Book: Копье милосердия



Копье милосердия

Виталий Дмитриевич Гладкий

Копье милосердия

Пролог

В Нуристан, высокогорный район Гиндукуша, пришла весна. Белые шапки на неприступных вершинах гор заискрились под ярким солнцем, засверкали бриллиантовой пылью; ранним утром и на закате их первозданная снежная белизна окрашивалась во все цвета радуги — от малинового до голубого и бледно-фиолетового. В долинах и у подножий гор все цвело и благоухало. Неземную, райскую благодать и тишину Гиндукуша нарушал лишь неумолчный рокот многочисленных ручьев и горных рек, переполненных водами из тающих ледников, да пение птиц.

Близились новая эра, но в жизненном укладе небольшого племени брауи не было заметно даже намека на какие-либо изменения. Брауи были потомками дравидов*.[1] В далекие времена дравиды входили в состав древнего доарийского населения Индии. В свою очередь, дравидийские народы сами были пришельцами в Индии.

Откуда они появились, никто не знал. Дравиды жили по соседству с шумерами и их города напоминали города шумеров: узкие улочки среди глухих стен, а за стенами — небольшие внутренние дворики с водоемом в центре в окружении кирпичных строений. Приморские города торговали с городами шумеров, и большие, вязанные из тростника корабли плыли вдоль пустынных берегов Персидского залива с грузом из меди, тканей и слоновой кости. Дравиды научились выращивать рис и ткать ткани из хлопка, имели свою письменность, но их иероглифы так и остались нерасшифрованными, и никто не знает об их преданиях, о том, кто жил в огромных дворцах и кому они поклонялись в храмах.

Когда арийские племена, сокрушая все на своем пути, ворвались в Северную Индию, цивилизация дравидов погибла. Жителей сопротивлявшихся городов принесли в жертву арийским богам, многих пленных обратили в рабов, а остальные дравиды превратились в зависимых «шудр»*. Подобно римским плебеям и греческим периэкам, шудры жили в своих деревнях и платили господам дань.

Но несколько племен дравидов, в том числе и предки брауи, не покорились завоевателям и бежали в неприступные горные массивы Гиндукуша. Их примеру последовало и племя калашей*, которое жило по соседству. Но откуда калаши пришли, не знали ни они сами, ни маги*. Они совсем не имели сходства с темноволосыми и смуглыми брауи. У них была белая кожа и светло-русые волосы, а глаза голубые, серые и зеленые.

Поселение брауи раскинулось на обширном горном плато, ровном как стол. Неискушенный наблюдатель, поднявшись на одну из скал, местами вплотную подступавших к поселению, очень удивился бы его планировке. Прямые улицы расчертили поселение (или деревню) на квадраты, образующие кварталы. Дома брауи сооружали в основном одноэтажные, с плоскими крышами, но ближе к центральной площади, служившей местом собраний, встречались и двухэтажные строения. В них жили старейшины и жрецы племени.

Улицы своего поселения брауи вымостили плоскими плитами известняка, а на одной из обочин был вырыт желоб, обложенный диким камнем и прикрытый сверху все теми же известняковыми плитами, но уже изготовленными в одинаковый размер. В желобе постоянно текла вода, отведенная из соседнего горного потока, — для хозяйственных нужд. Этой водой жители поселения поили коз, овец и ослов, которых содержали в общем загоне в некотором отдалении от жилищ, использовали ее для стирки, а также смывали нечистоты в туалетах. Дальше, до самых скал, тянулись хлебные поля и огороды. Их тоже поливали водой с гор, но уже брали ее из запруды, где она хорошо прогревалась.

Дома в кварталах образовывали дворики, посреди которых был устроен водоем, где в теплое время года обычно купались дети. Взрослые мужчины совершали омовения возле водопада, а женщины — в запруде. В холодное время года брауи мылись в корытах, выдолбленных из древесных стволов. Но для питья и приготовления пищи воду брали в чистейшем горном источнике, откуда ее носили в специальных кувшинах — кадах. На донышке када находилась сферическая выемка, чтобы кувшин удобнее располагался на голове.

Ранним весенним утром два брата-близнеца Рахул и Абхай, как обычно, отправились к горному ручью по воду. Конечно, им хотелось поспать подольше, но старшая амма* Нилима, которая начала хлопотать возле тандури* едва забрезжил рассвет, была неумолима. Она стащила мальчиков с постели, всучила каждому по небольшому каду и вытолкала за порог.

Сонное состояние прошло быстро. Утренняя прохлада заползала за шиворот, и мальчики, чтобы согреться, сначала перешли на быстрый шаг, а затем и вовсе припустили так, что только пятки засверкали. Днем уже было тепло, а к полудню становилось даже жарко, но в горах ночи обычно холодные, иногда даже с заморозками. И тем не менее в Нуристане уже вовсю хозяйничал месяц вайшакха*.

Наполнив кады, мальчики не спешили обратно. В этот ранний час никого, кроме них, у ручья не было, и они затеяли игру, похожую на салки, только водящий должен был не осалить партнера, а обрызгать его водой. Ручей падал с высокой скалы и внизу разливался в небольшое мелководное озерко, сплошь усеянное камнями разных размеров. Один из мальчиков прыгал по камням как серна, а второй пытался догнать брата и выплеснуть на него пригоршню воды.

Неожиданно в какой-то момент Абхай резко остановился посреди озерка и начал прислушиваться. Рахул догнал его, но обрызгать не успел. Раздался страшный рев, от которого мальчики почти оглохли, затем совсем близко от них пронесся огненный шар с длинным пылающим хвостом и упал в глубокое ущелье. Когда огненный посланец небес достиг дна, земля содрогнулась, сильный вихрь стал ломать деревья и со скал сначала посыпались мелкие камешки, а затем начался сильный камнепад.

— Бежим! — вскричал Абхай, и перепуганные до смерти юные водоносы, оставив кады у ручья, помчались по хорошо протоптанной широкой тропинке к поселению.

Мальчикам казалось, что огненный дракон, о котором им не раз рассказывала старшая амма, вот-вот выкарабкается из ущелья и сожрет их. Они ни на миг не усомнились в том, что видели дракона; а кто еще может издавать такие ужасающе громкие звуки, кто может плеваться огнем и рушить скалы?

Об этом они и рассказали своему аббе* Капиле, когда вбежали в дом. Капила не был старейшиной, но в поселении пользовался большим уважением и даже почитанием, потому что в совершенстве владел кузнечным ремеслом. Его изделия ценились настолько высоко, что к Капиле приходили заказчики из самых отдаленных мест Нуристана. Даже высокородные индийские раджи не гнушались заказывать ему сабли и копья, потому что оружие Капилы обладало большой прочностью, износостойкостью и пробивало любые панцири.

Наверное, многие удивились бы, скажи им Капила, КТО подсказал ему, как нужно обработать металл, чтобы клинки долго не тупились и чтобы ими можно было с одного удара разрубить пополам даже толстый железный брус. Это был маг-отшельник, который жил высоко в горах. Звали его Вифисарий. Он очень редко появлялся в поселении, но брауи раз в неделю собирали для него подношение, и кто-нибудь из мальчиков-подростков доставлял ему узелок с харчами по крутой узкой тропе, пробитой дикими козами.

Вифисарий не был бесполезным нахлебником, отнюдь. Это он научил брауи, как правильно ухаживать за полями и огородами, чтобы в условиях высокогорья они давали обильный урожай. Отшельник подсказывал время сева и сбора пшеницы, проса, ячменя, гороха, фасоли, советовал, как правильно хранить их и спасать от мышей и насекомых, с какой периодичностью поливать огороды и как доставить воду на поля. Он нашел в горах слюду и теперь брауи закрывали окна не бычьими пузырями, а прозрачными слюдяными пластинами. Это Вифисарий предложил охотникам племени несколько эффективных конструкций звериных ловушек, и брауи не приходилось долго бить ноги в лазании по скалам, чтобы добыть дичь.

Именно Вифисарий указал брауи на выходы солонцов, и с тех пор вареная пища стала гораздо вкусней, чем раньше, когда хозяйки часто варили похлебки без соли, потому что она была на вес золота и ее привозили из далеких краев. А еще Вифисарий отыскал месторождения железа и серебра, и брауи стали торговать металлом и солью с соседними племенами, что облегчило им жизнь и принесло в семьи достаток.

Услышав от своих сыновей такую сногсшибательную новость, Капила не стал долго размышлять. Он поверил им сразу, без сомнений и колебаний, — ложь в племени брауи (как и воровство) считалась одним из главных пороков и пресекалась очень жестоко.

— Оставайтесь дома, — приказал кузнец сыновьям. — Никуда не выходите! Это чтобы вы никому не рассказали то, о чем поведали мне. Я отправляюсь к мудрейшему из мудрых. Только он в состоянии изречь истину.

— Абба, мы боимся! — в один голос воскликнули мальчики. — Если дракон выберется из ущелья, он съест нас!

— Не вылезет, — твердо ответил отец. — Я точно знаю.

С этими словами он взял небольшой горшок с целебным весенним медом, несколько свежеиспеченных лепешек, натянул на ноги мягкие полусапожки, в которых можно было уверенно ходить по козьей тропе без опасений сорваться в пропасть, и направился к жилищу отшельника. Кузнец уже понял, какого «дракона» видели дети. Вифисарий недавно рассказал ему о том, что скоро в горах Гиндукуша упадет обломок звезды. И описал, как это будет происходить.

Но почему маг рассказал это именно ему, а не жрецам или старейшинам? Никто из них не знал, что рядом с поселением упадет звезда. Мало того, Вифисарий попросил Капилу держать язык за зубами. А ведь он всего лишь кузнец, даже не юный служка жрецов…

Занятый такими мыслями, Капила забрался почти на вершину горы, где на крохотном пятачке маг построил себе небольшой уютный дом. Это был именно дом, а не примитивная хижина, которые сооружают охотники или те же самые отшельники. Они являлись представителями разных племен, но их объединял общий интерес к отрешенному созерцанию мира, погрязшего в грехах.

Вифисарий был не только отшельником, но и магом. И он ни в коей мере не походил на грязных оборванцев, коими выглядели почти все отшельники. Их одеждой было рубище, в отличие от Вифисария, который любил одеваться в китайские шелка и предпочитал заточению в какой-нибудь горной пещере комфорт отменно оборудованного жилища. Однако он не относился к племени праздных сибаритов.

С виду Вифисарий казался зрелым мужчиной в расцвете лет, но на самом деле он был глубоким стариком. Это уж Капила знал точно, потому что маг принимал роды у его матери Нилимы. И тогда уже Вифисарию было много лет. Сколько? — никто не мог их сосчитать. Казалось, что он живет вечно. Долголетие среди брауи не было чем-то из ряда вон выходящим, и тем не менее Вифисарий перещеголял в этом плане всех патриархов.

Роды были очень тяжелыми, и Вифисарий спас жизнь не только Нилиме, но и ее сыну, будущему кузнецу. Он же и дал ему имя Капила, которое для племени брауи было необычным. Однако никто не посмел перечить магу, хотя главный жрец и высказывал поначалу недовольство в кругу собратьев по ремеслу.

Только спустя годы Вифисарий открыл Капиле тайну его имени.

«— … Гордись, — сказал он, — тебя зовут так, как одного из величайших мыслителей древности.

— А почему меня так назвали?

— Потому, что имя человеку дается не просто так. Оно несет большую информацию для тех, кто в этом вопросе разбирается. Жрецы узнают имя младенца с помощью гадания. Между прочим, когда ты родился, они долго решали, как тебя назвать, но так ничего и не придумали. А все потому, что гадальные кости падали странным образом. И только я смог понять, почему так. На помощь мне пришли звезды. Запомни, Капила: ты оставишь в мировой истории неизгладимый след. Это верно, как то, что Земля не плоская, а шарообразная. Да-да, мой мальчик, она похожа на огромный шар и плывет среди звезд словно корабль. И нет никаких слонов, которые стоят на черепахе и держат на себе весь наш плоский мир. Только пообещай мне, что никому не расскажешь — особенно жрецам! — о том, что сейчас узнал.

— Обещаю… Значит, я стану знаменитым?

Маг рассмеялся и ответил:

— Увы, скорее всего, нет. И тем не менее твои заслуги будут достойно оценены. Но не людьми, а богами.

— И все-таки, что я должен сделать для этого?

— Даже мне сие неведомо. Пока неведомо…

Дом мага был двухэтажным, но крышу имел не плоскую, а в виде купола. К входной двери вели ступени, а само крыльцо напоминало портик с четырьмя колоннами. Дом имел много окон, в отличие от жилищ брауи. Но в оконные переплеты Вифисарий вставил не слюду, а хорошо полированные пластины прозрачного горного хрусталя. Он был очень дорогим и не водился в землях брауи. Можно только догадываться, откуда и как хрусталь попал в дом Вифисария.

Весь в сомнениях и тревожных предчувствиях, Капила поднялся на высокое крыльцо и несколько раз дернул за бронзовую цепочку с литой фигуркой обезьяны на конце. Внутри дома раздался мелодичный перезвон. Кузнец знал, что Вифисарий не любит, когда его тревожат с утра. Дело в том, что маг просиживал ночи напролет на крыше дома и наблюдал через большую трубу за звездами. А затем почивал до обеда. Но больно уж дело было безотлагательным.

На удивление, Вифисарий не заставил себя долго ждать. Создавалось впечатление, что спать он и не ложился, хотя белки его глаз покраснели, что бывает тогда, когда человек сильно напрягает зрение. В отличие от мужчин брауи, которые носили рубахи и шаровары, маг был облачен в одежду из тонкой белой шерсти (все-таки еще не лето), которая напоминала одежду брамина. Так думал Капила. На самом деле Вифисарий облачился в подобие римской тоги. На ногах у него были сандалии из мягкой кожи горного козла.

Увидев кузнеца, маг совершенно не удивился.

— Входи, — сказал он приветливо безо всякого предисловия, и Капила оказался в просторном светлом холле с деревянным полом.

Пол был набран из дощечек ценных пород деревьев, тщательно отполирован и покрыт воском. Немного смущенный кузнец прошелся по нему едва не на цыпочках, чтобы не поцарапать подошвами своих сапог такую красоту.

Приняв подношение, маг молвил, указывая на широкую скамью, застеленную пестрым ковриком:

— Присаживайся. Что тебя привело ко мне в столь ранний час?

— Мудрый, твое предсказание сбылось!

— Ты о чем? — удивился маг.

Капила рассказал ему о том, что видели дети. Невозмутимость вмиг слетела с мага. Наверное, будь он белокожим, лицо его покрыл бы румянец, спутник большого волнения.

Внешний облик Вифисария несколько отличался от внешности мужчин племени брауи. Собственно говоря, маг и не причислял себя к соплеменникам Капилы. Он был на голову выше самого рослого из брауи, а его широким плечам мог позавидовать любой силач. Потомки дравидов имели темную кожу, но Вифисарий был еще смуглее, хотя и не принадлежал к племени эфиопов, на что указывали правильные черты его удлиненного лица с тяжелым квадратным подбородком, ровный «греческий» нос и черные прямые волосы, уже изрядно тронутые сединой.

— Я ждал… всю ночь ждал эту комету! — с жаром воскликнул маг. — По моим расчетам, она должна была упасть на Землю сразу после полуночи где-то поблизости. Но этого не произошло. Сильно разочарованный, я оставил свою обсерваторию на крыше дома еще до рассвета. Я думал, что ошибся и небесный посланник упал где-нибудь в другом месте. Идем, немедленно идем к месту падения! Только подожди меня немного, я переоденусь…

На этот раз Вифисарий облачился в одежду брауи: просторные шаровары, короткополый шерстяной кафтан и широкий пояс, представляющий собой длинный кусок материи, обернутый несколько раз вокруг туловища. На ногах мага были такие же сапожки, как у Капилы. В руках он держал бухту тонкой, но прочной веревки и небольшую кирку, которую охотники использовали во время лазания по горам.

К месту падения звезды добрались быстро. И причиной тому был маг. Он не шел по горной тропе, а почти бежал, хотя это и очень опасно; уже отвыкший от лазания по горам Капила едва за ним поспевал.

Из ущелья все еще поднимался легкий дым. Наверное, это догорали деревья, подожженные посланником небес. Вифисарий быстро нашел место, удобное для спуска, привязал к толстому дереву страховочную веревку, и они начали спускаться вниз по крутому, а местами обрывистому склону. Спустя какое-то время маг и кузнец уже брели по мелководному ручью, дно которого устилала мелкая каменная крошка и валуны.

Не заметить место падения было сложно. Остатки кометы ударились о скалы, выбив в них глубокую воронку. Попутно ее хвост поджег кустарник на дне ущелья, и теперь в зеленом ковре, покрывавшим его склоны, чернела обширная проплешина, укрытая пеплом, под которым кое-где все еще посверкивали тлевшие угольки.

Маг и Капила не боялись обжечь ноги. Он подошли к воронке по ручью. Кузнец не поверил своим глазам: в воде лежал черный камень размером с человеческую голову! Капила сразу понял, что это дар небес. Судя по реакции Вифисария, маг был такого же мнения. Холодная вода уже успела остудить камень, но легкий пар все еще поднимался над ним к ясному небу.



Вифисарий безбоязненно подошел к камню и ударил по нему несколько раз киркой. Капила, который дрожал неизвестно от чего, — то ли от перевозбуждения, то ли от страха — предусмотрительно держался за спиной мага; мало ли что может произойти…

— Все верно, — сказал Вифисарий; его голос немного подрагивал. — К нам прилетело именно то, что нужно.

— Мудрый, объясни мне, что это? — с удивлением спросил кузнец.

Ему показалось, что в тех местах, куда попадало острие кирки, заблестел металл.

— Железо, — с удовлетворением ответил Вифисарий. — Небесный металл. Подарок богов. Что ж, Капила, пришло твое время… — Лицо мага неожиданно стало отрешенным и грустным; но только на миг.

Деловито осмотрев камень, он без особых усилий сдвинул его с места и выкатил на берег ручья.

— Нужно поднять его наверх, — сказал маг.

Он снял с себя кафтан, завернул в него камень и, бросив узел за спину как мешок с горохом, пошел к тому месту, где они спускались в ущелье. Капила заикнулся насчет своей помощи в переноске, но Вифисарий лишь небрежно отмахнулся от него. «Если это и впрямь железо, — подумал немного уязвленный кузнец, — то камень должен быть изрядного веса». И тем не менее престарелый маг шагал споро и легко, будто и не лежала на плечах большая тяжесть.

В кузницу небесный камень привезли на осле. На этом настоял Капила. Кузнец не мог допустить, чтобы маг, как обычный простолюдин, показался на глаза племени с узлом на спине, а он в это время шел бы рядом с ним. Сам кузнец не смог пронести камень и полсотни шагов, хотя природа не обидела его ни силой, ни выносливостью.

— Готовься к работе, — сказал маг, когда камень положили в горн. — А я пока схожу домой и кое-что принесу. Без меня не начинай! Подготовь три полосы шириной с ладонь.

— Что будем ковать? — деловито спросил Капила, надевая кожаный фартук.

Кузнец не удивился словам Вифисария. Маг иногда присутствовал при выплавке металла и при ковке. Он добавлял в шихту какие-то порошки и после этого металл не брала ржавчина. Но изделия из такого металла кузнец ковал только по заказам самого мага. Однако главным секретом оружия Капилы была закалка. Этому процессу кузнеца научил все тот же маг.

— Наконечник копья, — коротко ответил Вифисарий и удалился.

Капила удивился, — эка невидаль, наконечник копья; что ж тут сложного? — но долго размышлять над словами мага было недосуг. Кузнец позвал своего помощника, старшего сына, и вскоре поселение наполнилось звоном молотов о наковальню. Когда маг возвратился, на каменной подставке уже остывали три полосы звездного металла — заготовка для наконечника копья.

— Не металл, а воск, — радостно сообщил кузнец. — Работать с ним — одно удовольствие.

— Оставь нас, — приказал маг сыну кузнеца, который при появлении Вифисария застыл в поклоне, не осмеливаясь поднять на него глаза.

В отличие от своего отца, он терялся в присутствии мага (впрочем, как и большинство жителей поселения; за исключением старейшин и жрецов, которые втайне считали Вифисария полубогом).

Парень поторопился уйти. Оставшись вдвоем с кузнецом, маг развернул перед ним кусок пергамента, на котором он в мельчайших подробностях изобразил наконечник копья, больше похожий на кинжал. Капила невольно почесал в затылке — такое изделие он видел впервые. Это был наконечник римского копья под названием «лонхе»*. Но кузнец не имел понятия, чем были вооружены римские легионеры, поэтому «лонхе» для него оказалось в диковинку.

— Сможешь? — строго спросил маг. — Только пропорции нужно выдержать в точности!

— Смогу! — уверенно ответил Капила и обиженно нахмурился — маг усомнился в его таланте!

Вифисарий посмотрел на кузнеца и улыбнулся.

— Я и не сомневаюсь в этом, — сказал он мягко. — Просто будь внимателен к деталям. А я стану твоим подмастерьем.

С этими словами маг взял щипцами поковку, сунул ее в горн и начал работать рычагом мехов.

Как-то так получилось, что главную партию в ковке вел маг. Сначала они сложили три раскаленные почти добела полосы вместе и сварили их мощными ударами тяжелых молотов. Затем полученную пластину разрубили зубилом на три полосы и опять сварили. И такой процесс продолжался до самого вечера. Кузнец знал, что сработанные таким трудоемким образом мечи обладают превосходными качествами. Они были очень дороги и Капила ковал их только по заказам военачальников высокого ранга.

Но чтобы так долго трудиться над наконечником копья… По мнению Капилы, это было лишним. Тем не менее он работал и помалкивал — маг почему-то был мрачным и не поддерживал, как обычно, разговор.

Сварка полос продолжилась и на следующий день. Кузнец уже сбился со счета, сколько тончайших пластинчатых слоев содержала в себе поковка. Но маг лишь загадочно улыбался, ловя на себе недоуменные взгляды кузнеца, и продолжал махать молотом. Казалось, что он не знал устали.

Только на третий день Вифисарий уступил место руководителя процесса ковки мастеру. Теперь Капила держал в руках маленький молоток, а маг работал молотом больших размеров. Процесс ковки пера — самой важной части наконечника — не занял много времени. Капила был настоящим виртуозом своего дела. Его молоток порхал как птичка, и наковальня под ним не просто звенела, а пела.

Ковку закончили к обеду. Наступил не менее сложный момент в изготовлении наконечника копья — закалка. Обычно кузнец калил дорогое оружие в медвежьем или барсучьем жире, а простое — в ослиной моче. Так посоветовал ему в свое время сам Вифисарий. Но на этот раз процесс закалки оказался совсем иным.

Сначала наконечник копья — перо — обмазали огнеупорной глиной. Незакрытой осталась лишь узкая кромка лезвия. После нагрева в горне перо сунули в расплав желтой соли, доселе невиданной кузнецом. Ее принес маг. Потом перо покрывали глиной еще несколько раз, оставляя кромку все шире и шире, и подвергали закалке. Затем пришел черед втулке наконечника. Ее закалили, как обычно — в медвежьем жиру.

Но самое главное началось ближе к вечеру. Вифисарий потребовал привести белого ягненка. Когда Капила исполнил его приказание, маг нагрел перо наконечника до нужного цвета и недрогнувшей рукой всадил его в бедное животное. При этом Вифисарий произносил какие-то заклинания или молитву на неизвестном кузнецу языке. Когда лезвие остыло, маг положил наконечник копья на наковальню и сказал усталым голосом, смахивая ладонью пот со лба:

— Все… Осталось лишь отполировать. Это сделаешь без меня. К завтрашнему дню наконечник должен быть готов.

Полировкой оружия обычно занимался старший сын кузнеца, которому иногда помогали близнецы Абхай и Рахул. Но на этот раз этим делом занялся сам Капила. Он уже понял, что копье будет совсем не простым; скорее всего оно предназначено для каких-то магических целей, а значит, его отделка должна быть идеальной. Поэтому кузнец не мог доверить окончательную обработку наконечника даже своему ближайшему помощнику, который обещался стать мастером не худшим, чем отец.

Утром следующего дня Вифисарий явился в кузницу в походном облачении и при оружии. В руках маг держал клетку с большим говорящим попугаем; пестрая птица была его любимицей.

— Я отправляюсь в длительное путешествие, — заявил он кузнецу. — Присмотри за моим домом и за попугаем.

— Будет исполнено, мудрый, — сказал Капила и поклонился.

Он не удивился и не обеспокоился. Маг-отшельник иногда покидал свое жилище и каждый раз привозил из своих дальних поездок какую-нибудь металлическую диковинку, которая потом служила Капиле образцом для нового изделия.

— Где наконечник? — нетерпеливо спросил Вифисарий.

— Вот… — Капила бережно развернул кусок тонкого сафьяна, и голубоватое, словно покрытое изморозью, лезвие засверкало на темно-коричневом фоне кожи как бриллиант чистой воды.

— Прекрасно! — Маг залюбовался наконечником. — Нет, я точно не ошибся в выборе твоего имени. Так сработать может только великий мастер.

Капила засмущался и, чтобы перевести речь на другое, сказал:

— Сталь получилась лучше, чем «вуц»*. Да что «вуц»! Она превосходит даже персидский «табан»*. Этим наконечником можно пробить любые латы без ущерба для его целостности. А как звенит*! Чистое серебро!

— Что верно, то верно… — Вифисарий вдруг нахмурился. — Сталь и впрямь уникальная… как и сам наконечник. Ну, мне пора…

Он достал из сумки деревянный лакированный футляр, обитый изнутри красным китайским шелком, спрятал туда наконечник, попрощался и ушел, даже не заикнувшись об оплате. Но Капила и не принял бы от мага ни серебро, ни золото, ни что-либо иное. Кузнец вдруг понял, что стал участником какого-то действа, способного повлиять на судьбу мира. Эта мысль пришла ему в голову внезапно, словно нашептал кто-то невидимый…

* * *

Но оставим племя брауи и перенесемся к калашам. Вифисарий появился там к вечеру следующего дня. В отличие от поселения соседей, деревня калашей являла собой хаотическое скопище многоэтажных хижин из камня, дерева и глины, приютившееся в узком горном ущелье. Задней стеной почти всех жилищ была поверхность скалы или горы. Крыша нижней хижины одновременно являлась полом или верандой обиталища другой семьи. Интерьер в каждой хижине был аскетическим: стол, стулья, широкие скамьи-полати и глиняная посуда. Туалет или ванную в доме, как у брауи, калаши считали излишеством.

Между кварталами многоэтажных хижин, уступами поднимавшихся едва не до вершины горы, были вырублены в скалах лестницы, исполнявшие роль улиц, — большей частью узкие и кривые. Но, как и у брауи, все они вели к просторной площади на берегу бурной горной реки.

В центре площади находилось священное место — «джештак», где происходили ритуальные танцы. Это чересчур помпезное для небогатых горцев помещение было оформлено в греческом стиле — колонны, росписи, мраморный пол… Вифисарий невольно улыбнулся — в оформлении джештака явно прослеживалась мысль Гатаспы, местного мага и большого почитателя древних эллинов. К нему Вифисарий как раз и направлялся.

В джештаке происходили главные события в жизни калашей — поминки и различные священнодействия. Обычно похороны у калашей превращались в шумный праздник с пиром и танцами, который продолжался несколько дней.

С левой стороны от джештака, поближе к реке, было построено «башали» — специальное помещение для рожениц и «нечистых» (то есть для женщин в критические дни). Остальным жителям деревни строго-настрого запрещалось даже дотрагиваться до двери или стен этого здания, а еду туда передавали в специальных мисках. У входной двери джештака по обе ее стороны стояли грубо сработанные деревянные статуи Жестак — богини семьи и брака, и Дезалик — богини, ответственной за башали и деторождение.

А справа от джештака высился храм богини Амы, прародительницы калашей, — большое сооружение с квадратным портиком, крышу которого поддерживали деревянные колонны, украшенные резными головами баранов. В портике, на специальном камне, почерневшем от запекшейся крови, совершались многочисленные жертвоприношения животных.

Передний фасад храма имел семь дверей. Дверные створки, изготовленные из ценных пород деревьев, украшала резьба и рельефные фигуры, изображавшие Большую Мать — Аму в сидячем положении. Кроме того, фасад храма украсили растительным орнаментом. С противоположной стороны храма калаши установили пять больших фигур, поддерживавших кровлю. Это были стражи Амы — человекоподобные чудовища.

Вифисария узнавали и с почтением приветствовали. Что и немудрено — деревню калашей он навещал часто, минимум два раза в год. К тому же у него на груди висела на золотой цепи калачакра — диск, символизирующий власть над временем. Этот священный атрибут магов был хорошо известен далеко за пределами Индии и Нуристана.

Маг поднялся по крутой лестнице на самую вершину горы. Там в небольшой, но густой рощице находилось жилище Гатаспы. Внешне оно мало чем отличалось от хижин калашей; разве что было значительно больших размеров и имело двускатную крышу с коньками. Однако внутри Гатаспа оборудовал для себя весьма уютное гнездышко.

В отличие от мага брауи, он не пускал никого из калашей к себе даже на порог (что и неудивительно; они и сами не отличались гостеприимством, так как общались друг с другом каждый день или в храме А мы, или в джештаке), поэтому жители селения пребывали в полной уверенности, что Гатаспа — такой же аскет, как и они сами. Тем более что на людях он появлялся в рубище, достойном какого-нибудь малопочтенного собирателя кизяка, употребляемого в сушеном виде в качестве топлива (с дровами в горах дело обстояло худо).

Гатаспа появился на пороге, едва Вифисарий взялся за большое кольцо, которым следовало стучать в дверь; оно крепилось к дверному полотну на петле.

— Приветствую тебя, собрат! — с радостью воскликнул Гатаспа и они обнялись.

Маг калашей внешне казался моложе Вифисария, однако его зеленые глаза были глазами человека мудрого, много повидавшего и пережившего мужа, но никак не юноши, которому исполнилось самое большее — двадцать пять лет. На груди у него висела мандала* — в золотое кольцо внешнего круга был вписан квадрат из тщательно отполированного хризопраса*, а внутренний круг, наложенный на квадрат, представлял собой сложную сетчатую структуру, которая несла какие-то тайные символы. И кольцо, и сетку внутреннего круга искусный мастер-ювелир выполнил из какого-то металла, который периодически менял цвет — от светлого до темного.

Гатаспа был черноволос и смуглолиц. Но эта смуглость больше происходила от загара, нежели от природы — Гатаспа много времени проводил в своей роще, на свежем воздухе. В ней росли деревья, которые на высокогорье обычно не встречаются. Но Гатаспа был большим энтузиастом лесного дела, и его саженцы не боялись ни больших морозов, ни изнуряющей летней жары.

— Ты ждал меня… — не спросил, а скорее констатировал Вифисарий.

— А я заглянул в свой шар. Посмотри сам.

Он подвел Вифисария к столу, где на нефритовой подставке лежал хрустальный шар размером с голову ребенка. В его глубине мелькали какие-то бесформенные тени и образы, а в самом центре сферы светилась яркая искорка.

— Это твои эманации*, — сказал Гатаспа. — Они у тебя очень сильные. Я узнал, что ты отправился путешествовать еще вчера и все это время следил за твоим передвижением. Что привело тебя ко мне? Ведь ты бил ноги по горным тропам не ради удовольствия выпить вместе со мной абрикосовой наливки.

— Нет, не ради такого удовольствия… хотя должен сказать, что твоя наливка выше всяких похвал. Я не только соскучился по тебе. Сбылось долгожданное пророчество Даниила*. Истек назначенный им срок в «семьдесят седьмин». В мир пришел Саошиант*. А нам прислана Благая Весть. Пора в путь.

— Ты не ошибаешься? — недоверчиво спросил Гатаспа.

— Вот мое доказательство…

С этими словами маг брауи открыл футляр и показал Гатаспе наконечник копья.

— Он выкован из небесного металла, — объяснил Вифисарий. — Кусок железа упал возле поселения брауи. Признаюсь, я знал, что так будет. Я вычислил траекторию движения обломка звезды, вот только не смог точно определить место его падения. Но Высшие Сферы все устроили, как должно. Их мудрость и способность управлять случайностями безгранична.

Гатаспа сначала обрадовался и вознес краткую молитву прародительнице Аме, а затем вдруг нахмурился. Возможно, ему передалось настроение Вифисария, который был мрачнее грозовой тучи.

— Мы не в силах изменить судьбу человека, — сказал, словно извиняясь, Гатаспа. — Так предначертано…

— И так будет, — закончил его мысль Вифисарий и тяжело вздохнул.

Они немного помолчали, каждый со своими мыслями, а затем Гатаспа сказал:

— Располагайся. И смой с себя дорожную пыль, пока я накрою стол.

Вифисарий молча кивнул и направился в отведенные для него покои.

Жилище Гатаспы было сплошь деревянным. Но если его наружная обшивка представляла собой разносортные, потемневшие от времени бревна, большей частью тонкие и кривые, то внутри стены буквально светились от вощеного дерева ценных пород. В просторной комнате приемов, уставленной красивой мягкой мебелью, был сооружен большой камин с мраморной полкой, на которой стояли вырезанные искусными резчиками из слоновых бивней и нефрита фигурки богов разных времен и народов. Божков оказалось так много, что Вифисарий даже не смог их сосчитать.

Ванную комнату Гатаспа обустроил как римские термы. Он отделал ее белым мрамором и в ней находилось два бассейна. Каждый из них имел длину в полтора дхануша*, ширину не менее трех хаста* и глубину полтора хаста. В одном бассейне была горячая вода, а в другом — холодная.

Погрузившись в бассейн с горячей водой, Вифисарий от наслаждения даже застонал. И мысленно поклялся (в который раз!), что, возвратившись домой, сделает себе точно такую же ванную комнату. Из-за постоянных бдений в обсерватории, хозяйственными делами заниматься ему было недосуг, поэтому Вифисарий мылся так, как и все мужчины-брауи — летом и осенью под водопадом, а когда вода замерзала, то в примитивной деревянной ванне, куда его крупное тело едва помещалось.



Окунувшись с головой в бассейн с ледяной водой и почувствовав после этого большой прилив энергии и сил, маг надел легкую тунику из хлопка и присоединился к Гатаспе, который уже ждал его за накрытым столом. Нужно сказать, что Вифисарий удивился и даже немного обиделся, когда увидел, что находится на столе — всего лишь кувшин с виноградным вином и легкая закуска в виде орехов и медовых пряников. Неужто у Гатаспы не нашлось ничего посущественней для изрядно проголодавшегося друга?

Наблюдавший за его реакцией Гатаспа весело рассмеялся и сказал:

— Жадность не относится к числу моих пороков. Ты должен бы это знать. Сегодня у калашей праздник начала посева — Йоши, посвященный богу зерновых культур Махандеу, и мы просто обязаны на нем присутствовать. Они будут сильно обижены, если мы не отведаем всех их яств. Поэтому не будем нагружать желудок, а просто выпьем за нашу встречу, чтобы нагулять еще больший аппетит…

Праздничные столы калашей и впрямь ломились от еды — овощи, фрукты в медовой патоке, орехи, мед, козий сыр, лепешки разных видов, пряники, вяленая баранина, похлебка из горных куропаток, кровяные колбаски… Но главным блюдом были запеченные на костре козы. Их зашитые животы обычно наполняли ароматическими травами, и у Вифисария даже слюнки потекли, когда до его обоняния дошли удивительно вкусные запахи жареного мяса.

Увы, из спиртного на столах присутствовал лишь абрикосовый самогон. Он оказался таким крепким, что даже слезу вышибал. Вифисарий, привыкший к хорошим виноградным винам, захмелел очень быстро, и не приди к нему на помощь Гатаспа, который дал ему выпить какой-то порошок, мигом прогнавший хмель из головы, мага из-за стола вынесли бы на руках, что среди калашей считалось позором.

Пока мужчины предавались возлияниям, девушки танцевали. Под мелодичные звуки дудок, флейт и тихий рокот барабанов они пели ритмичную песню и кружились небольшими группами, положив друг другу руки на плечи.

Девушки и женщины были одеты в черные платья, украшенные понизу, на рукавах и на плечах яркой вышивкой нитками и ракушками. На головах у них красовались круглые шапочки, сделанные из разноцветных деревянных шариков. Сзади к шапочкам крепились широкие пестрые ленты, а спереди — крохотные бубенчики, которые звенели при каждом шаге. Из украшений девушки носили бусы из тех же деревянных шариков и бубенчиков, а также ожерелья из монет, большей частью бронзовых.

Когда музыка стихала, седобородый старик с длинной резной палкой в руках начинал что-то рассказывать собравшимся мерным, заунывным голосом. Это был сказитель. Он рассказывал участникам праздника легенды из жизни калашей.

Танцы проходили почти в полной темноте. Место для танцев (действо из-за теплых весенних дней происходило не в помещении, а на самой площади) лишь немного подсвечивалось пламенем костров. Танцы продолжались всю ночь. Ближе к утру к девушкам присоединились и юноши. Окончания праздника маги дожидаться не стали, ушли, когда забрезжил рассвет.

Они спали до обеда. Когда Вифисарий проснулся, в голове у него гудели шмели. В отличие от него, Гатаспа выглядел свежим, словно росток первого весеннего цветка. Он приготовил гостю холодный пенящийся напиток, после которого маг брауи значительно повеселел и почувствовал прилив сил.

— Что это? — спросил он с интересом.

— Перебродивший сок белокорого северного дерева. В моей роще есть несколько таких деревьев. Я насобирал целую амфору сока. Весна для этого — самое время.

— Возьму себе на заметку… — Вифисарий тряхнул головой, приводя беспорядочные мысли в надлежащее состояние, и продолжил: — Готовься к дальнему путешествию. Мы отправляемся к Мелхиседеку.

— Где он сейчас?

— По моим сведениям, в Вавилоне.

— Что он там делает? — удивился Гатаспа. — Ведь от прежнего Вавилона с его храмами, библиотеками и обсерваториями остались лишь одни развалины. Да и те разбирают по кирпичику.

— Ну, не совсем так… Кое-что все же осталось. То, что нужно магу такого высокого ранга, как Мелхиседек. Только не спрашивай, что именно. В такие дела он не посвящает никого, даже самых близких ему людей.

— Много ли осталось у него близких… — проворчал Гатаспа.

— Думаю, что не очень. А скорее их вовсе нет. Мелхиседек уже прожил дольше всех самых старых магов. И пока еще не думает отправляться в Высшие Сферы. Ладно, пусть его… Речь пока не о том. Ты подготовил свои дары?

— А как же. Смотри… — Гатаспа поднял крышку резного сундука, достал оттуда красивую кипарисовую шкатулку с чеканной серебряной окантовкой и открыл ее.

Шкатулка была заполнена каплевидными кусками отборного — «росного» — ладана*, розоватого на цвет.

— Теперь твой черед хвалиться, — сказал он, закрывая шкатулку.

Вифисарий сумрачно кивнул и достал из своей дорожной сумки бамбуковый футляр с мягкой обивкой, а в нем широкогорлый сосуд из дорогого и прочного египетского стекла, закрытый притертой пробкой; размерами и формой он походил на небольшую дыню. Верхняя часть пробки представляла собой золотую печать с изображением летящего голубя. Через зеленоватое стекло хорошо просматривались красно-коричневые кусочки мирры*, заполнившие сосуд почти доверху.

— Мирра из страны Нуб*, — сказал Вифисарий. — Самая лучшая.

— Да-а… — Гатаспа тяжело вздохнул. — Путешествие наше радостным не назовешь… несмотря на рождение Спасителя.

— Так решил синклит Посвященных, — строго сказал Вифисарий.

— И нам осталось только подчиниться…

— Совершенно верно. Что ж, к дальней дороге почти все готово…

— Почти?..

— Для наконечника копья нужно отменное древко.

— Ну, это несложная задача. Калаши — великолепные резчики по дереву. А уж древки для копий и дротиков у них получаются одно загляденье. Для этой цели, думаю, нужно взять тонкий ствол мезуа*. У калашей есть запас хорошо высушенных прямых жердей.

— Что ж, тогда за работу…

* * *

Вифисарий с болью в душе смотрел с вершины невысокого холма на Вавилон. Что случилось с самым красивым из городов, которые ему довелось увидеть за долгие годы своей жизни?! Просторный царский дворец с золоченой крышей разрушен, от окружавшей город стены остались лишь отдельные участки, многие трех- и четырехэтажные дома стоят без крыш и с пустыми глазницами окон, глубокий ров с водой, окружавший Вавилон, пересох, обмелел и превратился в свалку отходов и нечистот…

Когда-то город имел восемь ворот, которые назывались именами богов: ворота богини Иштар, бога луны Сина, ворота Мардука, ворота бога земли Энлиля, ворота бога солнца Шамаша, ворота бога грозы и бури Адада, а также ворота Лугалгирра и Ураш. Теперь на их месте зияли лишь проемы.

Более-менее сохранилось только святилище покровителя Вавилона, бога Мардука, с медными вратами, семиэтажная пирамида-зиккурат Этеменанки*, на вершине которой находился храм, и ворота богини Иштар, облицованные синей плиткой с перемежавшимися рядами сиррушей* и быков. Через ворота и коридор, стены которого украшала плитка с изображениями львов, проходил Путь Процессий. Во время празднования нового года по Пути Процессий к зиккурату Этеменанки проносили статуи богов.

Нынче коридор Пути Процессий изрядно обветшал, плитка местами осыпалась, о храме, венчавшем зиккурат, напоминали лишь две колонны, а каменная лестница, ведшая наверх, напоминала щербатый рот древней старухи. Да и возвышенность, на которой стояли Вифисарий и Гатаспа, в свое время была одной из сторожевых башен; когда-то в ней располагалась таможенная стража. Теперь от башни осталось лишь крошево из сырцового кирпича, образовавшее холм, уже поросший чахлой травой.

— И где нам искать Мелхиседека? — спросил Гатаспа и чихнул; тонкая въедливая пыль хрустела на зубах, набилась в нос.

— Язык до Рима доведет, — ответил Вифисарий и тяжело вздохнул: о время, как ты беспощадно!

Им повезло. На одной из улиц Вавилона они буквально столкнулись с магом низкого ранга по имени Артабан. В отличие от Вифисария и Гатаспы, лошади которых были измождены длинной и тяжелой дорогой, вороной жеребец Артабана так и порывался пойти с места в галоп. Но повод держала крепкая рука. На вид рослому, черноволосому Артабану было не более сорока лет. Он был мускулист, жилист, а его большие черные глаза, в которых светился незаурядный ум, поражали своим ярким блеском.

Артабан очень обрадовался встрече и выразил желание лично провести путешественников к Мелхиседеку.

— Он находится в Борсиппе*, в храме Семи Сфер, — сказал Артабан, осаживая танцевавшего от нетерпения коня. — Только, я думаю, вам нужно немного отдохнуть, подкрепиться и переменить лошадей. Бедные животные совсем измучились.

— С отдыхом можно повременить, поедим на ходу, а вот по поводу лошадей ты прав, — ответил Вифисарий. — Но где это можно сделать? Раньше в Вавилоне при почтовых службах находились постоялые дворы, где путнику предлагали не только ночлег и еду, но и свежих лошадей. Но теперь, насколько мне известно, таких услуг и в помине нет.

— Доверьтесь мне, — сказал, улыбнувшись, Артабан. — У меня много знакомых среди торговцев лошадьми. Мы обменяем ваших коней на других с небольшой доплатой. Всего лишь.

— Ну, если так…

* * *

По сравнению с Вавилоном, Борсиппа стал совсем уж затрапезным городишком, больше похожим на селение. От крепостных стен остались лишь валы, храм бога Эзида — «Дом вечности» — сильно обветшал, и его стены были сплошь в проплешинах от обвалившейся облицовочной плитки, а верхние башни зиккурата Эуриминанки — «Дома семи владык земли и неба» — будто срезало ножом.

Единственным достоинством Борсиппы (с точки зрения Мелхиседека) был высокий холм неподалеку от бывших городских стен и то, что сезон пыльных бурь каким-то чудом не касался города, и небо над ним почти всегда было безоблачным, а воздух чистым. На холме стоял храм Семи Сфер. Впрочем, храмом его считали лишь простолюдины. Правители и жрецы Вавилона знали храм как великолепно оборудованную обсерваторию. Семь облицованных голубой и синей плиткой шарообразных куполов виделись издалека. Общий упадок некогда могучего государства почти не коснулся храма Семи Сфер, потому что за ним надзирали Посвященные — маги высшего разряда, имевшие большой авторитет и огромные возможности.

Если на подъезде к Вавилону магам еще встречались отряды всадников, повозки и путники, то дорога к Борсиппе была практически пустынной. Может, этому способствовал неимоверный летний зной; погонщики верблюдов старались водить караваны по ночам, когда становилось прохладно. Лишь старик-пастух с внуком гнал на выпас небольшое стадо коз, да тощий, иссушенный тяжелой работой крестьянин ехал на таком же несчастном с виду осле, кемаря на ходу.

В храме стояла удивительная тишина. Казалось, время замедлило здесь свой бег и застыло, заключенное в толстые белые колонны, поддерживавшие высокий потолок. В храме Семи Сфер и впрямь молились, но на первом этаже. Второй этаж отдали во владение магам и астрологам (что, собственно говоря, одно и то же).

Жрец в длинном балахоне с колпаком на голове, неприкаянно мыкавшийся возле жертвенника в ожидании жертвователей (конечно же, богатых; по крайней мере, об этом он мечтал), оживился, когда в храме появились маги. Но, заметив на груди предполагаемых паломников золотые диски, удостоверявшие их принадлежность к сословию Посвященных, сразу же поскучнел и склонил голову в глубоком поклоне. На вопрос Вифисария, где находится Мелхиседек, жрец молча указал на одну из семи лестниц, которые вели в главный купол.

Сидя у стола с мраморной столешницей, Мелхиседек что-то быстро писал и черкал на длинном пергаментном свитке. По тому, как он часто использовал абак*, можно было понять, что маг ведет какие-то вычисления. Иногда Мелхиседек обращался к другому счетному приспособлению, представлявшему собой довольно сложный механизм с зубчатыми колесиками, циферблатами и стрелками. Он так увлекся работой, что не обратил ни малейшего внимания на своих гостей. Мелхиседек отстранился от всего земного, он был в другом измерении, поэтому в данный момент люди для него просто не существовали.

Вифисарий с интересом присмотрелся к механизму. Маг знал о его существовании, ему было ведомо, как он работает и устройство, но видеть еще не доводилось. Он был очень дорог и существовал всего в трех экземплярах. Их изготовил сам великий Ктесибий*. Другим механикам это оказалось не под силу.

Передние циферблаты механизма показывали знаки зодиака и дни года. Задав нужную дату с помощью рукояти, человек получал массу полезных астрономических сведений. Показания о положении небесных тел считывались на передней и задней стенках коробки (она была размером с большой кирпич), а черно-белый шарик демонстрировал соответствующую фазу Луны.

Циферблаты механизма показывали положение планет относительно звезд, даты солнечных и лунных затмений, а также даты Олимпийских игр. Один из циферблатов на задней стенке отображал сарос — цикл продолжительностью 18 с небольшим лет (223 лунных месяца), в течение которого затмения Луны и Солнца повторяются в одном и том же порядке. Второй спиральный циферблат соответствовал Метонову лунному циклу длительностью чуть более 19 лет (235 лунных месяцев). Кроме того, механизм мог выполнять арифметические действия сложения, вычитания и деления.

Но основной достопримечательностью в главном, самом большом, куполе храма Семи Сфер являлось сложное сооружение, в основном состоявшее из зеркал и больших линз, сделанных из хрусталя и стекла и заключенных в бронзовую трубу. С его помощью Мелхиседек разглядывал звезды и планеты. (Вифисарий тоже имел подобный прибор, но меньших размеров и слабее.) Строители храма прорезали в куполе несколько закрывавшихся заслонками вертикальных щелей, через которые можно было наблюдать за звездным небом.

Наконец Мелхиседек оторвался от расчетов, посмотрел на магов с каким-то отрешенным выражением на своем благообразном лице и сказал:

— А, вы уже прибыли… Быстро. Я ждал вас завтра или послезавтра.

— Приветствуем тебя, о мудрейший! — за всех сказал Вифисарий и маги застыли в глубоком поклоне.

— Будет вам церемонии разводить… — Мелхиседек потер ладонями уставшие глаза. — Главное — дело.

Внешне Мелхиседек выглядел глубоким стариком — длинная седая борода, почти белые волосы, глубокие морщины на лице, несколько замедленные движения, на коже темные старческие пятнышки… И тем не менее в его фигуре чувствовалась странная для его возраста мощь. Странная для непосвященных. Вифисарий хорошо знал напиток, которым старый маг поддерживал свои силы. Он и сам его употреблял. Напиток обновлял организм, добавлял энергии и продлевал годы жизни.

В отличие от Вифисария и Гатаспы, Мелхиседек был белокожим, хотя по его загорелому лицу это не было видно — он чересчур много времени провел на Востоке. Даже Посвященные Главного Круга не ведали, где и когда он родился. Вифисарий знал лишь то, что Мелхиседек прибыл на Восток из Энетии*. Эта таинственная земля, где, как говорят, большую часть года царят мрак и холод, всегда вызывала интерес у восточных магов, но никто из них не отваживался совершить путешествие в Энетию. Поэтому личность Мелхиседека вызывала у них почтение и даже священный трепет; даже в глазах магов он казался почти полубогом, а что тогда говорить о простых людях.

Впрочем, и происхождение остальных магов чаще всего являлось тайной за семью печатями. И Вифисарий, и Гатаспа родились не в горах Гиндукуша. Они оказались там даже не по своей воле. Так решил главный синклит Посвященных.

— Оставь нас, — сказал Мелхиседек, обращаясь к Артабану.

Артабан не смог скрыть разочарования, но подчинился беспрекословно; его статус не позволял ему присутствовать на тайном совещании магов столь высокого ранга. Когда он удалился, Мелхиседек сказал:

— Покажите…

Вифисарий развернул длинный сверток и перед глазами старого мага предстало великолепное копье с подтоком — нижней оковкой древка. Мелхиседек осторожно провел пальцем по лезвию наконечника и молвил с благоговением:

— Звездный металл…

— Именно так, мудрейший, — ответил Вифисарий. — Посланец небес, как ты предсказывал, прибыл вовремя.

— Что ж, теперь нас ничто не держит. Будем собираться в дальний путь. Дело у нас очень важное, поэтому нам нужно достойное сопровождение. Об этом позаботится Артабан, коль уж ему стало известно о вашем прибытии.

— Когда пойдем?

— Как только Муштари* и Кейван* в очередной раз сойдутся вместе в созвездии Рыб, нам будет подан знак свыше. Что он собой представляет, я пока не знаю. Но мы должны быть готовы отправиться в дорогу в любой момент.

— Куда будем держать путь?

— Тут и гадать нечего. Созвездие Рыб — символ Иудеи. Кейван олицетворяет народ Израилев, а Муштари — повелителя. Но где точно находится младенец Саошиант, будущий Царь Царей, нам придется выяснить на месте.

— Царю Ироду, который сейчас правит в Иудее, может не понравиться наше появление в пределах его государства, — осторожно заметил Гатаспа. — И потом, к магам первосвященники иудеев относятся весьма предвзято…

— Так оно и случится, — нахмурился Мелхиседек. — Но у нас будет время избежать злой участи. А теперь я хочу показать вам свой дар… — С этими словами старый маг нажал на какой-то рычажок, и в тумбе стола открылась потайная дверка.

Мелхиседек достал из тайника золотую чашу божественной красоты. Ювелир покрыл ее чеканными изображениями людей и животных, которые как бы составляли единую процессию. А понизу и поверху чаши шел растительный орнамент. Неведомый чеканщик был великим мастером. Миниатюрные изображения людей были настолько близки к оригиналам, что хорошо просматривались не только лица, но даже волосы и детали одежды.

— Потрясающе! — выдохнул восхищенный Вифисарий.

— Золотой песок для изготовления чаши добыт из заброшенных копей царя Соломона, — сказал Мелхиседек. — Я совершил туда путешествие два года назад, хотя, должен вам сказать, места там дикие, местные племена свирепые, и мне пришлось очень нелегко.

Гатаспа, который втайне считал свое путешествие от гор Гиндукуша к Вавилону едва не эпическим подвигом, смутился и мысленно преклонился перед Мелхиседеком; в его-то годы — и такие трудности…

* * *

Авл Кассий, декурион* одного из восточных римских легионов, тоскливо смотрел на пыльный караванный шлях, который вел на север, в Сирию. Вместе с такими же ветеранами, как и сам, Авл Кассий охранял таможенный пост на границе Иудеи. С некоторых пор доходная служба на таможне превратилась в настоящую муку. Царь Иудеи, бесноватый Ирод, который убил свою жену Мариамму и сыновей Александра и Аристобула, своими дикими выходками почти отвадил караваны иноземных купцов от рынков страны. И теперь по караванному пути в основном передвигались всадники сирийской алы*, гонцы прокуратора Иудеи наместника Сирии Сульпиция Квириния или легата* Квинтилия Вара, легион которого сражался в горах Малой Азии с восставшими варварскими племенами.

Авл Кассий был зол на весь мир. Он клял и свою судьбу, и своего предка Спурия Кассия Висцелина. Это он виноват в том, что Авл Кассий — всего лишь декурион, а не легат, например, хотя боевых заслуг у него больше, чем нужно, а его род не менее знаменит, чем род Квинтилия Вара, который принадлежал к обедневшей и малозначительной ветви патрицианского рода.

Древний и знатный род Кассиев когда-то тоже был патрицианским. Но Спурий Кассий Висцелин, трижды становившийся консулом в первые годы республики, предложил земельный закон в пользу плебеев. За это его как изменника сбросили с Тарпейской скалы Капитолия, названной так по имени Тарпеи, дочери коменданта Капитолийской крепости, открывшей ворота осаждавшему Рим сабинскому вождю Титу Тацию. (Убитая теми же сабинами Тарпея похоронена над юго-западным обрывом Капитолийского холма, а место ее захоронения стало местом, откуда сбрасывали всех изменников.) После этого род Кассиев стал считаться плебейским, и его представители не могли рассчитывать на высокую должность.

Неожиданно вдали показалось пыльное облако, и вскоре к таможенному посту приблизилась отряд вооруженных всадников на верблюдах. «Караван бедуинов…», — понял Авл Кассий и решительно преградил им дорогу. Позади него в спешном порядке занимали позиции легионеры, держа оружие наготове и алчно поглядывая на переметные сумы путников.

— Куда едем, что везем? — достаточно вежливо спросил Авл Кассий, поприветствовав путешественников характерным воинским жестом, — поднятой вверх на уровень плеча левой рукой, сжатой в кулак, — за долгие годы вошедшим в плоть и кровь старого служаки.

Его вежливость происходила вовсе не от хорошего воспитания или строгих служебных установлений, требующих обходительности с иноземцами, тем более купеческого сословия. Впереди отряда находились три весьма колоритные личности в богатых одеждах: седобородый старец и двое мужчин средних лет. От них исходила какая-то странная сила, которая заставила декуриона унять свое рвение; некоторые легионеры даже рты открыли от изумления — таким паинькой обычно грубого и жесткого Авла Кассия они видели впервые.

— Мы направляемся к царю Иудеи Ироду Великому с посольством, — приветливо улыбаясь, сказал седобородый старец.

Авл Кассий мгновенно сник — надежда на щедрую мзду растаяла на глазах. Караваны послов не подлежали таможенному досмотру и с них не бралась пошлина. И тут случилось невероятное: старец полез в свои одежды, достал оттуда увесистый мешочек с деньгами и точным движением послал его с высоты седла прямо в руки декуриона, который поймал его одним движением — как кот зазевавшуюся мышь. Послышался характерный звон, и в голове декуриона мелькнула совсем уж бредовая мысль: «Неужели золото?!»

— Прими от чистого сердца, — сказал старец. — Из уважения к нелегкой солдатской службе. Разделите между собой поровну. А это… — тут он щелкнул пальцами, и в его руках, словно по мановению волшебной палочки, появилось великолепное копье. — Это лично тебе, декурион. Достойное оружие — достойному воину.

Уже и легионеры разделили и пересыпали в свои кошельки нечаянный и щедрый дар богов — золотые ауреусы*, и караван странных послов давно исчез вдали, а Авл Кассий никак не мог налюбоваться драгоценным подарком. Декурион знал толк в оружии, поэтому сразу оценил, сколько оно может стоить. Оценил — и почувствовал, как сильно забилось сердце; за это копье пришлось бы отдать оружейному мастеру почти все деньги, причитавшиеся ему за год беспорочной службы! И невольно похолодел — с какой стати ему выпала такая удача?

Авл Кассий невольно обратил свой взор к небу и увидел, как высоко вверху распластал свои крылья большой орел. Казалось, что вот-вот он спикирует вниз, на таможенный пост, и прежде не ведавший страха декурион непонятно почему инстинктивно втянул голову в плечи.

А в это время возглавляющий караван Мелхиседек, переглянувшись с Вифисарием и Гатаспой, загадочно изрек:

— Так предначертано, так тому и быть…

* * *

Дворец царя Ирода находился на западной окраине Ершалаима, в Верхнем городе. Это место господствовало над западным отрогом и отсюда посылались световые сигналы во все другие крепости Иудеи. Дворец окружала высокая стена. Северо-западная и западная ее стороны являлись продолжением городской стены и имели три башни, носившие имена Гиппия, погибшего в бою друга юности Ирода, Фасаила, покойного брата царя, и Мариаммы, бывшей жены царя.

Возле башни Гиппия находился водоем для хранения дождевой воды, а за ним двухэтажное здание, увенчанное парапетом с бойницами. Нижний этаж башни Фасаила имел крытую галерею, а на втором этаже находилась купальня и изысканные апартаменты. Башня была настолько великолепной, что выглядела как знаменитый Фаросский маяк в Александрии. Башню Мариаммы построили меньших размеров, но она была пышнее и разнообразнее обставлена.

Южнее башен находился главный дворец с двумя большими покоями, названными в честь Августа и Марка Агриппы. Кроме покоев имелось множество других помещений; некоторые их них были настолько велики, что в них укладывали спать до сотни гостей. Искусные мастера инкрустировали стены дворца редкими дорогими видами мрамора, а потолочные балки, необычно большой ширины и богато украшенные, изготовили из ценного ливанского кедра. Множество изысканных картин и скульптур радовали глаз, а все вещи домашнего обихода ювелиры изготовили из золота и серебра.

Снаружи дворца шел ряд галерей, украшенных колоннами с прекрасной резьбой. Их окружали зеленые лужайки и рощицы, которые орошались из глубоких каналов и прудов; вода в них освежалась и пополнялась каскадом бронзовых фонтанов.

Выше водоемов располагались голубятни. Голуби играли роль курьеров и представляли важную часть Иродовой системы связи. Царь унаследовал эту практику от идумейского города Мариссы, где до разрушения его парфянами голубей во множестве разводили как священных птиц в пещерах в честь Атаргатис-Танит, языческой богини, отождествлявшейся с Афродитой.

Начальник тайной стражи царя Ирода Великого, арамей* Халафта, дожидался повелителя в галерее. Струйка воды из большой серебряной клепсидры*, богато украшенной чеканным орнаментом, уже передвинула стрелку отсчета времени на два деления, а царь все не выходил из подземного мавзолея, где в хрустальном саркофаге лежала его любимая жена, Мариамма I, которую убили по приказанию самого Ирода — из ревности.

Безмолвным телохранителям царя, которые застыли, как статуи, у входа в мавзолей, и начальнику тайной стражи достаточно отчетливо слышались слегка приглушенные толстой дубовой дверью вопли и горестные стенания Ирода, но они делали вид, что глухи и немы.

После того как слуги убили Мариамму, царь опомнился, но еще никто не возвращался из царства мертвых. Тогда он приказал забальзамировать жену. Ее поместили в прозрачный саркофаг, залили светло-янтарным падевым* медом, который никогда не засахаривается, и теперь Мариамма выглядела не мертвой, а просто уснувшей. Когда Ироду становилось совсем плохо (особенно в жаркие летние месяцы), он спускался в мавзолей (чаще всего по ночам), где всегда царила прохлада, и часами рыдал над гробом жены, жалуясь ей и на подчиненных, и на беспутных сыновей, и на свою горькую судьбу, и на богов, которые наказали его многими болячками.

Семейные несчастья до того омрачили жизнь Ирода, что он уже ни в чем не находил себе отрады. Его помраченный дух повлек развитие разных болезней. Помимо лихорадки, по всей поверхности кожи Ирод испытывал невыносимый зуд, ноги сильно отекали, в желудке развивалась язва, а в кишках временами начинались ужасные боли. Кроме того, царя мучила одышка и болезненные судороги в мышцах.

Наконец дверь отворилась, и Ирод, измученный ночным бдением у гроба бывшей жены, вышел в галерею. Он сразу же обратил свой взгляд на склонившегося перед ним в низком поклоне начальника тайной стражи и бесцветным усталым голосом сказал:

— Знаю, знаю… Знаю, что в очередной раз ты принес плохие вести. Опять моя сестричка Саломея плетет сеть интриг. А сынок Антипатр поносит меня на всех углах и готовится всыпать отраву в мой кубок с вином. Надеются меня извести, лишить трона… Антипатр сейчас в Риме, императора Августа обихаживает, напраслины на меня возводит… это мне известно. Ничего, мы и до Рима доберемся, он нигде от меня не спрячется… Что, что там еще у тебя?! — вдруг вскричал Ирод пронзительным голосом. — Говори, не молчи!

— Странные слухи поползли по Ершалаиму… — осторожно начал Халафта. — Будто бы свершилось древнее пророчество и в Иудее родился Машиах*…

— Очередная утка! — фыркнул Ирод. — Сколько их было… Один мудрец сказал: «Если ты держишь в руке саженец и тебе говорят, что пришел Машиах, сначала посади саженец, а потом иди встречать Машиаха». Мне уже доложил об этом первосвященник Симон. Его шпионы получше твоих… — Под жестким взглядом Ирода начальник тайной стражи опустил глаза. — Третьего дня я собирал Синедрион* и книжников и спрашивал их, родился ли Машиах, а если да, то где. И что они ответили? Как всегда, напустили туману: «Когда это произойдет, никому неизвестно, но если ОН родится, то в Вифлееме Иудейском». «Почему вы так думаете?», — спросил я. «А потому, — говорят, — что так написано у пророка Михея». Написано у пророка — и все тут! Этих пророчеств не счесть. И ни одно пока не сбылось.

— Да, это так, повелитель. Однако на сей раз все гораздо достоверней и серьезней. В Ершалаим пришли три персидских жреца…

— О боги! — воскликнул Ирод с иронией. — Эка невидаль — персы. Им тут словно медом намазано. Как пришли, так и уйдут. Накупят мирры и ладана, — у них там с благовониями всегда сложно — да ярких тканей восточных на свои халаты и отправятся восвояси.

— Дело в том, что, во-первых, ведут они себя странно. Не похоже, что приехали скупиться. Мои шпионы доносят, что персы спрашивают у торговцев, где им можно лицезреть недавно родившегося царя иудейского.

— Царя? — Взгляд Ирода потяжелел. — Так и сказали? Интересно… А во-вторых?

— Во-вторых, никакие они не жрецы. Это маги высокого ранга.

Ирод совсем помрачнел.

— Откуда это тебе стало известно? — спросил он начальника тайной стражи.

— Один из моих людей, купец, узнал старшего из волхвов. Ему приходилось бывать в Вавилоне.

— Маги… — Ирод нервно щелкнул пальцами. — Маги! В Ершалаиме только персидских магов и не хватало. Отдай их Синедриону. Старейшины терпеть не могут магов. Но пусть сначала палачи Синедриона как следует поспрашивают этих персов, какого царя они ищут (лично я думаю, что это очередная блажь книжников, только персидских), а затем пусть распнут их или бросят в яму с голодными псами. Дабы неповадно было другим смущать народ разными сказками.

— Прости меня, повелитель, но все не так просто… Старший из магов — сам Мелхиседек.

— Что-о?! — Ирод побледнел.

У него вдруг сильно зачесалось все тело и он начал извиваться в своих одеждах, словно змея, которая сбрасывает старую кожу. Он хорошо знал, КТО такой Мелхиседек и какой авторитет у этого мага не только на Востоке, но даже в самом Риме. Если в Иудее с ним что-нибудь случится, то Ироду придется отвечать за это перед самим императором Августом. Это не шутки. Так можно и головы не сносить.

— Мелхиседек… — Царь собрал всю свою волю в кулак и заставил себя не думать про нестерпимый зуд, буквально сводивший его с ума. — Если это так, то здесь Синедрион бессилен. Он не по зубам нашим старейшинам. Они не осмелятся не то что его осудить, но даже заточить. Старейшины и книжники уверены, что Мелхиседек — священник Бога Всевышнего.

Халафта молча кивнул, соглашаясь с царем. А затем сказал, осторожно подбирая слова:

— Но Мелхиседека можно использовать в наших целях…

— Как?

— Вам нужно устроить магам тайную аудиенцию — зачем лишние глаза и уши в таком, прямо скажем, непростом деле и попросить их, чтобы они нашли младенца Машиаха, благо нам известно, что он родился в Вифлееме (если верить Синедриону). Вы скажете, что хотите поклониться будущему царю иудейскому… — При этих словах лицо Ирода исказилось злобой, он хотел что-то сказать, но начальник тайной стражи опередил его и закончил свою мысль скороговоркой: — Законы магов высшего посвящения (а Мелхиседек как раз и относится к избранным) запрещают им лгать, и если они отыщут младенца, то они обязаны будут сказать вам правду. А затем… — Халафта коварно улыбнулся. — Мало ли что может случиться с магами на обратном пути в Персию. Времена нынче беспокойные. Разбойников много развелось, и опять-таки варвары восстали… До сих пор войска легата Квинтилия Вара ничего не могут с ними поделать.

Ирод немного успокоился, даже улыбнулся (правда, улыбка вышла несколько кривоватой), и ответил:

— Если все случится, как ты задумал, моя благодарность за твою верную службу превзойдет все твои ожидания…

Маги покинули дворец Ирода только к утру. Они не чаяли сносить головы, когда царская стража подняла их среди ночи и под конвоем повела неизвестно куда. Потом выяснилось, что стражники и сами не знали, кого и к кому ведут.

Но все обошлось. На удивление, Ирод был сама любезность. Он рассыпался в комплиментах по адресу гостей, угощал их изысканными яствами, расспрашивал о пути в Иудею, о жизни в Вавилоне… А под конец аудиенции, изобразив священный трепет, спросил, правда ли, что родился царь иудейский? На что Мелхиседек бестрепетно ответил:

— Да, великий царь, это так. Родился Саошинта, Царь Царей.

— Когда это случилось?

Взгляд Ирода был, как у волка, попавшего в западню.

— В прошлом году, в месяце тевет*, — сказал Мелхиседек.

— Как вы это определили?

— В созвездии Рака есть две звездочки, называемые Ослятами, а среди них маленькое облако, которое называют Яслями. Когда родился Саошианта (или Машиах, как величают Спасителя в Иудее), Ясли так ярко засияли на небосклоне, что их можно видеть даже невооруженным глазом.

— Я преклоняюсь перед мудростью звездочетов, — сказал Ирод. — Что ж, и мы можем внести свою лепту в столь значимое событие. Вы спрашивали жителей Ершалаима, где, в каком месте можно найти новорожденного царя иудейского. Так знайте же, это случилось в Вифлееме. К сожалению, нам неизвестно, в какой семье родился Машиах. Поэтому я надеюсь, что вы со своими великими познаниями сможете быстро найти его, дабы я тоже мог поклониться будущему Царю Царей.

— Царь задумал что-то плохое, — сказал Вифисарий, когда маги пришли в караван-сарай, где они поселились, прибыв в Ершалаим.

— Я знаю, — спокойно ответил Мелхиседек. — Мне известно и то, что за нами идут несколько царских шпионов. Пусть их… До вечера отдохнем, а потом двинемся в путь. Ночью нам будет легче оторваться от соглядатаев. До Вифлеема недалеко, около двух парасангов*. Но дорога туда скверная, каменистая. Поэтому нам понадобится на менее четырех часов, чтобы добраться до места.

— Как быть с дарами Ирода? — спросил Гатаспа, взвешивая в руках мешочек с денариями*.

— Пусть наши слуги раздадут деньги ершалаимским нищим, — строго сказал Мелхиседек. — Это серебро нечистое.

* * *

Дорога в Вифлеем оказалась тяжелее, чем предполагал Мелхиседек. Она была вся в выбоинах, на ней валялось много мелких камней, и маги ехали медленно и очень осторожно. Перед тем как покинуть караван-сарай, Мелхиседек приказал лохагу* — начальнику воинов, которые сопровождали их от самого Вавилона, чтобы, как только начнет светать, караван ушел из Ершалаима.

— Мы не вернемся в Ершалаим? — удивленно спросил Гатаспа. — Но ведь царь Ирод просил, чтобы ему сообщили, где и в какой семье находится Саошианта…

Вместо Мелхиседека, который в этот момент о чем-то напряженно размышлял, ему ответил Вифисарий. Он лукаво улыбнулся и сказал:

— Царь Ирод совершил ошибку — он не взял с нас слово, что мы ОБЯЗАТЕЛЬНО должны это сделать. Мудрейший посмотрел в свой кристалл и он подсказал ему, что если вернемся в Ершалаим, нас ожидают муки и скоропостижная смерть. Поэтому, отыскав Саошианту, мы немедленно отправляемся домой. Караван будет ждать нас на Вифлеемской дороге, которая идет в южном направлении — на Идумею*.

Услышав объяснение Вифисария, Гатаспа торопливо полез в свои одежды и достал мандалу их хризопраса. Прежде почти прозрачный светло-салатного цвета камень стал мутно-зеленым с коричневатым оттенком. Гатаспа побледнел и тихо пробормотал себе под нос:

— Экий я болван! Не удосужился раньше посмотреть…

Вифлеем лежал перед магами большим темным пятном на фоне более светлой местности. Звезды светили так ярко, что не нужно было и луны, тонкий серп которой уже начал подниматься над горизонтом. «Как мы можем найти в этом хаотическом скоплении жилищ нужный нам дом?» — в растерянности подумал Гатаспа, глядя на город. Ответ на его безмолвный вопрос пришел незамедлительно. Мелхиседек будто подслушал его мысли:

— Тот, кто нас ведет, подскажет… Помолимся, братья.

Маги расстелили коврики, сели на них и погрузились в транс; они словно превратились в каменные изваяния. Так прошел час, другой… Неожиданно в незыблемом расположении звезд произошли какие-то изменения. Одна из звездочек начала расти в размерах и приближаться к Земле. Вскоре она опустилась так низко, что до нее, казалось, можно добросить камешек.

Взволнованные маги, которые перестали медитировать, молча наблюдали за чудом, которое свершалось на их глазах. Неземной свет звезды был голубоватым, а ее лучи сфокусировались в одну точку. Нащупав лучами дорогу, звезда медленно двинулась по направлению к Вифлеему. Маги подхватились, сели на верблюдов и поторопились вслед за ней.

Они не могли видеть, как шпионы Халафты — лучшие из лучших (их называли Невидимыми), которые все это время следили за магами и которых не смог заметить даже Мелхиседек — замерли на месте и как завороженные уставились на невиданное чудо. Их ноги словно приросли к земле. А когда звезда погасла, ими овладел глубокий сон, который длился почти до обеда.

