зубами. Гиффорд подбросил его в воздух, снова поймал и в мгновение ока схрумкал.

– Оно, вообще-то, мне предназначалось, – заметила Джейн, но мужа, казалось, это нисколько не смутило.

– Ну, иди, бегай! – отослала она его и уселась на древесный корень почитать и позавтракать. Однако Гиффорд вместо этого улегся на землю рядом с ней, вытянув обе передние ноги в сторону. Он внимательно следил за тем, как Джейн установила книгу на согнутых коленях и углубилась в чтение, тщательно стараясь не уронить на страницы ни крошки еды.

Она уже дошла почти до середины «Теории эзианской магии в практических условиях», когда конь вдруг легонько прикусил угол страницы, которую молодая женщина собиралась перевернуть.

– Книги жевать нельзя, – напомнила Джейн и поспешила протянуть ему еще одно яблоко, каковое он немедленно сжевал. Но когда она попыталась вернуться к чтению, Гиффорд ткнулся в корешок и выразительно уставился на нее. Девушка подняла голову.

– Чего тебе? Объясни как-нибудь.

Он моргнул и снова поддел носом книгу.

– Хочешь… чтобы я тебе почитала?

Тычок носом.

В груди у Джейн разлилось нежданное тепло.

– Ну ладно. Только не отвлекайся. Если что-нибудь упустишь, я перечитывать не стану.

Его уши вскинулись на крик птицы, раздавшийся с противоположной стороны поляны, но тут же настроились опять на голос Джейн, которая начала читать вслух. Спустя какое-то время он опустил свой конский подбородок рядышком с ней на корень, и она, приноровившись перелистывать страницы одной рукой, положила другую на его переносицу и стала часто-часто поглаживать мягкую шерсть.

В таком духе прошло несколько дней. При свете дня Джейн читала Гиффорду книги, под покровом ночи они развозили еду и лекарства по окрестным деревням. Домашняя прислуга, если и замечала, что господин с госпожой что-то слишком часто совершают набеги на продовольственные кладовые, то не подавала виду…

…Джейн сидела в гостиной, заканчивая последние страницы книги «Чудеса света: рукотворные сокровища и обстоятельства их возникновения». Солнце на западе уже соприкоснулось с линией горизонта. Снаружи Гиффорд-конь прекратил свой бег, его биологические часы пробили вечер, и вот уже лошадиный силуэт за окном превратился в человеческий. Едва лишь осознав себя в первозданном образе, он направится в дом ужинать (или в этом случае правильнее сказать – завтракать?). В животе у Джейн запорхали бабочки предвкушения.

Она поставила книгу на полку и закружила по гостиной, деловито зажигая свечи – ей хотелось казаться занятой.

Сумерки сгустились сильнее, когда дверь наконец открылась и вошел Гиффорд, уже облаченный в одежду, приготовленную ею для него. Волосы его были тщательно зачесаны и собраны в хвост, а в походке чувствовалась привычная упругость – словно скáчки на протяжении полусуток нисколько его не утомили.

– Добрый вечер, миледи. Сколько книг вы прочли за сегодняшний день? Было что-нибудь о лошадях?

– У вас в волосах сено.

Он торопливо поднес руку к голове, заметив, однако, что жена улыбается.

– «Конские шутки» запрещены.

– И в мыслях не было! Но позвольте спросить: не простудились ли вы? В голосе у вас какая-то хрипотца.

Гиффорд фыркнул и захлопнул за собой дверь в гостиную.

– А вы что-то раскраснелись. Не сгорели ли, часом, на солнце?

– Если бы мне не приходилось целыми днями читать вслух жеребцу, который в это время думает только о яблоках, которые я же ему и доставляю…

– Я никогда не просил вас лазать на дерево за этими яблоками. И кстати, раз уж мы заговорили о дневном времяпрепровождении: я, между прочим, конь, а не табуретка для отдыха на природе.

– Хотите занести это в список наших правил?

– И тем самым вызвать к жизни еще какое-нибудь правило относительно книг? Пожалуй, нет. – Он подошел к ней поближе, незаметно ощупывая свой «хвост» на предмет остатков сена. – Миледи, я, собственно, хотел вам кое о чем сообщить.

Тон его изменился, стал более серьезным – всегдашняя игривость внезапно куда-то испарилась. Таким же тоном Гиффорд говорил в свое время о том, какие чувства вызывает в нем собственное эзианство, и о том, что «весы справедливости необходимо перенастроить в сторону уравнения прав эзиан и единосущников».

– Хорошо. – Право слово, в ту ночь, когда говорил обо всем этом, он был прекрасен, как никогда. Именно тогда Джейн впервые осознала, что на уме у него есть и иные вещи, кроме женщин, эля и ветра в гриве.

– Я сомневался, стоит ли говорить вам… – Он закрыл глаза и отвел лицо от свечи, которую она только что зажгла. – Казалось, что… возможно, вам легче было бы считать, что я не способен разбирать ваши слова. Но, как следует все обдумав, я решил: вам следует знать…

Джейн подняла на него взгляд.

– Тогда, на поляне, когда вы говорили, что оценили мое поведение во время атаки эзиан, я все слышал. И понял.

Так, значит, он нарочно ввел ее в заблуждение своим «лошадиным» поведением – просто чтобы она чувствовала себя увереннее и спокойнее. Какое неожиданное великодушие с его стороны.

– Но я и еще кое-что хотел сказать вам: знаете, ваше поведение… было очень достойным, хотя и опрометчивым. Я был так поглощен наблюдением за Стаей, что и не думал о том, чтобы что-нибудь предпринять. Вернее, с самого начала решил, что поделать ничего не могу. И хоть я никогда не пожалею о том, что уберег вас от проявления безрассудной храбрости, мне жаль, что сам я даже не попытался вмешаться.

Джейн промолчала. Слова его ласкали слух, но ведь этот человек поднаторел в обольщении женщин. Он искусен во всем, что затрагивает в их душе те струны, которые способны подтолкнуть девиц поближе к постели. А Джейн, хоть она и замужем за ним, решительно отказывалась так легко отдаться его власти. Ей нужны доказательства.

Гиффорд по-прежнему стоял с закрытыми глазами, и лицо его оставалось в тени. Она коснулась его подбородка и стала поворачивать его голову к себе, пока он наконец не поднял веки. В его взгляде светились серьезность и искренность.

– Как ни больно мне признаваться вам в еще одном постыдном секрете, – продолжил он, – я понимал каждое слово, произнесенное вами в тот день, и все, сказанное вами с тех пор. Сидеть с вами там, под деревом, и слушать, как вы читаете, – теперь одно из моих любимых дневных занятий.

– Сразу после поедания яблок?

Напряжение в его плечах ослабло.

– Я знаю, что у вас есть нечто более ценное, чем яблоки.

Джейн вспыхнула и ответила:

– Мне тоже очень полюбилось дарить вам радость моими книгами.

Гиффорд не отводил от жены взгляда. Ни он, ни она не двигались, хотя стояли лицом к лицу.

Поцелует ли он ее? Какая-то часть Джейн очень на это надеялась. Вероятно, даже бóльшая ее часть. Вернее, много частей: живот, заполненный порхающими бабочками, отчаянно колотящееся сердце, губы, не забывшие его мягкого прикосновения в день свадьбы. Тогда Гиффорд не старался быть ласковым, он поцеловал ее наскоро, но вот теперь очевидно, что он способен на подлинную нежность.

Она слегка подалась к нему.

– Ги…

– Миледи? – Он коснулся ее плеча, внешне не проявив ни удивления, ни радости от того, что она назвала его любимым сокращенным именем. Но в голосе его проскользнула нотка надежды, когда он произнес: – Джейн?

Послышался стук в дверь, и в комнату, не дожидаясь приглашения, вошла горничная. Джейн и Ги отскочили друг от друга как ошпаренные – словно их застали за чем-то постыдным. Собственно, почти так оно и было бы, если б они не состояли в законном браке.

Сердце Джейн бешено колотилось, и она никак не могла восстановить дыхание. Ги, кажется, овладел собой гораздо более успешно. Ему же не впервой оказываться застигнутым врасплох в таком положении – или даже похуже?..

– Да? – голос Гиффорда прозвучал резко и грубо. Возможно, он овладел собой не настолько успешно, как казалось. – Что это значит?

Горничная посторонилась, чтобы пропустить в комнату двоих здоровяков в облачении королевских гвардейцев.

– Леди Джейн должна немедленно вернуться в Лондон, – произнес гвардеец со сросшимися бровями, тот самый, что не дал ей повидаться с Эдуардом там, во дворце.

Джейн сковал внезапный холод. Добрые вести не приносят посреди ночи.

– Что случилось?

– Мы не имеем права разглашать подробности, миледи, но вы должны отправиться с нами. Ваше имущество прибудет следом. Карета ждет вас.

– Полагаю, вы все же должны сперва сказать, что вам от нее нужно. – Ги встал рядом с Джейн. – Нет нужды ставить ее в такое напряженное положение.

– Боюсь, что согласно приказу мы обязаны, не пускаясь ни в какие объяснения, доставить леди Джейн прямо в Тауэр.

– Согласно чьему приказу? – настаивал Ги.

– Вашего отца. – Гвардеец обернулся к горничной. – Позаботьтесь о том, чтобы все их вещи были собраны и отправлены сегодня же ночью. И о том, чтобы у господ было чем перекусить в дороге…

Пока нежданные гости отдавали отрывистые распоряжения и ее самое чуть ли не насильно выводили из дома, в голове у Джейн жужжало, словно в растревоженном улье.

Кому и зачем она понадобилась в Тауэре? Возможно, Эдуард тоже там? Ему стало хуже?

В общем, не успела она оглянуться, как оказалась в карете. Кто-то сунул ей в руку книгу. Ги сидел тут же, бормоча что-то, видимо, успокаивающее, но все ее мысли кружились только вокруг Эдуарда. Перед ее взором вспыхивало его бледное лицо на ее бракосочетании, его впалые глаза и даже простая одежда, которую он стал носить вместо нарядов, приличествующих королю.

Однобровый стражник устроился рядом с Джейн – он, кажется, единственный из них всех понимал, в чем дело, и не утратил способности внятно говорить, хотя ничто из сказанного им ни в коей мере не утоляло ее тревоги. Только когда они тронулись в путь, молодая женщина обратила внимание на остальных гвардейцев – их с Ги сопровождали, окружив карету со всех сторон, минимум двадцать всадников. Все они были вооружены мечами, и у всех на форменных одеждах красовался герб Дадли.

– Прошу вас, скажите, что все это значит? – снова приступила она к провожатому, но тот держался неприступно, как крепость.

– Узнаете, как только мы прибудем на место.

Тогда она украдкой бросила взгляд на Ги. Его челюсти были плотно стиснуты, руки нервно ерзали по коленям.

Что это – волнение или чувство вины?

Не может же быть, что Гиффорду все было заранее известно? Или может? Не вступил ли он в какой-то сговор со своим отцом? Но с какой целью? Лорду Дадли Джейн, похоже, не особенно нравилась – так зачем вот так резко прерывать медовый месяц?

Наверное, она предубеждена против него просто потому, что ей не нравится его нос.

И предубеждена против Ги, потому что ему этот нос нравится.

Вероятно, Эдуард оправился от болезни и желает поговорить с ней лично по поводу ее письма. Вероятно, он призывает ее, чтобы принести извинения. То, что ни один человек еще не выздоравливал от грудного недуга, не значит, что король не может стать первым.

Джейн опустила глаза в книгу, которую все еще держала в руках. «Знаменитые английские скакуны XIV века».

– У вас был такой вид, что я подумал: книга вам не помешает, – пояснил Ги. – Эта лежала наверху стопки.

– Спасибо. – Слово вылетело у нее автоматически, и большую часть поездки она провела, уставившись в окно. В животе узлом сплетался ком нарастающей тревоги.

Уже совсем поздно они достигли пригородов Лондона. Обыкновенно в такой час город бывает уже охвачен сонной неподвижностью. Сегодня же – то ли из-за этого ее таинственного срочного вызова, то ли действительно в столице произошло что-то неладное – улицы вообще казались скованными параличом. Дома выглядели как нарисованные. Даже ветер словно бы умер.

Тауэр тоже нес на себе печать этого странного покоя. Он как будто затаил дыхание.

(Здесь мы воспользуемся случаем, чтобы объяснить: лондонский Тауэр – в переводе «Башня» – собственно, представляет собой целый зáмок со множеством башен: Белой башней, Кровавой башней, Кремневой башней… Все вместе они производят сильное впечатление.)

У Джейн было несколько предположений, почему ее притащили сюда посреди ночи, и ни одно из них не сулило ничего хорошего.

– Все это выглядит зловеще, – пробормотал Ги, когда первая зáмковая решетка поднялась и карета резко остановилась. Одна из лошадей заржала и замотала головой. – Вот и мой приятель того же мнения.

Затем они снова двинулись вперед, чтобы пересечь мост через ров. От этого водоема, напоминавшего выгребную яму, поднимался отвратительный запах, но Джейн почти не обратила на него внимания. Даже не поднесла к носу платок и не воспользовалась случаем, чтобы рассказать Гиффорду поразительную, хотя и отвратительную историю Тауэрского рва.

Затем поднялась вторая решетка, за которой открылся внешний крепостной двор. Дорога под следующей, третьей (в Тауэре – множество решеток, отметила Джейн каким-то дальним уголком сознания) привела их к величественной Белой башне.

Карета снова остановилась – прямо перед дверью, ведущей в замок. Джейн бросила взгляд через тауэрскую лужайку в сторону часовни. На стенах пылали факелы, но нигде не было заметно движения или шороха – если не считать шелеста крыльев воронов над головой.

– Пожалуйста, скажите только одно: зачем мы здесь? – произнесла она.

Но стражник лишь молча взял у нее книгу и положил на сиденье. Затем их с мужем сопроводили в большой зал, где уже ожидала целая толпа членов Тайного совета. Все глаза обратились к ней, когда они вошли в окружении толпы гвардейцев, но никто не произнес ни слова.

Джейн обратила взгляд на трон в поисках Эдуарда, но ее кузена там не было.

– Что все это значит? – снова спросила она. – Зачем меня сюда привезли? Где Эдуард?

Вперед шагнул лорд Дадли. Его нос, словно стрела, нацелился прямо на нее.

– Леди Джейн, слава богу, что вы смогли так быстро вернуться.

Можно подумать, у нее был выбор.

– У нас есть новости.

Разумеется.

Джейн посмотрела на Ги, чье лицо при виде отца приобрело бесстрастное выражение.

– Пожалуйста, – взмолилась Джейн, не выдержав паузы, – говорите же наконец.

Мрачный голос лорда Дадли, словно удар гонга, раскатился по обширному тронному залу:

– Король Эдуард Шестой умер. Да здравствует королева Джейн.

Глава 12

Гиффорд

Слова «королева Джейн» гулким эхом отозвались в ушах Ги, но еще больше его поразила внезапная и страшная бледность, покрывшая лицо его жены. Он немедленно ощутил уже знакомый ему позыв защитить ее – защитить так же, как при нападении Стаи.

– Эдуард умер? – переспросила Джейн еле слышно.

«Ну, конечно» – мелькнуло в голове у Ги. Главное для нее – смерть короля. И только близкая родственная связь Джейн с Эдуардом не дала ему воскликнуть: «Да, миледи, но слышали ли вы вторую фразу? Насчет короны

Лорд Дадли торжественно кивнул.

– Грудной недуг унес его сегодня утром.

Взгляд Джейн стал пустым. Она долго стояла, уставившись в пространство. Ги приблизился к ней, затем отступил, не зная, что предпринять. Не упадет ли она в обморок? Или сочтет, что это уж слишком ожидаемый, шаблонный поступок для женщины, чтобы позволить себе его? Отчаянно соображая, как бы ее утешить, он чуть не крикнул: «Скорее, кто-нибудь, подайте ей книгу! Любую книгу!» – но не был уверен, что за Джейн стоит сейчас перед ним. Та упрямая Джейн, что окатила его холодным «на это у меня есть слуги», или та, которую он недавно готов был поцеловать. Ги не хотел на глазах всего двора испытать унижение от жалких и отвергнутых попыток помочь собственной супруге.

Особенно если она теперь королева.

Тут в одном из концов тронного зала возникло движение – это ворвалась мать Джейн.

– Дорогая, – воскликнула она, со всех ног бросившись к дочери и обхватив ее руками, – я так оплакиваю кончину короля, твоего дорогого друга и кузена.

Она причитала громче, чем необходимо, и Ги законно заподозрил: ей нужно, чтобы это услышали все.

Джейн вяло и безвольно ответила на материнское объятие и только тут, казалось, заметила, что комната до предела заполнена людьми и все они пожирают ее глазами.

– Мне нужно, наверное, сейчас остаться одной, – произнесла она чуть громче, чем прежде, не обращаясь ни к кому в отдельности, – думаю, и вам всем нужно время, чтобы оплакать его величество.

Ги бросил взгляд на лорда Дадли, очевидно, озадаченного этим заявлением.

– Гм-м… Прошу меня простить, миледи, но вы должны остаться для коронации, – сказал герцог.

– Да? – переспросила Джейн. – Разве нового монарха коронуют немедленно?

Лорд Дадли нахмурился.

– Не монарха, а монархиню.

– Конечно, – отозвалась она. – Речь идет о принцессе Марии?

– Нет. Речь идет о вас, миледи, – лорд Дадли низко поклонился.

Джейн повернулась налево, затем направо, как будто разыскивая ту «миледи», к которой он обращался.

И только тут наконец ее лицо озарилось пониманием.

Губы девушки слегка разомкнулись:

– Но… но… Я не хочу быть королевой. У меня нет прав на трон. Законная наследница – Мария.

Тогда вперед выступил один из присутствующих дворян и торжественно развернул бумажный свиток.

– Высочайший указ его величества короля Эдуарда «О пересмотре порядка наследования престола». «По смерти своей сим оставляю мое королевство, все титулы, права и области покровительства леди Джейн Грей и наследникам мужского пола, которые за ней воспоследуют».

Лорд Дадли куртуазно подставил ей локоть.

– Прошу вас подать мне руку, и я провожу вас к подножию трона. После этого мы начнем церемонию коронации.

– Так скоро? – Джейн сделала шаг назад.

– Нам нужна королева. Безотлагательно, миледи, – отвечал Дадли.

Мать Джейн присела перед дочерью в почтительном реверансе. По выражению лица своей жены Ги понял, что более неприятного жеста поддержки она сейчас и представить себе не могла. Брови ее сдвинулись к переносице, руки оставались плотно прижатыми к бокам. Она бросила на мужа умоляющий взгляд. Ги не сомневался: если бы Джейн сию минуту могла превратиться в бурого карпатского быка, то в панике ускакала бы из замка и никогда больше туда бы не возвращалась.

«Конь», – одними губами прошелестела она, и Гиффорд понял: она хочет, чтобы он превратился в коня и унес ее отсюда подальше.

Чего бы только он не отдал за способность удовлетворить эту мольбу.

Вот рядом с ним стоит его беззащитная жена, и мелкая дрожь сотрясает ее под взглядами десятков придворных. Та самая Джейн с блестящими рыжими волосами и всегда лучистым лицом. Та Джейн, что не делала вида, будто все на свете ей подвластно и у нее в кармане. Та, что больше привыкла встречать глазами книжные страницы, нежели чужие взоры (уж точно – не взоры такой толпы сразу). Та, что, прекрасно понимая, какая это грандиозная задача и какое тяжкое бремя – управлять целой страной, никогда не пожелала бы себе монаршего венца, будь на то ее воля.

Да, это его жена. Его дама сердца. Он должен поддержать ее.

Ги выступил вперед, взял руку Джейн и положил ее к себе на плечо. Так они стояли лицом к лицу, нос к носу несколько долгих-долгих секунд. Гул голосов в тронном зале почти стих.

– Ты справишься, – прошептал Ги.

– Не могу, – прерывисто отозвалась она.

Он пожал плечами.

– Что ж, тогда давай поблагодарим их всех за лестное предложение повелевать страной и вежливо откажемся. Скажешь: у меня, мол, нет никакого желания удовлетворять волю моего двоюродного брата, короля. Куда там запропастились мои чертовы книги?..

Лицо Джейн тронула еле заметная улыбка.

– Кажется, это самое разумное.

– С другой стороны, есть и иной выбор. Это всего лишь предложение, – он легонько сжал суставы ее пальцев, – но ты можешь принять корону и осуществить все то, что хотела осуществить, если когда-нибудь станешь во главе страны, – помнишь?

Она подняла глаза. Он обхватил ее лицо ладонями.

– Помнишь тех людей, которым мы помогли? Теперь в твоей власти помочь целому королевству. Открыть новые горизонты и поставить новые задачи перед самыми высокородными. Протянуть руку поддержки последнему крестьянину. Мы стали бы помогать им вместе. Я буду рядом… ну, кроме тех периодов, когда придется… оставаться на улице. Но на самом деле я всегда с тобой, Джейн.

– Неужели это возможно? – произнесла она. – Править для всеобщего блага?

Ги одарил ее взглядом, полным оптимизма.

– И не забудь еще: в наши руки попадет неиссякающий источник бесплатного эля.

Джейн порывисто обхватила Ги руками – к немалому удивлению всего двора. Самые старомодные консервативные дамы прикрыли вспыхнувшие щеки изящными кружевными платочками. Присутствовавшие слуги понимающе переглянулись, словно желая сказать: «Какая порывистая дама. Неудивительно, что в первую брачную ночь у кровати валялась разодранная одежда».

Лорд Дадли, в свою очередь, прямо-таки просиял – словно молодая пара производила «наследника мужского пола» прямо на его глазах.

При виде отцовской улыбки по спине Ги пробежал холодок. Отец никогда не улыбался. Что же герцог замышляет, интересно знать?

Джейн подошла к трону, сопровождаемая лордом Дадли, но не выпуская при этом руки Ги. Напротив, она так сжимала мужнины пальцы, что тот морщился, и не отпускала его руку до тех пор, пока архиепископ Кентерберийский не возложил на ее голову корону. А разжала ладонь, только чтобы принять скипетр и державу – важнейшие символы монаршей власти.

Ее рука с державой заметно дрожала, и глаза сузились от боли, так что Ги в какой-то момент даже испугался, что она вот-вот уронит эту сферическую конструкцию прямо на орлиный нос лорда Дадли. Нельзя не признать, что цель была весьма притягательна. Однако Джейн удержалась и аккуратно положила скипетр и державу обратно на атласную подушку.

– Да здравствует королева Джейн! – провозгласил лорд Дадли.

– Да здравствует королева! – хором отозвались придворные.

Вот и все. Так быстро и просто. Лишь недавно они были вдвоем в тихом загородном доме, в одном шаге от первого поцелуя, а теперь Джейн – повелительница Англии. Хотя и Ги не бывал при дворе уже несколько лет и потому не мог знать о возможных изменениях в церемониальных установках, он отчетливо помнил коронацию Эдуарда. В преддверии того события имело место трехдневное празднество, а сама процедура заняла несколько часов. Кроме того, проходила она в роскошном Вестминстерском соборе, а не в этом весьма скромном тронном зале. Эдуарду тогда только исполнилось девять лет, он едва держался на ногах под весом короны и пышных королевских одеяний.

Коронация же Джейн продлилась десять минут. Никаких уличных торжеств, никаких велеречивых славословий в адрес новой королевы. Никаких помпы и блеска, которые приличествовали бы такому событию. Даже в самый торжественный миг, обозревая тронный зал, Ги видел на лицах лишь вымученные улыбки и тревожные взгляды – исключение составляли лишь матушка Джейн и его собственный отец, странным образом продолжавший светиться счастьем. Лорд Дадли стоял у подножия трона, всей своей фигурой воплощая обретенную безграничную власть – несколько преждевременно, на взгляд его сына. Придворные выстроились в очередь, чтобы выразить почтение и поклясться в верности королеве Джейн, но Ги не смотрел на них. Его внимание отвлек внезапный шум у дверей. В зал вошел гонец, соблюдая в движениях робкую осторожность, как поступали, собственно, все гонцы со времен правления «короля-льва». Завидев парня, лорд Дадли, не привлекая к себе внимания, отошел от трона и принял у него из рук запечатанный конверт. Чтобы лучше рассмотреть происходящее, Гиффорду пришлось склонить голову набок – обзор закрывала фигура одной особо дородной фрейлины. До того как герцог сломал печать, он успел заметить на красном воске королевский оттиск.

По мере чтения полученного пергамента глава Тайного совета все сильнее хмурился. Затем он сложил письмо, сунул его в карман и поспешил отойти подальше. Никто, кроме сына, не обратил на его действия никакого внимания. Атмосфера некоторого смятения, вызванная стремительностью событий, теперь сменилась радостным возбуждением по поводу обретения новой королевы.

Ги наклонился и прошептал на ухо Джейн:

– Ваше величество…

Она сверкнула глазами.

– Не смейте называть меня «величеством».

Он улыбнулся.

– Прошу простить меня, миледи, я удалюсь на минутку.

В глазах Джейн вспыхнуло беспокойство, но она кивнула.

– Только не задерживайтесь.

Ги быстро и бесшумно последовал за отцом в дальний угол зала, к маленькой нише в стене, куда лорд Дадли как раз затащил доверенного приближенного. Достав конверт, герцог передал его ему. Советник прочел письмо, нахмурился и опустил руку с письмом.

– Именно этого я и боялся, – произнес Дадли. – Несмотря на все наши усилия, весть о восшествии Джейн на престол достигла ушей Марии раньше, чем наши люди успели ее схватить. Кто-то, очевидно, ее предупредил.

Ги поспешно нырнул за колонну чуть поодаль от них.

– Где она сейчас? – спросил советник.

– Мы не знаем. Вероятнее всего, бежала в Кеннингхолл[11]. Важнее всего то, что она отказывается признавать права Джейн.

При этих словах сердце Ги гулко забилось. Дальнейшая речь отца испугала его еще больше.

– Найдите ее и заключите под стражу не позже завтрашней ночи. Если мы опоздаем, Мария успеет заручиться поддержкой войск. И мы потеряем трон.

Советник бросился к выходу – очевидно, чтобы приступить к выполнению герцогских указаний. Ги похолодел. Как могло случиться, что Мария не в курсе нового порядка наследования? Возможно, король и не счел нужным советоваться с сестрами относительно этого своего решения, но перед смертью поставить их в известность он ведь должен был. Разве нет?

Гиффорд неотрывно следил за отцом. Тот одернул полы камзола и выпрямил спину, одновременно стирая с лица напряженно-обеспокоенное выражение и надевая отработанную годами маску бодрого оптимизма. Сын приблизился к нему.

– Отец…

Лорд Дадли вздрогнул, но быстро овладел собой.

– Гиффорд, твое место – рядом с королевой.

– Отец, я заметил гонца.

Герцог махнул рукой в воздухе, словно прихлопнув муху.

– Ничего серьезного. Мелочь, связанная с устройством вашей новой резиденции. Столько всего надо организовать!

Ги сделал глубокий вдох, не решаясь признаться, что «шпионил», но ничего другого ему не оставалось.

– Я слышал, что вы сказали советнику. Насчет Марии.

Дадли резко схватил Гиффорда за руку и увлек за одно из величественных королевских знамен, свисавших с потолка.

– Поостерегись, сын. Никогда не говори о подобных вещах вслух. Все это – не твоя забота.

– Если речь идет об угрозе моей жене, очень даже моя, – возразил Ги, изо всех сил стараясь не повысить голоса.

– Отнюдь. Королева и принц-консорт вовсе не должны вникать в каждую мелкую деталь управления страной. На это есть я.

– Мелкую деталь?! Но я же слышал, как вы сказали… – Ги произнес это слишком громко и сразу наткнулся на грозный взгляд отца.

– Я слышал, как вы сказали, – продолжил он уже спокойнее, – что, если не остановить Марию, мы можем лишиться престола.

Герцог тяжело опустил руку на плечо сына и, вздернув нос, глубоко вдохнул. Удивительно, что в этот водоворот воздуха не втянулась половина придворных, подумалось Ги.

– Скажу тебе один раз и больше повторять не стану. Твоя жена – королева. Так распорядился покойный король, и его решение было скреплено подписями всех тридцати двух членов Тайного совета. Ты же – принц-консорт, а очень скоро станешь полноправным королем.

Что? Ги – королем?

Мысль об этом привела его в ужас, но в конце концов ведь лишь недавно они с Джейн обменивались мыслями о том, чтó стали бы делать, заполучив верховную власть. Вместе они могут стать могучей силой. К тому же корона ему, пожалуй, очень пойдет.

– Однако тебе предстоит еще многому научиться, – продолжал отец. – А эти дела оставь мне. Поверь, я не позволю капризной незаконнорожденной дуре встать у меня на пути!

– Вы хотите сказать, на пути у королевы, – медленно поправил Ги. – Не правда ли, отец? На пути у королевы?

– Да-да, вот именно, на пути у королевы, – пренебрежительно бросил тот.

– Но Мария довольно популярна в народе, хоть и немного реакционна. Если она успеет собрать подмогу…

Лорд Дадли жестом прервал его.

– Гиффорд, я уже приложил неимоверные усилия, чтобы обеспечить твое блестящее будущее, а также будущее всей страны. Для этого мне пришлось совершить много такого, о чем бы ты даже помыслить не посмел. Так что сосредоточься на подготовке к роли короля. А до тех пор прошу ограничиться высказываниями о предметах, находящихся в пределах твоего понимания. О яблоках, например.

На этом герцог резко вынырнул из-под сени знамени, оставив Ги одного с тем выражением, которое обычно появляется на лицах лишь после суровой отцовской выволочки. Когда он, в свою очередь, покинул укрытие, Джейн встретила его без улыбки. Возможно, отец и прав. Пока он сам не стал коронованным монархом, не стоит беспокоиться о вещах, которые его не касаются.

Глава 13

Эдуард

Король (мы имеем в виду настоящего короля) – хоть в том не было особой его вины – заблудился.

Первые несколько часов, проведенные во вновь обретенном эзианском облике, он упивался тем, что сам мог бы описать лишь как особое птичье воодушевление, – эйфорией полета, «скáчками» на ветровых потоках… Он испытывал силу своих крыльев, пытаясь объять собой всю безмолвную безмятежность мира, видимого с такой высоты. Эдуард совершенно растворился в новом прекрасном чувстве. Чувстве, что больше… скажем так, он не умирает.

Сам король этого еще не знал, поскольку не мог видеть себя со стороны и выяснить, к какому именно виду принадлежит, но превратился он в пустельгу. То есть – как нелишне будет сообщить тем читателям, что не принадлежат к любителями и знатокам пернатых, – в маленького сокола с очень красивыми коричневыми в крапинку перьями, на латыни именуемого Falco tinnunculus. Эдуард просто ощущал, что имеет крылья, клюв, две ноги, оканчивающиеся когтями; следовательно, он – какая-то птица. И еще он ощущал здесь, в небесах, такую свободу, о какой прежде даже представления не имел.

Но через некоторое время – через какое именно, неизвестно, ведь пустельгам не свойственна способность точно подсчитывать часы и минуты – где-то в задних областях его мозга зародилась назойливая человеческая мысль. Мысль такая: «Надо что-то делать». То есть «надо куда-то направиться».

Он напрягся, пытаясь вспомнить побольше из «прошлой жизни». «Мне надо лететь не куда-то, а к кому-то, – подумал он. – К кому-то, кто может помочь».

Затем ему припомнилось, что он не только птица, но еще и король, и кто-то покушался на его жизнь и трон, и что у него есть сестра по имени Бесс, которая рассказала ему… что же она ему рассказала? Что его мать тоже была птицей, прекрасной белой птицей, и не божественно ли это – быть птицей, повелевать воздушной стихией, вот так вот взмывать и нырять камнем вниз, и… тут «особое птичье воодушевление» вновь охватило его.

Немного погодя он снова подумал: «Нет, Бесс говорила не только об этом. Она советовала найти бабушку» – его бабушку, хоть он и не видел старушку много лет.

Надо спешить в Хелмсли. Это полузаброшенный, полуразрушенный старый замок.

Где-то на севере.

А где у нас север?

В облике шестнадцатилетнего юноши он никогда не обладал особым умением различать стороны света, что и неудивительно – ведь путешествовал он по большей части в карете, и куда бы ни направлялся, его везли. В качестве птицы, которой было всего несколько часов от роду, Эдуард, естественно, тоже не представлял себе, где север. Он только видел в одной стороне реку, в другой – цепочку низких холмов, под собой – простор зеленого поля, а в поле (он каким-то непонятным образом это почувствовал) – из норки вылезала маленькая бурая мышка.

Совершенно безотчетно, ни секунды не советуясь с сознанием, его ловкое тело стремительно спикировало на это беззащитное создание, крылья сами собой сложились на спине, когти вытянулись, и пернатый Эдуард, со страшной силой вцепившись в мышь, оборвал ее существование в этом бренном мире. Бедняжка издала жуткий писк (что вполне понятно) и тут же затихла. Затем птица Эдуард плюхнулся на ближайшую ветку дерева, и, к собственному своему, птицы Эдуарда, ужасу… проглотил ее целиком, вместе с костями и перьями.

Некоторое время он еще оставался на дереве, снедаемый, с одной стороны, отвращением к самому себе, с другой – сильнейшим желанием взлететь и поискать себе еще одну такую мышку, что пальчики (коготки) оближешь, или, возможно, вкусного садового ужика. Растущему птичьему организму необходима еда. Нужно, однако, научиться контролировать в себе эти животные импульсы, решил он. Да и двигаться пора.

Солнце между тем уже садилось. Как же это, разве только что не было раннее утро?

«На север. Надо найти дорогу на север», – сурово приказал он себе.

Но опять-таки, где он, этот север?

«Солнце заходит на западе», – смутно припомнилось королю. Сориентировавшись в соответствии с этим умозаключением по сторонам света, он направился туда, где, по его представлению, должен был находиться север. Но лишь только Эдуард оказался в воздухе, он снова попал под воздействие волшебных чар ветра, и птичье упоение опять пересилило человеческое сознание, а когда спустя несколько часов он пришел в себя, было уже совсем темно, и понять, куда нужно лететь, не представлялось возможным.

Вот таким вот образом, как мы уже сообщили выше, король и заблудился.

Какое-то время он следовал за каретой, медленно тащившейся по дороге. В ней, по-видимому, везут кого-то важного, заключил он, заметив, что со всех сторон ее окружали вооруженные всадники. Затем ему пришло на ум, что раз сопровождающих так много – человек двадцать, наверное, – значит, скорее всего, процессия направляется в Лондон, а именно туда ему было нужно в последнюю очередь. Так что он развернулся и полетел в противоположную сторону.

Извилистая полоса дороги внизу привела его к захудалого вида деревеньке. На краю ее, у небольшого скопления домиков, рос раскидистый дуб. Король удобно устроился в его кроне и огляделся. В темноте, как он сам с удовлетворением отметил, Эдуард видел изумительно.

Деревня представляла собой скопление разбросанных там и сям хижин с соломенными крышами. Среди них виднелось строение, от которого поднимался в небо дымок, – наверное, кузница, маленькая конюшня и большой ветхий деревянный дом, как бы нависавший над всеми остальными. Окна в нем были освещены, а на двери красовалась вывеска с вырезанной на ней лошадиной головой. Изнутри до нашей пустельги доносились разудалая музыка, мужской смех и громкие голоса. Значит, это постоялый двор.

Он мог бы снова превратиться в человека и войти туда. Люди наверняка его узнают – ведь, в конце концов, его профиль украшает все монеты. И подданные его любят, верно? Эдуард – их обожаемый король, данный им Божией милостью. Так ему всегда говорили.

Но вот как переходят из птичьего облика в человечий? Он не знал никаких волшебных слов, магических движений или заклинаний, необходимых, чтобы сделать это. Ему даже непонятно было, каким именно образом ему удалось ранее превратиться из человека в птицу. Он просто выпрыгнул из окна, пожелал себе крыльев и изо всех сил надеялся не разбиться.

Король снова окинул взглядом постоялый двор. Здесь должна быть еда. Нормальная еда, а не мыши. Булочки. Высокие кружки с элем. И уж конечно, здесь все это не отравлено.

Вероятно, там готовят жаркое – к примеру, из кроличьего мяса, такого нежного, что тает во рту, с луком, плюс немного морковки и картошки. Да хоть что-то, способное согреть его пустой желудок.

Возможно даже, там подают ежевику.

Эдуард свалился с дерева. Поскольку он сидел в самой гуще кроны, его падение произвело удивительно много шума. На его пути обламывались ветви, король чертыхался, а затем с глухим стуком врезался в землю. Причем очень неудачно приземлился на левую лодыжку – поняв таким образом, что лодыжки у него снова имеются.

Непонятно как, но у него получилось. Только пожелал он сделаться человеком, чтобы отведать человеческой пищи, – и вот, пожалуйста.

Дверь ближайшей хижины распахнулась, и на пороге показалась крупная краснолицая женщина в переднике. В руках она сжимала скалку. Из-за ее спины тянулся густой запах пекущегося хлеба – запах, от которого у Эдуарда немедленно заурчало в животе и потекли слюнки.

Господи, как же он проголодался.

Король с усилием поднялся на ноги. Лодыжка болела до рези в глазах.

– Мадам, – прохрипел он.

Женщина смерила его взглядом с головы до ног, и тут до Эдуарда дошло еще одно обстоятельство его чудесного превращения.

Он был совершенно гол.

В этом унизительном положении его величество постарался вести себя настолько по-королевски, насколько это было возможно. Короли, как известно, не съеживаются, прикрывая срам руками подобно простолюдинам. Он выпрямился во весь рост и попробовал взглянуть женщине прямо в глаза.

– Гмм… мадам, я понимаю, вид мой… далек от идеального, но я вам все объясню. Я…

– Извращенец! – возопила она.

– Нет, нет, вы все неправильно поняли.

– Ты, верно, из этих грязных негодяев эзиан? – снова закричала она, и ее лицо приобрело еще более яркий багровый оттенок.

Похоже, она все поняла не так уж неправильно.

– У нас была приличная скромная деревня до тех пор, покуда такие, как ты, не явились сюда и все не полетело к черту. Грабители и убийцы, вот вы кто. А еще эти собаки, которые подсматривают в окно, как я одеваюсь, а потом убегают куда подальше. Извращенцы!

– Нет, могу вас уверить, я никогда…

Крестьянка грозно разинула рот и принялась потрясать скалкой над головой на манер шотландского горца. «ИЗ-ВРА-ЩЕЕЕ-НЕЕЦ!» – опять заорала она и кинулась на Эдуарда, размахивая своим орудием направо и налево.

Тот попытался убежать, но ушибленная лодыжка отказывалась служить. Через несколько шагов он уже совсем запыхался, поэтому скрыться с места событий так быстро, как ему хотелось бы, не удалось, но, к счастью, нападавшая тоже пребывала не в лучшей спортивной форме.

Огрев короля несколько раз скалкой по голове, она, казалось, этим удовлетворилась и отступила, продолжая, впрочем, вопить: «Извращенец!» ему вдогонку. Эдуард же, как был нагишом, ухромал в ночь.

Чуть позднее он предпринял попытку похитить кое-какую одежду, вывешенную для просушки на крестьянском дворе чуть ниже по дороге, но у хозяина оказалась собака, и она пребольно укусила непрошеного гостя в ногу – на беду, разумеется, как раз в правую, уже поврежденную. В конце концов король добрался до большого сенного сарая на другой ферме и спрятался там под лошадиной попоной в стогу колючего сена.

«Птицей мне было лучше», – грустно подумал он и попытался совершить обратное превращение: представил себя снова с крыльями, но… ничего не вышло. От сена Эдуард начал чихать, потом кашлять – все сильнее и сильнее. Яд все еще не вывелся из его организма и продолжал делать свое гнусное дело. Он так ослабел. А еще эта боль в лодыжке. И икра горела в том месте, где укусила собака. На виске от удара окаянной скалкой росла здоровая шишка, а тонкие дрожащие руки сверху донизу были покрыты шрамами от кровопусканий мастера Бубу.

К тому же ему было холодно. Голодно. И ужасно, ужасно одиноко.

Он зарылся лицом в попону, и на глаза его навернулись горькие слезы. Чего бы он только не отдал сейчас за то, чтобы пришла его собака, согрела его и защитила (впрочем, мысль о том, что Пэтти на самом деле – человек, девушка, все еще беспокоила его где-то в глубинах подсознания). Теперь она для него тоже навсегда потеряна. Потеряно все. Джейн. Бесс. Корона. Страна.

И что же ему делать?

Совершенно измученный, не говоря уже о том, что отравленный, раненный и истощенный, король – точнее, нам придется принять во внимание, что фактически Эдуард к этому моменту уже не являлся королем, поскольку карета, встреченная им на дороге, везла в Тауэр Джейн с Гиффордом, а потом, буквально за несколько минут до нынешнего момента, Джейн официально провозгласили королевой Англии, – так вот, юноша, который раньше был королем, забылся беспокойным сном.

