Book: Попса. Виллисы. Подвиг



Попса. Виллисы. Подвиг

Юрий Коротков

Попса. Виллисы. Подвиг

Юрий Коротков

Попса

В тамбуре плацкартного вагона теснилась толпа возмущенных пассажиров с зубными щетками, бритвами, полотенцами, они колотили кулаками в дверь туалета, дергали ручку, кто-то уже звал через весь вагон проводника.

За дверью в акробатической позе — упершись коленом в стену, другой ногой в какую-то трубу, чтобы не упасть от качки, — стояла раздетая по пояс, в одних джинсах девчонка и мыла голову, поливая из термоса.

Наконец появилась суровая проводница. Она отобрала длинный ключ из связки и уже поднесла к замку, когда дверь открылась и вышла девчонка со страдальческим лицом, согнувшись и держась двумя руками за живот. Толпа, еще минуту назад готовая разорвать ее, сочувственно расступилась…

Девчонка села по-турецки на свою полку, весело встряхнула мокрыми волосами, взяла лежащую на постели гитару и стала перебирать струны, улыбаясь чему-то про себя, нетерпеливо глядя на плывущие в рассветных сумерках дома за окном. Она была, наверное, не красавица, но сразу привлекала внимание необыкновенно свежим, детским еще лицом и живыми, светящимися глазами.

— Ты позвонишь? — безнадежно спросил в сотый раз сидящий напротив мальчишка-ровесник.

Она рассеянно кивнула, по-прежнему улыбаясь и жадно глядя в окно.

— У тебя теперь такая жизнь начнется… Не забудешь?

Девчонка отрицательно качнула головой.

— Я там все написал — и адрес, и телефон…

Она снова кивнула.

— Знаешь, чего бы я больше всего на свете хотел?

Девчонка вопросительно подняла брови.

— Ехать с тобой всю жизнь и никогда никуда не приезжать!

Она понимающе поджала губы.

— Можно я тебя провожу?

Она покачала головой.

— Но мы ведь еще увидимся, правда? — отчаянно спросил он.

Девчонка наконец перевела глаза на него.

— Конечно, — ответила она, и стало понятно, что, едва слупив на московский перрон, она забудет влюбленного попутчика, с которым столько ночей шепталась о самом сокровенном в тишине спящего вагона.


Закинув за спину гитару в матерчатом чехле, с сумкой в руке она шагала по безлюдным утренним улицам, с той же улыбкой разглядывая дома и витрины. Остановилась у афиши, с которой смотрел затянутый в черную рокерскую куртку красавец на сверкающем «харлее» — «Влад Бойцов. Последний герой», и кивнула ему, как доброму знакомому.

Сзади посигналила машина, таксист приоткрыл дверцу:

— Куда тебе?

— На Бабушкинскую.

Шофер присвистнул.

— Может, подвезти?

— У меня денег нет.

Таксист оглядел девчонку, подумал, посмотрел на часы.

— Договоримся? — наконец спросил он.

— Договоримся, — с готовностью откликнулась девчонка и села в машину.

Шофер тронулся с места и включил музыку. И снова девчонка с восторгом смотрела на проносящиеся мимо небоскребы, отражающие облака в зеркальных стенах, Белый дом и высотки…

— Здесь, — сказал наконец шофер. Он огляделся и загнал машину в арку между домами. — Ну?

— Что? — не поняла девчонка.

— Давай договариваться.

— Ну у меня адреса пока нет, — деловито начала девчонка. — Вы мне свой телефон запишите. Я, когда первые деньги получу — через неделю примерно, — сразу позвоню…

— Ты что, издеваешься? — спросил шофер.

— Почему?.. Ну, хотите — могу вам документ оставить, студенческий из музыкального училища…

— Ты дурочку-то не валяй! — рассвирепел шофер. — Я одного бензина на тебя пожег… — Он схватил девчонку за шею и пригнул к себе.

Девчонка наконец поняла, чего от нее требуют. Она заученным движением нырнула под руку таксисту, освободившись от захвата, и сильно, точно ударила его кулаком между расставленных ног. Мужик охнул и согнулся, уткнувшись лбом в сигнал.

— Я думала, только у нас такие придурки водятся, — удивленно сказала девчонка. Она вышла из машины, закинула на плечо гитару и пошла дальше, поглядывая на номера домов, сопровождаемая ревом клаксона из-под арки.


Она подошла к высокой кирпичной башне, вокруг которой плотным кольцом стояли машины. Достала визитную карточку сверила адрес. Подъезд был заперт на кодовый замок. Девчонка стала наугад набирать цифры, время от времени дергая дверь. Потом воровато оглянулась, выудила из косметички гибкую пилку для ногтей и просунула в щель, пытаясь отжать язычок замка. В этот момент дверь внезапно открылась, из подъезда вышел какой-то парень, и девчонка прошмыгнула внутрь.

На лестничной площадке с ковровой дорожкой, зеркалом и цветами в вазах она быстро поправила волосы, подошла к двери, постояла, справляясь с радостным волнением, и позвонила.

В ту же секунду — не успела девчонка снять палец со звонка — дверь распахнулась, из квартиры, едва не сбив ее с ног, вылетела толстая тетка в одной короткой жеваной комбинации, всклокоченная, как ведьма, со смачным фингалом под заплывшим глазом. Она перегнулась через перила и заорала вниз:

— Я сказала — чтоб духу твоего тут не было, жгут прыщавый! Еще раз увижу — яйца оторву, по стене развешу!.. — Она перегнулась дальше, глядя на пустую лестницу, потом посмотрела наверх и наконец заметила перед собой девчонку с гитарой. — Ты к кому?

— Здравствуйте, Лариса Ивановна! — улыбнулась девчонка.

Лариса увидела себя в зеркале, торопливо одернула комбинацию, прикрыла фингал ладонью и отступила ближе к двери.

— Чего тебе?

— Вы меня не узнаете?.. Вы были у нас в том году, в Верхневилюйске, с Владом Бойцовым. Ну, который «последний герой». Вы тогда опоздали, а меня наш директор дома культуры на сцену выпустил, чтобы время занять, помните? Вы мне визитку вот оставили, сказали, чтоб заходила, когда в Москве буду.

— Верхневилюйск?.. — Лариса, страдальчески морщась, потерла гудящую голову. — Это где?

— Ну вот если от Магадана, то налево и повыше.

— А-а… На севере?

— Ага, на Полярном круге.

Лариса кивнула.

— У вас все там такие уроды? — спросила она.

Девчонка ошеломленно смотрела на нее. Лариса вырвала у нее из рук визитку и сунула в нос:

— Тут телефон написан! Семь цифр! У вас там телефоны есть, трубки такие с кнопочками? — заорала она. — Нормальные люди звонят сначала! Времени полседьмого! Думала, хоть час посплю!..

— А у нас полдень уже, — улыбнулась девчонка.

— Ты что, издеваешься?.. — опешила Лариса. — Я по сто визиток каждый день раздаю! А если все толпой ни свет ни заря ломанутся?.. Все! Полдень, полночь — ничего не знаю! У меня времени нет. Приезжай через год — там посмотрим! — Она захлопнула дверь.

Девчонка постояла перед запертой дверью. Позвонила снова.

— По-человечески не понимаешь? — спросила Лариса, опять открывая. — Тебе проще объяснить, куда тебе пойти?

— Лариса Ивановна, я не могу через год, — взмолилась девчонка. — От нас билет двести долларов стоит. Я только в один конец набрала, год копила, и то брат половину дал…

— Да что ты от меня-то хочешь?

— Вы сказали: приезжай, поработаем — может, что-нибудь из тебя получится…

Повернулся ключ в соседской двери, Лариса торопливо втащила девчонку в квартиру и захлопнула дверь.

— Ладно, — безнадежно сказала она. — Кофе свари — может, осталось еще. И в холодильнике посмотри. Хоть какая польза от тебя будет, кроме вреда… — Она ушла в ванную. Тут же высунулась, прикрываясь снятой комбинашкой. — Это ты хохляцкие народные спивала? «Ты казала: у виторок поцелую разив сорок, я пришев — табе нэма…»

— Нет, я украинских не знаю.

— Да, это в Днепропетровске, наверное… — Лариса исчезла.

Шикарная кухня с барной стойкой посередине была завалена горами грязной посуды и батареями пустых бутылок. Девчонка вытряхнула в турку последние крупинки кофе. Открыла пустой холодильник, обнаружила одинокую окаменевшую пиццу и клинышек пожелтевшего масла, понюхала, поставила на плиту жариться и принялась мыть посуду.

В ванной шумела вода. Девчонка не выдержала, прокралась в комнату. Здесь тоже был бардак. Мятая постель наполовину сползла на пол с дивана, на креслах валялось шмотье и туфли, все шкафы были распахнуты настежь. На стенах висели афиши, золотые диски в рамках. Девчонка пошла по комнате, оглядываясь с жадным любопытством, как в музее, читая надписи на дипломах и призах… Тревожно принюхалась, оглянулась и увидела грязный ручей, вытекающий из кухни в коридор.

Она опрометью бросилась на кухню. Выкипевший кофе залил плиту и пол, от почерневшей турки отвалилась ручка. На сковороде догорали последние угли, в воздухе кружились хлопья сажи. Через край раковины хлестал мутный водопад. Девчонка выключила газ и воду и застыла в растерянности, не зная, за что хвататься сначала.

Лариса вошла на кухню, уже в деловом костюме, в темных очках, прикрывающих фингал, загримированная и гладко причесанная. Она молча оглядела разгром и медленно подняла глаза на девчонку.

— Там еще макароны есть… — робко сказала девчонка. — Хотите сварю?..


Они вышли из подъезда. Девчонка с тяжелой сумкой и гитарой едва поспевала за Ларисой. Та села в припаркованный под окнами громоздкий «додж», достала из бардачка мятный дезодорант, несколько раз прыснула в рот. Затем повернула ключ. Стартер затянул унылую песню, мотор иногда пытался откликнуться, чихал, сотрясая машину, и тут же снова глох. Лариса попробовала еще раз и еще, потом в сердцах ударила ладонями по рулю:

— Просила же сто раз: мужик ты или говно собачье — отгони на станцию! Хоть мастера вызови, если жопу лень оторвать!.. — Она помолчала. — Вот что… — наконец решительно сказала она. — Я на такси буду мотаться. Позвони на той неделе. В четверг. А лучше в пятницу, ближе к вечеру.

— А что я неделю буду делать? — растерянно спросила девчонка. — У меня же нет здесь никого…

— Так какого черта ты приперлась сюда — ни денег, ни билета, ни знакомых? — заорала Лариса. — Головой надо думать перед тем, как что-то делаешь! А за вас за всех думать — мозги опухнут! На вокзале ночуй, если негде, или мужика найди! — Она перегнулась через девчонку и распахнула дверь. — Все! Пока!

— А капот как открывается? — спросила девчонка.

Лариса молча дернула за рычаг. Девчонка вышла, открыла капот. Огляделась по сторонам — улица, как назло, была пустынна. Она безнадежно осмотрела мотор, потыкала пальцем в какие-то детали. Обнаружила торчащий проводок со штекером, нашла свободное гнездо и воткнула туда.

— А так? — крикнула она.

Лариса повернула ключ — мотор завелся.

Девчонка снова села рядом, и они выехали на улицу.

— Разбираешься? — одобрительно сказала Лариса.

— Не-а.

— А чего полезла?

— Мне брат всегда говорил: сучи ножками до последнего.

— То есть?

— Ну, у меня брат — борец. Вот такой, — показала девчонка в размах рук. — Он говорит: пока на лопатки не положили, хоть сантиметр остался — сучи ножками, не сдавайся.

— Сучи ножками?.. — Лариса вдруг захохотала, качая головой. — Двадцать лет сучу… Тебя как зовут-то?

— Санта.

Лариса мельком глянула на нее.

— У вас что там, в Нижневартовске, на сериалах тронулись?

— В Верхневилюйске.

— Какая разница.

— Нет, это сценический псевдоним. Санта — значит святая, — оживленно стала объяснять девчонка. — Санта-Мария, Санта-Лючия. В Америке — Мадонна, у нас — Санта. Здорово, правда?

— Ага… У моей знакомой доберманиху Сантой зовут. Редкая сука.

— В смысле — породистая?

— В смысле — сволочь… В паспорте у тебя что написано?

— С первого раза не выговоришь: Мстислава. Все Славкой зовут.

— Славка?.. — Лариса вдруг задумалась, пробуя имя на язык. — Слава… Слава… Слава…

— Я…

— Заткнись. Слава… Славка… Нет, все-таки Славка!.. — Она с интересом оглядела девчонку. Включила магнитолу. — Давай кассету.

— Какую? — девчонка деловито открыла сумку. — Бойцов есть. Пугачева. «Битлы». «Аквариум»…

— Свою кассету!.. Ты что, кассету не привезла?

— Зачем? Я же сама приехала.

Лариса только покачала головой. Снова глянула на девчонку.

— А-а, вспомнила!.. Ты частушки пела, в сарафане! Два притопа, три прихлопа, по реке плывет кирпич из села Кукуева…

— Да нет, я свое пою, — кивнула Славка на гитару.

— А, да… Частушки — это в Тамбове… — рассеянно сказала Лариса.

Она сбросила скорость, приглядываясь к машинам, стоящим на парковке у зеркальных дверей клуба, и остановилась у тротуара поодаль.

— Сиди здесь! — велела она.

Лариса направилась было ко входу, но за эти несколько шагов вдруг растеряла решимость. Помедлила у двери, вернулась, распахнула Славкину дверцу:

— Тебе что, сто раз повторять? Вылезай, я сказала!..


В клубе, несмотря на ранний час, было многолюдно. Лариса, не глядя по сторонам, прошла к свободному столику. Славка села напротив.

— А я не думала, что в Москве так рано встают, — удивленно сказала она, разглядывая пеструю публику. — Меня по утрам из пушки не разбудишь. Брат просто за ногу на пол стаскивает…

— Не ложились еще, — мрачно ответила Лариса. — По рожам ведь видно. Сюда тусня со всей Москвы под утро съезжается завтракать. Или ужинать, черт их разберет. Хоть сдохни, а должен отметиться.

— Ой, Пепеляева! — заметила Славка яркую блондинку, сидящую неподалеку с квадратным парнем устрашающего вида. — А почему она не с Шайтановым?

— Что же, по-твоему, — если они поют вместе, то и в сортир под руку ходят?.. Ира! — окликнула Лариса Пепеляеву и со значением показала на часы. — Ты головой думаешь или чем? У тебя съемка сегодня!

— Все нормально, Лариса, — ответила та.

Славка поймала ее взгляд и с готовностью улыбнулась. В ответ Пепеляева с невыразимой брезгливостью подробно оглядела ее с макушки до ног и обратно и, отвернувшись, изумленно качнула головой, будто поражаясь, как живут на свете такие чудовища и не вешаются, да еще на люди выходят.

Славка оторопела. Осторожно скосила глаза вниз — все ли в порядке с одеждой, застегнута ли ширинка, проверила пальцем, не торчит ли из-под кофты лифчик, поправила волосы. Потом снова настороженно глянула на Пепеляеву, но та уже не обращала на нее внимания, кокетничала с квадратным спутником.

— Два кофе, — сказала Лариса подошедшему официанту. — Три, — вспомнила она про Славку — И тарталетки.

Она закурила и откинулась на спинку кресла.

— Ну, так что ты говорила-то?.. — спросила она.

— Когда? — не поняла Славка.

— Что поешь?

— Ну, я сначала под Пугачеву пела — у нас голоса похожи, только у меня повыше, — начала рассказывать Славка. — На всех вечерах в школе выступала, даже на конкурс в Магадан ездила. А потом, лет в пятнадцать, стала свои песни писать, когда гитару подарили. По радио у нас два раза передавали, с концертами по тайге летала. И все кругом долбили: езжай в Москву, надо в Москву ехать. А как — в Москву? От нас до Америки и то ближе. А потом вы приехали, и все. Я год только тем и занималась, что деньги собирала — плеер продала, куртку зимнюю, посуду в столовке мыла. Из училища за прогулы выгнали…

Она вдруг заметила, что Лариса не слушает ее, а незаметно, искоса оглядывает зал, то чуть подавшись вперед, то откидываясь на спинку Дальний угол заслоняла от нее какая-то шумная компания — Лариса свесилась через подлокотник и заглянула туда. Наконец снова повернулась к Славке.

— Нету? — сочувственно спросила Славка.

Лариса в упор уставилась на нее тяжелым взглядом.

— Не твое собачье дело, — отчетливо сказала она. — Подружку нашла! Еще раз полезешь — вылетишь отсюда, кувыркаясь, поняла?

— Поняла, — тихо сказала Славка.

Лариса посидела еще немного, опустив голову, потом швырнула на стол деньги и пошла к выходу. Славка поспешила за ней, но в этот момент официант начал выставлять с подноса кофе и сочащиеся нежной начинкой поджаристые тарталетки. Славка не выдержала, воровато оглянулась, схватила тарталетку, целиком засунула в рот и, давясь, подпихивая пальцем, побежала к дверям, успев еще поймать презрительный взгляд Пепеляевой.


Лариса сидела за рулем, кусая губы.

— Заметно было? — спросила она, не глядя на Славку.

— Что?

— Ну… как я смотрела…

— Да.

— Вид как у побитой собаки?

— Да нет, что вы, нормальный вид… — начала было Славка.

— Не ври! Похожа?

Славка, опустив глаза, кивнула.

Лариса усмехнулась. Помолчала, глядя в окно.

— Слушай, — сказала она наконец. — Тебя бросали когда-нибудь?

— По-разному бывало… — уклончиво ответила Славка.

— Ну, и что ты делала? Что у вас там делают в такой ситуации? Надо сразу найти другого — и ходить с ним, врагам назло, как ни в чем не бывало, да?

— Нет, это же всем понятно. И ему тоже, — рассудительно сказала Славка. — Еще хуже будет… Брат говорит: перетоптаться надо.

— В смысле?

— Ну, он говорит: это как похмелье — когда-нибудь да кончится. Хочется повеситься — повешусь. Только не сегодня. Жизнь под откос — ладно. Только подумаю об этом завтра, на трезвую голову. И так топтаться потихоньку, без резких движений, пока голова не прояснится…

— Слушай, умный у тебя брат! — развеселилась Лариса. — Познакомь!



— Да что вы, он для вас молодой, — засмеялась и Славка.

— А сколько ему?

— Двадцать пять.

Лариса вдруг перестала улыбаться, медленно обернулась к ней. Славка поняла, что допустила какую-то бестактность.

— Ну… я хотела сказать, что вам посолиднее кто-то нужен… — упавшим голосом сказала она.

— Слушай… Ты молчи лучше, ладно?

— Так я молчала. Это вы первая начали…

— Вот слово еще скажи!

Славка затихла.

В кармане у Ларисы запищал мобильный телефон.

— Первый гудок, — усмехнулась она, заводя мотор. — Поезд пошел… Да! — крикнула она в телефон, одновременно включая скорость и вклиниваясь с места в поток машин.


За дверью квартиры слышалась громкая музыка. Лариса позвонила, дверь распахнулась, и музыка ударила в лицо, как взрывная волна. На пороге стоял человек непонятного возраста — то ли мужик, то ли парень — в белой косметической маске на лице, в ярком синем халате с золотыми китайскими драконами на голое тело.

— Здравствуй, Ларочка, — он преувеличенно радостно обнял ее, поцеловал и повел в комнату. Он вообще все делал преувеличенно — слишком широко жестикулировал, слишком значительно говорил, слишком вальяжно раскидывался в кресле, как человек, привыкший всегда и везде быть в центре внимания. И квартира была — слишком: темно-вишневые обои, раскидистые кожаные кресла и диван, тяжелые гардины на окнах и слишком много золотого цвета — светильники на стенах, кисти на гардинах, ножки кресел. Все это напоминало декорацию, изображающую дом богатого донжуана. Слишком много было и афиш с портретом хозяина и броским именем: «Лев Малиновский».

Славка прошла за ними в комнату и встала, оглядываясь.

— А это кто? — заметил ее наконец хозяин, быстрым взглядом оценивая фигуру. — Новенькая?

— Да так… Деть некуда… — ответила Лариса.

— Лев, — жеманно протянул руку Малиновский.

— Слава.

— Хорошее имя, — он задержал Славкину руку в своей, улыбаясь.

— Сядь, не маячь! — прикрикнула Лариса на Славку.

Та села в кресло, утонув в нем почти с головой.

— Слушай, Лева, у меня времени мало. Давай без ритуальных танцев… — начала Лариса, доставая какие-то бумаги. — Да сделай ты тише! — не выдержала она. — Сама себя не слышу!

— Это же наша с тобой, Ларка, ты помнишь? Пятнадцать лет назад! Помнишь, фестиваль в Сопоте? Мне вот это особенно нравится… — Малиновский стал подпевать своему голосу на пластинке, двигаясь босиком по комнате, как по сцене, с воображаемым микрофоном у рта, томно сведя брови и глядя на Славку. — «Твое тело золотым песком одето. И морской волно-ой обнажено!..» Ты помнишь?

— Да помню, помню! — досадливо сказала Лариса. — Я же не говорю — выключи. Я прошу — тише сделай!

Малиновский наконец убрал громкость.

В этот момент из дверей спальни появилась девчонка лет шестнадцати — беленькая, с заспанным личиком, в ночнушке до розовых пяток.

— Здрасьте, — вежливо сказала она и поплыла в сторону ванной.

— Это что за моль из шкафа?.. — Лариса проводила ее изумленным взглядом. — Эй! Кофе свари!.. — крикнула она вслед. — С утра кофе не могу выпить, — пожаловалась она, косо глянув на Славку. — Значит, так. Лева… Я отменила гастроли по Калуге и Брянску…

— Как?.. — Малиновский растерянно уставился на нее. — Ты что, Ларка?.. Афиши ведь висят. Люди ждут…

— Да не ждет никто. Лева, в том-то и дело. По три с половиной билета продано. Лучше я на рекламе рубль потеряю, чем на пустых залах — тысячу.

— Ну нельзя же так, Лара! Я три месяца этих гастролей ждал! Ну, пусть не филармония, зал поменьше, клуб какой-нибудь…

— Лева, я же не на глазок прикидываю, поменьше-побольше, я просчитала все. Не получается! Реклама, аренда, транспорт, гостиница, питание! Я даже в ноль не выйду! Опять, как в тот раз, буду из своего кармана доплачивать!..

Белая моль опять появилась в дверях спальни.

— Я дождусь сегодня кофе, твою мать, или нет?! — заорала на нее Лариса, ударив ладонью по столу. — Порхает туда-сюда! Бегом!..

Испуганная девчонка порскнула на кухню.

— Ну придумай что-нибудь, Ларка! Ты же гений!

— Что я могу придумать? Я же не могу заставить людей тебя слушать, если они не хотят! Ну выпустили мы с тобой компакт, потратила я деньги, — лежит мертвым грузом, хоть на металлолом сдавай!

— Да, и у нас лежит во всех магазинах — уже уценили в два раза, все равно не покупают, — сочувственно сказала Славка. Она решила напомнить о своем существовании, но, наверное, некстати, потому что Малиновский болезненно дернулся и обернулся к ней, готовый, кажется, придушить ее на месте.

— Нет, я теперь куплю обязательно… — попыталась сгладить неловкость Славка.

— Я с тобой разговариваю? — прикрикнула Лариса. — Я тебе леденцов куплю, чтоб ты рот заняла чем-нибудь!

— Но у меня же есть свой слушатель! — сказал Малиновский. — Старые-то, по крайней мере, остались. Ты же сама меня душишь! По радио меня нет, клипов нет — вот и не идут на концерты, вот и компакты лежат…

— Левушка, твои слушатели — бабы по сорок лет, которые тебя прежним помнят. Их много, вот только беда — у них дети школу закончили, их кормить-одевать надо и за учебу платить, да свои женские болезни лечить, а не на тебя тратить, и компакт от «Тампакса» они отличить не могут, потому что в другое время выросли…

Из кухни выплыла моль в ночнушке, аккуратно держа на ладонях чашку кофе.

— Ну, наконец! Спасибо, родила! Часа не прошло!.. — в сердцах сказала Лариса. И застыла с открытым ртом.

Следом за первой девчонкой появилась вторая — точно такая же, с такой же чашкой. Они поставили кофе на стол и скрылись в спальне.

— Это что… у меня со вчерашнего двоится?. — спросила Лариса.

— А ты не знала? — Малиновский торжествующе захохотал. — Я на тех гастролях, в Смоленске, познакомился. А потом оказалось — они по очереди на свидания ходили! Ну, я обеих в Москву и привез!.. Слушай, — он подался к Ларисе. — Ты представляешь, что будет, если их в тусовку вывести! Это же шок! Сдохнут все! Моделей, миссок всяких полно — никого не удивишь, негритянки у каждого второго, трансвеститы, педики — а такого еще ни у кого не было! Вот на этом шуме и подняться можно!

Лариса только покачала головой.

— Не о том ты думаешь, Лева. Поезд ушел. Никому не интересно, с кем ты спишь, хоть тройню найди… Лева, ты же мужик в расцвете сил. Сорок пять для мужика не возраст. Займись чем-нибудь. Женя Белоусов водкой торговал — три завода купил. У Макаревича в каждом городе ресторан. Каждый пытается чем-то подстраховаться. Начнешь реальное дело — я деньгами помогу…

— Я же не умею ничего. Меня как в десять лет на конкурсе нашли, я, кроме микрофона, ничего в руках не держал… Нет, Ларис, ты подожди, ты подожди, ты чего меня хоронишь-то?.. — Малиновский засуетился, от вальяжности не осталось и следа. Он вытер лоб, глянул на испачканную кремом руку. — Черт… Ты подожди, я же тебе главного не сказал… — Он побежал в ванную.

Лариса тоскливо посмотрела на часы. Быстро набрала номер на мобильном, негромко сказала:

— Ефим Ильич, я опоздаю на полчаса — машина барахлит… Нет-нет, спасибо, сама справлюсь…

Малиновский появился, вытирая лицо полотенцем. Под маской обнаружился немолодой, потасканый мужик с бульдожьими складками на щеках.

— Я тут с ребятами на «Мосфильме» договорился — молодые ребята, студенты. Им курсовую надо снять, а я предложил клип сделать. Аппаратура бесплатно, свет бесплатно, монтаж почти бесплатно, ни массовки, ни декораций. Представь: город, улица…

— Милицейское оцепление, лицензия на съемку в городе… — начала загибать пальцы Лариса.

— Ну подожди!.. Все черно-белое — серые люди, серые лица, все куда-то спешат. А я иду в толпе на камеру и пою. В золотом пиджаке. Знаешь, техника есть такая, что только одно цветовое пятно в кадре…

Лариса схватилась за голову.

— Лева-а! Золотые пиджаки уже лет десять как на помойке сгнили!

— Но меня не узнают без него! Это же мой фирменный знак! А главное — смысл: как бы золотая мечта — вот она, только руку протяни, а все спешат куда-то по своим мелочным делам и не замечают… Понимаешь?.. И клип-то в гроши обойдется — тысяч пять от силы…

— Левочка! Это не тысяч пять. Это пять тысяч моих долларов!

— Так отобьется в момент! Ты же еще песню не слышала — это чумовой хит! Вот послушай! — он стал торопливо заряжать кассету.

— Лева, извини, у меня времени нет…

— Да ты послушай! — Малиновский включил фонограмму и запел:

Твои глаза холоднее льда!

Они никогда мне не скажут «да»!..

Лариса вздохнула и обреченно опустила голову.

— Хорошо, Лева, — наконец сказала она. — Я дам тебе пять тысяч на этот клип… Только давай договоримся — это в последний раз. Последняя попытка. Если не выстрелит — извини… Это только в Индии рабочих слонов до самой смерти кормят, когда они уже бревна таскать не могут.

Лариса пошла к выходу. Славка поспешила следом.

— Ларка… Но ведь ты меня не бросишь? — потерянно сказал Малиновский. — Куда ж я без тебя? Мы же двадцать лет с тобой…

— Пока, Левушка, — Лариса поцеловала его. Вытолкнула собравшуюся попрощаться Славку и закрыла за собой дверь.


— Черт… — досадливо сказала Лариса, выходя на улицу. — Надо было тебя в машине оставить. Не думала, что разговор так вырулит… — Она покачала головой, видимо мучительно переживая заново все сказанные Малиновскому слова. — Хотя все равно пришлось бы точку ставить, рано или поздно. Почему не сегодня?.. И тебе полезно, — усмехнулась она, оглянувшись на Славку. — Видела?.. А вы все в звезды лезете, дуры…

Они выехали на улицу, уже полную машин и прохожих.

— Чего молчишь? — спросила Лариса.

— Вы же сами велели.

— Да ладно… Ты говорила, ты в музучилище училась в твоем этом… — начала она.

— В Верхневилюйске.

— Слушай, не доставай меня! Все равно не запомню! У меня с географией беда… Я когда начинала, двадцать лет назад, бригады из филармонии по всей стране возила. Вечером концерт, ночью пьянка с местным начальством, утром грузят в самолет. Прилетели, опять: вечером концерт, ночью пьянка, утром самолет — и так по полгода, не заезжая в Москву. Все в голове перемешалось! Просыпаешься, смотришь в окно: что за город — черт его знает! Вроде Ялта, и море вон есть, а снега по крышу! Выходишь, у прохожего спрашиваешь, он от тебя бежит, как от больной. А это Южно-Сахалинск!..

— Здорово! — сказала Славка. — Веселая жизнь, не то что у нас!

— Веселая… — без улыбки ответила Лариса. — До сих пор смеюсь, остановиться не могу… О чем я говорила-то?.. При чем тут Южно-Сахалинск?.. Черт, опять с мысли сбила! Просила же как человека — помолчи!.. — Она притормозила у тротуара. — А-а, да!.. — Лариса повернулась к Славке, будто собираясь сообщить что-то крайне важное. — Вот что… Ты посиди, а я пять минут посплю, ладно? — и откинулась на спинку.

— А можно я музыку включу? Тихонько совсем, — спросила Славка.

Лариса молчала. Славка осторожно наклонилась, заглянула сквозь темные очки.

Помахала ладонью у нее перед лицом. Лариса спала.

Славка пожала плечами и стала разглядывать московскую жизнь за окном. По тротуару в одну сторону и в другую спешили люди. У ограды маленького сквера играли музыканты, молодые ребята — кларнет, гитара и скрипка. Перед ними лежал открытый скрипичный футляр с мелочью.

Славка вышла и осторожно прикрыла за собой дверцу, чтобы не разбудить Ларису. Постояла, послушала музыкантов. Кларнетист, не отрываясь от мундштука, подмигнул ей и повел бровью на футляр. Славка засмеялась и положила рубль. Парень укоризненно покачал головой. Славка хлопнула себя по карманам и развела руками: больше не могу. Тот слезливо скуксился и зарыдал кларнетом.

Славка оглянулась на машину и пошла дальше. Миловидная девушка протянула ей билетик:

— Моментальная лотерея! Минимальный риск, большой выигрыш!

— У меня денег нет, — сказала Славка.

— Первый билет бесплатно! Попробуйте, вы ничем не рискуете! — девушка вручила билеты Славке и шедшей следом тетке с сумкой. — Вот сюда, пожалуйста!

Она подвела их к столику, за которым чернявый парень крутил стеклянный барабан.

— Условия простые, — объяснила она. — Билетик стоит пятьдесят рублей. На билете цифры от одного до двадцати. Вы и наш ведущий по очереди достаете билетики. У кого цифра больше — тот выиграл. Первый билетик у вас уже есть, сейчас очередь ведущего.

Парень остановил барабан и не глядя вытащил из него билет:

— Девять!

— У меня шестнадцать, — сказала Славка.

— Одинадцать, — показала тетка.

— Поздравляем, вы обе выиграли! — сказала девушка.

Парень выложил перед ними по пятьдесят рублей, забрал билеты и бросил в барабан.

— Теперь вы играете на эти деньги, — пояснила девушка. — Вы по-прежнему ничем не рискуете.

Славка вытащила тринадцать, тетка — десять. Ведущий достал четверку и добавил им еще по полтиннику.

— Теперь вы играете на сто рублей, — сказала девушка.

Славка оглянулась на машину — Лариса по-прежнему спала. Вокруг столика собрались несколько болельщиков — молодая пара, старуха и мужик в шляпе. Они бурно обсуждали игру и переживали, кажется, больше самих игроков.

Перед Славкой и теткой лежало уже по стопке денег.

— Играем на восемьсот рублей, — комментировала девушка.

Славка с азартно горящими глазами подула на пальцы и вытащила восемнадцать. Тетка — шесть. Ведущий достал десять.

— Ах ты господи! — огорчилась тетка. — Ну и что? Не страшно, деньги-то все равно не мои были!

Ведущий переложил ее деньги в Славкину стопку.

— У вас тысяча шестьсот рублей, — сказала девушка.

— А можно я заберу? — спросила Славка.

— Да ты что! Играй! Ничем же не рискуешь, ты же копейки своей не положила! — закричали болельщики.

— А хочешь — напополам? — предложила тетка. — У тебя рука легкая. Тащи!

Славка взяла билет — и снова выиграла.

— Три тысячи двести рублей, — комментировала девушка.

Болельщики радостно загалдели.

— Ну тебе и везет сегодня! — сказала тетка. — И я с тобой выиграю — Маринке на осеннюю куртку, а то в школу повести не в чем! Ну, давай скорее!

Славка зажмурилась, вытащила тройку и ахнула. С замеревшим сердцем она следила за рукой ведущего. У того оказалась единица. Славка взвизгнула от восторга.

— Шесть тысяч четыреста рублей, — объявила девушка.

Славка, ошалевшая от счастья, смотрела на гору денег перед собой, представляя уже плеер и куртку взамен проданных, новенькие джинсы фирмы «Труссарди» и много чего еще. Она оглянулась на Ларисину машину и решительно сказала:

— Все. Я больше не буду!

— Последний разочек! — взмолилась тетка. — Твой день сегодня!

— Тяни! Тяни! — подхватили болельщики. — Да ты только представь, сколько денег будет! Когда еще так повезет!

— Ладно, только последний раз, — согласилась Славка.

Она вытянула девять. И ведущий девять.

— Еще раз, — сказала девушка.

Славка достала билет, зажала в кулаке и осторожно посмотрела в щелочку. Подпрыгнула на месте и радостно показала болельщикам цифру девятнадцать. Ведущий спокойно запустил руку в барабан и достал двадцать.

Славка досадливо цокнула языком, с сожалением глянула на деньги — и постаралась беспечно улыбнуться:

— Ну и ладно. Жила ведь я без них…

— С вас шесть тысяч четыреста рублей, — без выражения сказал ведущий.

— Почему'? — не поняла Славка.

Тот указал на правила игры, лежащие на столе:

— Пункт шестой: «При равенстве очков ставка удваивается». Значит, на кону было двенадцать тысяч восемьсот рублей. Вот шесть четыреста, — он сгреб деньги в сумку. — С вас еще столько же.

— Но я же не знала!

— Я не виноват, девушка, что вы не прочитали правила перед игрой.

— Но я же не одна играла… — Славка растерянно оглянулась, но ни тетки, ни болельщиков, ни миловидной девушки-зазывалы рядом не было. Зато сзади стояли трое мощных, коротко стриженных парней.

— Вы должны заплатить шесть тысяч четыреста рублей, девушка, — отчетливо повторил ведущий.

— У меня нет денег… Только пятьдесят рублей, — Славка торопливо вытащила из потайного кармашка неприкосновенный запас. — И еще шесть…

— Ты что, издеваешься? Плати давай! В милицию захотела? — парни окружили ее плотным кольцом. Прохожие спокойно шли мимо по тротуару, не обращая на них никакого внимания.

— Не надо в милицию, — взмолилась Славка.

Парни быстро затолкали ее за киоски. Здесь, в узком проходе между глухими стенами, был свален мусор, на пустых ящиках спал оборванный бомж.

— Не может быть, — сказал один. — Она на крутой тачке приехала.

Парни грубо стали обыскивать ее, выворачивая карманы. Славка попыталась сопротивляться, но ее наотмашь хлестнули по щеке. Один из парней залез ей в лифчик, потом за пояс джинсов, ища деньги, вытащил паспорт из заднего кармана. Славка заплакала от бессилия и унижения, от того, что всего в трех метрах от нее идут по московской солнечной улице беспечные люди, а она стоит тут по колено в грязи.



— Серьги снимай! Цепочку! — велел другой.

Славка покорно сняла.

— Да это не серебро даже! — парень с досадой бросил сережки с цепочкой под ноги в мусор.

— Да она приезжая, из Мухосрани какой-то, — сказал первый, листая паспорт. — Чья тачка? Что за тетка там? Она кто тебе?

Славка уже ничего не могла сказать — захлебывалась слезами.

— Паспорт не получишь, пока не расплатишься, поняла? Иди проси бабки, барахло тащи — или отрабатывать будешь, поняла?

Они повели ее к машине. Лариса уже вышла и раздраженно оглядывалась, ища Славку. Увидела ее зареванную в окружении парней и быстро двинулась навстречу:

— В чем дело?

— Она денег проиграла, платить отказывается!

— Понятно, — спокойно сказала Лариса. — Лицензию на азартные игры на улице — быстро! Быстро, я сказала!

— Мы с тобой без лицензии разберемся, поняла? — угрожающе сказал один из парней. — Бабки гони, или заберем твою девку, поняла?

— Ты меня на «понял» не бери, бычара, понял? — сказала Лариса, наступая на него. В ее голосе вдруг прорезались блатные ноты. — На разборке быковать будешь! Ты на кого наехал? Шнифты разинь — я тебе лохушка? Это чья земля — измайловская? Сашу Бульдозера знаешь? Звоню — забиваем стрелку за кольцевой, в любое время дня и ночи! — она достала мобильный.

— Да ладно, ладно… — попятились парни.

— Ты мой номер видел, — кивнула Лариса через плечо на машину, — а я тебя срисовала. Ты меня найдешь — я тебя найду, понял? Все, свободен! Отпусти девку! — она вырвала Славкин паспорт из рук парня. — Что они у тебя еще забрали?

— Сережки… И пятьдесят рублей…

— Обойдешься. За глупость заплатила. Иди! — она подтолкнула рыдающую Славку к машине.

Ведущий быстро уложил лотерейный барабан в сумку, и они с парнями мгновенно растворились в толпе.

Лариса усадила Славку в машину. Села за руль и в сердцах изо всех сил хлопнула дверцей.

— На секунду отвернуться нельзя! Ну ты же неглупая вроде девка! — заорала она. — Куда ж ты полезла? Это же на дебилов рассчитано! Ну неужели ты думаешь, что кто-то вот так, за красивые глаза, отдаст тебе выигрышный билет?! Бесплатный кусок только в капкане лежит! Это Москва, милая моя, если ты еще не поняла! Тут за любой, самый маленький выигрыш драться надо, пахать до кровавых соплей, зубами выгрызать! А если даром предлагают — беги сломя голову и не оглядывайся!.. Ну ладно, хватит реветь! — Лариса бросила ей на колени платок. — Рожу вытри…

Славка все не могла успокоиться, всхлипывала, развозила слезы по щекам.

— Ну хватит, я сказала!.. Как твой братец-то говорит: перетопчешься… — успокаивала ее Лариса. — Вот горе-то, мне б такое… А если я сейчас зареву? Да тут пол-Москвы сбежится!

Славка невольно улыбнулась сквозь слезы.

— А кто это — Бульдозер? — спросила она.

— Пепеляевский хахаль, — сказала Лариса, отъезжая от злополучного места. — Хоть какая-то польза от стервы, кроме вреда…


Дверь Ларисе и Славке открыла женщина в фартуке:

— Заходите. Ефим Ильич ждет, волноваться уже начал. — Она скрылась на кухне.

В дверях гостиной показался хозяин — породистый седой мужик под шестьдесят, в костюме с галстуком.

— Вы расстроены чем-то, мой друг? — обратился он к Славке. — Оставьте проблемы свои за дверями, сотрите с лица неподдельный испуг, вы будете с Ларой моими гостями. Не посчитаете за труд — найдете тапочки вот тут.

Славка прыснула, прикрыв рот ладонью.

— Извини, Ефим Ильич, опоздала, — Лариса поцеловалась с хозяином.

— Я исходил весь кабинет, дождался вас покуда, но ждать готов был тыщу лет, чтоб увидать такое чудо, — кивнул он на Славку. — Новенькая?

— Совсем новенькая, — буркнула Лариса. — Такое ощущение, что вчера родилась!

Хозяин протянул Славке тонкую ладонь:

— Владелица богатства юных лет, скажи мне имя, если не секрет.

— Не секрет. Слава, — Славка пожала руку. Ей нравился этот чудной мужик.

— Бог неспроста дает такое имя. Хотя родители решали, как назвать. Но надо встать над многими другими, чтобы такое имя оправдать…

— Слушай, Ефим Ильич, — досадливо сказала Лариса. — Времени в упор. Давай на прозу перейдем, а? Тексты готовы?

— Обижаешь, Лариса. Когда я тебя подводил?

Они прошли через гостиную в кабинет. Это был старый интеллигентский дом, обставленный антикварной мебелью. Антикварной не потому, что была куплена в антикварном магазине, а потому что состарилась здесь, пережив не одно поколение хозяев. Почти все стены от пола до потолка занимали книжные стеллажи. В кабинете над громадным столом висели афиши авторских вечеров Ефима Ильича и обязательные портреты — на сцене у микрофона и в обнимку со звездами.

— Вот, — Ефим Ильич протянул Ларисе листы, исписанные мелким почерком. — Я по пять куплетов на каждую мелодию набросал. Ты выбери, что надо.

— Когда ж ты на компьютер перейдешь, как нормальные люди? — проворчала Лариса.

— Творить в соавторстве с бесчувственной машиной — что женщину в перчатках обнимать! — ответил Ефим Ильич, адресуясь больше к Славке. Та за спиной у Ларисы понимающе кивнула.

— Фонограмму поставь, — попросила Лариса.

Ефим Ильич включил магнитофон. Лариса стала читать про себя, кивая головой в такт:

— Это хорошо… Ага… Это лишнее… — она сразу вычеркнула куплет. — То, что надо…

— Хотите ль чаю или кофе? — вполголоса спросил Ефим Ильич у Славки.

— Спасибо, нет. Пила уже, — в тон ответила она, и оба улыбнулись.

— Ты понимаешь… — задумчиво сказала Лариса, прочитав. — Нет, это здорово все!.. Но это могло быть написано и пять лет назад, и десять. Вот, смотри:

Я опять одна у окна,

Я одна, я схожу с ума.

Неужели ты не придешь,

И заплачет со мною дождь…

Нет примет нашего времени, понимаешь?..

— Но ведь это о любви! — развел руками Ефим Ильич. — Большое чувство вне времени.

— Да чувства-то, может, и прежние остались с тех пор, как трахались на шкуре мамонта. Только способ передачи изменился. Раньше надо было любимой в глаза смотреть и за руку держать, а сейчас по электронной почте объясняются. И это тоже любовь!.. Ну хоть какую-то зацепку… Яне знаю… — Лариса огляделась вокруг, нащупала в кармане пейджер. — Ну вот пейджер хотя бы. Ведь у каждого второго есть, и тоже любовные послания шлют. Такие, что там телефонистки кончают, не сходя с рабочего места! А в песне ни разу не было.

Ефим Ильич на секунду задумался и продекламировал:

Я одна, только сердца стук.

Только пейджер со мной, мой друг.

Но экран его нем и пуст,

Отражает мою лишь грусть…

— Ефим Ильич, я тебя обожаю! Гений ты мой! — Лариса бросилась записывать.

Ефим Ильич скромно потупился.

— Лариса, тебя к телефону, — заглянула в кабинет жена гения.

— Тьфу, черт… Я же мобильный отключила… — Лариса ушла за ней в гостиную.

Ефим Ильич проводил ее глазами, улыбнулся Славке и доверительно понизил голос:

— Моя вторая половина не далее как завтра в пять берет с собой и дочь и сына и едет к морю отдыхать. Вы знаете — поэт не может жить без музы. Меня в четверг должны вы навестить, и о дальнейшем творческом союзе могли б без спешки мы поговорить. Ларису посвящать не нужно — у нас с ней искренняя дружба… — он со значением кивнул Славке и сунул ей в карман визитку. — Чтоб не возникло с адресом вопросов… В четверг я жду вас ровно в восемь!

Славка смутилась, она не ожидала такого поворота.

— А-а… вы правда можете на любое слово написать? — спросила она, чтобы сменить тему.

Ефим Ильич жестом волшебника развел руками.

— Ну, например… — Славка наткнулась глазами на тюбик с каким-то кремом. — Тюбик!

Ефим Ильич на мгновение задумался, прикрыв глаза:

Забытый на тумбочке тюбик

И в ванной оставленный гель

Говорят, что меня еще любят

И делят со мною постель.

С помадою фильтр сигареты

И дым, ощутимый едва, —

Любви бытовые приметы

Важнее порой, чем слова.

— Здорово! — в восторге сказала Славка. — А вы стихи никогда не пробовали писать?

Лицо Ефима Ильича вдруг вытянулось, губы задрожали, он вперился в Славку ненавидящими глазами.

— До свидания, девушка… — деревянным голосом отчетливо произнес он.

— Ну… — растерялась Славка. — Я имела в виду — настоящие стихи…

— До свидания, девушка! — еще отчетливее повторил Ефим Ильич, как приговор. — Надеюсь, дорогу до двери найдете сами…


Когда Славка с Ларисой подошли к машине, на другой стороне улочки затормозил и посигналил шикарный белый лимузин. Шофер открыл дверцу, появился хозяин с большим животом в распахнутом пиджаке. Он раскинул руки:

— Лариска! Вот кого я рад видеть! Здравствуй, моя милая!

— Юлик! Здравствуй, мой хороший!

Они трижды поцеловались.

— Слышала, слышала, — сказала Лариса, оглядывая лимузин. — Поздравляю!.. Классный катафалк! Во что обошлось?

— О! — мужик нарисовал в воздухе несколько нулей. — Специальная сборка. Стекла бронированные.

— Слушай, на что ж ты живешь-то теперь? — изумилась Лариса. — У тебя Рогозин в ноль вышел. Вербинину только в дома престарелых с концертами зовут… В аренду, что ли, сдаешь? — кивнула она на лимузин. — Под свадьбы?

— Ну, на бензин пока хватает… А ты все сама рулишь на своем «Запорожце»? Сто раз тебе говорил — возьми шофера. Несолидно, Лариса, — укоризненно сказал мужик. — Или там второй уже не поместится?

— Да я бы взяла. Дурная привычка — привыкла думать за рулем. Слышал, может быть: кроме пищеварения там, слюноотделения, — она погладила мужика по пузу, — бывает еще мыслительный процесс. Ну, это когда извилины работают, — пояснила Лариса.

Мужик засмеялся и тут же посерьезнел.

— Слушай, смотрел вчера последние чарты — жутко расстроился. Твой Бойцов в конец десятки упал. «Доминошки» едва держатся. Пепу с Шайтановым совсем не видно.

— Ай, не говори! — огорченно махнула рукой Лариса. — А как я расстроилась — сколько ты за эти чарты заплатил, а все равно твои выше середины не прыгнули…

— За кого ты меня принимаешь, Лариса? — обиделся мужик. — Я честный человек. Если бы я заплатил — твоих бы и в первой сотне не было.

К удивлению Славки, разговор был вполне дружеский.

— Да черт с ними, с чартами, — сказала Лариса. — Я тут случайно узнала, сколько ты в этих двух своих мальчиков вложил, как их там — «Чет-нечет», а они по Сибири ползала не собрали. Рискованный все-таки у нас бизнес — рубль найдешь, три потеряешь… — посочувствовала Лариса. — Ой, извини, — спохватилась она. — Не сообразила, дура, — может, они не по этой части вообще? Другим местом сборы делают…

— Они свое соберут. Еще не вечер… Ты же знаешь мой принцип: что такое звезда? Это фонарный столб, в который денег вложили… — засмеялся мужик. — А это что, новенькая? — заметил он Славка.

— Да бог с тобой, — удивилась Лариса. — На хозяйство девочку взяла… Ну, пока, мой хороший!

— Давай. Рад был тебя увидеть. Не пропадай.

— Удачи тебе.

Они снова расцеловались.

Лариса махнула рукой, провожая сияющий лимузин. Подошла к своей машине, доставая ключи, и вдруг со злостью пнула в колесо. «Додж» заорал сигнализацией, будто от незаслуженной обиды.


Лариса притормозила около маленького бара.

— Подожди. — Она скрылась в дверях. Через полминуты вышла, достала дезодорант, прыснула в рот и тронулась дальше. Покосилась на Славку.

— А твой бойфренд что, дома остался?

Славка пожала плечами.

— Как же он, дурак, тебя одну отпустил — в Москву-то, козу в огород?

— Да нет у меня бойфренда, — нехотя сказала Славка.

— Что, расстались?

— Да нет…

— А что?

— Просто нет никого…

— Ну был же кто-то раньше? — настаивала Лариса.

— Не было.

— Слушай, может, мы на разных языках говорим? Как это у вас там называется — жених, любовник, трахатель?

Славка покачала головой.

— Ты что, целка, что ли? — изумилась Лариса.

Славка побагровела. Неопределенно повела плечами, глядя в сторону.

— Нет, ты плечиками не жми, тут или да, или нет. Среднего не бывает. Это как деньги — или они есть, или их нет!.. Ты с кем-нибудь жила? — допытывалась Лариса. Ей доставляло удовольствие мучить сгорающую от неловкости Славку. — Перевожу с русского на русский. Ты с мужиком спала когда-нибудь?

— Нет…

— Тебе сколько лет?

— Восемнадцать…

Лариса захохотала.

— Слушай, ты там одна такая дура осталась?

— Нет, почему… Все мои подруги…

— Все! Вот он, свет в окошке! — веселилась Лариса. — Накройся все медным тазом — поеду в твой Ханты-Мансийск, начну новую жизнь!.. Слушай, а какое ощущение, расскажи — вот будто хранишь бесценный клад и прицениваешься, кому отдать, да? Кто достоин? А?.. Или наоборот: каждый мужик — грязная скотина, да? Про любовь лапшу вешает или просто даже про погоду говорит, а у самого только одно на уме и в штанах шевелится?..

— Зато мне не бьют морду по утрам и не бросают, как последнюю… — вдруг отчетливо сказана Славка, глядя перед собой.

Лариса ударила по тормозам. Сзади, едва не врезавшись в нее, засигналили машины.

— Пошла вон, — спокойно сказала она.

Славка молча открыла дверь, забрала гитару и сумку и вышла.

Лариса сидела неподвижно, сгорбившись за рулем. Потом подняла глаза — Славка шла не оглядываясь. Свернула за угол. Лариса включила скорость, догнала ее, открыла дверцу.

— Садись, — велела она.

Славка села в машину. Они помолчали, не глядя друг на друга.

— Что, так бы и ушла? — удивленно спросила Лариса.

Славка пожала плечами.

— Может, еще извиняться перед тобой прикажешь?

— Не надо.

— Ладно, извини.

— Вы тоже извините.

— Это я его выгнала, поняла? — сказала Лариса. — Я сама!.. Последнее счастье — успеть выгнать, пока тебя не бросили…


Они шли по бесконечному коридору «Мосфильма».

— Нет, если б вы наших пацанов увидели — вы бы не удивлялись, — рассказывала Славка, успевая глазеть на фрагменты декораций, старые съемочные краны и пиратов, торопливо докуривающих у входа в павильон. — Это себя надо не уважать… Поговорить даже не о чем: запас — пять слов, из них десять матерных… Нет, у меня были, конечно, романы…

Лариса вдруг быстро отступила за угол. Славка не заметила и продолжала говорить на ходу, размахивая руками, обращаясь к отсутствующему собеседнику слева:

— Я в одинадцатом классе была, а он уже студент, в лесотехническом. На два года старше. Интересный парень, высокий, на Влада Бойцова похож. Все девчонки по нему с ума сходили… Ну вот. Долго у нас продолжалось, месяца три. Серьезные отношения, целовались, все такое. Потом все уже решили — ну, вы понимаете… Родители на работе были. Почти уже все случилось, а тут брат с тренировки вернулся, — она показала брата. — И все. Этот парень потом на километр боялся ко мне подойти…

Славка наконец обратила внимание, что встречные странно поглядывают на нее и старательно обходят стороной. Она обернулась — Ларисы не было ни рядом, ни во всем длинном коридоре. Славка заметалась вперед и назад среди множества дверей, закоулков, переходов.

Навстречу ей появилась процессия — Малиновский в золотом пиджаке со свитой. Следом шли обе близняшки. Деловито переговариваясь, все направились к павильону.

— Здрасьте! — бросилась к ним Славка. — Вы Ларису Ивановну не ви… Ой!

Она налетела на тетку из свиты и выбила у нее из рук переплетенные в книжицу нотные листы. Все испуганно ахнули и расступились.

— Ты что наделала? — заорал Малиновский. — Это же песня!

— Извините, — Славка наклонилась было поднять.

— Не трогай! — закричали все разом.

Славка отдернула руки и растерянно оглянулась, не понимая, что надо делать, из-за чего такой переполох.

— Садись! Садись! — кричали все, указывая на лежащую книжицу, как на ядовитую змею.

— Зачем?

— Садись, тебе говорят!

Славка пожала плечами и села на ноты, глядя снизу на обращенные к ней лица.

— Теперь прижми и вставай!

Славка неловко поднялась, прижимая одной рукой ноты к заднице. Тетка трижды плюнула через левое плечо и взяла ноты.

— Идиотка! — в сердцах сказал Малиновский, и они гуськом втянулись в павильон, злобно оглядываясь на Славку.

Она пошла дальше и наконец заметила Ларису. Та осторожно выглянула из-за какой-то декорации, осмотрелась — в один конец коридора и в другой.

— А я вас потеряла, — облегченно сказала Славка.

Лариса бессильно привалилась плечом к стене и молча закурила.

— Он? — догадалась Славка.

Лариса кивнула.

— Но вы же сами его искали!

— Тогда я готова была. А тут… — Лариса расстроенно ударила кулаком в ладонь. — Нос к носу… Не ожидала… Ладно, пойдем…


В павильоне к ней тотчас подкатился колобок-директор.

— Ларисочка, ты только сразу не психуй, ладно? Они на финал скай-лифт хотят, чтобы Ирочка с Шайтановым как бы вознеслись, как бы в небо, как бы над суетой…

— А как бы вертолет им не нужен как бы вознестись? — тут же завелась Лариса. — А «боинг» не нужен?!

— Ларисочка, я то же самое им сказал, слово в слово. Давай сейчас не будем конфликтовать, процесс как бы идет… — Он подхватил Ларису под руку и увел в сторону.

Славка обогнула фанерную декорацию, подпертую сзади брусьями. Ярко освещенная декорация изображала дома с нарисованными окнами, деревья и фонтан с фанерными струями. Между домами стояли парочки, у фонтана — Пепеляева и сладкий восточный красавец Шайтанов. Перед декорацией расположилась съемочная группа и операторский кран на рельсах.

— Пробуем! — крикнул режиссер. — Фонограмма!..

С полуслова зазвучала песня: «…этот волшебный вечер, твои продрогшие плечи и первая губ наших встреча…»Кран двинулся вдоль декорации, постепенно опуская стрелу.

— Пары пошли!.. Игорь, чуть медленнее! Ира, обернулась!..

Шайтанов, беззвучно открывая рот под фонограмму, догнал Пепеляеву, та обернулась с улыбкой, они обнялись и поцеловались перед опустившейся на уровень лиц камерой.

— Ладно лизаться-то, — досадливо сказала она, вытирая губы. — Не снимаем еще.

— Нормально. Можем фиксировать, — сказал режиссер.

Рабочие покатили кран на исходную позицию. В декорацию тут же выскочили из тени гримеры, костюмеры, ассистенты, что-то поправляя, одергивая, припудривая.

— Валера, ты на крупный выходишь? — крикнула Пепеляева вверх оператору.

— На молочный, — провел тот ладонью по груди.

— Какой объектив?

— Пятидесятый.

— А почему не семьдесят пятый?

— Ирочка! — оператор молитвенно сложил руки. — Ну давай я буду заниматься своим делом, а ты своим!

— Но я же лучше знаю свое лицо! На семьдесят пятом лучше получается!

— Снимем пятидесятым, потом семьдесят пятым, — сказал режиссер. — Спорить дольше будете.

— Слава, ну давай хоть немного еще глаза подкрасим, — попросил Шайтанов режиссера. — Я как голый без глаз…

— Игорь, крупный план! Грим на экране вылезет!

— Но зрители привыкли к моим глазам! Они меня без глаз не примут!

— Лина, положи ему еще на глаза, — вяло махнул режиссер гримерше. — А то мы ночевать здесь будем!.. Можем?

— Слава! — крикнул сверху оператор, глядя в камеру. — Вот там, с краю, жидковато. Еще пару поставь!

В этот момент директор с Ларисой подошли к декорации. Лариса кивнула всем сразу и жестом показала: продолжайте.

— Кого поставить? — откликнулся директор.

— Без разницы, все равно не в фокусе.

— Я не в этом смысле. У нас по смете больше массовки нет.

— Ну, сам тогда встань, — сказал режиссер. — И вон ее возьми, — указал он на Славку.

Славка вопросительно оглянулась на Ларису.

— Давай, — кивнула та. — Хоть пару часов отдохну от тебя… Я в офисе, — сказала она директору.

Она направилась было к выходу, но тут же вернулась к Славке, достала из кармана пейджер.

— Ну тебя к черту — пропадешь, ищи тебя по всей Москве… Услышишь сигнал — нажми эту кнопку. Увидишь свое имя — читай. Остальное сбрасывай в память — вот так. Поняла? Все, пока…

Славка под руку с директором встала с краю декорации.

— Идете отсюда и до того дома, — показал режиссер. — Можем, наконец?.. Фонограмма!.. Начали!..

Снова раздалась музыка: «…этот волшебный вечер, твои продрогшие плечи…» Славка с директором двинулись по заданному маршруту, кран поехал вниз, Шайтанов, беззвучно открывая рот, пошел к Пепеляевой. В последнее мгновение перед тем, как должна была состояться «губ наших встреча», та вдруг резко повернулась и уперла руки в бедра:

— Нет, я так не могу!..

Оператор в отчаянье уткнулся лбом в камеру.

— Что? — заорал режиссер. — Что ты еще хочешь, Ира?

— Я хочу, чтобы мой клип был красивым. Уберите ее отсюда! — Пепеляева не глядя указала на Славку.

— Чем она тебе мешает, Ира? Она не в фокусе, И-ра-а!

— Иди сюда! — приказала Пепеляева Славке.

Славка неуверенно подошла. Ей не понравился тон, которым с ней разговаривали, но она не знала, какое обращение здесь принято и кому следует подчиняться.

— Сюда встань!

Славка встала, куда велели.

— Ноги вместе! — командовала Пепеляева. — Теперь повернись!.. Ну? — спросила она у режиссера.

— Что?

— У нее ноги кривые!

— На свои посмотри! — не выдержала наконец Славка.

Все вокруг замерли.

— Знаете что, — победно сказала Пепеляева. — Снимайте-ка без меня! Всякая писюха тут будет пасть открывать! — Она решительно шагнула с декорации.

Режиссер и ассистентки бросились за ней, директор торопливо увел Славку в сторону:

— Слушай, извини… Ну ты видишь… Ты посиди тут пока, ладно?..

Вместо нее поставили толстую некрасивую гримершу, и кадр наконец сняли.

— Обед — сорок минут! — объявил директор, вытирая мокрый лоб. — Массовка свободна на сегодня!

Один за другим погасли юпитеры, актеры и съемочная группа потянулись к выходу, декорация опустела.

Шайтанов подошел к Славке, одиноко сидящей в углу павильона.

— Привет. Меня Игорь зовут. А ты — Слава из Североморска.

— Из Верхневилюйска… А откуда вы знаете?

— Да все уже знают. Тебя Лариса взяла.

— Еще неизвестно.

— Да все уже известно, — махнул рукой Шайтанов. — Лариса даром время не тратит. Если она тебя через пять минут не послала — значит, зацепилась… А здорово ты Пепу опустила! — засмеялся он. — Гляди — бесится, — он кивнул на Пепеляеву. Та направилась было к нему, но, заметив рядом Славку, демонстративно отвернулась. — Она вообще новеньких ненавидит, если кто у Ларисы появляется — порвать готова. А ноги у нее — больное место. По три часа на тренажерах, из сауны не вылазит, а все равно ляжки как у доярки. По пояс только снимать себя дает… Ты, смотри, осторожнее — у нее любовник крупный бандит. И вообще — не наживай врагов раньше времени… — Он посмотрел на часы. — Слушай, я тут живу рядом. Чего в буфете толкаться — поехали?


Вся шайтановская квартира от порога до дальнего угла была завалена мягкими игрушками — розовыми собачками, голубыми кошками, зелеными бегемотами и прочей живностью всех размеров и мастей. Стены сплошь были увешаны фотографиями хозяина, его афишами и неумелыми рисунками, изображающими опять-таки Шайтанова.

— Ух ты!.. — восторженно протянула Славка, скидывая с плеча гитару и сумку и оглядываясь. — Откуда столько?

— Девчонки дарят, на каждом концерте, — Шайтанов любовно оглядел коллекцию. — Каждый раз прямо со сцены говорю: ну хватит, девчонки, класть уже некуда — все равно несут. Не отказываться же — обидятся… Хочешь — подарю, — широким жестом обвел он комнату. — Выбирай!

— Любую? — недоверчиво спросила Славка.

— Любую.

— А эту? — Славка указала на огромного, почти в человеческий рост, плюшевого тигренка.

— Бери! — засмеялся Шайтанов. Он поставил на проигрыватель свой компакт, прибавил громкость. — Ты, вообще, меня слушаешь?

— Конечно. У меня две кассеты: «Люби меня, люби» и «Зачем ты говоришь — люблю».

— Это старые. У нас еще три вышли — потом подарю… А это девчонки рисуют, — указал он на галерею. — Ну, это просто с афиш копируют, неинтересно, — кивнул он на портреты у окна. — А вот это, смотри, — он за талию подвел Славку ближе к дивану, — рисуют песни. Я их так и развешиваю — по альбомам. Вот — «Ты раскрыла зонтик надо мной, нас познакомил дождик проливной…» — напел он. — Помнишь?

— Ага, — Славка встала на колени на диван, чтобы рассмотреть ближе.

— А это? — указал он на другой рисунок.

— «Мы с тобой целуемся в трамвае»… — пропела теперь Славка.

— «…мы проехали давно все остановки»… — Шайтанов незаметно глянул на часы и обнял ее сзади.

Славка удивленно обернулась. Он приблизил к ней лицо с густо подведенными глазами и гримом на скулах. Славка как могла осторожно, чтобы не обидеть, освободилась и соскочила с дивана.

— Сколько времени осталось? — спросила она.

— Полно. Еще полчаса.

— Слушай… а у тебя ванна есть?

— Конечно.

— Можно?

— Нужно, — улыбнулся он. — Налево и по коридору.

— Я быстро, ладно? — Славка подхватила сумку и скрылась в ванной.

Ванная тоже была полна резиновых и пластиковых игрушек. Славка достала из сумки сменные трусики, лифчик, колготки и пустила воду…

Когда она оделась и вышла, диван был застелен и Шайтанов голышом лежал под одеялом. Славка остолбенела.

— Иди сюда, — улыбаясь, поманил он ее в постель.

— Ты чего? — озадаченно спросила она.

— Давай скорее.

— Ты что, заболел? — покрутила она пальцем у виска.

— Ну хватит, слушай! — досадливо сказал он, садясь на диване. — Двадцать минут осталось!

— Да не пойду я к тебе!

— Ты же сама предложила!

— Я?!

— А в ванну зачем пошла? «Подожди, я быстро»…

— Зачем в ванну ходят? Мыться! Я неделю в поезде ехала!

— Ну хватит динамо крутить! — потерял терпение Шайтанов. Он соскочил с дивана и схватил ее за руку. — Я, как дурак, голый лежу, ее жду…

— Лежал бы одетым, как умный! — Славка вырвала руку.

— Ну, знаешь, может, в твоем Урюпинске такие вещи проходят, а здесь нет. — Он грубо обхватил Славку и потащил к дивану.

— Да отвали ты, козел!.. — Она вывернулась, заученным приемом подсекла его и бросила через бедро. Шайтанов с полного роста плашмя грохнулся на пол и замер, выкатив глаза, ловя открытым ртом воздух.

— Больно? — сочувственно спросила Славка. — Извини, я не хотела. Ты просто в другой весовой категории, я на бедре не удержала. Ты выдохни — вот так — и потихоньку вдыхай. Скоро пройдет.

Шайтанов силился сказать что-то.

— Что? — наклонилась Славка.

— Уйди, сука… — просипел он.

Славка пожала плечами, взяла гитару и сумку и открыла дверь. Вернулась, прихватила под мышку плюшевого тигренка и вышла.


Славка вошла за Ларисой в аппаратную звукозаписи, восхищенно оглядела широкий пульт со множеством ползунков и переключателей, пульсирующий разноцветными огнями, и громадные блоки аппаратуры. За пультом сидели звукорежиссер с помощником и тощий композитор с мушкетерской бородкой.

— Ну как? — спросила Лариса. — Уложимся до конца смены?

— Да какое там! — досадливо всплеснул руками режиссер. — Одну строчку полчаса пишем!

— Вы что, спятили тут?

— А что я могу сделать? Сама послушай! — кивнул режиссер на окно в студию.

Славка тоже заглянула через их спины. За толстым двойным стеклом в студии стоял перед микрофоном Влад Бойцов.

— Это Влад, да? — восторженно зашептала она. — Лариса Ивановна, это Влад?..

— Помолчи, — шикнула на нее Лариса.

Режиссер включил фонограмму.

— Не потому ль так часто мы с тобою… — запел Влад.

Режиссер обрубил музыку. Композитор нажал кнопку громкоговорящей связи на пульте:

— Не то, Влад, не то! Ты сразу высоко берешь, а тут с «ре» начинается: не потому ль!..

— Да понял, понял! — Влад нервно поднес ладони к лицу, будто принюхиваясь. — Давай еще раз.

Снова зазвучала музыка.

— Не потому ль так часто…

— Влад, здесь голос по слогам поднимается: не по-то-му ль! Ре-ми-соль! Не по-то-му ль!

Снова музыка.

— Не потому ль… — начал Влад.

— Владик, милый — ре-ми-соль! Это же просто! Не по-то-му ль!

Музыка.

— Не потому ль…

— Владик, ты в ноты можешь попасть? Три ноты! Не по-то-му ль!

— Не потому ль… Не потому ль… Не потому ль… — на разные голоса начал повторять Влад. — Что это за слово — «непотомуль»? — заорал он. — Кто мне объяснит — что такое «непотомуль»?!

— Все, зациклился, — безнадежно сказал композитор.

— Лариса, надо еще полсмены брать, — сказал режиссер. — Это безнадежно.

— Ты у меня дома печатный станок видел? Где я тебе бабок возьму?!

Тяжелая дверь студии распахнулась, появился разъяренный Влад.

— Где этот чертов «непотомуль»? Я ему пасть порву! Ты видел «непотомуля»? А ты?.. А-а, вот он, «непотомуль»! — заметил он Славку, кровожадно схватил ее и легко поднял. — Маленький вредный «непотомуль»! Но симпатичный!

— Ладно, отдохни пока, — вздохнула Лариса. — А ты давай в студию, — кивнула она Славке.

— Прямо сейчас? — растерялась та.

— Нет, концертное платье сперва погладь! Бегом! Время немереных денег стоит!

Славка достала из чехла гитару, вошла в студию и встала перед микрофоном.

— Песня называется «Лес», — объявила она. — Музыка моя на стихи Марины Цветаевой.

— Ого! — сказал Влад. — Она с такой фигурой еще и книжки читает!

— А ты иди ноты учи, последний непотомуль, — ответила Лариса.

Славка запела. Она вдруг изменилась с гитарой в руках, стала необыкновенно серьезной и будто вытянулась вверх.

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес.

Потому что лес — моя колыбель, и могила — лес.

Потому что я на земле стою лишь одной ногой,

Потому что я о тебе спою, как никто другой…

— Тембр хороший, — сказал режиссер.

— Где ты ее раскопала? — спросил композитор.

— Ты все равно не знаешь. Это дальше, чем Садовое кольцо, — ответила Лариса.

Она напряженно слушала, цепко разглядывая девчонку.

— Вспомнила… — наконец сказала она. — Слушай, Артем, — заговорила она, обращаясь к композитору. — Я об этом подумала, еще когда год назад ее увидела… И сегодня весь день с ней катаюсь, приглядываюсь… Да придави ты ее! — обернулась она к режиссеру. — Сама себя не слышу!

Режиссер убрал Славкин голос. Теперь она беззвучно раскрывала рот за глухим стеклом, и только огоньки эквалайзера на пульте пульсировали вместе с движением ее губ.

— Ее зовут Славка… Славка. Пацанское имя… Представь, среди всех наших раскрашенных кукол, Синди-Барби, всех этих звездных романов, лимузинов, сумасшедших прикидов, всей этой пестрой мишуры — вдруг такая пацанка. Дворняга. Гаврош. Пэтэушница из города Мухосранска. Руки в карманы, взгляд вприщур, веселая, злая, плевать хотела на все авторитеты, пошлет не задумается — и другой быть не хочет. В клипах — никаких декораций, никакой роскоши, никакой зауми, только улица, метро, вокзал… Смотри, глазищи какие! — указала она на Славку. — Ведь парадокс в чем — со всей страны собирают красавиц в агентства, а самые красивые девки ездят в метро! Красивая дворняга слаще любой модели, потому что она живая. Все стыдятся своей провинциальности, как проказы, а на ней сыграть можно.

— Думаешь, пройдет? — с сомнением спросил композитор, почесывая бородку.

— Была б уверена — не распиналась бы здесь перед тобой!.. Но что-то тут есть, ноздрей чую! Момент хороший. Попса совсем зажирела — такой особый мирок на розовых облаках, не дотянешься. Дворовые пацаны и девки будут пялиться на крашеных кукол в поднебесье, а любить-то будут ее, хотя бы из классовой солидарности — она своя, девчонка из соседнего подъезда… Ты про музыку подумай пока, две-три мелодии надо. Тексты простые, как грабли, как сейчас, вот в эту самую минуту, на улице разговаривают, безо всяких «непотомулей».

— Девка-то вроде неглупая, — сказал режиссер. — На пэтэушницу не тянет.

— Это дуре умные глаза не нарисуешь, а поглупеть несложно… Надо с гримом угадать, костюм придумать, движение поставить, чтобы каждая деваха в каждом рабочем поселке под нее стала одеваться и краситься.

— Слушай, может, «Голубую метель» на нее примерить? — спросил композитор.

— А что?.. — Лариса глянула на часы и на лежащего в кресле с закрытыми глазами Влада. — Фонограмма, текст есть? Давай хоть куплет попробуем. Иди помоги ей.

Композитор вытащил из портфеля листок с текстом и пошел в студию.

Все наконец снова обратили внимание на Славку. Она давно уже закончила песню и беззвучно стучала в окно. Режиссер двинул ползунок на пульте.

— …са Ивановна-а! Мне еще петь?

— Спасибо, хватит. Теперь положи гитару и возьми текст. Сейчас тебе дадут фонограмму, ты прочитай первый куплет, примерься.

Зазвучало музыкальное вступление.

— «Чем обидела тебя, что я сделала, скажи, — читала Славка, — я хотела просто другом быть тебе, пойми. Ты ушел, захлопнул дверь, а в душе метет метель, если что не так, то ты меня прости…» Это что за бред? — удивленно спросила она.

— Ты свое мнение засунь куда подальше, поняла? — прикрикнула Лариса. — Не считай себя умнее всех! Это не идиоты пишут… Артем, покажи ей.

