Book: Неизвестным для меня способом



Неизвестным для меня способом
Неизвестным для меня способом

Макс Фрай

Неизвестным для меня способом

© Макс Фрай, текст

© ООО «Издательство АСТ», 2019

Cartel[1]

Приходи ко мне утром, в спешке, в смятении, толком не пробудившись, но уже позабыв, что снилось, трижды прокляв будильник, себя и весь мир, позавтракав полезной овсянкой, от которой ты будешь жить вечно, а все остальные сдохнут, хоть бы уже поскорей. Приезжай ко мне в лифте, в метро на работу, на пригородной электричке, на троллейбусе номер семь, толкаясь, наступая на ноги, задыхаясь, втайне желая всем, от кого пахнет потом и табаком, вариться в кипящем масле, корчиться, громко вопить от боли, а ты будешь торжествующе хохотать, тебе поставят пятерку, подарят собаку, сами разденутся, купят велосипед. Первым уроком сегодня черчение, вторым стоматолог, третьим квартальный отчет, а четвертым уроком нынче по расписанию я, староста отмечает отсутствующих, не сбежишь, не отвертишься, законспектируешь, доложишь начальству, объяснишь недовольным родственникам, выучишь наизусть, сдашь экзамен, откроешь зачетку, когда я метнусь навстречу, застряну у тебя в животе, напьюсь твоей крови. Имя мне будет Джид, а твое не успею спросить.

…Приходи ко мне в полдень, когда солнце так высоко и так яростно, ярко пылает, что кажется, нет ничего, кроме его ослепительно-белых лучей и золотой сияющей пыли; спойлер: не «кажется», ничего кроме них действительно нет. Полдень – лучшее время, чтобы прозреть, расстаться с иллюзиями, научиться видеть реальность такой, какова она есть, а увидев, оцепенеть от ужаса, но ни в коем случае не кричать, чтобы никто не услышал и не подумал, будто ты сумасшедший дурак, такому не место в светлом солнечном мире, в цивилизованном обществе, в доме образцового содержания, в элитном собачьем приюте с веганским кормом, в сияющем офисе блаженного Ратнасамбхавы, гнать его, отовсюду гнать. Не выдавай себя, не кричи, все равно не поможет, только я тебе помогу, приходи ко мне в полдень один, без спутников и свидетелей, даже тень с собой не бери. Приходи ко мне тайно, закутавшись в покрывало, полумертвый от ясности, легкий, как пепел, веселый от смертного страха, приближайся медленно, крадучись, кружась, как невесомая пыль. Я войду в твое солнечное сплетение, вспыхну и засияю, как сияет полуденный мир. Имя мне Чинкуэда, твоего знать не хочу.


Приходи ко мне после обеда, сытый, расслабленный и довольный, дремлющий наяву за столом, заново забывший себя, приноси с собой свое время, которого не осталось, приводи с собой всех, кого никогда не любил, черную кошку, которую приютил, а потом выгнал за то, что была неласкова, желтого пса, которого пристрелили за то, что тебя укусил, сизого голубя, которого мог переехать машиной, но в последний момент побрезговал и свернул. Иди и не оборачивайся, обернешься – увидишь груды сокровищ, которые растерял по дороге, и свои дырявые руки, такими уже ничего не собрать, станешь оплакивать упущенные возможности, не утешишься, только ослепнешь от слез. Иди на мой голос впотьмах, на ощупь, отяжелевший от сытости, ошалевший от лютого голода, иди, натыкаясь на стены, все круша на своем пути, бранясь от злости, всхлипывая от беспомощности, кривясь от предчувствия боли, которая пронзит тебя позже, когда я войду в твое сердце и навсегда там останусь. Имя мне Дага, а ты свое потерял.


Приходи ко мне в сумерках, когда тени открывают глаза, воздух становится синим, и зажигаются фонари. Выйди из магазина, фитнес-клуба, автобуса, косметического салона, кофейни, неважно, главное выйди оттуда вот прямо сейчас на улицу города, который однажды выдумал, целых десять секунд в него верил, десять минут о нем горевал, десять часов считал себя идиотом, десять дней никому о нем не рассказывал, а потом, конечно, забыл. В этом городе я всегда жду тебя в сумерках на перекрестке, который ты когда-то увидел, а названия улиц на табличках прочитать не успел. Приходи ко мне, я дождусь, обожгу тебя синим сумраком, согрею фонарным светом, коснусь твоей шеи лезвием, так ласково, что убегать не станешь, да и куда тебе здесь бежать. Имя мне Нагината, а твое не имеет значения, чего зря гадать.


Приходи ко мне ночью, когда так темно, словно нас уже нет; но мы еще есть, не надейся, так легко не отделаешься, не ленись, поднимай свои веки, пересчитывай деньги и квадратные метры, допивай свою горькую чашу, доедай диетические голубцы, надевай пальто, не забудь про шапку и шарф, варежку потерял, мама будет ругать, ты не плачь, завяжи шнурки, затяни их потуже, открывай окно, выходи. Забери с собой несколько сотен чужих секретов, которые по глупости разболтал, и одну настоящую тайну, которую выдал нарочно, чтобы все рухнуло, и свое отчаяние от того, что не рухнуло, не получилось, плохо предал, неэффективно, не рассчитал, мама будет ругать, свет померкнет, наступит ночь. Приходи ко мне ночью в шапке, с шарфом на горле, со шнурками во рту, не пожалеешь, я тебя обниму, снесу тебе голову одним поцелуем, сверху, с оттяжкой, имя мне будет Шамшир, а у тебя не будет ни имени, ничего.


Приходи ко мне на рассвете после бессонной ночи, выпив для храбрости крепкой холодной воды из-под крана, приноси с собой память обо всех бессонных ночах, тоску неизвестно о чем и другую, известно о чем, но кому от этого легче, и усталость, от которой хочется плакать, но взрослые люди не плачут, взрослые люди поют караоке, в хоре и в душе, взрослые люди пляшут, всегда на чьих-то костях, мы с тобой тоже спляшем, я на твоих, а ты на игральных, если хватит удачи, выпадет стрит, улица, по которой сможешь уйти почти невредимым, с опаленной бровью, ладонью, щекой и судьбой, вернуться домой на рассвете, подняться пешком на четвертый этаж, ключ потерял, но дверь нараспашку, хлопает на ветру, солнце взошло, вода по колено, вишни в цвету, зеркало в коридоре сверкает, как медный щит, глянешь – окаменеешь, но успеешь узнать меня. Я смотрю на тебя из зеркала, я – твое отражение, я – доживший до этого утра ты.

А ты думал, кто?

Сорок третий

Впервые это случилось, когда ему было тринадцать – здоровый, в сущности, лоб. Сказками уже давным-давно не зачитывался; собственно, вообще ничем не зачитывался с тех пор, как в трех кварталах от дома открылся видеосалон, куда всеми правдами и неправдами стремился попасть хотя бы пару раз в неделю. Взахлеб смотрел ужастики и боевики.

А город, который он увидел, был совершенно сказочный, как с картинки, даже скорей из мультфильма – знал бы про аниме, сразу подумал бы: «анимешный», – но этого термина тогда еще не употребляли. Светлые стены невысоких, как бы нарочито хрупких домов, разноцветные оконные стекла, хрустальные крыши, бесчисленные мосты, протянутые не только над узкой быстрой рекой, но и просто над улицами, между домами, на уровне второго – третьего этажей, лестницы всех мыслимых форм и конструкций, соединявшие тротуары с мостами и крышами, иногда – с тенью соседнего дома, с проплывающим облаком или просто ни с чем.


Он тогда болел; ничего серьезного, обычная простуда, но часто просыпался от кашля, жадно пил воду из специально оставленной на стуле возле дивана чашки и снова засыпал. Под утро вода в чашке закончилась. Вставать было лень, но пить хотелось так сильно, что пришлось. Босиком пошлепал на кухню, напился, вернулся обратно в комнату и совершенно случайно взглянул в окно. Сон слетел с него сразу, да и с кого бы он не слетел, когда за окном вместо заслоняющей половину неба блочной девятиэтажки какой-то фантастический, невозможный город с мостами, хрустальными крышами и винтовыми лестницами, ведущими в никуда.

В этом городе тоже была ночь, но гораздо более светлая, чем он привык, небо не чернильное, а почти бирюзовое, всюду на улицах круглые белые и зеленые фонари, окна в домах тоже светятся, и это оказалось одним из самых удивительных впечатлений – светящиеся изнутри разноцветные оконные стекла, как будто глядишь на зажженную лампу через калейдоскоп.

Стоял у окна и смотрел на этот удивительный город, которого быть не могло. Думал: «Наверное, на самом деле я не проснулся», – и это само по себе свидетельствовало, что все-таки проснулся. Никогда раньше не говорил себе во сне: «Я сплю». Но хотелось более веских доказательств. Поэтому несколько раз ущипнул себя, очень больно, но все-таки для полной уверенности недостаточно. Тогда взял с письменного стола ножницы и с силой провел лезвием по руке. Ножницы были тупые, но удалось расцарапать кожу до крови. И тогда наконец успокоился, выдохнул – все-таки не сон.

Потом уже не колебался. Быстро оделся и вышел из дома, захватив в прихожей куртку и сунув ноги в ботинки, отцовские вместо своих; ошибку осознал уже в подъезде, но возвращаться не стал, только потуже затянул шнурки. Дом был пятиэтажный, без лифта, поэтому спускаться пришлось пешком. Шел очень медленно, отчасти из-за болтающихся на ногах ботинок, отчасти потому, что ему было страшно: вот выйду из дома, вокруг этот удивительный город – и что тогда? Нет, правда, что? Я там никого не знаю, и меня тоже – никто. Может быть, там живут людоеды? Или вампиры? И эта красота за окном – ловушка, чтобы выманить всех, кто не спит? И еще неизвестно, какой у них там воздух. Им вообще можно дышать? Или как на других планетах в фантастических фильмах состав атмосферы: ацетон, аммиак?

Но страх не мешал идти вниз по ступеням, не останавливаясь, шаг за шагом, не сомневаясь, что он все делает правильно, так обязательно надо, других вариантов просто нет. Страх был отдельно, а весь остальной он – отдельно. И оказалось, что весь остальной он гораздо больше, чем страх. И сильней. Это было удивительное открытие; потом оно еще пригодилось не раз.


Когда открывал дверь подъезда, сердце так колотилось, что, думал, выскочит или, наоборот, остановится от нагрузки, как перегревшийся мотор. Но все равно оттянул язычок защелки, навалился на дверь плечом, вышел, в первый момент вообще ничего не понял, кроме того, что этим холодным морозным воздухом вполне можно дышать, а потом увидел, что стоит в своем дворе, напротив – панельная девятиэтажка, слева – мусорные баки, справа – выезд на улицу, за спиной – черная железная дверь подъезда, как обычно, как и должно быть, все как всегда.

Некоторое время стоял неподвижно, затаив дыхание, сам не знал, чего ждет – то ли что сказочный город передумает и вернется, то ли что привычный пейзаж тоже исчезнет, девятиэтажка, мусорка, синяя дяди Володина «девятка», неизвестно чей горчично-желтый «москвич», и он сам тоже исчезнет, в первую очередь – он сам.

В любом случае так ничего и не дождался. И, тем более, не исчез. Наконец развернулся, нажал на кодовом замке кнопки «3», «8» – и пошел обратно, домой.


Поднявшись на четвертый этаж, спохватился: «Как же я войду?» – но в кармане куртки неожиданно нашлись ключи, дверь удалось открыть, а потом запереть бесшумно, поэтому о его ночной отлучке родители так и не узнали. А рассказывать, конечно, не стал. Вообще старался вспоминать об этом пореже, а когда все-таки вспоминал, говорил себе: я болел, у меня могла резко подняться температура. Бред – вполне обычное дело, когда у человека жар.

Сам знал, что это никуда не годное объяснение. Но оно все равно его успокаивало. Такой вот парадокс.

* * *

Второй раз это случилось через два с лишним года. Они с родителями только что переехали в дедовскую квартиру на втором этаже большого сталинского дома, почти в самом центре города, непривычно просторную и, как почему-то казалось, полную тайн, хотя откуда бы взяться тайнам у деда, всю жизнь прослужившего министерским чиновником? Не такой он был человек. Однако атмосфера в квартире все равно была немного таинственная, ну или просто непривычная. Скорее всего, так.


В ту ночь он засиделся, готовясь к экзамену; на самом деле грядущий экзамен просто оказался отличным предлогом не поехать на дачу с родителями, впервые в жизни остаться одному дома почти на трое суток, а не на какие-то несчастные полдня. Поэтому жалко было вот так сразу ложиться и засыпать. Гораздо интересней сидеть за старым письменным столом в бывшем дедовском кабинете, с открытым где-то на середине учебником, исчерканной тетрадкой с задачами и полной чашкой растворимого кофе, который ему не особенно нравился, но казался символом настоящей взрослой жизни, всего самого лучшего, что в ней есть – одиночества и свободы не спать хоть до самого утра.

Несмотря на кофе, в начале третьего начал клевать носом. Какое-то время пытался бороться со сном, но потом махнул рукой, сполз со стула, принялся стягивать брюки, замутненный усталостью взгляд случайно упал на окно, и он застыл, как стоял – полусогнутый, одной ногой застрявший в штанине, – потому что там, за окном, было бирюзовое небо, круглые зеленые фонари, светлые стены, хрустальные крыши, разноцветные оконные стекла, лестницы и мосты. Не закричал: «Да! Да! Да!» – только по привычке вести себя по ночам тихо, чтобы не разбудить родителей, забыл, что в квартире больше никого нет. Но очень хотел торжествующе закричать, потому что город за окном казался ему главной личной победой всей жизни; в каком-то смысле он и был победой – над собственным здравым смыслом. Сколько раз говорил себе, что никакого волшебного города не было, а он все-таки есть.


Наконец натянул штаны, развернулся бежать на улицу, но остановился на пороге комнаты, вспомнив, чем это закончилось в прошлый раз. Решил: если я вижу город в окно, значит, и выходить к нему надо из окна, а не в обход, через подъезд. Здесь всего-то второй этаж, не о чем говорить.

Ни минуты не колебался. Распахнул окно, повис на руках, уцепившись за подоконник, прыгнул. Когда разжимал пальцы, был твердо уверен, что на этот раз все получится, но когда ступни коснулись земли, еще до удара, неприятной, звонкой, вибрирующей волной отозвавшегося во всем теле, уже знал, что не получилось ничего. Нет никакого города с хрустальными крышами и разноцветными окнами. Просто нет, не может его быть, таких не бывает. Подумал: я так устал, что уснул на ходу, раздеваясь. И увидел сон. И прыгнул за ним в окно – хорошо, что со второго этажа, а не с какого-нибудь девятого. Интересно, как я теперь обратно залезу? Ключи-то остались в замке, изнутри.


Тем не менее, как-то вскарабкался обратно в квартиру, соседи с первого этажа спали крепко, не слышали, как он скакал на их подоконнике, и на улице было пусто, в общем, никто его не застукал, обошлось без скандала. Вот и хорошо.

Очень устал, но до утра ворочался на внезапно ставшем неудобным диване. Кое-как задремал, но подскочил, проспав всего пару часов. Даже не позавтракав, поехал на вокзал, а оттуда электричкой на дачу. От станции до поселка пешком почти пять километров, оно и к лучшему: почти успокоился, пока дошел.

Родители не столько обрадовались, сколько встревожились. Когда сын-подросток добровольно приезжает на дачу, от которой прежде отбрыкивался, как мог, впору задуматься, все ли у него хорошо. Сказал им: «Зубрить надоело, вот и приехал». А что еще было говорить.

* * *

В третий раз он увидел город с хрустальными крышами не за окном, а в щели забора, ограждавшего какую-то стройку; дело было под утро после выпускного, он провожал домой Аллу, самую красивую девочку в классе, которая прежде не обращала на него внимания, но на выпускном вдруг согласилась с ним танцевать, и второй раз согласилась, и третий, и на попытку поцеловать совершенно не рассердилась, только сказала: «Ты что, не здесь же!» – и предложению уйти вместе пораньше так явно обрадовалась, что он почти испугался: ну и что теперь делать? Слишком легко все испортить, когда внезапно стало так хорошо.


Теоретически он провожал Аллу домой, но на самом деле они нарезали какие-то нелепые, хаотические петли по городу, пили розовое шипучее вино, бутылку которого он заранее припрятал – не в кустах за школой, как делали почти все, а в детском саду через дорогу, в разноцветном фанерном паровозике; Алла хохотала до слез, увидев его тайник, но находчивость оценила. Ну и вообще все шло отлично, пока они не вышли к стройке, окруженной забором, здесь не было ни людей, ни фонарей, даже луна тактично скрылась за тучами, он восхищенно и почти обреченно думал: «Сейчас, сейчас!»

Алла стояла, прислонившись спиной к забору, к нему лицом, смотрела испуганно и вызывающе – ну? Обнял ее, неловко и неумело, собственные руки казались слишком большими, тяжелыми и неудобными, но потом это стало неважно, вообще все стало неважно, и Алла изменившимся, взрослым, как у женщин в кино, хриплым, воркующим голосом бормотала: «Только осторожно, платье! Главное – его не порвать!»

Из-за платья, собственно, все и случилось: кружево зацепилось за какую-то дурацкую проволоку, пришлось остановиться, перевести дух, унять дрожь в руках и очень аккуратно, медленно, подсвечивая себе зажигалкой, его отцеплять. Тогда и заметил, что из щели между щитами сочится какой-то необычный зеленоватый свет. Заглянул, и его возбуждение, робость, восторг мгновенно сменились возбуждением, робостью и восторгом совсем другого рода: там, за хлипким строительным забором, высились светлые стены, сверкали хрустальные крыши и разноцветные окна, изгибались мосты, лестницы устремлялись в темно-бирюзовое нездешнее небо, сияли круглые белые и зеленые фонари. Он был готов заплакать от счастья; Алла спросила, уже вполне обычным голосом: «Ты чего?» Поманил ее: «Смотри сюда, видишь? Ты видишь?» – и тогда она завизжала так громко, что уж лучше бы ответила: «Ничего».



Так и не узнал, что она там увидела. Потому что, если просто строительную площадку, непонятно, чего так орать. А если все-таки город с хрустальными крышами, тем более непонятно. Он же совсем не страшный. Очень красивый. Когда его видишь, вообще ни о чем думать невозможно, кроме того, как бы туда попасть.

А тогда все было, как в каком-то дурном фильме ужасов, снятом без сценария, наобум. Алла просила: «Мне страшно, пошли отсюда», – он зачем-то ее уговаривал: «Давай перелезем, я тебя подсажу».


Дело кончилось тем, что Алла обозвала его придурком и разными другими словами, не столько даже обидными, сколько неожиданно грубыми – почему так? За что? – и убежала в ночь, размазывая по лицу черные от туши слезы. А он, конечно, не стал ее догонять, какое там догонять, какая вообще может быть Алла, когда удивительный город с хрустальными крышами – вот он. Всего-то и надо – перелезть через дурацкий забор.

Потом, обнаружив себя среди мешков цемента, досок, бетонных блоков, огромных металлических бочек и прочей бессмысленной строительной ерунды, невольно позавидовал Алле. И вообще всем девчонкам в мире – их легким слезам. Потому что иногда бывает так плохо, что очень надо заплакать, а ты то ли уже разучился, то ли вообще никогда не умел.


Никому никогда об этом не рассказывал. И Аллу больше не видел; честно говоря, и не хотел. На самом деле был очень ей благодарен за ту истерику – лучшее доказательство, что город с хрустальными крышами ему не примерещился. Была бы за тем забором обычная стройка, Алла, скорее всего, обиделась бы на глупый розыгрыш, но крик бы не подняла. Так что был город, был, теперь он знал это точно. Просто потом что-то пошло не так, и все исчезло, но это ничего не меняет. В смысле не отменяет ни черта.

* * *

В стремлении хоть как-то уравновесить потерю, решил стать архитектором. Явил чудеса упорства, готовясь к вступительным экзаменам, но предсказуемо не прошел даже предварительный отбор, где смотрели рисунки. Раньше надо было начинать готовиться, причем намного раньше, за несколько лет; почувствовал себя наивным идиотом, обнаружив, что почти все остальные абитуриенты оказались выпускниками художественных школ и училищ, на худой конец изостудий и рисовальных кружков.

Потом, уже гораздо позже, понял, что все только к лучшему. Какой из меня архитектор? Куда мне, зачем? Небось всю жизнь пытался бы воспроизвести свой хрустальный сказочный идеал, да кто же мне дал бы. Сиди, черти свои фантазии на бумаге в свободное от основной работы время, тем и довольствуйся: таких городов нынче не строят. Да и не строили никогда. Очень тяжелая вышла бы жизнь, полная горечи ежедневных поражений в безнадежной, бессмысленной борьбе с естественным сопротивлением строительного материала и заодно культурного контекста. Ну уж нет.


А тогда был так раздавлен неудачей, что поступил, не раздумывая, в Политехнический, где конкурса не было вовсе. Как вскоре выяснилось, правильно сделал: на пороге, нетерпеливо похрюкивая модемами, уже стояло информационное будущее, и ему с этим будущим оказалось по пути.

Настолько по пути, что к третьему курсу у него уже была отличная работа, а на защиту диплома он приехал в подержанной, но с виду такой навороченной иномарке, что в последний момент постеснялся выходить из нее возле института, на глазах у преподавателей – зачем их дразнить? Развернулся, отъехал, припарковался за несколько кварталов и пошел пешком.


Собственно, тогда и увидел город с хрустальными крышами в четвертый раз, впервые не ночью, а среди бела дня. И не на месте двора или улицы, а в темном подземном переходе, вместо прилавков с пирожками, кружевными трусами и дешевой бижутерией. Звучит нелепо, но было именно так. Рванул туда, не раздумывая, в твердой уверенности – теперь-то точно успею, войду!

Никуда не вошел, конечно, с разбегу врезался в лоток с пирожками, сам расшибся и все на хрен перевернул. Без объяснений сунул вопящей тетке стодолларовую купюру и убежал, не дожидаясь ни благодарности, ни неприятностей, ни скорой помощи, которую наперебой предлагали вызвать другие торговки – из рассеченной брови вовсю хлестала кровь, хотя рана оказалась совсем пустяковая, заклеил ее потом пластырем, и дело с концом. На защиту пришел с опозданием, в мокрой сорочке, которую безуспешно пытался отстирать в туалете от кровавых пятен; в общем, произвел настоящий фурор. Одно из тех дурацких приключений, переживать которые не особо приятно, зато потом всю жизнь можно с удовольствием вспоминать.

* * *

Жил потом хорошо. Работа занимала внимание, денег хватало на путешествия, которые он полюбил; со временем стал достаточно востребованным специалистом, чтобы выбирать места работы по своему вкусу, и где только не пожил. Легко приживался на любом новом месте и так же легко с него снимался, чтобы начать заново где-нибудь еще. Не то чтобы не позволял себе ни к чему по-настоящему привязываться, а просто не привязывался, без каких-то специальных усилий. Объяснял себе и другим: такой уж я человек.

Чаще всего приходилось говорить это женщинам, с которыми обычно складывалось легко и приятно – до поры до времени, пока его в очередной раз не подхватывал ветер перемен. Все его любови были счастливыми, с радостью женился бы на каждой из них – если бы хотел хоть какого-нибудь намека на стабильность и постоянство. А он не хотел. Стабильность и постоянство явно не для человека, который всегда выбирает жилье на нижних этажах, с расчетом, что если за окном однажды появится удивительный город с хрустальными крышами, мостами и лестницами, можно будет без особого риска для жизни попробовать туда попасть.


Впрочем, из окон своих квартир он больше никогда этот город не видел. Зато однажды пришлось спускаться за ним на дно – не то чтобы пропасти, но довольно глубокого каньона, без страховки и прочих вспомогательных средств. Да чего только не было: вброд пересекал мелкую, но очень быструю речку, лез в строительный котлован, выскакивал на летное поле, ломился в подсобное помещение гипермаркета, в слоновник Пражского зоопарка, в закрытый музей и просто на частную территорию, последнее – неоднократно; впрочем, до вызова полиции ни разу не доходило, но не потому что был осторожен, скорее, умел обаятельно извиняться, да и просто везло.

Однажды увидел хрустальные крыши из окна пассажирского поезда и, не раздумывая, выскочил на ходу. Удивительно, но даже не расшибся. А что оказался неведомо где, среди бескрайних полей, без денег и документов, с разбитым сердцем и полными невыплаканных слез глазами, так к этому было не привыкать. Выкрутился, конечно, он всегда выкручивался. Быстро этому научился. У того, кто готов в любой момент без сомнений, не раздумывая, не подстраховываясь, броситься в погоню за миражом, иного выхода нет.


Со временем немного успокоился, привык к мысли, что город с хрустальными крышами недостижим. То есть войти в него и остаться там жить, скорее всего, никогда не получится. То ли он в другом измерении, то ли все-таки просто галлюцинация, такая вполне счастливая разновидность шизофрении или какого-нибудь другого психического заболевания, когда большую часть времени ты совершенно нормален, но изредка случаются приступы. И, в общем, слава богу, что случаются. Очень грустно было бы без этих приступов жить.

Близкий друг, записной скептик, почти воинствующий материалист, как-то признался ему, что не верит ни в какие чудеса, потому что лично с ним они не случаются. Объяснил: для меня поверить в сверхъестественную галиматью все равно, что признать себя недостойным ее ничтожеством. Вот если со мной начнет случаться всякое необъяснимое, тогда пересмотрю свою позицию, а пока – извини, но нет.

Слушая друга, думал: получается, в моем положении считать удивительный город чем-то бо́льшим, чем просто галлюцинация, тоже означает признать себя недостойным ничтожеством, которое туда не пускают. Попытался рассердиться или хотя бы обидеться, но ничего не вышло. Наоборот, как-то подозрительно легко согласился с этой идеей: ладно, пусть. Но будь я хоть трижды ничтожество, а сердце мое исполнено любви к миражу с хрустальными крышами, и единственный способ хоть как-то ее выразить – это идти навстречу всякий раз, когда позовут.

* * *

Одинокая старость оказалась вовсе не так плоха, как расписывали приятели и коллеги, огорченные его нежеланием знакомиться с их незамужними родственницами и подругами, чтобы совместно вскочить в последний вагон уходящего брачного экспресса. Собственно, старость вообще ничем не отличалась от всей остальной жизни, разве что из зеркала в спальне все чаще выглядывал какой-то незнакомый, довольно противный дед, и от некоторых видов активного отдыха постепенно пришлось отказаться; впрочем, к тому времени они как раз успели поднадоесть.


Плавать не разлюбил, наоборот, полюбил еще больше. Даже поселился у теплого моря, чтобы всякий раз, как захочется искупаться, то есть примерно трижды в неделю, к нему не летать.

В ноябре обычно уже никто не купался: курортники уезжали, для местных температура воды плюс восемнадцать была чересчур холодной, а ему, выросшему на севере, в самый раз. Плавал каждый день, наслаждаясь полным одиночеством, как будто он здесь единственный житель, законный владыка каменистого пляжа и сопредельных вод.

Всегда любил заплывать далеко, так, чтобы берега было не видно. Это совсем нетрудно, если не спешить, не выкладываться по полной, время от времени переворачиваться на спину и отдыхать, покачиваясь на волнах. Правда, чем холодней становилась вода, тем короче делались заплывы. Все-таки переохлаждаться нельзя. При плюс восемнадцати позволял себе находиться в воде самое большее – час. Ладно, иногда полтора.

Когда во время одного такого заплыва увидел вдали не просто незнакомый, а даже на самых подробных картах не обозначенный остров, сразу понял, что его там ждет. Хотя с такого расстояния ничего было не разглядеть. Но все равно разглядел – то ли стариковскими дальнозоркими глазами, то ли измученным долгой разлукой сердцем – благородную белизну городских стен, ослепительный блеск хрустальных крыш. Подумал: «Сорок третий раз», – и сам удивился. Оказывается, я подсчитывал все наши встречи? До сих пор был уверен, что нет.

Навскидку прикинул расстояние, трезво оценил свои силы. Понял: пожалуй, не доплыву. Но все равно, конечно, поплыл, потому что выбора не было. Никогда его себе не оставлял.


Замерзать оказалось совсем не мучительно, даже отчасти приятно. Просто плыл все медленней, и совсем не хотелось стараться, делать усилия, увеличивать скорость – зачем? Знал, что не доплывет до острова, где теперь уже явственно виделись светлые стены, лестницы, крыши, мосты, но это не вызывало у него ни страха, ни даже внутреннего протеста, только благодарность за возможность вот так по-дурацки, очень счастливо, совершенно бессмысленно умереть. Думал: по крайней мере, на этот раз не обломаюсь. Просто не успею убедиться, увидеть своими глазами, что на самом деле никакого города нет. Хороший в общем финал.

Мысли тоже становились медленными и короткими, как движения. Как будто несколько суток не спал и теперь отрубаешься на ходу. Однако голову держал над водой, потому что хотел смотреть на город, видеть, как он приближается, медленно, слишком медленно, но все равно.

Так и не понял, откуда взялась лодка. Вроде бы не плыла навстречу. Или плыла, просто он не видел? Или все-таки видел, просто не осознавал? Трудно сказать, как было на самом деле. Но лодка появилась, факт. То ли сам в нее влез, то ли его втащили, это тоже прошло как-то мимо сознания. Когда более-менее собрался с силами – ровно настолько, чтобы осознать себя, уже лежал в этой лодке, в неудобной, дурацкой позе, кто-то растирал ему ноги, неразборчиво бормоча невнятное, то ли ругался, то ли читал заклинания, то ли просто утешал.

Долго беззвучно шевелил губами, пытаясь что-то сказать, на самом деле неважно что, лишь бы издать хоть какие-то звуки, хорошо быть живым, но плохо немым. Наконец язык ему подчинился, и он сказал: «У меня при себе нет монетки, очень неловко вышло, всегда за себя платил», – и тогда все еще неразличимый, невнятный кто-то рассмеялся и сказал, на этот раз очень четко, звонким, то ли женским, то ли мальчишеским голосом, на вряд ли родном, но все равно почему-то понятном ему языке: «Зачем вам деньги? Я – не Харон».

Когда наконец смог – не открыть глаза, они давно были открыты, а усилием воли заставить их сделаться зрячими, – из невнятного зыбкого разноцветного марева проступило лицо, а потом и вся остальная женщина, ярко-рыжая, синеглазая, ослепительно белокожая, полная, с пышной грудью, не особенно молодая, средних лет. Такой тип ему никогда не нравился, но эта женщина предсказуемо показалась восхитительной – когда то ли еще умираешь, то ли уже воскресаешь, того, кто милосердно держит тебя за руку, поневоле сочтешь самым прекрасным в мире существом.

Она улыбнулась, сказала: «Хорошо, что я вас заметила; еще лучше, что на берегу нашлась чья-то лодка. Совсем отлично, что я рыбацкая дочка и умею грести. Было бы чертовски обидно, если бы вы до нас не доплыли – именно теперь, когда мы уже окончательно и бесповоротно есть».

И начал с кота

Павел

Сам не знал, зачем это сделал. Единственное объяснение – был пьян. Но оно не годится, потому что сколько там они с Йенсом выпили. Упаковку пива на двоих. Вполне достаточно, чтобы оставить машину в Йенсовом дворе и пойти домой пешком, но уж точно не чтобы писать на стенах. Какая ерунда.

Виной всему, конечно, мелок. Откуда-то взялся в кармане. Ну, то есть на самом деле ясно откуда – Лизка подложила. Йенсова дочка ему симпатизирует и часто тайком подкладывает в карманы пальто гостинцы – то каштан, то конфету, то точилку для карандашей. В содеянном никогда не признается, когда он благодарит ее за подарки, краснеет и убегает; ну, это нормально для застенчивой барышни пяти лет. Но гостинцы продолжают прибывать.

На этот раз Лизка подсунула ему восковой мелок ярко-синего цвета. Нашарил его, когда искал телефон. Телефон, впрочем, тоже был на месте; он зачем-то посмотрел время: двадцать два тридцать восемь. Сам не знал, на кой ему понадобилась эта бесценная информация. Спрятал телефон на место, с досадой повертел в руках мелок. Терпеть не мог бесполезный хлам, старался избавляться от лишнего барахла сразу по мере его появления, но Лизкины каштаны, желуди, фигурки Лего и прочие драгоценности неизменно тащил домой и складывал в специально отведенную для них коробку: все-таки выбрасывать детские подарки как-то нехорошо.

Уныло спросил не то себя, не то мироздание, зачем-то сделавшее его владельцем этого имущества: ну и что мне с таким счастьем делать? – имея в виду не столько конкретный мелок, сколько Лизкины дары в целом, но и мелок все-таки тоже, потому что он уже был в руках и, можно сказать, взывал. И тут на глаза попалась стена. Идеальная, чистая, гладкая светло-серая стена недавно отремонтированного двухэтажного дома, освещенная ярким фонарем. Не стена, а мечта хулигана. Такое совершенство грех не испортить. А то чего оно.

Огляделся. Вокруг никого не было – неудивительно, на дворе поздний вечер; впрочем, на этой узкой, короткой улице безлюдно всегда. И он – рывком, стремительно, зачем-то задержав дыхание, как будто нырял в ледяную воду – написал на стене, с нажимом, размашистым крупным почерком: «Меня зовут Павел, мне тридцать восемь лет». Только потом осознал содеянное и содрогнулся. Писать на стенах само по себе несусветная глупость, но если уж взялся, написал бы что-нибудь интересное. Какую-то красивую цитату или, наоборот, ругательство. Ругательство это хотя бы условно смешно. Или нечто абсурдное. Или неизменно поднимающую настроение всем случайным свидетелям лирическую банальность: «Я тебя люблю». Но зачем писать на стене свое имя и возраст, правдиво, как в анкете? У него не было ответа на этот вопрос. Попытался стереть дурацкую надпись, но ладонью она не стиралась. Надо было попробовать рукавом, но пожалел пальто.

Рута

Сама не знала, зачем это сделала. Единственное объяснение – была пьяна. Но оно не годится, потому что сколько там они с Машкой выпили. Бутылку муската на двоих. Вполне достаточно, чтобы идти потом домой нараспашку, так и не втащив шапку из кармана пальто, но даже это вряд ли может считаться великим пьяным безумством: ночь выдалась теплая и безветренная. Прекрасный в этом году ноябрь.

У реки почему-то ярко, победительно пахло арбузом, не бледной немочью из супермаркета, а настоящим свежим сезонным арбузом только-только с бахчи, как папа привозил; ездил за ними два-три раза за лето, она по малолетству не интересовалась куда, привозил оттуда полный багажник и еще несколько штук в салоне. И вот те папины арбузы пахли на разрезе именно так, как сейчас воздух возле реки. Жалко все-таки, что потом их семье пришлось насовсем уехать с юга; она до сих пор тосковала по тем местам, иногда почти всерьез думала – а может, вернуться обратно, в город своего детства? Но и сама понимала, что возвращаться некуда. Теперь там вообще другая страна.



В общем, расчувствовалась – от арбузного запаха, веселого шума реки, теплого ночного воздуха, легкости собственных шагов в новых спортивных ботинках. Это само собой. Но все равно непонятно, почему, увидев на свежеотремонтированной стене в трех кварталах от дома дурацкую надпись: «Меня зовут Павел, мне тридцать восемь лет», – достала из кармана маркер и дописала: «Я – падший ангел. Господь отвернул от меня свой сияющий лик». То ли надпись ей показалась такой душераздирающе беспомощной, что невозможно просто так мимо пройти, то ли – и это гораздо больше похоже на правду! – новенький японский светящийся маркер, Машкин подарок, жег карман и требовал немедленного применения. Но само по себе наличие маркера не объясняет, почему написала именно про падшего ангела и, пристрелите меня кто-нибудь, сияющий лик. Это было настолько не в ее духе и вкусе, настолько не то, что обычно первым приходит в голову, и даже вторым не приходит, и каким-нибудь пятьдесят девятым, вообще никогда, ни при каких обстоятельствах, но почему-то пришло сейчас.

Да просто потому, что дура, – сказала она себе и пошла дальше, домой. Вернее, попрыгала туда на одной ножке, просто так от избытка чувств. Здоровая вроде бы лошадь. Ну, то есть корова. В смысле взрослая тетка тридцати семи лет. Давным-давно не положено на одной ножке скакать, разве только в фитнес-клубе, за деньги. А бесплатно по улице – ни-ни. Эти мысли ее сейчас веселили – и что дура, и что не положено. И вообще все стало как-то удивительно здорово, видимо, глупости не только поднимают настроение, но и прибавляют сил.

Александр

Сам не знал, зачем это сделал. Единственное объяснение, которое примирило бы его с собственной дуростью, – был пьян. Но это неправда, последний раз он был пьян на прошлой неделе, когда Эльза привезла из Ниццы полный чемодан разноцветных ликеров, которые сразу же окрестила «ницшеанскими», и они принялись увлеченно дегустировать добычу, каждого по чуть-чуть, буквально по глотку; вот тогда на пятнадцатом, что ли, глотке почувствовал необычайную легкость в мыслях и – вероятно для равновесия – смешную ватную тяжесть в ногах.

Но при всем уважении к ницшеанским ликерам, вряд ли их благотворное воздействие могло растянуться почти на неделю. Не таков человеческий организм.

На самом деле просто настроение было очень хорошее. Даже, пожалуй, немного слишком – с таким до утра не заснешь. Потому что возвращался от Эльзы, потому что в условном кармане – на самом деле, конечно, на банковском счете – лежал полученный чуть раньше оговоренного срока гонорар. Потому что дома его ждали сонный теплый кот Валтасар и работа – в той самой благословенной стадии последней трети, когда доделать осталось совсем немного, и это упоительно приятно и легко. И еще потому, что больше всего на свете любил идти по городу за полночь и думать, как много таких вот темных осенних, морозных зимних, душистых весенних, светлых коротких летних ночей еще впереди. И тут вдруг эта прекрасная в своей абсурдной нелепости надпись: «Меня зовут Павел, мне тридцать восемь лет», – и чуть ниже, натурально огненными буквами: «Я – падший ангел. Господь отвернул от меня свой сияющий лик». Между Павлом и ангелом осталось немного свободного места, и это был неодолимый соблазн, а он всегда легко поддавался соблазнам, поэтому достал из кармана яркий ядовито-зеленый фломастер, который зачем-то носил в этой куртке уже второй сезон, и приписал самое лучшее из всего, что опробовал на себе и теперь с чистой совестью мог порекомендовать любому страдальцу, включая падших ангелов: «Я художник. У меня есть кот».

Павел

Наутро настроение было скверное. И даже на похмелье не спишешь, не с чего ему быть. Сколько там того пива выпили, выветрилось прежде, чем до дома дошел.

Какое-то время делал вид, будто не знает, с чего вдруг ему так паршиво. Но знал, конечно. Из-за дурацкой надписи. И даже не потому, что испортил, дурак, хорошую чистую стену. А потому, что не придумал ничего более остроумного, чем написать там свое дурацкое, никому не интересное имя. И еще более дурацкий возраст. Как будто кроме меня, скучного идиота, и моих паспортных данных ничего больше на свете нет.

Весь день ходил как в воду опущенный. Все его раздражало – сырая погода, затянувшаяся возня с документацией на работе, озабоченные физиономии коллег. Но больше всего – собственное отражение. В офисе как назло было много зеркал и просто блестящих отражающих поверхностей, так что отовсюду, куда ни глянь, таращилось его собственное лицо, бледное, щекастое, с широко расставленными глазами и слишком высоким лбом; слава богу, пока без залысин, с ними я буду выглядеть совсем как старый мудак, – тоскливо думал он.

Есть не хотелось. Вместо обеда пошел пить кофе, причем не в ближайшую кофейню, а аж за реку, в условно любимую; на самом деле просто когда-то назначенную любимой, уже сам забыл почему. Взял чашку, вышел на улицу, сел на влажный металлический стул. Пил мелкими глотками горький горячий кофе, который, положа руку на сердце, не особо любил. И не то чтобы испытывал от него такую уж великую бодрость. Просто все вокруг пили кофе, и он за компанию как-то втянулся и привык. Подумал: интересно, а я вообще хоть что-нибудь люблю из того, что каждый день делаю дома и на работе? Или только по привычке думаю, будто люблю?

Правильного ответа на вопрос не было. По крайней мере, уж точно не прямо сейчас, потому что в таком настроении еще поди вспомни, что означает «люблю». Что при этом полагается чувствовать? Он не знал. Подозревал, что вообще никто ничего не любит, только влюбляются иногда, но это другое, это как раз понятно. Влюбляются в людей, а не в напитки. Не в предметы, не в помещения, не в города, не в образ жизни и тем более не в работу. Уж точно не в нее. Влюбленность – приятное состояние, спасибо биохимии организма; пока влюблен, тебе нравится все остальное, просто за компанию. Ну, почти все. Жалко, что влюбленность быстро проходит. По крайней мере, у него всегда было так.

Подумал, как часто в последнее время думал: может, зря я расстался с Сабиной. Я ее не любил, да и она не особо пылала, но на свадьбу надеялась до последнего, очень уж хотела детей. А дети, как говорит Йенс, необходимая штука для всякого думающего человека: когда окончательно понимаешь, что в жизни нет никакого смысла, можно сказать себе, что живешь ради них, и это будет как минимум не совсем уж бездарным враньем.

Сказать, что все эти раздумья за кофе не особо подняли ему настроение, означало бы здорово преуменьшить проблему. Но не подняли, факт.


Когда закончил работу, уже стемнело. И начался – даже не то чтобы дождь, а такая противная ледяная мокрая морось, от которой не помогает зонт, потому что она не падает с неба, а просто есть, сразу везде, включая пространство между одеждой и телом, добро пожаловать в подводный мир. Но все равно пошел не домой, а к Йенсу. Не в гости, а просто забрать машину. С утра не успел, а в обед просто не вспомнил, хотя вполне мог бы успеть обернуться; все лучше, чем в одиночку за горьким кофе страдать.

В последний момент, уже с улицы, вернулся в офис, открыл кладовку уборщицы, где хранились, помимо прочего, тряпки и губки, сунул в карман одну; подумав, взял и флакон с чистящим средством, не идти же за ним в магазин специально, завтра верну.

Такая вроде бы ерунда, но от решения стереть глупую надпись у него мгновенно прибавилось сил, и даже настроение начало подниматься. Великое все-таки дело, когда можно собственноручно исправить глупость, которую непонятно зачем совершил.

И уже ни усталость, ни голод, ни мерзкая промозглая «мряка», как называла такую погоду бабка, не смогли испортить ему прогулку. Так торопился, что шел почти вприпрыжку – где ты, испачканная стена? Сейчас до тебя доберусь! Ни единой буквы не оставлю от дурацкого Павла. Ишь, выискался тут.

…Стена была на месте, освещавший ее фонарь тоже. А вот надпись за день изрядно приросла – и словами, и цветом, и, чего уж, смыслами. Теперь там было написано в столбик:

«Меня зовут Павел, мне тридцать восемь лет.

Я художник. У меня есть кот.

Я – падший ангел. Господь отвернул от меня свой сияющий лик».

Строчка про художника и кота была ярко-зеленая. А сообщение про падшего ангела мерцало в темноте, как будто и правда самый настоящий ангел написал его пером, выдернутым из собственного поникшего крыла.

Несколько раз перечитал написанное. И честно говоря, отчаянно позавидовал этому новому, незнакомому Павлу тридцати восьми лет. Надо же, художник! Сумел, значит, сделать рисование настоящей профессией, в отличие от меня. И кота завел, такой молодец, а я все никак не решусь, как будто сам себе теперь мама с папой, которым проще все запретить, чем позволить и потом разгребать последствия – в частности, чистить лоток. Что Господь от него отвернулся, это, конечно, проблема. Но, с другой стороны, этот падший Павел хотя бы точно знает, что Господь есть. А что до сияющего лика, который теперь недоступен, так, положа руку на сердце, кто из нас, не-падших, не-ангелов, его вообще хоть когда-нибудь видел? То-то и оно.

Стереть надпись рука не поднялась. Да скорее всего и не получилось бы, маркеры без какого-нибудь хитрого специального растворителя не сотрешь. Поэтому он просто долго стоял у стены, зачем-то снова и снова перечитывал написанное; наконец развернулся и пошел прочь. Чувствовал себя озадаченным, сбитым с толку; самое удивительное, что ему внезапно понравилось быть таким. Лучше гадать, кто и зачем написал про кота и ангела, чем тосковать, раздражаться, ругать себя, жалеть неизвестно о чем, как сегодня с утра, как вчера ночью, как позавчера, как три года назад, как давным-давно, лет десять на самом-то деле. С тех пор, как окончательно перестал рисовать.

Рута

Случайно шла мимо; ай, да, конечно же, не случайно. Нарочно дала крюка, пошла домой дальней дорогой, чтобы посмотреть, как поживает сделанная ночью надпись. Светится, как вчера светилась, или уже нет? Прежде никогда не пользовалась светящимися маркерами, поэтому не знала, насколько они стойкие. И чего вообще от них ждать.

Еще издалека заметила, что на стене появились какие-то новые буквы, ярко-зеленые и довольно мелкие, а она была без очков, так что разобрала написанное только когда подошла вплотную к стене: «Я художник. У меня есть кот». Улыбнулась – надо же, чудны дела… неведомо чьи. Стоило на минуточку отвернуться, а мой падший ангел уже художник! Еще и кота завел.

Вдруг подумала: тот, кто сделал эту приписку зеленым, знает толк в милосердии. Не то что я, коза. Не подумала, каково это – падшим ангелом на земле жить. Даже вымышленным – явно не сахар. Хорошо, что кто-то позаботился, смягчил приговор. Или позаботилась? Тетки в среднем добрей и одновременно гораздо практичней, только я порчу статистику… Ай, неважно. Главное, что у моего случайно придуманного падшего ангела явно налаживается жизнь.

Пошла было дальше, но, повинуясь внезапному, ей самой непонятному импульсу, вернулась, достала из кармана Машкин маркер и дописала сразу после слова «лик»: «Но обещал снова обернуться ко мне, если я научусь любить».

Александр

Фотографию ему показала Эльза; ну вообще-то сразу мог бы догадаться, что именно так и будет. Эльза мимо этой стены на работу ходит, когда не опаздывает. А обратно – почти всегда. Не самый короткий, зато любимый ее маршрут. И всякие интересные надписи на стенах она уже который год коллекционирует; иногда остывает, но увидев что-нибудь по-настоящему необычное, заново загорается и начинает опять все подряд собирать. Так что, можно сказать, для нее старался, когда писал про кота и художника. Хотя грешен, даже не вспомнил об Эльзиной коллекции в тот момент.

– Еще вчера вечером там ничего не было, – рассказывала Эльза. – Чистая стена! За последние сутки надпись появилась. Вернее надписи. Их же явно сделали разные люди, и штука не только в том, что писали разными красками или фломастерами… – а кстати, чем?

Сказал, театрально разведя руками:

– Понятия не имею. Живьем посмотреть надо. По фотографии не разберешь.

Сам не знал, почему не признался Эльзе в авторстве зеленой строчки. Официальная версия – чтобы не разочаровать. Хотя почему она, собственно, должна разочароваться, выяснив, что лично знакома с одним из создателей странной надписи, объяснить не мог, хоть убей. Так что фуфло эта официальная версия. Никуда не годится. А другой у него не было. Вообще никаких разумных объяснений, кроме иррационально сильного желания сохранить этот пустяковый секрет.

Эльза нетерпеливо мотнула головой.

– И правда не разберешь. В общем, я имею в виду, что почерки тоже разные. И сама манера писать: сверху буквы большие, сразу под ними, другим цветом, совсем мелкие, хотя явно продолжают монолог. А нижние строчки даже крупнее верхних и натурально светятся, представляешь? Фотография не передает. В общем, на самом деле это не монолог, а обмен репликами. Совсем свеженький, так что может продолжится. Ужасно интересно, что они еще придумают. Завтра снова мимо пройду.

Кивнул:

– Пройди обязательно. Вдруг и правда допишут? Мне теперь тоже интересно.

И снова перечитал надпись на фотографии:

«Меня зовут Павел, мне тридцать восемь лет.

Я художник. У меня есть кот.

Я – падший ангел. Господь отвернул от меня свой сияющий лик. Но обещал снова обернуться ко мне, если я научусь любить».

Последней фразы вчера ночью не было. То есть она появилась уже после его записи про художника и кота. И почему-то приводила его в неописуемый восторг. Как будто благодаря этой приписке, милосердный Господь, в существование которого он не верил, а только смутно, втайне от собственного скептического ума надеялся – вдруг все-таки что-то непостижимо большое и милосердное, других нам здесь точно не надо, каким-нибудь образом есть – простит своего падшего ангела. И погладит его кота.

Павел

Остановился на красный; никогда не понимал, зачем в этом переулке нужен светофор. Здесь одностороннее движение и вообще мало кто ездит. Вот и сейчас еще совсем не поздно, около восьми вечера, а у светофора, кроме него, никого.

По тротуару навстречу ему, от угла, шла какая-то длинноногая девица в шапке с тремя помпонами – только потому и обратил на нее внимание, что с тремя. И вдруг остановилась как вкопанная возле его машины, постояла немного, напряженно к чему-то прислушиваясь, и замахала руками, начала что-то кричать. Открыл окно, спросил:

– Что у вас случилось?

– Не у меня! – воскликнула девица. – А у вас! К вам котенок забрался в двигатель; ну или не в двигатель, где-то под капотом мяукает. Надо его достать!

Растерялся – как это? такое вообще бывает? – но сразу включил аварийку, заглушил мотор, вышел из машины, открыл капот. Оттуда и правда раздавался звонкий панический мяв.

Котенка они не увидели, очень уж было темно, но мяуканье стало гораздо громче. Он замер, не зная, что теперь следует делать; девица храбро сунулась под капот и принялась там шарить, бормоча: «кис-кис-кис». Но не преуспела.

– Теперь вы попробуйте, – наконец сказала она.

Он послушно сунул руку в щель между баками и сразу наткнулся на что-то мягкое. Подумал: сейчас, наверное, укусит, но котенок его даже не поцарапал, мягко, не выпуская когтей, наступил на ладонь, добрался до рукава и вот в него уже вцепился всеми четырьмя лапами, осталось только осторожно ухватить зверька второй рукой за загривок и достать.

Котенок был серый и полосатый, такой классический дворовой кот, вернее пока только заготовка будущего дворового кота – маленький, невесомый, но с крупными крепкими лапами. Из рук он не вырывался, только таращился огромными, как у лемура глазами. Ну оно и понятно, перепугался, бедный дурак.

– Месяца три, не больше, – уверенно сказала девица. И деловито спросила: – Вы перед этим где парковались? Он в том дворе живет. Не отпускайте его тут, отвезите обратно. А если торопитесь, ладно, я сама отнесу, только скажите, куда…

Он осторожно, одним пальцем провел по полосатой спинке. И как будто какую-то тайную кнопку нажал: котенок сразу замурлыкал, да так громко, что непонятно, как можно было поместить источник такого мощного звука в крошечного кота.

Сказал:

– Не надо никого никуда носить. Я ему вроде нравлюсь. Давно собирался завести кота, да не решался. А тут и думать не надо, он все за меня решил сам.