Когда он проснулся, над самой его головой покачивался зажженный светильник, а к горлу был приставлен нож. Такая уж у него выдалась ночка.

– Привет! – раздался рядом голос владелицы ножа.

Девушка.

Девушка примерно его лет – наверняка не старше восемнадцати, хотя при таком освещении трудно определить точнее. Девушка с необыкновенными зелеными глазами.

Двинуться он не посмел: нож есть нож.

– Ну, – произнесла она после продолжительного молчания, – что можешь сказать в свое оправдание, а?

Правда, Эдуард не понял ни единого слова, потому что услышал нечто вроде: «Нна, чё мож казать сваё правданне

– Так ты шотландка? – пробормотал он. – Я что, в Шотландии?

Она фыркнула.

– Значит, нет, – догадался он.

Зеленые глаза сузились в щелочки. Нож оставался на прежней позиции.

– Кто ты такой? – резко спросила она, и на сей раз Эдуард ее понял. – Что ты здесь делаешь?

Что отвечать – он не знал. Если правду, то одно из двух: а) девица ему не поверит и перережет ему горло, б) поверит, и поскольку он – правитель Англии, а она – шотландка и на дворе стоит 1553 год, то перережет ему горло с еще бóльшим удовольствием. Ни один из вариантов не сулил ему ничего хорошего.

Девушка продолжала выжидательно смотреть на него, ощущение холодной стали, прижатой к горлу, было определенно неприятным, и король решил, что пора уже заговорить, причем придумать что-нибудь убедительное.

– Я Дэннис, – выпалил он.

– Дэннис, – повторила она, не убирая ножа. – Это имя или фамилия?

– Я подмастерье кузнеца из деревни, – быстро сообщил Эдуард, желая скрыть тот факт, что не знает, имя это или фамилия. – На меня напали грабители на дороге.

Услышав это, девушка расплылась в легкой очаровательной улыбке – вернее, Эдуард наверняка нашел бы ее очаровательной, если бы его жизни в этот момент не угрожала прямая опасность. Незнакомка была очень миловидной, и дело тут не только в глазах. Каскад упрямых, буйных черных кудрей обрамлял ее бледное, в форме сердечка лицо с нежной линией заостренного подбородка и маленьким ярко-красным ртом.

– Врать ты не умеешь, вот что. – Свободной рукой она вдруг сдернула с него попону и окинула его быстрым внимательным взглядом с головы до ног, ничего не пропуская «по дороге».

Эдуард был слишком смущен, чтобы протестовать.

– Просто смотрю, не припрятан ли у тебя где-нибудь меч, – объяснила она, ухмыльнувшись. – Но, похоже, ничего особо опасного нет. – Девица наконец отвела нож от его горла и сделала шаг назад. – Ну и козявка. Ты только посмотри на себя.

Юноша рывком выдернул у нее из рук попону и натянул ее на себя по грудь. По правде сказать, он не совсем понял, что имелось в виду под «козявкой». Вряд ли какая-то определенная часть его организма… Лицо его горело, как раскаленное железо.

– Я же тебе сказал, на меня напали грабители, – запинаясь, произнес он наконец, – и все забрали.

– В шелка, небось, был одет, так, что ли? Туфта все это. По правде-то ты кто? – Она схватила его руку и повернула ладонью к себе. – Руки у тебя не кузнецовьи, это всякому ясно.

Эдуард отдернул ладонь и нетвердо, словно новорожденный жеребенок, поднялся на ноги, туго обмотавшись громоздкой попоной. Девушка тоже встала и отряхнула штаны от сена. Она в штанах, – отметил про себя Эдуард. В темных штанах, белой верхней накидке и черных сапогах почти до колен.

Ему раньше не доводилось видеть женщин в штанах. В этом было что-то неподобающее. Пугающее. И как ни удивительно – привлекательное.

– А ты кто? – перешел он в контратаку. – На фермерскую дочку не особенно похожа.

Зеленые глаза вспыхнули, но она снова улыбнулась.

– Знаешь, что я думаю?

Эдуарду было не до загадок.

– Я думаю, ты эзианин в бегах. Когда начался дождь, проник сюда в поисках убежища – ну, в звериной шкуре, конечно. Вот поэтому и застрял тут без клочка одежды. – Она сочувственно поцокала языком. – И в кого же мы превращаемся?

– А что, идет дождь? – спросил он, и только тогда до него дошло, что по крыше давно и яростно бьют водяные струи.

Да уж, остается только повторить – ну и ночка у него выдалась.

– Ты из Стаи? – вопросом на вопрос ответила девушка. – Или для нее зелен еще?

Сначала он собирался сказать, что понятия не имеет ни о какой Стае и что он, конечно же, не эзианин. Но прежде чем он успел открыть рот, девица склонила голову набок, прислушиваясь, и потушила светильник. Сенной сарай погрузился в чернильную темноту.

– Что… – начал было король, но незнакомка подошла вплотную, поднесла палец к его губам, и он забыл, что хотел сказать.

Затем внизу, за стогом сена, отворилась дверь, и шаркающей походкой вошел мужчина, тоже с фонарем. Он стал неторопливо кормить животных, все время ворча себе под нос на дождь. Девушка и Эдуард сидели, замерев, на сеновале так близко, что чувствовали дыхание друг друга, причем ее палец так и остался прижат к его губам. Даже во тьме глаза шотландки горели зеленым, словно изумруды в Эдуардовой короне.

Юноша затаил дыхание. Он понял, как ему хочется поцеловать ее, что само по себе казалось нелепым. Всего несколько минут назад она прижимала нож к его горлу. Да и вообще, она – чужая. Женщина – и носит штаны. Такой доверять нельзя.

Но вот она прижимает палец к его губам, а они, эти губы, рвутся к ее губам. Опустив на них взгляд, Эдуард заметил, как ее щеки зарделись девичьим румянцем. И от этого ему еще больше захотелось поцеловать незнакомку.

Крестьянин вышел из сарая.

Девушка слегка отстранилась, игривое выражение стерлось с ее лица. Она прочистила горло и нервным движением потеребила нож за брючным ремнем.

– Мне пора, – сказала она.

Этого Эдуард совсем не ожидал – после того-то, как девица его разбудила, приставила к горлу клинок и столь решительно допрашивала. После такого просто встать и уйти? Да и не желал он, чтобы она уходила.

– Но ведь дождь. – Даже для него самого аргумент прозвучал неубедительно. – И ты так и не узнала, кто я на самом деле.

Она передернула плечами.

– Жаль, но в общем-то мне все равно.

Молодая незнакомка двинулась к приставной лестнице, чтобы спуститься на пол сарая. Еще секунда, и она исчезнет, а он останется здесь с тем же, с чем пришел, – вернее без того же – без одежды, без денег и без всякого представления о том, что делать дальше. Совсем один.

– Стой, – позвал он.

Она полезла по лестнице. Но только добралась до низа, как дверь с шумом распахнулась и на пороге снова появился фермер, на сей раз со старым ржавым мечом в руке. Девушка сделала порывистое движение, как будто собиралась бежать, но крестьянин живо приставил конец лезвия прямо к ее груди. Она застыла на месте.

– Я знал, что ты здесь, – прорычал фермер. – Куры мои тебе всё покоя не дают, да? За остальными явилась.

Девица подняла руки, как бы в знак капитуляции, но в то же время на губах ее появилась озорная улыбка.

– Очень уж они вкусные. Не могла удержаться.

Хозяин брезгливо фыркнул.

– Насадить бы тебя на эту штуку, как на вертел, и дело с концом. Но лучше я утром передам тебя судье. Тебе отрубят руку. Это станет для тебя славным уроком.

«Надо что-то сделать, – промелькнуло в голове у Эдуарда. – Надо ее спасать». Но как? Он гол и безоружен. На рыцаря в сияющих доспехах точно не похож.

Девушка резко выпрямилась.

– А может, лучше так: ты меня отпускаешь, а я обещаю больше никогда не приближаться к твоим драгоценным курам? – И, не дожидаясь ответа на свое предложение, отпрянула в одну сторону, затем ринулась в другую, но фермер живо поймал ее за волосы и потащил прочь из сарая. Она отчаянно сопротивлялась, пытаясь дотянуться до ножа, но он перехватил его первым и отбросил на грязный пол.

«Нет, необходимо вмешаться, – стучало в висках у Эдуарда. – Сейчас или никогда».

– Или постой, – передумал крестьянин. – Легче мне самому отрезать тебе руку.

«Раз так, то точно», – решил король.

Над снопом сена вспыхнул яркий свет. Фермер испуганно поднял глаза, но птица-Эдуард тут же упал на него камнем и вцепился когтями в лицо. Мужчина вскрикнул и выронил меч. Девушка, не мешкая, двинула его коленом в пах. Тот мешком повалился на пол. Она пнула его еще несколько раз, затем на пару секунд остановилась, словно собираясь сказать что-нибудь в своем фирменном язвительном духе, – но, видимо, передумала. Вместо этого разбойница просто схватила свой нож и была такова.

Эдуард со всей доступной ему скоростью устремился за ней по воздуху. Хорошо, что у птиц такое острое зрение, – ведь что-что, а сливаться с тенями леса девушка прекрасно умела.

Ориентироваться среди деревьев ему было трудно. Хорошо еще, что дождь почти закончился, теперь лишь слабо моросило, а луна показалась из-за облаков. Легконогая девица неслась и неслась, все дальше и дальше – видно, ночные забеги были для нее делом привычным.

Прежде чем остановиться на отдых возле небольшой рощи, она преодолела не меньше трех километров. Эдуард спикировал на ветку прямо над ней. Незнакомка подняла глаза.

– Ты мне на голову-то не наделаешь? – насмешливо поинтересовалась она.

Король возмущенно заклекотал.

– Спускайся. Можешь превращаться обратно. – Она сбросила с плеч накидку. – Иди-ка сюда.

Эдуард слетел на землю, но так и остался в виде птицы – никаких вспышек не последовало.

– Да ты совсем зеленый, салага, что ли? – засмеялась девушка. – Не знаешь даже, как менять форму?

Тут-то он ее и сменил. Снова, конечно, представ перед ней голым. Едва сдерживая улыбку, незнакомка уставилась себе под ноги и протянула ему накидку.

Эдуард схватил ее и быстро набросил на себя – и сразу ощутил себя много лучше. Впрочем, чувство незащищенности осталось. Да и продувало сильно.

– Спасибо за помощь. – Девушка заправила за ухо непослушный черный локон. – Я бы и сама вывернулась, но возни было бы больше.

– Значит, ты кур воруешь, – констатировал Эдуард.

– В том числе, – признала она.

Раньше ему никогда не приходилось видеть обыкновенных преступников. Такая встреча обязательно показалась бы ему захватывающим приключением, если бы за последний день он не так сильно устал от захватывающих приключений.

– Я Грейси, – сообщила она, глядя ему в глаза.

– Это имя или фамилия? – поинтересовался Эдуард.

Она оскалила зубы в ухмылке и пояснила с легким поклоном:

– Грейси Мактэвиш. К вашим услугам.

– Эдуард, – ответил он просто.

– Значит, не Дэннис? – на щеках у нее, как он заметил, появлялись ямочки – причем, даже не когда она улыбалась, а когда лишь собиралась улыбнуться.

– Не Дэннис.

– Ну и хорошо. А то человеку с таким именем не позавидуешь. Пойдем, что ли?

– Куда?

– Туда, где безопасней.

Безопасней – звучало неплохо. По привычке он галантно предложил ей руку. Она взглянула на него недоверчиво, но приняла ее, и они отправились в путь между густыми деревьями.

– Я бы и сама переменила облик прямо там, но тогда мне бы тоже пришлось остаться без одежды, а до следующего места, где она у меня припасена, полдня бега с препятствиями. К тому же мне ужасно нравятся эти сапоги, – добавила она.

– Переменила бы облик? Так ты эзианка? – Глупое сердце снова бешено заколотилось у него в груди. Что же в этой девушке такого, что она так на него действует?

– Ну да, эзианка, – ответила она. – Но вот эзианина-пустельгу раньше никогда не видела. А симпатичная из тебя выходит птичка.

У него даже живот свело.

– Так я пустельга? Ты в этом совершенно уверена?

– Не то чтобы я увлекалась наблюдением за пернатыми, но свою добычу, по крайней мере, знаю. А почему это так тебя волнует?

Он ничего не ответил, но дело было вот в чем: по правилам соколиной охоты, которой Эдуард занимался с детства, виды птиц соотносились с охотниками по статусу последних. Королю полагались кречеты – самые крупные и величавые из всего семейства. Он сам, когда был принцем, имел дело с соколами обыкновенными (лишь слегка уступавшими кречетам в великолепии), а приближенные рыцари его отца – с балабанами, дамы – с дербниками, дворяне средней руки – с ланнерами, и так далее и так далее.

Пустельги же – самые маленькие и слабенькие в соколином племени. Они доставались только слугам.

Эдуард подавил приступ кашля.

– А ты что за зверь?

На ее щеках вновь появились ямочки.

– Вот подожди, и сам увидишь.

Внезапно он почувствовал слабость в ногах – и на сей раз не от близости красивой девушки. Слишком уж много сил потрачено за минувшие сутки. Голова была как в тумане. Король споткнулся.

Грейси сильнее сжала его руку.

– Тебе нехорошо, – заметила она. – Может, остановимся?

Он кивнул. Девушка подвела его к дереву и усадила на один из широких корней, тут и там вылезавших на поверхность. Несколько долгих минут он вяло кашлял в накидку. Она стояла в двух шагах от него, внимательно наблюдая.

– У тебя грудной недуг? – На лице ее отразилось некоторое беспокойство – получается, она шла рука об руку с тяжело больным человеком?

– Нет. – Эдуард поднял на нее глаза. – Нет, меня отравили.

Озорная линия ее бровей встала домиком.

– Отравили? Кто?

– Лорд Дадли, – сказал он, слишком утомленный, чтобы выдумывать что-то.

– Зачем кому-то понадобилось тебя травить?

– Затем… – Ну вот и настал момент истины. Пришло время раскрыть инкогнито. А ей придется решать, что с ним делать дальше.

– Потому что я… – снова начал он.

– Ну, давай уже, выкладывай, – поторопила она. – А то я, пожалуй, не выдержу мрака тайны.

Ладно, в конце концов, даже если она решит перерезать ему горло, то по крайней мере – сразу. Все закончится быстро.

– Я Эдуард Тюдор, – выговорил он. – И мне нужна твоя помощь.

Глава 14

Джейн

Ну вот она и королева. Как это ни удивительно.

Джейн издала смешок, в котором звучали нотки недоверия и паники. Как мог Эдуард так с ней поступить? Почему? Он ведь даже не верил, что женщины могут править. В здравом уме кузен ни за что не оставил бы престол ей.

Значит, в этом-то и дело: в здравом уме Эдуард не был. Проклятый грудной недуг выпарил ему мозг и лишил возможности принимать разумные решения – а ведь еще недавно, по ее суждению, со здравым смыслом у него все было в порядке. И как же, по мнению брата, ей теперь распоряжаться его короной?

Она снова усмехнулась, но вышел у нее скорее всхлип. Она – королева. Правительница. Властительница. Монархиня. Хозяйка страны. Глава государства. Стоит надо всем. Как говорит поговорка, ей теперь и брюки носить. Она ответственна за все. Командует всеми. Ко-ро-ле-ва Ан-гли-и.

Джейн всегда возражала против того постулата, что женщины слабее мужчин, – то есть не в физическом смысле, конечно, но в интеллектуальном. Образованна она была не хуже Эдуарда – одно время их даже обучали одни и те же наставники. Во всем, к чему ни прикладывала старание, Джейн неизменно преуспевала. Господи, да она знала восемь языков. Речи ее многие из преподавателей считали образцом высокого искусства риторики и логики. Леди Грей легко ориентировалась в дебрях философии и нюансах богословия.

Книги она поглощала по несколько штук на дню – примерно столько же, сколько средний человек съедает за это время блюд. Запоминала латинские стихи между делом, для развлечения. Во всем этом Джейн не уступила бы ни одному мужчине.

Но способна ли она управлять страной?

Джейн торопливо мерила шагами свою новую опочивальню в Тауэре, роскошью и размерами как раз подобавшую (а как же иначе?) королеве. Вчера вечером, после приема поздравлений от подданных (от одного этого слова у нее живот сводило), ее отправили сюда, в личные покои, отдыхать. Лорд Дадли выразил мнение, что государыне негоже оставаться на ногах так поздно, с утра ее ждут новый день и новые королевские обязанности, так что необходим освежающий сон.

Джейн и вправду была изнурена до крайности, так что подчинилась, хотя, конечно, позаботилась о том, чтобы все поняли: ее нельзя отослать в кровать, как маленького ребенка. Она бросила короткий взгляд на Гиффорда – пойдет ли он с ней? – но лорд Дадли увлек его за собой, чтобы о чем-то потолковать. Поэтому ей не оставалось ничего иного, как прихватить с собой книгу. Джейн не успела даже обратить внимания, какую именно – оказалось, это была «Жизнь после смерти: сто лет дискуссий об эзианах и реинкарнации». Увидев, что речь идет о покойниках, королева инстинктивно швырнула ее на свое гигантское ложе.

И только тут осознала со всей ясностью: Эдуард умер.

Она его больше никогда не увидит.

Он ушел.

Долго проплакав злыми, горькими слезами, Джейн так и не смогла уснуть. В тот час, когда где-то (надо надеяться, не в помещении) Гиффорд обратился в коня, она встала и принялась исследовать свои новые апартаменты. Обставлены они были до отвращения роскошно. Окна обрамляли длинные занавеси из парчи, вдоль стен выстроилось несколько платяных шкафов, где помещалось нарядов больше, чем она могла бы, как ей казалось, переносить за всю жизнь. В двух нишах, не заполненных шкафами, располагались соответственно – дверь (видимо, из покоев королевы в покои короля) и туалетный столик с большим зеркалом, чтобы она всегда могла убедиться в том, насколько нецарственный у нее вид.

Круги под глазами от утомительного ночного путешествия и общего душевного опустошения. Кожа, загоревшая после долгих дней, проведенных Джейн на солнце, теперь приобрела землистый оттенок и натянулась. Глаза – красные, влажные от слез, опухшие, как взошедшее тесто, щеки отчаянно чесались. Не говоря уж об изъянах, присущих ей от природы.

Совсем, совсем не похожа на королеву…

Худшим же в этих покоях было то, что все эти шкафы, туалетные столики и занавеси не оставляли ни единого просвета для книжной полки – то есть вообще ни единого. Кто на свете, скажите на милость, нашел бы уютным засыпать в комнате, где нет книг?

Впрочем, Эдуарду засыпать теперь не придется, напомнила она себе и почувствовала, как вновь на глазах выступают слезы.

И книг тоже ему больше не читать.

Услышав стук в дверь, она не ответила, а вместо этого плюхнулась прямо на середину кровати, обложенной одеялами и подушками, чтобы вновь и вновь перебирать в уме все те вещи, которыми Эдуарду более не суждено наслаждаться. О делах обыкновенных, вроде зрения и дыхания, Джейн думать не стала. И едва дошла до пункта двадцать седьмого – почесывания за ушами любимой собаки и двадцать восьмого – поглощения в немыслимых количествах ежевичного пудинга, как невидимые посетители постучали снова и, не дождавшись реакции, вошли на свой страх и риск.

– Доброе утро. – В комнату вплыла ее мать в сопровождении целого отряда фрейлин. Повинуясь указаниям леди Фрэнсис, несколько из них бросились наполнять ванну, не забыв добавить в воду такое количество розового масла, что глаза Джейн заслезились еще сильнее. Другие захлопотали вокруг туалетного столика, извлекая из его ящичков устрашающее количество пузырьков и баночек с косметикой. Третьи несли еду – поднос за подносом: сосиски и яйца, хлеб с медом, фрукты под шапками сливок.

Пока вокруг нее разворачивалась вся эта бурная деятельность, Джейн оставалась в постели, сохраняя вид неподвижный и безучастный.

– Ну же! – Леди Фрэнсис щелкнула пальцами перед ее носом, за что была награждена удивленными и даже ошарашенными взглядами присутствовавших дам. Видимо, она и сама осознала, что ведет себя неподобающим образом, так что сразу опустила руку и смягчила голос. – Джейн, дорогая моя. Ваше величество. Надо готовиться. Скоро выход к народу.

Джейн вчера уже видела достаточно народа.

– Я в трауре по брату.

– Понимаю, дорогая, но ты должна… То есть я хочу сказать: разумно было бы немедленно продемонстрировать всем ваше мужество и душевную силу. Необходимо начать действовать, не дожидаясь критического момента.

– Вы думаете, мне следует действовать? – спросила Джейн.

– Вот именно. – Материнские губы дрогнули в улыбке. – Я думаю, вам следует сразу показать себя достойной правительницей, способной держать власть в своих руках.

Достойной. Способной держать власть в руках. Понятно. Джейн скомкала уголок вязаного одеяла (и этого Эдуарду уже никогда не сделать) и подумала: «Есть некоторые вопросы, которые, по-моему, требуют решения. Не особо значительные…» А на самом деле – грандиозные. Когда Гиффорд вчера охватил ее лицо ладонями и напомнил об их разговоре по пути в загородное поместье, она сразу вспомнила о людях. Да, о людях. Только ради них она согласилась принять корону. Ради народа, ради простых, бедных людей. Она сделает все, чтобы помочь им.

– Прекрасно. – Леди Фрэнсис подала дочери руку и извлекла из моря одеял. – Мы поставим эти вопросы перед Тайным советом и тем самым начнем упрочивать ваше правление. Вам известно, что лорд Дадли изъявил желание служить вам так же, как он служил блаженной памяти королю Эдуарду. То же стремление испытывают и многие другие при дворе. Включая и меня. Мы все поможем вам стать той великой королевой, какой вам суждено быть.

– Мне не было суждено стать королевой.

– Но вы ею стали.

– Вы думаете, из меня получится хорошая правительница? – Голос Джейн невольно прозвучал робко. Она, собственно, вовсе не это собиралась спросить, но, коль скоро слова сорвались с губ, ей вдруг очень захотелось, чтобы мать успокоила ее и поддержала.

Леди Фрэнсис сузила глаза и бросила на Джейн тот самый хорошо знакомый взгляд, которым она обычно мерила слуг, исполняющих работу по хозяйству.

– Если вы сосредоточитесь на государственных делах вместо чтения дурацких книжек, вас не забудут в веках.

Очевидно, даже восшествие на трон не стало для матери поводом гордиться ею.

Она подавила вздох разочарования. Что ж, неважно, сказала она себе. Мать ей, в сущности, больше не нужна.

У нее есть Гиффорд.

Джейн и в самом деле не знала, способна ли она управлять страной. Она не была рождена для престола. Ее никогда и близко никто не готовил к роли королевы. Но раньше она не знала одного: рядом будет Гиффорд, который всегда поддержит ее, так что Джейн преисполнилась решимости постараться изо всех сил.

– Я хочу видеть тело Эдуарда, – заявила она чуть погодя. – Попрощаться с ним.

В это время королева уже шла по большому залу, сопровождаемая – в нескольких шагах позади – матерью и лордом Дадли. Они направлялись на первое из важных мероприятий наступившего дня, хотя ей, Джейн, никто так и не потрудился объяснить, какое именно. Впрочем, она надеялась скоро узнать, а тем временем решила прервать молчание между ними тремя первым своим повелением.

– Сегодня же. Этим утром.

– Боюсь, это не совсем благоразумно, ваше величество, – довольно неприветливо отозвался лорд Дадли. – Он был очень болен. Лучше запомнить его таким, каким мы знали его до последних дней.

На Джейн накатил острый прилив скорби.

– Мне нужно его видеть. Где он?

– Ваше величество, вам просто не подобает…

Джейн стиснула зубы, а затем с усилием разжала их.

– Я королева и требую, чтобы мне показали тело моего кузена.

– Сегодня, право, слишком много дел.

Если только герцог еще раз скажет что-то в этом роде, она просто отрубит ему голову.

Хотя, нет, конечно. Не отрубит. Он же отец Гиффорда.

– Лорд Дадли, – она обратилась к нему лично, поскольку ее мать до сих пор хранила молчание, – мой долг правительницы государства лично проследить за приготовлениями к похоронам моего предшественника, и кроме того, мне необходимо отдать дань уважения его останкам. Наедине.

Они свернули в следующий зал, где уже собирались люди. При появлении королевы они стали бросать на нее торопливые взгляды и перешептываться. Некоторые кланялись.

– Как вам угодно, – сказал Дадли, – я распоряжусь, чтобы все было готово к вашему прощанию. Боюсь, однако, сегодня мы не успеем. Предстоит очень много дел.

Если придется ждать, она увидит уже только сгнивший труп. Согласно «Курсу для начинающих по великим и ужасным этапам умирания», тела гниют очень быстро: они раздуваются, начинают вонять и, наконец, тлеть, так что не успеешь оглянуться, а от человека, некогда знакомого тебе, остается лишь ужасное месиво.

Джейн видела останки своего отца и Екатерины Парр вскоре после их кончины. Они уже выглядели устрашающе.

Видеть Эдуарда в стадии глубокого разложения ей не хотелось. От одной этой мысли дрожь пробежала по всему телу.

– Устройте все так скоро, как только возможно, – жестко распорядилась она, и тут же ее осенила жуткая мысль.

Лорд Дадли не хочет, чтобы она видела тело кузена.

Что-то здесь было не так – то есть кроме самого того обстоятельства, что Эдуарда больше нет, а Джейн теперь королева. Происходило нечто очень подозрительное, и она преисполнилась решимости выяснить, что именно.

Остаток первого дня в Тауэре для Джейн прошел в калейдоскопе рутинных ритуалов.

Ей один за другим представлялись члены Тайного совета.

Сидя на троне, она принимала наиболее выдающихся представителей лондонского купечества.

Подписывала разные документы касательно штата дворцовой прислуги, собственности крупных баронов и прошений о разрешении жениться. В последнем случае она испытывала легкое чувство вины, поскольку в верхней части стопки находились запросы от людей, судя по всему, искренне желавших устроить свою судьбу, Джейн решила считать свое позволение чем-то вроде простого благословения. И все же такого рода власть, данная ей, несколько смущала.

Вот и еще целый ворох действий, которых Эдуарду больше никогда не совершить: не начертать своего имени, не потеребить нитки на тронной подушечке, не услышать, как члены Тайного совета без устали распространяются о своей важности и незаменимости (хотя о последнем, вероятно, не стоило).

Еще ей пришлось разбирать несколько приглашений: председательствовать на официальных государственных приемах, посетить загородные поместья представителей знати и даже присутствовать на загадочном мероприятии под названием «Красная свадьба»[12]. Последнюю бумагу Джейн без всяких колебаний отправила в коробку отклоненных. Больше ей ни на какие свадьбы идти не хотелось.

В общем же ни один из просмотренных ею документов не казался важным. Ничего существенного или полезного для народа. Времени же все это, однако, отнимало много. Ей разве что «выделили» промежуток, чтобы поесть, а больше не было ни одной свободной минуты. Для посторонних размышлений – об Эдуарде, о причинах странных поступков Дадли, о том, нельзя ли заказать себе новый трон – а то на этом Джейн смотрелась маленьким ребенком, даже ноги до пола не доставали, – возможности не оставалось.

А особенно Джейн раздражало, что лорд Дадли настойчиво, словно тень, сопровождал ее повсюду. Как будто боялся: стоит ему упустить ее из виду, как королева выпорхнет в окно и устремится к близлежащим холмам.

Не такая уж плохая идея в нынешних обстоятельствах, если подумать.

Вот и сейчас, не отходя от Джейн ни на шаг, герцог говорил со скорбью в голосе:

– В последние дни жизни Эдуард много работать уже не мог… приближался закат. – Они ожидали Гиффорда близ выхода из дворца рядом с конюшнями. Янтарные лучи вечернего солнца проникали через дверной проем, и их фигуры отбрасывали в коридор длинные мрачные тени. – Наш ныне покойный король был очень, очень болен. Одним из последних своих указов он объявил вас наследницей престола. В тяжелые часы его помыслы были направлены на то, чтобы передать корону человеку, которому он доверял более всех остальных.

Даже больше, чем самому лорду Дадли? Он явно пытается ей польстить.

– Понимаю. Я по-прежнему желаю видеть его тело, – напомнила она.

– Вероятно, это можно будет устроить завтра, – неохотно согласился герцог.

– И еще, мне бы хотелось как можно скорее съездить в Гринвичский дворец, чтобы разобрать вещи и книги в его покоях. Кстати, где сейчас Пэтти, его собака? Ее я бы тоже хотела увидеть. Можно ли доставить ее сюда?

– Конечно, – ответил герцог, однако по выражению его лица легко было понять, что он не собирается выполнять ни одно из ее распоряжений. Но зачем отказывать ей в таких мелочах? Что он, собственно, скрывает?

Она повернулась, чтобы взглянуть на медленно заходящее за горизонт солнце. Хорошо бы оно поторопилось. Ей не хватало рядом Гиффорда.

– Прошу также, чтобы из моей спальни вынесли все шкафы, оставив только один, – произнесла она таким тоном, словно только об этом они раньше и говорили. – В таком количестве нет совершенно никакой нужды. Если вам кажется, что мне нужно столько нарядов, пусть они висят где-нибудь в другом месте.

Губы Дадли неодобрительно растянулись.

– Без них покои вашего величества будут казаться пустоватыми.

– Естественно, мы заменим платяные шкафы на что-нибудь другое.

– Что же еще может понадобиться королеве в ее личной опочивальне? – Герцог умудрился изобразить на лице искреннее удивление. – Большое зеркало, чтобы комната казалась просторнее? Золотая подставка на ночь для короны?

Сейчас на Джейн короны не было. Она и понятия не имела, где та находится.

Дадли тем временем продолжал:

– Ткацкий станок? Картины? Прялка? Мягкое кресло с ящичком для вязания?

Ясно, что он совершенно не знал Джейн и ее пристрастий.

– О, мое умение вязать уже вошло в легенду, – ответила она, едва удерживаясь от того, чтобы не закатить глаза.

Дадли просиял, словно мысль о том, что это невинное занятие будет занимать у королевы много времени, принесла ему облегчение.

– О, в таком случае кресло для вязания будет вам доставлено! Вместе с лучшей пряжей и спицами, какие только пожелает наша прекрасная королева.

Ха-ха.

– Не впадайте в заблуждение, отец, – вмешался Гиффорд, приближаясь. Его высокая фигура на фоне сумеречного неба отбрасывала длинную тень. – Что необходимо моей жене – и вы бы сами об этом догадались, если бы были к ней чуть внимательнее, – так это книжные полки. И, конечно, книги, чтобы их заполнить. Никаких новых украшений и вообще ничего бесполезного – только книги.

Ги встал рядом с ней, прикоснувшись рукавом камзола к ее локтю, и сердце Джейн радостно подпрыгнуло. Он сразу догадался насчет книжных полок. И назвал ее своей женой. Легкий радостный трепет, как солнечный луч, прорвался через пелену печали и смятения, поглощавших ее весь день.

– Мой супруг совершенно прав, – с улыбкой подтвердила она. – Речь идет о книжных полках и книгах. Я люблю их больше всего на свете.

– За исключением меня, – подмигнул Гиффорд, хотя оба они знали, что это неправда.

Дадли хлопнул его по плечу.

– Ах, сын. Рад твоему возвращению из дневного погружения в образ…

– Да-да, – Гиффорд прочистил горло, – я проделываю это каждый вечер.

Напряжение между отцом и сыном стало почти физически ощутимым. Джейн вспомнила, как вчера вечером Ги покинул ее, чтобы о чем-то в уголке пошептаться с герцогом. О чем они говорили? Муж ни словом не обмолвился с ней о Дадли с самой коронации. Он вообще все это время вел себя очень сдержанно. Необыкновенно сдержанно. Можно даже сказать, подозрительно сдержанно.

Ну, то есть днем он, конечно, был конем. Возможно, он просто не нашел времени на откровенный разговор.

Джейн вздохнула. Она не доверяет лорду Дадли, но, собственно, почему? Это чувство должны питать какие-то более серьезные причины, чем просто неприязнь к этому человеку (и его носу).

– Пойдемте. – Гиффорд предложил ей руку, и она охотно ее приняла. – Нам пора поужинать. Лично я умираю от желания разнообразить сенную диету.

Ужин она перенесла с трудом. Во-первых, пришлось покрыть себя бесконечными слоями пышных мехов, шелков и бархата, увешать шею, голову и пальцы драгоценностями, а что хуже всего – надеть туфли на очень высокой платформе – иначе любое из платьев, еще не подогнанных под ее миниатюрную фигурку, волочилось бы по полу. Затем их с Гиффордом провели в парадный зал, где ожидала уже добрая сотня придворных. Завидев королеву, они поднялись и стоя ждали, пока она не займет место во главе стола. Десятки глаз неотрывно смотрели на нее, и больше всего на свете ей хотелось под этими взглядами съежиться или залезть под стол – но ни то ни другое, прямо скажем, не приличествовало царственной особе.

Гиффорд занял место по левую руку от нее, лорд Дадли – по правую, и пир начался. На стол подавались супы и суфле, пироги и сладости, телятина и оленина… Еды было столько, что Джейн казалось: еще немного – и ее разорвет. Тем людям из деревни, к которым они с Ги ездили однажды ночью, таких запасов хватило бы на неделю. От одной мысли об этой расточительности и излишествах – в то время, когда столько простых англичан страдает от голода, – ее слегка мутило.

Трапеза достигла примерно своей середины – они как раз расправлялись с каким-то очередным мясным пирогом, – когда лорд Дадли вдруг повернулся к Джейн.

– Ваше величество, – произнес он тихо, так, что никто больше, кроме Гиффорда, слышать его не мог, – я полагаю, нам следует обсудить, когда лучше устроить коронацию моего сына. Сегодня, конечно, вряд ли, я уверен, вы очень утомлены, но завтра вечером это будет вполне уместно, не так ли? И у нас останется целый день на подготовку. Я уже выбрал для него корону.

Джейн замерла, не донеся вилку до рта.

– Корону для него?

– Да. Мы объявим Гиффорда королем.

Гиффорда – королем.

Джейн опустила вилку. Ее рука дрожала.

Королем. Вот, значит, каков план. Вот в чем смысл всей этой многоходовой комбинации. Скоропалительный брак. Загородный дом, щедро предоставленный им для медового месяца. Поспешное возведение ее на престол буквально сразу же после сообщения о смерти Эдуарда – в нарушение традиционного церемониала.

Как это все было логично, и как глупо с ее стороны было не догадаться. Через нее и через коронацию Гиффорда лорд Дадли пробивает себе путь к высшей власти в Англии.

– Нет, – вырвалось у нее само собой. Она бросила быстрый взгляд на Гиффорда. На его лице отразилось замешательство, но стерлось мгновенно, как пламя погасшей свечи.

Нос Дадли покраснел.

– Почему же нет?!.

Лицо Джейн ожесточилось. Может, и стоило надеть сегодня корону?

– …ваше величество? – добавил герцог после короткой заминки.

Она понизила голос почти до шепота:

– По нескольким причинам, ни одну из которых я не обязана вам сообщать. Впрочем, самую очевидную, пожалуй, раскрою: Гиффорд – конь.

У Дадли буквально отвалилась челюсть. Это приободрило королеву, и она продолжила:

– Вы только подумайте, – она наклонилась ближе к герцогу, – как может ваш сын помочь мне в управлении страной, если «доступен» он лишь половину суток – причем ту половину, когда большинство порядочных людей мирно спят?

Гиффорд знаком велел мальчику-слуге подать еще вина.

– Я прошу ваше величество переменить решение, – взмолился лорд Дадли. – Если ваш супруг станет королем, это очень укрепит ваши позиции. Люди увидят здесь проявление силы…

Она набрала воздуха в легкие.

– Вот именно. Люди ждут проявления моей силы, а не зависимости от приближенных мужчин.

– Королеве всегда нужен король! – Дадли уже брызгал слюной.

Джейн покачала головой.

– Если вы считаете, что ему нужен пышный титул, я могу сделать его герцогом. Например, герцогом Кларенсом. Как вам?

Гиффорд фыркнул (в образцово лошадиной, надо сказать, манере), поднял кубок и сделал хороший глоток.

– И все же я должен умолять ваше величество передумать. – Герцог помолчал, а затем подступил к делу по новой, только издалека: – Понятно, что сейчас вы переживаете нелегкое время. Давайте не будем торопиться с выводами…

– Вот именно, – холодно согласилась она. – Несомненно, мне станет гораздо легче, когда я попрощаюсь с телом кузена. После этого, наверное, можно будет поговорить и о судьбе принца-консорта.

Лорд Дадли почесал подбородок, причем палец его почти потерялся в глубокой тени кинжаловидного носа, и кивнул.

– Отложим эту беседу до более подходящего случая.

– Да, – согласилась Джейн. – До более подходящего случая.

Она решилась бросить еще один взгляд на мужа. Щеки Гиффорда пылали, а глаза сверкали. Он осушил еще один кубок. Слуга метнулся было, чтобы наполнить его снова.

– Больше не надо! – воскликнула королева, пожалуй, слишком громко. Она протянула руку над тарелкой мужа и положила ее на ободок его кубка буквально за секунду до того, как слуга наклонил над ним кувшин. – Вам уже хватит.

Голоса в обеденной зале приутихли, а потом и вовсе замерли. Все немо уставились на ладонь Джейн поверх кубка, виночерпий застыл в нерешительности, а лицо Гиффорда медленно заливалось багровой краской.

Только тут до Джейн дошло, что этот эффект вызвал ее жест.

Под десятками взоров, полных и смятения и насмешки, она отклонилась от Ги и его по-прежнему пустого кубка, а затем поднялась на ноги.

Участники ужина немедленно последовали ее примеру.

– У меня был тяжелый день, – объявила королева. – Я бы хотела удалиться в свои покои. Возлюбленный супруг мой, вы присоединитесь ко мне?

Возможно, если им удастся толком поговорить, он согласится с нею и скажет все то, что она жаждет услышать: идея с его коронованием глупа и бессмысленна, родилась она в голове у отца, и только отец стремится к ее осуществлению, а он – нет.

Джейн повернулась к Гиффорду. Его скривившиеся в усмешке губы ясно выражали что-то вроде: «Ах, вам угодно, чтобы я вас сопровождал? Ваше дело повелевать, мое – повиноваться». Но на деле он просто предложил ей руку.

– Ничто не доставит мне большего наслаждения, чем провести время в вашем драгоценном обществе.

В напряженной тишине они направились к выходу. Добравшись до личных покоев, Джейн тут же направилась в спальню и сбросила с себя верхнюю часть облачения, словно не в силах более выдерживать ее веса, а затем принялась срывать драгоценности с шеи и выдергивать из прически.

Гиффорд медлил в дверях.

– Что же вы не заходите? – воскликнула Джейн, швыряя в угол туфли на высокой платформе. – Сесть, правда, негде, но можете перевернуть какой-нибудь платяной шкаф.

Он шагнул в комнату. Дверь за ним захлопнулась.

– Что вашему величеству будет угодно обсудить со мной? – В голосе Гиффорда не прозвучало и полутона обычного дружелюбия. Карие глаза смотрели холодно. На уровне нижней челюсти подергивалась мышца.

– Вы сердитесь, – отметила она.

Гиффорд поднял бровь.

– Какое право я имею сердиться? Я всего лишь подданный вашего величества.

Джейн нахмурилась.

– Не глупите. Вы не просто подданный.

– Кто же я тогда, ваше величество?

Джейн сжала кулаки и быстро заходила взад-вперед по комнате.

– Мой муж. Принц-консорт.

– Именно, ваше величество. Принцем и останусь.

Какое ребячество.

– Прекратите называть меня «величеством»! – Королева схватила с кровати подушку и запустила ею в него. Он едва успел увернуться. – Я вас уже об этом просила.

Он медленно моргнул, словно желая выглядеть простодушно.

– Как же мне называть ваше величество?

– У меня есть имя.

– Да, ваше величество. – Он наклонился и несколько раз взмахнул у пола рукой как бы в особо куртуазном поклоне. – Как пожелает ваше величество. Не то чтобы я имел право напоминать вашему величеству, но разве не приличествует вам местоимение «мы» в обозначении собственной особы? Вы представляете теперь всю Англию… – он сделал короткую паузу, – ваше величество.

– И почему же это вас так сердит? – Джейн метнула еще одну подушку, столкновения с которой Гиффорд вновь ловко избежал. – Вы же ненавидите политику. Много лет не появлялись при дворе. – Она горько усмехнулась. – Все это настолько комично, что даже грустно. Только представьте себе, как вы цокаете копытами по тронному залу и между чтением прошений вам скармливают морковку. Какая от вас может быть польза в качестве короля?

– Значит, вы считаете меня смешным. И ни на что не годным.

