Book: Побежденный. Hammered



Побежденный. Hammered

Кевин Хирн

Побежденный. Hammered

Kevin Hearne

HAMMERED

Iron Druid Chronicles. Book 3


Copyright © 2011 by Kevin Hearne


Побежденный. Hammered

Разработка серии Андрея Саукова

Иллюстрации на переплете и форзацах Ольги Закис


© В. Гольдич, И. Оганесова, перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Путеводитель по произношению

Главная проблема, с которой сталкиваешься, когда обращаешься к скандинавской мифологии, состоит в том, что приходится разбираться с переплетением сразу нескольких языков: норвежского, шведского, датского и исландского – плюс древнескандинавский. На нем почти никто не говорит вот уже семь веков, но некоторые филологи считают, что у них имеются достаточно надежные представления о том, как он должен звучать. Я использовал англоязычное написание имен Одина и Тора, поэтому те, для кого английский является родным языком, смогут произносить их правильно. И хотя я использую исландское написание и произношение в большинстве случаев, так бывает не всегда. Иногда я прибегаю к древнескандинавскому произношению, а порой устраиваю путаницу с гласными – просто потому, что мне так хочется. Вы имеете полное право поступать так же; этот путеводитель ни в коей мере ничего вам не навязывает, он, скорее, рассказывает о том, как автор произнес бы те или иные слова, а вы можете либо это принять, либо потешаться надо мной на языковых форумах.

Скандинавские боги

Бальдр (древнесканд. Baldr), или Баальдер (также встречается неправильное написание «Бальдур») – в германо-скандинавской мифологии один из асов, бог весны и света.

Браги – бог поэзии.

Видар – бог мщения, сын Одина.

Идунн – в германо-скандинавской мифологии богиня вечной юности, хранительница золотых яблок.

Óдин – верховный бог в германо-скандинавской мифологии, отец и предводитель асов.

Тор – бог грома.

Тюр – бог поединка один на один.

Улль – в германо-скандинавской мифологии пасынок бога Тора. Замечательный стрелок из лука.

Фрейя – в германо-скандинавской мифологии богиня любви и войны, жительница Асгарда, сестра-близнец Фрейра.

Фрейр – в германо-скандинавской мифологии бог плодородия и лета.

Хеймдалль – в германо-скандинавской мифологии бог из рода асов, страж богов и Мирового древа, обладает потрясающим восприятием окружающей реальности.

Любимые животные скандинавов

Гуллинбурсти – золотой вепрь Фрейра. Технически он является созданием гномов, а не животным, но внешне ничем не отличается от кабана – если не считать размеров и сверкающей золотой гривы.

Ёрмунганд – мировой змей, который всех нас убьет.

Мунин – «Память», один из двух воронов Одина в скандинавской мифологии.

Рататоск – белка, которая живет на/в Мировом древе.

Слейпнир – «скользящий» или «живой, проворный, шустрый» – в германо-скандинавской мифологии восьминогий конь Одина, порождение Локи.

Хугин – «Мысль», один из двух воронов Одина в скандинавской мифологии.

Могучее скандинавское оружие

Гунгнир (датск., норв., швед. Gungner) – в германо-скандинавской мифологии волшебное копье Одина.

Мьёльнир, или Мьёллнир, – в германо-скандинавской мифологии молот бога Тора.

Великие чертоги и обстановка

Бильскирнир – в скандинавской мифологии покои Тора, расположенные в королевстве Трудхейм.

Валаскьяльф – чертог Одина.

Вальхалла, также Валгалла, Вальгалла («дворец павших»), – в германо-скандинавской мифологии небесный чертог в Асгарде для павших в бою, рай для доблестных воинов.

Гладсхейм («Чертог Радости») – жилище скандинавских богов.

Хлидскьяльв – серебряный трон Одина.

Названия мест в Асгарде и Исландии

Альвхейм – один из миров в германо-скандинавской мифологии, родной мир светлых альвов (эльфов).

Ванахейм – древняя страна ванов в Северном Причерноморье.

Вигрид – равнина, поле битвы, где произойдут основные события Рагнарёка.

Иггдрасиль – Мировое древо (дерево жизни) в германо-скандинавской мифологии.

Идаволл, или Идаваллен, – в скандинавской мифологии равнина, на которой жили и веселились асы до прихода трех могучих дев из мира исполинов.

Ётунхейм – земля, населенная великанами ётунами.

Миватн – озеро на севере Исландии.

Муспельхейм, огненная земля, – в германо-скандинавской мифологии один из девяти миров, страна огненных великанов, огненное царство.

Нидавеллир – родина карликов из скандинавской мифологии.

Нифльхейм (обитель туманов) – в германо-скандинавской мифологии один из девяти миров вселенной, земля льдов и туманов, место обитания ледяных (инеистых) великанов.

Рейкьявик – город на западном побережье Исландии.

Свартальфхейм (букв. Дом черных альвов) – в германо-скандинавской мифологии родина темных эльфов.

Хнаппавеллир – город в Исландии.

Хусавик— город в Исландии.

Деревня в Исландии, название которой поможет вам выиграть любое состязание в баре

Киркьюбайярклёйстюр – деревня на юге Исландии; посмотрите, как англоязычный человек пытается произнести название по правилам чтения, принятым в английском языке, – вы получите массу удовольствия. Вы сможете гарантированно выиграть пару кружек пива, а еще пить бесплатно всю ночь, если в баре соберется некоторое количество простофиль.

Глава 1

Принято считать, что белки очень милые существа. Когда они стремглав носятся по стволу или ветвям дерева, люди показывают на них и говорят: «О, какая симпатяжка!», и их голоса, пропитанные медом, по спирали устремляются в экстаз фальцета. Но я намерен рассказать вам, что они остаются славными зверюшками ровно до тех пор, пока на них можно наступить. Однако если ты встречаешь гигантскую белку размером с цементовоз, она сразу теряет бóльшую часть своего очарования.

Я не слишком удивился, глядя вверх на зубы высотой с мой холодильник, подрагивающие усы, подобные длинным пастушьим кнутам, и глаза величиной с шину трактора, уставившиеся на меня, словно вулканические пузыри китайских чернил: я попросту пришел в ужас, когда оказалось, что я совершенно прав.

Моя ученица Грануаль перед тем, как я оставил ее в Аризоне, заявила, что я довольно часто представляю совершенно невозможные вещи.

– Нет, Аттикус, – сказала она, – во всех книгах говорится, что есть только один способ попасть в Асгард – по мосту Бифрёст[1]. В «Эддах», поэмах скальдов, говорится, что другого пути нет.

– Конечно, так написано в книгах, – ответил я, – но это всего лишь слухи, которые распространяют боги. Однако в «Эддах», если читать внимательно, можно найти правдивый ответ на данный вопрос. Рататоск – вот ключ к задней двери в Асгард.

Грануаль в изумлении посмотрела на меня, неуверенная, что правильно поняла.

– Белка, живущая на Мировом древе? – переспросила она.

– Совершенно верно. Она, точно безумная, носится между орлом, сидящим на вершине, и огромным змеем у корней, доставляя послания, полные клеветы и сарказма, которые они отправляют друг другу, бла, бла, бла. А теперь задай себе вопрос: как она умудряется это делать?

Грануаль обдумала мои слова.

– Ну, судя по тому, что написано в книгах, – два корня Иггдрасиля находятся ниже уровня Асгарда: один покоится в Колодце Мимира в Ётунхейме, а другой уходит в поток Хвергельмир в Нифльхейме, под которым лежит змей Нидхёгг. Из чего я делаю вывод, что он живет в небольшой беличьей норе. – Грануаль покачала головой, отбрасывая столь невероятную мысль. – Но ты не сможешь этим воспользоваться.

– Спорим на обед, что смогу. Отличный домашний обед с вином и свечами и классными современными вкусностями вроде салата «Цезарь».

– Салат нельзя назвать современным изобретением.

– Ну, по моей личной временнóй шкале. Салат «Цезарь» изобрели в 1924 году.

Грануаль вытаращила глаза.

– Откуда ты знаешь такие вещи? – Впрочем, она тут же махнула рукой, показывая, что ответ ей не интересен. – Нет, тебе не удастся меня отвлечь. Я принимаю пари; мы спорим на обед. А теперь предъяви доказательства или отправляйся на кухню.

– Доказательства появятся, когда я заберусь по корню Иггдрасиля, но, – сказал я, поднимая палец, чтобы остановить ее возражения, – я скажу сейчас то, что буквально ослепит тебя, поскольку покажется фантастическим предвидением. Вот как я себе это представляю: Рататоск наверняка отвратительное и агрессивное существо. Сама подумай: орлы обычно едят белок, а злобным змеям по имени Нидхёгг положено жрать все подряд – однако ни один из них не пытается даже укусить Рататоска. Они лишь разговаривают с ним, и это не пустая болтовня, они вежливо его просят – не будет ли он так добр передать то-то и то-то их далекому врагу. И они говорят: «Послушай, Рататоск, тебе не нужно спешить. Пожалуйста, не торопись».

– Ладно, ты хочешь сказать, что это большая белка.

– Нет, я хочу сказать, что Рататоск очень, очень большая белка. Размером с Поля Баньяна[2], потому что его рост пропорционален Мировому древу. Он больше, чем мы с тобой вместе взятые, и достаточно велик, чтобы Нидхёгг рассматривал его как равного себе, а не как объект для перекуса. Единственная причина, по которой мы никогда не слышали о попытках забраться наверх по корням Иггдрасиля, чтобы попасть в Асгард, состоит в том, что такое может задумать только безумец.

– Хорошо, – с усмешкой сказала Грануаль. – И Рататоск ест орехи.

– Верно. – Я кивнул ей, сардонически усмехнувшись.

– Ладно, – принялась вслух размышлять Грануаль, – а где именно находятся корни Иггдрасиля? Полагаю, в Скандинавии, но тебе не кажется, что их должен был обнаружить спутник?

– Корни Иггдрасиля находятся в совершенно другой плоскости, в другом мире, именно в этом и состоит главная причина, по которой никто не пытался по ним забраться. Но они связаны с землей, как Тир на Ног, Елисейские поля или Тартар. И кстати, один твой знакомый друид также связан с землей через свои татуировки, – сказал я, показывая ей покрытую рисунками правую руку.

Грануаль удивленно открыла рот, когда до нее дошел смысл произнесенных мной слов, и она тут же сделала естественный логический вывод:

– Иными словами, ты хочешь сказать, что можешь пойти куда угодно.

– У-гу, – подтвердил я. – Но я не хвастаюсь этим. – Я показал пальцем на Грануаль. – И тебе не следует, когда ты будешь связана с землей. Многие боги уже и без того встревожены из-за меня, ведь они знают, что случилось с Энгусом Огом и Бресом. Но раз уж я убил их в этом мире, к тому же конфликт развязал Энгус Ог, они не считают, что я превратился в смертельно опасного маньяка. В их сознании я умелый мастер самообороны и не представляю прямой угрозы их существованию до тех пор, пока они не затевают со мной ссоры. Кроме того, они продолжают считать, что раз они прежде никогда не видели на своей территории друида, значит, я не могу там появиться. Но если боги узнают, что мне по силам добраться до кого угодно, уровень моей угрозы для них неизмеримо вырастет.

– Но разве сами боги не могут отправиться куда угодно?

– Нет, – сказал я, покачав головой. – Большинство богов способно путешествовать только в два места: свои собственные владения и здешний мир. Вот почему ты никогда не увидишь Кали на Олимпе или Иштар в Абхасваре. Я не посетил и четверти мест, куда мог бы направиться. Никогда не бывал на небесах. Однажды забрел в Нирвану, но там оказалось довольно скучно – пойми меня правильно, красивый мир, но из-за полнейшего отсутствия желаний никто не хотел со мной разговаривать. Маг Мэлл воистину великолепное место, и тебе следует на него взглянуть. А еще отправиться в Средиземье, чтобы взглянуть на Шир.

– Заткнись! – Она стукнула меня по руке. – Ты не бывал в Средиземье!

– Почему нет? Оно связано с нашим миром так же, как и другие. Элронд по-прежнему правит Ривенделлом, поскольку все думают, что он находится именно там, а не на Серых небесах – и скажу тебе, он совсем не похож на Хьюго Уивинга. А однажды я отправился в Аид, чтобы спросить у Одиссея, что говорили сирены, и это было потрясающе. Однако тебе я не могу рассказать.

– Сейчас ты опять заявишь, что я слишком молода?

– Нет. Просто ты должна услышать это сама, чтобы оценить по достоинству. В том числе попробовать рагу из заячьих потрохов, морских змеев и конца света.

– Ладно, не рассказывай, – прищурившись, сказала Грануаль. – И каков же твой план проникновения в Асгард?

– Для начала я выберу корень, по которому туда полезу, но тут все просто: я не хочу встречаться с Рататоском, поэтому буду подниматься по Ётунхейму. Рататоск не только редко там бывает, этот корень намного короче Нифльхейма. А теперь, раз уж ты столько всего прочитала на данную тему, расскажи мне, куда я должен направиться, чтобы найти место, где Колодец Мимира связан с нашей вселенной.

– На восток, – тут же ответила Грануаль. – Ётунхейм всегда на востоке.

– Правильно. На востоке Скандинавии. Колодец Мимира привязан к субарктическому озеру, расположенному неподалеку от маленького русского города Надым. Именно туда я и направлюсь.

– Я не слишком хорошо знаю маленькие русские города. Где именно находится Надым?

– В западной части Сибири.

– Ладно, ты отправишься к озеру, и что потом?

– Там будет древесный корень, который питается водой из озера. Это не корень ясеня, скорее – низкорослого вечнозеленого дерева, потому что там тундра. Как только я его найду и прикоснусь к нему, я свяжу себя с ним, подтяну свой центр вдоль этой связи, затем обниму корень Иггдрасиля в норвежской вселенной, и озеро будет Колодцем Мимира.

Глаза Грануаль засияли.

– Не могу дождаться момента, когда смогу это сделать. А оттуда ты заберешься наверх, верно? Потому что корень Мирового древа должен быть огромным.

– Да, таков план.

– И как далеко от Иггдрасиля до жилища Идунн?

Я пожал плечами.

– Никогда там раньше не бывал, поэтому сначала немного полетаю. Мне не доводилось видеть карт этого места; казалось бы, кто-то уже давно должен был их сделать, но не-е-е-ет.

Грануаль нахмурилась.

– А ты хотя бы знаешь, где обитает Идунн?

– Нет, – ответил я с грустной улыбкой.

– В таком случае, тебе будет трудно украсть яблоко для Лакши.

Да, мои перспективы внушали определенные опасения, но сделка есть сделка: я обещал украсть золотое яблоко из Асгарда в обмен на двенадцать мертвых вакханок в Скоттсдейле. Лакша Куласекаран, индийская ведьма, выполнила свою часть сделки, и теперь пришла моя очередь. Я надеялся, что сумею провернуть эту авантюру без тяжелых последствий для себя, поскольку отступиться от сделки с Лакшой не было никаких шансов.

– В любом случае, это будет настоящее приключение, – сказал я Грануаль.

Судя по всему, приключение, включающее общение с белками. Когда я посмотрел на реального Рататоска, на удивление точно соответствовавшего моим представлениям о нем, у меня слегка отвисла челюсть – размеры грызуна, сидевшего надо мной на Мировом древе, оказались колоссальными, и с моих губ невольно сорвались слова старой рекламы шоколадных батончиков:

«Иногда ты чувствуешь себя орехом, – проникновенно пел я, – иногда нет».

Я искренне рассчитывал, что Рататоск окажется на другом корне или просто будет находиться в зимней спячке. Было 25 ноября, день Благодарения в Америке, и Рататоск выглядел так, будто он съел всех индеек Род-Айленда и готов заснуть до самой весны. Но он меня увидел, и даже если он не захочет откусить мне голову своими секачами, он расскажет кому-нибудь, что человек из Мидгарда взбирается вверх по корню, весь Асгард узнает о моем прибытии, и тогда можно будет забыть о том, что моя миссия должна быть тайной.

Я неустанно взбирался вверх по Иггдрасилю, связывая колени, ботинки и куртку с корой и черпая энергию через руки, потому что находился на Мировом древе, которое стало для меня тем же, чем являлась земля после того, как я сменил вселенные. Пока все шло хорошо, мне не грозила опасность свалиться, но я не мог рассчитывать, что составлю конкуренцию Рататоску в быстроте и ловкости. По сравнению с ним я двигался как ледник, и Асгард все еще находился в милях от меня.

Рататоск сердито застрекотал, увидев меня, его могучее дыхание отбросило мои волосы назад, и я почувствовал запах несвежих орехов. Мне доводилось встречать запахи много хуже, но и этот нельзя было назвать приятным. И совсем не случайно ни у одной парфюмерной компании нет линии под названием «Огромная грёбаная белка».

Я привел в действие амулет на своем ожерелье, который называю «очки фейри», – он позволяет мне видеть все, что происходит в магическом спектре, и показывает связь вещей между собой. Кроме того, он упрощает создание собственных заклинаний, потому что я вижу в режиме реального времени узлы, которые пытаюсь завязать.

И я увидел, что Рататоск очень тесно связан с Иггдрасилем, и с ужасом обнаружил, что во многих смыслах он являлся своего рода веткой дерева, продолжением его сущности, и причинить вред белке равносильно тому, чтобы навредить дереву. Я не хотел этого делать, но у меня не оставалось выбора – если только я не договорюсь с ним, и Рататоск не даст клятву на мизинчиках никому не рассказывать о моем намерении украсть золотые яблоки Идунн.



Я сконцентрировал свое внимание на нитях, представлявших его сознание, и осторожно связал их с собственным, пока не появилась возможность общения. Я все еще мог говорить на древнескандинавском языке, распространенном в Европе до конца тринадцатого века, и не сомневался, что Рататоск тоже его знает, ведь он был созданием разума этого народа.

«Я приветствую тебя, Рататоск», – отправил я послание через созданную мной связь. Он вздрогнул, когда у него в голове прозвучали мои слова, и кончик его хвоста стегнул меня по лицу, когда он быстро поднялся вверх по стволу, после чего снова развернулся и с сомнением на меня посмотрел.

«Кто ты такой, клянусь ледяным адом? – последовал ответ, и массивные усы взволнованно зашевелились. – И что ты делаешь на корне Мирового древа?»

Поскольку я поднимался по стволу из серединной вселенной, существовало всего три места, откуда я мог появиться. Я не был ледяным великаном из Ётунхейма, и он никогда не поверит, что я простой смертный, решивший забраться вверх по корню, поэтому мне пришлось слегка исказить правду и рассчитывать, что Рататоск купится на мою выдумку.

«Я посол, отправленный из Нидавеллира, страны карликов, – объяснил я. – Я не из плоти и крови, а новое создание. Вот почему у меня такие огненные волосы и от меня так отвратительно пахнет».

Я понятия не имел, как пах с точки зрения Рататоска, но, поскольку моя одежда была из новой кожи с сопутствующими дубильными запахами, я полагал, что от меня воняло, как от пары дохлых коров, и я решил, что с моей стороны будет разумно представить мой запах и персону как нечто несъедобное. Норвежские карлики знамениты своим умением создавать образы и фигуры, которые перемещаются и выглядят как нормальные существа, но очень часто обладают особыми свойствами. Однажды они сделали для бога Фрейра вепря с золотой гривой, ярко сиявшей в ночи, способного ходить по воде и оседлать ветер. Они назвали его Гуллинбурсти, что означало «Золотая щетина». Так что сами подумайте, на что они способны.

«Меня зовут Эльдхар, я создан Эйкинскьяльди, сыном Ингви, сыном Фьялара», – сообщил я Рататоску.

Все три имени гномов я взял из «Старшей Эдды». Толкиен нашел «гномов» и Гэндальфа в том же источнике, и я не видел причин, по которым не мог воспользоваться некоторыми из них для собственных целей. Эльдхар означает всего лишь «Огненные Волосы»; и я решил, что раз уж я прикидываюсь искусственным созданием, мое имя должно сочетаться с такими именами, как Гуллинбурсти.

«Я направляюсь в Вальхаллу, чтобы по просьбе короля карликов поговорить с Одином Всеотцом, Одноглазым скитальцем, Серым мастером рун, Всадником Слейпнира, Метателем Гунгнира. Это очень важный вопрос, и он связан с опасностью, которая грозит норнам».

«Норны! – Рататоск так встревожился после этих слов, что застыл на полсекунды. – Те трое, что живут у Колодца Урд?»

«Они самые. Ты поможешь мне совершить путешествие, чтобы ускорить мою важнейшую миссию и Мировое древо не пострадало?»

В обязанности норн входило поливание дерева из колодца, и они упорно вели вечную битву с гниением и временем.

«Я с радостью отведу тебя в Асгард! – сказал Рататоск, развернулся, быстро переместился назад и учтиво вытянул в мою сторону заднюю ногу, сдвинув в сторону пушистый хвост. – Ты сможешь забраться мне на спину?»

Это заняло больше времени, чем мне хотелось, но в конце концов я залез к нему на спину, крепко связал себя с рыжим мехом и заявил, что готов к путешествию.

«В путь», – просто сказал Рататоск, и мы помчались вверх по стволу, при этом огромное волшебное существо так раскачивалось, что я испугался за свою селезенку.

Однако мне не стоило жаловаться. Рататоск оказался даже больше, чем я представлял, и вдобавок к огромным размерам и невероятной быстроте, удивительно доверчивым и готовым помогать незнакомцам, если они говорили на древнескандинавском языке. Я подумал, что, быть может, мне все-таки не придется его убивать.

Глава 2

Бóльшая часть визуальных представлений скандинавской космологии основана на принципе: «Ты не можешь попасть туда отсюда». Причина в том, что космология не является волшебной лишь в том смысле, что она полностью отрицает любую науку, но она внутренне непоследовательна, и такие, как я, превращают себя в особые узлы, чтобы там перемещаться. К примеру, в некоторых источниках мир мертвых Хельхейм находится в Нифльхейме, в царстве льда, а в других является обособленным местом, отдельным от Нифльхейма, поэтому ты в буквальном смысле должен быть в двух местах одновременно, если хочешь нанести туда визит. Муспельхейм, царство огня, расположено просто на «юге», но складывается впечатление, что никто не знает, как туда попасть.

К счастью, ни одно из этих мест не являлось целью моего путешествия; мне требовалось оказаться в Асгарде и украсть одно из золотых яблок Идунн для Лакши, чтобы она не вторглась в мой мозг и не выключила его. (Я не знал, способна ли она на такое, и надеялся, что мой амулет меня защитит, но подобные вещи не стоит проверять на практике.)

Рататоск нес меня в нужном направлении, поэтому я не сомневался, что доберусь до Асгарда, пусть и с пострадавшей селезенкой – впрочем, она вполне могла остаться в целости и сохранности. Ну а что произойдет, когда я там окажусь, скорее всего станет для меня сюрпризом. В самом худшем варианте сценария я попаду туда в тот момент, когда боги соберутся на совет у Колодца Урд, рядом с норнами, Рататоск сбросит меня рядом с ними и скажет: «Привет, все! Эльдхар принес нам плохие новости из Нидавеллира!», и тогда мне надерут задницу по полной программе.

Я подумал, что, возможно, мне следует попытаться этого избежать.

«Рататоск, как скоро мы попадем в Асгард?» – спросил я, когда мы мчались по огромному древесному корню, гораздо толще, чем секвойя, но с серой и гладкой корой, а не красной, покрытой бороздками.

«Осталось меньше часа», – ответил Рататоск.

«Ой, как быстро. Óдин обязательно похвалит твою скорость, когда я расскажу ему, как ты мне помог. Может быть, ты знаешь, не собрались ли сейчас боги на совет возле Колодца Урд?»

«Они рано встают и наверняка уже закончили все разговоры. Но норны там будут. Почему бы тебе просто не рассказать им о возникших проблемах? Эй…»

Внезапно Рататоск остановился под воздействием нахлынувших мыслей, и если бы я не был связан с его шерстью, то довольно долго летел бы вверх, пока гравитация не вернула бы меня обратно.

«Разве норны не должны предвидеть приближение опасности? Почему они не предупредили остальных?»

Очевидно, Рататоск не мог одновременно думать и бежать.

«Опасность исходит из источника, расположенного за пределами Асгарда, – объяснил я, а потом скормил белке ложь. – От римлян. Римские богини судьбы, парки, отправили Вакха и его приспешников расправиться с норнами, зная, что те не смогут узнать о его приближении».

«Ой. – Рататоск снова помчался вверх, но через несколько шагов остановился, когда новая мысль помешала ему двигаться дальше. – Почему король карликов об этом знает, а Один – нет?»

Какая любознательная белка.

«Он узнал от короля темных эльфов. Этот подлый замысел созрел в их злобных головах».

Как только возникают какие-либо сомнения и вопросы, вини во всем темных эльфов.

«О-о-о-о-ой, – знающе сказал Рататоск, и я решил, что он мне поверил: ведь если кто-то и способен иметь тайны от Одина, так это только темные эльфы. – И когда придет Вакх?»

«Король карликов полагает, что Вакх уже в пути. Время играет огромную роль. “Поспешностью отметьте ваше рвенье”[3], Рататоск».

«Я так и сделаю. – Успокоенный и полный новых сил, Рататоск помчался по корню Иггдрасиль еще быстрее. – А Вакх могущественный бог?»

«Говорят, не один герой обделался, увидев его. Он сводит людей с ума. Однако я не знаю, как у него получится с норнами. Опасность в неожиданности. Если норны не в силах предвидеть его появление, он сможет застать их врасплох. Лучшей защитой им послужит мое предупреждение, и с твоей помощью боги Асгарда успеют подготовить достойный прием римскому выскочке».

«Надеюсь, я там буду и все увижу, – сказал Рататоск, явно предвкушая великолепное зрелище. – Прошло столько лет с тех пор, как боги отнимали у кого-нибудь орешки».

Его эвфемизм удивил меня, пока я не вспомнил, что беседую с белкой; затем при помощи нашей связи я получил подтверждение своей догадке – он использовал это выражение, имея в виду победу над врагом.

Я мысленно согласился с ним и замолчал, размышляя о реальных событиях, лежавших за моей ложью. Норны соберутся у ствола Иггдрасиля, пока мы поднимаемся к Асгарду. Я не сомневался, что они не будут знать, что прибуду именно я – и не потому, что я бог, вроде Вакха, из другого пантеона, – просто мой амулет защищал меня от любой ворожбы. Однако они непременно поймут, что на этот раз Рататоск кого-то несет к ним у себя на спине. В лучшем случае они испытают любопытство, в худшем заподозрят во мне серьезного врага, и тогда спланируют что-нибудь очень для меня неприятное.

Они даже могут послать кого-нибудь проверить, кто приближается к Асгарду на спине Рататоска. Как только эта мысль пришла мне в голову, я на всякий случай сотворил заклинание маскировки на себя, свою одежду и меч. Если верить мифологии, древние скандинавы не сумеют проникнуть сквозь него; они постоянно обманывали друг друга в «Эддах», меняя свой облик, причем не всегда прибегая к магии.

Нам все еще предстояло преодолеть значительный отрезок пути, и я решил, что сейчас самое подходящее время для разведки. Я сказал Рататоску, что мой создатель Эйкинскьяльди сообщил мне только базовые сведения об Асгарде, а потому не будет ли он так добр и не заполнит ли пробелы в моих познаниях? Рататоск не стал отказываться, и я обрушил на него вопросы из старых мифов: связан ли Локи до сих пор внутренностями своего сына? Да. Функционирует ли до сих пор мост Бифрёст и охраняет ли его бог Хеймдалль? Да. Перестали ли обмениваться оскорблениями орел и змей?

«Вовсе нет! – рассмеялся Рататоск. – Хочешь послушать последние?»

«Давай».

«Нидхёгг говорит, что орел – это срущая сливками щетка из перьев, которая даже не знает, как ее зовут!»

«Неплохо, – признал я, – точно и кратко. А орел нашел, что ответить

«О, да, у орла нашелся ответ. Я уже спускался вниз, чтобы его доставить, но норны велели мне отправиться на этот корень, где я найду нечто необычное. Хей! – Он остановился. – Должно быть, они имели в виду тебя, потому что ты чудной».

«Да, про меня так уже говорили прежде», – признался я.

«Получается, они знают, что ты к ним направляешься, и это хорошо», – заявил Рататоск и снова помчался вверх по стволу.

Лично я не считал, что это хорошо. Подтверждение того, что норны меня ждали, было отвратительным известием.

«В общем, – продолжал Рататоск, – орел сказал: “Нидхёгг может засунуть левую половинку своего языка в мою клоаку и ощутить, что я думаю об обладании именем”. Но мне кажется, он уже говорил нечто очень похожее триста лет назад».

«Какие у них необычные отношения. Кстати, если уж разговор зашел о странностях, почему Идунн вышла за Браги, бога поэтов?»

Не самый изощренный способ заговорить о том, что меня на самом деле интересовало в Асгарде, но я уже сумел понять, что в разговорах с Рататоском особая хитрость не требовалась.

Рататоск заметно замедлил свой бег, обдумывая мой вопрос, но на этот раз останавливаться не стал.

«Полагаю, дело в том, что им нравится спариваться друг с другом», – сказал он, после чего помчался быстрее.

«Вне всякого сомнения, это одна из причин, – согласился я. – Но мне кажется, что их жизнь полна неудобств. Ведь яблоки Идунн растут далеко от города Асгард, а значит, далеко от богов, являющихся аудиторией Браги

Рататоск пронзительно застрекотал, что сначала меня испугало, пока через нашу связь я не понял, что мне удалось его развеселить. Так он смеялся.

«Никто не знает, где растут яблоки. Это тайна, которую очень тщательно охраняют. Но они действительно живут далеко от Асгарда».

«О, тогда мое предположение оказалось верным. И где же они живут?»

«К северу от гор Асгард, на границе между Ванахеймом и Альвхеймом. Их жилище находится со стороны Ванахейма, с другой – живет Фрейр. Их невозможно не найти».

«Правда? А почему?»

«Потому что ночью грива великого вепря Гуллинбурсти озаряет небо, даже если он внутри хлева».

«Мне говорили, что жилище Фрейра находится в Альвхейме, но я не думал, что на границе. Мне бы хотелось навестить Гуллинбурсти, ведь он является искусственным существом, как и я, но мои создатели рассказали мне очень мало кроме того, как попасть в Гладсхейм. Быть может, я отправлюсь к нему после того, как доставлю свое послание. Как мне добраться до жилища Фрейра из Гладсхейма?»

«Беги ровно на север», – сказал Рататоск.

Конечно, мне никто ничего не рассказывал про Асгард, но, спрашивая о том, где относительно Гладсхейма находятся места, воспетые в сагах, я мог постепенно составить представление о том, как они расположены в этом мире. Мне стало немного стыдно из-за того, что я пользовался доверчивостью мохнатого существа, но я безжалостно отбросил сомнения и продолжал задавать вопросы. Информация, полученная от Рататоска, увеличивала мои шансы на спасение без жестоких столкновений; кроме того, он охотно делился со мной сочными сплетнями о богах. Хеймдалль с недавних пор проводит много времени в покоях Фрейи. У кошек Фрейи недавно родились котята, но псы Одина съели трех. И Один не хочет, чтобы кто-то упоминал в его присутствии имя Бальдра.

«Кстати, об Одине, возле нас кружат Хугин и Мунин».

«Где

«Посмотри налево».

Две далеких темных тени на лазурном небе выдавали присутствие воронов Одина, который видел все, что видят они. Меня посетила пугающая мысль: что, если они способны проникнуть сквозь мою маскировку? Я надеялся, что им это не под силу.

«Теперь я их вижу», – сказал я Рататоску.

«Ты ведь должен передать сообщение Одину, верно? Почему бы просто не сказать им?»

«Я не могу говорить с ними так, как с тобой».

Скорее всего, я очень даже мог, но сейчас мне совсем не хотелось связывать себя, пусть и опосредованно, с разумом Одина.

«Ты не можешь? Ну, так мне по силам сделать это вместо тебя. Просто скажи, что нужно передать».

Черные тени постепенно росли, но я не мог просто сказать: «У меня приказ передать сообщение лично Одину», потому что вóроны во многих смыслах являлись самим Одином. Они были Мыслью и Памятью. Пришло время для новой лжи – и обвинений в адрес темных эльфов.

«Передай им, что Вакх придет покончить с норнами, – сказал я. – Темные эльфы в Свартальфхейме объединились с римлянами, чтобы помочь Вакху попасть в Асгард по тайному туннелю, который они копают уже целое столетие. Я сообщу подробности, когда доберусь до его трона в Гладсхейме».

«Ладно, я им скажу».

Мы внезапно остановились, чтобы Рататоск мог сосредоточиться на разговоре с вóронами. Я не слышал, чтобы он произнес хотя бы один звук, но через несколько секунд вóроны повернули и полетели в обратном направлении.

«Один разгневан, – сообщил мне Рататоск, возобновляя свой бег, – но он будет ждать тебя в Гладсхейме».

«Спасибо», – сказал я.

Я хотел, чтобы Один находился в Гладсхейме, а не в другой своей резиденции, Валаскьяльфе. Там у него имеется серебряный трон, Хлидскьяльв, и легенда гласит, что оттуда он видит все – возможно, даже скрытого заклинанием невидимости друида.

«Осталось совсем немного, – добавил Рататоск. – Скоро мы будем на ветвях Иггдрасиля и окажемся на поверхности в Асгарде».

Я посмотрел вверх, но не сумел увидеть ничего определенного из-за мощной турбулентности, создаваемой белкой. Я лишь понял, что небо над нами исчезло; мы поднимались и входили в тень огромного… участка земли. Это был Асгард.

Мощные горы поддерживали глыбы плодородной коричневой земли, а тонкие корни развевались на ветру как волосы, выросшие в ушах старика.

Над нами, между землей и стволом Иггдрасиля, не было открытого пространства, куда могла бы направиться белка, и я подумал, что Рататоск собирается протаранить себе дорогу – или будет продолжать с пыхтением пробиваться сквозь крутые оптические иллюзии, созданные Брюсом Уэйном у входа в свою пещеру. Однако вместо этого он проскользнул в большую дыру в корне Мирового древа, невидимую до того момента, пока мы не оказались прямо перед ней, и на короткое время – половину вдоха – мы находились горизонтально на чем-то вроде ковша, небольшой вогнутой поверхности в основании длинной деревянной гортани, которая разверзлась над нами.

Задняя стена была гладкой, а пол, на котором мы оказались – неровным, усеянным шелухой от орехов и клочьями меха. В конце короткого прохода я разглядел груду целых орехов и неровное гнездо из листьев, сложенных на небольшой площадке. Я решил, что именно там Рататоск отдыхает зимой. Внутреннюю стену – точнее, противоположную сторону внешней коры корня, – покрывали глубокие шрамы и борозды, идеальные, чтобы лазать по ним, и Рататоск (вместе со мной) прыгнул туда, чтобы продолжить подъем, используя удобную поверхность.



Мы поднимались в стигийском мраке, и свист ветра в моих волосах создавал ощущение глубины.

«Как долго мы будем подниматься в темноте?» – спросил я у Рататоска.

«Скоро ты увидишь свет, – ответил он. – Это будет дыра в корне над травянистой равниной Идаволл».

«А как далеко до равнины

«Всего лишь длина белки».

«Ты имеешь в виду свою длину

«Конечно. Если бы дыра находилась на уровне земли, здесь была бы грязь».

«Теперь я вижу свет. Превосходно. Несомненно, ты лучший из белок».

«Спасибо», – ответил Рататоск со смущением и гордостью.

Он был таким милым существом, и я коротко улыбнулся, сидя у него на спине, но тут же нахмурился, глядя на свет. С каждым следующим прыжком Рататоска я неотвратимо приближался к норнам и никак не мог на это повлиять, поскольку они предвидели каждое движение Рататоска. Теперь, ко всему прочему, я начал опасаться, что они разделяют мою паранойю, и им так не терпится меня атаковать – невидимую и неопределенную опасность на спине Рататоска, – что они сознательно пойдут на сопутствующий ущерб и нанесут раны как врагам, так и друзьям.

Я не хотел, чтобы Рататоск пострадал, но не мог допустить, чтобы он остановился, ведь норны будут к этому готовы. Сейчас Рататоск вез меня прямо к ним, где они могли легко со мной разобраться, пока я сидел верхом на белке, мчавшейся вверх по стволу. Пропади оно все пропадом!

Рататоск выскочил из дыры в корне и направился к внешней поверхности, я же, как только увидел землю примерно в десяти футах под собой, разорвал связь с его мехом, спрыгнул вниз и сделал сальто, чтобы приземлиться на ноги. Последовало хриплое проклятье, вспышка света застала меня в воздухе, я услышал (и почувствовал) крик Рататоска, когда рухнул на землю, и удар болью отозвался в моих лодыжках и коленях. Крики белки не прекращались, и я откатился вправо, опасаясь, что Рататоск меня раздавит, если упадет с дерева. Но этого не случилось; вопли Рататоска внезапно смолкли, связь между нашими разумами разорвалась, я поднял глаза и увидел лишь дождь из пепла и фрагментов костей, летевших вниз с Мирового древа.

Я разинул рот, возможно, даже вскрикнул. Норны уничтожили белку – существо, которое знали столетия, – и все из-за меня. Как если бы на моих глазах Санта-Клаус застрелил Рудольфа[4].

Очевидно, норны посчитали, что от меня исходит жуткая угроза, если действовали так поспешно. Я оторвал взгляд от останков белки и с опаской посмотрел на них, оставаясь неподвижным, чтобы усилить действие заклинания невидимости.

Они не могли меня видеть. Из пламенеющих желтых глаз шел дым, но норны смотрели на кружившие в воздухе останки Рататоска. Это были сгорбленные старухи со скрюченными пальцами, и на их лицах застыло такое выражение, о котором предупреждают матери своих детей, когда говорят, что они могут остаться такими навсегда. Грязное серое тряпье отлично сочеталось с жирными волосами, облепившими головы. Все трое медленно приближались к дереву, чтобы убедиться, что опасность миновала.

Но очень скоро они сообразили, что это не так.

– Он еще здесь, – заявила одна из них, склонив голову на кривой шее. – Опасность остается.

Опасность для кого? Я прибыл не для того, чтобы с ними сражаться. Мне всего лишь требовалось заполучить один очень редкий продукт, который имелся только здесь. Они заслужили хорошего пинка под зад за то, что сотворили с Рататоском, и мне отчаянно хотелось отвесить его каждой из них, но ссора с ними не входила в мои планы, в особенности после того, как они с такой легкостью сожгли гигантского грызуна. Я сделал шаг вправо, приготовившись броситься бежать, однако они уловили движение, все три головы повернулись и уставились на меня своими мерзкими глазами, похожими на желтки.

– Он там! – крикнула средняя, указав в моем направлении; все трое тут же запели что-то на каком-то очень древнем языке и направили в мою сторону открытые ладони, и из их грязных ногтей посыпалась отвратительная пыль.

Я не знал точно, для чего именно предназначалась пыль; скорее всего, в ее задачу входило меня прикончить. Быть может, учитывая их преклонный возраст и немощь, старухи думали, что швыряют в меня конфетти – впрочем, вели они себя совсем не доброжелательно и не гостеприимно. Скорее уж наоборот, если быть честным до конца. Мой амулет из холодного железа на секунду вспыхнул, подтвердив, что они попытались меня убить, и желудок как-то странно сжался, заставив меня оглушительно пукнуть.

Обычно я смеюсь над такими вещами, потому что подобные звуки разряжают напряженную обстановку. Но сейчас такая реакция не имела ничего общего с нормальным результатом деятельности пищеварительного тракта; это был смертельно серьезный пук, знак того, что малая толика магии норн сумела обойти защиту моего амулета – возможно, одна-единственная пылинка, – и это меня встревожило.

– Он жив! – разразилась проклятиями правая карга, и это окончательно развеяло мои сомнения относительно их намерений.

Вероятно, мне следовало броситься бежать. Но я понимал, что тогда, если я спасусь, они поднимут тревогу, и весь Асгард начнет меня искать, а такое никогда не заканчивается добром. С точки зрения стратегии, логики и интуиции мне следовало защищаться и покончить с ними. Как только подобное решение принято в период кризиса, наступает время хладнокровной казни, и в действие вступают базовые части мозга.

Тряпье на телах костлявых старух было из натуральной шерсти, что позволяло мне совершить ряд простых манипуляций. Когда норны засунули когти в карманы за очередной порцией пыли и начали скандировать что-то новое и еще более жуткое на своем древнем языке, я пробормотал заклинание для материала на их лопатках. Старух тут же сорвало с места, и они оказались прижаты друг к другу спинами. Получился шипящий человеческий треугольник. Это привело к тому, что они не сумели довести до конца заклинание – начали скалить зубы и выть. Я сделал паузу; и едва не оставил их на месте, связанных собственной одеждой и ставших беспомощными.

Но они почти сразу успокоились и принялись кружиться на месте, тихонько скандируя что-то ядовитое. Каждая по очереди поворачивалась ко мне лицом, вытаскивала нить из своего одеяния и передавала ее сестре, находившейся слева. Они начали сплетать нити, продолжая скандировать и вращаться. Семь видов жути сразу – я не мог допустить, чтобы они завершили свое заклинание, потому что оно наверняка покончило бы со мной. Я обнажил Мораллтах и бросился в атаку, уже не беспокоясь, что они могут уловить мои шаги. Желтые глаза округлились, когда норны услышали мое приближение, но они уже не могли остановить скандирование, да и я должен был довести дело до конца. Я широко размахнулся, и клинок Мораллтаха рассек их шеи – три головы полетели, как три серых клубка шерсти, – так скандинавы избавились от цепей судьбы. А я нырнул в галактическую пучину рока.

– Проклятье! – закричал я, разочарованный тем, как все пошло.

Я снял заклинание, позволил обезглавленным телам упасть на землю и сам опустился рядом под тяжестью только что совершенного действия.

Если ты украл волшебное яблоко, можно просто исчезнуть. Именно так я и собирался сделать. Но стоит тебе уничтожить олицетворение судьбы, и «Они тебя найдут», как говорил Ганс Грубер из «Твердого орешка».

Я задумался о том, чтобы отказаться от моей миссии. Эта мысль обладала привлекательностью, и в ней был пикантный вкус неожиданности. Я мог попытаться стать безработным в Гренландии. Может быть, так я сумел бы уйти из-под радаров. Я не сомневался, что там Лакша никогда бы меня не нашла.

Но только не древние скандинавы. К тому же Оберон будет переживать. Так что мысль сбежать имела горькое послевкусие.

И все же у меня было время, чтобы придумать какой-нибудь надежный вариант – я обещал добыть золотое яблоко до Нового года, Лакша не станет меня искать до назначенного срока, а это позволит мне составить тщательный план исчезновения.

Вот только тогда мне придется убегать от Лакши и от скандинавов. Нравится мне это или нет, но убийство норн в целях самозащиты сделало меня врагом всего пантеона. Так что кража яблока едва ли ухудшит мое положение. Поэтому я решил продолжить свою миссию и выполнить обещание, данное Лакше.

Я вытер Мораллтах об одеяние одной из норн и вернул клинок в ножны, после чего присел на корточки и погрузил пальцы сквозь палую листву в упругую почву Асгарда, которая на удивление оказалась похожей на торфяник – во всяком случае, поблизости от Иггдрасиля. Тела норн стали отвратительно черными. Я заговорил с землей через мои татуировки, и она признала меня, однако показалась далекой и отстраненной, словно с трудом пробивалась сквозь слой марли. Потом она послушно раздвинулась, чтобы принять тела норн в свои торфяные глубины, и на ее поверхности не осталось никаких следов произошедшего.

Покончив с этим, я поискал на земле поблизости от дерева и нашел мелкие останки Рататоска, лучшего из белок. Я был рад, что в конце он гордился собой. Я тщательно сложил остатки костей в мешочек, висевший у меня на поясе, решив, что позднее произнесу над ними необходимые слова.

Норн хватятся, когда утром боги будут держать совет, поэтому мне требовалось до этого украсть золотое яблоко и убраться восвояси. Я не мог позволить себе медлить, но потратил несколько секунд, глядя на могучий ствол Иггдрасиля и запоминая путь к спасению. Его размеры поражали воображение; дерево тянулось на мили в обоих направлениях, и складывалось впечатление, что передо мной огромная деревянная стена, а не цилиндр.

Я пришел к выводу, что должна существовать еще одна дыра в стволе, ведущая в Нифльхейм. Несколько минут бега против часовой стрелки – и я ее нашел; оказалось, что она больше размером и чаще используется, чем первая. Удовлетворенный тем, что теперь я не перепутаю две дыры и выберу нужный путь домой, я последовал в направлении, которое сообщил мне Рататоск, – не в Гладсхейм, а сразу к жилищу Идунн. Я побежал на запад, забирая немного к югу, в сторону самой северной гряды гор Асгарда, решив, что, если сумею добраться туда после наступления ночи, что выглядело вполне выполнимым, грива Гуллинбурсти послужит мне отличным маяком.

С каждым шагом я забирал толику энергии у земли, чтобы оставаться свежим и неутомимым. По моим расчетам, я должен был добраться до места, когда Один вызовет ярость богов из-за слухов о предательстве Свартальфхейма и вторжения римского бога. Я очень прилично разворошил муравейник скандинавов, и теперь боги бросятся искать подходящую жертву.

Глава 3

Во многих отношениях я разочарован тем, что «Звездный путь» не стал религиозным культом. Предпосылок для этого было предостаточно, но его создатели не попытались сделать нечто более значительное, чем просто телевизионный сериал. Если бы они капитализировали его, приверженцы получали бы приказы призрачных богов Федерации на исследование новых миров и отважно направлялись бы туда, где прежде не ступала нога человека; команда «Энтерпрайза» обрела бы статус малых богов – возможно, ангелов, – каждый день проводящих нас через наши личные рубежи. Спок стал бы ангелом логики, он сидел бы на вашем левом плече, указывал на ошибочные рассуждения и предлагал различные варианты действий, в то время как Кирк в роли ангела эмоций устроился бы на правом, убеждая препоясать чресла, довериться интуиции и следовать инстинктам.

«Убей их всех, Аттикус, – сказал в мое правое ухо воображаемый Кирк. – Одного удара Мораллтаха хватит. Они тебя не видят, это будет совсем просто».

«Это неразумно», – заявил воображаемый Спок, обращаясь к остаткам хряща, болтающегося слева, на месте уха. Немецкая ведьма отстрелила бóльшую его часть три недели назад, и хотя исцеление прошло лучше, чем после того, как демон откусил правое ухо, левое все еще выглядело не слишком привлекательно.

«Лучше всего завершить миссию незаметно. Вероятность получения ранений или смерти увеличится экспоненциально, как только станет известно о твоем появлении, с учетом времени, которое потребуется, чтобы поднять тревогу».

Кирк тут же распрощался с самоконтролем.

«Проклятье, Спок, мы находимся в другом мире, а в жизни иногда возникает необходимость сказать: “пропади оно все пропадом” – и позволить своим яйцам развеваться легко и свободно. Верно, Аттикус? Убей их всех! За Рататоска!»

«Капитан, наша миссия состоит в том, чтобы украсть яблоко, дарующее жизненную силу юности тому, кто его съест, ничего больше. Массовое убийство нецелесообразно и не является необходимым».

«Да что с тобой, Спок? Неизменное благоразумие и осторожность, постоянное желание ходить на цыпочках среди тюльпанов. Неужели в твоих вулканических трусах не осталось ни одного камня?»

«Мои репродуктивные органы на месте и в полнейшем порядке, капитан, но это едва ли имеет отношение к нашей дискуссии. Нельзя решать любую проблему при помощи насилия и мужского шовинизма».

«Почему нет? У Чака Норриса получается».

Так я себя развлекал, когда бежал в течение нескольких часов и больше не мог тревожиться о девяноста девяти возможных способах умереть. Мне бы следовало захватить айпод.

Болотистая земля, окружавшая Иггдрасиль, сменилась под моими ногами равниной Идаволл, представлявшей собой внушительное открытое пространство, заросшее буйными травами, в которых прятались жирные фазаны, степные полевки и гладкие рыжие лисицы. Облака висели, точно клочья ваты, на пронзительно голубом небе, ветер поздней осени приносил ароматы травы и земли. Стоял чудесный день, но я не мог насладиться им по полной программе. Любой следопыт заметил бы дорожку, которую я оставлял за собой, и хотя это было частью игры «Найди и уничтожь чужака», я не мог не испытывать тревоги.

Я поймал себя на том, что хочу, чтобы Скотти – святой покровитель всех путешественников? – просто доставил меня через равнину к жилищу Идунн. Телепортация доступна лишь богам – как и двигатели, развивающие скорость, превышающую сверхсветовую при помощи всего лишь вспомогательных установок и таинственных обходных путей.

Люди склонны считать, что друиды наделены способностью к телепортация, но это, конечно, чепуха. Я никогда не разбирал свои атомы на части в одном месте, чтобы собрать их в другом. Однако мог бежать милю за милей, не уставая, что сейчас и делал, быстрее, чем любой обычный человек. Я мошенничал, спрямляя путь через Тир на Ног, где любая роща могла быть связана с любым лесом фейри на земле – под лесом фейри я понимаю здоровую лесистую местность.

Путь из Аризоны до России занял у меня менее пяти минут: я перебрался в Тир на Ног, нашел узлы, ведущие к лесам Сибири, которые представлялись мне в виде железной дороги, и помчался вдоль них, пока не оказался на другой стороне глобуса, в стране борща и забавных меховых шапок. Но сначала мне потребовалось добраться из Темпе до Аравайпа-Каньон-Уайлдернес, что заняло у меня почти два часа. Но, оказавшись в настоящем лесу в России, я совершил приятное трехчасовое путешествие по земле в заполярную тундру, к озеру, связанному с Колодцем Мимира.

Теперь возможности сократить путь больше не было, и мне предстояло просто бежать к цели. Впрочем, я пришел к выводу, что это не так уж плохо. Моя жажда телепортации улетучилась, когда я привык к ощущению земли и потоку бегущей под ней магии. Среди всех онтологических представлений людей о загробной жизни Асгард – одно из самых приятных мест. Конечно, он лишен многообразия жизни, как замерзшие земли древних скандинавов, зато здесь имеется прекрасная компенсация в виде воздуха, пропитанного ароматами тайны и опасности.

Впрочем, вполне возможно, что я сам придумал, будто ветер несет ощущение опасности. Нет, моя пробежка вовсе не была развлекательной, я прекрасно понимал, что безумно рисковал.

Рататоск сказал мне, что я сразу пойму, когда доберусь до Ванахейма. Во-первых, прямо передо мной появятся пурпурные зубья гор Асгарда, а во‑вторых, долину Идаволл сменят обработанные поля и идиллические фермы, испещренные яркими цветными пятнышками на горизонте, где расположились ждущие первого снега амбары и зернохранилища, точно отрывочные, завершающие картину движения кисти импрессиониста. Я оказался здесь в тот момент, когда передо мной садилось солнце, и восхитился воображением древних скандинавов, которые думали, что такие вещи, как солнце, гравитация и погода, могут вести себя в дрейфующем мире, прикрепленном к ясеню, так же, как на земле.

Однако они превосходно представляли свой рай, и если бы я не знал, что древние скандинавы будут исключительно усердно меня разыскивать, я бы с удовольствием здесь задержался на некоторое время.

Я продолжал бежать, окутанный сумерками, под вечерние песни птиц, потом усилил свое ночное зрение, чтобы не получить травмы в темноте. Я бежал уже более восьми часов без передышки со скоростью десять миль в час. Горы Асгарда были уже совсем близко и вздымались передо мной, точно вздыбленные зиккураты.

Я пробежал еще милю, и чуть севернее, над кронами леса, к которому я быстро приближался, появилось желтое сияние – либо очень большой бивачный костер, что представлялось мне маловероятным, либо золотая грива Гуллинбурсти. Я решил, что отклонился слишком сильно на юг, слегка изменил курс, направился прямо в сторону сияния и довольно скоро остановился в первый раз после того, как оставил за спиной норн. Мне предстояло перебраться через реку, которая, по утверждению Рататоска, являлась границей Ванахейма. Я не хотел плыть, но выбора у меня не было. Если бы я попытался перелететь реку, превратившись в филина, мне пришлось бы оставить почти все мои вещи. Я пожал плечами, вздохнул и вошел в воду. В любом случае, то, что требовалось сохранять сухим, лежало в водонепроницаемом мешке.

К счастью, течение в этой части реки оказалось медленным, так что даже одежда и меч не особенно мне мешали. Однако одна проблема все-таки была: холод. Должен признать, меня пробирала сильная дрожь.

Решив, что лучше всего мне поможет с ней справиться хорошая пробежка, я помчался в сторону бледного света, но примерно через сорок ярдов мне пришлось снова остановиться. Как раз перед тем, как я вошел в лес, возникла яркая вспышка, что-то выскочило из-за деревьев, и ослепительно сияющая комета устремилась ввысь. Тут же последовал оглушительный раскат грома, и на небе появилась темная туча, которой не было еще несколько мгновений назад. Я замер, чувствуя, как вода капает на землю и меня пробирает жуткий холод. Я прекрасно понимал, что летающие существа – это боги и, скорее всего, они ищут меня.

Мне даже удалось рассмотреть бога плодородия Фрейра верхом на Гуллинбурсти, за ним мчался Тор на колеснице, запряженной двумя козлами. Они направлялись в сторону Иггдрасиля.

Я подождал, когда они скроются из виду, и только после этого побежал дальше, строго на северо-запад, у меня уже не осталось сомнений, что я выбрал верное направление, и, судя по всему, цель была близка.

Это меня несказанно обрадовало, потому что я понимал, что мне следовало спешить. Я рассчитывал покинуть Асгард до того, как кто-нибудь обнаружит, что норны пропали, но теперь уже сомневался, что мой план сработает. Как быстро они выйдут на мой след, целиком и полностью зависело от того, когда они отправят на мои поиски бога Хеймдалля. Все его чувства развиты в превосходной степени, и лучшего следопыта просто нет. Я не сомневался, что, если он где-то поблизости, он непременно услышит биение моего сердца и уловит запах моей тревоги.

В общем, мне ничего не оставалось, как прибавить скорость. Я подозревал, что Один уже разгадал мою уловку; у него было достаточно времени, чтобы понять, что Вакх не собирался сюда приходить, а темные эльфы ничего не сделали. Тем не менее он не знал, кто или что я, каковы мои цели и где я могу находиться. Вот почему Тор и Фрейр помчались к Иггдрасилю, чтобы выяснить, что там произошло, возможно, вместе с другими богами – но только не сам Один.

Я мог бы поспорить, что сейчас он направляется к своему серебряному трону, если уже до него не добрался. Вне всякого сомнения, он намерен меня найти и отправить достойную команду для радушного приема. Я прекрасно понимал, что должен действовать без промедления, до того как у него появится шанс «увидеть все» со своего трона. Рататоск не очень внятно высказался относительно расстояния между Гладсхеймом и Валаскьяльфом, так что я не знал, сколько у меня осталось времени.

Через четыре мили хаос дикого леса уступил место величественным фруктовым садам; ветви яблонь, грушевых, сливовых и многих других деревьев стали молчаливыми свидетелями моего неуклонного продвижения к цели, потом появилась медленная глубокая река – возможно, та же, что я переплыл ранее. Я решил, что она может служить границей между Ванахеймом и Альвхеймом, поэтому остался на западном берегу и принялся высматривать дома, расположенные на обоих берегах. Еще одна миля привела меня к ним.

Дом Фрейра вырос на северном берегу реки, словно могучий дуб посреди роскошного сада, все еще цветущего в конце ноября; казалось, он выращен естественным путем, а не выстроен, однако я сумел разглядеть стены и водонепроницаемый потолок, столь же удобные и надежные, как в любом другом доме. По всему участку на резных деревянных пьедесталах, расставленных случайным образом, стояли плетеные корзины, доверху наполненные плодами. Миниатюрные ночные животные лакомились спелыми дарами, а сова не упускала шанс полакомиться миниатюрными ночными животными.

Теплое сияние очага Фрейра проливалось наружу из открытых окон, дверь также была распахнута, от крыльца к границе сада шла тропа, которая сворачивала на юг и становилась шире, пока не подходила к прочному красивому мосту, парившему над рекой. По его широким деревянным планкам могло пройти сразу три человека в ряд или хватило бы места повозке, запряженной крупными животными.

Тропа сбегала с моста на мою сторону реки и вела к крепкому дому поменьше, явно построенному, а не выращенному, но каждый его дюйм покрывали руны и сцены, изображавшие подвиги викингов. Я осторожно приблизился, чтобы прочитать руны, и обнаружил, что это сказания скальдов, в той или иной форме сообщавшие, что в доме живут Идунн и Браги, долго и счастливо.

Мой анализ древнего искусства скандинавов прервали низкие напряженные голоса, доносившиеся из дома. Дверь и окна были открыты, как у Фрейра, и огонь внутри горел скорее ради света, чем для тепла.

«Подойди ближе, – сказал воображаемый Кирк. – Я хочу послушать, о чем они говорят».

«Я согласен, – добавил воображаемый Спок. – Дополнительные сведения могут оказаться полезными».

Я сказал, что мне больше нравится, когда они спорят, сам же осторожно направился к дому и присел на корточки под окном рядом с входной дверью.

И тут же услышал теплый, глубокий женский голос:

– …Что это значит? Если норны действительно мертвы, их пророчества могли потерять свою силу. Ты только подумай, Браги, мы будем свободны!

– И Рагнарёк не наступит? – в звучном баритоне появились задумчивые нотки, потом я услышал громкий стук деревянных ножек, когда кто-то тяжело опустился на стул. – Может быть, для всех нас еще есть надежда.

– Да! – с восторгом сказала женщина, и я решил, что это Идунн. – А для нас особенно! Как ты не понимаешь? Может быть, у нас наконец будет ребенок! Быть может, обещанная нам всем гибель умерла вместе с ними! – Я услышал звуки поцелуев и гортанный смех.

– О, я понимаю. Но есть только один способ это проверить, не так ли?

Звуки поцелуев участились, им на смену пришли другие, менее целомудренные, сопровождаемые тяжелым дыханием. Я присел на корточки, сообразив, что они будут достаточно долго заняты, ведь они не были подростками, которые заканчивают подобные дела через несколько возбужденных минут. Живущие долго умеют любить медленно, не жалея времени.

Однако короткий обрывок подслушанного разговора заставил меня погрузиться в серьезные размышления. Идунн сказала, что они прокляты бесплодием, и их нынешнее поведение показало, как сильно им хочется от него избавиться. Более того, я понял, что они все еще любят друг друга. Смертным не дано знать, будет ли их любовь длиться столетиями, но Идунн и Браги это удалось. Сначала я почувствовал легкую зависть, а потом проснулась сердечная боль – на меня нахлынули воспоминания.

Однажды в Африке я более двухсот лет любил женщину. Вернувшись к границам Восточной Европы с ордами Чингисхана, я очень быстро понял, что делать мне там нечего, поэтому пересек Аравию, диковинный неверный в халифате, углубился в Африканский континент и затерялся среди изумительных просторов саванны, джунглей и пустынь. Я оставался там вплоть до пятнадцатого столетия, благополучно избежав встречи с Черным мором. К тому же, Энгус Ог не мог меня отыскать; будь я суеверен, я бы счел это следствием моей любви. (Скорее всего, причина состояла в том, что я заметно продвинулся в работе с амулетом, защищавшим меня от колдовства, и до тех пор, пока он не придумал новый способ меня отследить, я был в безопасности.)

Причиной моей столь долгой привязанности к Тахире являлось идеальное совпадение взаимного влечения, тот же трепет, который связывал скандинавских богов, обнимавшихся сейчас рядом со мной.

Ее острый ум не уступал моему, а нежные темные глаза успокаивали тревоги и приковывали меня к ней, что меня вполне устраивало. Ее низкий музыкальный голос ласкал слух, словно бархат, смех был таким чистым, что мне казалось, будто камертон касается моих костей, и весь мой позвоночник содрогался от озноба. Она стала последним человеком, с которым я разделял чай бессмертия. За два столетия нашего брака Тахира родила мне двадцать пять детей, и все они подарили мне радость; я ни о чем не жалею. Быть может, мы и сейчас любили бы друг друга, продолжали делать детей и пытались помешать младшим по неосторожности вступать в браки с потомками старших. (Извини, милая, но ты не можешь за него выйти. Видишь ли, он прапраправнук твоего брата, который родился в 1842 году.)

Мне никогда этого не узнать; боевой отряд масаев, с которым мы случайно столкнулись, лишил нас шанса на вечную любовь.

Возобновившийся скрип ножек стула прервал мои воспоминания, и я услышал звук удаляющихся шагов, которые сопровождались тяжелым дыханием и распутным смехом.

У меня появилась возможность.

Осторожно приподнявшись, я заглянул в окно, и мое внимание привлек очаг, расположенный слева. На огне грелся железный котелок, в котором Идунн и Браги что-то оставили тушиться. Прямо передо мной находился кухонный стол, на котором стояло деревянное блюдо с фруктами – грушами, сливами и персиками, но яблок не было.

«Ты осмелишься съесть грушу?» – поинтересовался воображаемый Кирк.

«Конечно, осмелюсь», – прошептал в ответ я.

«Могу я напомнить тебе, что мы пришли за золотым яблоком, – осведомился воображаемый Спок. – Нам не следует отвлекаться на другие, никому не нужные фрукты».

Я протянул руку через открытое окно и выбрал сливу с блюда, сообразив, что у меня не будет времени насладиться целым персиком. Слива оказалась спелой и мягкой.

«Молодец», – заявил Кирк, когда я откусил кусочек.

Слива оказалась невыразимо вкусной.

Я проказливо улыбнулся, и у меня появилась надежда, что я могу продолжить действовать по плану Б. Я был одержим разными планами похищения яблок, приготовил кучу вариантов вплоть до Т (к несчастью, ни в одном из них не присутствовала схватка с норнами). План Б состоял в том, чтобы оставить записку на месте преступления, и сейчас текст записки приобрел вполне определенные очертания; оставалось совсем немного: найти яблоки.

Я тихонько закопал косточку от сливы под окном, шепотом отдав земле команду, затем одним прикосновением развязал бечевку на висевшем у меня на поясе мешочке и вытащил пакет из водонепроницаемой ткани, в котором лежали (среди прочего) несколько листков бумаги и авторучка для исполнения плана Б. Я достал их после того, как избавился от заклинания невидимости, и вошел в дом, пока его обитатели шумно наслаждались друг другом.

Перешагнув порог, я увидел справа деревянный пьедестал, похожий на те, что окружали дом Фрейра. Из окна его не было видно, зато он сразу бросался в глаза, стоило войти внутрь. Пьедестал украшали резные фигурки – скорее всего, скандинавских богов. На нем стояла корзинка, полная золотых яблок, очевидно, угощение для гостей. Я усмехнулся и подошел к кухонному столу с листком бумаги и ручкой; план Б оказался удачным. Под влиянием модернистского поэта Уильяма Карлоса Уильямса я написал короткое стихотворение на древнескандинавском языке, которое, несомненно, оскорбит идеальный вкус Браги, ведь скальды не приемлют белого стиха:

Я хочу вам рассказать,

Что украл сливы,

Лежавшие

В вашей вазе для фруктов,

Которыми вы,

Наверное,

Собирались угостить

Норн.

Сиськи Фрейи!

Они восхитительны,

Такие сладкие

И такие холодные.

А потом поставил подпись:

«Вы очень глупые. Можете поцеловать меня, Вакх».

Затем я рассовал по карманам все сливы, оставив на блюде только груши и персики. Меня совершенно не беспокоило, поверят ли они, что записку сочинил Вакх. Смысл состоял в том, чтобы сбить их со следа; они бросятся искать того, кто способен писать дерзкие модернистские стихи, а у меня на короткое время будут развязаны руки.

Наступил момент для кражи. Идунн и Браги любезно занялись в своей спальне экспериментами, связанными с приятными последствиями трения, а меня манили золотые яблоки, находившиеся возле открытой двери. Я сделал несколько бесшумных шагов, взял одно яблоко из корзины и, точно придурок, замер на месте, дожидаясь сигнала тревоги. В дальней части дома закричала в экстазе Идунн, требуя, чтобы Браги дал ей ребенка, но не думаю, что это можно было рассматривать как сигнал тревоги.

Двигаясь с максимальной быстротой, но совершенно бесшумно, я вернулся к реке и выбросил все сливы. На берегу реки остались мои следы, но это меня вполне устраивало. Если они решат, что я туда прыгнул, они потратят время на поиски вверх и вниз по течению, и на противоположном берегу.

Я медленно вернулся обратно, и земля заполнила мои следы, оставив лишь те, что вели к реке. Вскоре я оказался в саду, где земля была более жесткой и усыпана палой листвой, скрывавшей следы; к тому же листья были влажными и не шуршали при ходьбе. Я рассчитывал, что здесь мне удастся уйти от тех, кто будет преследовать меня по запаху.

Осторожно положив золотое яблоко на ветку, я полностью разделся и сложил все вещи в аккуратную стопку, радуясь, что ощущаю босыми ногами влажную листву. Здесь я написал еще одну записку:

«Ты получаешь особое удовольствие от овечьих задниц, и всем это известно. Накоси-выкуси, Вакх».

Я пристроил записку поверх своих вещей, отложив меч в сторону, и обратился к земле, чтобы она мне помогла, и она выполнила мою просьбу, образовав яму размером примерно в два фута в глубину и столько же в ширину. Я сложил туда одежду и мешочек, добавив к ним записку, и попросил землю закрыться. Затем я произнес несколько слов о Рататоске, потому что в мешочке лежали его кости. Потом я набросал сверху листья и остался вполне доволен результатом. Если кто-то вроде Хеймдалля сумеет дойти по моему запаху до этого места, а потом выкопает одежду, он будет сильно разочарован.

Оставалось надеяться, что Один все это пропустил. Я взял яблоко с ветки и аккуратно положил его на землю в нескольких шагах от себя. Потом повесил Мораллтах поперек тела, подтянул перевязь на стандартную длину, и она нелепо повисла на моем правом боку. Меч скользнул за спину, я переместил его поудобнее и опустился на четвереньки, так что перевязь оказалась под грудью и даже коснулась земли. После нескольких быстрых движений Мораллтах удобно расположился у меня на спине.

Я был готов: я привел в действие амулет, чтобы изменить форму и превратиться в оленя, а когда трансформация завершилась, меч и перевязь удобно заняли свои места на моем теле.

Овладение этой процедурой потребовало долгих тренировок и многих часов работы над перевязью, но оно того стоило, ведь это действие входило в планы от А до Т. Теперь я мог бежать значительно быстрее, а если придется вступить в ближний бой, у меня имелся меч. Я осторожно взял золотое яблоко оленьими губами, после чего навел на себя, яблоко и Мораллтах заклинание невидимости.

Теперь, когда я превратился в оленя, у меня совершенно изменился запах – мои друзья оборотни из Аризоны как-то сказали, что не могут определить по запаху, являюсь ли я тем же существом после трансформации; и если Один не сообразит, что происходит, я через пять или шесть часов без особых проблем доберусь до Иггдрасиля – вместо восьми, которые мне потребовались, чтобы добежать до жилища Идунн. Кто обратит внимание на скрытого заклинанием невидимости оленя, мчащегося в ночи через долину Идаволл?

Конечно, я был не настолько наивен, чтобы всерьез рассчитывать, что все пройдет легко и без проблем. Просто я не предвидел, какими они могут быть.

Глава 4

Должен признаться, что периодически я подвержен приступам Самодовольства. Это случается с кем угодно, но чаще всего с теми, кто считает себя чрезвычайно умным. Я чувствовал неуклонное приближение очередного приступа по мере того, как сокращалось расстояние до Иггдрасиля, при этом я не видел и не слышал никаких признаков погони или даже тревоги. Благодаря сочетанию неожиданности, быстроты и хитрости я привел весь пантеон в такое замешательство, что они не могли отличить собственные ноги от лютефиска[5]. Мой грандиозный просчет с норнами должен был сбалансировать успех, но я блокировал неприятные мысли, пожелав испытывать Самодовольство.

Примерно в десяти милях от ствола Иггдрасиля, но в милях от корня, ведущего в Ётунхейм, мое Самодовольство превратилось в невнятное «О, дерьмо!». Я считаю, что это настоящий психологический термин; а если нет, то должен им стать.

Вот вам честные и непредвзятые факты: когда человек что-то у кого-то крадет, а потом убегает, первое, что он произносит, когда узнает, что за ним гонятся, – «О, дерьмо!», на том языке, на котором разговаривал в детстве. В такой момент сказать что-нибудь другое практически невозможно. Некоторые британцы, цепляясь за прежние традиции, произнесут сначала: «О, черт!», но после того, как убедятся, что их действительно преследуют, присоединяются к остальному человечеству и говорят: «Дерьмо!»

Если учесть, что я в этот момент был оленем и сжимал губами яблоко, а потому вообще ничего не мог сказать вслух, я двинулся общепринятым маршрутом. Когда я увидел, кто за мной гонится, я мысленно вскричал «О, дерьмо!» и максимально увеличил искривление пространства, и будь проклят Скотти и его двигатели.