— Чем обидела тебя, что я сделала, скажи… — корявым голосом, но с большим чувством запел композитор, показывая Славке рукой акценты мелодии. Славка прикусила губу, сдерживая смех.

— А сейчас спой это так, — сказала Лариса, — чтоб я за всю свою горькую жизнь заплакала и в соплях увязла, поняла? Не попадешь в музыку — не страшно, не останавливайся…

Славка запела — сначала неуверенно, потом во всю силу голоса и всерьез.

— Есть! — торжествующе сказала Лариса. Нажала кнопку: — Все. Молодец! Иди сюда.

— Ларис, как насчет полсмены? — спросил режиссер.

— Два часа еще возьму — укладывайтесь как хотите…

Славка вышла из студии в аппаратную.

— Лариса Ивановна…

— Сядь, — не глядя отмахнулась та.

Славка послушно отошла и села прямо на лежащего Влада. Ойкнула и подскочила. Влад удержал ее и усадил обратно.

— Ничего, не стесняйся. Я тут сегодня вместо мебели, — улыбнулся он. — Давно в Москве?

— С утра.

— Все в кайф, да? Все мелькает и светится?.. У меня вечером сольник во Дворце молодежи — приходи.

— Я с ней, — кивнула Славка на занятую разговором Ларису.

— Нормально. Она по-любому будет… Потом встретимся?

Славка неуверенно пожала плечами.

— Прилип уже! — недовольно сказала Лариса. — Иди работай, последний герой! А то так рублем ударю — не опомнишься!

Влад нервно понюхал ладони и направился в студию, распевая на мотив «Тореадор, смелее в бой»:

— Не по-то-му ль! Не по-ото-ому ль?..


Было еще светло, но по всему городу уже зажглись рекламы и иллюминация. Улицы были запружены машинами. «Додж» короткими рывками едва продвигался вперед. Лариса жала то на газ, то на тормоз, безнадежно выискивая хоть какую-то лазейку. Достала телефон:

— Алло!.. Слушай, я на Садовом увязла. Если опоздаю — задержи Алиску, мне с ней поговорить надо… И вот еще что — собери-ка мне на девять тридцать визажиста и костюмера с фотографом. Все!

Она мельком глянула на молчащую Славку.

— Ты чего скисла? Я уж привыкла с утра, что кто-то над ухом зудит.

— Да нет, все нормально, — улыбнулась Славка.

— Давай рассказывай. Все равно делать нечего, — кивнула Лариса на бесконечную пробку.

— Понимаете… — замялась Славка. — Вот я там у себя музыку слушала — с утра до вечера, как все, — дома телевизор, в автобусе радио, на улице плеер. И все одно и то же, только имена разные — умца-умца, три аккорда. Тексты тупые, одни и те же слова местами переставляют. Я думала — ну не умеют люди…

— А все-таки слушала, да?

— Так нет же другого.

— И тогда ты подумала — поеду-ка я в Москву, достану гитару да как спою — и все упадут к моим ногам, посыплют голову пеплом и скажут: «Славка, свет очей наших, мы неправильно жили, наклонись, пожалуйста, мы тебя в жопу поцелуем!»… Есть другое! Ты Томми Кастро слышала?

— Кто это?

— Кто это! Это самый великий блюз-гитарист мира, деточка! А Клаус Шульц, Найман, Том Вэйтс? Ты хоть имена-то эти слышала когда-нибудь? А куда ж ты лезешь со свиным рылом? У меня дома диски лежат — послушай! Я часто не могу, мне нельзя — у меня руки от восторга отнимаются, душа улетает… Да езжай ты, твою мать! Дома спать будешь, козел!.. — заорала она в окно. Рванула руль вправо и понеслась по тротуару, распугивая прохожих. — Одна беда — слушают их у нас пять с половиной человек. А сто пятьдесят миллионов приходят в свои нищие дома — жрать нечего, дети голые, впереди ни просвета — и слушают нашу музыку, и верят, что есть другая жизнь, простая и счастливая, как три аккорда! Видишь гирлянды? — она указала на уличную иллюминацию. — Они не для того, чтобы улицу освещать, а для того, чтобы с тоски не повеситься! А хочешь истину в народ нести — пожалуйста, иди в переход, становись среди калек, шапку для мелочи я тебе одолжу, и пой хоть с утра до ночи! — Лариса с грохотом съехала с тротуара на проезжую часть и остановилась у перехода. — Хочешь?.. Ну, давай, давай, иди!..

Славка, пряча глаза, покачала головой.

— Тогда сиди и молчи!

Лариса поехала дальше.

— Черт, красиво сказала! — одобрила она себя. — Особенно про гирлянды. Записать надо…


В тренировочном зале с зеркальными стенами работали пятеро молодых длинноногих девчонок в купальниках и лосинах. Мокрые с головы до ног, держа неподключенные микрофоны около губ, они вполголоса подпевали под свою фонограмму, синхронно двигались, раскручивая головой длинные, слипшиеся от пота волосы, стремительно менялись местами, по очереди выбегая вперед.

Лариса и Славка сели на скамеечку у зеркала. Хореограф вопросительно оглянулся на Ларису. Она махнула рукой: продолжайте.

— «Домино» тоже ваше? — в восторге прошептала Славка. — Мне ужасно нравится! Лучше всех танцуют!

— Таня, опаздываешь!.. Спину держи!.. — кричал хореограф. — Так! Отлично!.. Алиса, пошла!.. Таня, палку сейчас возьму!.. — Он действительно схватил гимнастическую пашу и встал за спиной у черноволосой девчонки, полушутя замахиваясь. — Вот так! Вот так! Можешь ведь!..

Песня кончилась, «доминошки» остановились, тяжело дыша, вытирая пот.

— Любишь танцевать? — вполголоса спросила Лариса.

— Конечно! — ответила Славка. — Я с дискотеки едва до дому доползаю.

— Ну, пойди подвигайся, — кивнула Лариса. — А то засиделась в машине.

— С ними? — опешила Славка. — Я же не смогу так…

— Как сможешь… Костя, поставь ее! — велела Лариса хореографу.

Внезапно в зале повисла мертвая тишина. Пятеро девчонок, улыбавшихся за мгновение до этого, замерли, настороженно переводя глаза с Ларисы на поднявшуюся Славку.

— За кем? — спросил хореограф.

Лариса выдержала короткую паузу.

— За Алисой.

Рыжая Алиса обреченно посмотрела на Славку. Та встала у нее за спиной.

— Просто копируй движения. Будто в зеркало смотришь, — сказал хореограф Славке. — Поехали!

Зазвучала новая песня. Славка, не спуская глаз с Алисы, старалась, как могла, иногда попадая в общий рисунок танца, иногда проваливаясь. Алиса танцевала, как заводная кукла, с застывшей на лице растерянной улыбкой, сбивалась с ритма, каждую секунду ощущая соперницу за спиной.

— У нас все на сегодня, — сказал хореограф, обернувшись к Ларисе.

Та спокойно кивнула, прощаясь, и вышла. Славка догнала ее в коридоре.

— Зачем вы так, Лариса Ивановна! Она же подумала, что я…

— Значит, так надо, — жестко ответила Лариса. — Иногда полезно, когда тебе в затылок дышат. Наводит на размышления… Заодно на тебя посмотрела. Может, у тебя коленки не в ту сторону…

В дверях зала показалась Алиса. По лицу у нее уже градом катились слезы.

— Подожди в машине, — Лариса отдала Славке ключи. — Ну что ж ты ревешь-то заранее, Лисенок? — она ласково обняла Алису и повела к креслу. — Может, ничего страшного еще не случилось… Ну, хватит, хватит. Просто посидим, поговорим. О нашем, о девичьем…


Славка ждала в машине. Вскоре подошла Лариса, села, раздраженно закурила. Тотчас подбежала рыдающая Алиса — как была, в мокром купальнике, со слипшимися волосами, — схватилась за ручку двери:

— Лариса Ивановна!..

— Да сядь ты в машину! — еле сдерживая, сказала Лариса. — Тебе простужаться нельзя!

Алиса села сзади. Лариса обернулась к ней:

— Ну что, по третьему кругу пойдем?.. Ты контракт подписывала?

— Да…

— Сама подписала, я твоей рукой не водила, правда? Ты на пять лет моя со всеми потрохами! Ты грамотная, читать умеешь — видела, что подписываешь, да?

— Да…

— Так что ж ты теперь от меня хочешь?.. Ну посмотри, какая я добрая, сама себе удивляюсь — старею, наверное. Я могла бы на тебя неустойку повесить — ты бы по гроб жизни отрабатывала! А я тебе предлагаю — выбирай сама, только сегодня, сейчас, вот здесь! Хочешь — рожай! Поставлю замену, потеряю на первых порах какие-то деньги — не смертельно. Но обратно я тебя уже не возьму. И на сольную карьеру не рассчитывай — не могу, ты свою часть зрителей уведешь от группы.

— Нет… — помотала головой Алиса.

— Если нет — иди на аборт.

— У меня пятый месяц! Я боюсь! Лариса Ивановна, миленькая, ну пожалуйста! Я до последнего буду работать, пока незаметно! Потом рожу — и сразу обратно! Я из формы не выйду…

— Да не получится — сразу обратно! Три месяца до того, три после — ты хочешь, чтобы группа из-за тебя одной полгода стояла? Чтоб гастроли на пятьдесят городов полетели? Нет, милая! Поезд идет — с тобой или без тебя…

Лариса выдохнула, отвернулась от нее и ровным голосом сказала:

— В общем, так, Лисенок. Я договорилась в клинике, чтобы по-тихому, без регистрации. Завтра в девять я пришлю за тобой машину, она будет ждать у подъезда ровно пять минут. Выбирай сама, я за тебя решать не буду… Все. Иди.

Алиса вышла из машины и побрела обратно.

— Нет, ну родятся же такие дуры, а? — зло сказала Лариса, заводя мотор и выезжая на улицу. — Угадай с трех раз: если ноги до ушей, то вместо головы — что?

— Конечно дура, — мрачно ответила Славка. — Я бы вас так послала!..

— И я бы послала… А она не послала. Пойдет на аборт как миленькая. Утром выпотрошат, а вечером будет петь про любовь, про розы в лесу и козы в носу…

— У вас дети есть?

Лариса остановилась на перекрестке на красный свет.

— Нет, — спокойно ответила она. — И не будет.

— Почему?

Лариса помолчала.

— На проезжей дороге трава не растет, — наконец сказала она.

— Но ведь есть же разные способы, я читала… — начала было Славка.

— Да заткнешься ты или нет?.. — жалким срывающимся голосом крикнула Лариса. Она вдруг выскочила из машины, изо всех сил хлопнув дверцей, и пошла посреди улицы, не разбирая дороги. Загорелся зеленый свет, железный поток хлынул в обе стороны.

Славка бросилась следом за ней, проскакивая между мчащихся машин, схватила за руку и вытащила на разделительный островок.

— Еще хоть слово скажешь — в морду дам! — Лариса рванулась было дальше. Славка удержала и молча прижалась щекой к ее плечу.

Лариса беззвучно плакала, сжимая трясущиеся губы. Наконец подняла лицо вверх и с силой втянула воздух, успокаиваясь. Достала зеркало.

— Платок есть? Я тебе утром отдала… — сказала она неровным после слез голосом. Сняла очки, аккуратно промакнула глаза. — Поехали… Дел — ногой не провернешь. И ты еще… Вцепилась как клещ… Сидела бы в своем Семипалатинске, не трепала людям нервы…


Славка прошлась по фотостудии, разглядывая камеры на штативах и осветительные приборы. Больше в комнате с голыми белыми стенами смотреть было не на что.

Лариса разговаривала с долговязым парнем-фотографом, красивой стильной девушкой-визажистом и коренастой толстозадой теткой-модельером, время от времени не глядя указывая на Славку.

— Иди сюда! — наконец велела она.

Они втроем сели перед Славкой и стали молча, пристально разглядывать ее. Славка стояла перед ними, неловко улыбаясь, прижав руки к бедрам.

— В движении надо смотреть, — наконец сказала художница.

— Хотя бы приблизительно, — ответила Лариса. — Пока не горит.

Визажистка встала, подошла к Славке, пощупала волосы, потрогала кожу на лице, поворачивая ее голову в одну сторону и в другую. Потом спустила прядь на лицо и, придерживая руками, обернулась к Ларисе:

— Примерно так. Один глаз почти закрыт, поэтому взгляд всегда как бы искоса. И характерное движение надо поставить — вот так, — она резко дернула Славкиной головой. — Будто отбрасывает волосы, а они все равно ложатся на место.

— Близко, — одобрила Лариса.

Визажистка усадила Славку, открыла фирменный саквояж с гримом. Нанесла на волосы красящую пену, зафиксировала лаком. Затенила веки. Подвела глаза. Укрупнила губы. Наконец отошла, придирчиво оглядывая свою работу. Славка превратилась в темноволосую вульгарноватую пэтэушницу.

— Крупный сделай, — кивнула Лариса фотографу.

Тот сделал с рук несколько крупных планов.

Настала очередь модельера.

— Раздевайся, — деловито велела она.

Славка взялась было за пуговицу на блузке. Растерянно покосилась на фотографа, наводящего на нее камеру на штативе, потом на Ларису.

— Как?..

— До трусов, как! Тебе показать, как раздеваются?

— Но я же не для «Плейбоя» снимаюсь.

— Ну не дура? — всплеснула руками Лариса. — Ты дорасти сперва для «Плейбоя»!

— А зачем тогда? Я же не буду голая петь…

— Надо будет — запоешь хоть вверх ногами! — сорвалась Лариса. — Как ты работать собираешься? Тебе сто раз придется переодеваться в кулисах, когда кругом толпа народу! Я день на нее убила, теперь уламывать должна!..

— Лариса… — укоризненно сказала визажистка. Она мягко приобняла Славку и повела в сторону, нашептывая что-то на ухо.

— Ты где это чудо природы откопала? — изумленно спросил фотограф Ларису. — Тут девки еще в лифте из трусов выпрыгивают…

Вскоре Славка позировала перед объективом в одних трусиках — стоя, в движении, сидя.

Потом в футболке и короткой юбке.

Потом в шортах и рубахе.

Наконец в драных джинсах, распахнутой куртке и топике, сползшем с одного плеча почти до соска.

— Есть! — удовлетворенно сказала Лариса. — То, что надо!..


Вдвоем с Ларисой они сидели за маленьким столиком в ночном клубе. Лариса пила джин. Славка жадно ела, неловко склонив голову набок.

— Мне неудобно так, — наконец не выдержала она, отбрасывая с лица волосы. — Они в тарелку лезут! Можно я пока по-нормальному расчешусь?

— Привыкай, — спокойно сказала Лариса. Она повернула Славку лицом к зеркальной стене. — Смотри. Это — Славка. А той, другой, больше нет и никогда не будет… — Она отлила Славке из своего бокала. — Давай помянем, что ли? Не басурмане все-таки…

Они засмеялись и чокнулись.

— Честно говоря, даже жалко ее, — вздохнула Лариса. — Хорошая была девка, хоть и дура.

— Ну уж и дура! — обиженно сказала Славка. — О покойниках плохо не говорят.

— А чего ж врать-то? Умная бы в Москву не поперлась. Жила бы себе в своем… этом самом… не к столу будь сказано… Выскочила бы замуж через год, рожала бы детей и пекла пирожки с капустой.

— А эта? — кивнула Славка в зеркало. — Умная?

— Эта? О-о, про эту я много чего могу тебе рассказать! Эта… — Лариса глянула в сторону — и застыла с окаменевшим лицом. — Эта…

Славка, не дождавшись продолжения, тоже обернулась. К дальнему столику подошел молодой парень — лет двадцати пяти — с длинноволосой девушкой, усадил ее и сел напротив. Почти сел, потому что в это мгновение заметил Ларису и на секунду замер, еще не коснувшись стула, будто готовый вскочить и бежать отсюда. Потом демонстративно спокойно откинулся на спинку и с улыбкой обратился к спутнице.

Уже не надо было спрашивать — кто это, все было ясно по взгляду Ларисы. Славка быстро положила ладонь ей на руку:

— Лариса Ивановна… Давайте уйдем…

— Почему я должна уходить? — спросила Лариса, не отрывая глаз от дальнего столика. — Почему я, а не она?.. Смотри. Вот этот мальчик пришел ко мне три года назад. Гений доморощенный. Из такой же дыры, как ты. Зовут — Никто, фамилия — Никак. Песенки для детских передач писал — про таблицу умножения и про тычинки с пестиком. Три года у меня жил, в глаза заглядывал. Я три года с ним носилась, лбом стены пробивала, — Лариса заводила себя, будто раскручивала в груди тяжелый маховик. — Я его вот этими руками из говна слепила и за золото продала. Теперь Пугачиха его песни поет. А мальчик решил, что он без меня что-то значит. Попользовался, бросил и дальше пошел. Все бы простила, так он приводит сюда какую-то блядину, какую-то швабру обмыленную, зная, что меня может встретить! Только со мной такие вещи не проходят, я его этими же руками и задушу!.. — Лариса встала, толкнув стол.

— Лариса Ивановна, не надо, пожалуйста! — отчаянно сказала Славка.

— Сиди! — не глядя отмахнулась Лариса и направилась через зал к дальнему столику. Славка бросилась следом, не зная, как остановить ее.

Парень не выдержал, быстро поднял удивленную спутницу, подтолкнул к выходу и повернулся к Ларисе.

— Куда же ты, милая? — весело крикнула Лариса. — А ты — что ж прячешь такое сокровище, а? Познакомил бы!

— Она здесь ни при чем, Лариса!

— Как же ни при чем? Она с тобой — значит, я ни при чем! Быстро ты себе подстилку нашел! А может, давно уже, а? Может, она в моей кровати кувыркалась, пока я с твоими сраными песнями по городу носилась, вываля язык, а? В моем халате!..

Лариса рванулась к сопернице, парень перехватил ее за руки. Перепуганная девушка и Славка пытались растащить их. Со столика посыпались на пол бокалы и свечи. Бармен и охранник от входа подошли ближе, ловя момент, когда скандал перерастет в драку. Со всех сторон с жадным любопытством смотрели посетители.

— Дело не в ней, Лариса!.. Дело в тебе! — парень наконец оттолкнул ее. — Ты можешь меня послушать? Ты хоть раз в жизни можешь меня услышать? — он отчаянно жестикулировал, указывая то на рот, то на уши, будто разговаривал с глухой. — Я живой человек, Лариса! Пусть я последнее говно, но я живой! Ты же давишь, как танк, Лариса! Ты утюжишь под ноль! Ты дышать не даешь, Лариса! Я уеду, Лариса, я тебе обещаю! Я видеть тебя не могу больше! Я твой голос слышать не могу!

Лариса вдруг растерянно обмякла, Славка подхватила ее под руку и повела обратно. Парень торопливо увел к выходу девушку.

— Он не понимает… — удивленно повторяла Лариса. — Нет, ты видела — он не понимает… Со мной так нельзя… — Она села, схватила дрожащей рукой бокал и выпила. — Мальчик чего-то не понимает… Я же его задушу. Я еще три года потрачу, но я ему кислород перекрою. Он ни в одном концерте, ни на одном канале не появится. Его в сраном… Верхневилюйске, — она впервые выговорила это слово, — в клубе на сцену не выпустят…

Она вдруг умолкла, сбросила на стол очки и закрыла лицо ладонями.

— У тебя было так — когда все кончилось и кажется, что больше никогда никого не полюбишь? — глухо спросила она.

— Конечно, — ответила Славка. — Каждый раз так кажется.

— Тебе кажется, а я уже точно знаю… Стыдно тебе за меня, да? Все смотрят… Доживешь до сорока пяти — поймешь…

— Да что вы, Лариса Ивановна! Вы самая лучшая! Да вам больше тридцати не дашь, честное слово! Ну, сорок от силы! На тебя все мужики оглядываются, я же видела своими глазами! Ну что ты в нем нашла, в этом шибздике? Да миллион таких! Смотреть не на что! Вот у нас мужики — здесь таких вообще нет! Отцовские друганы — тоже летчики, по тайге мотаются! Во такие! — показала она в размах рук. — Во такие унты — я в один вся целиком залезу! К нам войдет — окна звенят, потолок прогибается! Вот какой тебе нужен!

— А холостые-то есть? — тихо спросила Лариса.

— Да навалом! — радостно сказала Славка. — Ногой не провернешь! Хочешь, приезжай, я тебя познакомлю! Хочешь?

Лариса, склонившись к столу, чуть заметно кивнула.

— Он тебя на одну руку посадит и другой накроет! И знать забудешь, как твоего жгута прыщавого зовут!

Плечи Ларисы вздрогнули. Она откинулась на стуле и, уже не сдерживаясь, захохотала на весь зал.

— Какой, на хрен, летчик? Какие унты? У тебя что, крыша поехала? — она звучно постучала растерянную Славку кулаком в лоб. — Какая, на хрен, тайга? О чем я говорить-то буду с твоим летчиком? О белых медведях?.. Ну дура! До слез аж… — Она, смеясь, вытерла мокрое от слез лицо и надела очки. — Весь день ты мне поломала. А поезд идет. Или ты в паровозе, или под колесами… — Она встала. — Я пойду, может, еще успею что-нибудь. А ты сама во Дворец молодежи добирайся. Найдешь администратора, он проведет. Там встретимся… Летчик-налетчик! Надо ж додуматься…


Славка стояла в толпе под сценой. Фанатки вокруг нее визжали и тянули руки, пытаясь коснуться хотя бы ноги Влада. Рыжая тетка лет тридцати от избытка чувств рыдала в голос, размазывая краску по щекам.

Влад, скинув косуху, в распахнутой, промокшей насквозь рубахе пел, танцевал с длинноногими девками из кордебалета, тоже затянутыми в черную кожу, в таких же, как у него, мотоциклетных перчатках, садился в седло своего «харлея», сияющего в прожекторах посреди сцены, иногда быстро пробегал вдоль рампы, пожимал протянутые руки и тут же отскакивал, не давая обезумевшим поклонницам вцепиться и стянуть себя в зал. Нашел взглядом Славку, присел перед ней, глядя смеющимися глазами, жестом показал ее новую прическу и поднял большой палец: класс! Потом вдруг поймал ее за руку и вытащил на сцену.

Славка, неожиданно вознесенная из тесноты темного зала, растерялась, будто раздетая напоказ ярким светом прожекторов. Влад обнял ее за плечи и поднес к ее губам микрофон. Вдвоем они закончили песню. Славка завороженно слушала свой голос, стократно усиленный динамиками, смотрела на толпу у своих ног, неразделимую на отдельных людей, на вскинутые руки, колышущиеся в такт песне, и единственное, чего хотела она сейчас, — чтобы это волшебное мгновение тянулось и тянулось до бесконечности…

Влад надавил ей на плечи, они поклонились, и он проводил ее до края сцены. Славка спустилась в зал. Фанатки с завистью оглядывались на нее. Пошло вступление следующей песни.

Молодой суетливый парень с карточкой организатора на пиджаке схватил ее за локоть и вытащил из толпы.

— Ты Слава? — надрываясь, проорал он сквозь грохот музыки.

— Я!

— Это последний номер! — кивнул он на сцену. — Часы есть?

Славка в ответ показала часы.

— Через двадцать минут выйдешь на угол с той стороны! За светофором! Если будет толпа — отойди ближе или дальше, чтобы не искать, поняла? Иди сейчас, а то затопчут!

Славка забрала со своего кресла тигренка, сумку и гитару, протиснулась к дверям и вышла в оглушительно тихое после грохота динамиков фойе. В кармане у Славки запищал пейджер. Она на ходу глянула на экран, остановилась и пошла в другую сторону Лариса сидела внизу, в баре, с бокалом джин-тоника. Она заметно сдала к утру, лицо набрякло и отяжелело. Славка села напротив. Лариса курила, глядя на нее так же, как до этого смотрела на пустой стул.

— Зачем ты обидела Ефима Ильича? — наконец спокойно спросила она. — Мне с ним работать еще.

— Я не хотела. Честное слово. Я не думала, что он обидится.

— Зачем нахамила Пепеляевой?

— А чего, я молчать должна, когда она издевается?

— Зачем набила морду Шайтанову? Съемки чуть не сорвала.

— Я не била. Просто уронила разок — пусть руки не тянет… А что, уже прибежал тебе жаловаться?

— С каких это пор мы на «ты» стали? — удивленно спросила Лариса. — Ты кто такая? — заорала вдруг она, ударив по столу так, что подпрыгнули бокалы. — Кто ты такая, я спрашиваю? Ты ноль! Ничто! Тьфу! — она смачно плюнула на пол. — Пустота! Дырка от бублика! День в Москве — я за тобой расхлебывать не успеваю! Ты что о себе думаешь, сопля провинциальная? Носишься со своей невинностью как с писаной торбой! Порядочная женщина — не та, которая не дает себя в койку завалить, а та, что не допускает ситуацию, чтобы мужик руки протянул! Не умеешь — не лезь! А влипла по своей тупости — раздвигай ноги, может, так до головы дойдет!..

На них оглядывались от соседних столиков. Славка сидела, угрюмо насупившись, не поднимая глаз.

— Звезда, твою мать! Рано зазвездила! Если нужен будет скандал — я организую, когда мне будет нужно! Надо будет в морду дать — я скажу когда, где и кому, и с каких каналов журналисты должны быть. А что ты там думаешь и способна ли вообще думать — мне по барабану, поняла?! Здесь я думаю и я решаю! Подпишем контракт — ты у меня дышать будешь по расписанию! В сортир будешь по моему приказу ходить! А не хочешь — езжай в свой Мухосранск и сиди, не высовывайся! Другую найду! Таких, как ты, самородков на любой дискотеке — ногой не провернешь! Поняла?

Славка чуть заметно кивнула.

— Не слышу!

— Поняла, — тихо сказала Славка.

— Громче!

— Поняла, Лариса Ивановна.

— Что поняла?

— Буду ходить в сортир по вашему приказу.

— Вот так, — спокойно сказала Лариса, переведя дыхание. — Все у нас получится. Должно получиться, ноздрей чую… Только одно условие — сегодня улетишь домой первым рейсом.

Славка вскинула на нее испуганные глаза.

— У меня времени сейчас нет, — сказала Лариса. — И так разрываюсь, ты же видишь… Я тебя вызвоню, когда надо будет. А пока нечего тебе тут торчать. Замотаешься по клубам, потом по койкам, потом на кайф подсядешь… Да не мотай ты головой! Насмотрелась!.. — устало махнула она рукой.

— Лариса Ивановна, можно завтра? — взмолилась Славка.

— Нет, — коротко ответила Лариса. — Я заказала билет до твоего Усть-Пердищенска. Возьмешь в кассе на свое имя.

Она достала кошелек и бросила на стол две стодолларовые бумажки.

— Спасибо, — тихо сказала Славка.

— Не за что. Потом вычту… Хоть раз мелькнешь в Москве — забудь, как меня зовут, поняла?. Рейс в девять тридцать из Домодедова… — Лариса посмотрела на часы. — Поехали ко мне, — сказала она. — Кофе попьем, почирикаем. Я тебя потом в аэропорт отвезу.

Славка опустила глаза.

— Я сама доберусь, Лариса Ивановна.

— Ну хочешь, в казино поедем?.. — предложила Лариса. — Денег проиграем, а? Будет что рассказать…

Славка отрицательно покачала головой.

— К Владу поедешь?

Славка кивнула, умоляюще глядя на нее. Лариса желчно усмехнулась:

— Ты у него пятьсот первой будешь.

— А он у меня — первым.

Лариса посидела еще, тоскливо глядя перед собой. Потом допила джин и встала.

— А и то правда, — сказала она. — Что с пьяной старой бабой время убивать!

— Ларисочка Ивановна… — вскочила Славка.

— Отстань, — досадливо сказала та. — Твоих соплей мне для счастья не хватает…

Лариса шагнула было к выходу. Торопливо обернулась, взяла Славку за руку, будто вспомнив, что не успела за весь день сказать что-то самое главное.

— Слушай… — начала она. И замолчала.

Славка ждала, напряженно глядя на нее, ожидая хотя бы улыбки, чтобы броситься к ней на шею.

— Ты подумай… — наконец сказала Лариса. — Захочешь — вернешься…

— Когда? — не поняла Славка. — Сегодня?

— Я никогда никому это не говорила. Подумай…

Она кивнула и пошла, оставив Славку в растерянности. Оглянулась на ходу с насмешливой улыбкой:

— Да, про резинку не забудь! Постесняешься ведь сказать. А СПИД не спит!


Славка, поглядывая на часы, ждала на углу за светофором. Из дворца молодежи шумными компаниями расходилась публика, кто-то ловил такси, и Славка перебегала то вперед, то назад, чтобы не оказаться в толпе.

У служебного входа раздался визг фанаток, прямо из двери появился Влад на мотоцикле, скатился по ступенькам. Фанатки бежали рядом, держась за его куртку. Охранники отдирали их руки, раскидывали девок в стороны. Наперерез уже неслась толпа, дежурившая у другого входа. Влад дал полный газ, мотор взревел, тяжелый «харлей» встал на заднее колесо, и он помчался по проспекту, без шлема, с развевающейся по ветру черной гривой. Притормозил около Славки, она забросила сумку на одно плечо, гитару на другое и села сзади, пристроив тигренка посередине, сцепив руки замком на груди у Влада.

Они неслись по городу, цветные огни реклам сливались в одну бесконечную пеструю ленту, и небоскребы кренились на поворотах.

Гктара у Славки за плечом взлетала и билась по ветру, как парус. Влад оглянулся и подмигнул ей. Счастливая Славка засмеялась и прижалась щекой к его кожаной спине.

Влад заглушил мотор и скатился на тормозах по узкому переулку. Осторожно выглянул из-за угла: человек десять самых стойких фанаток караулили у подъезда. Влад достал из недр своей необъятной куртки телефон, набрал номер.

— Валера, открывай.

Автоматические ворота подземного гаража поползли вверх.

— Держись крепче, — кивнул он Славке. Он завел мотор и с места рванул мимо фанаток к гаражу. Те кинулись следом, но опоздали — мотоцикл проскочил под поднятыми наполовину воротами, и створка тотчас пошла вниз. Пара девчонок попыталась пролезть внутрь, но охранник привычно вытолкнул их обратно.

Влад открыл дверь и пропустил Славку в квартиру. Стащил куртку и тяжелые ботинки.

— Я сейчас. Музыку там включи, если хочешь. — Он скрылся в ванной.

Славка прошлась по квартире. В одной комнате висели на стенах плакаты и фотографии мотогонок, на полке выстроились спортивные кубки. В другой стояли огромные колонки квадросистемы, посреди комнаты с потолка нависало металлическое брюхо дирижабля с маленькими прожекторами, широкая низкая кровать была прикреплена к нему четырьмя канатами по углам, как гондола. Славка воровато оглянулась на дверь и села на кровать, провела ладонью по подушке, потом легла.

Шум душа в ванной прекратился, и она торопливо выскользнула из спальни.

Влад вышел в футболке и джинсах, в тапочках на босу ногу, с собранными в хвост волосами. Без привычной кожаной амуниции он вдруг превратился из Бэтмена в самого обыкновенного парня, будто даже ростом уменьшился.

— Черт… — он понюхал ладони. — Как же я его ненавижу!

— Кого? — не поняла Славка.

— «Харлей». Керосинку эту… Меня с детства от бензина тошнит. Сто раз на дню руки мою, все равно кажется, что пахнут…

— А зачем ездишь? — удивилась Славка.

— Как зачем? — удивился и Влад. — Лариса посадила. Я раньше на велосипеде едва держался.

— А это? — кивнула Славка на плакаты и кубки.

— Не смеши меня, — сказал Влад.

Он, не садясь, налил себе и Славке.

— Ну, с дебютом? — сказал он. — Понравилось на сцене?

— Здорово, — засмеялась Славка. — Миллион раз себе представляла, а все равно по-другому, даже объяснить нельзя…

— Лариса велела тебя вытащить… Это как наркотик: раз попробовал — уже не соскочишь. Сначала все больше хочется, потому что в кайф. А потом и не в кайф, и сбежал бы, а уже не можешь без дозы… Черт, полшестого… — глянул он на часы на полке. — У меня запись в десять. Еще поспать надо успеть…

— А у меня самолет в полдесятого.

Они, улыбаясь, посмотрели друг на друга, чокнулись и выпили. Влад поцеловал ее. Славка вслепую поставила бокал на стол и обхватила его за шею. Влад, не отрываясь от ее губ, медленно двинулся вперед, на ходу расстегивая ее рубашку. Славка так же медленно отступала, сняла и бросила рубашку в коридоре, лифчик на пороге спальни и, наконец, уперлась ногами в край кровати.

— Полетели? — сказал Влад.

Они быстро разделись и нырнули под одеяло. Влад снова поцеловал ее, потом стал целовать шею, грудь, сползая все ниже. Славка, улыбаясь, смотрела в нависающее брюхо дирижабля, иногда вздрагивая, прислушиваясь к себе, к новым ощущениям. Влад снял с нее и выбросил из-под одеяла трусики. Потом достал из-под подушки пакетик с презервативом, надорвал. Славка закрыла глаза в томительном ожидании главного…

Ожидание затягивалось. Славка приоткрыла один глаз и осторожно заглянула под одеяло, куда напряженно смотрел Влад и где шла упорная, но безуспешная борьба.

— Помоги, — наконец попросил Влад, надавив ей на плечо, подталкивая вниз.

— Как?.. — растерянно спросила Славка.

— Ты что… — удивленно начал Влад.

Славка виновато пожала плечами.

— Я в первый раз… Извини, надо было сразу сказать…

Влад прекратил утомительную борьбу с организмом и откинулся на подушку.

— Ты понимаешь… устаю сильно… — неловко сказал он. — Кайф тоже на пользу не идет, понимаешь?..

— Конечно, — кивнула Славка.

— И потом — каждый день одно и то же, то одна, то вторая, то сотая. Надоело, не хочется уже ничего…

— Я понимаю.

— Ты только не подумай, ты мне очень нравишься, правда. Если б ты что-то умела — все получилось бы, а так…

— Конечно, я понимаю…

— Ты только не обижайся, ладно?.. И не рассказывай никому…

— Нет, что ты. Все нормально.

Влад улыбнулся, чмокнул ее в щеку, обнял и закрыл глаза…

Славка пусто смотрела на дирижабль. Влад спал, уткнувшись ей в плечо. Где-то придушенно запищал пейджер. Славка осторожно сняла с себя руку Влада, дотянулась до своих джинсов, достала пейджер. На экране высветилось послание, всего два слова: «Поздравляю! Лариса».

Славка беззвучно засмеялась, из глаз тут же покатились слезы. Она рыдала и смеялась сразу, изо всех сил зажимая рот ладонями, чтобы не разбудить мирно спящего Влада…

Склонившись над ванной под тугой струей воды, она смыла краску с волос, оттерла тени и тушь, расчесалась как раньше.

Уже одетая, она глянула на Влада из коридора и вывела черной аэрозолью на белой стене: «Прощай, последний герой!»

Она вышла на серую утреннюю улицу. Фанатки, сидевшие на ступеньках подъезда, оглянулись на нее.

— Эта! — сказала толстая деваха, одетая, как Влад, в черную куртку-косуху, кожаные штаны и тяжеленные ботинки.

Они побросали сигареты и окружили Славку.

— Чего надо? — спросила она.

— Ты из какой помойки вылезла, тварь? — подойдя вплотную к ней, процедила толстая. — Ты заслужила? Ты ночи тут сидела? Зимой тут околевала? По гастролям за ним моталась? Нет? А куда ж ты лезешь вперед других, сука?

— Отвали! — Славка хотела пройти, но толстая вдруг ударила ее под дых. Туг же налетели остальные, каждая пыталась дотянуться кулаком до лица, кто-то вцепился в волосы.

Охранник у подъезда с вялым интересом наблюдал за дракой.

Славка подсекла толстую — та рухнула со всего роста на асфальт, но фанаток было больше, они повалили Славку и стали бить ногами. Одна подскользнулась, наступив на гитару, другая пнула в сторону тигренка.

— По морде! По морде ей! Дай я! — Толстая прорвалась вперед и изо всех сил ударила несколько раз тяжелой платформой, целясь в лицо.

Славка уже не пыталась сопротивляться, лежала, как учил брат, — подогнув колени, закрывая руками голову. Наконец фанатки расступились, тяжело дыша.

Славка медленно поднялась, выплюнула густую тянучую кровь изо рта. Провела ладонью под носом, посмотрела на кровь на пальцах, потом на толстую девку, стоящую перед ней со сжатыми кулаками. Вдруг улыбнулась и вытерла кровь ей об куртку.

— Автограф! — пояснила она.

— Вали отсюда, пока не убили!

Славка подобрала продавленную гитару с переломленным грифом и сумку, обернулась к фанаткам и весело крикнула:

— Меня Славка зовут — запомните! Я еще вернусь!.. А ты, корова, куртку не стирай: через год на стенку повесишь, хвастаться будешь!..

Она шагала по утреннему городу в рваной куртке, заляпанной кровью рубахе, со сломанной гитарой за плечом и чумазым тигренком под мышкой, улыбалась и по-хозяйски деловито поглядывала по сторонам на дома, рекламы и витрины, будто уже прикидывая, что тут следует еще сделать, поправить или поменять местами, чтобы стало еще красивее.

Юрии Коротков

Виллисы

Такие морозы иногда случаются в последних числах февраля — будто напоследок, зиме вдогонку. Ранним вечером вымирает Москва, воздух едва прозрачен от взвешенных колючих льдинок, свет окон, реклам и фонарей расплывается, как чернила на сырой бумаге, грохочут по ледяным ухабам троллейбусы — промерзшие жестяные короба, в которых еще холоднее, чем на улице, — из метро валит тяжелый пар и пахнет баней, редкие прохожие, до глаз укутанные шарфами, спешат домой, каждый в одиночку храня свой островок тепла. Господи, дай сил перетерпеть, перевалить через эту бесконечную зиму, дожить до ручьев и зеленой травы.

Господи, неужели бывает лето на земле?


В последнем письме мать виновато, вполстрочки, после «крепко целую» и приветов от родни и знакомых, сообщала, что вернулся отец, и Юлька, едва дождавшись конца репетиции, помчалась на междугородку звонить в Рудник — соседям через улицу, у которых стоял телефон.

На том краю земли давно была ночь, Юлька переполошила соседей, слышно было плохо, мать тотчас начала плакать. «Гони его, поняла? — кричала Юлька, приставив ладонь к трубке. — Гони к черту! И чтоб за километр не подходил, ты поняла?!» — «Жалко…» Сквозь стекло переговорной кабины на нее пялился солдат-узбек с серыми обмороженными ушами. Юлька повернулась к нему спиной. «А себя тебе не жалко? А Зойку с Катькой не жалко?» — «Жалко…» — и снова слезы. На редкость содержательный получился разговор. «В общем, я сказала: гони, и все! А если пустишь — я летом приеду и выгоню, ты меня знаешь!» — Юлька грохнула трубку на рычаг.

Троллейбуса долго не было — наверное, опять оборвались где-то обледеневшие провода, — и Юлька пошла пешком, срезая дорогу, через Арбат. Москву она знала плохо, только район вокруг училища да центральные улицы, сразу заблудилась и теперь металась по темным, наполовину выселенным переулкам, наугад сворачивая то налево, то направо. Короткая нейлоновая куртка от мороза стояла колом, под нее задувал ветер, колени одеревенели и едва гнулись, и Юлька вдруг с ужасом поняла, что никуда не выйдет, просто упадет и замерзнет посреди огромного чужого города под равнодушным взглядом чьих-то теплых окон.

Она нырнула в подъезд, дернула внутреннюю дверь — заперто. Всхлипывая, перебежала в дом напротив. Здесь над замком был крупно выцарапан код, Юлька потыкала в кнопки окоченевшими, негнущимися пальцами, замок нехотя щелкнул, она вошла и поднялась на второй этаж. Откинула капюшон, зубами стащила варежки и всем телом прижалась к высокой батарее, просунув руки между секциями.

Больно заныли отходящие от мороза пальцы, куртка оттаяла, свитер стал понемногу пропитываться теплом. За дверью соседней квартиры слышался звук наполняемой ванны — гулкий, уютный. Неразборчиво бубнил телевизор. Прошаркали по коридору шлепанцы. Юлька представила себе эту квартиру с высоченными потолками, ванную с мягким ковриком, набором косметики на полочке под зеркалом, кухню со стопкой тарелок в раковине, комнату с длинными, наискосок, тенями от настольной лампы. И ее обитателей, неторопливо, обстоятельно пьющих чай, не подозревая, что рядом с ними чуть не замерз живой человек…

Внизу хлопнула дверь подъезда, загудел, поднимаясь, лифт и остановился на втором этаже. Юлька отскочила от батареи и принялась деловито рассматривать номера квартир, ожидая, когда человек пройдет. Но шаги замерли у нее за спиной. Тетка с авоськой, набитой пакетами молока, бдительно следила за ней. Юлька подумала, что молоко в пакетах замерзло и, если разорвать картонку, молоко будет стоять в тарелке голубоватым столбиком, потихоньку оплывая.

Она осмотрела все четыре квартиры и пошла вниз по лестнице.

— Вам кого? — спросила тетка.

— Мне?.. Так… — не оборачиваясь, ответила Юлька.

— А если так, нечего по подъездам шляться!.. Подзаборники!


Никогда еще бетонный бастион училища не казался ей таким родным и надежным. Три ряда сплошных окон мирно и весело светились в глубине заснеженного сквера. Юлька пробежала по центральной аллее к крыльцу, еще из-за стеклянных дверей увидела в интернатском вестибюле двух чужих парней и вахтершу Ольгу Ивановну, стоящую перед ними с раскинутыми руками.

— Не пущу! Я сказала — не пушу!

Один из парней присел, пытаясь прошмыгнуть под рукой.

— Куда? — Ольга Ивановна ухватила его за куртку. — Родителей не пускаем, а вас, кобелей…

Юлька стряхнула снег с сапожек и вошла, растирая варежками онемевшие щеки.

— Да свой я, бабуля, свой! — не унимался долговязый, почти наголо стриженный парень. — Не признала? Хочешь — спляшу?

— Свой! Я таких своих видела! Лезут, как медом намазано!

В глубине вестибюля тянулись на ужин интернатские ребята и девчонки. Все с любопытством оглядывались на баталию у дверей.

— Девушки! Милые! — заорал долговязый, над головой у вахтерши простирая к ним руки. — Лену позовите! Лену! Беленькая такая!..

— Да уйдешь ты по-хорошему или нет? Милицию вызову!

Юлька хотела обойти парней.

— Юля! Азарова! — окликнула ее Ольга Ивановна. — Объясни им, Лену какую-то…

— Юля! Юлечка! — тотчас переключился на нее долговязый, придержал за локоть.

Юлька с такой силой вырвала руку, что тот растерялся.

— Понял: без рук, — он миролюбиво поднял ладони. — Юлечка, вся надежда на вас. Не дайте разбиться несчастному сердцу… Лена. Беленькая такая. Худая. Высокая. Танцует виллису в «Жизели»…

— Вы видели «Жизель»? — сухо спросила Юлька.

— Виноват. Но непременно…

— Там шесть троек виллис. И два состава. Умножать умеете?..

Второй парень молча смотрел на Юльку и улыбался.

— …Все высокие. Толстых нет. Лен — человек десять.

— От винта! — безнадежно сказал долговязый. — По такому дубильнику зря перлись!..

— Арза. идешь? — окликнула Юльку Света Середа.

— Сейчас. Очередь займи.

— А это кто? — вскинулся долговязый вслед рослой русоволосой красавице Светке. Чуть стойку не сделал, как бобик.

— А это — не про вашу честь, — с удовольствием сказала Юлька. — Еще есть вопросы?

— Есть, — сказал, улыбаясь, приятель долговязого. — Ты тоже виллиса?

— Да.

— А тебя как найти?

— А меня искать не надо. Лену свою ищите. — И Юлька направилась в столовую.

— Меня зовут Игорь, — сказал парень вдогонку.

— Очень приятно, — не останавливаясь, ответила она.

— Все понятно? — затараторила у нее за спиной Ольга Ивановна. — Все, давай-давай! Ищут сами не знают кого. Вон в городе полно их ходит, другую найдете. А у нас девочки серьезные, им гулять с вами некогда…

Юлька, на ходу снимая куртку, вошла в столовую, взяла талон на ужин у дежурного воспитателя Галины Николаевны и пристроилась в очередь рядом с Середой.

— Кто это? — кивнула та в сторону вестибюля.

— Опять Ленку ищут. Достали уже. Хоть не говорила бы, где учится.

— Ты что! Это же коронный номер: «Ах, здравствуйте, я балерина!» Она на улице по пятой ходит. — Света развела носки на девяносто и засеменила так с подносом в руках.

Они сели за свободный столик в своем ряду. В просторном зале было еще два ряда столов — центральный для москвичей, а дальний, с мягкими креслами и салфетками, — преподавательский. Вечером ни москвичей. ни педагогов не было, но интернатские привычно занимали свою треть.

— Домой звонила?

— Угу… Папаня объявился! — Юлька удивленно покачала головой. — Сволочь… Мать ревет… Скорей бы лето. Я бы этого подонка в шею выперла…

— Кого это? — поинтересовался Генка Демин, подсаживаясь к ним. — Не меня?

— Ты живи пока… Илья! — Юлька помахала рукой, подзывая Ленку Ильинскую. — Длинный, лысый, в синей куртке — твой?

Ильинская — «худая, высокая, беленькая такая» девчонка — подошла к столику с полным подносом. Против обыкновения, она ужинала в училище, обычно же сразу после уроков уносилась в город, на дискотеку или в ресторан — куда позовут. Крошечный ротик, круглые, всегда будто бы изумленные глаза, брови по-детски домиком — ангел небесный.

— А-а, блин, панк недоделанный, — равнодушно сказала она. — Понту навалом, блин, а сам студент общежитский, на метро катает.

— Главное, чтоб человек был хороший, — ухмыляясь, поучительно сказал Демин.

— Ага… Пойди в первом классе скажи.

— Тебе бы, Илья, академика, — посочувствовала Середа.

— Угу, — кивнула Ленка с набитым ртом. Она, всем девчонкам на зависть, ела сколько влезет, жрала пирожные и кремовые торты, занималась при этом вполноги — и ни на грамм не выходила из формы.

— Лучше военного! Полковника! — подхватила Юлька.

— Ты что! — возмутился Демин. — Генерала!

— Угу, — кивнула Ленка. Игра была привычная для всех.

— Рэкетира!

— Режиссера!

— И чтоб хата напротив Кремля! Пятикомнатная!

— И «мерседес»! Илья, прокатишь?

— Не, для разминки можно и инженера, — сказал Демин. — Главное, чтоб москвич!

— Да ладно, блин, достали! — завелась наконец Ленка. — Сами-то в Москве останетесь, не в Большом, так в Станиславского. А я чего, головой больная — в Мухосрань ехать?

— Арза! — допивая на ходу компот, подошел киргиз Хаким в вышитом национальном халате. — Титова ужинать будет?

— Нет.

Хаким направился к воспитательнице.

— Титовой не будет, — сообщил он, протягивая руку.

— По третьему кругу? — удивилась Галина Николаевна, но все же отдала ему еще один талон. — Тебе плохо будет, Хаким!

— Не, — Хаким, широко улыбаясь, погладил себя по животу. — Мне будет хорошо…

Парней в вестибюле уже не было, вахтерша вязала за своим столом.

Юлька, Света, Ильинская и Демин прошли к интернатской лестнице. Генка был первым учеником в классе и партнером Середы, но если Светку нельзя было не увидеть даже в толпе на улице — прима! — то Демин был шпана шпаной, верткий, юркий, он вообще не умел ходить спокойно. Он вдруг мощно выпрыгнул и с размаху обхватил Ленку за талию.

— Илья, — проворковал он, кося на нее плутоватые цыганские глаза. — А возьмешь меня замуж?

— Прямо сейчас? — невозмутимо отозвалась та.

— Нет, вообще.

— Запросто. Только лет через пять, Генчик, когда квартиру купишь.

— Ха! Тогда меня любая возьмет! — Генка запрыгал спиной вперед по лестнице, отбивая дробь на каждой ступеньке. — Любая возьмет! Хоть такой я обормот!

С третьего этажа из интернатского холла раздавалась какофония рояля. На площадке стояла Ия Чикваидзе, прижимая к груди папку с нотами.

— Юль, — плаксиво протянула она. — Скажи им! От классов ключа нет, а мне завтра фо-но сдавать…

— Сама сказать не можешь?

— Ага! Ты знаешь, куда они меня посылают?

У рояля бесилась малышня — только ногами на клавишах не прыгали. Маленькая Юлька, едва достающая подругам до плеча, грозно свела брови и уперла кулаки в бок.

— Атас! Арза идет! — крикнул кто-то, и малышей как ветром сдуло.

Ия подсела к роялю, разложила ноты.

— Юль, ты постой немножко, а то они опять прибегут…

От холла влево и вправо уходили длинные коридоры интерната: налево жили девчонки, направо ребята. Интернатские — от десяти до восемнадцати, первоклассники и старшекурсники вперемешку — смотрели телевизор, носились по коридорам, бродили из комнаты в комнату.

Юлька осталась охранять Ию, Середа пошла в учебную часть поболтать и узнать новости у молоденькой секретарши, Ильинская направилась к ребятам, Демин — к девчонкам.

Рядом с холлом в комнате воспитателя стоял телефон. Чолпан Хайрутдинова, пользуясь моментом — пока воспитатель внизу, на ужине, — нежно лепетала в трубку. Демин подкрался, тесно прижался сзади, принялся щекотать ее под ребрами.

— Да… Что ты говоришь?.. — сдавленным голосом продолжала Чолпан, отбиваясь. — В самом деле?.. — Не выдержала, прикрыла ладонью трубку, злобно зашипела: — Да отвали ты, козел!

В комнате неподалеку роковой красавец Астахов возлежал поперек кровати, закинув ногу на ногу, бренчал на гитаре, и старшекурсники, набившиеся в комнату, хором орали матерные частушки и ржали. Демин присоединился к ним.

Галина Николаевна поднялась в интернат.

— Титова у себя? — спросила она у Ийки.

Та кивнула, не отрываясь от нот.

— Автомат внизу. — Галина Николаевна отняла трубку у изнывающей от нежности Чолпан. — Разгоню! — пригрозила любителям частушек и быстро пошла дальше по коридору.

Одна из дверей внезапно распахнулась, и под ноги ей выпала спиной вперед растрепанная третьеклассница. Следом вылетела подушка, и дверь захлопнулась.

Галина Николаевна остановилась и решительно шагнула в комнату. Стоявшая на тумбочке с занесенной уже подушкой девчонка не успела сдержаться и с размаху ударила ее по голове. В ужасе закрыла рот ладошкой:

— Извините, Галина Николаевна…

— Спасибо, — спокойно ответила та. — Больше никто не хочет попробовать? — Она оглядела остальных участниц сражения, красных, с налипшими на потные физиономии перьями.

Пострадавшая в коридоре у нее за спиной беззвучно хохотала и корчила рожи подругам.

— В воскресенье вместо увольнения будете стирать наволочки! — Галина Николаевна двинулась дальше.

Нина Титова сидела в своей комнате, зашивала балетки.

— Ты опять не ела, Нина? — мягко сказала Галина Николаевна. — У тебя скоро голодные обмороки начнутся… Надо есть, Нина, хоть немного. Ты же здоровье угробишь…

— Я в буфете обедала, — ответила Нина, не поднимая головы.

— Я говорила с буфетчицей — она тебя даже в лицо не знает.

— Я взрослый человек! — истерически крикнула Нина, резко обернув к ней болезненно-бледное лицо. — Что вы за мной шпионите?!

Галина Николаевна укоризненно покачала головой и вышла.

— Девки! Девки-и-и!! — Середа мчалась по коридору, размахивая листком бумаги. — В мае в Австралию летим!

Смолкла гитара, захлопали двери, со всех сторон бежали к ней старшекурсники, — обступили, галдя, выхватывая листок со списком друг у друга. Опоздавшие прыгали за спинами, тянули руки.

— Да тише вы! Не порвите! Я на пять минут выпросила!

Нина Титова молча, грубо протолкалась в центр толпы, заглянула в список и ушла обратно в комнату. Ильинская, не найдя своей фамилии, деловито огляделась и вцепилась в Юльку:

— Арза, миленькая, купи мне там часики, ладно? Они копейки там! Маленькие такие, ладно?

— Не завтра же летим, — отмахнулась Юлька.

— Нет, если кто будет просить, ты скажи, что я уже просила, ладно?


В половине одиннадцатого Галина Николаевна прошла по комнатам, выгоняя ребят на свое крыло. Те прятались, перебегали из комнаты в комнату. Наконец Галина Николаевна встала у стеклянной двери, отделяющей мужское крыло:

— Что мне, бегать за вами, что ли? Закрываю!!

Мимо промчались, толкаясь и запрыгивая друг другу на закорки, малыши. Астахов неторопливо прошествовал с гитарой на плече.

— Монастырь! — с выражением процедил он.

— Иди-иди! — Галина Николаевна подтолкнула его и бесцеремонно добавила коленом в зад. — Монах!.. Все?

— Я! Я еще! — Демин выскочил из дальней комнаты.

Галина Николаевна заперла за ним дверь на ключ. Демин с той стороны расплющил нос о стекло, скребся, изображая муки страсти.

— Господи! Каждый день одно и то же… — Галина Николаевна спрятала ключ в карман. — Пластинку смени.

Она погасила свет в коридоре, села в своей комнате, устало прикрыла глаза. За одинаковыми пронумерованными дверями с фамилиями жильцов слышалась приглушенная возня, смех — девчонки укладывались спать.


Юлька, Света и Нина сидели в ночных рубашках на подоконнике, курили в приоткрытое окно, передавая сигарету друг другу. Красный огонек по очереди выхватывал из темноты их лица. За окном в сквере едва светились в морозном тумане зеленые фонари.

Ия спала. Она мгновенно засыпала, приняв горизонтальное положение, — в раздевалке, в гримерке между выходами.

— А в Австралии сейчас лето… — мечтательно сказала Середа.

Юлька досадливо покосилась на нее, глянула на мрачную Нину. Светка иногда была жутко бестактна, потому что искренне не замечала, что творится вокруг, жила в каком-то другом, добром и спокойном мире. Ко всем была одинаково доброжелательна и, в общем, одинаково равнодушна. Осенью отчислили ее землячку из Киева — Светка не пришла проводить, гуляла в парке, смотрела на опавшую листву: забыла. И про то, что Нину не берут в поездку, сто раз успела забыть.

— Да брось ты, Нин, — сказала Юлька. — Сто раз еще списки поменяются. Вот увидишь — все вместе поедем.

— Даже Нефедову взяли, — Нина прикусила губу, чтобы не расплакаться. — Пятьдесят три кило!.. Кобыла кривоногая!

— С таким папой хоть одноногая, — усмехнулась Юлька.

За окном на широком карнизе внезапно появилась темная фигура. Света взвизгнула, попыталась закрыть окно, но Астахов уже залез к ним на подоконник.

— Куда? А ну, вали обратно! — Света и Нина щипали его. Астахов только ежился.

— Тихо, девки, тихо, — соскочил на пол, осторожно выглянул за дверь.

— Обратно через нас пойдешь — ноги оборву, понял, ты?.. — предупредила Юлька.

Астахов бесшумно выскользнул в коридор.

— К кому это он? — спросила Света.

— К Чолпанке, наверное, — ответила Юлька.

— Да нет, ко второму курсу, — сказала Нина.

— А этот, пониже, ничего был, а? — Света толкнула Юльку коленом.

— Где?

— Ой-ой-ой! — хитро прищурилась Света. — Да внизу, перед ужином. А смотре-ел на тебя…

— Ну и что?

— Ты знаешь, я думаю — он придет еще.

— Отстань.

Нина вскинула голову, прислушиваясь к шагам в коридоре.

— Галина!

Юлька метнула сигарету в окно, девчонки попрыгали в кровати, накрылись одеялами и замерли.

Галина Николаевна открыла дверь, включила свет.

— Кто курил?

Ийка села на кровати, испуганно хлопая глазами спросонья. Остальные старательно спали.

— Кто курил, я спрашиваю?! Напишу всем по замечанию — не плачьте потом!..

— Как думаешь — напишет? — шепотом спросила Нина, когда дверь за воспитательницей закрылась. — У меня уже есть одно.

— Да нет, пугает, — шепотом ответила Света.

— А надымили — фу! — пробормотала Ия.

— Ладно, девки, спим…


Юлька лежала с открытыми глазами, закинув руку за голову. Привычно ныли суставы и мышцы ног, болела правая стопа. Юлька подтянула колено к груди, ощупала пятку — жесткий болезненный бугор еще увеличился, «шпора» росла. Надо было оперировать прошлым летом… Теперь поздно: впереди экзамены, первый год в театре. Пока терпимо, потом сколько-то можно продержаться на заморозке. Юлька давно привыкла к ежедневной боли: если ничего не болит — значит, плохо работала, день прошел впустую…

Потом вспомнился разговор с матерью, и опять подкатила к горлу злая обида. Для самой Юльки все было ясно и просто: отец — враг. Не враг даже — чужой человек. Юлька и думать забыла о нем, если бы не письмо матери.

Отец ушел восемь лет назад, в последнюю Юлькину зиму в Руднике. Что отец ушел, объяснили сердобольные соседки, зачастившие к матери. А что значит ушел? — жил через улицу, каждый день встречался у магазина или Дома культуры под руку с молодой красивой теткой, бухгалтершей из леспромхоза. Юлька цеплялась за отцовский рукав, тянула домой: «Пойдем, пап, ну пойдем! Мамка плачет!» Потом мать начала пить, не столько от горя, сколько от внимания участливых к чужой беде соседей. Распахивалась дверь, Витька, Юлькин одноклассник, живущий через забор, радостно кричал, едва видный в густых клубах морозного пара: «А ваша-то опять напилась, несут!», следом соседи или вовсе незнакомые мужики волокли мать, и соскочившие наполовину материны сапоги гребли носками снег.

Позже Юлька узнала, что мать виделась с отцом, просила — не вернуться, не денег — уехать куда-нибудь, но те не уехали, так и ходили под руку в Дом культуры в кино и на праздничные собрания, гордые, не слышащие ни шепота, ни громкой ругани за спиной.

Однажды, весной уже, Юлька подкралась к дому, где бухгалтерша снимала комнату, — те смотрели телевизор, обнявшись перед экраном, — и просадила оба стекла ржавым тяжелым замком, найденным здесь же, в чужом дворе. Стекла еще сыпались на пол, а отец уже выскочил в апрельскую грязь в шлепанцах и в майке. Юлька и не пыталась убежать, стояла, ждала, сунув руки в карманы. Отец замахнулся было, узнал дочь и сказал только, подтолкнув к калитке: «Дура ты, Юлька, ей-богу…»

Неужели мать забыла, как поднимала ее с постели, вернувшись среди ночи, и втолковывала, раскачиваясь на валком табурете на кухне: «Всем им одного надо, Юлька, поняла? Говорят — заслушаешься, а нужно всем одного, запомни, какой бы ни был…»Десятилетняя Юлька стояла перед ней и запоминала…


Раньше всех из девчонок «сорвалась с резьбы» Ленка Ильинская — в пятом классе, в пятнадцать лет. Отпросилась на выходные к тетке в Подмосковье, а оказалось — летала на юг со взрослым парнем-журналистом. Мелькал такой — умница в больших роговых очках — по телевизору, путал взрывоопасной обстановкой на Ближнем Востоке. Все было рассчитано по минутам: в пятницу с уроков на самолет, в понедельник с самолета в класс. Ленка в душе хвасталась загаром, взахлеб рассказывала разинувшим рот девчонкам, как красиво все это было — ночью на берегу моря, шампанское, шум прибоя, — и вдруг заревела: «Дуры! Вы даже представить не можете… как в сказке!..»

Неделю она ждала продолжения сказки, не дождалась и сама пошла искать любимого. А когда нашла, тот досадливо покривился и сказал: «Слушай, ведь здорово было, правда? Пусть так и останется. Зачем все опошлять? Ждать, когда жена в отпуск уедет? Ключи у друзей клянчить? Давай просто будем вспоминать. Надо уметь устраивать себе маленькие праздники…» Месяц Ленка ходила как пьяная, с безумными глазами, а потом — понеслась напропалую.

Вскоре она залетела. Очередной мальчик, виновник торжества, тут же исчез, растворился в пространстве. Самое страшное было то, что трехмесячный срок выходил задолго до каникул, а отчисляли за это мгновенно, без разговоров. Ленка перепробовала все, травилась йодом и таблетками, потом, по совету старших девчонок, переспала с семейным мужиком и свалила все на него. Тот с перепугу устроил ее на подпольный аборт. После уроков Ленка поехала в больницу, вечером вернулась в интернат, на следующий день танцевала во Дворце съездов, а после спектакля обливалась кровью в гримерке. Кто-то настучал, и в понедельник утром, перед началом урока педагогиня Наталья Сергеевна вызвала ее, обмершую от ужаса, в центр зала, отхлестала по щекам и сказала, обращаясь ко всем:

— Не умеешь — не берись! — брезгливо кивнула Ленке. — Пошла на место. Работаем!..

Следом за Ильей начались романы у других девчонок. Только Света ничего не замечала до поры до времени. Потом вдруг заинтересовалась разговорами в раздевалке, внимательно слушала, выбрала мальчика из тех, что табуном ходили за ней, поманила пальчиком… а после пожала плечами — ничего особенного! — и тут же забыла про него.

Юлька никого не осуждала, только совсем уже не понимала, когда в интернате — в комнате, где еще три девчонки то ли спят, то ли притворяются…

Все это не для нее. Она ученая. Когда с ней пытались знакомиться, Юлька с каменным лицом проходила мимо, а коснись кто — ударила бы не задумываясь.

Всем им одного надо. И этому долговязому панку, которому все равно, что Илья, что Света. И его приятелю… А вдруг правда придет?.. Юлька засыпала, мысли путались. Контрольная по французскому… Надо написать Зойке, старшей из оставшихся дома сестер, — выяснить, что там происходит… Последние пуанты остались, все разбила. Надо заказывать новые, а денег нет и не будет…


Юлька проснулась ночью от голода. Потянулась было к тумбочке, где лежали на этот случай маленькие черные сухари, но услышала, как тихо плачет в подушку Нина, — и затаилась, согнувшись от голодной, сосущей боли в животе.

* * *

А утром за окном были те же густые синие сумерки; девчонки, молчаливые, медлительные, нечесаные, в наброшенных на плечи халатах, тянулись в умывальник с полотенцами и зубными щетками — малыши спали на ходу, налетали друг на друга и на стены, — стелили постели, шли в столовую на завтрак, складывали в пакет балетки и пуанты, собирали перед зеркальной дверцей шкафа волосы в «кичку» на затылке, натягивали лосины, купальники и хитоны, расходились по залам, занимающим весь периметр второго этажа, навстречу из своего вестибюля поднимались румяные с мороза, шумные москвичи, коротко звенел звонок, объявляя начало занятий, и все длилось, длилось бесконечное зимнее утро.

Первым уроком сегодня был класс — классический танец. Педагог Наталья Сергеевна, как всегда подчеркнуто прямая, со вскинутым холодным холеным лицом, с двойной ниткой жемчуга на высокой шее, вошла в зал.

Поклон педагогу, поклон концертмейстеру, и девчонки разошлись по привычным местам у станка. Место у станка имело свое значение и строго соответствовало табели о рангах, — человек посвященный сразу мог увидеть, кто есть кто. На средней палке, напротив зеркала стояли первые ученицы — в центре Света Середа, рядом с ней Юлька и Ия. На правой, у окна, — середняки, «корда», кордебалет, на левой, которую заслонял от зеркала рояль, — «глухая корда». Крайней, «под роялем», стояла Нина.

За восемь лет все девчонки не раз поменяли место у станка. Только Света неизменно стояла в центре. Она была не просто первой — единственной, выше оценок, экзаменов, интриг педагогов и богатых родителей, всей околобалетной суеты, — потому что такой балериной можно только родиться. Она танцевала так же естественно, как ходила или смеялась. Училась легко, будто вспоминала подзабытые движения, даже на ежедневных занятиях по классу не просто работала — танцевала свое настроение, утро за окном — светлое или пасмурное. Именно на Свету Наталья Сергеевна ставила выпускной спектакль — не «Коппелию» или «Тщетную предосторожность», а «Жизель» с Надеждой Павловой в главной партии: Павлова — Жизель, Светлана — Мирта. Расчет был очевидный: сходящая уже, отяжелевшая Павлова в первом акте и эффектный выход Светы в сложной прыжковой партии Мирты — во втором…

Еще недавно рядом со Светой у станка стояла Нина, резкая, немного грубоватая, но очень сильная по технике. У нее был фантастический прыжок — она вылетала как из пушки. Как-то на спор с девчонками прокрутила сорок восемь фуэтэ. На втором курсе Нина вдруг стала разъезжаться вширь, по-бабьи округлились бедра, появился выпуклый, как у гусыни, живот, толстые защипы на боках, исчезла талия. Она начала курить, пыталась голодать и заниматься йогой, но фигура по-прежнему оплывала, вес нарастал. Нина уже с трудом выдерживала весь урок на пальцах, дважды рвала связки. Она оказалась среди «корды», отошла по правой палке от зеркала в дальний угол, потом в обратном направлении — по левой.

Юлька двигалась тем же путем ей навстречу, какое-то время они стояли рядом у окна, потом разминулись, и к середине третьего, выпускного курса Юлька твердо встала рядом со Светой, а Нина очутилась «под роялем».

— …И-и… а-тю-тюд!! Держим!.. — Наталья Сергеевна неторопливо ходила по залу, глядя как будто бы в пол, но видя всех сразу. Не оборачиваясь, крикнула: — Чикваидзе, пять копеек потеряла?

Ия торопливо вскинула голову. У нее была дурная привычка смотреть на опорную ногу.

Год назад Наталья выдрала ей клок волос: раз сказала, другой, потом подошла, взяла за волосы и ласково процедила сквозь зубы:

— А головку, деточка, надо держать вот так! — и повернула…

— Четче! Раз-два-три… Хайрутдинова, спину возьми!.. семь-восемь — поворот!..

Девчонки в розовых хитонах работали экзерсис. Титова занималась в глухих болоньевых штанах: сушила бедра. Это было нарушение формы, но Наталья демонстративно не обращала на нее внимания.

Юлька мельком глянула за окно. Там понемногу, трудно светало, в школе напротив старшеклассники склонились над тетрадями, очкарик за последним столом смотрел в окна училища.

Здравствуй, мама!

У меня все хорошо, все по-прежнему. Занимаюсь, отдыхаю. Каждый вечер гуляем с девчонками по Москве. И ем я нормально — не волнуйся и не слушай эти дурацкие рассказы про вечно голодных балерин. Столовая у нас замечательная, кормят как на убой. И не надо покупать мне ничего, шуба мне не нужна — здесь тепло, совсем по-весеннему…

— Середа, так проститутки на Калининском задом вертят!

Света работала непривычно осторожно, зажималась, не успевала за остальными. Наталья Сергеевна начала раздражаться.

— Нефедова, на высоких полупальцах работаем!.. Держи ногу! Пах открой! — Она с размаху ударила ее ладонью в низ живота. — Выше! Выше колено! — подняла сзади ей ногу двумя руками, пнула снизу в бедро. — Да что вы вареные все сегодня?! Спите много? Пошли на середину!

Юлька подхватила лейку, пробежала взад и вперед, смачивая наклонный пол. Началась вторая часть урока — середина зала. Все тяжелее становилось дыхание, чаще взлетали и опускались острые ключицы, выбившиеся из-под заколок волосы налипали на лоб, промокали, темнели под мышками и вдоль спины хитоны.

…Отцу не верь и обратно не пускай. Если раз продал, то и второй продаст. И не плачь, не стоит он того. И не смей, поняла, не смей брать у него деньги! Потерпите до лета.

Я здесь еще никому не говорила — я решила проситься на распределении в Хабаровск, буду ближе к вам, сразу получу роли, смогу подрабатывать педагогом в детской студии. Справимся без него…

— Хайрутдинова, спину возьми! Сто раз тебе, дуре, повторять?.. Азарова, о чем замечталась? В Австралию душа летит?

…Да, в мае мы летим в Австралию на целый месяц! А потом целую неделю дадут отдохнуть! Даже не знаю, чему больше радоваться. На этом кончаю письмо. Привет сестричкам — Зое и Кате. Не верится, что уже восемь лет не виделись. Но теперь недолго осталось, скоро прилечу насовсем…

— Середа! Сто-оп! — Наталья Сергеевна раздраженно хлопнула в ладоши.

Концертмейстер оборвал мелодию. В наступившей тишине Наталья Сергеевна выдержала долгую паузу. Девчонки замерли. Когда у Светки что-то не клеилось — доставалось всем.

— Середа, ты что, нарочно это делаешь?.. — негромко спросила Наталья Сергеевна. — Пойди сюда.

Скрестив руки на груди, она подождала, когда Света подойдет.

— Что с тобой сегодня?

— Бедро болит, Наталья Сергеевна.

— Ну так иди в медчасть! Сама вполноги работаешь и остальным мешаешь!

— Оно совсем немножко ноет, — виновато сказала Света. — Только когда…

— Врачу объяснишь, — отвернулась Наталья Сергеевна. — Так, встали на прыжки!

— Можно я закончу? — спросила Света.

— Нельзя. Алексей Семенович, пожалуйста…

Света накинула халат и, чуть прихрамывая, вышла из зала.

Начались прыжки.

— Выше мах!.. Выше!.. Выше!.. Раз!.. Раз!!

В конце урока на девчонок страшно смотреть. Трясутся от напряжения мокрые лица. Пот уже ручьями течет по шеям, с висков, срывается каплями со скул. Кто втягивает щеки, кто скалится.

— Раз!.. Раз!.. Легче!.. Улыбку дай!..

Ни одной связной мысли в голове. Только красные вспышки перед глазами. Только мат сквозь стиснутые зубы вместе с дыханием. А стрелка часов на стене будто прилипла. Ноги гудят, как чугунные. Колени подламываются сами собой. Мягкие балетки жгут стопу, как наждак. Душа вылетает вперед и вверх, а неподъемное тело едва волочится следом.

— Да спину!! — Наталья Сергеевна с размаху ударила кулаком по спине Чолпан. Та чуть не упала, прогнулась от боли. — Иначе не понимаешь?! Раз!.. Раз!..


После звонка и финальных поклонов девчонки побрели в раздевалку. Чолпан, закинув руку, ощупала синяк на спине:

— Собака! Гляди, прямо по позвоночнику…

Никто не взглянул на нее, девчонки стягивали мокрые хитоны и колготки. Все сами ходили с синяками. Когда бьют — это хорошо, хуже — когда не обращают внимания. Давно не били — скоро выгонят.

— А это чье? — увидела Чолпан рядом со своей вешалкой школьное платье.

— Мое, — третьеклассница только что вышла из душа, стояла позади нее вся в капельках воды.

— Это твое место, ты, мокрощелка?! — Чолпан сорвала ее одежду и швырнула в дальний угол, где раздевались младшие девчонки. — Еще раз увижу — морду разобью!

Девчонка покорно пошла поднимать платье.

Старшеклассницы, обмякшие, лоснящиеся от пота, сидели нагишом, вытянув чугунные ноги, тупо глядели перед собой пустыми плоскими глазами. Шли в душ, засыпали стрептоцидом, перевязывали шелковыми лентами сочащиеся сукровицей пальцы ног, переодевались в школьную форму.

Нина вылила пот из болоньевых штанов, выжала хитон. Встала на весы, погоняла гирьку и зло отшвырнула ее в конец шкалы.