– Я этого не говорила. – Она замахнулась очередной подушкой.

– Говорить и не надо. Если я не провожу все дни напролет, уставившись носом в книгу, это еще не значит, что я не в состоянии понять ход ваших мыслей. – Он по-прежнему стоял неподвижно (если не считать уклонения от подушечных снарядов), заложив руки за спину, с высоко поднятым подбородком… Даже волосы его выглядели безупречно. – Признайтесь честно. Вы стыдитесь моего эзианства?

– Нет! Но эзианином здесь быть все еще опасно, и уже пошли разговоры о том, почему это ужин (как и наша свадьба!) всегда устраивается только после наступления темноты, даже посредине лета.

– Объявите меня вампиром, – предложил он. – Это надолго даст всем богатую пищу для пересудов. И кстати, что насчет тех указов и мер, которые мы обсуждали? Чтобы сделать королевство безопасным для эзиан. Защитить невинных. Помочь бедным. Чем вы сегодня занимались целый день, если не заботились об укреплении безопасности ваших подданных, ваше величество?

– Да сотнями разных дел, о которых вам даже представления не составить, поскольку вы-то скакали в это время по полям и лакомились яблоками. И вообще, если вы помните, я никого не просила делать меня королевой. С тех пор как мы сюда приехали, у меня и минуты покоя не было. Сначала мне сообщили, что мой лучший друг умер и – ну надо же, представьте себе! – что я теперь якобы должна занять его место. Место, к которому я даже в страшном сне не готовилась, а согласилась его занять только потому, что вы… ты меня уговорил. Потом вместо того, чтобы позволить спокойно оплакать тело брата, меня таскают с места на место, заставляют подписывать какие-то ничтожные бумаги, выбирать цвета для новых скатертей, принимать людей, которых я ненавижу, и в то же время теряться в догадках: почему твой отец с такой очевидностью хочет пропихнуть на трон тебя?

– А почему бы ему этого не хотеть? – осведомился Гиффорд.

– Ну да, нельзя не признать: куда как удобно быстренько жениться на девушке, которая совершенно неожиданно оказывается наследницей престола. Что ж, по крайней мере, ясно, что ты выбрал меня не за красивые волосы.

– Я тебя не выбирал, у меня никакого выбора не было.

– И конечно же, понятия не имел, что папаша готовит тебя к роли английского короля. Ты ведь слыхал, Гиффорд? Он уже даже корону для тебя выбрал.

– А почему ты так боишься разделить со мной власть? – горячо воскликнул он. – Почему мне нельзя быть королем?

Ну вот, так и есть. Королем он быть хочет.

Наверное, все время только этого и хотел.

Подушка выпала у нее из рук. Она сделала шаг назад, словно боль предательства внезапно пронзила ее насквозь.

Всю жизнь она сознавала, что окружающие используют ее как пешку в политических играх – отец, Томас Сеймур, мать, теперь вот лорд Дадли. Но как же ей не хотелось думать, что ее использует и Гиффорд.

– И это все, зачем я была тебе нужна? – спросила она, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе. – Как средство достижения цели?

Он уставился на нее, и в его глазах она увидела горечь.

– Ты мне не доверяешь.

– Я никому не доверяю! – взвилась она. – Как я могу кому-то доверять, когда всё, всё вокруг меня – лишь расчет и игра?

– Джейн…

– Я видела, как вы с отцом шушукались после коронации. Он даже руку тебе на плечо положил – так был тобою горд. И о чем вы, интересно, там говорили?

Гиффорд не ответил.

– Вот видишь. Ты послушно выполняешь его волю! – Ее лицо пылало, словно огонь в кузнице. За всю жизнь ее никогда так не ранили и не оскорбляли.

– Да нет же! – Муж схватил с пола одну из подушек и швырнул в нее обратно, но, хотя цель была близка и объемна, довольно сильно промазал.

– Даже бросаться метко не умеешь! – закричала она.

– Я промахнулся нарочно! – Он широкими шагами направился к двери, которая вела из ее покоев в его. – А теперь, возможно, ваше величество простит меня? Мне кажется, обвинений на сегодня достаточно.

– Прекрасно! Ступайте. Не желаю вас видеть.

Он широко распахнул внешнюю дверь, но сразу же за ней обнаружилась еще одна, причем без ручки. Гиффорд с силой толкнул ее несколько раз, прежде чем понял, что она так не откроется.

– Значит, вы считаете, что для роли короля у вас мозгов хватит, при том, что дверь открыть их нет?

С возмущенным пыхтением принц вновь захлопнул уже открытую первую дверь и направился к наружной.

Хлопóк.

Еще один хлопок секунду спустя.

И вскоре Гиффорд оказался на своей половине.

Ну и прекрасно.

– Никогда больше не хочу тебя видеть! – прокричала она через смежную стену.

– Ну и оставайся наедине со своими глупыми книгами!

– Мои книги не глупые! А вот ты – да! – Джейн запустила в дверь подушкой.

Ответный удар, очевидно, тоже был нанесен этой постельной принадлежностью. Если не башмаком.

Джейн бросилась на кровать, она вся горела – от ушей до пят.

Ее душили рыдания.

Но нет, плакать она не станет. Не станет. Ни в коем случае не станет плакать из-за Гиффорда.

Однако сдержать слезы не получилось. В конце концов, ей было только шестнадцать лет, а шестнадцатилетним девушкам нужно иногда уткнуться в подушку и дать волю слезам.

Глава 15

Гиффорд

Никогда в жизни Ги еще не испытывал такого желания огреть кого-нибудь подушкой. Ну и вечерок – кто бы мог предположить. И кто бы мог предположить, что жена воспринимает его вот так: получеловек, не способный разумно управлять даже собственным кубком для вина, что уж говорить о целой стране.

Джейн не хочет видеть его королем.

Не то чтобы он особенно стремился к этому (если уж на то пошло, по его мнению, когда ты – венценосец, слишком много народу диктует тебе, что делать, а чего нет). Но все-таки, если корону носит твоя супруга, ты поневоле начинаешь думать: возможно, подобное круглое украшение для шевелюры и тебе не повредит? Это естественно: иначе как будут происходить, например, торжественные выходы монаршей четы?

«Дамы и господа, ее величество королева Англии! В сопровождении… ну, вы знаете, этого малого…»

Винить, конечно, стоило в первую очередь отца. Дадли готовил его к королевской участи как к делу решенному. Он без конца говорил: «Это мы обсудим, когда ты станешь королем…» Или: «Когда ты станешь королем, придется выстроить помещение для переодевания поближе к конюшне…»

Да, стать монархом он никогда не хотел.

Но, честно говоря, не думал, что в этом ему откажет жена. Да еще с таким пылом. Разумеется, они женаты немногим более недели, и в том, что она ему не доверяет, нет ничего удивительного. И все же… как она может ему не доверять?

Все утро пятого дня царствования королевы Джейн Ги скакал галопом по травянистым низинам к северу и востоку от замка. При этом он старался собрать в голове все причины, по которым быть королем – не так уж и здорово.

Во-первых, коню с короной на голове скакать будет неудобно.

Во-вторых, стань он королем, ему редко придется оставаться одному, а значит, о долгих скачках наедине с собой по сельской местности можно забыть. Какой-нибудь придворный вечно будет следовать за ним по пятам. А это унизительно.

В-третьих, нельзя не признать, что из них двоих Джейн отличается более глубокими познаниями. Наверняка за долгое время запойного чтения ей попадалось что-нибудь вроде: «Подготовки к царствованию: руководство для лиц, находящихся на тридцать второй позиции в линии наследования, которые вряд ли когда-нибудь достигнут трона. Том I из трех».

Ну и наконец, положение короля накладывает на человека как раз тот вид ответственности, какого Ги всегда стремился избегать. От монарха люди всегда ожидают великих деяний. Каждый его поступок станет обсуждаться и оцениваться в сравнении с деятельностью предшественников. А если он будет совершать ошибки? Королевские ошибки чреваты последствиями. Все это ужасно давило бы на психику.

Да, «…нет покоя голове в венце»[13], – подумал Ги. Удачная строка. Жаль, под рукой нет пера и бумаги. Впрочем, и конечностей с противолежащими большими пальцами нет, есть только копыта – так что записать все равно не удалось бы.

Ги втянул ноздрями воздух (у коней это обозначает то же, что у людей вздох). Нет, никогда он не хотел царствовать. И жена, отказывая ему в этом, привела вполне разумные основания, хотя, конечно, в ту минуту он предпочел бы, чтобы она их высказала в менее враждебной манере. Чтобы над его головой свистело поменьше подушек, что ли.

Но все же – его отвергли, и это жгло ему грудь.

Ги замедлил бег и неторопливо затрусил к ручью, петлявшему через долину. Опустив голову и причмокивая, он принялся пить. Вода приятно холодила язык и, казалось, легким бальзамом обволакивала уязвленное самолюбие.

Ну, а какую роль в государстве играет принц-консорт? Ги не мог отделаться от мысли, что больше всего она напоминает роль личного слуги, расторопного и преданного, всегда находящегося под рукой у супруги. Если королева, к примеру, обронит: «Я хочу пить», он должен немедленно броситься ей в ноги и воскликнуть: «Если вашему величеству будет угодно отправить меня лично на поиски волшебных карпатских вод в Румынию, то, одолев по пути полчища разбойников, я… Привезу… Вам… Попить».

Гиффорд тряхнул гривой и заржал. Широко разнесшийся по округе звук был определенно похож на жалобный вой – даже в его собственных конских ушах. Впрочем, поразмыслив, принц понял, что на самом деле ему вряд ли придется выполнять обязанности личного слуги, по крайней мере, в таких делах – под рукой с высокой степенью вероятности окажется кувшин с водой.

Солнечный диск перемещался по небу гораздо быстрее, чем Гиффорду того хотелось. Золотистый след от его движения был почти заметен с земли.

Иногда Ги со страхом ожидал момента, когда превратится в жеребца, расставшись с человеческим обликом, но сегодня – наоборот, боялся заката и, соответственно, момента, когда придется вновь предстать перед женой. В то же время ему очень хотелось оказать ей поддержку и о ней позаботиться, поговорить с ней, напомнить о том, как вместе они мечтали изменить страну. И не хотелось чувствовать себя бессильным, неполноценным, но он знал Джейн – по крайней мере, думал, что знал, – и был уверен, что она никогда не заставит его так себя чувствовать.

Ги всегда считал себя довольно просвещенным малым, человеком широких взглядов – особенно по сравнению с большинством современников. Однажды, когда жена его брата Стэна осмелилась за семейным ужином подвергнуть сомнению какое-то мужнино утверждение, ее на три дня заперли в личных покоях. Ги никогда не проявил бы такой суровости. Джейн любила читать, и его, в отличие от других мужчин, это не отпугивало. То есть вначале, конечно, раздражало – и это более чем объяснимо, – но лишь потому, что ее книги отличались громоздкостью, занимали много места и ей самой, казалось, были дороже, чем он. Вернее, чем люди вообще. Но потом… потом Джейн читала ему там, под деревом, своим тихим мелодичным голосом, и выходило так красиво… Так уверенно произносила она все эти «сложные слова». К примеру, «не-у-до-бо-про-из-но-си-мо-е». По словам жены, это и значит «сложное». Ги никогда не пенял ей за любовь к чтению. Или к размышлениям. Или за склонность открыто высказывать свое мнение – а его, видит Бог, она имела на всё.

Он никогда и близко не пытался давить на нее своей законной властью «господина и повелителя».

И вот теперь она – королева. Она – его государыня. В ночь коронации он поклялся верно служить ей, лишь ей и никому больше. Сохраняются ли за ним после этого права супруга? Может ли он по-прежнему «господствовать и повелевать» в своем семействе и будет ли само это семейство – в единственном лице королевы – на то согласно?

Светило продолжало торопливый бег к линии горизонта. Ги развернулся в сторону Лондона и ускорил свой бег. Мысли, роившиеся в его голове, казались какими-то чужими. Скорее отцовскими или Стэна, чем его собственными. Ги до сей поры не сформировал собственного четкого мнения относительно места мужчин и женщин в этом мире. Союз с Джейн, однако, он естественным образом воспринимал именно так – как союз. Не как владычество над женой. Не как отношения хозяина и рабы. Даже когда они еще, мягко говоря, не слишком тесно сошлись, то относились друг к другу с равными презрением и надменностью.

Потом она пыталась в одиночку напасть на Стаю, и он остановил ее.

А он чуть не накачался выпивкой до полного ступора, и она не допустила этого.

Она рассказывала ему о свойствах полезных трав… и прочей флоры тех мест… ну, тех мест, о которых она читала. Он объяснил ей, что не все эзиане безобидны.

Она все знала о настойках и растворах. Он – о вкусной люцерне, которая так нравится лошадям.

У нее – мягкая кожа, нежные скулы… и губы ее так необычно движутся, когда она доходит в книге до какого-нибудь особенно захватывающего отрывка…

Ги прикрыл глаза. Мягкая кожа. Губы.

«Ее уста – дитя любви»[14], – мечтательно припомнил он.

Приближаясь к Тауэрским конюшням, принц все еще гадал о том, с кем ему предстоит встретиться сегодня вечером: с ее величеством королевой… или со своей супругой?

Он вошел в столовую, ожидая, как обычно, найти там роскошный ужин с толпою слуг, серебряной посудой и пищей, достойной королевы, но то, что он увидел в действительности, удивило его до крайности.

Два комплекта приборов, две свечи, блюдо небольшого размера с запеченной уткой, обложенной корнеплодами и иными гарнирами. Плюс – маленькая ваза фруктов. Ну, и владычица Англии в дальнем конце стола.

Ги насторожился.

– Ваше величество…

– Милорд, – отозвалась она, кивнув.

– Где же остальные?

– Кто именно?

– Ваши… придворные? Фрейлины? Слуги?

Джейн отмахнулась.

– Положение королевы дает некоторые преимущества. Например, ты велишь всем покинуть обеденную залу, и все – подчиняются.

– Даже мой отец? – уточнил Ги.

При упоминании о герцоге Джейн поморщилась, но быстро овладела собой и одарила мужа бесстрастным взглядом.

– Даже он. Видели бы вы выражение его лица… Но да, даже он.

При упоминании об отце Ги между ними всегда возникало напряжение. Впрочем, сейчас, казалось, оно возникло бы при упоминании о чем угодно. Принц-консорт принес из дальнего угла комнаты флягу с вином и два кубка, хотя что-то ему подсказывало: использован будет только один. Затем он занял место по правую руку от жены, наполнил свой кубок, сделал вопросительное движение флягой в ее сторону (она, естественно, отказалась) и поставил сосуд с живительной влагой справа от себя – так, чтобы Джейн при случае не могла до него дотянуться. Та никак не отреагировала.

Во всяком случае, сегодня Ги покажет, что способен сам контролировать объем выпитого. Он будет, так сказать, королем собственной чаши.

Оба положили себе понемногу с общих блюд в тарелки, и Гиффорд завел разговор на относительно безопасные темы. Они побеседовали о королевских заботах, в которых прошел ее день, и путешествиях по северо-восточным холмам, в которых прошел день его. О цвете парчи, избранном ею сегодня для нарядов своих фрейлин, и о вкусе сена, выковырянного им сегодня языком из своих зубов.

Джейн рассказала, как лорд Дадли, по своему обыкновению, не отходил от нее с утра до вечера, как его постоянное присутствие порядком ей надоело и как она рада, что завтра он наконец покинет замок.

– Отец куда-то уезжает? – переспросил Ги. Ну вот. Как ни старайся, разговор все равно свернет на герцога.

– Да. Я думала, вам уже известно. Хотя, конечно же, нет, ведь сообщение пришло, когда вы находились в… четвероногом состоянии. Его срочно вызвали за город. Он не объяснил зачем, но, насколько я поняла, какие-то личные дела. – Она поднесла руку к губам. – О, прошу прощения. Мне следовало принять во внимание, что для вас они тоже могут оказаться важны, вы ведь из Дадли…

Она произнесла это так, словно имела в виду: кровные узы на все сто процентов определяют характер и интересы человека. Ги поборол в себе желание вступить с ней в бой на территории, где им уже приходилось ломать копья, и поднял руку.

– Миледи, я уверен, ничего серьезного.

И это было правдой: никакие семейные обстоятельства его в данный момент не волновали. Другое дело, что Ги опасался: срочные дела, столь безотлагательно потребовавшие вмешательства отца, скорее, должны быть связаны с теми, что служили объектом приложения его сил последние несколько лет; а именно – с борьбой за престол. Проще говоря, речь снова идет об «охоте на Марию», догадался принц. И уж если лорду Дадли приходится участвовать в ней лично, значит, обстоятельства складываются не слишком благоприятно.

– Гиффорд? С вами все в порядке? – поинтересовалась Джейн.

– В полном, – ответил Ги, стряхивая с себя тяжелые мысли.

Его уже несколько раз подмывало рассказать Джейн обо всем, что ему удалось случайно подслушать в ночь коронации, но он всякий раз удерживался. Она и без того взвинчена своим неожиданным взлетом, а если еще и прознает, что Мария не признает ее прав…

Нет, лучше пока воздержаться от тревожных домыслов и дождаться возвращения отца со свежими вестями. С другой стороны, если Джейн узнает, что Ги утаивает от нее такие важные сведения, у нее появится настоящая причина не доверять ему.

– Я просто задумался о нашем… то есть, я хочу сказать, о вашем первом указе в королевском статусе…

– Ах да. Вот оно что. Сегодня я тоже размышляла об этом, листая «Составление декретов: древнее искусство учета общих интересов». – Она опустила руку под стол и извлекла оттуда беспорядочную стопку пергаментных свитков, по большей части исписанных ее рукой, судя по почерку: с наползающими одна на другую строчками и многочисленными вычеркиваниями. – Я все старалась найти самую правильную формулировку, чтобы напрямую не упоминать ни эзиан, ни, соответственно, единосущников. Но, с другой стороны, чтобы не получилось и о тех, и о других несправедливо… – Взглянув на Ги, она осеклась.

Джейн использовала местоимения «я», а не «мы» (ему, конечно, мыслилось «мы – Джейн и Гиффорд», а не просто монаршее «мы»). Значит, перед ним все же сидела королева Англии, а не добрая жена. Ги откинулся на спинку кресла и налил себе еще вина.

– Вам скучно? – спросила Джейн.

– Нет, – отозвался он, – но только потому, что я с самого начала перестал слушать.

– О, – только и нашлась что воскликнуть Джейн.

Она сосредоточенно уставилась в тарелку, ее щеки сильно порозовели, и Ги подумал, не слишком ли прямолинейно и грубо он высказался. Но и, правду сказать, ясно ведь, что этот разговор ей совершенно не нужен. Как не нужен и сам Ги – для управления страной, во всяком случае. Зачем же ей может понадобиться его присутствие при составлении указов?

Остаток ужина прошел в молчании, поскольку, судя по всему, безопасных тем для обсуждения больше не было. Затем оба удалились в апартаменты – каждый в свои, и никому не пришло в голову открыть связующие их двери.

В последующие несколько суток они почти не виделись. Ги выбирался в дневное время все дальше и дальше от замка – так что на восьмой день правления королевы Джейн в час заката оказался на удалении добрых пяти километров от него. К моменту превращения он успел лишь забежать в редкую рощу у околицы одной из окружавших Лондон деревень – и спрятался в зарослях кустарника. Научится ли он когда-нибудь управлять этим чертовым проклятием? Наверное, просто недостаточно старается…

Чего бы только не отдал Ги за то, чтобы прямо сейчас оказаться у замка Дадли. Вдали от главных поселений. Там, где и в ночной темноте ему знакома каждая тропинка.

Впрочем, с подобной проблемой он уже несколько раз сталкивался и дома, когда слишком увлекался днем «конными» экскурсиями. Опыт учил его, что в подобном случае лучше всего найти какую-нибудь таверну при борделе. В таких местах легко стибрить какую-нибудь одежду, оставленную владельцем, слишком пьяным, чтобы за ней следить. Обнаружить подобное заведение тоже несложно – достаточно просто идти на шум и гомон.

Ги наломал несколько веток позеленее, пристроил их на нужные места, смело покинул сень рощи и направился в деревню, стараясь, однако, держаться в тени. Путь его лежал, как вскоре выяснилось, к ближайшей таверне под названием «Три дамы». Судя по дамам, стоявшим у ее порога, он натолкнулся как раз на то, что нужно.

Когда у тебя нет одежды и необходимо срочно ее добыть, лучше всего следовать двум главным правилам: во-первых, веди себя так, словно знаешь, что делаешь. Во-вторых, совершай всю операцию одним махом. Ги внимательно осмотрел ближайшее затемненное окно, сделал глубокий вдох и бросил на землю «задний» пучок листьев (понадобится свободная рука).

Затем он рывком отворил окно и забрался внутрь комнаты, откуда сразу раздались визги какой-то женщины и пьяные требования еще одной фигуры подать свет. Но было уже поздно: Ги, второпях напялив чьи-то брюки и сунув руки в рукава рубашки, выскользнул за дверь. Обитатели комнаты, скорее всего, решат, что мимо них промелькнуло привидение. И останутся в этом убеждении вплоть до утра, когда обнаружат пропажу вышеуказанных предметов одежды.

Ги же направился в общий зал таверны, придерживая руками штаны, предыдущий владелец которых обладал, судя по размеру, внушительным пивным животом. Ночной воришка мысленно тут же дал себе зарок ограничить себя в употреблении эля.

Новая королева взошла на трон так недавно, что Ги был почти уверен: простые люди не узнали бы и ее самое, не то что принца-консорта. Тем не менее, пробираясь из заднего коридора мимо барной стойки, он на всякий случай низко опустил голову. При этом он до того сосредоточился на своей главной задаче – добраться до выхода без всяких приключений, что едва обратил внимание на приглушенный гул голосов, распространявшийся повсюду: «Да здравствует королева Мария!»

Ги застыл на месте, а затем заметался из стороны в сторону. Его внимание привлекли два человека в красных военных мундирах. Солдаты стояли возле бара, и буфетчик как раз подавал им коричневые сумки, груженные чем-то громоздким.

Быть может, Ги послышалось? Да нет, между именами Марии и Джейн нет никакого сходства.

И тут он снова услышал ту же здравицу – на сей раз она донеслась из уст одного из солдат у стойки как бы в ответ на провозглашенную ранее и шепотом:

– Да здравствует наша истинная, законная королева!

Ги застыл на месте. Сердце буквально выпрыгивало у него из груди – лишь большим усилием ему удалось «вернуть его на место». Он понимал, что ни в коем случае не должен привлекать к себе внимания, понимал скорее интуитивно, чем здравым умом. Здравый ум подсказал бы ему, что он – как-никак консорт и военные должны служить его жене.

Но вот здесь, прямо на окраине Лондона, в какой-то случайной занюханной таверне, он слышит ропот измены. Еще несколько солдат вошли в большой зал постоялого двора и расселись тут и там – причем без кружек эля в руках, только с едой и водой. Ги мимоходом поблагодарил небеса за то, что облачен сейчас не в свой обычный пышный наряд и потому не выделяется среди посетителей.

Он со вновь обретенной поспешностью приблизился к дверям и, выйдя из таверны, сразу заметил десятки огоньков, усеявших склоны близлежащих холмов. Лагерные костры. Палатки. Бивуаки. Все это на расстоянии одного перехода от столицы. Надо возвращаться в Тауэр, и поскорее. Будь проклято это проклятое проклятье. Ну почему ему не дано менять облик по своей воле? Он был конем всего лишь несколько минут назад. Несколько минут! Ги встал на четвереньки прямо посреди грязной проселочной дороги, отчаянно зажмурился и…

– А ну, вставай, придурочный попрошайка! – раздался голос одного из завсегдатаев таверны, весьма нетвердо державшегося на ногах.

Ги резко отмахнулся от него и попытался сосредоточиться на ветре в гриве, раскачать бедра, и…

– Да он напился, только и всего, – прозвучал над ним другой заплетающийся голос. – В осла, поди, играет!

Осознав, что никакие усилия не принесут результата, принц резво вскочил на ноги.

– Коня! – воскликнул он, обращаясь ко всем, кто мог его слышать. – Полцарства моей жены за коня!

Вся компания пьяных забулдыг дружно уставилась на него, будто сам вид человека, так накачавшегося элем, казался им оскорбительным.

– Да окстись ты, толстопузый, – сказал, словно выплюнул, наконец самый крупный и потный из них. – Никто твоего коня не брал.

– Я не о том! Мне нужен конь.

Живот здоровяка затрясся от смеха.

– Ну да, еще бы. Эй, Мейсон, подведи-ка этому убогому коня!

Теперь животы затряслись уже у всех зрителей этой сцены, но Ги решил не указывать им на то, что ничего смешного, в сущности, тут нет и что если кто здесь и толстопузый, так это как раз предыдущий оратор. Вместо этого он просто развернулся и бегом припустил в сторону замка.

Минуту-полторы принц несся сломя голову, пока не осознал, что придется замедлить шаг, – ведь человек, что ни говори, уступает выносливостью лошади.

А путь ему предстоял долгий.

Лишь несколько часов спустя, добравшись до ворот Тауэра и с горем пополам убедив стражников, что он не кто иной, как принц-консорт, Ги, шатаясь, добрался через главный зал по лестнице до покоев королевы. Судя по времени, она давно перестала ждать его к ужину и отошла ко сну.

Он резко забарабанил кулаком по двери королевской опочивальни.

– Джейн! – закричал он. – Джейн, открой.

Через несколько невыносимо долгих минут дверь открылась, и перед ним предстала заспанная супруга в длинном, накинутом на плечи ночном халате. Увидев Ги в таком возбужденном состоянии, она запахнулась в него плотнее.

– Что случилось? – холодно осведомилась она.

Он ринулся внутрь и рывком захлопнул за собой дверь.

– Право, это весьма… – начала было королева снова, но он решительно оборвал ее.

– Миледи, ваше величество… Джейн! Вам надо срочно созвать Совет таинств.

– Вы хотите сказать – Тайный совет, Гиффорд.

– Да. Именно его. Созывайте немедленно. – Ги сел на кровать и вкратце сообщил обо всем, что ему пришлось пережить сегодня, не обращая внимания даже на ее бровь, поднявшуюся в том месте рассказа, где он забрался в номер борделя. В общем все – до того самого момента, как увидел войска на бивуаке. Когда рассказ был окончен, Джейн схватилась за один из столбцов балдахина, нависавшего над ее роскошной кроватью.

– Но… твой отец уверял меня, что все идет нормально.

– А где мой отец? – воскликнул Ги. – Ты его видела сегодня? Он вернулся?

– Нет. Я не видела его уже несколько дней, с тех пор как он уехал.

Принц глубоко вздохнул.

– Послушай, я не был с тобой так откровенен, как следовало бы, но, пожалуйста, поверь мне. Мне казалось, я все делаю только в твоих интересах, и, честное слово, я потом все тебе объясню, но сейчас нам надо срочно собрать Тайный совет.

Она кивнула. Ги вышел за дверь и зычным голосом приказал слуге, дежурившему у двери, созывать советников. Затем он вернулся в спальню и наконец рассказал жене то, о чем давно собирался. О сообщении, полученном его отцом насчет Марии. О том, что Мария никогда не признает Джейн законной королевой. О таинственных «срочных делах», заставивших лорда Дадли спешно покинуть город. Когда он закончил, лицо Джейн побледнело настолько, насколько только может лицо и без того очень бледной девушки.

– Но… нам бы доложили о появлении войск в такой близости от Лондона, особенно если они настроены враждебно.

Ги наклонил голову.

– Именно поэтому я так настаиваю на созыве Тайного совета. Все его члены утвердили изменения в порядке наследования, внесенные королем, но, сдается мне, они скрывают от тебя, да и от меня, истинное положение дел, поскольку не верят, что мы справимся.

Джейн побледнела еще сильнее – так, что кожа ее приобрела уже какой-то пепельно-серый оттенок.

Ги взял ее за руку. Впервые за долгое время он прикоснулся к ней.

– Все будет хорошо. Уверен, Совету уже известно о наступлении противника и они приняли меры.

В ожидании сбора Совета Джейн наконец решила облачиться в дневной наряд. Ги хотел было уйти и прислать ей в помощь кого-нибудь из фрейлин, но королева упросила его остаться (развернув его кресло в противоположную сторону, разумеется) и настояла на том, что оденется сама, как одевалась все годы до того, и, конечно, не забыла, как это делается…

Ги попросил избавить его от подробностей.

Наконец Джейн закончила свой туалет. Принц через смежную дверь прошел в свои покои, надел свои, соответствовавшие фигуре, брюки, простую накидку и вернулся к Джейн.

Потом они ждали.

И еще ждали.

И снова ждали.

Час проходил за часом. На небесах пока еще не виднелось предвестий рассвета, но он явно был уже не за горами.

Джейн по своему обыкновению принялась мерить шагами комнату. В голове у Ги мелькнула мысль: не иначе как придется укреплять здесь пол. Ведь сколько километров она уже исходила по нему всего за… За девять дней в роли королевы.

Наконец раздался стук в дверь.

Ги открыл ее. На пороге стоял тот самый слуга, которого отправили с поручением.

– Ваша милость, я отправил гонцов ко всем членам Совета… Большинство из них проживает поблизости, некоторые – подальше, кое-кого пришлось долго отыскивать, ну… и…

– Ну и что?! – воскликнул Ги. – Все собрались?

– Нет, милорд.

– Что ж, неважно. Мы, не мешкая, встретимся с теми, кто уже прибыл. – Становилось совсем поздно, и ему очень хотелось закончить дело до наступления «часа коня».

– Но, сэр, не приехал… никто.

– Никто?!

– Прошу прощения, сэр, – никто. Ума не приложу, куда они все подевались. Я обратился за помощью к королевским гвардейцам – правда, не знаю, насколько они старались…

Вдруг слуга замолчал на полуслове и… убежал.

– Ги? – спросила Джейн из глубины комнаты. – Ну, что там?

Принц вышел в проходную галерею, королева последовала за ним.

В коридорах стояла странная даже для предрассветного часа мертвая тишина. Поднявшись на самый верх Белой башни, они подошли к окну, выходившему, по их расчетам, на лагерь восставших. Ги высунул голову наружу и сразу увидел солдат. Солдат и знамена с гранатом, вышитым на поле из роз.

– Что ты видишь? – едва слышным шепотом спросила Джейн.

– Войска у ворот. – Ги изо всех сил старался не показать ей своего страха. – Войска Марии.

Глава 16

Эдуард

– Ну, далеко еще? – раз в сотый поинтересовался Эдуард.

– Ровно на пять минут ближе, чем в последний раз, когда ты спрашивал, – ответила Грейси.

– Когда же мы будем на месте?

– Через сутки. А то и через двое, если все время останавливаться и задавать дурацкие вопросы.

Король вздохнул. День за днем, день за днем тащась по густому лесу под бесконечным, похоже, дождем, промокнув и продрогнув до костей, он смертельно устал.

У него болели ноги, пульсировали виски, ему не давала покоя пораненная лодыжка, его донимали приступы кашля и головокружения.

Видимо, яд все еще действовал – подтачивал организм Эдуарда.

Но сейчас не это составляло главный предмет его беспокойства. Пару дней назад на дороге стали появляться солдаты. Их вид внушал Эдуарду беспокойство и страх, ибо шагали они под знаменами не с красным рыкающим львом, знаменовавшим его правление, но с гранатом на поле из роз.

То есть с эмблемой Марии.

И шли они на Лондон.

А это значит – дела складываются более чем скверно для Джейн.

– А нет ли какого-нибудь способа попасть туда побыстрее? – не унимался король.

Грейси притворно-сладко улыбнулась ему через плечо.

– Знаешь, путь занял бы гораздо меньше времени, если бы ты превратился в птичку и сел мне на плечо. И тише, и скорее.

Об этом они уже заговаривали раньше.

– Нет. – Эдуард никогда не допустил бы, чтобы его несла женщина. Как же потом она сможет видеть в нем мужчину, если сама и доставит его в безопасное место? – Я имел в виду: если бы мы шли по главной дороге…

Об этом тоже речь уже заходила.

– Ни за что, – решительно отказалась она. – Последнее, что нам сейчас нужно, – это наткнуться на военный патруль или, того хуже, на Стаю. Надо прятаться.

– Ну, тогда, возможно, стоило бы достать лошадь…

Грейси резко остановилась и обернулась к нему.

– Достать лошадь? А что, ты знаешь поблизости каких-нибудь милых доброжелательных фермеров-благотворителей, готовых раздавать своих лошадей за здорово живешь?

Он язвительно изогнул бровь.

– Но ты ведь воришка, не так ли?

Во всяком случае, именно так она ему отрекомендовалась: похитительницей кур, профессиональной разбойницей с большой дороги – а если нужда заставит, то и домушницей, и карманницей иногда. С законом дела у нее обстояли весьма неладно, и она нисколько этого не скрывала. Эдуарду приходилось только удивляться, как это можно достичь во всех этих темных делишках такого филигранного мастерства всего лишь к годам (она сказала, что ей семнадцать), поскольку, когда речь заходила о прошлом, Грейси теряла всякую словоохотливость. Впрочем, и о нынешней своей жизни она говорила уклончиво.

– Конокрадство карается смертью, – напомнила Грейси.

– Однако если у тебя есть знакомый король, который тебя помилует…

Грейси уперла руку в бок, и Эдуард тут же пожалел, что напомнил ей о том, кто он. С тех самых пор, как он признался в этом, девушка пребывала словно не в настроении. То есть нет – в основном казалось, что попутчик ей вполне по душе, она была к нему добра, часто искренне весела, а иногда даже восхитительно и пугающе кокетлива; но то и дело, очевидно вспоминая, что ее случайный знакомый – не просто знакомый, а король Англии, она погружалась в мрачную задумчивость. Или того хуже – начинала огрызаться.

Как вот теперь, например.

– Однако, сир, – она частенько называла его «сир», и всегда таким тоном, будто насмехалась, – возможно, вы не заметили, но люди вокруг совсем не в курсе ваших королевских прав. Мы не можем щелкнуть пальцем и заполучить экипаж с золотыми колесами, запряженный четверкой прекрасных белых коней, чтобы ехать куда нашей душе угодно. Придется обходиться своими двоими.

Эдуард хотел было придумать достойный ответ, но до того запыхался, что пришлось остановиться и прислониться к стволу большого дерева, чтобы отдохнуть.

Оценив гримасу мучения на его лице, Грейси повернулась к западу и прищурилась, глядя на стремительно заходящее солнце.

– Здесь остановимся на ночлег.

Она прислонила походный узелок к ближайшему пню и принялась торопливо устраивать импровизированный лагерь.

– Я еще могу идти, – прохрипел Эдуард, глядя, как она суетится, собирая хворост.

Она не обратила на эти слова никакого внимания.

– Что ж, как угодно, – милостиво изрек он, когда костер был уже разожжен. – Если ты устала, давай сделаем привал.

Словно в пику его снисходительному тону, вероломное тело буквально рухнуло на землю у огня, страстно стремясь поближе к теплу.

– С тобой все в порядке? – поинтересовалась Грейси.

Он открыл глаза и прочистил горло.

– Разумеется. Я чувствую себя отлично. И согласился остановиться тут лишь потому, что знаю: хрупкий женский организм нуждается в отдыхе чаще мужского.

Она фыркнула.

– Что ж, ладно. Жди здесь. Мы с моим хрупким организмом скоро вернемся. – Она наклонилась, чтобы разуться.

Эдуард изо всех сил старался не слишком глазеть на ее тонкие лодыжки (при королевском дворе подобное зрелище было категорически недоступно – вид оголенных женских лодыжек считался в те времена неприличным), но совсем уж отвести глаза не мог.

Лодыжки у нее дивные, подумал он. То, что надо.

Грейси подняла взгляд, словно почувствовав, что Эдуард ее разглядывает.

– Хотите нарисовать мой портрет, сир? На него можно смотреть не украдкой. Он всегда будет в вашем распоряжении.

Он вспыхнул, отвел глаза и хорошо сделал, потому что в то же мгновение она повернулась к нему спиной, одним движением сбросила всю одежду и осталась совершенно обнаженной секунды на три, которых как раз хватило Эдуарду, чтобы заметить ее маневр боковым зрением. А затем вспыхнул свет, и на месте, где только что стояла Грейси, появилась маленькая рыжая лисица – с заостренными ушками, усиками и пушистым хвостом с белым кончиком.

Да, Грейси была лисичкой. В самом деле. Настоящей лисичкой (ужасно мило, не правда ли?).

Бесшумно, как тень, лисичка скользнула за кусты.

Наступила темнота. Эдуард смотрел, как на небе одна за другой загораются звезды. Дождь наконец прекратился, остался лишь легкий ветерок, приятной прохладой освежавший ему лицо. Где-то в кронах деревьев ухала сова. Ночь была прекрасна.

В такие ночи тянет поразмышлять. А Эдуард к тому же остался один.

Но тут надо заметить, что находиться в одиночестве он вовсе не привык. Прежде, за всю его недолгую жизнь, ему редко когда удавалось остаться наедине с собой дольше, чем на пятнадцать минут. Он был словно яркое солнце, вокруг которого по ближней орбите вечно вращается целый сонм людей. Людей, следивших за тем, чтобы он не подавился едой. Людей, помогавших ему взобраться в седло. Людей, учивших его латыни. Людей, расчесывавших ему волосы. Людей, наполнявших его бокал, когда тот пустел (хотя он никогда не пустел, поскольку люди постоянно наполняли его). Даже когда король спал, у дверей его комнаты стояли люди, охранявшие его покой.

И вот, как мы уже сказали, Эдуард остался совсем один. С одной стороны, этот факт доставлял ему несказанную радость (можно было сколько угодно чесаться – никто не увидит, никто не осудит), а с другой – вселял смутную тревогу (что, если он вдруг поперхнется?).

Эдуард вполне мог использовать это драгоценное время для обдумывания множества важных вещей: что он будет делать после того, как доберется до Хелмсли и найдет бабушку? Где отыскать средство от яда, которым его травили? Какова природа преданности и предательства и многого ли они стоят? Как трудно найти подлинно верное плечо в этом мире – особенно если ты король. Как вернуть себе престол? Ну, или хотя бы – что там поделывает бедная маленькая кузина Джейн, на которую наступает целая неприятельская армия? Но ни о чем таком Эдуард думать не стал.

Он думал только о Грейси. О том, что она – лиса (о легкой иронии судьбы, заключенной в этом факте, он знать не мог, ведь в английском языке, насколько нам известно, термин «лиса» или «лисичка» стал синонимом женской привлекательности только после 1967 года, когда Джими Хендрикс исполнил свою знаменитую композицию Foxy Lady[15]). О том, что она, несомненно, воровка (с другой стороны, Эдуарду было совершенно ясно: хоть Грейси и преступница, то, как минимум, весьма и весьма необычная). И о том, что ему смертельно хочется поцеловать ее.

Эта последняя мысль поразила его как гром среди ясного неба. Из всех девушек на свете Грейси в последнюю очередь годилась ему в партнеры для первого поцелуя, и Эдуард это прекрасно понимал. Он – король Англии, она – шотландка-карманница.

И все же, как ни фантастически, как ни безумно это звучало, ему хотелось поцеловать именно ее.

Она – та самая, решил он. Та счастливая девица, которую он поцелует.

Оставалось только придумать, как, при каких обстоятельствах этот поцелуй «осуществить».

В прошлом, если Эдуард хотел чего-нибудь, ему достаточно было попросить. И он не сомневался: если бы дело происходило при дворе, ему достаточно было бы просто приблизиться к нужной даме и сказать: «Леди Такая-то, мне угодно пригласить вас подойти поближе и прижать ваши губы к моим», и это желание в буквальном смысле стало бы для нее законом. Даже «пожалуйста» не пришлось бы говорить.

В лесу, однако, дело обстояло по-другому. Во-первых, как «великодушно» заметила Грейси, здесь он – не король. Во-вторых, что-то Эдуарду подсказывало: если идти в открытую и прямо предложить Грейси поцеловать его, она рассмеется ему в лицо. В-третьих, он же не просто хотел поцеловать Грейси. Он хотел, чтобы она хотела, чтобы он поцеловал ее.

А как заставить ее захотеть этого? Эдуарду почему-то казалось, что там, в сарае, в какой-то момент она была не прочь обняться с ним. Во всяком случае, она так на него посмотрела. Он неловко поежился у огня. Но потом ведь она сразу отстранилась и постаралась как можно скорее убежать… Позднее Грейси ему помогла. Но теперь бросила одного.

Непонятные, сложные существа эти женщины.

Кусты зашуршали, и через них просунулась головка Грейси-лисы. Она забавно тявкнула – видимо, давая Эдуарду понять, что пора отвернуться и дать ей возможность одеться. Король уставился на свои ступни, последовала короткая эзианская вспышка, Грейси-девица схватила свои пожитки и снова скрылась за стеной деревьев.