Звезда привела магов к двухэтажному дому и после яркой вспышки, на мгновение осветившей весь Вифлеем, стала удаляться от земли, пока не превратилась в одну из крохотных светящихся пылинок, усеявших весь небосвод. Удивительно, но несмотря на то что уже начала заниматься утренняя заря, улицы города оказались пустынны, словно все горожане вымерли. Даже многочисленные сторожевые псы не лаяли, когда маги вышагивали по узким улицам и переулкам Вифлеема.

Маги смущенно топтались на месте, не решаясь будить хозяев. Неожиданно раздался детский плач, и крохотное оконце на первом этаже осветилось. Маги удивленно переглянулись — судя по запаху навоза, нижний этаж приспособили под хлев.

У иудеев было принято иметь в доме небольшое количество домашнего скота, который обитал на первом этаже. Там же хранились запасы еды, корм для животных и орудия труда. Часто на первом этаже находилась кухня и даже столовая. Семейные спальни всегда располагались на втором этаже, называемом верхним жильем (гостиницей). Находясь в доме, животные были защищены от воров; кроме того, теплом своих тел они поддерживали температуру в доме в холодные ночи.

Но почему святое семейство ночует не в верхнем жилье? Ответ на этот вопрос нашел Мелхиседек:

— В Иудее сейчас идет перепись населения, — объяснил маг. — Похоже, родители Саошианта живут в другом месте. Но в связи с переписью они должны явиться в родные места. Видимо, дом уже переполнен прибывшими для прохождения переписи родственниками, поэтому в гостевых комнатах святому семейству и не нашлось места. Скорее всего верхнее жилье заняли родственники, старшие по возрасту и общественному положению.

Маги постучали в низкую дверь. Спустя какое-то время она отворилась и на пороге появился уже немолодой мужчина. В руках он держал жировой светильник, пламя которого высвечивало седины в его бороде. Позади него виднелась загородка с овцами и козами; их глаза светились, как много маленьких лун. Увидев, КТО перед ним, мужчина хотел пасть на колени, но быстрый Гатаспа подхватил его и заставил принять вертикальное положение.

Нужно сказать, что маги успели переодеться. Они сбросили запыленные темные одежды и надели на себя расшитые жемчугом и драгоценными каменьями дорогие плащи, приличествующие их сану. На Мелхиседеке был темно-зеленый бархатный плащ с желтым шелковым подбоем, на Вифисарии — белый, а Гатаспа щеголял в алом, как кровь, плаще, отороченном по краям золотой бахромой. Свои фригийские колпаки, уместные для путешествий, маги заменили на небольшие золотые венцы, напоминавшие короны. Это был знак того, что они принадлежат к Посвященным Главного Круга.

Маги вошли в помещение. Младенца успели покормить, он уже не плакал, а улыбался. От него исходило свечение, но этого никто не видел, кроме магов. Взволнованные до глубины души Мелхиседек, Вифисарий и Гатаспа приблизились к матери, которая держала дитя на руках, и пали ниц…

Вечером того же дня Святое семейство — Мария с младенцем и Иосиф — уже находились далеко от Вифлеема. Старший из магов, седобородый старец (семейство приняло их за восточных царей), посоветовал немедленно уйти из Вифлеема. Он сказал, что оставаться в городе для их семьи опасно, потому что царь Ирод может покуситься на жизнь младенца, и лучше бы им вовсе покинуть Иудею и отправиться в Египет; там их приютят и дадут угол, где можно будет какое-то время пожить.

Обрадованный дорогим дарам магов, Иосиф пропустил его слова мимо ушей, но Мария запомнила их накрепко. Они собрались и отправились в дальний путь сразу после завтрака; так настояла Мария. У Иосифа было мало денег, но он не стал экономить, помня про дары, и купил ослика, чтобы не тащить на себе все пожитки. Они шли и не видели, что высоко в небе над ними кружит орел, который сопровождал их от самого Вифлеема…

Тем временем во дворце Ирода царил переполох. Царь неистовствовал уже битый час, и придворные в ужасе прятались по укромным углам — в таком состоянии Ирод мог отправить на плаху кого угодно за любую мелочь. Но основные громы и молнии он метал в начальника тайной стражи. Халафта стоял перед ним ни жив ни мертв; он уже попрощался с жизнью и молил богов лишь об одном — чтобы его не мучили, а просто отрубили голову.

— …Предатели, мерзавцы! — вопил Ирод, брызжа слюной. — Все твои Невидимые — полное дерьмо! Как они могли упустить магов?! Как, я тебя спрашиваю?! О-о боги, везде измена… измена! Каленым железом выжечь эту скверну! Выжечь, выжечь!..

Он схватил со стола чашу с неразбавленным фалернским* вином и выпил ее до дна, не переводя дух. Ароматная влага охладила внутренности царя и острая боль от разыгравшейся язвы притупила свое жало, терзавшее Ирода с того момента, как ему донесли о бегстве магов.

— Ты еще здесь?! — напустился он на Халафту. — Отыскать магов и доставить их в Ершалаим живыми или мертвыми! Нет, живыми! Они обманули меня! У них нет ни чести, ни совести! Я хочу посмотреть в глаза магам перед тем, как палач вырвет их лживые языки! Поди прочь!

— Слушаюсь и повинуюсь… — Все еще не веря, что отделался лишь испугом, Халафта, не поднимая головы и не поворачиваясь, попятился к выходу, благо он был недалеко.

— Нет, постой! — окликнул его Ирод. — Как я понял, и с младенцем Машиахом у тебя ничего не вышло.

— Мои подчиненные рассказывают невероятные вещи…

— Еще бы им не рассказывать. Проворонили… негодяи! Но это дело поправимое. Возьмешь отряд наемников, посулишь им большую награду, и пусть они убьют в Вифлееме всех младенцев возрастом до двух лет. Всех! Среди них точно будет Машиаф… скорее всего лжеМашиаф. Но лишняя предосторожность не помешает.

Халафта, ожидавший от царя чего угодно, невольно отшатнулся. Убить младенцев?! За такой грех иудеи проклянут не только самого Ирода, но и всех исполнителей кровавого действа. Халафта не боялся мести иудейского бога, у него были свои боги, но и они вряд ли одобрят избиение младенцев.

— Повелитель, люди могут восстать… — сказал он робко.

— Это не страшно. Возьми не сотню наемников, а две. А с восставшими, если они появятся, пусть разбирается прокуратор Иудеи. Это его задача. Будьте с людьми пожестче, и они не осмелятся взяться за оружие. Люди по своей природе трусливы и эгоистичны. Все, все, уходи! И за дело, за дело!

Халафта ушел. Ирод выпил еще одну чашу фалерно и, немного помыкавшись в полном одиночестве в своих богатых покоях, решительно направился в мавзолей Мариаммы. Вскоре оттуда раздались стенания и плач.

Над Ершалаимом распластала свои огромные крылья темная ночь…

* * *

Прошло немногим более тридцати лет. Шестнадцатого числа месяца нисана* Гай Кассий, центурион* Десятого Восточного легиона, которому император Октавиан за победу в абордажном бою с флотом Помпея присвоил звучное имя «Fretensis» — «Сокрушительный», стоял вместе с воинами своей центурии в оцеплении. Зимним лагерем и штаб-квартирой легиона считался город Кирра, но в Иудее неожиданно начались волнения, и четыре центурии Десятого легиона направили в помощь прокуратору Иудеи Понтию Пилату.

Гай Кассий был видным мужчиной и отважным воином. Свидетельством тому служили не только шрамы на его лице, но и фалеры* на широкой груди, а также серебряный знак на шлеме в виде атакующего вепря — символа легиона. Во время подавления восстания фракийцев тогда еще совсем молодой Гай Кассий стал декурионом, а спустя всего год, когда легион дрался с восставшими галлами из племен эдуев и тревиров, он получил золотой венок за то, что первым поднялся на стены при взятии крепости, и его назначили центурионом.

Но не только своими военными заслугами Гай Кассий стал известен в Десятом «Сокрушительном» легионе. Главной его отличительной чертой и объектом зависти многих легионеров являлось великолепное копье лонхе, которое Гай Кассий получил в наследство от своего отца, Авла Кассия. Он все-таки дослужился до центуриона и по окончании службы получил большой земельный надел, на котором за десять последующих лет построил просторный дом, завел большое хозяйство и произвел на свет сына Гая и троих дочерей.

Копье служило талисманом центурии Гая Кассия. В битвах оно спасло жизни многим легионерам — центурия воевала почти без людских потерь. Легионеры быстро смекнули, что копье нового центуриона имеет уникальные свойства, поэтому старались лишнего не болтать, чтобы на лонхе не положил взгляд какой-нибудь трибун* или даже сам легат. Вскоре Гай Кассий получил прозвище Лонгин (Копейщик), чем очень гордился — такая добавка к родовому имени дорогого стоила. Подобные прозвища в военной среде получали только выдающиеся личности.

Опершись на свое знаменитое копье, Гай Кассий Лонгин без особого интереса наблюдал за процессией, которая поднималась на Голгофу — Лысую гору, место, где обычно казнили преступников. Новый прокуратор, Понтий Пилат, правил Иудеей железной рукой; не отличался мягкосердечием и первосвященник, Иосиф бар Каифа, получивший власть и влияние благодаря браку с дочерью Аннаса, главы клана первосвященников. Поэтому казни совершались часто и участие в них легионеров было для римлян рутинным занятием.

Хуже всех приходилось человеку в терновом венце: он тащил на себе тяжелую крестообразную перекладину, на которой его должны распять. Этого несчастного били прутьями не только легионеры из конвоя, но и иудеи; на Голгофе их собралось чересчур много, и Гай Кассий уже подумывал с опаской: не разогнать ли всю эту толпу? А то, неровен час, взбунтуются, как уже случалось во время казней, и придется тогда проливать кровь, чего ему очень не хотелось — больно уж утро выдалось хорошим.

Легкий ветерок охлаждал лицо центуриона, он с наслаждением втягивал в себя свежий воздух, который пах дождем. «Наверное, где-то неподалеку от Ершалаима идет сильная гроза», — подумал Гай Кассий. Казнь уже давно свершилась, однако оцепление не снимали — преступники должны мучиться как можно дольше.

Бросив безразличный взгляд на легионеров, которые, согласно обычаю, разыгрывали в кости одежду казненных (среди солдат бытовало поверье, что такие вещи оберегают в битвах, служат своего рода талисманами), центурион подошел к распятым преступникам, чтобы проверить, живы ли еще они. Ему надоело торчать на солнцепеке, тем более что в казармах его центурию ждало щедрое угощение и охлажденное вино, присланное самим первосвященником Каифой, как благодарность за службу.

Гай Кассий знал имена преступников — писец прокуратора передал ему список осужденных еще вчера вечером. Но интерес у центуриона вызывал только один из них — Иешуа Га-Ноцри. Это его так усердно истязали зеваки и легионеры.

«Но за что, почему? Что сделал дурного этот несчастный?» — думал Гай Кассий Лонгин. Двое остальных — это воры и убийцы, Лысая гора — для них самое место. Но Иешуа из Назарета был всего лишь безобидным проповедником. Центурион имел возможность наблюдать таких записных говорунов на базарах Ершалаима почти каждый день.

Га-Ноцри открыл глаза и посмотрел на Гая Кассия. В его глазах было столько муки, что центуриону стало не по себе. Центурион не считал себя чересчур чувствительным человеком, скорее наоборот, — воинская служба не располагает к сентиментам. Гай Кассий Лонгин временами был не просто жестким, а жестоким; даже с подчиненными. Его не только уважали, но и побаивались. А уж кровь и вовсе вызывала в нем не больше эмоций, чем обычная вода.

И тем не менее на сей раз взгляд распятого проповедника неожиданно пробил толстую кожу центуриона, вызвав в его огрубевшей душе странное чувство, отдаленно напоминавшее обычную человеческую жалость. В этот момент копье, которое он держал в руке, тихо завибрировало. Так случалось всегда, когда Гай Кассий бросался в атаку. Когда это проявилось в первый раз, он испугался и хотел даже избавиться от копья. Но оно было таким красивым и прочным, так удобно лежало в руке, так молниеносно и точно разило врагов, что Гай Кассий не нашел в себе силы продать подарок отца.

Конечно же, об этом свойстве копья он не рассказал никому — боялся насмешек. Но с той поры начал относиться к нему как к живому, одушевленному существу; даже иногда разговаривал с копьем, когда его никто не видел и не слышал. А уж ухаживал за ним с неменьшим рвением, чем воин сирийской алы за своим арабским скакуном.

Решение пришло внезапно, словно его кто-то нашептал центуриону на ухо. По истечении определенного времени, если казненный был еще жив, ему сначала перебивали молотом ноги, а потом умертвляли. Га-Ноцри тоже предстояла такая жестокая процедура. «ОН БОЛЬШЕ НЕ ДОЛЖЕН СТРАДАТЬ!» — раздался в голове Гая Кассия Лонгина чей-то незнакомый властный голос. И центурион, оглянувшись на своих подчиненных, которые не знали, чем заняться от скуки, и которым все было безразлично, недрогнувшей рукой уколол копьем, буквально рвавшимся из рук, прямо в сердце Иешуа Га-Ноцри.

Раздался тихий стон, а за ним что-то, похожее на вздох облегчения. Из раны хлынула кровь, обагрившая наконечник копья, но текла она недолго. И сразу же на Голгофу обрушился сильный порыв ветра и раздался грозовой раскат, да такой сильный, что дрогнула земля. Гай Кассий посмотрел на небо и мысленно пожалел, что не взял свой воинский плащ, — на Ершалаим надвигалась черная грозовая туча, которую кромсали кривые лезвия молний…

В казарме было шумно. Промокшие до нитки легионеры — гроза застала их на пути к казармам, раздевшись почти донага, сушили свое облачение и предавались возлияниям, благо Каифа расщедрился на целую амфору доброго виноградного вина. Гай Кассий Лонгин, испив две чаши, уединился и занялся своим любимым копьем. Он с рвением протирал куском холстины наконечник копья, стараясь вернуть ему прежний блеск.

Однако или светильник, возле которого примостился центурион, давал мало света (в казарме было темновато), или его снова начали подводить глаза (в последнее время Гай Кассий стал совсем плохо видеть; он начал бояться, что совсем ослепнет и тогда ему придется оставить воинскую службу, а это было бы плохо — должность центуриона позволяла скопить немного денег), но наконечник, ранее сверкавший как живое серебро, потемнел, стал похожим на обсидиановое стекло. На его поверхности остались лишь тонкие светлые линии замысловатого рисунка, подтверждавшие, что наконечник сработан из стали «дамаск».

Глаза центуриона заплывали, предметы начали двоиться, и раздраженный Гай Кассий начал протирать их куском холстины с пятнами крови казненного Иешуа Га-Ноцри, которым ухаживал за наконечником копья. Когда он закончил это занятие и поморгал несколько раз веками, то почувствовал, как сильный жар ударил ему в голову — он видел, как в молодые годы!!!

Не веря своим первоначальным ощущениям, Гай Кассий Лонгин выбежал из казармы и посмотрел на Ершалаим. Гроза давно ушла, грязные потоки дождевой воды схлынули, и на чисто отмытый город уже начал опускаться тихий вечер. Центурион видел освещенные закатным солнцем дома так ясно, словно они были нарисованы красками на тончайшем пергаменте, находившемся на расстоянии вытянутой руки. Гай Кассий различал и голубей, сидевших на карнизах домов.

Да что голуби! Центурион разглядел даже достоинство серебряных и золотых монет, составлявших ожерелье, украшавшее высокую грудь красивой девушки, которая шла в сопровождении матроны по площади.

Нет, это был не сон и не наваждение. Он излечился!!! И Гай Кассий Лонгин понял, КТО был тот лекарь, который вернул ему зрение. Это открытие сразило его, будто удар молнии, и открыло ему ИСТИНУ. Центурион упал на колени, с благоговением прижав к губам холстину с пятнами крови Иешуа Га-Ноцри, и, обратив свой острый взор на видневшуюся макушку Лысой горы, прошептал: «Святой, святой… Воистину Сын Божий!».

Глава 1. Купец Трифон Коробейников

Зима 1582 года в Москве выдалась на удивление солнечной. Морозец, конечно, щипал за щеки и заползал за ворот зипуна, но от этой малой неприятности легко было избавиться при помощи доброй чаши горячего сбитня*. Стоит лишь зайти на Варварку* — и десятки сбитенщиков, квасников, саечников, пирожников, гречевников, блинников и харчевников любого напоят и накормят до отвала.

Наступило Рождество Христово. Обычно для празднования Рождества московские купцы собирались семьями. Семья, чей дом выбирали для празднования Рождества, должна была быть богатой и гостеприимной. Быть «избранным» для московского купца считалось большой честью. В этом году подфартило купцу Трифону Коробейникову. Он имел две соединенные полные лавки* в Китай-городе на бойком месте (такое расположение дорогого стоило), три шалаша и десяток торговых «скамей».

Купцы у Трифона собирались знатные. Один Василий Позняков чего стоил! В 1558 году вместе с архидиаконом новгородской Софийской церкви Геннадием, Дорофеем Смольнянином, Кузьмой Салтановым и своим сыном он был послан царем Иоанном Васильевичем в Александрию, Иерусалим, Царьград и на Синай. Трифон сильно завидовал Василию; он многое отдал бы за возможность поклониться святым местам.

А еще оказали честь Трифону купцы Степан Твердиков и Федот Погорелов. В 1568 году государь послал их в Англию, к королеве Елизавете, чтобы установить торговые отношения с европейскими странами. Степан и Федот поручение исполнили успешно, о чем свидетельствовало письмо королевы Елизаветы к Иоанну Васильевичу, где она писала, что из дружбы к царю дозволит русским купцам свободно поправлять свои торговые дела в Англии.

Поспел к Рождеству и Юрий Грек, которого Трифон очень привечал. Купец еще был молод, но у него умерла при первых родах жена, поэтому Коробейниковы питали небезосновательную надежду, что Юрий предложит руку и сердце их старшей дочери. Грек недавно привел обоз из Астрахани, где завязал деловые отношения с персидскими купцами. Юрий имел склонность к иноземным языками и знал их даже больше, чем Трифон, — семь, в том числе турецкий и арабский.

Но главной фигурой среди честного общества, конечно же, являлся «гость»* Иван Михайлович Мишенин, убеленный сединами, но еще крепкий жилистый старик. Он прибыл отмечать Рождество не только с детьми, но и с внуками. (Остальные приглашенные купцы — кроме еще одного уважаемого «гостя», Василия Познякова, были представителями «гостиной» и «суконной» сотен.) Мишенин побывал даже в Китае, чем очень гордился, и уж неизвестно в какой раз повторял свои бесконечные сказки о стране шелка и огнедышащих драконов.

* * *

Задолго до праздника жена Трифона нанесла визиты всем родным, близким и купцам, приглашая молодых и старых мужчин и женщин. Каждого будущего гостя, согласно традиции, она называла по имени и обращалась к нему с почтительной речью; эти слова передавались из поколения в поколение. На следующий день те же дома посетила бабка-позыватка: она уже приглашала молодых девушек — «красных девиц».

Первый праздничный вечер в доме Трифона Коробейникова посвящался, согласно старинному обычаю, приему красных девиц. В дом гостеприимных хозяев каждую девушку сопровождал длинный санный поезд. В первых санях обычно располагались мать и дочь, а в ногах у барышни сидела любимая компаньонка — бедная девушка низшего сословия. Вторые сани предназначались для горничных; они везли ларцы с драгоценностями, всяческие сладости, пирожки и подарки для прислуги хозяев. За ними ехали друзья, родственники и слуги.

Может, Трифон и его супруга так и не суетились бы с приглашением гостей, но они имели двух дочерей на выданье, а когда же и где искать для них суженых, как не на праздновании Рождества Христова. Московское купечество для пользы дела старалось не только дружить семьями, но и родниться.

Утром в доме Трифона царили бестолковая суета и переполох. Нянюшки встали с петухами, чтобы приготовить красным девицам утренний напиток — смесь вина, пива и меда с пряностями. А поскольку остальные слуги тоже прикладываются к нему без ограничений, — в этот день разрешается пить вволю — им уже было непросто должным образом исполнять поручения, которые в изобилии давала им хозяйка. Но самих красных девиц никто не беспокоил, пока колокол не зазвонил к обедне. Заслышав его, жена Трифона (опять-таки согласно традиции) громко провозгласила: «Пора, пора, красные девицы, вставать! Ваши суженые давным-давно встали, три овина обмолотили, на двух базарах побывали, трех свиней продали, на вороных конях проезжали, своих суженых искали. Вставайте, вставайте! Расскажите, что снилось, что во сне виделось?»

К вечеру следующего дня собрались остальные гости. Трифон встречал их у ворот, жена ожидала в дверях, а девицы — в сенях. После приветствий и поклонов гостей рассадили в большой зале, которая вмещала двести человек. Место каждому гостю Трифон выбирал весьма тщательно. Тех, к кому был особый почет, он посадил в красном углу. Богатым старым холостякам определил место у правой стены вместе с пожилыми дамами не из самых видных семей. Молодых замужних женщин разместил у левой стены; они должны были соблюдать строгое молчание. Чем степеннее они держались, тем больше восхищения вызывали; матери и свекрови, мужья и братья — все гордились их благовоспитанностью.

Суженых, напротив, Трифон рассадил кучками по углам; они беседовали весело, но полушепотом, поскольку шумная радость считалась нарушением приличий и неуважением к старшим. Последние, в свою очередь, не мешали молодежи забавляться и не прерывали их разговоры.

Королевой вечера избрали жену Федота, русоволосую Варвару. Она была на пятнадцать лет моложе мужа, пышная, белолицая, с румянцем во всю щеку и с губами, как созревшая малина. Мишенин лишь только тоскливо крякнул, когда Варвару с массой церемоний провели мимо него на почетное место, и бросил косой взгляд на свою старуху, затянутую в бесценные китайские шелка, которая была засушена, как вяленая тарань. Выпив лишку, Иван Михайлович жаловался приятелям: «Кормлю ее, как царицу. И все впустую. Залазит на полати — костями гремит. Знать, не в коня корм…».

Праздничный стол ломился от изобилия яств. Обязательный студень, которым всегда начинался пир, соседствовал с окороком, копченое сало — с запеченным бараньим боком, гусь с яблоками глядел на утку с капустой, рядом на серебряных блюдах мирно уживались жареные на угольях куры, тетерева, куропатки и рябчики, лежали солонина с чесноком и пряностями, гусиные потроха, вяленая свинина, говядина и лосятина, молочный поросенок, запеченный на вертеле…

А уж рыбы-то было, рыбы! И соленой, и копченой, и заливной, и запеченной в печи. Рыба не только с Волги-матушки, которая стоила дороже дичи, но и с самых отдаленных мест государства Российского. Трифон расстарался купить рыбу просто громадных размеров, потому как считалось, что чем она крупнее и чем больше ее на столе, тем выше почет гостям. Астраханский балык, кольская семга, сибирская нельма и белорыбица, кавказская шемая, байкальский омуль, а еще на закуску черная уральская икра — паюсная и зернистая…

Но царицей рыбьего царства, конечно же, считалась приготовленная по-особому «троя-рыба». Она готовилась только для праздничного стола и несла особую символическую нагрузку. Блюдо из осетра, судака и щуки символизировало триединого Бога — Отца, Сына и Святого Духа. Тельное (рыба без костей) из судака укладывалось в тельное из щуки, а уже оно — в тельное из осетра.

«Троя-рыба» была так называемым «опричным блюдом» и лежала на золотом подносе перед главой семейства. Трифон лично разрезал ее на кусочки, раскладывал по серебряным тарелкам и передавал главным гостям — отцам семейств — как знак большого к ним уважения. Ставя перед купцами тарелки с «троя-рыбой», слуга низко кланялся и говорил: «Чтоб тебе, милостивый сударь, кушать на здоровье».

Далее шли пироги с разнообразной начинкой, сочиво, кутья, блины, сладкие коврижки, цукаты, коломенская яблочная пастила, пряники, медовики, разнообразные варенья, притом не только из ягод, но и из некоторых овощей (морковь с медом и имбирем, редька в патоке), леденцы с пряностями, левишники, приготовленные из тщательно протертых ягод брусники, черники и земляники и высушенные на солнце, свежие фрукты — виноград, яблоки, инжир, урюк, заморские лимоны, орехи лесные, кедровые и волошские.

Что касается напитков, то в этом вопросе Трифон Коробейников перещеголял самого Мишенина, у которого праздновали прошлое Рождество. А уж старый «гость» знал толк в заморских винах, да и домашние напитки у него были выше всяких похвал. На узорочной скатерти стояли бутылки романеи*, бастры*, алкана* ренского*, фряжского*; братины с мёдами* ставлеными, хмельными и вареными: с медами красными — вишневым, малиновым и смородиновым мёдом, боярским малиновым; с белыми — мёдом паточным, сваренным с гвоздикой, и мёдом с кардамоном. Кроме того, гостям предлагались водка анисовая, водка с корицей, водка боярская, квас, сидр и пиво.

Праздничное застолье катило неторопливо, степенно, по давно заведенному порядку: сначала подали пироги, затем блюда из мяса, птицы и рыбы — жаркое, а уж потом, в конце обеда — супы (ушное). Из супов на стол поставили три разновидности ухи — белую (с луком), желтую (с шафраном) и черную (с корицей, гвоздикой и перцем). Была уха куриная, мясная, мневая (налимья), стерляжья и тройная «царская». Она варилась на курином бульоне, из разных рыб. Пескарь варился для клейкости, щука — для крепости, а карась и карп — для сладости навара. Затем все это вынималось и закладывалась рыба благородная — стерлядь или белуга.

После супов шел десерт, но перед ним полагалось часок-другой отдохнуть. Женщины со своими тайнами уединились на женской половине, а мужчины облюбовали просторную горницу, которую, в принципе, можно было считать кабинетом, потому что в ней стояли шкафы с книгами — Трифон Коробейников слыл известным книгочеем. Книгами и рукописями торговали на мосту, перекинутом через ров от Спасских ворот Кремля, и Трифон хаживал туда часто. Кроме того, он привозил книги из своих поездок, а также заказывал купцам, которые ходили в Европу.

— …Зрил я место в Чермном* море, где Моисей провел израильтян, а фараона погрузил в пучину со всем его войском, — увлеченно рассказывал седой, как лунь, Василий Позняков о своем путешествии в Иерусалим. — Сверху воды через все море двенадцать путей видно. Море синее, а дороги по нему белы лежат — издали видать. Опосля утопления воины фараоновы обратились рыбами, у тех рыб — главы человеческие. Тулова у них вовсе нет, токмо едины главы, а зубы и нос, как у людей. Там, где уши, — перья, а где затылок, там хвост. Никто эти рыбы не ловит и не ест.

— Ужель такие рыбы и впрямь водятся?! — удивлялись недоверчивые купцы, которые и сами много чего повидали.

— Вот вам крест! — перекрестился Позняков. — Рыбами стали и фараоновы кони. Но на конских рыбах конская шерсть, а кожа на них толста — на перст. Их ловят, кожи снимают, а тело выбрасывают. Из этих кож переды и подошвы подшивают. Воду те кожи не терпят, но когда сухо, их на год доброй носки хватает.

— Да-а, — протянул Степан Твердиков, — повезло тебе. В таких дальних палестинах побывал, Гробу Господню поклонился, много чудес повидал… А мы лишь королеву аглицкую лицезрели.

— Страшнее моей старухи… — буркнул Федот Погорелов. — Рыжая, конопатая, волосы в завитушках, а кожа белая, как у покойницы. Но бояр своих в руках держит, это точно. Только мигнет, даже слова не вымолвит, а к ней уже бегут, бородами полы метут…

— Был я и в приделе Неопалимой Купины в Преображенском храме, — продолжил свои «сказки» Василий. — Там в мраморный камень вделаны два камня великих, что опалила Неопалимая Купина. А входят люди в тот храм в великой чистоте, сняв свои ризы и постирав, или в новых ризах. Придя к церковным дверям, сапоги нужно снять с себя, а ноги вымыть и босыми пойти или в суконных чулках; а в кожаных входить нельзя. Если забудешь и не исполнишь этот обряд, войдешь в храм обутым, то наложат на тебя епитимью — четыре года босым ходить. На гору Синайскую восходил. Трудное занятие… Четырнадцать тыщ ступеней, и все каменные; с непривычки пока дойдешь, обратно вернуться нету сил. В Иордане купался… нырнул. Но дна не достал. Говорят, что глубина там будет около четырех сажен. В монастыре Синайском был. Водятся там птицы рябы, что куры наши, таковы велики. Те птицы послал Бог с небес израильтянам, когда они жили в Синайской пустыне сорок лет…

Изрядно нагрузившиеся спиртными напитками и разомлевшие от сытной еды купцы внимали рассказу Василия больше из вежливости и благопристойности, потому что эти «сказки» они уже слышали не единожды. Но вскоре Позняков устал и умолк, чтобы испить ковш квасу, и купцы сразу же переключились на тему, более близкую и злободневную для торгового люда.

— Дорофей Смольнянин просит поручительства по долгу, — озабоченно сказал Иван Михайлович. — Отсрочку ему дали на три года, теперь дело за мной… ежели соглашусь.

— А много ли он задолжал? — спросил Юрий Грек.

— Много. Семь тыщ целковых.

— Ух ты! — разом выдохнули купцы.

— Вот и я об этом… — Мишенин сокрушенно покачал головой. — Большие деньги… Однако же Дорофей всегда берег свою честь, поэтому сомневаться в нем не могу[2].

— Не надо было ему связываться с иудиным племенем, — с осуждением сказал Федот Погорелов. — Вместо того чтобы вести дела с купцом аглицким Джеромом Горсеем, Дорофей покусился на посулы берестейского купца Мордка. Вы знаете его, он в Литве дела ведет. Мордко обещался доставить в Москву медь и серебро и потребовал задаток. Дорофей, добрая душа, поверил ему, а обоз возьми и пропади. Мордко на колени падал, клялся, что лихие люди нападение учинили, металл и лошадей забрали, охрану и возчиков порубили, а его, раздев до исподнего, отпустили посреди заснеженного поля и начали ради жестокой забавы упражняться в стрельбе из лука по живой мишени. «Бог меня спас», — плакался Мордко. Будто бы сбежал он — сиганул в ярок и вскоре нашел зимовье, где обогрелся, нашел кое-какую одежонку и вышел на ям*. Но кто ж ему поверит? Тати в живых свидетелей не оставляют. Правда, Мордко мужик молодой, сильный, выносливый, все могло быть…

— Да-а, Дорофею не позавидуешь… — сказал купец из гостиной сотни Никита Кожемякин, свояк Трифона. — Брал бы пример с Григория Шорина. Он ходит в Англию через Архангельск самолично. Осенью привез девять половинок сукна, двести пятьдесят аршин* атласу, пятьдесят аршин красного бархата, золото, пряденое в мишуру, красную медь в досках и сто тыщ иголок. А на втором коче* двадцать медных колоколов и полтыщи стоп писчей бумаги.

— Откуда знашь? — заинтересованно спросил кто-то из купцов.

— Так ведь я с ним в доле, — расплылся в довольной улыбке Никита.

Купцы дружно закивали, тем самым отдав должное предприимчивости товарища. Один из них поинтересовался:

— А какой товар в Англию везли?

— То, что всегда: лен, пеньку, мед, воск, сало топленое, клей, рыбу, икру, а также юфть и весла.

— После праздников пойду к персам… — Степан Твердиков припал к кружке с холодным пивом и выпил до дна, не переводя дух. — Ух! Забористо… — погладил себя по круглому животу. — Повезу пищали*, топоры, ножи, моржовую кость и слюду. Там эти товары в цене. Кто хочет, приглашаю в кумпанство.

— А обратно што? — склонился к нему Никита, у которого после слов Степана загорелись глаза.

Трифон неодобрительно крякнул. Никита имел склонность к авантюрам — водил свои караваны в самые опасные места. Да, видно, ангел-хранитель у него сильный; из всех передряг Никита выходил без единой царапины и никогда не терял товар.

— Это как сговоримся с тамошним торговым людом. Хочу выменять на свой товар камку, атлас, бязь. Ковры нонче у нас в цене. Пряности разныя, каменья драгоценные, ладан, москательных товаров надыть приобрести. Ну и, понятное дело, монет золотых и серебряных. Этот товар никогда не протухнет и не сгниет… — Степан ухмыльнулся. — Товар не объемистый, так что ватага выйдет небольшая, с ней легче будет управиться. Охрану дополнительную придется нанять — своих не хватит.

— Опасное дело… — заметил Иван Михайлович. — Ну да Бог в помощь.

В горницу вошла жена Трифона. Поклонившись обществу, она сказала:

— Приглашаем за стол. Милости просим…

Купцы дружно потянулись вслед за Иваном Михайловичем, который одет был, словно какой-нибудь боярин: полукафтанье из парчи, с золотыми пуговицами и козырем*, льняная рубаха расшита золотыми нитями и украшена жемчугом, на ногах красные сафьяновые сапоги, на руках золотые перстни с драгоценными каменьями… Да и остальные были одеты ярко и богато в одежды из фландрского сукна, венецианского бархата, атласа и тафты. Некоторые щеголяли в расшитых серебряными нитями и бисером тафьях — тюбетейках. Моду на них ввел царь; даже в церкви ни он, ни его приближенные не снимали этот головной убор.

* * *

Праздничное застолье закончилось далеко за полночь. Понятное дело, никто даже не заикнулся о том, что надо бы ехать домой. Белые горницы у Коробейниковых просторны, всем места хватило; правда, постелили прямо на дощатом полу, укрыв его звериными шкурами. Уснули все дружно, даже молодые. За слюдяными окнами поскрипывал морозец, но в доме было тепло — Трифон недавно обзавелся новинкой, соорудил три каменные муравленые печи. Это было дорогое удовольствие, особенно изразцы, но расходы себя оправдали — в любые холода хватало трех связок поленьев, чтобы обогреть не только хозяйскую половину дома, но и службы.

Трифон проснулся, как обычно, с первыми петухами. Все еще спали, даже дворня. На удивление, сна не было ни в одном глазу, хотя поспал он всего ничего, а идти по своим торговым делам не намеревался.

Третий день Святок получался одним из самых веселых и интересных: люди солидные катались на санях, посещали праздничные ярмарки, просто гуляли и веселились. По городу ходили толпы ряженых, на площадях затевали свои представления скоморохи, а молодежь строила снежные городки, чтобы потом их разрушить, взяв приступом, устраивала кулачные бои и вообще дурачилась от души, потому как на время рождественских праздников для них не существовало никаких запретов.

Купец накинул на плечи шубейку, вышел во двор, сладко потянулся и с удовольствием осмотрел свои хоромы. Они были новыми; Коробейников поставил их всего пять лет назад. Дом стоял в глубине двора, его окружал большой сад. Позади сада находился огород. На подворье располагались три просторных погреба, два ледника, конюшня на два десятка лошадей и большая людская изба, где жили конюхи, садовник, повар и другие слуги. Подворье было огорожено высоким дощатым забором с широкими воротами, оборудованными кровелькой, вереи и полотнища которых украшала затейливая резьба и узоры из гвоздей с фигурными шляпками.

Дом состоял из нескольких срубов, пристроенных один к другому. Срубы стояли на высоких подклетях — нижних помещениях, где располагались разные хозяйственные службы. Жилые комнаты с сенями и переходами располагались на втором этаже, куда вела затейливо украшенная лестница. Сени служили открытой парадной террасой, где в летнее время принимали гостей, а над жилыми комнатами — на втором этаже — располагались терема и светлицы для женской половины.

Не удержался Трифон и от постройки двух модных повалуш — высоких башенок в три этажа, внутренние помещения которых украсил росписью. Кровли (они стояли над всеми помещениями, даже над рундуком) были шатровыми, а на самом высоком шатре вертелся флюгер — кованый петушок. Причелины* дома, полотенца*, наличники окон и ставни украшала резьба.

«Хорошо-то как! — думал Трифон. — Морозец небольшой, небо чисто, прозрачно, знать, день будет солнечным. Хорошо… И дела — как торговые, так и домашние — идут не худо. Старший сын Матвей ужо пристроен, дочерей скоро выдам замуж… с Божьей помощью, а при нас останутся двое младшеньких сынков — наша надёжа и опора в старости. Но прежде чем отойду от дел, надо бы посетить Царьград и святые места… Грехов будто и немного, но кто ж на этой земле безгрешен? Прошение на выдачу проезжей грамоты я уже послал в княжеский приказ, да только долго ждать придется, судя по всему. Не хотелось бы, но надо кое-кому хорошую мзду дать… это понятно — не подмажешь, не поедешь. Эх, Русь! Денег не жалко, лишь бы они на пользу государства пошли. А так пропадут мои рублики у дьяка в мошне; если не пропьет и не пустит по ветру бестолку, так в сундук спрячет или в землю зароет. Чтобы служивые не нашли, когда проворуется и к нему придут с обыском…».

Размышления купца прервал сильный стук в ворота. Он вздрогнул и побледнел. Так нахально могли стучать только государевы слуги. А их появление в праздник, когда весь православный люд отдыхает и веселится, ничего хорошего Трифону не сулило.

— Эй, хозяин, отворяй ворота! — раздался с улицы молодой, сильный голос. — Принимай гостей!

— Спит, поди, — отозвался другой.

— А мы его сейчас плеточкой со свинцовыми наконечниками разбудим, — сказал первый; за воротами дружно рассмеялись. — Эй, кто там, открывай, волчья сыть! — громыхнул он уже басом.

Трифон превозмог минутную слабость и с достоинством спросил в ответ:

— Кто шумит в столь ранний час? Уж не хитники ли какие?

Трифон погрешил против истины — он не боялся хитников. В те далекие времена купцы, ко всему прочему, были еще и добрыми воинами. Купец в равной мере владел и веслом и мечом; он был настолько же опытен в торге, как и в ратном деле. Трифону не раз приходилось сражаться с разбойниками; Бог не обидел его ни силой, ни статью, ни военной сноровкой.

Громкий уверенный голос купца словно отрезвил забубенных всадников (они были на лошадях, Трифон слышал, как животные пофыркивали), и ему ответили уже гораздо тише и более уважительно:

— Государево дело к купцу Трифону Коробейникову.

— Погодите, закрою псов…

Сторожевые псы, огромные лохматые зверюги, которые легко могли загрызть матерого волка, заходясь в злобном лае, бросались на ворота. Из людской выскочил кто-то из дворовых и посадил псов на цепь. Тем временем конюх открыл полотнища, и во двор въехали три всадника. Трифон присмотрелся к ним и похолодел. Это были кромешники — самые доверенные и самые жестокие служивые из окружения царя.

Разогнав опричнину, Иоанн Васильевич создал тайный орден кромешников, членов которого считали исчадиями ада. Действовали они в основном скрытно, но их можно было узнать по черной полумонашеской одежде и бляхе в виде оскаленной волчьей пасти, которая висела на груди; обычно кромешники прятали ее под платье.

Однако на этот раз бляху выставили напоказ. Она висела на широкой груди кудрявого русого молодца — его черный кафтан безо всяких украшений и с оловянными пуговицами был расстегнут. Похоже, этой троице и мороз — не мороз, и зима в забаву; скорее всего они гуляли всю ночь и приехали к Трифону изрядно хмельными.

Трифон поклонился всадникам и сказал:

— По здорову будете. Не желаете ли испить чашу доброго вина в честь святого праздника Рождества Христова и откушать, чем Бог послал?

— Недосуг нам, купец, — на удивление сдержанно ответил русоголовый кромешник. — Собирайся, великий князь зовет. Мы обождем здесь.

Коробейников молча кивнул и поторопился в свою горницу, чтобы одеться достойно. Он узнал кромешника (собственно говоря, кромешник тоже узнал купца, так как они прежде встречались, и не раз); это был Григорий Елчанинов, один из самых доверенных людей государя. Послав к купцу Елчанинова, царь тем самым продемонстрировал важность поручения. Но вот в чем заключалась его суть — это вопрос отнюдь не праздный.

«Или обвинят в государственной измене и пошлют на дыбу, — с тоскливым предчувствием думал купец, с лихорадочной скоростью натягивая на себя дорогое платье, — или наградят. Награды я пока не заслужил… но ведь и в измене не замечен! Правда, наш великий князь может и невинного бросить в темницу или казнить… — Тут Трифон невольно оглянулся, словно кто мог подслушать его мысли. — Выбрось дурное из головы! — рассердился купец. — Чему быть, того не миновать».

Трифон Коробейников шел (вернее, не шел, а его вели едва не под руки двое рынд*, которым Елчанинов сдал купца на лестнице перед входом) по кремлевским палатам, и диву давался. Простые лавки возле стен, липовые крашеные столы, деревянная утварь и посуда… А под ногами вытертые коврики, которые Трифон постыдился бы постелить даже в людской. И это в святой праздник!

Купец помнил Кремль совсем другим. В 1570 году Коробейников и еще несколько известных купцов были приглашены на пир по случаю взятия Новгорода. Когда гости проходили по комнатам и переходам царского дворца, то им показалось, что они попали в царство волшебных сказок. Прекрасные и диковинные изделия Запада и Востока, расшитые шелка, драгоценные камни-самоцветы, серебряные бочки, ендовы и братины — работы суздальских, новгородских, тверских, ростовских мастеров; соболя, золотые пояса, яхонтовые ожерелья, жемчужины, добываемые на северных реках, — все это великолепие поразило видавших виды купцов до глубины души.

Но особенно впечатлил их царский трон. Он был сделан из чистого золота, вышиною в три локтя, под балдахином из четырех щитов, крестообразно составленных, с круглым шаром, на котором стоял орел. От щитов по двум колоннам, поддерживавших балдахин, свисали кисти из жемчуга и драгоценных камней, в числе которых был топаз величиной больше волошского ореха. Колонны стояли на двух лежавшх серебряных львах величиною с волка. На двух золотых подсвечниках стояли грифы, касаясь колонн. К трону вели три ступени, покрытые золотой парчой, возле которых стояли рынды.

Каждый рында был одет в ферязь* белого цвета из атласа с горностаевой опушкой и петлицами из серебряных шнуров. Из-под ферязи виднелся белый стоячий воротник-козырь, шитый жемчугом. На ногах у рынд красовались белые сафьяновые сапоги очень дорогой выделки, на головах — белые песцовые шапки, а поверх — две золотые цепи, перекрещивавшиеся на груди. В руках рынды держали небольшие топорики. При виде этих юных молодцев Трифон впервые пожалел, что он незнатного происхождения и что его сын, тоже не обделенный ни красотой, ни статью, никогда не сможет вот так стоять возле царского трона.

На пиру Коробейников старался как можно незаметней приглядеться к грозному великому князю, о котором немало разных слухов бродило по Москве. Иоанн Васильевич сидел отдельно, в атласном облачении, в золотой на горностаях мантии, унизанной жемчугами, в пурпурных сафьяновых сапогах. В руке он держал серебряный кубок, украшенный чеканными изображениями разных трав и зорко вглядывался в лица пировавших.

Когда его взгляд останавливался на Трифоне, купец чувствовал сильнейшее сердцебиение, а рука, в которой он держал трапезный нож, начинала предательски дрожать. Царь был крепок телом, румян, весел, а его глаза сверкали, как два дивных самоцвета…

Воспоминания купца прервал любимчик царя, Богдан Бельский. Он встретил рынд у двери царской опочивальни и одним движением густых черных бровей отослал их прочь. Бельский был угрюм и на удивление неряшливо одет. Трифону уже приходилось общаться с наперсником великого князя, у них даже сложились вполне доверительные отношения — Бельский умел расположить к своей персоне не только государя, но и людей подлого звания. Общительный и улыбчивый, он казался наивным простаком, но это было далеко не так.

Будучи незнатным дворянином, Бельский, благодаря родству с Малютой Скуратовым, в 1571 году стал рындой. Вскоре приобрел расположение царя и стал ближайшим к нему лицом, телохранителем; он и спал с государем в одной комнате. Царь не создал любимцу высокого официального положения; даже за Ливонский поход 1577 года, когда Бельский своими действиями заставил сдаться одну из важнейших крепостей — Вольмар, он получил всего лишь португальский золотой и золотую цепь. В 1578 году Бельский стал оружничим и выше не поднялся.

Однако на самом деле умный, энергичный и властолюбивый Бельский был временщиком*. Иоанн Васильевич поручал ему разные интимные дела, в его заведовании находились собранные отовсюду по случаю появления кометы гадальщики, которые, как это ни прискорбно, предсказывали скорую смерть царя. Но из наиболее влиятельных бояр Бельскому покровительствовал лишь его свойственник, Борис Годунов. Бояре боялись и ненавидели выскочку, который мог одним своим словом, шепнув его на ухо царю, отправить любого из них в пыточный подвал.

— Обожди немного… — сумрачно сказал Бельский купцу и исчез за дверью.

Дверь он притворил неплотно, из опочивальни доносился голос царя, и Трифон прислушался.

— …Тело мое изнеможе, болеет дух, струпи телесныя и душевна умножаются… За что, Господи?! Знаю, знаю, за что… Пес я смердящий, вечно в пьянстве, в блуде, скверне, убийствах, грабежах, ненависти. Пес, пес!..

Послышались звуки, похожие на рыдание. Смущенный купец отошел от двери и стал терпеливо дожидаться появления Бельского. Он уже немного успокоился — аудиенция в царской опочивальне не предполагала печальных последствий. Правда, переменчивый характер Великого князя Московского и его способность беситься непонятно от чего все же заставляли сердце купца сжиматься от неясных мрачных предчувствий.

Бельский пригласил Трифона к царю лишь спустя полчаса. «Что с ним случилось?!» — ужаснулся про себя купец при виде Иоанна Васильевича, когда его ввели в царскую опочивальню. Но виду не подал, а упал на колени и начал истово бить поклоны, будто в церкви. Трифон чувствовал, что немного перегнул палку, но, зная о гневливом характере великого князя, решил перестраховаться.

— Встань, — приказал царь и недовольно покривился. — Оставим церемонии для парадных приемов. Я пригласил тебя для важного делового разговора…

Он сидел на постели, прислонившись к горе подушек. На царе поверх белья был накинут синий шелковый халат с вышитыми золотой нитью райскими птицами. Его исхудалое лицо было землистого цвета, а на выглядывавших из рукавов халата руках виднелись язвы. В углу опочивальни перед образами курилась большая лампада с ароматическим маслом, но даже сильный запах ладана и еще каких-то трав не мог перебить отвратительную вонь от разлагающегося тела.

Трифону сказывали, что царь болен, и что он может ходить лишь с поддержкой. Но перед купцом находился не просто больной человек, а полная развалина. Иоанна Васильевича невозможно было узнать, если бы не его страшные глаза, которые по-прежнему сверкали остро и жалили беспощадно.

— Знаю, что ты подал челобитную на поездку в Царьград и Иерусалим, — сказал царь. — Что ж, поклониться святым местам — это праведное дело. Считай, что проезжую грамоту ты уже получил. Но это не все. Я хочу, чтобы ты исполнил мое поручение. Нужно отвезти милостыню об упокоении невинно убиенных душ в Царьград и на Афонскую гору. Деньги предназначены патриарху цареградскому Иеремии и патриарху александрийскому Сильвестру…

Наверное, царю стало дурно, потому что он откинулся на подушки и вовсе позеленел. Бельский быстро схватил кубок с целебным настоем трав и напоил Иоанна Васильевича. Царь перевел дух и продолжил:

— Это будет не просто поездка частного лица, а посольство российское к единоверцам. Во главе его станет купец Мишенин. Он знает восточные языки, кроме того, у него большой опыт хождения за три моря. В Царьграде вы разделитесь: Мишенин отправится на Афон, а ты останешься в турской столице. Почему снаряжаем посольство, а не обычный купеческий караван? Вам нужна будет сильная охрана и соответствующий статус.

При этих словах царь сделал паузу и вонзил свои страшные глазищи, казалось, прямо в душу Трифона, а затем продолжил:

— Хочешь спросить, почему Мишенину достался Афон, а тебе Царьград? Что ж, пора подойти к главному. Богданко, дай письмо!

Бельский принес кусок невзрачного с виду пергамента; похоже, его скоблили для написания текстов не раз и не два. Держа письмо в руках, Иоанн Васильевич начал проникновенно говорить:

— Видишь, Трифон, в каком я состоянии? Болезни одолели… Волхвы смерть скорую пророчествуют. Ну, на то воля Божья… Ни врачи иноземные, ни наши знахари помочь мне не могут. Лишь страдания облегчают. Но вот получил я из Святой земли надежду. Пишет человек, который немало сделал для Российского государства. Я верю ему. Будто бы сыскал он в Святой земле Копье, которым поражен был Христос. Сила у этого Копья большая, любые болезни лечит, с ним можно и в огонь, и в воду, всегда выручит. Копье сие можно выкупить у владельца, тот ему доверяет. Но сам привезти копье в Москву этот человек не в состоянии. Путь не близок, а груз чересчур тяжек, чтобы взвалить его на плечи одного, притом немолодого, человека. Времена нонче смутные, если узнают разбойники или хитники о Копье — не жить путешественнику. Поэтому Копье привезешь ты. Мишенин слишком стар для такого дела. Мало ли что может случиться в дороге… В Царьграде тебя будет ждать посредник. С ним все и обговорите. Копье, если оно и впрямь существует, нужно купить за любые деньги. Слышишь — за любые! А теперь… иди с Богом. Устал я… Нет погодь! — Царь на несколько секунд прикрыл глаза, а затем сказал: — О Копье никому ни слова. Даже Мишенину! Сболтнешь лишку — язык вырву. Можешь взять с собой еще одного купца, надежного человека, который знает турский язык. Все, что нужно для дальней дороги, получишь в Посольском приказе. Ежели будут какие препоны, обращайся к Богдану. Буде твоя миссия удачной, получишь звание дворцового дьяка. А теперь — прощевай…

Трифон не шел, а летел по дворцовым переходам. На сей раз его сопровождал лишь один рында, да и тот тащился где-то позади. Его мечта сбылась! Купец готов был пуститься в пляс прямо в палатах. Копье он, конечно же, привезет, лишь бы написанное в грамотке оказалось правдой, но это малость того, что предстоит сделать. Под видом посольства можно провезти через все границы столько разной всячины, столько товаров, не облагаемых пошлиной, что после этой поездки он станет одним из богатейших купцов Москвы. А если еще царь не обманул насчет дворцового дьяка…

Ух ты! Голова идет кругом! Кого из купцов взять? Свояк не подходит… а жаль. Языкам не обучен, будет обузой, а не помощником. Юрий Грек… Да, именно так! Поставлю ему условие: женишься на дочери — едем вместе. Куда он денется. Грек свою удачу никогда не упустит. Да и любы они друг другу, сразу видно…

Маленький черный человечек, который подслушивал разговор царя с купцом, мысленно повторил все то, что услышал. Хозяин щедр, но платит только за действительно ценные сведения; он хоть и фрязин*, а не дурак. Человечек, по виду карла, осторожно выбрался из узкой отдушины, в которую мог залезть разве что ребенок и которая вела в царскую опочивальню, и тенью растворился в мрачных коридорах Кремля.

Глава 2. Иезуиты

Коадьютор* ордена иезуитов Джованни Паоло Кампани с тоской смотрел через слюдяное оконце на заснеженную январскую улицу Москвы. Зачем он только согласился примкнуть к миссии в Московию Антонио Поссевино*, который был секретарем генерального настоятеля Ордена Эбергарда Меркуриана?! В Италии скоро зацветут сады, а Москва лежит в сугробах, и мороз такой, что даже меха не спасают. У коадьютора с детства была стылая кровь, он мерз даже в теплые итальянские зимы, а в этой варварской стране настоящего жаркого лета ему еще не доводилось видеть.

Кампани вернулся к горячей муравленой печке и приник к ней всем телом, чтобы накопить внутри себя побольше тепла и снова сесть за письменный стол. Антонио Поссевино обещал вернуться в Москву не раньше, чем в середине февраля, и к этому времени коадьютор обязан предоставить ему свои записки, в которых должны быть изложены известные ему сведения о Московии, добываемые им самим и его агентами. Так потребовал генерал ордена иезуитов Клавдий Аквавива. Оставалось только подчиниться, — с генералом шутки плохи, хотя Паоло и не испытывал большой тяги к работе писца. Его главным коньком было действие — сложная интрига, проникновение в стан врага, удар кинжалом темной ночью или кубок отравленного вина, выпитый врагом церкви за пиршественным столом.

Повздыхав немного и поплакавшись самому себе на житейские обстоятельства, забросившие его столь далеко от родины, он налил в кубок подогретого вина и взялся за гусиное перо:

«Жителям этой страны под угрозой смерти нельзя покидать пределы Московии без разрешения великого князя, а пришельцы, если они проникли сюда без княжеского разрешения, оказываются как бы в вечном рабстве. Ни послам, ни купцам других народов, которые прибыли в Московию с его разрешения, не дозволяется свободный проезд по всей стране, и пока они находятся в Московии, они содержатся как бы под почетным арестом. Назначаются особые люди, которые следят за тем, что они делают и с кем разговаривают.

И я, и наши братья во Христе, схоластики Микель Морено и Стефан Дреноуцкий, не имеем возможности шага ступить из дома, даже чтобы напоить лошадь. Сами московиты приносят воду, сами приводят ремесленников, в услугах которых возникает надобность, сами ночью зажигают огонь в сосуде с водой и запирают на задвижки двери спален.

Вообще, это неприветливая страна, во многих местах она не имеет жителей и земля там не обработана. К тому же вокруг простираются огромные пустыни и леса, нетронутые временем, со вздымающимися ввысь деревьями. Для путешественников она особенно неприветлива. На таком огромном пространстве земель иногда нельзя найти ничего похожего на постоялый двор: где застала ночь, там и приходится ночевать, на голом, неподготовленном месте. У кого какая пища есть, тот, по-видимому, и возит ее с собой. Города встречаются редко, и жителей в них немного, построены они из дерева. Самый знаменитый из них Москва, или Московия, местопребывание царей; она дала имя всей стране и всему народу. От Рима находится приблизительно на расстоянии в тысячу лье*.

Большая часть страны занята болотами, много рек пересекают ее, поэтому она более доступна для проезда зимой, чем летом, так как зимой вода скована морозами и по ней можно проехать даже в повозке. Хотя на реках по большей части и сделаны деревянные мосты (которые обычно сооружаются по случаю приезда послов), однако сработаны они из грубого неотесанного материала и на них часто ломаются повозки, а путешественников это невероятно утомляет и обессиливает. Из всех рек самая большая и знаменитая — Волга, как они сами ее называют, а некоторые считают, что древние ее называли Ра. Она пересекает всю Московию многочисленными изгибами, течет на восток через татарские царства (Казанское и Астраханское) и 72 устьями впадает в Каспийское море. По этой реке из Персии привозят одежду, затканную золотом и серебром, и дорогие ткани, которые любят московиты.

Земля тут плодородна, изобилует скотом, хлебом, медом. В большом почете у них соболиные меха, которые из отдаленных областей Московии вывозятся за огромную цену к нам для отделки одежды знатных людей. Винограда они не сажают, а вино встречается редко и привозится из-за границы. Пьют они пиво, приготовленное из размоченных зерен, и мед (это смесь меда и воды), а из них затем приготовляют водку, или горилку (aquam ardentem), как они ее называют, нагревают на огне и, по своему обыкновению, пьют всегда на пирах, чтобы уничтожить вздутие живота, которое вызывает местная пища и напитки. Пьянство среди простого народа карается самым суровым образом, законом запрещено продавать водку публично в харчевнях, что некоторым образом могло бы распространить пьянство.

Пища у них скудна, проста в приготовлении и постоянно одна и та же. Поэтому их пиры не знают тонких изысканных разнообразных блюд, не дающих насыщения. У московитов крепкие желудки, они любят грубую пищу и поэтому едят полусырое мясо. В особенном почете у них за столом лук и капуста. Хлеб они обычно приготовляют из двух сортов пшеницы и он удивительной белизны. Общественных мельниц у них нет; жители, как городские, так и сельские мелют зерно дома и дома приготовляют хлеб. Его пекут в тех же печах, которыми обогревают помещение.

Дома деревянные, но даже богатые палаты не отличаются изяществом отделки. Голые стены черны от дыма и сажи: ведь у московитов и литовцев печи, в отличие от наших, не имеют труб, через которые огонь и дым безопасно удаляются через крышу; у них он выходит через раскрытые окна и двери. Поэтому, когда затапливают печь, в помещении набирается столько дыма (а они топят сырыми или влажными дровами), что там никаким образом невозможно находиться. В их обиходе совсем нет ни врачей, ни аптекарей. Один только великий князь имеет при себе двух врачей, одного — итальянца, другого — голландца.

О себе московиты имеют самое высокое мнение, остальные же народы, по их мнению, достойны презрения. Они считают, что их страна и образ жизни самые счастливые из всех. Эту свою спесь они выражают в том, что носят богатую одежду, сверкающую золотом и серебром, и меняют ее часто по нескольку раз в день, чтобы показать из тщеславия свое богатство.

По отношению к своему государю угождение и почтение удивительны. Создается впечатление, что некоторые его мнения считаются чуть ли не божественными: они убеждают себя, что он все знает, все может, все в его власти. У них часто употребляется выражение: «Бог и великий государь все ведают». Когда желают кому-нибудь добра или что-нибудь настойчиво доказывают, говорят так: «Да будет счастлив наш великий государь!» Когда же при них хвалят обычаи и нравы какой-нибудь другой страны или показывают что-нибудь новое, они говорят: «Великий государь все это ведает и имеет гораздо больше этого».

Ради своего царя они не отказываются ни от какой опасности и по его приказу быстро отправляются туда, откуда, они знают, никогда уже более не вернутся. Они заявляют, что все является собственностью их государя, своим домашним имуществом и детьми они владеют по милости великого князя. Те же, кого здесь называют князьями, находятся в совершенном рабстве; большое число их царь содержит как при себе, так и в войске. И только для того, чтобы исполнить волю государя, они обычно выполняют самые незначительные поручения.

Верность и покорность этого народа делают более понятной жестокость их царей, которые вдруг приказывают убивать самых знатных людей и самого почтенного возраста или наказывать их палками, как рабов. Простершись на земле, они не поднимаются до тех пор, пока наблюдающее лицо не положит конец наказанию. Они настолько привязаны к князю, что не испытывают к нему никакой неприязни и не бранят за глаза; напротив, когда представляется случай, прославляют милосердие князя, пространно хваля его.

Столь большого влияния на народ государи добиваются более всего показным благочестием. Нынешний правитель Московии, Иоанн Васильевич, говорят, еще ночью поднимается, чтобы идти к заутрене, ежедневно бывает на дневном и вечернем богослужениях.

Говорят, что когда его спросили об этом, он ответил: «Разве мы беспорочнее Давида? Почему же нам не вставать по ночам к заутрене для покаяния перед Господом, не орошать слезами наше ложе, не смешивать хлеб с пеплом, питье со слезами?» Кроме того, ежедневно он кормит около 200 бедняков, которым каждое утро дает по деньге (это четверть динария), а к вечеру дает по два ковша пива. Все это настолько застилает глаза народу, что он либо совсем не видит пороков своих правителей, либо прощает их и истолковывает в лучшую сторону.

За женщинами у них самый строгий надзор. Знатным замужним женщинам очень редко, восемь или десять раз в году, в самые большие праздники, разрешается ходить в церковь; в эти дни к ним присоединяются и девицы, в остальное время на народе они не показываются.

Летоисчисление московиты ведут от самого Сотворения мира. Нынешний год, от Рождества Христова 1582-й, они считают 7091-м от Сотворения мира. Начало года у них 1 сентября. Этот день они отмечают всеобщим весельем и всяческими развлечениями. На площади воздвигается помост, на который поднимаются митрополит и великий князь и возвещают оттуда об окончании года. Митрополит, по обычаю, святит воду, и этой водой кропит князя и стоящий вокруг народ, осеняя крестом как самого князя, так и его сыновей, молится об их долгой и счастливой жизни, а народ в это время громко кричит: «Великому государю нашему и детям его многая лета!» При этом все радостно поздравляют друг друга, желая каждому долгой жизни.

К латинской церкви московиты относятся с гораздо большей неприязнью, чем к греческой. Среди них не услышишь поношения Бога или святых, однако слова «латинская вера» у них самое сильное проклятие для врагов. Вероятно, это и многое другое московиты вначале получили от греков, а затем пренебрежение и невежество в церковных делах, как это бывает, принесли еще больше ошибок.

В Московии нет ни одной гимназии, в которой юношество обучалось бы свободным наукам, также нет и ученых богословов, которые просвещали бы народ проповедями. У московитов чрезвычайно ученым считается тот, кто знает славянские буквы. Молитву Господню знают очень немногие, а Символ веры, десять заповедей и песнь Богородице знают чрезвычайно редко. Между тем понятие о христианской религии каждый получает только дома, где с младенчества впитывает его с молоком матери. Новый и Старый Завет почитают с самым религиозным чувством до такой степени, что не позволяют себе коснуться его, не осенив себя перед этим крестом. Они ошибочно считают, что было четыре Вселенских собора, по числу Евангелий.

У них есть много греческих и латинских сочинений отцов церкви в переводе на русский язык: сочинения Папы Григория, причисленного к святым, Василия, Хризостома, Дамаскина и других. Среди чудотворцев они больше всего чтут Николая Мирликийского, икона которого в городе Можайске, говорят, совершила множество чудес. Кроме тех чудотворцев, которых почитает латинская церковь, московиты имеют мучеников, епископов и монахов всякого возраста, которые, как они хвастаются, вознеслись на небеса; тела же их в неприкосновенности оберегаются с величайшим благоговением.

Святых они почитают тех же, что и мы, ежегодными праздниками, но в другие дни. В мае месяце два дня поминают умерших, этот праздник называется «поминание душ». На могилах зажигают множество свечей и факелов, затем священник с ладаном и молитвой обходит могилы и разбрасывает кутью (которую готовят из меда, пшеничной муки и воды); часть ее отведывает священник и остальные присутствующие. Родственники умерших на могилы кладут хлеб и различные кушанья, половину которых берет себе священник, а остальную часть раздают слугам и беднякам. Более состоятельные для бедняков и, конечно, для священников устраивают пир.

В праздничные дни московиты не освобождаются от занятий и телесного труда, они считают, что в эти дни запрещается не труд, а греховные поступки. По крайней мере, по их словам, почитание праздничных дней пошло от иностранных обычаев и восходит к иудеям, а их обряды у них запрещены. Прекращение работы подобает богатым и духовным лицам; бедные же, так как они живут одним днем, не могут прекратить работу. Таким образом, всегда, будь это день Пасхи или Рождества, они трудятся. Исключение составляет только день Благовещения, который они очень чтут и считают священным.

Уважение к иконам у них чрезвычайно велико; им они жертвуют из чувства благочестия или по обету золотые монеты, кресты, свечи и другие небольшие дары. Но особое уважение воздается кресту Господа нашего Христа. Куда ни посмотришь, везде — на перекрестках дорог, над дверями и крышами храмов — видны многочисленные его изображения. Увидев их издали, они, склонив голову, крестятся (так принято у московитов; колен же в таких случаях они не преклоняют), если же оказываются поблизости от него, из почтения сходят с коней. И более всего характеризует благочестие народа то, что, начиная всякое дело, они осеняют себя крестом.

Обычая обмениваться поцелуями у них вообще нет. Лики святых они пишут с исключительной скромностью и строгостью, гнушаясь тех икон, которые лишены славянской надписи, и тех, на которых есть непристойное изображение обнаженных частей тела. А ведь это может служить известным упреком нашим живописцам, которые, чтобы показать свое искусство, на картинах до предела обнажают грудь, ноги и прочие части тела, и скорее пишут легкомысленные, чем святые картины.

По всей Московии насчитывается огромное количество монастырей, так что в двух городах — Москве и Новгороде, можно насчитать 144 монашеские общины. Одну из них, расположенную на берегу Днепра, мы посетили.

К храму ведут ступени, в помещении при входе располагаются кухни и трапезная, тесно заставленная низкими столами, за которые садятся только с одной стороны. К обширному двору примыкают многочисленные кельи, находящиеся друг от друга на определенном расстоянии, впрочем, закопченные и грязные. В них нет ни кровати, ни стола, ни стульев, только лишь скамья, прикрепленная к стене печи, ею они пользуются и как столом, и как кроватью.

В этих общинах большое количество монахов, в одном 100, в другом 200, в третьем 300. Говорят, в Троицком монастыре, в 20 лье* от Москвы, живут 350 монахов. Однако все они настолько погружены в дремучее невежество, что даже не знают, какого устава придерживаются. На вопрос, что они произносят во время молитвы, они ответили: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас». Эту молитву они произносят определенное число раз, перебирая четки, сделанные на манер нашего розария.

Что касается материального образа жизни, то он не отличается от образа жизни наших монахов. Одежда у них темного цвета, пища — самая скудная, состоит из соли, хлеба и рыбы, которую они сами и ловят. Равным образом им предписано и безбрачие. Многие из монахов, по обычаю, часто отправляются к соседним народам, чтобы проповедовать им Евангелие.

Храмы строятся в форме креста, как бы с двумя крыльями, выдающимися с обеих сторон, что мы наблюдаем в древних храмах. Их обычно называют «ковчегами». В середине храма стена отделяет духовенство от публики. Передняя часть этой стены имеет две двери; из них та, что называется «царской», открывается только во время богослужения, когда выносят хлеб, приготовленный для освящения. В алтарь не разрешается входить никому, кроме духовных лиц. Там, вдали от мирских взглядов, совершается святое таинство. Все пространство между дверями покрыто иконами с изображением святых.

В храмах нет ни кафедр, ни органа. Однако у них есть мальчики, обученные пению, которые мелодичными голосами поют во время богослужения. Духовные лица все время стоят и, чередуясь друг с другом, читают молитвы. Входя в храм, московиты колен не преклоняют, но опускают голову и плечи и часто крестятся. Святую воду хранят только в храме, однако дают ее как испытанное средство больным для питья…»

Над головой раздался подозрительный шорох, коадьютор вздрогнул, перо предательски вильнуло, и на бумаге образовалась большая клякса. Раздосадованный иезуит поднял голову и увидел, что сквозь едва заметную щель в потолке сыплется древесная труха. Там находился хорошо замаскированный люк, через который забирались на чердак.

Назначение этого люка поначалу было непонятно Кампани. Пока его не просветил на сей счет молодой слуга-новиций. Он оказался ловким и шустрым, как белка, и сумел раскрыть тайну прежнего хозяина дома, в котором поселили посольство Антония Поссевино. Оказалось, что на чердаке есть еще один люк. Он вел в деревянный колодец, по которому можно было спуститься в подземный ход. Длиною ход был около четверти лье и выводил к обрыву на берегу реки в малолюдном месте.

Осторожно порасспросив дьяка, который присматривал за посольством, коадьютор узнал, что прежде в этом доме жил царский лекарь Элизиус Бомелиус, или, как его назвал московит, Елисейка Бомель. Лекаря считали колдуном и отравителем. В 1579 году великий князь за его тяжкие преступления и прегрешения велел поджарить Бомелиуса на вертеле «аки свинью», как выразился дьяк. При этом он дробно хихикал и его жиденькая бороденка тряслась, будто была приклеена и ее дергали за веревочку.

Тайный ход оказался весьма кстати. Вскоре его начали использовать самые доверенные агенты Паоло Кампании, которые приходили к нему с отчетом. Похоже, и сейчас наверху кто-то был. Но иезуит не спешил реагировать на шум. Он ждал сигнала. И только когда наверху раздался условный стук, коадьютор нажал на малозаметный рычажок в углу комнаты, закрытый сундуком, люк отворился, и оттуда ловко спрыгнул на пол тайный агент иезуитов, крохотный мужичок, смахивающий на ребенка. Однако его лицо, совсем не похожее на ангельский детский лик, было физиономией похотливого карликового сатира, погрязшего во всех мыслимых и немыслимых пороках.

— Монсеньер… — Карла почтительно припал к руке Кампани.

— Брат, — снисходительно поправил его коадьютор и благословил.

Он никак не мог понять: карлик в общении с ним продолжает играть роль шута или говорит вполне серьезно? Карла был родом из Богемии, его кликали Арманка. Коадьютор очень дорожил Арманкой, потому что тот вхож в царские палаты и благодаря своим физическим данным мог незаметно проникнуть куда угодно. И потом, даже если его поймают, то какой спрос с шута-дурака?

Недавно карлу крестили по православному обряду. На это ему пришлось получать соизволение коадьютора — «немчин» Арманка был не только тайным агентом ордена, но еще и индиферентом. Карла не знал, что во славу Иисуса иезуит может стать даже огнепоклонником или коллекционером черепов. Впрочем, противиться воле великого князя Арманка все равно не смог бы. Иначе ему, на потеху царю, грозила бы в лучшем случае схватка с медведем один на один — так называемое «медвежье поле», до которого Иоанн Васильевич был очень охоч; обычно таким образом он травил разных мелких злопыхателей. А в худшем — с карлы содрали бы с живого кожу и сварили в казане с маслом, чтобы потом бросить мясо страшным псам-людоедам.

Арманку выписали из-за границы, чтобы потешать молодую царицу Марию Нагую, но она оказалась робкого нрава и не очень охоча к разным увеселениям, за что царь не раз ее поколачивал. Тогда карлу определили в Потешную палату.

В присутствии царя и его приближенных в Потешной палате скоморохами и шутами производились разные «смехотворные хитрости». Они давали небольшие, сочиненные ими же, театральные пьесы и кукольные комедии, которые издавна были обычным народным увеселением в Москве. Комедианты ходили по улицам с подвижными театрами и представляли посредством кукол различные шутки. Для этого они закрывались кругом холстом, а над своими головами заставляли кукол выделывать разные фарсы.

В Потешной палате хранились потешная рухлядь, костюмы, музыкальные инструменты: гусли и оргáны. При палате находились трубники*, нагарники*, набатники*, домрачеи*, плясуны, лицедеи, акробаты, дрессировщики зверей, а также известные бахари*: Клим Орефин, Петр Сапогов и Богдан Путята. Кроме них к Потешной палате были приписаны царские шуты, гусельники и скрипачи. Необходимую принадлежность Потешной палаты составляли оргáны, клавесины и цимбалы, и при них находились игрецы Томила Михайлов Бесов, Мелентий Степанов и Андрей Андреев, скрипачи Богдашка Окатьев, Ивашка Иванов и Онашка. Скоморохов свозили в Москву из разных мест, прежде всего из Новгородской земли.

— Ты должен был прийти завтра, — сказал Кампани.

— Мне показалось, что мои сведения не терпят отлагательства… — ответил шут, скромно опуская глаза.

Никто, кроме коадьютора, не знал, что немчин Арманка — грамотный, образованный человек, который знал несколько языков, в том числе и латынь, что уже говорило о многом. Его происхождение являлось тайной за семью печатями, об этом карла не открывался даже на исповеди — отнекивался, мол, ничего не знаю, ничего не помню, но Паоло Кампани подозревал о его высоком дворянском происхождении, судя по тем знаниям, которые хранила уродливая голова шута.

Коадьютору были известны случаи, когда нобили* сплавляли своих детей-уродцев простолюдинам, чтобы не позорить родовое имя. Таким детям давали приличное образование, на их содержание выделялись деньги, а воспитатели уродца освобождались от всех налогов и повинностей.

— Брат, ты интригуешь меня… — Кампани почему-то заволновался. — Я слушаю.