Девица всплеснула руками, встряхнула помпонами и вдруг обняла его, расцеловала в обе щеки.

– Вы такой хороший! – сказала она. – Самый прекрасный! Мне всегда так этих мелких балбесов жалко, но дома уже своих трое, больше не потяну. А вы!..

Так растерялся, что ничего не ответил, а потом еще долго смотрел ей вслед. Только когда сел в машину и выключил аварийку, пожалел, что так легко ее отпустил. Надо было попросить остаться или, к примеру, предложить подвезти. Но не в надежде на новые поцелуи, а с целью получить консультацию. Он совершенно не представлял, как обращаться с котом.


Остановился на первой же парковке. Котенок смирно свернулся клубком на переднем сидении, тарахтел и таращил глаза. Достал телефон, нашел номер бухгалтера Алисы, у которой жили две кошки; Алиса постоянно рассказывала о них. Поздоровался, извинился за неурочный звонок, объяснил:

– Я только что подобрал котенка. Посоветуйте, что мне надо в первую очередь сделать. Что ему купить и где это продается? И чем его лучше кормить?

Рута

С командировкой смешно получилось – совершенно о ней забыла. Ну то есть не забыла, конечно, просто перепутала день отъезда, явилась с утра на работу, а там все такие смотрят квадратными глазами: а ты чего сюда притащилась? Тебе же уезжать.

Счастье, что рейс был в тринадцать с чем-то, успела вернуться домой и собрать чемодан. В общем, нормально все получилось, не успела только сходить сфотографировать свою прекрасную настенную надпись. Еще вчера перед сном спохватилась, что надо: наверняка же ее быстро закрасят, и не останется ничего. И решила в обеденный перерыв обязательно до нее догулять. Но какой уж тут перерыв.

…Смешно сказать, все четыре дня, пока была в отъезде, совершенно всерьез волновалась: закрасят? или все-таки не закрасят, и надпись дождется меня? Обратный рейс был вечерний, домой добралась только в десять, начала было раздеваться, но передумала. Накинула пуховик и пошла.


Еще издалека увидела, что у стены кто-то топчется, замедлила шаг. Сперва решила, просто прохожий, фотографирует странную надпись, и его можно понять. Но, приглядевшись, поняла: не фотографирует, а что-то пишет. Ну надо же, как совпало, а.

Впрочем, может, ничего и не совпало, – думала она, топчась на месте и не решаясь ни подойти поближе, ни уйти прочь. – Может, это не тот, кто писал сначала, а кто-нибудь новый решил внести свой вклад в нашу переписку? Хотя новый – это же тоже хорошо. В том и смысл, что продолжить может кто угодно. Я же сама как раз этим «кем угодно» была!

Наконец поняла, что будет ужасно жалеть, если не решится подойти к незнакомцу. Непонятно, о чем с ним говорить, с чего начать и как успокоить – вот это, кстати, вопрос, я бы сама ужасно смутилась, если бы кто-то меня застукал за таким идиотским занятием. Но все равно подойти надо. Нельзя упускать такой шанс.

Поэтому решительно пошла вперед и еще до того, как незнакомец ее заметил, громко сказала:

– Я тоже писала на этой стене!

Он обернулся, растерянно улыбаясь одной половиной рта, вторая на всякий случай сохраняла серьезность. И спросил:

– А что именно вы писали? Про художника и кота?

Хотела честно признаться, что писала про ангела, но в последний момент почему-то кивнула:

– Да.

Теперь улыбнулась и вторая половина рта незнакомца. Он сказал:

– Это я – Павел. До сих пор не понимаю, зачем это написал, не так уж много мы в тот вечер выпили пива. Но что сделано, то сделано. И знаете, что самое главное? Во-первых, кот у меня появился буквально на следующий день. Совершенно замечательный, лучший в мире, вечно голодный и очень ласковый кот. Причем я ничего для этого не делал, пальцем о палец не ударил, он сам забрался ко мне под капот. А во-вторых, я перетащил свой старый мольберт из подвала в квартиру. Хотел бы сказать, что он тоже сам вылез, но все-таки нет. И теперь хожу вокруг него кругами, не знаю, с какой стороны подступиться, лет десять уже не рисовал. Но ничего, подступлюсь, я теперь храбрый. И ваш должник. С меня причитается так много, что до Рождества не выпьете, даже если бросите все остальные дела. Но начать-то можно. Я хочу сказать, если вы не против, здесь за углом есть неплохой бар. Работает как минимум до полуночи; может быть, дольше, не знаю, никогда в это время мимо не ходил. Но главное, сейчас-то он точно работает. А вы почему-то молчите. А я, между прочим, ужасно волнуюсь: вдруг вы откажетесь? Скажите хоть что-нибудь!

Пока незнакомец это все говорил, Рута им любовалась. И не потому, что такой уж красавчик; честно говоря, совсем нет. Точно не в ее вкусе. Но невероятно обаятельный, давно таких не встречала. Сразу хочется с ним подружиться, чтобы просто почаще быть рядом. Все-таки великое дело – внутренний огонь.

– С удовольствием, – наконец сказала она. – Только сначала я сфотографирую надпись. В первый раз как-то не подумала, а потом локти кусала. Боялась, закрасят. И сейчас специально за этим пришла.


Фотографию рассмотрела уже потом, дома. То есть почти четыре незаметно пролетевших часа спустя. Камера в телефоне была, мягко говоря, не очень, но ей удалось разобрать новую строчку, написанную бледно-синим мелом:

«Я решил: ладно, раз так, буду учиться. И начал с кота».

Александр

– Представляешь, ту надпись все-таки закрасили, – сказала Эльза.

Переспросил рассеянно:

– Что за надпись? – но тут же сам понял, о чем речь. Рассудительно заметил: – Ну так ничего удивительного. Все-таки почти полгода прошло.

– Это да, – согласилась Эльза. – Но я, знаешь, почему-то надеялась, что она останется навсегда. Хотя под конец совсем выцвела. Только маленькая зеленая строчка про кота и художника оставалась яркой, ничего ее не брало.

Этот желтый дом

Арина щелкнула телефоном, некоторое время недоуменно разглядывала мутное пятно на экране – какого черта, светло же совсем! – сделала еще два снимка, получились еще два примерно таких же мутных пятна. Тогда Арина решила, что в телефоне сломалась камера – в самом начале поездки! обидно, блин, слов вообще нет! – и не то чтобы даже по здравому размышлению, а просто от безнадеги сделала селфи, и оно отлично получилось; то есть на самом деле просто ужасно, перекошенная недовольная рожа, мятая от недосыпа, с красными веками и черными точками на носу, но по крайней мере, все четко. Даже несколько чересчур.

Арина поспешно стерла неудачное селфи, из папки «Недавно удаленные» тоже стерла, и только тогда перевела дух, как будто фотография могла самовольно разослаться всем знакомым, а потом на всякий случай еще и выложиться в интернет с Ариниными паспортными данными и номером телефона, чтобы весь мир узнал, что эта уродина – не какая-нибудь левая тетя, а именно она.

Расправившись с компроматом, Арина сфотографировала ближайшее дерево, одуванчик под ним и кирпичное здание через дорогу – ну слава богу, с камерой точно нормально все – и снова повернулась к трехэтажному желтому дому с окнами, несимметрично разбросанными по фасаду, нелепыми псевдодорическими колоннами на непропорционально огромных балконах и жизнерадостно остроконечной черепичной крышей, подходившей строению, как корове седло, но, справедливости ради, в сумме дом все равно получился красивый. Точнее, очень приятный. Притягательный, как картинка из детской книжки. Смотришь, и сразу хочется, чтобы это был твой дом. Хотя на кой мне сдался дом в Риге? – устало подумала Арина. – Я же терпеть ее не могу.

На этот раз не щелкала как попало, навела камеру, подождала, пока изображение станет четким, наконец, коснулась экрана, аккуратно, неторопливо, чтобы не дрогнула державшая телефон рука, но на выходе все равно получилось мутное желтое пятно. Плюнула, развернулась и ушла, потому что пора было возвращаться в аэропорт, не то чтобы прямо бегом, до рейса еще два с лишним часа, но пока дойдешь до маршрутки, пока доедешь, плюс неизвестно, какая там очередь на секьюрити; в общем, лучше заранее, чем в последний момент, впопыхах, на нервах, бегом.

Пока ехала в маршрутке, послала маме одну из мутных фотографий и написала: «Я нашла твой дом еще засветло, но он все равно не получился целых четыре раза, и я сдалась, прости». «Представляешь, – тут же ответила мама, – у нас с папой то же самое было. Фотографировали на пленку, “Зенитом”, приехали домой, проявили, все снимки из поездки вышли отлично, а этот дом не получился, хотя фотографировали его несколько раз. Папа тогда очень расстроился. Я поэтому и попросила тебя сфотографировать дом, хотела сделать ему сюрприз. Извини!»

«Ой, да ну что ты, не за что извиняться», – ответила Арина, а сама подумала, что на обратной дороге у нее снова будет пересадка в Риге, правда не шесть часов, как сейчас, а чуть больше трех, но ладно, маршруткой до центра здесь получается очень быстро, надо будет смотаться и обязательно еще раз сфотографировать этот дом.

Но ничего не вышло: рейс задержали, так что когда приземлились, до пересадки осталось всего полтора часа, в город не съездишь. Уже по дороге из аэропорта Арина сообразила, что дом можно найти на гугл-картах, но и на карте вместо нормальной картинки было мутное желтое пятно. Ее это, по идее, должно было рассердить, как всегда сердили неожиданные препятствия, но почему-то наоборот, успокоило. Если уж карты Google не могут справиться с чертовым домом, какой с меня спрос.


Так и сказала потом: слушай, ну какой с меня спрос, если даже гугл не может, – и мама сочувственно покивала, призналась: я в интернете фотографии этого желтого дома на улице Стабу долго искала, но ни одной так и не нашла.

Арина хотела спросить: а чего он вам с папой так в душу запал? Или просто обидно, что на пленке ни разу не получился, и теперь хочется его победить? Но мама сама сказала, наливая ей чай: это был самый лучший наш отпуск. Да, лучше Праги и Барселоны и даже Венеции; я знаю, что тебе Рига не нравится, но каждому свое. Очень уж хорошо нам там было, вот правда, пока жили там, чувствовали себя, как в молодости, оба, и я, и папа, и дело даже не в том, что ничего не болело, хотя, кстати, и правда ничего не болело ни у него, ни у меня, видимо, рижский климат нам так удачно подходит… ну или не климат, не знаю. Помнишь, ты тогда писала диплом и обижалась, что я не спрашиваю, как движутся дела, а я не понимала, о чем тут спрашивать и зачем, совершенно не волновалась ни о твоем дипломе, ни о бабушкиной руке, ни о задержанном папином гонораре, и не потому, что мне наплевать, просто знала, что все как-то само уладится, а если вдруг даже нет, потом разберемся, а пока у нас отпуск, и нам хорошо. Сама себя не узнавала, я же тревожная курица – ну чего ты смеешься? Оно так и есть. Но тогда в Риге все было иначе. Хотя дело не в самой Риге, мы же с папой и раньше несколько раз туда ездили, нам очень нравилось, но никакого сравнения. Так что все-таки дом виноват!

Заколдованный дом, – улыбнулась Арина, и мама совершенно серьезно ответила: знаешь, иногда я и сама думаю, что заколодованный. Некоторые факты иначе просто не объяснишь. Взять хотя бы двор с садом. Слушай, какой же там был огромный внутренний двор! С улицы ни за что не догадаешься, что за домом скрывается такое пространство; мы с папой кругами по кварталу ходили-ходили, так и не поняли, где тут помещается сад. Сад – не то слово, почти целый парк, причем со своим микроклиматом; нет, правда, там всегда было заметно теплее, чем в городе. И скамейки каким-то образом оставались сухими после дождливого дня. И росли деревья, какие в Риге, по идее, расти не могут… Да ну тебя, почему сразу пальмы? Пинии там росли, как в Италии; правда, всего две. И беседка была увита глицинией, я всегда думала, она более южная, но когда мы приехали, были майские праздники, и глициния в нашем саду цвела вовсю. А на лужайке перед домом стоял большой деревянный стол, за которым жильцы пили кофе; никаких специальных правил на этот счет не было, что ты, просто все соседи как-то сами, не сговариваясь, по утрам выходили во двор с чашками и тарелками, а вечером опять понемногу собирались, грех сидеть в помещении, когда есть такой сад, иногда кто-нибудь приносил вино, доставали шахматы или нарды, тогда засиживались допоздна, одни играли, другие просто разговаривали, и так душевно получалось, что жалко было уходить спать. Ты же меня знаешь, я вообще чужих не люблю, подолгу к каждому привыкаю, для меня светские разговоры с малознакомыми людьми – работа, совершенно невозможно расслабиться, но тогда меня как подменили, только рада была компании. Там еще, знаешь, все жильцы оказались какие-то удивительные. Таких людей вообще не бывает. Вернее, бывают, но чтобы сразу все собрались в одном месте – не верю! Чувствовала себя так, будто мы с папой попали в книжку. Даже не в книжку, а в сериал, такой хороший, что второго сезона не снимут никогда. Представляешь, на одном этаже с нами жила гадалка на картах Таро, маленькая огненно-рыжая немка в смешных круглых очках, с сыном-подростком, который присматривал за ней практически как отец, и правильно делал, она была настолько рассеянная, что иногда зачерпывала ложкой мороженое и отправляла его не в рот, а в нагрудный карман, но при этом умница редкостная, золотое сердце, светлая голова. Потом Томас, молодой, но очень серьезный эстонец с серебряными волосами, нет, не седыми, а именно серебряными, крашеными; я однажды не удержалась, спросила, и он не обиделся, а рассказал, что красит их в честь погибшего брата, тот был чудак и богема, и теперь хочешь не хочешь, надо дочудить за него. Катя, хозяйка художественной галереи, и Лиза, то ли ее сестра, то ли просто подружка, я так и не поняла, красивая, как фотомодель, которая всем рассказывала, что пишет роман, и каждому обещала, что обязательно вставит в книгу; я даже сперва испугалась, не хочу, чтобы про меня невесть что сочиняли, но Катя, когда сестры не было рядом, сказала мне по секрету, что волноваться не надо: Лиза пишет книги не наяву, а во сне. А еще там был дядя Липот, старик, который говорил только по-венгерски – представляешь, даже по-английски ни слова не знал, но так умел объясняться жестами, что мы все его понимали; тогда казалось нормально, но теперь, задним числом, удивляюсь, как это мы так. И другой старик, негр, черный как деготь, с белоснежными седыми кудрями – вот он на десяти языках говорил, если не больше, включая русский, который знал, как родной, хозяйка называла его «господин профессор», а он смеялся и добавлял: «кислых щей». А сама Агата, хозяйка – о-о-о, видела бы ты ее! Дама почти двухметрового роста, с вот такими плечищами, выглядела, как переодетый гвардеец, но надо сказать, очень красивый гвардеец, глаз не оторвешь. И консьержка – там в подъезде всегда сидела консьержка, миниатюрная азиатка, совершенно без возраста, настоящая фея-лиса, как у Пу Сунлина, и при этом такая строгая, невозмутимая, даже неумолимая, как фэбээровец из кино. Всегда выходила из своего закутка, провожала жильцов до порога, сама открывала дверь, говорила: «Хорошей вам прогулки по Риге» и слегка, почти незаметно кланялась, такой уж был у нее ритуал; я поначалу стеснялась, что она из-за нас подскакивает, но правила дома есть правила дома, они украшают и одновременно структурируют жизнь, так сказала Агата, и мы с папой подумали: ладно, если уж хозяйка считает, что консьержка должна всякий раз подскакивать, не стоит ей возражать…

Обычно немногословная мама сейчас тараторила так, что слова не вставить, но Арина все-таки вставила, просто из спортивного интереса. Спросила: так она что, круглосуточно там дежурила? И по ночам?

Не знаю, мы засыпали еще до полуночи, как набегавшиеся дети, очень уж сладко там спалось, – ответила мама и как-то внезапно погасла. Повторила: это был самый лучший наш отпуск, вот сейчас начала тебе рассказывать и поняла, что не могу объяснить, почему. Но до сих пор скучаю по этому дому, цветным витражам в подъезде, оранжевым шторам на наших окнах, из-за которых даже пасмурный день кажется теплым и солнечным, саду с глицинией, всей этой безумной компании, а больше всего – по самой себе, легкомысленной и веселой, какой я в те дни была. Всего десять дней мы там прожили, а кажется, много лет; нет, не кажется, вспоминается. Ну как бы «вспоминается», на самом деле я понимаю, что просто мечтаю и фантазирую. Но все равно иногда почти верю своим фантазиям, потому что верить очень приятно. Странная все-таки штука человеческая голова. А папа как-то проговорился, что тот рижский дом ему часто снится, я тогда так и села, ты же знаешь своего папу, я была уверена, ему вообще никогда ничего не снится, он в жизни на такие темы со мной не говорил.

Но почему тогда вы с папой каждый год туда в отпуск не ездите? – удивилась Арина. – Сколько вы там уже не были? Одиннадцать лет?! Ну ничего себе, вы даете. Я бы точно постоянно моталась, если бы меня так проняло. Мама беспомощно пожала плечами: так мы бы и ездили, но в том доме с садом больше не сдаются квартиры, а поехать в Ригу и поселиться где-нибудь в другом месте, это теперь будет совсем не то. Мы иногда проверяем на трех разных сайтах, но нет, никогда, ничего. Наверное, Агата устала морочиться с туристами и пустила во все квартиры постоянных жильцов.

* * *

От: nekto

vnezapno

Кому: Tomas_no_More

Томка, я внезапно (на самом деле нет, но «внезапно» звучит гораздо круче, чем «по работе») оказался в Мюнхене, и сразу (ладно, на третий день) вспомнил, как ты рассказывал, что несколько лет тут прожил, про смешной желтый дом на Янштрассе с тайным садом и суровую китаянку на входе; в общем, я решил сходить посмотреть на это чудо своими глазами, благо живу буквально в двадцати минутах ходьбы оттуда. Короче, дорогой друг, я там был.

Хорошая новость: твой дом на месте. Оказывается, ты его не сочинил! Точно такой, как ты его описывал, совершенно нелепый на фоне аккуратных соседних домов и на их же фоне необъяснимо, нелогично, по-дурацки прекрасный, как ты и рассказывал. В общем, вторая хорошая новость: мне нравится твой желтый дом.

Плохая новость: внутрь я не попал. Что обидно. Я заранее заготовил убедительную речь о друге, который тут жил, несколько раз позвонил, но мне не открыли. Видимо твою любимую китайскую консьержку уволили, и теперь жильцы открывают подъезд своими ключами – разумный эконом-вариант. Ну или я такой уникальный счастливчик, что в честь моего прихода консьержка отлучилась в уборную и упала там в обморок. Например. Зная свою специфическую удачу, совершенно не удивлюсь.

А теперь смешная новость: я решил послать тебе фотографию дома, чтобы причинить немыслимые страдания (зачеркнуто) альтернативно порадовать. И тут внезапно заглючил айфон. После очередной попытки сфотографировать твой распрекрасный дом я чуть не выбросил его в ближайшую урну, но пожадничал и, забегая вперед, правильно сделал, он очухался и снова нормально фотографирует. Но желтый дом на Янштрассе остался в моем архиве позорным мутным пятном. Доказательства в файле, три штуки. Пойду пить с коллегами какое-то легендарное монастырское пиво, а ты сиди и завидуй. В смысле любуйся моими шедеврами. Жизнь несправедлива, зато она жизнь.


От: Tomas_no_More

Ответ: vnezapno

Кому: nekto

Спасибо. Крутое пятно. Кстати, бледная клякса в центре, похожая на дырку в сыре, судя по расположению, мое бывшее окно.

* * *

Мы с мамой почти полтора года жили в Кракове, – отвернувшись к окну, говорит Себастьян, – на улице моего тезки, Святого Себастьяна, это между Старым городом и Казимежем, отличный район. И дом был отличный, желтый, как канарейка, очень смешной, я имею в виду, такая эклектика не всякому авангардисту в бреду примерещится: помесь сурового конструктивизма с расслабленным средиземноморским стилем, а сверху мансардная черепичная крыша, подходящая ему, как раввину кокошник. Понимаю, звучит не очень, но почему-то в сумме дом был очень хорош. В подъезде внезапно модерновые кованые перила и цветные оконные витражи, в квартирах – неожиданно, несоразмерно огромные балконы; мама, конечно, сразу развела там целый сад, а я потом его поливал, потому что она забывала, но я был не против, мне даже понравилось возиться с растениями. Работы на пять минут в день, а результат впечатляет, каждое утро что-нибудь новенькое цветет. Но наш балкон не шел ни в какое сравнение с садом за домом, вернее, во внутреннем дворе, вот там был всем садам сад! С улицы туда нельзя было попасть, только через подъезд, где по очереди дежурили хозяйка дома Агата и консьержка Агнесса, похожая на китаянку, очень красивая, но не как настоящая женщина, а как картинка, я даже боялся случайно к ней прикоснуться, вдруг нечаянно продырявлю бумагу, на которой она нарисована, и что тогда? В общем, чужих в сад не пускали, зато всем жильцам можно было сидеть там дни напролет; я и сидел с какой-нибудь книжкой под красивой странной сосной. Ну то есть как – странной, под самой обычной пинией. Просто тогда увидел ее в первый раз, мы на юг почему-то никогда не ездили, в Италию я уже вполне взрослым попал.


Это было отличное время, может быть, вообще самое лучшее в моей жизни, – говорит Себастьян; за окном нет ничего интересного, только темнота и огни, но он все равно туда смотрит так упорно и сосредоточенно, словно за кем-то следит. – Мама тогда только что развелась с отцом; понимаю, звучит не особенно жизнерадостно, но мы с ним друг друга едва терпели, поэтому я был рад. И маму он к тому времени своими выходками уже так достал, что она расцвела в разлуке. С деньгами у нас сразу стало не очень: деньги в семье были отцовские, вернее, его покойных родителей. Но мне было плевать. Мне даже нравилось, что я больше не богатый – не такой, как отец, мне тогда было важно чувствовать себя во всем не таким, как он. И в конце концов, именно из-за нехватки денег мы переехали в Краков, красивый город, где можно отлично прожить на гроши, и поселились в самом лучшем в мире доме с прекрасным садом: его хозяйка пани Агата была то ли теткой, то ли кузиной одной из маминых подружек и очень дешево сдала нам тесную трехкомнатную квартиру с огромным балконом. Из-за балкона и сада за домом эта квартира казалась мне лучше любого дворца.


Мама тогда зарабатывала гаданием, – говорит Себастьян. – Понимаю, звучит не очень, это занятие считается шарлатанством; наверное, в большинстве случаев так и есть, но у мамы настоящий талант, то, что называют призванием. Она никогда не ошибается, как скажет, так все и будет, поэтому, кстати, никогда не гадает близким, боится что-то плохое о нас узнать. Так ни разу мне и не погадала, а ведь как я ее просил. Зато всегда охотно гадала своим подружкам и их знакомым, и знакомым знакомых, всем. Пока мы жили с отцом, брала за гадание символическую плату, мелкие монетки, потому что по каким-то эзотерическим правилам нельзя совсем бесплатно гадать. А после развода решила просить за гадание настоящие деньги, тридцать евро или злотых по курсу. Я был уверен, ничего не получится, откуда в Кракове возьмутся желающие узнать свое будущее, да еще и на немецком языке, но дело, как ни странно, пошло неплохо, старые клиентки и их протеже переводили деньги на банковский счет и звонили маме по телефону, а она раскладывала им карты с телефонной трубкой в руках. А потом и местные подтянулись – когда я выучил польский и наловчился переводить. Это было очень смешно: пани Агата почему-то не одобряла гостей, поэтому мама принимала клиентов в кофейне, а я сидел при ней переводчиком в специально купленном строгом костюме, чувствовал себя кем-то вроде говорящего попугая, но мне даже нравилось. Как будто играю в спектакле, или снимаюсь в кино.


В общем, мама вовсю развлекалась, – говорит Себастьян, прижимаясь лбом к деревянной оконной раме, – а я экстерном заканчивал школу, то есть счастливо бездельничал. Учеба всегда давалась мне легко, я даже польский язык освоил буквально месяца за четыре; мы переехали в Краков в начале осени, а уже к Рождеству я уже вполне свободно разговаривал и всех вокруг понимал. Просто у меня тогда была, как говорится, «фотографическая» память – один раз прочитал или просто услышал и запомнил практически наизусть. С возрастом это прошло, как у всех вундеркиндов вроде меня проходит, но мне до сих пор нравится думать, что «фотографическая» память прошла не «с возрастом», а после – и в результате – того, как я стал фотографом. Это одновременно логично и совершенно абсурдно, в сумме – очень смешно.


Поэтому, – говорит Себастьян, – у меня было очень много свободного времени. И я употреблял его с пользой – на просто-жизнь. Понимаю, звучит не очень, но я всегда считал упоительные паузы между обязательными делами самым полезным занятием в мире и самым увлекательным приключением, даже когда событий раз-два и обчелся. Важны же не сами события, а то, что ты в связи с ними думаешь и чувствуешь. А я всегда думал и чувствовал очень много чего, по любому поводу и вовсе без повода; когда начинает казаться, будто ничего интересного не происходит, мне бывает достаточно подставить руки под текущую воду, переломить пополам спичку, выглянуть в окно. Но пока мы жили в этом краковском доме, спички можно было не ломать. Ощущений и впечатлений всегда оказывалось даже больше, чем я способен переварить.


Одни только мои тайные ночные вылазки в сад чего стоили, – говорит Себастьян, и по голосу ясно, что улыбается. – Я дожидался, пока мама уснет, тихонько выходил в подъезд, спускался вниз по мраморной лестнице; мы жили на третьем этаже, но иногда по ночам этажей между нами и первым становилось как минимум пять, если не все восемь, на лестничных площадках появлялись какие-то новые, незнакомые двери, одни резные и лакированные, другие железные, третьи с хитроумными закорючками вместо номеров квартир; я почему-то никогда не решался остановиться и внимательно все рассмотреть. Не боялся, не в этом дело, скорее не хотел доставить странным новым дверям неудобство своим пристальным взглядом, смутить излишним вниманием, помешать им быть; звучит, понимаю, не особенно убедительно, но так я это себе объяснял.


Я спускался на первый этаж, – говорит Себастьян, – проходил мимо темного закутка, где днем сидела консьержка Агнесса или сама пани Агата; ночью там тоже кто-то сидел, я не видел, но чувствовал, поэтому говорил: «Доброй ночи, я иду в сад», – и неизменно – не то чтобы именно слышал, скорей ощущал ответ, такое снисходительное добродушное разрешение, больше похожее на ласковое объятие, чем на что-то еще. Меня вообще в этом доме любили; не кто-то конкретный, не пани Агата, не дедушка Липот, который учил меня венгерскому, не красивая русская девушка, однажды пообещавшая вставить меня в свой роман, не чернокожий профессор, с которым играли в шахматы, и он слегка поддавался, чтобы я не утратил интерес к игре, хотя, наверное, все они тоже считаются, но, самое главное, я был уверен, знал без тени сомнения, что меня любит весь этот странный прекрасный таинственный дом. И я в него тоже влюбился, конечно, не как в девчонку, но… знаешь, на самом деле немножко похоже. Любовь есть любовь.

…Нет, что ты, – говорит Себастьян, – ничего такого особенного ночью в саду не творилось. Я имею в виду, там не было привидений, вампиров, добрых волшебников, желающих срочно меня посвятить в свое мастерство, тайных ворот в иные миры или хотя бы пришельцев, ничего такого, как в книжках или кино. Просто тихо, безлюдно и беспричинно, но явственно счастливо, как обычно бывает летней ночью у теплого моря – это я только потом, через несколько лет узнал. И, кстати, о южных морях, там, в саду, всегда было заметно теплее, чем в городе, даже зимой. И снег никогда не лежал, если и падал, то сразу же таял; тогда это почему-то казалось нормальным – не только мне одному, маме и нашим соседям тоже – а сейчас, задним числом, понимаю, что вообще-то не может такого быть, это же не какая-нибудь теплица, обычный сад. И звезды в небе над этим садом иногда складывались в знакомые мне созвездия, а иногда в какие-то незнакомые; я понимал, что это как минимум странно, но не тревожился. И ни с кем никогда не обсуждал.


Мы прожили там почти полтора года, – говорит Себастьян. – А потом внезапно умер отец, я получил наследство, мама была назначена опекуном; все эти дела требовали нашего возвращения, объективно требовали, что тут возразишь; в общем, из Кракова мы сразу уехали, и я еще долго сердился на отца: даже своей смертью умудрился все мне испортить, обломал такую прекрасную жизнь. Глупо, несправедливо сердился, это я теперь понимаю. Но, кстати, он бы на моем месте точно так же сердился. Все-таки я иногда до смешного на него похож.

…Конечно, я собирался вернуться, еще бы! – говорит Себастьян. – Но сначала были все эти дела с наследством и мои выпускные экзамены, потом мама захотела в кругосветное путешествие, ездили с ней целый год, потом я начал учиться в Художественной академии, и мне временно стало больше ни до чего, а потом пошла работа, заказ за заказом, мне с ними, ты знаешь, как-то всегда везло. В общем, сам не заметил, как одиннадцать лет пролетело. В прошлом году наконец-то доехал до Кракова, но вернуться туда по-настоящему мне, конечно, не удалось. И нет, это не о том, что в детство не возвращаются, я и не собирался, зачем мне какое-то детство, я просто хотел навестить свой любимый смешной желтый дом. Надеялся, Агата с Агнессой меня узнают, обрадуются и разрешат посидеть в саду. Еле его нашел, не помню с какой попытки, но знаешь, лучше бы не находил: стоит пустой, заколоченный; что стало с садом, не знаю, с улицы туда не пройти. Понятия не имею, что у них там случилось. Нет, мама не переписывается с Агатой. Они не поссорились, просто мама потеряла номер ее телефона и забыла, кто из подружек дал ей рекомендацию, всех спрашивала, никто не признался. Ну нет и нет, тем дело и кончилось. Понимаю, звучит нелепо, но надо знать мою маму. Она же и правда феноменально рассеянная, ложку с десертом может сунуть не в рот, а в карман; я не шучу и не преувеличиваю, такое на моей памяти случалось несколько раз.


А знаешь что самое странное? – говорит Себастьян, наконец отворачиваясь от окна. – Мама, когда узнала, что я собираюсь в Краков, попросила сфотографировать для нее наш дом. А я не смог это сделать. Не об эмоциях речь; мне и правда не особо хотелось – все равно, что фотографировать на похоронах. Но ладно, если ей надо, то мне несложно: щелкнул, почти не глядя, развернулся, ушел. Только потом, в гостинице, увидел, что снимок не получился, вместо дома мутное желтое пятно. Это было так нелепо, что даже глупо расстраиваться. Но я все равно ужасно расстроился – хорош профессионал! Поэтому на следующий день я туда вернулся и снимал уже не на тяп-ляп, а как будто делал заказ. Но представляешь, и это не помогло. Максимум, что удалось выжать из камеры, – вот этот, прости господи, сюрреализм, – и Себастьян достает из ящика письменного стола конверт, а из конверта – отпечатанный снимок, на котором сияет что-то вроде желтого туманного яйца с окнами и балконами. Выглядит, как будто ему удалось сфотографировать сон.

* * *

– Я заехала в Тулузу! – говорит Мадлен; то есть практически кричит, потому что дед слегка глуховат, это почти незаметно, но по телефону ему все-таки трудно речь собеседника разбирать, Мадлен это знает и орет в трубку как резаная, четко, практически по слогам. – Мне было не совсем по дороге, но я заехала, специально для тебя! Нашла там улицу Парадоксов, она и правда отличная. И переулок, в котором твой желтый дом. Он прекрасный! Я его сфотографировала, как ты хотел, и быстро побежала к машине, чтобы успеть в Барселону до темноты…

– Спасибо, детка, – отвечает ей дед, он рад, и Мадлен чуть не плачет, потому что вроде бы ерунда, но ужасно, ужасно обидно. И дед, наверное, теперь будет думать, что ни в какую Тулузу она не заезжала, а просто ему наврала. Но лучше все-таки прямо сейчас все сказать.

– Я только теперь увидела, что дом очень плохо у меня получился, – кричит Мадлен. – Просто какое-то пятно. Представляешь? Ужасно обидно! Когда еще я теперь снова в Тулузу попаду. Даже не знаю, что делать…

– Ну как – что делать, – отвечает дед, и Мадлен практически видит, как он сейчас смеется одними глазами, раскачиваясь в гамаке. – Готовиться к тому что я лишу тебя за это наследства. Не скажу, где в саду закопана консервная банка с альтернативным решением теоремы Ферма!

* * *

– А в этом смешном желтом доме мы с Катькой жили, – сказала Лиза. – Лет, наверное, десять назад… слушай, нет, больше! В общем, так давно, что, считай, почти никогда. Я тогда приехала в Прагу поступать в киношколу, предсказуемо провалилась на первом же собеседовании, но решила, что все равно тут останусь, хоть тушкой, хоть чучелом, хоть нелегалкой на птичьих правах, лишь бы не возвращаться домой к родителям, которые теперь до конца дней будут бухтеть: «А мы тебе говорили, что ничего не получится! Только деньги потратила зря». Комната была оплачена до конца следующего месяца, что дальше, я понятия не имела, целыми днями ходила по улицам, чуть не плача от красоты, экономила деньги, почти ничего не ела, нашла одну кофейню с «подвешенным» кофе, то есть бесплатным, как бы в подарок от других посетителей, его и пила, была счастлива и пьяна от свободы и одновременно непрерывно умирала от страха, представляя, как меня вот-вот арестуют за просроченную визу и вышлют из страны; в общем, чуть с ума не сошла. И тут внезапно вытащила из колоды событий самого козырного в мире туза: познакомилась с Катькой. Она меня натурально спасла. Взяла работать в свою галерею, хотя толку от меня там поначалу было меньше, чем от уличного кота. И самое главное, предложила пожить у нее в квартире, сколько захочу. Сказала, дальняя комната все равно пустует, а одной иногда становится неуютно, особенно по вечерам. Я уже потом поняла, что не было ей неуютно. Куда там! Просто Катька умеет вывернуть все таким образом, как будто это ее в трудный момент выручили, а не она всех спасла. И не только со мной, с другими тоже, я видела много раз. Иногда я думаю, что Катька – замаскированный командировочный ангел; смешно, я вообще-то в традиционного бога не верю, но в добрых ангелов, один из которых Катька, получается, все-таки да… А знаешь что? Давай позвоним консьержке? Если сейчас нам откроют и пустят, я такое тебе покажу!


– Ну и не очень хотелось! – обиженно фыркнула Лиза после того, как несколько раз нажала кнопку звонка, а потом, бормоча: «Наверное, не работает» долго, старательно, буквально с каждой секундой утрачивая деликатность, стучала в дверь. Но тут же призналась: – Вру. На самом деле еще как хотелось. Надеялась, может, Агата дома, выйдет посмотреть, кто так шумит, узнает меня, обрадуется, пригласит выпить кофе в саду. А я как раз и хотела сад тебе показать. Он тут большой-пребольшой, глядя с улицы, ни за что не подумаешь. Там даже пинии растут, отлично себя чувствуют, хотя здесь для них, по идее, все-таки холодно. Или нет? На самом деле не знаю, ботаник из меня тот еще… Ладно, в сад не попали, хоть сфотографирую дом на память, – вздохнула Лиза, доставая телефон из кармана. Сделала фото, посмотрела, удовлетворенно хмыкнула: – Ха-ха, и тут полный провал!


– На самом деле даже приятно, что некоторые вещи остаются неизменными, – сказала Лиза, спрятав в карман телефон. И объяснила: – Это такой загадочный феномен, какая-то локальная аномалия, никто никогда нормальную фотографию нашего дома сделать не мог. Ну мне, положим, тогда нечем было фотографировать, но у Катьки была совсем неплохая камера по тем временам. И у некоторых соседей. Точно помню, кто-то еще жаловался, что никак не может нормально сфотографировать дом, чтобы были видны детали. Вечно все расплывается мутным пятном.


– Даже не знаю, как объяснить, почему этот дом и все, что с ним связано, кажется мне таким важным, – вздохнула Лиза, отставив в сторону чашку с кофе, который они сели пить в шести кварталах от желтого дома, ближе ничего приличного не нашлось. – Отчасти потому, что я тогда рискнула, как дура, осталась в Праге без денег и документов, сейчас бы ни за что не решилась, вспоминаю – вздрагиваю: оооооой, как жива-то вообще осталась? И тут вдруг страшный чужой заграничный мир взял меня на ручки и все уладил, практически без моих усилий, сам, даже с продлением визы помогли какие-то Катькины клиенты, и это было совсем уж необъяснимое чудо, до сих пор не понимаю, как.


В общем, – подытожила Лиза, – три года в этом чудесном доме стали чем-то вроде награды за храбрость. И одновременно наглядным свидетельством, что храбрые малолетние дуры не обязательно пропадают пропадом, что иногда бывает иначе, что можно, можно и так! Но дело не только в награде. Попала бы я туда благополучной девочкой, поступившей на первый курс Киношколы, все равно был бы примерно тот же эффект.


У меня, – улыбнулась Лиза, – о том времени остались такие воспоминания, словно я при жизни побывала в раю. Комната с оранжевыми занавесками, огромный балкон, какие-то немыслимые витражи в подъезде, бывало спускаешься утром по мраморной лестнице и кажется, будто живешь во дворце. А сад! Как же все-таки жалко, что я не смогла тебе его показать! И хозяйка дома Агата меня опекала, как родную – не дочку, конечно, а, например, племянницу. Все время угощала чем-нибудь вкусным и книги из своей библиотеки давала читать. В общем, такая у меня была жизнь, что если книжку о ней написать, никто не поверит, скажут: что за чушь, так не бывает, даже неловко за наивного автора… Кстати, о книжках, вот сейчас я тебя насмешу! Я же там всем соседям врала, будто пишу роман. Понятия не имею зачем. Не то чтобы мне хотелось стать писательницей – нет, вообще никогда. Но один раз случайно ляпнула, и все, понеслось, не признаваться же, что обманула. Ходила вся из себя такая загадочная, как будто обдумываю очередную главу, и с важным видом каждому обещала, что сделаю его персонажем романа. И они, бедные, верили, одним было приятно, а другие смущались, просили о них не писать. Но я была неумолима! – фыркнула Лиза. – Говорила, делайте что хотите, а все равно про вас напишу. В конце концов так завралась, что этот роман уже начал мне сниться. Как будто я сижу в своей комнате и его пишу. Жалко, подробностей совершенно не помню, там был какой-то интересный, почти детективный сюжет… Просыпалась усталая, на работе носом клевала полдня, а Катька смеялась: поделом тебе, дорогуша! Дала слово, держи, хотя бы во сне.


– Будь моя воля, – призналась Лиза, – я бы никуда из этого дома не уезжала. Так бы до сих пор там и жила. Но Катька внезапно укатила в Берлин, и все, с концами. Ее там позвали работать куратором в какое-то дико престижное место, «предложение, от которого невозможно отказаться», – так сказала она, когда я привезла ей вещи. Катька настолько резко сорвалась, что почти ничего с собой не взяла, а возвращаться ей было некогда, пришлось выручать. В итоге даже Катькину галерею мы с нашим бухгалтером Войцехом вдвоем без нее закрывали. Работа моя, таким образом, закончилась; я понемногу искала другую, но было ясно, что с квартиры скоро придется съезжать: с такими зарплатами, как мне предлагали, в одиночку аренду не потянуть. Катька звала к себе в Берлин, но без особого энтузиазма; оно и понятно: я была для нее частью пражской жизни, которая уже осталась позади, бывшей любимой подружкой, тут ничего не поделаешь, по себе знаю, как перелистываются страницы судьбы. В общем, пока я думала, как жить дальше, у меня закрутился роман с Жоаном, и все так стремительно понеслось, что через четыре месяца я уже оказалась замужем. И почему-то в Бильбао. В общем, опять все решилось само.


– Все-таки очень жалко, что нам не открыли, – сказала Лиза, когда они ждали трамвай. – Обидно, хоть плачь. Я знаю, что нельзя войти в одну реку дважды, но я же и не собиралась! Хотела просто пройти мимо этой реки по берегу, рукой помахать.

* * *

Катя смотрит в окно. За окном ничего интересного, только темная улица, редкие фонари. Так выглядит моя жизнь, – думает Катя. – Несколько огней в темноте – мои шаги. Один из уличных фонарей не горит, поэтому промежуток между соседними с ним фонарями вдвое больше, чем между остальными. Это шаг, который я не сделала, – думает Катя. – И ведь уже тогда заранее знала, что буду локти кусать. И согласилась с этим. Сама выбрала так. Но на то и жизнь, – думает Катя, – чтобы иногда ошибаться, делать неправильный выбор. А счастливая жизнь – это когда у тебя есть возможность переиграть. Я счастливая, – думает Катя, – я все-таки очень счастливая. Мало кому так везет.

…Катя выходит из дома, берет велосипед. Звонить обязательно надо из телефона-автомата, с мобильного ничего не получится, так сказала Агата. Молодец, дотянула до момента, когда телефонных будок осталось совсем мало, но слава богу, они все-таки еще есть. На вокзалах точно остались. А до ближайшего вокзала отсюда, если верить гуглу, около восьми километров. На велосипеде – нормально, недалеко.


Катя стоит в телефонной будке, набирает номер, записанный в старом блокноте, таком истрепанном, что в нем остался хорошо если десяток страниц, исписанных загадочными цифрами и бессмысленными фразами: «Девушка-осциллометр», «Вектор знамения», «Йозеф копать потолок». Черт ее – меня! – знает, что я имела в виду, когда это записывала, – удивляется Катя. – И ведь была свято уверена, что потом пойму.


Катя, конечно, помнит этот номер. За почти одиннадцать лет выучила наизусть. Но блокнот все равно нужен – как магический амулет, как таблетка под языком, как оружие против собственной нерешительности. В конце концов, это же Агатин подарок – блокнот.


Катя набирает код 8813; она, конечно, уже гуглила, что за страна такая. В интернете пишут, мобильная спутниковая связь, а как оно там на самом деле, черт его знает, – думает Катя. – С другой стороны, почему бы Агате не поддерживать связь через какой-нибудь спутник? Чем она хуже инопланетян?

…Катя почти улыбается, представляя Агату верхом на летающей тарелке, и набирает дальше, до нелепого длинный номер из целых восемнадцати цифр. Раздается самый обычный долгий гудок, второй, третий, и вдруг: «Я вас слушаю». Агатин голос. Незабываемый. Агата! Точно Агата. С ума сойти. С ума сойти.


Катя говорит: доброй ночи, Агата, я Катя. «Знаю, что Катя, – отвечает Агата. – И очень рада тебе». Извините, что вот так среди ночи, я давно хотела вам позвонить, но боялась, – говорит Катя. «Знаю, что ты боялась, – отвечает Агата. – Сама бы на твоем месте боялась. Это вообще нормально – бояться в такой ситуцации. Позвонишь, а там “неправильно набран номер”. Или просто долгие гудки». И тогда Катя спрашивает, как будто ныряет в бассейн с вышки, вниз головой: а на какой улице вы в Берлине? «На Яблонскиштрассе четырнадцать, – отвечает Агата. Добавляет: Чтобы долго не искала, это Пренцлауэр-берг», – и кладет трубку прежде, чем Катя успевает сказать: «Я знаю». Вот и все, – думает Катя. – Отступать некуда. Вот и все.


Катя крутит педали велосипеда, не так быстро, как, наверное, следовало бы, когда стремишься к заветной цели, но и не так медленно, как требует паникующий ум; впрочем, вся остальная Катя спокойна, даже сердце не колотится бешено, а стучит, как положено при умеренной привычной нагрузке: тук-тук-тук. Так же спокойно оно стучало, когда Катя, влекомая любопытством, подстрекаемая азартом – чем я хуже соседского мальчишки? он по ночам тут вовсю гуляет, а мне что, слабо? – спускалась по мраморной лестнице любимого пражского дома в начале третьего ночи, всего лишь со второго этажа на первый, восемнадцать пролетов. Восемнадцать! Считала сама. Во все глаза разглядывала двери на невесть откуда взявшихся лестничных клетках, огромные, как ворота, и такие маленькие, что, только пригнувшись, войдешь, деревянные, стеклянные, металлические, разноцветные, белые, сверкающие позолотой, черные, как сама тьма, с четырехзначными номерами, буквами, иероглифами, неведомыми закорюками, картинками, как в детском саду, хотела остановиться, рассмотреть получше, но почему-то только ускоряла шаг, не от страха, ей совершенно точно не было страшно, скорее неловко, как за влюбленными в парке подсматривать, не хочется помешать, смутить. В какой-то момент начала беспокоиться, что первый этаж не наступит уже никогда, и что тогда делать? возвращаться к себе, на второй этаж, в бесконечную высь, пешком, без лифта? Вот это попала, мать! – думала тогда Катя, ей так и не стало страшно, только немного досадно и очень, очень смешно.


Катя останавливается в маленьком сквере, возле первой же скамейки, все-таки надо перевести дух, прислоняет велосипед к ближайшему фонарю, садится, достает сигареты. Она привыкла курить, когда хочет взять паузу и подумать, так проще всего.


Катя курит и вспоминает, как бесконечная лестница с фантастическими дверями внезапно закончилась, она наконец спустилась на первый этаж, и сразу уставилась на пустой закуток консьержки, мальчишка был прав: вроде бы нет никого, а все равно ясно, что есть. Подумала, внятно, четко, как будто сказала, только без голоса: я хочу выйти в сад, – и не услышала, но явственно ощутила ответ, веселое и одновременно немного сердитое: «Врешь!» Хотя Катя не врала, не хитрила, она действительно собиралась просто заглянуть в сад, соседский мальчишка обмолвился, что по ночам там даже красивее, чем днем, и Катя тогда сама себе удивилась: надо же, пятый год живу в этом доме, а ночью в саду до сих пор не была. И ведь не то чтобы рано ложусь, просто как-то в голову не приходит гулять в саду по ночам, даже выйти в подъезд просто так, без нужды кажется странной идеей – что там делать ночью? Что ты собралась рассматривать? Зачем? Удивительно, раньше, еще недавно первым делом бы побежала исследовать, что творится в доме, когда все спят, как в детстве тайком от родителей по ночам лазила на чердак. Совсем взрослая стала, превратилась в скучную тетку, так нельзя, – подумала тогда Катя. И пошла ночью в сад, чтобы не быть хуже храброго мальчишки-соседа, вернее, хуже бывшей самой себя, никаких других планов у нее не было, какие вообще могут быть планы у человека в домашей пижаме, не настолько похожей на спортивный костюм, чтобы гулять в ней по улице. Но в последний момент, то ли сбитая с толку неведомо чьим веселым безмолвным «врешь», то ли просто все перепутав, пошла не к выходу в сад, а к парадной двери, ведущей на улицу. Прежде, чем сама поняла, что делает, привычно нажала защелку, потянула на себя дверь, шагнула вперед, ахнула, отшатнулась и замерла на пороге, вцепившись руками во что-то теплое, доброе и надежное, тогда показалось – просто в дверной косяк, потому что за дверью вместо знакомой Сохаржской улицы был, как ей показалось, весь мир сразу, еще подумала, вспомнив Борхеса, «Алеф», но нет, не весь мир и не Алеф, просто великое множество, несколько – сотен? десятков? тысяч? – разных ночных городов сияют своими лунами, фонарями и окнами, чернеют деревьями, гудят автомобильными сигнализациями, верещат потревоженными птицами, смеются влюбленными парами, пахнут жареной рыбой, ванилью, бензином, гниющими фруктами, морем, разогретым асфальтом, пролитым пивом, цветущими сливами, грушами, сиренью, жасмином, акациями – это уж где что сейчас расцвело. И Агата – конечно, теплое-доброе был не дверной косяк, а просто Агата, хозяйка желтого дома, всех желтых домов во всех временах, городах и мирах – объяснила, не дожидаясь вопроса: просто этот дом слишком хорош, чтобы быть только в одном городе. Поэтому мы с ним решили быть сразу во всех городах.


Катя улыбается в темноте, вспоминая, как тогда испугалась – не Агаты, оказавшейся неведомо кем, не невозможных всех городов сразу, а собственного бесстрашия: я не боюсь? почему не боюсь? это в кого же я превратилась? где настоящая я? Катя улыбается в темноте, потому что теперь понимает: вот тогда и была самая настоящая. Только тогда настоящая я и была.


Катя затягивается горьким дымом, как в ту ночь, когда сидела в саду с Агатой, после того, как та заперла двери, сказала: хватит пока с тебя. Объяснила: я нарочно тебя дразнила, пока ты спускалась по лестнице, столько дверей показала, сколько здесь до сих пор и не было никогда, и подбила выйти на улицу, а не в сад тоже нарочно, очень уж мне хотелось, чтобы ты наконец-то узнала, как обстоят наши дела. Ты нам нравишься, мне и дому; то есть нам, конечно, все нравятся, но ты особенно, тебя хочется оставить здесь навсегда; ладно, про «навсегда» шучу, не пугайся, просто надолго. И не насильно, только если сама захочешь, пока самой же не надоест. Я немного устала ежедневно быть не только собой, а еще и Агнессой; не настолько, конечно, чтобы все бросить и оставить дом без консьержки, но от помощницы точно не откажусь.


Катя тихонько смеется вслух, вспоминая, как тогда панически думала: кто такая эта Агата? Демон, вампир, богиня? Такая древняя, что даже мифов о чем-то подобном нет? Или все-таки просто инопланетный пришелец, как в фантастических фильмах? И с какой целью она заманивает в свой дом людей? Нет, правда, зачем ей жильцы? Или не ей, а дому? Этот дом нас каким-то образом ест? Сама понимала, что это полная ерунда, откуда вдруг взялись людоеды, какие людоеды, зачем, но культурный контекст брал свое, и ужасающие сюжеты, один другого глупей и банальней, лезли в ее бедную голову, не по очереди, одновременно, толкались на пороге сознания, как города за дверью. Только не такие прекрасные, как города.


Катя тогда спросила: а кто вы на самом деле? И Агата долго смеялась: ой, даже не знаю. С моей точки зрения, я это просто я! И, сжалившись над Катей, прямо сказала: никого я не ем, придумала тоже, могла бы сочинить про меня что-нибудь посмешней. Таким, как я, нужна безмятежная радость, примерно как людям солнечные лучи. Безмятежной радости здесь у вас, будем честны, маловато, поэтому я ее умножаю по мере своих скромных сил. Пока в одном-единственном доме, зато во всех городах сразу. И греюсь в ее лучах, как охотник у разведенного после долгих усилий в мокром лесу костра. Для начала, считаю, получилось неплохо, а там – поглядим, как пойдет.


Катя встает, оглядывается в поисках урны, находит, выкидывает окурок, садится на велосипед и едет дальше, в сторону Пренцлауэрберга, еще довольно много осталось, надо спешить, Агата ждет. Хотя Агата сразу сказала, что будет ждать сколько понадобится, захочешь завтра сбежать – на здоровье, беги, захочешь вернуться – звони вот по этому телефону, в любое время, через сколько угодно лет. Мне не к спеху, – сказала тогда Агата. – Это же только человеческая жизнь коротка.