Когда наконец она предстала перед Эдуардом, в руке у нее болтался мертвый кролик, а под мышкой был зажат какой-то сверток. Его она швырнула королю. Тот с интересом развернул полученное. Нельзя не признать: всякий раз, когда Грейси на время удалялась побродить, возвращалась она с чем-нибудь очень полезным; сперва с парой брюк (ибо в них Эдуард нуждался в первую очередь), затем с потрепанным плащом, с льняной рубашкой и теплым шерстяным одеялом. Там добывала краюху хлеба. Тут – флягу воды. Слегка ржавый, но еще вполне приличный меч. И наконец, pièce de résistance[16] – сапоги. Пара отличных мягких сапог – точно по его ноге. Откуда она все это берет, король представления не имел. И решил даже не спрашивать.

В нынешнем свертке оказалось два носка из разных пар.

– Спасибо, – просто сказал он и тут же скинул сапоги, чтобы натянуть носки.

– Не за что. – Она даже не взглянула на него, села на пень напротив костра и достала из-за пояса охотничий нож с красивой, инкрустированной жемчугом рукояткой. Когда Грейси одним ударом разрезала брюхо кролика и вывернула шкурку наизнанку, у Эдуарда сжались все внутренности. Прежде бóльшая часть его пищи поступала на стол уже приготовленной, «оформленной» и выглядящей как пища, а не в виде маленьких беззащитных зверьков.

Он вспомнил мышь, которую заглотил, будучи птицей. В желудке тяжело заурчало. С усилием он снова перенес внимание на носки.

– А на пятке-то дырка, – заметил Эдуард.

– Правда? – Продолжая разделывать кролика, она даже не подняла глаз. – Хочешь, чтобы я зашила?

– Было бы очень мило с твоей стороны, – довольно согласился он. – Когда у тебя будет время.

– И огонь у тебя почти погас – мне раздуть его заново?

– Если это нужно, чтобы зажарить кролика.

– А заодно уж и рубашку тебе погладить, да?

– Ну, она и вправду немного помялась, – осторожно отозвался король, хоть и не понял, каким образом она собирается это сделать здесь, в лесу.

Под ноги ему грубо шлепнулась отвратительная масса кроличьих потрохов. Он охнул и, подняв голову, увидел, что Грейси стоит прямо над ним, расставив ноги, и в ее зеленых глазах пылает ярость.

– Я тебе не прислуга и не девчонка на побегушках! – Она потрясла у Эдуарда перед носом выпотрошенным кроликом. – Я обещала тебе помочь и помогу, но приказов выполнять не стану. Ты мне не король, и я тебе – не подданная. Так что не смей помыкать мною.

Опешив, он только и смог что моргнуть.

– Я не… не собирался тобой помыкать и взваливать на тебя всю работу. Просто я…

Она скрестила руки на груди.

– Раньше мне никогда не приходилось самому за собой ухаживать, – пробормотал он, уставившись в пальцы ног. – Я не знаю, как это делается.

Несколько мгновений Грейси оставалась неподвижной. Затем Эдуард услышал, как она отошла, и решился посмотреть вокруг. Насадив кролика на ветку, девушка жарила его над костром. Ее черные кудри разметались по плечам. Она с мрачным выражением глядела на пламя.

Сердце короля упало. Она его ненавидит. Наверное, соображает, как бы поскорее от него избавиться.

– Прости, – мягко проговорил он.

Она подняла голову и встретилась с ним взглядом. Ее лицо в бликах огня словно само полыхало.

– И ты меня прости, – сказала она наконец. – Не стоило на тебя нападать. Видно, они меня слишком легко раздражают.

– Они?

– Английские короли.

– Ах, вот оно что. Да, я заметил. Но ничего, хоть ты на меня и напала, я вроде цел. По крайней мере, пока.

На ее щеках появились те самые ямочки, она изо всех сил пыталась не улыбнуться в ответ. Надежда широким потоком хлынула обратно в грудь Эдуарда. Может, он ей все же немного нравится?

– Пожалуй, это не твоя вина, – продолжала Грейси. – Ты привык, что у всех вокруг только и забот – тебя обслуживать, и они с ног друг друга сбивают, чтобы первыми тебе угодить.

– Да, – признался он, но не решился добавить, как часто чувствовал себя при этом заточенным в золотую клетку. Как жаждал научиться делать все сам…

– И твои дни проходили в составлении указов, а не в заботе о тепле и пропитании, – закончила она.

Он пожал плечами.

– Честно говоря, и декреты-то в основном составляли советники. – Сказать по чести, управление страной всегда представлялось ему делом не более интересным, чем наблюдение за ростом травы, так что он с радостью спихивал его на других. Ведь затем они и нужны – так примерно он рассуждал.

– Так чем же ты занимался? – удивилась Грейси. – Ел, пил и веселился дни напролет?

– Нет, – усмехнулся Эдуард, но тут же начал припоминать: день короля начинался с того, что слуги его одевали. Затем – утренняя трапеза в личных покоях на блюдах из чистого серебра. Долгие часы занятий с наставниками – с самыми учеными людьми во всем государстве. Обед. В послеобеденные часы (по крайней мере, до того как он заболел) – игра в теннис или упражнения в стрельбе из лука и фехтовании. Еще он недурно владел лютней и иногда вместе с придворными играл нетрудные пьесы. Охотился. На оленей. Медведей. И (боже!) на лис.

Ему пришло в голову, что все это время он лишь готовился к роли короля, но в сущности им не был.

Эдуард откашлялся и переменил тему:

– А во сколько лет ты… открыла в себе эзианскую сущность?

– О, я всегда знала, кто я, – ответила Грейси, аккуратно поворачивая кролика другим боком к огню. – Эзианами были мама и папа, и все мои тетки, и дядьки, и двоюродные тоже. Если б я родилась другой, меня бы это страшно разочаровало.

– Но когда ты поняла, что ты именно лиса? – допытывался он.

Грейси пожала плечами.

– Среди шотландцев много лис. Ну, еще благородных оленей, ланей, куниц, косуль и всякой загонной дичи – да, мы такие. А то почему же англичане так любят на нас охотиться, как ты думаешь?

Он сглотнул. Англичане. Такие, как он, Эдуард. Хотя вина за вражду между Англией и Шотландией целиком лежит, как он считал, на его отце и уж никак не на нем – ну, если не считать истории с Марией Стюарт[17].

– Почему же ты мне помогаешь? Ты – шотландка, я – англичанин, значит, нам, скорее, пристало убить друг друга?

Грейси сняла с костра импровизированный вертел и снова достала нож, чтобы разрезать готового кролика.

– Я всегда питала слабость к самым слабым и жалким созданиям в этом мире, – объяснила она.

– Понятно. Спасибо, – криво улыбнулся он и тут же обжег губы горячим мясом. – Господи, как горячо!

Девушка протянула ему флягу с водой, и Эдуард с благодарностью принял ее.

– Так расскажи мне про эту бабушку, которая должна спасти твое аховое положение. – Грейси хватило ума подуть на мясо, прежде чем вгрызться в него зубами. Несколько мгновений Эдуард просто молча наблюдал за нею. – Она живет в Хелмсли?

– Ах да. Старая королева-мать, – пояснил Эдуард. – Елизавета Йоркская, мать моего отца. Ее объявили умершей еще полвека назад, раньше, чем мой отец взошел на трон. Но на самом деле она не скончалась, а была отправлена в Хелмсли, где с тех пор и живет.

– Почему?

– Потому что она скунс.

Грейси прыснула.

– Скунс?!

– То есть эзианка, а в то время эзианство было вне закона, – продолжал Эдуард, на сей раз более осторожно отрывая зубами кусок кролика, – но дедушка очень любил жену, по-настоящему любил, поэтому вместо того чтобы привязать ее к шесту и сжечь, он решил только инсценировать казнь, а ее самое тихонько отослал подальше. Раз в несколько лет во время путешествий по стране мы ее навещали: Мария, Бесс и я, и иногда еще кузина Джейн, ведь ей бабушка приходится прабабушкой. Она уже очень старая – лет под девяносто, наверное. И совсем не соблюдает этикета. Однажды она так разозлила отца, что тот обернулся львом, и мы боялись, что он сожрет ее, но она тут же стала скунсом и выпустила вонючую струю ему прямо в морду. Он потом две недели не мог от запаха избавиться.

– Похоже, мне она понравится, – ухмыльнулась Грейси.

– Мы с Джейн ее обожали. Ей очень нравилось играть с нами во всякие игры. Тебе, наверное, знакомо ее лицо, оно на даме червей в карточной колоде.

– Правда? – Грейси уже расправилась со своей половиной кролика и швырнула кости в кусты. Она всегда ела быстро, без малейшего намека на хорошие манеры. Так, словно в любой момент была готова все бросить и бежать.

Эдуард, со своей стороны, явно наслаждался мясом и смаковал его не торопясь. Пища, приготовленная на открытом огне, казалась ему вкуснее всего, что когда-либо подавали во дворце. И неудивительно: теперь к моменту любой трапезы он успевал так проголодаться, что прямо-таки чувствовал, как еда восстанавливает потраченные силы. Еда стала для него самой жизнью.

– А что, до Хелмсли действительно остался всего один день пути? – спросил он, закончив свой скромный пир.

– Если больше мы не попадем ни в какую передрягу, то да. – Грейси слизала с пальцев кроличий жир. – Но, как я уже много раз говорила, мы попали бы туда гораздо раньше, если б только ты…

– Как я уже много раз говорил, – перебил ее Эдуард, – мне совсем не светит превращаться в птичку и ехать у тебя на плече, словно ручной зверек. Вообще, если б это было так легко, я бы мог сменить форму и просто полететь туда, верно? А с тобой расстаться.

– Ну, ради меня можешь не задерживаться. – Она откинулась назад, заложив руки за голову, и стала смотреть на звезды. – Лети себе.

– Не могу, – признался Эдуард, – я дороги не знаю.

Она издала что-то вроде смешка.

– К тому же, – мягко продолжил он, – мне, похоже, понравилось быть с тобой.

Возможно, он выдавал желаемое за действительное, но шотландке, кажется, польстило его признание.

– В самом деле? Ну, мне, похоже, с тобой тоже. Во всяком случае, когда ты не ведешь себя как маменькин сынок.

– Спасибо тебе большое, – пробормотал он.

– Да пожалуйста. Хотя лучше тебе улететь, если, конечно, можешь. Для пустельги это расстояние – пара пустяков.

Эдуард покачал головой.

– Становясь птицей, я сразу забываю обо всем на свете. Обо всем, кроме ветра и неба. Просто лечу себе, парю надо всем, и знаешь, это самое захватывающее чувство на свете. Ничем не болен… Не король… Свободен…

Когда он заговорил о полете, она с задумчивым выражением придвинулась поближе. Потом снова уставилась на звезды, в то время как он изо всех сил старался отвлечься от соблазнительного изгиба ее шеи.

– Там, наверху, должно быть, очень красиво, – прошептала Грейси. – Я всегда мечтала летать.

– В том и дело, что я там теряю представление о времени и пространстве, – заметил он. – У тебя тоже так? Звериная натура побеждает?

Она призадумалась.

– Иногда у меня появляются лисьи мысли. Хочется рыть норы. Бегать. Потом этот предсмертный клекот курицы в моих зубах… – Она покраснела, и на ее щеках вновь показались ямочки, а в глазах заплясали неверные отблески костра.

Он сделал вид, что потягивается, а на самом деле просто хотел придвинуться поближе (в исторических книгах об этом, конечно, не написано, но мы должны заметить, что этот жест – потягивание – был тогда впервые применен молодым человеком в присутствии девушки. Таким образом Эдуард изобрел тактику, веками применяемую юношами всех стран и народов).

Грейси не шелохнулась. Пожалуй, оба уже были готовы к поцелую, но как раз в этот миг ветер вдруг переменился, и лица наших героев заволокло едкое облачко дыма от костра. Закашлялись, конечно, оба, но вот только король никак не мог остановиться. Будь проклят Дадли со своими ядами, хитроумными планами и этим мерзким кашлем. Теперь, когда Эдуард едва не выхаркал половину легких наружу, черта с два она его поцелует.

Грейси вскочила на ноги и принялась деловито сбивать огонь.

– Ну, ты-то еще салага, – заметила она, подложив в «стратегически правильных» местах еще несколько поленьев. – Только-только обнаружил свою эзианскую сущность. В свое время научишься ею управлять.

Король вздохнул.

– А ты как управляешь?

– Это не так трудно. Когда я хочу превратиться, набираю воздуху в легкие, чтобы очистить голову, и думаю примерно так: «Стать сейчас лисой – значит найти ужин, а найти ужин – значит послужить юному королю». Вот лиса и выходит на зов. Кстати говоря, – Грейси наклонилась к своему узелку, – она принесла нам десерт.

Девушка вытащила носовой платок, развернула его, и там обнаружилась, поблескивая в свете костра, полная пригоршня ежевики.

Эдуард даже не понял, что произошло. Несколько мгновений ему было хорошо, даже слюнки потекли от одного только предвкушения вкуса ягод на языке, но потом – потом его заколотило, бешеные припадки кашля следовали каскадом, один за другим, глаза закатились, на губах выступила пена. Он едва различал над собой лицо Грейси и ее широко раскрытые в тревоге глаза.

Через минуту-другую тряска прошла. Еще какое-то время он пролежал, скрючившись на боку, измученный, задыхающийся и кашляющий, снова кашляющий без остановки. Потом его вырвало кроликом. Грейси положила прохладную ладонь ему на лоб.

– Какой ты горячий, – пробормотала она.

Увы, это не был комплимент.

– Прости, – прохрипел Эдуард. – Видимо, в моем распоряжении нет одного-двух дней, чтобы добраться до Хелмсли. Я по-прежнему умираю.

Она плотно сжала губы.

– Тебе надо превратиться. Это единственный выход.

Все остатки гордости к этому времени покинули его.

– Как? – еле слышно прошелестел король.

– Я заверну тебя посвободнее, чтобы ты не поранился, привяжу к себе и понесу.

– Привяжешь меня к себе? – прохрипел он, стараясь не сомкнуть упрямо опускающиеся веки.

– Понесу, как мать дитятю, – сказала она и схватила его за руку. – И ты будешь в порядке, и доберемся скорее. Я умею бегать быстрее ветра, даже когда я не лиса. – Она поднесла ладонь Эдуарда к своей груди, и он почувствовал, как сильно и ровно бьется ее сердце. – Доставлю тебя к твоей бабушке в лучшем виде. Обещаю.

– Ладно, – шепнул он, и на губах его заиграло легкое подобие улыбки. – Не стану же я отказываться провести ночь у тебя за пазухой, верно?

Грейси оттолкнула его ладонь.

– Не наглей.

Эдуард тихонько рассмеялся, и в следующую секунду уже был пустельгой. Девушка вздохнула и обернула его плащом – ему стало темно, тепло от жара ее тела и хорошо. Очень-очень хорошо.

…Постепенно он вдруг начал чувствовать слегка неприятный запах. Король потянулся и с удивлением вновь обнаружил себя в человеческом теле, на человеческой кровати и – кажется – укрытым меховыми одеялами. Он открыл глаза. В окружающей темноте горела одна-единственная свеча, но когда его глаза приспособились к темноте, Эдуард различил рядом женскую фигуру.

– Грейси? Где мы?

– Ты в Хелмсли, – ответил голос, начисто лишенный, впрочем, шотландского акцента. Это была Бесс. Она улыбнулась и взяла брата за руку. – Я уже думала, ты не выкарабкаешься.

– Я тоже так думал, – признался он.

– На, выпей, – она поднесла к его губам широкую чашу.

Эдуард выпил и поморщился. В чаше была не вода, а какая-та бурда, столь ужасная на вкус, что на глазах у него выступили слезы.

– Эта штука вытянет яд из твоей крови, – пообещала Бесс. – Бабушкино снадобье.

– Бабушка здесь?

– Конечно, здесь, – раздался грубоватый старческий голос со стороны двери. – Где же еще мне быть, по-твоему?

– Здравствуй, бабуля.

– Здóрово тебе досталось, да, мой мальчик? – сказала бабушка, подошла к окну и отдернула тяжелые бархатные занавески. Теплый свет солнечного полудня ворвался в комнату.

– Бабушка, не нужно называть его мальчиком, – мягко поправила Бесс. – Он ведь все еще король.

– Он мальчик, к тому же с птичьими мозгами, насколько я могу судить, – рассмеялась старушка. – Подумать только, дать себя отравить! Одно слово – ребенок. Да когда я была королевой, меня травили по десять раз на дню. И никто так и не «дотравил».

– Верно, бабуля, – согласился Эдуард. – Дать себя отравить – это не по-королевски.

– Ну, а теперь вставай, – велела она. – Надо разогнать кровь по телу, чтобы противоядие как следует сработало.

Король все еще чувствовал головокружение и вялость, но подчинился. Бесс помогла ему сесть и спустить ноги с кровати. Только теперь он осознал, что на нем – только белая льняная рубашка до середины бедра, украденная Грейси.

– Э-э, а где мои брюки?

Бабушка скорчила гримасу.

– Ради бога! Чего я там не видела? – Она подошла поближе и ткнула его ладонью под ребра. – Давай поднимайся.

Он встал, отметив по ходу дела, что от бабушки попахивает так же неприятно, как всегда, но, как ни странно, скунсий запах облегчил его головную боль. Конечно, он все еще был слаб, опустошен, не говоря уже о том, что полугол, но все же ему стало гораздо лучше.

Наверное, теперь он не умрет.

В дверях появилась Грейси – и тут же уставилась прямо на его мраморно-белые ноги.

– Ваше величество, – кивнула она с ухмылкой и даже сделала реверанс – весьма неуместный, учитывая, что на ней по-прежнему были штаны.

А может, лучше ему все же умереть, а?

Впрочем, как уже заметила бабушка, чего она тут не видела?

Старая королева и Бесс переводили взгляд с Грейси на Эдуарда и обратно – видимо, эта сцена их развеселила. Затем Бесс, словно опомнившись, метнулась куда-то и принесла брату брюки. Стараясь не обращать внимания на собственное пылающее от смущения лицо, он позволил ей натянуть их на себя – сначала одну штанину, потом другую. Едва застегнув этот предмет одежды, Эдуард резко вскочил на ноги и, отстранив Бесс со словами: «Я сам» (она пыталась помочь ему даже с застегиванием), медленно, но твердо пересек комнату. За окном стоял погожий летний денек: пели птички, внизу, в полузаброшенном саду, мерно колыхались зеленые травы, небо светилось такой голубизной, словно дождей на Земле не бывает вовсе.

– Давно мы уже здесь? – спросил король.

– С сегодняшнего раннего утра, – сообщила Бесс.

Значит, и суток не прошло. Грейси домчала его сюда меньше чем за день. Он обернулся к ней.

– А ты быстро бегаешь – для девушки, конечно.

– Ну, честно говоря, я остановила по дороге одного знатного господина и позаимствовала его лошадь, – призналась Грейси.

Это карается смертной казнью, вспомнил король.

– Ты спасла мне жизнь.

Ямочки на щеках не замедлили появиться.

– Все, что в силах девушки, – к вашим услугам, сир.

– А она мне нравится, – громко заявила бабушка. – Ты играешь в карты, моя милая?

– Немного. А вы, я слышала, – сама дама червей? – уточнила Грейси, чем явно лишь усилила симпатию к себе старой дамы.

– Сейчас не до карт, бабуля. – Бесс приняла такой торжественный вид, что на мгновение слега напомнила Эдуарду Марию.

Ну да, Мария. Ее солдаты идут на Лондон…

Старая королева вздохнула.

– Ну, тебе, может, и не до них, а мне – в самый раз. Идем со мной. – Она схватила Грейси за руку и потащила за собой к выходу. – Я научу тебя играть во «все козыри».

– Только следи за ее рукавами, – бросил им вслед Эдуард, – а то никогда неизвестно, что в них припрятано.

Грейси в ответ скорчила мину, которая могла бы значить что-то вроде: «Профессионала за руку не схватишь», и короля даже подмывало предупредить бабушку, что эта шотландка гораздо хитрее, чем кажется на первый взгляд. Но они уже ушли.

– Нам надо поговорить. – Бесс понизила голос.

Эдуард вернулся к окну и прислонился к раме. Сестра затворила дверь и пододвинула стул вплотную к нему.

– Давай, Бесс, – юноша внезапно почувствовал новый прилив усталости, – рассказывай, что там за это время случилось.

– Джейн стала королевой, как ты и хотел.

– Как хотел Дадли, – поправил он угрюмо.

– Герцог собирался схватить нас с Марией и бросить в застенки Тауэра, чтобы устранить угрозу для Джейн, – продолжала Бесс, – но мне удалось ускользнуть прямо из-под носа его людей. А Марии обо всем донес один из ее самых пронырливых шпионов, и она бежала в свое поместье в Кеннигхолле, а оттуда – во Фландрию, чтобы заручиться поддержкой императора Священной Римской империи. В общем, ей удалось собрать войска, и, насколько я знаю, сегодня утром она уже отвоевала себе трон.

– Нам пора собираться, – решил Эдуард. – Мне нужно немедленно отправляться туда.

Бесс покачала головой.

– Мария всегда к этому стремилась: устранить тебя и возложить корону на свою голову, чтобы раз и навсегда избавиться от эзиан и вернуться к прежним жестким порядкам. Ее теперь ничто не остановит.

Он вспомнил, как старшая сестра прижимала к его рту кусок отравленного пудинга. Чтобы уж наверняка…

– Так она с самого начала была в сговоре с Дадли?

– Нет. – Бесс поджала губы. – Мы с Марией случайно узнали, что герцог задумал сжить тебя со свету. Однажды мы шли повидать тебя и случайно услышали разговор между доктором и няней насчет «особого ингредиента», который надо добавить в ежевику. Когда Мария прямо выложила все Дадли, он стал утверждать, будто очищает путь к престолу для нее. Хотя я-то уверена: он всегда желал, чтобы правила Джейн, а Гиффорд правил ею, а сам он – Гиффордом. Но Мария поверила и согласилась подыгрывать ему. Ну, и я тоже согласилась – притворно. И сразу начала искать способ тебя спасти.

– Например, при помощи миски с абрикосами, – припомнил он. – Ты тогда меня действительно спасла.

Она кивнула и нежно улыбнулась Эдуарду.

– Ты мой младший братик. Не могла же я просто позволить злодеям причинить тебе вред.

– Но Мария тоже моя сестра, – заметил Эдуард. – И, Господи помилуй, даже моя крестная мать! Как же она могла присвоить себе мое право первенства?! Я – законный король!

Вспышка эта вызвала у него новый прилив усталости. Бесс пришлось даже уступить ему кресло, и он не мог удержаться от того, чтобы не плюхнуться в него.

– Я король, – пробормотал он словно во сне.

– Для Марии – уже нет. – Она положила руку ему на плечо. – Уже нет.

Глава 17

Джейн

Никакой битвы за престол не было.

Не прошло и нескольких минут после прибытия Марии, как солдаты в красных мундирах заполонили замок, отобрали у Гиффорда шпагу (он, впрочем, и не собирался пускать ее в ход), а руки ему и Джейн связали веревками. Потом, приставив к спинам мечи, их со всей поспешностью препроводили вниз по лестнице и далее по коридорам Тауэра.

– Я попробую ее урезонить, – обронила Джейн, когда они входили в тронный зал.

– Думаешь, это поможет? – Гиффорд был бледен, но храбрился – это она прочитала на его лице.

– Не знаю. Но предоставь говорить мне. Всем известно – Мария ненавидит эзиан.

– Знаешь, просто глядя на меня, невозможно угадать мое эзианство. Я в брюках хвост не прячу.

– Пусть так – все равно… Кстати, если бы ты умел управлять своим даром, сейчас нам это очень помогло бы.

Тронный зал уже был битком набит военными и придворными вперемешку. Фрейлины тоже собрались там. Некоторые из них выглядели бледными, другие стояли, выпрямившись и задрав носы, словно давали понять, что никогда не считали Джейн достойной королевского звания.

Тут же была и леди Фрэнсис. Увидев свергнутых супругов, она подняла взгляд, но старалась не смотреть в глаза дочери. Кто-то из стражников подтолкнул Джейн поближе к трону, на котором поджидала Мария.

Старшая сестра Эдуарда восседала, откинувшись назад, уже с короной на голове. На ней было малиновое платье из камчатной ткани с расшитым розами подолом. Выглядела она поистине царственно – так, словно всю жизнь готовилась к этому моменту.

– Джейн, – сладким голосом произнесла Мария, слегка подавшись вперед, – надеюсь, вам не причинили вреда?

Джейн стояла перед троном, который лишь недавно занимала сама, стараясь, насколько это возможно, сохранять прямую осанку, и скользила взглядом по толпе собравшихся: аристократы, члены Тайного совета и впереди всех – Джон Дадли, герцог Нортумберлендский.

– Вы… – пролепетала Джейн. – На чьей же вы стороне?

Ответом ей была лишь уклончивая улыбка.

– Джейн! – В голосе Марии послышались нотки раздражения. – Вам не причинили никакого вреда?

Джейн снова перевела взгляд на Марию.

– Вы сидите в моем кресле.

Толпа заволновалась, но Мария лишь улыбнулась.

– Джейн, дорогая, несомненно, вы знаете, что сумели занять его только лишь в результате чужих интриг. Законной наследницей, до тех пор пока у Эдуарда, – при упоминании имени покойного короля ее голос дрогнул, – не появится отпрыск, была я.

– Эдуард изменил закон о престолонаследии. Последним указом перед смертью. – Джейн старалась не смотреть на лорда Дадли. Не сам ли он недавно, на этом самом месте, объявил об этом? А теперь что? Признает новую королеву?

– Мне жаль вас, Джейн. – Мария задумчиво покачала головой. – Вы были втянуты в эту игру, не имея ни малейшего понятия о том, как в нее играют.

– Эдуард оставил престол мне. – Джейн по-прежнему говорила тихо, но твердо. – Он переменил порядок наследования.

– Мой брат был болен. Определенные силы при дворе убедили его подписать нелепые бумаги. Эти силы все поставили на кон. – Мария пристально поглядела на лорда Дадли. – Им был предоставлен выбор – такой же, какой я сейчас намерена предоставить и вам.

– Но вы не имеете права на престол, – возразила низложенная правительница, хотя и чувствовала при этом – точно так же, как несколько дней назад, что и она таких прав не имеет. Но Джейн, по крайней мере, это знала, а вот Мария, похоже, считала, что поступает абсолютно законно.

– Тайный совет так не считает.

Значит, Тайный совет проголосовал за передачу власти Марии? В Джейн словно иглу вонзили. Как они посмели изменить ей? Невозможно! И это после того как они так расхваливали ее в первый день ее царствования – неужели она не заслужила с их стороны верности или хотя бы простого уважения?

– Как я уже сказала, – продолжала Мария, – мне угодно проявить милосердие. Я даю всем возможность присягнуть мне.

Гиффорд, хранивший все это время молчание, вдруг наклонился к Джейн так низко, что его губы оказались у самого ее уха.

– Мне надо убираться отсюда, – прошептал он взволнованно. – Уже почти утро.

Чистая правда. Она и сама чувствовала дыхание рассвета за окнами. А «урезонить» Марию, похоже, никоим образом не удастся.

– Дайте нам время до заката, – умоляющим голосом произнесла она. – Нам нужно поразмыслить…

– Тут не о чем размышлять, – перебила Мария, – нужно просто сказать «да» или «нет».

Гиффорд начал переминаться с ноги на ногу.

– Джейн…

– Я почти не спала и ничего не ела, – попробовала возразить Джейн. – Мне нужен отдых перед тем, как принять решение. Подумать. Прошу, если только вы…

Но было уже поздно. В оконный проем ворвался первый солнечный луч. И сразу же рядом с Джейн вспыхнул другой, совершенно иной природы. Послышался треск рвущейся одежды, затем цокот копыт по мраморному полу.

От рядов придворных донесся вопль ужаса. Стражники с мечами наголо ринулись вперед.

Мария подпрыгнула на троне.

Сердце Джейн упало.

Гиффорд превратился в коня.

На секунду в голове свергнутой королевы мелькнула мысль вскочить на него и умчаться – только их бы и видели (конечно, это было бы вопиющим нарушением Лошадиного правила № 3: никаких наездников). Но в нынешнем состоянии Гиффорд вряд ли смог бы сориентироваться в узких винтовых лестничных пролетах. Кроме того, хотя он прижался к ней, словно бы отчаянно желая защитить, взобраться на его спину у нее не было никакой возможности. Руки все еще были связаны за спиной.

– Схватить их! – скомандовала Мария.

Солдаты оттащили Джейн. Изворачиваясь всем телом, она пыталась вырваться, а Гиффорд ржал и брыкался, но один из стражей поднес меч прямо к его длинной шее. Другой приставил кинжал к горлу Джейн.

Глаза девушки и коня встретились. Оба прекратили сопротивление.

– Ну и ну! – Мария снова устроилась на троне и заговорила тем же сладким голосом, что и вначале, но на сей раз Джейн услышала в нем что-то очень похожее на презрение. – Вот так сюрприз.

Третий гвардеец набросил Гиффорду на шею веревку. Тот и ухом не повел. Четвертый подошел сзади к Джейн, перерезал веревки, связывавшие ее запястья, и заменил их железными оковами. Это уже был явный перебор.

– Моя дорогая Джейн, – сказала Мария, – мой покойный брат испытывал к вам нежную привязанность. Я делаю вам это предложение в память о нем. И еще, как я уже сказала, мне вас жаль. Не только потому, что вы не могли постичь даже основ игры, затеянной вокруг вас, но и из-за этих жутких рыжих волос. Они просто… не хочу показаться грубой.

«Да уж, – подумала Джейн, – ты хочешь только похитить мою корону и убить моего мужа». Она повернулась к Гиффорду, тот не шевелился. Они были женаты так недолго – о, совсем недолго. Самую малость, собственно говоря. Она не знала его любимого цвета и блюда – кроме, конечно, яблок, но это всего лишь лошадиные дела. Более того, она подозревала, что он сыграл свою роль в дьявольской интриге, использовал Джейн так же, как все остальные, но сейчас это не имело для нее значения. Что с ним будет? Что будет с ними обоими?

– Мое предложение более чем великодушно, и я призываю вас принять его, – продолжала между тем Мария.

– Я все еще не до конца понимаю, в чем оно состоит, – оцепенело отозвалась Джейн.

– Боже! Прошу прощения. Я думала, это так очевидно. Вам надлежит сделать то, что уже сделали все остальные. – Мария жестом указала на леди Френсис и лорда Дадли. – Присягнуть мне как законной монархине и отречься от зла. От еретиков. От эзиан.

Ну, конечно же.

– Милая маленькая Джейн. Я знаю, вам нравится болтовня об этих эзианах, о героях прошлого и прочей ерунде. Вы молоды, и вас привлекают подобные вещи, но пора уже и повзрослеть. Осудите эзиан, прокляните их всех, и вашего мужа в том числе, и вы сможете спокойно дожить остаток своих дней в изгнании. Я даже устрою так, что вас отправят в монастырь. Там вам будет спокойно и уютно.

– А если я откажусь?

Мария резко провела ребром ладони по горлу.

– Я полагала, что об этом вы тоже легко догадаетесь, учитывая массив прочитанных вами книг. Видимо, я переоценила ваш интеллект.

Джейн посмотрела на мать. Та кивнула, глазами умоляя ее сдаться. Сдаться так же, как сдалась, видимо, она сама.

В тронном зале воцарилось молчание. Все ждали ответа Джейн.

– Что ждет моего супруга? – произнесла она наконец.

Мария с притворной грустью покачала головой. Глаза ее при этом сверкали яростью.

– Утром его сожгут на костре.

Джейн судорожно поднесла ладонь к губам – точнее, поднесла бы, если б руки не были скованы. Металл больно впился в ее запястья.

– Нет, – выдохнула она. – Не губите его. Это не его вина!

Мария откинула голову назад.

– Так вы знали о его омерзительном свойстве?

Джейн устремила колючий взгляд на Дадли.

– Разумеется, я ни малейшего понятия не имел, ваше величество, – воскликнул герцог. – А то, что Гиффорд уходил из дома и возвращался, когда ему заблагорассудится, и не желал являться ко двору, – так мне думалось, это нормальное поведение для юноши. У меня и в мыслях не было, что у него имеются более темные тайны.

– Это ложь! – выкрикнула Джейн, но никто не обратил на нее внимания.

– Мне истина открылась на следующее утро после свадьбы. Никто не удосужился, – тут она снова взглянула на герцога, – меня предупредить.

– И вы очень удивились? – медоточивым голосом поинтересовалась Мария.

– Естественно.

– Так вы проклинаете его гнусное колдовство? Отрекаетесь от уз брака? – Мария наклонилась вперед. – Все просто. Объявите себя во всеуслышание единосущницей – и спасете себе жизнь. Откажетесь – и вы погибли.

Джейн закрыла глаза. У нее ныли плечи. Горели огнем запястья. Жидкое тепло текло по ладоням – струилась кровь. Никогда в жизни с ней не обращались так жестоко, и часть ее отчаянно стремилась крикнуть: «Да! Я отрекаюсь от него, отправлюсь в монастырь и проведу там остаток своих дней».

Но тогда Гиффорд погибнет.

Он не оставил ее в беде.

Пусть бывший ловелас и пьяница, да еще к тому же (прямо сейчас) конь, но сегодня он доказал, что нет у нее в мире человека ближе и преданней. И это несмотря на то, как она с ним обращалась, несмотря на ее обвинения, издевательства и метание подушек. Он попытался предупредить ее. Он не бежал, увидев вражескую армию. Не переметнулся на сторону противника.

Как же теперь ей бросить его в беде?

В течение всего этого «собеседования» Гиффорд-конь стоял, склонив морду чуть не к самому полу: воплощенная покорность судьбе. Теперь, однако, он поднял голову. Его глаза, лошадиные, и в то же время странно человеческие, нашли глаза Джейн. Отрекись от меня. Спаси себя.

В голове у нее пронеслись воспоминания о днях, проведенных в деревне: взаимное подтрунивание, чтение под деревом, помощь тем несчастным и – в особенности – миг перед несостоявшимся поцелуем, когда небо заволокли сумерки и свечи горели вокруг них. Отрицать очевидное было невозможно: Гиффорд Дадли – хороший человек. Эзианин он или нет. К тому же – ее муж. Они поклялись друг другу: в горе и в радости…

Видимо, ответ к этому времени сам собой отразился на ее лице.

– Джейн, девочка, будьте благоразумны. – Мария жестко, до хруста, сцепила ладони. – Подумайте, какому делу послужит ваша гибель? К чему она?

– Она послужит доказательством того, что вы не властны над всей страной. Что не все склоняются перед вашей волей. Вы думаете держать нас всех в страхе, но ничего не выйдет. Я никогда не отрекусь от своих убеждений и… от своего мужа!

Лицо Марии потемнело от гнева.

– Уведите ее! И разберитесь наконец с этим… животным!

Солдаты схватили Джейн под локти. Защищаться кровоточащими руками, скованными за спиной, она не могла, но продолжила свою пламенную речь:

– Эзиане – тоже люди, такие же, как все остальные. Вы ненавидите их только потому, что боитесь!

Гвардейцы утащили бывшую королеву прочь. Никто и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей.

Джейн часто приходилось читать об отчаянии.

О чувстве безысходности Сократа, который предпочел отравиться, но не влачить жалкое существование в заточении в пещере. Об ужасе Анны Болейн, матери Бесс, казненной всего лишь несколько десятилетий назад по обвинению в прелюбодеянии. О смирении Клеопатры, лишившей себя жизни укусом аспида, после того как они с мужем проиграли битву при Акциуме[18].

Но при чтении историй отчаяние представлялось ей каким-то отдаленным и безопасным. Ей казалось, она понимает всю глубину этого чувства, изливавшегося со страниц горячо любимых ею сочинений. Казалось, что ее жизнь таким образом как бы связуется с жизнью тех давно умерших мужчин и женщин. Она сопереживала им, плакала над их участью, старалась даже дышать за них, уже больше не дышащих. Но потом – потом всегда было можно закрыть книгу, поставить ее на полку, и слова исчезали под кожаными переплетами.

Да, иногда она целыми часами и даже неделями не могла прийти в себя после прочтения чего-нибудь особенно волнующего, но даже этому волнующему на смену в конце концов приходило нечто новое, способное отвлечь ее от предыдущих терзаний.

Сейчас у нее книг не было.

Ничто не могло развеять ее горьких мыслей, когда она под конвоем поднималась по лестнице Квинс-хауса[19] (построенного по заказу Анны Болейн, а затем – о злая ирония судьбы! – послужившего ей местом последнего заточения) к комнате с голыми стенами, где ей предстояло провести последние часы жизни. Ничто не отвлекало ее от четырех сомкнувшихся вокруг нее кирпичных стен, от холода и сумрака, от жгучей боли в запястьях и предплечьях, никуда не девшейся и после того, как с Джейн сняли оковы.

Чувствуя себя слишком измученной и усталой, чтобы ходить взад-вперед, она свалилась на пол прямо посреди комнаты. Мебель отсутствовала – ее вынесли специально, чтобы приговоренная не могла провести последнюю ночь в постели.

Видимо, для нее, жалкой эзианолюбивой еретички, это было бы слишком большой честью.

– Мне шестнадцать лет, – произнесла она в пустоту своего заточения, – и уже завтра я умру.

Так ей сказали гвардейцы. Через день Джейн отрубят голову.

Интересно, кто из них уйдет первый? Она или Гиффорд? Успеют ли они попрощаться перед смертью? Наверное, ее заставят смотреть, как муж сгорает заживо, а затем – не успеет она и слезинки проронить, – обезглавят ее самое. Или наоборот: Гиффорд увидит взмах топора и копну взметающихся рыжих волос перед тем, как под его ногами зажжется костер.

Джейн обняла руками колени и содрогнулась. Слишком уж яркие картины рисовало ей воображение.

Наступила ночь. Она поняла это только по тому, что тусклый свет за окном погас, – организм ее никак не реагировал на смену времени суток. Голова кружилась от голода и жажды. Проведя языком по губам, девушка почувствовала, что они высохли и потрескались. В животе разверзлась какая-то пустота. Она бы с радостью нашла спасение во сне, если б только могла, но волны ужаса и жути поминутно захлестывали ее разум, напоминая: это последние ее минуты на земле, и они истекают.

Если заснуть, они пройдут впустую, в забытьи.

Еще в течение часа – или какого-то отрезка времени, длительность которого ей трудно было оценить, – Джейн думала о Гиффорде. Что он сейчас делает? Скорее всего, из конюшни его уже удалили и перевели в какое-нибудь более надежное место – ведь ночь на дворе. Она вспомнила, как он смеялся и шутил, как очаровательно умел находить забавную сторону во всем на свете. Ну, а как насчет нынешнего положения – в нем тоже есть забавная сторона? Или тем более в завтрашнем?

Если бы только им дали встретиться. Она бы извинилась за все эти минувшие полторы недели. Она назвала бы его королем.

Поцеловала бы и сказала, что доверяет ему. Сказала бы… Сказала бы…

Ох нет, наверное, лучше сейчас не думать о Гиффорде.

Джейн мысленно переключилась на Эдуарда и стала гадать: снедала ли его перед лицом собственной смерти та же страшная неизбывная тоска? Тревога. Трепет. Ужас.

Она хотела было вызвать из глубин воображения еще синонимы, но в эту секунду из-под двери просочился неясный оранжевый свет.

На лестнице послышались шаги, и еще мгновение спустя дверь со скрипом отворилась.

Пламя факела осветило комнату и на миг ослепило девушку. Она вскрикнула и зарылась лицом в колени. Затем, сощурившись, заставила себя посмотреть вверх.

– Джейн! – в комнату вбежала леди Фрэнсис. Факел она торопливо вставила в специальный держатель на стене. – Меня впустила стража. У нас есть две минуты, не больше. Я пришла, чтобы уговорить тебя: прими предложение Марии!

Она опустилась перед Джейн на колени, и в состоянии крайне тревожного возбуждения на ее лице раз в кои-то веки появилось даже что-то материнское.

– И еще я хотела тебе сказать… хотела извиниться за то, что там… тебя не поддержала. Умоляю, прости меня!

Джейн уставилась на мать. Раньше ей никогда не приходилось слышать из ее уст просьбы о прощении, и как теперь реагировать, она решительно не представляла.

– Все это не имеет значения, – произнесла она наконец. – Ведь корона так стремительно перешла из рук в руки, верно? Никто не сопротивлялся.

Леди Фрэнсис склонила голову.

– Весь Тайный совет отвернулся от тебя. Дадли тоже нас предал. Как только Мария прибыла, он тут же присягнул ей на верность, хотя это для него и значило потерю должности лорда-председателя Совета, и заявил о готовности преследовать эзианство. Он объявил себя убежденным единосущником. И все у него вышло на словах так ловко, будто он с самого начала только тем и занимался, что расчищал Марии дорогу к власти. Но бог с ним, сейчас не до Дадли. Речь идет о тебе. Согласись на условия Марии. Еще не поздно. Жизнь в изгнании все же лучше, чем… это.