Рутинная параноидальная проверка окружающего мира позволила мне обнаружить двух во́ронов, которые меня преследовали и которых не было еще десять минут назад во время моей предыдущей рутинной параноидальной проверки. Из чего следовало, что Один знал, куда я направлялся, и, весьма возможно, приготовился меня перехватить. Я не был уверен, насколько хорошо вóроны меня видели, когда я бежал в темноте под заклинанием невидимости, но, судя по всему, могли определить, где я в данный момент находился. В любом случае, они наверняка ориентировались на стук моих копыт.

Час назад я видел золотой след Гуллинбурсти и темные тучи Тора, возвращавшегося в жилище Фрейра. Они появились в северной части неба, и я сместился на несколько миль к югу, чтобы избежать встречи с ними. Они знали, что норны исчезли и, возможно, что пропал Рататоск; сейчас они двигались по следам, которые я для них оставил, и я точно знал, что они не поджидают меня возле Иггдрасиля.

Однако далекий шепот грома заставил меня рискнуть и оглянуться. Звук наводил на мысль о кавалерии, но на горизонте появилась всего одна лошадь, массивная, высотой с верблюда, не какой-нибудь чистокровной породы, и у нее было восемь ног против привычных нам четырех. Я узнал Слейпнира, скакуна Одина, на спине которого восседал одноглазый бог с копьем в руке. Над горизонтом по воздуху мчались галопом двенадцать крылатых лошадей, и на каждой сидела всадница в доспехах, со щитом и мечом в руках. Это были валькирии, из чего следовало, что я вляпался в дерьмо глубже, чем Марианская впадина. Выбирающие убитых – древнескандинавский аналог Морриган, только в смешных крылатых шлемах, к тому же я не рассчитывал, что они выберут в качестве жертвы Одина.

Я поджал хвост и побежал что есть силы. «Крутая получилась сцена преследования», – возникла у меня маниакальная мысль, пока я, задыхаясь, мчался вперед с яблоком, зажатым в губах. Если бы я захватил айпод, то мог бы загрузить «Полет валькирий» Вагнера в качестве звуковой дорожки. Впрочем, если подумать, унылая музыка вряд ли помогла бы мне прибавить скорости. Возможно, веселее и гораздо более вдохновляющим на подвиги стало бы что-нибудь резкое и совершенно абсурдное, вроде гимна банджо, написанного Джерри Ридом[6] для бутлегерских фильмов семидесятых, вроде «Смоки и бандит»; Óдин и валькирии сыграли бы Смоки, а я легендарного Бандита[7]. К несчастью, Один выглядел несколько более компетентным, чем шериф Бьюфорд Т. Джастис, а я двигался не так, как «Понтиак Файрберд» 1977 года. Грохот копыт Слейпнира становился все громче; он меня нагонял.

Копье Одина, Гунгнир, было магическим, как Мораллтах и Фрагарах. Благодаря рунам, начертанным на его наконечнике, оно всегда попадало в цель, а тот, кто становился мишенью, неизбежно умирал. Такого рода магия обычно работает безошибочно, у меня имелся опыт из первых рук, ведь я не раз использовал Мораллтах и Фрагарах. Оставалось выяснить, какова дальность полета копья. Вполне возможно, что его магия действует следующим образом: Одину достаточно меня обнаружить и сделать небрежный бросок в моем направлении, чтобы руны довели дело до конца. Или он должен находиться на определенном расстоянии для естественного (пусть и божественного) броска, чтобы поразить цель? В такие моменты я жалел, что не обладаю теменным глазом[8].

Зов боевого горна вынудил меня оглянуться. Валькирии не дуют в боевой рог ради развлечения; они поступают так с единственной целью – начать сражение. И я обернулся как раз в тот момент, когда Один, отстававший от меня на четверть мили, приподнялся на стременах и по широкой дуге метнул Гунгнир, цель которого, вне всякого сомнения, совпадала с моим сердцем или мозгом. Одновременно за копьем устремились валькирии, обнажившие мечи и направившие их в мою сторону. Мой амулет из холодного железа выпустил кристаллы льда и задрожал у меня на груди, и я понял, что они мгновение назад решили, что я должен умереть.

Вероятно, мне следовало положиться на амулет, надеясь, что он защитит меня от смертного приговора, но паранойя слишком глубоко укоренилась у меня в мозгу, чтобы отдать мою жизнь на откуп куску металла, когда имелись другие варианты. Что, если амулет не влияет на точность полета копья до тех пор, пока оно не поразит мою ауру? Я не мог допустить, чтобы копье оказалось в нескольких дюймах от моего тела, и только потом пытаться увернуться. Я хотел попробовать кое-что другое.

Моя идея состояла в том, чтобы не только сбить прицел Гунгнира и отменить приговор валькирий, но изменить саму природу цели. Я сделал несколько скачков вправо, чтобы уйти с пути копья, а потом менее чем за секунду совершил сразу три действия: сбросил заклинание невидимости, вернулся в человеческую форму и остановился. Яблоко вылетело из моих человеческих губ, и я поймал его левой рукой. Оно было покрыто слюной оленя, но в остальном не пострадало.

Олень, в которого летел Гунгнир, исчез, и я услышал, как копье просвистело над моей головой и вонзилось в землю примерно в сорока ярдах впереди, вдоль моего прежнего маршрута. Затем я взглянул на своих преследователей – Один и валькирии остановились, чтобы убедиться, что не стали жертвой галлюцинации.

Они не могли поверить своим глазам. Копье, не знающее промахов, только что пролетело мимо цели. Обреченный на смерть не просто остался жив, он приплясывал голышом в долине Идаволл с яблоком в руке и дерзкой улыбкой на лице. Они не сводили с него глаз, а рыжеволосый демон поднял руку – очевидная просьба подождать – и уверенно зашагал к Гунгниру, словно это было самое обычное копье, которое он сам и бросил. Затем наглец проявил неслыханное безрассудство, коснулся рукой копья Одина и без малейшего уважения вырвал его из земли. А потом он… он…

Óдин взревел, повернувшись к валькириям, когда понял, что я намерен сделать. Он не был в полных доспехах, но и на добродушного путешественника в широкополой шляпе и сером плаще не тянул – крылатый шлем и кольчуга под туникой из шкуры северного оленя говорили сами за себя. Óдин направил своего скакуна вперед, и валькирии последовали за ним.

Прошло много времени с тех пор, как я метал копье или дротик, но сегодняшняя ночь показалась мне вполне подходящим моментом, чтобы вспомнить забытый навык. Если Гунгнир куда-нибудь попадет, мои враги замешкаются, и я смогу увеличить расстояние между нами; а если я промахнусь, они остановятся, чтобы забрать оружие, и у меня также появится шанс оказаться подальше от них.

Сосредоточив всю свою силу в спине и плече и пытаясь вспомнить технику броска, я швырнул копье в слабое место врага – с точки зрения стратегии, – не в Одина, а в Слейпнира. Не останавливаясь, чтобы понаблюдать за его полетом, я опустился на четвереньки, снова превратился в оленя, схватил яблоко губами и постарался правильно расположить перевязь с мечом. Подняв голову и собираясь сорваться с места, я увидел, как копье вошло в основание шеи могучего скакуна, тот встал на дыбы от боли, сбросил Одина на землю и упал сам.

Я едва не уронил яблоко. Вот уж никак не ожидал, что мой бросок окажется таким удачным; очевидно, магия рун работала для всякого, кто швырял копье. Валькирии сразу устремились на помощь Одину, а я поскакал прочь, пока у меня еще оставались хоть какие-то шансы на спасение.

Два безжизненных черных тела упали с неба, когда я мчался к корню, и я понял, что это вóроны Хугин и Мунин – Мысль и Память. То, что они падали, означало, что Один либо потерял сознание, либо мертв. И я понял, что нужно убираться отсюда, пока я не причинил еще больше вреда. Я вновь наложил на себя заклинание невидимости, полагая, что валькирии не смогут меня увидеть без помощи Одина, и задумался, что делать дальше.

Я не мог взять Мораллтах с собой в дыру Рататоска в корне Иггдрасиля. Теперь, когда меня преследовали, у меня не будет времени, чтобы спокойно спуститься, на каждом шагу связывая свою кожу с корой. Мне придется лететь вниз, превратившись в филина, и нести меч в таком виде вряд ли получится.

В общем, у меня не оставалось другого выбора, кроме как оставить Мораллтах. Приближаясь к корню, я оглянулся и обнаружил, что несколько валькирий снова поднялись в воздух и бесцельно кружат, пытаясь меня найти. Хугина и Мунина я не видел, значит, Один еще не пришел в себя. Проклиная возникшую необходимость, я вернулся в человеческую форму, поймал упавшее яблоко и снял меч. Потом опустился на колени и попросил землю, чтобы она немного расступилась в стороны, и вонзил в нее клинок на глубину локтя, чтобы меч выглядел, как выступ. Довольный результатом – насколько было возможно в данных обстоятельствах, – я закрыл ямку, позаботившись, чтобы земля сверху выглядела нетронутой, а затем уничтожил все следы на расстоянии десяти шагов.

Я понимал, что они вполне могли его найти – если Хеймдалль будет знать, что искать, он обязательно отыщет Мораллтах. Но если я просто уйду, пока Один еще без сознания, они решат, что я забрал оружие с собой. Впрочем, у меня все равно была причина вернуться в Асгард: я обещал своему адвокату и другу, вампиру Лейфу Хелгарсону, что приведу его сюда, чтобы раз и навсегда разобраться с его древним обидчиком Тором.

Я изменил форму, превратившись в большого филина, и как можно осторожнее сжал яблоко в когтях, понимая, что мне все равно не удастся сохранить кожуру целой, но решил, что Лакше придется самой решать эту проблему. Я влетел в дыру в корне, сложил крылья вдоль тела и устремился вниз.

Вылетев из дыры под Асгардом, я помчался к началу корня. Колодец Мимира никто не охранял, как и в тот момент, когда я здесь появился. Ванир уже давно обезглавил Мимира, но я считал, что такое важное место должно находиться под присмотром. Возможно, наступила Безумная пятница[9] и хранитель решил принять участие в распродажах с большими скидками. Я вышел из пике, бросил яблоко на снег и превратился в обычного Аттикуса. И тут же начал дрожать.

Обнимая корень и сжимая в руке проклятое яблоко, я нашел связь с землей и притянул к ней свой центр, пока не вернулся в то место, которое все называют «реальным» миром. В Сибири оказалось так же холодно, как в Ётунхейме, а у меня не было одежды. Я громко застонал и несколько мгновений наслаждался тем, что меня никто не преследует. Кроме того, моему телу требовался небольшой отдых. Несмотря на то что потраченная мной энергия шла от земли, сказывалась быстрая смена формы; меня трясло, я ощущал слабость, моя печень хотела знать, может ли она рассчитывать, что проведет длительный промежуток времени в одном и том же виде.

К сожалению, ответ был: нет. Мне все еще грозила опасность. Древние скандинавы вполне могли последовать за мной в этот мир, и я не сомневался, что они так и поступят – рано или поздно. Раз уж они сумели отследить мой путь до жилища Идунн и Браги, они начнут потихоньку разбираться в последних событиях. Если они найдут мою одежду, закопанную в саду, то догадаются, что я пришел из Мидгарда; если поймут, что случилось с норнами, сообразят, что их убил меч; а если обнаружат Мораллтах, то узнают в нем оружие фейри, и дальнейшее расследование откроет им правду – что существо, ответственное за кражу золотого яблока и сбившее Одина на землю, не демон или бог, а друид.

Я надеялся, что они выяснят это очень не скоро или вовсе никогда. Сейчас моим главным преимуществом была анонимность. Как только Один придет в себя и не найдет меня в Асгарде, он вполне может потратить время на поиски в Ётунхейме, пока кто-нибудь не сообразит, что я пришел из Мидгарда.

Я сделал пару глубоких вдохов, чтобы приготовиться, принес извинения своей печени, снова превратился в оленя и поднял золотое яблоко. Бег до леса занял у меня всего два часа вместо трех. Никогда прежде я так не радовался, увидев дружелюбные деревья; как только я перейду в Тир на Ног, то смогу забрать оставленную там запасную одежду и снова стану выглядеть прилично. Я хотел переместиться в Северную Каролину уже сегодня и вручить яблоко Лакше с учтивой небрежностью, словно украсть его было не сложнее, чем забежать в местный продуктовый магазин.

Она прикончила двенадцать вакханок и даже не вспотела – то, что я никогда не смогу сделать, – так что для поддержания имиджа плохого парня мне следует сделать вид, что я добыл яблоко без малейшего напряжения, хотя, в конечном счете, это может стоить мне жизни. Мне уже приходило в голову, что Лакша рассчитывала на мое возвращение и ее замысел состоял в том, чтобы меня подставить. Какая-то ее часть – возможно, очень большая – будет разочарована, что я добился успеха, не получив даже царапины.

Мысль о том, как сильно она будет удивлена, заставила меня улыбнуться. Более того, я был очень близок к очередному приступу Самодовольства. Но как раз перед тем, как я уютно устроился возле старого дуба, чтобы переместиться в Тир на Ног, мне пришло в голову взглянуть на небо, и я увидел круживших надо мной двух во́ронов. И темные грозовые тучи, которые быстро двигались с севера в мою сторону.

Один пришел в себя, проклятые вóроны могли видеть сквозь мое заклинание невидимости, а головорез Тор, управлявший громом, мчался, чтобы свести с обидчиком счеты.

Глава 5

Иногда меня спрашивают, как мне удалось прожить так долго. Я всегда отвечаю, что это очень трудно. Короткий ответ звучит так: жить максимально правильно, всячески избегая вещей, способных тебя убить, – но он почему-то никого не удовлетворяет. Они хотят услышать крупицы мудрости вроде: «Вероятно, вам не следует отправляться на яхте к берегам Сомали» или «Никогда не ешьте суши в ресторане, где вы являетесь единственным посетителем». Но даже такие советы им не нравятся. «Держитесь подальше от парней, которые швыряются молниями» – это классика. Очень рекомендую.

Я знал, что мой амулет не защитит меня от удара молнии, поэтому переместился в Тир на Ног прежде, чем Тор успел оказаться на нужном расстоянии. Наверное, он устроил лесной пожар, когда я исчез, просто из вредности.

Я задержался в Тир на Ног ровно столько, сколько требовалось, чтобы забрать запасную одежду, и тут же переместился в другой мир фейри, Маг Мэлл, где насладился горячим минеральным источником. Так я решал сразу две задачи: восстановить силы и сбить со следа Хугина и Мунина; они не могли последовать за мной в ирландские миры, и для меня наступил счастливый момент покоя.

Еще одной благословенной пинтой стала та, которую поднесла мне хорошенькая древесная нимфа в источнике: эль Гоибниу Маг Мэлл, потрясающий, чувственный напиток, невероятно яркий, с нежной и одновременно зернистой основой и дерзким, пикантным послевкусием, вызывающим мысли о распутных красотках и невинных девственницах. Если вам доведется когда-нибудь попасть в Маг Мэлл, обязательно попробуйте этот эль. Его подают бесплатно.

Да, все правильно, в ирландском раю пиво можно пить бесплатно. Все завидуют.

После нескольких кружек я снова пережил приступ Самодовольства, после чего переместился в Национальный заповедник Фасги рядом с Эшвиллом, штат Северная Каролина. Мы с Лакшой договорились по сотовому телефону встретиться в парке Притчард, в центре города, где уселись на камнях возле маленького водопада. Возможно, она удивилась или даже испытала разочарование от моего появления, но сумела скрыть свои чувства. Она задала несколько вопросов относительно небольших дефектов на поверхности яблока, откусила маленький кусочек, и лицо человека, в котором она обитала, наполнило удовольствие. Ее кожа, и без того красивая, подтянулась, разгладилась и засияла здоровьем.

– Удовлетворена? – спросил я.

Она кивнула:

– Целиком и полностью. Хорошая работа, мистер О’Салливан.

– В таком случае я ухожу, – сказал я, вставая и отвешивая ей короткий поклон. – Я бы не стал медлить и съел бы яблоко до конца, потому что Хугин и Мунин будут его искать. Удачи тебе при выращивании собственного дерева бессмертия.

– И все? – Лакша нахмурилась. – Больше никаких любезностей?

– Я сдержал данное тебе слово, Лакша. Пожалуйста, суди меня по моим действиям – и никак иначе. Что же до любезностей, я оставляю тебя в гораздо лучшем состоянии, чем ты меня после того, как убила вакханок. К тому же есть другие проблемы, требующие моего внимания. Прошу меня извинить.

Я повернулся на каблуках и побежал обратно в лес Фасги – я уважаю способность Лакши держать свое слово, не говоря уже об умениях ведьмы, но у меня нет ни малейшего желания поддерживать с ней дружбу.

И я не солгал, когда говорил о других вопросах, требовавших моего внимания. Расслабляющий горячий источник, где я провел довольно много времени, оказался очень комфортным местом для размышлений о некоторых неприятных фактах. У меня не было поводов для Самодовольства, если не считать того, что я подергал льва за гриву в его логове и сумел уцелеть – до настоящего момента. Вряд ли мне следовало рассчитывать, что Один оставит без внимания смерть норн и Слейпнира. Конечно, я мог бы сказать, что убил их, спасая собственную жизнь, однако правда состояла в том, что я по собственной воле отправился в Асгард. Никто меня не заставлял, я дал обещание, поменяв одни проблемы на другие, гораздо более серьезные. И теперь я не видел, как изменить ситуацию хотя бы на относительно приличную – если только не отказаться от всего, что мне дорого.

Я легко путешествовал по мирам и ни о чем не думал, кроме как о себе и земле под ногами. Так я жил с того момента, как умерла Тахира; никогда не оставался на одном месте настолько долго, чтобы обрасти обязательствами, никогда не связывал свою жизнь с другими людьми, объясняя это тем, что мне следует опасаться встречи с Энгусом Огом. Я не сознавал, что на самом деле избегал любви – самой сильной связи из всех возможных, и боли, которая грызет тебя изнутри, когда эта связь насильственно рвется.

Прошло более пяти столетий. Я все еще по ней скучаю. Иногда она улыбается мне во сне, и тогда я просыпаюсь в слезах, вновь ощущая горечь потери.

Когда мы поженились, я ничего не делал, не подумав сначала о ней. И теперь оказался в похожем положении; я не могу ничего предпринять, не подумав об Обероне, а также о своем долге по отношению к Грануаль. Я не стану, просто не могу их бросить. И еще я понял, что желание их защитить повлияло на принятие мной решений в течение последних месяцев – от убийства Энгуса Ога до заключения неразумной сделки с Лейфом, чтобы избавиться от немецкого ковена. Возле хижины Тони Флидас сказала мне, что знала в общем-то очевидную вещь: я сбежал бы от Энгуса Ога, если бы Оберона не взяли в заложники. И она была права. Аналогично, если бы die Töchter des dritten Hauses не расправились с Перри и не попытались убить Грануаль и меня, я не обратился бы за помощью к Лейфу, согласившись помочь ему добраться до Асгарда.

Я принимал поспешные, отчаянные решения, которые, скорее всего, приведут к моей смерти. Но с того момента, как я оказался связан узами любви, у меня не было выбора, если я хотел оставаться человеком. Тогда мои решения казались простыми, но теперь крайне усложнили мою жизнь. Моя нынешняя безопасность была иллюзией, и я понимал, что последствия явятся в мой дом, точно блудный сын – кармический долг, как сказала бы Лакша, но с ростовщическими процентами в день платы по счетам.

Так что пришло время мне покинуть Аризону. В Темпе жил обозленный детектив Кайл Гефферт, убежденный, что я имею какое-то отношение к «Бойне в Сатурне», как назвали ту историю средства массовой информации, – и он был прав. До сих пор моим адвокатам удавалось избавлять меня от долгих допросов в серой стальной комнате с плавающим под потолком сигаретным дымом, но я понимал, что едва ли им и дальше будет сопутствовать удача.

Одинокая вакханка, сумевшая спастись, совершенно точно знала, что последний друид живет в Аризоне, и одно это должно возмутить Вакха, не говоря уже о его реакции на попытку сделать из него мишень для всего скандинавского пантеона в результате моих интриг в день Благодарения.

Группа русских фанатиков – охотников на демонов, называвших себя Молотами Бога, считали, что я слишком близок с силами тьмы, несмотря на тот факт, что я убил больше демонов, чем все они вместе взятые. Раввин Иосиф Бялик, прихватив своих друзей, почти наверняка вернется, чтобы изводить меня, – ведь теперь он точно знает, что я вожу компанию с оборотнями и ведьмами.

Не говоря уже о том, что один из моих постоянных покупателей в книжном магазине на прошлой неделе спросил, как мне удается выглядеть столь молодо.

Настало время уйти.

Мысль об отъезде не слишком меня огорчала, если не считать того, от чего мне придется отказаться. Рыба с картошкой фри в «Рула Була», возможность выпить виски с вдовой Макдонаг, простые удовольствия практикующего травника – по всему этому я буду скучать. Кроме того, оставалось еще исцелить обширные пустоши возле хижины Тони, возникшие частично по моей вине, и я очень хотел это исправить. Но меня сковывали цепи обязательств – сначала я должен был привести в порядок свои дела.

Несмотря на то что я бегал большую часть двух последних дней, я удивил самого себя, предложив Оберону побегать, как только вернулся домой.

«Ты чертовски прав, я очень даже хочу порезвиться!» – сказал он.

Я забрал его через окно дома вдовы Макдонаг, где он оставался во время моего отсутствия. Вдова куда-то ушла, и это было только к лучшему, ведь в противном случае мне пришлось бы с ней некоторое время поболтать, а Оберон и без того слишком долго ждал. Кошки вдовы отлично его развлекали, но они не могли взять его с собой на прогулку и хорошенько с ним побегать, что совершенно необходимо ирландскому волкодаву.

Мы пробежались по парку Митчелла, расположенному рядом с моим домом, и он рассказал мне о том, что произошло за время моего отсутствия.

«Кошки уже начали ко мне привыкать, – пожаловался он. – Они умудрились заметить, что, сколько бы я ни лаял и ни преследовал их, я не прикончил ни одной. Более того, я даже никого ни разу не покусал. Теперь они ощетиниваются, увидев меня. Это наводит тоску. Нет, еще хуже: я как кастрированный».

Я смеялся и говорил с ним вслух, пока мы бежали. Мы часто общаемся телепатически – между нами существует магическая связь, но если рядом никого нет, я получаю удовольствие от возможности говорить с ним обычным способом.

– Ну ничего себе, пять слогов. Очень впечатляет.

«За это я заслуживаю угощение».

– Несомненно. Мы отправимся на охоту, как только у меня появится возможность. И я сожалею из-за твоей кастрации.

«Нет, вовсе нет. Но тебе придется сожалеть по другой причине. У вдовы длинный список медицинских проблем».

Я нахмурился и посмотрел на него, чтобы проверить, не шутит ли он.

– В самом деле?

«У-гу. Она все мне объяснила в подробностях. Наглядно. Иногда даже показывала и рассказывала».

– Вот оно как. Это и вправду меня огорчает. Мне она ничего не говорила.

«Ну… разве ты не можешь ей помочь?»

Я сделал несколько шагов, прежде чем ответить. Соседские голуби с утра были всем довольны и громко ворковали. Сгорбленный старик в бермудах подравнивал куст шалфея, двигаясь медленно и аккуратно. Он полностью погрузился в свое занятие и не обратил внимания на то, что я разговариваю со своей собакой.

– Да. Я мог бы повернуть процесс старения в обратную сторону при помощи чая бессмертия, и это решило бы все остальные проблемы. Чай исцеляет поврежденные клетки, предотвращает рак, увеличивает количество белых кровяных телец, ну и так далее. Но если я так поступлю… Как ты думаешь, что будет дальше?

«Она станет лучше себя чувствовать, Аттикус. А остальное не имеет значения».

– Верно. Но ты не подумал про все последствия. Вдове скоро исполнится девяносто лет, если уже не исполнилось. Если она начнет регулярно пить чай бессмертия, то через пять недель сбросит пятьдесят лет. Она будет выглядеть и чувствовать себя на сорок, и, если я больше не буду давать ей чай, сможет прожить еще пятьдесят лет.

«Это будет потрясающе!»

– Вовсе нет. Ей начнут задавать вопросы. Все захотят узнать, что она с собой сделала. В особенности ее друзья и родственники. Она ведь рассказывала тебе о своих детях и внуках?

«Да».

– Ну, так вот, ее старшему сыну шестьдесят семь. Она станет моложе, чем он. Это будет неудобно. Ее внуки начнут волноваться – ведь их бабушка больше не будет милой старой леди. И что она им скажет? Мой знакомый друид сделал меня такой?

«Ну, и почему нет? Это не может тебе навредить».

– Речь не о вреде мне. Они также захотят стать молодыми. А потом их друзья и родственники, и не успеешь оглянуться, как желтая пресса узнает, что произошло, и присосется к этой истории, как семь щенков на шесть сосков.

«О, великие медведи, звучит паршиво!»

– Дальше вмешается правительство, потому что такое увеличение продолжительности жизни рано или поздно приведет к тому, что поднимутся флаги над Внутренней налоговой службой и Управлением социального страхования. Фотография на водительском удостоверении не будет соответствовать ее новому лицу. И возникнут разные вопросы.

«Но разве твои друзья не стоят таких неприятностей?»

– Сама вдова – несомненно. Но речь не только о ней. Предположим, я сделаю, как ты просишь. Ей придется начать новую жизнь в сорок лет, в то время как ее дети будут стареть и умирать. Скажет ли она спасибо за свою молодость, когда будет стоять у могилы сына? Или у могил внуков?

«Ну, наверное, нет. Я понял твой довод».

– Хорошо. Я уже бывал в такой ситуации, Оберон, множество раз. Я хоронил собственных детей и детей их детей, и так далее. Ты теряешь часть самого себя.

«Ты никогда не предлагал им чай бессмертия?»

– Конечно предлагал. Именно так я во всем этом разобрался – самым болезненным путем. И я понял, что часть людей дистанцируется от остальных, они испытывают очень сильную тревогу, а потом становятся отшельниками, когда живут слишком долго. Почти как вампиры, только кровь не пьют. Если их разум не прошел подготовки друида, у них со временем развивается невроз – так у любителей загорать появляются морщины. Чай бессмертия может привести к полному безумию.

«Твои дети сходили с ума?»

– Да. Вот почему со временем я перестал делать такие предложения.

«И сам не собираешься его пить?»

– Только не в ближайшее время. Сначала нужно найти место, где я смогу осесть. Здесь больше нельзя оставаться. Именно об этом я и хотел с тобой поговорить.

«О чем?»

Я объяснил ему, что нам нужно покинуть Темпе.

– Скоро мне нужно будет вернуться в Асгард, и это путешествие может занять больше времени. Не исключено, что оно окажется вечным и я не вернусь. Если это случится, ты должен будешь хорошо себя вести с миссис Макдонаг. Но, если все пройдет успешно, мы сразу отсюда уедем.

«И куда мы направимся?»

– Я пока не знаю.

«Меня устроит любое место, если там будет колбаса и самки».

– Ха! Я никогда об этом не думал с такой точки зрения. – Я улыбнулся. – Но сейчас, когда ты помог мне навести в мозгах порядок, я удивлен, почему такие классные вещи не включают в объявления по продаже недвижимости. Пожалуй, это преступная халатность.

«Люди перепутали приоритеты, Аттикус. Я множество раз говорил об этом, но никого не интересует мудрость охотничьих собак».

– Меня интересует, приятель. Я считаю, что ты очень мудрый пес.

«В таком случае я считаю, что с твоей стороны будет разумно взять в дом французскую пуделиху».

Я рассмеялся.

– Может быть, после того как мы найдем безопасное место.

«Обещаешь?»

– Я не могу обещать, Оберон, – с огорчением ответил я и почувствовал, что он расстроился. – Но, послушай, иметь мечту хорошо, пока ты не позволяешь ей испортить твое настоящее. Я видел людей, полностью отдавшихся своей мечте, и это грустное зрелище. Если ты слишком сильно поглощен каким-то желанием – самка пуделя или личный шеф-повар по колбасе, или еще что-нибудь, – ты теряешь ощущение блаженства от биения собственного сердца, запаха травы и шороха лапок ящериц, когда ты с другом мчишься по полю.

Твоя мечта должна быть похожа на любимую старую кость, которой ты наслаждаешься, которую лелеешь и жуешь с максимальной осторожностью. И тогда, вместо того чтобы ты тяжело вздыхал о жизни в трудный час, она тебя напитает, и ты странным образом испытаешь удовлетворение от ностальгических мыслей о будущем, таком сочном от многочисленных возможностей, благоухающем жаренным в масле чесноком и декадентскими ломтями бекона, что ты почувствуешь себя сытым, хотя ничего не ел. А потом, в один прекрасный день, когда солнце улыбнется прямо в твою морду, когда наступит подходящий миг, ты сомкнешь челюсти сильнее. И мечта твоя сбудется. И тогда у тебя появится следующая.

Оберон фыркнул – так он смеялся.

«Клянусь страдающими кошками, Аттикус, ты говоришь, словно я нервный шпиц, в то время как эмоциональная стабильность у меня выше, чем у тебя. И я вполне себе получаю удовольствие от шуршащих в траве ящериц. Я уже слышал, как семь штук пробежало в зарослях лантаны. Они больше любят пурпурные и желтые, а белые заметно меньше. Вопрос лишь в том, где мне взять правильную кость?»

Глава 6

Когда у кого-то появляется хорошая идея, вы узнаете об этом следующим образом: люди сообщают своим друзьям, что данное событие изменило их жизнь. Сегодня вряд ли кто-то станет спорить, что огонь и колесо явились двумя большими шагами вперед. А вот дальнейшие попытки выстроить в порядке значимости величайшие достижения всех времен и народов рождают ожесточенные споры. Кто-то яростно защищает одних богов или других, ученые поднимают на щит Дарвина, практичные люди напомнят нам про письменный язык и скажут: послушайте, друзья, причина, по которой замечательные идеи стали всеобщим достоянием, состоит в том, что кто-то придумал, как их записать.

Вечером в субботу, на следующий день после возвращения из Асгарда, я услышал об изменившем нашу жизнь изобретении (во всяком случае, жизнь некоторых): про центрифугу для обсушки салатных листьев.

– Я по-настоящему люблю мою сушилку для листьев, – призналась Грануаль. – Она изменила мою жизнь.

Она произнесла эти слова на кухне, где готовила для меня обед, который задолжала после спора о размерах Рататоска и возможности проникнуть в Асгард через Иггдрасиль.

– Извини, я на минутку, – сказал я и вышел из кухни в гостиную, где ее лэптоп имел доступ к беспроводной сети здания. Я набрал в Гугле «Центрифуга для обсушки салатных листьев изменила мою жизнь» и получил более шести тысяч совпадений. Кроме того, в Фейсбуке имелось «Общество ценителей центрифуги для обсушки салатных листьев». Не культурная революция, конечно, но у явления был потенциал, и я захотел узнать о нем больше.

– Извини за отлучку, – сказал я, вернувшись на кухню. – Пожалуйста, объясни мне, как сушилка для салатных листьев изменила твою жизнь?

– О, – Грануаль опустила взгляд, и мне показалось, что она слегка смутилась. – Ну, когда ты моешь салат-латук, трудно высушить листья, не пользуясь бумажными полотенцами, и ты тратишь кучу времени на то, чтобы убрать лишнюю воду. А если ты оставишь их мокрыми, приправа станет слишком жидкой, и вкус получится неправильный. Масло и вода не смешиваются, верно? Но теперь, – и ее голос стал низким, имитируя рекламу Дрэг-рейсинга[10] на радио, – я могу использовать неукротимую мощь САЛАТОСУШКИ! – К концу Грануаль взвизгнула в маниакальном возбуждении, рука опустилась к рукояти машинки, и она начала ее отчаянно крутить, продолжая говорить с тем же безумным восторгом: – ВИДИШЬ, как центробежная сила производит МАГИЧЕСКОЕ воздействие на ВОДУ-У-У! Красный лист, зеленый лист, шпинат или руккола, НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ! Просто положи мокрую зелень в центрифугу и вращай до тех пор, пока ВСЯ жидкость не ИСЧЕЗНЕТ! СУПЕР! СУХОЙ! САЛАТ! – И Грануаль уперла сжатые кулаки в бока и непристойно качнула бедрами. – ПОПРОБУЙ САМ!

И я потерял нить повествования. До этого момента я стоял разинув рот, но когда она так крутанула бедрами всего лишь из-за салата, ну… я не выдержал и захихикал. Ее представление вновь и вновь всплывало перед моим мысленным взором, и его абсурдность всякий раз вызывала новый приступ хохота, и я никак не мог остановиться. Приступ оказался настолько сильным, что я свалился со стула, и это усугубило ситуацию – слезы полились у меня из глаз, я задыхался и стучал рукой по ламинированному полу. Лицо Грануаль стало ярко-красным, она опустилась рядом со мной и принялась смеяться, глядя на мою реакцию.

Постепенно мы успокоились и, не обращая внимания на болевшие от дикого смеха животы, стали есть салат, который получился на удивление сочным: шпинат и салат-латук с хикамой, белым луком, мандаринами и кусочками засахаренных грецких орехов. С домашней приправой из уксуса, оливкового масла и цитрусовых.

После закуски шеф-повар Грануаль Мактирнан подала жаренное на открытом огне филе исландского берикса с пловом из дикого риса, затем последовали жареные грибы портобелло, предварительно замаринованные в красном «Божоле». Несколько побегов слегка подсоленной спаржи с оливковым маслом отлично оттеняли рыбу, а бутылка «Пино Нуар» с гор Санта-Круз полностью отвечала восхитительным ощущениям, о которых любят говорить истинные ценители вина.

– Потрясающе, – сказал я, не переставая жевать. – Просто фантастика.

– Я всегда плачу по счетам, – сказала Грануаль, изогнув бровь.

– Приятно слышать. Я такой же. Однако множество людей хотели бы рассчитаться со мной совсем не таким приятным способом; вероятно, о них нам сейчас следует поговорить.

– Хорошо, – сказала Грануаль, прищурилась и указала на меня вилкой, подчеркивая каждое следующее слово ее движением. – Но если ты снова попытаешься убедить меня отказаться от намерения стать друидом, то можешь об этом забыть.

Я покачал головой и грустно улыбнулся.

– Ты еще не все знаешь.

Грануаль уже слышала про Рататоска и Иггдрасиль, и я чуть раньше поделился с ней общими сведениями об Асгарде, но не стал говорить, чтó там на самом деле произошло – лишь сообщил, что сумел украсть яблоко.

Теперь я рассказал ей остальное.

– Значит, Хугин и Мунин ищут тебя прямо сейчас? – спросила она, как только я закончил.

– Да, пока мы разговариваем, вне всякого сомнения. Единственная причина, по которой они меня еще не нашли, состоит в том, что они не знают, кого им следует искать. Но если у Одина появятся подозрения, что норны и его любимый конь погибли от руки друида, он поднимет в Тир на Ног такой шум, что его вóроны быстро меня найдут, потому что там все знают, где я сейчас нахожусь. Мне необходимо уехать.

– Конечно, – сказала она и помрачнела, – но… это значит, что и я последую за тобой.

– Верно, – кивнул я. – И сменишь имя. А еще прервешь все контакты со своей семьей и друзьями, чтобы их защитить. Если только не захочешь сохранить семью и друзей. В таком случае тебе придется отказаться от намерения стать друидом и жить дальше спокойно и счастливо.

Грануаль стукнула вилкой по столу.

– Проклятье, сенсей, я же сказала, что не сдамся!

– А как к этому отнесутся те, кого ты любишь, Грануаль? Поставь себя на их место. Для них все будет выглядеть так, будто я тебя похитил или ты присоединилась к какому-то культу.

– Ну… в некотором смысле это и есть культ, не так ли? – пошутила она.

Я рассмеялся.

– Пожалуй. Очень маленький – состоит всего из двух человек. Ты можешь побрить голову, если тебе хочется, чтобы все было достоверно.

Грануаль разинула рот.

– А я думала, тебе нравятся мои волосы.

О, проклятье. Она заметила. Я понимал, что здесь обречен на поражение и пора менять тему…

– Ты не ответила на мой вопрос. Разве твои родители не станут беспокоиться? Ты не сможешь часто с ними связываться. Возможно, у тебя и вовсе не будет такой возможности.

Грануаль пожала плечами и выдохнула, словно отбрасывая все сомнения.

– Я и сейчас общаюсь с ними очень мало. Они в разводе. Папа вечно занят поисками чего-то нового в колыбели цивилизации, а мама создает новую семью в проклятом Канзасе. – То, как она произнесла Канзас, убедило меня, что Грануаль не считает его колыбелью цивилизации. – Я рано дала им понять, что хочу вести независимую жизнь, и они не стали возражать.

– Однако они неплохо тебя обеспечили, – заметил я, обводя глазами кухню.

– О, да. Разве барменша может позволить себе такое жилье? За него заплачено динозаврами. Новый мамин муж, жирный нефтяник, такой жирный, словно он спит в контейнере с вазелином. На голове у него имеется клок волос, который он отрастил до невероятных размеров, и он каждый день тратит кучу времени на то, чтобы прикрыть им лоснящуюся лысину. Я его терпеть не могу, и наши чувства взаимны. Когда я сказала, что хочу поступить в университет штата Аризона, он с радостью согласился заплатить по всем счетам, если я сюда перееду.

Я вздохнул и прикрыл глаза, поняв, что она не будет сильно скучать по прежней жизни и мне удалось найти идеальную ученицу. И все же я считал, что должен довести дело до конца и сообщить ей о паре факторов, которые могли повлиять на ее желание стать друидом.

– Грануаль. Я тебе когда-нибудь говорил о том, что произошло с моим последним учеником?

– Нет, но полагаю, ты хочешь рассказать о его ужасной смерти.

– Да, она была трагической. Его зарезали мавры в 997 году в королевстве Галисия. Ему оставалось всего несколько месяцев до нанесения татуировок – после чего он стал бы полноценным друидом. Он был слишком уязвим и совершенно беззащитен. С тобой в течение ближайших двенадцати лет будет так же. И у нас нет никакой возможности сократить этот срок. Здесь совсем не как в кино, где ты можешь почувствовать Силу или овладеть необходимыми умениями за трехминутный эпизод, или как в романах о юных героях, где они становятся мастерами фехтования за пару месяцев тренировок. Ты все время будешь оставаться мишенью, какой никогда не был я или Сибран.

– Сибран – это твой ученик?

– Да. Я тренировал его втайне. Местные жители считали, что я истинный христианин, один из краеугольных камней веры, и даже не подозревали, кем я являлся на самом деле. В те времена, когда я сам проходил обучение, еще до появления христианства, друидам ничего не грозило. Более того, тогда это было лучшее, что могло произойти с молодым парнем. Однако ты совсем в другом положении. Сейчас я дорогостоящая цель, и после моего следующего посещения Асгарда, чем бы оно ни закончилось, стану главным врагом целого пантеона богов. Если дела пойдут не лучшим образом, ты почти наверняка погибнешь вместе со мной. Не исключено, что ты просто выбрасываешь свою жизнь.

Грануаль поджала губы, а потом скупо улыбнулась.

– Нет, ты меня не отпугнешь. Поправь меня, если я ошибаюсь, но до сих пор счет таков: Аттикус – 5, боги – 0.

– Это неудачная аналогия. Если они наберут хотя бы одно очко, я буду мертв, а они одержат победу.

– Как скажешь. – Она подняла руку. – Мой довод таков: ты постоянно надираешь им задницы. Но это напомнило мне одну вещь, о которой я все время забываю тебя спросить: как римлянам удалось уничтожить друидов? Ты можешь путешествовать по разным мирам, использовать заклинание невидимости, менять форму и сражаться, не уставая, – так что же произошло?

– Цезарь и Минерва, – сказал я. – Вот что произошло.

Грануаль ничего не сказала, молча взяла бокал с вином и сделала глоток, вопросительно приподняв брови, рассчитывая на продолжение.

– За тем, что тогда произошло, стояло нечто большее, – признал я. – Как мне кажется, вампиры. Но мне точно известно, что Цезарь прошел маршем через Галлию, уничтожая священные рощи на своем пути, и это привело к тому, что большинство друидов не сумело ускользнуть в другие миры. В то время у нас не было возможности свободно использовать здоровые леса – это стало моей задачей в будущем. Огонь не просто сжигал дерево, он разрывал связи с Тир на Ног. И все друиды застряли на континенте. Потом Минерва нас подставила, наделив римских разведчиков способностью видеть сквозь наши заклинания невидимости, и они без проблем нас ловили.

Способность неустанно сражаться помогает не слишком сильно, когда тебя окружает когорта легионеров и начинает со всех сторон наносить колющие удары копьями. И можешь не сомневаться, именно так они и поступали. Это была методичная бойня. Кое-кто из друидов попытался улететь, превратившись в птиц, но их сбивали лучники.

– Однако некоторым все-таки удалось спастись.

– О, да. Друиды продолжали сражаться, особенно в Ирландии, потому что она изолирована от римлян. Но потом, как тебе хорошо известно, появился Святой Патрик, который проповедовал католицизм. Многие парни сравнивали трудности тяжелого двенадцатилетнего обучения, а также немалые обязательства, которые ложились на плечи друидов, с мгновенным принятием христианства и выбирали более легкую веру. Дальше все решил вопрос времени. Никто из других друидов не обладал знаниями травяной медицины Эйрмит, и все они постепенно умерли от старости, если римляне до них не добирались. И настал день, когда последний друид (не считая меня) ушел, не оставив подготовленного ученика, чтобы занять его место. Я не могу тебе сказать, когда именно это произошло, но, скорее всего, в шестом или седьмом веке.

Грануаль поставила бокал на стол и наклонилась вперед.

– Тебе следовало их всех уничтожить! Тебе подвластно могущество земли! Ты видишь, как вещи связаны между собой. Почему ты не мог, ну, ты понимаешь… – Она споткнулась и сделала неловкий жест, словно что-то ломала.

– Ну, давай, спрашивай. Каждый новичок рано или поздно задает этот вопрос.

– Ну, почему ты не можешь разорвать связь между аортой и всем остальным, к примеру? Или вызвать аневризму мозга? Изъять железо из крови?

– Я не могу из-за этого, – сказал я, поднимая правую руку с татуировками и показывая на нее левой. – Пока еще ты не можешь прочитать данные связи, но в них содержится условие. Как только ты попытаешься использовать энергию земли, чтобы напрямую причинить вред или убить живое существо – любое существо, учти, не только человека, – ты сразу умрешь. Единственная причина, по которой земля дарует друиду свое могущество, состоит в том, что мы даем клятву защищать жизнь. Вот почему, если на меня набросится носорог, я не стану разрывать ему сердце, а просто отойду в сторону.

Грануаль посмотрела на меня.

– Но это не имеет смысла.

– Конечно имеет.

– Ты рассказал мне, что сделал с норнами, ты их связал вместе и отрубил им головы.

– Я связал их одежду – к счастью, они были одеты. Я не творил никакой магии с телами. И убил их при помощи своего меча.

– Это не называется защищать жизнь!

– Я защищал собственную.

– Но ты говорил мне, что Энгус Ог использовал магию, чтобы овладеть разумом Фейглса!

Грануаль имела в виду случай, который произошел в Темпе с полицейским детективом, стрелявшим в меня шесть недель назад. А так как Туата Де Дананн, как и я, связаны с землей, они должны выполнять те же правила.

– Да, он так поступил. Но его заклинание не причинило Фейглсу непосредственного вреда. Его убили полицейские из Феникса.

– А разве он не заставил Фейглса стрелять в тебя? Разве это тебе не навредило?

– Магия была направлена на Фейглса, а не на меня. И он стрелял в меня из самого обычного пистолета, не имеющего отношения к магии.

Грануаль постучала пальцем по столу.

– Но это совсем слабые различия.

– Да, и Энгус Ог превосходно в них разбирался.

– А зачем вообще нужны ограничения? Я хочу сказать, что земля должна знать, что ты используешь ее могущество, чтобы придать силу своей руке с мечом или позволить тебе прыгнуть выше и так далее.

– Да. Я использую ее силу, чтобы соревноваться. Чтобы доказать: я достоин прожить еще один день. Состязания, соперничество и охота на других животных естественны – они поощряются землей. Я все еще должен быть умнее других, должен больше уметь, чтобы выжить. И я не могу все исправить, растворяя мозг другим людям.

– Подожди. Ты постоянно изменяешь клетки кожи. Ты связываешь хлопок трусов так, что они оказываются приклеенными к коже людей. Именно так ты устроил драку между двумя полицейскими возле «Сатурна» – начав с пощечины.

– Но я не причинил им вреда. Кожа не была повреждена. Нет ущерба, нет вины.

– Ну, ладно, а как же демоны? Ты использовал против них Холодный Огонь.

– Они не являются живыми существами; они духи ада, которые принимают на земле телесную форму. Но я должен тебя предупредить, что против них не следует использовать стандартные приемы. Они устроены не так, как флора и фауна, поэтому против них не работает магия друидов, за исключением Холодного Огня. Лучше просто рубить их в капусту. Это весьма эффективно помогает избавить их от телесной оболочки.

Грануаль сдула упавшую на лицо прядь волос, а потом убрала ее за ухо, размышляя о последствиях.

– А табу распространяются на исцеление?

– Не то чтобы прямо, но на практике – да. Возня с тканями и органами дело очень сложное. Слишком легко совершить ошибку и причинить больше вреда, чем пользы, и тогда тебе конец. Вот почему я никогда не работаю с другими людьми; я использую магию только для собственного исцеления, потому что нет никаких запретов относительно причинения вреда себе, а я знаю свое тело очень хорошо.

– О, так вот почему ты для лечения используешь только травы.

Я кивнул:

– Да. Ты сколько угодно можешь менять связи внутри растений или воздействовать на химический состав. Это медленнее, чем прямое исцеление, но зато безопаснее. Ты не должен переступать запрет причинения кому-то вреда в результате прямого магического вмешательства, и это позволяет тебе держать свои способности в секрете. А если люди удивляются, почему твой чай или припарки так эффективны, ты можешь спокойно сослаться на уникальность своих рецептов или ингредиентов, или на что-то другое, и вопрос о магии даже не возникнет.

– А ты уверен, что ты последний живой друид в мире?

Я сделал неопределенное движение рукой – типа того.

– Все Туата Де Дананн технически друиды, потому что у каждого есть такие же татуировки, как у меня. Они могут делать все, на что способен я, и кое-что еще. Однако лучше не называть их друидами. Они предпочитают, чтобы их считали богами. – Я сардонически улыбнулся. – Дело в том, что друиды стоят ступенькой ниже. Но если говорить о существах моего уровня, я последний из тех, кто ходит по земле. Если только ты не станешь звать друидами счастливых хиппи неодруидов, которые, кажется, любят землю, но не владеют настоящей магией.

– Нет, я имела в виду таких, как ты.

– Таких, как я, больше нет. Пока ты сама не станешь друидом. Если проживешь достаточно долго.

– Я справлюсь, – заявила Грануаль. – Ты дал мне этот совершенно несексуальный амулет, чтобы у меня получилось. – Она показала на слезинку холодного железа, висевшую на золотой цепочке у нее на шее.

Мне его принесла Морриган, а я передал своей ученице.

– Но он не поможет тебе сэкономить время, – напомнил я.

– Я знаю. Как мне кажется, нужно просто исчезнуть.

– Нет, они все равно будут нас искать.

– Кто они?

– Оставшиеся древние скандинавы и другие боги, которые хотят показать всем, что нельзя безнаказанно убивать богов.

– А что, если они решат, что мы мертвы? Они все равно будут пытаться нас найти?

Я вздохнул и удовлетворенно улыбнулся.

– Знаешь, ты являешься для меня источником постоянной радости. Всякий раз, когда ты говоришь что-то умное, у меня появляется надежда, что ты станешь первым новым друидом более чем за тысячу лет.

Глава 7

Переезд – мероприятие хреновое.

Большинство людей согласится с этим постулатом без вопросов, однако данная фраза оставляет множество вариантов интерпретации. Насколько хреново? Ну, не так хреново, как вонь за рестораном. Его нельзя сравнивать с сердечной болью или болью после сильного удара в пах. Это больше похоже на тайный экзистенциальный страх, который я испытываю всякий раз, когда вижу желейные конфеты.

В начале девяностых у меня была подружка в Сан-Диего, которая заметила, что я совершенно не знаком с современной нездоровой пищей. Однажды, когда я дремал на пляже, она решила проверить границы моего невежества, разложив на моем теле целый пакет мармеладных червячков. Она заверила меня, когда я приоткрыл один глаз, что желатиновые цилиндрики являются новым средством курортного лечения, которое называется «солнечные соломки», и что в них встроена защита от ультрафиолетового излучения, и я принял ее объяснение на веру. Я проснулся с яркими следами кукурузной патоки на теле, безмолвно и липко обвинявшей меня в убийстве червей под жарким прибрежным солнцем. Даже могучий цикл ополаскивания в Тихом океане не мог их полностью смыть; они прилипли ко мне, точно сосущие душу пиявки. После этого подружка как-то сразу исчезла из моей жизни, а я уехал из Сан-Диего тем же вечером.

Чем больше проходит времени между переездами, тем труднее следующий, потому что у тебя набираются целые груды всякой ерунды, даже если ты стараешься минимизировать потребление, как делаю я.

Глядя на море скопившихся более чем за десятилетие вещей, я радовался, что на сей раз мне придется все бросить. Если я возьму с собой хоть что-нибудь, мои враги узнают, что я сбежал. Часть из лучших вещей двадцатого века придется оставить – то, что я брал с собой при предыдущих переездах. «White Album» с автографами «Битлз». Фигурки Чубакки из вишневого дерева, в оригинальной упаковке. Бейсбольную биту с подписью Рэнди Джонсона, когда он играл за «Даймондбэкс», и пивную бутылку, которой касались губы Папы Хемингуэя.

Бóльшую часть оружия придется бросить в гараже; все, кроме лука и колчана со стрелами, которые благословила Дева Мария, потому что они могут пригодиться. А еще я возьму Фрагарах, Оберона и одежду, которая будет на мне, оставив все остальное. В общем, с домом все просто.

А вот с бизнесом куда сложнее. Если я намеревался сделать вид, что вернусь, магазин нельзя закрывать. Но у меня остался один продавец кроме Грануаль – Ребекка Дейн, и я не хотел оставлять ее одну во главе магазина, ведь именно там мои враги будут в первую очередь меня искать. По той же причине они сразу поймут, что я покинул город, а не отбросил копыта, если я закрою магазин или продам его; будет намного лучше, если они посчитают меня мертвым.

И сколько я ни пытался себя убедить, что так правильно, размышляя о том, чтобы оставить Ребекку одну в магазине, я чувствовал себя таким же ублюдком, каким по слухам является Тор. А если я найму ей в помощь кого-то еще, сходство станет еще сильнее.

Прибавьте сюда мою коллекцию редких книг, среди которых имелось несколько по-настоящему опасных манускриптов, защищенных по-настоящему опасными заклинаниями. Я не мог оставить ни книги, ни заклинания там, где они сейчас находились, но выглядеть все должно было так, будто они не покидали шкафов.

Именно из-за таких проблем мне нравится иметь адвокатов. Они делают для меня множество полезных вещей и все держат в секрете на основании закона об адвокатской тайне. После утренней пробежки с Обероном я включил для него по телевизору «Планету животных» и встретился с одним из своих адвокатов, Халом Хёуком, в кафе «Чомпиз», в Темпе. Хал заказал рогалик с копченой лососиной (о, ужас), а я выбрал рогалик с голубикой и сливочным сыром.

Хал выглядел очень деловитым, выражение его лица оставалось нейтральным, движения консервативными и точными. Он чувствовал некоторый дискомфорт в своем темно-синем костюме в тонкую полоску, что выглядело довольно забавно, поскольку костюм сидел на нем безупречно. Я знал, что он нервничает. Он не вел себя так с тех пор, как я впервые появился в Темпе, и Стая еще не определила мой статус. Мне стало интересно – неужели мой статус в Стае неожиданно изменился?

– Что ты так нервничаешь, Хал? Признавайся.

Хал пристально посмотрел мне в глаза, а я с интересом наблюдал, как его плечи заметно расслабляются, хотя для этого ему пришлось приложить некоторые усилия.

– Я совсем не нервничаю. Твоя оценка оскорбительна и безосновательна. Я ни разу не дернулся за те две минуты, что мы провели вместе.

– Я знаю, что попытка скрыть то, что тебя беспокоит, приведет к несварению твоего желудка. Давай, расскажи, что случилось, и сможешь наконец расслабиться.

Несколько секунд Хал смотрел на меня в каменном молчании, потом его пальцы принялись барабанить по поверхности столика. Да, он был на взводе. Но когда Хал заговорил, я едва слышал его голос.

– Я не хочу быть альфой.

– Ты не хочешь быть альфой? – сказал я. – Ну, в таком случае твои мечты сбылись. Гуннар – альфа, а ты пес номер два.

– Гуннар отправляется с тобой в Асгард.

Я заморгал.

– В самом деле?

Он едва заметно кивнул.

– Решение принято вчера вечером. Лейф его уговорил. А я буду альфой до его возвращения. И, если он не вернется… ну, тогда я обречен.

– Бу-га-га, включаем саркастический смех. Ты не можешь быть главным псом и говорить мне, что обречен, Хал. Никто тебе не поверит.

– Мне нравится быть вторым после Гуннара, – проворчал Хал. – Я не хочу принимать решения. А если он не вернется, мне придется постоянно этим заниматься. И таких решений станет в десятки раз больше, если еще и Лейф не вернется.

– Кстати, как Лейф? Он отрастил палец? – Лейф потерял палец – и едва не закончил свое существование – в схватке с немецкими ведьмами, когда те умудрились поджечь его воспламеняющуюся плоть.

– Да, он в полном порядке. Сегодня вечером придет вместе с Гуннаром тебя навестить.

– Хорошо. А с чего ты взял, что возникнут проблемы, если Лейф не вернется?

– У нас с вампирами начнется самая кровавая война в истории, если он будет отсутствовать больше месяца. Они уже начали разнюхивать.

– Прошу прощения?

– Вампиры. Они хотят захватить территорию.

– Самая кровавая война в истории разгорится из-за Темпе?

Хал посмотрел на меня, пытаясь понять, шучу я или нет.

– Его территория намного больше, чем Темпе, Аттикус. Только не говори, что ты не знал.

– Ну так я скажу. Мы с Лейфом никогда не говорили о территории, потому что меня это не интересовало, а он не хвастун. Я знаю, что Лейф в одиночку контролирует Темпе, поскольку я ни разу не почувствовал присутствия другого вампира в городе, но я не представляю, как он может управлять большой территорией.

Хал фыркнул, подпер руками щеки и посмотрел на меня сквозь пальцы.

– Аттикус, Лейф контролирует весь штат Аризона. В одиночку. Он самый крутой из крутых вампиров. И самое старое существо из всех, кто живет в этом полушарии, за исключением тебя и местных богов. – Хал опустил руки и склонил голову набок, как любопытный пес. – Ты действительно не знал?

– Не знал. Почему это должно было меня интересовать? Я не вампир, и мне не нужна территория Лейфа. Тебе ведь не требуется весь штат для твоей Стаи, верно?

– Ну, нет, но ты должен знать, что здесь будет происходить.

– Вовсе нет. Я переезжаю.

– Куда бы ты ни перебрался, ты это сразу почувствуешь. Такого рода вакуум власти приведет всех амбициозных лидеров вампиров в наш штат в надежде получить для себя хотя бы часть территории. При таком раскладе они оставят за собой новый вакуум власти. Я тебе гарантирую, что, если Лейф не вернется, волна прокатится по всей стране и захватит другие страны.

– Ну, и что ты предлагаешь мне по этому поводу сделать?

– Позаботиться, чтобы Гуннар и Лейф вернулись. В таком случае мне не придется становиться альфой и беспокоиться о войне с толпами кровососущих тварей.

– Я не могу поверить, что Лейфа так боятся. Он вполне разумный парень.

– Для тебя и для меня – да. С нами он прекрасно сотрудничает. Но, насколько мне известно, он настоящий ужас для других вампиров. Они его боятся, и на то есть серьезные причины. Разве ты сам не понимаешь, что Лейф не должен был выжить после таких ожогов.

Я приподнял брови.

– Да? И почему?

– Это был не обычный огонь, когда можно просто сбить пламя. В него швырнули адский огонь, Аттикус. Его практически невозможно погасить. Он бы уничтожил любого другого вампира.

Наступила тишина, пока я обдумывал слова Хала. Война вампиров действительно сулила неприятности всем, но я не понимал, как ее предотвратить – мне и без того предстояло слишком много сделать. Кроме того, к собственному удовлетворению, я решил, что это не моя проблема.

– Ну а теперь перейдем к делу? – прервал молчание Хал.

– Хорошо.

Хал положил свой портфель на стол и достал блокнот. Я рассказал, что мне нужно: доставить «ФедЭксом» к завтрашнему утру примерно три сотни относительно редких книг – ничего особенного, просто старых. Кроме того, мне требовалась фирма, которая составит документы на продажу магазина Ребекке Дейн через три месяца за доллар и семьдесят два цента.

– А почему семьдесят два? – поинтересовался Хал.

– Потому что всякий, кто будет изучать условия сделки, задаст тот же вопрос. Я хочу, чтобы детектив Гефферт счел это важной уликой. Я надеюсь, на ее основе он придумает теорию заговора. Я взял это число лишь для того, чтобы сбить его с толку.

Хал пожал плечами и все записал. Кроме того, фирма должна была платить зарплату Ребекке и тем продавцам, которых она дополнительно наймет, в течение трех месяцев.

– Я дам ей знать, что она должна заниматься магазином в мое отсутствие, а если кто-то начнет задавать вопросы – отвечать, что я отправился в длительный отпуск к антиподам. – Хал приподнял бровь, но комментировать не стал.

Я принес с собой в ресторан пакет, который сейчас лежал рядом со мной на стуле. Я переложил его на стол и развязал бечевку. Внутри пакета, в коробке, находилась по-настоящему редкая книга. Зеленую тканевую обложку украшали сделанная золотыми буквами надпись и рельефный орнамент из листьев. Книга сразу привлекла внимание Хала.

– Неужели это… первое издание? – спросил он.

– Угу. Крайне редкий экземпляр «Листьев травы» Уитмена. За него можно получить сто пятьдесят тысяч, вероятно, даже больше. Ты передашь эту книгу Ребекке Дейн только после того, как она купит магазин, – никак не раньше. – Я убрал книгу в коробку, и Хал не спускал с нее взгляда, пока она не исчезла из виду.

– Хорошо. – Он тряхнул головой, чтобы вернуться в реальный мир. – Что-то еще?

– Мне нужны документы для меня и моей ученицы. Выбери случайные ирландские имена.

– Хорошо, пришли мне фотографии по электронной почте. Где она будет находиться в твое отсутствие?

– Останется здесь на несколько дней, потом переберется в безопасное тайное место. – Хал посмотрел на меня, услышав не совсем обычную формулировку. – Нет, вице-президента там не будет.

– Я понял. Это все?

– Почти. Грануаль войдет с тобой в контакт через три месяца, если к этому времени я с ней не свяжусь. Если она к тебе обратится, ты должен считать меня мертвым. – Я очень надеялся, что события не примут такой поворот, но считал, что всегда нужно готовиться к худшему. – Я хочу, чтобы за Обероном присмотрели, желательно Грануаль, и чтобы для нее был создан денежный фонд.

Мы уточнили ряд деталей относительно фонда, а потом Хал сказал:

– У меня есть для тебя кое-какие новости. Ты помнишь, что мы наняли частного сыщика, чтобы он отыскал след группы, называвшей себя «Молоты Бога»?

– Да.

– Сыщик пропал. Считается, что он мертв.

– Хм-м-м. Следует ли нам считать, что раввин возвращается сюда с подкреплением? – Раввина Иосифа Бялика удалось уговорить мирно покинуть Темпе, но я не сомневался, что он вернется.

– Да. Вся Стая в самое ближайшее время начнет носить под одеждой легкие бронежилеты. Этого должно хватить, чтобы остановить серебряный нож.

– Кроме того, они накладывают заклинание на рукояти, так что я советую перчатки. Идея состоит в том, чтобы ты получил второй удар, когда попытаешься вытащить нож.

Хал пожал плечами.

– Магия меня не пугает. Только серебро.

«Интересно, – подумал я, – что чувствует тот, кто боится всего лишь одной вещи».

После завтрака с Халом я зашел в магазин, где нашел Ребекку Дейн. Я заметно улучшил ее настроение, сообщив, что она получает повышение в должности и в заработной плате, а потом долго объяснял, как управлять магазином. Она не сможет сама делать самые сложные чаи, требующие заклинаний, но простые травяные смеси были ей вполне по силам, в том числе мобили-чай, мой бестселлер для пожилых клиентов, страдающих от артрита.

– Если захочешь, можешь нанять дополнительных продавцов. Меня и Грануаль некоторое время не будет. Мы отправляемся на археологические раскопки к антиподам.

– О, – сказала она, и у нее на лбу появилась тревожная морщинка. – И как долго вас не будет?

– Возможно, несколько месяцев.

Да, определенно месяцы. Годы. Я подготовил ее как мог, объяснил, что адвокатская фирма Магнуссона и Хёука будет ей платить и держать в курсе событий. Она раскраснелась от возбуждения и ответственности. Ребекка была чистой, неиспорченной и дружелюбной, и нравилась моим регулярным покупателям. Она просто излучала невинность и обслуживала клиентов без малейших следов обмана или снисходительности. Я надеялся, что этого будет достаточно, чтобы спасти ее от людей, которые придут за мной и поймут, что она ничего не знает.

Я договорился встретиться за ленчем с Малиной Соколовски, лидером Сестер Трех Зорь, в пивной «Четыре Пика» на Восьмой улице. Она пришла в том же красном пальто, которое было на ней во время нашей первой встречи почти два месяца назад. Светлые волосы лежали на плечах, точно обнаженная женщина на диване, гладкие, блестящие и непростительно роскошные. Я почувствовал, как завистливые взгляды мужчин буравят мне спину, когда Малина одарила меня ослепительной улыбкой и промурлыкала мое имя.

Меня не покидало довольно необычное ощущение от того, что я заключил мир с ковеном ведьм, но, должен признать, команда Малины была необычной. Хотя ковен использовал людей с выгодой для себя, и всегда будет использовать, неизменно стараясь взять кого-то под контроль, они никогда не притворялись, что являются достойными гражданами. Мы сражались с ними бок о бок и поняли, что у нас много общего, на полоске эллипсоида диаграммы Венна ведьмы и друида, где мы могли встретиться – и сделать вид, что огромное множество сфер за нашими спинами есть неизведанная территория, а не зона общего комфорта.

Сначала мы поговорили о разных незначительных вещах. Малина спросила о Грануаль и Обероне; я – о сестрах ковена. Я заказал пиво «Килт Лифтер», она пиво «Санбру Кёльш». Мы выпили за наш успешный альянс и удовлетворенно вздохнули, поставив стаканы на стол.

– Такое пиво заставляет меня забыть об опасности, которая нам грозит, – сказала Малина.

– Прошу прощения? Да, конечно, пиво превосходное, но о какой опасности речь?

– Мы продолжаем ритуалы нашей ворожбы, потому что у нас нет уверенности, что здесь больше не появятся представители «Молотов Бога». Насколько нам известно, раввин определенно намерен вернуться и привести с собой других каббалистов. Но это еще не все, – продолжала Малина. – На горизонте возникло кое-что еще. И не одно. Я думаю, что среди прочего – Вакх. Возможно, он намерен прийти за тобой.

Это меня не удивило, если учесть, чтó я сделал с вакханками в Скоттсдейле, а также свалил на него вину за события в Асгарде.

– Как скоро его следует ждать?

– Не ранее чем завтра, если я правильно поняла предсказания.

Вот это уже сюрприз!

– Боги преисподней, – выругался я. – У меня нет времени на разборки с ним.

– Времени? – взорвалась Малина. – А как насчет силы? Ты не можешь сразить одного из олимпийцев.

– Я припоминаю, что ты сомневалась в моей способности прикончить Энгуса Ога, – насмешливо сказал я. – Неужели после победы у меня не появились хоть какие-то шансы в схватке с Вакхом? Но это в том случае, если я буду с ним сражаться, а я не буду. Что еще ты видела?

– Много вампиров. – Если мне требовалось подтверждение слов Хала о войне вампиров, то я его получил. – Как продвигается выздоровление мистера Хелгарсона?

– Просто превосходно, насколько мне известно. Сегодня мы с ним должны встретиться. Но, исключительно между нами, завтра он уезжает.

Малина поджала губы.

– Навсегда?

Я пожал плечами.

– Это лишь мое предположение. Очень скоро здесь будет множество вампиров, желающих занять его место.

Малина состроила гримасу и пробормотала что-то по-польски – вероятно, ругательство.

– Кстати, я тоже уезжаю.

Ее глаза округлились, и польские ругательства посыпались градом.

– И Гуннар Магнуссон.

Теперь у нее не нашлось слов, чтобы выразить свое удивление. Как может альфа оставить Стаю?

– Что происходит? – наконец выдохнула она.

– Я не могу ответить. Но со всем уважением, как союзник, скажу: вашему ковену лучше уносить отсюда ноги. «Молоты Бога» придут не только за мной, но и за вами. И вам не стоит здесь находиться, когда начнется война вампиров. Тот, кто победит, едва ли станет вас игнорировать, как Лейф.

– Ну, это наверняка, – сказала Малина и сделала большой глоток пива для мужества. – Пожалуй, ты дал хороший совет, и мы можем ему последовать, вот только я не знаю, куда направиться. Мы рассчитывали, что в Темпе будет спокойно.

– Эра стабильности закончилась. Этому городу предстоит пройти через Долину Тени Глубокого Дерьма. Лучше всего бежать, пока еще есть шанс.

– Значит, ты так и поступишь? Сбежишь?

– Полагаю, я бегу от одной схватки, чтобы принять участие в другой. Называй, как пожелаешь. Послушай, тебе лучше всего сложить чемоданы с вещами в большой грузовик и убраться из этого штата. Оставь их на каком-нибудь складе, а потом найди подходящее место, где можно будет осесть.

– Ты уже не раз так поступал, насколько я понимаю.

– Да. Получается просто замечательно. Но если тебе не нравится такая идея, почему бы не восстановить ковен? Возвращайся в Польшу, найди там новых девушек и подумай о долгосрочной перспективе, а не о краткосрочных потерях. Только так можно выжить.

– Это… звучит заманчиво. Однако я не уверена, что мы сумеем выбраться отсюда достаточно быстро. У нас здесь имеются серьезные активы.

– Передай их Магнуссону и Хёуку. Пусть они все распродадут и положат вырученные деньги на ваши офшорные счета. Кроме того, они могут сделать вам новые документы, если потребуется; полагаю, вам следует поступить именно так – «Молоты Бога» наверняка сделали домашнюю работу.

– Ты даешь мне хорошие советы.

– Да ерунда.

Малина одарила меня сияющей улыбкой, которая вскоре потускнела, и она поняла, что наша встреча может стать последней.

– Пересекутся ли еще когда-нибудь наши пути? – спросила она.

– Может быть, но не в ближайшие десять лет. Я намерен исчезнуть, если переживу то, что мне предстоит.

– Но ты не хочешь мне рассказать?

– Нет. Тебе безопаснее ничего не знать. А еще лучше – покинуть Темпе и начать все заново.

Она кивнула:

– Ну, наше недолгое знакомство оказалось весьма поучительным. С одной стороны, ты в ответе за уничтожение половины моего ковена, а с другой – помог уцелеть второй половине. В первом случае тебе пришлось защищаться, но во втором ты не был обязан нам помогать. Получается, что друиды – опасные противники, но достойные союзники; впрочем, у меня слишком мало примеров для серьезных выводов. – Она улыбнулась. – Каким бы ни было твое предстоящее испытание, я надеюсь, что ты справишься и сумеешь найти нас в будущем. И, если мы узнаем, что ты снова появишься, Берта испечет для тебя торт.

– Благодарю. А где именно мне следует вас искать? Я бы хотел научиться правильно говорить с польским акцентом.

Она самодовольно улыбнулась.

– Тебе безопаснее ничего не знать.

Глава 8

Мне предстояло провести последнюю ночь в штате Аризона, поэтому я надеялся, что сумею хорошо выспаться. Забавно, но вампиры относятся к таким желаниям без малейшего уважения, поскольку считают, что ты не должен мешать им спать весь день.

Всю вторую половину дня я решил в последний раз обсудить рецепты чая с Ребеккой; кроме того, мне пришлось познакомить ее с поставщиками трав и чая, потом я провел час на кухне, рисуя карту Асгарда, основываясь на собственных впечатлениях и рассказах Рататоска. В ранних сумерках поздней осени я отправился на пробежку с Обероном, мы вернулись после заката – и я обнаружил у своего крыльца безупречно одетого вампира, который меня там ждал. Рядом с ним сидел оборотень, в столь же безупречном костюме.

Обычно они не встречались, но Лейф Хелгарсон и Гуннар Магнуссон имели немало общего: оба были адвокатами, оба родились в Исландии и ненавидели Тора. Они отлично ладили, но не думаю, что стали близкими друзьями. Они приехали ко мне по отдельности – вероятно, оба были в такой степени доминантами, что не могли допустить ситуации, когда становились пассажирами. Черный «Ягуар ХК» кабриолет Лейфа стоял перед серебристым «БМВ Z4» кабриолетом Гуннара. Бóльшая часть Стаи Гуннара ездила на таких же машинах, но я никогда не спрашивал, почему они выбирали крошечные автомобили.