Арманка передал ему содержания разговора царя с купцом Трифоном Коробейниковым почти слово в слово. Когда он закончил, коадьютор от огромного волнения вскочил и начал быстро ходить из угла в угол; так ему лучше думалось.

Копье! Уж не копье ли это святого Лонгина-сотника?! Если это так и если это копье попадет в руки русских варваров, то тогда мир погрузится в пучину хаоса. Нет, только не это! Копье должно принадлежать папскому престолу!

Коадьютор, всегда отличавшийся стремительностью в действиях и логичностью рассуждений, практически мгновенно разработал план и принял решение.

— Прихвати с собой бутылку вина и полезай наверх, — приказал он карле. — Это чтобы тебе не замерзнуть. Посиди там, пока я напишу письмо…

Он опасался, что в его комнату в любой момент может зайти непрошеный гость — кто-нибудь из дьяков. Или начальник стрельцов, охранявших посольство. И если московиты увидят карлу, то быть беде.

Кампани нашел нужный кусок пергамента (бумаге шифрованное письмо он опасался доверять), достал плотно закрытый каламарь*, наполненный особыми чернилами, и взялся за перо. Коадьютор решил написать послание архиепископу виленскому и краковскому Юрию Радзивиллу, професу ордена. Потомок древнего литовского рода отличался огромной приверженностью вере; он неистово преследовал иноверцев и сжигал антикатолические труды. Кроме того, Юрий Радзивилл, как и сам Кампани, был человеком действия.

«Ясновельможный милостивый пан, ваше высокопреосвященство!..», — начал выводить коадьютор крупным разборчивым почерком; архиепископ, которому еще не исполнилось и тридцати лет, был слаб глазами и терпеть не мог неряшливости в письмах и людей, которые не дружили с каллиграфией. Конечно же, на пергаменте строилась рядами латынь, но человеку, несведущему в шифре, послание коадьютора показалось бы абракадаброй.

Кампани трудился над письмом битый час. Карла, несмотря на доброе вино, изрядно продрог (коадьютор даже слышал, как он стучит зубами), когда иезуит милостиво приказал ему вернуться в комнату, что шут и поспешил сделать. Он сразу же прилепился к печке и стоял с ней в обнимку, постанывая от удовольствия, несколько минут. Кампани не торопил его; уж ему-то хорошо известно такое состояние.

Наконец Арманка согрелся и подошел к столу, за которым сидел коадьютор. Паоло Кампани достал из шкатулки два мешочка (один, поменьше, с золотом; другой, побольше, с серебром) и сказал, передавая их агенту:

— Золото тебе. Достоин, заслужил…

Снисходительно подождав, пока в порыве благодарности осчастливленный столь большой суммой денег Арманка облобызает ему руку, коадьютор продолжил:

— А письмо и серебро снесешь нашему человеку из московитов, ты знаешь его. Скажешь, чтобы он не медлил — дело срочное. Если ему не удастся перейти границу с купеческим обозом, пусть идет тайными тропами. Когда я получу доказательства, что письмо попало в руки того, кому предназначено, то дам вдвое больше. Адресат ему известен.

Самолюбивого карлу немного покоробило, что коадьютор не назвал получателя письма, но он благоразумно промолчал. Пообтершись при дворе русского царя, он хорошо усвоил поговорку: «Большие знания — большие горести». И все ценные сведения держал, что называется, под спудом, не высказывая на людях ни малейшего интереса к государственным делам.

Запечатанный личным перстнем-печатью коадьютора пергамент свернули в тонкий рулончик и запихнули в рыбий пузырь, чтобы предохранить от влаги. Попрощавшись с Кампани, шут вылез на чердак, затем спустился в подземелье и спустя час уже находился на Торге в Китай-городе.

В Китай-городе насчитывалось свыше полусотни торговых рядов, называвшихся по предметам торговли: рыбный, ветошный, золотой, иконный, свечной, восковой, шапочный, кафтанный, медовый, ореховый и другие. Но карла держал курс на так называемый «вшивый» ряд, где торговали подержанным платьем, загрязненным до крайней степени.

Торговля в рядах напоминала характерный облик шумного и суетливого восточного базара. Покупатели шли по узким проходам сплошной толпой. Приказчики, стоявшие у дверей лавок, истошными голосами зазывали покупателей, расхваливая товар. Робких провинциалов и нерешительных людей они буквально силой затаскивали в лавку и вынуждали что-нибудь купить — как правило, никуда негодный товар. Однако с шутом такой номер у них не проходил. Благодаря своему малому росту и необычайной юркости Арманка напоминал вьюна. Он так ловко и быстро пронизывал толпу, что люди не успевали его заметить. Будь карла вором, он пользовался бы большим уважением среди товарищей по ремеслу.

Нужно сказать, что коадьютор иногда использовал Арманку в этом качестве. Но шут воровал лишь письма великого князя, которые Кампани копировал, а потом карла возвращал их на место. Чаще всего он проделывал такие штуки с царскими гонцами, которые весьма охочи до дармового угощения. У Арманки всегда была наготове бутылка доброго фряжского вина, а как можно отказать царскому шуту? Да и зачем… Пока гонец наслаждался тонким вкусом крепкого заморского вина, карла успевал обстряпать дело.

«Вшивый» ряд не отличался обилием покупателей. Здесь в основном толпились старьевщики самого низкого пошиба. Это был крикливый и драчливый народ. Вот и сейчас в снегу возились двое; они тузили друг дружку, не жалея ни кулаков, ни бранных слов. Остальные, собравшись в круг, подзадоривали драчунов криками и скабрезными шутками.

Брезгливо поморщившись, Арманка обошел зевак и наконец увидел того, кто ему нужен. Старьевщика звали Ванька Грязь. Он был рыжий, невысок ростом, коренаст и кривоног. Его измазанное сажей лицо было унылым и печальным. Наверное, по случаю святого праздника Ванька Грязь принарядился — напялил на свою круглую башку облезлый лисий треух и накинул на плечи относительно чистую, но рваную шубейку. Сквозь дыры проглядывала полотняная рубаха, которая некогда была белой.

Глядя на наряд старьевщика, шут ухмыльнулся и буркнул: «Хитрец…». Уж он-то знал, сколько денег перепадало Ваньке от щедрот коадьютора. На них можно не только приодеться, но и дом построить и начать торговать другим, более ценным товаром.

Однако Ванька Грязь играл свою роль давно и небезуспешно. Он действительно не любил мыться (за что и получил свое прозвище) в отличие от прочих московитов, которые не мыслили жизнь без бани. Ванька Грязь считал, что вода смывает с человека святость. Ему бы в отшельники податься, но такова уж особенность человеческой натуры, сотканной из противоречий: при всей своей богобоязненности Ванька Грязь носил на себе клеймо предательства, которое всегда считалось одним из самых больших грехов.

Его завербовал один торговавший с Москвой купец-литвин, имевший отношение к ордену иезуитов. Поняв, что Ванька за деньги и мать родную в землю живой зароет, купец начал давать ему серьезные поручения, от которых за версту тянуло гнилым духом шпионажа. Ванька Грязь был не дурак, он, конечно, понимал, чем занимается и как его занятие может закончиться. Но жажда наживы и дух авантюризма пересилили все здравые соображения.

Удивительно, но никто из его приятелей-старьевщиков не знал, что Ванька умеет перевоплощаться. Иногда (когда того требовало задание иезуитов) он переодевался в чистое, и тогда его нельзя было отличить от купца суконной сотни. Тем более что язык у Ваньки подвешен как нужно. Он мог заболтать кого угодно.

Проходя мимо Ванькиной лавочки, Арманка поймал его тусклый взгляд и приказал глазами: «Следуй за мной». Ванька Грязь торопливо собрал свое барахло в мешки, оставил под присмотром соседа-торговца и поспешил вслед за шутом. Вскоре они оказались на задворках Торга.

— Есть срочное дело, — коротко и строго сказал Арманка.

— О-о, нет… — простонал Ванька, хватаясь за голову. — Вчерась маненького того… голова гудит, как колокол. Пока не опохмелюсь, никаких разговоров, никаких дел. Пойдем, тут недалеко, знаю одно место… Дадут и выпить, и поесть.

Шут тяжело вздохнул и согласился. Он знал, что на похмелье Ванька — никакой. Все, что у него в одно ухо влетало — в другое вылетало. Иногда он не мог даже вспомнить, с кем разговаривал и о чем шел разговор. Но на любом подпитии и в любом состоянии после Ванька Грязь относительно своих тайных дел держал язык на замке. Арманка был уверен, что Ванька не расскажет ничего даже под пыткой, тем более что старьевщик был малочувствителен к боли.

Тайная корчма, куда Ванька Грязь привел Арманку, располагалась неподалеку от Колымажного двора среди узких безымянных улиц, заканчивавшихся тупиками, грязных кривоколенных переулков, задавленных, как висельники, удавками высоких заборов и плетней, и помоек, на которых из-за костей грызлись бездомные псы.

Шут, привыкший к чистоте и ухоженности царских палат, ругал себя на все заставки — как он мог поддаться на уговоры Ваньки! — и морщил нос, потому что миазмы от помоек совсем не похожи на запахи ароматических французских вод, которые ему привозили на заказ английские купцы.

В корчме царил полумрак, и Арманка немного успокоился; шут меньше всего хотел, чтобы кто-нибудь из знакомых узнал его и увидел, с кем он встречается. Но народу, собравшемуся в корчме, не было никакого дела до вновь прибывших, потому что подоспел обеденный час и все налегали на горячее хлёбово, чего не водилось в царевых кабаках.

В 1552 году по велению Иоанна Васильевича для его опричников построили первый «Царев кабак». Место избрали на Балчуге за Живым мостом. Водка (хлебное вино) в этом кабаке не продавалась, опричники пили в нем бесплатно. Хлебным вином в кабаке начали торговать за деньги только после уничтожения опричнины. Вскоре после этого царские кабаки начали появляться и в других городах России, а в Москве они вырастали, как грибы в дождливое лето — почти каждую неделю новый. Но купить в кабаке закуску или приносить еду с собой строго запрещалось. Водку продавали ведрами, ковшами, кружками и только в государевых кабаках.

Понятное дело, народу такое положение вещей не нравилось. Но челобитные царю с просьбой убрать кабаки и нежелание москвичей пить «государево вино» возымели прямо противоположное действие. Жителей города повязали круговой порукой; теперь, если кабак давал недостаточный доход, недоимки взыскивались не с кабацкого головы или целовальника, а с москвичей. Правеж (наказание за недоимки) был суровым — провинившихся ставили строем и били батогами по икрам в течение нескольких часов. Естественно, чарка хлебного вина, даже без привычной русским людям закуски, казалась меньшим злом, нежели батоги, поэтому москвичи повалили в кабак гурьбой.

И все же народ не смирился. Предприимчивые людишки стали заводить тайные корчмы, где имелась и добрая еда, и водка подешеле, чем в царских кабаках. Мало того, и выбор спиртного в корчме был более разнообразным.

Водка в корчме была разных сортов: обыкновенная водка носила название «простого вина», сорт лучше этого назывался «вином добрым», еще качественней — «вином боярским», наконец, высший сорт назывался «двойным вином»; он было чрезвычайно крепким. Кроме этих водок делалась водка сладкая, насыщенная патокой, — она предназначалась для женского пола. Хозяева настаивали водку на всевозможнейших пряностях и разных душистых травах: на корице, мяте, горчице, зверобое, с амброй, на селитре, с померанцевой и лимонной корками, с можжевельником и делали наливки на разных ягодах.

Но корчмы тоже были разными. Одни посещались людьми более состоятельными, ремесленниками и торговцами, а другие — разной рванью. В такую корчму и привел Ванька Грязь царского шута. Арманка даже подозревал, что сделал это хитрый прощелыга не без умысла — чтобы подразнить свое непосредственное «начальство» и немного сбить с шута спесь; с некоторых пор Ванька получал приказы только от немчина.

Арманка едва не задохнулся от вони, которая стояла в корчме. Запахи лука, чеснока, протухшего мяса, прокисших щей, человеческого пота, сивухи, ремней конской упряжи шибанули ему в ноздри, а затем и в голову почище самого крепкого хлебного вина. Поэтому, чтобы побыстрее привыкнуть к обстановке и продышаться, он заказал себе кружку сладкой водки и выпил ее, как пьют московиты, — одним духом, не отрываясь.

Что касается Ваньки, то для начала он попросил принести ему миску специального «похмельного» блюда — порезанную на небольшие тонкие ломтики жареную баранину, смешанную с мелко шинкованными солеными огурцами и красным перцем и приправленную смесью уксуса и огуречного рассола, которую он и выхлебал большой деревянной ложкой, прежде чем выпить «боярского» вина.

Насытившись и опорожнив вместительную чашу с вином, Ванька Грязь значительно повеселел, а в его немного раскосых черных глазах появился живой гибкий ум и задорный блеск. Перед Арманкой ему не нужно корчить из себя недалекого старьевщика, озабоченного лишь тем, как ему выжить.

— Фрязин Павел прислал? — спросил Ванька, ухмыляясь.

Шут оторопел — откуда?! Откуда этому нахальному московиту известно, что приказы идут от Паоло Кампани, или Павла Фрязина, как кликали коадьютора московиты?!

— Не заморачивайся, — предупредил вопрос, готовый сорваться с губ шута, старьевщик. — Мы, ить, тоже не пальцем деланы и щи не лаптем хлебаем. Я много чего знаю, такова у меня работа. Ладно, не делай зверскую рожу и не таращи на меня свои буркалы, говори о деле. Нам тут нельзя долго рассиживаться.

Арманка судорожно сглотнул и подумал: «Опасный тип… Много знает… это нехорошо. Нужно доложить коадьютору. Но он ведь все равно не откажется от услуг этого проходимца… Сдать бы Ваньку заплечных дел мастерам, чтобы поучили уму-разуму. Ан, нет, невозможно. Догадается, кто его сдал, и в отместку выложит палачам все как на духу. Бр-р!» Шут невольно вздрогнул. Арманке приходилось видеть, как пытают людей в подземельях Кремля, и ему совсем не хотелось очутиться там в качестве истязуемого.

— Вот деньги и письмо… — Шут незаметно передал Ваньке и то, и другое.

Старьевщик взвесил мешочек в руках, быстро распустил завязки, нащупал серебристый кругляшек, и его сердце запело — серебро! Много серебра! А когда Арманка объяснил ему суть задания и сколько он за это получит, Ванька Грязь мысленно поклялся, что за столь щедрую плату он пойдет хоть на край света, а если будет нужно, то спустится даже в ад.

Глава 3. Пан Юлиуш Ганович

Глеб Тихомиров, кандидат исторических наук, а по совместительству «черный» археолог (впрочем, неизвестно, что называть совместительством; скорее его научные изыскания) валялся на диване в своем кабинете и бездумно пялился куда-то в пространство. Мысли, конечно, шевелились в голове, но все какие-то мелкие и приземленные: «Пора ремонт делать… Вон, даже потолок в пятнах. Это когда же я котлетами швырялся? Но запустишь в дом бригаду маляров, сам не будешь рад. Проходили эту науку, знаем. После них потом полгода дом драили…».

В этом году он рано вернулся с «поля». Так у «черных» археологов-кладоискателей назывались незаконные раскопки. «Улов» оказался неплохим: полрюкзака мелких бронзовых и медных вещиц XVII–XVIII веков, серебряная и оловянная посуда, немного керамики, целый кошель монет эпохи Николая I — в основном медь и немного серебра, почти все приличной сохранности, серебряный портсигар девятнадцатого века с рубиновой монограммой на крышке и шкатулка необыкновенной красоты. На глаз Глеб определил, что скорее всего это работа знаменитого мастера Позье*, и порадовался — такая коробушка стоила немалых денег.

На этот раз Глеб не стал ездить далеко от города. В архивах он нашел упоминание о графской усадьбе, которую крестьяне умудрились сжечь еще до большевистской революции. Наверное, больно много граф залил сала им за шкуру, что они взялись за вилы и пустили ему «красного» петуха.

Судя по документам, и дом, и службы сгорели дотла — тушить-то было некому. Отчаявшихся от голодной жизни крестьян частично порубали казачки, кое-кто сбежал, — матушка-Русь велика, а кого с семьями пустили по этапу обживать Сибирь. Сколько их дошло до нового места жительства, в бумагах не указали. Что касается усадьбы, то ее так и не восстановили. Возможно, потому, что она стала могилой графа и его приказчиков, измывавшихся над людьми.

Координаты оказались точными. На месте усадьбы Глеб нашел лишь холмики, а вокруг были заболоченная низменность, лес и до ближайшей деревни, в которой жили в основном старики, километров десять. До пожара графская усадьба стояла в центре большой деревни, но с течением времени жизнь в ней прекратилась, дома разрушились, поля заросли лесом, часть их заболотилась, дорог не стало и в помине, и чтобы добраться до раскопок на своем вездеходе, Глебу пришлось немало поработать топором. И все равно: эти раскопки были мечтой любого кладоискателя: тишина, спокойствие, никто не мешает и никто не зарится на застолбленный участок.

Глеб раскопал всего ничего, совсем небольшую площадь старого пожарища. Он понимал, что в верхних слоях вряд ли что ценное сохранилось, поэтому старался добраться до подвалов. Его расчет оправдался: при пожаре пол прогорел и часть ценных вещей провалилась в подвал, где они благополучно и пролежали вплоть до двадцать первого века.

По возвращении домой наступил так называемый «откат». Это была не только физическая усталость, но и моральная. Кладоискатели всегда под прицелом бандитов разных мастей и оттенков, поэтому в «поле» их нервы напряжены до предела. А если сюда приплюсовать еще и милицию, в которой тоже хватает любителей поживиться на дармовщину, то жизнь даже удачливого «черного» археолога никак нельзя назвать медом.

«Батя говорит, что я должен жениться… — лениво размышлял Глеб. — Тоже мне советчик… Сам хорош. Как мамка умерла — когда это было! — так и ходит до сих пор бобылем. Взял бы какую-нибудь тетку, чтобы щи варила и по дому хозяйничала. А то вон сколько пыли… сюда не пылесос нужен, а целый комбайн, которым в аэропортах полы моют. Кстати, где это запропастился мой Николай Данилович? Я уже два дня дома, а он так и не появился. И мобилка его не отвечает. Неужто мой старик загулял? Это было бы круто… А что, ему ведь всего пятьдесят с копейками. Мужик еще при силе, вполне обеспечен, лекции в Кембридж приглашают читать, фирму «Сотбис» консультирует — как никак, доктор исторических наук, известная личность среди археологов, специалист с мировым именем. И стать у него, как у царского офицера. Сам наблюдал, как на него дамы пялятся…».

Размышления Глеба прервал тихий зуммер. Это был сигнал, что кто-то входит в калитку. Тихомиров-младший, не поднимаясь, на ощупь нашарил на полу пульт системы сигнализации и включил монитор — их установили почти во всех комнатах. Камера на фасаде дома бесстрастно показала двух мужчин, которые шли по дорожке к входной двери. В одном из них Глеб узнал отца. Второй был незнаком.

В свое время они с отцом построили этот двухэтажный дом в престижном центральном районе города лишь с одной целью — чтобы надежно хранить археологические ценности, коих за многие годы скопилось немало. Тихомировы с деда-прадеда занимались незаконными раскопками; этому своеобразному хобби их семейного клана они отдавались со страстью, которую трудно понять непосвященным. Кладоискательство — это своего рода неизлечимая болезнь. В случае с Тихомировыми она оказалась еще и заразной.

Тихомировы оборудовали дом разными охранными системами и подвалом с сейфами, словно какой-нибудь солидный иностранный банк. Поначалу проникнуть в дом можно было — человек на все способен, для профессиональных воров-домушников нет неразрешимых проблем; но выбраться из него по добру по здорову — это вряд ли. Попытки такие были, и когда приезжала милиция, то заставала воров в клетке из толстенных закаленных прутьев; дальше прихожей они так и не смогли пробраться.

Но это случилось до того, как по настоянию отца они установили вторую дверь — сейфового типа, изготовленную по спецзаказу в Швейцарии. Ее нельзя было открыть, разве что взорвать.

— А, блудный сын! — радостно воскликнул Николай Данилович и они обнялись.

Между ними существовала не только настоящая мужская дружба, но и очень трогательная любовь. Николай Данилович все еще считал Глеба маленьким, поэтому и вел себя с ним соответственно. А Тихомиров-младший и не упирался. Ему была приятна забота, которой отец старался окружить своего непутевого сына. Впрочем, совсем уж непутевым Глеб как раз и не был. Он старался не огорчать отца и изо всех пытался следовать его советам (что не всегда получалось).

— Знакомься, — сказал отец, — это доктор Юлиуш Ганович, мой коллега и добрый старый друг. Мы знакомы с ним со студенческих лет.

Глеб вежливо пожал тонкую интеллигентную руку Гановича, стараясь не сильно ее сдавливать, и изобразил приветливую улыбку. Доктор был невысок ростом, худощав, а его длинный и острый птичий нос сразу выдавал в нем поляка. Ганович чем-то напоминал Паганеля, только ростом не вышел, — такой же несколько рассеянный взгляд, взлохмаченная седая шевелюра, круглые роговые очки и наивная детская улыбка.

— Ты приготовь нам что-нибудь поесть, — сказал отец. — У тебя хорошо получается. А то в доме шаром покати. Пошарь в морозилке, там, кажется, есть мясо.

— Не беспокойся, я уже забил холодильник продуктами под завязку, — сумрачно ответил Глеб — ему вовсе не улыбалась перспектива торчать у плиты. — Только до кухни пока не дошел. Тебя ждал. Кстати, почему твоя мобилка не отвечала?

— А, — отмахнулся отец. — Аккумулятор накрылся. Забыл купить новый.

«Ну батя, ну хитрец! — думал раздосадованный Глеб, орудуя ножом и молоточком с насечками на бойке — готовил свои «фирменные» отбивные. — Я тут валялся и все мечтал его припахать на кухне, а он ловким приемчиком передвинул стрелки на меня. Гость… А мне по фигу! Я же не кухарка. Твой гость, Николай Данилович, — твои заботы. Где… где этот чертов перец?! Господи, когда мы наведем порядок на кухне?! Бардак, ей-ей, бардак».

Стол Глеб накрыл в гостиной. Обычно и отец, и он сам принимали гостей на кухне, которая служила Тихомировым и столовой. Но на этот раз Николай Данилович не рискнул привечать старого друга в окружении немытых тарелок, кастрюль, сковородок и чашек. А если учесть, что в одном из углов кухни стояла батарея пустых бутылок из-под различных прохладительных напитков, то картина и вовсе не выглядела благостной.

По приезде домой Глеб, еще не остывший от работы в «поле», в запале хотел навести в кухне прежний блеск. Но сначала что-то помешало — какая-то мелочь, потом он решил пройтись по продуктовым магазинам, ну, а затем его со страшной силой притянул к себе диван, который все эти два дня выпускал Глеба из своих мягких объятий лишь для того, чтобы тот мог выпить кофе и сжевать бутерброд. Тихомировым-младшим овладела абсолютная апатия.

Пан доктор ел да нахваливал. Нужно сказать, Глеб был приятно удивлен. Обычно такие худосочные хлюпики не едят, а клюют, как птички — за обед три-четыре зернышка и бокал вина. А Юлиш Ганович наворачивал так, что за ушами хрустело. И водку пил наравне со всеми. Конечно, Глеб постарался, и стол выглядел вполне достойно: отбивные с гарниром — жареная картошка и зеленый горошек, малосольная семга, красная икра, масло, маринованные корнишоны, соленые грузди, салат из свежих огурцов и помидоров… Короче говоря, еда настоящих мужиков. Не говоря уже о бутылке доброй, хорошо охлажденной водки, которая показала дно с удивительной быстротой.

Русский язык пан Юлиуш знал неплохо, лишь изредка в его речи проскакивали польские и французские словечки. Вскоре Глеб понял, что пан доктор тоже не без греха и в молодости не раз выходил в «поле» в качестве «черного» археолога. Наверное, это увлечение и сдружило его с отцом.

Разговор на «горячую» тему начался прямо за столом. Глеб видел, что и отец, и пан доктор едва сдерживают себя, чтобы не начать дискутировать прямо с отбивной в зубах. Но шляхетное воспитание пана Гановича и сдержанное поведение отца как гостеприимного хозяина не позволили затеять спор раньше, чем Глеб подал кофе и ликер (для понта), и оба археологические светила задымили кто чем — гость раскурил шикарную трубку «Данхилл», а отец, чтобы тоже козырнуть, мигнул сыну, и он принес хьюмидор* с сигарами «Trinidad Diplomatic» с подписью самого Фиделя Кастро.

«Trinidad» занимали вторую строку в рейтинге сигар (после «Cohiba 30 Aniversario») и до конца двадцатого века не были представлены в широкой продаже, а производились исключительно для дипломатических подарков. Они начали продаваться на аукционах лишь с 1999 года. Конечно, отец вряд ли купил бы хьюмидор с «Trinidad Diplomatic» за двенадцать тысяч фунтов стерлингов, но один благодарный нувориш, которому Николай Данилович помог определиться с покупкой дорогущей золотой вазы восемнадцатого века, дав заключение на предмет того, что она не подделка, в знак благодарности оплатил не только его услуги, но и выдал бонус сигарами.

— И все-таки я настаиваю, что история Копья началась задолго до событий на Лысой горе, — воинственно начал пан Ганович.

Николай Данилович скептически ухмыльнулся и ответил:

— Сразу видно историка западной школы. Ведь вы ведете свою историю от мифического короля Артура.

— Причем здесь Артур?!

— Ну как же, благородный рыцарь, король, от которого произошел западный мир и цивилизация … которая не коснулась нас, варваров.

— Николя, не делай из меня западника. Во-первых, мои предки были литвинами, а во-вторых, поляки — тоже славяне. Однако объясни свою мысль.

— Все действия, совершавшиеся рыцарями Круглого Стола, носили ритуальный характер. И рыцарь, и оруженосец, и конь являлись своего рода символами самой жизни. Конь олицетворял материальное начало, рыцарь — духовное, а оруженосец — психику, связующее звено между материальным и духовным. Он ухаживал за конем, чтобы тот мог служить рыцарю. Оружие и облачение исполнены скрытого смысла. Древнее оружие, изготовленное из металлов специальной закалки, в особые, благоприятные в астрологическом отношении периоды, вручалось рыцарю во время магической церемонии. Меч и ножны так же, как рыцарь и конь, отражали двойственность. Меч символизировал прямую непреклонную волю, ножны — материальную оболочку, личность человека, заключавшую в себе эту волю. Покоясь в ножнах, меч не ранит. Им можно нанести удар, обидеть, но не убить. Ножны — это только инертная материя; лишь обнаженная воля обладает возможностью проникать, рассекать, ранить. Щит является воплощением рыцарской чистоты, кинжал — милосердия, шлем — чести, чувства собственного достоинства, кольчуга символизировала замок, крепостную стену, воздвигнутую для защиты от пороков и прегрешений, плащ указывал на то, как много уже сделано и как много еще предстоит, и, наконец, герб и девиз представляли и отличали тот символ во плоти, коим являлся рыцарь. Но главным было КОПЬЕ — символ правды.

— И все равно, я пока ничего не понял…

— Что ж тут непонятного? Копье, которым центурион Лонгин пронзил сердце Иисуса Христа, на протяжении многих веков принадлежало представителям западной цивилизации. Существует версия, что выковал это Копье для своих тайных целей третий первосвященник иудейский, сын первосвященника Елеазара и внук Аарона, маг и каббалист Финеес. Здесь и баран может понять, что все прелести свободного западного мира происходят из Иудеи…

— Ну, это ты загнул! — перебил пан доктор Николая Даниловича. — Твоя теория на сей счет не выдерживает никакой критики.

— Пусть так, не спорю. Ладно, идем дальше, по историческим вешкам. Легенды гласят, что Копьем владели римские цезари Диоклетиан и Константин (считается, что по приказу Константина копье видоизменили конструктивно — добавили гвоздь с креста, на котором распяли Иисуса Христа) и энергичные короли вестготов, такие, как сокрушитель Римской империи Одоакр, и загадочные, впоследствии прозванные «ленивыми», длинноволосые Меровинги, и сам легендарный объединитель и правитель Европы — Шарлемань. В «Песни о Роланде» Шарлемань, сиречь Карл Великий, повелел вделать острие Копья в рукоятку своего меча «Жуайеза» («Радостного»), отчего, якобы, и произошел боевой клич древних франков и их потомков французов — «Монжуа!», то есть «Моя радость!». Гот Аларих, осадивший и разграбивший Рим, германец Теодорих, остановивший орды Аттилы, император Юстиниан, последний из великих римских императоров… Начиная с династии каролингов, а именно, с Карла Мартелла, остановившего продвижение ислама в Европу, Копье уже не теряется из виду до сего дня. После каролингов Копьем владеют несколько саксонских императоров, в том числе Барбаросса и Фридрих II. Затем им надолго завладевает наиболее могущественный императорский дом Европы — Габсбурги. Даже Наполеон пытался завладеть Копьем после сражения при Аустерлице, но реликвию удалось тайно вывезти из Вены. Короче говоря, судьба Копья окончательно увязывается с судьбой западной империи; оно достается наиболее могущественным силам, служащим ее укреплению и процветанию. Вся правда и сила на стороне Запада. — Тут в голосе Николая Даниловича прозвучала плохо скрытая насмешка.

— Не знаю, как насчет «правды и силы», но факты — упрямая вещь. — Копье многие годы и столетия держали в руках представители западной цивилизации.

— А то ли Копье они держали?

— То есть?..

— Ну, тебе как историку следовало бы это знать. Во все времена существовало (и по-прежнему существуют) немало реликвий, претендующих на право именоваться подлинным Копьем Лонгина. Одно такое копье — так называемый «Святой Гегард» — с давних пор хранится в ризнице кафедрального собора монофизитской армянской церкви города Эчмиадзина (древнего Вагаршапата), вместе с другими христианскими святынями, привезенными крестителем Армении Григорием Просветителем из Кесарии Палестинской. Второе «святое копье» с незапамятных времен висело в Большом зале Ватикана (а до этого — в Латеранском дворце римских пап). Третье копье обреталось в древней столице Польши — Кракове. Считалось, что римско-германский император Оттон III подарил его своему вассалу — польскому королю Болеславу Храброму, собравшемуся совершить паломничество в Святую Землю. Причем по одной из легенд именно этим копьем польский рыцарь Добко сразил в битве при Грюнвальде в 1410 году Верховного магистра Тевтонского ордена Ульриха фон Юнгингена. Четвертое «копье Финееса», таинственным образом связанное с именем знаменитого православного проповедника и Отца Церкви Иоанна Златоуста, несколько столетий хранилось в столице Восточной Римской империи — Константинополе. В тринадцатом веке это копье было перевезено французским королем Людовиком Святым, возвращавшимся из Крестового похода, из Византии в Париж. Ну и так далее. Я назвал только основных претендентов на то самое Копье.

— Это мне известно. И я готов согласиться с тобой, что все эти копья не имеют никакого отношения к Копью Лонгина. Однако, как я понял, ты намекаешь, что тебе известны и другие варианты истории Копья…

— Копья Милосердия, — поторопился сделать вставку Николай Данилович. — Думаю, это наиболее подходящее для него наименование. Оно прекратило муки Иисуса Христа. Центурион Лонгин нанес удар копьем из сострадания, таким образом проявив милосердие.

— Копье Милосердия… — Пан доктор задумчиво пожевал тонкими бледными губами. — А что, в самую точку!

— Так вот, я отыскал интереснейшие подробности другой истории Копья Милосердия. Или другого Копья. Эта история была представлена чуть более ста лет назад французским археологом Жаком Веньи на страницах журнала «Библейская археология». По его мнению, Копье в третьем веке нашей эры вывезли из Иерусалима в Византию, где оно хранилось в Софийском соборе несколько столетий. Когда же князем Олегом был прибит «щит над вратами Царьграда», оно попало в Киев, затем в Новгород. Незадолго до Ледового побоища Новгородское Вече вручило Копье князю Александру Невскому, что, как некоторые полагают, и предопределило его победу. После смерти князя Копье погребли вместе с ним. Когда Петр I перенес прах Александра Невского из Владимира в Петербург, Копье стало принадлежать ему, что и предначертало победу Петра Великого в Северной войне. Согласно версии Жака Веньи, высказанной им сто лет назад, царь Петр незадолго перед смертью спрятал его в одном из подземелий Александро-Невской лавры, дабы оградить мир от тех напастей, которые сулит Копье, попади оно в недобрые руки.

— Узнаю русских! — воскликнул пан Юлиуш. — Русский, даже сраженный наповал, все равно должен лежать поверх кучи поверженных им врагов. Мне известен Жак Веньи, но он для меня не авторитет.

— Что ж, вольному воля. Между прочим, Жак Веньи в свое время был научным светилом. Кстати, я еще не вспомнил римского военачальника Маврикия, легата Фиванского легиона. Согласно христианской легенде он держал в руке Копье Лонгина, когда отказался принести жертву языческим идолам по приказу римского тирана Максимиана. За что его и казнили вместе с легионом, который поддержал легата. Однако, как говорится, вернемся к нашим баранам. По свидетельствам, Копьем в разные годы владели царь Соломон, царь Саул, Иисус Навин; им любовался Ирод Великий, отдавая приказ об избиении младенцев, пока оно наконец не перешло к Цезарю, а от него к Гаю Кассию Лонгину. А теперь подумай: как великое Копье могло перейти от Цезаря к какому-то неизвестному и незнатному центуриону из глуши?

— Сие есть великая тайна, — важно изрек пан доктор.

— Ну да, конечно… — Николай Данилович хохотнул. — У кабинетных ученых-историков как что-то не сходится в умозаключениях, есть одна великолепная отмазка — «великая тайна веков». Это что-то вроде тайны происхождения Земли и Вселенной — Бог или Великий Разум будто и ни при чем, а как оно происходило на самом деле, сообразить не могут. Но ведь в нашем случае все гораздо проще. Нужно всего лишь следовать элементарной логике.

Глеб скромно помалкивал. Он никак не мог понять, с какой стати «старички» завели дискуссию о Копье Лонгина, у которого имелось много и других имен: Копье Судьбы, Копье Власти, Святое Копье, Копье святого Маврикия… Будь отец и пан доктор приверженцами схоластики*, это было бы понятно. Но когда археологи-практики дискутируют на предмет мифологии, это странно, если не сказать больше. Какая муха их укусила? — удивленно думал Тихомиров-младший. Было бы о чем спорить… Как говорится, Богу — Богово, кесарю — кесарево, а слесарю — слесарево.

Святое Копье — это скорее символ, нежели материальная вещь. Вряд ли центурион, совершив акт милосердия на Голгофе, придал большое значение своему копью, которое в его руках являлось таким же инструментом, как для каменщика кельма.

Тем временем старые друзья продолжали пикироваться.

— … Есть материальное доказательство, что рана Христа была нанесена именно Копьем Лонгина! — горячился пан Юлиуш. — Это знаменитая Туринская Плащаница, льняное полотно, в которое запеленали тело Спасителя после распятия. На Плащанице отпечатались очертания его лика и фигуры со следами от ран. Эксперты-криминалисты, изучавшие Плащаницу, установили, что завернутый в ткань человек получил рану между ребер размером четыре с половиной сантиметра. По мнению медиков, копье пронзило плевру, легкое и повредило сердце. Под раной на Плащанице отпечаталось пятно крови. Такая рана могла быть нанесена штатным копьем на древке длиной примерно полтора метра. Это высчитано исходя из размеров креста, высоты Голгофы и месторасположения раны. По мнению знатоков древнего оружия, роковой удар не мог быть нанесен длинным и тяжелым римским копьем пехотинца «хаста» или копьем кавалериста — «пилумом». Это след от копья типа «лонхе», которым обычно вооружались легионеры военных гарнизонов. А как известно из Евангелия, солдаты, осуществившие казнь, были легионерами.

— Я и не спорю на сей счет, — отвечал Николай Данилович. — Но это как раз тот тип копья, который сейчас хранится в бывшем дворце Габсбургов — венском музее Хофбург. Это копье Оттона III Великого, которым владел Гитлер и которое отыскал в подземельях Нюрнберга среди разного хлама американский генерал Паттон. Правда, я сомневаюсь, что американцы так просто вернули копье Оттона в Австрию. Скорее всего это его копия. А если уж идти до конца, то это копия копии — фюрер тоже был не дурак, и чтобы Копье не выкрали его же партайгеноссе, мог таким образом подстраховаться.

— Вот именно — копье Оттона! — сказал пан Ганович. — Оно не имеет никакого отношения к Копью Милосердия, по твоей терминологии. Что и доказала история Третьего, «тысячелетнего», рейха, просуществовавшего всего тринадцать лет.

— Все эти копья не принесли счастья ни одному из завоевателей. Возможно, и вправду в них что-то есть от Копья Милосердия, которое содействует только правому делу. Святое Копье стало одним из главных символов Тевтонского ордена. Оно вдохновляло рыцарей идти войной на русские земли, однако реликвия реликвией, но в данном случае меч Александра Невского оказался сильнее Копья. Разгром тевтонцев на Чудском озере был сокрушительным, германцы надолго забыли дорогу на Русь. Этим Копьем — а оно просто не могло быть подлинным — невозможно покорить святую Русь, но Гитлер этого, судя по всему, не знал. Кстати, есть версия, что после поражения в войне сливки германской нации вместе со всеми священными реликвиями (в том числе и Копьем) на нескольких подводных лодках скрылись в Антарктиде, где в районе Земли Королевы Мод ими заблаговременно был подготовлен подземный город.

— Сказки! — фыркнул пан доктор. — Ты еще расскажи о летающих тарелках, которые якобы создали немцы в конце войны и которые базируются где-то в Антарктиде в подземных ангарах.

— Ну, все эти вещи не совсем уж и сказки… Вывозом артефакта из Нюрнберга в Антарктиду руководил член ордена рыцарей Святого Копья полковник Максимилиан Хартман, старший брат первого аса Третьего рейха Эриха Хартмана. Операцию провели успешно. В 1974 году Хартман воссоздал орден. В мае 1979 года он с тремя рыцарями ордена совершил тайную экспедицию в Антарктиду, извлек из тайника святыню и привез ее в Германию. Между прочим, в дневниках полковника подробно описан весь маршрут. Офицеры в Мюнхене сели в самолет «Люфтганзы», который через Мадрид доставил их в крупнейший город Бразилии Сан-Пауло. Оттуда на частном самолете-амфибии они добрались до небольшого населенного пункта на юге страны Бахая-Титус. Через несколько дней рыцари вылетели по направлению к Антарктиде. Совершив посадку на море, немцы встретились с зафрахтованным рыболовецким траулером «Аннелиза». Здесь они пересели в вертолет, на котором добрались до тайника, извлекли из него Копье и отправились в обратный путь. В конце лета 1979 года святыню ввезли в Германию.

— Ты хочешь сказать, что Копье в данный момент находится в Германии? — Пан Юлиуш скептически покривился.

— Биться об заклад на сей счет я бы не стал. Но если даже так, то повторюсь — это не подлинник, хотя и изготовлен он в древности. Хартман, конечно, сильно недолюбливал янки и не отдал бы им реликвию, но он умер в 1983 году. Артефактом стали распоряжаться его собратья по ордену, и, кто знает, может быть они передали Копье американцам. Могло быть и так, что спецслужбы США установили, где находится святыня, и похитили ее; могли они убрать и самого Хартмана. У меня есть нехорошие предчувствия, что поддельное Копье, пусть и не имеющие великой силы (а как это можно узнать, не затеяв войну?), находится сегодня в США. Это подтверждается их в высшей степени агрессивной политикой. Очередное заблуждение на предмет всемогущества Копья…

— Чушь! — вскричал пан доктор. — Насчет копии я с тобой согласен. Из рук американцев трудно что-либо выцарапать. Менталитет бандитов, «покорителей» Дикого Запада, которые сбегались в Америку со всей Европы, неистребим. Но что касается самого Копья, тут уж извини. У меня есть своя версия, подтвержденная фактами. Документально подтвержденная!

— Да ну! — Николай Данилович иронично улыбнулся.

— Смейся, смейся, гробокопатель несчастный! — разозлился пан Юлиуш. — Посмотрим, как ты будешь скалить зубы, когда я открою тебе нашу фамильную тайну. Только дай мне слово, во-первых, что никому об этом не расскажешь, а во-вторых, составишь мне в поисках компанию. Никому другому, кроме тебя, я довериться не могу. Ты человек чести.

Тут пан доктор бросил выразительный взгляд на Глеба, который откровенно скучал. Тихомиров-старший понял его безмолвный намек и сказал:

— Тогда милости прошу в мой кабинет. Насчет слова — считай, что я уже его дал. Тихомировы никогда не были замечены в бесчестье и никогда не нарушали клятв. А ты, Глебушка, убери со стола…

Старики-разбойники, как мысленно обозвал их Глеб, удалились. Быстро перетащив грязные вилки-тарелки на кухню, Тихомиров-младший поспешил в свой кабинет. Там он включил монитор и миниатюрную видеокамеру, которая находилась в отцовском кабинете. Такие камеры установили в тех помещениях дома, где находились ценности: в весьма просторной гостиной, которая была похожа на выставочный зал ювелирного искусства и живописи средних веков, в кабинетах Николая Даниловича и Глеба, а также в подвале, возле сейфов с очень дорогими историческими раритетами, которые Тихомировы не показывали даже друзьям.

Говорил пан доктор:

— … Князь Николай-Христофор Радзивилл Сиротка в 1582–1584 годах по обету, данному из-за слабости здоровья, совершил паломничество по святым местам Палестины и Египта. Результатом долгого и небезопасного путешествия стали дневниковые записи, которые он вел на родном для него польском языке. Однако, вернувшись в Несвиж* (с начала шестнадцатого века это был центр владений рода Радзивиллов), записи свои князь почему-то сразу не обнародовал. «Путешествие, или Похождение в землю Святую князя Николая Радзивилла», издали отдельной книгой лишь в 1611 году. В дальнейшем это издание легло в основу многочисленных переводов на польский, немецкий, французский языки и, кстати, двух переводов на русский язык.

— Мне это известно, — сказал Николай Данилович.

— Не сомневаюсь. Но есть странные нюансы в этой истории. «Путешествием» на Руси интересовались многие светские люди и особенно высшее духовенство. Среди последних были наиболее образованные представители своего времени — Симеон Полоцкий, Сильвестр Медведев, Афанасий Холмогорский, Димитрий Ростовский, а с именем Евфимия Чудовского связано создание одной из редакций этого исторического памятника.

— Это понятно. «Путешествие» написано живым языком, интересно по содержанию и не пестрит дурацкими выдумками, как у некоторых ходоков «за три моря». Книгу Радзивилла отличает наблюдательность, фактографическое богатство и авторская установка на объективность. Дай-ка вспомню… — Тихомиров-старший наморщил лоб, поднял глаза к потолку, словно там появился видимый только ему текст, и продекламировал цитату: — «Гисторики, поистине, далныя пути восприимати обыкоша, дабы стран положение, языком нравы и прочыя вещи описали; но аз путешествование мое вин ради иных обаче восприял, яко нижее сего покажется, чего ради подобием историком к тебе писати не буду». Кажется, так.

— Удивительно, но память у тебя прежняя. Восхищен.

— Не льсти мне. Это совсем не так. Старею… Просто совпадение. Полгода назад я писал статью в журнал и мне пришлось перечитать сочинение князя Радзивилла.

— И все равно ты дока в истории и археологии, каких уже мало. Уходит старая школа… — Пан Юлиуш тяжело вздохнул. — Так вот, из записей князя почему-то исчезли несколько последних страниц. Скорее всего он сам их и выдрал. Но почему?

— Почему? — эхом повтори Николай Данилович.

— А потому, что в них описано Копье Милосердия! Настоящее копье центуриона Лонгина. Но ежели это так, то выходит, что князь Радзивилл не только его видел, но и держал в руках. Мало того, он привез его в Несвиж!

— Да, друг мой сердешный, по-моему, мы за обедом слегка усугубили ситуацию… Водка-то наша позабористей польской «Выборовой» будет.

— Ты не веришь мне?!

— Если это для тебя так важно, то будем считать, что у меня нет ни малейшего сомнения в достоверности твоего рассказа.

— Вижу, вижу, что не веришь… Что ж, Фома Неверующий, буду бить тебя фактами. Я прямой потомок по мужской линии несвижского бурмистра Яна Гановича, который отстраивал замок князей Радзивиллов. Мой прапра… в общем, предок оставил тайную записку. О ней ничего не было известно до этого года. История, в общем, тривиальная: дедовский молитвенник, реликвия нашего рода, который передавался из рук в руки по старшинству, совсем развалился, и я отнес его в переплет. Но поскольку книга-то раритетная, ей просто нет цены (молитвенник отпечатан во Львове в 1591 году в бывшей типографии Ивана Федорова, которую выкупило так называемое «Львовское успенское братство»), я лично присутствовал при переплетных работах. Тем более что крышки молитвенника с серебряным окладом, который украшен сканью и драгоценными камнями. Когда переплетчик снимал бархатный фон под окладом, он нашел лист пергамента. Текст, написанный на этом пергаменте, оказался посланием Яна Гановича своим потомкам.

— Ну и?..

Глеб даже на бесстрастном экране монитора уловил лихорадочный блеск отцовских глаз. «Похоже, батя завелся», — подумал он обеспокоенно. Глеб был уверен, что Копье Лонгина — это библейские сказки. И тем удивительней ему было слышать разговор двух солидных мужей, докторов наук, на такую несерьезную тему.

— Мой предок пишет, что Николай Радзивилл привез из Палестины какую-то очень ценную реликвию… — Пан Юлиуш вытряхнул пепел из трубка и спрятал ее в карман. — А поскольку времена тогда были смутные, князь пригласил итальянского архитектора Бернардони и тот построил для этой реликвии самое надежное укрытие — сильно укрепленный каменный замок с разветвленной системой подземных ходов и камер. Он был сооружен на месте большого имения, возведенного в первой половине шестнадцатого века Николаем Радзивиллом Черным (построенным, кстати, ради получения княжеского титула). Вокруг нового замка выросла современная система укреплений: старые каменные стены заменили высокими земляными валами с выступающими вперед бастионами, на которых установили артиллерийские орудия. Куртины и бастионы Несвижского замка укрепили камнем, по верху вала шла защищенная бруствером дорога. Вокруг замка вырыли широкий и глубокий ров, вода в который поступала из окружавших замок прудов. В течение нескольких лет проводились работы по расширению речки Уши, выкапывались искусственные озера, таким образом получилось, что замок стоял на своеобразном рукотворном острове, являясь неприступной крепостью. Попасть в него из города можно было только по длинному деревянному мосту, который шел через озеро и в случае опасности легко разбирался. Он доходил до оборонительного рва с переброшенным через него подъемным мостом.

— Это мне известно… — Глеб понял, что отец разочарован. — Похоже, в найденной тобой грамотке нет никакой конкретики…

— Кое-что есть… — Пан Юлиуш хитро ухмыльнулся. — Мой предок-бурмистр понятия не имел, ЧТО именно привез князь с Востока, но он указал на плане, ГДЕ оно хранилось.

— Даже так?

— Именно так. Ян Ганович сам строил эту тайную подземную камеру — в молодости он был превосходным каменщиком. Это потом он возвысился до бурмистра. Наверное, вошел в полное доверие князя.

— Ну и?..

— На пергаменте начертан план… — Тут в голосе пана Юлиуша появились неуверенные нотки. — Конечно, с той поры прошло много времени…

— Вот именно. От замка нынче остались рожки да ножки. Правда, его сейчас реставрируют, но таким, каким он был в шестнадцатом и семнадцатом веках, замок уже никогда не будет. И потом, я совсем не уверен, что князь Радзивилл привез именно Копье Милосердия. Не секрет, что в Несвиже хранилось фамильное золото и серебро Радзивиллов, старинный фарфор и живописные полотна старых мастеров, а также богатейшая библиотека. В ней находились практически все акты Великого Литовского княжества, начиная со времен князя Ягайлы. В библиотеке были собраны редкие рукописные и старопечатные издания, исторические документы и грамоты, письма многих монархов. Так что защищать Радзивиллам было что. Скорее всего именно для этих целей князь и построил замок, а не для какой-то мифической восточной реликвии. Эх, старина! А я-то думал, что у тебя есть какой-то серьезный проект. Ну да ладно, я чертовски рад тебя видеть. Мы не встречались… дай Бог памяти… с 1991 года. Это срок.

— Нет уж, позволь! — Видно было, что пан доктор завелся. — Тебе хорошо известно, что Копье приносит удачу владельцу. Так вот, после приезда Сиротки из Палестины дела Радзивиллов пошли круто в гору. К семнадцатому веку они стали некоронованными королями Великого Литовского княжества. Кстати, в то время артиллерия замка насчитывала свыше сотни пушек. Радзивиллы имели более пятнадцати тысяч собственного войска. Каково!

— И тем не менее в конце восемнадцатого века замок сдался русским войскам, а его укрепления срыли. Радзивиллам не помогли ни мощные оборонительные сооружения, ни артиллерия, ни Копье.

— Это так, — неохотно согласился пан доктор. — Но что же тогда искали в замке немцы во время Второй мировой войны? Поисками занималась целая саперная рота.

— Чего проще… — Николай Данилович снисходительно улыбнулся. — Их привлекла легенда о сокровищах Радзивиллов, якобы спрятанных в подземельях замка.

— Да, есть и такая версия. Будто бы в 1812 году князь Доминик Радзивилл, который примкнул к Наполеону, после поражения французов приказал своему эконому Адаму взорвать тоннель, который вел в сокровищницу. Что тот и сделал. Однако в истории с немецкими саперами есть одно «но». Их возглавляли люди из «Аненербе»*. А их, насколько мне известно, интересовали несколько иные вещи.

— Это уже серьезно… — Николай Данилович вдруг потянул к себе пульт управления сигнализацией, который лежал перед ним на письменном столе, и отключил видеокамеру, благодаря которой Глеб мог смотреть и слушать «конференцию» археологических светил.

«Ну батя, ну змей! — возмутился Глеб. — Обрубил на самом интересном! Похоже, догадался, что я сижу перед монитором и все просекаю. Тоже мне, тайны мадридского двора… Все равно россказни пана доктора — бред сивой кобылы. Смешались в кучу кони, люди… Надо же — князь Радзивилл умыкнул из Святой земли Копье Лонгина! Нет, точно бред. Кстати, сокровища Радзивиллов некоторые энтузиасты до сих ищут. И ни фига не находят. Меня вот тоже три-четыре года назад пытались привлечь к поискам. Драгоценные россыпи сулили. Нашли дурака… Так что о Несвиже я кое-что слышал. Слава аллаху, что не согласился. Толочь воду в ступе — это не мое хобби…»

Покинув кабинет, Глеб с видом святого мученика направился на кухню, где его ждала гора немытой посуды.

Глава 4. Капище Перкуна

Закованный в рыцарскую броню, князь Николай Христофор Радзивилл Сиротка в сопровождении верного слуги и оруженосца Яна Кмитича углубился в лес, который встретил его настороженной тишиной, изредка прерывавшийся птичьим чириканьем и звонкими шлепками капели — на ветвях, тех, что поближе к солнцу, таял снег. Снег в густой лесной чащобе еще не успел сойти, хотя солнце уже пригревало по-весеннему, но лошади уверенно держались старой тропы, которую и летом трудно отыскать. Создавалось впечатление, что этот путь им хорошо знаком.

Свое прозвище Сиротка князь получил еще в детстве. Во время свадьбы одного сенатора он отстал от родителей и забрел в королевские покои, где заснул на ложе его высочества. Обнаруживший Радзивилла король и назвал малыша в шутку «сироткой».

Владетельный хозяин Несвижа ехал к знахарю-колдуну, вейделоту* Перкуна*. Его услугами тайно пользовались простолюдины, которые относились к новой вере весьма прохладно, если не сказать больше. Князь, отчаявшийся избавиться от последствий ранения, несмотря на свою большую ученость и приверженность католическим ценностям, все же решился довериться вейделоту, хотя и имел личного лекаря-немчина. Однако пользы от него было мало. Он лишь облегчал страдания князя.

Николай Радзивилл отдыхал после неудачной осады Пскова и залечивал тяжелую рану, полученную под Полоцком. Он участвовал в Ливонской войне в составе войска Стефана Батория и за участие в кампании 1579 года получил должность великого маршалка* литовского. Прошлую осень и зиму князь провел в Италии. Но ни теплый благодатный климат, ни искусные лекари, ни целебные южные вина, ни морские ванны, ни массажи не смогли восстановить пошатнувшееся здоровье. Он лишь укрепил свою новую веру, пообщавшись с папой.

В юности Сиротка учился в протестантской гимназии, основанной его отцом, князем Николаем Радзивиллом Черным, затем в университетах Страсбурга и Тюбингена, путешествовал по Австрии, Франции, Италии. Под влиянием папского нунция кардинала Камедони и иезуитского проповедника Петра Скарги в 1567 году князь перешел из кальвинизма в католичество. Благодаря этому непростому выбору жизненной позиции его приняли в рыцари Мальтийского ордена.

Однако в данный момент Радзивилла не волновали ни проблемы веры, ни государственные дела, ни благосостояние семьи. Князя очень беспокоила долго не заживавшая рана. Прошло два года со времени ранения, а она все еще не закрылась полностью и кровоточила. Князь сильно ослабел, исхудал, стал плохо есть, а утром его простыни были мокрыми от пота. На людях Николай Радзивилл крепился, не подавал виду, что ему неможется, но свою жену, верную Эльжбету Ефимию из рода Вишневецких, князю обмануть не удавалось. В конце концов она настояла, чтобы он обратился к отшельнику, поклоняющемуся идолам.

Мало кто знал, что древний род Радзивиллов, ведущий свое начало от эпохи Миндовга, происходил из высшего жреческого сословия языческой Литвы и его родоначальником был Верховный жрец Лидзейка, которого ребенком нашел в орлином гнезде во время охоты великий князь Витень и который посоветовал в XIV веке великому князю Гедимину основать город Вильно, растолковав его вещий сон. Сами же Радзивиллы поначалу настаивали, что их род произошел от Астикая, сына литовского боярина Сирпута; его сын Радзивилл крестился под именем Кристиан и в 1419–1442 годах был каштеляном* Виленским. Но уже отец князя, Николай Радзивилл Черный, повинуясь моде, начал утверждать, что Радзивиллы происходят от литовского князя Наримонта, потомка мифического римского патриция Палемона.

К язычникам Радзивиллы относились двояко: на словах они осуждали идолопоклонство, а между собой втихомолку гордились тем, что их род освящен самим Перкуном. (За исключением, пожалуй, архиепископа Юрия Радзивилла, который яростно преследовал и язычников, и схизматов*.) Поэтому Радзивиллы и не трогали вейделота, тем более что он никогда не появлялся в Несвиже и не старался вернуть новообращенных католиков к вере предков.

Наконец князь и его оруженосец добрались до священной дубовой рощи, где обитал жрец-знахарь. Дорогу сюда указал им дед Яна Кмитича, который так и не стал добрым католиком. Но прежде чем это сделать, старый Кмитич потребовал, чтобы и внук, и князь поклялись всеми своими богами, что не сделают вейделоту ничего дурного и не укажут туда путь иезуитам и вообще никому другому.

Николаю Радзивиллу еще не приходилось здесь бывать, но он был наслышан про это таинственное место. Огромные дубы казались уснувшими летаргическим сном великанами; их могучие ветви-руки сплелись наверху в огромный шатер, укрытый светло-коричневым полотнищем дубовых листьев. Удивительно, но их не смогли сбросить вниз даже осенние бури.

Но главное потрясение ожидало князя и шляхтича-оруженосца Яна Кмитича впереди. Они увидели обширную лесную поляну, огороженную заостренными кверху столбами с резными воротами. Древние толстые доски ворот почернели от времени, и кого изображали резные фигуры, определить не представлялось возможным. Столбы, на которых держались ворота, венчались двумя черепами — лося с огромными ветвистыми рогами и медведя. А посреди огороженной поляны рос дуб-патриарх в десять обхватов. И он был зеленым! Лакированная темная зелень дубовых листьев ярко контрастировала с белым снежным покрывалом, расстеленным на поляне, и голубизной весеннего неба.

Под дубом стоял каменный идол Перкуна с жертвенным камнем, в глубокой нише которого горел вечный священный огонь — «швент угнис» или «Знич», как называли его польские хронисты. Чуть поодаль, на краю поляны, вейделот построил себе примитивное, но просторное жилище, сложенное из древесных стволов; оно напоминало шалаш. На территории святилища стояла такая неестественная тишина, что у князя зашумело в ушах. Не будь Знича, князь решил бы, что вейделот давно покинул эти места, потому что на снежном покрове он не заметил никаких следов, кроме заячьих, — ночью выпала пороша.

Но едва лошади приблизились к воротам, как из шалаша вышел высокий седобородый старик и, властно подняв правую руку, резко приказал:

— Стойте! Вы должны спешиться.

Смущенные и немного напуганные внезапным появлением отшельника, путники повиновались беспрекословно.

— В святилище войдет только один, — молвил вейделот; его огненный взгляд, немного поблуждав по фигурам воинов, остановился на князе. — Ты… — Указательный палец жреца-отшельника нацелился прямо в грудь Радзивиллу.

Князь направился к вейделоту. Видно было, что жрецу Перкуна уже много лет; его темное бесстрастное лицо в морщинах и ритуальных шрамах казалось ликом древнего идола. Но спина вейделота осталась прямой, взгляд не по-стариковски ясен, а в широких плечах все еще чувствовалась недюжинная сила.

Отшельник одет был в шкуру медведя, исполнявшую роль шубы, а шапкой ему служила медвежья голова с верхней челюстью, в которой торчали внушительные клыки. Князь вспомнил, что в древности такой наряд носили литовские воины. Из-под «шубы» выглядывала длинная, обшитая белой тесьмой туника, крашенная соком бузиновых ягод в темный сине-сиреневый цвет. Она была застегнута белым витым шнуром и украшена внизу кистями из бычьих хвостов, а на широком белом поясе висел внушительных размеров нож в деревянных ножнах. Вейделот опирался на длинную клюку с тяжелым набалдашником, которая вполне могла служить смертоносным оружием.

— Мы приветствуем тебя, вейделот, — сказал Николай Радзивилл и поклонился.

— Что нужно отступникам от веры предков в святилище Перкуна? — резко спросил жрец.

Его огромные черные глазищи, казалось, прожигали в броне князя сквозные дыры, и Николаю Радзивиллу даже показалось, что расплавленный металл попал под рубаху и палит кожу.

— Мы не отступники, — возразил ему князь. — Мы рождены в другой вере. Это не наша вина. А пришел я просить, чтобы ты явил милосердие и излечил меня от тяжелого ранения.

— Неужто князь Радзивилл опустился столь низко, что решился отдаться на милость идолопоклонников? — с иронией спросил вейделот.

— Как ты узнал меня? — удивился князь.

Разговаривая с отшельником, он поднял забрало шлема, но его лицо было видно только до половины.

— Я давно знал, что ты придешь ко мне, — спокойно ответил вейделот. — Те боги, которым вы поклоняетесь, дети малые по сравнению с мудрыми богами наших предков. Им многое известно наперед.

— И они все тебе рассказывают… — Князь не удержался и скептически ухмыльнулся.

— Бывает, — серьезно ответил жрец. — Но редко. Старые боги постепенно уходят. Им уже нет дела до человеческих бед и забот. Но о твоем появлении меня почему-то предупредили.

— Болезную я, вейделот, — сказал князь. — Никакие лекарства не помогают. Может, ты поможешь излечиться.

— Помогу. Другому отступнику от веры отцов я бы отказал, а тебе помогу.

— Почему? — не удержался и полюбопытствовал князь.

— Мы с тобой от одного корня. Наш прародитель — великий и мудрый Лиздейка. А зовут меня Тиргайто. Может, ты не знаешь, но входить в святилище Перкуна могут лишь креве, вейделоты и их потомки. Только потому ты здесь, а не за оградой. Там есть шалаш, где я врачую людей.

Князь был сильно смущен. Вся его христианская сущность противилась кощунственной мысли, что древний род Радзивиллов имеет какое-то отношение к вейделотам, которые в давние времена приносили своим мрачным богам человеческие жертвы. И тем не менее в отрочестве он знакомился с семейными хрониками и знал, что существовала боковая ветвь рода, которую основал Радзивил Вайшвид. Он был воином, но почти все его дети и внуки стали жрецами Перкуна и других древних богов. Поэтому не исключено, что Тиргайто сказал правду.

Глядя на хмурое лицо князя, вейделот грустно улыбнулся. Он словно читал мысли своего дальнего родственника.

— Пойдем, — сказал вейделот, и они зашли в шалаш.

Обитель Тиргайто мало чем отличалось от жилища сельского знахаря. Пучки хмеля, сухих целебных трав и кореньев под потолком, горшки-банки-склянки с настоями и мазями, большой казан на треноге посреди шалаша. Дым от этого примитивного очага выходил в отверстие, прорезанное в крыше. Возле отверстия висели куски вяленого мяса, которые коптились в дыму очага. Под стенами стояли высокие горшки с зерном и два бочонка, скорее всего с пивом. Три пенька заменяли Тиргайто стол и стулья. Задняя стенка шалаша была закрыта звериными шкурами; там же находилось и ложе вейделота. Оно представляло собой шесть низких толстых чурбаков, на которых лежало сплетенное из хвороста основание, застеленное сеном. Поверх сена вейделот бросил медвежью шкуру, исполнявшую роль простыни, а одеялом ему служили сшитые воловьими жилами барсучьи шкуры, очень полезные тем, у кого болит спина и ноют на сырую погоду кости.

И все же отличие имелось. Оно висело в воздухе, им пропиталось все жилище вейделота. Какая-то невидимая эфирная субстанция возбуждала нервную систему до крайности, и спустя считанные минуты князь был буквально наэлектризован. Казалось, что еще немного и он вспыхнет, как Знич.

Вейделот понял состояние Николая Радзивилла и сделал несколько пассов вокруг его головы. Напряжение схлынуло, и князь, сняв доспехи и оголив торс, покорно опустился на ложе Тиргайто — так приказал жрец-врачеватель. Вейделот снял повязки и внимательно осмотрел рану в боку. Его лицо при этом стало совсем мрачным. Поднявшись, он сказал:

— Худо… Ты ранен отравленным оружием.

— Я умру? — с невольной дрожью в голосе спросил Радзивилл.

— Не раньше положенного срока, — строго ответил жрец.

— Когда?

— Хм… — хмыкнул Тиргайто. — Не спрашивай то, что неизвестно никакому смертному. Наша судьба в ладонях богов.

— Значит, мне помочь ты не сможешь…

— Я этого не сказал.

— Тогда как быть? — спросил князь с надеждой.

— Спросим Перкуна, — ответил вейделот. — Если он благосклонен к тебе, — хотя бы потому, что ты потомок Лидзейки и мы родственники, пусть и дальние, — значит, у тебя есть шанс избавиться от хвори. Одевайся и следуй за мной. Латы и оружие оставь.

Они подошли к идолу. Теперь вейделот был уже без клюки и ножа, только в своей легкой тунике, а его голову украшал венок из свежих дубовых листьев.

— Попробую открыть Врата, — сказал вейделот. — Держись за моей спиной и ничего не предпринимай, чтобы тебе не виделось и не казалось. Сможешь?

— Смогу! — твердо ответил Радзивилл.

— Только не вздумай обращаться — даже в мыслях — к своему Богу!

Князь судорожно сглотнул слюну и промолчал. То, чем он сейчас занимался, было страшным богохульством. Им в этот момент владели две силы: одна приказывала ему немедленно бежать из капища, а вторая — цепко удерживала на месте, словно его ноги стали древесными корнями. «Замолю грех… покаюсь, — думал Радзивилл. — Приму постриг! Лишь бы выздороветь…».

Начался ритуал открытия Врат. Князь был еще в детстве наслышан об этом древнем обряде. Тогда он думал, что это сказки. Тиргайто нараспев произносил какие-то заклинания на незнакомом Радзивиллу языке и бросал в священный огонь соль, зерна пшеницы, ржи и конопли. Вскоре жреца и князя окутало дымное облако, имевшее сладковатый запах, и стало трудно дышать.

Спустя какое-то время Николай Радзивилл ощутил поток космической энергии, который загулял под дубом — холодный неосязаемый ветер при полном безветрии и в гробовой тишине. Неожиданно послышался ровный ритмический гул, удар за ударом, разрывавший границы миров. Казалось, что огромный каменный рыцарь бьет мечом в невидимые стены. Мир начал рушиться, исчезать в серебристой дымке, лес стал медленно таять, и безобразные создания, которых не увидишь и в кошмарном сне, хлынули со всех сторон к идолу Перкуна.

Радзивилл, совсем потеряв голову от страшных видений, схватился за бок, где должна была находиться сабля, чтобы сразиться с призрачными вурдалаками и ведьмами, протягивавшими к нему костистые руки с длинными ногтями. Увы, оружие осталось в шалаше. Тогда он от отчаяния едва не начал молиться по христианскому обряду. Но, вовремя вспомнив слова Тиргайто, князь крепко стиснул зубы, закрыл глаза и со стоицизмом, присущим любому воину, покорился неизбежному…

Он очнулся от прикосновения чужих рук. Вейделот тянул его за рукав к шалашу. Князь поплелся вслед за ним, как сомнамбула. Силы совсем его покинули. Когда они вошли в жилище Тиргайто, он дал князю чашу с каким-то напитком. Радзивилл выпил ее до дна и почувствовал, что силы возвращаются к нему. Это ощущение было сродни тому, как наполняется колодец после очистки — сначала идет мутная вода, но потом она постепенно поднимается, светлеет, и спустя какое-то время на дне колодца уже бьет прозрачный, как хрусталь, родник.

Вейделот сильно устал. Перед князем стоял, опираясь на клюку, совсем древний старик. Радзивилл почему-то не очень удивился этой метаморфозе. Ему казалось, что и он выглядит не лучше.

— Я бессилен, — коротко сказал жрец. — Единственное, что мне доступно, это лекарственный порошок для изготовления напитка, поддерживающего силы, и мазь, которая принесет тебе облегчение. Но через два года и она не поможет. Московит, который тебя ранил, знал какое-то очень древнее колдовство. Его оружие было не только отравлено, но и заговорено.

— Значит, мне конец…

— И да, и нет. Все зависит от тебя. Перкун гневался, что его потревожил отступник от истинной веры, и я едва усмирил его своими молитвами. А когда он сменил гнев на милость, то сказал, что ты должен идти к своему Богу и просить у него выздоровления. Рану, нанесенную сталью, излечит только сталь. Святая сталь. Так сказал Перкун.

— Что значит «святая сталь»?

— Не знаю. Сие мне неведомо. Так сказал Перкун, — повторил вейделот.

— Что ж… и на том спасибо. — Николай Радзивилл наконец взял себя в руки. — Давай свою мазь.

Облачившись в латы и получив горшочек с мазью, князь спросил:

— Деньги не предлагаю. Знаю — не возьмешь. Продукты христианские тебе тоже противны. Что ты хочешь за свой труд?

— Это не труд. Лечить людей, это моя обязанность как служителя Перкуна, — строго ответил вейделот. — Но все равно я кое о чем попрошу.

— Проси.

— И ты, и твои наследники не должны трогать эту Священную дубовую рощу. Не тревожьте старых богов. Иначе будет вам большая беда. Так говорю я, но это слова Перкуна.

— Я могу ручаться только за себя, — сухо сказал князь. — Даю слово, что в Священной роще ноги не будет ни моих стражников, ни вояков.

Вейделот посмотрел ему прямо глаза — словно в душу заглянул — и пошел открывать ворота…

На ночь князь наложил на рану повязку с мазью Тиргайто, выпил кубок подогретого монастырского вина, приготовленный заботливой женой Эльжбетой, в котором развел щепотку порошка, полученного от вейделота, и впервые за долгое время уснул, как убитый. Мазь оказалась поистине чудодейственной. Утром он осмотрел рану и увидел, что вокруг нее даже краснота исчезла. Казалось, что еще день-два, максимум неделя, и он выздоровеет полностью; но теперь Радзивилл точно знал, что зараза всего лишь спряталась под длинным розоватым рубцом на коже, затаилась, чтобы потом нанести свой последний смертоносный удар.

Однако нужно было заниматься делами, и гнетущие мысли о болезни отступили на задний план. Князь оделся и первым делом пошел в людвисарню — пушечную мастерскую. Делами там заправлял мастер-немец Герман Мольтцфельд. Несколько дней назад под его руководством отлили партию из десяти пушек-«подделков», стрелявших двухфунтовыми ядрами. Теперь немец занимался изготовлением мортиры, которую решили назвать «Святая Марконеза».

Радзивилл любил людвисарню. Мольтцфельд поставил дело с истинно немецким педантизмом, скрупулезностью и порядком. И формовщики, и литейщики находились в постоянном движении, подчиненном четкому ритму, как в музыкальном произведении. Никто не бил баклуши, не увиливал от работы; а бестолковой суете вообще не находилось места в людвисарне.

Князь наблюдал за процессом изготовления на деревянном стержне глиняной модели. Сначала на стержень наматывали соломенный канат, который обмазывали глиной, потом с помощью шаблона формировали наружную поверхность модели, диаметр которой был немного меньше внешнего диаметра готовой мортиры. Когда глина подсыхала, на модель наносили последний слой, состоявший из воска и сала, к которым для твердости примешивали толченый уголь. Украшения — гербы, надписи и прочее — делали отдельно в гипсовых стержневых ящиках и прикрепляли к телу модели.

Затем делалась литейная форма. Ее изготовление начиналось с нанесения кистью слоя тощей глины, смешанной с углем и соломой или паклей. Толщина слоя была примерно в палец, а число таких слоев достигало тридцати. После наносили слои жирной глины, пока общая толщина глиняной обмазки не достигала полфута* в зависимости от диаметра орудия. Потом накладывали поперечные обручи, а на них — ряд продольных брусьев. По окончании обмазывания и подсушивания восковой слой вытапливался, формовщики удаляли деревянный стержень и вставляли керамический, а перед самой отливкой орудия крепили отдельно изготовленную форму казенной части.

Радзивилл настолько увлекся созерцанием работы формовщиков, что долго не обращал внимания на многозначительные покашливания Германа Мольтцфельда, который почтительно стоял немного позади владетельного господина Несвижа. А когда все же услышал, то мгновенно понял причину внезапной «простуды» мастера и поторопился покинуть людвисарню — его присутствие смущало подмастерьев и они могли допустить брак.

По возвращении в замок его ждал сюрприз. Несвижская крепость существовала с тринадцатого века. Ее владелец Юрий Несвижский принимал участие в битве с татарами на реке Калке в 1224 году. Два века несвижские князья владели крепостью и городом на условиях несения сторожевой воинской службы. В 1492 году Несвиж был передан князьям Кишкам, однако вскоре он перешел к Радзивиллам, так как княжна Анна из рода Кишек вышла замуж за князя Яна Радзивилла.

Когда дед Сиротки вступил во владение городом, он первым делом обнес его земляным валом, а на крутом склоне холма построил в 1533 году деревянный замок, который просуществовал четырнадцать лет. Его сын, Николай Радзивилл Черный, деревянный замок сломал и выстроил каменный.