– Нет.

– Джейн, сейчас не время показывать свое упрямство.

– Это не упрямство. Это дело чести. Я не стану отрекаться от Гиффорда и от эзиан – в том числе от вас, матушка, – у Джейн пересохло в горле, и она закашлялась.

Леди Фрэнсис бросила торопливый взгляд на дверь в страхе, что их кто-нибудь услышит.

– Неблагодарная девчонка. Ты сама не знаешь, что говоришь. Я не эзианка.

– Эзианка, и мне это известно. Еще много лет назад я услышала, как вы говорили об этом с отцом.

Мать покачала головой, словно собиралась оспорить слова Джейн, но потом глубоко вздохнула и прошептала:

– Я ненавижу себя за это. Я никогда не превращаюсь, если только мне удается остановить процесс. Стараюсь затолкать эту часть себя как можно глубже, пока она не будет похоронена навсегда. Это против природы!

– И все же это часть вас, вы сами сказали, – с жаром подхватила Джейн. – В одной из книг об эзианах я читала, что давным-давно, в древности, все люди обладали способностью принимать животный облик. Все были эзианами. Это считалось естественным свойством человека. И божественным даром.

– Глупости! – Лицо матери приобрело ледяное выражение. – Все эти проклятые книги наполнили твою голову всяким вздором! Мне давно следовало их сжечь. Возможно, тогда мы не попали бы в такую беду.

На мгновение Джейн прикрыла глаза. Затем напрягла затекшие мышцы и с усилием встала на ноги.

– Матушка, прошу вас, больше не предлагайте мне проклясть эзианство. Я не передумаю.

Из коридора послышались голоса. Леди Фрэнсис снова метнула взгляд через плечо на дверь.

– Кажется, время почти вышло, – сказала Джейн. – Пора прощаться.

– Умоляю, Джейн! – Мать схватила ее за плечи. – Зачем ты сама идешь на смерть? Она никому не принесет добра, а вся наша семья погибнет. И я тоже. Я потеряю Брэдгейт. Я потеряю все!

– Простите, что не могу этому помешать, – твердо произнесла Джейн. Она тоже любила Брэдгейт, но честь была для нее дороже. – Вы знаете, где держат Гиффорда?

– На закате его увели в башню Бошана[20]. Больше мне ничего не известно.

– Мне нужно его видеть. Можете вы передать мою просьбу?

Леди Грей покачала головой.

– Единственный способ с ним встретиться – это отречься от него. Но и в этом случае ты увидишь Гиффорда лишь горящим на костре.

Тут подоспели стражники и, не говоря никому ни слова, вывели леди Фрэнсис из комнаты. Джейн снова осталась одна.

Тюремная камера будто сжалась вокруг нее. То отчаяние, что она испытывала раньше, показалось ей каплей в океане. Одной звездой в целой Вселенной. Ее бросила собственная мать. Бросила, оставила – что бы она там ни говорила.

Во всем мире остался только один человек, о котором Джейн могла думать, – Гиффорд, запертый в каземате башни Бошана, так недалеко от Куинс-хауса и в то же время – все равно что на другом конце земли.

Джейн опять сползла на пол и окунулась в пучину горя, отчаяния, уныния, подавленности и…

…И вдруг прямо над ней зажегся яркий белый луч, от которого у нее словно звезды из глаз посыпались.

Когда же, наконец, к ней вернулось нормальное зрение, все вокруг было другим. Во-первых, комната стала больше, во-вторых, Джейн чувствовала себя… Забавно. Она чувствовала себя гораздо ниже (что само по себе уже о чем-то говорило) и какой-то продолговатой. При этом Джейн стояла на четырех точках опоры, и позвоночник ее странным образом выгнулся. А главное – обоняние! Острейшее. Кругом стоял какой-то кислый – как от немытого человеческого тела, мускусный дух.

Звуки голосов где-то далеко внизу, под ней, прохлада каменного пола под мягкими… лапами – все это казалось невероятным.

Она в кого-то… превратилась!

Она эзианка.

Она эзианка!

Джейн запрыгала по комнате в какой-то безумной пляске, так яростно мотая головой из стороны в сторону, что вскоре врезалась в стену. Нимало не смутившись, она издала невнятный тихий звук и затанцевала снова. Всепоглощающее ощущение счастья переполняло ее. Она эзианка, настоящая эзианка! Ей всегда так хотелось быть ею. В кого она там превратилась? Да неважно. В кого-то маленького и пушистого (ей не составляло труда извернуться так, чтобы увидеть свое тело, но составить о нем общее биологическое представление, базируясь лишь на беглом осмотре со слишком близкого расстояния, было нелегко), причем наделенного лучшим обонянием, слухом и танцевальными способностями, чем у кого-либо из людей, – даже несмотря на то, что, танцуя, ей случалось больно ударяться о стены. Вот Гиффорд позабавился бы, увидев ее!

Гиффорд…

Чувство восторга резко угасло – Джейн вспомнила о своем затруднительном положении. Тем более что теперь, когда она обернулась… каким-то животным, ее, скорее всего, тоже сожгут на костре.

Однако ее звериная сущность миниатюрна, и, вероятно, из этого удастся извлечь какую-то пользу.

Она ринулась к двери. Под ней зияла довольно широкая щель – через нее почти что пролез бы человеческий кулак. Кулак почти что пролез бы, а Джейн, может, пролезет вся? Она сунула мордочку под дверь. Голова и «плечи» прошли как по маслу, а вот остальные части туловища слегка подзастряли. Очень неприятно… Но Джейн протискивалась, карабкалась, барахталась и толкалась до тех пор, пока пробкой не вылетела с обратной стороны.

Коридор был освещен поярче, чем комната. То есть для человеческого глаза и здесь царил полумрак, но в новом образе Джейн видела лучше – правда, только в радиусе нескольких метров. То, что дальше, выглядело нечетким и каким-то необычайно плоским, а кроме того одноцветным – все вокруг было серым, только некоторые предметы отбрасывали слабое красное свечение – например, факел на стене.

В общем, выходило, что зрение у нее теперь не такое уж завидное, но, с другой стороны, она была крошечной, два вершка от пола – так зачем ей дальний обзор? У нее теперь есть другие органы чувств. Получше.

Джейн засеменила к краю верхней ступеньки и замерла, глядя вниз. То, что не составило бы для нее никакого труда в человеческом обличье, теперь оказалось весьма затруднительным. Она не могла просто сделать шаг вниз.

Бывшая королева прижала животик к каменному полу и, оттолкнувшись обеими задними лапками, соскользнула с верхней площадки первого лестничного пролета. Пушистое тельце неуклюже шлепнулось у его подножия. Так она продвигалась все дальше и дальше, пока наконец не приспособилась получше управлять непослушными задними конечностями. Тогда дело пошло быстрее.

Еще у первой «остановки» она наткнулась на стражников и обнаружила, что ростом она им чуть выше щиколотки. С большим усилием преодолев искус исследовать все их захватывающие, такие приятно земные запахи, Джейн благоразумно пронеслась мимо них так быстро, что ее не заметили.

По мере того как она спускалась по лестницам, голоса внизу делались все явственней и громче. Гвардейцам там, возле первого пролета, они были не слышны, но то ли дело ее новые ушки. Просто замечательные. И, наверное, очень симпатичные…

Один из голосов принадлежал Дадли – Джейн в этом не сомневалась, хотя в нынешней ее сущности он звучал как-то подавляюще, ошеломляюще – с обертонами, незнакомыми ей по бывшему человеческому слуху.

– Что там у вас? – спросил герцог.

– Я достал тело, – ответил кто-то. Голос тоже знакомый. Королевский лекарь? Она никак не могла припомнить его имени.

– Очень хорошо. – Дадли чихнул и принюхался. – Заверните его в саван. Никому и в голову не придет, что это не Эдуард.

Джейн замерла. Вся шерсть на ее тельце, похоже, встала дыбом.

Значит, тела Эдуарда у них нет?

– Его еще не нашли? – спросил между тем доктор. – Мое средство уже должно было его прикончить. Без противоядия он никак не мог выжить.

Дадли вздохнул.

– Он был болен. Ранен. Голоден. Не мог человек в таком состоянии исчезнуть без следа…

Голоса становились все тише – видимо, их обладатели удалялись по лестнице.

Джейн крадучись добралась до последней ступеньки, ее крошечное сердечко бешено колотилось. Эдуард отравлен? Его отравили по приказу Дадли? А что… потом? Он спасся, бежал?

При одной этой мысли в ней все всколыхнулось от радости. Как легко отчаяние сменяется надеждой, – отметила Джейн про себя.

Добравшись до основания винтовой лестницы, она заглянула за угол. Открывшийся ее взору зал был огромен, но сейчас пуст. Если держаться в тени, идти у стеночек, ее, пожалуй, никто не заметит. Надо надеяться. И – бежать прочь из Тауэра. Найти Эдуарда.

Но сперва, конечно же, выручить своего верного коня.

Глава 18

Гиффорд

Сожжение на костре. Более неприятного способа покинуть этот мир и представить себе нельзя, подумал Ги. Когда ему только исполнилось пять лет, он присутствовал на одной такой казни. В 1538 году Джон Ламберт был изобличен как эзианин: узнав, что Фредерик Кларенс написал памфлет против эзианской магии, он превратился в пса и немедленно сожрал рукопись, чем заставил автора в гневе воскликнуть: «Мою работу собака съела!»

Ламберта приговорили к сожжению, и лорд Дадли настоял, чтобы его дети посетили это зрелище. Потом он еще сказал Ги, что этим колдунам – знатокам и любителям древней магии – нельзя доверять и страна бы только выиграла, если бы всех их постигла участь Ламберта. В то время отец Гиффорда, видимо, искренне так считал.

Все, что запомнил с того дня мальчик, – это страшный крик, продолжавшийся, как ему показалось, целую вечность. И еще запах.

Он посмотрел на пару одиноких свечей, которые тюремщики позволили ему взять с собой в надежно запертую комнату на башне, и постепенно приблизил глаза к фитилю. Никогда еще вещь тривиальная и безобидная не приобретала для него столь зловещего смысла.

Ги поднес к пламени ладонь и с воплем: «Проклятье!» немедленно отдернул ее. За всю свою жизнь он не помнил такой боли. Весьма печально, тут же подумал он, учитывая, что ему уже девятнадцать, а ничего страшнее ожога от свечи он до сих пор не испытывал.

Чего еще ожидать от парня, который чуть не каждую ночь бегал на представления и читал вслух стихи?

Ги вздохнул. Чтобы заглушить тоску, он обычно сочинял стансы, но в настоящий момент у него не было никакой охоты подбирать рифму к выражению «обугленная плоть».

Он внимательно рассмотрел правую ладонь, ожидая увидеть ожог, но, конечно же, ожога не было. Кожа даже не покраснела.

Теперь, когда боль утихла (да и что это за боль – говорить не о чем), Ги начал думать о Джейн и особенно о том, как она отказалась отречься от мужа-еретика. Он прикрыл глаза и вспомнил ее гордую осанку там, в тронном зале, ее непоколебимую твердость в принятом решении. А ведь было легко пожертвовать им ради собственного спасения: он ведь все равно обречен.

Джейн не предала его.

Бедная, верная, глупая девочка. По крайней мере, ее смерть будет более быстрой и легкой.

Ги взглянул в окно. Отсюда, с вышины, ему открывался почти прямой вид на место ее предстоящей казни – внутренний двор Тауэра. Самому же ему, как всем преступникам простого звания и еретикам, предстоит испустить дух чуть дальше, на Тауэр-хилл…[21] Да, там его и сожгут.

Да, вот и пришел печальный день, когда ему не остается желать себе участи лучше старого доброго отсечения головы от тела.

Вместо того чтобы сочинять надгробные вирши («быть или не быть, вот в чем вопрос…»[22] или что-нибудь в этом роде, он решил вырезать на каменной стене имя.

Имя Джейн, естественно.

Д

Джейн. Интересно, думает ли она сейчас о нем так же, как он о ней? Вот если бы повидать ее еще раз – хоть на миг…

Ж

Жаль, но и множества других людей ему уж больше не увидеть. Не поцеловать маму в щечку, не подразнить Стэна (он ведь не так уж и плох, верно? Конечно, не так уж. Несправедливо было со стороны Ги вечно на него обижаться). Не отдать Биллингсли какого-нибудь очередного дурацкого приказания, не рассмешить Тэмпи, не разозлить отца просто для того, чтобы увидеть досаду на лице старика.

Е

Его отец. Ги сильнее надавил на камешек, которым вырезáл буквы. Отец. Это он все устроил, он заманил их в эту ловушку. А сам выйдет сухим из воды, в этом можно не сомневаться – он всегда умеет вовремя встать на сторону победителя.

Й

Не сомневаясь ни секунды, отправит сына на костер ради спасения своей шкуры.

Н

Ги решил больше ни о чем таком не думать. Он добавил последний штрих к букве «Н» и принялся мерить шагами помещение в поисках чего-нибудь, что отвлекло бы его внимание от пресловутой «обугленной плоти». Обнаружив несколько книг, узник пролистал по нескольку первых страниц каждой и одну за другой отбросил в сторону. Наверное, эта комната предназначалась для Джейн. А ее по ошибке заперли где-нибудь с бочкой яблок.

Тут от двери послышался какой-то тихий звук, заставивший его прекратить расхаживать туда-сюда. Кто-то подсунул в щель внизу свиток пергамента.

Ги проворно подхватил его, развернул и сразу распознал знакомый почерк жены. Сердце его забилось сильнее. Раньше ему никогда не случалось получать любовных писем, и хотя он смутно понимал: это первое послание, скорее всего, станет и прощальным, внутри у него родилась какая-то дикая надежда – надежда прочесть о глубоких чувствах, которые она испытывает к нему на самом деле.

«Мой дорогой Эдуард!

Я хотела зайти к тебе сегодня утром, но, явившись во дворец, узнала, что ты никого не принимаешь. Должна сознаться: я удивлена и разочарована тем, что ты не захотел видеть даже меня, но понимаю – у тебя наверняка были на это серьезные причины. Подозреваю, эта добровольная самоизоляция означает, что твоя болезнь берет свое. Я очень тебе сочувствую, дорогой братик, и, поверь, отдала бы все за то, чтобы ты снова почувствовал себя лучше.

Наверное, тебе интересно узнать, зачем я приходила к тебе сегодня – всего лишь через несколько часов после свадьбы. Дело в том, мой дорогой кузен, что именно об этом замужестве я и хотела поговорить с тобой. Точнее, о моем новообретенном супруге.

Гиффорд – конь.

Я уверена, ты все знал. Ведь именно это ты имел виду, когда говорил о «его особенности» и предполагал, что мне она покажется интересной. Чего я не могу постичь, так это – почему ты не сказал мне прямо. Мы ведь всегда были друг с другом абсолютно откровенны, разве не так? Я считаю тебя своим доверенным другом, самым дорогим и любимым. Так почему же ты не посчитал нужным упомянуть об этой довольно-таки существенной детали? Совершенно непонятно.

Но, возможно, как я теперь думаю, и для этого у тебя была важная причина.

Надеюсь, у нас еще будет возможность поговорить об этом подробнее, когда я вернусь из-за города после медового месяца.

Твоя любящая Джейн».

Ги снова свернул письмо, преодолевая желание скомкать его и швырнуть в угол. Ее глубокое удивление по поводу его «особенности» не оскорбило юношу, но зачем было добавлять в конце «твоя любящая»? «Твоя», да еще «любящая» – это как-то слишком.

Ги стало кристально ясно: Джейн любила Эдуарда. Ему никогда не забыть выражения ее лица, когда ей сказали, что король умер. Но любит ли она его даже сейчас, как любила, когда писала это? Продолжала ли она думать о кузене даже сейчас, готовилась ли присоединиться к нему в смерти?

Собственно, это не имело значения. Ги попытался стряхнуть с себя праздные сомнения, а лучше с благодарностью подумать о том – кем бы он ни был, – кто ему подбросил это письмо. Молодой Дадли воочию представил себе лицо жены, когда она его писала: губы поджаты, брови нахмурены… Джейн всегда так выглядела, когда пыталась сосредоточиться. Он собирался было уже сунуть послание к Эдуарду в карман камзола, как вдруг заметил какую-то надпись другим почерком на обратной стороне в уголке пергамента.

Всего одно слово.

Скунс.

Удивительно, ничего не скажешь. Не самое приятное на свете слово: скунс.

Почерка он не узнал. Но кто бы это ни написал, он сейчас – единственная ниточка, связующая его с Джейн. Ги положил письмо в нагрудный карман и с минуту прижимал его ладонью к груди.

Минуту спустя он услышал, как за дверью кто-то скребется. Ги потряс головой, решив, что ему показалось, что это скрипят и постанывают перекрытия старинного замка, но сразу же до него снова донесся этот отчетливый скребущий звук.

Он поднял свечу, в которой воска оставалось не больше двух с половиной сантиметров, осторожно приблизился к двери и сразу заметил под нею два крохотных любопытных глаза-бусинки. Едва он успел их рассмотреть, как через щель шмыгнуло и прижалось к полу пушистое тельце.

Ги вскрикнул и сделал шаг назад (ну, вскрикнул, конечно, не так, как маленькая испуганная девочка).

Оказавшись внутри, неизвестное создание словно бы закачало в себя воздух, став из странно плоского вновь объемным. Гиффорд схватил первый попавшийся под руку предмет, чтобы запустить в него, – это оказалась подушка. Он прицелился и метнул ее, но маленький грызун увернулся.

Для крысы или мыши туловище что-то слишком длинное, но слишком короткое для… какие там у нас еще бывают грызуны?

Этот казался каким-то плодом противоестественной связи кошки со змеей.

Ги приблизился к диковинному существу и громко топнул ногой.

– А ну убирайся, паршивая белка!

Существо шарахнулось от ноги в сторону. Он снова топнул, пытаясь отогнать зверька в сторону двери.

– Кыш! Нечего тебе здесь делать. Давай, шуруй откуда пришла.

Но грызун не проявил ни малейшего намерения убраться за дверь. Вместо этого он засеменил к кровати, поднялся по свисающей кисточке тяжелого одеяла, добрался до изголовья и удобно устроился на одной из подушек.

– Прочь пошла, чертова крыса! – Ги схватил одну из отвергнутых им ранее книг и поднял ее над головой.

Заметив это, грызун ощетинился, принял угрожающую стойку на четырех лапах и распушил длинный хвост. Ги замахнулся. Тут маленький зверек повел себя совсем уж странно. Он задвигал головой вверх и вниз, как будто предвосхищая маневр книги в воздухе, а глаза-бусинки расширились и неотрывно следили за нею.

Молодой узник перенес тяжелый том на несколько сантиметров вперед. Грызун вздрогнул.

– Ладно, давай договоримся. – Ги аккуратно положил книгу на кровать, и тогда непрошеный гость совершил нечто еще более странное. Он метнулся к книге и уселся на нее сверху, словно птица-мама на свои яйца.

– Постой-ка… Джейн? – произнес Ги.

Зверек повел головой сверху вниз.

– Джейн? – переспросил он.

Зверек опять кивнул, на сей раз подчеркнуто медленно и «с выражением».

– Джейн… Но ты… крыса.

Джейн замерла, затем лихорадочно заметалась по одеялу, затем – по всей комнате, затем забралась по ножке кровати и забилась в одну из пышных кистей. Ги испугался, что она сейчас сотворит с собой что-нибудь страшное, – например, бросится с размаху на пол и разобьется насмерть.

– Нет, постой! Постой. Ты не крыса. Я сказал «крыса» только потому, что… ну, не подумал. Но ты не крыса.

Она замерла на кроватном столбце, как бы с нетерпением ожидая, что он еще скажет.

Джейн явно хотела узнать, кто она.

– Ты… ты… ну, откровенно говоря, я никогда раньше таких животных не видел. У тебя шерсть… Прекрасная шерсть, – поспешно добавил он, увидев, как она задрожала, – и пара прекрасных глаз, четыре сильных, хоть и миниатюрных лапки… Но не слишком миниатюрных, в самый раз! – снова оговорился юноша. – Не могла бы ты спуститься ко мне сюда, чтобы я получше мог разглядеть тебя?

Прежде чем слезть со стойки, она топнула миниатюрной лапкой. Ги почти слышал, как она гневно пофыркивает. Господи, ну, конечно, это Джейн! Кто же еще? Как он сразу не догадался – в ту самую секунду, когда увидел глаза-бусинки под дверью?

Джейн снова уютно устроилась на кровати, а Ги сел рядом с ней. Ему очень хотелось потрепать ее по загривку, как собачку, но он сдержался. Ей это может показаться унизительным.

Принц повернулся к ней.

– Итак, ты… ты… тоже эзианка, – констатировал он, стараясь подобрать самое нейтральное определение ее нынешней внешности, – но, видимо, не типичная, которая умеет менять образ туда и обратно, когда ей заблагорассудится. Иначе ты с самого начала стала бы человеком и рассказала мне, кто ты. – Он помолчал. – В общем, прости, что говорю околичностями, но ты ведь не можешь управлять своими превращениями, верно?

Джейн покачала головой.

– Нет, не можешь? Или нет – можешь? – Ги совсем запутался. – Так, ладно. Задам вопрос поточнее. Ты умеешь управлять своим обликом?

Она снова покачала головой.

– Понятно. Ну вот, мы начинаем понимать друг друга. Только слишком медленно. Боюсь, рассвет уже скоро. Так что же нам делать? – Он вздохнул. – Если бы только у нас была лошадь!

Если мелкие животные вроде ежиков или барсуков могут принимать возмущенный вид, то именно такой вид приняла Джейн. Она спрыгнула с кровати, подбежала к двери, протиснулась под ней, затем обратно, затем опять в коридор и снова обратно.

Ги хлопнул себя по лбу.

– Ну конечно! У нас есть кое-что получше лошади. У нас есть… кто? Ласка?

Джейн перевернулась на спину и от досады притворилась мертвой.

– Ну, хорошо, хорошо, миледи, не ласка, но кем бы вы ни были, я начинаю вас понимать. Вы способны проникать в любые закрытые помещения по всей башне. И можете похитить для нас ключ?

Она кивнула.

– Потом вы принесете ключ сюда, мы отопрем дверь, спустимся по лестнице, захватим врасплох стражника внизу, вырубим его, прихватим его меч, чтобы управиться со всеми остальными стражниками, каких встретим по дороге, доберемся до конюшни, отвяжем лошадь и умчимся в поля?

Она снова наклонила маленькую головку и заметалась по кровати, пытаясь, видимо, исполнить нечто наподобие победной пляски.

– Ну так что же вы сразу так и не сказали? А то у вас, признаюсь откровенно, получилось очень замысловато…

Джейн не стала тратить время на споры. Она проворно выскочила за дверь (при этом опять сплющившись так, что, казалось, нарушила законы физики) и оставила Ги мерить шагами комнату и ждать. Ждать и мерить. И снова мерить, и снова ждать, все время поглядывая через окно и напряженно высматривая признаки восхода. Если Джейн опоздает, спасение станет невозможным. Он просто не пройдет в дверной проем.

Возможно, тюремщики не в курсе проклятия, настигающего его именно при первом луче солнца, так что, если план Джейн не сработает, внушительность иного Гиффордова телосложения сама по себе вынудит их отложить публичное сожжение. А если они об этом знают, то явятся за ним до рассвета.

– Давай же, миледи, поторопись, – бормотал он про себя, ожидая и меряя шагами комнату. – Умоляю, не мешкай.

В конце концов он услышал где-то в отдалении мягкое позвякивание металла. Звук все приближался и приближался, и Ги воочию представил себе хорошенького барсучка, волокущего за собой по каменным ступеням лестницы связку тяжелых ключей. Он замер возле двери, и вскоре из-под нее действительно появилась Джейн. Она бросила связку на пол и красноречиво подтолкнула носом к его ногам: надо, мол, спешить.

Он проворно схватил их, гадая, не заметил ли кто его супругу по дороге.

Оказалось, заметили. На лестнице загрохотали тяжелые шаги.

А на кольце, между прочим, висело с десяток ключей, не меньше.

– Который же? – озадаченно проворчал он, сунул в замок первый попавшийся и попытался повернуть. Не вышло.

Ги принялся за второй. Джейн взобралась по его брюкам и рубашке и забéгала взад-вперед по плечу, словно желая подчеркнуть остроту ситуации.

– Я быстрее не могу!

Третий ключ. Замок не поддавался.

Четвертый. Неудача.

Джейн вцепилась коготками в запястье мужа.

– Этим ты мне не поможешь, – заметил Ги.

Стражник тем временем уже добрался до самой двери и заорал:

– Эй, где ты там, чертов крысеныш?!

Джейн снова сжала когти.

– Не сердись, дорогая. Он ляпнул, не подумав.

Пятый ключ подошел. Механизм замка щелкнул, и все трое присутствовавших услышали это. Гвардеец только успел схватиться за ручку тяжелой деревянной двери, как Ги широко распахнул ее. От неожиданности стражник ввалился внутрь, и узник тут же огрел его по голове предусмотрительно отломанной ножкой кровати. Незваный гость как стоял, так и рухнул на пол – обездвиженный, но живой.

– Скорее! – Ги резким движением пересадил Джейн на плечо, вытащил из ножен меч стражника и, крадучись, начал путь по лестнице вниз. А ведь в теле ласки она вполне могла бросить его на произвол судьбы и спастись сама, – внезапно пришло ему в голову. Значит, всё не случайно. Когда наступил решающий момент, она его не предала. Опять не предала.

Им повезло – они бежали из Тауэра в тот час, когда бежать из него легче всего. Охраны на часах остается минимум, да и та, что остается, клюет носом или потягивает горячительные напитки из припрятанных заранее фляжек.

Тем не менее с тремя стражниками Джейн и Ги все-таки столкнулись. Неудивительно: как-никак они – личные пленники королевы, государственные преступники. Трудно было рассчитывать на то, что им удастся добраться до конюшен беспрепятственно.

Первого Ги вывел из строя сразу, одним движением, которое Джейн, вероятно, охарактеризовала бы как вершину фехтовального искусства, но сам-то юноша знал, что рукоятка меча едва не выскользнула из его потной ладони. Бросившись за мечом, чтобы подхватить раньше, чем он ударится о каменную плитку, принц совершенно случайно всадил его прямо в сердце несчастного, только-только показавшегося из-за угла.

Со вторым вышло не так красиво. Гвардеец вскинул меч и поднял свободную руку, приняв боевую стойку, Ги сделал то же самое, отчаянно надеясь, что регулярные пропуски уроков шпажного боя в детстве (он проводил это время за любимой игрой «в рифмы» с одной из нянюшек) не скажутся слишком явно. В таком положении эти двое довольно долго стояли, буравя друг друга взглядами и ожидая… Чего? – подумал Ги. Выпада или контрвыпада? Особого приглашения?

Тем временем Джейн, нетерпеливо опустив глазки-бусинки, соскользнула с плеча мужа и по ноге стражника пробралась ему под рубашку. Тот сделал несколько странных резких телодвижений, напомнив Ги маленького ребенка, пытающегося разучить сложные па небезызвестного испанского танца эстампи[23]. Узник не замедлил этим воспользоваться и заколол противника, старясь ни в коем случае не попасть ни в какие бугорки или вздутия на его груди – не дай бог ранить Джейн!

Тут как раз подоспел третий гвардеец, увидел истекающего кровью товарища, посмотрел на Гиффорда, замахнувшись мечом (весьма грозное зрелище, если не знать, что за ним последует), – и пустился наутек.

Ги поднял супругу с пола сложенными в ковшик ладонями и тоже устремился прочь, прямо к конюшне, где его держали в конском обличье.

– Надо спешить, – лихорадочно шептал принц, прекрасно отдавая себе отчет в том, какое впечатление должен производить молодой человек, разговаривающий с каким-то ежиком, сидящим у него на плече. – Тот, третий, наверняка поднимет тревогу. Нужна лошадь.

Маленький грызун пожал коготками его плечо.

– Да-да, я понимаю, но нам нужна такая, которая остается лошадью все время. Особенно если погоня будет долгой.

Он как можно бесшумней растворил ворота конюшни, спиной вперед вошел внутрь – глядя, не появились ли преследователи, – и, убедившись, что те не появились, закрыл их за собой. Затем он повернулся лицом к стойлам – и чуть не налетел на острие направленного ему в грудь меча.

Принадлежал меч высокому человеку с бородой и в мундире – военном, но не солдатском.

Скорее, в форме придворного служителя.

Ги инстинктивным движением прикрыл рукой свою «крыску».

– Прошу вас… – начал он, но прежде чем успел закончить, незнакомец опустил меч.

– Вы Гиффорд?

Ги подумал было, не благоразумнее ли отрицать этот факт, но пришел к выводу, что это бессмысленно. Он кивнул.

– А где королева? – спросил бородач.

– Простите, но кто вы?

Неизвестный мужчина оттолкнул его, чуть-чуть приоткрыл дверь, выглянул наружу и снова закрыл.

– Где королева? – повторил он свой вопрос.

– Боюсь, если я расскажу вам правду, вы мне не поверите, – ответил Ги.

– Попробуйте.

Ги снял Джейн с плеча (она вся дрожала) и покачал ее, словно дитя в колыбели.

– Вот она.

Хмурый взгляд незнакомца смягчился, и он подался всем корпусом вперед.

– А! Так она – кроха-хорек! Какова красотка!

– Хорек! – воскликнул Ги. – Вот кем ты стала, моя дорогая, хорьком. – Ему приходилось слышать о подобных существах, но он никогда их не видел. – Ну вот! Это же гораздо лучше, чем крыса.

Бородач схватил Ги за плечо и подтолкнул к стойлам.

– Надо вам отправляться немедля, если, конечно, надеетесь спастись.

– Но кто же вы? – повторил свой вопрос Гиффорд. – Это вы подбросили мне под дверь письмо?

Незнакомец кивнул.

– Меня зовут Питер Баннистер. Я королевский псарь. Остался верен Эдуарду. Оставил свою дочь защищать его, да только не больно это помогло.

– Защищать? От чего? От грудного недуга?

Питер открыл одно из стойл и водрузил на стоявшего там жеребца седло.

– От таких грязных подонков, как ваш отец. Король никогда не страдал никаким грудным недугом.

Ги стоял, не двигаясь и раскрыв рот от удивления.

– Сейчас нет времени объяснять. Давайте в седло! Следуйте за моей дочерью. Она выведет вас на безопасную дорогу.

Пока Ги взбирался на коня (Джейн оставалась у него на плече), Питер тихонько покинул конюшню через противоположный вход, ведший прямо на псарню, а несколько секунд спустя вернулся с красавицей – афганской борзой.

– Она хорошая девочка, – сказал он, потрепав собаку по шее. – Следуйте за Пэтти, милорд. Она вам поможет.

– Вы же говорили, что следовать надо за вашей дочерью!

В это мгновение в замке затрубили в рог – один раз, потом еще и еще. Глаза Питера расширились.

– Скачите быстро, как ветер!

Он рывком распахнул ворота конюшни, и Ги с Джейн верхом помчались в ночь, следуя за собакой Пэтти.

Часть вторая

В которой мы окончательно расстаемся с исторической правдой

Среднелог

Привет! Ну как вы там? Это опять мы, ваши друзья и соседи-рассказчики. Давайте-ка прервемся на минутку. Нам необходимо кое-что вам сообщить. До сих пор в нашей истории мы более или менее опирались на факты, раскопанные нами в ходе исторического исследования, и, конечно, заполняя лакуны там, где это было необходимо.

Однако теперь, дорогие читатели, мы нырнем гораздо глубже – о, намного глубже, в самую бездну, можно сказать, до самой земной коры достанем – и поведаем вам о том, что скрывают историки. О том, что они во что бы то ни стало хотят от вас утаить – на любые ухищрения ради этого готовы (иначе, сами понимаете, им придется переписывать все академические труды и учебники. Только представьте, каких денег и хлопот это будет стоить). В поисках потомков наших двоих влюбленных и несчастного отравленного короля мы избороздили великие равнины Хартфордшира, облазали темные подземелья Пикадилли, исследовали вдоль и поперек пологие холмы Котсуолдса[24] и собрали для вас сведения, которые в совокупности составляют, по нашему скромному мнению… ИСТИНУ. (Понимая всю опасность их обнародования, мы даже задумались о том, чтобы изменить свои имена. Но не стали. Просто спим с кинжалами под подушками.)

Если правда о том, что на самом деле произошло с нашими героями, пугает вас – а она, черт возьми, может напугать любого, – то дальше вам лучше не читать.

Если же вы готовы разбить оковы исторического лицемерия, если вы друг истины, если вы на стороне подлинной любви и верите в волшебство, тогда вперед, за нами!

Глава 19

Эдуард

– Получай, трусливый заяц!

Эдуард в последний момент успел уклониться от удара и выпятил грудь от гордости.

– Король Трусливый Заяц, если вам угодно!

Она засмеялась.

– О да, сир. Конечно. Как я могла забыть?

Сердце его лихорадочно билось – и не только в горячке схватки. Сама ситуация, при которой приходилось мериться силами с девушкой, ужасно его смущала. Так не полагается – это все знают. Что, если он ее ранит?.. Однако бабушка сказала: все это чепуха и, не принимая возражений, отправила обоих на улицу «прыгать до седьмого пота».

Ну вот. Уж чем-чем, а пóтом Эдуард давно покрылся. Об этом Грейси позаботилась как следует – и отвлекающими внимание штанами, столь соблазнительно облегавшими ее везде, где нужно, когда она атаковала и защищалась от его уколов; и сверкающими глазами; и пылающими щеками; и блеском испарины на лбу; и «проблесками» оголенной шеи среди мечущихся во все стороны черных кудрей. Это же откровенная несправедливость, подумал он. Как, спрашивается, ему при всем при этом сосредоточиться?

– Ваше величество… – Она оскалила зубы и провела новый мастерский выпад. Он, впрочем, легко парировал его серией элегантных движений, должных, как король надеялся, произвести на нее впечатление: высший класс фехтования! Грейси отступила.

– Для девчонки ты держишься неплохо, – сказал он.

Следующий ее удар пришелся ему в плечо – не слишком сильный, но весьма неожиданный. Каким-то образом Грейси удалось найти лазейку в его изощренной системе защиты – наверное, просто повезло, не более. Он резко «нырнул» в сторону, восстановил равновесие и атаковал снова. Она была открыта, все уязвимые места, казалось, оставались уязвимы. Но Эдуард все никак не мог заставить себя обрушиться на нее по-настоящему.

– Давайте же, сир, – усмехнулась Грейси, когда его метла лишь слегка задела ее ногу. – Довольно этих рыцарских штучек!

– Миледи, – галантно отозвался король, – я готов покончить с этим занятием, как только вы изъявите такое желание. Полагаю, вам лучше бы заняться чем-то более приличествующим вашему полу. Например, музыкой или вышиванием, или…

…Она попала ему прямо в ребро. Будь в ее руках настоящий меч или шпага, а не половинка от сломанной швабры, ему бы пришел конец. Да и так он рухнул на колени, словно из него и вправду вышибли дух. Грейси же, не мешкая, стукнула его по кисти руки, так что метла выпала у Эдуарда из рук, и ловко отбросила ее в сторону. Прежде чем он успел дотянуться до своего «оружия», девушка ткнула его в грудь ступней, и король растянулся на траве. Опомнившись и посмотрев вверх, он увидел, что тупой конец швабры приставлен к его горлу.

Потерпеть поражение от девчонки!

Немыслимо!

Разум его заметался в поисках оправданий. Ну, конечно же, это яд все еще оказывает свое действие. И вывихнутая лодыжка побаливает, не говоря уже о собачьем укусе. И метла в руке – совсем не то же самое, что добрая шпага, весьма грубая замена, прямо скажем. Другой центр тяжести, удерживать трудно… В глаза ему било солнце.

– Сдаешься? – осведомилась она.

Он рассмеялся и потер костяшки пальцев, по которым пришелся удар шваброй.

– А было больно.

– О, прошу меня простить, ваше величество, – сказала Грейси, хотя вовсе не выглядела смущенной. И уточнила: – Англия сдается?

– Шотландии?

– Ага.

– Ни за что! – Он ухватился за ее швабру (чего, конечно, не смог бы проделать с настоящей шпагой) и с силой потянул на себя. Молодые люди начали борьбу «в партере», что дало Эдуарду несколько прекрасных возможностей прикоснуться к своей противнице и всем своим существом прочувствовать все нежные изгибы ее тела. Но Грейси в его «боевых объятиях» буквально озверела, и вовсе не в приятном смысле этого слова (хотя и в нем, пожалуй, тоже). Не прошло и нескольких мгновений – и она каким-то образом сумела уложить короля на лопатки и усесться ему на грудь.

Немыслимо.

– Сдаешься? – прохрипела она. Ее грудная клетка ходила ходуном.

Он хотел было снова ответить отрицательно, но засмотрелся на ее ресницы – такие длинные, что они отбрасывали тени на румяные щеки, – и понял: он скажет «да», о чем бы Грейси его ни попросила.

– Да, – уступил Эдуард, – сдаюсь. – Он взглянул на нее, задыхаясь. – Боюсь, я немного не в форме.

Раньше, до сегодняшнего дня, партнеры по шпажному бою обычно давали ему выиграть.

Она встала на ноги и подняла с земли свою швабру. Король изо всех сил старался скрыть досаду.

– Нет, ты уже держишься молодцом, – сказала Грейси, но он понял, что эти слова относятся скорее к его общему состоянию, чем к фехтовальному искусству. Он и правда держался молодцом. Всего лишь за два дня, проведенных в захолустном замке под бабушкиной мучительной, но эффективной опекой, тело его окрепло, а мысли прояснились. Король даже почти перестал кашлять.

Нет, он не умирает. Он будет жить.

Грейси наклонилась и протянула ему руку, чтобы помочь встать.

– Ну что, сир, теперь попробуем по-настоящему? Хватит дурака валять.

– Зови меня Эдуардом, – сказал он, поднимаясь без ее помощи.

Она вернулась в боевую стойку. Эдуард подобрал с земли свою метлу, вытер пот со лба и улыбнулся.

– Защищайся, ты, тупоумная плутовка! – На сей раз он атаковал ее на полном серьезе и со всем пылом. Грейси легко увернулась – можно сказать, выскользнула у него из рук. У Эдуарда возникло нехорошее подозрение, что до сих пор она поддавалась.

– Это кто здесь тупоумный? – расхохоталась девушка в лицо королю. – Твоя мать была хомяком, а от отца за версту несло бузиной!

И вновь начался на лужайке «боевой танец», в воздухе закружились и замелькали метлы.

У нее получалось хорошо. По-настоящему хорошо.

– Где ты научилась так фехтовать? – выдохнул король, когда Грейси в очередной раз чуть не разоружила его. В голове у него в который раз мелькнуло: вот уже сколько часов и дней провел он рядом с этой девицей, а ничего по большому счету о ней не знает.

Она откинула упрямую прядь с лица и с силой обрушила свою швабру сверху на его метлу. У него едва хватило сил оттолкнуть ее.

– Да так, по дороге нахваталась, – ответила Грейси уклончиво, как всегда, когда дело доходило до подобных вопросов. – Хотя я предпочитаю драться на ножах. Надежный острый клинок, спрятанный в сапог, ни на что не променяю.

– «По дороге» куда? – настаивал Эдуард. – Что привело тебя в Англию?

– Не твое дело! – Она сделала выпад, но он парировал его. – Ты, никчемный вислоухий болван!

Он не мог удержаться от хохота.

– А ты язва, лишай кошачий! – вскричал король, обрушивая на Грейси удар, заставивший ее пригнуться. – Ну а если серьезно? Не пора ли тебе что-нибудь рассказать о себе, как ты считаешь?

– Принимайте уж меня, какая я есть, сир. – Она умудрилась изящно поклониться, тут же снова замахнулась шваброй и выпалила: – Горбатая ядовитая жаба!

Ну вот, опять сир. Лучше уж, пожалуй, жаба.

– Ну, все, – вздохнул он, неожиданно бросив метлу на землю. – Надоело. Больше никаких игр.

Грейси неуверенно опустила свой черенок от швабры.

– Сир?

– Пора тебе, наверное, отправляться своей дорогой, Грейси. Я очень ценю все, что ты для меня сделала, но уверен: теперь у тебя есть дела поважнее, чем играть в шпажный бой. Ты обещала проводить меня к бабушке и проводила. Тебе нет нужды оставаться.

Его сердце снова забилось сильнее. Он понимал, что идет на большой риск. Ставит на карту все. Блефует.

Брови сошлись у нее над переносицей.

– Ты мне не доверяешь? После всего, что было?