«О, посмотри, мертвый парень и мокрый пес», – сказал Оберон, когда мы подбежали к крыльцу.

В сиянии уличных фонарей Лейф и Гуннар поднялись нам навстречу, держа руки в карманах, чтобы продемонстрировать безрукавки – как они сами их называли, – которые являлись предметом их соперничества. Сегодня Лейф выбрал пурпурно-красный викторианский жилет с подкладкой из матового черного атласа и восемью черными пуговицами в два ряда по четыре. Должен заметить, что он на этом не остановился – вокруг пуговиц была намотана золотая цепочка от карманных часов; он даже надел черный старомодный узкий галстук. Если не считать светлых прямых шелковистых волос и отсутствия усов, он выглядел так, словно сошел со страниц романа стимпанка – более того, я не нашел ни малейших следов ожогов после его встречи с адским огнем.

Гуннар надел не менее старомодный серо-серебристый костюм и жилет из легкого материала, с декадентским рисунком в виде серебристых огурцов и подкладкой из атласа цвета пушечной бронзы. Галстук был более современным, черный с серебристым орнаментом, как на жилете, дополняли картину золотые карманные часы. Русые волосы по цвету приближались к львиной гриве, Гуннар гладко зачесывал их по бокам, но оставлял нетронутыми наверху. Густые, расширяющиеся книзу бакенбарды заканчивались у подбородка и выгибались дугой над верхней губой. Выбор цвета костюма и аксессуаров показался мне странным для оборотня, пока я не сообразил, что это связано со статусом, как и у всех остальных членов Стаи. Будучи альфой, он должен был показывать всем, что не боится серебра, а потому ездил на серебристой машине и носил серебристую одежду всякий раз, когда представлялась такая возможность. Неожиданно до меня дошло, что Хал никогда не носил ничего серебряного. Он ездил в голубой с перламутровым отливом машине, и все. Если он станет альфа-самцом, ему придется поменять весь гардероб.

«У этого парня нет цитрусового запаха, как у Хала, – заметил Оберон. – Он не прячет своего внутреннего пса. Я его одобряю».

– Доброго тебе вечера, Аттикус, – в обычной высокопарной манере заговорил Лейф.

– Аттикус. – Гуннар коротко кивнул.

Между нами всегда присутствовало некоторое напряжение, но не из-за меня. Мне нравился Гуннар без всяких оговорок. Его проблема состояла в том, что он не знал, сумеет ли победить меня в схватке, остальные волки тоже. Поскольку я, как и он, умел менять форму, к тому же был на столетия старше, его волки – при определенных обстоятельствах – могли последовать за мной, как за альфой. Гуннар старался сделать так, чтобы такие обстоятельства никогда не возникли. Несколько лет назад он объявил меня Другом Стаи, но изо всех сил избегал встреч со мной в присутствии своих волков, чтобы они не стали нас сравнивать. Мы всегда вели себя вежливо и доброжелательно по отношению друг к другу, но заметно охладели после того, как он потерял двух членов Стаи во время схватки в горах Сьюпестишен, когда мы пытались освободить Хала, ввязавшегося в сражение исключительно из-за меня.

– Добрый вечер, джентльмены, – сказал я, поочередно кивая каждому. – Ваш визит большая честь для меня. Могу я пригласить вас в дом, чтобы выпить пива – или немного крови?

Я периодически угощал Лейфа бокалом собственной крови, и теперь мне стало интересно – может, он пережил атаку адского огня, от которой должен был погибнуть, именно по этой причине?

Они вежливо поблагодарили, каждый дружелюбно почесал Оберона за ушами, и мы вошли в дом.

Я достал из холодильника две бутылки пива «Омеганг три философа» для Гуннара и себя, потом взял кубок из буфета и нож для мяса из кухонного шкафчика и разрезал себе руку так, чтобы кровь стекала в бокал. Легкое использование магии сразу заглушило боль.

– Мне рассказали, что ты полностью восстановился, Лейф, – заметил я. – А как ты сам оцениваешь свое состояние?

– Снорри едва не перекормил меня дареной кровью, – ответил он, упомянув врача оборотней, работавшего в больнице Скоттсдейла. – И хотя это было очень питательно, удовлетворение мне не приносило. Необходим аромат горячего страха, которого ты не чувствуешь, когда питаешься из пакета с кровью. К тому же она там всегда охлажденная, – с содроганием добавил он.

– В таком случае, эта тебе понравится, – сказал я, глядя, как набирается в бокал кровь. – Однако не могу сюда добавить аромат страха или желания. Значит, ты силен, как прежде?

– Не совсем, – ответил Лейф. – Но твоя кровь мне здорово помогает. Мы ведь уже обсуждали прежде, что в ней что-то есть.

– Да, и мне бы хотелось понять что, – сказал я. Бокал почти наполнился, поэтому я соединил рассеченные ткани и кожу и перекрыл поток. – Угощайся тем, что мне будет по силам тебе дать в ближайшие дни. Я твой должник, ведь ты из-за меня серьезно пострадал.

Я стер несколько капель крови мягкой мочалкой, протянул Лейфу бокал, и он меня поблагодарил.

– Если ты поможешь мне убить Тора, счет будет полностью закрыт.

– Я могу сказать то же самое, – вмешался Гуннар.

Вероятно, он имел в виду погибших членов Стаи, но они пришли в Сьюпестишен по своей воле. Я их не просил, и если за их смерть следовало кого-то винить, так это Гуннара; впрочем, я воздержался от комментариев. Если он будет считать, что мы в расчете в результате действий, которые я намерен совершить в любом случае, я возражать не стану.

– Тогда нужно произнести тост, – сказал я, поднимая бутылку. – Быть может, его следует предложить кому-то из вас, ведь вы испытываете более сильные чувства в данном вопросе, чем я.

Если честно, я уже причинил достаточно вреда древним скандинавам.

Лейф и Гуннар заговорили одновременно, как один человек, словно старательно готовились к этому моменту.

– За убийство Тора!

Мне показалось, что один из них даже брызнул на меня слюной, с такой горячностью был произнесен тост.

– Выпьем, выпьем, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал сердечно; мы чокнулись и осушили наши бокалы.

Лейф сразу стал выглядеть здоровее.

«В такие моменты я жалею, что у меня нет противопоставленного большого пальца, – сказал Оберон. – Я не могу принимать участия в подобных ритуалах – ведь я издаю громкие звуки, когда что-то лакаю».

«Ты бы хотел получить угощение в качестве утешительного приза?»

«Оно сильно меня обрадует».

Я дал Оберону вкусняшку из кладовой и повернулся к гостям:

– Итак, вы пришли поиграть в видеоигры? Может быть, в стиле старой школы, проведем несколько раундов «Яхтзи»?

– Возможно, в более счастливые времена, – сухо ответил Лейф. – Я рассчитывал обсудить детали нашего путешествия в Асгард.

– Конечно. Пожалуйста, садитесь. – Я махнул рукой в сторону кухонного стола, и мы сели. На столе лежала нарисованная мной карта Асгарда, и я перевернул ее лицом вниз, чтобы она их не отвлекала. Карту мы изучим позже. – Могу я спросить, кто еще отправится вместе с нами, кроме Гуннара?

Лейф переплел пальцы, положил локти на стол и посмотрел на меня.

– Естественно. Будет еще три участника, которые присоединятся к нашей экспедиции. Нам нужно сообщить им место встречи и время.

– Я могу дать координаты по навигатору. Такой вариант годится?

– Великолепно.

– Какие три участника? – осведомился Гуннар.

Полагаю, Лейф в любом случае назвал бы имена, но у оборотня не хватило терпения. Впрочем, если его вопрос и вызвал у вампира раздражение, он прекрасно его скрыл.

– Перун, славянский бог грома; Вяйнямёйнен, шаман, культовый герой древних финнов; и Чжанг Голао, один из восьми китайских бессмертных.

«Мне нравится имя последнего парня, – заявил Оберон. – Кто победит в бою без правил между ним и Пэй Мэй[11]?» – Он устроился на полу у моих ног, и я почесал ему шею.

«Конечно Чжанг Голао. Он жив, а Пэй Мэй мертв».

«Пэй Мэй умер в шести разных фильмах, значит, он способен возрождаться. У него было полно времени, чтобы поправиться после отравленных рыбьих голов, которые дала ему Ханна Дэрил в “Убить Билла 2”. Он, наверное, уже в Фейсбуке. Проверь».

– Вот, значит, как? – спросил альфа. – Мы вшестером против всего Асгарда? – Обычно Гуннар брал с собой значительно более многочисленный отряд, даже на обычную охоту.

– Меня не интересует весь Асгард, – объяснил Лейф. – Мне нужен Тор.

У Лейфа была прямо противоположная проблема. Он невероятно долго сражался в одиночку – и всех побеждал – и считал, что шесть бойцов – это перебор.

– Весь Асгард будет возражать, – заметил я. – И у них есть ресурсы, которые нам следует учитывать.

– О чем ты? – спросил Лейф.

Я рассказал им о том, что видел, когда воровал яблоко – колесница Тора, Гуллинбурсти, вóроны Хугин и Мунин, а также двенадцать разгневанных валькирий, плюс Один и остальные боги, не говоря уже о том, что они могут призвать на помощь эйнхериев, павших викингов, обитающих в Вальхалле.

– Эйнхерии сражаются каждый день, готовясь к Рагнарёку, – задумчиво проговорил Гуннар. – Они каждый день погибают, а назавтра восстают на равнине Вигрида. Они не знают страха смерти, и их число огромно. Они превосходная армия. Мои друзья, мы хороши – но не настолько.

– Нам не придется встречаться с эйнхериями, – заверил я их. – Это лишь один из вариантов эндшпиля. Чем быстрее мы привлечем к себе внимание, тем меньше шансов, что эйнхерии станут для нас проблемой.

– Откуда ты все знаешь? – спросил Лейф.

Я перевернул карту, нарисованную ранее, и показал им.

– Это карта Асгарда, и я знаю, что она до определенной степени точная, – сказал я. – Мы окажемся…


Побежденный. Hammered

…в Асгарде, возле корня Иггдрасиля. Посмотрите сюда. Согласно моему источнику, равнина Вигрид и Вальхалла находятся с противоположной стороны. – Рататоск сказал мне это и многое другое во время нашего совместного путешествия вверх по корню от Ётунхейма.

– И кто твой источник? – спросил Гуннар.

– Ну… он… был… белкой.

– Белка! – выпалил альфа. – Мы не можем верить белке.

«Сейчас я на стороне оборотня. Белки слишком изворотливые и хитрые», – заявил Оберон.

– Послушайте, его информация помогла мне избежать многих неприятностей. Все сведения, которые я смог проверить, оказались абсолютно точными. У нас нет оснований считать остальное враньем. Если мы сможем заставить Тора выступить против нас на равнине Идаволл – и чем ближе к Иггдрасилю, тем лучше, – эйнхерии не успеют подоспеть и оказать влияние на ход сражения. У них нет крылатых лошадей, как у валькирий. Им всю дорогу придется идти пешком, а это займет несколько дней.

– Да, я понял, – сказал Лейф, – но как нам заставить Тора вступить в бой? Он вполне может остаться за стенами Гладсхейма или Бильскирнира и дожидаться, когда мы за ним туда придем.

– Нет. Нам достаточно поставить под сомнение его силу или сказать что-нибудь про мать. Он ведь настоящий хулиган, не так ли? А хулиганы не умеют вести себя разумно во время драки.

– Брось, Аттикус, – сказал Лейф. – Откуда он вообще узнает о нашем появлении, не говоря уже о том, чтобы отреагировать на крики относительно его сомнительного происхождения?

– О, он обязательно узнает, – заверил его я. – У меня есть план, хотя в своей нынешней форме он не учитывает возможности других членов нашего отряда.

– Тогда расскажи о своем плане, – предложил Гуннар, и Лейф его поддержал.

Я поведал им о том, что приготовил, и они все одобрили, за исключением резиновых костюмов и альпинистского снаряжения.

– Они нам не потребуются, поверь мне, – заявил Лейф. – И когда мы туда отправимся?

– Мы уходим завтра вечером. – Лейфу новость понравилась, но Гуннар выглядел совсем не таким довольным.

– Неужели нам необходимо так спешить? – спросил оборотень.

– «Молоты Бога», а также настоящий бог намерены прийти за мной, так что да, спешка необходима. Я бы предпочел убивать, а не быть убитым.

Гуннар посмотрел на Лейфа.

– Это существенно меняет твое расписание.

– Да, но не смертельно, – ответил вампир. – В особенности если друид поможет.

– Это вы о чем?

Наступил момент, когда мы должны были пожелать друг другу спокойной ночи и встретиться здесь завтра в то же время. Однако складывалось впечатление, что я требовался им еще для чего-то.

Лейф обратил ко мне свои ледяные голубые глаза и позволил улыбке слегка тронуть уголки губ.

– О территории, естественно.

– О, да, Хал упоминал сегодня, что ты контролируешь весь штат. Мои поздравления.

Лейф не ответил, и Гуннар воспользовался моментом, чтобы вмешаться.

– Ну да, пошли слухи о его ранении, и некоторые вампиры решили изучить вопрос на месте.

– Я слышал, – сказал я. – Почему бы тебе не послать им запрещающее письмо? У вас это неплохо получается.

– Я реагирую на вампиров, оказавшихся на моей территории, не так, – без малейшего веселья ответил Лейф.

– И как именно?

– Я их уничтожаю.

«Теперь ты видишь, что нельзя просто так взять и закинуть удочку, и не выудить чего-то еще. Ему бы следовало заказать Дэнни Эльфману[12] вызывающую дрожь мелодию, и тогда, произнося суровые слова, как и положено мачо, он мог бы включить воспроизведение на одном из своих магнитофонов, чтобы получилась настоящая мелодрама. Или хотя бы выдать: Ма-ха-ха-ха!»

Мне очень трудно не смеяться, когда Оберон делает подобные комментарии, но я получаю удовольствие от таких вызовов, они помогают мне оставаться в форме. Если бы я рассмеялся или показал, что мне смешно, Лейфу это могло не понравиться. А если бы он догадался, что мой пес над ним потешается, он наверняка почувствовал бы себя оскорбленным. Поэтому я постарался сохранить нейтральное выражение лица.

– Понятно, – сказал я, повернувшись к Лейфу. – Значит, ты хочешь, чтобы я тебе помог? Сегодня ночью?

– Да.

Именно этого я и боялся.

– Лейф, сегодня мне необходимо выспаться, – со вздохом сказал я, – потому что завтра у меня трудный день, а потом нам предстоит долгий путь в Россию. Я не могу сегодня перенапрягаться, если вы хотите добраться до Асгарда. Боюсь, территориальные проблемы тебе придется решать без меня. Сожалею.

– Прямо сейчас на игре «Аризонских кардиналов» присутствует шестьдесят три вампира, – сказал Лейф, постукивая по столу указательным пальцем. – Мне бы не помешал тот, кто прикроет мою спину.

– А откуда ты знаешь, что они здесь?

Лейф ответил мне другим вопросом:

– Могу я на тебя рассчитывать, Аттикус?

– Только на то, что мне нужно поспать. Откуда ты знаешь про вампиров?

Моя настойчивость ничего не дала. Он снова меня проигнорировал и повернулся к Гуннару с просьбой пойти с ним. Всякий раз, когда я задавал ему вопрос, связанный с проблемами вампиров, на который он не хотел отвечать, Лейф неизменно делал вид, что он меня не слышит. Несколько месяцев назад я извлек из этого пользу. Я повел его на первый в жизни Лейфа бейсбольный матч, был мягкий июньский вечер, крыша на «Чейз Филд» осталась открытой, «Даймондбэкс» принимали «Падрес». Я знал, что игра вызовет у Лейфа любопытство, как и поведение людей в толпе, но его вопросы сыпались один за другим: «Если талисманом команды должна быть гремучая змея, почему рыжая рысь бегает кругами и ведет себя, как идиотка? Означает ли талисман обмани-и-замани первобытный страх человека перед теми, у кого есть клыки? Почему бейсболисты пристрастились к жвачке, табаку или семенам подсолнуха? И почему бейсболисты поглаживают пах перед каждой подачей? Поэтому их называют бейсболистами, а не атлетами, соперниками или конкурентами?» Наконец я не выдержал и задал вопрос, который интересовал меня очень давно.

«Послушай, Лейф, я хочу у тебя спросить. Есть одна знаменитая детская книжка “Все какают”[13]. Относится ли это к вампирам, ведь вы употребляете только жидкую пищу? Скопление гемоглобина может вам навредить через некоторое время. Вы используете какое-то специальное слабительное или как?»

Лейф бросил на меня леденящий взгляд и не отводил его несколько мгновений, потом молча встал и направился к выходу.

«Послушай, раз уж ты встал, купи мне пива, – сказал я ему вслед. – И булочку с горячей сосиской, горчицей и луком».

Он отсутствовал в течение следующих трех иннингов, но вернулся с пивом и булочкой.

Гуннар отказался прикрывать спину Лейфа. У него самого была куча дел, которые требовалось завершить до завтрашнего вечера.

– Я должен позаботиться о делах Стаи, – сказал он. – И это нельзя отложить.

Лейф больше не стал уговаривать оборотня, но снова повернулся ко мне:

– Аттикус, ты должен мне помочь. Сон никуда не годный повод, чтобы остаться дома, когда здесь столько вампиров.

«Он серьезно? Сон это лучший повод остаться дома, когда на улицах полно вампиров!»

– Пойми меня правильно, Лейф, – сказал я. – Я не против иногда поохотиться на вампиров. Что может быть лучше, чем шипящая голова, летящая в одном направлении, и тело, падающее в другом, ты же знаешь. Но поверь мне, когда я говорю, что доставить нас троих в Тир на Ног будет очень утомительным делом, я не преувеличиваю. Ты хочешь, чтобы я был слишком уставшим, когда я поведу вас туда.

– Ты никогда не устаешь, – заметил Лейф. – Ты берешь силы от земли.

– Ты должен говорить «Попался!», когда ловишь людей на словесных несообразностях.

– Я знаю, но это звучит вульгарно.

– Может быть. В любом случае, сейчас не тот момент, когда можно сказать: «Попался!» Я имею в виду умственное истощение, а не физическое. Переход из одной вселенной в другую не связан с физическим напряжением. Это умственное. Если я не буду свежим, то…

– Больше можешь ничего не говорить, – перебил меня Лейф. – Я понял. Просто мне придется убить их всех в одиночку.

«Ну вот, опять. Я же говорил тебе, Дэнни Эльфман с удовольствием написал бы подходящую случаю музыку».

«А не Джон Уильямс

«Если у тебя есть герои, которые должны сражаться с чудовищно превосходящими силами зла, и нужен имперский марш, Джон Уильямс – твой парень. Если требуется песня, чтобы люди потянулись к бумажным платочкам, – поговори с Рэнди Ньюменом. Но когда возникает необходимость в жуткой атмосфере и аккордах, от которых по спине бегут мурашки, сопровождающие смертельные угрозы, обращайся к Дэнни Эльфману».

Гуннар извинился и поднялся на ноги, собираясь уйти, чтобы заняться делами Стаи. Мы встали, пожали ему руку и пожелали хорошего вечера. Серебряная вспышка – и он исчез, а мы остались наедине с Лейфом.

– Ну, и что будет, когда ты появишься там один, Лейф? Все южные вампиры знают, как ты выглядишь, потому что у каждого наклеена твоя маленькая фотография внутри гроба? Или они заверещат и попросят твой автограф?

– Прошу прощения? Что это значит? Они вскричат и попросят меня…

– Нет, я сказал заверещат.

– Я не знаком с таким глаголом.

– О, это сравнительно новое слово. Пронзительное восклицание, которое вырывается из груди, когда ты встречаешь обожаемую тобой знаменитость.

Лейфу потребовалось некоторое время, чтобы переварить мои слова, а потом он изогнул светлую бровь.

– Скажи мне, Аттикус, ты когда-нибудь… верещал? Я правильно произнес это слово?

– Да, все так. И да, если честно, я верещал.

– Расскажи.

– Несколько лет назад я отправился на Международный фестиваль комиксов в Сан-Диего, встретил там одного из своих любимых авторов и невольно заверещал от восторга. Я также совершил коротенький танец и, возможно, слегка обмочился, когда он пожал мне руку.

– Ты этого не делал, – категорически сказал Лейф.

«Лжец!» – добавил Оберон.

– Ну ладно, я не обмочился, но сказал правду про маленький танец, или я сын козла. Для большинства людей авторы не считаются знаменитостями, но я из тех парней, которые ценят хорошо рассказанную историю. Кроме того, мне кажется, этот человек обладает сверхъестественными способностями. Он заставляет людей терять разум, и я уверен, что некоторые действительно перестают контролировать свой мочевой пузырь.

– Понятно. И как же его зовут.

– Нил Грёбаный Гейман.

– Его второе имя Грёбаный?

– Нет, Лейф, это почетное второе имя, которое дают всем знаменитостям их поклонники. Это не оскорбление, а огромный комплимент, и он его заслужил. Он бы тебе понравился. Он, как и ты, одевается во все черное. Прочитай пару его книг, и тогда при встрече с ним ты тоже будешь верещать.

Лейф счел такое предположение неприятным.

– Я никогда не стану вести себя настолько недостойно. И я бы не хотел, чтобы кто-то так себя повел по отношению ко мне. Вампиры провоцируют крики, а не верещание. Невольное мочеиспускание факт известный, бывает, оно проистекает должным образом, не спорю, но обычно от ужаса, а не от экстатического обожания своего героя.

– Проистекает должным образом? У нас что, вечеринка ночных горшков?

Легкое напряжение вокруг глаз явилось единственной визуальной подсказкой, что Лейфа позабавили мои слова. В остальном его лицо оставалось неподвижным, а голос невозмутимым.

– Если я не буду тщательно выбирать свои мишени, то могу сильно забрызгать стадион.

– Очень смешно. Ты им покажешь, какие они все желтые тру́сы.

– Сразу после того, как уберу их из толпы.

– Ты прольешь на их фарфоровую кожу поток справедливости.

– Кхе-кхе! А потом мне придется вымыть руки.

Я рассмеялся, и на лице Лейфа наконец появилась улыбка. Посмеяться было приятно, но мне хотелось спросить у Лейфа, мочатся ли вампиры. Однако я знал, что он никогда мне не ответит.

– Лейф, почему гнездо вампиров Мемфиса расположилось на стадионе? – вместо этого спросил я.

– Прямой вызов мне. Они символически заявляют свои претензии на собравшихся там людей.

– Но если ты покончишь с ними во время игры, неизбежно будут сопутствующие потери.

– Именно на это они и рассчитывают.

– Что ты не захочешь причинить вред невинным людям?

– Нет, они надеются, что я не захочу устраивать сцену и оставлять груду мертвых вампиров вперемешку с мертвыми людьми, тем самым открыв тайну нашего существования. Но они просчитались; сейчас меня это не тревожит. Наоборот, я хочу устроить сцену. Стадион, полный трупов вампиров, несомненно, попадет в новости. И все сразу поймут, что я все еще здесь и мне вполне по силам удерживать свою территорию.

– Но все узнают, что вампиры существуют. Разве это не является фатальным недостатком твоего плана?

Лейф небрежно махнул рукой.

– Они никогда этого не признают. Наука для них священна, а с научной точки зрения вампиров не существует, значит, нас не может быть. Вампирам ничего не грозит из-за одной только тавтологии. Любые лабораторные результаты, выходящие за рамки нормы, будут признаны нечистыми.

– А тебе известно, насколько стары вампиры из Мемфиса?

Лейф презрительно фыркнул.

– Я самый старый вампир по эту стороны Атлантики.

– А по другую?

Ледяные голубые глаза оторвались от созерцания пустого бокала и обратились на меня.

– Тот, кто меня создал, все еще там. И есть… другие.

– А есть ли среди них те, кто старше меня? – с надеждой спросил я.

– Я знаю об одном. Возможно, существуют другие. Однако я никогда его не встречал; мне доводилось только слышать о нем, но говорят, что он все еще охотится. – Я бы не удивился, если бы Лейф закинул голову назад и хрипло расхохотался в стиле персонажей «Хранителей склепа», но он предпочел хранить молчание, чтобы нагнетать напряжение.

«Пожалуй, ты прав, – сказал я Оберону. – Ему требуется музыкальное сопровождение».

«Волкодав – 1, друид – 0».

– Ты осмелишься произнести его имя? – прошептал я.

Лейф закатил глаза, показывая, что оценил мою насмешку.

– Его зовут Теофилус.

– Ха! – воскликнул я, удивленный греческими корнями имени. – В Европе существует вампир, чье имя означает «любимый богом»?

– Я не говорил, что он в Европе. Но, да, именно под этим именем он заявляет о себе миру. Я не знаю, является оно настоящим или своего рода иронией.

– А как зовут вампира, создавшего тебя?

Лейф прищурился.

– Зачем тебе это знать?

Я пожал плечами.

– Просто любопытно.

Не сводя с меня глаз, чтобы не пропустить мою реакцию, вампир сказал:

– Зденек.

– Совсем не похоже на исландское имя, – заметил я.

– Твой острый слух тебя не подвел. Это чешское имя.

Мои брови поползли вверх.

– Тебя обратил чешский вампир в Исландии тысячу лет назад?

– А я никогда не говорил, что меня обратили в Исландии, – с усмешкой ответил Лейф.

Я нахмурился и стал вспоминать наши отношения. Довольно быстро я сообразил, что считал так с самого начала.

– Туше, – сказал я. – А я когда-нибудь услышу историю о том, как и где это случилось?

Его усмешка исчезла.

– Возможно, когда-нибудь. А сейчас мне нужно учинить опустошение и защитить свою территорию. – Он встал и протянул мне руку. Я поднялся на ноги и пожал его сильную ладонь, он передернул плечами и добавил: – В долине болтается восемьдесят молодых вампиров, и бóльшая их часть собралась на футбольном матче. До завтрашнего вечера, Аттикус.

«Ха! Всего восемьдесят. Так он показал, что у него какашки крупнее, чем у тебя».

«Я не думаю, что вампиры какают», – ответил я.

«Чепуха. Все какают».

Мы проводили Лейфа до двери и пожелали ему удачи.

Пришло время отправиться на боковую, последний раз в этом доме, сказал я своему волкодаву, закрыв дверь за вампиром.

«Классно! А мы можем посмотреть напоследок фильм?»

«Ладно, приятель. И какой ты выбираешь

«Пожалуй, “Святые из Бундока”, потому что в нем ирландские парни побеждают. Это подтверждает мой взгляд на мир, и я чувствую свою полноценность».

Глава 9

Я зевнул и с удовольствием потянулся – наступило утро. Потягиваясь, я обязательно издаю разные звуки, потому что так намного приятнее, чем молча. Потом с пропитанной тоской ностальгией принялся за любимый завтрак, в последний раз наполнив кухню ароматами готовящейся пищи. Для Оберона уже имелась сковорода с колбасой. Я сварил кофе и выжал апельсиновый сок с мякотью, сделал тост с апельсиновым джемом и пышный омлет с сыром, шнитт-луком и соусом «Табаско». Приготовление омлета напоминает хорошую жизнь: нужно обращать внимание на процесс, если ты хочешь получить от него удовольствие.

Заголовки в газетах кричали о том, как Лейф защищал свою территорию во время футбольного матча. БОЙНЯ НА СТАДИОНЕ – напечатала огромными буквами на первой странице «Аризона репаблик». Фразы вроде «кровавая резня» и «поле битвы» постоянно мелькали в отчетах журналистов. Я отметил, что тел было шестьдесят три, именно такое число вампиров Лейф назвал мне вчера, значит, он умудрился покончить с гнездом из Мемфиса, не убив ни одного человека.

А люди даже представить не могли, что за убийствами стоит один человек, точнее, один вампир. Неожиданно на стадионе погасло освещение – вне всякого сомнения, дело рук Лейфа, – а когда через несколько часов свет загорелся снова, повсюду валялись тела. Плюс значительное число болельщиц подверглось сексуальным домогательствам, многие получили ранения, в туалетах возникла паника, а линейный судья, который слишком часто поднимал флажок, был «случайно» сбит с ног «потерявшим ориентировку» игроком. Зрители покидали стадион, используя фонарики своих сотовых телефонов, а фанаты фэнтези футбола обделались, потому что Ларри Фитцджеральд ни разу не поймал мяч, не говоря уже о том, чтобы сделать тачдаун.

Полиция решила, что это война между бандами. Кто-то спросил о случившемся Дика Чейни, и он тут же обвинил террористов. Несколько фанатичных политиков штата заявили, что беспорядки возникли из-за нелегальных иммигрантов и торговли людьми, потому что, с их точки зрения, все плохое приходит в страну со стороны южной границы. Кхе-кхе.

«Могу я сегодня пойти с тобой на работу?» – спросил Оберон.

– Конечно, приятель. Почему нет? Мы все равно туда идем не на весь день. Я лишь упакую редкие книги и расставлю новые.

«А куда мы отправимся потом?»

– Ну, мне нужно спрятать редкие книги о магии в надежном месте. И еще я должен поговорить с Койотом.

«В самом деле? Как он поживает? Мы не видели его уже несколько месяцев».

Я ласково улыбнулся – у моего волкодава всегда были проблемы со временем.

– Полагаю, у него все в порядке, Оберон. Кстати, после нашей последней встречи прошло всего три недели. К тому же он всегда был специалистом по выживанию.

Мне оставалось еще одно дело перед тем, как окончательно покинуть свой дом. Я закинул за спину Фрагарах и поправил перевязь, потому что поверх футболки надел толстую кожаную куртку. Было слишком тепло для мягкой аризонской осени, но позднее, в Сибири и Асгарде, она мне очень даже пригодится. Я запер дом, уселся на лужайке и методично снял защитные заклинания, после чего отправил в долгий сон мескитовое дерево, служившее прежде часовым. Совсем недавно оно спасло мою шкуру в схватке со сбежавшим из ада демоном, поэтому перед уходом я крепко обнял его, обхватив ствол.

«Смотри-ка, ты становишься сентиментальным», – проворчал Оберон.

– Да, я люблю обнимать деревья, тут нет ни малейших сомнений, – сказал я.

Когда мы пришли в магазин, Оберон с довольным видом улегся за стойкой, где я готовил чай, и начал принимать солнечные ванны, пока я заваривал для моих постоянных посетителей мобили-чай. Я дал им понять, что меня некоторое время не будет, но в мое отсутствие о них позаботится Ребекка. После того как они ушли, в магазине наступило затишье, и я провел его, складывая редкие книги в коробки. Ребекка должна была прийти позже, и я хотел, чтобы она думала, что ничего не изменилось. Впрочем, я сильно сомневался, что она внимательно разглядывала эти книги.

Многочисленные защитные заклинания, наложенные на магазин, также следовало снять, и я даже убрал защиту от воровства на входной двери и с люка, ведущего на крышу.

«Федэкс» привез случайный набор редких книг, заказанных Халом, и я позвонил Грануаль, чтобы она за мной заехала. Пока она грузила коробки с по-настоящему ценными книгами в машину, я расставил на освободившихся полках книги, каждой из которых было не более двухсот лет. Там оказалось несколько жемчужин: первое издание «Приключений Алисы в Стране чудес», раннее издание «Происхождения видов» и подписанное первое издание «Дюны».

Ребекка приехала в одиннадцать тридцать, и я бросил ей ключи от шкафа с редкими книгами, который теперь охранял лишь обычный замок.

– Если у тебя будет время и ты захочешь расставить редкие книги в определенном порядке, сделай это по своему усмотрению.

И без того большие глаза Ребекки стали огромными, и она принялась нервно теребить коптский крест, висевший у нее на шее, один из многих религиозных символов, которые она носила из-за нерешительности и желания улучшить карму.

– Вы уверены? Я считала, что мне не следует даже заглядывать туда.

– Больше нет. Я доверяю тебе весь магазин. – Я похлопал ее по плечу и направился к выходу. – И да пребудет с тобой гармония.

Я уселся в машину вместе с Грануаль и Обероном и попросил Грануаль ехать на восток, к автостраде Буш. Эту дорогу с множеством поворотов, идущую вдоль реки Солт к озеру Сагуаро, обожали тренирующиеся велосипедисты. Мы нашли подходящее место для съезда, поблизости от пары пустынных акаций, которые должны были служить вехами, и аккуратно перенесли коробки с книгами, пока Оберон стоял на страже у машины. Потом я уселся в позе лотоса и положил покрытую татуировками правую руку на землю.

– Я намерен сделать три призыва, – сказал я Грануаль. – Один – Койоту, а два других – элементалям. Они лучшие друзья друидов, и без них мы мало что могли бы сделать. Гея реагирует очень медленно. Даже моя невероятно долгая жизнь для нее лишь немногим больше получаса, если ты понимаешь, о чем я. Однако элементали живут в настоящем и способны меняться, как земля. Они будут защищать книги в мое отсутствие. И я скажу им, чтобы они передали их тебе, если я не вернусь. Одна из книг написана мной в одиннадцатом веке, когда я понял, что кроме меня больше не осталось друидов. Я периодически ее копировал, чтобы мои знания не пропали. Это единственный экземпляр, содержащий профессиональные знания друида.

– Но я думала, что никаких письменных свидетельств не осталось, – сказала Грануаль. – И все основано на устных традициях.

– Верно, но обстоятельства немного изменились. Мне грозит очень серьезная опасность, и это весьма рискованный вариант страховки. Здесь записаны все собранные мной сведения о лекарственных растениях, все ритуалы и инструкции, объясняющие, как связать себя с землей. Однако поверь мне, ты не сумеешь сама сделать себе татуировки, нужен кто-то, способный провести церемонию. Я рекомендую тебе обратиться с просьбой о помощи к Флидас из Туата Де Дананн. Не связывайся с Бригитой или Морриган, в противном случае ты окажешься вовлеченной в борьбу между ними. Что такое?

Грануаль затрясла головой.

– Ты вернешься, сенсей. Мне не нужно это знать.

– Не говори глупости. Существует весьма высокая вероятность, что тебе понадобится это знать. Само существование вселенной доказывает тот факт, что всякое случается. А теперь будь особенно внимательна.

– Но я не могу войти в контакт даже с элементалями, не говоря уже о Флидас, – запротестовала Грануаль.

– Я намерен решить эту проблему прямо сейчас. Прояви терпение, и ты все увидишь.

Я послал свое сознание в глубины земли и сначала призвал элементаля пустыни Сонора, чтобы он передал Койоту, что я хочу с ним поговорить. Потом я попросил его спрятать и сохранить ценное знание, содержащееся в моих книгах.

Разговор с элементалями похож на создание мысленной книги с картинками. Они не пользуются человеческими языками; они говорят образами, соединенными синтаксисом эмоций. Все мои попытки вести письменные переговоры приводили к неудаче, но вот что я послал элементалю Соноры: //Друид говорит /Книги /Нужна защита/ Помощь //

Прошла минута, и я почувствовал, как ответ приходит через мою руку и формируется в сознании: //Сонора идет/Вопрос: Нужда?//

Я сформировал в своем сознании яму глубиной в восемь футов со ступеньками, ведущими вниз и способными выдержать мой вес. Я старался удерживать этот образ в сознании, и справа от меня медленно начала формироваться яма. Грануаль ахнула. Для нее это выглядело так, словно я превратился в Йоду, но всю работу делал элементаль Соноры. Ферокактус исчез в земле; трава и корни рвались по мере того, как яма становилась шире и глубже. И это заняло всего пару минут.

– Сейчас мы затащим туда коробки.

Нам потребовалось больше чем две минуты, но, после того как мы справились, я возобновил беседу с элементалем Соноры, а еще мне предстоял разговор с элементалем железа.

– Теперь, если я просто оставлю здесь книги, они не будут в безопасности. Кроме того, тот, кто станет их искать, сможет выяснить, где они находятся, если мы не позаботимся о серьезной защите.

– А кто будет их искать?

– Плохие парни. Поэтому я намерен просить элементаля накрыть их защитной оболочкой из железа.

– Клёво. Неужели элементали делают все, что ты захочешь?

– Превосходный вопрос, и ответ – нет. Одни больше склонны к помощи, чем другие, но в целом они весьма услужливы, ведь я единственный друид, который о них заботится.

– Подожди. Ты о них заботишься?

– Конечно. Зачем иначе они стали бы давать мне доступ к своей силе?

– Но я не понимаю, зачем им нужна твоя помощь? Они существа с супер-пупер могущественной магией.

– Верно. Но иногда ведьмы и маги связывают элементалей против воли, стараясь украсть их силу для своих эгоистических целей. Когда такое происходит, работа друида состоит в том, чтобы вернуть им свободу. Кстати, в последний раз такой случай произошел всего пару месяцев назад. Три ведьмы связали элементаля по имени Кейбаб, но я оказался рядом и освободил его прежде, чем они успели совершить какую-нибудь ужасную глупость.

«Эй! Ты имеешь в виду случай, когда мы охотились? Вот почему ты ушел?»

«Точно».

«Ты сказал, что белка нуждается в твоей помощи. А я подумал, что ты спятил».

– Ты говоришь про плато Кейбаб, расположенное к северу от Гранд-Каньона? – спросила Грануаль, и я кивнул. – А что произойдет, если элементаль из Китая будет нуждаться в твоей помощи?

– Я узнаю об этом через систему сообщений элементалей, затем перемещусь в Тир на Ног, а оттуда смогу попасть в то место, рядом с которым случилось несчастье.

– Но если ты не успеешь туда вовремя? И элементаль умрет?

– Тогда ты получишь пустыню Сахара.

Я наблюдал за ее губами. Они почти произнесли «чепуха», но она быстро взяла себя в руки.

– Сахара существует миллионы лет, – сказала она.

– Да, но она не всегда была пустыней. Там более влажный климат, в тех местах могли существовать самые разные животные и растения. Но примерно пять тысяч лет назад волшебник связал элементаля Сахары и поглотил его.

– И как он это сделал?

– Получилось у него не слишком хорошо. В процессе волшебник сошел с ума и умер.

Моя ученица нахмурилась.

– А почему элементаль не выбрался, когда он умер?

– Энергия уже лишилась личности элементаля, она превратилась в дикую магию, которая вырвалась на свободу рядом с дельтой Нила. Вскоре египетская цивилизация начала строить пирамиды.

– Ты хочешь сказать?..

– Нет, потому что я не люблю софизмы причинно-следственных связей. Однако любопытное совпадение, тебе не кажется?

Грануаль кивнула.

– Всё это тебе поведали элементали?

– Да. Речь идет о событиях, которые произошли за три тысячи лет до моего рождения. Они откроют тебе множество секретов, если ты будешь хорошо с ними обращаться. И станут отвечать быстрее, когда лучше тебя узнают. Мне пришлось скормить множество фейри железному элементалю, которого я сейчас призову. Он хорошо ко мне относится. Он называет себя Феррис.

Грануаль бросила на меня пристальный взгляд.

– Прекрати, сенсей.

– Что прекратить?

Она обиженно фыркнула, убрала выбившуюся прядь волос за ухо, и на ее лице появилось скептическое выражение.

– Так его зовут Феррис? От слова ferrum? Я ни за что не поверю в то, что железный элементаль также любит каламбуры, как ты?

Я улыбнулся.

– Нет, ты права. Он позволил мне дать ему имя, ведь мы работали вместе столько лет. – Я сделал небольшую паузу. – Я думаю о нем как о мужчине, хотя у элементалей нет пола. Вероятно, я склонен к дискриминации по половому признаку.

– Весьма вероятно, – согласилась Грануаль. – Однако я готова дать очко за то, что ты это заметил.

«Итого, у тебя целое очко. Мои поздравления!» – сказал Оберон.

– Благодарю, – сказал я обоим и вновь обратил внимание на землю, посылая ей свои мысли через татуировки.

//Друиду нужен Феррис /Защита книги /Железная клетка //

– Однажды он уже делал для меня подобную вещь, – объяснил я. – Он точно знает, что требуется. Смотри.

Грануаль наклонилась и увидела, как сочится из-под земли железо, постепенно твердея под коробками. Потом оно, как железные опилки под воздействием магнита, стало подниматься вдоль картонных боков, медленно превращаясь в черную стену, а в следующее мгновение сомкнулось над ними сверху, так что получился железный ящик без малейших следов швов.

– Вау, – сказала Грануаль. – Ты мог бы отлично зарабатывать на строительстве банковских сейфов.

– Эти книги стоят дороже содержимого любой банковской ячейки. Ладно, теперь они защищены от ворожбы. Что дальше? Попросить элементаля Соноры заполнить яму?

Грануаль посмотрела на меня и поняла, что я ее испытываю.

– Нет, я так не думаю, – ответила она. – Железо начнет ржаветь, если ты не защитишь его от дождей, которые пройдут в будущем. Кроме того, не следует забывать про грунтовые воды.

– Превосходно. Что мне делать?

– Поблагодари Ферриса и снова призови Сонору, чтобы он окружил железо непористым камнем, а потом заполнил яму землей.

– Ты права, нам следует поблагодарить Ферриса и Сонору. Сонора попросит нас что-то сделать, и если это тебе по силам, ты должна выполнить его просьбу. Так ты начнешь строить с ним хорошие отношения.

– А Феррис не станет ни о чем просить?

– Я скормил ему столько фейри, что он все еще в долгу передо мной.

Я поблагодарил обоих элементалей и попросил Сонору заключить железо в гранит и заполнить яму. Мы молчали, пока Сонора работал. После того как мои книги были надежно спрятаны под землей, я представил Грануаль обоим элементалям.

//Новый друид /Еще не связан /хочет поговорить//

Почти сразу на поверхности земли появился черный железный шарик.

– Вот маленький кусочек Ферриса, – сказал я, показывая на шарик. – Подними его и сконцентрируйся на приветствии и любопытстве. Спроси, можешь ли ты что-то для него сделать.

Рот Грануаль приоткрылся, и она неуверенно посмотрела на меня. Она все еще с трудом верила в вещи, которые не могли происходить в век науки. Прежде чем она успела поднять первый шарик, появился второй, бирюзовый.

– Это кусочек Соноры? – спросила она.

– Да. Так ты сможешь с ними общаться, если я не вернусь. Лучше попрактиковаться сейчас и почувствовать, как это происходит. Начни с Ферриса. Он привык к разговорам.

Грануаль осторожно, ухватив указательным и большим пальцами, словно отвратительное насекомое, подняла железный шарик.

– Сожми его в кулак, закрой глаза и мысленно скажи «привет».

Она выполнила мои инструкции, и через пару секунд тихонько вскрикнула. Удивление, изумление и потрясение последовательно сменили друг друга у нее на лице. А потом на нем появилась довольная улыбка.

«Феррис говорит ей, что она выиграет в лотерею? Или еще что-то в таком же духе?»

«Я не знаю, – ответил я Оберону. – Я не могу слышать их разговор».

«А элементали знают, что я здесь?»

«Сонора тебя знает и называет “друг друида”, и это то же самое, что имя. Или он может просто назвать тебя собакой».

«Класс. А почему Феррис меня не знает?»

«Ты не являешься частью его экосистемы и никогда не угощал его фейри. Феррис думает о фейри так, как ты о продуктах, сделанных из свинины».

«Ничего себе. Ты хочешь сказать, что у фейри такой же вкус, как у бекона?»

«Нет, есть только одна вещь, имеющая вкус бекона…»

«…и это бекон!»

«Правильно. Я предложил тебе сравнение. Железо питается магией, а фейри – магические существа, рожденные в магическом мире. Вот почему, когда я угощаю Ферриса фейри, это все равно как если бы я предложил тебе бекон-латте, сделанный “Бейкон эксплоужн”».

«Но ты никогда мне такого не покупал! Почему?»

«Потому что это невозможно. Бекон-латте не существует».

«Неправда! Логика подсказывает, что он должен существовать. Вампиры существуют, оборотни существуют, фейри существуют, значит, должен существовать бекон-латте! Мы можем заказать его в “Старбаксе”».

«Оберон, серьезно, я не думаю, что такая вещь существует. Я просто его придумал для сравнения».

«Тебе меня не обмануть! Он должен быть в их тайном меню! И русалка на чашке улыбается потому, что знает: бекон-латте существует!»

«Перестань, Оберон, ты говоришь глупости».

«А вот и нет! У тебя хватает глупости платить пять баксов за горячее молоко с ароматизированным сиропом! Но теперь я понял, что происходит на самом деле! Они берут у тебя такие деньги, потому что они им необходимы для НИОКР[14]! Где-то на окраине Сиэтла находится тайная фабрика, где секретность даже выше, чем в Зоне 51[15], там работают люди со слабым зрением и плохими стрижками, в белых лабораторных халатах, они пытаются создать Святой Грааль для всех пьющих кофе».

«Бекон-латте?»

«Нет, Аттикус, я уже тебе сказал, что он существует на самом деле! Я говорю о пророчестве! Из пара, пузырьков и пены человек в белом со слабым зрением создаст жидкий парадокс, и его назовут “Тройной Обезжиренный Двойной Бекон Пять-Сыр Мокка!”»

«Оберон, что за дерьмо?» — собрался спросить я и уточнить, когда он умудрился услышать такой бред по телевизору, но тут Грануаль открыла глаза.

– Поразительно, – выдохнула она. – Вроде как… сон с мелькающими в голове образами, вот только я этот сон контролирую и говорю, что хочу, не используя слова.

– Отличный способ выразить мысли. Что он сказал? – спросил я.

– Он надеется, что два друида добудут для него вдвое больше фейри.

Я улыбнулся.

– Похоже на его нормальную реакцию. Теперь пришло время приветствовать Сонору. Ты увидишь, что его мир сложнее и богаче Ферриса. Если Феррис – это стакан шоколадного молока, то Сонора – мусс.

– Вау. Ладно, – ответила Грануаль. – Но я буду считать Сонору существом женского рода.

Она спрятала железный шарик в карман джинсов и подняла бирюзовый. Когда она тихонько вздрогнула и втянула в себя воздух, я понял, что она вошла в контакт с элементалем. И вновь на ее лице появилась умиротворенная улыбка.

«Ну, она некоторое время будет занята, – сказал я Оберону. – А теперь объясни-ка мне, как Двойной Бекон Пять-Сыр Мокка может быть обезжиренным?»

«Ну, да, не может. Вот почему люди, которые проводят исследования, должны иметь плохую стрижку: они уже показали, что способны принимать неверные решения, а потому способны поверить в невозможное».

«Да-а-а! На твоей логике обязательно должен быть предупреждающий знак. И где ты отыскал такое пророчество?»

«Ну, это интересный… эй! – Уши Оберона встали торчком, и он повернул голову на восток. – Кто-то идет».

Я проследил за его взглядом и увидел знакомые очертания собаки, приближавшейся к нам сквозь пустынный кустарник.

«Койот!» – сообщил Оберон и завилял хвостом.

Так и было. Точнее, одна из его версий: эта представляла племя навахо. Он ловко прошел между цилиндропунциями Бигелоу[16], вывалив наружу язык, а потом приветственно тявкнул. Прежде чем мы успели ответить, он превратился в индейца в голубых джинсах, сапогах и белой майке без рукавов. Прямые черные волосы падали на спину из-под ковбойской шляпы, на губах играла едва заметная улыбка.

– Привет, мистер друид, – сказал он. – Ты больше на меня не злишься?

Однако его поведение показывало, что ответ на этот вопрос его совершенно не волнует. Он имел в виду свой последний обман – тогда он даже мне угрожал, – чтобы добиться моей поддержки для сражения с падшим ангелом из Пятого круга ада. Он говорил медленно, низким голосом, с легкой насмешкой, и я постарался изменить свой голос так, чтобы он соответствовал.

– Вовсе нет, я провел отличную сделку несколько недель назад.

– Я так и думал. А ты как поживаешь, Оберон? – Он присел на корточки и поманил моего волкодава.

Оберон в несколько скачков оказался рядом с ним и радостно завилял хвостом.

«Не могу пожаловаться, Койот, если только ты не забыл принести мне колбасы».

Койот рассмеялся, он слышал мысли Оберона так же четко, как я. Он погладил Оберона двумя руками, одной ладонью провел вдоль его бока, другой принялся массировать шею.

– Извини, Оберон, у меня не было времени, не мог же я заставлять мистера друида ждать. А как зовут твою подругу?

«Грануаль».

– Моя ученица, – пояснил я. – Сейчас она разговаривает с Сонорой. Нужно дать ей возможность поболтать. Хочешь немного прогуляться?

– Конечно, мистер друид, меня это вполне устроит.

Он выпрямился, и мы вдвоем зашагали на юг, чтобы не отвлекать нашей беседой Грануаль. Оберон трусил за нами, с довольным видом нюхая кактусы и креозот.

– Мне требуются твои специальные способности, – сказал я Койоту и объяснил, какое будущее меня может ждать в Асгарде.

Он рассмеялся.

– А я все думал, когда ты обратишься к суициду, – неспешно проговорил он, потом отвернулся и сплюнул. – Связываться с древними скандинавами. Ты безумнее, чем красноглазый попугай.

– Ну, возможно, я столь же безумен, как и ты, – заметил я. – А сделка, которую я имею в виду, может оказаться выгодной для нас обоих.

– Значит, сделка?

– Ну, если хочешь, считай это обменом.

– Обменом? – Усмешка Койота стала хищной, глаза засверкали.

Теперь он не сможет удержаться. Он начнет торговаться, пока не решит, что победил меня, утверждая при этом, что я раздеваю его до нитки. После того как я сказал, что мне нужно, он с хохотом, сжимая руками живот, упал на землю и катался по ней до тех пор, пока из его глаз не покатились слезы. Но после того как к нему вернулась способность говорить, мы хорошенько поторговались и ударили по рукам.

– Встречи с тобой всегда оказываются невероятно интересными, мистер друид, – сказал он. – Я буду держаться поблизости от этих мест до твоего возвращения. А вдруг ты все-таки не вернешься. – Он посмотрел на Оберона. – И в следующий раз, когда мы встретимся, я захвачу целую сумку с куриной колбасой с яблоками, которую ты любишь.

«Ладно, я запомню!»

Помахав на прощание рукой, Койот вернулся в свою собачью форму и потрусил на восток, откуда появился, а мы с Обероном подошли к Грануаль, которая встала с песка и отряхивала колени.

– Как прошла беседа с Сонорой? – спросил я.

Она сияла, как ребенок.

– Просто потрясающе! Она поручила мне очень серьезное дело, и я просто не могу ждать, его необходимо как можно скорее выполнить.

– И в чем оно состоит?

– Я должна полностью избавить от речных раков реку Ист-Верде.

У меня брови поползли вверх.

– Ты шутишь? Это же очень большая работа. – Речные раки являлись инвазивным видом и медленно убивали местную рыбу и лягушек, пожирая их икру и конкурируя с ними за еду. – И как ты узнаешь, что покончила со всеми?

– Сонора будет мной руководить – она покажет, где они обитают, и расскажет все об их экосистеме и о том, как они связаны с растениями. Я не могу дождаться. – Она несколько раз подпрыгнула на месте и захлопала в ладоши от восторга. – Земля живая – это правда. Я и представить не могла, что все так будет, сенсей. А среди элементалей есть какая-то иерархия?

– Да, есть. Я подумал, что ты и сама заметишь. Какое место занимает в ней Феррис?

– Он на самом нижнем уровне.

– Верно. Он – аватар минералов. Его возможности очень сильно ограничены, но в своих границах он великолепен. А так как железо дьявольски полезно, нужно дружить с железными элементалями – но тебе никогда не потребуется призывать элементаля бериллия, к примеру, или молибдена. Они существуют, но сидят на ресепшене, если ты понимаешь, что я имею в виду. Сонора – это следующий уровень, именно таких элементалей друиды должны защищать. Они – аватары местных экосистем и обладают немалым могуществом, но уязвимы перед человеческой глупостью. Всякий раз, когда мы берем силы из земли, мы обращаемся к ним, если ты понимаешь, о чем я.

– И что над ними?

– Тектонические плиты. Они в буквальном смысле находятся под экосистемами, но с точки зрения иерархии это шаг вверх. Их лучше не выводить из себя. С ними трудно войти в контакт. Ну а дальше уже сама Гея.

– Вау. И какая она?

Ее улыбка была заразительной, и я обнаружил, что улыбаюсь.

– Терпеливая. Добрая, – ответил я. – С ней намного труднее говорить. Я думаю, это замечательно, что Сонора доверил тебе разобраться с речными раками и сразу захотел с тобой говорить.

– Она очень охотно вступила в диалог, – с нажимом сказала Грануаль.

– Ладно, она, – согласился я, пожимая плечами. – Будет лучше, если ты в ближайшее время станешь проводить как можно больше времени за городом. Тебе стоит брать с собой Оберона; он любит болтаться на берегу реки, для него это куда лучше, чем сидеть взаперти с бесстрашными кошками миссис Макдонаг.

«Абсолютно точно! Спасибо тебе, Аттикус, ты очень заботливый!»

«Я хочу, чтобы ты за ней приглядывал, хорошо? Оставайся на страже, пока она будет увлечена своим делом, и предупреди ее, если кто-то будет приближаться. У нее еще очень слабо развилась паранойя».

«Ладно, все сделаю».

– У меня нет возражений, вот только ему будет тесно в моей маленькой машине, – сказала Грануаль.

– Верно. Давай вернемся в город и заедем в банк. Я сниму деньги со счета; ты сможешь их использовать, чтобы взять в аренду пикап, палатку, другое снаряжение, а также гигантские ведра для краски, чтобы класть туда речных раков.

– Классно! – сказала Грануаль, и мы втроем уселись в ее маленький «шевроле».

«Я буду скучать по нашим разговорам, – сказал Оберон. – К счастью, Грануаль не будет относиться ко мне как к обычной собаке».

«Только не убегай и не заставляй ее тревожиться. Когда я вернусь, мы отправимся с тобой на охоту, только ты и я».

«Куда?»

«Я думаю о горах Сан-Хуан, в Колорадо».

– Когда ты закончишь, – сказал я Грануаль, когда мы возвращались в город по автостраде Буш, – отвези Оберона в дом вдовы. Я заеду к ней сегодня днем и предупрежу о твоем визите.

Грануаль никак не могла успокоиться, так взволновала ее предстоящая миссия, и я вспомнил о своем первом контакте с элементалем, духом болота в Ирландии. Я тогда был потрясен в такой же степени, как и Грануаль. И я в очередной раз убедился, что ее темперамент отлично подходит для жизни друида. Она оставалась возбужденной, пока нам не пришло время расстаться у банкомата на Милл-авеню. Я собирался перекусить, а она намеревалась вместе с Обероном взять нужное снаряжение в пункте проката, а потом арендовать пикап.

– Возвращайся, сенсей, – сказала она и ткнула меня в грудь, чтобы я запомнил ее указание. – Ты не можешь оставить меня в таком положении. Это как если бы ты купил ребенку экшн-фигурку[17], а потом запретил ее распаковывать.

Она посмотрела на меня своими зелеными глазами, и я почувствовал, как отяжелел мой язык, хотя я прекрасно понимал, что должен сказать что-то ободряющее. Прошло несколько неловких ударов сердца, и она перестала ждать моего ответа. Грануаль схватила меня за рубашку, притянула к себе и быстро поцеловала в щеку. Ее запах оставался со мной даже после того, как она отодвинулась, смесь ароматов красного вина и цветочного шампуня с легкой примесью земляничного блеска для губ.

Она сразу же повернулась ко мне спиной и сгорбилась, словно ждала, что я начну ее за что-то ругать, распахнула заднюю дверцу для Оберона, обошла машину и села за руль, не глядя в мою сторону.

«Это было мило, но я не думаю, что сумею попрощаться с тобой, как она. Пожалуй, я мог бы потереться о твои ноги или еще что-нибудь в таком же роде».

Я присел на корточки и рассмеялся, обнимая Оберона за шею.

«Веди себя хорошо, — сказал я ему. – Я вернусь, как только смогу, а потом мы найдем новое место для жилья».

«Я хочу, чтобы там было больше открытого пространства и я мог бегать в свое удовольствие», – сказал Оберон.

«Думаю, это можно будет организовать».

Я проводил его до машины, и он аккуратно запрыгнул на заднее сиденье. Захлопнув дверцу, я помахал Грануаль, показывая, что она может ехать.

И со счастливым видом вздохнул, вспоминая ее поцелуй и продолжая наслаждаться слабыми следами ее запаха, одновременно чувствуя себя виноватым за то, что допустил его. Я надеялся, что когда-нибудь она сделает так еще раз, и ругал себя за это желание.

Последняя трапеза с лучшими в мире жареной рыбой и картошкой фри поджидала меня в «Рула Була», поэтому я встряхнулся, выходя из транса, и направился на север, полный решимости насладиться своими последними часами в Темпе.

– Привет, Сиодахан! – прогрохотал мужской голос у меня за спиной, и я инстинктивно нырнул в сторону и развернулся на каблуках, готовясь отразить нападение.

Моя правая рука метнулась к замаскированной за правым плечом рукояти Фрагараха, но я расслабился и не стал вынимать клинок из ножен, когда увидел, что мне ничего не угрожает. Спортивный афроамериканец стоял перед «Триппи Хиппи» и смеялся надо мной.

– Вау. Твоя паранойя успела заметно подрасти со времени нашей последней встречи.

Меня смутило то, что я не мог узнать человека, которому было известно мое настоящее ирландское имя? Он выглядел вполне себе дружелюбным, но я понятия не имел, кто он такой.

Глава 10

– Приди к Иисусу, – сказал мужчина, широко улыбаясь и раскрывая мне объятия.

Он был одет в вареную футболку, на которой доминировали красный, желтый и зеленый цвета, с белым знаком мира, отпечатанным на груди, свободные голубые джинсы и «Чак Тэйлор»[18] классического черного цвета. Он выглядел приветливым, а голос и привлекательная внешность напомнили мне парня из рекламы шампуня «Олд спайс».

Я никак не мог его вспомнить, и это ужасно меня раздражало, потому что такого просто не могло быть. Случайным людям не известно мое ирландское имя – как, впрочем, и большинству нынешних друзей, в том числе Грануаль. И вряд ли он его угадал: «Сиодахан» уже очень долго не входит в список тысячи популярных детских имен. Получалось, что парень знает меня с прежних времен или как-то связан с тем, кто был тогда со мной знаком. Я едва не посмотрел на него через мои очки фейри, но что-то меня остановило. А вдруг он действительно Иисус? Ведь тогда, если я посмотрю на него в магическом спектре, моя сетчатка будет сожжена. Поэтому я решил просто спросить.

– Быть может, вы хотите поговорить со мной на арамейском? – заговорил я на этом языке. – Боюсь, я не могу припомнить, когда говорил на нем в прошлый раз. А вы?

Он без труда перешел на арамейский.

– Конечно, – ответил он, и его улыбка стала еще шире, а в глазах заплясал смех. – Мы беседовали на нем в Англии, когда перевозили сокровища тамплиеров и оставляли ложные следы. Ты знаешь, я получил огромное удовольствие от короткого визита в этот мир. Сколько бесконечно творческих теорий тогда возникло и какую пищу для размышлений они дали многим близоруким ученым.

– Иисус, это и правда ты! – Я перестал занимать боевую стойку, мы обнялись и по-мужски похлопали друг друга по спине. – Как замечательно, ты отлично выглядишь. И кто придумал для тебя такое обличье?

Иисус кивнул головой в сторону «Триппи Хиппи» и перешел на английский.

– Один из посетителей магазина дал мне эту одежду. Решил обновить мой внешний вид, – объяснил он.

– Отличный наряд, верно? – спросил я, также возвращаясь к английскому. – Полагаю, он намного комфортнее, чем полуголый вид с терновым венцом на голове.

– И это еще слабо сказано. Но я особенно ценю то, что в его представлении обо мне цвет моей кожи близок к истинному. Все просто классно.

– Несомненно. Я как раз собрался перекусить. Хочешь со мной?

– Ты платишь? – Иисус улыбнулся.

– Конечно. Как долго ты здесь? – Загорелся зеленый свет, и мы пошли дальше на север по Милл-авеню.

– Я появился только что, прямо перед тобой, – сказал он. – Слышал от матери, что ты хочешь выпить пива.

– Верно, я ей это говорил. Она была очень добра и благословила для меня стрелы. И я польщен, что ты решил принять мое приглашение.

– Ты шутишь? – Иисус фыркнул. – Это я тебе благодарен. Скажу честно, никто не хочет просто провести со мной время. Если они не просят объяснений и заступничества, то склонны делиться со мной избыточной информацией. «Почему, Иисус? Помоги мне, Иисус! О, Иисус, как приятно, не останавливайся!» Вот что я слышу постоянно. Ты единственный, кто предложил мне выпить пива.

– А раньше тебе было с кем пропустить кружечку?

– Да, с Бертраном Расселом.

– О, так в нем было немного веры? Я рад, что дал тебе повод сюда спуститься.

– Должен признаться, у меня имеется тайный мотив, – сказал Иисус. – И я не хочу, чтобы ты потом думал, что я не сказал тебе всей правды, когда заявил, что пришел ради пива. Но дела могут подождать.

Мы миновали невероятно загорелого человека в больших солнечных очках, игравшего для прохожих на гитаре «They’re Red Hot» – старый блюз о горячем тамале – и певшего заразительные стихи мрачным голосом. Открытый футляр от гитары лежал на коробке рядом, и Иисус тряхнул головой и плечами, подстраиваясь к ритму.

– Какой чудесный рифф, – сказал он. – Ты знаешь, кто написал эту песню?

– Думаю, Роберт Джонсон, любитель блюзов из дельты Миссисипи.

– Правда? – Христианский бог перестал танцевать и посмотрел на меня. – Тот самый, что написал «Я спустился к перекрестку дорог»?

– Именно.

Он рассмеялся и пошел дальше на север, качая головой.

– Наверное, мой враг надо мной потешается, – продолжал он. – Но как приятно столкнуться с таким сюрпризом. Мой мозг не может вместить в себя всезнание, поэтому я схватываю все с небольшой задержкой.

Гитарист у нас за спиной внезапно перестал играть и сказал:

– Какого дьявола?

Я обернулся и увидел, что он, разинув рот, смотрит на футляр от гитары, который необъяснимым – чудесным образом – наполнился долларовыми купюрами. Гитарист радостно завопил и быстро захлопнул футляр.

– Похоже, ты его осчастливил, – сказал я.

– Это было довольно просто. Маленькие кусочки зеленой бумаги.

Мы дошли до «Рула Була», и я распахнул дверь перед своим спутником, приглашая его войти. Усевшись возле стойки напротив двери, мы заказали пиво, я – «Свитвикс»; а Иисус, ради добрых старых воспоминаний, решил остановиться на «Гиннесе». Мы оба выбрали знаменитую рыбу с картошкой, и я попросил принести меню виски.

– У них есть отдельное меню виски? – спросил Иисус.

– О, да, и оно поразительное. У них имеются напитки с шестидесятилетней выдержкой. Хочешь со мной выпить?

– Нет, лучше не надо, – отказался Иисус, скрестив перед собой ладони.

– Да брось, я угощаю.

Он немного помолчал.

– Ну, ладно, полагаю, это будет новый опыт.

Потрясающе, я только что уговорил Иисуса выпить со мной виски. Мне никто никогда не поверит, но это не имеет значения. Мы заказали безумно дорогой виски, семьдесят пять долларов за порцию первоклассного ирландского виски в одну и три четверти унции – уж если ты выпиваешь с Иисусом, нельзя покупать ему скотч. Мы подняли наши стаканы за ирландские напитки во всем мире, и дымная жидкость легко, и немного обжигая, потекла в наши глотки.

– Да! – сказал он, со стуком поставив стакан на стойку, и слегка закашлялся. – Хорошая штука.

Я искренне согласился.

– Возьмем еще по одному? – спросил я.

– О, нет, – тихо ответил Иисус, глаза которого округлились. – Это ситуация, когда я должен остановиться и спросить у себя, что я делаю?

Я рассмеялся и хлопнул его по плечу, а после того, как мы обсудили идею получения новых впечатлений, мы отказались от мысли продолжать эксперименты с виски и решили, что будем бросать водяные бомбочки в машины, потому что он никогда ничего такого не делал.

Мы успели прилично набраться, когда принесли нашу рыбу с картошкой, и тут же принялись есть, надеясь, что потом сможем освоить еще немного алкоголя.

Попробовав рыбу и картошку, Иисус с довольным видом кивнул.

– Настоящая пища богов, – заявил он.

– Правда? Ты всерьез употребил множественное число.

Иисус поморщился.

– Неужели я такой очевидный? Прежде я умудрялся выдавать экспромтом замечательные притчи, и священникам приходилось столетиями их разгадывать для паствы, но стоит мне немного выпить, и я теряю изощренность мышления.

– Значит, ты хочешь поговорить со мной о богах.

– Об одном из богов, да, – сказал он, обмакнув ломтик картофеля в кетчуп. Потом он некоторое время жевал. – Потрясающе вкусно. Я думаю, это блюдо необходимо попробовать всем, согласен?

– Не стану отрицать, что мир стал бы более счастливым местом.

– Сделано, – сказал Иисус.

– Прошу прощения? Что сделано?

– Эй! – воскликнул мужчина через два столика слева от меня. – Откуда взялась рыба с картошкой? Я их не заказывал.

– И я тоже, – сказала молодая женщина, сидевшая в обеденном зале со своим приятелем. – Но оно стоит перед нами на столе.

В этот момент и другие посетители обнаружили рыбу с картошкой на своих столах, хотя они их не заказывали, и никто не помнил, чтобы к ним подходил официант. Обслуживающий персонал постепенно выяснил, что на столах появилась пища, которую никто не заказывал и которая не будет добавлена к счету. Они начали задавать друг другу вопросы, потом исчезли на кухне, чтобы потребовать объяснений у повара, а вскоре вернулись и послали за менеджером. Всё выглядело очень странно. Я повернулся к Иисусу, с губ которого не сходила улыбка.

– Мне кажется, ты выглядишь немного самодовольным, – с усмешкой заметил я.

– Чудеса доставляют гораздо больше удовольствия, когда люди их не ждут.

– Да, я часто развлекаюсь, связывая что-нибудь или кого-нибудь по той же самой причине.

Князь Мира рассмеялся.

– Я знаю, – сказал он. – Ну, так на чем я остановился? О, да! Я хочу поговорить с тобой о Торе. Ты в компании с несколькими сообщниками собираешься его убить, верно?

– Ну, хм-м-м, – сказал я. Иисус застал меня врасплох. – Да, – с трудом закончил я. Обычно я такие вещи не признаю, но Иисусу врать невозможно. – Однако я рассчитываю, что мое участие ограничится чем-то вроде улучшенного такси. Я сыграю роль машины, которая доставит их туда и обратно. Я не заинтересован в его убийстве.

– Истинно говорю тебе, это неразумный образ действий, и для тебя будет лучше, если ты останешься в стороне.

– Тебя беспокоит мое личное благополучие?

– Да, но это лишь часть. В большинстве вариантов будущего, которые я вижу, ты не выживаешь.

Это заявление почти меня отрезвило. Однако я постарался сохранить бравый вид.

– Ну, до сих пор у меня совсем неплохо получалось выживать. Думаю, со мной все будет в порядке.

– Ага. – Иисус кивнул, сделал паузу, чтобы немного пожевать рыбу, потом вытер рот салфеткой и продолжал: – Ты думаешь о своей сделке с Морриган.

– Так ты о ней слышал?

– Энгус Ог ревет в аду так, что его слышно даже в раю. Интересно, как, по твоему мнению, Морриган поможет тебе в Асгарде? Она может туда попасть, но не в силах узурпировать роль валькирий. Если ты будешь убит, едва ли они позволят тебе отправиться в Вальхаллу. Да и Фрейя не возьмет тебя в Фолькванг. В результате Хель заберет тебя в Хельхейм, где ты и останешься. И тебе не видать Тир на Ног.

– Ну, несомненно, тут есть над чем подумать, но скорее о тактике и стратегии, чем о том, чтобы отказаться от участия.

– Я вижу, тебя не убеждают доводы о самосохранении. Хм-м-м. Ладно, тогда подумай вот о чем: убийство Тора приведет к тому, что его пантеон захочет отомстить не только тебе, но и всем твоим друзьям и близким. А боги других пантеонов посчитают необходимым проявить солидарность со скандинавами и также выступят против вас.

– В самом деле? Но все ненавидят Тора – во всяком случае, те, кто его хорошо знает. Возможно, они пришлют мне в знак признательности пирожные или корзину с амброзией?

Иисус задумался.

– Пожалуй, в твоих словах есть смысл. Если ты простишь мою грубую манеру выражаться, то лучшее, что я слышал о нем из уст другого бога, было: суперублюдок.

– Да, я знаю, – кивнул я. – Он король ублюдков. Однако у него хорошо организованы связи с общественностью, если речь идет об обычных людях. Они думают, что он их защитник и настоящий герой, но его давно следовало отправить в море и поджечь, похоронив по обряду викингов.

Иисус вздохнул и прижал пальцы к вискам.

– Боги не станут это терпеть, Сиодахан, хотя они презирают Тора. Ты должен понимать, что подобная акция заставит их подумать о собственной уязвимости. Их реакция будет крайне неприятной.

– Это относится и к тебе?

– Я останусь над схваткой, – сказал Иисус, немного помолчал, потом изменил решение, слегка покачал головой и уточнил свои слова: – Никто не в силах на меня напасть. Но у меня есть друзья, которые могут пострадать. – Он со значением приподнял брови и кивнул в мою сторону: – Ты один из них.