…дай нам на сей день

Летит, дрожит, летит, летит – прилетел. Пребывает, дрожит, голодает, зовет, ждет.

Просыпается, проявляется, дышит. Голодает. Не дрожит, приближается. Приблизился, принюхался, узнал.

Встретились, ластятся. Сговариваются.

А-шшшу-ай-шшшуу-аай-шу-шшуу.

Сса-а-шшу?

Су-шуу-шшу.

Договорились. Плетут. Голодают. Плетут, дрожат, ждут.

* * *

Ольга идет по заснеженному городу, в городе темно. Здесь всегда темно, здесь всегда снежно, этот город для снега и темноты, не для людей. Людей отсюда увозят каждый день в девять вечера, неизвестно куда, известно, что это погибель, гибель, гибель – здесь в девять вечера, каждый день, всегда.

Ольга идет, оглядываясь по сторонам, она хочет спастись, но не знает как. Правила поведения здесь постоянно меняются, но их нигде не пишут, не рассказывают, не объявляют по радио, правила просто есть, их следует знать. Сейчас Ольге надо сделаться Катей. Она повторяет: «Я Катя, Катя». Это важно, правила опять изменились, сегодня быть Ольгой нельзя.

Катя, беги отсюда, беги, уезжай, тебе нужен поезд, скорее иди на почту и купи там билет на поезд, еще только четверть девятого, ты можешь успеть, – говорит кто-то. Никого рядом нет, только голос звучит, по тембру и интонации он похож на Ольгины мысли, но это все-таки не они. Голоса надо слушаться; обычно здесь никого слушать нельзя, в этом городе вечного снега и тьмы все враги, но голос не враг, у голоса нет тела, он не может убить и съесть… или все-таки может? И сейчас заманивает в ловушку. Например, на почте, сидит его, голоса, тело с часами на окровавленной левой руке, на часах уже почти девять, а билетов на поезд там нет.

Никогда не известно, что здесь правда, что нет, кто помощник, кто враг, где спасение, где ловушка, можно только угадать. Надо, чтобы очень повезло, тогда угадаешь. Катя не умеет угадывать, ей редко везет. Ольге страшно; нет, не Ольге, а Кате, она сейчас Катя. Катя хочет спастись, убежать, уехать из снежного города, но она не умеет спасаться, и никто ее не спасет.

Катя, Катя, – укоризненно говорит толстая женщина в вязаной шапке, – ты зачем идешь мимо почты, Катя? На почте очередь за билетом, смотри! Длинная очередь, медленно движется, ты точно не успеешь. Войди, Катя, становись в очередь, стой до девяти. Купи, Катя, билет, два билета, себе и Ольге, если денежки есть, – на этом месте толстуха начинает заливисто смеяться, обнажая страшные гнилые клыки, визгливо повторяет сквозь смех: – Оленьке тоже купи билетик, Катенька! Денежки не жалей, больше не пригодятся, мертвым нужна только морковь, морковь, – и как бы в подтверждение своих слов вынимает из рваной дыры на месте левого глаза огромную мягкую бледно-оранжевую морковку, но Катя туда не смотрит, она только что вспомнила важное правило: мертвые женщины исчезают, если на них не смотреть. Открываются двери лифта, Катя входит, ликуя: я спасена! На этом лифте можно уехать далеко, прочь от почты, теперь не придется в очереди за билетом до самого страшного девятого смертного часа стоять.

Когда за Катей закрывается дверь лифта, она снова становится Ольгой, которой здесь быть нельзя, и тут же понимает: у меня нет билета! Я еду без билета, мне конец! Она пытается закричать: «Пожалуйста, остановитесь, я пойду за билетом», – но цепенеет от ужаса, не может издать ни звука, а лифт, набирая скорость, едет куда-то, или летит, или падает; лифты всегда падают, если заходишь в них без билета, – вспоминает Ольга.

Падает, падает лифт.

* * *

С-шшши-еошшом!

Ошом-шоом!

Едят. Ликуют. Едят.

* * *

– Почему мы ничего не делаем? – спросил ангел Урсус Маритимус.

Вообще-то никакой он не Урсус, а просто Михаил Константинович. Но ему сказали, прежнего Михаила Константиновича, как ни крути, больше нет, поэтому лучше сразу с ним распрощаться, чтобы не было искушения по привычке продолжать считать себя человеком, которого так зовут. Если без имени неуютно, можно придумать какое-то новое и менять его, когда захочется, хоть каждые полчаса. Ну он и выбрал – в честь белого медведя. Такое имя менять еще долго не захочется. С детства восхищался страшным красивым северным зверем, втайне считал, что белый медведь – его тотем.

– Потому что еще рано. Надо подождать. Потом объясню, почему, а пока просто поверь мне на слово, – ответила ангел Вера Ахметовна. И ласково обняла ангела Урсуса Маритимуса, чтобы не нервничал. Вернее, что-то такое с ним сделала, тождественное ласковому объятию для тех, у кого нет плотных человеческих тел.

Вообще-то никакая она не Вера Ахметовна. И не факт, что «она». Просто когда ангелу Урсусу Маритимусу, бывшему Михаилу Константиновичу предложили самому придумать себе идеального учителя, рядом с которым всегда интересно, которому не стесняешься задавать вопросы, если чего-то не понял, в памяти сразу всплыло лицо Веры Ахметовны. Вера Ахметовна была его учительницей математики с четвертого по седьмой класс. А потом они переехали, и школу пришлось поменять. Он скучал по Вере Ахметовне, даже письма ей писал, правда, ни одного не отправил, постеснялся; теперь-то ясно, что зря. Таких чудесных училок, как Вера Ахметовна в его жизни не было ни до, ни после; ладно, грех жаловаться, она-то сама была.

В общем, ангел Урсус Маритимус вспомнил Веру Ахметовну, выбрал ее в учителя, и она тут же пришла, бесплотная, но безошибочно узнаваемая, черноглазая, с длинной шеей и худыми руками, как у фарфоровой балерины, с седыми волосами, связанными на затылке аккуратным узлом. Сказала: «Будем работать в паре, так понемножку всему и научишься, тут у нас такие дела творятся, что словами бесполезно объяснять».

И теперь ангел Урсус Маритимус и ангел Вера Ахметовна вместе пребывают во тьме – на тех избыточно темных участках тьмы, которые надо озарять вечным светом. Такая у них работа; Вера Ахметовна говорит, самая лучшая в мире для тех, кто, так получилось, больше всего любит помогать и спасать, а Михаил Константинович пока просто не знает. Он совсем новичок. Не только к работе, а даже к самому себе не привык.

На самом деле вряд ли они с Верой Ахметовной именно ангелы. Просто бестелесные существа, наделенные своего рода властью над некоторыми видами материи, вернее, над некоторыми видами отсутствия того, что люди считают материей. Но об этом, честно говоря, лучше думать поменьше, хоть и считается, будто после смерти невозможно сойти с ума.


В жизнь после смерти Михаил Константинович не очень-то верил, только смутно надеялся – а вдруг там все-таки не конец? Но особо на эту тему не парился: что будет, то и будет, все равно этого не изменить. Наверное, верующему человеку, философу-мистику или хотя бы просто мечтателю на его месте было бы гораздо легче согласиться с происходящим и даже ему обрадоваться. В общем-то есть чему: после смерти Михаилу Константиновичу досталось несколько восхитительно невесомых огненных тел на выбор и чрезвычайно счастливая судьба. По крайней мере, все вокруг его уверяют, что такая участь считается очень счастливой; кто эти «все вокруг» – отдельный вопрос. Удивительные существа разной степени плотности, внятности и вменяемости, которые встретили его на границе между светом и каким-то другим светом, увели от пропасти забытья, окружили вниманием и заботой. Быть среди них оказалось так здорово, что Михаил Константинович иногда всерьез опасается, что на самом деле не утонул, спасая тех глупых мальчишек, а выжил, лежит в больнице бревно бревном, созерцает приятные галлюцинации, потому что мозг необратимо повредился, но биологически он все-таки пока жив.

Другие ангелы или не ангелы, кто их – нас! – разберет, говорят, это нормально. Так поначалу сомневаются многие новички, и их можно понять: довольно сложно привыкнуть к новой концепции бытия, особенно если она совершенно не похожа на предварительные ожидания. Но быстро привыкать совершенно не обязательно: впереди вечность, хочешь не хочешь, однажды все равно поумнеешь, ни к чему с этим делом спешить.

Однако к работе его приставили сразу же. Не потому что такие уж бессовестные эксплуататоры посмертного труда, просто заниматься подходящим тебе полезным и увлекательным делом – самый простой и понятный способ бестелесно существовать. Умение наслаждаться покоем и праздностью приходит гораздо позже, на самом исходе отведенной ангелу вечности. Да и то говорят, не ко всем, для этого нужен особый талант.

Поэтому бездельничать новоиспеченному ангелу Урсусу Маритимусу не пришлось. Его, ошеломленного и растерянного, приставили к Вере Ахметовне, и сразу началось такое веселье, что бывшему Михаилу Константиновичу вскоре стало некогда беспокоиться, умер он, или лежит в больнице под капельницей. Да и какая разница, когда столько дел.

* * *

Насладились. Воркуют.

Ссаа-шшу.

Са-шшшу!

Не насытились.

Шшшуу-аай-шшу.

Ошшуу-шу.

Встрепенулись. Плетут, плетут.

* * *

Ольга металась в падающем лифте, билась о стены, кричала беззвучно, как рыба – не только ртом, всем телом, она вся была – крик. И, наконец, проснулась, мокрая от пота, одновременно озябшая, с тяжелой больной головой. Некоторое время лежала, не открывая глаз, чуть не плача от облегчения: это был сон. Просто сон, слава богу. Обычный ночной кошмар.

А когда открыла глаза, обнаружила, что лежит на земле совершенно голая, среди тысяч других голых женских тел, сидящих, лежащих, ползающих, воющих, и тогда наконец вспомнила, какой стала жизнь, что было перед тем, как она уснула от измождения; лучше бы больше не просыпалась, лучше бы умерла во сне, пусть бы сердце разорвалось от ужаса, все равно по сравнению со страшной явью тот темный заснеженный город, откуда надо, но невозможно уехать, был практически сном про рай.

Почти беззвучно подвывая от неконтролируемого ужаса, Ольга огляделась по сторонам – что происходит? Что-нибудь изменилось? Когда придут выбирать, кого убивать? Это страшно, но гораздо страшнее ждать и надеяться – интересно, на что надеяться? Мы – последние, больше никого не осталось. Некому нас спасать.

В рядах голых тел наблюдалось какое-то волнение, женщины ерзали, поворачивались с боку на бок, вставали и тут же снова садились, некоторые падали, как подкошенные, другие куда-то брели, понукаемые невидимыми погонщиками. Значит, снова пришли выбирать.

Кто выбирает, Ольга толком не знала. Никто этого не знал. Враги-убийцы оставались невидимыми, возникали неведомо откуда, преодолевали любые преграды, убивали прикосновением, или даже взглядом, им это было легко, как дышать. Всех мужчин они убили сразу, а женщин оставили, чтобы выбрать самых красивых. Ходили слухи, что красивые женщины будут рожать от невидимых, потому что тем нужна пища, а есть они могут только своих же детей, другая еда им не подходит, поэтому они рыщут по всей вселенной, ищут обитаемые планеты и производят на свет полукровок на мясо. Ольга не могла в такое поверить, но все равно откуда-то знала, что именно так и есть. И металась – то радовалась, что немолода и некрасива, и ей не придется рожать детей на съедение, то завидовала красивым женщинам, что им разрешат долго жить. Но изменить, в любом случае, ничего не могла, у нее не было ни одежды, чтобы прикрыть отвисшие груди, толстые уродливые колени и складки на животе, ни косметики, чтобы сделать лицо привлекательным, оставалось только сидеть и ждать смерти, скорой, самой страшной на свете смерти, хуже, чем любые кошмарные сны.

Толпа голых женских тел взволнованно шевелилась, где-то совсем рядом раздался страшный истошный крик, и Ольга поняла, что невидимые убийцы уже на подходе. Ожидание смерти вот-вот закончится, сейчас будет сама смерть.

* * *

– Я не могу больше, – беспомощно сказал ангел Урсус Маритимус. – Нельзя так с людьми! Даже мне жутко, а ведь я только со стороны наблюдаю, как она бьется в этих сетях. А ей-то самой как страшно! Она же может умереть от страха. Умереть в таком жутком сне!

– Не умрет, – утешила его ангел Вера Ахметовна. – Здоровая девка, справится. Даже давление не особо подскочит. Все с ней будет в порядке, верь мне.

– Но почему мы позволяем этому… этим… не знаю, кто они, никогда еще такого не видел, и ты мне о них не рассказывала…

– Зачем рассказывать, когда можно показать? Сиди, любуйся. Это Пугалы; название не настоящее, просто рабочий термин, чтобы было понятно, о ком речь. А сами они вообще никак себя не называют; старшие говорили, в их языке нет ни существительных, ни прилагательных, только бессвязные междометия для выражения ощущений и примерно полсотни глаголов, обозначающих самые примитивные действия: «спать», «убегать», «появляться», «плести», «голодать», «наслаждаться», «есть». Пугалы – сущие дикари, вечно голодные хищные твари. Они питаются страхом, а это дрянная, грубая пища. Фу и бе.

Урсус Маритимус невольно улыбнулся. «Фу и бе» в устах опытного ангела с внешностью его старой учительницы математики прозвучало неподражаемо. Самый абсурдный в мире абсурд.

– При этом они, сам видишь, большие искусники, – продолжила ангел Вера Ахметовна. – Тщательно плетут свои сети, ловко вытаскивают из спящего человека его самые тайные страхи и воплощают их столь убедительно, что невозможно им не поверить. Умелые мастера! Но каши с этими мастерами не сваришь. Я имею в виду, не получится ни договориться, ни обуздать их, ни приручить: во всем, что не касается поиска пищи, Пугалы на удивление глупы. Я, скажу тебе честно, с удовольствием прихлопнула бы их какой-нибудь огненной мухобойкой, но они при всех своих недостатках живые твари, а мы, ты, наверное, сам уже понял, не можем отнимать жизнь.

– Нет, пока не понял, – признался ангел Урсус Маритимус. – Просто не думал об этом. Как-то до сих пор не было нужно. Но эту парочку я бы с удовольствием, как ты выразилась, прихлопнул. Жалко, что нам нельзя.

– Можно, нельзя – не разговор. Нет никаких запретов, есть деяния, несообразные с нашей природой. Иными словами, не та у нас с тобой специализация, чтобы кого-то прихлопнуть. Мы – чтобы спасать. Поэтому будем и дальше гонять этих красавцев поганой метлой, чтобы не мельтешили…

– Ну так почему мы их прямо сейчас не гоним поганой метлой подальше от этой девчонки? – нетерпеливо спросил ангел Урсус Маритимус. – То есть я понятно, почему не гоню: просто пока не умею. А ты?

– Я жду, что она сама их прогонит, – объяснила ангел Вера Ахметовна. – Прогноз, положа руку на сердце, не очень, девчонка совсем запуталась в этом сне, парализована страхом, почти не помнит себя. Но пока есть хотя бы мизерная надежда, что человек сам справится, нельзя отнимать у него этот шанс.

* * *

Плетут. Предвкушают. Дрожат. Плетут, плетут.

Ошшом-шши-шшом!

Ешом-шом!

Плетут. Едят, наслаждаются. Плетут. Едят, едят.

* * *

Эбилма говорила: «Ты умрешь у моря, точно, я знаю; такие, как ты, всегда умирают у моря, я всегда вижу это последнее смертное море на самом дне ваших глаз», – вдруг вспомнила Ольга. И почти по-настоящему рассердилась: смерть пришла, а рядом нет никакого моря, только земля, земля. Соврала Эбилма.

Эбилма была странная. Хорошая девчонка, наполовину цыганка, наполовину монголка, адская смесь. Училась на биологическом факультете, играла в какой-то никому не известной рок-группе; кажется, на басу. Когда ее просили: погадай, ты же цыганка, – крутила пальцем у виска: вы что, верите в эту ерунду? Но иногда без всяких просьб вдруг говорила удивительные вещи, просто так, ни с того, ни с сего. И Ольге однажды сказала: ты умрешь у моря. Ольга тогда ей сразу поверила. И почему-то обрадовалась, хотя на самом деле какая разница, где умирать. Зря, выходит, поверила, – думала Ольга. – Смерть пришла, всех вокруг убивают, толстая женщина замертво упала на землю совсем рядом со мной, и другая, худая, с носом картошкой упала, и третья, красивая, смуглая, с тонкой талией, думала таким позволяют жить, но оказалось, нет. Сейчас придет моя очередь умереть, а море? Где море, я спрашиваю? Мне для смерти положено море, настоящая цыганка сказала! Почему моря нет?

Ольга встала, стояла, пошатываясь от слабости и от страха, панически оглядывалась по сторонам: море! Где мое море? И вдруг увидела, как издалека, от самого горизонта стремительно движется, приближается огромная, до неба восхитительная, страшная, как последний день мира, волна. Ольга торжествующе расхохоталась, громко сказала остальным женщинам: «Море идет. Мы умеем быть рыбами, а они – нет». Женщины, живые и мертвые, тоже стали смеяться, повторяя: «Мы можем быть рыбами, рыбами», – а невидимые враги-убийцы закричали таким специальным тоже невидимым криком, от которого растрескалась земля. Они не научились быть рыбами и теперь сразу поняли, что придется им погибать.

Рыба Ольга стояла, смеялась, враги-убийцы кричали от страха. Теперь они боялись вместо нее, пришла их очередь умирать. Мы их съедим, – говорили другие женщины-рыбы. – Они утонут, мы их съедим!

А потом пришла волна, и везде сделалось море. Море для женщин-рыб. Навсегда.

* * *

Отшатнулись. Ослепли, мечутся. Рассыпаются, рвутся, кричат.

Ссса-йи! Ссаа-сса-иии!

Йи-са-ссса!

Йа-шааа-са!

Рвутся, рвутся. Рассыпались. Разлетаются, растворяются. Падают, падают. Меркнут, глохнут. Кричат. Затихают. Забывают. Гаснут, молчат. Спят.

* * *

– Господи, как же это было красиво, – восхищенно выдохнул ангел Урсус Маритимус.

Строго говоря, он, конечно, не выдохнул. Потому что вообще не дышал. Просто сделал что-то такое тождественное восхищенному выдоху для тех, у кого нет плотных человеческих тел.

– Вот именно ради этой красоты мы с тобой сидели на задницах, как два бесполезных мешка с дерьмом и не делали ни хрена, – сказала ангел Вера Ахметовна. И тут же исправилась: – Я имею в виду, бездействовали несколько дольше, чем нам хотелось бы. Смешно: когда очень радуюсь, начинаю ругаться, как сапожник. Хотя сапожником ни дня не была. И вообще ругаться только здесь научилась. Благо было у кого!

Ангел Урсус Маритимус чуть не спросил: «А кем ты была? И у кого научилась ругаться? Я с ним знаком?» – но сдержался. У ангелов как-то не принято расспрашивать друг друга о прошлом; считается, что со временем, точнее, с опытом, знание всего обо всех приходит само. А если не придет, значит, оно тебе и не надо. И так отлично проживешь.

Поэтому он спросил о другом:

– Мы не помогли этой девочке избавиться от кошмара, чтобы посмотреть на красоту, которую она устроит в финале? А не слишком ли большая жертва? Ей-то было страшно по-настоящему, не как нам.

– На самом деле не только ради красоты финала, – ответила ангел Вера Ахметовна. И, подумав, добавила: – Честно говоря, вообще не ради красоты, хотя лично для меня красота – самое главное. Есть у меня такая слабость: я люблю красоту. Но бездействовали мы совсем не поэтому. А чтобы уничтожить кошмар. Больше этот сон никогда никому не приснится.

– Никому? Вообще никогда?!

– В том-то и дело. Если бы мы сами шуганули Пугал, они бы, конечно, удрали, не пообедав, не вопрос. Но сеть, которую они сплели, осталась бы целой. И в нее мог бы попасться кто-нибудь еще. И увидеть точно такой же кошмар.

– Но другие-то кошмары остались.

– Конечно, остались, – беззаботно подтвердила Вера Ахметовна. – Так уж устроено, совсем без кошмаров не получается. Но я так считаю, чем их меньше, тем лучше. Тем более, этот сон был не только страшный, но и очень противный. Ну его совсем. Я рада, что его больше никто не увидит. Но еще больше я рада за девочку. Победа над собственным страхом – великое дело. Такие победы должны быть в каждой человеческой жизни, чем больше, тем лучше. А наяву или во сне – дело десятое. Человек-то один и тот же. Победил, значит победил.

* * *

Проснувшись, Ольга еще долго лежала в постели, смотрела в потолок, который когда-то сама обклеила мелкими звездами, почти невидимыми при свете, зато мерцающими бледным зеленоватым сиянием в темноте. Чувствовала себя удивительно свежей и бодрой; вообще-то странно – с учетом того, что всю ночь снилась какая-то жуткая срань.

Думала, добродушно посмеиваясь над собственными сомнениями: интересно, это я сейчас на самом деле проснулась или снова в какой-нибудь новый сон? Ладно, неважно, теперь-то я знаю, что делать. В любых непонятных обстоятельствах требуй себе свое море. И море придет.

* * *

– Такое странное чувство, – сказал ангел Урсус Маритимус, вытягиваясь во весь свой бесконечный огненный рост в той области мягкой туманной тьмы, которая иногда заменяет постели усталым ангелам. – Очень приятное, но необычное. Как будто я вырос… нет, не вырос, просто меня стало больше. Или во мне стало больше чего-то? Ни на какие знакомые ощущения не похоже, поэтому не могу описать.

– Я знаю, о чем ты, – улыбнулась ангел Вера Ахметовна, удобно расположившаяся в той же области тьмы. – Поздравляю с почином. Такое всегда случается, когда у нас на глазах слабый перепуганный человек одерживает победу над страхом. Скажу тебе по большому секрету, иногда мне кажется, мы это – не человека, не страх, а сам факт победы – каким-то образом едим.

Это другие

– Смотри, что тут тебе в коллекцию! – воскликнула Сабина. – Такое! Ты только посмотри!

На грязной серой стене ярким ядовито-зеленым маркером было написано: «Ад по имени Коля». Наташа уже много лет собирала разные забавные уличные надписи, чего только не перевидала, но вот это про Колю натурально шедевр.

Сфотографировала надпись; Сабина тоже достала телефон. Спросила:

– Ты не против, если я в инстаграм это выложу?

– Ну а как я могу быть против? – удивилась Наташа. – Это твоя добыча, ты первая заметила. Ты крута.


Надпись была на русском языке, но Збигнев все равно ее понял, и разговор подруг тоже понял, как всегда понимал, хотя никогда в жизни не учил русский; он, собственно, и польского-то не знал, родился уже в Америке, туда еще дед переехал, причем подростком, с родителями. В честь деда его и назвали, по настоянию бабки, по мнению самого Збигнева, совершенно зря: это девчонкам, наверное, хорошо живется с иностранными именами, они сразу привлекают внимание, а девчонкам только того и надо – кого-то привлечь. Правда, не всем; к примеру, Наташе почему-то не надо, хотя она совсем не стеснительная. Просто не любит оказываться в центре внимания, вот не любит, и все. Збигнев тоже никогда не любил, наверное, потому, что с детства намучился, все вокруг, даже взрослые спрашивали: «О-о-о, так ты русский? Прямо из самой Сибири?» – и он еще в младшей школе задобался всем объяснять, что нет. В общем, имя его страшно бесило лет до тридцати, даже думал сменить, но не хотел обижать бабку, от которой надеялся получить наследство, а к тому времени, как она умерла, успел привыкнуть к дурацкому имени, решил: да какая разница, все равно. В общем, с именем он худо-бедно смирился, но так и не полюбил, и как же забавно, – иногда думал Збигнев; на самом деле не «иногда», а очень часто так думал, – забавно, что дурацкое имя осталось даже после того, как больше ничего от меня не осталось. Нет, правда, смешно.


– Ад по имени Коля, – восхищенно повторила Сабина, спрятав в карман телефон. – А еще бывает ад по имени Тамара, ад по имени Хулио, ад по имени Валерий Александрович Пирогов; короче, много разных интересных адов. «Ад – это другие», и теперь мы знаем его по именам!

– Ну да, – без тени улыбки подтвердила Наташа. Она умела шутить с таким серьезным, даже меланхоличным лицом, словно не говорила абсурдные вещи, а повторяла общеизвестные банальности, давным-давно надоевшие ей самой. – Это на самом деле такой популярный способ загробного наказания: грешная душа запирается в живом человеке и живет с ним его жизнь, испытывает все его ощущения и эмоции, получает всю информацию, делает с ним все дела, устает, болеет, обламывается, голодает и объедается, любит его детей и собаку, ну или наоборот, ненавидит, как повезет; в общем, живет полной жизнью в доставшемся ей аду.

– Да ладно, почему это сразу ад? – удивилась Сабина. – Жизнь бывает очень приятной. Может, не постоянно, но часто. Ну, то есть как повезет. И как организовать.

– Да потому что грешник, запертый в аду, по имени Коля, Тамара и Хулио, не имеет никакого влияния на происходящее, ни малейшего контроля над ним, – совершенно серьезно объяснила Наташа. – Как будто кино смотрит, только с гораздо более полным погружением. И страшно переживает, когда его ад делает глупости, которые заранее понятно к каким неприятностям приведут, а расхлебывать их придется вместе. Знаешь, как некоторые кричат перед телевизором, если никто не слышит: «Дурак, что ты делаешь, не ходи туда, тебя там убьют!» – а он, дурак, все равно идет, и его убивают. Вот так и грешник страдает в своем аду! Но зрителю хотя бы не больно от шпаги, бомбы и яда, или чем его там убивают. Просто героя жалко. А тут – не-е-е-етушки! Все, что твой ад себе сдуру устроил, происходит и с ним, и с тобой. И вот так каждый раз – ад наворотит глупостей, а тебе терпеть. И главное, это кино не выключишь пультом. Не выйдешь из кинотеатра на воздух. Сиди, жди, пока закончится само.


Збигнев слушал ее так внимательно, словно боялся что-то пропустить, или не разобрать, хотя опасения были напрасны: на самом деле он не смог бы ничего пропустить, даже если бы сам захотел.

Но он обычно и не хотел, ему нравилось слушать Наташу. Она была необыкновенно интересная собеседница. Не то чтобы какая-то особенно умная, зато парадоксальная. Прежде Збигнев таких девчонок не встречал. Да в общем и мужчин тоже. Никого. Сколько лет был знаком с Наташей, по идее, давно мог бы привыкнуть к ее странной логике и заранее предвидеть, что она по какому поводу скажет, но нет, все равно практически каждый день она его чем-нибудь удивляла. И главное, сразу понятно, чьи это мысли. Ни за что бы сам такого не выдумал, а она – да.

Иногда Збигнев думал, что Наташа похожа не на живого человека, а на второстепенного литературного персонажа, специально вставленного в книгу, чтобы было кому время от времени подавать абсурдные и просто остроумные реплики, которые развлекут читателя и незаметно приведут сюжет к новому повороту. Однако Наташа была живая, самая настоящая, уж Збигнев-то хорошо это знал.


– Ужас какой, – содрогнулась Сабина, тут же примерив ситуацию на себя и представив, как бы истошно орал заключенный в ней гипотетический грешник: «Куда, дура?!» – когда она… Да в общем много когда орал бы. Она и сама время от времени на себя так орала – назад, сквозь время, пространство и остатки здравого смысла, из условно благополучного сегодня в далекое глупое позавчера.

– Ну на то и ад, – рассудительно сказала Наташа. И, подумав, добавила: – Но хоть не такой бессмысленный, как вечно тупо в котлах вариться. Нормальный такой перевоспитательный ад, типа трудовой колонии для подростков. И срок небольшой. Люди же недолго живут. А если не особо нагрешил и быстренько осознал-упал-отжался-исправился, твой ад вообще умрет молодым. Ну или там лет в сорок. Нормально вообще!

– То есть погоди, – возмутилась Сабина. – Это, что ли, я могу умереть только потому, что какому-то грешнику амнистия вышла?

– Ну а почему нет, – пожала плечами Наташа. – Он все-таки – душа бессмертная, важная шишка, а мы пока нет. Но ничего, ты потом еще насладишься в исправительной адской колонии, в каком-нибудь… Коле. По самое не могу. Но может, кстати, этот Коля вполне ничего окажется. И жизнь у него будет такая приятная, что это уже не ад, а так – чистилище. Но все-таки не рай, потому что, к примеру, Коля гоняет на мотоцикле, а ты до усрачки боишься. Ну, то есть не ты, а абстрактная грешная душа.


Да ладно бы мотоцикл, – сердито подумал Збигнев, – в конце концов, страх это всего лишь страх. А вот когда кое-кто вечно сидит на какой-нибудь новомодной диете, то пихает в себя какую-то безвкусную пакость, то не пихает вообще ничего, и чувство голода присутствует в жизни вообще постоянно, фоном, это реально фак.


– Вот ты все-таки умеешь на ровном месте нагнать ужаса! – сказала Сабина перед тем, как свернуть в свой двор. – Я теперь все время буду об этом думать. В смысле, как чувствует себя грешник, заключенный во мне, как в аду. И ведь даже если захочешь его поберечь, не получится. Приготовлю на ужин салат из помидоров, а он их вкус ненавидит. Или, например, хочет по вечерам смотреть футбол, а я не смотрю. И слушай, если этот грешник гетеросексуальный мужчина, то ему приходится?.. Ооооой.

– Да ладно, не парься, – отмахнулась Наташа. – Во-первых, на то и ад, чтобы страдать. А во-вторых, мы же с тобой эту телегу только что сами выдумали. На самом деле такого просто не может быть! Люди-ады и заключенные в них дурацкие грешники – нет, ну слушай! Звучит неплохо, конечно. Но это даже больший идиотизм, чем черти с вилами и котлы.

Развернулась и пошла вниз по улице в сторону своего дома. Сабина какое-то время смотрела ей вслед, с невольной завистью отмечая: как же она здорово за пару месяцев похудела. Вот у людей сила воли! Ну правда с ее неудачной конституцией иначе нельзя…


Откуда ты все это знаешь? – думал Збигнев, пока Наташа шла по улице. – Нет, правда, откуда? Не от меня же. Меня ты никогда не слышишь, хоть криком кричи, хоть вой, хоть рыдай.

Откуда ты все это знаешь? – думал Збигнев, пока Наташа поднималась по лестнице на седьмой этаж пешком, как всегда, потому что нагрузки полезны, особенно если нет времени ходить в ненавистный спортзал.

Нет, правда, откуда ты все это знаешь? – думал Збигнев, пока Наташа снимала пальто и с облегчением стягивала джинсы, все еще чересчур узкие, но хотя бы лежа застегиваются. Уже хорошо, хоть и недостаточно хорошо.


– Да ничего я не знаю! – сердито сказала Наташа. Громко, вслух, хотя была дома одна.

Кто может

После того, как умер отец, Карина почувствовала не столько горе, сколько растерянность: этого не может быть, такие люди не должны умирать, по крайней мере, не раньше, чем самим надоест, а папе точно не надоело, куда там, он дописывал книгу, вовсю флиртовал с медсестрами, такие шикарные планы строил на лето, которое для него не пришло, и от этого было особенно невыносимо, мучительно жалко – папу, его молодую, всего на три года старше Карины жену, дядю Свена, который ждал их в гости, книжку, которую теперь никто никогда не допишет, себя и вообще всех людей, потому что какие же мы, получается, бедные и беспомощные, умираем когда попало, внезапно, слишком рано, невовремя, никого не волнует, готовы мы, не готовы, хотим, не хотим, и какие у нас были планы, и какие нас ждали дела, и кто нас любил.

Не то чтобы Карина раньше не понимала, что все живущие смертны, просто когда умирают чужие незнакомые люди, это не особенно впечатляет, не выбивает почву из-под ног. Ты же не знаешь, какими они были, чем занимались и чего на самом деле хотели, может, безвольными и послушными, а может, им не особо хотелось жить, не нравилось, надоело, устали, попытка не удалась, а может, как раз все важные дела удачно закончили, самое время ставить точку, а может просто такого ужаса наворотили, что лучше уж умереть, чем жить с этим дальше; в общем, с чужими поди разбери, почему они умерли. Легко поверить, что так по какой-то причине правильно, что у смерти с каждым свой разговор, и это именно разговор.

С папой вышло иначе, его-то Карина хорошо знала и всегда удивлялась, как легко у него получается поворачивать все по-своему, да так, что все вокруг оставались довольны, он был упрямый и обаятельный, на таких невозможно сердиться дольше пары часов. И если уж даже папа умер, когда не хотел, у всех остальных вообще никаких шансов, – думала Карина. – Упрямство не помогает, и молитвы не помогают, и влюбленные молодые жены, и недописанные книжки, и планы на лето, и данные обещания, и другие важные незаконченные дела. Наша воля ничего не меняет, смерть – дурная, унизительная лотерея без правил. Договориться с ней невозможно. Когда дотянется, тогда и заберет.

От этих мыслей у Карины опускались руки. Все бессмысленно, – думала она. – То, что кажется жизнью, на самом деле – падение в пропасть, и какая разница, что мы успеем нафантазировать прежде, чем долетим до дна.

Чем больше времени проходило со дня папиной смерти, тем острее становилось это беспощадное ясное понимание абсолютной, тотальной бессмысленности происходящего, как будто сперва оно было просто горошиной, но упало в Карину, как в плодородную почву и проросло, и постепенно выросло в ней, как в сказке, до неба. Только не до неба, конечно. Строго наоборот.

* * *

– …я понимаю, – говорит шеф, – ты практически только-только после дежурства, сотни дней еще не прошло…

Вот именно, – мрачно думаю я. Мрачно – потому что по опыту знаю, чем такие разговоры всегда заканчиваются. Шеф, которому что-нибудь от кого-то надо, – это реально страшно. В том смысле, что отказать ему невозможно, хотя он никогда не грозит и не требует, только предлагает и просит. Но при этом так очаровательно улыбается, что сам не захочешь отвечать ему: «Нет».

– …я бы тебя не дергал, – говорит шеф. – Если кто-то во всей Вселенной и заслужил хороший отпуск, так это именно ты. После того, что ты провернул в Усть-Илимске! И в Барселоне. И в Чойбалсане ты был чертовски хорош. Правда. Я не подлизываюсь. Говорю как есть.

Да подлизывается, конечно. Но это приятно. Что шеф умеет даже лучше, чем улыбаться, так это от сердца хвалить.

– Но у нас, понимаешь, Шикала застыла…

– Что?! Не может такого быть.

Нет, правда, не может. Шикала! Она же круче нас всех вместе взятых, какое «застыла», вы что.

– Так я тоже был совершенно уверен, что не может. А она – да! – разводит руками шеф.

Правда не всеми руками сразу, а примерно полутора десятками пар, но все равно эффектно у него получается. Шеф сегодня вообще как-то не в меру прекрасен. Смотрел бы на него и смотрел.

– На самом деле ничего страшного, – говорит шеф. – Просто немножко не рассчитала силы. Я ей давно предлагал уйти в отпуск, а она наотрез отказывалась: «Я только разыгралась, не хочу в отпуск, отстань». Я отстал, и вот нам результат. Ладно, с каждым может случиться; без ошибок и неприятностей судьба – не судьба.

– И что теперь с ней будет? – спрашиваю.

– Ну как – что. Что со всеми было, включая, между прочим, тебя. Поживет пока в этой форме; чем не отпуск. Не бери к сердцу, ерунда, говорить не о чем. Скоро вернется наша Шикала, кошачья жизнь коротка.

– А, так Шикала кошкой застыла, – невольно улыбаюсь я.

– Котом. Наглым полосатым котищем! – говорит шеф, и огненный вихрь, который сегодня заменяет ему лицо, принимает явственно мечтательное выражение.

Шеф явно тоже не прочь так влипнуть. Да и я теперь скорее завидую Шикале, чем сочувствую. Застыть в одной из временных форм, кто бы спорил, серьезная неприятность, но коты – наше общее вечное искушение. Каждый хочет быть котом!

* * *

После похорон Карина не залегла на диван, отвернувшись лицом к стене, но только потому, что неподвижно лежать точно так же бессмысленно, как вставать по утрам, умываться, старательно накладывать макияж, ходить на работу, мыть квартиру и отвечать на письма, но при этом гораздо трудней. Лежа без дела, поневоле начнешь еще больше думать о смерти, властвующей безраздельно и отменяющей всякий смысл. Еще больше! Куда?!

Однако неподвижно лежать и думать Карине все равно приходилось – по ночам, когда сперва подолгу не могла заснуть, а потом просыпалась задолго до будильника, подскакивала, как от удара, чувствовала себя так, словно ее грубо вышвырнули из сновидения – вали отсюда, такие здесь не нужны. Уныло смотрела на телефон – опять всего четыре часа поспала, а ведь специально легла пораньше, в одиннадцать, чтобы выспаться, как же обидно – и подолгу ворочалась в слишком теплой, слишком просторной постели, пытаясь снова заснуть, хотя бы еще на пару часов сбежать от полной бессмысленности человеческой жизни туда, где ее некому осознавать.

* * *

– По-настоящему плохо только то, что вот прямо сейчас заменить Шикалу совершенно некем, – говорит шеф. – Почти все ведущие специалисты на дежурстве, у остальных отпуск буквально на днях заканчивается, им на свои участки возвращаться пора. Без дела пока болтается только совсем зеленая молодежь, а выпускать на людей недоучку, сам знаешь, даже хуже, чем вообще никого.

Да уж знаю конечно. Сам когда-то был вот таким недоучкой, преждевременно посланным на дежурство, потому что больше никого не нашлось. И до сих пор помню свой первый грандиозный профессиональный провал. И второй тоже помню. И третий. В общем, все двадцать шесть своих грандиозных провалов помню в таких подробностях, словно они случились вчера. Счастье, что у людей в ту пору психика была крепкая: увидел хрен знает что, перекрестился, грохнулся в обморок, очнулся, а меня уже нет, ну и слава богу. Хотя, конечно, еще раз перекреститься не повредит. Но с нынешними так обращаться не стоит, а то до конца жизни потом по врачам будут бегать. Шибко нежные стали, ну их в пень.

– А на участке Шикалы есть одна девочка, – вкрадчиво продолжает шеф. – Такая, знаешь, интересная девочка там…

Ну ясен пень, интересная. Неинтересных, с точки зрения шефа, как бы и вовсе нет.

– Хозяйка Хрустальной Айорли, – добавляет шеф, видимо в качестве контрольного выстрела.

О чудесах Хрустальной Айорли я, конечно, наслышан, хотя своими глазами не видел ни разу, в новорожденные реальности таким как я даже в отпуске хода нет. Понятно почему: они наивные, чуткие и влюбчивые, а мы – обаятельные, как ни крути. Очаруются, захотят быть как мы, научатся у нас, первым делом, изменчивости, и все, привет, воцарился хаос, а хаоса во Вселенной и так, будем честны, многовато. Нет уж, пусть сперва учатся постоянству, привыкают к порядку, а через пару миллионов лет поглядим.

– И дела у девочки сейчас, прямо скажем, не очень, – вздыхает шеф. – Ну то есть как, на самом деле ничего страшного. Ничего такого, с чем бы не справился человек. Не будь она хозяйкой Хрустальной Айорли, я бы, честно говоря, плюнул и занялся другими делами. Хорошая девочка, крепкая, рано или поздно как-нибудь выплывет сама, такие всегда выплывают сами, и это, в итоге, идет им на пользу. Но пока она не справляется, и на блаженные земли Хрустальной Айорли надвигается такой ядовитый туман, что даже не стану говорить: «Сам на границу сходи посмотри», – потому что не надо тебе этого делать. И вообще никому не надо. Говорят, у некоторых существ бывают враги; лично у меня никогда не было, но я на эту тему довольно много читал и расспрашивал очевидцев, так что теоретически понимаю, о чем речь. И что касается тумана на границах Хрустальной Айорли, будь у меня враги, их бы я тоже на него смотреть не послал. А Хрустальная Айорли – все-таки редкое место. Можно сказать, культурное достояние. Его надо беречь. Невовремя конечно Шикала в этом коте застыла, она бы девочку быстро утешила. Шикала у нас крутая. Круче ее, наверное, только ты.

На самом деле не только я. Положа руку на сердце, я вообще вряд ли хоть в чем-то круче Шикалы, до нее мне еще расти и расти. Но шефа можно понять, у него кадровые проблемы. Я бы на его месте сейчас тоже так говорил.

– То есть, нормальный отпуск мне в ближайшей перспективе не светит? – обреченно спрашиваю я.

– Ну что ты, еще как светит! – с присущим ему необоснованным оптимизмом восклицает шеф. – Гьюма скоро сменится, отдохнет немножко и сразу тебя подменит, так что переведешь дух. К тому моменту старшая ученица Буты как раз закончит практику, сдаст последний экзамен, заранее уверен, блестяще, она очень способная девочка, сразу поставим ее на Бутин объект, а его отправим на подмогу вам с Гьюмой. А там… ну, поглядим.

– Ладно, – вздыхаю я, окончательно смирившись с тем фактом, что на берег Сладкого Моря Дьяны, где можно побыть шумной компанией пляжников с волейбольным мячом, парой влюбленных каракатиц, лабиринтом из песка и ракушек или просто одинокой веселой волной, хрен сегодня вернусь.

– Значит, договорились, – лучезарно улыбается шеф.

Ему хорошо, он своего добился. Как всегда.

Мне, впрочем, тоже не сказать чтобы плохо. Моя работа – веселое дело, и я ее так люблю, что даже за какую-то несчастную сотню дней успеваю соскучиться. А Сладкое Море Дьяны никуда от меня не денется. Оно, говорят, вечное. А вечность, как нас когда-то учили, состоит из бесконечного числа сколь угодно продолжительных дней.

Рассеиваясь, я успеваю услышать, как шеф говорит: «Пожалуйста, береги себя». Он всегда успевает это сказать в самый последний момент, когда собеседника осталось так мало, что почти не считается – какая разница, что там шеф в одиночестве бормочет себе под нос.

* * *

В то утро, точнее, в ту ночь, потому что до рассвета было еще далеко, Карина проснулась, почувствовав, что на нее кто-то смотрит. Удивительное ощущение, раньше только в книжках о чем-то таком читала и не могла представить, как это возможно – ощутить чей-то взгляд, как прикосновение. Тем более, во сне. Однако оказалось, еще как можно. Особенно если точно знаешь, что в квартире, кроме тебя, никого нет, и быть не может. А он… она… оно… в общем, кто-то посторонний тут явно есть.

Некоторое время Карина беспомощно вглядывалась в темноту, разрываясь между необходимостью включить лампу и увидеть, что происходит, и малодушным желанием оставить все как есть. Наконец нажала кнопку выключателя, тут же зажмурилась от яркого света, а когда приоткрыла один глаз, увидела сквозь ресницы, что на подоконнике действительно кто-то сидит.

Не заорала только потому, что голос отказался ей повиноваться. И с постели не вскочила по той же причине: тело тоже не слушалось. Разум кричал: беги, спасайся! – и одновременно сам себе обреченно отвечал: да ладно, можно не дергаться, хрен уже убежишь. Когда читаешь в научно-популярных статьях, что одни люди в момент опасности нападают, другие бегут, а третьи замирают, снисходительно думаешь, что у бедняжек третьих никаких шансов на спасение, и как-то даже в голову не приходит, что бедняжка без шансов – это не кто-нибудь посторонний, а именно ты.

– Да ладно тебе, нашла кого бояться, – насмешливо сказал голос, слава богу, женский, даже скорее девичий, а значит, не особо опасный. Мужской голос в таких обстоятельствах был бы в сто раз страшней.

Карина открыла второй глаз. Проморгавшись, увидела, что на подоконнике сидит девчонка, с виду явно школьница. Никогда не умела определять возраст, но навскидку класс пятый-шестой. Волосы выкрашены в ярко-зеленый цвет, популярный среди прогрессивных подростков, и кофта на ней тоже зеленая. И ладони тоже почему-то зеленые, причем не в пятнах от краски, а равномерно зеленые, как будто это их естественный цвет.

– Ты откуда вообще взялась? – наконец спросила Карина. – Ты что, по балконам в квартиру залезла? Но здесь же шестой этаж! Или ты просто ключ подобрала? Или ты не одна? С тобой кто-то еще? С отмычкой? Вы пришли, чтобы… чтобы что-то украсть?

– Очень умно! – фыркнула девчонка. – Версии одна хуже другой. А ведь когда-то ты больше всего на свете хотела меня увидеть. Что угодно была готова за это отдать. Неужели забыла?

– Забыла? – переспросила Карина. И тут же ахнула, прижав ладони к щекам. Потому что действительно вспомнила, что это за девчонка. Ну тогда, конечно, понятно, откуда она взялась. Ничего себе сон приснился! Такой достоверный! Была совершенно уверена, что проснулась. Такое все настоящее, включая оранжевый абажур ночника и пижаму, как наяву.

– Все-таки не забыла! – обрадовалась девчонка с зелеными волосами. – А я уже решила, что зря к тебе в таком виде пришла.

– Надо же, в детстве ты мне так ни разу и не приснилась, – сказала Карина. – А как я тогда хотела! Как ждала!

– А я и сейчас тебе не снюсь, – отрезала девчонка. – Сниться я не умею. Даже не представляю, с чего начинать! Подавляющее большинство сновидений – просто результат бесконтрольной работы сознания. А сознание-то твое, без спросу туда особо не втиснешься. В общем, гораздо проще прийти наяву. Глупо, конечно, получилось: так затянула с визитом, что ты успела вырасти. Но я не нарочно. Просто у нас, в Айорли, время иначе идет. С вашим совершенно не согласовывается. Ты, между прочим, сама придумала, что время должно идти как-то иначе. Ну, это как раз понятно, начиталась сказок про фей, их все дети читают, а потом чуть ли не в каждой выдуманной вами реальности один коротенький день длится ваши сто лет…

– Что? – переспросила Карина. И беспомощно повторила: – Что?

Это «что» в ее устах означало все сразу: и «господи, какое счастье», и «блин, как же мне страшно!», и «ничего себе, день длится сто лет!», и «мамочки, я точно чокнулась», и «как это наяву?!», и «какая вообще может быть принцесса, я же ее просто выдумала», и «что значит – в сновидение не втиснешься, ты же все можешь, ты же волшебница у меня!»

Девчонка с зелеными волосами явно поняла все эти смыслы и еще парочку, до которых Карина сама пока не додумалась. И ответила правильно: ничего говорить не стала, а просто спрыгнула с подоконника, села на кровать рядом с Кариной и крепко-крепко ее обняла.

Это оказалось так здорово, что Карина от счастья даже дышать перестала. И тогда Лалайна, девчонка с зелеными волосами, принцесса из волшебной страны Хрустальной Айорли, которую Карина когда-то давным-давно, еще задолго до того, как пошла в школу, выдумала и назначила своей тайной старшей сестрой, очень серьезно сказала:

– Знаешь, на твоем месте я бы сейчас сделала вдох. А потом выдох. И регулярно повторяла бы это полезное упражнение. Потому что все-таки люди – не духи. Вам обязательно надо дышать.

Карина послушно вдохнула и выдохнула. И рассмеялась, потому что – ну правда же, очень смешно. Люди, видите ли, не духи! Такая рассудительная галлюцинация у меня. Могла бы мести, что попало, имеет полное право, но нет, говорит дельные вещи. Велит дышать. Из чего, вероятно, следует, что я зануда без капли воображения, – думала Карина. – Но ладно, какая есть.

* * *

Самое главное – дождаться момента, когда будет можно просто сесть рядом и обнять, остальное люди обычно делают сами. Я имею в виду, сами становятся счастливыми, без каких-то моих дополнительных усилий. Людям очень полезно обниматься с такими, как я, состоящими из принципиально иной материи, и при этом не враждебными, а дружелюбными. Вот уж чего-чего, а дружелюбия мне точно не занимать, поэтому обниматься у меня получается лучше, чем у всех остальных наших. Словами я утешаю, честно говоря, так себе, средненько, я для этого слишком прямолинеен и, стыдно сказать, при моей-то профессии, почти не умею врать. И с обликом до сих пор далеко не всегда точно угадываю. И в памяти запечатлеваюсь недостаточно четко, так что со сновидением легче легкого перепутать; это мое самое слабое место, сам понимаю, что пора бы уже научиться оставлять в памяти глубокие отпечатки, но пока – так.

Зато обнимаюсь я и правда незабываемо. Шеф говорит, у меня талант.

* * *

Карина ни секунды не верила, что принцесса Лалайна настоящая. Не может такого быть. Да и не надо ей быть взаправду, – думала Карина. – Я же ее в пять лет выдумала. Ее и волшебное королевство Хрустальную Айорли, чтобы моей принцессе было где жить и кем повелевать. Это же ужас, какая каша творилась тогда у меня в голове! Вообразить страшно, как выглядела бы реальность, родившаяся из детских фантазий. Например, все скачут по потолку, с утра до ночи катаются на каруселях и никогда ничего кроме тортов и конфет не едят. Вот и руки у них там зеленые, и волосы – просто потому, что мне в детстве нравился зеленый цвет. Но цвет – ладно, ко всему можно привыкнуть, если у тебя с рождения руки зеленые, и у всех вокруг такие же, то и ничего. А вот как там у них все остальное устроено, об этом лучше даже не думать. Никому не желаю в эту сказку живьем попасть!

В общем, Карина не верила, что принцесса настоящая, но штука в том, что пока девчонка обнимала ее своими зелеными руками, вера была не нужна. И так хорошо, то есть наконец-то, впервые в жизни все по-настоящему хорошо, все на месте, и я на месте, дома, там, где должна находиться – это были не мысли, а ощущения, а с ощущениями не поспоришь, не о чем спорить, они просто есть.

– Тебе обязательно надо еще поспать, – наконец сказала принцесса. – А то потом весь день будет плохо. Ложись давай. Я с тобой посижу.

И действительно уложила Карину, укутала одеялом, сама устроилась рядом, держала за руку, гладила по голове, как и положено старшей сестре, не настоящей, а выдуманной, идеальной, у которой нет других забот и занятий, кроме как возиться с младшей сестренкой, в жизни так не бывает, зато в мечтах только так и бывает, на то они и мечты, – думала, засыпая, Карина. Пробормотала:

– Спасибо, как же круто, что ты мне наконец-то приснилась! Лучше поздно, чем никогда.

Принцесса Лалайна сердито буркнула:

– Да ну тебя к черту. Сама ты «приснилась»! Уже сто раз сказала тебе человеческим языком: я по-настоящему, наяву к тебе в гости пришла.

* * *

Главное в нашем деле – когда имеешь дело с человеческим миром, не оставаться подолгу чем-то одним и тем же. По возможности, как можно чаще менять свою форму, я имею в виду. А то застынешь, и поминай как звали. В смысле в какой форме застыл, в такой и живи, пока время не разрушит ее естественным способом. На самом деле это далеко не всегда неприятность, бывает и наоборот. От формы зависит. Например, тем же котом – лучше любого отпуска. Но какой может быть отпуск, когда у нас не хватает подготовленных кадров. И работы невпроворот.