Как надежное укрепление этот замок не выдерживал никакой критики. Стены его невысоки, он был небольшим, а жилые комнаты замка напоминали монастырские кельи. Эльжбета не раз жаловалась мужу, что в Несвиже чувствует себя монашкой. Бывшая княжна Вишневецкая привыкла к просторным светлым покоям, балам на вощеном паркете при свете громадных хрустальных люстр, пышным княжеским выездам в окружении многочисленных шляхтичей, шумным пирам, длившимся неделями…

Всего этого Николай Христофор Радзивилл предоставить ей не мог, хотя был не беднее Вишневецких. До начала 1582 года все его мысли занимала Ливонская война. Дома он бывал наездами — только для того, чтобы зачать очередного наследника. А когда вернулся с войны, главной его заботой стала долго незаживавшая рана.

Князь увидел, что ворота замка распахнуты, а во дворе царит суета. Недоумевавший Радзивилл бросил вопросительный взгляд на сопровождавшего его Яна Кмитича, но оруженосец лишь недоуменно пожал плечами. Когда они въехали во двор, то увидели, что возле коновязи стоит три десятка чужых жеребцов, и слуги усиленно работают скребницами и щетками, чтобы соскрести и смыть с лошадиных шкур дорожную грязь — в основном красную глину, въедливую пыль и соленый пот.

Кто бы это мог быть? — думал князь, поднимаясь по широкой лестнице в парадный зал, откуда доносился шум и чьи-то голоса. А когда встал на пороге, то очутился в поистине медвежьих объятиях дородного Богуша Тризны, вместе с которым Радзивилл воевал под Полоцком и жил в одном походном шатре.

— Пан Миколай… ах, пан Миколай… — Тризна смахнул со своих красных наливных щек счастливую слезинку. — Живой… Думал, не свидимся. Как несли тебя на попоне, то просил я всех святых, чтобы смилостивились. С виду ты был совсем не жилец. И откуда только взялся тот московит? Как из-под земли вынырнул. Хотел я достать его копьем, так он древко перерубил своей саблей, как тонкую хворостину, глянул на меня красными глазами, как волколак*, и сгинул, словно его нечистый прибрал.

— Это у него глаза были красные потому, что я рассек ему чело своей карабелой*, — ответил князь, освобождаясь из жарких объятий Богуша Тризны.

— Как бы судьбинушка нас ни крутила, а мы, слава богу, все равно живы, — сказал Тризна. — Вот… приехал тебя, ясновельможный пан Миколай, навестить, а то скучно стало в Вильне… — Он мигнул шляхте, которая приехала с ним, и луженые глотки прокричали князю «Славу».

В те времена чем многолюдней была свита у можновладца*, тем больший почет и уважение были к нему со стороны шляхты. Богуш Тризны имел не бог весть какие доходы, но его широкая щедрая натура не могла позволить, дабы обедневшие соседи-шляхтичи не то что обозвали его скрягой, но даже так подумали. За ним всегда тянулся хвост голодных клиентов, которые имели поистине богатырский аппетит.

Радзивилл вспомнил случай, когда под Полоцком отряд Тризны перехватил обоз московитов с продуктами. Когда возы наконец попали в королевский лагерь, то из съестного в них остался лишь корм для лошадей — овес и сено. Остальной провиант исчез по дороге — в бездонных желудках шляхтичей из отряда пана Богуша.

Пока гости отдыхали с дороги и приводили себя в порядок, дожидаясь приглашения к столу, на кухне кипела работа. Княгиня, обрадованная такому неожиданному множеству молодых галантных кавалеров, превзошла саму себя. Повара и служки с ног сбились, исполняя ее наказы. Столы ломились от еды и разнообразных напитков — князь Радзивилл угощал действительно по-княжески.

Конечно же, гвоздем застолья являлся запеченный в огромном камине годовалый бычок, начиненный медвежатиной и свининой, а также целыми фазанами, перепелами и дроздами. Вся эта услада желудка, это кулинарное великолепие, от которого глаза шляхтичей загорались, как у отощавших мартовских котов, было приправлено мальвазией, острым красным перцем, шафраном, можжевеловыми ягодами и имбирем.

Печень зайца, «пожененная» с печенью налима, копченые угри, фаршированные грибами и галантином из телячьей морды, пульпеты, фляки княжеские, жареные утки с грибами, гусиные полотки, щука с хреном, цомбер из кабанины в соусе из плодов боярышника, жаркое из баранины, начиненное ветчиной, бигос, тушенные в сметане с томатами и красным перцем цыплята, «пожиброда» — капуста с копченой грудинкой, «гес» — гусь с яблоками, «зраж» — мясо в сметанном соусе, фаршированная гусиная шейка, паштет из зайца, свиные котлеты «шабови», жаркое из дикого кабана, жареные карпы, лини и лещи под соусом, пироги с разнообразной начинкой, копченые колбасы, мясные рулеты, балыки и грудинка, разнообразные паштеты из дичи, кровяная колбаса «кашанка», соленые грибы…

Из похлебок повара готовили обязательный пивной суп — «фарамушку», «чернину» — суп из потрохов и гусиной крови, сметанный суп «зурек», а также кислые похлебки, очень способствовавшие быстрому отрезвлению: «жур» — из муки, заквашенной на воде, «квасницу» — из квашеной капусты и «баршч» — из квашеной свеклы. Последние три разновидности жидкой пищи были хлёбовом простолюдинов, но после попоек, длившихся по нескольку дней, шляхта готова была напиться хоть из грязной лужи, лишь бы прийти в себя и унять похмельные муки. А народные средства для снятия таких проблем считались самыми действенными.

Кроме мясного и рыбного разнообразия на столе присутствовали и кондитерские изделия: «перники», «маковцы», старопольские «бабы», пряное печенье, торуньские пряники «катажинки»… А уж горячительных напитков было — глаза разбегались! И добрые фряжские вина, и романея, и мальвазия*, и лонцкая сливовица, для изготовления которой венгерские сливы укладывали в бочки и закапывали в землю на три года, и пиво разной крепости и разных сортов, и наконец, древний хмельной напиток из пчелиного меда — «мидус», которым особенно гордились Радзивиллы.

Рецепт княжеского мидуса передавался из поколения в поколение, и хозяин Несвижского замка подозревал, что он достался его роду от жрецов-вейделотов, потому что этот «мидус», в отличие от обычного, варился в определенные дни недели, ночью, и только при чистом небе и полной луне, и выдерживался в дубовой бочке три года, три месяца и три дня, закопанный под столетним дубом.

Стремление выделиться и показать себя в пиршестве с лучшей стороны выразилось в причудливом застольном ритуале, не соблюдать который не мог себе позволить ни один шляхтич. Не стали исключением и дворяне, сопровождавшие Богуша Тризну. В начале застолья Николаю Радзивиллу пришлось выпить за здоровье каждого в отдельности гостя, который обязан были ответить тем же. После появления на столе горячих блюд церемония повторилась, но уже с обязательным тостом каждого гостя, за который все пили стоя. Витиеватость речей и щедрость пожеланий давали возможность возвысить не только гостеприимного хозяина, но и собственные таланты тостующих.

Обычно церемония с тостами, вперемежку с пальбой, трубами, барабанами и барахтаньем в снегу, если пир шел зимой, повторялась снова и снова. Не каждый богатырь мог выдержать такую нагрузку. Некоторые пытались хитрить, выплескивая содержимое кубков за спину или под ноги. Но вышколенные слуги мгновенно восполняли потерю; с целью разоблачения ловкачей они дежурили даже под столом. Редкому гостю удавалась покинуть застолье на своих ногах. Большинство падало замертво. Поначалу таких под смех товарищей выносили в опочивальню, но под занавес большинство оставалось на месте пиршества, пристроившись, где придется.

Нравы шляхты при всей ее фанаберии оставляли желать лучшего. Считалось хорошим тоном, когда кавалер, ухаживая на пиру за дамой, вытирал ее тарелку (перед тем как положить на нее еду) подолом своей рубахи, вытянутой из штанов. Мясо брали руками — так удобнее, а кости бросали в угол или под стол.

У Радзивиллов все пошло несколько по-иному. Гости князя поначалу старались не ударить в грязь лицом и вели себя вполне благопристойно. Князь, немало поездивший по Европе, завел в своем замке моду на столовые ножи, вилки и ложки. Поэтому пирующие шляхтичи оказались в некотором замешательстве от непривычных предметов обихода, разложенных на столе в определенном порядке. Они не знали, за что прежде всего нужно хвататься — за нож или за вилку, и в какой руке их нужно держать. К тому же княгиня, восседавшая вместе с мужем во главе стола, блистала не только драгоценными украшениями и красотой, но и умными речами, что совсем сбивало с панталыку молодых людей; их дамы были куда как проще и непосредственней.

Спустя какое-то время — после того, как некоторые гости все же перебрали лишку и начали вести себя чересчур шумно, княгиня ушла в свои покои и увела с собой других паненок, и раскрепощенная шляхта начала веселиться почти как дома. Те, кто поазартней, помоложе и побоевитей, вышли во двор замка и завязали товарищеский герц на саблях — до первой царапины, а шляхтичи постарше, дожидаясь перемены на столе, завели разговоры, в которых было больше похвальбы и выдумки, нежели правды.

Князь отдыхал и телом, и душой. Он словно вернулся в свою юность. Из-за его болезни пиры в фамильном замке в последнее время устраивались редко и на них присутствовали в основном примелькавшиеся и изрядно надоевшие, большей частью постные личности. Но пан Богуш, боевой товарищ Радзивилла, был слеплен из другого теста. Его буйная и шумная натура могла растормошить и вернуть к жизни даже смертельно больного. Вот и сейчас он бесцеремонно занял пустующее место княгини и ударился в воспоминания, которые подействовали на князя как звук сигнальной трубы на боевого коня.

— …А помнишь, пан Миколай, как во время осады Пскова ты придумал послать воеводе московитов князю Скопину-Шуйскому дьявольский «гостинец» — ларец с двумя дюжинами заряженных самопалов, направленных в разные стороны, которые должны были сработать, когда он откроет его?

— Помню, — отозвался князь. — Но Шуйский оказался хитрее. Наверное, знал изложенную в «Илиаде» заповедь: «Бойтесь данайцев, дары приносящих». Его люди обезвредили наш «подарок», а затем по приказу воеводы, добавив в ларец пороху, сбросили бомбу со стен Пскова на наши головы. И все-таки жаль, что у нас тогда ничего не вышло.

— Еще как жаль. Могли бы и взять Псков. Могли! Воеводу — на воздух, — башковитый оказался схизмат! — а войско без головы, — это стадо баранов.

— Я не о том. Ларца жалко. Итальянская работа. Он всегда был со мной в походах. Ну да ладно, это всего лишь вещь, хоть и дорогая. А насчет сдачи города… Великий князь московитов нас перехитрил. Он не стал посылать войска на помощь осажденному Пскову, а подождал, пока подойдет «воевода Мороз» — и наши европейские наемники, изнеженные, как бабы, начали замерзать, потому что у них не оказалось в достаточном количестве зимней одежды.

— Однажды меня едва не раздели, — рассмеялся пан Богуш, — венгры. Им очень по душе пришелся мой кунтуш, подбитый лисьи мехом. Пришлось сабелькой укорачивать их шаловливые руки. Но пан военный гетман Замойский тоже хорош — он ведь знал, что наемники плохо переносят отсутствие женщин, однако в лагерь велел их не пускать.

— Это и впрямь стало моей большой головной болью. Наемники-итальянцы в мое отсутствие купили у казаков женщину, так в лагере завертелась такая катавасия, что едва не начался бунт. Эту бедняжку шляхтичи готовы были разорвать. Хорошо, вовремя вмешался Выбрановский и выгнал ее за ворота лагеря.

— Ты дальнейших событий не застал, пан Миколай, тебя увезли, потому что твоя рана открылась, а мне пришлось хлебать позор полной ложкой. Вояки сильно озлобились. Мало того, что пан гетман называл шляхтичей «непотребным войском», так он еще приказал привязывать замеченных в пьянстве и гулянках к позорному столбу, а тех, кто мусорил и гадил в лагере, били палками. Шляхту — и палками! Кто ж потерпит такое надругательство над шляхетным гонором? А уж какие пароли для провинившихся он придумывал! Как тебе: пароль «Трус», отзыв «Негодяй».

— Пан гетман в своей стихии… — засмеялся Радзивилл. — В молодости он занимался сочинительством, даже вирши писал. Так что воображение у него хорошо развито. А что касается кампании… С теми силами, что были под рукой короля, мы не могли взять Псков ни при каких обстоятельствах.

— Почему?

— Я помню, как Иоанн Петровский, секретарь канцелярии Стефана Батория, при виде Пскова воскликнул: «О Иисус! Как он велик, будто другой Париж!» Мы ожидали увидеть затрапезный городишко, а нас встретила самая настоящая европейская крепость. Для успешного штурма нам не хватало ни пехоты, ни артиллерийских боеприпасов. Пехотные части у нас состояли в основном из немецких наемников, которые умели хорошо воевать, но их было мало. Остальной сброд — жмудины, бельгийцы, пруссаки, силезцы, французы, шотландцы, итальянцы, чехи, ливонцы, татары — не в счет. Ядро войска составляла польская конница. Это блестяще обученные кавалеристы, но под стенами Пскова применения им не нашлось.

— Пан Миколай, Христа ради, не напоминай мне о немецких наемниках! — воскликнул Богуш Тризна.

— Почему? — удивился князь.

— А ты забыл, как они опозорились, когда король отправил отряд венгерских и немецких наемников под командованием Фаренсбаха взять Псково-Печерский монастырь? Мои люди разведали, что в монастыре хранятся немалые запасы продовольствия и большие церковные ценности. Я уже руки потирал в предвкушении богатой добычи, но дернул меня черт рассказать об этом гетману. А он тут же доложил Баторию. Монастырь обороняла всего-то горстка стрельцов во главе с воеводой Нечаевым и монахи. Мы бы взяли их на раз! А немцы, эти пьяницы и обжоры, — при этих словах пана Богуша князь тонко улыбнулся, — все провалили. Мало того, что московиты отбились от нескольких штурмов, так они еще и захватили в плен племянника бывшего магистра Ливонского ордена, Кетлера.

— Мы предлагали королю разумный план — взять небольшие соседние крепости Порхов и Гдов, тем самым совсем отрезав город от связи с Московией, чтобы добиться его сдачи измором. Но Баторий проявил чрезмерную гордость. Он заявил, что это недостойно нашего великого похода и что города московитов надо брать красиво…

— А потом, поняв, что Псков нам не взять, — подхватил Богуш Тризна, — передал бразды правления войском гетману — и был таков.

— Не суди его так строго, — ответил Радзивилл. — Он должен был присутствовать в другом месте. Нас подвели союзники-шведы. Нарвский гарнизон московиты еще до начала боевых действий перевели на защиту Пскова. И оставшаяся без войск Нарва свалилась в руки шведов как созревшее яблоко. А вслед за ней пали Копорье, Вайсенштейн, осажден Пернов… Перед королем Баторием нависла угроза потери Ливонии. Причем не из-за нападения Великого князя Московии, а в результате действий собственного союзника — Швеции!

— Нужно было нанять побольше запорожских казаков. Это воины, каких поискать. А король приказал казнить три десятка казаков, участвовавших в походе против османов, притом в присутствии турецких дипломатов. Он, видите ли, не хотел портить отношения с Портой. Вот казаки от нас и отвернулись.

— Не только отвернулись, но и дезертировали (те, кто шел с нами) … в осажденный Псков!

— Холера ясна! — выругался пан Богуш. — За это надо на кол сажать!

— Зачем плодить лишних врагов? — поморщился Радзивилл. — Нам и Москвы вполне хватает. К слову, у запорожцев появился новый гетман, Криштоф Косинский, славный вояк. Если он поднимет Сечь против короны, нам несдобровать.

— Нужно схизматов столкнуть лбами. Пусть они разбираются между собой. Есть у меня на примете один чересчур горячий лотр*. Он на все способен. Его зовут Северин Наливайко. Я познакомился с ним у князя Острожского, он командует в Остроге надворной сотней. Его старший брат Дамиан — придворный священник князя. Наливайко терпеть не может Косинского, и казаки его сотни уже не раз трепали запорожцев.

— Пан Богуш, ты никак политикой начал увлекаться? — насмешливо спросил Радзивилл.

— Упаси Бог и святая Дева Мария! — воскликнул Тризна, изобразив ужас на своем изрядно раскрасневшемся лице. — Мне вполне хватает вального сейма*. А уж наши сеймики* кого хочешь с ума сведут.

— Наша шляхта исповедует старый принцип — всякая кошка охотится сама по себе, — сказал Радзивилл. — Поэтому у нас и порядка мало. Эта разобщенность привела к провалу первого штурма Пскова. Тебя тогда еще не было в лагере. Восьмого сентября венгерские артиллеристы сумели проломить двадцать четыре сажени крепостной стены в районе Свинусской башни. Венгры требовали немедленной атаки, а мы все совещались, нужно ли достраивать шанцы. Пока шло препирательство, в разведку послали пятьдесят немецких и французских наемников. Они проникли в пролом и обнаружили, что за разрушенной каменной стеной русские построили деревянную и вырыли ров. С псковичами произошла стычка, в которой погиб французский офицер. К месту боя выдвинулись поляки во главе с Выбрановским и Сирнеем, которые захватили Свинусскую башню и подняли над ней королевское знамя. Увидев наш успех, венгры, не дожидаясь команды, атаковали и взяли соседнюю, Покровскую, башню и вывесили над ней свой флаг. Пока мы соперничали, кто больше знамен поднимет, за проломом собрались псковичи во главе с командиром гарнизона Скопиным-Шуйским. В результате контратаки и артиллерийского огня московитов нам пришлось бежать. При этом погибло более сорока знатных шляхтичей.

— Да-а, многие полегли под Псковом… У московитов около тысячи убитых и полторы тысячи раненых, а у нас пять тысяч убитых и десять тысяч раненых. Эх!.. Давай, пан Миколай, помянем их. Славные были вояки.

Князь и пан Богуш встали и выпили стоя.

— Доброе вино… — крякнул Тризна, вытирая свои густые вислые усы. — Фряжское. Но наш медус не хуже…

Он хотел развивать эту тему дальше, но тут во дворе раздался сильный шум, заставивший пана Богуша прервать свою речь и выскочить из парадной залы.

Как он и предполагал, тренировочный герц, предназначенный для услады глаз паненок, толпившихся на балконах, превратился в настоящий поединок. Сцепились два соседа — Желеньский и Возняк. Молнии сабель кромсали густую пыль, которая поднялась столбом, словно рыбное желе. И один, и другой шляхтич уже были ранены, но пролитая кровь раззадоривала их еще больше.

Пан Богуш выхватил свою карабелу и мигом стал между ними.

— Стоять, пся крев! — взревел он своим басищем. — Пан Желенский, как можно?! Пан Возняк, вы позорите мои седины! Что подумают о нас гостеприимные хозяева?!

Но пьяные и потерявшие головы от ярости шляхтичи и не думали униматься. Они так освирепели, что уже готовы были вдвоем наброситься на Богуша Тризну, который мешал поединку, но тут неожиданно во двор замка въехала большая красивая карета, запряженная цугом, которую охранял отряд гусар. Судя по тому, что они были без доспехов, гусары служили телохранителями какого-то важного духовного лица, что подтверждала их одежда.

Она состояла из темно-красного венгерского кафтана с золотыми шнурами-петлицами на груди, поверх которого был наброшен меховой плащ из леопардовой шкуры, а на голове гусар красовались своеобразные меховые шапки, украшенные перьями; обуты они были в низкие желтые сапоги. Гусары имели щит особой формы — тарч*, к которому крепились декоративные крылья из перьев диких птиц, и были вооружены длинным «древом»* и саблей; некоторые имели луки.

Карета остановилась. Форейтор* ловко спрыгнул на землю, отворил резную дверку с гербом, приладил ступеньки, и на землю важно спустился молодой мужчина в лисьей шубе с соболиной оторочкой, из-под которой выглядывало одеяние священника.

— Архиепископ краковский… Его высокопреосвященство… — раздался тихий гомон, и все, кто находился во дворе, склонились перед Юрием Радзивиллом.

Даже драчуны, мигом растеряв боевой пыл, покаянно опустили свои чубатые головы. «Ну я вам!..», — прошипел пан Богуш и кряхтя — живот мешал — согнулся в поясном поклоне.

Глава 5. Ивашко Болотников

Богдан Бельский приказал строго-настрого, чтобы подготовка посольства в Царьград и Святую землю шла тайно. Трифон недоумевал — пошто так? Али кому завидно станет? Так ведь тот же самый Василий Позняков ходил туда и ни от кого не скрывался. Тем более что у разбойников, шаливших на дорогах, руки коротки до посольского поезда — полсотни стрельцов дают в охрану.

Денег и мягкой рухляди, конечно, царская казна выделила немало: церкви Великомученицы Екатерины на Синайской горе назначено 500 рублей, цареградскому патриарху Иеремии — 600 рублей и сорок соболей; на раздачу нищим и монастырям в Царьграде и его окрестностях — 1000 рублей; Ватопедскому монастырю на Афоне — 800 рублей, Хиландарскому — 700 рублей, Пантелеймонову монастырю — 500 рублей и прочим монастырям — 2000 рублей. В Пантелеймонов монастырь велено передать ризу и стихарь, а в Хиландарский — полное облачение[3].

Всеми делами денежными с казной и бумажными с Посольским приказом занимался Мишенин. Задачу Трифон имел иную — подготовить обоз. Путь был неблизким, а значит, и возки должны быть крепкими, новыми, и лошади выносливыми, да чтобы без скрытых изъянов; а уж с челядью и вовсе вышла морока.

У всех купцов имелись не только приказчики, но и личная охрана. Не являлся исключением и Трифон. Однако так получилось, что Коробейников договорился заранее и дал слово, что после Рождества поведет обоз в Астрахань. А слово купеческое — не воробей: вылетит — не поймаешь. Не выполнишь уговор — потеряешь честь. И теперь Трифон ломал голову, как ему быть. Все выходило на то, что нужно посылать в Астрахань старшего сына, Матвея. А путь туда еще опасней, чем в Святую землю. Разбойного люда столько расплодилось на земле Русской, что купцы в дальний путь собирались, как в военный поход.

Поэтому Коробейников, немного повздыхав и помаявшись, отдал всех своих самых надежных людей и охрану сыну; Матвей был ему дороже собственной жизни. И пришлось купцу набирать слуг среди московского люда. Но поди знай, кто чем дышит, хотя без рекомендации уважаемых купцов ни один чужой человек не мог попасть в посольский обоз.

Но главный вопрос — с повозками и лошадьми — Трифон намеревался решить лично, без подсказок; опыта для этого у него хватало. Сани заказывать уже поздно — близился конец зимы. Поэтому Коробейникову пришлось немного поломать голову над тем, какой из трех типов грузовых возов — фурманский, немецкий или армянский — выбрать. Трифон остановился свой выбор на армянском возе, в который запрягали восемь лошадей и который обладал большой грузоподъемностью; на него можно нагрузить до семидесяти пудов. А раз так, значит, обоз будет более компактным, что для опасного путешествия немаловажно — охранять легче.

Кроме царских даров и денег Мишенин и Коробейников везли свои товары. Это входило в уговор с Посольским приказом. Товары нужны для маскировки истинной задачи посольства. Иван Михайлович был несколько озадачен тем, что им придется заниматься еще и торговлей, что без предварительного договора с иноземными купцами трудно, но быстро успокоился — какой же купец откажется от нечаянной прибыли?

Богдан Бельский повторил слова государя, настоятельно посоветовав Трифону не посвящать Мишенина в тайну, ради которой Иоанн Васильевич в срочном порядке направил посольство в Святую землю. Коробейников был согласен с ним полностью. Государево дело — это очень серьезно. Не приведи Господь, Мишенин, который в последнее время стал по-стариковски болтлив, кому-нибудь откроет царский секрет. Тогда точно кремлевских пыточных подвалов не избежать…

В ясный воскресный день Трифон Коробейников, конюх Первуша и двое слуг отправились на Зацепу, возле которой находился конный торг. Февраль был на исходе, и яркое солнце выжимало из стрех звонкую капель, но обычно грязные Стремянный и Конный переулки, по которым ехали Трифон с конюхом, были еще подмерзшими, и копыта коней стучали весело и звонко.

Обычно летом в этом месте стояла отвратительная вонь, потому что неподалеку находилась самая большая в Москве конская бойня и рынок конского мяса. К тому же рядом, как темное родимое пятно на белом теле, раскинулась Кожевенная слобода, где татары обрабатывали конские шкуры, что не добавляло приятных запахов. Но сейчас в воздухе витал лишь запах дыма от печных труб, да и тот не падал на землю, а торчал столбом, теряясь в лазурной выси — погода стояла безветренной.

Торг, как всегда в воскресные дни, бурлил. Ногайцы совсем недавно пригнали большой табун недорогих, но выносливых и неприхотливых степных лошадей, и простой народ расхватывал их едва не в драку. Ногайская орда поставляла в Москву не только овец и рабочих лошадок, но и восточных скакунов — аргамаков. Однако Трифона они не интересовали; ему нужны были мощные, сильные тяжеловозы.

Конечно, Коробейников мог для посольства истребовать лошадей на конном заводе в селе Хорошеве; «кобыличью конюшню» основал еще отец Иоанна Васильевича. Но к боярину-конюшему и его первому помощнику — ясельничему и на хромой козе не подъедешь, это купец уже знал. Всучат коня с изъяном (а как откажешься?) и мучайся потом с животиной. Собственные заводы имели и богатые бояре, и монастыри, но к ним можно и не соваться — они растили лошадей только для своих хозяйских и военных нужд.

Трифон проигнорировал ногайцев и сразу направился к более дорогим лошадям — тяжеловозам. В этом ряду народ собирался степенный, неторопливый — как торговцы, так и покупатели. Хороший тяжеловоз стоил больших денег, поэтому за него торговались долго, обстоятельно оценивая и стать, и возраст, и игру мышц, и рост, и даже блеск глаз.

Продавались в основном русские лошади. Они считались идеалом коня — крупные, сильные, тучные, но чересчур медлительные. Русские лошади передвигаться могли в основном шагом, лишь изредка переходя на рысь или тяжелый галоп. На отборных русских жеребцах, чепраки, седла и уздечки которых унизаны дорогими украшениями, воевали в основном тяжеловооруженные бояре и родовитые дворяне.

Но Коробейникову нужны были лошади не только сильные, но также выносливые и быстрые, которые в случае нападения разбойников могли как можно скорее покинуть место засады. Поэтому он остановился там, где торговали ливонскими клепперами и литовскими жмудками.

Клепперы считались потомками восточных жеребцов, завезенных в Европу крестоносцами, и кобыл ливонской лесной породы. Жмудок причисляли к литовскими лесным лошадям, улучшенных добавлением крови восточных и западных пород. Невысокие, мускулистые клепперы и жмудки не отличались привередливостью по части корма и ели по сравнению с русской породой раза в два меньше, что для путешествия весьма существенно.

Сторговались быстро. Трифон не хотел терять время на пустые разговоры и, долго не думая, сказал свою окончательную цену. Наверное, торговец лошадьми сразу определил в нем серьезного купца, поэтому не стал сильно упираться — московский торговый люд не проведешь, а что касается денег, то он столько и хотел. Тем более что покупатель брал не одну-две лошади, а целый табун…

Однако вернемся на несколько дней назад. В кружале*, что на Разгуляе, собирался народ совсем уж пропащий. Просторная приземистая изба была огорожена дубовым тыном, проникнуть за который мог только человек, знакомый целовальнику, или тот, за кого ручался кто-нибудь из пьянчуг. К избе хозяин кружала пристроил клеть с чуланом, а под клетью вырыл погреб, где за дверями, которые и тараном не прошибешь, хранилось хлебное вино и разные соления-мочения. На дворе возле колоды, похожей на коновязь, — цепь с ошейниками. На нее сажали особо буйных гуляк — пока не придут в себя. Но зимой мало кто упивался до положения риз, поэтому позорное место пустовало.

На закопченных стенах кружала висели два жировых светильника, которые с трудом пробивали морок питейного заведения. По правую руку, в углу, стояла широкая печь, от которой исходило благодатное тепло. Слева, под крохотными подслеповатыми оконцами, расставлены столы и лавки. За прилавком у входа стоял целовальник, плотный мужик лет пятидесяти с лоснящейся круглой физиономией, похожей на масленичный блин. За его спиной виднелись полки, на которых была расставлена питейная посуда: скопкарь, ендова, квасник, ковши малые и большие, кружки и чарки.

В кружале на Разгуляе свято исполняли волю Великого Московского князя — здесь категорически исключалась любая закуска. Единственным послаблением строгого закона был квас. Хитрый целовальник знал, что с квасом человек выпьет значительно больше — прежде чем очутится под столом или на привязи возле колоды.

За дальним столом, в углу, под скверно написанной иконкой, потемневшей от дыма и человеческих испарений, собрались трое забулдыг. Они грустно смотрели на пустые чарки и тихо беседовали.

— Эх, кабы еще алтын*… — сокрушался шустрый рябой малый разбойного вида с жидкой рыжей бороденкой. — То ли вино скверное, то ли выпил мало — ни в одном глазу.

— Уж ты бы помолчал, Потапко, — сердито отвечал ему заросший по самые глаза черной неухоженной бородищей мужик, которого звали Верига. — Это по твоей милости мы вчерась упустили жирного «карася».

— Дык, кто ж знал, что у него в рукаве кистень припрятан?! Во, до сих пор шишка на башке размером с яблоко. Как треснул меня, так я сразу звезды начал считать. Хорошо, что с испугу он не приладился, как следует. Тогда сегодня уже отпевали бы меня.

— Быстрей надыть поворачиваться, — буркнул третий по имени Неупокой. — А насчет отпевания… — Он едко ухмыльнулся. — Зарыли бы тебя, как пса бездомного, на старом погосте, и дело с концом.

Неупокой считался у них за главного. В отличие от Потапко и Вериги, одетых в непотребное старье с чужого плеча и обутых в опорки, на ногах у него красовались добротные и недешевые сапоги, явно снятые с какого-нибудь дворянина. Да и выглядел он посолидней: коротко подстриженная русая борода с проседью, тяжелый взгляд человека себе на уме, зипун с ватным подбоем и всего двумя-тремя заплатками.

Троица промышляла разбоем. У каждого была своя судьба и свои обстоятельства, которые опустили его на самое дно московского общества. Разбойники слыли среди московских татей весьма удачливыми в воровских делах. Шайка существовала уже третий год, а Разбойный приказ никак не мог до нее дотянуться. Наверное, потому, что за всех думал Неупокой, отличавшийся большой осторожностью в делах и грамотностью — он умел читать и писать.

Тати дожидались сумерек. Это самое козырное время для разбоя — когда городская жизнь все еще била ключом, в отличие от ночи, и жирные «караси», многие на хорошем подпитии, сами лезли в расставленные сети.

— Что пригорюнился, народ честной! — вдруг раздался веселый голос над самым ухом Неупокоя; атаман воровской шайки даже вздрогнул и инстинктивно схватился за рукоять засапожного ножа. — Позвольте примкнуть к вашей кумпании.

Все дружно подняли головы и увидели, что возле стола стоит молодой крепкий парень. Одет он был в чистое, бороду брил, потому что она еще не росла, как следует, а усы носил вислые, на казацкий манер. Судя по осанке и уверенному виду, парень состоял в надворной страже какого-нибудь боярина. Тати насторожились. Это птица не из их гнезда.

— Садись… ежели наша кумпания тебе по нраву, — сухо ответил Неупокой.

Атаман чувствовал себя неловко. Надо же — он испугался! Это нехорошо. Что подумают о нем Верига и Потапко? Нужно исправлять положение, но как? Неупокою хотелось отказать парню, но это выглядело бы совсем уж глупо, и он, скрепя сердце, подвинулся на лавке, освобождая место.

— А что, люби добрые, вы такие кислые? — все так же весело продолжал парень. — Али не в кружале сидим?

— Что сам заработал, то сам и пропил… — ответил Верига поговоркой.

— Понятно. Знакомое положение… Хорошо тому пить, чья доля не спит. Считайте, что вам сегодня повезло. Ваша доля бежит мимо, хватайте ее за власы. Я угощаю. Милости прошу, не откажите.

— Дык мы это… завсегда! — радостно воскликнул Потапко.

— А чего ж… ежели от щедрой души… — оживился Верига и бросил вопросительный взгляд на атамана.

Неустрой угрюмо кивнул.

— Поди сюда, мил человек! — позвал парень целовальника.

Целовальник выкатился из-за прилавка, словно колобок, и посеменил к столу.

— Всем по чарке, — распорядился парень, — и ендову квасу. Сидеть будем долго…

Атаман пил да поглядывал на парня. Звали его Ивашко. Неустрой интуитивно чувствовал, что парень не просто так, от щедрот своих, по доброте душевной, устроил им угощение. И это настораживало.

В отличие от атамана, Верига и особенно Потапко пили на дармовщину так, словно год не видели хлебного вина. А Ивашко лишь посмеивался и в очередной раз подзывал целовальника, который сильно обрадовался, что у него появился такой богатый клиент — парень расплатился полновесным рублем, что было весьма необычно для кружала на Разгуляе, где собирались записные пьяницы и нищеброды, у которых больше деньги не водилось.

Ивашко словно подслушал мысли атамана и не стал долго томить его в неизвестности. Он сразу понял, кто в этой компании главный.

— Есть у меня одно дельце… — сказал он доверительно, склонившись к Неустрою. — Хорошо заплачу…

— Смотря что, — коротко ответил атаман шайки.

Он не стал изображать из себя невинность. Судя по обхождению, парень битый, ему не нужно мякину разжевывать, да и он сам не промах, сразу раскусил всю компанию. То, что предложил Ивашко, не вызвало в нем ни подозрений, ни неприятия. Люди состоятельные часто нанимали татей, чтобы свести с кем-нибудь счеты под видом обычного грабежа. Чаще всего такие «заказы» заканчивались смертью заказанного.

Но на этот раз все оказалось иначе.

— Он должен остаться в живых! — несколько раз повторил Ивашко.

— А с кошельком как? — спрашивал Неустрой.

— Отберете — деньги ваши. Но без членовредительства!

— Сколько платишь?

Сторговались быстро — Ивашко не поскупился. У Неустроя даже мысль в голове не мелькнула, что можно деньги у Ивашки взять и обмануть его. Не тот человек. Когда деньги отдавал, он так глянул на атамана, что у того по сердцу мороз пошел. С парнем нехорошо «шутить» нельзя, решил Неустрой. Из-под земли достанет. Интересно, что это за птица? Непрост…

Увы, ответ на этот вопрос он так и не получил — парню не развязало язык даже изрядное количество выпитого хлебного вина. Расплатившись с целовальником и заказав всей компании на посошок еще по чарке, Ивашко ушел. Все было обговорено. Теперь оставалось ждать лишь условного сигнала…

Трифон вертался домой, когда начало темнеть. Он ехал в одиночестве — конюх и слуги повели табун другим, более длинным, но удобным путем. Купец не стал тянуться вместе с ними, он торопился, потому что дел перед отъездом накопилось невпроворот. И откуда их столько набралось?! — удивлялся купец. Будто кто из короба высыпал ему на голову.

Но сокрушался он больше для виду. Коробейников уже знал, что перед длительной поездкой всегда так бывает. Потому что дело, которое при неспешном течении московской жизни можно отложить на завтра, вдруг становилось очень важным, и его требовалось решить обязательно, чаще всего в последний день перед отбытием в дальние края.

«Вот бесовское отродье! — зло выругался купец, когда ему попался на пути большой воз с бревнами, который загородил и так узкую улицу — ни пройти, ни проехать. — Пьяному и до порога нужна подмога».

Колесо телеги попало в глубокую рытвину, воз перевернулся, и толстенные лесины раскатились от одного забора к другому. Судя по бестолковой суетливости возчика, он был пьян в стельку. Мужичок в худом зипуне то причитал, жалея свою судьбинушку, то пытался вытащить на ровное место застрявший воз, то хватался за бревно, намереваясь совершить богатырский подвиг — поднять его и освободить дорогу.

Повздыхав чуток от огорчения, Коробейников нехотя свернул в переулок. Это было плохое решение, но возвращаться назад не хотелось — дурная примета да и далековато. Теперь его путь лежал по самым опасным местам Москвы, где не проходило и суток, чтобы кого-нибудь не ограбили. Но самое главное: Трифон очень удивился бы, вернись он к тому месту, где застрял воз.

Едва купец скрылся за поворотом, как мужичок враз «протрезвел». Он коротко свистнул, и откуда-то появились четверо здоровил, которые мигом перекрыли возом и бревнами тот самый переулок, куда направился Коробейников. И опять разбитной мужичок начал валять Ваньку, изображая отчаяние и жалуясь на свое невезение. Таким образом он завернул нескольких конных и две колымаги, намеревавшиеся ехать по переулку.

Тем временем сумрачный купец ехал в большой тревоге. Какое-то чувство предупреждало его о грядущей опасности, и он терялся, не зная, откуда ее ждать. Трифон уже сто раз пожалел, что свернул в этот кривоколенный переулок, где не оказалось даже мостков. «Слава богу, — думал он, — что земля мерзлая. Иначе тут можно утонуть в грязи».

А темень сгущалась. Мимо проплывали черные заборы, нередко покосившиеся, приземистые лачуги и конные дворы; слышались пьяные выкрики и брань, где-то дрались мужики и трещали плетни, из которых выламывали колья. На одном из подворий пьяный муж гонял жену и она вопила, как резаная. Воздух был насыщен запахами конского навоза, прокисшей бражки, гниющих кож и еще чего-то, совершенно отвратительного.

Напали на Трифона внезапно. Татей словно родили черные заборы, от которых они отделились и набросились на купца.

В мгновение ока его стащили с коня, и проворные руки, привычные к воровскому делу, начали шарить за пазухой, снимать одежду и сапоги. Коробейников был крепким мужчиной и мог за себя постоять, но нож у него отняли сразу, а другого оружия он не имел, да и разбойники оказались силушкой не обижены.

Неожиданно что-то изменилось. Трифон, который лежал, уткнувшись лицом в грязный снег, почувствовал, как татя, сидевшего у него на спине, будто ветром сдуло. Послышался удар, а затем крик боли… и еще один крик, закончившийся предсмертным стоном. Почувствовав, что свободен, купец вскочил на ноги с намерением дать деру (звать на помощь в таких местах бесполезно), но тут же остановился.

Двое разбойников лежали на земле, а третий во всю прыть мчался по переулку; вскоре его поглотила темнота. Похоже, разбойники были убиты, потому что при скудном свете догоравшего дня виднелись казавшиеся черными лужи крови. Над татями стоял молодой парень и вытирал об их одежды окровавленную саблю. При этом он бормотал, не обращая внимания на Трифона:

— Вот псы… Такой клинок испоганил в подлой крови.

— Т-ты… ты к-кто? — запинаясь, спросил купец.

— Жив? — вместо прямого ответа спросил парень и улыбнулся.

Улыбка у него вышла широкой и сердечной, и Трифон сразу почувствовал облегчение. Напряжение мгновенно спало, и он проникновенно сказал:

— Премного благодарен! Я твой должник. Проси, что хошь.

Коробейников пошарил за поясом, где обычно находился у него кошель с деньгами, и огорченно покривился — он исчез. Впрочем, убыток небольшой, подумал он почти весело; после лошадиных торгов и оплаты приказчикам за их труды у него оставалось рублей десять, может, чуть больше. Жизнь куда как дороже.

— Хочу, чтобы ты не застудился, — продолжая скалиться, сказал парень. — Оденься и обуйся, господин хороший. Иначе замерзнешь… али заболеешь.

Только при этих словах своего спасителя купец вспомнил, что стоит на снегу в одних чулках и без кафтана; и сапоги, и шапка, и кафтан валялись неподалеку, в сугробе под забором. Он быстро оделся и поймал коня; он отбежал недалеко, до соседних ворот, где нашел клок сена.

— Как тебя зовут? — спросил Трифон.

— Ивашко я, Болотников, Исаев сын, — охотно ответил парень.

— Так как же я смогу тебя, Ивашко, отблагодарить за свое спасение? Нехорошо будет, если окажусь неблагодарным человеком, это грех.

— А ты кто?

— Я купец, «гость», — гордо подбоченившись, ответил Коробейников.

— О, мое почтение… — Парень поклонился. — Что ж, ежели у тебя есть такие добрые намерения, возьми к себе на службу.

Трифон насторожился — уж не гуляка ли этот парень, промотавший отцовское наследство? Таких молодцев и на пушечный выстрел нельзя подпускать к торговым делам.

— А из каких краев будешь? — спросил купец. — Пошто просишься в услужение? Али своего двора нет?

— Нету. Воевал я… был ранен, а когда вернулся домой, то нашел лишь пепелище. Крымчаки пожгли. Отца и мать убили, брательника в полон увели. Вот и остался я гол как сокол, без гнезда родного и безо всякой надежды. Не возьмешь в услужение, запишусь в стрельцы. А куда денешься?

— Ну, коли так… — Коробейников задумчиво пожевал ус; с виду парень будто бы грамотный, и храбрости ему не занимать; нужно подумать. — Вот что, приходи завтра… — Он обрисовал, где находится его дом. — Сразу после заутренней. Потолкуем обстоятельней. Придешь?

— А то как же! — обрадовался Ивашко. — Обязательно приду.

— Что ж, прощевай, добрый человек. Поеду я.

— Погодь! — воскликнул Ивашко. — Возьми мою саблю. Мало ли что еще может приключиться по пути.

— А ты как?

— Не волнуйся… — Парень снова широко улыбнулся. — Я бегаю хорошо. И засапожник у меня востро отточен.

На том они и расстались. Подождав, пока купец отъедет на приличное расстояние, Ивашко легонько пнул носком сапога одного из «мертвецов».

— Вставайте, лежебоки, — сказал он и рассмеялся. — Вы прям как скоморохи. Картину изобразили, даже я поверил, что все заправдошно.

— Зипун вот кровью изгваздал… — ворчал Неупокой, вытаскивая из-за пазухи проколотый острием Ивашкиной сабли бычий пузырь, который был наполнен свиной кровью. — Ты махнул сабелькой, а у меня душа в пятки ушла, думал, конец мне. Ан, нет, попал точно.

— А меня по горлу полоснул — и ничего, я не испужался, — весело доложил Верига, снимая с шеи разрезанную саблей толстую свиную кишку, в которой тоже находилась кровь. — Не успел… гы-гы-гы… — заржал он облегченно.

— Где Потапко? — спросил атаман. — Он отобрал у купца кошель с деньгой.

— А вот он я! — воскликнул Потапко и затряс перед его носом кошельком Трифона; послышался мелодичный звон монет. — Четырнадцать рубликов!

— Когда посчитать успел? — удивился и одновременно обрадовался Неупокой — «улов» оказался выше всяких ожиданий и надежд; а если учесть приплату со стороны Ивашки за услугу, то татьба сегодня и вовсе удалась на славу.

— Ежели дело касается денег, то я быстр, как ветер, — ответил, ухмыляясь, Потапко и передал кошель атаману.

— Ну что, мы в расчете? — спросил Ивашко.

— Премного тебе благодарны, — ответил атаман. — Ежели еще надумаешь чего учудить, то знашь, где нас можно найти. Мы завсегда готовы.

Они попрощались и разошлись в разные стороны, довольные и собой, и партнерами, и захватывающим уличным представлением.

«…Городок Орша каменной, стоит на реке Непре с Литовскую сторону, а верх на стене и на башне древяной. В городе церковь Воскресение Христово, да в посаде с Литовские стороны три церкви: церковь во имя Всемилостиваго Спаса, церковь Пречистые Богородицы, церковь Николы Чудотворца. А со Смоленские стороны на посаде у реки Непра на берегу церковь пророка Илии, да за посадом церковь святые мученицы Пятницы».

Трифон оторвался от дневника, испил кружку квасу, — после ужина томила жажда. Мельком посмотрев на образа, — святые смотрели сурово и требовательно, словно дьячок, который учил его чтению и молитвам по «Псалтири» и «Часослову» — и снова взялся за перо:

«Городок Борисов древян, невелик, поменьше Дорогобужа; под ним река Березина, с реку Одрев, да около пруд; а от городка, едучи к Мечиску, мост древяной через реку и через пруд, в длину его сажен с двести.

О королевском городке Менске*. Городок Менск древяной, худ, в ином месте развалился, величиною с Вязьму, а под ним река Сыслан поменьше реки Березыни, да пруды.

О городе Слутцке Литовском. Городок Слутцк невелик, поменьше Коломны, древяной. Около городка острог, а в остроге торги да двор, церковь каменная да полаты каменные, да на посаде ратуша велика каменная; под нею подклет и погреба, а над погребами с надворья — лавки, над лавками сверху светлицы.

О Дунае реке и о походе в Турские улусы. Есть река Дунай, вельми широка, в иных местах и глубока добре, и островиста, а в других местах мелка и песчана и песок в ней вельми бел, а в иных местах ил, и вода в ней светла; поперек ея верст с восемь, а в иных местах и шире и уже. Идет она из Сербские земли скрозь Шпанскую землю и Турскую. А у турского царя, шпанского короля, и у цисарского, и у волошеского река Дунай — рубеж.

О Турской мечети и о дервишах. Апст есть посад, а в нем сделана турская мечеть; слывет у них как Чюкмасы. Около мечети, что монастырь, ограда каменная, а вместо изб у них палаты каменныя, и поварни в стене поделаны. Живут в тех палатах турки-дервиши вместо чернцов; усы, брады и брови они бреют. Ходят иные в платье, носят кафтаны обинные и чюги, и колпаки, и тафьи; а другой ходит в одних портках, да овчину целую на себя положит; а есть им дают два раза в день. Тут же сделаны палаты каменные, великие, для проезжих людей. Станет в одной палате человек с пятьдесят с лошадьми, и тем приезжим людям дают есть дважды днем — с утра четырем человеком по блюде поставят патоки да по хлебу человеку; а к вечерни каши похлебать, да к каше на человека по кости мяса; каши крутые, пшена сорочинского, с коровьим маслом. А коням сыплют по мере ячмени. Те места устраивает турский царь, и его паши проезжих людей кормят до трех дней, а лошадям дают ячмень. Если кто проезжий решит стоять больше трех дней, тому не станут давать ничего».

Купец снова потянул к себе кувшин с квасом, выпил и сплюнул: все-то не так у этих басурман! Квас поставить не могут толково. Кислятина. Ни резкости, ни вкуса медового. Трифон прислушался. За стенами караван-сарая трещали сверчки, фыркали кони возле коновязи, где-то лениво брехали псы, храпели конюхи, которым не положено ночевничать под крышей; на улице стояла теплынь и они спали кто на возах, а кто просто на охапке сена, подложив под голову потник.

Кабы домой сейчас, в постель мягкую, пуховую, да чтобы жонка рядом… Эх, далека ты, земля милая, Русская!

Повздыхав немного, Трифон истово поцеловал нательный крест, подлил масла в светильник, потянулся до хруста в костях, бросил взгляд на Юрия Грека, который спал, разметавшись в постели как дите малое, и продолжил свои труды:

«Повесть о Царьграде. Царьград каменной велик, стоит меж двух морей — Чернаго и Белаго, кабы на стрелице. На двух стенах у него от моря семь врат, а на третьей стене от поля — четверо врат; пристанище корабельное против больших врат с Белаго моря. И если от врата пойти прямо улицею до торговища на площади, то на площади стоит столп червленый — багров, велик и высок, а под ним много чудесных мощей. Верные люди сказывают, что столп поставил царь Константин Флавиян и святых мощи под тот столп положил, да под ним же и Ноева секира, чем делал он ковчег. На том же столпе стоял ангел божий и держал в руце своей скипетр, хранил им Царьград. Но Божьим повелением за грехи рода человеческого пришли турки под град и по велению Божию тот образ архангелов поднялся на небо. Турки же взяли град и ныне в нем царствуют. А против того столпа храм велик, Софеи Премудрости Божия, и служит в нем Цареградский патриарх. Звону нет, потому что отнял турской царь, а за храм и за службу патриарх дает великий откуп каждый год золотыми; а в иных монастырях старцы тоже откупают божественное пение…».

На постели зашевелился Юрий. Приподнявшись на локте, он бессмысленно уставился на Трифона невидящими глазами, а затем его веки закрылись, голова упала на подголовник, обитый толстой кошмой и обтянутый изрядно потертой тафтой, и Грек снова захрапел. Купец посмотрел в его сторону и по-отечески улыбнулся; все-таки сладили они дело до отъезда, и теперь Юрий стал зятем, полноправным членом семьи Коробейниковых.

«А еще многая народы живут под турским царем: люди аравийские, люди аравийские халдейского языку, люди амилицкие, трухменские люди, курты, греки, арнаутские люди, болгары, серпы, русские люди, христианские люди уненгерской земли, а еще мунтяны и валахи…».

И тут Трифона словно что-то укололо под сердце. Он вздрогнул и посмотрел на крохотное зарешеченное оконце, возле которого сидел и где стоял туалетный столик, приспособленный Коробейниковым под письменный. Прямо на купца из чернильной темени смотрели чьи-то большие глаза. В них отражался огонек светильника и они казались зенками какого-то дьявольского создания.

«Изыди!..», — прошептал непослушными губами купец и перекрестился. Наваждение исчезло. Трифон осторожно выглянул в оконце, которое не было застеклено, но увидел лишь большой фонарь над воротами караван-сарая, служивший маяком для путников.

Глава 6. Специалист по привидениям

«Старики-разбойники» исчезли, как в воду канули. Глеб проснулся поздно, — до двух часов ночи проторчал за компьютером, читал новости и прочую чепуху, которой хватало в Интернете, — и когда зашел на кухню, то увидел две чашки с остатками кофе на донышках и огрызки бутербродов. Похоже, интернациональная бригада романтиков от подпольной археологии куда-то сильно спешила, с иронией подумал Тихомиров-младший. Подумал и тут же переключился на другое — нужно помыть свою БМВ; вчера у него не хватило ни сил, ни желания загонять машину в гараж и она неприкаянно стояла рядом с мастерской.

Мастерская была идеей отца — собственно, как и все оборудование в доме. Николай Данилович оснастил ее современными малогабаритными станками, и теперь различные приспособления для выходов в «поле» они делали сами, так же, как и мелкий ремонт своих авто. Мастерскую отец задумал не ради экономии средств, а потому, что любил ковыряться с железками, чего нельзя сказать про Глеба.

День пролетел незаметно. Заботы у Глеба наличествовали чисто холостяцкие: отвез белье в стирку, отправил в химчистку ковры, потому что от пыли они стали тяжелее вдвое, съездил на Колхозный рынок и прикупил свежих овощей, фруктов и свиную вырезку.

Рынок называли Колхозным по инерции. Уже и колхозов давно нет, и фермеры числились лишь в отчетах чиновников, и только частники по-прежнему продолжали кормить горожан со своих мизерных земельных наделов. Но больше всего было приезжих азербайджанцев. Они оккупировали все самые «денежные» места на рынке и правили бал, как у себя в Баку. Глеб невесело улыбался — такое впечатление, что пора переименовывать «Колхозный» в «Каза-базар». Ему приходилось бывать в столице Азербайджана, и он знал, что так называется центральный бакинский рынок.

Весь следующий день Глеб занимался реставрацией находок. Это было многотрудное, но увлекательное занятие. Когда темная невзрачная железка на глазах превращалась в изящное произведение ювелирного искусства, сияющее на темной поверхности лабораторного стола, словно звезда на небосклоне, Глеб испытывал ни с чем не сравнимое чувство. Наверное, так мать любуется своим новорожденным дитем, как он отреставрированным раритетом.

Об отце он вспомнил только вечером. Глеб поискал его записку, но не нашел, что очень удивило Тихомирова-младшего — обычно отец сообщал, где будет находиться. Наверное, по запарке забыл нацарапать пару слов, решил Глеб. Он набрал номер мобильного телефона Николая Даниловича с надеждой услышать его голос, но в ответ раздалось: «Абонент недоступен». Чертыхнувшись, Глеб спустился в гараж и определил, что отец уехал не на своей новой машине, а на его видавшем виды «бычке» — УАЗ-469-багги, верном «Росинанте» для дальних поездок в «поле». Глеб усовершенствовал «уазик», и теперь не боялся никаких дорожных коллизий, потому что машина стала как мини-БМП. Только «броня» потоньше.

«И куда это батя рванул? — встревоженно думал Глеб. — Ох, не нравится мне все это… Похоже, отца совратил на «подвиги» пан доктор. Что они задумали?». Увы, ответ на этот вопрос никто не мог ему дать. Помыкавшись в тревоге часа два, он выпил рюмку коньяка, сварил себе кофе и уселся за компьютер.

На этот раз Тихомиров-младший решил не читать «желтую» прессу и новости, от которых при регулярном посещении новостных сайтов можно стать душевнобольным, а покопаться в архивах, доступных сети Интернет. У него уже вызревал план выхода в «поле» на следующий год, но для этого нужна солидная подготовка. Глеб причислял себя к редкому среди «черных» археологов кабинетному типу кладоискателей. Он не любил по-дурному, на авось, ковыряться в земле, а всегда бил точно в цель благодаря архивному поиску.

Удивительно, но ни коньяк, ни кофе не способствовали, как обычно, большой работоспособности. Скорее наоборот, вскоре Глеба начало неудержимо клонить ко сну. Широко зевнув и сказав: «А ну его!..», он отключил компьютер и, едва добравшись до постели, уснул еще до того, как голова коснулась подушки.

Пробуждение его оказалось сродни потрясению, которое человек испытывает, когда попадает в эпицентр сильного землетрясения. От ужаса у него волосы встали дыбом и по всему телу пошел озноб, словно в спальне стало зимно. Впрочем, так оно и было — Глеб ощутил, как по комнате начал гулять гнилой холодный воздух, будто в подземелье. А уж по части подземных приключений редко кто из коллег по ремеслу мог сравниться с Тихомировым-младшим, поэтому он хорошо знал, чем пахнут замшелые, осклизлые тоннели и лабиринты.

Посреди спальни стояла женщина дивной красоты. Она смотрелась во всех подробностях. Полная луна, заглянувшая в окно, высветила и ее неестественно бледное лицо, и туфельки, усыпанные драгоценными камнями, и одежду, которая напоминала платье польских паненок шестнадцатого века, как совершенно машинально, по устоявшейся профессиональной привычке, определил Глеб.

Главной деталью одежды шляхтянки являлся рантух — большое белое покрывало, надетое на голову и драпировавшееся вокруг лица, шеи и плеч. Поверх рантуха она надела шапочку из меха соболя, а края покрывала украшало золотое шитье в виде цветочного орнамента.

Платье неизвестной из золотистой, «люстровой», материи явно восточного происхождения состояло из узкого закрытого лифа, заканчивавшегося мысом и отделкой на груди, конусообразной гладкой юбки и короткой пелерины. Платье декорировали золотым и серебряным кружевом и плетеным шнуром. Удивительно тонкий стан паненки был туго стянут шелковым поясом, а на груди в таинственном лунном свете переливалось всеми цветами радуги баснословно дорогое (даже на первый взгляд) бриллиантовое колье. На плечи она набросила легкую шубку из куньего меха, чему Глеб невольно подивился — на дворе стояла теплынь.

Но кто она, и как сумела пробраться в дом Тихомировых, похожий на крепость, при этом обойдя все суперсовременные охранные системы, которые Глеб обычно включал на ночь? Этот вопрос — он оказался единственной здравой мыслью в отупевшей голове — Тихомиров-младший и задал:

— К-кто вы?

Казалось, что его слабый голос не долетел до ее ушей. Женщина молчала и смотрела на Глеба своими огромными глазищами с какой-то странной надеждой, словно верила, что он прочитает ее мысли. Может, она немая? — тупо подумал Тихомиров-младший. Он сидел на кровати и был не в состоянии не то что встать, но даже двинуть рукой или ногой.

— Что вы здесь делаете? — наконец родил он непослушными губами еще один, совершенно глупый, вопрос.

Наверное, паненка все же услышала его, потому что ее глаза вдруг наполнились слезами. И только теперь Глеб наконец заметил, что она прозрачная! Он видел сквозь нее, что нарисовано на картине, висевшей на стене за ее спиной, во всех подробностях, но словно в тумане. Привидение! У них в доме появилось привидение! Ничего себе номер…

«Пойду в церковь… — подумал Глеб. — Приведу батюшку, пусть окропит тут все освященной водой. А может, я сплю?». Недолго думая, он ущипнул себя и тихо охнул; нет, все-таки привидение не во сне, а в натуре!

— Изыди… — сказал Глеб и отмахнулся от привидения рукой, будто разгоняя клубы сигаретного дыма; тело уже освободилось от столбняка и кровь по заледеневшим жилам начала убыстрять свой бег. — Брысь, Христа ради!

Привидение начало бледнеть, скукоживаться; на белом лице паненки появилось выражение огромного страдания. Когда женщина стала почти совсем прозрачной — и впрямь призрачной, она неожиданно очертила рукой круг в воздухе и исчезла с тихим хлопком: «Флоп-п!..».

Но Глебу от этого легче не стало. Он во все глаза уставился на изображение, появившееся в начертанном круге, словно это был экран телевизора. Там он увидел… отца и пана доктора! Они сидели в каком-то мрачном подземелье и что-то сосредоточенно жевали. По выражению отцовского лица Глеб понял, что «старики-разбойники» попали в какой-то очень неприятный переплет. Пока он приходил в себя от неожиданного видения, экран «телевизора» призрачной паненки погас.

Глеб на негнувшихся ногах подошел к выключателю и зажег верхний свет. Его трясло, как в лихорадке. Он схватил начатую бутылку с дорогим французским коньяком и тремя богатырскими глотками осушил ее до половины.

Отпустило. Он закурил, глубоко затянулся несколько раз и покачал головой — это же надо, такое привиделось… Женщина, конечно, сама прелесть, ему даже в эротических мужских снах такие не снились, но лучше бы она оказалась во плоти. М-да… Однако что за картину она показала? Глеб схватил телефон и позвонил отцу. И опять противный женский голос ответил на английском языке: «Абонент недоступен… гав, гав гав…». Что за чертовщина?!

Он встал и пошел на кухню, чтобы сварить кофе. Сна не было ни в одном глазу, поэтому терзать подушку не имело никакого смысла. Обычно Глеб, когда долго не мог уснуть, вымещал свое раздражение на ни в чем не повинной подушке: он и мял ее, и молотил кулаками, и едва зубами не грыз, чтобы придать ей удобную форму. И все равно ему казалось, что подушка над ним издевается, — то самовольно превращается в блин, то сбивается в комок и из-за неудобной позы у Глеба начинала болеть шея.

«Надо что-то делать… — размышлял он в большой тревоге, дымя сигаретой. — Если мне не изменяет интуиция, у бати большие проблемы. Скорее всего призрак — плод моего больного воображения. Батя мысленно послал сигнал опасности, и я его получил. Так уже бывало… Правда, призраки «кино» не показывали. Да и не было их в таких случаях вовсе. Только сны. Но что делать, что делать?! Где мне искать отца и пана доктора? Похоже, они рванули вместе. Но куда и зачем? Поди знай… Нужен ключ к загадке. Ключ! А может, призрачная дама он и есть? Это идея. Нужен спец по привидениям! Смотаюсь утром к Альфреду…».

Альфред Курочкин был известной в городе личностью. Он являлся и лозоходцем, и экстрасенсом, и специалистом по части фэн-шуй*. Ни один уважающий себя бизнесмен не строил дом или дачу, не посоветовавшись с Альфредом. Он подсказывал не только где копать котлован под фундамент, но даже в каком месте дома нужно сооружать туалет.

Однако главной его «специальностью», можно сказать хобби, были барабашки и привидения. Альфреда однажды даже пригласили прочитать цикл лекций о российских привидениях на кафедре паранормальных явлений Хертфордширского университета. После этого Курочкин совсем возгордился, его услуги вздорожали на порядок, а окружающие (даже близкие) непременно должны были обращаться к нему не просто по имени, а еще и по отчеству — Альфред Львович.

Только Глеб не призновал Альфреда. Он лишь посмеивался, когда Курочкин пытался корчить из себя мрачную демоническую личность, которой ведомы все тайны бытия. И не только земные, но и загробного мира. Дело в том, что они учились в одном классе. И двоечник Курочкин постоянно списывал у Глеба домашние задания. Хотя нужно признаться, Альфреда никто тупым не считал, просто его одолевала лень. А еще Курочкин был неимоверным скрягой и трясся над каждой копейкой.

Возможно, он и пошел бы учиться чему-нибудь полезному, но началась перестройка, на телеэкранах замелькали разные чревовещатели, экстрасенсы, доморощенные врачеватели и целители, и Альфред понял, ЧТО является его призванием и ГДЕ лежат большие деньги. И надо отдать ему должное — в своей весьма нестандартной, необычной «профессии» он и впрямь стал большим знатоком. Куда и лень делась…

* * *

Едва дождавшись, пока рассветет, Глеб созвонился с Альфредом и тот, после нудной проповеди о том, как сильно он занят, все же «милостиво» согласился принять школьного товарища. «Забронзовел… сукин сын! — зло думал Глеб, выезжая из гаража. — Будет строить из себя цацу, ей-ей, набью морду — как в детстве».

Альфред принял его в строгом английском костюме — ну вылитый лондонский денди. Он жил в огромной квартире, занимавшей весь третий этаж. «А что, неплохо продается опиум для народа… — с иронией подумал Глеб. — У людей крыша едет от всех этих перестроек, построения нового капиталистического общества и прочих либеральных выкрутасов, а такие жучки, как Альфред, карманы набивают на человеческих слабостях. Хотя, конечно, он еще и не худший представитель шустрого племени мошенников».

— Кофе, коньяк?.. — предложил Альфред и быстро-быстро потер белыми узкими ладошками, которые никогда не знали физического труда.

Курочкин явно косил под хрестоматийного профессора: очки в тонкой золотой оправе, аккуратная, но жиденькая бороденка клинышком, эффектно взлохмаченные пегие волосы и выражение большой значимости своей персоны на длинном и несколько постном лице; привычка к ханжеству появилась у Альфреда еще в школьном возрасте. Он был высок, аскетически худ и своими длинными ногами не ходил по земле, а измерял ее — как циркулем.

— Некогда… уж извини, — ответил Глеб.

— Что так?

— Мне нужна срочная консультация по твоей специальности.

Альфред снисходительно улыбнулся.

— Никак дачу решил построить? — высказал он предположение; при этом в его бледно-голубых глазах блеснул огонек зависти.

— Не было печали… Нам с отцом одного дома на двоих вполне хватает.

— Тогда что тебя привело ко мне?

— Привидение.

— Да ну?! — оживился Альфред. — Где, когда?..

— У меня дома, в спальне. Женщина.

Альфред рассмеялся, наполнил рюмки коньяком и пододвинул одну из них поближе к Глебу.

— Тогда тебе точно нужно выпить, — сказал он, продолжая скалиться. — Я вот тоже холостяк… с некоторых пор, и временами бывает так, как в одной песне поется: «Но иногда такое, мама, снится… Давай-ка, мать, дровишки поколю». Мне это знакомо. Длительное воздержание для здорового мужика губительно. Начинают появляться различные фобии. В том числе и привидения.

— Я не страдаю от отсутствия женской ласки! — отрезал Глеб. — Говорю тебе, видел призрак, как тебя сейчас. Во всех подробностях. Женщина была словно живая, только молчала. А потом растаяла в воздухе. Это случилось среди ночи.

— Допустим, ты и впрямь увидел призрак. Но что ты тогда хочешь от меня? Чтобы я избавил тебя от дальнейших посещений этой дамы? Так ведь не факт, что она появится еще раз. Похоже, это так называемое блуждающее привидение. Чья-то неприкаянная душа мается между двумя мирами — земным и загробным — без определенной локализации. То есть какая-то сила лишила ее даже последней радости — существовать в родных развалинах; или в той местности, где привидение прежде жило.

— Я хочу, чтобы ты классифицировал это привидение.

— Вот теперь до меня дошло. Хочешь узнать, откуда привидение появилось.

— Да, именно так. Неплохо бы определить, где оно обычно локализуется. Привидение не современное, примерно шестнадцатый-семнадцатый век. Судя по одежде, эта женщина полька. Я знаю, что у тебя имеется картотека на все привидения мира.

— Откуда? — удивился Альфред.

— Прессу иногда почитываю. Однажды мне попалось на глаза твое интервью.

— А-а… Тогда понятно. Что ж, пойдем в мой кабинет.

Они просидели за компьютером битый час. Глеб сильно удивился и озадачился — во всем мире насчитывалось огромное количество привидений — от людей до животных и монстров. Много было их и в Польше, и в России.

Оказалось, что Булгаков в своем романе «Мастер и Маргарита» не с кондачка определил место завязки книжной интриги на Патриарших прудах. Эта местность пользовалась нехорошей славой издревле. Будто бы в прудах водилось чудо-юдо, которое утаскивало детей и скот, а по дворам бродил огромный черный козел, и там, где он появлялся, случалась беда. Видели здесь задолго до Булгакова и огромного черного кота, проходившего сквозь стены. К Патриаршим прудам извозчики боялись ездить — лошади здесь храпели и норовили повернуть обратно.

Наконец им улыбнулась удача. Увидев на экране монитора очередное женское лицо, Глеб сначала протер глаза — не может быть! не верю! — а затем вскричал:

— Останови прокрутку! Вернись назад… Вот она!

Сомнений не оставалось — живописный портрет польской паненки оказался точной копией привидения. Только одежда на ней была другая и красота живая, человеческая, а не холодная, демоническая, как у привидения.

— Не ошибся? — спросил Альфред.

— Нет! — уверенно ответил Глеб. — Кто эта дама?

— Да-а, брат, мне бы ночью побыть на твоем месте… Завидую. Лицезреть такое шикарное привидение! Везет же людям… Кто эта дама? Долго объяснять. Сам ознакомься с комментариями.

Глеб занял его место и начал читать:

«Призрак Черной Панны. Барбара Радзивилл, родилась в 1520 году. Была блестяще образована и необыкновенно красива. Имела необычно высокий для женщин того времени рост (163 см), у нее были густые золотистые волосы и восхитительно белая кожа. В 17 лет ее выдали замуж за графа Станислава Гаштольда, но спустя два года он умер, не оставив наследников. Барбара получила прозвище «Черная Панна» за свой неизменный траурный наряд — кроме мужа один за другим на протяжении трех лет умерли ее свекор, свекровь и отец.

По окончании траура Барбара переехала в Вильню, столицу Литовского княжества, и стала украшением великосветского общества. На одном из балов взгляд короля Великого княжества Литовского Сигизмунда II Августа остановился на Барбаре Радзивилл; современники назвали этот роман «любовью века». Венценосный влюбленный повелел прорыть тайный ход из своего вильнюсского дворца к резиденции Радзивиллов, чтобы каждую ночь тайно навещать свою возлюбленную. Но однажды братья Барбары, князья Радзивиллы, внезапно явились на одно из таких свиданий вооруженные саблями и… ксендзом. И под покровом ночи был освящен тайный брак короля и его дамы сердца.

О тайном браке сына королю Cигизмунду I Старому и королеве Боне Сфорца сообщил двоюродный брат Барбары, Николай Черный. Он получил в Вене от императора Карла V княжеский титул для своего рода, и теперь княжна Барбара Радзивилл не уступала в знатности королевской бабке, Софье Холщанской, на которой когда-то женился дед Сигизмунда, король Ягайло. Однако разгневанный старый правитель разослал письма к панам, запрещая признавать брак, «позорящий Корону». Но пока депеши дошли до адресатов, Сигизмунд I умер.

Став полноправным правителем двух государств, первое, что сделал Сигизмунд II Август, — представил двору Барбару как свою жену. Магнаты Польши возроптали. На сейме вся палата депутатов на коленях умоляла короля развестись с женой. На что Сигизмунд ответил: «То, что свершилось, переменить нельзя. Я дал слово быть верным супруге и не нарушу его, пока Господь Бог будет оберегать меня на этом свете. Слово чести для меня дороже, чем все государства мира».

1 декабря 1550 года состоялась коронация Барбары. Король торжественно объявил: «Барбара — моя жена. Знайте, что никакая сила на свете этот союз разорвать не в силах». А вот ответная речь молодой королевы поразила всех: «К другой короне меня Небесный Король зовет. Просите, чтобы этот земной скипетр он на пальму небесную заменил, а милого моего мужа после смерти моей в отчаянии и горе приласкал». Вскоре откроется пророческий смысл этих слов — Барбаре в статусе королевы судьба отвела всего пять месяцев жизни; она сошла с престола на смертное ложе.

Уже через два месяца после коронации первую красавицу королевства нельзя было узнать. Вскоре королевская стража схватила шляхтянку из окружения королевы-матери, которую обвинили в колдовстве. Пытками добились от нее признания в том, что она должна была с помощью злых чар свести Барбару со свету. Колдунью приговорили к повешению, а молодая королева вскоре слегла. Молва винила во всем венценосную свекровь, владевшую привычными для итальянской знати секретами ядов. Известно даже имя аптекаря, Людвига Монти, приготовившего снадобье, которым под видом лекарства медленно сводили в могилу Барбару.

После скандала с колдуньей Бона Сфорца удалилась на родину, в Милан, перед этим забрав государственную казну, а Барбара 8 мая 1551 года умерла. Ей шел всего тридцать первый год.

Сигизмунд две недели провел у гроба в слезах и молитвах, не позволяя провести похороны. По традиции тело Барбары должны были поместить в усыпальницу польских королей в краковском Вавеле, но Сигизмунд приказал похоронить ее в Вильне: «Не приняли, не полюбили ее здесь при жизни — не оставлю тут и мертвой».

Сигизмунд продолжал любить Барбару всю оставшуюся жизнь. И был готов на все, чтобы еще хоть раз увидеть любимую. Однажды ко двору вызвали знаменитого алхимика и колдуна Твардовского. Он обещал устроить встречу короля с умершей при помощи зеркал. На одном из них выгравировали Барбару в полный рост в белом одеянии. Алхимик поставил королю условие — к призраку нельзя прикасаться ни в коем случае.

Спиритический сеанс провели в Несвижском замке, резиденции Николая Радзивилла Черного. В полночь в полутемном зале неожиданно раздался мелодичный звон, и из зеркала вышла Барбара в подвенечном наряде.

«Басенька!» — вскричал король и, забыв о предупреждении, бросился к ней. Грохнул взрыв, по залу пошел трупный запах, и призрак, почернев, со стонами растворился в воздухе. И с тех пор душа Барбары обречена вечно скитаться по Земле неприкаянной.

Уже более 400 лет призрак Черной Панны появляется в Несвижском замке ровно в полночь, со стоном и плачем обходит залы и башню, а в четверть пятого исчезает в подземных ходах. Людей она не трогает, но если покажется кому-то на глаза — жди беды».

— Доволен? — спросил Альфред, когда Глеб отодвинулся от компьютера.

— Более чем… — рассеянно ответил Тихомиров-младший.

— Здесь еще не все сказано…

— Ты о чем?

— Во-первых, касательно этого колдуна и алхимика Твардовского. Я раскопал, что это не выдуманный персонаж, а реальное историческое лицо. В свое время Адам Мицкевич писал, что, по легенде, Твардовский продал душу дьяволу с условием, что тот заберет ее, если он умрет в Риме. Поэтому алхимик избегал поездок в Рим. И что ты думаешь? Смерть настигла Твардовского в корчме под вывеской «Roma».

— А что во-вторых?