– Серьезно, ты мой друг? Мой приятель Иисус?

Он рассмеялся.

– Ну, по меньшей мере собутыльник. Кроме того, ты уважаемый старейшина.

– Значит, старейшина? Ты заставил меня почувствовать себя дряхлым.

– Так ты не примешь мой совет? Забудь историю с Тором. Она отвратительна и ниже твоего достоинства.

– Я бы с удовольствием, – ответил я. – Но мне не по силам отказаться от клятвы, данной другу. Это еще в большей степени ниже моего достоинства. Он очень сильно рисковал самим фактом своего существования, помогая мне избавиться от ковена ведьм, дружившего с адом. Я не могу его предать.

Наступило молчание, Иисус погрузился в размышления, сделал несколько глотков «Гиннеса» и вытер пену салфеткой с усов.

– Это весомый довод. Я не могу советовать тебе нарушить слово. Я надеялся, что ты сможешь каким-то образом избавиться от обязательств.

– Полагаю, я могу попытаться. Но я знаю, что Лейф будет настаивать на моем участии. Он хочет смерти Тора более всего на свете.

– Значит, ты принял решение и готов применять насилие, которое приведет в движение волны, способные потрясти вселенную?

– Я бы предпочел, чтобы ты несколько иначе все сформулировал. У меня нет привычки искать неприятностей. В последнее время они сами меня находят. И на горизонте маячит еще несколько, которых я бы с удовольствием избежал. У меня нет ни малейшего желания связываться с Вакхом и римскими богами. Или с греческими, если уж на то пошло. Они действительно бессмертные, и столкновения с ними вызывают у меня лютый страх. Кстати, есть и другие парни, которые, похоже, нарисовали мишень у меня на спине, – может быть, тебе что-то о них известно. Ты слышал об организации, называющей себя «Молоты Бога»?

На лбу у Иисуса появилась морщина.

– Ты говоришь о старых шведских охотниках на ведьм?

– Нет, они действуют сейчас, базируются в России.

Морщина стала еще глубже.

– Подожди минуту. Похоже, они настоящие ублюдки.

Я заморгал, сомневаясь, правильно ли я расслышал его последние слова.

– Прошу прощения?

Иисус состроил гримасу и показал на свою голову.

– Крошечный человеческий мозг… мне пришлось создать файловую систему сортировки информации, в противном случае у меня не получалось ее отслеживать. Похоже, этих парней следует занести в раздел: «Ублюдки, которые вершат дерьмовые злые дела моим именем».

– Иисусе. Я хотел сказать, вау! Так называется один из твоих файлов?

– Один из самых больших, к сожалению. Так что мне пришлось разбить его на директории. Вот такие: «Ублюдки, которые думают, что они имеют право судить и убивать людей от моего имени». – Он на несколько мгновений закрыл глаза, потом открыл их и продолжал: – Да, теперь я знаю, о ком ты говоришь. «Молоты Бога» – это организация, состоящая из людей с разной верой, которая использует волшебников каббалистов в качестве боевиков. Так что ты хотел о них сказать?

– Ну, пожалуй, ты уже ответил на мой вопрос. Меня интересовало, благословил ли ты их на подвиги.

– Нет. Совершенно определенно нет.

– Любопытно. Однако они периодически убивают демонов, не так ли?

– Да, но даже остановившиеся часы показывают правильное время дважды в день. Послушай, бывает трудно найти вину в их действиях, когда они убивают существ, не принадлежащих к нашему миру. Однако их определение зла настолько широко, что они часто атакуют тех, кто приносит больше пользы, чем вреда. В них нет милосердия или терпения, и они не принимают во внимание возможность искупления.

– Понятно. Полагаю, я не могу рассчитывать, что ты нанесешь им визит и скажешь, чтобы они от меня отстали?

Он неожиданно обернулся на дверь, ведущую на Милл-авеню, и склонил голову, словно услышал какой-то шум на улице. Потом повернулся ко мне и улыбнулся.

– Не думаю, что в этом будет необходимость, – таинственно заявил Иисус и в несколько больших глотков прикончил остатки «Гиннеса» из своей кружки.

У меня на лице появилось понимание, когда раввин Иосиф Бялик с агрессивным видом вошел в ресторан, за ним следовало девять евреев-хасидов с пышными бородами и впечатляющими пейсами, свисающими из-под шляп. Все прекратили есть и уставились на новых посетителей. Хасиды нечасто появлялись в Темпе, а эти конкретные ребята производили особенно тяжелое впечатление мрачными, угрюмыми выражениями лиц, вполне соответствовавших их мрачной, угрюмой одежде. Едва ли они пришли сюда, чтобы насладиться кошерной ирландской пищей.

– Сколько вам нужно мест, господа? – спросил менеджер ресторана, но они не обратили на него ни малейшего внимания.

Более того, они выстроились в три ряда: четыре человека в центре и по три с флангов.

– Господи, боевой порядок.

– Я знаю, – сказал Иисус. – Это каббалистическое дерево жизни. Будет весело.

Прежде чем я успел спросить, какое тут может быть веселье, мужчина, одетый во все черное, ближайший к двери, открыл рот, собираясь заговорить. Его место в боевом порядке представляло собой Малкут, ветви дерева, сферу земли.

– Иегова, – закричал он, – higen aleinu mimar’eh ha’aretz.

У меня сравнительно слабые познания в иврите, но, насколько я понял, он призвал Бога защитить его от земли. Все десять каббалистов хлопнули в ладоши, держа руки перед грудью, и этот звук разнесся в сопровождении диковинного эха, словно в зале вдруг изменилось давление; я почувствовал хлопок. Очевидно, похожие ощущения испытали и другие, потому что все неожиданно потребовали чеки.

Я включил очки фейри, чтобы изучить заклятия каббалистов и увидел… пустоту. Вокруг них не появилось никаких связей или нитей, которые я мог бы разглядеть, не было даже аур. Они и пространство вокруг них находились в полнейшем вакууме.

– Они сразу тебя закрыли, даже не поздоровались, – понизив голос, сказал Иисус.

– Да, я вижу.

Раввин Иосиф показал на меня и сказал, обращаясь к своим собратьям по-русски:

– Вот он. Тот, который бледный.

Иисус сразу обратил внимание на изменение языка.

– Кто, я? Ты назвал меня бледным? – спросил он, переходя на русский.

– Держитесь в стороне, сэр. Мы пришли за ним, – прорычал раввин, снова показывая на меня.

– Привет, раввин, – сказал я по-английски, поскольку он все еще не знал, что я говорю по-русски. Я улыбнулся и помахал ему рукой, стараясь продемонстрировать беззаботность. – Ты никогда не поверишь, с кем я тут делю ленч. Я бы хотел поболтать с вами, парни. – И, не давая ему шанса ответить, я позвал бармена, пожилого мужчину с седеющими волосами и достойным красным носом. – Флэнаган, десять кружек «Гиннеса» для послов мира.

– Сейчас все будет! – тут же ответил бармен.

– Прекратите! – Иосиф сурово поднял руку, впервые снизойдя до английского языка. – Мы пришли не для того, чтобы пить. – Он сильно налегал на «р», подчеркивая свой русский акцент. – И не для мира пришли мы сюда; мы здесь ради воздаяния. Для Хашем и для всех людей.

В этот момент заговорил хозяин заведения:

– Послушайте, если вы пришли не для того, чтобы есть или пить, вам следует уйти.

Каббалисты его проигнорировали.

– А могу я сказать несколько слов в свою защиту? – спросил я. – Кажется, я пропустил суд.

– Ничто из сказанного тобой не сможет отрицать твои действия, – прорычал раввин.

– А я не намерен ничего отрицать; я лишь хочу, чтобы вы их оценили по достоинству. Я не вступал в союз с демонами – я их убивал. Я даже прикончил падшего ангела. Спросите Иисуса; он не станет вам лгать.

– Хватит насмешек. – Он повернул голову в сторону и обратился к своим спутникам: – Начинаем.

– Ты не понял, – сказал я, указывая на красивого мужчину, сидевшего рядом со мной. – Я истинно нашел Иисуса.

Хозяин скрылся – очевидно, направился на поиски вышибалы или полиции. Посетители ресторана бросали на столики деньги и убегали через заднюю дверь, где имелся выход на парковку. Менеджер вышел из кухни и остался стоять за стойкой бара, наконец сообразив, что происходит нечто нехорошее.

– Что все это значит? – сердито спросил он.

Он все еще пытался решить тайну размножившихся порций рыбы с картошкой. Он был похож на парней, что способны устроить революцию против проклятых британцев, но уничтожил возможную угрозу (и собственное достоинство) разноцветной гавайской рубашкой.

Флэнаган указал красным носом в сторону каббалистов.

– Парни в черном хотят испортить жизнь Аттикусу.

– Ну, так пусть убираются на улицу выяснять свои отношения! – закричал менеджер.

Однако «Молоты Бога» его не слушали. Они вытащили из карманов серебряные амулеты и подняли вверх на открытых ладонях. Затем они начали монотонно скандировать на иврите, и амулеты засветились у них в руках.

– Иегова, shema koleinu bishe’at hatzorkheinu. Natan lanu koakh l’nakot et oyveikha bishemekha.

На этот раз я понял значительно меньше, но у меня сложилось впечатление, что они просили Бога дать им силу – и мне кажется, там было что-то про кару. Огонь на ладонях потускнел, но продолжал испускать слабое перламутровое свечение. Каббалисты сжали ладони в кулаки, и их руки начали пульсировать красным светом – так получается, когда сжимаешь горящий фонарик ночью. Затем они согласованно сделали быстрый шаг вперед левой ногой, нанесли удар правым сияющим кулаком – через весь зал – и закричали:

– Tzedek!

Что означало – правосудие.

Мой амулет из холодного железа вжался в мою кожу так, словно на него упал сейф, меня отбросило на стойку бара, и я больно ударился об нее спиной.

– Ой! – вскричал я.

Иисус громко захохотал и хлопнул себя по бедрам.

– Эй, совсем не смешно, – пожаловался я, потирая спину.

Этот удар должен был снести мою голову с плеч, или пробить дыру в груди, или что-то другое, столь же фатальное.

– Ты шутишь? Я так давно не видел совместного заклинания. Ты можешь говорить об их мотивах все, что пожелаешь, но было круто!

Я хмуро посмотрел на него.

– И ты дал им силу?

Христос усмехнулся.

– Нет, они используют кровь Иеговы. Ты же их слышал.

– Но ты же должен быть…

– О, конечно, для христиан. Но не для этих парней. Их концепция Иеговы сильно отличается от христианской, так что мы говорим о разных богах. Но ты зацени, ситуация начинает становиться опасной.

Он говорил буквально. Каббалисты не выглядели удивленными или смущенными, когда их акция не произвела на меня нужного впечатления. Более того, они были полны решимости сделать мне больно. Бороды Иосифа и двух каббалистов, стоявших рядом с ним, удлинились, постепенно превращаясь в щупальца, прикрепленные к челюстям, по два с каждой стороны. Сначала они завязались узлами и затвердели, а потом потянулись по воздуху в мою сторону с быстротой гуляющего пешехода. У меня было достаточно времени, чтобы отскочить в сторону, но такая скорость роста бороды была явно ненормальной. Как только это поняли оставшиеся посетители, они больше не реагировали с достоинством на кризисную ситуацию. Последовал стремительный всеобщий исход, многие панически кричали, пытаясь поскорее убраться из бара.

Менеджеру это не понравилось, и он бросился за ними в погоню.

– Эй! – кричал он. – Сначала заплатите, а уж потом бегите с воплями куда угодно!

– Вот это да, – сказал Флэнаган, чьи толстые пальцы вцепились в стойку бара, а глаза широко раскрылись. – Нет, я навсегда ухожу в запой. О, Иисусе, ты только посмотри.

– Я смотрю, – сказал Иисус.

Флэнаган раздраженно взглянул на него, но быстро обратил объятый ужасом взгляд на бороды, приближавшиеся к стойке. Я ему сочувствовал. Ведь я хорошо знал, что могут сделать бороды-щупальца; они намного сильнее, чем казалось со стороны, к тому же сухие, мерзкие и громко шуршат. Три недели назад раввин Иосиф убил опытную ведьму при помощи своей бороды – попросту ее задушил. Щупальце справилось с ее защитой, и мне пришло в голову, что оно может обойти и мой амулет. Конечно, бороду контролировала магия, направленная на волосы, а не на меня, и если не обращать внимания на отталкивающий вид, они могли сдавить мое дыхательное горло не хуже любой прочной веревки – а сейчас ко мне приближалось сразу двенадцать мерзких канатов. Даже если один из них обернется вокруг моей шеи и амулет не сможет контролировать магию каббалистов, у меня будут очень серьезные проблемы.

Я прекрасно понимал, что у меня весьма ограниченные возможности – с мечом в баре не особо развернешься, и я не хотел кровопролития. К тому же после виски и пива я был недостаточно трезвым для тонкой работы с клинком. Кроме того, каббалисты защитили себя от любого воздействия земли, так что у меня не оставалось шансов их как-то связать; убегать вместе с трусливой массой посетителей ресторана в мои планы не входило, ведь я хотел, чтобы мой приятель Иисус считал меня крутым парнем; значит, оставался только рукопашный бой, в конце концов, люди регулярно так развлекаются, когда выпьют.

Я изучал множество боевых искусств и умел защищаться от самого разного оружия, но мне еще никогда не доводилось сражаться с бородами. Да и прецедентов существует немного. Я решил вести себя так, словно это хлысты. Сделав шаг вперед, чтобы встретить первое щупальце справа, я схватил его и резко рванул вниз, рассчитывая, что каббалист качнется влево и весь боевой порядок нарушится.

Но все пошло совсем не так, как я представлял.

Глава 11

Я не почувствовал ни малейшего натяжения. Казалось, борода не была прикреплена к подбородку каббалиста, будто я дернул за леску на катушке спиннинга, и она тут же начала с легкостью разматываться. Я потерял равновесие, остальные одиннадцать щупалец вздыбились, точно кобры, и атаковали меня с невероятной силой. Конечно, получить удар гигантским, завязанным в узлы морским канатом не так плохо, как встретиться с быстро едущим автобусом, но едва ли похоже на щекотку крыльями бабочки. Одно из щупалец угодило в щеку и развернуло меня лицом к улыбающемуся христианскому богу.

– Полагаю, мне не приходится рассчитывать на появление deus ex machina[19] прямо сейчас? – спросил я.

– Нет, – весело сообщил Иисус.

Я отбил в сторону несколько волосяных веревок, пытавшихся обвиться вокруг моей шеи, и лягнул те, что старались сбить меня с ног.

– Ну, а как относительно совета?

– Если тебя ударили по одной щеке, подставь другую.

– Ты решил процитировать Библию? – в изумлении вскричал я. – Я не думаю, что сейчас годится именно это место. А как насчет: «Я не пришел, чтобы принести мир, но меч»? Помнишь? Мне оно нравится. У меня есть меч, если хочешь, могу дать тебе попользоваться.

– У меня нет такого желания.

У-гу. Кодовое слово. А каково его желание? Он сказал, что не хочет, чтобы я связывался с Тором и огорчил все пантеоны, я же ответил, что сделаю это в любом случае. Иными словами, я стал проблемой… Может быть, он намерен решить ее, позволив «Молотам Бога» со мной разобраться.

– Пожалуй, я подставлю другую щеку, – сказал я и бросился направо, в сторону заднего выхода, куда ранее устремились посетители кафе.

Справа, у заднего выхода из «Рула Була», находился бар на террасе, где над столиками нависали густые ветви деревьев, слева кованые железные ворота вели на парковку отеля «Темпе мишн палмс». Он располагался сразу за бетонной стеной восточной части террасы, отделенный только широким проходом, мощенным рыжим булыжником. Однако ворота нельзя было назвать выходом; их блокировал еще один отряд каббалистов, пропускавших посетителей, но только после того, как они внимательно их осматривали. Если бы я попытался туда побежать, они бы меня схватили.

Бетонная стена показалась мне более привлекательной. Она была не слишком высокой – не более четырех футов, – и я не сомневался, что сумею на нее запрыгнуть даже не в самом трезвом состоянии. Однако мои надежды скрыться в этом направлении разбил авангард каббалистов, который явно искал рыжего человека с бородкой.

– Вот он! – закричал один из них по-русски, и на этом моя попытка «уйти незаметно» сорвалась.

Я побежал со всех ног к стене, ожидая в любой момент удара по амулету, сопровождаемого криком «Справедливость», или какой-то другой магической атаки. Но ничего подобного не случилось. Вместо этого, когда я немного перевел дух, моя спина взорвалась от боли. С двух сторон в меня полетели ножи, и я сообразил, что каббалисты начали метать в меня свои серебряные кинжалы – оружие, которое они приберегали для оборотней. Один угодил в бок под левым плечом, другой в правую почку.

Быть может, если бы такое случилось с кем-то другим – жителем Скоттсдейла, например, – он бы стал оплакивать судьбу своего кожаного пиджака. Но даже рабы моды забыли бы о проблеме гардероба, получив нож в почку, потому что такую боль невозможно ни с чем сравнить. Она вызывает страх, который парализует все мышцы, тебе кажется, что любое движение лишь усилит боль, и ты не осмеливаешься кричать или дышать, потому что даже это делает твое положение невыносимым.

Я тяжело рухнул в мощеном проходе по другую сторону стены и едва не потерял сознание от боли. Я вырвал нож из почки, издал пронзительный крик – смесь агонии и облегчения – и сразу взялся за исцеление, потому что эта рана вполне могла оказаться смертельной. Яд, проникающий в мою кровеносную систему…

Теперь я понимал, что совершил ошибку, когда вел себя вежливо с «Молотами Бога». Их правила оправдывали немедленное применение силы, в отличие от моих. Если бы я сразу напал на них с таким же энтузиазмом, как они, то сейчас не находился бы в столь отчаянном положении. Конечно, мое положение все равно оставалось бы тяжелым, но не грозило бы напрямую моей жизни.

Чертовски трудно сосредоточиться, когда ты умираешь от почечной недостаточности, а твой мозг способен лишь скулить. Я уменьшил величину в центре боли с одиннадцати до единицы и сосредоточился на исцелении почки. Это не оставило мне времени и сил на борьбу с «Молотами Бога». Мой хитрый, наполовину сформировавшийся план затеряться в магазинчиках площади Хейден не принес плодов. Выхватить Фрагарах и дать последний бой также не представлялось возможным. Один удачный бросок ножа после самой примитивной засады вывел меня из строя на ближайшее время, к тому же в плече у меня засел еще один нож, который я даже не мог достать. Булыжник не давал мне доступа к земле; под ним, несомненно, был цемент. Остатки магии в медвежьем амулете необходимо было сохранить для того, чтобы не дать себе умереть, так что я не мог рассчитывать на эффективную оборону, когда они придут, чтобы меня прикончить.

До меня доносились крики, полные гнева и страха, а приближающиеся шаги возвестили о новых испытаниях.

– Vot on, — сказал кто-то по-русски. «Вот он».

Мое поле зрения быстро заполнилось черными туфлями и одеждой каббалистов.

Внезапно рядом с моим носом возникли джинсы и пара кедов «Чак Тэйлор».

– Привет, джентльмены, вы можете уделить мне секунду? – заговорил по-русски обладатель кедов.

Хор яростного рычания стал ответом на его просьбу, они требовали, чтобы джинсы вместе с кедами убрались прочь с дороги и не совали нос в чужие дела. Кто-то поинтересовался, откуда он взялся.

– Я уйду, но сначала мы поговорим, – ответил голос твердо, но спокойно, и я узнал Иисуса.

Теперь нас со всех сторон окружали люди в черном. Я надеялся, что никто из них не поднял нож с моей кровью. Это было бы очень плохо. Впрочем, едва ли хуже, чем вонзить его мне в другую почку.

Резкий голос раввина Иосифа обрушился на Иисуса:

– Почему вы вмешались? Это вас не касается.

– Не соглашусь с вами, – ответил Иисус, снова переходя на английский язык. – Вы прервали наш ленч, а мой друг еще не расплатился по счету.

– Так ты его друг? Друг того, кто якшается с демонами? – ответил Бялик на том же языке.

– Твоя мать якшается с демонами, – сказал я, хотя мои слова больше походили на кашель, чем на связную речь.

Ни на что другое у меня просто не осталось сил. Я не мог переместиться даже на дюйм. Почка – сложный орган; мне требовалось гораздо больше сил и времени, чтобы привести ее в порядок. Я лишь не давал ей отравить мои внутренности, но работать она не могла. В моих венах уже накопилось немало яда, и остатки сил уходили на борьбу с ним. Я понимал, что долго не продержусь.

– Он не больше якшается с демонами, чем вы сами, – сказал Иисус. – Вы неправильно интерпретировали его действия и причинили вред тому, кому следовало помочь.

– Кто ты такой?

– Я Иисус Христос.

Они даже не моргнули.

– Отойди в сторону, или мы тебя убьем.

– Не убий, джентльмены.

Один из каббалистов – не Иосиф – вытащил нож и угрожающе им взмахнул.

– Мы не шутим, безумец. Не стой на нашем пути.

– Дайте мне сначала поговорить с Аттикусом О’Салливаном.

– Ты сам напросился, – прорычал каббалист, шагнул вперед и ударил Иисуса в плечевой сустав – не смертельное ранение, но явно избыточное, если ты просто хочешь, чтобы кто-то отошел в сторону.

Я услышал, как рвется ткань рубашки, потом звук входящей в плоть стали; однако Иисус не отшатнулся и никак не показал, что получил ранение, если не считать того, что из его плеча торчал нож. С тем же успехом каббалист мог вонзить лезвие в деревянный столб.

– Истинно говорю, это было чрезвычайно грубо, – сказал Иисус. – Я начинаю думать, что вы не чтите завет.

Он спокойно вытащил нож из плеча, так мы обычно извлекаем зернышко, застрявшее между зубами. Он был неуязвимым и для заклятия, наложенного на рукоять, как и я. Лезвие вышло легко, без малейших следов крови; я это заметил, когда Иисус небрежно бросил его на землю.

– Кто ты такой? – резко спросил Иосиф Бялик. – Ты демон?

– Едва ли, – ответил Иисус. – Скорее наоборот. Я ведь тебе уже сказал. Но словам больше никто не верит. Полагаю, ты захочешь получить видимое доказательство.

Надо мной возник новый источник света – не жаркий, но яркий, – я прищурился и увидел, что белый сияющий круг повис над головой Иисуса и начал подниматься в воздух. Тут я с некоторым опозданием сообразил, что в воздух поднимался сам Иисус. Я опустил глаза – его кеды оторвались от земли. Он левитировал.

– Я христианский бог, – терпеливо объяснил он. – Пророк вашего народа, раввин Иосиф. Я еврей. Ты не подождешь немного, чтобы послушать меня? Я обещаю, что мистер О’Салливан никуда не уйдет.

Несколько секунд все молчали. Не каждый день удается увидеть парня в одежде хиппи с нимбом вокруг головы, парящего над землей. Тут требуется время, чтобы это дерьмо уложилось у тебя в голове, в долговременной памяти.

– Мы выслушаем, – сказал раввин Иосиф, пытаясь осмыслить увиденное.

Демоны не могут создавать нимб – это против правил. На такое способны ангелы, но они не из тех, кто станет лгать и представляться тем, кем они не являются. Иисус кивнул и спустился на землю. Как только его кеды коснулись булыжников, он выключил райский неон.

– Ты почувствовал следы магии моего друга в тех местах, где побывали демоны, но вместо того, чтобы подумать, что он мог с ними сражаться – а именно так все и было, – ты решил, что он их призвал.

Далее Иисус объяснил, что портал в ад открыл Энгус Ог в горах Сьюпестишен, а я не только вернул обратно в ад почти всех демонов, но и позаботился о падшем ангеле Базазеле.

– Но он дружит с вампиром и стаей оборотней! И с ведьмами! – заявил раввин.

Я решил, что мне – несмотря на слабость – пора вмешаться.

– Сегодня вечером я уберу отсюда вампира и альфа оборотня, – сказал я. Технически, правда. «Молоты Бога» поймут, что я собираюсь их убить, но именно по этой причине я так люблю двусмысленности. – Во всяком случае, если у меня будут силы.

– Вот, видите? – спросил Иисус. – Вы преследуете человека, который играет за нашу команду. Он предложил угостить вас пивом, а вы попытались его убить.

– Возможно, они своего добьются, – поморщившись, сказал я. Я больше не мог подавлять боль; остатки магии уходили на борьбу с ядом в крови. А пелена боли мешала сосредоточиться. – Послушай, сын человеческий, ты мне не поможешь немного?

– Пожалуйста, прояви терпение, Аттикус, – ответил он. – Я должен получить ответ от раввинов прежде, чем продолжить. Готовы ли вы, господа, оставить этого человека в покое сейчас и в будущем? Он всем нам оказал большую услугу.

Все раввины посмотрели на Иосифа. Именно он привел их сюда. Он же с ненавистью уставился на меня. Иосиф Бялик не хотел меня отпускать. Или не желал признать, что совершил ошибку. Однако ему никак не удавалось найти причину, по которой он мог и дальше меня преследовать. Что ему оставалось делать – назвать Иисуса лжецом прямо в лицо?

– Здесь будет война вампиров за территорию, – сказал я в качестве предложения о мире. – Возьмите сегодняшнюю газету, и вы увидите, что она уже началась. Если вы хотите убивать злобных приспешников темного властелина, то в ближайшие несколько недель их тут будет полно.

Все раввины заметно оживились. Они кивали головами, их глаза загорелись. Вероятно, под черными куртками они прятали деревянные колья.

Иосиф понял, что он больше ничего не может сделать.

– Ладно, – проворчал он. – Я полагаю, этот человек не имеет отношения к аду. Мы займемся другими целями.

– Превосходно! – засиял Иисус. – А теперь отправляйтесь и насадите на колья вампиров. Особенно блестящих эмо.

Иосиф и остальные раввины переглянулись и недоуменно посмотрели на Иисуса.

– Не имеет значения, – сказал Иисус, небрежно махнув рукой. – Идите с миром.

Двое наклонились, чтобы подобрать ножи, но Иисус потребовал, чтобы они их оставили в качестве жеста доброй воли.

«Молоты Бога» повернулись и пошли прочь, как раз в тот момент, когда послышались сирены – патрульные машины уже въезжали на парковку. Раввины не попрощались и не извинились за испорченный ленч. Они даже не сказали Иисусу, что были рады с ним познакомиться.

Иисус посмотрел им вслед, потом хлопнул в ладоши и оставил их сложенными перед собой.

– Хорошо. Ну, они, несомненно, построились в правильный боевой порядок, не так ли? Искусные волшебники, но с ошибочным отношением к делу. Давай уйдем подальше от полиции, чтобы спокойно поговорить.

Он наклонился и поднял все серебряные ножи, в том числе и тот, на котором была моя кровь, но последний кинжал оставил торчать у меня из спины. Сначала я посчитал это колоссальной ошибкой. А затем, когда он взял меня за левое запястье и потащил по булыжникам в сторону отеля «Темпе мишн палмс», сообразил, что у него на уме. Во мне вспыхнула новая боль, и я почувствовал, как что-то рвется в моем плече – в том месте, куда вошло лезвие ножа. На несколько минут я потерял сознание.

Я пришел в себя, и оказалось, что я сижу во дворе отеля. Сюда можно было попасть, минуя вестибюль, но я все равно не понимал, почему на нас никто не обращает внимания. Неужели никто не заметил, как один мужчина тащит другого через двор? Даже если предположить, что я был пьян, торчащий из моей спины нож должен был вызвать соответствующую реакцию. Иисус заметил мой недоуменный взгляд.

– Мои действия иногда бывает трудно объяснить. Давай не будем больше к этому возвращаться.

Я поморщился от боли, которая напомнила, что мои проблемы никуда не делись – нервы стучали в мозг и говорили: «Эй! Ты нас слышишь? Это дерьмо вызывает боль». Я был полностью опустошен; не мог ослабить боль, не мог себя исцелить.

– А я думал, что мы приятели, – сквозь стиснутые зубы с трудом проговорил я.

– А мы и есть друзья. Но боль часто бывает поучительной, в то время как пиво и виски – нет. Называй ее трудной любовью.

– Хорошо, хорошо. Так в чем заключен урок? Я слушаю.

– Я хочу, чтобы ты подумал, как сюда попал, Аттикус. Какие решения привели тебя к данному моменту – когда тебя чуть не убили охотники? Пройди обратно по причинам и следствиям.

Это не заняло у меня слишком много времени. Я уже думал об этом в Маг Мэлл.

– Все началось в тот момент, когда я решил перестать убегать и убить Энгуса Ога – если получится.

Иисус кивнул:

– Верно. Когда ты решил убить бога, ты положил начало серии событий, которые едва не привели тебя к смерти. Если бы ты остался кротким, то унаследовал бы землю…

– Что?

– Нет, дай мне закончить. А теперь, когда ты убил норн – да, я знаю, – ты даже не представляешь, какие варианты будущего лежат перед тобой. Реакция на твой поступок еще даст о себе знать, и ты заплатишь по счетам, как платишь сейчас за Энгуса Ога. Убийство Тора только все осложнит, Аттикус. Сильно осложнит. Со всей серьезностью говорю тебе, что существует очень мало путей, на которых ты можешь уцелеть, а твоя сделка с Морриган останется в силе. И столь же мало вариантов для спасения всего мира, Аттикус. Ты меня слышишь? На кону весь мир — этот мир. Убийство Энгуса привлекло к тебе внимание «Молотов Бога». Кто знает, кого ты привлек, когда расправился с норнами?

– Могу поспорить, что у тебя есть идеи, – сказал я.

– Ну да, у меня есть, вот почему я здесь, – чтобы тебя предупредить, мой друг. Ты спустил с привязи важный аспект Судьбы, и она редко выбирает более мирный и разумный путь, когда у нее появляется возможность преследовать собственные цели. Пожалуйста, не ухудшай положения. Убийство Тора приведет в действие силы, которые непостижимы для тебя. Боль, которую ты чувствуешь сейчас, приятный массаж по сравнению с тем, что тебя ждет, если ты будешь и дальше следовать этим гибельным путем.

Я едва заметным кивком дал понять, что все понял. Даже дышать было больно. И просто сидеть. Больно сохранять сознание.

– Урок принят? – спросил Иисус.

– Да, – прошептал я.

– Хорошо. Тогда это тебе больше не потребуется.

Иисус встал со стула, наклонился надо мной и вытащил нож из моего плеча.

– А-а-а-ах!

– Ути-пути, какой нытик, – проворчал он. – Это всего лишь рана плоти, как сказал бы Чёрный Рыцарь. Вставай.

– Подожди. Неужели ты только что цитировал «Святой Грааль»?

– А почему нет? Это был вдохновляющий фильм. – Он подмигнул мне. – А теперь вставай.

– Ты хочешь сказать, что божественное вдохновение? – спросил я.

Иисус закатил глаза.

– Иногда для разговоров с тобой требуется терпение Иова. Пойдем, я пытаюсь помочь. Он поднял меня на ноги, потянув за левую руку и вызвав новый отчаянный вопль.

– Помни об этом в следующий раз, когда тебе захочется проявить мужество при встрече с богом.

– Почему бы не позволить мне умереть, если я так опасен? – спросил я, тяжело опираясь на его плечо.

– Потому что ты единственный, кто способен предотвратить один из худших приближающихся катаклизмов.

– Каких катаклизмов?

– Я не могу тебе сказать. Это было бы обманом. А теперь помолчи.

– Что-то ты вдруг раскомандовался?

– Не очень много от этого пользы, верно? – проворчал Иисус. – Ты все еще не можешь заткнуться. Стой спокойно.

Иисус положил руку на изуродованное левое ухо, и мое тело наполнило приятное тепло. Боль растворилась, и я почувствовал, как мои мышцы срастаются без малейших возражений. Почка исцелилась, а токсины просто исчезли из моей крови. Он даже убрал дыры в моей куртке. Ко всему прочему, левое ухо стало как новенькое.

– Вау, получилось гораздо легче, чем с Морриган, исцелившей мое правое ухо, – сказал я. – Благодарю. Серьезно.

Он засиял и обнял меня, и это получилось куда искреннее, чем наше первое мужское объятие при встрече.

– Всегда пожалуйста. Спасибо тебе за ленч и выпивку, – многозначительно сказал он, кивая головой в сторону «Рулы Булы», имея в виду, что я еще не расплатился. – И заранее спасибо за разумные решения в будущем.

Я начал хохотать, и Иисус склонил голову набок.

– Что тут смешного?

– Когда меня в следующий раз спросят, спас ли меня Иисус, я смогу вполне правдиво ответить утвердительно. Я могу сказать, что ты мой спаситель. И они так интерпретируют мои слова, что это будет полный восторг.

Иисус вздохнул и покачал головой – ну, что с них возьмешь, мальчишки всегда остаются мальчишками.

– Друиды, – сказал он, а потом показал за мое плечо: – Смотри, сюда идут полицейские.

Я обернулся, но никого там не увидел.

– Ладно, ты меня поймал, – признал я. – У тебя отлично получилось.

Однако Иисус не шутил. Через мгновение два офицера вышли из коридора, ведущего в «Рула Була», и сразу увидели меня посреди двора.

– Сэр, – сказал первый из них, – нам нужно с вами поговорить.

Во дворике «Темпе мишн палмс» есть несколько заросших травой участков, где росли пальмы. Я шагнул на один из них и улыбнулся полицейским, одновременно черпая энергию земли, чтобы зарядить медвежий амулет. И прежде чем они могли задержать меня для долгих часов допросов, я задействовал заклинание невидимости и дал деру, оставив их изучать собственные темные очки – неужели они такие грязные?

Однако я не забыл о своих обязательствах, вернулся в «Рула Була» через другой вход и быстро расплатился с Флэнаганом, оставив ему щедрые чаевые. Я понимал, что сейчас мне необходимо всячески улучшать свою карму.

Глава 12

Есть такие события, которые никогда не повторятся, сколько бы ты ни прожил. Первый сын не может родиться дважды; невинность теряется раз и навсегда, ее больше не найти; невероятное благоговение, которое ты испытываешь, положив ладони на ствол гигантской секвойи, не сравнится ни с чем. Другие моменты ускользают от нашего внимания, мы бываем чем-то заняты и не в состоянии оценить величие происходящего, пока не становится слишком поздно, и тогда нам остается лишь сожалеть, что мы обращали недостаточно внимания на настоящее.

Я сам всегда сожалею об утраченных возможностях попрощаться с хорошими людьми, пожелать им долгой жизни и совершенно искренне сказать: «Стройте, а не разрушайте; сейте добро и пожинайте его; и улыбки станут расцветать, когда вы проходите мимо, я буду помнить вашу доброту и делиться ею, когда возникнет подходящая возможность, чтобы ваша жизнь утоляла жажду и несла успокоение в дни засухи и тревоги». Слишком часто я не произношу нужных слов, а вместо них говорю что-то вроде: «Потом, чувак!», чтобы еще через какое-то время понять, что никакого «потом» не будет. Я не хотел, чтобы так случилось с вдовой Макдонаг.

Но когда я подходил к ее дому, я понял, что момент прошел. Вдова не сидела у себя на крыльце и не приветствовала меня улыбкой. И даже несмотря на ярко-желтую краску, дом казался немного заброшенным в ее отсутствие. Звонок, а потом и стук в дверь ничего не изменили. Внутри не горел свет – обычно она зажигала его даже в полдень, – поэтому я сказал себе, что она вышла прогуляться. Обеспокоенный тем, что лишился шанса попрощаться, я взял газонокосилку и подравнял траву на лужайке, дожидаясь ее возвращения. Когда я закончил, а она так и не вернулась, я взял садовые ножницы и привел в порядок грейпфрутовое дерево, опасаясь, что если она не вернется до наступления сумерек, мы можем больше не увидеться. Получалось, что последними словами, которые она от меня услышала, станут «до скорой встречи», произнесенные мной в среду, когда я оставил у нее Оберона. Эта фраза была таким неудачным прощанием, что я внутренне поморщился от мысли, что уже ничего не изменить.

Она появилась после четырех, ее привезла миссис Мерфи в тяжелом минивэне. Миссис Мерфи, соседка вдовы, которая считала меня обычным панком из колледжа, облегченно вздохнула, увидев меня на подъездной дорожке. Она выглядела опустошенной, потому что четверо ее детей ужасно шумели в задней части минивэна, и она опасалась оставлять их одних даже на короткое время, требовавшееся, чтобы помочь вдове выбраться из машины.

– Спасибо, – сказала она, когда я распахнул дверцу и подал вдове руку.

Миссис Мерфи уже успела развернуться, когда мы сделали всего три шага, из чего я сделал вывод, что кто-то в минивэне ужасно хотел добраться до туалета.

– Слава Господу, что ты здесь, Аттикус, – слабым голосом сказала вдова, которая выглядела хрупкой и сгорбленной, щеки ввалились, в глазах застыла невероятная усталость. – Девочка Мерфи добрая душа, но у нее растет настоящая банда, если тебя интересует мое мнение.

– Ну, они хотя бы ирландская банда, – заметил я. – А ведь могли быть британцами.

– О, нам следует ценить то хорошее, что у нас есть, верно? – негромко рассмеялась вдова, и, казалось, смех вернул ей силы. – Я вижу, ты подстриг лужайку и привел в порядок дерево. Ты хороший парень. – Она погладила меня по плечу. – Спасибо тебе.

– Не стоит благодарности, миссис Макдонаг.

Она положила руку мне на плечо для опоры.

– Ты не поможешь старой леди подняться на крыльцо? Я уже не такая проворная, как прежде.

– Конечно, миссис Макдонаг. – Она явно берегла левую ногу, когда мы медленно направлялись к ее любимому креслу. – Где вы были? Я вас не видел после последнего визита.

– Я несколько дней провела у проклятого доктора. Он тыкал в меня иголками и чем-то просвечивал, а потом взял кучу денег, чтобы сообщить, что со мной не все в порядке, о чем мне было прекрасно известно до того, как я вошла в двери его кабинета.

– А что не так?

– Я старше Мафусаила, вот в чем проблема. Мое тело разваливается, Аттикус. Оно говорит мне, что устало так долго быть сексуальным, хи-хи.

– Серьезно, миссис Макдонаг, в чем дело?

– Никаких дел нет. – Она тихонько застонала, когда я помог ей опуститься в кресло и дать отдых ногам. – Я не стану тебя грузить своими проблемами. Список моих болезней растянется на несколько миль в длину, и лучшим лекарством для меня будет беседа о чем-то другом. Ты выпьешь со мной стаканчик ирландского виски?

– Конечно, сегодня у меня есть немного свободного времени, и я с радостью проведу его с вами.

Вдова радостно улыбнулась, и в глазах у нее заблестели слезы благодарности.

– Умница. Я дам тебе ключи.

Она выудила из сумочки и протянула мне ключи, я вошел в дом и налил два стакана «Таламор дью» и добавил в них лед.

– О, замечательно, – сказала вдова, забирая у меня стакан, который я ей протянул, потом сделала глоток и вздохнула, восстанавливая душевное равновесие. – Аттикус, мне нужно кое-что тебе сказать. Не думаю, что я еще долго пробуду в этом мире. Скоро я воссоединюсь с Шоном, да упокоит Бог его веселую душу. Сейчас каждая моя третья мысль о могиле. – Она посмотрела на меня над стаканом с виски. – Так написал тот парень, Шекспир, верно?

– Да, так и есть. Вы перефразировали Просперо из «Бури».

– Хм-м-м. Полагаю, он был единственным британцем, достойным молока, которое он сосал из груди своей матери. Мудрый человек.

– Не стану с вами спорить, – согласился я.

– Ну, я хочу сказать тебе, что ты стал для меня настоящим благословением в моем старческом маразме. Я благодарю бога и молюсь за тебя, хотя ты не веришь в нашего спасителя.

– О, я верю в него, – поправил я вдову. – Я знаю, что он способен творить чудеса. – Я подумал о своих исцеленных ранах, о размноженной рыбе с картошкой фри и футляре для гитары, полном долларовых купюр. – Просто я ему не поклоняюсь.

Вдова удивленно на меня посмотрела.

– Ты белая ворона, парень. Иногда я не знаю, что о тебе и думать.

– Вы знаете обо мне все, что нужно знать. Иисус был и остается реальным. Держитесь за эту мысль и не отказывайтесь от нее.

– Я держалась за нее всю мою жизнь, Аттикус. И не собираюсь отказываться сейчас.

– Хорошо.

– Скоро ко мне приедут дети, они рассчитывают, что я в последний момент изменю завещание в их пользу. Теперь они начнут со мной нянчиться, если я проживу достаточно долго. Но если я свалю отсюда раньше, ты ведь им сообщишь? Я оставлю номера их телефонов на холодильнике.

– О, – я опустил глаза. – Миссис Макдонаг, я не думаю, что сумею это сделать. На самом деле, я пришел с вами попрощаться.

Она поставила стакан и пристально на меня посмотрела.

– Попрощаться?

– Я отсюда уезжаю, – сказал я. – Конечно, я планирую вернуться, но существует шанс, что этого не произойдет, поэтому сначала я хотел кое-что вам сказать.

– И куда ты направляешься, мальчик? Ведь ты, кажется, только что вернулся?

– Да, мне предстоит другая работа, опаснее первой. Оберон пока останется с Грануаль, и их несколько дней не будет, но когда она вернется, то оставит его с вами, если вы не против.

– Ну и как долго ты будешь отсутствовать?

– Не меньше недели и не больше трех месяцев. Если по истечении этого времени я не вернусь, то не вернусь совсем.

– О, я буду о тебе беспокоиться, – заволновалась вдова. – Например, стану смотреть «Колесо фортуны», какой-нибудь болван купит гласную букву, и она окажется «А», и я начну спрашивать себя, где сейчас безумный мальчишка Аттикус и какие страшные вещи его окружают.

– Раньше вы не считали меня безумным, – заметил я.

– Ну, это было до того, как ты начал терять уши, а потом их отращивать – да так быстро, как проклятые зверюшки из рекламы «Чиа Пет».

– Ха! – улыбнулся я.

– Да, неужели ты думал, что я ничего не заметила? Возможно, моя нога уже не хочет ходить, но с глазами у меня все в порядке.

– С вами вообще все в порядке, миссис Макдонаг, – сказал я, и моя улыбка была горькой и сладкой одновременно. – Вы редкая девушка.

– Чушь, я уже давно не девушка.

– В сердце. Ваша душа столь же легка, как цветочный лепесток, а сознание ясно, точно кристалл.

– О, ты очень сильно преувеличиваешь, мой мальчик. – Вдова рассмеялась.

– Может быть, – не стал спорить я, покачивая головой и уклоняясь от прямого ответа. Мы послушали, как на грейпфрутовом дереве воркуют голуби – в течение нескольких биений сердца, – а потом я обратился к ней, и мои слова прозвучали исключительно серьезно: – Знакомство с вами для меня честь. И это не ложь, даже не благородная ложь. Я знал очень многих людей – вы же понимаете? Тысячи и тысячи за свою долгую жизнь. И вы… Мир стал лучше из-за того, что в нем жили вы. Вот что я хотел вам сказать.

Вдова протянула руку и погладила меня по плечу.

– О, Аттикус, так мило, что ты произнес эти слова.

Я накрыл руку вдовы ладонью и сжал ее. Потом вздохнул, расслабился и насладился холодным огнем виски со льдом, пролившимся в мое горло.

Достойное прощание принесло мне некоторое умиротворение. Это была в некотором роде своеобразная связь, лишенная магии земли, но все равно доказывавшая, что в мире еще существует волшебство.

Глава 13

Время, которое я провел с вдовой, пролетело очень быстро. Я оставался с ней до заката, а потом мне позвонил Лейф. Они с Гуннаром заехали за мной в дом вдовы на взятом в аренду «Форде мустанге Дж.Т», потому что втроем мы бы не влезли ни в одну из их спортивных двухместных машин. Я заметил, что машина была черной, а не серебристой: очевидно, за нее платил Лейф.

Эта неожиданная сцена заставила меня заскучать об Обероне. Он бы обязательно прокомментировал строенную смертельную схватку в машине: Промышленный Освежитель Воздуха против Мокрой Псины и против Аромата Древнего Трупа. Я пожелал вдове всего хорошего, расцеловал ее в обе щеки и уселся на маленькое заднее сиденье. Волосы на затылке Гуннара уже встали дыбом.

– Пристегнись, он ездит, как безумец, – посоветовал он.

Они с Лейфом оделись более практично, чем накануне вечером, но оба умудрились выглядеть немного смешными и оторванными от жизни. Гуннар не стал надевать серебристую одежду, вероятно потому, что в ближайшее время не собирался встречаться ни с кем из Стаи. На нем были сине-белая полосатая футболка, плотно обтягивавшая грудь и плечи, джинсы и тяжелые коричневые ботинки, какие носят строительные рабочие.

Лейф выглядел превосходно – черная кожаная куртка, черная футболка и черные джинсы, – но только пока дело не дошло до обуви. Он заправил джинсы в армейские ботинки с ребристой подошвой и молнией сбоку, доходившие до середины икры. Без ботинок он вполне мог бы сойти за хиппующего дизайнера компьютерной графики; а так выглядел, как стареющий фанат панк-рока, который не понимает, что времена его революционной молодости давно остались позади. Кроме того, я впервые увидел на нем ювелирные украшения: цепочку с серебряным кулоном превосходной работы, болтавшимся на груди. Это был молот Тора, древний языческий символ, такие одно время носили в Скандинавии, как христиане носят кресты.

– Мистер Магнуссон хотел сказать, что маньяки водят, как вампиры, – объяснил Лейф. – Достопочтенный глава нашей юридической фирмы не может отдать должное моему вождению.

– Ты о чем? Я уже отдал тебе должное за то, что ты четыре раза проехал на красный свет, – ответил Гуннар.

Лейф его проигнорировал.

– Куда едем? – спросил он у меня.

– Сверни к моему дому; мне нужно захватить колчан со стрелами.

– Ладно, – сказал Лейф, слегка увеличил скорость, мы покатили вперед не быстрее катафалка, и я не сдержал улыбки.

Он хотел кое-что доказать Гуннару, и я не сомневался, что он будет ползти, как улитка, пока оборотень не попросит его ехать быстрее.

Когда мы оказались на Одиннадцатой улице, Гуннар уже практически потерял терпение, но я был рад, что мы ехали медленно. Как только мы свернули за угол, Лейф затормозил и посмотрел вперед. Они с Гуннаром что-то почувствовали. Я включил очки фейри и сразу увидел, что кто-то, обладающий сильной магией, пытается что-то сделать с моим домом. Магический спектр показывал мне сияющего гуманоида, который стоял возле мескитового дерева и взмахами рук поощрял плющ, чтобы тот поскорее выбрался из земли и поглотил мой дом. Судя по количеству белого шума в ауре, вероятно, он был богом. Впряженные в колесницу два леопарда, поджидавшие хозяина, навострили уши, заметив нас. В их аурах я также обнаружил присутствие магии.

– Послушай, Лейф, ты знаешь, я подумал, что прекрасно обойдусь без стрел. Разворачивайся и увози нас отсюда.

– А это?..

– Не произноси его имени. Это римское божество виноделия.

– Что он здесь делает? – прорычал Гуннар.

Лейф развернул «мустанг» и повел его, как вампир. Шины громко завизжали, когда мы выскочили на Рузвельт-стрит, леопарды зарычали, сияющая белая фигура повернулась и увидела нас. Вот вам и попытка незаметно сбежать.

– Очевидно, он пришел за мной. Он…

– Куда едем? – перебил меня Лейф.

– Выезжай на автостраду Ю.С. 60 и двигайся на восток.

Лейф нажал на педаль газа, и мы помчались на юг, в сторону автострады, превышая все ограничения скорости, однако я успел бросить последний взгляд на Одиннадцатую улицу, выключил очки фейри, и белая фигура превратилась в Вакха, который прыгнул к своей колеснице. Он не был похож на изнеженного молодого красавчика, каким его изображали Караваджо и Тициан, и совсем не напоминал толстенького ребенка с картин Гвидо Ренни; скорее, этот Вакх сошел с полотна Пуссена «Мидас и Вакх», вот только его кожа была пятнистой от безумия, а в глазах горела ярость. Возможно, в хороший день он выглядел бы более гладким и двуполым, но только не сейчас; нас посетил первозданный аватар звериного гнева, на шее у него выступали напрягшиеся жилы или лозы, я не смог разглядеть как следует.

– Думаю, нам предстоит гонка колесниц, парни. – Я очень гордился, что сохранял полное спокойствие.

На самом деле, мне безумно хотелось закричать: «ДАВАЙ! ПРОКЛЯТЬЕ! ДАВАЙ! ДАВАЙ!» Давай! Но мы трое считались крутыми парнями. И на кону стояли не только наши жизни, но и тестостероновые баллы. Никто из нас не стал бы выказывать тревогу – в противном случае остальные стали бы безжалостно над ним потешаться.

– Как далеко? – спросил у меня Лейф. – До того места, где мы сменим миры.

– Около часа или двух. – В окрестностях Феникса нигде ближе не имелось здорового леса. – Всё зависит от того, как быстро ты поведешь машину.

Вампир рассмеялся и еще больше прибавил скорость.

– Ну все, мы обречены, – сказал Гуннар.

Он произнес эти слова с совершенно невозмутимым видом – очевидно, он критиковал вождение Лейфа, а потому не мог потерять тестостероновые баллы.

Лейф рванул руль влево, и мы вылетели на Тринадцатую улицу, идущую в сторону Милл-авеню, которая выведет нас на Ю.С. 60, и уж там он сможет оторваться по полной.

У меня не было даже мысли о том, чтобы сражаться с Вакхом. В отличие от норвежских богов или Туата Де Дананн, Олимпийцы (как греческие, так и римские) истинно бессмертны, и их невозможно убить – только доставить определенные неудобства. Это давало им преимущество при любой ссоре. С моих губ, непрошеные, слетели подходящие случаю сентиментальные строки:

«Садись на лучшего коня, мой мальчик; я научу тебя, как быстрым бегством спастись. Иди, не медли. Бог с тобой!»[20] Я цитировал «Генриха VI», часть I. Гений Шекспира таков, что у него есть что сказать по любому поводу – даже в тот момент, когда ты убегаешь от римского бога на «мустанге».

Лейф бросил на меня раздраженный взгляд и имитировал ворчливый голос старого Капулетти:

– «Да, как же, как же! Мальчишка дерзкий ты! Вот как! Смотри, чтоб пожалеть потом не привелось!»[21]

Он не возражал против цитат, но сейчас, когда на кону стояла наша жизнь, дуэль шекспировских цитат показалась ему неуместной.

– Неужели ты подумал, что я собирался вызвать тебя на поэтическую дуэль, пока ты занят, спасая нас от неприятностей? – спросил я. Мне бы следовало извиниться и закончить на этом, но я не утерпел и процитировал идеально подходившую к случаю строку из Гамлета: – «Принц, такого предмета не было в моих мыслях»[22].

Гуннар застонал и закрыл лицо руками. Он знал, к чему это приведет.

Несмотря на все попытки Лейфа увеличить скорость, Вакх нагонял нас по воздуху – оказалось, что его проклятые леопарды умеют летать – и поравнялся с нами, когда мы сбросили скорость, чтобы свернуть на Милл. Мы услышали, как они взревели, и Вакх к ним присоединился, чтобы мы сошли с ума от страха. Если бы мы были уязвимы для подобной магии, то сразу обделались бы по полной. Когти заскребли по крыше «мустанга», когда мы поворачивали на перекрестке.

– «Боже, что за шум?»[23] – с усмешкой сказал Лейф, входя во вкус ситуации – мрачный фатализм подсказывал, что мы вполне можем напоследок насладиться процессом.

И все же я аккуратно вытащил Фрагарах из ножен – на случай, если крыша не выдержит и мне придется отражать удары сверху. По затылку Гуннара пошли волны – его волк стремился вырваться наружу. Ему совсем не нравилось сидеть на пассажирском сиденье, надеясь, что мы сможем сбежать от бога.

Последовало еще несколько душераздирающих ударов когтей о металл, потом мустанг вырвался вперед, благодаря тому что Лейф полностью выжал педаль газа.

– Надеюсь, ты купил полную страховку, – сказал Гуннар.

– Конечно! – ответил Лейф. – Ты думаешь, я маньяк?

Сзади возмущенно гудели недовольные водители, которым приходилось жать на тормоза при виде черного «мустанга», который преследовала воздушная колесница. Вне всякого сомнения, свидетелям придется прописать серьезное лечение алкоголем, когда они доберутся до дома.

Вот-вот должен был разразиться настоящий хаос, и Лейфу это нравилось. Он нажал на сирену и замигал фарами, чтобы заставить других водителей уступать ему дорогу.

– «Скажи: готов я с любой неодолимой силой биться и победить»[24], – принялся он хвастаться, принимая роль Лигария из «Юлия Цезаря».

Упоминание Рима позволило мне процитировать идеально подходившую к ситуации строку из «Антония и Клеопатры».

– «Весь опухший ото сна красноглазый бог вина!»[25] – сказал я, и это заставило Лейфа поморщиться, признавая, что в данном случае я его превзошел.

Он ругал себя за то, что не вспомнил эту строчку первым, если он вообще ее знал. Я сумел нанести точный удар – и весьма чувствительный, – так что ему будет очень непросто ответить.

Однако нам не удавалось оторваться от Вакха. Всякий раз, когда наша скорость падала до пятидесяти миль в час, его леопарды пытались пробраться внутрь «мустанга» через крышу. Вакх не является богом войны; он носит тирс с сосновой шишкой на конце, им ничего не пробьешь – разве что туалетную бумагу. Тем не менее все знают про грубую силу Вакха и его вакханок, и если ему удастся вступить с нами в сражение, нам будет трудно сохранить свои конечности в целости. Перед въездом на автостраду загорелся красный свет. На каждой линии скопилось по четыре машины, и Лейф не мог проскочить между ними.

Вампир указал на возникшее впереди препятствие.

– У нас проблемы. Нам лучше разделиться, – сказал он мне, – выйди из машины, а когда он на тебя нападет, мы с Гуннаром атакуем его сзади, хорошо?

Я повернулся на сиденье, чтобы посмотреть на преследователей. Леопарды частично закрывали Вакха, и у меня появилась идея.

– Нет, я думаю, что сумею заставить его притормозить.

Сосредоточившись на шишке на тирсе, которым Вакх размахивал над головой, я связал ее и мех между глазами одного из леопардов. Зверю это вреда не причинит, но создаст ему определенные проблемы. Когда я завершил заклинание, Вакх отвлекся, потому что никак не ожидал, что тирс выскочит из его руки и окажется ровно между глазами леопарда. Он выругался, когда тот взвыл и принялся бить себя лапой по голове, в то время как другой продолжал мчаться вперед, из-за чего колесницу развернуло в воздухе. Чтобы положить конец неразберихе, Вакху пришлось опуститься на землю, и он оказался позади нас, пока мы тормозили перед красным светом вместе с потоком машин.

Лейф и Гуннар обернулись, как только мы остановились, и увидели, что Вакх пытается разобраться с очень рассерженной парой больших кошек.

– О-йо, котяки сильно злые! – сказал я и повернулся, чтобы посмеяться вместе с моими спутниками, но оба бросали на меня свирепые взгляды.

– Что? – спросил я.

Лейф погрозил мне пальцем и сказал тихим угрожающим голосом:

– Если ты мне скажешь, что я должен говорить, как неграмотный слабоумный, чтобы соответствовать этому обществу, я тебя ударю.

– А я выдерну твою бородку, – добавил Гуннар.

– Гляньте, чего там деется, покеда вы два трепетесь, – объяснил я им. – Вам не надо быть котейками, чтоб треп был.

Лейф сжал кулак, и я поднял руки.

– Ладно, ладно, прекращаю! Кстати, уже зеленый.

Он тряхнул головой, посмотрел вперед и нажал на педаль газа.

– Как ты можешь переходить от Шекспира к бессмысленной болтовне, я просто не понимаю.

Я не ответил, потому что начал беспокоиться из-за леопарда. Он норовил поцарапать Вакха, который ухватился за сосновую шишку и выглядел таким злобным, что вполне мог оторвать ее вместе с мехом. Пока они не исчезли из вида, я изменил заклинание, связав шишку со лбом самого Вакха. Если ему так хотелось, он мог оторвать ее вместе со своей кожей. От его дикого воя задрожали стекла «мустанга», мы выскочили на автостраду, и я больше не видел Вакха и леопардов.

– Мы оторвались? – спросил Гуннар.

– Не думаю, что окончательно, – сказал я. – Вероятно, он достаточно умен, чтобы понимать, куда мы направляемся; прежде он уже имел дело с друидами. Он может полететь по прямой и опередить нас.

– Иными словами, – сказал Лейф, который уже и так на дикой скорости проносился мимо других автомобилей с водителями-людьми, – я должен ехать еще быстрее.

– Верно. Но с условием, что к концу нашей поездки мы останемся живыми и не получим ранений.

Мы постарались расслабиться, пока мчались до Сьюпериора, потом свернули на юг, на 177-ю автостраду, в сторону небольшого городка Винкельман. Когда за тобой гонится бог, трудно делать вид, что у тебя все в порядке, но настоящий мужской характер не допускает проявлений слабости. Мы говорили о других вещах, как если бы просто катались на машине, а не спасались бегством. Лейф развлекал нас рассказом о своих подвигах на стадионе и с большими подробностями поведал, как прикончил шестьдесят три вампира.

– Лучший способ устроить бойню в век электроники – лишить людей света, – начал он. – Я отключил не только трансформатор, обслуживавший целый квартал, но и запасные генераторы на стадионе. Из чего следовало, что камеры наблюдения не работали, человеческий глаз мог уследить только за отдельными фрагментами стремительных перемещений, а сотовые телефоны плохо снимают при слабом освещении. Таким образом, у меня появилась возможность спокойно перемещаться по стадиону и выбивать вампиров из Мемфиса по одному. Они совершили глупость, равномерно распределившись по всему стадиону, вместо того чтобы собраться вместе и занять надежную позицию. – Он довольно ухмыльнулся, глядя в зеркало заднего вида. – Юные и наивные стали жертвами опыта и вероломства.

– Но в газетах ничего не писали, что с телами убитых были какие-то странности, – заметил я. – Впрочем, наверное, их еще не обнаружили. Я уверен, что завтрашние заголовки будут захватывающими – а в Интернете наверняка можно прочитать уже сейчас. Тебя не беспокоит, что теперь факт существования вампиров станет известен общественности?

Лейф пожал плечами.

– Мое собственное существование остается тайной. А об остальном я буду беспокоиться, если вернусь.

– Когда, – поправил его Гуннар, – а не если.

– Брось, Лейф, – настаивал я на своем. – Одно или несколько тел вампиров поцелует солнце, и оно тут же сгорит. И это станет колоссальной уликой. Даже абсолютно некомпетентный коронер поймет, что тела мертвы уже много лет. Признай это. Ты только что сделал существование вампиров реальным фактом.

– Я ничего не намерен признавать. Они скажут, что во всем виноват пожар, который начался из-за воспламеняющихся газов или жидкостей. А коронер, который предположит, что тела принадлежат вампирам или другим необычным существам, тут же потеряет работу. То, что они обнаружат, будет засекречено или поднято на смех, а люди станут вовсю ссылаться на научные факты и демонстрировать скептицизм.

Я покачал головой.

– Должно быть, у тебя пара гигантских волосатых яиц, – сказал я, а потом добавил: – Если только они у тебя вообще есть. Скажи, Лейф, у вампиров есть яйца?

Гуннар не сумел сдержать смех.

– Аттикус? – осведомился Лейф.

– Да, Лейф?

– Ты получаешь мое разрешение отвалить.

Лейф сделал вид, что я ничего не говорил, и продолжал излагать свою историю, кульминацией которой стало убийство лидера гнезда мемфисских вампиров.

От Винкельмана мы отправились на юг по 77-й автостраде штата, и тут за нами увязался полицейский автомобиль, решивший остановить превысившую скорость крутую тачку. Лейф притормозил, убедился, что Гуннар перехватил руль, а сам открыл окно и высунулся наружу. Посмотрев назад, Лейф перехватил взгляд офицера и заколдовал его. Вскоре сирены стихли, и патрульная машина отстала.

Лейф убрал голову обратно в машину и потратил несколько секунд на то, чтобы привести в порядок растрепавшиеся волосы, пока Гуннар продолжал рулить с пассажирского сиденья. Я рассмеялся.

– Ты хочешь мне что-то сказать, мистер О’Салливан? – насмешливо спросил Лейф.

– Пожалуйста, не тревожься из-за своей внешности, мистер Хелгарсон, – ответил я. – Заверяю тебя, ты невероятный красавчик.

Гуннар хохотнул, а Лейф надменно приподнял подбородок.

– Я намерен игнорировать завистливые выпады уродливых мужчин, – заявил он.

– Он тебя имел в виду, Аттикус, – сказал Гуннар.

– Твоя мать говорила обо мне, – сказал я, и оборотень, разом потерявший чувство юмора, зарычал.

Я улыбнулся, но больше ничего не стал говорить, как и Лейф. Когда имеешь дело с оборотнями, нужно знать, где проходит граница.

Мы свернули налево, на Аравайпа-Роуд и проехали еще двенадцать миль, из которых последние восемь по гравию. Строго говоря, Аравайпа-Каньон-Уайлдернес не является лесом, там совсем немного дубов, ясеней или колючих растений, но это здоровый прибрежный ареал, способный поддерживать связь с Тир на Ног. Здесь живет более двухсот видов птиц, девять видов летучих мышей, обитают рыбы, родина которых штат Аризона, а также черные медведи, рыжие рыси, пустынные толсторогие бараны и коати. Деревья тут, как правило, широколистные, приятная смесь ольхи, ив, грецкого ореха, тополей и сикомор, и все растут на берегах не пересыхающей круглый год реки Аравайпа-Крик. Есть и настоящий лес, имеющий более прочные связи с Тир на Ног, немного ближе к Темпе, если брать по прямой, но на машине сюда можно добраться быстрее.

Мы вылезли из «мустанга», и Лейф оставил ключи в зажигании. Я усилил свое ночное зрение, снял сандалии и взял их в левую руку. Вход в заповедник перекрывала ограда, мы перепрыгнули через нее и побежали к реке. На обеих сторонах каньона встречалось совсем мало растительности; и только на дне она становилась особенно пышной.

– Как долго туда идти пешком? – спросил Лейф.

– Примерно милю, нам стоит сменить форму, – сказал я. – Следите за преследованием, ладно? – Мое восприятие окружающего мира, пока я оставался в человеческой форме, не могло сравниться с восприятием вампира и оборотня. – Я все еще думаю, что Вакх не отказался от погони.

Мы легко бежали сквозь ночь, и я на ходу заговорил с Сонорой, сообщив ему – или ей, как утверждала Грануаль, – что я надеюсь скоро вернуться.

Когда нам осталось преодолеть около полумили, Гуннар повернулся через плечо, и Лейф через секунду последовал его примеру.

– Он приближается, – сказал Гуннар.

– Все, заканчиваем с бегом! – сказал я. – Лейф, ты самый быстрый из нас на двух ногах. Ты сможешь нас нести?

– Я не знаю, куда бежать, – запротестовал он.

– Прямо вниз по каньону. Я скажу, когда нужно будет остановиться, а потом, парни, просто бросайте в него камни или делайте что-нибудь, пока я буду перемещать нас в другой мир.

Гуннару это не понравилось, но он понимал, что другого выхода нет, поскольку мы вряд ли смогли бы слишком долго опережать леопардов. Лейф легко забросил нас на плечи и помчался с максимальной скоростью, на какую был способен. Я сразу вспомнил о безумной скачке на спине Рататоска. И все же леопарды оказались немного быстрее вампира. Мы услышали их рев и победный «Ха!» Вакха. Лейф тут же сбросил нас, и мы с Гуннаром отлетели в сторону. Я больно ударился спиной о ствол тополя, но сразу вскочил, а ноги Гуннара запутались в ветвях ивы – или виноградной лозе. Вакх нас догнал и теперь с лицом, превратившимся в маску безумца, устремился вниз.

Однако разум всегда лучше безумия. И я через землю отправил послание Соноре:

//Друид нуждается в услуге /Предотврати быстрый рост растений/возле меня/ Сейчас/ Благодарность//

Гуннар выскочил из джинсов и туфель и превратился в волка. О футболке он не стал беспокоиться, решив, что для всех будет лучше, если она погибнет в процессе трансформации.

– Просто перекуси сухожилия кискам, – сказал я ему, дожидаясь ответа Соноры. – А с богом не связывайся.

Гуннар успел мне кивнуть, прежде чем его лицо удлинилось и превратилось в морду, а человеческое выражение исчезло.

//Услуга дарована// – ответил Сонора, и я отправил ему благодарность.

Колесница приземлилась, и Вакх спустил своих леопардов с римским эквивалентом: «Взять их!», а сам спрыгнул с колесницы и устремился вслед за ними. Леопарды прыгнули на Лейфа, который успел выпутаться из сбивших его с ног виноградных лоз, благодаря невероятной скорости вампира успел отскочить в сторону, и леопарды пронеслись мимо. Лейф сделал шаг вперед, чтобы вступить в схватку с богом вина – тот лишился тирса, но на лбу у него не осталось следов от сосновой шишки, что торчала там еще час назад, а Гуннар приготовился встретить пару леопардов.

– Просто отбрось его вверх по течению, Лейф; не пытайся меряться с ним силой! – крикнул я, когда Гуннар и леопарды вступили в бой, превратившись в массу меха, мелькающих когтей и зубов.

Вакх был не таким уж бездарным бойцом, если судить по стойке, в которой он встал перед Лейфом. Однако он никогда не встречался с вампиром, обладающим тысячелетним опытом в боевых искусствах. Лейф провел пару молниеносных джебов в челюсть, чтобы заставить Вакха отклониться назад, потом резко развернулся и ударом под колени усадил бога вина на задницу. Вакх не успел подняться, когда Лейф схватил его за ногу и дернул, не давая опоры для ответной атаки, развернул, как метатель диска, и швырнул на сотню ярдов вверх по склону каньона. Бог вина тяжело рухнул на скалистое русло, вероятно, даже что-то себе сломал. Какая досада.

Между тем Гуннар заставил захромать обоих леопардов, но и сам получил достаточно серьезные ранения. Хорошей новостью было то, что он исцелится, а леопарды смогут снова тащить колесницу только через некоторое время.

– Отличный бросок, – сказал я. – Пошли, мы уже совсем рядом.

Я взял джинсы и туфли Гуннара и свои сандалии, Лейф подхватил меня, и мы побежали дальше, ко дну каньона. Гуннар не отставал, в форме волка ему это было вполне по силам.

– Держись русла реки, если сможешь, – попросил я.

Лейф послушно повернул на указанный курс, что позволило мне бросить быстрый взгляд на Вакха. Объятый яростью олимпиец с трудом поднялся на ноги и сразу нас нашел. Одну руку он прижимал к пояснице, но тут же, прямо у меня на глазах выставил обе руки перед собой, явно собираясь призвать что-то из земли – вероятно, какие-то растения. Однако благодаря помощи Соноры ничего не произошло. Лейф продолжал спокойно бежать дальше, и я рассмеялся.

– Владыка Вакх, ты меня слышишь? – заговорил я на латыни спокойно и небрежно. – Кивни, если это так.

Вакх опустил руки и кивнул.

– Ты не убил ни одного друида лично и никогда не убьешь. Только ордам вакханок и римских легионеров удавалось с помощью Минервы расправляться с одинокими друидами. Возможно, твои приспешники когда-нибудь доберутся и до меня, и я знаю, что мне не по силам тебя прикончить, но признай, что в одиночку ты никогда не докажешь, что ровня мне. Земля подчиняется мне, сынок, а не второстепенному богу винограда и кубка. – И для постскриптума я перешел на английский: – Так что отсоси, сучий потрох.

Вакх даже не попытался дать внятный ответ. Он яростно взревел и бросился на нас. Однако он не обладал особой быстротой; бог вина был не резвее смертного, а ему предстояло преодолеть пару сотен ярдов.

– Найди мне хорошее дерево, Лейф, – сказал я.

Лейф тут же выскочил из русла и поставил меня на ноги у роскошной сикоморы. В отличие от фейри, которым необходим дуб, ясень или терновник, чтобы переходить из одного мира в другой, мне достаточно стоять на любом дереве, чтобы создать связь с Тир на Ног. Для меня не имело значения, сикомора это или секвойя; я нуждался лишь в здоровом лесе.

Задыхающийся, перепачканный кровью Гуннар присел на задние лапы рядом с нами.

– Хорошо, теперь оба одновременно коснитесь меня и сикоморы.

Я посмотрел на Гуннара, чтобы убедиться, что он меня понял.

Он отреагировал, приподнявшись на мощных задних лапах и положив одну переднюю мне на грудь, другую – на ствол сикоморы. Мне был необходим контакт с кожей, поэтому я ткнул пальцем в левую руку, в которой сжимал туфли и джинсы, а потом в его мех. Лейф небрежно положил одну руку мне на голову, другой коснулся сикоморы.

Я бросил взгляд вверх по течению реки, чтобы определить местонахождение бога. Вакх не слишком уверенно бежал к нам и почти совсем не смотрел под ноги. Он поскользнулся на заросшем мхом камне, и, как простой смертный, рухнул лицом вниз. Я рассмеялся, потому что знал, что он меня слышит, и мне хотелось, чтоб он понял: мне известно о его унижении. У нас оставалось вполне достаточно времени для перехода.