Только неугомонная Илья в спущенном до пояса хитоне возбужденно рассказывала кому-то:

— Ну, я им пару батманов кинула, — она с болтающимися до полу рукавами изобразила канкан между скамейками. — Нет, ты представляешь, юбка-то — во! Они хохотальнички поразинули, блин, а я будто не въезжаю, типа «что такое, я девушка скромная»…

— Ну и что они тебя — сразу или в очередь? — спросила Нина.

— Что? — улыбаясь, обернулась Ленка.

— Ничего! На улицу пойди расскажи, как ты трахалась! — крикнула Нина.

— Начина-ается… — досадливо протянула Нефедова.

— А что, завидно, да? — Илья развернулась к Нине, по-бабьи уперла руки в бок. — Что, поделиться?

— Спасибо! Я не такая блядь, как ты!

— Ха, конечно! Кому ты нужна, корова! Протухла на своей диете!

— Да хватит, надоело! — сказала Нефедова.

— А ты сиди молчи! — закричала Нина. — Сколько за тебя предки заплатили?

— Ты что, Нин… Нин, перестань, — испуганно зашептала Ийка.

— Что? — взвилась Нефедова. — А ты знаешь, да? Ты видела? Сама скоро вылетишь отсюда!

— Посмотрим еще, кто вылетит!

— Тихо! — крикнула Юлька.

Уже никто никого не слышал, в раздевалке стоял общий гвалт.

— А ну, тихо!! — заорала Юлька. — Умолкни, я сказала! А ты сядь! Достали!

Младшие девчонки притихли на своих скамейках, наблюдая за ссорой старших.

— Жопу отожрала, а я, блин, виновата, — буркнула Илья, доставая из сумки сигареты.

— Заткнись! — крикнула Юлька.

— Корова…

— Заткнись, я сказала!

В раздевалке наконец стало тихо. Мрачные девчонки разошлись по своим местам, не глядя друг на друга. Юлька сорвала полотенце с вешалки и пошла в душ. Чем ближе к экзаменам, тем чаще вспыхивали в раздевалке ссоры, девчонки истерили, заводились по любому поводу…

Юлька, блаженно прикрыв таза, стояла под душем. Тонкие острые струйки кололи плечи и грудь. В углу душевой торопливо докуривали Илья и Чолпанка.

И снова звонок. На истории Юлька дремала, подперев голову руками, поглядывала сонно, как пишет Ия письмо на родном языке непонятными закорючками. На химии вязала новые гетры.

Потом снова переодевались — к народному танцу: в черные купальники и юбки, туфли с мощным каблуком. На уроке что-то не заладилось, как бывало иногда, все безбожно врали и путали друг друга.

— Азарова, ты же ведешь! Ты же первая идешь!.. Середы нет — как стадо баранов! — Народница ругалась, но никого не трогала: народно-характерный — не основной предмет, здесь старшеклассницы могут послать тебя далеко и красиво.

Потом был обед, такой пресный, что повтори его тут же — и все равно не наешься и не поймешь вкуса. Но и тот половина девчонок пропустили.

Потом литература, и опять переодевались в купальники и длинные шопеновские пачки к дуэту. Света выдала недавно: «А вот угадайте, кто я? Раздеваюсь-одеваюсь, раздеваюсь-одеваюсь, раздеваюсь-одеваюсь. Вы думаете, я проститутка? Нет, я балерина». В других училищах давно отменили школьную форму, но директриса на каждом собрании долбила, что московская школа — лицо советского балета, что форма дисциплинирует, и, бывало, опаздывающие девчонки кое-как натягивали школьные юбки и пиджаки прямо на мокрые купальники.

После дуэта Юлькин класс отправили в фотоцех, «на клеточки». В подвале тупиковая стена была расчерчена в крупную клетку, девчонки по одной выходили в комбинезонах под слепящий свет ламп — спиной к стене, пятки вместе, руки по швам, подбородок вверх, потом профиль слева. Двойные фотографии, похожие на «их разыскивает милиция», подкалывались в личное дело — по ним каждый год перед экзаменами проверяли форму: длину ног, ширину бедер, у кого коротка голень, у кого крупная голова или великовата грудь.

В кабинете анатомии, увешанном схемами человеческих костей, Юлька раскрыла наконец учебник французского, полистала и принялась рисовать узоры на полях. Хаким за соседним столом, скучно подперев одной рукой голову, другой тискал Ильинскую. Та невозмутимо красилась, разложив косметику.

— Что, на дуэте не нащупался? — спросила она, поправляя тени.

— Не, скелет учу…

На улице темнело, в классе зажгли свет — тянулся к концу длинный день, обыкновенный день, неотличимый от других таких же, которые оставляли за собой только привычную боль в ногах и забывались раньше, чем коснешься головой подушки.

Середа вернулась к последнему уроку, математике, села на свое место перед Юлькой.

— Ты что так долго?

— На рентген ездила, — Света обернулась к ней — и вдруг улыбнулась безмятежно и счастливо.

— Ты чего? — спросила Юлька, тоже невольно улыбаясь.

— Весна скоро…

— Экзамены скоро, — буркнула Ия, не отрываясь от тетради.


Когда девчонки после репетиции в учебном театре возвращались в интернат, Юльку окликнула из своей комнаты Галина Николаевна и сказала, что ее ждут внизу.

— Кто? — удивилась Юлька.

— Не знаю. Тебе виднее.

Юлька, как была, в купальнике и клетчатой мужской рубашке вместо халата, сбежала в вестибюль и замерла, едва не натолкнувшись на Игоря. Тот ждал около вахты, сунув руки в карманы необъятной кожаной куртки.

— Привет, — улыбаясь, сказал он.

— Здравствуйте. Вам Лену позвать? — не глядя на него, хмуро спросила Юлька.

— Какую еще Лену? Я к тебе.

— Час уже ждет, — подала голос вахтерша. Похоже было, что Игорь времени зря не терял и успел обаять суровую Ольгу Ивановну.

— Зачем? — спросила Юлька.

— Идите погуляйте, — посоветовала вахтерша. — Что же здесь секретничать.

— У меня увольнительной нет.

— Так пойди возьми. Или здесь погуляйте, недалеко. Что ты все одна, не ходит к тебе никто. Как неживая прямо. И мальчик такой симпатичный, вежливый, не то что другие…

Игорь только подмигивал Юльке: слушай, что умные люди говорят.

В вестибюле было полно народу: стояла очередь к двум автоматам, старшие курсы шли в увольнение, младшие возвращались. Юлька, только чтобы скрыться от любопытных глаз, схватила у кого-то из девчонок куртку и, надевая на ходу, выскочила из училища.

От свежего морозного воздуха у нее закружилась голова. Она быстро отошла от крыльца в сквер — Игорь едва поспевал следом — и резко обернулась:

— Ну?

— Что?

— Зачем пришли? — Юлька воровато глянула вверх, на окна интерната. Голые деревья просвечивали насквозь, в окнах маячили лица девчонок. Ох, разговоров будет!

— Знаешь, давай на «ты»? — предложил Игорь.

— Давайте. Мне все равно.

— Вы всегда так поздно заканчиваете? — кивнул Игорь на училище.

— Десятый урок — в шесть. Потом репетиция до восьми.

— А потом?

— Ужин.

— А потом?

— Уроки надо делать.

— Дисциплина… — протянул Игорь. — А в субботу?

— Как обычно.

— Ну воскресенье-то?! — развел руками Игорь.

— Утром спектакль во Дворце съездов. «Тщетная предосторожность».

— Я приду?

— Приходите, — пожала плечами Юлька. — Мне все равно. Если билет достанете.

— А ты — прима? — улыбнулся Игорь. — Или как это называется?

— Нет. Я вторая, после Светы. Вы ее видели в тот раз.

— Обидно быть второй?

— После Светы — нет. Ей даже завидовать нельзя.

— А Лена?

— А ваша Лена — глухая корда, — с неожиданным злорадством сказала Юлька.

— Что? — не понял Игорь.

— Кордебалет… Ладно, все. Мне пора. Французский учить надо, — повернулась идти Юлька. Французский, конечно, мог и повременить, но она сгоряча выскочила на улицу с голыми ногами и теперь нещадно мерзла.

— Ну так я подожду после спектакля, — утвердительно сказал Игорь.

— Мне все равно.

— Тебе действительно все равно? — спросил Игорь.

Юлька молчала, опустив голову. Исподлобья глянула на него. Игорь ждал, улыбаясь. И чем дольше тянулось молчание, тем больше краснела Юлька сквозь морозный румянец.

Досадливо провела ладонью по горящей щеке. Наконец грубовато сказала:

— Ладно.

— Что?

— Ждите. — И она побежала к училищу.

Как нарочно, первой, кого встретила Юлька в интернате, была Ильинская.

— Хо-хо-хо… — вытянув губы трубочкой, ехидно пропела Илья. Юлька резко обернулась к ней, та отскочила и поплыла дальше, виляя бедрами и посмеиваясь. Значит, весь интернат уже в курсе.

Юлька вошла в комнату и воинственно оглядела девчонок. Те сидели на кроватях с учебниками. Юлька переоделась, натянула на ледяные ноги толстые гетры, подчеркнуто-деловито, как ни в чем не бывало, убралась.

— Последняя крепость пала, — скорбно сказала Света.

— Что? — вскинулась Юлька.

— А?.. Историю читаю, — Света невинно продемонстрировала учебник. Девчонки сдерживали улыбки.

— А вообще, он ничего… — как бы про себя заметила Ийка.

— Ага…

— А главное — ну оч-чень вежливый! — сказала Нина.

— Не то что другие, — закончила Света.

Юлька схватила подушку, швырнула в нее и навалилась сверху под визг и хохот девчонок.


Ночью, засыпая, она вдруг физически ощутила, что где-то в огромном городе в это самое время думает о ней человек. Она даже смутно представила его комнату и вид из окна…

Юлька не любила, не знала и боялась Москву почти так же, как и восемь лет назад, когда нежданно-негаданно оказалась в училище. Для матери развод не прошел даром: вдруг полезла струпьями кожа со щек, и за неделю лицо превратилось в кусок сырого красного мяса. Она заперлась в доме, боясь показаться перед людьми таким чудищем, а летом ей дали отпуск и отправили в Москву, в медицинский институт — лечиться и сидеть на ученых конференциях, демонстрируя редкую форму нейродермита. Зойка и Катя остались в лагере на три смены, а на Юльку не хватило путевки, к матери пришлось взять ее с собой. Месяц Юлька жила в больнице, помогала нянечкам и на кухне, ночевала то в процедурной, то в кладовке — где позволяли дежурные сестры.

В одной палате с матерью лежала плаксивая издерганная тетка с таким же красным мясным лицом — балерина из Большого, которую выжили из театра на пенсию. Она и посоветовала матери показать Юльку в училище. Сама Юлька о балете не мечтала и вообще не думала, просто потому что не видела. Однако все данные — шаг, подъем, выворотность — у нее действительно оказались на редкость. «Хороший материал», — повторили в училище теткины слова, и Юльку приняли. Много позже Юлька поняла, что для матери это было спасение, подарок судьбы: троих детей она не потянула бы.

До первого сентября было еще далеко, но везти Юльку через всю страну домой, а потом обратно было слишком дорого, и мать оставила ее в интернате дожидаться начала занятий — не предполагая, даже в мыслях не имея, что расстается с ней на все восемь лет. Каждое лето мать пыталась собрать деньги Юльке на билет, и каждый раз денег не хватало, каждый раз Юлька ехала в подмосковный летний лагерь училища.

А тогда, в первую ночь, одна в пустом интернате, Юлька свернулась калачиком под одеялом и тихо заплакала, бездомная, потерянная в глухом дремучем городе… Восемь лет прошло, а это детское ощущение осталось: она жила в бетонном бастионе училища, как в замке посреди заколдованного леса, где на каждом шагу неведомая опасность. Случалось, что неделю не выходила в город, даже в старших классах, когда разрешили увольнения, — жила на третьем этаже, занималась на втором, обедала на первом, гуляла во внутреннем дворе.

А оказывается, достаточно одного человека, чтобы огромный город стал живым…

* * *

Оркестр закрывал сцену плотным звуковым занавесом — в зале царила музыка, а на сцене раздавался не слышимый зрителю грохот пуантов, скрип канифоли под туфлями, тяжелое дыхание, короткие фразы, вскрик Светы, неудачно вставшей после прыжка на больную ногу, — шла работа.

Беспечная деревенская девушка Лиза с подружками сбежались в кружок посекретничать. Отвернувшись от зала, Середа болезненно оскалилась, сильно сдавила пальцами бедро.

— Болит? — сочувственно спросила Юлька, переводя дыхание.

— Терпимо…

Они разбежались к партнерам: Света — к Демину, Юлька — к Астахову. Мальчишки встали на колено и посадили их на бедро…

Юлька села чуть глубже, скользнула по влажным лосинам Астахова — и повалилась спиной на пол. Астахов, с искаженным от напряжения лицом, как штангист, рвущий вес, удержал ее за талию — у Юльки чуть голова не отлетела от рывка — и усадил на место.

— Куда ж тебя несет, зар-раза!.. — прошипел он сквозь радужную улыбку в зал.

— А ты чего спишь? Козел колчерукий!

Все произошло в одно мгновение, в зале никто ничего не заметил.

Друзья и подруги убежали за кулисы.

Девчонки, задрав пышные шопеновские пачки, поправляли купальники, переобувались. Рабочие сцены беззастенчиво пялились на них.

— Опять лосины дырявые… Зашить не могут, что ли? — Астахов задумчиво разглядывал дыру на ляжке. — Интересно, из зала видно?

— Кому ты нужен, смотреть на тебя! — огрызнулась Юлька. Она еще не отошла от пережитого на сцене испуга. Вот была бы картина — громыхнуться затылком об пол, растопырив ноги, как баба зимой у колонки. — Уронил — убила бы!

Она сменила пуанты на другие, помягче, с разбитым носком. Вытерла мокрую шею полотенцем. Спустила бретельки перекрутившегося, прилипшего к телу купальника. Демин стоял напротив, смотрел на нее странными, неподвижными глазами. Юлька вскользь глянула на него, оправляя форму, потом подняла голову, улыбнулась удивленно:

— Ты чего, Ген?..

Демин все не отводил глаз, и Юлька вдруг вспыхнула, торопливо прикрыла грудь руками.

— Не выспался, что ли? — грубо спросила она.

Демин наконец отвернулся к сцене.

Медсестра, присев на корточки, замораживала Свете бедро хлорэтилом.

— Быстрее!.. Быстрее!.. — Наталья Сергеевна держала Свету за плечо, чтобы подтолкнуть на сцену. — Все. Пошла!

Началось па-де-де. У Юльки было еще минут семь, она ушла в коридор за кулисами, где стоял монитор на сцену. Света и Демин танцевали коду. Света совсем сдала к концу спектакля, работала вполноги, осторожно, заранее боясь боли. Генка помогал как мог, он был не блестящим солистом, но идеальным партнером.

Из глубины коридора появилась Илья, она успела сбегать в артистический буфет и теперь жевала эклер. Удирающий от приятеля первоклассник едва не врезался в нее. Ленка умело, не глядя, отвесила ему подзатыльник и встала рядом с Юлькой перед монитором. попеременно откусывая от пирожного и облизывая крем с пальцев.

— Твой пришел, — равнодушно сообщила она.

Юлька внимательно смотрела на экран. Не выдержала, спросила не оборачиваясь:

— А ты откуда знаешь?

— Девки видели. Наверху сидит, — Ленка поискала, обо что бы вытереть руки, и вытерла о свою пачку.

— «Подругам» приготовиться к выходу, — послышался голос ведущего из динамиков.

Юлька направилась к сцене. И, стоя за тяжелой кулисой, ощутила уже знакомое: в огромном зале один человек думает о ней и ждет ее выхода.

Юлька со второго класса танцевала в КДС и давно перестала бояться зала. В заигранной до дыр «Тщетной предосторожности», если за кулисами не стоял педагог, они даже развлекались на сцене — скажем, в финале, когда закидывали цветами счастливых влюбленных, можно было влепить бумажным цветком кому-нибудь из своих в лоб и уворачиваться в толпе от жаждущих мести девчонок. Зал казался Юльке со сцены одним бледно-серым, аморфным существом, неделимым на людей.

И вот теперь она вдруг почувствовала, что зажимается, боится одного человека во всем зале. Тотчас разозлилась на себя и решительно шагнула под свет прожекторов…


После спектакля девчонки отдыхали в уборной, пропахшей потом, как конюшня, смывали грим. Света сидела, бессильно опустив руки, склонив голову. Наталья Сергеевна раздраженно ходила взад и вперед.

— Святых выноси! Дуня из культпросвета лучше станцует! Что с тобой, лебедь ты моя? — она наклонилась к самому лицу Светы. — Я с тобой разговариваю!.. Ну, скажи, что не можешь — замену бы дали! Чем вот так позориться!

— Пришел? — шепотом спросила Ия.

Юлька кивнула, быстро снимая тени вокруг глаз.

— Если домой будет звать — не ходи. Родители на даче, музыку включит и сразу под юбку полезет…

— Да отстаньте вы от меня! — не вытерпела Юлька. — Погуляю полчаса и приду!


Ребята и девчонки выходили из служебной двери в нижний коридор Дворца, где курили последние зрители, дожидаясь, пока схлынет толпа в гардеробе.

Неподалеку у зеркальной стены стоял высокий, чуть седоватый мужчина с тяжелым волевым лицом, похожий на породистого эрделя, — вполоборота разговаривал с товарищем, провожая глазами юных балерин.

— Илья — фас! — Демин ткнул в него пальцем.

Кругом засмеялись. Ильинская, нимало не смутившись, быстро, оценивающе оглядела Эрделя.

— Сигарету, блин! Сигарету дай, — зашипела она. Кто-то протянул пачку, Илья воровато стрельнула глазами по сторонам — нет ли педагогов, — небрежно зажала сигарету двумя пальцами и, разводя носки по пятой позиции, как бы мимоходом направилась к Эрделю. Тот с готовностью щелкнул золотой зажигалкой…

Юлька пропустила вперед сокурсников — Демин тащил компанию в кино — и вышла на крыльцо. Игорь ждал, с интересом изучая программку.

— Привет…

— О! Привет! — он оторвался наконец от программки и, подхватив Юльку под руку, бодро направился к выходу из Кремля.

— Ну как, понравилось? — не без гордости, даже чуть снисходительно, спросила Юлька.

— Здорово! Просто здорово! — Игорь восхищенно покачал головой. — Хай класс!.. Я же на самой верхушке сидел — ты выбегаешь, такая маленькая, беззащитная такая. И вдруг — смотрю… У вас что, декорации из фанеры, что ли? — неожиданно спросил он.

— Конечно, — удивилась Юлька.

— Нет, но ведь Дворец съездов, не урюпинский же театр! Неужели настоящую избу не могли сделать?.. Ты выбегаешь, маленькая такая, и вдруг — смотрю, эта изба за тобой ка-ак закачается! Ты же спиной к ней, не видишь, а она ходуном ходит! Я уже на сцену не смотрел почти, только на эту фанерку: упадет — не упадет?

— Да она закреплена, — засмеялась Юлька.

— Но я-то не знаю! Думаю — как грохнется сейчас на вас!.. А вообще здорово!.. Только, Юль, вот эти бабы в марлевых юбках…

— Какие бабы?

— Ну, эти… — Игорь заглянул в программку. — Пейзанки!.. Это что, так и должно быть — юбки из марли?

— Из тюля, — сказала Юлька, замедляя шаг и внимательно глядя на него. — Из чего же еще?

— Нет, но согласись — крестьянки в тюлевых юбках… Они же в поле работают, хлеб жнут. Странно как-то… Но все равно — здорово! Особенно финал, когда сорок человек выбежали и туда-сюда, туда-сюда! И такая мощь! Такая силища! Туда! Сюда! — вдохновенно размахивал Игорь руками. — Такая энергия! А в стране рабочих рук не хватает!! — вдруг во весь голос заорал он. — Заводы стоят!! Урожай убирать некому!! А они — туда-сюда, туда-сюда!!!

Юлька развернулась и молча пошла в другую сторону. Игорь догнал ее и невинно пристроился рядом.

— Ты куда?

— Отвали! — Юлька снова развернулась на сто восемьдесят.

Игорь не отставал ни на шаг.

— Юль, ты газеты читаешь? У нас демократия! Могу я иметь свое мнение?

— Нет! — отрезала Юлька.

— Почему?

— Только идиот может не понимать балет!

Игорь придержал ее за ремень сумки. Юлька изо всех сил тянула сумку к себе. Милиционер у кремлевских ворот давно уже пристально наблюдал за ними, держа наготове рацию.

— Ну извини, Юль. Я же в первый раз на балете, — осторожно сказал Игорь, сдерживая смех. — Может, чего не понимаю. Ты объяснишь, я врублюсь понемножку. Буду приобщаться к высокому… Пойдем, — он почти силком повернул ее к выходу.

Юлька шагала с суровым видом, хмуро сведя брови. Игорь искоса поглядывал на нее и улыбался.

— А куда мы идем? — спросила Юлька, когда они вышли наконец из Кремля к Манежу.

— Как куда? Ко мне.

— Зачем? — снова остановилась Юлька.

— Знакомиться с родителями.

— Вот так сразу? — недоверчиво спросила она.

— А чего тянуть? Упадем в ноги. Они нас благословят. Потом все весело танцуют среди картонных берез…

Юлька ожесточенно размахнулась и что было сил огрела его сумкой по спине.


Она глянула на просвет в пустую гостиную и кухню и вошла следом за Игорем в его комнату.

— А где родители?

— Наверное, на дачу свалили… Музыку любишь? «Битлз», — Игорь вытащил диск из стеллажа.

Юлька замерла у дверей. Все происходило именно так, как говорили девчонки: предки на даче, музыка. Сейчас начнется… Но отступать было уже поздно. Юлька сунула кулаки в карманы юбки и прошла в комнату.

— Мне все равно.

— Опять «все равно»?

— Ну поставь, — досадливо сказала Юлька.

Игорь врубил вертушку и развалился на диване нога на ногу.

— Садись, — похлопал он по дивану рядом с собой.

— Не хочу.

— Кофе хочешь?

— Нет.

— Слушай, ты сама-то замечаешь, что сначала говоришь «нет!», а потом уже думаешь?

Юлька независимо пожала плечами.

Игорь жил в двух шагах от Кремля, на тихой улице Грановского, но пока они дошли до увешанного мемориальными досками дома, Юлька сто раз готова была плюнуть на все, повернуться и уйти. В училище она привыкла к простым словам, когда говорится то, что слышится. Тебе могут сказать «ты мне нравишься», тогда можно ответить «ты мне тоже» или «извини», могут сказать гадость, тогда можно ответить тем же или просто дать в морду. А Игорь ни слова не говорил всерьез. То есть, наоборот, он все говорил абсолютно серьезно, а когда Юлька, как дура, верила и начинала объяснять или спорить, все оборачивалось хохмой. И обижаться было глупо, и терпеть глупо. Надо было разговаривать на его языке, которого Юлька не знала.

И квартира была совсем не похожа на ту, что привиделась Юльке в счастливом полусне. Громадная, пятикомнатная, в лакированном паркете отсвечивает морозное солнце, в гостиной старинная мебель — всякие резные конторки и кресла, гравюры на стенах.

А у Игоря, наоборот, все современное, стеллажи на роликах, низкий плоский диван-«сексодром». Юлька хоть и старалась не пялиться по сторонам, как бедная родственница, но увидела и компьютер на столе, заваленном бумагами и книгами, и видак с разбросанными вокруг кассетами, и, что особенно поразило, пылесос «Панасоник» в углу. А в окнах — купола и звезды Кремля, как на открытке. Юлька впервые в жизни была в такой квартире и вообще давно не была в нормальном человеческом доме.

А Игорь с улыбкой наблюдал, как она ходит по комнате, старательно выдерживая безопасное расстояние от дивана.

— Слушай, ты откуда такая?

— Ты все равно не знаешь, — с вызовом сказала Юлька.

— А все-таки?

— От Хабаровска час на самолете. И там еще автобусом. Поселок Рудник.

— А-а, сибирский характер, — понимающе сказал Игорь. — Есть женщины в русских селеньях…

— Ага. Есть.

— А как в балет занесло?

— А так. Мимоходом… Ну, а ты чем занимаешься?

— Учусь. В университете. Вторая древнейшая профессия — журналист.

— Да? А первая какая?

— Ну-у… — опешил Игорь. — Как бы это тебе объяснить…

Юлька в этот момент подошла слишком близко к дивану. Игорь раскинул руки — «как бы это объяснить?» — и будто невзначай обнял ее за талию. Юлька мгновенно вывернулась и отскочила.

— Что такое? — невинно поднял брови Игорь.

— Ничего, — буркнула Юлька. Она растерянно, двумя руками держалась за «молнию» на бедре и неудержимо краснела.

— Да что случилось? — уже всерьез сказал Игорь.

— У тебя булавка есть? — не глядя на него, спросила Юлька…

В огромной ванной, где можно было поставить гарнитур и жить, она развернула юбку, которую носила с пятого класса и которая за это время превратилась в мини, «молнией» вперед. От резкого движения старая «молния» лопнула по всей длине. Юлька, как сумела, закрепила ее булавкой. Вышла, поправляя булавку, ногой закрыла за собой дверь и, как шла, склонив голову, так вслепую и наткнулась на стоящего в прихожей мужчину.

— Привет, — поздоровался мужчина, с интересом разглядывая ее.

— Добрый день, — сказала вошедшая за ним женщина.

Юлька застыла в ужасе, ни жива ни мертва. Она представила, как выглядит сейчас, этакий замученный цыпленок с куцым хвостиком на резинке, в застиранном свитере и шерстяных колготках, вышедшая из ванной в задранной под грудь юбке.

— Здрасьте… — пролепетала она, пытаясь незаметно, сзади стащить юбку на место.

— А-а, давно не виделись! Какими судьбами? — появился в дверях комнаты Игорь. — А вот и предки, — пояснил он Юльке.

— Ты понимаешь, старый, — виновато сказал отец. — Ты будешь смеяться, но билетов нет. Воскресенье. Народ припал к живительному роднику.

— Давайте обедать, — сказала мать. — Этот обормот ведь вас голодом заморит.

Родители прошли на кухню.

— Я не пойду, — отчаянно зашептала Юлька. — Ты представляешь, что они подумали?

— Поздно боржом пить, когда желудок вырезали, — развел руками Игорь…

Пока мать разогревала суп в микроволновой печи, а Игорь с отцом выставляли на стол восьмиугольные стеклянные тарелки с закуской из холодильника, разнокалиберные приправы в бутылочках и резали хлеб, Юлька сидела за столом, неловко сложив руки на коленях.

— Познакомил бы с девушкой, — сказал отец. Они были очень похожи с Игорем, даже говорили с одной интонацией — абсолютно серьезно.

— Это — Юля! — торжественно сказал Игорь. — Юля — балерина!

— Интересно… Первый раз вижу рядом живую балерину. С президентами общался, а тут — пробел…

— Я не буду, — замотала головой Юлька, когда мать поставила перед ней тарелку с супом.

— Диета? — понимающе спросила та.

— Нет. Просто не хочу.

Отец тем временем достал бутылку вина и рюмки. Юлька накрыла свою ладонью.

— Сухое, — отец продемонстрировал этикетку с генеральским набором медалей. — Вам запрещают?

— Не люблю.

— Ну, за гостью, — все, кроме Юльки, выпили и принялись за первое.

— Был сегодня на балете, — сообщил Игорь.

— Не может быть!

— Может! — кивнул Игорь, дожевывая. — Юля потрясающе танцевала. Просто… душой исполненный полет… Сюжет — животрепещущий. Твои, па, международные дела — детский лепет. Пересказываю: дело происходит во Франции. Или в Германии. Семнадцатый век. Или восемнадцатый. А может, девятнадцатый — все равно… Итак, — Игорь таинственно понизил голос и простер руку, — юный пейзанин любит юную пейзанку…

Юлька пнула его под столом так, что Игорь затих, склонившись над тарелкой — то ли от боли, то ли от смеха.

— Я как раз в Англии был, когда Григорович приехал, — сказал отец. — Это даже не провал — хуже чем провал: они с юмором о гастролях писали. Похоже, у них наш классический балет ассоциируется с эпохой Брежнева — та же степень окаменелости.

— Кто-то должен сохранять традиции, — ответила Юлька.

— Я не о традициях, а об уровне. Как раз у них традиции сохранились в чистом виде, еще со времен Павловой и Нижинского. И, кстати, «Всемирная школа русского балета» — в Вашингтоне, а не в Москве. Что абсолютно закономерно. Потому что нынешний Большой — это действительно из области черного юмора.

— Большой есть Большой, — упрямо сказала Юлька. — И останется Большим.

Юлька и без них знала, что от Большого осталось одно название, последние приличные танцовщики разбегаются, а лучшие давно сбежали на Запад. Да и о каком уровне можно говорить, если одновременно двенадцать трупп — и все под маркой Большого — гастролируют по миру, заколачивают валюту, а в театре эти коллективы, наполовину состоящие из пенсионеров, называют «группы здоровья». И если в Таиланде или Лаосе Большой еще котируется, то в приличных странах спектакли идут на сценах провинциальных кинотеатров. Все это Юлька знала, но мгновенно заводилась, когда «чайники» начинали рассуждать о балете. Она же не сует нос в их дурацкие дела!

— Что вы пристали к девушке, — сказала мать. — Ешьте, Юля, — она поставила перед ней второе. — А правда, что балеринам два часа после еды нельзя сидеть?

— Почему? — пожала плечами Юлька. — Кто как хочет.

— А вы, простите, сколько весите?

— Сорок четыре триста.

— О господи! Вам, наверное, все время есть хочется? Столько ограничений…

— Да никаких ограничений, — досадливо сказала Юлька. — Не объедайся и работай в полную ногу.

— На Западе писали: Кириллова родила? — спросил отец.

Юлька кивнула.

— А от кого? Кириллов-то давно в Америке.

— Не знаю.

— А правда, Мельникова пыталась газом отравиться…

— Не знаю.

— …потому что застала мужа с мальчиком?

— Да! — сказала Юлька. — Правда! Балерины всегда голодные! Все со всеми трахаются! Все балетные мужики — педики!

За столом стало тихо. Юлька сидела красная, упрямо склонив голову. Игорь ухмылялся. Отец с матерью переглядывались.

— Там в семнадцать тридцать сеанс? — отец деловито посмотрел на часы.

— Кажется, так.

— Может, на лишний нарвемся…

— Не надо, — Юлька вскочила. — Спасибо. Мне пора.

Игорь догнал ее в прихожей, поймал за руку, затащил в свою комнату.

— Что случилось? — участливо спросил он.

— Ты зачем меня сюда привел?!

— Да тише ты.

— Нет, ты что им сказал про меня?

— Не ори! — Игорь врубил магнитофон, и дальше они общались, перекрикивая друг друга и вопящего нечеловеческим голосом певца.

— А мне наплевать! Пусть слушают!

— Да что они тебе сделали?

— В кино они пошли — сынуля девочку привел! Что одна, что другая — все равно! Девочка на два часа, да?!

— На три.

— Что? — опешила Юлька.

— Фильм двухсерийный.

— Ну знаешь!.. — Юлька выбежала из комнаты, на ходу подхватила в прихожей куртку.

Игорь снова догнал ее уже на лестничной клетке, когда Юлька изо всех сил давила кнопку лифта, нетерпеливо поглядывая вниз.

— Да подожди! Послушай! Тебя что, трогает, как они на тебя смотрят?

— Представь себе, трогает!

— Ты… ты потрясающе краснеешь, — вдруг улыбнувшись, сказал он. — Девятнадцатый век!

Юлька уже набрала воздуха, чтоб достойно ответить, но растерялась от неожиданного поворота. Глянула в зеркало, висящее напротив лифта, потрогала пылающие щеки.

— Просто сосуды близко, — ворчливо сказала она. Тут же спохватилась: — Ты мне зубы не заговаривай! Все равно больше не приду. Можешь других баб сюда водить! Спасибо за кормежку!

Открылись створки лифта, Юлька шагнула внутрь и тут же нажала кнопку.

Игорь наткнулся на закрывающуюся дверь и заорал вслед уходящему лифту:

— Слушай, у вас там все такие ненормальные?..


У подъезда училища маячила знакомая фигура.

— Илья! — Юлька замедлила шаг. — Ты чего тут?

— Гуляю! — воинственно ответила та.

— Ты что… напилась, что ли? — Юлька подошла ближе.

— Ну и… что дальше?.. — Ленка высокомерно вскинула голову. Она была пьяна в дым, едва держалась на ногах. Надо думать, Эрдель доставил ее к училищу, потому что иначе Ленку забрали бы на первом же перекрестке.

— Хорошо погуляла? — зло спросила Юлька. — Генерала нашла?

— Не… он женатый, козел… Во такой мэн! Х-художник… Меня будет рисовать. У меня фигура — полный отпад, поняла?.. Культура тела, блин… А натурщицы у них — коровы!.. Хочешь, познакомлю? Мне не жалко для тебя. Их трое там, х-художники… Все честно — пятерка в час… Обнаженка…

От нее несло за версту. Юлька затаивала дыхание, отворачивалась. Сама она не пила совсем, даже от запаха мутило. В последнюю зиму в Руднике она однажды нашла бутылку водки, припрятанную матерью, и выпила почти всю — наверное, чтобы матери меньше осталось. Зойка и Катя сидели напротив и внимательно смотрели, когда сестра начнет петь или плакать. Потом у Юльки стал синеть лоб, и они помчались в контору за матерью. Юлька ничего этого уже не помнила, позже узнала, что была в реанимации в райцентре. Мать ночевала на кушетке в приемной, а вернувшись домой, бросила пить, как отрезала…

Илья все болтала, раскачиваясь. На счастье, в конце аллеи появилась Света.

— Привет! — сказала Илья. — Тебя тоже… познакомлю…

— Чего она? — удивилась Света.

— Нарезалась. Подержи-ка ее… — Юлька зачерпнула горсть снега и принялась растирать физиономию Ильинской. Света, смеясь, крепко держала ее сзади за руки.

— Я не… Уй, блин!.. — вырывалась Илья.

— Вот так, — Юлька деловито вытерла ей лицо ее же шарфом. — Пошли.

Придерживая с двух сторон, они повели Ленку в училище. На вахте Света сразу подскочила к столу.

— Здрасьте, Ольга Ивановна, ой, Ольга Ивановна, тут ко мне прийти должны были — никто не приходил? Мальчик такой — ну, вы его знаете… — затараторила она, закрывая подруг спиной от вахтерши.

Юлька, подталкивая в спину, быстро провела Ильинскую к лестнице.

— А что ты, собственно, толкаешься? — уперлась вдруг та.

— Иди-иди!

— Нет, я спрашиваю, в чем дело? — надменно спросила Илья.

Юлька размахнулась и от души влепила ей звучный подзатыльник. Илья возражать не стала и скоренько пошла по лестнице, боязливо оглядываясь.

Света догнала их в холле интерната и нырнула в комнату воспитателя.

— Я распишусь за всех, Галина Николаевна? — она придвинула к себе журнал увольнений.

Но провести тем же приемом воспитательницу не удалось. Она откинулась на стуле, глядя в коридор, отстранила Свету и встала.

— Эй… Ильинская!.. Это что за вынос тела? Азарова! Ну-ка, обе сюда!

Девчонки замерли. Галина Николаевна взяла Ильинскую за подбородок, морщась от перегара.

— Хороша-а… — протянула она. — Сколько выпила?

— Кр. жку пива… — с трудом выговорила Илья, глядя честными глазами.

— Хороша-а… — Галина Николаевна брезгливо, двумя пальцами ухватила ее за плечо и повела обратно по коридору. — Ну-ка, пойдем. В изоляторе проспишься.

— Она нечаянно, Галина Николаевна… она не хотела, так получилось… Мы ее тихо отведем, никто не заметит… Простите ее, Галина Николаевна… — уговаривали Света и Юлька, поспевая за ними с двух сторон.

— А ну, брысь в комнату! С вами я тоже поговорю!.. — Галина Николаевна повела дальше несчастную, протрезвевшую от ужаса Илью.

На ночь Ленку заперли в изолятор…


Ия, конечно, уже спала как сурок. Раздеваясь, Юлька и Света вполголоса рассказали Нине, как по-крупному влипла Илья. Надо же было ей нарваться именно на Галину — та ее не любит и наверняка напишет докладную. А отчисляли из училища и за меньшие грехи: за курение, за опоздание с каникул и вовсе без видимых причин, чтобы освободить место блатным. Это помимо ежегодных отчислений за форму и неуспеваемость. За восемь лет курс сократился наполовину. Ленке до сих пор везло, хотя за свои приключения она раз десять могла вылететь из училища. Но теперь уж ей точно конец.

— Ну и отчислят. Ну и правильно сделают, — буркнула Нина. — Я плакать не буду.

— Не каркай, — оборвала ее Юлька.

— Подожди, а ты чего молчишь! — вдруг вспомнила, улыбнулась Света. — У тебя как?

— Никак, — Юлька легла и накрылась с головой, чтобы поскорее забыть несчастливый день.

* * *

На следующий день, наскоро переодевшись после занятий, старшекурсники торопились в холл, занимать места перед телевизором. В начале года Большой подарил своему училищу видак, но без кассет. Смотрели по десять раз то, что давали москвичи, иногда Галина Николаевна брала за свои деньги что-нибудь в прокате. А сегодня молодая секретарша принесла Свете давно обещанные «Белые ночи» с Барышниковым.

Мрачная Илья направлялась в учебную часть — получать, что причиталось.

— Ну что, Илья, «на ковер»? — сочувственно спросил Демин.

— Угу.

— Ни пуха!

— Да пошел ты… — Ленка скрылась в коридоре.

Демин шуганул с кресла малыша:

— Уступи дяде место! Молодец, вежливый мальчик. — Он развалился в кресле, заняв место и Юльке.

Следом мчались остальные — наперегонки, с визгом и хохотом, — сгоняли малышню, втискивались по двое и по трое, кого-то спихнули на пол. Опоздавшие рассаживались в ногах.

Последним неторопливо подошел Астахов.

— Хаким! — он деловито оглядел сидящих. — Хаким здесь?

— Здесь я.

— Тебя к телефону. Межгород.

Хаким встал, и Астахов тотчас юркнул на его место.

— Э! Ты меня обманул, да? — Хаким вцепился в рукав его халата. — Хитрый очень, да?

— Свободен!

На экране появились титры.

— Ну, жалей себя! — решительно сказал Хаким и разлегся у Астахова на коленях.

Подбежала запыхавшаяся Ильинская.

— Ну что, Илья?

— Ничего, — Ленка радостно развела руками. — Им не до меня там! Там такое… Свет! Середа! Тебя к завучу!

В ответ раздался дружный хохот.

— Поновей чего придумай!

— Может, сразу к Григоровичу?

— Свет, завуч зовет, — сказала Ильинская.

— Зачем? — громче всех смеялась Света.

— Отчисляют тебя…

Смех разом оборвался.

— Глупые шутки, Илья, — сказала Юлька.

— Да не шучу я!

— Ты что?.. — Света, все еще неуверенно улыбаясь, смотрела на Ильинскую. — За что? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Откуда я знаю!

В тишине под напряженными взглядами ребят Середа медленно поднялась. Ильинская устроилась на ее месте. Света с надеждой оглянулась на нее, ожидая, что Ленка расколется, засмеется и все обернется злой шуткой.

Та не улыбнулась, и Света вышла.

— Илья, правда? За что?

— Чего пристали? — обозлилась Ильинская. — Меня послали передать — я передала…

Юлька рассеянно глянула на экран. Там танцевал Барышников — заросший щетиной, с воспаленными глазами метался по тесной комнате, ждал свидания, молил о любви девушку в белой тунике. А девушка-Смерть то манила, то с холодной улыбкой отбрасывала его, как надоевшую вещь, и все ближе подталкивала к петле, к петле, к петле…


— Я… буду лечиться… — чуть слышно сказала Света. Она потерянно сжалась в кресле перед столом завуча.

Завуч смотрела в окно, постукивая пальцами по столу. Наталья Сергеевна, подняв трубку, крутила диск телефона.

— Пойми, Света, — мягко сказал врач. — Это хронический процесс. Можно лечиться годами без всякого результата.

— Пусть операция…

— Какая операция? Тебе новый сустав приделают? — врач поднял со стола черный рентгеновский снимок. — Видишь, вот здесь темно? Идет нагноение. И дальше будет хуже… Да пойми, если ты будешь жить нормальной жизнью — даже лечиться не нужно, обострений не будет. Будешь танцевать — через год станешь инвалидом…

— Пускай!

— Что — пускай? Пускай — всю жизнь на костылях?

Света с надеждой посмотрела на Наталью Сергеевну. Та, досадливо морщась, нажала на рычаг и снова стала набирать номер.

— Не выгоняйте меня! Пожалуйста! — жалко крикнула Света. — Как я жить буду?!

— Только без истерики! — резко сказала завуч. — Будешь жить, как все живут… В общем, говорить здесь не о чем. Я звонила твоим родителям. В пятницу за тобой приедет отец.

Завуч открыла какой-то журнал. В кабинете стало тихо, только пощелкивал диск телефона. Света пусто смотрела перед собой.

— Иди к себе.

Света не шевельнулась, даже, кажется, не услышала.

Завуч переглянулась с врачом.

— Иди, Света, — мягко сказал врач, коснувшись ее руки. — Здесь уже ничего не поделаешь.

Света поднялась и, не взглянув на них, вышла. Наталья Сергеевна с силой опустила трубку на рычаг.

— Почему именно она… — сказала завуч. И то ли спросила, то ли добавила утвердительно: — «Жизель» отменяется… Опять «Тщетную» гонять будем…

— Кто сказал? — холодно вскинула брови Наталья Сергеевна.

— А кто танцевать будет?

Наталья Сергеевна не ответила.

— Два месяца до выпускного, — предостерегающе покачала головой завуч.

В кабинет заглянула секретарша, молча замахала врачу. Тот выбежал. В коридоре началась тихая возня.

— Я же все понимаю, Наташа, — сказала завуч. — Первый выпуск — и сразу «Жизель»! Другие такой материал, — кивнула она на дверь, — годами ждут, а тебе с неба в руки свалилось… Но что ж теперь делать? Танцевать ведь некому! На нее ведь ставили… — она со вздохом поднялась. — Себя пожалей! Ты что, первый год в балете? Провалишь «Жизель» — сожрут! И на костях попляшут! Все налетят, кто близко с тобой на сцене не стоял. Это в Большом ты была Наталья Карева, а здесь — молодой педагог…

Завуч неторопливо подошла к двери, приоткрыла. Врач и секретарша уже подняли Свету, усадили спиной к стене, врач тихонько шлепал ее по щекам, приводя в чувство.

Завуч вернулась к столу.

— В общем, твое дело, — добавила она суше. — А я считаю, рисковать не надо. Прогоним «Тщетную» или «Коппелию». Чикваидзе станцует… — она деловито придвинула к себе телефон. — Надо, чтоб присмотрели, пока отец приедет. Кто там с ней живет?..


Света неподвижно лежала на кровати, отвернувшись лицом к стене. Девчонки двигались по комнате осторожно, почти на цыпочках, разговаривали шепотом.

— Света… ты ужинать пойдешь? — наклонилась над ней Ия.

Юлька тронула ее за плечо: не надо.

— Принеси, — тихо сказала она.

— А ты?

— Не хочу.

Ия и Титова вышли. Тотчас в комнату заглянула Ильинская, громко зашептала:

— Арза, а тебя зачем вызывали? Не знаешь, кто вместо нее поедет?

Юлька стремительно вытолкнула ее в коридор, выскочила следом, прикрыв за собой дверь:

— Совсем спятила?

— А чего? — удивленно захлопала ресницами Ленка. — Ей-то уже все равно.

— Слушай, Илья… — сквозь зубы сказала Юлька, глядя в ее кукольное личико, но только махнула рукой и ушла в комнату.

Села на кровать напротив Светланы, подперла голову кулаками…

* * *

Утром и на большой перемене, когда Юлька заглянула в интернат, Света так же безжизненно-неподвижно лежала лицом к стене.

Об отчислении уже знало все училище, рядом с расписанием уроков висел приказ, подписанный директрисой. В раздевалках спорили, кто будет танцевать Лизу в «Тщетной» в выпускном спектакле — после Светы на курсе не осталось явной солистки, сразу несколько девчонок имели примерно равные возможности: Юлька, Ия, острохарактерная Чолпан, старательная, с прекрасными данными Ольга Сергиенко…

Класс и народный прошли как обычно, девчонки на средней палке сомкнулись, заполняя пустующее место. Педагоги будто не замечали отсутствия Середы.

Перед дуэтом в зал вместе с педагогом вошла Наталья Сергеевна.

— Середа отчислена по болезни, — спокойно объявила она.

Было так тихо, что отчетливо слышалась дробь каблуков в соседнем зале.

— Мирту танцует Азарова, — так же, без всякого выражения, продолжала Наталья Сергеевна.

По залу пронесся удивленный вздох. Юлька растерянно смотрела на невозмутимую педагогиню. Оглянулась на разинувших рот девчонок, еще не веря в реальность происходящего.

— В двойку виллис вместо Азаровой, — даже не взглянув на нее, продолжала Наталья Сергеевна, — Нефедова…

Кто-то чуть слышно присвистнул. Нефедова, дочка солистов Большого театра, была, в общем, неплохой — по крайней мере, не такой сволочной, как другие блатные, — девчонкой, только абсолютно неспособной к балету. Но по мере того, как курс сокращался после каждых экзаменов, она незаметно оказалась в первом составе, а теперь даже получила «двойку» — афишную партию. Она никак не отреагировала на слова Натальи — похоже, заранее знала весь расклад.

— На место Нефедовой из резерва…

Нина Титова внимательно смотрела в пол, влажный, только что политый…

— …Ильинская.

Ленка восторженно пискнула, даже подпрыгнула столбиком.

Нина не шевельнулась, только бессильно опустила плечи.

Наталья Сергеевна вышла. Педагог по дуэту, лысоватый, мощный, упер руки в пояс.

— Так, теперь слушаем сюда! Азарова работает с Деминым. Астахов — с Нефедовой. Юлька, по-прежнему ничего не понимая, перешла к Демину. Значит, она полностью заняла место Светланы, даже лучший партнер в наследство достался.

— Так. Начали…

Поклон педагогу, поклон концертмейстеру…

Здравствуй, Зойка-Зойчонок! Второй листок отдашь маме, а это — только для тебя. Больше мне и пожаловаться некому. Плохо мне, Зойчонок! Устаю как собака. Никогда так не уставала Раньше ждала каждого урока, теперь не дождусь, когда кончится. За ночь не успеваю отдохнуть, утром ноги как ватные…

Юлька работала все с той же растерянной улыбкой. Отдыхающие у станка девчонки перешептывались, искоса поглядывая на нее.

…Отчислили Свету Середу, самого близкого мне здесь человека. Какое-то дурацкое воспаление сустава. Это как под машину попасть — и глупо, и с каждым может случиться. Но почему именно с ней — самой лучшей, самой единственной… Теперь я репетирую Мирту. Сколько мечтала об этом, но не так, не вместо нее. Стыдно девчонкам в глаза смотреть…

— Сто-оп! Астахов!

Все остановились, мальчишки вытирали мокрые от пота партнерш ладони.

— А чего я, тяжеловоз? — буркнул Астахов. — Отъелась, как корова…

— Ну, ты!.. — взвилась Нефедова. Она действительно отъелась до безобразия, весила пятьдесят три кило, и после легкой Юльки работать с ней было непросто.

— Я же велел всем штангой заниматься!

— Я занимаюсь…

— Что у тебя с руками? — вполголоса сердито спросила Юлька, оборачиваясь к Демину. — Нормально держи!

— Я нормально держу…

— Я вижу, как ты занимаешься! Это что такое? — педагог тряхнул Астахова за руку так, что тот едва устоял на ногах. — Это мужская рука? Это тряпка половая!

— Я же чувствую — не так! — раздраженно сказала Юлька.

— Штанга каждый день! Понял?

— Понял, — буркнул Астахов.

— Студент твой тебя как надо держит? — усмехнулся Демин.

Юлька вспыхнула, мгновенно развернулась и съездила ему по физиономии.

Вокруг остолбенели, кто-то выразительно присвистнул.

— Азарова! Это еще что?!

— Ах негодяй! Вот тебе! Вот тебе! — Демин дурашливо шлепнул себя по рукам, по губам, по шее.

— Ничего. Все в порядке, — спокойно ответила Юлька.

— Еще раз увижу — пулей отсюда вылетишь! Прима зеленая!.. Продолжаем! Внимание! Ильинская, на меня внимание, а не на Демина!..

…А самое главное, Зойчонок, — я, кажется, влюбилась! Никогда не думала, что это может со мной случиться. И вот — встретила необыкновенного человека Ты спросишь, чем он необыкновенный? Не знаю. Просто не такой, как наши… Хочется быть гордой — не получается. Легко быть гордой, когда у тебя никого нет. Уже поссорились, а я теперь каждый день часы до дыр просматриваю — неужели не придет больше?..

Повторяли поддержки. Юлька легко толкнулась, Демин подхватил ее сзади за талию и поднял на вытянутых руках над головой. Еще никто ничего не заметил, а педагог вдруг заорал не своим голосом:

— Держать!!

Демин мучительно прогибался, пытаясь удержать Юльку, но уже слишком далеко занес ее за спину. Юлька опрокинулась и полетела вниз головой, судорожно, как кошка, вывернулась в воздухе и упала на плечо, ударившись лицом в пол.

Девчонки запоздало взвизгнули. Демин кинулся было к Юльке, педагог оттолкнул его, повернул Юльку к себе, больно сдавил ей плечо, руку:

— Ключица на месте… Ничего страшного, — он поднял ее под мышки, поставил на ноги. — Иди в медчасть… Продолжаем!..

Юлька, закрыв лицо руками, покачиваясь, вышла из зала. Боли она почти не чувствовала, только кружилась голова. В общем, она легко отделалась: срываясь с этой поддержки за спину партнеру, балерины ломали позвоночник.

Молодой веселый доктор, любитель пощупать девчонок под видом осмотра (чем те активно пользовались — потом, перед проверкой на форму, можно было уговорить его списать килограмм-полтора в личном деле), протер ей ссадину на скуле перекисью, поднял палец:

— Смотри сюда… сюда… Не тошнит?

Юлька помотала головой, следя за пальцем.

— У нас на кафедре онкологии был профессор Рабинович. Он говорил: «Вы пока не наш»… Гуляй, — он повернул Юльку к двери и шлепнул по заднице. — Кости целы, остальное заживет.

Но Юльке было не до шуток, глаз быстро заплывал синевой. В кабинете химии она просидела весь урок, прижавшись скулой к холодному никелированному крану, торчащему из стола.

Одноклассники, как обычно, дремали, шили или валяли дурака. Ильинская от безделья терроризировала соседку, тихую кудрявую Ольгу Сергиенко.

— Вот смотрю я на тебя, Олька, и думаю, — подперев пятерней щеку, рассуждала Илья, — как это с тебя мужики не соскальзывают?

Ольга имела идеальный балетный верх — у нее вообще не было груди, даже намека, над чем каждый день хохмили девчонки в раздевалке. Ее шпыняли, тискали, щипали все кому не лень, и ребята и девчонки, а безответная Ольга только хлопала длинными ресницами и жалобно тянула: «Ну от-ста-аньте от меня, по-жа-а-луйста…»Педагоги мордовали ее больше остальных, Наталью она своей тупой рабской покорностью доводила до бешенства.

— Какая ты мягкая, Олька… — Илья, паскудно улыбаясь, запустила руку под стол. — Давай с тобой спать…

— Ну отста-ань, Лен…

— Ведь надоели мужики, правда? Ну их к свиньям!

— Ну Ле-ен…

Нина сидела одна — место Середы было свободно — и сосредоточенно смотрела на крепко сцепленные на столе пальцы. Потом вдруг встала и пошла из класса.

— Титова… — растерялась прерванная на полуслове химичка. — Десять минут до конца урока!

Нина молча вышла.


Перед дверью учебной части она постояла немного, опустив голову, собираясь с силами. Глубоко вздохнула, решительно постучала и открыла дверь. В кабинете, кроме завуча и Натальи Сергеевны, сидели несколько педагогов.

— В чем дело? — спросила завуч недовольно, отрываясь от расписания на следующую неделю.

Отступать было поздно.

— Наталья Сергеевна, — четко сказала Нина, глядя той прямо в лицо. — Меня отчислят?

В кабинете стало тихо. Педагоги удивленно обернулись, брови Натальи Сергеевны поползли вверх. Завуч покачала головой. Секретарша сжалась за машинкой в ожидании грозы.

— Я… — голос Нины предательски дрогнул. — Я не могу так… как приговоренная…

Лицо Натальи Сергеевны чуть смягчилось.

— Даже если мы допустим тебя до экзаменов — ты получишь двойку за форму, — сказала она. — В конце концов, в каждой профессии есть свои условия. Профессиональная пригодность… Балет — не только техника, это создание образа — это тебе не нужно объяснять? — Она, не вставая, взяла с полки личное дело и показала Нине ее снимок на клеточках — черный силуэт без лица. — Полюбуйся… Какой образ ты можешь создать с такой формой? С такими формами!.. Доярки Дуни?.. В общем, два месяца у тебя. Если не войдешь в форму… — она выразительно развела руками.

— Спасибо… Извините… — Нина тихо вышла.

— Совсем обнаглела, — сказала завуч.

— Какая форма! — усмехнулась народница. — Порода… Я ее мать видела — такая же корова…

— А поступала… — кто-то показал мизинец. — Ветер ее носил. Покупаем кота в мешке… Помните Петрову? В пятом классе метр девяносто, а родители нормальные.

— Петрова в баскетбол играет за сборную, по телевизору видел, — сказал педагог по дуэту.

— Раньше надо было отчислять, — сказала Наталья Сергеевна. — Только время теряли.

— А прыжок был — дай бог! — с сожалением сказала народница.

— Так. Наталья Сергеевна, значит, во вторник дополнительно два часа… — вернулась завуч к расписанию.


Нина, обмякшая, подавленная, брела по коридору. Неожиданно открылась директорская дверь, вышла директриса и представительная дама в колье под небрежно распахнутой норковой шубой. За дверью виден был огромный кабинет с картинами на стенах, бронзовыми статуэтками на массивном столе.

Движение в коридоре тотчас прекратилось, все замерли, обернувшись к директрисе, почтительно наклоняя головы.

— Здравствуйте… здравс…с-с-с… — негромко полетело вдаль по коридору.

Директриса под руку с гостьей прошли мимо отступившей к стене Нины, глядя куда-то поверх голов.

Нина вдруг вспомнила «Капитанскую дочку» — как Маша поехала в Петербург бросаться в ноги императрице. Просто им жилось тогда, с царями. Ей самой не так страшно было шагнуть с двадцатого этажа, как навстречу директрисе…


С того момента, как Наталья объявила новое распределение, Юлька почувствовала, что между нею и девчонками возникло непонятное отчуждение. Девчонки будто заново присматривались к ней. Еще вчера, грохнись она так с поддержки, замучили бы ахами и охами, а сегодня никто не подошел. На ужине в столовой Чолпан шутовски распахнула перед ней дверь: «Наша прима!» Вроде бы шутка, но с такой неприязнью…

Юлька задолго до отбоя ушла в комнату, но здесь было как на кладбище: Света по-прежнему не вставала, на тумбочке рядом с ее талисманом — большим музыкальным Ванькой-встанькой — остывал принесенный ужин, Нина, вернувшись после уроков, швырнула одежду на стул и упала лицом в подушку, Ия, как обычно, заснула, едва добравшись до кровати. Юлька тоже легла. Ворочалась под одеялом, слышала, как выгоняет Галина Николаевна мальчишек на свое крыло. Потом голоса и шум стихли…

Стукнула оконная рама, Юлька подняла голову, охнула, увидев темный силуэт за окном.

— Ну, ты у меня… — Она решительно привстала и вдруг узнала в темноте Демина. — Генка?.. Ты куда?

— К тебе, — тот бесшумно спрыгнул с подоконника.

— У тебя что, крыша поехала? А ну, вали отсюда! — шепотом сказала она.

— Да не бойся. Я не это… — Демин присел на край кровати. — Черт, замерз… Холодно там… — Он дрожал всем телом, обняв себя за плечи.

Юлька отодвинулась и села, завернувшись в одеяло.

— Чего тебе? — сердито спросила она.

— Сейчас… Погоди… — он все не мог согреться, зябко ежился. — Ты извини, Юль. Я не нарочно, честное слово. Понимаешь, за спину закинул…

— Ты для этого приперся?

— Нет. Не для этого… — Генка опустил голову, помолчал. — Понимаешь, Юль, я объяснить хотел…

— Днем ты не мог? — обозлилась Юлька. — А если Галина придет?

— Да когда днем?.. Понимаешь, Юль, я хочу сказать… Это не случайно сегодня. Я же работать не мог… Понимаешь, я… в общем… — он наконец решился: — Я тебя люблю, Юль…

— Все? — насмешливо спросила Юлька. — Ну, иди.

Генка покорно встал и двинулся к окну.

— Подожди… Сядь… — Юлька удивленно, недоверчиво заглянула ему в лицо. — Ты что, Ген… серьезно?

Генка молчал.

— Давно? — упавшим голосом спросила Юлька. Она еще надеялась, что все это очередная деминская хохма.

— Давно. Еще с пятого класса.

Юлька растерянно засмеялась.

— Смешно, да? — спросил Демин.

— Да нет… что ты… Извини… — Юлька хотела что-то сказать, не нашла что, снова засмеялась, торопливо прикусила палец. Ей никогда еще не объяснялись в любви, она не знала, как это должно происходить, но, наверное, не так неожиданно и глупо. — Я тоже тебя очень люблю, Ген. По-дружески… Бред какой-то… — Юлька совсем растерялась. — Все не как у людей…

Ия вдруг со вскриком поднялась на кровати и в ужасе уставилась на Середу.

— Она не дышит! Она не дышит!

Юлька вскочила, Титова сбросила одеяло и подбежала, Ия встала на колени, перегнувшись через спинку своей кровати. Они склонились над Середой, прислушиваясь.

— Слышишь?..

— Нет… А ты?

— Не пойму…

— Толкни ее…

— Сама толкни.

— Я боюсь…

Юлька осторожно тронула подругу за плечо, с замершим сердцем ожидая, что безжизненное тело легко подастся под рукой:

— Света…

Светлана равнодушно глянула на подруг и снова отвернулась к стене.

— Чего ты орешь! — напустилась Юлька на Ию.

— Мне показалось, она не дышит…

— Жрать надо меньше на ночь, дура! — крикнула Нина. — Казаться не будет! — Она легла и накрылась одеялом с головой.

— Между прочим, я совсем не ужинала, — оскорбленно сказала Ия. Она вдруг заметила в темноте Демина: — Ой! — нырнула под одеяло. — А вы чего там делаете?

— Ничего. Спи! — прикрикнула Юлька.

Ия послушно положила голову на подушку и тотчас уснула.

— Понимаешь, Ген, — чуть слышно зашептала Юлька. — Мы восемь лет вместе. Каждый день. Я за всю жизнь сестер меньше видела, чем тебя. Ты мне как брат. Я люблю тебя как брата. А по-другому… Я даже представить себе не могу… Ты извини… — Она потерянно замолкла.

— Что же мне делать, Юль? — тоскливо спросил Демин.

— Не знаю…

— А потом?.. Когда-нибудь?..

— Не знаю…

Они сидели рядом, глядя на светлые лунные квадраты на полу.

— А я знаю, — вдруг весело сказал Демин. — Я ведь у тебя не был. Все по-прежнему. — Он вскочил с кровати и попятился к окну, гипнотически поводя руками: — Я тебе приснился… приснился… приснился…

Он запрыгнул на подоконник. Неожиданно качнулся, взмахнул руками… Юлька бросилась к нему — схватить, удержать. Демин тотчас обнял ее, уткнувшись носом в макушку. Она замерла, боясь шевельнуться, чтобы не столкнуть его вниз.

— Не надо, Ген, — тихо сказала она.

Демин отпустил ее, усмехнулся:

— Спокойной ночи, сестричка, — и быстро, рискованно пошел по заснеженному карнизу.

Юлька следила за ним, пока Генка не исчез в своем окне. Снова забралась в постель.

Ее слегка знобило — наверное, выстудило комнату. А может, слишком много событий было для одного дня. Раньше если и случалось что-то из ряда вон, то было достаточно времени вспомнить, подумать, разобраться. И вдруг все понеслось кувырком…

Только этой любви еще не хватало! Как теперь вместе работать? Света со своим предыдущим партнером, влюбленным в нее по уши здоровенным прыщавым малым, на всякий случай закрутила роман, старательно улыбалась, даже целовалась на лестнице. «Ну и что? Зато знаю, что сам упадет, но не бросит».

Завтра Юлька встретится с Деминым, и они сделают вид, что ничего не было. И послезавтра, и еще два месяца они будут вместе каждый день, с утра до вечера, — и не разбежаться по сторонам, и не помочь как-то друг другу… И на каждой поддержке недоверчиво прислушиваться к рукам партнера…

Юлька подумала, что уже наверняка не сумеет заснуть этой ночью, — и через минуту спала.


Лунные квадраты, меняя форму, вытягиваясь, медленно плыли по комнате, добрались до Юлькиной постели. Она спала, подложив ладонь под щеку. Глубокие тени скрыли разбитую скулу. Юлька была удивительно красива сейчас, с почти прозрачным в лунном свете лицом.

Под одеялом угадывалось узкое, гибкое, детское еще тело. Сбившийся край одеяла обнажил тонкие лодыжки и грубые, изуродованные ступни, окостеневшие от мозолей, местами покрытые запекшейся коркой сукровицы и стрептоцида. Время от времени Юлька вздрагивала во сне и судорожно тянула носок, выгибая крутой подъем.

Света безучастно смотрела в темноту широко открытыми глазами.

Нина тихо плакала, уткнувшись в подушку.

* * *

Игорь появился именно в тот день, когда Юлька про себя твердо решила больше не ждать.

У Юльки чуть сердце не выпрыгнуло от радости, когда в интернат примчалась запыхавшаяся первоклассница с известием, что к «Азаговой мальчик птишел». Однако она не побежала тут же вниз, а не спеша переоделась в комнате, полистала учебник, выдерживая характер, и только потом неторопливо, с достоинством спустилась в вестибюль.

Царственно глянула по сторонам. Еще раз огляделась, уже с тревогой — Игоря не было.

— Ушел, — сказала Ольга Ивановна. — Сколько ж тебя ждать…

— Давно?

— Да только что.

Юлька вылетела на крыльцо, растерянно озираясь, не зная, куда бежать — в какую сторону он мог пойти и далеко ли ушел…

— Привет.

Юлька обернулась — Игорь стоял сзади, привалившись спиной к стене, и с интересом наблюдал за ней. Юлька покраснела и опустила глаза, с досадой сжимая губы.

— Мириться будем? — улыбаясь, спросил Игорь.

— Нет! — упрямо ответила она.


— Куда мы идем? — сварливо спросила Юлька, когда они миновали Крымский мост. Игорь быстро шагал впереди, Юлька с недовольным видом плелась сзади. Время от времени Игорь поддергивал ее за руку, перебегая улицу.

— Как куда? — удивился он. — В загс! У предков отметились, пора оформлять отношения. Паспорт взяла?

— Нет.

— Как нет?! — схватился за голову Игорь. — Ну вот… Так гибнут прекрасные порывы… Все, жизнь не сложилась, сердце разбито — меняем программу! Тогда загс в другой раз, а пока — свадебное фото! — он указал на огороженный пятачок перед воротами Парка культуры.

Здесь теснились огромные, в человеческий рост, куклы: Волк и Заяц, Винни-Пух, Гном, Обезьяна на пальме. Бородатый фотограф снимал дорогой камерой двух близнецов в обнимку с Гномом, родители ждали за кадром. Рядом на мольберте висели рекламные снимки.

— Вот! — Игорь взял один, показал Юльке. — Весомо, грубо, зримо! Искусство должно нести радость народу. А не кучке хилых балетоманов… Уважаемые москвичи и гости столицы! — заорал он. — Цветное фото на фоне памятника архитектуры сталинского периода! Память на всю жизнь! Из настоящего — в будущее!

— Да хватит орать, клиентов распугаешь, — сказал фотограф, подходя и пожимая ему руку. Достал из дипломата видеокассеты, отдал Игорю, тот вытащил из сумки другие. — Последний Блиер. Вторая копия, но посмотреть стоит. Остальное развлекуха… У тебя что?

— «Город женщин»…

— Забирай сразу, я Феллини всего на экране смотрел.

— Это Рассел… Лилиан Ковани… Тут бельмондятина какая-то…

— Паркер не появлялся?

— Нет пока. Появится — свистну… Это Юля, — сказал Игорь, когда быстрый, привычный обмен кассетами закончился. — Юля — балерина.

Фотограф кивнул, глядя на молодых родителей с малышом, который со слезами рвался к Винни-Пуху.

— Увековечишь, мастер? — спросил Игорь.

— Сейчас, подожди, — фотограф направился к клиентам.

— Фото свадебного кортежа, — Игорь взгромоздился на фанерный автомобиль, покрутил руль. — Потом, — он простер руку в сторону парка, — мороженое, пирожное, качели, карусели, кегельбан…

— У меня увольнение на два часа, — сказала Юлька.

— Как два часа? — насторожился Игорь. — Погоди, какое увольнение? Вас что, просто так в город не выпускают?

Юлька покачала головой.

— Идиотизм какой-то… — растерялся Игорь. — А если опоздаешь?

— Замечание.

— И что дальше?

— Три замечания — выгоняют.

— Кадетский корпус… Так, жизнь не складывается — меняем программу! — Игорь схватил Юльку за руку и побежал, маша свободному такси.

— Эй!.. — развел руками вслед фотограф. — А увековечить?

— Халтурщик! — закричал на бегу Игорь. — Ты променял свой талант на деньги! Ты потакаешь низменным вкусам! Мы — за высокое искусство!

— Куда? — упиралась Юлька.

— Там хорошо, — Игорь почти насильно запихнул ее в такси. — Вперед, шеф! На Патриаршие!..

В старом доме у Патриарших прудов с обвалившейся лепниной и вензелем владельца на фасаде они поднялись на второй этаж. Двери здесь, видимо, никогда не запирались. Игорь втащил Юльку в прихожую, заваленную куртками, шубами, дубленками, и повел по огромной, запутанной, как лабиринт, коммуналке. Всюду были толпы пестрого народа, в вечерних туалетах и затрапезных свитерах вперемешку, откуда-то слышалась английская речь, кругом лежали холсты, стояли подрамники и гипсовые головы.

— Жильцов выперли… Привет! Женька тут?.. Ремонт, под какую-то контору, а его леваки заняли. Такой вертеп советского авангарда… — объяснял на ходу Игорь, одновременно с кем-то здороваясь, кивая, пожимая руки. — «Бубновый валет» такой… Здорово! Женька здесь?.. Весь дом… Менты их штурмовали — ничего не могут сделать… Женьку не видел?..

У Юльки уже кружилась голова в этом водовороте.

Они наконец очутились в большой проходной зале, обставленной старой мебелью, где в креслах, на диване и прямо на полу сидели люди, пили вино, говорили все разом, нисколько не мешая друг другу. С Игорем поздоровались, но особого внимания на них с Юлькой никто не обратил — видно было, что свои люди здесь приходят и уходят, когда посчитают нужным.

— А-а! — истошно завопил вдруг долговязый стриженый парень. — Звезда советского балета! — тянуться было далеко, он залез коленями на журнальный столик и громко чмокнул ее в щеку.

— Это Валерка. Вы уже знакомы, — усмехнулся Игорь, отталкивая его.

— А где моя Лена? — спросил Валерка.

— Дома. То есть в интернате, — ответила Юлька.

— В следующий раз приходи с Леной.

Игорь усадил ее в продавленное кресло, сам сел на подлокотник. Им налили два стакана вина.

— Я не буду, — сказала Юлька.

— Ты действительно балерина? — спросил парень, сидящий на полу у стены в обнимку с гитарой.

— Учусь еще.

— Ноги специально выворачиваете? — спросил парень с гитарой. — Знак касты?

Юлька сидела, привычно развалив колени под широким шерстяным платьем и разведя носки в стороны. Она покраснела и сжала коленки.

— Вам удобно вот так? — сердито спросила она, скосив носки вовнутрь. — А мне неудобно, как вы. Суставы же развернуты.

— «Ах, эти ножки, ножки, ножки балерин, — негромко запел тот, подыгрывая на гитаре, — без вас бы я не смог прожить и день один…»

— А что, вам пить нельзя? — спросил другой.

— Просто не люблю.

— «…Ах, если бы я только, братцы, мог — я жизнь бы положил у этих ног!» — парень с гитарой неожиданно перешел на мелодию «маленьких лебедей».

— А правда, все балетные мужики — педики? — спросил другой.

— Все! Отстань! — торопливо сказал Игорь на секунду раньше, чем Юлька собралась ответить. — Женька, покажи, что еще натворил?

Женька, длинноволосый парень со смуглым, резким лицом, встал и направился в смежную комнату. Игорь повел Юльку следом.

В комнате-мастерской, где на всей небогатой мебели — стульях, столе, этажерке — пестрели следы засохшей краски, Женька, не выпуская сигарету изо рта, порылся в сваленных у стены холстах, выудил один, поставил на подрамник. Подождал, пока Юлька с Игорем оценят, поставил другой, третий.

Юлька осторожно склонила голову, пытаясь разобраться, где верх, где низ.

— Как?

Юлька неопределенно пожала плечами.

— Не нравится?

Юлька помедлила и решительно покачала головой.

— Почему?

— Непонятно.

— А что здесь понимать? Настроение… Вечер… Сумерки… А ты считаешь, все должно быть понятно, как «Летайте самолетами Аэрофлота»?

— Но вы же это рисовали для кого-то…

— Конечно, — улыбнулся Женька. — Для себя, любимого.

— Для себя — это не искусство, это самодеятельность, — заученно сказала Юлька.

— Да? — Женька почесал нос и глянул на Игоря. Тот не вмешивался в разговор и ухмылялся. — А-а… что такое искусство?

— Это десять процентов способностей и девяносто процентов работы, — упрямо сказала Юлька.

— Ну вот, уже и проценты пошли, — засмеялся Женька. — Это не искусство, это плановое хозяйство. Если бы я знал, что мне надо завтра встать к мольберту и отработать столько-то часов, я бы удавился… Понимаешь, это совдеповская идея — искусство для кого-то. Насильно осчастливить народ. А у меня нет мании величия, слава богу. Нравится кому-то — хорошо, не нравится — это дела не меняет…

Он говорил с тем терпеливым, доброжелательным участием, с которым объясняют ребенку очевидные вещи — например, почему днем светло, а ночью темно.

— Я в Бразилии был на карнавале: люди с утра до вечера танцевали на улице. Для себя. Вот это и есть искусство. А от звонка до звонка — это служба. Я не прав?

Юлька молчала.

— Ну вот я получаю удовольствие от того, что я делаю. А ты?.. Не от результата — на сцене, перед зрителем, — а от работы?..

Юлька по-прежнему молчала. Она никогда не думала, получает ли она удовольствие, пересиливая каждый день чугунную усталость под гестаповским взглядом Натальи.

— Значит, не нравится? — весело спросил Женька.

— Нет, — угрюмо сказала она.

— Ну, что ж делать… — Женька взял аэрозоль с краской и наискось перечеркнул картину жирной белой полосой.

— Зачем? — вскрикнула Юлька.

— Другую напишу. — Женька засмеялся, хлопнул Игоря по плечу и ушел в залу.