Поэтому в кота я не превращаюсь, хотя свернуться клубком рядом с уснувшей Кариной было бы так приятно, что даже думать об этом – счастье. Но нет, прочь соблазны. Долой.

Для начала я превращаюсь в крупную черепаху, но быть рептилией скучно, а в панцире так неудобно, что я мгновенно меняю решение, становлюсь совой и специально лечу в коридор к большому зеркалу, полюбоваться. Совы почти такие же красивые, как коты, а быть красивым приятно. Вернее, приятно на себя в таком виде смотреть. Это, конечно, непрофессионально, да и просто глупо для существа, не имеющего постоянной формы, придавать такое значение красоте, но я таков, каков есть.

На рассвете я превращаюсь в мужчину, загорелого красавчика с выгоревшими волосами, девчонкам такие нравятся; да что там девчонкам, такие нравятся даже мне. Но тут же вспоминаю, что в этой культуре мужчины, особенно незнакомые, считаются опасными существами, и, если Карина сейчас проснется, даже страшно подумать, какой поднимется вой. Поэтому я поспешно превращаюсь в собаку с умильными голубыми глазами и улыбчивой пастью, мне очень нравятся лайки, почти так же сильно, как коты и совы, и сон у них чуткий, вполне можно позволить себе подремать на хозяйской кровати, испытывая от такой вседозволенности совершенно собачий восторг, а когда Карина начинает беспокойно ворочаться, я снова становлюсь девчонкой с зелеными руками и волосами. И заранее улыбаюсь, предвкушая, как это будет: Карина проснется, а ее придуманная принцесса по-прежнему тут как тут. Ай да я!

* * *

Карина проснулась не от будильника, и не от ощущения, что ее грубо вышвырнули из сна, а просто потому что отлично выспалась. Невероятно приятное состояние, такого с ней давным-давно не было – собственно, со дня смерти отца.

Долго лежала, не открывая глаз, вспоминала: какой же хороший сон мне приснился! Как будто пришла волшебная принцесса Лалайна, выдуманная прекрасная старшая сестра. И обняла крепко-крепко, и по голове ласково гладила, в точности, как в детских мечтах. Какая же она была замечательная – теплая, сильная, легкая, как кусок шелка и даже наощупь веселая, хотя как можно быть веселой наощупь, мне самой сейчас непонятно, – думала Карина. – Но на то и сон, чтобы потом наяву ни черта не понимать.

– Значит, так, – сказал звонкий девичий голос у Карины над ухом. – У тебя в кухне на столе стоит кофейная машина, я раньше такие видела и примерно представляю, как ими управлять. Нажала самую большую кнопку, она зафыркала, как сердитый дракон, и вот такое налила в чашку. Не знаю, насколько хорошо получилось, я в кофе совершенно не разбираюсь. Но цвет вроде как надо. И жидкость довольно горячая. Будешь это пить?

Карина не подскочила и не заорала только потому, что ум мгновенно ухватился за спасительную концепцию: а, так, значит, хороший сон продолжается. Ладно, пусть продолжается, дают – надо брать, – решила Карина. И открыла глаза с намерением выяснить, что в этом сне будут показывать. Снова, что ли, принцессу Лалайну? Здорово, если так.

И правда, показывали принцессу. Вернее, девчонку-подростка в зеленом свитере и бирюзовых шортах, босую, зеленоглазую, с ярко-зелеными, словно раскрашенными ладонями и такими же зелеными волосами, кое-как собранными в неаккуратный пучок. Карина совсем не так, конечно, ее представляла. То есть колористически принцесса Лалайна была оформлена верно, а вот стилистически – полный провал. Где бальное платье? Где корона? Где сверкающие туфли на каблуках? С другой стороны, на то она и волшебница, чтобы не выглядеть расфуфыренной дурой даже в чужих снах.

В одной зеленой руке волшебная принцесса держала вызывающе алую чашку, не самую любимую, из случайно собравшегося запаса для гостей, но ладно. Когда снится, что волшебная принцесса Лалайна из Хрустальной Айорли принесла тебе кофе в постель, грех придираться к неправильно выбранной чашке. Тем более, – рассудила Карина, – сон-то не чей-то, а мой. Значит, моя ответственность. Какая чашка приснилась, из такой и пей.

– Ты только это… – скривилась девчонка, отдавая ей чашку. – Не знаю, как бы повежливей сказать, чтобы ты не обиделась. Короче, если можно, не заводи пожалуйста, заново всю эту хе… шарманку про сны. Хочешь думать, будто я тебе снюсь, ладно, ничего не поделаешь, думай. Дело хозяйское. Но заново убеждать тебя, что сниться по заказу я не умею, поэтому пришла наяву, нет никаких сил. Я бы лучше про что-нибудь интересное поговорила… Но кофе-то в любом случае пей!

И уселась рядом с ней на кровать. И улыбнулась так ласково и тепло, словно это не Карина все детство мечтала однажды увидеть свою выдуманную принцессу, а наоборот, та без Карины тосковала долгие годы. И вот наконец ее нашла.

Поэтому Карина не стала спорить. Ни слова не произнесла про сны. Просто сказала:

– Спасибо. Это так круто вообще! Мне кофе в постель до сих пор никогда не приносили, прикинь. Только чай и лекарства, когда болела. Но это совсем не то.

– Ну как, нормально получилось? – нетерпеливо спросила принцесса. – А то я волнуюсь. Вдруг какую-то отраву твоя хитроумная машина произвела?

– Да ладно тебе. Почему сразу отраву? – невольно улыбнулась Карина. – Машина есть машина, всегда все делает одинаково, кто бы кнопку ни нажимал.

– Надо же! – удивилась принцесса. – Всегда-всегда одинаково? Чудеса!

– Вот именно так я это себе в детстве и представляла, – сказала Карина. – Что когда ты наконец-то придешь, я буду тебе все показывать и рассказывать, как оно здесь устроено. А ты – удивляться самым обыкновенным вещам.

– О, это я отлично умею! – заверила ее девчонка с зелеными волосами. – Могу с утра до ночи удивляться, что мне ни покажи. Но спорим на что угодно, тебе самой быстро надоест. Никто не любит возиться с полными дурами, даже если они принцессы из волшебной страны.

Они переглянулись и рассмеялись. Смеяться вместе оказалась так здорово, что потом, успокоившись, Карина сказала:

– Больше всего на свете хочу, чтобы ты была наяву!

Глупо, конечно. Зато от сердца. Ну и потом, какая разница, кто что ляпнул во сне.

– Ну и отлично, значит, все получилось, – улыбнулась принцесса. И обняла Карину, как уже обнимала ночью. И Карина снова, как ночью, почувствовала – не подумала, а именно ощутила – что вернулась домой, и теперь все всегда будет хорошо.

Наконец принцесса отпустила Карину. Сказала с явственным сожалением:

– Я, видишь ли, до такой степени наяву, что тебе уже пора на работу. Мне плевать, пойдешь ты туда или нет, но я знаю, что для людей это обычно довольно важно – не пропускать работу. Поэтому говорю. На часах уже пять минут девятого…

– Что?! – подскочила Карина. – Начало девятого? Ах ты ж черт!

– Только без паники! – рассмеялась принцесса. – Тебе же всего полчаса добираться, я точно знаю. Одевайся давай.

Легко ей, выдуманной волшебнице, говорить: «только без паники». Я же теперь голову помыть не успею! – в отчаянии подумала Карина. – И накраситься. И блузку погладить. Кошмар.

* * *

Можно, конечно, было бы так устроить, чтобы Карина даже не вспомнила о работе. И чтобы ее там никто не хватился. Выдавать отсутствие за присутствие – очень простое, понятное наваждение, это умеет каждый второй начинающий ученик, о мастерах и говорить нечего. Но в моих интересах, чтобы Карина на работу пошла: задержись она дома, мне скоро пришлось бы во что-нибудь превращаться, чтобы не влипнуть. В смысле не застыть в теле девчонки-подростка, которая может так долго прожить, что за такой грандиозный прогул даже наш терпеливый шеф рассердится и будет совершенно прав.

При этом у меня совсем нет уверенности, что Карине пойдет на пользу наблюдать мои превращения. Раньше я постоянно такое устраивал, всем подряд, еще удивлялся, что они как-то недостаточно восхищаются, но со временем понял, что палку лучше не перегибать. Чудес, сводящих с ума, во всех мирах, включая этот смешной человеческий, и без меня предостаточно. Пользы от них примерно как от пожара при наводнении: это, конечно, неожиданно, красиво и весело, но так не решишь проблему. Максимум – воду вскипятишь.

* * *

У Карины всегда куча времени уходила на сборы, но когда стартуешь аж в начале девятого, поневоле приходится ускоряться: три минуты на душ, волосы – в хвост, не до мытья и укладки, натянуть на еще влажное тело белье, влезть в первые попавшиеся джинсы, взять с полки свитер, такой же зеленый, как волосы выдуманной волшебной принцессы, которая, между прочим, вот прямо сейчас сидит в спальне и терпеливо ждет. В суете сборов Карине как-то некогда было думать, снится ей эта девчонка, мерещится, или действительно пришла наяву. Есть и есть, вот и ладно. В смысле не ладно, а хорошо. То есть просто отлично. Лучшее событие в моей жизни, даже если все-таки галлюцинация, – думала Карина, поспешно кидая в рюкзак кошелек, телефон и авоську. – Пусть хоть как-нибудь будет, а там разберемся. Ну или не разберемся. Переживу.

Накраситься точно уже не успею, – поняла Карина. – Ладно, гори все огнем. Пусть мир содрогнется при виде в кои-то веки ненакрашенной меня. Перед уходом, уже надев кроссовки, все-таки посмотрела в зеркало, мужественно приготовившись содрогнуться вместе с миром, но неожиданно очень себе понравилась. Такая хорошая юная девочка оттуда выглядывает. Неужели это и есть я?

– Ключи не забыла? – строго спросила принцесса. – А телефон на месте? – и, внимательно оглядев Карину, добавила: – Ты, конечно, зашибись какая красотка. Но без пальто тебе точно-точно не будет холодно? Всего плюс пятнадцать, я посмотрела на градусник. В тонком свитере гулять – так себе.

Ничего себе сон волшебный! – изумилась Карина. – Хуже двух бабушек вместе взятых. Впрочем, ей, наверное, так и положено. Хотела старшую сестру? Получай.

Но пальто все-таки надела. Лучше снять, когда станет жарко, чем мерзнуть. Принцесса совершенно права.

– Просто когда с людьми случается то, что считается невозможным или хотя бы странным, они обычно теряют голову, – объяснила девчонка с зелеными волосами. – И становятся очень рассеянными. Один человек при мне пытался закрыть дверь бананом. И сердился, что он не лезет в замочную скважину, представляешь? Не лезет! Банан!

Они переглянулись и рассмеялись. Все-таки ничего не может быть лучше, чем смеяться вот так, вдвоем.

– Но ничего, не волнуйся, – наконец сказала принцесса. – Я тебя провожу до работы. И, если что, от всего спасу.

– Вообще от всего на свете? – обрадовалась Карина.

– Конечно, – серьезно кивнула та. – Если уж берешься за какое-то дело, надо делать его хорошо.


Когда Карина завела машину, на часах было 9:27.

– Успеваю… наверное. Если пробок не будет, – вздохнула она.

– Конечно, не будет никаких пробок! – заверила ее принцесса. – Я же обещала тебя от всего на свете спасать.

Она сидела на переднем сидении, пристегнувшись ремнем безопасности, и выглядела так естественно и привычно, словно каталась с Кариной каждый день. Ну и вообще отлично вписывалась в окружающую действительность: нормальная девчонка-подросток с крашеными волосами, их сейчас много таких. А что ладони зеленые, так, может быть, просто новая мода такая. Ничем не хуже татуировок. На самом деле в сто раз лучше их.

– Слушай, – сказала Карина, осторожно выруливая из двора, – я вот смотрю на тебя и уже практически верю, что ты мне не снишься. То есть… ай, ладно, даже не верю, а знаю. Каким-то подозрительным местом, явно не здравым умом. Но тогда что у нас получается? Какой-то ужас!

– Да почему же именно ужас? – удивилась принцесса. – Радоваться надо, что я, такая прекрасная, на самом деле у тебя есть.

Карина невольно рассмеялась. «Я, такая прекрасная», елки. Вот что значит настоящая принцесса – никаких подростковых комплексов. Мне бы в ее возрасте так!

Впрочем, что мы знаем о возрасте вымышленных друзей своего детства? То и оно, что ничего.

– Ужас не ты, – наконец сказала она принцессе. – А то, что тогда, получается, есть и королевство Хрустальная Айорли, которое я выдумала, когда мне было пять лет…

– Да есть, конечно! – воскликнула девчонка с зелеными волосами. – В том-то и штука, что Хрустальная Айорли еще как есть! – и поспешно добавила: – Ты только не забудь, пожалуйста, что на красный свет нельзя ехать. Там впереди светофор, притормози.

– Спасибо, – вздохнула Карина. – Но под руку лучше больше не говори. У меня автопилот хороший, пусть он сам, без нас как-нибудь едет. Не надо его с толку сбивать.

– Ладно, больше не буду, – согласилась принцесса. И ехидно, как старшей сестре и положено, добавила: – Штраф, если что, не мне платить.


Остановившись у светофора, Карина сказала:

– Вот этого я и не понимаю. Как может существовать страна, которую выдумал ребенок пяти лет? Где? На какой планете?..

– Некорректно сформулированный вопрос, – усмехнулась принцесса. – Не «на какой планете», а в «каком пространстве». Вселенная вообще довольно сложно устроена. Зато красиво и весело. Для чего угодно место найдется. Просто поверь мне на слово, долго объяснять.

– Ладно, – растерянно согласилась Карина. – Не на планете, в пространстве. Пусть так. Но даже страшно подумать, как там у вас все устроено. Какие порядки, какие законы физики, и так далее. Я же, когда сочиняла, совсем маленькая была!

– Нет, ну что ты! Так дела не делаются, – отмахнулась принцесса. – Что ты там сочиняла, дело десятое. Фантазии мало на что влияют. Честно говоря, почти ни на что.

– А что же тогда влияет? – удивилась Карина.

– Да много чего, – неопределенно сказала принцесса.

Карина думала, сейчас она многозначительно замолчит, как самая настоящая старшая сестра, решившая помучить младшую ожиданием, но принцесса тут же продолжила, загибая пальцы, как делают дети, едва научившиеся считать:

– Во-первых, сам человек. Просто бывают такие люди, от мыслей которых могут рождаться целые миры. Сами они, конечно, об этом не подозревают. То есть не подозреваете. Вы. Во-вторых, его возраст. Чем младше, тем лучше. У детей почему-то легко получается, достаточно пару раз перед сном пофантазировать, и готово, где-нибудь во Вселенной появился новорожденный мир. А взрослых, которым удалось что-то подобное, по пальцам можно пересчитать. Ну и в-третьих, очень важно, какой у человека характер. Мир всегда похож на своего создателя, и это, кстати, не всегда хорошая новость. Такие встречаются демиурги, что ой-ой-ой! Но ты на этот счет можешь не беспокоиться, у тебя характер что надо. Говорят, Хрустальная Айорли – один из самых прекрасных новорожденных миров.

– «Говорят»? – опешила Карина. – А ты что, сама не видела? Но ты же оттуда! Тамошняя принцесса! Ну, то есть я думала, что ты оттуда. А получается, нет? Ты вообще кто?

– Поехали лучше, – вздохнула принцесса. – Зеленый, а ты стоишь. И машины сзади бибикают. А говорила: «автопилот, автопилот».

* * *

Это же надо было – на ровном месте так вляпаться. Говорю же, я совсем не умею врать. Знаю, что надо, стараюсь придерживаться легенды, но все равно постоянно путаюсь и чем-нибудь себя выдаю. А если учесть, что у меня всегда много дел одновременно в работе, такое порой выходит – ууу! Сейчас еще ладно, хотя все равно очень глупо вышло, а вот одному старику я полчаса втюхивал, что являюсь его любимой покойной женой, пока не заметил, что выгляжу при этом вовсе не красивой пожилой человеческой женщиной, а ярко-лиловым драконом с серебряной гривой – образ, предназначенный для встречи с совсем другим человеком, вот уж перепутал так перепутал – называется, утешать пришел. Все тогда, как ни странно, очень неплохо закончилось, то есть, старик подумал, что его жена после смерти превратилась в дракона, и решил, главное, чтобы ей самой нравилось, сказал: «По крайней мере, это не так ужасно, как то твое лохматое сиреневое пальто с огромными пуговицами», – и закрыл вопрос. Но мне все равно до сих пор стыдно, как вспомню, так вздрогну. И вот опять налажал.

Впрочем, – думаю я, – может, оно и к лучшему. Девочка все-таки очень хорошая. Такой может пойти на пользу откровенный разговор.

* * *

Пробок и правда не было, как будто город заколдовали. Так пусто на этом маршруте не бывает даже в выходной. Принцесса сидела рядом, молча, даже слегка надувшись, как самая настоящая девчонка-подросток, пойманная на каком-нибудь безобидном вранье. Наконец сказала:

– На твой вопрос есть два ответа. Первый – я просто скромно сослалась на свидетельства очевидцев, со стороны виднее; по крайней мере, так говорят. А второй правдивый. И ты, как назло, такая отличная, что мне неохота его от тебя скрывать. Поэтому предлагаю сделку: ты сейчас доедешь до своей работы и аккуратно где-нибудь там припаркуешься. А потом я тебе все расскажу.

– Ты что, правда боишься попасть со мной в аварию? – невольно улыбнулась Карина.

– Еще как боюсь! – серьезно кивнула принцесса. – Мне-то, если что, ничего не сделается. А человек – существо хрупкое. Да и машины ваши ничем не лучше. Поэтому осторожность не повредит.

– Ладно, – кивнула Карина. – Принято. Будь я каким-нибудь волшебным существом, тоже, наверное, боялась бы всех остальных как-нибудь нечаянно повредить.

* * *

«Да ты и есть волшебное существо», – хочу сказать я, но вовремя прикусываю язык. Потому что, во-первых, люди вкладывают в понятие «волшебное существо» довольно странные смыслы, причем каждый – какие-нибудь свои. Во-вторых, вообще все существа волшебные, просто по факту своего существования, но хрен это вот так сразу кому-то из них объяснишь. А в-третьих, она как раз начала в левый ряд перестраиваться, а значит, мне лучше помалкивать. Осторожность не повредит.

* * *

– У нас почти пятнадцать минут, – сказала Карина, вынимая ключ из замка зажигания. – Офигеть, как быстро доехали. За это тебе спасибо до неба. А теперь давай, выкладывай свой правдивый ответ. Ты никогда не была в Хрустальной Айорли? Только от других о ней слышала? Но почему? Как так?

– Просто одни люди обладают способностью рождать новые миры, а другие – новых людей, – выпалила девчонка с зелеными волосами. – То есть не совсем настоящих «людей», а примерно таких, как я; в общем, на самом деле неважно. Важно, что это совершенно разные специализации: вымышленные миры и вымышленные друзья. У тебя талант к первому. Поэтому волшебное королевство Хрустальная Айорли есть, а принцесса Лалайна… ну, в общем, теперь тоже есть, как видишь. А раньше… ну, как-то не очень. Я – совсем недавно она.

– Но зачем? – изумилась Карина.

– Специально, чтобы тебя порадовать, – объяснила та. – Поднять тебе настроение. Работа такая.

– Работа?!

– Ну да, – вздохнула принцесса. – Это моя работа – поднимать настроение людям, у которых нечаянно получилось создать миры. Пока они новорожденные, от вас очень много зависит. Я имею в виду, как вы себя чувствуете, так и они…

– Ужас какой, – содрогнулась Карина. – У меня в последнее время…

– Знаю, – кивнула принцесса. – На самом деле нормальный экзистенциальный кризис, как шеф говорит. Со всеми людьми время от времени такое бывает. Но все люди – это все люди, а ты – это ты. Хозяйка Хрустальной Айорли, так тебя называют.

– «Хозяйка»?

– Ну да. Это временное звание. Ненадолго. Пока созданный тобой мир очень молод, а ты живешь в том человеческом теле, в котором его придумала. Потом новорожденная реальность станет постарше, окрепнет, а ты умрешь… ну что ты так на меня смотришь? Неужели не знала, что человеческие тела не живут вечно?

– Знала, – мрачно сказала Карина.

– И это для всех хорошо! – заверила ее девчонка. – И для тебя, и для Хрустальной Айорли. Созданный тобой мир станет самостоятельным, настоящим и совершенно независимым от тебя. А ты, если сама захочешь, сможешь там родиться и пожить в свое удовольствие. Это не обязательно, по желанию, но все обычно хотят.

Карина смотрела на девчонку с зелеными волосами как громом пораженная. Ясное дело, я все-таки чокнулась, – обреченно думала она. – Надо же, какая хитрая, раздобыла себе галлюцинацию, которая говорит именно то, о чем я мечтала услышать. И теперь могу думать, что папа живет в своем удивительном горном королевстве Баратта, которое выдумал в детстве, а потом рисовал чуть ли не до восемнадцати лет. В общем, чего хотела, то и получила. Не мытьем, так катаньем, не во сне, так в галлюцинации. Ай да я.

– Что ты сейчас думаешь всякую ерунду, это понятно, – вздохнула девчонка. – Все люди примерно так реагируют, мне не привыкать. С другой стороны, веришь не веришь, а настроение у тебя уже стало такое как надо, хочешь ты этого, или нет. То есть, я все-таки молодец!

– Да уж, – растерянно согласилась Карина. И посмотрела на часы. Семь минут до начала работы. Самое время, конечно, об устройстве Вселенной поговорить.

– Иди на свою работу, – улыбнулась девчонка с зелеными волосами. – У меня, между прочим, тоже куча дел.

Карина уставилась – то ли на свою выдуманную принцессу Лалайну, то ли на незнакомую, невесть откуда взявшуюся девчонку с зелеными волосами, черт ее разберет. Спросила:

– И что? И все? Больше не будешь мне сниться… мерещиться… ладно, твоя взяла, не сниться и не мерещиться. Вот так просто наяву возьмешь и уйдешь?

– Уйду, конечно, – кивнула та. – У меня же действительно куча дел. Мальчик сорока восьми лет, который решил, что жизнь – слишком гадская штука, и в Белой Земле Гуйяри по этому поводу с неба падают раскаленные валуны. И девочка, примерно твоя ровесница, думает, что больше никогда в жизни не сможет писать картины, а на Счастливом Острове Турри-Шокка готовятся вылезать из-под земли ожившие мертвецы. А от другой девочки ушел муж, в связи с чем на Синей Планете Кубури может в ближайшее время начаться что-то вроде чумы.

– Господи боже, вот настолько все с нашим настроением связано? – ужаснулась Карина. – Тогда, конечно, иди.

– Вот настолько, – серьезно подтвердила девчонка с зелеными волосами. И, подмигнув, добавила: – Но к ночи я буду совершенно свободна, и снова тебе приснюсь. Примерещусь. В смысле, если ты не против, в гости зайду.

Как его угораздило

Сам не знал, как его угораздило.

* * *

Магазин закрывался в восемь, на сборы уходило примерно десять минут, еще столько же было идти до остановки; в общем, обычно Анна Валентиновна успевала на автобус в двадцать двадцать пять, а когда задерживалась, приходилось ехать экспрессом в двадцать тридцать семь. Экспресс она отчетливо недолюбливала, хотя даже себе не могла объяснить почему. По идее, наоборот, приятно ехать почти без остановок, и дома оказываешься примерно в то же время, как если бы не задержалась, с разницей всего в пару минут. Однако Анна Валентиновна не любила экспресс, считала чем-то вроде дурной приметы и ждала от него подвоха. Всегда была внутренне готова к тому, что если приедешь домой экспрессом, там обязательно что-нибудь сломается, или запачкается, или разобьется, или, к примеру, пригорит ужин, или кошку стошнит на любимый плед. Причем не то чтобы такое действительно постоянно случалось; было пару раз, ну так оно и без всяких поездок на экспрессе время от времени происходило, включая те дни, когда вообще не ездила на работу и, соответственно, оттуда не возвращалась. Человеческая жизнь – череда мелких неприятностей и неполадок, странно было бы всерьез верить, будто если ездить домой каким надо автобусом, удастся всегда их избегать.

Анна Валентиновна все это прекрасно понимала. Она вообще не была суеверной, только по неизвестно откуда взявшейся привычке машинально плевала через левое плечо, просыпав соль. Но возвращаться домой экспрессом все равно не любила. Ничего не поделаешь, нелюбовь – точно такое же иррациональное чувство, как любовь.

* * *

Сам не знал, как его угораздило. Начать с того, что вообще не собирался так рано уходить с праздника. Тем более, уезжать из центра – куда? Зачем? Но встретил Славку и Маркуса с какими-то незнакомыми девчонками в костюмах ведьм, потом подошел Славкин брат с приятелем и коньяком, слово за слово, так отлично разговорились, так смеялись, так здорово с ними было, что расставаться совсем не хотелось, и тут Маркус позвал в гости, сказал, сестренка простужена, сидит дома, грустит, печет пирожки и пишет, что совсем не против выпить в хорошей компании, так что давайте, приезжайте, пока не передумала и спать не легла.

Нийоле ему очень нравилась, еще когда была замужем, и он не решался к ней подступиться, только думал: какая же у Маркуса красивая сестра. Но теперь-то, наверное, можно попробовать к ней подкатить? Она уже полгода как от мужа ушла, снимает квартиру с братом, так что, наверное, все-таки да, – думал он, пока ждали автобуса. И еще думал: когда и попытать счастья, если не сегодня, пока я пьяный, веселый и храбрый, а не как всегда, и мне – все знакомые девчонки, кого встретил на празднике, это сказали, да я и сам вижу – очень к лицу этот карнавальный костюм и седой кудрявый парик, хоть всегда его носи, не снимая, крутая все-таки была мода в старину.

* * *

В этот вечер Анна Валентиновна слишком долго провозилась, запирая витрины и шнуруя ботинки, а потом еще поневоле замедлила шаг из-за столпотворения на центральном проспекте – в городе праздновали Масленицу. Анна Валентиновна надеялась, что к восьми костюмированное ликование уже рассосется, но какое там, праздник и не думал угасать, среди палаток с горячей едой сновали ряженые и просто сочувствующие, на специально построенной сцене горланил народный хор, и вокруг собралась такая толпа, словно населению пообещали бесплатное выступление The Rolling Stones; в общем, пока толкалась, любимый автобус уехал, пришлось смириться с экспрессом. Настроение сразу испортилось; впрочем, не слишком. Слегка.

Нетрезвой компании ряженых Анна Валентиновна скорее даже обрадовалась: если это и есть обязательная неприятность, прилагающаяся к поездке на экспрессе, то еще ничего. Они, конечно, шумят, так что толком не почитаешь, но если в обмен на это дома все будет в полном порядке, кран на кухне не начнет снова капать, любимая чашка не выскользнет из рук, компьютер не станет перегреваться, Марыська не промахнется со свойственной ей дурковатой лихостью мимо лотка, и даже суп не сбежит, залив всю плиту – ладно, пусть.

Сидела у окна, смотрела то в темноту, полную разноцветных огней, то на ряженых. На самом деле они ей скорее нравились, чем нет. Ее умиляли все эти любовно сшитые костюмы леших, ведьм и чертей, сдвинутые на затылки самодельные маски, разноцветные парики, юные лица, раскрасневшиеся от холода и вина, громкие голоса, неумолкающий смех, и сам факт, что они едут в этих своих смешных нарядах в маршрутном автобусе, как будто городская нечистая сила честно отработала смену и теперь разъезжается по домам.

Анна Валентиновна думала, что в иных обстоятельствах, то есть с каким-нибудь другим складом характера и биографией, вполне могла бы оказаться одной из них, и это была бы хорошая судьба – не настолько, чтобы всерьез горевать оттого, что так не сложилось, не настолько даже, чтобы позавидовать этим веселым гулякам, а ровно настолько, чтобы смотреть на них с симпатией, безмятежно думая: мне бы, наверное, понравилось быть такой. Но как есть, тоже неплохо. По большому счету, особой разницы нет.


Из приятной задумчивости ее вывел голос, громкий и резкий, немного слишком высокий, но все-таки явно мужской.

– Бедный мой император, как немилосердно тебя покарала судьба! Ты зачем переродился в эту скучную тетку? – с невыносимо фальшивыми театральными модуляциями спросил он.

Что он сказал? «Мой император»?! Нет, правда, он действительно так и сказал?

Это было настолько неожиданно, что Анна Валентиновна вздрогнула. И по-настоящему растерялась – всего на пару секунд, но даже такого прежде с ней не случалось.

Потом, конечно, пришла в себя. Зыркнула на вопрошающего, длинного тощего парня в костюме волхва – кудрявом седом парике, перетянутом темной лентой и холщевой хламиде, из-под которой торчали яркие красные рукава лыжной куртки и почти такие же красные обветренные ручищи. То есть сперва просто зыркнула – что вообще происходит? – а потом внимательно на него посмотрела таким специальным тяжелым взглядом, который обычно даже у самых общительных незнакомцев отбивал охоту продолжать разговор.

Смотрела и думала: «Я не скучная тетка. Просто довольно немолодая. И некрасивая. Явно не в твоем вкусе, дружок. Но это ничего не говорит о том, скучная я, или нет. Эти качества просто не коррелируют. Так что, знаешь, всякое может быть».

Но говорить все это вслух, конечно, не стала. Никогда не считала своей задачей воспитывать посторонних людей.

Под ее тяжелым взглядом ряженый мгновенно утратил задор. Покраснел, как школьник, забормотал: «Извините, я вас перепутал…» – с кем именно, похоже, не смог вот так сходу сочинить, сконфуженно умолк и отступил назад, спрятался за спины своих товарищей, которые тоже сразу притихли, потому что тяжелый взгляд Анны Валентиновны – это и правда был очень тяжелый взгляд. Потом, задним числом, она даже слегка устыдилась: зачем было портить людям праздник из-за одного дурака? Да, собственно, даже не обязательно именно дурака. Кто угодно может неудачно пошутить спьяну, в том числе, я сама.

Но сделанного не воротишь, поэтому до следующей остановки ехали в звенящей тишине, оказавшейся гораздо громче рокота автобусного мотора и городского шума за его бортом. А что было потом, неизвестно, потому что Анна Валентиновна вышла. Не от неловкости, просто уже приехала: в двух коротких кварталах отсюда был ее дом.


Анна Валентиновна зашла в супермаркет у остановки, долго топталась с корзинкой, вспоминая, что собиралась купить. Все-таки мальчишка в автобусе здорово выбил ее из колеи. Так и не вспомнила; наугад взяла лимон к чаю и молоко для кофе; что бы там дома ни закончилось, а без всего остального вполне можно до завтра прожить.

По дороге сердито думала: «Скучная тетка. Скучная, значит, тетка. Скучная тетка – это у нас теперь я». Сама понимала, что глупо принимать близко к сердцу слова незнакомого подвыпившего мальчишки. К тому же, строго говоря, нет ничего плохого в том, чтобы выглядеть скучной теткой. Даже наоборот! Но сердце как-то само уже приняло эти слова слишком близко, всю остальную Анну Валентиновну не спросив.

Переступив порог, Анна Валентиновна первым делом погладила кошку. Вышла встречать – получай награду, так у них было заведено. Потом сняла шапку и пуховик, расшнуровала ботинки, натянула на ноги домашние тапки, вернее, носки с кожаной подошвой; будь ее воля, всегда бы только их и носила, более удобной обуви человечество пока не изобрело.

Настроение было понятно какое. Душа жаждала всего, чего следует жаждать душе, чью бренную оболочку только что прилюдно обозвали «скучной теткой». То есть праздника и любви. Впрочем, с любовью ладно, поторопилась, глупо жаждать того, что у тебя и так всегда есть. Но праздник совершенно точно не повредит.

Нет уж, сначала домашние дела, – строго сказала душе Анна Валентиновна. – Сперва надо покормить кошку. И себя заодно. С утра не ела, а еда – это очень важно, нельзя про нее забывать.

Мелко нарезала куриную печенку, которую всегда покупала для Марыськи, сама не могла не то что есть, а даже смотреть на этот кровавый ужас. Поэтому когда резала печенку, специально сощуривала глаза, чтобы видеть только в общих чертах: бледную кожу руки, зеленый пластик разделочной доски, блестящую сталь ножа, темно-коричневое пятно печенки – так нормально, не выворачивает, цвет – это просто цвет.

Себе разогрела тыквенный суп – тоже, собственно, из-за цвета. Вкус еды ее не особенно развлекал, зато вид мог доставить огромное удовольствие. Оранжевый тыквенный суп, ярко-зеленый сыр, кусок серого хлеба – невероятное наслаждение. Одно из лучших колористических решений, какие только можно изобрести.

Поев, Анна Валентиновна вымыла посуду и открыла дверь, ведущую на балкон. Марыська покосилась на нее без особого энтузиазма – дорогая хозяйка, ты точно-точно уверена, что я вот прямо сейчас хочу гулять?

– Извини, моя хорошая, – сказала кошке Анна Валентиновна. – Мне очень надо. Я бы тебя не гнала, но ты же сама не любишь быть в доме, когда я принимаю гостей.

Кошка совершенно по-человечески вздохнула, вышла на балкон, где стояла ее переноска, битком набитая мягкими меховыми игрушками для тепла и уюта, забралась туда, свернулась клубком.

– Спасибо, – поблагодарила ее Анна Валентиновна. – Ты самая великодушная кошка на свете. Я постараюсь быстро. Впущу тебя сразу, как только смогу.

* * *

Сам не знал, как его угораздило пристать к этой тетке. Ну то есть ясно, в общем, с чего началось: обсуждали с Маркусом и его девчонкой, как ее, кажется, Юлей, теорию переселения душ, в смысле посмертных перерождений, решили: вот было бы круто все помнить и всех старых знакомых при встрече узнавать! И тогда кто-то, кажется, именно эта Юля-не Юля сказала, что могло бы получиться неловко: выйдешь с утра на улицу такая невыспавшаяся, с немытой головой, а навстречу какой-то стремный мужик: «О, моя царица, как низко ты пала! А вот не надо было казнить всех подряд, не подумав, дурная карма никому не к лицу!»

Так смеялся, что едва устоял на ногах, и вдруг решил: отличное же развлечение. Подкатывать ко всем подряд с такими заявами, типа: что с тобой стало, мой бедный друг, а ведь каким героем был в позапрошлой жизни! Какими царствами правил, какие великие дела совершал! С одной стороны, просто очень смешно, а с другой, почти доброе дело: кому угодно будет приятно хотя бы на секунду поверить, что он в прошлой жизни был царем и героем. Подумал: я бы хотел, чтобы мне так однажды сказали. Даже если просто пьяные шутники в автобусе, такие, как мы.


Вообще-то он всегда был стеснительным, даже слишком. И как многие стеснительные люди стремился казаться нахалом, хотя какой из него, к черту, нахал. Даже сейчас, веселый и пьяный, на глазах у друзей и красивых девчонок, которые его подзуживали: «Давай, ну давай!» – не сразу решился подшутить над кем-нибудь из пассажиров. А когда наконец подрулил к какой-то угрюмой даме, только тем и провинившейся, что сидела ближе всех и одна, без спутников, все красивые фразы вылетели из головы, и он сказал таким противным высоким фальшивым клоунским голосом, что самого передернуло: «Бедный мой император, как немилосердно тебя покарала судьба! Ты зачем переродился в эту скучную тетку?»

«Скучная тетка» так на него посмотрела, что ему стало стыдно, сразу за все, начиная с факта собственного рождения. И даже первую очередь за него. Начал говорить: «Извините, я вас перепутал…» – и даже успел придумать, что перепутал с маминой младшей сестрой, она отличная, мы с ней дружим и постоянно друг друга подкалываем, думал, вот будет сюрприз. Хорошее же объяснение, сразу никому не обидно, но под тяжелым теткиным взглядом объяснение показалось ему таким отчаянно глупым и никому не нужным, что заткнулся на полуслове и отошел.

Тетка вышла на следующей остановке, но ее взгляд, похоже, остался в автобусе. По крайней мере, настроение было уже совсем не то.

* * *

Заперев балконную дверь, Анна Валентиновна села в кресло и тихо завыла.

Ну, то есть это неподготовленному стороннему наблюдателю могло показаться, что она завыла. А на самом деле сперва Анна Валентиновна читала освобождающее от формы заклинание на родном шуккумарейском языке, а потом просто смеялась от радости и облегчения, неизменно сопутствующих утрате формы; впрочем, смех, с человеческой точки зрения, тоже звучал как вполне себе вой. Штука в том, что когда ты – существо, не имеющее определенной формы, звуки, которые ты издаешь, тоже оказываются бесформенными; ладно, на самом деле неважно, что происходит с шуккумарейскими звуками в условиях нашей реальности, вой – это как раз довольно удачный вариант, если однажды кто-то из соседей что-то не то услышит, ни за что не заподозрит одинокую женщину с кошкой, свалит странные звуки на кого-то из живущих в подъезде собак.


Отсмеявшись и вволю покувыркавшись под потолком, чтобы хоть немного, насколько это вообще возможно в сложившихся обстоятельствах, размяться, Анна Валентиновна, которая, строго говоря, больше даже формально не являлась Анной Валентиновной, но надо же хоть как-то ее называть, а повторять всякий раз, как положено: «Девятнадцатый Изгнанный Безымянный Император Благословенного Союза Шуккумарейской, Нивской, Лар-Имухханской, Туэрской, Шаш-Ашашуйской и Сахэренийской Туманностей, а также сорока девяти Великих Живых Окраинных Потоков», – нам не то чтобы лень, просто тяжеловесный почетный титул совершенно не сочетается с легкомысленной неопределенностью этого существа; «Анна Валентиновна», при всей условности этого антропонима, и то лучше. Поэтому будем считать, что именно Анна Валентиновна, всласть накувыркавшись под потолком, наспех приняла форму, условно соответствующую ситуации «короткий отдых в середине трудного дня» и призвала к себе визиря. Или министра. Или старшего советника – черт знает, как его на самом деле следует называть. Строго говоря, Мастер Ташшаай, Объединяющий Несоединимые Потоки, не являлся ни тем, ни другим, не третьим. Но он, безусловно, был именно тем, кого следует призывать во всех непростых случаях для оказания помощи Изгнанному Императору. И в во всех остальных случаях тоже – просто для радости, для чего еще и нужны друзья.

Мастер Ташшаай и Изгнанный Император Анна Валентиновна дружили с детства, и это само по себе довольно удивительный факт. Обычно у Императоров даже в детстве не бывает друзей. Но не потому что они – будущие Императоры и зазнаются, просто поди подружись с тем, кто с момента рождения больше жизни любит своего невидимого близнеца. Так уж устроены Императоры шести Туманностей и сорока девяти Потоков – у каждого непременно должен быть невидимый близнец, который официально приходит к власти после того, как Император удаляется в добровольное изгнание. Штука в том, что управлять сложной, подвижной, неопределенной системой реальностей может только такое же сложное существо, состоящее из двух близнецов, один из которых невидим и проявляется только в делах, а другой – видим, но отсутствует настолько, насколько вообще можно отсутствовать, оставаясь в живых. То есть находится за пределами не только подвластных ему Туманностей и Потоков, но и самой возможности их вообразить.

Короче, с Императорами шести Туманностей и сорока девяти Потоков все сложно. Но не настолько печально, как, наверное, может показаться, поскольку близнецы все равно всегда остаются вместе, чем больше расстояние между ними, тем острей они ощущают свое единство, чего еще и желать.


Теперь, когда мы – не то чтобы действительно разобрались, как обстоят дела с Изгнанным Императором шести Туманностей и сорока девяти Потоков – но хотя бы сделали вид, будто пытаемся разобраться, а это лучше, чем ничего, можно вернуться к Анне Валентиновне, которая как раз обнялась с Мастером Ташшааем, явившимся по ее императорскому приказу и просто навестить старого друга. В первую очередь – навестить. Мастер Ташшаай никогда не стал бы настолько хорошим визирем-министром-советником-черт-его-знает-кем, если бы не был преданным другом, который любит Изгнанного Императора почти так же сильно, как тот – своего невидимого близнеца.

– Соскучилась? – наконец спросил Мастер Ташшаай.

Вопрос, во-первых, риторический: и так ясно, что да. Во-вторых, на самом деле он не имеет ни малейшего отношения к глаголу «скучать». Жители Шуккумарейской Туманности, из числа которых неизменно избираются Императоры всего Благословенного Союза, испытывают скуку только в глубокой старости и тогда сразу понимают, что пришла пора умирать, точнее, превращаться в нечто принципиально иное, чтобы как следует встряхнуться. Поэтому «соскучилась» в устах Мастера Ташшаая гораздо ближе к «проголодалась», но если мы переведем его вопрос дословно, может показаться, будто визирь всерьез беспокоится о пропитании Анны Валентиновны, а это, конечно, не так. В-третьих, в нашем вольном пересказе Мастер Ташшаай обращается к Анне Валентиновне, как к женщине, а это тоже неправда. В шуккумарейском языке нет окончаний ни мужского, ни женского рода, и это понятно. Какие могут быть окончания, какие женщины, какие мужчины? У чуваков даже какой-то определенной формы нет.

Но если мы сейчас начнем всерьез заморачиваться с тонкостями дословного перевода с шуккумарейского, история на этом сразу же закончится – по сугубо техническим причинам. И остатки нашего разума закончатся вместе с ней. Поэтому ограничимся очень условным, приблизительным переводом: Мастер Ташшаай спросил Изгнанного Императора Анну Валентиновну: «Соскучилась?» – и она честно ответила: «Да». И снова его обняла.

– …Когда выйду в отставку, будем год просто летать ночью над пляжем, греться под звездами и лопать мороженое, – мечтательно сказала Анна Валентиновна. – Только мы, звезды, море и очень много мороженого, прикинь.

– Эй, осторожней, а то я сейчас заплачу! – пригрозил Мастер Ташшаай. – А потом вернусь домой и устрою государственный переворот с целью досрочного свержения твоего императорского величества. Очень уж охота мороженого. И полетать вместе над морем. И выспаться наконец.

– Да я бы сама тебя попросила устроить переворот, – вздохнула Анна Валентиновна. – Просто будущего Изгнанного Императора жалко. Совсем молодой еще, можно сказать, ребенок. Надо дать ему погулять. Мне же когда-то дали. А ведь Восемнадцатый Император в гораздо более трудные времена сюда попал. Я бы на его месте точно досрочно сбежала, а он ничего, дотерпел до конца срока правления. И я как-нибудь дотерплю!

– Я знаю, – серьезно кивнул Мастер Ташшаай. – Великодушие и стойкость свойственны тебе в полной мере. Я не всерьез говорю о перевороте. А просто дразнюсь. Ты лучше знаешь что? Призывай меня почаще. Всего восемь раз за целый твой год – это, конечно… Не смею выказывать недовольство своему Императору, поэтому ладно, скажу так: это, конечно, лучше, чем ничего.

– Ну все-таки нехорошо призывать тебя совсем без причины, отвлекая от важной работы, – вздохнула Анна Валентиновна. – Сказано: Вселенной управляет каприз, а Императором – долг. Я и сегодня, будем честны, превысила полномочия, призвала тебя без особой надобности, поддавшись своему любопытству. Ну и самой обычной обиде, если начистоту.

– Обиде? – нахмурился Мастер Ташшаай. – Тебя кто-то обидел? Ты знаешь, что по закону я не имею права вносить какие бы то ни было изменения в реальность, ставшую убежищем Императора. Но если тебя здесь обидели, я этот закон своими руками перепишу!

– Как Император, я в гневе от твоей непочтительности к закону, – улыбнулась Анна Валентиновна. – Но как частное лицо, которым когда-нибудь снова стану, заранее исполнена благодарности. Однако не беспокойся, друг. Речь не о настоящей обиде. Никто не причинил мне вреда. Просто сегодня вечером один невоспитанный незнакомец обратился ко мне с вопросом: «Ты зачем переродился в эту скучную тетку?»

– Довольно обидно звучит, – согласился Мастер Ташшаай.

– Дело не в этом, – отмахнулась Анна Валентиновна. – Он не гражданин Благословенного Союза и не обязан проявлять почтительность, – и, помолчав, честно добавила: – Впрочем, я теперь думаю, что несколько перестаралась, выбирая облик, который позволит не выделяться среди остальных людей. Надо было заранее предвидеть, что мне быстро надоест казаться полным ничтожеством.

– Собираешься принять меры? Изменить оболочку, биографию и судьбу прямо сейчас, не дожидаясь конца срока изгнания? – оживился Мастер Ташшаай, который за долгие годы придворной службы истосковался по безответственным поступкам и нелепым авантюрам. А кто бы на его месте не.

– Ни в коем случае, – отрезала Анна Валентиновна. – Несоответствие текущего облика моим эмоциональным потребностям немного досадно, но не настолько, чтобы хлопотать ради его исправлений, а потом разбираться с последствиями. К тому же мое настроение, сам знаешь, переменчиво. Готова спорить, что уже завтра это происшествие начнет меня забавлять. Впрочем, оно уже сейчас меня забавляет. И пробуждает во мне любопытство.

– Любопытство? Но что любопытного в том, что какой-то неизвестный нам человек дурно воспитан?

– Любопытно не это. А то, что невоспитанный незнакомец обратился ко мне: «Бедный мой император». Можешь такое вообразить?

– Он знает, кто ты? – ахнул Мастер Ташшаай.

– Возможно. Но скорее всего, все-таки просто случайно угадал. Он показался мне самым обычным человеком, не одним из тех, кто способен видеть вещи, как есть. С другой стороны, много ли я могу увидеть зрением этого тела? Вдруг я чего-то не разглядела? И теперь гадаю: кто он? Один из наших стариков, перед смертью пустившихся во все тяжкие в поисках развлечений? Или обитатель одной из союзных реальностей, где принято высылать особо опасных преступников на окраины дальних миров? Или один из наших прежних императоров совершает сентиментальный вояж по своей бывшей темнице? Или просто какое-нибудь мелкое локальное божество? Они тут водятся, хотя от меня упорно скрываются. Не хотят знакомиться. Не любят чужаков… Но знаешь, самой забавной мне все-таки кажется версия, что он – действительно самый обычный человек. Просто вот настолько везучий. Ну или, наоборот, смотря что считать удачей. Я бы хотела, чтобы ты на него взглянул. Ты здесь не в изгнании, а в гостях, у тебя ясный взор.

– Просто взглянул, и все? – недоверчиво переспросил Мастер Ташшаай.

– Ну, если это все-таки кто-то из наших, он, по уму, заслужил строгий выговор. Будь ты хоть трижды неприкаянный странник, а со своим Изгнанным Императором так поступать нельзя. Мне, знаешь, и без глупых шуток непросто живется…

– Это да, – сочувственно подтвердил Мастер Ташшаай, вот прямо сейчас совсем не визирь, а друг.

– …а если он просто такой удачливый человек, его удача заслуживает награды, – продолжила Анна Валентиновна. – Сможет взять – будет большой молодец.

* * *

Сам не знал, как его угораздило поехать в эти дурацкие гости на городскую окраину, спальные районы и так-то наводили на него уныние, а после неудачной шутки с теткой в автобусе не радовало вообще ничего. Надо было сразу схватиться за телефон, изобразить, будто что-то случилось, извиниться и ехать обратно, но он зачем-то поплелся за всеми. И совершенно зря. Хмель как слетел, так больше и не возвращался, сколько ни добавлял, шутки перестали казаться смешными, а разговоры интересными, неловкость росла, Нийоле весь вечер кокетничала со Славкиным братом, а пирожки, которые она испекла, оказались с печенкой, он такое не ел.

В итоге все равно ушел первым, потеряв почти три часа и испортив себе настроение до какой-то совсем уж критической отметки. Соврал, что завтра рано вставать; впрочем, мог бы вообще ничего не придумывать, никто его особо не держал.

Одно из окон в автобусе, которым ехал обратно, оказалось открыто, не разбито, а именно приоткрыто примерно на четверть; так вообще не бывает ни зимой, ни даже летом, но факт остается фактом: всю дорогу сидел возле открытого окна, замерз ужасно, но ему все равно понравилось, а от сырого, холодного, но явственно весеннего ветра наконец снова захмелел – не сильно, слегка, но этого оказалось достаточно, чтобы настроение начало исправляться.

А Нийоле – ну что Нийоле. С самого начала было ясно, что мне ничего не светит. Зачем ей какой-то я? – думал он, прижимаясь щекой к холодному стеклу, но не печально, а умиротворенно, как будто всю жизнь мечтал оказаться ненужным именной этой красивой Нийоле, и вот наконец все удачно срослось.

* * *

– Прости, Марысенька, – сказала Анна Валентиновна, впуская кошку в квартиру. – Мы засиделись, конечно. Но ничего не поделаешь, это мой старый друг. Кто ж тебе виноват, что ты нас без формы видеть не можешь – что его, что меня.

Кошка адресовала хозяйке укоризненный взгляд и затопала прямо к холодильнику. Намек был ясен: провинилась – плати. Впрочем, дополнительный ужин она действительно заслужила, – думала Анна Валентиновна. – Почти три часа на балконе сидела. Трудно быть моей кошкой. Но все-таки лучше, чем как раньше – ничьей.

Покормив кошку, подошла к зеркалу. Смотреть на свое отражение сейчас было смешно, как всегда после очередного обретения формы. Никогда, наверное, не привыкну, – думала Анна Валентиновна. И с удовольствием мысленно повторяла нелепое слово, у которого нет даже примерных аналогов в родном шуккумарейском, потому что не существует самого понятия: – Ни-ког-да!


Мастер Ташшаай был бы не против вернуться к своему Императору целиком, чтобы снова обняться и еще поболтать, тем более, он еще и половины свежих дворцовых сплетен не пересказал, но ради спокойствия Императорской кошки вернулся всего на минуту, да и то в виде голоса. Сказал: «Действительно самый обычный мальчишка. Что делать будешь?»

– Что-нибудь, – легкомысленно ответила Анна Валентиновна. И добавила, чтобы не обижать старого друга: – Я пока не придумала. Потом обязательно расскажу.

* * *

Сам не знал, как его угораздило поселиться в этой квартире. Ну то есть как – знал, конечно: из-за цены. Целая квартира со всеми удобствами, в получасе ходьбы от работы стоила ненамного больше, чем если снимать с соседями. Собственно, ему сдали только одну комнату, две другие были заперты, в них хранились хозяйские вещи. Зато в квартире больше никто не жил. Теоретически это было прекрасно: платишь почти как за комнату, а жить никто не мешает, не шумит и не следит, чем занимаешься, и кого в гости привел. Очень хорошо, но и одновременно немножко плохо: поселившись в этой квартире, он понял, что не привык жить один. Дома делил спальню с братом; когда начал работать, снял комнату в квартире с соседями, прожил там три года и вот наконец поселился отдельно. И обнаружил, что ему жутковато жить в совершенно пустой квартире, где нет других людей. Не то чтобы его пугало что-то конкретное – скажем, скрип половиц в запертых комнатах или шорохи в коридоре. Ничего подобного не было, а если и было, он не замечал. Просто оказалось, что отсутствие людей ощущается так же явно, как их присутствие, а тишина бывает громче, чем любой шум.