— По преданию, своим появлением призрак Барбары предупреждает о грядущих бедах. Последний раз ее видели в Несвиже как раз накануне сильного пожара 2002 года, когда сгорела большая часть дворца. Я вычитал, что с середины восемнадцатого века Черная Панна стала блюстительницей нравов. Она начала следить за поведением молодых красивых девушек и женщин. Если те позволяли себе прийти на бал в очень откровенных нарядах, Черная Панна появлялась перед ними в темных переулках и коридорах и пугала их до полусмерти. Но у нее есть, если так можно выразиться, две ипостаси. Обычно она появляется в черном одеянии в знак траура по своей загубленной жизни и любви. Но бывают исключения. Очень неприятные исключения. Некоторые видели ее в красивом наряде, достойном королевы. И все эти господа плохо кончили. Первый из них, кому показалась Барбара в бальном платье, попал на дыбу. Это исторический факт.

Глеб подумал: «Все сходится. Старые искатели приключений на свое заднее место поперлись в Несвиж откапывать мифическое Копье Милосердия. И, похоже, торчат в подземелье Несвижского замка, где их и завалило. Потому-то призрак пани Барбары и явился ко мне в спальню с немым призывом: «Забери этих старых богохульников, которые нарушают мой покой! Иначе будет им худо». А что касается перемен в ее одежде, то это уже точно домыслы. Все, пора сваливать! Я узнал все, что мне нужно».

— Спасибо, дружище! — Глеб с жаром пожал руку Курочкину. — Я твой должник. Ежели тебе понадобится эксперт по части антиквариата — милости прошу. Все, бывай, извини, спешу…

И с этими словами, не дав Альфреду даже рта открыть, он выскочил за дверь. Тихомиров-младший точно знал, о чем на прощанье поведет речь его школьный приятель-сквалыга — об оплате его услуги. Глебу было известно, что Курочкин и с женой расстался только потому, что считал ее нахлебницей и требовал, чтобы она каждодневно отчитывалась за каждую потраченную копейку. Однако платить Альфреду за «консультацию» он и не собирался — из принципа.

«Ты, Цыпа, должен мне как минимум десять «косых» американскими тугриками за то, что списывал у меня домашние задания, — посмеиваясь, думал Глеб. — А уж сколько раз я спасал твою хитрую физиономию от кулаков дворовых пацанов, это не поддается учету. Так что мы с тобой, кореш, квиты. Пардон! — спохватился Глеб; вдруг еще придется консультироваться у Курочкина насчет какой-нибудь нечисти. — Почти квиты».

Цыпой прозвали Альфреда в школе; почти до десятого класса он носил старый кургузый пиджачок и короткие — по щиколотки — брюки, напоминая своим видом длинношеего общипанного цыпленка.

По дороге домой Глеба начали одолевать сомнения. «А что, если мое видение — бред сивой кобылы? Батя с паном доктором разговаривали насчет Несвижского замка, вот мне и привиделась Черная Панна. Конечно, доселе мне не приходилось встречать ее портреты (что, кстати, странно; исторический персонаж ведь незаурядный), но человеческая психика и не такие сюрпризы преподносит. Может быть, может быть… Нет, все-таки надо еще поискать в отцовском кабинете! Возможно, я не заметил его записку. Ну не мог он, не мог уехать к черту на кулички, не поставив меня в известность!»

Откуда выскочил бомж, Глеб так и не понял. Он вдавил педаль тормоза до отказа, однако было поздно. Удар оказался несильным, но все равно бомжа бросило на капот, откуда он благополучно сполз на асфальт. Ошеломленный Глеб вылез из машины, подбежал к бомжу и присел, чтобы разобраться, насколько сильно тому досталось и вообще жив ли он. Крови Глеб не заметил, это уже легче, но все равно бомж не подавал признаков жизни, лежал в полной отключке.

Глеб не без душевного трепета приложил два пальца к грязной шее бомжа, чтобы послушать пульс, и тут пострадавший открыл глаза, гнусно осклабился, показав желтые кривые зубы, и сказал абсолютно нормальным голосом, в котором прозвучали издевательские нотки:

— Привет, фраерок!

Тихомирова-младшего словно шибануло током. Он мигом сообразил, что это подстава. Глеб резко отшатнулся назад, хотел вскочить на ноги, но тут сильный удар по голове швырнул его на землю и погрузил в небытие.

Глава 7. Шаул Валь

Родственники удалились в кабинет хозяина Несвижского замка. Архиепископ Краковский и Виленский был троюродным братом Сиротки. Отец князя, Николай Радзивилл Черный, и отец его высокопреосвященства, Николай Радзивилл Рыжий, были очень дружны. В свое время влияние Николая Радзивилла Черного на государственную жизнь Речи Посполитой представляли собой вершину политического могущества всего рода Радзивиллов. Дипломатические переговоры с Карлом V и Фердинандом I, когда отец Сиротки добился подтверждения княжеского титула для себя и своего кузена, привели к самой грандиозной из всех дипломатических побед Литвы — роспуску Ливонского ордена и объединению с Ливонией.

Политический союз между Николаем Радзивиллом Черным и его двоюродным братом, Николаем Радзивиллом Рыжим, продержался до конца их жизни. Радзивиллы призывали к укреплению независимости Великого княжества Литовского от Польши. И в то же время изрядно ополячившийся Николай Радзивилл Рыжий являлся примером для подражания всей литовской аристократии. Глядя на него, она перенимала польские манеры, моду, привычки и польский язык. Кроме того, после смерти Николая Радзивилла Рыжего все его девять детей перешли из кальвинизма в католицизм.

— Не желаете ли, ваше высокопреосвященство, отдохнуть с дороги? — с повышенным пиететом обратился к троюродному брату Николай Радзивилл. — Покои уже готовят.

— Крыштоф, перестань паясничать! — несколько раздраженно ответил архиепископ. — Мы с тобой наедине.

В детстве и юности он обладал добрым и мягким нравом. Однако, пройдя инициацию и став членом ордена иезуитов, Юрий Радзивилл преобразился. Архиепископ Краковский и Виленский стал преследовать инакомыслящих со страстью основателя ордена Игнатия Лойолы. Он позакрывал типографии кальвинистов, публично сжигал неодобряемые иезуитами книги, запустил механизм физических расправ с отступниками. Настолько было известно князю, Юрия прочили в кардиналы Речи Посполитой.

— Все, все, уже перестал, — улыбнулся Николай Радзивилл. — Тогда выпей с устатку доброго вина. Надеюсь, правила твоего ордена не препятствуют ублажению желудка.

— Искушение предполагает покаяние, Крыштоф, — ответил архиепископ. — Отмолю и этот грех… — Он жадно припал к кубку с вином.

Архиепископ был моложе хозяина Несвижа на семь лет (Юрий Радзивилл родился в 1556 году). Так случилось, что Юрию какое-то время пришлось пожить в семье князя, и тот верховодил над ним — по старшинству. Почти ничего не изменилось и после того, как Юрий Радзивилл стал высокопреосвященством. Разве что их отношения стали более сдержанными, без мальчишеских выходок. В отличие от остальных, Юрий всегда звал троюродного брата вторым именем — Крыштоф.

— Мне докладывали, что ты задумал построить костел Божьего Тела и для этого пригласил итальянского зодчего Бернардони… — архиепископ отставил кубок и с облегчением откинулся на высокую спинку кресла.

— Именно так, брат.

— Благое дело. Тебе это зачтется, Господь все видит. Но я думаю, что этого недостаточно…

— Объясни свою мысль.

— Слишком много схизматов осталось в Несвиже и даже в самом Новогрудке*. Нужно обращать их в истинную веру.

— Брат, я не проповедник, я воин. Богу — богово, а кесарю — кесарево. Мое оружие — сабля, а твое — слово. Это у тебя под рукой целое воинство Христово, отменно владеющее искусством риторики.

— Я ни в коей мере не перекладываю свои обязанности на плечи других. Но в воеводстве у ордена нет подходящей базы. Не мне, Крыштоф, тебе говорить, что помощь Святого престола для Радзивиллов будет не лишней.

— Юрий, скажи прямо — что ты хочешь? Мы с тобой можем говорить вполне откровенно.

— Нужно открыть в Несвиже коллегию иезуитов, а при ней школу. Зерно истинной веры лучше и быстрее произрастает в молодых душах.

— Школяры и их наставники не могут питаться одним Божьим духом. А Святой престол, насколько мне известно, в особой щедрости не замечен.

Архиепископ опустил глаза и со смиренностью, больше похожей на ханжество, ответил:

— И Папа, и мои братья во Христе копят богатства несколько иного рода, нежели земные правители, вельможи, шляхта и купцы. Блеск золота не затмевает нам сияние небесного чертога. Мы живем и трудимся только во славу Господа нашего. Блаженны познавшие и ощутившие его благодать.

— Значит, все расходы по школе предстоит оплачивать мне из своего кармана… — Николай Радзивилл сокрушенно покачал головой. — И это притом, что Ливонская война изрядно опорожнила мои закрома.

Юрий Радзивилл оглянулся по сторонам, словно чего-то опасаясь, и тихо спросил:

— Нас не могут подслушать?

— Кто? — удивился князь. — В моем доме нет шпионов. Да и зачем?

— То, что я сейчас тебе расскажу, не должен знать никто, кроме тебя. Подчеркиваю: НИКТО.

Архиепископ по-прежнему говорил тихо. Николай Радзивилл, все еще в изумлении, последовал его примеру и понизил свой командный голос, способный перекрикивать шум и гвалт на поле брани.

— Брат, ты говоришь загадками… — Князь насторожился. — Если это тайны ордена, то оставь их при себе. Мне вполне достаточно державных секретов. Лишние знания обременяют человека, лишают его покоя и сна. А я до сих пор не оправился от ранения.

— Тайна касается и папского престола, и клана Радзивиллов, — ответил архиепископ. — Я взял большой грех на душу, не сообщив по инстанциям сведения, полученные мной от наших людей из Московии. Конечно же, я должен это сделать и сделаю… но не раньше, чем состоится наш разговор.

— Что ж, говори, я слушаю.

Николай Радзивилл был сильно заинтригован. Архиепископ впервые поставил интересы Радзивиллов выше интересов ордена. Это уже не только удивительно, но и очень серьезно.

— Тебе, надеюсь, известна история с Копьем Судьбы святого Лонгина-сотника?

— Более чем.

— Наш человек в Московии узнал, что царь Иоанн Васильевич отправляет в Святую землю посольство якобы для раздачи милостыни об упокоении невинно убиенных душ…

— Почему «якобы» в 1558 году Великий князь Московский посылал в Царьград, Иерусалим, Египет и на Афон посольство на празднование Светлого праздника Пасхи и для передачи местным монастырям царской милостыни.

— Да, это так. И тем не менее задача посольства на этот раз будет заключаться не только в раздаче царских даров. Оно должно привезти в Московию… Копье Лонгина!

Николай Радзивилл разочарованно перевел дух. Всего-то! Достаточно образованный для своего времени, сказкам о знаменитом Копье при всей своей религиозности он не верил. Естественно, не тому, что римский легионер прекратил страдания Спасителя, поразив его копьем в сердце, — так произошло на самом деле, в этом князь не сомневался, а тем приключениям Копья, которые произошли с ним после казни на Голгофе.

— А как насчет Копья Лонгина, которое хранится в Париже? — с иронией спросил князь. — Или как быть с венским Копьем Оттона I Великого, императора Священной Римской империи? В свое время каждое из них признавалось церковью как подлинное Копье Лонгина.

— Святой престол тоже может ошибаться… — лицо архиепископа снова приобрело ханжеское выражение.

— Вот поэтому я не исключаю, что агент ордена в Москве заблуждается. Собственно, как и царь Иоанн Васильевич. Думаю, что какой-то ловкач хочет нагреть руки на вере Великого князя Московского в невероятные возможности Святого Копья. Но нам-то что до этого дела?

— Если Копье подлинное и мы опередим московитов, то тогда имя и слава защитников истинной веры Радзивиллов будет греметь в веках, а значит, и слава Святого престола воссияет во всем своем блеске! — торжественно провозгласил архиепископ.

При этом, забывшись, он повысил голос, и гулкое эхо загуляло под высоким потолком княжеского кабинета.

— Я так понимаю, ты хочешь… — Николай Радзивилл вдруг неизвестно отчего заволновался.

Какая-то мысль, еще не до конца оформившаяся, начала блуждать в голове словно человек в потемках, который натыкается на острые углы и набивает шишки. Мысль была очень важной, это князь сразу сообразил, но что она собой представляла, Радзивилл понятия не имел. Мысль просто топталась в голове, как слон в посудной лавке, не давая сосредоточиться на разговоре с троюродным братом.

— Именно! — ответил архиепископ. — Крыштоф, ты должен поехать в Святую землю и перехватить Копье у московитов. И сделать это нужно любой ценой! Людей надежных у тебя достаточно, с финансами проблем, я думаю, тоже не будет, так что лучшей кандидатуры просто не сыскать.

— А если все-таки это какая-то подстава, блеф? Уж не знаю чей блеф; возможно, даже самого царя московитов. Он очень хитер и коварен. И ума ему не занимать. Правда, непонятно, зачем ему вводить нас в заблуждение…

Юрий Радзивилл криво улыбнулся. Его круглое безбородое лицо с едва наметившимися темными усиками было бледным. Сиротка знал, что Юрий всегда сильно бледнеет, когда волнуется.

— Открою тебе еще одну тайну ордена, — сказал он доверительно. — Мы не оставляем без внимания Святые земли, хотя там уже давно правят бал османы*. Наши люди есть везде. Перед тем как я получил весть из Москвы, мой агент в Истанбуле* прислал ко мне гонца. Он сообщил, что познакомился с одним иудеем-торговцем, и тот якобы поведал ему под большим секретом, что знает, где находится Копье Лонгина-сотника. Однако точное место не указал. Наверное, надеется на хороший гешефт как посредник в сделке. А возможно, он просто набивает себе цену, чтобы задурить собеседнику голову (наш агент — хорошо известный в Истанбуле купец) и смухлевать в выгодной торговой сделке. Агент не очень верит ему. Кроме того, он не может дать полную гарантию, что копье (точнее, наконечник копья) подлинное. Это естественно. Чтобы узнать товар, нужно его увидеть. Одних слов какого-то нехристя-иудея мало. Нужны очень веские доказательства.

— Какие именно?

— Сталь копья не ржавеет. Это древний булат, секрет производства которого не знают даже персы, славящиеся своими саблями из стали «дамаск».

Сталь! Вот оно, ключевое слово! Мысль вдруг обрела ясные очертания и засверкала в темноте черепной коробки как самая яркая звезда. Радзивилл вспомнил слова вейделота: «Ты должен идти к своему Богу и просить у него выздоровления. Рану, нанесенную сталью, излечит только сталь. Святая сталь. Так сказал Перкун».

Святая сталь… Какая сталь может быть святее Копья Лонгина-сотника? Решено — он едет в Святую землю! Он давно думал совершить паломничество в Палестину, да все никак не получалось из-за военных действий. А теперь война с московитами закончилась, и он свободен. Князь уже почти уверовал, что Копье, о котором говорит Юрий, — то самое, Святое.

— Я согласен! — ответил Николай Радзивилл. — Я поеду в Святую землю. Но мне нужна неделя-другая на сборы. Путь неблизкий, нужно все учесть. И еще одно: если возвращусь живым-здоровым, коллегиум и школа будут на моем содержании, пока не умру. Мало того, я подарю школе земли и села для прокорма.

Архиепископ облегченно вздохнул. Он знал, что брат при всей своей внешней простоте и приветливости очень упрям и настойчив. Теперь он был уверен, что Копье, если оно и впрямь существует, окажется в руках Крыштофа. И самое главное: поскольку Николай Радзивилл всегда держит слово, коллегиуму и школе быть. Это большая заслуга архиепископа перед папским престолом.

— Наши люди окажут тебе всемерную поддержку, брат, — сказал Юрий Радзивилл. — Но для начала… — Он бросил взгляд на дверь и попросил: — Позови кого-нибудь из своих слуг.

Князь взял со стола колокольчик и позвонил. Спустя короткое время в кабинет вошел Ян Кмитич.

— Пусть приведут сюда того человека, который сидит в моем возке, — молвил архиепископ. — Только нужно сделать так, чтобы его меньше видели.

Кмитич бросил вопросительный взгляд на своего господина; князь едва заметно кивнул.

— Будет исполнено, ваше высокопреосвященство… — Ян Кмитич поклонился и вышел.

— Кто этот человек? — спросил Николай Радзивилл.

— Он поедет с тобой в Палестину.

— Это агент ордена? — нахмурившись, спросил Николай Радзивилл.

Ему совершенно не хотелось, чтобы в обозе во время путешествия оказался соглядатай иезуитов.

— Не совсем так, — ответил Юрий Радзивилл. — Сей холоп — московит, гонец, который привез известие о Копье.

— Зачем он мне? — резко спросил князь. — У меня своих слуг вполне достаточно.

— Он весьма колоритная личность. Я почти уверен, что тебе придется в той или иной мере пересекаться с посольством московитов, и этот человек может быть очень полезным в такие моменты.

— Этот московит — схизмат?

— Я убедил его принять истинную веру, — с напускной кротостью ответил Юрий Радзивилл. — Прежде московита звали Ванька Грязь. Но теперь он Иван Грязной… — Тут архиепископ смущенно прокашлялся и продолжил: — Негоже новообращенному носить столь неблагозвучное прозвище.

Князь промолчал, но остался при своем мнении. В особенности, когда увидел лисью физиономию рыжего московита. Ваньку одели как церковного служку — для маскировки. Но должного благочестия на его веснушчатом лице нельзя было заметить даже при сильно развитом воображении. Почтительная поза московита, когда он склонился перед Радзивиллом, могла ввести в заблуждение кого угодно, но только не князя, повидавшего на своем веку немало чужеземных наемников, в основной своей массе представлявших собой отбросы общества.

«А взять его с собой придется… — Князь мысленно выругался. — Холера ясная!.. Никуда не денешься. Мой братец в своей стихии — никому не верит. Ему нужны глаза иезуитов везде. Но уж лучше этот московит, чем какой-нибудь другой, тайный, соглядатай. За этим мои люди уж как-нибудь присмотрят…».

— Янек, — обратился князь к Яну Кмитичу на латинском языке, — пусть эконом определит этого хлопа в людскую. И надо, чтобы он переоделся. Найдите ему что-нибудь попроще. Негоже смущать слуг церковным одеянием московита, которое не соответствует ни его положению, ни его внутренней сущности. А главное, пусть за ним хорошо приглядывают.

— Слушаюсь и повинуюсь, ваша мосць! Будет исполнено.

— Поди прочь, — приказал Николай Радзивилл московиту.

Ванька низко поклонился и в таком согбенном состоянии пятился, не поворачиваясь, до самой двери. Но тех, кто знал его, эта поза не могла ввести в заблуждение. Он не понимал латыни, но уловил нотки презрения, которые прозвучали в голосе князя. И сразу же отнес их на свой счет. Это его почему-то глубоко задело, хотя прежде Ванька Грязь не отличался большой щепетильностью.

Когда дверь за ним закрылась, на лице Ваньки появилось злобное выражение. «Ужо погоди… ясновельможный пан, — думал он, шагая вслед за Яном Кмитичем по темным переходам старого замка. — Не плюй в криницу, из нее воды придется напиться. Мы еще себя покажем…».

Ванька нащупал спрятанный под одеждой нож, с которым он никогда не расставался, и его веснушчатая физиономия расплылась в довольной ухмылке. Ах, как все удачно сладилось! Быть в услужении у богатого и знатного князя Радзивилла — чего лучше желать несостоявшемуся офене*, которого судьба опустила до старьевщика Вшивого ряда!

— А теперь не грех и отдохнуть, брат, — сказал Юрий Радзивилл, мигом сбросив с себя некоторую напыщенность, присущую его высокому сану. — Но прежде неплохо бы перекусить…

В это время с пиршественной залы раздался бычий рев луженых глоток пьяных шляхтичей. Некоторое смущение, связанное с приездом архиепископа, прошло, и свита пана Богуша Тризны снова начала развлекаться так, как диктовал застольный ритуал литовского панства…

* * *

Юрий Радзивилл отбыл по своим делам на следующий день. Будущий кардинал Речи Посполитой должен каждодневно и неустанно трудиться на благо Святого престола. На этот раз ему предстояло присутствовать на заседании трибунала ордена в Новогрудке, где должны были судить, а затем сжечь на костре очередного колдуна-язычника, который наводил порчу на скотину честных христиан.

Вслед за ним со двора князя съехали и шляхтичи, которые уже приготовились гулять минимум неделю. Владетель Несвижа намекнул своему боевому товарищу, что у него появилось срочное дело, не терпящее отлагательств, и Богуш Тризна понял его с полуслова. Конечно же, архиепископы заявляются в гости не для того, чтобы налиться по самое горло медусом, набить живот до отвала, а затем устроить пьяный дебош. Похоже, пана Миколая ждет какая-то важная служба во славу Господа и Пресвятой Девы Марии, решил про себя пан Богуш. Но никому из шляхтичей это предположение не высказал — старый воин, охочий до пустопорожней болтовни, когда нужно, умел держать язык на привязи.

Едва улеглась пыль за конями свиты пана Богуша, князь начал спешно собираться. Спустя какое-то время из ворот замка выехала кавалькада всадников во главе с Николаем Радзивиллом. Он взял с собой Яна Кмитича и полсотни хорошо вооруженных надворных стражников, закованных в броню. Времена все еще смутные, до сих пор ощущаются последствия десятилетней Ливонской войны, родившей большое количество разбойничьих шаек.

Многочисленностью они не отличались, в каждой ватаге насчитывалось не более двадцати-тридцати человек, но путешественникам и купцам от этого легче не становилось. Разбойники налетали неожиданно, сваливались, как снег на голову, и резали всех беспощадно, чтобы не оставлять живых свидетелей. Кого только ни было в этих ватагах! И остатки татарских чамбулов*, воевавших на стороне Стефана Батория, и западноевропейские наемники — те, кому не подфартило при разделе воинской добычи, и те, что пропили-прогуляли свое содержание, и запорожские казаки-сорвиголовы, оставившие товарищество ради приключений и легкой добычи, и московиты, которым царь Иоанн Васильевич залил столько сала за шкуру, что они ударились в бега и взялись за ножи ради прокорма…

Единственным фактором, который мог удержать их от нападения на путешественников или купеческий обоз, являлась наемная охрана, состоявшая из опытных, закаленных в битвах солдат, притом в достаточном количестве.

Князь держал путь в Берестье*. Прежде чем отправиться в Палестину, он решил заручиться помощью берестейского купца-иудея Шаула Валя, который поддерживал торговые связи с Царьградом и Святой землей.

Шаул Валь был сыном падуанского раввина Самуила, Иуды. Отправившись в свое время из Падуи на учебу в Великое княжество Литовское, Шаул так и остался в Берестье. Николай Радзивилл поддерживал с ним теплые, почти дружеские, отношения. Возможно, потому, что купцу покровительствовал сам Стефан Баторий. За то, что Шаул Валь финансировал войну против Московии, король предоставил ему в 1578 году привилегию на добычу и продажу соли на территории всего Великого княжества Литовского.

* * *

Дорога к Берестью прошла без особых приключений. Время от времени дозорные отряда замечали в отдалении небольшие группы вооруженных людей, но при виде сверкавших лат надворной стражи они быстро исчезали, растворяясь в лесах. А однажды татарский чамбул даже сымитировал атаку, но, не доезжая до ощетинившихся копьями всадников, отвернул в сторону и с криками «Алла-гу-у!» умчался в степь. Татары даже не рискнули пустить в ход свое излюбленное оружие — луки, предваряя нападением градом стрел. Видимо, они заметили, что кроме копий и сабель стражники вооружены еще и мушкетами*, которые выдали свое присутствие дымком от горящих фитилей.

Берестье состояло из трех частей: замка, «места» — основной городской территории, расположенной на острове, образованном Западным Бугом и рукавами реки Мухавец, и Замухавечья — поселения, расположенного на правом берегу Мухавца.

Замок являлся сердцем города и выполнял функцию великокняжеской резиденции. Он представлял собой мощное фортификационное сооружение, основу которого составляли огромные двухъярусные стены; внутри стен находились жилые и служебные помещения, предназначенные для укрытия населения и запасов продовольствия на случай войны. Стены укреплены пятью башнями. Внутри замка располагались жилые помещения, арсенал, кладовые, королевские конюшни.

В мирное время гарнизон Берестейской крепости состоял всего из двенадцати сторожей и такого же числа наблюдателей. Защита замка и города возлагалась на жителей воеводства, но в случае необходимости сюда присылался воинский отряд. В цейхгаузе замка хранились металлические доспехи для сотни воинов, пять мортир и восемнадцать пушек, сотня гаковниц*, протазаны и копья, арбалеты, пушечные ядра и формы для их отливки. Хорошо оборудованный для длительной осады замок имел даже редкие для того времени приспособления — специальные насосы для скрытой подачи воды по деревянным трубам, «рурам».

В городе насчитывалось около десяти тысяч жителей. В центральной (замковой) части Берестья располагались здания магистрата и суда, рыночная площадь, дома зажиточных горожан, церкви и монастыри, улицы мостились в основном деревом. Некоторые дома связывались с башнями крытыми переходами.

Николай Радзивилл Сиротка с большим волнением всматривался в знакомые очертания башен замка. На одной из них, обращенной к торговой площади, находились большие часы с боем. Когда юный князь приезжал в Берестье к отцу, Николаю Радзивиллу Черному, он очень любил слушать мелодичный перезвон часовых колокольцев. Однажды он так заслушался, что его едва не переехал своим возком нынешний староста Берестья, а тогда маршалок королевский, дворный Остафий Волович. К нему Николай Радзивилл и завернул в первую очередь.

Управлять Берестьем пана Остафия назначили после смерти отца Сиротки. А в 1579 году Волович стал канцлером Литвы и каштеляном виленским. Кроме того, пан Остафий был еще и старостой кобринским, речицким и огиньским. В свое время упертый старик вместе с Яном Геронимом Ходкевичем противился избранию великим князем Литвы и королем Речи Посполитой Стефана Батория, предпочитая Эрнста Габсбурга, но после избрания Батория тут же переметнулся на его сторону и попал в фавор.

— Ах ты боже мой, Пресвятая Дева Мария, кого я вижу! — Волович обнял князя и расцеловал. — Сам пан Миколай Радзивилл Сиротка решил навестить старика!

— Не очень-то ты похож на старика, пан Остафий, — смеясь, отвечал Радзивилл. — Тебе добрую рогатину в руки, любого медведя заломаешь.

— Твои бы слова, пан Миколай да до Бога… — тут Волович изобразил страдание и закряхтел, держась за поясницу. — Старые раны донимают, о-хо-хо…

При осаде и взятии Полоцка он командовал хоругвью, а в 1580 году отряд под его командованием овладел Усвятами, где Остафий Волович и получил ранение. Оно оказалось легким, но хитрый старик всегда выставлял его напоказ, чтобы получить порцию соболезнований. Этим самим он сразу осаживал самых ретивых просителей, которые одолевали его почти каждый день. Похоже, староста Берестья решил, что Николай Радзивилл приехал к нему с каким-нибудь злокозненным материальным вопросом.

Отношения Николая Радзивилла и старосты Берестья нельзя было назвать безоблачными. В 1567 году Остафий Волович обратился к Сиротке с просьбой выдать ему некие государственные документы, хранившиеся в обширном архиве Радзивиллов. Несмотря на то, что эта просьба исходила от фактически третьего по значению (после великого князя и канцлера) в иерархии власти государственного лица (тогда Волович был подканцлером), Николай Радзивилл отказал ему в этой просьбе. Пришлось в это дело вмешаться самому великому князю и королю Сигизмунду Августу.

Но годы сделали свое, и Остафий Волович искренне радовался встрече с Николаем Радзивиллом. По крайней мере, Сиротке так казалось. За ужином они вспоминали бывшего берестейского старосту, отца Николая Радзивилла, который построил церкви Архангела Гавриила и Святого Николая и основал в городе первую в Литве типографию.

— Наша типография лучше, чем у Мамоничей в Вильне, — хвалился раскрасневшийся от вина пан Остафий. — А какие мыслители собрались в Берестье! Михайло Рымша, Якуб из Калиновки, Василий Тяпинский, Симон Будный… А все твой отец, пан Миколай. Это он им покровительствовал. Вот уж у кого была светлая голова…

Николай Радзивилл лишь улыбался и поддакивал, слушая цветастую речь канцлера. Трокский каштелян Волович стал канцлером после того, как Николай Радзивилл Рыжий отказался от этой должности из-за своего несогласия по поводу разрешения иезуитам открыть свою академию в Вильне. Остафий Волович был умным человеком, он получил отличное образование в европейских университетах, и тем не менее его простота в общении подкупала.

Конечно же, пана Остафия никак нельзя назвать простаком. Это был мудрый дипломат и жесткий правитель. Должность канцлера в Великом княжестве Литовском считалась одной из главных. Канцлер подтверждал указы самого монарха. Даже при наличии подписи и личной печати монарха без приложения печати канцлера ни один документ не мог быть признан подлинным. Когда в 1579 году канцлер Николай Радзивилл Рыжий отказал великому князю и королю Стефану Баторию, не согласившись поставить печать на привилегии о создании Виленской иезуитской академии, королю пришлось просить подканцлера Остафия Воловича приложить свою печать.

— А что за надобность привела тебя, пан Миколай, в Берестье? — хитро прищурившись, задал пан Остафий вопрос, который давно вертелся у него на кончике языка. — Я даже в мыслях не смею надеяться, что ты приехал сюда только с одной целью — навестить старика…

Николай Радзивилл несколько принужденно улыбнулся. Ему очень не хотелось рассказывать берестейскому старосте ни о своем намерении посетить Святые места, ни о Копье Лонгина-сотника, но от Остафия Воловича трудно что-либо скрыть, поэтому князь решил ограничиться полуправдой, которая всегда звучит гораздо лучше, чем откровенная ложь, и часто бывает более правдоподобной, чем сама правда.

— Заболел я, пан Остафий… — Тут уж пришла очередь изобразить страдания и Николаю Радзивиллу. — Рана, что я получил под Полоцком, до сих пор не зажила. Ничего не помогает. Вот и решил помолиться у Гроба Господня, попросить у него исцеления от своего недуга. Хочу совершить паломничество в Палестину.

— Вон оно что… — Волович нахмурился. — Соболезную…

— Однако, — тем временем продолжал князь, небесталанно демонстрируя абсолютную искренность, — встреча с тобой, пан Остафий, для меня как бальзам на душу. Не перевелись еще в нашей земле рыцари, и ты — лучший из них. Для меня общение с тобой — великая честь.

— Умеешь ты, пан Миколай, польстить старику, умеешь… Дай я тебя обниму… — Расчувствовавшийся берестейский староста облапил князя своими ручищами, прижал к своей совсем не стариковской груди и облобызал. — Правду говорят, что яблоко от яблони недалеко падает. Таким был и твой отец… — И тут же резко поменял тему разговора, глядя на своего гостя с жестким прищуром: — Я так понимаю, ты хочешь в своем паломничестве заручиться поддержкой берестейского кагала, который имеет связи в Палестине?

Князь невольно восхитился проницательности канцлера. Но заниматься славословием не стал. Он лишь согласно кивнул и со вздохом пожал плечами: а что поделаешь, придется, ведь больше никто так хорошо не знает путь в Палестину, как купцы-иудеи. В отличие от него самого и короля Батория, Остафий Волович относился к евреям сдержанно и особой благосклонности к ним не проявлял.

Черная кошка пробежала между берестейским кагалом и паном Остафием, когда Стефан Баторий поручил Воловичу разобраться, какую часть соляной пошлины арендаторы-евреи должны отдавать государству. А уж сколько он потерял нервов, пока не получил на руки в письменном виде обязательства Товии Богдановича, Лазара Абрамовича и Липмана Шмерлевича насчет доставки и вываривания в Кодне соли для государственных нужд… Николай Радзивилл знал все эти истории и в беседах с канцлером старался обходить их стороной, потому что они действовали на старого магната как красная тряпка на быка.

— Что ж, коли нужно… — Волович поскучнел и загрустил.

Но тут Радзивилл поторопился сменить неприятную для него тему и ударился в воспоминания о войне с Московией. Пан Остафий оживился, и беседа, время от времени освежаемая превосходной романеей, снова потекла в приятном русле близких и понятных им событий и явлений…

На следующий день князь поехал к Шаулу Валю. Чтобы не привлекать к себе внимания, он оставил отряд на постоялом дворе и оделся неброско, как богатый горожанин; одежда на нем была добротная, но неяркой расцветки — как у большинства жителей Берестья, а лицо Сиротка постарался прикрыть шляпой с большими полями, натянув ее почти на глаза. Радзивилла в Берестье знали многие, а ему хотелось подольше сохранять инкогнито.

Князя сопровождал лишь неразлучный Ян Кмитич; он тоже надел на себя простое платье, однако с саблей, в отличие от своего господина, отдавшего предпочтение пистолям, расстаться не пожелал. Со стороны Николай Радзивилл Сиротка и его оруженосец выглядели как обедневшие шляхтичи; после войны они заполонили города, стараясь найти себе кров и пропитание в свите какого-нибудь магната.

Утро было восхитительным. Князь любовался и позолоченными тучками на горизонте, и ясным бездонным небом, и стрижами, которые молниями резали свежий утренний воздух, напоенный запахами скошенной луговины. Но едва он оказался на просторной рыночной площади, как в нос ему шибанул тяжелый дух конского навоза и прелой соломы, разбавленный ароматом свежеиспеченных калачей. На него обрушился целый водопад звуков: ругань торговцев и покупателей, крик поздно проснувшегося петуха, пение монахов, басовитое «Бом-м… бом-м…» колоколов костела, блеяние голодной козы, привезенной для продажи, обиженное тявканье бездомного пса, который пытался стянуть кусок колбасы, но вместо этого получил от торговки палкой по ребрам, стук молотка бондаря, набивавшего обручи на новую бочку…

Вымощенная камнем рыночная площадь даже в это раннее утро полнилась народом. Особенно много было евреев. Рынок был их стихией, в которой они чувствовали себя как рыба в воде. Евреи от остального люда отличались и по внешнему облику, и по одежде особого покроя и материала. Они не брили бороды; гладко остригая волосы на голове, оставляли на висках длинные пряди волос — пейсы. Согласно своей религии евреи могли молиться и произносить имя Бога только с покрытой головой. Чтобы случайно не произнести молитвенных слов с непокрытой головой, евреи всегда носили на голове легкую скуфейку.

Благодаря общению с Шаулом Валем Николай Радзивилл знал, что по требованию Талмуда евреи не имели права облачаться в одежду из шерсти и льна, поэтому они носили длинные сюртуки — лапсердаки — из шелковой или атласной материи, опоясываемые широким черным поясом. Молодые еврейки обычно носили европейские платья, а замужние женщины брили головы и надевали парики. Считалось, что коса — лучшее украшение женского пола, поэтому женщина должна избавиться от нее, чтобы не искушать посторонних мужчин. В согласии с тем же Талмудом евреи ели много редьки, чеснока, лука, чрезвычайно мало — мяса, причем никогда не сочетали его с молоком, и вовсе не употребляли свинины. Вино они пили только свое.

Князю такие самоограничения евреев казались глупыми и смешными, но он был воспитан в европейской традиции и при общении с иудеями никогда не высказывал свое мнение, помалкивал, чем заслужил большое уважение со стороны Шаула Валя.

Лавка старшины берестейского кагала оказалась самой большой и просторной. «Шаул умеет вести дела», — с уважением говорили его соплеменники и кланялись ему так низко, словно Шаул Валь был, по меньшей мере, раввином. Князь знал, что евреи весьма почтительно относились к богачам, а умение нажить богатство считалось проявлением мудрости.

Получив королевскую привилегию на добычу соли, Шаул Валь стал не просто богат, а очень богат. И в свою лавку на рыночной площади он являлся лишь затем, чтобы получить очередную порцию почитания от собратьев по торговому ремеслу и еще большую порцию зависти от горожан. Для него чужие эмоции, даже отрицательные, служили стимулом к дальнейшему обогащению.

Князя он узнал сразу. Торговые дела вели два его приказчика, а сам Шаул Валь с важным видом лишь торчал в окошке как живой образ какого-нибудь иудейского святого. Однако, несмотря на некоторую напыщенность и статичность, его черные глаза подмечали самые незначительные детали в рыночной толчее.

При виде Николая Радзивилла они вспыхнули так ярко, словно их зажгли изнутри. Он уже хотел возопить от радости и произнести какой-нибудь панегирик в честь князя, но, встретив предостерегающий взгляд Сиротки, тут же закрыл рот. Шаул Валь мигом понял, что Николай Радзивилл старается не привлекать к своей сиятельной персоне лишнего внимания. Старшина берестейского кагала соскочил со своего насеста и ринулся в личную конторку, куда вскоре зашел и князь.

— Пан маршалек! — возопил в полном восхищении Шаул Валь. — Пан маршалек! Глазам своим не верю… Какая честь, какая великая честь лицезреть вас!

— Будет тебе, Шаул… — поморщился князь. — Оставь свои излияния для королевского писаря Льва Сапеги. Он скоро прибудет в Берестье.

— Ой вей! — схватился за голову Шаул Валь. — Опять привезет новые поборы! Этих налогов уже не счесть. Коронационный налог, налог на содержание королевского двора, налог за право пользоваться синагогами и кладбищами и за право занимать какой-либо кагальный пост, налог на слуг, находящихся у нас в услужении. Сборы с наших лавок, ремесел и товаров. Налог натурой в королевскую казну — перцем, шафраном, дичью, задними частями туш и прочим, налог с напитков. Дорожный налог, ярмарочный, за переезд через мосты, с убоя скота, с волов и баранов, отправляемых на ярмарки. А как вам, пан маршалек, новый налог, «козубалец», в пользу школяров-иезуитов, — со всякого еврея, который проезжает мимо костела или церковной школы?! А еще городские налоги: с домов и площадей на городской территории, за пользование городскими пастбищами, на содержание стражи и полиции, за право торговли и прочее. Я уже не говорю про чрезвычайные налоги на военные нужды.

— Война закончена, грядут налоговые послабления, — сухо сказал князь. — И тебе это известно не хуже, чем мне.

— Ах, пан маршалек! О чем вы говорите? Какие могут быть послабления для бедных, несчастных евреев? На нас взвалили еще и расходы на подарки воеводам, духовным лицам, писарям, депутатам сеймов и сеймиков, музыкантам воеводы, палачу и даже гицелю*. В Опатуве местный кагал платит кантору костела, чтобы он не расхаживал по еврейской улице и не подстрекал толпу к нападению на евреев… — Тут Шаул Валь опасливо оглянулся, словно боялся, что в его тесной конторке где-то притаился тайный соглядатай, и понизил голос: — Пан маршалек, нам приходится платить иезуитам, чтобы они не захватывали еврейских детей для насильственного крещения. Это же кощунство! Да что иезуиты, вон в Виннице староста наложил на кагал дань, объясняя это тем, что евреи распяли Христа.

«А таки распяли…», — подумал князь, но на его бледном лице не дрогнул ни единый мускул. Все эти причитания Шаула Валя он слышал много раз. Они уже стали как бы ритуалом, предваряющим деловую часть беседы. Поэтому Николай Радзивилл терпеливо ждал, пока старшина берестейского кагала не выговорится.

Но Шаул Валь словно почувствовал, что сегодня князь не склонен долго выслушивать его жалобы. Лицо иудея вмиг приобрело деловое, жесткое выражение; куда и девалась плаксивая маска, сопровождавшая излияния.

— Не желает ли пан маршалек отведать нашего кошерного вина? — спросил Шаул.

— Это было бы неплохо, — ответил князь, устраиваясь поудобней в узком креслице, приспособленном для тощих костистых фигур собратьев Шаула.

Вино и в этот раз оказалось превосходным. Николай Радзивилл всегда его пил при встрече с Шаулом. Оно напоминало ему дорогую заморскую мальвазию, но в нем присутствовал еще какой-то неизвестный приятный аромат. А еще «кошерное» вино, как его назвал иудей, оказалось гораздо крепче и выдержанней даже по сравнению с королевской мальвазией.

— У пана маршалека есть дело ко мне… — не спросил, а скорее констатировал Шаул Валь.

Впрочем, это и так понятно. Магната Радзивилла и торговца-иудея разделяло слишком большое расстояние, чтобы князь мог просто заехать в гости. Поэтому Шаул Валь немного встревожился. Николай Радзивилл Сиротка обычно приезжал в Берестье по делам государственной важности. А касательно берестейского кагала, чтобы занять от имени короля очередные деньги на Ливонскую войну; Стефан Баторий знал, что Радзивиллы с давних пор имеют тесные связи с еврейской общиной.

Но между Речью Посполитой и Московией уже заключен мир, наемные войска распущены, а значит, военные поборы исключались. Тем более, как намекнул князь, вопросом получения налогов с Берестья теперь озабочен Лев Сапега. Может, Радзивиллу самому понадобились деньги? Этот вопрос лишь мелькнул в голове Шаула и он тут же отбросил его в сторону, как совсем уж невероятный. Ему было хорошо известно, что Николай Радзивилл богаче любого из литовских магнатов. Тогда что привело великого маршалка литовского в контору купца-иудея?

Николай Радзивилл не стал долго томить Шаула Валя неизвестностью. Отхлебнув из позолоченного «гостевого» кубка несколько глотков кошерного вина, он сказал:

— Нужна твоя помощь, Шаул.

— Пан маршалек знает, что Шаул Валь всегда к его услугам, — несколько напыщенно ответил иудей.

— Задумал я по причине слабости своего здоровья совершить паломничество по святым местам. Мне известно, что у берестейского кагала есть свои интересы в Палестине, и купцы тамошние тебе знакомы…

— Пан маршалек может не продолжать! Мне все понятно. Я дам рекомендательные письма к нужным людям, и они окажут пану маршалку любую помощь и содействие в его достойных всяческих похвал намерениях.

— Я оплачу им за доставленное мной беспокойство.

— Пан маршалек, — воскликнул Шаул Валь, — не нужно обижать бедного еврея! О чем речь?! Это всего лишь дружеская услуга.

«Которая у иудеев бесплатной не бывает», — добавил про себя князь и мысленно рассмеялся. Но что такое большие расходы на путешествие в Палестину по сравнению с исцелением, которое должно принести ему Копье Лонгина-сотника? Но даже если сведения о находке Копья — блеф, то поклонение Гробу Господню, конечно же, пойдет на пользу его здоровью. В этом князь совершенно не сомневался…

После ухода Радзивилла старшина берестейского кагала надолго задумался. От мыслей его отвлекло тихое поскребывание за стеной — словно там находилась крыса. Шаул Валь резко тряхнул головой, принимая какое-то важное решение, и позвал:

— Мордко, можешь войти!

Бесшумно отворилась потайная дверь, и в конторе появился еврей лет тридцати. В отличие от других представителей своего племени, он имел высокий рост, широкие плечи, а мускулистые руки Мордка предполагали наличие у него недюжинной силы. Он был не только купцом, но и доверенным лицом Шаула Валя, исполнявшим разные тайные и часто опасные поручения.

— Слышал? — спросил Шаул.

— Слышал, — коротко ответил Мордко.

— Что ты об этом думаешь?

— У князя на уме не только поклонение христианским святыням.

— Вот и мне так кажется. Но что за всем этим стоит? Уверен — что-то очень и очень важное. Цель путешествия, похоже, может оправдать все расходы на него с лихвой. Уж я-то знаю князя Сиротку. Он не выбросит даже ломаный грош. Будь маршалок евреем, более уважаемого человека трудно было бы найти…

Мордко помалкивал. Много думать ему не положено. Для этого существовал Шаул Валь. Мордко точно знал, что старшина берестейского кагала обязательно найдет верное решение проблемы, а его долг — исполнять приказы.

Еще немного повздыхав в раздумьях, Шаул Валь наконец решительно сказал:

— Придется тебе, Мордко, отправиться в длительное путешествие.

Мордко кивнул. Надо — значит, надо. Он поедет хоть к черту на рога. А уж в Палестину — тем более.

— Не будем откладывать дело в долгий ящик, — продолжил Шаул Валь. — Собирайся. Выедешь послезавтра с обозом Товии Богдановича. Он как раз направляется в Истанбул. Нужно прибыть туда раньше маршалка. Князю Истанбул по любому не миновать. А теперь слушай и запоминай…

Они склонились друг к другу, словно их могли подслушать, и в конторке послышался даже не тихий шепот, а шорох слов, который не распространялся дальше стола, за которым сидели господин и слуга.

Глава 8. Шпион

Трифон Коробейников и Юрий Грек нежились в хамаме — знаменитой турской бане. За длинную дорогу в Царьград им лишь несколько раз выпадала удача смыть с себя пот и дорожную пыль горячей водой. В пути и купцы, и слуги, и охрана большей частью принимали водные процедуры в реках и озерах. Конечно, это тоже хорошо, но московиты, глядя на прокаленные южным солнцем бесплодные камни турской земли, лишь ностальгически вздыхали, вспоминая душистую от кваса мыльню, сложенную из добрых еловых бревен, березовые веники и обжигающую белизну сугроба, куда они ныряли с разбегу, чтобы остудить бурлящую в жилах кровь.

Они возлежали в мраморных ваннах, время от времени поливая себя горячей водой с помощью специальных медных чаш с ручкой. Банное помещение или, по-турски, харраре, было с высоким потолком, завершавшимся куполом. Мягкий свет, который лился из двух десятков окошек в куполе, освещал беломраморные колонны, поддерживавшие свод, и подогреваемую снизу большую каменную плиту — гебек-паши — в центре помещения.

Купцы уже посещали несколько раз хамам, поэтому знали, для чего предназначена эта плита. После того как они закончат мытье, банный служитель — теллак — уложит их на плиту и разотрет специальной рукавицей из грубого шелка. А затем последует массаж, расслабляющий тело и вгоняющий в сон, особенно если после массажа, как предписывал турский обычай, облиться горячей водой. Но московиты в этом вопросе посвоевольничали и потребовали воду ледяную, чем сильно удивили банщика. Зато потом у них заиграла каждая жилка и им показалось, что они только что на свет родились.

Теперь они жили в другом караван-сарае, более благоустроенном, который предназначался для богатых иноземцев и важных персон. В этом им помог цареградский патриарх Иеремия. Он сильно обрадовался дарам Иоанна Васильевича и пообещал, что окажет купцам любую посильную помощь.

Караван-сарай находился почти в центре Царьграда. Он имел просторный внутренний двор, окруженный трехэтажными помещениями — вверху жилые комнаты, а на первом этаже склады и стойла для животных; но вход в них был с тыльной стороны, и скверный запах конюшни не мешал возлежать на деревянных диванах под стеной караван-сарая и наслаждаться созерцанием тучек на небе и кальяном. Навесом для диванов, предохранявшим от дождя и зноя, служили балконы второго этажа. Посреди двора находился отделанный мрамором водоем, окруженный крытыми беседками и двумя десятками пальм, где хорошо отдыхать в знойный день.

Издали Царьград выглядел сказочным по красоте городом, но внутри совсем не соответствовал своему прекрасному внешнему облику. Никто не заботился о том, чтобы держать улицы и площади в чистоте, в нем очень мало улиц, по которым легко могли проехать дорожные экипажи; обычно ими пользовались только женщины и важные лица, которые по своему общественному положению не должны ходить пешком. По всем остальным улицам и переулкам можно ездить только верхом или идти пешком.

Узкие и кривые, в большинстве своем не мощенные, с непрерывными спусками и подъемами, грязные и мрачные — такими были почти все улицы Царьграда, что сильно удивило и покоробило московитов; по рассказам бывалых путешественников, Царьград представлялся им едва ли не земным раем, который, по непонятному Божьему помыслу, подпал под власть басурман.

Только одна из улиц старой части города, Диван-Иолу, была широкой, опрятной и даже красивой. Это была центральная магистраль, по которой султанский кортеж обычно проезжал через весь город от Адрианопольских ворот до резиденции турского правителя, дворца Топкапы. Он находился на высоком холме, буквально нависая над водами Мраморного моря, и его украшали прекрасные сады — хасбахче.

Когда караван московитов проезжал мимо ворот Топкапы, их ждал неприятный сюрприз. Возле дворца, прямо в пыли, лежали отрубленные головы. И только четыре из них удостоились сомнительной чести красоваться на каменных подставках. Как потом рассказал патриарх Иеремия, отрубленной голове везира полагалось серебряное блюдо и место на мраморной колонне у дворцовых ворот, менее крупный сановник мог рассчитывать лишь на простую деревянную тарелку для своей слетевшей с плеч головы, а уж головы рядовых проштрафившихся чиновников укладывались безо всяких подставок на землю у стен дворца.

Другим сюрпризом для купцов стали проблемы с вином, особенно хлебным. Коран запрещал мусульманам пить крепкие напитки, однако в Царьграде жили многие народы, поэтому найти доброе вино не являлось большой проблемой. Питейные заведения, где продавалась ракия — крепкая виноградная водка, настоянная на анисе, в основном держали турские евреи-романиоты, которые жили в Царьграде до завоевания его османами. Но они в обязательном порядке разбавляли ракию водой и получался белый напиток, который евреи гордо именовали «львиным молоком».

Это слабенькое «молоко», в котором было гораздо больше воды, чем спирта, и которое почему-то стоило дороже доброго вина, совсем не импонировало купцам, поэтому они нашли греческую харчевню; там всегда можно получить дешевую и прозрачную, как слеза ребенка, раки в чистом виде. Да и закуски у греков-фанариотов*, потомков знатных византийских родов, оказались более подходящими для христиан-московитов. У евреев чаще всего подавали фасоль, овечий сыр, рис в виноградных листья (эта еда называлась сарма), долму (фаршированный крупами перец) и различные сладости.

У греков московитов ждал ароматный кебаб, суп-чорба из курицы или телятина, приготовленная в тандыре — глиняной печи, врытой в землю. А еще фанариоты отменно готовили пироги с начинкой из рыбы-хамсы. В воскресные дни купцы заказывали дорогие вина — романею и мальвазию, и «верченого» (испеченного на вертеле) ягненка, живот которого набивали ароматными травами. На десерт они пили чай и ели рахат-лукум и халву.

А еще московиты пристрастились к удивительному напитку, арабскому вину, которое называлось «кахва»*. Этот напиток продавался везде: в караван-сараях, в бане, на рыночной площади у фонтана, в мечетях, на улицах в так званых «кыраатхане»*. Это были большей частью пышно обставленные помещения с красивыми диванами и коврами, где собиралось общество из любителей шахмат, игры в кости и триктрак.

Кахва, или коффа, был черным, густым, горьким на вкус, и первое время все московиты плевались, когда им предлагали отведать этот горячий турский напиток. Однако со временем вкус и аромат кахвы начал им нравиться; оказалось, что напиток легко пьянит, бодрит и придает силы, а уж голова после двух-трех чашек и вовсе становилась светлой и просторной для умных мыслей.

* * *

Ванна Юрия Грека стояла рядом с ванной Трифона. Молодой мужчина самозабвенно плескался в хорошо подогретой воде, в которой для приятного запаха плавали лепестки роз. Он ожесточенно тер свое мускулистое тело мочалкой для хамамов (басурмане называли ее кесэ), изготовленную из конского волоса, кокосовой щетины и финиковых тычинок. Жир и грязь с тела посетители турской бани снимали при помощи голубой глины, которая пахла розмарином.

Напротив Трифона на стене хамама виднелось написанное витиеватой арабской вязью изречение какого-то мудреца. Купцу уже объяснили, что в нем говорится: «Хамам напоминает о рае, хотя строится из глины и кирпича». Попав сюда впервые после долгого и изнурительного пути, купцы полностью согласились с автором панегирика турской бане. «Райское наслаждение» при желании можно было растянуть на целый день — хамам начинал работать с четырех часов утра, а закрывался в восемь вечера.

— Трифон, а Трифон!

Голос Юрия нарушил приятные раздумья Коробейникова, который в неге даже прикрыл веки, и он невольно вздрогнул.

— Едрит тя в корень! — беззлобно ругнулся Трифон. — Пошто пужаешь?

— Хочу сказать, что мы тут под присмотром, — тихо молвил Юрий.

— Эка новость… Ищейки султана днюют и ночуют в караван-сарае. Следят за нами денно и нощно. Как и за всеми иноземцами. Меня еще в Москве предупреждали бывалые люди.

— Нет, этот не из них, не похож. Те всегда остаются снаружи бани, а новый соглядатай следом за нами потянулся.

— Где он?

— А вона, корыто каменное возле самой колонны, — указал глазами Юрий.

Трифон незаметно покосился в ту сторону и сказал:

— Похоже, ты прав. Вишь, как уши насторожил. И глазами в нашу сторону так и стреляет. А ежели нашенский человек, земли Русской? Земляков признал.

— Я уже видел его. Когда мы посещали бедестан. Он и тогда таился, за спинами людей прятался. Нехороший он человек, рыжий. Можа, тать какой али в султанских ищейках служит, наушник, потому как знает наш язык.

При слове «бедестан» Трифон мечтательно вздохнул — эх, жаль, что невозможно привезти в Москву хоть малую толику сокровищ, которые хранит массивное каменное здание с железными воротами и решетками. На это никаких денег не хватит.

В бедестане золотых дел мастера, торговцы тканями, затканными золотом, а ювелиры выставляли на продажу свои товары. Здание состояло из двух больших крытых помещений, окруженных стенами. Оно было сводчатым, а купол поддерживался двадцатью четырьмя колоннами. В толстых стенах устроили множество маленьких лавочек, а перед ними стояли столики, чтобы выставлять товары на продажу.

— И то верно, — согласился Трифон. — Видать, ты прав.

— Намять бы ему бока, чтобы отстал. А то скоро он и в нужное место нас будет провожать.

— Нельзя, — строго сказал Коробейников. — У них с этим делом строго. Асес-баши* блюдут неусыпно. Зашибут этого рыжего наши молодцы, не приведи господь, вот сраму-то будет. Хороши послы московские…

— А кто будет знать, если мы не проговоримся?

— И у стен есть глаза и уши. Мне говорили, что если не найдут душегуба, то жители квартала, где произошло смертоубийство, должны заплатить крупный денежный штраф. Поэтому ночные сторожа и асес-баши очень бдительны.

— Все равно найдем управу на этого рыжего, — не сдавался Грек. — Прицепился, как репей…

Коробейников лишь усмехнулся в бороду. Зять нравился ему все больше и больше. Он был хватким, упорным в достижении цели и имел на плечах умную голову. Знания греческого языка помогло Юрию быстро сблизиться с цареградскими греками, и он добывал у них ценные сведения. Сам Коробейников усиленно изучал турский язык и уже спустя месяц после прибытия в Царьград он мог довольно сносно объясняться с местным народом на рынках и на улице, а главное, с турскими купцами, которых очень интересовали торговые контакты с московитами. Что касается Юрия Грека, то язык османов он знал едва не сызмала.

К посланцам царя московитов султан и Порта* относились гораздо уважительней, нежели к другим иностранным послам. Часть этого уважения перепадала и купцам. Хотя обоз московитов и считался посольством, но по статусу таковым не являлся. Это избавляло купцов от необходимости аудиенции у султана, предполагавшей преподнесение правителю Турской земли богатых даров.

В Москве, в Посольском приказе, Мишенину и Коробейникову долго втолковывали как, когда, что и кому дарить. Богатые подарки султану и великому везиру считались непременным атрибутом всякого иностранного посольства. Нарушения этой традиции были редки и, как правило, дорого обходились виновникам. Французский посол так и не удостоился аудиенции у султана, потому что подарков от своего короля он не привез. Еще хуже обошлись с австрийским послом, также явившимся ко двору султана без подарков. Его просто заточили в темницу, в казематы Едикуле, Семибашенного замка.

Конечно же, к султану и везиру купцов не допустили. (К ним они и не стремились — шибко накладно.) Но к янычарскому аге* и каймакаму — цареградскому градоначальнику — на поклон все же пришлось идти. И если аудиенция у каймакама была делом обычным для всех иноземных купцов, которые намеревались задержаться в Истанбуле подольше, то прийти на поклон к аге янычар им настоятельно посоветовал грек-драгоман*, цареградский приятель Юрия. (Оказалось, что они даже дальние родственники — у московита отец тоже был родом с Островов*.)

Янычарский ага считался одной из самых влиятельных фигур в турском государстве. Его расположением дорожили все высшие сановники империи. Сам султан с большим вниманием относился к янычарам, периодически устраивая для них всевозможные развлечения и зрелища. В самые трудные для турского государства моменты никто из сановников не рисковал задерживать выплату жалованья янычарам, ибо это могло стоить ему головы.

Прерогативы янычар оберегались столь тщательно, что порой дело доходило до печальных последствий. Как рассказал Юрию грек-драгоман, однажды главный церемониймейстер в день мусульманского праздника по ошибке допустил к целованию мантии султана командующих кавалерией и артиллерией ранее янычарского аги. Рассеянный церемониймейстер был немедленно казнен.

* * *

Следствием визита к аге стала негласная охрана московитов. Кроме собственно султанских ищеек за купцами везде следовали переодетые янычары. Поэтому отношение со стороны османов к Трифону и его товарищам на рынках и улицах Истанбула (со временем и они стали так называть столицу турского государства вместо привычного русским Царьграда) было более чем любезным. А уж мелкие воришки, готовые в любой момент срезать с пояса зазевавшегося иноземца кошелек с деньгами, не приближались к ним и на пушечный выстрел. Так что щедрые подношения аге янычар себя оправдали. Хотя столь пристальное внимание к своим персонам купцам не очень нравилось, особенно Трифону Коробейникову.

Он ждал посредника из Палестины, который привезет ему весточку от владельца Копья. Об этом им сообщил купец Маврокордато, из местных греков, который находился у посредника в доверии. Московиты и посредник должны были предварительно обговорить все условия сделки, а только потом их ждала встреча с владельцем Копья. И как теперь с этим человеком тайно встретиться, ежели над ухом постоянно сопят ищейки султана?

Возвратившись к вечеру в караван-сарай (по турскому обычаю, купцы просидели в хамаме целый день в специальной «комнате услад» с тихо журчавшим фонтаном, наливаясь кахвой, объедаясь халвой и наслаждаясь неторопливой беседой обо всем и ни о чем), Коробейников первым делом позвал в свою комнату Ивашку Болотникова. Его спаситель оказался на диво толковым малым. Он явно был хорошо знаком с грамотой, хотя и старался не подавать виду, — говорил, что читать умеет, но плохо, — однако Трифона трудно провести. А когда он однажды подсмотрел, как Ивашка свободно болтает по-турски с торговцем на рынке, то и вовсе зауважал своего нового слугу.

Но купец не мог допустить, чтобы рядом с ним каждодневно находился столь таинственный и непонятный человек. И он искал удобный случай, когда можно будет поговорить с ним начистоту. И такой момент наконец наступил.

— А присаживайся, Ивашко, — любезно сказал Трифон, и Болотников, изобразив легкий поклон, сел на предложенный купцом табурет. — Как тебе служится у меня?

— Спасибо, Трифон Матвеевич, все хорошо.

— Не зобижают ли тебя мои люди, всем ли доволен?

— Всем доволен. Лучшей службы и желать нельзя.

— Ну, а коли так, то скажи мне, как на духу, кто ты есть?

По острому пытливому взгляду купца Болотников понял, что на этот раз ему не отделаться полуправдой. Близко общаясь с Коробейниковым и Греком, он уже понял, что долго обманывать их не удастся. Кочевая купеческая жизнь, полная опасностей, приучила и одного, и другого не доверять никому. Ивашко попал в обоз только благодаря своему званию «спасителя» Трифона от татей. В противном случае его не пустили бы и на порог купеческого дома — московские купцы доверяли только своим, проверенным людям.

Истолковав несколько затянувшуюся паузу как замешательство, Трифон ободряюще молвил:

— Да ты не боись, мы своих не сдаем. И потом, святая правда, пусть и горькая, гораздо лучше сладкой лжи. Правда очищает человеческую душу, а ложью вымощена дорога в ад.

— Не боюсь я ада, Трифон Матвеевич. Потому как никому ничего дурного не сделал. А что касается моей личности… Что ж, можешь меня казнить или миловать, но я действительно не все рассказал о себе. Беглый я, Трифон Матвеевич, беглый холоп. А происхожу я из боярских детей. Да вот только батюшка не оставил нам ни полушки… Чтобы не пойти по миру побирушкой, продался я князю Андрею Телятевскому, у которого служил в вооруженной свите боевым холопом. Не поладил я с князем, велел он заковать меня в цепи и бросить в подвал. Да только не на того нарвался… — Болотников криво улыбнулся. — Сбежал я. Прибился в Москву. А там Бог послал мне удачу… помог спасти тебя, Трифон Матвеевич. Вот и весь мой сказ.

Он и под пытками не проговорился бы, что нападение татей было инсценировкой. Рассказать ВСЮ правду значило оскорбить Коробейникова до глубины души. Купец может много чего простить, но только не человека, который оставил его в дураках.

— Ну, коли так… — Трифон почесал в затылке. — То-то я смотрю, больно шустрый ты. И языкам, никак, обучен?

— Да, — признался Ивашко. — Знаю польский, турский и немецкий.

— Вон как! — удивился купец. — Читаешь али только говоришь?

— Читать тоже могу.

— Жаль, что ты не купеческого сословия… Ну да какие твои годы. Послужишь у меня, пооботрешься, приказчиком сделаю, если сдюжишь, а там видно будет. Что касается князя Телятевского, то с ним мы как-нибудь разберемся. Знаю я этого прохвоста… больно на деньги падок. Откупимся. Как тебе мое предложение?

— Благодарствую, Трифон Матвеевич! — с жаром воскликнул Болотников. — Можешь на меня положиться. Я не подведу. Сделаю все, что прикажешь.

— Вот и добро. Есть одно важное и тайное дело. Для него нужен человек, владеющий турским языком. Истанбул уже изучил?

— Весь обегал. Не заблужусь и ночью.

— Это хорошо. Тогда слушай… — И Коробейников рассказал Болотникову о рыжем шпионе, который следовал за купцами до самого караван-сарая. — Не нравится нам этот рыжий пройдоха. Разузнай, кто он, откуда, и хорошо бы выведать, почему за нами следит и кто его нанял.

— А не проще ему поджилки подсечь? Чтобы не бегать за ним по всему городу и чтобы не был таким прытким.

— Проще. Но это будет глупо. Уверен, что у рыжего есть господин, который пришлет вместо него другого, которого мы не будем знать. А это гораздо хуже.

— И то верно… Так я пошел?

— Возьми на расходы… — Трифон передал Ивашке увесистый кошелек с акче*. — Ты должен стать его тенью. Но старайся, чтобы он не заметил тебя. А теперь иди. С богом!

Болотников ушел. Купец достал из походного сундучка бутылку романеи, наполнил кубок и зажег кальян. Трифон долго выбирал на рынке, прежде чем купить себе настоящее диво — ажурную чеканную башенку из серебра в полроста человеческого с пузатой колбой розового стекла и длинной гибкой трубкой, обвитой золотым шнуром.

Московиты давно были знакомы с табаком, но в общей массе он не привился. Курили в основном иностранцы — английские купцы, наемники-голландцы и беглые запорожские казаки, скрывавшиеся в России по тем или иным причинам. Сам Трифон дома и на дух не переносил табачный дым. Однако пребывание в Истанбуле резко изменило его мнение об этой, на первый взгляд, дурной привычке.

Во-первых, курение кальяна являлось неотъемлемой частью посещения кыраатхане — кофейни, где горьковатый запах коффы, смешиваясь с ароматами «тумбеки» — особого сорта персидского табака для кальянов, приносил посетителю огромное удовольствие.

Во-вторых, в Турской земле кальян считался необходимой частью званого обеда и долгих философских бесед, а главное, деловых переговоров. Предложение выкурить кальян являлось важным знаком доверия, и отказ мог восприниматься как серьезное оскорбление. Этот момент стал главной брешью в обороне Трифона, после чего он сдался на милость победителя-кальяна и постепенно пристрастился к курению.

Время от времени втягивая в себя ароматный бодрящий дым и прислушиваясь к бормотанию воды в колбе кальяна, Коробейников размышлял. Мишенин уже отбыл на Афон и теперь посольство возглавлять придется ему. Иван Михайлович, которому не сообщили об истинной миссии посольства, был несколько обескуражен, когда узнал о том, что им придется разделиться. Но воля государя — закон. Часть обоза и людей Мишенин увел с собой; Трифон оставил при себе только самых испытанных и стойких; кто знает, как дело обернется…

Коробейникова сильно беспокоила подвешенная ситуация. Верный человек в Истанбуле — грек-фанариот Маврокордато — сказал, что московитам нужно дожидаться вестей из Палестины и сгинул, словно его нечистый прибрал. Хорошо, что они с Юрием догадались взять с собой побольше товаров, и теперь им есть чем оправдать длительное пребывание в турской столице. Они торговались с местными купцами за каждую акче, чем вызвали у них неподдельный восторг. Здесь такие длительные и с точки зрения московитов нудные торги считались большим уважением к партнеру.

Но торг не мог продолжаться вечно, хотя московские купцы тянули время, как могли: с утра до вечера сибаритничали в кофейне или бане, часами глазели на дворец султана необычайной красоты, наслаждались прохладой садов Кандилли или устраивали пикники в рощах Бюйюкдере, толклись среди многоязыкого люду в порту Халич-Галата*, ходили по цареградским рынкам, для вида прицениваясь к разной чепухе, осваивали игру в шахматы, для чего наняли учителя-индуса, практиковались в изучении турского языка… И все эти дни Трифон жил, как на иголках. Плохие предчувствия, как он ни гнал их от себя, все равно назойливо лезли в душу, лишая купца покоя и здорового сна.

Однако оставим Трифона Коробейникова с его не очень веселыми мыслями и вернемся к Ивашке Болотникову. Покинув комнату купца, он решил уйти из караван-сарая не через главный вход, а спустился в конюшню по узкой лесенке, которой обычно пользовалась прислуга. Там он нашел мальчика, помощника конюха, которого звали Айчоба. Московит уже знал, что имя мальчика звучит в переводе как «Тот, который пасет месяц». Смешливый Болотников переименовал мальчика просто в Пастушка, но мальчик, который и впрямь гонял лошадей на выпас, совсем не обижался на доброго и щедрого московита. Ивашка часто угощал его остатками сладостей и фруктов с купеческого стола.

— Мерхаба, Пастушок! — Ивашка слегка тряхнул мальчика за плечо.

Айчоба, удобно устроившись на охапке сена и прикрыв глаза, наигрывал на небольшой свирели какую-то сложную восточную мелодию. У него определенно был талант музыканта, и мальчик мечтал когда-нибудь попасть в дворцовый оркестр.

— Здравствуй и ты, эфенди, — солидно ответил мальчик и тут же улыбнулся солнечной улыбкой.

В нем чувствовалась не только восточная турская кровь; наверное, его мать была славянкой-наложницей, потому что волосы Айчоба имел светло-русые, глаза — голубые, а сам он был смуглым. Но Ивашка никогда на эту тему с ним не говорил, потому как знал от конюха, что мальчик — круглый сирота, — не хотел бередить в душе мальчика незаживающую рану. В этом вопросе Болотников судил по себе.

— А скажи мне, Айчоба, хочешь ли ты немного подзаработать?

— Конечно! — оживился мальчик.

— Вот тебе акче, пойди и посмотри, не бродит ли вокруг караван-сарая рыжий человек. Ты узнаешь его сразу. Он невысокого роста, конопат, и одежда у него чужеземная, не турская.

— Я уже бегу! — Мальчик выхватил серебряную монетку из рук московита с молниеносной быстротой.

— Только будь осторожен. Он не должен понять, что привлек твое внимание. Ты только подсмотри, где он находится, а затем вернись и расскажи мне.

Айчоба убежал. Болотников уселся на его место и начал в задумчивости грызть соломинку.

Долго ждать Пастушка не пришлось. Он появился в конюшне спустя считанные минуты. Айчоба с довольным видом приблизился к Ивашке и сказал:

— Эфенди*, я нашел его! Но это было очень нелегко…

— Малый негодник! — Ивашка рассмеялся. — Я вижу, ты будешь не музыкантом, а торговцем. Держи акче и рассказывай… вымогатель.

Получив вторую серебряную монетку, мальчик просиял и поблагодарил:

— Тэшеккюр эдэрим*, эфенди! Он пьет кахву во дворе возле бассейна.

— Ийи*, Айчоба. Молодец. Бывай, я ухожу.

— Эфенди, у тебя много монет, а ты дал мне всего две… — заискивающе сказал мальчик. — Хочешь, я еще что-нибудь для тебя сделаю?

— Да-а, с тобой не соскучишься… — Ивашка достал из кошелька еще одну акче. — Это тебе аванс. Придет время — отработаешь.

Зажав монеты в кулачке, осчастливленный мальчик мысленно поблагодарил Аллаха за его милости. Теперь благодаря этому щедрому московиту он закажет у хромого Мустафы самый настоящий кавал*!

Рыжий шпион и впрямь наслаждался вечерним покоем и горячим напитком. Солнце уже стояло над самим горизонтом, и благословенная тишина заполнила Истанбул до краев. Даже ишаки перестали кричать в предчувствии близкого ночного отдыха; и только ласточки тихо попискивали под крышей караван-сарая в своих глиняных домиках, занимаясь кормлением и воспитанием птенцов.

Болотников постарался не попасть ему на глаза. Он сел не возле водоема, где тихо плескался небольшой фонтанчик и где на мраморной скамье расположился рыжий соглядатай, а под крышей, в беседке, густо оплетенной виноградом. Ивашке принесли кахву, и он, не спуская глаз с объекта наблюдения, — рыжий шпион хорошо просматривался через виноградную листву — отдал должное ароматному напитку, который полюбил сразу, едва посольство вступило в турские пределы.

На удивление, рыжий не стал долго задерживаться в караван-сарае; допив кахву, он встал и быстрым шагом пошел прочь. Наверное, за день сильно устал, решил Болотников и последовал за ним в некотором отдалении.

Так они шли, пока не очутились на окраине города. Ивашка даже начал волноваться: куда это направился рыжий шпион? Время-то позднее. Впереди лишь воинские казармы (рыжему там делать нечего) и холм, на котором расположено большое кладбище. Неужто его подопечный решился потревожить покой усопших в вечернюю пору? Может, он колдун? Болотников почувствовал себя не очень уютно, но все же продолжил путь, стараясь держаться за деревьями.

Кладбище начиналось на склоне холма позади казарм и спускалось по склону на равнину. Тесно насаженные кипарисы, кедры и пахучие кустарники создавали густую тень, в которой высокие надгробные камни таинственно мерцали мягкой мраморной белизной. Рощу пересекали во всех направлениях посыпанные песком дорожки, и Болотникову вскоре начало казаться, что он попал в лабиринт.

Ивашке вместе с купцами уже довелось побывать на этом мусульманском кладбище, которое было самым красивым и ухоженным и считалось одной из достопримечательностей Истанбула. Он знал, что на вершине холма существует кофейня, и посетители кладбища, пришедшие навестить усопших, просиживают там целыми днями, покуривая наргиле, попивая кахву и глядя на искрящиеся вдали воды Босфора. По кладбищу ходили торговцы, предлагая посетителям прохладительные напитки и сладости, а также продавцы воды со своими огромными кувшинами. Истошные крики водоносов: «Ледяная вода! Ледяная вода! Кому ледяной воды!» разносились по всему кладбищу и, наверное, их слышали даже покойники.