– Хочу доверять, очень хочу, но я тебя не знаю, – ответил король. – Еще раз повторю: очень благодарен за помощь, но не понимаю, почему ты решила помочь. Ты вполне можешь оказаться шпионкой шотландской королевы Марии. – При этой мысли он содрогнулся.

Несколько мгновений, таких напряженных, что слышны были удары сердец, она внимательно смотрела на него. Брови ее оставались нахмурены. Затем швабра выпала из ее рук.

– Ладно, – сердито произнесла девушка. – Пойдем.

Она дошла, не останавливаясь, до границы густого леса, подальше от руин замка – туда, где уж точно никто их не услышал бы. Эдуард следовал за ней. Какое-то время Грейси подбирала кусочки древесины в подлеске и бросала их обратно, будто искала что-то (ему оставалось только надеяться: она не решила, что он не стоит всех этих хлопот и досады, и не выбирает теперь веточку, чтобы отхлестать его побольнее). Наконец шотландка, видимо, нашла нечто подходящее и села под вязом. Эдуард опустился на землю в нескольких метрах от нее и молча ожидал, что она скажет.

– Ты как-то спросил, когда я поняла свою лисью сущность. – Грейси достала из сапога нож и принялась обтесывать подобранную палочку. – Мне тогда исполнилось семь.

Эдуарда ожидала печальная история – он сразу понял это, заметив, как обычные яркие огоньки погасли в ее прекрасных глазах. Он даже хотел остановить ее, поскольку терпеть не мог печальных историй и не имел права требовать от нее крайней откровенности, но только вот в его предыдущих словах была правда: ему необходимо узнать, кого и что она собой представляет.

Грейси умело обрабатывала ветку ножом, сосредоточенно глядя на плод своих трудов, – так ей не приходилось во время рассказа поднимать глаза на Эдуарда.

– Однажды ночью я проснулась. Наша хижина горела. Мы все находились дома – и папа, и мама, и братья – у меня было два брата. Дверь снаружи оказалась чем-то завалена, а окна заколочены.

– Это были англичане, – догадался он. Грейси не ответила, стало быть, он угадал – иначе она бы его поправила.

– В моей семье все были эзиане, я тебе уже говорила. Папа был красивый благородный олень, мама – самка-олениха. Наверное, поэтому они так ладили между собой. Брат Фергюс был черным жеребцом с белой звездой во лбу, – она тихо засмеялась, – а брат Даниэль – крупным гончим псом. Ну а я до той ночи никогда никем не обращалась.

Грейси помолчала. Эдуард неловко поежился.

– В общем, все остальные оказались слишком крупными, чтобы выбраться из хижины, – продолжила она в конце концов. – Мне одной удалось протиснуться. Папа сказал: беги. Сказал держать путь на юг и добраться до одного монастыря во Франции, где живет моя тетя. Даже нарисовал что-то вроде карты, пока дом еще не совсем заполнился дымом. Набросал и подвязал мне к шее маминым носовым платком.

Она закрыла глаза.

– Но почему? – почти шепотом спросил Эдуард. – Неужели английские войска… живьем жгли людей в собственных жилищах?

– Они жгли, что называется, гнезда эзиан. – Она яростно всадила нож в свою деревяшку. Вокруг ее ног посыпались щепки. Фигура, которую вырезала Грейси, начинала потихоньку обретать форму, но какую именно, Эдуард пока сказать не мог. – Ну и гнезда тех, кто их прятал.

Юный король был достаточно опытен, чтобы понимать: такое случалось. Причем случалось, несомненно, по приказу его отца.

Эдуарду хотелось думать, что он-то не допустил бы подобного в свое царствование. Но даже в этом он не был до конца уверен. До дел, касающихся управления страной, у него никогда не доходили руки. Он просто подписывал бумаги, которые подсовывали ему советники. Эдуард доверял им во всем, что касалось блага королевства.

Но теперь мир стал для него другим. И сам он стал другим.

– И ты добралась до Франции? – спросил король.

Она горько усмехнулась.

– Пыталась. Но где-то через неделю потеряла карту, так что просто бежала на юг, пока лапы не начали кровоточить. И чуть не умерла с голоду, потому что тогда еще не умела охотиться и воровать кур. Я бы точно погибла, если бы…

Грейси на мгновение перестала строгать и судорожно сглотнула, словно окончание этой фразы далось ей даже тяжелее, чем рассказ о гибели семьи.

– Если бы?.. – мягко подтолкнул ее Эдуард, нарушая затянувшееся молчание.

Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

– Если бы меня не подобрала Стая.

Король шумно вдохнул.

– Ах, вот оно что! – произнес он как можно беспечнее, словно речь шла о сущем пустяке. – Значит, Стая.

– Они не всегда были такими жестокими, как сейчас, – пояснила Грейси. – Вначале Стая просто пыталась обеспечить безопасность всем эзианам. Да, конечно, мы воровали и грабили, и вступали в очень неприятные стычки с военными отрядами, но по большей части – держались в тени. И выживали, помогая друг другу.

Она отбросила с лица непокорный локон.

– Вожак Стаи был мне как отец. Он взял меня под свою опеку, когда у меня никого и ничего не было. Научил всему, что я теперь умею, и не только тому, как себя прокормить. Он научил меня читать и писать. Чинить одежду. Считать. Управляться с луком, мечом и ножом. Вырезáть по дереву и строгать. А еще он учил меня истории, философии и всему такому.

– И что же с ним случилось? – спросил Эдуард. По мрачному выражению ее лица он понял: что-то да случилось. И, судя по всему, не так давно.

– Он состарился. – Грейси опять принялась за свою работу. – Другой человек, по имени Томас Арчер, оспорил права вожака. И победил. После этого все изменилось. Арчер считает, что эзианам следует не просто бороться за выживание. Что раз мы едины с природой, то должны научиться подчинять ее себе. Брать все, что нам нужно, силой. Наказывать всякого, кто осмелится бросить вызов или просто причинить вред эзианам. Арчер сколотил вокруг себя группу людей, превращающихся в волков, и принялся бродить с ними по стране, сея несчастья.

– И ты от них ушла, – догадался Эдуард.

– Да. – Она перешла к самым тонким и мелким деталям своей поделки, и от напряжения на лбу у нее собрались морщинки. – Однажды ночью просто убежала и не вернулась. Арчеру это очень не понравилось. Я была им полезна.

– Так вот почему ты так заботилась о том, чтобы не попадаться им на глаза.

Грейси слегка откашлялась.

– Хм-м, ну да. Арчер назначил награду за мою голову.

– Сколько? – поинтересовался Эдуард.

Она быстро взглянула на него.

– Зачем тебе знать?

– Денег у нас в обрез. Любая мелочь не помешает.

Ей хватило ума понять, что он шутит. Появились ямочки.

– Десять соверенов.

Он широко распахнул глаза.

– Десять соверенов! Как бы нам поскорее связаться с этим Арчером?

– У Стаи штаб-квартира в одной таверне, – спокойно и деловито сообщила она, будто и вправду заинтересовалась предложением Эдуарда. – Называется «Лохматая собака». Где-то полдня пути отсюда, наверное.

Грейси закончила со своей резьбой, вытерла нож и аккуратно сунула его за голенище сапога.

Эдуард наклонился, чтобы рассмотреть, что получилось. Получилась лиса – весьма, между прочим, схожая с Грейси в эзианском обличье. Изящная фигурка была запечатлена в стремительном беге.

– Ты что, все на свете умеешь? – спросил он.

– Плести кружева – нет, – улыбнулась она и вложила лисичку в его ладонь. – Да и вырезать умею только лисиц. Все остальное, что ни попробую, оказывается похоже на лишайную собаку.

Они оба уставились на маленькую деревянную фигурку.

– Милая, – пробормотал он наконец. – Спасибо.

– Не за что.

– В общем, у меня остался только один вопрос.

Она кивнула.

– Спрашивай.

– Если англичане уничтожили твою семью, выгнали тебя из дома, охотились за тобой, преследовали на каждом шагу, почему ты все-таки стала помогать мне? Только, пожалуйста, давай обойдемся без этой гнилой ерунды насчет того, что ты – прирожденный друг всех жалких созданий. Объясни по правде.

Впервые с момента их встречи она, казалось, была в замешательстве.

– По правде? – тихонько вздохнула Грейси.

– По правде.

– Ты мне понравился.

Эдуард даже присел от изумления. Он подумал (хотя и не мог поверить до конца), что она нашла его миловидным.

– Тебе понравились…

– Твои добрые глаза. Милая улыбка… – Она зарделась.

Господи, господи, как же здорово…

– А свои глаза ты когда-нибудь видела? – порывисто выпалил он. – Они зеленые, как… как лесной мох.

– Мох?

– Как озера из… – Король отчаянно проклинал себя за поэтическую бездарность.

– Из чего? – Ее губы дрогнули, она явно едва сдерживала хохот.

– Прекрасные глаза, – скороговоркой закончил он.

– Прекрасные, как озера?

– Да. Вот именно. И волосы. И улыбка тоже, она у тебя такая… Ты умная и забавная. И храбрая. Я никогда не встречал таких девчонок.

– Ой, да не такая уж я и храбрая. – Она смотрела на него в упор. Смотрела именно таким взором. Он чувствовал исходящий от нее запах лавандового мыла из бабушкиной ванной вперемешку с древесным ароматом, видимо, прилипшим к ней навечно.

Он опустил взор на ее губы. Просто не мог не опустить.

А она (о чудо из чудес!) опустила взор на его губы. Он нервно облизнул их. Что, если у него получится неправильно? Что, если они столкнутся носами? Что, если его губы покажутся ей потрескавшимися? А дыхание – смрадным?

– Грейси, – прошелестел он, и ее имя на собственных устах прозвучало для него сладкой музыкой. – Грейс…

Их лица сблизились. Почти настолько, что…

Сердце Эдуарда стучало, как боевой барабан. Он сделал еще одно движение ей навстречу.

– Сир, – выдохнула она. – Я…

– Прошу тебя, называй меня Эдуардом. Какие могут быть между нами формальности?

Чтобы окончательно не потерять голову, он протянул руку и заправил одну из ее одичалых прядей за ухо.

И наклонился. Вот он. Его первый поцелуй. Первый по…

– МАЛЫШ! – послышался вдруг отдаленный зов, – МАЛЫШ, ГДЕ ТЫ ТАМ?

Грейси отпрянула.

– Вас зовет ваша бабушка.

– Она подождет, – сказал он.

– ПОРА ПРИНИМАТЬ ЛЕКАРСТВО! – не унимался голос.

Грейси вскочила.

– Вам надо идти.

– МАЛЫШ!

Она торопливо отряхнула штаны.

– К тому же я как раз вспомнила, что ваша сестра просила меня кое-что сделать по хозяйству. Кое-что важное. У меня еще много… забот.

– Забот? – недоуменно переспросил Эдуард.

– Да, забот. Полным-полно.

– Грейси, – окликнул было он, увидев, что она собирается удалиться, – подожди…

– ДАВАЙ СКОРЕЕ ДОМОЙ!

Король беспомощно смотрел, как Грейси почти бегом устремилась в сторону замка.

– МАЛЫШ!

Мы должны честно сознаться: в эту секунду Эдуарду на мгновение пришло в голову: не убить ли ему милую дорогую бабушку. Собственно, он даже ничем не рисковал – ведь весь мир и так считал старушку давно умершей.

Вернувшись в здание, король обнаружил ее у самых дверей – с очередной порцией жуткого пойла.

– А, ну вот и ты, малыш мой. Выпей-ка.

– Мне не нравится, когда вы называете меня «малыш», – пробормотал он.

– И как же, по-твоему, мне тебя называть?

– Я уже взрослый мужчина.

Она откинула назад убеленную сединами голову и от души рассмеялась.

– Прелестно. Расскажи кому другому.

Старушка подала ему дымящийся кубок. Он хотел было протестовать: «Долго еще вы собираетесь поить меня этой гадостью? Она пахнет гнилыми яблоками! Яд ведь уже вышел, верно?» – но она решительно заставила его проглотить все до последней капли. Бабушка уже успела провести внука через все девять кругов ада ради очищения организма от отравы. В первый день она не только влила в него полный кувшин «гнило-яблочного зелья», но и настояла, чтобы Эдуард двадцать минут простоял под брызгами ледяной воды близлежащего небольшого водопада, а затем принял ванну из парного горячего молока. Во второй – обернула шею куриными желудками, положила под язык кусочек угля и велела читать алфавит задом наперед.

– Для чего это было нужно? – поинтересовался он, добравшись с горем пополам до «А».

– Ни для чего, – хихикнула бабушка в ответ. – Просто хотела послушать, как у тебя это получится.

Старушка мучила его с изощренным восторгом.

– Теперь, раз допил, сходи к сестре. Если, конечно, разговор с женщиной не унизит твоего мужского начала, – усмехнулась она, когда последняя капля напитка перелилась из кубка в гортань внука.

Эдуард повиновался, но лишь потому, что и сам собирался потолковать с Бесс, а не потому, что он маленький мальчик, который не смеет ослушаться бабушки.

Сестра уже ждала его у себя в комнате.

– Заходи, садись. – Она указала ему на кресло.

Король сел. На столе перед ним лежала карта Европы. Несколько деревянных фигур отмечали важнейшие из стратегических позиций. Все они напоминали лишайных собачек. Явно одна из «забот» Грейси…

Взгляд Эдуарда упал на Лондон, и он погрузился в мысли о Джейн. У Бесс в Тауэре имелась целая шпионская сеть воронов-эзиан. Время от времени они появлялись в Хелмсли с новостями. Последняя была такова: новая королева Мария согнала в застенки всех известных эзиан из числа придворных служителей и собирается в конце месяца устроить их показательное сожжение. После чего она разошлет военные отряды по всему Лондону, чтобы выявить всех, кто способен превращаться в животных. В общем, чистка шла полным ходом.

При этом, несмотря на все усилия Бесс, никак не удавалось получить никаких сведений относительно судьбы кузины. Джейн и Гиффорд словно вдруг взяли и растворились в воздухе, исчезли из столицы в тот же самый день, когда Мария заняла ее. Эдуард был склонен полагать, что старшая сестра просто тайно заперла соперницу в какой-нибудь замковой башне – это вполне в ее духе. Что же тогда в духе Джейн? В трудной ситуации она способна действовать… очень смело и энергично. Мария свергла ее – в ситуацию более трудную Джейн, наверное, никогда еще не попадала. А у кузины к тому же есть неудобная привычка в минуты наивысшего напряжения выкладывать все начистоту. А у Марии, в свою очередь, – легко обижаться и разбрасываться приказами: «Голову с плеч!» Короче говоря, Эдуард сильно волновался.

Однако ничего предпринять для спасения Джейн и предотвращения «общеэзианского костра» они не могли – пока, во всяком случае. Противостоять ее весьма значительным силам, а именно, всей английской армии, они были не готовы. Во всяком случае, так утверждала Бесс – но при этом, судя по всему, вынашивала в голове какой-то план.

Эдуард снова поглядел на карту с деревянными фигурками.

– Это что, войска? – поинтересовался он недоверчиво. – Чьи?

На ее лице отразилось нечто, лишь отдаленно напоминавшее улыбку.

– Мои. У меня есть связи. Есть люди, которые передо мной в долгу. Когда я узнала, что тебя пытаются отравить, а Мария втайне собирает войска, которые возведут ее на трон, я подумала – почему бы мне тоже не собрать войска? – Она осторожно провела рукой по карте. Улыбка исчезла с ее лица. – Но людей у нас недостаточно, Эдуард. Армия Марии в полтора раза сильнее. К тому же за ее спиной – испанцы и император Священной Римской империи. Испанский флот очень силен. Говорят, непобедим. Пока не знаю, что мы сумеем всему этому противопоставить.

Он поднял взгляд на сестру. Ее лицо выражало глубокую сосредоточенность. Бесс вперила взор в ряд кораблей, выставленных на Ла-Манше.

– А они чьи? – спросил король, взяв с карты один корабль и развернув его носом к себе.

– Французские. Я надеюсь, король Генрих примет твою сторону, как только узнает, что ты жив. Ты ведь законный монарх. Его должен испугать пример женщины, узурпировавшей власть таким беспардонным образом. Это единственное, что приходит мне на ум.

Эдуард недооценивал Бесс – теперь это стало очевидно. Она разбиралась в мировых делах лучше, чем король мог себе даже представить.

– Если нам на подмогу придут французские войска и флот, – продолжала Елизавета, как будто разговаривая сама с собой, – а в то же время мы обратимся за поддержкой к шотландской королеве Марии и получим подкрепление также от нее, у нас появится шанс…

Кровь отхлынула от лица Эдуарда.

– Ты сказала… «к шотландской королеве Марии»?

Бесс, казалось, не заметила его смятения.

– Конечно, мы не знаем, в каком состоянии находится шотландская армия. А помощь французского короля обойдется нам недешево. Он захочет что-нибудь получить от тебя взамен, и, если у нас все получится, ты навеки останешься у него в долгу. Но другого выхода нет.

Другого выхода нет, чтобы вернуть себе трон. Чтобы спасти Джейн.

Эдуард судорожно сглотнул.

– Видимо, мне надо собираться во Францию, – сказал он беззаботно, но сердце его бешено колотилось. – Когда отъезд?

Бесс прикусила губу.

– Тебе надо еще пару дней отдохнуть. Собраться с силами. Они тебе понадобятся.

– Не послать ли нам пока кого-нибудь на поиски Джейн?

– Кого? Бабушку? – покачала головой Елизавета.

– Хотя бы и бабушку. А что?

– Я понимаю, Джейн тебе очень дорога, – сказала Бесс, – понимаю и то, что она в опасности. Но Джейн – это всего лишь Джейн, один-единственный человек, Эдуард. А на кону – тысячи жизней. Королевство повисло на острие ножа, если можно так выразиться. Мы должны действовать осторожно.

Он вздохнул. На карте Лондон отделяло от Хелмсли полпальца, не больше. Но Джейн при этом оставалась недостижимо далеко.

– Что ж, хорошо, – коротко бросил он. – Через несколько дней я отплыву во Францию.

Король встал с кресла, пересек комнату и закинул ногу на подоконник. Хорошо бы сейчас стать птицей. Он бы полетел на поиски Джейн. Чтобы хоть дать ей знать: он ее не забыл и вернется за ней – пусть на это и уйдет больше времени, чем он рассчитывал.

Бесс тихо выскользнула из комнаты, закрыв за собой дверь.

– Прости, – прошептал Эдуард. Голубой небосвод манил, но он отбросил мысли о нем. – Прости меня, Джейн. – На него вдруг накатила тоска. – О Джейн, где ты?

Глава 20

Джейн

А Джейн в это время спасалась бегством.

Благополучно покинув город, они следовали… в каком-то направлении. По-прежнему оставаясь в теле хорька, девушка сидела на плече у Ги, крепко вцепившись в него когтями, а тот во весь опор скакал на предоставленном королевским конюхом жеребце через предместья Лондона. Пэтти, показывая дорогу, мчалась впереди. Куда именно, Джейн догадаться не могла. Во всяком случае, подальше от Марии – остальное пока не имело значения.

Искать их в первую очередь станут на проезжих дорогах, так что почти сразу они углубились в лес. Копыта коня глухо стучали о землю в неослабевающем ритме. Где-то в отдалении слышался лай гончих – заслышав его, Пэтти стала держать нос по ветру. Похоже, преследователи медленно, но верно догоняли их. Джейн съежилась на шее у Гиффорда, напуганная и измученная. Они продолжали петлять во мраке темной-темной ночи. Ги все ниже пригибался к лошадиному крупу. Джейн чуть не соскользнула с него под собственным весом, но он подхватил ее и прижал к груди.

– У меня есть план, – шепнул принц.

Отлично. Она обожала планы. Он бросил на нее взгляд.

– Хороший план. Я так думаю.

Жена легонько прикусила его, чтобы он не медлил и выкладывал.

– Скоро взойдет солнце. Я, как обычно, перевоплощусь из двуногого состояния в четвероногое. Тогда мы сможем двигаться быстрее. Я пошлю моего собрата на другую тропу, чтобы отвлечь внимание погони. А ты пока оставайся в теле хорька, и я тебя повезу… куда-нибудь в безопасное место.

Джейн задрала голову. План был не так уж плох (хотя немного расплывчат), но как же насчет Правила № 3 (верхом на коня не взбираться)?

Гиффорд поцокал языком.

– Я знаю, о чем ты думаешь, дорогая, но сейчас нам не до правил. Надо спешить. В эзианской сущности ты совсем легонькая. Если найдется способ надежно закрепить тебя у меня на спине без помощи твоих когтей, я смогу развить максимальную скорость.

Джейн, очевидно, не возражала.

– Ну, вот и превосходно, – сказал Ги, – рад, что мы пришли к согласию.

Скрючившись, они неслись по дикой оленьей тропке. Минуты тянулись долго, как часы. Деревья вокруг казались огромными, древними и густыми – настолько, что едва разглядишь луну и звезды. Но постепенно заросли начали одеваться легким багрянцем, запели птицы, и Джейн стало даже как-то легче дышать. Страшная ночь почти закончилась, и она все еще жива. То есть, конечно, за ними по-прежнему гонятся, травят собаками… Но при свете дня все всегда предстает не таким уж страшным.

Гиффорд кликнул Пэтти и осадил коня.

Только они успели перейти на рысь, как Джейн вдруг преобразилась.

Мгновение назад еще была хорьком на ладони у Гиффорда, прижатой к его груди, и вдруг – раз, слепящая белая вспышка, и она снова девушка, сидит в седле, свесив ноги по-дамски на одну сторону. Ну и, естественно, обнаженная.

Похищенный конь громко фыркнул и застыл, внезапно почувствовав на себе тяжесть двух человек.

– Джейн! Мы так не договаривались! – Гиффорд скинул с себя плащ и набросил его ей на плечи. – Ты же меня не кусала, когда я объяснял тебе план. Я думал, ты согласилась!

Джейн сползла с седла и неуклюже, совсем не по-королевски, приземлилась на траву. Она тут же попыталась встать, но после внезапного преображения ноги плохо ее слушались.

Гиффорд спешился и присел рядом на корточки.

– Ты в порядке?

Она кивнула.

Еще недавно, когда она сидела взаперти, ей хотелось так много ему сказать, и вот теперь (пожалуй, впервые в жизни) у нее словно язык отнялся.

Гиффорд, казалось, тоже хотел что-то выразить, но не мог. Он взял ее ладони в свои и принялся водить пальцами по синякам и царапинам от оков у нее на запястьях. У Джейн резко перехватило дыхание.

В теле хорька запястья не сильно болели – разве что чуть-чуть давали о себе знать. Теперь они словно горели в огне.

– Ты вся изранена, – заметил Ги.

– Ничего. – Она попробовала ему улыбнуться. – Очевидно, я пока не научилась управлять своими превращениями.

Он вскинул бровь.

– Что ты такое говоришь? Ты не умеешь управлять превращениями? Ты, которая прочла столько книг об эзианах?!

Ее словно обдало жаром. Она выпрямилась.

– Ну, все ведь произошло в условиях, далеких от идеальных. Уверена, что я сумею управлять этим процессом, надо только немного поупражняться.

– О, конечно, сумеешь! Попробуй. Превратись обратно – и поскачем, – призвал он.

Ги явно дразнил ее, и ей это было не слишком приятно. Она набрала побольше воздуха и сосредоточилась на желании стать опять хорьком, согласно утвержденному плану – но ничего не получилось. Джейн попробовала еще раз. Снова неудача.

Взгляд Гиффорда соскользнул к ее ключице. И к изгибам ее тела под плащом.

– Постой. Не надо. Оставайся лучше собой.

Девушка потуже запахнулась в плащ и вскочила на ноги.

– Гиффорд Дадли! Перестаньте пялиться.

Он рассмеялся и стал снимать сапоги. Потом носки. Потом ремень.

– Что вы делаете?

– Уже утро, – пояснил он, продолжая раздеваться. – А это моя единственная одежда, мне ее дали стражники, когда уводили из конюшни в Тауэр. Порвать ее во время превращения было бы в высшей степени неразумно.

За носками и сапогами последовала рубашка, открывая обзору контуры его груди. Джейн старалась не смотреть. Но когда Ги начал расстегивать брюки, она издала странный всхлип, судорожно закрыла глаза ладонями и отвернулась.

– Ты что, совсем стыд потерял?

– Полностью.

– И для меня, конечно, одежды не захватил?

В ответ раздалось ржание.

Джейн обернулась.

– Для меня платья нет? – повторила она, обращаясь к мужу-коню.

Гиффорд не ответил.

Джейн прикусила губу и оглядела предметы туалета, разбросанные по земле. Брюки. Как унизительно. Но, вероятно, менее унизительно, чем провести весь день завернутой только лишь в этот тоненький плащик.

Тут окрестности огласил звонкий лай. Она резко вздрогнула. Это Пэтти, сделав круг, вернулась и, увидев, что они стоят, ничего не предпринимая, гавкнула снова. Джейн наконец вспомнила, что солдаты все еще гонятся за ними.

Надо было поторапливаться.

План Гиффорда звучал, конечно, складно, но что он значил в той части, где речь шла о «безопасном месте»? Теперь, когда она осталась единственным человеком в маленьком отряде беглецов, решения, очевидно, предстояло принимать ей. Обсудить их все равно не с кем.

Первым делом надо одеться.

– Гиффорд, – Джейн прочистила горло, – мне совсем не хочется проявлять непочтение к вам, но, боюсь, придется. – С этими словами девушка набросила плащ ему на голову так, чтобы он не мог подглядывать, как она натягивает на себя одежду, только что разбросанную им.

Конь Гиффорд всхрапнул, но не шелохнулся. Его одежда оказалась теплой, но слегка пропиталась по́том. От нее пахло конюшней. Все было ей, конечно, велико, но Джейн стянула ремень так туго, как только возможно, и подвернула края рукавов и штанин. Затем она наскоро связала волосы в хвост и открыла мужу обзор.

– Ну что, мне ехать на вас? – спросила она с нервным смешком. – Нарушаем Правило номер три?

Он кивнул.

В огромных не по размеру сапогах Джейн дотопала до второй лошади, чтобы получше рассмотреть седло.

О седлах она читала в «Великом седельном споре. Все «за» и «против» различных видов седел. Что лучше всего подойдет благонамеренному англичанину?» Данное седло лишь отдаленно напоминало рисунки в ее книге, но ведь тут нет ничего сложного. Сиденье, ленчик, потник, подпруги – все понятно. Еще имелся небольшой вьюк, но изучать его содержимое Джейн не стала. Не до того.

Пэтти тявкнула, как будто подгоняя: «Скорее!»

– Подожди, придержи-ка коней, – пробормотала девушка, начиная аккуратно расседлывать позаимствованного коня. Это оказалось непросто – он был гораздо выше нее, а искомый предмет амуниции весил почти половину ее живой массы, но в конце концов ей удалось отстегнуть седло и стащить на землю.

Потник успел пропитаться лошадиным по́том за время ночной скачки, но другого выхода не было – пришлось с извинениями накинуть его на Гиффорда. Собственно говоря, облачилась же она в его одежду – и ничего. Пусть поносит потник их общего скакуна.

Теперь настала очередь седла. Ги, по крайней мере, проявил любезность и подошел к большому скальному выступу, достаточно плоскому, чтобы Джейн могла на него взобраться. Но, увы, при движении у него перекосился потник, пришлось опять опускать седло на землю, поправлять сместившуюся попонку и все это время упрашивать мужа стоять спокойно и не дергаться, пока она водружает конструкцию на место.

С некоторым трудом свергнутая королева пристегнула ремень подпруги к хомуту и затянула так туго, как только осмелилась. Спрыгнув со скалы, чтобы со стороны осмотреть свою работу, она заметила, что Гиффорд-конь выглядит как-то… круглее обычного.

– Ты что, задержал дыхание?

Он шумно выдохнул и снова обрел нормальные пропорции, а Джейн постаралась натянуть подпругу потуже.

Пэтти тем временем от нетерпения принялась описывать круги по поляне. Джейн в последний раз на всякий случай подергала за ремень (Гиффорд драматически тяжело вздохнул) и потянулась за уздечкой коня номер два. Ги с фырканьем шарахнулся в сторону. Смысл его действий был ясен: Правила номер один и три пришлось нарушить, так уж и быть, но Правило номер два неприкосновенно: никаких уздечек.

– Понятно, понятно, но позволь, по крайней мере, снять эту штуку с него. Не то он будет спотыкаться о поводья. – Она расстегнула уздечку на королевском жеребце. Та соскользнула на землю.

Пэтти залаяла и заскулила, сжимая круги все теснее. Оба коня прижали уши. Даже Джейн расслышала отдаленный топот копыт. Люди Марии приближались.

Девушка одним прыжком взметнулась на спину Гиффорда, и он стрелой понесся вперед, в том же направлении, которого они придерживались раньше. Второй конь старался не отставать. Джейн прилагала все усилия, чтобы не упасть. Она почти не поднимала головы. Сучья и ветви так и хлестали их с обеих сторон. Гиффорд мчался и мчался без устали. Он перепрыгивал корни деревьев, ловко огибал препятствия, продирался сквозь густые заросли, легконогий и сильный. Даже когда чаща сгустилась настолько, что скорость поневоле пришлось сбавить, он упрямо ломился вперед.

Так в лихорадочной скачке прошло уже порядочно времени, когда Ги вдруг застыл на месте. Второй жеребец тоже остановился. Пэтти присела метрах в двух от них. С минуту никто не двигался, все тяжело дышали.

– Что мы тут делаем? – прошипела наконец Джейн.

Второй конь начал лениво щипать траву. Гиффорд помотал головой, словно обдумывая какую-то хорошую идею, и тоже принялся прощипывать вкусную дорожку в густой траве.

– Послушай, сейчас не время для отдыха, – склонившись к самой его шее, взмолилась Джейн. – Солдаты еще близко.

Гиффорд снова потряс головой, так что его грива хлестнула по лицу жены. Та выплюнула пучок конских волос, стараясь расслышать что-нибудь сквозь завывания ветра в макушках вековых деревьев и стук лошадиных зубов, перемалывающих траву в грубые сгустки зеленой мякоти.

– Это глупо, – в сердцах заметила она.

Но тут, без всякого предупреждения, Гиффорд вдруг повернулся ко второму скакуну и яростно «укусил воздух» буквально в сантиметре от его морды. Тот, по-видимому, раньше видевший в Гиффорде дружественного собрата по породе и несчастью, отпрянул и дико заржал.

Джейн взвизгнула и судорожно схватилась за седельную луку, а Ги тем временем продолжал наступать на соседа, щелкая зубами и делая грозные выпады. Так он гарцевал перед ним, постепенно преграждая путь к неровной тропе, по которой они сюда прискакали, до тех пор, пока бедное создание, отчаявшись, не скрылось за стеной леса. Было слышно, как оно, ломая сучья, пробирается сквозь кустарник. Джейн, Гиффорд и Пэтти остались одни.

Прижав руки к груди, Джейн упала лбом на шею супруга.

– Это подло, – заявила она, пытаясь отодрать его за ухо. – Он такой хороший.

Гиффорд фыркнул. Потом, не мешкая, развернулся, запетлял трусцой между деревьями и в конце концов, преодолев значительное расстояние, вернулся на оленью тропу.

Так это чтобы запутать погоню, догадалась Джейн. Теперь всякий, кто доберется до этого места, скорее всего, устремится за вторым конем по его следу, не ожидая, что Гиффорд и Джейн поедут дальше по основной дороге. Так они разминутся!

– Вся ясно, – сказала она вслух. – Прости, я забыла о плане. И все равно ты поступил некрасиво. Ты должен научиться доброжелательному отношению к другим лошадям. Вы же стадные животные. С кем ты станешь дружить и бегать вместе по полям, если он вернется и всем расскажет, какой ты двуличный и ненадежный? С кем ты будешь делиться сведениями о вкусе яблок? Так у тебя скоро не останется ни одного верного товарища, кроме меня.

Тем временем они продвигались все дальше, пока солнце не окрасило небо над горизонтом в огненно-красный цвет. Преследователи потеряли их уже много часов назад, позади не слышалось никакого собачьего лая и топота лошадиных копыт, но наши герои все еще продолжали свой мерный бег сквозь заросли.

Джейн уже собиралась было выступить с предложением разбить походный лагерь, когда они наткнулись на маленькую заброшенную ферму.

Гиффорд остановился у кромки леса, чтобы дать жене возможность как следует рассмотреть полуразрушенную хозяйскую хижину и спрятавшийся за ней сарай.

– Неплохо бы здесь заночевать, да?

Ги издал носом низкий звук – видимо, в знак согласия. Джейн соскользнула с седла на землю и отправилась изучать обстановку. Пэтти, от избытка собачьей радости задрав хвост, побежала за ней, не забывая каждые несколько метров останавливаться и прислушиваться – нет ли опасности? Казалось, что нет.

Хижина была в очень плохом состоянии: соломенная крыша совсем провалилась, в помещениях разгуливали птицы и повсюду виднелись мышиные норки. Сарай, судя по всему, сохранился лучше. Там и следует укрыться.

От долгой езды верхом у Джейн дрожали ноги, тело ослабело от голода, но у нее хватило сил отворить дверь сарая достаточно широко, чтобы в нее прошел оседланный жеребец. Гиффорд рысью устремился внутрь, с благодарностью ткнувшись по дороге носом в плечо жены.

– Я так есть хочу, прямо лошадь бы съела. Ох, прости, Ги. Не тебя, конечно. – Девушка закрыла за ними дверь.

На стене висел проржавевший светильник, и она зажгла его, а затем повернулась к Гиффорду.

– Теперь давай я сниму седло, а то ты его покорежишь, когда будешь превращаться.

Пэтти сновала по сараю, обнюхивая его по периметру. В тот момент, когда Джейн уже собиралась осуществить свое намерение, собака метнулась к выходу и заскреблась, чтобы ее выпустили. Вид у нее был явно сконфуженный.

– Могла бы сообразить и раньше, – съязвила Джейн, но дверь со скрипом отворила.

Оставшись наедине с мужем, девушка расстегнула подпруги и освободила его от оскорбительной для достоинства амуниции. Почувствовав долгожданную свободу, Ги вздрогнул, потянулся и, к ужасу жены, перевернувшись на спину, принялся кататься по грязному полу.

– Ну, это уже просто нелепо. – Джейн встряхнула потник и повесила его на перекладине сушиться. Там же она разместила и седло.

До заката было недалеко, так что она бросила плащ рядом с Ги и порылась во вьюке – нет ли там еще какой одежды. Ничего подходящего не обнаружилось. Зато нашелся сверток с вяленым мясом и две емкости с водой. Джейн выдула целую флягу и жадно проглотила почти половину мясного запаса, прежде чем сообразила, что хорошо бы дождаться явления Гиффорда в человеческом облике и отдать львиную долю ему. В конце концов, он весь день был на ногах.

– За одежду нам, похоже, придется побороться, – предположила девушка. – Одному достанутся рубашка и брюки, другому плащ. Что касается сапог, то мне они все равно велики, так что придется тебе продолжать носить меня на себе.

Сноп света озарил сарай, и Гиффорд ответил:

– Как тебе будет угодно.

– Ги! – она резко обернулась, Гиффорд даже не успел запахнуть плащ.

Джейн порывисто подбежала обнять его, забыв о нерешенном вопросе с костюмом (нерешенном и остром! Хотя, впрочем, они ведь женаты, так почему этот вопрос такой уж острый?).

– Джейн, – он обхватил ее руками за плечи и поцеловал в макушку.

Это внезапное проявление нежности удивило ее, но было приятно.

– Мы пережили этот день, – проговорила она, уткнувшись носом ему в грудь. – И оба остались живы. Да здравствуем мы!

У него вырвался смешок.

– Пережили, это точно. Ура.

Она слегка отстранилась, чтобы поднять голову и улыбнуться ему в лицо, и вдруг почувствовала, как в нагрудном кармане рубашки хрустнул какой-то листок.

– А это что? – Она вспомнила смутное ощущение, как пергаментный свиток, лежащий у нее в кармане, терся об нее во время дневной скачки, но тогда она была слишком озабочена спасением собственной жизни, чтобы любопытствовать.

Джейн вытащила свиток и сразу узнала собственный почерк. Это было то самое письмо, которое она отправила Эдуарду перед отъездом в медовый месяц.

– Питер Баннистер просунул мне его под дверь там, в башне Бошана. – Ги с некоторой нерешительностью коснулся ее лица и пригладил волосы. – Я подумал, ты захочешь сохранить…

– Спасибо, – она вдруг почувствовала себя легко и спокойно – впервые с той ночи в загородном доме Дадли.

Джейн очень захотелось снова очутиться в кольце его крепких объятий, но ее беспокоила история с письмом.

– Зачем бы Питеру Баннистеру отдавать его тебе?

– Не знаю. Я думал, он просто хочет подарить мне что-то твое. Чтобы стало веселее на душе.

Она перевернула листок. На обратной стороне было нацарапано одно слово: скунс.

У нее перехватило дыхание.

– Это почерк Эдуарда.

Гиффорд нахмурился.

– Эдуарда?

– Эдуарда! Я узнáю его почерк из сотен других. Видишь, как он выписывает букву «с»? В детстве у нас был общий наставник, ужасный человек. Его звали Ричард Кокс[25]. Так вот он вечно жаловался, что у Эдуарда отвратительно обстоят дела с чистописанием. «Вы должны писать как король», всегда повторял он… – Она улыбнулась собственному воспоминанию. – Бедный дорогой Эдуард.

– Да-да, бедный дорогой Эдуард, – рассеянно повторил Гиффорд. – Но при чем здесь скунс?

– Не знаю, я… – Джейн вдруг приложила ладонь ко рту. – Наша ба… то есть моя прабабушка, а его бабушка обратилась в скунса. Ее отослали в старый заброшенный замок на севере много лет назад. Я ее там навещала. Это место называется Хелмсли.

– Значит, Эдуард жив?

– Наверное. – Она снова обняла Гиффорда, окрыленная надеждой вновь увидеть кузена. – Если Эдуард жив, он наверняка направился к бабушке, и нам тоже надо ехать туда, и тогда, вот увидишь, все будет хорошо, и мы с тобой сможем…

Тут Джейн превратилась в хорька.

Глава 21

Гиффорд

Не успел Ги отойти от внезапного преображения Джейн, как в дверь сарая с внешней стороны кто-то поскребся.

Он схватился за рукоять меча и слегка потянул его из ножен (не то чтобы он умел мастерски обращаться с холодным оружием, но в чем он действительно преуспел, так это в особом виде блефа – демонстрировать решимость сражаться. Иногда этого хватало).

– Кто там? – закричал Ги, пытаясь унять сердцебиение.

В ответ раздался настойчивый жалобный вой.

Гиффорд открыл дверь, и в сарай влетела Пэтти. Она несколько раз пронзительно гавкнула, снова выбежала наружу, затем снова подлетела к Гиффорду, снова наружу, потом пристально уставилась в ночь, застыв с поднятой передней лапой.

– Что она имеет в виду? – обратился Ги к Джейн-хорьку.

Та взобралась по ноге мужа, затем по груди, затем обвила собой его шею и в конце концов оказалась у него на голове.

Только теперь Гиффорд осознал комизм ситуации: спросить у хорька, что имеет в виду собака.

Не снимая Джейн с того места, где обычно носят шляпу, он, сощурившись, начал вглядываться во тьму, пытаясь понять, что привело Пэтти в такое волнение. Борзая отбежала на несколько метров от сарая и обернулась к Ги, тяжело дыша. Всеми своими маневрами она показывала ему, что готова бежать в любую секунду, если только он за ней последует.

– Пэтти, – попытался урезонить ее Гиффорд, – помнишь тех плохих солдат, что гнались за нами? Сейчас не время пускаться в дорогу. К тому же я уже не конь, и двигаться быстро у нас не получится.

Собака кинулась назад в сарай, последовала вспышка света, и через секунду перед Ги стояла девушка.

Обнаженная девушка с длинными спутанными светлыми волосами.

Обнаженная.

Без одежды.

– Я учуяла запах его величества! – воскликнула она.

Мягкий хвост забил по щекам Ги и опустился на линию глаз, но юноша все же успел разглядеть новый луч света, в котором Пэтти вновь обернулась собакой.

Некоторое время он в смущении стоял, не двигаясь.

– Ты… ты видела здесь только что девицу, не очень строго одетую? – спросил он у Джейн. Та впилась когтями ему в волосы. – Ты знала, что Пэтти на самом деле – человек? Хотя, по-моему, ей в человеческом теле не очень уютно. Она даже не пыталась прикрыться. – На сей раз Джейн царапнула по его лицу. – Нет-нет, не то чтобы я обратил внимание…

Пэтти опять залилась пронзительным лаем и указала носом на выход из сарая, и только теперь Ги вспомнил, что именно она сказала. Она. Когда стояла здесь. Обнаженная.

– Ты учуяла запах короля Эдуарда? – переспросил он.