Съезжать, конечно, не собирался. Совсем надо быть психом, чтобы от такого жилья отказаться из-за того, что, видите ли, здесь слишком громкая тишина. Говорил себе: ничего, скоро привыкну. И действительно понемногу привыкал. Но сегодня вечером чувствовал себя таким же беспомощным и испуганным, как сразу после переезда. Честно говоря, еще хуже, даже ладони вспотели от беспричинного страха, и почему-то кружилась голова. Но не бродить же до утра по улице. Тем более, что завтра и правда рано, не рано, но часам к девяти хорошо бы встать.

Прибегнул к испытанному методу, который выручал его в первые дни: лег спать в одежде. Не в костюме жреца, который надел на праздник, а в свитере и джинсах, только носки сменил на теплые шерстяные домашние; ну, это точно можно, носки – ерунда.

Это почему-то всегда помогало: пока ты лежишь одетый на неразобранном диване, сон как бы не настоящий, словно бы понарошку на минуточку прилег. И ночь понарошку, и все остальное – мечущиеся под потолком тени, и звенящая тишина, и даже тихий вой за стеной; впрочем, с воем как раз все понятно, у соседей сверху собака, наверное они загуляли, и пес тоскует один; а что кажется, будто воют в соседней комнате, так ничего удивительного, еще и не такие акустические эффекты бывают в старых домах.

В общем, как-то задремал. Но почти сразу проснулся. Даже не так, подскочил, дико озираясь по сторонам, и в общем было чего озираться: комната заполнилась густым молочно-белым туманом. Ну или облаком. Но почему-то не влажным, как облакам с туманом положено; по крайней мере, он сам оставался сухим.

Спросонок ничего толком не понял, но подумал с обреченной уверенностью: ну все, сейчас этот туман меня съест. Собственно, он уже ест. Доедает! Еще немного, и ничего не останется от меня. От ужаса даже вздохнуть не мог, но – вот уж точно никогда не знаешь, чего от себя ожидать! – вдруг решил, что погибать надо с достоинством. И стараясь, чтобы голос звучал спокойно, без визгливых истерических ноток, спросил:

– Чего тебе надо, туман?

* * *

Вот трусишка! – умилялась Анна Валентиновна, окутывая своего недавнего обидчика. Она никогда не презирала людей за способность испытывать страх. Еще бы они всего не боялись! – сочувственно вздыхала она. – Родись я человеком, небось сама стала бы жуткой трусихой после первой же разбитой коленки, обнаружив, как легко это тело ломается и как сильно при этом болит. Так что люди как раз очень неплохо держатся. В смысле как-то со своим страхом справляются. А иногда даже умудряются действовать наперекор ему. Вот и мальчишка, который бог знает что напридумывал своей бестолковой человеческой головой и уже попрощался с жизнью, вместо того, чтобы вопить от ужаса или попытаться сбежать, спросил, неумело притворяясь спокойным: «Чего тебе надо, туман?» Туману, то есть Анне Валентиновне это так понравилось, что она окончательно расхотела его воспитывать. В смысле продолжать пугать.

– Ты был совершенно прав, – сказала она таким специальным успокоительным голосом, каким обычно разговаривала только с кошкой и городскими сумасшедшими, которых как магнитом тянуло в ее магазин. – Тетка из меня действительно получилась довольно скучная. Но так и было задумано, поэтому не беда. Я сперва рассердилась и наверняка испортила тебе вечер: у людей, на которых я сержусь, все идет наперекосяк. Я была неправа, что сердилась. И теперь хочу загладить вину, сделать тебе подарок. Чего бы тебе хотелось больше всего на свете? Выбирай.


Это, конечно, выглядело внезапным проявлением немыслимой щедрости, но таковым не являлось. Анна Валентиновна заранее с собой договорилась: если мальчишка пожелает чего-нибудь обыкновенного, житейски полезного, чего всегда хотят люди – денег, успеха, легкой любви – придется оставить его в покое, пусть дрыхнет дальше, а назавтра забудет их встречу как страшный сон, каковым она, строго говоря, и является. Жалко, но ничего не поделаешь. У Анны Валентиновны, Девятнадцатого Изгнанного Безымянного Императора Благословенного Союза Шуккумарейской, Нивской, Лар-Имухханской, Туэрской, Шаш-Ашашуйской и Сахэренийской Туманностей, а также сорока девяти Великих Живых Окраинных Потоков, не было полномочий перераспределять житейские блага среди граждан посторонней реальности. А если бы даже и были, она бы просто поленилась возиться, устраивая чью бы то ни было жизнь. Не таких развлечений жаждала ее беспокойная душа.

Но если он пожелает чего-нибудь по-настоящему интересного, – без особой надежды думала Анна Валентиновна, – как-нибудь постараюсь это для него устроить. С человеком, который больше всего на свете хочет чего-нибудь по-настоящему интересного, стоит дружить.

* * *

Сам не знал, как его тогда угораздило ответить: «Весь мир».

О голодных духах

Я хочу рассказать про Дрангра; первое «р» в этом слове звучит робко, вкрадчиво, зато второе грохочет как гром. «Дрангра» – не персональное имя, скорее название бесконечно огромной стаи, все члены которой суть одно вечно голодное существо. Впрочем, неважно – имя, название; Дрангра и Дрангра, лишь бы не отозвалось и не пришло.

Дрангра приходит к человеку вместо любви, оно состоит из широко распахнутой пасти и нежности; из-за нежности, собственно, ей обычно все верят, обмануться и правда легко, особенно поначалу, пока Дрангра ведет себя осторожно, и свой единственный вечный вопрос: «Чем меня будут кормить?» – произносит так тихо и неразборчиво, что кажется, будто тайный голос внутри нас шепчет: «Люблю, люблю».

Дрангра следует ловить в одиночестве, в одежде с зашитыми прочной ниткой карманами, с закрытым ртом, зажмуренными глазами, туго забинтованными руками, чтобы ничего нельзя было ухватить. Голову Дрангра сносят деревянным мечом, подожженным, но не горящим, а тлеющим, рубят столько раз, сколько понадобится, обычно – долгие годы, изо дня в день.

…Я хочу рассказать про Шьюхх; на самом деле в конце надо писать не две, а тысячу тысяч «х», этот звук тянется почти бесконечно, делается все тише и тише, пока не становится неразличимым, но еще некоторое время после этого тянется, навевая уныние – такой уж у них язык.

Шьюхх приходит к человеку вместо здравого смысла, точнее, люди сами приходят к Шьюхх. Шьюхх подманивает жертву ясным сиянием связки фальшивых ключей от восхитительных тайн, а подманив, оглушает ударом простых объяснений, отнимает подлинный смысл, сует его в свою вонючую пасть, уныло хохочет, а все, что осталось от вопрошавшего, прогоняет вон.

Чтобы поймать Шьюхх, не следует к нему приближаться, надо уходить от его обещаний и простых объяснений далеко, все дальше и дальше, вызывающе покачивая бедрами и призывно оглядываясь – вот он, я, твой самый сладкий кусок. Рано или поздно Шьюхх не выдержит, само побежит за вами, размахивая ключами, громко выкрикивая свои глупые лживые тайны, которые даром никому не нужны. Голову Шьюхх рубят острым алмазным мечом, одним коротким сильным ударом, раз и навсегда, а потом всю оставшуюся жизнь рубят головы его призракам, которые жалобно завывают во тьме, гремя логическими цепями, они слабы и почти смешны, но им несть числа.


Я хочу рассказать про Джампу или даже Джиампу, хотя первый гласный там все же не «и», а кривая ухмылка; если говорить без ухмылки в середине первого слога, выйдет не настоящее имя, а просто слово без особого смысла, таких придуманных слов – вагон и маленькая тележка, не стоит умножать их число.

Джампу-Джиампу приходит к человеку вместо радости, гасит ее огонь, разжигает свои холодные фонари, при свете которых все лица начинают казаться уродливыми, а движения неуклюжими, всюду разбрасывает банановую кожуру. «Кто-нибудь поскользнется, вот и будет нам радость, а другой радости в мире нет», – вкрадчиво объясняет Джампу и ухмыляется, и жертва понимающе ухмыляется Джампу в ответ.

Джампу не надо ловить, оно никуда не бежит, Джампу всегда вьют гнезда внутри своей жертвы, им там тепло и уютно, такое поди прогони. Чтобы покончить с Джампу, придется всегда носить с собой связку коротких очень острых мечей и всякий раз, когда кто-то падает, поскользнувшись, а на нашем лице появляется самодовольная кривая ухмылка, вонзать себе прямо в сердце. Это невыносимо, но стоит усилий: Джампу очень не любят сердечную боль.


Я хочу рассказать про Чшоу; впрочем, «Чшоу» – это более чем условно, на самом деле, имя звучит как тихое шиканье, сопровождаемое ударом ладоней по обеим щекам – своим, других колотить не надо. В общем, шипение плюс хлопок.

Чшоу приходит к человеку вместо желания, сильного, страстного, пробуждающего волю, дающего силу. Чоу обнимает жертву, гнет к земле страшной тяжестью тощего, вечно голодного тела, шепчет робко: «Молчи, а то вообще ничего не получишь», – а потом деловито советует: «Бери что дают».

Убить Чшоу можно мечом, предварительно раскаленным в беспощадном огне, но сперва вам придется вырваться из его крепких объятий, для верности отойти подальше, хотя бы на пару шагов. В этой битве самое трудное не нанести удар, а увидеть, где заканчивается Чшоу и начинаетесь вы сами, слишком велик риск убить не того.


Я хочу рассказать про Ийра, это очень звонкое имя, его надо громко выкрикивать, тогда получится правильно, сказанное тихо, спокойным голосом «Ийра» – просто сочетание звуков, не имеющее никакого смысла ни в одном из известных мне языков.

Ийра приходит к человеку вместо храбрости. Ийра умеет убедительно притворяться храбростью, хотя само вечно умирает от страха, поэтому очень громко и грозно кричит, топочет, машет кулаками, громит и крушит. Ийра всегда выбирает то, что можно крушить безнаказанно, ловко находит противников послабей.

Ловить Ийра лучше в тот момент, когда оно приходит в движение, мечется, ослепленное безнаказанностью, гневно ревет, торжествующе верещит. Голову Ийра рубят холодным острым мечом из твердого черного камня и белого льда.


Я хочу рассказать про Гаайш; звук «а» в этом слове тянется долго-долго и больше всего похож на мечтательный вздох.

Гаайш приходит к человеку вместо чуда, безошибочно находит жертву по запаху лютой вдохновенной тоски. Гаайш выдает себя за нечто чудесное, удивительное, предназначенное исключительно для избранника, только для него одного. Но ничего чудесного в Гаайш нет, оно – просто морок, лживый, ласковый и такой голодный, что не оставит от доверчивой жертвы даже костей. То есть кости как раз потом выплюнет, но какой от них прок без всего остального? То-то и оно.

Голову Гаайш рубят без сомнений и жалости, зеркальным мечом, в момент удара отражаясь в нем целиком.


Я хочу рассказать про себя. Я – меч, у меня нет имени, я никогда не испытываю голода, я не притворяюсь ничем иным, я не прихожу к человеку, за мной надо идти самому. Мне все равно, чем закончатся ваши битвы, но не потому, что мне нет до вас дела, просто я знаю, что взять меня в руки – и есть победить.

Где-то еще

– Ты очень красивый, – сказал старик, впуская его в дом.

Хренассе заявление.

Как-то иначе представлял себе знакомство с квартирным хозяином: «Добрый день, ваша комната там-то, полотенца на кровати, просьба не занимать ванную с семи до половины восьмого утра». Ну или с полудня до часу. Или, ладно, ни слова о ванной, пусть научит меня пользоваться кофейной машиной, покажет, где оставлять обувь, уточнит день и время отъезда, все что угодно. Но «ты красивый» – вот так, с порога… Куда я вообще попал?

А вот не надо было на жилье экономить и комнату не пойми у кого снимать, – ехидно заметил внутренний умник, никогда не участвующий в принятии решений, зато не упускающий случая раскритиковать их задним числом.

– Если разрешишь мне тебя рисовать, сделаю скидку до двадцати в сутки, – неожиданно добавил старик. – Рисовать буду недолго. Скажем, полчаса в день. Например, пока ты завтракаешь. Подумай.

А. Вот оно что. Художник. Ладно. Будем считать, повезло.

Кивнул:

– Пока завтракаю – запросто. Вообще не вопрос.


Старика звали Вацлав. На сайте Airbnb он написал о себе скупо: «Пенсионер, 73 года, без возрастных проблем», – и выложил фотографию, наглядно подтверждающую не только отсутствие каких бы то ни было проблем, но и потенциальную способность при случае устроить их окружающим. С экрана надменно взирал облаченный в черное худи с лаконичным изображением рыбьего скелета осколок великого варварского прошлого Северной Европы, высокий, худой, но очень широкоплечий мужчина с длинной гривой серо-стальных волос, небрежно собранных в хвост; глубокие морщины на его лице были похожи на боевые шрамы, нос – на запасной боевой топор, а зеркальные темные очки выглядели так, словно старик надел их из соображений техники безопасности, чтобы взглядом никого случайно не испепелить.

Тогда подумал: «Надо же, какой колоритный персонаж». Но выбрал его квартиру, конечно, не поэтому. Гораздо важней оказалось расположение почти в самом центре города, отдельный выход из гостевой комнаты на улицу и низкая, всего двадцать пять евро в сутки, цена.

В жизни старик выглядел, пожалуй, даже более эффектно, чем на фотографии. Может, потому, что сменил худи с рыбным скелетом на футболку с улыбчивым человеческим черепом. А может, дело было в его манере резко, стремительно двигаться и барственно негромком голосе человека, привыкшего, что к нему всегда внимательно прислушиваются. Или в том, что сейчас он был без темных очков. Оказалось, глаза у него слегка, по-татарски раскосые и очень светлые, цвета пасмурного зимнего неба. Незабываемые глаза.


– Кофе будешь, – сказал Вацлав. Не спросил, а произнес с утвердительной интонацией, развернулся и пошел по длинному коридору, очевидно в сторону кухни.

Последовал за ним, по дороге невольно считая запертые двери: одна, две, четыре, семь, матерь божья, восемь! Ну и квартирка у чувака.

В просторной, не то чтобы идеально чистой, но какой-то очень приятной, удобной, пропахшей кофе и пряностями кухне на плите стояла большая, чуть ли не полулитровая джезва. Густая сливочная пенка уже начала подниматься; Вацлав снял кофе с огня буквально в последний миг, причем действовал так неторопливо и невозмутимо, что сразу стало ясно: время приготовления кофе у него выверено до секунды, и разговор на пороге длился с таким расчетом, чтобы оказаться возле плиты в нужный момент. Похоже, у этого типа все всегда просчитано и под контролем – вот ровно настолько. Красиво, елки. Мне бы так.

– Твоя кружка – красная, – объявил Вацлав, наливая кофе. – Если она тебе не нравится, купи по своему вкусу, я не обижусь. Но другие не бери. У каждой есть хозяин. У меня много друзей. Не беспокойся, шумно не будет, ты нас не увидишь и не услышишь. Квартира большая. Весь первый этаж дома – мой.

Вежливо поблагодарил за кофе; после первого же глотка понял, что просто «спасибо» – слишком мало. Совсем другие нужны слова. Сказал:

– Фантастика. Примерно такой же невероятный кофе я пил однажды во Львове. И, кажется, больше нигде и никогда.

Старик улыбнулся ослепительно, но очень коротко, как будто улыбка была выпущенной стрелой.

– Угадал. Во Львове я жил несколько лет. Учился. Это было, сам понимаешь, довольно давно. Рецепт оттуда. И правильно обжаривать зерна меня тоже там научили, но сейчас многие производители это неплохо делают, так что самому возиться особого смысла нет…

Вацлав явно не собирался умолкать, но у него зазвонил телефон. Он взял трубку, пообещал: «Через минуту перезвоню», – и повернулся к гостю.

– Идем, покажу твою комнату и все остальное. Кофе можешь взять с собой. Пить и есть можно, где захочешь – если отыщешь что. В холодильнике у меня вечно пусто, бутерброды на завтрак всегда найдется из чего сделать, но большего не обещаю, так что если решишь есть дома, продукты покупай сам; ближайший супермаркет отсюда в пяти коротких кварталах, работает до десяти. Не беспокойся, я твои припасы не съем, и никто не съест, у меня с этим строго: чужое брать никому нельзя. Кофе не покупай, вари мой и пей сколько хочешь, джезву бери любую, какую найдешь снаружи, по шкафам особо не шарь. Сахар здесь, в черной банке. Кофе и сахар в этом доме всегда с меня, а вот молока не держу, надо – приноси сам. Твоя комната вот, ванная напротив, тоже только твоя, моя в другом конце дома, туда не ходи – сказку про Синюю Бороду помнишь? Считай, она про меня, только вместо тайной комнаты ванная, никого туда не пускаю, зато это мой единственный заскок. Твой выход из дома тут, улица тебе уже знакома – как-то же ты до меня добрался? – ключи на гвозде, постарайся не потерять, ненавижу менять замки. Держи, это визитка с адресом, а то постояльцы вечно его забывают и звонят мне в три часа ночи: «Ой, а куда мне идти?» Не делай по их примеру. Но если совсем заблудишься, так и быть, звони. Я до трех обычно не сплю, зато и раньше десяти редко поднимаюсь. Надеюсь, ты тоже не самая ранняя пташка, а то как же я буду тебя рисовать? Приятного вечера и до завтра. Не серчай, мне надо бежать.

Никогда не слышал, чтобы пожилой человек тараторил со скоростью восторженной девчонки-подростка, три миллиарда слов в секунду, но Вацлав говорил именно так. Вывалил на него всю информацию буквально за полминуты и убежал. То есть не просто быстро ушел, а действительно убежал вприпрыжку по коридору. Видимо, на вечернее совещание с Мефистофелем, в каких еще конторах такую блаженную старость выдают.

* * *

Первая прогулка получилась довольно скомканной; так обычно бывает, когда приезжаешь в незнакомый город под вечер – время погулять еще есть, а сил на это – уже не очень, но все равно идешь выполнять свой туристический долг. И остатки энергии уходят не столько на любование окрестностями, сколько на попытки хоть как-то сориентироваться в новом пространстве, выбрать пристойный ресторан для ужина и найти продуктовый магазин – в самом центре всякого города с первыми обычно перебор, зато со вторыми проблема; он, конечно, справился, но в итоге, чувствовал себя выжатым как лимон, совершенно на ровном месте – казалось бы, ничего не делал, приятно проводил время, ел и гулял.

Зато дом старика Вацлава нашел сразу, как магнитом его туда притянуло, даже на карту ни разу не пришлось смотреть. Удивился, что все окна темные – вроде хозяин говорил, что поздно ложится; с другой стороны, с чего бы такому бодрому деду по вечерам дома сидеть.


Отведенная ему комната, которую толком не рассмотрел, вселившись – переоделся и сразу пошел гулять – оказалась такой же приятной, как кухня. Простая обстановка, ничего лишнего: старое кожаное кресло, явно самодельные книжные полки до потолка, табуретка-стремянка, чтобы дотянуться до самого верха, маленький письменный стол, убранный в стену шкаф для одежды и компактный раскладной диван, на поверку оказавшийся таким удобным, что уснул на нем, не допив вторую из полудюжины припасенных на вечер бутылок сидра, и спал беспробудно до одиннадцати утра, благо окно выходило на север и открывалось прямо в густые заросли давно отцветшей сирени, при таком раскладе можно обойтись и без темных штор.

* * *

Проснувшись, какое-то время озирался по сторонам с обычным в таких ситуациях немым изумлением: где я? Зачем? Что теперь? Наконец восстановил в памяти историю, предшествовавшую пробуждению в незнакомом месте, кое-как натянул шорты и отправился в кухню, поскольку загулявшие ночью в неведомых райских землях Ка, Ах, Ба, Шуит, и какие там еще бывают у человека составные части, возвращаются к хозяину только на запах кофе. А без них, прямо скажем, не жизнь.

За кухонным столом уже сидел старик Вацлав и разливал по кружкам кофе. Молча подвинул к нему красную, кивком указал на банку-сахарницу – дескать, если надо, то вот. И уткнулся в телефон, как подросток. Не то чтобы нарочно подсматривал, но, потянувшись за сахаром, заметил, что дед залип в инстаграм.

Был ему благодарен за кофе и за молчание. Особенно за второе. Кофе, ладно, сам бы сварил, хотя возиться с утра на чужой, незнакомой кухне то еще удовольствие. Но возможность хотя бы четверть часа помолчать утром – такая великая драгоценность, что даже кофе ни в какое сравнение не идет.


Ровно через четверть часа старик поднялся и снова поставил джезву на плиту. Сказал:

– В хлебнице белый батон, на столе тостер, в холодильнике масло, сыр и варенье. У тебя в детстве был конструктор? Хочешь бутерброд – собери бутерброд. На мою долю не надо. Потом поем. Сейчас сварю еще кофе и буду тебя рисовать.

Выпалил все это негромкой скороговоркой и снова умолк. В тишине даже конструирование бутербродов не показалось чрезмерным усилием. Тем более, есть действительно уже хотелось. И даже отчасти жрать.


Хозяин выполнил обещание. То есть сварил кофе, разлил по кружкам, отхлебнул, стремительно вышел, вернулся с большим альбомом и коробкой масляной пастели. Уселся напротив и уткнулся в работу. Рисовал так же быстро, как говорил, сосредоточенно, увлеченно. На него было приятно смотреть. И, чего уж там, будем честны, завидно. Сам хотел бы снова вот так.

– А ты, оказывается, неприкаянная душа, – вдруг сказал Вацлав. – Ну и отлично.

И снова умолк, словно это нормальное течение светской беседы – ни с того, ни с сего называть малознакомого человека, своего постояльца, «неприкаянной душой».

Так растерялся, что ничего не ответил. Но пару минут спустя – бестактность в обмен на бестактность – спросил, не дожидаясь, пока старик дорисует, натурально под руку, убивать за такое:

– Ну и что получается? Покажите.

– Смотри на здоровье, – невозмутимо кивнул Вацлав и сунул ему под нос альбом.

Некоторое время изумленно разглядывал рисунок. Такого совершенно не ожидал. У изображенного там человека было сине-зеленое лицо, ярко-желтые глаза, рот до ушей, а на голове вместо волос пламя. И в то же время, это был именно его портрет. Лучший из возможных; строго говоря, невозможный. Сам бы хотел так нарисовать.

Наконец спросил:

– Вы, случайно, не из «Синего всадника»?[2]

Вацлав, явно довольный произведенным эффектом, рассмеялся:

– Все-таки не настолько я стар. Сам дурак, поздновато родился, интересные времена пропустил; с другой стороны, заодно пропустил обе войны, и теперь мне не надо целыми днями скучать в какой-нибудь тесной братской могиле. Повезло. А это пока просто эскиз, в работу вряд ли пойдет. Прежде, чем браться за дело, надо поиграть, пристреляться. Прикинуть, что с тобой делать. Куда поместить и чем занять… На сегодня все, ты свободен. Дело, конечно, хозяйское, но лично я на твоем месте в такую погоду гулял бы и гулял.

* * *

Грех было не последовать разумному совету. Тем более, по опыту всех предыдущих поездок прекрасно знал, что остаться с утра дома, устроившись в кресле с книжкой или планшетом означает приятно провести примерно полдня и угробить к чертям собачьим не только весь остальной отпуск, а как минимум ближайшие несколько месяцев жизни, потому что за пару часов приятного утреннего безделья в сердце успевает поселиться черная зубастая тоска, эту дрянь палкой не выгонишь, сожрет сердце и не подавится, выкручивайся потом без него. Зато долгая прогулка по любым, даже самым скучным, окрестностям – прекрасная профилактика. От пешей ходьбы черная тоска убегает так далеко, что вечером вполне можно будет побездельничать, сидя в кресле, да хоть лежа, задрав утомленные ноги к потолку, враг просто не успеет вернуться. А вот по утрам за черной тоской глаз да глаз.

Словом, он уже довольно давно жил на свете и успел понять, как с собой обращаться, чтобы жизнь оставалась как минимум сносной: в первой половине дня обязательно должны быть дела, лучше увлекательные и приятные, но в целом любые требующие хоть какой-то активности сойдут, а дальше – как карта ляжет, почти все равно.

Поэтому оделся, вышел из дома и пошел, куда глаза глядят.


Глаза глядели во все стороны сразу и требовали добавки, город оказался не то чтобы именно красив, зато живописен – густые древесные кроны и церковные купола, дикий виноград на фоне растрескавшейся штукатурки, травы, проросшие сквозь потемневшую от времени черепицу давно не чиненых крыш, подсолнухи, мальвы, по-южному пышные розы на фоне шикарных витрин, тяжелые деревянные створки ворот, за которыми вперемешку громоздились дровяные сараи и элитные новостройки, щербатые булыжные мостовые с розовыми заплатами дорогой брусчатки, крошечные островки почти игрушечного конструктивизма во дворах суровых «сталинских» домов, условно средневековые башни, пристроенные к безликим малоэтажкам, ветхие нежилые бараки с решетками эпохи ар-нуво поверх фанерных листов, закрывающих окна – словом, все, как мы любим, потому что нельзя не любить. И это – не столько колоритные городские пейзажи, сколько бередящая душу любовь к ним – было то самое горькое, но желанное счастье, за которым гонялся по всему миру, а чаще всего находил вот в таких небольших, небогатых, не особо популярных среди туристов старых восточноевропейских городах.


В общем, хорошо погулял. Так хорошо, что время от времени вместо собственных отражений видел в стеклах витрин встрепанного семнадцатилетнего мальчишку. Иногда – с ярко-синей скулой, спасибо живому воображению. Сам себе удивлялся: надо же, как меня впечатлил этот эскиз.

* * *

Уснул как убитый, кажется, еще до полуночи, но проснулся сравнительно поздно, примерно в половине десятого утра. В доме было тихо, на кухне – никого. Кофе сварил сам; взял большую джезву и правильно сделал, потому что когда в кухне появился хмурый спросонок, но уже энергичный Вацлав, нашлось чем с ним поделиться. Старик приветливо буркнул что-то вроде: «Спасибо, очень неплохо», – и уткнулся в телефон, объяснив: «Если не увижу прямо с утра пару десятков хороших картинок, вообще не пойму, зачем было просыпаться. А мне важно всегда это понимать».

Идея неожиданно показалась здравой, поэтому взял свой телефон, открыл интернет-браузер, набрал в поисковой строке запрос, гарантирующий почти бесконечный поток до сих пор не надоевшего счастья: «экспрессионизм», – и очень быстро понял, зачем было просыпаться. Тому нашлась как минимум сотня прекрасных, веских причин.

Так засмотрелся, что не заметил, как Вацлав встал, чтобы сварить вторую порцию кофе, и очень удивился, получив добавку. И полез в хлебницу – если уж все равно оторвался от Клее и Бекмана, пусть из[3][4] этого отступничества выйдет хоть какая-то польза. Например, горячий бутерброд.


Старик тем временем сходил за своим альбомом и принялся рисовать. На этот раз обошелся без цвета, ограничился простым карандашом, вернее несколькими карандашными огрызками.

Погибал от любопытства – интересно, что сегодня получится? Довольно долго, надо сказать, погибал: сеанс затянулся почти на час. Но результат того стоил. Рисунок совершенно не походил на вчерашний; ясно, что техника разная, вчера была пастель, сегодня простой карандаш, но отличия явно не только за счет материала, как будто совсем другой человек рисовал.

На этот раз на портрете оказалось несколько его лиц одновременно, сквозь нынешнее, привычное, очень точно схваченное, проступало несколько юных и два очень старых; между последними не было почти никакого сходства, одно принадлежало больному, усталому и, скорее всего, слабоумному человеку, второе – гордое, почти откровенно хищное, можно сказать, царственное, хоть сейчас в бронзе отливай.

Искренне выдохнул:

– Ну ничего себе вы даете!

– Да, – спокойно согласился Вацлав. – Иногда даю.

И вышел из кухни прежде, чем он успел попросить показать еще какие-нибудь работы. Очень досадно, но ладно, успеется. Нескоро еще уезжать.

* * *

Весь день гулял в приподнятом настроении. То ли дело было в рисунке Вацлава, то ли в хорошей, по-настоящему летней погоде. То ли в том, что полезно смотреть экспрессионистов с утра. Ну или просто как следует выспался наконец-то. Давно было пора.

День выдался жаркий, поэтому часто останавливался в кофейнях, пил холодный кофе со льдом. Один раз вместо кофе взял лимонад легкомысленного розового цвета, оказавшийся неожиданно, можно сказать, отрезвляюще горьким тоником; впрочем, более чем уместным в жару. Металлическую крышечку в последний момент сунул в карман, вспомнив, что племянник их собирает.

Удивительная, кстати, оказалась крышечка – светло-голубая, с эмблемой в виде компаса, показывающего семь сторон света: кроме традиционных севера, юга, востока и запада там были обозначены вполне предсказуемые «верх» и «низ»; неожиданностью стало седьмое направление «где-то еще», обозначенное кривой стрелкой, завивающейся в причудливую петлю. Ничего подобного раньше не видел не только на лимонадных пробках, но и в книгах, посвященных символике. В общем, повезло мальчишке, будет ему сюрприз.

* * *

На следующее утро ушами не хлопал. В смысле как только старик закончил очередной набросок – в полный рост, в движении, вернее, в разных движениях, почти десяток причудливо прорастающих друг через друга торсов, голов, рук и ног – выпалил:

– А можно посмотреть другие ваши работы?

– Можно, – кивнул Вацлав. – Пошли.


Одна из комнат оказалась мастерской, как и остальные помещения, которые видел в этом доме, просторной, скромно обставленной и очень хорошей: чистые белые стены, деревянный пол слегка, можно сказать, декоративно заляпан краской, длинный, во всю стену, рабочий стол с разложенными бумагами и инструментами, в центре – большой мольберт, ближе к окну – еще один, поменьше. И почему-то, несмотря на первый этаж, очень светло.

Невольно подумал: «Мне бы такую». Хотя давно уже незачем. И вряд ли когда-нибудь снова станет зачем.

Законченных картин в мастерской оказалось немного, всего шесть штук. Оно и к лучшему. Очень уж сильное они произвели впечатление, большими порциями такое принимать нельзя.

От эскизов, которые видел до сих пор, картины отличались даже больше, чем сами эскизы друг от друга. Зато между собой более-менее схожи. Сразу видно, что одна рука. И какая рука.

На всех картинах были, условно говоря, портреты людей на фоне городских пейзажей. Очень, очень условно говоря. Потому что, с одной стороны, изображенные на них улицы вряд ли можно было назвать «городскими пейзажами», на каждой картине каким-то образом помещался целый город, точнее даже несколько городов, очень реалистичных, узнаваемых и одновременно зыбких, мерцающих, проступающих друг через друга, так что в сумме получался какой-то цветной туман. При этом дома оставались домами, деревья – деревьями, храмы – храмами; некоторые он даже узнал, ну или просто показалось, что узнал, но какая разница, важно впечатление, а не документальная правда, что с чего было срисовано, и сколько лет прошло с тех пор.

На таком фоне сравнительно небольшие фигуры людей, по идее, должны были бы потеряться, слиться с окружающей зыбкой пестротой, но этого не случилось. Наоборот, каким-то образом сразу делалось ясно, что человек тут главное, не просто силуэт необязательного прохожего, добавленный для оживления композиции, а именно портрет, на первый взгляд, небрежный, буквально в несколько мазков, но чем дольше смотришь, тем больше проступает подробностей, постепенно проявляются детали, становятся зримы тончайшие черты.

На четырех картинах были изображены женщины – толстая брюнетка с красивым точеным лицом, лихая синеволосая девица в длинном черном пальто, худенькая старушка в платье, сшитом по моде двадцатых годов прошлого века, строгая пышногрудая дама с аккуратно уложенной стрижкой, в алом плаще до пят и пиратской повязкой на левом глазу. На пятой – мальчишка-школьник с лицом, обращенным к небу, на шестой, которую Вацлав отвернул от стены последней, мужчина средних лет с такими огромными, ярко-зелеными глазами, что на перекрестке вместо светофора мог бы стоять. Казалось бы, перебор, но на этой картине сияющие изумрудные кляксы в глазницах незнакомца выглядели не просто уместно, а даже как-то обыденно. Словно только так и бывает у всех нормальных людей.

Глупо, конечно, описывать, потому что главного впечатления – будто ему показали не просто картины, а шесть разных Вселенных, заполненных жизнью, небытием и всем остальным, чем положено заполнять бездны, пролегающие между этими полюсами – словами не передать. Ну, зато можно сказать, что голова стала легкой, словно всю жизнь носил пятикилограммовую шапку и наконец-то снял, а ноги сделались ватными, как это порой случается, когда едешь в лифте с прозрачными стенами или выглядываешь из окна на каком-нибудь тридцать втором этаже – вроде бы находишься в безопасности, но тело в это не верит, чует подвох.

Никогда прежде искусство не вызывало у него настолько сильных физических ощущений, и это было удивительней всего.

Наконец сказал:

– Елки. А почему я вас не знаю? Ой, простите, я имею в виду…

– Почему меня не знает весь мир и не носит на руках вокруг «Тейт Модерн»? – понимающе усмехнулся Вацлав. – Да хотя бы потому, что у меня вот такая судьба – счастливая, грех жаловаться, но мировой славы не выписали. Что вполне справедливо: я хороший художник, но актуальным мог бы считаться примерно сто лет назад. К тому же нас теперь слишком много. Всего стало слишком много, включая хороших художников. В таком информационном потоке за всеми не уследишь.[5]

Хотел возразить: «Но я-то слежу за всем самым интересным и важным», – однако вовремя прикусил язык, сообразив, что на фоне признания «я вас не знаю» это прозвучит довольно бестактно.

Вместо этого спросил:

– А вы сценографией случайно не занимались? Такое впечатление от ваших работ, что любая из них стремится заполнить собой все пространство. Какие могут быть края, какие рамы, не выдумывайте, что за глупости. Картина и есть весь мир. По-моему, только у великих сценографов начала двадцатого века я видел что-то подобное. Да и то редко и не у каждого. Но у некоторых все-таки получалось иногда.[6]

– Горячо, – кивнул Вацлав, пронзив его очередной стремительной улыбкой-стрелой. – Восемь лет в Оперном театре когда-то проработал; это было давно, но какая разница. Главное, ты правильно понял про весь мир. На меньшее я, и правда, не согласен. Ну что, хватит с тебя? Пошли?

Хотел возразить, но и сам понимал, что хватит. Потому что повторять подвиг благовоспитанных дам, падавших в обмороки на первых выставках импрессионистов, ему не хотелось. Всегда был уверен, что столь избыточной впечатлительности способствовали туго затянутые корсеты; получается, не в корсетах дело. Как минимум не только в них.

* * *

Гулял по городу как во сне, камеру не достал ни разу и, страшно сказать, даже на телефон ничего не снял, хотя до сих пор никогда не пренебрегал священной обязанностью праздношатающегося туриста прилежно фотографировать все, на чем задержался взгляд.

Зато почти целый час охотился за трамваем, то есть все время сворачивал за угол, услышав характерный трамвайный звон; наконец опомнился: я же перед поездкой досконально изучил сайт про местный городской транспорт и точно знаю, что трамваев здесь нет, только автобусы и троллейбусы, да и те мне даром не нужны. Зачем куда-то ехать, когда по этим залитым солнечным светом улицам, можно ходить пешком, пить в кафе ледяной лимонад, складывать в карман разноцветные крышечки от бутылок, сворачивать во дворы, гладить дружелюбных котов, срывать с деревьев спелые желтые дикие сливы, рассеянно улыбаться своим отражениям в пыльных оконных стеклах – большеглазым, растерянным, с желтыми ртами и синими скулами, иногда очень старым, иногда – пронзительно молодым.

* * *

На следующий день Вацлав вышел к завтраку поздно, он уже допил кофе и доедал четвертый по счету бутерброд. Спросил:

– Не очень торопишься? Полчаса посидишь? Я тебе за это еще кофе сварю.

Честно ответил:

– После того, что я вчера видел, из меня веревки вить можно. Если вам надо, хоть до вечера просижу.

– До вечера не придется, я, сам видел, быстро работаю, – откликнулся старик.

Поставил джезву на плиту, уткнулся в телефон и вскоре заулыбался, да так мечтательно, словно сегодня в инстаграме кто-то выложил подробную карту райских окрестностей с четкими указаниями, на каком автобусе туда можно проехать и куда потом от остановки идти.


Рисовал Вацлав на этот раз тоже как-то вполне мечтательно, по крайне мере, не столь стремительно и сосредоточенно, как в предыдущие дни. Вдруг, не отрываясь от работы, спросил:

– А ты же тоже художник?

Сказал правду:

– Уже нет. Раньше был.

– Ладно тебе, бывших художников не бывает, – отмахнулся Вацлав. – А что ты сам этого пока не понял, нормально. Молодой слишком. Успеешь еще.

Подумал: «Мне бы его оптимизм».

Ну, это обычное дело: очень легко быть оптимистом, рассуждая о чужих делах. С собой этот номер не проходит. Некоторые факты о себе, не внушающие особого оптимизма, к сожалению, просто знаешь, и все.


Сегодня Вацлав не нарисовал вообще ничего мало-мальски похожего на человеческое лицо, сплошная густая мелкая штриховка, как будто на одной из альбомных страниц пошел дождь.

Впрочем, сам художник остался доволен. Сказал: «Вот это точно пойдет в работу», – и отпустил натурщика с миром, гулять и плакать, ну то есть не по-настоящему плакать, конечно, не по щекам слезы мазать, а только ощущать их соленую горечь где-то внутри, так глубоко, на самом дне своего существа, куда давно не забирался. И не стал бы, будь его воля. Но воля была не его.


Уже возвращаясь домой в темноте, прошел мимо ярко освещенных окон небольшого пивного бара; сперва удивился – вроде бы на этой улице никаких баров не было – но потом, конечно, подумал: «Да откуда мне знать – было, не было? Я всего четвертый день в этом городе, и добрую половину времени брожу, будем честны, как во сне».

Замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, залюбовавшись теплым, почти оранжевым светом внутри заведения. И вдруг увидел там своего квартирного хозяина. Вацлав в знакомой футболке с черепом восседал на табурете у стойки, окруженный большой, пестрой компанией, бурно жестикулировал и смеялся, жмурясь от удовольствия. Надо же, какая все-таки отличная старость бывает у некоторых непризнанных гениев. Или все-таки признанных? Черт его разберет.

Хотел зайти, поздороваться, может быть присоединиться к веселой компании, если позовут, выпить с ними кружку-другую пива, познакомиться, поболтать, но в последний момент почему-то оробел, хотя стеснительным отродясь не был. Подумал: «Он меня пригласит из вежливости, ну и буду сидеть среди них как дурак, лишний, никому не знакомый, с не особо свободным английским и далеко не каждому в этом городе понятным русским, зачем это все?» – и направился к дому. В конце концов, выпить пива можно и одному.

Но даже оставшийся еще с первой прогулки сидр не открыл. Пить в настолько растерзанном настроении – ищи дурака. Знаю, как такое обычно заканчивается, что в итоге от меня остается, и каким жалким дерьмом начинает казаться этим остаткам моя в общем совсем неплохая жизнь. Не хочу.

* * *

Спал этой ночью крепко, но все равно плохо: сны были, как в юности, длинные, тягостные, заполненные мучительными подробностями, давным-давно позабытые кошмары о заброшенных новостройках, лабиринтах зеркальных комнат и лифтах, которые хаотически движутся во всех направлениях сразу, в такие даже заходить необязательно, сами вокруг тебя как-то незаметно образуются и увозят неизвестно куда.

Однако проснулся почему-то в приподнятом настроении, на удивление свежий, бодрый и полный каких-то невыразимых, невнятных, но сильных желаний, как будто вместе с кошмарными снами к нему вернулся тот пылкий мальчишка, которому они когда-то отравляли существование. А быть этим мальчишкой оказалось так здорово, что ладно, пусть будут кошмары, если без них не обойтись. Нормальная цена.


Вацлав ждал его в кухне, свежий и бодрый, даже без телефона в руках.

– Ты думаешь, будто перестал быть художником, потому что испугался, – не здороваясь, сказал он и вручил красную кружку с горячим кофе. – Не знаю, чего именно, да и неважно. Все мы иногда чего-то пугаемся и отступаем с выбранного пути. И потом честно страдаем, полагая себя предателями, которых даже Люцифер в девятом кругу ада откажется жевать, потому что ему противно. Не тот масштаб! А потом проходит время, и мы возвращаемся на тропу. И выясняется, что никакое это было не отступничество, а просто технический перерыв на посещение ада, которой зачем-то сочинил вдохновенный Дуранте дельи Алигьери. Поэты вообще горазды всякие ужасы на пустом месте громоздить, и мы сами не лучше… Так, стоп, ты же только проснулся, а я разумничался. Извини. Пей кофе спокойно. Молчу.

После второго глотка наконец ответил:

– Ничего, благая весть никому не повредит. Хотя вот прямо с утра очень непросто в нее поверить. Но все равно.

– Тебе повезло, – сказал Вацлав. – Я вчера ходил за покупками, поэтому в холодильнике есть не только масло с вареньем, но и ветчина. По моим наблюдениям, с ветчиной вприкуску даже благие вести заходят на ура. Ешь, а я за альбомом. Чего время терять.


На этот раз старик притащил целую кучу всего – и карандаши, и пастель, и какие-то необычные с виду фломастеры, видимо акриловые, он о таких только слышал, сам ими никогда не рисовал, пятнадцать лет назад их еще не было, а потом не стало его. То есть, тьфу ты, почему сразу «не стало»? Не надо драматизировать, был и остался. Просто перестал рисовать.

Сказал, хотя Вацлав не спрашивал и даже испытующим взглядом, приглашающим к продолжению разговора, не сверлил, ему сейчас явно все было до лампочки. Собственно, потому, наверное, и захотелось поговорить: иногда равнодушный собеседник лучше, чем очень внимательный. И при этом гораздо лучше, чем вообще никого.

– Я не то чтобы именно испугался. Просто Сашка… В общем, мой старший товарищ, близкий друг и в каком-то смысле учитель, хотя специально ничему не учил, самый крутой, как мне казалось, и даже сейчас иногда кажется, художник на свете, умер. И умер глупо, нехорошо. Он и жил-то не очень: во-первых, ему было негде. Кочевал из мастерской в мастерскую, по друзьям, готовым его приютить. Его мало кто соглашался подолгу терпеть. У Сашки был непростой характер даже на трезвую голову, а по пьянке – вообще умри все живое. И гонор до неба. И приступы вдохновения такой силы, что в эти моменты даже просто рядом стоять было счастьем. И невероятно крутые картины. И больше вообще ни черта. Таких как он часто удерживают на поверхности женщины, готовые ради благополучия гения терпеть что угодно, но легких путей мы не ищем. В смысле женщин он не любил. Ну и в итоге умер в тридцать четыре года, натурально под забором: во время очередной пьянки поссорился со всей компанией сразу и ушел от нас, демонстративно прихватив две бутылки паленого коньяка; надо было его остановить, конечно, но мы не стали, очень уж он всех в тот вечер достал. Поэтому Сашка ушел, выпил свою добычу и умер под утро – на улице, в ноябре. И картин его почти не осталось – большую часть раздарил по пьяному делу неизвестно кому, другие сам же порезал в приступах ярости, или загрунтовал, чтобы нарисовать что-то новое поверх; в общем, когда решили устроить хотя бы посмертную выставку, собрали по друзьям хорошо если полтора десятка работ. Так и не было никакой выставки, картин не хватило даже на самый маленький зал. Нелепо: такая яркая, сильная жизнь закончилась жалким пшиком, и уже ничего не исправить, точка, все. Я тогда был уверен, мы очень похожи; на самом деле, это конечно неправда, куда мне до Сашки. Но жил я в ту пору почти так же, как он, по его примеру, свято веря, что художнику нельзя размениваться на обычную жизнь. Можно только как мы: без гроша в кармане скитаться по чужим мастерским, каждый вечер – загул, с утра – за работу; похмелье – говорил Сашка, – время силы художника, только на дне этой пропасти нас настигает небесный свет. Я до сих пор иногда думаю, что это правда…

– Да правда, конечно, – неожиданно согласился Вацлав. – Просто не вся, а небольшая ее часть. То есть вот так, на дне пропасти – ну, тоже можно. Потому что небесному свету абсолютно все равно, где именно нас настигать.

– В любом случае меня тогда Сашкиной смертью сильно шарахнуло. Не столько даже самой смертью, сколько тем, что после него почти ничего не осталось, все оказалось напрасно, бессмысленно, зря. Я решил, что не хочу так. Надо все сделать иначе. Привести в порядок свою дурацкую жизнь, перестать ежедневно пьянствовать с кем попало, лишь бы налили – например в обмен на картину; заработать денег, обрести хоть какую-то крышу над головой, чтобы ни от кого не зависеть, а рисовать можно и на досуге, благо в сутках целых двадцать четыре часа. Родители обрадовались, что я взялся за ум, устроили на работу в каком-то культурном фонде – мальчиком на побегушках, за такие копейки, сейчас смешно вспоминать. Зато появились всякие полезные связи, опыт, умения, репутация, дела постепенно пошли в гору – ну, насколько у непрактичного раздолбая вроде меня они вообще могли хоть куда-то пойти; на самом деле неважно. С задачей-минимум я справился, жизнь в порядок привел, от гибели под забором себя более-менее обезопасил, картины в кладовку аккуратно сложил. Но в какой-то момент понял, что прошло уже целых три года с тех пор, как я в последний раз рисовал. Причем беда даже не в этом. А в том, что мне – не то чтобы не хотелось снова браться за кисти, как раз очень хотелось – просто я больше ничего не мог. То есть технически мог, конечно, навыки так быстро все-таки никуда не деваются. Просто когда смотрел в сторону будущего рисунка – не знаю, как объяснить, но вы такие вещи наверное лучше меня понимаете – взгляд утыкался в стену, ватную и одновременно почему-то бетонную. А за стеной – только серая, пыльная пустота. И такая тоска, что лучше побыстрей отвернуться. Отворачивался, конечно. И до сих пор отворачиваюсь. День за днем.

– Да, такое бывает, – подтвердил Вацлав, не отрываясь от работы. И добавил так беспечно, словно выслушал не душераздирающий рассказ о крахе иллюзий и творческом кризисе, а жалобу, что соседняя кондитерская оказалась закрыта на обеденный перерыв: – И со мной было. И еще со многими. Потом проходило. И у тебя пройдет.

– Пятнадцать лет уже не проходит.

– Пятнадцать лет действительно многовато, – подумав, согласился старик. – Но ничего, жизнь длинная. Не у всех, но у некоторых все-таки длинная. Почему бы не у тебя? Смотри!

И сунул ему альбом. Сначала показалось, на этот раз Вацлав нарисовал костер. Но потом увидел, что языки пламени складываются в человеческое лицо, причем не его, а Сашкино, молодое, веселое, ослепительно обаятельное, как в ту пору, когда они познакомились. Или не Сашкино? Мое? Нос и глаза скорее мои… кажется. Хотя вот прямо сейчас все-таки больше похоже на него.

– Такое впечатление, что лицо все время меняется, – наконец сказал он Вацлаву.

– Конечно, меняется, – подтвердил тот. – Огонь должен быть подвижным. Тем более, внутренний огонь.

* * *

После всего этого вышел из дома, можно сказать, контуженный; хорошо хоть домашние шорты в последний момент сменил на штаны и сунул ноги в кроссовки, в тапках далеко не уйдешь.

Какое-то время вообще не понимал, что вокруг происходит и куда он внезапно забрел. Выпив кофе со льдом, немного пришел в себя, но все-таки не настолько, чтобы стать полноценной частью реальности и сообщества разумных людей. Как-то сам собой отыскался компромисс: сел в трамвай и часа три катался по городу, благо маршрут оказался круговой, даже выходить на конечной не надо, повезло.

Сидел в самом конце вагона, уткнувшись носом в пыльное стекло. Ничего толком не видел, зато ни о чем и не думал. Это оказалось удивительно хорошо. Так хорошо, что, когда вспомнил, что в этом городе нет трамваев, отмахнулся: в интернете чего только не напишут, а трамвай – вот он. Неторопливо едет по рельсам, объявляет остановки строгим учительским голосом, на поворотах прельстительно дребезжит.


Укатавшись до легкой дурноты, вышел на первой попавшейся остановке. На фонарном столбе висело объявление, написанное на листе ярко-желтой бумаги четким, почти каллиграфическим почерком, от руки: «Сдам художественную мастерскую в центре, с туалетом и печным отоплением, оплата – шесть портретов моего кота в год». Внизу приписка для сомневающихся: «Кот очень хороший».

Рассмеялся от неожиданности, достал телефон, чтобы сфотографировать объявление, но в последний момент передумал, аккуратно отклеил листок. Телефонные номера с него уже все равно оборвали, полезной информации – ноль. А я турист, мне положены сувениры. Лучше, чем этот все равно не найду.


Гулял до глубокой ночи, обедал три раза. Ну или ужинал, черт разберет. Безошибочно вышел к дому Вацлава какими-то новыми, незнакомыми улицами и сразу же завалился спать, невзирая на довольно громкую музыку, доносившуюся откуда-то из дальнего конца коридора. Скорее даже благодаря этой музыке. Нет на земле колыбельной слаще, чем старый добрый «Пинк Флойд».

* * *

Вацлав его больше не рисовал и не развлекал разговорами. Исправно встречал по утрам в кухне, наливал кофе в красную кружку и сразу прощался, объяснял: «Убегаю работать, хочу успеть показать тебе до отъезда, потому что прислать фото, это совсем не то». Глаза его при этом сияли нездешним огнем, тем самым небесным светом, которому все равно, где нас настигать.

Впору бы позавидовать, но завидно почему-то не было. Скорее, радовался, что, по счастливому стечению обстоятельств, удалось оказаться причиной его вдохновения. Ну и вообще просто рядом постоять.


Гулял с утра до позднего вечера; обычно в чужих городах примерно на четвертый-пятый день, когда проходило первое очарование новизны, начинал скучать и чувствовать себя неприкаянным. Но сейчас не скучал, потому что очарование новизны все не проходило и не проходило. Наоборот, каждый день становилось сильнее, можно сказать, наступало на его бедный рассудок по всем фронтам.

В городе обнаруживались все новые улицы и переулки, которые прежде то ли не замечал на карте, то ли по ошибке принимал за другие; всегда подозревал, что топографический кретинизм может стать дополнительным источником удовольствий, если включится в тот момент, когда ты счастливый бездельник, а не спешишь по неотложным делам.