Зашли московиты и на христианское кладбище. Сначала им показалось, что они попали на ярмарку. Везде стояли небольшие диванчики с подушками, продавцы кебабов вырыли ямки для удобства готовки своих яств в тени памятников, и ароматный запах печеного мяса кружил голову, длинная череда палаток образовала улицу закусочных, а на плоских надгробных камнях, изящно убранных платочками с золотой вышивкой, были разложены сладости и фрукты. В тени важно восседали мужчины, молчаливо покуривая длинные трубки, а рядом, прямо на земле, стояли чашки с кахвой. Деревянный павильон над Босфором был переполнен, и люди устраивались прямо среди акаций, которыми поросло христианское кладбище, прислоняясь спиной к надгробным памятникам.

Рыжий довел Ивашку до каких-то развалин и исчез. Озадаченный Болотников несколько раз обошел вокруг небольшой каменной хижины без окон с единственной дверью (вернее, дверным проемом; дверного полотна не было) и с прохудившейся крышей, не решаясь зайти внутрь. «Боязно… — думал он, нащупав под одеждой рукоятку ножа. — А ну как по башке шандарахнет. Ничего не видать…».

В сомнениях и колебаниях прошло немало времени. Неожиданно из черного дверного проема на свет ясный (если так можно назвать вечерние сумерки) вышел оборванец в немыслимо грязном и вонючем тряпье; отвратительный запах его рваного халата Болотников почуял даже на расстоянии — он таился в кустах напротив входа. На голове у оборванца была накручена такая же грязная, как и халат, чалма, в руках он держал увесистую суковатую палку, а через плечо на сыромятном ремешке висела объемистая, чем-то туго набитая торба, вся в заплатах.

Низко нагнувшись и бормоча под нос какие-то молитвы, в которых часто повторялось слово «иншалла»*, он просеменил мимо Ивашки, припадая на левую ногу и постукивая о каменистую землю своей толстой клюкой, и исчез за поворотом дорожки. Болотников сплюнул и тихо выругался. Он понял, кто этот оборванец. В Турской земле они назывались дервишами. Басурмане относились к этим нищим с большим уважением — точно так, как московиты к юродивым. Дервиши были или странствующими бродягами, или жили в обителях, как русские монахи.

Похоже, оборванец в чалме, продефилировавший мимо Болотникова, как раз и относился к странствующим дервишам. Они кормились с подаяний и спали, где придется. Наверное, дервиша, облюбовавшего развалины, потревожил рыжий шпион, решил Ивашка.

Не в состоянии сдержать любопытство, Болотников пригнулся и мягкой кошачьей поступью подобрался к хижине. Ему показалось, что там зажгли очаг или свечу. Осторожно заглянув в небольшой пролом, который зиял в стене, исполняя роль окошка, Ивашка увидел маленькую комнатку. Под стеной, прямо на замусоренном полу, лежал совсем худой, замызганный тюфяк с деревянным подголовком, возле примитивного ложа на плоском камне стояли щербатый кувшин и пиала. Убогое помещение освещала лучина, воткнутая в щель на стене. Комната была единственной во всей хижине и в ней не оказалось ни единой живой души.

Глава 9. Дыба

Сознание возвращалось медленно, по кусочкам, будто оно было мозаичным панно и невидимый художник постепенно добавлял недостающие детали. Сначала Глебу бросился в глаза большой подсвечник, а в нем три толстые зажженные свечи. Затем нарисовался стол, покрытый красной скатертью, на котором стоял подсвечник, и три стула с высокими спинками, как у судей в Верховном суде. Потом появился задний план — позади стола на голой кирпичной стене висело распятие размером с кладбищенский крест.

Озадаченный Глеб с усилием поднял тяжелые, словно налитые свинцом, веки повыше, и увидел, как из тумана, в котором плавало потерявшее берег сознание, выплыл свод — такой, как в церкви. Но ни высоких стрельчатых окон в стенах, ни иконостаса в помещении он не заметил. Глеб попытался тряхнуть головой, чтобы наконец упорядочить мысли, состоявшие из мешанины фраз и слов, совершенно не относящихся к данному моменту, однако резкая боль в районе затылка заставила его охнуть, и он на мгновение прикрыл глаза.

А когда открыл, то увидел, как из мрака родились три странные фигуры в длинных балахонах с капюшонами. В полном молчании они заняли места за столом, и Глеб наконец увидел их лица; вернее, половинки лиц, нижнюю часть. Лоб, глаза и нос скрывал капюшон. Судя по впалым щекам, это были аскеты. А тяжелые квадратные подбородки у всех представителей черной троицы — балахоны пошили из темной материи — предполагали твердость характеров и немалую толику жестокости у обладателей этой физиономической особенности.

Но совсем уж удивила, озадачила и даже испугала Глеба постановочная, как ему почему-то показалось, картина с правой от него стороны. Там царил почти мрак, однако, когда троица уселась в свои кресла, свечи неожиданно загорелись ярче и помещение осветилось более основательно. В правом углу были разложены пыточные инструменты эпохи средневековой инквизиции: дыба, жаровня с клещами (угли уже тлели!) и металлическое кресло для допросов с шипами на сидении; при необходимости его можно нагревать. Обнаженного узника усаживали на кресло в такой позе, что при малейшем движении шипы вонзались в его тело.

«С ума сойти! — подумал Глеб. — Или я сплю и все это мне снится… нет, это не сон; чересчур башка болит. Наверное, я упал, сильно ударился и теперь брежу. А поскольку я все-таки историк, то и бред у меня соответствующий. Надо прийти в себя!»

Он крепко сжал зубы и покрутил головой. Снова пришла боль, но не такая сильная, как прежде, однако ему показалось, что у него заржавели шейные позвонки, потому что они начали скрипеть. Глеб попытался встать, но это ему не удалось — не держали ноги. Он сидел на сыром каменном полу, опершись спиной о стену, и холод, поднимаясь по телу снизу вверх, постепенно начал оказывать благотворное влияние на мыслительный процесс.

«Надо же… — мелькнула в голове дурацкая мыслишка, совершенно не соответствовавшая его состоянию. — Оказывается, это не анекдот, что человек иногда думает задним местом. Похоже, и у меня сейчас аналогичная ситуация».

Как бы там ни было, но на Глеба наконец снизошло прозрение. Он вспомнил и наезд на бомжа, и то, что он бросился ему на помощь, и чьи-то крадущиеся сзади шаги, на которые он не успел отреагировать. Но кто же мог предположить, что средь бела дня, на виду у многих людей, его треснут по башке и упакуют, как младенца. Однако кто эти люди? Что им нужно от него? И наконец, к чему весь этот средневековый маскарад?

Вопросы вдруг зароились в его просветлевшей голове, как комары летним вечером. Может, его похитили сатанисты, чтобы использовать в своих обрядах? Нет, вроде не похоже. У сатанистов, насколько он был осведомлен, антураж несколько иной…

Додумать Глебу не дали. Из темноты появились еще два дюжих мужика в балахонах, взяли Глеба под микитки и усадили на жесткий неудобный табурет перед столом, за которым сидел «трибунал», как мысленно окрестил Тихомиров-младший черную троицу. После этого один из них остался стоять за спиной Глеба, а другой начал раздувать угли в жаровне, отчего правый угол приобрел зловещую багровую окраску.

«Будут пытать», — понял Глеб, и похолодел. «За что?! Почему?!» — вскричала его испуганная душа, но сам он предусмотрительно промолчал. Нужно узнать, чего эти странные — если не сказать больше — люди хотят от него. А там видно будет. По крайней мере, Глеб точно знал, что никакими тайными сведениями на данный момент он не обладает, и это его успокаивало.

И тут его переклинило. Глебу было известно, что в последние годы стало исчезать много людей. Бесследно. Притом разных возрастов и разного общественного положения. Был человек — и нету. Как в воду канул. Или забрали инопланетяне — существовали и такие версии. Но среди некоторых особо впечатлительных молодых людей, больших любителей фэнтези, бродила идейка, что пропавшие люди каким-то хитрым образом попадали в параллельные миры или в другое временное измерение. Может, ему «повезло» очутиться в руках трибунала папской средневековой инквизиции? И теперь придется отвечать по полной программе за чьи-то грехи?

О-о нет, только не это! Глеб хотел вскочить — ноги сами спружинили, но тяжелая лапа служителя, который стоял сзади, припечатала его к сидению табурета, словно плитой кузнечного пресса.

В этот момент сидевший неподвижно, словно истукан, главный «инквизитор» (так Глеб окрестил того черноризца, что находился в центре) пошевелился, открыл рот, и в напряженной тишине помещения (пыточной?) раздался его голос — немного высоковатый для мужчины, но спокойный и холодный, будто лед:

— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen.

— Аmen! — дружно повторили вслед за ним два его помощника.

«Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь», — перевел про себя Глеб крестное знамение. У него совсем голова пошла кругом. Неужели он каким-то чудом перенесся в средневековый застенок?! Невероятно! «Отче наш…» — Глеб начал лихорадочно вспоминать слова спасительной молитвы (вдруг его нечистый путает?), которую знал, но в голове воцарился такой кавардак, такой сумбур, что он не мог связать и двух слов.

Но дальнейшие события в какой-то мере успокоили Тихомирова-младшего, хотя и не внесли полной ясности в его положение. Он по-прежнему не знал, где находится и с кем имеет дело. А вот почему его затащили в эту «пыточную», Глеб сообразил уже спустя минуту-две после начала допроса. Именно так — настоящего допроса, по всей форме!

— Фамилия, имя, отчество! — резко прокаркал («На русском! слава тебе, Господи!», — подумал Глеб) помощник главного «инквизитора», сидевший слева от него.

— Т-тихомиров… Глеб Николаевич, — запнувшись на фамилии, послушно ответил Глеб.

Затем последовали другие вопросы: где и когда родился, где крестился, в каком ВУЗе учился, семейное положение, чем занимается… На последний вопрос Глеб ответил неопределенно — «сижу на творческих хлебах». Пока дело не дошло до пыток, можно и притемнить немного; кто знает, что это за гоп-компания. Может, какие-нибудь конкуренты, маскирующиеся под средневековых монахов.

Его так и подмывало задать встречный вопрос: «А кто вы такие, люди добрые?», но Тихомиров-младший мысленно прикусил язык. Так они ему и ответят… Это только в американском кино клиент, попавший в положение Глеба, первым дело задает этот дурацкий вопрос. Тюремщики сами скажут, кто они (если сподобятся) и зачем взяли его на цугундер.

Процесс знакомства (а вернее уточнения — того ли зацапали «шестерки»?) закончился быстро, и наконец главный «инквизитор» задал тот самый ключевой вопрос, который Глеб ожидал с душевным трепетом:

— Где находится доктор Юлиуш Ганович?

В груди Глеба сработал какой-то клапан. Он на мгновение перекрыл все вены и артерии, и давление крови упало до нуля; Глеб заледенел. Он еще не понимал, почему его так поразил этот невинный вопрос, не имеющий лично к нему никакого отношения, но нехорошее предчувствие вдруг заполонило все естество Глеба.

— Ганович? О ком это вы? — Он решил для начала прикинуться валенком и потянуть время, чтобы разобраться в ситуации.

— У вас плохо с памятью? Можно освежить ее.

В углу зашевелился помощник «трибунала» — палач, он зашуршал кочережкой, и уголья в жаровне загорелись ярче. О, только не это! — мысленно взмолился Глеб и быстро ответил:

— Ах, да-да-да… Как же, припоминаю, припоминаю. Приходил он к нам как-то… Удивительно компанейский человек. Но я с ним не общался. Он навещал моего отца. Они когда-то были приятелями. А что случилось?

— Где сейчас доктор Ганович? — В голосе «инквизитора» прозвучали совсем уж зловещие нотки.

— Вам ответить честно?

— Другой ответ неприемлем.

— Отвечаю: не имею понятия.

— Вы лжете!

— Вот вам крест! — Глеб перекрестился; при этом тонкие губы «инквизитора» покривились в холодной змеиной ухмылке. — Неужели вы считаете, что уважаемый заграничный пан доктор преклонных лет должен докладывать какому-то практически незнакомому пацану (я видел его впервые) о своих планах. Бред!

— Ладно, поставим вопрос по-иному: куда отправились ваш отец и доктор Ганович?

Опа! В голове щелкнул переключатель и несколько потускневшее от переживаний сознание вдруг осветилось так ярко, словно рядом взорвалась ядерная бомба. Копье Лонгина! Эти комедианты ищут не столько пана доктора, сколько Копье Милосердия, как назвал его отец! Ах ты, мать честная… Куда же это батя опять впутался? Но надо же что-то отвечать…

— Если я сейчас скажу, что понятия не имею, вы не поверите мне…

— Естественно, — подтвердил «инквизитор».

— А я таки скажу. Гад буду! Век воли не видать! По-моему, этими словами клянутся такие конкретные пацаны, как ваши помощники.

Здоровила, стерегший Глеба, под гневным взглядом «инквизитора» поспешно убрал свою украшенную зэковскими наколками лапищу с плеча Тихомирова-младшего. Глеб вздохнул свободней и наконец расправил плечи.

— Значит, по-доброму с вами не договоримся, — скверная ухмылочка снова зазмеилась на бледных губах безликого фанатика.

А что он имеет дело с фанатиками, Глеб уже совершенно не сомневался. Ему приходилось встречаться с таким типом людей. Очень нехорошие люди — это Глеб точно знал. Но еще хуже то, что «инквизитор» разговаривал с едва уловимым иностранным акцентом. И этот акцент явно не имел никакого отношения к прибалтийскому говору. Это открытие совсем не добавляло Глебу уверенности в благополучном исходе его нечаянной одиссеи.

— Что ж, тогда пожалуйте на ложе для упрямцев, — продолжил «инквизитор» и кивком головы отдал приказание двум «шестеркам».

При этом большая часть его лица осветилась почти до глаз, и Глеб заметил, что нос «инквизитора» пересекает длинный тонкий шрам. Но тут же ему стало не до смотрин. Его крепко схватили за руки и ноги и уложили на дыбу. Она была «цивилизованной» — западноевропейского типа. Это Глеб отметил сразу, едва увидел столь распространенное в свое время орудие пыток. Дыба представляла собой деревянное ложе — широкую толстую доску — с валиками на обоих концах. На них разнонаправленно наматывались веревки, растягивая тело и разрывая суставы несчастного.

В момент ослабления веревок подвергнутый пыткам человек испытывал такую же ужасную боль, как и в момент их натяжения. Иногда дыба снабжалась специальными валиками, утыканными шипами, которые разрывали тело жертвы. Глеб с некоторым облегчением успел отметить, что шипы на дыбе «цивилизованных» европейцев отсутствуют. Однако в следующий момент его охватил прямо-таки мистический ужас: неужели Альфред прав и появление в доме Тихомировых призрака Несвижского замка не в черном платье, а в богатом королевском одеянии сулит Глебу смерть на дыбе?! От этого неожиданного прозрения он едва не потерял сознание.

Тем временем помощники «трибунала» быстро и ловко раздели Глеба и распяли его, привязав веревки к запястьям и лодыжкам, что предполагало наличие определенной сноровки.

— Что вы делаете?! — наконец хрипло выкрикнул Глеб, ошеломленный грубыми действиями и стремительностью своих палачей.

— Пытаемся установить истину, — по-прежнему ровным, бесцветным голосом ответил главный «инквизитор».

— Снимите меня отсюда! Я готов на коленях поклясться, что ничего не знаю о пане докторе! Землю готов есть!

— Это все будет потом… когда вы поймете, что с вами не шутят.

— Я уже понял! Честное слово! Клянусь! Если бы я хоть что-то знал…

— Начинайте, — брезгливо поморщившись, коротко бросил «инквизитор».

Заскрипел ворот и веревки натянулись. Боли пока не было, но Глеб все равно заорал. Его вдруг осенила гениальная, как он решил, мысль.

— Стойте! — крикнул он. — Я вспомнил!

Палачи прекратили вертеть ворот и тупо уставились на своего хозяина.

— Продолжайте, — неумолимо сказал главный «инквизитор».

«Вот сволочь! — мелькнула в голове Глеба мысль, навеянная отчаянием. — Все просекает… Знает, что дыба еще не заработала, как должно. Ему нужна боль. Садист гребаный!».

Ворот снова издал противный скрип. Манжеты на руках и ногах, к которым привязали веревки, больно сжали тело. А затем началось вытягивание. Сначала появилась глухая боль, и Глеб замычал, но спустя секунду-две она стала резкой, всепоглощающей. Глебу показалось, что рвутся мышцы и сухожилия. Он издал даже не крик, а вселенский вопль, как ему показалось.

— А-а-а!!! Стойте, паскудники!!! Я все скажу!

На этот раз глава «трибунала» смилостивился. Он дал знак и веревки ослабли.

— Я слушаю, — сказал он с неприкрытой угрозой.

«Да понял я, понял, что если тебе не понравятся мои откровения, то мне хана…» — подумал Глеб.

— Маршрут пана доктора занесен в компьютер отца, который находится в его кабинете в нашем доме, — сказал Глеб. — Но я честно признался — мне они не докладывали, куда поедут. На сей счет я не имею ни малейшего понятия.

— Вход в компьютер по паролю?

— Конечно.

— Мы вам предоставим возможность связаться с компьютером вашего отца прямо отсюда.

Глеб хрипло рассмеялся. Инквизиторы с удивлением переглянулись. «Наверное, решили, что я с испугу умом тронулся», — подумал Глеб и ответил:

— Не выйдет.

— То есть как это — не выйдет?

— У отца два компьютера. И как раз этот не подключен к сети Интернет. Слишком много в нем напичкано разных вещей, представляющих большой интерес для наших конкурентов. Отец не хотел, чтобы кто-нибудь взломал защиту сервера и копался в его архивах.

— Тогда скажите пароль.

— Это без проблем. Но есть одно «но».

— Какое?

— Как я понял, вы хотите послать своих «шестерок» ко мне домой… — При слове «шестерки» стоявшие рядом с дыбой быки сдавленно прорычали; не любят тюремные «козыри», когда словесно их опускают так низко, мелькнула в голове Глеба мимолетная мысль. — Должен вам доложить, что в наш дом просто так не войти. Даже самым опытным ворам-профессионалам. Он на охране. И, смею вас уверить, охранная система у нас самая современная. Как в швейцарском банке. Надеюсь, вам известно, чем занимается наша семья?

— Да, конечно.

— Мы храним в доме археологические раритеты немалой цены…

— И это мы знаем.

— Поэтому и аппаратура у нас соответствующая. Я должен лично открыть и калитку, и входную дверь. А с выдернутыми конечностями я вам не помощник. И потом, вы ведь не собираетесь нас ограбить?

— Нет. Мы не воры.

— Ну и отлично. А маршрут пана доктора и отца я предоставлю вам на блюдечке. Только с одним условием!

— Никаких условий! — отрезал главный «инквизитор».

— Вы дослушайте. И пан доктор, и неизвестная мне сумасбродная авантюра, в которую он втащил отца, мне до лампочки. Он ваш, делайте с ним, что хотите. Но батю не трогайте! Я думаю, вам понятно мое беспокойство.

— Хорошо. За это не волнуйтесь. Ваш отец будет жив и здоров.

— Вот и ладушки. Мы договорились. А теперь прикажите, чтобы меня сняли с дыбы. Это, знаете ли, не очень удобное местечко для приятной беседы.

«Инквизитор» кивнул и быки мигом исполнили его безмолвное приказание. Но Глеб знал, что в душе они просто мечтают продолжить истязание. Особенно тот, у которого много наколок. Наверное, какой-нибудь пахан, а может, и вор «в законе», подумал Глеб. Но какого лешего тогда он «шестерит», да еще и для иностранцев?

Слегка покривившись от боли в суставах (которая, впрочем, быстро прошла), Глеб вернулся на прежнее место и уставился на своих «судей» с выражением полной покорности, которое можно было озвучить как «Чего изволите, господа?».

Они тихо совещались. Прислушавшись, Глеб уловил несколько немецких слов. Неужто немчики? Похоже, им мало 1945 года, и теперь они снова решили проверить русских на вшивость. Ну-ну…

«Кстати, интересно, почему они не применили пытку раскаленным железом? Она не менее эффективна, чем дыба», — подумал Глеб. И тут же сам дал ответ на свой вопрос — дыба, если пользоваться дьявольским изобретением извращенного человеческого ума аккуратно, оставляет мало следов, в отличие от первого способа. (Тут он вспомнил широкие кожаные манжеты на лодыжках и запястьях; обычно веревки просто привязывали к рукам и ногам.) Значит, эти господа не хотят привлекать к себе лишнего внимания.

Действительно, смерть человека без явных, бросающихся в глаза признаков членовредительства можно классифицировать как угодно. Например, отказало сердце (что часто случалось при пытке на дыбе). Глеба нашли бы где-нибудь за городом сидящим в собственной машине. Ехал человек куда-то, ехал, а тут инфаркт. Обычное дело. Совершенная проза. Следствие одобрит такую версию с дорогой душой; зачем ментам лишний «висяк»?

Наконец решение приняли, и главный «инквизитор» приказал своим «шестеркам»:

— В машину!

Глебу напялили на голову черный колпак, подхватили под руки и повели, как слепого, к выходу. Шли они долго, минут десять. Под ногами лежали каменные плиты. Затем поднялись по ступенькам, и вскоре Глеб ощутил свежий воздух, который проникал даже сквозь плотную материю. Значит, пыточная этих «инквизиторов» находится под землей, в каком-то старинном подвале… Но что это за подвал? Он больше напоминал какое-то старинное святилище — у него были чересчур высокие сводчатые потолки.

Однако долго размышлять над этой проблемой ему не дали. Глеба усадили в машину на заднее сиденье и, не снимая колпака, повезли домой. И только когда машина свернула в знакомый переулок (Глеб узнал это по приятному ванильному запаху свежей выпечки; на углу стояла небольшая современная булочная, в которой пекли очень вкусный хлеб и сдобу едва не на глазах постоянных клиентов), ему наконец позволили взглянуть на свет ясный.

Машина оказалась просторным джипом с затемненными стеклами. Глеб сидел между быками, которые буквально спрессовали его своими глыбастыми тушами, превратив в балык. За рулем находился неизвестный Глебу белобрысый тип, а рядом с ним угнездился один из «судей»; он так и ехал в своем балахоне с капюшоном. Но если в подземелье от его одеяния исходила угроза, то теперь он напоминал начинающего боксера-профессионала, у которого пока нет денег, чтобы прикупить себе халат подороже и поприличней.

Когда машина остановилась возле ворот дома, один из быков, показав Глебу пистолет с глушителем, веско произнес:

— Будешь, падла, бока мочить, сразу урою.

— Понял, босс, — вежливо сказал Глеб, вылез из машины и потянулся, чтобы размять кости.

И тут же получил пинок под ребра.

— Ты не прохлаждаться сюда приехал! — прорычал над ухом второй бандит — тот, что с наколками. — Отворяй ворота!

Глеб набрал код на воротах и джип загнали во двор. На крыльцо он поднялся в сопровождении быков. Позади, все так же пряча лицо под капюшоном, шел «инквизитор». Он шагал словно по минному полю, аккуратно переставляя ноги, след в след за Глебом. «Боится, крыса подвальная! — подумал Глеб. — Интуиция сработала. Вот гад! Как бы он не поломал мне всю малину…».

Но «инквизитор» не стал вмешиваться в его действия. Он лишь пристально следил за каждым движением Глеба.

На первых, дубовых, дверях стоял обычный номерной замок. Они отворились бесшумно, так как петли Николай Данилович смазал совсем недавно. А вот вторые — сейфовые — двери были заблокированы по последнему слову техники.

Сначала Глеб включил вмонтированный в дверь сканер и отсканировал сетчатку левого глаза. Когда зажегся зеленый огонек — доступ к замку свободен — он вставил в замочную скважину ключ с хитрой лазерной нарезкой, который практически нельзя подделать без специального точнейшего оборудования, и повернул его два раза против часовой стрелки, а затем три раза в обратную сторону. Раздался мелодичный звонок, но и после этого дверь не открылась. Заметив, что быки напряглись, словно предчувствуя что-то недоброе, а ствол пистолета уперся ему в спину, Глеб ухмыльнулся и тихо сказал:

— Сим-сим, откройся!

Послышалось тихое жужжание и дверь медленно отворилась. Один из быков посмотрел на ее толщину и на массивные ригеля, которые служили запорами, и тихо зацокал языком; похоже, он никогда прежде не встречал таких препятствий на своем пути. Но его реакция интересовала Глеба меньше всего. Он бросил быстрый взгляд на босса этих двух недоумков. Главное, чтобы этот черноризец не почуял западни…

Но все обошлось. Манипуляции Глеба немного успокоили «инквизитора», который начинал верить, что Глеб сказал правду насчет сложной охранной системы.

Наконец вся команда оказалась в просторной прихожей. Не без душевного трепета дождавшись, пока закроется сейфовая дверь, Глеб вдруг по-особому засвистел, а затем бросился вперед и упал на пол. Все дальнейшее происходило, как в фантастическом боевике. Из стен прихожей мгновенно выдвинулись толстые стальные прутья, образовавшие несокрушимую клетку, в которой очутились быки и черноризец. И тут же послышались хлопки выстрелов из пистолета с глушителем. Это обезумевший от ярости бандит пытался попасть в Глеба, который, не поднимаясь с пола, мигом закатился в боковой коридорчик, ведший на кухню.

Сработало! «Батя, как ты был прав! — подумал Глеб, стараясь унять дрожь, сотрясавшую все его тело. — Спасибо тебе, мой дорогой и любимый старичок! Как хорошо, что ты убедил меня не жалеть «зелени» на все это оборудование. Спасен… Спасен!»

— Эй, вы, фраера! Как там у вас дела? — мстительно спросил Глеб уже из кухни, включив монитор охранной системы, на котором высветилась вся незадачливая троица. — Как будка, псы, бока не жмет?

— Сука!!! Порежу на куски!!! — бушевал размалеванный пахан. — Порву как Тузик грелку! И кишки на шею намотаю!

— Ты сначала зубы на прутьях поточи. А то они у тебя об язык затупились, много болтаешь. Или лучше укуси себя за задницу. Она сейчас значительно ближе к тебе, чем я.

— У-у-у!!! — волком завыл второй бык и забился, захрипел в истерике.

Он упал и начал кататься по полу, разбрызгивая пену бешенства. Казалось, что он напился жидкого мыла, разбавленного газированной водой, и теперь оно лезет обратно. «Похоже, — подумал Глеб, — у этого малого приступ падучей. Ну ничего, скорого ему окажут квалифицированную помощь». Глеб весело ухмыльнулся. На душе у него вдруг стало легко, как никогда прежде.

Только черноризец внешне остался совершенно спокойным. Он достал откуда-то весьма современную мобилку и начал набирать номер. Глеб едко рассмеялся прямо в микрофон. Его смех, усиленный динамиком, заставил вздрогнуть даже «инквизитора».

— Напрасно стараешься, дядя, — сказал Глеб. — Я же говорил — система швейцарская. Это значит, что вам хана. Ни один сигнал не выйдет из этой клетки, потому как включена глушилка. Так что успокойтесь и ждите архангелов. Они скоро десантируются. Лету им до нашего дома минут пять-семь…

С этими словами Глеб поднял трубку стационарного телефона и набрал номер ближайшего отделения милиции.

Глава 10. Два интригана

Понаблюдай Ивашка Болотников за грязным дервишем, который покинул свое полуразваленное убежище, он сильно удивился бы. Оборванец, часто оглядываясь назад, быстро спустился вниз по замысловато петлявшим между надгробиями дорожкам и покинул кладбище. При этом его походка — о, чудо! — вдруг стала легкой и стремительной, а хромота куда и девалась.

Дальнейший путь дервиша лежал в направлении собора Святой Софии. В свое время император Юстиниан пригласил известных архитекторов — Анфимия из Тралеса и Исидора из Милета, собрал тысячи и тысячи рабочих. Со всех концов великой империи везли материалы и комплектующие, ваятели и каменотесы Эфеса, Афин, Дельф, Египта трудились над колоннами и капителями, а восемь порфировых колонн привезли из храма Солнца в Гелиополисе. Строительство заняло пять лет и обошлось византийцам в тридцать шесть тонн золота. Собор был открыт 27 декабря 537 года.

Он поражал своими размерами. Его огромный центральный купол опирался на мощные столбы через арки, переходившие в полукупола. Это придавало храму удивительную легкость, чему способствовали еще и многочисленные окна по окружности главного купола и в стенах. Опорные столбы изготовили из песчаниковых блоков на свинцовых скрепах, а стены и своды возвели из кирпича.

Внутреннее оформление было чрезвычайно богато: малахитовые и порфировые колонны, отделка ценными видами мрамора, тонкая резьба по камню… И великолепная мозаика. Сияющий в пронизанном светом из многочисленных окон сумраке золотой фон, и на нем — библейские фигуры и сюжеты, написанные удивительно достоверно.

В 1453 году завоевавший Константинополь султан Мехмед II повелел превратить собор в мечеть, сотворив при этом самолично первую молитву во славу аллаха. К собору пристроили четыре минарета и он превратился в мечеть Айя-София. Изображения христианских святых в соборе закрасили или уничтожили, их заменили орнаменты и огромные щиты с надписями арабской вязью. А в главном нефе появился михраб и минбар — кафедра с узкой лесенкой. Оттуда имамы проповедовали учение своего пророка. Кроме того, в зале появилось и особое место для султана — максура.

Но если территория Айя-Софии содержалась в чистоте и порядке, то прилегавшие к ней кварталы строений византийской эпохи представляли собой довольно унылое зрелище. Дома и когда-то красивые виллы ромеев постепенно разрушались, старинные мостовые приходили в негодность, сады давно зачахли и состояли большей частью из наиболее выносливых фруктовых деревьев, практически дикорастущих, с мелкими, негодными плодами.

Многие здания вообще развалились, и камень, из которого их строили, предприимчивые жители Истанбула стали использовать для возведения новых жилищ. Улицы Старого города казались щербатым ртом древней старухи, так много стояло на них разрушенных и полуразрушенных домов и общественных зданий византийской эпохи. И все же в некоторых старых строениях жизнь продолжала теплиться, а кое-где даже бурлила.

Лишь ступив на мостовую Старого города, дервиш расслабился и пошел неспешной походкой. Казалось, что он даже стал выше ростом. В этот вечерний час людей на улицах было немного. Подданные турского султана предпочитали развлечениям на стороне тепло и уют семейного очага. И потом, никто не мог дать гарантий, что не найдется какой-нибудь башибузук, которому захочется посчитать в твоем кошельке.

Однако дервишу такие проблемы не грозили. Что взять с нищего? К тому же полусвятого. Даже самые отъявленные головорезы, не говоря уже о ворах, опасались стать святотатцами.

Так он дошел до внушительных каменных ворот, от которых остались лишь помпезные колонны из кирпича с обвалившейся штукатуркой и сводчатый проем, и, зорко посмотрев по сторонам, юркнул во двор, сплошь заваленный обломками капителей, фрагментами каменных барельефов, битым кирпичом и прочим строительным мусором. Из всего строения — во времена Византии это было какое-то общественное здание — в более-менее сносном состоянии находилась только апсида* с остатками стены. Дервиш к ней и направился.

Войдя в апсиду, он не без некоторого усилия сдвинул тонкую плиту, прикрывавшую в полу небольшое аккуратное отверстие прямоугольной формы. После этого дервиш зажег с помощью кремневого кресала факел, который лежал на камнях, и начал спускаться вниз — туда, где царил полный мрак.

Оказалось, что отверстие служило входом в весьма необычное и огромное по размерам подземелье. Огонь факела в руках дервиша освещал лишь одну его сторону, левую, к которой прилепилась узкая каменная лестница. А с другой стороны, ничем не огороженной, находилась гулкая пустота.

Дервиш спускался осторожно, прижимаясь к стене и ощупывая ногами каждую ступеньку — от времени они выглядели словно изъеденные древоточцами. Его спуск продолжался долго. Казалось, лестнице не будет конца. Можно было подумать, что она ведет в преисподнюю.

Но вот он наконец ступил на плиты, устилавшие невысокий выступ, — подножие лестницы, и облегченно вздохнул. Имелся еще один вход в это подземное убежище, более удобный и безопасный, но дервиш пользовался им очень редко, так как он находился в оживленном городском квартале, возле Айя-Софии, и ему не хотелось по глупому небрежению открыть тайну подземелья какому-нибудь зеваке.

Оказавшись внизу, дервиш почувствовал себя гораздо уверенней. Факел высветил ряд высоченных колонн, который терялся в чернильной темноте. Они поддерживали свод. Таких колонн в подземелье было очень много, целый лес. Они стояли через каждые две сажени.

Основанием колонн служили мраморные блоки, часто с рельефными изображениями разных чудовищ. Одно из них оказалось Медузой, змееволосой богиней древних греков; по легенде, любой смертный, взглянув на нее, обращался в камень. Османы, сто пятьдесят лет назад строившие этот подземный зал, использовали для оснований колонн камни из общественных зданий Константинополя.

Лестница находилась в углу подземелья, и от нее начинался уклон вниз. Уже в десяти шагах от выступа, на котором стоял таинственный дервиш, свет факела отражался в воде, заполнившей дно подземелья, — чистой, пресной и прозрачной.

Когда-то подземелье было водохранилищем-цистерной, где находились запасы воды на случай длительной осады города вражескими войсками. Теперь оно не заполнялось, как прежде, почти доверху, но все равно местами толща воды достигала восьми локтей.

Дервиш повернул направо и пошел вдоль стены — посуху. Вскоре он оказался перед нишей в стене, похожей на пещерку. Здесь оканчивался водовод, заполнявший цистерну. Теперь он стоял сухим. Таких водоводов Ванька насчитал добрый десяток, и некоторые из них по-прежнему находились в рабочем состоянии, однако водой они наполнялись только в период дождей.

Ниша, облюбованная Ванькой, была размером с небольшую хижину. Воткнув факел в щель между камнями, дервиш сноровисто распаковал свой сидор и вывалил оттуда связку дубовых дров. От них было мало дыма, а горели они долго и жарко. Посреди пещерки находился очаг, обложенный со всех сторон заборчиком из камней, а над ним, на треножнике, висел изрядно закопченный казанок. Дервиш сложил часть поленьев «домиком» и зажег огонь под казанком.

Неожиданно груда тряпья в дальнем конце пещерки зашевелилась и из-под нее выбрался совершенно заросший черной бородищей изрядно исхудалый человек. Он несколько диковато глянул на дервиша и пробормотал по-гречески:

— Диавол…

— Ты чего ругаешься? — Дервиш ухмыльнулся. — Али проголодался? Так мы это враз исправим. Вот, телятинки принес, правда, она не парная, а два дни пролежала в котомке, потому немного пованивает, но это ничего, хлёбово из этого мясца получится, что надо. Счас сварю. Скусно будет, не сумлевайся. Наешьси от пуза.

— Выпусти меня отсюда, изверг проклятый!

— Вот ты честишь меня на все заставки, а напрасно. Ведь я мог поступить с тобой и по-иному, не по-божески. Чик ножичком по горлу — и в развалины. А там бродячие псы вмиг сожрали бы тебя с потрохами. Кто потом на Страшном суде твое тело по кусочкам собирать будет? Смекаешь? То-то. Я ить не враг тебе, а, можно сказать, благодетель твой… гы-гы-гы… — Дервиш рассмеялся. — Ты пока жив-здоров, накормлен, напоен, спишь, как сурок…

Между собой они разговаривали на турском языке, который дервиш, как это ни странно, коверкал нещадно. Видимо, он не был коренным жителем Истанбула.

— Сплю, потому что ты поишь меня маковым молоком! — огрызнулся чернобородый.

— Так ведь оно пользительно. Мне самому в детстве мамка давала, чтобы я не орал, как оглашенный. Фрукту хочешь? На, поешь, пока хлёбово подоспеет… — Дервиш бросил своему собеседнику большое краснобокое яблоко.

Пленник (на то, что чернобородый мужчина являлся пленником, указывала длинная цепь, которой его приковали за ногу к большому, неподъемному камню) жадно схватил подачку и принялся грызть сочный плод. Тем временем дервиш налил из большого горшка-танура воды в казанок, бросил туда мясо и какие-то приправы — листочки, зернышки и корешки. Вскоре вода в казанке забулькала, закипела, и ароматный мясной дух заполнил пещерку, вызвав у пленника обильное слюноотделение.

Дервиш достал из небольшого горшочка три пригоршни муки, бросил ее в бульон и спустя считанные минуты уже разливал по большим пиалам мучную болтушку; мясо он разделил между собой и пленником по-честному — пополам.

Наевшись до отвала — хлёбово и впрямь оказалось сытным, дервиш звучно рыгнул и начал переодеваться. С брезгливой миной на лице он снял свое тряпье и вынес его из пещерки, потому что дух от одежды исходил совсем уж козлиный. Затем искупался в водоеме, благо далеко идти не требовалось, и, возвратившись, стал облачаться в платье греческого покроя. Перед этим он зажег две свечи и в пещерке стало значительно светлей.

Дервиш надел бархатные красные шаровары и длинный халат из светло-серого шелка, затканного нежно-зелеными листочками, поверх которого повязал широкий пояс из зеленой материи в широкую красную полоску. Затем он накинул на плечи легкий светло-зеленый плащ, отороченный по воротнику, бортам и на манжетах куньим мехом, и завершил переодевание водружением на голову высокой конусообразной шапки широкой частью вверх, которая полностью скрывала его волосы. Она чем-то напоминала боярские шапки московитов, только ее сделали из плотного серовато-зеленого фетра. Обулся дервиш в добротные сандалии с загнутыми вверх носами, изготовленные из мягкой козлиной кожи.

Когда дервиш на глазах пленника превратился в греческого торговца-фанариота, чернобородый мужчина в отчаянии застонал и закрыл лицо руками, чтобы преобразившийся дервиш не увидел его слез.

— Перестань ныть! — грубо сказал недавний дервиш, прилаживая перед бронзовым, хорошо полированным зеркалом усы. — Попался в силки — сиди и не трепыхайся. Спроворим дельце — отпущу. Так уж и быть, пожалею тебя, сердешного… — В последних словах дервиша послышались вкрадчивые нотки, от которых за версту несло фальшью.

— Ты ответишь за это! Никто не смеет так грубо обходиться с мужчинами из рода Маврокордато!

— Ой-ой, испужал! Да у нас в Московии дают на полушку целый воз таких, как ты, сушеных. Хоть ты и Маврокордато, а дурак. Чего ввязался в смутное дело? Али в заднем месте засвербело? Денег много захотелось… Это понятно. Мне они тоже не помешают. Князь обещал — озолочу. Вот не знаю, верить ему али нет… Что скажешь, грек? Молчишь… Правильно делаешь. Не зли меня. Сегодня у меня трудный день. И чего это мой шустрый земеля за мной увязался? Неужто купцы слежку заметили? Тогда худо дело… Может каша не свариться. Ладно, что-нибудь придумаем. Ваньку на хромой козе не объедешь…

Это был московский старьевщик Ванька Грязь, который поступил в услужение к князю Николаю Радзивиллу. Обоз князя все-таки опередил посольство Мишенина и Коробейникова и прибыл в Истанбул на полторы недели раньше московских купцов. Радзивиллу повезло не только с тем, что по дороге до Крыма не случилось никаких происшествий, но и с попутным ветром, благодаря которому нанятый им карамурсал* преодолел Сурожское море* гораздо быстрее, чем можно было предполагать.

Выйти на Маврокордато князю помог тайный агент ордена иезуитов, о котором говорил Юрий Радзивилл. Ну, а то, что он очутился в подземелье, было заслугой Ваньки. Единственной серьезной проблемой для Сиротки и его людей стали шпионы султана. Они следили за всеми иностранцами, не выделяя из них кого-либо особенно, но от этого Иван Грязной (как теперь именовали московита слуги Радзивилла) не испытывал облегчения. Его главной задачей было все время держать в поле зрения Трифона Коробейникова со товарищи, следить за ними, чтобы вовремя перехватить посредника, о котором рассказал под изрядным нажимом плененный Маврокордато. Но как это сделать, не привлекая к своей персоне пристального внимания со стороны султанских ищеек?

Пришлось искать выход и предприимчивый Ванька, конечно же, нашел его. Он давно не считал себя греком — это его прадед приехал в Московию, но греческий язык знал неплохо. Так повелось в его семье, несмотря на то, что греческая кровь в жилах Ваньки и его родителей была изрядно разбавлена русской.

На самом деле его звали Иоаннос Гресь. Но офени обычно обходились прозвищами, вот и стал он именоваться Ванька Грязь; и не только благодаря созвучию фамилии и прозвища, но больше из-за своей неряшливости, ставшей среди офеней притчей во языцех.

Ванька решил уйти из просторного караван-сарая, где расположился Николай Радзивилл, и поселиться где-нибудь в городе, слившись с толпой. А маскироваться он умел. Так он убивал двух зайцев: развязывал себе руки и мог «доить» князя в полное свое удовольствие и с большим размахом, требуя денег для подкупа нужных людей.

Его план оправдал себя в полной мере. Николай Радзивилл не жалел золотых на поиски Копья, поэтому вскоре Ванька Грязь почувствовал себя богатым человеком. Он даже сумел вложить часть полученных от Сиротки денег в совместное торговое предприятие с одним небогатым греком-фанариотом. Они познакомились случайно, в бане, и это он предложил Ваньке недорогое жилье в Старом городе, в таком месте, куда редко заглядывали султанские ищейки.

Нужно отметить, что не все греки-фанариоты были состоятельными людьми, хотя торговля и ростовщичество считались их основным занятием в империи османов. Прочно стояли на ногах лишь несколько родов — Панайоти, Маврокордато, Ипсиланти, Мурузи, Суццо, Караджа, Ханджерли и еще две-три фамилии. Остальные перебивались сущим мизером, однако на фоне простых жителей Истанбула, в том числе и османов, они выглядели богачами. За это греков (как и евреев) не любили, им завидовали и при каждом удобном случае старались проверить содержимое их кошельков; иногда ради этой цели даже снимали голову с плеч.

Первый греческий богач Михаил Кантакузен, прозванный османами Шайтан-оглу, в свое время получил от султана монополию на торговлю пушниной с Московским царством. Он зарабатывал шестьдесят тысяч полновесных золотых дукатов в год. Но в 1578 году купца казнили, а его имущество конфисковали.

Новое жилище Ваньке понравилось. Это был просторный двор за высоким, кое-где порушенным каменным забором в старой части Истанбула, окруженный со всех сторон неказистыми хибарами и домишками (среди них были даже двухэтажные), в которых ютились бедняки. Хибар насчитывалось так много, что выборный старшина сообщества сдавал свободные за деньги всем желающим, независимо от национальности и вероисповедания. Поэтому по вечерам двор напоминал землю сразу после вавилонского столпотворения, так много звучало в нем разных языков и наречий.

Однако народ жил дружно. Кто чем занимался, сразу трудно было понять. Хотя Ванька подозревал, что многие из его соседей не в ладах с законом. Но ему пришлось по душе, что никто не интересовался, каким образом его собеседник зарабатывает себе на хлеб насущный. Этот вопрос был во дворе под запретом. Люди в общественном «караван-сарае» жили незлобивые, нежадные и делились последним.

Но самой главной, интригующей загадкой двора оказалась… ловля рыбы среди камней! Когда Ванька увидел этот процесс, у него глаза полезли на лоб. Картина впечатляла — вечер, закат, десятка два мужиков посреди двора с удочками, оснащенными колокольчиками. Они покуривали трубки, с удовольствием пили кахву, которую готовили там же, на камнях, и вели неторопливую беседу, не сильно озабочиваясь своим занятием; просто отдыхали. Лески удочек исчезали в многочисленных дырках, прогрызенных в каменных плитах неумолимым временем.

Неожиданно у одного тренькнул звонок, у другого, третьего… Быстрые ловкие подсечки, и по двору рассыпалось живое серебро; три больших рыбины исполняли свой последний танец перед довольно загалдевшими рыболовами. Ванька как сел от неожиданности на первый подвернувшийся камень, так и остался там сидеть с открытым от изумления ртом. Ему показалось, что перед ним какое-то чудо, сродни тому, что Христос явил апостолу Петру и неудачливым рыбакам, единым словом наполнив сети рыбой настолько, что они стали рваться под тяжестью улова.

Однако вскоре все разъяснилось. Соседи не стали скрывать, что давно таким образом разнообразят свой довольно скудный стол. Где-то глубоко внизу, как они предполагали, протекает река, а может, там находится озеро, — этот вопрос особо не волновал людей. Главное, что в водоеме много рыбы. Чтобы она легче ловилась, жители «общественного» караван-сарая подкармливали рыбу пищевыми отходами, и она была вкусной и жирной.

По здравому размышлению Ванька не очень поверил в существование мифической реки или даже озера. Земля в Истанбуле сухая, каменистая, дожди выпадают редко, а до гор с их ледниками и заснеженными вершинами, откуда река могла брать начало, далеко. Как может существовать под землей зарыбленный водоем, если в него не поступает в достаточных количествах свежая вода?

Ванька Грязь был смекалистым малым. Он тут же вспомнил, что в русских крепостях существуют подземные цистерны для сбора дождевой воды. Во время осады им цены нет. Но если под двором находится такая же цистерна, то значит, где-то должен быть вход в нее, крупное отверстие, через которое можно попасть внутрь. А иначе как воспользоваться запасом воды при необходимости? И Ванька начал искать.

Поиски продолжались недолго. Первый вход в подземное водохранилище, с узкой лестницей, готовой рухнуть в любой момент, он отыскал в соседнем дворе. А второй, более капитальный, находился в районе оживленного квартала возле Айя-Софии. Ванька определил это лишь тогда, когда исследовал цистерну изнутри.

Конечно же, этими сведениями со своими соседями он делиться не стал. Оказалось, что местами прохудившаяся крыша — свод подземного водохранилища — является двором, на котором и располагался «общественный» караван-сарай.

Цистерна являлась идеальным убежищем — два входа-выхода и всегда под рукой пресная вода, что в сухом Истанбуле, насквозь просоленном штормовыми морскими ветрами, ценилось очень дорого. А когда Ванька наткнулся на пещерку — выход водовода, то и вовсе обрадовался. Он не поленился и осмотрел (насколько это возможно) часть водозаборного тоннеля. Его обложили кирпичом, и он представлял собой целый лабиринт с множеством ответвлений. Куда они шли, Ванька побоялся исследовать, чтобы не заблудиться. И потом, мало ли какие твари могут обитать в водоводе.

Чтобы исключить неприятные неожиданности, Ванька заложил его камнями, и вскоре стараниями пронырливого московского старьевщика ниша приняла обжитой вид (если, конечно, полатями можно было считать туго набитый сеном большой чувал, прежде служивший обшивкой тюка, а печью — очаг с треногой и казанком). Он притащил сюда два коврика (одним занавесил кладку, закрывающую водовод, а второй положил на пол), горшки-плошки-сковородки, продукты (муку, соль, орехи, крупу и чай) и маскировочный гардероб в саквах. Приличная одежда, которую носили горожане, была первой и главной покупкой Ваньки на цареградских рынках.

Еще Ванька запасся оружием (прикупил два пистоля) и порохом. А с засапожным ножом он и так никогда не расставался, прятал его на теле, потому как в Истанбуле никто сапог не носил.

В Истанбуле Ваньке везло, как никогда раньше. Грек-фанариот Маврокордато, которому продавец Копья поручил предварительно связаться с московитами, попал к шпиону князя Радзивилла в руки, словно глупая пичуга в силки. Выждав, пока грек отошлет с оказией цидулку в Палестину, он сцапал его за шиворот и утащил под землю.

Конечно же, испуганный Маврокордато, которому подземная цистерна показалась рекой Стикс перед входом в преисподнюю, а вонючий грязный дервиш — перевозчиком Хароном, выложил Ваньке все как на духу. Князь Радзивилл, обрадованный новостям, которые принес ему шпион, отвалил Ваньке целых пять золотых дукатов, из-за чего неофит пришел в полный восторг и мысленно поклялся служить Сиротке честно и верно до самого гроба.

Клятва эта была забыта уже на следующий день. Ванька Грязь принадлежал к тому типу людей, которые считают, что словом можно распоряжаться как угодно: мое слово — сам его дал, сам и заберу обратно. А уж что касается клятвы в верности Радзивиллу, то о ней и говорить нечего. Русский человек на хорошем подпитии может дать десяток клятв, о которых на следующий день и не вспомнит.

Радзивилл не знал, каким образом Ванька добыл ценные сведения о Копье. Этот вопрос интересовал его поскольку, постольку. Но он явно не одобрил бы действий своего шпиона по отношению к роду Маврокордато, к которому принадлежал пленник Ваньки. Это была могущественная семья, обидеть которую значило навлечь на себя большие неприятности. Узнай греки-фанариоты, что похититель купца из рода Маврокордато принадлежит к свите Радзивилла, в первую голову не поздоровилось бы самому Ваньке, а затем и князю.

Впрочем, родственники купца пребывали в растерянности. Они не знали, что и думать, ведь тело исчезнувшего (если предположить, что его убили) так и не нашли. Семья даже думала, что купец мог отправиться в какую-нибудь срочную тайную поездку (что случалось не раз), не терпящую огласки. Поэтому поиски пока велись вяло, что вполне устраивало Ваньку.

Он мог убить пленника, даже намеревался. Тело грека, спрятанное в водоводе, не найдут до скончания века. Но Ванька Грязь, отличавшийся поистине иезуитским складом ума, быстро смекнул, что живой Маврокордато для него гораздо ценнее и полезнее. Бывший офеня понимал, что для вельможного князя, маршалка Речи Посполитой, какой-то безродный московит никто, ничто и звать никак. Поэтому Радзивилл может в любой момент с легкостью избавиться от него.

А чтобы этого не случилось, Ваньке нужно было держать в рукаве серьезный козырь. Им-то и мог стать бедный Маврокордато. (Который, кстати, понятия не имел, из-за чего заварился весь сыр-бор; его использовали лишь как звено в цепочке.) Если князь по какой-либо причине сдаст Ваньку, то он утащит за собой в могилу и самого Радзивилла. Стоит только первому попавшемуся асес-баши сказать, что он похитил Маврокордато по приказу князя. А султан долго разбираться не будет. Для него любой гяур* хуже собаки. Враз головы полетят — и его, Ванькина, и ясновельможного князя. Все легче идти на тот свет в хорошей компании…

* * *

В этот вечерний час оживленная жизнь на улицах Истанбула царила лишь в центральной части Старого города. Собственно говоря, Ваньке до центра было рукой подать. Он натаскал в цистерну досок и сбил плот, благодаря которому и переправлялся ко второму выходу — близ Айя-Софии; в темное время суток Ванька Грязь не боялся, что кто-то заметит, откуда он появился.

Улица Диван-Иолу была ярко освещена. Нефтяные светильники висели через каждые тридцать шагов, а если в доме находилась еще и кофейня или харчевня, то светильников было несколько.

Ванька Грязь возле кофейни даже не замедлял шаг. Он терпеть не мог черную бурду, которую новый знакомый Ваньки, берестейский купец Мордко, называл коффой. И с кальяном у него любовь как-то не сложилась, хотя ради маскировки он иногда заказывал и то, и другое, чтобы не сильно выделяться среди жителей Истанбула, ведь чаще всего шпион Радзивилла надевал на себя маску добропорядочного грека-фанариота. А истанбульские греки по своим привычкам и предпочтениям мало чем отличались от османов.

Он шел в одну их харчевен, которую держал знакомый Мордка, еврей-романиот. Там у Ваньки была назначена встреча с берестейским купцом. Он хотел попросить его помочь в решении проблемы с цепким соглядатаем московских купцов, Ивашкой Болотниковым. Ванька и Мордко познакомились как бы случайно, однако бывший офеня был битый жох и не очень поверил горячим утверждениям еврея, который благодарил своего Бога за «нечаянную» встречу с земляком; точнее, почти земляком.

Их объединяло лишь то, что оба владели русской речью, не исповедовали ислам и были в Истанбуле чужаками. Впрочем, Мордко в турской столице чувствовал себя как рыба в воде. Ваньке даже начало казаться, что в Истанбуле почти все торговцы — евреи, настолько много их торчало в лавках и разных конторках на улицах города и на всех рынках.

Оба хотели использовать друг друга в корыстных целях. Как это нередко бывает среди отъявленных циников, они и не скрывали своих намерений: Ванька — потому что ему нужно было на кого-то опереться в чужом враждебном окружении, а Мордко — по причине того, что он сразу раскусил характер бывшего офени и понял, что перехитрить слугу князя Радзивилла ему просто не удастся; это могло быть даже опасно, а значит, лучше играть в открытую.

Внутри харчевня не впечатляла, несмотря на то, что находилась на центральной улице Истанбула. Просторное помещение с резными колоннами из кипариса было отделано деревянными панелями, которые давно побил древоточец. Казалось, что коснись к ним — и они рассыплются в прах. Ванька осторожно, бочком, чтобы не наткнуться на колонну (ему казалось, что если ее толкнуть, то она упадет, а вслед за этим обрушится потолок), пробрался в дальний угол, где уже трапезничал Мордко. Он уплетал за обе щеки жирный кебаб и запивал бузой*.

Уж в чем-чем, а в еде Мордко себе не отказывал. Его массивное тело и крепкий организм постоянно требовали действенной подпитки. Поэтому он редко посещал харчевни собратьев, отдавая предпочтение заведениям греков-фанариотов с их вкусной и сытной едой. Но в харчевне на Диван-Иолу он уже стал своим, поэтому для него готовили отдельно, по особому заказу.

— Будешь?.. — дружелюбно спросил Мордко, указав глазами на блюдо с кебабом.

— А то… — ответил Ванька Грязь и сглотнул слюну; аппетитный даже с виду кебаб — это не примитивная болтушка, сваренная с мясом не первой свежести. — Только, Христа ради, скажи своему приятелю, пусть не разбавляет раки водой. Это же не хлебное вино получается, а какое-то пойло для скота.

— Скажу, скажу… — успокоил его Мордко, и вскоре на столе появилось еще одно блюдо с кебабом и зеленью, а также запотевший кувшинчик с турской водкой; впрочем, вместе с ней подали и воду — на всякий случай.

Насытившись, Ванька звучно рыгнул, от чего Мордко слегка поморщился. С детства воспитанный изрядно образованным Шаулом Валем, он приобрел манеры шляхтича, хотя и старался это не показывать. Но «с волками жить, по-волчьи выть», поэтому Мордко умел подлаживаться под любую компанию, везде считался своим, хотя ему иногда и претили грубые нравы собеседников и сотрапезников.

— Как там твой князь? — нарочито небрежным тоном спросил Мордко. — Не обижает?

— Нет, с челядью он добр, — ответил Ванька. — Да и не слуга я ему, — добавил он не без некоторой фанаберии.

Ванька Грязь и впрямь не считал себя слугой князя. Он был как бы вольнонаемным. А это уже совсем другой статус. Тем более теперь, когда у него пошли торговые дела с греком-фанариотом, Ванька и вовсе стал самостоятельным. Главная его задача на данном этапе — довести до победного конца порученное ему дело и выкачать из Радзивилла побольше денег.

— Да, да, конечно… — сказал Мордко, улыбаясь своей широкой открытой улыбкой.

В отличие от собеседника, который понятия не имел, что замыслил его новый приятель, берестейский купец знал, что Ванька имеет прямое отношение к тому тайному и, судя по всему, очень важному делу, ради которого ясновельможный князь, великий маршалок литовский, бросил все свои дела и отправился за тридевять земель. Но что оно собой представляет, Мордко никак не мог выяснить.

Он злился, горел желанием разорвать Ваньку голыми руками, однако бывший офеня даже не заикался о своих проблемах, хотя Мордко не раз закидывал в его сторону свой частый невод, надеясь наконец выудить ту рыбу, из-за которой загорелся весь сыр-бор с его поездкой в Истанбул. Он понимал, что только Ванька может дать ему ценные сведения о цели путешествия князя Радзивилла, но все ухищрения и хитрости берестейского купца оказывались тщетными.

Это еще больше подогревало любопытство Мордка, и он старался почаще встречаться с Ванькой, предоставляя ему безвозмездные услуги и одолжения различного рода. Наперсник Шаула Валя уже понял, что Ванька очень любит дармовщину и намеревался поймать бывшего офеню на этой, такой понятной ему, страсти. Вот и сейчас он заявил, что угощает его за свой счет, отчего Ванька расплылся в довольной улыбке. Но она появилась на его физиономии лишь на мгновение.

В следующий момент Ванька заявил со всей возможной серьезностью, отчего на его конопатом лице появилось трагическое выражение:

— Нужна твоя помощь, Мордко…

— Что-то случилось? — Берестейский купец изобразил сочувствие.

— Может случиться.

— Ты же знаешь, что я всегда готов услужить тебе.

— Твои собратья в состоянии найти в Истанбуле двух-трех человек, которые не задают лишних вопросов, а делают за деньги все, что им поручено?

Мордко насторожился. Уж не хочет ли слуга князя Радзивилла втащить его в какое-нибудь сомнительное дело, откуда дорога лишь одна — на плаху?!

— Наверное… таки да… — ответил он осторожно. — Но смотря для чего.

Ванька Грязь догадался, что тревожит Мордка, и улыбнулся; он вовсе не собирался лишать жизни Ивашку Болотникова. Убийцы и те, кто их нанимал, в Истанбуле долго не заживались.

— Не сумлевайся, — сказал он, — дело чистое, без крови. Мне очень мешает один человек, московит. Нужно срочно от него избавиться.

— Как?

На лице бывшего офени появилась такая хитрая ухмылка, что Мордко подумал: «Ох, не хотелось бы мне оказаться на месте того московита!».

— Так ты поможешь или нет? — ответил Ванька вопросом на вопрос.

— М-м… в общем, да… помогу. Помогу! — уже тверже подчеркнул Мордко.

Ванька, сам не подозревая того, дал ему отличный шанс разузнать, зачем, кроме поклонения святым местам христиан, князь Радзивилл отправился в свое путешествие. Интрига мгновенно сложилась в голове берестейского купца, и теперь он шел к намеченной цели без тени сомнения.

— Ну, а коли так, — сказал Ванька, — тогда слушай…

Они доверительно склонились друг к другу и их тихий заговорщицкий шепот не могли уловить даже чуткие уши султанского шпиона. Он сидел неподалеку и делал вид, что погрузился в дрему, изображая из себя изрядно нагрузившегося «львиным молоком» пьянчужку.

Глава 11. Невольники

Рыжий шпион как в воду канул. Казалось, что он утратил интерес к московским купцам. Может, рыжий и наблюдал за ними откуда-то, но как его распознать в толпе жителей Истанбула и приезжих, ежели неизвестно, под каким обличьем он скрывается?

После случая на мусульманском кладбище Ивашка Болотников даже начал грешить на нечистую силу. Он, конечно, сообразил, каким образом его сумели провести, однако был почти уверен, что так сильно изменить человеческий облик за столь короткое время, превратив крепкого молодца в старую дряхлую развалину в рванине, может лишь князь тьмы. От этого на душе Болотникова стало совсем нехорошо, появилось дурное предчувствие, от которого он в конечном итоге решил избавиться чисто русским способом.

У него завалялось несколько лишних левков*, и он решил спустить их в харчевне одноглазого Влахоса. Несмотря на свою фамилию (Влахос в русском переводе звучал как «Дурак» или «Дураков») содержатель харчевни был хитрым и очень даже неглупым пройдохой, готовым за мангыр* продать кого угодно. Все (точнее, многие) знали, что Влахос стучит асес-баши, тем не менее в его заведении народ не переводился — благодаря связям ушлого грека с Островов (он не был фанариотом, коренным жителем Истанбула) с ищейками султана, в его харчевне не дежурили на постоянной основе полицейские агенты и прочие шпионы Порты.

Поэтому у Влахоса собирались «серьезные» люди — в основном предводители различных воровских шаек. Одноглазый если и сдавал асес-баши обитателей истанбульского «дна», то в основном разную мелюзгу, для которой и акче — целое состояние. А солидных, денежных клиентов он оберегал, как наседка своих цыплят. Ведь от них зависело его благополучие.

Харчевня (или чайхана) Влахоса обладала большим достоинством в глазах такой публики — у нее имелись два тайных выхода. Так что тот, кто пользовался у Одноглазого авторитетом, мог не бояться облав ищеек асес-баши. Кроме того, Влахос не поскупился и купил на невольничьем рынке повара-перса, который прежде находился в услужении у какого-то знатного персидского вельможи, отвалив за него очень большую сумму. И никогда после об этом не сожалел.

Благодаря искусству перса в приготовлении различных, нередко экзотических для коренных истанбульцев блюд, харчевня Влахоса завоевала большую популярность. А если учесть, что цены у Одноглазого были умеренными, то и вовсе станет понятным то столпотворение народа, которое узрел Ивашка Болотников в сизоватом от дыма кальянов помещении.

В отличие от постоянных клиентов Влахоса, он не знал, что собой представляет сам хозяин харчевни и шумная публика, заполнившая достаточно просторный зал с изрядно потертыми диванчиками, узкими витражными окнами и небольшим фонтаном посредине. Ему просто нравилась еда, добрая выпивка и полуобнаженные гурии, демонстрировавшие вокруг фонтана танец живота.

А еще ему сразу доложили, что в заведении Влахоса, даже у совсем опьяневшего клиента, никто не смеет стянуть кошелек. Услышав это, Болотников лишь ностальгически вздохнул, вспомнив чадные московские кабаки, где мазурики, что называется, резали подметки на ходу…

Но оставим Ивашку наедине с кувшином хмельной раки и отправимся в личный кабинет Влахоса (если так можно назвать каморку с узким окном-бойницей, двумя диванчиками, а также столиком для посетителей, на котором стоял обязательный кальян, и письменным столом, где в европейском кресле с высокой резной спинкой восседал сам хозяин харчевни). Влахос принимал хорошо известного в торговом мире Истанбула купца Шмуэла Мизрахи. Он заявился к хозяину харчевни в тот момент, когда Болотников заказывал себе еду и выпивку.

На голове у еврея торчала желтая тафья, отдаленно смахивавшие на тюрбан, одет он был в длинную полотняную тунику и фиолетовую джуббу — халат с разрезами, расширявшийся книзу. Шмуэл Мизрахи был членом общинного совета при главной синагоге, то есть входил в число семи самых знатных евреев Истанбула.

Именно этот момент и заинтриговал Влахоса больше всего. Почему такой видный еврей-романиот нанес визит — притом внезапный! — хозяину ничем особо не примечательной харчевни и тем более, отнюдь не состоятельному фанариоту? Влахос никогда не считал себя столь значимой фигурой в торговом мире Истанбула (хотя и не пас задних), чтобы с ним могли вести какие-нибудь дела такие солидные люди, как Шмуэл Мизрахи.

Впрочем, грек не занимался и уничижением. Евреи для греков не являлись пупом земли, предметом восхищения или поклонения за их таланты. Тем более что не все сыны Израилевы были богатыми торговцами. Профессии османских евреев отличались большим разнообразием. Они занимались кожевенным производством — выделкой пергамента и сафьяна, изготавливали алкогольные напитки. Среди них были аптекари, оружейники, мясники, фокусники, жонглеры, танцоры, странствующие музыканты.

Многие евреи-романиоты полуофициально работали на монетном дворе, занимались откупом налогов, нередко выполняли различные посреднические функции между османами и иноземцами. Посещавшие страну европейцы считали евреев прирожденными переводчиками, без которых нельзя обойтись на переговорах. Евреи османской империи нередко говорили на четырех-пяти языках, но попадались и такие, которые знали десять-двенадцать. Но и греки-фанариоты в этом вопросе от них не отставали.

Так что Влахос испытывал некий пиетет не перед личностью Шмуэла Мизрахи, а перед его богатством — гость грека был лишь немного беднее покойного Михаила Кантакузена. Но, в отличие от бывшего султанского фаворита, Мизрахи не выставлял свое богатство напоказ. Он любил скрытность и считался в своей среде непревзойденным мастером интриги. А еще купец пользовался благорасположением янычарского аги, что в Истанбуле стоило дорогого.

Кальян на столе — настоящее произведение искусства — был разожжен и приятный аромат табака, смешанного с травами, щекотал ноздри Шмуэла Мизрахи. Но курение без серьезного повода (например, при встрече с официальными лицами или при заключении важных торговых сделок) он не приветствовал, потому пил мелкими глотками только отменно приготовленную кахву — это и впрямь был обязательный ритуал перед любыми переговорами.

Разговаривали на родном языке Влахоса; евреи-романиоты обычно говорили по-гречески. Разговор поначалу шел ни о чем (этот момент тоже считался ритуалом): о погоде, о ценах на продовольствие, регулируемых фирманами султана, о том, как наказали очередного обманщика — торговца свежеиспеченным хлебом.

Турские законы гласили: если хоть в одном хлебе отсутствуют против положенного веса десять драхм*, то торговца лишат одного пальца посланные для наблюдения за торговлей приставы, с которыми ходил и палач. Если обвес составлял меньше десяти драхм, то его наказывают палками по пяткам.

А еще говорили они о налогах, что было особенно близко и одному, и другому. Шмуэл Мизрахи как бы между прочим сообщил Влахосу приятную для общины романиотов новость, что с евреев сняли налог «касаплык» — на торговлю мясом. Он обуславливался необходимостью регулярного завоза мяса. Обычно скот доставляли в Истанбул из европейской и азиатской частей империи — Румелии и Анатолии, что требовало больших усилий и затрат, притом не гарантировавших успех. С наступлением зимних холодов скот погибал в дороге из-за бескормицы и мало кто отваживался на подобную коммерцию за собственный счет. Поэтому, чтобы все-таки обеспечить население столицы мясом, немусульманские общины обязали платить налог, который создавал ресурс для этой весьма рискованной торговли.

На эту новость Влахос отреагировал лишь кислой миной на своем морщинистом лице отъявленного плута и мошенника. Он знал, что если где-то что-то убудет, то в другом месте обязательно прибудет. В диване* заседают не дураки, чтобы терять такие большие деньги. Значит, теперь грекам и остальным немусульманам, за исключением хитроумных евреев, придется платить гораздо больший касаплык. Это несмотря на то, что и других поборов хватало.

Сообщение Шмуэла Мизрахи вконец испортило настроение Влахоса, и он замолчал. «Если так пойдет и дальше, — думал расстроенный хозяин харчевни, — придется искать другое приложение своим капиталам, и не исключено, что в другой стране». Купец лишь мысленно рассмеялся, глядя на впавшего в уныние грека. Он знал, чем можно его приободрить, поэтому решил, что сейчас настал самый удобный момент для делового разговора, ради которого уважаемому члену хасгахи — общинного совета — пришлось снизойти до мелкого торговца.

Шмуэл Мизрахи достал из кожаной сумки, которую носил на длинном ремне, увесистый кошелек и вкрадчивым движением положил его на стол перед Влахосом.

— Что это? — спросил дрогнувшим голосом Влахос.

Спросил больше по инерции. В кошельке явно находились левки. Много левок. Шмуэл Мизрахи не позволил бы себе предложить Влахосу аспры. Но за что? Какую услугу потребует от него купец? Влахос почувствовал, как внутри у него появилась дрожь вожделения. За такие деньги (если в кошельке и впрямь находились серебряные голландские монеты) он готов был нырнуть на дно морское.

— Деньги, уважаемый Влахос, деньги, — ответил своим мягким, бархатистым голосом еврей. — Много денег. Чистое серебро.

— Это я понимаю. Но моя кахва столько не стоит. И потом, со своих гостей — притом таких! — я денег не беру.

Купец дробно рассмеялся, словно горох по полу рассыпал.

— Люблю добрую шутку, — сказал он, продолжая приятно улыбаться. — Но это плата за одно небольшое, однако очень важное для меня дело. Оно не составит особого труда. Его главная особенность — быстрота и скрытность… — Заметив, что Влахос вознамерился сделать протестующий жест, еврей опередил его: — Нет, нет, ни в коем случае! Закон нарушать не нужно. Ну, может, слегка… Но ведь и плата немалая.

— О чем идет речь? — спросил изрядно обеспокоенный Влахос.

Он думал, уж не подстава ли это? Доходное место, где располагалась его харчевня, было лакомым куском для конкурентов, в том числе и евреев-романиотов. Ему уже предлагали ее продать. Он отказался наотрез. Но ведь существует тысяча способов разориться, и лишь один — нажить богатство. Что, если Шмуэл Мизрахи выступает сейчас в образе троянского коня?

Все сомнения, опасения и колебания грека купец читал на его лице, словно по раскрытой книге. Он и сам бы не поверил, приди к нему кто-нибудь с подобным предложением. Но настоятельную просьбу такого уважаемого единоверца и делового партнера, как Шаул Валь, которую передал ему Мордко, романиот не исполнить не мог.

— Я могу быть уверенным, уважаемый Влахос, что мои слова не покинут этих стен? — спросил купец.

— Как Бог свят, — торжественно ответил харчевник и перекрестился.

— В данный момент в харчевне сидит московит… — Шмуэл Мизрахи заговорщицки понизил голос.

Хозяин харчевни слушал его предложение и лихорадочно соображал. Конечно, если сильно не углубляться в процесс, он мало чем рискует; а если повезет, то вообще ничем. Но откуда Шмуэлу Мизрахи стало известно, что он уже проделывал такие штуки?! Правда, тогда он всего лишь пополнял ряды янычар, притом подданными империи… А тут — московит. Иноземец!

Влахос уже знал, что бравый молодец, который неоднократно захаживал в его харчевню и оставлял в ней немало денег, состоит в посольской свите. Ему стало известно и то, с какой целью прибыли с посольством из далекой заснеженной России купцы-московиты. В православных храмах уже третий месяц служили благодарственные молебны царю Московии Иоанну Васильевичу за его щедрость и материальную поддержку братьев по вере.

Опасно, очень опасно… Что, если клир узнает, какую роль в судьбе этого московита сыграл Влахос? О-о, об этом не хочется и думать! Его могут предать анафеме, и тогда или в море идти топиться, или принимать ислам, что еще хуже.

Однако деньги… Большие деньги! Они ведь на дороге не валяются. Шмуэл Мизрахи не поскупился. И потом поддержка столь влиятельного купца, состоящего в дружеских отношениях с янычарским агой, может поднять Влахоса на две-три ступени выше того положения, которое он сейчас занимает.

А, была не была! Семь бед — один ответ. Он постарается остаться — насколько это возможно — в стороне. Подручные у него, конечно, еще те негодяи, но если от них вовремя избавиться… Надо подумать об этом… позже.

— Я согласен, — ответил Влахос несколько изменившимся голосом. — Но если эта проделка станет достоянием гласности…

— То мы, любезный Влахос, вместе предстанем перед заплечных дел мастерами, — жестко продолжил Мизрахи. — Я тоже немало рискую в этом предприятии… — «Зачем?» — едва не спросил Влахос; да вовремя сдержался — это не его дело. — Поэтому понимаю и свою меру ответственности. Но если все сладится, как должно, то я готов оказывать тебе любое содействие в твоих торговых делах. Даю свое слово.

«Твое слово в рот не положишь и сыт им не будешь, — несколько скептически подумал Влахос. — Что-то я не слышал, чтобы романиоты строго придерживались своих обязательств. Но это мы потом посмотрим. А сейчас нужно действовать быстро, без промедлений. Иначе московит уйдет из харчевни и ищи его потом по всему Истанбулу».

— Что ж, коли так, за дело! — Влахос решительно встал. — Позволь попрощаться, уважаемый Мизрахи. Нужно торопиться.