Чувствуя, что сейчас я ускользну, Вакх, не поднимаясь, закричал:

– Придет время, и я расквитаюсь с тобой за оскорбления. – Он с трудом сдерживал ярость. – Клянусь Юпитером, я лично разорву тебя на части, друид. Ты слишком зажился на свете.

– Возможно, я заслужил смерти, – не стал спорить я. – Но ты не заслуживаешь жизни. Само твое существование – лишь слабое эхо Диониса. Ты жалкая копия лучшего бога.

Я не дал ему шанса ответить, следуя принципу, что всегда лучше оставить последнее слово за собой. Закрыв глаза, я отыскал связь с Тир на Ног и перенес нас на землю фейри.

Глава 14

Обычно оборотни обладают иммунитетом к любой магии, кроме магии Стаи, но Гуннар перешел вместе с нами. Я не стал ему говорить, что у меня имелись некоторые сомнения на его счет. В любом случае, связь концентрировалась не на нем; я находился в центре и мог принести с собой то, что хотел. Гуннар расстался со своим обедом – мы с Лейфом сделали вид, что ничего не заметили, – но в остальном был в порядке.

Когда он немного пришел в себя, я посоветовал ему вернуться в человеческую форму, бросил туфли и джинсы и отвернулся, чтобы не видеть трансформации и самому не расстаться с ленчем.

В этой части Тир на Ног была ночь, как и в Аризоне, мы не могли сразу перейти в Надым, потому что там уже наступил рассвет, и Лейф с шипением превратился бы в жирный пепел. Но и оставаться в Тир на Ног нам не следовало; фейри не стали бы терпеть присутствие Лейфа и даже сейчас могли довольно быстро здесь появиться, почувствовав возникновение аномалии. Нам требовалось по просьбе Лейфа переместиться в лес, находящийся примерно в двадцати пяти милях от Праги, где у него будет пару часов до рассвета.

Гуннар оделся и заявил, что готов продолжать путешествие. Даже с учетом кровавых царапин на груди он выглядел лучше, чем в своей футболке. Он быстро исцелялся, но я видел, что оборотень подустал в процессе быстрых трансформаций, схватки и перемещений. Теперь ему предстояло справиться с еще одним переходом.

Как и в прошлый раз, Лейф и Гуннар положили одну руку на меня, другую – на дерево, и мы переместились на заросший лесом холм, неподалеку от небольшой деревушки Осиналиц в Чешской Республике. Гуннара тут же снова стошнило.

– Встретимся у этого дерева завтра ночью, – сказал, поморщившись, Лейф. – Мне будет совсем не трудно найти это место.

– Куда ты собрался?

– Я на территории Зденека, – объяснил вампир. – И должен отдать ему дань уважения. Завтра ночью мы проделаем оставшуюся часть пути. Пожалуйста, отдыхайте.

И Лейф растворился в ночи. Еще некоторое время мы видели его светлые шелковистые волосы, а потом он исчез окончательно.

– В человеческой форме перемещение ничуть не лучше, – пробормотал Гуннар.

– Извини, – сказал я. – Насколько мне известно, ты первый оборотень, совершивший переход из одного мира в другой. У меня не было никаких данных, которые помогли бы мне предвидеть, как ты это перенесешь.

– О каких данных ты говоришь?

– Об истории друидов.

– И теперь моя реакция станет частью вашей истории? – Такая перспектива ему совсем не понравилась.

– Твое имя не будет упомянуто, – сразу заверил я Гуннара. – В дальнейшем нужно будет действовать с особой осторожностью, ведь если переходы так тяжело переносит альфа, что может случиться с более слабым волком?

Гуннар немного подумал и неохотно кивнул. Его ранения стали затягиваться, и я знал, что скоро от них вообще не останется следа. Но ему придется заплатить за исцеление определенную цену.

– Я безумно проголодался, – заявил Гуннар.

– Ты хочешь поесть как человек или как волк? – спросил я. – Мы можем поохотиться прямо здесь или отправиться в город и заказать огромную яичницу?

– Ты говоришь на местном языке?

– Нет, – признался я. – Я знаю лишь немногие из славянских языков. Но чехи почти наверняка говорят по-русски или по-английски. И мы всегда можем просто указать на строчку в меню.

– У тебя есть чешские деньги?

– Нет. Только несколько долларов в бумажнике. Нам придется поесть и сбежать или отработать.

Гуннар недовольно искривил губу.

– Тогда лучше отправимся на охоту.

Я снял со спины Фрагарах и прислонил его к дереву – это была голубая ель. Затем начал раздеваться, аккуратно складывая одежду. Гуннар вздохнул и снял джинсы и туфли, которые только что надел. Я опустился на четвереньки, превратился в ирландского волкодава, и теперь мне оставалось дожидаться, когда свою болезненную трансформацию завершит Гуннар. Я принюхался, чтобы запомнить запах данного места, а потом предоставил Гуннару возглавить охоту.

Охота получилась не слишком легкой для нас обоих, потому что Гуннар не мог входить со мной в контакт, как с членами своей Стаи, а я – сформировать с ним связь, как с Обероном, но мы сумели отыскать небольшого оленя и до рассвета его загнать. Я оставил Гуннара с ним, а сам вернулся к дереву, где лежали моя одежда и Фрагарах, решив, что не стану есть сырое мясо.

Затем я ненадолго превратился в филина и провел короткую воздушную разведку над деревьями, чтобы выяснить, где находится ближайшее кафе. Оно обнаружилось в пяти милях, в Осиналице.

Через полчаса спокойного бега с сандалиями в руках я оказался в уютно устроившемся в узкой долине городке с очаровательными деревянными коттеджами и единственной улицей, которая шла через все поселение. Петухи уже кукарекали во дворах, встречая рассвет. Настоящего кафе в таком маленьком местечке быть не могло, просто маленькая гостиница с ночлегом и завтраком для экологических туристов и писателей, стремящихся уйти от суеты современных больших городов. Хозяин гостиницы оказался одновременно поваром, невысокий, общительный, сферической формы мужчина, который говорил по-русски и любил свой бизнес. Его фартук украшали пятна от еды, а улыбка не покидала лицо с усами цвета соли с перцем.

Он приготовил мне сытный завтрак в обмен на работу в гостинице – чистку жаровни и печи на кухне и рубку дров для камина в общем зале. Роль хозяйки исполняла его дочь, которая флиртовала со мной, пока я ел. Для нее я олицетворял дорогу, ведущую из городка в большой мир, а любая дорога из красивого крошечного местечка казалась ей великолепной. Я задумался о парадоксе природы: одни люди хотели убраться отсюда, другие не могли дождаться возвращения сюда, так и не поняв, что это гораздо больше говорит о них, чем о самой природе.

Обитатели гостиницы завтракали в общем зале, пытаясь не глазеть на меня, но у них плохо получалось. Возможно, от моей одежды пахло оборотнем или вампиром – впрочем, это происходило на бессознательном уровне, – их носы были недостаточно хороши, чтобы уловить и оценить такие запахи. Они почувствовали нечто необычное, окружавшее меня, и им могло показаться, будто я путешествовал с монстрами, как если бы такое само собой разумелось. Никто не попытался со мной заговорить.

Я поблагодарил хозяина и его дочь и почувствовал, что все смотрят в мою сторону, когда я выходил из гостиницы на улицу. Наконец за моей спиной закрылась дверь и звякнул звонок. Я перешел единственную улицу городка и скользнул в лес. Посетители гостиницы сейчас наверняка занялись сочинением историй про меня, но я не видел в этом ничего плохого. Если мое эфемерное присутствие сделало их жизнь чуточку разнообразнее, так тому и быть.

Я не спеша вернулся к дереву, помеченному Гуннаром. Торопиться было некуда; пока не вернется Лейф, мы не могли двигаться дальше. Я принялся разгуливать взад и вперед, засунув руки в карманы, наслаждаясь ощущением леса. Уже много лет я не общался с элементалями этих мест и послал им приветствие и пожелание всех благ.

Рядом с местом встречи, но достаточно далеко от него, чтобы не чувствовать кислотный запах содержимого желудка Гуннара, я построил примитивный навес – это гораздо проще сделать, когда ты можешь связать ветки при помощи магии. Я собирался хорошенько поспать днем, ведь в Аризоне сейчас наступила ночь, а навес обеспечит меня защитой от воздушного наблюдения в большей степени, чем элементали. При отсутствии плюшевого медвежонка, подушки или даже Оберона я без особых удобств устроился на Фрагарахе.

Земля в лесу была холодной; скоро пойдет снег…

Когда я проснулся, рядом на спине лежал Гуннар, смешно подняв лапы в воздух и вывалив наружу язык. Он тихонько храпел. Я пожалел, что у меня нет камеры. С большой вспышкой, потому что солнце уже зашло. Что-то меня разбудило; но, что странно, оборотня – нет.

Включив очки фейри, я принялся изучать ночь, не меняя положения тела и не производя ни малейшего шума. Возможно, меня разбудило давление в мочевом пузыре, и ничего больше. И все же я не сомневался, что кто-то находится где-то рядом с навесом и наблюдает – и не исключено, что ждет, когда я из-под него высунусь.

Я не собирался доставлять ему такого удовольствия. Вместо этого я решил разбудить Гуннара, а потом выбраться из-под навеса, пока оно будет разбираться с проблемами, связанными с появлением бодрствующего оборотня. Перемещение земли под Гуннаром должно было сразу его разбудить; я положил ладонь на землю и собрался отдать приказ потревожить его сон, когда раздался голос, который решил за меня все проблемы.

– Успокойся, Аттикус. И ты, Гуннар, тоже. Это я.

Лейф вышел из-за дерева, и мы с Гуннаром встали, чтобы его встретить, слегка разозленные таким его появлением. Судя по усмешке на лице, его это только порадовало.

– Хорошо провели день?

– Я почти полностью его проспал, – прорычал Гуннар.

– Я всегда так поступаю, – заявил Лейф. – Сплю, как мертвый.

– Как поживает Зденек? – поинтересовался я.

– Он был просто безупречно одет. И удивлен моему появлению. Недоволен, что я защищал свою территорию столь публично. Рад, что я продемонстрировал ему должное уважение. Мы можем отправляться в Надым?

Я уничтожил связи, удерживавшие навес, отошел в сторону, чтобы облегчиться, вернулся и заявил, что готов.

– А ты можешь быстро переместить нас из Тир на Ног? – спросил Гуннар. – Может быть, я сумею обойтись одним приступом рвоты?

– Я сделаю все, что смогу, – пообещал я.

Мы переместились в Тир на Ног, я провел там минимально возможное время, а потом перебросил нас в лес, находившийся к югу от Надыма. Гуннару стало плохо сразу по прибытии. Мы с Лейфом отошли в сторону, чтобы дать ему возможность прийти в себя, а заодно уберечь собственные носы.

Как только Гуннар объявил, что он готов двигаться дальше, мы побежали на север под чистым, усыпанным звездами небом и прибыли на место встречи около полуночи. Лейф милостиво согласился нести мой меч и нашу одежду, чтобы мы с Гуннаром могли бежать, изменив форму. Мы часто поглядывали на небо, чтобы не пропустить признаков появления грозовых туч, однако древние скандинавы искали меня в других местах. И это было разумно: они ждали, что я буду прятаться максимально далеко от Асгарда и не стану туда возвращаться. Когда появилось озеро, мы заметили бивачный костер, сиявший в ночи и ярко освещавший ветви стоявшего на берегу знакомого мне дерева. Там нас должны были поджидать три человека, но я увидел только двух. Может быть, Лейф не сумел найти всех и рассказать о месте встречи. Двое пожилых мужчин сидели по разные стороны костра и явно не опасались того, что могло прятаться в засаде, в темноте.

– Я вижу, мы прибыли последними, – сказал Лейф. Либо он ожидал только двоих, либо где-то заметил третьего. – Пойдем. Возвращайтесь в человеческую форму, и я вас представлю.

Мы с Гуннаром изменили форму и оделись, а потом все вместе подошли к костру. Лейф приветствовал двух пожилых мужчин, и они повернулись на звук его голоса. Оба легко поднялись на ноги – очевидно, ни один из них не страдал от плохого зрения или артрита.

Один оказался азиатом, вероятно, Чжанг Голао. Легкие щупальца белых волос росли на его челюсти и в качестве нимба у висков, напоминая перистые облака, все еще различимые на небе. Он был в традиционных одеяниях в стиле чень: хризантемы, вышитые серебром и золотом на королевском голубом фоне, светло-голубые ленты на вороте, поясе и по краям рукавов. И, хотя преклонный возраст Чжанг Голао не вызывал сомнений, его явно забавляло, что мы могли считать его из-за этого слабым. По собственному опыту я знал, что свободные складки таких одежд часто маскируют истинные движения плеч и локтей, и даже кулаков. Пусть Лейф и Гуннар его недооценивают; меня он не обманул. Когда он заговорил, оказалось, что у него превосходный английский с легким акцентом.

– Вы оказываете мне честь своим присутствием, – с поклоном сказал он.

Вторым мужчиной был Вяйнямёйнен. Он указал на мою бороду.

– Симпатичная бородка, – сказал он.

Его собственная борода была белой и имела весьма угрожающий вид. И уж никак не симпатичной; он мог спрятать там все, что угодно. Например, оружие или взрывающиеся шарики с порохом, которые помогают исчезнуть в облаке дыма, или гнездо с семейством скворцов. Борода начиналась под узкими острыми скулами и спадала, подобно лавине, до самого живота. Его усы, белее бороды, роскошно украшали верхнюю губу и стекали вниз тонкими завитками по обеим сторонам подбородка, точно свежевыпавший снег.

Брови, которые нависали, словно сложенный тент, над глубоко посаженными глазами, были столь же впечатляющими и снежно-белыми. В результате глаза оставались в тени, чернильные озера, которые могли быть как дружелюбными, так и полными гнева. Черную облегающую финскую шапочку с наушниками удерживала ярко-красная лента, повязанная вокруг лба, – и в целом возникало ощущение, что этого человека лучше не сердить. Он выглядел, как злая версия Санта-Клауса, худого и голодного, способного сказать лишь: «Хо-хо-хо!», когда он будет прыгать на вашем лице.

Поверх зеленой туники с черным кожаным ремнем он набросил прочный плащ из красной шерсти, скрепленный пряжкой, прятавшейся где-то под бородой. На поясе висел меч в ножнах, а дополняли наряд светло-коричневые бриджи, заправленные в высокие меховые сапоги, перевязанные крест-накрест на щиколотках.

Я протянул ему руку, и его рукопожатие оказалось сильным.

– У вас просто замечательная шапка, – сказал я ему.

Если он хотел проклясть меня небрежной похвалой, то я не собирался оставаться в долгу. Мы не на дипломатической миссии. Кроме того, у меня возникло ощущение, что он самый крутой обманщик из всех обманщиков.

Вяйнямёйнен тут же подтвердил мою догадку, когда повернулся к Гуннару и спросил:

– Что случилось с твоей рубашкой? – Как если бы хорошо одеваться достойнее, чем не бояться холода.

– Она была невероятно уродливой, – объяснил я, подразумевая, что в какой-то момент она оказалась испорченной, и никто не горевал о ее гибели.

Гуннар бросил на меня свирепый взгляд, пожимая руку финну, но промолчал.

Дальнейшие попытки Вяйнямёйнена показать нам, что он самый мужественный из всех, были предотвращены появлением настоящего божества. Орел устремился вниз с ночных небес – предположительно он сидел на высокой ветке дерева – и у нас на глазах превратился в мускулистого бога грома. Это был не Тор; перед нами предстал русский бог, Перун, последний участник нашей экспедиции.

Его имя – или какие-то вариации – все еще значило «удар молнии» на многих современных славянских языках. Мускулы двигались, точно архитектурные детали зданий, высеченные в камне, но не гладкие; жесткие линии мышц скрывали густые волосы – он был невероятно лохматым, – волосы росли даже на верхней части плеч. Густая борода имела цвет меди; а ее заросли были дикими и полными бравады.

В голубых глазах на миг сверкнула молния, более впечатляющая версия спецэффекта в «Звездных вратах», но они тут же весело засияли для всех нас. Внезапно я представил его субботним утром в мультяшной карете: Перун, Счастливый Косматый Бог Грома.

На хорошем русском он спросил у нас, может ли он говорить с нами на этом языке. Я посмотрел в пустые глаза Лейфа и Гуннара и объяснил на русском, что не все знают его язык.

– Тогда английский? – спросил он с сильным акцентом. Мы все кивнули. – В таком случае мне не повезло. Это не самый мой лучший язык. – Он пожал плечами. – Но я над ним работаю.

Перун поочередно пожал нам руки, и мы все ощутили легкий шок, а он тихонько посмеивался. Потом он показал нам нечто, похожее на каменные соломки.

– Я принес вам подарки, – сказал он, передавая по соломке каждому из нас. – Я не знаю, как они зовутся на английском. Они щиты от молнии.

Я тут же все понял.

– Фульгурит, – сказал я, – пустые трубки из песка, в который ударила молния, перегретое гладкое стекло внутри и шершавая поверхность снаружи.

Перун попросил меня повторить термин, что я и сделал. Он попрактиковался несколько раз.

– Постоянно держите фульгурит при себе, – посоветовал он. – Он защитит от Тора. Теперь его молния вам не страшна. Поняли?

Лейф с сомнением посмотрел на фульгурит.

– Эта штука защитит меня от удара молнии?

– Замечательно! – Перун хлопнул в ладоши и улыбнулся Лейфу. – У нас есть волонтер для демонстрации.

– Прошу прощения? – сказал Лейф.

– Не беспокойся, – сказал я, а Перун поднял вверх топор, который носил на спине. Уж не знаю, где находился топор, когда Перун был орлом; может быть, он меня научит, как это делать. – Я думаю, он хочет сказать, что фульгурит работает как амулет.

– Возможно, ты помнишь, что последний амулет, который у меня был, не смог меня полностью защитить, – резко напомнил мне Лейф. Он говорил об амулете из холодного железа, который я ему дал для защиты от адского огня, атакующего заклинания немецких ведьм. – Моя плоть легко воспламе… – В этот момент молния ударила Лейфа прямо в голову, и он увидел, как молния проходит сквозь его тело и рассеивается в земле. Удар грома напугал всех нас, и я практически не сомневался, что Лейф рухнет, превратившись в обугленную головешку. Как ни странно, с ним ничего не случилось. – …няется? – закончил Лейф с вопросительной интонацией.

– Ха! Ты видел! – воскликнул Перун. – Лучше, чем щит. Ты не почувствовал жара, никаких искр, да?

– Это… вроде как… щекотно, – сказал Лейф.

Все улыбнулись.

– Поразительно, – сказал Вяйнямёйнен. – А ты ударишь в меня?

В ответ Перун обрушил на него новую молнию. Ни единый волос на лице финна не обгорел. На этот раз мы все бурно выразили свой восторг. Перун сиял от удовольствия и продолжал наносить удары по каждому из нас по очереди, «для практики».

– А он имеет ограничение в защите? – спросил я, показывая на свой фульгурит. – Или спасает только от первых двенадцати ударов, или еще что-то в таком же роде?

– Нет, они благословлены мной на все времена, – заверил нас Перун. – В будущем вы можете рассчитывать на защиту от самых разных молний. Тор, Зевс, любой источник – вы в безопасности.

– Прошу прощения, великий, но ты имеешь в виду, что их следует носить в мешочке или какой-то сумке? – поинтересовался Чжанг Голао.

– Что? – Брови Перуна сошлись на переносице, как две влюбленных волосатых гусеницы. – Нет. Они должны касаться кожи – в любом месте. Если положить их в сумку, фульгурит защитит сумку, а не вас.

Огромность дара начала доходить до нас, и мы принялись неумеренно его благодарить.

– Ерунда, это мелочь, – сказал он, но не вызывало сомнений: для него важно, что мы оценили его подарок.

– Ну, теперь, когда мы все в сборе, я сотворю обманное заклинание, – объявил Вяйнямёйнен. – Всякий, кто попытается нас здесь выследить, ничего не увидит.

Я подумал, что так следовало поступить до того, как пять молний практически подряд ударили в одно и то же место, но заклинание финна все равно могло оказаться полезным.

– Прошу меня простить, если покажется, что я веду себя дерзко, но уверен ли ты, что твое заклинание обманет Хугина и Мунина, которые сторожат Асгард для Одина? – спросил я.

Темные глазницы волшебника повернулись ко мне.

– Превосходный вопрос. Ответ – да. Мне уже доводилось прятаться от них прежде. – Он вернулся к камню, на котором сидел, и вытащил из своей сумки необычный инструмент.

Он походил на нижнюю челюсть какого-то животного, все зубы были на месте, а вокруг них были натянуты тонкие желтые струны.

– Это мое кантеле, – объяснил он. – Оно сделано из челюсти гигантской щуки и волос прекрасной блондинки.

Я потерял дар речи. Что нужно говорить, когда слышишь такое? «Кем была блондинка?» или «Почему ты не выбрал брюнетку?».

Вяйнямёйнен начал петь, и я активировал очки фейри, чтобы оценить его действия в магическом спектре. Обычные связи, присутствующие в воздухе, начали затуманиваться или темнеть; он отсекал нас от обычного порядка вещей, создавая новое, отдельное измерение. Когда Вяйнямёйнен закончил, его усы слегка приподнялись в уголках губ, и я понял, что он пытается улыбнуться.

– Вот так. Все успели поесть? Мы кое-что приготовили, – сказал волшебник, указывая на котелок из кованого железа, висевший над костром.

Гуннар заявил, что он готов съесть все, что угодно, и мы подошли к костру. Мы стояли, пока Лейф и Перун принесли несколько валунов, чтобы на них можно было сеть; казалось, они соревновались между собой, кто притащит камень крупнее.

– Это скромная трапеза. Пара зайцев с морковкой и луком. У нас нет картофеля, – с сожалением сказал Чжанг Голао, – но мясо начало тушиться еще до захода солнца. Мы добавили соль и перец. Блюдо уже готово.

Я улыбнулся.

– Вы действительно приготовили тушеное мясо?

Мне всегда нравились фэнтезийные романы, написанные в двадцатом веке, в которых рассказывалось, как быстро героям удавалось приготовить ужин на костре. Для меня в этом магии больше, чем в убийстве драконов, потому что требуется не менее четырех часов, чтобы мясо получилось съедобным – даже дольше, чем на огне зимой, – однако герои в книгах умудрялись справиться менее чем за час, и без всяких объяснений. И хотя в Праге прошло всего полчаса после заката, в Надыме уже близилась полночь, и мясо наверняка было готово.

В походных мешках Вяйнямёйнена и Чжанг Голао нашлось нужное количество столовых приборов и тарелок. Оба привыкли проводить ночи под открытым небом. Все принялись за еду – за исключением Лейфа. Он выпил чашку моей крови. Перун одобрил мясо, но посетовал на слишком маленькие порции.

– Хорошо. В следующий раз съедим медведя.

Казалось, никто не собирается мыть посуду; все вдруг стали персонажами, чтущими кодекс героев Хемингуэя (с соответствующим шовинизмом), готовыми скорее умереть, чем делать «женскую работу» на глазах у остальных мужчин. Поэтому я вызвался решить эту задачу, чтобы не давить на их эго, и когда они облегченно вздохнули и поблагодарили меня, собрал посуду и понес к реке.

– Уважаемый друид, – сказал Чжанг Голао, – я слышал кое-какие детали от мистера Хелгарсона и знаю, что путешествие в Асгард возможно. Пожалуйста, объясни нам, как это сделать.

– Я перемещу вас туда. Физически никаких проблем нет. А вот ментально очень и очень непросто. Мне удалось переместить двух моих спутников через весь земной шар, – я указал на Лейфа и Гуннара, – потому что я знаком с ними более десяти лет. Мне известно, как они мыслят. Я знаю, что приносит им радость и как нажимать на нужные кнопки. Они мои друзья.

Но с вами я только что познакомился, – продолжал я, указывая на сидевших по другую сторону костра мужчин. – Мне неизвестна ваша сущность. Мне придется удерживать в своем сознании Чжанг Голао, Вяйнямёйнена и Перуна – но кто вы для меня, кроме имен? Однако на самом деле вы больше, чем просто имя. У вас есть опыт и мудрость, ум и безрассудство, ненависть и скорбь, сила и слабость. Вас мотивируют разные силы; у вас разные цели. И все это я должен хранить в уме, чтобы в тот момент, когда мы перенесемся в мир древних скандинавов, не оставить здесь какие-то части вас.

– Значит, мы должны рассказать тебе о себе? – спросил Вяйнямёйнен.

– Не только мне. Вы должны рассказать всем. Если мы рассчитываем уцелеть, то должны заглянуть в окна домов наших друзей. Мы откроем эти окна, рассказывая истории.

– Истории? Какого рода? – удивился Перун.

– Самые разные. В Америке это называют мужской дружбой, правильный термин для того, чего мы хотим достигнуть. Нам требуется быть связанными, мысленно и духовно, если я возьму вас с собой в мир древних скандинавов. Поэтому мы будем оставаться здесь до тех пор, пока я не почувствую уверенность в том, что мы можем двигаться дальше, а до тех пор мы будем рассказывать истории. Я предлагаю начать с того, чтó у всех нас есть общего – то есть почему мы хотим убить Тора. Потом мы сможем перейти на более легкие темы. Согласны?

Все закивали головами, но лица у моих спутников стали хмурыми – они смотрели в огонь и, несомненно, вспоминали скандинавского бога грома.

– Кто хочет начать? – спросил я.

Все пятеро заговорили одновременно, но потом четверо быстро смолкли, когда заметили, как ощетинился Гуннар, чтобы у него не возникли сомнения в том, что мы считаем его доминантным.

Глава 15

История оборотня

Вероятно, я здесь самый молодой, ведь мне немногим больше трехсот лет, но у меня такое ощущение, что я ненавижу Тора дольше трех столетий – хотя он причинил зло лично мне всего десять лет назад. Удивительно, как сильные эмоции растягивают или сжимают время. И еще удивительнее то, как бог может выставлять себя чьим-то другом, хотя на самом деле является врагом – мне известно, что Тор всем вам причинил серьезный вред, иначе вас здесь не было бы. К тому же я знаю, что он поступал несправедливо со многими людьми. До меня доходили рассказанные шепотом истории и слухи о том, с какой легкостью он бывает жестоким и мелочным. Вероятно, такова его природа, капризная и возмутительно порочная, раз уж тело есть оболочка для плохой погоды, а воля – никуда не годная пробка. И понимание того, что хорошо и что плохо, очевидным образом искажено бурями.

Однако это никак его не оправдывает. Оборотни сдерживают живущих у них внутри жестоких хищников, нам необходимо контролировать своих волков, если мы хотим выжить в нашем мире. Мы обязаны постоянно следовать жестким законам Стаи, а также законам смертных в тех случаях, когда они не приходят с ними в противоречие. Именно закон отделяет нас от варварства и потери разума; без него наша темная природа вырвется на свободу, и последствия будут ужасны. Такое же правило должно распространяться и на богов. Как мы подчиняемся жесткому порядку, так следует поступать и им.

В легендах говорится, что судить их может лишь верховный бог, но он делает это далеко не всегда. Однако его кара никогда не бывает соразмерной совершенному преступлению, в то время как наказания для смертных часто оказываются избыточными и окончательными. Я считаю, что пришло время богу ответить за совершенные им злые дела.

Чтобы вы в полной мере оценили, что со мной сделал Тор, я должен вернуть вас в Исландию, в 1705 год.

В те времена я был курьером и мелким купцом. Летом объезжал остров, доставлял послания и понемногу торговал товаром, который умещался в моем заплечном мешке, рассказывал о последних событиях и помогал фермерам, живущим на удаленных землях, чувствовать, что они не одиноки в этом мире. Часто они с такой же радостью встречали меня, как я их. Меня бесплатно кормили и давали кров, я делился с ними новостями и слухами, а потом за несколько монет или корм для моего скакуна они получали возможность восстановить связь с друзьями и родственниками, доверяя мне письмо.

В то лето я заехал в Хнаппавеллир, и это изменило мою жизнь. Почти все обитатели фермы работали в поле; дома осталась только девушка по имени Раннвейг Рагнарздотир, девятнадцати лет, мечтавшая вырваться из деревни. У нее были волосы цвета спелой пшеницы, а когда она улыбалась, на щеках появлялся легкий румянец. Когда я пришел, она месила тесто на кухне, ее платье было засыпано мукой, и она совсем не ждала гостей. Мое появление ее разволновало, и она лишь с трудом вспомнила о манерах, которым научилась довольно давно, но едва ли применяла на практике. Я нашел ее прелестной, и после того, как она принесла мне выпить и мы уселись за стол, у нас завязался разговор.

Раннвейг моя жизнь показалась удивительно романтичной и полной приключений. Прошло несколько минут, и ее поведение изменилось; она начала флиртовать, и, должен признаться, я всячески ее поощрял. Я не знал женских прикосновений несколько недель. Очень скоро она предложила мне прогуляться и поискать пропавшую овцу, сложила в мешок несколько полосок сушеного мяса, хлеб, одеяло, выбрала в конюшне кобылу и повела меня в место, которое теперь называется Скафтафельский национальный парк.

Раннвейг сказала, что мне совершенно необходимо увидеть особенное место, водопад Свартифосс, где вода обрушивалась вдоль черных колонн вулканического базальта, когда-то медленно остывавшего и кристаллизовавшегося в шестиугольные формы. Там царила темная, наполненная музыкой красота, и после того, как зашло солнце, Раннвейг предложила мне заняться любовью. Я согласился.

У Раннвейг почти совсем не было возможности покинуть родную деревню Хнаппавеллир, в которой жило двадцать человек, по большей части связанных между собой родственными узами. В такой ситуации девушке ничего не оставалось, как слушаться взрослых. Я же стал счастливым разнообразием, коротким удовольствием, о котором она могла потом долго вспоминать, я это понял и испытал к ней благодарность.

Раннвейг жадно занималась любовью, и я помню, сказала, что хотела бы добиться чего-то большего, чем просто ходить по земле; что она мечтает о настоящей жизни. Для нас с ней эти слова означали возможность хорошенько поиметь друг друга в свете луны вместо того, чтобы храпеть в доме, а потом весь день трудиться, печь хлеб и заботиться о том, чтобы в очаге горел огонь. Но они были услышаны и поняты иначе.

Волк, на нас напавший, называл себя Ульфур Дальсгаард. Пока мы крепко обнимали друг друга, он перекусил мне подколенные сухожилия, а потом разорвал икры Раннвейг. Потеряв возможность бежать или сражаться, мы решили, что нам пришел конец и сейчас нас атакует вся стая, но вскоре поняли, что имеем дело с одиноким волком – огромным и могучим, – и он отошел в сторону, наблюдая, как мы истекаем кровью.

Сначала я не мог поверить своим глазам: в Исландии никогда не водились волки, однако я слышал о них легенды. Только этот вел себя совсем не так, как волки из легенд, и я его не понимал. Мы были ранены, истекали кровью, нас сковывал страх, всего этого вполне хватило бы, чтобы нас прикончить, но он лишь хотел, чтобы мы оставались на месте, ничего больше. Если мы пытались отползти в сторону, кричать и звать на помощь, он рычал и показывал, что собирается напасть. Нас берегли для чего-то особенного.

– Чего он хочет? – спросила у меня Раннвейг.

– Я не знаю, – ответил я. – Но у нас нет выбора, мы должны ждать.

– Ты думаешь, он съел наших лошадей?

Мы не слышали их с тех пор, как стреножили на лугу, примерно в миле от нас, и оставили пастись – но в этом не было ничего удивительного, ведь мы находились рядом с водопадом.

– Понятия не имею, – ответил я.

Нам оставалось только ждать и думать о том, как мы умрем: от потери крови или могучие челюсти перегрызут нам горло.

Ответ пришел на рассвете. Когда солнце затмило бледное сияние луны, волк начал корчится и выть, потом послышался хруст костей и рвущихся сухожилий и шорох скользящей кожи. Пока происходили эти жуткие метаморфозы, он не мог нас преследовать, и Раннвейг решила, что наступил подходящий момент для бегства. Она собрала свою одежду и поднялась на ноги.

– Вставай, я уже могу бежать.

И я увидел, что ее икры исцелились в предутренние часы. Тогда я посмотрел на свои ноги и обнаружил, что сухожилия также зажили, что в сочетании со странными метаморфозами волка объяснили его поведение.

– Он оборотень! – воскликнул я. – И он покусал нас во время полнолуния!

В наше время легенды об оборотнях сильно отличаются в деталях, но тогда все знали, что оборотни могли увеличивать свое число, только покусав кого-то в ночь полнолуния. Быстрое исцеление указывало на наше страшное преображение, но Раннвейг еще ничего не поняла.

– Скорее, Гуннар! Бежим! – крикнула Раннвейг, успевшая отойти от меня на несколько ярдов.

– Нет, посмотри, неужели ты не видишь? Он стал человеком.

Я указал на корчившееся рядом существо, которое, как уже не оставалось сомнений, было мужчиной, немного ниже меня ростом, но более плотным и мускулистым, со светлыми, коротко подстриженными волосами и густой бородой. Только я это сказал, как судороги прекратились, и он поднялся на ноги, обнаженный, но не испытывавший ни капли стыда.

– Ты сказала, что хочешь настоящей жизни, – насмешливым баритоном обратился он к Раннвейг. – Я дал вам такую возможность. Сегодня ночью луна еще не была полной, но для трансформации этого хватит. Вы станете такими же оборотнями, как я, или умрете, пытаясь ими стать. Мы будем Стаей и вместе заживем в мире людей и в мире природы.

– Но я не хочу быть волком! – запротестовала Раннвейг.

В ответ на ее возражения мужчина презрительно усмехнулся.

– Когда вы сможете контролировать свое тело, превращаться нужно будет лишь один раз в месяц. Можешь думать об этом как о месячных, только кровь будет литься не у тебя.

– Но почему ты сначала не спросил нас? – вскричал я. – Не такую жизнь я для себя выбирал.

– Нет, это жизнь тебя выбрала, – поправил меня он. – К тому же я едва ли мог задавать тебе вопросы, пока находился в волчьем обличье. И ты не можешь оценить то, что тебе предложено, пока не попробуешь. Тебе понравится быть волком. Верь мне.

– А почему я должна тебе верить? – потребовала ответа Раннвейг. – Проклятье, ты меня укусил!

– Не стоит благодарности, – ответил Ульфур. – Я знаю, что вы привыкнете и позднее скажете мне спасибо.

– Благодарить тебя? За что? За то, что ты превратил меня в чудовище? За то, что меня ждет ад?

– Тебя тревожит ад? – Он взмахнул рукой и рассмеялся. – Насколько мне известно, этот мужчина не является твоим мужем, не так ли?

Раннвейг покраснела.

– Бог прощает слабость. Но он не прощает… мерзость! – закричала она и начала поспешно одеваться.

Здесь, вероятно, нужно сделать небольшую паузу и объяснить, что Раннвейг была лютеранкой – как и я в то время, а также большинство населения Исландии. Но в Скандинавии оставалось много людей, продолжавших верить в старых богов; полагаю, такие есть и теперь. Ульфур, переселенец из Дании, был одним из тех, кто поклонялся старым богам. (К нам постоянно перебирались датчане, потому что Исландией в то время правила Дания, но Фредерик IV по большей части нас просто игнорировал, его гораздо больше занимала Северная война со Швецией.)

– Тут все зависит от того, о каком боге ты говоришь, – сказал Ульфур. – Асы ничего не имеют против дуализма.

– Вот видишь? – повернулась ко мне Раннвейг. – Он разглагольствует о языческой чепухе. Он проклят, а теперь будем прокляты и мы.

Ульфур запрокинул голову и искренне расхохотался.

– Вы благословлены, а не прокляты. Со временем вы это поймете. Побегайте со мной под луной и поохотьтесь, попробуйте вкус крови на языке…

– Ха!

Раннвейг закрыла уши руками и побежала прочь. Она не хотела слушать о горячей крови на языке. Я подхватил свою одежду и бросился за ней. Ульфур снова рассмеялся.

– Убегайте, если хотите! Но постарайтесь не оказаться рядом с людьми, когда наступит ночь, иначе вы попробуете горячую кровь человека! – крикнул он нам вслед.

Раннвейг, не останавливаясь, изо всех сил целых полмили мчалась к нашим лошадям; она бежала так быстро, что мне никак не удавалось сократить расстояние между нами, пока мы до них не добрались. Раннвейг задыхалась и плакала, когда мы увидели лошадей: уцелела только одна. От второй остались кровь, кости и куски плоти.

– О, господи! О, господи! – рыдала Раннвейг. – Он сожрал мою лошадь! Гуннар, он сожрал мою лошадь!

– Ну, если из-за этого он не съел нас, то я благодарен лошади, – сказал я.

Она повернулась ко мне и принялась колотить меня кулаками по груди. Ее удары были достаточно сильными, она выпустила наружу всю свою ярость, казалось, началось извержение вулкана.

– Как! Ты! Можешь! Быть! Благодарным! – кричала она, нанося удар после каждого слова. – С нами все кончено! Кончено, ты меня слышал? Мы исцеляемся, как демоны! Мы перестали быть людьми! Мы утратили шанс на спасение! Все кончено!

Продолжая отчаянно рыдать и цепляясь за меня, она села на землю, и я опустился рядом с ней на колени, но не знал, что сказать. Я не мог ей обещать, что все будет хорошо. Как она объяснит своим родным с фермы, от чего погибла лошадь; а если она действительно превратится ночью в волка, всем на ферме будет грозить смертельная опасность. Поэтому, чтобы не подвергать их жуткому риску – и дать себе отсрочку, чтобы сочинить историю для Раннвейг, если мы поймем, что можем вернуться, – мы с ней решили идти дальше по моему маршруту, в сторону Киркьюбайярклёйстюра. Это оказалось очень трудно, потому что оставшаяся лошадь не выносила наших прикосновений. Она испуганно ржала и вставала на дыбы всякий раз, когда кто-то из нас пытался к ней приблизиться, в результате нам пришлось ее отпустить, и она убежала в сторону фермы Хнаппавеллир.

У нас не оставалось выбора, и мы побрели за ней. Мы решили, что сумеем продержаться один день без еды или воды, а рано утром доберемся до фермы. В тот день мы больше не видели Ульфура.

Мы с Раннвейг страшно устали. Ночью мы не сумели поспать, а весь следующий день провели в дороге, так что, когда солнце село, мы дружно повалились на землю под деревом. Мы оба боялись того, что должно было произойти, но у нас не осталось сил на тревогу. Мне даже удалось немного поспать.

Мое пробуждение получилось самым грубым из всех возможных. Мой скелет треснул сразу в сотне мест, потом сросся снова, но совсем иначе, внутренние органы хлюпали и менялись – вам знакома боль, иногда возникающая за глазами? Но когда у тебя начинает расти морда, это невыносимо. Ну, и то, что я был одет, только усложнило положение.

С Раннвейг происходила такая же трансформация. Ее крики и рычание были даже громче моих, а я не пытался сдерживаться. Наконец наша одежда разорвалась, и изменение формы прекратилось. Боль ушла, но мы продолжали лежать под деревом и скулить. Я повернул голову и обнаружил, что вижу много лучше, чем раньше. На том месте, где прежде лежала Раннвейг, появился светло-серый волк в белых носках, окруженный лоскутами одежды.

Я поднялся на ноги – на все четыре – и сделал глубокий вдох. Запахи, о существовании которых я прежде не подозревал, наполнили мои ноздри. Где-то неподалеку была нора полевых мышей; помет устилал землю под поваленным деревом. Я ощущал запах страха лошади на тропе, ведущей в Хнаппавеллир. Мысль о лошади напомнила мне о голоде и о том, что пора начать охоту.

Раннвейг также встала, и она выглядела не менее голодной. Она уловила запах лошади, и мы вместе побежали за ней. Я не знаю, как мы с ней общались; очевидно, на инстинктивном уровне, потому что у нас еще не появилось связи, объединяющей Стаю.

Мне понравилось бежать. Точнее, это был легкий стремительный шаг. Раннвейг оставалась рядом, и мне показалось, что она также наслаждалась движением. Я чувствовал, что лошадь уже совсем близко. Она либо замедлила шаг, либо вовсе остановилась, не зная, куда идти дальше. Но по мере того как мы к ней приближались, нам стали доступны и другие запахи – другие лошади… и люди. Я почувствовал, как у меня потекла слюна; все, что осталось во мне человеческого, ушло куда-то далеко, и мной полностью завладел разум волка. Следующее, что я помню, вернувшее мне сознание, был чей-то голос в моей голове.

«Хорошо. Вы попробовали человеческой плоти. Теперь ваш волк обретет мощь. Сначала его будет трудно контролировать, но со временем вы станете сильными членами Стаи».

«Что? Кто это сказал?» – спросил я.

Оглянувшись, я увидел рядом Раннвейг, с измазанной в крови пастью. Я чувствовал, что моя морда также в крови, и ощущал ее медный запах. Неподалеку спокойно сидел еще один волк, и я узнал Ульфура.

«Ты меня знаешь. Я твой альфа. Мы Стая».

Раннвейг пришла в себя и постепенно начала понимать, что произошло. Я не узнал тело, которое мы разорвали, в отличие от нее. Она отскочила от него и испуганно взвизгнула.

«Нееет! Сигурд! – закричала она через телепатическую связь Стаи. – Мы убили моего брата! Мы съели моего брата!»

Должно быть он отправился ее искать. Я огляделся по сторонам: рядом с тропой лежало еще одно тело. Я не знал, кто это, потому что из всех живших на ферме людей видел только Раннвейг, но подозревал, что ей он знаком.

«Мне очень жаль. Этого человека ты тоже знаешь?» – спросил я.

Она не обращала на меня внимания, поскольку могла думать только о том, что ела брата, и теперь пыталась вызвать рвоту. Я жалел убитых людей, но не испытывал к себе ненависти; я уже понимал, что я ничего не сделал. Их убили волки.

«Ты прав, Гуннар, – сказал Ульфур, который, очевидно, мог читать мои мысли. – Вы этого не делали. Людей убили ваши волки. Раннвейг? Раннвейг. Успокойся».

Я ожидал, что она не станет обращать на него внимания, как и на меня, но она практически сразу успокоилась. Он имел сильное влияние как альфа, и она, поджав хвост, лишь тихонько повизгивала.

«Послушайте меня оба, – сказал Ульфур. – Мы отправляемся на север, в другую часть Исландии, где будем жить. Постепенно мы увеличим Стаю и завоюем себе территорию, после чего будем процветать. Утром, когда вы вновь превратитесь в людей, вам будет легче. Вы станете сильнее. Вы больше никогда не заболеете. И я научу вас контролировать ваших волков, чтобы, если вы того захотите, волк обретал свободу только одну ночь в месяц вместо трех, как он того хочет, и вы больше никогда не потеряете себя в волке – до тех пор, пока действует связь внутри Стаи».

«Мы прокляты, Гуннар», – сказала Раннвейг.

«Может быть, – не стал спорить я. – Но не исключено, что мы сумеем найти путь к спасению. – Я сомневался, что стану тратить много усилий на этом пути. Я уже понял, что мне нравится быть волком и во мне нет того ужаса, который наполнял Раннвейг. – Ты знаешь второго убитого мужчину?» – снова спросил я, когда она немного успокоилась.

Она медленно подошла к телу и посмотрела на то, что осталось от лица.

«Эйнар. Мой дед. Ферма принадлежала ему. О, господи, не могу поверить в то, что происходит». – Она запрокинула голову и завыла.

«Это не происходит, Раннвейг. Всё уже произошло. И мы тут совершенно ни при чем. Он погиб из-за несчастного случая».

«Только не делай вид, что никто не несет ответственности за то, что случилось! Мы совокуплялись, нарушив библейскую заповедь, и Бог послал это существо, чтобы нас покарать. Мы убили моего брата и деда!»

«Я не чувствую себя проклятым», – сказал я.

«Кстати, теперь ты сама одно из таких “существ”», – добавил Ульфур.

Раннвейг заскулила и легла, очень человеческим жестом закрыв лапами глаза. Потом она прижала уши и спрятала хвост.

«Послушай меня, Раннвейг, – сказал я, пытаясь осмыслить различные возможности, которые у нас имелись. – Ты говорила, что хочешь жить настоящей жизнью. Теперь ты можешь. Тебе не нужен муж или брат, чтобы о тебе заботиться. У тебя будет Стая, ты понимаешь?»

«Он прав, – сказал Ульфур. – Мы отправимся в Хусавик, и ты сможешь зарабатывать себе на жизнь, как захочешь. А во время полнолуния мы уйдем из города и будем охотиться на тюленей или ту́пиков, или на кого захотим. А летом на озере Миватн наслаждаться утками».

В те времена в Исландии больше негде было охотиться. Стада северных оленей из Норвегии пришли только в середине девятнадцатого века.

Кроме того, в Исландии отсутствовали крупные наземные хищники. Самым безжалостным являлась арктическая лисица, но никто не поверил бы, что брата и деда Раннвейг убили и растерзали лисы. Так что не вызывало сомнений, что, как только тела будут найдены, люди начнут охотиться на тех, кто совершил злодеяние.

«Нам нужно уходить, – сказал Ульфур. – Пойдем. Мы успеем добраться до Киркьюбайярклёйстюра до завтрашнего дня и добыть вам одежду. Мы скажем, что вас ограбили разбойники».

Ульфур гораздо лучше подготовился к превращению в волка. У него даже имелся тайник с одеждой и ценными вещами.

«Разбойники в Исландии?» – скептически спросил я.

Именно потому, что на острове отсутствовали разбойники, я мог путешествовать в одиночку, носить письма и понемногу торговать. Разбойники просто не могли заработать себе на жизнь – уж слишком скудной была торговля между поселениями.

«Почему нет? Вам достаточно выглядеть несчастными, и вам поверят».

Выглядеть несчастными оказалось совсем не трудно, ведь обратное превращение оказалось столь же болезненным. Добрые люди из Киркьюбайярклёйстюра дали нам одежду и еды, Ульфур принес заплечные мешки, чтобы сложить туда припасы для долгого путешествия. Мы прошли пешком между двумя ледниками к северной части острова, спали под открытым небом и ничего не боялись. Раннвейг почти не разговаривала с нами, а по ночам часто плакала. Она не хотела, чтобы ее утешали.

Мы прервали наше путешествие в Миватне, прежде чем отправиться дальше, в Хусавик. Там мы нашли работу на побережье – мы не могли присоединиться к рыбакам или китобоям, чтобы не оказаться в море во время полнолуния. Постепенно мы начали привыкать к тому, что стали оборотнями. В Хусавике нам удалось добавить двух членов в нашу Стаю, еще одного мужчину и одну женщину.

Через два года, в 1707-м, в Исландию пришла чума. Умерла четверть населения. Я предложил Ульфуру увеличивать Стаю немного быстрее, чем он собирался, ведь волку не грозила чума, и мы могли спасать жизни, а не просто менять их. Тогда я впервые столкнулся с его глубоко скрытым расизмом и полной нетерпимостью. Ульфуру моя идея понравилась, но он заявил, что членами Стаи могут стать только скандинавы. Кельтов, как и представителей других этнических групп, он категорически отказывался допускать в Стаю. Кроме того, он отдавал предпочтение тем, кто исповедовал язычество. Я этого не понимал, как и приказа, который обрекал многих в Хусавике на ужасную смерть.

Когда я попытался задавать вопросы, Ульфур ощетинился и спросил, ставлю ли я под сомнение его лидерство. Я был вторым в иерархии, но трое остальных волков в Стае предпочитали иметь дело со мной, а не с ним. Ну а Раннвейг вообще не говорила с ним без крайней необходимости.

– Не твое лидерство, – ответил я, – а только причины, заставляющие тебя отказывать кельтам в возможности стать членами Стаи. Я знаю двух крепких мужчин, которых мы могли бы спасти от чумы во время следующей полной луны.

До полнолуния оставалось всего три дня.

– Кельты могут нарушить гармонию Стаи и посеять среди нас разногласия, – сказал он, но я не понял, о какой гармонии он говорит.

В наших рядах и без того не было согласия, хотя Стая в то время не насчитывала и десятка волков.

Когда мы вернулись после охоты во время полной луны, кельты уже умирали от чумы. Я считал, что Ульфур принял неправильное решение, которое положило начало нашим с ним разногласиям.

– Мы могли спасти этих людей, – сказал я, он зарычал и ударил меня, сбив с ног, и мои глаза стали желтеть.

– Чистота вида это закон Стаи, – прорычал он. – Никогда не предлагай его изменить.

Я подумал, что он плохо понимает разницу между расами и видами, но не стал возражать и опустил глаза.

– Как пожелаешь, альфа, – ответил я.

На следующей неделе я встретил оборотня из другой стаи. Его звали Халлбьорн Хёук.

– Я второй в Рейкьявике, – сказал он. – Нашего альфу зовут Кетиль Гримссон. А ты второй после Ульфура Дальсгаарда, не так ли?

– Так.

– Могу я поговорить с тобой наедине? – спросил он.

– Существует совсем немного мест, куда мы можем пойти, чтобы не узнала Стая, – сказал я.

Мы были маленькой Стаей, но и Хусавик небольшой город.

Халлбьорн улыбнулся.

– Я понимаю. Тогда я буду краток. Тебе известно, что Ульфур Дальсгаард являлся членом Стаи Рейкьявика и изгнан оттуда более двух лет назад?

– Нет, для меня это новость. За что его изгнали?

– Его идеи относительно расовой чистоты остальные находили неприемлемыми. Он постоянно оговаривал членов Стаи или издевался над теми, кто имел другое, не скандинавское происхождение. Англосакс по отцу, я, входил в их число. Кетиль сказал, чтобы Ульфур проводил свой крестовый поход за расовую чистоту в другом месте и изгнал его из Рейкьявика.

– Почему ты здесь?

– Чтобы дать знать тебе и остальным волкам, что в Исландии есть другая Стая, если кому-то из вас захочется сменить местожительство. Вас примут, если вы откажетесь от идей Ульфура. В нашей Стае собраны представители разных народов.

– И все? Ты проделал такой долгий путь только для этого?

– Нет. Я хотел выяснить, что ты знаешь о законах Стаи.

– Закон определяет Ульфур. Слово альфы закон.

– Конечно. Но каков механизм смены лидерства?

– Я… что?

– Предположим, кто-то в твоей Стае не согласится со словом альфы. Возможно, он будет занимать не самое высокое положение или им окажешься ты. Или большинство Стаи решит, что другой волк должен стать альфой. Что тогда произойдет?

– Я не знаю.

Хёук фыркнул и покачал головой, словно иного ответа и не ожидал.

– Любой член Стаи в любое время может вызвать альфу на поединок в борьбе за лидерство. Будет схватка. Победитель становится альфой.

– И какой должна быть схватка?

– Кровавой. Один из волков сдается или получает такие раны, которые уже не исцелятся.

– Любопытно. Ульфур не сообщил мне об этом законе.

– Старайся прятать свои мысли, – предупредил Хёук. – Если он услышит через внутреннюю связь Стаи, о чем ты думаешь, тебе придется драться до того, как ты будешь готов.

– Он может услышать прямо сейчас, – сказал я.

И я немедленно созвал всех, кроме Ульфура, на встречу в свой дом. Рано или поздно он все поймет, и тогда либо примет мой вызов, либо уйдет прочь. А в Хусавике все еще оставались люди, которых можно было спасти от чумы.

Хотя до полнолуния было далеко и наши волки находились не в самом лучшем состоянии, я сообщил о своем вызове Ульфуру через связь Стаи, а потом совершил болезненную трансформацию по собственной воле и стал ждать его появления.

Я не стану задерживаться на дуэли; она получилась короткой и жестокой, я убил его менее чем через минуту. Я не представлял размеров собственной силы, пока обстоятельства не заставили меня к ней обратиться. Когда он умер, в воздухе повеяло холодом, но я не обратил на него внимания и понял, чтó это значит, лишь спустя много лет. Я стал альфой Стаи Хусавика, потом альфой всей Исландии после схватки с Кетилем Гримссоном, который не имеет отношения к данной истории. Став альфой, я сразу изменил закон Стаи.

– При обсуждении вопроса будущих членов происхождение не будет иметь значения, когда мы станем решать, достоин новый кандидат места в Стае или нет, – сказал я. – Хочет ли кто-то поставить мое решение или лидерство под сомнение?

Никто не высказался против. Они с самого начала были за смещение Ульфура.

Моя Стая насчитывала двадцать волков, когда мы покинули Исландию после извержения вулкана Лаки в 1783 году. Мы перебрались в Новый Свет и начали медленно увеличивать нашу численность волками с разным прошлым. Некоторые покидали мою Стаю и переходили в другие, но большинство оставалось. Самый большой рост случился во время эпидемии «испанки» в 1918 году. До того времени у меня возникало не так уж много возможностей спасать жизни при помощи ликантропии – которую, о чем я хорошо знал благодаря Раннвейг, далеко не все считали даром.

Но во времена той ужасной эпидемии, напомнившей мне чуму в Исландии и нашу несостоявшуюся попытку спасать людей, меня переполняла решимость не повторить прежние ошибки. Вот почему за несколько дней до наступления полной луны я проинструктировал Стаю особенно внимательно искать возможных рекрутов – людей, от которых никто не зависел и которые находились на пороге смерти. Кроме того, они должны были умирать дома, в сельской местности, а не в больнице. Мы не могли допустить, чтобы о нашем существовании стало известно.

Всего несколько человек отвечали моим критериям, но волки спасли в тот год восьмерых – все бы умерли от «испанки». И среди них не оказалось ни одного скандинава.

Один был индейцем, другой мексиканцем, две китаянки, подросток немец, худенький мальчик из Индии, девушка из Англии, иммигрант с Филиппин, потерявший всю семью из-за вируса. Все они оказались замечательными людьми и фантастическими волками. Они обогатили жизнь Стаи, но прежде всего – Раннвейг.

Дело в том, что мы с ней оказались очень разными волками. Я был склонен доминировать, она – подчиняться, несмотря на ее прежнее стремление к приключениям. Я не мог взять ее в качестве партнерши, потому что она не сумела бы вести себя, как подруга альфы, и Стая никогда не приняла бы столь покорного волка в качестве одного из лидеров. В результате, несмотря на то что все в Стае хорошо к ней относились, никто не хотел становиться ее партнером. Поэтому я обрадовался, когда они с филиппинцем полюбили друг друга.

Его звали Хонорато, и он наконец сумел заставить ее забыть о двух печальных столетиях. Когда они составили пару, она стала другим человеком. Ее идеи о том, что она проклята, рассеялись, ведь такая любовь не могла быть дозволена тем, кто проклят! И впервые она начала относиться к своему волчьему естеству как к благословению, а не наказанию. Если бы Ульфур не выбрал нас два столетия назад, она бы никогда не встретила Хонорато.

Но Ульфур, хотя и был мертв сотни лет, нашел способ даже из могилы добраться до Раннвейг и разрушить ее счастье. Тот холод, который я почувствовал, когда умер Ульфур, – это были валькирии, решившие, что он должен присоединиться к эйнхериям в Вальхалле. Я в этом уверен. И там, день за днем готовясь к Рагнарёку, он сумел отличиться и привлечь внимание Тора. А как только он оказался рядом с богом, Тор стал убийцей.

Десять лет назад я вывез всю Стаю в Норвегию на каникулы. Каждый год мы куда-нибудь отправлялись, а так как большинство Стаи были выходцами из Норвегии или Исландии, они хотели побывать на родине. Мы собирались провести там неделю, охотясь, развлекаясь и ублажая наших волков. На третью ночь, когда взошла полная луна, восемь моих дорогих друзей, спасенных в 1918 году – в том числе муж Раннвейг, – погибли от ударов молнии. Члены Стаи скандинавы не пострадали. Должен подчеркнуть, что в ту ночь не было грозы, даже туч на небе, и я сразу понял, что это не случайный каприз стихии. И получил доказательство собственной правоты, когда Тор спустился на своей колеснице, и между нами произошел короткий разговор, который он постарался провести так, чтобы Стая не могла его достать.

– Привет от Ульфура Дальсгаарда, одного из лучших эйнхериев в Вальхалле. Он требует, чтобы ты пересмотрел закон Стаи относительно приема новых членов из других народов.

А потом он рассмеялся, глядя на нас – мы скалили зубы и рычали, и Тор наслаждался нашим бессилием. Он улетел, не сказав больше ни единого слова, предоставив нам выть и скорбеть.

Раннвейг, как вы легко можете представить, была уничтожена. Ее горестный вой по Хонорато в ту ночь до сих пор меня преследует.

Тор не является членом моей Стаи. Он никогда не будет ее частью и не имеет в ней права голоса. И не может восстановить междоусобицу, которую я справедливо завершил много лет назад, отправив Ульфура в Вальхаллу. А с человеческой точки зрения, у него нет никакого права убивать людей без всякой на то причины, тем более из-за их происхождения. Ульфур ничего не мог предложить Тору в качестве награды. Он убивал исключительно для развлечения. Так можно ли не считать его очевидным злом?

Раннвейг… ну, что тут скажешь. Она погибла два месяца назад в схватке с ведьмами, вооруженными серебряными ножами. И хотя я скучаю по ней, иногда мне кажется, что это стало проявлением милосердия. После гибели мужа она стремилась к смерти. И, если бы не лютеранская вера и не ее волк, она бы покончила с собой.

Теперь вы понимаете, почему я должен отправиться в Асгард. Я не в силах снова убить Ульфура – но даже если бы смог, это пустое, ведь он ничего не понял после того, как я разобрался с ним в первый раз. Но я могу убить Тора, чтобы отомстить за восемь жизней и одно женское сердце, и я это сделаю. Тогда, быть может, я больше не буду слышать по ночам жуткий вой.

* * *

Когда Гуннар откинулся на своем кресле-валуне, тишину еще долго нарушало лишь потрескивание поленьев в костре. А я думал о двух оборотнях, погибших в битве с Энгусом Огом у хижины Тони. Их смерть всегда была болезненной темой для Стаи, и теперь я намного лучше понял почему.

– Сожалею о Раннвейг, – сказал я Гуннару, нарушив молчание, и он печально кивнул, однако я не понял, принял он мои извинения или сочувствие.

Следующим заговорил Чжанг Голао.

– Мне больно слышать, что Тор так подло обошелся с твоей Стаей. И с сожалением должен признать, что это полностью совпадает с моим представлением о его характере.

– Он чудовищная дерьмолужа, – согласился Перун, и все повернулись к нему, в равной степени ошеломленные и развеселившиеся. – Что такое? Разве нет такого английского слова?

Я сказал, что, если даже и нет, оно должно быть, и остальные согласились.

– Я тоже готов обвинить Тора в преступлении, – заговорил Вяйнямёйнен после того, как все перестали смеяться над неологизмом Перуна. – В его жалком разуме засела мысль, что высокомерие и злые дела ему позволительны из-за того, что он один из асов. Любые возражения он встречает ударом молнии. Послушайте, как он осквернил чудо света.

Глава 16

Рассказ волшебника

Меня почти не знают за пределами Финляндии, но и на родине почти забыли. Как и многих других богов и героев мифов, меня отодвинули в сторону ради нового спасителя, который оказался человеком без музыки, секса и даже смеха, у него есть лишь обещание рая в будущем в обмен на покорное повиновение в настоящем. Про меня нельзя сказать, что я белый и пушистый: я видел, что мои люди захотели заменить меня на кое-кого помягче, и как бы я ни возражал, как бы ни напрягался и ни воевал, произвести на свет ребенка или даже дерьма у меня не получалось.

Так что я решил, что самым разумным для меня будет красиво уйти. Что я и сделал: я напел себе медную лодку, собрал вещи, причесал бороду и отправился в путь – как Улисс Теннисона, – уплыл в закат, поклявшись вернуться, когда мой народ будет во мне нуждаться. Однажды, думал я, они устанут от бледного и слабого бога и начнут шумно требовать моего возвращения. То было во времена конусовидных шлемов.

С тех пор прошло много лет, но никто до сих пор не произнес мое имя. Я устал ждать. Они никогда не вернутся к моей системе взглядов; моя слава умерла много столетий назад.

Но в Асгарде осталось немало работы для топора.

Некоторое время мне было горько, и я подумывал о том, чтобы расстаться с самим собой, как расстаются с черствыми бисквитами. Но постепенно, поднимаясь и отступая, как океан, во мне возник новый ритм, появилось ощущение прибоя и того, что он забирает с собой, а также приносит к новым берегам. Музыка кружилась в моем кантеле, когда океанские воды ласкали мой киль, и я спел себе новое настроение.

Я не испытывал нужды в еде во время своего путешествия: я пел для рыб всякий раз, когда у меня возникало желание, и они сами запрыгивали ко мне в лодку. Не страдал я и из-за отсутствия компании. Я пел китам о солнце и пшенице, о животных земли, а они отвечали мне песнями о течениях и крилях, и своих непрестанных паломничествах. Более того, они пели о древних существах, все еще скрывающихся в глубинах, гигантских змеях, которых пугливые люди рисуют в углах своих карт.

Со временем я начал тосковать по земле и высадился на зеленый остров с тучами пара, поднимающимися над озерами с белой водой, с плюмажами пены и брызг, вырывающимися из-под земли, горяче́е, чем гнев раненого медведя. Сегодня этот остров называют Исландия. На западном побережье жили норвежцы, сейчас там находится Рейкьявик, но я старался держаться особняком на противоположной стороне, поселившись на северном берегу фьорда, на месте которого позднее возник город Эскифьордюр. Там я построил себе небольшое убежище, частично с помощью рук, частично – голоса, чтобы защититься от холодного ветра и уберечь свои немногие сокровища от стихий. Я так поступил ради одиночества, но вовсе не из-за мизантропии. Нет, я настолько сильно любил людей, что избегал их, чтобы спасти.

Однако в моем сердце оставались вопросы, но на них не знал ответа ни один человек; я хотел многое увидеть, и никто не мог мне это показать; хотел услышать истории и песни, которые кто-то должен был спеть, – люди не могли дать им жизнь.

Дело в том, что киты разбудили мое любопытство. В глубинах океана обитали существа старше меня – и с ними я хотел познакомиться. Я держался вдали от людей, так что, если бы мои попытки окончились неудачно, пострадать мог только я. После месяца бесплодных попыток, когда я мрачно глядел сквозь серый сумрак на неспокойное море, мне удалось выманить чудовище из глубин при помощи собственного голоса и своего кантеле.

Я говорю «чудовище» только потому, что так люди склонны называть существ, способных съесть человека как закуску. Поверхность моря яростно вскипела, чтобы предупредить о его появлении, и я запел о мире и беседе, об удовольствии от победившего и разделенного знания, и он возник из моря – левиафан с сине-зеленой чешуей, способный проглотить целый драккар. Он поднялся надо мной на высоту шести человек, при этом большая часть его тела оставалась под водой. Должно быть, он опирался о дно моря, чтобы так вытянуть шею.

Пять костяных гребней, соединенных мембранами, трепетавшими на ветру, украшали его голову, подобно короне. Сначала я решил, что они выглядят впечатляюще, но быстро понял, что они являются сенсорными органами, воспринимающими вибрации воды. Его глаза были гладкими смоляными ямами, чтобы лучше видеть в лишенной солнца воде, размер каждого превышал мою голову. Они отыскали меня на берегу, и существо проревело приветствие, показав мне зубы длиной в фут и черный язык. На конце морды имелись ноздри, которые, как я почти сразу сообразил, служили скорее для обоняния, чем для дыхания; под челюстью начинались жабры, идущие далеко вниз вдоль шеи, и, судя по тому, как они вздымались и опадали, мне стало очевидно, что существо не сможет долго находиться на воздухе. Но оно видело меня, а я видел его, и этого было достаточно.

Оно рухнуло в холодные воды фьорда, но не стало их покидать, немного побарахталось, снова выпрямилось, массивная голова поднялась над водой, и я увидел обсидиановые глаза и бирюзовый веер сенсорной короны. Левиафан заговорил со мной, как делали киты, зазвучала песня, недоступная для большинства людей, но ясная и четкая для меня. Я понимаю речь всех животных, а потому и они могут воспринимать мои слова. Я тихо заиграл на кантеле, и мы начали разговор.

«Ты не рыбак, – сказал левиафан. – Тогда кто ты?»

– Я шаман, – ответил я, – если вообще рассматривать меня как человека. Определенно, волшебник. Кое-кто называет меня героем мифов. Другие считают богом. Но прежде всего я любопытное существо, и меня интересуешь ты. Как твое имя?

«У меня нет имени на языке людей или богов. Но моряки называют меня змеем. Чудовищем».

– А как ты зовешь себя?

«У меня нет нужды как-то себя звать, потому что я всегда здесь. А ты как-нибудь зовешь себя?»

– Нет, но у меня есть имя, которым меня зовут другие.

«У тебя есть имя! И каково оно?»

– Меня зовут Вяйнямёйнен. Скажи мне, есть ли другие, такие, как ты?

«Есть древние. Они научили меня речи, когда мне в первый раз открылись глубины, но теперь на мне лежит знак Любопытства, и они не станут со мной разговаривать, пока я не вырасту».

– Ты говоришь про любопытство так, словно это плохо.

«Да, среди таких, как я. Для нас это самое опасное время жизни, когда мы ищем знание о том, что лежит на поверхности. Но я очень скоро расстанусь с Любопытством».

– Так ты дитя твоего народа?

«Только на несколько солнечных циклов. Когда мы будем в следующий раз добывать голубых китов, я присоединюсь к хору своего народа. Они споют мое имя, и я больше никогда не буду подниматься на поверхность».

– Понятно. А сколько сейчас твоих соплеменников в хоре?

«Одиннадцать без меня. Но в океанах есть и другие хоры».

Она – существо было женского пола – попросила меня развести огонь, чтобы посмотреть, как это делается. Она спросила, где находится свет сегодня вечером, и я объяснил, что он прячется за тучами. Она спросила, зачем тучи так поступают. Спросила, дают ли люди имена свету. Она спросила, как они получают свои имена и как они содержат их в чистоте.

Она поведала мне Удивительно Короткую Сагу о Непомерно Темном Шиирте, который искал тайное логово гигантского кальмара. Спела балладу о Мотыльке, отважно рожденном, который сражался с сиренами в Гроте Извести и Разложения. Поведала мне много секретов глубин, таких, как судьба легендарной Атлантиды; рассказала про холодных злых богов, которые спят и дожидаются, когда их разбудят люди, мечтающие о могуществе.

«Ты мечтаешь о могуществе? – спросила она. – Ты призвал меня, чтобы уничтожить своих врагов?»

– Нет, конечно нет. Я лишь рад нашей встрече и тому, что мы сумели обменяться знаниями о наших мирах. У нас есть возможность многому научить друг друга, прежде чем ты заработаешь имя, отправившись на промысел синих китов. Чему я могу тебя научить? Что ты хочешь знать?

Мы долго разговаривали, наступила ночь, и темноту фьорда разгонял лишь мой единственный костер. Отблески молний играли на развевающихся рубашках облаков, и их вспышки изредка освещали берег. Голова огромного существа приподнялась к низкому потолку неба после одной из особенно ярких вспышек.

«Что является причиной этих вспышек на небе?»

Я рассмеялся.

– Тому есть много объяснений. Обычно считается, что это делает кто-то из богов.

«И как выглядят боги?»

– Бог норвежцев носит имя Тор. Он ездит на колеснице, запряженной двумя козлами – это рогатые животные с четырьмя ногами, – и носит широкий пояс, который удваивает его силу.

«Так это он там сейчас?»

– Где?

Я повернулся, чтобы посмотреть через плечо, и увидел яркую сферическую молнию, летевшую по небу. Она окружала головку молота в поднятой руке и хмурое лицо, окруженное светлыми волосами. Края колесницы и рога двух козлов ярко сияли в ночи. Все остальное было невозможно разглядеть, не вызывало сомнений лишь одно: к нам быстро приближался бог грома.

Испугавшись его намерений, я начал отчаянно размахивать руками.

– Нет! – закричал я. – Подожди!

Однако Тор выбросил вперед руку, клубок молний описал дугу и ударил прямо в глаз великолепного существа. Она закричала и взвилась от боли, и тут же нырнула в воды фьорда, но Тор метал в нее все новые и новые молнии, пробивавшие дыры в чешуйчатой шкуре всякий раз, когда она появлялась на поверхности.

Я бросил свое кантеле и продолжал прыгать и махать руками, называя Тора безмозглым порождением тупого пастуха, но все мои попытки были тщетны. Он продолжал атаковать бедное существо всякий раз, когда она пыталась выбраться из мелкого фьорда в открытое море. Я побежал в хижину, взял копье из своих скромных запасов оружия, быстро наложил на него заклятие для меткого броска и метнул копье в ближайшего из козлов Тора. Оно пронзило козла насквозь, колесница накренились, и бог грома рухнул в море.

Так мне удалось привлечь его внимание.

И у той, что пела мне, появилась возможность избавиться от молний, а я взял свое кантеле, чтобы снова говорить с ней.

– Ныряй как можно глубже и никогда не возвращайся, – сказал я ей. – Мне очень жаль.

Я не получил внятного ответа, лишь ощутил боль и удивление от предательства. Я выбранил себя за то, что не скрыл нас при помощи обманных образов и не действовал более решительно, чтобы остановить Тора прежде, чем он обрушил на нее свои ужасные молнии. Оказалось, что наше взаимное любопытство имело огромную и жестокую цену. Однако она еще была жива, и я подумал, что, быть может, она уцелеет, если я помешаю богу грома снова ее атаковать.

Тор бултыхался на поверхности воды, собирая новые молнии на поднятый над волнами молот. Я направил на него свой голос и запел песню, чтобы умерить его ярость. Оставшийся козел попытался вытащить колесницу вместе со своим мертвым напарником на берег.

Я больше не видел левиафана, но Тор каким-то образом определил ее местонахождение и нанес удар молнией в волну рядом с выходом из фьорда, не обращая внимания на мое пение и магию.

Вспышка боли обрушилась на мой разум со стороны моря, и меня отбросило назад. А потом осталась пустота. Полная пустота.

После этого мне понадобилась песня, чтобы остановить собственную ярость. Ее поток едва не обрушился на бога грома, оставалась лишь плотина моей воли; однако я знал, что Тор сумеет выстоять, а я сам не готов к схватке с ним. У меня не имелось защиты против молний. Вместо этого я сделал то, что следовало сделать сразу, и наложил заклинание, позволившее мне скрыться от его глаз. Когда Тор мощными гребками поплыл к берегу, я спрятал от него свою хижину, а также замаскировал голос, чтобы он не знал, где я нахожусь.

Бог грома выбрался на берег не менее рассерженный, чем был я, вытащил из-за пояса молот – он засунул его туда, пока плыл, – и угрожающе потряс им в моем направлении.

– Трус! Покажись! Ты убил моего козла! Ты за него ответишь!

– А ты ответишь за убийство левиафана? – спросил я.

Мой голос доносился со всех сторон, и бог грома резко повернулся, пытаясь меня отыскать.

– Мне не за что отвечать! – закричал он. – Я оказал миру услугу.

– Так окажи еще одну и убей себя. Это существо никому не причинило вреда.

– Глупый смертный! Оно собиралось тебя сожрать!

– Мы мирно беседовали, а ты убил левиафана, даже не попытавшись выяснить его истинные намерения. И я не смертный.

Сначала лицо Тора исказила гримаса удивления, потом он презрительно усмехнулся.

– Кто ты – волшебник, который любит возиться со змеями?

– Кто ты – тупоголовый надменный бог, который думает, что бессмертие искупает все его грехи? – ответил я в таком же стиле.

Усмешка исчезла с его покрасневшего лица, и он закричал, медленно поворачиваясь на месте, чтобы я его наверняка услышал:

– Это существо было порождением морского змея, моей законной жертвой! Я всего лишь тренируюсь перед Рагнарёком. А какова твоя цель? Ёрмунганд не будет ждать разрешения простого смертного, чтобы атаковать Асгард, поэтому я не стану удерживать свою руку против тех, кто пытается ускорить его приход.

Он решительно подошел к своей колеснице, вырвал копье из тела мертвого козла, швырнул его во фьорд и оживил животное прикосновением молота. Козел выглядел слегка удивленным, но в остальном совсем не пострадал после того, как восстал из мертвых.

– Будь свидетелем могущества, которым я обладаю, кем бы ты ни был, – сказал он. – Я есть жизнь, и я есть смерть. И, если ты будешь и дальше мне досаждать, тебя ждет гибель.

Он ждал моего ответа, но я молчал. Время досадить Тору пришло только сейчас; тогда было слишком рано.

Удовлетворенный тем, что напугал меня в достаточной степени, Тор вскочил на колесницу, щелкнул поводьями, взлетел в небо и вскоре скрылся за темными тучами.

С того дня и до сих пор я скорблю о гибели безымянного друга и проклинаю Тора. Он уничтожил удивительное океанское существо; бог грома украл знание, которое мир уже никогда не получит. Возможно, финнам больше не нужен старый волшебник, который их охранял, но Тор должен ответить за бессердечное убийство.

Я засолил ненависть и хранил ее в темном подвале своего разума до того дня, когда она сможет стать моей главной пищей. Этот день наконец пришел, и я с радостью буду наслаждаться ее вкусом.

* * *

Последние слова Вяйнямёйнена вызвали общие аплодисменты. Перун сказал, что они достойны тоста, откуда-то вытащил бутылку водки и принялся разливать. Я присоединился к ним, скорее из-за его восторженности, чем кровавой ненависти к Тору. Когда Вяйнямёйнен описал своего безымянного друга, меня потрясло то, как это было похоже на рассказ Одиссея в Гадесе – я не лгал Грануаль, когда поведал ей, что сирены говорили с ним о рагу из кролика и морских змеях. Для легендарного царя Итаки их слова ничего не значили, но мне показались вполне логичными. Они спели ему серию пророчеств, которые оказались куда более точными, чем все, что выдавал Нострадамус.

Именно в этом и состояла привлекательность сирен: не обещание могущества и богатства, а сбивающие с толку, соблазнительные пророчества, которые заставляли людей прыгать в воду, чтобы спросить: о чем, черт возьми, они говорят. Или, если это не срабатывало, они прыгали, когда сирены сообщали, что они знают будущее матросов или их семей. Одиссей потерял голову и потребовал отвязать его от мачты, когда сирены начали петь пророчества о Телемахе и Пенелопе.

Одиссею не довелось увидеть, как сбываются эти пророчества, но я видел. Он рассказал мне, в чем они состояли – слово в слово, потому что они навсегда запечатлелись в его памяти, – и они оказались до дрожи точными. Сирены предсказали Черную Смерть в Европе и размеры Монгольской империи. Они говорили вещи вроде: «Красные мундиры потерпят поражение в Новом Свете» и «Два города в Азии погибнут под тучами, имеющими форму грибов». И еще они добавили: «Человек со стеклянным лицом будет разгуливать по луне» и «Люди никогда не договорятся в Иерусалиме». Лишь одно из их предсказаний пока не исполнилось: «Через тринадцать лет после того, как белая борода поужинает зайцем в России и расскажет о морских змеях, мир будет гореть».

Реплика дрожащих скрипок. Стал ли я свидетелем начавшегося обратного отсчета? Стал ли Вяйнямёйнен вестником Апокалипсиса? Тут я был смущен: если последнее предсказание сирен исполнится, произойдет это вскоре после того, как Грануаль завершит свою подготовку и станет настоящим друидом.

Однако это совпадение не имеет причинно-следственных связей, напомнил я себе. Может быть, сирены имели в виду глобальное потепление.

Чем больше Перун пил, тем сильнее улучшалось его настроение. Он уже дважды разлил каждому по порции водки. Однако не выказывал никаких признаков опьянения. Возможно, это и было одним из проявлений его божественных сил.

– Ну, похоже, пришло время для моей истории, – сказал он, легко поднимаясь на ноги и дружелюбно улыбаясь. – Быть может, вы считаете, что Перун просто завидует Тору и не хочет ни с кем делить небо. В таком случае, вы ошибаетесь! – Он указал пальцем на меня, потом провел им против часовой стрелки, включая всех. – Неба хватит на всех богов. Полно мужчин и женщин, чтобы их почитать, полно водки – да! – Он смолк, потом приподнял брови и бутылку. – Хотите еще? – Однако никто не принял его предложения, тогда он пожал плечами и налил себе.

– Ладно, я выпью один, – продолжал он, довольно поморщился после большого глотка и шумно выдохнул:

– Э-эх, хорошо. Хорошо, очень хорошо. А теперь слушайте, как воры.

Я бросил на него быстрый взгляд, чтобы проверить, сознательно ли он ссылается на песню INXS[26], но он не выглядел как человек, склонный интересоваться поп-культурой, а все остальные ничего не заметили.

– Я расскажу вам, что произошло. Однако буду краток, вы не против? Английский не лучший мой язык.

Глава 17

История Бога Грома

Американцы часто повторяют, что все созданы равными. Это очень хорошие слова. Они заставляют людей чувствовать себя особенными. И хотя они знают, что на самом деле это ложь, они так говорят и добавляют, что сильными нас делают Идеи. Они превращают мышь в медведя. Они превращают собаку в медведя. Все могут стать могучими, как медведь, если у тебя американские мозги. Но если все будут медведями, тогда что медведям есть?

Американцы хотят магию, хотят совершенный мир. Но так бывает только в кино. Люди никогда не будут равными, как не будут равными животные. Есть хищник и жертва. Маленькие рыбы становятся обедом для более крупных, верно? И всегда есть рыба побольше.

Так же дело обстоит с идеями. Точно так же. Большие идеи съедают маленькие. И маленькие забываются; так крошечную рыбку сжирает большая.

Боги – это большие идеи. Они надолго остаются в мозгах людей. Боги ходят по земле, живут на небе, в воде или под землей. Но даже богов могут проглотить другие боги.

Меня съел Христос. Вы понимаете, что я имею в виду? Христос уничтожил много богов. То есть он поглотил меня как идею, а не как плоть. Меня и других славянских богов. Кельтских и греческих, римских и скандинавских – даже сидящего здесь Вяйнямёйнена, – и занял их места в головах людей. Часть старых богов мертва. Люди забывают – нет, забыли – их.

Но я исчез не из всех мозгов. Кое-кто еще меня помнит. И почитает. И я не умру, пока они меня не забудут.

Однако я слаб, как котенок. Совсем не так силен, как в те дни, когда Христос еще не пришел в мои земли. И причина в Одине и Торе.

Сначала я подумал, что виноват только Тор. Потом решил, что его отправил сюда Один. Тор пришел ко мне и сказал: «Статуи, изображающие меня, которые создал мой народ, великолепнее тех, что прославляют тебя. Мои люди любят меня больше, чем твои тебя. Ничто не может быть лучше, чем статуи и дань, отданная в камне».

И он показал мне свои статуи в Швеции. Он показал мне камни в Норвегии и Дании, они действительно были невероятно хороши. Я стал завидовать. Я стал ревновать. И попросил своих людей возвести для меня каменные памятники. И деревянные. Не только для меня, но и для моего пантеона. «Так вы покажете свою любовь ко мне», – сказал им я. Мои добрые люди все сделали, и вскоре у меня были памятники и статуи лучше, чем у скандинавских богов.

Но позднее я понял одну важную вещь. На камне трудно писать. Так трудно, что проще не писать. К тому же любые надписи, сделанные на статуях, со временем стираются. Вот почему, когда пришел Христос, а вместе с ним умевшие читать монахи со своим печатным словом, догматы Христа оставались и набирали силу, а постулаты Перуна разрушали дожди и ветра.

Вот откуда в наше время берется сила богов. Христос, Аллах, Яхве, Будда, Кришна. Про них написано огромное количество страниц, и слова путешествуют по миру, рассказывая о них новым поколениям. Каменные статуи, которые меня изображают, стоят на месте, и если мне повезет, какой-нибудь болтун на историческом канале станет рассуждать низким голосом на тему, кто же я все-таки такой.

Óдин предвидел, что так будет, и отправил Тора ко мне, чтобы обманом привести меня к медленной смерти. Затем он послал Тора в Исландию, чтобы скальды написали «Эдды». Через несколько веков, когда время ушло, я увидел, что произошло. Древних скандинавских богов помнили благодаря «Эддам», они были слабее Христа, но намного сильнее меня. Благодаря словам. Благодаря тому, что дети в разных уголках мира их слышат. Получается, что идеи, которые они несут людям, сильнее и важнее.

И что я могу сейчас сделать? Если я предстану перед людьми и скажу, что я бог Перун, они ответят: «Ничего подобного, ты всего лишь лохматый и очень страшный тип». Это уже случилось. Один мужчина в Минске заявил мне: «Положи топор, и я дам тебе расческу, причешешь патлы».

Если я скажу людям: «Послушайте, я управляю громом и контролирую его», они ответят: «Вовсе нет, это природное явление. Так говорит наука. Или совпадение. Магии не существует. Богов не существует». Понимаете, нет такой веры, которая была бы сильнее их недоверия.

А кроме того, они мне скажут: «Если боги действительно есть, ты не можешь быть божеством грома. Это Тор».

Теперь вы понимаете, что сотворил Тор? Среди всех богов грома в мире он занял в умах людей главенствующее место. И сделал это при помощи слов, обманув меня. Как гласит поговорка, он украл мой гром.

И не только мой. Я навестил других богов грома. Шанго в Африке, Сусаноо в Японии, Укко в Финляндии. И ко всем приходил Тор, который сказал, что устная традиция самая надежная, а еще «нужно вырезать ваши изображения из дерева или камня, и тогда вас никто и никогда не забудет». Только ни одного из них уже никто не помнит сейчас, как Тора, разве что Олимпийцев.

У Зевса и Юпитера все хорошо. Представители их народа много про них писали. У Тора с Одином тоже все в полном порядке. Я думаю, они предвидели, что так будет задолго до наступления смутных для нас времен. Одноглазый Старик бросает руны или разговаривает с норнами и так узнает, что ему следует сделать, чтобы оставаться сильным в век науки. Он уже понял, что должен поднять скандинавов на высоту над славянами, кельтами и другими народами. И что он может добиться успеха при помощи слов, а не копий. Он отправляет Тора по всему миру, в разных странах появляются деревянные или каменные изображения богов, и многие из них становятся жертвами новых грандиозных идей.

Их слова – их ложь – превратили меня в мелкую рыбешку. Но у меня все еще очень острые зубы. Они должны заплатить мне кровью, и мой топор об этом позаботится. Больше мне сказать нечего.

* * *

Молнии, сверкавшие в глазах Перуна, стали уже не такими дружелюбными к тому моменту, когда он закончил свой рассказ. Я подумал, что его оценка самого себя просто поразительна для бога. Я не мог представить, чтобы Морриган, например, откровенно призналась, что она мелкая рыбешка. Флидас даже не стала бы рассматривать возможность того, что она может стать жертвой; она всегда была хищником. То, что Перун адекватно понимал ситуацию, говорило о многих часах, потраченных на размышления. И за его кажущимся добродушием, вне всякого сомнения, пряталась страшная ярость.

Я проверил магический спектр, пытаясь понять, сделали ли свое дело рассказанные истории, и увидел, что между мужчинами, поведавшими их, начала формироваться связь, и прозрачные нити товарищества соединили их ауру. К тем, кто еще не успел поделиться своими обидами на Тора, нити тянулись только в одном направлении. Однако самой слабой была моя связь. Лично мне Тор не сделал ничего плохого, и я не мог объединиться с ними на основании собственного опыта. Это произойдет позже через другие истории и общий опыт, которые сделают нас братьями.

Нам оставалось выслушать два рассказа. Все посмотрели на Лейфа, но он взглянул на Чжанг Голао и кивнул ему, показывая, что алхимик будет следующим. Древний бессмертный кивнул в ответ, принимая его предложение, и тихонько откашлялся.

– Если вы позволите, я поделюсь с вами своим опытом общения с Тором, – сказал он.

Со всех сторон послышалось: «Конечно, мастер Чжанг», и «Пожалуйста, сэр», и «Великолепно». Бессмертный Чжанг Голао встал, поклонился нам и начал свой рассказ.

Глава 18

История алхимика

Прошу у вас прощения за незамысловатую и совсем простую историю; она пустяк по сравнению с теми, которыми вы поделились со мной, и не несет в себе их глубины и значимости.

В стародавние времена я был самым обычным человеком и изучал тайны Дао. Путем учения и усердия я сумел получить эликсир бессмертия; сражения и эксперименты создали мне репутацию; благодаря легендам и поклонению я обрел божественную силу. Мудрость еще от меня бежит, но глупость стала моим спутником давным-давно и остается со мной по сей день, хотя многие люди считают меня мудрецом.

В Китае известно, что я путешествую на белом осле, и многочисленные мои изображения показывают меня на спине моего верного спутника. Этот осел был исключительным существом и принес мне много славы. Вместе с ним мы каждый день проделывали тысячи ли, а когда прибывали к месту назначения, я сворачивал его, как оригами, и убирал в ящик с вещами. Когда же я был готов снова отправиться в путь, я набирал в рот воды, брызгал на моего бумажного ослика, и он тут же оживал и становился нормального размера.

Именно в этой части земли я встретил Тора семьсот тридцать лет назад. Я разбил на ночь лагерь и уже собирался сложить моего ослика, когда Тор спустился с неба в колеснице, запряженной двумя козлами. Хотя ночь выдалась холодной, он был всего лишь в меховой набедренной повязке, которую удерживал ремень, и меховых сапогах, зашнурованных полосками необработанной кожи.

Мы поздоровались. Он не говорил на мандаринском наречии, я не знал древнескандинавского языка, но нам обоим был известен третий язык – русский, и мы принялись не слишком уверенно на нем общаться, радуясь возможности потренироваться. Он улыбался и вел себя очень дружелюбно. Я пригласил его разделить со мной скромный ужин, состоявший из рыбного бульона и овощей.

– Зачем ограничивать себя простой рыбой, когда мы можем пировать нашими животными? – спросил бог.

– Я не могу есть своего осла, – ответил я, хотя считал, что это и без того понятно. – Он доставляет меня туда, куда я пожелаю.

Тор пожал плечами.

– Мои козлы тащат колесницу, но это нисколько меня не останавливает, когда я голоден.

– У вас, наверное, огромные стада козлов, раз вы можете позволить себе питаться ими, когда у вас возникает такое желание, – заметил я.

– Вовсе нет. У меня их всего два.

– А разве не получится, что вы где-то застрянете, если вы их съедите?

Он помахал в воздухе молотом.

– Не получится. Я просто прикоснусь к ним молотом, и они восстанут из своих костей.

– Вы шутите?

– Нисколько. Смотрите.

Он убил козлов двумя быстрыми ударами молота, разделал их и приготовил большие куски мяса на моем костре. Мы наелись досыта, но я то и дело бросал взгляды на жалкие останки, лежавшие на земле. Когда мы закончили трапезу, Тор встал над трупами животных и мягко, даже нежно прикоснулся к ним своим молотом. Они тут же ожили, восстав всего лишь из костей и кожи, такие же здоровые и полные сил, как и до появления у моего огня, и до самого утра с удовольствием поедали траву неподалеку от нас.

– Поразительно, – сказал я ему. – Я ничего подобного до сих пор не видел.

– Эффективно, – ответил Тор. – Очень облегчает жизнь во время путешествий. А вы куда направляетесь?

Мы поговорили о своих странствиях и обменялись историями о дальних странах и городах. Тор вел себя вежливо и дружелюбно, и в тот вечер я наслаждался его компанией. Когда я сложил своего ослика, чтобы убрать его на ночь, он невероятно походил на рыбу, выброшенную на берег из воды.

– Я искренне изумлен, мастер Чжанг, – сказал Тор, следя за мной взглядом, когда я убирал ослика в коробку. – Какой необычный способ устроить на ночь животное. Но разве так не проще его украсть?

– Эта коробка всегда со мной на протяжении всей ночи. Она очень надежна. Кроме того, вор ничего не выиграет – для всех, кроме меня, в ней лежит всего лишь сложенный листок бумаги.

Он остался со мной на ночь, по другую сторону костра, а утром спросил, может ли разделить со мной часть пути, поскольку моя компания кажется ему невероятно живительной. Я согласился, потому что иметь опытного спутника в дальней дороге весьма приятно. Мы говорили об интересных новинках, которые можно найти в разных уголках света, составляя списки будущих путешествий, следуя совету друг друга.

Когда пришло время снова разбить лагерь и подумать о приготовлении обеда, Тор предложил попробовать кое-что другое.

– Я слишком долго питаюсь козлятиной, и мне хочется чего-нибудь новенького. Давайте съедим вашего ослика, а утром я его оживлю?

– О, нет, я никогда с ним так не поступлю, – сказал я, протестующе вскинув руки.

– Он не будет ничего помнить, – заверил меня бог грома. – Подумайте сами, мои козлы не боятся ни людей, ни богов, несмотря на то что я убиваю их каждый день, когда путешествую. Они такие же сильные и здоровые, как в тот день, когда я взял их к себе. Ваш ослик не почувствует боли. Прошу вас, окажите мне любезность как вашему гостю.

Но мы с ним были не у меня дома, мы просто вместе путешествовали. По моим представлениям законы гостеприимства не распространялись на подобные ситуации, однако я не хотел показаться ему грубияном, а еще, чтобы он посчитал меня упрямым эгоистом, и вскоре согласился на его просьбу.

Он опустил свой молот на голову моего любимого ослика, и тот умер еще прежде, чем коснулся земли. Мы поели… но я не стану рассказывать вам об этом.

Когда трапеза подошла к концу, я попросил Тора выполнить данное мне обещание и вернуть моего ослика к жизни.

– Разумеется, я так и сделаю, – ответил он, вытирая жирные руки о меховую повязку, прикрывавшую его чресла. – Подождите всего пару минут, мне нужно облегчиться.

Он махнул рукой, показывая на лес, и зашагал к какому-то кусту, чтобы ответить на зов природы. Я тоже его ощутил, а потому направился в противоположную сторону, чтобы найти укромное местечко.

Представьте мое удивление и ужас, которые я испытал, когда, вернувшись к костру, увидел, что бог грома поднимается в воздух на своей колеснице, а его холодный смех падает на меня с небес, подобно ледяному граду.

– Спасибо за ужин, придурок! – крикнул он, и только тогда я понял, что он меня обманул.

Он оставил меня, ставшего жертвой собственного хорошего воспитания, в Сибири рядом с окровавленными останками моего ослика.

Такого унижения мне еще ни разу в жизни не доводилось переживать. Быть обманутым и ограбленным таким мерзавцем, как он… ни в каких, даже самых невероятных фантазиях я не мог представить, что подобное возможно, а реальность язвила мое самолюбие. Стыд питает мою ярость, меня покинул внутренний мир, отправившись на поиски другого убежища, и он не вернется до тех пор, пока я не смогу снова обрести покой.

Даже сейчас, когда я рассказываю вам мою историю, меня трясет от гнева. С того момента я стал быстрее стареть, и мне приходится больше и чаще пить эликсир, чтобы оставаться в живых. Я устал и хочу отдохнуть от этих мыслей. Хочу поквитаться с Тором за унижение. Уже не одну сотню лет я каждый день представляю, как вступлю с ним в схватку, и грудь моя ноет от нестерпимого желания отплатить ему за страшные раны, которые он мне нанес. Я не боюсь его молота. Он никогда не сможет коснуться меня и не воспользуется им, чтобы возродиться из мертвых.

* * *

Когда он замолчал, Лейф тихонько откашлялся. У вампиров не бывает избыточной слизи в горле, и Лейф таким способом вежливо привлек наше внимание.

– Если никто не возражает, – сказал он, – я начну свой рассказ. Земля продолжает вращаться вокруг своей оси, и приближается рассвет, а я бы хотел закончить свою историю до того, как он наступит, чтобы у меня осталось немного свободного времени.

Мы все тут же сели поудобнее, демонстрируя ему почтение и внимание, ведь именно Лейф громче всех настаивал на этой экспедиции и, как мне показалось, ждал, когда ее можно будет предпринять, не меньше тысячи лет. Обида, которую ему нанес Тор, наверняка была размером с гору, и я до нынешнего момента так и не знал, в чем она состояла.

Глава 19

История вампира

Я видел Тора однажды, тысячу лет назад, еще будучи обычным человеком, и с тех пор делал все, чтобы встретиться с ним снова.

Я был переселенцем в Исландии в стародавние времена. Гордый викинг, добывавший себе пропитание на земле, я хранил верность семье и поклонялся своим богам. И хотя мне стыдно говорить об этом сейчас, я почитал и поклонялся Тору и каждый день носил на шее амулет, изображавший его молот. Я молился ему, Одину, Фрейе и Фрейру – всем скандинавским богам. И надеялся, что наступит день, когда я буду пировать в Вальхалле, валькирии станут подносить мне кубки с медом, и я займу свое место среди эйнхериев, чтобы сразиться во время Рагнарёка, когда наступит конец всего сущего, с детьми Муспельхейма[27]. Все это происходило в другом веке, но я должен туда вернуться, чтобы вы смогли понять, почему так получилось, что я сегодня здесь с вами.

Мою жену звали Ингеборга, у нас было двое сыновей, Свейдн и Олаф. Я рыбачил, разводил овец и даже собственными руками обрабатывал землю.

Считалось, что со временем я стану членом Альтинга[28]. Я побывал в Новом Свете с Лейфом Эрикссоном[29] и вернулся. Я бы продолжал общение со знаменитым путешественником, если бы он не перешел в христианство, потребовав, чтобы все его люди сделали то же самое. Тем не менее я много где побывал, и мой меч отправил в Вальхаллу двадцать семь человек. От каждого нового свершения мое эго раздувалось все больше, слава росла, а число историй, которые я рассказывал за кружкой эля в таверне, увеличивалось. Я уверен, что вам известно, как пьяные разговоры за несколько секунд могут стать грубыми и даже порой странными. Кто-то решает пошутить, другой подхватывает, и вот ты уже рассуждаешь о дурацких вещах, какие никогда не придут тебе в трезвую голову. Например, о возможности выращивать голубых коров или делать оружие из морской птицы.

Один такой разговор и вывел меня на дорогу, пройдя по которой, я оказался здесь.

Холодным весенним вечером я пил мед в таверне с двумя друзьями и двумя незнакомцами. Чужакам в Рейкьявике никто не удивлялся; туда постоянно заходили корабли из самых разных мест. Те двое были крупными, неповоротливыми мужчинами, даже больше меня, светловолосыми и голубоглазыми, они только что вернулись из рейдов на побережье Ирландии. В какой-то момент жизни все мы этим занимались и для многих народов представляли собой самый жуткий кошмар в мире.

Естественно, у нас тоже имелись собственные страхи, и тем вечером мы пытались как следует напугать друг друга. Мне нравились истории, которые рассказывают на драккарах, о шепотах, доносившихся из темноты и заставлявших суровых, многое повидавших на своем веку воинов дрожать от ужаса. Кто-то любил поговорить про мужчин, в полнолуние превращавшихся в волков. Другие – про мерзких чудовищ, что поедали плоть мертвецов и принимали обличье того, кого сожрали последним.

А еще я множество раз слышал байки про тех, кто пьет чужую кровь и живет века, они якобы были наделены нечеловеческой силой и скоростью и могли за несколько секунд разорвать на части берсерка, даже не беря в руки меч или щит. Но, что самое главное, они обладали холодным умом, и, как рассказывали в историях, именно они являлись той силой, что стояла за римлянами. Они медленно двигались на север и очень скоро должны были прийти в земли викингов; а судя по некоторым весьма загадочным смертям, очень могущественное существо, похоже, поселилось в Праге, столице Богемии.

Сегодня нас называют вампирами, но это современное слово, которое появилось всего несколько веков назад. В древние же времена использовали разные имена: revenant или diable на французском; blutsauger в Германии; в Богемии мы были chodici mrtvola – «ходячий труп». Легенды утверждали, что время от времени эти существа создавали себе подобных, наполняя души людей таким страшным проклятием зла, что они не выносили прикосновения солнечных лучей к коже.

– Разве не замечательно было бы стать бессмертным? – сказал я мужчинам, сидевшим за деревянным столом. – Подумайте только, какие богатства вы могли бы накопить, какое влияние получить. Представьте, в каких побывали бы странах, будь у вас время.

– Ты бы это сделал, если бы смог? – спросил меня один из чужестранцев, у которого вместо меча был молот, и я еще тогда подумал, что он очень даже ему подходит. – Если бы такие существа действительно являлись реальностью, ты бы пожертвовал всем, что у тебя сейчас есть?

– Ну, разумеется, не сейчас. Я должен думать о семье. Но когда я был моложе и беспечнее, я бы с радостью ухватился за такую возможность.

– Честно? Ты бы отказался от Вальхаллы, еды и напитков за столом Одина, и ради чего? Ради лишенного солнца существования кровососа, живущего в Мидгарде?

– Ты забыл про невероятную силу и возможность жить векá.

Мои собутыльники посчитали это заявление особенно остроумным и принялись громко хохотать. Все кажется смешным, когда ты выпил достаточно меда.

– Хорошо. – Незнакомец развел руки в стороны. – Пусть будет по-твоему. И ты бы предпочел все это славе и чести стать эйнхерием?

– Повторю, я не могу сказать тебе «да» сейчас. У меня имеются обязательства перед моей семьей. Но, если бы я начал жизнь сначала и ничто меня не удерживало, тогда почему нет?

Незнакомец откинулся на спинку стула и наградил меня мрачным взглядом.

– И правда, почему нет? – Он посмотрел на своего спутника, который лишился одной руки в сражении, на лице первого появился невысказанный вопрос, и однорукий равнодушно пожал плечами.

Один из моих приятелей попытался перевести разговор на драконов, но первый чужестранец его перебил:

– Хорошо. Значит, решено. Ты ведь Лейф Хелгарсон?

Я заморгал, немного удивившись, что он знал мое имя. Я помнил, что ни я, ни мои друзья его не называли. Мы просто заговорили с незнакомыми мужчинами, как обычно делают воины-ветераны, готовые разделить веселье, но не называли имена, если мы, конечно, не собирались встретиться с ними еще раз.

– Да. А ты кто?

– Я Тор, бог грома.

Мы с моими друзьями решили, что он здорово пошутил, и рассмеялись ему в лицо. Однако он даже не улыбнулся, как, впрочем, и его однорукий спутник.

– Ты сказал, что стал бы одним из кровососущих существ, если бы тебе ничто не мешало, – проговорил он. – Ты свободен от семейных обязательств, Лейф Хелгарсон. Теперь ты можешь выполнить свое хвастливое заявление и стать пьющим кровь бессмертным. Ну, ты готов?

– Ты о чем? – спросил его я.

– Я хочу то же, что пьет этот парень, – вмешался один из моих приятелей.

– Твоя семья мертва, – заявил незнакомец. – Теперь тебе ничто не мешает.

Смех за столом мгновенно стих.

– Это не смешно.

– А я и не шучу, – ответил незнакомец.

– С моей семьей все хорошо. Я видел их сегодня утром.

– Молния может ударить в любой момент, как, например, несколько мгновений назад.

Мне отчаянно захотелось врезать кулаком по его спокойному лицу, но я знал, что, если хочу попасть в Альтинг, мне больше нельзя драться и я ничего не выиграю, устроив потасовку. Поэтому я коротко попрощался и, слегка покачиваясь, вышел из таверны. На улице я обнаружил, что, пока я выпивал, началась гроза. Я с трудом забрался на лошадь и поспешил под дождем домой, убеждая себя, что это был никакой не Тор, а просто огромный ублюдок с молотом.

Я мчался вперед, и ужас во мне рос пропорционально попыткам уговорить себя, что ничего страшного не произошло. Нет, это был не Тор. А если все-таки Тор? Что, если беспечная пьяная болтовня приговорила моих родных к смерти?

Можете представить отчаяние, которое меня охватило, когда я ворвался в дверь своего дома и обнаружил на полу безжизненные обожженные тела жены и сыновей. Сердце мое превратилось в пепел, меня вдруг отчаянно затошнило.

Вина и горе: во рту у меня пересохло, я задыхался, из глотки вырывались животные крики. Я повалился на пол, я плакал и говорил им, когда мог что-то из себя выдавить, что мне очень, очень жаль.

Иногда я пытаюсь утешить себя тем, что они, возможно, отправились к Фрейе на Фолькванг, ведь они не совершили ничего дурного, что это было бы милосердием богов, только вот Тор милосердием совсем не отличается. Скорее всего, они попали в Хель, лишенное солнца безрадостное царство, потому что я в приступе пьяной бравады обратился к силам, которые выше моего понимания.

Я построил погребальную лодку, разжег огонь и отправил их в море. Но с того дня никакая земля не казалась мне зеленой и пригодной для жизни, и меня со всех сторон окружала безжизненная пустыня. В моей душе росла пустота, черная мучительная пропасть, которая пожирала меня, чтобы даровать Тору победу. Но я с ней сражался: я наполнил пустоту яростью и обнаружил, что она так же безгранична. И я выстоял, потому что у меня была цель: стать бессмертным, как Тор. Ведь он бросил мне вызов.

И, по правде говоря, только так я мог на него ответить. Проклятие меня не волновало, я уже был проклят. Зато бессмертие, сила и скорость – я знал, что все это мне потребуется, чтобы отомстить за свою семью, а я дал себе слово, что заплачу Тору за их гибель, и мне все равно, какой будет цена.

Я покинул свою ферму и направился в Рейкьявик, где нанялся на первый отплывавший из порта корабль. Некоторое время я был наемником, потом разбойничал, но в конце концов вернулся в Северное море и по Эльбе добрался до Гамбурга. На дворе стоял 1006 год, то есть задолго до того момента, когда польский король Мешко II сжег Гамбург дотла. Я терпеливо порасспрашивал тут и там и нашел работу в качестве стража при купце, решившем организовать торговлю с Прагой, находившейся вверх по реке. Он очень хотел наладить связи с двором князя Яромира, представителя богемской династии Пржемысловичей. Во время путешествия он пытался учить меня языку, но наши уроки были практически бесполезны. Он не знал древнескандинавского, а мой немецкий в то время был просто ужасным, однако я старался изо всех сил, поскольку понимал, что знание языка мне потребуется, чтобы задавать вопросы местным жителям, если я хочу найти пьющего кровь бессмертного, который предположительно живет в Богемии.

Через некоторое время мы вошли в реку Влтава и по ней добрались до Праги. Тогда она была совсем не такой красивой, как сейчас. Как и в других средневековых городах, там царили грязь и преступность, болезни и неграмотность. Впрочем, я и сам прекрасно подходил под это описание. В городе имелся громадный невольничий рынок, который являлся торговым центром всего района, и многие купцы вели свои дела оттуда.

После того как я помог немецкому купцу разгрузить товары, я нанялся в доки охранять склады. Работа была скучной, но позволяла есть досыта и давала крышу над головой, пока я учил местный язык. Наконец, когда пришла зима и выпал снег, я начал захаживать в таверны и задавать вопросы. Иногда их встречали с пьяным весельем и откровенными насмешками, и я больше туда не возвращался. В других местах мои вопросы вызывали гробовую тишину или сдержанное предупреждение, что здесь о подобных вещах не говорят. Один раз меня вышвырнули на улицу только за то, что я осмелился спросить. Но я заметил, что все эти заведения находились возле старой крепости Пржемысловичей на западном берегу реки – сейчас это замок Градчаны, но те, кто говорит по-английски, называют его просто Пражский замок.

Я приставал к самым разным людям целых два месяца, познакомился со всеми пьяницами в городе, а также с теми, кто просто заходил в таверны пропустить стаканчик, но не узнал ничего стоящего. Я уже собрался сдаться и отправиться на поиски куда-нибудь еще – поговаривали, будто Рим мог представлять интерес с этой точки зрения, – когда невысокого роста мужчина, богато одетый, с высоким воротником под серой беличьей шубой, уселся рядом со мной в таверне на западном берегу реки. Его темная, аккуратно подстриженная борода тонкой линией обрамляла челюсть, но усы были роскошными и тщательно ухоженными. Он говорил на языке Богемии, но с иностранным акцентом, происхождение которого я никак не мог определить. Хозяин таверны быстро его обслужил, и я заметил, что он явно нервничал и совсем не хотел стать свидетелем нашего разговора.

– Вы тот самый скандинав, который интересуется теми, кто пьет кровь, – сказал он, и я не услышал в его голосе вопросительной интонации, скорее нечто сродни определению.

– А вы кто такой? – поинтересовался я.

– Кто я, не имеет значения, но я представляю господина – ученого, – который, возможно, сумеет ответить на ваши вопросы. Вы хотите с ним встретиться?

– Это приглашение на мою смерть? – с подозрением взглянув на него, спросил я. – Я видел, как люди хмурились, когда я задавал свои вопросы, другие едва слышно ругались. Особенно христианам не нравится, когда я говорю о подобных вещах. Вы из их числа? И на улице нас поджидает отряд ваших головорезов, чтобы заставить меня замолчать навсегда?

– Это вряд ли, – коротышка насмешливо фыркнул. – Господин просто хочет поговорить с вами. Полагаю, вам удастся остаться в живых.

– И почему же он не пришел, чтобы побеседовать со мной здесь? Скажите ему, где я сейчас нахожусь.

– Он и без того знает, где вы находитесь. Именно по этой причине я здесь. Вы должны его простить, он в некотором роде затворник и помешан на идее превращения своих свитков в книги. Вы о них слышали?

– Да, я видел книги. У христианских монахов и священников.

– Совершенно верно. Но ведь у них всего одна книга, разве не так? У человека, на которого я работаю, их много в библиотеке, и он создает все новые и новые. У арабов он научился делать бумагу, а те в свою очередь узнали этот секрет у китайцев. Сейчас он нанимает грамотных людей, чтобы они переписывали свитки и превращали их в книги.

– А почему просто не скопировать свитки?

– Книги надежнее. С ними проще путешествовать. Вы умеете читать?

– Я знаю слово «таверна» на трех языках, но это, наверное, не считается, – пожав плечами, ответил я.

Коротышка рассмеялся.

– Не считается, но это хорошее слово, и его полезно знать. Возможно, вы сумеете многому научиться у моего господина. Вы готовы отправиться к нему со мной прямо сейчас?

– Значит, никакой засады? – снова спросил я.

Он осушил свою кружку и несколько мгновений теребил роскошные усы, прежде чем ответить.

– Я не подниму против вас руку, а также никто из тех, кого я нанял и кого нанял человек, на которого я работаю. Удовлетворены?

– А как насчет того, на кого вы работаете?

– Я не могу отвечать за него. Он… скажем так, является яростным защитником знаний. Однако, как мне кажется, он просто хочет с вами поговорить. Больше я ничего не могу вам сказать.

– Хм-м-м. А как его зовут?

– Он назовет вам свое имя, если пожелает.

– Хорошо. Я пойду с вами.

Мы заплатили за выпивку и вышли на залитую мягким лунным светом улицу Малого квартала. Мой спутник не стал вступать ни в какие в разговоры и молча шагал рядом со мной. Я же внимательно смотрел по сторонам и не убирал руки с рукояти меча. Через три квартала мы остановились около ворот в стене, окружавшей какие-то владения, и стоявшие возле них стражники узнали коротышку.

– Я его привел, – сказал он, и ворота открылись.

За ними я увидел весьма впечатляющий дом, во всяком случае по меркам того времени, – фасад освещало множество факелов, и в их свете мы зашагали по выложенному кирпичом двору с фонтаном, клумбами и статуями, и я понял, что человек, который занимается книгами, богат.

Мой спутник провел меня в вестибюль, залитый светом свечей, и я обратил внимание на мраморные полы с персидскими коврами и гобелены на стенах. Подобное богатство я встречал только во время рейдов на монастыри, и оно превосходило все, что мне до того момента доводилось видеть. Комнаты на этом этаже я не сумел разглядеть, потому что коротышка с усами повел меня по лестнице вниз, в подвал. Там моим глазам предстал коридор с держателями для факелов на равном расстоянии на стенах и несколько дверей. Мы остановились около первой, и мой проводник постучал.

– Войдите, – послышался голос из-за двери.

Мы вошли в комнату, полностью заставленную книжными шкафами. Разумеется, это была библиотека, но до того мгновения я не встречал ничего похожего. Я увидел длинный рабочий стол с разбросанными на нем страницами, кусками кожи и странными инструментами и стоявшего в самом его конце бледного мужчину. Хотя стояла зима и в подвале царил холод – я даже порадовался, что мне в моем плаще достаточно тепло, – холод, похоже, на мужчину никак не действовал, поскольку он был в роскошном одеянии из пурпурного шелка, привезенного из Азии; я тогда еще ничего не знал про эту ткань, но сразу понял, что она значительно выше качеством льна и шерсти. Мужчина разглядывал книгу, которую, судя по всему, только что вынул из деревянного зажима.

– О, вы, вероятно, тот самый скандинав. Великолепно, – сказал он.

– А вы, вероятно, таинственный ученый, – ответил я. – Я Лейф Хелгарсон.

– Рад с вами познакомиться. – Он осторожно положил книгу на стол и принялся, не таясь, меня разглядывать. – Высокий, блондин. К тому же викинг. Замечательно.

Я бы мог сказать ему, что он ни то, ни другое, ни третье, но решил соблюдать вежливость. Пока.

– И как мне вас называть?

Он задумался, показывая, что любое имя, которое он мне назовет, не будет настоящим.

– Можешь звать меня Бьёрн.

– Это не ваше имя.

– Не мое. Оно только для тебя. Мое настоящее имя очень дорого стоит.

– Вы ничего не заплатили за мое, – заявил я.

– Неверно. Твои бесконечные поиски в Праге того, кто пьет кровь, стоили мне довольно дорого. – Он перевел взгляд на моего провожатого. – Спасибо. Можешь нас оставить. – После того как безымянный слуга закрыл за собой дверь, безымянный ученый холодно улыбнулся и продолжил расспросы: – Скажите-ка мне, господин Хелгарсон, почему вы так отчаянно хотите найти существо, которое не пьет ничего, кроме крови?

– Вы из этого числа?

Он отмахнулся от моего вопроса:

– Обо мне мы поговорим позже. Расскажите о себе. Ваше любопытство раздразнило мое любопытство.

Я решил, что нет никакого смысла скрывать мои мотивы. Он либо мог мне помочь, либо нет.

– Я слышал, что эти существа наделены огромной силой и долгой жизнью. Мне нужно то и другое, чтобы отомстить за мою семью. Их убил Тор и заслужил за это смерти. Но мне никогда не добиться успеха без дополнительного времени и средств.

– Ты хочешь убить бога? – переспросил он, приподняв бровь.

– Не все равно какого бога, а конкретно Тора.

– Значит, ты хочешь стать одним из существ, пьющих кровь?

– Да.

Ученый внимательно на меня смотрел, перекатывая язык во рту. И вдруг рассмеялся.

– Должен признаться, это что-то новенькое. Ты меня удивил. Значит, ты не христианин?

– Нет.

– Тебе известно, что христиане считают, что эти существа прокляты – и даже называют их демонами?

– Да.

– Тебе известно, что ты должен умереть, чтобы стать существом, пьющим кровь, и надеяться, что восстанешь из мертвых?

– Я про это слышал, да.

– Скажи-ка мне, викинг, какие страдания ты готов перенести ради своей мести? Какие зверства совершишь во имя нее?

Я задумался.

– Если это подведет меня к моей цели, полагаю, я готов на любые страдания и на практически любое преступление.

– Практически любое?

– Я не могу… причинять зло юным.

На лице ученого появилась кривая улыбка, когда он услышал мои слова.

– Потому что они невинны?

– Нет, не в этом дело. Я убивал невинных мужчин и женщин, как и тех, кто творил зло. Кем бы они ни являлись в тот момент, когда за ними пришла смерть, они были теми, кем сотворили их норны, я же становился лишь инструментом, отнимавшим у них жизнь. Но дети… они не законченные, что ли? Мне кажется, норны не хотят делать цельными тех из них, кто умирает, но и я не хочу, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Интересно. Ты не любишь оставлять дела незавершенными.

– Точно. И я должен убить Тора.

– А разве норны не запланировали для него другое будущее? – насмешливо спросил он. – Сражение со змеем, кажется, так?

– Я что-нибудь придумаю. Но прежде мне нужно время.

– Какой упрямый! Ты хочешь подчинить судьбу собственной воле. Тут действительно нужно хорошенько подумать. Я вижу, что ты натренировал тело, чтобы оно могло доминировать над другими с помощью меча. Сможешь ли ты воспитать свой ум, чтобы он доминировал словом?

– Я не понял?

– Хочешь ли ты научиться читать и писать?

– Ради чего? Я не собираюсь писать Тору письмо.

– Ради многих целей, но главной среди них будет сохранение жизни. Давай предположим, что ты стал одним из тех, кто пьет кровь. За бессмертие и силу, о которых ты говоришь, придется заплатить высокую цену, иначе подобные существа были бы повсюду, не так ли?

– Думаю, это звучит разумно.

– Великолепно. И какую цену по твоим представлениям им придется платить?

Я нахмурился.

– Они больше не могут видеть солнце.

– Верно. Что еще?

Я мрачно пожал плечами в ответ.

– Полагаю, если речь о христианах, им придется поволноваться насчет того, что они прокляты. Но меня это не беспокоит.

– Нет, ты выпускаешь кое-что важное.

– Что?

Ученый вздохнул и вместо ответа сказал:

– Давай-ка присядем. Я совсем забыл о хороших манерах. Ты голоден? Хочешь чего-нибудь выпить?

– Я бы выпил что-нибудь, благодарю вас. Эль, или мед, или что еще у вас есть.

Мы вышли из библиотеки и переплетной мастерской в подвале и вернулись наверх. Ученый – я категорически не желал называть его Бьёрн – попросил слугу принести напитки в гостиную, комнату с четырьмя стульями и камином, но без окон. В камине горел огонь, и дым уходил вверх, в какое-то невидимое отверстие, вместо того чтобы заполнять помещение. Ученый увидел мой озадаченный взгляд и объяснил:

– Ах, да, дым поднимается по устройству, которое называется труба, и выходит из него над крышей. Чудесное изобретение. Теперь мы можем наслаждаться теплом огня и не страдать от дыма. Вот увидишь, скоро оно появится в каждом доме.

Он указал мне на стул и сам уселся на тот, что стоял напротив. Красивая молодая женщина принесла мне высокую кружку с элем, я ее поблагодарил, и мой хозяин подождал, когда я сделаю глоток, чтобы оценить качество и поблагодарить его за чудесный эль.

– Прежде чем я отвечу на вопрос, надеюсь, ты не посчитаешь грубостью с моей стороны, если я спрошу, чем ты зарабатываешь на жизнь?

Я не сомневался, что он знал ответ, но все равно сказал:

– Я охраняю склады в доках.

– Мне нужны надежные стражи. Ты, наверное, уже заметил, что у меня собраны весьма ценные предметы, которые необходимо охранять. Подумай, готов ли ты у меня работать? Я буду платить больше, а жить ты сможешь здесь по соглашению, бесплатно.

– Я подумаю.

– А зачем думать? Не вызывает сомнений, что я сделал тебе очень выгодное предложение.

– Я до сих пор не знаю, что или кто вы такой. Вы не отвечаете на самые главные вопросы и постоянно меняете тему.

Бледный мужчина в пурпурных шелках улыбнулся.

– А ты мне нравишься, господин Хелгарсон. Ты совсем не дурак. Однако ловкости обращения со словами тебе еще предстоит научиться.

– Вот вы опять за свое.

Его улыбка стала шире.

– Да. Но мы с тобой говорили о ценах. За знания об интересующих тебя существах, которые я собрал, мне пришлось заплатить очень много. И, как и мое имя, я не отдаю его даром.

– Что вы хотите?

– Твою верность. Работу на меня – на условиях, которые я назвал, за более солидную плату и жизнь здесь, – и обязательство никогда никому не повторять того, чем я с тобой поделюсь.

– Согласен.

– Ты готов поклясться на крови?

Вопрос показался мне довольно странным, особенно учитывая природу того, что я задумал, но я не видел причин отказываться.

– Да, – сказал я.

И, прежде чем я успел сделать новый вдох, он припал к моей шее и принялся пить кровь. Я попытался его оттолкнуть, но хватка у него оказалась железной, и я не мог сдвинуть его с места, как не мог бы сдвинуть гору. Я ударил его по почкам, но почувствовал, будто врезал по каменному столбу. Впрочем, мое сопротивление, видимо, в конце концов его разозлило, потому что он сильно врезал мне в живот, и я задохнулся.

Потом он выпустил меня и вернулся на свой стул, а я почувствовал, как перед глазами у меня начало темнеть. Я попытался встать, чтобы бежать, но обнаружил, что слишком слаб.

– Теперь ты знаешь, кто я такой, – сказал он, и я увидел клыки там, где мгновение назад их не было. – Я существо, которым ты станешь. Но сначала научись читать и писать на нескольких языках, докажи свою верность и рассудительность. Когда будешь готов, поклянись служить мне в течение трехсот лет, начиная с того момента, как ты впервые восстанешь из могилы, и я дарую тебе жизнь после смерти. Также я отвечу на твои вопросы и открою тебе мое имя. Тогда и только тогда ты сможешь вернуться к своей личной вендетте. Тебя это устраивает?

– Дайте определение слову «несколько».

Он рассмеялся, и моя кровь забулькала у него в горле, как будто он сосал карамельку.

– У тебя еще остались силы со мной препираться? Ты невероятно крепкий орешек. – Он сел ко мне лицом, перепачканным моей кровью, и весело улыбнулся. – Давай остановимся на трех. – Он принялся загибать пальцы. – Греческий, латынь и немецкий. Что до богемского, ты уже на нем говоришь, и это хорошо. Мне не потребуется, чтобы ты на нем писал.

– А если я откажусь?

– Ты не уйдешь отсюда живым. Твоя жизнь, как я уже сказал раньше, зависит от образованности. Если ты согласишься, а потом попытаешься меня предать, как уже делали другие, ты умрешь. Я требую полной и безоговорочной верности.

– А люди… те, что здесь живут… они хотят стать такими, как вы?

– Все до одного.

– И вы… их всех обратите?

– Отличный вопрос. Ответ – нет. Некоторые меня предадут. Другие погибнут при каких-нибудь обычных обстоятельствах, просто живя в Богемии. А третьи так и не смогут развить свой потенциал.

– Значит, если я не выучу греческий, латынь и немецкий, вы меня убьете?

– Ты быстро соображаешь, – сказал он. – Слушай, ты продолжаешь терять кровь и скоро ослабеешь настолько, что тебя будет не спасти.

– Я согласен на ваши условия.

И снова я не успел проследить за его передвижениями – в особенности учитывая, что в глазах у меня совсем потемнело. Я почувствовал прикосновение холодной руки к шее, а потом – ничего. Очнулся я на матрасе, набитом пером, слабый, но живой. Это случилось в последний месяц 1006 года. В 1010-м он сказал, что его зовут Зденек, и превратил меня в вампира. Разумеется, он открыл мне все тайны нашего народа, но я не могу поделиться ими с вами.

Я прослужил ему триста лет, убивал по его приказу – не только обычных людей, но иногда ведьм, призраков и однажды странного одинокого оборотня. Я помогал ему защищать его территорию от посягательств других вампиров и научился управлять волей людей. Викинги не зря нас боялись – я совершал ужасные вещи.

Наконец, получив свободу от службы в 1310 году, я вернулся на север и стал искать возможность пробраться в Асгард. Я говорил со скандинавскими мудрецами-язычниками, которых находил по всей Скандинавии, и все до одного сказали, что если я хочу попасть в Асгард, мне потребуется пересечь мост Бифрёст или меня должны отправить в Вальхаллу валькирии. Мудрецы объяснили, что Асгард – это другой мир, и только тогда я до конца понял, насколько жестокое преступление против меня совершил Тор. Несмотря на то что теперь я обладал силой выступить против него, я не мог до него добраться.

Наконец я сосредоточил свои поиски на тех, кто может путешествовать между мирами. Их на самом деле на удивление мало, и большинство имеет возможность попадать только в определенные места. Полной свободой бывать там, где им захочется, наделены только Туата Де Дананн и друиды. Однако Туата Де Дананн редко покидают Тир на Ног, а их дети, фейри, ограничены необходимостью использовать дуб, ясень и терновник для своих перемещений. Я уже решил, что все потеряно, когда в восемнадцатом веке встретился с богиней Флидас. Она отказалась доставить меня в Асгард, но сказала, что на земле еще есть один друид и, если я сумею его найти, возможно, он мне поможет.

– Где мне искать друида? – спросил я.

– Я не знаю, – ответила богиня охоты. – Он сейчас скрывается, и ему каким-то образом удалось закрыться от колдовства. Я думаю, он путешествует по тропическим зонам и пустыне, где фейри совсем нелегко его найти. Возможно, где-нибудь в Новом Свете. Не переживай, он старше тебя и не собирается в ближайшее время умирать.

И тогда я приехал в Новый Свет, нашел пустыню на юго-западе континента и стал ждать. Ожидание получилось долгим и отупляющим, но принесло свои плоды, потому что друид наконец появился, не так ли? Я не мог его просто околдовать, а потом вынудить доставить сюда, он прекрасно защищен против подобного вмешательства. Так что мне пришлось околдовать его, как это делают люди, – я с ним подружился и завоевал его доверие. Скоро мы перенесемся в Асгард, и мое тысячелетнее страдание подойдет к концу – так или иначе.

Я заплатил веками боли за пьяную бездумную болтовню и многое вынес ради мести, но, когда придет время, когда я получу свой шанс, друзья мои, я не стану медлить. Я не буду насмехаться и ликовать над поверженным богом грома, не заставлю его страдать. Для меня главное не причинить ему боль, а положить конец моей. И не важно, как быстро Тор умрет, для моей семьи все равно будет слишком поздно.

Глава 20

Вот это откровения! Когда я познакомился с Лейфом, почти сразу после того, как перебрался в Темпе, я тогда – да и ни разу в последующие годы – даже подумать не мог, что он меня там ждал. Причем несколько веков. Или что для него наши профессиональные и дружеские отношения являлись всего лишь прелюдией к его собственной вендетте.

На короткое мгновение, равное усику мышки, я почувствовал обиду. «Он меня использовал!» – заявил тоненький голосок, однако я тут же над собой посмеялся. В конце концов, он же вампир, и для них нормально использовать остальных, всех без исключения, в соответствии с собственными интересами. Только вот Лейф заставил меня думать, что он другой.

Впрочем, я оказался не единственным, кого Лейфу удалось одурачить: по выражению лица Гуннара я понял, что у него в голове роятся точно такие же мысли. Вопрос заключался в том, изменит ли что-нибудь эта новая информация.

Лейф дал обет поквитаться с Тором и собирался идти до конца. Я тоже. Подобное обязательство – очень серьезная вещь для человека моего поколения. Сегодня люди склонны легкомысленно нарушать свои обещания, объясняя это тем, что они «пытались», хотя на самом деле даже не думали пошевелить пальцем. Для тех, кто жил в Железном веке – в моем веке, – слово человека являлось фундаментом его репутации, основой, на которой зиждилась честь, и краеугольным камнем личности. И хотя я достаточно часто вру – впрочем, это совсем другое дело, – я никогда не нарушал своих клятв, потому что просто не мог обойти внутренний запрет, как и тот факт, что Тор заслужил смерть.

Однако из-за Иисуса у меня появились сомнения относительно того, что убийство Тора хорошая идея, хотя мне было совершенно очевидно, что он настоящая задница. Функция задниц в мире, как и тех, что имеются у всех нас, состоит в том, чтобы распространять вокруг себя дерьмо. Они отвратительные и грязные, и пахнут исключительно мерзко, однако жизненно необходимы.

Эта мысль заставила меня задуматься о природе вампиров. Есть ли в них жизненная необходимость? Какую нишу они заполняют в устройстве мира?

Несмотря на непроницаемый занавес, которым Лейф окутал секреты живых мертвецов, мне было известно про вампиров нечто такое, что наверняка, по его представлениям, лучше бы оставалось тайной. Но он не мог спрятать от меня это очень важное знание, потому что я видел.

В обычных людях кипит жизнь, их наполняют многочисленные связи с землей; умственную активность и относительное состояние здоровья можно определить, взглянув на ауру человека, которая окутывает все его тело. Вампиры отличаются тем, что у них имеются только две четкие области «существования» – активность в центре грудной клетки и активность сразу за глазами, тусклая красная пульсация, подобная тлеющим в огне углям. Все остальное – не более чем стерильный и временный набор углерода, кальция и железа, хотя их головы и торс окутывает едва различимая серая аура.

Красный огонь, чем бы он ни являлся – темной вампирской магией, тайну которой Лейф отказался открыть, – это своего рода страховка. Я представляю его себе как что-то вроде машины возрождения. Именно благодаря ему вы не можете вонзить кол вампиру в сердце и думать, что вы с ним покончили; вы должны также отрубить ему голову, чтобы помешать регенерации, поскольку, если кто-то вытащит кол, рана затянется и вампир оживет. Но даже если вы отрубите голову и вырвете из груди вампира кол, его сердце через некоторое время отрастит новую голову, и вы получите очень худого и изможденного вампира, невероятно голодного. Он сразу же начнет жрать все вокруг, пока не восстановит прежнюю силу.

В соответствии с теориями в сказаниях друидов вампиры представляют собой совершенно чуждых существ или демонических симбиотов, оказавшихся в этом мире давным-давно. Как в действительности, меня не волновало, поскольку я мог сделать с вампирами все, что захочу. С точки зрения земли, вампиров как разумных существ нет. Они являются всего лишь набором минералов и элементов, которым еще предстоит реабсорбироваться, а потому мне по силам расщепить их связи в любой момент, стоит мне только пожелать. У друидов нет абсолютно никаких табу, запрещающих использование магии против мертвецов – нам нельзя связываться только с живыми.

Моя личная теория, объясняющая гибель всех друидов, которой я лишь коротко поделился с Грануаль, когда она меня спросила, имеет некоторое отношение к вампирам. Я считаю, что Цезарь являлся всего лишь мечом в руках вампиров Рима. Там было (и продолжает оставаться по сию пору) хорошо известное гнездо, и я думаю, они действовали за кулисами, подталкивая Сенат к уничтожению друидов. Молодые вампиры хотели распространить свое влияние на север и обеспечить себя солидными территориями, однако друиды в Галлии сражались с экспансией, расщепляя внутренние связи вампиров, как только они попадались им на глаза, превращая их в кашу из протоплазмы, а потом поджигая ее, чтобы помешать им возродиться.

Я бы сделал с Лейфом то же самое, когда впервые его встретил, если бы Хал не представил нас друг другу и не предупредил меня заранее, что он вполне себе ничего для живого мертвеца. И хотя сначала я держался с ним настороже, через некоторое время я понял, что Хал прав, и стал получать удовольствие от общества Лейфа – даже считал его другом. Теперь же начал сомневаться, что его отношение ко мне когда-либо было искренним.

Размышляя над рассказом Лейфа, я спросил себя, знает ли Лейф, что я могу с ним сделать, если пожелаю. Он стал вампиром после гибели всех друидов, и, вероятнее всего, создавший его Зденек тоже – хотя я основывал свои выводы исключительно на его этническом имени и предположении, что вампиры появились в Богемии только после шестого века. С другой стороны, Зденека, возможно, обратил один из римлян, и они вполне могли ему рассказать, на что способны друиды, а он поделился своим знанием с Лейфом. Я подозревал, что спрашивать его бесполезно, прогнал этот вопрос из мыслей, и в них тут же расцвел жуткий образ, упорно рвавшийся на поверхность.

Лейф прекрасно понимал, что после его откровений у меня появятся сомнения на его счет, но также он совершенно точно знал, что я все равно отведу его в Асгард. Почему?

Ответ обрушился на меня, точно ледяной душ, – я действительно дал ему слово, а существо, способное столько веков ждать мгновения, чтобы отомстить, не колеблясь воспользуется любой возможностью оказать на меня давление, чтобы я не отступился от своего обещания. А тот, кто вынес столько страданий, сколько он, не остановится перед тем, чтобы причинить боль другим. Лейф знал тех, кого я любил. И знал, где они живут.

Как только эта мысль пронеслась в моем сознании, я отбросил ее как недостойную. Никто не может быть настолько бесчестным. Даже сам Макиавелли.

А простое решение расщепить его связи, как у любого другого вампира, и покончить со всеми сомнениями было совсем не таким простым. Он выпил галлоны моей крови, и сейчас она стала его частью. Если я начну расплетать его внутренние связи, причиню ли я в процессе вред себе? Я не мог этого знать и не знал. А прецедентов в истории не было. И я понимал, что сейчас не самое подходящее время, чтобы искать ответы, особенно потому, что все смотрели на меня, и я не понимал почему. Неужели я забылся и стал рассуждать вслух?

Чжанг Голао развеял мое смущение, вежливо спросив, достаточно ли мы связали себя друг с другом для путешествия в Асгард.

– О, у нас отлично получилось, – ответил я, испытав невероятное облегчение от того, что его интересовало только это. – Но, боюсь, нам нужно еще кое-что сделать.

– В таком случае, завтра ночью, – сказал Лейф, поднимаясь и кивнув мне с непроницаемым лицом. – Желаю вам всем хорошего дня.

– Отличного тебе отдыха, – ответил Гуннар, остальные к нему присоединились, и Лейф, поклонившись всем нам, вышел из круга света, который отбрасывал костер, чтобы найти подходящее место и спрятаться там от солнца.

Когда наступил рассвет и Лейф точно уснул, мы с Гуннаром пошли прогуляться вокруг озера.

– Ты все равно не отступишься после того, что сегодня узнал? – спросил он без преамбулы, не сомневаясь, что я его пойму.

– Похоже, Лейф уверен, что я не отступлю.

– Да, уверен. Я не знаю, какую игру он затеял, только надеюсь, что мы в ней будем на одной стороне, а скандинавы на другой.

– И какие еще могут быть варианты?

– Каждый сам за себя.

– А, понятно. Ну, я не могу отвечать за него или за то, на какой он стороне, но я на твоей, – ответил я и кивком показал на остальных членов нашего отряда: – И на их.

Альфа, прищурившись, посмотрел на меня.

– То есть ты думаешь, что нам ничего не нужно делать?

– Пока нет. Давай посмотрим, что произойдет во втором раунде.

Второй раунд начался сразу, как только Лейф проснулся после захода солнца. Он сказал, что хотел бы поговорить со мной, только подальше от нашего ночного костра. Гуннар одними глазами задал мне вопрос, я едва заметно покачал головой, и он позволил нам отойти вдвоем.

Мы молча прошли вдоль берега озера примерно ярдов сто, засунув руки в карманы и глядя в землю у себя под ногами. Мне показалось, что Лейф ждал, чтобы я начал первым, но это ведь он сказал, что хочет поговорить. Наконец он остановился, я тоже – и повернулся лицом к нему.

– У тебя был целый день, чтобы на меня разозлиться, и тем не менее вот я здесь, и голова у меня все еще на плечах, а из груди не торчит кол, – сказал он. – Ты хороший человек, Аттикус.

– А ты очень славный вампир.

Он грустно кивнул:

– Я это заслужил. Я все понимаю, правда, понимаю. Но я надеюсь, ты не сомневаешься, что вчера вечером мои слова не были обычной фрейдистской оговоркой и я сделал свое признание совершенно сознательно.

– С какой целью?

– Полная откровенность между нами.

– Как приятно. И почему ты решил сейчас мне все рассказать?

– Потому что именно так поступают друзья, Аттикус. Не буду врать, когда мы с тобой только встретились, я играл роль. У тебя было то, что мне требовалось, и получить это я мог, только подружившись с тобой. Но за долгие годы, которые прошли с тех пор, наши физические и словесные поединки, твои попытки модернизировать мой язык, и моменты, когда мы вместе сражались, помогли мне искренне к тебе привязаться, и вот уже несколько лет мне не приходится притворяться твоим другом.

Я покачал головой:

– Извини, но мне трудно тебе верить. Принцип лезвия Оккама говорит о том, что самое простое объяснение является самым правильным. А самое простое объяснение звучит так – ты интриган и ублюдок, как и все прочие вампиры.

– Аттикус, мне не было никакой необходимости говорить тебе правду. Ты ведь все равно собирался выполнить данное обещание. А самое простое объяснение – и единственное – состоит в том, что я хотел это рассказать, чтобы показать мое доверие и отдать тебе должное, чтобы открыто признаться, что я ценю твою дружбу, никогда ее не предам, и больше не буду ничего от тебя скрывать. Я устал от своих секретов.

Я по-прежнему сомневался, но у меня не вызывало сомнений, что именно это он хотел мне сказать и рассчитывал, что я ему поверю. Возможно, так и произойдет – позже; и он делом докажет, правду говорил сейчас или соврал. Так что с моей стороны правильнее всего было принять его объяснение, но не забывать об осторожности. Возможно, он действительно решил меня больше не обманывать, но я все равно не мог полностью ему доверять, и подумал, что теперь мне придется делать вид, будто мы с ним по-прежнему друзья.

– Хочешь поделиться своими секретами? – спросил я и, склонив голову набок, ухмыльнулся. – Вампирскими тайнами?

Лейф вскинул вверх руки, подтверждая свои слова.

– Только с тобой. Больше никто не должен знать.

– То есть я прямо сейчас могу тебя спросить про все, что захочу, и ты мне честно ответишь? – Я уже широко улыбался.

Лейф уронил руки и тяжело вздохнул, сдаваясь и думая, что он знает, какие вопросы я стану задавать.

– Валяй, – тусклым голосом сказал он.

– Расскажи мне все, что тебе известно про местонахождение Теофилуса.

Я успел заметить искреннее изумление, промелькнувшее у него на лице. Лейф думал, что я спрошу его, какают ли вампиры, или что-нибудь такое же неважное. Но разве подобные вещи имеют значение? У меня имелись вопросы посерьезнее. Если этот Теофилус действительно старше меня, тогда он, возможно, знает, кто стоял за уничтожением друидов римлянами. Правда, вполне может оказаться, что сам он и стоял. Такое древнее существо стоило отыскать.

– И никаких увиливаний, – добавил я. – Мне нужно наиболее вероятное предположение касательно того, где он может находиться и как с ним связаться.

– Ты намерен положить конец его существованию? – спросил Лейф.

– Нет, если он не даст мне повода. Я просто собираюсь с ним поболтать.

– Он захочет узнать, как ты его нашел.

– Я ему скажу, что догадался.

– Он поймет, что ты врешь. Ускорение пульса, едва заметные химические выделения с твоей кожи, анализ выражения лица – он узнает, что кто-то тебе рассказал, и потребует, чтобы ты открыл ему свой источник.

– Он может требовать, сколько ему захочется. Ему не удастся получить у меня информацию силой, Лейф, и тебе это прекрасно известно.

– Нет, не известно, – сказал Лейф и энергично тряхнул головой.

– Ты что имеешь в виду? Он обладает телепатическими способностями?

– Я хотел сказать, что действительно не знаю. Я никогда его не встречал. Всё, что мне про него известно, расплывчато и не точно.

– Не важно. Выкладывай, – сказал я. – Он не узнает от меня, что мне о нем рассказал ты.

Лейф раздул ноздри и раздраженно выпустил через них воздух.

– Говорят, он делит свое время между Грецией, Ванкувером и маленьким тропическим городком в Австралии, который называется Гордонваль. Он следует за тучами.

– Не понял?

– Ему требуется небо, затянутое тучами. Предполагается, будто он так стар и могущественен, что может короткое время находиться на улице днем, если только не светит солнце.

У меня от удивления брови поползли вверх.

– А ты можешь?

– Нет. Мне требуются громадные усилия, чтобы не заснуть после рассвета, даже если я нахожусь в подвале без окон.

– Хм-м-м, ты упомянул Грецию. О какой части речь?

– Фессалоники.

– Но этот город не назовешь мрачным и лишенным солнца, – нахмурившись, заметил я.

– Лично я считаю, что он оттуда родом.

В любом случае, его теория вполне соответствовала греческому имени. Я продолжал засыпать Лейфа вопросами, внимательно наблюдая за ним, чтобы заметить признаки уклонения от прямого ответа. Если он мне и врал, получалось у него просто божественно. Но как бы там ни было, правду он говорил или врал, – это были ниточки, которые могли куда-то привести в самом безнадежном из дел. А его видимая откровенность давала мне надежду, что, возможно, он действительно хотел, чтобы мы остались друзьями.

Мы провели эту ночь и следующую, рассказывая истории о нашем прошлом, иногда выдавая шутки, казавшиеся совершенно бессмысленными в переводе на английский, порой о приключениях в далеких землях и о культурах, которые давным-давно перестали существовать. Мы пытались превзойти друг друга в состязании на тему: «Самое дикое дерьмо, какое мне довелось попробовать» (Вяйнямёйнен победил).

Чжанг Голао достал свой рыбный барабан и попытался сыграть что-нибудь в дуэте с кантеле Вяйнямёйнена, но получилось столкновение музыкальных стилей, и результат лучше забыть навсегда – это было что-то вроде индонезийской народной польки смерти.

Лейф не попросил у меня крови, и я не стал ему предлагать. Как, впрочем, и никто из наших спутников. Но выглядел он так, будто у него все просто отлично, и я понял, что ему нет нужды пить ее каждый день.

После третьей ночи рассказов я изучил связи, возникшие между нами, увидел, что они заметно окрепли, и почувствовал, что теперь уже хорошо понимаю, кем являются эти люди.

– Господа, я полагаю, мы готовы, – сказал я им. – Завтра ночью мы отправимся в мир Древней Скандинавии.

Глава 21

Расставить пятерых мужчин так, чтобы они одновременно дотронулись до меня и корня дерева, оказалось чем-то вроде Твистера[30] с гомосексуальным уклоном, и я чудом не начал хихикать – в особенности если учесть, что вид у них был такой, будто они спрашивали себя: «И что это такое, любимая игра голубых?» В результате я мог потерять все свои тестостероновые очки, поэтому взял себя в руки, твердо настроил сознание на стоявшую передо мной задачу и доставил нас в мир древних скандинавов.

На сей раз Колодец Мимира находился под наблюдением, и, услышав пронзительный крик орла «Эйа-а-а!», напомнивший мне музыкальную тему «Отчета Кольбера»[31], мы дружно повернули головы, пытаясь понять, откуда доносится жуткий звук.

– Это не птица, а ледяной великан, – заявил после минутного колебания Вяйнямёйнен. Его магическое зрение не отличалось от моего, скорее всего его превосходило, и когда я посмотрел на ауру орла, я увидел, что он совсем не похож на хищную птицу, скорее был громадным двуногим существом из голубого льда. – Давай, Аттикус.

Меня выбрали вести переговоры, если в них возникнет необходимость. Вяйнямёйнен говорил на древнескандинавском языке, однако Лейф знал его лучше, поэтому было решено, что вампир будет выступать в роли переводчика для остальных членов нашего отряда.

– Приветствуем вас, благородный господин. Можем ли мы с вами поговорить? – спросил я у орла. – Мы прибыли в Ётунхейм, чтобы побеседовать с Хрюмом, если это возможно.

Орел спрыгнул с ветки, на которой сидел, превратился в громадного великана, и, когда он приземлился на обе ноги, во все стороны полетели комья земли и тучи снега. Его рост достигал двенадцати футов, кожа была на несколько тонов светлее, чем у синих людей из «Аватара», а в волосах тут и там виднелись пряди, украшенные белым инеем. Несмотря на очевидный холод, его чресла прикрывала лишь меховая набедренная повязка, и мне стало интересно вот что: если ледяные великаны сумели сообразить, что мех может немного согреть их интимные части, почему они не додумались до того, что дополнительное количество шкур сохранит тепло в остальных частях их тел? Неужели они совсем не боятся гипотермии? Учитывая их природу элементалей, холод, скорее всего, им не страшен, а скудная одежда и вид, от которого зубы сами собой начинают стучать, призваны вызывать гипотермию у всех, кто на них смотрит.

– Кто вы такие? – сурово спросил он, и его голос походил на бочки, катящиеся по деревянным поверхностям в доке.

– Мы не друзья асов, – заверил я его, решив, что это гораздо важнее наших имен, которые я назвал ему следом; а поскольку он еще не размазал нас по земле, превратив в желе, я подумал, что наши переговоры проходят на удивление успешно.

Ледяной великан уставился на Перуна мрачным ледяным взглядом (а какой еще взгляд мог у него быть?).

– Гра-а-а-х, я не люблю богов грома. Не доверяю им. Что вы хотите сказать Хрюму?

– Мы можем положить конец тирании асов сегодня ночью или завтра, или любой другой, которую выберет ётун. Óдин уязвим, но ему это не известно. Тор покалечен, но он не знает как. Справиться с Фрейей ничего не стоит. Норны мертвы. Асгард представляет собой сладкий фрукт, который ждет, когда Хрюм его сорвет, если он голоден.

Великан расхохотался, и его смех напоминал жуткие симптомы респираторного заболевания.

– Мр-р-хр-р-хвуу-х! Что за чушь ты несешь? Думаешь, жалкие объедки вроде вас в состоянии победить асов?

Пытаться договориться с тупыми громилами никогда не имело смысла. Они общаются на физическом уровне, и только так можно до них достучаться, поэтому я повернулся к Чжанг Голао и обратился к нему на мандаринском наречии:

– Мастер Чжанг, мне кажется, пришла пора преподать короткий урок хороших манер. Возможно, вы сумеете показать ему, как следует разговаривать на нашем уровне?

В тонких усиках древнего алхимика промелькнула мимолетная усмешка, и он коротко мне поклонился. Затем скинул рюкзак и, отставив в сторону рыбный барабан, достал один из железных прутов.

– Позволь моему товарищу показать тебе, на что мы способны, – сказал я великану, переходя на древнескандинавский язык. – Может быть, ты захочешь услышать больше, когда увидишь, что мы умеем.

– Хр-р-р! – фыркнул великан. – И что такого может старикан? Пукнуть на меня?

Я надеюсь, меня никогда не сразит «пук», с помощью которого Чжанг Голао расправился с ледяным великаном. Для начала он подпрыгнул и лягнул его в коленную чашечку, чтобы показать, что не намерен шутить. Великан взвыл и замахнулся на Чжанга той же ногой. Чжанг вцепился в нее, потом, делая сальто в воздухе, добрался до лица и, обхватив ногами шею, повис на ней головой вниз. Глаза великана от удивления вылезли из орбит: как могло получиться, что его оседлал старик, превратившийся в ожерелье на шее? Он потянулся массивными руками к груди, очевидно, намереваясь схватить Чжанга и сорвать его с тела.

Однако Чжанг не просто на нем висел. При помощи железного прута он наносил хирургически точные удары по болевым точкам на груди и шее своего противника – после последнего громадные руки перестали шевелиться, и великана парализовало от пояса до самого верха. Чжанг, продолжавший висеть вниз головой, расслабился и расставил руки в стороны, как будто хотел сказать: «Вот так-то!» Наш отряд во главе со мной наградил его торжествующими, точно во время игры в гольф, аплодисментами.

До великана начало медленно доходить, что произошло, и он принялся топтаться на месте, пытаясь заставить верхнюю часть своего тела двигаться. Когда он сделал шаг назад, Чжанг сложился в поясе, дотянулся до льдинок в бороде и сжал их руками, затем его ноги соскользнули с шеи великана, он уверенно поставил их на ключицы и прыгнул назад, как будто участвовал в соревновании по прыжкам с трамплина. Сделав несколько разворотов и кульбитов в воздухе – я не особо разбираюсь в гимнастических элементах, – Чжанг ловко приземлился на ноги, только ушел довольно глубоко в снег. Ледяной великан, которому придал ускорение прыжок Чжанга, начал неуклюже падать на спину. Не в силах махать руками, чтобы сохранить равновесие, он с возмущенным ревом, сопровождавшим падение до самой земли, с грохотом и влажным звуком рухнул в снег.

Я посмотрел на Лейфа.

– Если бы нас здесь не было, он стал бы шуметь?

Лейф фыркнул, но ничего не ответил, а я снова перешел на мандаринское наречие.

– Мастер Чжанг, насколько я понимаю, раз он очевидным образом может производить шум, он по-прежнему в состоянии говорить?

Чжанг Голао коротко кивнул, и мы вместе прошли по снегу к голове великана.

– Пожалуйста, прости нас за небольшую демонстрацию силы, – сказал я ётуну. – Уверяю, мы не причинили тебе серьезного вреда и скоро отпустим. Могу я спросить, как тебя зовут, старейший?

– Я Суттунг, – прорычал великан. – Немедленно освободите меня от вашей злой магии!

– Только после того, как ты пообещаешь не причинять нам вреда и отвести к Хрюму.

– Вы меня обманули!

Он принялся метаться на снегу и попытался встать, но обнаружил, что не может это сделать с помощью только двух ног. Я дал ему время немного помучиться, затем, когда он сердито сдался, заговорил снова:

– Не согласен. Мы сказали, что знаем, как победить асов, однако ты отказался нам поверить. И мы решили, что быстрее показать, чем объяснять на словах. Могу я получить от тебя обещание, что ты будешь вести себя мирно?

– Гра-а-ах. Полагаю, мне придется его дать, иначе я останусь тут валяться, будто высохшее дерево.

– И ты отведешь нас к Хрюму?

– Да. Он насадит вас на вертел, зажарит с розмарином, и вечером мы будем пировать вашей плотью. А завтра вы превратитесь в кучки дерьма на снегу.

– Твоя дипломатия отличается смелостью и резкостью, и я бы не назвал такое мирным поведением. С другой стороны, полагаю, ты не можешь отвечать за Хрюма. Мастер Чжанг, он дал нам слово. Пожалуйста, отпустите его, – сказал я на древнескандинавском, чтобы Суттунг меня понял, а потом перевел последнее предложение на мандаринский.

Чжанг ловко запрыгнул Суттунгу на грудь и снова принялся тыкать в разные места железным прутом. Когда он закончил, руки Суттунга дернулись, он с силой опустил их в снег и медленно сел. Чжанг исполнил очередное акробатическое упражнение, чтобы не оказаться у него на пути, и продемонстрировал еще одно безупречное приземление.

Суттунг встал и потратил несколько мгновений на то, чтобы убедиться, что все у него работает как прежде. Удовлетворившись результатом, он уставился на Чжанга, пытаясь увидеть нечто важное и упущенное им раньше – иными словами, что этот внешне хрупкий старик на самом деле смертельно опасен. Затем он наградил нас всех по очереди подозрительными взглядами – ледяными, разумеется, – мысленно спрашивая себя, какие такие способности помогут нам уничтожить асов.

– Гра-а-а-х, идите за мной, – наконец сказал он и повернул на восток, прокладывая своими громадными ногами дорогу для нас в снегу.

Нам пришлось идти два часа по жуткому холоду, чтобы добраться до деревни ётунов. Мои джинсы и кожаный пиджак совершенно не годились для такой погоды, не говоря уже про сандалии, и мне пришлось попросить одеяло и снегоступы у Вяйнямёйнена, который дал их мне с выражением на лице, ясно говорившим, что я полный придурок. С холодом я вполне мог справиться, но обморожение беспокоило меня по-настоящему. Другие члены нашего отряда, похоже, были знакомы с морозом – или, по крайней мере, лучше к нему подготовились.

Перун шагал рядом со мной, выставив вперед грудь, накрытую свалявшейся кучерявой бородой. Под меховым плащом у него была надета тонкая рубашка, расстегнутая спереди и открывавшая миру его собственную шерсть.

– Видишь? Волосы – полезная штука для подобных мест, и тот, кто бреется, поступает глупо.

– Ты бы дал такой совет женщине? – спросил я.

– Конечно! Волосатые женщины – это хорошо. Подайте мне крепких, сочных, волосатых женщин!

– Сдаюсь! Слушай, а это отличное название для музыкальной группы. «Сочные волосатые женщины». Ты только представь, какой можно придумать для них фирменный знак и какие торговые возможности откроются. Тут даже пахнет новомодным течением.

У Перуна сделался расстроенный вид.

– Давай говорить по-русски. Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

Мы перешли на русский и прекрасно пообщались, шагая за Суттунгом. Перун был охвачен возбуждением от мысли, что он увидит великанш, которые могут оказаться по-настоящему крепкими, сочными и волосатыми. Глядя на него, я пришел к выводу, что он уже довольно долго не вступал ни с кем в любовные отношения.

Ледяные ётуны жили не в пещерах или примитивных хижинах, их дома были вырублены из глыб льда и утеплены снегом, а окна и основания украшены вырезанными из уплотненного снега красивыми орнаментами. Дополняли картину островерхие крыши, трубы и высокие двери.

На улицах не валялись человеческие кости, и ничто не указывало на то, что великаны регулярно справляют нужду прямо в снегу. Деревня оказалась на удивление чистой, на самом деле, почти художественно аккуратной, без малейшего намека на грязь или отходы, которых можно ожидать от жителей, обожающих говорить: «гр-а-ах». В самом центре находилось общественное кострище, но выглядело оно так, будто им уже некоторое время не пользовались. «Возможно, – продумал я, – человеческие кости закопаны в снегу вместе с отходами и грязью».

Складывалось впечатление, что все жители наслаждаются мирным вечерком в своих уютных домах. Засыпанная снегом главная улица была пустой, но оранжевое сияние в окнах и дым, поднимавшийся над трубами, говорили о разожженных внутри каминах и печах. Однако, несмотря на идиллическую картину, мы не чувствовали себя спокойно в деревне великанов и почти ожидали засады.

– А где все? – спросил я у Суттунга.

– Гра-а-ах. Прячутся от шпионов Одина. Хугин и Мунин в последние несколько дней наведывались сюда слишком часто.

Как интересно. Может, они меня тут искали?

– Думаю, нужно поскорее зайти в какой-нибудь дом. Мы же не хотим, чтобы они нас увидели.

– Мы уже пришли.

Суттунг остановился перед домом не больше остальных и совершенно не отличавшимся от своих соседей. Да, конечно, все дома были большими, но дверь этого не украшала специальная резьба; я нигде не видел насаженных на копья черепов или подсказок, говоривших о том, что вождь сейчас дома. Включилась моя тревога, говорившая о засаде, и я огляделся по сторонам. Лейф, Гуннар и Чжанг Голао тоже встали лицом наружу, приготовившись достойно встретить любого врага. Перун и Вяйнямёйнен казались совершенно спокойными. Однако нас не атаковал отряд скрытых заклинанием невидимости ледяных ётунов с копьями в руках, и даже северные зомби не выскочили из укрытия, чтобы перекусить нашими мозгами.

Может, Хрюм уже больше не вождь? Я попросил Суттунга отвести нас к нему, поскольку он являлся великаном, который предположительно должен был повести за собой ледяных ётунов во время Рагнарёка, и мне казалось, что его слово должно иметь солидный вес.

– Хрюм живет здесь? – спросил я.

– Да. Вам повезет, если он сейчас не голоден.

Суттунг дважды стукнул по двери и тут же ее распахнул. Не стану говорить за остальных, но я ожидал увидеть Хрюма на массивном ледяном троне с копьем в одной руке и белым медведем на полу, согревающим пальцы его ног. В другой руке у него громадный кубок медовухи или сидра с пряностями. Кто-то вроде камергера стоит за троном, готовый выполнить любую просьбу своего вождя. Вокруг длинного стола, заставленного тарелками с мясом, разнообразными сырами и свежеиспеченным хлебом, сидят придворные, суетятся резвые слуги.

Но вместо этого моим глазам предстали два ледяных великана, которые шумно занимались чудовищными трахалками – по крайней мере такое определение тут же возникло у меня в голове.

Глава 22

Некоторые картины, один раз увиденные, навечно остаются в памяти и постоянно проигрываются в вашем сознании, точно домашнее видео, сопровождающееся стереозвуком, до тех пор, пока вы не начинаете так отчаянно мечтать от них избавиться, что готовы слушать все что угодно, надеясь хотя бы на время их заглушить.

Длинный стол, который я ожидал увидеть, действительно там был, а на нем был Хрюм, который взгромоздился на свою партнершу. Они даже не стали убирать подносы с едой и не вытерли пролитый из больших кружек мед, и совершенно не замечали того, что совокупляются на глазах у зрителей. Впрочем, я сомневался, что они стали бы ради нас прерывать свое занятие.

– Гра-а-х, – сказал Хрюм. Шлеп, шлеп, шлеп.

Гра-а-х, – повторила его партнерша. Шлеп, шлеп, шлеп.

Суттунг поспешил прикрыть дверь быстро и незаметно, но вред моей психике уже был нанесен. Сообразив, какая опасность мне угрожает, я закрыл глаза и запел: «Крестьянин в лощине, крестьянин в лощине, хай-хо, дерри-о, крестьянин в лощине. Крестьянин взял свою жену…» Вот проклятье, никуда не годится, от слова совсем! Помогите мне, ребята, помогите, мне нужна другая песня!

– Ты что делаешь, Аттикус? – спросил Гуннар.

– Мне требуется сильный раздражитель, песня, которая отупляет сознание, чтобы помешать снова пережить то, что я минуту назад видел. Я смертельно хочу это забыть.

– О, отличный план. Я с тобой, – заявил Гуннар, который не меньше моего находился в растрепанном состоянии. – Как насчет «Эль Пасо» Марти Робинса?

– Неплохо, мотивчик приставучий, но не сумеет погрузить нас в состояние кататонии достаточно быстро.

– Я знаю! – неожиданно вмешался Вяйнямёйнен. – «Это маленький мир».

– Идеально! – вскричал я. – Как раз то, что требуется в стране великанов! Все приготовились, на счет «три».

И вскоре мы вшестером запели эту жуткую песню, вкладывая в исполнение весь пыл и азарт, что имелись в нашем распоряжении, стоя в снегу с дикими глазами и легким налетом паники. Перун и Чжанг Голао не знали слов, но они быстро учились и присоединились к нам, когда мы пошли на второй заход.

Суттунг, ледяной ётун, пялился на нас в озадаченном молчании, смущенный своим промахом и почти уверенный, что мы не в своем уме.

Глава 23

Однако прежде чем наши нервные узлы полностью превратились в кашу, нас спасло появление черной птицы в темном небе. Лейф, обладавший самым острым ночным зрением, увидел ее первым, и это стало приятным отвлекающим фактором от пережитой нами двойной травмы – брачных упражнений Хрюма и пения самой разрушающей душу песни, когда-либо написанной в мире. От очагов, горевших в разных домах, на улицу падали легкие отблески света, а потому было не совсем темно.

– Может, это Хугин и Мунин? – предположил вслух Перун.

– Не может. Тут только один, – возразил Вяйнямёйнен.

– Тогда кто? – спросил Гуннар.

– Возможно, просто птица, – сказал Чжанг Голао.

– Нет, – покачав головой, вмешался Лейф. – Кровь пахнет неправильно.

– Вот проклятье, – выдохнул я, сообразив, кто это может быть, еще прежде чем ворон спустился на землю и превратился в обнаженную женщину с молочно-белой кожей. – Морриган.

Она последовала за мной в мир древней Скандинавии. Как и друиды, Туата Де Дананн могут путешествовать куда им вздумается, но, как правило, стараются держаться ирландских и земных миров исключительно из любезности к другим пантеонам.

Глаза Морриган вспыхнули красным огнем, когда она, явно не обращая внимания на холод, направилась к нам. Я искоса взглянул на Суттунга, чтобы проверить, как он отреагировал на ее появление, и увидел, что она произвела на него сильное впечатление, и он, похоже, собирался спросить, есть ли у леди защитник и друг. Впрочем, я подумал, что, если ему хватит мозгов хорошенько поразмыслить, прежде чем открыть рот, он сообразит, что женщина со сверкающими красными глазами в состоянии сама себя защитить, причем всегда – и ему лучше помолчать.

– Сиодахан О’Суилибхаин, – произнесла Морриган с такой интонацией, что мой позвоночник едва не рассыпался в прах. – Я должна поговорить с тобой, прежде чем ты пустишься в это безумное предприятие.

Я невольно содрогнулся. Жуткий холод и голос Морриган часто оказывают именно такое действие на нормального человека.

– Ладно. Конечно. Давай, ну… пойдем, поговорим. Парни, может, разведете костер, пока меня не будет? Я встречусь с Хрюмом, когда вернусь. Ну, если он будет готов к беседе, разумеется.

Они дружно заверили меня, что костер никакая не проблема, не волнуйся, Аттикус, до скорой встречи. И мы с Морриган направились вместе на запад, туда, где никто не мог нас подслушать.

– Ты не слишком подходяще одет для такой погоды, – начала Морриган, которая сама была полностью раздета.

– Угу, может, у тебя в одном из карманов спрятано спасательное одеяло? – спросил я.

– И это говорит о том, как отвратительно спланировано ваше предприятие, – продолжала она, как будто я не произнес ни слова. – Весьма неразумно с твоей стороны. Надеюсь, ты понимаешь, что я не смогу тебе помочь в Асгарде? Да и здесь, в Ётунхейме, не в силах тебя защитить. Если ты умрешь, валькирии унесут тебя, куда пожелают.

– Да, кстати, о валькириях. Тут выяснилось, что они не могут выбрать меня в качестве жертвы.

Морриган резко повернула голову и посмотрела на меня, пытаясь понять, не дразню ли я ее. Решив, что я совершенно серьезен, она спросила:

– Откуда ты знаешь?

– Я столкнулся с ними около недели назад, и они попытались меня прикончить. Мой амулет стал жутко холодным, но больше ничего не произошло. Я одержал верх в том сражении и решил вернуться на второй раунд.

– Ты будешь с ними сражаться?

– Я не знаю. Если они нападут, такое возможно. Но на самом деле битва с ними меня не особо привлекает. Мне гораздо важнее сдержать обещание, данное Лейфу, а оно сводится к тому, чтобы доставить его в Асгард. Уверен, ты не станешь мне советовать нарушить мое слово, учитывая, что меня и с тобой связывает определенная клятва.

– В таком случае, что ты здесь делаешь и зачем собираешься вступить в переговоры с ледяным ётуном? – спросила она. – Ты ведь не обещал Лейфу, что наймешь их в помощь? И остальным, которые за вами увязались, что проведешь их в Асгард?

– Морриган, Тор абсолютно лишен благородства. Слышала бы ты, что он сотворил с этими парнями. Он настоящий говноед.

– Кто?

– Не важно. Послушай, чем больше народа я с собой возьму, тем больше у меня шансов остаться в живых. Я всего лишь собираюсь дать Лейфу возможность сделать свой выстрел и посмотреть, чем это обернется. Если Тор его убьет, мы оттуда уйдем. Если Лейф прикончит Тора, мы тоже уйдем. Мы не собираемся там оставаться, чтобы сравнять их мир с землей.

– В любом случае последствия будут ужасающими, Сиодахан.

– Я уже имел похожий разговор с Иисусом, но все равно пойду до конца. Более того, по моим представлениям, последствия будут ужасающими, если я этого не сделаю. Что еще такого ужасного ты можешь добавить?

– Я не посвящена в твои разговоры с христианским богом, но мне было видение, которое предсказало твою смерть.

Я невольно остановился; впрочем, невозможно продолжать идти, когда кто-то говорит, что он предвидел твою смерть.

– Здесь или на земле?

– На земле.

Я нахмурился.

– А разве ты не должна присматривать за моей спиной на земле?

Красный огонь в ее глазах погас.

– Должна. Но я все равно видела твою смерть. Это было… неприятно.

Можно представить. Интересно, что она делала в этом сценарии?

– Ну, я обещаю тебе быть экстрапараноиком, когда отправлюсь в Асгард и супер-турбо-параноиком, когда вернусь назад. Но я пойду, Морриган.

– Знаю я, что пойдешь. Я просто хочу минимизировать воздействие, которое ты окажешь.

– На что?

Она решила проигнорировать мой вопрос, а вместо этого подошла ко мне и стала ждать, когда я встречусь с ней глазами.

– Сиодахан, некоторые валькирии… – Она скривила губы и отвела глаза в поисках подходящих слов. Она не могла заставить себя произнести, что они ее подруги. – …Я их знаю, – закончила она фразу.

– Вполне возможно. Только все они попытались выбрать меня жертвой, но я сделал так, что они выглядели глупыми и не слишком умелыми. Если мы встретимся снова, вряд ли они захотят пропустить со мной стаканчик.

– Я вполне могу представить, как сильно они на тебя сердиты, – сказала Морриган. – И лучше других знаю, что ты не можешь ничего мне обещать, когда речь идет о сражении. Я пришла лишь затем, чтобы сказать, что в данной ситуации для тебя будет правильнее и разумнее выполнить данное слово, чем удовлетворить боевой дух или намерение.

– А ты не считаешь, что это разумно в любой ситуации? – криво улыбнувшись, спросил я.

– Да, я так часто считаю.

– Тут мы с тобой отличаемся друг от друга. – Неожиданно я вспомнил слова, произнесенные Морриган чуть раньше. – Кажется, ты сказала, что тебе было видение моей смерти?

– Да, во сне, причем очень четко и ясно. На этот раз я не бросала кости и не гадала. Такое иногда случается.

– А бывало ли, чтобы подобные предсказания оказывались не верными?

– Нет. – Она плотно сжала губы и отвела глаза.

– И ты уверена, что это был я, а не какой-то другой красавчик с волшебным мечом в руках?

– Знаешь, в мире не так много волшебных мечей. А также рыжих друидов, которые ими размахивают. Я уверена.

– Ну, тогда ладно. Тебе не кажется, что я получил предупреждение, когда бы меня ни ждали неприятности, о которых ты говоришь. Так что мне грех жаловаться. – Я не собирался спрашивать ее, когда, где или как я умру. Я не хотел знать, а у нее, вполне возможно, не было ответов. Я вздохнул и посмотрел, как мое дыхание превращается в облачко пара на холоде. – Слушай, а ты когда-нибудь являешься к человеку, чтобы сказать ему: «Прими мои поздравления! Тебя ждет потрясающий год во многих отношениях, но главным образом, потому что ты в этот год не умрешь?»

– Нет, мне такое в голову не приходило, – призналась Морриган. – Это выглядит как-то легкомысленно.

– Тебе может понравиться, а люди станут лучше к тебе относиться. Особенно если ты потом решишь с ними перепихнуться, ведь они будут знать, что останутся в живых после ваших игрищ.

Морриган фыркнула.

– Ты пытаешься намекнуть, что хотел бы воспользоваться моим расположением, Аттикус?

– О, нет, – ответил я, стараясь изо всех сил, чтобы мой голос прозвучал легко и весело, в то время как на самом деле такая перспектива вызывала у меня ужас. Морриган ослепительно красива, но в ее занятиях любовью столько же нежности, сколько у полузащитника к квотербэку. В прошлый раз, когда я «воспользовался ее расположением», Оберон решил, что я участвовал в уличной драке. – Я сейчас не могу тратить силы, если мне в ближайшее время предстоит отправиться в сражение. Кроме того, мне нужно заключить союз с ледяными великанами. Кстати, как продвигается твоя работа над амулетом? – спросил я, чтобы отвлечь ее от неприятной для меня темы.

– Медленно, но, как мне кажется, я сумела немного продвинуться вперед. Я нашла железного элементаля, который согласился со мной разговаривать. Я отдала ему трех фейри на обед, и, думаю, в следующий раз, когда я его позову, он откликнется гораздо быстрее.

– Великолепно, продолжай в том же духе, – похвалил ее я.

Морриган довольно замурлыкала, подошла поближе, чтобы наградить меня прощальным поцелуем, и вскрикнула, когда прижалась к моей груди.

– Ты жутко холодный! – возмутилась она.

– А ты нет? Ты стоишь с голой задницей на снегу и говоришь мне, что ты вся такая тепленькая и вкусненькая?

– Подними свою температуру, идиот!

– Ой! – Я кивнул, как будто понял, что она имела в виду, но она с нетерпением на меня смотрела, дожидаясь, когда я выполню приказ. Так что мне пришлось сказать: – Хм-м-м, ну… а как ты это делаешь?

Она влепила мне пощечину, но с точки зрения Морриган это было даже не слабое порицание, она просто хотела быть уверена, что я ее слушаю.

– Как ты мог прожить столько времени, не зная этого заклинания?

– С помощью нескольких слоев теплой одежды, как все остальные люди.

– И где сейчас слои теплой одежды?

– К сожалению, где-то в другом месте, далеко от меня.

– Надеюсь, ты в состоянии привязать свое зрение к магическому спектру? – спросила Морриган.

Исключительно оскорбительный вопрос, поскольку создание этой связи первое, чему учатся все друиды, но процесс занимает довольно много времени и не годится для стрессовых ситуаций, поэтому я давным-давно его упростил.

– Да, мне помогает вот этот оберег, – сказал я, показав на подвеску в левой части моего амулета.

Магические обереги похожи на иконки, на которые ты наводишь мышку, чтобы запустить то или иное приложение. Они представляют собой короткий путь, который экономит время и усилия, необходимые для создания заклинаний с нуля. Слева находились зачарованные подвески, отвечавшие за невидимость, ночное зрение, исцеление, а также очки фейри и еще кое-что. Всё, что справа, помогало мне привязывать себя к формам разных животных, а также там был медвежий амулет для хранения магической энергии. Я активировал очки фейри и сказал:

– Покажи, что нужно сделать, чтобы поднять температуру тела.

Морриган показала и научила меня словам заклинания. Оказалось, что это регулировка щитовидной железы и гипоталамуса с целью ускорения метаболизма путем сжигания топлива в клетках, что позволяло выпускать на волю больше тепла, одновременно не давая кровеносным сосудам сужаться из-за холодного воздуха на поверхности кожи.

– Тебе придется больше есть, чтобы поддерживать это состояние, – объяснила Морриган, – и не забудь вернуть все обратно, когда окажешься в более теплом климате, иначе будешь постоянно потеть.

– Спасибо, Морриган, ты мне очень помогла, – сказал я, начиная согреваться. – Причем твоя помощь на сей раз была совершенно безболезненной.

Морриган врезала мне с такой силой, что сломала нос и отправила барахтаться в снегу.

– Ты слишком рано открыл рот, и мне совсем не понравился твой сарказм, – заявила она. – Мы могли бы попрощаться поцелуем. Помни это. А еще, что я посоветовала тебе не связываться со скандинавами. Подумай хорошенько.

Она расставила руки в стороны, и они тут же почернели; ноги оказались над землей, тоже став черными, когда ее тело начало превращаться в тело ворона. А потом она полетела на запад, в сторону корня Мирового древа, откуда могла покинуть этот мир, оставив меня заливаться кровью и сожалеть о легкомысленном выборе слов.

Глава 24

Когда я вернулся в центр деревни, на ходу приведя в порядок нос и смыв пригоршней снега кровь с лица, я с облегчением увидел одетого Хрюма, который присоединился к Суттунгу и моим спутникам около общественного кострища. Кто-то принес сухое дерево, и сцену освещало весело потрескивавшее пламя горевшей сосны. Еще несколько ледяных великанов, не в силах справиться с любопытством, покинуло свои дома. Они стояли около костра, и мои друзья на их фоне казались карликами. Я изучил всю компанию через очки фейри и обнаружил, что Вяйнямёйнен накинул на всех обманное заклинание, спрятав от глаз шпионов Одина.

Я обнаружил, что у ледяных великанов довольно необычная аура; белый шум их магии был сродни магии элементалей и ограничен льдом, разумеется, но его расцвечивали краски любопытства, недоверия и даже гнева из-за нашего присутствия. Впрочем, я мог и ошибаться, поскольку особого опыта касательно ледяных великанов у меня не было.

Хрюм оказался выше и заметно шире Суттунга в груди. Его запястья украшали утыканные шипами браслеты, как у оглушительно ревущего исполнителя песен в стиле «тяжелого металла». Великолепный меховой плащ на плечах указывал на высокий статус, а еще тот факт, что холод доставлял ему определенные неудобства. Впрочем, я не знал, удалось ли ему довести до конца свои интимные дела, – выражение его лица в сочетании с цветом кожи говорили, что он, возможно, не в самом лучшем настроении.

Хрюм с хмурым видом смотрел сверху вниз на Лейфа, который пытался что-то ему объяснить на древнескандинавском языке, когда один из великанов, заметив меня, махнул рукой в мою сторону, привлекая его внимание. Хрюм оценивающе посмотрел на меня своими холодными глазами, и я сразу понял, что не произвел на него особого впечатления. Сосульки, свисавшие с его бороды, были толще моей шеи и длиннее торса.

– Это ты друид, что ли? – спросил он.

– Да. Называй меня Аттикус.

– Я Хрюм, – представился он, и на этом любезности закончились. Он показал на Лейфа: – Мертвец говорит, что ты можешь попасть в Асгард, минуя Бифрёст.

– Да, могу. И уже это делал.

– Он говорит, что норны, а также большая белка Рататоск мертвы.

– Тоже правда. Именно по этой причине Хугин и Мунин в последнее время так активны. Они ищут меня.

– Гра-а-ах. Проклятые вóроны вечно за мной охотятся. Они же знают, что я поведу ледяных ётунов в последнее сражение.

– А тебе не приходило в голову, что последнее сражение может произойти не тогда, когда его предсказали норны, раз они уже мертвы?

Ётуны принялись переглядываться, пытаясь понять, приходила ли такая мысль кому-то из них в голову, но почти сразу поняли, что не приходила.

– Предсказание может пережить пророка и все равно исполниться, – заявил наконец Хрюм.

– Гра-а-ах, – дружно согласились с ним остальные великаны, кивая, чтобы показать, как они ценят мудрость своего вождя, причем делали это так энергично, что несколько сосулек отвалилось от их бород.

– Слейпнир также мертв, – сказал я. – И разве этот факт не может поменять исход Рагнарёка?

– Нет, – ответил Хрюм. – В некоторых историях Один скачет верхом на Слейпнире, чтобы схватиться с волком Фенриром. В других нет. Ничего не изменилось.

– Но без норн, которые прядут их судьбы, жизнь – и смерть – асов может измениться. Нам по силам изменить исход, сейчас.

– Ты собираешься устроить Рагнарёк сейчас?

– Нет. Мы хотим справедливо наказать Тора за многочисленные преступления против человечества и ётунов. И просим вашей помощи.

– И зачем нам это?

– Вы расправитесь со своим старейшим врагом.

– Ёрмунганд уберет его для нас, – возразил Хрюм, – Нам нужно только подождать.

– И сколько? Ледяным ётунам больше нет нужды прятаться в Ётунхейме. Помогите нам прикончить Тора, и все, что есть в Асгарде, будет вашим. Кстати, богиня Фрейя тоже окажется среди военных трофеев.

– Фрейя! – вскричал Суттунг, и все великаны мужского пола подхватили имя богини, превратившееся в чувственное эхо.

Получилось, как если бы кто-то явился на вечеринку фанатов и громко выкрикнул «Тришиа Хелфер!»[32] или «Кэти Сакхофф!»[33]. Я снова проверил их ауры и обнаружил, что у мужчин они быстро краснели от возбуждения. Женщины закатывали глаза и старались не блевать. Мой новый опыт показал мне, что я могу читать их ауры так же надежно, как и у людей.

– Прежде чем это произойдет, нам придется столкнуться с другими богами, – вполне разумно напомнил мне Хрюм. – Фрейя не станет сражаться без своего близнеца Фрейра. Если Тор решит вступить в бой, то Тюр, скорее всего, потащится за ним. Против нас выступят Хеймдалль и, возможно, сам Один, не говоря уже о валькириях и эйнхериях. Мы могучий народ, но на собственном горьком опыте узнали, что нам не под силу в одиночку справиться с объединившимся Асгардом.

– Отличные доводы, Хрюм. Но позволь напомнить тебе, что вы будете не одни – мы выступим с вами, – и эйнхерии не станут для нас проблемой. Мы появимся на противоположной от них стороне мира, вы сразу напустите страшный мороз и заставите их всех страдать. Асы тут же отправят тех, кто в состоянии отреагировать максимально быстро, – а это значит, тех, кто может летать, верно? Следовательно, нам следует ждать Тора, Фрейра, Одина, валькирий и всех, кого им удастся прихватить с собой. Они не смогут взять эйнхериев. Мы нанесем мгновенный удар, убьем Тора, захватим Фрейю и смотаемся. Асы потерпят урон и…

– Гра-а-ах! – перебил меня Хрюм. – Как ты рассчитываешь победить Тора? Его молнии уничтожат нас всех.

– О! Возможно, тебя еще не успели представить нашим спутникам. У нас имеется собственный бог грома. – Я повернулся к Перуну и быстро попросил его по-русски продемонстрировать свои возможности. – Это Перун, – сказал я Хрюму. – С его помощью главное оружие Тора будет обезврежено. У асов вряд ли есть такая же защита, потому что им никогда не приходилось раньше иметь дело с Перуном. Наши атаки будут не похожи на то, что они видели или к чему готовились. Никто из твоих людей не станет жертвой трусливых атак с воздуха. Если асам суждено вас победить, им придется сделать это благодаря силе своего оружия, а я уверен, что народ Хрюма может за себя постоять на поле боя.

– Будь осторожен, Хрюм, опасайся обмана, – предупредила вождя одна из женщин. – Возможно, он хочет заманить тебя в лапы асов.

– Убедитесь сами, леди, что я говорю правду. Вот, смотрите, – сказал я и бросил ей свой фульгурит.

Она его поймала и принялась вопросительно вертеть в руках, похоже, никогда прежде не видела ничего подобного. Я подал Перуну знак, чтобы он показал, на что способен фульгурит, а сам затаил дыхание. Я не был уверен, что заклинание Перуна сработает здесь, в мире севера, но оно сработало. В великаншу ударила молния, и все великаны с криками «Гра-а-ах!» нырнули в укрытие.

Но, когда они посмотрели в сторону женщины, они увидели, что она над ними смеется, целая и совершенно невредимая.

– Видишь, Хрюм? У вас наконец появилась возможность отплатить асам за вред, который они вам причинили, – хотя бы частично. Нет никакой нужды дожидаться Рагнарёка, мы можем выступить против них уже завтра.

Перун, широко улыбаясь, раздавал ётунам кусочки фульгурита. Из-за близости к великанам у него на бороде тоже начали отрастать сосульки.

Однако Хрюм по-прежнему продолжал колебаться.

– А ты настоящую молнию призвал с неба?

Я перевел его вопрос Перуну, который, ни секунды не колеблясь, сжег чей-то дом, чтобы доказать, что он швыряется стопроцентно настоящими молниями. Один из ётунов взвыл от ярости, но Хрюму это понравилось, и он принялся громко хохотать – а у меня возникло ощущение, будто он пытается очистить глотку от сырого цемента.

– Ладно, крошечный человечек по имени Аттикус. Можешь рассказать мне про свой план. Как именно мы расправимся с асами?

И я ему рассказал.

Глава 25

Убеждать ледяных великанов в том, что Тора необходимо прикончить, нам не пришлось. В разное время он убил членов семей или предков всех жителей деревни, и как только они убедились, что у них есть минимальный шанс остаться в живых, просить их пойти с нами было все равно что предложить изголодавшемуся человеку полное ведро жареных цыплят. И тем не менее мы сумели убедить присоединиться к нам не всех жителей, а только двадцать великанов, которые могли превращаться в орлов. Некоторые пришли из других деревень, расположенных поблизости. Их позвали днем, когда Лейф спал, и мы постаралась как можно лучше подготовиться к следующей ночи и хорошенько выспаться перед наступлением. Перун выдал мне новый фульгурит вместо того, что я отдал великанше.

Когда вечером село солнце и Лейф объявил, что он готов отомстить Тору, Хрюм предложил отнести нас к корню Мирового древа, поскольку мы слишком медленно передвигаемся по снегу.

Дневник друида, 3 декабря: «Ехать верхом на спине ледяного великана очень весело и одновременно экологически безопасно». Во-первых, выброс парниковых газов почти нулевой; тебя развлекают перечислением многочисленных и потрясающих достоинств Фрейи; шум ветра минимален, если не считать раздающегося время от времени «Гра-а-ах!». А поскольку управлять транспортным средством не требуется, ты можешь наслаждаться красотами пейзажа, сидя на высоте десяти футов над землей. Но есть и минусы – они пахнут, как кубики льда из замороженного пота.

Мы шагали по долине, расположившейся между крутыми и высокими ледниковыми горами, которых я не заметил, когда накануне ночью, дрожа от холода, тащился следом за Суттунгом. Наверное, летом тут был красивый зеленый луг – если лето приходит в эту часть Ётунхейма, – но сейчас, после недавнего снегопада, до самого ночного горизонта тянулись мягкие складки кобальтового одеяла. По обе стороны тропы стояли, приветствуя нас, точно безмолвные и дрожащие от холода наблюдатели, вечнозеленые деревья с гнущимися к земле под тяжестью снега ветками. Где-то в стороне, южнее, завыл волк, и у Гуннара сделался немного печальный вид.

Оказавшись возле корня, мы спрыгнули со спин ледяных великанов, они превратились в орлов – жутко громадных – и тут же взвились в воздух, следуя вдоль корня в Асгард. Хрюм рассказал мне, что давным-давно молодые ётуны время от времени пытались забраться на корень, чтобы посмотреть, нет ли там дороги в Асгард, но ни один из них не вернулся назад. Наверное, их убил Рататоск, а может, норны. Теперь же ничто не могло помешать им воспользоваться путем, которым Рататоск попадал в Асгард.

Обеспечение нашего маленького отряда транспортом взял на себя Перун. Я мог превратиться в сову и присоединиться к ледяным ётунам, но мне хотелось еще чуть дольше оставаться в одежде. Вяйнямёйнен и Чжанг Голао положили свои рюкзаки у основания корня, чтобы забрать их на обратном пути. Я спрятал свой бумажник и мобильный телефон в рюкзаке Вяйнямёйнена, потому что правило номер один гласит: не бери с собой ничего, что поможет тебя идентифицировать, если ты собираешься совершить что-то плохое.

– Руки расставьте в стороны, ноги вместе, – велел нам Перун, показывая, что нужно делать.

Мы выполнили его инструкции, но Гуннар выглядел особенно напряженным, а желтые глаза говорили о том, что он старается удержать своего волка под контролем, который сейчас был важнее всего, потому что Перун собирался поднять нас вверх по воздуху. Боги грома должны уметь манипулировать ураганами и бурями, поэтому для него не составляло никакой проблемы призвать достаточно сильный ветер, чтобы тот отнес нас вверх по стволу. А вот удерживать всех шестерых, чтобы нас не сдуло в самую непредсказуемую сторону, оказалось задачей посложнее. Представьте, что вы летите на самолете во время дикой турбулентности без ремня безопасности. И спасительного бумажного пакета. И вообще без самолета. Первая половина мили получилась тяжелой для всех нас, но Гуннар страдал больше остальных, потому что волки не любят летать.

Во время полета ветер задрал бороду Вяйнямёйнена вверх, полностью закрыв его лицо, и из-под белого занавеса доносился непрерывный поток финских ругательств. Мое подозрение, что под бородой у него спрятано оружие, подтвердилось: на тунике в верхней части груди крепилось восемь тонких лезвий в футлярах, весьма удобных для бросания в неприятеля. Четыре клинка находилось справа, три – слева.

Перуну наконец удалось стабилизировать наш подъем, и мы полетели вверх ровно и уверенно. Он выдвинулся вперед, чтобы находиться между нами и контролировать ветер в верхней части корня, где нам придется нырнуть в нору Рататоска, а затем взлететь вверх по трубе, которая позволит попасть на равнину Идаволл. Перун постепенно выстроил нас строго друг под другом в узком ветряном тоннеле, который должен был ускорить наше продвижение к глотке корня.

План был совсем простым. Мы решили, что, оказавшись на равнине Идаволл, мы сразу прибегнем к бессмертной стратегии Эбби Кэлвина ЛаЛуша[34] и громогласно объявим о своем присутствии. Перун направит в сторону Асгарда сильную грозу, и мы все начнем дружно вопить, что Тор не в состоянии ее контролировать. Он разозлится, посчитав подобные заявления для себя унизительными, и примчится на всех парах, чтобы проверить, что тут происходит. Тем временем ледяные великаны нашлют жуткие снежные бури на Фолькванг, и Фрейя запряжет в колесницу своих кошечек, чтобы положить конец безобразию. Мы не собирались устраивать длинный марш на Асгард, рассчитывая, что они сами к нам придут. Таким был план, простой, основывавшийся на нашей силе и слабости противника. Что могло пойти не так?

Ответом будет одно имя: Хеймдалль.

Он болтался около корней Иггдрасиля вместо того, чтобы присматривать за Бифрёстом – возможно, из-за моего кошмарного рейда за золотым яблоком, – и, видимо, посчитал странным, когда из прохода, которым пользовался Рататоск, чтобы попадать в Ётунхейм, вылетело двадцать гигантских орлов. Поэтому, когда мы появились из норы вслед за означенными орлами и усилиями Перуна поплыли вниз, к недавно выпавшему снегу у основания ствола, на него уже пролилась кровь. Хеймдалль зарубил двух ледяных великанов в тот момент, когда они превращались в существа на двух ногах, но остальные успешно изменили форму и теперь наступали на него. Он не видел для себя шанса выбраться из передряги живым, заметил нас и понял, что мы совсем не дружелюбные туристы. Поэтому ублюдочный щенок девяти матерей поднес к губам рог – а именно Гьяллархорн – и принялся дуть в него изо всех своих сил, пока великаны с сочными, колоритными звуками не превратили его в пюре.

Воины Хрюма посчитали происходящее абсолютно позитивным явлением и принялись громогласно хохотать, стоя над останками бога. Превращение Хеймдалля в кровавую кашу стало ярким доказательством того, что мы могли изменить будущее и предсказание норн касательно Рагнарёка не сбудется. Предполагалось, что Хеймдалль убьет Локи на равнине Вигрид, и за это будет убит сам. Он должен был погибнуть последним из богов; но умер одним из первых.

Однако я считал их ликование неуместным. Гьяллархорн должен был предупредить жителей Асгарда, что начался Рагнарёк, и теперь каждый, кто мог взять в руки что-то с острым концом, мчался к источнику магического призыва – включая орды берсерков эйнхериев.

– Смотри на запад, Лейф. Они придут оттуда. Я хочу поискать Мораллтах, – сказал я.

– А где здесь запад? – спросил он, и я понял, что он, видимо, потерял ориентировку во время полета наверх, а звезды здесь располагались совсем не так, как в Мидгарде.

– Там, – ответил я, показав на горную гряду, окружавшую Асгард.

Лейф крикнул на древнескандинавском, а потом на английском, чтобы все повернулись на запад. Потом велел Хрюму и Суттунгу построить у нас за спинами ледяную стену, чтобы к нам никто не смог подобраться с другой стороны Иггдрасиля, а затем попросил Вяйнямёйнена навести заклинание обманной видимости, чтобы Хугин и Мунин не нашли нас и не сумели оценить наши силы. Мне эта магия нравилась, потому что она скрывала место, а не конкретно меня, и мой амулет не стал с ней сражаться.

Я не слишком уверенно остановился в том месте, где, как мне казалось, я спрятал Мораллтах, собираясь забрать его позже, и мне пришлось раскопать два фута снега, чтобы добраться до частично замерзшей земли. Буря, принесшая снегопад, видимо, началась сразу после моего последнего визита сюда. Я невероятно радовался, что Морриган научила меня трюку с повышением внутренней температуры, поскольку земля все равно была жутко холодной, когда я коснулся ее голыми ногами. Татуировка на пятке возродила мою, ставшую совсем тонкой, связь с землей в этом мире, и я ее использовал, чтобы отыскать холодное пение железа, которое укажет мне на присутствие меча.

К счастью, оно коснулось меня всего через несколько секунд поисков; Мораллтах лежал в трех футах слева. Пришлось еще покопаться в снегу, но оно того стоило. Замерзшая земля застонала, со скрипом раздалась по моему приказу и, не дав времени разглядеть Мораллтах, вытолкнула его прямо мне в руки.

– Аттикус! – крикнул Лейф. – Он идет, вместе с валькириями. Ты мне нужен здесь!

Боги Преисподней! Однако быстро же рог Хеймдалля привел сюда скачущую на бешеной скорости кавалерию. Я еще не был готов к встрече. По плану я должен был находиться впереди нашей армии, когда прибудет Тор, а вместо этого застрял в нескольких ярдах позади и все еще был в одежде.

Я быстро разделся и побежал к остальным, держа в руках оба меча – Мораллтах и Фрагарах. По дороге мне в голову пришла абсолютно безумная мысль, что в кампусе какого-нибудь колледжа принято бегать нагишом по снегу во время праздников или каникул, и мне следовало поучаствовать в нескольких подобных состязаниях, чтобы подготовиться к этому жуткому моменту. Снег замедлял мой бег, потому что ноги глубоко в него погружались, и я дважды упал, стараясь как можно быстрее добраться до нашего авангарда.

Причина моей спешки заключалась в том, что у меня единственного имелась защита, доказавшая на деле свою надежность, когда речь шла о скандинавской магии. Молот Тора Мьёльнир, как и копье Одина, находился под действием заклинания точности. Кроме того, я не сомневался, что Один и валькирии описали меня другим богам – возможно, так: «рыжий, голый и совершенно безумный», – поэтому в мои планы входило, чтобы Тор увидел меня именно таким. Поскольку именно я убил Слейпнира, он захочет прикончить меня первым делом, чтобы завоевать призовые очки у Одина.

Во-вторых, мы не могли допустить, чтобы валькирии атаковали остальных членов нашего отряда. Если не считать Лейфа, который и без того уже был мертв, они вполне могли поубивать их всех, чтобы они не покинули Асгард живыми. И хотя я скорбел о печальной необходимости, у меня не оставалось другого выбора, как прикончить валькирий, и в данном случае меня не слишком беспокоило, насколько сильно Морриган будет расстроена гибелью своих закадычных подружек. И вообще, я рассчитывал, что этим мое участие в грандиозном сражении и ограничится.

– Вяйнямёйнен, сними свое заклинание иллюзии! – крикнул я, одновременно бросив Лейфу сырые ножны с Мораллтахом.

Скорее всего, он немного пострадал от воды, но я надеялся, что лед остановил процесс распространения ржавчины на начальном этапе. Я достал Фрагарах из ножен, которые уронил на снег, не переживая, что не найду их потом.

Я буквально почувствовал, как заклинание финна соскользнуло с меня, и побежал быстрее, удивляясь, что его иллюзия замедляла мой бег. Примерно через десять ярдов я остановился, немного запыхавшись, потому что не мог дотянуться до земли из-за снега и не хотел брать силу, накопленную в медвежьем амулете, пока в этом не возникнет абсолютная необходимость. С запада быстро приближались грозовые тучи, там наверняка находился Тор, но мои глаза не могли сравниться с глазами Лейфа даже с помощью амулета ночного зрения, и пока что я его не различал вдалеке. Валькирий тоже. Я не знал, как далеко они в состоянии видеть, но благодаря заклинанию Вяйнямёйнена им казалось, что я стою на белом снегу в полном одиночестве.

– Лейф, где находятся валькирии относительно Тора? – крикнул я.

– Восемь часов, слегка позади него, – ответил он. – Они выстроились буквой V.

– Вяйнямёйнен, включай свой усилитель голоса! – заорал я.

Усилитель голоса – это технический термин. Я не мог сделать так, чтобы Тор меня услышал со столь большого расстояния, однако Вяйнямёйнену эта задача была вполне по силам – если бы он захотел, он мог достать свой кантеле и начать заигрывать с девчонкой Харадзюку из Токио, нашептывая ей разные пикантные словечки. И хотя я находился примерно в тридцати ярдах и чуть правее, ему ничего не стоило сделать так, чтобы у всех возникло впечатление, будто говорю я и никто другой. Тор никогда не слышал моего голоса и не сумеет понять, что его дурят. Мы с Лейфом научили финна, что именно он должен сказать на древнескандинавском языке, чтобы привести Тора в ярость, и Вяйнямёйнен выполнил задание безупречно, а его голос прогремел над долиной Идаволл:

«Тор, Любитель трахать коз, Осквернитель всех животных, больших и маленьких, выходи, чтобы встретиться лицом к лицу со своей судьбой! Ёрмунганд – червь по сравнению со мной! Я убил Слейпнира и лягнул Одина в задницу! Норны умерли от моей руки, и теперь я буду решать твою судьбу!»

Ого! Получилось! Мой амулет стал привычно холодным, когда валькирии снова попытались выбрать меня на смерть. Забавно, как подобные вещи побеждают моральную неуверенность. Невзирая на не слишком разумное решение сюда отправиться, в данный момент ситуация вошла в стадию: убей или убьют тебя. Разряд молнии ударил с неба прямо в мое тело, но благодаря фульгуриту, который дал мне Перун, я почувствовал только легкую щекотку. Я повесил камень на свое ожерелье с оберегами, и сейчас он прятался у меня под волосами сзади на шее. Я засмеялся и тут же раздался громкий хохот Вяйнямёйнена. Мы хотели быть уверены, что Тор понял – его молнии совершенно неэффективны. В меня тут же ударило целых семь штук, таких же безвредных, как первая. Мы предвидели подобную реакцию Тора, и Вяйнямёйнен, задыхаясь от смеха, произнес соответствующие случаю слова:

– Прекрати, Тор, мне ужасно щекотно!

Эти слова были рассчитаны на то, что Тор швырнет в меня свой молот. Мы с Лейфом по собственному опыту знали, как работает мужская психология: если одно оружие бесполезно, сделай что-нибудь другое и попытайся всунуть его в такое маленькое отверстие, чтобы твоему врагу это совсем не понравилось.

Тучи у меня над головой взорвались от ярости Тора, и я едва различил голос Лейфа, крикнувшего у меня за спиной:

– Приготовься, Аттикус! Он уже совсем близко! – Я заметил бледное пятно на фоне туч, видимо, это как раз и был Тор в своей колеснице, но Лейф уже видел его в высоком разрешении. – Давай! – крикнул Лейф, сообщая мне, что Тор швырнул свой молот, и требуется заклинание, уводящее оружие в сторону.

Это был сигнал для меня. Я бросил Фрагарах в снег и прыгнул за ним, активировав оберег, который помогал мне обрести форму морской выдры. Направляющее заклинание Мьёльнира рассеялось, и теперь на молот действовали простые законы физики. Пара скачков в облике симпатичной выдры привели меня к моему мечу, и я снова превратился в человека.

– Давай, Лейф! – крикнул я, вынимая Фрагарах из снега.

Вампир уже вышел из скрывающего заклинания финна и находился в нескольких шагах от меня, когда я закончил предложение. Он сжимал в правой руке Мораллтах, на лице застыла дикая усмешка, во рту появились клыки.

– Время молота, – сказал я и поморщился. – Извини.

– За что?

Мьёльнир вонзился в снег перед нами, прежде чем я смог рассказать Лейфу про короткую популярность Эм. Си. Молота[35].

На Мьёльнир наложено заклинание, которого нет у копья Одина – он всегда возвращается в руки того, кто его бросил. И мы на это рассчитывали.

– Хватайся! – сказал Лейф, я тут же упал в снег и обхватил левой рукой его правую ногу.

Лейф вытянул перед собой левую руку и схватил рукоять Мьёльнира, который после контакта с землей уже начал поворачиваться назад, в сторону Тора. Нас резко дернуло вверх, в небо, и мы стали быстро набирать скорость, направляясь в сторону первостепенного ублюдка, не имевшего ни малейшего представления о том, что преступление, совершенное им много веков назад, наконец возвращается к нему, приправленное тысячелетней яростью.

Тор не являлся предметом моего интереса, в отличие от валькирий, которые уже дважды пытались меня прикончить, даже не бросив словесного вызова. Кроме того, я знал, что они без колебаний сделают то же самое с остальными членами отряда, если я им не помешаю. Единственная проблема заключалась в том, что их было двенадцать, да еще верхом на крылатых лошадях, а я – только один, причем сейчас с голой задницей и, имея при себе всего лишь меч, ухватился за находившуюся в воздухе ногу вампира. Скоро вампир вступит в сражение с богом грома, и мне придется от него отцепиться.

А еще серьезную проблему представляла моя аура. Если я возьму в руки Мьёльнир, мой амулет, скорее всего, погасит ответное заклинание и все прочие тоже, и мы останемся с обычным молотом. Тор лишится могущественного оружия, однако нам все равно придется иметь дело с двенадцатью валькириями, которые будут атаковать нас с воздуха и покончат с нашим отрядом, как только нас увидят. Впрочем, получилась весьма забавная ситуация – несмотря на то что нам вот-вот предстояло встретиться со всей боевой мощью Асгарда, больше всего мы боялись валькирий, потому что они могли выбирать, кого убить. Именно поэтому Гуннар предложил эту более рискованную стратегию во время обсуждения наших военных планов с ледяными великанами накануне ночью. Смерть Тора являлась серьезной целью, но убийство валькирий до того, как они произнесут приговор, – главной.

Я лишь мельком взглянул на Тора, прежде чем переключить свое внимание на другое. Оказалось, что он вовсе не гладковыбритый мужчина, каким американцы рисуют его в комиксах. Лохматая светлая борода скрывала челюсть, но не более того, и никакого крылатого шлема на голове. Вообще никакого шлема. Только тонкая полоска кожи, которая обхватывала лоб, чтобы волосы не попадали в глаза. Красная туника поверх короткой кольчуги, подпоясанная Мегингъёрдом, удваивавшим его и без того легендарную силу, железные рукавицы, сжимавшие поводья колесницы, как будто он представлял, как они добираются до наших жалких тощих шей. Лицо, перекошенное от ярости, такое красное, что оно бросало вызов тунике. Тор не мог поверить, что я все еще жив и, более того, привел с собой приятеля, чтобы с ним сразиться. Глядя, как мы приближаемся, он бросил поводья, схватил щит, стоявший сбоку, и закрепил его на левой руке.

Мое время истекло. Чтобы Лейф получил хотя бы шанс для успешной атаки, мне не стоило продолжать висеть у него на ноге. Валькирии летели позади Тора, чуть ниже и правее, как и сказал мне Лейф. Крутой подъем Мьёльнира в сторону руки Тора привел к тому, что наши глаза оказались на одном уровне. Как только это произошло, я подбросил Фрагарах высоко в воздух, выпустил ногу Лейфа, одновременно активировал амулет, чтобы превратиться в сову, и, дико размахивая крыльями, помчался за своим мечом.

Лейф продолжал лететь в сторону Тора, а курс валькирий должен был проходить как раз подо мной. Я увидел, что в силу вступил закон гравитации, и Фрагарах стал падать медленнее, что позволило мне сократить расстояние в верхней точке сближения. Я вернулся в человеческую форму, схватил в воздухе рукоять меча и с диким воплем совершенно голый понесся вниз, прямо на валькирий.

Предупреждение, которое выкрикнули замыкавшие их отряд всадники, запоздало и не помогло второй валькирии из ближней ко мне стороны буквы V. Я разрубил ее череп и позвоночник всего лишь силой гравитации, и Фрагарах прошел сквозь доспехи и плоть, точно ножницы, разрезающие шелк. Половинки тела валькирии разлетелись в стороны, окатив меня дождем крови. Когда мои ноги опустились на бока ее лошади, я встал на колени, сделал сальто назад и развернулся, чтобы атаковать следующую валькирию в строю.

Рассчитывая, что щит ее спасет, она его подняла, но у нее было очень мало времени, чтобы понять, на что способен мой меч, который прошел сквозь ее щит и верхнюю часть тела, а я, снова оттолкнувшись от лошади, занялся следующим врагом в строю.

Эта оказалась умнее. Она просто убралась с дороги, дернув лошадь вверх и влево, я не смог ее достать, начал падать и развернулся, чтобы оценить ситуацию. Две готовы, осталось десять, строй нарушен, но они бросились за мной в погоню. Вот вам! Их осталось девять! Оглушительный грохот и вспышка стали у меня перед глазами показали летящую к земле валькирию, прильнувшего к ее шее вампира и падающую вниз лошадь со сломанным крылом. Каким-то образом Тору удалось отшвырнуть Лейфа в сторону, чтобы им занялись воительницы Вальхаллы. Но оказалось, что древний вампир им не по зубам, так же как и богу грома.

Снова повернувшись лицом к приближавшейся земле, я выпустил Фрагарах, перешел в форму совы, перестал падать и благополучно приземлился в снег рядом со своим мечом. Лейф и его жертва с отвратительным звуком шлепнулись в пятидесяти ярдах от меня, Лейф тут же вскочил на ноги и с вызовом взревел, обращаясь к небесам. Четыре валькирии помчались вниз, на него, пятеро – в мою сторону. Я вернулся в человеческое обличье, схватил Фрагарах и обратился к медвежьему амулету, чтобы тот увеличил мою скорость и силу. Оказалось, что амулет почти опустел – многочисленные изменения формы сыграли свою роль.

Первая валькирия организовала кавалерийскую атаку с воздуха, рассчитывая, что ее лошадь собьет меня с ног, но я отскочил в сторону и избежал удара ее поднятого вверх меча, чтобы заняться той, которая неминуемо следовала за ней. Такова стандартная тактика один-два, и беспокоиться следует о противнике, который идет за первым. Вторая валькирия на безумной скорости промчалась вниз и опустилась на снег, надеясь, что ее лошадь затопчет меня, превратив в сочные кусочки мясного фарша.

Но тут взыграл мой ирландский дух, я решил, что не стану уворачиваться, прокричал нечто совершенно нечленораздельное и, выставив правое плечо вперед, бросился на коня. Благодаря увеличенной при помощи магии силы я врезался в него возле основания шеи, заставив резко остановиться, и потрясенная валькирия перелетела через его голову и неуклюже плюхнулась в снег. Лошадь сделала несколько шагов назад и принялась хлопать крыльями, чтобы устоять на месте.

Мое левое плечо очень болезненно выскочило из сустава, ключица сломалась от удара, но правая рука – та, что держала Фрагарах, – все еще прекрасно работала. Я повернулся и отрубил валькирии руки около плеч, прежде чем она успела подняться со снега, и Фрагарах снова великолепно справился с ее доспехами, ускорив процесс. Она завизжала и начала извиваться, а кровь фонтаном била из жутких ран – именно такая музыка мне требовалась. Я понимал, что ее спутницы бросятся, чтобы ей помочь и отомстить мне, и эта жажда сузит горизонты их видения ситуации.

Четыре отчаянно поносивших меня валькирии спустились к земле, они соскочили со своих скакунов и, рассредоточившись, окружили меня, выставив перед собой мечи и щиты. Одна из них показала на мои интимные части и рассмеялась.

– Эй, знаете что, – сказал я, – здесь жутко холодно. А крылья на ваших шлемах выглядят ужасно глупо.

Я увидел, что Лейфа атаковало три валькирии, четвертой он уже разорвал горло, и подумал, что он, наверное, находится в лучшей форме, чем я. По крайней мере, у него были в порядке обе руки. Когда мои враги собрались меня атаковать, я крикнул по-русски, мысленно обратив молитву Бригите, чтобы Перун меня услышал:

– Перун! Помоги мне!

Русский бог грома не мог показаться раньше, чтобы валькирии не наслали на него смертоносное проклятие. Я не знал, сработает ли это, потому что Тор вполне мог обеспечить валькирий какой-то защитой, но попробовать стоило. Сейчас же, когда все их внимание было отдано голому друиду и вампиру, Перун мог выйти из укрытия. И тут с неба к земле помчалось семь молний, направленных в оставшихся валькирий, и когда их обугленные тела упали в снег, Вяйнямёйнен снова расхохотался смехом Винсента Прайса, эхом отразившимся от потолка из туч. Затем он сбросил обманное заклинание и продемонстрировал весь наш отряд напыщенному козлу-асу, парившему в небе.

Мы дали Тору несколько секунд, оценить ситуацию: все валькирии были мертвы, уничтоженные меньше чем за минуту тремя членами странного отряда численностью в две дюжины, появление которого никто не предсказывал. И поскольку он первым оказался на сцене, ему неоткуда было ждать помощи.

– Перун, поджарь его козлов, – крикнул я.

В небе возникло еще две яркие вспышки, и Тор взревел от ярости и удивления, когда его разбитая колесница, запряженная обгоревшими останками козлов, рухнула на равнину Идаволл.

Глава 26

– Тот, кто будет последним, – тухлое яйцо! – крикнул я, и парни помчались.

Любопытная получилась гонка. На ровной поверхности Лейф легко одержал бы победу, но Гуннар, обратившись в волка, легко перепрыгивал через сугробы, в то время как Лейфу приходилось через них продираться. Вяйнямёйнен, Перун и Чжанг Голао не имели никаких шансов, хотя последний очень неплохо справлялся, делая нечеловеческие прыжки, которые возможны только в кино и с помощью лонжей. Ледяные великаны просто стояли и смотрели, как крошечные люди бегут за Тором. Если забыть, что они потеряли двоих в самом начале, визит в Асгард доставлял им удовольствие.

Если бы у Тора хватило ума, он метнул бы молот в кого-то еще. Никто другой не был способен избежать следящего заклинания Мьёльнира, и тогда он бы мгновенно вернул себе уверенность. Но любимые козлы были мертвы, и даже примитивный мозг понимал, что после воскрешения Перун снова их прикончит. На мгновение мне показалось, что он швырнет свой молот в Гуннара, потому что Тор впечатляюще раскручивал его у себя над головой, выбирая следующую жертву – а потом бросил его, но не отпустил, – бог грома прицелился в какую-то далекую точку и позволил Мьёльниру потащить себя по воздуху, именно так молот поднял в небо Лейфа и меня.

– Мр-р-ха-ха-а-а! – засмеялся Хрюм: – Он убегает за своим папочкой.

Все ледяные ётуны принялись хохотать, а потом стали обсуждать, вернется ли Тор, и если вернется, кого приведет с собой.

Единственным из нас, кто мог его преследовать в данный момент, был Перун, но и он понимал, что ему не догнать Тора до того, как тот получит помощь. Уцелевшие крылатые скакуны валькирий, лишившиеся всадниц, улетели в сторону Асгарда.

– Трус! – закричал Лейф вслед исчезавшему в небе богу грома.

Гуннар завыл.

– Послушай, Лейф, – спокойно позвал я. – Ты мне немного не поможешь? Не поставишь сустав на место?

Вампир без труда услышал мою просьбу с расстояния в пятьдесят ярдов, повернулся, отыскал меня взглядом и прибежал на помощь. Адреналин улетучивался, и мое тело раздумывало, не впасть ли в состояние шока.

– Хм-м-м, – сказал Лейф, изучая мою руку. – Ты еще и кость сломал.

– Верно. Но сначала сустав, а потом соедини обломки, и я смогу их срастить изнутри.

– Готов?

– Нет, подожди. Сначала я должен коснуться земли. Мне необходима сила.

Лейф быстро разбросал снег, я шагнул вперед и взял у земли силу, и это помогло притупить боль в нервных окончаниях плеча.

– Ладно, начинай, – сказал я.

Лейф схватил мою руку и с сочным громким хлопком вернул сустав на место, затем прижал мою сломанную ключицу в месте первого перелома – всего их было три – и соединил кости, чтобы я мог приступить к первичному связыванию.

– Дальше, – сказал я, и его руки переместились к следующему перелому, потом к последнему. – Всё, достаточно. – С этими словами я аккуратно положил рядом с собой Фрагарах и лег на правый бок, чтобы максимальная часть моих татуировок касалась земли.

С минуту Лейф молча наблюдал за мной, чтобы убедиться, что эта пауза не является прелюдией к какому-то блистательному тактическому маневру.

– Ты собираешься так лежать до тех пор, пока он не вернется? – наконец спросил он.

– Эй, ты очень умен для мертвого парня. Что произошло? Я дал тебе шанс, но ты его упустил.

Лицо Лейфа исказила гримаса.

– Не стану отрицать. Я разбил его щит, но он отбросил меня в сторону ударом молота, прежде чем я успел снова поднять меч.

– Ты, должно быть, расстроился.

– Он сломал мне ребра, – с усмешкой ответил вампир. – Но его валькирии отлично меня исцелили. У них такая могущественная кровь! Моя первая настоящая трапеза за несколько дней.

– Хорошо. Силы тебе не помешают. – Я вздохнул. – Все, наши сюрпризы закончились, Лейф. Когда Тор вернется, нам будет нелегко, теперь наши шансы убраться отсюда без потерь значительно уменьшились.

Лейф кивнул, но ничего не ответил.

К нам подошел Гуннар, приветственно гавкнул и улегся вдоль моей спины. Он старался меня согреть, и я улыбнулся. Несмотря на то что Гуннар никогда бы в этом не признался, он относился ко мне как к суррогатному члену Стаи. Я чувствовал, что сейчас ему их сильно не хватало. А еще я надеялся, что ему удастся выжить. Так бы и было, если бы мы ушли прямо сейчас, мы бы все уцелели.

– Лейф?

– Хм-м-м? – Он не сводил глаз с неба, дожидаясь возвращения Тора.

– Я должен тебе кое-что сказать. Абсолютно честно.

Он с интересом на меня посмотрел.

– О чем ты?

– Меня посетили два разных бога. Морриган ты видел, а еще Иисус. Считается, что они умеют заглядывать в будущее.

– Да?

– Оба сказали, что убийство Тора предельно плохая идея.

Выражение лица вампира стало жестким.

– И?

– Давай уберемся отсюда к дьяволу и назовем наш поход сюда победой.

– Победой? Но мы ничего не выиграли!

– Хеймдалль, а также двенадцать валькирий мертвы. Это учетверенная кровавая плата за гибель твоей семьи. Ты показал им, на что мы способны, и мы до сих пор живы. Давай уйдем, пока счет еще в нашу пользу.

– Но счет не в нашу пользу. Ты его неправильно ведешь. Значение имеет только смерть Тора.

– А как насчет моей смерти? Или Гуннара, или всех членов нашей команды? Вероятность нашей гибели очень велика, если мы дождемся Тора и остальных асов.

– Ну так уходи, если хочешь, а меня оставь здесь.

– Ты знаешь, что я так не поступлю. – Я не сомневался, что Хал никогда больше не будет со мной разговаривать, если я оставлю Лейфа одного. – Нам всем нужно уйти.

Лейф опустился рядом со мной на колени в снег.

– Тысяча лет, Аттикус, – заговорил он очень тихо и напряженно. – Ровно столько я ждал и мечтал об этой схватке – тысяча лет без солнца. А на другой чаше весов десять лет, которые мы с тобой знакомы. Да, ты мой друг, но у тебя нет аргументов, которые заставят меня изменить решение. И я сильно сомневаюсь, что ты сумеешь убедить остальных разговорами о будущем. Если они хотя бы частично разделяют мои чувства, их интересует лишь то будущее, в котором Тор мертв. Больше ничего не имеет значения.

Гуннар выдохнул и согласно кивнул. Я понял, что проиграл. Месть и рациональное мышление никогда не спят вместе.

– Значение имеет возможность выжить, – сказал я, пустив в дело последний козырь.

– Верно, – сказал Лейф, довольный, что может согласиться со мной хоть в чем-то, не связанным с возвращением. – Так что воспользуйся головой и помоги решить эту задачу. Может, нам следует что-то сделать, пока мы ждем Тора с компанией? И что, если он вообще не вернется?

– О, он вернется. Ледяные великаны могут послать снежные бури в сторону Фолькванга, как мы планировали. И Перун, если захочет, сделает то же самое. А мы вытянем соломинки, чтобы решить, кто сразится с Тюром, потому что он наверняка появится. – У скандинавского бога воинской доблести только одна рука (другую много веков назад откусил огромный волк Фенрир), но и с одной рукой Тюр очень опасен. – И пусть Вяйнямёйнен снова нас спрячет. Нам не нужно, чтобы Хугин и Мунин провели разведку и обеспечили Одина шансом победить нас в предстоящем сражении. Пусть он делает выводы только по рассказу Тора.

Я получил почти целый час на исцеление, прежде чем раздался крик, предупредивший о появлении асов. Ключица все еще оставалась хрупкой, плечевой сустав работал хорошо, мышцы вокруг успели восстановиться, хотя и оставались немного напряженными. Когда я поднялся на ноги, звезды исчезли с западной части неба, которую закрывали грозовые тучи, – Тор с трудом сдерживал рвавшуюся наружу ярость. Гуннар также поднялся на ноги и потянулся.

Массивный ствол Иггдрасиля все еще высился на севере, серая стена защищала нас с правого фланга, хотя и находилась на расстоянии длины футбольного поля от того места, где я стоял. Мы с Гуннаром оказались на правом фланге нашего отряда, остальные расположились южнее, и все не сводили глаз с западной части неба.

Даже с помощью ночного зрения я почти ничего не мог разглядеть, если не считать яркой точки света – вероятно, это был вепрь Гуллинбурсти, – и мне пришлось попросить Лейфа рассказать, что он видит.

– Один и Фрейр наверняка. Ну а леди в колеснице, запряженной кошками, должно быть, Фрейя.

Он совершил ошибку, сказав это так, что его услышали ледяные великаны, которые мгновенно оживились и принялись повторять ее имя, точно мальчишки-фанаты, а некоторые даже засунули руки под меховые набедренные повязки.

– Я насчитал еще троих, – продолжал Лейф, повысив голос, чтобы перекрыть крики возбужденных великанов.

– Тор среди них?

– Нет. Я его не вижу.

– Шесть асов, но Тора нет? Они что-то задумали.

– Я бы хотел воспользоваться шансом и назвать тебя Шерлоком, ну ни хрена себе.

– Что? Лейф, нет. Ты все сказал неправильно. Тебе следовало выразиться так: просто не то слово, Шер…

– Приближается! – перебил меня Лейф. – Копье Одина! Я не могу уверенно утверждать, кому оно предназначено, – слишком далеко.

– Боги преисподней, – выдохнул я. – Как он может целиться в кого-то из нас? Разве мы не под защитой иллюзии?

– Под защитой, – подтвердил Вяйнямёйнен.

– Возможно, иллюзия помогает спрятаться от Хугина и Мунина, но не от Одина. – Я превратился в волкодава, а потом вернулся в прежний облик – на случай, если он метил в меня.

Прихватив Фрагарах, я отошел влево и стал наблюдать, как сияние Гуллинбурсти становится все ярче, и вскоре оно озарило мрачные тучи в западной части неба.

– О, проклятье, тучи! – воскликнул я. – Тор прячется за тучами!

Я не получил никакого ответа, потому что именно в этот момент план Одина начал действовать. Долгий полет его копья завершился в груди Вяйнямёйнена, отбросив финна назад на десять ярдов. Не вызывало сомнений, что он мертв. Заклинание маскировки тут же рассеялось, и наши позиции стали видны асам. Никто не понимал, откуда Один узнал, что нужно атаковать именно Вяйнямёйнена, но это было основой его плана.

– Один из асов – лучник, – сказал Лейф. – В нас скоро полетят стрелы. Должно быть, это Улль.

– Уничтожь его, Перун!

– Dа! – Волосатый бог грома радостно улыбнулся, и молния пронзила небо, но ничего не произошло, лишь ледяной великан получил стрелу в горло.

– На этот раз они подготовились, – сказал я. – Они учли собственные ошибки. Асы защищены от молний, как и мы. Теперь тебе придется удовлетвориться топором. Ну а если увидишь одного из воронов Одина, попытайся его достать. – Я поспешил к ледяным ётунам, а в это время еще одна стрела нашла новую жертву. Но на сей раз ранение не оказалось смертельным. – Хрюм! Суттунг! Вы можете что-то сделать с лучником? Ветер, лед, что угодно, чтобы сбить ему прицел? В противном случае он нас перестреляет по одному.

– Гра-а-ах, – сказал Хрюм, потом добавил: – Хр-р-р-рх, – и на его ладони выросла длинная ледяная дубина, похожая на бороду-сосульку.

Остальные ледяные великаны последовали его примеру, сконденсировав и заморозив свои дубинки, а потом одновременно направили их в сторону асов. Почти сразу после этого примерно в сотне ярдов перед нами появился снежный занавес, яростная буря в миниатюре, которая должна была отбросить в сторону все, что полетит в нашем направлении, – в том числе крылатых лошадей, колесницы, гигантских сверкающих вепрей, созданных гномами, не говоря уже о стрелах.

– Хорошо, – сказал я, – но присматривайте за небом над головой. Тор прячется за тучами и скоро попытается на нас напасть.

Я вернулся к телу Вяйнямёйнена, чтобы забрать копье Одина. Прикосновение холодного железа моей руки к древку не обезвредило руны нахождения цели, так что у меня появился один бросок, несущий верную смерть. Однако тогда асы получили бы шанс снова атаковать кого-то из нас.

Финский волшебник выглядел удивленным, и его широко раскрытые глаза уставились на копье, торчавшее из груди. Я закрыл ему глаза, надеясь, что его душа, где бы она ни находилась, испытывала радость от того небольшого вклада в сражение, который он внес. А меня такой исход никак не мог удовлетворить, я бы хотел узнать другие его истории, послушать новые песни. И чтобы он чувствовал, что ему удалось отомстить за морского змея. И еще, чтобы у меня было время достойно его оплакать, но мне следовало продолжать сражение, если я рассчитывал уцелеть.

Я перебросил копье в левую руку, решив оставить его в резерве. «Возможно, мне еще представится идеальный момент для броска», – подумал я. Сейчас асы никак не могли его заполучить, не разобравшись сначала со мной.

К несчастью, их план состоял именно в этом, и меня спас только крик Лейфа. Я отчаянно метнулся вправо и с трудом избежал удара молота Тора, брошенного богом грома, находившегося прямо надо мной. После могучего удара земля содрогнулась, и весь наш отряд не удержался на ногах, а на меня обрушилась небольшая снежная лавина. Прежде чем я успел подобрать под себя ноги, Тор уже вскочил в кратере, образовавшемся после его падения. Я успел заметить, что он обзавелся новым щитом и новыми доспехами – судя по всему, теперь он относился к нам более серьезно.

Поверх кольчуги он надел тунику из слоистых доспехов без рукавов, сделанную из прочной кожи, выкрашенной в алый цвет. Его наручи и поножи были также из прочной кожи, только обычного коричневого цвета, бедра скрывала лишь кольчужная юбка. Последним штрихом стал обычный шлем без смехотворных крылышек или рогов. Яростные голубые глаза неотрывно смотрели на меня.

– Отмщение за убитых! – вскричал он на древнескандинавском языке и бросился в атаку, намереваясь при помощи молота превратить мой мозг в тапиоку.

– Да, ты совершенно прав, – сказал я, неуклюже, точно краб, отползая назад.

Сейчас я мог лишь рассчитывать убраться с его пути; у меня не было никаких шансов парировать удар или перейти в атаку, пока я не восстановил равновесие. К тому же отбить боевой молот практически невозможно. Вот почему мое положение – а я лежал обнаженным на снегу, на спине – было не совсем выигрышным.

Огонь в глазах Тора стал немного слабее, он сообразил, что это не дуэль: он оказался один против всех. Бог грома отвел от меня глаза и поднял щит, как раз в тот момент, когда Лейф сбил его с ног. Они покатились мимо меня по снегу, вампир шипел, Тор ревел, что позволило мне вскочить на ноги и приготовиться к схватке с новым противником. Гуннар и Чжан Голао со всех ног мчались к Тору, они так стремились с ним разделаться, что не заметили новую угрозу, готовую на них обрушиться. Асы миновали снежную завесу, созданную ледяными великанами, и теперь видели наш отряд.

– Сзади вас! – крикнул я, надеясь, что они сообразят, что я имею в виду обоих, но отреагировал только Чжанг Голао.

Держа в каждой руке по железному пруту, он повернулся, занял боевую стойку и сразу перешел в атаку на Тюра, спрыгнувшего со спины крылатой лошади. Доспехи Тюра отличались от доспехов Тора только тем, что кожа туники была синего цвета. Естественно, Тюр сражался левой рукой, прикрепив щит к обрубку правой.

В этот момент Гуннар получил удар клыком в живот. Гуллинбурсти атаковал его сзади, могучий клык прошел под задними лапами волка и пронзил мягкий живот. Гуннара подбросило высоко в воздух, он взвизгнул, и кровь, а возможно, и внутренности хлынули вниз. Ослепительное сияние созданного гномами вепря едва не лишило меня зрения, но на его спине мне удалось уловить силуэт – это был бог Фрейр. Он поднимал меч, чтобы рассечь падавшего Гуннара. Я рассчитывал, что смогу пересидеть эту часть сражения, в слабой надежде, что неучастие в нем позволит мне избежать ухудшения кармы; слова Иисуса и Морриган продолжали звучать у меня в ушах. Но я не мог стоять в стороне и смотреть, как Фрейр рассечет Гуннара пополам.

Я по жизни правша, но расстояние до моего неприятеля было совсем небольшим; я решил, что руны либо сработают, либо нет, и, не теряя ни мгновения, рассчитывая, что не опоздаю, метнул в бога копье Одина. Оно вошло Фрейру под мышку, сбросило его со спины Гуллинбурсти, и меч бога скользнул по правому боку Гуннара. Рычащий оборотень рухнул в снег, он уцелел, но получил очень серьезные ранения. Огромный золотой вепрь – размером с микроавтобус – пронесся мимо меня, я успел провести Фрагарахом вдоль его правого бока, и Гуллинбурсти удивленно завизжал. Пока он тормозил, чтобы развернуться и нанести новый удар, я воспользовался короткой передышкой, чтобы окинуть взглядом поле сражения.

Лейф и Тор продолжали схватку, как и Чжанг Голао и Тюр; остальные асы атаковали ледяных великанов, и несколько громадных голубых трупов уже лежало на снегу. Я узнал двух скандинавских богов – Одина и Фрейю. Один был в том же шлеме, что и прежде, но простая туника из кожи северного оленя исчезла. Широкие металлические пластины со скандинавскими рунами, нашитые на кожаные доспехи, несомненно, делали их прочными как металл, но не сковывали движения.

А вот Фрейя оказалась совсем не такой привлекательной, как я думал. Более того, сначала я даже не понял, почему ледяные великаны так ею очарованы. Да, конечно, она была красива, но не более того. Я мог прогуляться по пляжу в Рио или по южной Франции и найти дюжины более желанных женщин. В две длинных светлых косы, змеившихся по спине из-под шлема, Фрейя вплела цветы. Поверх кольчуги и зеленой кожаной кирасы набросила белый плащ, застегнутый на правом плече брошью. С узкого золотого пояса на зеленую юбку в форме листа спадали виноградные лозы. Получилось необычное сочетание образов, но, по правде говоря, она довольно странное божество плодородия, красоты и войны – в равных частях. Вероятно, сочетание плодородия и войны и привлекало ледяных великанов в неменьшей степени, чем красота, – и влияние войны, несомненно, каким-то образом украшало ее внешность. Ее челюсть, слишком прямоугольная, слишком мужская, не позволяла мне считать Фрейю по-настоящему красивой. Однако ледяные великаны считали ее идеалом.

Я подумал, что одним из других асов мог быть Видар, сын Одина; его черные доспехи украшали железные шипы, но лицо оставалось безбородым. Последним был вооруженный луком Улль, который разделил бороду надвое и заплел ее в косички. Перун пытался достать Одина, но Улль вел себя как телохранитель и посылал стрелы в русского бога с невероятной быстротой. От некоторых Перун попросту уклонялся, часть отбивал, но я увидел, что два древка торчат из его левой руки.

Больше я ничего не успел заметить, потому что во время настоящих сражений нельзя наслаждаться приятными видами и пить чай. Все происходит очень быстро и может привести к самым неприятным последствиям для любой из сторон.

Я понимал, что, если буду стоять на месте, для меня все закончится очень скоро, поскольку я находился между раненым вепрем и раненым оборотнем, любой из которых мог превратить меня в соус. Я не сомневался, что Фрагарах будет бесполезен, если я встречусь с Гуллинбурсти лицом к лицу. Даже если я нанесу ему удар между глаз, сработает инерция, и он меня растопчет.

Я подождал, когда вепрь разгонится, отбросил Фрагарах в сторону тела Фрейра и, превратившись в волкодава, помчался к мечу, а Гуллинбурсти развернулся, чтобы снова броситься вслед за мной. Он был быстрее меня, но не быстрее Гуннара. Рычащий волк воспользовался удобным моментом, который я ему предоставил, прыгнул на вепря сбоку, крепко вцепился когтями в его шкуру и заставил сбавить скорость. Гуллинбурсти взвизгнул и попытался сбросить оборотня, но Гуннар держался крепко и продолжал выдирать куски мяса из бока вепря – несмотря на то что его собственные внутренности вываливались из брюха.

Радостный лай вырвался из моего горла, когда я увидел, что Гуннар вырывает огромные, жизненно необходимые куски из тела вепря – я решил, что это должно быть важно. Однако все моментально изменилось, когда тот рухнул на землю с последним громким визгом, и Гуннар оказался под его массивным телом. Я бросился к тому месту, где они упали, чтобы столкнуть тело Гуллинбурсти в сторону и освободить друга, но Гуннар уже начал обратное изменение формы – последнее в его жизни, и впервые оно происходило безболезненно. Он получил такие тяжелые ранения, что уже не мог исцелиться – и Гуннар умер, а на его лице застыло такое умиротворенное выражение, какого я никогда не видел, когда он был жив.

Я попытался закричать: «Нет!», но забыл, что находился в форме собаки. Так что мне оставалось только сдавленно скулить.

Мои друзья и раньше умирали на полях сражений – больше того, моя жена, Тахира, погибла во время битвы, – и это всегда производило на меня одинаковое впечатление. Я ощущал острый укол скорби, которая тут же отступала в дальний угол сознания до тех пор, пока не появлялась возможность предаться ей по-настоящему; но сейчас моя ярость кельта достигла ослепительно белого кипения, и ослабить ее могла лишь кровь врагов.

Гибель Гуннара что-то переключила в моем сознании, и я превратился в кельтского воина – бесстрашное безрассудное существо, которое убивает до тех пор, пока может убивать. Красная пелена затуманила зрение, слюна вскипела в уголках рта, в легких начал зарождаться рев.

Я побежал к телу Фрейра и сразу принял человеческую форму. Он был мертв, Гунгнир сделал свою работу. Я вырвал зачарованное копье, чтобы использовать его еще раз, и принялся искать новую цель, но всех врагов закрывали мои друзья – пока я не поднял глаза. И увидел двух воронов, круживших над схваткой между ледяными ётунами и асами: Хугин и Мунин. Я не знал, кто из них кто, но если они исчезли, когда Один потерял сознание, что произойдет с Одином, если один или оба ворона погибнут? Пришло время узнать ответ.

Выбрав одного из воронов, я изо всех сил метнул Гунгнир правой рукой и взглядом проследил за его полетом. Оно описало изящную дугу – так летит футбольный мяч после удачного удара, направленного в угол ворот, – с безошибочной точностью нашло свою цель и пробило грудь птицы. Когда ворон по спирали рухнул на снег, Один застыл в процессе атаки на Хрюма, что позволило ледяному великану нанести ему могучий удар ледяной дубиной. Одноглазый бог рухнул, как мешок с костями, и его падение привлекло внимание потрясенной Фрейи. Богиня закричала, прекратила собственную атаку, развернула колесницу и бросилась на помощь. Она торопилась и забыла, что у ледяных великанов очень длинные руки. Суттунг схватил ее и стащил с колесницы – и в тот же миг она оказалась покрыта льдом от пяток до макушки, став богиней фруктового льда. Колесница, запряженная кошками Фрейи, понеслась в сторону Одина.

– Гра-а-ах! – ликующе взревел Суттунг, держа над головой свой приз. – Я ее поймал!

– Отец! – закричал ас в черном – это действительно был Видар.

Он вышел из схватки с ледяными великанами более успешно, чем Фрейя, и бросился на помощь Всеотцу. Наступило самое подходящее время для отхода – у нас оставались хорошие шансы унести ноги, или я мог помочь Лейфу, Чжанг Голао или Перуну, которые вели смертельные схватки с асами, но вместо этого я схватил Фрагарах и бросился за сыном Одина, забыв в пылу сражения все предупреждения Иисуса и Морриган.

А мне бы следовало их помнить.

Что-то ударило меня в левый бок, когда я бежал, сбило с ног, я неуклюже рухнул в снег и сразу ощутил боль, а моя рука наткнулась на древко стрелы, застрявшей под ребрами. Из-за мучительной боли я не мог дышать, но мне удалось понять, что произошло. Улль выстрелил в меня, а не в Перуна, увидев, что я стал удобной целью. Я потянулся к магии медвежьего амулета, чтобы подавить большую часть боли, и с трудом поднялся на ноги. Повернувшись, я увидел, как Перун своим топором рассек ублюдка надвое. Я смог набрать полные легкие холодного воздуха, но желание продолжать сражение покинуло меня вместе с выдохом. Ко мне вернулась способность мыслить: пусть Видар заберет тело Одина, подумал я, мне же пора заняться собственными ранами.

Внутри у меня царила кровавая неразбериха, и я понимал, что дальше будет только хуже. Наконечник стрелы не вышел наружу, а это будет необходимо сделать, прежде чем я смогу сломать и вытащить древко. Перун, искавший нового противника, заметил, как я барахтаюсь в снегу, и я слабо помахал ему рукой. В нем также сидело три стрелы, все в конечностях и с левой стороны. Первые две я заметил раньше – в левой руке, – третья попала в бедро, что заставляло его заметно хромать, когда он наполовину шел, наполовину прыгал ко мне. Пять уцелевших ледяных великанов столпились вокруг замороженной Фрейи, которую не выпускал из рук торжествующий Суттунг.

Пока Перун шел ко мне, на поле боя продолжались две яростные схватки. Тюр обнаружил, что он не в силах противостоять ударам Чжанг Голао в стиле пьяного боксера. Его атаки уходили в сторону или задевали объемные одеяния бессмертного, и ему оставалось лишь прикрываться щитом.

Чуть дальше от нас, почти у самой ледяной стены, воздвигнутой ётунами после нашего появления здесь, продолжалась отчаянная дуэль Лейфа и Тора. Мне казалось, что скорости и мастерства фехтовальщика Лейфу должно хватить для победы, однако Тор и сам был быстрым, как молния. К тому же его новый щит оказался намного лучше по сравнению с предыдущим; вероятно, он наложил на него сильное защитное заклинание.

Перун подошел ко мне справа, положил мою руку на свое волосатое плечо, и мы вместе поковыляли к корню Иггдрасиля.

– Óдин убит? – спросил он.

– Не думаю. Я достал одного из его воронов, так что он лишился либо разума, либо памяти. – Оставшийся ворон кружил над тем местом, где упал Один. Видар склонился над ним, пытаясь привести отца в сознание. – К тому же представь, как ты будешь себя чувствовать после удара по голове ледяной дубиной Хрюма.

Русский бог грома рассмеялся.

– Ну, меня все устраивает. Для мудрого человека лишиться разума или памяти хуже смерти.

– Нам нужно выбираться, – сказал я. – Если здесь появятся другие асы или эйнхерии, мы не справимся.

Двое из нас и пятнадцать ледяных великанов погибли. Мы могли отступить, когда погибло только два ледяных великана, а Вяйнямёйнен и Гуннар еще были живы; от этой мысли мне захотелось плакать.

– Da. Это правда. Но Тор все еще в порядке и продолжает драться.

– Лейфу не помешала бы наша помощь.

Перун криво усмехнулся.

– Не думаю, что сейчас мы в состоянии кому-то помочь.

Лейф пытался обойти клинком щит и кружил возле бога грома. Ему было достаточно нанести один удачный удар Мораллтахом, чтобы все закончилось. В отличие от Фрагараха, Мораллтах не мог рассекать любые доспехи и щиты, зато убивал одним ударом. Отсечь мизинец, задеть икру, поцарапать предплечье – не имело значения; все раны, нанесенные Мораллтахом, оказывались смертельными. Во всяком случае, так считалось. Впрочем, я ни разу не видел, как это работает: норнам я отсек головы, не прибегая к магии Мораллтаха. Однако Тор с легкостью отражал щитом выпады Лейфа, изредка сам наносил ответные удары молотом, но Лейф всякий раз успевал отскочить в сторону.

Из увиденного я сделал вывод, что мой друг чуть-чуть, но быстрее бога грома. Однако Лейф пока не догадался, как обойти щит, и я понимал, что ему требовалось что-то новое. И как только я об этом подумал, стремительное перемещение вампира по кругу прекратилось, и он остановился напротив щита Тора, на расстоянии примерно в десять ярдов. Человеческая грудь в такой ситуации отчаянно вздымалась бы и опускалась, но Лейф застыл в полнейшей неподвижности, превратившись в статую белого блондина ниндзя на белом поле. Слегка согнутая в колене левая нога в сапоге стояла впереди правой; правую руку он отвел в сторону, рукоять Мораллтаха поднята на уровень уха, холодная голубая сталь клинка занесена над головой.

На равнине воцарилась тишина. Чжанг Голао сделал три сальто назад, чтобы разорвать дистанцию с Тюром, и поднял руки, показывая, что им следует сделать паузу. Воин-бог остался стоять на месте. Ледяные великаны оторвали взгляды от Фрейи и смолкли, чтобы послушать.

– Ты знаешь, кто мы такие, бог грома? – спросил в наступившей тишине Лейф.

Я перевел его слова с древнескандинавского языка для Перуна.

– Мне все равно! – презрительно усмехнулся Тор.

– Именно по этой причине мы здесь. Ты легкомысленный и безрассудный бог, который прячется за мифами о доброте. Ты отнимаешь жизнь у невинных. Тысячу лет назад ты убил мою семью и имел наглость предложить мне стать вампиром. Ты этого даже не помнишь, верно?

Голос бога грома был полон ледяного презрения.

– Нет. С чего бы я стал помнить забавы тысячелетней давности?

– Забавы? Смерть моей семьи показалась тебе забавной? Все как я думал. Иди ко мне, Тор, – поманил его Лейф левой рукой. – Твоя судьба ждет.

Он хотел, чтобы Тор бросился в атаку, рассчитывая получить преимущество, но я не видел, в чем оно может состоять. Тор взревел и помчался вперед, держа высоко перед собой щит и молот. Вампир неподвижно стоял на месте, и, наблюдая за приближающимся Тором, я понял, что задумал Лейф.

– Нет, Лейф, – выдохнул я.

Чтобы нанести удар молотом, Тору придется опустить щит к левому боку, и на долю секунды его левое плечо останется незащищенным – Лейф рассчитывал этим воспользоваться. Но и самому Лейфу не удастся избежать удара молота.

Их столкновение получилось смазанным – раздался хруст ломающихся костей, молот Тора расколол череп Лейфа, как арбуз, и он рухнул на снег, лишившись головы. Тор остался стоять.

– Ха! – закричал он. – Так кого здесь поджидала судьба? Не меня!

Но тут он уронил щит и повернулся к зрителям. Мораллтах застрял над его ключицей, между шеей и левым плечом. Клинок миновал бригантину и рассек кольчугу; Тор не носил латный воротник. У него началось слабое кровотечение – ничего серьезного. Тор бросил молот, правой рукой вырвал из раны меч и отшвырнул его в сторону.

– Ха! – повторил он и наклонился, собираясь поднять Мьёльнир.

Однако его лицо, раскрасневшееся после победы, вдруг помрачнело. Кожа вокруг раны начала чернеть, потом чернота перекинулась на горло и руку, как бывает, когда разливают масло.

– Что? Что за колдовство? – прорычал бог грома.

Это были его последние слова. Несущее смерть разложение добралось до сердца, возможно, до спинного мозга, иссушило их, уничтожив в нем жизнь. Он упал лицом вперед, уже мертвый, а разложение продолжалось, и вскоре все его тело стало черным и мягким.

Конечно, это была магия фейри. Несколько мгновений ошеломленные зрители не могли отвести от Тора взглядов.

– Нет! – закричал Тюр и побежал к Тору, забыв о дуэли с Чжанг Голао. – Он не может умереть! Он должен убить Ёрмунганда, мирового змея!

Тюр стал уязвим, поддавшись чувствам – в точности как я несколькими мгновениями ранее. Но и я не избавился от эмоций – меня переполняли скорбь по Гуннару и Лейфу и недовольство собой, ведь я не сумел их защитить, – но сейчас я жестко контролировал все вокруг и старался минимизировать наши потери.

– Послушай, Перун, нам нужно что-то делать с Тюром. Проверь, может быть, твоя молния снова работает. Тор мертв; возможно, защита Тюра исчезла. Но не убивай его.

– Хорошая идея, – кивнул он. – Я отправлю против него молнию-малышку.

Тюр взвыл, когда молния прошло сквозь его тело, опалив кожу и отшвырнув его на снег, где он забился в судорогах.

– Превосходно. Ну а теперь можешь вызвать ветер, чтобы мы все отсюда улетели?

– Думаю, да, – ответил он, и я с трудом сдержал стон, когда порыв ветра дернул стрелу, засевшую в моем боку, и мы неуклюже полетели к месту дуэли.

Ледяные великаны подошли ближе, чтобы засвидетельствовать смерть Тора, Чжанг Голао небрежно парализовал беспомощного Тюра, используя технику нажатия на жизненно важные точки, и мы могли больше не опасаться, что он станет доставлять нам беспокойство. Теперь меня интересовал только Лейф – и я включил очки фейри.

Содержимое всей его головы было разбросано по снегу, ни единой кости не уцелело. Молот Тора раздробил череп до самой шеи. Но красный янтарь вампиризма еще слабо тлел в его груди. И если он еще не исчерпал себя, оставался шанс, что Лейф поправится.

Мой медвежий амулет был уже почти полностью пуст, ведь мне приходилось постоянно обращаться к нему, в противном случае я бы потерял сознание от болевого шока. Я чудом не упал в обморок, когда Перун опустил нас рядом с телом Лейфа.

– Хрюм, ты не можешь очистить снег так, чтобы я мог добраться до земли? – спросил я у подошедшего великана.

– Гра-а-ах, – подтвердил он.

Хрюм направил ледяную дубину на то место в снегу, которое я указал, снег поднялся в воздух и улегся у ног Лейфа.

Я шагнул на промерзшую землю и сразу ощутил поток столь необходимой мне энергии.

– Спасибо тебе, – сказал я. Магия потекла в меня через татуировки, что позволило притупить боль, стабилизировать рану и продолжало меня исцелять. Чтобы полностью поправиться, мне потребуется время, которого у меня сейчас не было. – Сожалею о тех, кого вы сегодня потеряли, – добавил я.

Невероятно, но ледяной ётун равнодушно пожал плечами:

– Да, мы потеряли некоторых, но многое выиграли. Тор мертв. Хеймдалль, Фрейр и валькирии тоже. От Одина осталась лишь оболочка. И мы наконец заполучили Фрейю. Обычно нам вообще не удавалось одерживать побед.

– Вот как, – только и сумел ответить я.

Количество мертвецов у Хрюма напомнило мне о серьезности проблем, которые мне предстояло решить, – не говоря уже о стреле, торчавшей из моего тела. Как только новость о сражении распространится по миру, множество сверхъестественных существ, не говоря уже об уцелевших скандинавских божествах, начнет меня разыскивать.

– Ты сдержал свое слово, маленький человечек Аттикус, – сказал Хрюм. – Я расскажу моим людям об этом. А сейчас мы уходим.

– Да, конечно, я не стану вас задерживать, – ответил я.

Ледяные ётуны побросали свои ледяные дубинки и превратились в гигантских орлов. Суттунг, оставшийся последним, схватил когтями замороженную Фрейю, и они все полетели в сторону норы Рататоска в корне Иггдрасиля. Я посмотрел богине вслед и пожалел ее. Она была обещана ледяным великанам за помощь, но я не рассчитывал, что они сумеют захватить ее живой и доставить в Ётунхейм. Мне даже думать не хотелось о том, что может сделать с богиней племя сексуально озабоченных великанов, когда она оттает.

И я оказался не единственным, кто испытывал такие же чувства. Перед глазами у меня промелькнула серая тень, и ночной воздух разорвал кошачий вой; потом, когда серое существо врезалось ему в бок, закричал Суттунг. Он уронил Фрейю и начал кружить над предполагаемым местом ее падения, к нему присоединились остальные орлы, пытавшиеся понять, кто на него напал.

Крылатые кошки Фрейи, все еще впряженные в колесницу, одно из самых безумных средств передвижения во всей мифологии, были столь же ловкими и стремительными в воздухе, как их обычные соплеменницы на земле, поэтому они умудрились развернуть колесницу и подхватить Фрейю до того, как она упала на землю. Часть льда откололась от удара, а затем богиня сама освободилась от ледяных оков и заставила кошек унести ее прочь.

У нее были очень толковые киски. У них не имелось никаких шансов в схватке с ледяными ётунами, пока те оставались двуногими, но как только великаны превратились в орлов, они лишились возможности орудовать ледяными дубинками или использовать магию стихий. Теперь кошкам оставалось лишь сбежать от орлов в воздухе, и я решил, что у них отличные шансы на успех. Они летели на северо-запад, в сторону Фолькванга, и орлы с пронзительными криками устремились за ними.

Я тряхнул головой, чтобы в ней немного прояснилось, и посмотрел на Лейфа. Какая-то часть моего сознания говорила, что лучше оставить его здесь. Скандинавы могли найти утешение в том, что убийца Тора мертв, но уверенности тут быть не могло.

С другой стороны, не приходилось сомневаться, что я поставил Хала в ужасное положение. Он просил меня только об одном – вернуть их обоих живыми, – а я не смог. Несомненно, я не оправдал его надежд, тяжесть вины легла на мои плечи, и я испытывал ужас перед предстоящей встречей с ним. Но я подумал, что, если мне повезет, я сумею спасти Лейфа. Вроде как.

Глядя на Лейфа через очки фейри, я перекрыл все сосуды у него на шее, чтобы он больше не терял крови. Красное свечение у него на груди нуждалось в крови, чтобы выжить. Это оказалось легко. Труднее было решить, где взять новую кровь и новую энергию, ведь Лейф лишился головы и клыков. Если дать ему время, вампир постепенно отрастит новую голову, но останется ли он Лейфом или превратится в безмозглое кровососущее чудовище? Такие обычно живут недолго. Они убивают слишком много людей, и другие вампиры избавляются от них, чтобы держать свое существование в тайне.

Амулета, который я мог бы использовать в данной ситуации, не было, и я понимал, что мне придется произносить одно заклинание за другим, по большей части импровизировать, потому что прежде я никогда не пытался делать таких вещей. Медленно, пока Перун и Чжанг Голао стояли рядом на страже, слушая бессильные проклятья лежавшего на снегу Тюра, я связал заклинаниями столько твердой материи, сколько смог, – частички мозга, углерод и фрагменты кальция, составлявшие череп, а также пряди волос. Всему этому я придал форму головы, имевшую сходство с Лейфом не больше, чем голова примитивной куклы вуду. И речи не могло быть о том, чтобы попытаться сделать ее похожей на Лейфа или создать нечто, аналогичное сложнейшему расположению костей и тканей.

Сейчас я просто старался дать машине воскрешения в его груди достаточно материала для дальнейшей работы, чтобы у Лейфа появились хотя бы какие-то шансы стать бледной тенью самого себя. После того как шея и примитивная голова были воссозданы, я прикрепил обрубок шеи к плечам, запечатал границы и открыл кровеносные сосуды, чтобы кровь начала попадать в голову и вампир мог приступить к воссозданию черепа и мозга.

– Больше я ничего не могу сделать, – со вздохом сказал я.

Кусок плоти, когда-то бывший головой Лейфа, выглядел смешно поверх черной кожаной куртки, да и размер стал меньше – ведь часть жидкости пролилась, но мои возможности имели предел. Старый архидруид научил меня лишь теории разъединения частей, из которых состоит вампир, и я не занимался этим несколько столетий. Но никто не объяснял мне, как восстанавливать и возвращать к жизни вампира, к тому же такой вопрос не обсуждался даже гипотетически. Не думаю, чтобы кто-то посчитал это хорошей идеей. Я и сам испытывал сильные сомнения; скорее предпринял отчаянную попытку вынести хоть что-то позитивное из кровавой бани, устроенной здесь. Если Лейф сумеет прийти в себя и остановить войну вампиров в Аризоне, это будет замечательно.

Перун с сомнением поджал губы.

– Это сработает? – спросил он.

– Понятия не имею. Но надеюсь, что сработает. Однако нам все еще угрожает опасность и нужно уходить.

– Хороший план. – Он похлопал меня по плечу. – Мне нравится.

Глава 27

На поле битвы осталось трое асов, и, вне всякого сомнения, следовало ждать других, но не раньше рассвета. Рог Хеймдалля призвал всех. Жена Одина Фригга обязательно тут появится, чтобы взять на себя заботу о муже. Если кому-то по силам вернуть его к нормальной жизни, так только ей.

Мне требовалось исцелить себя, но я не мог заниматься этим в Асгарде, я должен был вернуться в Мидгард или в какие-то миры фейри, где меня никто не станет беспокоить: начав исцеление, я почти наверняка войду в транс. Но нам оставалось еще многое сделать и произнести правильные слова. Мы забрали мои мечи и копье Одина – я решил, что теперь оно принадлежит мне, – и положили их возле корня Иггдрасиля, рядом с телами наших павших товарищей. Перун, как и Тор, обладал колоссальной силой, он сумел оттащить труп Гуллинбурсти и освободить тело Гуннара, пользуясь только правой рукой, несмотря на все свои ранения.

После этого мы с Перуном, хромая и морщась, дошли до парализованного и продолжавшего ругаться Тюра, а безмятежный Чжанг Голао следовал за нами. Он показал себя с самой лучшей стороны, свершил свою месть, получил всего несколько синяков после дуэли с Тюром и теперь неспешно потягивал эликсир, чтобы восстановить силы.

Несколько минут ушло на то, чтобы заставить Тюра замолчать и послушать нас. Он думал, что мы намерены его прикончить, поэтому хотел успеть нас проклясть до того, как сам отправится в ад. Однако со смертельными проклятьями есть одна проблема: они срабатывают только в том случае, если ты умираешь сразу после того, как они произнесены, а мы не собирались его убивать. Когда мне наконец удалось убедить Тюра, что мы не намерены причинять ему вред, он молча уставился на меня, пока Перун поглядывал на запад. Видар так и не отошел от Одина, а оставшийся ворон продолжал кружить в небесах. Ни Фрейя, ни ледяные великаны не вернулись с юго-запада.

– Твой достойный противник избавит тебя от паралича, и ты сможешь уйти, – сказал я Тюру на древнескандинавском языке. – Но если ты попытаешься нас атаковать, то будешь убит. Я хочу, чтобы ты вернулся в Гладсхейм и рассказал, что здесь произошло, но еще важнее, я хочу, чтобы ты знал почему. Мы пришли за Тором, и только за Тором, но, естественно, он оказался слишком труслив, чтобы встретиться с нами один на один. В течение многих столетий он совершал подлые предательства, насиловал и убивал без всякой на то причины, поэтому мы здесь. Даже если бы мы убили всех асов и Ванира, это стало бы недостаточной платой за злодеяния Тора. Если тебе хотя бы частично известен список его преступлений в Мидгарде, ты понимаешь, что я говорю правду.

Однорукий мужчина в истории Лейфа, скорее всего, был Тюром.

– Кто ты такой? – спросил Тюр.

Он видел, что я стою со стрелой в боку, но внешне никак не показываю, что она меня беспокоит, хотя мне приходилось прилагать для этого серьезные усилия. Однако его вопрос был слишком хорош, чтобы оставить его без ответа.

Я приосанился.

– Я бессмертный Вакх из олимпийских богов. Я представляю тех, кто объединился в консорциум, чтобы отомстить Тору. Среди нас есть темные эльфы, которые показали мне, как попасть сюда, не пользуясь Бифрёстом. В прошлом вам следовало быть к ним добрее.

Я сомневался, что эта ложь сойдет мне с рук, в особенности если заговорят ледяные великаны, но всегда оставалась надежда, что скандинавы поверят мне, хотя бы на время. Это даст мне фору, чтобы спрятаться, а у Вакха будут неприятности. Я повернулся к мастеру Чжангу и попросил его на мандаринском языке освободить Тюра от паралича, но оставаться настороже. Чжанг Голао ринулся вперед – у Тюра глаза чуть не вылезли из орбит, когда китаец нанес пять ударов железными прутами, которые даже не попытался смягчить. После таких ударов на теле надолго останутся следы.

Мы отошли в сторону, а Тюр вскочил на ноги, в его глазах горела жажда убийства. Его щит и меч все еще лежали на снегу; возможно, он считал, что мы продолжим борьбу.

– Иди с миром, и тогда ты увидишь восход солнца, – сказал я, – или молния с неба поразит тебя прямо там, где ты стоишь.

Он принял решение не сразу. Тюру очень хотелось на нас напасть, однако он явно умел считать – а нас было трое, – не говоря уже о молниях. Он отступил на несколько шагов, продолжая сыпать оскорблениями, которые ему казались ужасными, вроде «малодушное дерьмо горностая» и «понос кита с кленовым сиропом».

Я тихо попросил Перуна, чтобы он поднял нас и перенес по воздуху к корню. Там я взял свои мечи, а Чжанг Голао благосклонно согласился понести для меня Гунгнир.

Мы бросили последний взгляд на юго-западную часть неба. Орлы так и не появились, и я надеялся, что ледяным великанам хватило ума не следовать за Фрейей до самого Фолькванга.

– Пора, Перун, – сказал я. – Хрюм и его люди сами найдут обратную дорогу в Ётунхейм.

Как и при подъеме вдоль корня, Перун призвал жестко контролируемые ветра, чтобы они пронесли нас – включая тела Лейфа, Гуннара и Вяйнямёйнена – через туннель Рататоска. На обратном пути я наконец перестал сдерживать эмоции. Гнев и собственная вина, скорбь и сожаления из-за Гуннара и Лейфа, страх и неуверенность в возможных последствиях в будущем – все с ревом вырвалось из моего рта и глаз, и было унесено ветром.

Я сдержал слово, и мои друзья отомстили за себя, но я сомневался, что Стая Темпе скажет мне спасибо за гибель своего альфы. Уж не знаю, что я мог изменить, когда началось сражение, чтобы спасти кого-то из них; и я постоянно возвращался к мысли, что мне не следовало вести их в Асгард. В таком случае мое слово потеряло бы свою ценность, и они бы возненавидели меня, но оба остались бы живы. Теперь мое слово все еще заслуживает доверия, но они мертвы (или почти мертвы). Неужели это чем-то лучше? Я все плохо организовал, и, возможно, Хал никогда меня не простит. Теперь он стал альфой, а Лейф выведен из строя очень надолго; не исключено, что он уже никогда не станет прежним. Так что война вампиров становится неизбежной, несмотря на все мои усилия дать Лейфу шанс на возвращение.

Мы не стали задерживаться у Колодца Мимира, потому что до рассвета осталось всего несколько часов. Мы забрали свои вещи – я проверил рюкзак Вяйнямёйнена, чтобы убедиться, что мой бумажник и сотовый телефон на месте, – и столпились вокруг корня. У нас возникли некоторые трудности с правильной расстановкой, ведь трое из нас были мертвы, но я потянул нас к земле и облегченно вздохнул – насколько это возможно со стрелой в боку. Наш лагерь оставался не потревоженным, и мы не обнаружили никаких следов вокруг.

– Ладно, я держался так долго, как только мог, – поморщившись, признался я. – Перун, если ты проткнешь насквозь мою единственную стрелу и отломаешь наконечник, тогда я проделаю то же самое с тремя твоими.

– По рукам, – сказал он. – Готов?

– И еще одно. Как ты думаешь, стрела выйдет с той стороны, где расположены мои татуировки?

Они с Чжанг Голао изучили угол, под которым стрела вошла в мое тело, и пришли к выводу, что она выйдет перед ними, со стороны живота.

– Хорошо, это существенно упрощает дело, – сказал я.

Татуировки восстанавливались сами собой, когда я начинал пить чай бессмертия; так что они выглядели, как новенькие, несмотря на то что были сделаны две тысячи лет назад. Но если они будут сильно повреждены, для восстановления мне придется обратиться к кому-то из Туата Де Дананн. Вот уж нет, большое спасибо.

Ощущая успокаивающее присутствие земли у себя под ногами, я спросил у Чжанга Голао, могу ли я использовать один из его железных прутьев. Он протянул его мне, и я закусил прут зубами, отчего китаец побледнел. Кто знает, возможно, он был гермофобом?

– Ладно, – кивнул я Перуну. – Давай.

Да, я смошенничал и притупил болевые рецепторы. Вы бы поступили так же. Тем не менее я почувствовал ослепительную боль, и у меня возникло ужасно неприятное ощущение – внутри что-то рвалось. И дело было не только в кровоизлиянии; на свободу вырвались желудочный сок и другие ядовитые жидкости. Если бы не помощь земли, рана оказалась бы смертельной.

Однако мы еще не закончили. Перун отломил наконечник, и я почувствовал, как стрела сдвинулась у меня внутри. Он постарался вычистить все осколки, потом я сильно прикусил железо, и он резким движением вырвал древко.

Благодарение богам преисподней, мне не пришлось терпеть это, стоя на цементе. Земля дала мне так много, что я использовал полученную энергию, чтобы снова связать свои внутренности вместе. И я сразу вспомнил, что должен помочь земле исцелиться в далеких горах Сьюпестишен. Всякий раз, когда она отдавала мне толику своих сил, чтобы помочь восстановиться, мой долг увеличивался.

Прошло неопределенное время, я почувствовал боль в челюсти и сообразил, что мои зубы все еще сжимают железный прут. Мои спутники смотрели на меня. Я вытащил изо рта прут, ставший влажным, и с благодарностью протянул его Чжангу Голао.

– Считай, что это подарок, я найду себе новый, – с легким ужасом ответил он.

Я снова поблагодарил его и сосредоточился на исцелении, закрыв глаза. Когда я снова их открыл, стрелы Перуна были уже вынуты из его руки и плеча, и он уговаривал хихикающего Чжанга Голао выпить еще стаканчик водки – оба сидели на валунах возле костра. Наступил день.

– Где Лейф? – спросил я. – Парни! Где Лейф?

– Друид заговорил! – вскричал Перун, вскинув вверх руки. Шерсть у него подмышками оказалась почти такой же густой, как борода. Широченная улыбка расплылась на волосатом лице, и он добавил: – За это надо выпить!

– Почтенный друид, – начал Чжанг Голао, помахав мне рукой.

Должно быть, он уже успел хорошо принять на грудь, потому что сполз с валуна и упал на спину, так что его ноги задрались вверх.

Увидев это, Перун расхохотался и едва не свалился сам.

– Парни? Серьезно? Где Лейф?

– Все хорошо, – умудрился ответить Перун, продолжая смеяться. – Он в безопасности. Мы похоронили его за тобой. – Он показал рукой, я обернулся и увидел три свежих могилы. Теперь голос Перуна стал серьезным, он разом протрезвел, и веселье исчезло. – Мы также похоронили остальных. Ты не против?

Я и сам не знал, что почувствовал.

– Вы похоронили Гуннара?

– Da. Ты спал стоя, не мог проснуться, ну мы и занялись делом.

Чжанг Голао сумел снова сесть и помахал рукой, привлекая мое внимание.

– Почтенный друид, у меня есть вопрос.

– Да?

– У меня есть вопрос, – повторил он.

– Ты уже говорил, – заметил Перун.

– Спасибо тебе за внимание. Вот мой вопрос: когда ты собираешься одеться?

Я опустил взгляд и с некоторым смущением понял, что оставил одежду в Асгарде. Именно на такую реакцию они и рассчитывали, потому что оба схватились за животы и принялись оглушительно хохотать.

Глава 28

Чжанг Голао ушел после полудня и, закинув за плечи мешок, направился на восток. Он предложил мне свой халат в качестве «благотворительности», но я обнаружил в мешке у Вяйнямёйнена пару простых штанов и тунику, которые вполне меня устроили, и я подвязал их веревкой, так как пояса не нашел.

Перун согласился помочь мне доставить тела Лейфа и Гуннара обратно в Темпе. Мы бы сделали что-нибудь для Вяйнямёйнена, если бы знали, куда его отнести, но мы не знали – так он нашел место своего последнего успокоения. Мы по очереди сказали о нем несколько слов – конечно же, недостаточных для такой жизни – и печально с ним попрощались.

– Как ты думаешь, почему скандинавы еще не появились? – спросил Перун.

Оставшись вдвоем, мы перешли на русский, которым он владел заметно лучше, чем я.

– Им нужно похоронить погибших, к тому же у них сейчас кризис управления, – сказал я. – Более того, у них возник внутренний кризис. Многие скандинавские боги посвятили жизнь подготовке к Рагнарёку. А теперь стало очевидно, что все будет не так, как сказано в пророчестве.

– Да, им потребуются новые цели, – кивнул Перун. – Я понимаю.

– Кроме того, они должны использовать Бифрёст, чтобы добраться до Мидгарда. Им не под силу переходить из одного мира в другой, как это делаю я. К тому же я во всем обвинил темных эльфов и Вакха, так что асы сначала побеспокоят их.

Перун рассмеялся.

– Это было красиво. Теперь у нас появится время спрятаться.

– Ты собираешься затаиться?

– Да, и очень надолго.

– Боги грома не прячутся.

Русский пожал плечами:

– Я не такой, как Тор. У меня русская глубина характера. И я люблю помогать людям, а не причинять им вред. Обычно я помогаю водкой. Хочешь немного?

– Нет, благодарю, не думаю, что сейчас это будет разумно. Моя пищеварительная система не в лучшем состоянии.

Он засиял.

– Я могу помочь иначе. Поспи и исцелись еще больше. А я постою на страже.

Благодарный за возможность продолжить восстановление, я тут же растянулся на земле и погрузился в целительный транс. Мне предстоял длинный путь, и я еще долго буду придерживаться жидкой диеты, но в моих внутренностях больше не осталось дыр, истечение желудочного сока прекратилось. Однако я почти ничего не сделал с наружными ранами и рассеченными мышцами живота, потому что они, во‑первых, не представляли непосредственной опасности, а во‑вторых, обеспечивали мне некоторую безопасность при встрече с Халом. Он знал о гибели Гуннара, потому что бремя магии альфы уже легло ему на плечи.

Перун разбудил меня на закате, я понял, что чувствую себя гораздо лучше, и мои внутренности меня почти не беспокоили. Так что вскоре я смог сосредоточиться на мышечных стенках и слабой ключице.

Я попросил землю освободить тела Лейфа и Гуннара. Лейф не стал выглядеть лучше, но и ухудшения я не заметил. Мы с Перуном поставили их вертикально, после чего бог грома призвал ветра и отнес нас на юг, к лесу, откуда я смогу переместить нас в Тир на Ног. После того как мы благополучно добрались до мира фейри, я не хотел тратить еще один день, частично ради Лейфа. В Аризоне наступило утро, поэтому нам требовалось найти способ защитить его тело от солнца. Решение состояло в том, чтобы построить гроб без гвоздей.

В Тир на Ног полно деревьев, и нам оставалось отыскать такой ствол, чтобы он не оказался помехой при переходе из одного мира в другой. Мы прошли целую милю, прежде чем я отыскал молодой ясень, который подходил для наших целей. Перун срубил его своим топором и сумел сделать несколько грубых досок, а я связал их при помощи магии, позаботившись, чтобы сквозь щели не проникал солнечный свет. Еще один гроб мы сделали для Гуннара.

Закончив, мы переместились в каньон Аравайпа Уайлдернес.

– Я никогда здесь не бывал, – сказал Перун, глядя на ручей и стоявшие вдоль берега голые платаны, чьи бледные, похожие на пальцы ветви уходили в далекое небо. – Тут красиво.

Я согласился и сотворил заклинание невидимости для нас и двух гробов. Когда мы доберемся до населенных мест, люди, возможно, почувствуют легкие порывы ветра и увидят расплывчатые пятна над головами, но я не стал из-за этого беспокоиться; они наверняка обвинят во всем инопланетян, или секретные военные эксперименты, или грибы, которые они съели, и все. Однако я использовал магию, запасенную в медвежьем амулете, не прибегая к магии земли. У меня имелась теория относительно «Молотов Бога»: я подозревал, что они способны каким-то образом отслеживать обращение к силе земли и таким образом обнаружить мое местонахождение.

Эта теория объясняла, как им удалось узнавать почти обо всем, что я делал, но только не то, как они нашли меня в «Рула Була». Решив пока отбросить в сторону эту тайну, я собирался перейти на жесткую магическую диету, как только вернусь в Аризону. Здесь скоро появится слишком много людей – возможно, слишком много богов, – и все будут меня искать, а я не хотел оставлять им подсказок.

– Куда мы направляемся? – спросил Перун.

В данных обстоятельствах я не хотел возвращаться в Темпе. Любая магия, в том числе заклинания Перуна, могли привлечь ненужное мне внимание. Поэтому я назвал город, находившийся в семидесяти милях от Темпе, рассчитывая, что оттуда сумею организовать операцию ниндзя.

– В город Глоуб, где расположен медный рудник, к северо-западу отсюда. Я знаю идеальное место. Ты можешь доставить меня туда, и я куплю тебе «Большого мальчика».

– Я не люблю детей.

– Не беспокойся, это выпивка.

При помощи ветров мы добрались до Глоуба после одиннадцати утра, и я направил Перуна в переулок за Брод-стрит в самом центре города – точнее, в переулок за спортивным баром «Хаддл». Это был не обычный переулок, полный крыс и плесневеющих мусорных баков, а широкий проезд с парковкой и несколькими деревьями. Асфальт, уложенный десятилетия назад, практически разрушился, превратившись в гравий, сквозь который проросли сорняки.

В «Хаддле» имелся отведенный для курильщиков внутренний дворик, выходивший на парковку, которой никто не пользовался, находившуюся на противоположной стороне переулка. Сейчас она была огорожена сеткой-рабицей. Одинокий мусорный бак стоял перед сеткой, наслаждаясь тенью ивовой акации. Я попросил Перуна опустить нас на землю, и мы поставили гробы один на другой примерно в пяти футах от мусорного бака. Никто не видел, как мы это сделали, потому что в одиннадцать утра в «Хаддле» нет курильщиков. Они склонны приходить вечером.

– Мне нужно сделать пару звонков отсюда, – сказал я, указав на задний вход в бар, – а потом мы насладимся нашими «Большими мальчиками».

Я выбрал это заведение как раз из-за заднего входа, который в некоторых ситуациях оказывается очень полезным.

Я снял с нас заклинание невидимости, но оставил его на гробах. После коротких переговоров мне удалось убедить Перуна, что ему не нужен меховой плащ в американском баре во время ленча. К тому же мы были в Аризоне, и, несмотря на декабрь, здесь было около пятнадцати градусов. Перун снял меховой плащ, и я увидел под ним еще один слой меха – его собственные волосатые руки и плечи под тонкой рубашкой без рукавов. Я улыбнулся и спрятал его плащ, который бросил поверх гробов. Американцы испытывают животный страх перед растущими на теле волосами – этим фактом пользовались хиппи, байкеры и строительные рабочие, – и я не сомневался, что внешность Перуна напугает всех посетителей бара, в том числе байкеров.

После того как я напомнил Перуну, что нам лучше говорить по-английски, мы вошли в «Хаддл», и я помахал Габби, хозяйке бара. Она много улыбалась и смеялась и обладала удивительной уверенностью, что способна справиться с любыми проблемами. Я смотрел, как она оценивает Перуна, который был фута на два выше, чем она, да и весил раза в два больше, и насладился моментом, когда она решила, что сумеет в случае чего призвать его к порядку, хотя он держал в руке копье Одина.

– Привет, Аттикус, давно тебя не видела. Рада встрече, – сказала она. Я познакомился с ней и ее баром во время охотничьих поездок с Обероном. Она показала на оружие: – Это нужно сложить за стойку.

– Никаких проблем.

Я аккуратно поставил копье и мечи возле холодильника с пивными бутылками.

– Что вам налить?

– Два «Больших мальчика» с «Бадом».

У нее был огромный выбор напитков, выставленных перед огромным зеркалом, но большинство людей приходило сюда, чтобы насладиться охлажденным пивом в кружках по тридцать четыре унции. Мы с Перуном уселись на высоких стульях и старались не встречаться взглядами с местными. Они посматривали на нас и прикидывали, стоило ли затевать с нами драку, если бы рядом не было Габби. Через минуту я почувствовал, что они перестали нас изучать, вероятно решили, что такой волосатый тип, как Перун, весьма опасен.

Габби принесла нам пиво, и Перун с сомнением посмотрел на кружку.

– И это «Большой мальчик»?

– Верно.

– Совсем не водка, – заметил бог грома.

– Верно, – повторил я. – Ты в американском баре, поэтому, чтобы не выделяться, нужно пить это.

Перун оглядел бар и остальных посетителей, большинство из которых были одеты в джинсы и футболки и гладко выбриты.

– Ты думаешь, я могу не выделяться здесь?

– Никаких шансов. Но твой долг состоит в том, чтобы стараться. Твое здоровье!

Я чокнулся с его кружкой и начал пить. Перун сделал несколько больших глотков, потом, вздрогнув, резко поставил кружку на стойку, и по его бороде потекло пиво.

– Американцы любят такое? – спросил он.

– Да, они так говорят. В Соединенных Штатах этот напиток продается лучше всего.

– И я должен выразить им свое уважение или сочувствие?

– Да, это дилемма, – сказал я. – Послушай, Габби, ты не против, если я позаимствую твой телефон?

У меня был мой сотовый, но я не собирался его включать; к тому же он почти наверняка разрядился. Габби вытащила стационарный телефон из-под стойки и протянула его мне, а я стал нажимать кнопки по памяти, пока Перун продолжал изучать бар. Здесь было на что посмотреть, начиная с рогатого зайца на стене, уставившегося на нас стеклянными глазами, потому что мертвые животные являются обязательным предметом интерьера в барах Аризоны. В центре находился вырезанный из тикового дерева мотоцикл «Индиан», стоявший на старой стойке бара, которая свисала с потолка на цепях. В задней комнате имелось два стола для бильярда, а из расположенного в углу музыкального автомата доносилась старая песня «Линэрд Скинэрд».

Удивленная Грануаль ответила по своему сотовому телефону, не узнав номер, с которого я звонил.

– Привет, это я, мне удалось вернуться, – сказал я. – Никаких имен, ладно? Ты уже в городе или продолжаешь работать у реки Верде?

– Я вернулась несколько дней назад.

– Превосходно. Нужно, чтобы ты как можно скорее заехала за мной в «Хаддл» на Брод-стрит, в Глоубе.

– Я сейчас работаю барменом, – сказала она, из чего я сделал вывод, что Грануаль в «Рула Була». – Моя смена только началась.

– Пришло время увольняться, – сказал я.

– Снова?

– Да, снова и навсегда. Мы переезжаем. С этого момента у тебя начинается новая жизнь.

– Ясно. Мне забрать с собой пса?

Правильным ответом было «да», но я хотел еще раз повидать вдову.

– Нет, мы заберем его вместе, – ответил я.

– Ладно. Жди меня через час.

Она была такой быстрой и решительной. Я надеялся, что Грануаль сумеет преодолеть все трудности подготовки. Точнее, надеялся, что мне удастся прожить достаточно долго. Видение Морриган не шло у меня из головы, не говоря уже о последствиях, о которых предупреждал Иисус.

Прежде чем я успел сделать второй звонок, Перун напряженно зашептал:

– У тебя есть аризонские деньги? У меня нет.

Как мило с его стороны тревожиться о счете.

– О, никаких проблем, Перун. Выпивка за мой счет, – сказал я. – Тем более что ты не собираешься допивать свою кружку.

– Ну, благодарю. Пожалуй, мне пора уходить, Аттикус, хочу исследовать страну, найти место, где я мог бы спрятаться.

– Так скоро? – Я поблагодарил его за неоценимую помощь и выразил надежду, что в результате исследований Америки ему удастся найти город, населенный крепкими и сочными волосатыми женщинами.

– В Америке есть такие места? – с удивлением и надеждой спросил он.

– Я уверен, что есть. Это страна неограниченных возможностей, – заверил его я.

Перед уходом Перун отпустил несколько вульгарных шуток про Грануаль и Оберона, а я снял заклинание невидимости с его мехового плаща.

– Я рад знакомству с тобой, – сказал я. – Это одна из многих вещей, которую я могу считать на сто процентов позитивной. Ты лучший из всех богов, которых я знаю.

– А ты единственный друид, которого я встречал, – ответил Перун, – но думаю, ты лучший.

Он хотел уйти, несколько раз мощно похлопав меня по спине, но решил, что этого будет мало, и заключил меня в медвежьи объятия. Мне показалось, что меня стиснули между двумя волосатыми камнями. Когда он вышел из «Хаддла», я с трудом сдержал смех, увидев, с каким очевидным облегчением вздохнули все посетители. Мне удалось скрыть улыбку, сделав несколько больших глотков пива.

Дополнительный алкоголь придал мне смелости для следующего звонка. Я набрал номер и приготовился к тяжелому разговору.

– Хал, это я. Я вернулся. И у меня плохие новости.

– Да, я ждал твоего звонка, – сказал новый альфа Стаи Темпе, и его голос был полон напряжения. – Я и сам знаю, что все плохо, но вопрос насколько? Они оба мертвы или только мой альфа?

– Полной ясности еще нет. Будет лучше, если я покажу и расскажу, – ответил я. – Я принес их с собой, Хал. Я сделал все, что мог. – И я рассказал Халу, где меня найти, а также попросил привезти новые документы, заказанные мной для себя и Грануаль. – И приезжай на фургоне или займи колеса у Антуана, – добавил я, имея в виду местного вурдалака, который собирал и увозил тела в рефрижераторе.

– Но скажи мне хотя бы, пока я не выехал, – попросил Хал, – они сумели отомстить?

– Да. Месть свершилась. Только вот я не успел у них спросить, стоило ли оно того.

– Думаю, нет, – сказал Хал.

– Да, я тоже так думаю.

Эпилог

Все места, в которых я часто бывал, могли стать ловушками, а из-за видения Морриган касательно моей смерти я практически обезумел от паранойи. Грануаль уже начала дразнить меня из-за того, что я постоянно вертел головой, – она шутила, но еще это стало ее раздражать; мое поведение заставляло ее нервничать. Несмотря на нетерпеливые вздохи и закатывание глаз, я велел ей припарковаться в стороне от дома вдовы, чтобы я мог войти в контакт с Обероном через нашу ментальную связь.

«Оберон, ты меня слышишь?»

«Аттикус! Оставайся на месте! Не ходи сюда!»

Казалось, он встревожен из-за моего возвращения, а не рад. Это было неправильно.

«Что? Почему нет?»

«Это опасно. Я сам к тебе приду».

«С вдовой все в порядке?»

«Нет, с ней совершенно определенно не все в порядке. Я объясню. У тебя есть возможность быстро покинуть город?»

«Да».

Я сидел с Грануаль в ее машине, рядом с Юниверсити-Драйв.

«Где?»

Его вопрос заставил зазвучать в моей голове колокола тревоги. А если я говорю не с Обероном? В моем сознании возникла сцена из «Терминатора 2», когда Шварценеггер имитирует голос Джона Коннора, а Т‑1000 – приемную мать. У меня не было уверенности, что такое переключение возможно при помощи магии, но я не хотел рисковать. Вместо того чтобы ответить на его вопрос, я задал свой:

«Оберон, ты можешь выйти из дома?»

«Я уже снаружи, на заднем дворе».

«Перепрыгни через ограду и подойди к входу. Один. Прямо сейчас».

«Мне два раза предлагать не надо!»

– Включай двигатель, – сказал я Грануаль.

Она кивнула и повернула ключ в зажигании. Через несколько секунд Оберон появился на границе владений вдовы и посмотрел сначала на юг, вдоль Рузвельт, потом на север, где мы припарковались.

«Видишь синюю машину? Это мы».

«Иду! – В течение трех секунд он перешел от неподвижного состояния к бегу во весь опор. – Надеюсь, у тебя полный бак! Нам нужно ехать до тех пор, пока он не опустеет, а потом спрятаться в какой-нибудь пещере».

«Почему?»

Я вышел из машины и распахнул заднюю дверцу, чтобы он забрался внутрь. Он даже не остановился, чтобы я его погладил. Оберон запрыгнул внутрь и тут же начал лаять на Грануаль, прежде чем я успел захлопнуть дверцу.

«Давай! Жми! Нам нужно убираться отсюда, пока она нас не увидела!»

«Оберон, в чем дело? Прекрати панику».

Я нырнул в машину и, одновременно закрывая за собой дверь, попросил Грануаль свернуть с Рузвельт-стрит. Поведение Оберона требовало объяснений, но если нам действительно грозила опасность, как он утверждал, то задавать вопросы сейчас было неразумно. Мы всегда могли вернуться, если произошло какое-то недопонимание. Грануаль развернулась на сто восемьдесят градусов, выскочила на Юниверсити и покатила на восток в сторону Рурал-Роуд.

– Куда дальше, сенсей? – спросила она, поглядывая в зеркало заднего вида.

– В место, которое мы обсуждали раньше, – ответил я. – Оберон говорит, что нам необходимо покинуть город.

Я повернулся назад, чтобы спросить моего пса, что же все-таки происходит.

«А теперь расскажи мне, почему мы убегаем. Что случилось с вдовой?»

«Ладно, примерно два дня назад – или пять, ну, ты понимаешь, я не уверен, – я мог бы поклясться, что вдова умерла. Она спала в своей постели, и я слышал, как у нее клокотало в горле, но это был не храп. Я пошел проверить. Она не дышала, Аттикус. Я ткнулся в нее носом, лизнул лицо, она никак не отреагировала. Я гавкнул прямо ей в ухо, она даже не пошевелилась. И тут я услышал, как открылась и закрылась входная дверь, я выбежал из ее комнаты, чтобы проверить, кто пришел. Только там никого не оказалось, и это меня очень удивило, я точно знал, что дверь открылась и закрылась, а кошки так и не отрастили отставленные в сторону большие пальцы. Тогда я понюхал воздух и ощутил что-то гнилое, а еще мне показалось, что у двери стало холоднее – но, возможно, у меня разыгралось воображение. Потом скрипнула кровать, я вернулся в комнату вдовы и увидел, как она встает с постели».

«О, так она жива?»

«Ну, нет, я так не думаю. И не думаю, что это она. Она умерла, Аттикус. Я видел, чувствовал запах и слышал».

«Тогда кто ходил по ее дому, кормил тебя и выпускал погулять? То, что ты говоришь, не имеет смысла».

«Я не знаю, кто это, но только не вдова. Она перестала разговаривать сама с собой, она больше меня не гладила и не говорила мне, какой я хороший пес. Она просто молча меня кормила, давала воду и периодически выпускала во двор. Это было жутко».

«Ну, может быть, она сильно напугана, Оберон. В последнее время она страдала от депрессии».

«От такой депрессии, что перестала пить?»

«Что?»

«Она не выпила ни глотка виски с того момента, как восстала из мертвых. И я не видел, чтобы она ела. Говорю тебе, Аттикус, ее больше нет. Это не миссис Макдонаг».

Я отвернулся от Оберона и откинулся на спинку сиденья. Потрясение оказалось таким сильным, что у меня сам собой открылся рот и перед глазами все поплыло.

– Сенсей? Аттикус? Что случилось? – Грануаль перевела взгляд с дороги на меня, и на лбу у нее появились тревожные морщинки.

– Поезжай дальше, – сказал я ей. – Оберон прав. Нам нужно уносить отсюда ноги.

Моя благодарность

Мой редактор из «Дель Рей» Триша Пастернак неустанно меня поддерживает и воодушевляет, и вообще ее можно назвать дзен-мастером по Утешению нервных авторов. Она источает спокойствие даже в своих электронных письмах. Вот одно из ее парадоксальных высказываний, направленных на то, чтобы озадачить ваше сознание: С каким звуком разворачивается побочный сюжет?

Майк Брафф, помощник редактора, познакомил меня с музыкой «викинг дэт-металл», в особенности с творчеством группы «Амон Амарт» и одной из их песен, которая называется «Сумерки бога грома». Сцену последнего сражения я писал под нее, причем она звучала нон-стоп, и сейчас я отчаянно сражаюсь с желанием купить топор с двусторонним лезвием и рог для вина.

Мой редактор, которая готовила мою рукопись к печати, Кейти Лорд и ответственный редактор Нэнси Делия заслужили бутылку чего-нибудь ирландского, потому что, вероятнее всего, общение со мной толкнуло их в объятия спиртного, так уж пусть это будет что-то хорошее. Их помощь была по-настоящему блистательной, и я благодарен им за содействие.

Оказалось, что мой агент Эван Гольдфрид знаком с совершенно потрясающим человеком и раввином, Дженни Эмсвичем, который любезно помог мне с ивритом. Я выбрал собственное написание гортанных звуков и надеюсь, это не вызвало возмущения у некоторых моих читателей. Если в текст закрались ошибки, прошу винить в них меня, а не милейшего рабби.

Эли Фрейссон из Исландии помогал мне с некоторыми исландскими именами, но, прошу вас, не вините его, если я что-то сделал не так, поскольку я имею обыкновение слегка все переиначивать на английский лад.

Как всегда, я признателен своим первым читателям, Алану О’Брайану и Тоне Грэм-Шулитц. Ник Штайнкемпер также мгновенно откликнулся на мой зов.

Кимберли, Мэдди и Гейл Хирн являются самыми верными и благосклонными членами семьи, о которых только может мечтать писатель, и я считаю, что мне невероятно повезло в том, что я являюсь частью их жизни.

Как и в других моих книгах, бóльшая часть физических локаций (в этом мире) настоящие, хотя я использовал их в вымышленных ситуациях. Если кому-то удастся получить порцию виски за семьдесят пять баксов в «Рула Була», черкните мне пару строчек, чтобы я знал, стоило ли оно того. А еще я могу вам совершенно честно сказать, что жареная картошка с рыбой вместе со Смитвиксом не имеет себе равных.

Так же точно на мотоцикл из тика в баре «Хаддл» в Глоубе определенно стоит посмотреть. А после парочки «Больших мальчиков» он выглядит даже лучше. Я должник хозяйки заведения Трейси Квик за экскурсию по центру города, когда мне представилась редкая возможность взглянуть на старые тайные тоннели под улицами.

Вы можете найти меня на www.kevinhearne.com. А также в Твиттере (@kevinhearne), и я надеюсь встретить вас на какой-нибудь модной тусовке. Может, мы познакомимся на съезде, посвященном научной фантастике и фэнтези или комиксам, где нам даже посчастливится мельком увидеть Нила Геймана.

Примечания

1

«Трясущаяся дорога» – в германо-скандинавской мифологии радужный мост, соединяющий Асгард с другими мирами. (Здесь и далее примечания переводчиков.)

2

Вымышленный гигантский дровосек, персонаж американского фольклора.

3

«Гамлет», акт первый, сцена вторая, перевод М. Лозинского.

4

Красноносый северный олень – персонаж литературы и кинематографа.

5

Традиционное скандинавское рыбное блюдо.

6

Американский музыкант в стиле кантри.

7

«Смоки и бандит», фильм в жанре комедийного боевика, снятого кинорежиссером Хэлом Нидэмом в 1977 году.

8

Непарный светочувствительный орган некоторых бесчелюстных, рыб, земноводных и рептилий.

9

Последняя пятница перед Рождеством в США.

10

Дрэг-рейсинг – гоночное соревнование, являющееся спринтерским заездом на дистанцию в 402 метра.

11

Персонаж фильма «Убить Билла».

12

Американский музыкант и композитор, автор музыки ко многим голливудским фильмам.

13

Книжка с картинками японского писателя и дизайнера Таро Гоми.

14

Научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы.

15

Военная база, удаленное подразделение военно-воздушной базы Эдвардс.

16

Разновидность кактусов.

17

Коллекционная фигурка, обычно из пластмассы, часто персонаж фильма, комикса, компьютерной игры.

18

Кеды, названные в честь знаменитого баскетболиста.

19

Бог из машины (лат.).

20

Перевод Н. Бируковой.

21

Перевод Б. Пастернака.

22

Перевод Б. Пастернака.

23

«Гамлет», перевод Б. Пастернака.

24

Перевод М. Зенкевича.

25

Перевод Б. Пастернака.

26

Австралийская рок-группа.

27

Муспельхейм – в германо-скандинавской мифологии один из девяти миров, страна огненных великанов, огненное царство, которым правит огненный великан Сурт («Черный»).

28

Альтинг («всеобщее собрание») – парламент Исландии, старейший в мире.

29

Лейф Эрикссон Счастливый (ок. 970 – ок. 1020) – скандинавский мореплаватель, который первым посетил Северную Америку за пять столетий до Христофора Колумба.

30

Напольная игра для подвижной компании.

31

Отчет Кольбера – американская сатирическая телевизионная программа, которую ведет актер Стивен Кольбер.

32

«Женщины-убийцы» – американский телесериал, созданный Ханной Шекспир, с Тришией Хелфер в главной роли.

33

Кэтрин Энн «Кэти» Сакхофф – американская актриса, наиболее известная по роли Кары «Старбак» Трэйс в сериале «Звездный крейсер “Галактика”».

34

Персонаж из фильма «Дархэмский бык».

35

Стэнли Кёрк Бёрел, известный как MC Hammer (от англ. hammer – «молот») – американский рэпер, позже – проповедник и телеведущий.


home | my bookshelf | | Побежденный. Hammered |     цвет текста   цвет фона