— У него картины в галереях по всему миру, — сказал Игорь. — В Штаты приглашали работать — мастерская, машина, квартира — не поехал. Живет как хочет… Пойдем, покажу шикарную картину, — он потащил Юльку в дальний конец коридора. — Главное — абсолютно понятная. Называется «Вечерний город». Гениально! Ты такого еще не видела!

Они вошли в темную комнату. Юлька обернулась, ища выключатель.

— Ее без света надо смотреть. Иди сюда… Вот! — Игорь подвел ее к окну.

— Где?

— Да вот же! — Игорь указал на окно, за которым светились фонари в голых ветвях и разноцветные гирлянды над замерзшим прудом, скользили на коньках по льду Патриарших люди. — Вечерний город. Правда, здорово?

— Знаешь что… — Юлька повернулась идти, но Игорь удержал ее и обнял.

Юлька тотчас уперла ему в грудь острый кулак.

— Между прочим, нас каратэ учили!

— Только не надо меня бить, ладно? — улыбнулся Игорь.

Юлька беспомощно отвела лицо.

— Тебе только это от меня надо?

— Нет, почему же? — абсолютно серьезно сказал Игорь. — Меня интересует твой богатый внутренний мир…

В глубине комнаты засмеялись. На диване лежала парочка и с любопытством наблюдала за ними.

Юлька оттолкнула Игоря и выбежала.

— Вы закрывались бы, что ли! — в сердцах сказал Игорь.

Он догнал Юльку в коридоре:

— Подожди… — толкнулся в одну комнату — заперто, в другую — шум и смех.

Навстречу им попался Валерка, он поманил Игоря в сторону, что-то сказал вполголоса, указывая в другой конец коридора.

Игорь в ответ покрутил пальцем у виска.

— О тебе же забочусь, — обиделся тот. — Там диван есть. Заодно и помыться можно.

Игорь досадливо оглянулся — не слышит ли Юлька — и что-то тихо, но резко ответил.

Валерка пожал плечами.

— Да брось ты из нее мадонну делать, — расслышала Юлька. — Их мужики каждый день лапают с десяти лет…

Юлька вспыхнула и бросилась вон из квартиры. Игорь догнал ее уже за дверью.

— Слушай, ты всегда уходишь по-английски?

— Пусти!

— Ну что опять случилось? Человек неудачно пошутил. У него с чувством юмора туго. Тяжелое детство…

Юлька молча вырвалась и пошла вниз по лестнице.


Вечером, когда Юлька сидела на кровати и угрюмо смотрела в учебник, в комнату вошла Галина Николаевна. Следом втянулись несколько девчонок, остальные столпились у дверей. Юлька, Ия и Нина разом вскинули головы к воспитательнице и тоже зачем-то встали, глядя на Свету.

Середа все так же неподвижно лежала лицом к стене. Галина Николаевна склонилась над ней.

— Света… — позвала она негромко. — Света, за тобой приехали…

Середа поднялась на руках и села. Лицо ее, потемневшее, с глубоко запавшими глазами, было совершенно спокойно, будто потеряло способность выражать хоть какое-то живое чувство. Она равнодушно оглядела подруг, воспитательницу, чуть свела брови, пытаясь понять, чего от нее ждут, что надо делать. Потом встала, вынула из шкафа большую спортивную сумку и принялась складывать в нее вещи.

В гробовой тишине раздавались только ее шаги и странный, едва слышимый высокий звук: все девчонки молча плакали. Под этот бесконечно тянущийся на одной ноте плач Света медленно двигалась между замерших, будто окаменевших девчонок, аккуратно складывала блузки, свитер, халат, юбку. Хитон оставила на плечиках в шкафу, попавшиеся под руку пуанты не глядя уронила на пол. Последний раз огляделась в комнате — не забыто ли что, взяла с тумбочки Ваньку-встаньку.

— До свидания. Света, — сказала Галина Николаевна.

Середа обернулась на голос, пусто посмотрела на воспитательницу и пошла по коридору. В тишине тилибомкал на каждом шагу Ванька-встанька у нее в руках.

Подруги двинулись следом. Вдоль всего коридора стояли, с жадным любопытством глядя на процессию, младшие девчонки.

В вестибюле Светин отец — растерянный, виновато улыбающийся маленький человек — суетливо подхватил сумку. За стеклянной дверью у крыльца светились красные стоп-сигналы такси.

Середа по очереди обнялась и расцеловалась с одноклассницами, равнодушно глядя за спину им неживыми глазами, повернулась и вышла за отцом.

Подруги высыпали на крыльцо, кто-то махнул рукой, но Света, не оглянувшись, села в машину, и такси тронулось.

— Ну чего ревете, дуры! — вдруг зло сказала сквозь слезы Ильинская. — Завидовать надо! Как нормальный человек жить будет!

Девчонки постояли еще на крыльце, зябко обняв себя за плечи, вытерли слезы и вернулись в интернат — за учебники, к телевизору, в музыкальные классы…

Только Нина не могла успокоиться, лежала на кровати, подтянув коленки к груди, уткнувшись в подушку, всхлипывала уже без слез.

В комнату заглянула Ольга Сергиенко, виновато сказала, глядя в сторону:

— Понимаешь, Юль… это… балетки порвала совсем… И денег нет… — как доказательство, она держала в руках рваные балетки. — Мы со Светкой одного размера… Ты только не подумай…

Юлька молча сунула ей Светины туфли и закрыла дверь. Присела рядом с Ниной.

— Ну что ты, Нин… Не надо…

— Я следующая… — с трудом выговорила Нина. — Я следующая буду…

— Что ты, — Юлька погладила ее по голове. — Никто тебя не выгонит. С чего ты взяла?..

— Разве это справедливо… — всхлипывала Нина. — Почему все так несправедливо?.. Разве она виновата?..

— Конечно не виновата. Никто не виноват… Ты попробуй заснуть, давай я тебя накрою, — уговаривала Юлька, гладила ее, пыталась убаюкать.

— Разве я виновата, что я такая? Я в сто раз лучше тебя танцую!..

— Конечно лучше.

— У меня прыжок лучший в России!

— Конечно лучший, все знают, — торопливо соглашалась Юлька.

— Разве я виновата? — у Титовой начиналась истерика. — А кто виноват?! Кто-то должен быть виноват! Ненавижу! Ненавижу! — она замолотила кулаками по бедрам, по животу, по груди. — Ненавижу этот мешок!!

— Не надо, Нин, перестань, не надо, — Юлька поймала ее руки, навалилась всем телом, крепко сжав запястья, зашептала на ухо: — Все будет хорошо… Вот увидишь… Честное слово, я обещаю… Ты похудеешь, все будет хорошо…

Титова наконец обмякла и расплакалась, уткнувшись ей в колени, как ребенок.

* * *

К выпускному спектаклю заказали новые костюмы — Наталья пробила со своими связями, обычно же училищу доставались обноски Большого. Еще недавно Юлька ездила со Светой на последнюю примерку, и вот теперь, когда привезли из мастерской готовые костюмы — белоснежные, даже пахнущие снегом, — Светы уже не было, а ее костюм наскоро ушили на Ильинскую…

…Как глупо, Зойчонок, как несправедливо все в этой жизни! Уехала Света… В восемнадцать лет — снова в десятый класс, потому что с нашей программой для дебилов в нормальной школе даже аттестат не получишь.

Она могла стать первой балериной Союза выступать на самых знаменитых сценах мира, а кем она будет там — второгодницей?.. Самое страшное, что она даже не плакала — все равно. Можно выходить замуж, рожать детей, учиться, работать где-то кем-то — все равно. Девчонки присматривали за ней, спрятали все бритвы и таблетки, а я сразу поняла, что ничего не случится — для того, чтобы покончить с собой, надо захотеть умереть, а ей было все равно: жить дальше или нет…

Юлька медленно, вяло одевалась в шумной гримерке учебного театра, натягивала холодный атласный трэсс с маленькими крылышками на спине, длинную шопеновскую пачку. Огляделась — Ийки рядом не было — и сама, неловко вывернув руки за спину, стала застегивать костюм. Просить никого не хотелось. Отношения с девчонками окончательно испортились, ее будто вытолкнули из круга. Поначалу Юлька пыталась вести себя как ни в чем не бывало, но стоило ей подойти к девчонкам, как разговор затихал, девчонки подчеркнуто-нетерпеливо ждали, когда она отойдет. В классе перед контрольной могли долго и нудно искать лишнюю ручку, выпрашивать у кого-то, хотя на столе перед Юлькой лежали три. Однажды перед репетицией у Юльки пропал пакет с пуантами. Потом нашелся в старых декорациях за сценой, но Юльке влетело от Натальи за опоздание.

Говорят, раньше в училище подкладывали лезвие в пуанты. Встанешь на пальцы, подошва выгибается и — прощай, балет…

Свете никто никогда не завидовал, она была слишком высоко. А Юлька — одна из многих, выскочка.

В конце концов Юлька начала злиться, огрызаться на девок. Она-то чем виновата? Она не напрашивалась и сама до сих пор не понимала, почему Наталья выбрала именно ее. И пахала она теперь вдвое больше остальных, еле ковыляла после репетиции, все свободное время лежала, закинув гудящие ноги на спинку кровати. Не успевала читать, шить, стирать, даже помыться иногда не хватало сил. Не успевала учить уроки, но учителя, даже если изредка и вызывали ее к доске, тут же, не слушая, ставили пятерку под понимающие, неприязненные усмешки девчонок.

Оказавшись на месте Светы, Юлька все больше удивлялась ей: та и после двух репетиций кряду, осунувшаяся, улыбалась так же безоблачно, как всегда…


— Азарова! Это балет, а не трудовая повинность! Ты же актриса, черт тебя возьми! Лучше наври, но улыбнись! — крикнул балетмейстер.

Юлька вяло кивнула, прикидывая, сколько осталось до конца репетиции — полчаса? Минут сорок? Господи, продержаться бы, не упасть прямо здесь, на сцене.

— Еще раз! Начали!..

Репетировали расправу виллис с Гансом. Ганс-Астахов, безответный воздыхатель Жизели, пришел ночью на кладбище положить цветы на могилу любимой. Виллисы белой невесомой стаей, будто с дуновением ветра вылетали на сцену, кружили его в смертельном танце. Ганс бросался к ногам Мирты, моля о пощаде. Юлька надменно отворачивалась, и снова его подхватывали, передавая друг другу, жестокие нежные руки виллис, и снова Ганс полз на коленях к Мирте. И тогда Юлька с холодной улыбкой одним властным жестом объявляла приговор: смерть.

…Игорь сказал недавно — я слово в слово записала в дневнике: «Вас обманули. Вас заперли в четырех зеркальных стенах, и вы думаете, что балет — это весь мир, что человечество делится на тех, кто на сцене, и тех, кто в зале…»

Сил нет. Работаю по инерции, сама не понимаю, что делаю и зачем…

— Стоп! — балетмейстер устало вздохнул. — Это не балет! Это… художественная гимнастика! — придумал он наконец самое страшное ругательство, отвернулся и ушел к краю сцены.

Все молча ждали на своих местах, расслабившись, пользуясь передышкой. Балетмейстер прошелся по авансцене. Махнул Астахову, чтобы тот оставил его с девчонками.

— Анна Павлова: «Балет — это…» — требовательно начал он.

— «…не техника, это душа», — вразнобой закончили девчонки.

— Так где у вас душа? Одни мускулы! Не сломать бы линию да прыжок не смазать!.. Свет! — вдруг крикнул он, обернувшись к световому пульту. — Свет ко второму акту!

Прожектора погасли, затем включился свет второго акта «Жизели» — мертвенно-голубое лунное сияние. Белые костюмы девчонок вспыхнули в полутьме холодным фосфорическим светом, на безжизненно-голубых лицах легли глубокие синие тени.

— Это древняя легенда. Вы — виллисы. Невесты, не дожившие до своей свадьбы. До своего счастья… — балетмейстер медленно двигался между замерших девчонок. — В этих белых свадебных платьях вас опустили в могилы… Жизнь где-то там, наверху, там кто-то смеется, кто-то плачет, кто-то любит, а вы лежите в тесных сырых гробах под землей… Земля давит… Ночью виллисы встают из могил и убивают одиноких путников. Всех. Без пощады. Но только мужчин!.. Вы когда-нибудь думали — как виллисы их убивают?

— Кружат в смертельном танце, — сказала Ийка.

— Первоклассникам расскажешь, — отмахнулся балетмейстер.

Кто-то неуверенно засмеялся.

— Совершенно верно, — поднял палец балетмейстер. — Получить хотя бы подобие любви, которой вы, невесты, не успели насладиться там, наверху… А ты, Мирта, — обернулся он к Юльке, — ты поднимаешь виллис на эти смертные игрища, и ты обрекаешь путников на смерть. За что?

Юлька пожала плечами.

— Подумай, какое чувство так же сладко, как любовь? И так же, как любовь, способно смести любые преграды? — Балетмейстер близко наклонился к ее лицу. Он был похож на злого колдуна — с длинными прядями седых волос, узко и глубоко посаженными глазами. — Это — месть! Праведная месть!.. Виллисы не убийцы, они несут праведную месть мужской половине рода человеческого. За себя и за всех будущих виллис… За всех тех, кого каждый день убивают мужчины своим эгоизмом, ложью, похотью… И когда на ваше кладбище приходят Ганс и Альберт, лесничий и граф, которые, не поделив, лишили рассудка и жизни чистую наивную девочку, — разве смеют они безнаказанно топтать землю, которая давит на вас? И пусть эта деревенская дура Жизель лопочет о любви и пытается защитить Альберта — разве достоин он чего-нибудь, кроме презрения и смерти?

— Не достоин, — сказала Юлька.

— А теперь расскажи все это мне. Только без слов… — балетмейстер, пятясь, отошел на авансцену. — Свет!

Юлька зажмурилась от ослепительного света прожекторов.

— Начали!

* * *

Грянула рваная, громкая музыка. Полыхали разноцветные мигалки, вращался под потолком зеркальный шар, разбрасывая по залу зайчики, над танцующей толпой на подиуме извивались трое девчонок — ритм-группа — в сверкающих комбинезонах, с черными большими, как карнавальные маски, тенями вокруг глаз. Самовлюбленный диск-жокей кокетничал с залом.

Игорь и Юлька сидели на высоких стульчиках у стойки бара. Игорь потягивал через соломинку коктейль, перед Юлькой стоял такой же нетронутый.

— Попробуй.

— Не хочу. — У Юльки болела голова от шума, трескучей однообразной музыки, мигалок, мельтешения лиц.

— Слабенький ведь. Ну. чуть-чуть — за папу, за маму…

— Я тебе сто раз говорила: я не пью! Ни чуть-чуть, ни много! Ни слабого, ни сильного! Ничего!

Игорь помолчал. Они большую часть времени молчали сегодня. Нехорошее было молчание. Похоронное.

— Как они? — спросил Игорь, указывая на девиц в комбинезонах. — С точки зрения профессионала?

Юлька нехотя, мельком оглянулась через плечо.

— Никак. Спины нет. Ноги деревянные.

— Ты бы, конечно, лучше станцевала.

— Меня бы под пулеметом не заставили.

— Ну конечно! — ехидно сказал Игорь. — Профанация великого искусства!

Теперь Юлька сдержалась, промолчала.

— Может, все-таки потанцуем? — снова начал Игорь.

— Я устала.

— Ну для меня ты можешь?

— Ты понимаешь, что я — устала?!

— Здесь тебе тоже не нравится?

— Нет.

— Почему?

— Я не знаю, зачем ты меня таскаешь по всем этим… притонам! Ты меня хочешь видеть или заодно и меня?

— А куда идти? — взвился наконец Игорь. — Ко мне ты не хочешь, к моим друзьям ты не хочешь, к тебе не пускают, пить ты не хочешь, танцевать не хочешь, через час двадцать тебе обратно! Как с тобой общаться?

— Ну и не общайся… — чуть слышно буркнула Юлька.

— А-а! Звезда российского балета! — к ним проталкивался Валерка. — А где моя Лена?

— Лена в интернате, — сжав зубы, сказала Юлька.

— В следующий раз приходи с Леной… Что так скучно? — спросил он, оглядываясь. — Сидите, как седалища!.. Слушай! — обернулся он к Юльке. — Правда, Игореха говорил, вы там по пять часов пляшете?

— Бывает и больше.

— Это лажа все! Порхать на цыпочках и я смогу. А рок выдержишь? Нон-стоп?.. Погоди… — Он стал проталкиваться к подиуму.

— Чего он? — подозрительно спросила Юлька.

Игорь пожал плечами.

Валерка уже договорился о чем-то с диск-жокеем.

— Внимание, друзья! А теперь — страничка в стиле ретро. Наш добрый старый рок-н-ролл! — объявил диск-жокей. — Но это не просто танец, это конкурс. У нас в гостях балерина из Большого театра. Вот она… да-да, в голубом свитере… Прощу любить и жаловать, ее зовут Юля. Улыбнитесь, Юля!..

Толпа отхлынула от нее, образовав круг. Юлька стояла ни жива ни мертва, такого поворота событий она никак не ожидала.

— Юля вызывает любую желающую. Урок рок-н-ролла — сорок пять минут! Нон-стоп! Условия просты: танцуем в полную силу, партнеры меняются через каждые десять минут! Победителя ждет сюрприз… Итак, начинаем! Матч века! Профи против любителей!

Растерянная, с пунцовыми щеками, Юлька готова была провалиться сквозь землю. Валерка за руку тащил ее в круг, она изо всех сил упиралась. Толпа, радостно ждущая развлечения, возмущенно загудела.

— Как же так, Юля? — укоризненно кричал диск-жокей. — Завлекла и бросила? Ну, смелее, смелее!.. Ну-ка все, дружно: Ю-ля! Ю-ля! Шай-бу! Шай-бу!

Юлька беспомощно оглянулась на Игоря. Тот мстительно усмехнулся. Юлька отвернулась, грубым рывком освободилась от Валерки и сама вышла в центр круга. Рядом встали еще три девицы.

— Итак, засекаем время… Пять! Четыре! Три! Два! Один! Начали!..

— Пари! — заорал Валерка. — Ставлю часы против червонца! Ну! — он стащил часы и помахал над головой. — «Кассио» с калькулятором! — он ударил с кем-то по рукам. Кругом возбужденно галдели, спорили на коктейли, лезли на подоконники, на банкетки, чтобы лучше видеть. С подиума снисходительно смотрели девицы в комбинезонах.

Юльке достался опытный партнер, он уверенно крутил ее в ту и в другую сторону, в четыре оборота с перехватом руки. Юлька танцевала с каменным лицом, стараясь фиксировать взгляд в одной точке. В прошлом году у них был экспериментальный курс современного танца, классический рок она знала.

— Смена партнера! — крикнул диск-жокей.

Одна девчонка сошла минут через пятнадцать — видно было, что она танцует себе в удовольствие и не будет уродоваться на потеху публике.

— Смена партнера!

Вторая девчонка, пущенная неумелой, но сильной рукой, не устояла на ногах и врезалась в толпу. Третья — Юлька сразу ее отметила — то ли гимнастка, то ли из спортивного рок-н-ролла, работала просто, экономно, на выигрыш. Юлька не видела, когда и куда она исчезла из круга.

— Тридцать минут! Смена партнера!

Лица партнеров мелькали у Юльки перед глазами, все остальное слилось в одну пеструю полосу. В дискотеке было душно, свитер набух от пота, туфли скользили по полу.

— Давай-давай, крути! — орали те, кто ставил против нее.

— Нормально танцуйте! Так кого хочешь загонишь! — кричали те, кто поставил на Юльку.

Ноги горели в тесных туфлях. Юлька держалась из последних сил, она уже «поплыла» от усталости и бесконечного вращения.

— Готова! — радостно завопил кто-то.

Последний партнер подхватил ее почти на лету. Мелькнуло лицо Игоря, он прорывался к Юльке сквозь толпу, его отталкивали.

— Пять минут!..

— Три!..

— Одна минута!!

— Победа!!!

Круг исчез, заполненный ликующей толпой, выигравшие орали и поздравляли друг друга.

— Приз королеве вечера! — надрываясь, кричал диск-жокей, потрясая каким-то плакатом с патлатыми мордами. — Юля, где вы? Все дружно ищем королеву вечера!..

Юлька, покачиваясь, брела по коридору. Гул дискотеки остался позади. Она села на банкетку, сняла туфли. Пальцы и пятки были стерты, колготки пропитались сукровицей. Она сжала горящие ступни ладонями, морщась от боли.

Подбежал взъерошенный, запыхавшийся Игорь.

— Юлька!.. — он увидел ее сожженные ноги, кровь на ладони, сел напротив у стены и крепко несколько раз ударил себя кулаком в лоб. — Дурак! Ох дурак!

— Видеть тебя не могу! — сквозь зубы сказала Юлька. — Я не хочу тебя больше видеть! — Она встала и, держа туфли в руках, пошла к двери.


Опираясь на перила, Юлька поднялась в интернат. Мальчишеское крыло было уже заперто, свет в коридорах выключен.

Она молча расписалась в журнале увольнений. Галина Николаевна выразительно посмотрела на часы.

— Что происходит. Юля?

Юлька хмуро глядела в сторону.

— То есть я понимаю, что происходит. Я хочу спросить — о чем ты думаешь? Месяц до выпускного!.. До лета не могла дотерпеть, надо было сейчас влюбиться?

Юлька усмехнулась:

— А что, можно выбирать — когда?

— Не можно, а нужно! И всю жизнь тебе придется думать — что можно, чего нельзя и в какое время, — Галина Николаевна придвинула к себе раскрытую книгу и сухо сказала: — Замечание. Еще раз опоздаешь — не обижайся…

Девчонки уже спали. С кровати Середы было снято белье, голая кровать смотрелась сиротливо, как могила.

Юлька включила свою лампу, пригнула вниз, стала раздеваться. Замерла, взглянула на Титову. Та лежала, уткнувшись лицом в подушку поджав колени к груди. Юлька погасила свет, забралась под одеяло.

Через минуту ей снова почудился странный звук. Юлька села, прислушалась. Тихо позвала:

— Нина…

Титова не ответила. Юлька включила и приподняла лампу, подошла к подруге.

— Нина…

Та вдруг застонала сквозь зубы, мучительно выгибаясь всем телом. Юлька с трудом повернула ее к себе — и отшатнулась. Лицо Титовой блестело от пота, тусклые глаза закатывались под веки, подушка и простыня были в мокрых желтых пятнах.

— Не надо… — простонала она. — Не зови… пожалуйста…

— Галина Николаевна! — Юлька в ужасе бросилась к двери. — Галина Николаевна!!

— Не надо…

Воспитательница уже бежала по коридору.

— Там… — Юлька указывала рукой. — Там…

Ия стояла в ночной рубашке, издалека испуганно заглядывая в лицо подруге. Галина Николаевна включила верхний свет.

— Нина, что с тобой? — она склонилась над постелью. — Врача! Живо!

Ийка метнулась в дверь.

— Нина… Ты меня слышишь?.. — Галина Николаевна встряхивала ее за плечи. — Посмотри на меня…

В комнату заглядывали встревоженные девчонки. Растолкав их, вбежал врач, присел на кровать.

— От света! — скомандовал он. Оттянув веки, заглянул Нине в глаза. — Ты пила что-нибудь?

— Я не нарочно… честное слово…

— Что ты выпила?!

— Я не нарочно… — Нина снова судорожно выгнулась, ее рвало желчью.

Врач заметил блестящую упаковку в тумбочке, выдвинул ящик — вперемешку с заколками, письмами, косметикой на пол посыпались голубые капсулы.

— Сколько ты выпила? — он поднес лекарство к глазам Нины.

— Только Наталье Сергеевне не говорите… пожалуйста…

— «Скорую»! — крикнул врач. — А вы куда смотрели, лебеди? — обернулся он к Юльке. — Только в зеркало пялитесь, вокруг ни черта не видите!


Доктор из «скорой помощи» выгнал девчонок в коридор. В полуоткрытую дверь было видно, как он колдует с длинным резиновым зондом. Потом в интернат поднялся небритый, хмурый шофер с носилками, и Нину, укутанную по горло одеялом, пронесли к лестнице.

Вдоль всего коридора стояли у дверей своих комнат девчонки, старшие и малыши. Сквозь запертую стеклянную дверь смотрели со своего крыла ребята.

— Спать! — крикнула Галина Николаевна. — Всем спать!..


В комнате тошнотворно пахло желчью. Ия тихо всхлипывала на своей кровати.

— Юль… — позвала она. — Юль, можно я к тебе? Я боюсь…

Она перебралась к Юльке, прижалась мокрой щекой к ее плечу.

— С тобой не страшно… Ты сильная…

Юлька молча смотрела в темноту широко открытыми глазами.

* * *

— И-и, легко… За рукой… Азарова, не умирай!

Наталья Сергеевна, как всегда подтянутая, гладко — волосок к волоску — причесанная, в гарнитуре тяжелого старинного серебра, раздраженно ходила по залу. Урок начался с долгой, томительной паузы, потом Наталья очень спокойно спросила, кто еще принимает таблетки. Девчонки промолчали, хотя перед проверкой на форму многие пили мочегонные лекарства. Работали особенно старательно, чтобы ничем не выделяться среди других — все понимали, что сегодня кому-то сильно достанется.

— Сергиенко, я тебя в первый класс отправлю, арабеск учить!..

Юлька работала вяло, через силу, повторяла заученные до автоматизма движения, глядя перед собой пустыми глазами.

— Сергиенко!.. Я кому говорю! — Наталья Сергеевна вдруг бросилась к Ольге, с размаху ударила ее по лицу раз, другой. — Дура! Дура! Дура!.. Оторвать?! — заорала она. — Оторвать руку? Мешает?!

Ольга растерянно улыбалась дрожащими губами, не понимая, что надо делать.

Наталья Сергеевна рванула ее за плечо, как куклу, и, не сдержавшись, пнула по опорной ноге, под колено:

— Кор-р-рова!

Бить Наталья умела, удар пришелся в надкостницу — Ольга охнула и начала сгибаться.

— Стой!!

Сергиенко медленно, пересиливая боль, выпрямилась и встала в прежнюю позу, заученно улыбаясь. В длинных ресницах копились слезы.

— Не смей. Выгоню, — тихо, угрожающе сказала Наталья.

Девчонки замерли у станка, боясь шелохнуться.

— Я сказала, не смей!

Ольга изо всех сил распахивала глаза, поднимала лицо, чтобы слезы не выкатились на щеки.

Наталья наконец отошла от нее и медленно двинулась вдоль станка. Девчонки стояли в арабеске, глядя в затылок друг другу, ноги уже тряслись от напряжения.

— Я не прошу ничего сверхъестественного. Я объясняю элементарные вещи! Как можно не понимать!.. Дуры тряпичные!.. В Австралию вас таких везти? Со стыда сдохнуть!.. Зла на вас не хватает!.. С начала!..

…Я сама не знаю, Зойчонок, что со мной. Перестала понимать главное — зачем это все?.. Вчера увезли в больницу Нину Титову. Оказывается, она уже три месяца пила самые сильные лекарства, все больше и больше, чтобы похудеть перед экзаменом. Врач сказал, что у нее отказали почки. Сейчас она в реанимации, потом, если выживет, будет долго лежать в больнице — может, год, может, дольше, потом дадут инвалидность. Ради чего это, Зойчонок? Я не понимаю…

— Стоп!.. Азарова, что происходит? На тебе что, воду возили?!

— Не надо на меня орать.

— Что-о?.. — Наталья Сергеевна повернулась к ней, изумленно вскинув брови.

— Я тоже человек. Такой же, как и вы, — тихо, но твердо сказала Юлька.

Это была небывалая, неслыханная наглость. Девчонки обмерли от ужаса. Наталья резко шагнула к ней. Юлька напряглась, но глаз не отвела, смотрела в упор исподлобья, ожидая удара и отчетливо понимая, что, если Наталья ударит ее сейчас, она уйдет из зала — и пропади все пропадом, все восемь лет непрерывного, на пределе сил труда…

Наталья Сергеевна некоторое время мерила Юльку взглядом, потом размахнулась и ударила Нефедову по спине:

— Плечи брось!

И отошла, нервно, зло сжимая губы.

— Юль, не зли ее, — чуть слышно прошептала сзади Ийка. — Ты же видишь…

— Встали на прыжки!..

…Игорь назвал нашу учебу добровольной каторгой. Я обиделась, а теперь сама чувствую себя каторжанкой. Сил больше нет Пытаюсь сжать зубы — не получается потому что не понимаю — ради чего?..

— Сто-оп! — Наталья Сергеевна досадливо хлопнула в ладоши. — Азарова, что такое, в конце концов! Примой себя почувствовала — вполноги работаешь? Ты понимаешь, что ты чужое место заняла?

— Я не виновата! — крикнула Юлька. — Я не просила!

— Иди сюда, — велела Наталья Сергеевна.

Юлька подошла, остановилась напротив.

Педагогиня холодно смотрела на нее сверху вниз, уперев руки в пояс.

— Что-то ты разговорилась, девочка. Голос прорезался? — сказала она. — Все к станку, Азарова продолжает.

Девчонки отошли к станку. Юлька осталась одна посреди зала.

— Начали! — зло, отрывисто скомандовала Наталья Сергеевна. — Не то. Еще раз… — Она подождала, пока Юлька вернется к ней. — Начали… Стоп! Еще раз!..

Концертмейстер долбил по клавишам одну и ту же мелодию.

Юлька начинала комбинацию и снова по команде возвращалась в центр зала, с трудом переступая на чугунных ногах. В ушах стоял густой звон. Ее мутило, то ли от усталости, то ли от запаха дорогой косметики Натальи Сергеевны.

— Не то! Еще раз!.. Начали!..

Носки туфель пропитались кровью, на влажном полу за Юлькой оставались бледные розовые следы.

— Еще раз!..

Наконец Юлька упала. Наталья стояла над ней, нетерпеливо постукивая каблуком по полу. Юлька поднялась и снова встала перед педагогом, сдувая пот с верхней губы, с ненавистью глядя сквозь багровые вспышки в глазах в холодное, холеное лицо Натальи Сергеевны.

Та молча смотрела на Юльку. Под облепившим тело мокрым хитоном видно было, как бешено колотится Юлькино сердце.

— Когда будешь работать, как она, когда станцуешь, как она, тогда скажешь, что не виновата, — негромко сказала Наталья Сергеевна. Обошла ее и обратилась ко всем: — С завтрашнего дня меняется расписание. Вместо пятого урока — дополнительный класс. Репетиции каждый день и в субботу. Для Азаровой — и в воскресенье…

Юлька побрела за девчонками в раздевалку. Опираясь рукой, села на скамейку. Наклонилась развязать туфли — с подбородка сорвались тяжелые капли пота.

— Иди сюда, я сказала! — Ольга Сергиенко ударила кулаком по лицу младшую девчонку. Та качнулась, чуть не упала — и опять покорно встала напротив, опустив голову.

— Чего воюешь? — спросила Ильинская, проходя мимо.

— Нажрались, суки, весь душ в интернате заблевали! Нет, ты представляешь! — Ольга снова ударила девчонку. — Я в четвертом классе первый раз выпила! Стой, я сказала!..

— Завтра покупатели из Станиславского, — подбежала Ийка. — На классе будут и на репетиции!

— Ты что, правда? — оживились старшеклассницы.

— Ну! В учебке говорили, я слышала.

— Теперь косяком пойдут, — сказала Нефедова.

— Юль, слышишь? — Ия подошла к Юльке. — Покупатели… Юль…

Юлька сидела неподвижно, наклонившись вперед, тоскливо глядя перед собой. Она слышала голоса вокруг, гулкие, как из космоса, но с трудом разбирала слова.

Чолпан заглянула снизу ей в лицо.

— Отрубилась, — удовлетворенно сказала она. — Помнишь, в том выпуске у девки крыша поехала?

— А-а, Медведева, — вспомнила Илья. — Москвичка.

— Ну! На нее педагог наорал… После класса домой пошла. На автопилоте. Все нормально. А в раздевалку забыла зайти. Представляешь, картинка: март месяц, снег еще, а она в купальнике пилит! В метро уже взяли…

— Юль, ты в душ пойдешь? — спросила Ийка. — Опоздаем же.

Юлька представила дорогу до душевой — в конец раздевалки, и две ступеньки вверх, потом обратно. Она, не вставая, сняла с вешалки школьную форму и стала натягивать ее сидя, прямо на мокрый хитон.

…Историк что-то рассказывал у доски, увлеченно размахивая руками. Ильинская прицепила громадную клипсу-кольцо к носу и изображала знойную африканку. Нефедова строила глазки Демину. Ия рядом писала письмо.

Юлька тоскливо смотрела в окно. Там было солнце, в школе напротив кончились уроки, по тротуару шли мальчишки и девчонки в такой же синей форме под распахнутыми куртками.

Впереди был дуэт и народный, репетиция, гастроли, выпускной и двадцать лет каторги.

* * *

Репетиции теперь были каждый день, а в воскресенье Наталья Сергеевна занималась с Юлькой — вдвоем в пустом гулком зале. Юлька потеряла счет времени, засыпала стоя под душем, в раздевалке, на уроках. Игорь несколько раз приходил в училище, но Юлька выползала к нему абсолютно мертвая, с глубокой синевой вокруг глаз. Они сидели в вестибюле под фикусом, о чем-то говорили — Юлька туго соображала, переспрашивала каждое слово, улыбалась и старалась не заснуть.

Выходные дали только на майские праздники, накануне вылета. Юлька проспала почти сутки, до вечера, вечером взяла увольнение, позвонила Игорю и попросила забрать ее из интерната куда-нибудь.


— А чья это квартира? — спросила Юлька. Она бродила по комнате, разглядывая непонятные карты на стенах, ледоруб, страховочный пояс, расслоившийся от времени желтый бивень, разбросанную по полкам коллекцию разноцветных минералов.

— Наша! Все наше! — раскинул руки Игорь. — Хочешь — на стуле сиди, — он уселся на стул, тотчас вскочил. — Хочешь — на столе танцуй! Хочешь, — он распахнул дверь ванной, — мойся целый день…

— Не хочу.

— Не хочешь — не мойся!.. Хочешь, — он широким жестом указал в сторону крошечной кухни, — суп вари!

— Да я готовить не умею! — засмеялась Юлька. — Только яйца в стакане с кипятильником!

— А хочешь… — Игорь осторожно обнял Юльку сзади за плечи.

Она так же осторожно освободилась, потянувшись за малахитовым камешком.

— А правда, чье это?

— Мужика одного. Вон он, — Игорь кивнул на большую фотографию бородатого смеющегося парня в поднятых на лоб темных очках. — Альпинист. Такой же повернутый, как ты. Года три назад на Памире сорвался — по частям склеили.

— А где он сейчас?

— В Непале. На горе Джомолунгме. Или где-то поблизости.

— Он не спрашивал, зачем тебе ключ? — подозрительно спросила Юлька.

— Нет. Здесь всегда кто-то живет, когда он в горах. Теперь мы с тобой.

— Мы недолго.

— Ты когда улетаешь?

— Третьего. Послезавтра.

— Ты же вернешься.

— Потом экзамены… — Юлька встала на колени на диван и оперлась на подоконник, подняв, как крылышки, острые плечи. — «Вечерний город». Самая лучшая картина. А главное — абсолютно понятная…

С двадцатого этажа, насколько хватало глаз, до горизонта, видны были огни огромного города, праздничная иллюминация, желтое зарево фонарей над уходящими вдаль проспектами. Вот чего не хватало ей все восемь лет в Москве, такой мелочи: этой тихой маленькой квартиры, где можно хоть ненадолго спрятаться от всех и просто смотреть в окно на огни вечернего города.

Игорь повернул ее к себе.

— Подожди… А чего он подглядывает? — пожаловалась Юлька на портрет хозяина.

— Кто?.. Это же фотография.

— Нет, а чего он смеется?..


…На стене белел изнанкой портрет. На полках в ряд стояли чьи-то гипсовые бюстики, каспийский черт, человечки из моржовой кости, африканские куклы — все лицом к стене.

Игорь лежал под пледом, закинув руку за голову. Юлька уткнулась ему в плечо.

— У тебя никого раньше не было? — спросил Игорь.

— Я что-то делаю не так?

— Нет, что ты! Извини… — Игорь поцеловал ее в макушку. — Можно я задам один вопрос? Только ты не обижайся, ладно?

— Угу.

— Вот когда вы танцуете там, каждый день… тебя ведь тоже… мужики обнимают…

— Ты что? — Юлька приподнялась на локте. — Это не мужики, это партнеры.

— Разговор был недавно… смешной… — Игорь смущенно потер нос. — Парень один говорил, что балетные мужики перед спектаклем специальные таблетки принимают… ну… чтобы не реагировать на женское тело…

— А-а! — Юлька со смехом повалилась на спину. — А ты что-нибудь чувствуешь, когда к тебе в метро прижимаются?

— Ну… смотря кто прижимается, — нашелся Игорь. Он обнял Юльку, она снова уткнулась ему в плечо.

— Вот так прирасту к тебе, как сиамский близнец, — жалобно сказала она. — И чтобы все от меня отстали… И чтоб никогда никуда не уходить…

— А я тебя все равно не отпущу.

— Нельзя… — Юлька вздохнула и подняла голову. — А сколько времени?

— Не знаю. Часов десять.

— Сколько?! — Юлька дотянулась до часов на подоконнике, глянула на стрелки. — Ты что, нарочно, да? Нарочно? Ты же знаешь, во сколько мне надо! — Она вскочила.

Игорь тоже приподнялся.

— Да почему я должен все время об этом думать? Ну хотя бы сегодня ты можешь опоздать? Первое мая! Завтра тоже выходной!

— Отвернись! — Юлька, путаясь в рукавах, натягивала свитер. — Обязательно надо все испортить…

— Я что, по часам должен жить?! — взорвался Игорь. — Сейчас репетиции, потом экзамены, потом стажировка — еще год, да?.. Слушай, если ты сейчас уйдешь…

— То что? — Юлька, уже одетая, напряженно обернулась к нему.

— Во сколько завтра? — сдался Игорь.

— Завтра я не могу.

— Что у вас там, концлагерь, что ли! Если захочешь — сможешь! В общем, завтра я жду тебя здесь!

— Ты мне приказываешь? — Юлька повернулась и пошла к двери.

— Прошу! — крикнул Игорь. — Ну подожди, я провожу!..

Юлька изо всех сил хлопнула дверью.

Выскочив на улицу, она растерянно огляделась — она весьма приблизительно представляла, где находится, сюда Игорь вез ее на такси, — увидела невдалеке подсвеченный прожекторами университет и побежала к нему. Рядом пристроилась пестрая, как новогодняя игрушка, «Лада». В салоне гремела музыка, на заднем сиденье хохотали ярко накрашенные девицы, из переднего окна высунулся чуть не по пояс парень в темных очках, с надрывом, под Озерова, комментировал:

— Итак, дорогие друзья, мы с вами видим финал марафонского забега. Позади долгий, трудный путь, но посмотрите, как легко, как красиво бежит лидер! Последние метры дистанции…

Юлька метнулась через дорогу перед самым носом машины. «Лада» взвизгнула тормозами, комментатор ударился головой в боковую стойку.

— Жить надоело?! — крикнул водитель. — Идиотка!

Смотровая площадка перед университетом была запружена праздничной толпой. Компания молодых ребят попыталась остановить Юльку, она вырвалась и побежала дальше. Дорогу преградил милиционер:

— Куда, девушка! Обходите!

Юлька бросилась вдоль натянутого между деревьев каната с флажками. За канатом вдруг полыхнуло пламя, грохнул оглушительный залп. Юлька шарахнулась в сторону, едва не сбив кого-то с ног. Площадку залил яркий красный свет.

— Ура-а-а!! — разноголосо закричала ликующая толпа.

Над Москвой тут и там взлетали гроздья салюта…


Галина Николаевна читала под настольной лампой. Юлька остановилась рядом, с трудом переводя дыхание. Коридоры были темны. За ближней дверью слышался приглушенный смех.

Юлька расписалась в журнале, положила ручку. Воспитательница дочитала страницу, перелистнула.

— Галина Николаевна…

— Иди спать, — сухо сказала та, не отрываясь от книги.


Юлька сидела на подоконнике в темной комнате, курила в форточку. В комнате было уже две голые кровати, отчего вид у нее стал еще неприкаяннее. Юлька сосредоточенно, подробно разглядывала бледно-салатовые пустые стены (вешать что-либо на стены категорически запрещалось, чтобы не портить краску), четыре одинаковые тумбочки у изголовья кроватей, четыре стула, два шкафа, узкое окошко в коридор над дверью, матовые плафоны под низким потолком, желтые шторы, такие же, как во всех комнатах, коридорах, классах и кабинетах училища.

В интернате было тихо. Ткшина стояла в комнате глухая и плотная, как бетонный губ.

Юлька стряхнула пепел, задумчиво повертела сигарету в пальцах. Медленно опустила к открытому коробку спичек. Спички с шумом вспыхнули, на мгновение ярко осветив комнату.

Ийка подпрыгнула на кровати:

— Ты что, с ума сошла?

— Салют, — пояснила Юлька. — Праздник. Ура-а-а…

— Совсем спятила, — Ийка повернулась на другой бок.

* * *

Надевая на ходу куртку, Юлька заглянула в комнату воспитателя.

— Я до десяти, Галина Николаевна.

— Нет, — коротко ответила та.

— Я вовремя, честное слово.

— Ты лишена увольнения.

Юлька остолбенела, растерянно глядя на воспитательницу.

— За что?

— За опоздания. Я тебя предупреждала.

— Галина Николаевна, миленькая, пожалуйста! — в отчаянии сложила Юлька руки. — Потом хоть месяц буду сидеть! Честное слово! Хотите, вот здесь сяду и буду сидеть. Только сегодня, Галина Николаевна! Хоть на час. Мы улетаем завтра! Мне очень нужно, очень, очень…

— Сядь, — Галина Николаевна указала на стул. — Садись-садись…

Юлька присела на краешек, готовая тотчас вскочить и бежать.

— Я тебе расскажу одну очень интересную историю, — Галина Николаевна коротко усмехнулась. — Видишь ли… — На столе зазвонил телефон, она сняла трубку. — Интернат… Добрый… Не зовем. Это служебный телефон. — Она повесила трубку и сплела пальцы. — Так вот… Я представляю, что это за час, который стоит месяца. И знаю, чем это кончается… В общем, послушай. Училась здесь девочка из Смоленска. Давно. Ты не родилась еще. Способная была девочка, конкурс в Праге выиграла. Большой впереди светил. И работала, работала… И устала… И встретился ей в этот момент необыкновенный, а может, наоборот — обыкновенный, нормальный человек, который взял ее за руку и повернул в другую сторону. И увидела девочка, что есть, оказывается, совсем другая жизнь. Другая — без вонючих потных раздевалок, без кровавых тряпок на ногах — где не надо каждый день «через не могу». Кое-как доучилась, вышла замуж, родила, кончила институт, жила легко и счастливо. Нормально… А через много лет, когда дети выросли, девочка вдруг огляделась и увидела, что пусто кругом, холодно. Жизнь-то не получилась, а если и было что-то, то там, в начале… А кто виноват? Кто-то ведь должен быть виноват? Сама виновата, и муж виноват, и дети. И тот, кого рядом не оказалось вовремя, кто бы за волосы к станку подтащил и носом ткнул: здесь твое… Вот такая невеселая история…

Галина Николаевна помолчала.

— Я все вижу, Юля, и все понимаю. И я тебя не отпущу. Я не хочу, чтобы когда-нибудь, через много лет, ты плакала в зале, глядя, как танцуют твои подруги. Я тебя не отдам… Ты просто устала, Юля. Это надо пережить. Перетерпеть. Все будет хорошо… Ну, что молчишь? — мягко улыбнулась она. — Скажи что-нибудь…

— Дайте увольнение, — сказала Юлька.

— Не дам!

— Я сама уйду!

— Иди, — спокойно разрешила Галина Николаевна. — Ты взрослый человек. Ты знаешь, что за это будет.

— Ну и пусть! — крикнула Юлька. — Я не в тюрьме! Вы не воспитатель, вы надзиратель!

Галина Николаевна отвернулась…

Юлька сбежала с лестницы, двумя руками толкнула тяжелую стеклянную дверь.

— Азарова, а увольнительную? — крикнула вслед вахтерша.

Юлька решительно шагала по центральной аллее, зная, что Галина Николаевна видит ее сейчас из окна. Свернула к Комсомольскому проспекту. Но чем дальше уходила она от училища, тем медленнее шла, труднее передвигала ноги, будто натягивалась невидимая нить. Был яркий, по-настоящему майский день, по проспекту непрерывным потоком неслись машины, неторопливо гуляли или спешили куда-то по своим делам люди. Можно было добежать до метро, молено было просто поднять руку — среди машин мелькали зеленые огоньки такси, а в кармане у Юльки был трояк с мелочью.

Она сделала еще шаг. Толкнула носком камешек на меловых «классах». Повернулась и побрела обратно.

* * *

Юлька ждала у входа в Шереметьево-2, вглядываясь в людей, выходящих из машин и рейсовых автобусов. Радостно возбужденные сокурсники носились взад и вперед, Демин нащупал луч фотоэлемента, открывающего двери аэропорта, шутовски кланялся входящим, широко поводил рукой — и двери распахивались.

— Нет? — сочувственно спросила Ия, подходя.

Юлька покачала головой…

— Привет из-за бугра! — махал Демин из-за таможенного барьера…

Круглолицый, румяный пограничник пролистал Юлькин паспорт, взглянул на фотографию.

— Повернитесь ко мне, пожалуйста… Девушка!

— Что? — обернулась на мгновение Юлька и снова уставилась на толпу за барьером, торопливо обшаривая глазами лица провожающих.

Пограничник звучно шлепнул печатью по странице и бросил паспорт на стойку.

— Следующий!

Юлька последний раз оглянулась, пересекла границу и пошла за своими.

* * *

Весь бесконечный — почти сутки — томительный перелет Юлька провела в полусне, не в силах ни всерьез заснуть, ни окончательно проснуться. В памяти остались лишь отдельные картинки — то ли реальность, то ли обрывки сна: огни взлетной полосы, мчащиеся навстречу и круто уходящие вниз… компьютерная карта на экране в конце салона, маленький зеленый самолетик движется на юг… посадка в Дубае — «Боинг» снижается над черным ночным морем, в аэропорту арабы в бедуинских платках покупают видеокамеры и кухонные комбайны, пограничница в форменной зеленой шапочке, с пистолетом на ремне быстро, деловито ощупывает грудь и задницу в поисках тайника с наркотиками… гроза над Индийским океаном — кажется, что у самого крыла бьют молнии, громадные столбы прозрачного голубого огня… Сингапурский аэропорт Чанги, похожий на город за стеклянными стенами, с водопадом, улицами и площадями, магазинами и офисами, неоновыми рекламами… красная пустыня в разрывах облаков — это уже Австралия… ослепительная улыбка стюардессы, «экипаж извиняется за задержку с посадкой, индонезийский лайнер под нами имеет проблемы… девки, мокрые в своих теплых весенних куртках, тащат сумки к автобусу под жгущим солнцем, солнце плавится в зеркальных стенах небоскребов, солнце всюду, от солнца устают и слезятся глаза… огромный прохладный холл отеля с кроваво-красной ковровой дорожкой на мраморных ступенях и золочеными светильниками, скоростной лифт на двадцать четвертый этаж… только бы не упасть, не заснуть прямо в стеклянной душевой кабинке… и наконец волшебная, чудесная, глубокая, вкусно пахнущая, без единой складочки белоснежная подушка…


Проснувшись на следующее утро, Юлька долго соображала, где находится, разглядывала просторный, залитый солнцем номер с пушистым паласом на полу, раздвижной стенкой, отделяющей спальню с двумя широкими кроватями от комнаты с ампирными креслами, журнальным столиком и сервантом. Рядом спала Ийка, ее одежда валялась на полу — куртка в гостиной, джинсы на пороге спальни, колготки и свитер у кровати — наверное, раздевалась на ходу из последних сил.

Юлька вскочила и подбежала к окну. За окном был открыточный, нереальный пейзаж: васильковое небо, теснящиеся вокруг небоскребы, далеко внизу сплошным потоком ползли по улице машины, справа на берегу залива виден был Опера-Хаус — Юлька сразу узнала знаменитый австралийский театр, три его высоких бетонных гребня, похожих на полные ветром паруса, — слева просвечивали ажурные стальные кружева Харбор-Бридж — громадного моста, пересекающего залив, под ним качались на волнах яхты, и со всех сторон, на сколько хватало глаз, спускались к голубой глади залива красные черепичные крыши особняков, утонувших в густой тропической зелени.

Юлька перевела стрелки на восемь часов вперед. Она никак не могла до конца осознать, что находится за тридевять земель от дома, в другой части света, в другом полушарии, в другом мире, даже в другом времени года, — слишком уж все было похоже на цветной счастливый сон.

Это ощущение нереальности не покидало ее и в автобусе, когда добродушный толстяк Волли вез девчонок на урок в местную балетную школу. Волли крутил руль и что-то рассказывал по-английски, указывая то налево, то направо, нимало не заботясь, понимают его или нет. Илья, немного соображающая в английском, сидела рядом с ним и переводила, половину сочиняя от себя. Про тонкую, как игла, телебашню она сообщила, что это памятник солистке Опера-Хаус, умершей от диеты.

Балетная школа была не хуже и не лучше московской — такой же примерно зал, только пол ровный, без наклона, такая же пропахшая потом раздевалка. Переодевались девчонки вместе с австралийками, объясняясь с ними жестами и громко между собой обсуждая их. Австралийки были «не фонтан»: две-три классические фигуры, остальные «коряги» с неважными ногами, плохонькими стопами. Но убила всех вкатившаяся в раздевалку веселая толстуха килограмм под семьдесят.

— А этот бомбовоз тоже балетный? — изумилась Илья.

— Она платит — она учится, — неожиданно ответила высокая зеленоглазая австралийка, переодевавшаяся рядом с Юлькой. — Это ее право.

Девчонки разом затихли, Илью аж в жар бросило.

— Говоришь по-русски? — спросила Юлька.

— Очень плохо… Но очень хорошо понимаю, — усмехнулась та. — Меня зовут Тамми, — протянула она Юльке руку.

Показательный урок походил на спектакль — заботливый педагог, примерные ученицы. Девчонки стояли у станка через одну — наши в розовых хитонах, австралийки в зеленых купальниках. За спиной у Натальи Сергеевны припали к своим камерам телевизионщики, под зеркалом на скамейках и прямо на полу сидели младшие девчонки. Наталья сбавила нагрузку — австралийки были заметно слабее физически, — не орала и не ругалась, замечания делала с улыбкой, и девчонки подыгрывали ей, старались.

Юлька занималась с удовольствием, мышцы, уставшие от долгой неподвижности, требовали работы, а за окном было солнце, почти забытое в пасмурной Москве, а впереди был целый день, полный чудес…

Поклон педагогу, поклон концертмейстеру — и девчонки гурьбой двинулись к выходу. К Наталье Сергеевне тотчас подскочил репортер с микрофоном, она на мгновение обернулась, крикнула:

— Азарова!

Юлька задержалась у дверей.

Наталья по-английски отвечала на вопросы репортера, в конце даже, наверное, пошутила, потому что оба засмеялись, потом обратилась к администратору-австралийцу. Юлька нетерпеливо переминалась у двери, она хотела еще поговорить с Тамми.

Когда все вышли, Наталья Сергеевна подошла к Юльке.

— А ты куда собралась, лебедь ты моя? — уже другим, знакомым, без тени улыбки голосом спросила она. — Ты что думала — на экскурсию приехала? Австралия — для корды. А у тебя премьера двадцать пятого. Работаем!

И Юлька вдруг с ужасом поняла, что не видать ей ни Австралии, ни солнца, ни чудес — ничего, кроме этого зала, так похожего на московский. Она медленно, обреченно сняла халат и вышла на середину пустого, гулкого зала.

— Ах, какая злая! — удовлетворенно сказала Наталья. — Это хорошо. Очень хорошо. Вот если я разозлюсь — это будет плохо. Начали!..


Белый «мерседес» мчался по вечерним улицам Сиднея. Наталья Сергеевна курила на переднем сиденье, рядом с водителем. Юлька одна сидела сзади, безвольно покачиваясь всем телом на поворотах, смотрела на мелькающие за окном огни реклам.

Еще из коридора она услышала многоголосый смех в своем номере. На кроватях раскиданы были обновки — пестрые футболки. трусы-«недельки», купальники, кепки с длинным козырьком. Ильинская, держа в руке механический массажер весьма недвусмысленной формы, гонялась за Олькой Сергиенко. Догнала, повалила на кровать, задирая юбку. Та, визжа, отбивалась. Девчонки, набившиеся в номер, хохотали.

Юлька остановилась у двери, с каменным лицом наблюдая за общим весельем, чувствуя, как поднимается в груди глухая злоба на девок. Уж они-то своего не упустили — болтались по городу в свое удовольствие, пока она пахала в зале как проклятая. Теперь Юлька поняла, почему девчонки, попав в Большой, не рвались в солистки. Корда незаменима, корда всегда нарасхват. Солисты дерутся за роли, а корда катается по свету, почти не заезжая в Союз. Отстояла «Лебединое» или «Жизель» и — гуляй, рыскай по распродажам, валяйся на пляже.

— Юльке покажи. Лен! — заметила наконец ее Ийка.

— Ей нельзя. Она еще живого не видела, — ухмыляясь, ответила Илья.

— Выметайтесь все отсюда, — негромко сказала Юлька.

Смех затих, девчонки удивленно уставились на нее.

— Пошли вон отсюда все, я сказала! — крикнула Юлька. — Шмотье свое забирайте!

— Ты чего, Юль? — неуверенно улыбаясь, спросила Сергиенко.

— И чтоб я бардака больше в моем номере не видела!

Юлька уверена была, что кто-нибудь из девчонок ответит, ну хоть Илья фыркнет, что, мол, не больно-то и хотелось, но присмиревшие девчонки, послушно разобрав свои покупки, тихо одна за другой вышли.

— Юль, что-нибудь случилось? — растерянно спросила Ийка.

— Нечего сюда корду таскать, — Юлька наконец прошла в номер, швырнула сумку на кровать. — Сама к ним ходи, если жить без них не можешь…

Обиженная Ийка скоро легла спать. Юлька постирала хитон и лосины, разделась, погасила свет и забралась с ногами на подоконник, как в Москве, в интернате. Курила, глядя вниз, на белый теплоход, плывущий под мостом, на публику, расходящуюся с вечернего спектакля в Опера-Хаус, на гирлянды в темной зелени Ботанического сада.

Прошлась босиком по мягкому пружинящему ковру. Включила телевизор, одну программу, другую, третью… Бесцельно открыла холодильник. Там стояли маленькие разнокалиберные бутылочки. Юлька зажала сигарету в губах, присела и стала разглядывать яркие этикетки, пытаясь прочитать названия…

Когда Ийка проснулась среди ночи, телевизор гремел на полную громкость, а Юлька сидела по-турецки перед открытым баром, держа в одной руке сигарету, в другой очередную бутылочку. Пустые она аккуратно, рядком, выстраивала на полу.

— Юль… — приподнялась Ийка. — Юль, ты что делаешь?!

— Х-хочешь?.. — с трудом выговорила Юлька, широким жестом указывая на бар. — Здесь еще много… «Камус»… А х-хочешь… «Кем… белл»?.. А шампанское я все выпила — нету…

— Ты знаешь, сколько это стоит?! Там же на бумажке написано!

— А-а!.. — Юлька махнула рукой и отпила еще глоток. — Пускай Наталья разбирается… А я по-английски не умею… Я неграмотная…

* * *

Утром Юльку мутило и качало, от нее разило на весь автобус. Девчонки шушукались, ухмылялись и злорадно ждали, как влетит ей от Натальи в классе. А Юлька нагло дохнула той перегаром прямо в лицо, отчетливо понимая, что ничего Наталья ей не сделает, даже пальцем не тронет. И действительно, педагогиня только досадливо поморщилась и отошла, а после урока сказала:

— Потерпи. Перед выпускным отдохнешь.

И снова потянулись дни тяжелой работы, неотличимые один от другого: класс, репетиция вдвоем с Натальей, общая репетиция, спектакль или концерт. Все свободное время Юлька спала у себя в номере, лишь изредка выходя в ближайшие магазины посмотреть какие-нибудь тряпки для себя и подарки для сестер.

В воскресенье Наталья Сергеевна отпустила ее на пляж вместе со всеми.

Автобус долго выбирался из забитого машинами центра города, потом вырвался на широкую набережную и покатил вдоль океана, то взбираясь по серпантину на заросшие соснами хребты, то спускаясь к самому берегу Ребята и девчонки уже успели, видимо, подружиться с толстяком Волли, пели песни, и Волли, нещадно коверкая русские слова, подпевал. По пути остановились у магазинчика, и Волли загрузил в автобус ящик кока-колы.

Мэнли, курортный пригород Сиднея, уютно расположился между двух зеленых хребтов, закрывающих его от ветра. Вычурные разноцветные особняки теснились вдоль широкой округлой бухты. Ребята и девчонки, на ходу скидывая одежду, бросились к воде. Юлька тоже окунулась в прохладную соленую воду Тихого океана, побродила по ровному красноватому песку в кружевах пены и спряталась в тень — среди загорелых девчонок она одна была белая, синюшная, как мороженый цыпленок.

Девчонки и ребята играли в футбол на берегу большим надувным мячом, азартно, весело, с визгом и воплями. Девчонки бегали в одних плавках — уже переняли здешние пляжные манеры, не стеснялись ни прохожих на набережной, ни своих ребят.

— Ольга! — крикнула Юлька. Она сама не знала, зачем ей нужна Сергиенко, просто хотелось хоть как-то нарушить это щенячье беспечное веселье.

Ольга подбежала, остановилась перед ней, тяжело дыша, вытирая потный лоб.

— Воды принеси, — велела Юлька. Пить она не хотела, интересно было — принесет или нет. Но Сергиенко без звука помчалась к автобусу, принесла запотевшую холодную банку кока-колы и вернулась в игру.

— Хай! — окликнула Юльку высокая австралийка в цветастых шортах и свободной майке, спускаясь с набережной на пляж.

— Тамми? Привет! — обрадовалась Юлька. — Ты откуда здесь?

— Еду в Мэнли, вижу ваш автобус, пошла смотреть вас… Хай! — помахала Тамми девчонкам. — Я работаю там, недалеко.

— Ты уже работаешь?

— Конечно. Надо платить за учебу. Если бы я училась бизнесу, как хотел отец, он платит, я хочу балет — я плачу.

— А где работаешь? В театре?

— Нет, — засмеялась Тамми. — Хочешь посмотреть мою работу? Поехали, это реально недалеко.

— Я с нашими, — неуверенно сказала Юлька.

— А, ерунда. Я тебя верну в отель. Поехали!

Синий двухместный «форд» Тамми стоял на набережной. Юлька уселась в глубокое кожаное кресло — сиденьем его даже назвать было неловко. Тамми включила передачу и с места набрала скорость, уверенно вклинившись в поток машин. В салоне было прохладно, тихо журчал кондиционер. Тамми не глядя вытащила из сумки кассету, вставила в магнитофон.

— Это твоя машина? — спросила Юлька.

— Да, мой отец подарил, чтобы везде не опоздать. У тебя пока нет машины?

Юлька усмехнулась и покачала головой.

— Тамми, я хотела спросить: откуда ты знаешь русский?

— О, моя первая педагог была русская. Баронесса Орлова. Она танцевала в России, в Большом. Очень старая. Я тоже хотела в Большой, даже пошла учить русский на специальный курс… Но потом я стала более умной. Я поняла, что это была мечта, которую нельзя… догнать, дойти… Большой — это слишком высоко, — показала она рукой. — Я знаю, тебя уже пригласили после колледжа в Большой?

Юлька кивнула.

— Сколько ты будешь получать там в первое время?

— Сто долларов.

— О-о, — Тамми удовлетворенно покачала головой. — В день?

— В месяц.

Тамми удивленно глянула на нее — не шутит ли.

— Но как ты будешь жить?

— Как все живут, — пожала плечами Юлька. — А ты сколько в Опера-Хаус?

— Первый год немного. Пятьдесят тысяч долларов в год. — Тамми развернулась и остановила машину около невзрачного серого здания. — Приехали. — Она выключила мотор и задумчиво сказала: — Ты знаешь, я согласилась бы танцевать в Большом даже бесплатно. даже если быть совсем бедной и совсем голодной. Но потом я вернулась бы сюда как балерина из Большого и получила бы сто тысяч в год…

В сером здании был, наверное, дешевый спортзал со станком на одной стене и небольшим зеркалом на другой. Полтора десятка девчонок-дошколят в купальниках и балетках, увидев Тамми, выстроились у станка.

— Вот здесь я работаю, — сказала Тамми. Она громко заговорила что-то по-английски, указывая на Юльку — та разобрала только волшебное слово «Большой». Малыши разом, разинув рты, уставились на нее восторженными глазами.

— Я сказала, что сегодня у них праздник, — хитро улыбаясь, пояснила Тамми. — Сегодня у них будет вести урок балерина из Большого. Начинай.

— Как? — растерялась Юлька. — Я же не умею.

— Как в России. Как в Австралии. Как во всем мире.

Юлька вышла вперед.

— Плие, — она показала первое движение. И поймала себя на том, что каждым жестом, даже голосом копирует Наталью Сергеевну.

* * *

В последний день гастролей организаторы устроили прием а-ля фуршет. После первых тостов Наталья куда-то исчезла, и девчонки не таясь курили и пили шампанское. Юлька жутко устала после спектакля, но в зале не было ни одного стула, и она стояла со своим бокалом, привалившись к колонне в дальнем углу.

Вскоре к ней подошел австралиец-администратор и передал, что ее ждет Наталья Сергеевна для разговора. Он провел Юльку по лабиринту коридоров и открыл дверь кабинета, где за низким столиком сидели трое фирмачей и Наталья. Все смотрели на Юльку, неуверенно остановившуюся на пороге.

— Садись, — кивнула Наталья Сергеевна.

Юлька села напротив нее, утонув в мягком кожаном кресле.

— Господин Макферсон — руководитель балетного театра в Мельбурне, — Наталья неторопливо стряхнула пепел с сигареты. — Он предлагает тебе работу в своем театре. Контракт на три года. Зарплата — тысяча долларов в неделю, то есть пятьдесят тысяч в год… Что там еще?.. Квартира и машина оплачиваются театром, — она, непонятно улыбаясь, внимательно смотрела на Юльку. — Господин Макферсон спрашивает, согласна ли ты на этих условиях работать в его театре?

Юлька сидела, плотно сжав колени, глядя в пол перед собой. Осторожно глянула на педагогиню.

Фирмачи, вежливо улыбаясь, ждали.

— Не знаю… Я не думала…

— Ну, ты хотела бы танцевать в Австралии?

— Конечно… Но ведь у меня стажировка в Большом.

— Значит, — медленно сказала Наталья Сергеевна, — я перевожу, что ты благодаришь за лестное предложение, что ты была бы счастлива и так далее, но имеет смысл вернуться к этому разговору через год. Ты именно это хотела сказать?

— Да, — кивнула Юлька.

Наталья Сергеевна обратилась к фирмачам по-английски.

— О, Бол-шой! — те понимающе закивали, улыбаясь, разводя руками.

Все встали. Фирмачи пожали Юльке руку.

— Господин Макферсон говорит, — переводила Наталья Сергеевна, — что его представитель прилетит в Москву следующей весной и просит в течение этого года не подписывать другие контракты без согласования с ним.

— Да, хорошо.

— Кроме того, он хотел бы, чтобы этот разговор остался между нами.

— Конечно.

Юлька и Наталья Сергеевна вернулись в зал.

— Что там, Юль? — шепотом спросила Ийка.

— Да так, ерунда… — не глядя ответила Юлька, с трудом сдерживая победную улыбку.

На прощанье девчонкам подарили по большому игрушечному медвежонку коале. Юлька получила своего и снова встала рядом с Натальей Сергеевной.

— Ну, как настроение? — спросила та.

Юлька засмеялась, пожала плечами.

— Еще бы, — усмехнулась Наталья Сергеевна. — Я, честно говоря, боялась, что ты, как услышишь про Австралию, забудешь и про Большой и про все на свете.

— Я просто подумала, что если они хотят меня пригласить, то пригласят и через год, — Юлька потерлась щекой о мягкую мордочку коалы. — А покупать девочку из училища и балерину из Большого — это разные вещи.

Наталья, поднесшая было зажигалку к сигарете, изумленно глянула на Юльку. Медленно покачала головой:

— А ты молодец, девочка…


В отель Наталья Сергеевна поехала со всеми вместе на автобусе. Юлька сидела рядом, держа на коленях медвежонка и рассыпающийся букет бархатных гвоздик.

Наталья долго молча смотрела в окно, на мозаику ночных огней.

— Я договорилась на фирме, — не оборачиваясь, негромко сказала она. — Тебе поменяли билет. Полетишь через Японию. Оттуда рейс на Хабаровск. Двадцатого вернешься в Москву. Поняла?

— Спасибо… — Такого подарка Юлька не ожидала.

— Давно дома не была? — по-прежнему глядя в окно, спросила Наталья Сергеевна.

— Восемь лет.

Педагогиня помолчала.

— Я, когда начинала в театре, три года мать не видела. Полтора часа на самолете. Некогда было… Если хочешь чего-то добиться, приходится переступать через людей… Сначала через себя. Потом через самых родных и близких… Сначала тяжело. Потом ожесточаешься.

— Я так не хочу, — тихо сказала Юлька.

Наталья Сергеевна жестко усмехнулась.

— Однако танцуешь вместо лучшей подруги — и ничего, уже не болит, верно?.. И у Титовой ни разу в больнице не была? Времени нет, правда?

Юлька опустила голову.

— А если честно, то и домой не очень хочется, — добавила Наталья.

— Очень… — шепотом сказала Юлька.

Педагогиня посмотрела на нее, снова усмехнулась и бросила ей на колени журнал:

— На, дома покажешь, — и отвернулась.

С яркой глянцевой обложки ослепительно улыбалась Юлька.

* * *

Кроме Юльки, в «кукурузнике» из Хабаровска летело человек шесть: солидный дядька в шляпе баюкал на коленях пухлый портфель — наверное, начальство из краевого управления; работяги с рудника, не дожидаясь взлета, начали резаться в карты; бабка гордо обнимала свой бесценный рюкзак, набитый буханками хлеба и сгущенкой. На входной двери красовалась строгая надпись: «Открывать дверь во время полета категорически запрещается!»

Дверца кабины была распахнута и привязана проволокой. Второй пилот, парень чуть старше Юльки, поглядывал на нее, явно нездешнюю — в белой куртке, свитере с австралийским звездным флагом, бордовых джинсах и новеньких кроссовках. Поймав ее взгляд, он подмигнул и похлопал ладонью по штурвалу: хочешь порулить?

Юлька засмеялась и кивнула, приняв за шутку, но парень затащил ее в кабину и усадил в кресло вместо себя. Первый пилот, пожилой мужик, улыбнулся, указал на правый штурвал:

— Держи! — крикнул он сквозь грохот мотора.

— Я не умею!

— Научим!

Юлька взялась за ребристые рукояти штурвала.

— Москвичка? — крикнул парень. — Я москвичей за километр узнаю! Гимнастка?

— Балерина!

— Ну-у! Не из Большого, случаем?

Юлька утвердительно кивнула. Парень присвистнул.

— Когда обратно?

— Двадцатого!

— Давай двадцать первого! Со мной полетишь!

Понятно было, что самолет ведет первый пилот, но все равно здорово было держать штурвал и видеть перед собой огромный горизонт. Внизу, под крыльями биплана проплывала тайга, ползли по раскисшему зимнику лесовозы, вдалеке пестрели крыши райцентра.

Самолет вдруг клюнул вниз, Юлька в ужасе вцепилась в штурвал, не зная, что делать. Летчики добродушно засмеялись:

— Проверка реакции!

Юльке повезло — прямо с самолета она успела на автобус, два раза в день идущий до Рудника. Старый раздрызганный «пазик», завывая мотором, полз по ступицу в грязи. Юлька сидела на продавленном кожаном сиденье, держась двумя руками, чтобы не слететь на пол от качки. Пассажиры искоса разглядывали яркую гостью.

— Не пойму что-то, — сказала наконец пожилая тетка, — ты Азаровых, что ль, дочка?

— Да.

— Так это ж Азаровых старшая! Москвичка! — оживился автобус.

— Юлька Азарова! Балерина!

— А я смотрю, вроде лицо знакомое, а вроде б и нет, — радостно запричитала тетка. — Дай, думаю, спрошу! Что ж ты так редко к матери? Сколько ж тебя не было?

— Восемь лет почти, — ответила другая. — Она уехала — тем летом завал на шахте был…

Сумасшедшая карусель гастролей, расцвеченные рекламой чужие города, международные аэропорты, зеркальные стены учебных залов, розовые хитоны и атласные ленты пуантов — все осталось в каком-то ином, нереальном мире, а здесь, в настоящем, осязаемом, гнулись под ногами скользкие дощатые мостки, переброшенные через весеннюю бездонную хлябь, неторопливо шагали люди в ватниках и резиновых сапогах, и возвышался за поселком рыжий дымящийся террикон.

Юлька поднялась на крыльцо. Навстречу ей выскочила Зойка — и с разбегу, как мчалась куда-то по своим делам, так и бросилась на шею.

— Юлька! Ты? Нет, правда, ты? Надолго?

— На три дня, — Юлька расцеловалась с сестрой. — Мать дома?

— Дома… — Зойка вдруг замялась.

Юлька шагнула в дом, удивляясь тому, каким он стал низким и тесным, — будто усох и в землю ушел, что ли? Весело, широко распахнула дверь в комнату — и застыла на пороге.

Мать сидела у стола, кормила грудью ребенка. Большой выпуклый лоб, темно-карие живые глаза, неистребимая азаровская порода. Сколько ему — месяца три? Значит, только после родов мать решилась написать ей об отце…

Так они и замерли все — Юлька, Зоя у нее за плечом, Катя, вышедшая из другой комнаты, мать. Даже младенец вдруг затих. И это — пропахший стиркой дом, пеленки, висящие крест-накрест по комнате, осунувшееся от недосыпания лицо матери и ее виноватый взгляд, и красные пятна диатеза на пухлых детских щеках — тоже было из реального, настоящего мира.

Юлька наконец очнулась, прошла в комнату, поцеловала мать, кивнула:

— Брат?

— Сестричка, — мать облегченно улыбнулась. — Мария.

Сестры бросились распаковывать Юлькину сумку, доставать подарки.

К вечеру в доме стали собираться соседи: кто мимо проходил, кто за солью заглянул — вскоре «проходивших мимо» было уже человек двадцать, на столе появилась водка и закуска. Юлька сидела во главе, рядом Зойка и Катя, похожие на сестру, как матрешки, — обе в новых австралийских футболках. Четвертая сестра болтала ногами в своей кроватке, таращилась вокруг, ошалев от невиданного наплыва людей.

— Ты что ж, видела все это или так купила? — спросил тощий дед в очках, разглядывая снимки.

— Конечно, видела. Это же фотографии, не открытки. Просто на «Кодаке» напечатаны, краски яркие. Вот это из моего номера, из окна сняли. Я в «Интерконтинентале» на двадцать четвертом этаже жила… — начала было Юлька.

— Ты главное скажи, — перебил какой-то мужик. — Кенгуру видела?

— Видела. Мы в национальный парк…

— Карман есть? — снова перебил мужик.

— Есть, — озадаченно ответила Юлька.

— Значит, все в порядке! Можно жить!.. У меня червонец за подкладку завалился, — обернулся он к соседу, — гадюка говорит: заначил!..

— Да расскажи толком про Австралию-то! — не унимался дед.