Порой заводил новые знакомства в кафе и прямо на улицах – как в юности, когда был весел, умеренно дерзок, общителен и почти кого угодно мог обаять – просто так, от избытка хорошего настроения, без задней мысли и планов на будущее, хотя иногда из случайных знакомств вырастали настоящие дружбы и даже романы. И сейчас снова стало так. До дружб и романов, впрочем, все-таки не дошло, просто не хватило времени, зато одна чудесная женщина, к которой подсел в кафе, оказалась местным экскурсоводом, предложила немного его проводить, в итоге два часа рассказывала удивительные байки и в финале привела в совершенно незнакомую часть Старого города, где стены домов были густо покрыты изображениями русалок и других условно антропоморфных существ, одноногих и одноруких, иногда безголовых, с глазами на груди и зубастыми улыбками в районе животов. Другая новая знакомая прямо на улице взялась учить его танцевать фокстрот и даже добилась некоторых результатов прежде, чем у нее зазвонил телефон. Прохожий, заметивший, как он озадаченно разглядывает свое очередное отражение в оконном стекле, юное, с синим ухом и волосами дыбом, остановился рядом и прочитал небольшую лекцию об удивительных оптических свойствах старых стекол, упирая на уникальные особенности их химического состава и местные секретные методы шлифовки. Студенты, увлеченно разрисовывавшие стену своего общежития, выдали ему пару баллончиков с краской, и в этом городе надолго поселился нарисованный им лопоухий, рогатый, но симпатичный монстр, первый рисунок после пятнадцатилетнего перерыва – вот с чего, оказывается, легко начинать. В маленьком темном баре был сосчитан и признан сотым на этой неделе посетителем, заказавшим кайпиринью, за нечаянное достижение полагался приз – билет на концерт Лори Андерсон в октябре; почему-то постеснялся отказаться: «Я скоро[7] уеду», – поблагодарил и спрятал билет в бумажник. Теперь будет отличный повод вернуться осенью; собственно, почему бы и нет.

К сувенирам добавилась еще дюжина диковинных лимонадных пробок и два смешных объявления: «Уроки хороших манер для призраков» и «Куплю здоровый скепсис, можно б/у» – над вторым сперва рассмеялся вслух и даже хотел позвонить по указанному телефону, поблагодарить шутников за доставленное удовольствие, но в последний момент передумал, причем только потому, что совершенно всерьез усомнился – а есть ли у меня нужный товар? Раньше вроде бы был, да весь вышел. Ну и зачем тогда занятых людей пустыми звонками от дел отвлекать.


Накануне отъезда вдруг отчетливо понял, что это и есть самый последний день. Уезжать – уже завтра, правда, только после обеда, но это как раз все равно. Когда бы ни вылетал самолет, ни отчаливал пароход, ни уходил твой поезд, ты уже прямо с утра оказываешься немного не там, где тебе больше не ночевать.

Наверное, поэтому вечером наконец решился зайти в бар возле дома, где сидел Вацлав с компанией – куда еще тянуть. И получается, правильно сделал, старик ему очень обрадовался, тут же со всеми перезнакомил; в голове, конечно, сразу образовалась густая невнятная каша из лиц и имен, но какая разница, вряд ли перед уходом придется сдавать экзамен на быстрое безошибочное узнавание новых приятелей.

Хорошо запомнил только красивую загорелую женщину с такими же синими волосами, как у девицы в черном пальто на картине Вацлава. Причем даже не из-за красоты, цвета волос и картины, просто выяснилось, это она сдает мастерскую надолго уехавшего брата в обмен на портреты кота. Сразу спросила его: «А вы, случайно, мастерскую в центре снять не хотите? Запаса дров там аж до февраля, наверное, хватит, и кот у меня отличный, одно удовольствие его рисовать».

Вопрос, конечно, как выстрел; хуже, чем выстрел, потому что правильный ответ на него: «Хочу больше всего на свете», – а правдивый: «Ничего не получится, я завтра уезжаю. Если даже сдам свой билет, надолго все равно не останусь, максимум до конца срока визы. Черт бы эти бумажки побрал».


Засиделся с ними почти до рассвета, сам того не заметив; это, впрочем, не так уж сложно – в середине июня небо начинает светлеть примерно в три.

Спал потом почти до полудня. В кухне Вацлава не оказалось – ожидаемо, но все равно обидно. Сварил себе кофе, взял кружку и пошел его искать.

Некоторое время бродил по темному коридору, наконец постучал в дверь мастерской. Никто не откликнулся; за дверью и вообще во всем доме было так тихо, словно тут никто никогда не жил. Заходить в комнаты без спроса почему-то не решился. Допил кофе и пошел к себе собирать чемодан.

Только проверяя, все ли на месте – паспорт, телефон, кошелек – вспомнил, что Вацлав так и не взял с него денег. Отсчитал двести пятьдесят евро за десять дней, оставил под банкой-сахарницей на кухонном столе. Старик, конечно, обещал скидку за позирование, но с такого крутого художника грех деньги брать. И вообще он оказался отличный. Это был мой лучший отпуск за… А вот даже не знаю, за сколько времени. Впрочем, вру. Все я знаю. За всю мою дурацкую жизнь.

…Вацлав объявился не в самый последний момент, но незадолго до его наступления. Без стука ворвался в комнату, где он как раз закрывал чемодан, возбужденно ухватил за плечо:

– Пошли!

И не повел, а практически потащил его по коридору, как будто был ветром, подхватившим бумажный ком. Распахнул дверь в мастерскую, посторонился, пропуская гостя, объявил, указывая на мольберт в центре комнаты:

– Я успел. Смотри!

Такое ощущение, что Вацлав нарисовал свою картину не за несколько дней, а буквально за остаток минувшей ночи и утро, потому что на холсте были их вчерашние посиделки в баре – залитые теплым оранжевым светом люди на табуретах, и он среди них, единственный лицом к зрителю, разноцветным, улыбчивым, очень юным и одновременно старым лицом. В темноте за открытыми окнами смутно виднелся город, вернее, как всегда у Вацлава, сразу несколько разных, знакомых и незнакомых, чужих и бесконечно любимых той горькой, счастливой, безрассудной любовью, какая обычно выпадает на долю не родных, а приснившихся, или просто придуманных, книжных, сказочных городов.

Долго молчал, наконец сказал:

– Это трындец. Спасибо. Очень мне повезло, что я теперь – там.

Вацлав улыбнулся в свой обычной манере – словно выпустил стрелу.

– Ты все-таки очень правильно понимаешь некоторые важные вещи. Причем именно те, которые глупо было бы объяснять.

…Уже потом, на пороге, взял его за руки, заглянул в глаза, строго, как отец, отправляющий сына в школу, сказал: «Возвращайся». И, не дожидаясь ответа, стремительно развернулся, вошел в дом и запер за собой дверь.

* * *

Тоска накрыла его в набитом автобусе, везущем пассажиров от выхода из здания аэропорта к самолету. Такая лютая тоска, с которой ничего не сравнится, больше похожая на физическую боль, чем на душевное чувство. Но он ей даже отчасти обрадовался. Если уж такая тоска, значит, есть, что терять. Значит, все было, было… Стоп, погоди, а ты сомневался, что было? Думал, ни в какой отпуск не ездил, а десять дней дома беспробудно бухал? Будем честны, ты столько не выпьешь. На третий же день стошнит.

Но все равно разрешил тоске быть, войти в силу, не стал от нее защищаться, уговаривать себя, что все это глупости, даже вспоминать и проделывать специальные дыхательные упражнения, позволяющие быстро восстановить душевное равновесие, тоже не стал. И от вина, положенного пассажирам во время полета, наотрез отказался, попросил минеральной воды, а то и правда, вдруг от выпивки полегчает, ровно настолько, что станет почти выносимо? Нет уж, спасибо, не надо. Пусть будет моя тоска – вся, целиком, сколько в меня поместится, с горкой, и еще немного сверх.

* * *

Дома сразу отправился в душ, разобрал чемодан, отправил одежду в стиральную машину, поставил вариться кофе и сел смотреть фотографии – их оказалось совсем немного, только первые два дня что-то снимал, потом перестал, вот дурак. Ну или не дурак, кто меня знает. Может, именно в этой поездке и правда не стоило фотографировать. Взялся сходить с ума, вот и сходи на здоровье. Не надо себе мешать.

Из рюкзака вместе с документами достал пригоршню разноцветных крышечек от лимонада и желтый листок с объявлением про мастерскую и кота. Улыбнулся, вспомнив, как нахваливала кота хозяйка; сперва улыбка получилась немного вымученной, но потом дело пошло на лад. Оказалось, черная тоска радости не помеха. Скорее даже, наоборот, помощник. Как минимум выгодный фон, на котором радость сияет ярче, становится величайшей ценностью, а не просто одной из приятных эмоций. Невольно подумал: наверное, это немного похоже на то, как в лютом похмелье до нас добирается небесный свет, которому, прав был Вацлав, все равно, где именно нас настигать. Но нам-то не все равно.


Выглянул в окно, удивился, что еще не особенно поздно, даже не начало темнеть. Неожиданно для себя встал и оделся. Хотя вроде устал с дороги. Но все равно, почему бы не прогуляться – например, до супермаркета. И может быть по дороге где-то приятно поужинать. Потому что в холодильнике, как в начале творения, сплошная духовная первоматерия, в народе именуемая пустотой.

В последний момент зачем-то сунул в карман одну из крышечек от лимонада, голубую, с семью направлениями. Подумал: племяннику и так куча достанется, а эта пусть будет моя. Никогда в жизни не заводил талисманов, даже в юности, когда они были у всех вокруг. Не то чтобы сознательно отказывался поддаваться примитивному магическому мышлению, просто не мог понять, как вещь может стать хранителем человека. А оказалось – смотря какая вещь.


Вышел из дома в начале долгих летних сумерек. Свернул по привычке на улицу, но передумал, вернулся, пошел проходными дворами. Ну как, очень условно проходными, в двух местах пришлось перелезать через забор, и это оказалось так же легко и приятно, как в детстве, когда умение преодолевать построенные взрослыми преграды дает ощущение власти над пространством. Простая, смешная, но очень хорошая власть.

В конце концов, вышел на незнакомую улицу, ну или просто не узнал ее в темноте, что в общем неудивительно, давно не ходил этой дорогой. С тех пор, как купил свой первый автомобиль. Какое-то время колебался, прикидывая, в какой стороне тут супермаркет и остальное полезное все, потом махнул рукой: рано или поздно как-нибудь куда-нибудь выберусь. В самом худшем случае, придется отложить до завтра любовную встречу с хлебом и колбасой.

Потом довольно долго шел, не раздумывая, не особо разглядывая окрестности, да и что в такой темноте разглядишь. Фонарей почти не было, а ночь выдалась пасмурная, луна скрывалась за облаками, зато так эффектно подсвечивала их рваные контуры, что глаз от неба практически не отрывал.

…Когда в очередной раз свернув за угол, увидел оранжевый свет в приветливо распахнутых окнах бара, не удивился. И даже не то чтобы обрадовался. Просто почувствовал облегчение, как будто выполнил наконец давным-давно данное обещание. Или, скажем, уплатил старый долг со всеми полагающимися процентами. Долго тянул, но вот наконец-то смог.

Вацлав сперва просто помахал ему рукой и отвернулся к своему собеседнику. Но на долгое притворство его не хватило, просто нервы не выдержали, вскочил с места, бросился навстречу, взял за руки, испытующе заглянул в глаза, улыбнулся – ослепительно, коротко, как стрелу выпустил. Сказал нарочито грубо, звенящим от радости голосом:

– Явился, твою мать.

Сила искусства

Маринка предложила встретиться на выставке. Согласился: большая международная выставка современного искусства, устроенная в бывшем здании ветеринарного техникума, шла все лето, до закрытия осталась всего неделя, а он до сих пор ни разу не выбрал времени туда зайти. Между желанием следить за культурными событиями и отсутствием живого интереса к ним трудно найти компромисс; к счастью, компромисс – большой мальчик, умеет о себе позаботиться и в подавляющем большинстве случаев как-нибудь находится сам.

Пришел почти за час до встречи, чтобы внимательно все посмотреть, не отвлекаясь на Маринкин щебет. Зря спешил: выставка оказалась примерно такая же скучная, как все остальные выставки современного искусства, на которых ему доводилось бывать. Разве что вместо привычных просторных залов запутанные коридоры, кабинеты и аудитории, еще пропитанные тревожащей смесью запахов лекарств, химикатов и старых бумажных книг, но внутри – ничего выдающегося. Почти никаких картин, зато много уродливых, нарочито небрежно кадрированных, затемненных и пересвеченных фотографий, странных скульптур, одежды и мебели из совершенно не подходящих для этой цели материалов и невнятного видео, смотреть которое обычно гораздо скучнее, чем просто очень плохое кино.

Вероятно, все это обладало каким-то потаенным смыслом, но вникать было не особо интересно. В общем, сам дурак, лучше бы кофе подольше попил, а потом погулял по парку. Погода такая хорошая, последние теплые дни.

Но ладно, пришел – значит пришел, что теперь делать. Хотел внимательно посмотреть – вот и смотри. Сколько еще до прихода Маринки осталось? Двадцать пять минут, почти полчаса.


Переходил из комнаты в комнату, останавливался у мониторов, смотрел видео в надежде, что сейчас на экране случится хоть что-нибудь интересное. Но интересного не случалось, как назло. Даже с музыкой не повезло, из динамиков раздавались то птичий щебет, то монотонное гудение, то треск, то свист, в самом лучшем случае грохот и завывания – это было хотя бы неожиданно. Но быстро надоедало все равно.

В одном из кабинетов на постаменте лежало подобие человеческого скелета, только с длинным хвостом и пестрое, как клоунский костюм. Чуть не кинулся к нему обниматься с криком: «Чувак! Ты такой прикольный! Спасибо тебе!» Сдержался, конечно. Но настроение этот скелет ему поднял.

На волне приподнятого настроения вошел в следующее помещение, оказавшееся довольно просторной комнатой, совершенно пустой, только в углу на неудобном офисном стуле сидела полная брюнетка средних лет в белом докторском халате. Больше ничего в комнате не было – ни картин, ни плакатов, ни скульптур, ни мониторов с видео. Голые сероватые стены без окон, в дальней – еще одна дверь, выкрашенная белой масляной краской, пол покрыт каким-то доисторическим красновато-бурым линолеумом и разделен на две почти равные части широкой ярко-зеленой полосой, нарисованной старательно, но неумело, как будто ее сперва чертили при помощи слишком короткой линейки, а потом поручили раскрасить человеку, не державшему в руках кисть со времен школьных уроков рисования, да и тогда не особо блиставшего мастерством. В общем, если рисовавший зеленую линию художник хотел создать именно такое впечатление, его можно поздравить с успехом. А если хотел сделать все красиво и аккуратно, остается только сострадать.

– Сейчас у вас есть выбор, – сказала брюнетка в белом халате, и он вздрогнул, так неожиданно прозвучала живая, не пропущенная через компьютер человеческая речь.

– Вы можете выйти в ту дверь, откуда только что вошли, – продолжила она. – А можете пройти к другому выходу. Тогда вам придется переступить нарисованную на полу черту.

– И что? – поинтересовался он, не столько увлеченный немудреной интригой, сколько обрадованный возможностью не читать многословные сопроводительные материалы и не вслушиваться в бормотание динамиков, а просто по-человечески поговорить с художником, или куратором, или ассистентом, или кто там она на самом деле, черт ее разберет.

– Тогда ваша жизнь необратимо изменится, – огорошила его женщина.

Ушам своим не поверил. Хотел спросить: «Что за херню вы несете?» – но ограничился вежливым:

– Это как?

Брюнетка не утратила невозмутимости.

– Каким именно образом изменится ваша жизнь, точно сказать не могу. Мое дело – только предложить вам выбор. Честно говоря, я и сама пока не знаю, что случается с людьми, переступившими эту черту.

– Случается? – растерянно повторил он. – Как это – «случается»? Что такого особенного может случиться, если человек переступит цветную полоску, которую кто-то нарисовал на полу?

– Ответ на этот вопрос можно получить только экспериментальным путем, – терпеливо объяснила женщина. – Если вы переступите черту, то, несомненно, узнаете, каким именно образом изменится ваша жизнь. А если не переступите, не узнаете. Вот и все.

Спросил:

– А что за той дверью? Я имею в виду, там какая-то отдельная экспозиция? Или продолжение вашей? Что-то я запутался совсем.

– Там нет никакой экспозиции. Просто коридор. С этой точки зрения не имеет значения, через какую дверь вы отсюда выйдете.

– Ну и какой тогда смысл?..

– Смысл в самом выборе. В том, что вам придется его сделать, – сказала брюнетка и улыбнулась так тепло и приветливо, словно соскучилась по возможности поболтать и была ему благодарна – просто за то, что зашел.

Тут он наконец опомнился. В смысле вспомнил, где находится и как обычно все бывает устроено в подобных местах. Наверняка происходящее тайком снимается на видео, которое потом покажут на какой-нибудь следующей выставке. Или прямо на этой, где-нибудь в другом зале сразу крутят в режиме реального времени, без монтажа. Десятки, а то и сотни растерянных людей, слушающих ахинею про роковую черту – кривую! зеленую! на линолеуме! – которая якобы необратимо изменит их жизнь. Скрытая камера беспристрастно фиксирует, как скучающие лица превращаются в испуганные физиономии, и культурные интеллигентные горожане в черт знает каком поколении, охваченные постыдной суеверной робостью, поспешно отступают назад, в спасительный коридор.

Понял, что не хочет оказаться одним из них – именно потому, что и правда оробел. Это было, скажем так, неожиданно и свежо. И довольно обидно. Ну уж нет.

Сказал:

– Спасибо за разъяснения. Забавный у вас проект. Приятно было поговорить.


Улыбнулся красивой брюнетке и пошел через эту чертову пустую комнату к противоположному выходу. Расслабленно, неторопливо, всем своим видом демонстрируя снисходительное любопытство. У зеленой черты, конечно, не затормозил, но и не ускорил шаг, чтобы не выдать охватившее его напряжение. А переступая черту, едва удержался на ногах, так закружилась голова. Но виду, конечно, не подал. Даже после того, как, закрыв за собой дверь, оказался в коридоре, еще некоторое время шел, как будто ничего не случилось. Только свернув за угол, остановился, чтобы перевести дух. Зачем-то посмотрел на руки, словно они и правда могли измениться. Руки как руки, обычные, на каждой семь пальцев, аккуратно подпиленные когти, смазанная мужским кремом для устранения блеска серебристо-синяя чешуя. Спросил себя строго и насмешливо: а ты вообще чего ждал? То есть действительно изменений? Да еще таких радикальных, что сразу бросаются в глаза? Ответа, конечно, не было, какой уж тут ответ. И так ясно: воображение разыгралось не в меру, совершенно как в детстве. То-то сердце как бешеное стучит, шесть ударов в минуту, не меньше, надо успокоиться, расслабиться, подышать.

Добравшись до холла, где раздавали красочные брошюры и продавали иллюстрированные каталоги, посмотрел на часы, убедился, что до прибытия старшего магистра Ра-Хау осталось еще семь минут, сел на лавку, с наслаждением прижался хвостом к холодной стене, закрыл глаза. Вокруг, конечно, посторонние люди, но какое им дело, кто в какой позе сидит. Может, я сражен страшной силой искусства. В конце концов, для того и придуманы выставки, чтобы дать искусству шанс нас сразить.

Бирдекели

Увидел его на другой стороне улицы, такого длинного поди не заметь, в кошмарном голубом пиджаке с разноцветными рыбами и широких штанах цвета переспевшей малины; ничего удивительного, Отто всегда одевался как псих.

Заорал, замахал руками, чтобы привлечь внимание, не преуспел и побежал, лавируя между потоками, слава богу, едва ползущих машин. Догнал, посмотрел в лицо – точно Отто! – заключил в объятия и тогда наконец вспомнил, что они же поссорились, разругались так страшно, что после этого только убить.

Ну правда давно дело было. Четырнадцать лет назад. С тех пор об Отто ни слуху ни духу; впрочем, сам нарочно старался даже случайно ничего о нем не узнать. Почти сразу после ссоры уехал. И ни с кем, кроме родителей, не созванивался, даже в соцсетях старых друзей тайком не искал. И очень долго не возвращался; собственно, сейчас – в первый раз.

Но уже догнал и обнял, и обрадовался, что теперь делать. Не убегать же. Поэтому только сказал: учти, я тебя все равно ненавижу. А Отто безмятежно ответил: потому что дурак. И поспешно добавил: но я тоже дурак, даже хуже, так что все честно. Пошли, что ли, зальем это горе. У тебя вообще время есть?

Это была так себе идея. Отто пить не умел, всегда напивался почти мгновенно, как подросток, и как подросток же потом себя вел. Правда даже это получалось у него обаятельно. Но все-таки не настолько, чтобы хотелось вот прямо сейчас повторить.

Но черт с ним, пусть напивается, если хочет. Все-таки Отто есть Отто. Когда-то думал, он лучше всех в мире. И ужасно соскучился – не столько по самому Отто, сколько по тому молодому дурному себе, который думал всякие глупости. Надо же, совершенно забыл, как здорово таким быть. Сказал себе: ладно, если мне не понравится, в любой момент можно будет встать и уйти.


Засели в ближайшем уличном баре на площади, где под темно-зелеными тентами стояли пластиковые столы. Было довольно пусто, потому что вторая майская пятница, погода отличная, все поехали на природу, ищи дураков сейчас в центре города пить. И ждать не пришлось ни минуты, татуированная бритая девица в фирменном фартуке сразу же к ним подошла.

Отто, не заглядывая в меню, сразу попросил бутылку сидра и полный стакан льда. Ухмыльнулся, заметив его удивление: ужраться, если что, и без тебя не проблема, мне бы нормально поговорить. Очень соскучился. Ты не представляешь как.

И это признание было даже удивительней, чем бутылка яблочного сидра, безобидного, как лимонад, в его загребущих лапах. Прежний Отто ни за что не сказал бы вслух: «Я соскучился», в жизни никому ничего подобного не говорил. Считал, что чувства никого не касаются, их следует молча испытывать, а не проявлять.

Однако сейчас Отто что-то расслабился. Не просто улыбался, сиял. Повторял то и дело: «Я так рад». Даже сел не напротив, а рядом, придвинулся близко, чтобы касаться плечом, как будто не особенно верил, что он настоящий. Это было приятно, хотя, если посмотреть отстраненно, конечно, просто смешно.

Спросил: как ты вообще? Дурацкий вопрос, но елки, а как и о чем еще его спрашивать, если не виделись четырнадцать лет. Отто неопределенно пожал плечами: ай, да хрен меня знает. Предсказуемый ответ. На иной и не особо рассчитывал. Чего еще ждать от человека, который даже свое настоящее имя тебе не сказал – за десять, что ли, с лишним лет дружбы, наверное близкой, хотя, конечно, хрен поймешь, что сам Отто об этом думал. Ладно, теперь-то какая разница, кто кого кем для себя считал.

Отто ни о чем его не расспрашивал, даже не начинал. Говорил, не умолкая, но все больше о пустяках, как будто буквально на днях расстались, и с тех пор ничего особо интересного не успело случиться, только студенты художки тайком пробрались в троллейбусный парк и разрисовали почти половину городских троллейбусов цветными скелетами, так и ездят теперь; с голубями напротив рынка всю весну тусует здоровенный красный попугай, улетел от хозяев и отлично прижился на улице; а еще был концерт какой-то крутой голландской девчонки – ну этой, бритой, как ее, да ты точно знаешь – в клубе – ну, в этом, который открылся на месте мебельного магазина; ай ладно, какая разница, потом нагуглишь. У Отто всегда была отличная память на события, музыку, запахи, телефонные номера и картины, но он никогда, даже после множества повторений не запоминал имена собственные, хоть стреляй.

Ладно, какая разница, что за клуб, и какая девчонка там выступала, лишь бы Отто продолжал говорить. Это было так здорово – сидеть вместе в уличном баре и болтать о ерунде – так невероятно и одновременно привычно, обыденно что он постепенно перестал понимать, какой вообще год на дворе. Может, они с Отто и правда вчера расстались, а все остальное, что успело потом случиться, – ну, просто такой вот подробный, убедительный сон, как в китайской легенде, где, пока у монаха варилась каша, его гость задремал и прожил во сне целую долгую жизнь.[8]

Отто не прикасался к стакану с сидром, держал в руках нераскуренную сигарету, эффектно ею размахивал, как дирижерской палочкой, и это тоже было знакомо: он всегда, увлекаясь беседой, жестикулировал так, что разговор становился похож на эстрадный номер. Даже прохожие специально останавливались посмотреть.

Вдруг замолчал буквально на полуслове и рассмеялся: надо же, я все-таки встретил тебя на улице, как загадывал, ну и дела! Не дожидаясь вопросов, объяснил: когда мы с тобой поругались, я очень скучал, но дал себе слово, что не полезу первым мириться, пока случайно не встречу тебя на улице. Вот тогда будет можно, потому что – ну как бы не я сам так решил, а судьба. Был уверен, буквально на днях тебя встречу, город-то, в сущности, маленький, и тропы у нас примерно одни и те же. Но вышло – сам видишь, как вышло. Вот тебе и судьба.

Подумал: да хрен бы ты со мной тогда помирился. Добром бы эта встреча не кончилась, ты меня страшно достал. Я даже Монику не хотел больше видеть, только потому, что ты когда-то нас познакомил; об остальных уже и не говорю. Повезло, что было куда уехать, а то бы наверное чокнулся. И четырнадцать лет нарочно не возвращался в город, не мог простить ему, что ты здесь живешь. Глупо звучит, когда говоришь такое словами, это я и сам понимаю, зато чистая правда – вот настолько я на тебя разозлился тогда.

Но вслух, конечно, ничего не сказал. Что толку обсуждать, к чему бы привела наша встреча, которой все равно уже не случилось. И это к лучшему. По крайней мере, сейчас-то я тебе действительно рад.

Отто собрал в стопку разбросанные круглые пивные картонки. Бирдекели – так они называются. Тогда, четырнадцать лет назад, мы даже слова такого не знали. Зато теперь знаем; то есть, как минимум, я теперь знаю. Специально однажды в словаре посмотрел.

Картонок на столе было довольно много, но Отто сгреб еще и с соседнего, благо за ним никто не сидел. Пересчитал, объявил: двадцать девять. Хорошее число. В нашей книге было бы двадцать девять глав.

В глазах натурально потемнело от гнева: он что, издевается? Снова завел эту песню? Но Отто примирительно сказал: я теперь и сам понимаю, что это была плохая идея – сочинять роман про пивные картонки. И еще худшая – уговаривать тебя это делать. Самому припекло, сам бы его и писал.

Хотел сказать: беда не в том, что ты меня уговаривал, а в том, какие были у тебя аргументы. Но промолчал. Сам факт, что Отто, всегда считавший себя непогрешимым, практически извинился, был чудом. А чудеса следует уважать.

Просто, – добавил Отто, – без тебя не было никакого смысла писать эту книжку. И не только писать. Без тебя вообще ничего не имело смысла. Сколько лет мы знакомы, всегда так было. Что бы ни делали вместе, все выходило круто, хоть сочинять песни, хоть клеить девчонок, хоть дождь вызывать, сами над собой смеялись, не верили, но у нас все равно получалось, легко, как кнопку нажать. Даже посуду мыть в ресторане – помнишь, мы однажды нанялись подработать на каком-то банкете? У меня наутро впервые в жизни живот от смеха болел, хуже, чем от любого спорта. Но и посуду при этом отлично вымыли, даже ничего не разбили, хозяин, когда расплачивался, отдельно за аккуратность благодарил. Неважно; я не о том. А о том, что с тобой у меня всегда отлично все получалось, а без тебя – как-то не очень. Кайф совершенно не тот. Даже группа без тебя сразу же развалилась, хотя ты почти не умел играть. И меня это страшно злило. Я привык, что это я всем вокруг нужен, а мне – особо никто. Я поэтому вечно тебя задирал. Нарочно. Назло. Но не тебе, а себе назло, хотя со стороны это… ну, понятно, как выглядело. Ровно наоборот.

Слушал его и не знал, что – ладно, сказать, не знал даже что думать. Подозревал, что это какой-то розыгрыш, Отто сейчас ему подмигнет: «Что, поверил?» – и засмеется, то есть заржет так громко, как только он умеет, аж пустые бокалы подпрыгнут на соседних столах, а во всех окрестных кварталах дружно заревут перепуганные младенцы. Но Отто не подмигивал и не ржал, сидел рядом, серьезный и бледный, тень былого себя, молчал, тасуя, как карты, толстые пивные картонки с надписью «Heineken». Наконец сказал: а давай мы все-таки это сделаем? Не книгу, конечно, только пророчества на картонках напишем. Было бы круто. У меня давным-давно руки чешутся, но без тебя не хотел.


Это была одна из великого множества прекрасных, но, по большому счету, бесмысленных идей Отто – написать роман о том, что на обратной стороне обычных пивных картонок в одном из городских баров записаны пророчества. На какую картонку случайно кружку поставишь, то и сбудется для тебя. Даже если не прочитал, что написано, вообще ничего не заметил, все равно судьба изменится в полном соответствии с пророчеством, а они там совсем не сахар, одно другого мрачней. И как эти картонки попадаются разным людям, и что потом происходит; наконец, главный герой начинает расследование, чтобы выручить друга, ну или девушку, для сюжета баба, наверное, лучше, и что-то очень интересное выяснит про эти картонки; пока допишем до этого места, как раз успеем придумать, что именно он узнал, откуда взялись пророчества, почему так действуют, и зачем это вообще было надо, – легкомысленно сказал тогда Отто, а он только плечами пожал, потому что сама по себе идея дурацкая, притянута за уши. С чего вдруг какие-то «пророчества» на картонках должны изменять чьи-то судьбы? И что вообще такое «судьба»? Совокупность всех событий и обстоятельств человеческой жизни, вот прям заранее предопределенная, и ни шагу в сторону, ты серьезно? Полная ерунда. Обсуждать ее весело, но этого недостаточно, чтобы написать книгу. Книги вообще очень непросто писать.

Он это точно знал, потому что как раз незадолго до того разговора закончил писать роман, который начинался, как детектив, развивался, как волшебная сказка, а заканчивался, как условно научная фантастика, где герои обнаруживают себя игроками, а некоторые – нарисованными персонажами компьютерной игры; в общем, звучит так себе, но тогда он был ужасно доволен тем, как все получилось. И, конечно, мечтал эту книжку опубликовать. Разослал ее во все известные издательства в надежде, что хоть где-нибудь да читают присланное самотеком. И Отто тоже дал почитать, единственному из знакомых; на самом деле зря это сделал, потому что Отто ни слова ему не сказал о романе, ничего не стал обсуждать, зато обрадовался: о, так ты теперь книжки умеешь писать? Круто, вот мы развернемся!

«Развернемся» в его устах означало, что теперь Отто будет придумывать сюжеты новых романов, а он – как заведенный писать. Он вообще-то не собирался, зато Отто взялся за дело со свойственным ему избыточным энтузиазмом. Буквально за неделю сочинил сотню сюжетов, один другого нелепее. Ладно, положа руку на сердце, попадались среди них совсем неплохие, некоторые – отличные. Просто никому не интересно тратить время и силы на чужие идеи, когда своих в голове уже столько, что жизни не хватит, даже если бросить работу и с утра до ночи, ни на что не отвлекаясь, писать.

С Отто в принципе было легко – в том смысле, что остывал он обычно так же быстро, как загорался. Все, что требовалось от собеседника, – выслушать и в нужных местах покивать. Но с книжкой о пророчествах, записанных на пивных картонках, Отто натурально заклинило. Сочинял эти пророчества пачками, постоянно добавлял новые, даже, вопреки обыкновению, записывал их в старую телефонную книжку, чтобы не забыть, каждый день спрашивал: ну когда мы уже начнем? – и так достал его этими разговорами, что пришлось наконец сказать прямо: мне это сейчас неинтересно, я хочу совсем другую книжку писать. И тогда Отто, конечно, взвился. Как говорится, вышел из берегов. Какую такую «другую книжку»? Еще одну фантастическую хероту для упоротых пэтэушников? Ничего другого все равно не получится без меня!

Это, конечно, был удар – нет, не ниже пояса, выше. Прямо в сердце, куда же еще. Потому что ему и так тогда было хреново из-за этой проклятой книжки, которая, с одной стороны, казалась не просто крутой, а лучшим, на что он способен – не только в литературе, а в жизни в целом вообще. А с другой стороны, книжка оказалась никому не нужна, хоть в интернете ее выкладывай, среди адовых мегатонн такого же никому не нужного самиздатовского говна, но он и на это уже был готов, так хотел, чтобы книгу читали; даже не столько хотел, сколько явственно, до телесной физической боли ощущал, что книга этого хочет, ей очень надо, срочно, чем скорее, тем лучше, для книги быть никем не прочитанной – все равно что для человека не дышать. Но все тянул, откладывал, надеясь на ответ из какого-нибудь издательства, и это было так муторно, что честное слово, лучше бы вообще никогда ничего не писал.

Отдельный ужас заключался в том, что ему очень хотелось писать дальше. Даже начал было новую книгу, но писать, заранее зная, что девать это будет некуда, оказалось невыносимо мучительно, как будто добровольно скармливаешь себя пустоте.

Словом, на смену тайной эйфорической радости, сопровождавшей его три года, пока писал свой первый роман, пришли скверные времена, и это, конечно, была еще та подстава. Такого он совершенно не ожидал.

Вся надежда была на Отто, потому что – ну, елки, все-таки лучший друг. Единственный, кому всегда нравилось ровно то же, что и ему самому, только Отто обычно понимал гораздо лучше и глубже. Изредка, под настроение начинал объяснять, что именно его зацепило в книжке или в кино, как это сделано, как работает, почему так сильно воздействует и что за этим эффектом стоит. И это было ужасно круто – когда тебе подробно объясняют словами, почему ты чувствуешь то, что чувствуешь. Вдруг выясняется, что твое впечатление вместе с автором создавал весь остальной мир, вся совокупность накопленного культурного опыта, все особенности человеческой биохимии старались, работали, доводили тебя до катарсиса, такие удивительные молодцы.

В общем, Отто, как ни крути, был для него тогда огромным авторитетом. И он решил, что один такой читатель стоит нескольких тысяч. Пока у книги нет этих тысяч, пусть будет лучший из лучших, хоть и всего один.

И вдруг этот «лучший из лучших» говорит: «Фантастическая херота».


Никогда в жизни ничего не хотел так сильно, как убить Отто тем вечером. Физически тот всегда был сильнее, но ярость творит чудеса. Был почти уверен, что стоит начать, и все у него получится, поэтому просто встал и ушел от греха. Ничего не стал говорить. Зато Отто успел сказать ему вслед: раз так, ты вообще больше никогда ничего не напишешь! Вот увидишь, больше ни слова, ни буквы, ничего не сможешь написать без меня!

Шел и думал: естественно больше не напишу. На хрен мне это надо. И представлял, как отрубает голову Отто огромным тяжелым, как в фильмах показывают, мечом. От этого становилось гораздо легче. Примерно секунд на пять.

Потом уехал, почти как умер, с концами, ухватившись за первое попавшееся предложение о работе – неважно, куда и на каких условиях, лишь бы отсюда. А когда после его отъезда родителям принялись названивать из издательства, попросил послать их подальше. Где они раньше были? А теперь пусть идут в задницу, мне уже ничего не надо. Не было никакой книжки. Ничего не было. И не будет. Хватит с меня.

Отличную в итоге сделал карьеру, хотя вот уж чего никогда не планировал. Видимо, потому, что от работы особо не отвлекался – ни на книги, ни на музыку, ни, упаси боже, на дружбу, на хрен она сдалась.


Главное, мне же тогда твоя книжка очень понравилась, – вдруг сказал Отто. – Такая крутая, я даже не ожидал. Но мне стало дико обидно, что ты написал ее один, без меня. Не обсуждал ничего, не рассказывал, не советовался, даже не хвастался. Я вообще не знал, что ты все это время что-то тайком писал! Чуть не лопнул тогда от злости, но быстро изобрел способ перестать на тебя сердиться: написать что-нибудь вместе, еще в сто раз лучше. Стал придумывать сюжеты и предлагать, но тебе ничего не нравилось. А идея с картонками так меня зацепила, что, сам видишь, до сих пор не отпускает. Вот я и начал на тебя наседать. Сам-то книг писать не умею, даже браться не стал бы… Можешь не говорить, что я вел себя, как целое стадо тупых идиотов, это я и сам понимаю. Теперь понимаю. А толку-то от моего понимания. Я бы сказал сейчас: «Прости дурака», только этого мало. Что было, то было, ничего не изменишь, прощай не прощай.

Сказал: да ладно, проехали. Подумаешь, книжка. Я теперь даже рад, что тогда обломался и больше не стал писать. Одним графоманом меньше, невелика потеря. Жалко, конечно, что из-за нее разругались. Я же тоже скучал.

Книжка была крутая, – упрямо повторил Отто. – Никогда себе не прощу, что тебя обломал. Убить за такое мало… ну или не мало, а в самый раз.

Улыбнулся, как только Отто умел улыбаться – открыто и одновременно загадочно, как будто он – тайный правитель этого мира и сейчас позовет тебя в свой волшебный дворец. Всегда покупался на эту его улыбку; все на нее покупались. И прощали Отто если не все на свете, то уж точно гораздо больше, чем самим себе.


Я же почему тогда так вцепился в эту идею с картонками, – сказал Отто. – Потому что был совершенно уверен, что у нас с тобой получится книжка, от которой судьбы будут меняться у каждого, кто ее прочитает. Что это будет самая настоящая магия, в которую никто в здравом уме не верит, даже представить не может, а она все равно есть. И действует на каждого, кто случайно под руку ей подвернется. Мы с тобой вообще всегда были про это. По отдельности – люди как люди, зато как соберемся вместе – черт знает что.

Изумленно покачал головой: ну ты и псих.

Да не вопрос, псих, конечно, – легко согласился Отто. – Но я же не совсем на ровном месте свихнулся. У нас с тобой очень часто получались всякие странные штуки – ты помнишь? Когда на Рождество, переодевшись толстой двухголовой старухой-цыганкой, в шутку гадали на картах, все вокруг рыдали от смеха от той ерунды, которую мы несли, но слушай, все же потом сбылось, слово в слово. Просто не у всех сразу, у многих через сколько-то лет. Ты-то смылся с концами, а меня находили, специально чтобы припомнить это наше рождественское гадание и рассказать, что было потом. Я поначалу не очень-то верил, думал, разыгрывают, но факты упрямая вещь. Даже Жук действительно женился на негритянке, придуманной исключительно для абсурда, а Витка, на которую я в тот вечер был зол, и в сердцах предсказал ей работу на свиноферме, устроилась в крутую IT-контору, где чокнутый шеф держит пару ручных мини-пигов, прямо в его кабинете живут. То есть в каком-то смысле свиноферма и есть.

Рассмеялся: ну надо же! Наверное, когда говорят, что жизнь наглее литературы, что-то такое имеют в виду.

А помнишь, как мы познакомились с девчонками из Таллина и устроили для них экскурсию по несбывшимся увеселительным заведениям города? – перебил его Отто. – Потому что на сбывшиеся у нас тогда денег не было, а девчонки попались отличные, жалко таких отпускать.

Согласился: офигенная получилась экскурсия. Как же нас в тот вечер несло!

Так вот, – Отто сделал большие глаза, как будто рассказывал страшную сказку, и сюжет подошел к появлению Черной Руки. – Через несколько лет эти «несбывшиеся заведения» начали открываться, одно за другим, причем на тех самых улицах, по которым мы девчонок водили. Включая бар «Пьяный кальмар» – самое нелепое в мире название, но он действительно был на Садовой улице целых полтора года. Я в первое время постоянно туда ходил – просто от удивления. Не веришь, спроси… да кого хочешь на самом деле. Уверен, многие вспомнят, туда же весь город бегал, не выпить, так сфотографировать вывеску. Жалко, конечно, что ты его не застал.

Ну ничего себе. «Пьяный кальмар»! Чокнуться можно. Так не бывает. Все что угодно, только не бар «Пьяный кальмар».

Так не бывает, – подтвердил Отто. – О том и речь. У нас с тобой иногда получались такие вещи, каких в принципе быть не может. И не должно. Я всегда откуда-то это знал, точно, без доказательств, они мне до одного места, я же только для тебя, если однажды все-таки встретимся, их собирал. Поэтому так помешался на идее с книжкой. Был уверен, она натурально как волшебная бомба сработает, дело за малым – уговорить тебя ее написать. Хотя сразу мог бы сообразить, что можно обойтись и без книжки. Достаточно пойти в любой бар, взять стопку картонок… ты, кстати, знаешь, что на самом деле они называются «бирдекели»? Я специально в словаре посмотрел.


Отто наконец вспомнил про свой стакан и отпил глоток сидра. Выглядел удивленным, словно ожидал чего-то другого. Сказал почти обиженным голосом: сладкий, как газировка. И тут же рассмеялся: так мне и надо. Если впал в детство, не удивляйся, что спиртные напитки в твоем стакане превращаются в лимонад. Спросил, тоже совершенно по-детски, нетерпеливо, заранее уверенный, что все будет, как он пожелает, как будто отказов вообще не бывает в природе: ну правда же, мы с тобой вот прямо сейчас сейчас сочиним много-много прекрасных пророчеств? Но зловещих, как я тогда предлагал, пожалуй, не надо, людям и без нас непросто живется, не стоит им проблем добавлять. Я могу сам все придумать, ты главное рядом сиди и поддерживай… ладно, хотя бы просто не возражай. Но кстати, было бы круто писать по-английски. В городе сейчас толпы туристов, а английский почти все более-менее понимают. Пусть у приезжих тоже будет шанс. Ты мне поможешь грамотно перевести? Отлично. А у тебя есть, чем писать?

Все-таки Отто есть Отто. Что ему всегда удавалось, так это всех вокруг припахать.

Ничего не ответил, только пожал плечами, но принялся рыться в карманах в поисках маркера или ручки, которых никогда с собой не носил. Зато нашарил карандаш из IKEA. Он их почему-то очень любил. Всякий раз, оказавшись там, сразу брал короткий остро заточенный карандашик, ничего не записывал, только с наслаждением крутил добычу в руках, и никогда не возвращал возле кассы, как, по идее, положено, просто не мог расстаться, уносил с собой; в общем, неудивительно, что карандаш сейчас отыскался, у него, наверное, в каждом кармане лежал такой карандаш.

Отлично, – кивнул Отто, страшно довольный, что повернул все по-своему. – А ты сможешь перевести на английский: «Научишься понимать языки ветров»?

Он даже почти рассердился: ты серьезно спрашиваешь? Совсем простая фраза, чего тут не мочь. Ладно тебе, – отмахнулся Отто. – Я, например, хоть убей, не помню, как правильно писать «андерстенд»… Тогда давай так: «Научишься понимать языки ветров и будешь узнавать от них по-настоящему важные новости со всех концов земли». Можно? В смысле перевести получится? Ну ты крут!

На радостях Отто залпом выпил свой сидр и с душераздирающим грохотом сгрыз несколько кубиков льда. Размахивал все еще не раскуренной сигаретой, как дирижерской палочкой, вдохновенно вещал: «Научись танцевать, остальное само устроится», – дописал? Бери следующую. Пиши: «Плюнь на все и уезжай к морю, возле моря тебе будет во всем везти». Дальше: «Когда не знаешь, что делать, спрашивай тех, кто тебе снится, им можно доверять». «Твой счастливый день – понедельник, любой, навсегда». «При первой же возможности обязательно заблудись в горах». «Во всем есть смысл». «Пол должен быть желтым, а стены зелеными, остальное случится само». «Рыжий пес – к удаче». «Ты построишь дом на острове, и каждому, кто в него войдет, станет ясно, что счастье есть». «Сегодня тебе все можно, в следующий раз все станет можно второго июня, потом восемнадцатого июля, потом – всегда».

Взмолился: не так быстро, я уже не успеваю записывать. И карандаш затупился, не пишет уже ни хрена. Отто выхватил из рук карандаш, вскочил, умчался в помещение бара, минуту спустя вернулся, размахивая уже остро заточенным, такой счастливый, что казалось, он светится. Ну или просто предвечернее майское солнце просвечивает через него насквозь. Удивительный оптический эффект получился, но Отто не дал ему наглядеться. Сел рядом, положил на плечо тяжеленную лапу, скомандовал: поехали дальше. Только ты тоже давай придумывай, а то что все я, да я.

И они поехали дальше. В смысле снова стали писать. «Главное – больше никогда не вставай по будильнику». «Где-нибудь непременно есть улица с твоим именем, отыщи ее и там поселись». «Ты научишься сочинять сказки, которые будут сбываться, начинай прямо сейчас». «Что тебе сегодня кажется страшным, скоро станет просто смешно». «Не выбирай что-то одно, бери все сразу». «Надо больше плавать и петь». «Просто всегда держи на окне фонарь». «Каждое съеденное пирожное продлевает жизнь на три дня». Сам придумывал надписи покороче, поневоле экономил усилия, потому что пальцы болели с отвычки, уже задолбался писать: «делай – получится», «жизнь начинается в мае», «звезды ближе, чем кажется», «послезавтра исправится», «чаще делай подарки», «ты – любимый котик Вселенной» и даже «искусство превыше всего», – Отто так когда-то орал в репетиционном подвале, размалевывая куски фанеры оставшейся от ремонта нитроэмалью, вонища невыносимая, не выветривалась потом неделю, все матерились страшно, а он только ржал. И сейчас заржал, опознав цитату. Потом сказал: ты и это помнишь! Пожал плечами – нашел чему удивляться. Конечно, помню. Я помню все.


Когда картонки закончились, Отто, не долго думая, сгреб еще с соседних пустых столов, а взамен разбросал там исписанные. Сказал: уже готовы, так пусть работают, нечего прохлаждаться. Снова подумал: ну он все-таки мастер всех припахать!

Точить карандаш пришлось еще трижды, но Отто больше не бегал, поулыбался бритой татуированной девице, и они получили в свое полное распоряжение короткий кривой ножик, каким обычно чистят картошку, для карандаша – самое то.

Под конец совсем разошлись, писали, азартно пихая друг друга локтями, уже полное черт знает что: «ты умеешь очаровывать тени», «место силы – везде», «синий – наш рулевой», «обладатель власти над миром туманных мороков», «“Летучий голландец” как ролевая модель», «все сказанное вслух по четвергам перед сном будет сбываться», «просто возьми бубен и бей», «любимец тайных драконов», «исцеляющий пирогами», «познакомься с тем, кто живет в твоем зеркале, не пожалеешь», «ты есть огонь». Невольно прикидывал: какой из наших записок я бы сам обрадовался? Выходило, что примерно любой.

Когда картонки закончились, Отто встал, потянулся до хруста, ослепительно улыбнулся, сказал: извини, так надо, – и ушел. Он был уверен, что в туалет – ну, то есть без вариантов, куда еще можно уйти посреди разговора, вот так, не прощаясь, коротко бросив на ходу: «Извини», – но Отто пошел не в помещение бара, а куда-то еще, через площадь, залитую предвечерним солнечным светом, густым, как сироп. Сперва не заподозрил неладного, мало ли где тут у них туалеты, вполне может быть, что и за углом, сидел, смотрел ему вслед, своими глазами видел, как Отто делается все прозрачней, растворяется в этом свете, становится им. Это было красиво и, мать его за ногу, так похоже на Отто – встретить как бы случайно на улице, потащить в бар, заставить писать всякую хрень на пивных картонках, а потом раствориться к чертям собачьим у меня на глазах. Убить за такое мало… ну или не мало, а в самый раз.

Привстал было, но тут же снова уселся на место. Нет смысла за ним бежать. Отто уже не догонишь. Некого там догонять. Подумал: и не надейся, что я теперь начну о тебе расспрашивать, выяснять, что с тобой случилось. Нарочно уеду завтра же, чтобы никого из общих знакомых не встретить и не услышать… Чтобы вообще ничего о тебе не услышать. Для меня ты живой, здоровый, такой же придурок, как раньше, и одет, как пугало. То есть по-прежнему лучше всех в мире. Другие версии не принимаются. Не хочу ничего больше знать.

Взял картонку, все это время лежавшую под его кружкой, написал заново затупившимся карандашом, с таким нажимом, что картон в нескольких местах надорвался: «Встретил однажды на улице старого друга, убедился, что ни смерти, ни времени нет, жил потом круче прежнего, потому что ни хера не боялся и всегда делал, что хотел». Сунул картонку в карман, положил на стол деньги, встал и пошел куда-то под этим невыносимым ярким вечерним солнцем и невидимым, заливавшим только его лицо дождем.

* * *

– Смотри, что! – сказала Анна.

Сара сначала не поняла, о чем речь. Подруга зачем-то вытащила картонку из-под стакана и теперь разглядывала во все глаза.

– Здесь написано, причем по-английски: «Научишься понимать языки ветров и будешь узнавать от них по-настоящему важные новости со всех концов земли»… Слушай, я поняла! Это же уличная поэзия. Она и есть!

– Уличная поэзия? – переспросила Сара.

– Ну да. Такой новый, очень модный среди молодежи жанр: пишут разные тексты и расклеивают их в городе, как объявления, даже специально печатают этикетки, чтобы неизвестно кто при не пойми каких обстоятельствах однажды случайно это прочитал. А теперь и до бирдекелей добрались, хорошая идея, молодцы… Что ты сказала? При чем тут морская горчица?[9]

– Какая морская горчица? – опешила Сара.

– Ну как же? Ты сказала… или это за соседним столом кто-то сказал? «В дюнах расцвела морская горчица, в этом году очень рано, даже лета не дождалась». Я еще удивилась – откуда ты знаешь? И при чем тут вообще она?

– Я не говорила про морскую горчицу, – ответила Сара. – И не слышала. Вроде никто ничего такого не говорил.

– Ну, значит, действительно ветер нашептал, – рассмеялась Анна. – Кому и знать, что сейчас цветет в дюнах, если не ему.

Как я провела лето

В начале июня все Марьянины знакомые вдруг стали писать о том, как они проводят лето, день за днем, соцсети заполнились подробными ежедневными отчетами о нехитрых радостях летнего бытия и фотографиями тарелок, полных черешни, бокалов с белым вином, полураздетых детей, распустившихся ирисов, разноцветных шариков мороженого и пальцев, задорно торчащих из открытых сандалий, – лето, у нас лето, лето у нас! Как сговорились, – озадаченно думала Марьяна, но потом выяснилось, что не «как», а – да, действительно сговорились, какой-то популярный блогер предложил всем каждый день рассказывать, как у них проходит лето, идея мгновенно разлетелась по интернету, и получился такой, как теперь говорят, «флешмоб».

Это было досадно, потому что Марьяне уже тоже захотелось писать про лето, обо всех этих милых, еще не успевших надоесть пустяках: купила вкусную, как в детстве, клубнику, натерла пятки новыми босоножками, нюхала пионы, видела в небе воздушные шары, – чтобы когда-нибудь потом перечитать и, как это часто бывает, задним числом самой себе позавидовать: оказывается, в том году у меня было отличное лето, такая славная, беззаботная жизнь. Но участвовать в этом чужом, неведомо кем и зачем, может быть вообще в коммерческих целях придуманном флешмобе она была не согласна. Нет уж, – мрачно думала Марьяна, – в такие игры, пожалуйста, без меня. И даже испытывала неожиданно приятное злорадство от мысли, что без ее отчетов старательно создаваемая сейчас в режиме он-лайн панорама всеобщего лета останется неполной; этого, конечно, никто не заметит, но она-то будет знать, в каком месте у этого их флешмоба образовалась маленькая, но неумолимая черная дыра.


