Book: Великая Российская революция: от Февраля к Октябрю 1917 года



Великая Российская революция: от Февраля к Октябрю 1917 года
Александр Шубин
Великая Российская революция: от Февраля к Октябрю 1917 года

Александр Шубин

ВЕЛИКАЯ РОССИЙСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ:

ОТ ФЕВРАЛЯ К ОКТЯБРЮ 1917 ГОДА

Москва

2014

УДК 3 23.272(47+5 7)< 1917> ББК 63.3(2)611 Ш95

Ответственный редактор А. Н. Романов

Шубин А.В.

Великая Российская революция: от Февраля к Октябрю 1917 года -М.: ООО «Родина МЕДИА», 2014, 452 с.

Книга известного российского историка Александра Шубина представляет собой комплексный анализ основных проблем зарождения и развития Великой Российской революции от Февраля к Октябрю 1917 года. В монографии подробно рассматриваются дискуссии отечественных авторов о причинах революции, развитие событий, позиции политических партий, политика правительств, обстоятельства прихода к власти большевиков и мифы об участии в этом процессе германских властей, альтернативы большевизму.

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федерапъной целевой программы «Культура России» (2012-2018 годы)

УДК 323.272(47+57)<1917> ББК 63.3(2)611 Ш95

ISBN 978-5-905350-25-2

©А. В. Шубин, 2014 © ООО «Родина МЕДИА», 2014

445

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

Революция представляется обывателю адом кромешным. Послушать сегодняшних бойцов идеологического фронта, заполнивших телеэфир, - так в революции участвовали сплошь идиоты, бандиты и жулики. Миллионы людей сошли с ума, поскольку перестали думать о своих маленьких житейских заботах, а принялись сообща решать судьбы страны. Вертикаль власти, в которой добропорядочный обыватель видит основу благополучия отечества, затрещала да рухнула, похоронив под обломками золотую мишуру Российской империи. Вчерашние экстремисты и рабочие заполнили коридоры власти, где прежде нельзя было появиться без высокой протекции. Ужас, кошмар прошлого. Или будущего?

Сейчас снова гниют стропила «вертикали». И почти век спустя самое время вернуться к урокам той революции, к ее загадкам. Если Российская империя рухнула потому, что всех запутали, обманули загадочные масоны, то почему умнейшие люди старой элиты оказались в дураках? Если Ленин - полоумный авантюрист, да еще и разоблаченный немецкий агент, почему за ним пошла четверть населения России, причем самая сплоченная и активная? И могла ли история страны сложиться иначе, была ли тогда альтернатива крушению империи и победе большевизма? А значит - альтернатива всей советской эпохе с террором и прорывом в космос, с победой над нацизмом и с чернобыльской катастрофой, с индустриализацией и перестройкой.

В феврале 1917 г. не «белая кость», наследники древних вырождающихся родов, а люди из толщи народной получили шанс определить судьбу страны на десятилетия. Впервые со времен Смуты XVII в. миллионы людей смогли выйти из скотного двора, где их держала Система, на холодный, ветреный простор Истории. Впервые за несколько поколений они почувствовали себя людьми, а не тварями дрожащими. Одни принялись грабить, другие в ужасе бросились назад в теплый хлев, но третьи - и таких тоже были миллионы - стали писать нашу историю. Пусть неумело, с ошибками. Но спасибо им за это. Лучше так, чем история, напечатанная чиновниками под копирку.

ЧТО ТАКОЕ РЕВОЛЮЦИЯ И ПОЧЕМУ ОНА ПРОИСХОДИТ


Революция - явление всеобъемлющее, охватывающее все стороны жизни общества. Под революцией понимались и прорывы эволюционного развития, и качественные скачки в развитии, и переходы от одной социально-экономической формации к другой, и социальные перевороты, связанные с вторжениями в отношения собственности, и разрушительные социальные взрывы, и политические перевороты, своего рода «обвалы власти», либо просто «нарушения системного равновесия». Некоторые из этих точек зрения совместимы между собой, но, на мой взгляд, они трактуют явление либо расширительно, либо, напротив, зауженно.

Таран истории


К сожалению, понятие революции, как правило, формировалось индуктивно, как логическая конструкция, основанная на том, что важнее всего для автора - конституционное устройство либо экономика, смена правительства или мифы общественного сознания. В итоге исследователи, предлагающие определения, нередко перечисляют самые разные стороны процесса, перемежая их трудноопределимыми понятиями вроде «радикальное», «быстрое», «фундаментальное», «качественное», «сбой», «нарушение равновесия». Иногда выдвигаются критерии, которые автор считает положительными или отрицательными в силу своей идеологии, и на этом основании считает их критерием революции (например, «далеко идущие изменения», направленные на модернизацию и централизацию)1. Все эти критерии не позволяют четко отделять революцию как явление от других похожих процессов, четко датировать революции. Более того, классические политологиче-

ские определения, как мы увидим, бывают и вовсе не применимы к реальным революциям.

Историк В. П. Булдаков пытается отождествить революцию с архаичной смутой: «Революция может рассматриваться как дикая реакция на латентные формы насилия, которые приняли социально-удушающую форму... Революционный хаос можно рассматривать как раскрытие «варварского» человеческого естества, запрятанного под ставшей тесной оболочкой «цивилизаторского» насилия власти»2. Нет, не может революция так рассматриваться, в её сути во всяком случае. Дело в том, что конфликт «цивилизаторского насилия» и «варварского» естества существует от начала цивилизации, а революции, о которых идет речь - явление куда более позднее. Вопрос о том, были ли революции в древности и что под ними понимать - остается дискуссионным, но события, которые принято называть революциями в современном понимании слова, возникают только в Новом времени. Более того, они отличаются от многочисленных бунтов, «бессмысленных и беспощадных», а главное - не результативных в смысле общественных преобразований. То, что современники могут воспринимать как смуту - может быть и революцией. Революции могут сопровождаться погромами и убийствами архаичного типа (хотя они происходят и без всяких революций тоже). Но суть революции - не в смуте, не в архаичном погроме. Да и не противопоставляют себя революции «цивилизаторству» (которое к тому же не сводится к насилию), скорее наоборот.

Проблему пытаются решить и филологи, ибо они создают толковые словари русского языка. Но при этом филологи и консультирующие их историки могут быть далеки от научной проблематики революции и вынуждены опираться на марксистско-ленинскую концепцию, слегка причесанную в духе времени, например: «низвержение, разрушение отжившего общественного и государственного строя, приход к власти нового, передового класса и утверждение нового, прогрессивного строя»3. Получается, что в ходе одной революции разрушается один общественный строй, целая социальная система, и сразу же утверждается новый строй.

Между тем для историка в столь сложном случае логичнее отталкиваться от реальных событий, которые уже вошли в историю как «классические революции»: как минимум Великая Французская и революция в России, начавшаяся в феврале 1917 г. В этот «обязательный» список включаются также другие французские революции XIX в. и революция, начавшаяся в 1905 г. в России (как правило, она датируется 1905-1907 гг.). Также «желательно», чтобы определение учитывало и более ранние революции, по крайней мере Английскую революцию XVII в. («Великий мятеж»). Эти события являются революциями несомненно, и определение революции должно им соответствовать.

Рассмотрим на примере этих революций пять определений, приведенные Д. Пэйджем как наиболее типичные для западной науки (Т. Скочпол, С. Хантингтон, Э. Гидденс и Ч. Тилли)4.

Т. Скочпол: «Стремительная, коренная трансформация государственных и классовых структур общества, сопровождаемая и частично поддерживаемая классовыми восстаниями снизу». Прежде всего бросается в глаза отсутствие причинно-следственной связи трансформации и восстаний, которые как бы совпадают по времени. Но это -полбеды. Беда в том, что в ходе большинства из перечисленных революций коренной трансформации классовых структур не происходит. Применительно к революции 1905-1907 гг. трудно говорить даже о коренном изменении государственных структур (при всем уважении к введению Государственной думы). Коренная трансформация классовых структур может происходить и без революции, сопровождаясь при этом крестьянскими восстаниями, - так было в России в 1860-е гг. Но, по общему мнению, социально-политической революции в собственном смысле слова тогда не произошло. А ведь глубина классовой трансформации была ничуть не меньше, чем в 1905-1907 гг. Остается «стремительность». Но это - тоже очень слабый критерий. «Стремительно» - это сколько лет? Великая Французская революция, по разным оценкам, длилась от 5 до 15 лет (это если не включать в революционный период империю Наполеона), наиболее обоснованная, на мой взгляд, датировка - 1789-1799 гг. Английская революция «тянулась» 20 лет. Бывают революции и «постремительнее», но и периоды «эволюции» также бывают сопоставимы по длительности с длинными революциями. Реставрация после Английской революции длилась 28 лет, после Наполеоновских войн - 15 лет.

Может быть, лучше определение С. Хантингтона? «Стремительное, фундаментальное и насильственное внутриполитическое изменение в доминирующих ценностях и мифах общества, его политических институтах, социальной структуре, лидерстве, деятельности правительства и политике». Это - типичное определение через перечисление, в котором причинно-следственные связи между явлениями автора не очень интересуют. Каждое из таких изменений может вполне свершиться без революции. Одни мифы чего стоят. А все вместе они не встречаются в ходе большинства революций. О фундаментальном (качественном) изменении социальной структуры уже в ходе (а не после) революции мы говорили выше. А тут еще и ценности с мифами. Беда Хантингтона заключается в том, что он применительно к таким сложным материям характеризует общество как целое (а революция его как раз раскалывает). Можно ли сказать, что вся Франция целиком даже во время Великой революции отказалась от католических ценностей и мифов? Количество их противников увеличилось, но это - количественное, а не качественное изменение. Остались массы, приверженные прежним ценностям - одна Вандея чего стоит. Что уж говорить о революциях XIX в., куда слабее перепахавших французское общество.

Поняв слабость определений, преувеличивающих совершаемый революцией прогресс, Э. Гидденс переносит центр тяжести в политическую сферу: «Захват государственной власти посредством насильственных средств лидерами массового движения, когда впоследствии эта власть используется для инициирования основных процессов социальных реформ». Ближе, но все равно не то. Во-первых, Гидденс забыл о таких революциях, как 1905-1907 гг., где означенный захват не произошел. Более того, даже классические революции могут долго протекать и даже добиваться результатов до момента насильственного захвата власти революционными лидерами масс (Франция 1789— 1791 гг., например). Во-вторых, не ясен критерий «основных социальных реформ». Можно догадаться, что Гидденс подчеркивает их глубину. Но бывает, что глубокие реформы даже в условиях революции проводят не лидеры массовых движений, так как революция может начаться с переворота (Португалия 1974 г., например). После этого массы могут поддержать новую власть, но это не значит, что к власти пришли именно лидеры массового движения (отчасти это относится и к ситуации февраля 1917 г. в России, когда выяснилось, что лидерами масс являются не министры Временного правительства, а Советы). В-третьих, революция может начаться с ненасильственного прихода к власти, после чего социальные реформы провоцируют революцию (Чили 1970-1973 гг.).

Еще более политологичным и потому слабым является определение Ч. Тилли: «Насильственная передача власти над государством, в ходе которой, по меньшей мере, две различные коалиции соперников предъявляют взаимоисключающие требования в отношении права контролировать государство, и некоторая значительная часть населения подчиняется юрисдикции государства и подчиняется требованиям каждой коалиции». У Тилли недостатки определения Гидденса гипертрофированы, сущностные особенности революции забыты настолько, что такое определение можно отнести и к междоусобицам, обычным гражданским войнам со времен Древнего Рима и даже некоторым выборам, после которых стороны не могут договориться, кто победил, даже если в основе расхождений лежат разногласия, второстепенные по сравнению с революционными.

Сам Д. Пэйдж, приведя эти определения, справедливо отмечает, что они «в гораздо большей степени охватывают перспективу, нежели то, что могло иметь место с самого начала...»5, но нас-то интересует именно то, что характеризует революцию от начала до конца.

И здесь мы сталкиваемся с большой проблемой датировки революций. С одной стороны, Великая Французская революция длилась много лет и сопровождалась несколькими восстаниями, свергавшими существовавший режим. С другой - мы знаем о Февральской и Октябрьской революциях 1917 г., длившихся несколько дней или месяцев и явно связанных единым революционным процессом - как восстания времен Великой Французской революции.

В. И. Миллер стремился преодолеть противоречия между различными трактовками революции путем выделения революции как события («обвал власти»), революции как процесса («ломка» отношений и системы власти) и революции как периода истории, под которым понимается «этап в развитии страны, обычно следующий за падением старой власти или за ее острым кризисом, для которого характерны политическая (а подчас и экономическая) нестабильность, вполне естественная в этих условиях поляризация сил и, как следствие, непредсказуемость последующего развития событий»6. Этот подход не представляется нам вполне обоснованным. Во-первых, революция-событие - это политический переворот, который может быть частью революции, а может и не быть (крушение нацистского режима в Германии в 1945 г., многие военные перевороты). Революция как процесс и как период практически неотличимы друг от друга, но их критерии (кризис власти, нестабильность, поляризация сил и непредсказуемость событий) недостаточны, так как могут встречаться все вместе безо всякой революции.

Но в идее В. И. Миллера есть существенное рациональное зерно, обусловленное особенностью языка. Социально-политические революции (а речь не идет о революциях в ином смысле слова, например о научно-технических революциях) являются процессом, но в них выделяются события, которые современники также единодушно называют революциями. Так, в феврале (марте) 1917 г. началась Великая Российская революция, в составе которой выделяются два социально-политических переворота - «Февральская революция» и «Октябрьская революция». Тем не менее период революционных перемен имел место и в мае 1917 г., и в 1918 г. Революция не сводится к этим двум переворотам, это - более длительный процесс, протекавший с февраля 1917г. до начала 1920-х гг. и прошедший в своем развитии несколько фаз7.

Более того, как показывает опыт 1905 г., революция - это нечто, что может обойтись без политического переворота. 1905 год разделил понятия революции и переворота (как говорилось в XIX - начале XX вв. - «политической» и «социальной» революции).

Если говорить о социально-политической революции как о конкретном историческом событии, то это - хронологически ограниченный процесс от нескольких месяцев до нескольких лет. Характеризуя революцию, мы можем исходить из «классических» примеров: английского «Великого мятежа» середины XVII в., Великой французской революции конца XVIII в., серии французских революций 1830 г., 1848-1852 гг., 1870-1871 гг.; российских революций 1905-1907 гг. и 1917-1922 гг. (по поводу даты окончания последней идут споры).

Сущность этих явлений не может быть определена через изменения отношений собственности (в Английской революции этот фактор играет незначительную роль и в центре внимания стоят религиознополитические мотивы, разделяющие представителей одной группы собственников) или смену правящей элиты (чего не случилось в революции 1905-1907 гг.). Речь не может идти о смене общественной формации в ходе одной революции.

В то же время можно выделить ряд черт, которые объединяют как минимум все «классические» революции.

1. Революция - это социально-политический конфликт, то есть такой конфликт, в который вовлечены широкие социальные слои, массовые движения, а также политическая элита (это сопровождается либо расколом существующей властной элиты, либо ее сменой, либо существенным дополнением представителями иных социальных слоев). Важный признак революции (в отличие от локального бунта) - раскол в масштабе всего социума (общенациональный характер там, где сложилась нация).

2. Революция предполагает стремление одной или нескольких сторон конфликта к изменению принципов общественного устройства, системообразующих институтов. Определение этих системообразующих принципов, критериев изменения «качества» системы - предмет дискуссии историков. Но дело в том, что в ходе революции ведущие социально-политические силы сами указывают, какие социальные институты считают наиболее важными, системообразующими. Далеко не всегда это отношения собственности, как правило - принципы формирования элиты.



3. Революция - это социальное творчество, она преодолевает ограничения, связанные с существующими институтами разрешения противоречий и принятия решений. Революция стремится к созданию новых «правил игры». Она отрицает существующую легитимность (иногда опираясь на прежнюю традицию легитимности, как Английская революция). Поэтому революционные действия преимущественно незаконны и неинституционализированы. Революция не ограничена существующими институтами и законом, что иногда приводит к насильственной конфронтации.

Таким образом, революцию можно определить как общенациональную социально-политическую конфронтацию по поводу системообразующих институтов общества (как правило - принципов формирования правящей и имущественной элиты), при которой социальное творчество преодолевает существующую легитимность. Или короче. Революция - это процесс преодоления системообразующих структур общества путем социально-политической конфронтации.

С учетом сказанного мы можем также отредактировать и приведенное выше определение из Историко-этимологического словаря (хотя и в этом случае оно останется несколько размытым, но уже будет соответствовать реальным революциям: «процесс низвержения, разрушения отжившего общественного и государственного строя, прихода к власти сторонников принципиально нового, прогрессивного строя». При этом следует иметь в виду, что процесс - это не результат. Процесс низвержения начинается с момента массовых выступлений против этого строя, а утверждение принципиально новых отношений происходит уже после прихода к власти (иногда - частичного) сторонников нового строя. Процесс революции, как правило, прерывист. Останавливается процесс - прекращается и революция. Затем процесс может продолжиться, причем не всегда в виде революции. Чтобы отличить именно революцию, нужно ориентироваться на указанные выше критерии, включая социально-политическую конфронтацию, преодолевающую существующие системообразующие институты.

Массовые убийства не являются таким критерием, а реформы не являются критерием отсутствия революции. Обычно насилие встречается в революции эпизодически, как встречается оно во всяком историческом процессе. Частью революции могут быть и реформы, и войны, и выборные кампании, и полемика в печати. Все это может существовать и без революции, хотя, спору нет, революция делает исторический процесс более интенсивным и вариативным.

Задачи революции

в формационной системе координат


Понимание характера революций связано с формационной теорией, которая в нашей стране получила наибольшее распространение в марксистском варианте. При всем различии взглядов на этот предмет и марксисты, и их оппоненты согласны, что общество в своем развитии претерпевает ряд качественных изменений, проходит различные по своим системообразующим принципам эпохи, фазы общественного развития. В марксистской историографии употребляется понятие «социально-экономические формации». Мы будем употреблять привычное понятие «формация», имея в виду, что формации носят не социально-экономический, а комплексный социальный характер. В истории экономическая детерминанта действует далеко не всегда. Так что формации для нас - это структуры общества, обладающие рядом определенных системообразующих черт и сменяющие друг друга во времени. Причем мы предполагаем, что порядок смены формаций в Англии, Германии, России и т. п. один и тот же.

При всем разнообразии формационных концепций вполне очевидно, что существуют качественные различия между традиционным (аграрным) и индустриальным обществами. Переход к специализации, управляемости и рационализму привел к социальным сдвигам, которые определили изменения практически всех сторон жизни общества. Часть задач этого перехода может быть решена эволюционным путем, но изменение принципов строительства социальной иерархии, характера элит не может произойти без системного конфликта социальных интересов, чреватого революцией.

Движение от аграрного традиционного общества к индустриальному городскому обществу8 имеет определенную динамику, которая на материале XIX-XX вв. позволяет говорить о нескольких этапах («формациях»): «зрелое» традиционное общество («феодализм»), начальный этап перехода к индустриализму («абсолютизм»), индустриальный переход (решающая фаза перехода к индустриальному обществу, эпоха революций и капитализма), «зрелое» индустриальное общество (государственно-монополистическое общество, «социальное государство»), начальный этап перехода к гипотетическому постиндустриальному («моделирующему») обществу.

Революции традиционно рассматриваются как водораздел между формациями. Но в действительности смена формации не происходит во время одной революции. Это более плавный процесс. И все же революции играют в нем важную роль, взламывая препятствия для обновления социальной иерархии, которые не были устранены эволюционным путем.

Как писал Н. Г. Чернышевский, существуют периоды напряженной работы, когда человечество за короткий срок решает гораздо больше назревших задач, чем в периоды эволюционного развития. Но во время революционных периодов неизбежно наступает утомление масс, нередко происходит частичное разрушение социально-культурной среды, составлявшей почву для дальнейшего развития страны, и ряд задач революционного прорыва остаются нерешенными. Наступает откат, стагнация, а иногда и реакция. Эволюция и последующие революции вынуждены «доделывать», «доводить» работу, которая была намечена предыдущей революцией. С этой точки зрения, понимание характера прошедших революций важно для определения задач последующих.

С учетом этих замечаний мы можем предложить типологию революций в рамках одной исторической фазы («формации»).

A. Межформационные революции. К началу таковой новые общественные отношения уже вызрели. Задача этой революции -разрушить то в структуре общества, что препятствует переходу к новой формации. Нередко это не удается сделать с первого натиска.

Б. Ранние революции. В условиях зрелой формации начинают вызревать предпосылки следующей эпохи. Но они еще очень слабы, чтобы произошла новая смена формации. Именно в такие периоды случаются революции, которые в марксистской традиции получили удачную приставку «ранне-». «Раннебуржуазные», например. Эти революции не создают капиталистической системы, а служат стартовым выстрелом в забеге к ней. Классическим примером такой революции является английский «Великий мятеж».

B. Доводящие революции - доделывают, доводят работу межформационных революций в случае их частичной неудачи. Примером «доводящих» революций являются, например, «Славная революция» 1688 г. в Англии, которая является доводящей в отношении «Великого мятежа» XVII в., Июльская революция 1830 г. (как процесс эта революция длилась как минимум до 1834 г.) во Франции вослед Великой Французской революции.

Революции решают три группы задач: социальные, национальные, гражданско-демократические.

- Решение социальных задач должно обеспечить расширение социальных прав большинства населения, укрепление социальной защиты, снижение уровня социального расслоения.

- Решение «национальных вопросов» обеспечивает этногенетиче-ские задачи - либо организацию социально-культурного пространства (нации, национальной общности), либо защиту этнонациональных меньшинств или ликвидацию национально-колониального господства. Отсюда следует разделение национальных задач на объединительные (например, революции в Германии и Италии 1848-1849 гг.) и национально-освободительные (например, Нидерландская революция XVI в.). При этом нужно иметь в виду, что решение только национальных задач (без социальных) может происходить и без революции.

- Решение гражданско-демократических задач призвано укрепить гражданские права личности, механизмы обратной связи между правящей элитой и населением, расширить социальные слои, допущенные в правящую элиту и влияющие на ее политику.

А. В. Шубин

Революция и реформа


Можно ли реализовать задачи революции, не прибегая к столь сильному средству, как революция? Часто на этот вопрос отвечают положительно, противопоставляя революции реформу. Действительно, если есть перемены, которые совершаются после столкновений, как правило (хотя не обязательно) сопровождающихся многочисленными жертвами и материальными разрушениями, то почему их нельзя совершить загодя, сверху, путем мудрых, хорошо продуманных реформ?

Начнем с того, что противопоставление реформ и революций не вполне точно. В ходе революций тоже совершаются реформы. Это могут быть как реформы, вынужденно принятые режимом под давлением революции (как в России в 1905-1906 гг.), так и революционные реформы (скажем, законодательство времен Великой Французской и Великой Российской революций). Это «пересечение двух множеств» -реформы и революции - наводит на мысль, что «превентивные реформы» революционного масштаба могут иметь место в истории скорее как исключение. Ведь, чтобы заставить господствующий слой пойти на такие существенные, системообразующие уступки, на него нужно оказать очень сильное давление. Речь идет ни много ни мало о том, чтобы изменить сами принципы отбора этого господствующего слоя. Это кардинально должно повлиять на жизнь как раз тех людей, которые должны санкционировать (либо могут не санкционировать) проведение реформ и осуществлять их хотя бы на начальном этапе. Реформа такого формационного масштаба - это демонтаж системы собственными руками. Но станут ли руки подчиняться таким приказам или прекратят процесс, стукнув себя по голове? Ведь очевидно, что планы глубоких реформ вызовут поляризацию позиций и на самом верху власти, в штабе правящего слоя.

Можно предположить, что делу «межформационной» реформы может помочь авторитарный характер режима. Грозный и мудрый правитель способен заставить господствующий слой подчиниться. Но и это не так просто. Во-первых, подобная реформа неизбежно столкнется с саботажем и скорее всего в нем увязнет. Во-вторых, даже абсолютная власть ограничена - переворотом. В-третьих, реформы такого масштаба приводят к ухудшению социально-экономического положения на время «перестройки», что также ведет к поляризации и повышает угрозу либо консервативного переворота (или просто отстранения реформатора от власти законным путем), либо все того же социально-политического раскола, который сам по себе суть революция.

В общем, межформационный переход без революции - это путь между Сциллой и Харибдой, который требует крайне благоприятного

стечения обстоятельств вкупе с невероятной мудростью правителей и лояльностью им со стороны влиятельных групп правящего слоя.

Возможно ли пройти таким путем? Есть прецеденты развитых стран, которые обошлись без революций в своей истории (например, Дания и Австралия). Незначительность количества таких стран - уже само по себе свидетельство того, что полностью нереволюционный путь индустриального перехода - счастливое исключение, связанное со специфическими условиями. Можно расширить список «счастливых исключений», рассматривая те страны, которые на одних этапах сталкивались с революциями, но затем, «наученные опытом», избегали их при следующей фазе межформационного перехода (Англия-Великобритания в XVII и XIX вв.). Но не будем забывать, что и эти страны сталкивались на своем «мирном пути» с тем, что Ленин удачно называл «революционной ситуацией».

«1. Невозможность для господствующих классов сохранить в неизмененном виде свое господство; тот или иной кризис «верхов», кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов. Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы «низы не хотели», а требуется еще, чтобы «верхи не могли» жить по-старому.

2. Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов.

3. Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в «мирную» эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самыми «верхами», к самостоятельному историческому выступлению»9. «Революционная ситуация» - объективная база для революции, которая, однако, еще не предопределяет ее начало. Многое зависит от «субъективного фактора»: способность революционного класса на массовые действия, могущие нести угрозу режиму, потому что правительство не «упадет», если его не «уронят»10.

Некоторые положения этой конструкции не согласуются с историческим материалом. Способность к чему-либо класса в целом сомнительна. В реальности революционные расколы проходят и по классам, деля и буржуа, и пролетариев на консерваторов и радикалов. Мы также увидим, что не все так просто с обострением выше обычного нужды и бедствий.

Присмотримся к «субъективному фактору». У него две составляющие. Во-первых, распространенность в обществе идей, которые предлагают конкретную альтернативу существующему обществу. Без этого массы не двинутся на штурм старых порядков ради новых, хотя могут и бунтовать, не зная, что предложить взамен, перемещая свой гнев с социальных отношений на всех, кто находится рядом, - от врачей, прибывших лечить холеру, до инородцев. Во-вторых, соединение идей и социальных структур, «волю класса» осуществляют организации, от решительности и эффективности которых в значительной степени зависят начало и ход революции.

Оба эти субъективных фактора могут быть освоены и использованы самим режимом. Он может предложить реформистскую альтернативу проблемам, инициировать перемены, привлечь на свою сторону часть массовых организаций и идеологов перемен. Поэтому до начала революции наиболее важным субъективным фактором является деятельность самого правительства, которое либо «рассасывает» революционный кризис, либо провоцирует массы на революционные выступления.

Применительно к Великобритании «революционная ситуация» 1839-1848 гг. вплотную подходит к понятию революции - здесь дело доходило до восстаний и массовых уличных столкновений, не говоря уже о гигантских мирных шествиях и «войны идей» в прессе. Почти революция 1905-1907 гг. в России, но с той разницей, что требуемые чартизмом реформы были проведены позднее - режим, устояв, выдержал паузу.

Таким образом, первая причина успеха межформационных реформ - это выраженный страх перед революцией, вызванный опытом прошлого («Великий мятеж» в Англии для Великобритании, Смута и крестьянские войны для России в XIX в.) и опытом современного реформаторам мира (революции 1848-1849 гг. и революционные войны 1850-1860-х гг.). Чтобы начать «революцию сверху», необходима революционная ситуация. Реформатор фактически опирается на массы, которые готовы выйти на улицы, но не выходят, пока проводятся реформы. А иногда уже и выходят на улицы, но еще не громят поместья и дворцы, пока реформы дают надежду. Реформатор может указывать консерваторам на эти массы или на бунтующих соседей и тем самым защищаться от консервативного переворота. Но в то же время он ходит по краю революции. К тому же правящий слой в целом не всегда внемлет доводам реформаторов, даже подкрепленным такими аргументами, его часть проявляет готовность сокрушить революционеров, если те ринутся в бой. Поэтому, двигаясь между Сциллой и Харибдой, реформатор строит свои преобразования на компромиссе, который не удовлетворяет обе стороны, но все же снижает их готовность биться насмерть. Классический пример подобного компромисса - крестьянская реформа в России 1861 г. Преодолеть назревшую фазу «межформационного перехода» таким образом возможно, но часть фундаментальных противоречий переносится в будущее. Поэтому возникает сомнение - можно ли завершить весь процесс без революции, или революция просто отложена.

Второй важнейший ресурс межформационной реформы - благоприятное стечение международных (иногда - природных) обстоятельств в момент нарастания революционного кризиса, которые способствуют его «рассасыванию». Это может быть и внешняя помощь, распространение пришедших извне технических средств, получение новых ресурсов в результате удачной внешней экспансии или консолидация нации в результате военного конфликта. Попытки использовать эти средства (как не вспомнить «маленькую победоносную войну») чреваты авантюрами, но макрополитические факторы могут оказаться сильнее локальных революционных ситуаций. В таком случае страна может избежать революции, косвенно воспользовавшись результатами чужих революций.

Необходимость и случайность


Но, может быть, межформационные кризисы могут «рассосаться» под действием обычной социальной эволюции? Ведь революционные ситуации, как правило, непродолжительны, и, может быть, потенциал эволюционного прогресса в этот момент недостаточен, необходимо превентивно расправиться со смутьянами и подождать еще. При таком взгляде революции рассматриваются как контрпродуктивные исторические срывы. В пользу этой точки зрения есть своя аргументация, где консерваторы пытаются побить марксистов их же средствами. Дело в том, что глубокие революции вызывают экономические откаты назад. Если следовать логике экономического детерминизма, то революция не проталкивает общество вперед, а отбрасывает его вспять.



Уже в советской историографии указывалось, что результаты Великой Французской революции замедлили переход к промышленному перевороту, укрепили доиндустриальные отношения во Франции11. Современный историк А. В. Чудинов идет дальше: «Значительное и все более углублявшееся на протяжении первой половины XIX в. экономическое отставание Франции от Англии, а во второй половине столетия и от Германии заставляет серьезно задуматься над тем, происходило ли развитие капитализма “благодаря революции” или “несмотря на нее”»12.

Задумавшись над этим, мы вспомним, что Германия не обошлась без революции и затем доводящей «революции сверху», не говоря уже о потрясениях XX в. Да и Великобритания получила фору после потрясений XVII в. Так что соотношение «благодаря» и «вопреки» на протяжении всего XIX в. нуждается в конкретном анализе спадов и ускорений в развитии этих трех стран. Однако очевидно, что афоризм Маркса о том, что «революция - локомотив истории» не работает, потому что революция не «перетаскивает» общество вперед по пути технико-экономического прогресса. Историческая роль революции заключается в чем-то ином.

Причиной революции традиционно считается ухудшение уровня жизни населения. Между тем легко установить, что такое ухудшение -вплоть до бедственного, голодного состояния - в большинстве случаев не приводит к революциям. Социальные причины революции - более сложный процесс, который не определяется статистикой среднего уровня жизни в стране или даже в трудящихся классах.

«Горючим материалом» социальных волнений и революции является не все население. Во-первых, это не столько просто наиболее обездоленные, «опустившиеся» слои, сколько слои, бедствующие от своей маргинальное™, переходности. Они уже «выломались» из прежней социальной структуры, но еще не встроились в новую. У них есть перспектива «нормальной» устойчивой жизни, стабильного роста благосостояния. Но переход к ней мучителен, и пока поток людей из одного социального состояния в другое (например, из деревни в город) продолжается - социальная система взрывоопасна.

Однако маргинальные, движущиеся слои - недостаточная сила для глубокой революции. Их авторитет в обществе «ниже среднего». Революция происходит тогда, когда раскалываются «несущие конструкции» социума, устойчивые социальные слои. Условием этого раскола является торможение роста благосостояния значительной части населения, связанное с жесткостью, негибкостью, неизменностью существующих социально-политических институтов.

Революция вовсе не обязательно происходит в результате доведения населения до голодного существования. Более того, как правило, в условиях голода никакой революции не происходит - активная часть населения бежит из дома, а пассивная впадает в апатию и вымирает. Революция - продукт предыдущего прогресса, роста благосостояния, который достиг «пределов роста»13. Предыдущий рост породил ожидания, надежды на выход из существующего состояния, которое воспринимается как стесненное, неблагоприятное, недостойное «такого человека, как я». В условиях безысходности нет и надежд на благоприятные перемены. Рост благосостояния, медленный, эволюционный прогресс дает человеку модель благоприятного будущего, а невозможность осуществить эти планы в обозримой перспективе - кризис надежд, разочарование, поиск причин неудачи жизненного проекта. Этот поиск - столь же неизбежное последствие предыдущего роста благосостояния, как и его, пусть временное, прекращение. В результате у все большего числа людей происходит переход от материальной мотивации к идейной - к стремлению изменить общество вокруг себя14. Человек ведет себя не рефлекторно, просто реагируя на ухудшение положения - не каждый сбой роста вызывает революцию.

Революцию вызывают такие сбои, которые отождествляются недовольными именно с чертами существующей системы. С одной стороны, это - результат действия «субъективного фактора» (от развития общественной мысли до эффективности пропагандистов). Но, с другой - это результат реального кризиса системы общественных отношений, которая не может обеспечить реализацию назревших потребностей миллионов людей, потребностей, которые воспринимаются как реальные. Более того, часть населения, не только высшая каста, но и средние слои, и даже часть соседей, представителей того же слоя, уже приобщаются к удовлетворению этих потребностей. По мере модернизации сознания имущественное и правовое неравенство уже не воспринимается как норма, существующая социальная иерархия становится синонимом несправедливости, легитимность существующего порядка подрывается. Новый сбой в росте благосостояния или нарушение прав, которые уже считаются естественными, ведут к активным массовым действиям против режима.

Таким образом, причины революции связаны друг с другом. «Революционная ситуация» или комплекс причин революции - это свидетельство пределов роста данной социальной системы. Если система не претерпевает принципиальных изменений, а возможности дальнейшего развития в ее рамках ограничены, то как в низах, так и в элите накапливаются социальные группы, заинтересованные в разрушении существующего порядка. Прежде лояльные, ориентированные на традиционную карьеру и стабильность слои также меняются. Если раньше их потребности и планы роста благосостояния чаще реализовывались, то теперь чаще - нет. Система просто не имела возможности стабильно удовлетворять растущие потребности, особенно в условиях роста населения. У людей, систематически сталкивавшихся с таким личным кризисом, происходил долгосрочный психологический сдвиг, они становились более открытыми к поиску социальных, «больших» причин, к альтернативным идеологиям. Даже если в дальнейшем материальное положение снова улучшалось, человек уже не переходил на сторону «партии порядка». Во всяком случае, защищать режим от активных массовых оппозиционных групп он уже не станет.

Таким образом, кризис низов возникает не только и даже не столько от «обострения выше обычного нужды и бедствий народных масс», сколько в результате торможения, а для части социальных слоев - и прекращения улучшения, а иногда и внезапного падения благосостояния.

Те же пределы роста системы создавали проблемы для карьерного роста в элите, что вызывает недовольство иного рода. В прежней социальной системе социальных ниш не хватает на всех - как в элите, так и в низах. Кризис системы - время «лишних людей».

Ленинскую формулу «революционной ситуации» и причин революции можно переформулировать.

1. Кризис верхов. Нарастание трудностей при управлении новыми процессами старыми средствами; рост числа «лишних людей» в элите, недовольных своим положением и трудностями его изменения; образование «трещин» в господствующих элитах, которые в своей борьбе начинают использовать недовольство «низов».

Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы «низы не хотели», а требуется еще, чтобы часть «верхов» не хотела жить по-старому, а другая - управлять по-старому.

2. Торможение роста и хотя бы частичное падение благосостояния трудящихся классов, увеличение маргинализированных слоев.

А вот «значительное повышение активности масс» накануне революции происходит не всегда - массы могут накапливать недовольство, но не решаться перейти к более активным формам борьбы за свои права, не имея опыта и опасаясь последствий. Каждый боится «первым ступить на землю Трои». И это - последний шанс для правящей группы взять инициативу преобразований в свои руки.

Итак, революция - явление распространенное и в принципе естественное. При всех своих издержках это - средство осуществления назревших перемен. Может быть, социальные перемены, необходимые для индустриального перехода, могут осуществиться без революции или хотя бы рискованной «революции сверху», межформационной реформы? Чтобы установить, что в данном случае революции или революционной реформы можно избежать, нужно доказать, что в рамках наличной системы социально-политических институтов маргинальные слои не накапливаются, длительность пребывания человека в переходных социальных слоях сокращается и дальнейший рост благосостояния, техническое развитие могут проходить в рамках существующих социальных структур сколь угодно долго, сопровождаясь лишь частичными, но не системными изменениями.

Революция почти всегда неслучайна. Как правило, даже ее начало бывает спровоцировано не революционерами, а действиями правящего режима. Но именно это позволяет ставить вопрос о возможной альтернативе по «оттягиванию» времени революции и его последствий. Усиливается или «рассасывается» кризис в таком случае? И если второе - то на какое время?

Если существующие социальные институты приводят к накоплению социальных проблем, это значит, что общество в своем развитии подошло к стене, которую нужно преодолеть. Если не удается «перемахнуть» ее с помощью филигранно проведенных реформ, то общество упирается в стену, и по ней под давлением «напирающих» начинает «размазывать» живых людей. И путь спасения для них - взорвать, проломить стену. Даже если при взрыве погибнет часть этого несчастного авангарда, даже если пострадают многие иные, даже если при ударе о стену общество на какое-то время остановится в развитии, даже если образуется груда развалин, которую затем будет расчищать эволюция и «доводящая» революция. Путь должен быть расчищен.

Революция - это не «локомотив истории», а «таран истории». А уж как страна распорядится своей судьбой после того, как таран сыграет свою роль, - вопрос новых исторических альтернатив.

НЕИЗБЕЖНОСТЬ И СЛУЧАЙНОСТЬ


Всякое событие имеет объективные причины, но во многом зависит и от субъективных обстоятельств, от того, кяк в рамках необходимости поведут себя люди. И уже поэтому оно почти никогда не является неизбежным в том виде, в котором совершилось. Альтернатива той или иной глубины существует всегда. Но была ли альтернатива революционным потрясениям в России вообще или речь может идти только о разных вариантах революционного сценария в первой четверти XX в. ?

Болезни роста или пороки системы?

Россия встретила XX в. в состоянии перехода от традиционного аграрного к индустриальному урбанизированному обществу, а такой переход всегда чреват социальными потрясениями.

Суть проблемы заключается в том, что разложение старых социальных слоев происходит быстрее, чем появляется возможность их встраивания в принципиально новую социальную структуру, адаптации к новым условиям жизни. Новые социальные слои тоже формируются неравномерно - система индустриального общества не складывается сразу во всей полноте. А с учетом того, что старые слои не собираются просто так уступать позиции и менять свой образ жизни, ситуация становится еще более напряженной.

Подсистемой этого кризиса является и мальтузианская проблема - форсированный переход к индустриальному обществу, как правило, вызывает демографический взрыв. Возникают новые возможности, новые надежды. Ускоряется прогресс медицины. Смертность снижается, а рождаемость, подчиняясь законам традиционного общества, остается высокой и дополнительно стимулируется надеждами на увеличение благосостояния. Увы, население растет гораздо быстрее, чем индустриальный сектор, и возникают излишки рабочей силы. Когда дети подрастут - прогресс как раз исчерпает прежний потенциал.

Происходит накопление неустроившихся, маргинальных слоев как в деревне, так и в городе, как в низах, так и в средних слоях (разночинцы, не нашедшие применения своим способностям в существующей социальной структуре).

Скорость и эффективность преодоления этого кризиса зависят от того, насколько быстро происходит изменение социально-экономической и социально-политической структуры: как растут промышленность и города, способные трудоустроить все больший процент населения; облегчается ли вертикальная мобильность в элите, обратная связь между властью и разными социальными слоями, включая как большинство трудящихся, так и новые средние слои - интеллигенцию, технократию. На первый взгляд будущее России было оптимистично в силу относительно быстрого промышленного роста. Однако с другими условиями модернизации15 дело обстояло хуже. Успехи модернизации России конца XIX - начала XX в. были ограничены, с одной стороны, кандалами непоследовательности реформы 1861 г., а с другой - периферийным местом российской экономики в мировом разделении труда.

Анализируя различие в типах капитализма разных стран, идеолог неонароднической партии эсеров В. М. Чернов утверждал, что у социально-экономического развития есть и положительные, и сугубо негативные стороны. «Взаимное соотношение между этими положительными и отрицательными сторонами, более благоприятное в высших отраслях индустрии и в странах классического капитализма, становится все менее и менее благоприятным при переходе к различным отраслям промышленности добывающей, в особенности же к земледелию, и к целым странам, хуже поставленным в международной экономической борьбе»16. Уже в начале XX в. капиталистическая глобализация вела к глубокому разделению зон капиталистического «процветания» и «загнивания»: «Наличность “обетованных земель капитализма”, стран, где капитализм пользуется монопольным положением в мировой борьбе за хозяйственную мощь, предполагает наличность и других стран, стран-данниц»17. В них соотношение благоприятных и разрушительных сторон капитализма гораздо хуже.

Сегодня эта идея получила развитие в виде концепции «периферийного капитализма». Как пишет Б. Ю. Кагарлицкий, «по существу, народники были первыми, кто почувствовал специфику периферийного капитализма»18. Прежде всего речь идет о том, что «главным агентом капиталистического развития» является не национальная буржуазия, а старые институты и элиты, прежде всего самодержавие, встроенное в систему международного разделения труда. Такая мировая система и встроенная в нее российская социальная структура определяли сырьевой, придаточный характер развития капитализма, обрекали Россию на вечное отставание даже при высоких валовых показателях роста, ибо рост этот идет в отраслях, обслуживающих центр «мир-системы» и периферийную структуру российской экономики. Структура промышленности соответствовала этой периферий-ности. В 1908 г. пищевая промышленность производила 32,4% стоимости продукции, обработка хлопка - 19,6%, а обработка металлов и машиностроение - 9,9%19. Но даже такое скромное машиностроение было представлено прежде всего сельскохозяйственным и выпуском паровозов. Слабым местом российской экономики было станкостроение, производство машин для предприятий. Российская промышленность жила с импортным «сердцем». В 1907-1909 гг. в России изготавливалось в среднем по 29 штук двигателей внутреннего сгорания, а в 1913 г. это количество возросло аж до 114 штук. Для сравнения в те же годы было произведено соответственно 669 и 654 паровозов и 16 800 и 110 900 молотилок20. Впрочем, даже в строительстве «сельхозмашин» (в эту статью попадают и механизмы, включая даже плуги) Россия не обеспечивала своих в общем скромных потребностей - в 1904-1912 гг. ввоз сельхозмашин вырос с 3,9 до 10,5 млн пудов21. Как отметил М. И. Туган-Барановский, «промышленный подъем приводит у нас к значительно более быстрому росту импорта, чем экспорта»22. «Отличительная черта периферийного общества - узость внутреннего рынка... если посмотреть на размеры российского внутреннего рынка, обнаруживается, что по сравнению с ними развитие капитализма не только не было недостаточным, но, напротив, оказывалось избыточным, непропорциональным, по сравнению с внутренними потребностями - чрезмерным... Конкуренция за границей была трудной, требовала низких цен и военно-политической поддержки государства. И то и другое должно было оплачивать собственное население»23. В том числе - и за счет перекладывания издержек неэффективного промышленного производства на плечи покупателей. Как писал Туган-Барановский, «русский промышленный капитал питается не только соками эксплуатируемых им рабочих, но и соками других, не капиталистических производителей, прежде всего земле-дельца-крестьянина. Земледелец, который покупает плуг или косу по цене, вдвое высшей стоимости производства, еще больше участвует в создании высокой нормы прибыли Юзов, Коккерилей и прочих владельцев металлических заводов, чем их собственные рабочие. В этой возможности стричь овец, так сказать, вдвойне, жечь свечу с обоих концов, и заключается секрет привлекательности России для иностранных капиталистов»24. Это имело два важных последствия. С одной стороны, тормозило техническую модернизацию крестьянского хозяйства. С другой - делало капиталистическое накопление в промышленности неустойчивым, так как капитал при любом колебании конъюнктуры мог быть переведен из периферийной России в западном направлении.

Иностранный капитал контролировал 40% капитала крупнейших банков, которые держали 75% всего банковского капитала России. Однако в 80-90-е гг. шла острая борьба между немецким, английским и французским капиталом, в итоге которой последний возобладал. В 1897 г. в Россию было вложено около 6 млрд франков, а в 1902 г. - уже более 9 млрд, то есть почти половина французских вложений в Европе. Это, кстати, не могло не влиять на российскую внешнюю политику, которую определяли не личные предпочтения Николая II, а более объективные факторы.

Высокая рентабельность вложений в России обеспечивалась государственной поддержкой промышленного роста, государственными заказами. «План Витте заключался в искусственной индустриализации страны при помощи системы государственных мероприятий. Средства для осуществления последних могли быть взяты только от сельского хозяйства, которое при всем своем оскудении все же оставалось важнейшим источником реальных ценностей. Налоговая система Витте, основанная на косвенном обложении, всею тяжестью своею опиралась на сельского потребителя»25, - считал либеральный экономист начала XX в. Л. Н. Литошенко.

Эту точку зрения (в интерпретации американского историка А. Гершенкрона, проводящего аналогию между источниками накопления в Российской империи и СССР 1930-х гг.) в наши дни оспаривает Ю. А. Петров, ссылаясь на исследование П. Грегори: «Не было обнаружено перелива капитала через бюджет из аграрного в индустриальный сектор, бюджетная политика позднеимперской России была по крайней мере нейтральной... С 1880-х гг., когда Россия вступила в стадию современного индустриального развития, произошел решающий структурный сдвиг в податной системе: промышленноторговая сфера становится главным источником прямого налогообложения, тяжесть налогового бремени смещается с сельского населения на предпринимательские слои города. Они стали основным объектом как прямого, так и косвенного обложения, поскольку являлись массовым потребителем товаров, облагаемых акцизом. Поэтому нет оснований для вывода, бытующего среди последователей А. Гершен-крона, что крестьянам пришлось оплачивать ускоренную индустриализацию страны за счет снижения своего жизненного уровня (тезис этот верен применительно к советскому периоду нашей истории, но никак не к дореволюционному). Доля горожан, особенно занимавшихся частным предпринимательством, в этом процессе во всяком случае была не меньшей»26.

Однако не все так просто. Как мы видели, уже в начале XX в. исследователи показывали, что «горожане, занимающиеся частным предпринимательством», перекладывали свои издержки (в том числе налоговые) на массового потребителя, то есть прежде всего на крестьян, рабочих и неэлитарные слои города. Так что крестьянам в значительной степени пришлось оплачивать индустриализацию, в том числе и военные и железнодорожные программы правительства, важную роль которых в индустриальном рывке никто не отрицает. Литошенко и Гер-шенкрон ошибаются только в своей категоричности, забывая о вкладе горожан (впрочем, и советская индустриализация осуществлялась не только за счет крестьянства). Налоговая система стала опираться «всею тяжестью» не только на крестьян, но и в большей степени, чем раньше, на городские низы, что имеет прямое отношение к поиску причин революции.

Подпитываясь государственными и зарубежными инвестициями, в конце XIX в. промышленность России развивалась опережающими темпами: прирост продукции увеличился в 90-е гг. с 5 до 8% в год. Производство тяжелой промышленности, обеспечивавшей развитие других отраслей, выросло за 90-е гг. более чем в два раза. Уровень концентрации промышленного производства в России к началу XX в. был самым высоким в мире. Так, например, в 1910 г. на крупных предприятиях с числом рабочих более 500 было занято 53,5% всех рабочих страны, тогда как в США - только 30%.

Задачи государственного регулирования развитой индустриальной экономики очень тяжелы. Позднее их с трудом осваивала технократическая элита стран Запада, формирующаяся на основе ценза квалификации. Еще проблематичнее, чтобы такие сложные задачи могла эффективно решать бюрократическая элита России, в комплектовании которой большую роль играли не только личные способности, но и происхождение, принадлежность к аристократии.

Промышленное «ускорение» конца XIX в. зависело от воли государственных чиновников и конъюнктуры мирового рынка, что делало сам рост неустойчивым.

Рост экономики разгонял потребности населения, но возможности его продолжения были ограниченными, торможение роста -неизбежным. А именно такое торможение и было чревато социальными волнениями и при определенных условиях - революцией.

В 1900 г. начался мировой экономический кризис, который в России принял затяжную форму. Причины длительности российской депрессии были внутренними. Инвестиционная программа правительства завершилась - казна увязла в долгах. К тому же неурожаи терзали сельское хозяйство. Мировой кризис датируется 1900-1903 гг. В России депрессия продолжалась до 1909 г. Не удивительно, что именно в этот период произошла революция 1905-1907 гг.

Число промышленных рабочих в 1900-1913 гг. выросло с 2,3 млн до свыше 3 млн человек27. С учетом сельских батраков и поденщиков пролетарские и полупролетарские слои в начале века превышали 10 млн, ав 1913 г. - 17 млн человек28. Только десятая часть рабочих не имела связей с селом, остальные же обладали землей и даже вели свое сельское хозяйство29. Так что социальная ситуация в городе была тесно связана с положением в деревне.

Хотя Россия уже давно ступила на путь модернизации, урбанизация страны была скромной. В 1897 г. жители городов составляли 13,4% населения России. Однако многие населенные пункты, на практике уже ставшие городами, не имели статуса города, поэтому горожан было несколько больше. Но города «не резиновые», их емкость росла медленно.

При этом многие крестьяне занимались отходничеством, часть времени работая на селе, а часть - в промышленности. Из-за притока крестьян на городской рынок труда качество большей части рабочей силы оставалось низким, а предприниматель мог диктовать рабочим свои условия - ведь он всегда мог нанять других людей «с улицы».

Один рабочий производил продукции на 1500-2000 руб. в год30, что при зарплате в 187-264 руб. давало значительные резервы для ее роста. Предприниматели пытались сделать продукцию более конкурентоспособной, экономя на зарплате, что в свою очередь сказывалось и на качестве продукции.

Уровень зарплаты рабочих - вопрос, крайне важный при обсуждении причин революции, - является предметом дискуссии. «Годовая заработная плата рабочих, находившихся под надзором фабричной инспекции, - пишет Б. Н. Миронов, - с 1897 по 1913 г. выросла с 187 до 264 руб. - на 41%, а индекс петербургских потребительских цен - на 27%. Значит, реальная заработная плата поднялась, но очень скромно: за 16 лет лишь на 11%. Причем зарплата повышалась во всех отраслях и во всех губерниях, в Петербурге несколько быстрее, чем в провинции»31.

А. В. Островский возражает на это: «Как Миронов определял «индекс петербургских потребительских цен», неизвестно, однако существует индекс розничных цен в Петербурге, составленный С. Г. Стру-милиным и скорректированный Ю. И. Кирьяновым. Из него явствует, что с 1897 по 1913 г. цены на продукты в Петербурге возросли на 52%, а общий индекс цен составил - 44%. В соответствии с этим в 1897— 1913 гг. вместо повышения реальной заработной платы на 11% имело место ее снижение»32. Отвечая Островскому, Миронов разобрал эту статистику и занял уже более осторожную позицию: «Расчет показывает, что с 1897-1901 гг. по 1910-1913 гг. реальная зарплата и строителей столицы, и фабричных рабочих России повысилась на 5%»33. Миронов относит рабочих в имущественном отношении к низшим 10% населения, что не вполне очевидно. Но очевидно, что средний рабочий стоял в имущественном отношении ниже крестьянина-середняка. При этом прожиточный минимум для рабочего в Петербурге в 1904 г. составлял 252 руб. в год, и то при условии, если он жил без семьи34. То есть рабочие еле сводили концы с концами. А ведь многие отсылали часть зарплаты в деревню.

А вот что вспоминал о своей рабочей жизни в 1914 г. большевик А. Г. Шляпников: «Мастерские, даже вновь построенные, отличались отсутствием вспомогательных средств - кранов, вагонеток, подъемников и т.п., необходимых для обслуживания мелких нужд мастерской. Подъем тяжестей, установка на станках предметов обработки, подъ-

ем при слаживании и сборке почти всюду совершались руками живой рабочей силы. Подобная организация предприятий требовала большого количества чернорабочих, и ими были действительно переполнены все питерские заводы. Деревенский необученный рабочий оплачивался крайне низко»35.

Условия труда являлись очень тяжелыми: рабочий день продолжался 12-14 часов, жили, как правило, в казармах. Труд работника был прежде всего ручным и физически тяжелым, техника безопасности не соблюдалась, рабочие гибли и получали увечья в авариях, часто - по вине плохой организации труда предпринимателями.

И все же рабочие были готовы трудиться в таких условиях, потому что миллионы людей стремились покинуть свои села и переехать от нужды в города. Часть из них долго не могла устроиться на работу, пополняя маргинализированные и пауперизированные слои города. Это создавало в городах взрывоопасную социальную обстановку.

Надо сказать, что под давлением выступлений трудящихся правительство обращалось к «рабочему вопросу». В 1882 г. была введена должность государственного фабричного инспектора для контроля за отношениями рабочих и предпринимателей. В 1885 г., после Мо-розовской стачки, запретили ночную работу подростков и женщин в текстильной промышленности. Закон 1886 г. требовал обязательного заключения договора между работником и предпринимателем с перечислением условий труда и оплаты, регулировал штрафы, но устанавливал наказание за участие в стачках до 8 месяцев тюрьмы (хотя именно стачка стала импульсом к принятию закона). В 1897 г., после крупных стачек в столице в 1896 г., была впервые ограничена продолжительность рабочего дня (11,5 часа). Все эти законы распространялись только на часть рабочих и включали положения, которые позволяли фабрикантам обходить закон. В 1903 г., когда стачки и столкновения с полицией и войсками охватили десятки городов юга России, включая Киев и Баку, было введено страхование работников при несчастных случаях на производстве. Самодержавие показало, что может принимать некоторые меры в направлении социального государства, но преимущественно под давлением снизу. Опередить события, пойти на принятие мер в сфере «рабочего вопроса» было бы для бюрократии во главе с Николаем II крайне важно в целях предотвращения социального взрыва. Последний шанс на это имелся в январе 1905 г., и он был упущен именно в силу самодержавной политической культуры.

■A"*"*’

Однако, чтобы социальные волнения превратились в революцию, недостаточно только бедственного положения низов. Многое зависело от средних слоев.

Новым социальным слоем XIX в., порожденным модернизацией, была интеллигенция. Индустриальное общество требовало большого числа образованных кадров. Но к концу XIX в. численность интеллигенции составляла незначительную величину - приблизительно 800 тыс. человек, с семьями они составляли 2,2% населения страны. Этот слой уже во времена разночинцев стал основной социальной базой элементов гражданского общества и общественного мнения страны. Это определяло его значение даже в большей степени, чем участие в технической модернизации.

Однако авторитарная политическая структура сужала возможности для самореализации образованного человека, что питало оппозиционные настроения. Также интеллигенция все более критично относилась к существующей социально-политической системе из-за ее тесной связи с церковью. Распространение рационального знания способствовало секуляризации сознания, его выходу из-под влияния традиционных, прежде всего православных представлений.

Неэффективность прежней системы комплектования правящей и шире - господствующей элиты ставила вопрос о ее качественном изменении. И в городах сложились массовые слои, стремящиеся потеснить и по возможности заменить аристократию в этой социальной нише.

Связь технической отсталости и неповоротливости государственного аппарата с внешнеполитической слабостью государства очевидно проявилась во время Русско-японской войны 1904-1905 гг.

Одновременно модернизация вела к стандартизации, в том числе и культурной, что вызвало встречные процессы русификации и наци-естроительства. В авангарде национальных движений также шла интеллигенция.

Таким образом, наиболее опасный для Российской империи социальный кризис назревал в городах. Но подпитывался он кризисом аграрных отношений.

Спор о благосостоянии: система и голод


В 2009 г. развернулась дискуссия о благосостоянии российского крестьянства, которая с легкой руки одного из ее участников С. А. Нефедова получила неофициальное название «о причинах русской революции»36. Мы уже упоминали, что благосостояние большинства населения - далеко не единственный и даже не главный фактор, вызывающий и объясняющий революцию. Голод в большинстве случаев не ведет к революции. Революция - результат не столько безысходности, сколько обманутых ожиданий. К тому же обе российские революции начались не в деревне, а в городах.

Тем не менее ситуация в городах зависит от аграрной периферии, и если принять подчиненное значение аграрной проблемы для понимания причин революции, можно признать ее важность для нашей темы.

В центре дискуссии оказался уровень жизни крестьянства, точнее -было ли это балансирование на грани голода, или дела обстояли лучше. Нефедов, опираясь на неомальтузианский подход, придерживается первой точки зрения, а исследователь социальной истории дореволюционной России Б. Н. Миронов - второй.

Нефедов использует мальтузианскую модель, которая уже в начале XX в. служила объяснением основных аграрных проблем, с которыми столкнулась Россия37. Этот взгляд был выражен, например, экономи-стом-аграрником Литошенко: «Теперь все одинаково сходятся в том, что русский агарный кризис конца XIX в. был не чем иным, как проявлением аграрного перенаселения или несоответствия между увеличением продукции сельского хозяйства и ростом сельского населения»38. Нефедов выносит демографический приговор империи: «Фактически демографический взрыв был приговором старой России: при существовавшем распределении ресурсов страна не могла прокормить нарождающиеся новые поколения»39.

Миронов, возражая Нефедову, утверждает: «Таким образом, весь XIX и начало XX в. в России отмечены ростом сельскохозяйственного производства и доходов крестьянства, снижением налогового бремени, что вело к повышению уровня жизни. Эта позитивная для крестьян тенденция была особенно заметна после Великих реформ. Тезис о мальтузианском кризисе в России в XIX - начале XX в. не находит подтверждения и, на наш взгляд, должен быть пересмотрен»40. Росло благосостояние или падало - это половина проблемы. Важно, в каких пределах и на каком уровне оно менялось. Даже повышающийся уровень жизни трудно назвать благосостоянием, если это медленный рост на уровне нищеты.

Обсуждение социальной ситуации конца XIX - начала XX в. неизбежно связано с оценкой крестьянской реформы 1861 г., которая создала систему аграрных отношений, просуществовавшую до 1906— 1917 гг. Социальная ситуация в России обуславливалась тремя факторами: индустриальной модернизацией (о проблемах которой речь шла выше), демографической ситуацией и этой системой 1861 г.

Миронов полагает, что «уровень жизни крестьян повышался, и этому способствовали три принципиальных фактора: получение в результате крестьянской реформы достаточных наделов, умеренный выкуп за полученную землю и уменьшение налогового бремени в пореформенное время»41. Прежде всего непонятно, почему полученные крестьянами наделы названы «достаточными». Достаточными для чего? До реформы помещичьи крестьяне владели большими наделами.

Миронов высоко оценивает результаты преобразований 1861 г.: «Условия проведения реформы способствовали тому, что большинство крестьян взяли надел, который обеспечивал их стабильное существование, и остались в деревне»42. Упоминаемое «большинство» - это прежде всего государственные и удельные крестьяне. То, что положение бывших государственных и удельных крестьян было относительно благополучным, утверждает и Нефедов. А вот с помещичьими крестьянами, жизни которых реформа коснулась в наибольшей степени, не все так однозначно.

Откуда бы взяться периодическим голодовкам, если положение крестьян было «стабильным». А уж то, что крестьяне «остались в деревне», - это и вовсе не аргумент. Возможно, - это даже главный «не аргумент» апологетов пореформенной России - в городе просто не было социальных ниш, чтобы принять большинство крестьянства. И куда бы крестьянин мог податься, если не был доволен своей жизнью, даже если иногда голодал? Емкость рынка труда в России была ограничена уровнем урбанизации и развития наемного труда в деревне. Наличествовавшие вакансии быстро занимались, и остальным крестьянам было некуда деться из деревни.

Важнейшие социально-экономические черты реформы - это разрезание обрабатываемой крестьянами земли на крестьянскую и помещичью, а также изменение платежей. По реформе 1861 г. были определены максимальные и низшие пределы наделов - для Черноземной и Нечерноземной зон от 7 до 1 десятины и даже меньше - 2200 сажен43. Средний надел при освобождении составлял 4,8 десятины на человека, а к 1900 г. упал вдвое44. В результате реформы 1861 г. у помещичьих крестьян отрезали в Нечерноземной и Черноземной зонах от 10,9 до 32% земли45. Впрочем, тут уже и Миронов признаёт, что часть бывших помещичьих крестьян получила недостаточные наделы, но, ссылаясь на работы А. А. Кауфмана 1908 г. и JI. Д. Ходского 1891 г., оценивает количество таких наделов в 28%46. Учитывая масштабы «урезаний», это очень скромная оценка. По мнению Миронова, «в большинстве случаев в ходе крестьянской реформы исчезли очень большие и очень маленькие наделы и произошло массовое их выравнивание...»47. В черноземной зоне землю потеряли 50,1% крестьян и получили 6,7%, в нечерноземной - потеряли 57,3%, получили 14%48. Таким образом, произошло не просто выравнивание, а выравнивание на более низком уровне, чем размеры крестьянских наделов до реформы.

По мере роста населения наделы еще сокращались. Сохраняли ли они при этом «достаточность»? В 1877-1914 гг. крестьяне купили у помещиков 27 млн десятин (около 30% их первоначальных владений) и еще столько же арендовали49. Судя по тому, что крестьяне арендовали землю помещиков и тратили немалые средства на ее покупку (вместо того, чтобы тратить эти деньги на интенсификацию производства на своих наделах или на рост потребления), сами крестьяне не считали свои наделы достаточными.

Участник дискуссии Л. Е. Гринин считает, что «следовало бы разделить две стороны проблемы, которые у С. А. Нефедова являются практически синонимичными: малоземелье и балансирование на грани физиологического вымирания. Малоземелье, причем постоянно усиливающееся, - да. Но балансирования на грани голодного физиологического выживания, как описывает Нефедов, или не было, или оно постепенно ослабевало, хотя было немало «голодноватых районов». В деревне могли убить за землю (или за коня-кормильца), но не за хлеб»50. Это не совсем так. В 1905 г. в голодающих районах крестьяне, рискуя жизнью, не останавливаясь перед насилием, растаскивали помещичий хлеб51. Малоземелье и недоедание были тесно связаны, несмотря на попытки крестьян решать проблему с помощью заработков на стороне.

Подсчитав общее число рабочих, необходимых для промышленности, ремесла и сельского хозяйства, правительственная комиссия нашла, что для 50 губерний Европейской России количество излишних рабочих составляло 23 млн, а процент излишних рабочих к наличному их числу составлял 53%. Особенно высоким этот процент был в Центральном Черноземье, где он составлял от 64 до 67%52. Люди, которые не могли приложить свои руки к получению пропитания, найти себе работу ни на селе, ни в городе, - это бедствующая масса.

Миронов трактует наличие излишков рабочей силы иначе - «они существовали не столько вследствие аграрного перенаселения и невозможности найти работу, сколько ввиду того, что русские православные крестьяне следовали принципам моральной экономики. Как установили А. В. Чаянов и его коллеги по организационно-производственной школе, для крестьян нормы напряжения труда, или степень самоэк-сплуатации, значительно ниже полного использования труда...»53. Если бы крестьяне хотели жить лучше, они могли бы трудиться понапряженнее. Однако проблема в том, что у крестьян не было возможности применить этот более интенсивный труд, так как они не имели пока навыков и оборудования для того, чтобы увеличить производительность труда на своих клочках земли. Если бы они располагали большим количеством земли, может быть, и трудились бы больше, а так сокращали рабочее время. Литошенко писал: «Русская земельная община превратилась в своеобразный институт страхования от безработицы»54. Миронов полагает, что крестьяне могли трудиться на стороне, но для этого индустриальный сектор должен был развиваться быстрее, дабы обеспечить больший рынок труда. Таким образом, «резервы рабочей силы» в деревне все же являются свидетельством системного социально-экономического кризиса, связанного с малоземельем, а не с благополучной ленью крестьян.

Какова была ситуация к началу Первой российской революции? Пригодными для земледелия в 1905 г. являлись 440 млн десятин. 154,7 млн десятин находилось в руках государства и в большинстве своем не обрабатывалось или не могло обрабатываться (леса, болота, северные территории). 138,7 млн было под общинными наделами, а 101,6 млн - в частной собственности. Из частных земель 53,2 млн десятин принадлежали дворянам, 13,2 млн - крестьянам, остальные -другим сословиям и обществам. При этом во владении 28 тыс. крупных собственников, имевших свыше 500 десятин, находилось 62 млн десятин (2,2 тыс. десятин на каждого) - 72,2% всей земли личного владения55. Дитошенко считал, что «не паразитарные», то есть капиталистические помещичьи хозяйства, имели только 8 млн десятин56.

То, что земельные наделы при сложившихся условиях недостаточны, признавал и министр земледелия А. С. Ермолов: «Дело... в недостаче земли для сохранения стародавних форм экстенсивного хозяйства, не соответствовавших более ни изменившимся условиям жизни, ни современной численности населения»57. Отметим и мальтузианский мотив у министра. Конечно, лучше бы, если бы крестьяне перешли от стародавних экстенсивных методов обработки земли к современным интенсивным, лучше всего - с применением сельскохозяйственной техники (если, конечно, она сможет развернуться на крестьянских клочках земли). Но ведь для всего этого нужны вложения средств, а средств не хватает, потому что при данных условиях земли недостаточно, а средства уходят на арендные платежи, прямые и косвенные налоги и в лучшем случае - на покупку земли у помещиков. Замкнутый круг.

По мнению Миронова, доля платежей в доходе крестьянского хозяйства составляла 38,6% в 1850-е гг. и снизилась к началу XX в. до 20,6% (8,71 руб. надушу), а в 1912 г. - до 14,6%58.

Большинство оброчных крестьян платило помещикам 7-9 руб. на мужскую душу59. Нефедов, ссылаясь на А. М. Анфимова, оценивает совокупные арендные платежи в 340 млн руб.60 Миронов не оспаривает эту цифру. Получается около 4 руб. на душу (включая и тех крестьян, которые не арендовали землю). Но это - в среднем. Землю арендовала примерно половина крестьян, преимущественно бывшие помещичьи. Получается, что для той части крестьян, которые оказывались вынуждены арендовать помещичью землю, нагрузка повышалась еще примерно на 4 руб. Учитывая, что хозяйство в условиях малоземелья вести тяжелее, то и доходы здесь были ниже средних. Так что если соотношение платежей и доходов у бывших помещичьих крестьян и уменьшилось, то незначительно. Жизнь стала легче для тех крестьян, кто мог позволить себе не арендовать землю. Для них платежи сводились к государственным.

Миронов обращается и к изменениям налоговой политики, о которых уже упоминалось выше: «Важнейшим фактором повышения жизненного уровня трудящихся была налоговая политика правительства. Рабочие налогов не платили, а обремененность налогами крестьянства уменьшилась благодаря тому, что в пореформенное время в налоговой политике произошли три важных изменения»: к платежу прямых налогов были привлечены новые группы населения, налоговая система стала переходить с подушных на прогрессивные налоги, рост цен обгонял номинальный рост прямых платежей, повысилось значение косвенного налогообложения. «Но благодаря этому податное бремя еще более сместилось с крестьянства на относительно зажиточные городские слои, так как косвенные налоги ложились главным образом на горожанина»61. А почему только на зажиточные? А как же быть с рабочими, которые «налогов не платили», если центр тяжести налогообложения перемещается на косвенные налоги, которые платили горожане вообще, зависимые от покупной продукции, а не только богатые люди? Налоговая политика правительства, таким образом, перемещала давление с крестьян не только на средние и высшие слои, но и на рабочих. Они тоже покупали спички, керосин, табак и сахар, пили водку. Да и крестьян из числа плательщиков косвенных налогов нельзя исключать.

При этом Миронов настаивает, что тяжесть косвенных налогов ложилась преимущественно на город: «Спички, нефть, табак, сахар и даже водка потреблялись в большей степени в городе». Например, питейный доход с сельского населения в 1901 г. дал в государственный бюджет лишь 30,2% общего питейного дохода этого года, в 1912 г. -26,9%62. Запомним этот аргумент, потому что ниже Миронов и его союзники в споре будут приводить увеличение потребления крестьянами спичек и водки как свидетельство их растущего благосостояния. Но тогда нужно признать и вклад крестьян в уплату повышающихся косвенных налогов.

Другая черта реформы 1861 г. - выкупные платежи. Миронов также относит их к «принципиальным факторам» повышения уровня жизни крестьян63. Замечательный парадокс - чтобы лучше жить, нужно платить бывшим барам. Сомнительно, чтобы изъятие в первые двадцать лет после реформы 15,31 руб. в год выкупных платежей с каждого хозяйства способствовало росту уровня жизни. Для сравнения, одна корова приносила хозяйству 7 руб. в год64. Получается, что две коровы работали на выкупные платежи, а не на крестьянское благосостояние.

Исследователь земельных отношений П. Н. Зырянов отмечает: «В первые пореформенные годы в наиболее трудном положении оказались крестьяне нечерноземных губерний, чья земля была обложена выкупными платежами выше ее доходности»65.

Выкупные платежи в совокупности были на 20,1% меньше прежнего оброка. На этом основании Б. Г. Литвак делает вывод: «Итак, из двух хищников, обиравших крестьян, предпочтительнее в данном случае была казна, так как в год крестьяне должны были платить выкупных платежей на 20% меньше, чем оброка»66. Это было бы так, если бы не урезание крестьянских наделов. Ведь оброк платился за несколько большую землю. И второй хищник теперь никуда не исчез. Как и раньше, крестьян «обирали» два «хищника», и к выкупным платежам нужно прибавить арендную плату.

Пытаясь отделить выкупные платежи от государственных налогов, доказать полезность выкупа для крестьян, Миронов приводит интересную аналогию: «Как бы ни оценивать величину и справедливость выкупа, его нельзя считать налогом ни по существу, ни по форме. Это все равно, что в настоящее время принимать за налог платеж за купленную в кредит землю или квартиру»67. Это было бы верно, если бы крестьянин решил прикупить новую землю, а современный горожанин - новую квартиру. Но в 1861 г. большинство крестьян не получило, а потеряло часть земли, которой распоряжались. Так что и с квартирой уместна другая аналогия - в 1992 г. было признано, что государственная собственность на жилье должна быть отменена, а жилье должно находиться в частной собственности. Если бы реформаторы брали пример с Александра II, то часть жилплощади бы урезали, а за остальное нас всех посадили бы на ипотеку. Думаю, что в этом случае восстание против Ельцина в 1993 г. было бы на порядок сильнее.

Нет, не подходят выкупные платежи под обычную ипотеку. Ипотека по форме, а по сути - платежи помещикам и государству, оправданность которых, мягко говоря, сомнительна.

Уровень жизни крестьян, таким образом, мог расти не в результате введения этого «умеренного выкупа», а вопреки ему - в результате его сокращения со временем. В 1881 г., вняв жалобам крестьян на непо-сильность платежей, правительство понизило их до 11,22 руб. с хозяйства. То есть речь и здесь идет все о том же снижении платежей, в среднем весьма незначительном.

•к**

Итак, к какому «достаточному» или «недостаточному» уровню жизни вела система 1861 г., наложенная на демографические и модер-низационные процессы?

Оценивая минимальную норму нормального питания крестьянина в 15,5 пуда в пересчете на хлеб, а потребление фуража в 7 пудов, С. А. Нефедов делает вывод: «Таким образом, падение душевых сборов в первой половине XIX в. привело к тому, что потребление приблизилось к минимально возможной норме»68 и в начале XX в. балансировало на уровне 19,5-22,7 пуда, то есть ниже минимальной нормы в 24,6 пуда69. Таким образом, по Нефедову, половина крестьян вела полуголодное существование. Это подтверждается оценками общего объема произведенного в стране хлеба за вычетом посевов, потребления горожан, а также помещичьего хлеба или экспорта (эти два показателя сопоставимы, и, по Нефедову, это - хлеб, выпадающий из крестьянского потребления).

Нефедов считает, что «потребление крестьян даже в лучшие для России времена поддерживалось лишь на уровне минимальной нормы». Но были годы, когда среднее потребление было меньше нормы, и тогда «недоедало больше половины населения»70. При этом Нефедов напоминает о недавнем выводе Миронова: «рацион низшей экономической группы крестьян, составлявшей 30% всего сословия, не обеспечивал их достаточной энергией»71. Но любой специалист имеет право корректировать свои взгляды в ходе дальнейших исследований. Миронов оценивает минимальное потребление в 237 кг (14,8 пуда), а затраты на фураж и другие траты в 68 кг (4,3 пуда). Итого 305 кг72. В 1890-1913 гг. среднее потребление крестьян по оценкам Миронова выросло с 317 до 405 кг73. Это поделенный на число крестьян валовый сбор хлеба и картофеля (в пересчете на калорийность хлеба) минус семена на посев, поставки в города, армии, экспорт и винокурение. Нефедов считает оценку затрат на фураж Мироновым явно заниженной и приводит данные Министерства продовольствия, где они оцениваются даже в 154 кг74.

Подвергнув статистические аргументы друг друга острой критике, участники дискуссии подтвердили, что сельскохозяйственная статистика Российской империи далека от точности и всеохватное™75.

Нужно искать дополнительные источники. «Конек» Миронова -биологические параметры населения (биостатус), которые можно определить, например, через рост новобранцев. В Российской империи он увеличивался начиная еще с XVIII в., при чем в пореформенное время - быстрее. Это должно свидетельствовать об улучшении питания и здоровья. Но доказательность этого аргумента также вызывает множество возражений у оппонентов. Нефедов обращает внимание на то, что до 1901 г. увеличение роста призывников сопровождалось и увеличением числа отбракованных по здоровью новобранцев, что ставит под сомнение значение роста призывников как четкого индикатора здоровья и, следовательно, благосостояния76. Рост населения и, в частности, новобранцев - важный показатель, но все же для начала XX в. -не безусловный аргумент при оценке уровня жизни.

Однако даже с этими поправками биостатус - важный показатель благосостояния. И, что важно для нашей темы, в 1901-1905 гг. он снижался77. Миронов демонстрирует график роста новобранцев и мужского населения с XVIII в. по 1915 г. и делает вывод: «Таким образом, только со вступлением России в эпоху рыночной экономики после Великих реформ произошел прорыв в уровне биостатуса и соответственно благосостояния»78. Однако рост новобранцев, согласно тому же графику, в 1890-е гг. «проваливается» ниже дореформенного уровня и «возвращает позиции» уже после революции 1905-1907 гг.79 Так что можно говорить, что бесспорный «прорыв» произошел только после революции. А вот насколько он был фундаментальным и мог ли стать долговременным - трудно судить, если учесть, что «устойчивый» подъем наблюдается на материале всего нескольких лет. Нет согласия и в том, о чем точно свидетельствует средний рост людей. Ведь они растут много лет, и все это время питание сказывается на темпах роста человека. Как напомнил Нефедов, повышение роста людей относится не только к годам рождения 1906-1914 гг., но и к последующим, включая Гражданскую войну. А ведь в 1919-1921 гг. положение населения явно ухудшилось. Но если учесть, что люди «набирали рост» несколько лет, то улучшение показателей, которое Миронов относит к заслугам Российской империи, в большей степени вызвано благополучием более позднего советского нэпа80.

По мнению С. В. Циреля, «удовлетворительные средние значения индекса массы тела новобранцев и увеличение среднего роста населения (даже если данные не содержат погрешностей), говорят лишь о том, что в среднем питание людей находилось в пределах нормы, но отнюдь не отрицают того, что отдельные области и слои населения могли сильно недоедать, а все продовольственное благополучие живущей в долг страны висело на ниточке, которая могла оборваться во время войн, климатических флуктуаций и внутренних катаклизмов»81. А ведь для того, чтобы в стране складывалась «революционная ситуация», необходимо, чтобы существовали массовые группы бедствующих людей, не обязательно большинства населения.

Важный аргумент в пользу роста уровня жизни - падение смертности (впрочем, очень неустойчивое и медленное). Уровень смертности 35-41 человек на 1000 населения, характерный для пореформенного периода XIX в., был окончательно преодолен в конце 1890-х гг. и после этого колебался в пределах 26,5-33,3. По мнению Нефедова, «потребление в этот период не оказывало почти никакого влияния на смертность», и причиной ее падения является прогресс медицины и гигиены. Раскритиковав статистические аргументы Нефедова, Миронов предложил свой статистический анализ, в результате которого признал за санитарно-гигиеническим фактором более скромные заслуги в снижении смертности (на уровне 4-18% от общего снижения)82.

И все же различие точек зрения Миронова и Нефедова применительно к нашей теме не носит качественного, принципиального характера. Тем более, что дискуссия о благосостоянии крестьян, при всей ее полемической жесткости и излишней политизации, привела к сближению взглядов сторон.

Уже в ходе дискуссии Миронов иногда высказывался более осторожно, сопровождая отрицание хронического недопотребления крестьян оговорками: «...хроническое (именно хроническое, а не эпизодическое ввиду неурожая) недопотребление многомиллионных масс крестьянства»...83 Вообще-то ситуация, где «эпизодически» голодают миллионы крестьян, далека от прежней оптимистической картины «стабильного существования» на «нормальных наделах». Или: «питание, за исключением неурожайных лет, находилось в норме»84. Учитывая, что неурожайные годы - это почти половина периода начала XX в., ту же фразу можно сформулировать иначе: «Питание крестьян почти половину времени находилось ниже нормы». Учитывая, что норма -это биологический минимум, картина не выглядит оптимистично. Во всяком случае, позиция Нефедова не так уж далека от этой картины.

Конкретизируя свою позицию в итоге дискуссии, Миронов писал, что широкие массы «жили по-прежнему небогато, уступая населению западноевропейских стран. Но уровень их жизни, несмотря на циклические колебания, имел позитивную тенденцию - медленно, но верно увеличиваться... Прогресс был бы, несомненно, большим, если бы крестьяне работали в полную меру своих сил, используя все рабочее время»85. Интересно, где бы крестьяне в условиях преимущественно экстенсивного хозяйства могли применить свои силы? Крестьянство было стеснено в своем главном средстве производства, возможности отходничества лимитировались темпом урбанизации, который был недостаточен для того, чтобы проблема рассосалась сама собой. А чтобы успешно шла интенсификация аграрного производства, требовалось вложение средств, которых у крестьян было явно недостаточно. Этот порочный круг и вызывал «циклические колебания», в которых заключалось все дело, - каждое из них создавало ситуацию, которая могла закончиться революцией. Но только при условии, что возникнут и другие необходимые для нее причины.

Спор ведется о том, улучшалось ли положение крестьян или ухудшалось. Но если улучшалось, то крайне медленно (недостаточно быстро, чтобы выйти из кризиса) и с откатами, которые как раз и могли провоцировать социальные конфликты. Но не обязательно революцию.

Цирель предлагает шире смотреть на уровень жизни: «Независимо от того, росло или сокращалось потребление хлеба на душу населения в начале XX в., с одной стороны, общий уровень жизни населения, безусловно, в среднем поднимался (рост грамотности, уровня медицинской помощи, усвоение гигиенических навыков (пресловутые мыло и карболка), снижение смертности, увеличение потребления мяса и овощей и т.д.), а с другой стороны, расстояние до порога голода оставалось очень малым. И относительно небольшие расхождения в данных между двумя оппонентами не в состоянии изменить неопределенный прогноз ни на положительный, ни на отрицательный»86.

Итоги дискуссии не подтвердили полностью ни «идеалистическую» позицию Миронова, ни «апокалипсическую» позицию Нефедова. Уровень жизни большинства жителей России повышался, но медленно, неустойчиво, с откатами, оставаясь для значительной части населения европейской части России (от трети и, может быть, выше) уровнем на грани нищеты и голода. Периодически часть крестьянства и городского населения оказывалась в ситуации голода - в случае либо недорода, либо временной потери источников доходов. Однако, вопреки мнению Нефедова, такое положение не вело к революции само по себе. Тогда бы революция должна была разразиться уже в начале 1890-х гг., когда положение крестьян оказалось наиболее бедственным.

Голод и экспорт


Из-за неурожая в 1891 г. на Россию обрушился страшный голод, поразивший 29 губерний с населением 35 млн человек. От голода и последующей эпидемии холеры умерли сотни тысяч людей. Этот факт серьезно подрывает модель «достаточного» благосостояния. Миронов относит к сильным неурожаям только 1871-1872 и 1891-1892 гг., ссылаясь на то, что железные дороги позднее позволяли перебрасывать продовольствие в голодающие районы, в том числе за счет импорта. Но не приводит цифры этого спасительного импорта в голодные годы87. Однако этот хронологический ряд надо бы расширить. Голод вызывали также неурожаи 1901-1902, 1905-1907 и 1911-1912 гг. Каждый раз голодали десятки миллионов крестьян.

Чаще всего, 17-21 раз, неурожаи в 1861-1908 гг. происходили в Таврической, Самарской, Пензенской, Оренбургской и Новгородской губерниях88. А ведь это не были территории наиболее тяжелого малоземелья. Но причины неустойчивости сельского хозяйства в Малороссии и Заволжье не имели прямой связи с малоземельем - из-за земельного голода в центре России крестьянство вытеснялось в зону рискованного земледелия.

Само наличие голода в Российской империи, конечно, подрывает вывод о некоем «нормальном» питании среднего крестьянина. Впрочем, М. А. Давыдов, поддержавший в дискуссии Миронова, не склонен считать, что голод в Российской империи - это принципиальный аргумент в пользу Нефедова. Разве ж это голод: «одни и те же слова с течением времени могут обретать иной смысл, менять семантику. Что, в частности, представления людей конца XIX - начала XX в. о голоде и сопряженных с ними бедствиях народа весьма отличаются от наших современных, воспитанных на историческом опыте советской эпохи»89. Прежде чем перевернуть страницу, я попытался постичь этот вклад в методологию исследования голода. Действительно, в тот период советской эпохи, который протекал на наших глазах (вряд ли взгляды Нефедова и Давыдова формировались в сталинские времена), голода не было. И чем этот наш советский опыт меняет смысл слова «голод»?

Перевернув страницу, я понял, что под советским опытом Давыдов имеет в виду только период 1920-1940-х гг., будто после Сталина советская история прекратила течение свое. Но даже с учетом этого раннесоветского опыта остается непонятным, чем очень страшный голод 1932-1933 гг. оправдывает для Давыдова просто страшный голод 1891 г., количество жертв которого он оценивает в 400 тыс. человек90. Что случилось у Давыдова с семантикой и этикой, если при таких жертвах он ссылается на «меру вещей»? Миллионы жертв оправдывают сотни тысяч? Сотни тысяч жизней в 1891-1892 гг. - допустимая погрешность?

Советская история дает примеры гигантских катастроф и трагедий. Но - и достижений, которые оказались не по плечу Российской империи. И одно из них - СССР научился десятилетиями обходиться без голода. Именно это сформировало наше отношение к термину «голод» и к нравственной мере вещей, в которой голодное существование миллионов - это нравственный приговор существующей во время голода социальной системе: и сталинской, и царской.

Давыдова справедливо возмущает экспорт продовольствия в 1932 г., который он называет голодным экспортом без кавычек. А вот экспорт накануне и в начале голода 1891 г. его не возмущает. «Мера вещей».

Экспорт хлеба вырос в последние 40 лет XIX в. с 1,55 млн т до 6,5 млн т. За границу шла половина товарного зерна, 3Л льна, яиц, половина масла. Не удивительно, что вопрос о «голодном экспорте» стал одним из центральных в дискуссии о благосостоянии. Логика Нефедова такова: «Потребление оставалось на уровне минимальной нормы, но душевой чистый сбор в период с середины XIX в. по начало XX в. существенно вырос. Если бы все произведенное зерно оставалось в стране, потребление в начале XX в. достигло бы примерно 25 пудов на душу -уровня социальной стабильности... На связь экспорта с помещичьим землевладением указывали ранее многие авторы (см.: Кауфман 1918). При 712 млн пудов среднего ежегодного вывоза в 1909-1913 гг. помещики непосредственно поставляли на рынок 275 млн пудов (Ковальчен-ко 1971: 190). Эта, казалось бы, небольшая цифра объясняется тем, что крупные землевладельцы вели собственное хозяйство лишь на меньшей части своих земель; другую часть они сдавали в аренду, получая за это около 340 млн руб. арендной платы (Анфимов 1962: 502). Чтобы оплатить аренду, арендаторы должны были продать (если использовать среднюю экспортную цену) не менее 360 млн пудов хлеба. В целом с помещичьей земли на рынок поступало примерно 635 млн пудов - эта цифра вполне сопоставима с размерами вывоза.

Конечно, часть поступавшего на рынок зерна поступала с крестьянских земель, крестьяне были вынуждены продавать некоторое количество зерна, чтобы оплатить налоги и купить необходимые промтовары; но это количество (около 700 млн пудов) примерно соответствовало потреблению городского населения. Можно условно представить, что зерно с помещичьих полей шло на экспорт, а зерно с крестьянских -на внутренний рынок, и тогда получится, что основная часть помещичьих земель как бы и не принадлежала России, население страны не получало продовольствия от этих земель, они не входили в состав экологической ниши русского этноса.

Но, может быть, Россия получала от хлебного экспорта какие-то другие преимущества? Возьмем для примера данные за 1907 г. В этом году было вывезено хлеба на 431 млн руб.; взамен были ввезены высококачественные потребительские товары для высших классов (в основном для тех же помещиков) на 180 млн руб., и примерно 140 млн руб. составили расходы русских за границей - дело в том, что часть русской аристократии практически постоянно жила за границей. Для сравнения, в том же году было ввезено машин и промышленного оборудования на 40 млн руб., сельскохозяйственной техники - на 18 млн руб. (Ежегодник России... 1910: 191-193; Покровский 1947: 383). Таким образом, помещики продавали свой хлеб за границу, покупали на эти деньги заграничные потребительские товары и даже жили частью за границей. На нужды индустриализации шла лишь очень небольшая часть доходов, полученных от хлебного экспорта»91.

11 Нефедов С. А. О причинах русской революции, с. 42-43. Автор ссылается на следующие работы: Анфимов А. М. Налоги и земельные платежи крестьян Европейской России в начале XX в. (1901-1912 гг.). // Ежегодник по аграрной истории за 1962 г. Минск, 1962; Кауфман А. А. Аграрный вопрос в России. М., 1918; Ковальченко И. Д. Соотношение крестьянского и помещичьего хозяйства в земледельческом производстве капиталистической России. // Проблемы социально-экономической истории России. М., 1971; Ежегодник России 1909 г. СПб., 1910.; Покровский С. А. Внешняя торговля и внешняя торговая политика России.

Миронов утверждает, что в указанных источниках этих данных нет, и «Ежегодник» рисует иную картину - ввозились прежде всего товары широкого потребления91 92.

Другой участник дискуссии Л. Е. Гринин обращает внимание на положительные стороны экспорта хлеба, который стимулирует высокие цены на хлеб, выгодные крестьянам (но выгодны ли они рабочим, что так важно именно для понимания причин революции. - A. ZZ/.), позволяет делать внутренние займы, что снижает налоговую нагрузку (но ведь займы нужно возвращать с процентами, что увеличивает налоговую нагрузку. - A. ZZ/.), ввозить капиталы и машины93. Но ввоз капиталов напрямую не связан с доходами от хлебного экспорта - капитал шел туда, где есть сырье, дешевая рабочая сила и другие возможности получить повышенную прибыль. В условиях периферийного характера российской экономики, производя металл, уголь, нефть и другое промышленное сырье и полуфабрикаты, Россия ввозила машины, потребительские товары, в том числе, конечно, и предметы роскоши.

Миронов выступает категорически против тезиса о голодном экспорте: «В условиях рыночного хозяйства хлеб из внутренних регионов мог идти на экспорт только в том случае, если бы не находил спроса на внутреннем рынке по соответствующей цене»94. Это, по мнению данного автора, свидетельствует о том, что продовольственные потребности в пореформенной России удовлетворялись. Нефедову было нетрудно показать, что Россия экспортировала хлеб и во время неурожая, ведущего к голоду. Так, в 1889/1890-1890/1891 гг., накануне страшного голода 1891 г., из страны было вывезено 29% чистого сбора хлебов95. Либеральный догмат предполагает, что если человек не покупает продовольствие по соответствующей (в данном случае - мировой) цене, то он сыт. А человек при этом может и голодать, но не иметь средств, чтобы заплатить «по соответствующей цене». Не случайна и фраза министра финансов И. А. Вышнеградского, сказанная при сведениях о надвигающемся неурожае 1891 г.: «Сами не будем есть, но будем вывозить»96. Впрочем, сам министр не ограничивал себя в еде, когда крестьяне голодали.

Миронов считает, «что изъятие хлеба на продажу «изо ртов голодных детей» - вещь легендарная и маловероятная. Человек устроен так, что удовлетворяет потребности в порядке их важности, начиная с самых важных. У людей самое насущное - удовлетворение физиологических нужд. Уплата налогов, расходы на водку, керосин, спички или ситец несравненно менее настоятельны, чем спасение от голодной смерти»97. Позвольте, но ведь выше тот же автор показывал, что рост потребления ситца и водки во многом объясняется ростом городов (тогда именно с помощью этого аргумента Миронов доказывал, что снижается налоговый пресс). А теперь потребление ситца, водки и керосина в губернии позволит доказать, что крестьяне не голодали.

Тут уж одно из двух. Или крестьянин страдает от косвенных налогов, или все покупные прелести цивилизации потребляет не тот крестьянин, который голодает. В действительности, крестьяне участвовали в потреблении этих продуктов и страдали от косвенных налогов. Но это не значит, что они не голодали.

Экономика Российской империи и многих других стран, движущихся по пути капиталистической модернизации, устроена не так, как описанный Мироновым человек. В этих странах голодные дети существуют рядом с роскошью и товарными излишками. Н. Г. Чернышевский мог убеждать своих современников, что нравственно здоровый человек не может наслаждаться обедом, когда рядом - голодные. Но проповедовать эти «провокационные идеи» ему позволяли недолго. Разгадка проблемы голодного экспорта (то есть ситуации, при которой в одном и том же государстве есть и голод, и экспорт продовольствия) не так сложна. Просто голодают одни, а спички и ситец покупают другие. А помещикам и вовсе ничто не мешает экспортировать хлеб и наслаждаться обедом - Чернышевского с его упреками уже убрали с глаз долой.

Цирель напоминает, что «на экспорт шла в основном пшеница, слишком дорогая для российской бедноты и специально производимая в количествах, превосходящих спрос на внутреннем рынке (в среднем экспортировалось от У3 до У2 ее чистого сбора)»98. Однако экспортировалась не только пшеница. Давыдов считает, что против «голодного экспорта» свидетельствует тот факт, что «экспорт ржи стабильно снижался»99. Из приводимой ниже таблицы видно, что это стабильное снижение с уровня 6,4-8,1% от сбора до 2,7-5,6% произошло в

1906 г.100, то есть, получается, - уже в результате революции 1905-

1907 гг. и ее последствий.

По данным Давыдова, экспорт пшеницы составлял в 1893-1898 гг. в среднем 32,7%, в 1899-1903 гг. - 21,7%, в 1904-1908 гг. - 24,2%; экспорт ячменя в те же периоды соответственно - 30,5; 25 и 32,4%. После революции 1905-1907 гг. население стало потреблять больше пшеницы, что свидетельствует о росте благосостояния. Но то - после революции, когда действительно произошел подъем уровня жизни -непродолжительный и неустойчивый.

Тем не менее, рожь сохраняла свою роль хлеба для народа. И это скажется в дни начала революции 1917 г. - мы еще будем иметь возможность вернуться к булкам и «черняшке» как фактору начала Февральской революции.

Поставщики хлеба на внешний и внутренний рынок различаются и географически. Основную часть вывозной пшеницы давали Новороссия и Предкавказье, «главными поставщиками пшеницы на внутренний рынок были Самарская и Саратовская губернии, а также Донская область»101. Однако после строительства железных дорог, если бы не поощрялся экспорт, новороссийский хлеб тоже мог направляться на спасение российских крестьян (в том числе и саратовских) от недоедания.

Давыдов в своих исследованиях показал, что в 12 случаях, большинство которых приходится на время неурожаев 1901,1908 и 1911 гг., вывоз зерна из губернии «превышает, иногда более чем вдвое (!), урожай данного года», что кажется ему надежным доказательством занижения данных об урожае102.

Однако Нефедов без большого труда парировал этот аргумент: «Это «недоразумение», однако, легко объяснить тем, что до сентября 1911 г. (а может быть, и позже) вывозился хлеб предыдущего урожая, который был исключительно обильным»103. Характерно, что такие данные Давыдова как раз свидетельствуют в пользу концепции «голодного экспорта». В стране неурожай, часть населения голодает, но огромные массы хлеба, превышающие нынешний скудный урожай, продолжают вывозиться.

Раз в голодные годы хлеб направлялся не голодающим, а на экспорт - такой экспорт является «голодным». Давыдов убедительно показал, что этот экспорт сокращался, но он сохранялся и во время последнего голода в Российской империи в 1911 г. - было вывезено 33,7% пшеницы, 48,9% ячменя, 12,1% овса и 3,1% ржи104. Из общего количества хлеба, перевезенного по железным дорогам, даже в 1912 г. 48,8% предназначалось на экспорт105.

Вывоз усугублял продовольственные проблемы, хотя не был их причиной.

А вот оборотная сторона медали - земский отряд борется с голодом в столыпинском 1911 г. Количество голодающих существенно превышает возможности благотворителей: «На сходке крестьяне выбрали из своей среды двух уполномоченных, доверенных людей, и этим уполномоченным поручено было составить список двухсот человек самых бедных. На следующее утро вновь собрали сход, и уполномоченные представили список. Список этот раза в три превышал норму, и мы читали его вслух и всем миром обсуждали, кого оставить, кого пока выбросить. На каждом шагу сходка останавливалась в недоумении, не зная, как быть, так как многих крестьяне не находили возможным выкинуть, а увеличить список мы тоже не могли. Как бы то ни было, список в конце концов быль фиксирован, сходка разошлась, и на душе у нас осталось очень тяжелое чувство.

Когда мы ехали на голод, то много думали о том, как и откуда будем получать хлеб и другие продукты. В действительности же оказалось, что почти всюду, где нам пришлось кормить, можно было или в этом же селе, или по соседству найти богатых мужиков, у которых хлеба сколько угодно»106.

Приедут благотворители, заплатят - выживут бедные голодающие крестьяне. Не приедут спасители в эту деревню - голодающие умрут (формально - от болезни, реально - от вызвавшего ее голода), а хлеб пойдет в города или на экспорт. Впрочем, многих «доходяг» столыпинской поры не могли спасти и благотворители: «Масса народу не попала в столовые; они целыми днями осаждали нашу избу, ловили нас на улицах и умоляли «пожалеть», «подписать на столовую». Мы разъясняли, что не можем больше никого «подписывать», что ведь мы на сходке говорили миру и выясняли, что больше 200 человек мы не можем кормить, но все это было для них непонятно. Иной раз для нас ясно было, что данному человеку необходимо помочь как можно скорее, что он «дошел», но чем помочь?» Государственная помощь была недостаточна, и даже там, где она поступала, ее при скромном расходе хватало только на 20 дней месяца107.

Критики наличия «голодного экспорта» приводят еще один важный аргумент: пьянство. Давыдов показывает, что даже в голодные годы крестьянство продолжало потреблять алкоголь, тратя на него значительные средства. Так, в 12 голодающих губерниях в 1906-1907 гг. крестьяне получили государственную помощь на 128 329 000 руб., а пропито здесь было 130 505 000 руб.108. Правда, нет гарантии, что на водку тратились те же самые люди, которые и голодали (по Давыдову получается - делали вид, что голодали?), но это возможно - пересекающиеся множества.

Значит ли это, что на самом деле крестьяне не бедствовали, а просто хитро прикидывались, чтобы получить и пропить казенные денежки. Сомнительно - даже министр земледелия А. С. Ермолов, рассуждая о пьянстве, признает, что 1906 год был голодным109. Оценивая выпитое в губернии, не будем забывать: Миронов утверждает, что этот вид «роста благосостояния» шел в большей степени за счет города.

Но действительно, «подсаженные» на водку (не без участия все того же самодержавия) крестьяне нуждались в ней, как и в продовольствии. Эту трагическую ситуацию иллюстрируют и сообщения о крестьянских волнениях в 1905 г., когда крестьяне, рискуя жизнью и свободой, растаскивают помещичий хлеб, но тут же и требуют у помещика налить им водки. Алкоголизм сродни наркомании - не доесть, но выпить. Однако это никак не отменяет сам факт голода, который усугубляется голодным пьянством, как и голодным экспортом. Две беды - одна не отменяет другую. И обе беды имеют социальную природу. Алкоголь связан с казенным интересом, пьянство крестьян стимулировалось веками. Бедственное социальное положение и низкий культурный уровень способствуют пьянству.

Но дело не только в алкоголизме. Русские мужики хоть и любили выпить, но, как справедливо отмечает Давыдов, «по потреблению алкоголя на душу населения Россия отнюдь не была в числе европейских лидеров»110. Дело в ценах, установленных государством, в «пьяном бюджете» самодержавия.

По мнению Нефедова, голод 1905-1906 гг., который привел к всплеску смертности по сравнению с соседними годами в 350 тыс. человек111, «превратил тлеющую революцию 1905 г. в крестьянскую войну»112. Получается, что революция была вызвана чем-то другим, а тяжелое положение крестьянства только придало ей дополнительный масштаб. Ведь еще более страшный голод 1891 г. не вызвал никакой революции и крестьянской войны.

Более того, переход революции от «тлеющей» фазы к осенне-зимней кульминации 1905 г. был вызван событиями в городах и на железных дорогах, а крестьяне воспользовались ситуацией, чтобы попытаться осуществить свою вековую мечту - изгнать помещиков из села.

При этом против помещиков выступила не беднейшая часть, а большинство крестьянства (что подтвердили и выборы 1906 г.). Не только беднейшие, но и другие слои крестьянства участвовали в нападениях на помещичьи усадьбы. Помещичьи земли стесняли развитие крестьянского хозяйства. Если тяжким трудом крестьяне смогли накопить средства, они, как правило, шли не на интенсификацию, а на покупку помещичьих земель. Но ни в силу истории приобретения этих земель, ни в силу экономической эффективности помещики не имели на эту землю морального или экономически обоснованного права. Так почему же зажиточный крестьянин должен был быть сторонником сохранения собственности помещиков в большей степени, чем бедный, готовый сам уйти из деревни в город?

События 9 января, а не выступления крестьян стали спусковым механизмом революции 1905-1907 гг. Ударной силой этой революции являлись городские низы, но деревня служила ее важным тылом. Во время подъема революционного движения в октябре очагами наиболее сильных крестьянских волнений были Саратовская, Тамбовская и Черниговская губернии. Крестьяне жгли усадьбы и захватывали хлеб, приготовленный к вывозу. При этом управляющий Министерством внутренних дел П. Дурново признавал, что «при недостаточности войск в Саратовской губ. преступное крестьянское движение не могло быть локализовано»113 - то есть крестьян можно сдержать только войсками, а не убеждением или какими-то мерами помощи. Во всяком случае губернатор Столыпин обратился за войсками и, пока они не прибыли, ничего поделать не мог. Плохая рекомендация для благосостояния крестьян в Российской империи. Волнения в это время происходили также в Полтавской, Харьковской, Курской, Пензенской, Воронежской, Казанской, Екатеринославской, Нижегородской губерниях. В конце года восстаниями были охвачены также Эстляндия, Лифляндия и Бессарабия. Можно ли этот ряд привязать к очагам оскудения? Мы видим здесь и Центральное Черноземье, и Новороссию, и Запад империи. Везде крестьяне не считали оправданным право частной собственности помещика на землю, которая, по мнению самих крестьян, была полита «кровью их дедов при крепостном праве»114.

Сообщения о крестьянских выступлениях рисуют разные картины. Одни крестьяне готовы рисковать жизнью и свободой за хлеб, потому что очень голодны. Другие борются за землю и стремятся изгнать помещика из своей местности. Третьи - маргинальные элементы - гуляют и пьянствуют. Но бунтующие иногда выдвигали очень умеренные требования: чтобы помещики отдавали им землю в аренду по 2-6 рублей115. Это показывает, насколько тяжелой являлась арендная плата, если крестьяне готовы были идти на бунт ради ее снижения.

Таким образом, не столько голод, сколько весь комплекс последствий половинчатой реформы 1861 г. и связанных с ними особенностей модернизации вел к накоплению горючего материала для будущей революции. Но эту революцию начал город. И ее исход зависел от города.

Городская революция и аграрный вопрос


Итак, медленный рост благосостояния крестьян не спасал страну от угрозы революции, а балансирование уровня жизни значительной части населения на грани голода еще не являлось достаточным условием начала революции или хотя бы крестьянской войны.

Поскольку дискуссия о благосостоянии крестьянства была анонсирована как поиск причин российских революций, участники обсуждения застрагивают и другие факторы социальной дестабилизации. Прежде всего, как видно и из приведенного мной определения революции, их внимание не должно было пройти мимо обострения борьбы в элите.

В. П. Турчин считает, что дело в «перепроизводстве элиты». Численность учащихся в 1857-1897 гг. выросла в 4 раза, а число чиновников - на 21%. В результате образовался значительный слой лишних людей, которые принялись бороться со старой элитой за место под солнцем. «Перепроизводство элиты, которое развилось к концу века, оказалось гораздо более серьезной проблемой и привело (вкупе с шоком Первой мировой войны) к краху государства и гражданской войне»116. Набежала образованщина, сбила народ с панталыку и заставила простых людей резать друг дружку. Турчин трактует этот процесс как аналогичный мальтузианскому. Но вызывает возражение само понятие «перепроизводство» элиты - получается, что «лишние люди» не были нужны стране, а это совершенно не так, учитывая дефицит квалифицированных кадров в России. Дело не в том, что ненужные образованны принялись ломать здоровое древо империи, а в том, что имевшаяся в империи полуаристократическая система вертикальной мобильности не обеспечивала нормального продвижения нужных стране образованных кадров.

Миронов убедительно показывает, что «перепроизводства элиты» в России не было, так как развивающийся индустриальный сектор и растущий государственный аппарат создавали новые вакансии117. Российская экономика и государство испытывали дефицит в образованных кадрах, существовала объективная потребность в них.

Проблема заключалась не в том, что «расплодилось» слишком много людей, претендовавших на место в элите, а в том, что система сделала из нужных стране образованных людей слой враждебной режиму «общественности». Аристократия сдавала свои позиции постепенно, уровень компетентности старой бюрократии вызывал критику со стороны представителей новых, модерных слоев. Это создавало напряженность в отношениях «общества» и «власти» вплоть до полной враждебности. Квалифицированным умственным трудом были заняты около полумиллиона жителей России, из которых гораздо легче рекрутировался офицерский состав армии революции, чем сторонники «отечества спокойствия».

'к'к’к

Фактически отрицая наличие глубокого социального кризиса в России, который привел к революции, Миронов и Давыдов ищут причины революций в субъективных, случайных и внешних обстоятельствах. Давыдов гипертрофирует роль Русско-японской войны в начале революции 1905-1907 гг., чтобы сгладить роль внутренних и более закономерных факторов (хотя и Русско-японскую войну нельзя считать явлением совершенно случайным). В итоге картина представляется таким образом: «Власти нужно было испугаться всерьез, для чего понадобилась несчастная Японская война и спровоцированная ею революция, поставившие Россию на грань катастрофы, чтобы наконец уйти от нелепых представлений о своей стране и своем народе и начать осознавать, что она делала после 1861 г., какую на самом деле политику она проводила, чтобы наконец прислушаться к голосу здравого смысла»118. Увы, под «здравым смыслом» понимается политика Столыпина. Но во всяком случае после такого заявления Давыдову трудно отрицать закономерность и даже благотворность встряски 1905-1907 гг.

Власть десятилетиями шла не туда, куда требовал «здравый смысл», - революция «понадобилась». Так если понадобилась, значит, не война ее «спровоцировала», а вся ситуация, которая без революции не могла разрешиться. И все же Давыдов спрашивает своих оппонентов: «...на фоне, предположим, известий о победах в Маньчжурии, о разгроме японцев при Порт-Артуре и пр. к Зимнему дворцу 9 января двинулись бы люди, чем-то недовольные, чего-то требующие? Что рабочие поддались бы на провокационную агитацию?»119 Чтобы ответить на этот вопрос, полезно поинтересоваться, а чем были недовольны люди, «поддавшиеся на провокационную агитацию».

Если Гапон и часть его окружения еще учитывали фактор внешнеполитических неудач, то для рабочих масс он не играл существенной роли. Когда эти неудачи действительно стали очевидными - после падения Порт-Артура, организаторам шествия 9 января было уже не до них120. Поводом для выступления послужило вовсе не падение Порт-Артура, а забастовка на Путиловском заводе. Составляя петицию, лидеры ориентировались на рабочие настроения. И что же мы видим в ней? «Мы, рабочие и жители города Санкт-Петербурга разных сословий, наши жены и дети и беспомощные старцы - родители, пришли к тебе, государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать»121. Пока никакой войны - петиция посвящена невыносимому положению рабочих и рассказывает об их минимальных требованиях: 8-часовой рабочий день, учет мнения рабочих при определении цены за труд, нормальные условия труда, чтобы «можно было работать, а не находить там смерть от страшных сквозняков, дождя и снега»122. Чем бы способствовали победы в Маньчжурии в затыкании дыр в цеховых крышах? И чем гипотетическая победа под Порт-Артуром помогла бы рабочим и безработным накормить свои семьи?

«Государь, нас здесь многие тысячи, а все это люди только по виду, только по наружности, - в действительности же за нами, равно как и за всем русским народом, не признают ни одного человеческого права, ни даже права говорить, думать, собираться, обсуждать нужды, принимать меры к улучшению нашего положения. Нас поработили, и поработили под покровительством твоих чиновников, с их помощью, при их содействии. Всякого из нас, кто осмелился поднять голос в защиту интересов рабочего класса и народа, бросают в тюрьму, отправляют в ссылку. Карают, как за преступление, за доброе сердце, за отзывчивую душу.. .»123 Так где же война? Ах, вот здесь между делом: «Чиновничье правительство довело страну до полного разорения, навлекло на нее позорную войну и все дальше и дальше ведет Россию к гибели. Мы, рабочие и народ, не имеем никакого голоса в расходовании взимаемых с нас огромных поборов. Мы даже не знаем, куда и на что деньги, собираемые с обнищавшего народа, уходят... Государь! Разве это согласно с божескими законами, милостью которых ты царствуешь?»124

Петиция призывает царя разрушить стену между ним и его народом путем введения народного представительства. В последний момент перед распространением были вписаны требования свободы слова, печати, отделения церкви от государства и прекращения Русско-японской войны (о котором раньше как-то забыли)125. Требование прекращения войны вошло 4-м пунктом во второй раздел, став одним из 18 требований и одним из самых неконкретных (как прекратить, на каких условиях?). Куда подробнее расписаны политические требования, включая политическую амнистию, ответственность министров перед народом (то есть - парламентом), всеобщее образование за государственный счет. Рабочих не устраивало и то, что государство стимулирует не свою, а чужую экономику, - они требовали размещения военных заказов только на отечественных предприятиях. Среди мер «против нищеты народной» -и отмена косвенных налогов с заменой их прогрессивным налогообложением, и создание для решения спорных вопросов с предпринимателями выборных рабочих комиссий на предприятиях, без согласия которых невозможны увольнения. Здесь и 8-часовой рабочий день, и выработка закона о страховании рабочих126. Нет, не военные поражения привели к революции, а социальный кризис в городах.

Не будем забывать, что решающий натиск революции на самодержавие, который привел к изменению политической структуры России, произошел в октябре 1905 г. К этому времени война-то уже кончилась. И среди требований забастовщиков нет никакой войны, их волнуют совсем другие вопросы - те же, что и 9 января.

Так что и начало революционных событий, и лозунги рабочего движения не подтверждают версию о решающей роли военных поражений в начале революции. И уже совсем странно видеть в Русско-японской войне причины октябрьского и последующих всплесков революции. Революция 1905-1907 гг. имела прежде всего внутренние, социальные причины, и первейшая из них - положение рабочего класса. Это положение было связано с аграрным кризисом, но он, как мы видели, являлся не единственной причиной проблем.

В начале XX века основные кризисы, с которыми столкнулась страна, принято было называть «вопросами». Основными причинами начала революций в 1905 и 1917 гг. стали рабочий и аграрный вопросы, отягощенные также национальным вопросом (проблемой развития различных этнических культур в многонациональном государстве в условиях модернизации) и отсутствием эффективной обратной связи между властью и обществом (проблема самодержавия).

-kick

Была ли в конце 1904 - январе 1905 г. у самодержавия возможность избежать революции, проведя межформационную реформу? Возможно. Однако вполне закономерно, что правящая в то время бюрократия с ее социальной базой, воспитанием и идеологией этим шансом не воспользовалась.

Трагическая неспособность пойти на диалог с рабочим движением 9 января 1905 г. привела к катастрофе, которая прежде всего подорвала легитимность самодержавия в глазах городских слоев. Никто не заставлял власть устраивать эту бойню. Или во всем опять виноваты хитрецы из «контрэлиты»?

Миронов, в ходе этой дискуссии увлекшийся теорией заговора, считает, что «разрушение идеологических основ империи произошло не стихийно, а было тщательно и умело осуществлено оппозицией в борьбе за власть»127. Я еще понимаю, что оппозиция воспользовалась недовольством масс. Но она не могла быть причиной этого недовольства. И уж во всяком случае не оппозиция приняла решение разгонять массы населения войсками 9 января.

Солидаризируясь со сторонниками теории заговора применительно к событиям 1917 г., Миронов обосновывает свою позицию публикацией С. В. Куликова, в которой вроде бы «приводятся новые данные», подтверждающие, что в ходе Февральской революции был осуществлен план переворота А. И. Гучкова и его сотрудников128. Но эта «сенсация» не убедила оппонентов Миронова, ведь на поверку оказалось, что «новые данные» - это гипотетические рассуждения социал-демократа Н. И. Иорданского о возможности такого заговора129. Очень хрупкое основание для объяснения революционного процесса.

Надо сказать, что в итоге дискуссии Миронов занял более взвешенную позицию. Отвечая А. В. Островскому (которого он в свою очередь критикует за приверженность теории заговора, правда, применительно совсем к другим темам), он так пишет о причинах революции: «Модернизация протекала неравномерно, в различной степени охватывая экономические, социальные, этнические, территориальные сегменты общества; город больше, чем деревню, промышленность больше, чем сельское хозяйство. Наблюдались побочные разрушительные последствия в форме роста социальной напряженности, девиантности, насилия, преступности и т.д. На этой основе возникали серьезные противоречия и конфликты. Рост экономики стал дестабилизирующим фактором даже в большей степени, чем стагнация, так как вызвал изменения в ожиданиях, образцах потребления, социальных отношениях и политической культуре, которые подрывали традиционные устои старого режима. Если бедность плодит голодных, то улучшения вызывают более высокие ожидания. Военные трудности после длительного периода повышения уровня жизни также послужили важным фактором революции.

Таким образом, именно высокие темпы и успехи модернизации создавали новые противоречия, порождали новые проблемы, вызывали временные и локальные кризисы, которые при неблагоприятных обстоятельствах перерастали в большие, а при благоприятных могли бы благополучно разрешиться. Революции на фоне бесспорных успехов модернизации — один из главных и принципиальных выводов книги... Общество, находящееся в процессе трансформации от традиционализма к современности, является хрупкой структурой вследствие болезненности перестройки и роста напряженности и конфликтности. Серьезные испытания переносятся с трудом, и при перенапряжении сил возможна революция как откат в прошлое или как прыжок в будущее»130.

Этот взгляд уже вызывает куда меньше возражений и показывает, что дискуссия благотворно сказалась на позиции либеральной историографии. Спасительные «благоприятные обстоятельства» не явились, кризисы разрослись и погубили «хрупкую структуру». Уже одно это показывает, насколько противоречив «принципиальный вывод» о «бесспорных успехах». Успехи были, но, мягко говоря, спорные, противоречивые и «болезненные». Однако в своей книге Миронов упорно сдвигает акценты в оптимистическую сторону. В этом оптимизме есть актуально-политический смысл: «Если цель всех социальных изменений состоит в том, чтобы улучшить жизнь людей, модернизацию имперской России следует признать успешной, несмотря на все издержки. Это дает основания для исторического оптимизма, который тем более оправдан, что самых впечатляющих успехов Россия добилась в 1861-1914 гг. - после Великих реформ, в условиях рыночного хозяйства и относительной гражданской и экономической свободы. Примерно в таких обстоятельствах наша страна находится в настоящее время, и ничто не мешает ей повторить успех 150-летней давности - занимать в течение длительного времени первое место в Европе по темпам экономического роста и общего развития»131. При всем скептическом отношении к «общему развитию» нынешней РФ все же в XXI веке у нас пока не было ничего подобного голоду 1891 г., баррикадных боев в крупных городах и прочих черт «общего развития» Российской империи.

Раз дела у империи обстояли оптимистично, а кончилось все крахом, значит, кто-то подставил подножку России, бодро шагавшей в светлое завтра. В своей книге Миронов придает тайным политическим пружинам, «PR-кампании» либералов значение решающего фактора революции, ссылаясь при этом то на домыслы потерпевших крах царских чиновников, то на современных публицистов (вроде памфлета Н. Старикова «Не революция, а спецоперация!»)132.

Дискуссия, таким образом, показала однобокость оценки причин революции обеими сторонами. Нефедов видит эти причины в активности недовольного своей жизнью (в том числе и голодающего) крестьянства, а Миронов - в сознательных действиях либеральной интеллигенции. Между тем революция не могла бы состояться, если бы действовала лишь одна из этих сил. Более того, и вместе они не смогли бы совершить революцию без рабочего класса.

В споре о причинах революций в России нужно различать причины событий 1905 и 1917 гг. Причины первой революции более очевидны (в том числе и с учетом дискуссии) - это прежде всего рабочий, затем аграрный и в меньшей степени национальный вопросы, а также конфликт «общества» и «власти», то есть стремление к демократии части населения во главе с интеллигенцией. Сохранились ли эти причины после революции 1905-1907 гг.? Несмотря на поражение радикалов, революция привела к важным сдвигам. Во-первых, в Российской империи самодержавие впервые было ограничено законодательными органами власти. Во-вторых, были провозглашены и частично соблюдались гражданские права и свободы. В-третьих, рабочие получили право создавать свои организации - профсоюзы, - которые отстаивали права пролетариев в борьбе с предпринимателями. В-четвертых, государство пошло на уступки и крестьянам - с 1906 г. отменили выкупные платежи, которые крестьяне вынуждены были платить, начиная с реформы 1861 г. В этом же году правительство Столыпина приступило к аграрным реформам. Сняли ли эти достижения перспективу новой революции?

Народники и столыпинисты


К сожалению, Миронов пошел по пути политизации дискуссии, бросив Нефедову обвинение в марксизме-ленинизме. Это уже само по себе должно было бы доказать ненаучность позиции оппонента, потому что «ленинская схема» является «классовой, идеологизированной и политизированной»133 (хотя в данном эпизоде идеологизированность проявил скорее Миронов). По мнению Миронова, вместо того чтобы, как и пристало добропорядочному мальтузианцу, указывать на демографические факторы и этим ограничиваться, Нефедов пишет также о половинчатости крестьянской реформы 1861 г., феодальном по происхождению крупном землевладении, голодном экспорте, в результате чего «крестьяне буквально беднели, голодали и вымирали», что свидетельствует об «экзистенциальном кризисе» - главной причине революций начала XX века.134.

При этом Миронов не ссылается ни на какие-то работы Ленина, ни на единую его цитату, поэтому непонятно, что именно марксистско-ленинского нашлось в работах Нефедова. Это оказалось загадкой и для самого Нефедова: «Да позволено будет спросить: а что, не было ни крестьянских волнений, ни голодовок, ни недоимок, не было обезземеливания, социального расслоения, истощения почвы? Все это придумали марксисты-ленинцы с целью совершить октябрьский переворот? Вообще-то все эти явления наблюдались - и это банальная истина, которую можно найти в десятках немарксистских работ - от книг лидера кадетов А. А. Кауфмана до вполне официальных Материалов высочайше утвержденной 16 ноября 1901 года Комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 по 1900 г. благосостояния сельского населения»135.

Если бы Миронов обратился к главному труду Ленина по обсуждаемой теме - «Развитие капитализма в России», он обнаружил бы там, например, такой вывод: «Пореформенная эпоха резко отличается в этом отношении от предыдущих эпох русской истории. Россия сохи и цепа, водяной мельницы и ручного ткацкого станка стала быстро превращаться в Россию плуга и молотилки, паровой мельницы и парового ткацкого станка... Целый ряд ошибок народнических писателей проистекает из их попыток доказать, что это непропорциональное, скачкообразное, азартное развитие не есть развитие»136. Вообще-то точка зрения Ленина на проблему модернизации России, пожалуй, ближе к позиции Миронова, чем Нефедова.

Не случайно энергично солидаризировавшийся с Мироновым Давыдов, углубляя политизацию полемики, в этом вопросе занял прямо противоположную позицию и стал искать истоки аргументов Нефедова уже в народничестве: «Невольно создается впечатление, что значительную часть аргументации своих тезисов С. А. Нефедов почерпнул из дореволюционной народнической публицистики и литературы и советской историографии соответствующего спектра». Советская историография народнического спектра - это уже интересно, но настоящие открытия ждут нас дальше: «Идея бедствия крестьян из-за малоземелья, в котором виновато правительство, определяла все остальные построения народнической мысли, да и большей части российского общества в целом»137. Разумеется, были у народников не только их специфические «построения мысли», но и взгляды, роднившие их с «большей частью российского общества в целом». Такие взгляды не являются специфически народническими и «определявшими все остальные построения». В основе идеологии народничества лежит и многое другое: общинный социализм, стремление к освобождению личности, из которой вытекает и борьба с самодержавием. Борьба с помещичьим землевладением - тактическая задача, которая должна быть решена на

пути к главной цели - социализму. Об этой цели писал основоположник народнической идеологии А. И. Герцен: «Мы русским социализмом называем тот социализм, который идет от земли и крестьянского быта... от общинного владения и общинного управления... навстречу той экономической справедливости, к которой стремится социализм вообще и который подтверждает наука»138. Аналогичные мысли можно найти и у других авторитетных идеологов народничества от Лаврова до Михайловского.

Давыдов позиционирует себя как человек, который в отличие от его оппонентов профессионально занимается этой эпохой. Таким образом, он пытается поставить Нефедова в положение оппонента второго сорта: «Тому, кто не занимается профессионально пореформенной эпохой, чрезвычайно трудно представить степень политизированности общества того времени»139. Думаю, что Давыдов напрасно беспокоится - постоянно сталкиваясь с политизацией в научных спорах нашего времени, мы как-нибудь выдержим и политизацию столетней давности - благо, научный метод критики идеологической тенденциозности применим к обеим эпохам. Но лично я как читатель обрадовался, что можно будет узнать аргументы истинного профессионала - специалиста в области перевозки продовольствия. Перевернув страницу и пролистав статью далее, я обнаружил, что речь продолжает идти все о том же народничестве (как раз предмете моих изысканий). Что же - тоже интересно, и, посвятив столько места этой теме, как истинный профессионал, Давыдов должен был обратиться к текстам самих народников. Но этого я ожидал напрасно: критик народничества судит о нем по пересказам противников народничества и социализма вообще (цитируя не народников, а противников социализма Н. Макарова и К. Головина, которые, признаться, характеризуют сей предмет карикатурно и противоречиво). Эти противоречия в понимании критиков народничества Давыдов характеризует как свидетельство... неискренности народничества - эти хитрые народники совсем запутали противников социализма, утверждая вещи, которые расходятся с концепцией Нефедова, мол, «деревня не умирает», «деревня не разлагается»140. Ведь именно эту народническую ересь проповедует не Нефедов, а Миронов, а его отождествлять со зловредными народниками Давыдову никак не хочется. В общем, чтобы как-то объяснить эти несоответствия в своей линии нападения, Давыдов обвиняет народников в «двуличии».

Конечно, и в народнической публицистике, и в консервативной или либеральной можно найти немало глупостей. На то она и публицистика. Поэтому для характеристики идейных течений, их отличий друг от друга корректнее обращаться к авторитетным идеологам этих направлений. Увы, в статье Давыдова мы не находим даже цитат с глупостями из народнической публицистики - только из либеральной и консервативной. В ней народники предстают врагами железных дорог как «пагубного дара буржуазной цивилизации» (цитата не из народников, а из монархиста Головина), в то время как народников не устраивало, что Россия является сырьевым придатком капиталистических стран, и, соответственно, они критиковали вывозное направление железных дорог. Тот же Головин так характеризовал взгляды народников: «Пусть урожаи будут низки, пусть русское производство сохранит свое теперешнее однообразие, и у русского мужика не окажется свободных денег, - лишь бы он был сыт и твердо сохранился у него старинный общинный уклад, - об остальном заботиться нечем»141. Здесь верно только одно: «лишь бы он был сыт». Это «лишь бы» отличает народников и от либералов, и от консерваторов, и от марксистов. Но ни Давыдов, ни Головин не обнаружили цитат, где идеологи народников выступали бы за снижение урожая, консервацию существующей в Российской империи структуры производства и даже консервацию общины в ее нынешнем виде.

Народнический идеолог Н. К. Михайловский обрушивался на идеализацию общины: «Идеализация мужика есть не только ложь, но ложь особенно вредная. Изображение приятных во всех отношениях мужиков и баб, когда-то бывшее у нас в моде, возможно только там, где изображаемый мужик и изображающий писатель находятся за тридевять нравственных земель друг от друга»142. Эта критика не означает отказа от поиска именно в народной среде принципов будущего общественного устройства, которое должно соответствовать народной психологии: «Что мужик сплошь и рядом живет по-свински - в этом не может быть никакого сомнения, да и странно бы было, если бы этого не было. Но каждый порядочный мужик имеет в своем распоряжении полную систему Правды, хотя и в смутном, зародышевом состоянии, или ищет ее - это тоже несомненно»143.

К тому же либеральная альтернатива общинному коллективизму еще дальше от всеобъемлющей свободы: «Скажет: община стесняет свободу личности. Это старая сказка. Что такое свобода, независимость, длинная инициатива? Для практиков это устланный розами путь в бездонную пропасть... Свободен ли безземельный наемник, брошенный на произвол стихийного, т.е. бессмысленного и безнравственного закона спроса и предложения труда?.. Личная инициатива возможна в экономическом порядке вещей только для собственника. Бойтесь же прежде всего и больше всего такого общественного строя, который отделит собственность от труда. Он именно лишит народ возможности личной инициативы, независимости, свободы»144. Личная свобода без социально-экономической - просто фикция, по мнению Михайловского и других народников. Но и хозяйствование без личной свободы - та же животная беспросветность. «В ней нет свободы, а без свободы всякое общественное движение немыслимо»145, - писал М. А. Бакунин об общине. Но это не мешало ему считать общинную организацию моделью социалистического устройства, а русский народ - стихийным социалистом. Общину необходимо было во что бы то ни стало соединить с сознательной свободой культурно развитой личности.

Герцен писал об общине: «Ее экономический принцип - полная противоположность знаменитому положению Мальтуса: она предоставляет каждому место за своим столом»146. Народники искали спасения России от социальных проблем, включая мальтузианские, не в общине как реальности, а в общине как модели.

Народники не были противниками технического прогресса как такового, их не устраивала капиталистическая форма его осуществления. Михайловский писал о возможностях, которые открывала перед человечеством «система наибольшего производства»: «Пока система наибольшего производства только освобождала личность, разбивая узы цехов и монополий, на нее возлагались всяческие надежды, а по мере того, как стал обнаруживаться ея двусмысленный характер, ея стремление заменить одни узы другими - надежды стали ослабевать. Старые узы оказались в некоторых отношениях сноснее новых потому, что они все-таки гарантировали личность от бурь и непогод. Явилась мысль применить их старые принципы к требованиям нового времени...»147 То есть народники не зовут назад, они просто предлагают в условиях «нового времени» использовать и все полезное, что можно унаследовать от прошлого.

Н. Русанов, подытоживая народнические исследования экономического развития, утверждал: «капитализм развивается у нас почти исключительно как форма эксплуатации (ростовщической, кулацкой, скупщицкой), а не как форма национального производства...» Крупные промышленные центры существуют лишь в нескольких местах, говоря современным языком - анклавах. Когда крестьянин разоряется, он, вопреки марксистской схеме, обычно направляется не на фабрики, а «бредет куда попало»148. Народнический экономист критикует не фабрики, а российский капитализм.

Давыдов видит причины кризиса экономической системы в государственном патернализме, боязни просвещения со стороны власти и в искусственном сохранении и поддержании общинных отношений в деревне149. В двух первых пунктах он идет вослед народникам, которые также выступали против государственной опеки (а частью были просто анархистами) и жаждали просвещения, много делали для него, встречая сопротивление самодержавия. Так что принципиальное разногласие между народничеством и либерализмом (в данном случае в лице Давыдова) одно - народники выступали против искусственного разрушения общины в интересах капитализма.

Еще одна претензия Давыдова: «Народническая интерпретация проблемы потребления российской деревни в отечественной историографии, в русле которой идет С. А. Нефедов, попросту игнорирует наличие в стране продовольственной системы, гарантирующей нормальное питание населения в голодные годы»150.

Но дело в том, что народники были современниками этой «гарантирующей» системы, и им был известен «секрет Полишинеля» - она ничего не гарантировала. Ведь эта система существовала ив 1891 г., но не спасла крестьян от голода. Или считать питание голодающих крестьян «нормальным»?

Позднее ситуация несколько улучшилась, но даже после 1905 г. и начала столыпинских реформ часть крестьянства голодала, и система государственной помощи, как мы видели, была недостаточна.

Впрочем, когда Давыдову нужно выяснить, как обстояли дела в сельском хозяйстве, а не в выдуманном «народничестве», он обращается к народническому автору Н. П. Огановскому и вполне с ним соглашается.

Чтобы бросить дополнительную тень на социалистический плетень, Давыдов пытается увязать социалистические идеи и политику самодержавия. Он сетует, что «в литературе пока недостаточно освещен вопрос о том, что социализм был некоторым образом привлекателен и для тогдашней бюрократии, поскольку открывал для нее принципиально новые возможности для усиления ее роли в стране»151. Да уж, тяжело искать черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет. Зато теснейшая связь либеральных государственников и «тогдашней бюрократии» вполне на свету152. Надо как-то переложить с больной головы на здоровую. Впрочем, историография сделала, что смогла, подробно исследовав вопрос о «полицейском социализме»153. Результаты этого куцего псевдосоциалистического эксперимента оказались плачевными для государственных мужей: самодержавие с ужасом отшатнулось даже от умеренных социалистических проектов. Неприятие социализма консервативной бюрократией понятно - в то время социализм был неотделим от демократических идей, и проекты вроде лассальянского могли осуществляться только при условии существенного изменения чиновничьих кадров, что вызывало ужас в бюрократических кругах.

Идеолог неонароднической партии эсеров В. М. Чернов писал о ее программе: «П.С.-Р. предостерегает рабочий класс против того «государственного социализма», который является отчасти системой полумер для усыпления рабочего класса, отчасти же своеобразным государственным капитализмом, сосредотачивая различные отрасли производства и торговли в руках правящей бюрократии ради ее фискальных и политических целей»154.

Однако при всей, скажем так, публицистической и идеологической заостренности публикации Давыдова с ним можно согласиться в очень важных положениях: «Потенциал Великих реформ в большой степени был исчерпан, притом будучи использован далеко не полностью. Лишь в эпоху Александра III началась масштабная индустриализация. При этом на фоне пресловутого роста экспорта хлеба из России к концу XIX в. в сельском хозяйстве ряда регионов страны нарастали кризисные явления. Их концентрированным выражением стали участившиеся неурожайные годы и голод 1891 г. Это был своего рода суммарный индекс, который говорил о неэффективности той модели развития народного хозяйства, которая установилась после 1861 г., и о том, что его пореформенная эволюция заводит и отчасти уже завела сельское хозяйство в тупик»155.

Мы должны быть благодарны Давыдову за то, что своим негодованием он ярко выявил значение народнической альтернативы столыпинскому пути развития России. Своими резкими суждениями на этот счет апологет Столыпина еще раз подтвердил, что вовсе не марксизм, а именно народнический взгляд на вещи несет наибольшую угрозу столыпинскому мифу. Ведь именно народники (эсеры) предложили демократическую альтернативу модернизации общины, которая сочеталась с передовыми агротехнические тенденциями в самой общине.

•kick

Итак, кредо народников связано с общиной, и это важно для нашей темы. Ибо вокруг общины шли споры о стратегии выхода из кризиса, в котором оказалась Россия.

Община («мир») - самоуправляющаяся организация крестьян деревни. Общинное самоуправление, время от времени проводившее переделы земли, выделяло новую землю для подрастающих поколений крестьян, обеспечивало более равномерное распределение оставшегося в руках крестьян небольшого количества земли между членами общины и возможность выпаса скота на общинных угодьях. Считается, что в результате переделов снижалась заинтересованность крестьян в улучшении качества земли. В 1893 г. было запрещено проводить переделы земли в общине чаще, чем в один раз в 12 лет. Это решение не имело принципиального значения, так как в действительности переделы, как правило, проводились еще реже, а в некоторых губерниях почти прекратились. Однако и в этих случаях община сохраняла свое значение как структура самоуправления и распорядитель земли общего пользования (например, лугов). Там, где крестьяне считали нужным, они обменивались землей в промежутке между большими переделами (это называлось «скидки-накидки»).

Либеральные авторы обычно указывают на общину как на важнейшее объяснение проблем сельского хозяйства. Даже таких: «В меру своего распространения и в соответствии со степенью уравнительнопередельных функций земельная община искусственно накапливала сельское население, тормозила внутреннюю миграцию и задерживала колонизацию пустынных окраин. В этом, повторяю, главное и далеко не изжитое еще зло, которое принесла русскому народному хозяйству земельная община»156. Либеральный критик общины не объясняет, однако, почему на эти окраины не двинулись широким потоком крестьяне, живущие вне общины? Да и как бы им двинуться, не имея к тому средств? И почему значительная часть тех, кто осваивал окраины и уходил в города, были как раз общинниками?

Не община держала крестьян в земельной тесноте, а помещичья и государственная земельная собственность, низкий уровень агротехнической грамотности, бедность, не позволявшая перемещаться на дальние расстояния, и отсутствие условий для того, чтобы вести там, вдалеке, успешное хозяйство, отсутствие достаточного количества социальных ниш в городах. Одним словом - вся система аграрных отношений, сложившаяся после 1861 г. и включавшая общину как один из элементов.

Критика общины связана прежде всего с переделами земли, нарушающими священное право частной собственности, без которого для либерала эффективное хозяйство вряд ли возможно. При этом треть бывших помещичьих крестьян перешла на подворное землевладение, и там переделы были остановлены. В 46 губерниях, за исключением казачьих земель, в 1905 г. на общинном праве землей владели 8,7 млн дворов с 91,2 млн десятин. Подворное владение охватывало 2,7 млн дворов с 20,5 млн десятин и преобладало в западных губерниях. В Центральном промышленном районе, на Нижней Волге, в Заволжье и Новороссии преобладало общинное землевладение, но исследователи отмечают, что «здесь община не имела вековых традиций и не отличалась прочностью»157. Насчет прочности есть основания усомниться. Ведь община здесь пережила столыпинские реформы. Более того, именно здесь развернулось, например, массовое махновское движение, в ходе которого крестьяне недвусмысленно выступали против частной собственности на землю. Так, на II съезде повстанцев, рабочих и крестьян в феврале 1919 г. они постановили: «Исходя из принципа, что «земля - ничья» и пользоваться ею могут только те, которые трудятся на ней, кто обрабатывает ее - земля должна перейти в пользование трудового крестьянства Украины бесплатно по норме уравнительно-трудовой, т.е. должна обеспечивать потребительную норму на основании приложения собственного труда»158.

Подворное землевладение не было более экономически прогрессивным, чем общинно-передельное, там также была развита чересполосица, «поземельные отношения отличаются здесь еще большей запутанностью, чем в общинной деревне. Переход от традиционного трехполья к более совершенным севооборотам для подворной деревни был даже более труден, чем для общинной»159. К тому же община определяла сроки сева и уборки, что было необходимо в условиях малоземельной тесноты.

«Даже чересполосица, возникавшая при переделах и сильно мешавшая крестьянскому хозяйству, преследовала всю ту же цель ограждения его от разорения и сохранения в нем наличной рабочей силы. Имея участки в разных местах, крестьянин мог рассчитывать на ежегодный средний урожай. В засушливый год выручали полосы в низинах и лощинах, в дождливый - на взгорках»160, - пишет исследователь общины П. Н. Зырянов.

Когда крестьяне не хотели проводить переделы, они были вольны их не делать. Община вовсе не была каким-то «крепостным правом», она действовала демократически. Переделы происходили не от хорошей жизни. Так, по мере усиления земельной тесноты в Черноземье вернулись земельные переделы, которые там почти прекратились в 1860-1870-е гг.161

Говоря о роли общины в хозяйственном развитии, следует помнить, что она способствовала распространению трехполья, причем ей «приходилось вступать в противоборство со стремлением некоторых хозяев, захваченных ажиотажем рынка, «выжать» из земли наибольшую прибыль. Ежегодное засевание всей пахотной земли, даже очень плодородной, приводило к ее истощению»162. Также община содействовала внедрению органических удобрений, не только учитывая унавоживание почвы при переделах, но и требуя от общинников «землю удобрять назьмом»163. Некоторые общины с помощью земских агрономов переходили к многополью и травосеянию164.

Итак, недостатки общины нередко преувеличиваются её критиками, у нее есть свои социально-экономические достоинства. Народники отталкивались от этого в своих дальнейших размышлениях о возможности преодолеть проблемы страны с учетом экспорта.

'*"*"*■

Преодолеть аграрный голод можно было, только решив две задачи: вывести из села в город и трудоустроить там лишнее население и в то же время увеличить производительность труда настолько, чтобы оставшиеся на селе работники могли обеспечивать продовольствием все население страны. Вторая задача требовала не только социальных изменений, но и технико-культурной модернизации. Она по определению не могла совершиться быстро, и даже при условии оптимальных социальных преобразований на селе для последующего скачка производительности труда требовалось время. Во второй половине XIX в. это время у России еще было, а в начале XX в. уже нет - революционный кризис надвигался быстрее.

В условиях острой нехватки земли для решения аграрной проблемы требовалась фора по времени, и ее мог дать раздел помещичьих земель, за который выступали левые силы. Но долгосрочного решения проблемы не мог гарантировать ни он, ни переселенческая политика, для которой в реальности в России были очень небольшие возможности.

Народнический автор Огановский, оценивая результаты раздела помещичьих земель после революции 1917 г., утверждал, что уже до нее крестьяне контролировали половину бывших помещичьих земель в виде купчей и арендованной. В результате раздела земель надел на одного едока увеличился с 1,87 до 2,26 десятины - на 0,39 десятины, а без учета арендованной - 0,2165. Это означает расширение крестьянских наделов на 21% (11% без учета арендуемой земли) при одновременном снятии пресса арендных платежей. Это - заметное улучшение, учитывая, что размеры излишков рабочей силы сопоставимы с ним. Уровень жизни крестьян явно выигрывал от отмены арендных платежей и расширения наделов, пусть и скромного. Аграрные проблемы России это не снимало, но давало «передышку», которую можно было использовать для решения задач интенсификации производства (как, собственно, рассчитывали сделать народники). У Столыпина не было возможности получить такую передышку, так как он стоял на страже помещичьей собственности. Кстати, Миронов считает ошибкой Временного правительства отказ от быстрого распределения помещичьих земель166 (и с этим трудно не согласиться), но не признает ту же ошибку за Столыпиным.

Синтез идеи раздела помещичьих земель и переселенчества предлагали эсеры с их идеей социализации земли. Отмена сложившейся в начале XX в. частной собственности на землю позволяла бы осуществить более равномерное расселение крестьянства, более рациональную внутреннюю колонизацию, которая имела свои преимущества по сравнению с перемещением на дальние расстояния, в непривычные климатические зоны, которым занималось царское правительство.

Программа ПСР формулировала этот план так: «Социализированная земля поступает в распоряжение центральных и местных органов народного самоуправления, начиная от демократически организованных бессословных сельских общин и кончая государством (расслоение и переселение, заведование резервными земельными фондами и т.д.). Пользование социализированной землей должно быть уравнительнотрудовым, т.е. обеспечивать потребительную норму при условии приложения собственного труда единолично или в товариществе при обращении рентных доходов путем обложения на общественные нужды; при переходе пользования землей от одного лица и группы к другим устанавливается вознаграждение за произведенные улучшения в земле. Земля переходит в общественную собственность без всякого выкупа; за пострадавшими от этого имущественного переворота признается лишь право на общественную поддержку на время, необходимое для приспособления к новым хозяйственным условиям»167.

В дальнейшем эти положения были конкретизированы эсерами и превратились в 1917 г. в подробнейшие планы аграрных преобразований. Было определено, как вычисляется земельная норма в зависимости от региона проживания крестьян, каким образом стимулировать приближение к этим нормам различных по размерам хозяйств. Не углубляясь здесь в детали, обратим внимание на принцип, лежавший в основе эсеровского аграрного плана. Это - замена собственности владением. Земля требует обработки, и, как кормилица человека, она должна каждому дать место. Отсюда - право работника на получение собственной доли земли как места приложения труда, и отсутствие у хозяина права эксплуатировать чужой труд с помощью монопольного права на землю. Эсеры не стремились запрещать сезонные наемные отношения, как позднее большевики, но эсеровская реформа делала устойчивые капиталистические отношения невыгодными. Зачем быть батраком, если можно получить землю для своего хозяйства? Зачем расширять земельный участок, если придется платить за это? Не лучше ли интенсифицировать собственное хозяйство, расположенное на участке оптимального размера?

Идеолог эсеров Чернов был против полного закрепления земли не только за хозяевами, но даже за общинами. Общинная собственность могла привести к раздроблению земли между сельскими обществами, прикреплению к общине крестьян, желавших иметь доступ к земле. Гражданин России на всей ее территории должен был иметь возможность получить свою земельную норму. Аграрную проблему должно было решить не только общинное землевладение, но и внутренняя колонизация - перераспределение земли в масштабах всей страны. Это могло привести к некоторой сдвижке расслоения. Но распределение земли должно было определять не государство, а нормы права. Поэтому эсеры выступали против национализации земли.

Передача права верховного распоряжения землей государству создавала для бюрократии возможность злоупотребления при распределении этого ресурса. Чтобы избежать этой угрозы, и требуется тщательное определение в нормах права принципов распределения земли, дабы сам процесс в минимальной степени зависел от чиновника.

Эсеров не смущали возражения по поводу эффективности пользования «ничьей землей». Во-первых, крестьяне, объединенные в общины и органы местного самоуправления, найдут разные условия землепользования в зависимости от местных условий. А во-вторых, движение технологий к машинной обработке земли должно привести к превращению распределительного обобществления в производственное, в «коллективную обработку земли»168. Чернов полагал, «что в смысле производства социализация земли еще не означает никакого коренного переворота. Производство, пользование землей остается индивидуальным. Социализация земли в деревне может, конечно, явиться прекрасным фундаментом для дальнейшей органической, творческой работы в духе обобществления крестьянского труда, развития кооперативного и общинного хозяйства и т.д.»169.

План решения земельной проблемы в аграрном обществе был также моделью для решения рабочего вопроса в индустриальной системе: человек должен иметь доступ к рабочему месту и к управлению производством. Этот вопрос дискутировался эсерами, но общая позиция сформирована не была.

Значительное повышение производительности сельскохозяйственного труда, его техническая модернизация могли быть проведены тремя различными путями, за которые выступали противостоящие политические силы.

1. Разорение большинства крестьян и раздел их земли между более эффективными капиталистическими хозяйствами.

2. Переход земли к государственным хозяйствам, на которых бывшие крестьяне трудятся в качестве рабочих.

3. Кооперация и общинная самоорганизация крестьян, позволяющая оптимизировать распределение земли, сбыт продукции, внедрять технику и в перспективе, если это сочтут нужным члены общин и кооперативов, перейти к коллективной обработке земли.

•kick

Проект капиталистической модернизации российского села через разрушение общины осуществлялся в ходе реформ премьер-министра П. А. Столыпина. Насколько его реформы позволяли выйти из социально-экономического кризиса, миновав дальнейшие революционные потрясения?

Реформы Столыпина сразу же вызвали острые споры, которые не прекращаются до сих пор. Оценки этих преобразований во многих случаях зависят от политических взглядов оценивающего. С одной стороны, Столыпин - столп принципа частной собственности, с другой - государственного порядка. Настоящий идеал для современной господствующей элиты.

С 1909 г. экономика России росла вплоть до войны, которая «все сорвала». Впрочем, это очень недолго (1909-1914 гг.), не дольше, чем обычный экономический цикл роста, и нет никаких доказательств, что такой «столыпинский цикл» мог длиться дольше, и уж тем более -20 лет. Второй вопрос, который невольно закрадывается при обсуждении этого роста 1909-1914 гг., - а насколько он вообще был результатом именно столыпинской политики. Скорее уж - предвоенной гонки вооружений и очередного витка мировой экономической конъюнктуры, который после кризиса проявился бы в любом случае - и без Столыпина тоже.

Реформы Столыпина, проект которых был разработан в государственных структурах еще до его прихода к власти170, были запущены в условиях революции. Историки указывают на неэкономические мотивы реформ: «К этому времени положение в деревне стало угрожающим, и в ликвидации общины правительство и помещичьи круги рассчитывали найти панацею от всех бед... Первоочередной, двуединой задачей реформы были разрушение крестьянской общины, придававшей крестьянским выступлениям определенную организованность, и создание крепкой консервативной опоры власти из зажиточных крестьян-собственников»171. Община казалась и громоотводом от помещичьего землевладения, на которое демократы указывали как на истинную причину отсталости аграрной сферы.

9 ноября 1906 г. был принят указ, который (формально в связи с прекращением выкупной операции) разрешал крестьянам выделять свое хозяйство из общины вместе с землей. Указ Столыпина, подтвержденный законом 1910 г., поощрял выход из общины: «каждый домохозяин, владеющий надельной землей на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собою в собственность причитающейся ему части из означенной земли»172. Если крестьянин продолжал жить в деревне, его участок назывался отрубом. В случае согласия общины участки крестьянина, разбросанные по разным местам, обменивались так, чтобы отруб стал единым участком. Крестьянин мог выделиться из деревни на хутор, в удаленное место. Земля для хутора отрезалась от угодий общины, что затрудняло выпас скота и другую хозяйственную деятельность крестьянского мира. Таким образом, интересы хуторян (как правило - зажиточных) входили в конфликт с интересами остального крестьянства.

Крестьяне беспередельных общин, где переделы земли не проводились после 1861 г. (подворники), автоматически получали право на оформление земли в частную собственность.

В деревнях, где крестьяне прежде уже прекратили переделы земли, почти ничего нового не произошло, а в селениях, где община была сильна и экономически оправданна, происходили конфликты между общинниками и выделившимися из общины крестьянами, на стороне которых выступали власти. Эта борьба отвлекла крестьян от действий против помещиков. Постепенно (уже после смерти Столыпина) реформа вошла в более спокойное русло. Если до реформы 2,8 млн дворов уже жило вне передельной общины, то в 1914 г. это число выросло до 5,5 млн (44% крестьян). Всего из общины вышло 1,9 млн домохозяев (22,1% общинников) с площадью почти в 14 млн десятин (14% общинной земли)173. Еще 469 тыс. членов беспередельных общин получили акты на свои наделы174. Было подано 2,7 млн заявлений на выход175, но 256 тыс. крестьян забрали свои заявления176. Таким образом 27,2% из тех, кто заявил о желании укрепить землю, не успели или не смогли этого сделать к 1 мая 1915 года177. То есть даже в перспективе показатели могли увеличиться разве что на треть. Пик подач заявлений (650 тыс.) и выхода из общины (579 тыс.) приходится на 1909 год178. В общем, результат реформ Столыпина, как бы к ним ни относиться, весьма скромен.

Наибольший процент вышедших - 40,3% - пришелся на южные губернии (Екатеринославская, Таврическая, Херсонская, Харьковская), но и там община устояла. В Черноземье и Поволожье вышло 22% общинников179.

Из общины не стали выходить и 87,4% хозяев беспередельных общин180. И это не удивительно. Сам по себе выход из общины, даже бес-передельной, создавал для крестьян дополнительные трудности без очевидного немедленного выигрыша. Как пишет А. П. Корелин, «дело в том, что само по себе укрепление земли в личную собственность в хозяйственном плане не давало «выделенцам» никаких преимуществ, ставя общину зачастую в тупиковую ситуацию... Производство единоличных выделов вносило полное расстройство в земельные отношения обществ и не давало каких-либо преимуществ выходившим из общины, за исключением, может быть, желавших продать укрепленную землю»181. Хозяева теперь мешали друг другу в работе из-за чересполосицы, возникали всё большие проблемы с выпасом скота, и приходилось больше тратиться на фураж, вынимая продовольствие из собственного рациона.

Преимущества должны были возникнуть при выделении на хутора и отруба, но этот процесс землеустройства в условиях малоземелья был очень сложен и куда более скромен по масштабам. Пик заявлений о землеустройстве приходится на 1912-1914 гг., всего было подано 6,174 млн заявлений и землеустроено 2,376 млн хозяйств182. На надельных землях создали 300 тыс. хуторов и 1,3 млн отрубов, которые занимали 11% надельных земель, а вместе с укрепившими землю подворниками - 28%183.

Землеустроительный процесс мог продолжаться и дальше. К 1916 г. была закончена подготовка землеустроительных дел для 3,8 млн домохозяйств площадью 34,3 млн десятин184. Но возможности улучшать положение крестьян даже с помощью такого межевания в условиях земельной тесноты оставались незначительными.

К тому же, «реформа натолкнулась на нежелание большей части финансовой бюрократии империи поддерживать и кредитовать то специфическое видение, которое предлагалось Столыпиным и его сторонниками»185.

Апологеты столыпинских реформ прежде всего стремятся представить их неким вторым изданием 1861 г., показать глубочайший и широчайший размах преобразований 1906-го и последующих годов: «По масштабам и громадности последствий столыпинская аграрная реформа выходила далеко за рамки сугубо сельскохозяйственной сферы, так или иначе затрагивая важнейшие стороны жизни как минимум 75% населения страны, воздействуя тем самым не только на экономическую составляющую модернизации, но также и на психологическую, культурную, социально-юридическую и т.д.»186. Просто восторг и эйфория. Но число затронутых «так или иначе» жителей России еще не объясняет нам всей «громадности последствий». Вот в наше время иногда меняют правила уличного движения, и это затрагивает почти всех жителей России, которые делятся на автомобилистов и пешеходов. Но, скажем прямо, глубина воздействия может быть невелика. У какого процента жителей России столыпинские реформы затронули именно «важнейшие стороны жизни», изменили их жизнь существенно? У «как минимум 75%»?

Корелин комментирует попытки преувеличения масштабов столыпинских реформ: «Однако общее количество вышедших из общин дворов нельзя определять простым, механическим сложением числа домохозяев, вышедших из обществ по указу 9 ноября 1906 г. и закону 14 июня 1910 г. и землеустроившихся по закону 29 мая 1911г. Поэтому приводимая рядом авторов цифра 60%, а то и более, явно завышена как за счет отнесения к выделившимся из общин всех членов беспе-редельных обществ (3,5-3,7 млн дворов), так и за счет зачисления в «выделенцы» всех подавших заявление о выделе или землеустройстве, а также за счет двойного учета части «укрепленцев» среди землеустроенных крестьян. С учетом этих оговорок удельный вес вышедших из общин, видимо, составлял 1/3 всех домохозяев»187.

Но реально жизнь изменилась только у отрубников, хуторян и переселенцев, которые сумели наладить хозяйство. А это еще более скромная цифра.

Столыпинисты утверждают, что благодаря их кумиру аж 100 млн крестьян «должны были наконец сами решать, как им жить, не считаясь с тем, что думают на этот счет незнакомые им люди в Петербурге, Москве и других населенных пунктах»188. Могли ли крестьяне действительно «решать, как им жить»? Крестьянин хочет жить на просторном участке в русском Черноземье. Но где здесь взять столько земли, чтобы на всех хватило? С самого 1861 г. у крестьян была возможность, выбиваясь из сил, прикупать землю, или уйти в город, или здесь на месте корчевать кусты, удобрять почву. Община не препятствовала этой хозяйственной свободе, не запрещала этого, а иногда и прямо поощряла агротехнические улучшения. Удар по общине не делал крестьян более свободными, потому что их свободу сковывал земельный голод.

«Можно предположить, что, освободившись от предпринимательских и пролетарских слоев, община несколько даже стабилизировалась». Она сохранилась в качестве «института социальной защиты» и сумела «обеспечить в определенной мере хозяйственный и агрикультурный прогресс»189, - считают исследователи реформ Столыпина А. П. Корелин и К. Ф. Шацилло. Более того, «Немецкий профессор Аухаген, посетивший в 1911-1913 гг. ряд российских губерний в целях выяснения хода реформы, будучи ее приверженцем, все же отмечал, что община не является врагом прогресса, что она вовсе не противится применению усовершенствованных орудий и машин, лучших семян, введению рациональных способов обработки полей и т.д. К тому же в общинах к улучшению своего хозяйства приступают не отдельные, особенно развитые и предприимчивые крестьяне, а целиком вся община»190.

«Накануне Первой мировой войны, когда в крестьянский обиход стали входить жатки, многие общества оказались перед вопросом: либо машины, либо прежняя мелкополосица, допускавшая только серп. Правительство, как мы знаем, предлагало крестьянам устранить чересполосицу путем выхода на хутора и отруба. Однако еще до столыпинской аграрной реформы крестьянство выдвинуло свой план смягчения чересполосицы при сохранении общинного землевладения. Переход на «широкие полосы», начавшийся в первые годы XX в., продолжился и позднее»191, - пишет Зырянов.

Администрация оказывала противодействие этой работе, так как она противоречила принципам столыпинской реформы, решая проблему чересполосицы иначе и часто более эффективно - ведь «укрепленные» наделы мешали укрупнению, и власти запрещали его, даже когда сами хозяева наделов не возражали. «В приведенных случаях мы видим столыпинскую аграрную реформу с малоизвестной до сих пор стороны, - суммирует Зырянов. - Считалось, что эта реформа, несмотря на свою узость и, несомненно, насильственный характер, все же несла с собой агротехнический прогресс. Оказывается, что насаждался только тот прогресс, который предписывался в законах, циркулярах и инструкциях. Насаждался сверху, не очень считаясь с обстоятельствами (например, с тем, что не все малоземельные крестьяне готовы выйти на отруба, потому что это усиливало их зависимость от капризов погоды). А тот прогресс, который шел снизу, от самого крестьянства, чаще всего без колебаний пресекался, если он так или иначе затрагивал реформу»192. Не случайно на Всероссийском сельскохозяйственном съезде 1913 г., собравшем агрономов, большинство остро критиковало реформу, например, так: «Землеустроительный закон выдвинут во имя агрономического прогресса, а на каждом шагу парализуются усилия, направленные к его достижению»193. Земства в большинстве своём вскоре также отказали в поддержке реформе. Они предпочитали поддерживать кооперативы, основанные не на частной собственности, а на коллективной отвественности - как общины. И для центральных ведомств «кооперативы стали главной составляющей аграрной политики в период после 1910 г.»194. Это стало косвенным подтверждением неудачи или по крайней мере недостаточности реформ, направленных на укрепление именно частной собственности.

С точки зрения апологетов столыпинских реформ, они были призваны повысить благосостояние крестьян, избавив их «от гнета общины»195 (гнет помещиков с их арендными платежами, не говоря уже о гнете самодержавия, поклонников Столыпина, естественно, не смущает). Одна загвоздка - если бы этот гнет общины существовал, крестьяне передельных общин разбежались бы из нее после выхода столыпинских законов. Но этого не произошло.

Однако община не была, подобно помещичьему землевладению, пережитком крепостничества, она не могла остановить крестьянина, решившего уйти в город. Но она и сохраняла землю за теми, кто решил остаться на селе и обрабатывать ее дальше. И в этом отношении столыпинская реформа внесла очень неприятное для крестьян нововведение. Теперь бывший крестьянин мог эту землю продать. Уже потерявшие связь с землей бывшие крестьяне возвращались на время, чтобы «укрепить» (один корень с крепостничеством), отрезать от крестьян часть земли. Более того, возможность продать свою часть бывшей крестьянской земли и получить таким образом «подъемные» привела к тому, что столыпинская реформа усилила приток населения в города - явно к тому не готовые. Деньги, вырученные от продажи надела, быстро кончались, и в городах нарастала маргинальная, разочарованная масса бывших крестьян, не нашедших себе места в новой жизни. 1914 год на время «трудоустроил» этих людей. Самодержавие снова наступило на те же грабли, непроизвольно найдя лекарство от революции в войне.

Чтобы уменьшить остроту «земельного голода», Столыпин проводил политику освоения азиатских земель. Миронов считает, что Россия «обладала огромным массивом свободных земель, которые продолжали осваиваться, и имела большой опыт колонизации»196. Переселенчество происходило и раньше - в 1885-1905 гг. за Урал переселилось 1,5 млн человек. В 1906-1914 гг. - 3,5 млн. 1 млн вернулся, «пополнив, видимо, пауперизированные слои города и деревни»197. При этом и часть оставшихся в Сибири не смогла наладить хозяйство, но просто стала здесь жить. Переселение в Среднюю Азию было связано с большими трудностями из-за климата и сопротивления местного населения. «Переселенческий поток направлялся почти исключительно в сравнительно узкую полосу земледельческой Сибири. Здесь свободный запас земель скоро оказался исчерпанным. Оставалось или втискивать новых переселенцев на занятые уже места и заменять один перенаселенный район другим, или перестать смотреть на переселение как на средство облегчения земельной нужды во внутренних районах России»198.

В итоге результаты аграрной реформы Столыпина оказались противоречивыми. Прирост сборов основных сельскохозяйственных культур в годы реформ снизился, еще хуже ситуация была в скотоводстве199. Это неудивительно, учитывая раздел общинных угодий. «В экономическом плане выдел хуторян и отрубников часто был связан с нарушением привычных севооборотов и всего сельскохозяйственного цикла работ, что крайне отрицательно сказывалось на хозяйстве общинников»200. При этом, благодаря поддержке чиновников, выделяющиеся могли получить лучшие земли. Крестьяне протестовали против «закрепощения земли в собственность», на что власти могли ответить арестами201. Протесты вызывали и спровоцированные реформой действия горожан, потерявших связь с деревней, а теперь возвращавшихся, чтобы выделить и продать надел.

Оборотная сторона столыпинской аграрной политики и ее результативности - голод 1911-1912 гг. Врач JI. Н. Липеровский, работавший «на голоде» в 1911 г., рассказывает: «Когда вечером все члены нашего отряда собрались вместе и обменялись впечатлениями, то для нас стало совершенно ясно, что мы приехали в местность, где крестьяне действительно голодают, где на почве голода развивается масса болезней с преждевременной смертью»202.

Усилилось расслоение крестьянства. Но Столыпин ошибся в своих надеждах на то, что зажиточные слои станут союзниками помещиков и самодержавия. Даже сторонник его реформ Л. Н. Литошенко признавал: «С точки зрения социального мира разрушение общины и обезземеление значительной части ее членов не могло уравновесить и успокоить крестьянскую среду.

Политическая ставка на «крепкого мужика» была опасной игрой»203.

В 1909 г. в России начался экономический подъем. Рост промышленности составлял 8,8% в год204. По темпам роста производства Россия вышла на первое место в мире. Выплавка чугуна в 1909-1913 гг. увеличилась в мире на 32%, а в России - на 64%. Капиталы в России выросли на 2 млрд рублей. Но в столыпинской ли реформе дело? Государство размещало на заводах крупные военные заказы - после Русско-японской войны Россия более тщательно готовилась к новым международным конфликтам. Это способствовало ускоренному росту тяжелой промышленности.

Нефедов предостерегает от экстраполяции тенденции подъема 1909-1914 гг. на возможное долгосрочное «мирное будущее» России: «Судя по этим материалам, в пятилетие 1908/09-1913/14 гг. был действительно достигнут максимум потребления, но примерно такой же максимум имелся в предыдущем цикле в пятилетие 1900/01-1904/05. Таким образом, вполне вероятно, что подъем 1909-1913 года был очередным циклическим подъемом, и мы не можем уверенно экстраполировать в будущее рост 1909-1913 годов»205. И в этом с ним можно согласиться.

Апологеты Столыпина весьма оптимистично смотрят на перспективы империи, если бы политика Столыпина не была прервана: «Модернизация П. А. Столыпина, которая продолжалась и после его гибели, открывала перед Россией совершенно новые перспективы, и на этом пути страна не знала бы ни ГУЛАГа, ни «Большого скачка», ни «Большого террора».. .»206 Звон колоколов, слезы на глазах...

Но позвольте, отсюда хотелось бы поподробнее... Я еще понимаю, что получи Столыпин «20 лет спокойствия» (утопия, конечно, полная, но допустим на минуту) - и в России не было бы колхозов. Их функции выполняли бы крупные фермы на прусский манер, где бывшие крестьяне трудились бы за скромную зарплату. Но ведь «20 лет спокойствия» в условиях наличия недовольной части населения нужно как-то поддерживать силой. И Столыпин вовсе не был в этом отношении вегетарианцем. Даже относительно слабый толчок снизу 1905-1907 гг. обратил самодержавие к использованию бессудных расстрелов и военно-полевых судов, каковыми политические казни не ограничились.

В 1866-1895 гг. по политическим делам было казнено 44 человека (приговорено 137). С января 1905 г. в России принялись казнить без суда по подозрению в терроризме и вооруженном сопротивлении властям. Только в декабре было казнено без суда 376 человек (это еще были «цветочки» от Витте), в первые три месяца 1906 г. - 670 человек. «Ягодки» последовали, когда при Столыпине были введены военно-полевые суды. В 1907 г. в России было казнено 1139 человек, в 1908-м - 1340, в 1909-м - 717. Затем расправы пошли на спад207. Конечно, по сравнению со сталинскими временами - капля, но по сравнению с XIX в. - качественный скачок. «Красное колесо» стало раскручиваться до прихода к власти большевиков.

Столыпин утверждал: «Государство может, государство обязано, когда находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада». Он считал, что правительство может приостанавливать «все нормы права»208. Так Столыпин предвосхитил аргументацию сначала Ленина, а затем и Сталина - в тяжелую годину государство имеет право игнорировать право в борьбе со своими врагами.

Столыпинские реформы не прибавили ему авторитета среди широких слоев интеллигенции, вызывали недовольство значительной части крестьян. Куда же отправлять всех этих смутьянов, если они будут переходить границы дозволенного в «спокойственном» режиме? В ГУЛАГ нельзя - значит, сразу «приводить в исполнение»? Как показал опыт белого движения, приверженность властей идеям, подобным столыпинским, прекрасно сочетается с использованием ими террористических методов в условиях обострения социальной борьбы.

Как бы ни оценивать столыпинские реформы, их масштаб был недостаточен, чтобы справиться с усугублявшимися в России проблемами. Рост 1910-1914 гг., вызванный разными причинами, а не только реформами, вполне укладывается в понятие циклического подъема, который неизбежно сменяется спадом. Так что с Давыдовым можно согласиться по крайней мере в том, что «большого скачка» (в смысле роста производства) в столыпинской России не произошло бы. А значит - обострение социальных проблем продолжилось бы. Война лишь отложила, заморозила этот процесс.

Между Россией первых лет XX в. и 1920-х гг. есть множество количественных и внешних различий. Но есть и три качественных - помещичье землевладение, полуаристократический характер вертикальной мобильности, значительное влияние иностранного капитала. Первое обстоятельство препятствовало интенсификации крестьянского производства, потому что часть ресурсов крестьян уходила на арендные платежи, а прибыль, которую можно было вложить в интенсификацию, вкладывалась в покупку земли у помещиков. Это откладывало постановку вопроса об интенсификации до момента, пока все помещичьи земли не будут разделены между крестьянами и хозяйствами индустриального типа. Второе обстоятельство препятствовало продвижению более динамичных, современно мыслящих технократических кадров. Третье подчиняло хозяйство России интересам западного капитала, закрепляло ее периферийное положение.

В 1905 г. самодержавие «не поняло намека истории». Завалы на пути дальнейшей модернизации России сохранялись, реформы не обеспечивали «рассасывание» кризиса аграрного сектора, связанного с малоземельем, помещичьей системой, низкой производительностью труда на селе. Это вело к накапливанию «горючего материала» в городе. Нарастал и конфликт в элитных слоях, вызванный аристократиче-ски-бюрократическим характером правящего слоя. Система осталась самодержавной, то есть авторитарной, хотя и поделилась толикой власти с «общественностью» (то есть с интеллигенцией, технократическими слоями и политизированной частью буржуазии). Поделилась только под сильнейшим давлением. Что же удивляться, что «общественность» относилась к самодержавию критически и по мере сил интриговала против имперской бюрократии, эффективность работы которой оставляла желать лучшего.

После очевидно незавершенной революции 1905-1907 гг. новая революция была предопределена. Но ее формы и результаты могли быть совершенно различными. На повестке дня стояла «доводящая» революция, которая должна была заставить монархический режим пойти на дальнейшие уступки по вопросам, поставленным первой русской революцией. Эта альтернатива может моделироваться с учетом таких революций относительно низкой интенсивности, как «Славная революция» в Англии и революция 1830 г. во Франции. Собственно, такая повестка дня и ставилась либеральной оппозицией в феврале 1917 г. Но российская революция не остановилась на этой повестке дня, двинувшись вглубь. Это произошло по двум причинам: во-первых, процесс индустриальной модернизации уже к 1905 г. выдвинул на повестку дня «рабочий вопрос», во-вторых, мировая война обострила все внутренние российские кризисы и придала характеру революции примесь солдатской. Если применять французские модели, то речь может идти уже о революциях 1848-1849 и 1870-1871 гг. Эти параллели рассматривались социалистами уже в 1905 году209, и повестка дня не изменилась в период между революциями.

Первая мировая война справедливо считается фактором, который усугубил социальную ситуацию в России. Но это не значит, что она является единственной и даже главной причиной революции. Тем более что ухудшение положения широких масс произошло далеко не сразу. Летом 1914 г. патриотический подъем погасил стачечную волну.

Воздействие войны на аграрный сектор были противоречивым: «Важнейшими факторами, непосредственно отражавшимися во время войны на положении русского земледелия, были: 1) мобилизация людской рабочей силы; 2) принудительное отчуждение для нужд войны лошадей, рабочего скота и транспортного инвентаря; 3) установление твердых цен по закупке продовольствия для армии; 4) расстройство транспорта; 5) физические разрушения, произведенные военными действиями; 6) сокращение вывоза за границу; 7) увеличение спроса сельскохозяйственной продукции для снабжения армии; 8) повышение цен на сельскохозяйственные продукты; 9) выдача денежных пособий семьям мобилизованных; 10) запрещение винной торговли; 11) труд военнопленных.

Как видно из этого далеко не исчерпывающего перечня, война принесла для сельского хозяйства не только минусы, но и некоторые несомненные плюсы»210.

На фронт было призвано более 15 млн человек, из которых -12,8 млн крестьян211, но это только разгрузило деревню от перенаселения. Ушли лишние рабочие руки, а если и возник недостаток, то его компенсировали военнопленные и беженцы (около 2 млн человек).

От мобилизаций лошадей крестьян отчасти защищало их плохое качество, так что в большей степени от этого пострадало помещичье хозяйство, где было больше лошадей, «годных к службе». «И люди, и особенно животные, питались на войне лучше, чем дома»212, - заключал Литошенко.

С промышленностью, в том числе военной, ситуация не была благополучной, что катастрофически сказалось на положении фронта. Запас снарядов был в значительной степени израсходован к концу 1914 г., и восстановить его промышленность могла только через год213. «Снарядный голод» стал одной из важнейших причин тяжелого поражения российской армии в середине 1915 года.

В 1915-1916 гг. было сделано много для решения проблемы снабжения армии. Производство винтовок в августе 1916 г. выросло более чем вдвое с начала войны. За 1916 г. более чем в два раза выросло производство 76-милиметровых орудий, и в три - снарядов. Правда, производство пороха и взрывчатых веществ выросло только на 250-300%214. Этот рывок позволил компенсировать к началу 1917 г. убыль боеприпасов при Брусиловском прорыве. Но нагрузка для экономики в целом была слишком тяжела.

Правительство шло по пути усиления государственного регулирования через определение предельных цен (на железнодорожные перевозки, хлеб, нефть и др.), реквизиции и госмонополии. Так, 13 января 1917 г. было принято решение «воспрещать повсеместно в Империи или в отдельных ее местностях продажу либо передачу иным способом сырых кож иначе как в казну» по установленной цене. За нарушение предполагалось тюремное заключение215. Государственный аппарат брал на себя всё больше экономических задач, не имея для их осуществления достаточного количества кадров. После некоторого улучшения, с 1916 г. ситуация стала ухудшаться.

В 1915 г. прирост стоимости промышленного производства повысился с 4,3 до 15%, но в 1916 г. снова упал до 4%. Этих темпов было недостаточно, потому что для развития военного производства следовало реконструировать и смежные отрасли, а какие-то создавать. Во время войны были заложены основы моторостроения в России216. Но только основы - на большее не было ресурсов. Это значит, что Россия подошла к новой качественной грани своего развития. Но вытянуть этот военно-промышленный рывок она не смогла - не выдерживали ни бюджет, ни имевшаяся промышленная база.

Программа запланированного строительства военных предприятий стоила 600 млн рублей217. Военный бюджет достиг в 1916 г. 25 млрд рублей и покрывался за счет доходов государства, внутренних и внешних займов, но 8 млрд не хватало218. Удар по бюджету нанес и «сухой закон». Приходилось печатать деньги больше обеспечения, провоцируя рост цен. К 1917 г. они выросли более чем в два раза219. Это дестабилизировало экономическую систему и усиливало социальную напряженность в городах.

Уже в 1916 г., до начала революции, пошло падение производства в ряде промышленных отраслей. Так, производительность горнорабочих Донбасса снизилась с 960 пудов в месяц в первой половине 1914 г. до 474 пудов в начале 1917 года. Выплавка чугуна на юге России уменьшилась с 16,4 млн пудов в октябре 1916 г. до 9,6 млн пудов в феврале 1917-го. Что характерно, после начала революции в мае 1917 г. она выросла до 13 млн пудов220. Сокращалось производство потребительской продукции, так как промышленные мощности были загружены военными заказами. Производство предметов первой необходимости упало на 11,2% по сравнению с 1913 годом221.

Не выдерживал нагрузки транспорт. В 1913-1916 гг. погрузка выросла с 58 тыс. до 91,1 тыс. вагонов в день. Рост производства вагонов отставал, хотя тоже рос (в 1913-1915 гг. - с 13801 до 23486)222. Нехватка вагонов вела к проблемам с поставками сырья для промышленности и продовольствия в города и на фронт.

В конце 1916 г. подвоз продовольствия для армии составлял 61% от нормы, а в феврале 1917 г. - 42%223. При этом после тяжелых потерь 1915-1916 гг. в армию поступали массы новобранцев, не подготовленных к армейской жизни.

Тыловые гарнизоны и флот превратились в настоящие социальные бомбы: «Вместе с тем вчерашние крестьяне не переносили муштры, зубрежки уставов, порой принимавшей издевательские над здравым смыслом формы, сложной системы титулования и «зряшной» (рытье окопов, строительство блиндажей) работы. Во флоте положение было еще тяжелее... По свидетельству начальника морского отдела при Ставке Верховного главнокомандующего адмирала Д. Ненюкова, на флоте «повторились павловские и аракчеевские времена»: главное внимание обращалось на чистоту палуб и вахтенную службу, при этом считалось необходимым, чтобы каждый моряк знал парусное дело. Понять целесообразность всего этого не мог ни рабочий (на флоте их удельный вес был довольно высок), ни тем более сельский житель... Не случайно в послефевральском разложении армии наиболее впечатляет ненависть к офицерским погонам, различного рода нарядам по службе, а также пле-бейски-вызывающее поведение»224, - пишет В. П. Булдаков.

А солдаты, воевавшие с 1914 г., уже в крайней степени устали от окопов. К 1917 г. из армии дезертировало более миллиона солдат. В начале 1916 г. «цензоры констатировали резкий рост антивоенных настроений в солдатской массе, желание мира во что бы то ни стало»225. Во всем этом кроются причины разложения армии в 1917 г. в куда большей степени, чем в пресловутой большевистской агитации. Гигантские потери в войне - около миллиона только убитыми - деморализующее действовали на население России.

При этом фронт потреблял 250-300 млн пудов из 1,3-2 млрд пудов товарного хлеба. Это пошатнуло продовольственный рынок. Город теперь тоже работал на оборону, а производство товаров народного потребления упало. Крестьяне опасались везти хлеб на продажу, как бы самим не остаться без хлеба. Даже на ЦК оппозиционной партии кадетов обсуждалась необходимость продразверстки и реквизиций хлеба226. Теперь эта идея станет постоянным спутником истории страны вплоть до 1930-х гг

Царское чиновничество пыталось бороться с продовольственным кризисом, но от этого становилось только хуже. 9 сентября 1916 г. были введены твердые цены на продовольствие. При подготовке этой меры обнаружились противоречия между потребителями и производителями продовольствия. Причем, по словам министра земледелия А. А. Риттиха, «совершенно неожиданно» для правительства возникли «противопоставления интересов производителей и потребителей»227. Отныне эти «противопоставления» будут одной из важнейших черт развития страны. Цены были установлены несколько ниже рыночных, что, естественно, усилило дефицит. Начались реквизиции продовольствия в пользу армии, после чего «солидная» торговля затаилась, и крупные запасы хлеба исчезли228. Распыленные запасы оставались у крестьян, но кто теперь станет их собирать? Министерство оказалось не готово к такой ситуации и с трудом смогло создать относительно небольшой запас 85 млн пудов229. Отыне на несколько лет создавалась ситуация, когда каждое новое правительство оказывалось в худшей ситуации, чем предыдущее, потому что не могло застать торговцев врасплох. Но уже при царе оборотной стороной твердых цен стали реквизиции и дефицит.

Риттих считал, что «не было никакой необходимости распространять эти твердые цены на частную торговлю»230. Но тогда государство должно было дотировать продовольствие. А бюджета едва хватало и на военные затраты.

Поэтому 29 ноября 1916 г. правительство предпочло пойти по пути продовольственной разверстки, то есть сообщения на места обязательных норм сдачи хлеба по твердым ценам. Сбору продовольствия, который осуществлялся прежде всего земствами, содействовала патриотическая агитация. Но поскольку сами земства были настроены оппозиционно, дело скоро забуксовало. К тому же твердые цены не учитывали в полной мере цену доставки хлеба к станциям231. Поэтому, несмотря на то, что крестьяне производили достаточно муки, она не доходила до потребителя в нужных объёмах. Риттих ввел доплату за доставку хлеба к станции, что было сделано в пользу крупных поставщиков (помещиков и торговцев). Приток хлеба по словам Риттиха удвоился в декабре и вырос еще на 30% в январе232. Однако эта доплата сама по себе не могла иметь долгосрочный эффект, ведь причина проблем - незаинтересованность крестьян - не была преодолена, и «хлеб как будто кто-то заворожил», в значительной части он оставался даже необмолоченным233. Зимой на рынок ушел тот хлеб, который спекулянты придерживали после введения твердых цен, и теперь, дождавшись небольшой уступки, сбросили, так как держать его дальше не имело смысла. Это увеличение не позволило «нагнать» «тот страшный недостаток, тот дефицит, который оказался за первые четыре месяца»234, - сообщил депутатам Риттих с надеждой, что «нагнать» удастся позднее. Положение усугублялось тем, что разверстка касалась нужд армии, но в нее не были включены крупные города. То есть армия худо ли бедно получала хлеб благодаря разверстке, а города оставались на воле рынка с его ростом цен.

Правительство не имело аппарата для изъятия хлеба, а хлеботорговцы не торопились продавать его по твердым ценам. Не было и аппарата распределения заготовленного хлеба. Чиновники ревниво бо-родись с земцами и городским самоуправлением, вместо того чтобы опираться на них.

Изрядную долю дезорганизации вносила милитаризация управления в прифронтовых губерниях. Генерал П. Г. Курдов вспоминал: «Конечно, вся власть была сосредоточена по закону в руках высшего начальства, но так как оно было занято почти исключительно военным делом и надлежащей практикой в административной сфере не обладало, то фактически почти безграничная власть сосредоточилась у нижних чинов. Лучшим примером может служить деятельность этапных комендантов из младших офицеров, которые считали себя чуть ли не начальством над губернаторами». Они производили произвольные реквизиции, грозя расстрелами235. В дальнейшем эти повадки офицеров с диктаторскими полномочиями стали важной чертой белых режимов в период Гражданской войны. Военные власти и губернаторы ограничивали, а то и запрещали вывоз продовольствия из своих прифронтовых губерний, что способствовало дезорганизации продовольственного рынка.

В итоге в конце 1916 г. в столице впервые возник дефицит дешевого хлеба. Этому способствовала и ошибочная оценка правительством тенденций на хлебном рынке. По данным Министерства земледелия, недостаток в пшеничной муке по стране должен был составить в 1917 г. 86 миллионов пудов, «и то лишь при условии использования 52 миллионов пудов избытков пшеницы, находящихся на правом берегу Днепра, которые вследствие запрещения военных властей не могут быть вывезены в районы, испытывающие недостаток в пшенице»236. Исходя из того, что потребление пшеницы рабочими и крестьянами в предыдущий период возросло, Риттих рекомендовал ограничить внешние поставки пшеницы за счет ржаной муки237. Это тоже было ошибкой, потому что цены на белый хлеб уже выросли настолько, что он стал не по карману значительной части городского населения, а позиция министерства, отчасти поддержанная Советом министров 10 января 1917 г. (поправки к предложениям Риттиха касались технических обстоятельств), способствовала усилению дефицита черного хлеба238.

В 1914 г. цены на продовольствие выросли на 16%, в 1915 г. - на 53%, а к концу 1916 г. составляли 200% довоенных. Стоимость жилья в городах росла еще быстрее. Цены на промтовары подтягивались за сельскохозяйственными, но не сразу. Так что «вместе с потоком бумажных денег в деревню потекли предметы городской культуры и комфорта. Крестьянин стал обзаводиться лучшей одеждой, обувью, граммофоном, мягкой мебелью»239. А вот по городским низам, напротив, был нанесен удар. Историк экономики С. Г. Струмилин подсчитал, что реальная заработная плата в 1914-1916 гг. в России упала на 9%240. То есть речь идет о возвращении к зарплатам периода кризиса начала века, чреватого революцией 1905-1907 гг. В Петрограде ситуация была хуже. По подсчетам И. П. Лейберова, зарплата петроградских рабочих в 1913-1916 гг. упала на 5-10%, а в феврале 1917 г. составила лишь 75-80% от уровня 1913 года241.

Для низкооплачиваемых слоев рабочих дороговизна была настоящим бедствием. В условиях инфляции рабочие не могли накопить средства «на черный день», что ставило семью на грань катастрофы в случае увольнения. К тому же, по данным Рабочей группы ЦВПК, рабочий день, как правило, был удлинен до 12 часов и больше плюс обязательные воскресные работы. Рабочая неделя выросла на 50%. Перенапряжение вело к росту заболеваний242. Всё это усугубило ситуацию в городах.

На массовые социальные выступления власти реагировали как и прежде - с помощью войск. 10 августа 1915 г. в Иваново-Вознесенске была расстреляна демонстрация рабочих, погибло несколько десятков человек.

Но все же нет оснований считать, что именно война стала основной причиной революции как таковой. Социально-экономические последствия Первой мировой были противоречивыми. Как и последствия столыпинских реформ, они накладывались на более глубокие и масштабные кризисные явления, не меняя ситуацию качественно. В России начала XX в. оставались причины для повторения революции, и столыпинская реформа не сняла их и не могла снять даже при условии более длительного осуществления. Война сначала даже подморозила нарастание революционного кризиса, а затем усугубила его разрушительность.

Итак, с нашей точки зрения, уже к 1914 г. в России в ближайшие годы была неизбежна глубокая социальная революция, однако не столь разрушительная, как случилось в 1917 году. Во всяком случае, сохранялись возможности избежать обрушения власти, очаги социального возмущения могли быть локализованы, преобразования могли удержаться в рамках социал-либеральных. Однако необходимо оговориться, что более скромный размах революции мог быть обеспечен в случае гибкой политики властей, готовности сочетать репрессивные меры и реформы. Опыт 1917 г. показывает: правящие слои Российской империи действовали таким образом, что это способствовало эскалации революции.

В основе революционного кризиса лежал все тот же индустриальный переход, модернизация. Она порождает и кризис аграрного общества (включая его демографические аспекты), и рационализацию сознания как низов, так и верхов (которая на Западе была связана с Реформацией, а в России - с ростом атеистических настроений), и неадекватность новым вызовам политики аристократической элиты, и обострение борьбы в элите, куда продвигаются технократически мыслящие новые кадры; и нациестроительство, вызывающее обострение конфликтов между этносами, прежде уживавшимися на одной территории.

Из общего корня индустриальной модернизации идет множество побегов разной величины. Но не будем забывать, что революция начинается в городах, и прежде всего в столицах. Поэтому магистральной линией, из которой вытекает социальный кризис революционного типа, является накопление недовольства в городских слоях. С одной стороны, это недовольная своим положением и положением дел в стране технократическая элита, которая обеспечивает политическую составляющую революции (раскол элиты), с другой - это вытесняемые из деревни люди (и в этом отношении аграрные проблемы важны для понимания событий в городах), которые приходят в город за лучшей жизнью и не находят ее. Давление бедной деревни на рынок труда тормозит рост уровня жизни рабочего класса, способствует увеличению переходных, неустоявшихся, не закрепивших своего положения в социальной структуре, а иногда и прямо бедствующих слоев. Так образуются два очага социального кризиса, усиление которых и формирует революционную ситуацию.

Экономический рост и модернизация России закономерно приближали ее к революциям. Революции были глубоко закономерными, а не случайными явлениями. Случайности могли определять время начала, формы и глубину протекания революций. Если бы России удалось обойтись без революций, это была бы случайность - удивительное сочетание факторов. Но такая случайность не произошла - закономерности, ведущие к революционным взрывам, оказались сильнее.

Все это делает альтернативу «Россия без революции» невозможной, а «Революции после войны» (а не во время войны) - маловероятной.

Однако если шанс избежать революции в 1917-1918 гг. у России был, то Николай II и его окружение свели этот шанс к нулю.

2002. С. 154.

ДЕПУТАТЫ И ЗАГОВОРЩИКИ


Заговоры и разговоры


Приняв под давлением революции манифест 17 октября 1905 г. и согласившись на создание парламента с урезанными правами, Николай II перекраивал избирательное законодательство, чтобы обеспечить более выгодный для самодержавия состав депутатского корпуса. Делиться властью с «общественностью» он не желал. Что же удивляться, что «общественность» (то есть интеллигенция и политизированная часть буржуазии) относилась к самодержавию критически и по мере сил интриговала против имперской бюрократии, эффективность работы которой оставляла желать лучшего. Закрытость круга, где принимались ключевые для страны решения, порождала множество слухов, а уж затем оппозиционная пресса могла раздувать реальные и выдуманные сообщения о злоупотреблениях царского окружения. Эта ситуация встречается во многих странах, где разлагаются аристократические порядки. В основе революции лежит социальный кризис, вызванный трудностями индустриальной модернизации страны, на пути которой встал социальный эгоизм аристократии и бюрократии.

В начале XX в. в России возникла сеть многообразных связей между общественными деятелями, активистами самых разных, публично противостоящих друг другу организаций, подпольных и легальных. В этой «тусовке» можно было встретить и влиятельного предпринимателя, недовольного властями, и революционера, и либерально мыслящего офицера, и кадетского депутата. Это - нормальное явление, естественное следствие появления гражданского общества, которое как раз и состоит из разнообразных контактов. Но это не значит, что все люди, причастные этим контактам, - участники одного разветвленного заговора. Заговорщики должны согласовывать свои действия, подчиняться единому центру, выполнять его указания. Иначе - единого заговора нет.

Либеральные деятели видели, что страна погружается в глубокий военно-политический и социально-экономический кризис. Как говорил с парламентской трибуны В. А. Маклаков, «Россия сейчас - это воинская часть перед паникой; по инерции еще стреляют ружья, по привычке еще повинуются власти, но подозрение закралось - раздается крик «спасайся, кто может», и все побегут». Это положение вызывало не столько злорадство, сколько страх перед будущим. Либо

смута и развал фронта, либо глухая абсолютистская реакция, которая, впрочем, почти наверняка наступит и после смуты. В этих условиях либеральная оппозиция выдвигала идею, характерную для элитарного сознания: «Если Россия увидит, что ей навстречу пошли, что властью назначены не эти ставленники режима, а слуги России, если она увидит тех людей, которым она может поверить, то Россия... ухватится за эту власть»243, - уверял депутат Маклаков. «Слуги России» считали, что Россия поверит им авансом. Но такая вера длится недолго. А затем люди оценивают меры новой власти. Если меры не приведут к улучшению ситуации, то от любви масс до их ненависти - лишь один шаг.

В середине 1915 г. разразилась военная катастрофа, «снарядный голод» и отступление российской армии. Резко упала дисциплина, царю поступали рапорты о таких ее нарушениях, как вооруженный мятеж, мародерство, разбой244. Так начинались процессы, характерные для 1917 года. Николай II отстранил от командования великого князя Николая Николаевича и 23 августа 1915 г. назначил себя главнокомандующим. Таким образом, Николай II взял на себя ответственность за ход войны на Восточном фронте.

Этим император надеялся решить проблему слабой координации государственного управления на фронте и в тылу. Военные власти требовали мобилизации усилий тыла, но не имели для этого рычагов. Как писал начальник Главного артиллерийского управления А. А. Ма-никовский, военный министр не мог ничего поделать «с путями сообщений, с торговлей и промышленностью, с земледелием и прочими «удельными княжествами», каждое из которых вело «свою политику» и стремилось показать, что я де мол «сам с усам»»245.

Генералитет стремился установить связь с тылом. Конечно, генералы предпочли бы командовать им. В 1916 г. генерал М. В. Алексеев даже предложил императору план введения поста министра обороны, которому бы подчинялись остальные министры. Однако царь увидел в этом дублирование его собственных полномочий и отверг проект. Провалу проекта содействовал и Родзянко246 - думские круги опасались военной диктатуры в тылу, но были готовы предложить военным взаимовыгодное сотрудничество.

Проблема организации тыла встала особенно остро в связи с поражениями 1915 г., и либеральные круги попытались увязать эту задачу с расширением влияния «общественности» на государственное управление. Предприниматели и либеральная интеллигенция готовы были более энергично включиться в работу на победу, но не без условий.

Собравшаяся 19 июля 1915 г. Государственная дума горячо обсуждала причины поражений. К 22 августа в Думе был создан Прогрессивный блок, в который вошло 6 фракций (кроме крайне правых и левых - трудовиков и социал-демократов), 236 депутатов из 442, а также десятки членов Государственного совета. Блок выступал за «создание объединенного правительства из лиц, пользующихся доверием страны и согласившихся с законодательными учреждениями относительно выполнения в ближайший срок определенной программы...»247 Впрочем, программа Прогрессивного блока была сформулирована настолько абстрактно (законность, обновление местной власти, разумность политики), что главным требованием было, конечно, согласие правительства с законодательными учреждениями. В этой же программе прозвучало слово «двоевластие» - критиковалось дублирование гражданской власти военной. Однако для одного из лидеров блока, конституционного демократа П. Н. Милюкова, было важно не только то, что это правительство будет ответственным перед парламентом. Кабинет должен состоять из лиц, «объединенных однородным пониманием задач переживаемого момента»248. То есть, Прогрессивный блок, являвшийся коалицией, должен выдвинуть однородное, монолитное правительство. Либеральная идея «ответственного министерства» отождествлялась с лозунгом «министерства, пользующегося доверием страны»249. Сначала казалось, что это - формула компромисса с самодержавием. Но в ходе крушения самодержавия выяснилось, что министерство, «пользующееся доверием страны» (то есть состоящее из известных и пока популярных фигур) - это не обязательно правительство, ответственное перед парламентом. Популярные фигуры уважают парламент, пока идут к власти, а в дальнейшем парламент начинает им мешать.

Парламент мешал и Николаю II. 3 сентября 1915 г. работа осмелевшей Государственной думы была приостановлена. Когда депутаты расходились, один из них выкрикнул: «Да здравствует русский народ!» Это был А. Ф. Керенский.

Концентрация полномочий в руках Николая II не способствовала успешной координации высшего управления, так как царь был занят сразу очень многими делами. При этом председатель правительства не контролировал министров, которые выходили напрямую на государя. Император отказывался от уступок парламентаризму, чурался перемен, заменяя действия колебаниями. Результатом этих колебаний и внутренней борьбы между консерваторами и прогрессистами250 в государственно-аристократической элите стала «министерская чехарда», дезорганизующая управление: за четыре года сменились четыре председателя Совета министров, шесть министров внутренних дел, три министра иностранных дел, четыре министра земледелия, три министра путей сообщения. Только в 1916 г. произошло 17 министерских отставок. 20 января 1916 г. был отставлен председатель правительства И. Л. Горемыкин, 10 ноября - Б. В. Штюрмер, 27 декабря - А. Ф. Трепов. Он считался сильной личностью, выступал за удаление из столицы Григория Распутина и вскоре был сменен на безынициативного Н. Д. Голицына251. Государю не нужен был новый Столыпин или даже его тень.

Как выразился депутат Маклаков, происходит «министерский калейдоскоп, когда мы не успеваем рассмотреть лицо тех министров, которые падают»252. При такой кадровой политике любая другая воспринималась как более удачная.

Неудачные назначения приписывали влиянию «старца» Распутина на царскую семью. 17 декабря 1916 г. Распутин был убит группой заго-ворщиков-монархистов, но это не помогло монархии - оказалось, что его влияние было преувеличено.

Неэффективность работы правительства была связана не только с «чехардой», рассогласованностью и ревностным вмешательством императора в правительственную текучку, но и самим характером этой текучки. Правительство было перегружено «вермишелью» - решением множества мелких вопросов. Это было неизбежно при самодержавной системе власти, сверцентрализации принятия решений, и вело к невозможности проведения стратегической линии. Работа правительства тонула в «вермишели», принятие важных решений задерживалось, тем более, что оно требовало еще и согласования с Николаем II. Высшее чиновничество ревностно оберегало своё право на принятие решений, опасаясь расширения прав «общественности», которая могла иметь лишь совещательный голос.

Если правитель не привлекает к сотрудничеству «общественность», она начинает работать в режиме «теневого кабинета» - искать пути воплощения в жизнь своих идей вопреки воле «некомпетентной» и эгоистичной власти.

Пропагандистская кампания Прогрессивного блока сделала Думу центром общественного недовольства самодержавием и снискала ей значительную популярность, в том числе и в армии.

ккк

Каково было соотношение легальных и нелегальных действий либеральной оппозиции? В 1915 г. «общественность» имела вполне легальные структуры, которые занимались поддержкой армии, с одной стороны, и критикой правительства - с другой. Это - думский Прогрессивный блок, лидерами которого были спикер Думы, октябрист Родзянко и кадет Милюков, Центральный военно-промышленный комитет (ЦВПК) во главе с октябристом А. И. Гучковым, сеть военно-промышленных комитетов (ВПК), земско-городской союз (Земгор), лидерами которого были князь Г. Е. Львов и московский городской голова М. В. Челноков. При ЦВПК была создана Рабочая группа. Её состав определялся не руководством ЦВПК - были проведены выборы. Рабочие избрали туда группу профсоюзных лидеров во главе с социал-демократом К. А. Гвоздевым. Они были противниками не только самодержавия, но и буржуазии из руководства ЦВПК, которую воспринимали как временного союзника.

Неэффективность работы бюрократического аппарата, особенно проявившаяся в 1915 г., позволила «общественности» активно включиться в дело снабжения армии через «Красный крест», земские организации и военно-промышленные комитеты. Последние получили не более 4% от общего числа военных заказов, из которых выполнили не более 70%п. Генерал Маниковский, глава Главного артиллерийского управления, считал, что частный бизнес завышает цены, и ставку нужно делать на казенные производства253 254. Исследователь истории ВПК П. А. Кюнг суммирует: «Безусловно, их деятельность во многом помогала закрывать «узкие места» в производстве предметов материального довольствия и вооружения для действующей армии. Следует отметить, что их заслуги в деле мобилизации промышленности в годы Первой мировой войны явно несоразмерны с их общественной активностью... Все мероприятия комитетов, включая строительство новых заводов и переоборудование старых, оплачивались из казны. Поэтому, несмотря на то, что ВПК претендовали на роль центра либеральной оппозиции правительству, они являлись структурой, встроенной в существующий политический и экономический режим»255. Однако само правительство прибегло к такой системе государственного регулирования частной промышленности, которая в силу своей внутренней конфликтности была экономически неэффективна, но и провоцировала дальнейшее углубление конфликта правящего режима и бизнеса.

Дело было не только в ВПК и других общественных посредниках между бизнесом и казной. Когда заказы распределялись напрямую, капиталисты тоже не забывали заложить сверхприбыли. Военные заказы оказались «золотым дном». В Думе с возмущением говорилось о том, что «доходы различных товариществ и промышленных предприятий во время войны выросли до ужасающих цифр, нередко превышающих значительно, а иногда даже в два-три раза их основные капиталы... Например, товарищество Тверской мануфактуры бумажных изделий за последние годы получило на основной капитал в 6 000 000 чистой прибыли до 10 000 000. (Голос справа: и Коновалов тоже.) Товарищество латунных меднопрокатных заводов на основной капитал в 10 000 000 имело чистой прибыли 12 250 ООО...»256

Самодержавный режим не мог обойтись без экономических возможностей частного бизнеса для решения военно-экономических проблем. Но бюджет не выдерживал военных затрат. Лидеры либерального крыла буржуазии считали, что смогут решить эти проблемы лучше, избавившись от самодержавного режима.

Более важной структурой военно-государственного регулирования экономики в России, где «общественность» взаимодействовала с генералитетом и чиновничеством, были Особые совещания. Их возникновение было связано с парламентской активностью. По замечанию Кюнга, «первым в череде сменяющих друг друга малосильных учреждений по регулированию различных отраслей экономики Российской империи» стал Центральный комитет по снабжению топливом. Его деятельность дублировалась местными комитетами. В комитет входили представители заинтересованных ведомств и предпринимательских союзов257. По этой же модели строились и Особые совещания. В мае 1915 г. было создано временное Особое совещание по обеспечению армии предметами снабжения во главе с военным министром. В него вошли также представители Государственной думы. Несмотря на то, что совещание работало всего два месяца, оно содействовало налаживанию химического производства. Но все же орган, который не имел реальных полномочий и только обсуждал проблемы с министром, не мог быть структурой эффективного государственного регулирования. Зато Особые совещания способствовали укреплению отношений генералов с либеральными политиками.

Временный опыт решено было сделать постоянным - 17 августа 1915 г. был принят закон об Особых совещаниях (по обороне, перевозкам, продовольствию и топливу), которые возглавлялись соответствующим министром и включали представителей ведомств, законодательных палат, Земского и городского союзов, ВПК. Тот же закон давал министрам как председателям совещаний широкие полномочия по регулированию промышленности включая секвестр и вмешательство в кадровую политику частного бизнеса. Некоторое время совещания были неподконтрольны правительству, что усиливало рассогласованность управления. 1 июля 1916 г. Совет министров подчинил Особые совещания премьер-министру (хотя это было незаконно и вызвало недовольство либеральных кругов).

Практиковались совещания министров - глав совещаний. На совещаниях ставились сложные вопросы координации разных отраслей управления, например, об улучшении снабжения Петрограда и Москвы осенью-зимой 1915 и 1916 гг. Но поставить вопрос было проще, чем его разрешить. Совещания принимали обтекаемые рекомендации министрам, например - составить план обеспечения столиц продуктами первой необходимости258. Удовлетворительное обеспечение налажено не было.

Решающие полномочия в совещаниях сохраняло чиновничество (оно вело работу в комиссиях совещаний), но как бы под присмотром общественности. Власть оставалась в руках самодержавных институтов, но они оказывались в противоречивой связи с либеральными кругами. С одной стороны либералы лоббировали коммерческие интересы, с другой - были недовольны работой бюрократии в подконтрольных совещаниям сферах.

Интеллигенция и буржуазия в своей общественно-активной части отдавали предпочтение организациям «общественности», а консервативное чиновничество относилось к сети общественных организаций с недоверием. 10 декабря 1916 г. был разогнан Земско-городской съезд, 28 января 1917г. была арестована большая часть членов Рабочих групп ЦВПК и Петроградского ВПК во главе с Гвоздевым - за призыв к массовой мирной демонстрации в поддержку Государственной думы и создание Временного революционного правительства. Разгоны и аресты не стабилизировали ситуацию, скорее привели к радикализации общественности.

Стороны обвиняли друг друга в коррупции и некомпетентности. Соперничество между чиновничеством и «общественностью» в деле «организации тыла» только усиливало оппозиционность буржуазных кругов. 1 ноября 1916 г. лидер кадетов Милюков говорил с думской трибуны: «Когда с всё большей настойчивостью Дума напоминает, что надо организовать тыл для успешной борьбы, а власть продолжает твердить, что организовать страну - значит организовать революцию, и сознательно предпочитает хаос и дезорганизацию, что это: глупость или измена... Вы должны понять и то, почему у нас сегодня не остается никакой другой задачи, кроме той задачи, которую я уже указал: добиваться ухода этого правительства»259.

Подобного рода выступления способствовали росту авторитета Думы в глазах оппозиционной общественности. Начальник Петроградского охранного отделения К. И. Глобачев докладывал: «Дума в своем нынешнем составе еще недавно считалась левой прессой и демократическим кругами «черносотенной», «буржуазной», «собранием прихвостней Горемыкина» и пр. Заседание 1 ноября 1916 г. заставило широкие массы более доверчиво отнестись к Думе, в которой вдруг сразу увидели «лучших избранников народа», «представителей Всея Руси» и пр.»260. Характерно, что генерал Глобачев признал: демократические круги - это достаточно широкие массы.

На депутатов как на людей известных выходили всё новые недовольные. В условиях военных поражений это были и военные, готовые поиграть в «декабристов» ради того, чтобы сделать войну более «толковой» и победоносной. Не удивительно, что потенциальные военные заговорщики обращались к Гучкову, который одно время возглавлял комиссию Думы по вопросам обороны и вообще слыл ведущим военным специалистом в депутатском корпусе. Во время войны он возглавлял Центральный военно-промышленный комитет. По признанию самого Гучкова, он вел секретные беседы о возможности дворцового переворота. Вот, наконец, и заговор. Привел ли заговор Гучкова к свержению самодержавия, или речь идет о салонных конспирациях, которые так и остались разговорами, а самодержавие рухнуло в результате народных выступлений, которые начались по своим причинам?

Сам Гучков не считал свои контакты с оппозиционно настроенными военными чем-то опасным, не скрывал их и даже любил бахвалиться ими261. Так что об этих встречах, имевших легальное обоснование по части Военно-промышленного комитета, знала половина петроградского света. В узком кругу обсуждались и решительные действия, но практических приготовлений сделано не было. Высокопоставленный чиновник-путеец Ю. В. Ломоносов вспоминал о разговорах подобного рода, которые велись «даже за генеральскими столами. Но всегда, при всех разговорах этого рода наиболее вероятным исходом казалась революция чисто дворцовая, вроде убийства Павла»262.

Генералы сотрудничали с руководством военно-промышленных комитетов, занимавшихся поставками войскам, и продолжали проникаться либеральными идеями. Либеральные идеи не были чужды великому князю Николаю Николаевичу263, генералам М. В. Алексееву, Н. В. Рузскому, А. С. Лукомскому, А. А. Брусилову, А. И. Деникину, Ю. Н. Данилову, А. А. Поливанову, А. М. Крымову и др. А ведь они в ходе войны возглавляли фронты и штабы фронтов, занимали и более высокие должности, а Алексеев - возглавлял штаб Ставки. Поливанов в 1915-1916 гг. был военным министром, усиливая кадровые позиции либералов. Благодаря Поливанову военно-промышленные комитеты получили широкие права по распределению государственных военных заказов между заводами.

Военных раздражало, что самодержавная система не могла обеспечить нужды армии, и поэтому им нравилось потакать либеральной критике. На заседаниях Особого совещания по обороне под председательством Поливанова Родзянко и Гучков могли позволять себе самые ехидные замечания в адрес правительства.

Либерализм военных был оборотной стороной их недовольства правительством и самим Николаем, о котором генерал Лукомский в бытность заместителем военного министра говорил: «Мало ли что Государь находит достойным одобрения! Всем вам известна неустойчивость его взглядов»264.

Алексеев отзывался о правительстве: «Это не люди, а сумасшедшие куклы, которые решительно ничего не понимают»265. Очевидно, что Алексеев предпочел бы такому правительству кабинет либералов, тем более - знакомых ему лично. Казалось, что если правительство будет сформировано из представителей либерального крыла Думы, то власть будет иметь более прочную опору в обществе, можно будет легче привлечь частные капиталы к делу снабжения армии. Эти надежды были в значительной степени иллюзорными, но вполне естественными для того времени.

В канун Февральской революции либералы в патриотическом рвении искали предательство в окружении царя, где, по распространенной версии, свили гнездо «темные силы». Их оплотом считалась императрица Александра Федоровна. Либералы видели в императрице сильную личность, которая вредно влияет на слабовольного мужа в интересах германофильской партии (немка все-таки). Депутатам казалось, что они будут лучше смотреться у государственных рычагов. Им не приходило в голову, что источник проблем может крыться в устройстве самой бюрократической машины, которую либералы готовы были, чуть почистив, запустить «в нужном направлении».

В либеральных салонах оживленно обсуждались составы будущего правительства. Результаты этих обсуждений впоследствии пригодились.

Многие люди во фраках или погонах считали тогда, что было бы неплохо ограничить произвол двора и его чиновников правильно организованным представительством «общественности», сделать «как в Англии». Эта простая идея приходила в голову интеллигенции и в начале, и в конце XX века. Люди, которые считают себя интеллектуальной элитой, уверены, что они сохранят эту роль в обществе, устроенном по западному образцу, и не будут отброшены капитализмом в социальный осадок...

При этом и многие участники досужих политических разговоров того времени рассуждали так же, как и современные сторонники теорий заговора. М. В. Родзянко вспоминал: «Мысль о принудительном отречении царя упорно проводилась в Петрограде в конце 1916 и в начале 1917 года. Ко мне неоднократно и с разных сторон обращались представители высшего общества с заявлением, что Дума и ее председатель обязаны взять на себя эту ответственность перед страной и спасти армию и Россию... Многие при этом были совершенно искренне убеждены, что я подготовляю переворот и что мне в этом помогают многие гвардейские офицеры и английский посол Бьюкенен»266. Родзянко пишет об этом с иронией, но многими такие версии воспринимались и воспринимаются всерьез.

В легендах о заговоре упоминается совещание у Родзянко 9 февраля 1917 г. В совещании участвовали Гучков, генерал Рузский и командующий кавалерийской бригадой Крымов. Но сам Родзянко в своих мемуарах об этом не вспоминает и вообще подчеркивает, что молва приписывала ему лишнее по заговорщической части. Согласно слухам, пересказанным затем социалистом Н. Соколовым, обсуждалась возможность ареста царя во время его пребывания в районе дислокации армии Рузского. Арест, вероятно, должен был осуществить Крымов с группой офицеров267. Это уже больше похоже на то, что произошло во время Февральской революции. Но за одним исключением. Если бы не случилась революция, то группа заговорщиков оказалась бы один на один с остальной империей, все еще лояльной Николаю II. В Петрограде оставалось бы назначенное им правительство, в Ставке - не посвященный в эти планы Алексеев, рядом - верные пока царю части. Это обрекало попытку переворота на крах, даже если бы она готовилась реально.

Разговоров было много, но дело шло медленно. Максимум успеха -поддержка идеи переворота командиром кавалерийской бригады Крымовым. Но он служил на Румынском фронте и мог только поддержать переворот, а не совершить его.

Гучков надеялся, может быть с помощью солдат, находившихся под командой князя Д. Вяземского, или некоей группы офицеров перехватить императорский поезд и заставить царя отречься. Но и здесь все осталось на уровне разговоров - боевую группу не сформировали. Гучков настаивал, что принципиально не желал гибели государя, а лишь его отречения в пользу Алексея: «Мне казалось, что чувство презрения и гадливости, то чувство злобы, которое все больше нарастало по адресу Верховной власти, все это было бы смыто, разрушено тем, что в качестве носителя верховной власти появится мальчик, по отношению к которому нельзя ничего сказать дурного»268. Этот ключевой элемент «плана Гучкова» не сработал, потому что он не был тем архитектором Февральской революции, которого из него пытаются сделать.

Полиция знала, что группа Гучкова «все свои надежды и упования основывает на исключительной уверенности в неизбежности «в самом ближайшем будущем» дворцового переворота, поддержанного всего-навсего лишь одной-двумя сочувствующими этому перевороту воинскими частями»269. Разговоры, конечно, опасные, но поскольку практических мер по подготовке такого переворота кругом Гучкова полиция не нашла (в силу их отсутствия в реальности), то и арестовывать Гучкова оснований не было.

Захват поезда вроде бы планировался то ли на март, то ли на апрель. Апрель возникает из пересказов слухов о совещании у Родзянко 9 февраля270, март (даже 1 марта) - из пересказа разговоров Гучкова вскоре после переворота, когда ему было еще выгодно преувеличивать свою роль в событиях271. В обоих случаях нет достоверных сведений о реальной вооруженной силе, которая могла бы осуществить этот план. Март называл также причастный к заговорщическим разговорам М. И. Терещенко, но в связи с надеждами на генерала Крымова, который вроде бы должен был приехать в столицу в марте272. Что бы он там сделал без своей бригады? Лично с пистолетом бросился бы на царский поезд? Очевидна общая наивность такого плана - без одновременных действий в Петрограде и Ставке закрепить подобную смену власти было невозможно, не убив Николая II. Переход власти к цареубийцам в условиях сохранения правительственного аппарата в столице был невозможен - скорее могла наступить ответная реакция, как после убийства Александра II.

Высокопоставленные военные иногда тоже строили абстрактные планы путчей, но отдельно от Гучкова. По рассказам Львова, он консультировался на эту тему с Алексеевым осенью 1916 года. Генерал считал, что все зло - в царице и нужно ее арестовать и заточить273. Этот план не лучшим образом характеризует умственные способности генерала. Сколько бы Александра Федоровна просидела в заточении, а заговорщики, ее арестовавшие, - в своих креслах? Ведь Николаю-то Алексеев при этом собирался оставить власть. Он был противником широкомасштабного переворота, так как «государственные потрясения» несут «смертельную угрозу фронту»274. Этот эпизод можно расценивать как доказательство раздражения Алексеева ситуацией при дворе, но никак не реальной подготовки переворота. Высказав курьезный план решения всех проблем с помощью ареста царицы, Алексеев явно был не в курсе идей Гучкова и Крымова. Может быть, Алексеев просто водил Львова за нос? Вряд ли. Если бы генерал был вовлечен в заговор Гучкова - Крымова, то мог бы легко перебросить группу офицеров Крымова к царскому поезду, особенно во время Февральской революции. Но этим «инструментом» не воспользовались. Так что Гучков, хотя пытался «распропагандировать» Алексеева в ходе их переписки, не посвящал генерала в планы захвата царя. Ни у Гучкова, ни у Крымова, ни у Алексеева на практике не имелось никакой реальной группы боевиков, которой можно было бы воспользоваться в февральские дни.

Сам Гучков признал позднее: «Сделано было много для того, чтобы быть повешенным, но мало реального осуществления, ибо никого из крупных военных к заговору привлечь не удалось»275. Историк Н. Н. Яковлев был не согласен с таким самоуничижением: «А Маниковский?»276 С ним установил контакт масон Некрасов, обсуждавший возможность переворота с Гучковым. Это вам не шутки! Ведь во время февральских событий Некрасов предложил Маниковского в диктаторы. Правда, кандидатура эта при обсуждении продержалась с минуту, другие «заговорщики» отмахнулись от нее, из чего видно, что заранее Маниковский в диктаторы не готовился, а просто Некрасов имел с ним хорошие личные отношения. К тому же Маниковский, как уже упоминалось выше, негативно относился к вмешательству общественности в организацию снабжения армии и не относился к числу сторонников Гучкова. В. А. Никонов признает, что доказательств причастности Маниковского к масонству нет, но упускать такой соблазнительный след заговора не хочет. Все-таки у Маниковского с Керенским в феврале 1917 г. была «близость», потому что осенью (!) Керенский назначил Маниковского управляющим военным ведомством. Правда, как раз Керенский и сместил Маниковского с этой же должности в мае. А осенью пришедшие к власти большевики тоже доверили эту работу Маниковскому. Если использовать метод Никонова, то получается, что Маниковский в начале 1917 г. и с большевиками был «близок». Но это вряд ли277. Просто Маниковский был лоялен всем режимам и неоднократно становился руководителем ведомства в качестве технического исполнителя.

Никонов тоже считает, что Гучков скромничает при оценке своей роли в свержении самодержавия: «И вновь возьму на себя смелость сказать, что заговор Гучкова и военной верхушки не просто имел место, он зашел гораздо дальше, чем потом будут признавать его лидеры»278. Но тут одной смелости мало - нужны еще доказательства наличия до 23 февраля 1917 г. конкретных договоренностей между Гучковым и «военной верхушкой» о совершении переворота. Каковы же эти доказательства? Хорошо известно, что Александр Иванович как бывший председатель думской комиссии по обороне имел широкие связи в военных кругах, но связи связями, а согласие генералов на государственное преступление - совсем другое дело. Пересказав известные планы Гучкова по захвату поезда, Никонов не приводит доказательств, что с этими планами до февраля 1917 г. был согласен или даже знаком кто-то из командующих фронтами или командиров крупных воинских частей в районе Могилева и Петрограда.

Не обнаружив доказательств заговора генералов во главе с Гучковым, Никонов идет от обратного: «План (или планы) Гучкова не имели бы ни малейшего смысла, если бы их не поддержала значимая часть армии или хотя бы часть её верхушки. Одного приказа из Ставки было бы достаточно, чтобы перечеркнуть результаты любого заговора»279. Совершенно верно, и логически из этого следует, что те планы, которые обсуждались до начала революции, не могли увенчаться успехом. Это честно признал Гучков. Но Никонов начинает искать черную кошку в темной комнате: если Гучков излагает не реалистичные планы, значит, скрывает реалистичные. С какой-то стати в эмиграции Гучкову вздумалось выставлять себя глупцом во имя сокрытия истинных механизмов свержения императора? Может быть, ему стало стыдно за соучастие в свержении Николая? Нет, своего отношения к царю, желания его свергнуть и участия в февральских событиях Гучков не отрицает. Отрицает лишь роль архитектора и творца переворота, которую ему навязывают сторонники конспирологических концепций280.

Вот другой известный факт - Гучков переписывался с генералом Алексеевым, настраивал его против монарха и самодержавия. Это, кстати, было известно и Николаю II, который запретил генералу дальнейшую переписку, не сочтя, впрочем, этот факт признаком заговора281. Согласимся с императором - критика главы государства в частных письмах даже высокопоставленному генералу - это еще не заговор. Есть ли свидетельства договоренности Алексеева и Гучкова о свержении Николая II? Никонов уходит в повествование о других контактах генерала с оппозицией - помимо Гучкова, об оппозиционных взглядах самого Алексеева. Если верить начальнику московского жандармского управления А. П. Мартынову, осенью 1916 г. было перехвачено письмо какого-то общественного деятеля о том, что думцам удалось уговорить Алексеева оказывать им «полное содействие». Во всяком случае, так это запомнил Мартынов и воспринял «общественный деятель». При каких условиях и в чем конкретно должно было оказываться содействие - остается под вопросом. Никонов понимает, что это пока очень шаткое доказательство «заговора Гучкова и военной верхушки», и констатирует, что Алексеев не давал согласия на участие в каких-то заговорщических планах282. Были слухи, что посланники Думы прямо говорили генералу о возможности переворота, и он то ли отказался его поддержать, то ли сказал, что и противодействовать не будет283. Но во-первых, это слухи, и не очень конкретные. А во-вторых, даже если так и было, получается, что Алексеев отдал инициативу депутатам, у которых реальной военной силы не было. И ссориться с либералами не хотел, и возможности реально произвести переворот им не предоставил.

Тогда может быть в «заговоре Гучкова и военной верхушки» участвовали какие-то другие члены этой «верхушки»? Никонов рассказывает об оппозиционных взглядах генерала В. И. Гурко, который до 17 февраля 1917 г. исполнял обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего во время болезни Алексеева, а также командующих фронтами Рузского и Брусилова. Но и здесь не приводится доказательств подготовки им переворота284.

В общем, Никонову приходится констатировать: «Точной даты, на которую Гучков и его соратники готовили переворот, установить уже невозможно»285. Это вполне естественно - имеющиеся источники не позволяют доказать, что она вообще была. Ведь до февраля 1917 г. у оппозиции не было главного условия для переворота - военной силы, готовой к выступлению. Сочувствующие либерализму генералы не проявляли желания рисковать (за исключением Крымова на Румынском фронте). Не удалось найти доказательств того, что до февраля Гучкову удалось заручиться поддержкой «военной верхушки» или даже группы офицеров для практического осуществления ареста Николая II.

Принципиально важно, что во всех слухах об обсуждении планов дворцового переворота нет планов организации рабочих волнений. Даже преувеличивая степень подготовки верхушечного переворота, либералы сожалеют, что не успели ничего сделать до начала рабочих волнений. Это якобы могло предотвратить выход на улицы широких масс. В действительности только выход масс и открыл перед думскими деятелями возможность начать воплощать в жизнь свои мечты об отстранении Николая II от власти. Только вот, вопреки их мечтаниям, верхушечные перемены не могли остановить социального движения, потому что не снимали его социальные причины.

Существует мнение, что перемены могло предотвратить наступление на фронте, и вообще оппозиция могла совершить переворот только до апреля 1917 года. «Для революционного переворота в России имелся один месяц, до 1 апреля. Дальнейшее промедление срывало революцию, ибо начались бы военные успехи, а вместе с ними ускользнула бы благоприятная почва»286, - писал полицейский генерал Гло-бачев. Это мнение, которое поддерживают и некоторые современные авторы287, весьма уязвимо. Во-первых, не было никаких гарантий, что гипотетическое наступление российской армии привело бы к поражению Германии. План кампании предполагал нанесение главного удара по Австро-Венгрии в направлении Львова и в Румынии. Против Германии планировались лишь вспомогательные удары288. И это понятно -даже во время Брусиловского прорыва не удалось пробить фронт германской армии. Неудачной оказалась и попытка пробить германский фронт под Митавой в январе 1917-го. Австро-венгерская армия была послабее, но и она не исчезла бы даже в случае оставления Львова (что тоже не гарантировано, если вспомнить, что в ходе Брусиловского прорыва не удалось взять Ковель). Львов уже бывал в руках российской армии, и это вовсе не привело к краху Австро-Венгрии, не говоря о Германии. Австрийцев били не впервой, и победа на этом фронте -опять ценой огромных потерь - вовсе не гарантировала Россию от революции. Ведь Брусиловский прорыв, который произошел всего за несколько месяцев до Февраля 1917-го, не предотвратил революцию. Почему ее должен был предотвратить гипотетический «Львовский прорыв»? Разве что отложить на несколько месяцев. Во-вторых, «благоприятная почва» для революции зависела от социальной ситуации, которая никак не улучшалась в случае наступления.

Даже если «грязные заговорщики» и боялись грядущего наступления, они не нашли реальных инструментов для совершения верхушечного переворота - то есть переворота без революции снизу. Одно дело - хотеть, другое - мочь. Нужно различать заговоры и разговоры. Контактируя с отдельными офицерами и даже генералами, либеральным политикам не удалось заручиться поддержкой тех военных руководителей, которые могли бы приступить к подготовке военного переворота в столице. А без этого можно вести либеральные беседы еще долго, пока кризис самодержавия не вызвал настоящую революцию.

Но эта пропаганда имела важный результат - значительная часть офицерского корпуса склонялась к мысли, что конституционная монархия является оптимальным государственным устройством.

Масоны, масоны, кругом одни масоны


Легальная деятельность оппозиции и консультации либералов с военными переплетались с загадочной деятельностью масонов. Не смыкается ли реальная политическая игра кануна революции со средневековыми мистическими ритуалами? Может быть, империю погубил тайный заговор мистического ордена масонов?

Возникнув как оппозиция католическому мировоззрению и европейскому абсолютизму, масоны превратились в накопитель разнообразных нелегальных религиозных, философских и политических идей. На заре Нового времени они приучились скрывать свои цели за ритуалами и шифрами. Понятно и всеобщее недоверие к масонам, которые считают всех остальных профанами, и интерес к их секретам - а вдруг они действительно определяли ход мировой истории или обладали сверхзнанием, которое меняет наш мир. Не будем разочаровывать искателей масонских тайн позапрошлых веков. Но раз уж масонов объявляют творцами истории XX в., давайте разберемся, что известно достоверно и рассмотрим их роль в Февральской революции.

Источники по реальной истории масонских организаций немногочисленны и противоречивы. Историки (не путать с публицистами и драматургами) провели разбор этих источников, указав на очевидно недостоверные и путаные свидетельства, после чего круг достоверных сведений сузился еще сильнее289.

При этом важно учитывать, что ряд деятелей дореволюционной оппозиции увлеклись модной масонской игрой в эмигрантском безде-лии. Например, писательница Нина Берберова решительно расширила круг масонов, ссылаясь на эмигрантские слухи, впрочем, сами по себе противоречивые290. Участие политика в эмигрантском масонстве не доказывает его принадлежность к ложе до февраля 1917 года. Не утруждая себя доказательствами, Берберова использовала «презумпцию» масонства: если либеральный или правосоциалистический политик, замешанный в интригах против государя, не отмежевался, причем решительно, от масонов - значит, он этот самый масон и есть. Так в масоны попали и Родзянко, и командующие фронтами, и генерал Алексеев. К таким «свидетельствам» следует относиться осторожно.

Масонство было модной игрой российской элиты между двумя революциями, элементом культуры эпохи Серебряного века, заимствованным из Франции (прежде всего от ложи «Великого Востока Франции»). Первые российские ложи XX в. сохранили следы традиционного масонства - с мистическими атрибутами, которые могут вызывать улыбку или обвинения в сатанизме. Их политическое влияние было минимальным. В 1909-1910 гг. масоны были замечены охранкой, и филиал «Великого Востока Франции» в России формально самораспустился. Ряд бывших членов франкмасонства и действующих оппозиционных политиков решили использовать масонскую форму для создания независимой от зарубежных масонов подпольной политической организации. В 1910-1912 гг. была создана новая организация «Великий Восток народов России», где уже не было масонских ритуалов, зато под покровом «масонской» секретности велись оппозиционные политические консультации и согласовывались некоторые политические акции. Верховный совет организации был выборным, характерную для настоящих масонов иерархию упростили, разрешили прием в ложи женщин. В эту организацию вошел ряд деятелей кадетской партии, а также некоторые умеренные социалисты, включая депута-та-трудовика А. Ф. Керенского и социал-демократов Н. С. Чхеидзе, А. И. Чхенкели и М. И. Скобелева.

Такова «объективка». Но искатели тайн задают многочисленные вопросы. Были ли новые масоны враждебны империи не по политическим, а по религиозным мотивам сатанинского или иудаистского неприятия православной державы? Кто входил в состав масонской организации и насколько широки были связи масонства и всеохватен его заговор? Насколько организация управляла своими членами? То есть была она клубом политических консультаций или действенной сплочённой централизованной организацией? Каковы были конкретные действия масонов во время Февральской революции, которые были продиктованы масонской дисциплиной? Иными словами, организовали ли масоны Февральскую революцию?

***

Устав «Великого Востока народов России», принятый на съезде 1912 г., разочаровывает искателей мистических мотивов масонской деятельности: «Масонство имеет целью искание истины и достижение нравственного совершенства человечества путем объединения людей на началах братской любви, взаимопомощи, терпимости и полной свободы совести. Отсюда девиз масонов: свобода, равенство и братство»291. Просто клуб демократов, связанных взаимным уважением. От «регулярного масонства» осталась одна оболочка - и цели другие, и темы, и порядки. Главное сходство - строгая тайна всего, что происходит внутри. Но ведь не только масоны являются тайной организацией.

Нет, не годятся такие масоны на роль заговорщического штаба. Наверное, устав не отражает их боевой сущности?

Историк Н. Н. Яковлев, активный защитник советской державы от происков диссидентов, неутомимо расследовал также и подрывную работу масонов против России. Он был уверен, что после роспуска ложи «Великого Востока» «другие ложи, неизмеримо усилив конспирацию, продолжили свою работу по овладению ключевыми постами в государственной иерархии Российской империи»292. Что это за ложи и на какие ключевые посты сумели они провести своих членов?

Масоны вроде бы руководили «Прогрессивным блоком» в Государственной думе. Но он, как известно, не смог добиться контроля над правительством, после чего «те, кто считали себя руководителями русской буржуазии, решили из мозаики лож, орденов и братств отковать единую тайную организацию»293. Здесь Яковлев загадочен, как масон. Кто эти загадочные «те»? Что за мозаика «лож, орденов и братств» и чем они отличаются друг от друга? Впрочем, стоит ли вникать в такие детали, когда вот-вот возникнет единая «откованная» тайная организация, которая заменит собой «мозаику» и будет действовать под руководством «тех» самых вождей буржуазии.

Размах «заговора по типу масонских лож» оказался нешуточным: «организация пронизывает и охватывает высшую структуру Российской империи, особенно двор, бюрократию, технократию и армию»294. Тут бы неплохо привести примеры масонов, руливших двором и правительством. И почему, раз все так «схвачено», Прогрессивный блок не сумел договориться с правительством. Кругом одни загадки, но Яковлева это не пугало. У него была улика - найденная в материалах полиции «Диспозиция № 1» «Комитета народного спасения» 1915 года. Полиция изъяла бумагу у французского журналиста, к которому она попала от депутата Петроградской думы А. Н. Брянчанинова - издателя «Церковно-общественного вестника» и прогрессиста. Брянчанинов сообщил, что воспринял бумагу как курьез и не помнит, от кого ее получил. Полиция успокоилась, но масоноведы - нет. Ведь, как оказалось, «Диспозиция» имелась и в бумагах Гучкова.

Депутат и предприниматель Гучков, как мы видели, мечтал о перевороте. Так что он - фигура, во всех отношениях пригодная для того, чтобы объявить его главой заговора масонской буржуазии (или буржуазного масонства - все едино). Да и бумага суровая, составленная с офицерской прямотой: «немедленно назначить штаб верховного командования из десяти лиц, предоставив сие основной ячейке: кн. Львов, А. И. Гучков и А. Ф. Керенский... Верховное командование, организованное народом в борьбе за свои права, принять на себя А. И. Гучкову, как объединяющему в себе доверие армии и Москвы, отныне не только сердца, но и волевого центра России»295. Так что по этому плану Гучкову следовало обосноваться в Москве и командовать оттуда «штабом десяти», армией, прессой и петербургскими депутатами.

Правда, ничего масонского здесь нет: стиль военной канцелярии. Гучков был более опытным политиком, чтобы писать такие вещи. Во всяком случае, появление «диспозиции» в его архиве еще никак не доказывает, что именно он - автор и даже что он согласен с планом создания «комитета». Мало ли прожектов передают депутату.

Сам текст по стилистке очень сильно отличается от депутатских и масонских документов, и, читая его и тем более сопутствующую ему «Диспозицию № 2», историк А. Я. Аврех пришёл к логичному выводу, что это - «типичный образец политической графомании»296. Автор, судя по стилю - офицер, который надеялся своей диспозицией заставить разношерстных политиков ходить строем под командой Гучкова. Вероятно - связанный с московскими кругами. Автор «Диспозиций» пытался донести свое мнение до своего кумира и других центристских деятелей - так эти документы попали в соответствующие архивы. «Диспозиции» отражают настроения не масонских, а праволиберальных офицерских кругов, которые будут затем тяготеть к генералу Корнилову.

***

Пусть забавная «Диспозиция № 1» 1915 года - исторический курьез. Но ведь Гучков действительно строил планы переворота, хоть и малореальные. Насколько он мог опереться при этом на масонскую организацию? Начнем с того, что нет надежных свидетельств участия Гучкова в масонстве до революции (он стал масоном уже в эмиграции)297. Вспоминая о действиях масонов в канун Февральской революции, один из их лидеров Н. В. Некрасов видел важное достижение в том, что удалось «нащупать» группу Гучкова и связанных с ним военных298. То есть, по Некрасову, Гучков был союзником масонов, а не участником их организации.

Гучков взаимодействовал с масоном Некрасовым. Но планы их не совпадали. В феврале Гучков рассказал о своем плане апрельского переворота, после которого Крымов должен был быть назначен генерал-губернатором Петрограда и произвести репрессии против оппозиции: «Левые захотят воспользоваться переворотом, и необходимо в столице иметь человека, который не побоялся бы перевешать кого надо. Крымов такой - он в три дня очистит Питер от всех, кто не нужен»299. Но перспектива такого «нового порядка» масонам не улыбалась. Дело в том, что они делали ставку на союз с левыми (о чем ниже).

С. П. Мельгунов реконструировал такую структуру заговора от Гучкова до большевиков. Гучков, Терещенко, Крымов планируют напасть на императорский поезд в марте 1917-го (Вероятнее - в апреле, но Мельгу-нову важно, чтобы план заговорщиков был как можно ближе к реальной картине революции). С этой троицей контактируют масоны, что позволяет рассчитывать на поддержку думской оппозиции. Важную роль играет Терещенко, через которого Гучков контактирует с Родзянко.. ,300

Стоп. Какой-то абсурд получается. Зачем Гучкову и Родзянко общаться через Терещенко, когда они и так прекрасно знакомы по думской деятельности и даже принадлежат к одной партии октябристов?

А нужно это, чтобы демонизировать фигуру Терещенко, ибо он внезапно «всплывет» в первом составе Временного правительства, что станет главным доказательством участия в его формировании неких таинственных закулисных сил.

Гучков и без всяких масонов связан с думской оппозицией. Масоны связаны с социал-демократами, а Гучков и Крымов собираются в случае успеха переворота перевешать леваков. Так при чем здесь масонские связи? Может быть, Гучков хотел попользоваться социалистами для провокации волнений, а потом устроить им «ночь длинных ножей»? Тоже не получается. У Гучкова в ВПК есть Рабочая группа, и весьма влиятельная. Он собирался налаживать отношения с рабочим классом через эту группу. Но если Гучков надеялся опереться на Рабочую группу ВПК, то ничего из этого не вышло. В февральские дни она стала организовывать Совет. А это прямо противоречило планам Гучкова. Более того, он не ждал волнений в Петрограде для осуществления своих планов. Напротив, рабочие выступления сорвали планы Гучкова.

Итак, Гучков действовал в контакте с масонами, но две эти группы были вполне самостоятельны. Гучков был полон решительных идей, но не имел средств к их осуществлению. Масоны были полны осторожности. Устройство лож было рассчитано не на управление членами, а на организацию благожелательного диалога между ними. Меньшинство не было обязано подчиняться большинству. Стороны стремились найти консенсус301. Так что говорить о централизованной дисциплинированной организации не приходится. Масон А. Я. Галь-перн вспоминал о ложе: «Главное, что я в ней ценил с самого начала, это атмосфера братских отношений, которая создавалась в ложах между их членами - безусловное доверие друг к другу, стремление к взаимной поддержке, помощи друг другу»302.

Собиратель воспоминаний масонов Б. И. Николаевский считал, что они вырабатывали идеологию «заговорщического движения»303. Непонятно только, какие заговорщики просили об этом масонов. Как раз идеологов в российской оппозиции и без масонов хватало. Политическая идеология российских масонов того времени сводилась прежде всего к сближению либеральных и социал-демократических позиций. Идея, прямо скажем, не оригинальная, в том числе и в России. История русского освободительного движения знает немало примеров, когда социал-демократы правели, а либералы левели без всякого масонства.

Историк Мельгунов, которого самого приглашали в масоны, писал: «Мне кажется, что масонская ячейка и была связующим как бы звеном между отдельными группами «заговорщиков» - той закулисной дирижерской палочкой, которая пыталась управлять событиями»304. Характерна неуверенность автора в излагаемой им версии: «мне кажется... как бы звеном». Мельгунов и сам не уверен в том, что пишет, а вот современные мифотворцы уже ссылаются на него как на источник, не вызывающий сомнений.

Запутавшись в реальных и выдуманных масонских связях, сам Сергей Петрович в итоге разочаровался в своих первоначальных версиях. В его поздней работе «Мартовские дни 1917 года» масонам уже практически не уделяется внимание. Как подметил С. Н. Дмитриев, «видимо, по прошествии лет Мельгунов еще более убедился в том, что этой «дирижерской палочке» не очень-то удавалось управлять событиями, а наоборот, череда быстростремительных событий диктовала ее «лихорадочные движения». «Музыку заказывала» народная стихия, потому-то революции и называются революциями»305.

Вспоминая уже в советское время о действиях масонской организации во время Февральской революции, Некрасов называл ее «своеобразным конспиративным центром «народного фронта»», который помог «объединению прогрессивных сил под знаменем революции»306. Приятно объявить себя «центром» всех прогрессивных сил. Но в чем это проявлялось конкретно?

Наибольших успехов масонская организация добилась на думском поприще. По воспоминаниям самих масонов, их парламентская ложа стояла левее Прогрессивного блока, так как мало интересовалась октябристами и привлекала в свой состав социал-демократов и трудовиков. Это в целом соответствовало последующей конфигурации Временного правительства начиная с мая 1917 года. Из-за различия политического курса «Верховный совет был в оппозиции к политике Прогрессивного блока»307, что делало масонов не штабом, а левым крылом думского большинства.

Социал-демократы вошли в ложу, потому что сочли, что «эта организация по своим задачам носит определенно революционный характер», а «ее решения нас не связывали»308.

Согласование действий кадетов и меньшевиков в Думе, по мнению Николаевского, было более выгодно для левых фракций, так как правые были более влиятельны в Думе и могли, в частности, обеспечить прохождение запросов социал-демократов309.

Литературная ложа масонов включала либеральных и в меньшей степени социал-демократических журналистов. Воображение рисует картину могущественной медиакорпорации, которая может по сигналу центра смешать с грязью любого и навязать людям любую идею. Но в реальности речь могла идти не об управлении волей публицистов из разных газет, а о согласовании взглядов и обмене информацией. Некоторую роль масоны сыграли в агитационной кампании против Распутина (хотя явно были не единственными ее организаторами).

Как только их взгляды расходились, «братья» по ложе публично бросались в атаку друг на друга. Так, Гальперн указывает на Н. Н. Суханова как члена организации. Известно, что с началом революции Суханов принялся резко критиковать и Временное правительство, и Чхеидзе. Сам Чхеидзе, по воспоминаниям Гальперна, стал отходить от масонов уже с началом войны, считая их роль законченной. По утверждению Чхеидзе, после Февральской революции он вовсе отошел от ложи, но Гегечкори считает, что Чхеидзе и Некрасов продолжали общаться «как брат с братом»310. Это значит, что личные связи сохранились, но не доказывает, что Чхеидзе посещал ложу после февраля 1917-го.

Военная ложа прекратила существование с началом войны, да и прежде была неработоспособной. Но важно, что масоны контактировали с генералом Рузским через его брата Дмитрия, масона. Они не могли управлять генералом, но могли осторожно усиливать его оппозиционность. Масоны завязывали и другие неформальные связи с военными. Впрочем, это делали и другие либералы - не масоны.

Николаевский суммировал доступную информацию о деятельности Верховного совета: «Успешными усилия Совета могли быть только, где речь шла о сравнительно небольших вопросах, о сглаживании углов и т.д.»311.

Может быть, масоны устроили рабочие волнения, с которых началась революция?

Масонами были социал-демократы Чхеидзе, Е. П. Гегечкори, Чхенкели и Скобелев. Для коллекции вовлекли также большевика И. И. Скворцова-Степанова, который был скорее информатором большевиков, чем агентом масонов в большевистской партии.

По Яковлеву, масоны давали Чхеидзе прямо обратные команды: «удерживать рабочих от выступлений»312. Тогда у масонов дела совсем плохи. Чхеидзе этим приказам не подчиняется, а действует в русле политики меньшевиков. 14 февраля меньшевики организуют рабочие демонстрации в поддержку Государственной думы. Часть лозунгов была более радикальна, включая «Долой правительство!». Так, может быть, Яковлев что-то перепутал, и масоны как раз решили устроить рабочий бунт, который стал поводом к перевороту? Опять не получается. Депутаты - правые социал-демократы ни при чем, так как они не имели отношения к организации выступлений 23 февраля. Какие замыслы ни приписывай масонам в отношении рабочего вопроса, в любом случае принадлежность Чхеидзе к масонской ложе не помогает их подтвердить.

Гальперн признавал: «...революция застала нас врасплох»313. Рычагов для воздействия на ситуацию у масонов не имелось. Можно было обмениваться информацией с теми «братьями», которые, подобно Керенскому, бросились в водоворот событий, можно было смотреть из окна на бунтующие толпы и печалиться, что революция свершилась не так, как мечталось.

Даже историк Г. Аронсон, в целом склонный высоко оценивать влияние масонов, считает: «Цели масонов совпадали с целями политических деятелей-немасонов, да и методы работы были те же, если не считать конспиративности организации, созданной масонами»314. Но и конспиративность не была отличительной чертой масонов - ведь все революционные партии и группы действовали конспиративно. Масонов можно определить как подпольную организацию части либералов с участием некоторых социал-демократов и трудовиков. Из-за отсутствия внутренней дисциплины они тянут на роль не штаба революции, а лишь на роль части «народного фронта», совместными усилиями свалившего самодержавие. Структура этого неоформленного фронта включала и собственно революционное подполье, и масонов, и легальных социалистов, и думский Прогрессивный блок, и фрондирующих генералов, связанных с думским блоком. Одни части этого «фронта» не только не управляли другими, но часто даже не знали об их деятельности. Но все были готовы воспользоваться случаем, чтобы начать действовать сначала против самодержавия, а затем практически сразу - друг против друга.

Есть множество свидетельств того, как либеральная оппозиция использовала легальные структуры для подрыва авторитета самодержавия. Впрочем, нельзя было бы подорвать этот авторитет, если бы он опирался на действительно эффективную и популярную политику. Есть множество свидетельств о нелегальных разговорах. Одного не хватает: надежных доказательств нелегальной деятельности по практической подготовке переворота.

Рука Берлина. Или Лондона?


Версия масонского заговора все-таки имеет некоторую историческую подоснову. И масонские связи, и заговорщичестские планы Гучкова существовали на самом деле. Просто их значение в событиях было незначительным и искусственно раздувается мифотворцами.

Более сенсационная и прямолинейная версия - Февральскую революцию сделали иностранные агенты. Можно - и масоны, но только - по заказу англичан или немцев. Лучше всего, чтобы немцев. Враг сгубил монархию, все, кто против самодержавия, - предатели Родины.

Доказательство простое - «кому выгодно». Выгодно немцам. Но тут же выстраивается длинная очередь социальных и политических сил от большевиков до старообрядцев, которые были рады свержению самодержавия. Эмигрантский историк Г. М. Катков пытался спасти «немецкую версию», рассуждая от обратного. Известно, что народные выступления в Петрограде были стихийными. Партии не направляли события, в них все участвовали на свой страх и риск. Каткову непонятно, как такое может быть, и он делает вывод: «Вмешательство немецкой агентуры дает объяснение этому поразительному успеху “революции без революционеров”»315.

Если бы Катков вдумался в эту свою мысль, он сам изумился бы ей. Получается, что немецкие агенты пользовались огромным авторитетом на предприятиях. Во всяком случае, большим, чем члены революционных партий. Эти агенты прекрасно умели «глаголом жечь сердца людей», поднимать народ на восстание, зато потом как-то вдруг исчезли, вернув лидерство революционерам. По своей экзотичности эта версия сопоставима разве что с другой такой же - о том, что немецкий десант совершил Октябрьский переворот. Только десантников никто не заметил. И следов агентов, совершивших Февральскую революцию, не осталось даже в германских архивах. А там тщательно фиксировали попытки воздействовать на политическую ситуацию в России.

Этот ворох догадок выводят из двух фактов. Как-то Милюков вскользь высказал обывательское суждение о немецком следе в революции, о котором сам ничего не знал. Второй факт более сенсационен: немецкий коммерсант и социал-демократ, он же бывший русский революционер Александр Гельфанд (Парвус) предложил властям своей страны способствовать революции в России. Власти согласились. Помимо мелких подачек русским социал-демократам и сепаратистам, которые помогли им в выпуске небольших тиражей пропагандистской литературы, первым крупным делом Гельфанда на новом поприще стала попытка организовать революцию в России 22 января (то есть 9 января по старому стилю) 1916 года, на что Гельфанду вроде был выделен целый миллион марок316. Что же, Гельфанд отчитался, что отправил деньги в Петроград. Лучший способ отчетности. Тем более что стачки состоялись и не могли не состояться - ведь была очередная годовщина 9 января, и положение рабочих за время войны ухудшилось. Уместно напомнить, что стачки на Путиловском после начала войны возобновились уже в августе 1915-го, до всей этой затеи. Так что Гельфанд мог спокойно просто присвоить деньги.

Кстати, роль Гельфанда как раз была двойственной, германские чиновники ему не доверяли, полагая, что он может заботиться об интересах в большей степени мировой социал-демократии, чем Германской империи. Гельфанд, в частности, убеждал немецкие власти воздержаться от наступательных действий против России317. По его мнению, «русский рынок и участие в индустриализации в России для нас важнее, чем любые территориальные приобретения»318.

Чтобы придать Гельфанду хоть какой-то вес в предыстории российской революции, его биографы высказывают гипотезу (но без доказательств) о связях его с социал-демократами-межрайонцами. Единственный аргумент, который приводится в пользу этой версии, - контакты Гельфанда с эмигрантами, которые позднее запишутся в межрайонцы (а не с теми межрайонцами, которые действовали в Петрограде)319. Важно и другое - роль межрайонцев была существенной в начале событий 23 февраля 1917 года, а не 22 января 1916-го, когда революцию планировал Гельфанд.

В любом случае, события февраля 1917 года явились для Гельфанда (равно как и для немецких властей) полнейшей неожиданностью.

Даже Катков понимал всю склизкость его немецкой версии, выстраивая ее с помощью словечек «как говорили» (кто?), «возможно», «по всей вероятности»... Но он уверен, что 23 февраля не обошлось без немцев. А как же. Ведь выступления начались с листовок социал-демократов-межрайонцев, в которых было написано «Долой войну!». Явная немецкая инструкция320.

Катков забывал (или делал вид, что забывает), что лозунг «Долой войну!» был распространен среди левых социалистов (интернационалистов), и направлен он был против обоих воюющих блоков. Так что немцы дали бы другую инструкцию, если бы у них были рычаги влияния на забастовщиков и российских социал-демократов. Ведь даже Катков знал, что началось-то с межрайонцев. А они как раз стояли на интернационалистических позициях. Так что Катков безосновательно наводил белоэмигрантскую тень на революционный плетень.

Раз уж немцы не годятся в организаторы Февральской революции, можно примерить на эту роль англичан. Доказательства? Да тоже никаких. Один принцип «кому выгодно». Так они же не немцы - им вроде бы невыгодно. Из-за революции русский фронт под угрозой оказался. Однако нет пределов мифотворчеству. Вот публицист Н. Стариков целую книгу посвятил сложносочиненному доказыванию, что англичанам было выгодно поражение России в войне. «Именно наши «союзники» по Антанте убили Российскую империю. Первую скрипку в этом похоронном марше играла британская разведка...»321 Очень, понимаете ли, боялись англичане, что Россия усилится после победы над Германией. Одна неувязка - Германию-то еще не победили. Даже США еще не вступили в войну против Германии. А вот англичане решили переиграть сами себя - обеспечивают немцам возможность выиграть войну, перебросив силы с восточного фронта на западный. В общем, хитро заверчено.

Знание предмета для создания таких веселых версий не требуется. Стариков выясняет, например, каково участие эсеров в событиях Февральской революции. Дело нехитрое - достаточно «полистать мемуары известного нам лидера этой партии Виктора Чернова»322. А там о февральских событиях ничего нет. Значит - эсеры не при чем. Стариков забыл, что Чернов находился в эмиграции, а в выступлениях февраля 1917 г. участвовали те эсеры, которые были в России. И на своем незнании вопроса автор начинает выстраивать ветвистую теорию: эсеры не организовали революцию. И кадеты. И немцы с большевиками не организовали. Кто организовал? Остаются англичане (куда только японцы подевались?).

Биограф Николая II П. В. Мультатули уверен, что если до середины 1916г. «главной целью английской политики была победа над Германией в союзе с Россией, то со второй половины 1916 г. такой целью стало устранение царской России и только потом победа над Германией»323. С чего это вдруг? Мультатули пишет о гибели друга России лорда Китченера и приходе к власти в Великобритании таинственных «глобалистских сил», которые мечтали о гибели не только царской России (то есть самодержавия), но и расчленении России вообще (здесь, правда, приходится ссылаться не на британцев, а на частное мнение американца Э. М. Хауса). Чтобы как-то обосновать свою парадоксальную мысль, Мультатули пишет о том, что обладание проливами открыло бы России... дорогу в Индию324. Где Средиземное море, а где Индия -даже Каспий ближе. Но для конспирологических теорий география -не указ. По версии Мультатули, революцию в России сломя голову бросились делать также представители Франции и США (тут у посла Фрэнсиса «обнаруживается» мотив хлебной конкуренции325 - ясное дело, что с точки зрения американской политической элиты без самодержавия русский хлеб не родится). Конспирологи уверяют в том, что за руководителями государств Антанты стояли загадочные международные структуры, рулившие всем западным миром. Мультатули вычислил некое «Бродвейское сообщество», в которое по его версии входили американские банкиры, а также заправилы иудейских и космополитичных тайных обществ. Вот они-то вместе с английским «Круглым столом» и приняли решение о свержении Николая II326.

Версия руководства российской революцией со стороны представителей Антанты или хотя бы их «помощи заговорщикам» нуждается в доказательствах. А максимум, что удается найти - это консультации послов Антанты с лидерами легальной либеральной оппозиции327. Это обычная дипломатическая практика. В этих беседах затрагивались и темы гипотетического переворота, что совершенно не доказывает какой-то материальной помощи либералам со стороны Антанты в свержении самодержавия. Послы хотели знать больше о самых смелых замыслах оппозиции и давали понять, что установление конституционной монархии не вызовет осложнений в отношениях России с союзниками.

Очевидно наивны попытки монархистов и националистов объяснить неприязнь представителей Антанты к самодержавию хитроумными планами добиться ее поражения и даже развала до победы над Германией. Поражение России ставило Антанту в крайне тяжелое положение, так как Германия могла перебросить войска с Восточного фронта на Западный. Для западных партнеров России самодержавие представлялось неэффективным способом управления, и либерализация режима, как казалось, должна была повысить обороноспособность России (разумеется, консервативные круги той же Великобритании могли считать иначе, но они не доминировали в правительстве).

Более того, демократизация России облегчала вступление в войну США, которое оказалось главным козырем Антанты в 1917-1918 годах. А Февральская революция помогла склонить чашу весов американских симпатий в сторону Антанты. Как пишут Д. Дэвис и Ю. Тра-ни, «После Февраля 1917 г. в США начался период демократической русофилии. Вашингтон с подачи Фрэнсиса первым признал Временное правительство князя Львова. Картина мироздания, которую «портила» Российская империя, прояснилась: авторитарным центральным державам во главе с Германией теперь противостояла полностью демократическая Антанта. Америка с полным основанием могла вступить в войну для защиты западных ценностей»328.

Политическая элита Антанты симпатизировала конституционным преобразованиям в России, так как считали, что это сделает социальную систему, а значит, и фронт более эффективными и устойчивыми.

Но и этот вполне понятный мотив еще никак не доказывает причастность англичан к революционным событиям. Нужно отыскать рычаги, с помощью которых Туманный Альбион организовал революцию. Но обличители англичан и немцев не нашли каких-то конкретных механизмов, с помощью которых иноземцы руководили рабочими массами.

Приходится начать с другой стороны - а кто на самом деле запустил маховик революции в Петрограде, которым затем уже воспользовались разнообразные политические силы?

Пока либералы, масоны и окружавшие царя группировки интриговали, вели разговоры, напоминавшие заговоры, и строили заговоры, не продвигавшиеся дальше разговоров, в стране обострялся застарелый социальный кризис, усиленный войной.

Можно сколько угодно рассуждать о масонах, интригах оппозиции и происках шпионов врага. Но всё это было и во Франции, и в Великобритании. А там революций не произошло. Где тонко, там и рвется.

В ходе войны, особенно после поражений 1915 года, участились сбои в работе транспорта, в снабжении городов и армии. Царская бюрократия не могла решить эти сложнейшие задачи. Зато расплодились злоупотребления, средоточием которых общественность была склонна считать императорский двор. Война активизировала общество, а ее безысходность сделала его более оппозиционным.

Оппозиции не хватало главного - материальной силы. Разговорщики опасались, что как только попытаются использовать какие-то войска, то могут быть арестованы. Это было боязно. Материальную силу либеральной элите предоставит широкое движение низов. Но оно сделает это не «за просто так».

ФЕВРАЛЬСКИЙ ВЗРЫВ


Шаткость версии о том, что империя стала жертвой разветвленного, заранее спланированного заговора, «е останавливает ми-фотворцев. У них есть резервный миф, реабилитирующий самодержавие, - революция-де стала стечением случайных обстоятельств. Вообще-то снабжение Петрограда было организовано отменно, население хорошо питалось. Но вот случайные снежные заносы помешали вовремя прийти эшелонам с хлебом. Этим воспользовались хулиганствующие элементы, которыеустроши беспорядки. В народе начался массовый психоз. Тут как раз подоспели либеральные, масонские и прочие заговорщики, поднявшие войска на бунт. А вот если бы не заносы и хулиганы - империя выиграла бы у Германии войну, захватила бы проливы в Средиземное море и жила бы долго и счастливо.

Бабий бунт


Во время войны обострился социальный кризис, сложившийся в России еще в начале века. В 1917 г. ситуация вновь, как в 1904—1905 гг., стала революционной. Причины недовольства были теми же, что и в 1905-м, - аграрный кризис, тяжелое социальное положение рабочих и городских низов, отказ режима делиться властью с предпринимателями и интеллигенцией, военные неудачи.

Очереди за хлебом - «хвосты» - превращались в многочасовые митинги, прежде всего женские. «У мелочных лавок и у булочных тысячи обывателей стоят в хвостах, несмотря на трескучие морозы, в надежде получить булку или черный хлеб», - писала «Речь» 14 февраля 1917 года. При этом более дорогие булки и кондитерские изделия имелись в изобилии, но на них у рабочих не было денег. А министр Риттих всё недоумевал по поводу «страшного требования именно на черный хлеб»329. У него-то хватало денег на белый...

Между тем именно ржи и ржаной муки в ноябре - январе поступила в Петроград лишь десятая часть от нормы330.

В феврале ситуация обострилась. Риттих ссылался на снежные заносы. Вот если бы не заносы - все было бы нормально. Но что мешало

наладить полноценное снабжение раньше? Уже в январе 1917 г. продовольственное снабжение Петрограда и Москвы составило 25% от нормы331. Февральские заносы стали только «последней каплей» транспортного паралича, охватившего Россию. «Железные дороги, главным образом вследствие отчаянного состояния паровозов, начали впадать в паралич»332, - характеризовал ситуацию член инженерного совета Министерства путей сообщения генерал Ю. В. Ломоносов. «Состояние паровозов» было вызвано кризисом машиностроения и ремонтной базы. Падало производство металла, поскольку к домнам не подвозили топливо. Падение угледобычи усугубляло развал транспортной системы.

Хлебный кризис обострился также из-за «распри по поводу контроля над продовольственным снабжением»333 между правительством и городскими властями - следствие взаимной неуступчивости правительства и «общественности».

Городские власти стали обсуждать введение карточной системы, петроградский градоначальник воспротивился. Нехватка хлеба привела к всплеску ажиотажа, прилавки и вовсе опустели. Власти располагали запасом хлеба, но отказались пустить его в продажу. Рабочие, пришедшие в булочные после работы, остались без еды.

В обращении к царю председатель Думы Родзянко писал: «Население, опасаясь неумелых распоряжений властей, не везет зерновых продуктов на рынок, останавливая этим мельницы, и угроза недостатка муки встает во весь рост перед армией и населением»334. Кто же в этом виноват? Масоны? Англичане? Отныне этот социально-экономический фактор будет потрясать страну вплоть до Второй мировой войны.

Рабочие волнения в феврале начались внезапно, по стечению обстоятельств? Рассмотрим поподробнее эти обстоятельства.

9 января 1917 г. в Петрограде, Москве и других городах России прокатилась волна забастовок и митингов, приуроченных к годовщине «Кровавого воскресенья» 1905-го. К рабочим присоединились студенты. Демонстранты несли лозунги «Долой войну!», «Да здравствует революция!».

На этот раз Гельфанду, он же Парвус, не заплатили за организацию волнений. Уже стало ясно, что он тут ни при чем. За то, чтобы

отметить очередную годовщину 9 января, выступали практически все рабочие и левые организации столиц.

Усиление волнений «низов» не могло не беспокоить российские власти. Но действовали они привычными репрессивными методами. Полицейское руководство наивно полагало, что причина рабочих волнений - в подрывной деятельности Рабочей группы ВПК. Но доказательств этого не было. Гвоздевцев удалось уличить лишь в том, что они выдвинули план «мирной революции», которая должна совершиться, «не нарушая спокойствие жителей», «не вызывая полицию на насилие»335. Но само слово «революция», стремление к изменению существующего строя, в глазах режима уже было преступлением, и члены Рабочей группы были арестованы 28 января. Социал-демократы, в том числе и члены Рабочей группы, дежурно повторяли свое программное требование о свержении самодержавия, но на день открытия Думы планировали демонстрацию «к Таврическому дворцу, чтобы там заявить основные требования рабочего класса и демократии»336.

Арест Рабочей группы не мог остановить деятельность социалистов, у которых были даже депутаты в Думе. В день открытия Думы 14 февраля социал-демократы провели демонстрацию, которую разогнала полиция. К открытию Думы социал-демократы приурочили стачки, которые сопровождались волнениями. Но практическая задача свержения самодержавия на эти дни не ставилась - было ясно, что чисто политическая повестка дня не дает достаточных сил для этого.

Вместо того, чтобы вступить в диалог с рабочим движением, правительство и полиция провоцировали конфронтацию. Они подрывали стабильность империи сильнее всяких масонов.

Царь в этих условиях 22 февраля уехал в Ставку армии337, оставив правительству карт-бланш на перерыв заседаний Думы, открывшей заседания 14 февраля. Он следовал советам жены: «Только, любовь моя, будь тверд, покажи хозяйскую руку, именно это нужно русским... дай им иногда почувствовать твой кулак... Они должны научиться бояться тебя - одной любви недостаточно». Николай не мог не согласиться: «Всё, что ты пишешь о том, чтобы быть твердым, хозяином, совершенно верно»338. Развивая тему, будущая святая предложила конкретные меры: «Я надеюсь, что Кедринского из Думы повесят за его ужасную речь, - это необходимо (военный закон, военное время), и это будет примером»339. Имеется в виду речь Керенского 15 февраля, где он уже прямо призывал к свержению самодержавия силой.

•kick

Свою лепту в начало революции (но не «желательной» для либералов дворцовой, а настоящей, социальной) внесло наступление на социальные права рабочих. Администрация предприятий решала свои проблемы за счет работников. Падение производства из-за нехватки топлива, рост издержек из-за инфляции - всё можно переложить на рабочего. Недоплачивать зарплату и увольнять «лишних». 8-9 февраля забастовали рабочие Ижорского завода, требовавшие прибавки зарплаты. 16 февраля войска заняли его. Был закрыт Орудийный завод. Сворачивание военного производства из-за нехватки ресурсов создавало социальную бомбу в столице. Количество перешло в качество на Путиловском заводе.

18 февраля началась экономическая стачка на Путиловском заводе, которая в связи с увольнениями забастовщиков к 21 февраля охватила все предприятие. Забастовщики избрали стачечный комитет, в который вошли большевики, анархисты, левые меньшевики и левые эсеры.

Эти «низовые» социалисты и стали позже «заводилами» событий 23 февраля. 22 февраля, несмотря на то, что в переговорах со стачечниками наметился прогресс, администрация приняла решение об увольнении почти всего коллектива завода340. Администрация завода не была заинтересована в достижении компромисса, но вовсе не потому, что хотела бы устроить в столице беспорядки. Производство работало неритмично. Зачем рабочим платить?

В столице возникла критическая масса недовольных рабочих, которым было нечего терять. В тот же день делегация путиловцев явилась к депутату-трудовику Керенскому и заявила ему, что рабочие готовы к выступлению и «слагают с себя ответственность за могущие произойти последствия»341. Вопрос обсуждался в Государственной думе, она даже приняла формулировку Керенского об отмене локаута. Но этот вопрос лежал вне компетенции Думы. Керенский и Чхеидзе выступили в этой ситуации в роли народных заступников, но никак не организаторов событий342.

Серьезной проблемой оставалась нехватка дешевого, доступного рабочим хлеба. Правый прогрессист Г. А. Вишневский говорил с думской трибуны 23 февраля: «Разве это не возмутительно сейчас, что в Петрограде нет черного хлеба, ведь это безусловно возмутительно...

Но, господа, вы пойдите по магазинам, взгляните на витрины гастрономических магазинов: всё там есть, откуда-то подвозится, подвозится постоянно, а черного хлеба нет»343. Министр Риттих объяснял недостаток подвоза «стихийными явлениями» 20-х чисел января (то есть снежными заносами). Но с тех пор прошел месяц. Сам министр признал, что дело было не только в «стихийных явлениях», но и в «угольном кризисе», то есть в нехватке топлива344. Впрочем, не хватало и вагонов.

В конце января была введена норма доставки в Петроград 30 вагонов ржаной и 5 вагонов пшеничной муки в сутки. Это вроде бы решило проблему, но в 20-х числах февраля снова обнаружился острый дефицит ржаной муки345. Проблема была как в доставке, так и в распределении. Распределение было неритмичным, процветала спекуляция. Доставка была рассчитана на минимум, на текущие потребности хлебопекарен - без создания достаточных запасов для гражданского населения. Как доложил депутат А. И. Шингарев, запасы, которые создавала городская дума, расходовались по требованию министерства, и теперь были недостаточны346 (получается, что и прежде дефицит ликвидировался не только за счет государственного подвоза, а за счет этих запасов). Малейший сбой вызывал дефицит и очереди за хлебом. Не в первый раз сталкиваясь с дефицитом хлеба, часть населения стала делать свои запасы, что усилило дефицит для остальных. Так что дело было не в снежных заносах, а в системе.

Рабочие, измученные нехваткой продовольствия, представляли собой взрывоопасную среду. Не хватало только «детонатора». Один из полицейских доносил: «Среди населяющей вверенный мне участок рабочей массы происходит сильное брожение вследствие недостатка хлеба... Легко можно ожидать крупных уличных беспорядков. Острота положения достигла такого размаха, что некоторые, дождавшись покупки фунтов двух хлеба, крестятся и плачут от радости»347. В этой обстановке малейшая искра могла вызвать взрыв. Так что «случайность» революции - это миф.

Однако, по справедливому замечанию Н. Н. Суханова, «ни одна партия не готовилась к великому перевороту. Все мечтали, раздумывали, предчувствовали, ощущали»348. Мечта о революции была абстрактной, но революционные партии не забывали о дежурных «красных датах» календаря. 23 февраля по юлианскому календарю (8 марта - по грего-рианскому) Междурайонный комитет РСДРП с помощью подпольной группы эсеров напечатал листовки к Международному женскому дню. В них перечислялись основные проблемы дня, обличалось самодержавие и капиталисты: «Сотни тысяч рабочих убивают они на фронте и получают за это деньги. А в тылу заводчики и фабриканты под предлогом войны хотят обратить рабочих в своих крепостных. Страшная дороговизна растет во всех городах, голод стучится во все окна». И выводы: «Долой самодержавие! Да здравствует Революция! Да здравствует Временное Революционное Правительство! Долой войну! Да здравствует Демократическая Республика!»349 Эти лозунги нашли отклик в раздраженных массах. Идеология этого документа бесконечно далека от верхушечного заговора элиты. Революция начиналась совсем не так, как мечталось Гучкову и масонам.

В напряженной социальной обстановке не нужно больших ресурсов, чтобы организовать волну уличных выступлений. Достаточно бросить в народ удачные лозунги «на злобу дня», объясняющие, кто виноват и что делать, и собрать критическую массу митингующих. Тогда она станет обрастать народом сама собой. Люди подходят к митингу, поддерживают лозунги и становятся демонстрантами, собравшийся народ ощущает свою силу и эмоциональный подъем. Нынешнее поколение могло наблюдать аналогичный процесс во время перестройки, когда небольшие группы неформалов запустили волну массовых манифестаций. Именно это произошло и в феврале 1917-го, когда небольшая группа социалистов дала старт цепной реакции в Петрограде. Остановить ее мог только страх перед репрессиями. Но возмущение населения было сильнее страха.

В небольшие демонстрации работниц-социалисток быстро вливались потоки женщин, стоявших в «хвостах». На Выборгской стороне полиция не могла разогнать толпу в несколько десятков тысяч человек в районе Сампсоньевского проспекта. Рабочие поколотили полицейских в районе Финляндского вокзала, у Механического завода, на Нижегородской улице. Работницы Невской текстильной мануфактуры «сняли» с работы тружеников фабрики «Новый Лесснер». К рабочим присоединились студенты.

Одновременно тысячи людей выходили на Нарвский тракт, в том числе с красными флагами - здесь ведь жили уволенные путиловцы. 23 февраля бастовало 43 предприятия с более чем 78 тыс. рабочих. На следующий день бастовало 131 предприятие с более чем 158 тыс. человек350. Художник Александр Бенуа писал в дневнике: «На Выборгской стороне произошли большие беспорядки из-за хлебных затруднений (надо только удивляться, что они до сих пор не происходили!)»351.

24 февраля межрайонцы призвали к солидарности с путиловцами, стремясь соединить вместе два очага движения. Толпы рабочих через полицейские заслоны прорывались на Невский проспект с севера и юга, стремясь показать столичной элите, что народ бедствует.

Процесс принял лавинообразный характер.

Психоз хулиганов?


Еще один миф, связанный с революцией, можно назвать одним словом - «психоз». Историографическая мода сегодняшнего дня - оставить в сторонке исследование социальных процессов и обратиться к массовой психологии. Правда, такие авторы редко предварительно изучают психологическую науку и проводят конкретные психологические исследования. При взгляде на революцию результат исследования известен мифотворцам заранее. Во время революции люди ведут себя не так, как положено добропорядочным и стопроцентно нормальным мещанам. Так что налицо явное буйное помешательство, истерия или психоз.

Псевдопсихологический подход, изображающий революцию как психоз, уходит корнями в высокомерное восприятие действительности как борьбы либерально-западнических принципов (разумеется, воспринимаемых автором как истина в последней инстанции) и архаики, куда относится та часть общества, которая не постигла всей мудрости либерализма. Попытка помыслить и тем более воплотить в жизнь какое-либо новое общество, отличное от либерального, характеризуется в качестве утопии и бунтующей архаики, анархии (безграмотно перепутанной с хаосом) и массового психоза. Эта схема применительно к российской революции была выдвинута ее активным участником П. Н. Милюковым352 и несет на себе следы явного разочарования в народе, который «не оправдал высокого доверия партии» - в данном случае либеральной.

Забавно, что еще эмигрантский историк С. П. Мельгунов, всуе упоминавший об этом «психозе», в доказательство приводил факт снижения уровня преступности во время революции353. Убивают людей в Кронштадте - психоз. Не убивают и не грабят - тоже психоз. Просто психозомания какая-то. Вот, современный историк И. J1. Архипов, рассматривающий события как некий психоз, объясняет причины всплеска митинговой активности в феврале 1917 г. как «эмоциональный стресс, связанный с недостаточным пониманием происходящего»354. Остается только определить, в чем заключается это «достаточное» понимание.

Скромное обаяние псевдопсихологического подхода к истории улетучивается, стоит вспомнить о значении терминов. «Стресс» - это всего лишь психологическое напряжение, вызванное внешним воздействием. Какое уж тут «недостаточное понимание», когда людям есть нечего. Понятно - у них стресс. Но высокомудрые аналитики пытаются убедить, что если бы петроградцы всё «достаточно понимали», то у них никакого стресса бы не возникло, и они этим пониманием как святым духом бы питались. «Психоз» - другое дело, это - психическая болезнь, приводящая к нарушениям восприятия и поведения. То есть люди, вышедшие на улицу с лозунгами «Хлеба!» и «Долой самодержавие!», - это психически больные субъекты. Болезнь их заключается в том, что они воспринимают реальность не так, как верноподданные мещане и нынешние благовоспитанные либералы. И поведение у них какое-то странное. И взгляд голодный. В общем - всех в психушку. Там и накормят...

А люди в общем требовали, чтобы была создана власть, не относящаяся к ним как к скоту. С точки зрения элитарного сознания - это явный «психоз».

rkirk

Огромные демонстрации, обрастая по дороге все новыми и новыми толпами, двинулись к центру города, громя (но не грабя) булочные, особенно дорогие. При этом дорогой хлеб в разгромленных булочных обычно не брали, как бы говоря: «Нам чужого не надо!»

Императрица информировала супруга: «Это «хулиганское движение», юноши и девушки только для подстрекательства бегают с криками, что у них нет хлеба, а рабочие не дают другим работать»355. Писатель А. И. Солженицын не соглашался с будущей святой и презрительно называл демонстрантов «уличными забияками, бьющими магазинные стекла, оттого что к этому болоту не сумели завезти вза-валь хлеба». Под «болотом» подразумевается Петроград, населенный, между прочим, не лягушками, а людьми. Ссылаясь на министра земледелия Риттиха, Солженицын утверждал, что в Петрограде оставалось 700 тыс. пудов хлеба для гражданского населения. «Это на потребляющих ржаной, по фунту хлеба в день на человека»356. Но на сколько дней? Делим 700 тыс. пудов на указанное Солженицыным количество жителей Петрограда (2,5 млн) и получаем, что по фунту в день на человека (а это - две ленинградские блокадные нормы) можно раздавать в течение 11 дней при жесточайшей дисциплине распределения - которой требовало городское самоуправление вопреки воле градоначальника, но которой в столице не было. А была спекуляция.

Но и 11 дней по фунту в день можно было бы теоретически обеспечить при условии, если все 700 тыс. пудов - только ржаной хлеб. Но в том-то всё и дело, что при жесточайшем дефиците дешевой «чер-няшки» за витринами лежал более дорогой белый хлеб и кондитерские изделия. В этих условиях негодование рабочих было вполне объяснимо.

Особенно раздражали рабочих случаи, когда хлеб укрывался продавцами с целью спекуляции. Так, 24 февраля рабочие стали громить булочную на Каменноостровском проспекте, где, несмотря на заверения служащих, обнаружился запас. Чтобы остановить погром, полиция принудила распродать его немедленно357.

24 февраля командующий войсками Петроградского военного округа генерал С. С. Хабалов срочно выделил хлеб населению из военных запасов, но теперь это уже не остановило волнений. Оказалось, что перебои с поставками хлеба были последней каплей, переполнившей чашу терпения. Людей нельзя было просто успокоить подачками, потому что это люди, а не животные. Они уже пришли к выводу, что в их бедах виновата Система. Демонстранты несли лозунги «Долой самодержавие!». «Хулиганы» самоопределялись политически. Они не собирались просто громить булочные. Среди митингующих появились активисты и сторонники оппозиционных партий, которые стали призывать демонстрантов идти к Таврическому дворцу «с требованиями к Государственной думе об устранении настоящего правительства»358.

Попытки полиции рассеивать митинги встречали сопротивление. 23-24 февраля было избито 28 городовых. 24 февраля из толпы на Каменноостровском проспекте кто-то выстрелил в наряд полиции - безрезультатно. Но важно то, что люди были на стороне стрелявшего, а не полиции. Затем произошла стрельба на Малой Посадской - погибла женщина, другой человек был ранен и утверждал, что стрелял конный городовой359. Казаки и драгуны к радости демонстрантов то и дело отказывали полиции в поддержке. 25 февраля на Знаменской площади казак Фролов зарубил полицейского ротмистра Е. Крылова, который пытался арестовать демонстранта, а затем казаки оттеснили от митингующих наряд конных городовых.

Влияние правящего режима в столице таяло на глазах. «Дело было в том, что во всем этом огромном городе нельзя было найти нескольких сотен людей, которые сочувствовали власти... Дело было в том, что власть сама себе не сочувствовала»360, - вспоминал депутат В. В. Шульгин.

«Я вспоминал атмосферу Московского восстания 1905 г., - писал Суханов. - Все штатское население чувствовало себя единым лагерем, сплоченным против военно-полицейского врага. Незнакомые прохожие заговаривали друг с другом, спрашивая и рассказывая о новостях, о столкновениях и о диверсиях противника. Но замечалось и то, чего не было в московском восстании: стена между двумя лагерями - населением и властью - не казалась такой непроницаемой: между ними чувствовалась диффузия. Полицейские и казачьи части разъезжали и расхаживали по улицам, медленно пробираясь среди толп. Но никаких активных действий не предпринимали, чрезвычайно поднимая этим настроение манифестантов»361. «Силовые структуры» режима разлагались. То, что царице и нынешним монархистам кажется хулиганством, на деле было стремлением большинства изменить опостылевшую жизнь.

Б. Н. Миронов настаивает, что «даже в 1916 - начале 1917 г. продовольственный вопрос сам по себе не мог вызвать революционную ситуацию»362. Но никто не утверждает, что революционную ситуацию вызвал только продовольственный вопрос «сам по себе». Она являлась результатом целого комплекса социально-экономических и социально-политических причин, которые в итоге вызвали социальный взрыв снизу. А уже этот взрыв создал возможности также для действий элитных групп против самодержавия. И только вместе «низы» и «верхи» могли с ним справиться.

«Добрый государь»


Сегодня принято любить царей. Особенно таких замечательных, как Николай И. При нем расстреляли народ 9 января? Да что вы говорите! Царь тут ни при чем, он срочно уехал из столицы перед расстрелом. Да и вообще народ сам виноват - нечего было ходить с глупыми требованиями с царем встречаться. А так царь был очень добрый, стрелял только в птиц и животных. И какой был отменный семьянин - вы читали его письма к жене? Обязательно прочитайте - будете плакать всю ночь. Но государю не повезло - ему достался народ-предатель. В Петрограде начались массовые хулиганства, народ не порвал смутьянов на части, генералы не стерли столицу в порошок. Все предали царя...

Драматург Эдвард Радзинский рассказывает своим доверчивым читателям и слушателям о том, что, уезжая в ставку, царь «предполагал возможность бури, о которой ему все твердили, и решил с ней не бороться... И когда она разразилась, он лишь с нетерпением ожидал развязки. Он не хотел и не мог больше воевать с обществом, но он знал - она (императрица. -А. Ш.) не даст ему мирно уступить... У него оставался выбор - или она, или трон. Он выбрал ее. Он выбрал частную жизнь с семьей... Он ожидал, что Дума контролирует положение, что переворот, о котором все твердили, подготовлен... Но вскоре он узнал - чернь вышла на улицу. По телеграммам он с ужасом понял: думские говоруны не контролируют положения. Вот тогда он испугался за Алике, за детей. Беспорядки могли переброситься в любимое Царское. Николаю пришлось начать действовать»363.

Эта смелая версия была бы хороша, если бы Николай начал действовать 27-28 февраля, когда обстановка в столице действительно не контролировалась ни Думой, ни Хабаловым. Но в действительности реакция императора на события последовала вечером 25 февраля. Никакой готовности сдать трон и удалиться в «частную жизнь» император не проявил. Напротив, Николай отправил Хабалову телеграмму, оказавшую прямое влияние на дальнейший ход событий: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны против Германии и Австрии»364. У монарха уже был опыт 9 января 1905 года. Тогда трагедию еще можно было «списать» на плохих исполнителей и стечение обстоятельств. Теперь Николай II принял решение, понимая, что оно ведет к кровопролитию.

«Эта телеграмма, как бы вам сказать? Быть откровенным и правдивым: она меня хватила обухом... - вспоминал потом генерал Хаба-лов. - Как прекратить «завтра же»?.. Государь повелевает прекратить во что бы то ни стало... Что я буду делать? Как мне прекратить? Когда говорили: хлеба дать - дали хлеба, и кончено. Но когда на флагах надпись «Долой самодержавие» - какой же тут хлеб успокоит! Ну что же делать. Царь велел: стрелять надо... Я убит был - положительно убит»365. Телеграмма царя означала конец попыток как-то урезонить доведенные до отчаяния массы. Николай писал жене: «Я надеюсь, что Хабалов сумеет быстро остановить эти уличные беспорядки»366. Никакого намерения уйти от дел нет и в помине.

Силовое подавление выступлений было излишним еще и потому, что, если верить Риттиху, 25 февраля в Петроград было направлено 450-500 вагонов с хлебом367. Это могло бы, хотя бы на время, снять остроту социального кризиса в столице. Но Николай II всё же предпочел силовое подавление волнений.

Получив указания царя, Хабалов собрал командиров батальонов и заявил: «Раз толпа агрессивна, то действовать по уставу - после троекратного сигнала открывать огонь»368.

Демонстранты, привыкшие к относительной безопасности своих действий, были встречены войсками. Первый выстрел по толпе утром 25 февраля был, видимо, произведен случайно. В полшестого вечера отряд драгун открыл огонь по митингующим, убив и ранив 11 человек. В демонстрантов стреляли и на Невском проспекте369. Это еще можно отнести к инициативе слишком рьяных офицеров. Но в дальнейшем команда стрелять отдавалась по указанию командования округом, ибо она была санкционирована с самого, верха самодержавной власти: «Повелеваю завтра же прекратить!»

Расстрелом демонстрантов власти были намерены перейти в наступление. Однако кровопролитие привело к новому витку революции. Начались столкновения рабочих с войсками вокруг заводов. На Выборгской стороне были воздвигнуты баррикады. В результате рабочие кварталы оказались вне контроля властей. Иногда расширение волнений объясняют тем, что «полиция была убрана из города»370. Спору нет, действия полиции против волнений такого масштаба были неэффективны, она несла потери, и держать полицейских на улицах было невозможно. Но полицейские продолжали участвовать в событиях: в донесениях Охранного отделения за 26 февраля указано, что революционеры стреляли «в чинов полиции»371.

«Продолжая наступление», власти в ночь на 26 февраля арестовали около 100 активистов революционных партий. Но революция развивалась уже независимо от политических активистов. Толпы «рождали» агитаторов из собственной среды сотнями. Организованность движению пытались придать и думские лидеры. Думу еще можно было использовать как инструмент возможного умиротворения масс.

Но настроения в парламенте радикализировались. В итоге последнего заседания Государственной думы 25 февраля было решено разрабатывать закон о расширении прав местного самоуправления в продовольственной сфере. Эта мера уже явно запоздала. Депутат Керенский выдвинул проект своей резолюции: «Государственная дума признаёт, что дальнейшее пребывание у власти настоящего Совета министров совершенно нетерпимо. Во-вторых, что интересы государства требуют создания правительства, подчиненного контролю всего народа. В-третьих, что немедленно населению должны быть гарантированы: свобода слова, собраний, организаций и личности. В-четвертых, что продовольственное дело должно взять в свои руки само население, свободно сорганизовавшись в обывательские и фабрично-заводские комитеты, подчинив деятельность городского самоуправления интересам трудящихся классов»372. Председатель не поставил эту революционную программу на голосование, и депутаты разошлись, чтобы продолжить обсуждение 28 февраля. Как оказалось, это было последнее заседание IV Государственной думы.

26 февраля председатель Думы М. В. Родзянко, пытаясь как-то спасти ситуацию, которая грозила парламенту катастрофой (как казалось, прежде всего в случае победы самодержавия над «бунтом»), отправил царю телеграмму с предложением создания правительства во главе с популярным деятелем. Родзянко уверял, что «иного выхода нет и медлить невозможно»373. Во всяком случае второе было верно. Прочитав телеграмму, Николай сказал своему приближенному: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал всякий вздор, на который я ему даже отвечать не буду»374.

Копию своей телеграммы Родзянко послал генералу Алексееву. Идею правительства во главе с популярным деятелем поддержал и великий князь Михаил Александрович. 27 февраля эту идею поддержал уже и премьер-министр Голицын, готовый уйти в отставку. Алексеев безуспешно упрашивал Николая II принять этот план375.

Вместо ответа императора депутаты получили указ о приостановлении заседаний Думы до апреля. Бланк указа был подписан Николаем II заранее и передан председателю правительства.

Приостановив деятельность Думы, председатель правительства Н. Д. Голицын надеялся «охладить страсти», которые она якобы разжигала. Правительству казалось, что оно даже идет навстречу «разумной» части депутатов. Накануне прошли консультации министров Риттиха и Покровского с депутатом Маклаковым, выступавшим от имени Прогрессивного блока. Маклаков выдвинул программу выхода из кризиса: Дума ненадолго распускается, назначается новый популярный премьер из военных (Алексеев), который сам собирает «правительство доверия» из популярных министров, ранее уволенных придворной камарильей: Коковцева, Сазонова, Самарина и других376. Правительство имело право выполнить первый пункт этого плана, но не последующие. Царь в это время не собирался назначать премьер-министром популярного деятеля, делиться властью хотя бы с ним.

27 февраля, протестуя против закрытия Думы, Родзянко телеграфировал царю: «Последний оплот порядка устранен»377.

Раз Николай оказался глух к умеренным предложениям думских лидеров, им волей-неволей пришлось икать другую опору - в народном движении. Тем более, что в столице в это время развернулось восстание.

Вооруженное восстание и интриги


Не обнаружив прямой связи дофевральских заговорщиков и Февральской революции в Петрограде, сторонники идеи искусственно организованной революции начинают строить замысловатые версии вредительства либералов. В. Кобылин, опираясь на мнение И. Л. Солоне-вича, видит признаки заговора в том, что в феврале 1917 г. в столице не было «достаточного числа надежных кадровых войсковых частей»378. Явные признаки вредительства в Генеральном штабе. Идет ожесточенная война, на фронте каждая боеспособная часть на счету. А генерал Алексеев оставляет в столице (в тылу) новобранцев и второсортный контингент. Вот Кобылин и другие монархические аналитики поступили бы наоборот. Второсортных солдат - на самые опасные участки фронта, а в столицу - самые боеспособные части. Видимо, чтобы дать там последний и решительный бой германцу, когда он, прорвав неустойчивый фронт, придет под Петроград...

Недовольство солдат в Петрограде имело объективные причины. Петроград как крупный тыловой город был одним из центров подготовки и размещения новобранцев. Военные власти плохо подготовились к приему масс новобранцев. По справедливому замечанию Миронова, «жилищные условия солдат в феврале 1917 г. были хуже, чем заключенных в тюрьме»379. «В казармах царила невероятная теснота... Солдатская масса жила столичными слухами, общалась с рабочим населением, настроенным пораженчески... Солдатская масса была проникнута одним страстным желанием - чуда, которое избавило бы ее от необходимости «идти на убой»380, - писал С. С. Ольденбург. Нежелание идти «на убой», видимо, играло роль в мотивах, которые двигали солдатской массой в феврале. Но, как показали последующие события, солдаты еще не были настроены «пораженчески». Так что попытки объяснить их поведение исключительно «шкурными» мотивами - присущая мифу односторонность. Приняв участие в восстании, солдаты пошли на большой риск. Позднее значительная часть этих людей примет участие в сражениях Гражданской войны, защищая «свою» власть. Тогда (в отличие от мировой бойни) они будут знать, ради чего умирают.

В феврале 1917 г. на сознание солдат действовали приказы стрелять по толпам населения. Впервые с 1905 г. в столице так обильно лилась кровь. 26 февраля восстали солдаты 4-й роты запасного батальона Павловского полка. «Видя картину расстрела безоружных, видя раненых, падающих около них, павловцы открыли огонь через канал по городовым... - писал Н. Н. Суханов. - Павловцы же вернулись к своим казармам уже в качестве бунтовщиков, сжегших свои корабли, и призывали товарищей присоединиться к ним. Тут и произошла перестрелка между верной и восставшей частью полка»381. По другим данным солдаты стреляли в полицию. Восставших окружили, урезонили с помощью священника. 19 «зачинщиков» были арестованы. Но победители недосчитались 21 винтовки. Оружие «ушло» к рабочим. У казарм павловцев неизвестными был застрелен полковник А. Экстен. Противостояние вышло на новый виток - в ответ на расстрелы демонстрантов войсками революционеры открыли охоту на офицеров.

Но солдаты не горели желанием «стрелять в народ». 27 февраля армия стала переходить на сторону революции. Фельдфебель Т. Кирпичников сумел убедить солдат Волынского полка восстать. Убив штабс-капитана И. Дашкевича, солдаты двинулись на улицу с оружием. Волынцев поддержали преображенцы, затем солдаты литовского и саперного полков. Цепная реакция к 28 февраля охватила почти весь гарнизон. Восставшие части и подразделения двинулись к центру. Были освобождены заключенные тюрьмы «Кресты» - в том числе члены Рабочей группы ЦВПК, подожжен Окружной суд, захвачены склады с оружием - десятки тысяч единиц оружия попали к восставшему гражданскому населению.

Сопротивление восставшим было оказано только вокруг Невского проспекта. Верные правительству части отходили к Зимнему дворцу и Адмиралтейству. Пытаясь приостановить развитие восстания, Хаба-лов направил в район Литейного проспекта отряд полковника Кутепова численностью около 1000 штыков и сабель. Он даже вступил в перестрелку с восставшими. Но к вечеру этот отряд частично смешался с ними. Остатки, изолированные от основных сил, Кутепову пришлось распустить. Солдаты не хотели стрелять «по своим» ради сохранения самодержавия. И в этом была главная причина и восстания, и его успеха в Петрограде.

Эмигрантский историк Г. М. Катков склонен преувеличивать роль либеральной пропаганды Гучкова среди офицерства, полагая, что «этим можно объяснить поведение офицеров во время восстания 27 и 28 февраля»382. Но за этой гипотезой нет фактов, доказывающих, что восставших офицеров распропагандировали именно Гучков и его группа. К тому же офицеры как раз примыкали к революции постепенно, активное участие в событиях 27 февраля приняли единицы из них. Мифотворцы просто не понимают разницы между переворотом и восстанием. При перевороте солдаты делают то, что им приказывают офицеры-заговорщики. В условиях восстания его участники действуют более сознательно, под влиянием своих побуждений (может быть, и эмоциональных, но не слепых). Солдаты 26-28 февраля действовали сами, подчиняясь только тем офицерам, которых считали революционерами. К остальным офицерам они относились враждебно как к представителям режима.

•kick

Узнав утром 27 февраля о приостановке заседаний Думы, большинство депутатов не стало расходиться, обсуждая ситуацию. В полдень собралось руководство Думы и представители фракций. Предстояло решить - как реагировать на указ о прекращении заседаний. Пока шло совещание, приходили вести о перерастании волнений в восстание. Совещание руководства постановило начать «частное совещание» оставшихся в Думе депутатов. Как вспоминал Милюков, думцы «потянулись из залы заседания в соседний полуциркульный зал»383. В этом «зале для игры в мяч» Русской революции выдвигались разные предложения: Некрасов предложил воссоздать распадающуюся власть, передав ее какому-нибудь генералу, например Маниковскому, при котором создать комитет из депутатов. Идея с Маниковским никем не была поддержана, но тема комитета стала обсуждаться. Поступило сообщение о том, что правительство подало в отставку. Высказывались предложения взять власть самим. В. А. Ржевский предложил «организовать комитет для сношений с армией и народом». В итоге дискуссии был создан Временный комитет Государственной думы (ВКГД) для «водворения порядка в г. Петрограде и сношений с организациями и лицами»384. Примечательная формулировка. Депутаты надеялись выиграть в любом случае. Победит царь - мы водворяли порядок. А если процесс пойдет дальше - представители Думы могут, действуя от ее имени, возглавить «общественные организации».

Комитет был создан так, чтобы в случае победы самодержавия депутатов нельзя было обвинить в нарушении закона. Таким образом, думский комитет становился единственным легальным органом, в котором бунтовщики могли обрести заступника перед лицом монаршего гнева.

В комитет, который иногда именовал себя также исполнительным комитетом (претензия на административные полномочия), вошли 12 человек - кадеты, октябристы, социалисты - включая таких лидеров, как Родзянко (председатель), Шульгин, Милюков, Некрасов, А. И. Коновалов, Керенский, Чхеидзе.

Милюков, вспоминая о создании комитета, писал о «самоубийстве Думы». Однако в этот момент Дума еще не прекратила свое существование, а лишь прервала заседания. Убийство (а не самоубийство) Думы лидеры ее либерального большинства произведут позднее.

Более того, в сознании масс Дума продолжала жить полнокровной жизнью. Об официальной приостановке ее деятельности знали немногие (да и какое значение мог иметь указ царя в такой обстановке), и вскоре именно Дума, а точнее, место ее расположения - Таврический дворец стал центром притяжения восставших. Как законное учреждение Дума обеспечивала какую-то видимость законности всему движению.

•kick

Восставшие войска освободили политзаключенных, в том числе Рабочую группу ВПК во главе с К. А. Гвоздевым. «Гвоздевцы» ничего не обещали либералам и теперь делали то, что и должны были делать социалисты: включились вместе с другими социал-демократами и эсерами в создание Совета, противостоящего буржуазии.

Рабочие и левые активисты не были сторонниками социального хаоса и понимали, что движению требуется организация. Иначе события так и могли остаться всего лишь хлебным бунтом. 23-24 февраля проходили совещания представителей рабочих организаций и социалистических партий. 24-25 февраля на них возникла идея обратиться к опыту 1905 г. и создать Советы рабочих депутатов385. 27 февраля лидеры социалистов и рабочего движения (Гвоздев, Чхеидзе, Скобелев, Богданов и др.) сформировали в помещении Думы Временный исполнительный комитет Совета, который, пополнившись уже избранными депутатами, приступил к организации выборов в Совет по всем заводам - один депутат от тысячи или от предприятия, если там занято менее тысячи рабочих. Своих представителей предлагалось избрать и восставшим солдатам - по одному на роту.

Вечером 27 февраля Совет уже проводил свое первое заседание. Из более чем 200 собравшихся 40-45 человек представляли рабочие коллективы предприятий386. Они избрали исполком Совета и обсудили ход событий. Сила Совета заключалась в том, что он опирался на низовую самоорганизацию трудящихся масс и солдат гарнизона. Повсеместно возникали ячейки активистов, готовых выполнять распоряжения Совета, а также районные советы. Одновременно временный исполком Совета «принял экстренные меры к организации продовольствия для восставших, отбившихся от казарм, распыленных и бездомных воинских частей», - вспоминал член исполкома Совета Суханов387. Таким образом, «Таврический дворец превращался не только в боевой штаб, но и в питательный пункт. Это сразу создавало практическую связь между «Советом» и солдатской массой», - отмечал Ольденбург388. Вскоре Совет стал пополняться представителями восставших частей.

В исполком прошли прежде всего лично известные рабочим лидеры левосоциалистических группировок, а также те, кто удачно выступил на первом заседании Совета. 28 февраля состав исполкома был дополнен представителями (в большинстве своем более умеренными) революционных партий.

Совет действовал решительно. Он приказал изъять все имеющиеся запасы муки и пустить их в хлебопекарни389. Хранить их дальше не было смысла - либо к городу подойдут уже направленные эшелоны с хлебом, либо разразится голод.

Так в городе возник новый орган власти, тесно связанный с предприятиями, восставшими частями, революционными партиями и организациями рабочих. Теперь речь шла не о бунте и не о политическом перевороте, а о борьбе широких социальных слоев за власть с целью изменения самих принципов формирования социально-политической системы страны, то есть о социальной революции. Но революция - это не синоним хаоса и чистого разрушения. Революция рождала свою организацию, центрами которой были Советы.

Дума не противостояла Совету, а пыталась опереться на его авторитет. Совет создал продовольственную комиссию, и «Исполнительный комитет Государственной думы» присоединился к этому начинанию, согласившись поставить свой «лейбл» после наименования Совета. Комиссия стала именоваться «продовольственная комиссия Совета рабочих депутатов Петрограда и Исполнительного комитета Государственной думы»390.

Конечно, влияние Думы на ход революции оставалось очень значительным. Так, 28 февраля Петропавловская крепость перешла на сторону революционных сил только после того, как представитель ВКГД переговорил с комендантом391. Но влияние депутатов было только моральным. Конкретных военных сил у них не имелось. Когда солдаты восстали, Керенский обзванивал своих знакомых демократов, которые по его инициативе направляли бродившие по городу отряды к Думе. Роль Керенского была велика еще и потому, что он одновременно имел выходы как на лидеров ВКГД, так и на эсеров с их боевиками.

Хабалов с 1100 штыков и сабель был блокирован в Адмиралтействе, где капитулировал днем 28 февраля.

Пользуясь своим возросшим влиянием, Керенский пытался снизить издержки революции. Он бросил лозунг: «Государственная дума не проливает крови», который спас многих деятелей старого режима392. Впрочем, это не спасло полицейских и жандармов от расправы.

В столице происходили и убийства, напрямую не связанные с политикой. Так, неизвестные расправились с руководством Путиловского завода393. Может быть, это сделали рабочие, ожесточившиеся против администрации за недавний жестокий локаут, может быть - уголовники, «воспользовавшиеся ситуацией». Но не будем забывать, что убийства в крупных городах происходят каждый день и во времена стабильности.

Дума, оставаясь символом движения, не контролировала его. Бунтующие солдаты и жители иногда убивали полицейских, особенно после того, как распространились слухи, что полицейские с крыш стреляют по толпам из пулемета. Но среди демонстрантов действительно было много жертв. Гнев толпы ударил по полицейским и офицерам, но они пострадали меньше, чем гражданские. Всего в Петрограде, по данным Чрезвычайной следственной комиссии, было убито и ранено 1315 человек, из которых 587 гражданских, 602 солдата, 73 полицейских и 53 офицера394.

28 февраля «движение перекинулось в окрестности столицы. В Кронштадте оно приняло особенно кровавый характер: восставшие матросы убили адмирала Вирена, десятки офицеров были истреблены, остальных заточили в подземные казематы»395. Инициаторами бойни были матросы-арестанты, обозленные на офицеров. В. С. Войтинский писал о причинах бунтарских настроений в Кронштадте: «Бесправие, свирепая муштровка, издевательства, жестокие наказания за малейшую провинность - все это оставляло отпечаток в их душах, родило в них обиду, злобу, жажду мести»396.

Совет и Дума послали делегацию в Кронштадт, и резня прекратилась. Самосуды произошли и в других местах, продолжаясь до первых чисел марта, - в Свеаборге и Гельсингфорсе, где 4 марта погиб командующий Балтфлотом адмирал А. И. Непенин, в Пскове, Двинске и других местах.

Позднее и правые политики, и их нынешние эпигоны будут объяснять разложение армии пропагандой революционеров. Однако как раз февральско-мартовская вспышка насилия - в самом начале революции - доказывает, что причины ненависти солдат к офицерам и нежелания воевать были гораздо глубже. Это и неудовлетворительное обеспечение армии еще с царских времен, и реальная ненависть, которую сумели пробудить к себе некоторые офицеры в своих солдатах. Генерал М. Д. Бонч-Бруевич рассказывал об убийстве в Пскове: «Полковник Самсонов вел себя с поступавшими на пункт фронтовыми солдатами так, как привыкли держаться окопавшиеся в тылу офицеры из учебных команд и запасных батальонов: грубо, деспотично, изводя мелкими и зряшными придирками, ни в грош не ставя достоинство и честь не раз видевшего смерть солдата...»397 Подобный произвол могли творить не только тыловые офицеры, что вело к накоплению социально-психологической напряженности в армии, чреватой вспышками насилия.

***

Когда правительство было разогнано восставшими в ночь на 28 февраля, ВКГД заявил, что «нашел себя вынужденным взять в свои руки восстановление государственного и общественного порядка»398. Комитет уведомил командующих фронтами, что «правительственная власть перешла в настоящее время к Временному комитету Государственной думы». Генералы не приняли никакого участия в свержении действующего правительства. Так что пока признаков их участия в «перевороте» не было.

28 февраля сопротивление сторонников старого режима в столице практически прекратилось. «Государственная дума стала символом победы и стала объектом общего паломничества»399, - вспоминал Милюков. Лидеры ВКГД выступали перед революционными частями, призывая их к дисциплине и подчинению офицерам. 1 марта войска привели в порядок, но подчинялись они теперь только «революционным» указаниям. Действия депутатов в этих условиях были направлены не на разжигание революции, а на прекращение конфронтации.

Затем выяснилось, что воинские части, присягая на верность Думе, реально подчиняются Совету, с которым они были связаны организационно через своих делегатов. Тем более власть Совета распространялась на рабочих, которые выполняли распоряжения депутатов только в том случае, если на это имелась санкция Совета400. Опираясь на организованные революционные силы, Совет фактически взял власть в столице в свои руки.

Чтобы перехватить влияние у радикалов, Родзянко под давлением депутатов решился наконец подобрать «валявшуюся на мостовой» правительственную власть. Но, понимая, что это означает открытое участие в «мятеже», он был готов взять власть при условии, что члены ВКГД будут «безусловно и слепо» подчиняться его распоряжениям401. Никаких обязательств ему, впрочем, никто не дал, но вопрос формирования нового правительства встал на повестку дня. Родзянко и не подозревал, что лидеры господствовавшего в Думе либерального Прогрессивного блока уже готовят другую кандидатуру в премьер-министры - более мягкого и уступчивого лидера земского движения князя Г. Е. Львова. Такой премьер, а не «диктатор» Родзянко и был нужен вождям думского большинства.

Но очевидно, что победа революции в Петрограде еще не означала успеха в масштабе страны. По мнению депутата А. А. Бубликова, «достаточно было одной дисциплинированной дивизии с фронта, чтобы восстание было подавлено. Более того, его можно было усмирить простым перерывом железнодорожного движения с Петербургом: голод через три дня заставил бы Петербург сдаться»402. Устроить голод в столице империи - значило только ожесточить ее жителей, вызвать к ним сочувствие провинции. Но все же: могли ли генералы оперативно подавить восстание в столице? Если могли - почему не подавили? Нет ли здесь признаков заранее продуманного заговора?

27 февраля царь отказался согласиться на ответственное перед Думой министерство Львова, о чем его просил великий князь Михаил Александрович. Генерал Рузский, пересказывая Николаю в телеграмме сообщение Родзянко, добавил от себя: «Позволю себе думать, что при существующих условиях меры репрессии могут скорее обострить положение, чем дать необходимое, длительное удовлетворение»403. Царь считал, что когда идет бунт - уступать нельзя. Но сам факт давления на царя со стороны руководителей армии был для режима чрезвычайно опасен. В условиях начавшейся в столице революции военные решили наконец все же вмешаться в политику.

Начальник штаба Главнокомандующего М. В. Алексеев тоже обратился к царю с предложением пойти на уступки. Алексеев, ссылаясь на генерала Рузского, также выступил против репрессий. Одновременно Алексеев разослал телеграмму Родзянко другим командующим фронтами. Таким образом, генералы получили право высказать свое политическое мнение.

Не обращая внимания на эти тревожные обстоятельства, Николай назначил генерала Н. И. Иванова командующим карательной экспедицией против столицы с диктаторскими полномочиями. Ему придали три роты георгиевского батальона и еще полторы роты. Другие фронты должны были выдвинуть к Петрограду четыре кавалерийских и четыре пехотных полка с Северного и Западного фронтов. Погрузка войск в эшелоны должна была завершиться 2 марта. Очевидно, что штурм Петрограда планировался после этой даты. А после 1 марта пришлось бы блокировать и штурмовать уже не только Петроград, но и Москву, Тверь, Нижний, Харьков...

В час дня 28 февраля отряд Иванова начал движение из Могилева в Царское Село. П. В. Мультатули считает, что «длительная задержка отправки отряда генерала Иванова привела к тому, что Император Николай II оказался в пути без всякой военной поддержки»404. Но, во-первых, они двигались разными маршрутами, и если бы Иванов выдвинулся раньше, они бы все равно не встретились с Николаем II. А, во-вторых, император сам решил ехать раньше, недальновидно рассчитывая, что контролирует ситуацию.

Однако даже если бы они двигались вместе, это мало что меняло -генерал Иванов не смог соединиться со всеми частями карательного корпуса. Вечером 1 марта Иванов, оставив основные свои силы в Вы-рице, прибыл в Царское Село с батальоном георгиевских кавалеров. Гарнизон здесь уже подчинялся Думе.

Мог ли Иванов подавить восстание в Петрограде, если бы действовал более решительно? В Гатчине было сосредоточено около 20 тыс. войск, верных старому режиму. На станции Александровской высадился пехотный полк. Навстречу им генерал Потапов выдвинул 6000 революционных солдат, сохранявших дисциплину. Они стали занимать позиции в шести верстах от столицы со стороны Царского Села. В Луге революционеры остановили эшелон карателей, которые в общем не желали никого карать. Остальные части, выделенныне для подавления восстания, могли подойти позднее. Это значит, что штурм мог начаться в начале марта. А обстановка в столице и стране менялась с каждым днем.

В Петрограде уже 1 марта стали приводиться в порядок части восставшего гарнизона. Их боеспособность была низкой. Зато революционеры имели многократный перевес (около 100 тыс. солдат), на их стороне была сильная оборонительная позиция и симпатия населения столицы. В. А. Никонов категоричен: Рузский мог «двинуться вооруженной силой и подавить бунт. Это, как мы теперь знаем, несомненно удалось, ибо гарнизон был не способен к сопротивлению». Этого мы как раз не знаем, как тут же пишет Никонов по другому поводу, «кто это доказал?»405 А ведь штурмовать пришлось бы не только Петроград, но как минимум еще и Москву. И все это в условиях угрозы германского наступления. И генералы это понимали. Как позднее утверждал Рузский, «в тот момент он старался избежать кровопролития - междоусобной, хотя бы и краткой борьбы в тылу, боясь впечатления на далеко уж не столь прочные в массе фронтовые войска»406. А сколько из этих непрочных перешло бы на сторону революции при попытке штурма Петрограда, как перешел уже петроградский гарнизон?

К тому же карательные действия саботировали железнодорожники. Пути между Семрино и Царским Селом разбирались, с железнодорожных стрелок снимали крестовины, что делало движение невозможным, но позволяло революционерам, когда понадобится, быстро восстановить дорогу. Опасались, что генерал Иванов от Царского Села продвинется в Гатчину, к своей основной группировке. Но он вернулся в Вырицу. С 1 на 2 марта Иванов заночевал в Вырице, где арестовал начальника станции за саботаж. Саботаж после этого только усилился. Путь на Гатчину был испорчен, а в паровозах Иванова находчивые железнодорожники слили воду407.

Важную роль в этой обстановке сыграли действия как раз депутата Бубликова. В качестве комиссара ВКГД он занял Министерство путей сообщения и принялся управлять железными дорогами. В ночь на 1 марта по телеграфу всем станциям железных дорог была отправлена телеграмма: «Железнодорожники! Старая власть, создавшая разруху во всех областях государственной жизни, оказалась бессильной. Комитет Государственной думы, взяв в свои руки оборудование новой власти, обращается к вам от имени отечества: от вас теперь зависит спасение Родины»408. Судьба революции зависела от железнодорожников сразу в нескольких отношениях. Они дали зеленую улицу эшелонам с хлебом к столице, они проинформировали страну о том, что власть переменилась, они по требованию Бубликова стали тормозить движение к Петрограду любых военных частей, они могли влиять на перемещение царского поезда. Железнодорожные служащие в большинстве своем поддерживали перемены. Теперь спасти царя могли только решительные действия генералов. Если бы те того захотели.

•к**

Что было делать в этих условиях командующим фронтами и Алексееву? 28 февраля Алексеев отправил две телеграммы командующим, сравнение которых показывает, что в его настроении произошло важное изменение. В первой телеграмме он излагает ход «мятежа» с явной враждебностью к восставшим и обсуждает меры к подавлению бунта. Во второй говорилось: «В Петрограде наступило полное спокойствие, войска примкнули к Временному правительству в полном составе, приводятся в порядок. Временное правительство под председательством Родзянко заседает в Государственной думе...». Алексеев был информирован и о стремлении лидеров думского большинства к сохранению монархии409. Генералам оставалось только присоединиться. Поверхностному наблюдателю, который питался слухами и не знал об активности Совета, ситуация в столице могла представляться именно такой. В этих условиях либеральный генералитет не мог поддержать экспедицию Иванова, так как ее успех означал бы разгром представительных учреждений и либеральных партий России вплоть до октябристов, возвращение к глухой реакции, к «всеобщему развалу».

Из этого исходил генерал Алексеев, информируя командующих фронтами. Как писал Ольденбург о причинах поведения руководителей армии в эти дни: «Они верили, что в Петрограде - правительство Государственной думы, опирающееся на дисциплинированные полки; ради возможности продолжать внешнюю политику они хотели, прежде всего, избежать междоусобия»410.

Но это не значит, что либеральные генералы организовали военный заговор еще до восстания в столице. Они лишь сочувствовали либералам и были раздражены поведением государя. Только когда события в Петрограде и волнения в других городах поставили страну на грань Гражданской войны, генералы пошли на отстранение обанкротившегося царя, чтобы предотвратить братоубийство. Их действия определялись информацией либералов о готовности взять ситуацию под контроль. Однако, когда в ночь на 2 марта выяснилось, что ситуация зашла дальше, чем хотелось бы Родзянко, генералы всё равно продолжили переворот. Отступать было поздно.

28 февраля массовые демонстрации под красными флагами захлестнули Москву. Социал-демократами и эсерами из представителей рабочей секции ВПК, кооперативов, профсоюзов и партий был создан Временный революционный комитет, который стал готовить созыв Совета. Вечером 28 февраля на сторону революции начал переходить московский гарнизон. Власть приняла городская дума, поддержавшая ВКГД. По инициативе ее головы М. В. Челнокова стал формироваться Комитет московских общественных организаций, который послужил опорой новой власти.

На следующий день гарнизон «древней столицы» полностью перешел на сторону Временного революционного комитета и городской Думы. Московский обыватель описывает картину 1 марта: «С высоты от Лубянского пассажа вдоль к Охотному ряду темнела оживленной массой стотысячная толпа. А между пешеходами то и дело мчались в различных направлениях грузовые и пассажирские автомобили, на которых стояли солдаты, прапорщики и студенты, а то и барышни, и, махая красными флагами, приветствовали публику»411.

Революция распространялась на крупные промышленные центры вместе с телеграфными сообщениями о событиях в столице. 28 февраля на сторону революции начали переходить гарнизоны в Харькове, Нижнем Новгороде и Твери.

С 1 марта быстрое подавление революции стало невозможным.

***

В решающий момент самодержавию отказала в своей поддержке и Русская православная церковь. В начале XX века «представителями высшей иерархии РПЦ проводилась деятельность, направленная на ограничение участия императора в церковном управлении и на «отдаление» Церкви от государства»412. А поскольку император цеплялся за эту прерогативу, нарастала напряженность в его отношениях с Синодом, имевшая важные последствия. «Меры, предпринимавшиеся представителями епископата в предреволюционные годы, были направлены на десакрализацию власти российского самодержца... После нескольких безуспешных попыток добиться разрешения на созыв Поместного собора представители архиерейского корпуса стали связывать надежды на «освобождение» Церкви от императорского контроля с возможностью смены формы государственной власти в России в пользу любой формы правления»413.

27 февраля обер-прокурор Н. П. Раев потребовал от Священного Синода осудить революционное движение и получил отказ: еще неизвестно, откуда идет измена - снизу или сверху414. А ведь католическая церковь запретила своим чадам участие в выступлениях.

Члены Синода уже днем 2 марта, то есть до того, как был получен Манифест об отречении Николая II, решили установить связь с Временным правительством. Это также показывает, на чьей стороне были симпатии иерархов. Уже 6 марта РПЦ стала провозглашать в церквях молебны за многолетие «Богохранимой Державе Российской и Благоверному Временному Правительству ея».

Исследователь М. А. Бабкин полагает: «С большой долей вероятности можно утверждать, что если бы Св. Синод в судьбоносные для царя и страны февральско-мартовские дни 1917 г. предпринял в отношении монархии охранительные меры, то политические события в столице и на местах пошли бы по другому сценарию»415. С этим, конечно, трудно согласиться. Широкие массы горожан и солдат, бросившие вызов самодержавию, были уже слишком возмущены своим положением и действиями властей, чтобы остановиться по слову Синода. К тому же процесс рационализации сознания городского населения также зашел достаточно далеко, чтобы слепо подчиняться священству. Ведь те же люди, которые участвовали в революционных событиях 1917 г., затем «гнали» священников в 1918-м. Так что, вероятно, нет оснований полагать, что Церковь могла заслонить собой самодержавие.

Однако, безусловно, ее антисамодержавная и даже республиканская позиция имела большое значение. Действия церковного руководства деморализовали консервативные силы и фактически ликвидировали «вероятность монархической альтернативы политического развития России»416. С этим связано и «безмолвное» исчезновение с арены правых партий, которые не могли существовать без поддержки Церкви.

Позиция Церкви делегитимизировала монархию и облегчила становление республиканской легитимности, которой затем следовали все режимы на территории России - не только красные, но и белые.

Бабкин в своем описании действий и бездействия церковных иерархов в феврале - марте 1917 г. нередко объясняет нежелание иерархов заступиться за государя личной обидой417. Но тогда возникает вопрос, почему так же вели себя не отдельные иерархи, а корпорация в своем большинстве. То есть важнее не личные обиды или награды, а более фундаментальные обстоятельства, о которых так же подробно пишет автор, и прежде всего - неприятие Церковью «цезарепапизма»418.

Синод пресекал «контрреволюционные» проповеди отдельных священников о том, что в России - лишь временное «междуцарствие». Нет, республика устанавливается надолго, и царство не должно составлять Церкви «харизматическую конкуренцию».

Позиция иерархов РПЦ была последовательно антисамодержав-ной. «Члены Св. Синода в своих «республиканских» устремлениях в марте 1917 г. фактически оказались левее кадетов.

Духовенству РПЦ принадлежит приоритет и в изменении государственной, исторически сформировавшейся монархической идеологии Российской империи. Св. Синод уже 7-9 марта официально отрешился от второй составляющей лозунга «За Веру, Царя и Отечество». Временное же правительство декларировало о недопущении возврата монархии лишь 11 марта»419. 9 марта Синод утвердил новую присягу на верность Российскому государству (а не царю), которая была предложена Временным правительством 7 марта.

Церковь приняла активное участие в революционных мероприятиях и праздниках весны 1917 г., что «способствовало смещению влево спектра общественно-политических настроений православной паствы»420.

Либеральные настроения были распространены среди Романовых. Великий князь Кирилл Владимирович вывел гвардейский экипаж под красными знаменами и себе повязал красный бант на грудь. «Появление великого князя под красным флагом было понято как отказ императорской фамилии от борьбы за свои прерогативы и как признание факта революции. Защитники монархии приуныли»421.

Кто вас выбрал?


События действительно на время вышли из-под влияния ВКГД и военного руководства. Совет добился контроля над войсками гарнизона. Когда представители ВКГД отказались удовлетворить предложения советских лидеров о демократизации в армии, Совет пошел своим путем. Радикальные группировки смогли установить через Советы тесную связь с солдатской массой. 1 марта этот союз был закреплен в своего рода военной конституции, оформленной как Приказ № 1 Совета. По существу, Приказ был написан самими солдатами.

Для критиков революции Приказ - корень последующих злодейств. Он «развалил армию». А что, собственно, в нем такого, что делает невозможным существование боеспособной армии?

Приказ устанавливал, что во всех частях необходимо «немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов», избрать представителей от рот в Совет (что, кстати, привело к преимущественному представительству солдат по сравнению с рабочими). Далее Приказ гласил: «Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам». Совет не только становился органом солдатского самоуправления, но и официально закреплял за собой военную силу тылового гарнизона и нейтрализовывал другие политические влияния на войска: «Приказы военной комиссии Государственной думы следует исполнять, за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов». Но речь идет не о военных, а о политических действиях. То есть Совет пытался гарантировать демократические завоевания от военного подавления.

Далее, Приказ провозглашал гражданские права для солдат. «В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане». Отменялось отдание чести вне службы, старое титулование офицеров и их право грубо обращаться с солдатами422.

В приказе № 2 5 марта исполком Совета разъяснял, что Приказ № 1 не предусматривал избрания офицеров. Солдатские комитеты «должны быть избраны для того, чтобы солдаты Петроградского гарнизона были организованы и могли через представителей комитетов участвовать в общеполитической жизни страны, в частности заявлять в Совете рабочих и солдатских депутатов о своих взглядах на необходимость принятия тех или иных мероприятий.

Комитеты должны также ведать общественные нужды каждой роты или другой части». Хотя вопрос о выборности офицеров передавался на рассмотрение специальной комиссии министерства, которая готовила военную реформу (имелась в виду комиссия генерала Поливанова), Совет соглашался до решения этого вопроса временно оставить в силе произведенные путем выборов назначения, представленные на утверждения в министерство. Совет признавал за комитетами право возражать против назначения. «Что же касается до военных властей, то солдаты обязаны подчиняться всем их распоряжениям, относящимся до военной службы»423.

Приказ № 1 был фактически санкционирован в приказах № 114 и 213 военного министра А. И. Гучкова. А что ему было возразить -что нужно грубо обращаться с солдатами или что вся страна получает гражданские права, а солдаты будут лишены их вне службы? Гучков действовал, считая, что «главной целью является успокоение армии и народа мирным способом, а не применением репрессий»424. Даже такой сторонник «порядка», как историк Мельгунов, признавал, что приказ имел «умиротворяющее значение»425 для солдатской массы.

В соответствии с приказами военного министра № 213 (12 апреля) и 271 (изданным уже Керенским 8 мая) создавались армейские комитеты от ротных до фронтовых, которые были призваны снять напряжение между солдатами и офицерами, заниматься укреплением дисциплины и в то же время контролировать офицерство, подозреваемое в контрреволюционных настроениях. В то же время приказ 213 точно устанавливал: «Ротный комитет ни в коей мере не касается боевой подготовки и боевых сторон деятельности части и её подразделений, а также специальных работ управлений, штабов, учреждений и заведений»426.

А. В. Шубин ***

Казалось бы, возникало «двоевластие» - власть оказывалась в руках и создаваемого Думой правительства, и Совета. «Двоевластие» считается теперь чуть ли не символом хаоса и смуты. Но это понятие предполагает противостояние центров власти. А если они мирно сосуществуют и поддерживают друг друга - то это разделение полномочий, а не «двоевластие». Весной 1917 г. о «двоевластии» говорят как об угрозе, а не о реальности. Временное правительство признавало, что ему придется считаться с мнением Совета, но оно отказывалось допустить прямое вмешательство снизу в деятельность правительства, что «было бы недопустимым двоевластием»427. Хорошо ли, плохо ли, а функции общегосударственного центра власти исполняло правительство. Советы были гораздо влиятельнее на местах, что вообще характерно для органов самоуправления.

Прибывший в Россию в апреле Ленин будет говорить о «двоевластии» как о возможности добиться перехода всей власти к Советам. Но как раз Петросовет и большинство Советов весной 1917 г. категорически не поддержали позицию Ленина. Этот вопрос уже был обсужден Советом, и решения приняты другие.

А в первые мартовские дни обсуждение «вопроса о власти» в Совете выявило три точки зрения. Чхеидзе и Скобелев доказывали, что брать власть нельзя, потому что тогда придется взять на себя ответственность за неизбежные буржуазные меры, включая и продолжение войны. Гвоздев и правые меньшевики считали, что войти в правительство можно, чтобы отстаивать точку зрения трудящихся. Характерно, что именно эта правая точка зрения в большей степени соответствовала масонской политической линии, чем позиция отходивших от ложи Чхеидзе и Скобелева. Они согласятся с участием социалистов в правительстве позднее и под влиянием обстоятельств. Большевики, меж-районец К. К. Юренев и левый эсер В. А. Александрович предлагали свергнуть Временное правительство и создать из партий, входящих в Совет, временное революционное правительство. Это предложение было отвергнуто исполкомом 13 голосами против 8. 2 марта на заседании Совета только 19 человек против 400 поддержали большевиков. Предложение Гвоздева тоже не прошло - до мая.

Лидеры Совета понимали, что управлять страной они не смогут, да и вся страна, не связанная с Петросоветом организационно, не станет подчиняться решениям неизвестных пока России людей, лидирующих в этом революционном органе. Революционерам необхо-

димо было еще приобрести достаточную известность и опыт легальной работы, чтобы их авторитет превысил влияние думских лидеров. Поэтому Совет, воспринимавшийся в столице как власть, исходил из того, что правительство будет формироваться думским большинством. Но Совет претендовал на роль верховного контрольного органа. Лидеры Совета считали: «Стихию можем сдержать или мы, или никто. Реальная сила, стало быть, или у нас, или ни у кого»428. Это утверждение было недалеко от истины.

Чтобы контролировать ситуацию в Петрограде, ВКГД должен был договориться с Советом. До 2 марта Совет еще не определился, как относиться к формируемому думцами правительству. В ночь с 1 на 2 марта представители Совета и ВКГД сошлись для того, чтобы согласовать позиции (благо, сидели они в соседних комнатах). Для советских лидеров, не собиравшихся брать власть самим, это был шанс навязать будущему правительству условия минимальной лояльности со стороны «демократии». По чьей инициативе начались эти переговоры? Суханов приписывает ее советской стороне. Но не все так просто. Как таковая инициатива привлечения советских лидеров к решению «вопроса о власти» исходила от Думы. Лидер Русского бюро РСДРП(б) А. Г. Шляпников вспоминает, что 1 марта Чхеидзе «принес из Комитета Государственной думы сообщение, что без вхождения левых партий последний составить правительство не может»429. Это значит, что идея переговоров возникла между Чхеидзе и его друзьями в левом фланге ВКГД - а это Керенский и Некрасов. Инициатива исходила от «масонской группы» и примыкавших к ней депутатов Думы и Совета.

Характерно, что на самих переговорах Керенский вел себя пассивно, отдыхая в промежутке между более важными делами, - ему был важен сам факт договоренности. В присутствии отдыхавших после тяжелого дня представителей двух сторон ВКГД представляли Милюков и Шульгин, а советскую позицию отстаивали Суханов, Ю. М. Стеклов, Соколов и Чхеидзе. Однако когда неуступчивый Милюков, требовавший сохранения монархии, завел переговоры в тупик, Керенский вмешался и уговорил «своих» достичь компромисса - обойти стороной этот вопрос до Учредительного собрания430. Революционеры не стали настаивать и на выборности офицеров, подготовили воззвание против самосудов над офицерами431.

Сами эти переговоры были воплощением масонской политической линии - сковать думцев и леваков одной цепью ответственности за общее дело, сдвинуть оба фланга революции к центру Это предоставляло «масонской группе» господствующие позиции в центре политического поля: когда возникало противоречие центристов с кадетами и октябристами - можно было опереться на поддержку левых сил, а если левые начинали своевольничать - им можно было бы противопоставить правых. Соответственно, к связке Керенский - Некрасов - Чхеидзе в силу логики событий примыкали все правые социалисты и левые либералы, которые сами по себе не имели отношения ни к какому масонству. А те масоны, которые расходились по взглядам с социал-либе-ральной центристской группой в правительстве, отпали от нее. Таким образом, стала складываться межпартийная группа, которая пришла на смену масонской ложе, но сохранила ее политический курс. Поэтому условно мы будем называть эту группу «постмасонской», не забывая, что лишь часть ее лидеров прежде входила в масонские ложи. «Постмасонская группа» получила позиции во Временном правительстве не благодаря целенаправленным усилиям «масонской ложи», а в силу логики политической конъюнктуры.

Лидеры ВКГД в своем поиске компромисса действовали самочинно, без ясных полномочий. Но только так и можно было поступать в революционном потоке, когда не оставалось времени на длительные многосторонние согласования позиций. И в то же время все знали, на что согласятся их сторонники, а на что - нет. Достигнув компромисса, и левые, и правые сумели убедить противостоящие стороны в необходимости союза перед лицом монархической и военной угрозы. В итоге к утру 2 марта было решено, что правительство провозгласит в своей декларации амнистию по политическим и религиозным делам, широкие гражданские свободы, отмену сословных, национальных и религиозных ограничений, замену полиции народной милицией с выборным начальством, подчиненным органам местного самоуправления.

Кроме того, под давлением социалистов правительство провозглашало начало немедленной подготовки к выборам в Учредительное собрание, а также в органы местного самоуправления на основе всеобщего, равного и тайного голосования. Важной частью соглашения стало обещание не разоружать и не выводить из Петрограда революционные части гарнизона, распространение на солдат гражданских

прав при сохранении строгой дисциплины на службе432. В этих решениях не было ничего социалистического. Но для либералов, вошедших в правительство, этот демократический курс оказался вынужденным, принятым под давлением снизу. Либеральное правительство противостояло демократии Советов, но Советы приняли решение все же поддерживать правительство постольку, поскольку оно соблюдает соглашения с Советом. Таким образом, удалось избежать противостояния властей, пока правительство соблюдало договоренности. Реальное «двоевластие» возникло осенью, когда Петросовет перешел под контроль большевиков.

Совет и в февральские дни, и позднее показал, что является относительно работоспособной структурой. В. В. Розанов, известный своими консервативными взглядами, признавал, что в Совете «ораторы определенно лучше, нежели как были в Г. Думе», «речи вообще не для красноречия и даже не для впечатления, а именно - деловые, решительные, требовательные или - разъясняющие вопрос»433. Советы стали основной структурой демократии в России. А вот Временное правительство как раз демократическим не было.

Пока либералы боролись за власть с самодержавием, они выступали за правительство, ответственное перед избранниками народа.

Милюков уже в 1916 г. произвел чуть заметную, но имевшую большое значение сдвижку в лозунгах - от «ответственного правительства» к «правительству народного доверия». Когда от него попросили разъяснений, он прокомментировал: «Как кадет, я стою за ответственное министерство, но, как первый шаг, мы по тактическим соображениям ныне выдвигаем формулу - министерство, ответственное перед народом»434. Перед народом - это ни перед кем. «Первый шаг» вел к безответственному авторитарному правительству во главе с либеральной элитой.

Вероятным премьером все бурные дни революции считался Родзянко, но в решающий момент 2 марта думские лидеры смогли отодвинуть его в сторону изящной комбинацией. Обсуждалась конфигурация власти, где Родзянко становился больше чем премьером, фактически - президентом, временным главой государства. Эту конструкцию наивный Родзянко излагал Алексееву 3 марта: «предполагается необходимым созыв Учредительного собрания, а до тех пор действие Верховного комитета и Совета министров, уже нами обнародованного и назначенного, при одновременном действии двух законодательных палат»435. Родзянко не знал, что уже 2 марта Временное правительство взяло всю власть в свои руки, фактически распустив Думу Не собиралось оно считаться и с «Верховным комитетом», как назвал Родзянко ВКГД.

Теперь идея «ответственного» кабинета была окончательно отвергнута.

2 марта Временное правительство приняло решение: «вся полнота власти, принадлежащая монарху, должна считаться переданной не Государственной думе, а Временному правительству...»436 Лукавство этого решения заключалось в том, что после 1905 г. монарх в России не обладал всей полнотой власти. Таким образом, Временное правительство восстанавливало самодержавную диктатуру, только не во главе с монархом, а в своих руках. Такое правительство никак нельзя назвать демократическим.

Рассматривая механизм формирования первого состава Временного правительства, мы снова вспоминаем о загадочной заговорщической предыстории Февраля. Как мы видели, роль масонской организации в событиях самой Февральской революции была ничтожной. Но когда речь зашла о дележе пирога, масонские связи оказались как нельзя более кстати. Покинув салоны, масонские комбинаторы отправились в Таврический дворец, чтобы напомнить вовлеченным в большую политику «братьям» о масонском единстве. Насколько этот фактор сыграл свою роль при формировании новой власти?

До начала революции, в условиях борьбы за «ответственное правительство», в политических салонах то и дело раскладывали грядущие министерские пасьянсы. Если царь согласится призвать к власти «общественность», нужно быть готовыми предложить достойные кандидатуры. Политики готовились к ролям министров. Не остались в стороне от этого и масоны, которые, конечно, также обсуждали свои кандидатуры на кресла в либеральном кабинете. Чем они хуже других?

Поскольку масоны входили в организации, формировавшие правительство, они могли содействовать друг другу в получении постов. Миф упрощает проблему. Могли - значит, действовали заодно. Яковлев, как всегда, категоричен: «Верность масонской ложе в глазах посвященных была неизмеримо выше партийной дисциплины любой партии. И когда пришло время создавать Временное правительство, его формирование нельзя объяснить иначе, как выполнением предначертаний этой организации. Кандидатуры были выдвинуты не лидерами буржуазных партий, ибо только немногие из них были в ложах, а одобрены на тайных сборищах руководящего ядра масонов»437. Здесь бы хотелось доказательств. Яковлев их не привел, поэтому поищем сами. Как формировалось Временное правительство?

Милюков вроде бы подтверждает основные аргументы «антимасонов», утверждая, что Львов оказался во главе правительства именно благодаря своей принадлежности к масонству. Но тут же, в прямом противоречии с этим, признает: «При образовании Временного правительства я потерял 24 часа (тогда ведь почва под ногами горела), чтобы отстоять кн. Г. Е. Львова против кандидатуры М. В. Родзянко, а теперь думаю, что сделал большую ошибку»438. Так при чем здесь масонство? Милюков считал Родзянко слишком властной фигурой, предпочитал слабого Львова, которым был намерен вертеть в новом кабинете, формально не являясь его главой (мало ли как сложится ситуация). Это вполне совпадало с интересами других «сильных людей» думской оппозиции совершенно независимо от их принадлежности к масонству Сам Милюков, сыгравший решающую роль в назначении главой правительства именно Львова, по общему мнению, к масонам не принадлежал.

Гальперн, на тот момент секретарь Верховного совета, высшее должностное лицо в масонской иерархии, вспоминал, что высший масонский орган не собирался в дни Февральской революции и, соответственно, не мог обсуждать состав Временного правительства. Однако влиятельные масоны Коновалов, Керенский, Некрасов, Карташев, Соколов и Гальперн активно контактировали между собой. Поэтому трудно согласиться и с крайним выводом А. Я. Авреха о том, что «масонская организация не имела к их выдвижению никакого отношения»439. Все же имела, хоть и не решающее. Одни сумели стать активными участниками событий, другие давали «братьям» советы. Такой и являлась роль большинства масонов в событиях - совещательной. Было бы соблазнительно представить себя архитектором первого Временного правительства, вполне соответствовавшего вкусам либералов. Но Гальперн честно признает, что «говорить о нашем сознательном участии в формировании правительства нельзя: мы все были очень растеряны.. .»440.

Г. М. Катков был уверен: «Партийная принадлежность и партийная дисциплина должны были уступать более прочным масонским узам. Более всего от этого пострадала партия кадетов. Когда настал час формирования Временного правительства, решение выносилось не партийными комитетами, а влиятельными масонскими группами»441. И сколько было этих групп, властно отодвинувших кадетский ЦК? И кто его на деле отодвинул от решения «кадрового вопроса»? В горячечной обстановке первых чисел марта действительно было не до ЦК. Состав правительства формировался на длительных совещаниях политиков разных либеральных фракций. Но центром этих совещаний, как следует из воспоминаний Шульгина, Милюкова (оба - не масоны) и других свидетелей, были не масоны, а... сам Милюков.

Присутствие масонов в правительстве еще не говорит о том, что они попали туда именно благодаря масонским связям. Керенский был одним из лидеров революции, депутатом и членом исполкома Петро-совета одновременно. При таком наборе достоинств он мог открыть ногой дверь правительства. Там кадеты только повторяли ему: «Просим, просим». Милюков заявил на кадетском съезде 27 марта: «Я помню тот решительный момент, когда я поздравил себя с окончательной победой. Это был тот момент, когда по телефону на нашу просьбу стать министром юстиции А. Ф. Керенский ответил согласием»442. Так что Керенскому масоны были не нужны для попадания во власть, скорее наоборот - масоны становились организацией при Керенском и Некрасове. Некрасов был видным кадетом. Ему для попадания в правительство тоже не нужно было масонской протекции.

Главным призом масонов в правительстве считается М. И. Терещенко, малоизвестный в Петрограде чиновник и предприниматель. Его включение в правительство вызывало недоумение и даже обиды кадетов - не масонов. Аврех и даже В. И. Старцев отрицали его принадлежность к масонству, поскольку Некрасов не перечисляет его среди министров-масонов443 (правда, нет и доказательств, что перечисление Некрасова является исчерпывающим), а прямо на Терещенко в качестве масона указывает только Е. П. Гегечкори (но он-то как раз не состоял с Терещенко в одной ложе, и уже поэтому его свидетельство ненадежно)444.

Пикантность ситуации заключается еще и в том, что Терещенко потеснил кадета А. И. Шингарева, претендовавшего на пост министра финансов. А Шингарев, которому дали менее желанный для него пост министра земледелия, как раз был масоном, но «классическим», не из той организации, где состояли Некрасов и Керенский445.

Собственно, как раз появление Терещенко в числе министров и является главным доказательством его принадлежности к масонству - а кто еще мог бы его протащить на вершину власти?

Впрочем, есть и другой канал. Распоряжаясь значительными средствами, Терещенко активно включился в работу Красного Креста и военно-промышленных комитетов. В 1915 г. он стал председателем Киевского военно-промышленного комитета, для чего масонские связи были не нужны. Тут требовались капиталы. Таким образом, в системе ВПК Терещенко стал представителем «Юга России», сотрудником Львова и Гучкова. Это и был его канал для продвижения во власть. Если Терещенко являлся масоном, то этот фактор мог ему помочь, но он не был единственным и даже главным в возвышении будущего министра иностранных дел России. Он оказался представителем общественности «Юга России» по должности, а правительство не должно было состоять только из петроградцев.

Судьба Терещенко сложилась так удачно во многом благодаря тихому перевороту, который кадеты совершили против Родзянко. Раз не он возглавил правительство, то на его место перемещался Львов, и в правительстве образовалась важная вакансия. Пришлось снова перекладывать пасьянс. Шингаревым «заткнули» министерство земледелия, а на финансы нужно было поставить еще кого-то, кто в них разбирается. Вот тут и пригодился тучковский «кадр».

Масонство сформировало не правительство, а личные связи, часть которых затем использовалась при создании правительства и легла в основу его центристской фракции, состоящей из старых знакомых, в том числе по масонству. Но это не значит, что масонская организация могла претендовать на то, чтобы диктовать свою волю правительству и его центру - «масонской партии». Советовать - пожалуйста. Но если мнение советчиков расходилось с мнением публичных политиков, то последние действовали по-своему.

Яковлев считает, что почти все члены первого состава Временного правительства были масонами («десять братьев»446). Кроме Милюкова. Отчего так? Оттого, что сам Милюков категорически отмежевался от участия в масонской ложе и даже туманно намекал на наличие масонской организации. Остальные члены правительства не соблаговолили этого сделать. Следовательно - они все масоны и есть.

С Яковлевым не согласен важный свидетель - бывший министр Временного правительства Николай Виссарионович Некрасов, который, попав в конце жизни в застенки НКВД, решил оставить потомкам память о масонах. Он дал о них подробные показания, благо это уже никак не могло повлиять на судьбу как самого Некрасова, так и его «братьев». Некрасов пытался доказать значительность влияния ложи. В ней было много влиятельных лиц. «Показательно, что в составе первого Временного правительства оказалось три масона - Керенский, Некрасов и Коновалов»447. И с чего это Некрасов решил скрыть причастность к масонству остальных министров?

Но не будем впадать в другую крайность: «Расклад реально задействованных политических сил накануне и в ходе Февральской революции был таков, что масонского присутствия среди них практически не ощущалось. Оно было так мало и ничтожно, что его не заметили даже современники, даже департамент полиции. Поэтому история и историки имеют полное право сбросить со счетов русское политическое масонство в последние 10 лет существования царизма... вывод о масонах как quantite negligtable (ничтожная величина) в предфевральских, февральских и постфевральских событиях 1917 г. остается неизменным. Чего не было - того не было»448, - заключил свою книгу А. Я. Аврех.

В этой однозначности есть явные признаки идеологической заданное™. Не было не потому, что нет свидетельств, а потому, что опасен сам факт признания, что было. Только дай волю этим рассуждениям, и пойдет: враги России установили режим тайной власти, рулили и рулят массой профанов, Сталина убили, СССР развалили...

Авреха можно понять, тем более что полемизировал он с активными участниками общественного противоборства того времени (тема масонства в 1970-1980-е гг. была очень актуальна в борьбе патриотов и западников). Но сегодня мы уже можем выйти за рамки черно-белой логики и оценить роль масонов без уничижения и без преувеличений.

В марте 1917 г. масонская организация решала две задачи. Во-первых - искала кадры для новой власти в первые месяцы, когда расстановка сил была еще неясна: «Ложи на местах определенно становятся ячейками будущей местной власти - вернее, резервуарами, из которых будущая, созданная после переворота центральная власть сможет черпать надежных, со своей точки зрения, кандидатов для замещения власти местной»449. Во-вторых, масоны воздействовали «на левые партии в целях удержания их в русле коалиционной политики»450. Но те же задачи выполняли далеко не только масоны, но все сторонники политического центризма - от правых социалистов до левых либералов. Ядром этой политической силы являлась «масонская партия» Керенского - Некрасова, но большинство сторонников линии Керенского не были масонами. В правительстве они были далеко не единственной партией. Большинство в нем составляли обычные кадеты, вовсе не стремившиеся к союзу с социалистами.

«Масонская партия» заместила ложи и свела их влияние на нет. Масонская дисциплина оказалась слишком слабой связью по сравнению с идеологическими убеждениями. Масоны, не согласные с курсом Керенского - Некрасова, не могли повлиять на него, взывая к масонской дисциплине. Лишь некоторые деятели - центристы решили вступить в ложу после февраля 1917 г. (называют Авксентьева и Савинкова), но участие в затухающей масонской игре сыграло минимальную роль в карьере этих и без того известных политиков.

Некрасов утверждает, что масонская организация распалась вскоре после создания Временного правительства из-за разногласий правого и левого крыльев451. Он не исключает, что правые масоны продолжили работу, но в этом случае их политическое влияние было ничтожно, поскольку право-либеральный фланг политического спектра имел свой штаб в партии кадетов, и никакой нужды в масонах уже не было.

Можно согласиться с выводом советского историка В. И. Старцева: «Масонские связи быстро рвались под влиянием могучего дыхания революции»452. Единственная существенная постмасонская связь, которая продолжила влиять на политический процесс до августа 1917 г., - это дружба Керенского и Некрасова, основанная на их приверженности принципу коалиции правых социалистов и левых либералов. Но идеология и личные симпатии приверженцев коалиции в середине 1917 г. уже были важнее, чем дореволюционная масонская игра.

Временное правительство складывалось из представителей различных общественных структур, которые должны были стать опорой новой власти (Временный комитет Государственной думы, Земский и Городской союзы, Военно-промышленный комитет, даже Петросовет).

Правительство возглавлял князь Львов, который по своему характеру был человеком совершенно не авторитарным. По словам правого кадета В. Д. Набокова, Львов «сидел на козлах, но даже не пробовал собрать вожжи»453. Однако когда кумир Набокова Милюков и другие сторонники твердой власти попробуют «собрать вожжи» в апреле 1917 г., это кончится их политическим поражением. Мечта либералов снова взнуздать свой народ весной 1917-го была полной утопией. С низами следовало договариваться, и Львов по мере сил пытался это делать.

Правительство состояло из известных думских деятелей-либералов (в основном прогрессистов и кадетов). Министром иностранных дел стал Милюков, министром юстиции - Керенский.

Впрочем, у Керенского, как мы помним, было одно препятствие для вхождения в правительство - решение исполкома Петросовета, заместителем председателя которого был Александр Федорович. Его биограф С. В. Тютюкин пишет: «Обращаться лично в Исполком Совета Керенскому явно не хотелось, и он решил пойти непосредственно к рядовым депутатам. Сначала Керенский заглянул на совещание к солдатам и быстро, под дружную овацию зала, убедил их в необходимости иметь в составе Временного правительства хотя бы одного социалиста. Ободренный таким успехом, он, бледный, взволнованный, одетый во все черное, буквально влетел на пленарное заседание Петросовета и попросил внеочередного слова. Вскочив на стол (так тогда делали и некоторые другие члены Совета), Керенский срывающимся голосом начал с вопроса: «Товарищи, доверяете ли вы мне?». «Доверяем, доверяем!» - раздалось в ответ, и Керенский продолжил: «Я говорю, товарищи, от всей глубины моего сердца, я готов умереть, если это будет нужно (длительная овация)».

Мотивируя далее свое решение пойти вразрез с мнением исполкома, Керенский сослался прежде всего на то, что, поскольку у него в руках находятся сейчас представители старой власти (он имел в виду водворенных по его приказу в Петропавловскую крепость бывших царских министров), он не может выпустить их из своих рук (ответом на эти слова были опять бурные аплодисменты и возгласы «Правильно»!). Затем Керенский сообщил, что отдал распоряжение немедленно освободить всех политзаключенных и в первую очередь вернуть из Сибири большевистских депутатов IV Государственной думы. И опять ответом ему были громовые аплодисменты и общий энтузиазм депутатов. Сделал он и еще один эффектный ход, заявив, что готов сложить с себя обязанности товарища председателя Петросовета, но может и вновь принять затем этот высокий пост, если участники собрания найдут это нужным. Зал единодушно ответил: «Просим! Просим!» Кроме того, Керенский подтвердил, что остается республиканцем и будет отстаивать в составе правительства интересы демократии, усилиями которой был свергнут старый режим. Под конец он призвал всех собравшихся к организации, дисциплине и к поддержке всех депутатов Совета, готовых «умереть для народа и отдать всю жизнь народу» (имея, конечно, в виду в первую очередь себя)»454.

2 марта Милюков произносил свою первую речь от имени правительства. В ответ он услышал возмущенный вопрос: «Кто вас выбрал?» «Я ответил: «Нас выбрала русская революция!» Эта простая ссылка на исторический процесс, приведший нас к власти, закрыла рот самым радикальным оппонентам»455. Отныне даже правые политики признавали право «революции» «выбирать» правительства. Вооруженное революционное меньшинство воспользуется этим правом еще не раз.

Финал империи


В пять утра 28 февраля царь покинул Ставку и направился в Царское Село, к семье. Отсюда можно было координировать действия против восставшего Петрограда, если бы кто-то был готов его штурмовать.

По мнению С. С. Ольденбурга, «отъезд из Ставки оказался роковым»456. Мол, если бы царь остался, всё сложилось бы иначе. И с чего бы так? Генералы готовились предъявить царю ультиматум об отречении, и не всё ли равно, где они сделали это - в Пскове или в Могилеве?

Уже 28 февраля Алексеев начал информационную блокаду императорского поезда - туда не передавались агентские телеграммы, позволявшие оценивать ситуацию в Петрограде457.

Царский поезд шел необычным, более длинным маршрутом через Вязьму. Это было разумно, учитывая неясность обстановки и опасность нападения на поезд, о чем до революции ходили слухи. Когда в полдесятого вечера императорский поезд прибыл в Лихославль, начальник жандармского управления доложил, что, согласно слухам, Тосно занято мятежниками. Затем стало известно о беспорядках в Любани458.

В ночь на 1 марта поезд прибыл на станцию Малая Вишера. Окружение царя считало, что дальше двигаться нельзя, так как Тосно и Любань находятся в руках «неприятеля». Это было преувеличением. Но на всякий случай поезд отступил в Бологое. Железнодорожники и телеграфисты, сочувствовавшие «новому правительству», отслеживали движение поезда459. 1 марта управление железными дорогами уже находилось под контролем ВКГД, можно было саботировать приближение Николая II к Петрограду, но не более того.

Поезд переместился в Дно, где ждали Родзянко460. Судя по воспоминаниям дворцового коменданта В. Н. Воейкова, император сообщил ему о готовности пойти на уступки и дать ответственное министерство461. Он не понимал, что на повестке уже стоит вопрос как минимум об отречении.

Но Совет не выпустил Родзянко, опасаясь, что он договорится с царем об отречении при условии сохранения монархии. Самоуправство товарищей вызвало возмущение Керенского, но он не контролировал действия Совета462.

В восемь вечера 1 марта императорский поезд прибыл в Псков, где находился штаб Северного фронта. Отсюда было проще всего в сложившихся обстоятельствах руководить подавлением бунта, если бы этого хотело командование. Но беседа царя с Рузским быстро приобрела не военно-технический, а политический характер. Прибыв в императорский поезд, Рузский сказал приближенным: «Я много раз говорил, что необходимо идти в согласии с Государственной думой и давать те реформы, которые требует Дума. Меня не слушали... Теперь надо сдаться на милость победителям»463.

Генерал имел в виду еще не отречение, но конституцию. Выражая мнение командующих фронтами, Рузский добивался ответственного министерства. Царь не уступал - принцип кабинета, ответственного перед парламентом, а не перед самодержцем, противоречил основам его представлений о государстве: «Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело...»464

После дискуссии с Рузским в ночь на 2 марта император санкционировал распространение наспех подготовленного в Ставке манифеста, в котором говорилось: «Я признал необходимым призвать ответственное перед представителями народа министерство, возложив образование его на председателя Государственной думы Родзянко, из лиц, пользующихся доверием всей России»465. При этом ответственному правительству не переходила вся полнота исполнительной власти - военный и морской министры, а также министр иностранных дел должны были подчиняться лично императору. Николай II велел отправить эту телеграмму в Петроград, но Рузский не позволил это сделать. Он считал, что император должен даровать настоящее ответственное министерство, без изъятий, и утверждал, что добился своего через два часа, утром 2 марта466. К этому времени Алексеев прислал в Псков составленный в ставке проект манифеста о даровании ответственного правительства, который был отправлен в Петроград Родзянко и командующим фронтами от имени Николая И.

В ночь на 2 марта Н. И. Иванову была отправлена телеграмма императора с указанием «до моего приезда и доклада мне никаких мер не принимать»467. Правда, до 3 марта Иванов оставался в неведении о фактической отмене его миссии468, но это было не столь важно, так как войска в его распоряжение все равно уже не высылались.

Могли ли эти уступки привести к умиротворению? «Потом будут утверждать, что Манифест к тому времени уже запоздал и не мог никого удовлетворить и успокоить обстановку. Но кто это доказал? Конечно, он не удовлетворил бы обитателей Таврического дворца, но реакция на него остальной страны могла быть другой»469 - считает В. А. Никонов. Как раз многих завсегдатаев Таврического дворца переход к конституционной монархии вплоне удовлетворял. Он не удовлетворял Совет, от которого зависело - наступит ли успокоение обстановки. Именно давление слева заставляло ВКГД искать более радикального решения, которое выглядело бы как настоящая победа движения. «Остальная страна» менее всего думала о конституционной монархии, и восставших Москвы и Твери создание правительства Родзянко могло умиротворить не более, чем вожаков вооруженных масс столицы. В начале марта быстрая стабилизация ситуации зависела от них. С ними ВКГД должен был или договориться, или воевать.

Под впечатлением общения с социалистами лидеры ВКГД решили, что только отречение Николая II может как-то успокоить восставших и восстановит порядок.

Родзянко сообщил Рузскому: «Наступила такая анархия, что Государственной думе вообще, а мне в частности оставалось только взять движение в свои руки и стать во главе, чтобы избежать такой анархии, при таком расслоении, которое грозило бы гибелью государству.

К сожалению, мне это далеко не удалось». В этих условиях «ненависть к династии дошла до крайних пределов». Признав, что не может справиться с ситуацией, Родзянко вдруг меняет тон, подходя к выводу. Теперь он сообщил Рузскому, что войска всё же встают на сторону Думы, и в то же время «грозное требование отречения в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича, становится определенным требованием»470. Так ненависть к династии или определенное требование передачи власти другому монарху ради сохранения монархии? Для Рузского тема отречения оказалась новой, он по инерции спрашивает, публиковать ли манифест о даровании ответственного министерства, и в ответ на уклончивое родзянковское «я, право, не знаю» решает, что надо публиковать, «а затем пусть, что будет»471. Но потом, обдумав разговор, все же собирается повременить с публикацией, тем более, что основной тираж все равно должен выйти в Петрограде.

Мнение Родзянко произвело впечатление на военных. Родзянко противопоставил Думу и анархию (под которой понимался хаос), а не Думу и Совет. О том, что левые силы способны самоорганизоваться и противостоять партии порядка, генералы не могли и помыслить. Альтернатива виделась им совсем иначе - либо уступки монарха, либо затягивание бунта.

Рузский и Алексеев решили добиваться отречения Николая II. Утром 2 марта Алексеев и генерал-квартирмейстер ставки А. С. Луком-ский472 стали убеждать командующих фронтами поддержать отречение. На сторону Алексеева встали командующие фронтами - великий князь Николай Николаевич, Брусилов и, хоть и не сразу, А. Е. Эверт.

Именно в этот момент в стране фактически произошел государственный переворот. Но он явился результатом не возникшего заранее заговора, а начавшейся в стране революции, которую генералы уже не могли подавить без гражданской войны либо серьезных уступок восставшим.

Фактически к этому моменту Николай находился под домашним арестом. В одиннадцатом часу утра Рузский пришел к нему и познакомил с мнением Родзянко, а затем Алексеева. После того как командующие фронтами высказались за отречение, Рузский в сопровождении двух генералов штаба «дожал» царя. Как рассказывал уже в эмиграции министр императорского двора В. Б. Фредерикс, «подпись под отречением была у него вырвана грубым обращением с ним генерала Рузского, схватившего его за руку и, держа свою руку на манифесте об отречении, грубо ему повторявшего: «Подпишите, подпишите же. Разве Вы не видите, что Вам ничего другого не остается делать. Если Вы не подпишите, я не отвечаю за Вашу жизнь»473. Речь, вероятно, шла не о манифесте, проект которого готовился, а о телеграмме, которая должна была сообщить о решении императора в Петроград.

Около 15 часов 2 марта Николай II передал для отправки телеграммы о готовности отречься от престола в пользу Алексея (при регентстве Михаила Александровича) и о назначении главнокомандующим Николая Николаевича474. Принципиальное решение об отречении было принято. Однако, согласно телеграмме, Николай надеялся оставить Алексея «при нас до совершеннолетия». «Совершенно ясно, что если малолетний сын остается с отрекшимся монархом до своего совершеннолетия, то бывший монарх неминуемо будет играть ведущую роль в политической жизни государства. В таком случае отречение является фикцией, и добавление фразы «при регентстве брата моего Михаила Александровича» теряет всякий смысл»475, - раскрывает Мультатули смысл игры Николая II. Это, пожалуй, преувеличение - регент и стоящие за ним политические силы либерального толка получили бы ключевые позиции в государстве, если можно было бы предположить его успокоение как по мановению волшебной палочки. Но роль бывшего монарха, живущего во дворце, да еще и имеющего основания оспорить отречение - это если не «решающая роль», то весьма весомая.

Беда как для Николая II, так и для либеральных великих комбинаторов заключалась в том, революция только начиналась, и «фикция отречения» уже не могла успокоить Петроград. Царь мог догадаться, что стоит ему отречься от престола, как он отправится не в Зимний дворец по соседству с сыном, а в ссылку отдельно от сына, дабы оградить нового монарха от «реакционных влияний». Уже 2 марта только что возникшее Временное правительство на своем первом заседании обсуждало инициативу Петросовета выслать за границу всех представителей рода Романовых, «полагая эту меру необходимой как по соображениям политическим, так равно и небезопасности их дальнейшего пребывания в России». Милюков согласно протоколу сообщил, что министры сочли это требование слишком радикальным и предложили ограничиться только высылкой Николая и Михаила с семьями476. Впрочем, сам Павел Николаевич тогда же оспорил правильность передачи его мысли в протоколе477. Он еще надеялся сдвинуть ситуацию вправо и сохранить трон для Романовых и не высылать Михаила и Алексея. Днем 2 марта Милюков заявил: «Старый деспот, доведший Россию до полной разрухи, добровольно откажется от престола или будет низложен. Власть перейдет к регенту великому князю Михаилу Александровичу. Наследником будет Алексей»478. Во всяком случае, о свободном возвращении Николая в Петроград речи уже не шло.

По заданию Алексеева церемониймейстером Высочайшего двора, директором политической канцелярии при Верховном главнокомандующем Н. А. Базили был подготовлен проект манифеста об отречении в пользу Алексея при регентстве Михаила Александровича. И безо всяких «оставлений при нас». После обсуждения генералами Алексеевым и Лукомским проект был передан в Псков вечером 2 марта479.

Николай II все еще колебался и решил повременить с отправкой телеграмм (они остались у Рузского) и подписанием манифеста, хотя бы до прибытия думской делегации (А. И. Гучков и В. В. Шульгин), чтобы еще раз выслушать «представителей общества».

Для либеральных лидеров визит к отрекающемуся императору тоже имел большое значение для перехода власти именно к ним, а не к более левым силам. Они надеялись опереться на внешнюю легитимность и преемственность. Как пишет Мультатули, «это они, думские посланники, должны были привезти от Царя манифест, объявляющий о конце его царствования»480. По мнению Мельгунова, «вмешательство делегации лишь задержало опубликование манифеста и тем самым осложнило проблему сохранения монархического строя, ради которой делегаты поехали в Псков»481. Делегация мало что изменила в представлении монарха о ситуации, но он использовал эту паузу для выработки иной формулы отречения. К вечеру Николай решил отречься в пользу брата Михаила. В манифесте, который он подписал ближе к полуночи, говорилось: «Не желая расстаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол государства Российского»482.

Это была существенная разница. По законам Российской империи отречение могло быть произведено только в пользу Алексея. Сам Алексей не имел права отречься от престола до совершеннолетия. Совершеннолетний Михаил вполне был готов также отречься от престола, по существу ликвидировав монархию.

Окончательный вариант был согласован ближе к полуночи. Несмотря на незаконность решения об отречении за сына, Гучков и Шульгин не стали против этого возражать, последний лишь попросил императора внести поправку о присяге нового царя в том, что он будет править совместно с представителями народа.

«Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу»483, - говорилось в манифесте об отречении. Уже задним числом Николай санкционировал назначение Г. Е. Львова главой правительства.

Николай мог позднее, когда всё уляжется, оспорить отречение. То, что муж совершает тактический ход, первой поняла его супруга. Алике писала Ники: «Мы знаем друг друга насквозь, и слова не нужны - и, пока я жива, мы еще увидим тебя опять на своем престоле, возвращенного твоим народом и войсками к славе твоего царствования»484.

«Нельзя не прийти к выводу, что Николай II здесь хитрил... Пройдут тяжелые дни, потом все успокоится, и тогда можно будет взять данное обещание обратно»485, - считал Милюков. Неамбициозный Михаил Александрович подходил для этого как нельзя лучше. Он не стремился к трону и легко отдал бы его назад, если бы обстоятельства изменились. Алексей не мог бы сделать это до совершеннолетия.

А. Разумов и П. В. Мультатули уверены, что Николай II вообще не подписывал манифест об отречении и узнал об отстранении от власти позднее 2 марта486. Доказать эту версию непросто - слишком много было свидетелей отречения.

Аргументы в пользу этой версии таковы: манифест об отречении не содержит пометок царя, кроме подписи, которую можно было и подделать. Документы об отречении составлены с многочисленными отклонениями от правил487. Однако и то, и другое легко объяснимо: император не считал, что действует добровольно, всё происходящее было незаконно. То, что писал он, писалось в большом волнении. Николай II не собирался доводить проекты документов об отречении до совершенства, вероятно надеясь, что впоследствии представится возможность их оспорить. Он просто подписал проект, который предоставили генералы.

Мультатули приводит телеграмму начальника штаба Северного фронта Ю. Н. Данилова помощнику Алексеева генералу В. Н. Клем-бовскому, направленную в 18 часов 25 минут, то есть между двумя манифестами об отречении: «По поводу манифеста не последовало еще указание главкосева, потому что вторичная беседа с Государем обстановку видоизменила, а приезд депутатов заставляет быть осторожным с выпуском манифеста. Лично я полагал бы лишь подготовиться к скорейшему выпуску манифеста, если потребуется»488. Этот текст вполне укладывается в ту версию событий, которую мы знаем от его свидетелей и которая сегодня считается общепринятой: Николай II подписал манифест днем, но затем взял тайм-аут до приезда депутатов. Об этом и ведет речь Данилов: публикация откладывается до беседы с депутатами. Но Мультатули делает из этого неожиданный и парадоксальный вывод: «Из слов Данилова ясно, что на 18 ч. 25 мин.

манифест уже существовал, но Государя с ним не ознакомили и выпуск манифеста никак не был связан с его волей. Николай II не имел никакого отношения к авторству манифеста об отречении от престола в пользу Наследника и никогда его не подписывал»489. Ничего такого из телеграммы Данилова не следует. Он пишет лишь о задержке публикации манифеста, которую увязывает с беседами Рузского и Николая II. Если бы Николай II был непричастен к этим документам, какая разница, как там протекают с ним беседы - можно публиковать манифест в любой момент. Из телеграммы никак нельзя сделать вывод, что Николай не подписывал манифеста «никогда» - ведь это произошло позднее 18 часов 25 минут. Так что телеграмма Данилова является как раз еще одним подтверждением общепринятой версии об отречении.

В работе самого Мультатули приводятся известные и неизвестные ранее свидетельства об отречении Николая II людей, которые при этом событии присутствовали, даже запись об этом в камер-фурьер-ском журнале490. Но он категорически отрицает их достоверность, то считая фальсификацией (и не только камер-фурьерский журнал, но и дневники Николая И), потому что в необычной обстановке марта 1917 г. допускались делопроизводственные и другие неточности, то потому, что «странными представляются колебания Государя»491, то потому, что Николай будто бы не мог передать власть Михаилу, которого в 1912 году (!) лишил прав на регентство492. Да уж, когда человек теряет пост главы государства в условиях восстания в столице, нет ничего невероятного ни в колебаниях, ни в изменении позиции, занятой в принципиально других условиях. Во всяком случае, свидетельства о таких колебаниях никак не могут быть основанием для отрицания этих свидетельств, как бы Мультатули ни идеализировал Николая II493.

Существуют разногласия мемуаристов о том, как выглядел манифест, какого формата был документ - Шульгин вспоминает в частности телеграфные бланки494. Однако текст обсуждался до изготовления окончательного варианта, вполне естественно, если проект был написан на бланках, а затем переписан. Известно, что с манифеста снималась копия495, и разногласия мемуаристов могут быть вызваны как естественными ошибками памяти по поводу мелких деталей, так и различиями копий.

В своем дневнике Николай возмущался, что и Михаил 3 марта отрекся от престола (то есть тем самым признавал факт своего отречения в пользу брата): «Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четырёххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость»496. Мультатули считает, что и дневник кто-то фальсифицировал, потому что автор на полчаса ошибся со временем прибытия поезда в Могилев497. Но Николай не был обязан в конце дня помнить весь день с точностью до минуты. И здесь факт отречения подтверждается, а не опровергается.

Поразительным является заявление Мультатули о том, что «в мировой истории закрепилось убеждение, что Император Николай II отрекся от престола» «на основании» документа, обнаруженного в 1929 году498 (речь идет о манифесте об отречении или одной из его копий). Вообще-то сие убеждение закрепилось гораздо раньше - уже в марте 1917-го и затем подтверждалось многочисленными свидетелями событий.

В принципе с точки зрения изучения хода революции совершенно неважно, подписал царь манифест или нет. Безусловно, он был низложен силой. Этот вопрос должен волновать прежде всего монархистов, апологетов Николая II и любителей экзотических теорий. Если бы Мультатули нашел убедительные доказательства версии о том, что Николай II узнал о своем отстранении от престола не 2 марта, а пару дней спустя - это мало меняло бы общую картину, но потребовало бы кор-ретировки некоторых устоявшихся в историографии формулировок. Но увы - убедительных аргументов в защиту этой версии Мультатули не нашел, скорее наоборот - ввел в научный оборот ряд документов, которые подтверждают и уточняют картину отречения.

Вернувшись в Петроград, Шульгин огласил манифест об отречении на вокзале. Встречавшие его войска и общественность «приняли это известие сочувственно»499. Зато когда Гучков зачитал рабочим на вокзале манифест об отречении, те чуть не поколотили депутата - «получился неожиданный эффект - решили, что он контрреволюционер, ибо после одного Царя посадили другого, и вместо восторга получилось негодование»500, - вспоминал П. А. Половцов, который послал команду выручать незадачливого депутата.

3 марта Михаил Александрович принял министров Временного правительства и членов ВКГД. Большинство во главе с Керенским призывало его отречься от престола. Милюков и Гучков еще пытались спасти монархию как таковую. Правовая схема легитимности, определявшая взгляд Милюкова на события, сковывала его сознание. Он полагал, что на пути революционной стихии встанет «принцип монархии». Милюков безуспешно пытался уговорить Михаила сохранить за собой трон (как будто это реально зависело от него, а не от ситуации в столицах). Посоветовавшись со Львовым и Родзянко501, Михаил решил не занимать трон, который больше напоминал бочонок с порохом. Пусть вопрос о государственном устройстве решит Учредительное собрание, а пока власть перейдет к Временному правительству, «по почину Государственной Думы возникшему и облеченному всей полнотой власти»502.

Как рассуждал позднее В. Д. Набоков, «для укрепления Михаила потребовались бы очень решительные действия, не останавливающиеся перед кровопролитием», для чего требовались реальные военные силы в Петрограде. «Таких сил не было»503.

Некоторые части на фронте уже присягнули новому царю, но вскоре им сообщили о новом отречении. Никто не стал в этих условиях сражаться за монархию. Многочисленные, массовые монархические организации, лишившись поддержки сверху, были деморализованы и распались.

История Российской империи завершилась. Но история российской революции только начиналась. Миллионы людей стали предъявлять свое право на участие в решении судьбы страны. Либеральные политики, попытавшиеся использовать революцию как повод для захвата власти, неожиданно для себя обнаружили, что революция - вовсе не мавр, который сделал свое дело и может уйти. Революция уходить не собиралась.

ЛИБЕРАЛЬНАЯ ДИКТАТУРА И РЕВОЛЮЦИОННАЯ ДЕМОКРАТИЯ


Временное правительство - назидательный пример слабости демократии в России. Попробовали разок создать правительство демократически, править по воле народа - вот и получили разор и Гражданскую войну. Ничего демократы не могут нормально сделать - ни тогда, ни теперь.

Но закрадывается сомнение: российские «демократические» правители в 1990-е гг. не были настоящими демократами, поскольку действовали явно не по воле народа в осуществлении своих либеральных идей. Может, и в 1917-м либеральная власть была примером не демократии, а чего-то иного?

Либерализм против демократии


В истории России не так часто случаются периоды демократии. Из этого легко сделать обобщение - не приспособлена страна к демократии, жить ей вовеки под пятой деспотизма. Сторонники такого обобщения не замечают, что демократия не сводится к порядку назначения министров. Демократия существует постольку, поскольку народ, «демос» может оказывать воздействие на принятие решений. Демократия живет не в правительстве, а в народе. Если правительство следует курсу, поддержанному организованными «низами», можно говорить о демократии. Если навязывает свою волю народу - это авторитаризм. А бывает так, что правительство живет своей жизнью, а народ своей и время от времени они сталкиваются. Так бывает при революционном переходе от авторитаризма к чему-то новому. Но к чему? Демократии? Плюрализму? Новому авторитаризму?

Слово «демократия» понималось (да и сейчас понимается) в самых разных смыслах. Это - социально-политическая система, обеспечивающая власть народа, участие обычных людей в принятии решений, которые их касаются; это - и система представительной власти, парламентаризма; это - и коалиция сил, выступающих за расширение прав народа. Наиболее сущностное понимание - первое. Наиболее распространенное - второе, хотя парламентская система или выборы президента обеспечивают лишь власть элиты, манипулирующей массовым сознанием и голосами избирателей. В начале века было при-

нято называть «демократией» также то, что теперь обычно называют «демократические силы», поскольку считалось, что они опираются на трудящиеся классы, представляют интересы большинства. Лишь позднее выяснится, что политики, выступающие от имени классов, могут действовать и против их интересов.

Отношение к демократии сплошь и рядом меняется, когда политик приходит к власти. Пока он в оппозиции - нет более последовательного сторонника демократии. Но стоит политику припасть к рычагам управления страной, он начинает с раздражением реагировать на давление снизу - со стороны «непросвещенных», ничего не понимающих масс, «безответственной» оппозиции и того самого парламента, где сам недавно произносил речи, обличающие предыдущий авторитарный режим.

События Февральской революции воспринимаются как социальный взрыв и свержение самодержавия. Но, как мы видели, за кулисами революции произошел тихий незаметный переворот - создав новое правительство от имени Думы, лидеры парламентского большинства саму Думу восстанавливать не стали. Действовал только Временный комитет Государственной думы во главе с Родзянко. Но на деле с Временным комитетом не собирались считаться. 2 марта Временное правительство забрало всю полноту власти себе. Образовалась, по выражению В. М. Чернова, «диктатура на холостом ходу»504.

Чтобы как-то уравновесить это возвращение к авторитарному государственному устройству, 9 марта министры решили, что законодательные постановления будут приниматься ими коллективно. С возникновением коалиции нескольких партий это сделает процесс законодательства крайне затруднительным, так как правая и левая части правительства парализуют законодательные инициативы друг друга.

Весной 1917 г. авторитет Думы в стране был все еще высок. Но политические элиты в большинстве своем выступали против возобновления ее деятельности как монархического органа, избранного по авторитарному «третьеиюньскому» закону. В то же время и Советы не могли еще восприниматься как представительство народа, так как часть общества в них никак не была представлена. В итоге правительство решило вообще ни перед кем пока не отчитываться.

Беда Думы заключалась в том, что ее не собирались защищать сами депутаты. Монархическая часть депутатов была деморализована и в обстановке революции потеряла всякое влияние. А либералы активно включились в работу аппарата Временного правительства. Именно депутаты составили высший слой нового чиновничества. Так что им оказалось не до парламентских прений.

Если Керенский на первых порах готов был считаться с Советом (чтобы иметь право выступать от его имени), то кадеты намеревались держать ответ только перед идеально избранным Учредительным собранием, а пока оно не созвано - править по своему разумению. Правительство считалось временным, потому что должно было существовать до Учредительного собрания. Никакие народные представители пока не должны мешаться под ногами.

На деле это привело к тому, что правительство повисло в воздухе. Его надежной опорой были только кадеты. Оно держалось на доброй воле социалистов, доминировавших в Совете, который пока согласился терпеть либеральный кабинет. Но кадеты и тем более октябристы противостояли низовой демократии, боялись ее и стремились от нее избавиться.

Либеральные политики пытались установить контроль над массами с помощью создания политической мифологии, иррациональных ритуалов, «эмоционального воздействия на массовое сознание»505. Если бы сознание масс было архаичным (как полагают некоторые нынешние либеральные историки), это дало бы результат. Но общество уже не являлось архаичным, рациональные мотивы проникли в сознание населения. И лучшим способом заручиться поддержкой масс было -предложить им конкретные меры решения социальных вопросов.

•к'к'к

Очень быстро правительство столкнулось с проблемой, характерной для авторитарных режимов, - приходилось решать самые разнообразные, разнокалиберные вопросы от войны и мира и до «учреждения в составе Саратовского университета факультетов физико-математического, историко-филологического и юридического»506. Это создавало перегрузку, невозможность на чем-то сосредоточиться. Но если деспотические режимы хотя бы обладали реальной силой для того, чтобы осуществить свое решение, то Временное правительство не имело пока рычагов власти. Оно было авторитарным, но слабым.

Либералов и советских демократов роднило представление о необходимости немедленного расширения гражданских прав (советские лидеры радикально предлагали распространить их и на армию). Но проблема социальных реформ была куда сложнее.

Н. В. Некрасов, лидировавший среди левых либералов и обеспечивавший их связку с «постмасонской группой», говорил в марте: «Не будем уподобляться старому режиму, который говорил: сначала упокоение, а потом реформы. Меньше всего можно говорить: сначала политика, а потом социальные вопросы»507. В зале раздались аплодисменты. Не то чтобы бурные, так - оживленные. Кадеты разделяли надежды министра на реформы, но, может быть, они лучше него понимали -для реформ нужно согласие всех социальных сил или подавление несогласных. Чтобы провести существенные реформы, нужно отказаться от политики компромиссов, которая составляла сущность стратегии «постмасонской группы».

Прежде чем принимать решения, правительство создавало совещания, которые подробно и иногда очень долго обсуждали вопрос. По идее, это позволяло заручиться поддержкой разных общественных сил. Но правительство оставляло решение за собой, что вызывало раздражение тех, чье мнение было проигнорировано.

Правительство пошло по пути удовлетворения наиболее очевидных, уже реализованных явочным порядком требований рабочих. 6 марта была объявлена полная амнистия по политическим делам и отменены наказания за стачки. 10 марта был ликвидирован Департамент полиции МВД. Полиция 17 апреля была заменена милицией, руководство которой было подконтрольно местным властям. 12 марта была отменена смертная казнь, 20 марта - все ограничения на национальной и религиозной почве, включая «черту оседлости».

12 апреля была введена свобода собраний, обществ и союзов, 27 апреля - свобода печати с сохранением военной цензуры (все это на деле уже существовало). 23 апреля правительство приняло положение о «рабочих комитетах», пытаясь ограничить их функции чисто профсоюзными задачами.

Одно из мифологизированных мероприятий правительства - амнистия. Она считается чуть ли не главной причиной разгула преступности в 1917 году. На деле она была достаточно осторожной. Никто не собирался выпускать на свободу всех уголовников. Амнистия заменяла смертную казнь 15-летними каторжными работами, снижала сроки наказания508. Так что если бы это решение, подготовленное Керенским, было полностью осуществлено, массы уголовников еще несколько лет провели бы в местах заключения. И действительно, весной 1917 г. там оставалось 30 тысяч заключенных509 - именно уголовных.

Но социально-экономический кризис, развал уголовной полиции и системы исполнения наказаний, углубление соцального кризиса в ходе более поздних революционных событий привели к безудержному всплеску преступности.

После первых решительных мероприятий социал-либерального содержания наступила пауза. Либералы не были готовы углублять социальные преобразования.

22 марта было создано юридическое совещание, через которое должны были проходить все проекты решений. Это оказалось лучшим способом затормозить любое решение, не соответствующее взглядам либеральных политиков. Летом совещание станет главным заслоном на пути любых покушений на помещичью собственность.

Казалось, Россия готова ждать Учредительное собрание. Она постепенно «размораживалась», с некоторым отставанием проходя фазы политического развития Петрограда. Власть перешла в руки комитетов (как правило - «общественных комитетов», «комитетов общественной безопасности» или «общественного порядка»), включавших все заметные организации данной губернии, города или уезда - земства, профсоюзы, Советы, партии. Правительство назначало на места своих комиссаров510, обладавших формальной полнотой власти, а в реальности способных проводить свою политику, опираясь на эти разношерстные общественные структуры. На местах они объединялись в комитеты общественных организаций, как правило с участием Советов. Комиссары вскоре стали терять авторитет на местах - в силу падения популярности правительства и стремления низовой самоорганизации брать в свои руки властные полномочия. «Из тех мест, где общественные организации, особенно Советы депутатов или общественные исполнительные комитеты, сильные и пользуются влиянием и авторитетом, сыплются бесчисленные жалобы со стороны комиссаров, что их игнорируют, что их не слушаются, и правительство вынуждено посылать туда столь же бессильные циркуляры-о необходимости повиновения властям предержащим»511, - сообщала «Рабочая газета».

•kick

Правительство либералов в условиях войны и нараставшей разрухи было вынуждено приступить к мерам регулирования экономики, более характерным для социалистов и позднее - даже для коммунистов. Правда, делалось это без энтузиазма.

Важнейшим вопросом, лихорадившим Россию, был продовольственный - результат разложения рыночной системы. Сначала война нанесла удар по финансовой системе и транспорту Временное правительство унаследовало от империи дефицит бюджета, который теперь стремительно нарастал. На Государственном совещании в августе 1917 г. министр торговли и промышленности С. Н. Прокопович докладывал, что рост расходов на войну в первый год (до июля 1915 г.) составил 5,3 млрд руб., во второй год - 11,2 млрд, в третий - 18,6 млрд512. Это составило 40-50% дохода народного хозяйства в рублях, обесценившихся примерно вдвое. За первые восемь месяцев 1917 г. было израсходовано уже 41,3 млрд513. При этом общий доход народного хозяйства в 1913 г. составлял 16 млрд рублей514. Дефицит бюджета составил 15 млрд рублей515. Поступления в бюджет по сравнению с 1916 г. упали - поземельный налог на 32%, другие - от 16 до 65%516.

Инфляция, с одной стороны, и перебои с доставкой продуктов -с другой, вели к их вздорожанию, которое опережало рост зарплат. В 1917 г. зарплата упала в среднем на 10%517.

Промышленность не могла обеспечить село достаточным количеством промышленной продукции, чтобы уравновесить потребность в продовольствии не только городов, но и армии. Выработка на одного рабочего в металлургии упала на 30%518. Добыча в Донбассе сократилась вдвое519. Падение выработки на одного рабочего началось до революции. В первой половине 1916 г. она составляла 636-721 пуд в месяц, а в августе - уже 566, в январе 1917 г. - 535 пудов. В апреле - октябре она колебалась на уровне 423-472 пудов в месяц, то снижаясь, то повышаясь520.

В этих условиях сохранение свободного рынка вело к продовольственным проблемам в городах. Поэтому больная экономика нуждалась в государственном костыле, чтобы сохранить города от бегства рабочей силы в деревню. Чтобы сдержать рост цен на товары первой необходимости, государство могло применить разные средства. Лучше всего, конечно, было бы заняться налаживанием производства. Но эта работа, во-первых, сложна и требует кадров, подготовленных для производственных задач, а во-вторых, означает вторжение в прерогативы предпринимателя, то есть покушение на священное право частной собственности. А это возможно уже только через труп партии кадетов. Есть два временных средства - дотирование товаров первой необходимости либо введение государственной монополии на их заготовку и распределение по твердым ценам. Опасаясь дополнительной инфляционной нагрузки, еще царские министры и либералы первого Временного правительства выбрали второй путь.

Продолжая политику царского министра Риттиха и предвосхищая меры большевиков, 25 марта Временное правительство постановило передать хлеб в распоряжение государства521. Что характерно, это «социалистическое» решение было принято по инициативе министра-кадета Шингарева. Такой ответ на требование дня страна восприняла с пониманием. Этот факт иногда трактуется как алиби большевиков - они ведь тоже огосударствили распределение продовольствия. Но было и различие. Временное правительство закупало хлеб через систему заготовительных организаций, а не отнимало его. При Временном правительстве деньги еще имели цену, хотя их покупательная способность упала в 3-6 раз с начала войны.

Важную роль в заготовительной работе Временное правительство уделяло кооперации. Кооператоры выступали за создание целостной системы снабжения армии и городов, работающей по единому плану, о чем говорил А. В. Чаянов на Всероссийском кооперативном съезде, проходившем 25-28 марта. Выступавший на съезде министр земледеления Шингарев подтвердил, что невозможно решение продовольственной проблемы без таких «живых сил» общества, как кооперация522. Пока демократическая интеллигенция надеялась уговорить крестьян, опираясь на авторитет своего актива в деревне. Еще бы, в 25-30 тыс. кооперативных организаций (преимущественно потребительских) состояло 8-9 млн человек523.

Кадетский министр пошел дальше и выступил за государственное регулирование распределения. 28 марта правительством было принято представление «О планомерной организации сельского хозяйства и труда», которое предусматривало создание государственных органов по снабжению сельского хозяйства металлом, средствами производства, семенами, удобрением, рабочими силами и кредитом524. Но где все это взять? Планируя распределение промышленных продуктов, либералы не решились покуситься на «священное право частной собственности». Для поиска путей решения этой сложной задачи 21 апреля был учрежден Главный земельный комитет, который включал представителей губернских комитетов, правительства, крупнейших крестьянских организаций, одиннадцати партий, а также делегатов экономических обществ и специалистов. Создав очередную бюрократическую надстройку, Временное правительство и здесь не придумало, как заставить общество ей подчиняться.

24 апреля, развивая эти идеи, Шингарев предложил организовать снабжение населения промышленными продуктами широкого потребления. В результате правительство создало очередную комиссию «для выяснения вопроса»525. Предстояло подсчитать нужды и возможности предприятий, но по-прежнему было неясно, каким образом заставить собственников поставлять продукцию в нужных количествах по государственным ценам. Принцип создания комиссии был уже отработан - в нее включили представителей ведомств, Советов, кооперативных организаций, земгора.

Главной идеей Временного правительства было согласование всевозможных интересов. Для регулирования хозяйства создавались органы, в которые включались «все заинтересованные стороны». Дело хорошее, если четко обозначены время и порядок принятия решения. В случае с Временным правительством торопиться было некуда, ждали Учредительного собрания. А с его созывом не торопились, ожидая, пока народ «остынет», научится мыслить более здраво, чем в февральские дни, согласится с аргументами либералов. В условиях нарастающего социального кризиса происходило совершенно обратное. А инициативы правительства выливались в бесконечную согласовательную говорильню, которая раздражала народ, собравшийся на улице и занятый все более эмоциональной митинговой говорильней.

Признав необходимость вторжения в отношения собственности, общественного регулирования хозяйства, либералы расписались в неспособности сделать это самим и тем поставили на повестку дня приход к власти социалистов.

Таким образом, первоначально социальные преобразования были парализованы либералами, которые то готовились к созыву Учредительного собрания, то согласовывали интересы «волков» и «овец». Вскоре перспектива созыва собрания запустила еще один механизм, который стал определять поведение партий, - они вступили в предвыборную борьбу. Учредительное собрание, которое сначала ожидалось «вот-вот», теперь переносилось на несколько месяцев под предлогом того, что нужно все как можно более тщательно подготовить, чтобы ни один голос не пропал и все согласились с «волей народа». Пока готовили списки избирателей, партии стали охотиться за голосами, как всегда в таких случаях не чураясь популизма. Добиться согласования и так плохо согласуемых интересов в этих условиях становилось все труднее.

ккк

Важнейшим фактором, оказывавшим воздействие на ход революции, оставалась война. Открытая демократическая система новой России должна была сосуществовать с продуктами распада авторитарного милитаризованного общества. Огромную роль стала играть выходящая из-под контроля солдатская масса, стремящаяся к скорейшей демобилизации. Особую силу приобретали тыловые гарнизоны, и прежде всего петроградский. Объявляя себя гарантом революции, солдаты петроградского гарнизона активно воздействовали на политические события, в том числе в своих собственных интересах.

Одной из важнейших задач новой власти было поддержание дисциплины на фронте и в тылу: «Революционная интеллигенция, стоявшая в то время во главе советских организаций, только благодаря своей мирной программе, отвечающей стремлениям масс на фронте и в тылу, пользовалась доверием армии... Она использовала это доверие не только для политической кампании в пользу всеобщего мира, но и для того, чтобы восстановить дисциплину в армии и предохранять фронт от распада»526, - отвечал И. Г. Церетели критикам справа, обвинявшим социалистов в «развале» армии.

С. П. Мельгунов, рассмотрев этот вопрос, заключил: «В конце концов, реальных данных, свидетельствующих об увеличении в революционное время дезертирства о сравнению с тем, что было до переворота, нет»527. В первой половине года и братания на фронте были сравнительно редким явлением.

Посетив в апреле Гельсингфорс, который к осени станет оплотом большевиков, депутаты А. Александров и В. Степанов констатировали: «Отношения между солдатами и офицерами можно считать налаженными», дисциплину поддерживают сами матросы и их комитеты»528. По примеру Петрограда солдатские комитеты возникали по всей стране и брали военную силу под свой контроль. После февральского всплеска ненависти к офицерам ситуация стабилизировалась. «Разложение армии» возобновилось позднее, когда выяснилось, что революция не ведет ни к победам, ни к миру.

Позднее в «разложении армии» винили большевистскую пропаганду. Но вот 24 апреля, когда влияние большевиков на фронте еще стремилось к нулю, генерал Брусилов требовал присылки на фронт опытных патриотических агитаторов, так как началась «разрушительная пропаганда мира», которая «пустила глубокие корни»529. Не большевики развернули «разрушительную пропаганду мира», а стремящиеся к миру солдаты становились позднее большевиками и левыми эсерами.

Впрочем, еще не «разложенная» армия, измученная войной, имела слабую боеспособность, что показало поражение на Стоходе в марте 1917 года.

Разложение армии началось еще до революции как результат неумелого руководства, ведущего к бессмысленному кровопролитию, окопной безысходности, плохому снабжению и кричащей несправедливости, о которой, например, командующему Московским военным округом А. И. Верховскому рассказывали солдаты: «Мы не против того, чтобы идти на фронт. Пока германец не замирился, - что делать, приходится и нам тянуть лямку. Но вот я три раза ранен, человек я уже старый, а Москва полна народу. Молодые здоровые парни сидят около баб, отъевшись, и смеются над нашим братом...

- Постойте, о ком вы говорите.

- Да о купчиках и буржуях разных. Они за взятку откупились от войны и сидят, а мы за них отдувайся»530.

Чтобы как-то повысить боевой дух войск, правительство решило закрепить права солдат, провозглашенные Советом. 11 мая была принята разработанная комиссией генерала А. А. Поливанова «Декларация прав солдата», которая закрепляла за ним большинство гражданских прав, но ее пункт 14 гласил: «В боевой обстановке начальник имеет право под своей личной ответственностью принимать все меры, до применения вооруженной силы включительно, против не исполняющих его приказания подчиненных»531.

Преодолевать и предотвращать конфликты солдат и офицеров должны были комитеты. Генерал А. Е. Гутор писал Брусилову о фактах отказа частей выходить на позиции и добавлял: «Правда, при содействии комитетов (последнее время главным образом армейского) недоразумения улаживались»532. Неприятие комитетов большинством генералов и офицерства в целом было скорее делом принципа, чем пользы. Характерен такой эпизод, рассказанный генералом П. А. Половцовым: «Хотел бы я посмотреть, что сказал бы сам мудрый царь Соломон, например, большевистским депутатам 4-го Донского полка, требующим смены командира, вполне основательно доказывая его неспособность. Сам знаю, что командира нужно сменить, но нельзя же создавать прецедент, что я убираю командиров по просьбе комитетов»533.

Керенский надеялся, что обновленная армия сможет вести наступательные операции, что победы сплотят нацию и ускорят мир. Но это была иллюзия, и весь смысл циммервальдийской политики Петросо-вета и левых социалистов заключался в том, чтобы прекратить бессмысленное кровопролитие, ограничиться обороной своих позиций, не провоцируя новый виток войны.

Революция и самоорганизация


Весной 1917 г. Россия превратилась в страну митингов и низовых организаций. Люди, мнением которых прежде не интересовалось никакое начальство, теперь стали хозяевами земли русской. Теперь они считали себя вправе давать или не давать одобрение государственным мерам и политическим событиям. И местом, где народ выносил свою волю, стало митинговое вече. Его филиалы организовались практически на всех предприятиях, в воинских частях, на улицах и площадях. Здесь формировалось мнение трудящихся масс, с которыми было нельзя не считаться - ведь они могли прийти огромной толпой к стенам правительственных учреждений. И если прежде толпу можно было разогнать нагайками или залпами, то теперь это был Его Величество Народ.

Мнение простых людей, которое формировалось на митингах, затем определяло решения Советов - наиболее массовых органов самоуправления рабочих и крестьян. Советы выросли во всероссийскую сеть самоорганизации.

Первоначальное хаотическое состояние создавало возможности для манипуляции мнением радикальных, но неопытных депутатов, но демократическая процедура постепенно отлаживалась, а члены Советов учились политике. Поскольку большинство депутатов Пе-тросовета, а затем и Всероссийского центрального исполнительного комитета Советов (ВЦИК) шло за социалистами, их лидеры сочли возможным неофициально договариваться о действиях единым фронтом. Круг участников совещаний, где определялась линия Исполкома Петросовета и ВЦИК, получил ироническое название «звездная палата». Ее лидерами были Церетели, Скобелев, Ф. И. Дан. «На огонек» заходили Чернов и А. Р. Гоц, что позволяло «звездной палате» координировать политику социалистов в целом534. Роль Церетели и Дана была особенно важна. Как писал В. И. Старцев, Церетели «сплачивал вокруг себя в исполкоме тесное оборончествое ядро. Неопределенному и расплывчатому радикализму Сухановых и Стекловых постепенно приходил конец»535. Дан стал «правой рукой Церетели»536. Организационный талант Дана хорошо сочетался с политическим и ораторским напором Церетели.

Свое неофициальное лидерство «звездная палата» закрепила и формально, добившись создания 14 апреля Бюро Петросовета, состоявшего из руководителей отраслевых отделов во главе с Чхеидзе. Это «правительство», вопреки протестам большевиков и других левых было сформировано как однородное - без большевиков. Преобладали оборонцы, социалисты-интернационалисты были здесь представлены незначительным меньшинством.

«Звездной палате» казалось, что она управляет массами через Совет. В. С. Войтинский рисовал циничную картину, оттеняя ее романтическими воспоминаниями юности: «Присутствуя на общих собраниях Совета и на заседаниях его рабочей и солдатской секций, я невольно сравнивал его с Советом рабочих депутатов 1905 года. Особенностью Совета 1905 года была его тесная, непосредственная связь с рабочими массами, все стремления, все колеблющиеся настроения которых он отражал с такой точностью и чуткостью. В 1905 году рабочие депутаты не только ходили в Совет, но и действительно обсуждали вопросы, волновавшие заводы и фабрики, высказывались по этим вопросам, сами диктовали резолюции своему Исполнительному комитету. Нередко в порядок дня Совета попадали еще недостаточно подготовленные вопросы. Нередко на заседаниях его звучали нескладные, корявые речи, порой и на решениях его лежал отпечаток поспешности и случайности, - но всегда, неизменно это было подлинное отображение воли низов.

Совет 1917 года представлял иную картину. Рабочие и солдаты почти не появлялись на его трибуне. На лучший конец, на его заседаниях от лица рабочих говорили политики-профессионалы, вышедшие из рабочей среды, а от лица солдат - помощники присяжных поверенных, призванные в армию по мобилизации и до революции служившие отечеству в писарских командах. Подлинные рабочие и солдаты были в Совете слушателями. Они аплодисментами выражали свое отношение к говорившим в Совете лидерам и голосовали за предлагаемые резолюции. Задачей лидеров было не выявить волю собрания, а подчинить собрание своей воле, «проведя» через Совет определенные, заранее выработанные решения.

Это не значит, что лидеры не «считались» с Советом. Нет, с Советом очень даже считались, и именно поэтому добивались от него определенного голосования. Но - этого, я думаю, не мог бы отрицать ни один внимательный наблюдатель - Совет 1917 года был не столько органом революционной самодеятельности солдат и рабочих, сколько аппаратом, при помощи которого руководители управляли рабочее-солдатской массой»537.

Войтинский, как и его коллеги по «звездной палате», не замечали, что и в 1917 году в низах идет обсуждение насущных социально-политических проблем, вываривается политическое настроение. Не заметив этого, они уже проиграли, и время стало работать на их противников. Помощники присяжных поверенных продолжали играть полезную роль, правильно оформляя «корявые» чаяния депутатов, грамотно формулируя тот курс, который пока вызывал аплодисменты. Но позднее аплодисменты стали раздаваться в адрес большевиков, которые тоже умели формулировать - но уже другие чаяния.

Конечно, орган из 1-2 тысяч делегатов превращался в своего рода «вече». Но и такая неповоротливая организация позволяла посланникам заводов и воинских частей оказывать решающее воздействие на курс Совета. Просто инерционность системы не давала делать это оперативно, но зато, когда мнение масс осенью изменилось, манипуляторы из «звездной палаты» вдруг столкнулись с такой волей депутатов Совета, которую не могли переломить. Оказалось, что Советом управляет не узкая группа, а социальные процессы. А узкая группа лишь отчасти может направлять низовую энергию в то или иное русло. Выбор между этими вариантами политического курса был ограничен настроениями масс. Совет, таким образом, был аппаратом согласования интересов революционных элит и масс. Лишь в следующем, 1918 году, когда в дело вступят большевистские репрессии против инакомыслящих, Совет станет превращаться в аппарат управления массами.

Советская система была не только «вечевой демократией», в ней (как, впрочем, и на Новгородском вече) складывалась внутренняя структура, которая со временем могла сделать принятие решений «снизу» более организованным. Важные вопросы предварительно обсуждались на секциях и во фракциях. В Петрограде создавались также районные советы, которые позднее сформировали Межрайонное совещание. Также из делегатов местных советов формировались съезды разного уровня.

Общероссийская система Советов стала складываться на Всероссийском совещании Советов рабочих и солдатских депутатов 29 марта-3 апреля. На это совещание приехало втрое больше делегатов, чем планировалось. Стало ясно, что нужно упорядочить советскую систему, чтобы она могла нормально работать. В своем организационном докладе совещанию социал-демократ Б. О. Богданов от имени ЦИК предложил не ограничиваться съездами Советов, которые слишком многочисленны, чтобы на них могло быть высказано мнение всех делегатов. К тому же система Советов должна действовать постоянно, а не только во время съездов: «Помимо этого съезда, в качестве постоянно функционирующего учреждения должны быть следующие: на местах образуются областные или районные комитеты, избранные на местных областных или районных совещаниях... Совещание этих областных комитетов совместно с Исполнительным комитетом является вторым органом нашей будущей организации»538. Областные комитеты (советы) должны были избираться на конференциях нижестоящих Советов. К октябрю 1917 г. сложилась система Советов на всех уровнях - от волостного до губернского.

В то же время, осознавая недостатки только возникающей советской системы, социалисты не решались отдать ей первенство над парламентом, тем более что выборы в Учредительное собрание должны были стать своего рода революционным плебисцитом по основным вопросам, от которых зависело развитие страны. Для «разового» выявления воли избирателей в условиях революции механизм Учредительного собрания был предпочтителен. За совмещение двух видов демократии выступали и такие коллеги большевиков по коммунистическому движению, как Роза Люксембург539, и такие их противники, как Виктор Чернов540, лидер наиболее влиятельной политической силы России 1917 г., партии эсеров.

В то же время умеренные социалисты, лидировавшие в Советах до осени 1917 г., осознавали, что органы низового самоуправления не представляют большинства населения. Но, заступаясь за пассивное большинство, пытаясь подвести под государственные решения как можно более широкую социальную базу на выборах в Учредительное собрание, умеренные социалисты рисковали потерять поддержку активного меньшинства населения, от которого в условиях революции зависела судьба власти. В то же время социальные преобразования с опорой на отмобилизованное радикальное меньшинство могли привести к широкомасштабной гражданской войне с теми слоями, интересы которых будут проигнорированы в ходе реформ. Маневрируя между этими Сциллой и Харибдой в течение последующих месяцев, умеренные социалисты вплотную подошли к одной крайности, а большевики - к другой. Но не раз в июне - ноябре 1917 г. возникала ситуация, при которой была возможна и «золотая середина» синтеза самоуправления и общегосударственной демократии.

Революционно-демократические силы, осознававшие невозможность немедленного и радикального выхода из кризиса, но противостоящие реставрации авторитарного режима, были представлены социалистическими партиями, прежде всего Партией социалистов-революционеров (эсеров) и социал-демократами меньшевиками. Весной 1917 г. именно революционно-демократические партии стали лидирующей силой в Советах.

Авторитет этих течений был приобретен ими в годы борьбы с царизмом и укреплялся способностью революционно-демократической интеллигенции убедительно обосновать свою позицию в тот период, когда массы рабочих и солдат еще были готовы «потерпеть» в надежде на относительно быстрый выход из кризиса после революции. В то же время социалисты были тесно связаны с массами и отражали их настроения из-за притока новых членов. В социалистические партии, особенно к овеянным романтической славой эсерам, двинулись массы провинциальной интеллигенции. Летом ПСР насчитывала уже до 800 тыс. членов, в большинстве своем новичков - «мартовских эсеров» (среди которых, впрочем, был и министр Керенский). Быть эсером или социал-демократом-меныневиком считалось демократично, в духе времени, но в то же время и респектабельно, можно сказать - модно.

Отчасти «соглашательская» позиция социалистов была продиктована взглядами марксистов, которые опасались брать власть в условиях, когда придется решать «буржуазные задачи», когда у социалистов еще нет административного опыта и не вернулись из эмиграции и из ссылки наиболее известные вожди. Социалисты были готовы искать компромисс между радикальными массами трудящихся и либералы ными «цензовыми элементами» - состоятельной интеллигенцией и предпринимателями, без которых эффективное функционирование экономики представлялось сомнительным. Именно социалистическая интеллигенция взвалила на себя задачу консолидации общества в тяжелых условиях 1917 года. Разделяя цели радикализированных революцией масс, социалистическая интеллигенция сдерживала их, разъясняя утопизм стремления к немедленному воплощению этих целей в жизнь. Грамотность и социальная близость к народу, «народничество» обеспечивали социалистам сохранение их авторитета даже тогда, когда им приходилось агитировать за непопулярные меры. Но постепенно, по мере затягивания преобразований, этот авторитет таял.

У нового правительства не было прочной опоры в массовых организациях, сотнями возникавших или выходивших из подполья после революции: партиях, профсоюзах, советах. Эту опору могла дать только связка с социалистами. Меры принуждения были невозможны, поскольку войска в столице подчинялись Совету.

Поэтому в принятой Временным правительством 26 апреля декларации говорилось: «В основу государственного управления оно (Временное правительство. - А. Ш.) полагает не насилие и принуждение, а добровольное повиновение свободных граждан созданной ими самими власти. Оно ищет опоры не в физической, а в моральной силе»541. Но ее было явно недостаточно в условиях, когда обострялись социальные противоречия и представления о добре у «цензовиков» и радикалов из рабочих кварталов были диаметрально противоположны. Так что мораль моралью, а требовалось что-то еще для удержания власти. Необходима была или сила (на что надеялся Милюков и другие правые кадеты), или умение манипулировать политическими партнерами и массовым сознанием (что до поры лучше других умел делать Керенский и другие правые социалисты). Временное правительство не являлось демократическим. Оно не могло быть авторитарным (хотя к этому стремились правые кадеты и Гучков). Оно было манипулятивным. Приходилось осваивать искусство скольжения по волнам социальной революции.

•к'к'к

Революция не только решала вопрос о власти, но уже весной стала глубокой социальной революцией, меняя принципы организации жизни на всех уровнях вплоть до предприятий. По мнению Д. О. Чуракова, «о российской революции можно было бы говорить как о «революции самоуправления»... Но, к сожалению, временами отчетливо намечавшийся союз различных органов самоуправления не стал прочным каркасом будущей государственности»542. Точнее, можно говорить о «революции самоорганизации», так как массовые организации, сотнями возникавшие или выходившие из подполья после революции, редко переходили собственно к самоуправлению. Они пока не брали управление в свои руки, а предпочитали контролировать управленцев и оказывать на них давление. Петроградский совет, имевший наибольшее политическое влияние, весной-летом действовал все же не как орган власти, а как авторитетная общественная организация: он готовил и лоббировал проекты решений правительства и его органов, рассылал «пожарные команды» по урегулированию многочисленных социальных конфликтов, координировал работу профсоюзов и фабзав-комов, воздействовал на массы с помощью воззваний и влиятельных агитаторов543. Пока правительство шло навстречу (или обещало пойти навстречу) предложениям главного органа «демократии», пока городские низы были согласны подчиняться советской дисциплине - эта система сдержек стабилизировала революционный социальный порядок.

Советы рабочих и солдатских депутатов опирались на структуры участия работников в управлении - фабрично-заводские комитеты (ФЗК). ФЗК, в свою очередь, формировались с помощью как прямого голосования, так и принципа делегирования в качестве советов старост, избиравшихся работниками в подразделениях предприятий544. Для текущей работы выделялся президиум и комиссии. Но исполнительные органы только готовили решения, в то время как принимали их, как правило, пленарные заседания ФЗК. Актив предприятия, таким образом, находился в условиях постоянной обратной связи с работниками, выслушивая их мнение и разъясняя свои предложения.

Конфликты, которые не разрешали ФЗК, передавались на рассмотрение райсовета545 или других подобных инстанций. Организованные в ФЗК рабочие обычно не претендовали на полное управление предприятиями, а осуществляли рабочий контроль за управлением прежней администрации, затем и участие в управлении (то есть частичное самоуправление), правила которого в условиях революции не были четко определены. ФЗК были готовы вмешиваться в разнообразные сферы: продолжительность рабочего дня, минимальная зарплата, форма оплаты труда, организация медицинской помощи, страхование труда, касса взаимопомощи, прием и увольнение, разбор конфликтов, дисциплина труда, отдых работников, охрана завода, продовольственное снабжение546. При всем разнообразии большинство этих вопросов относятся к компетенции будущего социального государства XX века. Производственное самоуправление, таким образом, претендовало на нишу либо низового звена такого государства, либо альтернативы ему. Однако первоначально ФЗК готовы были стать своего рода парламентом предприятия с ограниченными полномочиями. Одни комитеты претендовали только на совещательный голос при администрации, другие - даже на право увольнять руководителей. На предприятиях образовался своеобразный спектр «конституционных устройств» от авторитарной «президентской» до демократической парламентской республики. Но лишь в исключительных случаях ФЗК претендовали на всю полноту власти.

10 марта в результате соглашения Совета с Временным комитетом Петроградского общества фабрикантов и заводчиков был введен 8-часовой рабочий день, и так уже установленный явочным порядком (правда, в виде исключения допукскался сверхурочный труд). В своем докладе VIII съезду партии кадетов Н. Н. Кутлер с возмущением утверждал, что предприятия не могут функцонировать, когда рабочие требуют такую же зарплату за 8-часовой рабочий день, которую раньше получали за 10-12-часовой547. Развернувшаяся в стране инфляция кадетского экономиста не смущает, прибыли коммерсантов, конечно же, важнее. Между тем рост цен урезал зарплаты в несколько раз548.

На эти обвинения в адрес рабочих ответил в своей речи на Государственном совещании представитель Центрального совета профсоюзов В. Чиркин. Он привел конкретные примеры крупных предприятий, ситуацию на которых пришлось расследовать профсоюзам. Так, на Коломенском заводе производительность труда после введения 8-часового дня увеличилась в первой половине мая на 8%, а во второй - еще на 5%. А вот в июне она упала на 20%, под угрозой оказался военный заказ, потому что администрация не смогла вовремя запастись топливом549.

На шелкопрядильном предприятии, работающем на оборону, производство останавливалось из-за отсутствия топлива. Когда рабочие поставили вопрос перед администрацией, им предложили вложиться в покупку топлива. Требуя от рабочих денег, капиталисты не собирались делиться собственностью. Но вот рабочие заводов Лесснера, Бремера и «Динамо», остановленных их хозяевами, взяли предприятия в управление и аккуратно выполняют заказы550.

По наблюдению Чуракова, «осознавая себя победителями в революции... рабочие часто были сговорчивы... Проявления этой первичной «умеренности» рабочих были многоплановы: от приглашения администрации на заседание комитетов для совместного решения проблем производства... до готовности притормозить ввод 8-часового рабочего дня... Но дело в том-то и обстояло, что буржуазия вовсе не была рада подобному положению вещей. Любое вмешательство рабочих организаций, таких как Советы или примирительные камеры, в ее прерогативы встречало возрастающее сопротивление со стороны торгово-промышленных кругов»551.

Более того, низкая компетентность и эгоизм этих кругов вели прямиком к экономической катастрофе. Столкнувшись с требованиями рабочих работать по восемь часов в день (а не по 10-14), несколько повысить зарплату в условиях стремительной инфляции и «вежливого обращения» с подчиненными, предприниматели начали выводить средства из производства и оборота. Как можно хозяйствовать в стране, где рабочие требуют таких невероятных прав?!

В результате рабочие были вынуждены создавать ФЗК в качестве «практической, защитной меры»552, чтобы ловить предпринимателя за руку. Это давало результаты. Так, 2 июня директор машиностроительного завода Лангезипен объявил о предстоящем закрытии предприятия, так как из-за 8-часового рабочего дня, падения производительности труда, нехватки сырья и топлива в кассе не осталось денег. Центральный совет фабзавкомов организовал расследование, которое вскрыло махинации дирекции. После этого директор «внезапно» нашел 450 тыс. руб., и предприятие продолжило работу. Аналогичные события (связанные как с махинациями, так и с низкой эффективностью управления администрации) произошли на литейном заводе Бреннера, заводе «Вулкан», снарядном заводе «Новый Парвиайнен» и других столичных предприятиях поменьше. Социально-экономический кризис, вызванный войной, обнажил низкую эффективность и криминальное лицо российского периферийного капитализма, как раз те его дикие и воровские черты, на которые указывали народники. Это лишний раз подтверждало, что избавление от капитализма может пойти на пользу промышленности.

Уже с мая «саботаж» предпринимателей привел в качестве ответной меры к изгнанию администрации с некоторых предприятий (первая волна таких изгнаний наиболее ненавистных начальников произошла сразу после Февральской революции, но с остальными рабочие стремились установить деловые отношения). До октября зафиксировано 59 случаев смены администрации рабочими. Управление предприятиями переходило или ФЗК, или смешанным органам инженерного персонала и рабочих553. Правительство не имело силы, чтобы подавить эти выступления, и (учитывая факты «саботажа», то есть откровенного разворовывания капитала предприятий его хозяевами) это бессилие власти было спасительным для заводов. Во время перестройки 1980-х гг. трудовые коллективы не были столь же решительны и не смогли противостоять аналогичному процессу. Но и в 1917 г. большинство коллективов до октября не пошло дальше рабочего контроля, опасаясь, что без капиталиста еще нельзя обойтись. А вот капиталисты, оправившись от первого испуга весны 1917 г., стали требовать ликвидации фабзавкомов и по возможности игнорировали их решения. Это ставило вопрос о том, что рабочие должны были либо капитулировать (что во многих случаях означало локаут), либо распрощаться с капиталистами. Как справедливо пишет Д. Ман-дель, «усиленное наступление промышленников подрывало главную предпосылку движения за рабочий контроль - наличие капиталистической администрации, заинтересованной в дальнейшем ведении дел»554.

Уже на апрельской конференции большевиков приводились примеры того, как начавшийся саботаж предпринимателей заставляет рабочих вводить рабочий контроль, а то и брать хозяйство в свои руки и на востоке Украины, и в Донбассе, и на Урале, и в Иваново-Вознесенске, и в Саратове555.

Насколько органы производственного самоуправления, еще не успевшие приобрести опыт работы, могли управлять предприятиями в тяжелейших условиях нараставшего экономического хаоса? ФЗК не смогли в достаточной степени проявить себя как органы экономического управления - после прихода большевиков к власти они были в январе 1918 г. объединены с профсоюзами. Лишь на отдельных предприятиях ФЗК успели приступить к исполнению управленческих функций. Результат их хозяйственной деятельности не мог проявиться за несколько месяцев, и мы можем лишь оценить основные стремления масс трудящихся, вышедших из-под контроля одной элиты, но еще не попавших под управление другой.

ФЗК стали создавать собственную систему координации распадающихся хозяйственных связей России, параллельную не только государству и монополистическому капиталу, но и Советам556. В мае ФЗК стали брать на себя контроль за расходованием топлива, соблюдением технических норм на производстве, регулировали найм, внутренний распорядок на предприятиях, занимались вопросами производственной дисциплины. Затем они переходили к распределению прибыли, поиску рынков сбыта, топлива и сырья, организации прямого обмена между предприятиями (посылка «толкачей», характерная позднее для советской экономики). Анализ протоколов ФЗК Патронного завода в Петрограде за сентябрь - месяц, относительно спокойный в политическом отношении, - показывает, что из 15 вопросов, рассматривавшихся ФЗК, 6 были посвящены экономике (реорганизации структуры предприятия, его внешнеэкономическим связям, распоряжению имуществом), 5 - социальным отношениям (правам рабочих, зарплате, быту), 4 - политической борьбе557.

Временное правительство в лице его социалистического крыла пыталось отреагировать на вызов фабричной самоорганизации. На государственных предприятиях с наиболее активными ФЗК, в частности на Путиловском, предлагалось создать совместные комиссии ФЗК и администрации для «регулирования всей работы завода». Эта идея предвосхищала реформы, которые будут в 1920-е гг. и во второй половине XX в. проводиться в Западной Европе. Но в 1917 г. рабочие не согласились на условия Временного правительства, так как им предлагалось получить меньшинство голосов в комиссии. Как говорилось при обсуждении этого вопроса на Центральном совете ФЗК, «предприниматели в настоящее время изыскивают все пути, чтобы рабочие сами себя секли кнутом. Мы без функций действительного контроля в этот орган идти не должны»558. Не предоставив рабочим органам достаточных прав, Временное правительство упустило шанс интегрировать это движение в легальную систему управления. Точно также коалиционное правительство упустило шанс интегрировать Советы, рассчитывая, что влияние в них социалистов уже само по себе гарантирует лояльность Советов новому курсу. Но по мере углубления кризиса, в условиях неуступчивости предпринимателей на фабриках и либералов в правительстве, парализовавших социальные преобразования, волей-неволей и Советы, и ФЗК тяготели к решительной позиции большевиков.

Но и это сближение шло непросто. Ленин критиковал ФЗК за то, что они выполняют при администрации роль «мальчиков на побегушках»559. Но фабзавкомы заботила не прибыль предпринимателя, а судьба предприятий. Если предприниматель плохо выполнял свои функции, рабочие ставили вопрос о его изгнании, если администрация уступала и под контролем начинала работать лучше, в интересах рабочего было сотрудничать с ней в деле спасения завода, одновременно обучаясь делу управления560.

По мере углубления хозяйственного кризиса фабзавкомы начали налаживать продуктообмен с деревней. Они все чаще вынуждены были брать в свои руки управление предприятиями, которые бросали хозяева, или устанавливать рабочий контроль, чтобы воспрепятствовать закрытию производства. Осенью 1917 г. в Петрограде рабочий контроль действовал примерно на 100 предприятиях с 300 тыс. рабочих561.

Рабочий актив был достаточно прагматичен. Столкнувшись со сложностью задач управления предприятием, большинство членов ФЗК не горели желанием брать в свои руки всю власть. В то же время рабочие были настроены все радикальней и давили на ФЗК, требуя более жесткого контроля над негодной администрацией. Большинство лидеров ФЗК пытались противостоять этому «заражению» рабочих анархо-синдикализмом, но перед лицом «контрреволюционного саботажа» администрации могло противопоставить этим двум тенденциям только одно - требование национализации. Если предприятием не может управлять капиталист и старый администратор, а лидеры коллектива не решаются взять управление на себя, остается бить челом новому революционному государству. Когда Временное правительство продемонстрировало неспособность ввести государственное регулирование экономики, фабричный актив стал выступать за власть Советов, рассчитывая превратить ФЗК в низовые структуры нового государственного управления и контроля.

Если город был авангардом демократической «революции самоорганизации», то ее прочным тылом была деревня. За организацию гражданских структур в многомиллионной толще крестьянства взялись эсеры. Но ПСР была не столько демиургом, сколько координатором этого процесса.

Первоначально в деревнях на базе общины возникали как Советы, так и крестьянские союзы. Партия эсеров, в это время пользовавшаяся доверием большинства политически активного крестьянства, первоначально также поддерживала и советскую инициативу, и крестьянские союзы. Но объединение крестьянских организаций в Советы, основанное на коллективном членстве, шло быстрее, чем союзов с персональным членством. В региональных центрах делегаты сельских сходов, кооперативных и других аграрных организаций с мест создавали региональные Советы, и ПСР склонилось к поддержке этой формы самоорганизации масс деревни562.

Главный вопрос, обсуждавшийся крестьянскими Советами, - предстоящий переход всей земли крестьянам. Немедленный захват земли мог вызвать конфликты в среде самих крестьян. Во избежание социальных столкновений следовало ясно определить принципы земельного передела и подтвердить права новых собственников авторитетом не Временного правительства, а Учредительного собрания. Эта схема казалась весьма убедительной, но требовала длительной подготовки, тщательного учета населения и земли. J1. Д. Троцкий бросил Чернову упрек: «Мы надеялись иметь министра аграрной революции, а получили министра аграрной статистики»563. План социализации не учитывал фактор времени - нетерпения крестьянских масс и стремительно ухудшавшейся социально-экономической ситуации.

Перспектива Учредительного собрания заслонила от части лидеров революционной демократии возможность проведения временных мер, смягчающих социальную напряженность. Программу этих мер продиктовало эсерам само крестьянство, делегаты которого собрались 4 мая на I Съезд советов крестьянских депутатов - самый представительный форум 1917 г. Поддержав эсеровскую программу аграрной реформы, делегаты крестьянства проголосовали за передачу помещичьих земель в распоряжение земельных комитетов, избранных на местах (решение об их учреждении было принято Временным правительством 21 апреля). Именно эти комитеты должны были определять порядок пользования землей. Крестьяне требовали запрета земельных сделок вплоть до принятия закона о переделе564.

Явление Ленина


Из-за войны и революционных событий усиливался экономический кризис, ухудшавший и без того тяжелое положение трудящихся. Это порождало массовое отчаяние, стремление к быстрым и решительным мерам, качественно изменяющим общество, - социальному радикализму. Силой, которая взяла на себя лидерство радикально настроенных солдатских и рабочих масс, стали большевики.

Особое значение для судеб революции имело возвращение в страну 3 апреля вождя большевиков В. И. Ленина (об обстоятельствах его поездки речь пойдет ниже). Троцкий позднее писал: «Остается спросить, и это немаловажный вопрос, хотя поставить его легче, чем на него ответить: как пошло бы развитие революции, если бы Ленин не доехал до России в апреле 1917 года»565. Действительно, Ленин своим политическим искусством и волей значительно усилил радикальную составляющую революции. Без него большевики и меньшевики могли объединиться в социал-демократическую партию, что ослабило бы ударную силу большевизма. Ниша лидерства в среде наиболее радикальных масс перешла бы к анархистам (эта угроза слева преследовала большевиков весь 1917 г.), и организованность этой силы была бы значительно меньше. В то же время без Ленина стали бы выше шансы на консолидацию сторонников социальных реформ в спектре от Л. Б. Каменева до Чернова. Без Ленина лидером революции оказался бы Чернов, но вполне возможно, что коалиция умеренных социалистов, поправев после подавления анархистских бунтов, не удержалась бы под ударами контрреволюции. У Чернова, Каменева, Троцкого, левых эсеров не было такой воли в борьбе за власть, как у Ленина. Ленин доказал свою способность проводить намеченную стратегию, его оппоненты проиграли. Проиграли бы они более слабым противникам, чем Ленин (таким как Л. Г. Корнилов, Милюков, Керенский)? Или, столкнувшись с трудностями в проведении реформ, сами стали бы прибегать к более авторитарной, репрессивной политике? Ведь участвовали же Каменев и Троцкий в проведении политики «военного коммунизма», и даже эсеровское правительство Комуча в условиях гражданской войны в 1918 г. прибегло к репрессиям. Но то в условиях гражданской войны. А ведь именно возможность избежать гражданской войны и составляла суть многопартийной социалистической альтернативы коммунистической диктатуре.

-к-к-к

Сразу же по прибытии в Россию Ленин стал решительно менять соотношение политических сил. Еще 14 марта Каменев, И. В. Сталин и М. К. Муранов взяли в свои руки партийный орган «Правду» и оттеснили от лидерства Российское бюро ЦК во главе с А. Г. Шляпниковым, выступавшее за переход власти к Совету и созданному им Временному революционному правительству. Шляпников назвал это «редакционным переворотом»566. Каменев выступал за умеренный курс и даже доверие Временному правительству, «постольку поскольку» оно борется с остатками самодержавия. Также Каменев, по выражению историка А. В. Сахнина, «ввел в употребление совершенно беспрецедентную для большевизма логику оборончества», заявив: «Когда армия стоит против армии, самой нелепой политикой была бы та, которая предложила бы одной из них сложить оружие и разойтись по домам. Эта политика была бы не политикой мира, а политикой рабства, политикой, которую с негодованием отверг бы свободный народ. Нет, он будет стойко стоять на своем посту, на пули отвечая пулей и на снаряды - снарядом. Это непреложно». Позиция Сталина была более ортодоксальной, но он не выступал против курса Каменева, возобладавшего в «Правде»567.

14 марта «тройка» предложила в исполком Петросовета от имени партии большевиков свой проект обращения к народам мира. Помимо обычных для большевизма революционных призывов там содержались положения, воспринятые Шляпниковым и его сторонниками как оборонческие: «Пусть народы оккупированных областей самостоятельно и свободно решат свою дальнейшую судьбу!.. Пусть не рассчитывают Гогенцоллерны и Габсбурги поживиться за счет русской революции. Наша революционная армия даст им такой отпор, о каком не могло быть и речи при господстве предательской шайки Николая Последнего... Война до полной победы, до полного разгрома Германии - не наш лозунг. Это лозунг нашей империалистической буржуазии, которую мы держим в руках... Наша же непреклонная воля - воевать с империализмом до конца, до полной победы демократии»568.

Получается, что на востоке Европы самоопределение предлагается пока Польше, Литве и Курляндии. В ответ, чтобы не чувствовать себя разгромленной, Россия могла благородно предложить самоопределение народов занятой ею части Анатолии. Каменев таким образом пытался совместить «реальную политику» с принципами большевизма (эта пока умозрительная задача станет куда актуальней во время Брестских переговоров конца 1917 - начала 1918 г.). Зато, угрожая Го-генцоллернам отпором революционной армии, Каменев строил мост к революционным оборонцам из социалистических партий, дабы вывести большевиков из политической изоляции. Узурпируя право говорить от имени партии, «тройка» пыталась представить большевиков более респектабельными и патриотичными.

Резкий идейный поворот, предпринятый Каменевым, вызвал острую критику радикалов в Бюро ЦК и Петросовете, и в итоге был достигнут компромисс. Каменеву следовало излагать свои взгляды более осторожно, но зато он получил формальные права члена редакции. Фактически они с Мурановым стали лидерами партии, хотя и вынуждены были учитывать радикальные настроения части большевиков.

Большевики во главе с Каменевым поддержали на совещании Советов 1 апреля резолюцию ЦИК, в которой говорилось, что Советы будут контролировать правительство и оказывать ему поддержку, «поскольку оно будет неуклонно идти в направлении к упрочению и расширению завоеваний революции и поскольку свою внешнюю политику оно будет строить на почве отказа от захватных стремлений». При этом большевики и левые социалисты добились включения в резолюцию положения о том, что революционная демократия, сплачиваясь вокруг советов, должна «быть готовой дать решительный отпор всякой попытке правительства уйти из-под контроля демократии, или уклониться от выполнения взятых на себя обязательств»569. Эта политика «постольку - поскольку» формулировала условия союза между Советами и правительством либералов, с которым соглашались и большевики.

Ленин выдвинул новый курс, изложенный в нескольких речах и «Апрельских тезисах». Он считал, что нельзя оказывать никакой поддержки Временному правительству. Ленин утверждал, что, свергнув самодержавие, российская революция «дошла вплотную до революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства», то есть до задач, которые он ставил в 1905 г. Революция «зашла дальше обычной буржуазно-демократической революции, но не дошла еще до «чистой» диктатуры пролетариата и крестьянства»570. Это значит, что власть должна принадлежать не буржуазии, а союзу рабочих и части крестьян. Нынешнее олигархическое правительство не даст стране ни мира, ни хлеба, ни полной свободы.

«Своеобразие текущего момента в России состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, - ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства»571. Характерно, что Ленин видит причину перехода власти к буржуазии не в объективных социально-экономических условиях, а в субъективном факторе несознательности и неорганизованности пролетариата. Был бы рабочий класс сознательнее -взял бы власть сразу. Это (в отличие от экономической и культурной отсталости) партия большевиков может поправить, убедить пролетариев, что они могут «рулить» всей страной и на местах, и тогда пролетариат и беднейшее крестьянство возьмут власть, создав «Республику Советов рабочих, батрацких и крестьянских депутатов по всей стране, снизу доверху»572.

В «Апрельских тезисах» Ленин проповедует «необходимость перехода всей государственной власти к Советам рабочих депутатов, чтобы массы опытом избавились от своих ошибок»573. Совет - это «шаг к социализму», он может созвать Учредительное собрание и полностью реорганизовать общество так, что в нем не останется назначаемого чиновничества (только выборное), полиции и казарменной армии. Ленин призывает рабочих: «Пробуй, ошибайся, учись, управляй»574.

Для начала нужно поощрять тенденции концентрации и государственного регулирования, проявившиеся в Европе во время войны. Ленин выступил за слияние банков под контролем Советов, за превращение крупных помещичьих хозяйств в образовые общественные имения (а не за раздачу их земли крестьянам).

Идея передачи всей власти Советам воспринималась большинством умеренных социалистов как абсурд - ведь в Совете митинговали некомпетентные люди из народа. Но Советы быстро учились работе.

С точки зрения ортодоксии теоретиков II Интернационала, Ленин отходил от марксизма в сторону анархизма, по выражению И. Голь-денберга, «выдвинул свою кандидатуру на пустовавший в течение полувека престол апостола мировой анархии Михаила Бакунина»575. Во время выступления Ленина на совещании социал-демократов 4 апреля (по иронии судьбы созванного для обсуждения перспективы объединения большевиков и меньшевиков) меньшевик Б. О. Богданов кричал, что это бред, и такая оценка была поддержана Г. В. Плехановым. Он утверждал: «устранение капиталистического способа производства никак не может стать у нас очередным историческим вопросом. Этому можно радоваться; этим можно огорчаться. Но кто не утопист, тот обязан руководствоваться этим в своей практической деятельности»576. Плеханов был подержан большинством социал-демократических идеологов. Многие из них доживут до того времени, когда большевики сумеют практически извести в своей стране частную собственность и капиталистический рынок. Обстоятельства «места и времени» посмеялись над схемой поступательного изживания капитализма. Впрочем, позднее история посмеялась и над ленинизмом.

Социал-демократическая «Рабочая газета» писала в передовице о стремлении сторонников Ленина осуществить захват власти пролетариатом: «они будут восстанавливать против революции отсталое большинство населения страны, они будут прокладывать этим верную дорогу реакции»577. Лидеры социал-демократов и эсеров продолжали оценивать большевизм в рамках одномерной логики революционного процесса. Здесь было место только прогрессивной революционной перспективе (демократия, затем постепенное вызревание социализма), неустойчивому настоящему, которое принадлежит «буржуазии» и выражающему ее интересы либерализму, и реакции (откат к военно-аристократической диктатуре). Устойчивое движение к новому обеспечивалось союзом либерализма и умеренного социализма. Радикальные, утопичные действия большевиков не могли увенчаться успехом в силу их «ненаучности». Они могли лишь привести к реакционному срыву, к усилению позиций консервативных сил. То, что большевизм может создать новую устойчивую антикапиталистическую систему, считалось невозможным.

Первоначально идеи Ленина вызвали недоумение среди большевистских лидеров, даже у достаточно радикального Шляпникова. Но Ленин обратился с ней к активу среднего звена. Одновременно Ленин, учитывая критику, разъяснял позицию как прагматичную. Он соглашался, что свергнуть буржуазное правительство можно, только завоевывая большинство в Советах. То есть - не сейчас. Выступая за власть

Советов, нельзя свергнуть правительство помимо Советов. Более того, Ленин отмежевался не только от требования «введения социализма», но и от идеи перехода к социалистической революции578. Необходимы только «шаги к социализму»579. Одновременно во время дебатов на Петроградской конференции большевиков 15 апреля Каменев пошел навстречу Ленину, не согласившись только с лозунгом свержения Временного правительства580.

Впрочем, в этом вопросе Ленин и Каменев выступили вместе во время апрельского кризиса, когда ЦК осудил выступление части лидеров ПК большевиков во главе с С. Я. Багдатьевым с лозунгом «Долой Временное правительство!». После этого стало ясно, что теперь Ленина и Каменева разделяет прежде всего тактика. Ленинская лучше сочетала радикализм и тактическую гибкость, и на его сторону встало большинство актива партии.

Более того, ленинская стратегия встретила понимание Троцкого и других левых социал-демократов-межрайонцев. То, к чему призывал Ленин, соответствовало идее непрерывной революции. Несмотря на сохранение значительного влияния правого крыла большевиков (Каменев, А. И. Рыков и др., позднее Г. Е. Зиновьев), которое ориентировалось на союз с другими социалистическим партиями, на VII конференции большевиков 24-29 апреля победила линия Ленина. «Перерастание» революции в новую, социал-этатистскую фазу получило в лице большевизма свой локомотив.

Битва за проливы


«Постмасонская» политическая линия требовала включения всех «ответственных сил» в единую систему власти, подчиненную общей цели - политической либерализации и в дальнейшем - по возможности - решения наиболее острых социальных проблем на основе классового компромисса. Между тем правительство висело в воздухе, Советы относились к новой власти прохладно, как к чуждой, как к меньшему из зол. Даже сторонник союза с буржуазией Церетели говорил делегатам совещания советов 29 марта, что правительство согласилось с выдвинутой демократическими силами программой «буржуазной республики, но республики, последовательно осуществляющей все демократические идеалы... И только потому, что буржуазия ее приняла, демократия признала это правительство и все шаги его в этом направлении обязалась поддерживать»581. То есть, если правительство отклонится от демократического курса, то оно лишится поддержки левых сил.

Социалисты требовали, чтобы с ними считались не только во внутренней, но и во внешней политике, тем более что от хода войны зависела судьба революции. «Бойня» Первой мировой усугубляла практически все проблемы страны, ей не видно было конца и края. Патовая ситуация на фронте могла разрешиться либо победой одной из сторон (но за многие годы никто решительного успеха не достиг, не было надежды прорвать немецкий фронт и в будущем), либо всеобщим истощением (то есть новыми бедствиями для трудящихся), либо компромиссным миром. 5-8 сентября 1915 г. на конференции в Циммервальде социалисты из нескольких стран предложили принципы такого выхода из войны - мир без аннексий и контрибуций плюс право наций на самоопределение. Такие принципы давали шанс на заключение мира без победы одной из сторон - хоть в 1917 году.

Чтобы революционная Россия могла взять на себя инициативу заключения всеобщего мира, она должна была первой отказаться от территориальных и имущественных претензий к Германии, Австро-Венгрии и Османской империи. Но пришедшие к власти либералы были настроены весьма воинственно, надеясь «получить свое» - поучаствовать в разделе Австро-Венгрии и Османской империи, получить компенсацию с противников за издержки войны. А пока продолжалась политика, нацеленная на аннексии и получение контрибуции с противника, достичь мирного компромисса было невозможно.

11 марта Милюков, выступая перед дипломатическим корпусом, подтвердил стремление России вести войну до «победы». Значит, новое правительство не собирается искать компромиссного мира без аннексий и контрибуций. 22 марта Милюков разъяснил свою мысль с предельной ясностью: Россия стремится приобрести Константинополь и проливы, но это - не «захватные тенденции», ведь Турция когда-то тоже захватила эти земли582. Так можно оправдать любые аннексии, поскольку почти каждая территория были когда-то кем-то завоевана.

Мнение лидера разделяло большинство кадетов. При бурных рукоплесканиях Ф. И. Родичев говорил на съезде партии 26 марта: «Где же аннексии? А Константинополь? У кого мы собираемся его аннексировать? У турок?» Зал затих в недоумении. Действительно - у кого, если не у турок? «Господа, вы знаете, что Константинополь - город не вполне турецкий. Вы знаете, что там, если память мне не изменяет, 140 тыс. турок, остальные - христиане-греки и евреи». Ну, понятно - сотня тысяч турок - не в счет. А грекам сам Бог велел жить в России, а не в Турции или какой-нибудь Греции. Не говоря уж о евреях. Какие уж тут аннексии! Впрочем, Родичев так разошелся, что уже и не скрывал, что кадеты требуют именно аннексий: «У кого же мы аннексируем Константинополь, находящийся под пятой разбойничьей власти?» Да уж, против разбойников не грех и поразбойничать, выйти, так сказать, на большую дорогу: «И не Константинополь нам нужен, а нам нужны проливы». То есть Константинополь, конечно, тоже. Но раз немцы маячат в Средиземном море, то «дело обеспечения русской самостоятельности»583 требует аннексии Константинополя с проливами. И никакого империализма. Даже сталинские требования 1940-х гг. были скромнее, чем претензии русского либерализма к южному соседу.

Циничная логика либералов-шовинистов наткнулась на сопротивление миротворцев из Совета.

14 марта в ответ на заявление Милюкова Совет принял свою декларацию по вопросам войны и мира - воззвание «К народам мира». Исходя из принципов Циммервальдской конференции социалистов, воззвание провозглашало, что российская демократия «будет всеми мерами противодействовать захватной политике своих господствующих классов, и она призывает народы Европы к совместным решительным выступлениям в пользу мира»584. Для этого трудящиеся Германии и Австро-Венгрии должны свергнуть свое самодержавие по примеру России.

Если цели войны будут благородны, тогда понятным будет и революционное оборончество. «Все вы отлично понимаете, что если внешний враг одолеет Россию, он прежде всего поспешит отнять у нас нашу свободу, расправиться с нею и, значит, вновь ввергнуть страну в вековые бедствия. Я поэтому думаю, что никто не скажет: надо дать врагу возможность прийти к нам и предписывать нам свои законы. Я уверена, мы не желаем аннексий»585, - говорила Е. К. Брешко-Бреш-ковская делегатам совещания Советов, и эти слова были встречены аплодисментами. Ей вторил председатель совещания Чхеидзе: «Мы идем со всеми теми, кто выступает с решительным требованием перед всеми правительствами и перед буржуазными и капиталистическими кликами, чтобы правительства и эти клики немедленно отказались от всяких завоевательных и аннексионистских задач. (.Рукоплескания.) Это первый шаг, товарищи, к следующему шагу - чтобы правительства всех воюющих стран приступили немедленно к пересмотру своих договоров»586.

Даже Каменев, излагавший позицию большевиков и призывавший к «превращению русской национальной революции в пролог восстания всех народов всех воюющих стран против молоха империализма», все же заявил, что «мы приветствуем отказ нашего правительства от аннексий и завоеваний», хотя одних заявлений и недостаточно587. Церетели в ответ попросил Каменева «объяснить, как конкретно он объясняет свое заявление, как конкретно можно поднять бунт пролетариев всех стран против правящих классов». Ведь призывы к немецким солдатам свергнуть «своего кайзера Вильгельма» были, да ни к чему не привели. А пока Вильгельм сидит на троне, а Либкнехт в тюрьме - остается воевать, напрягая все силы588. Но дело было не только к Вильгельме, но и в Антанте: «Если мы вступим в мирные переговоры с Германией помимо союзников, то этим мы добровольно отдадим наше могучее оружие и приступим к таким, которые ни революционной России, ни Интернационалу ничего, кроме позора не готовят»589. Но большевики требовали, чтобы правительство ясно заявило о намерениях заключить демократический мир, и в этом их поддерживали делегаты от солдат, также требовавшие конкретных мер по достижению мира. В итоговой резолюции совещания советов, которую составил Церетели, говорилось, что «каждый народ обеих коалиций должен настоять, чтобы его правительство добивалось от своих союзников общего отказа от завоеваний и контрибуций. Со своей стороны Исполнительный комитет подтверждает необходимость переговоров Временного правительства с союзниками для выработки соглашения в указанном смысле»590. Таким образом социалисты искали возможность выйти из тупика безысходной позиционной войны.

А по существу: было ли это возможно? Германия, конечно, не готова была согласиться на «самоопределение» составляющих Австро-Венгрии и не планировала возвращать Литву, Польшу и Курляндию. Они могли быть «самоопределены» под контролем Германии и составить формально независимые государства. Теряя контроль над

Литвой и Курляндией, Россия таким же образом могла предоставить формальную самостоятельность Большой Армении - занятой ее войсками обширной территории на востоке нынешней Турции. Немедленное начало переговоров на таких условиях открывало возможность для немедленного же перемирия, снятия части проблем, вызванных войной, стабилизации Временного правительства весной 1917 года. Но существовало два серьезных препятствия для такого решения: шовинизм кадетов и более правых российских кругов, с одной стороны, и нежелание Антанты идти на мирные переговоры, когда 6 апреля в войну вступили США, - с другой. Оба этих препятствия могли быть преодолены, если бы социалисты взяли решительный курс на мир -отказавшись от сотрудничества с кадетами в правительстве и требуя от Антанты немедленного согласия на мирные переговоры на демократических условиях с угрозой в случае отказа начать эти переговоры сепаратно (что в дальнейшем и сделали большевики, но уже в гораздо худших условиях, когда неспособность русской армии воевать стала очевидна в том числе и немцам).

Умеренные социалисты весной 1917 г. не готовы были действовать решительно, но даже они были возмущены демонстративным шовинизмом Милюкова.

В итоге возник первый кризис, когда Совет мог публично отказать правительству в доверии и тем поставить его перед лицом политического краха. Пришлось правительству вступить в переговоры с Советом, чтобы сохранить единство.

Роль ангела мира взял на себя Керенский, который явился в Петро-совет (куда давно не ходил из-за занятости министерскими делами) и выступил перед солдатской секцией с отчетом о проделанной работе (чтобы удовлетворить тех, кто сетовал на отсутствие связи Керенского с Советом), и подтвердил, что Временное правительство отказывается от аннексий. Выступление Керенского вызвало овацию, его подхватили на руки на стуле. По мнению С. В. Тютюкина, Керенский «выступал как актер, в общем и целом откровенно дурачащий «темную» аудиторию и пользующийся ее безграничным доверием для необходимого ему самооправдания»591. В чём же Керенский «дурачил» аудиторию? Он действительно в это время вел большую работу в правительстве (что признает и сам Тютюкин), действительно выступал за мир без аннексий, и в данном случае хотел опереться на авторитет Петросо-вета в продавливании этой своей позиции во внутриправительственной борьбе. Когда политика Керенского станет расходиться с позицией большинства Совета, овации в его адрес закончатся.

Прием Керенского в Исполкоме Петросовета 27 марта не был столь восторженным, как накануне, но Александр Федорович и здесь договорился о сотрудничестве - благо он стоял на стороне Совета в дискуссии о целях внешней политики. Правительство понимало важность сохранения хороших отношений с Советом, и пошло на уступки Керенскому вопреки политике Милюкова.

В Декларации Временного правительства о целях войны 27 марта говорилось: «Предоставляя воле народа в тесном единении с нашими союзниками окончательно разрешить все вопросы, связанные с мировой войной и ее окончанием, Временное правительство считает своим правом и долгом ныне же заявить, что цель свободной России - не господство над другими народами, не отнятие у них национального достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов»592. Это означало, что Временное правительство отказывается от мечты шовинистов (включая Милюкова) водрузить русский флаг над Дарданеллами. Однако по настоянию кадета Ф. Ф. Кокошкина были вставлены слова о соблюдении обязательств перед союзниками. Это поставило согласование заявления с социалистами на грань срыва - ведь сами обязательства содержались в секретных договорах. Делегаты Совета не могли подписаться под тем, что не видели. Эта коллизия разрешилась только после победы большевиков, которые просто опубликовали секретные договоры Российской империи (что не мешало им потом заключать свои - не менее секретные). Но в марте на выручку пришло масонское искусство компромисса - Некрасов убедил социалистов, что они могут толковать двусмысленные формулы документа в свою пользу.

Этот «гнилой компромисс» продержался меньше месяца. Милюков тоже толковал заявление по-своему, считая захват проливов чуть ли не освобождением. И вообще он был готов поставить левых перед фактом, игнорируя их требования. Еще в апреле Милюков убеждал Алексеева в необходимости провести десантную операцию по захвату проливов593, что означало бы новый виток войны. И много лет спустя Милюков был уверен, что Черноморский флот «мечтал о походе на Константинополь»594.

11 марта представители Петросовета потребовали довести до союзников Декларацию 27 марта в официальном порядке. Правительсво поручило это Милюкову, который не был согласен с Декларацией. 13 апреля Керенский уже публично, в газете «Дело народа», напомнил Милюкову, что он должен направить союзникам соответствующую ноту.

В этих условиях Милюков решил, что нужно прокомментировать Декларацию 27 марта в официальной ноте к союзникам. Нота, подготовленная Милюковым и после обсуждения принятая правительством, вышла за рамки самой Декларации - в ней говорилось о войне до победы (что исключало быстрый компромиссный мир), после которой «демократические государства» (то есть Антанта) введут «санкции», способные предотвратить новую войну. Понятно, что санкции будут введены против побежденных Германии и Австро-Венгрии. Нота Милюкова была принята 18 апреля, но опубликована 20 апреля, через два дня после первомайских демонстраций, где господствовало цим-мервальдское, миротворческое понимание задач внешней политики. Однако задержка с публикацией ноты не помогла избежать конфликта - социалисты почувствовали себя обманутыми и не позволили поставить себя перед фактом изменения внешнеполитической линии правительства в сторону империализма.

По мнению Милюкова, его нота дала «новый благодатный повод большевикам для первой уличной манифестации вооруженных сил против Временного правительства». Демонстрации против Милюкова и других «министров-капиталистов», по его мнению, были инициированы из «темного источника»595 (намек то ли на немцев, то ли на масонов). Провозгласив вывод о причинах движения, продиктованный его политической схемой, Милюков вскользь обратил внимание и на реальные обстоятельства выступления 20-21 апреля. А эти обстоятельства разрушают всю схему кадетского историка. Оказывается, солдат Финляндского полка на демонстрацию против ноты Милюкова вывел не кто иной, как прапорщик Ф. Ф. Линде, весьма далекий от большевизма член исполкома Совета. Позднее он будет назначен Временным правительством комиссаром Юго-Западного фронта и со всем возможным пылом станет убеждать солдат идти в наступление. И солдаты, уже убедившиеся в бессмысленности наступлений, застрелят его. Но в апреле нота Милюкова возмутила даже такого социал-патриота.

Может быть, Линде действовал по приказу масонов? Но он не смог бы ничего сделать без большевиков, а они - враги «постмасонской группы». Кто же координировал действия таких разных сил? Разгадка находится перед глазами: сам Милюков. Его акция возмутила и вполне умеренных лидеров Совета Чхеидзе и Церетели, и таких сторонников демократии, как Линде, и большевиков. Также как в феврале упрямство Николая II довело кризис до революции, так и в апреле упрямство Милюкова и его сторонников вывело массы на улицы. По замечанию историка В. Т. Логинова, «рабочим и солдатам, что называется, “плюнули в душу”596.

Как писал революционный оборонец Войтинский, «сила «революционного оборончества» была в том, что оно формулировало новые цели войны (защита революции, приближение всеобщего мира). Только эта идеология обороны - и то лишь при определенных условиях - могла быть воспринята рабочей и солдатской средой и примирить ее с продолжением войны. И потому взрывать эту идеологию, заявлять, что революция не изменила ни в чем цели войны, значило взрывать фронт.

Как могли не видеть этой опасности члены Временного правительства? Я думаю, ослепление их можно объяснить лишь тем, что почти все они долгое время готовились к роли правительства в совершенно иной обстановке, чем та, которая создалась в результате рабочего и солдатского февральского восстания»597.

Движение против ноты Милюкова носило широкий и многопартийный характер. Большевики, разумеется, тоже приняли участие в демонстрациях, поскольку нота подтвердила их обличения Временного правительства. При этом члены столичного комитета партии Багдатьев, М. М. Лашевич и др. выпустили от имени Петербургского комитета листовку с призывами: «Долой Временное правительство! Никого ему доверия. Никакой ему власти. Да здравствует Совет рабочих и солдатских депутатов! Прямое ему доверие. Полная власть»598. Эта листовка вызвала гнев Ленина и Каменева. Оба лидера ЦК считали выступление под таким лозунгом несвоевременным - большевиков могли обвинить в призыве к свержению правительства до того, как для нового витка революции созреет почва. Характерно, что прежде Багдатьев и большинство ПК поддерживали Каменева, а теперь оказались левее Ленина. Этот резкий сдвиг был частью более общего процесса - волны возмущения правительством, предавшим надежды революционной демократии. В этом возмущении были едины и оборонец Линде, и недавно еще умеренный большевик Багдатьев.

Произошли столкновения между противниками и сторонниками Милюкова, которые дрались и рвали знамена друг друга. 21 апреля рабочие Выборского района с оружием вышли на Невский (проигнорировав призывы Чхеидзе повернуть назад). Здесь произошла перестрелка, были раненые.

В правительстве шли жаркие споры, можно ли воспользоваться случаем и захватить всю власть, подавив Совет. Керенский и Терещенко угрожали отставкой, если правительство решится на это. Правительство оказалось на грани распада.

Между тем крупный бизнес был готов поддержать «сильную власть», если она сможет подавить сопротивление левых. В это время Общество экономического возрождения России (ОЭВР) во главе с А. Путиловым, А. Вышнеградским и А. Мещерским собрало 4 млн руб. на политические нужды599 (ох, неискренни были сетования бизнесменов, что из-за повышения зарплат рабочих у предпринимателей совсем не осталось денег).

21 апреля командующий Петроградским военным округом Корнилов по приказу Гучкова попытался вызвать на Дворцовую площадь две батареи Михайловского артиллерийского училища, но собрание солдат и офицеров постановило не давать ему орудий. Новое 9 января не состоялось, и Корнилов подал в отставку. В Петрограде «партия порядка» не имела пока шансов подавить уличные выступления. «Партия порядка» вынуждена была отступить, но не смирилась с поражением -после ухода из правительства Гучков возглавил ОЭВР, став одним из распределителей средств, теперь предназначенных на предвыборную помощь «умеренным» силам и оборонческую пропаганду600.

22 апреля правительство выступило с разъяснениями злополучной ноты: мол, под «санкциями» имелись в виду пацифистские меры -международный трибунал и ограничение вооружений (вообще-то такие меры не называются санкциями). Правые социалисты добились того, что исполком Совета признал эти разъяснения удовлетворительными. Но стало очевидным, что лидерство Милюкова в правительстве ведет к конфронтации и, возможно, гражданской войне.

Раз нельзя было подавить левых, нужно было направить их энергию на пользу правительства. А это было возможно только при условии исключения из кабинета «ястреба» Милюкова, который и после апрельских столкновений продолжал стоять на своем. Характерен диалог левого либерала, кадета Некрасова и Милюкова. Некрасов: «Что такое жизненные интересы России? Скорейшее доведение войны до прочного мира или сакраментальная фраза: Константинополь и проливы?»601

Милюков ответил вопросом на вопрос: «Так и будем говорить, что вопрос идет о победе или об окончании войны вничью?»602 В этом заключалась суть разногласий левых и шовинистов по внешнеполитическим вопросам. Победы неудачно добивались с 1914 года. Теперь левые предложили иной выход - завершение бойни без победителей и побежденных, «вничью». Милюков настаивал на победе, надеясь на новые десантные авантюры. «Постмасонская группа» колебалась -Некрасов внял аргументам циммервальдийцев, а вот Керенский, заняв пост военного министра, под влиянием ведомственного интереса сам стал мечтать о бонапартовых лаврах.

'к'к'к

26 апреля правительство выпустило декларацию по итогам событий. Проект написал кадет Кокошкин. Документ был проникнут духом обличения Совета и левых. Но «постмасонская группа» в условиях социальной нестабильности и военного бессилия правительства в столице легко переиграла кадетских «ястребов». При обсуждении в правительстве текст декларации кардинально изменился и превратился в приглашение расширить состав правительства за счет «тех активных творческих сил, которые доселе не принимали прямого и непосредственного участия в управлении государством»603. Прежде всего это относилось к Советам и социалистическим партиям.

Напрасно Милюков убеждал премьера Львова пожертвовать Керенским и установить твердую власть, готовую подавить левых. В обстановке весны 1917 г. эти предложения были совершенно неадекватными. Гучков первым понял это и 29 апреля подал в отставку. Милюков сначала утверждал, что не останется в правительстве в случае коалиции с левыми, но затем все же принялся делить портфели, испытав новое унижение - ему предложили пост министра просвещения. Просвещать граждан в таких условиях Милюков отказался и покинул правительство.

Когда под напором левых сил Милюкову пришлось уйти в отставку, он недоумевал, каким образом его во всех отношениях правильная линия потерпела столь быстрый крах. В своих воспоминаниях Милюков намекал, что он пал жертвой интриг загадочной группы в правительстве, связанной «какой-то личной близостью... политико-морального характера»604 (прямо слово «масоны» не было произнесено, а в более строгом исследовании

Милюкова «История Второй русской революции» отсутствуют и сами намеки605). Г. Аронсон считает, что намеков этих достаточно, «чтобы получить представление о месте и влиянии масонов в февральской революции и событиях 1917 г.»606. Но для того, чтобы согласиться с этим поверхностным выводом, нужно начисто забыть обо всем, что творилось за пределами кабинета министров в апреле 1917 г., когда многотысячные толпы требовали отставки Милюкова, считая его обманщиком. Масоны были утлой лодкой, маневрировавшей среди других лодок по бурным волнам революции. Милюков попытался встать на пути широкого левого движения и был смят. Намеки обиженного министра на «истинные» причины его отставки к этому факту ничего не добавляют

Сам же Милюков склонялся теперь к тактике «чем хуже - тем лучше». Он говорил в кругу соратников: «Наблюдая текущие события и участвуя в них, я осознал с абсолютной ясностью: революция сошла с рельсов, события развиваются помимо нас, и удержать их поступательный ход мы уже не в силах. Революционный процесс, от нас не зависящий, должен дойти до своего завершения. Мы делаем тщетные усилия остановить этот процесс, но только его замедляем. Нужно ли это... Думаю, не нужно. Чем скорее революция исчерпает себя, тем лучше для России, ибо в тем менее искалеченном виде она выйдет из революции»607. Осознав свою контрреволюционную миссию в сложившихся условиях, кадеты и дальше колебались между «попытаться остановить» и «уйти в сторону - не наше дело». Однако, как бы они ни действовали, революция еще долго продолжала углубляться. И она не могла не углубляться, пока не оказались так или иначе, полностью или частично решены вызвавшие ее социальные проблемы.

Триумф центризма


Апрельский кризис позволил не только отстранить от власти Милюкова и Гучкова, усилив позиции «постмасонской группы». Теперь открывалась возможность полностью воплотить в жизнь союз умеренных левых и правых, о котором масоны мечтали еще до революции, сделать постмасонский центризм основой правительственного курса.

Теперь у левых были и известные вожди, и больший опыт. Почему бы им не взять на себя всю власть, раз либералы не справились? Они не решились на это, что соответствовало масонским взглядам Керенского и Некрасова. Но только ли масонское наследие предопределило этот выбор? Отнюдь нет. В пользу коалиции либералов и социалистов было много других мотивов. Нельзя забывать, что все происходило тогда в условиях предвыборной кампании. Этот фактор довлел над политиками. Умеренные социалисты являлись фаворитами предвыборной гонки, и целиком брать власть до голосования было невыгодно - тогда они стали бы терять очки, проводя непопулярные меры. В коалиции ситуация стала иной - можно было возлагать часть ответственности на конкурентов - кадетов. Умеренные социалисты преувеличивали влияние «цензовых элементов» в стране (так же как большевики преувеличивали опасность именно буржуазной контрреволюции). Социалисты видели в разрыве с либералами, а значит, и с буржуазией угрозу экономического саботажа, утечки капиталов (а она происходила, несмотря на присутствие «цензовиков» в кабинете) и отказа союзников по Антанте от сотрудничества с социалистическим правительством (это опасение было явно преувеличенным). Опасались и отсутствия поддержки справа в борьбе против большевизма. Правда, буржуазия и так не доверяла Временному правительству (хоть с кадетами, хоть без них) и выводила капиталы из страны, углубляя социально-экономический кризис.

•kick

5 мая правительство было реорганизовано - в него вошли не только кадеты и другие либералы (9 министров), но и 6 социалистов, в том числе лидеры Петроградского совета - эсер Чернов, социал-демократы Скобелев, Церетели и народный социалист А. В. Пешехонов. Два министерства возглавил Керенский.

Став военным министром, Керенский добился 22 мая замены консервативного Алексеева на посту главнокомандующего более покладистым Брусиловым.

Союз «всех живых сил» давал правительству дополнительный авторитет, который, как казалось министрам, позволял перейти от мер убеждения и морального давления на массы к принуждению: «Правительство, опирающееся на доверие большинства населения, должно быть в состоянии в случае нужды принять меры принуждения к анархическим элементам, нарушающим демократический порядок»608, -вспоминал Церетели о соглашении между «цензовыми элементами» и социалистами. Однако «доверие большинства населения» могло поддерживаться только в случае проведения социальных реформ, способных несколько снизить социальное напряжение в обществе.

Новое правительство 6 мая опубликовало программу, основа которой была написана социалистами. Она предполагала борьбу за скорейшее заключение мира без аннексий и контрибуций (но при условии, что этот мир не будет сепаратным), «укрепление начал демократизации армии (но также использование ее в наступательных действиях), регулирование землепользования и защиту труда, прямое обложение имущих классов, борьбу с хозяйственной разрухой путем «государственного и общественного контроля над производством, транспортом, обменом и распределением продуктов» вплоть до организации производства государством, скорейшие выборы в органы территориального самоуправления и Учредительное собрание609.

Но платформа - это одно, а дела - совсем другое (лидеры социалистов вплоть до осени не могли усвоить эту простую истину). Правительство в большинстве своем, и особенно кадеты, выступало за отказ от существенных преобразований до созыва Учредительного собрания. Лидеры «постмасонской группы» понимали, что кадеты и социалисты вряд ли смогут договориться о стратегии развития страны. Выход у центристов был один - по крайней мере до Учредительного собрания, а желательно до конца войны тормозить любые преобразования, уходить от конфликтов.

За бортом этой политики оказывались большевики и анархисты, но пока они казались несущественной, маргинальной силой. Между тем из-за войны и революционных событий усиливался экономический кризис, ухудшавший и без того тяжелое положение трудящихся. Это порождало массовое отчаяние, стремление вырваться из сложившегося положения одним скачком, нереальные ожидания и в итоге - стремление к быстрым и решительным мерам, качественно изменяющим общество, - социальный радикализм. Силой, которая взяла на себя консолидацию радикально настроенных солдатских и рабочих масс, стали большевики.

Отказ от социальных преобразований приближал социальный взрыв с точностью математического закона, усиливал большевиков и анархистов.

Лебедь, рак и щука


Когда революционные демократы, социалисты вошли в правительство, это считалось торжеством демократии, народовластия. Но даже организованные в Советы рабочие и крестьяне, не говоря уж об остальной массе населения, не могли заставить правительство учитывать их стремление к социальным переменам. Правительство делало то, что считало нужным. А оказавшаяся в центре правительственной конструкции «постмасонская группа» не хотела делать ничего, что могло бы нарушить хрупкий баланс ее власти.

На практике министры остались безответственными. Они зависели прежде всего друг от друга и в значительной степени - от своих ЦК. Более широкой опоры у власти не было, и межпартийный конфликт или разногласия министров приводили к тому, что правительство «повисало в воздухе», и режим держался на личных связях центристов. Такова была система коалиции, возникшая в мае 1917 г.

Быстро выяснилось, что коалиция либералов и социалистов позволяет лишь временно стабилизировать ситуацию. Кадеты и социалисты, как лебедь и щука из басни, тащили в разные стороны. И центристы предлагали выход - как рак, пятиться от назревших проблем.

Для того чтобы не просто заморозить кризис, а начать его лечить, нужны социальные преобразования - хотя бы умеренные. Чтобы люди поняли - что-то делается. А либералы стояли насмерть -никаких социальных преобразований до Учредительного собрания, нельзя предвосхищать волю народа. В действительности они легко «предвосхитили» эту волю, проведя серию политических преобразований в апреле. Но теперь встал вопрос о собственности на землю, и тогда кадеты «проявили принципиальность». Ради защиты собственности они были готовы расколоть коалицию. А коалиция составляла суть политики «постмасонской группы». Чтобы сохранить коалицию, следовало остановить реформы.

Чтобы начать решать накапливающиеся в стране проблемы, требовалось определиться. Первый путь - твердой рукой проводить либеральную «шоковую терапию» в интересах цензовых слоев. Эта политика не удалась Милюкову, но кадеты не отказались от надежды осуществить свои планы, когда народ «успокоится». Они впоследствии поддержат генерала Корнилова, а затем и белое движение. Второй путь - начать социальные преобразования, которых требовали массы работников, организованные в Советы: земля - крестьянам, фабрики -рабочим или государству. Чем бы ни кончились такие преобразования, но их начало принесло бы власти новую популярность, возможность опереться не на штыки, а на организацию Советов, на массовый энтузиазм. По этому пути могли пойти революционные демократы и большевики. Если бы на социальные преобразования решились первые, вторым ничего бы не осталось, как присоединиться или уйти на обочину истории.

Между тем советская демократия уже в это время сформировала широкое народное представительство, позволявшее установить «обратную связь» власти и общества. Это были съезды Советов. 2-4 мая проходил съезд Советов крестьянских депутатов, на который прибыло 1353 депутата. 3-24 июня работал Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов, на котором присутствовали 1080 депутатов от 336 Советов и 23 воинских единиц. Несмотря на то, что оба съезда не представляли всего населения, они опирались на большинство политически активных граждан России. То же самое часто можно сказать и о демократически избранном парламенте. Это естественно наводило на мысль о возможности превращения съезда во временный революционный парламент, который мог выполнять функции законодательного и контрольного органа вплоть до созыва Учредительного собрания. Такая модель власти позволила бы начать социальные реформы, которые ожидали массы, восстановить обратную связь между правительственной верхушкой и всколыхнувшимся в результате революции населением. Таким образом, в систему власти удалось бы интегрировать более широкие слои населения, в том числе и радикальные массы, которые шли за анархистами и большевиками. Впервые еще на крестьянском съезде Советов встал вопрос о возможности создания правительства, ответственного перед ним, но «трудовая демократия» не решилась на это610.

На I съезде рабочих и солдатских депутатов Ленин заявил о готовности большевиков взять власть, выкрикнув с места «Есть такая партия!» в ответ на заявление Церетели, что в нынешней России нет партии, которая была бы готова взять власть вместо существующей коалиции. Правда, Ленин разъяснял: «Окажите доверие нам, и мы вам дадим нашу программу»611. То есть слова «Есть такая партия!» были заявкой на идейное лидерство в советской системе, а не на обязательную однопартийность, принадлежность к большевистской партии тех, кто будет проводить программу советской власти.

Выступавший после Ленина Керенский подверг резкой критике предложения Ильича о репрессиях против буржуазии: «Такой человек не может называться социалистом, потому что социализм никогда не предлагал переносить вопросы экономической борьбы, вопросы борьбы классов и их экономические отношения в плоскость, где пользуются рецептами первобытных правителей, азиатских деспотов - арестовывать людей»612.

Большевики имели на съезде 105 депутатов против 285 эсеров и 248 меньшевиков. Ленин на съезде искал контакт с Черновым как наиболее вероятным и сильным партнером просоветского курса. По воспоминаниям депутата Петросовета эсера П. В. Бухарцева, Ленин «спрашивал о взаимоотношениях Виктора Михайловича Чернова с левым крылом и, дело прошлое, буквально выпытывал, имел ли Чернов к организации левого крыла с.-р. какое либо отношение. «Хитрый му-жиченко Чернов... Со всеми заигрывает, и никогда не знаешь, с кем он будет», - смеялся Ильич». Ленин добавил: «На этом съезде делать нечего, и большевикам можно было бы уйти... Да хочется переговорить с Черновым, авось друг от друга чему-нибудь научимся»613.

Выступая на I съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, Чернов назвал идею создания власти на основе системы Советов «цензом навыворот»614, поскольку в Советах состоит не все трудовое население страны. Из этого могло следовать два вывода: либо нужно стремиться распространить советскую систему на всех трудящихся, включая в нее существующие структуры их самоорганизации; либо создавать какую-то более широкую систему, где Советы будут только одним из элементов. Чернов и большинство социалистов пошли по второму пути.

Позднее Чернов высказывал такие сомнения: «Советы имеют свою сильную и слабую сторону. Сильная их сторона заключается в политическом руководстве, в мобилизации революционных сил для действий... Деловая же сторона Советов на местах слаба»615. Нужно объединять Советы, органы самоуправления, кооперативы и т.д. В этом «и т.д.» была опасная неясность. Убедившись в недопустимости союза с кадетами, Чернов все же хотел бы, чтобы правительство не было чисто социалистическим, ибо тогда пришлось бы приступать к социалистическим преобразованиям. Иначе народ спросит: где же ваш социализм? Радикальные преобразования расколют массы на сторонников и противников социалистических мер. А ведь в стране шла предвыборная кампания, и самой популярной партии важно было не отпугнуть избирателей.

Не удивительно, что против усиления Советов категорически выступали кадеты - «цензовые» (то есть обладавшие имущественным цензом) слои в Советах не были представлены, а возможность самостоятельного, «сильного» (то есть в ситуации 1917 г. авторитарного) правительства, за которое выступали либералы, стала бы совсем призрачной.

Но перспектива потерять союз с «цензовыми элементами» пугала и умеренных социалистов, причем не только сторонников Керенского. Если социалисты возьмут власть одни, ее база станет более узкой, социалисты будут отвечать за все, что происходит в стране. В итоге на выборах может победить реакция. А так можно делить ответственность между всеми фаворитами предвыборной гонки и к тому же сохранять лояльность бизнеса.

Угроза большевизма также заставляла лидеров социалистических партий отказываться от идеи правительства без либералов. Возражая Чернову, который пришел к выводу о необходимости разрыва с кадетами, член ЦК ПСР Гоц говорил: «Слева большевики травят десять «министров-капиталистов», требуют, чтобы мы от них «очистились», то есть остались без союзников и скатились им прямо в пасть»616.

Аргументы центристов пока убеждали большинство социалистов. А время уходило.

Но все больше социалистических лидеров понимало: социально-экономическая ситуация ухудшается так быстро, что настало время начинать глубокие преобразования.

Став министром земледелия, Чернов не стал дожидаться Учредительного собрания и анонсировал аграрные реформы, добившись принятия постановления земельного комитета от 20 мая: «В соответствии с новыми потребностями нашей экономики, с пожеланиями большинства крестьян и программами всех демократических партий страны основным принципом предстоящей земельной реформы должна стать передача всей обрабатываемой земли тем, кто ее обрабатывает»617. Передача, а не продажа за выкуп. Однако попытки Чернова провести хотя бы скромные земельные преобразования в духе требований съезда крестьянских Советов встретили сильное сопротивление в правительстве и администрации. Чернов планировал приостановку «земельных сделок, посредством которых у народной власти может утечь между пальцев тот земельный фонд, за счет которого может быть увеличено трудовое землепользование, и переход частной земли на учет земельных комитетов, призванных на местах участвовать в создании нового земельного режима»618. 29 июня Чернов внес в правительство проект закона о запрещении земельных сделок и передачи арендуемых и необрабатываемых земельных владений в распоряжение земельных комитетов. Категорически против законопроекта выступили кадеты и премьер-министр князь Львов.

Характерно, что кадетская программа также предусматривала, что земли сельскохозяйственного пользования должны принадлежать трудовому крестьянскому населению по трудовой норме и с запретом сдавать их в аренду Однако предусматривались возможности для отдельных культурных хозяйств превышать эту норму, если хозяева обрабатывают землю «своим инвентарем» (то есть имелись в виду хозяйства, нанимающие работников). Программа предусматривала устранение недостатков столыпинской реформы - устранение мер насильственной ликвидации общины, ущемлений интересов общинников при выделении крестьян из общины. Принципиальным отличием программы кадетов от идей социалистических партий была задуманная ими новая выкупная операция - бывшие владельцы должны были получить выкупные свидетельства, по которым затем им полагались выплаты с процентами за счет государства и специального земельного налога619. «Священное право» частной собственности не должно было пострадать ни в коем случае. При этом имущественная элита должна была получить возможность подготовиться к грядущей реформе по-кадетски - желающие сохранить землю могли поделить ее на участки покомпактнее. Этому как раз и мешали меры Чернова.

Поэтому проект Чернова похоронили в комиссиях. Но, застопорив по этой причине любое решение земельных отношений, кадеты и центристы лишь раззадорили крестьян, и те двинулись громить и старые помещичьи гнезда, и новые показательные сельхозпредприятия. Эта ситуация склонила Чернова к необходимости «развода» с кадетами в интересах конструктивных реформ.

Чернов пытался обойти бюрократические тромбы Временного правительства, разослав инструкцию земельным комитетам, в соответствии с которой они могли устанавливать контроль над земельными сделками. Кадеты обвиняли Чернова в самоуправстве, но крестьяне принялись осуществлять еще не принятый черновский закон.

Только после июльского социально-политического кризиса, когда кадеты на время покинули правительство и Керенский стал премьером, земельный закон все же 9 июля был принят с поправкой - земельные сделки разрешались, но требовали согласия губернского земельного комитета с утверждением министра земледелия620. С такими оговорками закон фактически блокировал земельные махинации. 12 июля Временное правительство разъяснило, что совершенные после 1 марта сделки не будут учитываться при проведении реформ, одобренных

Учредительным собранием. Но это был предел вторжения в отношения собственности, на которое пошло коалиционное правительство в аграрной сфере621.

Добившись блокировки земельных сделок, Чернов 20 июля обозначил свои пределы компромисса с земельными собственниками, на который готов был пойти: «Передача земли трудовому народу без выкупа отнюдь не тождественна с отобранием её от земельных собственников без всякого вознаграждения, но вознаграждение это должно лечь на казну, и оно должно пропорционально уменьшаться в зависимости от увеличения размера отчуждаемой земельной собственности»622. То есть Чернов готов был в Учредительном собрании согласиться на компенсацию за счет государства изъятия земли у владельцев средних по размерам владений, ущемляя прежде всего собственников больших латифундий.

Дальнейший сдвиг влево означал бы создание однородной демократической (то есть левой, преимущественно социалистической) коалиции, в которой центристская группа Керенского - Некрасова теряла бы господствующие позиции. В партиях эсеров и меньшевиков обострилась борьба между сторонниками «постмасонского» центристского, социал-либерального курса и теми, кто осознал необходимость более глубоких социальных преобразований, проводимых с помощью массовых демократических организаций, включая Советы.

Политика сдерживания преобразований кандалами повисла на Российской революции. Кризис нарастал. С одной стороны - попавшие в тяжелое положение рабочие и мечтавшие о мире солдаты во главе с большевиками и анархистами. С другой стороны - офицерство и цензовые слои во главе с генералом Корниловым.

Керенскому и его единомышленникам все сложнее становилось балансировать между давящими друг на друга социально-политическими пластами. В этой борьбе старые масонские связи уже не могли помочь, и приходилось рассчитывать на искусство политического маневрирования и манипулирования.

Считалось, что представители социалистических партий и так представляют во власти «демократию». Но массы на улицах могли признать министров своими, лишь если те начнут действовать в интересах трудящихся классов.

Перед меньшевиками встала сложная задача - как совместить их участие в правительстве с прежними теоретическими догматами. Входить в правительство вместе с буржуазией и даже с крестьянством -многократно осужденный мильеранизм. Но еще страшнее - брать власть самим. В большинстве своем меньшевики продолжали считать, что захватить власть у буржуазии, воспользовавшись «минутным» соотношением сил, - значит вызвать катастрофу, срыв продвижения к социализму. Рабочее правительство будет легко разгромлено, и восторжествует реакция.

Выступая накануне майской конференции РСДРП и вхождения социалистов в правительство, П. Б. Аксельрод утверждал: «Вредно требовать низложения буржуазного правительства, так как пролетариат при данных условиях не может справиться с задачей управления страной... Тактика, повелительно диктуемая пролетариату условиями момента, должна основываться на поддержке Временного правительства и одновременном широком участии представителей пролетариата во всех отраслях общественной и государственной деятельности... Эта работа может носить оппозиционный характер, но, повторяю это и особо подчеркиваю, лишь в пределах, определяемых буржуазным характером революции»623.

Но одно дело - признавать буржуазные задачи революции, а другое дело - вступать в союз с «буржуазией». Влиятельные меньшевики некоторое время отрицали союз даже с крестьянством. Они воспринимали крестьянство как мелкую буржуазию, объективно враждебную «пролетарскому» социализму и тяготеющую к собственно буржуазии - гегемону нынешней революции. Об этом недвусмысленно говорил Ю. О. Мартов, не связанный союзническими обязательствами с крестьянской партией эсеров. Но и он признавал, что именно они станут лидировать в буржуазной революции после того, как революционный потенциал цензовых элементов окажется исчерпанным624.

Несмотря на все эти соображения, меньшевики вошли в правительство вместе с кадетами и эсерами. Вхождение в правительство «национального единства» уже опробовали авторитетные западноевропейские коллеги - особенно во время войны. Союз всех конструктивных политических сил казался необходимым ради обороны от внешнего врага. Инициативу в вопросе о вхождении в правительство проявила группа грузинских меньшевиков. Они не были связаны теоретическими построениями, характерными для Мартова и Плеханова, зато в родной Грузии влияние меньшевиков было настолько велико, что они готовились там взять всю полноту власти. Мартову не удалось переломить ситуацию в партии, тем более, что он приехал слишком поздно.

Во власть пошли не теоретики, а прагматики меньшевизма. Одним из них был Матвей Иванович Скобелев. Министерство труда во главе с ним противостояло деятельности фабрично-заводских комитетов. 23-28 августа, на излете своего министерствования Скобелев запретил работу ФЗК в рабочее время и лишил их права контроля над приемом и увольнением рабочих. Он считал, что при разрешении трудовых конфликтов последнее слово должно принадлежать «власти, представительнице целого»625. Такой разрыв с марксизмом в условиях 1917 г. поставил социал-демократов в крайне уязвимую позицию. В условиях острых социальных конфликтов любое решение министерства Скобелева вызывало критику справа и слева, падение авторитета как правительства, так и меньшевизма.

Ни в Грузии, ни в России социал-демократы не собирались строить социализм. Но актуальные экономические взгляды меньшевиков исходили из преобладающего среди социал-демократов этатизма.

Задачи социального государства и государственного регулирования оказались той переходной задачей, решением которой социалисты могли заняться, не претендуя на то, что они создают социализм.

Эти задачи соответствовали и мерам государственного регулирования, которые осуществлялись во время Первой мировой войны в ряде стран. Министр-меньшевик Церетели провозглашал: «Если государственная власть в единении с демократией не примет решительных мер к организации производства, кризис неизбежен»626. Министр-эсер Чернов утверждал, что Министерство продовольствия разрастется в Министерство снабжения.

После вхождения социалистов в правительство казалось, что реформы начнутся вот-вот.

Еще в начале апреля Совещание Советов приняло подготовленную В. Г. Громаном и другими социал-демократами резолюцию, которая требовала от правительства «планомерно регулировать всю хозяйственную жизнь страны, организовав все производство, обмен, передвижение и потребление под непосредственным контролем государства», ограничить сверхприбыли капиталистов и за этот счет обеспечить работникам достойные условия существования627.

К середине мая экономический отдел исполкома Петросовета, который возглавил ведущий экономист меньшевиков Громан, подготовил предложения по реформированию экономики. 16 мая они были одобрены Исполкомом Петросовета, то есть лидерами умеренных социалистов. Резолюция требовала «непреклонной решительности в деле сознательного государственного вмешательства в народнохозяйственные и социальные отношения». Иначе - катастрофа. Меньшевики отождествляли регулирование экономики с этатизмом (недаром в 1920-е гг. Громан станет одним из авторов советского плана первой пятилетки). Руководство хозяйством должно быть сосредоточено в руках Комитета снабжения, поглотившего все ведомства, ныне отвечающие за снабжение армии и населения. Этот бюрократический гигант станет руководить хозяйством. Будет введена государственная монополия не только на хлеб, но и на другие продукты широкого потребления (мясо, соль, кожа); добыча угля и нефти, производство металла, сахара и бумаги перейдут в руки государственных трестов. Цены будут зафиксированы, банки поставлены под контроль государства, трудовые ресурсы распределяются Министерством труда628.

Авторам этого проекта казалось, что сосредоточение всей власти в руках такого бюрократического суперведомства покончит с ведомственностью и хаосом распределения. Опыт развития советской экономики показывает, что эти надежды были наивны. Но проект Петросовета имел принципиальное отличие от практики СССР - государственное управление предполагалось воздвигнуть на демократическом базисе. В центре и на местах планировалось создать Экономические советы из представителей общественных организаций, которые будут обсуждать и вырабатывать планы, реализуемые структурами управления и регулирования хозяйства. Экономический совет станет «экономическим мозгом» страны629. Неизвестно, насколько такие экономические «парламенты» могли бы поставить под контроль хозяйственную бюрократию. В XX в. попытки демократического регулирования экономики давали разные результаты. Но опыт XX столетия свидетельствует также и о том, что в условиях распада капиталистического рынка (а в России 1917 г. происходило именно это) без решительного государственного регулирования не обойтись. Несмотря на все издержки бюрократической экономики, просто бездействие и надежды на рыночную стихию - более разрушительны.

По мнению Громана, высказанному на заседании рабочей секции I съезда Советов, «настала последняя минута, когда государство должно, наконец, поставить и немедленно приступить к осуществлению грандиозной задачи организации народного хозяйства. От анархического производства необходимо перейти к организованному производству по заданиям государства, с тем, чтобы была использована максимальная производительность национального труда»630. В условиях быстрой социальной самоорганизации этот бюрократический идеал дополнялся поддержкой «органов революционного самоуправления народа».

Предложения Петросовета от 16 мая были проигнорированы правительством. Министры-социалисты не стали настаивать и этим фактически обесценили свое вхождение в правительство с точки зрения интересов социалистического движения. Умеренные социалисты углубляли и расширяли свои предложения и на I съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, и на Государственном совещании, а правительство продолжало стоять на страже частной собственности, что погружало страну в экономический хаос.

Министр продовольствия Пешехонов пытался взять товарные потоки в руки своей организации. 1 июля ввели государственную монополию на мануфактуру - ткани должны были распределяться чиновниками. Но где взять столько чиновников, чтобы они могли всем этим заниматься? Вера в эффективность государственного распределения заслоняла от большинства социалистов того времени сложности, связанные с бюрократическим управлением сложнейшими экономическими процессами. У Ленина был ответ на это - привлечь к этим гигантским задачам миллионы простых людей - от рабочего до кухарки. Но умеренные социалисты не верили, что у них это выйдет лучше, чем у государственных и общественных деятелей с высшим образованием. Но и у деятелей, которых было несколько десятков тысяч на всю Россию, это получалось неважно. Приходилось привлекать аппарат торговых организаций - тех же «спекулянтов» - и уговаривать их сдерживать цены и не прижимать товар. Но как было уговорить крестьян сдать хлеб за обесценивающиеся деньги? Чем дальше, тем хуже помогали патриотические призывы - крестьяне не видели пользы от новой власти, а промышленность не предоставляла им достаточное количество продукции по приемлемым ценам. Чтобы получить продовольствие для городов, нужно было увеличить производство потребительской продукции и понизить его себестоимость.

Идея государственного регулирования промышленности потонула в обсуждениях и согласованиях. Когда Скобелев на заседании Петросовета призвал реквизировать сверхприбыли, обложив буржуазию прогрессивным налогом, анархист Н. Солнцев при одобрительном смехе зала возразил: «Скобелев заговорил языком ленинцев. Он требует реквизиций, но все это делается под влиянием момента и дальше фраз не идет. Вы хотите реквизировать прибыли буржуазии, и вам здесь аплодируют, но вас в правительстве 5 из 16, и я хотел бы присутствовать на голосовании не здесь, а там, в Министерстве»631. Решительные предложения социалистов были несовместимы с форматом коалиции. Министры-социалисты понимали, что бездействие означает катастрофу, - и бездействовали. Катастрофа явилась осенью - что же винить в этом одних большевиков.

ккк

Эсеры не были скованы марксистской социологической схемой и стремились начать движение к социализму здесь и сейчас. Как позднее писал Чернов, «революция во имя гегемонии капитализма над всеми областями народного хозяйства в России невозможна»632. Но из-за отсутствия у трудящихся достаточных навыков самоорганизации путь к социализму будет длительным, и в России начать его следовало с революционно-демократических преобразований и прежде всего - с аграрной реформы. Именно на ней и сосредоточились эсеры в рамках разделения труда с меньшевиками.

Но полностью отстраниться от городских проблем было невозможно. Д. Фирсов, выступавший на III съезде ПСР (25 мая - 4 июня) с докладом о рабочем движении, говорил: «Неизбежен в дальнейшем такой процесс, когда нынешние совещания и комитеты будут преобразованы в органы снабжения населения предметами первой необходимости, а заводские комитеты станут неразрывной частью органов снабжения»633. Значит, и Советы должны стать структурами экономической власти: «Самым ходом вещей» Советы «стали высшим органом управления хозяйственной жизнью»634. Здесь желаемое выдается за действительное - большинство предприятий находилось в частной или казенной собственности, советы и фабзавкомы могли воздействовать на управление, но еще не взяли его в свои руки.

Но как раз эсеры и меньшевики препятствовали переходу предприятий в руки коллективов и Советов, хотя в рядах ПСР довольно рано проявилось стремление к такой перспективе. Эсеры, как и меныневи-ки, не настаивали на мерах государственного регулирования, за которые высказывались их вожди. Левое крыло эсеров все более настойчиво требовало действий, товарищи по партии отвечали: не сейчас, позднее.

Медлительность дрейфа ПСР влево привела к выделению в ее составе группы лидеров (М. А. Спиридонова, В. А. Карелин, М. А. Натансон, А. Л. Колегаев и др.) и организаций (Петроградская, Казанская и др.), которые считали невозможным затягивать выполнение основных требований эсеровской программы. Важнейшей темой разногласий была и борьба за мир. Уже на II Петроградской конференции ПСР 3-5 апреля 1917 г. левый эсер Б. Д. Камков обрушился на доклад одного из лидеров оборонцев Гоца, назвав его позицию «социал-патриотической с интернациональным антуражем». Несмотря на остроту полемики левые пошли на уступки в согласительной комиссии и предложили компромиссную формулу: «долгом русской демократии является напряжение всех сил для защиты освобожденной страны и отстаивание всех политических и социальных завоеваний русской революции от всяких посягательств как изнутри, так и извне». Но правое крыло партии не оценило уступчивости левых, Керенский обвинил их в половинчатости (то есть как раз в поддержке компромисса), призвал партию защищать освобожденную страну «с открытым забралом», а не проповедовать просто «стояние на фронте». То есть Керенский уже тогда был склонен к наступательному «оборончеству». В результате партконференция поддержала оборонческую резолюцию Гоца, а левые отступили, заявив, что не собираются вносить раскол в партию635. Левые эсеры пока стремились к внутрипартийному компромиссу, тем более, что их взгляды стратегически были близки к вернувшемуся в Россию 8 апреля лидеру партии Чернову. Левое крыло не выходило из партии, рассчитывая перетянуть на свою сторону всю ПСР. Однако 22 апреля Чернов поддержал «Письмо 36-ти», подписанное вернувшимися из эмиграции и другими старыми авторитеными деятелями партии, которые не просто выступили с оборонческих позиций, но и активно поддержали Временное правительство, правда с оговоркой: «до тех пор, пока оно честно служит народному делу в полном единении с организованной демократией». Более того, ветераны партии признали «участие в его составе представителей социалистических партий не только желательным, но и необходимым»636. Но они не собирались брать власть ради немедленного развертывания социальных преобразований. Они были готовы укрепить власть либералов. Только левые эсеры выступали за создание правительства социалистов. На III съезде они дали бой общедемократической, по сути либеральной политике Керенского, и ему не хватило трех голосов для прохождения в ЦК.

Лидеры революционно-демократических партий всю жизнь боролись за социальные преобразования. Эсеры считали, что момент их прихода к власти будет стартовой точкой радикальной аграрной реформы с последующим движением к социализму. И вот теперь, оказавшись у власти, они воздерживались от проведения преобразований до созыва Учредительного собрания. Что останавливало большинство ЦК эсеров на пути преобразований? Ведь они не были скованы меньшевистскими догмами. Этот парадокс, во многом предопределивший поражение эсеров и меньшевиков, определялся обстоятельствами «места и времени»: «Если войну необходимо продолжать, то для этого необходимо было единение всех «живых сил страны», как тогда говорили, а такой «живой силой» считалась тогда и буржуазия, - воспроизводил логику лидеров Партии эсеров член ее ЦК Н. Я. Быховский. - Отсюда необходимость хотя бы временного соглашения с буржуазией, во имя интересов войны, защиты отечества... Для продолжения войны необходимы были займы союзников, а при полном устранении от власти «цензовых элементов» союзники не доверили бы нам своих средств. Далее, интересы внешней войны требовали недопущения гражданской войны внутри страны, а немедленный захват земли мог вызвать такую войну, ослабить фронт и боеспособность армии, командный состав которой состоял в огромной части своей из представителей буржуазного класса»637.

Война, которая создала предпосылки для столь радикальной политической революции, теперь тормозила социальную революцию. Но затягивание преобразований и ухудшение положения населения грозили сделать продолжение революции куда более разрушительным, чем ее начальная стадия.

Казалось, время работает на социалистов. Вскоре кончится война. Через несколько месяцев будет созвано Учредительное собрание, которое позволит определить направление преобразований, соответствующее настроениям большинства граждан. И тогда нынешние препятствия станут основой необратимости социальных реформ. Даже война создает предпосылки для социализма - в этом Чернов согласен с Лениным. На третьем съезде ПСР он задавал риторический вопрос о судьбе государственного регулирования по окончании войны: «разве те организующие элементы, которые введены в жизнь? Разве они должны исчезнуть?»638 Чернов уверен, что «война есть рубеж, война есть перелом, с которого развитие начал коллективизации во всех странах пойдет и должно будет пойти ускоренным темпом»639. Однако просто сохранение военной системы регулирования недостаточно: «.. .созданное войной обобществление должно остаться на началах демократизации» и социального права640.

Социалисты-революционеры на съезде крестьянских Советов выступали за введение твердых цен на товары массового потребления, включая хлеб641. Ради преодоления социального кризиса крестьянство и его лидеры были готовы идти на эти временные меры, в том числе уступки бедствующему рабочему классу. Но, в отличие от большевиков, социалисты не считали эти ограничительные меры переходом к социализму.

Чернов видел необходимость проведения социальных преобразований как можно скорее, но был уверен, что их может провести только широкий фронт «демократии» - эсеры, меньшевики, демократические партии и организации, которые не преследуют социалистических целей, но готовы (в отличие от кадетов и октябристов) поддерживать радикальную демократизацию.

Однако такое возрождение политической конфигурации Парижской коммуны было в условиях 1917 г. маловероятно. Партии эсеров и меньшевиков имели в своем составе правые крылья, которые тяготели к союзу с кадетами и выступали категорически против революционных преобразований, а искомые Черновым демократы были маловлиятельны - справа от эсеров начиналась «сфера влияния» кадетов, взгляд которых на демократию принципиально отличался от социалистического - они настаивали на ликвидации Советов и связанной с ними низовой самоорганизации. Убеждая союзников справа в необходимости активизировать реформы, Чернов и другие эсеры-центристы просто теряли время.

В условиях социально-экономического кризиса и роста радикальных настроений время работало против умеренных социалистов. В ряде регионов крестьяне стали захватывать помещичьи земли, происходили столкновения с войсками Временного правительства, что компрометировало эсеров в глазах крестьян.

Либерально-социалистическая коалиция становилась несовместимой с реформами и вела февральский режим к катастрофе.

'к'к'к

Таким образом, перед страной встала дилемма - сохранение либерально-социалистической коалиции до Учредительного собрания или создание однородного (без кадетов) правительства «демократии» из всех советских партий, ответственного перед Съездом советов или его органами.

Первый путь был связан с именем Керенского. Он первым из лидеров социалистических партий вошел в правительство, а после июльского кризиса возглавил коалиционный кабинет. Он настойчиво отстаивал коалицию с либералами и ставил перед революцией прежде всего политико-правовые, а не социальные задачи. Второй путь отстаивался группой политиков от лидера эсеров Чернова до лидера правых большевиков Каменева. В этой альтернативе были свои различия. Чернов выступал за создание правительства с явным преобладанием социалистов, которое проводит решительные демократические преобразования (в том числе - социальные), принимает меры к скорейшему заключению мира и опирается на «предпарламент», в котором представлены Советы, массовые социальные организации (профсоюзы, кооператоры) и новые, избранные всем населением земства. Левый фланг, представленный левыми эсерами, меныневиками-межрайонцами и правыми большевиками, выступал за однородное социалистическое правительство (вообще без демократов-несоциалистов), ответственное перед съездом Советов.

Идея однородного социалистического правительства была прямо высказана левым крылом ПСР 4 июня на заседании эсеровской фракции I съезда Советов. Но когда левые предложили обсудить возможность «взять власть в руки социалистов»642, им ответили, что демократия для этого еще слаба, правительство не сможет вывести страну из кризиса, и трудящиеся будут недовольны эсерами, если они возьмут на себя большую долю ответственности. Партийное единство сковывало сторонников левой коалиции в ПСР, и оно же блокировало усилия правых большевиков, поскольку их товарищи по партии скептически относились к идее союза с «соглашателями».

Современный автор И. X. Урилов считает, что проводниками тоталитарной перспективы в России 1917 г. были Ленин и Корнилов, а демократическое развитие могло идти двумя путями, которые он связывает с именами Керенского и Мартова643. Это все же преувеличивает роль Мартова в событиях 1917-го. Демократизм

Мартова не был последователен, иногда он выступал с весьма авторитарными заявлениями: «Нет других средств для спасения революции, как диктатура революции»644, - утверждал он после победы над Корниловым. Только в июле Мартов стал признавать возможность «переступить через либеральную буржуазию в целом» при создании власти645. В этом отношении он шел вслед за левыми эсерами. Одновременно и Чернов, вступивший в острый конфликт с кадетами, пришел к выводу, что правительство должно создаваться без них. При всем уважении к Мартову, его влияние в этот период было значительно меньшим, чем у Чернова, Каменева и других лидеров, выступавших против Керенского слева, но не разделявших конфронтационной позиции Ленина.

Сторонники левого правительства, принадлежавшие к разным флангам, не сумели согласовать свои планы (здесь сыграл огромную роль субъективный фактор - нерешительность одних политиков, ма-ловлиятельность других, взаимное, часто чисто личное недоверие и неприязнь друг к другу у третьих). Чернов не пошел на сближение с левыми эсерами и вообще в решающие моменты проявлял колебания, Мартов стремился к сохранению своего влияния в партии меньшевиков, а межрайонцы видели, что их взгляды ближе большевикам. Каменев и Зиновьев, временами добиваясь преобладания в большевистском ЦК, не могли противостоять волевому напору Ленина и радикальным настроениям петроградского актива. В итоге левосоциалистическая альтернатива оказалась «растащена» между фракциями разных партий. Связующая нить левого лагеря лопнула, и его края стремительно стали сползать к авторитаризму и вооруженной конфронтации.

При прочих равных условиях политика Ленина вела в сторону тоталитарного режима - это диктовалось его приверженностью Марксовой модели коммунистического общества с ее экономическим плановым централизмом. Но это - при прочих равных, если власть будет концентрироваться только в руках последовательных радикальных марксистов. Между тем в начале июля и начале сентября 1917 г. Ленин еще мог быть вовлечен в левосоциалистическое правительство, что неизбежно повлияло бы на позицию партии большевиков. Ответственность правящей партии делает ее несколько правее, умереннее. И оба раза умеренные социалисты отказались от шанса договориться.

Июльский кризис


Неустойчивость власти в условиях острого социального кризиса приводила к тому, что каждый политический сбой немедленно оборачивался мощными социально-политическими движениями и серьезными столкновениями. Социальный кризис нарастал по сценарию 1848 г. во Франции.

Ситуация усложнялась тем, что большевики не были монополистами на левом фланге политического сектора, где нарастала радикальная политически активная масса. Здесь конкуренцию большевикам составляли анархисты. Терминология анархо-коммунистического лидера Н. Солнцева (И. Блейхмана) вполне соответствовала большевистской (за исключением слова «анархия», вместо которого последователи Маркса употребляли термины «коммунизм» и «социализм»): «разрушение капиталистического строя со всеми его устоями, орудиями угнетения и эксплуатации есть единственное средство, которое принесет мир всем народам», необходим захват «всех орудий производства... в общее пользование» и свержение «общественного паразитизма»646. Впрочем, если бы мысли об обобществлении были изложены более спокойным тоном, под ними подписались бы и умеренные социалисты. В условиях конкуренции с анархистами за влияние на возбужденные массы, большевики должны были выступать с радикальными инициативами.

17 мая Кронштадтский совет заявил о переходе всей власти в городе к Совету. 24 мая отношения между Кронштадским советом и Временным правительством были урегулированы на основаниях автономии острова. 27 мая Совет разъяснил, что Кронштадт не вышел из состава России, признает Временное правительство, пока его поддерживают Советы. Просто «наш Совет рабочих и солдатских депутатов взял в свои руки власть во всех местных кронштадтских делах»647. Как писал Войтинский, Кронштадский «Совет по составу был «не страшный»; на перевыборах, закончившихся всего за неделю до того, в него вошли: 93 эсера, 91 большевик, 46 меньшевиков и 70 беспартийных»648. Возглавлял Совет беспартийный А. Ламанов, который не симпатизировал большевикам649. Совет стремился к тому, чтобы избирать комиссара Временного правительства в Кронштадте650. Среди беспартийных было немало анархистов, влияние которых в Кронштадте было выше, чем доля в Совете. Поскольку за переход власти к Совету было отдано 216 голосов против 40, получалось, что часть эсеров и меньшевиков поддержали это требование.

Аналогичным образом Советы брали в руки местную власть в Лысьве и других городках и рабочих поселках Урала, Донбасса, в Гу-ляйполе на востоке Украины651.

Не только в Кронштадте, но и в других воинских частях Петроградского округа росла популярность требования передачи власти Советам.

На 10 июня большевики планировали вооруженную демонстрацию, чтобы надавить на Съезд советов и правительство. Демонстрация должна была быть направлена прежде всего против «министров капиталистов» (то есть кадетов и представителей буржуазии). Лидеры умеренных социалистов опасались, что демонстрация подвергнется нападению правых организаций (Союза георгиевских кавалеров, казаков и др.). Эти опасения не были лишены оснований - такие нападения действительно произошли во время демонстрации 3-4 июля. В накаленной обстановке провокация правых могла привести к восстанию левых. Держа в голове эту опасную перспективу, лидеры Съезда советов настояли на запрете демонстрации 10 июня и затем предложили большевикам принять участие в объединенной демонстрации всех левых сил 18 июня. Встал даже вопрос об исключении большевиков из Советов, если они решатся на проведение вооруженной демонстрации, чреватой кровавыми столкновениями.

Уступая требованию «соглашателей», большевики теряли лицо. Но, проводя демонстрацию, перерастающую в вооруженное столкновение, они рисковали оказаться в глазах рабочих виновниками кровопролития, безрассудными авантюристами. Сила большевиков заключалась помимо прочего в организационной инфраструктуре, и рисковать ей Ленин был готов только при решающей схватке за власть, время которой, по его мнению, еще не пришло. В этот период он не исключал, что переход власти к Советам может произойти мирно652. Более того, если большевики спровоцируют серьезные столкновения, на них наверняка попытаются свалить неизбежную неудачу предстоящего наступления. А вот после провала наступления, в котором большевики мало сомневались, их влияние наверняка вырастет. Так что наращивание конфронтации в июне было невыгодно большевикам.

В последний момент ЦК большевиков отменил демонстрацию. Это вызвало разочарование наиболее радикальных противников Временного правительства слева. Петроградский комитет и «военка» (военная организация большевиков) были разочарованы поведением ЦК. Некоторые рядовые большевики в гневе рвали партбилеты653. В столице росло влияние анархистов.

Лидеры Съезда советов решили воспользоваться тем, что большевики дрогнули. Церетели с трибуны съезда обвинил большевиков в «заговоре для низвержения правительства и захвата власти», потребовав их разоружения. В. Т. Логинов обвиняет Церетели в том, что он «озвучил сплетню»654. Однако это была не просто сплетня. Радикальные большевики, такие как И. Т. Смилга и М. И. Лацис, всерьез обсуждали, что в случае вооруженных провокаций против демонстрации необходимо захватить вокзалы, телеграф, почту, банки и арсенал655. Однако точных доказательств этих намерений не было, ЦК большевиков повел себя вполне лояльно, несмотря на возмущение собственного партийного актива. Благодаря заступничеству таких левых социал-демократов как Мартов, санкций против большевиков не последовало.

Объединенная демонстрация всех советских сил 18 июня показала явное преобладание леворадикальных лозунгов «Вся власть советам!», «Долой 10 министров-капиталистов!», «Долой наступление!». У Ленина и его товарищей были основания считать, что время работает на большевиков. Однако в тот же день в связи с началом наступления произошла и демонстрация правых сил под л