— Как другая планета, — начала Юлька. — Все наоборот. Даже машины по другой стороне ездят. Я на переходе во все стороны смотрела, — не поймешь, откуда появится. Один раз идем с девчонками по Пит-стрит — это центральная улица в Сити…

— Да что тебе Австралия, дед! — крикнул здоровенный усатый малый, уже изрядно набравшийся. — Что она есть, что нет! Ты в Хабаровске-то когда последний раз был?.. Ты вот скажи лучше, — прищурился он на Юльку, — правда, что народное звание не присвоят, если пяти мужей не было? — Он захохотал.

— Уймись, кобель! — замахнулась на него соседка.

Юлька досадливо сжала губы. Она не так представляла себе встречу с земляками, когда летела сюда через полмира. Собрались послушать про Австралию — так слушайте о том, чего сами никогда в жизни не увидите.

А ей рта не давали открыть, говорили все разом — о талонах на сахар, о рассаде, Горбачеве и ценах. Обновы для матери и сестер обсудили и не одобрили: «Пестровато будет». Фрукты тоже не произвели впечатления: авокадо — «паштет в кожуре», киви — «ничего, но яблоки не хуже будут», папайя и вовсе — «мыло земляничное».

— Юль! Юль! — давно пыталась докричаться до нее через стол конопатая девчонка. — Ты скажи — носят-то там чо?

— Да тебе-то что? Ты все равно здесь такого не купишь, — грубовато ответила Юлька.

— А вас по какой диете кормят там? — спросила другая.

— А?.. — Юлька глянула в окно и поднялась, стала проталкиваться к двери.

Мать попыталась остановить ее, махнула рукой и крикнула:

— Чего стаканы пустые? Витька, осталось там чего? Наливай…

Никто не обратил особого внимания на Юлькин уход.

Она вышла на крыльцо, притворила за собой дверь и встала, уперев кулаки в пояс. От калитки размашисто шагал моложавый красивый мужик, держа на отлете букет невесть откуда взявшихся в Руднике гвоздик. Он остановился перед Юлькой.

— Чего надо? — спросила она.

— Чего надо? — улыбнулся он. — На старшую вот пришел посмотреть. Имею право?

— Не имеешь, — отрезала Юлька. — Вали к своей бухгалтерше.

— Что ж ты такая суровая, Юлька? Сто лет уж…

— Вали, я сказала! И не ходи сюда больше, все равно ничего не выходишь. Даже если мать разжалобишь — все равно, приеду и выгоню!

— Ну пусти, Юлька, — улыбнулся отец. — Не позорь перед людьми-то…

— Перебьешься. Мать вытерпела… Иди, говорю! Полено сейчас возьму — на всю жизнь опозоришься!

Отец засмеялся, покачал головой.

— В кого ж ты уродилась такая?.. — Он пошел к калитке. Внезапно обернулся и весело крикнул: — Как там у вас: браво-о-о! — и метнул цветы в Юльку.

Гвоздики широко рассыпались по крыльцу, на ступеньках, в грязи…


В маленькой комнатушке сестер было жарко натоплено. Юлька и Зоя сидели с ногами на кровати под ковриком с оленями, шептались, чтобы не будить спящую рядом Катю.

— Не пойму я чего-то, Юль, — хрипловатым баском говорила Зоя. — Письма твои читаю… Любишь — люби. Чем он тебе мешает-то?

— Не так всё просто, Зойчонок, — Юлька задумчиво отвернулась к темному окну, положив сигарету на край блюдца. — Если бы это не было так серьезно — все так легко было бы: хочешь — люби, не хочешь — не люби… Понимаешь, он слишком много места занимает у меня в жизни…

Сестра вытащила сигарету из красивой пачки, прикурила от Юлькиной, затянулась, повертела в пальцах, разглядывая золотой ободок.

— Света была — от бога, а мне пахать надо и больше не думать ни о чем. Будто в метро бежишь вверх по эскалатору, который вниз. И так всю жизнь… — Юлька обернулась. — Ты что это делаешь?

Она хотела выхватить сигарету у сестры, но та спокойно отвела руку.

— Да брось ты, Юль… — улыбнулась она. — Ты что думаешь, я все маленькая девочка? Я уж работаю давно.

— Где?

— На швейной. В райцентре.

— А школа?

— Вечернюю кончу… Осенью замуж пойду.

— За кого? — совсем растерялась Юлька.

— Да был сегодня, усатый, Витька, — она тихо засмеялась. — Напился опять… И с отцом ты зря. Он уж два года с нами. Мать тебе все сказать боялась… К соседям ушел, чтоб праздник не портить.

— Что же ты, — сказала Юлька. — Ты же старшая осталась…

— А что я? Мы без него не прожили бы, — спокойно сказала Зойка. — Зря ты, Юль. Не лезь. Только-только по-человечески жить стали… И в Хабаровск тебе не надо. Если в Москве оставят — оставайся. А мы к тебе приезжать будем, когда выберемся.

Юлька подавленно молчала, не глядя на нее.

— Сколько там времени? — нажала подсветку на часах. — У-у, спать пора… — помолчала еще, сказала: — Поеду завтра.

— Ты ж говорила — на три дня? — удивилась Зойка.

— Премьера скоро. Работать надо.

* * *

Тесный дощатый аэропорт райцентра был переполнен. Люди спали, сидя на скамьях плечом к плечу, на полу на расстеленных ватниках, на чемоданах. Юлька с трудом разомкнула опухшие веки, подняла голову с унылого, мятого коалы, который служил ей подушкой. Подошла к девушке в голубой форме, одной на три окошка: «Касса», «Почта», «Диспетчер».

— Сегодня тоже не будет? — сдерживаясь, спросила она.

— Ну что я могу сделать? — устало ответила та.

— Не знаю! Спецрейсы у вас какие-нибудь должны быть? Начальство у вас летает? Райком, милиция, пожарники, санитары!

— Нет ничего, девушка…

— У меня премьера в Большом театре! — заорала Юлька. — Вы понимаете, что вам будет? Где начальник?

— Да чем вам начальник поможет? Он же не Господь Бог!..

— Привет российскому балету! — улыбаясь, к ним подошел мокрый с ног до фуражки молодой летчик, который дал Юльке порулить в «кукурузнике». — А я так и знал, что вместе полетим!

— Когда?! Когда-нибудь вообще можно улететь из вашей мухосрани?

— Тоже мне, столица! — обиделся летчик. — Не видишь — циклон идет, — кивнул он за окно.

— Летуны… хреновы! — Юлька поняла, что сорвется сейчас на истерику, и выскочила на крыльцо, изо всех сил грохнув дверью. Сигареты кончились — и «Данхилл», и московская «Ява», она стрельнула у мужика «Приму». Тот чиркнул спичкой, собираясь завести разговор про жизнь, но Юлька прикурила от своей зажигалки и облокотилась на перила спиной к нему, сплевывая липнущий к губам табак, тоскливо глядя в серую пелену дождя.

Дождь лил стеной, с навеса над крыльцом хлестали мутные потоки. На летном поле, раскисшем, как перестоявший на столе студень, выстроились друг против друга «кукурузники» и вертолеты. Юлька безнадежно глянула в небо — ни просвета…

Она вторые сутки сидела в райцентре, изнывая от тоски, тесноты и неподвижности. от ненависти к сгрудившимся вокруг людям, терпеливым и покорным судьбе, как стадо баранов. Можно было переночевать дома — попутки на Рудник шли одна за другой, но возвращаться Юлька не хотела. Восемь лет жила мечтой о доме, от письма до письма, собиралась работать в Хабаровске, а выяснилось, что дома-то она давно чужая — хоть дорогая, но гостья, что и без нее жизнь худо-бедно наладилась. Самое удивительное, что Юлька теперь понимала отца: думал переломить судьбу, сбежать от этого убогого, тусклого существования, где все безнадежно и неизменно до гробовой доски. Но не сумел, вернулся. А Юлька уже не вернется.

А ведь Наталья Сергеевна все это знала заранее, когда отпускала ее домой. Может, потому и отпустила.

Юлька вдруг почувствовала, что смертельно соскучилась по своей комнате в интернате, раздевалке и гримерке, по каждой половице в каждом зале. Господи, когда же кончится этот дождь? Неужели на свете бывает солнце?..

Она вернулась в аэропорт:

— Хоть позвонить от вас в Москву можно?

— Можно. Только долго ждать.


Юлька стояла в одинокой переговорной кабине, прижимая трубку к уху, закрыв другое ладонью.

— Связь по радио… — оповестил космический голос.

— Алло!.. Алло!.. Наталья Сергеевна! Это Азарова! Наталья Сергеевна, я опаздываю. Здесь погода нелетная, вторые сутки уже!

— Двадцать пятого «Жизель»! Ты что, с ума сошла?!

— Я и так, и так пробовала — никто не летает! Циклон какой-то. Говорят, еще дня на три.

— Циклон, — раздраженно повторила Наталья Сергеевна. — Где ты находишься?

— Алексеевский район, аэропорт Алексеевка. Триста километров от Хабаровска.

— Хорошо. Позвони через два часа.

Юлька повесила трубку. Она не сомневалась, что Наталья сегодня же вытащит ее отсюда — хоть на ракете. В крайнем случае отменит циклон.

Она вышла из кабины.

— Все? — удивилась девушка. — У вас четыре минуты еще.

— А можно другой номер набрать? — неуверенно спросила Юлька.

— Давайте быстрее, пока линия свободна. Какой номер?..

— …Связь по радио, — напомнил космический голос.

— Да, — сказал Игорь.

Юлька молчала, у нее бешено колотилось сердце. Трудно было говорить вот так — неожиданно, не собравшись, через всю страну, из переполненного зала, за оставшиеся четыре минуты…

— Алло!.. Слушаю!

Девушка вопросительно кивала за стеклом: не слышно?

— Привет, — сказала наконец Юлька.

— Здравствуй.

Теперь они молчали вдвоем.

— Что же ты не пришел меня проводить? — спросила Юлька. — Я тебя ждала.

— Я тебя тоже ждал… в тот вечер…

— Меня не отпустили. Но это уже не важно, — торопливо сказала Юлька.

— Это действительно уже не важно. Юлька! Я хочу сказать тебе одну вещь, только это долго и не по телефону…

— Я тоже должна тебе сказать…

— Алло, — вклинилась хабаровская телефонистка. — Заканчиваем!

— Ты когда прилетишь? — закричал Игорь.

— Не знаю. У меня двадцать пятого спектакль, ты подожди меня потом…

— Конечно! Я обязательно приду! Юлька…

— Разъединяю, — равнодушно сказала телефонистка.

* * *

Яркое солнце било в окна автобуса, квадрига Аполлона рвалась с портика Большого в высокое чистое небо, и первые зрители уже толпились у колонн.

«Икарус» остановился перед служебным входом. Первым на нижнюю ступеньку автобуса соскочил Гёнка Демин и уперся руками, сдерживая остальных.

— Демин, — прикрикнула Галина Николаевна. — Детский сад, честное слово!

Демина выпихнули из двери, следом начали выходить старшеклассники.

— Не вижу репортеров, — Астахов в модных черных очках с лейблом вполовину одного стекла огляделся и скорбно поджал губы.

— Этикетку сдери — может, увидишь.

— А цветов корзину не хочешь?

— А вон цветы. И кому бы это?

Поодаль стоял с цветами в опущенной руке Игорь.

— Илья — фас!

— Это Азаровой мальчик, — равнодушно сказала Ленка.

— Смотри, — Ийка показала глазами на Игоря. Юлька кивнула.

— Иди. Я догоню. — Она отдала Ие сумку, сунула руки в карманы куртки и медленно пошла к Игорю.

— Азарова, после спектакля наговоришься, — крикнула Галина Николаевна.

— Я сейчас, — не оборачиваясь сказала Юлька. Она подошла к Игорю, остановилась напротив, глядя под ноги. — Я же просила после…

— Долго ждать. Понимаешь, я все это время думал, — быстро, сосредоточенно заговорил он. — Мне было очень плохо без тебя…

— Подожди, — торопливо сказала Юлька. — Не надо. Я должна тебе сказать…

— Не перебивай. Сначала я… Я долго думал и понял одну простую вещь: я тебя люблю. Черт с ним, с твоим балетом. Я постараюсь его понять, раз это твое дело. Я буду ждать, сколько надо, сколько скажешь. Пусть будем редко видеться — все равно. Понимаешь: я тебя люблю…

Юлька молчала. Она не ожидала этого, и говорить теперь было еще труднее.

— Я тоже… хочу сказать тебе одну простую вещь… — начала она. Тоскливо глянула вслед уходящим одноклассникам, коротко вздохнула, собираясь с силами. — Я тебя не люблю… — она подняла глаза и улыбнулась. — Понимаешь, я просто устала. Надо было отвлечься. У нас так бывает. Советуют даже… А теперь все нормально. Ты извини… Ты не приходи больше, ладно? Ни сюда, ни в интернат. Я все равно не выйду.

— А обо мне ты подумала? — тихо спросил Игорь.

— У меня времени нет думать, работать надо, — засмеялась Юлька. — Извини, мне пора.

Она повернулась и пошла к дверям с застывшей, будто приклеенной к лицу улыбкой. Она знала, что Игорь смотрит вслед, и все быстрее шагала, чтобы не остановиться, не обернуться и не заплакать.


В белом подвенечном платье Юлька лежала на гробовой плите с безжизненно скрещенными на груди руками, вместо глаз темнели глубокие синие тени.

— Все в порядке? — негромко спросила Наталья Сергеевна.

Юлька чуть заметно кивнула.

Заработал подъемник, и Юлька, как привидение, встала среди крестов и надгробий. Она открыла глаза, холодно, надменно глянула в зал и шагнула вперед, чтобы властным жестом вызвать из могил прекрасных и жестоких виллис на полночный танец.

* * *

«…Напрасно ты волнуешься Зойчонок. У меня все в порядке. То, о чем мы говорили, давно позади. Я даже не сразу поняла — какой еще Игорь?..

Извини, что не писала — нет времени.

Я удачно станцевала Мирту на выпускном, и меня пригласили в Большой, не стажером, а сразу в основной состав. Осенью ездила с театром на гастроли: Франция, Италия Испания. Сейчас репетирую партии в двух спектаклях. Познакомилась с массой интересных людей, но подробно писать не буду — это все пока проходные варианты. В общем, сонная интернатская жизнь закончилась.

Девчонок не вижу, только Нефедова торчит у нас в корде. Чолпанка и Демин в «Классическом балете», Сергиенко в Центральном детском, Ийка вернулась в Тбилиси. Ильинская, говорят, звезда мюзик-холла, не вылазит из загранки. Неожиданно объявилась Света — она родила, разъехалась, как бочка, и стала невыносимо скучной, приезжала из Киева искать детское питание. Нина, кажется, до сих пор в больнице.

А теперь самое главное: я подписала контракт на три года и скоро улетаю в Австралию. Так что долго не увидимся. Ждите привет из солнечного Мельбурна.

Целую. Ваша Юля».

Юрии Коротков, Валерий Тодоровский

Подвиг

Они родились на втором году космической эры. Так высокопарно было принято говорить тогда. В доме каждого из них в красном углу, как икона, висел портрет Гагарина — в гермошлеме или парадный, с геройскими звездами и орденами всего мира. И каждый с детства наизусть помнил кадры кинохроники: прощальный взмах рукой — «Поехали!», и столб огня, уносящий ракету в небо, и ликующие толпы людей по обе стороны проспекта, на балконах, на крышах, и цветы, летящие под колеса открытого лимузина, и ослепительная гагаринская улыбка.

Так больше не встречали никого и никогда, потому что гагаринским полетом закончилось время подвигов. Давно была выиграна война, покорен Север, на карте мира не осталось белых пятен, а в космос выстроилась длинная очередь за орденами и бледными отблесками гагаринской славы.

* * *

На огромном пустыре в Черемушках стоял до горизонта стальной лес подъемных кранов. В крайних котлованах были вбиты только первые сваи фундамента, а поодаль уже поднялись панельные этажи.

Был выходной, и полчища строительной техники замерли, уткнув ковши и тяжелые ножи в развороченную землю.

На краю котлована на складных походных стульчиках сидели Борис Богуславский, Инна Неверова и Леонид Блохин с женой Надей. На столе расставлена была нехитрая закуска: крабы и грибы, бутылка вина с пластмассовыми стаканчиками. Рядом играли на песчаном склоне дети.

У других котлованов тоже расположились компании будущих новоселов, там тоже выпивали и пели, танцевали под патефон.

— Привет соседям! — весело крикнули, подходя от троллейбусной остановки, молодожены с таким же точно сложенным столиком в сумке. — Это какой дом?

— Эти три корпуса — сто шестой! — крикнул в ответ Блохин.

— А где сто четвертый?

— Вон там! — указал Богуславский на бетонные сваи поодаль. — Правда, лифт еще не пустили! — и все радостно, с готовностью засмеялись.

— Не представляю! — развела руками Надя. — Не могу представить! Целая квартира — и вся моя! Никаких соседей! Захочу — залезу в ванну и буду целый день мыться, с утра до вечера, и никто не выгонит!

— Ну да! — капризно ответила Инна. — Никаких соседей! А я такая рассеянная — я чайник на плите забываю, кто выключит? Я на третий день пожар устрою… А кто ребенка из сада заберет, накормит? Кому его оставить, когда уходишь?

— Вон там детский сад будет, — указал Богуславский на другой котлован. — А там школа. Договоримся — кто первый возвращается, всех троих забирает.

— У тебя все проблемы, Инна, оттого, что ты не замужем, — назидательно сказала Надя.

— А вот ты теперь невеста с жилплощадью — мы тебя замуж и выдадим! — засмеялся Блохин.

— Еще чего! — фыркнула Инна. — Чтобы какой-то тип лежал в моей квартире на моем диване, читал газету и еще обед требовал! Бр-р-р… Нет уж, я женщина свободная: позову — пришел, надоест — пошел вон!

Надя укоризненно покачала головой.

Блохин разлил вино, поднял было стакан, собираясь сказать тост, — и поставил обратно на стол.

— Нет, я так не могу! — он покосился на сидящего неподалеку молчаливого мужчину с крупным грубоватым лицом. — Противное ощущение, будто в рот заглядывают! Пусть тогда с нами сидит, что ли! Как его зовут-то?

— Э-э… товарищ Шищенко! — неловко кашлянув, обратился к мужчине Богуславский. — Действительно, подсаживайтесь к нам. Немножко выпьем…

— Не положено, — коротко ответил тот.

— А что я могу сделать? — виновато сказал вполголоса Богуславский. — Сам никак не привыкну. Начальнику отдела положен охранник, хочу я того или нет.

— Не смеши! — отмахнулся Блохин. — От кого тебя охранять? Он теперь за каждым твоим шагом следит и отчеты пишет. Сегодня напишет — за что пили и сколько выпили.

— Тише, — взмолилась Надя. — Неудобно. В конце концов, у него своя работа.

— Давайте знаете за что выпьем? — сказал Богуславский. — За первый полет! За Гагарина! Не будь первого полета, может, у нас этих квартир бы не было.

— Поехали! — подхватили все хором, чокаясь стаканами.

— За Гагарина! — не удержавшись, ехидно доложил Блохин охраннику.

Надя досадливо толкнула мужа коленом.


Соня Неверова, нарядно, как мать, одетая и причесанная, с золотыми сережками в ушах, толстый Игорь Богуславский и Женя Блохин в таких же, как у отца, проволочных очках с выпуклыми стеклами строили город из песка на склоне котлована.

— Больше не хочу, — капризно сказала Соня, бросила лопатку и встала, отряхивая руки.

— Давай достроим, — сказал Игорь. — Чтобы вот такой большой был!

— Надоело! — Соня растоптала песочные дома туфельками. — Давайте в любовников играть! Ты будешь новый, — назначила она Игоря, — я на тебе буду жениться. А ты будешь старый, — указала она на Женю, — и будешь ревновать!

— А как? — удивился Женя.

— Мы будем целоваться, а ты будешь смотреть и плакать. Иди сюда, — она подтащила к себе Игоря. — Боже мой, какой ты неловкий!

Она вытянула губы, и Игорь, растопырив руки и зажмурившись от счастья, поцеловал ее.

— Ревнуй! — велела она Жене.

Но тот не стал ревновать и плакать, он молча подошел, оттолкнул Игоря и сам по-хозяйски поцеловал Соню.

— Так нечестно! — плаксиво сказал Игорь. — Она на мне женится, а не на тебе!

— Мальчики, не ссорьтесь, — томно сказала Соня. — Я женщина свободная.

Игорь растерянно переминался в стороне.

— А… а давайте… Давайте в космос полетим! — вдруг отчаянно выпалил он. — Вон там, я покажу!

— Давайте! — захлопала в ладоши Соня. — Я буду Терешкова, а Женя — Николаев, мы полетим в космос и поженимся!

— Я буду Николаев! — крикнул Игорь. — Я игру придумал!

— Нет, я! — твердо ответил Женя.

— А я быстрей тебя полечу! — Игорь вперевалку побежал через котлован. Соня и Женя бросились следом.


Борис Богуславский играл на гитаре, Инна и Надя подпевали:

Заправлены в планшеты космические карты,

И штурман уточняет в последний раз маршрут.

Давайте-ка, ребята, присядем перед стартом,

У нас еще в запасе четырнадцать минут.

Я верю, друзья, караваны ракет

Помчатся вперед от звезды до звезды.

На пыльных тропинках далеких планет

 Останутся наши следы!..

— Новые дома, новая власть, новые надежды — это символично, — сказал Блохин. — Кукурузного короля, наконец, скинули…

— Начинается… — недовольно сказала Надя.

— Господи! — в отчаянии воздел руки Богуславский. — Это выше моего разумения! У нас есть космос, любимое дело, наше дело — ну объясни мне, дураку, какая тебе разница, кто сидит в Кремле? — понизил он голос. — Лишь бы не мешали!

— Я думаю, ты сам прекрасно все понимаешь. Когда Хрущев отбирал кандидатов на полет — это дикость! Когда он указывал писателям, что писать, а ученым, о чем думать, — это первые симптомы болезни общества!.. Не делай страшные глаза! — отмахнулся он от жены, которая умоляюще прижимала палец к губам, указывая глазами на охранника. — Не те времена, слава богу! Я говорил и буду говорить то, что думаю!.. Нельзя пускать в космос человека, который стучит ботинком по трибуне ООН и обещает показать всему миру кузькину мать! Не бывает чистой науки. Мы работаем на государство, и надо четко понимать, какое оно. Ракетчики, которые работали в фашистской Германии, были преступниками, потому что работали на преступное государство!

— Надоело! — капризно сказала Инна и встала. — Мальчики, не ссорьтесь!.. А где дети?

Все растерянно огляделись. Около песочного города на склоне разбросаны были лопаты и формочки, самосвалы и Сонины куклы.

— Только что были здесь… — сказала Надя.

— Пойдем поищем. — Борис отложил гитару. — Тут ям полно. Не дай бог…

Борис и Инна спустились по песчаному склону. Охранник тотчас поднялся и встал на краю котлована.

— Кто тебя за язык тянет? Ты договоришься когда-нибудь… — торопливо зашептала Надя Блохину у него за спиной.


Женя, Игорь и Соня карабкались по железной лестнице подъемного крана. Выбрались на узкую площадку, тяжело дыша.

— Я Николаев!

— Нет, я!

Соня с улыбкой переводила глаза с одного на другого.

— Она на мне женится!

— Нет, на мне!

Женя и Игорь наперегонки полезли дальше. Соня следовала за ними.

У Игоря вдруг проскользнула рука, он невольно глянул вниз — и замер, судорожно вцепившись в ступени. Соня и Женя выбрались на следующую площадку, оглянулись оттуда на висящего внизу Игоря и засмеялись. Соня показала ему язык. Женя победно взял ее за плечи и поцеловал в подставленные с готовностью губы.

Игорь попытался двинуться с места — и не смог отпустить спасительную ступеньку. Он заплакал от бессилия, отчаяния и ужаса.


Борис и Инна шли по котловану, оглядываясь и окликая детей.

— Ну, как живешь? — спросил Борис.

— Весело, как всегда.

— Не заходишь.

— До тебя теперь не доберешься, товарищ начальник, — усмехнулась Инна. — К тебе на прием записываться надо. Да и не привыкла я под присмотром гулять, — кивнула она на охранника, который бдительно наблюдал за ними сверху. — Господи, да где же они? Не сквозь землю же они провалились?..

— Не жалеешь? — спросил Борис.

— Нет. Во-первых, ты знаешь мое правило — ни о чем никогда не жалеть. А во-вторых… Вы бы все поперессорились из-за меня. А теперь — у всех все хорошо, и у тебя, и у Блохина с Надей… Слышишь?.. — она оглянулась. — Сонин голос… Да куда ж они делись, господи?!

— А знаешь, скажи одно слово — и я бы все бросил.

— Ой, не зарекайся! А вдруг скажу! — Инна весело захохотала, откинув голову. И вдруг побелела, ловя открытым ртом воздух, схватившись за сердце.

Борис глянул вверх — и тоже остолбенел на мгновение: с открытой площадки на верхушке крана весело махали им Соня и Женя — крошечные фигурки на краю пропасти. Чуть ниже виден был Игорь.

Борис бросился к крану. Следом мчались уже Блохин и отставший охранник. Перепрыгивая через трубы и лежащие сваи, оскальзываясь на сыпучем песке, они добежали до стальных колес крана.

— Только не двигайтесь с места! — прокричал Блохин, сложив руки рупором. — Не двигайтесь!

Охранник попытался было остановить Богуславского, тот молча оттолкнул его от лестницы и следом за Блохиным полез наверх, задыхаясь, одним прыжком преодолевая площадки. Матери остались внизу, протягивая руки, будто надеясь удержать детей на краю.

Богуславский добрался до рыдающего в голос Игоря и замер, всем телом прижав его к лестнице.

Блохин ступил на площадку. Здесь был ветер, казалось, что стальная башня крана раскачивается.

— Все нормально… Только не двигайтесь. Держитесь за поручень, — улыбаясь дрожащими губами, говорил он, медленно, чтобы не испугать, переступая по скользкой площадке, приближаясь к детям. — Все хорошо… Смотрите на меня… Вот так…

Когда остался шаг, он метнулся вперед, цепко схватил обоих, прижал к себе и отшатнулся от пропасти.

* * *

В морозных утренних сумерках проступили очертания домов: типовой панельный микрорайон — двенадцатиэтажные коробки стройными рядами, детский сад и школа. Засветилось первое окно, второе, потом стали загораться одно за другим…

В темной комнате зазвонил будильник. Соня выскользнула из постели в длинной ночной рубашке, взяла звонящий будильник, отнесла в комнату матери и поставила на тумбочку в изголовье. Из-под одеяла появилась рука, пошарила по тумбочке. Соня отодвинула будильник чуть дальше.

— О господи… Я вырастила маленькую садистку… — Мать наконец нащупала будильник, выключила и села с закрытыми глазами.

— Мам, я вчера забыла сказать: я получила двойку по математике. А сегодня контрольная по физике… Ты слышишь, мам?

— Я слышу… — медленно повторила Инна Михайловна, покачиваясь с закрытыми глазами, как сомнамбула. — Вчера ты получила двойку по математике… Сегодня ты получишь двойку по физике… Завтра ты можешь получить двойку по химии… Все это мелочи жизни. Главное, чтобы морщин на чулках не было… — И она опять упала головой на подушку.

Соня включила газ под чайником. Взяла сигнальный фонарик, встала коленями на стул, облокотившись на подоконник, и трижды мигнула в окно…


Леонид Федорович и Блоха, оба тощие, в круглых проволочных очках, в одинаковых трусах и майках, сидели напротив, склонившись с двух сторон к старенькому приемнику.

Сквозь космический вой глушителей прорывался «Голос Америки».

— Женя, после школы зайди в гастроном, — велела Надя, отсчитывая деньги. — Там вчера сливочное масло выбросили. Если дают по двести граммов в руки — займи очередь два раза…

— Тише! — хором взмолились отец и сын.

— Господи, когда же это кончится! Я разобью когда-нибудь ваш приемник!

— Мам, но мы ведь должны знать, что происходит в мире! — сказал Блоха.

— А меня интересует, что происходит в этом сумасшедшем доме! — закричала Надя. — Я, как ишак, после работы тащусь по магазинам, а им некогда — они мировые проблемы решают!

Утро привычно начиналось со скандала, но тут Блоха заметил фонарик в доме напротив и помчался в свою комнату. Пристроился у окна и замигал в ответ. Потом направил фонарик на дом справа…


Борис Аркадьевич Богуславский сидел на прокуренной кухне над бумагами. Вошел Игорь в школьной форме.

— Ты почему до сих пор не спишь? — не отрываясь от бумаг, спросил отец.

— С добрым утром, пап, — ответил Игорь.

Борис Аркадьевич растерянно оглянулся на висящие за спиной часы, часто моргая уставшими глазами.

— Тогда почему ты еще не в школе? — спросил он.

Игорь глянул в окно и бросился в свою комнату.

Три фонарика перемигивались над темным двором…


Блохин и Блоха вышли на лютый мороз без пальто, уверенно расправив плечи, с одинаковыми тощими портфелями — Леонид Федорович в бесформенном берете, Блоха с непокрытой головой. На углу они расстались — Блохин свернул к остановке троллейбуса. Блоха зашагал дальше.

Борис Аркадьевич с Игорем вышел из подъезда к поджидающей его черной «Волге».

— Что-то я хотел тебе сказать… Здравствуйте, товарищ Шищенко. — кивнул он охраннику. — А! Напомни вечером, чтобы я проверил твой дневник, — сказал он и сел в машину.

Игорь в пальто с поднятым воротником и ушанке, из-под которой торчал один нос, пожал руку Блохе.

— Ты что! Околеешь, — сказал он.

— Возможности человеческого организма безграничны, — постукивая зубами, бодро ответил Блоха.

— Да, но зачем их расходовать раньше времени?

— Я готовлюсь. А ты совсем не закаляешься, только обещаешь каждый раз…

Разговаривая, они подошли к Сониному дому.

Инна Михайловна и Соня появились в одинаковых шубках и платках.

— Меня не жди. Поужинай и ложись спать, — сказала Инна Михайловна. — Не сиди до ночи перед телевизором. И перестань, наконец, мерить мои платья. — Они поцеловались на прощанье.

— Привет, — сказала Соня Игорю и Блохе. — Тебе не холодно?

— Ерунда! — небрежно ответил Блоха, не попадая уже зуб на зуб.

Игорь взял у Сони портфель, и они направились к школе, откуда доносился пронзительный звонок.


Классный руководитель Марксэна Александровна — ярко крашенная, с необъятным бюстом, распирающим строгий пиджак, — писала на доске большими русскими буквами испанские слова.

Плечистый в отца переросток Мишка Шищенко, развалившись на «камчатке», поглядывал на Соню, которая шепталась с Блохой за партой у окна. Оторвал зубами кусок промокашки, пожевал, приставил к губам бумажную трубку и выстрелил через весь класс ей в шею. Соня обернулась и презрительно повертела пальцем у виска.

— Это песня чилийских коммунистов, — торжественно сказала Марксэна, вытирая испачканные мелом руки. — С этой песней чилийцы, в том числе и ваши ровесники, с гордо поднятой головой шли на смерть в пиночетовских застенках… А не занимались черт-те чем на уроках, как ты, Шищенко! — обернулась она.

Марксэна села, сняла под столом нога об ногу тесные туфли.

— Вы знаете, что мировая общественность вырвала из рук фашистов товарища Луиса Корвалана и скоро он прилетит в Москву…

Она блаженно пошевелила пальцами ног.

— Мы встретим его этой песней! В полный голос, задорно, уверенно — три-четыре…

Класс нестройно запел, читая слова с доски. Марксэна дирижировала.

Наверху, в спортзале, гулко бухал подкидной мостик — там прыгали через коня. За стеной, в слесарной мастерской, рубили зубилом железный лист. Иногда эта какофония волшебным образом вдруг совпадала с чеканным ритмом песни.

Игорь на первой парте перед Марксэной, распевая громче всех, чуть сполз на сиденье, дотянулся ногами до ее туфель, аккуратно зажал их носками ботинок и передал под партой назад. Блоха принял эстафету.

Одноклассники, с трудом сдерживая смех, все громче и воодушевленнее пели, наблюдая, как лакированые лодочки уплывают в конец класса и исчезают в мусорном ведре.


После уроков все гурьбой шли мимо заснеженного котлована.

— Я царь горы! — заорал вдруг Игорь. — Кто на меня?!

Все как по команде побросали портфели, и на горе закипела битва. Облепленные снегом с головы до ног, забыв обо всем на свете, мальчишки и девчонки штурмовали гору. Новый «царь горы» руками и ногами спихивал карабкающихся снизу обратно и тут же сам летел кувырком, а его место занимал следующий.

— Атас! Шищенко! — крикнул кто-то.

Мишка с разбега столкнул под горку целую толпу и прочно встал на вершине. Он не толкался вполсилы, как остальные, а ожесточенно швырял противников вниз и, если все-таки падал, — тут же зло и целеустремленно бросался в атаку. Потом, улучив момент, облапил Соню и покатился с ней по склону.

— Отстань! — Соня вырвалась и оттолкнула его.

Блоха добрался почти до вершины, когда на него повалилась новая толпа. Кувыркаясь друг через друга, они съехали на дно котлована. Очки залепил снег, кого-то на мгновение прижало к нему лицом к лицу в гуще хохочущей толпы, так что он почувствовал на щеке горячее дыхание, по губам его скользнул крестик на скользкой цепочке, и вслед за тем девчонка вдруг быстро поцеловала его.

Когда Блоха наконец поднялся и протер очки, одноклассники уже карабкались по склону, другие летели им навстречу. Он неуверенно тронул за руку отряхивающуюся рядом девчонку — та отмахнулась, не глядя, и снова ринулась в бой.

Он один стоял посреди битвы, озираясь с глупой улыбкой, заглядывая в лица девчонок, напрасно ожидая ответного взгляда, улыбки — хоть какого-нибудь сигнала.


Соня махнула на прощанье варежкой и побежала к своему дому. Игорь и Блоха пошли дальше вдоль двора.

— Слушай! — восторженно зашептал Игорь. — Я нарочно на Федотову упал и вот так зажал, пока кувыркались. Представляешь, у нее буфера вот такие! — показал он растопыренными пальцами. — Даже сквозь пальто торчат! Хочешь, я тебя в следующий раз на нее толкну?

— Ага… — рассеянно откликнулся Блоха. Через пару шагов как бы между прочим спросил: — Ты не знаешь, кто у нас из девок крест носит?

— Да ты что! — пожал плечами Игорь. — Марксэна увидит — убьет… А что?

— Ничего. Ну пока…


Утром в классе Блоха испытующе разглядывал одноклассниц. Одна только оглянулась мельком, другая недоуменно уставилась на него, третья показала язык. Тогда Блоха стал гипнотизировать взглядом сидящую перед ним пухлую соседку Игоря Федотову.

Та скосила на него большие коровьи глаза, кокетливо заулыбалась. Блоха, еще не веря, расплылся в ответной улыбке. Улучив момент, он чуть приподнялся, пытаясь заглянуть ей за воротничок формы.

— Блохин, ты плюс ко всему еще и сексуальный маньяк? — обернулась от доски Марксэна. — Что ты надеешься найти там у Федотовой?

Одноклассники радостно заржали, Федотова торопливо прижала форму на груди. Блоха покраснел до ушей.


На катке, украшенном разноцветными гирляндами, звучно резали лед коньки, играла музыка. Толпа — поодиночке и парами — двигалась вокруг огромной елки. Длинноногий парень на беговых «ножах» стремительно проносился между «чайниками». Соня на «фигурках» легко кружилась, прыгала с ноги на ногу. Блоха, спотыкаясь на каждом шагу, неуклюже взмахивая руками, ловил равновесие. Игорь ехал рядом, настороженно поглядывая по сторонам.

Неожиданно навстречу им из толпы вылетел Мишка Шищенко на хоккейных «канадах» и подсек клюшкой Соню. Она упала на колени.

— Ну, ты!.. — Блоха, беспомощно спотыкаясь, бросился к Мишке. Тот отъезжал назад, подманивая его к себе, ускользая из самых рук.

— Спасите, убивают! — заорал он, обхватил Соню и спрятался за ней. — Держите его, он бешеный!

Налетевший Мишкин приятель сорвал с Блохи шапку, а другой толкнул в сугроб.

— А ну, кончайте, пацаны! — крикнул кто-то.

Соня, держась за разбитое колено, доковыляла до скамейки и стала расшнуровывать ботинки.

— Больно? — спросил Игорь. — Давай помогу.

Соня, едва сдерживая слезы, помотала головой.

Они вышли с катка. Соня хромала, прикусив от боли губу.

— Эй, чего так скоро? — двое Мишкиных приятелей, посмеиваясь, шли следом. — Уже накатались?

— Детское время! Спокойной ночи, малыши!

— Не оборачивайтесь, — вполголоса сказал Блоха.

Они вышли между домами к улице. Здесь дожидался их сам Шищенко и еще двое.

К остановке подкатил автобус, открыл двери.

— Бежим, — шепнул Игорь. — Успеем!

— Нет, — коротко ответил Блоха.

Они подошли вплотную к перегородившей тропу компании.

— Дай пройти, — спокойно сказал Женька.

— Пожалуйста! — Мишка отступил и шутовски повел руками. — Кто тебя держит?

Блоха прошел мимо, следом Игорь.

— А ты куда? — Мишка схватил Соню.

— Не трогай ее, гад! — Женька бросился было к нему, но ему подставили подножку. Двое навалились на Блоху; двое на Игоря, выкрутили руки за спину.

— А вы поцелуйтесь, тогда отпущу! — весело сказал Мишка.

Игоря подтащили лицом к лицу к Соне.

— Ну? Горько! Горько!

Игорь, пряча глаза, коснулся губами ее щеки.

— Ладно, отпустите его, — сказал Мишка, — а то к папеньке побежит жаловаться. Теперь ты! — велел он Блохе.

Игоря оттолкнули в сторону, за спины, а Блоху подвели к Соне. Она беспомощно смотрела на него, по щекам катились слезы.

— Очки сними, — попросил Женька.

Мишка снял с него очки и сунул ему в карман. Блоха напрягся и изо всех сил ударил его лбом в лицо.


Соня плакала, сидя в снегу, уткнув лицо в варежки. Блоха стирал снегом кровь из-под разбитого носа.

— Отцу скажу… — плачущим голосом сказал Богуславский. — Он их посадит всех. Из Москвы выкинет на сто первый километр!

— Не вздумай, — Блоха осторожно пощупал набухающий желвак под глазом и надел очки.

— Почему?!

— Потому.


Дома Блоха бросил коньки в угол и сразу прошел в свою комнату. На кухне собрались друзья отца, негромко пели под гитару, склонившись над столом:

Снова, снова — громом среди праздности,

Комом в горле, пулею в стволе:

«Граждане, Отечество в опасности!

Граждане, Отечество в опасности!

Наши танки на чужой земле!»…

Леонид Федорович проводил глазами сына. Выждав минуту, вошел к нему. Блоха сидел над книгой, отец повернул его лицом к себе.

— Упал? — спросил он.

— Угу.

Леонид Федорович понимающе кивнул.

— Ты часто падаешь в последнее время. И все как-то неудачно приземляешься.

Блоха молчал.

— Я не собираюсь вмешиваться в твои дела. Но вдвоем нам было бы проще найти выход…


Дверь распахнул Шищенко-старший в тельняшке, тренировочных штанах на подтяжках и с вилкой в кулаке. Дожевывая, он недоуменно оглядел Леонида Федоровича, потом заметил и Блоху с фонарем под глазом.

— Вы отец Михаила Шищенко? — официально спросил Леонид Федорович.

— Да. А в чем дело?

— Дело в том, что ваш сын со своими дружками каждый день бьет Женю в школе и после школы. Впятером на одного. Мне это надоело…

— Мишка, сюда! — гаркнул Шищенко через плечо.

Из комнаты появился Мишка, тоже с вилкой, увидал Блоху с отцом и презрительно скривился.

— Твоя работа? — грозно спросил Шищенко и, не дожидаясь ответа, влепил ему звучный подзатыльник. — Ну, ты у меня сейчас запляшешь…

— Прекратите. Это ничего не изменит, — сухо сказал Леонид Федорович. — Пусть они сами разберутся. Мы, собственно, пришли, чтобы вызвать вашего сына на дуэль.

— Чего? — Шищенко озадаченно сдвинул брови, соображая. — Какая еще дуэль?.. Да Мишка вашего отделает под орех!

— Пусть это будет у меня на глазах, а не в школе под лестницей, — ответил Леонид Федорович. — В общем, мы ждем вас на горке. — И они с Блохой пошли вниз.

— Эй! — Шищенко засмеялся. — Как вас… Товарищ Блохин! Вы что, спятили? Заходите, выпьем, разберемся, как нормальные люди!

— Если вас через десять минут не будет, мы будем считать, что вы струсили. И завтра об этом будет знать вся школа, это я вам обещаю!


Блоха с отцом молча ждали на снежной горе у котлована. Светились в морозной мгле окна домов.

Наконец появились Шищенки и встали напротив, ухмыляясь.

— Ну что, не передумали еще? — весело крикнул старший. — Ну, смотрите, сами напросились! Я тут ни при чем!

— Три раунда по две минуты, — спокойно объявил Леонид Федорович. — Лежачего не бить. Начинать и расходиться строго по сигналу.

Блоха снял пальто и свитер и закатал рукава рубашки.

— Эх, замерзнет, — сокрушенно сказал Шищенко, прикуривая. — Давай, Мишка, кончай скорее, а то заболеет парень.

Мишка злорадно загоготал.

Леонид Федорович снял с сына очки и засек время.

— Сходитесь, — скомандовал он. — Начали!

Блоха подошел к Мишке. Тот стоял, сунув руки в карманы тулупа.

— Ну, ударь! — насмешливо процедил он.

Блоха размахнулся и врезал ему по зубам.

— А ну, еще ударь! — угрожающе сказал Мишка, вытаскивая кулаки из карманов.

Блоха ударил еще. Мишка ринулся на него и замолотил кунаками. Блоха упал, Мишка, едва дождавшись, пока он поднимется, снова попер вперед, ожесточенно сопя.

— Во дает! Танк! Весь в меня! — радостно засмеялся Шищенко. — Как надоест — скажите, а то поздно будет! Дуэль, ха-ха-ха! Пушкин! А ну, давай, Мишка, врежь ему! По соплям!

Леонид Федорович невозмутимо смотрел на секундную стрелку.

— Стоп! — крикнул он.

Мишка, отдуваясь, подошел к отцу. Тот одобрительно похлопал его по плечу. Леонид Федорович платком вытер кровь с разбитых губ сына.

— Сила тут ничего не решает, — сказал он. — Если ты знаешь, что прав, — значит, ты победишь. Больше двигайся, — он подтолкнул Блоху вперед. — Второй раунд! Начали!

И снова Мишка принялся дубасить Блоху. Тот падал уже после каждого удара и все труднее поднимался. Но и Мишка устал, его хватало только на один удар, он надеялся, что уж теперь Блоха точно не поднимется, но тот упрямо, упираясь в снег дрожащими пальцами, вставал.

— Давай, врежь как следует! — азартно кричал Шищенко. — Что ты, как мухобойкой по окну!

— Стоп! — скомандовал Леонид Федорович. Мишка, задыхаясь, выдувал, как паровоз, клубы густого пара. — Если ты будешь только защищаться, ты никогда и никого не победишь, — сказал Леонид Федорович Блохе. — У тебя последний шанс. Пли ты сейчас выиграешь, или будешь молча терпеть до конца школы. А потом появится какой-нибудь другой Шищенко… Последний раунд!

Дуэлянты снова сошлись. Теперь Блоха пошел напролом, прямо на Мишкины кулаки. Пока Мишка, взмокший в своем тяжелом тулупе, замахивался, Блоха успевал вмазать ему три раза. Мишка не привык получать по физиономии, он уже не дрался, а только пытался навалиться на Блоху, как медведь. А тот своими острыми жилистыми кулаками раскровил ему губы и нос.

— Эй!.. Эй… — забеспокоился Шищенко. — Все, заканчивай… — Он двинулся было к пацанам.

— На место! — властно крикнул Леонид Федорович. — Еще тридцать секунд!

Мишка отступал, вслепую размахивая руками, — и повалился с горки в котлован, в обнимку с Блохой, а тот, съезжая по склону на поверженном враге, яростно, как заведенный, лупил его обеими руками:

— Это тебе за Соню, гад! И за Игоря! И за всех! За всех!

— Эй, оттаскивай своего! — заполошно кричал Шищенко, пытаясь отодрать Блоху от Мишки.

— Конец третьего раунда! — невозмутимо объявил Леонид Федорович.

Мишка плакал, хлюпая разбитым носом, — не столько от боли, сколько от обиды и унижения. Шищенко торопливо повел его к дому, подталкивая в спину.

— Я так не оставлю! — крикнул он. — Дуэль, чего придумал! Интеллигент сраный! В школу пойду, к директору так и знай!.. А ты, дурак! — он на ходу врезал Мишке по шее. — С очкариком справиться не можешь, размазня! Дома еще добавлю!

Леонид Федорович спокойно пожал руку сыну. Тот первым делом надел очки, вытер под носом — и замер, глядя на кровь на ладони. Судорожно сглотнул, закатил глаза — и повалился без чувств.


Соня, Блоха и Богуславский возвращались из школы. Около гаражей их поджидал Мишка Шищенко.

— Слышь, Блоха, отойдем на пару слов.

Женька отдал портфель Игорю.

— Сейчас догоню… — он отошел с Мишкой к гаражам, держа наготове кулаки в карманах. — Ну?

— Ты это… — Шищенко оглянулся на Соню и Богуславского, остановившихся поодаль. — Ты не сказал никому, что ли?

— О чем?

— Ну… про дуэль…

— Зачем? — сухо ответил Блоха. — Дуэль касается только двоих.

— Поклянись, — недоверчиво сказал Мишка.

Блоха только пожал плечами и двинулся дальше.

— Эй, погоди… — торопливо остановил его Мишка. — Пойдем, чего покажу…

Ступая след в след по сугробу, они обошли гаражи, и Мишка отодвинул крайнюю доску:

— Заходите.

Он включил тусклую лампочку. Посреди гаража стоял на кирпичах безколесный ржавый «виллис».

Под ноги им бросился, скуля, пестрый щенок.

— Ой, какой славный, — Соня присела и погладила его.

— Не порть собаку… — сурово сказал Шищенко. — Джульбарс, ко мне! Ко мне, я сказал! — он оттащил щенка. — Осенью в котловане нашел, — пояснил он. — Говорят, если овчарку воспитаешь, то на границу служить возьмут.

— А ты уверен, что это овчарка? — с сомнением спросил Богуславский.

— Да ты что! На уши посмотри! А морда! Он и служить умеет. Джульбарс, охраняй! — Мишка указал на вход и подтолкнул щенка.

Джульбарс тотчас, маша хвостом, подбежал к Соне.

— Это он просто к девчонкам не привык… — смутился Мишка. — Идите сюда!

У дальней стены, отгороженной от входа «виллисом» и завалом старых вещей, был обжитой закуток: продавленный диван, кресло, колченогий стол и торшер без абажура. На стене висели вытертые по складкам карты, морской бинокль и пустая кобура.

— Мой штаб, — сказал Мишка. — Только поклянитесь, что ни один человек, кроме вас, не узнает!

— А карты откуда? — Игорь, развалившись в кресле, разглядывал карты в бинокль.

— В школе стырил, когда на море сбежал.

— Ты из дома бегал? — спросил Блоха.

— Три раза, — гордо сказал Мишка. — Тем летом чуть-чуть не добрался — в Симферополе с поезда сняли.

Игорь перевел бинокль с Южной Америки на карту Советского Союза, повел от Москвы вниз, нашел Симферополь.

— А ночевал где? — спросил Блоха.

— В поезде, на вокзале. В лесу один раз.

— Летом — это ерунда, это каждый сможет, — небрежно сказал Игорь. — А в снегу, в палатке сможешь, как полярники?

— Зачем? Холодно же, — удивился Мишка.

Блоха три раза стукнул по деревянному подлокотнику дивана.

— Давай скажем, — обернулся к нему Игорь.

— А отец? — вполголоса ответил Блоха.

— А что отец? — услышал Мишка. — При чем тут мой отец?

— Ты знаешь, где он работает?

— В космическом институте. Там же, где и ваши.

— Твой отец работает в КГБ, — четко, как приговор, сказал Блоха.

— Ну и что?.. — растерялся Мишка. — Он… он в морском десанте воевал, понял? Вон кобура его и бинокль! У него три ордена, понял? Его потому и в охрану взяли!.. Эх, вы! Я вам свой штаб показал…

Блоха, Игорь и Соня переглянулись.

— Я считаю, можно сказать. А он может отказаться, — предложил Игорь.

— Я согласен, — сказал Блоха.

— А я против! — Соня враждебно глянула исподлобья на Мишку.

— Два голоса против одного, — подвел итог Блоха.

Соня подчеркнуто равнодушно пожала плечами и отвернулась.

— Только это тайна, — предупредил Блоха. — Никому ни слова… Убегать просто так из дома — это глупо. Это не подвиг… В общем, мы — Соня, Игорь и я — проводим испытания. Способен ли каждый из нас на подвиг, если понадобится…

— Да какие подвиги! — махнул рукой Мишка. — Я уже думал. Поздно родились: война кончилась, Север кончился, в космос как на работу летают…

— У каждого времени свои подвиги, — сказал Блоха. — И никто не знает, что потребуется от нас. Важно быть ко всему готовым. Хочешь вступить в нашу группу?

— Конечно! А я-то думал, что вы… — удивился Мишка.

— А мы думали, что ты… — язвительно ответила Соня.

Игорь тем временем пересек Антарктиду и незаметно перевел бинокль на Соню, разглядывая крупно ее брови, глаза, сережку в пушистой мочке уха, губы…

— Ты верующая, что ли? — вдруг удивленно спросил он, опустив бинокль.

Соня задумчиво водила по губам серебряным крестиком. Она вспыхнула и быстро заправила крестик за кружевной воротничок.

— Просто… бабка подарила… — Она исподлобья стрельнула глазами на Блоху. Тот, умолкнув на полуслове, растерянно улыбаясь, смотрел на нее.

Тогда Соня подняла голову и открыто, с вызовом посмотрела ему в глаза.


Ровно в девять часов, когда в гостиной послышались позывные программы «Время», Игорь погасил лампу, отдернул штору и трижды посигналил фонариком.

Окно Блохи было темно, но ответного сигнала не было. Он помигал Соне и тоже не дождался ответа.

На первом этаже в доме напротив тускло загорелся и погас огонек. Мишка тряс допотопный плоский фонарик, но ржавый включатель безнадежно заело. Игорь мигнул ему и снова тоскливо уставился в темное Сонино окно…


Соня и Женька целовались в тесной каморке лифта. Как только кабина останавливалась. Блоха не глядя нажимал на кнопку, и лифт снова полз наверх или проваливался вниз.

Соня чуть отстранилась и потерла поцарапанный Женькиной оправой висок. Блоха виновато снял очки и сунул в карман.

— А ты думал — кто? — спросила она.

— Федотова, — признался Блоха.

Соня закатила глаза и беззвучно захохотала.

— Тебе эта корова нравится?

— Да нет… А ты видела, как я искал?

— Конечно. Так смешно… А почему ты ни разу на меня не посмотрел?

— Не знаю… А почему ты сама не сказала?

— Испытание, — усмехнулась Соня. Она посмотрела на часы. — Полдесятого. Мать с ума сойдет…

Блоха снова потянулся к ней, но Соня отвела губы.

— Подожди. Ты ничего не хочешь мне сказать?

Блоха стоял напротив и молчал. Лифт остановился наверху. Соня испытующе смотрела на него.

— Значит, ничего? — она положила палец на кнопку шестого этажа.

— Я… — начал Блоха и снова умолк.

Соня решительно нажала кнопку. Оба глянули вверх, на табло, где стремительно бежал по номерам этажей сигнальный огонек. Двери распахнулись.

— Через пять минут выходи на связь! — успел выпалить Блоха.

Он шмыгнул сквозь толпу разъяренных жильцов, собравшихся у лифта на первом этаже, пробежал через темный двор. Закрылся в комнате, взял фонарик.

«Я тебя люблю», — просигналил он.

Соня улыбалась в темноте. Потом коротко мигнула в ответ:

«Повторите, сигнал неразборчив».

«Ятебялюблю, ятебялюблю, ятебялюблю»…

«Я тебя тоже», — наконец ответила Соня.


Игорь понуро сидел в темной комнате, глядя на мигающие фонарики в их окнах. Потом встал и задернул штору.


Хлопнула входная дверь. Соня радостно выбежала навстречу матери.

Инна Михайловна молча стянула с головы платок и, волоча его по полу в опущенной руке, ушла в свою комнату. Соня вошла следом. Мать сидела на корточках у стены.

— Что случилось, мам? — Соня присела рядом и заглянула ей в лицо.

— Он меня бросил, — бесцветно сказала Инна Михайловна.

— Кто? Филипп? Ну и что? Подумаешь! Пусть ему будет хуже!

— Ты не понимаешь… Он меня бросил. Меня первый раз в жизни бросил мужчина… Я стала старой и толстой…

— Ты самая красивая! Ты такая красивая, что молодым и не снилось! На тебя даже наши мальчики смотрят!

— Спасибо. Утешила, — усмехнулась Инна Михайловна.

— Зато есть повод начать новую жизнь! — Соня вскочила и деловито огляделась. — Давай поменяем обстановку, чтобы все было другое!

— Когда я рассталась с Константином, мы перетащили шкаф в твою комнату, — вяло сказала мать. — Ты предлагаешь перетащить его обратно?

— Нет! Давай… давай сломаем вот эту стену! — вдруг выпалила Соня. — И у нас не будет тесной кухни, а будет большая гостиная, будет просторно и много света!..

Повязав на голову косынки, они деловито встали около голой стены — Инна Михайловна с тяжеленной кувалдой, Соня с молотком. Мать размахнулась и с ненавистью изо всех сил ударила кувалдой по центру стены. Соня тут же добавила молотком. Куски гипсолита повалились на пол, посыпалась с потолка штукатурка, закачалась люстра.

— И пусть этот Филипп кусает себе локти!.. — азартно кричала Соня, пока мать замахивалась. — А у нас будет новая гостиная!.. А он приползет на коленках и будет спать на нашем коврике под дверью!.. А мы ему не откроем!..

Соседи трезвонили и колотили кулаками в дверь, стучали швабрами в пол и потолок, а мать и дочь самозабвенно крушили стену в клубах белой пыли.

— А потом он бросится с двенадцатого этажа и разобьется в лепешку… А мы даже не посмотрим вниз!.. Потому что будем пить чай в нашей гостиной!..

Потом они сидели рядом, засыпанные с ног до головы белой пылью, около горы обломков, изумленно оглядываясь то в комнату, то на открывшуюся кухню.

— Зачем мы это сделали? — спросила Инна Михайловна.

— А мне нравится, — ответила Соня.

— Да, но получается, что теперь я буду жить на кухне.

Они посмотрели друг на друга и захохотали.


Утром Блоха собирал учебники в портфель, прислушиваясь к голосу матери за стеной.

— Тринадцать лет!.. Тринадцать лет я, как дура, терпела, ждала чего-то!.. Думала, в новом доме по-новому будет!.. Советская власть ему мешает!.. Брежнев виноват, что у меня колготок целых нет! А Богуславский любой властью доволен! Потому что он вкалывает, а ты болтаешь! А знаешь, я ему благодарна! Я пойду и ему спасибо скажу. Если бы он тебя не уволил, не выкинул, как шелудивого пса, я бы и дальше терпела, ждала неизвестно чего!.. А знаешь, что я скажу, — не будет для тебя хорошей власти! Ты при любой власти будешь лишний, потому что ты — неудачник! Все вы неудачники, поэтому и сидите, как тараканы, на кухне и злобитесь на весь свет!

— А ты — мещанка! — жалко крикнул Блохин.

Блоха с портфелем тихо выскользнул из комнаты и стал торопливо надевать ботинки.

— А для тебя весь свет — мещане, один ты — свет в окошке! Да! Я мещанка! Я один раз живу и хочу жить, как люди живут! И хочу спасти от тебя сына! — она заметила Женьку в прихожей. — Женя, собирайся!.. Вот объясни мне по-человечески, — опять подступила она к мужу, — зачем ты подписывал это письмо? Солженицын для тебя дороже, чем жена, чем сын? Чего ты добился? Его все равно выслали, он теперь за границей живет припеваючи и над тобой, дураком, смеется, а ты будешь теперь метлой махать — и то если метлу доверят! Что? Молчишь? И правильно делаешь, потому что сказать нечего!.. Все, слава богу, кончились мои мучения! На развод сама подам! От тебя и тут толку не добьешься!

Мать ожесточенно утрамбовала вещи в чемодане, навалилась коленом и с трудом закрыла.

— Собирайся, я сказала! — крикнула она Блохе. — Я тебя ни на одну минуту с этим человеком не оставлю!

— Я не пойду! — сказал Блоха.

— Что? — обернулась мать. — Ты еще не понимаешь, что тебя ждет с таким отцом! Он и тебе жизнь сломает! Иди, я сказала! — она рванула Блоху за руку. Тот сопротивлялся, и тогда она ударила его по щеке — раз, другой, третий, из последних сил сдерживая слезы.

Блоха поправил очки.

— Я не пойду, — твердо повторил он. — А ты уходи от нас. Ты нам не нужна.

Мать отступила, растерянно оглянулась по сторонам, схватила вещающий «Голосом Америки» приемник и с размаху грохнула об пол, так что пластмассовые осколки разлетелись по комнате.

— Я его все равно не оставлю, так и знай! — крикнула она Блохину. — Я его через суд заберу! Я добьюсь, чтоб тебя от людей изолировали!

Она подхватила чемоданы и вышла.

В доме наконец стало тихо. Блохин склонился над разбитым приемником — и вдруг заплакал, визгливо всхлипывая, горько, как ребенок.

Блоха растерянно смотрел на его вздрагивающие плечи, на засыпанный перхотью седой затылок, не зная, как утешить…


По обе стороны Ленинского проспекта, дыша морозным паром, толпились люди. Подходили от метро новые группы и заполняли пустоты в шеренгах. Движение было перекрыто, на поперечных улицах выстроились вереницей троллейбусы, трамваи и машины. Стояли регулировщики в белых портупеях и крагах. Прохаживались позади толпы одинаковые молодые люди в одинаковых черных пальто и пыжиковых шапках, с одинаковым острым взглядом.

— Быстрей, быстрей! — торопила Марксэна.

Школьники с бумажными советскими и чилийскими флажками бегом добрались до бреши в людской стене.

— Пятьсот сорок вторая школа! — задыхаясь, отрапортовала Марксэна организатору с красной повязкой на рукаве тулупа. Тот заглянул в список, поставил галочку.

— С семьдесят шестого по семьдесят девятый! — сорванным, хриплым голосом крикнул он, указывая на фонарные столбы с крупными цифрами, нарисованными у основания. — Рассредотачивайте! — И он побежал куда-то дальше.

— Ровной шеренгой! Не толпитесь! — командовала Марксэна.

Наконец все выстроились.

Ожидание затягивалось. Люди молча стояли в бесконечных шеренгах, ежась на лютом морозе, притопывали заледеневшими ногами, безнадежно поглядывая в конец проспекта.

Соня и Блоха стояли с краю шеренги, у столба. Соня вжимала голову в меховой воротник, Блоха пытался держаться как ни в чем не бывало, стискивая стучащие зубы.

— Загадку хочешь? — спросил он.

Это что за Бармалей Там залез на Мавзолей?

Он большую шляпу носит.

Тридцать букв не произносит,

Он и маршал, и герой —

Угадай, кто он такой?

Кто даст правильный ответ.

Тот получит десять лет!

Организатор пробежал вдоль строя:

— Задержка на сорок минут! Никому не расходиться! Все на местах!

Соня подняла на Блоху заиндевевшие ресницы:

— Я больше не могу…

— Потолкаемся? — предложил он и толкнул ее плечом.

— Ты что, не понимаешь?! — со слезами в голосе вскрикнула она.

Блоха растерянно затих. Соня уже чуть не плакала.

— У меня тетка вон в том доме живет, — негромко сказал она. — Давай добежим?

— А Игорь с Мишкой?

— Только их еще не хватало! Мы туда и обратно.

Они глянули на стоящую поодаль Марксэну, осторожно боком попятились за соседнюю шеренгу и побежали к дому.

Соня открыла дверь ключом, быстро сбросила шубу.

— Иди в ту комнату, — указала она. — В самую дальнюю! И дверь закрой!

Она прикрыла еще дверь в коридоре и наконец юркнула в туалет.

— Пойдем? — спросил Женька, когда она, улыбаясь, вошла в комнату.

— Подожди, ноги совсем замерзли.

— А наших видно отсюда?

— Ага, из спальни.

Блоха следом за Соней прошел в другую комнату. Из окна виден был проспект и две темные шеренги людей.

— Марксэна еще не заметила… — Блоха оглянулся в комнате и присвистнул: — Ого! Вот это аэродром!

Половину комнаты занимала громадная кровать, накрытая пушистым пледом.

Соня забралась на середину «аэродрома».

— Иди сюда, — позвала она.

— А тетка когда вернется?

— Да она на Севере работает. Раз в год приезжает.

Блоха сел рядом. Потянулся к ней губами и обнял.

— Ай! — вздрогнула Соня. — Только руками не трогай…

Они целовались, неловко держа в стороне ледяные ладони.

— Покажи крест, — попросил Женька.

Вместо того чтобы вытянуть крестик за цепочку, Соня вдруг, улыбаясь, напряженно глядя ему в глаза, расстегнула рубашку и распахнула в стороны. Обмерший Блоха глянул на серебряный крест между маленьких грудей и тотчас вскинул глаза обратно.

— Опоздаем… — неуверенно сказал он.

— Успеем, — вкрадчиво ответила Соня. — Надо раздеться и лечь под одеяло, тогда быстрее согреемся… Только не подглядывай…

Они встали спиной к спине и начали быстро раздеваться, настороженно прислушиваясь друг к другу. Потом замерли в нерешительности, одновременно попятились, не оборачиваясь, к кровати, юркнули под одеяло с разных сторон и натянули его по горло, глядя друг на друга через огромную кровать.

Соня нырнула под одеяло, проползла под ним и появилась рядом с Блохой. Сняла с него очки и поцеловала.

— Не бойся, я все про это знаю… — прошептала она.


— Едут! Едут! — пронесся шум в шеренгах.

Послышалась милицейская сирена, в сгустившихся синих сумерках возникло в конце проспекта желтое зарево.

— Все дружно! Три-четыре! — взмахнула руками Марксэна, и школьники запели гимн чилийских коммунистов, едва шевеля замерзшими губами и размахивая флажками.

Зарево приближалось, на огромной скорости мимо пронеслась, слепя желтыми фарами, милицейская машина, за ней две в ряд, потом три, затем мотоциклисты, потом громадные черные «Зилы» — все с желтыми фарами. От каждой проносящейся машины била в лица воздушная волна с жесткой снежной крупой, заставляя невольно прикрывать глаза и отворачиваться. Снова промчались мотоциклисты, три «Волги», две, одна — и кортеж исчез, так быстро, что школьники не успели докричать даже первый куплет…


Соня и Блоха, взъерошенные, с опухшими влажными губами, растерянно смотрели из окна.


Ночью Соня пришла в комнату к матери, скользнула к ней под одеяло.

— Мам, — прошептала она. — Я хочу тебе рассказать… Мам…

— Завтра… — пробормотала сквозь сон Инна Михайловна. — Все завтра…

— Когда у тебя проблемы, я тебя слушаю, даже если мне некогда, — обиженно сказала Соня.

— Ну, что случилось? — вздохнула мать. — Опять двойка?

— Мам… Я сегодня была с мальчиком… — сказала Соня, глядя на нее, ожидая эффекта.

— Да? — сонно спросила Инна Михайловна. — Где?

— Ты не поняла, мам. Я была с мальчиком, — со значением повторила Соня.

Инна Михайловна приподнялась на локте, напряженно глядя на нее.

— В каком смысле?..

— Как ты. Как все женщины, — пожала плечами Соня.

Инна Михайловна подскочила на кровати и села, включила свет, с ужасом глядя на нее округлившимися глазами, еще не веря.

— Соня, ты с ума сошла?.. — спросила она. — Тебе двенадцать лет, Соня!

— Ты сто раз говорила: если любишь — все можно!

— Да не в этом дело! — крикнула Инна Михайловна. Она с силой схватила дочь за плечи. — Кто он такой? Сколько ему лет? Отвечай!

— Тоже двенадцать… — испуганно пролепетала Соня.

Инна Михайловна наконец взяла себя в руки, улыбнулась и погладила ее по волосам.

— Это Игорь?

— Нет. Не спрашивай, мам.

— Глупышка… — мать обняла Соню. — Это прекрасно, что ты влюблена, — мягко заговорила она, осторожно подбирая слова. — Но, понимаешь, в той, взрослой, любви любят не только сердцем, глазами, словами, но и телом. А ты еще совсем маленькая… Посмотри на себя… — она подняла дочь, и они встали рядом перед большим зеркалом в одинаковых прозрачных ночных рубашках до пят, обе с распущенными волосами. — Сравни себя со мной… У тебя еще нет груди, бедер… Ты пока еще не способна получить от этого удовольствие и не можешь доставить удовольствие другому… Ведь ты об этом хотела спросить, да? Ты ожидала чего-то другого?

Соня кивнула.

— И еще мне показалось, что он теперь меня боится.

— Конечно, — сказала Инна Михайловна. — Он тоже еще маленький, а ты его напугала. Это ведь твоя идея была?

Соня опять кивнула, задумчиво разглядывая себя в зеркале.

— А когда у тебя это случилось?

— В семнадцать лет. После выпускного бала.

— Значит, мне осталось еще пять лет?

— Дело не в возрасте. Ты сама почувствуешь — когда.

— А как?

— Ну… — Инна Михайловна тихо засмеялась. — Ты как будто сходить с ума, не можешь ни о чем думать и не хочешь думать. Это как сон — цветной, счастливый, и днем, и ночью, и когда он с тобой, и когда его нет — и не хочется просыпаться. У тебя тоже так будет, когда вырастешь… А пока ты не вырастешь — обещай, что ты никогда больше не будешь этого делать! Обещаешь?

— Хорошо, мам.

Инна Михайловна погасила свет, и они легли. Соня обняла мать.

— Я тебя очень люблю, мам.

— Я тебя тоже очень люблю. — Мать поцеловала ее, отвернулась и беззвучно, чтобы не испугать Соню, заплакала.


На следующий день полкласса хлюпали простуженными носами.

— Кого нет? — сурово спросила Марксэна, открывая классный журнал.

— Митюкова, Николаевой… Гольдберга… Филимоновой… Сташкова… Жуковой… Роменского… — оглядев поредевший класс, доложил дежурный.

Марксэна положила ручку и зловеще поднялась.

— Блохин, Неверова — выйдите сюда!

Соня и Блоха встали у доски, глядя в разные стороны.

— И повернитесь лицом к своим товарищам!..

Марксэна в гробовой тишине прошлась к двери и обратно.

— Вчера у нас с вами был необычный день. Знаменательный день. Вчера мы ясно увидели, кто есть кто. Семеро наших товарищей не смогли сегодня прийти, они заболели, но мужественно выполнили свой пионерский долг. И только вот эти двое сбежали, малодушно, позорно, бросив друзей. Это называется предательство! Да, дорогие мои, — предательство! И в войну за это расстреливали без суда и следствия!.. А ты не опускай глаза, красавица, не опускай! Посмотри в лицо товарищам! Сейчас они скажут, что они у вас думают! Ну? — Марксэна требовательно оглядела класс. — Кто хочет сказать?

Одноклассники молчали.

— Федотова!

Федотова поднялась, глядя грустными коровьими глазами, одернула короткую юбку.

— Что, Федотова, говорить разучилась?

— Ну… в общем… они поступили не по-товарищески… — промямлила она.

— Не по-товарищески?! Они не с гулянки ушли, а с политического мероприятия! Это политическая диверсия, и они еще за это ответят!.. Уединились, голубки! Все помнят — Рогозина родила в прошлом году в девятом классе? Позор на всю школу! А ты, голубушка, еще раньше решила начать? Тоже в подоле нам принесешь? Мать родила неизвестно от кого, без мужа, и ты туда же?

Соня с трудом сдерживала слезы. Кто-то хихикнул и тут же затих под грозным Мишкиным взглядом.

— Кто еще хочет сказать?

Игорь поднял руку.

— Богуславский, — обрадовалась Марксэна. — Что ты хочешь сказать?

— Марксэна Александровна, — четко начал Игорь. — Я хочу сказать, что вы — подлец… Извините, я не знаю, как в женском роде…

Марксэна на мгновение потеряла дар речи.

— Вон из класса! — наконец заорала она. — Вон! К директору! Все трое!

Мишка взял портфель и двинулся за друзьями.

— А ты куда?

— А я могу в женском роде сказать. Хотите?

— Родителей! — затопала ногами Марксэна. — Все четверо!


Мишка, Игорь, Соня с матерью и Блоха с отцом стояли посреди большого директорского кабинета. Директор сидел за столом, на фоне развернутого знамени, справа и слева от него — Марксэна и завуч.

— Во-первых, — негромко сказал директор, — вам всем следует немедленно извиниться перед Марксэной Александровной. Во-вторых, попросить прощения у одноклассников. И только потом мы будем решать, что делать дальше… Итак, я жду.

Инна Михайловна тревожно глянула на бледную Соню и подавленно молчащего Женьку.

— Может быть, сначала обсудим все это без детей? — улыбнувшись директору, предложила она.

— А я вообще не понимаю, за что им следует извиняться, — воинственно сказал Леонид Федорович. — Я абсолютно согласен с Игорем. А кроме того, считаю, что держать детей три часа на морозе — это преступление.

— Знаете, Леонид Федорович, — по-прежнему негромко ответил директор. — Я думаю, что нам с вами придется расстаться. В районе есть другие школы. В том числе и специнтернат для трудных подростков…


К школьному подъезду подкатила «Чайка». Борис Аркадьевич Богуславский в сопровождении старшего Шищенко быстро поднялся по лестнице.

Он без стука, уверенно распахнул дверь директорского кабинета.

— Игорь, выйди… И вы тоже, — кивнул он ребятам.

Соня, Блоха, Игорь и Мишка молча стояли в коридоре. Шищенко, заложив руки за спину, хмуро поглядывая на сына, замер у дверей. Даже сквозь закрытую дверь слышен был властный, громовой голос Бориса Аркадьевича. Потом дверь распахнулась, из кабинета вылетела секретарша и, цокая каблуками, побежала в одну сторону, затем завуч — в другую. Потом появилась красная как рак Марксэна.

Она дрожащими руками поправила прическу. Втянула сумасшедшими глазами на Блогу и зло прошипела:

— Знаешь, с кем дружить, гаденыш… — и пошла прочь.


Леонид Федорович, Инна Михайловна и Богуславский вышли из школы и, не прощаясь, не взглянув друг на друга, разошлись с детьми в разные стороны. Мишка, получив торопливый подзатыльник от отца, один неприкаянно побрел по улице.


Когда Блоха и Соня вошли в штаб, под ноги им радостно бросился, маша хвостом, Джульбарс. Игорь и Мишка сидели у стола.

— Давно собрались? — Блоха сел на свое место.

Соня, как обычно, забралась на диван, поджав под себя ноги.

— В шесть. Как договорились, — ответил Игорь.

— А я… — неловко начал Блоха. Виновато глянул на часы и замолчал.

— Счастливые часов не наблюдают… — сказал Игорь.