— Да-да, всенепременно… — Шмуэл Мизрахи на прощание с деланной кротостью поклонился Влахосу и вышел из харчевни, где его уже ждали два телохранителя и четыре дюжих невольника с закрытыми носилками, обитыми изнутри белым атласом.

Усевшись на мягкие подушки, он нетерпеливо сказал:

— Двинулись! Быстрее!

Нужно убираться от харчевни срочно и как можно дальше. Если шпионы султана узнают о его тайной встрече с Влахосом, у асес-баши могут появиться неприятные вопросы не только к хозяину харчевни, но и к уважаемому члену хасгахи…

Ивашка Болотников повернулся на бок и застонал — голова раскалывалась от боли, а во рту, словно в хлеву. «Где это я так?.. — не открывая глаз, спросил самого себя Болотников. — Ничего не помню…». Он оперся на руку, сел и только потом поднял тяжелые веки.

Вокруг находились люди. Много людей. Они вповалку спали на застеленном соломой полу сарая. Сон их был беспокоен и явно наполнен кошмарными видениями — то один, то другой человек время от времени вскрикивал во сне, некоторые тонко скулили и плакали, а тот, что лежал рядом с Ивашкой, с правой стороны, скрипел зубами и конвульсивно взмахивал руками; наверное, во сне сражался с какой-то нечистью. Запахи пота, человеческих испражнений и прелой соломы наполнял длинное приземистое помещение до самого верха, и все эти миазмы, попадая внутрь, оседали на легких, вызывая хрипы, похожие на предсмертные.

Стояло раннее утро, и свет уже начал проникать сквозь многочисленные щели в стенах и крыше сарая, поэтому картина сонного царства, представшая перед Болотниковым во всем своем неприглядном натурализме, поразила его до глубины души. Он даже подумал, что это сон и чтобы проснуться, сильно ударил себя два раза по щеке.

Ничего не изменилось. Сарай остался на месте. Как и одетые в лохмотья люди, большей частью изможденные, босые и грязные. Да и сам Болотников выглядел не лучше. Вместо добротной одежды на нем были только рваные казацкие шаровары и серая от пыли полотняная рубаха с вышивкой.

Ивашка рванулся вверх, пытаясь вскочить на ноги, убежать из этого кошмара… Но сосед слева, который тоже проснулся и наблюдал за ним через неплотно сомкнутые веки, цепко ухватил его за ноги и вынудил отказаться от этого намерения.

— Тихо, ты, хлопец! — пробасил сосед Болотникова. — Вишь, какой шустрый… Будешь бузить, познакомишься с нагайками янычар.

— Где я, что со мной? — дрожащим голосом спросил Ивашка.

— Или не помнишь? — удивился сосед слева, усаживаясь поудобней.

Судя по длинным усам и клоку волос на бритой голове, это был запорожский казак. Встречаться с запорожцами Болотникову не доводилось, но он знал о вольном казачьем братстве за днепровскими порогами. Когда он бежал от князя Телятевского, то первой его мыслью было податься за пороги. Но, зная хитрость и коварство своего хозяина, он совершенно не сомневался в том, что тот пошлет за ним погоню именно в ту сторону. Поэтому Ивашка решил до поры до времени схорониться в людной Москве, где найти человека не так просто.

— Туман в голове, — признался Болотников. — Помню, зашел в харчевню, заказал турскую горилку, а дальше… дальше провал в памяти.

Казак невесело рассмеялся и сказал:

— Глупый воробей всегда попадается на мякине. Ты попал впросак. Тебя чем-то опоили и продали торговцу невольниками. Это известный в Истанбуле способ легко заполучить себе хороший бакшиш*. Кому из обманутых повезет больше, того определяют в янычары, а таким, как мы с тобой, горемыкам, у кого и стать есть, и силушка, одна дорога — на катырги. Не понимаешь? Катырга — это галера по-турецки.

— Откуда знаешь? — тупо спросил Болотников.

— Я уже был гребцом — на флагманской галере капудан-паши* во время битвы при Лепанто*. Там много невольников-гребцов из русских земель ворочали веслами… Турский флот во главе с Али-пашой потопили, а нас освободили венецианцы. Целых два года добирался домой. А когда вернулся, то на месте хутора нашел пепелище. Крымчаки устроили набег… Ушел я к братчикам. А куда деваться? Ни кола, ни двора, ни семьи, ни детей… — Запорожец горько покривился, но тут же решительно смахнул ладонью печаль с чела, улыбнулся и сказал приветливо: — Что ж, давай знакомиться, товарищ по несчастью. Меня зовут Лаврин. Лаврин Шрам.

— Ивашко я, Болотников… — машинально ответил московит, бестолковые мысли которого напоминали разбуженный пчелиный рой.

Он никак не мог прийти в себя от ужасного удара, уготованного ему судьбой.

— Не дрейфь, казак, — с наигранной бодростью сказал Лаврин Шрам. — Попасть гребцом на галеру не значит умереть. Вот он перед тобой, живой пример. Или во время боя могут освободить, или кто выкупит, или… — тут Лаврин понизил голос, — или удастся освободиться от оков и вцепиться в глотки реису* и злобному псу-надсмотрщику.

— Кто ж меня выкупит… — тоскливо сказал Ивашка, ум которого на время помрачился; но тут он вспомнил про Трифона Коробейникова, встрепенулся и воскликнул: — Постой! Ведь я не в ясыр* попал, а прибыл в Истанбул с посольством купцов-московитов! Их привечал сам янычарский ага! Нужно, чтобы купцам кто-то сказал, где я нахожусь. Они не позволят, чтобы меня продали на галеры! Надо позвать охрану. Эй, кто там, сюда! Эфенди, сюда! — закричал Болотников по-турски.

— С разума спрыгнул! — Лаврин закрыл ему рот своей жесткой мозолистой ладонью. — Молчи, а то мигом сделают секир башка! Невольников охраняют настоящие бешеные псы. Им убить человека, что тебе высморкаться. Для острастки другим.

Ивашка пытался сопротивляться, но хватка у Лаврина была железной. Немного потрепыхавшись, Болотников, совершенно обессиленный, распластался на соломенной трухе, которая устилала пол сарая не один год и помнила многих несчастных.

— Никто не поможет твоему горю, Ивашка, — сумрачно сказал Лаврин. — Тебя запихнули сюда не для того, чтобы сразу же освободить. За твою голову уплачены деньги. Пока турский бей, которому ты принадлежишь, не вернет свои акче с прибылью, даже и не мечтай вырваться на свободу. Никто этого не позволит. Людоловы цепко держат свой товар. А отсюда до твоих купцов не докричишься.

— Пропал я, пропал… — Болотников в отчаянии обхватил голову руками. — Ой, пропал…

— Да не кручинься ты так! Вот если бы тебя крымчаки взяли в полон, тогда да, у них совсем худо. От татар только две дороги; одна — самая легкая — в Кафу*, на невольничий рынок, и оттуда в Истанбул, а другая… Лучше о ней и не вспоминать. Рядом со мной на весле сидел один московит. Так он радовался, как дитя малое, что его выкупили у крымчаков и определили на султанскую катыргу. Татары смотрят на невольников как на двуногих животных; они содержатся хуже, чем домашняя скотина. Русского раба могут отдать молодым воинам, никогда не бывавшим в бою, чтобы они практиковались в сабельной рубке на живом человеке. Чтобы пометить невольников, их специально уродуют: выжигают клейма на лицах, отрезают уши, вырывают ноздри; а тех, кого назначали для обслуживания гаремов и работ на женской половине дома, оскопляют. Крымчаки кормят своих невольников хуже собак — мясом павшей скотины, от которой даже местные псы отказываются.

— На галерах, насколько я знаю, не лучше… — глухо молвил Ивашка.

— Э, не скажи! — живо возразил Лаврин. — И кормят сносно, и отдыхать дают, когда галера идет под парусами, и постоянно на свежем воздухе, а не в каком-нибудь хлеву или подземной тюрьме… — Он изо всех сил старался приободрить товарища по несчастью.

Лаврин продолжал говорить, но Болотников его уже не слушал. Он погрузился в состояние, похожее на транс. Ивашка вспомнил рассказ одного из холопов князя Телятевского, выкупленного из татарской неволи, что попадание на галеры резко уменьшало шанс пленников получить помощь от русского правительства, которое всяческими способами пыталось их вызволить.

Существовала целая система выкупа. В Посольском приказе собирались средства на выкуп, который платили в зависимости от того, к какому сословию принадлежал пленник. За пашенного или боярского крестьянина платили 15 рублей; за казака и пограничного стрельца — 25; за стрельца московского — 40 рублей. Отдельные суммы полагалось платить за дворян и бояр, в зависимости от их «поместного оклада». При этом оговоривалось: если благородный пленник захвачен не в бою, сумма выкупа падала вчетверо.

Часто при заключении перемирия меняли «полон на полон» — попавших в плен татар или турок на русских невольников. Кроме того, иной раз рабов выкупали сердобольные русские купцы, приходившие в Кафу с товарами, или иноземцы, купившие раба-славянина и ехавшие потом торговать в Московию. По русскому закону невольника немедленно объявляли свободным и не подлежавшим выдаче из русских пределов.

Но галерные гребцы, тем более сильные и опытные, считались слишком ценным товаром, чтобы им разбрасываться. Особенно в мирное время, когда иссякло пополнение ясыра. Поэтому султан издан фирман*, запрещавший продажу невольников-гребцов. Значит, у него только один выход, если он попадет на галеры, с тоской думал Ивашка, — умереть на весле…

Из полного ступора его вывела лишь плетка янычара, которая рассекла плечо до крови. Невольников выгоняли на рыночную площадь — предстоял большой торг. Но даже боль не смогла расшевелить впавшего в уныние московита. Ему казалось, что все кончено, и он шел, как на казнь.

В сарае находились только мужчины самых разных возрастов. Пока невольников разбивали на десятки, Лаврин торопливым шепотом рассказывал Ивашке, что работорговцы обычно сразу отделяют молодых и красивых женщин, симпатичных мальчиков и хорошеньких девочек. Также отдельно держат и тех, кто объявлял себя знатным и богатым, соглашаясь внести выкуп. Им предоставлялось право связаться с родственниками, которые высылали средства на их содержание, пока собирали нужную сумму.

Болотников и Лаврин Шрам попали в один десяток. Их связали за шею длинной веревкой и отвели в центр невольничьего рынка. Право первого отбора принадлежало капитанам галер, и сначала напоказ выставили самых крепких мужчин. Все происходило, как на ярмарке скота: продавцы расхваливали товар, а покупатели детально осматривали предмет торга, выявляя скрытые изъяны и пороки. Реис, крупный мужчина с холодным хищным взглядом, заглянул даже в рот Ивашке, проверяя состояние его зубов.

Болотников немного расслабился лишь тогда, когда его и Лаврина определили на одну катыргу. Запорожец вдруг стал для него почти как отец. Ослабевший духом Ивашка прилепился к бывалому казаку, словно молодой вьюнок к крепкой орешине. А Лаврин действительно не унывал. Он подбадривал невольников, а иногда даже шутил.

Судя по тому, что отобранных невольников искупали (вылили на них по бадейке воды) и сытно накормили просяной кашей с говяжьими мослами, для них начиналась новая жизнь. Реис был заботлив. Теперь несчастные являлись его ценной собственностью, поэтому должны быть сильными и выносливыми, чтобы смогли отработать деньги, затраченные на их покупку.

Всем босоногим выдали изрядно разбитые турские туфли с загнутыми кверху носами, а кому обувь не досталась, те обмотали ноги тряпьем и подвязали эти опорки сыромятными ремешками. Едва опустели казаны с кашей (возле рынка находилась харчевня для невольников; но кормили только тех, кому предстоял дальний путь и галерных гребцов), всех построили в колонну по три человека, опутали веревками, чтобы исключить малейшую возможность побега, и, окружив плотным строем янычар, повели в порт, где их уже ждала недавно построенная катырга и кузнец, чтобы приковать невольников к банкам.

Узкий и длинный корпус галеры, украшенный резьбой и позолотой, имел небольшое возвышение над уровнем воды. Впереди у судна торчал слегка приподнятый кверху длинный и острый носовой выступ, напоминавший таран. К нему крепился передний конец реи, державший парус мачты. В носовой части галеры находился рамбат — защищенный помост с надстройкой, на котором стояли орудия больших калибров. Самое мощное орудие размещалось в центре.

Посредине галеры, от носа к корме, шел другой помост — куршея, служивший для быстрого передвижения людей вдоль галеры и перетаскивания грузов. Его закрывали просмоленным брезентом. От носа до кормовой надстройки слева и справа от куршейного помоста были установлены скамьи для гребцов — банки. На корме возвышалась надстройка-камора — каюта капитана, образованная деревянными дугами, на которые натянули пестрый балдахин из зербафта*. Похоже, капитан корабля был человеком, далеко не бедным.

Ивашка и Лаврин держались вместе, а потому попали на одну скамью; невольников приковали к банкам по шесть человек. Скамьи оказались шириной около двух аршин; их покрыли шерстяной кошмой, на которую положили выделанные бараньи шкуры мехом кверху. Едва гребцы расселись, подготовка к походу была закончена. Продукты и пресную воду в бочонках завезли заранее.

Одетый в зеленый кафтан с золотыми позументами чорбаджи*, отвечавший за галерных рабов, стоял рядом с реисом, от которого получал приказы. Ему помогали два надсмотрщика — комит и подкомит. Один из них находился в центре корабля, а второй — на носу. В руках надсмотрщики держали плети, которыми безжалостно, с садистским наслаждением, хлестали по обнаженным спинам гребцов. Когда капитан отдал приказ грести, чорбаджи свистнул в серебряный свисток, висевший у него на шее; сигнал этот повторил комит, и сразу же все 50 весел одновременно опустились на воду.

Ивашке повезло, что он сидел рядом с опытным галерником Лаврином; кнут комита лишь раз прогулялся по его спине, и то больше для острастки, нежели за дело. Запорожец сразу же показал Болотникову, как правильно ставить одну ногу на подставку, а другой упираться в стоящую впереди скамью, как держать рукоять весла, как правильно грести, чтобы экономить силы и не рвать мускулы. Лопасти весел зашлепали по воде, и вскоре берег и строения Истанбула растворила золотая дымка…

«Верно говорят умные люди, что привычка — вторая натура», — невесело думал Ивашка, отклоняясь назад вместе с рукоятью весла. Мышцы работали практически без устали, будто внутри Болотникова был устроен какой-то механизм. Но бывали моменты, когда приходилось грести до двадцати часов в сутки без отдыха и перерывов, и тогда его выручала лишь сильная воля и жажда свободы, о которой он думал каждый час, каждую минуту.

Некоторые гребцы не выдерживали нечеловеческих нагрузок и надсмотрщики секли их плетьми до тех пор, пока они не переставали подавать признаки жизни, а затем без церемоний выкидывали за борт. Если случалась такая запарка, чорбаджи обходил измученных, находившихся в предобморочном состоянии гребцов, и вкладывал им в рот куски хлеба, смоченные в вине. Но и эта «милость» не очень помогала.

Ивашка брал пример с Лаврина. Запорожца словно выковали из железа. Сухой, жилистый, он даже в самые тяжелые моменты находил в себе силы приободрить товарищей, пошутить или виртуозно выругаться, да так смачно, что после его хитро сплетенных словесных конструкций почему-то становилось легче и веселей на душе.

К лавке, на которой сидели Ивашка с Лаврином, были прикованы еще четверо: боярский сын Никита Колтовский, стрелец Митка Кружилин, донской казак Юшко Ворона и москвич Павлец Неустроев. Никита попал в плен на Осколе во время набега крымчаков, которые разбили его воинское подразделение, Юшко вместе с другими казаками ходил теребить орду, но добычей оказался сам, когда его коня подшибли стрелой ногайцы, стрелец Митка стал жертвой азиатского коварства — его определили в свиту, встречавшую турецкого посла, но в степи отряд угодил в засаду крымчаков, а Павлец из одного рабства попал в другое.

Павлец семи лет от роду во время Ливонской войны был угнан в Литву и прожил там десять лет, пока в литовские земли не вторглись набегом татары. Хозяева Неустроева бежали, бросив все, и молодого раба вместе с литовским полоном погнали в Крым. На галеры Павлец попал после того, как трижды пытался сбежать; последний хозяин, видя строптивость невольника и бесполезность любых наказаний, продал его капитану галеры.

Катыргой командовал реис Гасан-бей. После нескольких удачных морских сражений его судно зафрахтовали перевозить порох в Крым — крымчаки готовились к очередному набегу на русские земли. Гасан-бей лишь скрипел зубами от гнева, но отказаться не мог — султан быстро разбирался с непокорными. Раздосадованный столь ничтожной ролью (Гасан-бей считал себя великим флотоводцем, а свою галеру лучшей во всем флоте османов), и особенно теми небольшими деньгами, которыми казна расплатилась с ним за услугу, реис и его помощники вымещали зло на невольниках. Многие из них не пережили этого злосчастного плавания…

Галера стояла на якоре неподалеку от берега. Пользуясь тем, что море начало штормить, хитрый Гасан-бей решил не возвращаться сразу в Истанбул, а переждать какое-то время неподалеку от столицы в одной из многочисленных бухточек, которыми изобиловали каменистые берега. Он подозревал, что его изящную и стремительную красавицу-галеру опять используют в качестве грузового судна, только на этот раз ему придется отправиться в каботажное плавание, чтобы развезти огневые припасы по прибрежным крепостям империи. Поэтому Гасан-бей намеревался пропустить свою очередь, чтобы капудан-паша предложил ему поучаствовать в боевом походе, который принесет не только деньги, но и славу.

Когда бросили якорь, реис приказал всем спать, и вскоре на катырге послышался храп.

— Сейчас или никогда! — прошептал Ивашка на ухо Лаврину. — Лучше момента не придумаешь.

Уже близилась полночь, а он так и не смог уснуть; от возбуждения его трясло, как в лихорадке.

— Согласен, — мигом проснувшись, ответил запорожец.

Он спал очень чутко, иногда Ивашке казалось, что одно ухо Лаврина всегда настороже.

— Буди народ… — Болотников резким движением разорвал давно подпиленное кольцо цепи, которой его приковали к банке.

Теперь уже ходу назад нет. Если комит увидит порванную цепь, спина Ивашки под плетями надсмотрщиков превратится в кровавое месиво.

Два месяца назад произошло удивительное событие. На галере в чине гвардияна* служил итальянец, принявший ислам. После пленения он какое-то время сидел на веслах, пока не отчаялся и не изменил вере отцов. Но сострадание к невольникам у него осталось, и он часто подбрасывал им еду, которая оставалась от трапезы воинской команды, приписанной к галере, и гемиджи*.

В один из вечеров, когда галерники отдыхали, итальянец, проходя мимо Ивашки, ловко бросил ему на колени ковригу хлеба и скороговоркой пробормотал, многозначительно подмигнув: «Передача от твоих друзей». Как же удивился Болотников, когда оказалось, что в хлебе был спрятан… напильник!

Кто мог передать ему с воли такой ценный подарок? Трифон Коробейников? Вряд ли, решил по здравому размышлению Ивашка. Купцы понятия не имели, куда он девался, и уж точно не искали бы его на галерах. Узнай о том, что члена посольства обманом продали в неволю, они подняли бы большой шум, который мог дойти и до ушей самого султана. И тогда реису пришлось бы освободить Ивашку — пусть и не даром, а за деньги.

Нет, это не могли быть купцы. Тогда кто? Ивашка терялся в догадках…

Напильник здорово пригодился и ему, и его товарищам по несчастью. Они давно сговаривались бежать с галеры, но вот как это сделать, никто не знал. Все жили надеждой и ждали какого-нибудь удобного случая. И напильник стал для невольников ключом к двери, за которой их ждала свобода.

Из-за опасения предательства напильником воспользовались только те, кому можно было доверять. Это соседи Ивашки и Лаврина по скамье — Митка, Никита, Юшко и Павлец. Когда запорожец разбудил их и наказал быть готовыми, в глазах галерников появился волчий блеск — за свою свободу они готовы были перегрызть горло любому.

Когда перевозили порох, невольникам удалось уворовать и спрятать среди сухарей два мешочка с огненным зельем. Достав припрятанный порох, Ивашка пополз по куршее к корме, где под балдахином расположились на ночь реис Гасан-бей, чорбаджи и тридцать янычар-ветеранов, служивших на галере. Подсунув мешочки под полог, Болотников просыпал от них дорожку из пороха к своей скамье, а затем попытался поджечь его тлевшим фитилем. Но успевший отсыреть за время морского похода порох никак не хотел загораться. Он то вспыхивал, то затухал.

Эти неудачные попытки разбудили часовых; расслабленные близостью родной земли, они забыли о своем долге и спали, как сурки. Один из них крикнул:

— Ты что, собака, делаешь с огнем?!

Минута была критической. Невольники помертвели. И только в Ивашку словно вселился некий незримый дух, который ответил за него — легко и непринужденно:

— Хочу перед сном трубку выкурить, да фитиль отсырел, — он показал янычару фитиль и огниво вместе с трубкой.

— Гяур проклятый, — пробормотал успокоенный янычар. — Смотри у меня. А не то присыплю тебя плетью.

Часовые успокоились, но тут проснулся Гасан-бей и поинтересовался у янычар, что за шум среди ночи. Получив объяснения, он свирепо выругался и приказал часовым повысить бдительность. Наверное, его мучили дурные предчувствия.

Все это время, пока капитан разговаривал с янычарами, бедные невольники млели душой. Им уже казалось, что все потеряно, и их ждет неминуемая расправа. Только Лаврин хищно скалился и прикидывал, как сподручней обезоружить ближнего часового; он решил продать свою жизнь подороже.

Приказ капитана исполнили, но без особого рвения. Какое-то время янычары бодрились и ходили по палубе туда-сюда, но тяжелый морской переход в штормовую погоду отнял слишком много сил даже у этих бездельников, и вскоре они опять крепко уснули.

— Что будем делать? — тихо спросил Митка Кружилин.

— То, что намеревались, — жестко ответил Болотников.

Как-то так получилось, что он, едва не самый младший из всех, стал авторитетом среди галерных гребцов. Ивашка разумел грамоте, был начитан и быстро выучил несколько языков, что в среде невольников разных национальностей дорогого стоило — он стал как бы связующим звеном между галерниками. Даже побывавший в разных передрягах Лаврин Шрам принял его главенство как само собой разумеющееся дело.

— Нужно добыть огня, — сказал Ивашка. — Фитилем отсыревший порох не подожжешь. Ждите…

С этими словами он тенью метнулся к камбузу, где всегда тлели уголья. Болотников особо не скрывался. Тяжелые плотные тучи закрыли луну и стало темно, как в преддверии ада. Поэтому разглядеть его часовые не могли, а тем более услышать: Ивашка превратился в бесшумный сгусток мрака.

Камбуз сотрясался от могучего храпа повара-толстяка. Ивашка на ощупь взял один из разделочных ножей и, зажав осману рот ладонью, недрогнувшей рукой вонзил ему клинок прямо в сердце, по самую рукоять. Повар умер, даже не дернувшись.

Болотников достал из очага тлевшую головню, завернул ее в какую-то тряпку и отправился в обратный путь. Неожиданно его осенила еще одна мысль, и он, нимало не тушуясь, подошел к спавшим мертвым сном янычарам, собрал с десяток сабель, лежавших отдельно, на коврике, и притащил их гребцам. Получив оружие, Лаврин даже замурлыкал от радости, словно кот на завалинке. Когда в руках у казака его верная подруга, сабля, то и сам черт ему не брат.

Ивашка раздал сабли, приказал приготовиться и поднес головню к пороху. Узкая огненная дорожка побежала по куршее и, как показалось невольникам, нервы которых напряглись до предела, раздался страшный взрыв. На самом деле это была иллюзия. Взрыв оказался не очень сильным, и тем не менее он убил, покалечил и выбросил за борт около десятка янычар; за ними попрыгали в воду и десятка два живых, предположив спросонку, что на галеру напало вражеское судно. А на остальных, оглушенных и перепуганных до смерти, набросились гребцы, без жалости убивая и калеча своих недавних мучителей.

Болотников первым добрался до комита, у которого находился ключи от ножных кандалов, которыми гребцов приковали к банкам. Главного надсмотрщика ранило разлетевшимися после взрыва древесными щепками, но он все же попытался сопротивляться. Ивашка уклонился от его сабли и с ходу, яростно оскалившись, рубанул комита по правой руке. Раздался вопль, и надсмотрщик рухнул на палубу рядом со своей отрубленной правицей.

Не мешкая, московит добил комита, сорвал с его пояса ключ и ткнул в руки подбежавшему Никите.

— Освобождай гребцов! — рявкнул он так, будто Никита находился далеко и не мог его расслышать.

Боярский сын, бывалый воин, несмотря на горячку боя и долго копившуюся ненависть к поработителям, подчинился приказу беспрекословно. Спустя считанные секунды к шестерым закоперщикам начала подходить подмога. Практически все гребцы имели боевой опыт, поэтому янычары сопротивлялись недолго. Они пытались расстреливать восставших из луков и мушкетов, но невольники бросались на них с голыми руками и, умирая, увлекали за собой в море. Некоторые янычары побросали оружие и пали на колени с криками «Аман! аман!» — просили пощады.

— Не убивайте их! — вскричал Болотников — Они пригодятся!

Его послушались, хотя и не без некоторого сопротивления. Но опытные галерники, ворочавшие весло пять, семь, десять и больше лет, сразу поняли мысль своего атамана и принялись останавливать наиболее озлобленных товарищей, совсем потерявших голову в кровавой сече. Вскоре османов, продолжавших сопротивляться, осталось совсем немного; среди них находился и реис Гасан-бей. Его контузило взрывом и он очнулся уже тогда, когда тела его подчиненных летели за борт, а кровавое побоище переросло в отдельные схватки.

Гасан-бей, мало что соображая, выскочил навстречу разгоряченным боем невольникам с криком:

— Куда, собаки христианские! На место, подлые гяуры! Запорю-ю!!!

К нему сразу же бросились четверо, горя неистовым желанием изрубить главного мучителя на кусочки, но их остановил крик Лаврина:

— Оставьте его мне, братцы! Христом Богом прошу!

Невольники отступились — Лаврин пользовался большим уважением — и запорожец скрестил свой скимитар* с киличем* Гасан-бея, да так, что только искры полетели. Реис был отменным рубакой. Ему не исполнилось еще и сорока лет, это был крепкий рослый мужчина в самом соку, закаленный в боях и походах. Как и все восточные люди, он немного сибаритствовал, однако дело свое знал, а искусство сабельного боя оттачивал почти каждый день, сходясь в герце с чорбаджи, который от скуки не знал, куда себя деть.

Но, как говорится, нашла коса на камень. Лаврин тоже был рубака знатный, не в одном походе шарпал и крымчаков, и османов. А подневольная работа веслом сделала из него бесчувственную машину, не знавшую устали. Его сабля выписывала в воздухе такие замысловатые кренделя, что вскоре Гасан-бей уже испытывал одно-единственное, но невыполнимое желание — как бы сохранить свою жизнь; достать киличем гяура он никак не мог.

Герц получился захватывающим. Место схватки освещала продолжавшая гореть надстройка на корме, поэтому все действо смотрелось, как в вертепе — народном театре.

Страшный в своей ярости, раздетый до пояса и загорелый до черноты Лаврин казался демоном, вырвавшимся из преисподней. Со стороны создавалось впечатление, что он бьет со всех сторон. Отчаявшийся капитан начал потихоньку отступать к борту, чтобы прыгнуть в воду и плыть к недалекому берегу, как это сделал хитрый чорбаджи, но Лаврин разгадал его маневр. В какой-то момент он сделал вид, что атакует сверху, а когда Гасан-бей поднял вверх свой килич, чтобы отбить удар, запорожец распластался в низком прыжке, словно в его руках была шпага, а не ятаган, и одним неотвратимым молниеносным движением вспорол живот реиса…

Половину османов убили, а остальных бывшие невольники заковали в кандалы и посадили на весла. Болотников поставил над ними итальянца; его он оставил свободным и пообещал при первой же оказии отправить домой. У восставших погибли одиннадцать человек, и около двух десятков были ранены. Еще до рассвета галера подняла паруса и вышла в море. На общем совете решили держать курс на устье Днепра, чтобы прорваться мимо турских кордонов в Сечь.

Ивашка (точнее, Иван Исаевич Болотников, атаман) стоял у борта и смотрел в серебристую даль — туда, где море и небо сливались в единое целое и нельзя различить где воздух, а где вода. Солнце еще только-только пробудилось и начало раскочегаривать свою жаркую печь. Ветер дул достаточно сильный, но все равно над морем стояла удивительная тишина. Впрочем, возможно, ему так казалось, потому что не слышались ругань надсмотрщиков, удары плетью и вскрики от боли несчастных галерников.

Болотников смотрел и размышлял о том, что ждет его впереди. Доплывут ли они до Днепра и не поднимется ли на море сильный шторм, который утопит галеру, а если доплывут, то не перехватят ли бывших невольников на берегу чамбулы крымчаков? И как ему покажется жизнь в Сечи (если им повезет и они туда доберутся), которую Лаврин расхваливал на все лады?

Радость от освобождения потихоньку сменилась сначала озабоченностью, затем превратилась в тихую печаль (уж неизвестно, почему), а в конечном итоге какое-то тревожное предчувствие заполонило всю его душу, вытеснив другие чувства. Он не понаслышке знал, что людские надежды и чаяния редко сбываются. У человеческой судьбы извилистый путь, и чаще всего он усыпан не лепестками роз, а колючками терновника.

Глава 12. Юн Хо Сок

На кухне в доме Тихомировых сидел Арсений Павлович Рукавишников, начальник уголовного розыска, и с удовольствием пил кофе. Наверное, он мог бы поручить вести дело кому-нибудь из своих подчиненных, но ему нравилось общаться с Глебом (а это было не первый раз), поэтому Арсений Павлович, едва оперативники задержали грабителей и он узнал, по какому адресу произошло задержание, примчался на место происшествия сразу же.

Арсения Павловича весьма интриговал образ жизни Тихомировых. Его сыщицкий инстинкт подсказывал ему, что так круто жить на скромную зарплату доктора исторических наук, коим был Николай Данилович, а тем более на жалкие гроши перебивавшегося случайными заработками Глеба, невозможно. Рукавишников знал, что и сын, и отец занимаются археологией — что-то там копают, занимаются экспертными оценками исторических раритетов, пишут умные книги, но чтобы отгрохать в центре города такой домище, да еще и обставить его по-королевски, для этого нужно быть или олигархом, или по меньшей мере мэром города, который берет взятки совсем уж не по-божески.

А различные старинные вещички, которые выставлены в шкафах просторной гостиной, и картины, висевшие на ее стенах, и вовсе стоили немыслимых денег. Это Арсений Павлович знал точно. Однажды он не поленился и поинтересовался у одного музейного работника, вхожего в дом Тихомировых, сколько за все это добро можно выручить на аукционе. Сумма, которую назвал увлеченный своим делом очкарик, из тех, кого называют «не от мира сего», потрясла бывалого опера. Тогда он и вынужден был сознаться самому себе, что меры по охране этих сокровищ, предпринятые Тихомировыми, никак нельзя назвать излишними.

И вот теперь ему снова предстояло разбираться с очередным инцидентом, связанным с проникновением в дом его, можно сказать, старых знакомых и почти приятелей.

— Вы уже подполковник, — сказал Глеб; он все еще находился на взводе от недавнего потрясения. — Поздравляю. Уж вы-то точно заслужили эту звезду.

— Спасибо, — ответил Рукавишников. — Только не нужно кидать мне леща. Ты лучше расскажи, что хотели эти мазурики?

— А я знаю? — Глеб с невинным видом пожал плечами. — У них спросите. Наверное, то же, что и остальные. С одним различием — эти ворвались в дом, можно сказать, у меня на плечах, и если бы не система, то, боюсь, слал бы я сейчас вам приветы с того света.

Он решил не рассказывать подполковнику о тайном «судилище», пока сам до всего не докопается. Или пока арестованные не сознаются. В этой истории существовала какая-то странность, которую он никак не мог разгадать. Что-то неуловимое, неосязаемое как элементарная частица мироздания, существование которой неоспоримо, но увидеть ее невозможно.

— Да уж, система у вас конкретная… — Арсений Павлович покачал головой. — Она до того подействовала на одного из бандитов, что его в психушку увезли. Совсем сбрендил. Встал на четвереньки и начал кидаться на сотрудников, а затем и врачей, все пытался укусить. А потом поднял ногу и сделал лужу. Как собака. А сам весь в наколках. Он сидел, и много сидел, судя по размалевке. Это же надо, какой впечатлительный отморозок попался…

— А его напарник?

— Тот вообще пошел в отказ. Тупо смотрит прямо перед собой, почти не моргая, и молчит. Такое впечатление, что его зомбировали. Ни имени, ни фамилии не называет. Но это дело поправимое. Поищем в картотеке, найдем. Парни битые, значит, зоны не миновали.

— А что с двумя остальными? — осторожно поинтересовался Глеб.

Оперативники примчались на удивление быстро и прихватили не только «инквизитора», но и белобрысого водителя, который остался сидеть в машине и не успел или не захотел сбежать.

Рукавишников как-то странно посмотрел на Глеба и ответил:

— Вот по этому поводу, Глеб Николаевич, я и пришел к тебе чаи погонять.

— То есть?..

— Понимаешь ли, странная история получается. Раньше к вам в дом лезла разная босота, а на этот раз — ты не поверишь! — вполне приличные иностранные граждане, притом один из них с дипломатическим паспортом. Каково, а?

Глеб был поражен. Ни фига себе! Выходит, он не ошибся в своих предположениях, уловив в речи «инквизиторов» иностранный акцент. Но то, что они дипломаты, на это его фантазии не хватило.

— Да-а… — с глубокомысленным видом протянул Глеб, чтобы выиграть время. — Поразительно…

— Вот и я об этом… — Арсений Павлович смотрел на Глеба остро, с характерным прищуром.

«Как обычно, первым в списке подозреваемых по делу значится Тихомиров-младший, — не без иронии подумал Глеб. — Ох, уж эти сыщики!»

— И как их имена?

— Водителя зовут Альфред Хартман, а главный, который с дипломатическим паспортом, — Ульрих фон Ностиц.

— Никогда не слышал.

— Да ну? — Рукавишников хитро ухмыльнулся. — А вот герр Ностиц утверждает, что пришел к вам в гости по приглашению вашего батюшки, Николая Даниловича, а вы так нехорошо с ним обошлись. Он возмущен и грозит, что будет жаловаться в МИД.

— На отца?

— Нет, на наше ведомство. Мои парни слегка… кгм!.. — Арсений Павлович с деланным смущением отвел глаза в сторону, слегка помяли эту гопкомпанию. Но кто же мог знать, что они такие важные персоны, да еще и обладающие дипломатическим иммунитетом?

— Понял. Значит, теперь все шишки достанутся мне. Вы решили обвинить стрелочника.

— Ну зачем ты так… Никто обвинять тебя не собирается. Просто ошибочка вышла. Ты ничего не знал о визите фон Ностица и его «консультантов» (это он так красиво наименовал двух русских «шестерок»), а поскольку времена сейчас смутные, решил перестраховаться и включил ловушку для воров. Мало ли чего. В доме много ценностей, а тут какие-то подозрительные людишки…

— В общем, рабочая версия у вас уже готова. Дело в корзину, а немца и его подручных отпустите на все четыре стороны, притом с извинениями. И все будет путем — и волки сыты, и овцы целы. А мне всего лишь нужно написать бумагу под вашу диктовку.

— М-м… Ну, в общем, суть проблемы ты верно схватил.

— Еще как верно. А ежели я заартачусь? Если продолжу настаивать, что никакие они не гости, а ворюги, бомбилы, которые хотели ограбить дом? Вы мои интересы учли? А что, если они вернутся и доведут дело до логического завершения?

Рукавишников поскучнел.

— Глеб Николаевич, пожалей меня и мой отдел, — сказал он жалобно. — До этого фон Ностица у нас руки коротки. И потом, мы уже и его, и Хартмана отпустили. Не имеем права задерживать. Хочешь, чтобы у меня появилась очередная головная боль в связи с нераскрытым грабежом?

— Нет, не хочу… — Глеб лихорадочно соображал. — А как с двумя бандитами? Вы их тоже освободите?

— Хе-хе… — Арсений Павлович коротко хохотнул. — Обижаешь, Глеб Николаевич. С ними мы поработаем. Плотно поработаем. Тут уж никакой немецкий фон-барон нам не указ. Расколем, как обезьяна орех.

— Это как?

— Камешком, Глеб Николаевич, камешком. Эти «орлы» так просто от нас не улетят. И пусть фон Ностиц жалуется на российскую милицию хоть в Лигу сексуальных реформ.

— Блажен, кто верует… — буркнул Глеб.

— Сомневаешься?

— Есть немного.

— Почему?

— А вас не удивила странная реакция «быков»? Одного в психушку свезли, другой впал в ступор.

— Ну, это бывает с такими людьми, как они. У преступников всегда нарушена психика.

— Но не до такой же степени!

Арсений Павлович внимательно посмотрел на Глеба, пожевал губами — это у него так выражался внешне усиленный мыслительный процесс и осторожно спросил:

— Считаешь, что им что-то укололи?

— Не исключено. Или подсыпали. Какой-нибудь порошочек иностранного происхождения, о котором ни наши фармацевты, ни эксперты-криминалисты понятия не имеют.

— Но они же были нормальными, когда вошли в дом!

— Были. Вот это как раз и странно.

— На видеозаписи вашей охранной системы, которую ты предоставил нам, видно как «малеванный» тщательно протирает пистолет, чтобы стереть отпечатки пальцев, и как потом выкидывает ствол за пределы клетки. (Кстати, фон Ностиц утверждает, что это ты подбросил им «макарова».) И все, никакие другие манипуляции не наблюдаются.

— Это ничего не значит. Не исключено, что фон Ностиц в состоянии манипулировать своими «шестерками» каким-то необычным способом, возможно, неизвестным науке. Сейчас столько расплодилось разных «белых» и «черных» колдунов, что я не исключаю психологическое воздействие.

— Зомби?..

— Что-то вроде того. Я не специалист по этой части. Кое-что читал, рассказывали… В общем, мои сведения на сей счет находятся на дилетантском уровне.

— Вот что вы за люди такие, Тихомировы?! — в сердцах сказал Арсений Павлович. — Вечно у вас какие-нибудь заморочки. К нормальным гражданам лезут в квартиры обычные воры-домушники, с которыми для нас нет особых проблем (если, конечно, мы их поймаем), а к вам обязательно приблудится какая-нибудь подозрительная, едва не потусторонняя личность, про которую ни в одном учебнике по криминалистике не прочитаешь. У вас, случаем, нет желания эмигрировать?

— Хотите нас турнуть с родной земли?

— Что ты, и в мыслях ничего подобного нет! Это я так… интересуюсь.

— Должен вас разочаровать — нам и здесь хорошо. Кругом друзья, знакомые, приятные во всех отношениях граждане — наши люди. В гости к нам ходят… вот вы, например.

— Я к вам в гости не набиваюсь, — буркнул Рукавишников. — Но приходится.

— И что? Может, вам мой кофе не нравится?

— Кофе у тебя выше крыши. Это факт. Умеешь варить. Но дела вы, господа Тихомировы, такие нам подбрасываете, что мозги набекрень съезжают, — сердито сказал подполковник и добавил жалобно: — Дайте мне хоть до пенсии спокойно доработать. А то из-за вас или прежде времени в отставку отправят или в психушку попаду. Все какие-то непонятные тайны, сплошная мистика. На моей памяти это уже четвертое «дохлое» дело, связанное с семьей Тихомировых, которое попахивает чертовщиной.

— Это почему?

— А потому, что я не такой тупой, как тебе представляется! Думаешь, я не знаю, что ты кое-какие моменты утаиваешь? Уверен, что так оно и есть. Но правду из тебя, как из того фон Ностица, клещами не вытащишь. Ох, доиграешься, хлопец…

— Вот такими я и представлял себе профессиональных сыщиков, — улыбаясь, сказал Глеб.

— Какими это «такими»? — с подозрением посмотрел на него Арсений Павлович.

— Которые подозревают в нехороших деяниях даже свои калоши. Согласитесь, что вы не верите никому, а нередко даже самому себе.

— Вот другой на моем месте обиделся бы, а я ничего, терплю.

— Разве я неправ? Если по-честному.

— Прав, — буркнул подполковник. — Издержки профессии… Когда подозреваемые и свидетели врут тебе каждый день и на каждом шагу, поневоле начинаешь думать, что все люди — патологические лжецы. Но ты тоже хорош… Вишь, как хитро завернул, чтобы уйти от прямого ответа: темнишь ты в этом деле или нет?

— Арсений Павлович, вы ведь умный человек, много лет работаете опером, а до сих пор наивны (или пытаетесь выглядеть наивным). Ну кто же в нашей стране скажет менту чистую правду? Даже такому порядочному, как вы.

— Опять леща мне подбрасываешь? Ну и жох ты, Глеб Николаевич! И главное, мне крыть нечем. Ладно, вижу с тобой кашу не сваришь. Но смотри, с огнем играешь! Не нравится мне этот фон Ностиц. Глаза у него, как у гадюки. Если укусит, можно умереть. Ты там поосторожней. Ежели что, звони прямо мне, на мобилку. У тебя есть мой номер?

— А как же! Записан отдельной строкой, на почетном месте.

— Шутишь… — Рукавишников встал. — Еще раз повторюсь: будь осторожен. Пока мы не расколем этих братков, почаще оглядывайся и старайся меньше по городу колобродить, особенно в ночное время.

— Спасибо за предупреждение, Арсений Павлович. И извините за мои глупые шутки. Я до сих пор немного не в себе. Ведь они едва меня не грохнули.

— Да уж, пулек в вашей прихожей мы много наковыряли… Поэтому сидеть этим клиентам — не пересидеть. И фон Ностиц со своими свидетельскими показаниями не поможет. Тем более что наш генерал, насколько мне известно, ходит у твоего батюшки в приятелях. Хороших друзей имеете…

С этим Рукавишников и ушел, не забыв прихватить заявление Глеба, в котором Тихомиров-младший слово в слово повторил версию подполковника, что «ошибочка вышла, граждане хорошие». Или, как говорила героиня старого комедийного фильма: «Не виноватая я, он сам ко мне пришел!»

«Да уж, господин подполковник, — думал Глеб, мысленно продолжая разговор с Арсением Павловичем, — у бати кореша — будь здоров. Все богатенькие буратины и чиновники ринулись покупать антиквариат. Отличное средство во время кризиса сохранить капиталы, нажитые «честным, непосильным трудом». А кто в СНГ считается одним из самых опытных и знающих экспертов по этой части? Конечно же, Николай Данилович Тихомиров. (О себе из скромности умалчиваю.) Вот и генерал ваш, уважаемый Арсений Павлович, туда же. Интересно, откуда у него столько американской «зелени»? Откуда, откуда… Из леса, вестимо. Наверное, премию выписали за борьбу со взятками».

Скептически ухмыльнувшись, Глеб отправился в свой кабинет. Он хотел хорошо подумать над сложившейся ситуацией, чтобы быть готовым к разным неожиданностям. А что «инквизиторы» не успокоятся на этом, он был уверен на все сто процентов.

Однако где же отец и пан доктор Юлиуш Ганович? Сердце снова охватила тревога, от которой у Глеба даже перехватило дыхание. Надо что-то предпринимать! Но что? Эх, батя, батя! Ну зачем ты притемнил?! Взял бы меня с собой, глядишь, пасьянс мог бы сложиться по-иному.

Нужно ехать в Несвиж! Только так и не иначе. Но тут Глеба охватили сомнения: а если он ошибается? Если его ночное видение, Черная Панна, всего лишь странный выверт психологического состояния, не более того? У него и раньше случались подобные вещи. Когда много копаешься в истории, много думаешь о разных исторических событиях, о действующих лицах трагедий и драм ветхозаветной старины, то поневоле начинают сниться не эротические сны с участием юных современных дев, а сценки из жизни, например, Петра Великого или какого-нибудь удельного князя.

Да, все это так, думал Глеб, однако Несвижом он никогда вплотную не занимался, хотя и знал о существовании сокровищ Радзивиллов. Мало того, Глеб понятия не имел, кто такая Барбара Радзивилл. Тем не менее она явилась к нему, словно к старому знакомому, среди ночи (что совсем нехарактерно для такой гордой панны и даже где-то неприлично), да еще и «кино» показала с Николаем Даниловичем в главной роли. Значит, это не просто так, не случайный бзик, хотя в снах можно увидеть все, что угодно, и даже больше.

Надо все-таки поискать! — решил Глеб. Ну не мог отец не оставить хоть какого-то намека, куда его потащил этот польский живчик — пан Юлиуш Глебович. И Глеб решительно направился в кабинет отца…

Спустя полчаса он бессильно откинулся в кресле возле отцовского письменного стола и высказал о сложившейся ситуации все, что думал, притом абсолютно ненормативной лексикой. Глеб не нашел ни единого намека на Несвиж ни в бумагах Николая Даниловича, ни на жестком диске компьютера.

«Конспираторы! Штирлицы! — бушевал Глеб. — Старые авантюристы! Ну, найду я вас, вы у меня получите! Точно ум за разум у бати зашел. Что, долго было нацарапать пару строк? Ан, нет, теперь я должен маяться, гадая на кофейной гуще, и устраивать викторину «Что, где, когда?». Блин! Поди знай, где их искать — в подвалах Несвижа или в каком-нибудь другом захолустье. Романтики хреновы…».

Он со зла скомкал бумажку, на которой отец подсчитывал, сколько нужно платить за электричество и воду, и бросил ее в мусорную корзину. И тут его словно током ударило — олух царя небесного! Не хватило ума проверить, что находится в корзине; это же надо…

Глеб расстелил на полу старую газету и высыпал на нее содержимое корзины. Мусора оказалось немного, и он сразу же заметил бумажный лоскут с фрагментом плана местности. Таких лоскутов набралось двенадцать штук и собрать из них лист формата А4 оказалось раз плюнуть. Склеив лоскуты скотчем, Глеб начал разглядывать план, начертанный скорее всего паном доктором; больно уж скрупулезно все вырисовано, что для отца не характерно.

Конечно же, это Несвиж. Пан Юлиуш рисовал по памяти, но, похоже, она у него в полном порядке. Чтобы убедиться в правильности своего вывода, Глеб включил компьютер, отсканировал план пана доктора и запустил свою оригинальную программу, позволявшую сличать картографические изображения. Ответ пришел быстро — Несвиж!

Немного поколдовав над изображением, Глеб придал чертежу пана Гановича законченность и четкость и вывел на принтере один экземпляр. Все сомнения исчезли — отец и пан доктор в Несвиже. На рисунке хорошо просматривались стрелки, которыми пан Юлиуш обозначал предполагаемый маршрут поиска, и лабиринт подземных ходов, обозначенных пунктиром. Похоже, у пана Юлиуша на руках и впрямь находился подлинный план замка и его окрестностей, составленный предком доктора, Яном Гановичем.

Вход в подземелье, если судить по плану, был на приличном расстоянии от замка; его отметили крестиком. Это Глеба не удивило — в любой крепости имелись тайные выходы, благодаря которым осажденные могли ударить в тыл своим врагам или послать гонца за подмогой.

В путь, немедленно в путь! Глеб начал быстро собираться, но тут его словно кто-то за рукав куртки схватил. Нет, брат, так не пойдет… Глеб задумался. Нельзя ехать одному, без прикрытия. Нельзя! Эти «инквизиторы», эти немецкие фон-бароны — народ серьезный, это и ежу понятно. Если они уверены, что Копье существует и ведут за ним охоту, то их ничто не остановит.

Это раньше было — «моя милиция меня бережет», а сейчас страна стала проходным двором. Столько разной забугорной швали слоняется по городам и весям Расеи-матушки — считать, не пересчитать. Над всеми иностранцами мента или сотрудника ФСБ не поставишь. Кто знает, сколько крутых парней приволокли с собой «инквизиторы». Двое русских быков — это всего лишь «вершки». Не исключено, что под командованием фон Ностица и иже с ним находятся еще и «корешки» — бойцы покруче, иностранцы с богатым опытом специальных операций. Если это так, то за свою жизнь и жизнь отца Глеб не дал бы им гроша.

«А не привлечь ли мне к моей одиссее Ниндзя?» — подумал Глеб. Это прозвище всплыло как-то само собой, будто ему кто нашептал. На самом деле его товарища по детским играм звали Юн Хо Сок. Отец у него был корейцем, а мать — чистокровной русачкой. Обычно к Ниндзя обращались по фамилии — Юн; думали, что это имя. Но в свидетельстве о рождении в графе «Имя» значилось «Хо Сок», что в переводе означает Тигр-Камень. Или Каменный Тигр — кому как удобней. Мать называла его Юрой, а иногда (когда Ниндзя был совсем маленьким) Хосиком.

Свое прозвище — Ниндзя — он получил благодаря увлечению боевыми искусствами Востока. Толчком к этому послужили фильмы с участие Брюса Ли. Юн до того вошел в образ знаменитого актера, что к восемнадцати годам даже стал на него немного похож, хотя был выше и коренастей.

Однако обучался Юн различным зубодробительным приемам весьма своеобразно, несколько не так, как киношные герои в изображении Брюса Ли. Во-первых, он не имел никаких тренеров и наставников. Во-вторых, к нему каким-то образом попал перевод японской книги о непревзойденных лазутчиках Средневековья ниндзя с изложением их боевых приемов и методов тренировки.

И Юна переклинило. Он плюнул на учебу и днями пропадал где-то в лесах, окружавших город, — отрабатывал технику и тактику ниндзя. Спустя три или четыре года его нельзя было узнать. Юн стал настоящим дикарем. И летом, и зимой он ходил в легкой хлопчатобумажной курточке, не ощущая ни жары, ни холода. Мало того, он и нормальную обувь не носил. На голых ногах у Юна почти всегда были таби*, а носки и ботинки он надевал лишь в большие морозы.

Что касается его физического состояния, то оно было превосходным. Эдакий комок железных мышц, практически нечувствительный к боли, который мог в любой момент совершить что-нибудь невероятное; например, расколотить кулаком стопку кирпичей, пробить стену ударом ноги или исчезнуть на глазах ошеломленной публики, буквально растворившись в воздухе.

Но такие «игры» часто заканчиваются плохо. Именно так и получилось у Юна. В шальные девяностые годы прошлого столетия его пытались завербовать в одну из банд рэкетиров, а когда он наотрез отказался, то попытались отметелить по полной программе, — чтобы уважал братву. Побоище получилось знатным — десяток покалеченных братков. Конечно же, Юна посадили, но дали ему немного, всего пять лет, — и дураку понятно, что он действовал в порядке самозащиты. Но больно уж козырным оказался бригадир рэкетиров, который из кожи лез, чтобы отправить Юна на зону и как можно на больший срок.

После отсидки Юна Глеб несколько раз встречался с ним (Ниндзя освободили досрочно). Он был немногословен, лишь сказал, что его и там пытались достать. Чем эта история закончилась, Юн не стал распространяться, но по тому, что он возвратился из мест заключения с рваным шрамом на скуле, можно было сделать соответствующие выводы.

Спустя полгода личный враг Юна — бывший бригадир братков погиб вместе с двумя телохранителями в автокатастрофе. Его гибель вызвала много вопросов у следствия, но доказать злой умысел в смерти «уважаемого» гражданина города (к тому времени бывший пахан подмял под себя почти всю городскую торговлю) они не смогли. А Ниндзя вскоре надолго исчез.

Когда он вернулся домой в очередной раз (год назад), Глеб про себя отметил, что шрамов на теле Юна значительно прибавилось; они отпраздновали его возвращение в родные пенаты с подружками в отлично оборудованной частной сауне, которую Ниндзя арендовал на весь вечер. Но расспрашивать, что да почему, Глеб не стал. Если Юн захочет, сам расскажет, решил он.

Удивительно, но Юн почему-то всегда тянулся к Глебу. Возможно, по той причине, что Тихомиров-младший никогда не позволял себе насмешек над неказистым полукровкой. Это потом Юн вырос в настоящего мачо, а поначалу он выглядел как птенчик, маленький вороненок, выпавший из гнезда, — черненький, запуганный и вечно взъерошенный.

Пока Юна где-то носило, умерла его мать, и он остался круглым сиротой. (Отец-кореец бросил их, когда Юну исполнилось шесть лет.) Глеб дал деньги на похороны, заказал надгробную плиту из гранита и позаботился, чтобы ритуал выдержали по всем человеческим и церковным канонам. За квартирой Ниндзя присматривали соседи, с которыми у Тихомирова-младшего был уговор, подкрепленный небольшой суммой; деньги взяли лишь по его настоянию. Он попросил, чтобы квартиру содержали в чистоте и поливали цветы. Цветоводство было страстью матери Юна; Глеб хотел, чтобы в квартире все осталось так, как прежде.

После сауны они больше не встречались — Глеб на полгода ушел в «поле», затем съездил к отцу в Лондон (в тот момент Николай Данилович подрабатывал приглашенным экспертом аукционного дома «Сотбис»), а потом стало не до тесных контактов с кем бы то ни было, потому что Глеб серьезно подналег на докторскую диссертацию и днями пропадал в архивах. Поэтому, чем занялся Юн после своих таинственных вояжей, Тихомиров-младший не знал.

Отыскав номер Юна в записной книжке мобильного телефона, Глеб позвонил.

— Это ты, Глеб? — спросил голос Ниндзя.

— У тебя что, моя фамилия не значится? Обижаешь… Привет.

— Привет, дружище! Угадал — не значится. Я где-то посеял свою мобилку и пока в записной книжке восстановлены не все номера.

— Понял. Как жизнь?

— Бьют ключом и все по темечку. Слушай, давай сегодня забьем «стрелку» в каком-нибудь кабачке. Сто лет не виделись.

— Есть предложение не откладывать встречу до вечера. Мне нужно побеседовать с тобой прямо сейчас. Ты в городе?

— В общем, да… — В голосе Юна появились нотки беспокойства. — У тебя что-то случилось?

— Случилось.

— Ситуация серьезная?

— Серьезней некуда.

— М-м… — промычал Юн в трубку; похоже, он размышлял. — Я сейчас на работе… ладно, что-нибудь придумаю. Вызову смену. Часок потерпишь?

— Не проблема. Хоть два. Где встречаемся?

— «У Марьяши». Подходит?

— Вполне.

— Заметано. Все. Конец связи.

Кафе «У Марьяши» Юн выбрал не с кондачка. Оно находилось на небольшой возвышенности, поэтому все подходы к нему просматривались идеально. Обычно летом народ предпочитал столики вне помещения, но и они защищались от непогоды красивой черепичной крышей в западноевропейском готическом стиле. Так что стрелять по человеку, который сидел в кафе, неудобно как снизу, с людной площади, так и с окон домов, ее окружавших. А еще «У Марьяши» имелся черный ход, о котором мало кто знал и по которому можно было незаметно смыться под видом похода в туалет.

Спустя час Глеб сидел за столиком кафе и прилежно изучал меню. Кафе действительно владела женщина по имени Марьяша — эдакая гремучая смесь цыганских, греческих и русских кровей. Она была фигуристая, статная, смуглая, с небольшими темными усиками и черными глазищами, которые прожигали любого мужика насквозь.

Марьяша была падка на мужчин. «Это мое хобби, — непринужденно заявляла она во всеуслышание. — Одни коллекционируют марки, другие — монеты, третьи — картины, а я — мужиков. И кто теперь хочет бросить камень в мой огород?». Желающих бросаться камнями почему-то не находилось…

Многие женщины считали Марьяшу ведьмой, а представители сильной половины городского общества, которые питали слабость к противоположному полу, старались держаться от нее на расстоянии. И не потому, что она была некрасивой или вульгарной; отнюдь. Просто Марьяша высасывала из своего очередного любовника все силы, оставляя только оболочку. Больше двух недель любовных утех с ней никто не выдерживал.

Одно время она пыталась завлечь в свои сети и Глеба. Но Тихомиров-младший сделал ловкий финт с уклоном, и атака Марьяши захлебнулась. Он оказался ей не по зубам. «Шибко грамотный этот красавчик, — жаловалась Марьяша подружкам. — Голыми руками не возьмешь. Заболтал меня, дурочку, лапши на уши навешал — и был таков. А жаль, мужик, видать, справный…».

Юн немного задержался. Глеб все глаза проглядел, стараясь вычислить его в толпе. И все равно Ниндзя появился совершенно неожиданно. Глеб мигнул раз — плетеное из лозы креслице напротив было пустым, мигнул второй раз — а там уже сидит Юн.

— Ты плохо выглядишь, — сказал Ниндзя, пожимая руку Глеба.

— Зато ты цветешь, — ответил Тихомиров-младший.

Юн и впрямь выглядел как бизнесмен средней руки: дорогой, ладно сидевший на его поджарой фигуре костюм, белоснежная рубашка, модный галстук и туфли баксов за семьсот, на глаз определил Глеб. Да и лицо его выглядело гораздо свежее и холеней, нежели год назад, когда Юн возвратился из неведомых Палестин.

— Работа, — неопределенно ответил Юн. — Ну, что там у тебя?

Глеб рассказал все, без утайки; Юну можно, он не болтун.

— Да-а, брат, — сказал Ниндзя, — наехали на тебя по-взрослому. Но ты везучий, поэтому обошлось, как говорится, малой кровью. Что не исключает в будущем больших проблем.

— Вот и я об этом. А тут еще батя пропал…

— Что ты хочешь от меня?

— А ты не догадываешься? — обиделся Глеб.

— Догадываюсь. Тебе нужна охрана. Круглосуточно. Но у меня контракт.

— Какой контракт?

— У меня фирма, я занимаюсь охранным бизнесом. Сопровождаю серьезных людей в особо опасных ситуациях. В данный момент я занят. И оставить клиента не могу. Сам понимаешь — репутация дорогого стоит.

— Я заплачу, сколько попросишь!

— Не оскорбляй меня. Речь идет не о деньгах.

— Ладно, нет, так нет. — Глеб резко встал. — Бывай, Юн.

— Может, пообедаем вместе?

— Мне недосуг. Как-нибудь в другой раз.

— Только без обид, ладно?

— Какие могут быть обиды? Своя рубашка ближе к телу. Все, я погнал…

Юн начал еще что-то говорить, но Глеб уже его не слушал. Он быстро сбежал по лестнице вниз, на площадь, и пошел к тому месту, где припарковал машину. Обида туманила ему взор, и он на какое-то время утратил бдительность, а потому не заметил, что за ним пристально наблюдают несколько человек. И не только наблюдают, но и постепенно сжимают кольцо окружения.

Когда он открыл дверку своего БМВ, два здоровых мужика схватили его за руки и потащили к стоявшему неподалеку «хаммеру». Глеб рванулся, закричал, но тут ему в нос брызнули из баллончика какой-то гадостью и он мигом отключился…

Сознание к Глебу возвратилось вместе со струей воды. Кто-то щедро поливал его из пластикового баллона из-под газировки, словно он был фикусом.

— Прекратите! — крикнул Глеб, но его крик был больше похож на шепот.

— Очнулся, курилка! — раздался веселый голос, и в поле зрения Глеба появился Юн. — С возвращением. Но чтобы оклематься полностью, тебе нужно хорошо промыть нос и глаза. Давай, давай, поторопись…

Глеб послушно выполнил с помощью Юна не очень приятные водные процедуры и спустя несколько минут почувствовал себя более-менее сносно. Он сел и осмотрелся. Оказывается, Ниндзя притащил его в сквер, который находился неподалеку от кафе, и положил на скамью.

— Где эти?.. — спросил Глеб, с усилием ворочая одеревеневшим языком.

— Кто?

— Ну, которые…

— А… Нету их. Они осознали, что неправы и быстренько ретировались.

— Да? — Глеб посмотрел на Юна с подозрением.

— Ну ладно, сознаюсь, все происходило несколько не так. Я доходчиво объяснил им, что ты мой друг, а своих друзей я в обиду не даю. Народ оказался понятливым.

— Представляю…

Юн рассмеялся.

— Это что, — сказал он, — легкая разминка! Народ простой, необученный. Даже не быки, а бычки. Но, похоже, у тебя и впрямь серьезные проблемы. Я считал, что ты паникуешь. Теперь вижу, что ошибался. Думаю, в следующий раз тебе нужно ждать профессионалов. Это и к бабке не ходи. Поэтому я еду с тобой в этот… как его?.. а, вспомнил, Несвиж.

— А как же твой клиент?

— Не будь злопамятным. Контракт с ним останется в силе. Просто я добавлю ребят, сниму с других, менее сложных объектов. И потом: если кого надумают завалить, то все равно завалят. Президентов охраняют тысячи профессионалов, и то их мочат. Правда, редко. Что в некоторых случаях печально. А в бизнесе в первую голову нужно быть порядочным человеком, не обманывать партнеров, и тогда опасность для жизни уменьшается на порядок. Вот и вся теорема.

— Юн, я чертовски рад, что ты со мной! Мне и вправду не по себе. Паники нет, но желание спрятаться присутствует. Если бы не батя, я бы себе такую норку присмотрел… Нужно его выручать.

— Нужно, — согласился Юн. — Ты в норме?

— Как огурчик.

— Тогда поехали. Ты впереди, я за тобой. И сильно не гони, чтобы я не потерял тебя из виду. Понял?

— Ну…

Впервые за несколько дней на душе Глеба воцарилась неземная благодать. С Юном он готов был спустить хоть в ад.

Глава 13. Пират

Ванька Грязь сидел в портовой кофейне Халич-Галаты и пил восьмую по счету чашку кахвы. Он уже прожил в Истанбуле много дней, но по-прежнему терпеть не мог эту горькую бурду, хотя и приучал себя к турскому напитку с завидным упрямством — назвался груздем, полезай в кузовок; в чужом монастыре нечего делать со своим уставом. А уж табачный дым был ему и вовсе отвратителен, поэтому Ванька лишь делал вид, что курение кальяна — для него радость неземная. Хорошо, что за ним никто не наблюдал. Иначе его фиглярство — в том числе и переодевание в греческую одежду — было бы давно раскрыто.

«Щец бы сейчас кислых с холодного погреба… — думал он с тоской, глядя на скопище судов у пристани, очертания которых расплывались в солнечном мареве. — Или мёду ставленого, да чтобы с ледком, с морозцу… Эх, где ты родная сторонушка! Знать, судьба моя такая — скитаться среди проклятых басурман».

Пот выедал глаза и Ванька раздраженно смахивал его рукавом своей греческой одежды. Он сидел в кофейне с восхода солнца, но примелькаться не боялся — таких, как он, бездельников в заведении еврея-романиота Якуба терлось много. Народ никуда не спешил; все неторопливо потягивали кахву, курили кальян и трубки и вели неторопливые беседы о разной чепухе. Среди завсегдатаев кофейни Якуба Ванька не замечал ни богатых истанбульцев, ни состоятельных иностранцев, поэтому диву давался — где они берут деньги на то, чтобы бездельничать с утра до вечера? Странные люди… Даже совсем небогатый водонос мог просидеть за чашкой кахвы часа два-три в жаркий полдень, когда торговля ледяной водой была наиболее оживленной.

Слуга князя Радзивилла ждал посланца из Палестины. Он торчал в порту вторую неделю, все питейные заведения Халич-Галаты посетил, выпил никак не меньше бочки кахвы, из-за чего желудок Ваньки начал бунтовать, а посредник все не появлялся, хотя сроки уже давно вышли. Неужто плененный купец Маврокордато соврал?!

«На кусочки изрежу, сучье вымя! — мысленно бушевал Ванька, когда после очередной затяжки табачным дымом к горлу подступала тошнота. — Ежели сбрехал, пусть намыливает веревку. Удавлю, как шелудивого пса!».

Ванька Грязь ошибался, когда думал, что за ним никто не следит. Из самого темного угла кофейни на него смотрели жгуче-черные глаза Мордка. В сильно накуренном помещении его трудно было узнать. Он напялил на себя одежду еврея-романиота, которую венчал головной убор, очень похожий на чалму — фетровый конусовидный колпак фиолетового цвета, обмотанный золотисто-желтой материей. В этом платье Мордко нельзя было отличить от сотен его сородичей, которые облюбовали для жилья на берегах бухты Золотой Рог богатые кварталы Хаскёе, Кассым-Паша, Галата и Мумхан. Евреи жили в семнадцати кварталах Истанбула, но большая их часть селилась поближе к местам оживленной торговли; а где самое прибыльное место, как не порт Халич-Галата?

Мордко не удалось зацепить Ваньку историей с московитом, проданным на галеры. Осторожный, битый жизнью Ванька Грязь не преисполнился к нему горячей благодарностью и не стал исповедоваться берестейскому купцу в делах, касаемых князя Радзивилла. Вопреки замыслам Мордко, они так и не сблизились, не стали закадычными дружками, несмотря на родство душ, поднаторевших в интригах.

Когда Мордко после долгих и бесплодных маневров вокруг да около Ваньки наконец не выдержал и спросил прямо, какое задание дал ему князь Радзивилл и сколько он платит за службу, которую легкой никак не назовешь, московит состроил постную, предельно честную физиономию и ответил: «Я твой должник, Мордко. Ты сделал мне доброе дело, и я отвечу тем же. Только скажи. Но это наши личные отношения. Что касается князя, то я дал ему слово служить честно, а значит, сохранение его тайны — моя наипервейшая обязанность. Записываться в иуды у меня нет ни малейшего желания. Даже если мне предложат в десять — да что в десять, в сто! раз — больше, чем я получаю у князя».

Конечно же, Ванька Грязь врал. За деньги (тем паче, за большие) он готов был продать кого угодно. Тем более что князь Радзивилл не был для него отцом родным или хотя бы близким родственником. Однако новообращенный католик Иван Грязной до смерти боялся ордена. О каре Господней за предательство ему как бы вскользь, притом с мягкой пастырской улыбкой, намекнул архиепископ Юрий Радзивилл. И Ванька верно понял этот намек, приняв его слова как угрозу.

А то, что иезуиты способны достать любого человека, где бы он ни спрятался, бывший офеня знал не понаслышке. В бытность Ваньки коробейником на его глазах умер в страшных мучениях бывалый грек-офеня, который, как потом оказалось, скрывался от папской инквизиции на бескрайних просторах Московии. Но иезуиты и там его достали. Все коробейники ели из одного котла, а отравился только он один. Как это могло случиться, бродячие торговцы терялись в догадках.

Но перед кончиной грек рассказал, по чьему приказу его отправили на тот свет. Вот только кто именно это сделал, он не знал. И выяснить это не удалось. С той поры офени уже никогда не собирались вместе, а их товарищество разбежалось кто куда, потому что никто не доверял друг другу, как прежде.

Мордко лишь кисло покривился в ответ. А что скажешь? Он не верил в преданность Ваньки своему господину, потому что знал силу денег, однако нажимать на него не стал. Берестейский купец решил поступить более хитро и стал следить за слугой князя Радзивилла…

Ванька без особого интереса наблюдал, как матросы мыли палубу галеры. Они таскали забортную воду кожаными ведрами и лили ее прямо на головы прикованных невольников-гребцов, словно перед ними была скотина или неодушевленные предметы. Гребцы покорно терпели эту процедуру, хотя знали, что потом, когда соленая вода с тел испарится, соль начнет разъедать кожу, и от изъязвления их спасет только обильный пот или дождь, которого они всегда ждали, как манны небесной.

В этот момент Ваньке почему-то вспомнился московит, которого по его просьбе Мордко продал в рабство. Как потом слуга князя Радзивилла узнал, несчастного звали Ивашкой Болотниковым. Нет, Ванька Грязь не сожалел о своем поступке. Еще чего! Каждый должен сам заботиться о своем благополучии и сохранности собственного живота. Зевнул момент, получил удар под дых, вини только себя. Тем более что Ванька своих рук к злому деянию не приложил. Умыслил — да, было, но от умысла до его свершения расстояние как от Москвы до Истанбула.

И все же однажды каменное сердце Ваньки дрогнуло. Он точно так сидел в кофейне и наблюдал за судами возле пристани, и точно так на одной из военных галер производилась уборка. Вот тогда-то Ванька Грязь и увидел прикованного к банке Ивашку Болотникова. Как раз в этот момент его за какую-то провинность надсмотрщик охаживал плетью.

Это зрелища настолько смутило Ваньку, что в нем вдруг проснулось раскаяние. Ненадолго, всего на полдня, но и за это время он успел сделать многое: купил добрый напильник, засунул его в хлеб, познакомился с итальянцем, служившим на галере, и, отсыпав ему пятьдесят акче, договорился, что тот передаст Ивашке пакет с провизией.

Хитрый Ванька не очень надеялся на честность итальянца-потурнака*, поэтому к хлебу он приложил еще и добрый кусок вяленой баранины. Бывший офеня судил людей по себе. Уж он точно не отдал бы невольнику ароматное мясо, обвалянное в красном перце и пряных приправах. Чего ради? А значит, изрядно подсохший хлеб точно должен был попасть по назначению.

Собственно говоря, так оно и случилось. Но этого Ванька Грязь знать не мог. Да и не хотел. Сделав нечаянный жест сострадания и человеколюбия, Ванька уже во второй половине дня выбросил Ивашку Болотникова из головы, словно никогда он в ней и не присутствовал. Сожалеть о содеянном было не в характере бывшего офени, а затем старьевщика Вшивого ряда.

Судов у пристани толпилось много, притом самых разных типов и размеров. После сражения у Лепанто, где турский флот потерпел сокрушительное поражение, господство османов в Средиземном море пошло на убыль, что сильно поспособствовало оживлению торговли между странами. Теперь купеческие корабли практически избавились от неприятных встреч в открытом море с многочисленными турскими галерами, капитаны и одновременно владельцы которых считали своим долгом проверять содержимое трюмов торговых посудин, после чего они изрядно теряли в осадке, так как часть товаров перекочевывала к реису и янычарам — воинской команде галеры.

Правда, теперь в полной мере проявилась другая беда — берберийские и алжирские пираты. Средиземное море с древности служило очагом морского разбоя. Пираты умело использовали политическую обстановку в регионе, поддерживая османов против христианских держав Европы. Часто мусульманские страны сами обращались к пиратам за помощью. Когда испанцы пошли войной на Алжир, алжирцы призвали знаменитых предводителей пиратов братьев Барбаросса на помощь. Старший брат Арудж, по прозвищу Краснобородый, не только отбил испанцев, но еще и захватил Алжир, а затем провозгласил себя султаном Барбароссой I и стал личным другом турского султана.

Так возникло пиратское государство в Северной Африке, которое еще больше расширилось после присоединения к нему Туниса в 1534 году. Формально оно входило в состав Турции, но управлялось независимо от Истанбула.

Помимо пиратства, одним из источников богатства морских разбойников была торговля рабами-христианами. Их численность в Алжире достигала десятков тысяч человек. Тех, кто имел богатых родственников, выкупали, остальных продавали с торгов. Многие пленники принимали мусульманство и присоединялись к пиратам, чему немало способствовало сравнительно гуманное отношение берберийцев к свои рабам. В отличие от мусульманских пиратов, обращавшихся с пленниками как с домашним скотом, строго, но заботливо, испанцы отправляли захваченных османов и берберийцев на костер как еретиков.

Вот и сейчас у пристани стояла на якоре шебека, парусно-гребное судно то ли алжирских, то ли берберийских пиратов. По внешнему виду отличить их друг от друга сложно. (Впрочем, не исключено, что команда судна была смешанной.) По силуэту шебека напоминала трехмачтовую галеру, но у нее отсутствовали бортовые свесы для размещения гребцов — весла проходили через небольшие отверстия в фальшборте, расположенные между орудийными портами. Весел тоже немного — двадцать пар. Благодаря великолепным обводам, шебека развивала под парусами высокую скорость, за что ее и облюбовали алжирские и берберийские пираты.

Вымпелы, вяло обвисшие на мачтах шебеки, совсем не походили на пиратские; скорее всего эти длинные пестрые лоскуты прочной шелковой материи пираты позаимствовали у какого-нибудь купца-европейца, которому сильно не посчастливилось. Со стороны неискушенному зрителю шебека казалась вполне мирной посудиной, если бы не орудийные порты — двенадцать по каждому борту. Впрочем, в те времена каждый купец считал своим долгом иметь на борту корабельные орудия даже в ущерб полезному грузу; жизнь и свобода дороже любых денег.

Судя по всему, на шебеке невольников не держали. Это было мудро. Пираты, исполнявшие роль гребцов, в нужный момент могли помочь своим товарищам, взявшись за оружие. Так обычно и случалось во время абордажа. И потом, грести им приходилось совсем немного — паруса шебеки могли ловить самый слабый ветерок.

Ванька Грязь со своего «наблюдательного поста» увидел, как пестро одетые матросы на шебеке засуетились, забегали по палубе, и спустя три-четыре минуты по сходням на берег спустился богато разодетый господин примерно сорока лет от роду в сопровождении чернокожего мальчика-слуги. На его голове красовалась чалма из красной материи, но этим головным убором принадлежность странного господина к мусульманам исчерпывалась. Остальная его одежда была европейской (только восточного кроя): парчовый длинный кафтан из зеленой тафты с многочисленными золотыми пуговицами, подпоясанный широким кожаным поясом, мягкие желтые сапожки с высокими голенищами и узкие темно-красные шаровары, как у польских гусар.

Пояс господина украшали чеканные серебряные бляшки и драгоценные камни. Но к нему был подвешен на расшитой золотыми нитями перевязи не турский ятаган, как можно было ожидать, и не другое восточное оружие, а короткий массивный кутласс — любимая сабля пиратов, удобная для абордажного боя в тесных корабельных помещениях. Кроме того, за поясом торчали два дорогих английских пистоля.

Сильно загорелое и обветренное лицо господина с длинным орлиным носом изуродовал шрам — след от сабельного удара. А его серые глаза смотрели так остро и пронзительно, что хотелось немедленно вскочить на ноги и вытянуться перед ним во фрунт.

«Наверное, капитан пиратов», — решил Ванька Грязь и насторожился — господин направился к кофейне, где сидел слуга князя Радзивилла. А в следующий момент его уже прошиб пот — в руках пират держал пальмовую ветку, обвитую красным шнуром, которой он отмахивался от мух!

Пальмовая ветвь служила условным знаком. Так говорил плененный Маврокордато. Выходит, этот страшный тип, пират, а скорее всего даже пиратский капитан — посредник?! У Ваньки вдруг забурлило внутри. Проклятая кахва! Дала о себе знать в самый неподходящий момент…

Героическим усилием задавив в себе желание сорваться с места и срочно бежать в нужное место, Ванька Грязь будто нечаянно смахнул со стола пиалу, которая упала на каменный пол, как ему показалось, со страшным грохотом и разбилась. Это действо тоже являлось условным знаком. Пират медленно повернул голову в сторону Ваньки, окинул его оценивающим взглядом с ног до головы, будто барышник, покупающий лошадь, и направился к его столу.

— Маврокордато?.. — недоверчиво спросил пират, умостившись напротив Ваньки.

Негритенок сел у его ног прямо на пол, ловким движением подстелив под себя платок, который до этого служил ему поясом.

Ванька Грязь врать не стал. Он не исключал, что пират знаком с греком-фанариотом, или ему описали внешность купца-связника.

— Нет, — ответил Ванька по-гречески. — Я здесь по его поручению, чтобы отвести тебя к хозяину. И не беспокойся — я в курсе дела.

— Как тебя зовут? — Пират тоже знал греческий язык, что сильно порадовало Ваньку, в таком тайном деле общаться через переводчика опасно.

— Э-э… зачем тебе мое имя? Я всего лишь пешка в игре.

— А затем, что ты лжешь, — ответил пират.

При этом он свирепо осклабился и положил руку на рукоять кутласса. Ванька весь подобрался и хищно сощурился. Он сделал незаметное движение и в его руке, скрытой столешницей, оказался нож, с которым бывший офеня никогда не расставался. Ванька не только искусно владел приемами боя на ножах, но и мог метать клинок с любого положения точно в цель.

Как Ванька ни изощрялся, а имевший большой опыт в кабацких схватках пират все же заметил, что его собеседник готов мгновенно ответить ударом на удар. Он расслабился и вдруг расхохотался — весело и беззаботно, тем самым вызвав недоуменные взгляды посетителей кофейни. В этот момент к ним подбежал мальчик-слуга, который принес пирату кахву — это был обязательный заказ; вслед за ним приковылял хромой старичок с уже зажженным кальяном.

Пират с удовольствием затянулся ароматным дымом и сказал, когда слуги удалились:

— Что ж, вижу, ты парень не промах. Убери нож. Поговорим.

— Поговорим, — сурово ответил Ванька, но далеко прятать нож не стал.

— Так что там с Маврокордато?

— Его покупатель отменил сделку, — на ходу соврал Ванька, сделав честную физиономию. — Но есть другой человек, который не поскупится.

— Ну, моему клиенту без разницы, кто выступит покупателем. Главное, чтобы у него водились денежки… — Пират хищно оскалил крупные желтоватые зубы.

— Что ж, коли так, допиваем кахву и пойдем к моему господину. Я не уполномочен говорить о цене.

— А ты не фанариот… — констатировал пират, покалывая Ваньку шильцами своих серых, явно не восточных глаз.

— Да и твоя милость не похожа ни на алжирца, ни на османа, — ответил слуга князя Радзивилла и нахально ухмыльнулся. — Похоже, ты поляк или француз.

Пират скупо покривился в ответ — изобразил улыбку — и сказал:

— Твоя проницательность делает тебе честь. Но о том, кто мы и откуда, поговорим позже… когда познакомимся поближе и если будет на то время. А пока веди меня к покупателю. Мне и моим ребятам долго мозолить глаза портовой страже опасно. Надеюсь, ты это уже понял.

— А чего ж тут не понять…

Ванька Грязь и пират как по команде приязненно улыбнулись, почуяв друг в дружке родственные души прожженных авантюристов, и дружно встали. Покинув кофейню, он отослал негритенка на шебеку, а затем они наняли пару носилок, которые гораздо удобней конных экипажей, потому что в узких улочках Истанбула особо не развернешься. А кое-где они и вовсе были непроходимы для повозок.

Князь Радзивилл утратил терпение. Его тянуло побыстрее добраться до Святой земли, чтобы там исцелиться, потому как рана по-прежнему не давала ему покоя и не закрывалась, превратившись в чужом климате в незаживающую язву.

Он устал осматривать достопримечательности Истанбула, ему до смерти надоели муэдзины* с их истошными воплями, от которых портился аппетит и начинала болеть рана, его раздражали назойливые зазывалы на базарах и возле многочисленных лавок, которые бесцеремонно хватали за рукава одежды и расхваливали свои товары такими пронзительными голосами, что закладывало в ушах; а когда князь слышал слово «бакшиш», он и вовсе готов был изрубить на мелкие кусочки очередного султанского чиновника, требовавшего привычную мзду.

У князя совершенно испортился характер, и слуги, знавшие его в прежние времена как доброго и рачительного господина, теперь старались показываться на глаза Радзивилла как можно реже. Даже верный Ян Кмитич замкнулся и исполнял свои обязанности без прежнего душевного подъема — как мало приятную повинность. Понимая, что раздражительность, вызванная длительным ожиданием вестей из Палестины и бездельем, может вообще свести с ума, князь взял себя в руки, закрылся в своей комнате — от греха подальше — и, чтобы убить время, начал вести дневниковые записи. Ему всегда нравилось литературное творчество, он уже пробовал перо, и теперь Николай Радзивилл Сиротка решил для пользы отечества более глубоко изучить и описать внутренне устройство державы османов, с которой у Речи Посполитой издавна сложились непростые отношения.

Князь сидел за письменным столом и систематизировал свои наблюдения и сведения, почерпнутые из разных источников, касавшиеся правления нынешнего султана, Мурада III. Особенно его интересовали доходы как самого правителя империи, так и его казны. Имевший определенный опыт в государственных делах, Радзивилл понимал, что сокрушить империю можно двумя способами — разбить ее войска (что всегда проблематично) и сократить доходы до минимума.

Лишившись своего морского могущества из-за поражения у Лепанто, турская империя тем самым сильно опустошила свою казну. Однако личная казна султана, в отличие от государственной, не испытывала нехватки средств. Она постоянно пополнялась самыми различными способами — данью из вассальных дунайских княжеств и Египта, доходами от вакуфных* учреждений, а также бесконечными подношениями и подарками.

На содержание султанского двора тратились баснословные суммы. Дворцовая челядь исчислялась тысячами. В дворцовом комплексе жило и кормилось более десяти тысяч человек — придворные, султанские жены и наложницы, евнухи, слуги, дворцовая стража. Особенно многочислен был штат придворных. Во дворце обретались не только обычные придворные чины: стольники и ключники, постельничие и сокольничие, стремянные и егеря, но и главный придворный астролог, хранители шубы и чалмы султана, и даже стражи его соловья и попугая. Роскошь султанского двора подчеркивала величие и значимость повелителя в глазах не только его подданных, но и представителей других государств, с которыми Османская империя имела дипломатические отношения.

Дописав последние строки, Николай Радзивилл устало откинулся на спинку стула. «Излишняя роскошь двора погубит османов, — продумал он не без некоторого удовлетворения; этот вывод явился плодом долгих раздумий. Тем более что у двух монстров — Англии и Московии — уже выросли зубы изрядной величины. Не говоря уже про Австрию и Речь Посполитую. М-да… К сожалению, Речи Посполитой мало что достанется, когда придет время делить столь лакомый кусок, коим, несомненно, являются земли Османской империи. Увы, Стефан Баторий не вечен, а другому королю с шляхтой не совладать. Боюсь, что внутренние распри до добра Речь Посполитую не доведут…».

Стук в дверь слился с воплем муэдзина и князь, нервно вздрогнув, разразился проклятиями:

— …Пся крев! — взревел он как на поле боя, закончив длительную тираду. — Я дал наказ не беспокоить меня до обеда!

— Ваша мосць… — Ян Кмитич робко просунул голову в дверь. — Прошу прощения, но вы сами приказали…

— Что я приказал?!

— Как только прибудет нужный вам человек, доставить его к вашей светлости немедленно, в любое время дня и ночи.

— Он… прибыл?!

— Московит привел. Они ждут аудиенции в кофейне возле фонтана.

— Зови! — приказал Радзивилл, вскакивая со стула. — Немедленно ко мне! Нет, постой! — опомнился он, сообразив, что шлафрок, который на нем, не лучшее одеяние для приема столь долгожданного посланца. — Мою парадную одежду!

Когда пират вошел в комнату князя (московита Ян Кмитич без особых церемоний оставил допивать кахву, чем здорово его обидел), Радзивилл разоделся как король; только короны не хватало. Он красовался в длинном приталенном жупане из очень дорогой персидской материи фиолетового цвета со стоячим воротником, застегнутом до талии на ряд часто посаженных золотых пуговиц. Пояс князя представлял собой широкую и длинную, специально вытканную полосу с красивым мелким рисунком; замысловатый орнамент и немалой цены материал пояса свидетельствовали о высоком ранге его обладателя, тем более что в ткань вплели нити тюркского золота. Пояс имел застежки из чеканного серебра и специальные карабины, к которым крепилась карабела в очень дорогих ножнах с рукоятью, представлявшей собой настоящее произведение ювелирного искусства.

Поверх жупана Радзивилл надел темно-синюю делию из венецианского бархата, похожую на венгерский ментик. Ее воротник был оторочен соболем, а в золотые фигурные застежки искусный ювелир вмонтировал большие рубины. Узкие шаровары из турского узорчатого шелка были заправлены в высокие красные сапоги, а на голове князя красовалась рогатывка — шапочка с отворотом, разрезанным над лбом. Ее сделали из соболиного меха и украсили пышным султаном из перьев и драгоценной пряжкой с большим бриллиантом.

Когда пират увидел все это великолепие, он окончательно убедился, что он на верном пути и что все пока идет, как должно. Все то время, что морской разбойник провел в носилках, его терзали сомнения и подозрения. Тем более что лисья физиономия Ваньки не внушала ему никакого доверия.

Но теперь он понял, что перед ним человек, занимающий в своей стране высокое положение, а значит, богат, знатен и не станет прибегать к примитивному обману. Поэтому пират, вспомнив этикет, которому обучался в детстве и который ему вбивали розгами в мягкое место из-за строптивого характера, низко поклонился и расшаркался. При этом он невольно пожалел, что на голове у него чалма, а не шляпа, чтобы эффект от реверанса получился на загляденье.

— Шевалье де Гурж, — представился пират, приятно улыбаясь.

— Князь Николай Христофор Радзивилл, — ответил ему Сиротка и тоже изобразил поклон — не очень низкий (скорее благосклонный кивок), как раз соответствующий его высокому статусу.

У де Гуржа вытянулось лицо — фамилия баснословно богатых магнатов Радзивиллов была в Европе на слуху. Тем более во Франции, на родине пирата. Знал он и кто таков князь Николай Радзивилл, а также какую должность занимает при дворе короля Речи Посполитой Стефана Батория — шевалье де Гурж в последнее время живо интересовался европейской политикой.

Франция во второй половине шестнадцатого века была ослаблена внутренними смутами и гугенотскими войнами, Париж сотрясали восстания, и династия Валуа доживала свои последние годы. Кризис следовал за кризисом, поэтому из морской войны за колонии, в которой французские пираты принимали самое активное участие, Франция временно вышла. Конечно, флибустьеры, «свободные мореплаватели» (так называли себя французские пираты с Тортуги), продолжали борьбу, они не исчезли из региона Карибского моря, но масштабы этой войны уже не были столь значительными, как раньше. А некоторые из них — такие, как шевалье де Гурж — и вовсе переместились поближе к Испании, в том числе и в район Средиземного моря.

— О! — воскликнул де Гурж и еще раз поклонился. — Для меня большая часть, что вы удостоили меня аудиенции. Быть принятым великим маршалком литовским — что еще может желать такой морской бродяга, как я?

— Позвольте поинтересоваться, шевалье, уж не тот ли вы храбрец-капер де Гурж, который потопил испанскую эскадру под командованием адмирала дона Педро Менандеса? — не удержавшись, воскликнул Радзивилл, блеснув своей хорошей памятью и эрудицией; он вдруг вспомнил, где и когда слышал эту фамилию.

Когда князь в отрочестве посещал Францию, весь Париж гудел, обсуждая рейд бравого гасконца де Гуржа. В 1562 году французские гугеноты основали французское поселение Форт Каролина во Флориде. Испанцам не понравилась подобная самодеятельность французов, и адмирал флота Испании дон Педро Менандес напал на французскую колонию. На ее месте он основал испанский форт, а всех французов перевешал на деревьях, прибив надпись: «Повешены не как французы, а как еретики».

Таким образом, дон Педро намеревался навсегда отбить охоту у французов основывать свои поселения по соседству с колониями его католического величества короля Испании. Однако жестокость не только не остановила французов, а наоборот, возбудила в них чувство мести. Капитан де Гурж во главе военной эскадры появился у берегов Флориды и, в свою очередь, сжег испанский форт. Пленных он, как и дон Педро, брать не стал. Всех захваченных испанцев де Гурж повесил и тоже оставил надпись: «Повешены не как католики и испанцы, а как бандиты и убийцы».

— Вы чересчур лестно отозвались о столь незначительном эпизоде моей биографии, — с напускной скромностью ответил де Гурж.

— Поверьте, я очень рад принимать такого героя, как вы, — несколько выспренно сказал князь.

Слово «герой» в ситуации с де Гуржем оказалось несколько неуместным, и Радзивилл понял, что немного сфальшивил, поэтому тут же перевел разговор на другую тему:

— Однако этот ваш наряд, шевалье… Вы приняли ислам?

Де Гурж непринужденно рассмеялся, он уже вполне освоился с обстановкой.

— Отнюдь, — ответил он. — Но султан с гораздо большей благосклонностью принимает алжирских пиратов, нежели честных христиан. Поэтому мне пришлось прибегнуть к маскировке, что оказалось совсем не трудно. В моей команде и раньше были уроженцы Алжира. Перебравшись поближе к Европе, я набрал в экипаж еще несколько берберийцев, которые отличаются большой храбростью и нечувствительностью к боли, и ни одна сторожевая галера османов не заподозрила в нашей посудине ничего необычного. Кроме того, среди алжирских пиратов (в том числе и капитанов) есть европейцы, принявшие ислам. Так что я вполне сошел за своего.

— Вы и впрямь удивительный человек, — восхищенно сказал Радзивилл; он сам не пас задних в бою и любил храбрецов. — Что ж, прошу к столу, шевалье. — Князь позвонил в крохотный звонок, и слуги начали быстро накрывать на стол. — Уж не откажите в любезности отобедать вместе со мной. Ну, а потом мы решим все наши деловые вопросы. Вы не против?

— Что вы! Я голоден, как тигр. Благодарю, ваша милость.

Обед пришелся де Гуржу по вкусу. Все блюда были европейской кухни. Радзивиллу уже до чертиков надоел каждодневный люля-кебаб, вызывавший изжогу, и прочие прелести турского быта, поэтому князь приказал своему повару готовить ему ту еду, к которой он привык. А уж от вин из погребка князя шевалье и вовсе пришел в восхищение.

Беседа у них получилась весьма содержательной. Де Гурж рассказывал Радзивиллу о Тортуге и о своих морских приключениях, а князь, в свою очередь, поведал пирату о Ливонской войне и о тех подспудных течениях в политической жизни Европы, которые обычно скрыты от глаз непосвященных. Они быстро и достаточно неожиданно (маршалок Речи Посполитой и пират! час назад такую ситуацию нельзя было даже представить) прониклись доверием друг к другу, поэтому запретных тем в разговоре не было.

Наконец они перешли к кахве. Задымили кальяны и умиротворенные сытным и очень вкусным обедом собеседники перешли к главному вопросу — торговле. Де Гурж, увидев князя, поначалу хотел выставить за Копье цену вдвое большую той, что просил продавец, но в конечном итоге скостил сумму почти до минимума, оставив себе за посреднические услуги всего ничего, хотя и в таком варианте она выглядела достаточно внушительно. Но князь согласился на его условия, даже глазом не моргнув. Он лишь спросил:

— Здесь учтен ваш интерес?

— Да, — честно ответил шевалье и назвал свою маржу.

— Не мало ли?

Де Гурж улыбнулся и ответил:

— Та информация, которую я получил от вас, стоит гораздо дороже. Так что мне вполне достаточно. Главное, мне обязательно нужно расплатиться с моими парнями за вынужденный простой.

Николай Радзивилл с пониманием кивнул. Он хорошо знал нравы наемников, коими являлись в какой-то мере и пираты. Без денег они и пальцем не шевельнут. А если уж совсем прижмет, то жди бунта.

— Вам придется совершить путешествие на остров Крит, — сказал де Гурж. — Там вы встретитесь с владельцем Копья и обговорите, где, когда и в каком месте состоится сделка. Можно пуститься в плавание на моей шебеке, но больно уж она приметная. Так что вам придется нанять какого-нибудь купца. И потом, мне уже сегодня нужно покинуть Халич-Галату. А то я заметил какое-то нездоровое шевеление вокруг своей персоны.

— За вами следили?! — встревожился князь.

— Скорее да, чем нет. Из носилок много не увидишь. Уж не знаю, чем я заинтересовал тех, кто следил за мной в порту… — Тут пират хищно осклабился и продолжил: — Praemonitus — praemunitus. Предупрежден — уже вооружен, как говорили древние римляне. Меня ведь не в капусте нашли. Поживем — увидим. Но я бы рекомендовал вам покинуть Истанбул как можно быстрее и без лишнего шума.

— Хороший совет, — сказал Радзивилл, поднимаясь. — Сборы начнем немедленно. Судно и команда уже давно ждут. Я купил шебеку сразу же по приезде в Истанбул. Все матросы на судне — мои люди, опытные мореплаватели.

— Я восхищен вашей предусмотрительностью. — Де Гурж с удивлением покачал головой. — У вас несомненный талант полководца — предугадывать события, — польстил он князю.

На этом пират и Николай Радзивилл распрощались, вполне довольные друг другом. У выхода из караван-сарая де Гурж встретил Ваньку, унылая физиономия которого говорила красноречивее любых слов.

— Мне приказали тебя проводить, — буркнул Ванька, стараясь не смотреть в глаза пирату.

— Это лишнее. Обратную дорогу я найду сам.

— Извини, но приказ есть приказ. Сейчас позову носильщиков…

— Нет! — отрезал де Гурж. — Обратно пойдем пешком.

— Почему?! — взъершился Ванька, которому до смерти не хотелось бить лишний раз ноги по скверным улицам Истанбула. — Али денег жалко? Так я заплачу, не переживай.

— Не поэтому. Ты разве не заметил, что за нами следили?

Ванька хохотнул.

— Эк, удивил… Ну и что? Пусть их. В Истанбуле полно шпионов султана. Хлеб свой им ведь нужно отрабатывать? Нужно. Вот и стараются. Но толку с них…

— Не знаю, не знаю… — задумчиво сказал пират. — Может, и шпионы. Но что-то у меня на душе тревожно. Так что придется до порта топать на своих двоих.

— Что ж, коли так… — Тревога пирата передалась и Ваньке, и он вмиг утратил благодушие. — Тогда иди вперед, а я за тобой, в отдалении. Проверим, прав ты или нет.

— Разумно, — одобрительно сказал де Гурж. — Только будь осторожен.

— Само собой. Я всегда настороже, — ответил Ванька Грязь.

Беззаботно насвистывая, де Гурж неторопливо зашагал по щербатой каменке, которая помнила еще великих византийских императоров. Ванька подождал, пока он не превратится в лилипута, и последовал за пиратом. Какое-то время ничего не происходило. Или Ванька просто не мог вычислить соглядатаев среди многочисленных прохожих.

Но вот де Гурж свернул в узкий переулок, который должен был вывести его на одну из центральных улиц Истанбула, ведшую к порту, и Ванька увидел, как несколько человек весьма подозрительной наружности последовали за пиратом. Холодея от дурных предчувствий, слуга князя Радзивилла ускорил ход и буквально влетел в почти безлюдный переулок.

Он успел вовремя. Ванька увидел, как типы, одетые в немыслимое рванье, как дервиши, достали оружие — в основном длинные ножи и боевые топорики, которые легко спрятать в одежде, и прибавили шагу, чтобы догнать де Гуржа, который по-прежнему изображал полную беззаботность; он шел, не оборачиваясь, и напевал под нос какой-то фривольный мотивчик.

Ванька летел как на крыльях, легко и бесшумно, едва касаясь носками мостовой. Ему особенно не понравился один тип из этой подозрительной компании. Это был длинный, как жердь, валах. Он держал в руках сеть для ловли птиц с маленькими гирьками по краям, и по тому, как он ловко с нею управлялся, можно было понять, что ловить таким образом людей для него не впервой.

Значит, эти бандиты хотят взять пирата живым, понял Ванька. Это плохо, очень плохо. Под пытками он расскажет все секреты князя Радзивилла. И потом, если пирата схватят, то и ему не поздоровится. Князь приказал недвусмысленно — сопровождать де Гуржа до самой шебеки и, ежели что, защитить его хоть ценой своей жизни. Последняя фраза не очень понравилась Ваньке, но он понимал, что князь сказал ее не для красного словца. Если с пиратом и впрямь что-то случиться, то тогда Ваньке лучше сразу утонуть в Босфоре. При всей своей мягкости Радзивилл был предельно жесток к тем, кто рискнул ослушаться его приказа.

Ванька ударил с разбегу — как в Москве, когда ему приходилось драться стенка на стенку. Обычно его выставляли в качестве закоперщика и он всегда нападал первым. Поскольку физические кондиции бывшего офени не впечатляли, противники лишь посмеивались, глядя на плюгавого Ваньку, до тех пор пока он не врезался в их ряды. Невзрачный с виду закоперщик наносил благодушным мужикам такой же урон, как пушечное ядро, которое косит строй солдат.

Быстрый, резкий и неуловимый, Ванька Грязь метался в толпе, словно хорь, который забрался в курятник. И многие здоровяки потом сокрушенно чесали в затылках, не в состоянии понять, как такой огрызок мог завалить нескольких амбалов.

Первым делом он разделался с валахом; его сеть слуга Радзивилла посчитал самим опасным оружием в данной ситуации. Ванька убил валаха одним ударом ножа в спину. А затем, полоснув остро отточенным клинком ближайшего бандита, он отскочил на безопасное расстояние. Наступил момент, когда Ванька мог запросто дать деру. Де Гурж, конечно же, услышал шум и заметил бандитов, а значит, Ванька свое дело сделал и можно спасать свою жизнь.

Но чисто русский азарт хмельной волной ударил в голову бывшего старьевщика Вшивого ряда и он, забыв обо всем, схватился с бандитами, которые буквально взревели от ярости, когда увидели поверженного валаха. Забыв про пирата, они дружно набросились на Ваньку, горя желание порезать его на кусочки.

Однако не тут-то было. Ванька вертелся, как вьюн, а его нож порхал в воздухе, словно стриж. Он убил еще одного бандита и нескольких ранил, когда ему на подмогу пришел де Гурж. Пират обрушил на головы бандитов свой кутласс и сразу же зарубил двоих. Остальные, видя такой непредвиденный оборот событий, в смущении сначала отступили, а затем бросились врассыпную, и вскоре переулок опустел.

— А ты знатный боец, — сказал удивленный де Гурж, вытирая саблю об одежду одного из поверженных бандитов. — Спасибо, ты спас мне жизнь. Я этого не забуду.

— Пустяки, — отмахнулся Ванька и почувствовал, как его начала бить мелкая дрожь.

С ним всегда так случалось после большого физического и морального напряжения.

— Не скажи… Слушай, а ты не хочешь присоединиться к моей команде? Будешь мне помощником. Спустя год-два станешь богатым человеком.

— Если не повесят на рее, — ответил Ванька, изо всех сил стараясь не лязгать зубами.

— И то правда… — Де Гурж весело рассмеялся. — Мы ведь псы госпожи Удачи. Она часто бросает нам кость с мясом, но, бывает, иногда и отворачивается. И тогда только держись. Что ж, вольному воля. Ежели тебя припечет, я всегда к твоим услугам. Будешь мне боевым товарищем. Я капитан де Гурж. Найти меня будет несложно. Я дам тебе адрес верного человека в Истанбуле, он подскажет, где меня искать. А тебя как зовут?

— Иван… Грязной, — представился и Ванька.

— Московит?! — удивился пират.

— Да.

— Тогда понятно, откуда у тебя такая храбрость, — уважительно сказал де Гурж. — Знавал я московитов…

— Нам пора уходить отсюда, — сказал Ванька, тревожно посматривая по сторонам. — Не ровен час, появятся аскеры…

— Согласен. Ходу!

Они быстро, почти бегом, пошли по переулку и вскоре затерялись в людском потоке, который бурлил на портовой улице. Ни Ванька, ни де Гурж не могли видеть, как на месте схватки появился берестейский купец Мордко. Он постоял какое-то время над трупами бандитов с удивленным видом, словно не верил своим глазам, затем яростно выругался, рванув себя за пейсы, и поторопился исчезнуть в какой-то подворотне, потому что к месту событий валила толпа истанбульцев во главе с асес-баши. Похоже, кто-то уже сообщил о резне в переулке…

Беда свалилась на голову Ваньки с той стороны, откуда он ее совсем не ждал. Князь уже отплыл на корабле с верными людьми в неизвестном направлении (по крайней мере, Ваньке не сообщили о маршруте Радзивилла), а ему и еще трем десяткам слуг приказали ждать возвращения господина сколько потребуется. Богатый караван-сарай им пришлось оставить и перебраться на окраину Истанбула, в мазанки, — князь не хотел, чтобы его слуги мозолили глаза чиновникам, и на содержание выделили совсем мизерные деньги. Не будь у Ваньки гешефта с греком-фанариотом, ему пришлось бы трудно, тем более что среди слуг князя он был чужаком.

Ванька Грязь шел к своему подземному укрытию. Нужно было что-то решать с Маврокордато. Выпускать его никак нельзя, хотя грек клялся всеми святыми, что не сдаст Ваньку полиции султана. Но кто ж ему поверит? Это нужно быть полным идиотом, чтобы принять на веру слова Маврокордато. Его вмиг расколют, едва он вернется к своему семейству. А дальше… Дальше совсем неинтересно.

Ваньку или на кол посадят, или сварят живьем в казане как опасного преступника. Греки-фанариоты имели большие связи среди чиновного люда Османской империи. И они точно не простят какому-то московиту, пусть и единоверцу, надругательство над членом уважаемой семьи Маврокордато.

Все случилось на подходе к Айя-Софии. Ванька решил не делать круг, а забраться в подземную цистерну с главного входа. Он уже намеревался свернуть в знакомый проулок, как раздался истошный вопль:

— Вот он! Держите его! Хватайте этого негодяя!

Удивленный слуга князя Радзивилла озадаченно повертел головой: что за переполох? Кого ловят? И, оглянувшись, похолодел. На него неслась, судя по одежде, толпа греков, а впереди всех бежал… узник подземного водохранилища Маврокордато! Он был страшно заросший, с огромной черной бородищей, бледный, исхудавший и почти голый, если не считать каких-то тряпок, намотанных вокруг бедер.

Ваньку это зрелище сразило, что называется, наповал. Как грек сумел освободиться?! Без посторонней помощи это невозможно, Ванька точно знал. Выходит, кто-то сумел проникнуть в подземное водохранилище?! Бывший офеня даже застонал, будто ему стало очень больно. В цистерне он хранил около трех тысяч полновесных левков, доход от совместных торговых операций с греком-фанариотом и плата за службу князю, и если тайник раскрыт, то ему лучше и не жить, потому что в таком случае его мечты о богатстве развеялись как дым.

Наверное, мольбы Маврокордато об освобождении услышал наконец его ангел-хранитель. Похоже, он и привел к нему трех мальчишек, испытывавших неодолимую тягу к приключениям. Что, впрочем, и не удивительно. В юном возрасте почти все дети — романтики.

Трое подростков наткнулись на вход в подземную цистерну совершенно случайно. Как это обычно бывает с их сверстниками практически всех «цивилизованных» народов, мальчишек посетила мысль быстро и без особого труда разбогатеть. Нужно было найти клад. Всего лишь. Как уж они отыскали тщательно замаскированный предусмотрительным Ванькой лаз в подземную цистерну, про то история умалчивает. Но когда перед мальчишками открылась лестница, ведшая куда-то вниз, они не побоялись ни злых джиннов, ни прочих демонов, и, запасшись факелами, спустились на дно цистерны, где и нашли бедного Маврокордато.

(Опережая события, нужно сказать, что мальчики все-таки разбогатели. Освобожденный из заточения Маврокордато был очень щедр к ним.)

Конечно же, мальчики не сумели самостоятельно справиться с цепью, которой Маврокордато приковали к камню, поэтому один из них сбегал за родственниками купца. Те принесли нужные инструменты, и вскоре несчастный узник увидел белый свет. Его вывели наружу через главный выход, потому что подняться по крутой лестнице сильно ослабевший Маврокордато не мог.

Видимо, это был его день. Кроме обретения свободы судьба преподнесла ему еще один подарок в виде главного обидчика, который нарисовался перед Маврокордато совершенно неожиданно; видимо, госпожа Удача решила пошутить и доставила Ваньку возмущенным грекам, что называется, на блюде.

Подпрыгнув от неожиданности на месте, Ванька заячьим скоком помчался по улицам Истанбула. Он понимал, что пропал, что его все равно поймают, но ноги несли слугу князя Радзивилла вперед, совершенно не подчиняясь рассудку. Фанариоты настигали. Конечно, именитые купцы, не отличавшиеся ни стройными атлетическими фигурами, ни большой выносливостью, отстали, но их резвые слуги, горя желанием получить большую награду за поимку преступника, летели вперед, как борзые.

Купола, опускавшиеся каскадом, и четыре изящных минарета новой мечети Сулеймание, возникшие перед затуманенными страхом глазами Ваньки, вдруг подсказали ему невероятную идею. Это его спасение! Вскричав, как безумец, он проломился сквозь стену живоплота, окружавшую двор (где кроме самой Сулеймание были расположены еще и здания медресе, обсерватории, библиотеки и двух бань), при этом разорвав на себе одежды и сильно оцарапавшись, забежал внутрь мечети и упал ниц перед кафедрой из белого мрамора, на которой стоял имам.

— Верую, верую! — завопил Ванька на турском языке. — Верую в Аллаха и его сына Магомета! Хочу обратиться в истинную веру! Бисмилля ир-рахман ир-рахим! — ляпнул он в конце своей тирады ни к селу ни к городу и украдкой посмотрел на имама.

Тот расплылся в широкой улыбке и довольно кивал дынеобразной головой в огромной чалме. Он предвкушал, как при встрече с другими имамами покажет живой пример большой святости мечети Сулеймания, которая приводит к истинной вере даже закоренелых преступников; все еще зоркие глаза имама рассмотрели через широко распахнутые входные двери, что возле входа толпятся разгневанные греки, вооруженные дубьем. Входить внутрь им запрещено…

Греческие купцы ушли восвояси, так и не добившись выдачи Ваньки. Не помог даже асес-баши, которому они всучили большой бакшиш. Имам был непреклонен — раскаявшийся грешник, обратившийся в ислам, ему дороже тысячи гяуров с их мелочными заботами и претензиями.

А совсем потерявшийся Ванька Грязь тем временем стоял на коленях на большом ковре, устилавшем пол мечети, и мрачно рассматривал изрядно выцветший рисунок. Нет, в его душе не было раскаяния, что он изменил вере отцов уже в третий раз. Мысли Ваньки занимала лишь одна мысль: нашли его тайник в подземной цистерне или нет?

Глава 14. Манускрипт

Трифон Коробейников не находил себе места от неопределенности, в которой очутился. Из Палестины по-прежнему не было никаких вестей. Они с Греком уже и свои товары продали, и договорились с армянскими купцами о закупке турских шелков и персидских ковров по сходной цене, когда придется собираться в обратный путь, а от истанбульского грека Маврокордато так и не пришло ни единой весточки.

Купец нутром чуял, что с фанариотом что-то случилось, но как проведать его судьбу? Трифон мог, конечно, поспрашивать соплеменников Маврокордато, да боялся. Ведь тогда ему поневоле придется раскрыть свои карты — рассказать, о чем он сговаривался с греком. А это равносильно смертному приговору — купец не забыл, какими карами грозил ему царь, ежели он кому проболтается про Копье.

А тут еще и печаль свила черное гнездо внутри. Третьего дня, шатаясь от нечего делать по Истанбулу, они с Греком набрели на великолепную церковь с некогда золоченым куполом. Войдя внутрь, купцы увидели, что от ее былого величия и благолепия остались лишь изрядно поблекшие изображения святых на стенах и под куполом, а также главный алтарь. Церковь имела много просторных часовен, превращенных в помещения для зверей. Там размещалось множество разных зверей — львы, барсы, морские коты, рыси и прочие. Как потом выяснили купцы, это была церковь святого Иоанна Евангелиста, и теперь она называлась арслан-хане — зверинец.

«Господи боже всемогущий! — мысленно возопил Трифон Коробейников, когда купцы, возмущенные святотатством османов, поторопились покинуть оскверненную церковь. — Оглянись и узри, посети сады сии и исцели, ибо это невеста твоя и мать наша, которую увенчал ты своей драгоценной кровью святой, украсил славою и домом молитвы назвал! Лучше бы мне пропасть либо умереть, чем видеть своими глазами такое горестное, скорбное бедствие. Горе нам, христианам, горе! Почему она ныне презрена и опорочена неверными и почему Ты молчишь и терпишь?!».

В тот же день они наткнулись еще и на зрелище, которое хоть немного потешило их души, морально израненные басурманами. По улицам Истанбула шествовала многочисленная процессия, впереди которой несли две зеленые мусульманские хоругви с конскими хвостами. По обе стороны знамен шли по пятьдесят янычар с саблями наголо, и за ними — музыканты с трубами и бубнами. А за хоругвями ехал на коне… рыжий шпион! Он был одет в красный кафтан, а его одра (лошадь была старой и подслеповатой) вели — скорее, тащили под узды два янычара. В правой руке рыжий держал две стрелы оперением вверх, и со стороны казалось, что они раскалены, потому что физиономию шпиона перекосило то ли от боли, то ли от страха перед грядущим, а зубы выбивали дробь.

Из разговоров зевак, подслушанных купцами, они узнали, что это действо — обращение гяура в «истинную» веру. И что сейчас его ведут к мясным лавками, где в специальном помещении проведут процесс обрезания. Наверное, рыжий шпион потому и дрожал, как осиновый лист, что ему предстояла столь болезненная и малоприятная операция.

Поделом этому псу! — мстительно решили купцы. Ибо нет на свете больше греха, нежели отказ от своей веры. Они были уверены, что теперь уж точно шпион османов будет гореть в геенне огненной.

Самым большим своим везением и самым сильным огорчением купцы считали посещение храма Святой Софии. Для этого при посредничестве армянского вардапета*, с которым купцов познакомил патриарх Иеремия, им пришлось дать взятку шейхам*, и они провели купцов внутрь. Увидев великолепие храма, московиты восхитились, потому что никогда прежде им не доводилось видеть подобного величественного сооружения. Свод храма поддерживали многочисленные колонны из разного мрамора; одни были красные, другие — белые, как снег, некоторые светло-синие, а также — зеленые, черные, багряные или пестрые. Многие колонны украшала сложная резьба, а углубления были залиты золотом и ляпис-лазурью.

В храме также находилась большая колонна, из которой постоянно сочилась вода. Ее облицовали на высоту человеческого роста бронзой. Несколько позже вардапет рассказал, что внутри колонны находятся мощи святого Григора Лусаворича* и Григория Богослова. А шейхи объяснили, что люди, посещающие храм, снимают с колонны капли и увлажняют ими свои лица, поэтому от множества рук колонна потерлась, уменьшившись в диаметре на два-три пальца, и пришлось поставить бронзу для ее сохранения.

Затем купцы поднялись на самый верх. В западной стороне находились два мраморных камня, излучавших свет, которые на турском языке назывались «янарташ». Они увидели там изображения страстей Христовых, а также образа Девы Марии, святых апостолов, пророков, патриархов и других святых, которые сильно повредили басурмане. Пройдя далее, купцы увидели стену и в ней дверь из белого мрамора, поверх которой были изваяны Христос и двенадцать апостолов; их также соскоблили и повредили. Далее Трифон и Юрий Грек по пятидесяти ступеням поднялись под самый потолок. Там строители храма прорезали с четырех сторон окна, из которых Истанбул был виден, как на ладони. Но купцам это потрясающее зрелище не принесло никакой радости. Они горевали о судьбе знаменитого храма, этой древней христианской святыни, испоганенной мусульманами…

Трифон Коробейников в полном унынии курил кальян и предавался горестным размышлениям. Все выходило на то, что придется им вернуться в Москву не солоно хлебавши — с пустыми руками, без Копья. Какие кары может обрушить на их головы Великий князь Московский, оставалось только гадать. Как, каким образом уберечься от почти неминуемой расправы?! Купец содрогнулся, на миг представив пыточный подвал Кремля. Хорошо, если просто голову отрубят…

Стук в дверь прервал его невеселые думы, и Трифон, облегченно вздохнув, перекрестился — негоже вводить себя в грех печали и хандры.

— Кто там? — спросил он, поднимаясь с постели.

В Царьграде грамотному и начитанному купцу нравилось наедине с самим собой изображать древнего римского патриция, который пировал в лежачем положении. Тем более что состояние души оказалось вполне подходящим для созерцательности, переходящей в лень.

— Это я, Ишук Бастанов.

— Чего тебе надобно? — вяло поинтересовался Трифон.

Ишук Бастанов, бывший опричник, возглавлял отряд стрельцов, охранявших посольство. Чтобы не сильно бросаться в глаза басурманов форменной одеждой, стрельцов на кордоне переодели в обычные кафтаны, но все они были вооружены огненным боем и представляли собой сплоченную ватагу, готовую, если понадобится, головы сложить, но уберечь купцов от любой напасти. Таков был наказ государя, переданный командиру стрельцов самим Богданом Бельским.

В Истанбуле стрельцы вели себя на удивление тихо. Они практически не покидали караван-сарая, оберегая имущество посольства, ну разве что для похода в баню. А по городу ходили группами по пять человек и держались кучно, не поддаваясь многочисленным соблазнам. Правда, в караван-сарае они все же душу отводили, наливаясь раки под завязку, но не буйствовали, как нередко случалось в Москве, а пели песни родной стороны, иногда с пьяной слезой.

С Мишениным на Афон ушли всего пять стрельцов — Ишук Бастанов знал, кого нужно охранять со всей серьезностью. Поэтому и относился к Трифону как к воеводе с уважением и некоторым подобострастием.

— К нам местный купчина пожаловал, — ответил Ишук. — Из нехристей иудейских. Просит принять по важному делу.

Он уже вошел в комнату купца и стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу. Ишук Бастанов был здоровенным детиной с головой без шеи; она сидела прямо на плечах будто большая тыква с раскосыми глазами. Однако, несмотря на внешне простоватый вид деревенского увальня, Ишук оказался весьма проворен и сметлив. Да и служба в опричнине не прошла для него даром — Ишук был из тех людей, что своего никогда не упустит.

— Гони его в шею, — недовольно сказал Трифон.

Ему уже надоели купцы-романиоты, слетавшиеся на московитов как мухи на медовый пряник. Они сулили золотые горы, предлагая свои услуги в качестве посредников при торговле товарами, которые московские гости привезли в Истанбул, но их цены были смехотворно низкими, а Трифон Коробейников был чересчур бывалым и опытным в торговых делах человеком, чтобы дать себя обмануть.

— Он сильно просит, Трифон Матвеевич… — Ишук смотрел на Трифона умоляюще.

«Поди, мзду хорошую получил, — догадался купец. — Вишь, как зенки пялит. Ладно, пущай деньгу зарабатывает. Это ему вроде приварка к котлу…».

— Зови, — тяжело вздохнув, милостиво разрешил купец.

Обрадованный Ишук едва дверь не вынес своим крупным мускулистым телом, исчез так быстро, словно его корова языком слизала.

Еврей, который предстал перед Трифоном, был лицом бел и не похож на смуглого романиота с характерным разрезом восточных глаз. В его одежде чувствовалось сильное европейское влияние; даже пейсы у него были короче, почти незаметные, а крепкая широкоплечая фигура и смелый взгляд подсказывали Коробейникову, что молодой человек (на первый взгляд, ему исполнилось не более тридцати) умеет не только считать деньги, но и неплохо владеет оружием.

Нужно сказать, что евреи-романиоты имели надежную охрану из единоверцев. Иногда они нанимали османов, однако больше отдавали предпочтение своим, а также нередко вербовали в охранники жителей Иудеи и Палестины, более диких и нецивилизованных с точки зрения романиотов, с варварскими наклонностями, что лишь добавляло наемникам храбрости; кроме всего прочего, они служили не только за деньги, но и по совести. Поэтому в первый момент Трифон подумал, что молодой человек — всего лишь гонец какой-то важной персоны из кагала романиотов. А значит, и отношение к нему должно быть не как к ровне, а как к слуге.

— Приветствую тебя, Трифон Матвеевич! — сказал еврей и низко поклонился.

Коробейников от неожиданности поперхнулся — нежданный гость говорил на чистом русском языке! Он машинально встал и ответил поклоном на поклон; правда, без особого рвения.

— Неужто земляк? — спросил он недоверчиво.

— Почти… — Еврей широко улыбнулся. — Я купец из Берестья, а зовут меня Мордехай.

— Что ж, коли пришел, милости прошу, — немного разочарованный Трифон указал на диванчик, возле которого стоял резной столик. — Эй, кто там! — он хлопнул в ладони.

На его зов прибежал юный слуга по имени Елка.

— Гостю кальян и кахву! — приказал купец.

Елка обернулся шустро. В его сноровке не было большого секрета. Московиты всегда держали наготове два запасных кальяна и приборы для кахвы на случай появления таких вот незваных гостей, как Мордко (а это был он, верный помощник старшины берестейского кагала). Особенно часто московитов навещали османские чиновники. Некоторым из них — рангом повыше — приходилось давать мзду, но большинство обходилось неторопливой обстоятельной беседой за чашкой кахвы; всех интересовала таинственная и богатая Московия, где дорогие и высоко ценимые османами меха едва не на деревьях росли.

Какое-то время и Трифон, и Мордко молча отдавали должное ароматному напитку. Нужно сказать, что Елка на удивление быстро научился готовить его не хуже, а то и лучше, чем в самых престижных кофейнях Истанбула. Об этом и были первые слова Мордка после того, как он назвал свое имя:

— Удивительно! — воскликнул он, опять изобразив самую приятную и располагающую улыбку из своего обширного арсенала обольщения потенциальных клиентов. — Лучше кахвы пить мне еще не доводилось! Не продадите ли секрет приготовления?

— От добрых людей, да еще и почти земляков, мы секретов не держим, — сдержанно улыбнулся в ответ Трифон.

А в голове у него в этот момент вертелся один чрезвычайно назойливый вопрос: «Откуда мне известно это имя? Мордехай, Мордко… Убей Бог, забыл. Старею… эх!».

— Елка! — позвал он слугу. — Расскажи господину, как ты варишь кахву. Только, чур, без утайки! Смотри мне…

— Это очень просто… — начал хитрый отрок; по грозному тону купца он понял, что тот как раз подразумевает обратное: держи секрет при себе.

Мордко выслушал рецепт (который показался ему совсем диким, потому что Елка городил, что ему в голову взбрело) с большим вниманием, а затем щедро одарил юнца, дав ему полновесный левок.

— Не нужно баловать парня, — недовольно сказал Трифон, но потом смилостивился. — Поди прочь, шельмец, — сказал он Елке; и, обернувшись к Мордко, добавил, чтобы перестраховаться, если рецепт будет совсем уж негодным: — Должен тебе сказать, что ни у кого другого кахва не выходит столь отменной по вкусу. Он будто колдует над ней.

— Тем более мальчик заслуживает поощрения.

— Не буду спорить… Однако мне хотелось бы знать, какая необходимость привела тебя ко мне? — долго не мешкая, сразу взял быка за рога московит.

Он точно знал, что Мордко не будет на него за это в обиде; московские купцы могли долго торговаться, иногда по два-три дня, но предварительное бессодержательное словоблудие не входило в их правила. Тех же неписаных уложений, насколько Трифону было известно, придерживались и купцы Речи Посполитой.

— Слыхали мы, что Великий князь Московский Иоанн Васильевич шибко хворает… — начал издалека Мордко.

— Про то нам неведомо, — строго ответил Коробейников. — Нас не посвящают в такие высокие сферы. Мы люди маленькие — купил, продал, заплатил честную пошлину. А государевыми делами заведуют бояре и воеводы. Вот их и попытай.

— Так нашим людям как раз бояре и рассказали об этом.

— На чужой роток не накинешь платок. Мало ли кто чего говорит. Мой тебе совет: будешь когда в Москве, не вздумай с такими речами обратиться к незнакомым людям. Враз попадешь на дыбу.

— За совет благодарствую, учту, однако хвори вашего государя меня обходят меньше всего… пусть хранит его ваш Бог. Но мы деловые люди, потому я и пришел к тебе, Трифон Матвеевич, с интересным предложением…

— Ежели оно касается продажи наших товаров, то ты маленько опоздал, — бесцеремонно перебил его Трифон. — Мы уже все распродали. И ни в какие кумпанства входить не имеем намерений.

— Речь об этом не идет. Я хочу предложить тебе нечто такое, благодаря чему ты попадешь к своему государю в фавор. И это только потому, что я питаю большое уважение к московитам и хочу в будущем завести с ними торговые дела. Именно так, скрывать не буду.

Мордко смотрел на Трифона таким честным взглядом, что московский купец едва не раскрылся перед ним как ракушка моллюска. Берестейский купец знал, чем можно заинтриговать собрата по ремеслу. Что может быть престижней для купца, нежели приобретение какой-нибудь невиданной заморской диковинки? За нее можно и деньги выручить большие, способные оправдать дорогой вояж в чужие страны, и перед купеческим сообществом порисоваться своими успехами на торговом поприще, а еще лучше — сделать ценный подарок государю, который потом вернется к купцу сторицей.

Шаул Валь не ошибся, выделив Мордка из общей массы соплеменников, входивших в берестейский кагал. Несмотря на свой внешний вид рубахи-парня, к тому же не обделенного силушкой, что у евреев связывалось со слабыми умственными способностями, у Мордка были очень даже неплохие мозги. Он сумел понять, что стоит за устранением Ивашки Болотникова, затеянным слугой князя Радзивилла. Все выходило на то, что и великий маршалок литовский, и купцы-московиты охотятся за одним и тем же объектом. Очень ценным объектом. Но что он собой представляет, Мордко так и не смог выяснить. А попытать уже не у кого.

Проданный на галеры Болотников исчез, словно в воду канул. И спросить, куда он девался, Мордко боялся. Это опасно. Такие расспросы среди военных моментально перевели бы его в разряд иноземных шпионов, а с ними султан разбирался быстро — «аудиенция» у палача в пыточном застенке, а затем прекрасный вид с холма на бухту Золотой Рог, который открывался перед отрубленной и насаженной на кол головой.

Обломились и контакты с Ванькой. Этот хитроумный идиот чем-то проштрафился перед османами и не нашел ничего лучшего, как поменять веру. А затем нового потурнака, вопреки его страстному желанию остаться в Истанбуле на вольных хлебах, чтобы заниматься торговыми делами, записали в янычары и отправили к черту на кулички — сторожить какую-то окраину огромной Османской империи. Так что теперь Мордку до него — как дураку до неба.

Что касается князя Радзивилла, то здесь Мордко и его агенты дали маху. Они элементарно проспали маршалка. В одну из ночей князь погрузился на корабль — и был таков. Куда он направился, никто не знал. Можно было, подкупив асес-баши, «порасспрашивать» с пристрастием пирата, который тайно встречался с князем, — он явно что-то знал, но как удержишь ветер в ладонях? Пиратская шебека будто испарилась, ушла из порта так тихо и незаметно, что даже бдительная портовая стража осталась в дураках.

Походило на то, что только московиты в состоянии открыть Мордку тайну князя Радзивилла, ради которой ему пришлось совершить небезопасное и длительное путешествие в Истанбул. То, что страдали его торговые дела, об этом Мордко не сильно волновался. Шаул Валь всегда найдет возможность щедро отблагодарить своего верного наперсника за оказанную услугу. Но только в том случае, когда Мордко вернется в Берестье не с пустыми руками. Или, на худой конец, с ценными сведениями, которые в перспективе могут превратиться в бочонок с золотом.

— Что именно? — осторожно спросил Трифон.

А сам подумал: «Однако… Краснобай. Вишь, как ублажил меня своими речами. Я осовел, словно кур на солнышке».

— Сам увидишь, — ответил Мордко. — У меня не хватает слов, чтобы описать сию прекрасную и весьма полезную вещь.

— Когда и где я могу ее увидеть? — спросил заинтригованный купец.

— А прямо сейчас. Чтобы не откладывать дело в долгий ящик, я привез ее с собой. Позволь моим слугам принести. Они ждут во дворе караван-сарая, возле фонтана.

— Хорошо. Елка! — позвал Трифон слугу.

Он объяснил ему, кого нужно позвать, и вскоре два молодых, бедно одетых еврея-романиота принесли большую деревянную шкатулку, расписанную восточными мастерами и отлакированную специальным лаком, который не боится воды. Свойства такого покрытия Трифон знал, потому что и у него имелся подобный герметично закрывающийся походный ларец.

— Смотри, — сказал Мордко, отомкнул шкатулку миниатюрным ключом и поднял крышку.

В шкатулке лежал старинный манускрипт. Берестейский купец перелистал несколько страниц, и Трифон увидел прекрасные цветные рисунки разнообразных растений и каллиграфический текст. Написано было по-гречески. Коробейников развел руками; говорить-то на этом языке он мог, а вот читать — увы.

— Я позову своего компаньона, — сказал Трифон. — Он в этих делах больше разбирается, чем я.

Мордко согласно кивнул.

Юрий Грек и впрямь получил весьма приличное образование. Он происходил из семьи греков-книжников, но выбрал себе купеческую стезю. Юрий даже баловался сочинительством, но никому, даже Трифону, не показывал свои творения. Все особо важные грамотки, которые должен был писать Коробейников как «гость» — купец, старший по рангу, обычно составлял Грек.

Когда Юрий увидел манускрипт и прочитал несколько фраз, его глаза вспыхнули неестественно ярко. Он сильно разволновался, это Трифон понял сразу, так как можно было сказать, что он уже съел со своим зятем пуд соли, однако виду перед Мордко не подал; по крайней мере, не стал охать да ахать от восхищения.

— Сколько просишь за сию книжицу? — Юрий небрежным движением закрыл манускрипт.

Мордко хитро ухмыльнулся. Берестейский купец сразу понял, что второй московит и впрямь дока в книжных делах; у него даже руки задрожали, когда он увидел рисунки и прочитал название манускрипта. Правда, Юрий Грек быстро взял себя в руки, но Мордко его волнение успел подсмотреть, потому что все чувства берестейского купца были обострены до предела. Мордко вышел на купеческую охоту, и тут уж нельзя сплоховать, иначе красный зверь не попадет в капкан.

— Десять тысяч левков, — ответил Мордко.

Купцы ахнули.

— Сколько?! — переспросил Трифон, потому что Грек и вовсе потерял дар речи.

Мордко повторил свою цену.

— Ты или не в своем уме, или шутишь, — совладав с нервами, сурово ответил Коробейников. — Иди с Богом, купец. У нас много на сегодня забот. Приятно было познакомиться.

— Что ж, коли так… — Мордко сделал постную мину и начал собираться, закрыл крышку шкатулки и стал возиться с ключом, который почему-то никак не хотел попадать в замочную скважину. — Ай, напрасно… Будете жалеть потом. Какой бы подарок вышел вашему царю… Ц-ц-ц! — зацокал он языком.

— Погоди! — решительно сказал Юрий Грек. — Нам надобно посоветоваться. Выйдем на минутку, — обратился он к Трифону.

Они вышли, а в комнату Коробейникова, повинуясь его немому приказу, сразу же шмыгнул Елка — посторожить. Мордко приятно улыбнулся мальчику, но тот посмотрел на него как на пустое место и застыл столбом возле двери, зорко наблюдая за гостем.

— Ты знаешь, что это за манускрипт? — взволнованно спросил Юрий Грек.

— Откуда?

— Еврей хочет продать нам «Алимму*».

Трифон Коробейников едва не задохнулся от огромного волнения. «Алимма»! Он знал, что Иоанн Васильевич готов заплатить за этот манускрипт любые деньги, потому как верил, что только в нем есть рецепты, способные принести ему исцеление от мучивших его болезней. Кто уж об этом царю рассказал, неизвестно, но всем купцам, торговавшим с Востоком, предписывалось в первую голову искать «Алимму». Однако этот манускрипт словно в воду канул. И вот он, перед ними!

Мстиславна, получившая при коронации второе имя Зоя, слыла знахаркой. Приемы лечения травами она изучала, еще будучи в Киеве, а затем, под влиянием трудов Гиппократа и Ибн-Сины, Зоя-Мстиславна и вовсе стала большим авторитетом в медицинской науке. В манускрипте «Алимма», состоявшем из пяти частей, были описаны правила гигиены, рецепты диетического питания, рекомендации по применению мазей при лечении кожных болезней, рассказано о лечебном массаже и о том, как пользовать больных сердечными и желудочными заболеваниями.

— Что будем делать? — растерянно спросил Трифон.

— Если сторгуемся, нужно покупать, — решительно ответил Юрий.

— Но деньги! Мы останемся ни с чем! За какие шиши товар будем в Истанбуле покупать?!

— Боюсь, Копья нам уже не видать как своих ушей. Да, мы будем в убытке, потому что «Алимму» придется поднести в дар государю, чтобы смилостивился над нами. Но жизнь дороже любых денег. А она у нас и так висит на очень тонкой ниточке.

Трифону пришлось ввести своего зятя в курс дела, взяв с него клятву молчать об этом даже под пытками. Юрию он верил как самому себе.

— Похоже, ты прав, — сказал Коробейников. — Попытаемся поторговаться! Цена вовсе несусветная.

— Ну, это понятно. Иудей, конечно, своего не упустит, это давно известно, но и мы не лыком шиты.

— Но ежели он не скостит хотя бы половину с запрошенной суммы, пойдем в отказ! Отдадимся на волю Божью. Коли суждено нам кончить жизнь на плахе, что ж, так тому и быть. Изменить что-либо в предначертаниях судьбы нам не под силу.

С этим они и возвратились в комнату Трифона, где Мордко с сосредоточенным видом рассматривал потолок, расписанный искусным византийским живописцем. Османы превратили бывшее общественное здание Константинополя в караван-сарай. Он был уверен, что его замысел удастся; по всему видно, что московиты клюнули на приманку.

— Цена твоя не лезет ни в какие ворота, — решительно заявил Трифон.

— Так ведь я не против торговли, — ответил Мордко. — Но скажу сразу — больше тысячи не уступлю. Я заплатил за этот манускрипт немалую сумму. Должен же я получить хоть какую-то прибыль? Купец я или не купец?

— Должен, — согласно кивнул Трифон. — Прибыль в купеческом деле — всему голова. Но не может книга стоить как целый табун лошадей в пять тысяч голов. Даже будь она сделана из чистого серебра.

— У вас, московитов, есть хорошая поговорка — дорога ложка к обеду. Тебе эта книга, может, и ни к чему, а вот Великому князю Московскому…

— Две тысячи! — решительно заявил Трифон. — И ни левка больше. Мы чтим своего государя и готовы за него головы сложить, но еще неизвестно, пригодится ли ему эта книга али нет. А покупать воду в решете у нас не принято.

— Девять тысяч — и ни шеляга* меньше!

— Ну, тогда и огород городить не будем! — сказал Трифон. — Таких денег у нас нет, — соврал он, глазом не моргнув.

«Может быть, и так, — подумал Мордко. — Только в это слабо верится». Он уже навел справки, что за товар привезли московиты, а также по какой цене и кому продали. Все выходило на то, что десять тысяч левков они могут наскрести. Поэтому Мордко и объявил такую огромную, нереальную сумму. Рыбу, которая села на крючок, нужно поводить, чтобы она умаялась…

— Часть суммы я могу взять распиской, — вкрадчиво молвил еврей. — Вернетесь домой — отдадите. Купцы-московиты — люди слова. Поэтому я вам поверю.

— Нет! — отрезал Трифон. — Две с половиной тысячи — наша последняя цена. Отдав эти деньги, нам придется возвращаться в Москву с пустыми кошельками. Стыдоба-то какая… А ведь ты хочешь всучить нам кота в мешке. Притом даже неизвестно какой масти. Мы ведь не ученые и не лекари, чтобы определить на глаз ценность манускрипта. Вдруг это дешевая подделка.

— Клянусь святой Торой! — горячо сказал Мордко. — Пусть меня съест парша, если я вру! Манускрипт старинный, в единственном экземпляре. Вы посмотрите на рисунки, на оклад. И потом, что значат какие-то десять тысяч левков за такое сокровище?! Книге просто цены нет!

— Все имеет свою цену, — спокойно ответил Трифон. — Можно весь мир купить и унести с собой, да вот беда, в мешок он не влезет. И денег не хватит.

— Разумные слова… — Мордко льстиво улыбнулся. — Но, может, еще поторгуемся? Из уважения к вам — а, где мое не пропадало! — я готов снизить цену до восьми тысяч левков. Конечно, мне придется посыпать голову пеплом от таких больших убытков, но я надеюсь вернуть все сторицей, потому как хочу завести в Москве лавку, а иметь в таком деле добрых знакомых — уже половина успеха.

«А ведь у него что-то другое на уме… — вдруг понял Коробейников. — Вишь как извивается, словно уж, которому наступили на хвост. И в глаза не смотрит, все время отводит их в сторону. Знать, тайный умысел боится выдать взглядом. Мордехай, Мордко, литовский купец… Ну где, где я слышал это имя?!».

— А нам что восемь, что пять тысяч, — сказал Трифон с деланным безразличием. — Книга хорошая, может, и пригодилась бы кому… но вот вопрос: кто ее купит в Москве за такие немыслимые деньги? Наши товарищи нас засмеют. Поехали по шерсть, а сами вернулись стрижеными. Кто нас потом станет уважать? Нет, нет, и не настаивай! Сделка не состоится.

Мордко коротко рассмеялся каким-то ржавым смехом. Глаза берестейского купца сверкали, пейсы растрепались, и на его лице в этот момент появилось зловещее выражение.

— У вас есть возможность получить манускрипт даром, — сказал он вкрадчиво. — Или почти даром… заплатив всего тысячу левков…

Коробейников насторожился. Вот оно! Сидевший рядом Юрий Грек затаил дыхание; похоже, он, как и Трифон, уже сообразил, что Мордко имеет какую-то иную цель, нежели продажа московитам ценного манускрипта. Книга — это всего лишь удобный предлог войти в контакт.

— Бесплатной бывает лишь приманка в самоловах, — строго молвил Трифон. — Ты уж говори прямо, не виляй хвостом, по какому делу нас хочешь приневолить.

— И в мыслях подобного не держу! — с деланной обидой воскликнул Мордко. — Наоборот — я хочу вам помочь.

— Если твоя помощь заключается в том, чтобы облегчить наши кошельки, то мы как-нибудь без нее обойдемся.

— То, за чем вы приехали в Истанбул, уже уплыло у вас из-под носа, — с ледяным хладнокровием сказал Мордко и попытался раскурить кальян, который едва тлел.

Московских купцов словно ледяной водой облили. Трифон ни на йоту не усомнился в том, что берестейский купец говорит правду. Евреи-романиоты, с которыми Мордко находился в контакте, и впрямь могли проведать о Копье, тем более что Маврокордато показался московитам каким-то дерганым, несолидным; он вполне мог продать чужую тайну за хороший куш. И потом, не исключено, что кто-то перехватил посредника из Палестины.

— Не понимаю, о чем речь… — Трифон пытался сохранять спокойствие, но это плохо получалось.

— Полно вам… — Мордко ехидно ухмыльнулся. — Вы много чего не знаете. Вашего слугу, Ивашку Болотникова, насильно продали на галеры. Кто это сделал, мне неизвестно, но кто поспособствовал этому преступному умыслу, я знаю.

— Кто?! — в один голос спросили купцы.

— Эти сведения отдаю вам бесплатно, — снова улыбнулся Мордко, на этот раз снисходительно. — Всю интригу затеял слуга князя Николая Радзивилла. Зовут его Иван Грязной. Может, вы видели его; он невысокого роста, рыжий и конопатый. Пронырливый, сукин сын… Он принял ислам и записался в янычары. Так что вы даже отомстить ему не сможете. Но и это не главное…

Мордко помедлил, наслаждаясь эффектом от своих откровений. Купцы даже не дышали, слушая его речи. Они были сражены наповал и тем, что Мордко сказал, и его осведомленностью.

— Ваша беда заключается в другом. У вас есть опасный конкурент. Это великий литовский маршалок Николай Радзивилл Сиротка. К нему прибыл гонец с важными сведениями, и князь на следующий день отплыл на купленном им судне. С того момента уже прошли две недели. Так что, сами понимаете, князь намного опередил вас. Ванька Грязной за вами шпионил и, похоже, все выведал. Так что мне остается лишь вам пособолезновать.

Рыжий шпион! Трифон даже застонал, как от зубной боли. Негодяй… Негодяй! Изменник! Все верно, рыжий мог подслушать их разговоры… после доброй порции заморского вина. Эх! Язык мой — враг мой…

— Поэтому я и предлагаю вам манускрипт, — неумолимо продолжал Мордко. — Я так понимаю, что вы не по своей воле занимаетесь этим делом, а по наказу царя московского. Ваши посольские дела — это все для отвода глаз. Я не прав? Прав, конечно, прав! Как будете отчитываться перед Иоанном Васильевичем, чем?

— То не твое дело, — глухо сказал Трифон.

— Верно, не мое, — легко согласился Мордко. — Однако мне вас жаль. И потом, я хочу, чтобы в Москве среди купцов у меня были приятели, — живые приятели, способные составить мне протекцию. По-моему, это понятно.

— Понятно… — буркнул Трифон. — Чего уж… Но только мне что-то не верится в твое человеколюбие и бескорыстие. С десяти тысяч левков скостить цену манускрипта до тысячи — это подозрительно пахнет.

— Ни в коей мере! — запротестовал Мордко. — Свои деньги я никому не собираюсь дарить просто так. Я всего лишь хочу ОБМЕНЯТЬ свой товар на ваш с совсем смешной доплатой в тысячу левков.

— Свои товары мы уже распродали, — грустно сказал Трифон.

— Речь идет о другом. Я отдаю вам манускрипт, который может спасти ваши жизни почти даром, а вы расскажете мне, за чем идет охота. Всего лишь. Тем более что вы, как не крути, уже все профукали.

Трифон и Юрий Грек заледенели. Они ожидали чего угодно, только не этого. Пауза несколько затянулась. Трифон лихорадочно соображал. Ежели все, что рассказал Мордко, правда, то им и впрямь пора поворачивать оглобли в сторону Москвы. Притом не солоно хлебавши. А манускрипт действительно может послужить им палочкой-выручалочкой.

И потом, если евреи, а Трифон абсолютно не сомневался, что в этом деле Мордко не один, что он всего лишь исполнитель и что главные фигуры прятались за его широкой спиной — напали на след, в данном случае князя Радзивилла (московиты знали, что он в Истанбуле; такие новости быстро распространялись среди иностранцев, проживавших в столице османов), то в конечном итоге приз достанется им. Если, конечно, Сиротке не повезет.

— Выйдем, — сказал Трифон своему зятю.

Они вышли. Мордко довольно оскалился им вслед — телега на мази!

— Что делать-то будем? — спросил Трифон.

— Ты старшой, ты и решай, — ответил изрядно опечаленный Юрий.

— Этот Мордко прав. Мы тоже об этом думали. И потом, коль уж рыжий негодяй знал о Копье, то вскоре о нем будут трещать даже сороки в лесу. Шила в мешке не утаишь. Царь грозил мне вырвать язык, ежели я проболтаюсь кому о данном мне поручении. Так эту кару я уже заслужил, открывшись тебе. Поэтому терять мне как бы и нечего.

— Оно конешно… ежели что… — Юрий беспомощно развел руками.

— А, семь бед, один ответ! — махнул рукой Трифон. — Моя вина — мне и отвечать. Рискнем. Коли судьбина приведет меня на плаху, не зобижай мою родню. Присмотри за ними, особенно за мамкой.

Юрий угрюмо кивнул.

— Что ж, мы принимаем твое предложение, — твердо сказал Трифон, когда они вернулись в комнату. — Но прежде чем ты услышишь от нас то, что тебе надобно, мы должны подписать у кадия* торговый договор купли-продажи манускрипта. Нет-нет, мы тебе верим! Это на всякий случай, чтобы таможенная стража османов не имела к нам никаких претензий.

Мордко с кислым видом согласно кивнул…

Спустя три часа все формальности были выполнены. Кадий оказался на удивление покладистым и не придирался к мелочам, тем более что Мордко не пожадничал в оплате его услуг. И потом, кадий вовсе не считал книгу гяуров какой-то особенной ценностью. Когда мусульмане завоевали Константинополь, они сожгли десятки тысяч христианских книг, и все равно их оставалось непозволительно много. Ими торговали на многих базарах — раньше из-под полы, а теперь в открытую. И если купцы увезут этот хлам в свою Московию, то Истанбул только выиграет от этого, станет чище.

Московиты, освободившись от дурных мыслей, вернулись в свой караван-сарай с тяжелым манускриптом в руках и легкой душой, а в кошельке берестейского купца прибавилась тысяча левков; но сам он был мрачнее грозовой тучи.

Как он опростоволосился! Мордко даже замычал, будто от нестерпимой боли. Удача сама шла к нему в руки, а он отвернулся от нее. Что мешало ему заточить Ваньку в подвал и попытать его каленым железом? Рассказал бы все, как миленький… И московиты тогда были бы ему не нужны. Эх!

«Что ж, продолжим игру», — решил Мордко. Продав ценный манускрипт, он, конечно, продешевил, но сведения о Копье Судьбы стоили того. Берестейский купец знал историю Копья; знал он и то, что в Европе за «Алимму» можно выручить раз в пять больше. Но подлинное Копье Судьбы, если оно и впрямь объявилось, просто бесценно.

Представив на миг, какими милостями осыпал бы его Шаул Валь, привези он Копье в Берестье, Мордко заскрежетал зубами. К дьяволу! Копье князю Радзивиллу не достанется! Он в лепешку расшибется, а перехватит этот ценный приз!

И все-таки как жаль, что манускрипт ушел за бесценок; ах, как жаль…

Последняя неделя пребывания в Истанбуле оказалась для московитов неделей сюрпризов — и приятных, и не очень. На следующий день после встречи с берестейским купцом Юрий Грек пообщался с фанариотами, имевшими отношение к морскому делу. И от них он узнал, что на галере, где сидел на веслах Ивашка Болотников, случилось восстание и что невольники, перебив стражу, ушли в открытое море. Боевые суда османов, последовавшие вдогонку за беглецами, возвратились ни с чем.

«Матерь Божья и святой Николай Мирликийский тебе в помощь, Ивашка!». С такими словами пришли московиты в церковь, чтобы помолиться и пожелать Болотникову, который нравился им своим неунывающим, веселым нравом, удачи. Они почему-то совершенно уверились, что во время восстания его не срубила сабля янычара и что Ивашка остался в живых.

Следующая приятность, которая и вовсе подняла дух купцов, случилась во время закупки товаров на обратный путь. За время пребывания в Истанбуле они так поднаторели в хитростях восточных торговцев, что умудрились приобрести хорасанские ковры и турские шелка за сущие гроши (конечно, если рассматривать их цену в сравнении с рыночной московской). А все потому, что Трифон и Юрий Грек пожелали приобрести оптом на сэкономленные у тех же купцов деньги турские сабли, которые в Москве ценились очень высоко.

Но затем наступила черная полоса. Она явилась к ним в лице… Маврокордато! Когда московиты увидели грека-романиота, их словно столбняк хватил. Они долго не могли прийти в себя от изумления, где-то даже радостного, потому что считали его погибшим. И купцы были недалеки от истины. Это они поняли, услышав историю приключений Маврокордато.

— … После освобождения из заточения, — рассказывал Маврокордато, — я сильно заболел. Почти неделю лежал без памяти. Мои родные уже думали, что жить мне осталось недолго. Но с Божьей помощью мне удалось одолеть болезнь, и я пошел на поправку, хотя еще неделю был