Примерно в середине июня Марьяна осознала, что постоянно думает об этом дурацком летнем флешмобе. То есть даже не просто думает, а мысленно описывает каждый свой день, подбирает красивые формулировки и внимательно следит, чтобы не проболтаться о слишком личном, вернее о том, что ничего слишком личного в ее жизни сейчас нет. Иногда нарочно, ничего специально не объясняя, не называя имен, как бы между делом, вместо «Я в воскресенье ходила в парк», – пишет: «Мы в воскресенье…» – ну то есть как – пишет. На самом деле ничего не пишет, конечно. А просто представляет, как могла бы написать, мысленно исправляет унылое одинокое «я» на дружное романтичное «мы», и настроение улучшается, как будто она и правда не одна бродила по парку, то и дело нетерпеливо поглядывая на браслет: когда, когда уже наберется хотя бы пятнадцать тысяч шагов, и можно будет поворачивать в сторону дома. Однако запись об этой заурядной воскресной прогулке (видела белку! нюхала жимолость! помогла незнакомым детям унести с дороги ежа!) могла бы получиться вполне ничего, особенно с точки зрения читателя, который не в курсе, как было на самом деле, – вот о чем думала Марьяна, когда шла по центральной аллее парка. И уже почти сердилась на себя за решение не участвовать в этом летнем флешмобе. Да, не она сама, а кто-то другой его придумал. Да, все, как безмозглые дураки, подхватили. Ну и что с того, ну и что?


Блокнот Марьяна нашла семнадцатого июня, возвращаясь с очередной воскресной прогулки по парку. Он лежал на ближайшей к выходу скамейке, толстый, почти квадратный, в красивой твердой обложке, изображающей карту звездного неба; ни одного созвездия Марьяна, кстати, не опознала, но это как раз нормально, астроном из Марьяны был так себе, она даже Большую Медведицу могла различить только после того, как трижды пальцем покажут: видишь? Ну как это – не видишь? Смотри внимательно, вот же ковш!

Если бы не звездная обложка, Марьяна прошла бы мимо, она не подбирала вещи на улице, даже чистые и красивые, никакие, никогда. Твердо говорила себе: «Мне не надо, это чужое», – но блокнот взяла, не задумываясь, как будто сама его тут оставила, а теперь вспомнила, вернулась и забрала. В сумку почему-то не положила, так и несла в руках до самой кофейни, где всегда вознаграждала себя каким-нибудь сладким латте с сиропом за все эти невыносимые тысячи воскресных шагов; сделала заказ, села за стол под ярко-зеленым навесом и наконец открыла звездный блокнот. Он оказался чистым, ни одной записи, ни слова, ни цифры, только несколько первых страниц явно вырваны, аккуратно, но все равно заметно. Но Марьяну это не смутило, наоборот, обрадовало. Нет чужих записей, вот и хорошо. Бывший хозяин наверняка нарочно их вырвал перед тем, как оставить блокнот на скамейке – тоже, конечно, нарочно. Можно сказать, подарил его – наугад. Тому, кто первым заметит и захочет взять. Значит, точно можно оставить блокнот себе, – решила Марьяна.

Она бы в любом случае так решила, потому что, во-первых, блокнот ей понравился так сильно, как никогда прежде не нравились вещи, даже платья и туфли, даже авторская керамическая посуда, которую несколько лет скупала с пылкой страстью начинающего коллекционера, а потом, начитавшись модных психологических книжек с советами избавляться от избытка вещей, мучительно долго, натурально отрывая от сердца, раздаривала родственникам и знакомым.

А во-вторых, Марьяна сочла блокнот добрым знаком. Даже не просто знаком, а прямым ответом на дурацкий, но всерьез изводивший ее вопрос. Теперь ясно, что делать с желанием писать о лете: да просто писать о лете! Но не в интернете на радость устроителям флешмоба, а тайно, только для себя, в блокнот. Даже удивительно, что это сразу не пришло ей в голову. Наверное, потому, что очень давно ничего не писала на бумаге. Просто как-то не было нужно, теперь даже анкеты обычно заполняют в интернете, а от руки – ну, максимум, ставят подписи на документах. Изредка, пару раз в год.


Дома сразу, даже не переодевшись, села за стол, открыла блокнот, написала на каждой странице: «01.06», «02.06», – и так далее, до семнадцатого. Просто чтобы обозначить твердое намерение наверстать упущенное. В смысле вспомнить и хотя бы кратко описать все прошедшие летние дни. Начинать записи с середины июня, казалось Марьяне, некрасиво, неаккуратно. Если уж взялась зачем-то описывать свое лето, то, будь добра, целиком.

Потом, конечно, переоделась в домашнее платье, разогрела в микроволновке суп, сваренный еще в среду, овощной, пресный, почти безвкусный, как почти все, что Марьяна готовила для себя, экономно и не особо стараясь. В жару супа совсем не хочется, но все равно надо его доесть. За самоотверженность она вознаградила себя маленькой пачкой чипсов, которые вообще-то нельзя, но с супом все-таки можно, потому что без чипсов он, будем честны, совсем невыносимая дрянь.


Съев суп и вымыв тарелку, Марьяна взялась за блокнот и задумалась, вспоминая: что же было первого июня? Сверившись с календарем, выяснила, что пятница. Значит, возвращалась с работы пешком, это почти десять тысяч шагов, неплохая нагрузка, обычно на такие прогулки не хватает времени, но по пятницам некуда торопиться, пятница – день свиданий и развлечений, поэтому если тебя никто никуда не позвал, можно потратить вынужденно высвободившееся время с пользой, пойти домой не просто пешком, а дальней дорогой (двенадцать с половиной тысяч шагов) и даже свернуть в кафе, если вдруг попадется такое, где нет обычной пятничной толпы.

Но все это были сугубо теоретические построения, как на самом деле прошла та прогулка, Марьяна уже не помнила. И что было в тот день на работе? В общем, ясно, что все, как обычно, спокойно, а значит, можно сказать, хорошо, проблемы и неприятности как раз отлично запоминаются, но хоть какие-нибудь подробности? Во что я в тот день была одета? – мучительно вспоминала Марьяна. – И с кем ходила обедать? Да и ходила ли вообще?

Что можно сказать совершенно точно – было жарко. В первые дни июня в городе установилась необычная для этого времени года, типичная августовская жара, все вокруг только об этом и говорили. А сама Марьяна последними словами проклинала дресс-код, обязывающий сотрудниц банка в любую погоду носить колготки, в жару это делало каждый выход на работу познавательной мини-экскурсией в ад.

Сама не заметила, как начала писать: «01.06. Первое, о чем я подумала, проснувшись: мне не надо надевать колготки! Прекрасное начало нового дня. Каждый день, открыв глаза, сразу вспоминаю: больше никаких колготок! – и не устаю радоваться этой прекрасной новости. Наверное, не устану вообще никогда. Н. говорит, я удивительная: еще не успела толком проснуться, а уже улыбаюсь. Было бы чему удивляться. Это он просто колготок в плюс тридцать два никогда не носил. Могу спорить, он вообще никогда, ни в какую погоду не носил колготок. Счастливчик, любимец богов и избранник судьбы. Впрочем, я тоже любимица и избранница, просто, в отличие от Н., не с рождения, а всего лишь с прошлой осени. Какая же я молодец, что ушла из банка! Да ради одного только счастья летнего бытия без колготок имело смысл рискнуть».

Перечитала, глазам своим не веря: что это? Откуда взялось? Это я написала? О боже, зачем?! Какое «ушла из банка»? Куда это, интересно, я оттуда ушла? В один из этих новомодных старт-апов, куда меня звали с испытательным сроком, а там «как пойдет», в смысле найдем другую такую же дуру, согласную поработать три месяца за ползарплаты, а ты отправишься на биржу труда? И самое главное, кто такой этот Н., считающий меня удивительной? Откуда он вдруг взялся? Из каких влажных фантазий выпорхнул? Самое смешное, похоже, даже не из моих. У меня сейчас, кажется, вообще ни одного знакомого мужчины на эту букву, только женщины, Нийоле и две Наташи. Полная ерунда. Зачем было это записывать? Кого я хочу обмануть? Все знакомые знают, что я до сих пор в банке работаю. И вообще, я же сейчас не в фейсбуке, а в бумажном блокноте, сама для себя пишу.

И вдруг подумала с удивившим ее саму иррациональным, совершенно детским упрямством: вот именно, для себя. Что хочу, то и пишу. Мне просто приятно писать о себе: «Ушла из банка». Я же уже года четыре решиться не могу, ну так хоть помечтаю. А еще приятней писать: «Н. говорит, я удивительная». Какой он молодец, этот неведомый эн! Все правильно про меня понимает. Пусть и дальше так говорит, а я послушаю. В смысле перечитаю. После того, как запишу.


Перевернула страницу и начала упоенно строчить: «02.06, суббота. Отличный, жаркий выходной день, специально посланный нам милосердным Господом, чтобы пить апероль шприц в тени цветущих каштанов, которые, впрочем, давным-давно отцвели, так что придется пить апероль просто под тентом, жизнь полна лишений, но я переживу. Некоторым еще труднее живется, например Н., бедняжечке, сегодня к трем на дежурство, спасибо, что хоть не с утра пораньше, а то плакала бы наша вчерашняя вечеринка. А так вечеринка не плакала, напротив, смеялась и требовала еще. Какое же все-таки счастье, что от белого у меня никогда не болит голова…»

Вот это правда, – подумала Марьяна, – хотя бы это – чистая правда. Первые восемь слов правды, если считать предлоги, союзы и частицу «не». Считать частицу, конечно, нечестно, но без нее слов правды останется только семь, а это вообще ни в какие ворота. Все-таки не роман пишу, а просто веду дневник.

На этом месте Марьяна рассмеялась – вслух, в полном одиночестве, скрашивал которое только вымышленный эн, да и тот сейчас смирно сидел в Марьяниной голове, не подавая признаков жизни. Видимо, отсыпался после дежурства, выпавшего на второе июня. Трудно ему на этом дежурстве пришлось!

– Эй, – сказала Марьяна, – дорогой эн, хватит спать! А то я тут смеюсь в одиночестве и, видишь, уже вслух с тобой разговариваю, как будто сошла с ума. Но я не сошла, ты не думай! Просто я – удивительная. По твоим же словам.

Сказала и сама испугалась: а ведь, похоже, действительно чокнулась. Сижу тут одна за столом, мало того, что пишу всякую чушь, так еще и вслух разговариваю. И зачем-то смеюсь.

Да ладно, – утешила себя Марьяна. – Тоже мне, величайшее безумие всех времен и народов. Просто пишу все, что взбредет в голову. Это нормально вообще: придумывать и писать. Некоторые люди даже деньги так зарабатывают. Писатели называются. Может, во мне только что проснулся великий писатель? Ну или ладно, не особо великий. Такой себе средней руки автор женских романов. Производственных женских романов о счастливом избавлении от колготок. Такие тоже нужны. А что смеюсь и вслух разговариваю, так это от избытка вдохновения. Некоторые писатели небось и не так еще в творческом угаре чудят.

Она снова рассмеялась и продолжила писать:

«02.06, вечер. Вернее, глубокая, глубочайшая ночь, сладкая, какими бывают только холодные летние ночи после таких отчаянно жарких дней, как сегодня. Хорошо, что Н. ушел на дежурство, обниматься в такую погоду невыносимо, а не обниматься, когда он рядом – технически невозможно; впрочем, я все равно нашла способ провести хотя бы полдня в невыносимых муках: отправилась танцевать. И теперь могу выдать экспертное заключение: линди-хоп на набережной при температуре плюс тридцать по Цельсию, это не только первобытная радость коллективных движений в едином ритме, но и по три ведра ядреного крестьянского пота с рыла. Мы так щедро залили своим потом набережную, что теперь она, как честная земная поверхность просто обязана принести урожай. Урожай чего именно – об этом я пока стараюсь не думать. Вот придет Н. с дежурства, обнимет, тогда и подумаю. А пока я одна, разноцветных пляшущих мандрагор, пробивающих макушками свежий асфальт, лучше не воображать».


Надо же, – удивленно подумала Марьяна, – дался мне этот линди-хоп, даже сюда пролез, вместе с объятиями, острая нехватка которых как раз вполне очевидна и по-человечески понятна. Но танцы, дурацкие танцы – неужели мне все это время настолько хотелось? Может быть, зря не стала даже пробовать, решив, что уже поздно, куда взрослому человеку все это учить с нуля? Если бы тогда записалась в группу, может, уже танцевала бы – не блестяще, но более-менее сносно, так, чтобы было не очень стыдно выйти с другими на набережную и плясать у всех на глазах? Три года даже для медведя вроде меня неплохой срок. А я их, получается, упустила. И до сих пор ничего не умею. Обидно – жуть!

Да я, собственно, каждый день что-нибудь вот так упускаю, – мрачно сказала себе Марьяна. – Ежедневно, с упорством, заслуживающим лучшего применения, не записываюсь на танцы. И не делаю кучу других прекрасных вещей. Даже вот прямо сейчас вместо того, чтобы сесть и вспомнить, как на самом деле провела первые дни этого лета, зачем-то пишу всякую чепуху. Лучше бы языки поучила, честное слово. Благо для них придумали столько обучающих приложений – только качай.

Но все равно зачем-то перевернула страницу и продолжила писать: «3 июня. Мы сегодня весь день честно бездельничали, только сходили на рынок за ягодами, по дороге выдули по стакану эспрессо с лимонадом и льдом, вернулись домой, и упали. И, собственно, валяемся до сих пор. Зато, не просыпаясь, заказали билеты – самое смешное, что я уже не помню, куда именно. В смысле, на чем мы в итоге остановились: Корфу или Пиран? Или все-таки остров Гозо? Можно, конечно, проверить, но нарочно не буду: пусть потом выйдет сюрприз».


Четвертое июня по Марьяниной версии было посвящено радостям пешей прогулки до офиса: на этой загадочной новой работе, пришедшей на смену банковским колготкам, подробностей о которой Марьяна сама не знала, в смысле не могла вот так с налету сочинить, сложилась традиции начинать рабочую неделю не в девять, как всегда, а в одиннадцать, чтобы понедельник не казался тяжелым днем. Пятого она не стала обедать, ушла на час раньше, и они с эн успели съездить в Ботанический сад. Шестого июня пошел долгожданный дождь, а на рынке наконец появилась розовая черешня, седьмого они случайно попали на джазовый концерт, восьмого сразу после работы улетели в Таллинн, чтобы гулять там девятого и десятого, не отказывая себе ни в чем, а одиннадцатого с энтузиазмом принялись за поджидавшие дома дела. Двенадцатого июня Марьяна разнообразия ради внесла в свой утопический отчет немного драматизма: прекрасный неведомый эн уехал в командировку, а она сама простудилась, но жаловаться на обстоятельства оказалось так скучно, что простуда прошла уже к вечеру тринадцатого, так что четырнадцатого она снова пошла танцевать, пятнадцатого веселилась с коллегами в баре, все-таки пятница – это святое, шестнадцатого праздновала день рождения подруги, а семнадцатого, то есть сегодня, ходила на рынок, а потом полдня пекла пирожки по маминому рецепту, как всегда, на ходу изобретая новые начинки и предвкушая, как завтра удивится вернувшийся эн: на его памяти она пирожков еще не пекла, просто не до того как-то было, а тут вдруг образовалась пауза в их общих веселых летних делах.

Поставив точку, Марьяна отложила в сторону ручку, какое-то время растирала занемевшие от непривычной работы пальцы, рассеянно перечитывая последнюю запись о пирожках, и вдруг расплакалась, горько, навзрыд, как в детстве, потому что все написанное – неправда, Деда Мороза не существует, игрушки не оживают по ночам, кошки не разговаривают, никакой эн никогда не приедет, никто не покупал билетов на Корфу, завтра понедельник, и к восьми тридцати надо быть в банке – в колготках, непременно в колготках! – а еще очень сильно, вот прямо сейчас, немедленно, безотлагательно, хочется пирожков с начинкой из картошки и сыра с капелькой брусничного джема, которых она не пекла, и вообще никто никогда не пек.


На часах была половина одиннадцатого, а до центрального входа в парк – два с лишним километра, но Марьяну это не остановило. Она надела спортивный костюм, когда-то купленный специально для пробежек; бегать так и не стала, несколько раз начинала и тут же бросала, очень ей это не нравилось, лучше уж подолгу ходить, но покупка все равно оказалась полезной: когда ты в костюме, ты в безопасности, у окружающих к тебе никаких вопросов, даже если ходишь по улицам одна среди ночи – ясно, человек занимается спортом, простая, понятная и одобряемая социальная роль.

Очень аккуратно вырвала из блокнота исписанные страницы. Сожгла их над кухонной раковиной, по одной, с каким-то злорадным удовольствием, бормоча под нос: «И все, и все, хватит сходить с ума!» Смыла пепел, а потом торопливо прошлась по раковине губкой со специальным чистящим средством, чтобы уж точно не осталось ни следа. Пока возилась, время подошло к одиннадцати, но Марьяна взяла блокнот, надела кроссовки и вышла из дома. Почти всю дорогу до парка она пробежала – не то чтобы быстро, так, трусцой, то и дело сбиваясь на шаг, но по ее меркам это был настоящий спортивный подвиг: больше двух километров всего за четверть часа. Зато можно сказать себе, что сердце колотится не от ужаса, а от непривычной нагрузки, что, кстати, скорей всего, правда: от ужаса – это все-таки было бы чересчур.


Положила блокнот на скамейку, с которой его взяла, а потом зачем-то долго вытирала руки о влажную от вечерней росы траву. На самом деле, конечно, наоборот, перемазалась. Но на душе вроде стало полегче. В смысле, не так страшно, как было по дороге сюда. А потом стало совсем не страшно, без всяких сравнений, просто не страшно, и все. Марьяна шла по ночному городу, очень медленно, задрав голову к светлому бирюзовому, как всегда в июне, ночному небу, насмешливо думала: «Что это я вообще устроила? Хотела же просто вести летний дневник». Но сожалений не испытывала – ни что взяла чужой блокнот со скамейки, ни что теперь отнесла его обратно, ни о том, что случилось в промежутке. И вообще ни о чем, разве только немножко о танцах, все-таки надо было еще шесть лет назад пойти учиться, сразу после того, как впервые увидела ребят, танцующих на улице линди-хоп. Но и так, как в итоге вышло, тоже хорошо.

Дома, пока раздевалась, как бы рассеянно цапнула из миски теплый еще пирожок, за ним второй, но на этом остановилась. Жрать на ночь – грех из числа священных, то есть почти обязанность всякого уважающего себя человека, но меру все-таки надо знать.

Закинула влажный от пота спортивный костюм в стиральную машину, сама отправилась в душ. Вышла оттуда, завернутая в полотенце, некоторое время стояла на кухне, задумчиво глядя на полку с запасами зеленого чая: не выпить ли на ночь? Чтобы потом уж точно до утра не спать и лопать пирожки, – насмешливо сказала себе она и решительно отправилась в спальню. Хорошенького понемножку, даже если это хорошенькое – воскресный вечер. Бывают такие понедельники, наступление которых имеет смысл не оттягивать, а приближать.


Спала так крепко, что не услышала, как вошел прилетевший ранним утренним рейсом Нильс. Однако стоило ему пройти на кухню и загреметь мисками, сразу проснулась и сказала:

– Это не то, что ты думаешь! В смысле я не изменила тебе с первым же поваром, согласным платить за любовь работой. А честно, сама, своими руками их для тебя испекла.

Последняя любовь в Ютербоге

Хорошие грешники сразу попадают в ад, плохие грешники летят туда из аэропорта Ататюрка, – думал он, стоя на курительной веранде с сигаретой в одной руке и бутылкой ледяной колы в другой. Сейчас, когда четыре огромные очереди – у входа в аэропорт, к стойке регистрации, на паспортный контроль и проверку багажа – остались позади, шутить на эту тему было не то чтобы легко и приятно, но хотя бы в принципе возможно. Уже хлеб.

Чувствовал себя после всех этих мытарств, мягко говоря, странно. Как будто исстрадавшееся в очередях тело с перепугу решило, что больше не хочет быть человеческим, и начало стремительно превращаться – во что получится, наугад. Ноги у этого существа были воздушные, звонкие и невесомые, но с огненными ступнями, на зыбком, текучем, судя по ощущениям, туловище каким-то чудом удерживалась каменная голова, и только руки остались прежними, человеческими, вполне способными удержать бутылку и сигарету, а больше от них ничего не требовалось. Во всяком случае вот прямо сейчас.

Пил ледяную сладкую колу, вдыхал горький дым, смотрел через мелкую сетку на бескрайнее летное поле, по которому неторопливо ползали автобусы и самолеты, придумывал мрачные шутки про грешников каменной своей головой; в целом совсем неплохо проводил время. Могло быть и хуже. Например, если бы приехал сюда на час позже. Тогда бы до сих пор в какой-нибудь очереди стоял, рискуя опоздать на посадку, которая начнется через тридцать минут. Куда как лучше курить, прижавшись щекой к горячей от солнца металлической сетке, пить ледяную колу и ждать.


– Даничка?

Он даже голову не повернул, не сообразил, что сказанное может как-то его касаться; кажется, просто не считал заполнивших огромный аэропорт людей в достаточной степени настоящими, чтобы среди них могли отыскаться знакомые, способные вспомнить, узнать и зачем-то окликнуть по имени такого же ненастоящего, наскоро овеществленного и добавленного в толпу для количества, его.

– Даничка, – повторила маленькая кудрявая женщина, на этот раз утвердительно. Осторожно коснулась запястья сухими прохладными пальцами, и вот тогда он ее узнал. И сказал: «Дора». И зачем-то повторил: «Дора, Дора», – то ли упиваясь возможностью снова называть ее по имени, то ли просто убеждая себя, ошалевшего от усталости, с каменной головой и огненным телом, в реальности происходящего. «В реальности»! Господи, какая может быть «реальность», если рядом стоит самая настоящая Дора. Даже не смешно.

Так и стояли, глядя друг на друга одинаково круглыми от удивления глазами; у Доры глаза были серо-зеленые, очень светлые, прозрачные, как вода у берега. Холодная озерная вода.

Пока молчали, его сигарету докурил ветер, окурок слегка обжег пальцы прежде, чем погаснуть, только тогда и пришел в себя. Спросил:

– Хочешь колы?

И Дора кивнула, как будто так и надо, словно это и есть самый уместный вопрос после тридцати с лишним лет разлуки:

– Да.

Взяла у него бутылку, отпила глоток, вернула. Сказала:

– Ты не представляешь, как я соскучилась.

И он ответил сердито, как будто все случилось не вечность назад, а вчера:

– А потому что не надо было исчезать.

И Дора ответила:

– Ну так ты сам меня не загадал.

* * *

Ему было двенадцать лет, а Доре, наверное, десять; никогда об этом не спрашивал, но был уверен, что она младше. По крайней мере, выглядела ровесницей Ленки, его младшей сестры. Но дружила не с Ленкой, а с ним.

Они тогда жили в военном городке под Ютербогом, практически в глухом лесу. Впрочем, до города было рукой подать, офицерских жен возили туда за покупками специальным автобусом, мать иногда предлагала ему поехать вместе; он один раз съездил из любопытства, а потом наотрез отказывался, оставался дома. То есть в лесу, который окружал их городок со всех сторон. Был совершенно им очарован, сбит с толку, ошеломлен; будь старше, сказал бы «влюблен», и это было бы ближе всего к правде. На самом деле понятно, почему его так шарахнуло: родился и вырос в городе, окруженном степями, лес видел только в кино, и вдруг оказался там, где лес совсем рядом, где все вокруг – он.


Был конец мая, впереди сияло бесконечно долгое лето, сестру до осени оставили у бабки, чтобы не путалась под ногами, а его взяли, но родителям было не до него: отец почти круглосуточно пропадал на службе, мать обустраивала доставшееся им служебное жилье, по ночам они тихо, чтобы не услышали соседи за тонкой стеной, ссорились в спальне, разочарованные недостаточно заграничной заграницей, скверной квартирой, общей кухней с соседями, друг другом и жизнью в целом; ничего хорошего, но ему было плевать. Думал: они отдельно, а я отдельно. И завтра снова пойду разведывать лес.

«Разведывать лес»! Одного этого было достаточно для счастья. Думать: «Я снова пойду разведывать лес», – и это была не фантазия, а просто план действий на завтра. И на послезавтра. И на много-много дней, месяцев, лет вперед.


Дору он тоже нашел в лесу. Ну то есть как «нашел», просто случайно встретил. Маленькая девчонка сидела на дереве, так высоко, что он бы ее не заметил, если бы не платье, вызывающе яркое, красное в крупный белый горох. Остановился, задрав голову; сперва подумал, кто-то закинул на дерево большую нарядную куклу, например, чтобы позлить сестру. Сестры, особенно младшие, как будто специально для этого созданы. Вроде нормально живешь, занимаешься своими делами, ни с кем специально не ссоришься, но как только в зоне видимости появляется младшая сестра, в тебе как будто кнопку какую-то нажимают. Прямо терпеть невозможно, так хочется ее разозлить.

В общем, смотрел на куклу, прикидывал, как же это ее туда затащили, дерево высокое, ствол гладкий; сам бы наверное смог залезть, но с огромной куклой в руках все-таки вряд ли, – и тут кукла сказала писклявым девчоночьим голосом: «Привет, я тебя знаю, ты из серого дома, вы недавно приехали. А я Дора. Отсюда такое видно! Залезай, покажу».

Пришлось лезть, не пасовать же перед какой-то мелкой девчонкой в кукольном платье. И оно того стоило. В смысле вид сверху открывался такой, что дыхание перехватывало. Крошечные человеческие домики и невероятный огромный лес. Но Дора явно имела в виду не красоту мира в целом, а что-то конкретное. Пихала его острым локтем, показывала куда-то: «Смотри, смотри! Ты видишь?» Ничего особенного он там не видел, но на всякий случай сказал: «Круто!» – и Дора удивленно переспросила: «Ты тоже видишь Белую Рощу? Точно-точно? Вот хорошо!»

Присмотревшись, он понял, о чем речь. Почти на самом краю леса, в той стороне, где стоял их дом, и правда было очень светлое пятно. Группа каких-то деревьев с белыми, как у берез стволами и серебристой листвой. Никогда прежде таких не видел, но это неудивительно, он и леса тоже прежде не видел. Спросил: «Белая Роща – это вон те деревья, которые немножко блестят?» – и Дора просияла: «Да!» Объяснила: «Ее сверху хорошо видно, а внизу все никак найти не могу. Хотя понятно, где искать. Ясно, в какой они стороне. Я же не совсем дура! Вот твой серый дом, потом еще три, забор, склад, сразу за складом пустырь, где растет ежевика, потом немножко пройти, и должна быть Белая Роща. Но я уже столько раз искала, а ее нет! Хочешь вместе поищем?» Он тогда сразу кивнул: «Хочу!» – даже не подумав, что Дора – совсем маленькая девчонка, как Ленка, глупо с такими связываться, им ничего нельзя обещать, потом не отвяжутся, будут ходить следом и ныть. Как-то сразу стало ясно, что с Дорой все обстоит иначе. Еще неизвестно, кто будет ходить следом и ныть: ты обещала, что мы пойдем искать Белую Рощу! Ну так пошли!

* * *

– Я – знаешь что? Ужасно хочу кофе, – сказала Дора. – Сейчас возьму и вернусь.

И прежде, чем он успел ответить, не просто ушла, а натурально растворилась в толпе. Была, и не стало. Была, и не стало – вот и вся история про Дору. Вот и вся…

Погоди, – сказал себе он. – Какая, к лешему, Дора. Какой, в задницу Ютер… Утер… – как его там? – в общем, что-то там «бог». Я же вообще никогда там не был. Даже теоретически не мог. У меня в семье вообще нет военных. Мой папа был поваром, что ему делать в Германии в середине восьмидесятых? Кто бы его, да еще и вместе со всеми нами туда пустил?


Залпом допил уже не ледяную, но еще довольно прохладную колу, выбросил бутылку в мусорное ведро. Достал сигарету, закурил так жадно и торопливо, словно перед этим сутки терпел. Спросил себя: что это вообще было? Ладно, женщина с кем-то меня перепутала, чего только не бывает. Речь вообще не о ней. Но я-то, я-то? Что случилось со мной? Почему не только сразу ее узнал – мало ли на свете похожих лиц – но и вспомнил?.. Черт знает что я, честно говоря, вспомнил. Чье-то чужое детство в военном городке, чужих родителей, чужую младшую сестру – у меня же нет младшей сестры, у меня только Сашка, брат, и он старше на целых одиннадцать лет, но о нем я тогда даже не вспомнил. И о своих настоящих родителях. И о самом себе – настоящем, родившемся в Ленинграде, росшем в Хабаровске, Мурманске и Риге, проводившем каждое лето у бабушки в Прикарпатье, а не в каком-то там Ютербоге, тем более, не в степях.

Подумал: господи, я же даже не «Даничка». Не Даниил, не Денис или кто там еще бывает с корнем «дан». Я – Миша, Михаил Янович. Из «Михаила» «Даничку» захочешь не сделаешь. Но когда она ко мне прикоснулась, я даже об этом забыл. Как такое возможно? Что со мной происходит вообще? Четыре очереди – это не объяснение. От очередей вполне может подскочить давление; именно это оно, зараза такая, похоже, и сделало. Но это не причина внезапно сходить с ума.

Докурил, достал телефон, посмотрел на часы. Пора на посадку. Ну, то есть вот прямо сейчас еще не пора, но пока дойду, она как раз и начнется. Аэропорт огромный, – думал он, пробираясь через курительную террасу, битком набитую азиатами в деловых костюмах, студентами с разноцветными дредами и женщинами в черных платках.

…Успокоился только в самолете, заняв свое место. Откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. С наслаждением чувствовал, как расслабляется тело, наконец-то поверившее, что испытания закончились, больше не надо пробиваться, толкаться и куда-то бежать. Подумал: ладно, черт с ним, с Ютербогом. И с ней – как ее? – Дорой. И с «Даничкой», который так ловко прикинулся мной. Ну вот так интересно меня накрыло. Бывает… наверное. Ай ладно, чего только не бывает. Хотя лучше бы все-таки не со мной.

Уже после того, как женский голос в динамике объявил: «Boarding completed», – на его руку легла прохладная ладонь.

– Видишь, успела, – улыбнулась Дора. – И кофе взяла.

Сказал, стараясь не сорваться в совсем уж сварливый тон:

– Любишь ты помотать нервы. То появляешься, то исчезаешь, то опять появляешься. Не надо со мной так, пожалуйста. Я же живой человек.

– Извини, Даничка, – откликнулась Дора. – Я не нарочно. Я так устроена. Внезапно появляться и исчезать – просто свойство моего организма. Это как вдыхать и выдыхать.

* * *

Дора жила на другом краю городка, в красном кирпичном доме, о котором мать говорила, что в нем хорошие отдельные квартиры с толстыми стенами, и постоянно пилила отца, что их поселили не там, а в каком-то бараке. На самом деле все это неважно, главное, Дора жила в красном кирпичном доме. Ну или просто сказала, что там живет, как ее проверишь, в гости она его не звала. И сама к нему ни разу не заходила. Они всегда встречались в лесу. Говорила, не надо, чтобы взрослые знали, что мы с тобой дружим. Взрослые всегда глупости думают. И гадости. А от чужих глупых и гадких мыслей что угодно может испортиться, – объясняла Дора, нарисовав на измятой тетрадной странице дерево и чиркая поверх рисунка карандашом. Один штрих ничего не меняет, и два, и десять. Но если продолжать черкать, рано или поздно рисунка не станет видно. Вместо него останется просто грязное пятно. Вот так и с чужими мыслями, – говорила она. – Рано или поздно их станет достаточно много, чтобы все испортить. Взрослые никогда не умеют вовремя остановиться, уж если начнут думать разные гадские глупости, будут думать их каждый день, прямо с самого утра, пока мы не перестанем дружить.

У Доры было много удивительных идей в таком роде. Но он почему-то всегда ей верил. Очень уж странная она была. С виду – дурацкая маленькая девчонка, а по деревьям лазает, как белка, и пауков не боится, и никогда не ревет, и рассуждает, как взрослая – не настоящая, вроде мамы, или соседок, а выдуманная взрослая из книжки, специально придуманная для того, чтобы говорить вслух всякие хорошие, интересные вещи, которых в жизни обычно никто не говорит.

И интересно с Дорой было тоже как в книжке, которая на то и книжка, чтобы каждый день случалось что-нибудь удивительное, иначе ее никто не станет читать. Вот и у них случалось, когда целыми днями не просто гуляешь по лесу, а «разведываешь лес», обязательно случается интересное: то заблудишься и будешь выбираться на звук электрички, то увидишь косулю, то найдешь тайный проход на старый аэродром и бывшее летное поле, заросшее земляникой, то встретишь бодро бегущую по лесной тропинке старушку, одетую по моде двадцатых годов, как в кино.

Но главным их делом стали поиски Белой Рощи. Он поначалу думал, Дора не может ее найти, потому что бестолковая, как все девчонки. Видно же все, если залезть повыше, ясно куда надо идти. Но это его «ясно» быстро накрылось медным тазом. Каждый день ходили мимо забора и склада, через пустырь, где растет ежевика, и дальше, но деревьев со светлыми стволами и серебристыми листьями не было. Думал: может, они только сверху такими кажутся, потому что так на них падает свет? А если смотреть снизу, выглядят обыкновенными. Скорее всего, так и есть.

Думал: скорее всего, так и есть, но все равно, конечно, надеялся, что однажды они найдут эту удивительную Белую Рощу. Не то чтобы деревья со светлыми стволами и листьями были нужны ему сами по себе – что с ними делать? – просто очень любил добиваться поставленной цели и вообще побеждать. Поэтому когда после долгих поисков, то ли в самом конце июля, то ли уже в августе Дора сказала: «Надо попросить о помощи духов леса, иначе мы Белую Рощу никогда не найдем», – он сначала обрадовался: а вдруг духи и правда помогут? – и только потом сообразил, что никаких духов на свете нет. Это сказки и предрассудки необразованных древних людей. «Вот именно что необразованных! – сказала ему тогда Дора. – Они просто не умели сочинять. Этому же надо специально учиться. Так что они, скорее всего, иногда кого-нибудь такого удивительного встречали, а потом рассказывали, что поняли и запомнили, как есть». Он сперва начал спорить, но потом решил: да ладно, пусть просит, кого захочет, лишь бы не папу с мамой. К тому же, если допустить, будто в лесу есть какие-то невидимые сказочные духи, сразу становится гораздо интересней. И веселей, и страшней.

* * *

Всю дорогу Дора сидела рядом, держала его за руку. Это почему-то ощущалось как счастье, причем такое непростое счастье, честно заслуженное, словно искал ее всю жизнь и вот наконец-то нашел. Хотя это неправда. Не искал он никакую Дору. Не вспоминал даже. Ни ее, ни – теперь-то смешно подумать – себя самого.


Когда объявили посадку, Дора неожиданно встрепенулась. Сказала:

– Ой, мне надо сам знаешь куда. Прости. Я сейчас, – и убежала, но почему-то не в сторону туалетов, а вперед, в бизнес-класс.

Он даже не проводил ее взглядом. Сидел, разглядывал левую руку, которой она только что касалась. Чувствовал себя не просто идиотом, а самым настоящим безумцем. Думал почти равнодушно: вот как оно бывает, оказывается. Вот так люди и сходят с ума. А со стороны, наверное, незаметно. Спорим, все остальные думают, я совершенно нормальный человек. Интересно, сколько нас таких, тайных психов, приученных прилично вести себя в общественных местах, не кричать, не вращать глазами, не плеваться, не биться в судорогах, не выть, не кружиться, как дервиши, а сохранять спокойствие, что бы в головах ни творилось? А ведь, наверное, много. Смешно, если вообще все.

Достал телефон, но тут же спрятал обратно в карман: лучше бумага. Не поленился встать, достал из сумки черный маркер и одну из открыток, купленных для девчонки с работы, которая собирает открытки из разных городов. Подумал: удивительно все-таки, какая ясная сразу стала голова, снова все помню, даже такую незначительную ерунду – про маркер и открытки для Габи. И главное, что я – Михаил.

Записал на открытке очень мелко, чтобы побольше вместить, торопливо, пока она не вернулась: «Я – Михаил Янович, папа – Ян, мама – Галя, в позапрошлом году умерла, старший брат – Сашка, никаких сестер нет, я родился в Ленинграде, жил в Мурманске и Хабаровске, с пятнадцати лет живу в Риге, объездил почти весь мир, но при этом не был ни в каком Ютербоге, никогда, никогда, никогда, никогда…»

Начав писать «никогда», уже не смог остановиться, пока не исписал всю открытку. Спрятал маркер обратно в сумку, но открытку держал в руках на тот случай, если снова вернется кудрявая женщина со странным именем Дора. Думал: я тогда прочитаю и сразу все вспомню. А если не вспомню – ну елки, тогда не знаю, что делать. Я еще никогда не сходил с ума.

Даже на паспортном контроле не выпускал из рук открытку. И с подозрением косился на кудрявую пограничницу – а вдруг это Дора меня морочит? Нет, глаза темно-карие. Точно не она.


Дора появилась, когда он ждал чемодан. Неслышно подошла сзади, взяла за руку, сказала ласково: «Даничка», – что-то еще добавила, вроде: «Задержалась, прости». Он не стал слушать. Показал ей открытку:

– Смотри, это я написал, пока тебя не было, чтобы снова не сбила с толку. Тут написано, я – Михаил. И никогда не бывал в Ютербоге. На самом деле, смешно. Я совершенно точно сошел с ума, только не понимаю, я вот прямо сейчас сумасшедший или был, когда это писал.

– Михаил, – вслух прочитала Дора. Улыбнулась: – Тебе идет. – Помолчав, добавила: – Ты просто так тогда загадал. Не знаю, что именно, ты же не вслух говорил, но…

– Чтобы все стало иначе, – сказал он, потому что наконец-то вспомнил и это. – Чтобы началась какая-нибудь новая веселая интересная жизнь. Меня тогда так все достало, не представляешь. Вся эта бесконечная ругань в спальне каждый вечер, мамины тихие охи, чтобы соседи не слышали, ее запудренные синяки. Отца трезвым с весны не видел, мать каждый день перестирывала постель и мыла полы с хлоркой, до сих пор не понимаю, зачем, но видно ей так было легче. И еще школа скоро. И Ленку, сестру, должны были привезти. И все это такая тоска, что когда ты сказала: «Загадывай все, что хочешь», – я сразу подумал: «Пусть все будет как-нибудь по-другому, лишь бы не так, как сейчас». А потом спохватился, добавил: «Весело, интересно, и чтобы много путешествовать». Похоже, это тоже зачлось, по крайней мере, поездил я много: и с родителями, и по работе, и просто для удовольствия, сам.

– А я тогда загадала стать удивительной феей, – призналась Дора. – И всю жизнь дружить с тобой. Первое получилось, а второе – как-то не очень. Ты-то меня не загадал!

Он стоял, смотрел, как по ленте транспортера медленно плывет его чемодан с яркой наклейкой в виде головы тигра, чтобы не перепутать. Но почему-то так его и не взял.

Сказал:

– Стать удивительной феей. Получилось. Ну надо же. Зря говорят, что девчонки дуры. Вам палец в рот не клади.

* * *

Дора тогда настояла на том, что надо, во-первых, остаться в лесу на всю ночь. Предложила: скажем, что гуляли и заблудились, не нашли дорогу домой. Подумаешь, ну будут ругать, ну накажут. А то нас раньше не ругали и не наказывали, ничего в этом нет такого уж страшного. А если до конца лета дома запрут, все равно как-нибудь удерем.

Он тогда даже удивился: почему раньше сам до этого не додумался? Провести ночь в лесу – это так здорово, что пусть потом ругают и лупят, сколько хотят. Не такая уж дорогая цена.

Во-вторых, – сказала Дора, – надо принести духам леса жертву. Все равно что, лишь бы очень ценное. Уж точно не какую-нибудь конфету. Нельзя предлагать духам ненужный пустяк.

Долго думали, что бы это могло быть, и поняли, что ничего особо ценного у них нет. Правда у него был велосипед, а у Доры – роликовые коньки, но их купили родители. Так что, наверное, это их имущество, а не наше. А чужое как-то некрасиво дарить.

Ну кровь-то у нас точно своя, – наконец решила Дора. – В детских сказках такого не пишут, но в настоящих легендах духи любят человеческую кровь. И он, конечно, сразу с ней согласился, хотя совсем не хотел резать себя ножом; он даже кровь из пальца на анализ сдавать боялся. Собственно, именно потому и согласился: чтобы Дора не догадалась, какой он на самом деле трус, а не потому что действительно верил, будто от кровопускания выйдет какой-то толк.

Но толк все равно вышел. Видимо, верить не обязательно, достаточно делать. Например, остаться ночью в лесу, забраться подальше, так далеко, что даже врать не придется: «Мы заблудились», – это чистая правда, действительно же заблудились, все так и есть. Брести куда-то в темноте со слипающимися глазами, сидеть на сухом мягком мху, протыкать руку перочинным ножом, пока Дора бормочет какие-то глупости: «Духи леса, примите наш дар, приведите нас в Белую Рощу», – хотя, будем честны, в тот момент это совсем не казалось глупостями, мороз по коже от ее бормотания продирал. А потом Дора трясла его, кричала: «Ты что, нельзя сейчас спать!» – куда-то тащила, и он брел за ней с закрытыми глазами, ничего уже не понимая, и ни о чем не думая, надо так надо, пусть будет так.

* * *

– Ты меня не загадал, – сказала Дора. – Но я-то тебя загадала! Противоречие. Поэтому у меня все-таки получилось тебя найти. Но не сразу и только наполовину. Вот так. Извини. Я понимаю, что это то еще удовольствие – две памяти сразу, две жизни, обе хорошие, поди пойми, какая на самом деле нужна. Но я по тебе очень соскучилась. И пришла, чтобы…

Она замолчала, сжав его руку так крепко, словно он пытался удрать. Хотя он не пытался, конечно. Если бы Дора сейчас вдруг решила уйти, сам бы ее удержал.

Спросил:

– Чтобы – что? Зачем ты пришла?

– Просто сказать, что если ты тоже соскучился, можно попробовать это исправить. Приезжай в Ютербог, когда сможешь. Погуляй по окрестным лесам, может, встретимся… Да ладно, не «может». Обязательно встретимся, точно тебе говорю. Прогуляемся вместе до Белой Рощи. Там как минимум очень красиво, ты помнишь? Да помнишь, конечно – пока я рядом с тобой. А будешь ли помнить потом, не факт. Но тут ничего не поделаешь. Жалко все-таки, что ты тогда меня не загадал.

Пожал плечами:

– Да просто в голову не пришло, что это надо как-то специально оговаривать. Соображал я тогда не очень, все-таки ночь перед этим не спал. И вообще не верил, что от моих желаний что-то изменится, а оно еще как изменилось. Кто ж знал?.. Помоги мне открыть сумку, одной рукой неудобно. Попробуем так.

Достал маркер, написал на открытке: «Дора есть, зовет в Ютербог погулять по лесам, посмотреть на Белую Рощу. Надо ехать, даже если сейчас кажется, что не надо. Обязательно надо поехать туда!»

* * *

К Белой Роще они вышли на рассвете. Вернее, еще до рассвета, в сумерках, когда все вокруг становится голубым, перламутровым, текучим и зыбким, как поземный туман. Но стволы у деревьев действительно были белые, как у берез, это и в сумерках видно. А листья совсем не березовые, длинные, узкие, как у ивы и серебристые, как у тополей, только гораздо светлее. Это было очень красиво, красивей, чем смотреть с высоты.

Но самое удивительное, что роща оказалась чем-то вроде озера – деревья росли из воды. Было совсем неглубоко, даже не по колено, по щиколотку. А на дне сверкали мелкие камни; ему сперва показалось, драгоценные, но это все-таки вряд ли. Камни часто кажутся драгоценными, пока лежат в воде.

Дора тогда пихнула его локтем в бок: «Скажи, зыкинско!» – и это почему-то было очень смешно – услышать здесь дворовое, детское словечко. Он тогда ответил: «Клево!» – Дора подхватила: «Опупительно!» Шли по щиколотку в воде среди белых стволов и кричали: «Суперско!» «Нехило!» «Классно!» «Зачетно!» «Круто!» «Шикардос!» Этот «шикардос» их тогда доконал, натурально упали от смеха, вымокли насквозь, плескались, брызгались, швырялись друг в друга драгоценными донными камнями, и вдруг Дора сказала: «Мы пришли в Белую Рощу, и теперь все будет, как мы захотим, загадывай, что захочешь». Он тогда насмешливо подумал, что девчонки все-таки немножко дуры, даже самые лучшие вроде Доры. Но желание все равно загадал.

* * *

– Это же твой, – сказала Дора, когда чемодан с головой тигра сделал полный круг и снова поплыл им навстречу. – Забирай. Не стоит оставаться без чемодана только потому, что мы наконец-то встретились. Чемодан – это пустяк. Плохая жертва. Все равно, что конфета. Нет смысла так мало терять.

Проводила его до выхода, стояла рядом, пока он курил, ожидая маршрутку в город. Наконец сказала:

– Постараюсь больше тебе не мерещиться. Это и правда немилосердно – так тебя дергать. Кто угодно с ума бы сошел. Лучше приезжай в гости. А если не захочешь приезжать, не беда. Я не обижусь. Может еще что-нибудь придумаю. Или просто наконец-то перестану скучать.

Улыбнулась, развернулась и неторопливо пошла обратно, в здание аэропорта. На этот раз людей вокруг было мало, и он успел заметить, что Дора исчезла прежде, чем переступила порог. Стоял как дурак с сумкой на плече, чемоданом у ног, окурком в одной руке, исчерканной открыткой – в другой. Думал: она обещала, что больше не будет мерещиться. Интересно, галлюцинации держат слово? Было бы хорошо.

Уже в маршрутке перечитал открытку. Оптимистическое «никогда, никогда, никогда» на одной стороне, шизофреническое «надо ехать» на другой. Усмехнулся: кому, интересно, надо? С другой стороны, почему бы и правда не съездить? Интересно, где это? Погуглив, выяснил: в Пруссии, земля Бранденбург. Никогда не был в той части Германии, хотя совсем рядом. Нелепый пробел, – думал он, небрежно, не глядя, засовывая открытку в сумку.

Впрочем, тут же достал и переложил в нагрудный карман.

Никогда никому не понять

Впервые он родился в Воронеже, стариком восьмидесяти трех лет, хворым и не то чтобы слабоумным, просто до такой степени ослабшим от старости, что ясно мыслить уже не осталось сил; ему не понравилось, поэтому сразу же умер, даже собственного имени не узнав. Это было разумно, но все равно немного досадно, как скомкать и выкинуть черновик.


Второй раз родился здоровым и сильным деревенским мужчиной по имени Джек, но настолько грубым и глупым, что даже как-то сперва растерялся: не предполагал, что такое бывает. Что можно провести в состоянии всепоглощающей тупости не час и не день, а целую жизнь.

При этом быть Джеком оказалось довольно приятно, уж точно приятней, чем больным стариком. У Джека было много простых, легко выполнимых желаний: он с удовольствием ел и спал, перемещал предметы с места на место, испражнялся, пьянел от хмельного, дрался, чесал, где чешется, и так далее. Однако удовольствия от ярких физических ощущений хватило буквально на несколько дней, а потом Джек показался ему немногим лучше слабоумного старика из Воронежа. Поэтому на седьмой день он аккуратно подставил Джека под летящий в его голову камень. Прощай, Джек.


В третий раз родился солдатом Освальдом, тоже небольшого ума, но все же не настолько тупым, как Джек, зато таким упоительно храбрым и энергичным, что пару лет с большим удовольствием им побыл. Потом заскучал, конечно. Но был благодарен Освальду за время проведенное вместе. Очень нежно и ласково умер во сне, как будто имел дело с ребенком, а не с громилой тридцати с лишним лет.


Потом родился женщиной по имени Жанна, на юге Франции, в городке Динь-ле-Бен. Ему решительно не понравилось, жизнь у женщины Жанны была трудная, суетливая и убийственно скучная. Жанна весь день работала по хозяйству, хлопотала в саду, присматривала за скотом и детьми, никогда не мечтала, даже не думала ни о чем интересном, не любовалась красотой окрестных пейзажей – он только теоретически догадывался, что они бы ему понравились, пейзажи почти везде хороши. Жанна даже молилась механически, как приучили в детстве, не вдумываясь в смысл, потому что так полагается; к тому же, пока молишься, можно не заниматься другой работой, никто тебя не упрекнет.

Сперва намеревался побыть женщиной Жанной подольше, хотя бы несколько лет, потому что надо закалять волю, но и полугода не выдержал, взвыл от тоски, лег и умер. Опыт, как говорили старшие, величайшая драгоценность, но бывают, оказывается, такие драгоценности, которых много не надо. Вот просто не надо, и все.

…Потом еще восемь раз подряд рождался разными женщинами, и ему все больше не нравилось; начал думать, что быть женщиной даже хуже, чем тупым крестьянином или больным стариком: женщинам достается слишком много скучной работы, не оставляющей времени для интересного, а они почему-то на нее соглашаются. То есть не почему-то, а от избытка робости, это он быстро сообразил. Итогом всегда становилась бессмысленная трудная жизнь. Да и сама по себе робость, когда она не мимолетное чувство, а основа жизненного фундамента – то еще удовольствие. Полезно и поучительно, конечно, узнать, что такое в принципе есть, но испытывать это разрушительное чувство всем своим существом – спасибо, увольте. Знал бы заранее, вообще не стал бы играть. Ну или стал бы, но на каких-то других условиях – например, чтобы можно было самому заранее выбирать, кем родиться, а перед этим собрать информацию, какие вообще бывают люди, и хорошенько подумать, кем из них имеет смысл пожить.

Но ладно, задним числом правила не меняются, согласился играть наугад, значит, будем играть наугад. Благо никто не мешает прекратить любую из жизней сразу, как только она надоест.


Впрочем, справедливости ради, последняя из череды женских жизней более-менее удалась. Он тогда родился совсем молодой женщиной Анной восемнадцати лет, которая была так худа и вызывающе некрасива, что родня, отчаявшись найти ей хоть плохонького жениха, отправила ее в монастырь.

Монастырская жизнь оказалось спокойной, размеренной; тяжелой работы хватало и там, но у Анны оставалось время на чтение, к которому она приохотилась, и раздумья – наивные, простодушные, но ему были дороги не результаты ее размышлений, а сам процесс. И на небо Анна даже в течение одного дня смотрела чаще, чем все предыдущие вместе взятые за всю свою жизнь. И молилась, вполне понимая, что делает, а иногда даже, ощущая, с Кем говорит. И то ли от этих молитв, то ли от размышлений, то ли просто от частых взглядов на небо опостылевшей ему подлой, разрушительной робости постепенно становилось все меньше. В Анне, а значит, и в нем.

В общем, жить женщиной Анной оказалось вполне ничего, хотя все-таки нудновато: ее жизнь была слишком бедна на события, а он любил путешествия и приключения, ради них, собственно, и полез когда-то играть. Казалось бы, какие проблемы, надоело – завязывай. Но ему слишком многое нравилось, чтобы завязать. Аннины ежедневные размышления над книгами, доверчивые молитвы, наивные мечты о будущей вечной жизни, трогательные воображаемые миры, населенные лучезарными ангелами и кроткими девами, способными бескорыстно любить. И небо – какое же там было небо! Каждый день разное, даже если смотреть близорукими Анниными глазами. А может, как раз именно ее восторженными глазами небо виделось красивее себя самого.