— Что? — обернулась к нему, надменно вскинув брови, Соня.

— Грибоедов. «Горе от ума».

Наступило молчание. Мишка курил, пытаясь выдуть ровное кольцо дыма. Игорь разглядывал в бинокль карты. Соня задумчиво водила по губам крестиком.

— Принес? — спросил Блоха у Мишки.

— Вон, — кивнул тот на свернутую брезентовую палатку. — Зашить только надо. По шву разошлась…

Снова молчание. Джульбарс встал передними лапами Соне на колени, она погладила его по голове.

— Я сказал: не порть собаку! — крикнул вдруг Мишка, схватил щенка и отшвырнул в сторону. Джульбарс жалобно заскулил.

— Я не пойду, — сказал вдруг Игорь.

— Ты что? — вскинулся Блоха. — Договорились же!.. Струсил?

— Нет. Просто не хочу.

— Каждый может отказаться. Но — сразу и навсегда!

— Вот я и отказываюсь, — Игорь встал. — Идите без меня. Пока…

— А я чего? — сказал Мишка. — Я тоже пошел… А я-то поверил, дурак… — он махнул рукой.

— Подождите! — крикнул Женька, растерянно оглядывая друзей. — Если вы сейчас уйдете… Стойте! Я хочу сказать важную вещь!

Игорь и Мишка остановились.

— Ну?

— Сядь! И ты сядь!

Мишка и Игорь сели на свои места. Блоха молчал, сосредоточенно глядя в пол. Быстро глянул на Соню.

— Ну? Чего? — спросил Мишка.

— Я… — с трудом начал Блоха. — Я предлагаю… если мы вместе… то пусть все и во всем будут равны… В общем, я предлагаю не влюбляться в нашей группе. Только дружба. Все и всегда только вчетвером… Кто за? — он первый поднял руку. — Игорь?

— Я согласен, — сказал Игорь.

— Я тоже, — поддержал Мишка.

Соня, распахнув глаза, смотрела на Женьку.

— А меня ты не хочешь спросить? — тихо сказала она. — Я никогда тебе этого не прощу!.. — Она вскочила и бросилась к выходу.

— Соня… — попытался остановить ее Игорь.

— А ты доволен? Да? Доволен? — сквозь слезы крикнула Соня. — Я все равно никогда не буду твоей! Понял? Никогда!

Она выбежала. Ребята остались сидеть, не глядя друг на друга.


Блоха посигналил фонариком в окно Соне. Безнадежно подождал и посигналил еще раз…

Соня плакала в глубине темной комнаты.

Блоха отложил фонарик и лег в кровать. Леонид Федорович заглянул к сыну, присмотрелся в темноте.

— Спокойной ночи, — тихо сказал он.

Блоха приподнялся на кровати.

— Пап, я хочу посоветоваться.

— Что-нибудь случилось? — Леонид Федорович присел к нему.

— Ты ничего не спрашивай, только ответь. Предположим, один человек любит другого человека. И тот, другой, тоже его любит… Может ли он… предположим, могу ли я отказаться от любви ради какого-то важного дела?

— Ты же знаешь, люди жертвовали не только любовью, но и жизнью…

— Своей жизнью! — Блоха ткнул пальцем себе в грудь. — Это каждый имеет право… А здесь… получается, что я предаю этого другого человека?

— Все зависит — ради чего? — сказал Леонид Федорович. — Ради маленькой выгоды — это большая подлость. А ради большой идеи — это маленький подвиг.

— А ты — мог бы ради большой идеи отказаться от меня?

— Ну-у… — растерянно сказал Леонид Федорович. — В науке это называется — некорректный вопрос. Об этом нельзя говорить теоретически… Это каждый решает сам…

— Понятно, — тоскливо сказал Блоха. — Спокойной ночи, пап.


Утром понурый Блоха вышел из дома и поплелся привычным маршрутом вдоль двора. У своего подъезда ждал его Игорь. Они молча пожали друг другу руки и двинулись дальше.

Мишка вышел из дома, так же молча поздоровался. Втроем они остановились у Сониного подъезда.

Вскоре появилась Соня. Не взглянув на них, она прошла мимо и направилась к школе. Ребята уныло шагали сзади.

В классе Соня не обращала на них внимания, порвала не читая записку, которую Блоха сочинял три урока, а в коридоре на переменах не отходила от девчоночьей компании.

Так же молча они шагали за ней из школы. Около котлована, там, где тропинки веером расходились к домам, Мишка вдруг обогнал Соню и встал, расставив руки.

— Чего тебе? — враждебно спросила Соня.

— Я царь горы! — вдруг заорал Мишка, сгреб всех троих в охапку и повалился вместе с ними в котлован.

— Да отстаньте вы от меня! — сквозь слезы сказала Соня. Она встала на склоне, отряхиваясь. Потом не выдержала, столкнула вниз карабкающегося мимо Игоря и сама бросилась на штурм…

Потом они, облепленные снегом с головы до пят, весело отряхивали друг друга.

— Пойдемте ко мне! — предложил Игорь. — Отцу из Англии пластинки привезли — настоящий «Битлз»!

— Я к вам домой не пойду, — твердо ответил Блоха.

— Ну, тогда… если хочешь — пойдем к тебе, — виновато сказал Игорь.

Теперь Мишка замялся:

— Я не могу… Отец узнает — убьет…

Все вопросительно посмотрели на Соню. Она потупилась, исподлобья стрельнула глазами на Блоху — и покачала головой.

— Ну, а к себе и не зову, — махнул рукой Мишка.

Они растерянно переглянулись.

— Встретимся в штабе, — решил Блоха.


Вечером они сидели в штабе, склонившись с четырех сторон к горящей на низком столике свече, как заговорщики.

— Давайте поклянемся, — негромко говорил Блоха, — что никогда в жизни, что бы с нами ни случилось, не расстанемся. До самой смерти!

— Погоди. Это особая клятва, — сказал Мишка. — Об этом только на крови можно клясться.

Он воткнул в стол самодельный нож с наборной ручкой, снял со стены карту и положил белой изнанкой кверху.

— Пусть каждый напишет здесь кровью свои инициалы.

Соня взяла нож, посмотрела на лезвие:

— Заражение крови может быть.

— Смотри, я первый… — Мишка подержал кончик ножа в пламени свечи, чиркнул себя сбоку по мизинцу, подождал, пока стечет капля крови и нарисовал корявые буквы «МШ».

Игорь проделал то же самое и поставил ниже «ИБ».

Соня глубоко вдохнула и плотно сжала губы, сделала надрез и написала «С» и «Н». Только потом болезненно поморщилась и прижала порез к губам.

Блоха все это время пристально смотрел в стол перед собой. Мишка прокалил нож и протянул ему. Блоха, белый как смерть, взял нож, провел дрожащим пальцем по лезвию и судорожно сглатывая, из последних сил удерживая сознание, начертил внизу свои инициалы. Отошел к двери и сунул в рот горсть снега.

— Что с тобой? — спросила Соня.

Ребята удивленно смотрели на него.

— Да он крови боится! — засмеялся Мишка. — Ну, дела! А еще в экспедицию собрался!

— Я?! С чего ты взял? — независимо пожал плечами Блоха. Он оглядел друзей. — Выходим сегодня! — решительно сказал он. — А то будем готовиться, пока зима не кончится!


Когда во всех домах засветились экраны телевизоров и раздались позывные программы «Время», в четырех темных окнах деловито замигали фонарики. Мишка, напряженно шевеля губами, поглядывая в листок с азбукой Морзе, читал сигналы и мигал в ответ.

Блоха запечатал конверт, положил на стол.

На кухне собрались отцовские друзья, негромко пели:

И все так же, не проще,

Век наш пробует нас —

Можешь выйти на площадь?

Смеешь выйти на площадь?

Можешь выйти на площадь,

Смеешь выйти на площадь

В тот назначенный час?..

— Пап, я к Соне.

Отец кивнул…


Соня положила конверт на подзеркальник в комнате. Мать выглянула из гостиной:

— Ты куда так поздно?

— К Женьке.

— А почему такой наряд? — Инна Михайловна удивленно оглядела толстый свитер, плотно заправленный в брюки с ремнем.

Соня на мгновение растерялась.

— Ну-у… Я же обещала, пока не вырасту — никаких вольностей, — невинно сказала она.


Богуславский-старший сосредоточенно работал в своем кабинете. Мельком оглянулся на сына.

— Что? — он снова склонился над бумагами.

— Ничего. Скоро приду.

— А… Хорошо…

На журнальном столике лежала большая стопка деловых конвертов с печатями. Игорь положил свой сверху…

Мишка тихонько оделся, надеясь незаметно выскользнуть из квартиры. Но отец услышал, вышел в коридор.

— Куда?

— Гулять.

— Опять к ним? А ну раздевайся! — заорал отец. — Я же запретил тебе водиться с этой компанией!

— Почему? — угрюмо спросил Мишка.

— А ты не понимаешь? У Блохина отец — махровый антисоветчик! Его из конторы выбросили с волчьим билетом. Неверовы тоже — мамаша блядь, и дочка туда же. Ты что, маленький, не знаешь, где я работаю?

— Знаю, — сказал Мишка, с ненавистью глядя на него. — Ты кагэбэшный стукач!

— Что?! — опешил отец. — Кто тебе это сказал? Ты за кем повторяешь, сучонок? — он бросился на Мишку, но тот выскочил за дверь и опрометью кинулся вниз по лестнице.

На улице вынул из кармана конверт, скомкал и бросил в сугроб.


Друг за другом они прошли по снежной целине. Мишка впереди тащил палатку. Из-за пазухи у него выглядывал щенок. Игорь и Блоха несли рюкзаки. Соня шла за ними, ступая след в след.

Многоэтажные корпуса микрорайона остались позади, на холме. Далеко впереди видна была черная полоса кольцевой дороги, освещенная фонарями, по ней беззвучно ползли крошечные автомобили.

— Хватит, — решил Блоха. — Нет смысла далеко уходить.

Они утоптали снег и натянули палатку. Забрались внутрь, разожгли маленький походный примус, поставили на него набитый снегом котелок и уселись вокруг на свернутых спальниках.

— Обидно, — сказал Игорь. — Завтра в школу придем — ведь не поверит никто.

— Черт, холодно… — поежился Мишка.

Блоха просунул руку наружу, достал термометр.

— Минус двадцать пять. Нормальная погода для высоких широт… ТУ, когда трудно, представляй, как мы вернемся из Арктики. Самые юные покорители полюса! Народу набежит… А мы черные, обмороженные, усталые… И никого не надо будет расставлять от столба до столба. Помнишь, как Гагарина встречали?..


Когда все затихли в своих спальниках, Соня осторожно повернулась к Блохе. Тот лежал спиной к ней. Соня тронула его за плечо.

Блоха торопливо закрыл глаза и размеренно засопел.

Соня улыбнулась в темноте и обняла его, поцеловала в висок и зашептала чуть слышно, касаясь губами уха.

— Раз ты спишь, значит, меня не слышишь, и я могу говорить, что захочу, любую глупость… Ты все равно будешь мой, потому что я тебя люблю. И я выдержу все испытания, хотя мне не нужен твой дурацкий полюс, и я не хочу быть черной и обмороженной. Мы вырастем и будем вместе всю жизнь, потому что я тебя люблю…


Вдали послышался долгий надсадный автомобильный гудок. Ему ответила, приближаясь, милицейская сирена. Палатку залил снаружи яркий свет, на стенах возникли черные изломанные тени. Лезвие ножа с хрустом пробило и распороло обледеневший брезент, луч мощного фонаря осветил лица спящих ребят с инеем на ресницах и жалобно скулящего щенка.

Черные фигуры деловито суетились вокруг палатки, другие бежали по снежному полю от машин, светящих издалека фарами и прожекторами.

Сквозь иней на ресницах Блоха видел склонившиеся над ним лица — отца, плачущую Инну Михайловну, Богуславского, Шищенко, милиционеров и врачей. Он хотел сказать что-то, но не смог разжать замерзшие губы.

* * *

Город был залит солнцем и полон яркой июньской листвой, еще не запыленной, не выгоревшей.

Блоха вышел из подъезда и двинулся знакомым маршрутом вдоль двора. К восемнадцати годам он стал окончательно похож на отца: сутулый, с тонкой шеей, торчащей из ворота кургузого пиджака, неряшливо стриженный, с редкими волосками на подбородке, стремительно переступающий на прямых ногах — бодрый старичок.

Навстречу ему сбежал по ступенькам Игорь — в новом, с иголочки, костюме, лакированых туфлях, с аккуратно уложенной шевелюрой. Он пожал руку Блохе, критически оглядел его.

— Галстук бы, что ли, надел по такому случаю.

— Не дождетесь! — гордо ответил Блоха. — Удавка на шее — символ рабства!

Из своего дома вышел Мишка в наутюженных брюках и джемпере, обтянувшем широкие мужицкие плечи. Он поздоровался и, морщась, на ходу повел бедрами.

— Черт, плавки жмут…

— Ты что, купаться собрался? — удивился Игорь.

— Танцевать же будем — вдруг встанет? Опять полвечера в углу сидеть?

Соня с распущенными до пояса золотыми волосами, в белом бальном платье и белых туфельках вышла вместе с матерью, заметно постаревшей и расплывшейся в талии.

— Меня не жди, ложись спать. И не сиди у окна, как Ярославна, — сказала Соня. — Меня не изнасилуют, не ограбят и не убьют.

Инна Михайловна последний раз поправила складки ее платья.

— Надо было нижнюю юбку надеть, Соня, — сказала она. — Неприлично все-таки…

— Кому не нравится — пусть не смотрят… — Соня шагнула навстречу ребятам, провернулась перед ними на каблуках.

Игорь закатил глаза и повалился без чувств. Блоха и Мишка подхватили его и поставили на ноги, и они направились к школе, пронзительный звонок которой доносился из-за домов.

Блоха незаметно отстал на шаг, восторженно глядя сзади на Соню. Она вышла из тени на солнце, и тонкое платье стало насквозь прозрачным.

— Ты куда пялишься, подонок? — прошипел Игорь.

— А ты куда уставился, гад?

— Я — куда надо, а вот ты куда?

Они втроем, сдерживая смех, толкались локтями за спиной у Сони. Она обернулась через плечо и засмеялась.


В актовом зале, украшенном воздушными шарами и гирляндами, танцевали выпускники — в белых платьях и костюмах, с колокольчиками на красной ленте. На сцене играл ансамбль — три гитары, ионика и ударник. Педагоги во главе с Марксэной стояли у стен, снисходительно и строго приглядывая за молодежью.

Игоря окружили сразу несколько девчонок, с готовностью смеялись, глядя на него влюбленными глазами. Он, продолжая увлеченно рассказывать что-то, покосился на Соню — та кокетничала неподалеку с парнем из параллельного класса.

— Джаст э момент!.. — Игорь направился к ним. — Сергуня, можно тебя на минутку?

Он приобнял парня и увел от Сони.

— Ну что ты к ней прилип? — вполголоса спросил он. — Пойди потанцуй! Видишь, мои стоят, скучают. Бери любую, разрешаю, — он подтолкнул Сергуню к девчонкам. — Давай!

В зал вошел Мишка. Проходя мимо Игоря, негромко сказал, глядя в сторону:

— Пожарный кран номер два…

— Понял, — так же конспиративно глядя в сторону, откликнулся Игорь.

В пустом гулком коридоре он быстро оглянулся и открыл шкаф пожарного крана. Там стояла початая бутылка портвейна, стакан и надкушенное яблоко. Игорь налил и выпил, откусил от яблока и аккуратно положил все обратно. Закрыл шкаф, поправил галстук и направился в зал.

Мишка, блаженно прикрыв глаза, танцевал, точнее, переминался на месте с ноги на ногу, облапив девчонку своими ручищами так, что ту едва видно было за ним. Еще какой-то ухажер направился было к Соне — та уже улыбнулась навстречу, но Мишка открыл глаза — ухажер наткнулся на его бдительный взгляд, чуть изменил маршрут и прошел мимо Сони. Она досадливо поджала губы и опять прислонилась к стене.

Игорь подошел к Блохе.

— Слушай! — азартно зашептал он. — Пригласи Марксэну! Скучает девушка.

— Да ты что? Она меня грудями задушит!

— Давай! Прощальный вальс!

— Сейчас. Погоди… Только не смеши, а то расколюсь…

Блоха попытался изобразить серьезную физиономию, глянул на Игоря — и оба расхохотались.

— Не смеши, говорю… — Он наконец справился со смехом и торжественно двинулся через зал к ничего не подозревающей Марксэне. Встал перед ней, по-гусарски щелкнул каблуками и склонил голову.

— Меня?.. — Марксэна недоверчиво, подозрительно глянула на Блоху.

— Вас, Марксэна Александровна! — с чувством сказал Блоха. — Я мечтал об этом все десять лет!

Весь зал уже смотрел на них, и Марксэна сдалась. Она положила ладони ему на плечи, Блоха взял ее за талию вытянутыми руками — ближе не подпускала ее пышная грудь — и лихо закружил по залу.

Пары отскакивали в сторону, уступая им дорогу, давясь от смеха.

— Ох, не так быстро, у меня давление, — задыхаясь, сказала Марксэна. — У меня и так от тебя голова кругом шла всегда.

— Вам будет меня не хватать, Марксэна Александровна, правда?

— Да уж. Не могу поверить в такое счастье, что не увижу тебя в сентябре.

— А уж как я рад!

— Дурачок! Думаешь, отмучился? Это для меня вы были как дети, даже такие непутевые, как ты. А кто там станет с тобой нянчиться! Пропадешь, Блохин!

— Не пропаду! — весело сказал Блоха. — Вы еще обо мне услышите!

— Не сомневаюсь, — язвительно ответила Марксэна.

Игорь и Мишка, посмеиваясь, пожали Блохе руку.

— Слушай, — в восторге сказал Игорь. — Я все понял: она тебя хочет! Она десять лет тебя домогалась, а ты, олух, не понял!

Они засмеялись, глядя на взмокшую Марксэну, обмахивающую себя платком.

— Ну что, созрел? — серьезно спросил Мишка.

Блоха тотчас перестал улыбаться.

— Н-нет… Не сейчас… — испуганно взмолился он.

— А когда? — Игорь посмотрел на часы. — Скоро рассвет встречать пойдем. Времени уже нет!

— Ты мужик, в конце концов, или так? — спросил Мишка. — Клялся ведь, что сегодня…

— Относись к этому как к экзамену, — увещевал Игорь. — Хочешь не хочешь — а сдавать надо! А представляешь, какой праздник будет? Сразу и отметим… Все, я пошел договариваться! — решительно махнул он рукой.

— Подожди!.. — Блоха кинулся было за ним, пытаясь остановить, но Мишка, ухмыляясь, сгреб его в охапку.

Игорь подошел к рослой, грудастой Федотовой, стоящей неподалеку в коротком белом платье, высоко обнажившем полные ноги, и, нежно приобняв за плечи, стал нашептывать на ухо. Федотова поначалу кокетливо улыбалась, потом надула губы, искоса оглядела Блоху с головы до ног.

— Пусти! — Блоха, готовый провалиться сквозь землю от стыда, рванулся, но Мишка крепко держал его. — Я так не могу… Она потом всем расскажет!

— Какая тебе разница — последний день в школе! — ответил Мишка. — Да и кому она будет рассказывать — там все уже отметились, кроме тебя. Испытанный боевой друг!.. Она даже обижалась, что ты один на нее внимания не обращаешь.

— Правда? — недоверчиво, но с надеждой спросил Блоха.

— И еще говорила, что ты больше всех в классе ей нравишься!

— Честно?

— Чтоб я сдох! — возмущенно сказал Мишка.

Игорь продолжал шептаться с Федотовой, проникновенно заглядывая ей в глаза, поцеловал ручку, и она наконец, пожав плечами, пошла к выходу.

— Порядок! — деловито доложил Игорь. — Пошли!

— Вы куда? — перехватила их в дверях Соня. — Опять без меня?

— Сейчас вернемся, — заверил Игорь. — Тут… понимаешь… Мужской разговор…

— Ну-ну… — Соня внимательно оглядела всех троих, резко повернулась и отошла.

Игорь и Мишка, как конвоиры, провели Блогу по коридору к пожарному крану. Мишка налил полный стакан портвейна и протянул ему.

— Может, не сегодня, ребята? — жалобно спросил Блоха. — Нет, правда, что-то настроения нет…

Игорь вытащил у него из кармана аттестат.

— Что это? — сурово спросил он. — Это аттестат ЗРЕЛОСТИ! И ты его недостоин! Пока не станешь мужчиной — обратно не получишь!

Блоха выдохнул, опрокинул стакан и оглядел друзей безумными глазами.

— Все! — решительно сказал он. — Если и сегодня не выйдет — побреюсь наголо! Все равно!

— Молодец! — хлопнул его по плечу Мишка, с трудом сдерживая смех.

Они двинулись было дальше, но Блоха тут же рванулся обратно к пожарному крану.

— Еще чуть-чуть!

— Хватит! — Игорь и Мишка подхватили его под руки и поволокли по коридору.

У дверей спортзала он обреченно пожал друзьям руки. Он еще хотел сказать что-то прочувствованное, сокровенное, но Мишка подмигнул Игорю, тот открыл дверь, и Блоху запихнули внутрь.

Они заперли дверь на швабру и закурили, посмеиваясь, прислушиваясь к тишине в зале…

Блоха постоял на пороге, привыкая к темноте. Постепенно проявились высокие окна, защищенные по низу решеткой, черные силуэты гимнастического коня, брусьев, колец. Федотова в белом платье, раскинув руки, плыла к нему по воздуху — Блоха не сразу разглядел у нее под туфельками бревно.

— Дай руку, — велела она. Каждое слово, каждый шаг эхом разносился по гулкому залу.

Блоха подал руку, она спрыгнула и обхватила его за плечи, чтобы не упасть. Они оказались лицом к лицу, и Блоха решительно впился ей в губы.

— Ты даже целоваться не умеешь, — сказала Федотова. Она отошла и села на сложенные в углу маты.

Блоха неловко присел рядом, снял очки, спрятал в карман и снова поцеловал ее, положив одну руку ей на грудь, а другой потихоньку ощупывая маты у нее за спиной.

Наверху, в актовом зале гулко бухала музыка, слышался топот ног.

Блоха осторожно надавил Федотовой на плечи, пытаясь уложить. Она освободилась и взялась было за подол платья.

— Слушай, холодно, — неуверенно сказала она. — Давай я платье не буду снимать?..


По лестнице простучали каблучки, и появилась разъяренная Соня. Игорь и Мишка поперхнулись дымом и встали плечом к плечу, как партизаны-подпольщики, загораживая дверь спортзала.

— Что это вы тут делаете?

— Курим, — Игорь и Мишка продемонстрировали в оправдание зажженные сигареты и торопливо затянулись.

— Что за детские игры, в конце концов! — раздраженно сказала Соня. — Никого ко мне не подпускаете, сами со мной не танцуете, а потом вообще исчезли! Я весь вечер одна, как бедная родственница!.. А где Женька?

— Он скоро придет! Сейчас придет! — хором заверили Игорь и Мишка.

— Да? — Соня глянула на торчащую в двери швабру и вкрадчиво улыбнулась. — А знаете что? Пойдемте в спортзал! Последний раз покачаемся на кольцах, через коня попрыгаем! — она шагнула к двери.

Игорь и Мишка стеной встали у нее на пути.

— Не надо… А то это… Женька придет, а нас нет…

— Ну, тогда я с вами подожду, — весело сказала Соня. — Покурим вместе. Дайте сигарету!

— Ты же не куришь.

— Все надо когда-нибудь делать в первый раз. Почему не сегодня?

Игорь и Мишка переглянулись. Один вытащил сигареты, другой щелкнул зажигалкой. Соня прикурила, набрала дыму в рот и выдула тонкой струйкой. Неторопливо стряхнула пепел.

— Ну как? Мне идет? — кокетливо спросила она, поглядывая на Мишку с Игорем, наслаждаясь их замешательством. — И куда это Женька пропал?.. Женя-а-а! — крикнула она. — Мы тебя ждем!

В зале раздался гулкий металлический грохот…


Блоха, путаясь в брюках, свалился с матов, обрушив на пол планки для прыжков в высоту. Со стеллажа посыпались баскетбольные мячи.

— Ты чего? — Федотова села, одергивая платье.

— Тихо! — в ужасе прошипел Блоха, зажимая ей рот ладонью.


Соня победно засмеялась.

— Скучно с вами, — сказала она. — Пойду лучше танцевать. Чао!

Она бросила сигарету, сделала ручкой и пошла вверх по лестнице.


— Ну что? — вздохнула Федотова. — Долго еще будем сидеть?

Блоха сгорбился рядом, сжав ладони коленками.

— Может, пойдем лучше потанцуем? — предложила она.

— Ага, — с готовностью кивнул Блоха.

Федотова надела колготки, поправила платье и постучала в дверь.

Мишка с Игорем вытащили швабру и вопросительно уставились на нее. Она молча повертела пальцем у виска и пошла в зал.

Следом появился несчастный, раздавленный Блоха.

— Ну что опять случилось? — зло спросил Игорь.

— Вы специально Соню привели, да? — чуть не плача, сказал Блоха.

— Ты что, спятил? Сама пришла. Мы тут, как молодогвардейцы, насмерть стояли!

— Она догадалась?

— Да ничего она не поняла! У тебя-то опять что?

— Я не могу так, на грязных матах… И зубы у нее кривые…

— При чем тут ее зубы? — в недоумении развел руками Мишка.

— Это вы готовы с кем угодно и где угодно, как животные, а я так не могу! — Блоха махнул рукой.

— Скажите, какой нежный! Мы же еще и виноваты! — заорал Игорь ему вслед. — Полночи с ним убили… Ну и живи уродом!


В актовом зале Игорь с Мишкой подошли было к Соне, но она, не взглянув на них, перешла на другую сторону.

— Игорь! Богуславский! — подбежали девчонки — тут, оказывается, его давно искали. — Игорь, спой, пожалуйста!

Игорь отнекивался для вида, ожидая, пока его станет упрашивать весь зал, потом будто бы нехотя вышел на сцену, сел у рояля и пробежал пальцами по клавишам.

Выпускники и учителя столпились под сценой.

— Этот романс я посвящаю, — объявил он, глядя на хмурую Соню, — любимой… единственной… доброй… нежной… прекрасной…

Девчонки с завистью оглядывались на Соню. Та по-прежнему с каменным лицом смотрела в сторону.

— …Марксэне Александровне!

Все радостно захохотали. Соня не выдержала и тоже засмеялась.

Отцвели уж давно

Хризантемы в саду, —

с чувством запел Игорь, глядя на тающую Марксэну, —

А любовь все жива

В моем сердце больном…

Одноклассники, взявшись под руки, позванивая колокольчиками, шагали по пустынному утреннему проспекту. Город еще спал, только на разделительном газоне рабочие монтировали огромные олимпийские кольца и буквы «МОСКВА-80».

На Ленинских горах собрались выпускники со всей Москвы. Подходили компаниями, парами и целыми классами, в белых платьях, с цветами и колокольчиками — белые ручейки стекались сюда со всех сторон и закручивались в огромный белый водоворот на смотровой площадке. Огромный город, освещенный первыми лучами солнца, раскинулся перед ними.

— Стадный инстинкт в наглядной иллюстрации, — мрачно сказал Блоха, оглядывая толпу. — Что тут толкаться, как баранам с колокольчиками? Пойдем куда-нибудь?

— Поехали на дачу! — загорелся Игорь. — Там никого.

— Наши увяжутся, — кивнула Соня на шагающих впереди одноклассников.

Первый пустой троллейбус подошел к остановке, безнадежно приоткрыл на ходу двери.

— Три-четыре! — скомандовал Игорь, и они бросились к троллейбусу.

Одноклассники растерянно смотрели вслед. Соня, Игорь, Блоха и Мишка, отъезжая, помахали им на прощанье с задней площадки.


Между плотных штор пробивался яркий солнечный луч, но в гостиной был полумрак. Соня сидела в кресле, устало откинув голову.

— Все, — сказала она. — Я сейчас прямо здесь засну… И ложиться страшно — кончится что-то… Проснешься в другой жизни…

— Ты определилась наконец, куда будешь поступать? — спросил Игорь.

— В МАИ, вместе с вами, куда я денусь. На материаловедение, там конкурс меньше.

— Я на теорию. Блоха — на летательные аппараты. Все на разных факультетах. Мишка осенью в армию. Вот и другая жизнь: все врозь…

— До осени еще дожить надо, — усмехнулся Мишка.

— Олимпиада скоро, — сказал Блоха. — Позорище на весь мир… Знаете олимпийский анекдот? — оживился он. — Брежнев открывает Олимпийские игры. Берет листок, читает: «О-о-о-о-о!» Удивился и снова начинает: «О-о-о-о-о!» Помощник сзади наклоняется: «Леонид Ильич, это олимпийские кольца. Текст ниже».

Все засмеялись. И снова в комнате стало тихо.

— Мы разойдемся когда-нибудь или нет? — капризно спросила Соня. — Я спать хочу!.. Где ты меня положишь?

— Здесь, — по-хозяйски развел руками Игорь.

— А нас? — спросил Мишка. — На сеновал?

— Зачем? На веранду. Там тепло.

— Значит, мы с Мишкой на веранду? — уточнил Блоха.

— Да.

— А ты здесь?

— Ну-у… Да… Мы там втроем не поместимся.

— Но зато мы все замечательно поместимся здесь. Не волнуйся, Соня. Мы тебя в беде не бросим. Мы тебя не оставим с этим грязным развратником!

— Ты говоришь, на веранде тепло? — спросила Соня.

— Да.

— Значит, я лягу там, а вы втроем здесь. Только и всего.

Ребята разочарованно умолкли.

— Множество бед происходит оттого, — решительно поднялся наконец Блоха, — что не находится человека, который назвал бы вещи своими именами. Мы вроде неглупые люди, все понимаем, но продолжаем играть в какую-то дурацкую игру. Я думаю, самое время разобраться в наших отношениях… Была детская клятва не влюбляться. И прошло пять лет…

— Хорошая была шевелюра, — с сожалением сказал Мишка, потрепав Блоху по голове.

— Да, — сокрушенно кивнул Игорь.

— Да пошли вы!.. — крикнул Блоха и умолк.

— Что случилось? — спросила Соня.

— Просто Женька решил немного подстричься, — пояснил Игорь.

— В честь окончания школы, — ухмыльнулся Мишка.

— Все, — Соня решительно встала. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — все невольно засмеялись.

— А сколько времени, кстати? — спросила Соня.

Игорь взглянул на часы.

— Говорит Москва! — дикторским голосом объявил он. — В столице полдень. В Свердловске и Уфе четырнадцать часов, в Красноярске — шестнадцать, а в Петропавловске-Камчатском, соответственно, полночь… А не предпринять ли нам, товарищи, путешествие? Последний раз перед тем, как окунуться в суровые будни? Вчетвером, без этих рож вокруг!

Все замерли, переглядываясь…


Они ехали в тряском вагоне электрички: Соня на последнем сиденье-одиночке, рядом с ней у стены тамбура были сложены пирамидой громадные рюкзаки. Игорь, Мишка и сияющий свежей лысиной Блоха плечом к плечу сидели напротив. Все молча, в радостном оцепенении, в ожидании скорого счастья, смотрели за окно на распахнувшиеся пространства полей, убегающие назад деревеньки.

Соня вышла в тамбур и встала у дверей с выбитым стеклом, подставив лицо ветру.

Ребята проводили ее взглядом. Выждав время, Игорь деловито хлопнул себя по карману, вытащил сигареты и уже было привстал, когда заметил, что Блоха с Мишкой с тем же деланым безразличием на лицах достают сигареты. Все трое застыли на полудвижении, переглянулись…

Игорь первый засмеялся, сунул пачку обратно и откинулся на спинку. Мишка и Блоха тоже спрятали сигареты и остались на местах, глядя сквозь стекло тамбура на Соню с бьющимися по ветру волосами.


На песчаной отмели они собрали из дюралевых конструкций и брезентовой обшивки две байдарки и упаковали вещи в полиэтиленовые пакеты. Блоха, как военачальник, раскинул на перевернутой байдарке карту, глянул на часы и поставил засечку и время.

— Сегодня ничего сложного, — сказал он. — Вот здесь свальное течение — надо держаться левого берега… Здесь станем на привал… Здесь ночевка. Ну, поехали!

Он сложил карту и надел спасательный жилет.

— Подожди, а кто с кем? — спросил Игорь.

— Я с Соней, разумеется, а вы с Мишкой, — пожал плечами Блоха.

— Вы с Игорем, я с Соней, — сказал Мишка.

— Почему, собственно… — начал было Игорь.

— А меня никто не хочет спросить, с кем я хочу плыть? — спросила Соня.

— Детский сад! — взорвался Мишка. — Мы сюда перлись на лодочке покататься или маршрут пройти? Надо, чтоб хоть примерно равные силы были! Поехали, а то до вечера спорить будем! — он подал Соне жилет.

В молчании они столкнули байдарки на воду.

Какое-то время они плыли рядом по спокойной широкой реке, размеренно взмахивая веслами, обживаясь в неустойчивой байдарке, привыкая к напарнику. Потом Игорь и Блоха как бы невзначай стали выдвигаться вперед. Мишка покосился на них и тоже чуть поднажал. Игорь с Блохой быстрее заработали веслами и наконец понеслись что было сил. Соня сбилась с ритма и демонстративно положила весло. Мишка не сдавался — во взмокшей от пота майке, ожесточенно оскалившись, он греб за двоих и понемногу начал доставать ушедших вперед соперников.

Соня, сидевшая до того с капризно поджатыми губами, заулыбалась, нетерпеливо оглянулась на него:

— Быстрей!.. Ну, еще чуть-чуть!.. — она азартно стучала кулаками по коленям. — Еще!..

Мишка нажал из последних сил, догнал Игоря с Блохой и обошел их. Соня торжествующе захохотала и послала им воздушный поцелуй на прощанье. Блоха с Игорем вразнобой махнули веслами и опрокинулись. Спустя мгновение вынырнули по разные стороны байдарки.

Мишка затормозил веслом и подошел к ним.

— Помочь? — миролюбиво спросил он.

— Обойдемся, — мрачно ответил Игорь, отплевываясь. Они с Блохой поплыли к берегу, подталкивая впереди байдарку.


Небо без единого облачка было еще прозрачным и светлым, а у воды между деревьями, подступившими с обеих сторон к реке, уже сгущались сумерки, плыл белесый туман.

Ребята натянули палатку, разожгли костер. Игорь пытался перерубить толстый длинный сук, но топор выскальзывал из ладоней.

— Черт… — он показал дрожащие пальцы. — Руки не держат…

— Не надо было гоняться, — ответил Мишка, отнял у него сук и с треском переломил о колено. — Иди сушняк ищи, пока не стемнело.

Мишка встал на карачки и дунул в костер, как из кузнечного меха, отчего пламя взметнулось выше бурлящего котелка.

— Пять километров не дотянули, — Блоха отметил на карте место и время. — Если завтра не наверстаем, то остановимся здесь…

— Дрова тащи, полководец!

— Хватит командовать, а? — взорвался Женька.

— Ты руками можешь что-нибудь делать? Или только языком болтать?

Блоха нехотя поднялся и пошел в противоположную от Игоря сторону.


Блоха нес охапку сухих сучьев. Вдруг встал как вкопанный и торопливо отступил за дерево.

Соня стояла у воды в одних узких плавках. Она заметила Блоху, сжала губы, сдерживая улыбку. Сняла плавки, неторопливо заколола на затылке волосы и вошла в неподвижную черную воду.

Блоха замер, прижимая к груди сучья, не в силах отвести от нее глаза.

Соня вернулась на берег, встала, вся в блестящих капельках воды.

— Иди сюда, — позвала она.

Блоха вздрогнул, как вор, застигнутый на месте преступления, и откинулся за дерево. Соня шагнула к нему, и Блоха рванулся в глубь леса, споткнулся, с грохотом рассыпал сучья и побежал, не разбирая дороги, а когда наконец остановился, задыхаясь, в темной чаще, издалека еще слышался Сонин смех.


Потом они сидели вокруг костра, за спинами стеной стояла ночь.

— Кто это тебя так напугал? — спросил Игорь. — Волка, что ли, встретил?

— Действительно интересно, — сказала Соня.

Блоха молча уткнулся в свою тарелку.

— Как ты не мерзнешь, Мишка? — спросил Игорь, поежившись. Все сидели в свитерах, только Мишка по-прежнему был в одних плавках.

— Не отрывай его от еды, — сказала Соня. — Опасно для жизни.

Мишка, действительно, покосился на них исподлобья, как пес, у которого потянули изо рта любимую кость. Он плотоядно вгрызался в куриную ногу крепкими зубами, жевал, заранее примеряясь, где откусить следующий раз, с хрустом перекусывал косточки. Соня давно, опустив тарелку, завороженно смотрела на него сквозь огонь костра.

Мишка доел, бросил кости в огонь и пошел к реке. На ходу наклонился, плеснул в лицо и обрушился в воду, шумно поплыл в темноту, оглашая реку ликующими звериными воплями.

Игорь вдруг тоже заорал, выхватил из костра горящее полено и запустил факел на середину реки. Вдвоем с Мишкой они вернулись к костру и бухнулись на колени перед стоящей Соней.

— На колени, неверный! — зарычал Мишка и схватил за шиворот кислого Блоху.

— Отстань! Да отвяжись ты от меня! — крикнул Блоха, но Мишка силком придавил его к земле, и они все трое уткнулись лбами в босые ступни Сони.

— О, Богиня Огня, Мать нашего Рода! — воздел к ней руки Игорь. — Мы у твоих ног!

Скажи, что делать с этим неверным? — указал он на Блоху.

— На костер, — царственным жестом указала Соня.

Мишка с Игорем схватили брыкающегося Блоху и потащили к костру.

— Идите вы с вашими пещерными играми!.. Вы что, спятили?! — не на шутку уже испугался Блоха, когда его стали заносить над огнем. — Уроните же! А-а-а!!

— Готов ли ты поклониться Матери нашего Рода? — сурово спросил Игорь.

— Готов! Готов!


В палатке Блоха включил фонарик и открыл книгу.

— Гаси свет, комарье налетит! — зашипел на него Игорь.

Блоха уполз с головой под одеяло.

— Все мокрое… — поежился Игорь. — Как в луже. Романтика!

Соня, переворачиваясь, случайно коснулась Мишкиной руки. Тронула ладонью его голое плечо, удивленно прошептала:

— Ты как печка…

— «А вместо сердца пламенный мотор!» — пропел Игорь. — Зря шепчетесь — коллектив бдит!

Мишка молча по-хозяйски обнял Соню, она уютно свернулась под его тяжелой рукой. Выждав минуту, Мишка медленно скользнул ладонью к ее груди. Соня так же медленно наклонила голову и сдавила зубами его руку — все сильнее и сильнее, пока он наконец не сдался и не вернул руку на место.


Игорь, заросший густой щетиной, и Блоха, обгоревший и шелушащийся с лысины до пят, сидели по-турецки на песке с веслами в руках. Блоха вслух читал с выражением учебник водного туризма — технику прохождения порогов, — и они дружно кренились из стороны в сторону, упираясь веслами в песок.

Соня развешивала на растяжках палатки влажное белье и искоса поглядывала на Мишку. Тот загорел за эти несколько дней до черноты, на скулах отросли редкие курчавые волосы, придавшие его обветренному лицу первобытную хищность. Мишка, сгибаясь под тяжестью, пер из леса огромную сухую дровину, сбросил на песок и стал с ожесточенным хэканьем рубить.

— Соня, тебя тоже касается! — менторским тоном сказал Блоха.

— Я слушаю… — отозвалась Соня, не в силах оторвать взгляд от Мишки, от его широкой спины с играющими под лоснящейся от пота кожей мышцами, от белой незагорелой полоски над плавками и широко расставленных мощных ног с ушедшими в песок ступнями.

— Мишка! — окликнул Блоха.

— Давай-давай, теоретик! — усмехнулся тот. Обернулся через плечо и поймал Сонин взгляд. Соня опустила глаза и стала суетливо расправлять белье на провисшей веревке.


В спасжилетах и оранжевых хоккейных шлемах они отплыли от берега. Вскоре берега поднялись выше, появились серые скальные выступы. Течение стало быстрее, за поворотом реки уже слышался шум переката.

— Главное — удержаться под левым берегом! — крикнул еще раз Блоха. — Только чтобы не вынесло на камни!

— Пошел! — махнул Мишка.

Игорь и Блоха энергично заработали веслами. На изгибе реки спокойная до того вода разделилась на тонкие стремительные струи, которые стали скручиваться, набухая, в тугие канаты. Открылся перекат — ровный слив под левым берегом и лоснящиеся на солнце обливные камни справа. Течение подхватило байдарку и потащило на обливники. Игорь и Блоха гребли изо всех сил, целясь в слив. Байдарка в полуметре от крайнего камня скользнула вниз и тотчас подскочила на пенном буруне. Блохе залило водой очки, он, разинув рот, вслепую махал веслом.

— Влево! Влево! Еще! — орал сзади Игорь.

Байдарка проскользила днищем по камню, почти легла на борт и понеслась, то пронзая носом вспененную воду, то подскакивая вверх.

— Прошли! — торжествующе заорал Игорь. — Прошли-и!

Течение стремительно несло их дальше, но порог остался позади…

— Поехали, — скомандовал Мишка.

Они с Соней двинулись навстречу нарастающему гулу переката, миновали обливники и понеслись по тугим бурунам. Мишка, ожесточенно скалясь, мощно взмахивал веслом, Соня не поспевала за ним.

— Подними весло! — крикнул Мишка.

Соня не услышала, не в такт опустила весло — байдарку тотчас развернуло поперек и опрокинуло.

В мутной вспененной воде Мишка освободил ноги, схватил Соню за жилет и вынырнул с ней. Течение потащило их дальше, кружа друг вокруг друга. С Сони сорвало шлем, она с безумными круглыми глазами судорожно цеплялась Мишке за шею, будто пыталась вскарабкаться на него. Мишка, захлебываясь, ушел под воду, из последних сил рванулся наверх.

— Пусти! — прохрипел он, но Соня уже ничего не слышала и не понимала.

Он, сжав запястья, попытался оторвать ее от себя.

— Нет!.. — Соня вцепилась в него еще сильнее.

Мишка ударил ее по лицу, разжал наконец ее пальцы, схватил за волосы и поплыл к берегу.

Сопротивляясь течению, подсекающему его под ноги, он вынес Соню на берег. Соня, дрожа всем телом, по-прежнему смотрела на него бессмысленными немигающими глазами и цепко держала за плечи. Он положил ее на землю — она не расцепила пальцы и потянула его за собой. Тогда Мишка, тоже не вполне понимая, что делает, стал расстегивать, обрывая петли, ее жилет, скинул и отшвырнул свой, одним взмахом сорвал с нее мокрое трико.

Когда он лег на нее, Соня наконец закрыла глаза и мучительно застонала, откидывая голову, изо всех сил вцепилась ему ногтями в спину и повела в стороны, оставляя наливающиеся кровью полосы.


Они шли по камням вдоль берега. Река, вырвавшись из тесноты переката, разлилась вширь и успокоилась. Мишка нес на плече жилеты и погнутое весло. Соня, глядя под ноги, быстро шагала впереди.

Под берегом между камней покачивался на воде оранжевый шлем. Мишка выловил его и протянул ей. Соня выхватила шлем и, не оглядываясь, пошла дальше.

Навстречу им бежали Блоха и Игорь.

— Вы живы? — задыхаясь, еще издалека крикнул Блоха. — Соня!.. Все в порядке?

— Ну, напугали! — сказал Игорь. — Мы вашу байдарку выловили — всмятку! Думали, вас по частям собирать надо, а Блоха инструкцию забыл — куда голову приставлять, куда ноги… — Он засмеялся было и тут же умолк, глядя на мрачную Соню. — Что случилось?

— С таким капитаном… — презрительно усмехнулась Соня, впервые оглянувшись на невозмутимого Мишку.

Озадаченный Игорь проводил ее взглядом и вопросительно кивнул Мишке.

— Все нормально, — ответил тот. — Байдарку сильно помяло?

— Не то слово. Узлом свернуло…

— А это что? — увидал Блоха исцарапанную в кровь Мишкину спину.

— А?.. По камням проехался…

— Ух ты! Сквозь жилет… — искренне удивился Блоха. — Хорошо, что не головой!


На песчаной косе Мишка, напрягая мышцы, выгибал покореженный скелет байдарки. Игорь и Блоха помогали.

— А ведь нас вперед пропустил, — ехидно сказал Блоха.

— Джентльмен! — подхватил Игорь.

— Ну что ты! Спасать нас, наверное, хотел!

— Да он просто искупаться решил, — предположил Игорь. — Правда, Миш?

— Ага. Подводный массаж! — кивнул Блоха на Мишкину спину.

Соня с готовностью засмеялась.

— А ты зря смеешься, Соня, — скорбно сказал Игорь. — Плакать надо.

— Уж тебе-то не позавидуешь… — протянул Блоха.

— А я лучше к вам третьей сяду, чем с ним, — ответила Соня.

Мишка мельком глянул на нее.

— Нет, вы видели? Видели? — крикнула Соня. — Я с этим человеком должна плыть? Он меня на следующем пороге нарочно утопит!

Мишка, прищурившись, оглядел дюралевый обвод байдарки и показал Блохе:

— Нормально?

— Криво! — тотчас сказала Соня.

— Более-менее, — оценил Блоха.

— А я говорю — криво!

— Да почему криво-то? — пожал плечами Игорь.

— Потому что у него руки кривые! — зло крикнула Соня. — Все, что ни делает, все сикось-накось!

— Не заводись, — миролюбиво сказал Игорь. — Мы с Блохой тоже купались — и ничего…

— Хорошо, — терпеливо сказал Мишка. — В какую сторону выгнуть?

— Сам смотри! — крикнула Соня, не найдя, к чему придраться, и отошла к палатке.


Ужинали уже затемно у костра. Мишка, как обычно, жадно ел, склонившись над тарелкой. Соня исподлобья смотрела на него над огнем.

— Р-р-р-р… — зарычала она.

Мишка спокойно глянул на нее и продолжал есть.

— Р-р-р-р-гав!

— Ну что ты, Соня, в самом деле, как ребенок! — не выдержал Игорь.

Соня бросила полную тарелку и ушла к берегу.

Игорь с Блохой удивленно переглянулись.


Соня сидела на корточках у воды, обняв себя за плечи. Мишка подошел, молча взял ее за руку и повел в лес. Соня слабо пыталась освободиться, но покорно шла. У громадной сосны он развернул ее к себе лицом, поднял свитер и стал целовать грудь. Соня напряженно выпрямилась, обхватив сзади шершавый ствол.


Игорь вылез из палатки, зачерпнул чаю из котелка над чуть тлеющим костром, огляделся.

— Соня!.. — позвал он. — Шиша!.. Эй, вы где?..

Не дождавшись ответа, Игорь крадучись двинулся в лес.

— Товарищ Шищенко! — грозно сказал он. — Гражданка Неверова! — пропищал он фальцетом. — Коллектив не дремлет!.. Мы, конечно, понимаем, что природа располагает к необдуманным поступкам, — продолжал он, озираясь. — Но считаю гражданским долгом напомнить, что моральный кодекс строителя коммунизма ставит общественное выше личного, а правила социалистического общежития гласят буквально следующее…

Он осекся и замер, глядя в темноту, где сплелись бледные тени и слышалось прерывистое громкое дыхание и сдавленный мучительный стон. Отступил назад и пошел наугад, отмахиваясь от хлещущих по липу веток. Запнувшись о корягу, оказался вдруг по пояс в воде, плеснул в лицо из реки, затравленно огляделся и бросился к палатке. Вытащил из рюкзака в изголовье бутылку водки. Пробка не поддавалась, он зубами содрал ее и стал пить из горлышка.

Блоха вынырнул из спальника с фонариком и книгой. Игорь торопливо отвернулся.

— А Шиша с Соней где?

— Мирятся, — не оборачиваясь, сказал Игорь.

— А-а… Слушай, Кестлер пишет… Э! — заметил Блоха водку. — Договаривались же — только в медицинских целях!

— Можешь вычесть мою долю, — ответил Игорь.

— Слушай! — Блоха в восторге стал читать, водя фонариком по странице. — «Всякое техническое открытие приводит к изменениям в экономической системе, но массы далеко не сразу постигают сущность этих изменений. Каждый новый этап технического прогресса опережает политическое сознание масс. Часто он осознается только следующим поколением, и только при нем достигается необходимый уровень демократии»… Ты понял? — он толкнул Игоря в спину. — В шестьдесят первом году начался космический век, а политическое сознание масс осталось на уровне паровой машины!..

Игорь кивал, не слушая, давясь слезами.


— Гагарин первый увидел наш шарик из космоса, — философствовал Блоха. Байдарки скользили рядом по тихой воде под нависающими с берегов ивами. — Что такое космическое мышление? Это осознание планеты как единого дома, не делимого на политические системы, без границ, без подавления государством личности. То есть приоритет человеческих ценностей…

— А знаете, что во всем этом логическом построении забавного? — продолжал Блоха, когда они с Соней и с Игорем чистили рыбу на песчаной отмели. — Если рассуждать абстрактно, то наши родители подготовили переход человечества к космическому мышлению. То есть, сами того не сознавая, выкопали могилу этому строю. Нашему поколению осталось только его подтолкнуть и закопать коммунистическую идею…

Соня сидела голова к голове с Игорем. Мельком глянула на него. Тут же снова подняла глаза, отвела тыльной стороной ладони волосы с лица, в упор испытующе глядя на него. Игорь чувствовал ее взгляд и упрямо смотрел вниз, все ниже опуская голову. Соня быстро стрельнула глазами на увлеченно болтающего Блоху…

Мишка вынырнул с ликующим воплем, победно вскинул над головой бьющуюся на гарпуне огромную рыбину.

— А вот некоторые — не будем указывать пальцем — до сих пор остались на уровне первобытного мышления, — громко сказал Блоха. — И пляшут ритуальные танцы вокруг костра…

Мишка оттянул ему футболку на спине и опустил скользкую рыбину за шиворот. Блоха вскочил и заплясал на месте, вытряхивая рыбу.

— И шуточки у них пещерные! — заорал он.


За излучиной послышался стук мотора, появилась большая надувная лодка. Уткнулась в отмель рядом с байдарками, и на берег вышли два парня в разрисованных штормовках.

— Добрый день, — сказал старший, по-хозяйски оглядываясь. — Вы из какого клуба?

— «Юный ленинец», — усмехнулся Игорь.

— Дикари, — уверенно сказал второй парень.

— У вас пропуск на маршрут есть? — спросил старший. — Нет? Собирайтесь, подбросим до станции.

— И здесь пропуск! — сказал Блоха. — А дышать без разрешения в этой стране можно?

— А вы, собственно, кто? — спросила Соня.

— Контрольно-спасательная служба.

— А нас не нужно спасать, — враждебно сказал Игорь. — Мы пока не тонем.

— Вы кресты на камнях видели? Каждый год десяток таких смелых гробятся! О вас же заботимся! У вас хоть у кого-нибудь категория есть?

— Да какая категория! — сказал второй. — Головастики, сразу видно!

— Мы два порога прошли! — сказал Блоха.

— Значит, два раза пронесло. А там, — кивнул старший вниз по течению, — каскад второй категории! Там на дурачка не пронесет… Короче, двадцать минут на сборы!

— А может, я не хочу, чтобы меня спасали! — закричал Игорь. — Может, я разбиться хочу! Имею право?

— Пожалуйста, — сказал старший. — Только не на нашем участке! Все, цепляй байдарки! — махнул он второму.

— Что-о? — выпрямился Мишка с топором в руке. — Я тебя самого сейчас прицеплю! А ну иди сюда, контора, я тебе искусственное дыхание делать буду!

— Не хотите по-хорошему — вернемся с милицией…

— Иди сюда, я сказал!.. — Мишка рванулся было к спасателям, Соня и Блоха удержали его. Тогда он разогнал по песку и оттолкнул от берега лодку.

— На старт! — скомандовал он. — Внимание!.. Марш! — он хлопнул в ладоши.

Под общий хохот спасатели бросились вплавь за стремительно уходящей по течению лодкой. Взобрались на нее и погрозили оттуда кулаком:

— Ждите! — завели мотор и исчезли за поворотом.

— Боюсь, обед отменяется, — сказал Блоха. — Пора сматываться.

— Куда? — спросил Мишка. — Там порог.

— Значит, пойдем через порог, — сказал Игорь.

— Спятил? — сказал Блоха.

— А что, может, по берегу обойдем? — ожесточенно спросил Игорь. — Мы сюда приперлись на лодочке покататься или маршрут пройти? — обернулся он к Мишке.

— Да ты что? Без разведки, без подготовки? — развел руками Блоха.

— А что, слабо? — спросил Игорь, лихорадочно обводя глазами всех троих. — С ходу! В темную!

— Да это русская рулетка! Глупо!

— Струсили? — Игорь радостно засмеялся, глядя в упор на Мишку. — Ладно! Я один пойду!

— Поехали, — невозмутимо пожал плечами тот. — Все равно выбора нет — или сдаваться, или втемную идти…

Быстро свернув палатку, в шлемах и жилетах, они молча столкнули байдарки на воду.

— Я тебя прошу, — со слезами в голосе сказала Соня, когда Игорь с Блохой отплыли. — Умоляю, оставь меня в покое!.. Ну пожалей меня! Я не хочу этого, понимаешь?..

Мишка молча подал ей весло.


Опять тесно сошлись берега, опять водная гладь набухла, будто река играла тугими мощными мускулами. Вода с шумом прорывалась сквозь частокол камней, падала на следующий уступ, закипая пеной, скручиваясь в водовороты, взлетала и проваливалась еще ниже, все ускоряя бег на каждой ступени каскада.

Река несла байдарки, как щепки, играя ими по своей прихоти. Выгрести здесь было невозможно, оставалось только уворачиваться от накрытых пеной камней короткими ударами весел.

— Спятил! — восторженно орал Блоха. — Спятил!!

Игорь судорожно, отчаянно работал веслом.

Соня в ужасе откидывалась назад перед несущимися навстречу кипящими бурунами.

Мишка хищно скалился, будто улыбался, ловя тренированным телом каждое движение реки…

Берега расступились, река выпустила их из переката. Они уткнули байдарки носами в берег, переводя дыхание, переглядываясь. По воде плыли, цепляясь за прибрежную осоку, клочья пены.

— Ну что, самоубийца? — насмешливо спросил Мишка. — Не вышло утопиться?

— Да пошел ты… — мрачно ответил Игорь.


Мишка курил, опершись локтями на колени, пристально глядя в огонь догорающего костра. Соня сидела напротив, волосы совсем затенили лицо. Молчание было уже невыносимым. Наконец она встала и медленно пошла в сторону от палатки. Оглянулась ему в спину — Мишка не шевельнулся.

Соня вошла в ночной чуткий лес, привалилась спиной к стволу, откинув голову, вытирая слезы ладонями. Вернулась к костру, остановилась у Мишки за плечом.

— Проводи меня… пожалуйста… — тихо попросила она.

Мишка по-прежнему не двигался. Не торопясь докурил, бросил сигарету в огонь, только потом поднялся и пошел за ней. Отойдя на два шага, Соня обернулась и обхватила его за шею, всхлипывая уже во весь голос. Мишка поднял ее и понес дальше от палатки.


Блоха лежал в палатке, закинув руки за голову.

— Три дня осталось… — сказал он. — Три дня — и все… Плыл бы всю жизнь… Эй!.. — он нацепил очки на нос. — Хватит водку жрать! Не переводи медикамент!.. А где Мишка с Соней? Опять мирятся?

— Ты правда дебил или притворяешься?! — срывающимся голосом крикнул Игорь и выскочил из палатки.

Через минуту вышел Блоха, сел рядом и молча протянул свою кружку.


Палатка стояла под крутым песчаным яром, раскаленным от полуденного солнца. Поодаль виднелись крыши деревенских домов, оттуда изредка доносился петушиный крик и ленивый лай собак. Игорь кидал плоские камешки, считая, сколько раз они отскочат от воды. Блоха сидел по-турецки с удочкой и книгой.

Соня вышла из воды, надела темные очки и легла рядом с ним.

— Что читаешь?

Блоха молча показал ей обложку.

Соня сорвала травинку и стала щекотать ему руку. Блоха встал, отошел дальше, снова закинул удочку и склонился над книгой. Соня зажала травинку в зубах и положила голову на руки…

Послышался пьяный гогот и хриплый, из последних сил тянущий пленку магнитофон. По берегу от деревни шла кодла местных, человек шесть в несуразных цветастых рубахах, расстегнутых до пупа, и армейских ремнях, с перевязанным изолентой магнитофоном и портвейном.

— О, гляди! — радостно сказал чернявый цыганистый парень. — Откуда, земляки?

— Из Москвы, — напряженно ответил Игорь. Они с Соней и Блохой невольно сошлись ближе друг к другу у палатки.

— Понаехало москалей! Весь берег засрали, суки!

— Гляди, закуска! — другой парень, белобрысый, с пьяно косящими глазами и будто приклеенной к лицу бессмысленной улыбкой, покачиваясь, поднял ложку и сунул в котелок.

— Ну зачем так, ребята, — сказал Блоха. — Попросите по-хорошему…

— Колян, попроси по-хорошему! — ухмыльнулся чернявый.

Белобрысый повернулся к Блохе, кося глазами куда-то мимо него, и с той же улыбкой ударил его под дых. Блоха упал, судорожно ловя открытым ртом воздух, подтянув колени к груди.

Чернявый замахнулся на Игоря, тот отскочил, увернулся еще от кого-то, отбежал на берег. Трое местных погнались за ним, окружая, прижимая к реке. Игорь забежал по колено в воду.

— Эх, ноги мочить… — Чернявый, приплясывая на одной ноге, стал стаскивать ботинок. Игорь отчаянно оглянулся на другой берег.

Другие торопливо хлебали ложками из котелка рядом с корчащимся на песке Блохой.

— Говно! — сказал один.

— Говно, — подтвердил другой и пинком опрокинул на землю остатки.

Они принялись давить разложенный на брезенте хлеб, завалили палатку, топча и разбрасывая все, что попадалось под ноги. Двое прыгали каблуками на опрокинутых байдарках.

Из пакета высыпалась картошка, белобрысый подхватил одну и запустил в Игоря. Тут же другие с радостным гоготом принялись закидывать его картошкой, пытаясь угодить в голову. Игорь по пояс в воде только беспомощно закрывался руками.

Соня бросилась было бежать, но белобрысый поймал ее за ногу и повалил.

— Миша! — крикнула она.

— Мишаня! Иди, тебя зовет! — захохотал белобрысый.

Чернявый Мишаня с дружками схватили Соню за руки и за ноги и распяли на песке. Один зажал ей рот грязной пятерней. Соня извивалась в облапивших ее руках.

— Не трогайте ее!.. Соня!.. — Игорь жалко переступал в воде, чуть не плача и не решаясь шагнуть на берег, хотя никто уже не обращал на него внимания. — Мишка!! — отчаянно закричал он. — Шиша-а-а!!

Мишка появился на кромке яра, бережно прижимая к груди деревенские яйца, огурцы, какую-то зелень. Он выронил добычу и ринулся вниз по осыпающемуся склону:

— Ложись, фраера!!

Он с разбегу, как по футбольному мячу, врезал кому-то между расставленных ног, кулаком свалил чернявого в угли костра.

— Убивать буду! — он подхватил весло, махнул в одну сторону, в другую, и местные побежали.

Мишка бросился за ними. Белобрысый отступал, кося глазами мимо него и улыбаясь, вдруг выкинул вперед руку с ножом, целясь в живот. Мишка в последнее мгновение перехватил нож за лезвие. Белобрысый рванул его к себе, Мишка удержал — из-под пальцев ручьем полилась кровь — и рывком сломал лезвие. Повалил белобрысого и стал бить, вколачивая его голову в песок.

Блоха обхватил его сзади и оттащил:

— Убьешь!

Он повел Мишку обратно к разоренной стоянке. Мишка вырвался, схватил орущий по-прежнему у костра магнитофон и запустил вслед местным.

Блоха наконец усадил его. Они с Соней засуетились вокруг еще не остывшего от драки Мишки.

— Руку выше подними. Кровь надо остановить… Сухожилия целы? Попробуй пошевелить пальцами.

Мишка, болезненно морщась, сжал порезанный кулак. Кровь с локтя лилась в песок.

Игорь наконец вышел из реки и сел один поодаль, ссутулившись, сжав коленями дрожащие руки.

— Соня, бинт! — командовал Блоха, с трудом сдерживая дурноту от вида крови. — Не здесь, в моем рюкзаке!

— Водку надо, — сказал Мишка. — Нож грязный был. Тушенку небось открывали…

— А водки нет, — удивленно сказала Соня, вынимая из рюкзака пустую бутылку.

— Всю вылакал? — обернулся Мишка к Игорю. — А я-то удивлялся — от кого же разит на всю палатку!

— Да! Выпил! — срывающимся голосом крикнул Игорь, вскакивая. — Убей меня теперь! Ну? — он толкнул Мишку в плечо. — Меня теперь ударь! Давай!

Мишка только отмахнулся:

— Раньше надо было руками махать. Герой…

Игорь бросился на него с кулаками. Мишка оттолкнул его, и Игорь, всхлипывая, растянулся на песке.

Соня, стоя на коленях, туго забинтовала Мишке ладонь, заглядывая снизу ему в лицо.

— Больно? — тихо спросила она.

— Нормально…

Блоха вздохнул и отвернулся от них. Огляделся по сторонам:

— А где Игорь?


Они втроем шли по лесу, оглядываясь и окликая Игоря.

— Сколько километров до станции? — спросил Мишка.

— Да станция в другой стороне, — ответил Блоха. — Темнеть скоро будет. Заблудится ведь…

Уже в сумерках они наткнулись на Игоря. Он сидел около тропы, держась за щиколотку. Ребята подошли и встали над ним.

— Ну все, Игорек, погулял, и хватит, — сказал Блоха. — Пойдем.

— Не пойду.

— Ну что, нести тебя, что ли? — спросил Мишка, наклоняясь к нему.

— Не трогай меня! — крикнул Игорь.

Соня присела на корточки, заглянула в лицо.

— Что случилось? — мягко, как ребенка, спросила она.

— Ногу подвернул, — всхлипнул Игорь.

— Можешь идти?

— Могу… Только я обратно все равно не пойду…

Соня обернулась и досадливо махнула Мишке с Блохой: идите! Блоха указал на Игоря. Соня кивнула: все будет в порядке.


Мишка с Блохой сидели у костра около натянутой снова палатки, когда вернулась Соня. Игорь покорно шел за ней.

— Теперь, когда все собрались, — начал Блоха, — я хочу сказать… На той стороне, — он развернул карту, — примерно в шести километрах — станция… В общем, я предлагаю переночевать и возвращаться в Москву…

— Почему? — вскинулся Мишка.

— Как ты погребешь одной рукой?

— За меня не волнуйся. Я в порядке.

— Да и байдарки сломаны…

— Починим. Первый раз, что ли?.. Договорились же, что бы ни случилось — пройти маршрут до конца! — оглядел Мишка остальных. — Три дня всего осталось!

— Я не хочу идти дальше, — упрямо сказал Блоха. — В общем, давайте голосовать. Кто за то, чтобы завтра вернуться? — Они с Игорем подняли руки.

— Пятьдесят на пятьдесят, — сказал Мишка.

Соня, сидевшая с низко опущенной головой, медленно подняла ладонь.


И снова они ехали в полупустой электричке, втроем напротив Сони, снова мелькали за окном деревни, леса, переезды, речушки, но не было уже нетерпеливого ожидания счастья, как несколько дней назад. Игорь и Блоха уткнулись в учебники.

— Какое сегодня число? — спросила Соня.

— С добрым утром! — усмехнулся Блоха. — Восемнадцатое. Две недели до экзаменов…

Соня вышла в тамбур, подставила лицо свежему ветру. Ребята проводили ее взглядом, но никто не двинулся следом.

Соня с Мишкой целовались на лестнице в ее подъезде. Хлопнула внизу входная дверь, Соня вздрогнула.

— Ты с ума сошел? Отпусти!

Она с силой уперлась ему в грудь руками и отстранилась, торопливо заправляя футболку.

— Послушай, — тоскливо сказала она. — Ты ведь не хочешь, чтобы я провалилась на экзаменах, как последняя дура?

— Нет, конечно.

— Тогда оставь меня в покое на этот месяц, пожалуйста… Ровно один месяц, хорошо?

Мишка кивнул.

— Только совсем исчезни, хорошо? Даже не звони. Я могу не выдержать — и все пойдет прахом. Обещаешь?

Мишка снова кивнул.

— Спасибо, — Соня быстро поцеловала его, подняла рюкзак и пошла вверх по лестнице. Оглянулась, вымученно улыбнулась ему, захлопнула за собой дверь и бессильно привалилась к ней спиной, откинув голову.

Потом подошла к зеркалу и стала удивленно разглядывать себя, трогая пальцем опухшие, обветренные губы и синеву под запавшими глазами.

Мать в комнате смотрела телевизор. Соня обняла ее сзади.

— Мам…

— Ты пропустила все самое интересное, — сказала Инна Михайловна, не отрываясь от телевизора. — Ведь такое бывает раз в жизни…

На экране парил на воздушных шарах над переполненным стадионом, улетал в ночное небо улыбчивый олимпийский Мишка, и люди на трибунах махали ему вслед и пели:

До свиданья, наш друг, до свиданья!

Олимпийское лето, прощай!

Пожелай исполненья желанья —

Новой встречи с тобой пожелай!

Наплывом в коротких кадрах кинохроники рвались со старта спринтеры, сплетались в яростной схватке борцы, крутили бесконечные сальто гимнасты, и чемпионы на пьедестале, не скрывая слез, смотрели на поднимающийся флаг Родины.

Расстаемся, друзья!

Остается в сердце нежность.

Будем дружбу беречь —

До свиданья, до новых встреч!..

Стиснув в ладони крестик, Соня читала вывешенные в институтском коридоре списки с оценками за письменную работу. Облегченно вздохнула, улыбнулась и заправила крестик за воротник.

— Этого не может быть! — Блоха изумленно уставился на свою фамилию, рядом с которой красовалась двойка. — Этого не может быть!

Он растерянно обернулся к Игорю и Соне.

— Вы понимаете, что этого не может быть?! Я такие задачи на спор по секундомеру решал!

— Может быть, однофамилец? — неуверенно сказала Соня.

— Подожди, не паникуй раньше времени, — сказал Игорь. — Тут в приемной комиссии профессор — отцовский ученик. Пойдем.

Они протиснулись сквозь обступившую списки толпу абитуриентов.

Блоха и Соня ждали в коридоре. Из кабинета вместе с Игорем вышел профессор с академической короткой бородкой, он чуть заметно кивнул на ходу и быстро пошел впереди.

— Понимаете, — торопливо заговорил Блоха, догоняя его, — я абсолютно уверен, что у меня нет ни одной ошибки! Я хочу увидеть свою работу с подчеркнутыми ошибками!..

Профессор молча прибавил шагу. Они спустились в пустую курилку под лестницей.

— Понимаете… — начал было снова Блоха, но профессор остановил его движением руки.

— Вы знаете, что такое «черные списки»? — спросил он, закуривая. — Это люди, которые ни при каких обстоятельствах не должны быть приняты. Думаю, что вашу работу даже не проверяли.

— Но ведь я могу подать апелляцию?

— А смысл? Если вдруг случится чудо и вы пройдете письменный экзамен — значит, завалят на устном. Если вы знаете наизусть школьную программу — значит, потребуют институтскую. Если, паче чаяния, сдадите все экзамены — не пройдете по конкурсу. Шансов нет, — развел он руками. — Вы понимаете, кто рассылает «черные списки»?.. Я не знаю и не хочу знать, почему вы в них попали, но вы-то сами, наверное, знаете? Так какого же черта вы идете в самый секретный институт на самый секретный факультет?

— А что же мне делать? — растерянно спросил Блоха.

— Не знаю… Забирайте документы и, пока не поздно, попытайтесь поступить куда-нибудь попроще… В сельскохозяйственный, что ли…

— Я не хочу заниматься сельским хозяйством, — напряженным голосом сказал Блоха. — Я хочу заниматься космосом. Я официально требую показать мою работу с указанием ошибок!

Профессор досадливо всплеснул руками.

— Я же вам по-человечески объясняю. Я с вами разговариваю только из уважения к Борису Аркадьевичу. Я ведь тоже рискую… Извините, мне пора. Игорь, вы разумный человек, уговорите вашего друга не делать глупостей…


Выйдя из института, Блоха сунул руки в карманы и, посвистывая, двинулся по проспекту.

— Женя, подожди! — окликнула Соня.

— Нам с вами не по пути! — Блоха попытался весело улыбнуться. — У вас еще три экзамена, а я свободен, как кирпич в полете!


Блоха сидел в своей комнате, обложенный стопками толстых книг, и внимательно читал, делая выписки. На столе перед ним стояло зеркало, он поднял голову и растянул губы в радостной улыбке, потом округлил рот и скорчил плаксивую физиономию.

Вошел отец, постоял, наблюдая за ним.

— Женя… Я хочу поговорить с тобой.

— М-м? — промычал Блоха, повернув к нему мелко трясущуюся голову с идиотской гримасой.

Отец не улыбнулся.

— Женя, тебе нельзя идти в армию.

— Я не собираюсь в армию, — Блоха показал ему обложку научного труда по психиатрии.

— Ты неважный актер, — покачал головой Леонид Федорович. — А они не такие наивные люди, как ты думаешь… Тебе надо избежать призыва любой ценой. Я не знаю, представляешь ли ты себе реально, что тебя ждет? Тебя признают годным, несмотря на зрение, несмотря на все твои старания. Дети моих друзей это уже проходили… Тебя отправят на ракетную точку куда-нибудь в глушь, в ста километрах от ближайшего населенного пункта, где люди озверели до потери человеческого облика и ждут молодого призыва, как праздника. Там тебя будут бить и издеваться каждый день, день за днем, два года, под чутким руководством политотдела. Но это еще не все. Если ты все-таки останешься жив и не сломаешься — тебя заставят подписать секретный допуск, хотя ракету ты не увидишь даже издали. И потом, когда ты вернешься, любое общение с западными журналистами, любое выступление будет расцениваться как разглашение государственной тайны, и после армии ты окажешься в лагере…

— Я же сказал — я не пойду в армию! — сказал Блоха. — И вовсе не поэтому, а потому что я не буду служить в армии фашистского государства!

— Подожди, послушай… И во всем этом виноват я, — Леонид Федорович ходил по комнате, нервно сжимая пальцы. — Мало того что я потерял все. Все! Любимую работу. Любимую женщину. Но я и тебе сломал жизнь с самого начала. Я не хочу потерять себя, понимаешь?..

— Да о чем ты говоришь, па? — удивленно пожал плечами Блоха.

— Одним словом… я звонил Богуславскому… — не глядя на него, сказал отец.

Блоха поднял на него изумленные глаза.

— Ты?.. Звонил?..

— Да. Он сказал, что если ты подпишешь какие-то бумаги… как бы осудишь меня… то он попытается что-нибудь сделать…

— Ты! — вскочил Блоха. — Ты — звонил? Ты — унижался?! Как ты мог!

— Пойми, это нужно сделать, — торопливо заговорил Леонид Федорович. — Надо честно признать, они оказались сильнее нас. Пока сильнее… В шестьдесят восьмом все казалось проще: толкни — и развалится. Но вот прошло пятнадцать лет…

— А ты пытался толкнуть? — кричал Блоха. — Что ты — ты сам — сделал? Что вы сделали? Пятнадцать лет сидели на кухне, пели песни и гордились своей смелостью!

— Но быть несогласным — это уже немало… — начал было отец.

— Да я… я… я с тобой разговаривать не хочу! Я руки тебе не подам после этого! — чуть не плача, заорал Блоха. — Я в этом доме ни минуты не останусь!.. — У него сорвался голос, он бросился собирать и заталкивать в сумку книги.

— Женя… — попытался остановить его Леонид Федорович. — Может быть я был неправ, что не посоветовался с тобой… Но пойми и меня. Я больше всего на свете боюсь тебя потерять…

Блоха молча вышел из квартиры и изо всех сил хлопнул дверью.

Отойдя от подъезда, он остановился, не зная, куда, собственно, идти, и побрел к Мишкиному дому.

Дверь открыл Мишка, голый по пояс.

— Можно у тебя переночевать? — спросил Блоха.

Мишка отступил, пропуская его.

— С отцом поругался?

Блоха только махнул рукой, чтобы не расплакаться.

— А-а, диссидент! — с трудом ворочая языком, приветствовал его Мишкин батя. — Хоть будет с кем поговорить. А то этот, — ткнул он пальцем в Мишку, — со мной не разговаривает. Презирает! Родного отца презирает!

Блоха молча прошел за Мишкой в его комнату.

— И этот туда же! Ну что ж вы за люди? В кого такие уродились?..


В большой комнате по кругу стояли столы врачей. Голые призывники в одних расшнурованных ботинках, прикрываясь медицинскими картами, толпились в очереди.

Мишка встал под планку ростомера. За ним Блоха — с восторженной улыбкой, выпятив хилую грудь и привстав от усердия на цыпочки…

— Повернитесь спиной. Наклонитесь. Раздвиньте ягодицы.

Мишка наклонился. Через плечо обернулся к пожилой врачихе:

— Ну что там, доктор? Дембеля не видно?

Медсестра прыснула. Врачиха строго покосилась на нее, потом кивнула Мишке:

— Шутить со своей девочкой будешь. Следующий!..

Врач-окулист одну за другой менял линзы в контрольных очках на носу Блохи:

— Так видно?.. А так?.. А так?.. Минус девять и астигматизм, — он покачал головой и неуверенно занес ручку над медицинской картой.

Блоха с приклеенной к лицу улыбкой остро следил за его рукой.

Ассистентка подвинула к врачу какой-то листок и чуть заметно постучала по нему пальцем.

— Это ведь ничего, правда? — тотчас радостно сказал Блоха. — Мне ведь не обязательно стрелять! В армии много других замечательных специальностей!

— Хочешь в армию?

— Так точно! — отчеканил Блоха.

— Ну, тогда… — врач облегченно улыбнулся и написал: «годен»…

Мишка набрал полную грудь воздуха и изо всех сил дунул в резиновую трубу, так что цилиндр с делениями чуть не выпрыгнул на пол.

— Вы нам так аппарат сломаете, — кокетливо улыбнулась молоденькая сестра, скользнув глазами по его сильному загорелому телу…

Невропатолог стукнул Блоху резиновым молоточком по колену Тот подпрыгнул на стуле. Врач, глядя на него холодными испытующими глазами, постукал его по локтям — с тем же результатом. Провел холодной металлической рукояткой по животу, отчего Блоха дернулся всем телом и залился мелким смехом.

— Встаньте. Руки вперед. Пальцы растопырить. Закройте глаза.

Пальцы заметно подрагивали.

— Коснитесь указательным пальцем кончика носа.

Блоха уверенно ткнул себе в щеку.

Врач написал: «годен», поколебался и поставил вопросительный знак…

Мишка, уже одетый, стоял перед комиссией с полковником-военкомом во главе.

— Шищенко, — объявила секретарша, передавая медицинскую карту.

— Орел! — улыбаясь, сказал военком. — Десант!

— Десант! — согласно закивали другие. — Куда же еще! Побольше бы таких, а то мозгляки одни идут!

Полковник через стол пожал Мишке руку и вручил приписное свидетельство:

— Через три недели ждем!

Блоха вошел строевым шагом, четко повернулся через левое плечо и встал по стойке «смирно».

— Блохин Евгений Леонидович, одна тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения! — проорал он.

За столом сдержанно заулыбались.

— Гляди-ка, постригся уже, — кивнул кто-то на ежик его едва отросших волос.

— Ну что, хочешь в армию? — спросил военком.

— Так точно, товарищ полковник! Хочу отдать сыновний долг Советской Родине! — выкрикнул Блоха.

— Ну что ж… — полковник мельком просмотрел карту. — Ракетные войска. Ядерный щит Родины. Поздравляю вас!

— Служу Советскому Союзу! — восторженно крикнул Блоха.

Полковник протянул было ему руку, как вдруг физиономия у него вытянулась. Блоха по-прежнему стоял со счастливой улыбкой по стойке «смирно», а по штанам у него расплывалось мокрое пятно.

— А это что? — растерянно спросил военком.

— Это от радости, товарищ полковник! — весело доложил Блоха.


Он доковылял в мокрых штанах до раздевалки, где его ждал Мишка.

— Давай быстрей!

Мишка протянул ему другие брюки. Длинный волосатый призывник захохотал, указывая пальцем на Блоху. Мишка взял его за шею, развернул и проводил пинком в зад.

— Я же говорил — четыре бутылки много! — злобно сказал Блоха, переодеваясь. — Едва дотерпел, думал — лопну… Куда тебя?

— В десант.

— Сбылась мечта идиота? — ехидно спросил Блоха.

— Кажется, не меня в Кащенко отправляют, — ухмыльнулся Мишка. — Так что идиот пока из нас — ты.


Блоха гулял по ухоженному больничному парку. Желтые листья сметены были в одинаковые аккуратные кучи. По аллейкам чинно прохаживались больные в таких же, как у него, пижамах. Прошел высокий сутулый старик, сосредоточенно глядя под ноги и яростно бормоча что-то под нос.

Блоха присел на лавке под деревом.

На соседней лавке сидела, подняв лицо к неяркому осеннему солнцу, коротко стриженная девушка. Блоха, пользуясь тем, что глаза ее были закрыты, стал рассматривать ее удивительно милое, чистое лицо с округлыми скулами, ямочкой на маленьком подбородке. Девушка вдруг улыбнулась и открыла глаза — похоже, она давно следила за ним сквозь ресницы.

Блоха смутился и отвернулся. Когда снова глянул в ее сторону, она по-прежнему, хитро улыбаясь, смотрела на него ярко-карими глазами. Засмеялась и сказала:

— Идите ко мне.

Блоха неловко присел рядом с ней. Некоторое время они улыбаясь, смотрели друг на друга.

— Вы, наверное, новенький? — спросила девушка. — Впрочем, можете не отвечать: я бы вас запомнила. У вас очень выразительное лицо.

Блоха смущенно поправил очки.

— Почему вы здесь? — спросила она. — Хотя, извините. Если вам неприятен мой вопрос…

— Да нет, — Блоха пожал плечами. — Просто мне иногда кажется, — осторожно сказал он, — что вокруг нас не все происходит так, как должно было бы происходить…

— Вы диссидент? — сказала девушка. — Со мной вы можете говорить смело. Хотя здесь много филеров.

— А вы… почему?

— Приблизительно по той же причине. В какой-то момент я стала неудобна для окружающих. Если предположить, что нас с вами окружают квадраты, то мы, видимо, треугольники. Мы не вписываемся в их тесные, дружные, стройные ряды, и они объявляют нас сумасшедшими.

— Вы совершенно правы! — радостно закивал Блоха. — Очень точно! Если бы мы были круглыми, они бы нас, — он показал пальцами ножницы, — подравняли. Но мы — треугольники, у нас острые углы!

— А вы знаете, — снова хитро улыбнулась девушка. — Мне кажется, у нас с вами будет роман.

Блоха покраснел.

— Да не смущайтесь вы так! — засмеялась девушка. Она подняла руку и провела кончиками пальцев по его щеке. — Ведь мы с вами сумасшедшие, правда?.. Значит, можем говорить и делать все, что взбредет в голову… Здесь, — повела она глазами вокруг, — есть свои преимущества. Ведь если бы вы меня встретили на улице — вы бы не решились ко мне подойти?

Блоха смущенно кивнул.

— А здесь все проще. Здесь я даже могу позволить вам — какой ужас! — поцеловать меня при первой же встрече, даже не узнав вашего имени. — Она, смеясь, подставила губы. — Ну, смелее!

Блоха поколебался, нервно поправил очки и поцеловал ее.

— Да вы не умеете целоваться! Неужели у вас не было девушки?

— Нет, почему… — промямлил Блоха.

— Не страшно, я вас научу, — она сама жадно поцеловала его. — Да обнимите же меня, что же вы как деревянный. Смелее! — она скользнула нетерпеливыми пальцами под его пижаму. — У тебя такие мужественные плечи… У нас будет много времени, я тебя всему научу… А тебе нравится моя грудь?

Она распахнула халат, и Блоха остолбенел — под халатом у нее ничего не было.

— Дай руку! Дай сюда руку! Ну смелее же! — она схватила его ладонь и зажала у себя между ног, одновременно пытаясь дрожащими руками стащить с него пижамные брюки.

Блоха наконец увидел, что ее глаза расширились и застыли, рот растянулся в зверином оскале, а все тело бьет крупная дрожь. Он попытался встать, но она с неожиданной силой повалила его на землю, оседлала, содрогаясь в конвульсиях, и с криком вцепилась зубами ему в грудь. Блоха, корчась от боли, пытался за волосы оторвать ее от себя.

Над ними возникли санитары, один, просунув локоть под горло, оттащил ее от Блохи. Она страшно закричала, двое дюжих санитаров, с трудом удерживая, поволокли ее к корпусу.

Блоха поднялся, тяжело дыша, нашарил в траве очки. Провел ладонью по груди, глянул на кровь и покачнулся.

— Да ты еще и маньяк, приятель! — ухмыльнулся третий санитар. — Зачем девушку обидел?

— Я… Она сама… — пролепетал Блоха.

— Пожалте на укольчик! — Санитар взял его за шиворот и повел к больнице.


Блоха лежал на койке, мокрый от пота, часто дыша, мучительно выгибаясь в каждом суставе.

Двое пожилых соседей по палате сидели на подоконнике у зарешеченного окна, один вполголоса читал с крошечного мятого листка:

Если ты, говорят, заболел

И лежишь в этих грязных палатах,

То хлопочут, чтоб ты околел,

Люди в белах халатах.

Им не знать беспокойных ночей.

Им неведом закон Гиппократа,

Не похожи они на врачей —

Люди в белых халатах.

Под халатом — мундир МВД,

Под мундиром — клеймо бюрократа.

Дикий страх нагоняют везде

Люди в белых халатах…

— Ну, как? — спросил он, волнуясь.

— Сильно, — ответил второй. — Хотя и не Пушкин, прямо скажем.

— Бросьте, Иван Николаевич, — обиделся поэт. — В наше время не до стилистических изысков…

Блоха смутно видел их на фоне четко расчертившей небо решетки.

Они заметили, что он пришел в себя, приподняли и подоткнули под спину подушку, дали воды в пластмассовой чашке.

— Надо быть осторожнее, молодой человек, — сказал поэт. — Вы будете смеяться, но здесь действительно встречаются сумасшедшие…


В кабинете с зарешеченным окном Игорь читал листок с типографским текстом. Не выдержал и улыбнулся.

Сидящий напротив человек с неподвижным лицом и тусклыми глазами сказал безо всякого выражения:

— Это стандартный бланк допуска к секретной документации. Не понимаю, что вы нашли в нем забавного.

— Ну вот написано: избегать любого общения с иностранцами. А если, скажем, ко мне на улице подойдет негр и спросит, сколько времени?

— Вы должны молча пройти мимо.

— А как же дружба народов? — весело спросил Игорь.

— В случае нарушения любого пункта подписки вы будете немедленно исключены из института, невзирая на все заслуги вашего отца.

— Так, может, кровью подписать? — попытался пошутить Игорь.

Человек по-прежнему безо всякого выражения смотрел на него.

— Шутка… — неловко разведя руками, пояснил Игорь.

Достал ручку и расписался.


— Соня! — крикнула мать из комнаты. — Открой, я не причесана!

— Я слышу! — Соня открыла дверь. На пороге стоял Мишка в новом мешковатом костюме, в галстуке, с букетом гвоздик.

— Привет… Можно?

Соня мгновение помедлила, потом решительно взяла цветы и улыбнулась:

— Конечно. Проходи.

Мать, накинув косынку на бигуди, выглянула в коридор.

— Здравствуйте, Инна Михайловна.

— Здравствуй… — мать выразительно глянула на Соню. — У тебя завтра контрольная.

— Я сама знаю, что у меня! — Соня захлопнула дверь своей комнаты. — Ты куда такой парадный? — засмеялась она.

— К тебе. Что, смешно? — Мишка, растопырив руки, оглядел себя.

— Да нет. Просто первый раз тебя в костюме вижу.

— Я тоже. Сегодня купил, с первой получки.

Мишка достал из-под пиджака бутылку шампанского, поставил на стол. Попытался было обнять Соню, но она будто невзначай в то же мгновение потянулась за вазой и выскользнула у него из рук.

— Уже работаешь? Где?

— На заводе. Да все равно — через три недели в армию. Уже повестка на руках…

Он снова потянулся к Соне, она поймала его ладонь, провела пальцами по шраму.

— Как рука?

— Да все нормально, — Мишка наконец решительно отобрал у нее цветы и повернул к себе лицом.

Соня тотчас уперлась ему руками в плечи:

— Не надо.

— Два месяца прошло, — сказал Мишка.

— Ну что ты, на слове меня будешь ловить? Сядь, и поговорим спокойно. Сядь, пожалуйста!

Она силком усадила Мишку в кресло.

— Понимаешь… я готовилась к этому разговору и все равно ничего не придумала… — начала Соня, мучительно стискивая ладони, отводя глаза. — Я сама не понимаю, что со мной случилось там… У меня во сне такое бывало в детстве — и страшно, и стыдно, и просыпаться не хочется… А потом мы вернулись в Москву — и я проснулась… Ну не мучай меня, пожалуйста! Не все можно объяснить словами… Не надо ничего забывать, но это уже не повторится, понимаешь?.. Все стало по-прежнему, как было раньше…

— Выходи за меня замуж, — сказал Мишка.

— Что? — Соня, прерванная на полуслове, изумленно глянула на него.

— Выходи за меня.

— А-а, — понимающе кивнула Соня. — Теперь ты как честный человек должен на мне жениться?

— Просто я тебя люблю, — сказал Мишка.

— Господи, зачем?.. — всплеснула Соня руками. — Почему все надо испортить?.. Ну пожалуйста, давай прекратим, пока не поздно!

— Ты выйдешь за меня замуж? — спросил Мишка.

— Нет!

— Почему?

— Помнишь, я когда-то в детстве сказала, что вышла бы, если бы можно было, за вас троих? Только за всех троих сразу… — усмехнулась Соня.

Мишка молча ждал ответа на свой вопрос.

— Господи, ну как ты себе это представляешь? Через три недели тебе в армию, да? Ладно, предположим, я буду ждать тебя два года. Что потом? Будем рожать детей и солить капусту на зиму? Через год я начну тебя ненавидеть, через два все равно сбегу…

— Понятно, — сказал Мишка и встал.

— Что тебе понятно? — крикнула Соня.

— У тебя теперь другая жизнь… — усмехнулся Мишка. — Куда уж мне. У меня ведь нет папы-академика.

— Ну при чем здесь Игорь? — закричала Соня. — При чем тут его отец? Просто я тебя не люблю! Так понятно? Дождался? А теперь уходи! — она распахнула дверь. — Видеть тебя не хочу!

Мишка молча вышел. Когда за ним закрылась дверь, из комнаты выглянула мать.

— Соня, почему к тебе ходят все, кроме Игоря?

— И ты туда же!.. — Соня ушла к себе. Села на корточки у стены, сжав голову руками. — Господи… какая же я дрянь!..


Мишка шагал по улице, наталкиваясь на прохожих. Оттянул врезавшийся в горло галстук, сорвал его совсем и сунул в карман…

Полковник-военком прочитал заявление, глянул через стол на Мишку в парадном новом костюме.

— Хорошо подумал? А то сгоряча напишут, потом в соплях прибегают.

— Не прибегу, — сказал Мишка.

— Ну что ж, это я оставлю у себя, — военком спрятал заявление в стол. — У тебя когда явка? Через три недели? Вот через три недели и приходи. Догуливай.

— Я не могу ждать, — спокойно сказал Мишка. — Я убью кого-нибудь.

Полковник помедлил, внимательно глядя на него, потом снял телефонную трубку:

— Когда отправляется шестая команда?.. Завтра?.. — он кивнул Мишке. — Если хочешь, можешь переночевать дома.

Мишка отрицательно покачал головой.


Пьяный Игорь в жеваном грязном костюме, спотыкаясь на каждом шагу, брел через ночной двор. Встал, покачиваясь, оглядел темные дома.

— Блоха-а-а!.. — истошно, отчаянно заорал он. — Блоха-а-а!.. Шиша-а-а!..

Эхо полетело между спящими домами.

В Сонином окне зажегся свет, Соня в ночной рубашке выглянула во двор.

Игорь шарахнулся под тень деревьев и, воровато оглядываясь, поплелся к своему дому.

* * *

На узкой дороге под холмом стоял БТР, за ним впритык друг к другу фургоны и бензовозы. Впереди на повороте догорал, чадил копотью опрокинутый кверху громадными колесами второй БТР, валялся остов дотла сгоревшего тягача.

Около БТРа молоденький лейтенант орал в микрофон сорванным голосом:

— «Космос», «Космос», я — «Спутник»! «Космос», я — «Спутник»! «Космос», ответьте «Спутнику»!.. «Космос», когда будут «вертушки»? Мы вызывали «вертушки»!.. Да… Так точно… Я понял… Я понял… Есть!

Он отдал микрофон радисту, суетливо огляделся и крикнул:

— Взво-од! Слушай мою команду! Подъем!

Никто из солдат не шевельнулся, только Шищенко, сидевший у колеса БТРа со спущенной на глаза панамой, неторопливо поднялся и принялся тщательно отряхивать штаны.

— Комбат сказал: первому, кто поднимется на вершину, — орден Красной Звезды! — обратился к нему лейтенант. — Передай остальным: первому, кто поднимется, — орден!

— Засунь его себе в жопу, — посоветовал Мишка.

— Что вы сказали, сержант?.. — опешил лейтенант.

— Ты у него орден так же допросишься, как «вертушку», — ответил Мишка, поднял автомат и пошел, не оглядываясь.

Лейтенант воровато стрельнул глазами по сторонам — не видел ли кто его позора.

— После боя поговорим! — крикнул он в спину Мишке и полез в БТР.

Рыжий боец, до глаз заросший щетиной, с повязанной, как бедуинский платок, тряпкой на голове, закатился мелким смехом, с размаху ударил Мишку по плечу.

— Звезду… в жопу… — едва выговорил он — и согнулся, совсем скис от смеха.

Мишка шагал вдоль колонны, поднимая солдат. Рядом пристроился мальчишка в новой, еще не выгоревшей панаме.

— Миш… Я хотел сказать… Помнишь, я рассказывал, что я с моей девчонкой… Ну, что я с ней — ты помнишь, да?.. Я все наврал! Можешь считать меня последним фуфлом, но я все наврал!..

— Подъем!.. Вставай, пошли!.. — Мишка на ходу толкнул сапогом одного, другого, сразу перешагивая через них. Он шел все быстрее, время от времени скалил сжатые зубы, будто улыбался, и с силой втягивал воздух. Мальчишка едва поспевал за ним и тоже все быстрее говорил:

— Она в последний вечер специально мать в кино отправила… А я испугался. Я никогда этого не делал и испугался, как последний дурак, и два часа говорил, говорил, чтобы мать дождаться, а она только смотрела и ждала и ни слова не сказала, а потом заплакала…

Черный детина, раскурочив штыком консервы, жадно, торопливо жрал тушенку, глотал, почти не жуя, роняя куски на песок.

— Ты чего, проголодался? — спросил Мишка.

— Все равно пропадет. Жалко.

— Пошли.

Детина поднялся и пошел вместе со всеми за ним, зажав автомат под мышкой, доедая на ходу.

— И еще я подумал, что будет нечестно, — задыхаясь, говорил мальчишка. — Понимаешь, нечестно, если я в последний день… а потом два года…

Мишка резко остановился, схватил его за шею и притянул к себе, скалясь, быстро оглядывая его лихорадочно блестящими глазами:

— Слушай, сынок! Это только в первый раз страшно. Понимаешь, надо только встать! А когда встал — сам побежишь, потому что деваться некуда! А когда бежишь, уже не страшно, понял?

Он оттолкнул мальчишку и первый полез на холм. Остальные, разворачиваясь в цепь, вскарабкались следом и залегли под гребнем. Мишка вытащил штык и примкнул к автомату. Черный детина выгреб штыком последний кусок, сунул в рот, бросил пустую банку вниз по камням, а штык вытер об штаны и примкнул к стволу.

— Звезду… в жопу… — заливался, тряс головой в бедуинском платке рыжий. Примкнул штык, постучал себя кулаком по лбу и показал растопыренные пальцы. — Она же острая!!

— Только не ложись! — крикнул Шищенко мальчишке. — Это смерть, понял? Когда бежишь — это может быть, а если ляжешь — наверняка, понял? — Он вздрагивал от напряжения, мучительно изгибался, оглядывался вниз на БТР. — Да что он там телится? Пошел! Давай!

БТР рывком тронулся, разворачивая пушку, вылетел на поворот и открыл огонь.

— Вставай, сынок! — заорал Мишка. — Ура! Ура-а-а!! — Он вскочил на гребень и побежал по широкому голому склону горы.

Сверху застрочил пулемет, духи, засевшие за камнями под вершиной, ударили из автоматов. Мишка уже не видел, как мальчишка, едва поднявшись, получил очередь в грудь и повалился навзничь.

— Только не ложись! — орал Мишка. — Не ложись, сынок! Ура-а-а!! — Он тянул бесконечное «а-а-а!!» оскаленным ртом, коротко вдыхая, карабкался по осыпающимся камням, падал и вставал, стрелял по мелькающим между камнями чалмам и снова бежал.

С вершины, оставляя дымный след, полетела ракета и снесла башню БТРа. Солдаты падали один за другим и безжизненно скользили вниз по склону, а Мишка орал, как заведенный, не умолкая и лез наверх. Пот ручьями лился по лицу, оставляя полосы на маске из густой черной пыли. Рыжий солдат взмахнул руками и повалился на него, цепляясь судорожно скрюченными пальцами. Мишка не глядя оттолкнул его.

Он был уже около вершины. Душман, приподнявшись из-за камня, в упор навел ему в грудь автомат и нажал на спуск. Автомат сухо щелкнул, в следующее мгновение Мишка отбил в сторону ствол, всадил штык в живот и швырнул труп вниз. Тут же ударил магазином в лицо следующего, тот упал, и Мишка с размаху со скрежетом воткнул штык в камни сквозь него, раз, другой, третий, кромсая неподвижное уже тело. Едва он успел разогнуться, как окованный железом приклад раздробил ему челюсть. Мишка упал, выронив автомат, и душман с пронзительным визгом бросился душить его. Они несколько раз перекатились друг через друга, Мишка нащупал и вытащил из сапога финку и снизу воткнул ее. С трудом разжал мертвые руки и поднялся. Кровь с двух сторон лилась из разбитого рта.

— Кто на меня? — заорал он. — Ну, кто еще?!

Он бросился с голыми руками на пулеметчика, тот побежал, бросив пулемет, Мишка догнал его, повалил, вцепился пальцами в лицо и стал бить головой о камни, мотая его из стороны в сторону, будто пытаясь разорвать. Вскочил и оглянулся вокруг бешеными глазами. Убивать больше было некого — он один стоял на вершине, весь залитый кровью, своей и чужой, с кровавыми по локоть руками, — и он заорал в пространство, сотрясаясь всем телом, и орал, покуда не кончилось дыхание.

Наконец он умолк, бессильно опустив плечи, и удивленно, будто проснувшись, огляделся. Склон горы был усеян мертвыми телами. Кое-где еще копошились, сцепившись намертво, солдаты и душманы.

Из-за перевала появилась опоздавшая «вертушка». Опустив тяжелый, ощетинившийся пушками нос, вертолет низко облетел крошечного человечка, стоящего на вершине, и сел на дороге, рядом с горящими БТРами.

Мишка не оглянулся на грохот винтов, он смотрел на раскаленные полдневным солнцем горы. Знойный воздух струился над камнями. Покой и тишина были вокруг.


Игорь Богуславский мчался на белых «Жигулях» по утреннему пустынному проспекту. В машине гремел магнитофон, сзади дремали в обнимку с шампанским две девочки.

Игорь глянул на них в зеркало и резко дернул рулем. Девчонки повалились на сиденье.

— Шуточки у тебя… — капризно сказала одна.

Утро красит нежным светом!

Стены древнего Кремля! —

нещадно фальшивя, заорал он. —

Просыпается с рассветом!

Вся Советская земля!

Могучая! Дремучая!

Никем не победимая!..

Не спать, куклы, не спать! День только начинается! Доярка спешит на ферму, рабочий идет к станку, полный трудового энтузиазма!..

Он на полной скорости повернул во двор, отчего девчонки повалились в другую сторону, и затормозил у подъезда.

— Приехали! — Игорь распахнул перед ними дверцу. — Минуточку… — Он присмотрелся: поодаль Блоха сметал мусор громад ной метлой.

Игорь сорвал большой кленовый лист и аккуратно положил посередине дорожки.

— Гражданин подметальщик! — гнусавым голосом пропел он. — Товарищ дворник! Подойдите, пожалуйста!

Блоха положил метлу и подошел.

— Плохо работаете, гражданин дворник! — указал Игорь на листок. — Общественность жалуется.

Девчонки захихикали. Блоха молча поднял лист, сложил и сунул Игорю в нагрудный карман. Они пожали друг другу руки.

— Куда пропал, подметальщик? — спросил Игорь.

— Так у нас с вами разный режим, барин. Вы спите — мы работаем. Вы сорите — мы убираем… Ты куда в такую рань?

— Откуда. У скульптора одного были. Он памятник Альенде наваял. Или Лумумбе, я не понял. Обмывали… Мои уехали?

— Давно.

— Спа-ать! — Игорь сладко потянулся. — Слушай, бросай метлу, пошли с нами? Куклы, ко мне!

Он поднял руки, и девчонки с двух сторон поднырнули под них.

— Оля-Галя!.. — представил он. — А это, девушки, высшее достижение развитого социализма — дворник-интеллектуал, поэт метлы Евгений Блохин. Пойдем, правда!

Блоха помотал головой.

— Работы полно. Начальство бдит.

— Зря… — Игорь отдал девчонкам ключ. — Куклы, должен вас огорчить, вы не произвели впечатления. Брысь!.. А у тебя есть кто-нибудь? — спросил Игорь, когда девчонки ушли в подъезд.

Блоха неопределенно пожал плечами.

— А Соню видишь?

— Нет… А ты?

— Иногда до института подвожу, когда встречаемся… А Мишка тебе пишет?

— Нет. А тебе?

— Тоже…

Они помолчали.

— Ты поступать-то собираешься? — спросил Игорь.

— Куда уж нам, психам! — усмехнулся Блоха.

— Слушай, ну давай я с отцом поговорю — он позвонит…

— Не надо никому звонить! — жестко сказал Блоха. — Я сказал: я через задний проход не полезу! И унижаться ни перед кем не буду!

— Это не унижение, это тактический прием. Кому лучше от твоей дубовой принципиальности?

— Мне лучше! Мне, понимаешь? — Блоха махнул рукой. — Ладно, пока. У меня работа!


Мишка вырвался из тяжелого сна, будто вынырнул, судорожно втянул воздух и сел на кровати, озираясь, пытаясь вспомнить, где находится. Соседи по палате спали, лунный свет лежал квадратами на полу.

Он накинул халат и с трудом встал. Нашарил на соседской тумбочке сигареты и спички. Длинный коридор госпиталя был пуст, только посередине читала под настольной лампой дежурная сестра. Кто-то надрывно стонал в дальней палате.

Мишка с трудом взял сигарету губами — рот был полон железа: зубы стянуты проволокой, какие-то штыри, из скул торчали наружу никелированные спицы, как арматура из сломанного робота. Он чиркнул спичкой, попытался затянуться — и не смог. Плотнее вставил сигарету в угол рта — и снова ничего не вышло. Чуть не плача от бессилия, он склонился над тлеющей сигаретой, пытаясь вдохнуть струящийся вверх дым.

— Ты зачем встал? — заглянула в курилку сестра, девчонка лет семнадцати, тощая и на удивление некрасивая: носатая, с жидкими бесцветными волосами. — Быстро в палату!

— Я курить хочу, — беспомощно сказал Мишка.

— Ладно, давай помогу.

Девчонка взяла сигарету, неумело набрала дыму в рот и выдула ему в подставленные губы.

Мишка глубоко вдохнул и затаил дыхание, блаженно жмурясь. С отвычки его повело, он сильно схватил девчонку за плечо, чтобы не упасть.

Так они курили молча. Девчонка незаметно все теснее прислонялась к нему, все плотнее прижимала губы к его железному рту, закрывая глаза, а потом виновато и счастливо глядя снизу вверх. Похоже, она целовалась впервые в жизни, пусть и безответно. А Мишка в упор разглядывал ее узкое веснушчатое лицо.

— Ты зачем завербовалась? — спросил он.

— Замуж выйти, — просто ответила она. Случайно вдохнула дым и закашлялась, вытирая невольные слезы.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Таня… Возьми меня замуж, — попросила она.

— Возьму, — безразлично ответил Мишка.


Выздоравливающие солдаты в одинаковых темно-синих халатах сидели большими компаниями на скамейках в больничном парке, травили анекдоты, ржали, жадно поглядывали на молоденьких сестер, толкающих инвалидные коляски.

Мишка курил, сидя на траве под деревом. Подошла Таня. Помедлив секунду, она достала из кармана пачку писем.

— Вот… Переслали из части…

Мишка взял письма, отложил в сторону отцовское и стал разглядывать остальные — от Сони и ребят, раскладывая их в руке веером.

— Это от нее? — робко спросила Таня.

Мишка молча поднял на нее глаза, и Таня отошла, спряталась сзади за деревом, глядя издалека, как он перекладывает в руках письма. Наконец Мишка надорвал Сонин конверт, увидел край сложенного листка, концы строк, написанных торопливым летящим почерком. Помедлил, прикурил новую сигарету. Повертел в пальцах спичку, пока не прогорела почти до конца, — и поджег письмо. Когда огонь побежал по строчкам обратного адреса, поднес второе…

Таня осторожно присела рядом, прижалась лицом к его плечу.

— Давай не поедем в Москву? — шепотом сказала она. — Мне почему-то страшно… Поедем ко мне…

Мишка отрицательно покачал головой.

— Отец болеет, — кивнул он на отцовское письмо. Обнял ее. — Все будет нормально.


Соня и Инна Михайловна, окончательно растолстевшая и безуспешно молодящаяся, чинно пили чай на кухне. Напротив, скрестив под стулом длинные ноги, сидел молодой человек со шкиперской бородкой.

— А вообще, Соня, Эдуард Александрович самый молодой завлаб…

— Эдик, — напомнил молодой человек.

— Да, извините… Эдик — самый молодой завлаб в институте. А может быть, и во всем космосе!

— Ну почему, — скромно сказал Эдик. — Самсонов, кажется, мой ровесник…

— У Самсонова двое детей, — отмахнулась Инна Михайловна. — Соня, ты даже представить не можешь, что такое — завлаб в тридцать пять лет! Это в наше-то время, когда старики все теплые места заняли — в маразме уже, а двумя руками за кресло держатся, танком не сдвинешь! И в тридцать пять лет получить лабораторию — это что-то немыслимое…

— Я понимаю, — сказала Соня. — А чем занимается ваша лаборатория?

— Размножением живых организмов в условиях невесомости. Но это, наверное, вам неинтересно…

— Почему же? Очень интересно. А каких организмов?

— Ну, — Эдик закинул ногу на ногу, — сначала были эксперименты на мухах-дрозофилах. Сейчас большая программа — готовим морских свинок. Скоро полетят…

— А человек может размножаться в невесомости? — спросила Соня.

— Со-оня! — укоризненно протянула мать.

— Нет-нет, вполне закономерный вопрос, — успокоил ее Эдик. — Конечный этап программы, конечно, человек. Это секретная программа, но среди своих могу сказать, что скоро будет набираться экспериментальная группа космонавток.

— А как туда попасть?

— Соня!

— Я вам не советую, — улыбнулся Эдик. — Такие, как вы, нужны на Земле. Вы такая хрупкая… А там… Ну, как бы это сказать… Наша наука ведь рассматривает женщину только как аппарат деторождения… Извините, если грубо…

— Ну, хватит о работе! — поторопилась сменить тему Инна Михайловна. — Соня, а ведь Эдуард Александрович…

— Эдик.

— Да, извините… Эдик чудесно поет! И сам пишет песни! У них в институте даже ансамбль есть! Я просто поражаюсь, как у вас на все хватает времени? Вы споете, Эдик? Давайте, я не буду вам мешать. Соня, забирай Эдика в свою комнату — пойте, разговаривайте, а я по-стариковски посмотрю телевизор…

— Может быть, поздно уже… — неуверенно сказал Эдик. — Я вас стесняю, наверное…

— Нет-нет, что вы! — замахала руками Инна Михайловна. — Соня! Что же ты? Приглашай!

— Пойдемте, — улыбнулась Соня.

В комнате она закрыла дверь, вынула из шкафа стопку свежего белья и принялась стелить на диване.

— А-а… — начал озадаченный Эдик.

— Что? Нет-нет, мама в курсе, — успокоила его Соня. — Помогите, пожалуйста…

Эдик помог ей расстелить простыню.

— Но как-то… все-таки…

— Но вы же с серьезными намерениями? Да? Не просто так?

— Да… То есть нет, конечно… Но…

— Только я сразу предупреждаю — я сплю только у стенки, — деловито сказала Соня. — Вот эта подушка ваша, а мое место не занимать, хорошо?

Эдик попытался обнять ее. Соня мягко отстранилась.

— Я сейчас, — шепотом сказала она, погасила свет и вышла.

В коридоре привалилась спиной к стене, кусая губы. В комнате матери на полную громкость вещал телевизор.

Подождав немного, она вошла в комнату и включила свет. Эдик послушно лежал с краю.

— Я только хотела спросить, — сказала Соня. — Эдуард Александрович…

— Эдик.

— Эдуард Александрович, у вас что, с девушками в конторе напряженка? Или авторитет нельзя подрывать? Вы не можете просто подойти на улице к той, которая понравилась? Или времени нет в кино кого-нибудь сводить? Вы здоровенный, неглупый вроде мужик, кандидат наук, завлаб — почему вас водят, как телка на веревке, знакомиться? Как ваших мух-дрозофил, или как их там, в банку к самке сажают! Вам самому-то не противно?! Или у вас проблемы? — Соня задрала одеяло.

Эдик вцепился двумя руками в одеяло, вскочил на диване и сиганул к стулу с аккуратно сложенной одеждой, стал суетливо приплясывать на одной ноге, пытаясь, не выпуская одеяла, попасть в брюки.

— Не знаю, как там в вашей науке, — а я не аппарат для деторождения! Я человек!.. Куда же вы, Эдуард Александрович?

Эдик, красный как рак, судорожно застегиваясь на ходу, промчался по коридору на выход.

— Приятно было познакомиться! Приходите еще! — крикнула Соня вдогонку.

Инна Михайловна вышла из комнаты, растерянно глянула на распахнутую дверь.

— Опять! — в отчаянии закричала она. — Ты опять за свое!

— Оставь меня в покое! — Соня ушла в комнату и упала лицом в подушку. Плечи ее вздрагивали.

— Чего ты ждешь? Чего-то неземного? Не будет! Я всю жизнь прожила одна, я могу сказать: все, что нужно женщине, — это выйти замуж! Все твои завихрения, вся моя наука, все, все яйца выеденного не стоит! Только выйти замуж и рожать детей, а кругом пусть хоть трава не растет!.. Соня… Ну не плачь. Этот не понравился — другого найдем…

Соня обернулась и, уже не сдерживаясь, захохотала во весь голос.


Блоха открыл громадным ключом дверь, вошел в дворницкую — громадную комнату на первом этаже, заставленную снесенной сюда из окрестных домов старой мебелью, — и остолбенел на пороге.

В комнате был разгром, книги и вещи из стола и шкафов вывалены на пол. В потертом бархатном троне с деревянными львами по-хозяйски сидел молодой человек приятной наружности, аккуратно причесанный, в белоснежной сорочке под темным пиджаком. Еще двое копались в книгах и даже не обернулись на Блоху.

— Здравствуйте, Евгений Леонидович, — радушно развел руками молодой человек. — Что же вы, проходите, не стесняйтесь. Извините, я, наверное, ваше место занял, — он вскочил и указал на кресло.

— Вы нарушаете Конституцию, пункт шестой: неприкосновенность жилища, — спокойно сказал Блоха. — Предъявите ордер на обыск или пошли вон отсюда!

— Ну зачем же сразу в амбицию, Евгений Леонидович? — огорченно сказал молодой человек. — Мы к вам просто, по-дружески — так сказать, на огонек… К тому же это не «жилище», а служебное помещение для хранения инвентаря. И ключ мы совершенно официально взяли у вашего начальника…

Блоха сел в кресло и закинул ногу на ногу.

— Собственно, мы к вам по поводу вашей… — молодой человек развернул перед ним листок, — так сказать, прокламации… Странный вы человек, Евгений Леонидович, честное слово! Вот чисто профессионально любопытно: на что вы рассчитывали, когда писали эти… подметные письма и раскидывали? Что граждане прочитают это и выйдут на демонстрацию? А граждане прочитали — и принесли к нам. Вот, — показал он тонкую стопку листовок. — Все принесли. Ну, может, одна-две завалялись где-нибудь в подворотне. А знаете, почему принесли? Потому что — пошлость это. Безвкусица… «Тоталитарный режим», — с выражением прочитал он. — «Партократия»… Господи, «диктатура КГБ»! Вам самому-то неужели это оскомину не набило? А ведь хороших писателей читаете, — кивнул он на книги на столе, — Солженицын, Максимов! С идеями я не всегда согласен, но это же стилисты! Это какой язык!..

Блоха молчал.

— А знаете, для чего вы это написали? — полушепотом сказал молодой человек, приблизив лицо к Блохе. — Пострадать хотите, да? Мучеником стать? Аресты, слежка, пресс-конференции для западных журналистов? Евгений Блохин — совесть советского народа! Что за страна: никто не хочет работать, все хотят страдать!.. А знаете, Евгений Леонидович, мы не дадим вам пострадать. Вы будете работать, — он скомкал листовку и макнул в стакан с водой. — Да-да, вы будете работать, и не просто работать, а работать на нас!

Помощники схватили Блогу с двух сторон. Один зажал руки и придавил к креслу, другой сжал пальцами щеки, открывая ему рот. Молодой человек присел на подлокотник кресла и аккуратно сунул ему в рот размоченную листовку.

Блоха мычал и извивался, пытаясь вырваться или выплюнуть. Очки сползли у него с носа.

— Невкусно, правда? — сочувственно сказал молодой человек. Поднял глаза к потолку и потер кончиками пальцев. — Пресно. Не хватает чего-то… — он макнул в стакан следующую листовку. — Это ведь только сейчас диссиденты пошли в дворники, опошлили древнюю уважаемую профессию. А ведь традиции у русского дворника другие, вспомните классику: дворник — первый помощник властей, понятой при арестах. Дворник все видит — кто к кому пришел, кто когда ушел…

Он вложил Блохе в рот следующую листовку.

— Вот и вы, Евгений Леонидович, присмотритесь. И напишите нам. Все, что покажется вам интересным.

— Не дождетесь… — жалко прохрипел Блоха.

— Да вы запейте, запейте, — молодой человек заботливо влил ему воды в рот. — Дождемся… А если не дождемся — у вас отец есть. Старый больной человек. Давно мы его не тревожили… Или вот еще, — он взял со стола фотографию Блохи вместе с Соней, Игорем и Мишкой на берегу реки около байдарки. — Странная компания! Такие разные люди, а вместе с первого класса… Давно нас эта компания интересует… Ну, Шищенко герой, воин-интернационалист, награжден орденом Красной Звезды — вы в курсе?.. Богуславский — это особая статья. Спивается, правда, парень, жалко… А вот Неверова — непростая девица, ох непростая. Вы представляете ее — ее, такую хрупкую, такую неясную, — в женской камере? Вы вообще представляете, что такое женская камера в следственном изоляторе?

Помощники отпустили Блогу, и он сполз на пол в мокрой рубахе, давясь и судорожно глотая воздух.

— Соня здесь ни при чем…

— При чем, Евгений Леонидович, при чем! Вы как чумной больной — любой человек, находившийся с вами в контакте хоть пять минут, должен быть изолирован. В профилактических целях, для предотвращения эпидемии. Вот мы ее и проверим. А если она действительно ни при чем — отпустим. Отпустим! Мы ведь в правовом государстве живем!.. Ну что ж, будем считать, что договорились, Евгений Леонидович? Книжечки мы заберем с вашего позволения. Приятно было побеседовать… — Он с помощниками направился к двери.

— Зачем я вам нужен? — хрипло спросил Блоха.

Молодой человек остановился на пороге. Вернулся, вздохнул и стряхнул пальцем пылинку с плеча Блохи.

— На самом деле ты на хер никому не нужен. Ни-ко-му. Даже нам… Ты не враг. Ты даже не говно: говно — это что-то осязаемое. А ты — ничто. Пустое место… — Он снова пошел к двери.

С порога обернулся и с прежней улыбкой сказал:

— Просто будет приятно получить от вас дружескую весточку.


Мишка позвонил в дверь и долго ждал, пока наконец не послышались шаркающие мелкие шаги. Отец открыл дверь, высохший, страшный, с черными провалившимися глазницами. Мишка неловко обнял его:

— Здравствуй, батя… Тебя выписали уже?

— А у нас помирать домой отправляют, чтобы цифры не портить. Главное — цифры, а человек что… Боялся, опоздаешь — буду лежать, пока не протухну… Ну, заходи, — кивнул он беременной Тане, прячущейся за Мишкиной спиной. — Не в гости приехала.

Он прошаркал на кухню, достал из пустого холодильника водку.

— Медали есть?

— Есть, — нехотя ответил Мишка.

— Надень.

— Брось, батя.

— Надень, я прошу. И мои принеси.

Мишка принес парадный китель отца с лейтенантскими погонами и орденами, накинул ему на плечи. Надел свою камуфляжную пятнистую гимнастерку с двумя медалями — серебряной «За отвагу» и маленькой афганской.

— Ну, с возвращением.

Они выпили с отцом.

— Помню, когда с войны вернулся, — сказал отец, — иду по Москве: май месяц, как сейчас, солнце вовсю, ордена звенят, и люди смотрят: победитель идет! И кажется: такая жизнь впереди! Такая жизнь!.. А как потом тридцать лет прожил, не помню, — растерянно развел он руками. — Ничего не помню. Как в песок… А помирать все равно страшно… Жалко, внука не увижу. Дай хоть послушаю…

Таня покорно встала, и он прижался ухом к ее животу.

— Толкается, — улыбнулся он. — Тоже вояка будет… когда Родина позовет…


— Привет! — на пороге дворницкой, беспечно улыбаясь, стояла Соня.

Блоха молча смотрел на нее.

— Можно войти? — Соня, не дожидаясь приглашения, прошла мимо него в комнату. — Ого! Ты неплохо устроился! А я думала, тут хромая табуретка под голой лампой и кровать с железной сеткой…

Она открыла старый кабинетный рояль, пробежала пальцами по щербатым клавишам.

— Откуда все это?

Блоха наконец очнулся, выглянул за дверь и запер ее, быстро задернул шторы на окнах.

— Жильцы выкидывают, я собираю…

Соня оставила рояль и пошла дальше, оглядываясь в комнате.

— Ты не рад меня видеть?

— Почему?.. Рад… — напряженно ответил Блоха.

— А я вчера стала вспоминать, сколько мы не виделись, — сказала Соня из дальнего конца комнаты. — Знаешь сколько?

— Сколько?

— Полгода!.. Ведь глупо, правда? В одном дворе живем… Позвонить трудно, да?

— Аппарат старый… Работает через раз… — невпопад ответил Блоха.

Соня подошла к столу, взяла фотографию — вся компания у реки.

— Вот странно, — сказала она. — Мишка ушел — и все развалилось. У каждого своя жизнь…

— Не трогай! — Блоха вдруг выхватил у нее из рук фотографию, бросил на стол. Схватил снова, разорвал на мелкие кусочки и швырнул в пепельницу. Сел в кресло, мучительно потирая пальцами виски, отводя глаза.

Соня удивленно смотрела на него. Потом тихо засмеялась.

— А ты до сих пор ревнуешь? Да? — она села на корточки, опершись руками на его колени, заглядывая снизу в лицо. — Знаешь… еще я вспоминала — сколько лет прошло… Знаешь сколько? Восемь лет… Тебе не кажется, что слишком много для детской ссоры?.. Давай попробуем сначала? Как будто ничего не было… Помнишь? Я тебя первая поцеловала, а ты первый сказал…

Соня поцеловала Блоху в неподвижные губы.

— Ну?..

— Соня, — медленно сказал Блоха. — Я хочу тебе сказать… чтобы ты сюда больше не приходила… — он вскочил и открыл дверь. — Уходи, пожалуйста.

Соня сжимала дрожащие губы.

— Это подло… Я же первая пришла…

— Соня, уходи! Я тебя прошу!

Она выбежала в открытую дверь.


Всхлипывая, вытирая ладонями злые слезы, Соня подошла было к своему подъезду. Повернулась и пошла в другую сторону.

У дома Игоря глянула наверх, нашла его окно и качнула стоящие у подъезда белые «Жигули». Пронзительно загудела сигнализация.

Окно распахнулось, в ночной двор выплеснулась громкая музыка. Игорь перегнулся через подоконник, вглядываясь в темноту.

— Тебе что, делать нечего? — заорал он.

Соня еще раз изо всех сил качнула машину.

— Ну, ты доиграешься! — Он исчез, а в окне появились две девицы.

Через минуту Игорь выскочил из подъезда.

— Отойди от машины! — крикнул он, подходя. — Соня?.. — узнал он наконец.

— Отвези меня на Ленинский, — ровным голосом велела она.

— Что случилось?

— Ничего.

— Конечно… Садись… — Он торопливо открыл дверцу и усадил ее. Отступил на шаг и замахал девицам: — Куклы, по домам!.. — сдавленным шепотом закричал он. — Конспекты со стола уберите… спрячьте куда-нибудь!..

Он завел мотор, виновато глянул на Соню.

— Сокурсницы, — пояснил он.

— Разве я спрашивала? — удивленно вскинула брови Соня. Слезы высохли, она была спокойна и насмешлива.

— Конспекты переписывали…

— Чувствуется.

Игорь хмыкнул, развернул на ходу жвачку и сунул в рот.


Соня открыла дверь теткиной квартиры и, не оглянувшись на него, вошла. Игорь постоял перед приоткрытой дверью и неуверенно шагнул следом.

— Соня… — позвал он.

В квартире было темно и тихо. Он мимоходом заглянул на кухню, в одну комнату, потом в другую…

Соня стояла у окна, скрестив руки на груди, и спокойно смотрела на него. Игорь медленно прошел через комнату и с замершим сердцем поцеловал ее в краешек губ, ожидая отказа или усмешки. Соня по-прежнему не двигалась, не ответила, но и не оттолкнула, и Игорь стал быстро целовать ее лицо и шею. Соня властно опустила вниз руку, он встал на колени и поцеловал открытую ладонь. Поставил себе на колени ее ногу и расстегнул туфельку…

Соня, холодно улыбаясь, смотрела на него сверху.


Утром она расчесывалась, стоя перед зеркалом. Игорь подошел сзади, поцеловал ее в шею. Соня досадливо дернула плечом.

— Я встречу тебя после института? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что нет.

— А когда увидимся?

— Когда я снова захочу тебя увидеть… Пока можешь читать конспекты со своими куклами.

— Ну почему ты всю жизнь надо мной издеваешься? — в отчаянии развел руками Игорь. — Нравится меня мучить? Да?.. Знаешь что! Или мы сегодня встретимся, или я из окна брошусь! — он решительно принялся открывать окно.

— Вазу убери, — спокойно сказала Соня.

— Что?

— Вазу не разбей. Мамина любимая.

Игорь переставил вазу с окна на стол, залез на подоконник и рискованно завис над грохочущим проспектом.

— Считаю до трех! Раз… Ты хоть в больницу ко мне придешь?

— Конечно. Тебе яблок принести или апельсинов?

— Два…

— Это восьмой этаж, дурак!

— Два с половиной…

— Ладно, слезай, — засмеялась Соня. — Можешь один раз поцеловать меня на прощанье…

Они долго целовались в машине около Сониного института. Наконец Соня отвела губы.

— Все… Опоздаю…

— Слушай, — сказал Игорь. — Выходи за меня замуж.

Соня отстранилась от него.

— Давай договоримся, — неожиданно резко ответила она. — Если ты еще раз заговоришь об этом, мы поссоримся. Всерьез и надолго.

— Почему?

— А ты не понимаешь?

— Нет.

Соня вздохнула, повернула к себе зеркало, поправила волосы и вышла из машины.

— Да потому что никуда я не денусь, — без улыбки сказала она. — Только не сейчас… — Она захлопнула дверцу и пошла к институту.


Мишка в очках, тельняшке и промасленном комбинезоне стоял у карусельного станка. Резец с пронзительным визгом вгрызался в огромную болванку, толстая стружка скручивалась в пружину.

Подошел парень в такой же тельняшке под спецовкой, крикнул на ухо:

— Обедать пойдешь?

Мишка кивнул, не оборачиваясь.

— В столовку?

Мишка снова кивнул, подхватил крючком забившуюся под резец стружку.

— Подойди в пельменную. Там, на углу!

— Зачем?

— Интересуются тобой!

— Кто? — Мишка наконец оглянулся, но парень уже отошел.


Мишка стоял в полупустой пельменной за высоким столом, поглядывая на компанию хиппарей в углу. У стоящей спиной к нему девки бегала по плечам белая крыса, то скрываясь под распущенными волосами, то показывая острую морду.

Вошли двое крепких парней, один заговорил с барменом, другой, в джинсовой кепке, взял порцию и будто бы случайно остановился у Мишкиного стола.

— А-а, браток! — кивнул он. — Куда ни глянь — везде наши, — указал он на Мишкин тельник в вороте рубашки. — Не занято?.. Какому богу служил?

— Десант.

— Нормальный ход. А то шушера всякая оборзела, обслуга штабная: два года в Кабуле просидели, из-за колючки носа не высунули, а теперь в камуфляже гуляют, при всем параде…

Он болтал, внимательно прощупывая Мишку острыми глазами из-за расплющенной переносицы.

— Где служил, браток?

— В Кандагаре.

— Вадик! — окликнул парень бармена. Тот подошел. — Ты вроде тоже в Кандагаре служил?

— Земляк? — обрадовался бармен, пожимая Мишке руку. — Из какой части?

— Шестнадцать сорок семь. Штурмовая бригада.

— Ну? Соседи почти… Погоди, это у вас, что ли, хохол-то этот воевал… как его?.. Да знаешь! Его весь Кандагар знал… Во шутник был! — обернулся он к остроглазому. — Раз под Новый год начальство к ним приезжает из Москвы — генералы, журналисты, а у этого хохла в землянке елка стоит — ну, не елка, саксаул какой-то, — а на нем вместо игрушек уши висят, а наверху вместо звезды голова в чалме! — он захохотал. — Да как же его звали-то?.. — он глянул на спокойно жующего Мишку. — Смешная такая фамилия… Все его знали…

— Валяйбаба, — сказал Мишка. — Это не у нас, это в спецназе… Убили его. Со спины ремней нарезали и на них повесили…

— Точно, Валяйбаба! Жалко парня, — огорчился бармен. — А еще случай с ним был — мы ржали, помню…

— Ты иди пока, — оборвал остроглазый. — Как живешь? — спросил он, когда бармен отошел.

— Нормально.

— А Толик — с тобой работает — говорил, что небогато. Ребенок. Отец при смерти.

— А ты что, подаешь по доброте? — насмешливо спросил Мишка.

— Зачем? Заработаем. Зря, что ли, нас родная страна два года учила?

— Это как? Грабить, что ли?

— Зачем? Сами отдадут. — Он придвинулся ближе и быстро заговорил, недобро щурясь: — Пока мы там кровью харкали и наших ребят в гробы по кускам собирали — тут всякая шушера, цеховики, фарца, валютчики большие бабки делали, сидели в кабаках и трахали наших девок. Хорошо ли это? Пусть поделятся. Это не грабеж, это передел по справедливости. А в милицию никто из них не рыпнется, потому что деньги темные… А эти, там, — кивнул он наверх, — еще не понимают, кого они вырастили себе на голову. Нас триста тысяч афганцев! Скоро тут наша власть будет. Тогда и до этих доберемся!.. Я тебя не тороплю. Надумаешь — найдешь через Толика. Меня зовут Конструктор… Не тот, который чертежи на бумажке чертит, — усмехнулся он, — а тот, что детишки по частям складывают, — он приподнял кепку — через голый череп от лба к затылку тянулся жуткий толстый шрам. — Бывай, браток!

Конструктор пошел к двери, на ходу крикнул бармену:

— А пельмени у тебя дрянь! Травишь народ! Ох, доберусь я до тебя!

Мишка глянул ему вслед, потом на его нетронутую порцию на столе.


В цехе к нему подошел Толик.

— Говорили?

Мишка кивнул, не отрывая глаз от резца.

— И что?

Мишка отрицательно качнул головой.

— Ты что, дурак? — опешил Толик. — Хочешь всю жизнь за гроши в говне копаться?

— А что же ты копаешься, если умный?

— А ты что, под руку мне заглядывал? — усмехнулся Толик. — Я два года в оружейной мастерской под Кабулом отпахал… Ты что, не понял, о чем разговор? Тебе деньги предлагают! Нормальные деньги!

— Я сказал — нет! — резко ответил Мишка.

— Ну, как знаешь! — махнул рукой Толик. — Значит, судьба твоя такая — в говне жить! — Он ушел.

Мишка, как заведенный, ожесточенно крутил рукоятку. Визг станка перешел в натужный хрип — и резец оглушительно выстрелил, заскакал между станками по бетонному полу.

Мишка выключил карусель и в тишине оглянулся через плечо. Со всех сторон смотрели на него удивленные рабочие.


Конструктор, Мишка, бармен Вадик и еще двое таких же плечистых ребят молча курили в машине. Конструктор посмотрел на часы и бросил сигарету:

— Пошли…

На лестничной клетке стоял на стремянке в синем монтерском халате Толик, будто бы копался в электрическом щите, придерживая под волосами наушник, подключенный к телефонной проводке. Он оглянулся и кивнул:

— Водила выехал. Через пять минут будет.

Ребята поднялись на пол-этажа выше, к окну. Внизу, во дворе остановилась «Волга», из нее вышел амбал в тренировочном костюме и скрылся в подъезде. Загудел лифт.

— Начали, — скомандовал Конструктор.

Они притаились за углом лестничной клетки, один в затылок другому, как десант перед прыжком, — впереди пригнулся Мишка, скалясь, подрагивая от напряжения, второй парень неторопливо намотал на левую руку толстое шинельное сукно и вытащил длинную заточенную отвертку, Вадик держал наготове капроновую удавку, последним стоял Конструктор.

Лифт открылся, амбал, мельком глянув на Толика, подошел к металлической двери с глазком и позвонил. Щелкнул один замок, другой, дверь открылась, и в тот момент, когда амбал шагнул через порог, Мишка пружинисто разогнулся, двумя шагами пересек площадку, в прыжке ударил его ногой и повалил. Мимо промчался второй и подставил защищенную руку овчарке. Вадик перехватил удавкой за горло метнувшегося в глубь квартиры хозяина. Следующий помог Мишке втащить внутрь водителя. Следом, подхватив стремянку, нырнул Толик. Последним неторопливо вошел Конструктор и закрыл дверь.

Мишка достал веревку и быстро, умело связал амбала по рукам и ногам. Толкнул его носком — тот не реагировал.

Из гостиной слышались голоса, шум, сдавленный хрип. Толик и еще двое обыскивали комнату, опрокидывали выдвижные ящики, вываливая на пол книги и барахло. Хозяин с окровавленным, разбитым лицом лежал на полу со связанными руками. Вадик, наступив ему коленом на спину, стягивал на горле удавку. Конструктор сидел в кресле напротив.

— Я же тебя предупреждал, — укоризненно сказал он. — А ты не послушался. Хорошо ли это? Не хочешь честно делиться — отдашь все.

— Нет денег… — прохрипел хозяин. — Чем хочешь поклянусь — нет…

Вадик сильнее затянул удавку, откидывая его голову к спине.

— Твои клятвы две копейки стоят, — сказал Конструктор.

Мишка перешагнул через мертвую овчарку и быстро пошел дальше по коридору. Осмотрелся в спальне, распахнул зеркальные дверцы шкафа, заглянул на кухню. Ему послышалось движение за дверью ванной, он замер на мгновение, прислушиваясь, и выбил ногой дверь. Жена хозяина, молодая красивая девка в халате на голое тело, с мокрыми волосами, вжавшись в угол, с ужасом смотрела на него.

Мишка схватил ее. Девка упиралась руками и ногами, цеплялась за раковину, за все, за что можно было ухватиться. Мишка ударил ее по лицу, разбив нос, и поволок в гостиную.

— Давай ее сюда! — крикнул Вадик. — Будем трахать, пока этот козел не вспомнит, где бабки спрятал!

Девка закричала, вырываясь. Мишка зажал ей рот, опрокинул на диван и распахнул на ней халат.

— Вот это баба! — один из парней стиснул ее грудь. — За что этому импотенту такое счастье?.. Смотри! — толкнул он ногой хозяина и сорвал с нее узкие кружевные трусики. — Только сам не кончи!

Все захохотали.

Девка извивалась у Мишки в руках. Он, возбужденный кровью, женским телом и запахом шампуня от мокрых волос, хищно скалился и все сильнее сдавливал тонкие запястья, заставляя ее выгибаться от боли.

— О, как машет! — засмеялся Вадик. — Мишка, тебя хочет!

— Брось, не пачкайся, — сказал Конструктор. — Хоть насмерть ее затрахай, он ни слова не скажет. Ему бабки дороже, чем жена. Дороже, чем собственная задница… Толик, заряжай противотанковый!

Толик, ухмыляясь, достал из чемоданчика с инструментами паяльник. С хозяина сдернули штаны, вставили паяльник, и Толик включил его в розетку. Хозяин побагровел, глаза вылезли из орбит.

— Гляди! Молчит! — в восторге сказал Конструктор.

Девка отчаянно замотала головой. Мишка приоткрыл ей рот.

— Не надо… пожалуйста… Я покажу…


Конструктор достал из морозильника окаменевшую индейку, с хрустом разодрал брюхо и вытащил заиндевевший пакет с деньгами.

Девка, стоя на коленях, обнимала хозяина, торопливо целовала его, а тот, рыдая, бил ее наотмашь обеими руками по лицу:

— Сука!.. Сука!..


В машине Конструктор пересчитал деньги. Парни сзади весело обсуждали удачное дело.

Мишка, бессильно опустив плечи, смотрел под ноги. Как в Афгане, на смену злому азарту боя пришла тоскливая пустота.

— Чего невеселый? — спросил Конструктор. — Девка понравилась? Пригласи на свидание. Пойдет как миленькая — ты теперь богатый!

— Ты говорил — сам отдаст.

— Глупые люди. Жадные, — сокрушенно развел руками Конструктор. — Пришлось попросить. В следующий раз сам принесет и попросит, чтобы взяли… — он отсчитал часть денег и протянул Мишке. — Между прочим, твоя зарплата за два года.

Мишка молчал, не двигаясь.

— Что, не нужно?.. — удивился Конструктор. — Как знаешь, нам больше достанется.

Мишка взял деньги и вышел, хлопнув дверцей.


Игорь Богуславский ехал по Ленинскому, когда вдруг увидел в окне переполненного троллейбуса Мишку. От неожиданности он ударил по тормозам, и тотчас в бампер ему с грохотом влетел таксист. Игорь, даже не обернувшись, рванул вдогонку за троллейбусом, засигналил, но Мишки уже не было у окна. Игорь затормозил у остановки, запрыгнул в открывшуюся дверь троллейбуса, протолкался насквозь, озираясь. Троллейбус тронулся, он на ходу уже раздвинул двери и выскочил.

У машины его ждал разъяренный таксист.

— Ты что, спятил, на ровном месте тормозить?!

— Да пошел ты… — Игорь сел за руль и торопливо врубил скорость.

Когда он отъехал, Мишка вышел из-за стеклянного павильона остановки и, оглядываясь, пошел к дому.


Игорь долго звонил в Мишкину дверь. Соня и Блоха стояли рядом.

— Обознался, — уверенно сказал Блоха. — Мишка бы сам объявился…

— Подожди… — Игорь прислушался. — Звонок отключен.

Он сильно постучал кулаком.

Наконец за дверью послышались шаги. Мишка открыл в тельняшке с закатанными рукавами.

— Я же говорил — он! — торжествующе заорал Игорь. Они разом кинулись на Мишку, тот отступал, оглядываясь куда-то в глубину квартиры:

— Тише! Да тихо вы! — Но в комнате уже заплакал ребенок.

— А это кто? — удивленно спросил Блоха.

— Ладно, разбудили уже. Пойдем, — кивнул Мишка на кухню.

Таня стояла в дверях комнаты в коротком бесформенном халате с ребенком на руках.

— Здравствуйте, — озадаченно сказал Игорь.

Таня подняла голову — и, распахнув глаза, молча с ужасом уставилась на Соню, ослепительно красивую, с распущенными до пояса золотистыми волосами.

— Моя жена. Таня, — глядя в пол, сказал Мишка.

— Какая прелесть, — Соня заглянула в красное сморщенное личико младенца. — Мальчик? А сколько ему?

— Два месяца, — ответил Шищенко за молчащую по-прежнему Таню.

— Можно подержать? — Соня протянула было руки к ребенку, но Таня отступила, прижимая его к себе.

— Пойдем, — Мишка первым прошел на кухню.

Навстречу с трудом поднялся и залаял старый, с седыми бровями пес.

— Проспал? — Мишка коротко потрепал его по голове. — Ослеп совсем.

— Джульбарс! — Игорь присел перед собакой. — Ну что, приятель, не пришлось шпионов ловить? Охраняй!

Но Джульбарс, виновато маша хвостом, тыкался носом в ноги.

— Ну как, сбылась мечта идиота? Пострелял за правое дело? — насмешливо спросил Блоха.

Мишка вскинул на него бешеные глаза, но промолчал, опять опустил голову. На кухне воцарилось молчание.

— Подожди, так ты когда вернулся? — спросил Игорь.

— С полгода.

— А почему не позвонил?

— Так получилось.

— А отец? — спросил Блоха.

— Похоронил.

— Понятно… Где теперь?

— Там же. На заводе.

На кухне снова стало тихо. Мишка упрямо смотрел в пол.

— М-да… Ну вот что… — Игорь решительно вышел в комнату. — Таня, вы отпустите вашего мужа с нами? На два часа. Через два часа вернем в целости и сохранности. Хорошо?

Таня только торопливо кивала.

— Я никуда не поеду, — сказал Мишка.

— Одевайся, мы ждем тебя в машине. Пошли, — кивнул Игорь Соне и Блохе.

— Я не поеду! — крикнул Мишка вслед.


Они сидели в «аквариуме» у Никитских ворот. Кафе, как обычно, заполнено было студентами университета.

— Почему ты просто не сдался? — спросил Блоха. — Тебе же полшага осталось! Многие добровольно шли в Афган, чтобы вырваться отсюда — сначала в Пакистан, потом через Красный Крест в Америку…

— Все равно не поймешь.

— Постараюсь.

— Нас двадцать человек было в моем взводе. Таких же, как я, — Мишка говорил медленно, негромко, казалось даже, что равнодушно, сжимая в кулаке тонкий фужер. — И каждый знал, что я не подставлю. И я знал, что никто из них меня не подставит… А там каждый хотел выжить этот день, один день, а потом еще один, и еще один… А выжить можно только вместе, если никто не подставит, понимаешь?

— Ты ее любишь? — спросила Соня.

Мишка помолчал, не глядя на нее.

— Я в госпитале лежал. Прикладом челюсть разворотило, по кускам склеили. Я курить не мог, затянуться не мог, понимаешь? А она… изо рта в рот… У меня полный рот гноя, сам себе противен. А она — в губы, понимаешь?..

— Какие ощущения, когда в человека стреляешь? — спросил Игорь.

— Никаких, — усмехнулся Мишка. — Только хочется успеть первым на курок нажать.

За соседним столом хохотала какая-то компания, парни и девчонки. Мишку раздражало чужое веселье.

— А когда в тебя? — спросил Игорь.

— Сначала страшно. Потом привыкаешь… Нас как-то духи в ущелье заперли — ни вперед, ни назад. Мы в гору полезли — двадцать человек…

За соседним столом снова грянул смех. Фужер лопнул в Мишкиной руке, кровь брызнула из ладони.

— Смешно, да?! — заорал он, вскакивая. — Восемнадцать пацанов положили за пять минут — смешно?!

Он рванул скатерть с соседнего стола. Стекло полетело на пол, завизжали девчонки. Игорь и Блоха повисли у Мишки на плечах.


Игорь молча вел машину, время от времени отхлебывая из бутылки. Блоха сидел рядом. Сзади Соня держала на плече Мишкину голову, гладила, как ребенка:

— Все хорошо, все в порядке. Ты самый сильный, самый лучший. Я думала о тебе, и ты вернулся. Сейчас приедем ко мне, и ты мне все расскажешь. Будешь долго рассказывать, а я буду слушать и все пойму…

Мишка кивал согласно.

— Игорь, останови, — велела Соня у теткиного дома.

Они вышли с Мишкой.

Игорь и Блоха смотрели им вслед. Потом Игорь ожесточенно врубил скорость и до упора выжал газ.

— В Афган хочу, — сквозь зубы сказал он. — Выжить сегодня, выжить завтра — жизнь полна смысла… Взво-о-од! — вдруг заорал он. — К бою!

Он на полной скорости вылетел на встречную полосу и понесся между сигналящих машин, бросая руль из стороны в сторону.

— Ого-онь! Ура-а-а!

— С ума сошел?! Тормози! — Блоха вцепился в руль, потом выдернул ключ из замка.

Машина подкатилась к тротуару.

— Идиот, — сказал Блоха. Он вышел, бросил ключ на сиденье и изо всех сил хлопнул дверью.

Игорь достал бутылку и допил.


Мишка и Соня лежали рядом, обнявшись. Одежда разбросана была по комнате — от двери до кровати. Скомканное одеяло сползло на пол. Соня осторожно прикасалась губами к его шрамам — на скуле, на плечах, на груди.

— А я сначала испугалась, когда тебя увидела, — тихо сказала она. — Мне показалось, ты страшный стал. Как в детстве, когда я тебя боялась…

— Я не могу остаться? — спросил Мишка.

Соня отрицательно покачала головой.

— И что теперь? — спросил Мишка.

— Не знаю… — Соня положила голову ему на грудь. — Мне иногда кажется, что все мы — старые, старые старики. Все в прошлом… Мечтали, надеялись. Думали — вот-вот что-то случится, что-то изменится, начнется что-то главное… Ничего не случилось. И уже не случится. Будем доживать жизнь, каждый свою. Будем иногда собираться — и вспоминать…


С трудом ловя равновесие, Игорь стащил нога об ногу туфли и пошел в свою комнату.

Отец стоял в дверях кабинета.

— Игорь, я сегодня разбирал книги в моем шкафу. Там нет половины книг!

— Можно подумать, ты хоть одну из них собирался открыть…

— Игорь, ты пропиваешь мои книги! Ты уже воруешь в собственном доме! Тебе не кажется, что ты дошел до точки?!

— А тебе не кажется, что в этой стране уже невозможно жить?! — крикнул Игорь. — Хотя — кому как, — язвительно добавил он. — Ты в порядке! Ты им служишь верой и правдой. «Зато мы делаем ракеты»! А тебе за это поводок подлиннее и побрякушки на ошейник! — указал он на ордена за стеклом в серванте.

— Я свободный человек! — крикнул отец. — Я плевать хотел, какая власть на дворе! Я вот этими руками, своей головой заработал право плевать на них! Я буду нужен при любой власти. Не они мне, а я им! А ты — раб этой системы, которую ты ненавидишь!

Отец ушел было в кабинет, но тут же выбежал снова:

— Ничтожество! Ни на что не годный, ни на что не способный! Тебя даже любимая женщина презирает, потому что ты ничтожество!.. Пей, спивайся! Не жалко! — Он захлопнул за собой дверь.


Мишка открыл на звонок — и замер. На пороге стоял милиционер.

— Гражданин Шищенко? — сухо спросил он.

— Да…

— Оперуполномоченный уголовного розыска старший лейтенант Сизов, — показал он удостоверение. — Вы были восемнадцатого мая в десять тридцать утра на улице Новощукинской, дом девять, квартира шестьдесят четыре?

Мишка облизнул пересохшие губы.

— Нет…

— Ну, на нет и суда нет, — сказал милиционер. Посмотрел на вытянувшуюся Мишкину физиономию и захохотал.

В дверях рядом с ним появился Конструктор.

— Извини… — изнемогая от смеха, он хлопнул Мишку по плечу. — Мент, что с него взять! И шутки у него ментовские… Ой, не могу!.. Ты иди пока, — кивнул он оперу. — Можно?..

Не дожидаясь приглашения. Конструктор поднял большую картонную коробку и протиснулся мимо неподвижного Мишки в квартиру.

— Я же говорил — везде наши. И в ментовке тоже… Здравствуйте, — поздоровался он с Таней. — А это вам, от ребят, для маленького!

Он открыл коробку и, как Дед Мороз, начал вынимать банки, бутылочки, пакеты:

— Ну, тут фрукты, персики, пеленки-распашонки — разберетесь. А это соска импортная — из наших-то или совсем не течет, или ручьем льется.

— Ой, спасибо… — Таня всплеснула руками, восторженно глядя на все это богатство.

— Если что-то нужно, лекарства там, не дай бог, — вы сразу звоните, не стесняйтесь… — Конструктор огляделся в комнате и вздохнул: — Да-а… Небогато живете, прямо скажем…

— Нет, ничего, спасибо, — сказала Таня. — Я скоро работать пойду…

— Куда, если не секрет?

— На швейную фабрику. Тут рядом. У них ясли есть…

Конструктор понимающе кивнул.

— Сюда можно? — он вошел на кухню. Мишка закрыл дверь и сел напротив, напряженно ссутулившись.

— Да-а… — снова протянул Конструктор, разглядывая обколотый кафель и ржавую мойку. — Нельзя так жить, Миша. Стыдно так жить…

Мишка молчал.

— Отцу памятник до сих пор не поставил… Ну ладно, ему-то уже все равно, ты о них подумай, — кивнул он на дверь. — Жена с исколотыми пальцами, с утра до вечера не разгибаясь над машинкой, а кругом тысяча недотраханных баб с мужьями-алкоголиками. Пацан в вонючих яслях, в непросыхающих пеленках…

— Это не твое дело! — не выдержал Мишка.

— Но самое страшное, Миша, не это, — продолжал Конструктор. — Самое страшное будет лет через пятнадцать. Когда твой сын тебя спросит: папа, почему мои одноклассники живут как люди, а мы живем в говне? Почему мы люди второго сорта? И тебе, — уткнул он палец в Мишку, — придется что-то ему отвечать!

Он помолчал, глядя на Мишку.

— Разве тебе Толик не передал, что мы встречаемся?

— Я с вами больше не пойду. Меня не этому в Афгане учили.

— А это не детские шалости, Миша — «я с вами больше не играю»! Ты деньги взял!

— Соберу — отдам.

— Не-ет! — засмеялся Конструктор. — Ты не понимаешь: ты взял деньги! Сам взял! Я тебе их в карман не засовывал! Теперь ты просто так уйти не можешь!

— Ты что, пугать меня пришел? Я не фраер, меня на понт не возьмешь! Сказал — не пойду, значит, не пойду!

— Хорошо, — тотчас мирно улыбнулся Конструктор. — У нас тут труп нечаянно образовался. Очень глупый человек. Очень жадный… Вот мы на тебя его и повесим. И десять свидетелей будет. И оперу Сизову благодарность от начальства…

Мишка вскочил и сгреб его за ворот.

— Не надо делать резких движений, — Конструктор аккуратно освободился. — Я тоже не в стройбате служил… Только так можно уйти, Миша…

Он встал, вытащил деньги.

— Да, кстати, твоя доля.

— Я не возьму, — угрюмо сказал Мишка.

— Это уже ничего не изменит, — Конструктор положил деньги на стол. — И не пропадай, пожалуйста, надолго, а то ребята волнуются.

Когда он вышел, Таня заглянула на кухню с какими-то банками в руках:

— Нет, ты посмотри: детское питание! Я все магазины обегала и не нашла, а тут на два месяца хватит! И ползунки, и подгузники! — счастливо улыбаясь, сказала она. — Какие у тебя друзья замечательные!

Мишка, потерянно сгорбившись, смотрел под ноги.


— Сколько лет мы тут не были? — спросил Блоха, оглядываясь в просторной гостиной дачи Богуславских.

— Два года, — ответил Мишка. — С выпускного.

— А будто сто лет прошло, — сказала Соня. — Я, кажется, здесь сидела? — она села в кресло у окна.

— А волосы-то отрасли, — Мишка потрепал Блоху по голове. — Нет повода подстричься? — они с Игорем засмеялись.

— Да пошли вы!.. — обозлился Блоха.

— При чем тут его волосы, я не понимаю? — сказала Соня. — Расскажите, я тоже хочу посмеяться.

— Это мы о своем, о девичьем, — пояснил Игорь.

— А в городе нельзя было собраться? — спросил Блоха.

— Нельзя, — ответил Игорь. Он был возбужден и весел.

— Почему?

— Не торопись. Ты сядь. Все сядьте.

— Как торжественно… — насмешливо сказала Соня.

Мишка и Блоха сели. Игорь остался стоять.

— Ну?

— В общем, я собрал вас… — начал Игорь.

— …господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие! — подхватил Блоха. — Ты принял уже сегодня?

— Я трезв, как никогда, — нервно засмеялся Игорь — И прошу всех это учесть! Потому что я хочу вам предложить нечто неординарное… — он оглядел друзей. — Условие прежнее — каждый может отказаться, но сразу и навсегда… Я предлагаю вам путешествие! Всем вместе, в последний раз! Последнее путешествие!

Все переглянулись.

— Куда? — спросил Блоха.

— Все равно. Потом решим… Но главное, — снова засмеялся Игорь. — Это не простое путешествие. Я вас приглашаю в свадебное путешествие!

— Ты женишься? — Соня, отрешенно водившая крестиком по губам, вскинула на него глаза.

— Не я, а мы. Мы с тобой женимся.

— Вот это новость! Прямо сейчас? — насмешливо спросила Соня.

— Нет, — Игорь деловито глянул на часы. — Загс уже закрыт. А кроме того, надо достать справку.

— Какую справку?

— О том, что мы ждем ребенка, дорогая! — захохотал Игорь. — Иначе распишут через три месяца. Испытательный срок.


Все четверо, радостно возбужденные, ввалились в кабинет в загсе. Молодая чиновница с чопорным начесом строго глянула на них из-за стола:

— По очереди, товарищи! Не все сразу! Лишние выйдите!

— Мы не лишние, — оскорбленно сказал Мишка. — Мы свидетели.

— Здесь свидетели не нужны. Кто жених?

— Я, — Блоха взял Соню под руку.

— Позво-ольте, — возмутился Игорь. — С утра еще я был…

— Прекратите балаган! Сейчас выгоню всех, — прикрикнула чиновница. — Жених и невеста, подойдите. А вы стойте там, если хотите.

— Девушка, — проникновенно сказал Игорь, отдавая паспорта и заявление. — Разве можно — на такой работе с похоронным лицом? Вот мы посмотрим на вас, испугаемся и передумаем. И одной крепкой ячейкой станет меньше в нашей стране. По вашей вине, между прочим. А ведь вы, так сказать, посланник Гименея. Ангел во плоти…

Та невольно улыбалась, слушая его болтовню, просматривая документы. Взяла справку, быстро глянула на Соню.

— Да, да, увы! — вздохнул Игорь. — Войдите в положение, — понизил он голос. — Девушка волнуется. А родители!.. Нам бы побыстрее. Дней через пять…

— Вам просто расписаться или торжественное бракосочетание?

— Да что вы! Родители не простят! — замахал руками Игорь. — По полной программе! С оркестром, с пупсом на машине!

Свидетели давились от смеха.

Чиновница полистала журнал и покачала головой:

— Тогда только через десять дней. Раньше все занято.

— И здесь очередь! — сказал Блоха. — Что-нибудь в этой стране бывает без очереди?

— Место на кладбище, — ответил Игорь.

— Там тоже очередь, не надейтесь, — сухо ответила чиновница.

— Да мы туда и не торопимся.

— Вот приглашение на бракосочетание, — чиновница протянула Соне открытку. — Двенадцатое июня, пятница, шестнадцать тридцать. По этому приглашению вы можете купить кольца и другие вещи со скидкой в салонах для новобрачных. Там все написано. До свидания! Пригласите следующих.

— А целоваться! — возмущенно крикнул Блоха.

— На свадьбе будете целоваться… — начала было чиновница, но Игорь и Соня уже целовались под ликующие крики свидетелей. — Да прекратите, в самом деле!..

Договорить она не успела, потому что Игорь перегнулся через стол и поцеловал и ее тоже.


Соня безразлично стояла перед большим зеркалом в комнате. Портниха, зажав в губах булавки, подкалывала подол по низу. Мать, придирчиво склонив голову, наблюдала.

— Может быть, подлиннее? — спросила она. — Фата вот посюда ляжет…

— Какая фата? Ну какая фата, мама?! — сдерживаясь, сказала Соня. — Ты в своем уме?

— Можно совсем короткую. Просто венок, а сзади… — начала портниха.

— Я не надену ни короткую, ни длинную!

— Почему ты на меня все время кричишь? — сквозь слезы сказала мать. — Это я виновата, что все в последнюю минуту? У тебя все не как у людей! Я вообще не понимаю, почему такой пожар! Ты подумала, например, как тетя Оля и дядя Шура успеют к двенадцатому? В Москву билеты по записи, на месяц вперед…

— Какая тетя Оля? — взорвалась Соня. — Какой дядя Шура? Я их один раз в жизни видела!

— Они меня из роддома с тобой встречали! Сказали — красавица будет, на свадьбу приедем… В общем, если ты их не позовешь, я тоже не пойду! Если ты хочешь на свадьбу без матери…

— Ладно, зови, — сказала Соня. — Всех зови. Кто на горшок меня сажал…

— Можно шляпку, — сказала портниха. — Очень модно сейчас. Можно готовую купить.

— О господи… — страдальчески закатила глаза Соня.

— Но ты же не можешь с непокрытой головой… Игорь! — отчаявшись, позвала Инна Михайловна.

Игорь, слышавший разговор из кухни, торопливо допил рюмку, выдохнул, спрятал бутылку в холодильник и, надев на лицо улыбку, появился в комнате.

— Я думаю, шляпка очень пойдет, — миролюбиво сказал он. — В самый раз. И модно…

Он умолк, рассматривая платье.

— Повернись ко мне… — велел он Соне. — Вот сюда встань, пожалуйста…

Соня встала у окна. Солнечный свет будто растворил воздушное платье, отчетливо видны были бедра и ноги.

— Да оно насквозь светится!

— Что ты, Игорь! — удивилась мать. — Сейчас все так ходят. Посмотри на улице…

— Нет-нет-нет-нет! — категорически замахал руками Игорь. — Я ревнив, как мавр! Я не хочу, чтобы кто-то пялился на ноги моей жены! Можно какой-нибудь чехол из плотной ткани?

— Хорошо, — пожала плечами портниха.

— А вот здесь хочется попышнее, — показал он от пояса Сони крутые бедра. — Если Бог не дал, — шепотом добавил он ей.

— Знаешь что… — Соня, царапая себя булавками, сорвала через голову платье и швырнула на стул. — Тебе хочется — ты и стой здесь, как истукан!

В одних трусиках и белых свадебных туфлях она пронеслась мимо вошедшего только что Женьки, едва не сбив его с ног.

— Соня! — кинулась мать следом.

Соня накинула халат и вышла, хлопнув дверью. Игорь ободряюще кивнул Инне Михайловне: все в порядке. Они с Блохой вышли за Соней.

Соня раздраженно курила на лестнице.

— Ну что ты истеришь? — мягко спросил Игорь.

— Никогда не чувствовала себя такой дурой! Как кукла — вертят, одевают, раздевают, чуть под руки не водят. Всем соседям раззвонили. «Вы знаете, дочка замуж выходит!» — «Да что вы говорите!» Кому какое собачье дело?

— Ну потерпи, дай им наиграться. Они двадцать лет этого ждали… Что у тебя? — спросил Игорь у Блохи.

— Там подряд рейсы идут: девять тридцать — в Сочи, десять — в Симферополь. Ту-154.

— Ну почему нельзя улететь в тот же день? — спросил Соня. — Я не выдержу всего этого, — кивнула она на дверь. — Догуляют без нас.

— А первая брачная ночь? — возмутился Игорь. — Нормально выспимся и поедем. Надо, чтобы весь день был впереди. Дай бог дотемна добраться… Ну, куда полетим? — весело спросил он. — В Крым или на Кавказ?

— В Крым, конечно, — засмеялся Блоха. — Всю жизнь мечтал по Коктебелю прогуляться!

— Ну, в Крым так в Крым.

— Нет, в Сочи, — коротко сказала Соня.

— Почему?

— Потому что я так хочу.

Блоха с Игорем переглянулись.

— Начинаются тяжелые семейные будни, — вздохнул Игорь. — Пойдем, Мишка скоро придет… Будь умницей, — он поцеловал Соню. Та досадливо дернула головой.

— Пупса присмотрел? — вполголоса, но так, чтобы услышала Соня, спросил Игорь, вызывая лифт.

— Ага. Вот такой! — показал Блоха. — Розовый!

— Вы что, довести меня решили? — закричала Соня, но Блоха и Игорь уже ехали вниз, давясь от смеха.

В «дворницкой» у Блохи Игорь уселся в потертое бархатное кресло со щербатыми деревянными львами на подлокотниках.

— С отцом не общаешься?

— Нет.

— Слушай, Женька… хочу тебя спросить… Я спрошу, а ты ответишь, идет?

— Смотря о чем.

Игорь поднялся, прошелся по комнате:

— У тебя с Соней что-то было?

— Что именно?

— Ты понимаешь.

— Ненавижу эти совковые эвфемизмы, — заорал Блоха. — Хочешь, чтобы я прямо ответил, — прямо спроси.

— Хорошо. Ты с ней спал?

— Да.

— Тогда, восемь лет назад?

— Да.

— И все?

— Все. Доволен?

— И еще — я спрошу, а ты ответишь.

— Нет.

— Ты ее любишь?

— Я же сказал: закрыли тему.

Вошел Мишка, внимательно глянул на обоих.

— О чем разговор?

— Дискутируем о любви, — широко развел руками Игорь. — Как известно, бывает три вида любви: любовь мужчины к женщине — это обыденно…

— Как дела? — спросил Блоха.

— Нормально, — ответил Мишка.

— …любовь мужчины к мужчине — это противоестественно…

— Сколько?

— Три тысячи.

Блоха присвистнул.

— …поэтому поговорим о третьем виде любви, о любви возвышенной…

— У меня есть четыреста, — сказал Мишка.

Блоха постучал пальцем по лбу:

— А если задержимся — на что твои жить будут?

— …это любовь к Коммунистической партии! — закончил Игорь. — Деньги я достану. — Он пошел к двери, вернулся и вручил Блохе пачку квитанций. — Это на продукты, это заказ на машину — разберешься. Хочу напомнить, что из нас троих жених — я. Мое дело — лежать на диване и мечтать о семейном счастье, а не бегать по городу, высунув язык! — он вышел, грохнув дверью.

— Что это с ним? — спросил Мишка.

— Волнуется, — усмехнулся Блоха. — Предсвадебный психоз. Ладно, пойдем, дел по горло… Тринадцатого в десять утра. Москва-Сочи. Слушай, ты на Кавказе был?

— Нет.

— И я не был… Представляешь — море, пальмы. Девушки в бикини…

Они уже вышли за дверь, когда зазвонил допотопный черный телефон на столе. Блоха вернулся, снял трубку:

— Алло, дворницкая слушает!

— Здравствуйте, Евгений Леонидович, — послышался приятный мужской голос. — Вы здоровы?

— Да, — севшим голосом ответил Блоха.

— Тогда в чем же дело? Обо всем, кажется, договорились, мы с нетерпением ждем, а от вас никаких известий. Хорошо ли это? Мы никогда и никого не забываем и надеемся, что это взаимно.

— Да…

— Когда можно ждать вашего дружеского послания?

Блоха оглянулся — не слышит ли Мишка.

— Тринадцатого, — ответил он и повесил трубку.


Дома у Богуславских раздался звонок в дверь.

— Это ко мне! — Игорь открыл дверь, впустил невзрачного парня с объемистой сумкой.

— Я от… — начал было парень.

— Знаю, знаю, давай. — Игорь быстро провел его в свою комнату, плотно закрыл дверь и указал на видак.

Парень опытным взглядом пробежал по панели, отметил царапины на клавишах.

— Сколько? — спросил он, приготовившись торговаться.

— Четыреста.

— Он что, нерабочий? — насторожился парень.

— Рабочий.

— Краденый?

— Купленный. В «Березке». Три месяца назад. Вот паспорт, вот чек.

— Может, проверим?

— Телевизор в другой комнате. Обойдешься. Берешь или нет?

— Беру-беру, — парень торопливо стал упаковывать видак. — А это не сдаешь? — указал он на двухкассетник.

— Двести.

Парень совсем растерялся.

— Нерабочий?

— Рабочий! — Игорь врубил магнитофон на полную мощность, тут же выдернул шнур из розетки и засунул в сумку. Высыпал туда же кассеты. — Еще на полтинник.

Парень лихорадочно оглядывался в комнате.

— А… — начал он, глядя на карманный магнитофон.

— Продается. Рабочий. Не краденый. — Игорь швырнул его в сумку. — Сто рублей.

— А из вещей ничего не сдаешь? — парень жадно смотрел на его кроссовки.

— Сколько? — перехватил его взгляд Игорь.

— Двести.

Игорь стащил нога об ногу кроссовки и бросил в сумку, потом начал выгребать из шкафа джинсы, куртку, футболки:

— Родной «Левис» — сто пятьдесят… Ты считай, считай — бабок хватит? Футболки английские, два раза надел, — по полтиннику… — он выудил упаковку презервативов. — Японские, ни разу не надевал, очень рекомендую — еще полтинник. А это на память о мимолетной встрече, — он нахлобучил на фарцовщика кепку-идиотку длинным козырьком назад, отчего у обалдевшего парня оттопырились уши. — Итого одна тысяча триста пятьдесят рублей, — он выдернул из рук парня деньги, отсчитал и воткнул сдачу ему в карман.

— А-а… — начал было парень.

— Это не продается, — не оглядываясь, ответил Игорь. — И это тоже.

Он вытащил парня в коридор:

— Очень приятно было познакомиться, — захлопнул дверь и выдохнул.

Тут же снова тренькнул звонок. Игорь приоткрыл дверь.

— Слушай, — фарцовщик с оттопыренными по-дурацки ушами, разинув рот, смотрел на него. — Ты что, вешаться собрался?

— Когда соберусь — позову. — Игорь снова захлопнул дверь.


Дома у Богуславских было полно народу, радостное возбуждение, предпраздничная суета. Игорь в костюме с галстуком и стоптанных кроссовках незаметно скользнул в свою комнату, быстро вытащил из книжного шкафа бутылку, налил и выпил.

Тотчас распахнулась дверь, влетела маленькая девочка, радостно закричала:

— Дядя Игогь, дядя Игогь, машина пгиехала!

Игорь едва успел спрятать рюмку.

— Хорошо. А ты кто?

— Я Оля.

— Оля? Очень хорошо… — Он вышел в гостиную.

— Игорь! — укоризненно покачала головой мать. Игорь поднял руки: все в порядке, на ходу чмокнул ее в щеку.

— Машина приехала! Кого ждем? — спросил кто-то.

— Свидетеля.

Появился запыхавшийся Мишка в старомодном костюме, полузадушенный галстуком.

— Нормально? — спросил Игорь вполголоса.

— В шесть на «Таганской».

— Откуда костюмчик? — Игорь провел по широким лацканам его пиджака. — «Карден»? «Диор»?

— Отцовский. А что?

— Ничего. Нормально. Поехали… «Он сказал: „Поехали!“ Он взмахнул рукой! Словно вдоль по Питерской, пронесся над Землей!»… — заорал Игорь.

— Цветы! Цветы не забудь! — кто-то сунул ему в руки букет.

— Ну, давай! — отец хлопнул его по плечу, поправил галстук. — Да, возьми билеты, пока не забыл, — он сунул Игорю в нагрудный карман билеты. — В аэропорту вас встретят, я звонил в обком. В Сочи заказал гостиницу, два люкса.

— Зачем?.. А-а! — Игорь постучал себя по голове. — Извини. Спасибо.

— И вот еще что, Игорь… — Отец помолчал. — Я погорячился тогда. Извини. Давай забудем.

— Почему? — спокойно ответил Игорь. — Ты абсолютно прав. Так что это ты меня извини…

Он пошел было к двери, но обернулся:

— У меня просьба, пап… Позови Блохина сегодня. Хорошо?

— Ты же знаешь, мы двенадцать лет не общаемся.

— Тем более. Будет повод помириться.

Отец невольно отвел глаза.

— Ну, понимаешь… Сегодня будет много людей, из нашей конторы и сверху…

— Ты же свободный человек, пап, — напомнил Игорь. — Ты выше этого.

— Хорошо, — сказал отец.

Мать поцеловала Игоря, сунула Мишке две бутылки шампанского:

— Для выкупа. Ну, с Богом!.. Игорь! — тотчас в ужасе вскрикнула она, указывая на его стоптанные кроссовки. — Не возвращайся, стой там, я принесу! — Она бросилась в комнату за туфлями.

Но Игорь уже шагнул обратно через порог.

— Плохая примета! — загалдели вокруг. — Надо в зеркало посмотреть!

— В наш космический век верить в приметы смешно, товарищи! — Игорь переобулся и вышел.

У подъезда стояла «Чайка», украшенная лентами, с кольцами на крыше. Рядом толпилась собравшаяся со всего двора ребятня, соседи.

Мишка и Игорь сели в машину, и «Чайка», сигналя, медленно поехала вокруг двора. Детвора помчалась напрямую.

Недалеко от Сониного дома молодые тетки натянули поперек дорожки ленту.

— Выкуп! Выкуп! — радостно заорали вокруг.

Мишка отдал им шампанское.

Соня в пышном платье, шляпке и перчатках до локтя вышла в сопровождении Блохи, матери и многочисленной родни. Игорь подал ей руку.

— О, господи… — вполголоса сказала Соня, глядя на розового пупса в распашонке, привязанного лентами к радиатору.

Она села в машину. «Чайка», оставив позади любопытную толпу, выехала со двора и помчалась по Ленинскому.


В загсе толпились женихи и невесты, свидетели с красными лентами через плечо, родственники. Из-за дверей зала доносился вальс Мендельсона. В углу родня утешала рыдающую невесту, толстую и некрасивую, с обнаженными прыщавыми плечами.

— Подлец! — прорыдала невеста, стащила с головы фату и уткнулась в нее, пачкая белый шифон тушью.

Игорь, Блоха и Мишка курили, разглядывали народ.

— Нет, ты посмотри, сколько идиотов, — философски заметил Блоха.

— Попрошу выбирать выражения, — ответил Игорь.

— Всем не терпится расстаться со свободой. Я понимаю, тут не побрыкаешься, — кивнул Блоха на могучую невесту, держащую под мышку тщедушного жениха. — Но ведь остальные с виду нормальные люди… В этой стране все тяготятся свободой…

— Иди, теоретик, исполняй обязанности, — усмехнулся Мишка.

Блоха уверенно распахнул дверь комнаты невест. Невесты, поправлявшие, задрав платья, чулки, завизжали.

— Спокойно, товарищи, я — свидетельница! — он присел на подлокотник Сониного кресла. — Есть проблемы, дорогая? Пошепчемся о нашем, о девичьем?

Соня кивнула. Блоха наклонился к ней.

— Я боюсь… — прошептала Соня ему на ухо.

— Не волнуйся, дорогая, — громко ответил Блоха. — Это совсем не страшно. Все женщины проходят через это, рано или поздно, и никто еще не умер.

— У меня, кажется, цепочка расстегнулась, — требовательно сказала Соня.

Блоха скользнул пальцами по ее шее, невольно приобняв, пытаясь нащупать под распущенными волосами замок цепочки. Соня смотрела на него в упор.

— Поцелуй меня, — попросила она.

Блоха вытянул наконец цепочку — замок был в порядке. Он поцеловал Соню в лоб и встал.

— И на том спасибо, — усмехнулась она. Потом они, выстроившись в линию, руки по швам, стояли в зале перед теткой, которая протокольной скороговоркой напоминала им о торжественности момента. Они давились от смеха, толкали друг друга опущенными руками и пытались изобразить вдумчивую серьезность на лицах.

(Этот дежурный общий план увековечил штатный фотограф.)

— Врачующиеся, подойдите! — торжественно сказала тетка.

— Как она меня обозвала? — прошептал пораженный Игорь.

— Пойдем, — подтолкнула его Соня.

(Это тоже запечатлел фотограф — Соня, а потом Игорь склонились над книгой регистрации, а тетка указкой показывает, где следует расписаться. Затем непременный кадр целующихся молодых…)

…с Сони упала шляпка, Блоха поднял ее, расцеловался с Соней, торжественно пожал руку Игорю.

Потом в соседней комнате чокнулись шампанским. Налили и фотографу. Пока он отошел и поднял камеру, Игорь выпил второй бокал.

— Только не напивайся, я тебя умоляю, — тихо сказала Соня.

Игорь поднял руки: все в порядке!

(Такой и получился кадр.)

После загса положили цветы к памятнику Гагарина, раскинувшему в высоте неестественно вывернутые руки, и поехали на Ленинские горы.

(Игорь на парапете смотровой площадки застыл, вывернув руки и устремившись ввысь, как Гагарин…)

…спрыгнул, и они среди множества других свадеб, собравшихся сюда со всей Москвы, пошли к «Чайке».

— Игорек! — заорал вдруг жених из другой компании.

— Сашка, привет!

Они обнялись, Игорь запанибратски поцеловал невесту:

— Окольцевала она тебя все-таки! А ведь я предупреждал!

— ТЫ, кажется, тоже не просто так! — ехидно ответила невеста.

— Слушай! — загорелся Сашка. — Сегодня с предками отметимся, давай завтра объединимся? Идет?

— Мы утром в Сочи летим.

— Ну потом, когда вернетесь!

— Отлично! Созвонимся! — помахал Игорь…

«Чайка» остановилась у дома. С балкона махали родители и гости, по всему двору из окон и с балконов смотрели соседи.

Мишка отвязал пупса и вручил Соне:

— На, привыкай.

(Так и сфотографировались последний раз у машины, обнявшись — Соня с пупсом на руках.)


Игорь, задыхаясь, нес Соню на руках по лестнице.

— Какой этаж?

— Восьмой, — ответил Мишка. — Давай-давай, немного осталось!

— Может, на лифте?

— На лифте каждый сможет! — капризно ответила Соня.

— Подхвати ее, — взмолился Игорь. — Ну, подсади!

— Хочу тебе заметить, что из нас троих жених — ты! — весело ответил Блоха.

Игорь коленом подтолкнул Соню, перехватил поудобнее и бросился на последний штурм.

Он переступил через порог и поставил наконец Соню на ноги. Инна Михайловна с размаху бросила об пол тарелку. Со звоном разлетелись осколки — Соня невольно вздрогнула.

— На счастье!

Все кинулись поздравлять молодых, в коридоре началась толчея. Отец, уже в парадном костюме с Золотой Звездой и лауреатскими медалями, обнял Игоря.

Инна Михайловна обнимала Соню и плакала.

— Ну что ты, мам…

— Я уже думала, не доживу. Даже когда уехали, не верила, пальцы крестом держала все время — боялась, вдруг ты опять взбрыкнешь в последний момент. Вся в отца…

Блоха опешил, увидав отца:

— А ты откуда здесь?

— Богуславский позвонил.

— Сам?

— Сам. Представляешь? Меняются люди… Ну, здравствуй, раз уж встретились, — он протянул руку.

Блоха поколебался — и пожал.

Таня, как девочка, смотрела на Соню снизу вверх восторженными глазами:

— Ты такая красивая! Такая красивая! Я так тебя поздравляю! Можно я тебя поцелую?

— Внимание! Молодые ко мне! — командовала мать Игоря. Она держала в руках черный каравай. — А теперь узнаем, кто будет хозяином в семье! Ну, кто больше откусит?

Соня символически надкусила край. Игорь разинул рот и отхватил чуть не половину под смех и аплодисменты. Грозно глянул на Соню и по-хозяйски обнял ее.

— За стол! Прошу за стол!

Когда расселись, представительный мужчина с такими же, как у отца, золотыми бляхами постучал ножом по бокалу:

— С вашего позволения, возьму на себя функции тамады. Контрпредложения есть? Принято. Итак, по регламенту первый тост отцу жениха.

Борис Аркадьевич поднялся с бокалом в руке.

— Я мог бы просто сказать: здоровье молодых! Я думаю, Соня сделает из этого оболтуса, стиляги, фантазера настоящего мужика…

— Спасибо, папа, — откликнулся Игорь. — Ты всегда был добр ко мне.

— Вам слова не давали, молодой человек, — строго сказал тамада.

— Но я думаю о другом, — продолжал Борис Аркадьевич. — Ведь на самом деле это не их праздник. Они еще не способны оценить это. Для них это… забыл, слово-то дикое… тусовка! А праздник это — наш. Помню, только привез Игоря из роддома, зашли в магазин, там какой-то набор столовый, а мы как раз премии тогда получили за Гагарина — тогда всем дали до последнего лаборанта. И Вера вдруг говорит: давай купим. Зачем? А она говорит: Игорьку на свадьбу. Вы представляете: он лежит, пузыри пускает, а она о свадьбе его думает!.. Ведь не поверите — все, что я делал в жизни… Ну, вы знаете, как дети: кто твой отец, кто мой отец… Так вот, что я ни делал — всегда в голове держал: когда его спросят, кто твой отец, — чтобы ему не стыдно было ответить!

Игорь смотрел в стол. Соня чертила по скатерти ручкой ножа.

— Разве мы за это работали? — качнул он пальцем медали. — Для них! А то, что заработали, — разве для себя? Ведь мы не умеем для себя жить, не научились — все для них! И вот дождались мы этого праздника, пришли наши друзья — кого каждый день видим, кого десять лет не видели. И пусть молодые тусуются, а мы будем праздновать наш праздник… — он досадливо потер глаз. — Извините. Старею — сентиментальный стал… Радость стариков и здоровье молодых!

За столом одобрительно загудели, многие захлопали, все стали чокаться.

— Соня! — предостерегающе сказала Инна Михайловна.

— Что?

Игорь забрал у нее бокал и поставил на место.

— Ты же беременная, — чуть слышно сказал он.

— Забыла, — так же тихо виновато ответила она.

— А что же это горькое все? — спросил кто-то. — А, хозяйка?

— Горько! Горько! — тотчас подхватили все. Особенно радостно и звонко слышались детские голоса с дальнего края стола.

— Дайте же поесть! — возмутился Игорь с набитым ртом. — С утра голодный!

— Можно подумать, никто никогда не видел, как целуются, — подхватила Соня.

— Ну вот, — сказал Борис Аркадьевич. — Они все еще думают, что это их праздник!

Соня и Игорь встали. За столом начали считать: раз, два, три… Игорь нащупал Сонину шляпку на подзеркальнике и закрылся ею от гостей.

— А главное, детей побольше, — сказала Инна Михайловна грустно, когда они сели. — Мы вот все по одному родили — некогда было, ракеты строили — и трясемся над ними. Случись что, ведь не жить после этого, не для кого жить будет…

— А сколько вы детей хотите, Соня? — спросила Таня.

— Шесть, — не задумываясь, ответил Игорь.

Они одновременно глянули друг на друга с Мишкой и на часы.

— Деньги на такси есть? — спросил Игорь.

Мишка кивнул.

— Куда ты? — испугалась Таня.

— Скоро вернусь.

— Я же не знаю здесь никого.

— Никто тебя не съест. Сиди спокойно, я скоро вернусь. — Мишка выскользнул из комнаты.


Как обычно, через какое-то время свадьба разбилась на несколько компаний.

— А я лаборантом тогда была, — рассказывала Инна Михайловна. — В уголок забилась, пальцы вот так крестом сложила, как в детстве, и секунды считала — весь полет, сто восемь минут, пока не передали, что приземлился…

— Да, Юра удивительный парень был, — кивнул сосед. — «Поехали!» — а шансов пятьдесят на пятьдесят… По сути, в один конец полетел…

— А тебя не тошнит? Нет? — допытывалась Таня у Сони. — А у меня жуткий токсикоз был. А знаешь, что помогало? Лимон! Мне Мишка сетками лимоны носил! — радостно засмеялась она.

Соня тоскливо покосилась на Блоху. Тот понял, вскочил и шутовски поклонился Игорю:

— Вы позволите, сэр, увести вашу жену?

— Попробуй, — меланхолично ответил Игорь.

Он исподлобья смотрел на танцующих Соню и Женьку.

— Лимоны, говоришь? — спросил он Таню, сгреб с тарелки половину нарезанного лимона и стал жевать…

— И слушать не желаю! — прогремел тамада на кухне. — Надоела эта кухонная философия! — он бросил окурок в пепельницу, от двери снова обернулся к Блохину-старшему: — Если вы знаете, что надо делать, как управлять страной, — действуйте! Вступайте в партию, идите по этой лестнице, исправляйте положение! Так нет, вы все только на кухне горазды умничать! А пока вы на кухнях сидите, как тараканы, наверх всякая сволочь лезет, и вы, вы сами в этом виноваты! — Он вышел, хлопнув дверью.

Третий участник разговора усмехнулся и спокойно сказал:

— Вы не правы, когда говорите, что страна на грани катастрофы. Потому что то, что происходит, — это уже катастрофа.

— И вы так спокойно об этом говорите? Но ведь это ужасно! — всплеснул руками Блохин.

— Почему? — улыбнулся собеседник. — Например, мне, как экономисту, очень интересно увидеть, чем все это кончится.

— Это цинизм.

— Это оптимизм. Знаете анекдот про пессимиста и оптимиста? Пессимист говорит: «Хуже быть не может». А оптимист отвечает: «Может». — Он засмеялся и ушел в комнату…

Игорь налил себе еще водки, выпил, встал и подошел к Блохе с Соней:

— Уступи законному владельцу, — он перехватил Соню. Она положила руки ему на плечи, глядя в сторону. Игорь упорно пытался поймать ее взгляд, потом вдруг сорвал с места и закружил в вальсе, все быстрее и быстрее.

Вокруг засмеялись и захлопали, танцующие пары расступались перед ними, кто-то едва успел убрать стул с их пути. Игорь все шире кружил по залу и наконец влетел с Соней в дверь своей темной комнаты и здесь начал торопливо целовать ее в губы, в плечи.

— Не надо, Игорь… — Соня отводила лицо, потом с трудом отстранила его от себя. — Не здесь и не сейчас, хорошо?

— Пошли все к черту! Давай улетим вдвоем, просто сядем в самолет и улетим!

— Ты пугаешь меня, Игорь.

— Ты меня совсем не любишь? Безнадежно?

— Я тебя очень люблю, — мягко сказала Соня. — Только не пей больше сегодня, я тебя умоляю!..

А в прихожей маленькая девочка примеряла Сонину шляпку перед зеркалом. Шляпка съезжала ей на глаза, и она придерживала ее двумя руками. Мальчишка рядом смотрел на нее влюбленными глазами.

— Я буду как будто Соня, а ты как будто Игорь. И я на тебе как будто женюсь, — распорядилась девчонка. — Теперь показывай, как ты меня любишь, — она подняла к нему сжатые губы.

Мальчишка неуверенно помедлил, наклонился под шляпку и чмокнул ее в щеку.

— Не так, — досадливо сказала девчонка. — Ты же видел! Если по-настоящему любишь, надо в губы!

Они коснулись друг друга плотно сжатыми губами. Девчонка при этом косила глаза в зеркало…

— Тебе министр не нравится? — гремел тамада за столом. — Давай снимем министра! Но где ты другого найдешь? Этот хоть и дурак, но по крайней мере не лезет с ценными указаниями…

— Это очень просто, — объясняла Таня кому-то. — Вот так под головку его держите… — она положила на руку пупса в распашонке…

Богуславский вышел на кухню, где курил в одиночестве Блохин.

— Ну… Как живешь? — спросил он.

— По-прежнему. Это ты — все выше, выше и выше. С земли уже и не видно, — он протянул сигареты.

— Бросил, — покачал головой тот. — Врачи заставили. Сердце уже ни к черту.

Они помолчали. Вошла Инна Михайловна.

— Секреты?

— Да нет. О жизни говорим.

— Опять втроем, — улыбнулась Инна Михайловна. — Сколько лет вместе не собирались? Лет десять?

— Четырнадцать. С шестьдесят восьмого.

— Да…

— А помните, вон там сидели? Ну, когда на стройку приехали посмотреть! — указала она в окно. — Здесь пустырь еще был, котлованы только. Мечтали, как в этих домах будем жить…

— А, когда эти герои на кран полезли? — засмеялся Блохин.

— Ой, не вспоминай! — замахала руками Инна Михайловна. — Я недавно вспомнила — сердце зашлось, полдня руки дрожали! И ведь так и не знаю, кому в дурную голову, — она ожесточенно постучала кулаком в лоб, — такая мысль пришла! Сейчас узнала бы — выдрала бы, не посмотрела, что взрослые уже!

— Давайте за те времена, — Богуславский налил три рюмки. — Вот странно, вроде все исполнилось, о чем мечтал, а оттуда, — кивнул он за окно, — все другим представлялось, светлее…

Они чокнулись и выпили.

— Борь, а гитара твоя цела еще? — загорелась Инна Михайловна.

— У Игоря в комнате где-то, не найду сейчас. Давай так, — они обнялись втроем, голова к голове, и негромко начали, глядя друг на друга, улыбаясь:

Заправлены в планшеты космические карты,

И штурман уточняет в последний раз маршрут,

и громче:

Давайте-ка, ребята, присядем перед стартом,

У нас еще в запасе четырнадцать минут!..

В комнате затихли разговоры. Тамада взмахнул руками, и все подхватили:

Я верю, друзья, караваны ракет Помчатся вперед, от звезды до звезды!

На пыльных тропинках далеких планет Останутся наши следы!

Незаметно вошел Мишка, сел рядом с Таней, переглянулся с Соней и Блохой и утвердительно кивнул. Все трое посмотрели на пьяного Игоря.

— Надо ехать, — сказал Блоха.

— Вот только не надо смотреть на меня скорбно, как на покойника, — сказал Игорь. — Я в порядке. И в конце концов, имею право…

— Борис Аркадьевич, — негромко позвала Соня. Тот подошел. — Мы поедем, завтра рано вставать.

Гости забеспокоились. Богуславский поднял руки:

— Спокойно, товарищи! Сейчас провожаем молодых — у них был трудный день, а утром они улетают в Сочи. Собственно, они свое дело сделали и могут отдыхать, а мы продолжаем наш праздник. И завтра тоже всех ждем!..


Родители вышли проводить до машины, остальные столпились на балконе.

— Зашел бы как-нибудь, — просительно сказал Блохин, пожимая руку сыну.

— Зайду, когда вернемся.

Соня расцеловалась с матерью.

— Поехали, — шепнула она Блохе. — Не на себе же я Игоря домой потащу!

Блоха пожал руку Мишке:

— Пораньше подъезжай.

Тот спокойно кивнул и пошел с Таней к своему дому.

Соня, придерживая пышную юбку, села в машину рядом с Игорем. Блоха передал ей пупса и сел впереди.

— Я заеду за вами ровно в восемь, — сказал Богуславский. — Надеюсь, вы уже будете в готовности номер один. Ну, счастливо!

Он захлопнул дверцу, и машина отъехала.


Соня вошла в квартиру и устало села в кресло.

— Любимая жена, верный друг — что еще нужно для счастья! — сказал Игорь. — А, я знаю, чего еще не хватает для счастья… — Он, покачиваясь, направился в другую комнату.

— Господи, я думала, это никогда не кончится… — сказала Соня.

— А по-моему, здорово было! — бодро ответил Блоха. — Мне понравилось.

— Тебя бы на мое место.

— Не знаю, буду ли я когда-нибудь женихом, но уж невестой точно никогда не буду…

Раздался оглушительный хлопок, Соня вздрогнула всем телом. Игорь, смеясь, стоял в дверях с бутылкой шампанского.

— А где у нас бокалы?

— Да перестань же ты пить, в конце концов! — истерически крикнула Соня.

Блоха молча отнял у него шампанское и поставил на подоконник.

— Все в порядке. Завтра буду как стеклышко, — Игорь развел руками.

В комнате воцарилось молчание: Соня в кресле водила крестиком по губам. Блоха сидел напротив на диване, Игорь привалился плечом к двери.

— Милиционер родился, — глубокомысленно сказал он.

Опять молчание.

— Так мы с вами нарожаем целый полк милиционеров, — сказал наконец Игорь. — Ну что ж, я чувствую, что я тут лишний… Не слышу возражений… Тогда позвольте еще раз поздравить вас с днем моего законного бракосочетания и откланяться. Спокойной ночи, любимая. — Он поцеловал Соню, повернулся было к Блохе, махнул рукой и ушел в другую комнату.

Чуть погодя Блоха приоткрыл дверь. Игорь в одежде лежал на кровати. Блоха стащил с него туфли и накрыл пледом.

— Спит, — сказал он, вернувшись. — Ну, я пойду?

— Не уходи. Мне страшно одной.

Блоха снова сел на диван.

— Ложись. Надо выспаться.

Соня кивнула и не двинулась с места…


Мишка лежал рядом с Таней, смотрел в потолок, неловко вытянув руку, которую крепко держал спящий сын…


Игорь смотрел в темноту широко открытыми глазами…


— Сколько времени? — спросила Соня.

— Два часа.

Соня мучительно повела головой, прикусив губу.

— Я боюсь, — жалобно сказала она.

— Ну что ты… На самом деле все очень просто… — начал было Блоха, но Соня вдруг метнулась к нему и, не слушая, стала быстро целовать, прижимаясь всем телом, будто пытаясь спрятаться от кого-то.


Они лежали под покрывалом, обнявшись. За окном уже было утро, в окнах домов отражалось рассветное солнце.

— Ты меня любишь? — прошептала Соня.

— Потом скажу.

— Нет, сейчас. Потом будет некогда.

— Я. Тебя. Люблю.

— И все это время любил?

— Все время.

— Сколько времени?

— Шесть.


Мишка, уже одетый, поправил одеяло у сына. Таня приоткрыла глаза.

— Я тебя очень люблю, — сказала она. — Возвращайся скорее, мы будем тебя ждать.

В коридоре навстречу ему с трудом поднялся старый Джульбарс. Мишка потрепал его по голове, поднял на плечо тяжелую сумку и тихо закрыл за собой дверь.


Соня в халате вышла из ванной. В комнате ругались Блоха и Мишка.

— Ты хоть что-нибудь руками умеешь делать? — зло спросил Мишка. — Или только языком болтать?

— Ты же знаешь, у него близорукость! — сказала Соня.

— А ты собираешься, наконец, одеваться? Или в халате поедешь?

— Не ори на меня! — крикнула Соня.

— Я не ору, я говорю!

— Нет, орешь! Только вошел и начал орать!

— Давайте теперь все поссоримся! — сказал Блоха. — Самое время!

— Детский сад! — раздраженно развел руками Мишка.

Игорь, бродивший, как сомнамбула, по комнате, нашел наконец открытую вчера бутылку и отхлебнул из горлышка.

— Да отберите же кто-нибудь у него бутылку! — истерически крикнула Соня.

Мишка протянул было руку, но Игорь заорал:

— Отстань! Не маленький! — он отхлебнул еще глоток.

— Знаете что? — сказал Мишка. — У меня предложение. Давайте никуда не поедем, успокоимся и сядем догуливать!

В комнате стало тихо.

Игорь подошел к зеркалу, блаженно прикрыл глаза, прислушиваясь к себе — и вдруг стал расправляться, как надувной, картинно развел плечи, напряг воображаемые мускулы. Толкнул Блоху.

— Ты чего? — оглянулся тот.

Игорь толкнул еще раз.

— Отстань. — Блоха отошел.

— Я царь горы! — заорал Игорь и изо всех сил толкнул мрачного Мишку, завалив его на диван, прямо на сидящую Соню.

Соня взвизгнула, отбиваясь:

— Держите его, он с ума сошел!

— Ну, кто на меня?! — Игорь запрыгнул ногами на диван.

— Точно, детский сад! — Мишка попытался встать, но Игорь с размаху огрел его подушкой по голове. Началась веселая возня.

— Вы что, спятили все? — крикнул Блоха. — Нашли время! — не выдержал и, занося подушку, ринулся в бой.

В конце концов все повалились на диван, хохоча и тяжело отдуваясь.

— Время! — глянув на часы и вскакивая, скомандовал Мишка. — Соня, одевайся. Игорь, помоги ей.


Под окном послышался сигнал. Соня, уже одетая в свое пышное платье, надела шляпку и взяла пупса. Сделала себе книксен перед зеркалом и пошла к двери.

Блоха за столом торопливо писал крупными буквами на свадебном конверте: «Лубянка. КГБ. Следователю ИГНАТОВУ А. С.». Потом на открытке с целующимися голубками: «ИДИТЕ ВЫ ВСЕ НАХ..».

— Мемуары пишешь? — спросил Игорь. — Рано еще.

— Донос в КГБ, — деловито ответил Блоха, запечатывая конверт.

— А это уже поздно, — засмеялся Мишка.


Они, хохоча, высыпали из подъезда — Блоха по пути бросил конверт в почтовый ящик — и сели в «Чайку». Машина тронулась.

— Я звонил, заказал вам погоду, — обернулся с переднего сиденья Богуславский. — Двадцать пять градусов, ни облачка. Правда, вода пока восемнадцать, но к вашему приезду обещали подогреть!

Все с готовностью засмеялись.

— Соня, пока не забыл: мама просила еще раз напомнить — не купайся в холодной воде, не сиди на солнце, вечером одевайся теплее…

— Не ходи босиком, — подхватил Игорь, — не пей сырую воду, не ешь немытых фруктов…

— Не заплывай за буйки, не переходи улицу на красный свет, не стой под грузом, не подходи — убьет! — закончил Блоха.

Когда уже выехали из города, Соня вдруг закрыла глаза и откинулась на спинку.

— Тебе плохо? — тревожно спросил Игорь. — Соня, тебе плохо?

Богуславский обернулся:

— Что с тобой?.. Может, остановимся?

Соня отрицательно помотала головой — и вдруг наклонилась, зажимая рот ладонями.

— Стой! — скомандовал Богуславский шоферу. Машина съехала на обочину.

Соня вышла и, закрыв лицо ладонями, покачиваясь, пошла от дороги. Игорь догнал ее, поддержал под локоть, но Соня досадливо отмахнулась, прошла еще несколько шагов и прислонилась к дереву. Игорь вернулся к машине.

— Укачало, наверное…

— Токсикоз? — спросил отец.

— Ты меня спрашиваешь? Что бы я в этом понимал!

Они стояли у машины, глядя издалека на Соню.

— Может, не стоит лететь в таком состоянии? — неуверенно спросил Борис Аркадьевич.

— Ничего, скоро пройдет.

— Опаздываем, — посмотрел на часы отец.

— Задержи самолет! — сказал Игорь.

Богуславский поколебался, взял трубку телефона:

— Алло! Богуславский. Дайте аэропорт Домодедово…


Соня под руку с Игорем вернулась к машине, виновато улыбнулась:

— Извините…

— Ничего, — ободряюще сказал Блоха. — Два часа — и море.

«Чайка» набрала скорость и помчалась по осевой линии, сигналя и мигая фарами, распугивая встречные и попутные машины.

Площадь перед аэропортом была запружена толпой. Люди стояли в огромных очередях к такси и экспрессам, к киоскам и аппаратам с газированной водой, сидели на чемоданах, лежали на газонах, кормили детей и спали.

«Чайка» протиснулась сквозь плотную толпу к воротам летного поля. Зеваки бесцеремонно заглядывали в машину, едва не прижимая нос к стеклам, указывали друг другу на Соню в свадебном наряде. Офицер у ворот глянул на номера, отдал честь и махнул часовому: открывай. За воротами ждала диспетчерская машина с мигалкой, она поехала впереди, указывая дорогу.

Самолет на стоянке прогревал двигатели. На нижней ступеньке трапа стояла стюардесса. Из всех иллюминаторов смотрели пассажиры.

Богуславский быстро поцеловал Соню, пожал руки ребятам. Соня, прижимая пупса к груди, первой поднялась по трапу.

— Игорь! Сразу позвони! — запоздало крикнул Богуславский.

— Что? — не расслышал сверху Игорь.

— Позвони! — показал отец.

Игорь кивнул и скрылся в двери. За ним вошла стюардесса. Она закрыла дверь, и визгливый рев моторов стих, превратился в негромкий утробный гул.

Соня и ребята за ней прошли по узкому проходу. Другая стюардесса в глубине салона, издалека приветливо улыбаясь, указывала им места в первом ряду.

Борис Аркадьевич увидал Игоря в иллюминаторе и помахал ему. Игорь показал большой палец. Трап отъехал, двигатели заревели громче, и самолет, подрагивая крыльями, тронулся по рулежной дорожке.


Земля ушла вниз, самолет пробил облака. Игорь, Мишка и Блоха сидели неподвижно, глядя перед собой, вцепившись в подлокотники кресел. Соня, как ребенка, прижимала к себе пупса. Вдруг наклонилась и опять, как в машине, зажала рот ладонью. Отдала куклу Игорю, вскочила и быстро пошла по проходу. Мишка двинулся следом, поддерживая ее сзади, искоса поглядывая на пассажиров.

В тамбуре между салонами стюардесса попыталась остановить их:

— Вернитесь на места! Еще нельзя вставать!

— Не видите, ей плохо, — раздраженно ответил Мишка.

В хвостовом отсеке он плотнее задернул шторы. Дальше они действовали быстро и деловито. Соня отдала ему косметичку, поставила туфельку на край унитаза, подняла пышную юбку вместе с чехлом и, сжав зубы, одним движением оторвала пластырь, которым был прикручен короткий десантный автомат к ноге над чулком. Мишка вынул из косметички гранату и ввинтил запал…

В то же время в салоне Блоха развернул газету, прикрывая Игоря. Тот, положив пупса на колени, задрал распашонку и отклеил пластырь с распоротого живота куклы. Вытащил сверток, развернул и опустил пистолет в карман углубившемуся в чтение Блохе, затем извлек второй…

Мишка сунул гранату обратно в косметичку и отдал Соне. Передернул затвор автомата и вставил его в ременную подвеску под пиджаком.

— Кто, по-твоему? — спросил он.

— В последнем ряду справа, в белом плаще. Или перед ним.

В отсек заглянула стюардесса:

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет, спасибо, — спокойно ответила Соня. — Уже прошло…

Они вернулись на места. Мишка на ходу окинул взглядом спортивного парня в белом плаще и сидящего перед ним лысоватого крепкого мужика…

Самолет набрал высоту, погасло световое табло «Пристегнуть ремни, не курить». Пассажиры заерзали, свободнее устраиваясь в креслах, кто-то приподнялся, снял ветровку и забросил на багажную полку.

Ребята переглянулись. Блоха аккуратно сложил газету, пальцы его заметно дрожали. Соня нажала кнопку вызова. Из переднего отсека появилась стюардесса, наклонилась к ней.

— Простите, у вас нет нашатырного спирта? — вымученно улыбнулась Соня. — У меня голова кружится…

— Конечно. Одну секунду.

Соня, сжимая ладонями виски, пошла за ней.

— Следите за последним рядом, — шепнул Мишка Блохе, вскочил и, бережно поддерживая Соню, исчез вместе с ней за шторками.

Стюардесса, шарившая в шкафу, обернулась:

— Сидите, я сейчас вам… — Она метнулась к переговорнику, но Мишка схватил ее за шею и с размаху придавил к стене:

— Стоять! — он стволом откинул ей назад голову. — Ни звука! Поняла?

Девчонка косила на него круглыми от ужаса глазами.

— Они не откроют. У них приказ… — пролепетала она.

— Слушай внимательно. Сейчас ты будешь делать и говорить, что я скажу. Ни одного лишнего слова, никаких паролей! Поняла?..

В кабине пилотов включился переговорник внутренней связи:

— Командир, разгерметизация во втором салоне!

— Черт… — командир досадливо обернулся к бортмеханику. — Валера, посмотри, что там!

Бортмеханик шагнул к двери, мельком глянул в глазок…

Мишка, присевший за спиной стюардессы, на одном движении пружинисто разогнулся, отшвырнул ее в сторону, ударил бортмеханика стволом в живот и ворвался в кабину:

— Все на местах! Не двигаться! Руки на штурвал!

Одновременно в салоне вскочили Игорь и Блоха, встали по обе стороны прохода и разом вскинув пистолеты:

— Всем сидеть! Сидеть! Не двигаться!

Взвизгнули женщины, пассажиры пригибались, прячась за спинками…

Мишка стволом наклонил к штурвалу командира и вытащил у него из кобуры пистолет.

— Где охранник?

— В первом салоне.

— Ряд? Место? Быстро!

— Не знаю. Нас не предупреждают.

Мишка взвел пистолет и, не сводя глаз с пилотов, протянул назад Соне. Соня вытолкнула стюардессу в салон, усадила в свое кресло и встала рядом с Игорем, подняв пистолет. Игорь тотчас ушел в кабину. Мишка, уступив ему свой пост и оборвав по пути шторы, пробежал в конец салона к парню в белом плаще:

— Руки на подлокотники! — Он похлопал по плащу под мышками, потом обыскал лысоватого мужика, оглянулся, проверил еще двоих. В это время мимо него промчался во второй салон Блоха, обрывая оставшиеся шторы. Наконец они замерли на одной линии по всей длине самолета, чутко поводя стволами на каждое движение. За все время захвата они не сказали друг другу ни слова и даже не взглянули друг на друга, четко, как на тренировке, меняясь местами.

В самолете стало тихо, только плакал испуганный ребенок. Мать изо всех сил прижимала его к себе, пытаясь заглушить единственный живой звук, раздающийся в гробовой тишине…

Игорь, держа в одной руке пистолет, в другой школьную тетрадку в клеточку, поглядывал на приборы, сверяясь с записями.

Командир прикрыл ладонью микрофон и обернулся к нему:

— Меня спрашивают, почему изменили курс. Что я должен ответить?

— Что хотите.

Командир подождал еще, потом начал медленно говорить, вопросительно поглядывая на Игоря:

— Москва, это борт четырнадцать сорок… У нас «набат»… Эта свадьба, которую ждали в порту. У них оружие и гранаты. Требуют лететь в Стокгольм.


В домодедовской диспетчерской замигала сигнальная лампа.

— «Набат» на борту четырнадцать сорок! — крикнул диспетчер.

И тотчас по всей Москве — в министерстве авиации, на Лубянке и Петровке, в Генеральном штабе и, наконец, в Кремле, — накладываясь друг на друга и множась, затрезвонили телефонные звонки и полетело слово «набат».

— Изменили курс на Стокгольм…

— Товарищ министр, «набат» в Домодедово…

— Четверо преступников, трое мужчин и женщина. Богуславский Игорь Борисович, 1962 года рождения, Блохин Евгений Леонидович, 1962 года рождения…

— Да, да, сын Богуславского…

— Товарищ маршал, докладывает оперативный дежурный: «набат» на рейсе Москва-Сочи. Четверо преступников под видом свадьбы…


Солдат в бетонном подземелье оперативного центра поставил на огромном прозрачном планшете с контурами Европы точку южнее Москвы и потянул от нее фосфорно-желтую линию на северо-запад:

— Получаю оповещение по цели номер пять, квадрат шестьдесят четыре семнадцать…


Зазвонил телефон и в машине Богуславского. «Чайка» резко затормозила, развернулась с визгом шин и помчалась обратно в аэропорт.


Игорь оглянулся в салон. Блоха, Мишка и Соня напряженно смотрели на него. Он кивнул и показал большой палец: нормально.

Второй пилот снял наушники и протянул ему:

— С вами хотят поговорить.

Игорь надел наушники.

— Слушаю.

— Это начальник службы безопасности полетов Гаврилов Иван Николаевич. С кем я говорю?

— Меня зовут Игорь.

— Послушайте, Игорь… — генерал склонился над микрофоном, рядом с ним вокруг большого стола сидели еще человек восемь, офицеры и штатские. Все напряженно слушали разговор. — Мы знаем, что все вы нормальные, интеллигентные ребята, не террористы, не бандиты. Я надеюсь, что мы сможем спокойно, без истерики поговорить и о чем-то договориться. Не знаю, зачем вы все это затеяли, но не это сейчас главное. С вами летят еще сто человек, в том числе женщины и дети, и нас волнует их безопасность. И ваша, кстати, тоже. Дело в том, что до Стокгольма может не хватить топлива, а сажать самолет на последних каплях керосина опасно. Я думаю, имеет смысл сделать дозаправку в Ленинграде…

— Топлива хватит даже с учетом навигационных погрешностей, — ответил Игорь. — Дальше?

— В любом случае надо заменить экипаж. Этот экипаж никогда не летал на международных линиях, не знает английского языка…

— Я буду переводить.

— Дело не в этом. У них нет навигационных карт. Вы можете просто заблудиться, сжечь топливо и не дотянуть до аэродрома.

— Когда пересечем границу, подадим сигнал бедствия и попросим самолет сопровождения.

Генерал с досадой выключил микрофон.

— Грамотные, сволочи…

В комнату вбежал в сопровождении офицера Богуславский, бледный, в сбившемся набок галстуке.

— Не может быть… Не верю… Не может быть… Это бред какой-то, — он оглядел сидящих. — Он ни разу в жизни не держал в руках оружия! Он даже драться не умеет, понимаете? Блохин почти слепой. Соня беременна. Не может быть!

— Чего не может быть? — раздраженно спросил генерал. — Они вооружены до зубов. Знают основы навигации, расположение приборов, действуют без единой ошибки. Если они такие хорошие — уговорите их сесть и сдаться!

— Я могу с ними поговорить?

Генерал включил микрофон.

— Игорь, вы слушаете?

— Это бессмысленный разговор. Мы не принимаем никаких условий.

— Одну минуту… — генерал подвинул микрофон Богуславскому.

— Игорь! Это я…

Игорь сорвал с головы наушники.

— Передайте, что никто из нас не будет говорить с родственниками. Иначе отключим связь…


Солдат-планшетист тянул маршрут «цели номер пять» на северо-запад.


Мишка вытащил сигарету и прикурил одной рукой, не спуская глаз с пассажиров. Блоха опустил пистолет и, разминая затекшие пальцы, подошел, тоже прикурил.

— Не расслабляйся, — сказал Мишка.

Блоха отошел на свое место в конец самолета.

В середине второго салона вдруг началась какая-то суета. Мишка перевел туда ствол автомата, пытаясь разглядеть, что происходит. Махнул Блохе: посмотри. Блоха осторожно приблизился.

Мальчишка лет восьми судорожно изгибался в кресле, закатив глаза, широко открывая рот. Мать, расплескивая чай на колени, пыталась налить из термоса в стаканчик. Она оглянулась на Блоху и проговорила трясущимися губами:

— Пожалуйста… Я вас очень прошу… У него тяжелая астма. Мне сказали, в самолете не будут курить. Если можно, я прошу вас, не курите…

Блоха торопливо выхватил сигарету изо рта, показал Мишке и развел руками. Тот затянулся последний раз, бросил сигарету на пол и раздавил ботинком.

Мальчишка изгибался все сильнее, лицо его стало синеть. Мать, уже не обращая внимания на Блоху, вскочила:

— Помогите кто-нибудь! Есть тут врач?

Стюардесса обернулась на крик, вопросительно глянула на Соню — та кивнула — и подошла к мальчишке. Достала из люка над креслом кислородную маску, прижала к его лицу.

Вскоре мальчишка задышал ровнее, открыл глаза. Покосился на стоящего рядом Блоху, на пистолет в его руке.

— Потерпи, — улыбнулся Блоха и протянул руку потрепать его по волосам, но мальчишка испуганно шарахнулся, прижался к матери.


— Не понимаю, — пожал плечами полковник в штабе. — Чего ему не хватало? Хотел в Швецию — и так мог бы поехать. Хоть в Америку, с таким отцом… Да зачем ему Швеция — у него тут все было.

— Вот именно — с таким папашей! — зло ответил штатский. — Эти сынки уже с жиру взбесились… Душил бы в колыбели!..

— Тише, — полковник показал глазами на потерянно стоящего поодаль Богуславского.

— А что? Он их с оружием к самолету подвез. С ним тоже разберутся.

Богуславский слышал разговор. Он отошел подальше и прислонился к стене, прижимая руку к сердцу под пиджаком.

Офицер провел в комнату Инну Михайловну, Блохина и Таню с ребенком на руках. Заплаканная Инна Михайловна бросилась к Богуславскому:

— Боря… Что же это? Господи, что же теперь будет?..

Богуславский в упор глянул на Блохина:

— Ты знал?

Тот отрицательно покачал головой.

— Дай сигарету, — сказал Богуславский. Он закурил, часто, глубоко затягиваясь.

В штабе стало больше народу, вбегали и выбегали офицеры, звонили телефоны, работали одновременно несколько линий громкоговорящей связи.

Таня, не вполне понимая, что происходит, растерянно озиралась, прижимая к себе ребенка. Какой-то капитан наткнулся на нее.

— Это еще кто? — раздраженно спросил он.

— Жена Шищенко, — ответил кто-то.

— Да они отказываются говорить с родственниками! — Капитан побежал дальше, но через минуту снова налетел на Таню. — Да сядь ты куда-нибудь! Не путайся под ногами!

Все стулья были заняты офицерами, и Таня послушно присела на корточки у стены.


Планшетист подвел маршрут цели номер пять к самой границе…


Командир протянул наушники Игорю. Тот прислушался к английской речи:

— Это Стокгольм! — он, улыбаясь, прижал плотнее наушники, потом стал быстро отвечать по-английски.

— Курс двести сорок семь. Уровень, то есть эшелон шесть тысяч триста… — начал он переводить командиру.

— Передайте, чтобы пристегнулись, — ответил тот.

Игорь подбежал к дверям кабины, крикнул Соне:

— Скажи, чтобы все пристегнулись! Снижаемся! — он в восторге показал ребятам большой палец и указал вниз. — Садимся!

Соня, Мишка и Блоха заулыбались, переглядываясь.

— Курс двести десять, эшелон две тысячи сто… — переводил Игорь.

Самолет пробил облака, внизу появилось море, поля и аккуратные домики с высокими черепичными крышами.

— Сажают на военный аэродром… Курс двести два, высота тысяча шестьсот… Видите ли посадочную полосу? — Игорь глянул вперед и увидал огромное бетонное поле с локаторами, ангарами и зачехленными самолетами. — Видим!.. Ветер юго-запад, двенадцать метров в секунду…


— Разрешаю посадку. После остановки выключить двигатели и оставаться на месте до подъезда аэродромных служб и полиции, — сказал лейтенант-диспетчер. Переключил микрофон и доложил по-русски: — Москва, они садятся!

За окнами диспетчерской солдаты в касках и бронежилетах с автоматами рассаживались в пожарные машины. Вдали уже виден был заходящий на посадку самолет.


Планшетист сделал последнюю засечку. Линия маршрута уткнулась в город Вентспилс.

— Конец оповещения по цели номер пять! — он положил стеклограф, вытер желтые пальцы тряпкой, сел и открыл журнал.


Генерал докладывал по «вертушке»:

— Товарищ генерал армии, «набатный» борт приземлился в истребительном полку в Вентспилсе!.. Да… Так точно…

Полковник за столом усмехнулся, покачал головой:

— Так готовились — и так дешево купились!

— Простите… Извините, пожалуйста… — Таня пыталась остановить кого-нибудь из офицеров.

— Что? — остановился наконец все тот же капитан. — Ты что тут делаешь?!

— Мне нужно молоко.

— Какое молоко? — заорал капитан. — Тебя кто сюда пустил?

— Понимаете, у меня нет молока, — пыталась объяснить Таня. — Мне нужно накормить ребенка…

Капитан молча схватил ее за плечо и вытолкнул за дверь.

— Почему посторонние здесь? — заорал он на Блохина, Инну Михайловну и Богуславского. — Выйдите отсюда! Вон отсюда, я сказал!

— Мы не посторонние… — начала было объяснять Инна Михайловна, но сразу несколько офицеров стали теснить их к двери. — Я никуда не уйду! Что вы хотите сделать с нашими детьми?! — она приседала, цеплялась за руки, за стол, за все, за что можно было ухватиться. — Что вы хотите с ними сделать?!

— Инна, успокойся! Успокойся, я прошу тебя! — Богуславский, белый как мел, помогал офицерам вывести ее. — Я сам по всем разберусь…

Он подошел к генералу.

— Вы собираетесь штурмовать самолет?

— Да.

— С кем мне надо связаться? Где телефон? Соедините меня с председателем КГБ!

— Бесполезно. Решение принято на самом верху.

— Но ведь это глупо! Это никому не нужные жертвы! — отчаянно закричал Богуславский. — Выпустите их, я сам буду добиваться их выдачи — только не надо бессмысленных жертв!

— Вы же знаете приказ — никого от нас не выпускать! — сказал генерал. — Этих выпустим — другие полетят. Косяками! Никого не останется! Выйдите отсюда!

— Что? — опешил Богуславский.

— Я приказываю вам выйти!

Под взглядами офицеров Богуславский медленно вышел в коридор. Инна Михайловна плакала на плече у Блохина. Они обнялись втроем.


Самолет стоял посреди бескрайнего бетонного поля. Один за другим умолкли моторы.

— Стокгольм! Спасибо за помощь! До свидания! — Игорь снял наушники и вышел в салон. Он обнял Соню, подбежали Мишка с Блохой.

— Что?

— Военный аэродром. По моим подсчетам, километров сто южнее Стокгольма. Сейчас подъедет полиция.

— Так просто, — удивленно сказал Блоха. — Неужели никто не понимает, что это так просто?

Соня, улыбаясь, показала дрожащую ладонь, на которой отпечатались рубцы рукоятки.

Пассажиры смотрели на них со своих мест, поглядывали в окна. Блоха взял микрофон стюардессы:

— Уважаемые товарищи! Приносим извинения за неудобства в полете. Мы находимся в братской республике Швеции. Прошу всех оставаться на местах до прибытия полиции. Все желающие смогут вернуться обратно на этом же самолете в самом скором времени…

Командир обернулся в салон и обменялся взглядами с тщедушным невзрачным мужичком, сидящим у прохода…

— Едут, — сказал Мишка.

По бетонке к самолету неслась вереница пожарных машин. Следом ехал самоходный трап.

— По местам! — скомандовал Мишка.

— Да ладно, успокойся, — отмахнулся Блоха.

— Отойдите от двери! — заорал Мишка. — Следи за последним рядом! Соня, на место!

— Ты и здесь будешь на меня орать? — Соня нехотя отошла в середину самолета.

Мишка занял место в хвосте, напряженно глядя в иллюминатор.

Две пожарные машины встали перед самолетом, две сзади.

Игорь открыл дверь, и человек, стоящий на верхней площадке трапа, подъехал прямо к нему.

— Добрый день, — заговорил он по-английски. — Меня зовут Свен Юханссон, я из департамента полиции. С кем я говорю?

— Игорь Богуславский. Добрый день.

— Прошу вас всех сдать оружие и выйти из самолета.

— С удовольствием, — с улыбкой ответил Игорь. — Но сначала я хотел бы увидеть ваше удостоверение.

— Вы читаете по-шведски?

— Нет, но я знаю, как выглядит удостоверение офицера шведской полиции.

«Швед» краем глаза видел, как из пожарных машин под днище самолета выскакивают бойцы штурмовой группы. Одни, подставив стремянку, открыли люк в хвосте самолета, другие собрались под трапом, ожидая команды.

Невзрачный мужичок в первом салоне достал платок и аккуратно расправил на коленях.

— Я не знаю, Игорь, правильно ли вы представляете себе ситуацию? — строго сказал «швед». — До тех пор, пока вас не признали политическими беженцами, по шведским законам вы считаетесь террористами. Вы должны сдаться без всяких условий. Мы можем пройти в машину, вы свяжетесь с департаментом, и вам подтвердят мои полномочия. И хочу предупредить, — перебил он Игоря, — что каждый ваш неверный шаг, неподчинение властям может сыграть негативную роль на суде. Следуйте за мной. — Он повернулся и пошел вниз по трапу.

Игорь, поколебавшись, двинулся за ним. Спустился с трапа, повернул за «шведом» — и замер перед направленными в грудь автоматами.

— Не двигайся! — обернулся «швед». — Стой тихо, и все будет нормально. А теперь брось пистолет. Ну!

Игорь разжал руку, и пистолет упал на бетон.

— Молодец. А теперь подойди к трапу и крикни своим, что все в порядке, можно оставить оружие и выходить. Только без глупостей. Ну, пошел!

Игорь на деревянных ногах подошел к нижней ступеньке. Глянул на лица Блохи и Сони в иллюминаторах. И кинулся вверх по ступенькам.

— Ребята!..

Ударила автоматная очередь, он вытянулся, изумленно открыв рот, — и повалился назад. А в открытую дверь снизу уже полетели гранаты со слезоточивым газом и побежали солдаты, перепрыгивая через катящегося по ступеням Игоря.

— Стреляй! Блоха, стреляй! — заорал Мишка, но из багажного отделения ему под ноги тоже полетели гранаты, и он, пригнувшись, дал длинную очередь.

Блоха держал двумя руками пистолет — и не мог заставить себя нажать на спусковой крючок.

Невзрачный мужичонка закрыл платком нос и рот, вытащил сзади из-за пояса пистолет и выстрелил ему в затылок. Проволочные очки Блохи отлетели в сторону, он упал на какую-то тетку, та с ужасом оттолкнула его от себя.

Соня бросилась к нему, а когда мужичок обернулся к ней, в упор выстрелила в него раз, другой, третий.

Мишка стрелял в темноту багажного отсека, где вспыхивали огоньки ответных выстрелов.

Самолет заволокли клубы удушливого газа. Пассажиры с визгом, зажав голову руками, давя друг друга, лезли под кресла. Мальчишка-астматик бился в конвульсиях, царапая себе горло скрюченными пальцами. Мать, рыдая, пыталась поднять его на руки.

Соня, давясь дымом, нашарила ручку аварийного выхода, рванула ее и вытолкнула наружу дверь. Солдаты уже ворвались в первый салон, передний поскользнулся на пластмассовом пупсе. Соня обернулась, щуря слезящиеся глаза, подняла пистолет. Солдат стволом автомата ударил ее по руке, схватил за волосы и вышвырнул в дверь. Плеснув белым платьем, Соня упала с высоты на бетонку.

Мишка заорал страшным голосом, бросил автомат, поднял над головой гранату и выдернул чеку.

— Не стрелять! Граната! Не стрелять! — раздались крики.

Солдаты, тесня друг друга, бросились к выходу. Мишка гнался за ними, не переставая орать, слетел за ними по трапу, догнал того, кто выбросил Соню, и повалился с ним на бетон. Ударил взрыв.


Солдаты под руки выводили по трапу последних пассажиров. Один нес на руках мертвого мальчишку, следом двое вели теряющую сознание мать.

Игорь лежал около трапа, туфли пассажиров и солдатские сапоги ступали прямо перед его открытыми глазами. Поодаль был накрыт брезентом Мишка. Соня лежала, как сломанная кукла, в белоснежном платье на темном бетоне.

В опустевшем самолете, привалившись к креслу убитого охранника, сидел Блоха.

* * *

Женщина-конвоир ввела в кабинет Соню, осунувшуюся, с коротким ежиком недавно отросших волос.

— Садись, — кивнул следователь.

Соня села, безучастно сложив руки на коленях.

— Ты ничего не хочешь изменить в своих показаниях?

— Нет, — бесцветно ответила Соня.

— Может быть, ты вспомнила какие-то новые детали?.. Никто из пассажиров не показал с уверенностью, что именно ты стреляла в охранника…

Соня молчала.

— С тобой хочет встретиться один человек. Это против правил, но я решил пойти навстречу…

Следователь встал и открыл дверь. Вошел Богуславский — постаревший, сутулящийся.

— Буквально две минуты, — сказал следователь. Богуславский кивнул, и он вышел.

Борис Аркадьевич сел напротив.

— Здравствуй, Соня.

— Здравствуйте, — не поднимая головы, ответила Соня.

— Я… — У Богуславского предательски сорвался голос, он помедлил. — Я узнал, что ты беременна… На этот раз действительно беременна…

Соня молчала.

— Если ты скажешь, что ничего не знала об угоне, что ты всерьез выходила замуж и ничего не знала, что Игорь тебя обманул, — ты через два часа выйдешь отсюда. Я тебе обещаю.

Соня отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Я тебя прошу… Я тебя прошу сказать, что мой сын тебя обманул, что ты такая же жертва, как другие пассажиры…

— Я не знаю, чей это ребенок, — сказала Соня.

— Это мой ребенок! — вскрикнул Богуславский. — Это мой внук! — он заплакал. — Это все, что у меня осталось в жизни… Соня… Девочка, я тебя прошу… Я тебя умоляю, скажи им это, и мы уедем отсюда вместе… — он вдруг встал на колени, поймал ее руку. — Я тебя умоляю! Ради всего святого…


Богуславский сидел за рулем. Соня сзади щурила отвыкшие от солнца глаза.

— Мы с твоей мамой уже все продумали, — торопливо говорил Борис Аркадьевич. — Сначала вы поедете в санаторий, здесь, под Москвой, — чтобы ты окрепла, набралась здоровья, подышала свежим воздухом. А потом, ближе к сроку, вы обе будете жить у нас…

Соня удивленно проводила глазами стоящий на перекрестке пустынных улиц бронетранспортер. Потом еще один.

— Что случилось? — спросила она.

— А? — мельком оглянулся Богуславский. — Брежнев умер… — Он продолжал увлеченно говорить о будущем ребенке.

Соня уже не слышала его. Она изо всех сил сжимала дрожащие губы, по щекам текли слезы…


home | my bookshelf | | Попса. Виллисы. Подвиг |     цвет текста   цвет фона