Собака дважды гавкнула и ринулась к двери.

– Но сейчас мы идти не можем, – возразил Гиффорд. – Слишком опасно.

На сей раз девушка перевоплотилась без всяких световых эффектов.

– Мы должны идти! Запах уже почти развеялся, а дождь его вообще смоет. – И снова стала собакой. На сей раз Джейн даже не успела прикрыть мужу глаза хвостом.

Но как Пэтти удается так быстро сновать из обличья в обличье, туда и обратно, если Гиффорд, а теперь, очевидно, и Джейн полностью зависят в этом смысле от солнечного цикла?

Надо будет на досуге об этом поразмыслить.

– Пэтти, у нас даже припасов никаких нет.

Собака зарычала.

– Ну ладно, ладно. Пойдем.

Ги схватил плащ и седло, переместил дорогую супругу с головы на плечо, и они вместе последовали за Пэтти во мрак ночи.

Афганские борзые – отличные следопыты. Приблизив нос к самой земле, Пэтти бесшумно скользила все дальше, каким-то образом умудряясь одновременно быстро бежать и ни на миг не поднимать морду. Ги старался не отставать. Слава богу, хоть луна сияла ярко, позволяя ему не спотыкаться на каждом шагу.

Однако Ги приходилось часто останавливаться, чтобы отдышаться. В один такой перерыв, когда Джейн-хорек уже крепко спала у него на шее, Пэтти снова сделалась девушкой и вплотную приблизилась к нему.

– Почему вы не можете просто превратиться?

Ги отвел взгляд от южного полушария ее тела, а затем с трудом и от северного. Единственное, куда сейчас можно смотреть, не нарушая приличия, так это на звезды, решил он.

– Это не в моей власти. Это проклятие. Когда солнце уходит, я человек, Когда восходит – жеребец. – Слово жеребец, наверное, употреблять не стоило…

Пэтти издала нечто похожее на стон.

– Наведите порядок у себя дома.

– Дома? У меня нет дома.

– Да нет, вот здесь, – уточнила она, указывая в направлении Лондона (он уловил это движение боковым зрением, поскольку все еще не решался взглянуть на нее прямо). – Ваш дом вот тут, – она ткнула его пальцем в лоб, а затем в грудь.

– А? – только и смог произнести Ги. Пальцы у нее были необыкновенно сильные. – А! И как же мне…

Но не успел он закончить вопрос, как она уже опять приняла собачье обличье и побежала вперед.

Так они неслись, отдыхали и снова неслись. Хрипя и задыхаясь, Ги мечтал о рассвете – отчасти чтобы наконец дать отдых несчастным человеческим ступням, отчасти потому, что Пэтти явно была глубоко разочарована его способностями к бегу на длинные дистанции и даже не находила нужным это скрывать.

Наконец собака остановилась и озадаченно огляделась по сторонам. Она понюхала воздух с одной стороны, потом с другой, с третьей… и не могла выбрать ни одну из них. Она изучила все вившиеся неподалеку тропинки, исследовала даже стволы некоторых деревьев, но в итоге легла на землю и заскулила. В уголках карих глаз появились слезинки.

– В чем дело, девочка? – Ги наклонился и потрепал ее по загривку.

Вспышка. Пэтти снова в человеческом теле, а Ги так и сидит, присев перед ней на корточки, и гладит ее по волосам. Подобное поведение, без сомнения, нарушало все границы этикета. Юноша вскочил на ноги с такой быстротой, что Джейн-хорек едва не взлетела на дерево.

Девушка-Пэтти, казалось, сейчас заплачет.

– Его величество шел еще с каким-то человеком. Я засекла оба следа. – Она поморщила нос так, словно сам запах этого «какого-то еще человека» был ей неприятен. – Но след его величества здесь… обрывается. Что-то нехорошее случилось на этом месте.

Прежде чем Гиффорд успел что-либо уточнить, перед ним опять стояла собака. Видимо, в этом облике она ощущала себя уютнее. Так легче было справиться с отчаянием.

Принц почувствовал, как маленький зверек на его плече мелко затрясся, и понял: Джейн испугалась худшего.

– Не волнуйся, с ним все в порядке, – шепнул ей Ги и повернулся к борзой. – Давай пойдем по второму следу, Пэтти. Если он не приведет нас к Эдуарду, то во всяком случае даст какой-то ответ. – Его жена снова содрогнулась. – Но я уверен, мы найдем именно короля.

Джейн по-хоречьи кивнула и распласталась на плече, готовая к новому марш-броску.

Ги испытывал гораздо меньше энтузиазма от перспективы встречи с «дорогим бедным Эдуардом». «Интересно, – думал он, – это очень плохо с моей стороны?»

…Несколько часов спустя, после очень короткого сна, он благополучно превратился в коня, а Джейн – в девушку.

Ги, по правде сказать, не знал, что они станут делать без седла (его при торопливом выступлении из сарая все-таки пришлось бросить), но Джейн развеяла его сомнения, взгромоздившись на него без всякой амуниции.

(В тот исторический период, о котором мы ведем повествование, ездить без седла для женщин считалось верхом неприличия. А что касается езды верхом на коне, который вдобавок на самом деле является половозрелым мужчиной, то это было не просто предосудительно, но и каралось тюремным заключением. Даже если эти женщина и мужчина состояли в браке.)

Раньше никто никогда на Ги верхом не скакал. Чувствовать вес Джейн на спине и прикосновение ее ног к бокам казалось странно, но в чем-то даже приятно.

– Можно мне держать тебя за гриву? – поинтересовалась она голосом таким светским, каким на званом обеде могла бы попросить передать ей масленку. Муж в ответ просто запрокинул шею, чтобы ей было удобнее.

Она всей пятерней, но не чрезмерно крепко, ухватилась за конскую гриву.

– Вперед, Пэтти, на поиски Эдуарда! – крикнула она застывшей в ожидании собаке. – Наверняка этот след приведет нас в Хелмсли.

«Эх, – подумал Гиффорд довольно мрачно, – ну да. На поиски Эдуарда».

Час проходил за часом, они шли и шли, пока наконец Ги не почувствовал, как тело жены всей тяжестью упало ему на шею, а затем опасно накренилось вбок. Ги, как мог, перенес центр тяжести в противоположную сторону, и она восстановила равновесие.

– Прости, – сказала Джейн. – Я буду крепче держаться.

Надо бы раздобыть еды, пронеслось в голове у принца. Если не считать нескольких кусков высушенного мяса, у них уже два дня как маковой росинки во рту не было. Все запасы из вьюка вышли, да и сам вьюк выброшен, поскольку в их бешеной скачке ночью даже мизерная доля лишнего багажа играла роль.

– Надо раздобыть еды, – подала голос Джейн, словно прочтя его мысли.

Однако чтобы добыть пищу, им надо сначала ее найти в сельской местности (а ни у кого из них не имелось подобного опыта). Или охотиться (никто из них ни разу в жизни не убил и цыпленка). Или подобраться поближе к центрам цивилизации (а там солдаты, у которых наверняка приказ убить их на месте). Кроме того, для всех трех занятий Ги в своей нынешней сущности бесполезен. Что тут может конь? Только ровным шагом идти вперед.

– Я что-нибудь найду, – пообещала бывшая королева. Ги остановился и стал ждать, а она соскользнула с него и куда-то убежала. Через несколько минут Джейн вернулась с небольшой горстью темно-лиловых ягод. – Вот. Все, что смогла собрать. Это так называемые дорсетские ягоды. Они неядовитые. Я о них читала в «Опасных и безопасных для здоровья ягодах в дикой природе. Интересных советах по выживанию в Англии с ограниченными средствами в кармане». Во всяком случае, я думаю, что неядовитые. Там в книге картинки были не очень четкие.

С этим бодрящим напутствием она разложила ягоды на земле, разделила на три равные горки, одну подтолкнула к носу Пэтти, вторую снова подняла и поднесла к губам Ги. Тот съел их, отчаянно стараясь от радости и аппетита не отхватить Джейн палец-другой своими лошадиными зубами.

Девушка критически взглянула на свои руки, покрывшиеся лошадиной слюной.

– Фу, – она вытерла ладони о бок своего мужа. – Забирай обратно.

Потом она спокойно съела свою порцию.

– Теперь нужно отыскать какую-нибудь деревню, – изрекла она лиловыми от ягодного сока губами.

И снова получилось в унисон с Ги – он как раз подумал о том же.

Скоро они вновь отправились в путь и весьма скоро набрели на маленький городок с домами, теснившимися вокруг огромной таверны с деревянной вывеской над дверью. На вывеске красовался силуэт довольно паршивой на вид собаки. Уже почти смеркалось, а у троих усталых путников по-прежнему не было ни денег, ни чего-либо на продажу, так что пришлось остановиться у кромки близлежащего леса и держать военный совет.

Джейн, как известно, обожала строить планы.

Девушка слезла с Ги и, в преддверии преображения, накинула ему на спину плащ. Затем она спряталась за дерево и стала, выглядывая из-за его толстого ствола, обозревать селение.

Солнце уже коснулось линии горизонта. Ги после вспышки света, как всегда, стал человеком. Удерживая плащ обернутым вокруг торса, он подбежал к Джейн.

Ее глаза сверкали, а на лице играла улыбка, из-за чего у юноши сразу поднялось настроение.

– Там, за таверной, есть склад, – взволнованно сообщила она. – Я только что видела, как какой-то мужчина заносил туда тушки кроликов и вяленую говядину.

– Ну, я уверен, они его запирают. Вернее выйдет, если я вломлюсь в какой-нибудь дом.

– А мы и не собираемся ничего воровать! – Джейн покачала головой, словно поверить не могла, что Гиффорду всерьез такое пришло в голову. – Я просто отметила, что еда у них имеется. И мы можем кое-что получить. То есть, я хочу сказать, ты можешь. Сходи туда и предложи им что-нибудь в обмен. Что-нибудь сделать для них. Что угодно.

Принц представил себе, как он стоит в углу и декламирует стихи таким же случайным странникам, как они сами. При этом у него на плече сидит хорек и слегка покусывает его, если стихотворение ему не нравится. Естественно, он не готовился к такому повороту событий и ничего нового не сочинил. Да и листочка со старыми виршами под рукой не было. Помнится, когда ему впервые пришлось выступать перед толпой, он собирался читать наизусть и только добрался до слов «весь мир наш – вздор», как обнаружил, что в голове у него пусто, как в прохудившемся тазу. Пришлось промямлить несколько импровизированных строк, с горем пополам рифмовавшихся между собой, и поспешно ретироваться.

– Не уверен, что это такой уж хороший план, – сказал Ги. – Понимаешь, в силу моих ежедневных превращений способности мои несколько… И к тому же я уже давно… В смысле…

Щеки Джейн вспыхнули пунцовым румянцем.

– Между прочим, мы с тобой женаты. К тому же неужели ты думаешь, что за это тебе кто-нибудь заплатит?

С минуту Ги удивленно моргал, пока до него наконец не дошло. Господи, да она же имеет в виду… услуги определенного рода. И что никто ему за них ни при каких обстоятельствах не станет платить. Звучит оскорбительно, что и говорить, но сейчас на обиды нет времени.

– Да нет же, я вовсе не… Я хотел сказать, что давно…

– Забудь, ради бога, об этом, – отмахнулась Джейн. – Не надо предлагать ничего из того, о чем ты подумал. Просто протри столы или вымой пол. В тавернах вечно грязные полы, верно? От пивных разводов там или рвоты…

Общее отношение бывшей королевы к такому явлению, как таверны, было, очевидно, крайне критическим.

– Понятно. Это я могу, – просто ответил он и заторопился вниз по холму, но Джейн остановила его. Ведь на нем один плащ, больше ничего нет, вспомнила вдруг она.

– Постой! Я с тобой.

– Но ты же с минуты на минуту преосуществишься.

– Пойду в виде хорька. У тебя в сапоге.

– Джейн! – запротестовал он. – Это может быть опасно. Мы еще не знаем, чего нам там ждать. А если мне придется о тебе беспокоиться, я не смогу сосредоточиться и сделать все правильно.

– Но…

– Прошу тебя. Оставайся здесь и береги себя.

Девушка нахмурилась и, кажется, собралась было спорить, но тут ее настигла вспышка света, и через секунду в ворохе упавшей одежды уже копошился хорек.

Ги поднял освободившийся наряд и облачился в него. Он все еще хранил жар и легкий аромат ее тела. Он не смог совладать с искушением и задержался ненадолго, чтобы вдохнуть его полной грудью, и Джейн-хорек, воспользовавшись случаем, решительно ухватилась за его голенище.

– Нет, дорогая. Жди меня здесь. Я скоро вернусь. Обещаю.

Она остановилась, издала тяжелый хоречий вздох и, распластавшись как тряпочка, улеглась на землю.

– Вот-вот, может, соснешь немножко. Ты это заслужила, – посоветовал Ги.

Помещение таверны было хорошо освещено и густо заполнено людьми в простых, но крепко сшитых одеждах – причем по большей части их покрывал густой налет шерсти, словно владельцы этих одежд по работе постоянно имели дело с животными. Но на фермеров они не походили. Сквозь аромат жареного мяса и свежеиспеченного хлеба пробивалась странная вонь непонятного происхождения, однако Гиффорда в первую очередь привлек запах именно еды – в животе у него громко заурчало. По правде говоря, он едва удерживался от того, чтобы не ринуться к ближайшей тарелке и не смести ее содержимое.

Все разговоры мгновенно умолкли, а все взгляды обратились ко вновь вошедшему.

– Э-э… здравствуйте. – Он призвал на помощь всю свою храбрость. В конце концов, это ничем не отличается от чтения стихов. За вычетом, правда, самих стихов и с учетом публики, имеющей, как видно, привычку всегда держать под рукой ножи и кинжалы. А одна из присутствовавших женщин сидела, подпиливая ногти так, чтобы они стали острыми, как когти.

Да. Все равно что стихи читать…

Ги снова собрался с силами и направился в дальний угол комнаты, к бару. При этом ему пришлось протиснуться между двумя амбалами с каплевидными шрамами на лицах. Запах от них шел – примерно как от мокрой псины. Молодой человек у барной стойки слегка наклонился и ухмыльнулся Гиффорду в весьма неприятной манере. Бармен смерил незваного гостя взглядом.

– Что вам нужно?

– Я… – Раньше Ги никогда не приходилось заявлять, что у него нет денег. – Я хотел спросить, не найдется ли у вас для меня какой-нибудь работы по хозяйству?

– Работы? – У этого малого мозгов было явно меньше, чем серы в ушах.

– Я могу протереть столы или помыть пол.

Бармен рукой указал на изможденного вида служанку, которая бросила на него угрюмый взор.

– Здесь этим занимается Нелл.

– Я умею чистить картошку. И морковь. И лук. В общем, любые корнеплоды. – Ги никогда раньше ничего не чистил, но ведь, наверное, это не так уж трудно?

– У нас и на это народ найдется, – ответил хозяин. – Почему бы вам просто не отчалить отсюда? Вам тут не место.

Ги хотел было перечислить еще несколько видов черной работы, которой он в действительности никогда не занимался, но в эту секунду мозаика в его мозгу сложилась: ну как же! Запах влажной псины, шерсть у всех на одежде, настороженно-неприязненное поведение при появлении чужака… И едят они говядину.

То есть корову.

Быть может, ту самую корову из той самой деревни.

Он все понял – это Стая.

– Ммм, да… возможно, я бы и отчалил, как вы выражаетесь, но… – начал он снова.

– Крыса! – Кто-то у самого входа вдруг вскочил со стула, опрокинув его за собой. – Здесь крыса!

«Неужели Джейн?» – подумал Гиффорд. Он же велел ей оставаться на месте!

– Да не крыса это, идиот ты слабоумный, – взвыл другой голос. – Это белка!

– Нет, это какая-то ласка!

Черт подери. Это его жена.

– Я вам скажу, чтó это. Это ужин! – заключил детина по правую руку от Ги. – А он – шпион. Точно шпион. Для отвода глаз об овощах тут выспрашивал.

– Нежели вы не видите, что она – хорек?! – закричал принц и бросился к дорогому его сердцу маленькому существу, бестолково мечущемуся по таверне.

Но Джейн находилась от него слишком далеко, а все остальные слишком рассвирепели и, похватав оружие, наперегонки бросились наперерез Гиффорду. Тот попытался выпадом в сторону увернуться от первого удара, но человек, который собирался съесть Джейн на ужин, выбросил вперед могучую руку и схватил его за горло. Ги тут же рухнул на пол и затих. Сквозь грохот, топот ног по крепким доскам пола и крики: «Лови крысу!» он успел услышать самый жуткий из всех возможных в этой ситуации звуков: пронзительный визг.

Затем – тишина.

Кто-то наступил на Джейн.

Гиффорд неимоверным усилием заставил себя подняться и пробился сквозь толпу к супруге, которая, похоже, изготовилась к очередному туру беготни во имя спасения. Кажется, ей ничего не сломали. Наверное. Он на это надеялся. Ги бережно поднял ее на руки.

Тут со стороны дверей послышался громкий лай – подоспела Пэтти.

Юноша прижал своего хорька к груди и дернулся, чтобы улепетывать. На пути его стояла как минимум дюжина противников. Он сгруппировался так, чтобы как можно надежнее защитить Джейн, и бросился в лобовую атаку, прорываясь через людской частокол, а также – после нескольких внезапных вспышек света – частокол волков и собак. Если раньше еще и оставались какие-то сомнения в том, что они нарвались на Стаю, то теперь они испарились. Однако каким-то образом высвободившись из калейдоскопа мелькавших со всех сторон мечей и кинжалов, Гиффорд пробился таки к выходу.

Пэтти стояла прямо на пороге, рыча и отважно кусая тех, кто высовывал нос из таверны (что за умница эта собака!). Она задержалась на своей позиции, чтобы прикрыть отход Ги. Он бежал так быстро, как только умел в человеческом облике, и через несколько минут уже оказался посреди леса – в одиночестве, если не считать Джейн, дрожавшую у него на груди. Тогда юноша позволил себе замедлить шаг и тут только почувствовал, что руки и ноги у него изранены и болят. Видимо, его все-таки здорово порезали в той мясорубке.

Ги упал на одно колено, чтобы восстановить дыхание, и слегка ослабил мертвую хватку, которой держал Джейн.

– Ну что, пусть теперь кто-нибудь посмеет сказать, что супружеская жизнь пресна и скучна, а, дорогая? Но я думал, мы договорились, что ты будешь спокойно сидеть и ждать меня в лесу.

Она не отвечала.

Ги вдруг почувствовал, что передняя часть его рубашки пропиталась кровью и что жена как-то подозрительно притихла.

Джейн никогда не умела вести себя спокойно.

Значит, ей тоже досталось.

Гиффорд сбросил плащ, расстелил его на земле и положил сверху хорька. В темноте он мог рассмотреть только очертания маленького тельца и услышать дыхание – короткое и прерывистое. Юноша пробежал пальцами по боку жены и наткнулся на длинный, глубокий порез. Он оторвал полоску от рубашки и перевязал зверька в надежде остановить кровь.

– Джейн! – дрожащим голосом позвал Ги. – Ради бога, скажи мне только, что ты в порядке.

Естественно, в виде хорька сказать Джейн ничего не могла. Она просто подняла на него взгляд и бессильно обмякла в свертке из плаща.

Из горла ее донесся слабый всхлип.

Позади хрустнули ветки кустарника. Ги резко обернулся и увидел Пэтти.

На секунду перед ним в облаке света предстала обнаженная девушка.

– Другие собаки отстали, – сообщила она, тут же снова став борзой, подбежала к Джейн, понюхала ее и заскулила.

Гиффорд опустил голову на грудь и прикрыл глаза.

– Ах ты, упрямая девчонка! – Он осторожно поднял сверток и прижал его к груди. – Я доставлю тебя в Хелмсли. Только не покидай меня, Джейн. Живи, пожалуйста, живи. Не оставляй меня. Вперед, Пэтти!

Собака резко рванула с места, и Ги помчался за ней с такой скоростью, какой не развивал никогда раньше. Так он бежал во весь дух десять минут, не меньше, но и потом не сильно отстал от Пэтти. Судьба Джейн находилась в его руках. Пришел черед Гиффорда спасать ее.

Глава 22

Эдуард

Собака все лаяла и лаяла. Вот дурная.

Эдуард уже несколько часов лежал без сна. Он пытался задремать, но кровать была неудобной, а перед мысленным взором проносился назойливый хоровод женщин: Мария в пышных, покрытых бархатом юбках сидела на его троне, чем крайне раздражала его. Джейн, запертая где-то в сырой темной камере, оплакивала его, думая, что он мертв, и это ему… ну да, льстило, поскольку мысль о том, что кузина по нему горюет, грела его сильнее, чем он решился бы признать. Да и что такого неуместного в ее скорби по нему – лучший друг как-никак! Однако образ Джейн, запертой в каземате где-то в Лондоне, где он при всем желании не может ей ничем помочь, – этот образ жалил воображение короля словно крапива. А тут еще мелькала Бесс со своими хитроумными планами, которые, однако, хочешь не хочешь, все сводились к одному: Эдуард должен ехать к французскому королю (одному из наименее симпатичных ему людей на свете) и просить о помощи, да и не просить, а, честно говоря, скорее униженно умолять; а королям не пристало умолять и унижаться. И наконец, в его сознании являлась бабушка с отвратительными на вкус настойками и острым как бритва языком – являлась и бесила его тем, что заставляла ощущать себя мальчишкой, который только играет в короля.

И Грейси. Грейси, Грейси, Грейси. Как она сказала? Ей нравится его улыбка…

Приятная шероховатость ее руки в его руке, когда она вкладывала в нее маленькую деревянную лисичку.

Ее штаны – она ведь так и не пожелала сменить их на юбку, как полагалось бы благонамеренной барышне.

Ее палец на его губах там, в сарае. Глаза, в которых всегда огонек опасности и озорства.

Неукротимые пряди волос.

Ее смех.

Конечно, главным образом она вроде как смеялась как раз над ним. Дразнила его. Сбивала его с ног. Не слушалась его повелений, даже таких простых, как «называй меня Эдуардом». Неужели так трудно называть его по имени?

Король чувствовал себя раздосадованным.

Собака продолжала лаять. Ее лай отдавался от каменных стен старого замка гулким непрекращающимся эхом. Эдуард повернулся на бок и рывком натянул на себя спутанное одеяло. Матрас, набитый наполовину шерстью, наполовину соломой, был комковатым. Во дворце он спал на пуховой перине, застеленной тончайшими простынями, под мягчайшими меховыми одеялами. Ему никогда не приходилось самому стирать себе рубашку. И выносить за собой ночной горшок.

И три дня подряд ужинать кроличьим рагу.

– Гав! Гав! Гав! – не унималась собака.

И эти женщины! Его судьбой, делами и помыслами внезапно овладели женщины, причем не скромные и застенчивые барышни вроде тех, что вились вокруг него при дворе. О нет. Теперь он окружен самоуверенными, несгибаемыми женщинами, которых хлебом не корми – дай только им покомандовать.

Жестоковыйными, неприступными женщинами.

А эта чертова собака все никак не заткнется!

«Здесь даже псы и те дурно воспитаны», – подумал он, нахлобучив на голову подушку и прижав ее к уху. Там, во дворце, собаки никогда не лают по ночам. Это не дозволено. Пэтти, скажем, никогда не лаяла… если только все шло как надо, разумеется. Если не случалось ничего неожиданного. Пэтти никогда…

Эдуард сел в кровати.

И естественно, в это самое мгновение лай прекратился. Ночь за окном стала такой бесшумной, что у него, казалось, от такой тишины сейчас лопнут барабанные перепонки. Он напряженно прислушивался. Затем где-то далеко в зáмке хлопнула дверь, и из коридора донеслись приглушенные голоса. Весьма встревоженные голоса.

Эдуард вскочил с постели, быстро натянул брюки и сапоги. Внизу опять захлопали двери. Кто-то со скрежетом поволок по полу тяжелую мебель. Зáмок мог подвергнуться нападению – такая возможность вовсе не исключалась. Если б Мария прознала, что он жив, она бы немедленно послала за ним гвардейцев.

Король огляделся в поисках шпаги, но не нашел ничего, кроме ножа для масла и своей сломанной метлы, – что ж, придется обходиться этим. Он сунул нож за голенище, покрепче сжал ручку метлы, резко распахнул дверь, вышел в коридор…

…И немедленно напоролся на стену невыносимой вони, исходившей явно от бабушки в образе скунса, – вони столь густой, что она чуть не сбила его с ног. Еще один зловещий знак!

Эдуард крадучись спустился по лестнице. Сердце у него бешено колотилось, волосы стояли дыбом. Все постоянное «население» замка составляли семь человек: сам король, Грейси, Бесс, бабушка, кухарка, престарелая фрейлина, исполнявшая обязанности экономки, и совсем уж древний страж ворот, который и меч-то поднимал с трудом. Если за ними явились солдаты, им конец. Мария получит его голову в корзине, не успеет и утро наступить.

В главном зале было пусто, даже в камине не мерцало ни огонька, но голосá Эдуард по-прежнему слышал. Они раздавались со стороны кухонных помещений – точнее, оттуда раздавались грохот и крики. Он осторожно приоткрыл дверь.

Первым делом король увидел бабушку. Старая дама с нехарактерной для нее стремительностью носилась по кухне, зажигая свечи. За ней по пятам следовала с мрачным и напряженным лицом Бесс.

– Мне нужен тясячелистник, – сказала бабушка, обращаясь к внучке, – лиловый цветок в форме звезды. Он должен быть у меня в кладовке, среди трав, подвешенных на стропилах. И еще, если найдешь, – хвощ. Давай живей!

Бесс бросилась из комнаты через заднюю дверь, которая вела во внутренний двор. Старушка же поставила ногу на стул, приподняла подол платья, обнажив ногу в пурпурных прожилках вен, и принялась кромсать нижнюю юбку большим ножом. От удивления Эдуард, видимо, издал какой-то звук, поскольку она обратила на него внимание.

– Иди-ка сюда, малыш! – гаркнула бабушка.

Король подчинился. В кухне больше никого не было. С большого стола, стоявшего в центре, кто-то успел убрать всю посуду, и теперь там лежал плащ, а на плаще – что-то темное и мохнатое. Какой-то зверек.

– Вы что-то готовите? – глуповато поинтересовался Эдуард. – Что здесь происходит?

Бабушка швырнула ему то, что осталось от ее нижней юбки.

– На! Рви на полоски.

Прежде чем он успел сформулировать связное возражение, дверь из внутреннего дворика опять распахнулась, и Грейси с каким-то незнакомцем за две ручки втащили в кухню большую бадью с водой. Направившись прямо к очагу, они вылили воду в котел, висевший над ним.

– Отлично. Теперь ступай в кладовку к Елизавете и помоги ей найти то, что мне нужно. Ты ведь, я думаю, разбираешься в травах? – обратилась хозяйка замка к Грейси. Та кивнула и выскользнула наружу.

– Что касается вас, – бабушка обратилась к мужчине, помогавшему нести бадью, – то лучше присядьте, пока на пол не свалились. Не хватало мне сегодня еще и вам голову зашивать.

Незнакомец сглотнул, словно речь не давалась ему. Он был немыт, весь в поту и выглядел вконец изнуренным. Молодой человек придвинул к столу стул, плюхнулся на него и молча уставился на крошечное существо. Похоже, это норка, подумал Эдуард. Сестра Мария носит зимой такую шкурку вместо шарфа. Красивый мягкий мех. Но почему из-за норки такой переполох?

Неизвестный юноша протянул руку, чтобы погладить крошечную головку, и сделал это с такой нежностью, что у Эдуарда перехватило дыхание. Маленькое создание не шевелилось.

Губы неизвестного шевелились так, как будто он хотел сказать: «Пожалуйста».

– Эдуард, бинты! – скомандовала бабушка.

Пришелец наконец поднял глаза на короля.

Это был Гиффорд Дадли.

Муж Джейн. Здесь. И лицо такое, словно сердце его сейчас разорвется на части. Будто эта норочка на плаще значит для него больше, чем все сокровища мира. Будто это он умирает.

У Эдуарда вновь перехватило дыхание.

– Это Джейн, – ахнул он. – Джейн! Это Джейн?

Бабушка схватила его за воротник и оттащила от стола.

– Да, это Джейн, и дела у нее плохи, мне срочно нужны бинты, которые я просила тебя нарвать, малыш.

Эдуард, не говоря ни слова, тут же начал рвать белье, не сводя глаз с Гиффорда, который, в свою очередь, не сводил глаз от стола («Джейн! Джейн!»), и вид у него был такой несчастный и потерянный, что мудрено было узнать его с первого взгляда.

Что же с ними случилось?

Вода в котле уже согрелась. Король закончил разрывать бабушкину нижнюю юбку. Бесс и Грейси вернулись с травами. Хозяйка замка перенесла на стол большой подсвечник, сняла старые «бинты», обнажив длинное, все в крови тельце норки, и внимательно осмотрела его. У Эдуарда комок стоял в горле.

– Ее в этом облике ранили, не в человеческом? – угрюмо спросила она у Гиффорда.

Тот кивнул.

– Мы пытались… Я и сам не знаю, как это произошло, – упавшим голосом выговорил он. – Все случилось так быстро.

Бесс подала бабушке миску с месивом истолченных ею трав и тазик с горячей водой. Старушка принялась промывать раны Джейн. Через несколько мгновений вода окрасилась в розовый цвет.

У короля закружилась голова. Если дело так пойдет и дальше, кроличье рагу в его желудке надолго не задержится.

– Эдуард, ты тоже сядь, – тихонько велела бабушка, не отрывая глаз от работы.

Он сел и сделал несколько глубоких вдохов. Тошнить стало меньше.

– Джейн – эзианка, – прошептал он, глядя, как пожилая дама колдует над крохотным существом.

– Очевидно, так, – отозвалась бабушка.

– Она же все это время… всегда мечтала открыть в себе эзианскую сущность. И что же… кем же она стала? – спросил король.

– Хорьком, – почти беззвучно пробормотал Гиффорд. – Она стала хорьком.

– Лучше бы ей сейчас обернуться девицей, – сказала старушка. – Если тебя ранят, когда ты человек, увечье в животной форме будет не таким серьезным. Не то чтобы его не будет совсем, но поправиться легче. А вот если тебя задело в эзианском обличье, это беда так беда… – Она сжала губы, внимательно глядя на хорька-Джейн. – Да, лучше бы ей досталось в теле человека. Как минимум, рану легче было бы рассмотреть.

– А нельзя как-то заставить ее преобразиться? – надтреснутым голосом спросил Эдуард.

Бабушка покачала головой.

– Плоть в подобных случаях остается такой, какой ей быть безопаснее, то есть, как правило, животной. Только сознательное стремление преодолеть этот инстинктивный страх может подтолкнуть тело к изменению. Нет. Надо ждать, пока она проснется. – Бабушка по шейку укутала хорька плащом, словно подоткнула одеяло ребенку перед сном.

– Подождем, – повторила старая дама.

«А что, если она не проснется?» – подумал Эдуард, но ничего не сказал. Просто не смог.

Бабушка положила одну руку на плечо Гиффорду, другую – Эдуарду.

– Уже поздно. Ну что, не стоит и просить вас отдохнуть хотя бы часок-другой?

Оба покачали головами.

Она вздохнула.

– Ладно. Тогда приглядывайте за ней. Если что-то случится, будите меня.

Заря уже занималась. Солнечный диск еще не показался над горизонтом, но небо на востоке окрасилось в нежно-розовый цвет, когда Джейн преобразилась. Если бы Эдуард не видел этого своими глазами, ни за что бы не поверил: секунду назад здесь был хорек, а теперь глядь – кузина, лежит, завернутая в плащ. Он вскочил на ноги и со всех ног понесся за бабушкой, но не успел пробежать и нескольких шагов, как услышал слабый голос:

– Ги…

Гиффорд. Он ее муж, вспомнил Эдуард, и это воспоминание больно кольнуло его в сердце. Гиффорд – ее супруг, причем он сам просил ее выйти замуж за молодого лорда, хотя она умоляла его этого не делать. Но Джейн послушалась Эдуарда. И именно поэтому лежит теперь вся в бинтах. Его вина. В качестве лучшего друга он никуда не годится.

Король обернулся. Гиффорд держал Джейн за руку. Он поднес ее к лицу и прижал к щеке, а потом поцеловал ладонь.

– Джейн, – прошептал Ги, – просыпайся.

Ее глаза заметались под веками и наконец распахнулись.

– Ги, – произнесла она снова, и уголки ее губ приподнялись в улыбке. – Я думала, что больше никогда тебя не увижу…

– Чтобы избавиться от меня, придется постараться получше, – ответил тот.

Эдуарду вдруг стало неловко, словно он вторгся во что-то очень личное и сокровенное. Не оборачиваясь, он отступил к дверям и зацепился за трещину в неровном каменном полу.

Джейн посмотрела через плечо Гиффорда и заметила его.

– Эдуард, – выдохнула она, и ее карие глаза расширились. – ЭДУАРД!

Девушка глухо вскрикнула и протянула к нему руку. Конечно же, он сразу подошел к ней. Гиффорд выпрямился и посторонился, чтобы дать королю сесть рядом с сестрой и обхватить ее ладонь своею.

– Ты жив, – сказала Джейн. – Я все время просила, чтобы мне показали твое тело, а они уклонялись. Тогда я подумала, что, наверное, все это какой-то хитрый обман и на самом деле ты не умер, что они мне лгут, что ты просто куда-то скрылся, а значит, я не королева и мне там, на троне, не место, но, с другой стороны, все это могло оказаться самообольщением и пустыми мечтами…

Весь этот поток слов, казалось, сразу изнурил ее – она застонала и всем телом опустилась обратно на стол. К тому же король заметил, что сквозь плащ проступает кровь. Он обернулся к Гиффорду, чтобы послать его за бабушкой, но тот уже сам догадался отправиться за ней. Старушка пулей влетела в кухню, закатывая на ходу рукава.

– Бабуля, – произнесла девушка. – Наконец мы вас нашли.

– Тебе вредно волноваться, дорогая, – ответила бабушка. – Полежи пока спокойно.

Джейн вздохнула и закрыла глаза. Хозяйка замка нежным движением откинула ей со лба рыжие волосы и стала разматывать плащ. Затем, спохватившись, остановилась и посмотрела на Эдуарда.

– Выйди-ка отсюда, – скомандовала она, – и вы тоже, юный жеребец.

Эдуард обернулся и увидел в дверном проеме Гиффорда с напряженным выражением на лице. Вместе они вышли. Первые лучи солнца уже тронули верхние башни замка.

– Мне придется удалиться, – сказал принц. – А… вы?

– Я могу остаться с ней, – предложил король.

Гиффорд суховато и размашисто поклонился, упирая подбородок в грудь: «Благодарю вас», и тут же широким шагом устремился прочь через лужайку, по дороге сбрасывая с себя одежду, пока, наконец, его не объял луч света, после чего он уже не шел, а скакал вольным галопом.

Эдуард сел на землю возле входа, откинулся на каменную стену и подтянул колени к груди. Он замерз и устал, но все это чепуха. Главное – быть готовым ринуться на помощь Джейн, как только бабушка позовет.

– Сир? – раздался над ним негромкий голос.

Король поднял голову. Грейси протягивала ему чашку с каким-то напитком. Он взял ее. Напиток был горяч, над чашкой поднимался пар. Об нее было хорошо греть руки.

– Умоляю, скажи, что это не очередной бабушкин отвар, – взмолился Эдуард.

– Есть только один способ это выяснить, – ответила Грейси.

Он сделал глоток.

Чай. Без молока и сахара, но все же чай.

– Спасибо, – сказал юноша, – ты чудо. То есть я хочу сказать, этот чай – чудо. Спасибо тебе.

– Я слышала, что англичане всегда пьют его в тяжелых жизненных ситуациях. – Она подняла руки над головой, потянулась, затем зевнула и улыбнулась. – Мы, шотландцы, предпочитаем виски.

Он чувствовал себя слишком разбитым, чтоб наградить ее полноценной ответной улыбкой. Его сил хватало лишь на то, чтобы медленно пить, с наслаждением заполняя внутренности теплом. Мало-помалу его плечи расслабились.

– Вы ведь ее любите, правда? – поинтересовалась Грейси, забирая у короля пустую чашку.

– Да, люблю, – признал Эдуард, – мы вместе всю жизнь.

Ему хотелось еще что-нибудь добавить – мол, Джейн ему как сестра, именно такова природа их взаимного чувства, но тут до них донесся безумно-радостный лай, и через секунду Пэтти уже водрузила передние ноги на плечи хозяина.

Верная собака принялась крутиться и плясать вокруг него, радостно тявкать, завывать и поскуливать. Хвост ее вертелся, как помело. Эдуард ухмыльнулся и попытался приласкать ее, но она не могла спокойно стоять. Только когда Пэтти начала яростно вылизывать ему лицо, король вспомнил, что в ее теле заключена девушка, человек, – и, взяв себя в руки, сделал попытку отстраниться.

– Она так вам рада, – заметила Грейси.

– Мм… да, – пробормотал он. – Сидеть, Пэтти. Сидеть.

Тут перед ними вспыхнул луч, и из него вышла обнаженная девушка.

– Ваше величество, – с чувством сказала она, – я так рада вас видеть. Всю дорогу я шла по вашему следу. Однажды мне показалось, что я его потеряла, но потом снова взяла. Я бы и раньше прибежала, но вы велели мне охранять Джейн, вот я с ними и осталась.

Он едва успел совладать с желанием ответить на это «в собачьей манере»: «Хорошая девочка» и погладить ее по голове.

– Отлично, Пэтти, – сказал Эдуард вместо этого. – Ты хорошо сделала, что осталась с Джейн.

Нет, ему никогда не привыкнуть к этим явлениям обнаженной Пэтти. Волосы у нее были длинные и густые, они ниспадали, надежно закрывая все «нужные» места, и все же короля этот вид выбивал из колеи.

И не только его. Грейси тоже застыла с открытым ртом, глядя на девицу. Такой ошеломленной Эдуард ее еще никогда не видел. Если бы не крайняя неловкость всей ситуации, он бы, пожалуй, рассмеялся.

– Пэтти, – король прочистил горло, – познакомься с Грейси Мактэвиш. Грейси, а это Петуния Баннистер, моя… э… – слово телохранительница вроде бы не совсем подходило. Защитница – прозвучало бы как-то немужественно. Друг? Это можно неправильно истолковать. – Мой… адъютант, – выдал он в конце концов.

Пэтти склонила голову набок и, уставившись на Грейси, понюхала воздух.

– Лисица, – безошибочно определила она, поморщив нос с отвращением. – Это тебя я учуяла.

– Не сомневаюсь: учуяла с большим удовольствием, – криво усмехнулась Грейси.

В следующее мгновение Пэтти уже вновь обратилась в борзую. Она прилегла у ног Эдуарда, бросила на шотландку злобный взгляд и негромко зарычала.

– Прости, – выдавил из себя Эдуард, смущенный сразу по нескольким причинам. – Она всегда так подозрительна к незнакомым людям…

Он наклонился, чтобы успокоить «адъютанта».

– Пэтти, Грейси спасла мне жизнь. Она мой друг.

Борзая положила голову на лапы и тяжело вздохнула.

Он снова поднял глаза и столкнулся с пристальным взглядом девушки.

– Что? Я понимаю, это немного необычно. Может, даже неприлично, но, как выяснилось, ее предки служили королевской семье в нескольких поколениях. Я сам только пару недель назад узнал о том, что она эзианка, честное слово.

– Вот, значит, я кто? Ваш друг? – уточнила Грейси.

– Конечно, – ответил он.

– Потому что спасла вам жизнь?

– Да. То есть нет… Я имею в виду… – Эдуард не совсем понимал, какого ответа она ждет. Он выдержал паузу, потом спросил сам: – А ты считаешь меня своим другом?

Девушка покачала головой.

– Я не знаю, кем мне вас считать, сир.

Он стиснул зубы и поправил:

– Эдуард.

Пэтти снова заворчала. Король посмотрел на нее хмуро, и она замолкла.

– Что еще мне о вас неизвестно? – спросила Грейси. – Какие-то сюрпризы остались в запасе?

Господи, да она столько всего о нем не знает, подумал он. Столько всего, о чем хотелось бы рассказать. Но юноша ответил:

– Нет, пожалуй, это все.

– Что ж, прекрасно. – Шотландка слегка наклонила голову. – Ваше величество, Пэтти. Я должна откланяться. Ваша бабушка просила меня добыть для нее кое-что, и я, конечно, не могу отказать почтенной даме.

– Добыть – в смысле «украсть»? – переспросил Эдуард.

Появились ямочки.

– Меньше знаешь – лучше спишь, сир. У вас и без того много волнений из-за вашей Джейн. Предоставьте-ка меня лучше самой себе.

«Из-за вашей Джейн». Он снова опустился на землю у стены. «Из-за вашей Джейн» – это прозвучало так, словно Джейн в каком-то смысле принадлежит ему, и еще: в ее голосе послышалась какая-то резкая нотка. Или ему померещилось? Как будто она ревнует. Как будто сама хотела бы быть «его Грейси». Оставалось только надеяться…

Некоторое время спустя бабушка объявила, резко выведя его из оцепенения (хотя он определенно не спал):

– Она будет жить. Звала тебя. Я уложила ее в твою постель – она самая удобная в замке. Только особенно не мучай ее разговорами. Джейн поправится быстро, но сейчас ей нужен отдых.

Король велел Пэтти оставаться во дворе и со всех ног помчался вверх по лестнице.

Джейн полусидела, приподнявшись на высоких подушках. Вид у нее был усталый и больной: под глазами сиреневые круги, губы белы как мел, но улыбка – смелая и открытая.

– Ты жив, – констатировала она снова, как бы не в силах осознать этот факт.

– И ты тоже, – ответил он, присаживаясь рядом на кровать. – Мы с тобой оба спаслись волшебным образом.

– Просто я хорек, – сказала она, словно признаваясь в величайшем грехе, в котором, однако, не желала каяться.

– Да, я заметил. А я пустельга. Приятно познакомиться. Что касается меня, то это прекрасно во всех отношениях, вот только, когда летаю, я сразу теряю голову. Но я над этим работаю. Искусство полета – чрезвычайно полезное, если научиться владеть им как следует. Можно, например, вылетать вперед и все разведать. Следить за кем надо. Мне не терпится последить, скажу честно. Только представь себе, сколько грязи выйдет наружу.

Джейн потеребила пальцами краешек крахмальной льняной простыни.

– Да, это замечательно.

– Итак, мы эзиане! – ликовал Эдуард. – Наконец-то!

Она снова улыбнулась, но как бы не от всего сердца. Видно, рана еще болит, подумал он и взял ее за руку.

– Джейни. Теперь с тобой все будет хорошо. Так говорит бабушка, а с бабушкой даже ты не посмеешь спорить.

– Со мной все хорошо, – ответила она. – Ну, будет хорошо. Обещаю.

Эдуард посмотрел в окно. Солнце уже клонилось к горизонту.

– Скоро закат. Вернется твой муж. Обещай ему тоже.

– Как он? – спросила Джейн слегка подрагивающим голосом. – Очень на меня злится?

– Почему Гиффорд должен на тебя злиться?

– Он велел мне сидеть и ждать, пока он сходит в таверну. А я все равно увязалась за ним.

Вот так сюрприз.

– Нет, он не злится. Хотя беспокоится за тебя, конечно, – заметил король. – А… у него изо рта пахнет сеном? Я часто об этом думал.

Джейн слегка шлепнула его ладонью и поморщилась.

– Когда я стала королевой, мы поссорились. Дадли хотел сделать его королем. Ну, чтобы мы были равны. А я отказала.

– Правильно сделала, по-моему. Но я уверен, он тебя уже простил, – сказал Эдуард.

В том, какие чувства Гиффорд испытывает к Джейн, не могло оставаться никаких сомнений. Мысль, что он может ее потерять, доводила его чуть ли не до умопомешательства. Любовь этого человека к жене минувшей ночью буквально освещала импровизированную операционную. Все, кто присутствовал, ее видели – по выражению его лица, когда принцу казалось, что она умирает, по тому, как он расхаживал по комнате и не находил себе места все эти долгие часы, пока Джейн наконец не вернулась в человеческое тело. У Эдуарда из головы никак не шел образ Гиффорда, прижимавшего руку супруги к своей щеке и целовавшего ее. Король и не знал, что на свете бывают такие глубокие чувства. Во всяком случае, такие глубокие романтические чувства.

Гиффорд любил Джейн. И судя по выражению ее лица, когда она говорила о нем, Джейн тоже любила Гиффорда. Они любили друг друга. Даже если сами еще себе в этом не признавались.

Эдуард улыбнулся.

Кто знает, может, у этой истории еще будет счастливый конец.

Глава 23

Джейн

– Секрет обращения в животную форму, – говорила бабушка, – состоит в том, чтобы прислушиваться к велениям своего сердца.

«Именно, – думала Джейн, – к велениям сердца».

Уже наступила вторая половина дня. Джейн, Эдуард и Гиффорд стояли у края тропинки, протоптанной вокруг развалин. Замок возвышался над ними темной громадой, закрывая самые злые вечерние лучи солнца и отбрасывая тяжелые тени на груды обвалившегося камня и густую зеленую траву. Бабушка занимала позицию лицом к ним, а Грейси описывала круги между ними, с суровым выражением лица сложив руки на груди.

У Джейн болела голова.

– Будь всегда честна с собой, – продолжала старая дама. – Если в тот момент, когда ты чувствуешь, что хочешь воплотиться, но не знаешь, почему тебе пришло желание стать птицей, хорьком или конем…

Гиффорд фыркнул. Он в тот момент уже был конем.

– …Или, наоборот, человеком, то ничего не выйдет. Ты останешься в прежнем своем обличье.

– А как насчет проклятия? – спросила Джейн

– Что насчет проклятия? – Воздух сразу наполнился едким запахом, как от помойки. Джейн ощутила кислый привкус в горле и закашлялась. Терпение никогда не относилось к числу бабушкиных добродетелей, и чем сильнее она раздражалась, тем ужаснее воняла.

– Как могут управлять своими превращениями те, на ком лежит проклятие?

– А почему ты думаешь, что на тебе лежит проклятие?

– Гиффорд днем становится конем, а ночью – человеком. Он меняется каждые сутки, как по часам.

Раньше Джейн обвиняла в этом его самого. Она думала, что он просто не владеет собой. Но теперь преисполнилась к нему бóльшим сочувствием.

– И я в последнее время тоже по ночам всегда делаюсь хорьком.

«В последнее время» – то есть начиная с той ночи в Тауэре. Солнце садилось, возникала вспышка, и она превращалась в маленького хищника, хотела она того или нет. В этом и заключалась проблема. А первый шаг к решению любой проблемы – это, как известно, признать ее существование.

– Потому мы сюда и пришли. – Запах от бабушки усилился. – Потому что вам, ребята, нужно учиться управлять собой.

– Но разве суть проклятия как раз не в том, что им нельзя управлять? – Джейн указала на Гиффорда, который, опустив голову, мирно щипал траву. – Сперва надо разрушить проклятие, а уж потом учиться пресуществляться по собственной воле.

– Звучит разумно, – заметил Эдуард. – Голова у тебя варит, Джейни.

– А по-моему, так звучит глупо, – резко высказалась Грейси. – Вы не прокляты. Вы просто упрямы.

– Грейси права, – бабушка раздраженно вздохнула. – Нет никакого проклятия. Просто внутри тебя живет что-то, что заставляет тебя превращаться именно в определенный момент.

– Ну, если время превращения четко зависит от положения солнца на небосклоне, мне это кажется вполне веским доказательством проклятия, – возразила Джейн.

– Мне тоже, – нахмурился Эдуард. – Я думаю так: сначала был проклят Гиффорд, а Джейн подхватила «заразу» от него, когда вышла замуж. Значит, отчасти это моя вина. Прости, пожалуйста.

Рыжеволосая девушка коснулась его руки, желая утешить.

– Нет, не твоя. Что ты!

Гиффорд опять громко фыркнул, и между его задних конечностей с громким хлюпаньем на землю свалилось нечто большое.

Его манеры всегда оставляли желать лучшего – в обличье коня уж точно.

Джейн задумчиво разгладила края позаимствованного в замке платья. Его крой и цвет вышли из моды много десятилетий назад, но на подобные вещи она никогда не обращала внимания. Наоборот, была благодарна за то, что наконец может надеть что-то более приличное, чем мужские брюки. С другой стороны, Грейси вот носит штаны, и на ней они кажутся последним писком женской моды. Эдуарду, к примеру, явно нравится – учитывая, как он вечно глазеет на нее с открытым ртом. Прямо стыдно за него иногда. Ей-богу.

– У вас обоих наверняка есть причина, чтобы менять форму по вечерам, – настаивала шотландка.

– Верно, – снова согласилась бабушка. – Как я уже сказала, все идет от сердца. Когда вам по-настоящему захочется контролировать изменения своей сущности, вам это удастся.

Джейн все эти рассуждения показались очень субъективными. Мягко говоря.

– Как же так? Мне больше, чем кому-либо на свете, хочется научиться собой управлять!

Старуха неодобрительно хмыкнула:

– Расскажи, как с тобой случилось первое обращение.

– В тот момент, когда я эмоционально больше всего в нем нуждалась, – Джейн вздернула подбородок. – Как в книгах. Очень надо было избежать отсечения головы от тела, знаете ли. И еще надо было спасти Гиффорда от сожжения на костре. И вот я стала хорьком. И выручила его.

– Очень благородная причина для первого обращения, – оценил Эдуард. – Ну а я, конечно же, не желал, чтобы меня убили в постели. Нужно было как-то ускользать, и я ускользнул.

Бабушка взглянула на Гиффорда так, словно ждала и от него истории первого обращения, но тот только всхрапнул и оглядел поле, окружавшее старый замок, – вот бы, мол, сейчас там побегать.

– Ну, а с вами как это произошло, бабушка? – спросила Джейн.

– Одна служанка забыла принести мне на завтрак фрукты. Я перевоплотилась в скунса и обдала ее струей.

Грейси захохотала.

– Ведь это же неправда, да?

Старая дама подняла бровь.

– Ты обвиняешь меня во лжи?

– В сочинительстве.

– Ладно. Тогда так: садовник загубил розовый куст, и я ужасно рассердилась.

– Бабушка, – призвал Эдуард, – расскажите же наконец, как все вышло на самом деле.

– Истина – вещь скользкая, – философски изрекла хозяйка Хелмсли, но тут же примирительно вздохнула. – Ну, хорошо. Одна из фрейлин провела ночь с моим мужем. – Она немного помолчала, будто дожидаясь, пока все осознают сказанное. – Я ничего не знала, пока при дворе это не стало известно, и тогда, на глазах у всех, я преобразилась в скунса и давай стрелять во все стороны липкой гадостью. Я, конечно, целилась в изменника-мужа и в вероломную фрейлину. Но у скунсов очень плохое зрение, так что палить пришлось наугад. И несколько раз я ошиблась с целью.

Джейн подавила смешок. История забавная, но не забудем: все это происходило в те времена, когда эзианство каралось смертью. И эти времена Мария, между прочим, пытается вернуть. Это отрезвляло.

– Если хотите знать, я тоже не сразу приноровилась управлять этим навыком, – угрюмо призналась бабушка. – Видимо, в те далекие дни еще не научилась слышать веления сердца. Мной управляли более низменные порывы.

С минуту Джейн созерцала носки своих туфель. Неужели она нечестна сама с собой? Чего хочет ее сердце?

– Понятно, – подытожил Эдуард. – Что ж, я готов попробовать.

– Отлично. – Старушка дважды громко хлопнула в ладоши. – И больше никакой чепухи о проклятиях.

– Закройте глаза, – посоветовала Грейси. – Иногда это помогает. Думайте о том, что вам особенно нравится в другой сущности. О том, чем вам в этой сущности хочется заняться.

Джейн всегда училась отлично и все схватывала на лету. Она немедленно закрыла глаза и стала припоминать, каково это – быть хорьком. Она радовалась тому, что приносит пользу… Тому, как отлично слышит и обоняет все вокруг… Тому, как легко Гиффорду носить ее на плече… Да просто нет на земле существа чудеснее!

– Хочу стать хорьком, – прошептала она. – Хочу стать хорьком.

– Джейн, давай про себя, – слегка недовольно шикнул Эдуард. – Ты тут не одна пытаешься сосредоточиться.

Она искоса взглянула на кузена. Он еще так худ, так бледен после болезни (то есть после отравления, напомнила себе Джейн), но выглядит уже лучше. Сильнее. Живее, что ли.

Она вдруг заметила, как напряжение его плеч ослабло. Глаза его были закрыты. Король улыбался, словно представлял себе нечто замечательное.

– Небо, – пробормотал он.

Огонь сверкнул вокруг его фигуры так ярко, что Джейн пришлось зажмуриться. Она услышала биение крыльев. Шелест перьев. Когда она снова открыла глаза, Эдуард уже взмывал в небеса.

– Ну вот, как мы и говорили. – Грейси перевела взгляд с Джейн на Гиффорда, который все еще пощипывал траву. – Его стремления превратиться в пустельгу оказалось достаточно. Это получилось по велению сердца.

Джейн была вполне уверена, что ее сердце велело ей воплотиться в хорька, но ничего не происходило. Две ноги. Вертикальное положение. Шерсти нет. Глаза уж точно не бусинки.

Она ткнула Ги в бок.

– Ну, а ты как? Стараешься хоть?

Он поднял голову и снова склонил, чтобы она потрепала его за ушами.

– Да что ты, в самом деле! – Джейн сделала шаг назад и скрестила руки на груди. – Неужели не хочешь человеческими глазами посмотреть на свет дня? Если дело только в желании, почему же ты не желаешь?

Гиффорд не обратил на эту тираду никакого внимания и отошел в сторону, видимо, вполне удовлетворенный своей лошадиной сущностью.

Тем временем Эдуард самозабвенно парил в вышине, падая камнем к земле и снова взмывая вверх. Потом он издал победный соколиный клич и скрылся за деревьями.

– Прослежу-ка я лучше за ним, – вызвалась Грейси. – Кажется, он опять поймал свою «радость полета».

Прямо на глазах у Джейн, бабушки и Гиффорда, который, впрочем, затрусил в поле, не обращая на дам более никакого внимания, она выскользнула из штанов и обернулась лисой с такой скоростью, что Джейн не успела даже возмутиться.

Рыжеволосая девушка повернулась к старухе.

– Ну, и что теперь?

Эдуард стал птицей и резвится вовсю. Гиффорд – конь, и его все устраивает. Грейси и бабушка умеют менять форму, когда захотят, и не понимают, почему у Джейн это не получается. Она и сама старалась понять – почему?

– Попробуй еще раз, – посоветовала старая королева. – А то превращусь в скунса и оболью тебя с головы до ног.

Джейн закрыла глаза. Представила себя хорьком. Все сердце вложила в эту картину.

– Ты только носом дергаешь, и ничего больше, – заметила бабушка.

– Тсс… – Джейн по-прежнему пыталась «влезть в шкуру» хорька.

– Да нет же, ты просто корчишься.

Джейн издала вздох разочарования.

– Что ты мяукаешь? – брезгливо поинтересовалась старушка.

Девушка сжала кулаки и топнула ногой. Она хотела кричать, но сдержалась и вместо этого лишь прошептала очень искренне и серьезно:

– Я так отчаянно, отчаянно хочу стать хорьком. Прямо сейчас.

Но всякий раз, открывая глаза, видела себя по-прежнему в человеческом облике.

А на следующее утро проснулась хорьком. Потому что превратилась в зверька… в свое время. Когда солнце опустилось за горизонт. Как всегда.

Грейси и бабушка могли пренебрегать фактами сколько им угодно, но Джейн-то знала: проклятие есть проклятие.

Она лежала, свернувшись на подушке рядом с головой Гиффорда. Он чуть храпел – так тихо, что, будь она человеком, ничего не услышала бы, но хоречий слух гораздо острее, и для него этот храп гремел словно гром. Чтобы заставить его затихнуть, Джейн потянулась и потерлась носом о веко мужа.

Ги глухо закряхтел и отмахнулся.

Она снова потерлась.

– Холодно, – проворчал он сквозь сон.

Она легонько ущипнула его за нос.

Он вздрогнул и вскочил – сон слетел с него мгновенно.

– Миледи! Если вы хотели меня разбудить, вам это удалось. Но зачем же нос мне откусывать? – Впрочем, он нисколько не сердился и даже улыбался.

Джейн тихонько заурчала, будто хихикая, и стала скакать и приплясывать на кровати – на упругом матрасе прыжки у нее получались необыкновенно высокими.

– Весьма легкомысленно, миледи. Но очаровательно, – рассмеялся Гиффорд и, извинившись, вышел из комнаты. – Я вернусь, как только вы завершите превращение.

Пару минут спустя она уже вновь была девушкой. Все как обычно – солнце взошло, и таинство свершилось без всяких усилий с ее стороны. Просто необъяснимо: как это она до сих пор не может и на йоту приблизиться к управлению своим эзианским естеством.

Джейн едва успела натянуть свое подержанное платье, как Ги, постучав в дверь, вернулся в спальню.

– Помочь со шнуровкой? – жизнерадостно поинтересовался он.

– Да. Спасибо. – Она повернулась, подставив ему многочисленные тесемки и ленты на спине.

Муж легким движением перекинул копну рыжих волос через ее плечо, на мгновение задержав на нем руку, а потом приступил к делу.

– Все что угодно для моей любимой жены.

Ему начинало нравиться слово «жена». Особенно как оно звучало в его собственных устах.

– Ну, какие планы? – спросил он, застегивая крючок у самой шеи и скользя пальцами между ее лопаток. – Какие твердыни мы штурмуем сегодня?

– Никаких, но завтра нам предстоит отправиться в дальнюю дорогу – во Францию. Надо собрать вещи.

– Я и не знал, что у нас есть вещи, которые можно собрать. – Он затянул шнурки на заднем вырезе платья – туго, но не слишком. Джейн с удовольствием это отметила.

– Бесс обещала подыскать мне наряд получше. Поновее, – объяснила Джейн. – Чтобы можно было появиться в нем при французском дворе. Эдуард хочет, чтобы я была рядом, когда он обратится со своим призывом к королю.

Гиффорд прочистил горло.

– А, понятно. Эдуард хочет взять тебя с собой. – Он закончил возиться с платьем и отступил на шаг. – Готово.

– Это вполне логично, учитывая, что я, если нужно, могу подтвердить его необычную историю.

– Конечно, конечно, – сухо отозвался Ги. Вид у него стал какой-то отсутствующий. – Ну ладно, солнце уже почти встало. Мне пора.

Джейн бросилась за ним к двери.

– Ги, подожди…

– Доброго вам дня, миледи. – Он выскочил в коридор, на ходу срывая с себя одежду.

– Доброго дня, – разочарованно сказала она ему вслед.

Через мгновение он уже стал конем. Она видела в окно, как Ги рысцой проскакал по саду и перепрыгнул через полуразрушенную стену в той части, где она становилась пониже.

Джейн вздохнула.

С тех пор как они бежали из Лондона, Гиффорд относится к ней как-то странно.

То есть по большей части предупредительно и тепло. Иногда поддразнивает, но так, чтобы ни в коем случае не задеть по-настоящему. Называет ее ласковыми именами вроде «дорогая» и «милая». Странно, что это производит на нее такой сильный эффект. Не должно бы. Но производит. Когда он рядом, ее дыхание учащается, сердце стучит сильнее и ладони увлажняются. И ей часто хочется, чтобы он все время оставался в облике человека, – тогда они и днем были бы вместе.

Однако случаются моменты – особенно если рядом Эдуард, Бесс или бабушка, – когда Ги отгораживается стеной молчания, и челюсти у него сжимаются так, что не приходится сомневаться: он злится. Возможно, муж винит ее во всем, что произошло?

У них теперь нет дома, нет даже надежного пристанища, кроме вот этого полузаброшенного бывшего аббатства. Нет титулов и прав. Нет владений. Да и вещей почти нет, как он верно заметил.

Во всем этом трудно упрекнуть ее, но все же. Джейн ужасно обращалась с ним там, в Лондоне. Они жутко ссорились. Она бросала ему в голову подушки.

Неудивительно, что Ги даже не старался участвовать в тренировочном превращении, устроенном бабушкой и Грейси. Он, наверное, только рад избегать ее общества.

Джейн смотрела, как Гиффорд галопом носится по полю, высоко подняв голову. Грива развевается на ветру… Ему, по-видимому, так хорошо в шкуре коня. И особых поводов, чтобы постараться стать человеком при свете дня, она ему не дает.

Девушка слегка задрала подбородок. У них друг для друга так мало времени: пара минут утром, пара минут вечером… Надо учиться мудро использовать эти драгоценные минуты. Надо вернуть его доверие.

Чуть позже, когда Джейн спустилась в кухню, Грейси, Бесс и Эдуард уже обсуждали там детали поездки во Францию.

Елизавета развернула на столе подробную карту.

– Если мы хотим добраться быстро…

– А мы этого хотим, – вставил Эдуард.

– …то надо следовать максимально прямым путем и по лучшим дорогам, – закончила Бесс.

Джейн поднялась на цыпочки и заглянула Эдуарду через плечо.

– Значит, так и надо сделать.

– Однако есть несколько загвоздок, – заметила Грейси. – Во-первых, вас всех продолжают искать люди Марии, во-вторых, этот тракт, – она провела пальцем по карте, – проходит в опасной близости от «Лохматой собаки».

– От «Лохматой собаки»? – переспросила Джейн.

– Судя по описанию Гиффорда, – пояснил Эдуард, – это та самая таверна, где на вас напали. Логово Стаи.

Джейн поежилась.

– А какие еще есть варианты?

– Остальные пути длиннее, а дороги хуже. – Эдуард показал некоторые на карте. Все они казались совершенно неподходящими.

– И что же нам делать? – снова спросила Джейн.

– Думаю… – король побарабанил пальцами по карте, – быстрота имеет решающее значение. Но и безопасность не меньшее. Что вы скажете?

– Лучше в обход, – живо высказалась Грейси. – Со Стаей шутки плохи.

– Лучше по прямой, – возразила Бесс. – Мы ввязываемся в бой за корону. Тут трусить не приходится. И медлить тоже.

Все обернулись к Джейн, которой оставалось утешать себя лишь тем, что, хоть ее мнение и окажется решающим на чаше весов, окончательное решение все-таки принимать Эдуарду. Как-никак, он король.

– Лучше по кратчайшей, – произнесла она. – Я согласна с Бесс.

Грейси впилась в нее взглядом. Эдуард, казалось, чувствовал себя попавшим в неловкое положение. Елизавета едва заметно ухмыльнулась.

– А еще, – продолжила Джейн, – я считаю, что нам следует привлечь Стаю на свою сторону!

– Вы что, рассудка лишились? – вскричала Грейси. – Они вас чуть не убили.

– Я не забыла.

– Это, знаете ли, не случайная шайка разбойников, – настаивала шотландка, – это хорошо управляемая тайная организация. Ее члены считают себя выше простых людей. Никаким королям они подчиняться не станут, а перьями вашими набьют себе подушки, сир.

– В самом деле, как их завербуешь? Очевидно, эту идею придется отбросить.

– Нам нужен всякий, кто не на стороне Марии, – возразила Джейн. – Пригодится любая помощь, от кого угодно.

– Но только не от них и не такая! – покачала головой Грейси. – Скажи же ей, Эдуард.

– А ты что думаешь, сестрица? – Король обернулся к Елизавете, которая, как видно, погрузилась в глубокие раздумья.

– В моем распоряжении, конечно, есть небольшая армия, и французы, надо надеяться, подбросят нам еще войск, когда ты договоришься с королем Генрихом[26]. Но и всех этих войск вместе может не хватить для возвращения престола. – Она постучала пальцем по тому месту на карте, где находилась «Лохматая собака». – Другое дело, что и самого возвращения престола как такового может оказаться недостаточно.

– Что ты имеешь в виду? – Эдуард удивленно воззрился на нее.

– Страна расколота. Эзиане и единосущники готовы глотки друг другу перегрызть. Простые люди – между двух огней и страдают от этого. Вернуть корону – одно дело, Эдуард. Вернуть королевство – совсем другое. Я хочу сказать – вернуть себе свой народ. Тебе придется помирить стороны. Единосущников и эзиан. Ты должен договориться с ними. И тут тебе без Стаи не обойтись.

– Ты права, – заметил король.

– Да ты просто спятила! – Зеленые глаза Грейси наполнились тревогой, хоть эту тревогу она и прятала под маской досады. – Кто сунется в Стаю – тут же погибнет. – Она повернулась к Джейн: – Не хотелось бы мне услышать этой зимой, что Томас Арчер щеголяет в палантине из хорька.

Джейн содрогнулась. Ей тоже вовсе не улыбалось закончить свои дни в виде палантина. Она прекрасно помнила ярость и жестокость Стаи. Рана в ее боку не до конца зажила – даже швы еще не сняты. Она помнила и кровавый инцидент с несчастными крестьянами и их коровой. Нет, с такими штуками следует, конечно, покончить раз навсегда ради грядущего блага Англии… А значит, Бесс права. «Точнее, я права», – подумала Джейн, мысленно поздравляя себя с самой блестящей идеей за сегодняшний день.

– Благодарю вас за заботу, – обратилась она к Грейси, – но боюсь, нам придется туда ехать.

– Кому это «нам»? – поинтересовался Эдуард, в тревоге приподняв бровь. – Ты останешься здесь, ты еще не поправилась!

– Да ладно тебе. Поправилась.

Ну, почти.

– Пусть так, но все равно ты никуда не поедешь. Стая слишком опасна.

Грейси выпрямилась.

– Вот именно, ваше величество. Опасность здесь – ключевое слово.

– Почему ты их так боишься? – Эдуард внимательно посмотрел на шотландку. – Сколько я тебя знаю, ты никогда не уклонялась от опасностей!

– Я ничего не боюсь! – ощетинилась Грейси. – Просто… не хочу больше видеть Арчера.

– Почему? – Бесс скрестила руки на животе.

– Потому что он мой бывший, – выпалила девица.

– Бывший? – Джейн понятия не имела, что значит это слово.

Елизавета наклонилась к ней и тихо пояснила:

– Прежний любовник.

– А! – догадалась Джейн. – Между ними были романтические отношения!

– Что? – Эдуард резко обернулся к Грейси, и его лицо стало пунцовым. – У тебя с ним были отношения? С Арчером?

– Мои романы – мое личное дело, сир. – Шотландка порывисто пригладила ладонью спутанную черную копну волос. – Однако это значит, что я знаю о Стае гораздо больше, чем все вы, вместе взятые, так что уж лучше послушайтесь моего совета. Держитесь от них подальше. Там, где они, всегда несчастье. Особенно там, где Арчер.

– Особенно, значит. – Эдуард нахмурился и посмотрел на Джейн. – Хорошо. Я принял решение. Я привлеку Стаю на свою сторону. А ты останешься дома. Вместе с Бесс и Грейси.

Елизавета вздернула бровь.

– Я точно не останусь.

– Если вы настаиваете на своей дурацкой авантюре, мне тоже следует быть рядом с вами. – Грейси шагнула вперед, сжав кулаки и опустив руки. – Полагаться на благоразумие Арчера глупо. Не в его привычках делать хоть что-то, в чем нет его прямой выгоды. Но от страшной смерти, может, мне и удастся вас уберечь.

– Нет, – решительно возразил Эдуард, – ты остаешься здесь… ммм… охранять Джейн.

Из глаз шотландки в короля словно метнулось два кинжала. Джейн даже стало жаль двоюродного брата.

– А Гиффорда, я так понимаю, вы собрались взять с собой? – фыркнула она.

– Он силен и молод…

– Он конь! – хором вскричали Джейн и Грейси.

Смутившись, обе девушки замолчали, переглянулись, и бывшая королева осознала: они с этой дикаркой на одной стороне.

– Позволь объяснить, почему нам обеим следует отправиться с тобой. – Джейн кивком предложила Грейси говорить первой.

– Я хорошо знаю Стаю, все их хитрости, приемы и укрытия. К тому же, когда вы, ребятки, проголодаетесь и начнете искать жуков на обед, только я смогу раздобыть что-нибудь, что придется вам по вкусу. Не говоря уж о том, что я неплохо владею любым оружием, а безопасность короля – это первое условие.

– Теперь послушай меня…

Но, перебив Эдуарда, в разговор вступила Джейн:

– В дополнение к важным навыкам Грейси в области насилия и иных незаконных действий могу выдвинуть тот аргумент, что я прочла книг как минимум вдвое больше, чем ты, Эдуард. А скорее всего, в три или в четыре раза. Стало быть, я владею достаточно ценным набором сведений о предметах, которые могут нам пригодиться.

– Вы не должны носиться с нами, как наседки, только из-за того, что мы девчонки, – добавила с чувством шотландка. – Уж если говорить откровенно, мы вам нужны. Особенно я, коли вы собираетесь вступить в сношения со Стаей.

– Да не потому, что вы «девчонки»! – Эдуард снова покраснел. – Ну ладно, бог с вами. Вы же все равно увяжетесь за нами, и тогда нам придется в придачу к остальным хлопотам выручать еще и вас. Что ж, полагаю, вы можете к нам присоединиться.

– Отлично, – сказала Грейси. – Тогда дело в шляпе.

У Джейн, однако, сохранялось ощущение, что оно далеко еще не там.

Когда маленький отряд добрался до «Лохматой собаки», настроение в нем царило довольно-таки мрачное. Грейси все время повторяла, что зря они в это ввязываются. Что ничего у них не получится. Что всех их перережут и пустят на подушки и шали.

– Ладно, – сказала Бесс, когда они уже ехали по главной улице деревни по направлению к таверне. – Если кто-то хочет напоследок помолиться, сейчас самое время.

– Вот именно. А еще лучше отступиться и унести ноги, – добавила Грейси.

– Если угодно, можешь остаться сторожить лошадей, – предложил Эдуард. – Я справлюсь сам.

– Заткнись, птенец желторотый.

Коней у них было пять – четыре обыкновенных и один (по мнению Джейн) совершенно особенный. Четырех настоящих они привязали к специальному столбу и подошли к крыльцу таверны. Над дверью скрипнула от ветра вывеска с собакой. Едва различимые царапины на краске обозначали, видимо, лохматость.

При свете дня заведение казалось другим. Как-то обшарпанней и меньше – впрочем, сейчас Джейн ведь не была крохотным хорьком с нечетким зрением. И все-таки ее потряхивало. Как-никак, на этом самом месте лишь несколько дней назад ее чуть не убили.

– Гиффорд… – позвал Эдуард.

Пятый конь всхрапнул.

– Зови его Ги, – перевела Джейн.

– Ги, последите за нашими скакунами.

Грейси принялась перевязывать узлы, притороченные к седлам.

– В нашем положении нужны другие узлы. Такие, чтобы, если нам придется с воплями бежать оттуда, мы – или Ги – могли просто потянуть за концы, прыгнуть в седла и скрыться.

Гиффорд сверкнул белками.

– Согласна, – сказала, обращаясь к нему, Джейн, а потом повернулась к Грейси. – Думаете, нам и вправду придется бежать?

Грейси кивком указала на угол лавки мясника в дальнем конце улицы, за которым только что спрятался какой-то человек. Затем – на крышу аптеки. Кругом было странно пусто для такого времени суток.

– Они уже нас заметили. Может, еще ничего и не предприняли, но заметили.

Джейн потрепала мужа по мягкой щеке. Тот фыркнул и положил подбородок ей на плечо – этакий лошадиный способ объятия. Девушка на секунду обвила руками его шею и вдохнула теплый аромат жесткой шерсти.

– Со мной все будет хорошо, – прошептала она ему на ухо. – Меня не узнáют. Но если вдруг дело обернется плохо, разрешаю тебе выломать копытом дверь. – Она напоследок погладила Гиффорда по лбу и устремилась за остальными в таверну.

– Мне нужно видеть Томаса Арчера, – громко возгласил Эдуард, как только дверь за ними захлопнулась.

В зале находились семь человек – пятеро пили за столами, один стоял за барной стойкой и еще один вел с ним какой-то, казалось, важный разговор. Все тут же застыли и как по команде повернулись к Эдуарду.

– Кто вы такой? – спросил бармен.

– Я король Англии, – объявил Эдуард. – И желаю говорить с Томасом Арчером.

Один из выпивающих расхохотался.

– Король умер. На троне теперь королева Мария.

– Она – не законная королева, – живо возразила Джейн.

Бесс предостерегла ее от дальнейших речей, ткнув в плечо, и исподволь кивнула в сторону Грейси, которая так и впилась взглядом в человека, сидевшего за барной стойкой. Кулаки шотландки стиснулись, руки прижались к бокам.

Сомнений не оставалось – перед ними Арчер.

Он сидел к ним спиной, но даже так легко было определить – человек он молодой. Стройная фигура, прямая осанка… Пряди вьющихся черных волос рассыпались по воротнику.

– Он действительно король, – произнесла Грейси, обращаясь только к нему. – Это правда.

Молодой человек медленно развернулся. Лицо у него было необычное, с острыми скулами и волевой линией подбородка. Он смерил Грейси взглядом.

– Вот и вернулась, значит, наша лисичка. Да еще с королем в придачу, ни больше ни меньше. Неплохо выглядишь, Грейси. Скучала по мне?

– Ни капельки.

– Ой-ой-ой, – ухмыльнулся Арчер и прижал руку к груди, – ты ранишь меня в самое сердце, детка. Повтори-ка еще раз.

Эдуард покраснел и широкими шагами подошел к стойке. Он вытащил из кармана пригоршню монет и со звоном выложил их перед Арчером.

– Десять соверенов. Награда за ее голову.

Молодой человек перевел взгляд с Эдуарда на деньги и обратно.

– Награда за голову? Вот что она вам наболтала?

Эдуард придвинул монеты к нему.

– Теперь, когда с этим покончено, я хочу призвать вас под свои знамена.

Арчер не шелохнулся.

– И что нам под этими знаменами делать?

– Отвоевывать мою корону.

Еще один из пивших эль залился смехом.

– У Марии, как я слышал, уже целая армия. А у вас – одна лисица, одна знатная дама, – он с уважением поклонился Бесс, – и одна рыжеволосая девица.

– Ну, волосы у Джейн и вправду неплохи… – Эдуард осекся. Сейчас не время для вдохновенного воспевания чьей-либо красоты. Надо собраться. – В общем, вот что я хочу сказать: я намерен вернуть себе престол, и члены Стаи – как английские подданные – должны встать на мою сторону.

Арчер усмехнулся.

– Что хорошего сделала для нас ваша Англия?

– Вы эзиане, – заметил король.

– Есть грех. Но разве это причина, чтобы помогать тебе, король-мальчишка?

– Мария – единосущница до мозга костей. Она уже охотится за эзианами, чтобы в лучшем случае выслать их всех из страны.

– Знаю, – мрачно подтвердил Арчер. – Все слышали, что уже допрошен с пристрастием весь штат королевской прислуги, и все, на кого пало подозрение в эзианстве, брошены в тюрьму. Меньше чем в двухнедельный срок их должны сжечь. – Он сделал большой глоток эля из своей кружки. – Но, мы, эзиане, уже сотни лет уходим от расправы, нам не привыкать. Так что какая разница, кто сидит на троне – эзианин или единосущник?

Вперед выступила Елизавета. Все взгляды сразу устремились на нее – было в Бесс нечто, приковывавшее к ней внимание.

– Разница в свободе, – ответила она за Эдуарда. – В подлинной свободе, мистер Арчер. Вы с единосущниками будете равны. Преследования прекратятся раз и навсегда.

– Прошу прощения, миледи, но король Генрих, когда начал превращаться во льва, обещал то же самое, однако для нас ничего не изменилось. – Молодой эзианин покачал головой. – Есть король, нет его – мне все едино.

Похоже, взаимопонимания не получалось.

– Но король есть, и это я! – воскликнул Эдуард. В последнее время ему часто приходилось это повторять. Слишком часто.

– Не-а, – возразил Арчер. – Но если вы все сейчас уйдете, я, пожалуй, сохраню вам жизнь. Что-то я сегодня щедрый.

Как мы уже заметили, в таверне сидело семь человек, и при этих словах шесть из них достали оружие.

Спутники Эдуарда обменялись тревожными взглядами. Что ж, они попробовали. Не получилось. Грейси оказалась права – Арчера ничем не убедишь. Если им удастся выбраться из этой передряги живыми, можно будет, пожалуй, считать, что им повезло.

Эдуард вздохнул.

– Что ж. Нам пора.

Он развернулся, чтобы уходить.

Но тут в дело вступила Джейн.

– Постойте! Вы присоединитесь к нам, – сказала она, – по одной простой причине.

Теперь все уставились на нее.

– Времена настали тяжелые. – Рыжеволосая девушка спрятала за спиной дрожащие руки и вплотную подошла к Арчеру. – Вы – могучая банда, но это не делает вас неуязвимыми для процессов, происходящих в мире. На Стаю идет охота. Вы говорите, что вам нет дела до несчастных, которых Мария собирается сжечь, но я слышала, как ваш голос дрогнул, когда речь зашла об этом. Уверена, среди дворцовой прислуги много ваших людей, и сейчас вы понимаете, что ничем не можете им помочь. А Эдуард сможет. Он прекратит травлю эзиан. Порочный круг убийств и крови будет разорван. Если вы пойдете за королем, всей Стае это принесет огромную пользу. Неужели гордыня сожгла вас и вы этого не понимаете?

Арчер поднял бровь и взглянул на Эдуарда. Тот не замедлил выпятить грудь.

– Если я вернусь к власти, все проступки Стаи будут прощены при условии, что дальнейшие беззакония прекратятся. И страна станет безопасной для эзиан. Клянусь в этом жизнью.

– Ясно. А с чего это вдруг такая забота об эзианах?

– Он сам эзианин, – выпалила Джейн.

Арчер бросил на короля пристальный оценивающий взгляд.

– Ты? То есть вы – эзианин?

– Да, – Эдуард выдержал взгляд вожака Стаи. – Именно так.

– В кого обращаетесь?

Король опустил взгляд на свои ладони.

– В птицу. Вроде сокола.

Рот Арчера скривился.

– Интересно.

– Мы не раздаем легкомысленных обещаний направо и налево, мистер Арчер, – поспешила вставить Бесс, прежде чем их собеседник попросит их подтвердить свое эзианство. Для этого ведь первым делом придется раздеваться. – Королевское прощение, пища, медикаменты, деньги – ко всему, что вам нужно, вы получите доступ.

Глаза Арчера жадно заблестели. «Наша взяла», – пронеслось в голове у Джейн. Сейчас он согласится сражаться с ними бок о бок.

– Нет, ничего не выйдет, – выговорил он наконец. – Что-то мне не хочется воевать за такого короля, как вы.

– Почему? – ошарашенно проговорил Эдуард.

– Давайте начистоту. – Вожак Стаи откинулся на спинку стула. – К тому моменту, когда вы якобы умерли, страна находилась не в лучшем состоянии. Единосущники повсюду преследовали эзиан. Чиновники были, как всегда, продажны. Даже шиллинг и тот упал в ценности. Тогда вам не пришло в голову прийти нам на помощь.

Пусть вы эзианин и ведете себя как главный, смотрите: все веские аргументы за вас приводят ваши дамы. – Арчер широким жестом обвел сидящих в таверне. – Мы тут ведем нормальную, достойную жизнь. И никто не захочет рисковать своей шкурой ради того, кто не доказал, что достоин этого.

Эдуард глубоко вдохнул.

– И как же, по-вашему, мне это доказать?

– Мне тут кое-что нужно, – сказал Арчер, и Джейн сразу поняла, что он держал это на уме с самого начала, вероятно, думал об этом еще до того, как кто-либо из пришедших открыл рот. – Если достанете это мне, стану на вашу сторону.

– Что – «это»? – спросила Бесс.

Арчер посмотрел на Грейси.

– Пусть она вернет то, что украла.

Немало удивившись, Джейн и Эдуард повернулись к шотландке.

– Пойди в речке поищи, – выпалила та. – Не получишь, не надейся.

– Он должен принадлежать вожаку Стаи, – возразил Арчер.

– Он принадлежал Бену, а он хотел передать мне.

– Ээ, Грейси, не забывай: на кону судьба страны, – пробормотал Эдуард, но она не обратила на него внимания.

– Я тебе предлагал за него десять соверенов, – сказал Арчер. – На десять соверенов можно купить сотню ножей.

– Речь идет о ноже? – Король даже разинул рот. – Так награда назначалась за нож?

– За мой нож, – рука Грейси легла на перламутровую рукоятку оружия, висевшего у ее бедра. – Я не могу его отдать. Не отдам.

Джейн показался несколько странным и неуместным спор вокруг ножа, пусть даже и очень красивого. Эдуард вздохнул и коснулся плеча своей подруги.

– Не волнуйся, – он повернулся к Арчеру. – Наверняка я могу вам помочь с чем-нибудь другим.

Арчер несколько раз перевел взгляд с короля на Грейси, потом остановил его на королевской руке, легшей на плечо девушки.

– Мне нужен нож, – нахмурился он. – Ничего другого я не желаю.

– Я не могу распоряжаться им. Он принадлежит Грейси, – напомнил Эдуард. – Но должно же быть что-то еще. Что-то, что я мог бы для вас сделать или дать вам.

В комнате воцарилось недоброе молчание. Наконец Арчер расхохотался и предложил:

– Отлично! Тогда одолейте Рилского большо