Ради одного только этого неба имело смысл оставаться Анной подольше. Еще неизвестно, кем придется родиться потом.


Так засиделся, что обычная, так называемая естественная, природная смерть пришла раньше, чем ему окончательно надоело быть Анной. И это тоже был любопытный опыт, не хуже, чем вся остальная Аннина жизнь. Когда природная смерть приходит забрать по закону положенного ей человека, а в глубине его существа находит тебя, и из сокрушительной силы вдруг становится робким немым вопросом: «ой, а что я тогда тут делаю?» – это все-таки очень смешно. А великодушно сказать ей: «ладно, валяй, ты в своем праве, да и я уже вполне наигрался», – оказалось приятно. Вот что, наверное, имели в виду старшие, когда говорили, что великодушие – высшее проявление силы. Прежде просто верил им на слово, но не понимал.

Ну и увидеть себя чужими глазами – очень условно «глазами», на самом деле у человеческой смерти нет никаких глаз, поэтому правильнее будет сказать: ощутить себя чужим ощущением – оказалось очень полезно. Одно дело теоретически знать, что в игре, согласно правилам, ты можешь своей волей приблизить или отсрочить гибель всякой фигуры, и совсем другое – на практике выяснить, сколь велика твоя власть. Вон даже слепая сила, повелевающая всеми телами этого мира, рожденными специально для ее пропитания, трепещет и готова тебе уступать.

Эту ее готовность к повиновению он запомнил на будущее. Мало ли, вдруг пригодится. Старшие говорили, бывают такие жизни, которые даже ради возвращения к своей изначальной природе ни за что не захочется обрывать.


Анну проводил, можно сказать, с почетом. Иными словами, не бросил сразу, в момент расставания с телом, как бросал остальных, не беспокоясь, что будет дальше – что-нибудь да будет, какое мне теперь дело – а был рядом, то есть отчасти остался Анной, насколько такое вообще возможно после человеческой смерти, пока не убедился, что ей и одной совершенно не страшно, а ему самому дальше хода нет.


Сразу после Анны родился мальчишкой Симоном, всего пяти лет. Быть мальчишкой Симоном ему сперва так понравилось, что почти рассердился на случай, определяющий ход игры: ну почему мне сразу же, с первой попытки такое сладкое не досталось? Я же мог заскучать, все бросить, найти себе другое занятие и никогда не узнать, что среди бесконечных возможностей этой игры есть по-настоящему выигрышный билет: просыпаться счастливым, подолгу обниматься с матерью, кататься на плечах обожающего тебя отца, любить своих старших братьев и дворовых собак так сильно, что от этого хочется громко орать, неутомимо носиться с другими детьми, плавать, нырять, смеяться, дразниться, драться, мириться, клясться в дружбе навеки, свято хранить свои и чужие тайны, доверчиво слушать сказки, мечтать о будущих чудесах, жить с таким сосредоточенным упоением, словно ты – Творец, вот прямо сейчас создающий свою Вселенную, которая одновременно создает самого тебя.

Но потом мальчишка Симон подрос, и все изменилось. Куда-то подевалась безмятежная радость, на смену восторгам пришло постоянное раздражение, веселья почти не осталось, зато резко прибавилось скучных дел, сказки стали казаться глупыми, мечты о далеких краях и чудесных подвигах свелись к мечтам о соседских девчонках; короче, как подменили мальчишку, его детская жизнь была чудом, а стала – сплошная тоска.

На самом деле ничего страшного, нормальный этап; старшие говорили, с людьми такое часто случается, и оно не обязательно навсегда. У всех по-разному, и заранее никогда не понятно, как сложится, поэтому надо уметь выжидать, верить и сохранять оптимизм, жизнь – чья угодно! – порой преподносит такие удивительные сюрпризы, что глупо лишать себя шанса узнать, как могло бы быть.

В общем, прекрасно он все понимал, но разочарование было столь велико, что умер, можно сказать, от горя, не дожив до семнадцати лет, и впервые всерьез на себя рассердился. Как на кого-то чужого и неприятного. Прежде даже вообразить не мог, что бывает и так.


После смерти мальчишки Симона игра долго не клеилась, и он даже отчасти этому радовался, как будто хотел наказания теоретически для него невозможного, и вопреки этой невозможности, все-таки получил. Как будто восемнадцать пустых, нелепых и скучных жизней подряд выпали не просто так, не по воле случая, как всегда бывает в игре, а в отместку за допущенную ошибку. Пошел на поводу у недостойной игрока слабости – теперь терпи.

И он честно терпел. Все эти восемнадцать жизней, которые, положа руку на сердце, доброго слова не стоили, не прекращал на второй же день, содрогаясь от скуки и отвращения, а влачил их долгие годы. Ну то есть условно долгие. Лет по пять-шесть каждую. Потому что все-таки не железный, как в таких случаях говорят люди. Хотя видел он это железо, металл как металл, ничего особенного, будь он и правда железным, это вряд ли бы помогло.

…Иногда думал, что напрасно ввязался в игру, не такая она захватывающая, как расписывали другие. Однообразная и выматывающая. И довольно жестокая, причем не только к фигурам, но и к самому игроку.

Чуть не бросил все к черту, благо правила не запрещают выходить из игры по собственной воле до срока, даже старшие слова дурного не скажут, только пожмут плечами: ладно, дело хозяйское, захочешь, снова попробуешь когда-нибудь потом. Но решил, что сдаваться в самом начале пути недостойно. Надо сделать хотя бы первую сотню ходов. Старшие говорили, после этого начинается самое интересное. То есть не обязательно именно после сотого хода, дело не в круглых числах, а просто когда перестанешь быть совсем уж неопытным новичком.


После того, как принял решение не выходить из игры, как бы скучно и маетно ни было, родился юной девушкой Лией, и это оказалась такая удача, каких до сих пор не знал. Девушка Лия пела – так, словно преломляясь в ней, звуки становились чем-то большим, чем просто звуками. Чем? – поди разбери, он и слов-то таких не знал. Но хотел, чтобы это чудо случалось с ним снова и снова. Пусть девушка Лия живет как хочет, думает глупости, боится собственной тени, плачет по пустякам, влюбляется в худших, чем сама, дураков, сплетничает и завидует, слова ей поперек не скажу, лишь бы иногда пела, – так он думал. И не прогадал, потому что, положа руку на сердце, ну что там ужасного может наделать одна-единственная небольшая человеческая девчонка даже за долгую жизнь. Правильно, ничего такого, чтобы – он? она? – они вместе не смогли это пережить.

У него было почти сорок лет счастья, пока Лия не постарела и не утратила голос, но он не стал умирать, как умер бы прежде, а дал Лие еще пожить, насладиться спокойной старостью, домом у озера, миром в душе, болтовней с соседками, вечерними киносеансами, вкусной едой, хотя ему самому это все уже на третий день надоело. Но из благодарности можно и потерпеть.


Умер незадолго до природной Лииной смерти, буквально за день. И не потому, что терпение лопнуло, просто вдруг сообразил, что сам умрет гораздо аккуратней и бережней. Зачем ждать, пока разобьют лампу, когда можешь просто выключить свет.


Еще несколько жизней, строго говоря, ничем не замечательных, он прожил под впечатлением Лииной. Когда становилось скучно, или даже противно, вспоминал, как они с Лией пели, и как легко после этого было все ей прощать. И этим новым фигурам он тоже все прощал, за компанию. Как будто певица Лия авансом оплатила его милосердие для еще нескольких человек. И не пожалел об этом ни разу, сделал удивительное открытие: терпеливое ожидание непременно оправдывается. Хоть что-нибудь, да случается. Все, оказывается, возможно, пока жив человек.


Однажды родился мужчиной Яковом, уже довольно немолодым, некрасиво лысеющим и вообще целиком некрасивым, отталкивающим. Он сперва содрогался, глядя на себя в зеркале: таким чучелом даже только один коротенький ход неприятно быть. Впрочем, потом привык.

Жить Яковом оказалось интересно, как еще ни с кем не было. Яков получил философское образование, был начитан и чертовски умен. Даже больше, чем просто умен: Яков был прозорлив. Первым из всех фигур догадался, вернее, учуял, что живет свою жизнь не один. Называл его «демоном», это было довольно смешно, но с учетом того, что писали в книжках о демонах, не так уж нелепо. Ладно, демон, так демон, думай, что хочешь, раз такой умный, черт с тобой.

Яков часто пытался с ним разговаривать, вечно о чем-то расспрашивал и настойчиво ждал ответа, вслушиваясь в собственное молчание и даже в стоящую за этим молчанием вечную пустоту; откликнуться было большим соблазном, но говорить с фигурами строго запрещали правила. Никто его, конечно, не наказал бы за нарушение, наказаний в игре вообще не бывает, но он и сам не хотел нечестно играть. Поэтому сдерживался, только внимательно слушал ответы, которые Яков сам, без него находил. Слушал, надо сказать, с большим любопытством – когда еще и узнаешь, как выглядишь со стороны, то есть как ощущает твое присутствие фигура в ходе игры. И какие объяснения невыразимому способен придумать ее, фигуры, изворотливый ум.

Дело добром не кончилось. В конце концов Яков окончательно свихнулся от будоражащей близости с демоном и ежедневных прозрений о сути всего. И затеял писать большой мистически-философский труд о природе «демонов-хранителей», которые якобы есть не у всех людей, а только у избранных и берегут одних в обмен на радость греха, а других – за счастье духовных трудов, никогда не угадаешь, чего этим демонам надо. А ведь и правда, не угадаешь, – смеялся он.

Веселился и развлекался, был доволен трудами философа Якова, пока не сообразил, что тот непременно попытается опубликовать свое сочинение, и уже начал готовить почву, кому только в письмах фрагменты рукописи не рассылал. Ясно, что люди, скорее всего, посмеются, пожалеют безумца, не примут его писанину всерьез, но все равно в его бредовом трактате было так много – ладно, не самой правды об игре, но приближений к этой правде на опасное расстояние, что все это постепенно начинало смахивать на разглашение тайны, хотя никаких тайн он Якову, конечно, не разглашал.

Он довольно долго колебался, но все же не рискнул оставить как есть. Поэтому Яков умер от сердечного приступа, напоследок удачно задев рукавом свечу и устроив пожар, чтобы и следа не осталось от его писанины. Хороший, веселый получился пожар, много домов в том квартале сгорело за компанию с рукописью, но, кроме них с Яковом, в огне никто не погиб: к тому времени он уже понимал, что любой человек может внезапно оказаться бесконечно интересной, важной фигурой. Пока не попробуешь, не узнаешь, но на всякий случай лучше стараться беречь их всех.


Он, конечно, догадывался, что будет скучать по смешному философу Якову. Но даже не представлял, как сильно ему будет Якова не хватать. Словно потерял не просто очередную фигуру, а друга, самого настоящего. Одного из своих. Потерял навсегда, ни разу с ним толком не поговорив – об этом сейчас, задним числом, жалел особенно сильно. Подумаешь, великое дело – правила. То есть на самом деле правда великое, но есть в мире такие важные вещи, ради которых даже правила не грех нарушать.

…Четыре жизни скучал по Якову, почти не отвлекаясь на собственно жизнь, хотя, справедливости ради, фигуры были хороши. Очень храбрая женщина-врач, цирковой акробат, ловкий жулик, исполненный утонченных капризов, и богатая умная злая старуха, посвятившая жизнь путешествиям и рисованию птиц. Каждой из этих фигур был бы рад как подарку раньше, особенно в самом начале игры; он и сейчас их ценил по достоинству, но после Якова ему мучительно не хватало направленного на него внимания и несуразных, наивных, но порой почти пугающе точных ответов, приходящих неизвестно откуда, из недоступной даже ему самому вечной сияющей пустоты.

Забавно, что его настроение отчасти передавалось фигурам. То есть все эти люди которыми он рождался, делая очередной ход, вместе с ним смутно тосковали о невозможном, несбывшемся друге – притом, что в жизни не были знакомы ни с философом Яковом, ни с кем-то похожим, понятия не имели, о чем вообще речь.


Потом, конечно, стало полегче. Часто слышал, что время якобы лечит, и всегда смеялся над этой сентенцией, но оказалось, оно действительно лечит. Горе истончается, тает, становится полупрозрачным, как цветное стекло, и, как цветное стекло, меняет оттенки мира, на который ты смотришь. И внезапно оказывается, что твое давнее горе ничего не испортило, наоборот, сделало мир еще красивей.


Когда после первой сотни ходов никем никогда не родился, а просто вернулся домой, как положено поступать, отыграв первый тур, поначалу чувствовал себя странно – как можно быть только собой и больше никем? Человек бы на его месте сказал: смущался, как голый посреди площади. Меткое сравнение, но дома уже почти непонятное: здесь невозможно быть голым, поскольку никто и не носит одежду, а просто меняет форму по настроению. К тому же нет никаких площадей.

На расспросы друзей отвечал неохотно: игра как игра, ничего выдающегося, посмотрим, как дальше пойдет. Друзья не сердились на его скрытность, знали: так обычно все игроки говорят. Про игру почему-то никто не любит рассказывать. Как будто что-то такое там с ними случилось, чего никогда никому не понять.

Голова и лира плыли по Гебру

Kyrie

– Ars subtilior, – говорит Родриго, – в переводе с латыни «тонкое», «изысканное» искусство – это направление западноевропейской музыки, существовавшее примерно до двадцатых годов пятнадцатого века. Историки традиционно рассматривают его как переходный период от средневековой музыки к ренессансной.

И умолкает, пока Рената переводит его речь с английского на литовский.

Лекция, даже такая простенькая, – самая тяжелая часть выступления. Родриго – не любитель говорить. И языки ему никогда не давались. Тот же английский – столько лет учил, а все еще чувствует себя неуверенно, когда приходится говорить длинными предложениями. А по-литовски, хоть и прожил здесь несколько лет, до сих пор знает всего несколько вежливых фраз: «добрый день», «большое спасибо», «хорошего вечера», «пожалуйста, счет» и все в таком роде. Этого, впрочем, достаточно. Когда тебе не о чем говорить с людьми, учить языки – напрасная трата времени. А лекции перед выступлениями неплохо бы целиком переложить на Ренату. Рассказывать ей, похоже, нравится даже больше, чем петь. Удивительно, но бывает и так.

Надеюсь, она останется с нами надолго, – думает Родриго.

Вообще-то обычно вокалисты в его ансамбле не задерживаются. Их можно понять.

С нами трудно, – думает Родриго. – Мало кто такое выдержит.

Он не то чтобы чересчур самокритичен, просто честен с собой. И очень хорошо знает, как обстоят дела.


– Многоголосные сочинения Ars subtilior, – говорит Родриго, – отличаются исключительной изысканностью нотации, ритма и гармонии и нередко рассматриваются как феномен музыкального маньеризма.

Едва дождавшись, пока умолкнет переводчица, он с нескрываемым облегчением добавляет:

– А теперь слушайте музыку.

Родриго вынимает из футляра продольную флейту, но прежде, чем поднести ее к губам, смотрит на Роджера – как он? В порядке?

Вроде в порядке. Хоть и выглядит сегодня, как черт знает что. Вместо концертного костюма джинсы, серая сорочка и дурацкий пижонский куцый пиджак, шея замотана дешевой хлопковой шалью, отросшие волосы связаны на затылке узлом. Но все это делает его похожим не на проходимца, случайно затесавшегося в ансамбль, а на специально приглашенную звезду, высокомерно отказавшуюся соблюдать общие правила. Таков уж Роджер, ему все сходит с рук. Заявись он сюда, завернувшись в банную простыню, и публика будет недоумевать, почему все остальные музыканты одеты, как пугала, вместо того, чтобы взять пример с коллеги и явить взорам образец благородной простоты.

Впрочем, неважно. Главное, Роджер – здесь. И органетто при нем. Не забыл на том берегу Стикса, не пропил в одной из бесчисленных забегаловок, которые, можно не сомневаться, круглосуточно открыты теперь и в раю, и в аду, специально для его, Роджера, удовольствия, чтобы не заскучал.

Удивительное дело, – думает Родриго, – и рай и ад всегда казались мне глупой сказкой, из тех, какими лишенные воображения няньки пугают своих великовозрастных питомцев, однако в существование открытых там специально для Роджера кабаков я верую всем сердцем, истово, без тени сомнения. Поразительно все-таки устроен человеческий ум.


Господи, помилуй его и всех нас, – думает Родриго. Он всегда так думает перед началом выступления. Родриго совсем не уверен, что Бог действительно есть. Но без Него было бы слишком страшно даже браться за флейту, не то что играть. Никакое сердце не выдержит.

Поэтому – так.

O Felix templum jubila

Я открываю глаза и сразу снова зажмуриваюсь, потому что слева от меня за окном бешено пылает предзакатное солнце, а справа неумолимо сияют лампы так называемого дневного света. Никогда не видел ничего страшнее их тусклого бледного излучения; понятия не имею, почему оно так пугает меня, зато совершенно точно знаю, что если небытие все-таки существует и в один прекрасный день выйдет поохотиться на бродяжьи души вроде моей, оно станет ловить нас как рыб на блесну, сияющую вот так же, как эти проклятые лампы, белым, тусклым, жутким, прельстительным, обманчиво ясным светом.

Впрочем, хватит. Нет никакого небытия, я сам тому свидетель, готов подтвердить под присягой. Зато существует бесконечное число способов быть; я перепробовал достаточно, чтобы определиться с предпочтениями, и, положа руку на сердце, если бы пришлось выбирать только один, навсегда, оставил бы себе вот эту возможность сидеть слева от Родриго, который сейчас, как нарочно, чтобы меня подразнить, подчеркнуто медленно расчехляет свою драгоценную флейту, слишком долго подносит ее к губам, в последний момент, словно бы передумав играть, убирает, переворачивает страницы партитуры, тянет паузу, но вот наконец поднимает руку, посылая прощальный привет человеческому миру, не покинув который, не превратишься в звук, и мы следуем за ним, мы начинаем.

Какое счастье.

Beauté Parfaite

Надо же, опять у него новые вокалисты, – думает Айдж.

Он уже не раз слушал эту программу и заранее знает, что по-настоящему его захватит позже, где-то ближе к середине наступит перелом, после которого в голове не останется мыслей, а в теле – никаких ощущений, кроме льющегося снизу вверх, устремленного к небу звука. Никаких специальных усилий для этого предпринимать не надо, музыка сама выбирает момент, когда ворваться в твою крепость, главное – присутствовать. Быть рядом. Там, где ее хорошо слышно. Например, сидеть в концертном зале, во втором ряду – если уж в первом мест не досталось.

Они с Леной пришли на концерт почти за полчаса до начала – когда в билетах не указаны места, а ты любишь сидеть как можно ближе к сцене, имеет смысл явиться заранее. Но на лавке в первом ряду уже лежало чье-то пальто, поэтому им пришлось сесть во втором. Ничего, все равно близко. Совсем близко. Так хорошо.

Владелец пальто, кстати, так и не объявился. Передняя лавка по-прежнему пуста. И это совсем отлично, никто не заслоняет от нас музыкантов. А на них имеет смысл посмотреть.


Такие красивые женщины сегодня поют, – думает Айдж. – Сопрано – вообще слов нет. Королева. Высокая, статная, золотоволосая, исполненная снисходительного спокойствия, которое под стать скорее стихии, чем человеку. Зимнее море, еще не замерзшее, но уже загустевшее от холода может быть таким спокойным. И падающий в него снег. И снежная туча – тяжелая, темная, сияющая, такая огромная, что кажется, будто она и есть само небо.

А вот эта черненькая, которая переводила лекцию, с виду настоящая лесная ведьма. Встретишь такую в майскую ночь на тропе – и, считай, пропал, никогда уже не вернешься домой, никогда об этом не пожалеешь. Я бы, пожалуй, не пожалел; впрочем, полно, когда я в последний раз бродил по ночному лесу? То-то и оно, что вообще никогда.

Темноволосая ведьма-переводчица – меццо-сопрано. Второе меццо-сопрано – маленькая блондинка, из тех, что почти всю жизнь выглядят шестнадцатилетними, а потом, в самом конце, внезапно превращаются в таких удивительных старушек, о которых сразу думаешь, что они – заколдованные школьницы, и невольно начинаешь прикидывать, как же теперь их спасать, хотя спасать, конечно, никого не надо, все и так хорошо.

У маленькой блондинки удивительный голос, почти контртенор, так что впору счесть ее переодетым мальчиком, но зачем бы такой маскарад? Да нет же, девочка, точно девочка. И – внезапно ему становится очевидно – у нее же роман с басом! Или даже не роман, а давний счастливый брак? По крайней мере, нежности между ними явно больше, чем страсти; впрочем, возможно, это просто темперамент такой. Разные люди бывают.

Какой же молодец Родриго, что взял к себе эту парочку, – думает Айдж. – Я бы на его месте их тоже взял – не за голоса даже, хотя у обоих прекрасные голоса – а за эту ясную нежность, которая вплетается в музыку как дополнительный инструмент. Раньше так не было.

Хотя раньше тоже было очень хорошо, мне ли не помнить. А то зачем бы гонялся за ними по всей Европе, стараясь попасть хотя бы на три-четыре концерта в год. Лучше – больше.

Ut Te Per Omnes Celitus

Все хороши, но, господи боже, какой же невероятный мужик руководит этим ансамблем, – думает Лена, любуясь смуглым флейтистом. Маньяк, фанатик, стоик, аскет и мученик, многократно изгонявшийся из ада за избыток страданий, у чертей просто нервы не выдерживали, и их можно понять. Настоящий художник, недостижимый идеал. Эти запавшие, обведенные темными кругами, пылающие, как угли, ликующие глаза, этот скорбный тонкогубый рот, эта яростная устремленность – не то чтобы в неведомое, скорей в невозможное. И черт побери, откуда взялась тень, закрывающая левую половину его лица, когда слева от него окно, а за окном такое яркое солнце, что смотреть невозможно – откуда? Законы природы, физики, оптики, что вы на это скажете, эй?


И девочка с маленькой арфой, – думает Лена. – Девочка, опоясанная арфой, как герои старинных баллад, так внимательно, строго и ласково смотрит на него из-за тонкой решетки струн, словно она – ангел-хранитель, приставленный к этому горемыке со строжайшей служебной инструкцией: все оставить как есть, не трогать, не вмешиваться, пока у него не разорвется сердце, тогда аккуратно зашить без наркоза, отойти в сторону и продолжать наблюдение. Тяжелая у нее работа, я бы так не смогла. Но я и не ангел.

Gloria

Ты есть, – ликует Родриго, – ты снова есть, и как же ты сегодня играешь! Ты многому успел научиться, пока тебя не было. Или, наоборот, это просто меня не было рядом с тобой? Не знаю, как на самом деле обстоят наши дела, кто из нас жив, а кто мертв, но это совершенно неважно. То есть важно – было прежде и будет потом, когда я снова навсегда останусь один в тишине, но сейчас-то, сейчас, пока мы рядом, пока мы играем, какая нам разница, да?

Un fior gentil

Отправил девчонок занимать места, а сам решил немного посмотреть замок, если уж в кои-то веки до него доехали, ну и заблудился – не всерьез, конечно, быстро сообразил, где тот дворик с лестницами, ведущими в зал, вернулся, но перед тем, как подниматься, покурил, пока Кристина не видит, поэтому изрядно опоздал. Вошел, когда все уже началось, сразу увидел в первом ряду пустую лавку, сел, отодвинув в сторону чье-то чужое пальто, утер с лица пот, всегда обильно выступающий даже от небольших физических нагрузок, отдышался, и только потом понял, как влип.

Кристина говорила: «Концерт, концерт в Тракайском замке, поедем на концерт!» – и Кястас почему-то думал, что на концерте будут петь эстрадные песни, ну или народные, тоже вполне можно послушать. А тут какое-то невыносимое заунывное пиликанье, и девки в длинных платьях поют что-то грустное, как в церкви. Даже хуже, чем в церкви – как будто помер уже, и черти сейчас поволокут меня в ад, а ангелы пришли вежливо попрощаться прежде, чем отступиться от моей грешной души навсегда.

Крисенька, зараза, куда ж ты меня заманила, – добродушно подумал он. Интересно, а сама-то где? Может, хватило ума сбежать с этой панихиды? Тогда чего я сижу?

Оглянулся и сразу увидел Криську и Машку – далеко, в заднем ряду. Помахал им рукой – дескать, идите сюда, девчонки, пересаживайтесь ко мне, места есть, – и заранее задвинул неведомо чье пальто в самый дальний угол, но Кристина сделала такое специальное постное лицо, означающее «веди себя прилично», и приложила палец к губам. Она стеснительная, ни за что не пересядет, чтобы не мешать другим людям, музыкантам и слушателям, и Машку не пустит бегать по залу. И если я вот прямо сейчас встану и выйду, будет потом ныть весь вечер, что нельзя же так, нехорошо, некультурно бегать туда-сюда во время концерта старинной музыки, или как там еще называется эта заунывная поебень. Ладно, ладно, Крисенька, буду сидеть смирно. Только ради тебя.

Любил ее очень. И Машку. Часто спрашивал себя: за что мне такое счастье? Ответа не знал, но старался беречь их как мог.

Venetia, mundi splendor

Когда я играю, я ничего не вижу, только слышу, даже руки и глаза сидящего рядом Родриго я именно слышу, когда сам становишься звуком, весь мир – тоже звук. И я – весь мир. И Родриго. И наша девочка с арфой, кем бы на самом деле она ни была, и наши певцы, все четыре ее голоса, аккуратно помещенные в человеческие тела, пригодные для такой работы; ай, неважно. Сейчас они снова – просто голоса. И правда – именно это, а не все остальное, о чем мы думаем в перерывах между концертами, а мы, конечно, о чем только ни думаем – слаб человек.

Родриго думает, пока я играю, я жив. Для него это главное. Поэтому я никогда не стану говорить ему, что дело вовсе не в этом. А в том, что когда мы играем, вообще не имеет значения, кто жив, а кто мертв. Действительно не имеет, не на словах, а на деле. Есть разные звуки, они сливаются воедино, их сумма превыше всего. А мы – ну что мы? Какое нам дело до нас.

Пока звучит музыка, мы оба не имеем никакого значения, и в этом смысле мы в одной лодке, снова на равных, а значит, все получилось, спасибо, дружище. Надеюсь, я успею сказать тебе это еще раз – словами, после концерта. Я помню, для тебя очень важно, чтобы я успел.

Albane, Misse Celitus

Все бы ничего, но какой же он здоровенный, – с досадой думает Лена, поневоле вынужденная рассматривать потную красную шею мужчины, который мало того что вломился в зал чуть ли не в середине концерта, так еще и уселся в самый первый ряд, прямо перед ними, и тут же принялся пыхтеть, утираться, крутиться, высматривая кого-то в зале, размахивать руками – все то, чего опоздавшим ни в коем случае делать не следует, сразу. Разве что не высморкался и не пукнул. Уже молодец. Хотя все равно придурок.

Все бы ничего, – растерянно думает Лена, продолжая разглядывать придурка из первого ряда, заслонившего от нее практически весь мир, – но какой же у него трогательный профиль. Совершенно мальчишеский острый нос, выпуклые голубые глаза и растерянно оттопыренная нижняя губа. Захочешь, а не рассердишься на такого. Ладно, черт с ним, пусть сидит. Если немного сдвинуться влево, будет видно музыкантов. А вокалистов… эх, ну и ладно. Лица – не главное, главное – голоса.


– Настоящий средневековый персонаж, – говорит ей Айдж, воспользовавшись паузой между композициями, шумом аплодисментов и тем обстоятельством, что в этом зале вряд ли кто-нибудь еще понимает по-норвежски. – Простой, как деревянный бочонок. И такой же пустой. И, вероятно, очень полезный в хозяйстве. Строго говоря, эта музыка когда-то создавалась именно для таких бочонков, как он. Чтобы заполнить пустоту и хоть немного приблизить их к небесам. А что еще с ними делать?

Лена кивает, смуглый руководитель ансамбля поднимает руку, призывая к вниманию публику и музыкантов, толстяк из первого ряда нетерпеливо вертится, жестикулирует, пытаясь привлечь внимание жены и все-таки убедить ее сесть рядом с ним, Айдж смотрит на его простодушное лицо, исполненное любви, и удивленно думает: господи, да на самом-то деле, какое там приблизить. Некуда уже приближать. Этот простак, похоже, и без того весь, целиком на небесах.

O Rosa Bella

Сейчас, – думает Родриго, – вот прямо сейчас я попробую отдать тебе свою жизнь. Ты ее никогда не берешь, но это не означает, что я не должен стараться отдать. Я должен. Так – честно. Иначе – нельзя.

De toutes flours

На самом деле это, конечно, невозможно.

Невозможно взять чужую жизнь, даже когда тебе добровольно ее отдают. Настойчиво, я бы сказал, насильно всучивают: эй, хватит упрямиться, забирай! Все равно невозможно. Захочешь, а не возьмешь.

Но я никогда не пытался образумить Родриго. Хотя, наверное, смог бы. Достаточно было бы просто сказать ему правду. Признаться, что в тот момент, когда он в очередной раз собирает свою жизнь в один-единственный звук и выдыхает его из флейты, впервые за все время концерта развернувшись ко мне лицом, я не чувствую ничего, кроме боли в тех местах давным-давно несуществующего тела, куда когда-то вонзился его нож.

Хорошо, что тогда обошлось всего шестью ударами. Боль, умноженную на шесть, вполне можно вынести, не переставая играть. А значит, жаловаться мне не на что.

Я никогда не скажу Родриго, чтобы он прекратил бессмысленные попытки, потому что мне-то, положим, от этого только ненужная, надоевшая мука, но для дела очень хорошо, чтобы он продолжал отдавать свою жизнь. Для нашего общего дела. Для музыки – хорошо.

А значит, пусть продолжает.

O Padua, sidus praeclarum

Ты плачешь, Айдж, – думает Лена. – Боже мой, ты умеешь плакать. Что за удивительная новость, какая странная правда о тебе, любовь моя, ты плачешь – здесь, сейчас, у меня на глазах. Какой ты, оказывается… хороший? Дурацкое определение, но, похоже, так и есть.


Я плачу, – мог бы сказать ей Айдж, – потому что меня сейчас нет, а тому, кого нет, можно все, в том числе, плакать. Но я рад, что сумел тебя удивить. И что тебе это нравится. И вообще очень рад.

Но он ничего не говорит, потому что нет никакого Айджа. Не беда, он скоро вернется. И, наверное, как-нибудь все объяснит.

Ligiadra Donna

Сам толком не понял, почему убежал. Просто не смог больше там оставаться. Дело не в том, что скучно, всякую скуку можно перетерпеть, лишь бы Кристинка потом не ругалась. И честно терпел до тех пор, пока пиликанье, гудение и невыносимые голоса не заполнили его целиком, как будто вдохнул их вместе с воздухом, да так и не смог выдохнуть, и теперь там, внутри, вместо больного, но все еще годного сердца, печени, селезенки, кишок, съеденного на обед жаркого и пирога, вместо привычных мыслей о припаркованной на секретной бесплатной стоянке возле церкви машине, предстоящей обратной дороге, честно заслуженном вечернем пиве, которое, кстати, надо будет купить в супермаркете возле дома и заодно клубнику для Машки, она ее любит до дрожи, даже такую, как продают поздней осенью, безвкусную, парниковую – вместо этих и всех остальных простых и понятных слагаемых, из которых до сих пор состоял, теперь только ласковый шелковый скрежет и ангельский визг, который почему-то считается музыкой, а на самом деле – просто хитроумный старинный способ свести человека с ума.

Мчался вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, как в детстве, а оказавшись в крепостном дворе, где музыки уже не слышно, не перешел на шаг, так и бежал до самого озера, старый дурак, тебе же врачи даже быстро ходить запретили; ай, ладно, главное – добежал.

Потом сидел на траве, не чувствуя сырости, удивлялся, что совсем нет одышки, привычно вытирал шарфом лицо, совершенно сухое, ни капли пота, ай да я, молодец, есть еще порох в пороховницах, главное – не бояться, а то, понимаешь, привык над собой трястись, оттого и болезни, иных причин для них нет.

Кристина, конечно, его догнала. Села рядом, обняла. Сказала:

– Машка осталась в зале. Сейчас они допоют, пойду ее заберу.

Буркнул, не решаясь посмотреть ей в глаза:

– Извини, Крисенька. Просто там душно. Решил, лучше уйти на воздух, чем у всех на глазах в обморок падать.

И поспешно добавил:

– Но теперь все уже хорошо. Смотри, я даже не потный. И ничего не болит.

Una Panthera

Окончания концерта Лена почти не помнила. Вот только что она сидела, умиленно разглядывая плачущего Айджа, провожала сочувственным взглядом толстяка, сбежавшего подобру-поздорову от ужасов высокого средневекового искусства, а потом… Что было потом? Яркий свет предзакатного солнца, и это, кажется, все. От него веки стали прозрачными, как ни зажмуривайся, все равно продолжаешь видеть свет, льющийся отовсюду, и огненные тени – не то музыкантов, не то просто звуков, сплетающихся в объятиях, и одна из теней в этом хороводе совершенно точно была моя, – думала Лена. – Получается, я теперь тоже только звук, торжествующий, неугасимый, вечно длящийся в тишине, вопреки ей, вместо нее.

Наверное, это уже навсегда. Хорошо, если так.


– Ну ничего себе! – сказала Лена, когда они вышли на улицу и направились к мосту. – Ради этого действительно стоило лететь черт знает куда на все выходные. Понимаю и полностью одобряю. В следующий раз обязательно зови меня с собой. Исполнителей старинной музыки много, но чтобы такое творить… Слушай, а где ты их вообще откопал? В смысле откуда узнал?..

– Совершенно случайно, – откликнулся Айдж. – Несколько лет назад они выступали в Осло, в зале возле книжного магазина, где я работал, а у меня тогда были трудные времена, хватался за любую возможность отвлечься. Увидел афишу, пошел и, как ты понимаешь, пропал.

– Я теперь тоже пропала, – улыбнулась Лена. А про себя подумала: «Надо же, у тебя – и вдруг были трудные времена. Вот уж не догадалась бы».

– Я тогда сильно болел, – сказал Айдж. – Неоперабельная опухоль мозга, куча таблеток, чтобы просто облегчить боль, и уникальная возможность заранее спланировать собственные похороны и даже разослать приглашения. Однако потом внезапно прошло. Само рассосалось, никто толком не понял как. Врачи неприязненно поджимали губы, им очень не нравится ошибаться, но, к счастью, выращивать в моей голове новую опухоль во имя торжества медицинской науки все-таки не стали, оставили как есть. И отпустили жить.

– После этих музыкантов прошло? – прямо спросила Лена. И, не дожидаясь ответа, поспешно добавила: – Понимаю. Любому разумному человеку ясно, что музыканты совершенно ни при чем, но все-таки хронологически – сразу после их концерта. Ладно, принято. Я их сегодня послушала. И, знаешь, совершенно не сомневаюсь, что это чудесное случайное совпадение стоит того, чтобы ловить их по всей Европе. Я бы и без всяких совпадений за ними ездила. И буду ездить. Я теперь – суровый, непримиримый фанат. И собираюсь срочно связать себе фанатский шарф с надписью «Родриго». А если будешь так ехидно ухмыляться, свяжу и тебе. И силой заставлю носить. Твой единственный шанс на спасение – обнять меня немедленно. И отвести куда-нибудь, где нам нальют выпить. Благо я сегодня в кои-то веки не за рулем.

Doctorum Principem

Только не исчезай прямо сейчас, – думает Родриго. – Пожалуйста, постарайся не исчезать.

Не то чтобы от моих усилий действительно что-то зависело. Он в общем и сам это понимает, поэтому никогда не произносит свою просьбу вслух.

Я беру с лавки пальто и говорю:

– Спасибо. Пойдем покурим.

Родриго не курит, но у него в кармане всегда есть хороший табак – для меня. И фляга с вонючим дешевым джином, я люблю именно такой. Всегда успеваю сделать пару глотков и почти почувствовать его вкус, а большего мне и не надо.


– Ты охеренно играл сегодня, – говорю я, получив в свое распоряжение флягу и сигарету. – Даже круче, чем раньше, хотя тогда, я помню, казалось – куда еще.

– Время есть время, – откликается Родриго. – А опыт есть опыт. Я не настолько туп, чтобы они совсем не пошли мне на пользу, только и всего.

Мы сегодня такие храбрые, что не просто вышли из концертного зала на свежий воздух, но даже удалились от него на приличное расстояние. Родриго считает, что вблизи от помещения, где только что звучала наша музыка, мне легче не исчезать; возможно, он прав, но ради счастья немного посидеть на берегу озера вполне можно рискнуть.

И, выходит, не зря рискнули. Озеро – вот оно. И я пока никуда не делся. Родриго очень доволен.

– Если и дальше так пойдет, однажды я смогу угостить тебя кофе после концерта, – говорит он.

– Было бы здорово, – улыбаюсь я.

На самом деле я вовсе не уверен, что так уж хочу кофе. Никогда его не пробовал. Впрочем, какая разница, ясно же, что речь не столько о напитке, сколько о прогулке. Долгой-долгой совместной прогулке до кофейни, где его подают. А потом, возможно, обратно. Я бы совсем не прочь.

– Такое счастье, что ты приходишь со мной играть, – говорит Родриго. – Но мне все равно мало. Я жадный, ты знаешь. Я хочу всю твою жизнь. Не себе, конечно. Просто чтобы она была у тебя. Догадываюсь, что тебе уже не очень-то и надо. Больше неинтересно. Но все равно хочу. Я… Ну, кроме всего, я просто скучаю.

– Да я тоже, – честно говорю я. – Очень тяжело раз за разом оставлять тебя здесь. Хочется увести. Но я – не ты. Не такой упертый, чтобы силой тащить за собой. Может быть, зря, но каждый из нас таков, каков есть. Поэтому все останется по-прежнему. Это лучше, чем ничего.

– Девятнадцать минут! – поглядев на часы, торжествующе восклицает Родриго. – Уже целых девятнадцать минут, как закончилось выступление, а ты еще здесь. В прошлый раз было семнадцать. А всего несколько лет назад, я хорошо это помню, ты даже порог концертного зала переступить не успевал. Все-таки у меня получается!

Или у меня, – думаю я. Но вслух, конечно, не говорю. Когда в точности не знаешь, кто тут на самом деле жив, а кто мертв, и кто из вас за кем пришел, лучше помалкивать. И улыбаться, потому что вне зависимости от ответов на эти вопросы, я сейчас определенно счастлив. Хоть и устал как собака. Ну а как иначе. Все-таки концерт только что отыграли. И как отыграли. Я нами горжусь.

Ладно, – думаю я. – Пока ты уверен, что жив, ты жив, пока ты делаешь дело, ты делаешь дело. Пока ты помнишь, что смерти нет, ее нет. Тем более, что ее действительно нет, мне ли об этом не знать.

Будешь смеяться, не будешь

Полидевк пишет Кастору:


Здравствуй, родной. У нас, на Олимпе, все как всегда, этот наш вечный сияющий май, теплый и сладкий, ни дуновения ветра, ни капли дождя. Знал бы ты, как опостылела мне эта божественная погода, специально предназначенная для удовольствия бессмертных божеств, то есть нас – на этом месте начинаем смеяться; ладно, я начинаю прямо сейчас, а ты досмеешься в свой срок.


Мне тебя не хватает. Я не грущу, не скучаю, но мне тебя не хватает, как руки, отражения в зеркале, тени, биения сердца, воды, но я не печалюсь, это разные вещи, ты знаешь. Или узнаешь заново, когда окажешься на моем месте – скоро, скоро уже.


Добрая весть: я подружился с Бореем; я со всеми легко схожусь, ты знаешь, и это лучшее, что я мог сделать для себя (для нас обоих, потому что он обещал и тебя опекать). Представляешь, он дует! Приходит украдкой, как вор, как тайный любовник, и дует. Здесь, на Олимпе, посреди блаженного вечного штиля, дует грозный Борей – правда, только в стенах нашего медного дома, для меня одного, но какое мне дело до остальных. Не то чтобы мне нравилось мерзнуть, но когда блаженство не просто возможно, а неизбежно, поневоле начинаешь тосковать по обычным человеческим неприятностям, например, по шквалам, ливням и граду. А обнаружив на своем ложе, обычно устланном всякой сладостной чепухой вроде фиалок и перистых облаков, настоящий снежный сугроб, как высоко в горах и в далеких северных землях, испытываешь – даже не счастье, а то, что превыше счастья – ликование и азарт. Стучать зубами от холода на Олимпе, хохоча от невыносимой нелепости происходящего – прекрасный способ стать чем-то бо́льшим, чем просто блаженный бессмертный. Не могу объяснить, чем именно, не стану даже пытаться: ты и так понимаешь, а остальных не касается, это только про нас.


Самый счастливый человек на Олимпе, конечно, Гефест: у него работы по горло, он всегда занят делом, а не от случая к случаю, как остальные. Очень ему завидую, с самого первого дня, я-то никчемный бездельник, а выступать в этой роли, ты знаешь, совсем не по мне. Когда это мы с тобой праздно сидели на одном месте больше двух часов кряду, даже если это место – за пиршественным столом?


Кстати, о пиршественных столах, к амброзии и нектару я, наверное, никогда не привыкну, хотя они хороши, но все причитающиеся мне порции (и твои заодно, прости) на тысячи лет вперед я бы сейчас отдал за кусок свежего мяса, плохо прожаренного в середине, обуглившегося по краям, с этим – помнишь? конечно, ты помнишь! – горьким запахом дыма от наспех сложенного костра. А если так, придется придумать, как бы это устроить, хотеть и не делать нам с тобой не к лицу. Надо все-таки научиться спускаться с неба на землю, как отец и другие, хотя бы ради охоты, дело стоит того.


Вряд ли это тебе интересно прямо сейчас. Там, где ты есть, все иначе, я помню. Я собирался оставить эту записку перед уходом, на ложе, чтобы попалась тебе на глаза, но пройдоха Гермес мне сказал, что сумеет доставить письмо, где бы ты ни был, хвастался, для него не существует границ между мирами бессмертных, живых и мертвых; в общем, мы с ним поспорили на блаженный веселый сон о поцелуях усмиренной, покорной менады, и знал бы ты, как я хочу проиграть ему этот сон, да хоть все сны с поцелуями разом, сколько их уже было, вечно одно и то же, легко без них обойдусь.


Вряд ли ты мне ответишь, это я понимаю, сам бы не стал (и не стану, когда придет мое время остаться вне времени), но если захочешь и сможешь передать хотя бы просто привет на словах, мне, положа руку на сердце, будет куда веселей на этом нашем блаженном Олимпе; ну, в общем, сможешь так сможешь, а нет – значит, нет.

* * *

Кастор пишет Полидевку:


Будешь смеяться (не будешь), но твой легконогий посланец принес не только письмо, но стило и табличку, сунул мне… ладно, скажем так, в руки, хотя откуда им взяться? Неведомо. Однако сунул их мне, и теперь нетерпеливо приплясывает на месте в своих смешных крылатых сандалиях, пока я помню тебя и пишу.


Обычно я о тебе не помню, ты знаешь, ты сам обо мне не помнишь в Аиде, здесь забвение – общий удел. Но мне тебя не хватает, даже когда не помню, и это, будешь смеяться (и снова не будешь) совсем не мучительно, скорее, наоборот. Мертвые одиноки настолько, что возможность ощутить чье-то (неведомо чье, чье – мы не помним) отсутствие, как настоящую недостачу, становится выходом из абсолютного одиночества, подсказывает, что бывает иначе, а знать, что бывает иначе – это уже почти стать живым.


А быть живым здесь, в Аиде – отличное приключение, это жутко и весело, я затем и пишу, чтобы ты непременно попробовал, когда окажешься на моем месте, считай, подстрекаю, как всегда подстрекал на разные дурацкие выходки, которые редко кончались добром, но тебе они нравились, значит, понравится и сейчас.


Это знаешь, на что похоже? Конечно, ты знаешь, но я все равно расскажу. Помнишь, как мы проходили Симплегады? Гребли изо всех сил, направляя корабль вперед, одновременно усилием воли удерживали скалы на месте – не сейчас, не сейчас! – и у нас получалось, мы уже почти ликовали, когда перед нами поднялась та чудовищная, до неба, неумолимая, как небо, волна. Сколько молитв всем богам о спасении каждый из нас уместил в ту долю секунды, даже гекатонхейру на пальцах не сосчитать, и молитвы сработали, явилась Афина, мы прошли Симплегады – помнишь тот общий, один на всех выдох? Ради одной только сладости этого выдоха стоило все затевать.


Будешь смеяться (конечно, не будешь), здесь тоже примерно так: наша сила и воля против волны забвения и тьмы, смыкающейся со всех сторон. Только Афина не явится в самый последний момент, ей не место в Аиде. Хочешь спастись – на здоровье, спасайся, но сам. Только сам.


Так вот, я – великий счастливчик, потому что во всякий страшный последний момент ко мне на помощь неизменно приходишь ты, сероокий, огромный, с пылающим факелом, сам пылающий, всемогущий, как Афина пред Симплегадами, и, подобно, ей усмиряешь волну, останавливаешь движущиеся скалы, и я успеваю, я всегда успеваю, раз за разом – пройти, проскочить, уцелеть и сделать тот самый счастливый ликующий выдох, который доступен только живым. И это такая победа, о которой не только герои, но и сами бессмертные боги не могут мечтать, они просто не в силах вообразить, что такое бывает – это во-первых. А во-вторых, даже если вообразят, все равно повторить не смогут: у них нет тебя. А у меня ты есть.

* * *

Полидевк пишет Кастору:


Здравствуй, родной. Гермес принес твой ответ, а платы не взял даже снами, хотя я так ликовал, что все готов был отдать, остаться в одной тунике, самой ветхой, испачканной кровью Амика; впрочем, и ее бы отдал.

…Я и теперь ликую. Живу, непрерывно ликуя, как, наверное, и подобает бессмертным здесь, на Олимпе. Раньше, будем честны, получалось довольно неубедительно, словно я не единокровный сын Зевса, а самозванец, мошенник, украдкой пробравшийся на небеса, но не сумевший стать одним из бессмертных. Был бы ты рядом, сейчас рассмеялся бы: самозванец и есть! – а я бы пихнул тебя в бок, мы бы славно подрались, как в детстве, когда рукопашная – просто возможность держать друг друга в объятиях сколько угодно долго, у всех на глазах.


Послание от тебя – это было так много и одновременно так мало, что я обезумел. И во мне совсем не осталось древнего тайного страха, которого ты, я знаю, всегда был лишен – что однажды отец, всемогущий вершитель, наделяющий жребием, поражающий громом, подающий благие советы, ниспосылающий дождь, отвернет от меня свой сияющий лик, и тогда от меня не останется ничего, даже памяти о тебе.


Я отправился к Зевсу и спросил его прямо: зачем ты солгал, посулив, что мы с братом будем вдвоем царить на Олимпе и вдвоем низвергаться в Аид? Тогда как на деле мы вечно сменяем друг друга, отправляясь поочередно то на Олимп, где каждый миг блаженного бытия исполнен горчайшей муки, то в Аид, где забвение сладко, как сон предрассветный. Почему ты нас разлучил?


Отец не разгневался, представляешь? Только зачем-то коснулся моих волос; не будь это Зевс, я бы решил, что он погладил меня по голове, как няньки ласкают младенцев, а так – до сих пор не пойму, что бы это могло означать.

…Он сказал (или я подумал; сам знаешь, иногда голос Зевса бывает так тих, что неотличим от мыслей): что бы там ни болтали невежды и сплетники, но у Леды родился только один сын. А что в двух разных телах, бессмертном и смертном – нашли чему удивляться. Еще и не такие причуды бывали в нашем роду.


Он сказал (наверное, он сказал): я тебе не солгал, когда обещал, что вы с братом останетесь вместе. Вы и остались вместе, я вас не разлучал. Разлучить кого-то с самим собой даже мне, прозванному Эрихфеем, Разрывающим, не под силу. И браться не стал бы. Да и зачем?


Он сказал (конечно же, он сказал, я бы не сумел так подумать): такова твоя участь – всегда пребывать в двух телах, бессмертном и смертном, скорбеть на небесном Олимпе, блаженствовать за Ахероном, тут ничего не попишешь. Рожденный мостом между жизнью и смертью, таким навсегда и останется, это высокая участь, ликуй, Полидевк, и не плачь.


Он сказал мне: «Не плачь», – представляешь? Но я и не плакал. С чего бы? Я не младенец. А влага, текущая по щекам, просто подарок Борея; я же писал тебе, что он иногда является в гости с дождями, снегами и шквалами? Ну вот, и сейчас, и сейчас.

* * *

Кастор думает, растянувшись на ложе, в медном дворце на Олимпе:


Будешь смеяться (не будешь, не будешь), я так и знал.

Примечания

1

Письменный вызов на дуэль (фр.)

2

«Синий всадник» (нем. Der Blaue Reiter) – творческое объединение худдожников-экспрессионистов. Было основано в декабре 1911 года в Мюнхене Францем Марком и Василием Кандинским. Помимо них в объединение входили Марианна Веревкина, Пауль Клее, Август Маке и Алексей фон Явленский.

3

Пауль Клее (нем. Paul Klee, 18 декабря 1879, Мюнхенбуксе, Швейцария – 29 июня 1940, Локарно, Щвейцария) – немецкий художник, теоретик авангардного искусства, участник художественного объединения «Синий всадник», преподаватель знаменитой школы Баухауз.

4

Макс Бекман (нем. Max Beckmann, 12 февраля 1884, Лейпциг – 27 декабря 1950, Нью-Йорк) – выдающийся немецкий художник-экспрессионист.

5

Галерея «Тейт Модерн» (Tate Modern) – лондонская галерея модернистского и современного искусства, входит в группу галерей «Тейт», в которых выставляется национальная коллекция британского искусства с 1500 года по сегодняшний день. В Tate Modern находится коллекция произведений мирового искусства, созданных с 1900 года. Галерея Tate Modern входит в десятку самых посещаемых художественных музеев мира.

6

В частности, у русских художников Николая Сапунова и Александра Головина (оба были выдающимися сценографами) есть работы, производящие похожее впечатление.

7

Лори Андерсон (род. 5 июня 1947 года) – американская певица, композитор, художник-авангардист, теоретик истории искусств. Одна из ярчайших представителей экспериментальной электронной музыки 1970-x. В начале 1980-x годов она обратилась к экспериментальному пост-панку и внезапно оказалась на вершинах мировых музыкальных чартов с синглом O Superman, изначально вышедшим небольшим тиражом на частном лейбле One Ten Records. Строго говоря, все ее концерты на самом деле представляют собой скорее сложные художественные перформансы, чем традиционные музыкальные выступления.

8

Многие читатели знают эту историю в изложении Пу Сунлина («Рассказы Ляо Чжая о необычайном»); точности ради, пока варилась эта самая каша, герой легенды во сне успел не только прожить долгую жизнь, но и погибнуть, побывать в аду, заново переродиться и погибнуть еще раз.

9

Морская горчица (Cakile Maritima) – однолетнее травянистое растение семейства Капустные. Действительно в дюнах растет и цветет мелкими розовыми цветами.


home | my bookshelf | | Неизвестным для меня способом |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу