Book: Фараон



Фараон

Кристиан Жак

Фараон

Фараон создает все сущее, он – тот свет, благодаря которому все живет.

Фараон – канал, отводящий воду из могучей реки,

Прохладная комната, где каждый обретает отдых,

Опора из божественного металла, которая держит наши стены, сухое и теплое убежище в зимнюю пору,

Сила, которая останавливает врага у наших границ.

Фараон строит небесный город.

И даже после его кончины сияние Фараона осеняет тех, кто читает его писания.

Выдержки из «Текстов Пирамид», «Поучений», оставленных фараонами своим наследникам, и гимнов, прославляющих царей

© XO Éditions, 2018. All rights reserved

© DepositPhotos.com / konstantynov, dimabl, обложка, 2019

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2019


Фараон

Пролог

Молния ударила в трех шагах от Старика. И хорошо, что ослик по кличке Северный Ветер вовремя его растолкал, иначе разгневанные небеса могли бы отнять у Старика самое дорогое – его жизнь, а вместе с ней и умение тонко различать вина.

Пролетев над тропинкой, огненный шар выжег полосу на пшеничном поле. И в следующее мгновение на великолепный южноегипетский город Фивы[1] обрушился ливень.

– Одни беды от этих дождей, – пробормотал Старик, бегом направляясь к своему дому, со всех сторон окруженному виноградниками. Производимое им вино было отменного качества, его подавали к столу самого фараона.

Женщины-фараона, которая сейчас медленно угасала. Великая царская супруга, вдова, а затем и регент, Хатшепсут вознеслась к вершинам власти, но теперь ее царствование подходило к концу.

Радея за мир и процветание, царица Хатшепсут властвовала решительно, с улыбкой на устах. Ее кончины подданные ожидали как величайшего несчастья, поскольку ее преемнику, по всеобщему убеждению, бремя верховной власти было не по силам.

Правда, ну какой из него правитель? Тутмосу, третьему по счету носителю династического имени, едва исполнилось восемь, когда совет мудрейших провозгласил его фараоном. По обычаю предков, Хатшепсут, приходившаяся ему теткой, стала править как регентша, но вскоре случилось нечто необычайное: оракул богатейшего Карнакского святилища, посвященного богу Амону, благословил ее на царство![2] И впервые за свое долгое существование Египет получил двух правителей одновременно.

Как отреагировал на это молодой Тутмос? Самоустранился. Власть его совершенно не интересовала. Юноша усердно изучал древние писания и обряды, увлекался ботаникой, был доволен своим беззаботным существованием и не видел ничего зазорного в том, что во время официальных церемоний всегда стоял позади Хатшепсут, твердой рукой державшей кормило государственной власти.

А гроза все никак не утихала, несчетные молнии полосовали небо. Гнев бога Сета обрушился на страну, которая вот-вот вверит себя бездарному правителю… И крах ее будет стремителен и страшен.

Несмотря на непрекращающийся грохочущий ливень, жара стояла жуткая – не продохнуть. И заснуть было невозможно. Обычно очень смирный, Северный Ветер не смыкал глаз и вел себя беспокойно, словно предчувствуя катастрофу.

Назавтра Старику полагалось доставить ко двору десяток кувшинов красного вина с клеймом «Вкуснейшее». Но праздничное застолье в честь правительницы вряд ли состоится: по слухам, рассвета Хатшепсут уже не увидит. Того самого рассвета, который не озарит Египет – скорбящий по ней, наказанный небесами, – ибо ущерба полям, городам и селам стихия нанесла немало. И некому повелевать, некому указать путь в будущее…

1

Из вещей я больше всего дорожу пеналом-палеткой с принадлежностями, какими пользуются писцы. Он всегда при мне, и каждый вечер я сам его вычищаю. Он деревянный, с одним узким углублением для каламов[3], перьев и кисточек и двумя чашеобразными – для прессованных чернил, красных и черных. К пеналу прилагаются ступка, в которой чернила измельчают, ковшик с водой, чтобы их развести, а еще – нож для папируса, чтобы отрезать листок подходящего размера, и моя печать.

Царская печать… И принадлежит она монарху, который двадцать два года назад взошел на трон и с тех пор ни минуты не правил. Я был еще очень мал, когда моя мать Исида, великая царская супруга фараона Тутмоса II, скончавшегося после очень недолгого правления, отвезла меня в Карнакский храм.

Эту долгую, до крайности утомившую меня церемонию я помню поминутно. Бесстрастные жрецы омыли мое тело, сменили одежду – мне предстояло принять участие в шествии, которое возглавлял верховный жрец Амона, нашего бога-покровителя. В самой середине кортежа на носилках несли изваяние этого божества.

Внезапно процессия остановилась.

Статуя Амона устремила на меня долгий взгляд, а потом поклонилась. Со всех сторон послышались восторженные клики жрецов: «Многая лета! Здоровья и благоденствия царю Египта!»[4] Я был уверен, что обращаются они не ко мне, но тут престарелый священнослужитель со строгим взором возложил мне на голову двойную корону, символизирующую единство Севера и Юга. Затем меня провели в Дом Жизни[5], чтобы там я восславил Осириса, восторжествовавшего над смертью.

Тетушка, столь же красивая, как и властная, объявила, что править страной будет она – до тех пор, пока я не смогу делать это сам. Но судьба распорядилась по-иному. Когда умерла мать, я заглушал свое горе изучением древних писаний, датируемых эпохой великих пирамид. Изречения мудрецов – я мог читать их и перечитывать бесконечно. В библиотеке Дома Жизни часы для меня пролетали незаметно. Переписывание наставлений древних стало для меня наивысшим удовольствием, а участие в религиозных ритуалах приносило неподдельную радость. Когда Хатшепсут провозгласили фараоном, у меня отлегло от сердца. Она знала всю подноготную власти, заботилась о счастье своих подданных и сумела бы сохранить богатства Двух Земель[6], Нижнего и Верхнего Египта. Ее принципиальность и осведомленность были всем известны… Женщина-фараон неизменно приглашала меня на официальные празднества, объясняла свои решения и просила их одобрить, хотя на деле ничуть в этом не нуждалась. А мне в такие моменты хотелось поскорее вернуться в храм, к чтению и письму. Мое имя – «сын Тота», бога-покровителя писцов и ученых – определило мой характер.

Я и думать забыл, что правление Хатшепсут когда-нибудь закончится. С увлечением вникая в тексты, раскрывающие тайны богов и вечной жизни, я не представлял, что правительница, столь уважаемая всеми, обеспечивавшая процветание целой страны, вдруг умрет.

Царица слегла внезапно. И вопреки усилиям лучших лекарей и упорству, с каким она борется за жизнь, надежды нет… Уже неделю Хатшепсут не встает с постели, текущими делами распоряжается первый министр. Ей дают болеутоляющее, чтобы она не мучилась, и роковая развязка близка.

Развязка, которая принудит меня занять ее место и царствовать. Необходимость, приводящая меня в отчаяние. Можно ли этого избежать? Созвать совет мудрейших и попросить их пересмотреть свое решение, убедить избрать другого правителя, получше?

Гроза, сполохи молний, проливной дождь… Из окна моей опочивальни я слежу за тем, как небеса негодуют. Суждено ли Египту пережить кончину этой исключительной, незаменимой женщины? Я не в состоянии принять этот вызов, побороть трудности, которые для меня непосильны.

Вдруг из-за черных туч появляется прекрасный белый ибис, символ бога Тота, и, раскинув крылья, планирует вниз, к дворцу. На пару мгновений, которые кажутся мне бесконечными, птица замирает в полете, и взгляд ее пронзает мне душу.

Он запрещает мне бежать.

Бог Тот напоминает, что с тех пор, как Амон избрал меня, я – не такой, как все, и не имею права отступить.

Освещаемый отблесками молний, ибис улетает на запад…

Раздается стук в дверь – нервный, нетерпеливый.

Это главный дворцовый управитель, и лицо у него озабоченное.

– Ваше величество, царица возвратилась к свету, из которого была рождена. Трон опустел.

Известие о смерти Хатшепсут не укладывается у меня в голове. Мне просто не верится, я не в состоянии представить ее последствия. Главный управитель ждет от меня каких-то слов, но я ограничиваюсь кивком.

Он удаляется.

И я остаюсь один.

Один перед лицом богов и людей. Единственный, кто в ответе за благосостояние моего народа. Того, что Амон, Тот и Большой совет избрали меня на царство, недостаточно; нужно завоевать любовь простых людей. Со времен первой династии это ключ к власти.

Мною овладевает странное чувство, равного которому по силе я прежде не испытывал: я люблю свою страну – всю, от края до края, – с ее небом, землей, великой рекой, храмами, жителями, стадами, сменой сезонов, ее днями и ночами! Она – воплощение жизни во всем ее великолепии. И отныне моим долгом будет ее оберегать.

2

Под пристальным взглядом ослика Старик метнул кости.

– Опять проиграл! – заявил паренек-батрак, с которым и шла игра. Затычки для кувшинов, которые он делал из травы и соломы, у него получались отменные. – С тебя малый кувшин пива!

– Ладно, ладно! Тебе все время везет, даже странно.

– Вот я и пользуюсь, пока удача не переменилась… Во дворце сейчас такая кутерьма! Молодой Тутмос, по слухам, хочет и дальше читать свои книги в Доме Жизни, и претенденты на трон уже передрались, пытаясь выслужиться перед Большим советом.

– Люди везде одинаковые, сынок.

– Вот нашу царицу – ту все любили! Ни с кем мы не воевали, все ели досыта, а на праздниках и вовсе живот мог лопнуть!

– Должно же это было когда-нибудь кончиться…

– Если ты про беспорядки в Фивах, то северяне вмешаются, так ведь? Опять сцепятся между собой, а что толку?

Батрак не так уж заблуждался. Гроза, насланная Сетом, нанесла немалый ущерб, но, похоже, это был не конец. Египет еще помнил мрачные времена владычества захватчиков-гиксосов, изгнанных из страны по воле храброй царицы.

Как обычно после кончины фараона, страна переживала глубокий траур. Трон пустовал, порядок в государстве оказался под угрозой, мужчины перестали бриться. Были отменены все праздники, работы на крупных стройках могли в любой момент остановиться – народ Египта прозябал в неизвестности и страхе. Траур продолжался семьдесят дней – столько же, сколько и процесс мумификации усопшего, после чего проводился ритуал возрождения и душа его возносилась на небеса, чтобы вечно блистать там среди звезд.

Затем Большой совет провозглашал имя нового фараона, и коронацию со всеми сопутствующими ей церемониями египтяне встречали бурным ликованием.

Однако в этот раз ситуация была неслыханной. Законный монарх, никогда не занимавшийся государственными делами, Тутмос III, по всеобщему мнению, был совершенно не способен править. А ведь стране, не имеющей могущественного и решительного властелина, который заставляет все слои общества почитать принципы Маат – справедливость, правдивость, прямолинейность и сплоченность, – грозят неисчислимые несчастья!

Склонный видеть все в черном цвете, Старик был уверен, что конец Двух Земель, скорее всего, настанет из-за гражданской войны. И случится это, разумеется, по вине двадцатидевятилетнего царя, который так увлекся научными изысканиями в храме, что совсем забыл о народе. Боги и Большой совет допустили огромную ошибку, избрав этого ребенка. Оставалось надеяться, что кто-нибудь из родичей покойной, в достаточной мере сведущий, возьмет власть в свои руки и ничего катастрофического не произойдет. Если, конечно, эти руки не будут связаны междоусобицами…

Только фараон, любимый своим народом, крепко держит кормило власти, и страна его благоденствует! Разве годится на эту трудную роль эрудит, давно удалившийся от мира, ничего не смыслящий в государственной политике, не знающий нужд своей страны?

– Сыграем еще партию?

– Сейчас самое время вздремнуть, – напомнил Старик. – Вот бы приснилось что-то приятное…

* * *

Немолодой, опытный, пользующийся всеобщим уважением и на всех наводящий страх, первый министр Узéр[7] созвал – и под большим секретом! – своих главных соратников. В его просторном поместье в Фивах имелись мастерские, хлева, пекарня, пивоварня и скотобойня – настоящий улей, в котором трудились десятки работников.

Высокопоставленные чиновники расположились в рабочей комнате хозяина дома. Из ее окон открывался вид на прямоугольный, утопающий в зелени пруд.

– Мумификация почти закончена, – объявил первый министр. – Похороны состоятся в конце недели. Еще немного, и нужно будет что-то решать!

– Вы виделись с царем? – спросил министр земледелия.

– К сожалению, нет. По рассказам осведомителей, он с утра до вечера готовится, хочет, чтобы ритуал прошел безупречно и путешествие души умершей к Прекрасному Западу, а впоследствии и ее пребывание в лучшем мире было счастливым.

– Что ж, весьма похвальное занятие. Но посмотрим правде в глаза: третий из Тутмосов не имеет ни желания править страной, ни необходимых для этого задатков.

– И что ты посоветуешь?

– Вы – члены Большого совета, вот и убедите его избрать другого фараона.

– Невозможно! Тутмос – избранник самого Амона.

– Тутмос ничего не хочет знать, кроме своих ритуалов, храмовых дел и древних писаний! Пусть все идет по-старому: пусть правит номинально, но мы должны принять необходимые меры.

– Это какие же?

– Бразды правления возьмете вы.

– Мой долг – повиноваться фараону, – возразил Узер.

– В нынешних обстоятельствах это губительная надежда! Удалите его от дел, как можно меньше о них рассказывайте – и решайте все сами. Со временем народ забудет о Тутмосе и вас призовут заменить его, а администрация на всех уровнях это решение поддержит.

Понимая, что таково мнение высшего чиновничьего аппарата и к нему следует прислушаться, первый министр сказал:

– Я подумаю.



3

Завтра под моим руководством пройдет церемония похорон женщины-фараона Хатшепсут. Она упокоится в своей вечной обители, в левобережной, западной части Фив. Я тщательно проследил за всеми этапами мумификации, чтобы ее бренные останки стали средоточием света, способным вечно витать по просторам рая…

Страна скорбит, и главное сейчас – молчаливая благочестивая сосредоточенность. Поэтому-то я и отказываюсь общаться с внешним миром, зная, что очень скоро он поглотит меня. Сейчас же главное – снабдить женщину-фараона всем необходимым на пути к звездам, к Обители Предков.

Еще чуть-чуть, и мне не будет спасения от своры чинуш, думающих только о том, как бы меня отстранить, чтобы власть перешла к распорядительному совету – сначала «временно», а потом и насовсем.

Дворцовые сады чудесны! Я не устаю любоваться ирисами и лотосами, растущими в тени персéй[8]. Здесь обычно предается размышлениям Небету, женщина преклонных лет, подруга и наперсница моей матери. В свое время она управляла Домом Царицы, где юные девушки обучаются чтению, письму, ткачеству, игре на музыкальных инструментах, а еще учатся вести хозяйство в доме или усадьбе.

Небету добросердечна, хоть и не без строгости, и тщательно следит за своей внешностью. Немного косметики на лице, плиссированное платье из царственного льна, волосы надушены… Она умеет ободрить, всегда находит нужные слова. Вот и сейчас, высказанное после долгого раздумья, ее мнение станет решающим.

– Ничего, если я вас побеспокою?

– Присядь вот сюда!

Прекрасный летний день, момент затишья перед вихрем устрашающих событий.

– Не стоит так себя изводить, – с уверенностью говорит она. – Потому что выбора у тебя нет. Ты родился фараоном и фараоном останешься. Все прочие рассуждения – пустое.

– Но я так мало знаю об управлении государством!

– Это всего лишь отговорки, благо твои родители их не слышат. Если так распорядилась судьба, противиться бесполезно. Твой путь предначертан свыше, все предрешено, поэтому единственная возможность для тебя – это идти по нему. Ты – царь, так стань же им!

– С чего начать?

– Самые важные для тебя сейчас люди – это первый министр и наставница певиц и танцовщиц в Карнаке. Первый держит в руках администрацию, вторая, моя близкая подруга, станет для тебя неоценимым союзником в богатейшем храме бога Амона.

– Узер, первый министр, незыблем, как гранитная глыба!

– А ты будь таким, как пирамиды! Ты либо подчинишь его себе, либо он тебя растопчет. И в этом случае все то, чему ты долгие годы учился, окажется ненужным.

Такой отповеди от всегда сдержанной Небету я не ожидал.

– Понимаешь ли ты всю важность момента? Со дня на день государство с многовековой историей может рассыпаться, и виноват будешь ты, если не придешь наконец в чувство! Сейчас не время уединяться и размышлять. Народу нужно указать путь, и это твой долг. Посланная Сетом гроза – тебе предупреждение: не теряй ни минуты!

Я смотрел на госпожу Небету, устремившую взгляд в небо, и не узнавал ее. Ничего другого я от нее в тот день не услышал.

Все красоты этого сада, его спокойствие… Иллюзия. Надвигается гроза, и усмирять ее придется мне.

Счастье, мое счастье – рушится. В стенах храма, вдалеке от всего мирского, я не имел никаких желаний. Вникать в наставления древних – для меня верх блаженства, вместе со жрецами участвовать в ритуалах – бесценная привилегия.

Своими словами Небету сокрушила стены моей крепости, развеяла туман, в котором я укрылся. В тот миг я почувствовал себя нагим, и мне уже нигде не спрятаться…

Для начала мне предстояло освоиться в царском дворце, этом вместилище власти. Приемные покои, с залами просторными и не очень, уединенный дворцовый храм, архивы, рабочие комнаты писарей, апартаменты фараона – во время траура всюду было пусто. Своими делами занимались только уборщики и прочая прислуга.

Эта тишина меня не успокаивала. Послезавтра всюду снова закипит бурная деятельность, и все будут ждать приказов государя, в чьем распоряжении куда меньше часов, нежели важных дел. Но разве фараон не «первый слуга»[9] богов и своего народа?

Прочные колонны, стены ослепительной белизны с фресками, изображающими картины природы и птиц, элегантная, без излишеств мебель и, конечно, строгий трон с ножками в виде бычьих копыт, на который фараон садится, чтобы выслушать своих советников, все как следует обдумать и сказать решающее слово…

Трон пока пустует, и это тревожит и страшит все население Египта.

Первое, что я почувствовал, глядя на него, – сильный страх. Но взгляда не отвел, и очень скоро случилось невероятное – я ощутил магию корон, возложенных на меня в восьмилетнем возрасте. Сам того не заметив, я стал другим человеком. Царственная сущность обосновалась во мне, преображая мое сердце, направляя длань.

Никто не может занять Трон Живых и делать то, что ему заблагорассудится. Он порождает круг обязанностей, и долг фараона – их исполнять…

4

Погребение Хатшепсут завершилось запечатыванием входа в усыпальницу, вырубленную в горе в труднодоступном месте, неподалеку от ее храма в Дейр-эль-Бахри[10]. Окруженная магическими предметами и прочими вещами, необходимыми в загробной жизни, она упокоится рядом с моим дедом, первым из Тутмосов, основоположником династической ветви, третьим представителем которой я являюсь.

Сановники смотрят на меня с жалостью. Траур кончился, и я вот-вот вернусь в свою обожаемую библиотеку, оставив управление страной на первого министра с его ставленниками… Интересно, будет ли мне позволено появляться на празднествах, ради народного спокойствия, или же он планирует меня устранить, грубым способом или незаметно, как только объявится преемник?

Не слишком доверяя солдатам охраны, которыми командовал Узер, я попросил двух друзей детства, Минмеса и Маху[11], быть рядом и позаботиться о моей безопасности. Мы вместе учились в школе придворной элиты. Принимали в нее учеников из разных сословий, даже скромного происхождения, но обучение они получали наилучшее, как в плане умственного, так и физического развития. Выпускников школы ждало самое радужное будущее: кто-то становился высокопоставленным чиновником, а кто-то – главным скульптором, судостроителем, армейским командиром.

Рослый, толстошеий и широкоплечий, с огромными кулачищами, Маху подался в солдаты. В рукопашном бою он не знает себе равных, лучник тоже первостатейный и уже командует полком пехотинцев, занятых бесконечными упражнениями. Сколько себя помню, Маху всегда смотрел на меня с благоговением и поклялся защищать, что бы ни случилось.

С Минмесом, сыном простого ремесленника, нас связывает нерушимая дружба. Наделенный острым умом, он страстно увлечен архитектурой, изучает строительные техники. Наблюдательный, все схватывающий на лету, острый на язык, Минмес обладает даром всюду скользить незамеченным, собирая сведения и располагая к откровенности. Никому и в голову не приходит остерегаться этого невысокого, коротко стриженного юноши с непримечательным лицом, скромно одетого. О, сколько вечеров мы с Минмесом провели за чтением поучений Птахотепа, посвященных искусству управления государством!

Во время похоронной церемонии два моих наперсника глаз не спускали с приставленных ко мне телохранителей. Облаченный в одеяние, имитирующее шкуру леопарда, я открыл глаза, рот и уши покойницы, покинувшей этот мир и в то же время всегда присутствующей среди нас.

Правление одного властителя подошло к концу, еще немного – и его место займет другой.

Если первый министр планирует меня устранить, не это ли самый удобный момент?

Похороны завершились, и повисла долгая тишина. Все переглядывались, ожидая моих приказаний.

В последний раз почтив усопшую, я стал спускаться во главе процессии по узкой тропе к подножию горы. Сейчас кто угодно мог ударить меня в спину, а защитить – только два моих друга.

Под палящим солнцем мы всё шли и шли, пока наконец впереди не показалась пристань. Сил у нас хватало, и хотелось поскорее переплыть на другой берег Нила.

Уже на борту мы выпили воды и пива. Когда большую часть солдат сморил сон, передо мной склонился в поклоне капитан:

– Где прикажете причалить?

– Возле Карнакского храма.

Десятый день второго летнего месяца…[12] День, когда я по-настоящему начинаю царствовать. И знают об этом только боги.

Капитан ловко лавировал между песчаных отмелей, и разнонаправленные течения нашему судну были нипочем. И все же он вздохнул с облегчением, вырулив в канал, который вел к причалу возле храма Амона, подателя побед и повелителя Фив.

Наше неожиданное появление вызвало панику. Гостей тут не ждали, и всем было не до протокольных формальностей.

От берега уже бежали гонцы – уведомить местные власти. Еще бы, верховный жрец Амона, под началом которого пребывала масса чиновников и жрецов, управлявших колоссальным и очень богатым храмом, – один из высочайших и влиятельнейших сановников в стране. Сделать что-либо вопреки его воле было бы грубейшей ошибкой. И все же я ему не слуга. Это он обязан мне подчиняться.

Я решил не спешить, давая жрецам время все организовать. Солдаты почтительно выстроились вдоль дороги, и мы с моими двумя друзьями сошли на берег.

Мне навстречу выбежала дюжина сановников. Впереди всех – пузатый коротышка, с трудом переводящий дух.

– Н-нас не предупредили!

– Проводи меня в храм, туда, где проходит инициация царей.

Через двадцать два года после коронации я намеревался все повторить, только с полным пониманием происходящего.

Встретил меня Пуйемре, второй жрец Амона, – мужчина в годах, с морщинистым лицом и проницательным взглядом.

– Верховный жрец в отлучке, – с сожалением сообщил он.

– Значит, церемонию проведешь ты.

Кого-то из жрецов послали за красной короной Нижнего Египта и белой – Египта Верхнего, и Пуйемре сопроводил меня в святилище, где мои предшественники получали божественную силу, ибо без нее фараон не способен исполнять свои обязанности.

Два жреца, изображающие богов Гора и Тота, один в маске в виде головы сокола, второй – в маске ибиса, встали слева и справа от меня, и из ваз их пролились потоки света, воскрешая ритуалы, пройденные мною в ранней юности, те самые, что сделали меня фараоном.

– Ты – победоносный бык, и господство твое – на многие лета! Короны твои священны, преображение необратимо. Ты – сын Тота, – проговорил Пуйемре, перечисляя мои коронационные имена. – Так стань же сегодня повелителем силы и величайшего могущества! Стань грандиозным храмом, в котором любой из твоих подданных обретет свое место. Стань фараоном![13]

5

Шестидесяти с лишним лет от роду, неутомимый труженик и умелый руководитель, Менх Старший[14] занимал один из высочайших постов в государстве – пост верховного жреца Амона в Карнаке. Он не только выполнял обязанности жреца, но также управлял богатейшим святилищем, который фараоны старательно украшали и расширяли. Драгоценные металлы, поля и стада домашнего скота – всего этого в храме Амона имелось в избытке, и работали там люди всех ремесел. Могуществу и защите Амона, Сокрытого, страна обязана своим освобождением от чужеземного господства: встав во главе армии, правители Фив, воодушевляемые своим божеством, одержали победу и прогнали поработителей-гиксосов. Так Фивы стали новой столицей Двух Земель, однако не затмили древний Мемфис, величественный город на севере, на рубеже Верхнего и Нижнего Египта.

За долгие годы службы, медленно поднимаясь по иерархической лестнице карнакского жречества, Менх Старший показал себя человеком осторожным, умеренных взглядов. Заняв же верхнюю ступень, он не счел это ни привилегией, ни синекурой. Каждый день приносил свою долю трудностей и забот, и Менх Старший все чаще подумывал передать свой пост ближайшему помощнику – сыну, Менху Младшему, благо опыта у того хватало.

А пока этот счастливый день не настал, приходилось решать текущие проблемы. И как показала тайная, с глазу на глаз, встреча с первым министром, они были крайне серьезными. Пока царствовала Хатшепсут, Менх Старший занимался своим храмом и в борьбе за власть не участвовал. Но теперь он оказался вовлечен в гущу событий, пусть и не по своей воле, со всеми сомнительными и неприятными моментами, связанными с этой новой ситуацией.

Траур кончился, но главный вопрос еще предстояло решить – кто же будет по-настоящему править? Менх Старший был уверен, что первый министр Узер, чья честность не вызывала сомнений, только об этом и думает. Узер тоже был уже в годах и не отличался ни обходительностью, ни светскостью манер; высокий государственный пост и связанная с ним ответственность не умерили его суровости, и оспаривать свои решения он тоже не позволял.

На рабочем столе первого министра лежал целый ворох папирусов. Счета, которые нужно проверить. И хотя писцов в казначействе было много, Узер всегда делал это сам, даже если приходилось не спать ночами.

Жестом он предложил гостю присесть в кресло из сикомора с высокой спинкой.

– Ваше мнение?

– По поводу чего?

– Не притворяйтесь, что не понимаете, Менх! У нас не детские игры. Что вы думаете о третьем из Тутмосов?

– Я – преданный слуга фараона, и…

– Я тоже, но проблема не в этом! Полагаете ли вы, что он способен управлять Двумя Землями и обеспечить их процветание?

– Это не мне решать.

– Не будем ходить вокруг да около! Никто из моих министров не видит в Тутмосе достойного главу государства. И я разделяю их опасения.

– Действительно, наш владыка много времени посвящает учебе и благочестивым размышлениям. Его познания в сочинениях древних впечатляют, так же хорошо он знает наши ритуалы. Он целые дни проводит в библиотеке Дома Жизни.

– Скажите, в последнее время вы с ним встречались?

– Незадолго до смерти царица распорядилась разъяснить Тутмосу принципы управления Карнакским храмом, в частности откуда поступают запасы пищи, какие над ними совершаются ритуалы и как они впоследствии распределяются.

– И ваш рассказ его заинтересовал?

– Он ни разу не перебил, однако я не уверен, что он правда меня слушал.

– Сделал какие-нибудь замечания?

– Ни единого.

Первый министр с трудом сдерживал раздражение.

– Мы с вами управляем колоссальными богатствами, благодаря которым каждый житель страны имеет крышу над головой и ест досыта. Малейшая небрежность приведет к краху, и вся структура рухнет. Если царь, недостойный своего сана, не удержит кормило власти, корабль даст течь.

– И что вы предлагаете?

Первый министр беспокойно прошелся по комнате.

– Признаться, вы – моя последняя надежда.

– Я?

– Разве не в ваших руках вся власть – духовная и реальная? Глас верховного жреца Амона слышен далеко за пределами храма, и репутация ваша чиста. И, судя по вашим прошлым достижениям, вы – человек умный и способный.

– Не хотите же вы сказать…

– Спросим у Амона еще раз! Что, если правление Тутмоса завершилось в тот же час, что и правление Хатшепсут?

Ошеломленному Менху Старшему захотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не отвечать.

В беседу двух сановников вмешался писец, давая жрецу желанную отсрочку. Он вручил первому министру маленький свиток папируса.

На документе стояла царская печать. Узер внимательно прочел короткий текст, потом с растерянностью взглянул на собеседника:

– Тутмос созывает во дворец всех чиновников высшего ранга, включая и нас с вами. Сегодня вечером, с заходом солнца.

6

Когда Тутмос сел на Трон Живых, первый министр был поражен не меньше своих подчиненных. Кто этот человек с высоким лбом, крупными ушами, прямым носом, тонкими губами и твердо очерченным подбородком, столь повелительно смотрящий на собравшихся? Из царских головных уборов он выбрал самый древний, наделяющий мысль фараона способностью преодолевать пространство и время, из одежды – темную льняную тунику и плиссированную набедренную повязку с поясом, на котором было начертано его собственное имя. Очень рослый[15], стройный… Чем не «могучий бык», «золотой сокол в расцвете своей магической силы», сын Амона во плоти, неразрывно связанный с божеством, его породившим?

Уж не грезит ли он, Узер, наяву? Кто посмел занять место неприметного любителя ритуалов Тутмоса, узурпировать царскую власть? Еще мгновение – и мираж рассеется… Мгновение, которое всем присутствующим показалось вечностью.

Наконец прозвучал глас фараона.

Глас третьего из Тутмосов, звучный и решительный.

– Я оставляю на посту Менха Старшего и приказываю ему закончить кварцитовый зал[16] для священной ладьи Амона, строительство которого началось при моей предшественнице, царице Хатшепсут. Отныне он будет называться «Место, где пребывает сердце Амона», дающее мне силы. Две огромные каменные статуи моих предков-фараонов[17] будут воздвигнуты в Карнаке.

Менх Старший, у которого отлегло от сердца, склонился перед повелителем. Этот приказ полностью соответствовал его собственным чаяниям.



По тону государя можно было угадать, какие еще последуют распоряжения: верховного жреца Амона он пощадил, показав себя искусным дипломатом, но уж первого министра с приспешниками наверняка отстранит, чтобы раздать должности тем, кому доверяет…

Пораженный столь внезапным преображением, Узер и не думал бунтовать. У страны появился молодой решительный правитель? Что ж, тем лучше…

Улыбка заиграла на устах некоторых сановников – так они радовались, что первый министр, временами уж слишком бескомпромиссный, повержен. Но кого же царь назначит на это место? Конечно же, чиновника опытного, которого не страшат интриги и происки врагов!

– Узер со своими министрами остаются при своих должностях, – постановил царь. – Они показали себя хорошими управленцами.

Присутствующие оцепенели от изумления. Не совершает ли Тутмос роковую ошибку? Вместо того чтобы возвысить своих приближенных, создать свою администрацию, он решил сохранить людей Хатшепсут!

Сорокалетний сановник с красивым аристократическим лицом выступил вперед:

– Ваше величество позволит?

– Мы слушаем, говори!

– Я – Антеф, главный глашатай и ваш личный секретарь. Прикажете и впредь обнародовать ваши повеления?

– Такова моя воля.

Антеф поклонился. Он тоже сохранил за собой место, ко всеобщему удивлению.

– Завтра после утреннего церемониала, который я сам проведу в храме Амона, повелеваю всем министрам собраться во дворце, – сказал Тутмос. – Хочу знать, что не в порядке в государстве, и не смейте ничего скрывать. Лжи и уверток я не потерплю.

* * *

В тавернах и на улицах столицы вино и пиво лились рекой – и все за счет казны. Старик охотно присоединился к народному ликованию: вопреки ужасающим прогнозам, у Египта снова был царь, чьи права не оспаривались никем. И эта новость, распространившаяся со скоростью ветра, развеивала все опасения.

– Хорошо-то как! – воскликнул, пошатываясь, его работник.

– Может, тебе уже хватит?

– Сегодня такой день, что можно! Теперь конец всем тревогам…

– Говори за себя, приятель!

Работник удивленно вскинул брови:

– А тебя что не устраивает?

– Во дворце новый виночерпий. Будет он заказывать наше вино или нет, не знаю.

– А когда это выяснится?

– Завтра утром.

* * *

Узнав, что виночерпий царицы-фараона по собственной воле оставил службу, Тутмос назначил на это место своего друга Минмеса – теперь он будет надзирать за всем, что подается к столу государя, будь то пища или напитки. И не только надзирать, но и пробовать на вкус, прежде чем предложить это царю. Также под его начало перешла команда искусных поваров, в чьи обязанности входила подготовка званых пиров.

Новый виночерпий – доверенное лицо и близкий друг фараона… Эта новость разлетелась по дворцу, и придворные и просители всех мастей принялись обхаживать Минмеса, чтобы получить от него побольше привилегий. Но не таков был Минмес: все их усилия наталкивались на непробиваемую стену. Вместе с властями Карнака он разрабатывал первый план строительства, уже утвержденный Тутмосом, и на льстецов у него не оставалось ни минуты. Минмес привык к другой, ремесленной среде, поэтому самых назойливых подхалимов отвадил быстро.

«С виду парень неказистый, – рассудил про себя Старик, давая новому виночерпию на пробу свое лучшее вино. – Но надо держать ухо востро: он явно не мямля и не вертопрах».

Минмес не спеша потягивал красное вино, снабженное пометкой «Трижды отличное».

– Гармоничное, с долгим послевкусием и при этом легкое! Одним словом, восхитительное! Я покупаю все вино, которое у тебя есть.

– К чему такая спешка? Сначала договоримся о цене.

– Назначай свою!

– В обмен на двадцать кувшинов – пару коров, три горшочка с притираниями, пять пар сандалий и кресло.

– Дороговато!

– Изготовление такого вина – это искусство.

– Твоя правда, и все же…

– Ладно, за ту же цену – еще кувшин белого, того же качества, и обещаю, что и впредь вино будет отличное.

– Это мне подходит. Первая поставка – сегодня. Но это еще не все…

Старик насторожился, опасаясь подвоха, и доверительный тон Минмеса только подтвердил его опасения.

– Сдается мне, ты человек здравомыслящий.

– Это с какой стороны посмотреть.

– Я собираюсь хорошо служить моему царю, а служить означает и добывать для него сведения. Согласен ли ты – конечно, за неплохое вознаграждение, – держать меня в курсе всего, что говорят люди, и ничего не приукрашивать?

– А ты не станешь перевирать?

– Нет. Передам все как есть.

Старик потер подбородок:

– Глас народа… Это даже интересно. Но у меня два условия: вознаграждения не надо, и чтобы это было во благо.

7

Первое совещание глубоко впечатлило его участников-министров. Тутмос на практике применил максиму мудреца Птахотепа, чьи «Наставления» знал на память: «Тот, кто больше слушает, больше разумеет». Он внимательно слушал Узера и других чиновников. Министры по очереди изложили, с какими трудностями столкнулись в порученных им сферах.

Антеф, личный секретарь суверена, все время что-то записывал, равно как и Минмес, слушавший с большим вниманием. Этим двоим предстояло стать глазами и ушами царя, который в конце утреннего, довольно продолжительного совета ограничился тем, что напомнил своим приближенным о главном принципе: единстве Верхнего и Нижнего Египта, Юга и Севера.

Пройдя это испытание, которого страшился, первый министр уже не сомневался в способностях Тутмоса III и в его стремлении стать хорошим правителем. Но хватит ли одних благих намерений? Нужна некая магия, незаурядные способности… Недостойного верховная власть попросту сокрушит. Царица-фараон Хатшепсут преодолела это препятствие ценой больших усилий, но удастся ли это молодому Тутмосу?

Критики приумолкли, но только на время, до первого удобного случая. И народ… Полюбит ли он своего царя, поверит ли ему? В противном случае царствование обернется провалом, и пострадает от этого целая страна.

* * *

Я пообедал в компании Минмеса, принесшего мне на пробу отличного вина. Нильский окунь с гарниром из лука-порея тоже был выше всяких похвал.

– Что думаешь о моих министрах?

Виночерпий заглянул в свои заметки:

– Скажу, что люди они серьезные, хоть и не без самодовольства, и критики не терпят. По-моему, они скрыли от тебя некоторые недочеты. Чтобы в этом убедиться, мне нужно время, но я все сделаю. Тогда и будешь решать.

– А Узер?

– Ты его удивил, а с такими, как он, многоопытными царедворцами, это случается нечасто. Окончательного мнения он еще не составил, так что поблажек от него не жди.

– Хочешь сменить его на посту?

– А этого делать нельзя! Ты пока не разобрался в делах, и без Узера не обойтись.

– Думаешь, он не предаст?

– Узер считал тебя посредственностью и, я уверен, намеревался сместить. А теперь он в раздумьях.

– А что Антеф, мой глашатай и личный секретарь? Вы поладили?

– С чего бы? Он – человек хитрый, изворотливый и хваткий.

– То же самое он мог бы сказать о тебе, ты не находишь?

Минмес едва заметно усмехнулся:

– Может, и так. Я за ним присмотрю.

– А где ты раздобыл это вино?

– Привез местный виноградарь, все зовут его просто Старик. Цена, конечно, непомерная, но зато он согласился рискнуть и побыть выразителем народных мнений. И это, в отличие от вина, – бесплатно.

* * *

Даже другу Минмесу я не рассказал, как страшно мне стало после того, самого первого совета, – я понял, что на самом деле меня ждет. Ответственность за три миллиона живых душ, за процветание страны, чьим богатствам завидуют враги явные и тайные, за величественную цивилизацию, породившую государство Маат, за сплоченность в обществе, за пирамиды, храмы, письменность и науки… За тысячелетнюю культуру, цель которой – стать прибежищем богов и победить смерть. Я решил, что могу управлять этим царством, – было ли это легкомыслием или безумством? Но отступать мне теперь некуда, как и незачем упиваться своими страхами.

Минмес прав – мне еще многому предстояло научиться. И лучшего наставника, чем теперешний первый министр, не найти. Узер упрям и неуступчив, зато хорошо знает свое дело и то, как все в государстве устроено и управляется. Поэтому я последую совету госпожи Небету…

Она указала мне путь, и я по нему следую. Теперь мне предстоит встретиться со второй из упомянутых ею персон – Хюи, наставницей певиц и танцовщиц в Карнакском храме. Минмес навел справки, и оказалось, что эта почтенная женщина редко появляется на людях, избегает участия в пиршествах и официальных церемониях, но занимаемый ею пост – один из важнейших. Музыкантши, певицы и танцовщицы, которых Хюи тщательно отбирает, обожают ее, несмотря на ее требовательность. Хюи – вдова, и у нее есть одна-единственная дочь, чью красоту люди превозносят на все лады. Еще эта девушка обладает чудесным голосом, и у нее много поклонников, но замуж она не спешит.

Госпожа Хюи принадлежит к крайне немногочисленной карнакской храмовой элите. Пребывание большинства служителей культа в храме ограничено, они приезжают только на время церемоний, кто-то надолго, кто-то – нет. И немногие из них обрели на священной храмовой земле свое постоянное пристанище.

Маху набрал для меня телохранителей – двадцать лучших солдат, которые позаботятся о моей безопасности. Испытания они прошли суровые, под его личным присмотром, так что теперь, куда бы я ни отправлялся, я спокоен.

Высоко в небе светит солнце, блестят воды реки, радует глаз зелень полей…

С удобством расположившись в носилках, я даю себе минуту отдыха – редкость, которую нужно ценить по достоинству.

8

Мой приезд в храм вызывает некоторую сумятицу. Прибегает один из смотрителей обители Амона.

– Что угодно вашему величеству?

– Я желаю видеть госпожу Хюи.

– Но она репетирует с оркестром, и… как бы это получше сказать…

– …очень не любит, когда ее прерывают, даже если это царь.

Смотритель совсем поник, ожидая грома и молний.

– Проводи меня к ее жилищу. Там я подожду, пока не закончится репетиция.

Святилище Амона посещают и другие боги, а потому атмосфера здесь, в Карнаке, ни с чем не сравнима, здесь все буквально дышит божественной силой и безмятежностью. Прогулка по аллеям храма наделяет меня такой силой, что я, по примеру предшественников, даю себе клятву сделать его еще прекраснее.

В скромном жилище наставницы Хюи всего три комнаты – зал для приема гостей, рабочий кабинет и спальня. Служанка, не помня себя от волнения, приносит мне кресло, а потом и пива.

Госпожу Хюи, конечно же, предупредили, поэтому она заканчивает репетицию и вскоре предстает передо мной.

Высокая, седовласая, лицо в морщинках, карие глаза, тонкие губы… Одета в красное платье, на груди – колье из бирюзы.

Хюи кланяется мне, но без подобострастия.

– Для меня это большая честь, ваше величество. Желаете услышать моих воспитанниц?

– Ваша подруга, госпожа Небету, посоветовала мне с вами поговорить.

– Я к вашим услугам.

– Вы не против прогуляться?

Вдвоем, под пристальными взглядами жрецов и разномастной прислуги, мы прогуливаемся по аллеям, проходим мимо святилищ. Рассуждения Хюи, то, с каким достоинством она держится, – все это производит на меня большое впечатление. Рядом с ней я чувствую себя недорослем. Юнцом, чей долг отныне управлять Двумя Землями.

– Богатства Карнакского храма неисчислимы и вносят свою лепту в величие нашей державы, – говорю я. – Я благодарен Менху Старшему за это и рассчитываю на его преданность.

– Вы в ней сомневаетесь?

– А разве не должен я сомневаться в каждом из своих приближенных?

– Это тяжкое испытание, ваше величество.

– «Тот, кого ты вскормил, тебя же в спину и ударит». Так наставлял наследника один наш фараон.

– И был совершенно прав. Чего вы ждете от меня?

– Чтобы вы объяснили, как на самом деле устроен этот огромный храмовый комплекс, чем он живет. Видимость бывает обманчива. От Карнака во многом зависит наше процветание, и место он занимает особое. Верховный жрец Амона – человек настолько могущественный, что может вообразить, будто он выше всех, включая фараона.

– Этот риск нельзя исключать, – соглашается госпожа Хюи. – Все зависит от того, насколько лучезарен наш владыка. Если слава его сияет недостаточно, его затмит сильнейший. Если же фараон продемонстрирует подлинную мощь, то все иные светила только усилят его собственное сияние. Что важно – никогда не обвинять другого в своих просчетах и, что бы ни происходило, становиться только сильнее. Здесь, в храме, мы по мере сил служим богам, дабы они не покинули наших земель. Так пусть же фараон напомнит верховному жрецу, в чем его первейший долг! Тот обязан присматривать за сокровищницей Карнака, все богатства которой в первую очередь должны преподноситься в дар богам, а потом уже служить смертным. Когда же приоритет отдается людям, приходят жестокость, несправедливость, нужда. Менх Старший узнал об этом во время своего посвящения, но вы ему напомните, если память его вдруг подведет.

– Осмелится ли он выступить против фараона?

– Не давайте ему такой возможности. В противном случае только себя и будете винить.

– Желаете ли вы занять какой-нибудь пост в администрации?

– Это исключено. Мое место здесь, в музыке вся моя жизнь. Не зря ведь говорили великие провидцы: «Даже свет – и тот поет»! Обучать девушек, прививать им вкус к прекрасному, подчеркивать важность их участия в ритуалах – вот мои обязанности. И мое счастье.

– Что ж, представьте мне своих учениц.

Достопочтенная госпожа Хюи сообщила мне все, что я хотел знать, и я прислушаюсь к ее советам. Попытаться ее улестить? Напрасный труд! Какой бы способ я ни избрал, толку не будет.

В пристройке храма, отведенной под музыкальный класс, нагромождение инструментов: арфы, флейты простые и парные, гобои, тамбурины, трещотки… И два десятка девушек, у которых перерыв, и они разговаривают между собой.

При виде наставницы все встают.

– Царь почтил нас своим визитом. Так покажите же ему ваши таланты!

Оркестр, хор и единственная солистка. Первая песня – быстрая, увлекающая. Мой взгляд останавливается на арфистке. Она очень изящная, пальцы ловко перебирают струны. Волосы скорее белокурые, кожа словно светится изнутри, изумительно тонкие черты лица… Она сосредоточена, глаза ее полузакрыты, и хотя сидит она во втором ряду, ясно, что именно ее инструмент задает ритм всему оркестру.

Солистка, наоборот, старается привлечь мое внимание сложнейшими вокализами, которые она исполняет виртуозно. Черноволосая, миловидная, она чудо как хороша…

Жаль, что этот приватный концерт так быстро закончился. Госпожа Хюи по очереди знакомит меня со своими подопечными. Арфистку зовут Сатья[18], солистку, единственную дочку наставницы, – Меритре[19]. Одна держится очень скромно, другая улыбается мне.

– Если будет на то ваша воля, девушки могут играть во дворце во время официальных празднеств, – говорит Хюи.

– Для меня это будет удовольствием.

Я с сожалением покидаю храм, а вместе с ним и пределы Дома Жизни, в чьей библиотеке, этом хранилище ритуалов и изречений древних, прошла большая часть моей юности.

Мною овладевает странное волнение. И мысли мои устремляются к юной арфистке, столь же обворожительной, как ее музыка.

9

Ворчун ходил в солдатах с юности. На прошлом месте службы, в казармах Мемфиса, он охранял кухни, но так надоел своим брюзжанием командиру, что тот перевел его в палестинскую крепость Газа.

Местных племен египтяне опасались, поэтому держали там гарнизон, призванный хранить спокойствие в регионе. Командиров сюда назначали опытных, солдат набирали из тех, кто хотел жалованье побольше или кто вечно всем был недоволен, но тем приятнее было вернуться домой, в Египет, после многих месяцев службы…

Сирийско-палестинский коридор оставался уязвимой зоной. Тутмос I жестоко подавил волнения, и в регионе снова воцарился мир, однако банды грабителей продолжали нападать на караваны и заявлять о своей ненависти к Египту.

Между египтянами и палестинцами – минимум контактов и максимум подозрительности. Администрация фараона обложила местных податями, но в обычаи их не вмешивалась.

Полноватый для своих пятидесяти лет, Ворчун страдал от болей в пояснице и считал дни до перевода на новое место. Год в Газе – ему этого хватило с лихвой. А впредь попридержать свой длинный язык он сумеет…

Весть о смерти Хатшепсут радости в гарнизоне никому не прибавила. Удастся ли ее преемнику, по слухам, совершенно бездарному правителю, удержать в равновесии этот вечно кипящий котел? Предчувствия оправдались: было приказано усилить сторожевые посты и патрули. Показать палестинцам, что им лучше вести себя смирно.

Местные намек поняли. В деревнях царили тишина и покой, так что бдительность египтян стала понемногу ослабевать. У Ворчуна настроение и вовсе было отличное – скоро он вернется к нормальной жизни.

Погода стояла пренеприятная – жарко и влажно.

– Что у нас на ужин? – спросил Ворчун у повара.

– Свиные ребрышки и бобовое пюре.

– Ничего другого придумать не можешь?

– Я готовлю из того, что дают. Через месяц вернемся в Мемфис, вот там и попируем! Эта проклятая пустыня надоела мне хуже горькой редьки!

– Не тебе одному.

Разговор прервал призывный сигнал трубы.

– Что еще стряслось? Надо идти!

Комендант крепости созвал людей, чтобы заново распределить патрули. Ворчуну, конечно, повезло меньше всех: сторожить ночью, да еще и за стенами крепости.

– Не моя же очередь! – возмутился он. – Некоторые лодыри еще ни разу в ночь не ходили!

– Приказ есть приказ.

– Тогда дайте двойную пайку! Мне же ночь стоять на ногах.

– Получишь!

Ворчун понуро поплелся назад, на кухню. Спальня у рядовых, конечно, не роскошная, но даже там лучше, чем под открытым небом. А сегодня и неба не видно. Погода мерзкая, и работа такая же.

Два поджаренных куска свинины, большая миска бобового пюре, каравай хлеба, кисловатое пиво… Насытившись, солдат вооружился палицей и копьем. С закатом солнца он завершил свой первый обход крепости.

Куда ни глянь – песок, камни, дикие травы. Таким пейзажем не полюбуешься. Ворчуну вспомнились египетские сады, водоемы, обилие цветов. Здешние же ветры рождали мигрени и боль в горле, которыми постоянно мучились солдаты.

Как обычно, ничего настораживающего… Разрозненные палестинские племена не посмеют напасть на египетский бастион; они без конца дерутся друг с другом и не способны избрать вожака, который возглавил бы бунт.

Ворчун присел на толстую циновку, воткнул копье в землю. Сегодня, в новолуние, небо затянуло облаками, но хотя бы тепло. Пора уже идти на второй круг, такой же бесполезный, как и первый. Единственная приятная перспектива: завтра отдых.

Странный звук – словно сухая веточка хрустнула под сандалией. А следом – приглушенный крик.

Ворчун вскочил, вскинул копье.

– Кто идет?

Сначала – ни звука. Ложная тревога?

Из темноты возник палестинец с большим ножом. А за ним – другой, третий, десяток, сотня…

От страха Ворчун словно окаменел.

– Тревога! Тревога! – дрожащим голосом проблеял он. – Враг у ворот!

Прижавшись спиной к воротам в надежде, что они вот-вот откроются и можно будет спрятаться в крепости, Ворчун изловчился и всадил копье в первого недруга. Но еще трое набросились на него, пока египетские лучники через бойницы в стене напрасно пытались остановить эту лавину.

Попирая ногами труп Ворчуна, палестинцы положили под ворота дрова и подожгли их при помощи горящих угольев. Скоро проход был открыт, и маленькая армия из племен, объединившихся под началом предводителя-сирийца, ворвалась внутрь.

Приказ у них был простой: сровнять с землей этот символ египетского присутствия в Палестине. Пленных не брать.

10

Узнать, о чем говорит народ, проще всего в трех местах: на рынках, на причалах, где разгружают съестное и прочие товары, и в тавернах, причем не важно, подают ли еду и питье в помещении или на открытом воздухе. Тут Старик бывал регулярно, а еще расспрашивал крестьян, чьи поля находились по соседству с его виноградником и пастбищем для коров.

– Так, идем во дворец! – объявил он своему ослику. – Не умирать же нашему царю от жажды!

Возведенный в высокий сан вожака стада, Северный Ветер, помимо роста и силы, имел еще одну особенность – он всегда знал, куда идти. А с недавних пор, к раздражению владельца, еще завел привычку выражать свое мнение. Соглашаясь, ослик поднимал правое ухо, но зато, если поднималось левое, Старик мог без толку разглагольствовать часами.

Вереница осликов довольно быстро добралась от винных погребов Старика до дворца. Как и было уговорено, слуги тут же позвали нового виночерпия, который не заставил себя ждать. Пока шла разгрузка, Минмес попробовал новую партию вина.

– Великолепное!

– Я же обещал, что качество будет не хуже.

– Постарайся и цену удержать, она и так высока.

– С ценой – другая история. Все зависит от урожая, от того, сколько пришлось повозиться с лозой, и еще от кучи непредвиденных мелочей. Я за капризы природы не ответчик.

– Идем в мой кабинет, выпишу тебе платежное поручение.

Похоже, Минмес относился к числу сановников не просто организованных, а помешанных на порядке. Свитки папирусов аккуратно разложены по многочисленным полочкам, писчие принадлежности безукоризненно чисты и лежат на своих местах на низком столике…

Взяв новый калам, Минмес начал писать.

– Ну, узнал что-нибудь?

– Конечно! Людям только дай поговорить!

– По нраву им новый фараон?

– И да, и нет.

– Объясни!

– Поначалу боялись худшего – что увлеченный древними писаниями эрудит не сможет управлять страной, наверху начнутся интриги, а хуже будет простым людям. Насчет этого народ слегка успокоился. Все довольны, что царь оставил старого первого министра с его людьми, потому что с работой они справляются. Перемен в плохую сторону тоже нет. Торговые суда ходят нормально, в столице порядок, все административные службы работают. А придирчивые, вредные писцы – такая напасть, что любое правительство переживет!

– Это хорошие новости. Теперь рассказывай о плохом.

– Тут все в один голос против царя, и ему надо поспешить, иначе подданные вовсе его разлюбят. Непростительное упущение! Испокон веков в Египте фараоны так не поступали.

Столь категоричное заявление Минмеса не обрадовало. Хорошо еще, что вовремя узнал, и Тутмос успеет все поправить.

– И что же это за упущение? Говори!

– С древних времен, начиная с наших первых династий, страной правят мужчина и женщина, царь и великая царская супруга. Исключение – это когда на престол возводят царицу. Та, надев двойную корону, становится мужчиной, а значит, и супруг ей ни к чему, как в случае с Хатшепсут. Нашему новому фараону нужна царица, как Осирису Исида. Это она, Великая Чаровница, превозмогла смерть и воскресила погибшего супруга, чтобы родился Гор, покровитель фараонов. Все это знают, и все говорят: невозможно Тутмосу стоять у кормила власти в одиночку.

Дело действительно серьезное… И правда – на стороне народа, осведомленного об устоях власти фараонов, благо иного политического режима Две Земли не знали.

– Я поговорю об этом с государем, – пообещал Минмес.

* * *

Первый министр безропотно принял свою участь: каждое утро мы встречаемся наедине, и он разъясняет мне работу министерств, посвящает в большие и малые тайны неповоротливого государственного аппарата. Теперь я понимаю, что Узер, человек уже немолодой, никогда и не хотел царствовать вместо меня. Наоборот, в интересах державы он старается как можно лучше меня обучить.

После двух месяцев правления я начинаю осознавать грандиозность стоящей передо мной задачи. Я должен направлять и решать, руководствуясь глубоким знанием ситуации в каждой сфере жизни, ситуации, которая постоянно меняется. Стоит разобраться с одной проблемой, как возникает новая. Но в первую очередь надо сберечь стабильность, на которой основывается наше общество. Чем шире полномочия, тем сильнее должно быть чувство долга у правителя. Таково золотое правило Маат, и я практикую его во время каждого утреннего ритуала, преподнося созидающей сущности статуэтку богини – воплощения справедливости, целостности и гармонии, живым залогом которых являюсь я, фараон. Это – главная моя задача, и она всечасно направляет мой разум и руку.

То, что я прочел так много, – мое преимущество. Пробегая глазами отчеты министров, я быстро вычленяю главное, чтобы потом задать Узеру уточняющие вопросы. Не упуская ни единой детали, я продвигаюсь ускоренным ходом, и, несмотря на ограниченность часов отдыха, не знаю усталости.

Я не отвлекаюсь на светские развлечения и за стол сажусь с Минмесом, который старательно вникает в управленческие дела и предлагает улучшения.

Сегодня я сразу замечаю, что мой друг встревожен. Между нами с детства нет никаких недомолвок.

– У нас затруднение?

– И серьезное!

– Кто недоволен?

– Народ.

– Налей мне чего-нибудь!

Он наполняет два кубка.

– Из-за Хатшепсут, сначала царицы, а потом и фараона, ты забыл один из главнейших принципов царской власти. Ты не можешь править один, тебе нужна великая царская супруга.

– Как будто мало мне других забот!

– Это не просто пожелание. Народ требует царицу, потому что это традиция. И он прав. Без ее магии ты не справишься.

В комнату входит взволнованный первый министр и прерывает нашу беседу:

– Ужасные новости! Палестинцы взбунтовались! Разгромили нашу крепость в Газе, много убитых!

11

Узер весь дрожит. Вот уж кто, я думал, умеет владеть собой при любых обстоятельствах! Но сейчас на нем просто лица нет. Понять его опасения нетрудно: я всего два месяца правлю страной, военного опыта не имею, а тут – такой неожиданный и неприятный поворот!

– Речь идет о восстании в отдельно взятой местности, или угроза значительно шире и ставит под удар безопасность страны?

– Не имею понятия. Зато знаю, кто нам все объяснит – Тьянуни, глава тайной службы. Сегодня он как раз прибывает из Мемфиса.

* * *

После наступления сумерек первый министр представляет мне Тьянуни, худого тридцатилетнего мужчину с длинным лицом и испытующим взглядом. На секретном совещании присутствует также и мой друг Минмес. По столице уже ползут слухи, один страшнее другого, – что палестинцы вырезают целые поселения. Страна еще не забыла ужасы нашествия гиксосов.

– Ты хорошо разобрался в ситуации?

Тьянуни отвечает негромким спокойным голосом:

– Нашу крепость в Газе палестинцы сожгли, гарнизон уничтожили. Все приграничные посты в боевой готовности, и подкрепление придет вовремя, так что возможное нападение они отразят.

– Возможное?

– Правильнее было бы сказать «неизбежное».

– Значит, еще не конец? Речь идет не о единичном происшествии?

– Нет, ваше величество. Обычно мы быстро наводим порядок, если какое-то племя затягивает с податями или недоплачивает. На этот раз все намного серьезнее. Мы привыкли, что местные кланы постоянно враждуют за главенство в регионе, и вот, к несчастью, сирийцу, правителю Кадеша, удалось объединить их все под своим командованием.

– Значит, это его мы должны уничтожить, – вмешивается Минмес. – Вы уже думали, как подослать к нему убийц?

– Слишком поздно, – с сожалением замечает Тьянуни. – Правитель вне нашей досягаемости. Он укрылся в своей крепости Мегиддо, в Сирии.

– Не удовольствуется ли он достигнутым?

– По последним донесениям, он собирает коалицию из трехсот тридцати палестинских и сирийских князьков с очевидным намерением – завоевать Египет.

Кошмар вот-вот повторится?

– Если мы не предпримем мер, и быстро, эта орава станет неуязвимой, – говорит Минмес.

Два месяца на троне, и уже пора принимать сложное решение – вступать в войну! Тысячи погибших, муки и страдания… Единственное, о чем я сейчас должен думать, – это спасение Египта.

– Что у нас с армией?

Первый министр очевидно смущен.

– Нашим военачальникам давно не приходилось сражаться. А солдаты заняты в основном поддержанием оросительных каналов. Зато у нас имеется несколько элитных полков.

– В достаточном количестве?

– Все зависит от сил противника.

– Эта коалиция не выходит у меня из головы, – признает Тьянуни, не теряя внешней безмятежности. – Правитель Кадеша – закаленный вояка и ненавидит Египет. Собрав войско, он сразу двинется на нас. Мое мнение – нужно задушить врага в его собственном логове, и поскорее.

– Безумие! – возражает Узер. – Мегиддо – труднодоступная крепость в самом сердце враждебной территории, так что взять ее, да еще с ограниченными ресурсами, мы не сможем. Угробим армию, и Две Земли останутся без защиты. Я голосую за оборонительную стратегию и укрепление северо-восточных границ.

– Эта стратегия не сработала при нашествии гиксосов, – напоминает Тьянуни. – Задавим беду в зародыше. А если нет, нас завоюют и перебьют до единого.

– Откуда такие мрачные прогнозы?

– За палестинцами, сирийцами и правителем Кадеша стоит Митанни[20], держава, которая стремится захватить Египет, чтобы ее владычество стало неоспоримым. Я знал, что война неизбежна, но не думал, что это случится так скоро. Ваше величество, могу я говорить без прикрас?

– Это твой долг.

– Мы перехватили несколько посланий от палестинских племен правителю Кадеша и обратно. Враг обрадовался, узнав про смерть Хатшепсут, потому что преемник ее, по слухам, воин никудышный. Для них это – идеальный шанс победить слабого царя и завоевать страну, которая разнежилась в своем благополучии и богатстве. Судьба Египта – в ваших руках.

Такая искренность, шокировавшая Узера, говорит о важности момента. Своим нежеланием юлить, как это принято при дворе, Тьянуни доказывает, что по-настоящему радеет за безопасность страны. Но не поздно ли мы хватились?

– У тебя есть точные карты?

– Наши лазутчики их составили.

Тьянуни разворачивает три папируса с указанием основных поселений – от северных пределов Египта и до Митанни, указывает, куда, скорее всего, двинется захватчик, и лучшие пути для нас, чтобы его перехватить.

Мое внимание привлекает пометка на карте: город-крепость Мегиддо. Здесь ждет меня неприятель в уверенности, что заманит в ловушку неопытного фараона и сокрушит его армию.

12

Старик совсем приуныл, и было отчего: корова захворала, помощник никак не научится обрезать лозу, придурковатый писец из кадастровой службы оспаривает площадь его виноградных угодий… А кувшины с вином во дворец доставить нужно без промедления. Северный Ветер, наоборот, стоит себе спокойнехонько. Можно подумать, его вообще ничто на свете не волнует!

Минмес, близкий друг царя, сегодня тоже мрачнее тучи.

– Ты уже слышал новость, Старик?

– Что палестинцы вырезали целый гарнизон?

– Именно.

– И что против Египта зреет целый союз?

– Ты и в этом прав.

– И что нас завоюют?

– Это не исключено. А что думает об этом народ?

– Дело фараона – разбить врага! И подальше от наших границ.

* * *

На Большой совет приглашены министры, верховный жрец Амона, наместники провинций. Явились все до единого. И они, как и весь Египет, ждут моего вердикта. Я внимательно изучил все донесения, стараясь сохранить хладнокровие и спокойствие мысли. Даже Минмес не знает, что я решил после зрелого размышления.

– Зачем мы идем на войну? Не для того, чтобы убивать, и не завоевывать территории. Но ради сохранения державы и принципов Маат, вечного закона гармонии, которым угрожают мрак, варварство и насилие. Противник ждет меня в Мегиддо, и я туда отправлюсь. Поверну его собственную силу против него, захвачу его богатства и заставлю понять, что нас ему не победить. Если будем тянуть время, нас уничтожат. Проявим малодушие – и обречем себя на гибель. Зато, сломив хребет заговорщикам, мы заставим их себя уважать, отпугнем от своих границ. Повелеваю: начать мобилизацию южной армии. Она присоединится к северной армии в Мемфисе, как только Маху, новый командир царской гвардии, сочтет ее способной сражаться. В срочном порядке южная армия пройдет учения под надзором Тьянуни, которого я назначаю специальным советником и начальником службы снабжения.

* * *

Уверенные действия молодого Тутмоса успокоили народ. Более того, решение это представлялось простому люду лучшим из возможных. Так же рассуждали и Маху, давний друг царя, и Тьянуни, радуясь, что к его мнению прислушались. Несмотря на различие характеров – Маху был взрывной по натуре, а Тьянуни, наоборот, холодный как лед, – они хорошо сработались, проверяя, чтобы каждая провинция прислала свою квоту новобранцев, ведь профессиональных солдат в армии было немного. Зато после мобилизации она насчитывала около шести тысяч человек.

Маху предстояло сложное дело – переговорить с военачальниками в казарме Фив. Те, понятно, встретят его с кислыми минами и мыслью, что этот выскочка ничего нового не расскажет и уйдет ни с чем.

Гордый доверием своего суверена, Маху окинул взглядом командиров, уже долгое время возглавлявших разные части египетской армии.

– Мы не знакомы, но вы заранее меня ненавидите, потому что боитесь – я нарушу привычные порядки. И это правда. Страна вступает в войну, а значит, вам придется покинуть свои уютные загородные дома и вести солдат сперва в Мемфис, а потом и в Палестину. Конец спокойной жизни! Пришло время делом доказать, чего стоит наша воинская честь!

Тут встал бородач по имени Джехути[21], такой же рослый и коренастый, как и сам Маху.

– Вижу, ты славный парень! Слишком долго мы прохлаждались, я даже заскучал. Но теперь царь поручает нам настоящее дело. Хватит дрыхнуть, мы скоро выступаем! Я всегда говорил, что с палестинцами по-хорошему нельзя. Вставайте, мои дорогие сослуживцы!

Несколько ошеломленные происходящим, остальные военачальники тоже встали.

– Во-первых, набираем новобранцев, – уточнил Маху. – Во-вторых, их надо обучить. Третье, что мы делаем, – это отправляемся в поход. И время поджимает. Палестинские земли мы не контролируем, противник собирается с силами в Сирии.

Джехути хлопнул командира царской гвардии по плечу:

– Не беспокойся, мы еще зададим им жару! Думают, мы слюнтяи, которые носу из дома не высунут? Докажем, что это не так. Раз того хочет царь, наш могучий бык, устроим врагу приятный сюрприз!

После речей Джехути остальным военачальникам зазорно было возражать, хотя эта авантюра с походом попахивала безрассудством и многих пугала. Они бы предпочли осторожность. Потеря крепости – это ведь еще не конец света! Что, если торжествующие палестинцы на этом малом успехе и остановятся? Чем подливать масла в огонь, лучше бы вступить в переговоры…

Старейший из присутствующих командиров нарушил обманчивое согласие:

– Конфликтовать – не лучшее решение. Почему бы царю не испробовать дипломатию?

– Противник уничтожил нашу крепость вместе с гарнизоном. Тебе этого мало?

– Если хочешь сберечь мир, о единичном происшествии можно и забыть.

– По-твоему, бойню, которую они устроили, можно назвать происшествием?

– Согласен, факт прискорбный, но…

У старейшины перехватило дыхание – это Джехути с размаху ударил его кулаком в живот.

– Хватит болтать! В стране – война. За дело!

13

В Фивы стали прибывать рекруты из разных провинций, начались армейские маневры, и горожане понемногу успокоились. Тутмос, оказывается, не слабак, и, если верить прокатившимся по столице слухам, думает покарать сначала бунтовщиков-палестинцев, а потом и захватить оплот заговорщиков, замысливших завоевать Египет, – крепость Мегиддо.

Между Маху и Тьянуни – ни дружелюбия, ни доверия, каждый занят своим делом. Под их совместным руководством писцы регистрируют новобранцев, ставят на довольствие, одевают, отправляют учиться стрельбе из лука, обращению с копьем и кинжалом, кулачному бою и бегу. Маху требует жесткой дисциплины: вечером, перед ужином – военный парад, и в хорошем темпе, под барабаны и пение труб. Со своей стороны Тьянуни следит, чтобы и второй важный принцип соблюдался: каждый солдат должен знать, что от него требуется в бою. Потому что без этого не выжить…

* * *

В присутствии Минмеса и Маху я принимаю Тьянуни, который явился с длинным докладом.

– В Сирии у нас есть шпионы, но они с каждым днем рискуют все больше. Правитель Кадеша набирает сторонников, проще говоря – скупает их за золото, полученное от Митанни. Армию они рассчитывают собрать немалую. Мой соглядатай уверен, что противник устроил нам ловушку. Под Мегиддо наши войска разгромят, фараона убьют и прямым путем пойдут на Египет.

– Твое мнение?

– Меня это беспокоит. Сильно беспокоит. Но иного пути, кроме как взять эту проклятую цитадель, я не вижу.

– Ты будешь нашим военным летописцем. Записывай все события. И мы преподнесем богам рассказ о наших победах!

Глава тайной службы уходит.

– Я разделяю его тревоги, – признается Маху. – Может, зададим палестинцам хорошую трепку и хватит? У стен Мегиддо нас и правда может ждать гибель.

– Если получится навести порядок в землях Палестины, то лишь на время. А союз враждебных нам племен карательной вылазкой не напугаешь. Наши военачальники готовы сражаться?

– Сборище нытиков! Но и среди них мне нашелся помощник – Джехути. Он покажет пример остальным.

– Только вам с Минмесом, и никому больше, я могу это рассказать: ночью у меня было видéние – что нас ждет на войне. Продлится она долго, очень долго. И, с божественной помощью, мы не остановимся ни в Палестине, ни в Сирии.

– То есть ты хочешь… напасть на Митанни? – спрашивает Минмес.

– Насколько я помню, первый из Тутмосов дошел до берегов Евфрата и установил там стелу, дабы враг запомнил и отказался от дальнейших притязаний. И мне предстоит подтвердить слово основателя моего рода.

Оба друга детства знают, что дальнейшие возражения бесполезны.

– К новолунию наши войска будут готовы выступить в Мемфис, – сообщает Маху. – Но мне еще многое нужно решить.

Командир царской гвардии размашистым шагом покидает дворец.

– Ты ошарашил беднягу, – говорит Минмес. – Маху, как и все мы, думал, что у нас одна цель и, захватив Мегиддо, мы сразу же повернем домой. Твой план… он…

– Безрассудный?

Минмес нервно сглатывает:

– Думаю, что так.

– Прошу, всегда говори, что думаешь. В противном случае нашей дружбе конец. «Безрассудный»… Мне кажется, это подходящий эпитет. Пойми, Минмес, этот путь мне диктует сердце. Ты созвал бригадиров, чьи рабочие трудятся в Месте Истины?

– Да, они ждут нас у входа в Долину Царей[22].

* * *

Безводная местность… Второе название Долины Царей, притаившейся в скалистом ущелье и беспощадно палимой солнцем, – Великие Луга, ибо именно тут находятся врата райских садов, где поселяются навеки, за гранью смерти, «оправданные на суде Осириса». Здесь, по повелению первого из Тутмосов, суждено упокоиться всем фиванским фараонам.

Прежде чем выступить в поход, цель которого – спасти Египет от гибельного нашествия, мне предстоит выбрать место для собственной могилы, этого «горнила воскрешения», и снабдить строителей подробным планом работ.

Я исходил долину вдоль и поперек – в одиночестве, много часов подряд, наслаждаясь тишиной этого места, находящегося за гранью времени и тлена. И мой выбор, который я сделал, еще будучи подростком, хотя попыток было множество, остается прежним…

Я веду немногочисленную бригаду мастеров в южный конец долины. Останавливаюсь возле скалистого склона и указываю на расселину.

– Ваше величество, так высоко? – удивляется каменотес. – Очень высоко![23]

– Выбьете в этой скале проход и мою вечную обитель.

Минмес передает мне план, который я начертил собственноручно. Длинный коридор, лестница, ритуальная шахта, сопряженная с океаном энергии, затем поворот под прямым углом – и попадаем в вестибюль с двумя колоннами, ориентированный с юга на север, откуда последний лестничный пролет ведет в погребальную камеру, тоже с парой колонн, в форме овала, который обычно обрамляет имя фараона[24].

– Это будет непросто, – замечает главный мастер.

– Немедленно принимайтесь за дело.

Все задаются одним и тем же вопросом: вернусь ли я из Мегиддо живым?

14

Без содействия Монту, бога-сокола, ни одной битвы не выиграть. Поэтому я отправляюсь в его храм в Иуни[25], благо он недалеко от столицы, чтобы помолиться и попросить укрепить мою руку и дать мне силы для победы над врагами. Защитник царского дома, небесный сокол обороняет Две Земли в минуту опасности. Да ниспошлет же он мне свою зоркость и быстроту реакции! В его честь я возведу новый пилон, украшенный сценами его благодеяний.

Служитель храма, одновременно астролог и астроном, радушно меня встречает. По его расчетам и учениям древних выходит, что момент выбран удачно, но с условием – нужно точно знать, в чем именно состоит опасность, и идти на риск.

Я не отступлюсь. Видение мое было таким четким, что развеяло все сомнения. Каким бы ни был итог этого похода, мой долг – защищать свою страну всеми средствами, какими я только располагаю. В сравнении с этим моя собственная жизнь стоит мало.

* * *

Срочный заказ из дворца. Ругая на все лады надоедливых чиновников, Старик велел Северному Ветру созвать остальных осликов, которые и повезут несколько десятков кувшинов с вином. Оглядывая опустевший погребок, Старик пообещал себе взять с Минмеса хорошую цену. Уже было официально объявлено, что армия под предводительством фараона через день отплывает в Мемфис. И перед отбытием, связанным со столькими надеждами и тревогами, царь устраивает празднество для солдат и населения. Во дворце же состоится пышный пир, на котором будут присутствовать сам Тутмос и все высшие сановники державы.

Едва заметная усмешка Минмеса моментально вывела Старика из себя.

– Я уж начал волноваться. Не оставлять же гостей без хорошего вина!

– У меня всего две руки и две ноги, а грузить пришлось много. Только знай: за срочный заказ и цена особая.

– Согласен.

– Примешь мою цену без возражений?

– Приму, конечно. Как и ты примешь решение нашего царя.

У Старика земля ушла из-под ног.

– Это еще что за новости?

– Поставщику такого замечательного вина негоже оставаться в стороне. Благодаря тебе наш государь за каждой трапезой обретает новые силы. А они ему очень понадобятся во время предстоящей кампании.

– Но я всего лишь делаю и продаю вино, какой с меня спрос?

– Его величество рассуждает иначе. И я счастлив сообщить, что ты не только назначаешься придворным поставщиком вина, но и на время нашего карательного похода причислен к службе снабжения.

Старик на время потерял дар речи.

– Ты… Уж не насмехаешься ли ты надо мной?

– Что ты, чувства юмора я лишен с детства.

– И придет же такое в голову! В моем возрасте к кладбищу привыкают, а не к походам!

– Ничего не поделаешь – война! Да и сам подумай: разве это не наивысшее счастье – служить фараону? Я знал, что ты оторопеешь от счастья. Подчиняться будешь царскому глашатаю Антефу, он человек хороший, но требовательный. Вы прекрасно поладите.

* * *

Кенна, дворцовый управитель, не знал, куда бежать и что делать. Энергичный сорокалетний мужчина, всегда очень ухоженный и одетый по последней моде, с какими только трудностями он ни сталкивался, устраивая беспримерные по роскоши празднества и пиры в царствование Хатшепсут! Его мастерство было общеизвестно и вызывало восхищение. Обычно на все приготовления ему давали время; в этот раз, за что ни возьмись, – сплошное мучение! При том что на пир соберется вся фиванская элита, которая ни одного огреха не упустит!

Парадный пиршественный зал дворца со стенами, украшенными цветочными узорами, выдраили до блеска; расставили низкие столики на три-четыре персоны и кресла с низкими спинками, на них – масляные лампы и лучшую посуду; разложили подушки, расстелили надушенные скатерти… Дворцовый управитель не упускал ни единой детали, зная, что некоторым царедворцам руку в пасть не клади, и на его должность, пусть и весьма утомительную, желающих найдется немало.

Кенна прибежал на кухню. Работа тут просто кипела. Работа во дворце считалась вершиной карьеры, и дисциплину шеф-повар поддерживал военную. Кушанья здесь готовились только изысканные и в огромных количествах, вина держали отменного качества. В Египте знали, что такое хорошая кухня. Разнообразные салаты, филе рыбы, перепела, говяжьи ребрышки, свежие сыры, компот из инжира и сладкая выпечка – чего только не было в меню!

Чуть меньше часа до прибытия гостей… Во главе отряда помощников Кенна еще раз сверился с планом их размещения: каждому отведено определенное место согласно занимаемой должности. Ошибка – и увольнения дворцовому управителю не избежать.

А в голове – единственная забота: уж не забыл ли он чего-нибудь? Не допустил ли промах, который потом поставят в вину?

Думать об этом поздновато: в дворцовом саду уже зажигаются лампы и стража расступается перед первыми гостями…

15

Я с детства ненавижу светские развлечения. За стол охотно сажусь в одиночестве или с друзьями, с кем можно свободно поговорить. А на официальных торжествах любое слово, слетевшее с уст царя, может быть истолковано превратно. Что это – комплимент или более или менее завуалированный упрек? И почему в такой форме? Почему государь обратился к этому господину или этой даме? Почему в эту конкретную минуту он замолчал? И кто выйдет из-за стола с надеждой на повышение, а кто, наоборот, беспокоясь о своем будущем?

Накануне военного похода от этого застолья одна польза – собрать фиванских сановников и убедиться, что они готовы сотрудничать друг с другом и на пользу государству. Фараон царствует и защищает свою страну до последней капли крови – такова мысль, которую я хочу до них донести. И, по мнению Минмеса, лицезрение царя успокоит чиновников, тем более что, будучи очень занятым, я не удостоил личной аудиенции очень многих просителей, перенаправив их к первому министру.

Когда я вхожу в зал, приглашенные встают и все взгляды обращаются ко мне. В воздухе разливаются приятные ароматы, гости – в лучших праздничных одеждах, на женщинах – украшения с сияющими самоцветами. На роскошных париках – парфюмированные конусы, которые в течение вечера будут таять, распространяя благовония.

Я направляюсь в восточную часть зала. На почтительном расстоянии по правую руку следует первый министр Узер с супругой; слева – Менх Старший, верховный жрец Амона, и его жена. Среди присутствующих мужчин и женщин поровну, и отсутствующих из числа высших сановников тоже нет. Все с нетерпением ожидают моей речи.

– Нас ждет приятное застолье, однако не стану скрывать – положение очень серьезное. Во главе нашего войска я отправляюсь в поход, чтобы помешать правителю Кадеша объединить свои силы с врагами Египта. Бог Монту укрепит мою руку, и гнев его сокрушит противника. В мое отсутствие всеми делами государства будет заниматься первый министр. Призываю каждого из вас наилучшим образом исполнять свои обязанности. И когда я вернусь, мы отпразднуем победу.

Как только я сажусь, десятки слуг начинают расставлять блюда на низких столиках. Появляется женский оркестр. Я нахожу глазами сначала Сатью, несравненную арфистку, потом – певицу Меритре. Та заводит радостную песню, и ее чистый голос очаровывает гостей, гонит все тревоги прочь.

Несмотря на талант солистки, я смотрю только на Сатью. На девушке скромная льняная туника, короткий парик, украшенный цветастой лентой, и колье, в котором чередуются бирюза и ляпис-лазурь.

Мне нужно перекинуться словом с первым министром, дабы никто не подумал, что я ему не доверяю. Я ожидаю конца выступления Меритре, вызвавшей всеобщее восхищение. Оркестр исполняет череду умиротворяющих мелодий. Ритм диктует Сатья, извлекая из своего инструмента необычайно нежные аккорды. Как бы мне хотелось остаться с этой девушкой наедине и слушать ее игру часами!

– Поддерживай порядок в столице, – обращаюсь я к Узеру. – В этой связи тебе есть о чем доложить?

– Обычные повседневные заботы, ничего важного. Урожай хороший, наши закрома полны, из провинций сообщений о каких-либо затруднениях не поступало.

Я поворачиваюсь к Менху Старшему:

– Согласен ли ты сотрудничать с первым министром?

– Даю слово: храм Амона сохранит вам верность. Я беспокоюсь об исходе этой войны, и, несмотря на это, мои подчиненные и я сам одобряем ваши действия.

Эти заявления покоя мне не приносят. Что, если эти вельможи, искушенные в вопросах власти, ударят мне в спину? Перед таким соблазном не всякий устоит… Хотя, быть может, они надеются, что гибель царя на поле брани развяжет им руки?

Взгляд мой снова устремляется к Сатье. Боги, как она красива, изящна и пленительна! Почувствовав, что я на нее смотрю, девушка одаривает меня улыбкой, но пальцы ее ни на мгновение не отрываются от струн.

Благословенный миг, момент взаимопонимания… Встать с трона, подойти и рассказать, насколько я ею очарован! Но я – царь, и такого рода фантазии для меня запретны.

С другой стороны, вид прелестной арфистки напоминает мне о долге и требованиях народа – править вместе с великой царской супругой.

Сатья, моя царица…

У меня два главных повода для тревоги: война и ее согласие. Война, с которой я, возможно, не вернусь живым; согласие девушки, которая вовсе не обязана им меня удостаивать. Я мечтаю взять ее в жены, хотя даже не слышал звука ее голоса.

Женский оркестр удаляется. Близится конец пира, и, по моим ощущениям, время пролетело даже слишком быстро. Последние моменты радости, прежде чем армия выступит на север. Сегодня вечером нам хочется верить, что Египет непобедим.

Я встаю, и разговоры моментально обрываются. Увижу ли я снова эти застывшие лица, на которых читается внезапное осознание: мир и процветание страны под угрозой?

В саду гости тоже не задерживаются, хотя обычно именно там, перебрасываясь шутками и колкостями, они осушают последние кубки. Ухажеры обхаживают кокеток, умники навевают зевоту на своих слушателей, честолюбцы пытаются завести полезные связи… Сегодняшний вечер к легкомысленным развлечениям такого рода не располагает.

Засыпая, я слышу отголоски арфы, и Сатья мне улыбается…

16

Это не первая моя поездка на корабле в Мемфис, крупный торговый центр страны и древнюю столицу великих пирамид. Множество раз я имел возможность полюбоваться колоссальными монументами, которые возвели наши предки в своем стремлении победить смерть и превратить время в вечность. Пирамида – символ Осириса, убитого и возродившегося к жизни благодаря магии Исиды. Я провел много дней в Доме Жизни при храме Птаха, бога-покровителя ремесленников, за изучением текстов той отдаленной эпохи, когда великие провидцы Города Солнца создавали свои «заклинания силы».

В этот раз я возглавляю военную флотилию, перевозящую сотни солдат. По берегам удивленные и встревоженные крестьяне смотрят, как мы проплываем мимо. Погода нам благоприятствует, команды на судах бывалые, так что на дорогу от Фив к Мемфису уходит тринадцать дней[26], с учетом стоянок, когда приходится пополнять запасы свежих продуктов. Стоянка – время отдыха для профессиональных вояк и молодых рекрутов, время размышления для меня, моих приближенных и генералов. Мы внимательно изучаем карты, и я выслушиваю мнения тех и этих, часто противоречивые. Только неистовому Джехути не терпится обрушиться на врага; его сослуживцы опасаются ловушек и ратуют за осторожность.

Тьянуни получает донесение от своих сирийских шпионов: в Мегиддо прибыли новые сторонники правителя Кадеша. Там же собираются и военные силы его союзников, уверенных, что без труда сломят нашу защиту и завладеют богатствами. Никогда еще не доводилось египтянам столкнуться с такой разноликой массой противника. Кто устоит перед этой мощью?

Начальник мемфисского арсенала встречает меня на пристани и заверяет, что снаряжение для солдат готово. В сопровождении своего командного состава я осматриваю бессчетные пращи, копья, дротики, кинжалы, секиры, стрелы, колчаны и щиты. Старший кузнец с гордостью преподносит мне бронзовый шлем и доспехи, состоящие из подвижных бронзовых чешуек, какие носят командиры высшего звена. Мои – с усиленной защитой и при этом не очень тяжелы.

Затем я отправляюсь в казарму, где только что соединились две армии – южная и северная. Назначаю командиров, и каждая рота пехоты разворачивает свое знамя.

Остается дать смотр элитному роду войск – колесницам. Тщательным образом подобранные крепкие кони повлекут за собой колесницы с парой лучников в каждой, причем воины эти с непревзойденной ловкостью владеют также и копьем.

Импровизированный парад под приветственные крики толпы, которая с радостью взирает на марширующих под бравурную музыку солдат, – это зрелище, внушающее чувство безопасности, состоялось вчера. Сегодня мы отправляемся на войну. Скольким из них, решивших сражаться за свою страну, суждено умереть? Нет, тревоги и сомнения не к лицу фараону. Все они – мои сыновья, и моя задача – вдохнуть в них свою силу и уверенность в победе.

* * *

На борту судна, отведенного для службы снабжения, Старик с Северным Ветром вздохнули свободнее. Хорошая еда, живописный пейзаж по борту, длительный отдых, салонные игры… Оказывается, и на войне может быть что-то хорошее!

Ситуация несколько омрачилась по прибытии в Мемфис. Старика позвали к Тьянуни, к которому тот не испытывал ни малейшей симпатии. При внешнем ледяном спокойствии глаза у начальника тайной службы были как у дикого зверя…

– Поговорим начистоту, Старик! Хорошая работа службы снабжения играет решающую роль. Наши солдаты должны хорошо питаться, пить вдоволь, спать на толстых циновках. Сотни ослов и волов потащат телеги со всем необходимым, и за ними тоже нужен будет уход. Царский глашатай Антеф будет все это контролировать, а я, в свою очередь, следить, чтобы приказы неукоснительно выполнялись.

«Следить – это по твоей части!» – промелькнуло в голове у Старика.

– Государь дал мне особое задание – тщательным образом записывать все подробности нашей кампании, – продолжал Тьянуни. – Поэтому мне понадобятся писчие принадлежности. Повезет их твой осел, а ты будешь отвечать за их сохранность.

– Есть одна загвоздка.

– Какая?

– Ты видел моего осла?

– На редкость крупная и крепкая животина! Такой вес потянет легко.

– Все это правда, да только есть у Северного Ветра одна особенность: нужно всегда спрашивать, хочет он это делать или нет.

– Что?

– Ты меня слышал. И если не согласен, он и шагу не ступит.

– И как я должен спросить?

– Я задаю вопрос, и если осел поднимает правое ухо, значит, соглашается. Если левое – отказывается.

Этот козырь Старик приберег на потом: Северный Ветер, ясное дело, не захочет участвовать в такой опасной авантюре. Их признают негодными для службы и отправят восвояси.

– Ты согласен везти на себе писчие принадлежности и участвовать в этой войне?

Ослик поднял правое ухо.

– Вот все и решилось, – без тени улыбки отметил Тьянуни.

* * *

Я осматриваю санитарную часть. Армейские лекари, бальзамировщики… Первые станут лечить больных и раненых, вторые займутся первичной мумификацией покойников на месте, прежде чем отправить их в тыл. Так нашим солдатам будет спокойнее: ничьи останки не предадут чужой земле, каждый упокоится в семейной могиле, на родине. Лекарств, чтобы поддерживать отличное самочувствие бойцов, тоже предостаточно.

Утро сегодня выдалось солнечное, и все же тревога в лагере нарастает. Маху привел мою колесницу из электрума – природного сплава золота и серебра, отделанную полудрагоценными камнями. В упряжи идут две мощные, но при этом послушные лошади.

В тиши своих библиотек разве мог я представить нечто подобное? С уверенностью, словно проделывал это множество раз, я перехватываю поводья и даю сигнал к отправлению.

17

Под привычной маской невозмутимости Тьянуни с трудом скрывает переполняющее его волнение:

– Послание от правителя Кадеша!

Я ломаю печать и вслух читаю текст: «Я, предводитель армии союзников, жду в Мегиддо, чтобы сразиться с тобой и победить».

– Он объявляет войну, – говорит Маху. – Но в первую очередь это провокация и западня.

– Без сомнения! – вмешивается в разговор старейшина военачальников. – И если мы туда пойдем, нас разобьют. Удовольствуемся тем, что отвоюем Палестину и укрепим границы.

– И тем самым сыграем противнику на руку! – раздается громоподобный голос Джехути.

Жестом я прекращаю перепалку.

– Выжидательная тактика – это наша погибель! Раздавим мерзавца в его же логове!

Пусть боги решают. Сделаем привал в Буто[27], возле святилища богини-кобры, и я спрошу у нее.

* * *

Урей на короне фараонов… Символ Уаджит, богини-кобры, одновременно ее око и пламя, сжигающее силы зла и открывающее путь. Со времен первых династий цари предавались размышлениям в храме богини, прося у нее могущества, которое пойдет на пользу народу, ведь долг фараона – защищать его от внутренних и внешних врагов.

Глядя на змею, вышедшую из первичного океана, я преподношу ей вазу с водой, взятой из разлившегося Нила, – земная энергия, порожденная небесным приливом, без которого не было бы ничего живого. Моя задача – это живое сохранить. И кто же меня направит, если не потустороннее видение?

Каменное изваяние охватывает пламя. Рискуя быть сраженным молнией, я выдерживаю его взгляд.

– Ты, стоявшая у истоков зарождения царской власти! Ты, кто покровительствует ей день за днем, направь мою руку! Неприятель ждет меня в Мегиддо. Должен ли я сразиться с ним там?

Богиня-кобра утвердительно кивает.

* * *

– Теперь придется помучиться, – обратился Старик к своему ослику. – Северный Ветер, как же это ты умудрился так ошибиться с ухом? Вернулись бы домой, жили себе спокойно. А еще лучше, вообще остались бы в Фивах. Но нет, тебе, видите ли, захотелось пошутить. И что теперь с нами будет?

Старик распечатал кувшин с белым вином – великолепным средством от грусти.

– И мне нальешь? – спросил царский глашатай.

Чопорный, с угловатым лицом, Антеф был не из тех, с кем можно шутить.

– Твоя правда, хорошее вино!

– Теперь, когда ты попробовал, все в порядке.

Антеф кивнул:

– Царь заботится о своем войске и хочет знать, что говорят солдаты. Поэтому нужно выбрать кого-то из снабженцев, чтобы слушал и запоминал. Мой выбор пал на тебя.

– Наверняка найдется кто-то поспособнее!

– Будешь передавать мне все жалобы, а я постараюсь облегчить тебе жизнь. Отчет ежедневно!

«Только этого не хватало!» – подумал Старик.

* * *

В двадцать пятый день четвертого месяца второго сезона[28] армия, покинув приграничный пост в Тьяру, ступила на землю Палестины. Из короткой речи царя каждый солдат узнал, что их цель – крепость Мегиддо. И это далеко, очень далеко от Египта[29].

Войско продвигалось по Дороге Гора[30] мимо многочисленных крепостей, не подвергшихся нападению. Шли, не встречая опасностей, быстрым маршем[31], достаточно отдыхали и хорошо питались. Никто ни в чем не нуждался, поэтому беспокойство, каким было отмечено начало кампании, понемногу стихало.

Однако с приближением к Газе ситуация снова изменилась. Египетская армия вступила на враждебную территорию, и теперь палестинцы могли напасть в любую минуту. Поэтому царь приказал укрепить арьергард и фланги.

Но нападений не последовало.

Египтяне проходили по опустевшим деревням, жители которых из страха перед насилием бежали на север, рассчитывая укрыться в Мегиддо.

– Это добром не кончится, – сказал Старик своему ослику. – Скоро начнутся неприятности.

На месте крепости в Газе осталось пепелище. Это ужасное зрелище опечалило солдат, внезапно осознавших, что с врагом они столкнутся скоро и битва будет жестокой. Сжечь крепость и вырезать ее гарнизон – на такое способна только пламенная ненависть. И юные рекруты при этой мысли содрогнулись.

– Лагерь разобьем чуть дальше, – решил фараон.

За пределами Газы – ни единой египетской цитадели. В любой момент враг мог нанести удар, чреватый жестокими потерями. Конных лазутчиков выслали вперед, дабы выявить возможного противника и обезопасить продвижение войск.

С наступлением вечера разбили шатры. Слава богам, ничего плохого не случилось, и запахи походной кухни пробудили у солдат аппетит. Вино, конечно, было не из лучших, но Старик рассудил, что и такое сойдет. Наевшись и напившись, он прилег рядом со своим ослом. В это время в лагере как раз расставляли часовых. Сменяться они будут часто, так что можно спокойно отдыхать.

18

Северный Ветер разбудил хозяина одним точно рассчитанным пинком, вырвав из сновидения, в котором Старик холил лозу, вздымающуюся высоко-высоко в небо.

– Что еще стряслось?

Старик посмотрел по сторонам. Всюду солдаты… Один предложил ему сухую лепешку и чашу с молоком.

– Поспеши, мы выступаем!

– Ну да, у нас же война…

– Хорошую новость уже слышал?

– Расскажи!

– Сегодня – первый день двадцать третьего года правления нашего царя. Хороший знак, верно?

– Еще бы!

Доедал Старик в спешке. Отовсюду доносились начальственные окрики, так что войско могло двинуться в любую минуту.

Удостоверившись, что груз на ослике надежно закреплен, Старик прошел в середину длинной процессии, чтобы переговорить с пехотинцами. Те радовались, что служат фараону и стране, благо численный состав армии впечатлял и оружие выдали отличное. Конечно, грядущие сражения страшили, но в целом настроение у всех было бодрое, и никто не сомневался, что фараон храбр и победит врага.

«Глашатай Антеф будет доволен», – подумал Старик.

После одиннадцатидневного марша без происшествий, под согревающим солнцем, египетское войско прибыло в Ихем[32], расположенный у южного склона горы Кармель. Обязательный привал, поскольку до Мегиддо было уже рукой подать.

Антеф объявил, что здесь армия задержится на целый день – царь собирает военный совет.

* * *

Когда до цели остается немного, перед нами вырастает природное препятствие – гора Кармель. Как наилучшим образом ее обойти и попасть в Мегиддо, где нас поджидают правитель Кадеша и его союзники? Я жду, когда мои советники и военачальники после внимательного изучения карт изложат свое решение.

– У нас на выбор три дороги, – говорит Тьянуни. – Первая – дорога, ведущая к городу Аруна[33] и дальше, она самая прямая. Туда не стоит и соваться.

– Объясни почему.

– Во-первых, она упирается прямиком в Мегиддо. Во-вторых, местами дорога идет по ущелью, так что придется растянуться цепочкой. И это опасно. Солдат, выходящих в долину, сгруппированные возле крепости Мегиддо силы противника будут моментально уничтожать, в то время как остальных, зажатых в узком месте, расстреляют сверху, с каменных уступов. Растянувшись, наша армия понесет огромные потери.

– А что с двумя другими путями?

– Оба куда более безопасные, так что выбрать трудно. По одной дороге мы придем к Мегиддо с северо-запада[34], по другой – с юго-востока[35]. Можно будет остановиться вдалеке от крепости, без проблем перестроиться и приготовиться к штурму.

Военачальники, включая Джехути, кивают. Остается лишь выбрать одну из этих двух дорог. Начинается спор, и каждый стоит на своем.

Значит, решать буду я сам.

– Мы пойдем через ущелье, прямым путем.

Мое решение вызывает изумление и смятение.

– Простите, что возражаю, ваше величество, – говорит старейшина военачальников, – но ведь на кону – шесть тысяч жизней! Когда первые наши отряды уже выйдут к Мегиддо, арьергард все еще будет стоять в начале пути. Эта стратегия приведет к катастрофе!

За исключением моих товарищей Минмеса и Маху, которые молчат, все остальные члены военного совета начинают забрасывать меня аргументами, желая уберечь от роковой ошибки.

– Правитель Кадеша именно этого от вас и ждет! Он уверен, что опытные вояки не пойдут на риск и не выберут опасную срединную дорогу, и разместит своих лучников на двух боковых. И прежде, чем мы успеем перестроиться, они нанесут нам серьезные потери. Так мы потеряем время и силы на мелкие стычки и выйдем к Мегиддо ослабленными, где основное войско противника нас и разгромит.

Некоторое время ошеломленные военачальники молчат.

– Это рискованный ход, ваше величество, но…

– Это не ход, это ви´дение. Я встану во главе моей армии, сразу за знаменем Амона, нашего защитника.

Ко мне подходит Антеф.

– Когда прикажете объявить о своем решении?

– Завтра, на рассвете. Ты, Маху, вместе с Тьянуни и военачальниками распределишь задачи и командование. За ужином отчитаешься обо всем подробно, и я внесу поправки, если понадобится.

Несмотря на неудовольствие, мои командиры сразу берутся за дело. Четкая дисциплина – ключ к нашему успеху.

Минмес осмеливается задать вопрос, который не дает ему покоя:

– Ты уверен в своей правоте? Точно?

– Я уверен, что я – сын и ученик Тота, бога, чьи знания направляют наши шаги.

19

После объявления царского глашатая Антефа армия покинула Ихем. Солдат новость устрашила, и Старик выслушал немало жалоб. Многие боялись получить стрелу в грудь, даже не имея возможности защититься. Шаг за шагом настроение у египтян портилось, пока наконец они не достигли Аруны, возле которой и встали лагерем. Спали беспокойно, и пробуждение выдалось мучительное. Для скольких из них этот день станет последним?

Верный обещанию, фараон возглавил свое войско. Глупый поступок, если только он не знает наверняка, что это узкое ущелье не станет для них западней. И все же уверенность царя подействовала на солдат ободряюще.

Растянувшись вереницей, боевые колесницы и пехота ступили на опасный многочасовый[36] путь, который мог закончиться их полным истреблением. Взгляды то и дело обращались вверх, к скалам, откуда могла хлынуть смерть.

Но Северный Ветер за всю дорогу не выказал и намека на беспокойство. Не забывая утолять жажду пивом, Старик часто посматривал на ослика, который опасность почуял бы первым.

В ущелье жара стала невыносимой, но никому не хотелось убавить шаг. Единственное желание – выбраться из этих каменных тисков живым!

* * *

Если я ошибся, то стану первой жертвой. Моя колесница блестит, сияет синяя корона. Если сирийцы сейчас убьют фараона, начнется паника и они без труда разгромят египетскую армию, которая даже не способна будет ответить оружием. Может, стоило послушаться военачальников и не идти на такой риск? Но чем дальше, тем крепче моя уверенность: это правитель Кадеша ошибся, когда решил, что во мне возобладает боязливая осторожность.

Хриплый крик.

Знаменосец со штандартом Амона вздрагивает.

Сигнал к началу резни? Нет, это голос сокола, парящего высоко над нами. Благоприятный знак, который воодушевит наших солдат…

Наконец становится больше света, больше простора. Вот и выход в долину! Охраняется ли он пехотой?

Изреельская долина, переходящая в равнину, на которой стоит крепость Мегиддо.

Она пустынна.

Одна за другой выезжают колесницы, выходят солдаты, оставляя позади страшное ущелье, и сразу перестраиваются в боевой порядок согласно полученным распоряжениям. Многие смотрят на меня с уважением и с облегчением кивают. После семи часов быстрого марша солнце стоит еще высоко, а волны целых и невредимых солдат всё прибывают.

Я благодарю Тота за то, что прояснил мой взор. Если бы не он, я бы поддался голосу здравого смысла и слепоте.

На всех лицах написано ликование. А еще – желание закрепить успех атакой.

Угадав мои намерения, Маху не может сдержаться.

– Дадим парням отдохнуть, – постановляет он. – Лагерь разобьем возле речки Кины и снова соберем военный совет. Поспешность только навредит.

Я не настолько опьянен этой победой, которую и настоящей-то не назовешь, чтобы возражать. Мои солдаты проголодались, да и нервное напряжение было слишком велико.

* * *

Царский шатер находится в самом центре лагеря, разбитого четко по плану. Людям и тягловой скотине выдана двойная порция пищи, а наличие поблизости речки, протекающей через зеленую долину, облегчает жизнь. Можно помыться, постирать одежду, сполоснуть оружие. В обозе чистят лошадей, волов и ослов. За безопасностью следят многочисленные часовые.

Как раз к началу военного совета прибывает дозорный с докладом.

– Большие силы противника стояли на обеих боковых дорогах, но теперь они поменяли дислокацию и сгруппировались возле Мегиддо.

– Завтра же атакуем, – решаю я. – Правитель Кадеша рассчитывал уничтожить нашу армию по частям, а теперь столкнется со всей ее массой. Этой ночью – новолуние, время, которому особенно благоволит бог Тот. Повелеваю двум полкам выдвинуться немедленно. Один подойдет к городу с юга, второй – с северо-запада. На рассвете я с оставшимися войсками перейду реку, и мы окажемся в центре. Атакуем широким фронтом, одновременно, и враг перед нами не устоит. Союзу против Египта придет конец.

Никто и не думает возражать. После эпизода со срединной дорогой для военачальников мое мнение неоспоримо, ибо продиктовано богами. Все уверены в легкой победе, которая отведет опасность на долгие годы.

И это – очередное заблуждение. Крепость Мегиддо легко не сдастся, но даже ее падение не положит конец притязаниям Митанни. Как бы то ни было, здесь мы обязаны победить; это послужит остальным уроком. Богатый город на перекрестке торговых путей, ведущих в Сирию, Финикию, Анатолию и Месопотамию, гордый Мегиддо думает, что сможет дать мне отпор, а то и победить, показав всем слабость Египта. Мой долг – доказать обратное.

Народ мой никогда не любил войну; царица-фараон, моя предшественница, ее ненавидела и не желала смотреть в лицо реальности, пока наши враги крепли. Сама она утешалась мыслью, что наше величие внушает им трепет. Хатшепсут заблуждалась. Противник же решил, что я выберу ту же политику бездействия. А правда в том, что Тот, когда нужно, прекрасно управляется с кинжалом, этим символом растущей луны, чтобы перерубить злу хребет.

20

Сотни птиц взмыли в небо, когда египетские трубачи дали сигнал к атаке. Из арьергарда Старик видел, как фараон переезжает через реку Кина во главе своего войска и устремляется к равнине Мегиддо, в то время как полки, развернутые ночью, подступают к неприятелю с флангов.

Четко и быстро исполненный маневр внес сумятицу в ряды союзников, выстроившихся перед городом. Под защитой толстых стен цитадели, построенной на вершине холма, две тысячи ее жителей чувствовали себя в безопасности.

И тем не менее атака египетских колесниц, прорвавших ряды противника, была встречена криками ужаса.

Большего не потребовалось.

В панике союзники правителя Кадеша бросили оружие и, позабыв все на свете, сломя голову побежали к крепости. Неожиданно для себя Тутмос и его военачальники столкнулись лишь с незначительным сопротивлением со стороны отставших от общей массы солдат и быстро с ними покончили. Лучникам оставалось только перестрелять тех немногих, кто бежал медленнее остальных.

Битва при Мегиддо закончилась, едва успев начаться, в мгновение ока. И победители, смеясь, наблюдали, как правитель Кадеша и его приспешники карабкаются по склону холма, к стенам цитадели.

Перепуганные жители отказались открывать главные ворота, опасаясь египтян, несмотря на все мольбы своего предводителя. Оставалось одно: наскоро связать друг с другом предметы одежды и сбросить со стен в качестве веревки. Беглецы уцепились за них, и с грехом пополам их подняли наверх, где схватили за ворот и перетащили на свою сторону.

* * *

Опьяненный столь стремительной победой, я совершил серьезную ошибку – позволил своей армии разграбить покинутый трусами лагерь. А нужно было перестроиться и атаковать крепость с перепуганным гарнизоном. Перед массированным штурмом Мегиддо не устоял бы. И тогда в один день триумф был бы полным.

С удовлетворением и радостью – ибо стратегия моя оказалась успешной – я наблюдал, как мои люди врываются в шатры правителя Кадеша и его сторонников, расхватывают шлемы, кирасы, колчаны со стрелами, луки, посуду, еду и питье.

К вечеру Тьянуни оказался одним из немногих, кто твердо стоял на ногах. Большинство солдат злоупотребили выпивкой, и Маху с трудом нашел тех, кого можно поставить на часы, – безопасность прежде всего. Даже мои охранники и те напились.

– Вот что я запишу в «Анналах», ваше величество: восемьдесят три вражеских солдата убиты, триста сорок взяты в плен. Мы захватили девятьсот восемьдесят колесниц, двести и две кирасы, пятьсот два лука, две с лишним тысячи лошадей и большое количество овец, коз и коров. А это – самые ценные находки!

Тьянуни преподносит мне две бронзовые кирасы, принадлежавшие правителям Кадеша и Мегиддо. В панике они даже не успели переодеться.

– Каковы наши потери?

– Все живы, несколько незначительных ранений. Ими уже занимаются лекари с помощниками.

Подходит Минмес, тоже совершенно трезвый. Однако лицо у него не очень-то радостное.

– Тебя что-то тревожит, друг мой?

– Как будто государь не знает! Нужно было воспользоваться своим преимуществом и захватить Мегиддо. А так крепость стоит, как стояла, и насмехается над нами! Победа? Нет, заурядное сражение или даже стычка, от которой ни одна сторона особенно не пострадала. Правители Кадеша и Мегиддо, предводители восстания, невредимы и в безопасности, как и почти вся их армия. Мы вывели из строя горстку недругов, при том что враждебные нам города, оставшиеся в тылу, в любой момент тоже могут взбунтоваться. Трофеи, правда, во множестве – вот единственное, что мы приобрели этой битвой!

Гнев Минмеса непритворный. И я в который раз благодарю его за искренность.

– Я согласен со всеми твоими умозаключениями. Ошибка, допущенная исключительно по моей вине, более не повторится. Отныне любое мародерство, ведущее к беспорядкам в армии, запрещено.

– Стены Мегиддо бросают нам вызов! Они высоки и крепки, на мерлонах[37] засели опытные лучники. Если хочешь завоевать крепость, сделать это можно ценой тяжелых потерь, очень тяжелых, и без уверенности в успехе.

– Я не пошлю солдат на верную смерть.

– Это значит… мы возвращаемся в Египет?

– Мегиддо должен пасть. Для противника его утрата будет равнозначна потере тысячи городов.

– И каким же чудом тебе это удастся, особенно если людей ты намерен щадить?

– Бог Тот – повелитель времени. Мы осадим крепость, и день ото дня она будет слабеть, пока не сдастся.

– На это уйдет много месяцев!

– Я это допускаю. У тебя есть предложение получше?

Минмес успокаивается:

– Нет, нет, конечно. А если этот план не сработает?

– Сработает, даже не сомневайся!

21

Несмотря на тяжелое похмелье, с утра пехотинцы отправились рубить плодовые деревья в садах Мегиддо. Из них солдаты строительной части сооружали стену вокруг мятежного города. Тут же был вырыт и глубокий ров. Делалось это для того, чтобы никто из осажденных не смог сбежать. Осознавая, что работают ради собственной безопасности, дровосеки и землекопы не жалели усилий, а обитатели крепости в это время испуганно на них взирали.

Целый полк был брошен на выполнение еще одной приоритетной задачи. К востоку от города имелось уязвимое место – дорога, по которой к бунтовщикам могло подойти подкрепление. Там нужно было построить укрепленный лагерь, денно и нощно охраняемый часовыми.

Речи царского глашатая обрадовали армию: штурмовать крепость, считающуюся неприступной, не придется; предстоит осада в самых благоприятных условиях, какие только возможны. Недостатка в воде, мясе, рыбе, овощах и фруктах не предвидится. Для личного состава построят хижины.

Осажденных при попытке бегства ждет смерть, при том что ни одному египтянину не придется напрасно рисковать жизнью… Внешне не слишком благоприятная, ситуация будет развиваться в сторону, выгодную фараону. Терпение станет его главным оружием.

Вопросы без ответов: каким количеством провизии располагают осажденные? Высохнут ли их колодцы к середине лета? Как скоро правители Мегиддо и Кадеша решат положить конец страданиям подданных?

* * *

Мои солдаты ведут спокойную жизнь, соблюдая два главных условия – ежедневные упражнения и гигиена. Дважды в день в лагере проводится уборка, раз в неделю травят насекомых. Омовение утром и вечером, обязательно с мыльной пастой. Пекарня, скотобойня, пивоварня и прачечная работают под присмотром Антефа и Старика, который придирчиво следит за качеством пива и готов грудью встать на защиту запасов вина.

Бдительность наша не ослабевает, все готовы сражаться. Самые неприятные повинности возложены на пленных, и важнейшая из них – поддержание рва. Под неусыпным присмотром они работают, не жалуясь на судьбу, потому что живы и едят досыта.

Испытание, ниспосланное моим покровителем Тотом, властителем времени, не кажется мне бесконечным – я прихватил с собой древние писания, датируемые эпохой пирамид. Они описывают метаморфозы, которые претерпевает душа фараона в вечности, и послужат мне источником вдохновения. У меня есть задумка: украсить выдержками из этих текстов стены моей усыпальницы в Долине Царей. Разве не завещали нам древние размышлять над своими наставлениями, излагать их на собственный манер, дабы они не устаревали в веках?

Тьянуни переступает порог моего сколоченного наспех жилища.

– Государь, мы в опасности! Три города, расположенных на враждебных нам землях, заключают новый союз, дабы разогнать осаждающих и освободить Мегиддо.

– Собери военный совет!

После изучения карт у меня появляется план: одновременно атаковать все три города, прежде чем они успеют объединить силы.

– Я поведу первый полк, Маху – второй, а Джехути – третий. В мое отсутствие за порядок в лагере отвечают Минмес и остальные военачальники. Если враг попытается прорвать осаду, отпор должен быть жестким!

* * *

Узнав, что Мегиддо в осаде, и опасаясь его сдачи, союзники решили прийти на помощь правителю Кадеша. Своей вылазкой мы пресечем мятежные настроения в Изреельской долине. Сведения, добытые дозорными и шпионами Тьянуни, невозможно переоценить. Благодаря им я не получу удар в спину и сохраню инициативу.

Переход к активным действиям колесничные войска и пехота встречают с энтузиазмом. Все приказы выполняются беспрекословно, и тройная атака происходит с той же молниеносной быстротой, что и в долине Мегиддо. У вассальных племен правителя Кадеша плохая привычка – они без конца торгуются и спорят, откладывая решение на завтра…

Сопротивление, которое они оказывают, иначе как слабым и не назовешь. Противник очень быстро опускает оружие, умоляя меня о снисхождении и клянясь в верности. Сановники ради сохранения жизни предлагают мне свои богатства, в совокупности 180 килограммов золота и 90 серебра. Что ж, в Карнаке им найдется применение, все пойдет на украшение храмов.

Важное послание разлетается во все концы региона: при малейших беспорядках фараон жестоко покарает любого, кто восстанет против его власти. Остальные трофеи мы собираем тщательно, как должное, и их оказывается много: колесницы, кони, луки, копья и съестные припасы, не говоря уже о пленниках, которым предстоит поддерживать наши укрепления.

* * *

В лагере Минмес встречает меня улыбкой.

– Опасность миновала, – объявляю я. – Пусть Антеф огласит хорошую новость. С нашей стороны – ни малейших потерь. А что тут?

– У нас – происшествие, государь.

– Ничего от меня не скрывай!

– Жители вышли из крепости.

– Вы их перебили?

– Нет. Они были безоружны и молили о милосердии.

– Сбежать – ни малейшего шанса. Чем же они руководствовались?

– Причина проста и, думаю, тебя порадует: они боятся умереть с голоду.

22

Начался седьмой месяц осады Мегиддо, однако признаков нетерпения в моей армии я не замечаю. Хорошо питаясь, живя в относительном, но ценимом комфорте, не опасаясь контратаки с тех пор, как сдались три города, составлявшие арьергард правителя Кадеша, солдаты знают, что Мегиддо скоро падет, подобно спелому фрукту. И никто не явится на помощь – мятежный город давно предоставлен самому себе.

Но что происходит в Фивах? Если верить донесениям первого министра, тревожиться мне не о чем. Он твердой рукой управляет столицей, при полном содействии верховного жреца Амона, а население радуется блестящему ходу кампании, отведшей от страны беду.

Мое долгое отсутствие, разумеется, играет на руку честолюбцам. Образуются кланы, меня исподтишка критикуют, сокрушаются по поводу бесконечной осады – и все из-за моей нерешительности перед лицом противника. Почему не иду на приступ? Тут и донесений не надо: я предвосхищаю мысли моих хулителей, как если бы они озвучивали их передо мной.

Царю непозволительно быть доверчивым и слепо полагаться на других. Невозможно и расстроить планы всех недругов, отвести все удары. Мой сан обязывает к бдительности. А еще – быть постоянно готовым к худшему. Это убережет меня от разочарований.

* * *

– А ты оказался прав, – сказал Старик своему ослу, который как раз обгладывал куст чертополоха. – На такой войне можно и побывать!

Царю в голову пришла хорошая мысль – исследовать погреба городов, прежде поддерживавших правителя Кадеша. Старик, попробовав местные вина, заключил, что они уступают лучшим египетским, но в трудные времена сгодятся. Царского виночерпия Минмеса он все же предупредил: владыка будет горько разочарован.

По утрам, за завтраком, состоящим из жидкой ячменной каши, свежего молока, горячих лепешек и пары глотков белого вина, разгоняющего по телу кровь, Старик посматривал на стены Мегиддо.

И то, что он увидел сегодня, в туманное осеннее утро, его взбудоражило. Глаза у него были зоркие. Старик прищурился: никакой ошибки! На стене городские вельможи размахивали знаменем и воздевали руки к небу.

Старик прибежал к хижине Тьянуни, где занимался своим ремеслом брадобрей, уже успевший обслужить царя.

– Кто-то разворошил гнездо, и теперь осы жужжат вовсю!

Скоро весь лагерь пришел в волнение. Осажденные продолжали махать флагами. Действительно хотят переговоров или ломают комедию? Может, намерены подманить египетских парламентеров и расстрелять из луков?

Понимая колебания противника, правитель Кадеша лично сбросил со стены несколько луков и мечей.

– Они сдаются! – вскричал Старик. – Сдаются!

* * *

– Мегиддо капитулирует! – объявляет Тьянуни. – Правитель города и правитель Кадеша умоляют вас даровать им жизнь.

– Ими движет забота о подданных?

– Про подданных никто и не вспоминал. Они выслали вперед пятьдесят детей с драгоценными украшениями, дабы скрепить перемирие.

– Пусть эти два правителя и вожди племен, входивших в коалицию, выйдут из города безоружные и встанут на колени!

Узнав, что мой приказ исполнен, я выхожу из своего сколоченного наспех дворца.

Выстроившись ровными шеренгами, моя армия радуется безоговорочной победе. Меньше года назад, когда я только пришел к власти, кто мог представить, что гордый Мегиддо склонит передо мной голову и перейдет под власть Египта?

Мятежники трепещут. Их жизнь в моих руках, и они страшатся мести.

Глашатай Антеф читает текст клятвы, который я ему заблаговременно передал. Каждый из зачинщиков восстания должен ее произнести, и первым – правитель Кадеша.

– Никогда впредь не стану я бунтовать против фараона, моего повелителя, ибо он распоряжается моей жизнью. Я не подниму против него оружия, ибо удостоверился в его суверенном могуществе. По велению своего сердца он наделяет меня дыханием жизни!

Голоса клянущихся дрожат… Однако все понимают, что этот торжественный зарок, перед столькими свидетелями, бунтовщики дают не только мне, но и богам. И его нарушение ввергнет их в небытие.

Получив мое прощение, они все равно останутся трусами, утратившими авторитет в глазах соплеменников.

– Раз вы поклялись в верности, – говорю я, – можете идти восвояси.

Заговорщики с облегчением поднимаются на ноги. Им кажется, они еще легко отделались, а участь Мегиддо и пленников их не волнует…

Ни колесниц, ни лошадей они не получат – только ослов. Долгий путь домой им, правителям, которые привыкли командовать и красоваться, придется проделать на ишаках, как каким-то жалким торговцам. Унижение, столь же мучительное, как рана от стрелы. Глядя, как они неловко взбираются на ослов, солдаты смеются, и им вторят жители крепости. В Митанни настоящие вдохновители этого неудавшегося нашествия скоро узнают, чего на самом деле стоят их жалкие марионетки!

23

Я вступаю в Мегиддо. Население встречает меня опасливой тишиной. Какая судьба уготована всем этим людям? Как я намерен их покарать? Женщины и дети прячутся по домам, солдаты сложили оружие возле городских ворот и сгрудились за спинами стариков.

Один из этих немногих, убеленных сединами, выступает вперед.

– Я – смотритель житниц. Все мы, жители этого города, склоняемся перед тобой, фараон, и молим о пощаде!

– Казней не будет, но солдаты отныне – наши пленники. Повелеваю им немедленно сдаться.

Чиновник оборачивается к молодым воинам и советует им подчиниться – во избежание расправы, которая может затронуть гражданских.

Колеблются они недолго. Выстраиваются длинной вереницей, и мои командиры направляют их к обнесенному оградой участку, где уже приступили к работе египетские писцы.

– Драгоценные металлы, зерновые, домашний скот и другие ресурсы региона отныне – собственность Египта. Мои подчиненные займутся их вывозом после того, как оставят вам количество, необходимое для пропитания. Египетские наместники отныне станут править Мегиддо и остальными завоеванными городами, наши гарнизоны – обеспечивать их безопасность. Местная знать будет всячески нам содействовать, предварительно принеся присягу. При намеке на непокорность чиновник лишается должности. Вы сохраните свои обычаи и верования. Пресекайте любые поползновения к бунту, и мирная жизнь вам гарантирована.

Старик кланяется. У Мегиддо – новый властелин, но многое ли потеряет город от этих перемен? Мое милосердие и твердость обнадеживают. Никаких кровавых расправ, снисходительность и уважение к побежденным. Под покровительством Египта этот регион, возможно, получит даже больше, чем имел…

Я не желаю никого завоевывать. Эти земли для нас чужие и таковыми останутся. Я довольствуюсь наложением дани в виде мешков с зерном, а мои ставленники в местном чиновничьем аппарате будут исполнять в первую очередь дипломатическую функцию. Коалиция правителей, ныне обесчещенных, грезила о войне – в отличие от населения. Зачем же мне его карать?

– Гонцы разъехались по региону, – докладывает Минмес, – чтобы провозгласить победу фараона! Твоя слава останется в веках[38].

– Ты льстишь мне, прекрасно зная, что это – всего лишь веха на пути.

Мой виночерпий обиженно опускает глаза:

– Но хотя бы маленький пир ты устроишь? Для военачальников, чтобы выпили за твое здоровье?

– Если это необходимо, пусть будет пир. Позови Маху!

– Думаешь, они еще могут взбунтоваться?

– Нет. Хочу уладить последнюю деталь.

Прибегает командир царской гвардии.

– Ты видел, какие у противника луки? Кажется, покрепче, чем наши. Пусть мастера откроют все секреты их изготовления. У египетских лучников должно быть лучшее оружие, это – одно из условий нашего могущества.

* * *

Лузи и Ваал, двадцатилетние солдаты, служили до недавнего времени правителю Кадеша и свято верили, что завоюют Египет. Первый был одним из многочисленных сыновей правителя Мегиддо, второй – его слугой.

Между собой парни были очень похожи – оба коренастые, узколобые, с густыми бровями. Оба оказались в толпе пленников. Но на падение крепости смотрели по-разному.

– Мы целы и невредимы, – сказал Ваал. – Это главное.

– И узники фараона, – возразил Лузи. – Тебе и это по нраву?

– Лучше так, чем умереть. Победа все равно досталась бы Тутмосу.

– Тут ты ошибаешься! Мы сильнее этих заморышей-египтян! Отец показал себя трусом. Видел, как он ехал, растопырившись, на осле? Чтоб он сдох!

– Лузи, ты не должен так говорить!

– А ты смотри правде в глаза! Ваал, теперь мы рабы.

– В Египте нет рабов. И там нам будет житься не хуже.

– Тебе – может быть. Я же был сыном правителя и готов был отдать за него жизнь. А этот червь, мой отец, меня предал. Я его примеру не последую.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Я убью Тутмоса.

– Совсем спятил?

– Наоборот. Фараон – худший из тиранов, он нас презирает и хочет нашей погибели. И теперь у меня есть цель – с ним покончить.

– Оставь эти бредовые речи, Лузи!

– Я не смирюсь с унижением.

– Ко всему можно приспособиться.

– Ни за что!

Командир-египтянин на них прикрикнул:

– Тихо, вы двое! Не отставать!

Ваал перехватил руку приятеля, готовую ударить. Пленники по очереди подходили к писцу, который сидел, поджав ноги, за низким столиком.

– Твое имя?

– Ваал.

– Армейский чин?

– Простой солдат.

– Семейный?

– Холостяк.

– Клянешься подчиняться фараону и соблюдать законы Египта?

– Клянусь!

– Меняя страну, меняют и имя. Отныне ты будешь зваться Бак, что значит «слуга, работник». Если будешь вести себя хорошо, освоишь какое-нибудь ремесло, получишь жилище и, при желании, женишься. А пока поработаешь с остальными военнопленными.

Бак влился в толпу себе подобных, которых в тот же день было приказано отправить в Египет.

Джехути с удовлетворением наблюдал за переписью, проходившей по установленным царем правилам. Из этих парней, при должном присмотре, выйдут отличные крестьяне.

– Теперь ты! – Писец указал на Лузи. – Имя?

– Ненавижу тебя.

– Это еще что за чушь? Твое имя, быстро!

Лузи плюнул писцу в лицо, перевернул столик, а помощника пнул в голову.

Египетские солдаты тут же набросились на пленника, повалили на землю. А прежде чем вздернуть на ноги, хорошо намяли ему кулаками бока.

– Ты слишком дерзок, – заметил Джехути. – Но мы тебя вышколим.

– И тебя ненавижу!

– Тому, кто ненавидит всех и вся, мой мальчик, суждено отравиться собственной желчью! На первых порах поработаешь с остальными строптивцами на болотах. Там ты наберешься терпения, если, конечно, не подохнешь. А пока будешь числиться опасным.

Сняв с жаровни железный прут с раскаленным клеймом на конце, Джехути приложил его к плечу бунтовщика, однако крика боли не услышал.

Навечно въевшаяся в кожу, эта позорная метка изображала поверженного врага – коленопреклоненного, со связанными за спиной руками.

Бак смотрел на все это с ужасом. Но что он-то может сделать? Будущее его прежнему господину было уготовано отнюдь не радужное.

24

Минмес собрал во дворце Мегиддо местных вельмож, отныне покорных фараону. Те встретили его презрительными, а порой и насмешливыми взглядами. Застенчивый с виду, невзрачный… Из такого можно веревки вить в разговоре, от которого зависит их будущее!

– Мы собрались, дабы определиться с податями, которые регион будет платить Египту ежегодно, – монотонным голосом начал Минмес. – Мы пришлем своего надсмотрщика, он и определит реальный объем богатств, которые вы производите, а именно – золота, серебра, меди, полудрагоценных камней, крупного и мелкого скота, зерновых, овощей, фруктов, вина, лошадей, колесниц, ладана, притираний, благовоний, тканей, металлической посуды, растительных масел, меда, мебели, минеральных и растительных красителей. Наша администрация сообщит, сколько чего передать в казну, и вы своим имуществом и жизнью отвечаете за то, чтобы все было в наилучшем виде исполнено.

У собравшихся перехватило дыхание. Смотритель житниц возразил:

– Эти условия нам не подходят! Ты согласен на торг?

– Нет.

– Нет? Но почему?

– Потому что вы – бунтовщики и собирались завоевать Египет. Фараон победил и мог бы сжечь Мегиддо, а всех его жителей перерезать. Вместо этого Тутмос предлагает мировую и торговые соглашения. На вашем месте я бы по достоинству оценил его милость и то, как вам всем повезло, и скрупулезно исполнял все обязательства.

* * *

Пока Минмес, который особо сведущ в хозяйственных вопросах, занимается Мегиддо и прилегающими землями, на диво плодородными, я поручаю Джехути сделать то же самое в Ливане, заявившем о своем желании поддерживать с Египтом добрые отношения.

Мы живем в мире торговцев, готовых продать родную мать, лишь бы процветать посредством своих сделок, более или менее благовидных. Прекрасно это понимая, я притворяюсь, что поддаюсь на уловку, и назначаю умеренные подати, которые тем не менее обогатят Египет. В регионе воцаряется мир, ливанские порты снова торгуют, ни о чем не тревожась.

Если верить донесениям гонцов, дипломатов и шпионов, я не ошибся: покорение Мегиддо принесло мне столько славы и почета, словно я захватил тысячу крепостей. Подчинив своей воле сердце вражеской коалиции, я доказал свою решимость и продемонстрировал боеспособность египетского войска.

И все же я до сих пор не уверен, что погасил давно тлеющее пламя. Подкупленные Митанни заговорщики изгнаны с позором, это правда, но основной противник не пострадал и теперь собирается с силами, планируя новое наступление. Поверить, что нас окончательно оставят в покое, было бы грубейшим заблуждением: оставаясь в тени, наши враги будут снова и снова злоумышлять против Египта, и новые войны не за горами.

Только двум друзьям детства известны мои истинные планы, но понимают ли они их грандиозность? Не убедили ли они себя, подобно остальным, что падение Мегиддо напугает наших врагов и они присмиреют?

Внезапно меня одолевает чувство одиночества. Но разве не учит нас древняя мудрость, что оно – вечный спутник верховного владыки? Моя задача – превратить одиночество в своего союзника и беспристрастного советника.

Тьянуни уже передал мне текст, который войдет в мои «Анналы»[39]. Главные события тщательно описаны, поэтому я даю свое одобрение. Этот рассказ сохранится для будущих поколений, дабы они не отступали перед угрозой, какой бы страшной она ни казалась.

* * *

В глазах солдат Тутмос стал героем, наделенным сверхъестественной силой. Он не только восторжествовал, но и сберег жизнь своих людей, и все это – во благо и ради процветания Двух Земель! Старик не слышал ничего, кроме похвал, и многие заверяли его, что правление третьего из Тутмосов станет новой золотой эрой для страны. Введение строгого управления при поддержке вооруженной стражи, которая не потерпит бунтов, только поспособствует развитию отныне мирного региона. Жалованье чиновникам в подчиненных землях положено двойное, поэтому от желающих не будет отбоя.

– Это все, конечно, славно, но у нас есть проблема, – ворчал себе под нос Старик. – Какое вино подать царю на ближайшем застолье?

Первый кувшин его разочаровал, второй оказался не лучше. Ситуация обострялась. Виночерпий Минмес не шутит с качеством продуктов, подаваемых на стол его величества!

К счастью, пятая попытка оказалась успешной. Оставалось все погрузить и доставить. А стойло Северного Ветра почему-то пустует…

– Куда подевался этот вислоухий?

Старик обошел весь лагерь – тщетно. Спору нет, нрав у осла противный, но где найти второго такого сильного, да еще и с умением пророчить?

– Я видел какого-то осла возле южных ворот лагеря, – сказал пекарь.

Старик ускорил шаг.

Северный Ветер, неподвижный как статуя, смотрел на линию горизонта.

– Это еще что за выходки?

Ослик шагнул вперед.

– Уж не хочешь ли ты сказать… что мы возвращаемся в Египет?

Правое ухо поднимается вверх… И в тот же миг глашатай Антеф объявляет армии, что пора домой!

25

Египетское войско – и Северный Ветер впереди всех – энергичным маршем двинулось в обратный путь. Бесконечные песни, прославляющие фараона, незначительные нарушения дисциплины, которые командиры оставляют безнаказанными… На каждом привале – пиво, жареное мясо, сладости для победителей в Мегиддо!

Призрак войны тает, и сияние Египта распространяется далеко за пределы его границ благодаря воле царя, бросившего вызов опасности…

Мемфис встретил их ликованием. Героев прославляли на все лады, засыпáли цветами, на три вечера растянулось праздничное застолье для солдат и простого люда, после чего армия погрузилась на корабли и поплыла в Фивы, город Амона – бога, дарующего победы.

* * *

Нескончаемые восторги сегодня, критика завтра… Ни при каких обстоятельствах не поддаваться настроению момента, не попадать в ловушку самодовольства – принципы, каким непросто следовать царю, которому привычка властвовать иногда мешает взглянуть на вещи здраво.

Я руководствуюсь мыслью: все эти славословия обращены не к моей бренной особе, но к роли, доверенной мне богами, которую я обязан исполнять на благо своего народа. Не меня они превозносят, но фараона, крепко держащего руль корабля-государства.

Страхи мои не оправдались: несмотря на долгое отсутствие, Фивы остались мне верны. Ни первый министр, ни верховный жрец Амона не воспользовались этой пустотой в своих целях. Нежелание брать на себя ответственность, политика выжидания, обоснованная осторожность? Сейчас это уже не важно. Эти влиятельные особы ограничились исполнением прямых обязанностей, в рамках своих полномочий. И теперь ждут, как я себя поведу. Упиваюсь ли своими победами? Уж не превратился ли в тирана?

В Палестину я отбывал в статусе сорвиголовы, ввязавшегося в авантюру, которая ему не по силам; возвращаюсь же в ореоле славы.

И эта слава многим грозит бедой, ведь я могу извлечь из этой ситуации максимум, реформировав государственные институты в свою пользу и расставив на ключевые посты своих людей. После такого триумфа кто посмеет мне возразить?

* * *

Иллюзий первый министр больше не питал: он был уверен, что грядущий государственный совет станет для него последним и на смену ему придет кто-то из близкого окружения царя, который после победы при Мегиддо приобрел авторитет неоспоримый и совершенно нежданного масштаба. Узер просчитался, решив, что молодой царь не сумеет навязать военачальникам свою волю, командовать армией и одержать сокрушительную победу, которой суждено определить будущность Египта. В очень короткое время третий из Тутмосов приобрел такое влияние на страну, что все злопыхатели умолкли. И те, кто ставил на его проигрыш и на смерть в бою, сегодня держались тише воды и ниже травы.

Похоже, эра Узера и верховного жреца Амона Менха Старшего близится к закату… Возраст у обоих преклонный, и, несмотря на компетенцию, они более не отвечают требованиям молодого государя, опьяненного успехом и преисполненного решимости преобразовать страну и свой двор.

– Царская флотилия на подходе! – предупредил первого министра секретарь.

Празднично одетый Узер тяжелой поступью вышел из кабинета.

* * *

Тысячи зевак собрались на берегу, чтобы поприветствовать своего фараона. Задолго до его прибытия на Карнакскую пристань новость разлетелась во все концы страны – этот день станет праздничным, и пиво будет литься рекой. Люди толкались, желая увидеть царя, стоявшего на палубе головного судна флотилии.

В синей короне, одетый в скромную белую тунику, частично прикрывающую расшитую золотом набедренную повязку, Тутмос после многомесячного отсутствия снова ступил на землю Фив.

Менх Старший и его подчиненные склонились перед монархом.

– Добро пожаловать, ваше величество! Амон не оставил вас своим покровительством, и это радость для всей страны.

Чисто выбритый, надушенный, Старик шел рядом со своим осликом, возглавлявшим длинную вереницу ушастых животных, нагруженных дарами. Направлялась эта процессия к впечатляющему архитектурному ансамблю[40], расположенному к югу от храма Амона, – сокровищнице Тутмоса I, состоящей из двух прямоугольных построек, в одной из которых совершались обряды, а во второй хранились золото и предметы роскоши, а также изделия ремесленников. Находилась сокровищница недалеко от дворца и администрации первого министра[41] и вмещала в себя все богатства Карнака. Защищенная двумя стенами, под неусыпной охраной, она соединяла в себе духовное и материальное, ритуалы и богатство.

С ларцом в руках, содержащим колье из ляпис-лазури, захваченное в Мегиддо, фараон в одиночестве вошел в центральные Западные ворота, некоторое время предавался размышлениям в храме Священной Ладьи, посвященном вечному плаванию бога Солнца по небесным водам, чтобы затем войти в святилище и поклониться могущественному Амону и преподнести ему дары.

По завершении этого таинственного церемониала носильщики перенесли дары в храмовые хранилища с выбеленными известкой стенами и синим потолком, расписанным золотыми звездами. В этом месте предназначенные богам подношения становились священными.

Искуснейшие ремесленники, работавшие в мастерских сокровищницы, имели счастье поприветствовать своего царя. Вслед за этим Тутмос направился в главный зал для аудиенций своего дворца, где цвет фиванского чиновничества с нетерпением ожидал его решений.

26

В Мегиддо на меня смотрели как на врага, которым я и являлся. Здесь, в моем собственном дворце, взгляды, казалось бы, должны быть дружественными… Рискованная вылазка в Палестину, откуда я мог вообще не вернуться, научила меня уму-разуму. Сочувствующие, восторженные, нытики, завистники, безразличные, скептики, заговорщики и глупцы – вот из кого состоят мое правительство и двор. Моя задача – выявить и отстранить бездарей. Понимание принципов государственной власти и глубокое желание работать ему во благо – вот главный критерий моего выбора. Но есть и еще один, не менее важный – порядочность. Компромиссов я не потерплю. Окружить себя правильными людьми так же сложно, как и победить Митанни…

Я знал, что Трон Живых станет для меня испытанием, но я не представлял, насколько тяжелым оно окажется. И мне никогда к этому не привыкнуть. Правление – это ежедневное воскрешение. И никто не поможет мне в момент, когда я «изрекаю слово фараона», направляя тем самым судьбу своего народа. Мне не обязательно внушать симпатию, моя задача – искусно править кораблем размером с целую страну. Вельможи не должны догадываться о моих страхах и опасениях. От меня ждут, что я укажу путь, – проявления слабости недопустимы. Сомнение же станет моей тайной силой.

Я впервые выступаю после возвращения из Мегиддо. Собравшиеся взирают на меня совершенно по-иному, словно перед ними другой человек. А ведь ничего не изменилось; препятствия позволили мне себя проявить. И то, что я эти препятствия преодолел, дает мне преимущество – опыт. Мне тридцать, и моя молодость только что закончилась.

* * *

Узер не сомневался, что его ждет, равно как и Менх Старший. До того как собрать совет, царь не дал ни тому, ни другому личной аудиенции, а это означало, что двух могущественнейших в столице чиновников ждет разжалование. И сегодня победитель при Мегиддо назовет имена их преемников.

Поэтому первый министр удивился, когда глашатай Антеф препроводил его на почетное место, впереди остальных сановников, рядом с верховным жрецом Амона, который тоже выглядел изумленным. Наверное, государь решил почтить их в последний раз, вместо того чтобы бесцеремонно сместить с должностей.

Имея скромный чин виночерпия, Минмес был на самом деле правой рукой фараона, и никто не мог попасть в кабинет царя, не побеседовав прежде с ним. Что до второго друга детства, Маху, командира царской гвардии, ему обеспечения безопасности Тутмоса оказалось мало, и он взял в свои руки всю армию. Военачальники предпочли подчиниться этому грубоватому парню, к чьему мнению прислушивался сам государь. С ловкостью, оцененной Узером, без шума и конфликтов, новый владыка Египта привел во власть близких себе людей.

Первый министр испытующе посмотрел на царя. Выражение лица серьезное, чуть ли не расстроенное – не то что в тот день, когда он, победитель, прибыл в столицу и был встречен с таким неистовым восторгом. Все полномочия при нем, так почему же фараон, воссев на трон, так долго молчит? Неужели Тутмос привез дурные новости и над страной вновь дует зловещий ветер?

Наконец царь заговорил размеренным голосом, и стало ясно, что каждое его слово – это плод зрелого размышления:

– Правитель Кадеша побежден и обесчещен, Мегиддо с прилегающими землями перешел под власть Египта, порядок в Палестине восстановлен. Эта победа отныне станет праздником и будет отмечаться ежегодно с угощением для простого люда за государственный счет. Также ее внесут в официальный календарь в Карнаке, сделав соответствующую гравировку.

«Умный ход, – подумал первый министр. – Его популярность в народе только возрастет».

– Этим счастьем мы обязаны храбрости наших воинов, но в особенности богам. Сокол Монту направил мою руку, Тот – мою мысль, а Амон защитил меня. Раз война закончилась, главной моей задачей становится возведение храмов, жилищ для богов, дабы и впредь они не покинули нашу землю. Поэтому я назначаю Минмеса главным проектировщиком и распорядителем всех строительных работ в моем царстве.

Менх Старший поморщился. Высокая должность выскальзывает из рук одного из его приближенных… А вдруг Тутмос пренебрежет Фивами ради Севера, к примеру Мемфиса с его культом Птаха, покровителя ремесленников? Или пойдет и того дальше и перенесет столицу?

– Сегодня после полудня в святилище Птаха в Карнаке я поручу Минмесу построить и отреставрировать пятьдесят храмовых сооружений по всей стране. Он будет работать в тесной связке с первым министром, дабы наилучшим образом решить вопрос с трудовыми ресурсами и необходимыми материалами.

Царь даже не взглянул на Узера, а у того перехватило дыхание. Мечты о праздной жизни в просторном загородном доме разбились; но доверие фараона – это ли не бесценная привилегия и счастье?

– Во время осады Мегиддо я молил Амона просветить меня по поводу нового святилища, который я возведу в его честь в Карнаке, в самом сердце этого священного города. И он одобрил мое решение. Я начертил план, и Минмес с Менхом Старшим приведут его в исполнение.

Верховный жрец Амона нервно сглотнул. К чувству удовлетворения – ведь его оставили во главе администрации, которой он посвятил свою жизнь, – примешивалась тревога: а сумеет ли он ответить на требования государя, который не потерпит ни задержек, ни недочетов? Минмес наверняка окажется столь же несговорчивым. И для него надежда на спокойную старость таяла на глазах.

– Храм будет называться «Блистающий памятниками»[42], и очень скоро мы отметим его закладку.

27

У Карнакского храма есть одна особенность: в своем огромном жилище Амон дает приют и другим божествам. Место, выделенное Птаху, представляется мне недостаточным. Простое строение из необожженного глиняного кирпича с деревянными колоннами, которое вот-вот развалится… А ведь Птах своим Словом сотворил мир, это он вдохновляет наших скульпторов, ювелиров и тех, кто меняет сущность предметов с материальной на духовную.

– Тебя устраивает, что храм в упадке? – спрашиваю я у Менха Старшего, рядом с которым стоит мой друг Минмес.

Целый кортеж писцов держится на почтительном расстоянии. Им слышать наш разговор не обязательно.

Не находя оправданий, верховный жрец Амона молчит.

– Вместе с Минмесом построите новое святилище, из красивого песчаника. У него будут двор, портик с двумя колоннами и три залы – там я стану молиться Амону и Птаху и подносить им дары.

Вслед за мной они входят в скромное строение.

– Главный проектировщик Минмес, ты согласен преобразить это место?

– Согласен!

– А ты, Менх Старший, согласен следовать моим указаниям?

– Даю слово.

– Оставь нас наедине!

Менх Старший удаляется к своим подчиненным, радуясь, что должность все еще при нем. Минмес опирается спиной о деревянную дверь. Лицо у него унылое.

– Ничего у меня не получится, – говорит он.

– О чем ты говоришь?

– О задании, которое ты мне доверил.

– Тебя больше не интересует архитектура?

– Больше чем когда-либо!

– Так почему ты опускаешь руки, даже не начав?

– Ты переоцениваешь мои способности.

– Принцип Маат запрещает мне одаривать привилегиями бездарей. И то, что ты – мой друг детства, не в счет. Мастера, чья специализация – обустройство Золотого Дома[43], поделятся с тобой своими знаниями, строители и другие умельцы поработают на славу, а ты будешь согласовывать их усилия.

– Это будет… очень тяжело!

– Что ж, пусть! Главное – добиться результата. Пока мы строим жилища для богов, нашу страну не постигнет несчастье.

– Мне страшно.

– За себя?

– Нет, за тебя. Боюсь, я и другие – мы не такие большие мастера, как ты представляешь.

– Одиночество – отличительная черта царей, Минмес, но я не буду править в одиночку. Без тебя, без всех вас мои решения станут пустым звуком.

– А если мы тебя разочаруем?

– Делайте все по плану, который я начертал, глядя на звезды, где блещут души моих предков.

Минмес смотрит на меня так, словно в первый раз видит. Между нами, как ни крепка наша дружба, разверзается пропасть. И эта пропасть будет только углубляться – чем больше будет расти моя требовательность.

– Но кое о чем я все-таки жалею, – признается Минмес. – Что я отныне не твой виночерпий.

– Я не снимал с тебя этой тяжкой задачи! Дурное вино, испорченное кушанье или, еще хуже, рыба, и первым отвечать тебе!

Услышав это, Минмес широко улыбается. Иметь такого друга – мое сердце наполняется радостью…

* * *

Боевая тревога!

Организовывая масштабное пиршество в честь победы при Мегиддо, Старик сбился с ног. Ему, помощнику главного снабженца, поручили выбрать лучшие вина – без права на ошибку. Впору было пожалеть о военном времени, когда он вставал поздно и мог себе позволить продолжительный отдых. Снова жизнь его преисполнилась волнениями, и энергичность царя, внешне такого спокойного, обещала, что очень скоро дворец превратится в гудящий улей.

Будучи не в состоянии перепробовать содержимое каждого кувшина, Старик позвал Северного Ветра и разложил перед ним пробки от тех, в которых содержалось, по его прикидкам, самое лучше вино. Ослик деликатно трогал мордой каждую пробку и выносил вердикт.

Левое ухо поднялось один-единственный раз. Старик проверил – невообразимая кислятина!

– Вот почему он всегда оказывается прав?

Но сейчас было не время для столь глубоких вопросов. Драгоценные горшки следовало побыстрее доставить во дворец. Десятки слуг уже готовили большой пиршественный зал – расставляли низкие столы, усыпали главный проход цветами. Знаменующий триумф фараона и настоящее начало правления третьего из Тутмосов, этот пир запомнится надолго.

Главный дворцовый управитель Кенна от нетерпения приплясывал на месте.

– Тебя только за смертью посылать! Вина достойные, ты уверен?

– Ты лучше смотри, чтоб на кухне лук не подгорел! Я свое дело знаю!

28

Во всех провинциях народ праздновал победу, на все лады прославляя достоинства и храбрость своего фараона.

Тутмос – непреодолимая стена, оберегающая его и ограждающая Египет от врагов…

В царском дворце в Фивах пир был совсем не похож на тот, что предшествовал отбытию армии в Мегиддо. Ни намека на тревогу; авторитет нового владыки достиг недосягаемых высот. Гости состязались между собой в элегантности нарядов, пили и ели вволю и даже сальные шутки встречали смехом…

Меритре выступила блестяще. Ее вокализы ошеломили слушателей, а красота очаровала даже самых суровых мужчин. Многие заметили, какие взгляды она бросала на государя, который, впрочем, остался безучастен. Что до оркестра, которым дирижировала арфистка Сатья, он превзошел себя, исполняя мелодии, почти все энергичные, за исключением единственного соло на арфе, задумчивого и печального, прозвучавшего перед подачей десертов.

В этот раз после застолья гости Тутмоса задержались в саду, где им подали алкогольные напитки и сладости.

Минмес приблизился к царю, который, переговорив коротко с первым министром, направился было в свои покои.

– По словам Старика, вы с народом Египта сейчас переживаете настоящий медовый месяц. Но терпение твоих подданных на исходе: тебе нужно как можно скорее выбрать великую царскую супругу. И в этом походе армия тебе не поможет…

* * *

Настроить большую арфу – задача не из простых. После концерта в царском дворце Сатья занялась любимым инструментом. Она играла еще и на флейте, но предпочитала ей гармоничные звуки, извлекаемые из струн, которые ласково перебирала с детства.

Когда госпожа Хюи почтила ее, сделав солисткой Амона, она едва не лишилась чувств – принадлежать к такой элите? Хватит ли у нее сил? Зная строгость руководительницы и не желая ее разочаровывать, Сатья с головой окунулась в работу, в чем ей помогала Меритре, дочь госпожи Хюи. Никаких привилегий от матери Меритре не получала, даже наоборот – та всегда требовала от нее больше, чем от остальных.

Девушки прекрасно поладили: часто ужинали вместе, охотно плавали в бассейне загородного дома госпожи Хюи, и обе страстно любили музыку. К отчаянию родителей, о замужестве речи не шло. Слишком занятые своим искусством, Меритре и Сатья днями пропадали в храме, а по вечерам часто давали концерты в домах вельмож, так что времени на любовь совсем не оставалось.

Во время концерта, оправдывая свою репутацию человека сдержанного, фараон бесстрастно внимал музыкантам и певице. Но разве мог он не оценить уникальный голос Меритре, безупречную красоту ее тела? Сатья, утомившись от выразительных и быстрых мелодий, совершила ошибку, исполнив протяжную и печальную композицию, мало подходящую случаю. Упрекая ее за то, что разрушила атмосферу праздника, подруги-исполнительницы вернулись к веселой музыке.

Меритре очень устала накануне, а потому в это утро баловала себя отдыхом. Сатья, которая ночью почти не спала, предпочла настроить арфу в зале, отведенном для оркестранток.

– Простите за беспокойство!

Девушка в изумлении обернулась.

Перед ней стоял невысокий, коротко стриженный мужчина в простой тунике.

– Кто вы такой?

– Минмес, царский виночерпий.

Сатья узнала близкого друга царя, столь же влиятельного, как и первый министр, которого он рано или поздно сменит на должности. Это неожиданное посещение не предвещало ничего доброго: неутомимый труженик, хлопочущий с вечера до утра, Минмес не делает визитов вежливости и тем более не явился бы без веской причины к простой арфистке. Девушка совсем растерялась, а потому ответила чуть ли не с недовольством:

– Я… я занята, очень занята!

– Вчера вы дали прекрасный концерт! Нашему государю очень понравилось, особенно та печальная мелодия, столь виртуозно вами исполненная.

Что тут ответишь? Сатья ограничилась смущенной улыбкой, надеясь, что на том разговор и закончится.

– Его величество желает снова услышать мелодию, которая так его растрогала. Не согласитесь ли вы явиться во дворец сегодня вечером и сыграть для царя?

От неожиданности Сатья лишилась дара речи.

– Вы согласны? Благодарю! Стражникам скажете, что это я вас пригласил. Я выйду и провожу вас к фараону.

Царский виночерпий быстро удалился, и только тогда Сатья смогла свободно вздохнуть. Она чувствовала себя совершенно потерянной.

Играть на арфе, одной? Перед фараоном? Ей ни за что не справиться! Пальцы одеревенеют, струны начнут издавать отвратительные звуки, и государь прогонит ее из храмового оркестра, ее настоящей семьи!

Жизнь рушится – вот что чувствовала в тот момент Сатья.

29

От идеи бегства Сатья отказалась – это глупо. Да и где бы она сумела укрыться? Найдут, накажут, и никогда больше она не сможет играть на арфе. Не откликнуться на приглашение царя означало бы непростительным образом его оскорбить. Испытание, от которого невозможно уклониться… Что ж, оставалось только с честью его принять. Она сразу признается в робости и попросит снисхождения у этого слушателя, не знающего себе равных…

Деликатная проблема, требующая решения: какое выбрать платье, какой макияж, прическу, духи? После долгих колебаний Сатья осталась верной себе. Выбрала синее платье без всяких прикрас; длинные волосы, отливающие золотом, распустила водопадом по обнаженным плечам, краситься не стала, а духи предпочла самые простые, с выразительной нотой жасмина. Словом, искушенные модницы ее засмеяли бы.

Сегодня в храме в ее услугах не нуждались. У Сатьи же было единственное желание – побыть одной и ни с кем не разговаривать. Прихватив переносную арфу, она укрылась в доме родителей, скромных ремесленников, которых попросила ни о чем ее не спрашивать.

Каждый час ожидания – нестерпимая мука! Наконец солнце стало склоняться к закату. На подгибающихся ногах, с бешено бьющимся сердцем девушка направилась во дворец.

Столько людей мечтает встретиться с царем! Она охотно уступила бы эту честь кому угодно, а сама, счастливая, вернулась бы в Карнак, готовиться к ближайшему ритуалу.

Стражник окликнул девушку:

– Кто ты такая?

– Сатья, арфистка из оркестра Амона.

– Что тебе нужно?

– Меня пригласил виночерпий Минмес.

– Ты уверена?

Она кивнула.

– Подожди тут!

Луч надежды… Судя по недоверию стражника, Минмес мог передумать. Сатью отошлют восвояси, и все пойдет своим чередом.

Но тут появился Минмес:

– Прошу, следуйте за мной!

Они обошли несколько официального вида зданий, где трудились писцы, и вышли в сад. Он был роскошным: пруды, цветочные клумбы, пальмы, персеи и сикоморы радовали глаз.

В беседке Тутмос читал папирус.

– Ваше величество, к вам гостья!

Сатья стиснула арфу – вот-вот сломается… Минмес удалился.

Она осталась одна, лицом к лицу с фараоном, который не отрывал глаз от свитка.

– Почему ты выбрала такую печальную мелодию посреди всеобщего веселья?

– В несчастье мы много размышляем о себе и своих поступках. В счастье – никогда. Но если бы мы задумывались почаще, будучи счастливыми, зачем бы тогда ниспосылались нам несчастья?

Фараон свернул папирус.

– Сыграй ее снова!

Сатья сто раз репетировала свой отказ, но так и не озвучила его. За нее все скажет музыка. Стараясь позабыть, где находится и кто ее слушатель, девушка вложила в движения пальцев всю душу.

Звуки сплетались друг с другом, побуждая к раздумью – такому, что превыше радости и печали. Обычно, когда арфа замолкала, девушке казалось, что она умирает. На сей раз это ощущение было особенно сильным. Сочтет ли государь ее исполнение удовлетворительным? Позволит ли вернуться в оркестр?

Царь встал:

– Восхитительно!

– Я… я так не думаю.

Тутмос улыбнулся:

– Не любишь похвалы… Может, прогуляемся вдоль пруда с лотосами? С детства это мое любимое место в саду.

Сатья не испугалась, она была покорена. Царь не пытался произвести впечатление, как другие мужчины, не старался понравиться. Все в нем дышало силой, одновременно умиротворяющей и внушающей трепет.

– Наши традиции требуют, и совершенно справедливо, чтобы я правил вместе с супругой, Великой Чаровницей. Я думаю, ты способна исполнить эту роль.

Небо со всеми своими звездами рухнуло Сатье на голову. Даже произнесенные фараоном, эти слова не имели ни малейшего смысла.

– Я не такой, как другие люди, и ты тоже не будешь, как все. И наша супружеская жизнь будет не та, что у других. Вместе мы станем править Двумя Землями, и наши жизни больше не будут нам принадлежать. Я испытываю к тебе глубокое чувство, и если ты окажешь мне честь и меня полюбишь, мы дадим друг другу силу, при том что монаршая чета всегда превыше любых эмоций. Слушать голоса богов и служить народу – вот единственный путь, открытый для нас. Я – одиночка с трудным характером, и мне предстоит множество сражений; если ты согласна жить со мной рядом, в окружении придворных, льстецов, посредственностей и честолюбцев, тебе тоже придется сносить их нападки.

– Разве в числе ваших близких нет людей, достойных уважения?

– Два друга детства – Минмес и Маху. Но не вскружит ли им однажды голову высокий ранг? Первый министр передумал меня предавать, но будет ли он и впредь работать на совесть? Менх Старший, верховный жрец Амона, на закате своей карьеры думает только о том, как бы я не ущемил интересы его ставленников в администрации…

Сатья внезапно осознала, что царь делится с ней не просто своими размышлениями, но государственными секретами.

– Вы очень одиноки, ваше величество.

– А по-другому и быть не может. По мнению древних мудрецов, фараону не следует никому доверять, иначе тяжелейшие оплошности неизбежны.

– Никому? Даже своей жене?

– Я повторюсь: приобщившись к верховной власти, царица перестает быть просто женщиной. Они с фараоном составляют единое целое. Я предлагаю тебе самую взыскательную из возможных жизненных дорог. Трудности будут ежедневными, и часто тебе будет казаться, что с ними не справиться. Но справляться придется, до того самого дня, когда явится Проводник в загробную жизнь…

– Вы описываете вовсе не рай!

– Я стараюсь быть беспристрастным.

– Зачем же все это мне?

– Потому что ты способна выдержать этот груз и жить не только ради собственного счастья, но и ради счастья твоей страны. Рассчитывать ты сможешь только на себя и на меня. И мы будем вместе, и при этом оба одиноки. Если откажешься, я пойму, и не страшись никаких неприятностей. Ты по-прежнему будешь играть на арфе, очаровывая богов и смертных.

– Позволено ли мне будет… подумать?

– Дай мне ответ в новолуние.

30

Вместе с другими пленниками сирийца Бака отправили чистить хлева в большую деревню в окрестностях Фив. Хозяин, хмурый и молчаливый мужчина пятидесяти лет, требовал безукоризненной чистоты и берег репутацию. В Карнаке его молоко и пшеница считались лучшими в регионе. А вид коров, получавших заботливый уход, восхищал знатоков.

Просыпаясь на рассвете под окрики надсмотрщика, не жалевшего палок, Бак поначалу стал для местных крестьян, недовольных, что в округе появились чужаки, чем-то вроде козла отпущения. Но распределением пленников ведали службы первого министра, чьи приказы не обсуждались, так что каждая деревня приняла «пополнение» и смирилась.

Со временем на послушного и трудолюбивого сирийца перестали смотреть исподлобья, а потом и приняли как равного. Правда, ему приходилось работать и в праздники. Ложился Бак последним и, упав на циновку, моментально засыпал. Хозяин фермы на еду не скупился: Бак ел отдельно от других работников, но те же лепешки, начиненные бобовым пюре, жареные кабачки, зеленый салат, копченую рыбу и раз в неделю – мясо домашней птицы.

– Поди-ка сюда! – как-то окликнул его хозяин.

Его, пленника, и вдруг пригласили пообедать за общим столом! Повар подал Баку свиных ребрышек в подливке, и впервые ему было позволено выпить пива.

– Ты хорошо работаешь, парень. Лентяев я не люблю. Если бы ты начал драть глотку, я бы тебя быстренько назад отослал. Но ты стараешься, ходишь за моими коровами, и я доволен. Когда они жалуются на нерадивого скотника, я его гоню. Ты им нравишься, поэтому и служишь. Сегодня я жду писца, который следит за пленниками, привезенными из Мегиддо, – будет про тебя расспрашивать. Скажу, что ты молодец. Еще два хороших отзыва – и ты искупишь свой проступок!

– Искуплю проступок?

– Иначе говоря, сможешь идти куда хочешь.

– А вы? Вы не оставите меня насовсем?

– Это зависит от тебя. Я предложу условия, а уж соглашаться или нет, твое дело. Я скуп, и батраки на моей ферме работают тяжело, но зато и едят от пуза. А теперь хватит болтать! Ешь, и за работу!

Чудом у Бака перестала болеть спина, и он даже почувствовал себя помолодевшим. Он привык к новой жизни и не представлял даже, что в ней что-то изменится. А теперь ему предложили… будущее!

Он подумал о бывшем своем господине, Лузи. Жив ли он? С непокорными пленниками египтяне не церемонились. Приговоренный к каторге, сын правителя, скорее всего, не выжил. Но при первой же возможности Бак попытается это выяснить…

* * *

На болотах Дельты пленники трудились особенно тяжело, и надсмотрщики их не щадили. Малейшая проволочка – и тебя бьют палкой. На глазах у Лузи его товарищ свалился в мутную воду и больше не встал. Кусачая мошкара донимала день и ночь, но главную и ежеминутную опасность представляли собой змеи. Многие умерли с тех пор, как сын правителя Мегиддо был низвержен до состояния вьючного животного.

Следуя придуманному в первый же день плану, Лузи притворился отчаявшимся и по первому знаку подчинялся своим мучителям, которые ненавидели сирийцев, но строго следовали уставу. Если бы не регулярные проверки специального командира, пленников передушили бы втихомолку.

В сердце жила одна надежда – выбраться из этого ада живым. Ценой беспрекословного послушания некоторым это удавалось. Обуздав свою натуру, Лузи не отвечал ни на удары, ни на оскорбления, которые только усиливали в нем гнев и желание отомстить – то, без чего ему точно не выжить. Мало-помалу он понял, что и в среде каторжников есть своя иерархия. На самой нижней ступени – собиратели папируса и тростника, которых нещадно кусали насекомые и рептилии. Благодаря молодости и показной покорности этот этап Лузи преодолел без дурных последствий для здоровья. И перешел к следующему – переноске связок папируса, с одной мыслью в голове: не рухнуть под тяжестью вязанки, иначе снова отправят на болота.

Спасала только пища. Не вонючие лепешки, а рыба, разнообразная и вкусная, которую готовил повар, – и это был самый высокий в иерархии пост. Сын правителя Мегиддо с жадностью уписывал все, что дают, дабы подкрепить свои силы…

Лузи опустил вязанку и тяжко выдохнул.

– Эй ты, там!

Главный надсмотрщик – пузатый бородач, подловатый и развратный.

Понурившись, Лузи подошел и замер на почтительном расстоянии.

– Кто-то из вязальщиков сдох, и ты его заменишь. Ну же, пошевеливайся!

Удар палкой – и Лузи взошел на борт большой барки, где пленники крепко связывали между собой вязанки папируса, которые потом погрузят на ослов. Из этого доступного материала ремесленники смастерят дешевые сандалии, веревки, корзины и подставки для письма, какими пользуются писцы…

Эта нелегкая работа требовала силы и ловкости – стоит зазеваться, и глубокий порез обеспечен. Еще на одну ступеньку вверх… Зато ноги сухие, и работать тут полегче.

Глядя, как надсмотрщики уносят умершего от изнеможения сирийца, Лузи ощутил прилив сил. Здесь каждый сам за себя!

31

Ну конечно, она не согласится! И разве можно ее за это упрекнуть? Зря я так сгустил краски, но мне категорически не хотелось обманывать Сатью, обещая ей спокойную жизнь в роскоши, вдали от реалий власти и дворцовых интриг.

Эта прогулка в саду, в ее обществе – момент невыразимого счастья. Своего рода чудо, в которое мне до сих пор не верится. Она совершенно не такая, как другие женщины. Одновременно рассудительная и порывистая, серьезная и соблазнительная, она обладает магией великой царской супруги, и ее музыкальные дарования обеспечили бы гармонию при дворе, которым так трудно управлять. Но у нее другие мечты, а я предлагаю нескончаемое сражение, в котором она больше потеряет, нежели выиграет.

Отказ Сатьи станет для меня глубокой раной, которая никогда не затянется. И тогда мне придется выбрать кого-то еще – спутницу жизни, которая, если не сумеет как должно исполнять свою роль, то хотя бы будет мне помогать. Претенденток из лучших фиванских семейств хоть отбавляй! Сам закоренелый холостяк, Минмес укажет подходящую, и я приму этот брак по расчету.

Сатья же – просто чудо! Она сильная и в то же время чувствительная и изящная. Ее невозможно подчинить своей воле, направить по пути, который не она сама себе избрала… Вдумчивая, но и жизнерадостная, эта будущая мать семейства достойна того, чтобы стать хозяйкой целой страны. А я не нашел аргументов, чтобы ее убедить!

Минмес кладет мне на стол два десятка папирусов:

– Отчеты наместников по провинциям. Первый министр смотрел и говорит: все в порядке.

– А твое мнение?

– Я с ним согласен. Проверь, и помни о главном и самом срочном деле – нам нужна великая царская супруга.

– Может, займешься им сам?

– Арфистка Сатья тебя не устроила?

– Устроила? Это еще слабо сказано!

– Так ты влюбился?

– А она нет! Со времен наших первых династий закон Маат запрещает подневольные браки, и в первую очередь – фараонам. Сатья не хочет разделить мою жизнь и заботы.

– Твердый и окончательный отказ?

– Элегантная отговорка, скорее… Я жду ее ответа в новолуние.

– Что ж, подождем. А потом уж я буду что-то предпринимать.

* * *

Разговаривать с родителями бесполезно – они с ума сойдут от радости и станут принуждать ее принять это необычайно лестное предложение. Сатья не находила себе покоя. Нужно посоветоваться, услышать мнение – и не чье-нибудь, а ближайшей подруги Меритре, дочки наставницы храмового оркестра. Некоторые считают, что она влюблена в Тутмоса, – да она и вела себя соответственно на пиру в честь победы при Мегиддо.

Вопреки всему, Сатья решилась на искренний разговор и отправилась в загородный дом госпожи Хюи. Дочь жила с матерью и покинула бы ее только для того, чтобы выйти замуж и завести собственный очаг.

Меритре, обнаженная, купалась. Идеальная фигура, бездна обаяния, острый ум… При виде подруги она вышла из воды, накинула тунику из прозрачного льна и увлекла Сатью под сень беседки с тонкими деревянными колоннами. Слуга поспешил подать девушкам фруктовый сок.

– Ты выглядишь озабоченной, Сатья!

– Поклянись, что мы и впредь останемся подругами.

– Что случилось?

– Что бы я тебе ни сказала, поклянись!

– Клянусь. А теперь объясни!

– Царь призвал меня во дворец. Хотел услышать протяжную печальную мелодию, которую я исполнила на пиру. Представь мое волнение! Я думала, что не смогу.

– И… у тебя получилось?

– Более или менее… Но это был всего лишь предлог.

Меритре нахмурилась:

– И что же на самом деле было нужно фараону?

– Он предложил мне стать великой царской супругой.

Молодая певица не могла прийти в себя от изумления.

– Ты… ты это серьезно?

– Я должна дать ответ до новолуния.

Взбудораженная Меритре выскочила из беседки и принялась расхаживать взад-вперед. Через несколько минут она вернулась к подруге.

– И что ты решила?

– А что ты посоветуешь?

Певица закусила губы.

– Ты любишь царя, Меритре.

– Как и все его подданные, как…

– Ты любишь его по-настоящему, правда?

– Другого мужчины в моей жизни не будет! И никто, даже мать, не сможет заставить меня выйти замуж.

– Тутмос знает о твоих чувствах?

– Не имею понятия. Все равно он выбрал тебя.

– А если это его ошибка?

Меритре смерила подругу долгим взглядом:

– Он не ошибся. Ты – царица, Сатья!

32

Госпожа Хюи никогда еще не видела дочь такой подавленной.

Обычно жизнерадостная, Меритре напевала песни, которые в это время разучивала, прорабатывая мельчайшие нюансы… И вдруг – эти бесконечные слезы!

С тех пор как умер муж, Хюи пользовалась полным доверием дочери. Очень требовательная в том, что касалось музыки, матерью она была понимающей и снисходительной.

Сдавленным шепотом попрощавшись, Сатья выбежала за ворота.

– Что рассказала твоя задушевная подружка?

– Ничего, мама! Ничего! – рыдая, отвечала Меритре.

– И это «ничего» так тебя расстроило…

– Это я от усталости. Мне уже лучше.

– Может, расскажешь правду?

– Лучше дай мне слова новой песни, я буду репетировать!

Меритре взяла себя в руки – как и подобает благовоспитанной девушке, хозяйке своего настроения. Мать не стала настаивать. Принесла листок со словами, хотя все ее мысли были о том вечере, когда Меритре бросала на царя влюбленные взгляды, а тот оставался безучастен, хотя все знали – он как раз подыскивает себе великую царскую супругу.

Неужели Сатья – его счастливая избранница? То, что она скромного происхождения и бесприданница, значения не имеет. Меритре отвергнута, а выбор пал на ее лучшую подругу? Меритре – униженная? Меритре – отчаявшаяся?

* * *

Оба, Минмес и первый министр, не смеют шелохнуться. В холодной ярости царь не потерпит возражений, настолько точной была его критика тех пробелов, которые обнаружились в отчетах наместников провинций. Пробелов, о которых эти два достойных чиновника ни словом не упомянули.

Однако умелое управление провинциями, располагавшими определенной автономией, являлось одним из главнейших условий процветания Двух Земель. Как только где-то возникала проблема, ее срочным образом решали; поэтому фараон часто выезжал, чтобы встретиться с наместниками, испытывающими затруднения, и, приняв нужные меры, восстановить равновесие.

В последних отчетах ничего тревожного как будто бы и не было, однако Тутмос, благодаря своей привычке читать сложные тексты, сумел отделить главное от второстепенного, уловить подтекст. В бумагах по трем провинциям – одной в Нижнем Египте и двух в Верхнем – не было точных сведений о запасах зерна и прогнозов по предстоящему урожаю овощей.

Мелочи, казалось бы? Но они внушали тревогу.

– Я отправлю в администрации этих провинций запросы, пусть уточняют! – заявляет Узер. – И быстро. В противном случае виновных накажем!

Первый министр уходит. Минмес не знает, куда девать глаза.

– Я подаю в отставку.

– Не говори глупостей. Лучше доведи до ума план строительства на ближайшее время!

– Но я подвел тебя, я…

– И это еще не раз случится! Положение только ухудшится, если все мы одновременно потеряем бдительность. Боги уберегли нас от этого несчастья.

Обещая себе не допускать больше таких промашек, Минмес погружается в работу. Теперь он твердо уверен: у Египта есть царь, способный им управлять.

* * *

Завтра новолуние. Оно символизирует воскрешение Осириса. Непрерывные трансформации этого светила, небесной обители бога Тота, делают зримыми великие тайны для тех, кто умеет видеть…

Благодаря быстроте гонцов, наместники провинций сообщили первому министру все недостающие сведения. И их сравнение с результатами прошлого года доказывает их достоверность. Тем не менее я прошу Узера съездить на места и убедиться, что все в порядке.

Приходит Минмес:

– Сатья просит аудиенции.

– Проводи ее в сад. Я тоже иду!

Наша последняя встреча наедине обещает быть краткой… А потом, связанный узами брака с женщиной, имени которой я пока не знаю, я буду видеть арфистку только в храме и на парадных пирах.

Вода большого пруда поблескивает в лучах утреннего солнца. Под аккомпанемент птичьего пения Сатья, легкая, неземная, идет мне навстречу. Как мне нравится эта ее серьезность, излучаемый ею свет!

– Спасибо, что вернулась.

– Разве вы не просили меня дать ответ?

– Еще раз прогуляемся вдоль пруда. Ты не против?

– С радостью!

Рука об руку мы гуляем по этому маленькому раю.

– Ты… все обдумала?

– Да, я все обдумала.

Легкая улыбка девушки застает меня врасплох.

– И каково твое решение?

Она берет меня за руку.

– Ты хочешь сказать, что…

– Единственная милость, о какой я прошу, – это чтобы я могла впредь играть на арфе для фараона! Для него одного!

33

Я проводил Сатью не во дворец, а в Долину Царей. Раз она согласна править, я хочу показать ей мое вечное жилище – эту дверь в потусторонний мир и источник созидательных сил, которые нам так нужны, чтобы сохранять и воплощать власть фараонов, неизменную с незапамятных времен.

Как я и планировал, к этому времени мастера проделали большую работу. Длинная лестница спускается в самое сердце горы, затем следует коридор, вторая лестница, второй коридор, затем – колодец, соединяющий усыпальницу с океаном энергии, потом – коридор резко меняет направление, поворачивая под прямым углом, и ведет к двум главным комнатам – предкамере с двумя колоннами и залу воскрешения овальной формы, символизирующему вселенную, в котором тоже две колонны.

Архитектурный ансамбль воплощает первичную пещеру, где по воле богов жизнь постоянно возобновляется. Движение по длинным подземным коридорам – поиски света. Асимметрия, повороты под разными углами и два основных направления постройки – с востока на запад и с юга на север – дают точное представление о пульсации жизни в нашем сознании.

Мы останавливаемся в предкамере, четырехугольном помещении с непараллельными стенами.

– Здесь со временем появятся изображения семисот сорока одной божественной сущности, которые описаны в книге «О том, что в загробном краю»[44], которую я написал, черпая вдохновение в древних текстах. И они будут непрерывно творить, преображая смерть в вечность. В юности – а я всю ее провел в библиотеке Дома Жизни – я упивался писаниями первых провидцев. «Находи новый способ сказать то же самое» – вот их совет. И я к нему прислушался.

Сатье, погруженной в раздумья, не хочется покидать это тайное место, дышащее сверхъестественным покоем и далекое от людской суеты. Между нами – глубочайшее единение, мы как никто понимаем друг друга…

Первое вынужденное огорчение в ее новой роли – необходимость вернуться во внешний мир.

* * *

Все действия, от связывания первого снопа до одевания фараона, возведены в ранг обряда, и у каждого с незапамятных времен свой бог-покровитель. Все, кроме заключения супружеского союза, когда речь идет о чувствах между мужчиной и женщиной. Это событие не сопряжено ни с какими ритуалами.

Слух распространился с быстротой сильного западного ветра: Сатью, арфистку из оркестра Амона, провели во дворец, а потом, по словам одной парикмахерши, и в личные покои фараона. Она оставалась там всю ночь новолуния и вышла утром вместе с Тутмосом. Позавтракали они в саду, после чего отправились в храм. Вскоре все сошлись во мнении: фараон наконец избрал великую царскую супругу!

Недоверие Старика рассеялось, когда глашатай Антеф, еле дыша от волнения, ворвался к нему в погреб.

– Завтра вечером – торжественное застолье в честь коронации супруги фараона!

– Ну наконец-то! Для такого события я приберег особое, исключительное вино. Надеюсь, царице оно понравится. Очень бодрит и придает сил! А с тем, что ей предстоит, силы ей понадобятся. Править страной – худшее из ремесел.

– Немедленно вези вино во дворец! И в пути не задерживайся.

– Будешь меня подгонять? Я что, когда-нибудь опаздывал? Если мои услуги тебя не устраивают, найди другого поставщика!

– Не злись. У меня своих хлопот полно.

Этой фразой Антеф положил конец их словесному поединку.

«Все чиновники одинаковые, – подумал Старик. – Считают, что им все дозволено! Но без простых людей, таких, как я, что они могут?»

Ворча себе под нос, он отобрал несколько кувшинов, запечатанных еще при первом из Тутмосов. Северному Ветру предстояло с тысячью предосторожностей доставить их во дворец.

* * *

Царственная чета и верховные сановники государства отправились на корабле в маленький храм города Тод[45], расположенного недалеко от столицы[46]. Будучи обиталищем бога Монту, который направляет руку царя в битве, этот храм являлся частью архитектурного ансамбля – своеобразной магической ограды вокруг Фив. Избрав это место, Тутмос ясно давал понять: судьба незаметной спутницы жизни не для Сатьи, она будет участвовать во многих сражениях, неразрывно связанных с управлением страной, и силу ей ниспошлет небесный сокол.

Минмес смахнул пот со лба. У скульпторов было мало времени, чтобы выполнить царский приказ. Понравится ли Тутмосу результат? В сопровождении первого министра, членов правительства и верховного жреца Амона он вошел в святилище вслед за царской четой.

На стенах – изображения фараона, преподносящего хлеб, вино и молоко богам, которые поглощают ка этих продуктов, нарисованных в общих чертах. Тутмос опускает на голову Сатьи корону, и отныне она – государыня Двух Земель. Корона[47] украшена двумя стилизованными перьями, символом животворного дыхания, и покрывалом, наводящим на мысль о грифе: иероглиф, используемый для его обозначения, также служит для написания слов «мать» и «смерть». Мать своего народа, великая царская супруга обрекает на смерть своих врагов…

– Ты – та, что видит Гора и Сета в одном существе – в фараоне! – провозгласил Тутмос. – Ты утешаешь братьев, восставших друг против друга, и ты их примиряешь. Будь же Великой Чаровницей, той, кому суждено направлять мои поступки!

И столь величественной выглядела в этот момент Сатья, что присутствующие диву дались. Прирожденная царица! Ее природная сущность явила себя в эту торжественную минуту.

Для Минмеса близился критический момент. Царь предложил супруге полюбоваться часовней, где находилась церемониальная ладья, плывущая по просторам вселенной. У стен располагались несколько статуй сидящих фараонов.

И среди них одна вызвала всеобщее изумление. Она изображала не государя, но Сатью во всем ее царственном великолепии. Небывалая честь для новой царицы Египта!

34

– Кретин из кретинов! Да ты вообще понимаешь, что натворил? И откуда только у тебя руки растут?

Вытянувшись в струнку, с судорожно подергивающимся адамовым яблоком, глашатай Антеф пытался сохранить достоинство, пока Старик осыпа`л его проклятиями.

– Всего лишь кувшин с вином!

– Лучше молчи! Это наилучшее вино, ему нет равных! Сколько труда в него вложено! Напиток, достойный богов! Где тебе понять, сколько труда и умения надо, чтобы сделать такое! И тут ты, разиня, хватаешь кувшин как попало, чтобы тут же уронить!

– Хочу напомнить: я твой начальник.

– С чего бы я тебе подчинялся? Такие болваны уважения не заслуживают!

– Прискорбное происшествие, не спорю.

– Все, ухожу! Выкручивайся сам, как можешь.

– Я уже устал извиняться. Прости, прости, прости! Доволен теперь?

Старик поскреб подбородок:

– Ладно. Только впредь мои кувшины не трогай!

Антеф кивнул. Если на пиру в честь царицы что-то пойдет не так, он лишится места. А от выбора вин зависит многое…

* * *

Подруга Сатья – великая царская супруга. А она, певица храма Амона, влюблена в царя, который не удостоил ее ни единым взглядом. Но так хочет судьба, и Меритре ее принимает…

Она как раз одевалась, когда гримерша объявила о приходе государыни.

– Зеркало, быстро!

Меритре не успела подвести ресницы, но разве можно заставлять ждать царицу?

Как вести себя в присутствии той, что переступила границу потустороннего мира?

Сатья незамедлительно дала Меритре ответ, обняв ее, как прежде.

– Помнишь свою клятву?

– Да, но… ты – моя царица, а я – та, что тебе служит!

– Ты моя подруга, и дверь моих покоев для тебя всегда открыта. Сегодня во дворце пир, но меня это не радует. Ты знаешь, как я не люблю светские развлечения. Но когда ты запоешь, гости замолчат и я смогу насладиться прекрасным!

– Я желаю тебе… Будь счастлива!

– Не знаю, будет ли у меня, с таким грузом обязанностей, на это время. Но долг – превыше всего, Меритре. До скорой встречи!

Возненавидеть ее у Меритре не получалось. Подруга ее ничуть не изменилась – все такая же простая, светлая и прямодушная. Однако это была уже не та Сатья, которую она знала. После коронации изменился ее взор, как если бы она больше не принадлежала к роду человеческому; преображенная ритуалом, отныне Сатья излучала особую магию. Никому не стать подругой царицы, даже Меритре, которая поняла, насколько пугает эта роль. И как ни горяча была ее любовь к Тутмосу, участи Сатьи она не завидовала.

* * *

Антеф наконец вздохнул с облегчением. Царский виночерпий Минмес, глотнув Старикова вина, на минуту застыл, а потом вынес вердикт: «Великолепное! Выше всяких похвал!» Повара тоже потрудились на славу, и пир в честь новой великой царской супруги запомнится гостям наравне с предыдущим, в честь победы при Мегиддо…

Прислушиваясь к разговорам, – благо отличное вино развязало язык многим, – Минмес порадовался: Сатью не расхваливал только ленивый. Он сам, привыкнув критиковать и выискивать недостатки, был того же мнения. Простая и приятная в обхождении, она мгновенно расположила к себе дворцовую прислугу. Умея находить верный тон как со слугами, так и с придворными, великая царская супруга не станет злоупотреблять своим саном и будет властвовать не только над судьбами, но и сердцами.

Почетная гостья на пиру, Ипу, мать Сатьи, не могла опомниться от счастья. Робкая, худенькая, она только что удостоилась высочайшего сана Кормилицы, который позволял ей участвовать в воспитании детей царской четы. Взволнованная Ипу едва притрагивалась к роскошным яствам и слишком быстро осушала кубок, не сводя глаз со своей дочери.

Маленький женский оркестр, состоящий из лютни, лиры и тамбурина, аккомпанировал Меритре, которая исполнила несколько любимых песен Сатьи, часто грустных и протяжных, – правда, без обычного артистизма.

По окончании концерта царь и все гости встали, чтобы выпить за ка царицы, смущенной таким вниманием и все еще не верящей, что это происходит с ней наяву.

Но сюрпризы для Сатьи на этом не закончились.

– Как того требуют обычаи, наша государыня получила много подарков, – объявил Тутмос. – И вот мой!

Двое слуг принесли большую арфу, украшенную золотом, серебром, бирюзой и ляпис-лазурью. Истинное чудо, встреченное приглушенным хором похвал.

– Я буду играть на ней только для тебя, – шепнула Сатья супругу на ухо.

35

– Шайка лодырей! Из-за вас другие простаивают! Вы тут не на отдыхе. Пошевеливайтесь или ужина не получите!

Огрев дубинкой тех, кто попался под руку, надсмотрщик вернулся в хижину, откуда он наблюдал за пленными, вяжущими папирус.

Пища – вопрос жизни и смерти… Лузи принял угрозу всерьез, а потому ускорил темп, подстегивая тем самым товарищей по несчастью. Его реакция надсмотрщику понравилась.

– Отлично! – отметил он с наступлением ночи. – Тут больше нормы, значит, я получу премию.

Спина жутко болела, руки ныли от усталости. Лузи стал жадно поедать жареную рыбу. Да, ему удалось подняться по иерархической лестнице, но то был всего лишь этап. Следующая должность, к которой надо стремиться, – это кормчий барки, который длинным шестом прощупывает болотистое дно.

Единственная возможность сбежать! Разумеется, это рискованно, зато охранники не имеют луков. И если у Лузи получится затеряться в тростниковом лабиринте, им его не найти.

Главная трудность – нынешний кормчий слишком молод. Он тоже сириец, но без колебаний доносит на товарищей, измученных тяжелой работой: таким образом он завоевывает расположение охраны. Подлость его окупается: парень спит на пристойной циновке, в сухом месте и пьет пиво.

– Ну, привык уже? – спросил он у Лузи.

– Привыкаю. Работа тяжелая, но я боялся, что будет хуже.

– Ты сам из Мегиддо?

– Да, я был рабом правителя.

– А я служил в пехоте. Когда египтяне пошли в атаку, я сбежал и спрятался в крепости. Да все наши бежали, и командиры впереди рядовых! Я уж думал, что живыми нас не выпустят. Так что как ни крути, а нам повезло.

– Тебе не хочется на свободу?

– Пока меня кормят и я сплю на толстой циновке… В Мегиддо я рисковал своей шкурой – а ради чего? А тут, если приспособиться, чем не жизнь? Через время можно заслужить даже какие-то привилегии. Например, девчонку. Тут есть одна сирийка, и охрана разрешила с ней поразвлечься. Ты, при хорошем поведении, тоже с ней переспишь.

Лузи понял одно: от этого труса толку не будет. Доверять ему нельзя, а относиться нужно как к врагу. И место его получить можно только одним способом – убить его.

* * *

Не прошло и двух дней, как перед Сатьей открылась вся грандиозность задачи, которую ей предстояло решить: расположить к себе обитателей дворца и управлять Домом Царицы – многоуровневой администрацией с многочисленным персоналом, распоряжавшимся сельскохозяйственными угодьями, ремесленными мастерскими и школами.

Серьезность и умение слушать, продемонстрированные великой царской супругой, покорили даже самых жестокосердых. За несколько недель она проявила себя наилучшим образом, и всем стало казаться, что Сатья правит уже долгие годы.

Приходилось признать: царь ничуть не преувеличивал, обещая, что среди льстецов и честолюбцев жить не так-то и легко. Первые быстро уразумели, что царица ненавидит похвалы, а вторые – что она судит о людях по делам, а не по тому, что они говорят.

Сатья быстро привыкла к ежедневному церемониалу. На рассвете царь проводил ритуал, пробуждающий созидательную силу, которая возрождается из тьмы и дарует энергию всей стране; затем следовала аудиенция с первым министром, после – совет под председательством царя, на котором высказывались высшие чины государства. Царица, в свою очередь, молила о милости богиню Хатор в дворцовой часовне, дабы отвратить непрекращающиеся атаки демонов. Закончив этот магический ритуал, она выслушивала просителей и жалобщиков.

Согласно древним писаниям, царская чета исполняла обязанности, им предназначенные, а не занималась тем, чего им самим хотелось. И самая главная обязанность – это борьба с богиней хаоса Исефет, непримиримой противницей справедливости, правды и гармонии, неисчерпаемой силой разрушения, которая кормится ложью, насилием, несправедливостью и гнусными поступками людей.

Обед всегда проходил в деловой обстановке. За царским столом – никакой легкомысленной болтовни, только серьезные дискуссии по вопросам, которые готовил Минмес, как следует изучив донесения того или иного министра. И далее – аудиенция за аудиенцией, до вечернего обряда, в ходе которого фараон затворял двери храма, надеясь, что ночь не станет синонимом небытия. Чаще всего и ужин проходил так же. Минмес с Антефом подбирали гостей, стараясь, чтобы компания получилась приятной.

Наедине царь с супругой оставались редко, что делало эти моменты особенно ценными. Вкладывая душу и все силы в свои обязанности, Сатья и Тутмос также научились любить друг друга, не полагаясь исключительно на свои эмоции, но также на глубокое знание, что они друг для друга незаменимы, единственные в целом мире. Общность их мыслей была такова, что они мало разговаривали, разве что в случае несогласия, которое очень быстро разрешалось.

Доверять безгранично, делиться надеждами и опасениями, не бояться предательства… Ни с чем не сравнимая привилегия, волшебная связь между царственными супругами. Если она прервется, страна погибнет.

Сатье было присуще свое, особое могущество, не похожее на силу Тутмоса, которое ему, однако, было необходимо, в котором он черпал вдохновение. Делясь каждый своим видением, царь с царицей старались обозреть всю картину, включавшую двор, государство и народ, понимая, однако, что задача эта непосильная, но отступать они не в праве.

И не пасть духом им поможет только служение богам.

36

В Карнаке все сбились с ног. Фараону предстояло осуществить одно из важнейших деяний своего правления – заложить храм. Завершая архитектурные замыслы своей предшественницы, царицы Хатшепсут, Тутмос создавал собственное святилище, не похожее ни на одно из ныне существующих.

В этот тридцатый день второго месяца второго сезона[48], в двадцать четвертом году, высокие государственные чины торжественной церемонией отметили закладку «Блистающего памятниками» – архитектурного ансамбля, посвященного созидательному свету.

По требованию царя постройка должна была покоиться на прочном фундаменте, что защитило бы ее от разливов реки. Также предусмотрены были ряды каменной кладки в основании стен, колонн и обелисков и слой гравийно-песчаной смеси под полами.

Прежде часовен в этом месте не строили, но теперь ему предстояло превратиться в Зал Сердца египетского царства, где будут поклоняться предкам и посвящать в сан жрецов, достойных участия в величайших таинствах.

Царь с царицей натянули между двумя колышками бечевку, проверяя уклон участка, затем государь взял заступ и открыл траншею для закладки фундамента, сформовал первый кирпич.

И вдруг, к изумлению присутствующих, материал в его руках засверкал. Руки фараона преобразовали свет Амона, Сокрытого, который таким образом явил себя смертным и благословил своего сына.

* * *

Церемония завершилась серией подношений и закладкой в один из котлованов нескольких амулетов в виде строительных инструментов, глаза Гора, обелиска и других защитных статуэток. Тайник накрыли плитой. Незримые, эти магические предметы сохранят храм от разрушительных волн.

Тьянуни ждет, пока не закончится обряд и не разойдутся чиновники, после чего подходит ко мне. Вид у него сконфуженный.

– Не хотелось портить этот прекрасный день, ваше величество, но мои новости не могут ждать.

– Снова волнения в Мегиддо?

– Нет, мы контролируем ситуацию. Дело в том, что…

Тьянуни в нерешительности умолк.

– Новое восстание?

– К несчастью, да.

– И где же?

– На большой равнине в Ретену, в сиро-палестинском регионе.

– Местными войсками не обойдемся?

– Боюсь, что нет. Противник распускает слухи, что фараон больше не осмелится покинуть Египет. Но если вы не вмешаетесь, причем лично, волнения распространятся на большие территории.

– По-твоему, дело серьезное?

– Исходя из моих донесений, серьезное и не терпит отлагательств.

– Собирай военный совет!

* * *

Никогда мне не наскучит покой дворцового сада. Это особый мир между двумя вселенными – людей и богов. Здесь, каким бы тяжелым ни выдался день, я испытываю такую благодать, что усталость тут же отступает. Меня всегда интересовали деревья, цветы и садовые растения, неподвижные с виду, а на самом деле живущие в своем собственном ритме. Я понимаю их язык, радуюсь их расцвету и огорчаюсь, слыша их жалобы. Если бы судьба не уготовила мне участь фараона, я стал бы садовником.

Когда Сатья завершает беседу с главными распорядителями Дома Царицы, я увлекаю ее в сад, и мы усаживаемся в легкие кресла, в тени старого сикомора, возле пруда.

– Новое восстание, на этот раз в сиро-палестинском регионе Ретену. Я склоняюсь к тому, что это маневр Митанни. Хотят проверить, как быстро мы способны действовать.

– Разве это не сможет уладить кто-то из твоих военачальников?

– Думаю, мое присутствие необходимо. Заговорщики увидят, что я не гнушаюсь лично инспектировать подвластные нам земли.

– Ты чего-то недоговариваешь.

– До этого момента только два моих друга детства знали, насколько грандиозны мои планы. Мегиддо – всего лишь этап, и теперь перед нами следующий – Ретену. И на этом война не закончится. Восстания будут вспыхивать до тех пор, пока мы не переломим хребет Митанни. Это они исподволь подстрекают своих союзников к бунту. И если я их не одолею, Египет окажется в опасности.

– А достаточно ли сильна наша армия?

– Этого я не знаю. Если бы в Мегиддо я совершил ошибку, послушавшись своих военачальников, нас бы уничтожили. Египетское войско пока еще слабовато, ему недостает опыта. И с какими бы затруднениями на чужбине я ни встретился, я буду полагаться только на собственное видение.

– Ты хочешь сказать, этот конфликт затянется на годы?

– Безусловно.

– И в каждом сражении ты будешь рисковать жизнью!

– А как по-другому? Не будет царя – солдаты не захотят сражаться, бросая вызов смерти. Мое присутствие спутает противнику карты. В Мегиддо одной атаки хватило, чтобы правители, которые заключили против нас союз, сбежали с поля боя и укрылись в крепости. В отличие от нашего тайного недруга, я должен не прятаться, а показать, что сокол Монту направляет мою длань!

Царица не стала возражать. Тутмос избрал лучшую стратегию, со всеми тревогами, ей присущими, и, быть может, провалом в итоге. Сохранность Двух Земель – главное, о чем стоит заботиться. Это – дорога, по которой ему следует идти.

– В мое отсутствие, – добавляю я, – править Египтом будешь ты.

37

Когда государь объявил о своем решении, первый министр оторопел. Царица – и вдруг станет во главе государства? Конечно, традиции дают ей это право, пока супруг находится в чужих землях, но Сатья так молода и неопытна! А с другой стороны… Неужели он, Узер, не придумает ловкий маневр, чтобы удержать власть в своих руках, оставив царицу на вторых ролях?

Пока фараон готовился ко второму военному походу, первый министр, размышлявший над проблемой речных перевозок пшеницы, узнал от слуги, что к нему пожаловала великая царская супруга.

Помимо красоты, изящества и природной величавости, Сатья обладала способностью располагать к себе собеседника, даже враждебно настроенного, и его обезоруживать. Правда, на легкую победу над первым министром, закаленным в дипломатических боях, рассчитывать не приходилось.

– Уверена, мы отлично поладим, Узер.

– Согласен, ваше величество.

– Как только царь покинет столицу, мы с вами будем встречаться каждое утро. Я хочу знать обо всех проблемах, без исключения.

– А как быть с экономическими вопросами? Они зачастую очень запутанны, нужно собрать множество сведений…

– Как, к примеру, проблема с перевозкой пшеницы? Я нашла решение и уже приказала построить новую баржу и изменить график поставок. Хочу услышать ваше мнение насчет того, насколько действенны эти меры.

Сатья передала первому министру свиток папируса.

– Раз нам снова приходится воевать, – продолжала она, – нужно увеличить производство оружия, а именно – луков, позволяющих стрелять на далекие расстояния. Я уже отправила письмо в арсенал Мемфиса и прошу вас проследить за выполнением этой первостепенной задачи.

После ухода царицы Узер схватился за кубок с крепким пивом. Кто бы мог подумать, что за переливчатым нежным голосом и внешней хрупкостью скрывается властность главы государства?

* * *

– Как это – нет? Нам самое время выдвигаться во дворец, там ждут вино!

Однако Северный Ветер решения не изменил.

– Ждем чего-то или, может, кого-то?

Ослик поднял правое ухо. Что ж, спорить бесполезно… Правда, и ждать долго не пришлось: Старик вздрогнул, услышав раскатистый бас командира царской гвардии Маху.

– Говорят, такого крепкого осла, как твой, во всей стране не сыскать?

– Кто тут чей осел – это еще как посмотреть…

– Это вы решайте между собой. Я реквизирую этого осла для второго военного похода. И тебя заодно.

– Для похода? Военного?

– Эти плюгавцы из Ретену испытывают царское терпение. Себе на беду! Но мы научим их вежливости. Выступаем завтра, с рассветом.

«Я еще от прошлого не оклемался», – буркнул Старик себе под нос, откупоривая пробку кувшина. Самое время выпить…

* * *

Тьянуни, памятуя о своей обязанности записывать подвиги Тутмоса, дабы впоследствии они были увековечены в «Анналах», собрал писчие принадлежности. Погасить очаг восстания на равнине Ретену – задача не такая трудная, как взять крепость Мегиддо, но кто знает истинные намерения фараона?

Не доверяя военачальникам, царь был склонен принимать спонтанные решения, откуда недалеко было и до неоправданного риска. После свадьбы его главной советчицей стала царица Сатья, в ком обаяние сочеталось с исключительной твердостью характера. Бразды верховной власти она взяла в свои руки неожиданно легко, и все сановники во главе с первым министром тут же ей подчинились.

Царь с царицей обладали главным качеством – они умели слушать. И только потом выносили решение. С особенным вниманием они слушали донесения из сиро-палестинского региона, готовясь встретить опасность во всеоружии. Но эта решимость – не приведет ли она царскую чету к катастрофе? Вступить в военный конфликт в зоне влияния Митанни… Не роковая ли это ошибка?

Египтяне слишком любили своих богов, чтобы хотеть с кем-то воевать. Профессиональных солдат было мало, и войско состояло в основном из молодых рекрутов, воодушевленных идеей служить фараону и спасти страну от вражеского нашествия. Однако если бы Митанни, эта ненасытная хищница, пошла на Египет открытой войной, такая армия против нее не устояла бы…

Она не ожидала разгрома своих союзников в Мегиддо. Коалиция чванливых правителей, недостаточная сплоченность в действиях, иллюзия, что крепость Мегиддо неприступна… Все эти ошибки будут учтены. Теперь пришел черед испытать, на что способен новый фараон. Кто он – удачливый авантюрист или прирожденный стратег?

Ответа на этот вопрос Тьянуни не знал. Замкнутый и сдержанный до крайности, Тутмос не проявлял эмоций на людях. Беспечности и легкомыслия он не поощрял, все его приказы должны были исполняться, что называется, в мгновение ока.

Но что, если он ведет страну к пропасти, желая любой ценой возобладать над сиро-палестинцами, даже если это перерастет в открытый конфликт с Митанни? С точки зрения знатоков военного дела – чистое безумие. Тьянуни, принадлежавший к той же касте, разделял мнение коллег. Может, нужно совместными усилиями убедить, уберечь государя от необдуманных действий?

Брикет сухих красных чернил упал и рассыпался в пыль. Случайность или дурное предзнаменование?

Тьянуни не хотелось об этом думать.

* * *

Даже не будучи гигантом, Тутмос в качестве военачальника смотрелся внушительно, и под его пронзительным взглядом солдаты трепетали. Перед отъездом царь лично проинспектировал казарму и выступил впереди своих войск под бравурную военную музыку. Всем было ясно: военачальники повинуются ему беспрекословно, и только его приказы имеют вес.

Присутствие царицы вдохновляло армию. Сатья, даже держась в тени супруга, быстро приобретала популярность. Не станет ли ее магическое покровительство решающим оружием в этой войне?

Трубы огласили начало погрузки на суда, отбывавшие на север.

Сатья схватила супруга за руки:

– Возвращайся ко мне!

– Мое самое горячее желание – снова услышать твою игру на арфе.

38

«Что ж, зрелище внушительное!» – сказал себе Старик. Боевые колесницы, пехота, элитные лучники, строительные войска, служба снабжения, лекари с подмастерьями – в этот раз египетское войско получилось даже более многочисленным, чем во время первой кампании Тутмоса. Солдатам, которые помнили о победе при Мегиддо, не терпелось разыскать бунтарей с равнины Ретену и поучить их хорошим манерам.

После приятного путешествия по реке из Фив в Мемфис состоялось воссоединение с Северной армией, вызвавшее всеобщее ликование. И когда объединенные силы Египта вступили на земли Палестины, многим казалось: самое большее, что они увидят, – это пятки убегающего противника.

Тьянуни этих надежд не разделял. Дурные предчувствия не давали ему покоя даже во сне. Слишком уверившись в своем могуществе, не угодит ли царь в ловушку?

* * *

Прирожденный убийца, Воти еще в детстве любил мучить животных, мелких и покрупнее, и с ножом управлялся искусно, получая от этого извращенное удовольствие. На службе у правителя Кадеша он показал себя отменным исполнителем темных дел, по приказу избавив его от некоторого количества ходячих проблем. Когда цитадель Мегиддо сдалась, он сбежал вместе с господином, который недавно дал ему отличное задание: пользуясь бунтом населения в долине Ретену, убить фараона, при условии, если тот проглотит наживку и явится туда.

Сейчас он жил в небольшом селении под покровительством местного старосты. Жаловаться было не на что: в распоряжении Воти была рабыня, ел он от пуза, пива пил сколько хотел, спокойно спал по ночам, а днем тоже себя не утруждал.

Староста растолкал его, спящего:

– Египтяне идут!

– А фараон?

– Во главе армии!

Воти торжествующе хмыкнул. План простой: ночью пробраться в шатер и перерезать царю горло. Стражники вряд ли обратят внимание на чужака, если он будет один. Но даже если фараона хорошо охраняют, он найдет средство обойти защиту.

Обитателям Ретену нечего противопоставить войску фараона, и он легко расправится с бунтовщиками. После легкой победы солдаты утратят бдительность, и эта ошибка станет роковой.

* * *

– Впереди – первая деревня Ретену! – сообщил Джехути, который вел авангард армии.

Деятельный Джехути рвется в бой, вон и меч уже вынул из ножен… По сигналу фараон даст сигнал к атаке.

Атака… Но с кем воевать? Не с этой же горсткой крестьян, распростершихся в дорожной пыли! Наверняка это западня… Противник нападет с флангов и очень удивится, потому что этот маневр египтяне предвидели.

Но никакого маневра не происходит.

Зато прибегает перепуганный парламентер.

– Не убивайте нас! Мы и не думали бунтовать. Смотрите, мы все – верные подданные фараона!

Египетская армия разворачивает свой авангард – и не встречает сопротивления.

Эта сцена повторяется день за днем. По многочисленным донесениям, бунтовщики бегут, завидев превосходящие силы противника.

Равнина Ретену отвоевана без единого боя… Фараон призывает к себе старейшин, счастливых уже тем, что их пощадили. Царский глашатай Антеф всюду прославляет милосердие Тутмоса, который в возмещение взял всего лишь часть урожая. Одно условие – еще один подобный случай, и эти деревни исчезнут с лица земли.

* * *

Местные вина исключительными не назовешь, но Старик рассудил, что подать их на пиру, знаменующем конец кампании, вполне даже можно. Одного присутствия фараона хватило, чтобы устрашить врагов, и местные жители громче всех превозносят Тутмоса, который, наученный опытом Мегиддо, запретил мародерство, чем и привлек симпатии своих новых подданных.

* * *

Более благоприятных обстоятельств Воти и пожелать не мог. Празднуя успех, египетские солдаты напились чуть ли не до потери сознания, причем с одобрения военачальников. Каким бы отличным ни казался повод, фараон тем не менее удалился в свой шатер трезвым.

Затерявшись среди празднующих, сириец долго высматривал слабое место в охране. Потом нашел проход между двумя постами. Оставалось дождаться ночи и убить тирана…

* * *

Ученик именитого мастера, недавно удалившегося на покой, Сабастет[49] ныне занимал завидный пост царского брадобрея. Выбрить, причесать, надушить государя поутру – не такая уж легкая задача. Не говоря уже о постоянном страхе, как бы не поранить властителя Двух Земель. Поэтому Сабастет пил очень умеренно, чтобы наутро с похмелья не дрожали руки.

Вот и этой ночью, хотя вокруг еще кутили вовсю, он решил проверить свои бритвы. Одну давно следовало наточить. И, несмотря на поздний час, Сабастет отправился к открытой кузне.

Путь его лежал мимо шатра фараона, разбитого в самом центре лагеря. Стражников оказалось меньше, чем обычно, да и те клевали носом. Боковым зрением брадобрей уловил странное движение: кто-то подползает к шатру. Первая мысль – пьянчуга, неспособный держаться на ногах. И тут, в свете луны, ему открылось страшное зрелище: в руке у мужчины был кинжал, которым он собрался разрезать тканую стенку шатра, чтобы проникнуть внутрь… где почивал царь!

– Тревога! Спасайте фараона! – что было мочи завопил Сабастет, набрасываясь на убийцу.

Бритвой он полоснул противника по запястью, и тот выронил свое оружие. Сириец ударил его локтем, отталкивая, потом попытался задушить. Сабастет почти задохнулся, когда два разъяренных стражника всадили копья в злоумышленника.

* * *

От гнева Маху, командира царской гвардии, лагерь заходил ходуном. Пришла его очередь подавать прошение об отставке, которое фараон отверг. Однако это не помешало Маху винить себя за позор своих солдат, лучших из лучших, чьей обязанностью было охранять государя. Никаких увольнительных на много месяцев вперед, усиление ежедневных упражнений – оплошностей в будущем Маху не потерпит!

На время забыв о своем позоре, начальник лагеря и его подчиненные явились на короткую церемонию в честь брадобрея, спасшего Тутмосу жизнь. В награду ему отдали юного сироту-сирийца, пожелавшего уехать из Ретену. Будучи военнопленным, он станет прислуживать Сабастету, который обрадовался такой удаче.

Наконец армия, уверенная в собственной силе и могуществе своего фараона, повернула назад, в Египет, а впереди ее шествовали глашатаи, радостно объявлявшие о новой победе.

39

Кенна, как всегда холеный и в новомодной тунике, вздрогнул от неожиданности. Что это еще за гвалт во дворце? На выходе из своих апартаментов он столкнулся с крепышом Маху, командиром царской гвардии.

– По какому поводу суета?

– Его величество прибывает! И мы проводим общую проверку, включая туалеты и ванные комнаты.

– Да как… да как…

– А вот так!

– Здесь безопасно!

– Что ты в этом понимаешь? Царя чуть не убили в его собственном шатре. Где бы он ни находился, за его жизнь отвечаю я. Так что обшарю все помещения, начиная с твоих покоев.

Уязвленный Кенна начал было:

– Но я – управитель дворца, и…

– Мне плевать. Мы обыскиваем всё и всех.

Маху лично обшарил Кенну, пока его люди рыскали по многочисленным комнатам дворца, от приемной до спальни царственной четы. Памятуя о чудом предотвращенной трагедии, Маху был преисполнен решимости оберегать фараона, даже если для этого придется уподобиться сторожевому псу.

* * *

– Опасности нет, – сообщает Маху, морщась.

– Уж не задел ли ты чье-то достоинство? – спрашиваю я.

– Твоя безопасность важнее.

С юности мой друг демонстрирует эту склонность к упрямству, которая обескураживала учителей. Если он что-то решил, то сделает.

– Ты не встречал царицу?

– Она сейчас в саду, под надежной охраной.

Я завидую ремесленникам и крестьянам, которые могут идти куда пожелают, не думая ни об опасностях, ни о протоколе. Пустые сожаления, которые рассеиваются при звуках арфы, сливающихся в волшебную мелодию.

Никогда еще Сатья не играла искуснее! Я медленно и неслышно приближаюсь, чтобы ей не помешать. Она – само воплощение музыки, создающее гармонию, которой питаются живые души.

Пальцы Сатьи перебирают струны, и финальный аккорд заставляет золотую арфу дрожать.

– Почему бы тебе не поцеловать меня?

Я касаюсь губами ее шеи.

– Разве ты не избег самого страшного?

– Брадобрей меня спас. Маху злится и усиливает нашу охрану.

– И правильно делает. Твои враги так просто не сдадутся.

– Вы с первым министром поладили?

– Если знать к нему подход, Узер – приятнейший человек.

– Узер – приятный? Ты и вправду чаровница!

– Он – хороший чиновник, и наши беседы всегда по существу. Даже по тонким и сложным вопросам мы нашли взаимопонимание и приняли временные меры, которые ты должен утвердить. Тебя ждет серьезная работа.

Меня смущает одна деталь.

– Прости мою откровенность… Не округлился ли твой животик?

Улыбаясь, Сатья берет меня за руки:

– Я ношу дитя. И оно родится до конца этого года.

До меня не сразу доходит смысл сказанного. Вот событие, к которому я был готов не больше, чем к войне!

– По прогнозам лекарей[50], – продолжает Сатья, – у нас будет сын.

– Мне больше хочется девочку, чтобы у нее были твои глаза и твой голос… Но и мальчик – это прекрасно.

* * *

Сатья не приукрасила реальность. Сельское хозяйство, ремесла, перевозки, вопросы жилья и здоровья… Мой стол завален ворохом свитков. Дополняя работу первого министра, царица замечательно потрудилась. Я одобрил почти все ее рекомендации, неизменно учитывающие общественные интересы.

С охапкой папирусов входит Минмес:

– Не беспокойся, только хорошие новости! Два обелиска вот-вот выйдут из гранитных карьеров в Элефантине, и великолепная бирюза из синайских шахт только что поступила в сокровищницу. А еще в Нубии скоро будет новый храм.

– В Нубии…

– Полнейшее спокойствие. Слава о твоих победах распространилась далеко, так что ни одно тамошнее племя не посмеет роптать.

Минмес нарочно заставляет меня ждать, зная, что меня эта его стратегия забавляет. Поэтому я не спешу задавать вопрос, которого он с нетерпением ждет. Друг сдается первым.

– По поводу твоего храма в Карнаке…

– Ты много успел?

– Менх Старший и его правая рука Пуйемре предоставили в мое распоряжение мастеров храма Амона. Они работали не покладая рук, за что я выплатил им премии, каждому по заслугам. И теперь с радостью сообщаю, что твое святилище почти готово!

40

– Ты мне нравишься.

– Издеваешься надо мной? – удивился Бак.

– Очень нравишься.

Красивая брюнетка – гологрудая, в короткой набедренной повязке. Пухленькая, смешливая, она считалась лучшей дояркой в окрýге. Сириец приметил ее, еще когда начал работать в хлеву, но ни разу не посмел заговорить. Если кто-то из бывших пленников задевал египтянку, его жестоко наказывали.

– Не может быть! Ты ошибаешься.

– В мужчинах – редко.

– Ты знаешь, откуда я пришел?

– Из Мегиддо, которое победил наш могучий царь.

– Я – чужак, я…

– Это ненадолго – хозяин на тебя не нарадуется. Завтра ты станешь вольным. А я – я вольна заняться с тобой любовью.

Бак стиснул ручку метлы:

– Точно спятила…

Она прильнула к нему так стремительно, что он оказался зажат между нею и стеной хлева, – никак не убежишь.

У него так долго не было женщины, а тут это мягкое тепло, эта рука, пробуждающая в нем желание… Бак не стал противиться.

Любовники покатились в солому, и радость девушки воспламенила молодого сирийца. Под ее стоны и смех их страстные объятия заставили его забыть многие месяцы плена.

– Ты мне еще больше понравился! – воскликнула она.

Бак замер.

– Если хозяин узнает…

– Узнает, конечно, сегодня же вечером! Приходи ко мне ночевать. И нас будут считать женатыми.

– Женатыми? Нас с тобой?

– Да, нас с тобой.

– А ты не слишком… спешишь?

– Жизнь и так слишком короткая. Лучше уж наслаждаться друг другом и делать так, чтобы каждый наш день стал счастливым!

У Бака голова шла кругом. Уж не снится ли ему все это? Переступая порог жилища брюнетки, он подумал о своем прежнем господине Лузи. Повезло ли ему так же?

* * *

– Поднимай, говорю тебе!

Лузи безропотно подчинился – подобрал тело товарища по несчастью, упавшего при попытке связать огромную охапку папируса. Это усилие оказалось для него последним.

– Брось в воду, рыбам! И с телом возиться не придется.

Сегодня у главного охранника отвратительное настроение, лучше подчиняться без проволочек.

– Теперь берись за работу!

Лузи хватается за тростник, чтобы не отведать палки. Жара, комары, оскорбления – но он выдержит все ради своей навязчивой идеи – убить Тутмоса. Это он и только он – причина всех страданий Лузи.

К наступлению ночи спина болит так, что, кажется, уже не разогнуться… К счастью, трубят отбой, и, бросив работу, молодой сириец растягивается на земле, уже не боясь, что его за это накажут.

Запах жареной рыбы заставляет его немного взбодриться.

– Хвала богам, нас оставили в покое! – радуется повар. – Надсмотрщики напьются, обожрутся и начнут делить сирийскую девку, а потом пустят ее по рукам. Сопляк с длинным шестом – тот получит свое последним. Этот гад доносит на своих же соплеменников, тех, кто мало успевает…

Лузи давился едой. Каждый кусок придавал ему сил, а что делать – это он быстро сообразит, лишь бы подвернулся удачный случай.

И это произошло.

Небо затянуто тучами, ночь безлунная, издалека доносятся звучный хохот охранников и визг потаскушки… Из темноты внезапно возникает он, вражеский прихвостень, который рад подбирать за ними объедки.

Причаливает, кладет длинный шест, которым прощупывает дно, на свое утлое суденышко… Уже собирается выскочить на берег и присоединиться к пирующим, когда вдруг замечает Лузи.

– Не спится?

– Девчонка… Вот бы ее поиметь!

– Я об этом подумаю. Если будешь слушаться и сядешь в лодку вместо меня… скажем, на полдня или… а лучше на целый день!

– Да я уже сейчас могу кое-чем тебе подсобить!

– Это чем же?

– В обмен на девчонку!

– Ладно, я с тобой поделюсь. Ну, что там?

– Веревка, которой ты привязываешь лодку к колышку. Она прогнила.

– Скажешь тоже!

– Если сразу не заменишь, порвется – и лодки нету! Надсмотрщики тебя отлупят, и место тоже потеряешь.

– Это мы еще посмотрим!

И все же, встревоженный, он наклоняется, чтобы осмотреть снасти. Собрав все силы, Лузи сталкивает его в воду, и, несмотря на отчаянное сопротивление жертвы, держит голову под водой до тех пор, пока тело не перестает дергаться. Лузи отталкивает труп подальше от берега, отвязывает веревку, хватает длинный шест и на лодке углубляется в заросли папируса…

41

Все во дворце ждут, затаив дыхание… Царица только что удалилась в родильные покои – беседку, украшенную цветами и окуренную благовониями. Четыре опытные повитухи помогут ей произвести дитя на свет – оставаясь на ногах, вдыхая успокаивающие пары´. Все медицинские и магические меры предосторожности приняты, и все же опасность остается: при всей силе характера, телосложение у Сатьи скорее хрупкое. Мужчин в беседку не допускают, так что я брожу взад и вперед, снедаемый тревогой, и безмятежность сада мало меня утешает.

Госпожа Небету выходит мне навстречу.

– Я выбрала лучших повитух, – говорит она. – И больше сотни амулетов оберегают твою супругу.

– Разве смерть – не ловкая воровка, чьи движения так быстры, что и тени ее не замечаешь?

– Ей не проникнуть сквозь преграды, которые мы установили. С первых минут твое дитя будет носить на шее золотого сокола – кулон, который когда-то принадлежал тебе. Бог Бэс, чей смех живителен, и богиня Таурт, гиппопотам с непраздным чревом, охранят нас от демонов.

Напрасно Небету старается меня успокоить, ожидание кажется бесконечным. Мне трудно сосредоточиться, поэтому я сокращаю время нашей с первым министром аудиенции.

Небету уходит узнать, как дела, и вскорости возвращается. Давно я не видел, чтобы она так бегала! На губах ее играет радостная улыбка.

– Мальчик! У тебя родился сын!

– А Сатья?

– Очень устала, но счастлива и чувствует себя хорошо.

* * *

Сегодня глашатай Антеф объявил не начало военных сборов, но рождение Аменемхета[51], сына царской четы. Быть может, при наличии способностей, когда-нибудь он наследует своему отцу.

Удостоенная почетного титула Кормилицы, Ипу, мать царицы, опекает крошечное чудо, вскармливаемое молоком настоящих кормилиц, которые не нарадуются на его отличный аппетит.

Сатья тоже окружена заботой и быстро поправляется. Красное мясо, чечевица, немного вина – все это скоро вернет ей силы. Правда, по лицу супруги я вижу, что радость ее что-то омрачает.

– В чем причина твоей тревоги? – спрашиваю я.

– Главный лекарь не скрыл от меня правду: второй беременности я не переживу.

Я нежно беру ее за руку:

– Если такова воля богов, примем ее и насладимся в полной мере тем счастьем, которое нам даровано.

– Ты… не разочарован?

– У нас есть сын, которого нужно воспитывать, и страна, чтобы ею править. Чего еще желать?

Сатья только теперь вздыхает с облегчением.

– Расписание движения грузовых судов между Фивами и Югом оставляет желать лучшего. Благодаря предложенным тобой улучшениям первый министр теперь спит спокойнее, но у местных лодочников появились претензии, и Узер с нетерпением ждет твоего полного выздоровления. Он уверен, что ты сможешь договориться с кем угодно.

Искренняя улыбка Сатьи меня успокаивает. Скоро царица Египта снова возьмется за дело.

* * *

Строек много, и работа продвигается на всех направлениях. В целом ряде провинций идет реставрация древних святилищ, возводятся новые ансамбли – от простых часовен до просторных храмов. Главные вопросы решаются через Минмеса, он контролирует местных подрядчиков и при необходимости дает им дополнительные рабочие руки.

Что ни день возникают новые проблемы, и когда власти провинции не справляются, они взывают к Минмесу, который не откладывает дел в долгий ящик, – небрежность в любой сфере неизменно ведет к упадку. Фараон, чей долг – созидание, возвел постройку и сохранение жилищ для богов в ранг первоочередных задач.

Не забывая и о своих обязанностях виночерпия, Минмес переговорил со Стариком, который привез вино нового образца. На правах добровольного осведомителя в последнее время он приносил только хорошие новости: народ любит царя и царицу, и рождение наследника было встречено с энтузиазмом.

И все же Старик продолжал хмуриться.

– Что-то не так с вином? – спросил у него Минмес.

– С вином-то все так – гармоничное, с фруктовыми нотками. Исцеляющий бальзам, а не вино!

– Так что же тебя беспокоит?

– Цены! Так дальше нельзя. Если первый министр не справляется, пусть всеми делами ведает фараон!

– А поточнее?

– Пять литров хорошего вина в обмен на восемь пар обычных сандалий – это еще ладно. Но цены на горшок масла, маленькие корзинки, сладости и кровати неприлично высоки. Люди согласны работать, но это не повод обирать их до нитки! Обеспечивать покупательную способность – это дело государства, разве нет?

– Да, конечно, это верно.

– Тогда пойди и просвети своего первого министра! Иначе это сделает народ.

42

Начальник охраны, надзиравшей за пленниками на болотах, пришел в ярость, и на опущенные головы подчиненных пролились потоки самой отборной брани.

– Один труп у нас все-таки есть – того сопляка с длинным шестом, – пробормотал охранник-бородач.

– И он рассказал тебе, как все было?

– Как он мог? Трупак же…

– А второго, беглеца, поймали?

– Нет. Только и этот наверняка подох. Из этих болот никто живым не выходил.

Начальник задумался. Завтра ему отчитываться перед писцом-учетчиком… Этот зануда, как обычно, изучит списки каторжников, отмечая имена тех, что умерли, и тех, кто отбыл положенное наказание, которых теперь нужно отсюда увозить.

– Если доложим о беглеце, поплатимся все до одного. Значит, так: этот ваш Лузи умер. Его сожрал крокодил, так что останков мы не нашли.

Охранники закивали. Недаром этот тип ходит в начальниках…

* * *

По требованию Тутмоса первый министр принял ряд мер, препятствующих росту цен на целый ряд товаров, упрочил государственный надзор в этой сфере, дабы пресечь интриги особо алчных торговцев. О промедлении не было и речи: под эгидой придирчивого государя и царицы, вернувшейся к своим обязанностям, Узер собрал чиновников, отвечающих за состояние экономики в государстве в целом и на местах, чтобы быстро получить конкретные результаты. Проверили цены на всё, начиная с продуктов питания, амулетов и заканчивая мебелью, равно как и все упомянутые отрасли производства.

В своем обращении царь выразился ясно: победа при Мегиддо и внешнеполитические проблемы – не оправдание халатности, и благосостояние народа страдать не должно.

* * *

Кризисы, подобные нынешнему, уже возникали и возникнут еще не раз. Нам предстоит регулировать экономику, эту вечно переменчивую материю, с риском сыграть на руку сильным и ущемить слабых. Если так случится, в обществе будет разлад. Мой долг продиктован принципами Маат: защитить слабого от сильного.

Здоровье первого министра день ото дня ухудшается. Узер стареет, и работа становится ему в тягость. Но я не хочу никем его заменять. Компетентный, порядочный, радетельный… Редкие качества. При содействии Сатьи и Минмеса, всегда готовых помочь, мы постараемся еще какое-то время восполнять недостатки в работе этого престарелого слуги государства.

Я провожу утренний ритуал и по его окончании посылаю жреца за царицей. Сатье есть чему удивляться:

– Ты отменил утреннюю встречу с первым министром?

– С Узером мы увидимся после полудня.

– Случилось что-то серьезное, что оправдывает это отступление от распорядка?

– Пришло время нам с тобой вместе прогуляться по моему храму в Карнаке – «Блистающему памятниками».

При постройке этого комплекса из песчаника и известняка мы вдохновлялись храмом Города Солнца[52], посвященным божественному свету[53], – источником духовной силы Египта.

Сатья открывает для себя Зал Сердца[54] с квадратными колоннами[55]; часовню предков, в которой представлены мои предшественники-фараоны; храм бога Сокара, покровителя подземных просторов, чья ладья преодолевает испытание смертью; «солнечные залы», где, побеждая небытие, рождается свет.

В последней часовне открывается секрет Амона, Сокрытого – его способность ежесекундно возобновлять процесс созидания. Из этой мистерии и нарождается власть фараона, к этой тайне приобщается владыка, чтобы управлять государством.

Притихшая, восторженная, Сатья любуется рельефами приношений Маат, выполненными впервые за все времена. На них изображен главный акт в ежедневном ритуале. Маат, запечатленная в виде сидящей женщины, держит в руке иероглиф «жизнь»[56]. На голове у нее убор с одним большим пером – это так называемое «рулевое перо», позволяющее птицам ориентироваться.

Храмовый комплекс в целом посвящен разным этапам праздника возобновления царской власти[57]; его благотворная сила будет непрерывно питать Две Земли, и от этой энергии, без конца возрождаемой, будет зависеть существование Египта.

Но Сатью ждут еще сюрпризы: я веду ее в часовню, где скульпторы Золотого Жилища установили ее собственное изваяние.

– Амон не правит без супруги Амонет, а я не правлю без тебя. В твоей магии – секрет жизненной силы царственной четы, и это ты будешь заботиться о силе этого храма[58].

Сатья закрывает глаза и погружается в продолжительную молитву. В этом скульптурном ансамбле воплощена ее функция, которая превыше ее человеческой сущности и задача которой – сохранять гармонию в мире смертных. Я люблю эту женщину. Я преклоняюсь перед этой царицей. И осознаю, что поставил перед ней задачу нечеловеческой сложности, не скрыв ее истинного размаха.

Сатья обращает свой взор на меня, и он пронзает мне душу. Она видит не мужчину, но царя, соединившего в себе двух непримиримых братьев, Гора и Сета, жизнь и смерть.

И только теперь, в этот миг, я становлюсь тем, чем мне быть предначертано, – я фараон!

43

Сатья не хочет уходить из храма, задерживается в каждой зале, в каждой часовне. Упивается сценами подношений, нарисованными в теплых тонах, переживает все этапы ритуалов, служащих единению человека с божественным.

И тут замечает пустое пространство.

– Четыре зала я отвел под свой «Ботанический сад», – поясняю я. – На их стенах будут изображены растения и звери как символ творения, этого бесконечного восхваления бога Амона. Все создания, даже необычные, найдут тут свое воплощение. И чтобы сделать все правильно, мне придется уехать.

– И снова в Палестину?

– Там я зарисую формы жизни, которых недостает в моей энциклопедии. А мое присутствие искоренит саму идею бунта. В этот раз, Сатья, никакая опасность мне не грозит.

* * *

Благодаря упорной работе и многочисленным репетициям под руководством матери, певица Меритре совершенствовала свое искусство. Модуляции ее голоса, которым она теперь владела в совершенстве, очаровывали слушателей в храме, на празднествах и на частных пиршествах.

Красота и талант Меритре привлекали множество воздыхателей, которых она отваживала довольно сухо. Пение и музыка – вот все, что наполняло ее жизнь, так что многим она представлялась особой надменной и неприятной.

Только два человека в целом мире знали ее тайну – мать и подруга Сатья, царица Египта. Меритре была влюблена в фараона, и другому мужчине ее не покорить… До самой смерти она решила быть верной Тутмосу.

Участь эта не казалась Меритре жестокой, она не испытывала ни разочарования, ни ревности. Разве мало подарков получила она от судьбы?

Видеть Тутмоса – этого хватало для ее счастья. И где бы и когда бы она ни выступала, она пела для него.

Сатья не отталкивала ее, даже наоборот, и их дружба продолжалась. Молодые женщины часто виделись, и Сатья доверила Меритре преподавание в классе музыкальной школы, являвшейся гордостью Дома Царицы.

Певица восхищалась великой царской супругой наравне с остальными придворными, которых та очаровала. Сатья как никто другой была достойна высокого положения, ибо не кичилась и вела себя очень скромно.

Меритре было позволено нянчить царского сына, и дитя улыбалось, едва заслышав колыбельную, которую она пела с бесконечной нежностью.

Сатья, растрогавшись, с трудом сдерживала слезы.

* * *

Приход Тьянуни не предвещает добрых новостей… Серьезный, с железной выдержкой, он своим мастерским управлением сетью соглядатаев, проживавших на вражеских землях, заслужил хвалу, которую ничуть не искал. Обычно его доклад завершается словами: «Мы контролируем ситуацию».

– Опять мятеж?

– Слишком сильно сказано, ваше величество. Незначительные волнения на Тивериадском озере. Думаю, небольшого карательного отряда хватит.

– Если я приведу туда армию, спокойствие в регионе восстановится?

– Еще бы! Но массированное наступление не представляется необходимым.

– Нужно запасти побольше самого качественного папируса! Мне придется много рисовать.

* * *

Неужели опять? По очередным чудачествам Северного Ветра Старик догадался, что пахнет новым походом.

– Пора собираться?

Ослик поднял правое ухо.

– Странно… Я не слышал ничего насчет восстаний в сиро-палестинских землях, цены сбавили до разумных пределов, наследник в отличном здравии. Словом, все идет как нельзя лучше, но мы идем в поход!

Северный Ветер подтвердил – это правда.

Заинтригованный Старик, который во дворце давно стал своим, попытался разжиться сведениями у писца, ведавшего мобилизацией. Действительно, фараон сам поведет армию в Палестину, но дело не в очередном восстании: цель – проследить за порядком и показать возможным бунтовщикам, что Тутмос блюдет свою власть.

Старику предстояло отвечать за снабжение войска припасами, а в начальники ему дали Антефа. Северный Ветер, возведенный в сан наиумнейшего из ослов, удостоился также беспримерной чести – перевозить писчие принадлежности фараона.

* * *

Созерцая мою вечную обитель на западном берегу Фив, рука об руку с Сатьей, я получил божественное откровение о метаморфозах света.

В Комнате Возрождения[59], где будет покоиться мой саркофаг – «хозяин жизни», начнется великое путешествие к звездам, этой обители «правогласных»[60]. Поэтому в ней должны быть начертаны заклинания, необходимые для успеха этой опасной переправы.

Знать таинственную силу, способную победить смерть; знать слова формулы созидания; знать двери и пути; знать вечный маршрут великого бога – вот чему я научился за годы увлеченных исследований, изучая писания древних. Теперь мне предстоит перенести на стены своей гробницы главы написанной мною книги.

– Двенадцать часов, двенадцать этапов путешествия солнечной ладьи по просторам ночи, чтобы попасть с запада на восток и возродиться на рассвете, – говорю я Сатье. – Это ли не продолжительность правления царя, моего правления? Эти часы я нарисую собственноручно, передавая открывшийся мне глубинный смысл.

Местный мастер приносит мне палетку, чернила, кисти, и на глазах у царицы я начинаю рисовать фигуры и иероглифы, составляющие «Первый час ночи».


Фараон

Бабуины, символизирующие дух земли, и божества приветствуют две солнечные ладьи, которые вот-вот пустятся в великое плавание. В первой – небесное светило в виде старика с головой барана, именуемое Плотью, – смертное тело, подверженное многочисленным рискам; во второй – скарабей, утверждающий свою способность к трансмутации. Среди богинь – повелительница жизни, повергающая врагов и защитница; среди богов – «Тот, чьи руки источают свет».

– Откройте передо мной ваши двери и ведите меня! – прошу я их.

44

Раз десять Лузи мог погибнуть, но чудом спасался от крокодилов и змей. Он ловко управлялся с деревянным шестом, которым, как оказалось, удобно было отбиваться, а еще страстно желал жить, – это и позволило ему выбраться из тростникового ада там, где болото наконец закончилось.

На небольшом островке он увидел рыбацкую хижину. Из нее вышел старик и стал наблюдать, как Лузи причаливает к берегу.

Как приятно ощутить под ногами твердую землю!

– Ты откуда взялся, парень?

– Заблудился в зарослях папируса.

– Я спрашиваю, родом ты откуда?

– Из деревни, в нескольких часах ходу.

– Я такой не знаю! А что, если ты сириец и сбежал из лагеря, где держат военнопленных?

Лузи в ярости набросился на старика и задушил его. Не для того он сбегал с каторги, чтобы этот сморчок его выдал!

– Что тут за шум? – послышался срывающийся голос жены рыбака.

Их с Лузи взгляды встретились, и в следующий миг он сломал старухе шею.

Не моргнув глазом сириец сбросил трупы в мутную воду, затем обшарил хижину. Горшок пива, ячменные лепешки, сушеная рыба, дыни… Лузи напился и наелся досыта, переоделся в грубую тунику.

В окрестностях оставаться было опасно. Свою барку он затопил, шест сломал, чтобы не оставлять следов. Сюда наверняка заглядывают и другие рыбаки.

Беглый пленник, убийца… Если попадется, его казнят. Единственный шанс – идти на север, в Палестину, где можно укрыться в каком-нибудь враждебном фараону племени.

Перейти границу, не встретив вражеский патруль, – задача не из легких. И потом Лузи не собирался прятаться до конца своих дней. Его цель не изменилась – убить Тутмоса.

Одна догадка повлияла на его планы: опасаясь наказания, надзиратели не сообщат о побеге наверх, соврут, что пленник утонул. Писец-учетчик сделает в своих записях пометку «умер», даже не поинтересовавшись участью незадачливого сирийца.

Если в глазах закона Лузи мертв, то и искать его не станут, и можно еще на какое-то время задержаться в Египте. Убедив себя, что так и обстоит дело, сын принца Мегиддо направился на юг.

* * *

Не поход, а приятная прогулка! Продвигаясь к Тивериадскому озеру, египетское войско не встречало сопротивления, даже наоборот – население приветствовало солдат фараона, где-то, может, и не очень искренне, но… Город, заподозренный в мятежных настроениях[61], поспешно распахнул ворота, и старейшина распростерся перед Тутмосом, моля о пощаде. Злоумышленников задержали и передали сведущим судьям.

Ни старейшину, ни горожан Тутмос наказывать не стал, и в городе его, «милостивого покровителя», превозносили чуть ли не до небес.

По мнению Старика, поступил молодой государь мудро: насилие – это крайнее средство, к которому прибегает победитель. Даже если радость и признательность завоеванного народа показные, лучше так, чем горы трупов…

С тех пор как Северного Ветра повысили в чине, Старик питался из командирского котла, куда более богатого, нежели тот, что был положен простым пехотинцам. Так что за время этой прогулки по Палестине он успел попробовать разные блюда из мяса, поджаренного на открытом огне, с новыми, необычными подливками.

А однажды с ним вышел забавный случай.

Северный Ветер вдруг покинул свое стойло, и Старику пришлось бежать за ним до самого озера.

– Что это за новая блажь, а, ушастый?

– Он принес мне принадлежности для рисования, – ответил Тутмос, любуясь пейзажем. – Мне они как раз понадобились.

Старик потерял дар речи. Он не ожидал вот так столкнуться на берегу озера со своим государем.

– Эта скотина бредет куда хочет!

– Я бы сказал, у этого осла отличное чутье. Ты – его хозяин?

– Временами я в этом сомневаюсь.

– Это тебя зовут Стариком?

– Причем с самого рождения, ваше величество, я уже привык. Зато сам не заметил, как постарел.

– Ты поставляешь ко двору замечательное вино.

– Я родился на винограднике, так что и в жилах у меня кровь пополам с виноградным соком… Сделать хорошее вино – это та еще морока, можете мне поверить!

Старик не ожидал, что с фараоном так легко разговаривать. Разумеется, он испытал и благоговение, и почтенный трепет, но Тутмос своей доброжелательностью поощрял беседу.

– Желаете, чтобы я подал вам ваши принадлежности?

– Буду благодарен!

Старик поспешно сгрузил с ослика все необходимое для рисования. Царь присел на раскладной стульчик, а Северный Ветер разыскал неподалеку куст сочного чертополоха.

Старик держался поблизости – на случай, если царю что-нибудь понадобится, – и поглядывал, как тот уверенной рукой зарисовывает разные виды растений.

45

В ходе этой странной кампании, когда не приходилось ни с кем сражаться, солдаты начали прибавлять в весе, и военачальники, с Джехути в первых рядах, стали устраивать им учения на глазах у любопытной местной публики.

Царь с увлечением зарисовывал растения и зверей под присмотром своих придворных. Северный Ветер выступал в роли носильщика, Старик подавал еду и питье.

Антеф, видя такое дело, взревновал и решил выяснить отношения.

– А скажи, Старик, не слишком ли ты распоясался?

– Что ты этим хочешь сказать?

– Начальник службы снабжения тут я!

– И что?

– А то, что это моя обязанность – пробовать еду, приготовленную для его величества, и потом ее подавать.

– Так пробуйте и подавайте, господин глашатай!

– Говорят… фараон поручил это тебе?

– А еще говорят, что Северный Ветер приносит ему принадлежности для рисования, что мои вина нравятся нашему государю и что таким занудам, как ты, не пристало обсуждать высочайшие решения.

Оскорбленный в лучших чувствах, царский глашатай поджал губы и вернулся к своим обязанностям.

* * *

Домой возвращались в куда менее воинственном настроении, несмотря на то что Маху, командир царской гвардии, принял усиленные меры предосторожности, опасаясь нападения фанатиков, которые не задумываясь рискнут жизнью, чтобы уничтожить заклятого врага.

Но ничего подобного не случилось, и фараона радушно встретили сначала в Мемфисе, а потом и в Фивах. В отличие от Тутмоса, египетские стратеги пребывали в уверенности: Митанни укрощена и волнений в сиро-палестинском регионе не предвидится.

Ипу, главная кормилица и мать царицы, была счастлива показать царю сына – здорового малыша, который плакал, только когда просил грудь, и уже с удовольствием ел фруктовые и овощные пюре. На шее он носил оберег – маленькую фигурку сокола-Гора, покровителя царского дома.

Сатья первой увидела энциклопедию животных и растений с рисунками Тутмоса. Лучшим скульпторам предстояло выгравировать их на стенах «Ботанического сада», в самом сердце храма Тутмоса в Карнаке.

Рисунки были удивительно подробными, растения на них казались живыми. Асфодель, ирис, василек, молочай, мелисса, лютик, мирт, шалфей, хризантема, лавр, лотос, мандрагора… Каталог насчитывал целых 382 растения! Наряду с животными, в число которых вошли разные виды копытных, было много изображений птиц: удод, гусь, голубь, сокол, воробей, журавль, перепелка, горлица, крачка, куропатка, чибис, цесарка, белая цапля, ибис, ласточка, утка.

Некоторые изображения представителей флоры и фауны поражали своим своеобразием, даже уродством, и большинство из них были неизвестны в землях Египта, где царили Маат и гармония. Царь нарочно запечатлел этих неприглядных, внушающих тревогу существ, чтобы храмовая магия впредь сдерживала исходящую от них опасность, не пускала ее дальше своих стен. Зло нужно узнать, побороть и подчинить себе. Став частью мира порядка и красоты, эти уродцы не смогут навредить. Всё, что есть в природе, во всех ее аспектах, будет освящено и преподнесено Амону, творцу всего сущего. В стенах «Ботанического сада», сложенных из нерушимых камней, Амон будет возрождать ее снова и снова…

Сатья еще не скоро оторвалась бы от рисунков, если бы не явился Минмес, чье лицо светилось восторгом.

– Прибыли две громадные баржи из Элефантины! – объявил он. – Обелиски целы и невредимы.

Новый повод устроить народные гуляния и государственный выходной. Жители столицы заполонили пристань, желая полюбоваться громадными каменными стелами, чьи достоинства всем были хорошо известны. Они, как застывшие лучи света, пронзают небо, рассеивая грозы и оберегая Карнак от любых посягательств. И пока храм в безопасности, народу Египта тоже ничто не грозит.

Два первых Тутмоса воздвигли свои обелиски, дабы отвратить несчастья, удел третьего – следовать их примеру.

О, сколько предосторожностей предпринято, дабы погрузить и перевезти эти монолиты в храм! Установленные перед четвертым пилоном, они получат подношения в виде хлеба и пива, которые будут возобновляться ежедневно, дабы питать их необходимой энергией.

Царь не отступает от намерения внести свой вклад в украшение огромного Карнакского храмового ансамбля, расширяя его монументы и увеличивая могущество. И верховный жрец Амона Менх Старший ему очень за это признателен. Старый и немощный, он не нарадуется на государя, так истово блюдущего традиции…

– Еще один ритуал требует твоего присутствия, – шепчет Сатья на ухо супругу.

Заинтригованный, он следует за ней.

В одном из залов «Ботанического сада», где скульпторы уже начали работать над стенными барельефами, стоит позолоченная арфа, украшенная бирюзой и ляпис-лазурью.

Пальцы царицы перебирают струны, создавая мелодию, чья магия оживит скульптуры, и такими они останутся уже навсегда.

46

Баку казалось, что он грезит наяву. Он-то думал, в Египте его ждет ужасная жизнь, полная лишений, а вместо этого обрел счастье. Жена, свой дом, работа… Срок его наказания истек, и хозяин фермы устроил по этому случаю застолье с большим количеством пива и вина. Писарь-учетчик вычеркнул имя Бака из списка военнопленных, и с этого момента он стал египтянином, таким как все. О его прошлом больше никто не вспомнит.

Да от него и мало что осталось: Баку самому хотелось все забыть, за исключением, пожалуй, Лузи, к которому он был очень привязан.

Узнать о его судьбе представлялось делом нелегким, тут нужна осмотрительность. Если слишком интересоваться судьбой каторжника, можно и самому попасть в неприятности. Лучше действовать по обстоятельствам, как говорится, маленькими шажками.

Когда все наелись и напились, фермер позвал Бака прогуляться – чтобы не было тяжести в животе. Вдвоем они прошлись по усадьбе.

– Люблю эту землю, богатую и щедрую, – заговорил фермер. – Она нас кормит, а потому заслуживает уважения. Ты уже научился ходить за сохой и делать такие борозды, чтобы не портить почву. Я обучу тебя и другим секретам, чтобы поля и впредь давали нам много золотых колосьев.

Прежде этот брюзга ничего подобного не говорил. Фермер остановился, окинул любовным взглядом свои поля и хлева, перевел дух.

– Если урожай будет хороший и с живностью порядок, Карнакский храм выделит мне еще участок и два десятка коров. Целое состояние… А я, может, и откажусь.

– Почему? – изумился Бак.

– Старость, да и устал я. Оставить все это добро не на кого. Сыновья – сапожники в Фивах и столичную жизнь на эту не променяют. А вот ты, Бак… Скажи, ты бы согласился обрабатывать этот новый участок? Труд тяжкий, сразу предупреждаю. Даже в праздники придется доить коров и ходить за ними. Поначалу у тебя будет всего пара батраков, и я буду строго следить за доходами. Не справишься – выгоню.

Хозяин не шутил. Бак же, прекрасно понимая, на что идет, согласился.

* * *

Худшего Лузи избежал, но путь, ведущий к фараону, будет долгим, со многими препятствиями, возможно, непреодолимыми. Правда и то, что ненависть горы сворачивает… Благодаря ей он сбежал с каторги, и день ото дня это чувство росло, а решимость крепла.

Первая трудность – влиться в местное сообщество, найти работу, раствориться в массе простолюдинов. Парень он крепкий, никакой, даже самой тяжелой работой его не испугаешь. Оставалось только убедить в этом будущего нанимателя.

К деревне, стоящей посреди пальмовой рощи, он подходил с опаской. Как-то его примут? Если в чем-то заподозрят, начнут пугать стражей, сразу сбежит. Но потом куда ему идти?

Однако в этот раз Лузи повезло.

По тропинке, ведущей в деревню, тяжело брел старик с большим мешком зерна на плечах.

– Подсобить?

– Не откажусь, мой мальчик. Спина болит нещадно.

– У тебя нет осла?

– Болеет мой вислоухий… Вот за него и работаю.

– А что, есть еще мешки?

– С десяток. Завтра утром писец их пересчитает и отправит в закрома провинции, чтобы был запас. Если разлив Нила будет неудачным, никто не умрет с голоду.

– Я могу… Если накормишь, перенесу все твои мешки.

– Договорились!

Старик обитал в маленьком доме, в самом начале деревни.

– Жена моя год как умерла, дети живут далеко. В деревне осталось несколько семей, крестьянствуем помаленьку. Пить хочешь?

Работа предстояла тяжелая, и Лузи выпил целый кувшин воды.

– И лепешку съешь, – предложил хозяин дома. – А пока будешь носить, я сварю обед.

Управился Лузи быстро и с удовольствием поел копченой рыбы и вареной фасоли.

– Говор у тебя чудной…

– В одном оазисе, на западе, я попал в скверную историю, – сочинял на ходу Лузи, благо туника прикрывала позорное клеймо у него на плече.

– Расскажи!

– Я держу ослов – перевожу на них соль. И вот остановился на ночлег в том оазисе, возле источника. А когда проснулся – ни ослов, ни соли, ни съестных припасов.

– Бедуины! И как их только земля носит! Тебе еще повезло, могли и горло перерезать. Стражники гоняют их по пустыне, но эти разбойники везде найдут поживу. Новый фараон за них взялся всерьез: приказал, чтобы на караванных путях было безопасно, и что? Ходят себе спокойно! Не зря же он победил тогда при Мегиддо… Палестинцы с сирийцами испугались и теперь сидят по своим норам.

Лузи едва сдерживал ярость.

– Куда теперь пойдешь?

– В город. Работу найду и заявлю на грабителей.

– Если хочешь, оставайся, будешь мне помогать. Крыша над головой, еда, одежда – все у тебя будет. А потом решишь, как дальше жить.

Лузи сделал вид, что колеблется.

– Может, и останусь… ненадолго, перевести дух. Как думаешь, возместят мне мое добро?

– После расследования – конечно! Только надо подождать.

– Спасибо за теплый прием!

– Ба! Молодым нужно помогать.

С этим сириец преспокойно заснул, и снилось ему, как он душит старика и забирает все его пожитки.

47

Отражение в стекле привлекло внимание малыша Аменемхета – он замахал ручками и ножками, радуясь игре солнечных лучей, которые проникали в комнату через застекленное окно, только что установленное мастерами. Единственная мастерская в столице производила этот новый товар, которым скоро обзаведутся и царский дворец, и загородные дома богачей.

Было чему удивиться и Старику. Оказалось, что пить вино из стеклянного кубка очень приятно. Алебастр и другие минералы, понятно, из употребления не выйдут, но какое же это наслаждение – всласть полюбоваться цветом благородного напитка и только потом выпить!

Война закончилась, фараон пребывал на вершине своего могущества и популярности. Календарные праздники отмечались с размахом, к вящей радости населения. Работали простые люди тяжело, зато и выходных хватало. Приближался самый любимый из праздников – Упет[62], символизирующий духовное и материальное процветание Египта.

Царственной чете полагалось выехать из северного Мемфиса на юг, в Фивы, и путь ее был разбит на множество этапов, дабы могла она ходатайствовать перед богами о незыблемости царской власти. Жители больших и малых городов, равно как и селяне, целых одиннадцать дней отдыхали и веселились.

Не до веселья, однако, было дворцовому управителю Кенне и Старику. Государь прибывает в Фивы, свою столицу, и все должно быть организовано на высочайшем уровне.

Кенна пробежал глазами список.

– Жирная говядина, кувшины с вином и пивом, мясо домашней птицы, корзины с фруктами, овощи всех видов, жбаны с медом… Чего тут не хватает?

– Хлеба и сладкой выпечки, – проговорил Старик. – Не беспокойся понапрасну, главный пекарь в Карнаке, да и кондитер тоже, – люди серьезные, управятся.

– Легко тебе говорить! А если выйдет заминка, с кого, по-твоему, спросят?

– С тебя, и ты сам будешь в этом виноват. Прекрати дергаться понапрасну и проверяй, проверяй, проверяй!

* * *

Мой сын растет на глазах… Красивый мальчик, понятливый и смешливый. Теща хорошо о нем заботится, буквально глаз с малыша не спускает. Я же никак не дождусь, когда он научится разговаривать. Сатья с бесконечной нежностью утешает маленького Аменемхета, когда он расстраивается и плачет, и вскоре он улыбается снова.

В нашем семействе пополнение – щенок по кличке Геб, черный и длиннолапый. Он уже всюду во дворце побывал, всюду сунул свой любопытный нос. Наш малыш его просто обожает.

Это самое настоящее счастье… Оно очень хрупкое, и поэтому я постоянно напоминаю себе, что силы зла и разрушения рядом и тоже не дремлют. И приказываю позвать Тьянуни.

– Последние твои рапорты удивительно кратки: «Ситуация под контролем».

– Так оно и есть, ваше величество.

– Неужели в Митанни сидят сложа руки?

– Наша победа при Мегиддо стала для них неожиданным и болезненным ударом, а последующими кампаниями вы доказали, что крепко держите в руках свои владения. По донесениям шпионов, о новых союзах против Египта пока нет и речи. Вы вмешались вовремя и продемонстрировали свою силу.

Как приятно это слышать! Но моего скепсиса это не отменяет. В обычаях Митанни действовать исподтишка, а их оружие – наветы и ложь, разве не так?

Тьянуни угадывает мои сомнения.

– Противник не ожидал, что вы отреагируете так скоро, что египетская армия настолько велика и сильна. Мегиддо был и остается открытой раной.

– Эта рана заживет.

– Ваши распоряжения?

– Пусть Джехути проинспектирует подвластные нам регионы Палестины, и личного состава возьмет с собой столько, чтобы можно было подавить новое восстание в зародыше.

* * *

По моему приказу, несмотря на празднование Упета, главная казарма Мемфиса приведена в состояние полной боевой готовности. Что, если противник, зная о наших обычаях, именно сейчас поднимает бунт на сиро-палестинских землях?

Друг Маху разделяет мои опасения. Он твердо убежден, что в Митанни не перестанут строить козни, пока эту страну не сотрут с карты мира. И все же… Я в ответе за своих солдат, и пока кровопролития можно избежать, буду придерживаться ранее избранной тактики.

Перед чередой официальных застолий выпала возможность побыть немного с Сатьей и нашим сыном в дворцовом саду. Мы разговариваем только о нем, как он растет, как его воспитывают. Сатья играет на арфе, и я забываю все тревоги дня грядущего.

Царица прекрасно поладила с моей наперсницей, госпожой Небету, которая и поныне с присущей ей строгостью и справедливостью управляет дворцовой прислугой. Она придирчиво следит за чистотой – чтобы нигде ни пылинки! – и сама выбирает благовония для ароматизации помещений, начиная с царской опочивальни и заканчивая залом для аудиенций. Небету выслушивает все жалобы и кривотолки, улаживает массу мелких споров, пока они не переросли в проблемы.

Сатья примеряет платье, в котором появится на праздничном пиру перед наместниками многих египетских провинций, а тем временем Небету обращается ко мне со словами:

– Я радуюсь твоему счастью. Боги даровали тебе идеальную супругу. Но что-то тебя тревожит.

– Мегиддо – это победа в первом бою, а не полное торжество над противником, как хочется думать моим подданным.

– Наш государь прозорлив, так чего же нам бояться? Хотя нет, есть одна опасность, и она близка. Не знаю только, осведомлен ты о ней или нет.

– Не скрывай от меня ничего!

– Первый министр болен, и серьезно. Он старается этого не показывать, особенно перед тобой, но дни Узера сочтены.

– И в кулуарах дворца, конечно, уже звучат имена его преемников?

– Разумеется! Есть и фаворит – твой друг детства Минмес. Все наперебой расточают ему похвалы, находят в нем тысячу достоинств. У девушек из приличных семей одна мечта: выйти за него замуж.

– Узер до сих пор прекрасно справляется с работой.

– Только это и удерживает его на этом свете. Но ты должен быть готов.

– Тебя назначение Минмеса, мне кажется, не обрадует.

– У фараона нет друзей. Заботься исключительно об интересах страны, вверенной тебе богами.

48

Минмес отчитывается передо мной о ходе строительных работ в ряде провинций Двух Земель: сколько построек отреставрировано, сколько новых храмов вот-вот распахнут свои двери и станут обиталищем божественных сил. Под началом Минмеса – множество бригад, и он делом доказывает, что стал отличным организатором.

– Первый министр проверил твои сметы, и замечаний у него нет, – сообщаю я ему.

– Вот и прекрасно!

– А ваши личные взаимоотношения? Вы поладили наконец?

– Скорее терпим друг друга.

– Если уж мы заговорили об Узере… Тебя в нем ничто не тревожит?

Минмес смущенно отводит глаза:

– Здоровье у него уже не то, но с делами Узер справляется.

– На мой взгляд, ты слишком оптимистичен. Узер держится, но силы его на исходе. Скоро мне придется выбирать ему преемника. Хочу услышать твое мнение.

– Вот как?

– А разве многочисленные подхалимы еще не начали тебя обхаживать?

– Все знают, что мы дружим с детства, поэтому льстецов вокруг меня всегда хватает. Но заверяю тебя, их старания напрасны.

– А разве из тебя не получится хороший первый министр?

Минмес побледнел:

– Ваше величество, только не это! Должности, которые мне уже доверены, главного распорядителя строительных работ и виночерпия, – их более чем достаточно! Я хочу и дальше оставаться в твоей тени и быть твоим другом, но управлять – это не мое!

– Но если придется, ты примешь этот пост?

– Ты – государь, и я подчинюсь твоей воле. Но только это испортит мне жизнь, я уверен.

* * *

В определенные дни я посещаю место своего вечного упокоения, прихватив с собой принадлежности для письма и рисования. Перевозит их ослик Северный Ветер, причем он всегда инстинктивно выбирает правильное направление.

При свете нескольких десятков масляных ламп (фитиль у них особый, не дает копоти) я делаю зарисовки, иллюстрирующие «Первый час ночи», – в действительности он соответствует началу моего правления[63]. Боги услышали мои молитвы и ниспослали мне силы, чтобы победить врагов при Мегиддо и поспособствовать процветанию Двух Земель, при содействии моей супруги Сатьи. Не покладая рук, она совершенствует Дом Царицы и присутствует на многочисленных церемониях, в которых принимают участие певицы Амона, в том числе и Меритре с ее несравненным, чудесным голосом. Мой храм «Блистающий памятниками», включающий и «Ботанический сад» с его «живыми камнями», благоденствует в самом сердце Карнака благодаря отобранным мною лично жрецам. К их вступлению в должность был приурочен концерт в Зале Сердца, куда были приглашены «посвященные в тайны». Царица согласилась на золотой арфе аккомпанировать Меритре, исполнившей песню четырех ветров, дабы вселить в строение дыхание жизни.

Отныне именно здесь будет приобщаться к божественному высшее жречество Карнака. И первым станет Менх Младший, сын верховного жреца Амона. Этому сановнику, обученному мудрецами Дома Жизни, предстоит алхимическое очищение и возрождение; его мысль откроется свету творения, и он принесет клятву исполнения своих жреческих обязанностей. Пиршеством, напоминающим о том, что жизнь протекает вне циклов земного существования и смерти, будет отмечено это новое рождение.

– Мы можем поговорить наедине? – спрашивает Менх Старший.

Ночь нежна, и мы медленно прогуливаемся по аллеям сада.

– Я стар, ваше величество, и управлять огромным храмовым комплексом и его богатствами становится все труднее. Подчиненные не ропщут, но я и сам чувствую, что недочетов в моей работе все больше. Я рискую совершить серьезную ошибку и вызвать ваше недовольство. Если вы соблаговолите назначить мне преемника, я все свое время посвящу его инициации.

– Ты видишь своим преемником сына, Менха Младшего?

– Это назначение – не привилегия, но тяжкий труд! Я присматриваюсь ко всем жрецам Амона, и, несмотря на то что я его отец, могу сказать, что Менх Младший нужными качествами обладает.

– Знает ли он, что ты видишь его своим преемником?

– Нет, ваше величество. Лучше ему этого не знать.

А не ловкая ли это манипуляция со стороны Менха Старшего? Верится в это с трудом. В его голосе слышится ненаигранная усталость, ему тяжело передвигать ноги. В ходе церемонии инициации его сына я пришел к тем же выводам, что и сам Менх.

– Обучи его! – приказываю я.

– Еще одна проблема меня беспокоит, ваше величество. Мы с Узером с давних пор работаем в связке. Он ни за что не признается в этом перед вами, но болезнь его одолевает, и что ни день, все хуже.

– Тебя тревожит вопрос: кого я изберу своим новым первым министром?

– Признаюсь, да. Это главный пост в правительстве, ваше величество. И если назначить посредственность, пострадает государство в целом.

– Ты можешь посоветовать дельного человека?

– Очень скоро мы с Узером встретимся в ином мире… Наши труды подходят к концу, ваше же правление продолжается. Мы заботимся единственно о вашем процветании и о счастье нашего народа.

– Назови имя!

– Рехмир[64], градоправитель Фив. Он – племянник Узера и хорошо разбирается в экономике. Замечу, что сам Узер ставит его познания выше, нежели оные своих собственных сыновей.

49

Разливы Нила – важнейшее условие нашего процветания. Когда Исида проливает слезы, воскрешая Осириса, сухой сезон заканчивается, вода в реке прибывает, а потом и вовсе выходит из берегов, принося с собой ил, который удобряет почву.

Опасаться в этот период стоит двух вещей – слишком низкого паводка, когда воды недостаточно, и слишком высокого, разрушительного. С помощью ниломеров[65] мы узнаем, каким будет разлив, и поступаем соответственно. К тому же запасов зерна в государственных кладовых хватит на семь неурожайных лет.

Благодаря строгому соблюдению ритуалов несчастье обходит меня стороной – все эти годы река разливается вовремя и приносит столько ила, сколько нужно, к величайшему удовлетворению крестьян. Праздник Нового Года, совпадающий с подъемом уровня воды, дал повод череде шумных празднеств. По обычаю мы с Сатьей получили подарки от всех слоев населения, и эти подарки впоследствии мы людям и возвращаем. Малыш Аменемхет под присмотром тещи и своих кормилиц тоже позабавился на славу.

Едва узнав, что Джехути вернулся после патрулирования сиро-палестинского региона, нашей четвертой по счету военной кампании, я приказал ему явиться в маленький приемный зал во дворце.

– За все время – никаких происшествий, ваше величество.

– Если так, почему ты хмуришься?

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Но и в донесениях шпионов ничего подозрительного.

– Значит, они не туда смотрят.

– Твое беспокойство подтверждается конкретными фактами?

– Нет, но новые бунты будут, это вопрос времени. Чутье меня обычно не подводит.

– Твои рекомендации?

– Мы должны постоянно быть начеку!

* * *

Когда глашатай Антеф, в роскошном парике и белом одеянии из царственного льна, отделанном тончайшей работы плиссировкой, обращается к придворным, те затаивают дыхание – происходит нечто важное. И в своих ожиданиях они не обманываются.

– Фараон заложил свой «Храм на тысячу лет»[66] на берегу реки, в западной части Фив. Он будет соединен с местом его вечного упокоения в Долине Царей, и жрецы позаботятся о благополучии ка нашего властелина, источника его жизненной силы.

Главный распорядитель строительных работ Минмес с радостью предвкушает воплощение своего проекта двухуровневого храма у подножия горы, окруженного кирпичной стеной. Что ж, на то, чтобы обеспечить магическое взаимодействие между моим храмом в Карнаке и моей могилой, уйдет немало лет…

* * *

– Я хочу его в мужья! – заявила племянница Сабастета.

Бедный брадобрей побледнел:

– Это глупая шутка?

– И не надейся!

– Но ты так молода, ты…

– И он тоже молодой!

– Ты разве забыла, что он сириец, военнопленный?

– Еще неделя, и срок его наказания закончится. Он станет свободным человеком!

– Твоя правда. Но только…

– Только что? В этой стране свободный мужчина и свободная женщина могут пожениться, разве нет?

– Конечно, могут. Но…

– Ты взял его к себе помощником и до сих пор был доволен.

– Спорить не стану. И все таки…

– Найди ему работу с хорошим жалованьем. Подыщем себе жилище, родим детей.

– А с ним-то ты поговорила?

– Он ждет твоего согласия и помощи.

– Ты застала меня врасплох, племянница.

– Пошевеливайся, говорят тебе!

Ну как совладать с такой фурией? Сабастет совершенно растерялся. У кого просить помощи, как не у властелина Двух Земель?

* * *

– И что ты мне скажешь?

Сабастет улыбнулся, но племянница продолжала смотреть на него с подозрением.

Брадобрей показал ей документ, подтверждающий, что ее будущему супругу, некогда пленнику, а ныне натурализованному египтянину[67], пожаловано новое имя и должность цирюльника при храме в Бубастисе[68].

Племянница внимательно прочла папирус и только потом заметила печать.

– Да это же… это же…

– Печать фараона! Я рассказал ему твою историю, и он счел нужным исполнить твои желания.

* * *

Главный распорядитель арсенала в Мемфисе как раз осматривал склады, когда прибежал дневальный:

– Фараон! Фараон прибывает!

– Ты бредишь? Меня никто не предупреждал!

– Он уже близко!

Писцы и военные в спешке собрались, чтобы поприветствовать своего суверена, который тут же направился в мастерскую по изготовлению луков, стрел и пращ.

Тутмос желал убедиться, что его замечания услышаны и оружие из мастерской выходит не хуже того, что он видел у сирийцев.

Результатами осмотра фараон остался доволен. Чего нельзя было сказать о главном распорядителе: столь высокий визит ничего доброго не сулил.

50

Памятуя о том, что рассказала мне в доверительной беседе госпожа Небету, я приказываю приготовить две могилы для первого министра Узера. Первая[69], под пирамидой, увековечит для потомков его повседневную деятельность на государственном посту. Вторая[70] посвящена его путешествию по загробному миру, и я велел украсить ее фресками – привилегия, которую некоторые считают излишней. На стенах гробницы Узера будут изображены выдержки из «Книги скрытого зала»[71], которую я сам составил и тексты из которой также будут начертаны на стенах моего собственного вечного прибежища.

– К чему такая щедрость? – удивляется Минмес.

– Потому что Узер не предал меня в момент, когда моя власть была неустойчивой. И обязанности свои выполнял безупречно.

– Он первостатейный тактик, только и всего! Думаю, ты тревожишься зря: твой первый министр проживет еще очень долго.

Друг детства ошибся.

На следующий день после нашей недолгой беседы наедине Узер скончался. Мы с Сатьей вместе руководили его похоронами.

При дворе у всех одна тема для разговоров: кто придет Узеру на смену? И ответ напрашивается сам собой: Минмес.

* * *

Чтобы попасть во дворец, нужно подняться по пандусу, у подножия которого стоят чаны с водой, и посетители, вне зависимости от ранга, ополаскивают в них ноги и руки. Призванный пред очи фараона, Рехмир, градоначальник Фив, также подчинился этому правилу, ибо гигиена – благо, восхваляемое со времен первых династий.

В свои тридцать лет племянник покойного первого министра был красив и внешность имел представительную. Трудолюбивый, временами даже излишне щепетильный, доброжелательный, но требовательный, счастливый супруг и отец, он искренне любил свой город и управлял им со строгостью, ценимой всеми.

Рехмир преклонялся перед Узером, своим дядей и наставником. Поблажек тот племяннику не давал, зато обучил всем тонкостям жизнедеятельности такой огромной страны, как Египет, так что утрата этого наставника казалась невосполнимой. Смерть Узера стала первым, и весьма суровым, испытанием в жизни ученика, прежде ничем не омрачаемой.

Молодой градоначальник столицы не раз бывал на дворцовых пирах и видел государя издалека. Тутмос представлялся ему непреклонным, сдержанным и малообщительным. Как и многие царедворцы, он опасался поражения в Сирии и Палестине и удивился, когда из Мегиддо фараон вернулся с победой. Вопреки всем прогнозам, Тутмос оказался талантливым правителем.

Единственное, чего хотел Рехмир, – это держаться подальше от фараона и царского дворца с его интригами. Неудивительно, что приказ явиться к царю на аудиенцию очень его расстроил.

* * *

Минмес вводит градоправителя в мой кабинет и тут же исчезает. Я как раз подписываю распоряжения по поддержанию каналов в рабочем состоянии и хочу как можно быстрее с этим закончить. Пока я пишу, мой гость стоит неподвижно, украдкой рассматривая помещение, в которое мало кто из чиновников имеет доступ.

Мой пес Геб, не проявив и тени враждебности, снова ложится у моих ног и засыпает.

– Присядь пока, – говорю я Рехмиру, которому явно не по себе.

Тот садится, кладет руки на колени и упорно не поднимает глаз.

– Твой дядя был великим первым министром. Сегодня я должен выбрать ему замену. И я подумал о тебе.

– При всем почтении, ваше величество, вы совершаете ошибку! Я доволен своей должностью градоправителя и ничего не хочу менять.

Тон у него уверенный, но без дерзости.

– Успешно ли, по-твоему, мы управляем зернохранилищами?

Момент сомнения…

– Удовлетворительно.

– Я хочу услышать искренний ответ, Рехмир.

Снова он колеблется, обдумывает свои слова.

– Желательно кое-что улучшить.

– Что насчет каналов и водных резервов?

– Работу можно было бы организовать и лучше.

– Распределение доходов?

– То же самое.

– Судебная система?

– Наше больное место… В последнее время нарушений стало больше.

– Ты сумел бы исправить положение?

– Трудно сказать, я ведь…

– Говори от сердца!

– Это… Думаю, это возможно.

– Ты думал о том, что можно было бы изменить к лучшему в экономике?

Рехмир устремляет взгляд вдаль.

– По некоторым вопросам – может быть.

Через застекленное окно кабинета я смотрю на белые дома своей столицы.

– Что есть власть, если не способность делать население счастливым, передавая ему божественную энергию? Тот, кто правит ради себя, – демон, исторгнутый из преисподней и обреченный на забвение! Ты сделал этот город прекраснее, показав тем самым свои способности. Но это был лишь первый этап. У твоей души есть и иные чаяния, которых ты пока не осознаешь. Воплотить их в жизнь – моя задача.

– Ваше величество, я…

– Назначаю тебя первым министром! Церемония посвящения состоится завтра.

51

Деревенька насчитывала всего два десятка домов, и населяющие ее крестьяне жили в основном плодами своих полей. Приютивший Лузи старик умел отлично улаживать споры, за что и был избран старостой. Чужака он представил своим дальним родственником, пожелавшим тут поселиться и согласным на любую работу.

Любезный и всем готовый услужить, сириец быстро завоевал сердца, а в числе прочих – и сердце одной вдовы, толстой и с дряблым телом. Лузи, долго не знавший женщины, обошелся с ней грубо, однако вдовушку это не оттолкнуло. Он перебрался к ней жить, и укрощенная мегера завещала ему и свое жилище, и земельный пай.

Отныне добропорядочный крестьянин, Лузи стал еще усерднее обхаживать своего пожилого благодетеля. И старик, в свою очередь, поддался его обаянию и объявил наследником всего, что имел.

Пока, однажды вечером, не разразилась гроза…

Лузи как раз поджарил нильского окуня, нарезал салат-латук и огурцы.

– Какая у тебя цель, мой мальчик?

– Жить спокойной жизнью.

– А мне сдается, ты хочешь нас обобрать.

– Я ничего и ни у кого не прошу! Но и когда дают, не отказываюсь.

– Удивительное дело! Уже вторая по счету вдовица пускает тебя в постель, и – оп! – ты хозяин всех ее коров!

– Это все сплетни!

– И на плече у тебя странная отметина… Я ошибся на твой счет, парень! У тебя черная душа. Черная как ночь!

– Что за бред!

– А вот я соберу завтра людей и все им расскажу! Ты вернешь все, что присвоил, и уйдешь навсегда!

– Не дождешься!

– Ты упрямый парень, Лузи… Говорю, чужое придется отдать!

– Не придется, потому что ты к этому времени… сдохнешь!

Своими сильными руками Лузи схватил старика за шею и задушил.

Так его сон осуществился.

* * *

Новость о грядущей инаугурации первого министра наделала шума в столице. При дворе никто не ожидал, что преемником Узера станет его племянник, и пошли слухи, что Минмес вот-вот лишится своего высокого поста и перейдет в исполнители, а то и вовсе будет разжалован.

Что касается самого Минмеса, то он наконец вздохнул с облегчением. Тем более что сведения, собранные о Рехмире, были самыми что ни на есть утешительными.

Перед началом церемонии, на которую собралась вся фиванская знать, я подвел Рехмира к часовне моего Карнакского храма, недавно законченной.

– Название этой часовни – «Истинное местопребывание уха, которое внемлет». Просто выслушивать первому министру недостаточно, он должен уметь слышать. Уединяйся как можно чаще в этом храме, и боги будут говорить с тобой!

В нашей державе два первых министра: один – здесь, в Фивах, а другой – на севере, в Мемфисе. Рехмир, тьяти юга, намного ближе ко мне, и бремя его обязанностей тяжелее, поэтому он всегда будет иметь преимущество.

Облаченный в одеяние прямого покроя, сверху доходящее до середины груди и поддерживаемое у шеи шнурком, он будет править Домом Царя, Домом Золота и Серебра, надзирать за сбором налогов, распределять богатства, управлять кадастром, сельскохозяйственными работами и уходом за каналами, тесно сотрудничать с главным распорядителем строительных работ Минмесом, а еще – поддерживать мир и безопасность в стране силами правопорядка, открывать и опечатывать кладовые, сохранять боеспособность наших крепостей и пополнять арсеналы.

Среди первейших обязанностей первого министра – эффективная работа судов. Он назначает судей, исправляет необоснованные или несправедливые приговоры, чтобы сильный не ущемлял слабого. Всякая серьезная жалоба попадает ему на стол, и ему приходится ее рассмотреть.

Когда я сажусь на Трон Живых, лицом к стоящему передо мной Рехмиру, взгляды всех присутствующих обращаются к нему. Время принести клятву, но не запнется ли он, осознав, что это бремя для него непосильно?

– Будь опорой своей страны! – провозглашаю я. – Служение твое будет горше желчи, и только благодаря неусыпной бдительности ты справишься. Будь медью, обрамляющей золото, не склоняй головы перед вельможей, всегда поступай в интересах справедливости и по справедливости. Веди себя одинаково и со знакомцем, и с тем, кто тебе незнаком. Прислушивайся к упрекам, никогда не давай волю гневу, но действуй так, чтобы тебя уважали и боялись. Всегда думай: не ложь ли? И лжи не прощай. Принцип Маат – вот твое главное жизненное правило. Истина – вот твой единственный ориентир, с нею ты добьешься всего. Перед лицом фараона клянешься ли ты соблюдать это правило?

На этот раз голос Рехмира чуть заметно дрожит, но клятву первого министра слышат все – каждое его слово.

– Подойди, Рехмир!

Я передаю ему три предмета, регалии его нового сана: скипетр, длинную трость и амулет с изображением богини Маат, который отныне он будет носить на шее не снимая, дабы ни при каких обстоятельствах не забывать о своем долге.

Процессия направляется к Карнакскому храму, где первый министр воздаст почести Амону, а потом и займет почетное место на своем первом пиру.

52

В самой темной части моего Карнакского храма, в святая святых, снова возрождается свет… В который раз он побеждает мрак и дает пищу моему народу. Без него все наши усилия были бы тщетны.

Ошибся ли я с назначением Рехмира? На церемонии посвящения он держался с достоинством, приятно впечатлившим Сатью с Минмесом, но я все еще в сомнениях. И развеют их только живые дела.

После утренних обрядов я возвращаюсь во дворец для первой деловой встречи с моим главным министром, когда ко мне подбегает Минмес:

– Поспеши! Менх Старший при смерти!

Невзирая на свой ранг, верховный жрец Амона занимает скромное жилище в центре громадного храмового комплекса, откуда он не выходил вот уже много месяцев.

Лежа на сикоморовой кровати, он едва дышит.

– Ваше величество! Я хотел переговорить с вами прежде, чем отправлюсь в великое путешествие. Я старался наилучшим образом служить вам. Прошу, позаботьтесь о процветании этого священного места… Да хранит вас Амон!

Я принимаю его последний вздох.

Они покидают этот мир чуть ли не одновременно – Узер и Менх Старший, важнейшие государственные мужи Египта в эпоху его расцвета, которую они приблизили своими усилиями еще в правление Хатшепсут…

Менху Старшему наследует сын, Менх Младший, и посвящение состоится в день похорон его отца. Отныне управлять огромным Карнакским храмом предстоит ему.

* * *

Прежде таких существ Старику видеть не доводилось: четыре ноги, шкура пятнистая, шея длиннющая, а голова маленькая. И ходит как-то странно… Заинтригованная не меньше его, обезьянка карабкается по шее жирафа, которого, в числе прочих редкостей, презентовали царской чете нубийцы в ходе торжественной церемонии приношения даров послами подвластных Египту земель.

Палестинские и сирийские послы сгибаются в поклонах, пока их прислуга расставляет у подножия трона роскошную мебель, кувшины с вином, ларцы с драгоценными ожерельями, кольцами и браслетами, оружие…

Золото, добытое в шахтах Нубии, слепит всем глаза. Подаренное богам, оно украсит двери храмов и верхушки обелисков. Чем не символ великолепия Египта в апогее его могущества?

Сатья едва заметно улыбается, и царедворцы чувствуют себя облагодетельствованными. При дворе много красавиц и чаровниц, но сколько б они ни завидовали царице, им с нею не сравниться…

Сегодняшний день, полный дипломатических игр и обещаний мира и согласия, кажется мне бесконечным. Мне бы радоваться столь ошеломительному успеху, однако недоверие мое никуда не делось. Почему?

Заверения в преданности, дифирамбы со всех сторон, всеобщее ликование и трогательные свидетельства доверия моего народа… Чего еще желать? Не черная ли это неблагодарность с моей стороны? Нет, я благодарен богам за все эти милости, однако чувствую, что и демоны где-то недалеко.

Наконец мы с Сатьей уединяемся в опочивальне. Совершенно разбитый, я ложусь в кровать. Сатья садится рядом, кладет мне на лоб благоуханный компресс.

– В чем причина твоего беспокойства?

– Не знаю.

– Обычно ты ничего от меня не скрываешь.

– Я и правда не знаю! Какая-то смутная беспричинная тревога.

– Хватит ли моей магии, чтобы ее развеять?

– Столько лицемеров, посредственностей и подхалимов вокруг нас с тобой! Наверное, от этого я и терзаюсь.

– Ни тебе, ни твоим наследникам этого не изменить. Считай, что это досадная помеха, но не препятствие. Когда мы проводим ритуалы, все человеческое исчезает, божественное проявляется. Как только обряд закончен, людская природа с присущей ей мелочностью снова берет верх.

– То, что ты способна это видеть и понимать, тебя не пугает?

– Без этого править невозможно. Наша задача – сделать наше знание силой, а не слабостью.

– А не бывает ли у тебя желания сбежать из дворца и поселиться где-нибудь в глуши, жить спокойной жизнью?

Искренняя улыбка освещает лицо Сатьи.

– Оно меня не покидает с утра до вечера. Несбыточная мечта, разве не так? Будем же ценить тех, кто того заслуживает, ибо знать их – счастье, и останемся верны самим себе.

– И кто же эти люди? Приведи пример.

– Наш Геб, хоть он и не человек, твой цирюльник, моя мать…

Я хватаю ее в объятия и страстно целую. Нет, ее магия не угасла, совсем наоборот. Сатья не довольствуется счастьем, она его создает.

* * *

Рехмир подает подробные отчеты о своей деятельности, и Минмес их внимательно прочитывает, особое внимание обращая на размер пожертвований храмам и количество занятого персонала, включая жрецов и мастеровых. Затем приходит мой черед вникать во все детали. Если возникает вопрос, мы обсуждаем его с новым первым министром на утреннем приеме «за занавесями», и он дает все необходимые разъяснения.

Рехмир, не стесняясь, признает недостаток компетенции и свои ошибки, которые очень быстро исправляет, а не прячется за бесполезными оправданиями. Толковый управленец, благодаря своему опыту градоначальника и знаниям в сфере общественных финансов, он в короткий срок разобрался в тонкостях устройства государственного аппарата. Только полнейшее ничтожество или глупец может оспаривать его авторитет, и многие уже сейчас опасаются его врожденной честности, исключающей должностные злоупотребления и недозволенные сделки в том, что касается управления объединенным Домом Золота и Серебра.

В качестве начальника судебного ведомства он уже вынес первый приговор писцу-учетчику, который разворовывал съестные припасы, предназначенные для храма Амона. И урок этот пошел на пользу многим.

Мне было приятно руководить его посвящением в великие таинства в моем храме в Карнаке. При этом присутствовали также Сатья и малое число жрецов, достойных такой чести. Рехмир открыл для себя всю полноту творения в «Ботаническом саду», прошел через мрак и смерть в залах Сокара, возродился к новой жизни в «солнечных залах» и созерцал лучезарный источник энергии в святая святых.

Теперь, когда часть управленческого бремени легла на плечи столь достойного помощника, я могу вернуться в библиотеку Дома Жизни, перечитать древние писания и закончить «Первый час ночи», который будет начертан на стене моей усыпальницы. Я буду писать и рисовать… Неизъяснимое наслаждение!

И я приступаю к созданию «Второго часа».


Фараон

Солнечная ладья плывет по полям зеленых колосьев залогом процветания Двух Земель. Присутствие луны, символизирующей фазы воскрешения Осириса, обеспечит обильное плодородие растений. «Правогласные» и божества переходят под защиту Маат, ключ к гармонии во всех ее проявлениях, как на этом свете, так и в царстве вечности. Когда ладья проплывает над телами, которые кажутся безжизненными, они встают. К дýхам, вооруженным ножами, хранителям небесного челна, я обращаюсь с молитвой: «Даруйте мне смену сезонов и годы, дабы я мог восторжествовать! Сожгите врагов света!»

53

– Он идет! Своими ножками!

Ипу, главная кормилица, умиляется первым шагам нашего сына. Возле большого пруда в саду малыш Аменемхет, раскинув ручонки и забавно притопывая, уверенно шагает вперед.

– Осторожно! – вскрикивает Сатья.

Царица с моей тещей успевают подхватить малыша, не дают ему упасть. Но Аменемхет недоволен и разражается обиженным ревом.

Деревянные игрушки – гиппопотам, сокол и крокодил – быстро его отвлекают. У крокодила подвижные челюсти, и они так потешно щелкают, что малыш начинает улыбаться. Фруктовое пюре окончательно примиряет его с белым светом, а потом приходит время долгого полуденного сна…

Появление Тьянуни, напряженного и мрачного, разрушает семейную идиллию.

И новости он, очевидно, принес нехорошие. Мы усаживаемся в беседке, и слуги приносят прохладное пиво. Тень тревоги омрачает лицо Сатьи.

– Прошу прощения за беспокойство, но известия я получил нерадостные.

– Откуда?

– Из ливанских портов.

Я не удивлен. Поняв, что Палестина у меня под контролем, в Митанни ищут новое направление атаки.

– Сирийские войска заняли город Улацца[72]. Египетский гарнизон они вырезали, и очень вероятно, что это – начало наступления с целью лишить нас ливанских территорий.

Демоны выходят из мрака…

– Созывай военный совет!

Тьянуни спешит подчиниться.

Сатья выглядит расстроенной.

– Когда кончится эта война?

– Не раньше, чем Митанни будет разгромлена. Эта страна действует через своих союзников, и мы не можем отказаться от портов в Ливане.

– Пятая по счету кампания…

– И, увы, не последняя.

– Прошу, не иди на неоправданный риск!

– Друг Маху меня защитит!

* * *

– Хороший был человек, – всхлипывая, проговорила супруга Бака. Сегодня они хоронили своего хозяина-фермера, владельца обширных сельскохозяйственных угодий. Тот скончался от сердечного приступа. – Теперь, без него, что с нами будет?

– Карнакский храм назначит управляющего, и мы постараемся ему угодить.

Бак утешал скорее себя самого, чем жену. Новый хозяин – это не только новые правила. Он, конечно же, приведет и своих людей, и им с женой придется искать работу в другом месте.

Подошел сурового вида писарь.

– Это ты Бак?

Бывший военнопленный кивнул.

– Хозяин этой фермы написал завещание в твою пользу. Половина всего имущества отойдет сыновьям, вторая половина – твоя. И управлять земельным участком, принадлежащим храму, тоже будешь ты.

У Бака подогнулись колени.

– Ты… тут нет никакой ошибки?

– В завещании все ясно прописано, есть печать верховного жреца Амона. Я только что все оформил. И чтоб по податям никаких задержек!

* * *

Военный совет проходит в малом приемном зале дворца. Присутствуют первый министр, Минмес, Тьянуни, Маху и военачальники.

– Очагов волнения два: в порту Улацца и в богатой провинции Джуния, тоже на побережье, – начинает доклад глава тайной службы. – И оба сегодня в руках сирийцев. Библ держит оборону, но тут нам нужно поспешить. Поэтому предлагаю погрузить армию на военные корабли и побыстрее плыть к берегам Ливана. Через двенадцать дней высаживаемся в Библе и сразу атакуем!

Члены совета тут же соглашаются.

А я – нет.

– Двенадцать дней, говоришь…

– Это предварительные расчеты, государь, если выведем флот через восточный рукав Нила, именуемый Пелусийским. Эффект неожиданности тоже сыграет нам на руку.

– Ты забываешь главное – это путь по морю! Погода может внезапно испортиться, и корабли пойдут ко дну вместе со всей нашей армией. Египет останется без защиты.

От этих жутких пророчеств у собравшихся кровь застывает в жилах. После моего видéния в Мегиддо, когда я избрал путь через ущелье, от меня ждут эффективной стратегии.

А я… Я словно наяву вижу бушующие волны и тонущие корабли, слышу тщетные мольбы о помощи.

– Нам хватит месяца, чтобы дойти до ливанского побережья по суше?

– Конечно, хватит! – обещает Джехути. – Армия у нас выносливая! А теми, кто волочет ноги, я займусь лично.

Я уверен – если поплывем морем, попадем в шторм и все утонем, поэтому приказываю объявить мобилизацию. Как только будем готовы, выступаем немедленно.

Недовольный моим решением Тьянуни составляет текст, чтобы передать его царскому глашатаю Антефу.

54

Лузи, с виду безутешный, бил себя в грудь и проливал слезы перед односельчанами, собравшимися, чтобы оплакать своего старосту.

– Он приютил меня, облагодетельствовал! Я всем ему обязан! На рассвете, когда я принес ему кружку молока, вижу – старик уже отошел. Хотя бы не мучился, спокойно умер во сне. Я завернул тело в циновку и собственноручно похороню!

Глядя на этого чернобрового крепкого парня, люди одобрительно кивали: вот ведь как убивается! Правильно, что старик все ему оставил!

Похороны прошли быстро, после чего покойного помянули крепким пивом. Нынешняя любовница Лузи первой заговорила о том, что так или иначе тревожило всех селян.

– Нужно выбрать нового старосту. Пусть он решает все вопросы с писцом, которого присылают из управы проверять наши поля. Кого-нибудь серьезного, кто в этом деле разбирается и за нас постоит!

– И кого ты предлагаешь? – спросил кто-то из стариков.

– А почему бы и не Лузи? Он парень крепкий, в обиду себя не даст.

Сириец отозвался с наигранной скромностью:

– Слишком много мне чести… Я недостоин.

– А почему бы и нет! – воскликнул какой-то крестьянин. – Пусть будет Лузи.

Еще один голос в его поддержку, потом еще и еще… Возражений не возникло, и Лузи выбрали старостой. В душе сириец торжествовал – то была малая, но власть, возможность закрепиться на вражеской территории.

* * *

– Ты точно уверен? – уже начал сердиться Старик.

Северный Ветер поднял правое ухо.

– Вот неймется этим сирийцам! Им что, война слаще мирной жизни? А нам опять в поход. Думаем, мы самые сильные, всех победим… Рано или поздно это плохо кончится.

Оглашение Антефа положило конец догадкам: Ливан с его портами в опасности, и фараон спешит их защитить. Еще одна провокация, которая будет сурово пресечена… Народ воспринял новость с воодушевлением.

* * *

Царица Сатья будет воплощать принцип власти фараона, бразды правления примет первый министр Рехмир, Менх Младший укрепится на вершине иерархии храма Амона, в то время как бдительный Минмес будет исподволь за ними присматривать…

Благодаря этому квартету и особенно великой царской супруге я отбываю в поход с легким сердцем, не тревожась о судьбе Двух Земель.

Отвоевать, и надолго, Ливан и прилегающие территории, столь полезные для нашего торгового процветания, – главный пункт моего плана умиротворения. Зная, что регион нестабилен, а местная знать погрязла в коррупции, Митанни ударила в больное место, отправив туда своих сирийских головорезов.

Порт Улацца расположен в устье реки[73], и фортификационных сооружений, в отличие от Мегиддо, там нет. Тем не менее, по сведениям Тьянуни, гарнизон в городе немаленький и без боя не сдастся.

На место мы прибываем после перехода, не омраченного никакими происшествиями, и разбиваем лагерь.

* * *

Мощь египетской армии впечатлила Старика, с недавних пор поставленного командовать службой снабжения. Зная его несносный характер, Антеф дал ему свободу действий, а сам ограничился ролью надзирателя. Уверенность в том, что солдату для храбрости необходимо хорошо есть и пить, снискала Старику немалую популярность. Правда, и горлопанов он осаживал быстро. У осликов верховодил Северный Ветер, причем на правах командира, и снеди они везли много и разной. Поскольку путь армии пролегал по подвластным территориям, запасы провизии постоянно пополнялись.

Военной мощи Египта Улацца мало что могла противопоставить. И когда царский глашатай Антеф просигналил атаку, Старик и гроша бы не дал за шкуру повстанцев.

Так и вышло: первым же залпом египетские лучники поразили большинство обороняющихся. Эффективность новых дальнострельных луков, только-только вышедших из арсеналов Мемфиса, потрясала. Отпор получили слабенький, и пехотинцы без труда разбили городские ворота.

Гибель двух солдат вызвала у египтян ярость, и они принялись истреблять всех, кто еще сопротивлялся. Перепуганный комендант гарнизона сложил оружие, умоляя фараона смилостивиться.

Тутмос объявил вражеских солдат военнопленными, и уже в скором времени они караваном отправятся в Египет, увозя с собой набальзамированные тела двух погибших смельчаков.

После падения Улаццы еще один город, Библ, заявил о своем полном подчинении фараону, и все ливанские порты, таким образом, вернулись под египетский контроль. Торговые суда с ценным грузом, изъятым в качестве податей, отплыли в сторону Дельты.

Понимая, что коррупция среди ливанской знати и чиновничества приняла хронический характер, фараон не стал ничего и ни у кого отнимать, но поставил над ними писцов-учетчиков, а в качестве поддержки последним дал целый полк солдат. Вассалитет, спокойствие в регионе, отказ от союза с Митанни и регулярная выплата податей – вот условия, которые позволят местным князькам и впредь вести тихую и сытую жизнь.

Однако это еще был не конец кампании: оставалось отвоевать провинцию Джуния, где египтян ждало столкновение с сирийскими колесницами…

55

Минмеса любовные интрижки не интересовали. Во-первых, он не доверял женщинам, а во-вторых, у него было слишком много работы. Невзирая на невзрачную внешность царского виночерпия, многие девушки из хороших семей желали заполучить его в мужья: еще бы – друг и ближайший советчик фараона, и влияние его велико. Иногда Минмес этим пользовался, но романы его быстро заканчивались. Доверительных разговоров в постели он не вел и на бестактные вопросы не отвечал.

Он не уставал изумляться усердию и пунктуальности нового первого министра; поймать такого на ошибке будет сложно. Менх Младший, наоборот, до сих пор не вник во все тонкости управления Карнакским храмовым комплексом. Временами он просил у Минмеса совета, и тот помогал чем мог.

Все трое восхищались царицей, которая в отсутствие Тутмоса с удивительной легкостью исполняла обязанности главы государства. Ритуальной практики она придерживалась безукоризненно, и осведомленность в экономических и прочих вопросах помогала ей принимать справедливые и разумные решения. После детальных обсуждений скрупулезный Рехмир часто пасовал перед аргументами великой царской супруги.

По мнению Минмеса, царю очень повезло: такая супруга – дар поистине неоценимый.

Наступает вечер… Еще немного, и солнце уйдет в потусторонний мир, где его ждут испытания ночи. Пение флейты объявляет крестьянам, что на сегодня работы закончены, тут и там зажигаются лампы. В это время Минмес привычным жестом наливает себе немного розового вина – ему еще читать отчеты архитекторов, присланные из провинции…

В кабинет врывается рыдающий Кенна, главный дворцовый управитель.

– Идемте, идемте скорее! Это ужасно!

* * *

Как следует изучив карты, я склоняюсь к следующей стратегии: разделить наши колесницы на три группы. Серединная направится к главному населенному пункту провинции Джуния, перед которым собрались войска сирийцев. Уверенные в своем численном превосходстве, они всеми силами бросятся в бой. И эта ошибка станет фатальной – еще две группы египетских колесниц ударят по ним с флангов.

В финальном успехе сомнений нет, но достигнуть его можно лишь ценой потерь в личном и конном составах. Разумеется, лучники проредят ряды противника и таким образом расчистят путь колесницам. Однако лобовое столкновение неизбежно…

Маху из соображений безопасности настаивает, чтобы я шел не в первых шеренгах, а под защитой двух рядов колесниц, и военачальники его поддерживают. Моя задача – устрашить противника, поэтому соглашаюсь я неохотно, с условием, что меня должно быть видно.

На рассвете мы вступаем на территорию провинции Джуния. Настрой у всех воинственный.

Вокруг, сколько хватает глаз, – пшеничные поля, сады с сотнями плодовых деревьев, виноградники, крупные селения, на вид мирно дремлющие.

На горизонте – ни единой сирийской колесницы.

Джехути приводит ко мне дрожащего деревенского старосту.

– Где сирийцы?

– Бежали! А мы – ваши смиренные рабы!

* * *

Старик не верил своим глазам. Местные давильные прессы для винограда были не хуже египетских, а некоторые вина очень приятны на вкус. Когда стало ясно, что атака отменяется, фараон дал своей армии несколько дней на отдых.

Большинство египетских вояк слишком увлеклись дегустациями. Хмельные, они упивались чудесным вином, набивали брюхо жареным мясом и сочными фруктами, а потом местные развеселые девицы разминали их тела с маслом моринги.

По расчетам службы снабжения, в Египет отправятся 6428 кувшинов вина, и это помимо рогатого скота, зерновых, ляпис-лазури, меди и олова. Справедливая дань с региона, который принял неприятеля и отныне обложен податью – таким образом он будет пополнять закрома и сокровищницы Двух Земель. Устрашенные видом египетских колесниц, жители Джунии передумали бунтовать.

Армия чуть ли не с сожалением повернула назад – так этот отдых ее взбодрил. И все сходились в одном: Тутмос – непревзойденный полководец!

Пока солдаты блаженствовали, фараон зарисовывал местную флору; три редких экземпляра пополнят коллекцию «Ботанического сада».

* * *

Обычно прибытие победителей в Фивы сопровождалось овациями народа, гордого своими героями. В этот раз, если не считать портовых рабочих, на пристани было пустынно.

Головной корабль причалил к берегу.

Солдаты переглядывались, пытаясь сообразить, почему их не встречают с музыкой, цветами и пивом. Что за несчастье поразило столицу, сделав ее столь безмолвной?

Приставляют сходни, и я первым сбегаю на причал.

Меня уже ждет Минмес.

Глаза у него красные, небритые щеки запали. Он будто бы постарел на десяток лет.

Губы у него дрожат.

– Твой сын… умер!

56

Вереница трагических совпадений… Нашего пса Геба, неотлучно охранявшего малыша, как раз отвели к дворцовому ветеринару – он поранил лапу. Теща сняла с шеи Аменемхета амулет и отдала ювелиру заново позолотить, и после обеда они с внуком легли поспать в саду. Мальчик проснулся первым и побежал к воде, привлеченный игрой света на листьях лотоса.

Пробудившись, Ипу испугалась: где малыш? Бросилась его искать и скоро нашла – тело плавало в пруду. Сердце несчастной не выдержало, ибо случилось это по ее недосмотру…

В один день царица лишилась матери и сына.

Мы с Сатьей не плачем, глядя на маленькое набальзамированное тело. Страдание разъедает наши души, но прежде всего мы – царская чета и при высших чиновниках государства, присутствующих на похоронах, должны вести себя сообразно.

Сатья разбила арфу – никогда больше не будет она играть.

До моего возвращения единственной, кому хоть немного удавалось ее утешить, была подруга Меритре, безмолвная и незаметная, но не оставлявшая ее ни на миг. Если б не она, моя супруга отказалась бы жить.

Разговаривать с сыном, смотреть, как он растет, передавать ему свои знания, объяснять сущность и принципы царской власти… В этих радостях мне отказано судьбой.

Жрецы опускают саркофаг в могилу, новое обиталище моего горячо любимого сына, и во мне происходит перемена.

Это началось давно, с первых дней моего настоящего правления, и вот финал: царь окончательно восторжествовал в моем сердце над человеком.

Горе достаточно велико, чтобы меня уничтожить. Но вместо этого оно лишает меня последней слабости – жалости к самому себе. Смерть не обходит ни один дом, и мой народ рассчитывает на меня, своего фараона, чтобы жить дальше.

* * *

Бак не помнил себя от счастья. Замечательная жена, недавно родившийся сын, обильные урожаи, прекрасные стада, усердные работники, которые слушаются во всем и считают его отличным фермером… Чего еще просить у жизни? Сирия представлялась теперь такой далекой, и он туда никогда уже не вернется. Теперь его страна – Египет.

Из своего прошлого он был согласен забыть все, за исключением бывшего господина Лузи. Конечно, не ему Бак был обязан своим благополучием, и все же хотелось узнать, повезло ли этому сыну правителя, которым он всегда восхищался, так же, как и ему.

Административная система в Египте функционировала четко, так что разузнать о судьбе Лузи не составляло труда. Главное – постучать в нужную дверь и немного схитрить. Но так, чтобы не привлечь к себе внимания суда или стражников…

И вот, когда из Карнакского храма явился надзиратель проверить счета и состояние угодий, такая возможность Баку представилась. Тем более что суровый с виду чиновник результатом проверки был доволен.

– Старик правильно сделал, что оставил тебе ферму, – подвел он итог. – Все идет как по маслу. Начальство приятно удивится: некоторые сирийцы ведут себя не так хорошо.

– Я многим обязан покойному – он всему меня научил, да и жена помогает. Скольким еще чужеземцам так повезло с хозяевами и работой?

– Не все этого и заслуживают. Тебе дали шанс, и ты им воспользовался.

– Мне хотелось бы узнать, что случилось с одним моим соотечественником…

– Родственник или друг?

– Очень близкий друг.

– Тоже военнопленный, как и ты?

– Да.

– Был приписан к Фивам?

– Этого я не знаю.

– Придется тебе обратиться в специальную службу.

– Не хотелось бы никого обременять…

– Я тебе все объясню!

* * *

Меня поражает, с каким достоинством держится Сатья. Я один знаю, как она терзается горем из-за смерти сына, но сановники, дворцовая челядь и служащие Дома Царицы не заметили в ее поведении никаких перемен. Царственная в своей красоте, снисходительная, внимательная к чужим проблемам, решительная, когда это нужно, Сатья исполняет свой долг и свои обязанности, столь же тяжкие, как и мои.

Раз в десять дней она отправляется в храм предков на западном берегу[74]. В нем пребывают четыре изначальных четы[75], которые приняли форму лягушек и рептилий, – боги и богини, обустроившие этот мир. Во главе огдоады – Амон, Сокрытый, властвующий над бесконечным превращением нетленного в тлен и обратно. Рядом с ним Сатья обретает глубочайшее утешение. Если смерть родилась, ей суждено умереть; связанная с вечностью, духовная жизнь от этого не страдает и передается посредством света, наполняющего наши храмы.

Пусть это пока и незаметно, но Сатья мало-помалу отдаляется от мира людей. Она урезает время аудиенций, чтобы подольше читать писания древних и тексты, описывающие преображение души в потустороннем мире, которые я изучал в свое время, чтобы создать «Книгу сокрытой комнаты». Страдание ее утихает, когда царица исполняет ритуалы вместе со жрецами Карнака.

А мне пора начертать и проиллюстрировать «Третий час ночи» на стене моей усыпальницы.


Фараон

Путешествие солнечной ладьи становится трудным и опасным. На смену плодородной равнине пришли земли враждебные, пустынные, где ничего не растет. Сгущается ночной мрак, и в нем бродят демоны. И если ладья вдруг остановится, не в состоянии продолжить свой путь, скоро наступит царство небытия.

Только благодаря магии света, оживляющей царские короны, этого несчастья можно избежать. И моя молитва звучит так: «Поразить мятеж, возродить оплодотворяющий поток, разбудить бурю, уничтожить живых мертвецов, разжечь огни, превратить моих врагов в пепел!»

57

Испытывает ли Тьянуни, начальник моей тайной службы и составитель «Анналов», хоть какие-то чувства? Даже внешне он все больше уподобляется хищной птице, и его холодность пугает. По долгу службы он участвует в погребальном обряде, призванном помочь душе моего сына совершить счастливое путешествие.

Оба моих друга раздавлены горем, Рехмир и многие другие сановники, кажется, искренне взволнованы, а вот Тьянуни стоит с безучастным видом. Но моя задача – не клеймить его недостатки, а использовать достоинства, хотя я уже привык, что его появление не сулит ничего хорошего.

– Простите за беспокойство, государь, но я не могу не сообщить вам новости из ливанских портов.

– И эти новости, я полагаю, плохие?

– Они плохие и вселяют тревогу. Ваша последняя кампания не дала плодов. Ливанцы вас обманули и перешли под власть правителя Кадеша, который желает сохранить доступ к морю и контроль над торговыми путями.

– Детали?

– Отряды, оставленные нами на подвластных территориях, сметены превосходящими силами противника. Еще немного – и мы потеряем Ливан, а вернее, он перейдет под власть Митанни и ее сирийских наемников.

– Нам известно, где сейчас пребывает правитель Кадеша?

– Заперся в своей крепости, и об этом кричат на всех углах. Думаю, он хочет заманить вас в ловушку. Этот смутьян усвоил урок в Мегиддо. Штурмовать его новое логово было бы ошибкой. Какие будут распоряжения?

– Узнаешь об этом завтра.

* * *

Я не стал скрывать от Сатьи всю важность происходящего и описал ужасный характер «Третьего часа ночи», соотносящийся с постигшими нас несчастьями. Случайностей не существует: люди изобрели это понятие, чтобы оправдать собственную недальновидность.

– Правитель Кадеша нападает на нас в наихудший момент, рассчитывая, что мы не сможем ответить.

– Не сможем ответить? – возмущается Сатья. – Что ты этим хочешь сказать?

– Ты думаешь, что я отправлюсь в шестую кампанию, оставив тебя одну?

– Мы – не просто скорбящие родители. Ты – царь, я – царица, и одна из главнейших наших обязанностей – защищать свою страну и народ, как бы судьба нас ни испытывала. Наша личная жизнь значения не имеет. Вместе мы – то, что подразумевается под словом «фараон», то есть «великий дом», пристанище для всех наших подданных.

И Сатья отныне не столько женщина, сколько царица…

– Нас ничто не разлучит! Ни расстояние, ни время, ни даже смерть не разрушат наш союз, потому что такова воля богов. То, что сочеталось на этой земле посредством ритуалов, воссоединится на небесах навечно. Поезжай, любовь моя! Веди свою армию, спаси Египет. Даже будучи на последнем издыхании, я сказала бы тебе то же самое.

* * *

– Значит, ты – новый староста? – спросил чиновник, прибывший из самого Мемфиса.

– Я, – ответил Лузи.

– А что случилось с прежним?

– Умер во сне, от старости.

Писец сделал соответствующую пометку.

– Я заметил, что старик теряет силы. В прошлый раз, когда я был тут с проверкой, он уже начал путаться и в счетах, и в словах. Еле-еле вычислили с ним размер податей! Надеюсь, ты будешь честным и точным. А иначе – берегись! Мошенников я терпеть не могу, и глаза мне не замылишь. Где ты сложил мешки с зерном?

– Иди за мной!

Лузи привел чиновника на окраину поселка. Удивленный надзиратель упер руки в бока:

– Надо же! Неужели ты сам построил?

Новый амбар, просторный и удобный – настоящее диво для затерянной в глуши деревеньки.

– Конечно сам! – похвалился Лузи, который, пока шло строительство, только покрикивал да распоряжался.

При первом же возражении он схватился за дубинку, и перепуганные селяне смирились, стали подчиняться ему беспрекословно. Лузи выбрал двух помощников – плутоватых парней, которые рады были предать своих и прислуживать новому начальству в обмен на маленькие привилегии: еда получше, постель помягче и женщины послушнее.

Чиновник внимательно осмотрел постройку со всех сторон.

– Конечно, не идеал, но какое достижение для этой деревни!

– А вот и мешки.

Они лежали рядами в тени пальмовых деревьев.

– Так легче пересчитывать… Погоди-ка, а почему их намного больше, чем раньше?

– Мы не сидели сложа руки!

И правда: мужчины, женщины и дети – все работали не разгибая спины, лишь бы не попасть Лузи под горячую руку.

Надсмотрщик чуть не облизнулся от удовольствия: такой урожай обещал хорошую подать, по меньшей мере десять процентов от собранного. Новый староста ему понравился, он даже подумал, не рассказать ли о нем коллегам в Мемфисе… Такой парень заслуживает лучшей участи, так ведь?

58

По поведению Северного Ветра Старик догадался – не за горами новый поход. Из воззваний царского глашатая Антефа следовало, что правитель Кадеша, этот упрямейший из ослов, не извлек урока из своих поражений и продолжает грозить Египту со своими приспешниками-ливанцами.

Многие опасались, что Тутмос под гнетом жестокого траура ничего не предпримет. Царь же, наоборот, объявил мобилизацию всех вооруженных сил, и стало ясно: цель – крепость Кадеш, еще менее уязвимая, нежели Мегиддо.

В этот раз обычной осадой не обойтись: у города были не только крепкие стены, но и возможность получать продовольствие из сопредельных регионов. Что, если египетская армия прямиком угодит в капкан, из которого ей не выбраться?

Прислуживая царю, Старик заметил, как тот постарел. К тридцати семи годам Тутмос ожесточился, и в чертах его уже ничто не напоминало о молодости.

Давно прошли времена, когда солдаты опасались, что книгочей, привыкший сидеть в библиотеках, не сумеет ни командовать, ни сражаться. После Мегиддо никто не сомневался, что Тутмос – отличный стратег. Помимо прочего, стойкость, с какой он переносил свое горе, также восхищала простых людей, готовых отдать жизнь за свою страну.

Антеф и Тьянуни все больше полагались на Старика. Отныне тот отвечал и за царский шатер, его удобство и чистоту, к которой государь был особенно придирчив. Легкое ли это дело, если даже полотно, из которого шатер сшит, все в дырах!

Старик потребовал к себе придворного ткача. Тот явился – толстый и кое-как причесанный.

– Ты это видел?

– Знаю, знаю…

– Как это – знаешь?

– Ну да, надо было заштопать, только времени не хватило. Только пришли домой и опять выступаем! А дома – куча забот: дети плохо учатся в школе, жена хочет развестись, а тут и я заболел.

– Что с тобой стряслось?

– Дышится с трудом.

– И что, это мешает работать?

– Скорость уже не та…

– А я тебе сейчас легкие продую! Лучше любых лекарств! Или быстро приносишь мне новый шатер, или я добьюсь, чтобы тебя выслали в глухую деревню – к рыбакам, в Дельту!

* * *

В эту тридцатую годовщину правления третьего из Тутмосов лица у участников шестой военной кампании были не слишком веселые. Противник силен, и взятие крепости Кадеш, если это вообще возможно, заберет немало человеческих жизней. По прибытии на место, если сравнивать с изначальным энтузиазмом, настроения в египетском войске сильно переменились.

Несмотря на общую тревожность, в царя верили свято. За новый шатер, более удобный, Старик собрал множество похвал, что не понравилось Тьянуни.

К общему удивлению, первой целью стал не Кадеш, а порт Cимира[76] – главный для противника выход к морю. Немногочисленный гарнизон продержался несколько часов, и эта легкая победа, без потерь с их стороны, подняла египтянам настроение.

Государь позволил своим победителям чуть-чуть покутить, и пока Старик опустошал городские погреба, Тьянуни явился к царю с донесениями шпионов.

Укрывшись за крепкими стенами Кадеша, его правитель поджидал противника.

* * *

Ни на миг я не тешил себя надеждой, что одного военного похода хватит для наведения порядка на ливанском побережье, а это – стратегически важная зона.

Местные князьки служат то Египту, то Митанни, а то и обеим державам сразу. И пока уверены, что силы их равны, будут изворачиваться и дальше. А нам необходима древесина кедра – на флагштоки для знамен, которые стоят перед фасадами наших храмов, и еще множество товаров, перевозимых по морю. Отдать Ливан означало бы обеднить Египет и снабдить плацдармом возможных завоевателей.

Тьянуни подавлен и самим своим видом навевает отчаяние.

– Крепость Кадеш неуязвима. Даже если наши лучники будут поражать защитников десятками, атака захлебнется в крови и исход ее будет катастрофическим.

– Что ты предлагаешь?

– Переговоры.

– С кем?

– Правитель Кадеша – всего лишь марионетка Митанни, но, полагаю, с ролью посредника справится.

– Условия торга?

– Каждый правит у себя, Ливан – посредине, и наши торговые связи сохраняются. Это спасет множество жизней.

– Одна деталь меня тревожит: перестанет ли лжец врать?

– Это маловероятно, государь.

Пока мои солдаты пируют, я ложусь на раскладную кровать и мыслями устремляюсь к Сатье.

И она тут же отвечает.

Царица не ошиблась: любовь сближает нас, преодолевая любые расстояния.

И Сатья подсказывает мне решение.

59

Кадеш.

При упоминании этого названия у солдат стынет кровь в жилах… Колесницы? Бесполезны. Лучники? Необходимы, но исхода сражения не решат. Пехота? Во время приступа она будет погибать сотнями.

– Гиблое дело, – сказал Старик своему ослику.

А тот… поднял левое ухо.

– Как это – нет? У тебя с глазами беда или как? Первую волну пехоты перебьют, вторую тоже, а третья и сама отступит. А ты видишь другой вариант, получше?

Северный Ветер поднял правое ухо.

«Из ума он выживает, что ли?» – подумал Старик.

Когда царь вышел из шатра, солдаты уже были готовы к бою.

Вперед выступил Джехути:

– Приказывайте, государь!

– Сколько у нас секир?

– Несколько сотен.

– А кинжалов, мечей?

– Несчетное множество.

– Пусть все до одного вооружатся чем-то режущим.

– Режущим?

– Можешь раздать и косы, изъятые у крестьян.

– И с этим мы пойдем брать Кадеш?

– Цитадель стоит на чудесной равнине, в самом ее центре, а вокруг – пшеничные поля и плодовые сады?

– Красивейшее место, государь.

– Этого маленького рая правитель Кадеша не заслужил. Мы вырежем деревья, скосим пшеницу и все это сожжем.

– А подходы к крепости?

– Пусть никто не приближается на расстояние выстрела.

– Разрешите выполнять?

Оправившись от изумления, египтяне рассеялись по равнине и с завидным рвением принялись рубить, косить и жечь, и все это – на глазах у правителя Кадеша с приближенными, затаившихся в своем неприступном убежище.

Неприступном? Только не для густого дыма, подхваченного дующим в сторону крепости ветром.

Глядя, как противник уничтожает их поля и сады, обитатели крепости ужаснулись. Масштабы пожара, облака пепла, мешающие дышать и закрывшие собой небо… Реакция людей превзошла все мои ожидания.

Ворота города распахнулись, и горстка местных вельмож, все без оружия, вышла молить о пощаде.

Говорить поручили старику с белой заостренной бородой и дребезжащим голосом.

Он падает передо мной на колени:

– Смилуйтесь, государь! Мы сдаемся!

– Пусть приведут правителя Кадеша!

– Он покинул крепость, но некоторые его союзники остались.

Значит, этот трус в очередной раз сбежал, чтобы затеять новый бунт!

Запретив своим солдатам мародерствовать, я приказываю вывезти из города часть его богатств, и в их числе – оружие бунтовщиков, которые вскорости в качестве военнопленных отправятся в разные провинции Египта.

И тут у меня появляется новая задумка.

– Дети правителей-союзников остались в крепости?

– Да, ваше величество.

– Приведите их всех ко мне!

– Их ждет казнь?

– Не казнь, а учеба.

Отныне сыновья и дочери мятежных правителей будут жить и учиться в Мемфисе и Фивах, где преподаватели привьют им наши ценности. Должным образом обученные, они вернутся в родные края и станут править вместо своих вероломных отцов. Они сохранят свои обычаи, но и проникнутся египетской культурой, а потому откажутся от сражений в пользу добрососедских отношений, гарантирующих благоденствие. Искоренить из их сердец ненависть и воинственность, привить пусть даже мизерную долю принципов Маат – такова моя цель. И я сделаю это в память о моем покойном сыне…

* * *

Взятие крепости было встречено умеренной радостью: правителю Кадеша удалось бежать, и регион еще предстоит утихомирить, так что каждый понимал: эта кампания не последняя.

Мне не терпится увидеть Сатью.

Сатью, по-прежнему прекрасную и исполненную внутреннего достоинства, которое помогает ей превозмогать горе. Однако рана в ее душе так и не закрылась, и временами царицей овладевает странная усталость, несмотря на все снадобья, предписанные ей главным придворным лекарем.

В сад она выходить отказывается и не покладая рук, до изнеможения совершенствует свой Дом. Ткацкие мастерские и музыкальная школа процветают, многие здания обновили, и урожаи с их сельскохозяйственных угодий собирают не хуже, чем с Карнакских.

И с первым министром они прекрасно поладили. Свои обязанности Рехмир исполняет так старательно и эффективно, что придраться Минмесу не к чему, и всю свою энергию он направляет на восстановление и постройку храмов.

– Не за горами – тридцатилетие твоего правления, – напоминает он мне. – Я сделаю все, что нужно, только укажи место!

Считается, что после тридцати лет правления (даже если учесть, что на самом деле я правил куда меньше) магия царя истощается. Поэтому следует устроить праздник обновления[77], который и дарует ему необходимую силу.

– Организуй церемонию в Абидосе.

* * *

Абидос, священный город Осириса, где проводятся таинства его кончины и воскрешения. Каждый «правогласный» становится Осирисом и побеждает в последнем, труднейшем испытании – испытании смертью.

Стараниями предусмотрительного Минмеса маленький храм моего имени[78] уже готов. Архитектурный ансамбль состоит из пилона, ограждающей стены, дворика, длинного зала, который ведет в более просторный, и двух часовен. Пол выложен из блоков известняка, потолок оформлен в виде звездного неба, всюду – изваяния богов, которым уподобляется фараон.

По традиции, великая царская супруга участвует в обряде оживления царственной силы, на который созываются все боги и богини. И каждый год статуэтка, символизирующая мою ка, жизненную силу, будет воскресать вместе с Осирисом.

Усилиями художников и скульпторов стены покрылись панно редкой красоты, изображающими этапы ритуала и принесение даров Осирису.

Мы с Сатьей испытали сильнейшие переживания, за гранью добра и зла.

60

Злой, недовольный всем на свете, Меркаль сплюнул черный сок галлюциногенного растения, которое жевал часами, не получая желанного умиротворения. Невысокий, коренастый, с заплетенными в косы волосами, вождь одного из самых многочисленных нубийских племен люто ненавидел египтян и их господство.

По примеру своего славного предка фараона Сенусерта III Тутмос считал Нубию провинцией своего царства. Сюда назначался наместник, коему был пожалован титул «царского сына», строились египетские крепости и храмы, а с населения, которое с каждым днем все более ассимилировалось с захватчиками, взимались подати.

Было время, когда чернокожие воины противостояли врагу; сегодня они едят досыта и прославляют фараона…

Позорная слабость, о которой невозможно думать без злости!

Благодаря оживленной речной торговле нубийцы получали различную снедь, а в Египет отправлялись золото, слоновая кость, звериные шкуры, красители и другие товары отдаленных южных областей. Меркаль был наслышан о трудностях, с которыми столкнулся царь, – ему досаждали палестинцы и сирийцы. А если, пока он сражается на северной границе Египта, Нубия этим воспользуется, восстанет и отвоюет независимость?

В одиночку ему, понятно, не справиться… Нужно привлечь на свою сторону еще одно племя, подвластное Алланду. А после первых побед к ним примкнут и остальные.

Вожди встретились тайно, в крошечном поселке на берегу Нила.

Толстый Алланд поглядывал по сторонам и очевидно нервничал.

– Уверен, что нас не подслушают?

– Зуб даю!

– Мы не такие уж друзья… У тебя свое племя, у меня – свое, и мы ни в чем не нуждаемся. Чего ты, собственно, хочешь?

– Изгнать египтян.

– Что? Мы ведь уже и сами египтяне! Фараон нас защищает и кормит.

– Он нас подавляет!

– Не все с тобой согласятся, Меркаль.

– Слишком долго мы ходим под египетским ярмом. Устроим бунт и отвоюем свою землю!

– Ты видел, какие у египтян крепости?

– А если они опустеют?

Взгляд Алланда внезапно перестал блуждать.

– С чего бы это им опустеть?

– Потому что Тутмос столкнулся с ожесточенным сопротивлением в Сирии. Ему понадобятся солдаты, расквартированные в нубийском регионе. Они уйдут – и делай что хочешь! Этим шансом нужно воспользоваться, а, Алланд?

– Посмотрим…

* * *

– Это ты – Бак?

– Да, я.

– Главный писец согласился тебя принять.

Бака провели в кабинет писца, ведавшего бывшими военнопленными, расселенными в южных провинциях Египта.

Более неприятного типа трудно было себе представить. Ужасно похожий на крысу, он сидел в самом центре кабинета, в окружении заваленных папирусами полок.

Сердце у бывшего сирийца оборвалось: он уже жалел о своей затее.

– Фермерствуешь?

– Именно так.

Писец сверился со своими записями.

– И на хорошем счету… Тебя хвалят, Бак. Что тебе нужно?

– Узнать про близкого человека… Искупил он свою вину или нет, остался ли в Египте, и сможем ли мы повидаться.

– Близкого, говоришь? Насколько близкого?

– Это мой друг.

– Хорошее дело – дружба. Как его звать?

– Лузи.

– Сириец, как и ты?

– По происхождению – да. Я теперь египтянин.

Чиновник что-то неразборчиво пробормотал себе под нос, встал и принес какой-то папирус. Документы он держал в строгом порядке и раскладывал по алфавиту, что очень помогало в работе.

– Так-так, Лузи… В Фивах такой не значится и во всех южных провинциях тоже. Наверняка зарегистрирован в Мемфисе.

– А как узнать наверняка?

– Придется тебе туда съездить.

– И мне не откажут?

– Ты так дорожишь этой дружбой?

– Если б и он устроился так же хорошо, я бы обрадовался.

– Сейчас напишу записку своему коллеге в Мемфисе. Он тебе и ответит.

Сбивчиво поблагодарив писца, Бак поспешно вышел из кабинета. Все-таки шанс разыскать Лузи у него еще есть…

Чиновник же задумчиво сунул в рот любимое лакомство – кусочек сахарного тростника.

Он не доверял этим приспособившимся сирийцам и полагал, что за словом «дружба» вполне может таиться заговор. Что, если эти парни – из одной опасной шайки, желающей отомстить за поражение своей страны?

Но расследования не входили в его обязанности. Поэтому он настрочил подробный отчет в службу безопасности, подчиняющуюся первому министру.

61

Менх Младший не помнит себя от радости: к сокровищнице Тутмоса I и объединенному Дому Золота и Серебра, где хранились несметные богатства, добавился «Золотой храм Амона», насчитывающий девять залов.

Главное украшение нового святилища – огромная церемониальная ладья из позолоченного ливанского кедра, которую мы почитаем, как живое существо. Я сам отверз ей рот, чтобы услышать божественные речи, передающиеся через голову барана, в виде которой оформлена носовая часть судна. Ее будут нести во главе процессии на некоторых праздниках.

Завершив посвящение, на котором присутствовала и Сатья, мы с первым министром уединились во дворце, «за занавесями»: пришло время впервые подвести итоги его работы.

Накануне я прочел гору отчетов различных министерств и сводный документ, составленный Рехмиром, – краткий и обстоятельный. Прежде всего – распоряжение имуществом, привнесенным в храмы, которое затем освящается, учитывается и распределяется. Первому министру следует с особым вниманием следить за государственными дотациями – как организациям, так и отдельным гражданам. Фонды, в распоряжение которых передается скот, продукты питания и сельскохозяйственные земли, подлежат строжайшему контролю. В случае ошибки или несправедливости вмешивается судья. Управленческих погрешностей, конечно, хватает, поэтому от Рехмира требуется постоянная бдительность.

Его собственные ошибки отражены в отчетах, и самая актуальная – это неэффективное распределение свежего молока в трех провинциях. Нерадивых исполнителей уже выявили и наказали.

– Как проходит интеграция военнопленных?

– Часть тех, кто отбыл свою провинность, возвращается в Сирию, но большинство остается у нас, и администрация находит для них работу. Трудятся они тяжело, и это тоже испытание. Для тех, кто хорошо освоился, запретных должностей нет.

– А дети сирийской знати?

– Уже приступили к занятиям. Наши преподаватели вот что мне предложили: самых способных можно переводить в нашу лучшую школу[79], в которой учились вы сами.

– Почему бы и нет? Они – наши будущие союзники.

* * *

В душе у сына правителя Тунипа[80], семнадцатилетнего Пахека, не утихала ярость. Отец его бежал вместе с правителем Кадеша, причем без боя. Трусы и лжецы! Разве не обещали они своим подданным разбить войско фараона?

Пахек – новое, египетское имя, данное ему за отличные знания. Переводится оно как «чародей», то есть тот, кто проводит ритуалы, умеет читать и писать и почитает богов. Вывод экзаменаторов: пригоден к обучению в высшей школе.

Первый порыв – плюнуть этим учителям в лицо, второй – нужно все обдумать. Почему не взять то, что предлагают, и использовать во вред самим поработителям?

Лучшие школы Египта набирали учеников без оглядки на их происхождение, ибо главной добродетелью считалось прилежание. Предметы преподавали самые разные: совершенствование навыков письма и речи на родном языке, география, астрономия, ботаника, минералогия, экономика, военная стратегия и прочие. Также ученики в обязательном порядке осваивали основные понятия и принципы земледелия и ремесленного производства.

А разве можно придумать решение лучше, нежели сделать вид, что осваиваешься в этой культуре, которую ненавидишь, когда в сердце у тебя лишь одно желание – ее уничтожить?

Разобравшись как следует во всех аспектах жизни Египта, став частью его элиты, Пахек пустит в ход оружие, данное ему по незнанию… Поэтому учился он жадно, блистая хорошей памятью, умением сосредоточиться и решать сложнейшие задачи. Бывший сирийский наследник престола изумлял своих наставников, суливших ему блестящую карьеру в высших властных кругах.

В кругу товарищей Пахек нахваливал качество жизни египтян, их моральные и духовные ценности, сплоченность общества, величие архитектуры и радовался, что ему повезло получить такое хорошее образование. Большим благом для страны, по его словам, являлся и институт власти фараона.

Словом, юный сириец стал образчиком новообращенного противника и успешной политической ассимиляции, как и планировал Тутмос.

Деспот, которого Пахек с каждым днем ненавидел все сильней.

* * *

Сатья с Меритре видятся по меньшей мере раз в день. Разговаривают о прошлом, очень часто – о музыке, готовятся к обрядам и празднествам, на которых выступают певицы Амона. И эта драгоценная дружба – лучшее из утешений.

Наконец случается чудо.

С наступлением вечера в дворцовом саду я слышу музыку – кто-то c неподражаемым мастерством играет на арфе. Я выхожу из кабинета посмотреть.

Мелодия нежная и печальная, бесподобной красоты…

В тени сикомора, дерева богини неба, Сатья, закрыв глаза, перебирает струны своими длинными тонкими пальцами, и ее музыка утешает душу.

Она дарует нам единение, не подвластное ни словам, ни чувствам, ни времени, которое течет быстро, слишком быстро.

62

И вот Лузи в Мемфисе – экономической столице Египта, расположенной на рубеже Двух Земель – Нижнего Египта с его Дельтой и Верхнего Египта, с его долиной Нила. Грандиозность храмовых комплексов и в особенности – святилища бога Птаха, Творящего Слова, покровителя ремесленников и архитекторов; непрекращающаяся активность в главном порту города, именуемом «Благоприятным путешествием»[81], – все его изумляло, обескураживало своими масштабами. Лузи впервые видел такой большой город, со множеством улиц и двухэтажными домами.

– Я замолвил за тебя слово начальнику, – сказал писец-учетчик, который и привез Лузи в Мемфис. – Но предупреждаю: характер у него скверный. Не смотри, что он пузатый и с тремя подбородками! С виду лентяй и обжора, но мозги на месте, сказал – как отрезал. Если ты ему не понравишься, как ни бейся, повышения не получишь.

Контора городской управы в Мемфисе была обустроена не хуже, чем столичная, в Фивах. Целая армия писцов занималась своим делом, памятуя, что эффективность прежде всего. Чиновничье звание не было пожизненным, и горе тому, кто задремлет над папирусом! После назначения Рехмира, чья репутация и методы распространились также и на север, мошенники и фальсификаторы рисковали головой.

Стража, личный досмотр, потом – длинный коридор, ведущий к роскошному просторному кабинету. Владелец его и правда выглядел внушительно в своем деревянном кресле, сделанном на заказ под его немалый вес.

Взгляд его маленьких черных глаз мог смутить любого собеседника.

– А вот и наш Лузи… Я прочел твое досье. Навел порядок в этой отсталой деревне – поздравляю! А откуда ты родом?

– Из Дельты.

– Семья рыбацкая?

– Рыбацкая, да. Родители умерли в один год, и я собрал пожитки и уехал. Рыба уже стояла мне поперек горла. Работать в поле приятнее.

– Но полем ты не ограничился? Управлять деревней – дело нелегкое.

– Я привык заботиться о ближних. Когда всем хорошо живется, это ведь благо?

Три подбородка качнулись вниз и вверх.

– Человек порочен от природы, – заявило высокое начальство. – Если его не приструнить, добра не жди. Моя задача – следить, чтобы сотни лентяев и ловкачей ходили по струнке! И ты не лучше прочих.

Лузи бы возразить, но от неожиданности совершенно опешил.

– Ну, хотя бы не споришь… Остается выяснить, точно ли ты поприличнее, чем остальные, и достаточно ли сноровист, чтобы навести порядок в захиревшей столярной мастерской.

– Зернохранилище удалось построить, потому что селяне меня слушались. А в этой мастерской будут ли мне подчиняться?

– Как себя поставишь…

– Мне дадут статус начальника?

– Да, но этого может оказаться мало.

– Я попробую. А что с моей деревней?

– Пошлю к ним молодого надзирателя, будет распоряжаться в твое отсутствие. Не справишься – вернешься назад. Справишься – выберут нового старосту.

* * *

В тишине моей усыпальницы, ярко освещенной, я рисую существ, населяющих «Четвертый час ночи» из моей великой книги, и иероглифы, складывающиеся в легенды и заклинания, которые нужно произносить.

Путешествие «Третьего часа» изнурительно, да и это не легче.


Фараон

Солнечной ладье предстоит завершить свое плавание на стене, смотрящей на запад, пройдя по подземному царству[82]; подчинив змей-хранительниц и взломав три двери, она следует по таинственным путям, волнообразным и отлогим.

Солнце тускнеет, и воды в этой стране теней мало. Бурлаки тянут ладью по бесплодной песчаной земле, свет творения грозит вот-вот исчезнуть, а вместе с ним и все живое. Всему, от звезды и до последнего камешка, включая людей, грозит погибель.

На носу и корме погибающего судна – кобры-защитницы, которые не дают убийцам, затаившимся во мраке, наброситься на ладью и ее разрушить. Другие змеи, крылатые и с ногами, при необходимости помогают им сражаться.

Бог надзирает за сохранностью священного Ока, содержащего в себе все принципы творения, – это Тот, мой добрый гений, покровитель письма и магических заклинаний. Если бы не его присутствие, демоны преисподней разорвали бы Око на части.

Приходится спускаться в самые глубины, едва-едва освещая себе путь ценой ужасных усилий, ежесекундно опасаясь фатальной ловушки.

Четвертый час пророчит мне опасные перемены; выдержу ли я это бремя? Сумею ли вывести свое государство-ладью к более счастливым берегам?

Впереди вырисовываются яростные сражения.

И я взываю к богам: «Откройте передо мной эти таинственные дороги! Пусть пламя очистит мне путь!»

63

Кажется, большой праздник в честь бога Амона с народными гуляниями развеял грозовые тучи… И все же мрачные пророчества «четвертого часа ночи» вскорости воплощаются в жизнь.

Вечером, в последний день празднества, ко мне является Тьянуни с видом еще более хмурым, чем обычно.

– Тебе нездоровится?

– Живот пошаливает, ваше величество. Главный лекарь выписал действенные снадобья.

– Полагаю, живот разболелся от дурных новостей?

– Новости и правда очень плохие. Жаль портить вам такой праздник, но дело срочное. Улацца, которую мы держим под своей рукой, снова взбунтовалась. Египетских управленцев умертвили.

– Подстрекатель все тот же?

– Правитель Кадеша ликует! По донесениям шпионов, готовится масштабное наступление. Сирийское войско рассчитывает захватить порты и запретить всякую торговлю между Египтом и Ливаном.

– Значит, масштабное наступление…

– В этом все сходятся.

– Ответим тем же! Раз милосердие не помогает, применим строгость.

Тьянуни отступает на шаг.

В гнев я впадаю редко, но если уж это случается, уподобляюсь разъяренному быку…

Я прошу царицу распоряжаться на пиру без меня, а сам немедленно созываю военный совет.

* * *

Минмес встревожен:

– Не лучше ли сначала все как следует разузнать?

– Время не ждет!

– Правитель Кадеша с присными наверняка устроили нам ловушку!

– Наверняка.

– И тебя это не пугает?

– Ни капли.

– А если обстоятельства сложатся не в твою пользу, не как в Мегиддо?

– Речь идет не о Мегиддо, значит, и стратегию я выберу совершенно иную.

– Сметать все на своем пути?

– В самую точку!

– Тутмос!

– Думаешь, мною руководит гнев или чванство? Нет, Минмес! У бога Тота я научился просчитывать все наперед. И в этот раз я беру тебя с собой!

– Меня? А как же мои придворные обязанности?

– Не доверяешь нашему первому министру? Они с царицей будут управлять страной в мое отсутствие. В Ливане ты мне понадобишься. Больше никаких временных и неэффективных мер! После нашей победы ты сформируешь администрацию, а не ее жалкое подобие.

* * *

Ученики высшей придворной школы затаили дыхание.

Сейчас огласят результаты…

Лучшие ученики получат высокую должность, посредственные пойдут в писцы с хорошим окладом, плохие продолжат обучение.

Вердикт никого не удивил. Пахек – первый по всем дисциплинам, кроме военной стратегии. И столь громкий успех открыл перед ним все двери.

Скромный, дружелюбный, настроенный куда патриотичнее, нежели коренные египтяне, юноша получил массу поздравлений.

По правилам школы, учеников сурово карали за проступки, включая невежливость и злоупотребление спиртным, – вплоть до исключения. Но сегодня к пиршественному столу, с позволения преподавателей, подали и пиво, и вино, так что вскорости пирующие уже не только смеялись, но и рассказывали друг другу скабрезные истории.

В самый разгар пиршества Пахека позвали в кабинет директора, старца шестидесяти лет с привычкой растягивать слова.

– Ты уже думал о будущем?

– Признаюсь, нет. Мне еще многому надо научиться.

– Мы обучаемся всю жизнь, и тем не менее есть время для учебы, а есть время действовать. Ты, конечно, еще очень молод, но характер уже сложился. Если вернешься в Сирию, получишь должность в местной администрации и будешь следить за порядком в регионе.

– Это приказ?

– Скорее предложение.

– И какие еще есть варианты?

– Можешь остаться на своей новой родине.

– И учиться дальше?

– Учиться – да, но не так, как раньше. Это будет обучение практикой, через ежедневные трудности. Личный помощник Минмеса, главного распорядителя строительных работ, недавно вышел на пенсию, и ему нужна замена.

– И вы думаете, что у меня хватит способностей?..

– В противном случае этого разговора не было бы. Только предупреждаю: Минмесу угодить непросто. Близкий друг царя, очень скрупулезный, он терпеть не может дилетантов. Даю тебе несколько дней на раздумье!

– Не нужно. Сирия меня больше не интересует, я – египтянин. Сделаю все, что в моих силах!

Какая невероятная удача! В столь короткий срок – он уже во властных кругах… И все же Пахек понимал: отомстить будет непросто. Тутмоса не сразишь вот так, щелкнув пальцами! Что ж, придворная должность у него уже есть, а там будет видно…

64

Когда глашатай Антеф объявил начало седьмой кампании, цель которой – решительная расправа с противником, мнения тотчас же разделились. Большинство одобряло намерения Тутмоса, но нашлись и те, кто опасался провала, грозившего низвергнуть страну в хаос. Оптимисты вспоминали победу при Мегиддо и успех, пусть и относительный, последующих походов.

По повадкам Северного Ветра Старик узнал новость раньше, чем армия и население, и, посокрушавшись, стал собираться в путь – своему государю он служил честно.

Радость Джехути, уже предвкушавшего широкомасштабное наступление и решающую схватку с ливанцами, передалась личному составу. Тем более что помощь колесничным войскам и пехоте, и без того уверенным в своей мощи, должен был оказать обновленный военный флот, в котором добавилось кораблей.

Только выведя свои суда из Дельты, Тутмос раскрыл детали плана: атаковать Улаццу с моря, в то время как сирийские войска поджидают противника на торных путях.

Египетские солдаты к морским путешествиям не привыкли, а тут – качка килевая, качка бортовая… К счастью, море было спокойное, с попутным ветром. Не фараон ли своей магией укротил демонов воды и воздуха?

* * *

Жители Улаццы, процветающего порта, вновь вернувшегося под власть правителя Тунипа, пособника правителя Кадеша, мирно спали в своих домах. Ловко же их владыка обманул Тутмоса своими верноподданническими клятвами! И на подходах к мятежному городу египетскую армию ждет неприятный сюрприз…

Заступая на вахту, дозорный посмеивался про себя. Наивные эти египтяне! Так глупо полагаются на обещания, блюдя свой принцип Маат! Обмануть их – плевое дело…

Тутмос, конечно, сильный противник, но столько военных походов – а порядка никак не наведет! Ливанцы вертят им, как хотят, и нисколько не боятся.

Как обычно, на посту придется поскучать… С высоты дозорной башни открывается прекрасный вид на порт и на море, пустое до самого горизонта. Нужно подбодрить себя сладким вином – отличным лекарством от тоски.

В это чудесное утро нет даже слабенького бриза, который смягчил бы жару и духоту, от которых так хочется спать…

Внезапно вся сонливость с него слетела.

Что это там, вдали? Паруса… Один корабль, второй… Да это целая флотилия! Быть не может! Но судов становилось все больше. Египтяне атакуют с моря… Кто мог подумать? Дозорный ожесточенно протер глаза и только потом забил тревогу.

* * *

Под началом сына правителя Тунипа не имевший ни малейшего опыта сражений гарнизон Улаццы запаниковал, стоило первому кораблю войти в порт. Лучники Тутмоса перестреляли безумцев, дерзнувших сопротивляться, и египтяне высадились без потерь. Солдаты-сирийцы и ливанцы сложили оружие, и Тьянуни сразу же их пересчитал: пять сотен пленных.

Преисполненный энтузиазма, Джехути, командовавший колесницами, предложил напасть на противника, занявшего подходы к городу, с тыла. Их ждало горькое разочарование: предупрежденный об атаке, правитель Кадеша в спешном порядке увел войска.

* * *

Известие о взятии Улаццы распространяется со скоростью ветра, и правители портовых городов Ливана спешат в очередной раз лично заверить меня в своей полнейшей и абсолютной преданности.

Я молча выслушиваю их, одного за другим, а потом приказываю собрать их всех в порту.

В кольце пехотинцев эти горе-правители сбиваются в кучку, дрожа от страха. Кажется, время остановилось, но я не спешу с приговором. Никто, даже Минмес, не знает моих намерений. Думаю, многие поставили бы на массовую казнь – в назидание всем прочим.

– Все вы – лжецы и предатели, и ваше слово ничего не стоит. Что бы вы ни пообещали, все равно будете лгать и предавать. С сегодняшнего дня управлять вашими портами будет Египет, равно как и назначать подати, которые вы будете неукоснительно выплачивать. Малейшее неповиновение с вашей стороны или попытка обмануть чреваты арестом и судом. Я сотру с лица земли ваши города, деревни и сады, так что во всем регионе не останется ни одного жилого дома.

В едином порыве правители ливанских городов простираются у моих ног…

* * *

Взяв в помощники целый батальон писцов-учетчиков, Минмес составил правдивый перечень товаров, проходящих через ливанские порты и оседающих в местных складах. Любого, кто пытался увильнуть от дознания или противился, тут же брали под стражу. Метод оказался действенным, и за короткое время Минмес придумал, как всем этим управлять с минимальным риском коррупции. Под страхом разжалования и тюремного заключения ливанские правители вынуждены будут эти правила соблюдать. Солдат в гарнизоны наберут опытных, они сумеют защитить писцов, которым предстоит распоряжаться в портах, куда доставляются мешки с зерном из Ливана, Сирии и Палестины. Бóльшая часть зерна отправится в Египет в качестве налога. К этому добавятся фрукты, вина, растительные масла и благовония. И еще одна деталь: отныне все причалы будут именоваться «царскими».

Составитель «Анналов» Тьянуни работал не покладая рук – столько трофейного имущества нужно было учесть! На обратном пути чуть ли не в каждом селении жители встречали Тутмоса ликованием, подносили хлеб и вино – иной раз посредственное, иной раз отличное. Пробовал его, конечно же, Старик, относившийся к этой своей обязанности с большим рвением. Тьянуни занимался учетом всех богатств региона – колесниц, лошадей, оружия, меди, продуктов питания, тканей, не забывая и о растениях, представлявших интерес для государя. Пораженный таким изобилием, он сделал в тексте пометку: «Невозможно указать точные сведения, дабы не перегружать архив»[83].

65

Домой возвращаемся в самом что ни на есть приподнятом настроении. В Мемфисе, а потом и в Фивах жители встречают нас с энтузиазмом, и все уверены, что я добился решающего успеха. Египет и впредь будет обогащаться, а его престиж расти.

Народную радость я разделяю лишь отчасти. Конечно, Палестина, ливанские порты и часть сирийских территорий отныне под настоящим контролем, и новых бунтов не ожидается. Не зря там оставлены мощная военная и гражданская администрации. Мои планы воплощаются в жизнь.

Однако голова чудовища не пострадала. В Митанни не упустят ни единого шанса нам навредить, причем чужой вооруженной рукой – к примеру, того же правителя Кадеша. Располагая солидной базой за пределами Двух Земель, я наконец смогу подготовиться к решающему и последнему этапу – разбить противника и иссушить источник опасности.

Эта победа не была предопределена – взять хотя бы пророчества «четвертого часа», которые я не могу выбросить из головы. Седьмая кампания, такая легкая… Отступление стало бы теперь роковой ошибкой. Затаившись во мраке, враги ждут своего часа, горе бродит где-то совсем рядом. Какой облик оно примет?

* * *

С первыми же аккордами дневная усталость исчезает. Когда Сатья в сумерках играет на арфе в дворцовом саду, я снова ощущаю себя счастливым. Душа нашего сына рядом с нами, и эти чудесные мелодии нас объединяют.

Когда музыка умолкает, я возвращаюсь в повседневность со всеми ее требованиями… Официальные обеды. Прием послов. Необходимость выслушивать жалобы и сочувствовать; принимать решения с тем, чтобы не задеть чью-то гордость; использовать во благо способности каждого, держа при этом в памяти его недостатки и промахи; укреплять связи между Двумя Землями; постоянно соответствовать своей роли верховного правителя…

Рассказать, что у меня на душе, я могу только двум живым существам – Сатье и нашему псу Гебу, который всюду следует за своей хозяйкой и ее оберегает.

* * *

Площадь обрабатываемых земель он увеличил, набрал еще работников, все подати оплачивает вовремя, но стоит появиться писцу-учетчику, как у Бака начинают подгибаться коленки…

На этот раз явился какой-то чужак – молодой, высокий, чисто выбритый и надушенный.

– Ты – Бак?

– Я.

Писец заглянул в свои записи:

– Женат, двое детей, фермер. Подтверждаешь?

– Все верно.

– Затруднения в последнее время были?

– Никаких.

– Недавно нанял еще двух батраков?

– Верно.

– И поголовье коров увеличилось на две?

– Все так.

– В прошлом месяце у тебя было восемь свиней?

– Девять.

– Ага, сейчас сделаю пометку… Минутку!

Бак недоумевал, к чему ведет этот франт. Не похоже, чтобы он часто бывал в деревне. Писец между тем стер неправильную цифру и начертал новую.

– Все в порядке! А раз так, вот тебе извещение из канцелярии первого министра.

Бак окаменел. В чем его обвиняют, если дело дошло до таких высоких инстанций?

Щеголеватый писец подал ему папирус:

– Ну же, бери!

– А там про что?

– Результаты у тебя отличные, поэтому вся ферма с землями передается тебе в личное владение.

– Я – хозяин? Все это будет мое?

– И печать первого министра тому подтверждение! Документ припрячь, но если потеряешь, копия хранится в архиве, так что обратишься и получишь. Естественно, уже за свой счет!

– Я – хозяин…

– Напоминаю правила: казна назначает определенную норму подати – в зависимости от того, какое у тебя хозяйство. Все, что произведешь сверх этой нормы, – твое, и никому отчитываться, сколько да как, ты не обязан.

– Я теперь хозяин!

– Вот-вот, привыкай! А мне пора!

Простояв еще какое-то время столбом, Бак побежал домой – обрадовать чудесной новостью жену.

В тот же вечер для всех работников фермы они устроили праздничную – и хмельную – пирушку.

Засыпая, Бак вспомнил про Лузи. В будущий разлив, что для египтян равнозначно каникулам, он обязательно съездит в Мемфис и попытается его разыскать…

* * *

Очень скромная, почти незаметная и при том незаменимая во дворце, госпожа Небету окликает меня, когда я выхожу после встречи с первым министром. Она – единственная из всех придворных, кто не поздравил меня с громкой победой в Ливане.

– Какими качествами, по мнению Сенусерта III, которого ты избрал для подражания, должен обладать хороший фараон?

– Бдительность и настойчивость в достижении цели.

– Урок ты усвоил, но это только в теории.

– В чем ты меня упрекаешь?

– В том, что ты не уделяешь должного внимания человеку, который любит тебя больше всего на свете.

– Ты о царице?

– Не будь ее, чего бы ты достиг? Великие царские супруги были и будут опорой державы. И Сатья – прекрасный тому пример.

– Я чего-то не знаю про Сатью?

– На этой неделе она трижды звала к себе главного лекаря.

66

В силу преклонного возраста главный придворный лекарь – человек рассудительный, с приятными успокаивающими манерами. Исцелять – его призвание, поэтому больных он навещает днем и ночью и многих придворных сумел поставить на ноги. Я тоже не раз прибегал к его помощи и благодарен ему за это.

Пока Сатья с подругой Меритре готовятся к очередному ритуалу, я зову лекаря в сад.

– Царица обращалась к тебе в недавнее время, и не раз?

– Это правда, государь.

– Причина?

– Судя по вашему вопросу, она об этом умолчала.

– Я должен знать!

– Разве не нужно предварительно спросить у нее согласия? Рассказывать вместо нее – предательство.

Я признаю` его правоту и тут же отправляюсь в Дом Царицы. В школе и мастерских кипит жизнь. На пороге кабинета я встречаю Меритре, и та, поздоровавшись, уходит.

Сатья как раз ставит свою печать на документы.

– Что ты от меня скрываешь?

Она вздрагивает:

– А когда я что-то скрывала?

– Что с твоим здоровьем?

– Ах, это… Ты уже знаешь?

– Что говорит главный лекарь? Что у тебя за недуг?

– Он такого не знает, и я не выздоровею.

Известие вселяет в меня ужас.

Сатья нежно берет меня за руку и ведет на террасу, с которой открывается вид на чудесную пальмовую рощу.

– Мой организм ослабел, и каналы, по которым циркулирует энергия, забиты. Лекарства от этого нет, так что скоро мое дыхание угаснет.

Я прижимаю ее к себе, чтобы никогда – никогда! – ее не лишиться. Что, если главный лекарь ошибается? Если наша магия возобладает над болезнью?

– Прости, я так и не сумела оправиться после смерти сына. Великое путешествие меня не пугает, но мне так хотелось бы остаться и тебе помогать! Боги решили по-иному.

– Нет! – не соглашаюсь я. – Решение еще не принято! Мы проведем праздник возрождения в твою честь, и наши обряды тебя спасут!

* * *

Чтобы добиться цели и подняться еще выше по социальной лестнице, Лузи старался не допустить ни малейшей оплошности. Поэтому кузню он выбрал подальше от всякого жилья. По слухам, ее хозяин законопослушностью не отличался.

Кузнец смерил Лузи взглядом:

– Тебе чего?

– Амулет, пара сандалий и набедренная повязка, всё новое, и кувшин пива в придачу. Устраивает тебя такая плата?

Сириец положил все перечисленное на пол.

– Еще раз спрашиваю: тебе чего надо?

– Стереть клеймо с плеча.

– Покажи!

Лузи подчинился.

– Военнопленный и каторжник… Плата меня устраивает. Но боль будет жуткая.

– Делай!

Выжечь отметину при помощи тавра, которым клеймят скотину, чтобы получился шрам, как после раны, – тонкая работа, требующая точности…

Лузи завопил во все горло.

Управившись, кузнец плеснул ему финиковой водки.

– Рану смажь медом, чтобы не загноилась. А теперь проваливай! Я тебя в глаза не видел.

* * *

В столярном деле Лузи мало что понимал, поэтому мастера встретили его с прохладцей. Внешность у новичка, по их меркам, была подходящая – голова квадратная, низкий лоб, широкие брови, толстые пальцы, коренастый… Никакого сравнения с изнеженным писцом, который тщетно пытался навести порядок и навязать условия работы, казавшиеся слишком тяжелыми.

– Что мастерите?

– По большей части кровати, – отвечал сердитый усач.

– Обычные или для богачей?

– На таких только красавицам и спать!

– И времени на одну уходит много?

– А ты как думаешь?

– Вот ты мне и объясни!

Лузи обнял усача за плечи и утащил в кабачок по соседству.

– А теперь слушай меня, парень! С виду ты поумней, чем твои дружки. Если ваша мастерская в короткий срок не начнет выполнять заказы, я ее закрою, а на вас спущу всех собак, и начну с тебя. Кончится это плохо, уж поверь.

– Ты… ты мне угрожаешь?

– Самую малость! Будешь мне помогать – подкину денег, а нет – уничтожу. Так что выбирай! Прямо сейчас!

– Помогать тебе – как?

– У каждого есть слабина, вот ты мне про своих и расскажешь: кто жене изменяет, кто задолжал, кто проигрывается в азартные игры, кто крадет инструменты, кто раньше времени уходит с работы или врет, притворяясь больным. А на твои слабости закроем глаза!

– Мне – доносить?

– Согласен ты или нет?

Усач закусил верхнюю губу:

– А сколько я с этого буду иметь?

– Недовольных уволим, а тебя назначим начальником, с хорошим жалованьем и премиальными.

Жадность победила, и новоявленный доносчик закивал.

* * *

В окрестностях Фив святилище бога Тота стоит в окружении акаций и сикомор… Минмес призвал лучших скульпторов, и те изобразили Сатью в длинном белом одеянии, в котором отмечают праздник возрождения фараона. Впервые великая царская супруга предстала в этом ритуальном наряде – саване, преобразующем кончину в жизнь.

Перед ее каменным изваянием, нерушимым и неизменным, я собственноручно облачил Сатью в эту белоснежную тунику, призванную оградить ее от небытия.

67

Жуткие пророчества «Четвертого часа ночи» исполняются.

Неделю Сатья не встает с постели. Главный лекарь дает ей болеутоляющие, чтобы не мучилась, но они лишь приближают конец.

Когда Геб, который не отходит от хозяйки, вдруг прибегает ко мне с отчаянием во взгляде, я вскакиваю и мчусь в спальню царицы.

Меритре выходит из комнаты в слезах, не в состоянии вымолвить ни слова.

Даже в конце жизни великая царская супруга сумела сохранить свое сияние и внутреннее достоинство. У нее получилось даже подарить мне улыбку, волшебную в своем очаровании, – солнце, которое ничем не заменишь.

– Я утомилась жить, любовь моя. Скоро я воссоединюсь с нашим сыном, и мы вместе будем тебя оберегать. А ты береги единство Двух Земель и исполняй свои обязанности, чего бы это ни стоило. В каждое мгновение помни – ты Тростник и Пчела[84]. Тростник непритязателен и растет повсеместно, мы используем его в быту и изготавливаем из него множество вещей, скромных, но полезных. Пчела создает жидкое золото – непревзойденное снадобье – и строит жилище, чтобы семья ее процветала. Заботься и ты об улье, продолжай созидать свою страну и свой народ[85].

Я целую ее в лоб, глажу по волосам, нежно обнимаю.

И тут Геб в смертном ужасе начинает выть…

* * *

Я уединяюсь в своем храме в Карнаке, запрещаю кому бы то ни было приближаться ко мне. Никто не должен видеть страданий царя, никто не может представить, как они велики. Я часами смотрю на барельефы, изображающие Сатью в иной, вечной жизни. Присутствует она и в моем «Храме на тысячу лет», где станет объектом ежедневного культа, – и обряды восторжествуют над тленом.

Мы были на вершине государства, только она и я, первые слуги богов, и это единство давало нам несравненную силу. Я помню каждый момент, прожитый с нею, каждую грань нашей огромной любви, бескрайней, как небо.

Обычного человека в таких случаях жалеют близкие, разделяют его боль, и она утихает. Но я – царь и не должен себя жалеть. Что, если боги отняли у меня жену и сына, обрекли на абсолютное одиночество для того, чтобы я всецело посвятил себя правлению, забыв, что такое простое человеческое счастье?

На первых порах – владыка, который не правит, потом – молодой государь, вкушающий многие радости, и вот теперь – правитель, несущий на своих плечах огромное бремя, под неумолимым взором Маат и собственного народа… Быть тростником и пчелой, служить постоянно, не зная отдыха, не делясь тайными помыслами с супругой, обреченной на те же испытания, не идя с ней по жизни рука об руку.

Ощущение, будто я проваливаюсь в ледяную пустоту. Сжалится ли надо мной смерть, призовет ли и меня тоже?

Изваяние Сатьи взирает на меня, и холод рассеивается. Она не позволяет мне следовать за собой. Еще не время.

* * *

Траур в стране длится семьдесят дней – время мумификации, которая уподобит бренные останки Сатьи телу Осириса, неизменному и неразрушимому.

Жрецы, двигаясь вереницей, внесли в усыпальницу вещи, необходимые для великого путешествия: белые сандалии, чтобы идти по дорогам потустороннего мира; зеркала, улавливающие солнечный свет; паруса для ладьи, в которые заворачивают мумию, ведь ей предстоит плыть по небесному простору; скарабей из бирюзы, его вкладывают умершему вместо сердца, дабы обеспечить нескончаемое преображение; папирус с магической формулой «Выхода к свету дня», когда тьма остается позади; ларцы с притираниями и благовониями, драгоценные украшения, одежда, синие фаянсовые чаши, кувшины с вином и растительным маслом.

Когда мумия уже в саркофаге, я сам отверзаю ей уста, глаза и уши, а Минмес в это время читает ритуальные формулы. И в тот же миг осознаю`, что Сатья объявлена «правогласной» на суде Осириса и отныне пребывает в раю, на роскошных нескончаемых пиршествах.

Саркофаг опускают в глубины склепа, погребальные колодцы закладывают камнями. Доступ в часовню, наоборот, остается открыт для живых. Я назначаю жрецов, которые ежедневно будут возносить дары на алтарь, посвященный Сатье, произнося при этом ее имя.

Все взгляды обращены на меня.

Как я поведу себя после столь тяжкого испытания? Буду ли способен управлять, или, передав полномочия группке придворных, замкнусь в своем горе?

Друзья детства, худощавый Минмес и широкоплечий великан Маху, искренне скорбят вместе со мной. Они восхищались царицей, а та, в свою очередь, всегда превозносила их преданность. Меритре, верная подруга, столько плакала, что у нее не осталось ни слезинки. Первый министр Рехмир, заботящийся о том, чтобы ритуал прошел идеально, держится с большим достоинством, подавая пример остальным.

Чем будет моя жизнь без Сатьи? Чередой обязанностей, безжалостных и всепоглощающих. Лишенный всяких чувств, не уподоблюсь ли я граниту, безучастному к людским радостям и бедам, их нуждам и низменным порывам? Сейчас мне это уже не важно – маленькие удовольствия, приятные мелочи… Чуждый этому миру, я тем не менее обязан его упорядочивать, чтобы он не погряз в несправедливости, насилии и хаосе.

Как мужчина, я лишился всего. Как царь, я правлю богатой и могущественной страной, над которой довлеет угроза. И спасти ее – вот моя единственная цель.

68

Чиновник с тройным подбородком пригласил Лузи на обед.

Свиные ребрышки, зеленая фасоль, чечевица, козий сыр, пирог, пропитанный соком цератонии, выдержанное красное вино насыщенного оттенка, сбалансированное, с долгим послевкусием, – пиршество, достойное знатной особы.

– Прекрасный результат, Лузи. Столярная мастерская снова работает, и богачи Мемфиса получат наконец свои новые кровати. Ты умеешь управлять людьми.

– Я изучил положение дел и выбрал наилучшее решение.

Уточнять, что под «лучшим решением» он имел в виду шантаж и подкуп, сириец не стал.

– Наверное, наших славных столяров пришлось чуточку встряхнуть?

– Не чуточку, а порядком!

– Но результат налицо, и это главное. Забудь свою жалкую деревню, я предложу кое-что поинтереснее. Мне поручили управлять складами металлов, которые поступают в страну в ходе военных кампаний нашего царя. Часть их предназначена Карнакскому храму в Фивах, часть – храмам Мемфиса. И объемы там солидные, поверь! Нужен верный человек, чтобы распоряжаться этим сокровищем и распределять согласно моим инструкциям. И чтоб ни шага в сторону, иначе – тюрьма. Из плюсов: служебное жилище и служанка. Звучит заманчиво, верно?

– Вряд ли я это осилю…

– Позволь судить мне!

Прикинуться скромником – о, эту роль Лузи исполнил блестяще! А про себя подумал, что злые силы, бесспорно, на его стороне. Он заранее представлял все выгоды нового назначения. Все еще болезненный, шрам стер все следы бесчестья.

* * *

Смерть не спешит покинуть мой дворец… Через несколько дней после погребения Сатьи госпожа Хюи, наставница женского храмового оркестра в Карнаке, призывает меня к своему изголовью.

Ее лицо в обрамлении седых волос кажется изможденным. Она давно не вкушает пищи.

– Прежде чем покинуть этот мир, ваше величество, я желала еще раз с вами повидаться. Я одна могу говорить с вами откровенно, в интересах нашего государства. Мои речи вы сочтете неприятными, даже возмутительными, и ни от кого из близких вы бы подобного не потерпели. Но умирающей бояться нечего!

Госпожа Хюи тяжело переводит дух.

– Сатья была женщиной исключительной, никакая другая с ней не сравнится. Но устои власти фараона возбраняют вам оставаться одному на Троне Живых. Значит, вам придется избрать новую великую царскую супругу.

Хюи не ошиблась: любой, кто посмел бы вот так нарушить мой траур, испытал бы на себе всю тяжесть моего гнева. Но в ее состоянии это было бы непростительно.

Тем паче что правда на ее стороне… Рано или поздно первый министр, Минмес и остальные напомнили бы мне эту истину.

– Всепоглощающей любви в вашей жизни больше не будет, – продолжала наставница женского оркестра, – и та, что придет после Сатьи, до конца своих дней будет страдать из-за сравнений с покойной. Она должна быть лишена амбиций, должна верно служить вам, рожать детей и не омрачать вашего одиночества. Единственная, кто на это способна, – это ближайшая подруга Сатьи, моя дочь Меритре, которая давно вас любит. Все помыслы мои сейчас – о царской супружеской чете. Ни о вас, ни о ней, ибо ей не вытеснить Сатью из вашего сердца. Все, что она может, – это смириться с вашим неизлечимым страданием. Одно я знаю точно: она справится со всеми обязанностями и не уронит вашу честь.

* * *

Госпожа Хюи умерла в тот же вечер, прежде чем я успел сообщить ей свое решение. Ее уход глубоко опечалил придворных и карнакское жречество. Наставницу женского оркестра превозносили и боялись, однако за всю свою карьеру она заслужила только хвалы.

Теперь верховному жрецу Амона Менху Младшему предстоит назначить на этот важный пост кого-то другого. В нашей с ним беседе он предлагает Меритре, дочь покойной, особу уважаемую и сведущую. Остается лишь утвердить это назначение, и Меритре в назначенный час входит в малую залу для аудиенций во дворце.

Официальная встреча с царем, наедине, – большая привилегия, и молодая женщина это знает. Я окидываю ее взглядом: черноволосая, очень привлекательная, с тонкими чертами лица, хорошо сложена. На ней элегантное плиссированное платье, колье и браслеты из сердолика. Меритре обворожительна, но не пытается сыграть на своем очаровании. В этот миг она – подданная, явившаяся на зов своего государя, который держит в своих руках ее судьбу.

– Желаешь ли ты руководить музыкантшами, певицами и танцовщицами Амона?

Она кланяется:

– Для меня это – огромная честь, и я обещаю наилучшим образом исполнять эту нелегкую обязанность.

– Мать сообщила тебе свою последнюю волю?

– Да, ваше величество.

– И что же она сказала?

– Я не смею… не смею сказать это вслух. Ее речи останутся тайной между мной и ею.

– Она открыла мне эту тайну.

– Не лучше ли ее забыть?

– И ты пренебрежешь последней волей покойницы, которая к тому же твоя мать?

Меритре колеблется:

– Простите ее! Простите меня! Она совсем не желала вас оскорбить, и…

– Ты откажешься стать великой царской супругой?

Молодая женщина замирает. Кажется, еще мгновение – и она лишится чувств.

– Я любил Сатью, и ее никто заменить не сможет. Тебя, Меритре, я не люблю и никогда не буду любить. Но, согласно нашим традициям, я обязан иметь супругу. Сатья была царицей, правительницей и советчицей, которой я полностью доверял. С тобой будет не так. Твоя роль ограничится присутствием на официальных церемониях и пирах. Мы будем видеться как можно реже, не жди от меня никаких доверительных бесед. Госпожа Хюи верила, что ты справишься. И если боги того пожелают, ты родишь детей, возможно, даже будущего фараона. Ты будешь управлять Домом Царицы под пристальным надзором первого министра, а также всеми музыкантшами Амона, в чем тебе поможет Менх Младший. Дни твои будут насыщенными и утомительными, но ты будешь внешне безмятежна, внимательна к потребностям окружающих, а не к своим собственным. Это – тяжкое бремя, и ты вольна отказаться.

Меритре растерялась. С одной стороны, мечта ее, почти забытая, могла вот-вот исполниться; с другой – на глазах превращалась в кошмар. Сможет ли она любить за двоих, смягчить сердце этого царя, верного памяти Сатьи, и служить ему, не допуская грубых промахов, дать ему наследников?

Речи Тутмоса – как смертельный удар кинжала… И в то же время они обещают будущее рядом с человеком, в которого она давным-давно влюблена. Даже если он никогда не оттает, если их встречи будут кратки, ей достанутся хоть какие-то крохи счастья…

– Я согласна, государь.

69

В честь официального бракосочетания состоится пир с ограниченным числом приглашенных. Мое решение всех обрадовало. Первого министра и Минмеса – потому что они не решались затронуть эту деликатную тему, страшась моей реакции, а нужно было. Царедворцев – потому что мой выбор они сочли приемлемым. Простых людей – потому что у них снова была царица, как того требовал обычай.

Ужасный вечер… Я думаю только о Сатье, не обращая внимания на женщину, сидящую слева от меня. Гости беседуют о разливе Нила, о моих военных победах, о богатствах, доставляемых из подвластных земель, и о предстоящем празднике в честь бога Амона.

Меритре безупречна. В наряде строгом и элегантном, любезная и сдержанная, она исполняет свои обязанности так, что укорить ее не в чем.

Под предлогом неотложных дел я оставляю ее с гостями, которые с наслаждением потягивают вино в саду. Мне же нужно побыть одному, а вернее – с Сатьей.

* * *

Единственное прибежище – моя усыпальница в Долине Царей. В камере возрождения на ближайшей ко входу колонне – изображение двух женщин. Первая – это моя мать. Ее звали Исида, и она представлена в образе этой великой богини, которая дает фараону грудь и кормит его звездным молоком. Вторая – Сатья, моя супруга на веки вечные, живая и неизменно присутствующая в этой потусторонней обители.

После ужасного «Четвертого часа ночи» что мне готовит пятый? Под диктовку бога Тота я набрасываю колонки иероглифов, рисую сцены, олицетворяющие этот новый этап плавания солнечной ладьи – и моего царствования.

Для этого панно я выбрал южную стену, и на нем предстают новые многочисленные трудности, кажущиеся непреодолимыми.


Фараон

С трудом продвигаясь по пескам, ладья под защитой змеи достигает могилы Осириса. Исида правит ею с помощью магических свойств скарабея, символа преображений, торжествующих над смертью.

Хватит ли солнцу силы, чтобы воскресить убитого бога? Оно черпает энергию в озере огня и наконец инициирует процесс воскрешения, невзирая на усилия многих противников, которыми кишит преисподняя, однако выйти на свет им никак не удается.

Осирис просыпается, побеждает тлен.

И губы мои шепчут молитву: «Да не встречу я затруднений на своем пути! Да погибнут мои враги, сгорят в озере огня! Да станет его обжигающее дыхание моею силой!»

* * *

– Это особый военный совет. Я обязываю вас к абсолютной секретности.

Первый министр Рехмир и мои два друга, Минмес и Маху, кивают.

– Моя стратегия рассчитана на долгую перспективу, и то, о чем я сейчас буду говорить, – лишь ее часть. Палестину мы покорили и контролируем ливанские порты. Но утешаться этими успехами, верить, что это продлится долго, означало бы обманывать себя. Пока не искоренен источник зла, Египет находится в постоянной и серьезной опасности.

– Разве дело не решилось миром? – возражает Минмес.

– Если бы! Правитель Кадеша только и думает, как бы разжечь новые бунты, подстрекаемый кем-то из Митанни, пока для нас недостижимым. По крайней мере, это он так думает… Двое будут командовать моей армией, под моим началом: Джехути, единственный из наших военачальников, кто способен сражаться, и ты, его правая рука, – обращаюсь я к Маху. – О вашем назначении мы объявим в подходящий для этого момент. Мы с Минмесом обоснуемся в Библе, главном порту Ливана, где подготовимся к решительной атаке на противника, который ее не ждет и уверен в своей безнаказанности. Пока Джехути и Маху командуют армией, я отправлю Тьянуни в Нубию – набрать новых лучников. Ты, Рехмир, будешь управлять страной в мое отсутствие, и новости народу будешь сообщать только самые благоприятные. Будет объявлено, что я отправляюсь в Палестину на поиски редких образчиков флоры.

– Царица…

– Сатьи больше нет с нами, а Меритре не уполномочена приказывать.

– Если возникнут трудности…

– Ничего подобного не случится.

Вступая в должность, Рехмир знал, что она «горше желчи». И каждый день все более в этом убеждается.

– Ты подумал о возможных неблагоприятных последствиях? – спрашивает Минмес.

– Ты спрашиваешь, не отчаялся ли я после смерти Сатьи настолько, что совсем потерял голову и вместе с ней осторожность? В определенном смысле это правда. Гибели в бою я больше не страшусь. Но даже будь Сатья еще с нами, планов я бы не изменил, потому что речь идет о сохранении Двух Земель. Насилие отвратительно, но то же можно сказать и о мягкотелости. Перед нами заговорщики, жаждущие растоптать законы Маат. Но они сами будут растоптаны – мною!

* * *

– Я уезжаю надолго, и Минмес со мной. Текущими делами будет заниматься первый министр.

– Путешествие будет… опасным? – вздрагивает Меритре.

– На первых порах нет.

– А потом?

– Бросая вызов силам разрушения, на приятное времяпрепровождение рассчитывать не следует.

– Полагаю, мне не стоит даже просить вас поберечь себя?

– Не стоит.

– Сатью никто не заменит, я это знаю и никогда не забуду. Вы никогда меня не полюбите, я это усвоила и смирилась. Вкуса к власти у меня нет, я не стану вмешиваться в управление государством, тем паче что ничего в этом не смыслю. О единственной привилегии для себя я молю – о вашем уважении. И раз вы отбываете на войну, с которой, может статься, не вернетесь, мне нужна ваша помощь, чтобы зачать наследника.

Бретели платья, сшитого из царственного льна, медленно соскальзывают с ее плеч…

70

Тьянуни терпеть не мог Нубию с ее жарой и пейзажами, зачастую унылыми. Корабль у него был весьма комфортабельный, и все же ему хотелось как можно скорее выполнить задание и вернуться в изобилующие тенистыми садами Фивы.

Поручено ему было набрать на царскую службу отличных лучников, но с какой именно целью, глава тайной службы не знал, и это его раздражало.

После смерти царицы Сатьи Тутмос предпочитал уединение и никому своих мыслей не поверял. Одно время поговаривали, что грядут новые назначения и продвижения по службе, но официальные документы этого не подтвердили. Царский глашатай Антеф не объявлял о новой кампании, что и понятно: Палестина и порты Ливана под контролем, и там все спокойно.

Зачем же тогда армии понадобились нубийские рекруты? Для точечной операции в Сирии? Или же хотят сформировать особую гвардию, дабы отвратить угрозы, которые довлеют над жизнью государя? Неоднократными вооруженными вмешательствами в жизнь регионов, находящихся в постоянном брожении, египетский фараон нажил множество врагов. Да и бывшие военнопленные, ставшие египтянами, – не изображают ли они верность фараону, чтобы получше подготовить покушение?

Тьянуни часто обвиняли в крайнем пессимизме и привычке видеть зло повсюду. Но что делать, если добра днем с огнем не найти? Поэтому сам он на свою хроническую подозрительность не жаловался.

Корабль причалил к пристани огромной крепости Бухен с храмом, высокими зубчатыми стенами и большим, регулярно обновляемым гарнизоном. Местные племена с давних пор не бунтовали, страшась мощного отпора со стороны властей. И все же, несмотря на то что Нубия во многом переняла египетские порядки, нельзя было ослаблять бдительность и следовало в корне душить любые проявления смуты… Наместник, управляющий этим крупным регионом, носил престижный титул «царского сына». Его обязанности заключались в том, чтобы поддерживать достойный уровень жизни у населения и добывать достаточно золота, этой «плоти богов», для египетских святилищ.

Суровый и властный, комендант крепости Бухен приезду начальника тайной службы безопасности не обрадовался. От одного вида Тьянуни кровь холодела в жилах. Не угодишь такому – жди крупных неприятностей!

– Добро пожаловать! Желаете проинспектировать местность?

– В регионе спокойно?

– Сигналов не поступало. Если б не мы, местное население умерло бы с голоду или жило в нищенских условиях. Уверяю, мы владеем обстановкой, и любое отклонение сурово карается.

Комендант с тревогой и нетерпением ожидал, когда же высокий чиновник откроет ему причину своего неожиданного приезда, надеясь избежать взыскания.

– Мне поручено набрать отряд из лучших нубийских лучников и переправить их в Фивы, – сказал Тьянуни.

Комендант вздохнул с облегчением: значит, приехали не по его душу!

– Мы это быстро организуем. Соберем лучших в Бухене, и вы выберете!

– Дело срочное.

– Сейчас же этим займусь.

* * *

Узнав о триумфе фараона в Ливане, вожди двух племен, Меркаль и Алланд, отреагировали по-разному. Алланд утвердился во мнении, что царь Египта непобедим и нужно распрощаться с мыслями о бунте. Меркаль, наоборот, ратовал за восстание на всей территории Нубии, которое застанет поработителя врасплох.

Закончился этот ожесточенный спор неожиданным образом: обоих призвали в Бухен со своими лучшими лучниками, причем в сопровождении египетских военных.

Бежать? Слишком поздно. Военный корабль у пристани и ждет погрузки…

* * *

Комендант крепости Бухен сообщил вождям племен, что некоторые их солдаты удостоятся высокой чести служить в элитных войсках фараона, с хорошим жалованьем.

Мишени для стрелковых состязаний расставили на улице.

Каждый лучник выпускал по нескольку стрел, а Тьянуни внимательно наблюдал. И интересовала его не только меткость. К этому основному критерию добавлялись возраст, крепкое телосложение, хорошая осанка и прямой, открытый взгляд. Тьянуни доверял своему чутью, и тех, кто, по его мнению, годился, он жестом отправлял в сторону. И то, как в это мгновение поведет себя претендент, было последним испытанием: если замешкается или выкажет недовольство – пусть идет восвояси!

Усилиями Тьянуни у царя появится по-настоящему элитный отряд…

Не успел он уехать из Бухена, как комендант опустошил два кубка финиковой водки: до самого момента отплытия этого внушающего страх царедворца он опасался удара исподтишка. Жизнь в крепости потекла своим чередом.

У вождей племен чувства были смешанные. Конечно, с ними обошлись довольно-таки уважительно, но мнения спрашивать не стали. И возразить нельзя – обвинят в непочтительности.

– Видишь теперь? – шепнул Алланд на ухо Меркалю. – Хорошо, что не стали бунтовать.

– И наши лучшие парни рискуют жизнью ради славы тирана!

– Такие правила, и не нам их менять. К тому же не так уж плохо мы живем.

– Меня такая жизнь не устраивает. Я верю, шанс отвоевать наши земли еще представится! И мы его не упустим.

71

Дел у Минмеса было невпроворот, и он переходил из одной службы в другую, улаживая тысячу и один вопрос перед своим отбытием в Ливан в свите фараона.

Его окликнул один из секретарей:

– Тот, кого вы ждали, явился!

– Это еще кто?

– Пахек!

– Мне некогда.

– Встреча запланирована давно. У юноши отличные рекомендации, и вам нужно решить, нанимаете вы его или нет.

– Приведи его сюда!

Пахек был настроен на серьезный разговор в кабинете главного распорядителя царских строек, а потому с удивлением уставился на малорослого писца невзрачной внешности, к тому же крайне озабоченного.

– Так, вот тебе документ! Прочти четвертую строчку.

– Земельно-кадастровая служба.

– Сходим и посмотрим, чем они там занимаются!

Чтобы угнаться за Минмесом, нужно иметь сильные ноги. Только успевай переставлять!

– Это ты – блестящий выпускник нашей лучшей школы?

– Я очень старался.

– В моей администрации стараться недостаточно. Чтобы храмы строились, работать надо безукоризненно. Ты так умеешь?

– Если честно, не знаю.

«Единственный приемлемый ответ, – рассудил Минмес. – Этот парень мне нравится».

Без кадастра наступит хаос. Границы каждого участка, имеющего владельца, размечены, но во время разлива вехи зачастую смывает водой. Землемеры возвращают их на место, чтобы не было споров. И особенно ревностно за этим следят храмы…

Минмес попросил у подручного карту, и тот поспешно ее принес.

– По мнению твоих учителей, ты наделен даром управленца. У меня несколько заместителей, и один недавно ушел на заслуженный отдых. Так что мне нужен новый, старательный и пунктуальный.

– Постараюсь вас не подвести.

– Ты не уверен?

– А как можно быть уверенным, если я не знаю, что это за работа?

«И снова отличный ответ!» – подумал Минмес, проверяя детали на карте фиванского региона.

– Наши стройки развернуты по всей стране, – начал он. – Мы нанимаем архитекторов, каменотесов, скульпторов, художников, разнорабочих. Распределить их по объектам – кропотливый труд. И я это делаю на год вперед. Пока меня не будет, твоя задача – следить, чтобы эта разнарядка соблюдалась.

– Сделаю все возможное!

– Если не выйдет, найдем твоим талантам другое применение. И не думай, что задача из простых. Всегда находятся скандалисты, недовольные, заболевшие, пострадавшие от несчастного случая, невежды… Люди всегда остаются людьми. Со временем привыкаешь, учишься решать проблемы поочередно, повышать голос только в крайних случаях, а еще – что за все промахи отвечать тебе. Ну, согласен?

– Меня это пугает.

– Так и должно быть. Ладно, попробуем! Не в пустыне же я тебя оставляю! Дадим тебе в помощники опытного писца, но решения будешь принимать сам. А там и проблемы решать научишься.

* * *

И снова – прекрасный разлив, не слишком высокий, не слишком низкий. Вода закрыла большую часть пахотных земель, принеся с собой плодоносный ил. Для крестьян это время перевести дух. Одни просто отдыхают, другие путешествуют, третьи устраиваются подзаработать на стройки.

Оставив ферму на жену, Бак сел на корабль, отплывающий в Мемфис. Об этом величественном городе воспоминания у него остались смутные – он мало что успел увидеть с судна, перевозящего военнопленных в Фивы. Тягостный период жизни, ныне позабытый. С каждым днем Бак все больше ощущал себя египтянином.

Моряки умело пользовались сильными течениями, чтобы ускорить ход судна. На борту – пиво, сухая и свежая рыба, разнообразие овощей и фруктов. И можно сколько угодно любоваться берегами Нила, пальмовыми рощами и белыми деревенскими домиками, можно спать день и ночь напролет, болтать с другими путниками, радоваться процветанию Двух Земель… Словом, эта поездка стала для Бака сплошным удовольствием.

Мемфис встретил его во всем своем блеске. Со времен великих пирамид город непрерывно рос и расцветал. По дороге в контору Бак успел полюбоваться храмами, посвященными Птаху, покровителю ремесленников, и Сехмет, грозной богине-львице, покровительнице лекарей.

Все государственные органы власти находились под охраной. Бака обыскали, потребовали назваться. Потом писец провел его в красивый кабинет, который занимали несколько чиновников. Один из них, молодой мужчина с острым носом, жестом попросил приблизиться. Посетитель подал ему документ, составленный писцом из одноименной службы в Фивах.

Внимательно его прочитав, чиновник встал и порылся в деревянных табличках.

– Участь военнопленного сирийца по имени Лузи – вне компетенции нашей службы. Обратись в соседнюю контору, которая ведает осужденными на пожизненную каторгу.

Это, конечно, новость, но неприятная. Выходит, сын правителя не сумел влиться в египетское общество и отбывал долгосрочное наказание.

Теперь Баку пришлось подождать. Орды писцов бегали с места на место, перенося палетки, писчие принадлежности, записки, отчеты и сосуды с водой. Здесь никто не бил баклуши.

Наконец его пригласили к очередному чиновнику. Тот тоже внимательно прочел документ, составленный в Фивах.

– Почему ты разыскиваешь Лузи?

– Мы были лучшими друзьями.

– А ты теперь фермер в Фивах.

– Владелец фермы…

– Вот как? Значит, хорошо работал. Сейчас поищем твоего Лузи.

Покопавшись в архивах, писец приуныл. В списках каторжников Лузи не оказалось. Ответ напрашивался сам собой… Он позвал подчиненного, и тот вернулся с тяжелым ящиком, полным табличек.

– Лузи… Лузи… А, нашел!

Не зря все-таки Бак приехал! Разузнав, где его прежний господин и что с ним, он придумает, как ему помочь.

– Лузи приговорили к общественно полезным работам в районе Дельты, на заготовках папируса. И два года назад он утонул.

– Утонул? Это точно?

– Никакой ошибки! Вот показания охранников, записанные надзирателем. Такое нередко случается. И опять-таки нередко труп так и не находят, как в этом случае. Крокодилы и другие рыбы[86] их поедают.

72

Правитель города Библ, главного порта Ливана, знал, что местные прозвали его Пузаном, однако это его нисколько не смущало. Вкусно поесть – что может быть лучше? Женщины – создания опасные и непостоянные, придворные недалеко от них ушли, и только хороший обед всегда на пользу и в радость. Главное условие – чтобы соус был хорош. А придворный повар сочетал растительные масла, пряные травки и приправы с исключительным мастерством.

Едва проснувшись, градоправитель уже представлял себе блюда, которые в этот день отведает. С тех пор как Библ перешел под власть Египта, проблем с пищеварением у него не было. Лучше кланяться фараону, чем сирийцам, в равной мере жестоким и непредсказуемым. В обмен на подати, регулярно выплачиваемые Тутмосу, он получал спокойствие и безопасность.

Сегодня Пузан отлично выспался. На террасе с видом на море его уже ждал завтрак – свежее молоко, колбасы и сладкая выпечка. После завтрака – час приятного расслабления в обществе парикмахерши, парфюмерши и маникюрши. Ему случалось под настроение кого-нибудь из них и приласкать.

– Повелитель! Повелитель, он на подходе! – закричал с порога дворцовый управитель.

– Кто – он?

– Тутмос!

– Что за бред!

– Десять кораблей входят в порт!

Локтем отпихнув парикмахерш, правитель выскочил на террасу.

Нет, не галлюцинация… Но с чем египтянин пожаловал теперь, когда на земле и на море все спокойно?

– Парадное одеяние, быстро!

И сразу возникли опасения: что, если его, правителя Библа, оклеветали сирийцы, обвинив в двурушничестве? За предательство подобного рода фараон обещал жестокое наказание: город сровняют с землей.

Потряхивая телесами, Пузан побежал на пристань. Там царила напряженная тишина.

Спустили сходни, египетская пехота выстроилась в почетном карауле. Наконец появился фараон.

Градоправитель согнулся в подобострастном поклоне:

– Ваше величество! Чем обязан такой чести?

– Поговорим об этом во дворце.

Не помня себя от страха, Пузан проводил царя в свои лучшие покои. Слуги поспешно принесли надушенные салфетки и напитки.

В голове у градоправителя промелькнула мысль о том, какой неприятный, холодный человек этот Тутмос.

– В регионе никаких происшествий, государь! На этот раз сирийцы поняли, что вам лучше не досаждать.

– Много древесины заготовлено?

– Предостаточно, государь! Скоро грузовыми судами отправим ее в Египет.

– Я привез с собой армию плотников. Перед ними поставлена задача, которую ни в коем случае нельзя разглашать. Я останусь в Библе, пока они не закончат. Учти: если противник хоть что-то узнает, я спрошу с тебя!

– Никто ничего не узнает, государь! И дворец мой в вашем полном распоряжении.

* * *

Объявленная запретной зоной, окруженная строгой охраной, судоверфь Библа превратилась в настоящий муравейник. Из древесины кедра египетские плотники строили крепкие корабли, способные выдержать бурю. Тутмос ежедневно наведывался на верфь, чтобы проверить, быстро ли продвигаются работы, и, зная об этом, мастеровые не жалели сил.

Что до градоправителя, то он старался создать для своего высокого – и опасного! – гостя наилучшие условия. Лучшие вина, лучшая еда, удовлетворение любой прихоти, но без бестактной навязчивости: к примеру, жриц любви, даже самых роскошных, к нему не посылали. Зато местный ботаник преподнес царю редкие цветущие растения – для пополнения коллекции.

Идиллическое сосуществование, казалось бы… Но увы! Случилось нечто непредвиденное, и градоправителю пришлось вмешаться.

– Ваше величество, вынужден вас побеспокоить.

– Причина?

– Очень деликатная.

– Что ж, говори!

– Боюсь вас прогневить…

– Я никогда не гневаюсь на правду.

Дрожа, Пузан изложил свое дело.

* * *

После смерти Сатьи это был мой первый момент искреннего веселья. Она бы тоже от души посмеялась…

С наступлением сумерек ко мне с дневным отчетом приходит Минмес.

– Пять кораблей спущено на воду, и работы идут полным ходом. Наши плотники творят чудеса, так что новый флот будет готов даже раньше, чем мы планировали.

– Рад слышать.

– А вид у тебя расстроенный…

– Мне донесли о некоем происшествии, которое может повлечь за собой серьезный дипломатический конфликт. И виноват в этом ты.

– Я?

– Прошлой ночью с тобой ничего… м-м-м… необычного не случилось?

Минмес смутился:

– Необычного? Пожалуй, что так. Одна местная дама заговорила со мной о красотах Ливана, а потом набросилась на меня, как ошалелая. Поначалу я пытался ее образумить…

– И получилось?

– Нет. Такую не остановишь.

– Хорошенькая?

– Ну, не дурнушка точно.

– Ты так ее и не отвадил?

– Скажем так: мы с ней быстро поладили.

– Так она угомонилась все-таки?

– Не сразу, пришлось постараться. Но как эта случайная интрижка может привести к дипломатическому конфликту?

– Твоя соблазнительница – дочка местного градоправителя, их у него много. И он пришел ко мне жаловаться, что ты взял ее силой.

Минмес был ошарашен:

– Неправда! Это наглая ложь! Если кто тут и жертва, то это я!

– Доказать это на суде будет сложно. Ввиду положения, которое ты занимаешь при дворе, тебя вряд ли сочтут слабым и беззащитным. Я правильно понял: девушка тебе приглянулась?

– Отрицать не буду. Мы даже условились еще увидеться.

– Если так, решение простое: женись!

– Мне – жениться?

– Поступив так, ты избежишь серьезных проблем. К тому же этот брак упрочит связи между Египтом и Ливаном. Поздравляю, друг мой! Ты действовал во благо государства!

73

Старик никак не мог проснуться – вчера он весь вечер дегустировал новые и притом отличные местные вина, достойные царского стола. В конце концов Северный Ветер его растолкал и привел во дворец.

– Плохой знак… Что тут за суета?

В коридорах сновали люди. Старик придержал глашатая Антефа, чисто выбритого, одетого с иголочки и… встревоженного.

– Ты чем-то озабочен?

– Еще бы! Приказ фараона: армия немедленно выступает! Представляешь, сколько всего нужно успеть!

– Объявляешь новую кампанию?

– Ни в коем случае! Полная тишина. Официально – обычные маневры. Но если хочешь мое мнение, это не путешествие с целью поправки здоровья.

Старик задал вопрос своему ослику, и тот согласился с Антефом.

* * *

– Повелитель! Повелитель! Они на подходе! – вскричал дворцовый управитель.

– Кто – они? – спросил правитель Библа, которого известие на этот раз застало за обедом.

– Египетские солдаты! Их тысячи!

Пузан побежал просить у фараона аудиенции. В чем причина нашествия, ведь они так замечательно ладят? Минмес женился на его дочке и пообещал построить в Библе святилище.

Переговорив с Тутмосом, градоправитель успокоился. Библ послужит для египетских войск местом сбора, и отсюда они двинутся дальше. Вздохнув с облегчением, больше ни о чем Пузан не спрашивал и преспокойно сел доедать жареную ягнятину.

* * *

Высшие командные чины, Тьянуни и Джехути в роли главнокомандующего с нетерпением ждали военного совета, на котором мне предстояло раскрыть свои планы.

– В этот раз, – начинаю я, – первый удар будет наш. Цель – государство Митанни, наш главный противник, который все время прячется за спинами союзников. Сразим его на его же собственной земле.

– Ваше величество, Митанни защищено непреодолимым рубежом – Евфратом! – возражает Джехути.

– Поэтому-то я и приказал построить тут, в Библе, флот, на котором мы сможем переплыть Евфрат и застать противника врасплох в его логове. Именно для этого и нужны новые суда. Подготовлены также и подводы с воловьими упряжками. На них мы перевезем корабли через сирийские территории, по пути расправляясь со всеми, кому вздумается бунтовать. Эта восьмая кампания станет решающей.

Все смотрят на меня широко раскрытыми глазами, настолько маневр представляется дерзким, даже опасным. Пуская в ход все военные резервы, да еще при такой оригинальной стратегии, я очень рискую.

И каждую ночь Сатья со мной соглашается.

* * *

Старик привык проверять все, до последней мелочи. Комфорт царя прежде всего: шатер, туалетные принадлежности, одежда – все наивысшего качества.

Второе по важности – качественная питательная еда, к которой можно подать легкое приятное вино, особенно подходящее для путешествий.

– Не слишком ли ты суетишься? – одернул его Антеф.

– Зато ты еле шевелишься! Легко раздавать указания. Кто бы проследил, чтобы их исполняли! Но это явно не про тебя. Смотри, Антеф, как бы другие, кроме меня, этого не заметили. А то быстро подыщут тебе замену…

Антеф терпеть не мог старого ворчуна и старательно его избегал. Но к его словам царский глашатай прислушался, решив, что надо бы и ему выслужиться перед начальством.

Узнав, куда их ведет фараон, солдаты не обрадовались. Многие полагали, что, даже имея корабли, через Евфрат им живыми не перебраться. Сколько их потопит противник? А выживших наверняка добьют на том берегу. Пока Тутмос не совершил ни единой ошибки, но излишняя самонадеянность – не приведет ли она к катастрофе?

Два военачальника, Джехути и Маху, старались укрепить боевой дух. Начиная с первой военной кампании, закончившейся победой при Мегиддо, разве не доказал фараон свой талант тактика? Но немало было и тех, кто считал, что без умиротворяющего влияния Сатьи царь склонен переоценивать свои силы.

Джехути с Маху придирчиво следили за наполнением арсенала и его содержимым. Когда придет время, с этим не должно быть ни малейшей заминки! Поэтому время от времени они лично проверяли запасы мечей, кинжалов, секир, пращ, луков, стрел, щитов и шлемов. Те же требования – к колесницам. И чтобы лошади получали наилучший уход…

Многочисленные лекари занимались ранеными и недужными – происшествий хватало. Благо все они становились на ноги, и ни одна смерть не омрачила стремительное продвижение армии к Евфрату, которого столькие страшились.

Дозорные ни разу не сообщили об опасности. Вооруженных стычек тоже не было. Наоборот, жители деревень, впечатленные такой мощью, сами предлагали египтянам провизию.

Фараон не забывал собирать редкие растения, и его невозмутимость несколько утешала солдат. Хотя по мере приближения к цели тревога в рядах армии нарастала. Скольким храбрецам суждено погибнуть и вернуться в Египет лишь затем, чтобы там обрести вечный покой? Что ж, по крайней мере, бальзамировщиков хватает, и тела убитых не останутся гнить на земле противника…

74

Глава тайной службы государства Митанни был прирожденным манипулятором. С благословения своего государя он использовал своих союзников, таких как правитель Кадеша, дабы помешать Египту взять под контроль Сирию, этот постоянно кипящий котел. Поражение при Мегиддо – удар болезненный, но без серьезных последствий. Ведь у фараона одна навязчивая идея: сберечь свою страну. Не воспользовавшись добытым в бою преимуществом, он увел армию назад, в Египет. И так будет всегда.

Не так давно Тутмос отвоевал ливанские порты. Что ж, это преимущество иллюзорное и кратковременное: наместники предадут его, дай только шанс!

В итоге после семи кампаний, которые были скорее демонстрацией силы и не принесли реальных плодов, фараон всего лишь отдалил развязку. Очень скоро Митанни поднимет весь сиро-палестинский регион, и Дельта задохнется под полчищами завоевателей. То будет новое вторжение, сравнимое с гиксосским, – конец Двух Земель, которые навсегда превратятся в митаннийскую провинцию.

Многочисленные донесения сходились в одном: во главе своей армии Тутмос инспектирует земли Ретену. Конечный пункт, по всей вероятности, – город Алеппо. Еще один военный парад, направленный на устрашение местных жителей. А потом, вдоволь покрасовавшись, фараон вернется домой, чтобы сорвать овации и там.

Опасаться нечего.

* * *

Прямо передо мной – Евфрат[87].

А за ним – Митанни, голова чудища, держащего в своих когтях Сирию, Киликию, Ассирию, Вавилонское царство и Хатти[88]. «Страна рек», у которой одна мечта – завладеть Египтом и его поработить.

Продвигаться медленно, маленькими шажками, истощать оборону противника, усыпить его бдительность, а потом неожиданно атаковать – такова стратегия митаннийцев.

Я же должен с помощью богов их обыграть. И, кажется, это вполне осуществимо.

– Впереди – никаких признаков противника! – объявляет Джехути.

– В арьергарде тоже тишина, – подхватывает Маху.

– Разгружайте корабли и спускайте на воду!

Маневр этот выполняется очень быстро. Старик предпочел бы плыть по Нилу, но сейчас ностальгия не к месту.

Река широкая, бурная, с предательскими подводными течениями. Небо свинцового цвета, влажность высокая, и дышится тяжело…

Первыми переправляются лучники – на случай, если на противоположном берегу поджидает противник и нужно будет контратаковать. За ними – пехота, следом – колесницы. Замыкают конвой лекари. Минмес, Джехути, Маху и Тьянуни хором умоляют меня не садиться на головное судно. Если убьют меня, случится беспорядочное бегство. Против воли соглашаюсь с их аргументами, но глаз не свожу с восточного берега.

Когда начнется бой? Во время переправы через реку или при высадке?

Однако ничего подобного не происходит.

Как я и предвидел, митаннийцы ни на мгновение не допускают, что я осмелюсь форсировать Евфрат.

Мои лучники тем не менее занимают боевые позиции, и пехота начинает высадку. Вот наконец и колесницы выезжают на землю противника.

– Где вражеская армия? – недоумевает Маху.

– Они настолько уверены в надежности своих природных границ, что даже не следят за ними.

– Такая грубая оплошность? Невероятно!

– Убедись, что в окрестностях безопасно.

Прибегает Минмес:

– Идем, ты должен это увидеть!

Он приводит меня на пригорок со стелой, установленной здесь моим предком, первым из Тутмосов. Ею обозначена новая граница Египта.

Я читаю текст и после недолгого размышления призываю своих военачальников.

– Этот священный обелиск послужил нам оберегом. Минмес, проследи, чтобы подобные ему были изготовлены и установлены тут же, как подтверждение побед моего предка, на века!

* * *

Царь Митанни не знал, на кого обрушить свою ярость.

– Что такое ты говоришь, презренный? Египтяне – переплыли Евфрат? Невозможно!

– Донесения лазутчиков не допускают сомнений, – пролепетал, запинаясь, глава тайной службы.

– Пара сотен пехоты от силы?

– Нет, государь. Целая армия!

– И ведет ее Тутмос?

– Да.

– И ты раньше не мог узнать?

– По всем признакам, он направлялся в Алеппо.

– По признакам, говоришь? А теперь он где?

– Продвигается вглубь нашей территории и уже уничтожил деревню на своем пути. Сопротивляться было некому.

Взбешенный властитель созвал военачальников и приказал остановить захватчиков.

После чего повернулся к главе тайной службы, так и не вставшему с колен.

– А этого болвана – на кол!

75

Ступив на вражескую территорию, египтяне действовали в соответствии с распоряжениями своего фараона: предавать огню деревни, непокорных уничтожать, деревья рубить, сельскохозяйственные посевы сжигать. Самое главное – запугать жителей Митанни, чтобы они уверились: Тутмос может их уничтожить. Изгнанный из логова, хищник лишится привычного ощущения безопасности и безнаказанности.

На начальном же этапе было захвачено пятьсот тринадцать пленных и двести шестьдесят лошадей, а рогатого скота, кувшинов с вином и растительными маслами, посуды и других ценных вещей – и вовсе несчитаное количество.

Митанни перестала быть неуязвимой, и отголоски побед Тутмоса докатятся и до соседних стран…

«Победа, победа! – бормотал себе под нос Старик. – До нее еще далеко. Мы застали врага врасплох, это да, но он скоро даст сдачи. И лобовое столкновение будет жестким».

* * *

Удерживать руль, найти верный курс, беречь экипаж, выбрать правильный порт – вот моя главная обязанность. И мой долг – дать отпор любому, кто захочет нас уничтожить. Переговоры, бесконечная и бесполезная болтовня, пока страна погружается во мрак… Это не для меня.

Перед высшим судом мне придется отчитаться за все содеянное. И судьи решат, был ли соблюден принцип Маат. С меня спросят за каждого убитого в бою солдата, за эту войну, которую я веду, дабы Египет не погряз в варварстве.

Богами мне доверена судьба не имеющей себе равных цивилизации. Со времен первых династий она строит храмы и свое общество, поддерживая единство духовности, экономики и быта.

После посвящения в великие мистерии фараон становился проводником между незримым и зримым. Для тех, кто не разумеет первого, второе не имеет смысла. И если царь сбивается с истинного пути, народ следует за ним.

Сатья не умерла. Часто я ощущаю ее присутствие, спрашиваю совета. И она отвечает – сразу или через короткое время. И я поступаю в соответствии с ее мнением.

Накануне смертоносного сражения я не жалею, что предпринял восьмой военный поход. Мои сила и решимость передадутся армии…

* * *

Солнце уже поднималось из-за облаков, когда в шатер вошел Тьянуни. Судя по его мрачной мине, он принес плохие новости.

– По последним донесениям, царь Митанни устроил выволочку своим придворным, и его армия уже идет к нам навстречу.

– Сколько у нас времени?

– Один день.

Я зову Маху и Джехути, и мы втроем исследуем местность, на которой лагерем стоит наше войско. На западе – просторная равнина с невысокими дюнами. На востоке – река. Митаннийская армия должна подойти с севера.

– Ваши предложения?

Военачальники высказываются – открыто, без утайки. Частично их план меня устраивает, и я принимаю решение.

– Лучников – на корабли. Пехоту размещаем за дюнами. Колесницы – по центру, широким фронтом. Подпустим митаннийцев поближе, а потом, по моему сигналу, захватим их в тиски.

Маху не согласен:

– Тебе нельзя на передовую. Твой приказ я исполню сам.

– Это не обсуждается! Противник должен видеть меня издалека.

* * *

Сведения Тьянуни подтвердились. На следующее утро, выдавшееся очень ветреным, мы услышали нарастающий шум. Над лагерем стаями полетели птицы, и скоро на горизонте показалась вражеская пехота и колесницы…

У Старика разом пересохло в горле. Столкновение будет кровавым, а исход его неясен. В это серое утро не суждено ли Египту погибнуть?

Трудно сказать, на чьей стороне численное преимущество. Ясно одно: сражаться обе стороны будут отчаянно, не на жизнь, а на смерть.

В синей короне, в кирасе, собранной из медных пластин, фараон выехал вперед, и от египетских колесничих его отделяло футов тридцать.

Луч света отразился от металла, превратив царя в источник ярчайшего света.

Это был не просто воин – от Тутмоса исходила сверхъестественная мощь. И каждый его солдат ощутил в себе ее частицу.

В рядах противника началось движение. Египетские лучники застыли в ожидании, когда враг подойдет на расстояние выстрела, чтобы затем рассеять его, остановить атаку, и тогда пехота нападет с флангов.

Старик закусил губу.

И тут глаза у него буквально полезли на лоб. Не может этого быть! Вместо того чтобы атаковать, митаннийцы дали деру. Они отступают! Бегут!

76

Лузи оказался в команде писцов, которые вносили драгоценные металлы в опись, а затем распределяли согласно указаниям Тройного Подбородка. Везение невероятное! Если удастся часть присвоить, он сможет подкупить таких же натурализованных сирийцев, как он сам, и создать секретный отряд из тех, кто мечтает отомстить за все обиды и дурное обращение, для кого наивысшая цель – убить Тутмоса и посеять в стране хаос.

Дело многотрудное, однако ненависть делает человека очень, очень терпеливым… Главное – не спешить, продвигаться маленькими шажками и создать крепкую группу, устраняя всех, кто будет мешать. И начать Лузи решил со своего непосредственного начальника – шестидесятилетнего Зануды, который составлял итоговый документ после каждого поступления металлов и передавал его Тройному Подбородку.

Этот был из породы неподкупных – дотошно проверял и перепроверял все накладные, а черновые варианты, начертанные на небольших обломках известняка, которые приносил ему на проверку Лузи, хранил у себя. Они поддерживали лишь служебные отношения и вели разговоры только по делу.

Однажды, перебирая золотые слитки из Нубии, сириец придумал, как убрать ненавистного начальника и, если повезет, занять его место.

Сперва взять слиток и припрятать под стопкой чистого папируса в каком-нибудь сундуке, благо в кабинете у начальства их много. Затем сохранить черновик, на котором его собственной рукой указано исходное количество слитков, и сделать еще один – уже с другими цифрами…

Прихватив с собой оба известняковых документа, Лузи попросил Тройного Подбородка его выслушать.

– Здравствуй, здравствуй! Доволен новой должностью?

– Работа мне нравится.

– И начальник тебя хвалит. Скоро получишь повышение.

Сириец, потупив глаза, замялся.

– Что-то не так?

– Ужасное дело, не знаю, как и сказать… Но я поэтому и пришел.

– Личные проблемы?

– Нет, по работе. Только лучше б мне промолчать…

– Поскандалил с кем-то в конторе?

– О нет, мы все хорошо ладим! Тут вопрос порядочности…

– Объясни доходчиво!

– Я, скорее всего, ошибся.

– Давай уж лучше я сам рассужу! Говори!

– Если бы вы только знали…

– Вот сейчас и узнаю! Рассказывай.

Дрожащей от наигранного волнения рукой сириец вынул из кармана туники два осколка известняка.

– Надо было выбросить, но если только я прав, дело серьезное… Хотя, конечно, этого быть не может.

Тройной Подбородок изучил сведения о последней поставке золотых слитков. Итоговые цифры были указаны разные. Потом он сверился с конечным, чистовым документом. Действительно, одного слитка не хватало…

– Так, из моего кабинета не выходить!

Тройной Подбородок отвел двух стражников в кабинет к Зануде, чтобы те его допросили по форме, а потом и обыскали помещение. Операция эта дала ожидаемые результаты.

К себе в контору высокий начальник вернулся со слитком.

– Поздравляю тебя, мой мальчик! Украденное вернется в казну. Виновный, конечно, все отрицает, но доказательства против него. Свои дни он закончит в тюрьме.

Лузи притворился расстроенным.

– Расхищать золото богов… Разве это мыслимо?

– Такова человеческая природа. Если не сдерживать свои инстинкты, они доведут до большой беды.

Большая беда… Тройной Подбородок знал, о чем говорит. Если бы обнаружилась пропажа хотя бы одного слитка, виновным объявили бы его и сурово наказали. Благодаря наблюдательности и честности своего молодого подчиненного из этой передряги он вышел невредимым. Ну как такого не уважить?

– Должность этого вора освободилась. Вот тебя и назначим… И смотри в оба!

* * *

Царице Меритре выпало тяжкое испытание – одиночеством. Мать умерла, царь сражается на чужбине, а придворные следят за каждым шагом, каждым вздохом – сравнивают, в чем они с Сатьей не похожи. Первый министр держится на расстоянии – вежливо, но непреклонно, и управители Дома Царицы придирчиво критикуют каждое ее предложение и указывают на ошибки, только бы подчеркнуть ее некомпетентность… А душу открыть некому. Малейший промах чреват придирками и упреками. Без поддержки фараона она располагает лишь иллюзорной властью, однако искать союзников среди враждебных, если не презирающих ее царедворцев – нет уж, увольте!

Никакой горечи по отношению к Сатье она не испытывала. Наоборот, Меритре молила душу умершей подруги помочь ей и облегчить тоску.

– Ваше величество, вы желали меня видеть? – спросил главный лекарь.

– Мне нездоровится.

– Опишите, что именно болит.

Лекарь внимательно выслушал сиятельную пациентку, которая не скрывала своей тревоги, а потом провел осмотр.

– Случай очевидный, государыня. Никакой серьезной болезни у вас нет. Вы беременны!

77

Многодневная охота на вражескую армию была безрезультатной.

Митаннийцы убегают так резво, что их не догнать, тем более что продвигаемся мы с большой осмотрительностью. Первое – осторожность, чтобы не попасть в засаду; второе – необходимость походя сеять ужас, уничтожая селения, сады и поля. Преданные своим царем и войсками, жители Митанни затаят на них злобу. А глава государства, презираемый собственным народом, хорошим не кончит…

Получив новые донесения лазутчиков, я созываю военный совет. Невзирая на успех, лица у моих вояк мрачные.

– Банда трусов! – возмущается Джехути. – Ваше величество, дайте мне отряд, и клянусь, мы им быстро исколем зады, а потом и отрубим руки!

– Полагаю, урок они усвоили. Не будем превращать свою победу в поражение. Дальше продвигаться вглубь вражеской территории опасно.

– Обратный путь – вот что меня страшит, – признается Маху. – Пока половина вражеской армии удирает, вторая вполне могла затаиться у нас в тылу. А если не сами митаннийцы, то правитель Кадеша со своими людьми.

Я полностью разделяю мнение друга. Радоваться будем, когда вернемся в Египет целыми и невредимыми, а до этого еще далеко.

* * *

Когда Северный Ветер остановился, армия уже подходила к довольно-таки опасному месту, именуемому «море Ния»[89], а в действительности – просторной болотистой равнине в долине реки Оронт.

– Опасность? – спросил у него Старик.

Ослик поднял правое ухо, да так и застыл, поскребывая землю копытом.

«Плохо, очень плохо!» – пробормотал Старик и побежал к Маху, который принял предостережение всерьез.

Ступив на зыбкую почву, местами усеянную валунами, не подвергнется ли египетская армия внезапной атаке? Не затаился ли за ближайшими холмами враг? Лишившись возможности маневрировать, египтяне понесут большие потери.

Когда Маху уже подходил к колеснице фараона за распоряжениями, из рядов пехоты донесся вопль:

– Там, впереди – чудовища!

Со стороны «моря Нии» к войску стремительно приближалось стадо разъяренных слонов.

Мало кто из египтян когда-либо видел этих животных. Нубийские лучники – дело другое. Под командованием Джехути, которому довелось поохотиться на слонов во время пребывания в Нубии, была разработана и тут же применена стратегия облавы.

Подгоняемые сирийцами, которые уже успели скрыться, обезумевшие гиганты бежали, не разбирая дороги, и почти не оказывали сопротивления опытным загонщикам с луками, копьями и секирами. Этим людям не раз доводилось убивать таких животных ради драгоценной слоновой кости. В итоге погибли только два нубийца.

Охота близилась к концу. Было убито сто девятнадцать слонов. Краем глаза Маху заметил последнего уцелевшего, который убежал от охотников и уже находился в опасной близости от фараона.

Притаившись между двумя валунами, на пути у слона, Маху решил, что ударом меча отрубит ему хобот…

* * *

Церемония получилась и радостной, и торжественной. В очередной раз царь воплощал собой порядок и справедливость, неподвластные никаким разрушительным импульсам.

С риском для жизни его друг Маху совершил невозможное и спас Тутмоса от ужасной смерти, чем и заслужил золотую награду в форме ожерелья, по стоимости равного всем захваченным трофеям.

«А побеспокоиться пришлось!» – думал Старик, разливая вино по кубкам, чтобы старшие командиры побыстрее оправились от волнения.

Свидетели этого происшествия были поражены поведением государя. Он бесстрастно взирал на несущегося прямо на него разъяренного слона, как если бы был уверен – опасности нет. Наверное, после ухода Сатьи фараон настолько свыкся с идеей смерти, что перестал ее страшиться. Он, чья обязанность – давать своему народу жизнь, не переступил ли он порог, недоступный остальным смертным?

Набальзамированные тела двух затоптанных слонами нубийцев скоро отправят на родину; их семьям государство будет выплачивать пенсии.

Минмес, отныне обремененный любящей супругой-ливанкой, до сих пор вздрагивал при мысли о несчастье, которого чудом удалось избежать.

– Гравировка на новой стеле хороша! – похвалил его Тутмос. – Установим ее рядом со стелой моего предка. Пусть обозначает нашу границу и удерживает митаннийцев на их землях.

78

Не слишком обнадеженный тем, что Северный Ветер не подавал сигнала тревоги, Старик перешел через болотистую равнину Ния вместе с настороженными солдатами, опасавшимися нового нашествия слонов или других опасных созданий.

Вдохновляло их то, что царь возглавлял войско вместе с Маху и Джехути.

Завидев вдали реку Оронт, сделали привал.

Дозорные принесли добрые вести: противника в поле зрения нет, зато есть безопасный брод через реку.

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой, – рассудил Маху. – Там-то они нас и поджидают.

– Лучше мне выдвинуться с авангардом! – предложил Джехути.

Фараон согласился.

Ретивый военачальник очистит территорию, дабы обезопасить царя от всех неприятных сюрпризов. Недавние события предписывали крайнюю осторожность.

На первый взгляд, перейти через Оронт было несложно. Первые пехотинцы уже омывали ноги в прохладной воде, когда все удовольствие оборвал град стрел, заставив их отступить.

– Лучники на том холме, с западной стороны! – крикнул Джехути, определив источник атаки.

Египетские лучники дали массивный отпор, и скоро под их прикрытием пехота пошла на приступ вражеских позиций. Никакой пощады врагу!

* * *

Пять убитых, десять – с серьезными ранениями, два десятка – с легкими. Лекари не сидят без дела, равно как и бальзамировщики. Уроженцы севера, наши храбрецы упокоятся в родной земле. Но сколько еще таких засад встретит моя армия на обратном пути?

Минмес разворачивает карты, чтобы выбрать самый безопасный маршрут, и все члены военного совета высказывают свои мнения.

– Первый источник зла мы осушили. Теперь займемся вторым, – предлагаю я. – В противном случае по-прежнему останемся добычей.

– Что вы решили? – спрашивает озадаченный Джехути.

– Мы захватим Кадеш и избавимся от его правителя. Это он постоянно наносит удары нам в спину.

Широкая улыбка появляется на лице Джехути. Маху с Минмесом кивают.

– По последним донесениям, – замогильным голосом начинает Тьянуни, – стены крепости Кадеш недавно отстроены.

– Вот и славно! – говорит Маху. – Тем громче будет наша победа!

* * *

У Старика разболелась спина. При помощи массажа и растирки, приготовленной главным придворным лекарем, боль удалось снять. Ослику Северному Ветру массаж тоже пришелся очень кстати.

– Наши беды все никак не кончатся! Опять этот проклятый Кадеш! Разнести бы его по камешку… Только сорняки быстро прорастают опять. Интересно, найдется у них в погребах хоть немного хорошего вина? Мои запасы на исходе.

С пением труб разговоры закончились. Общая тревога, каждый – на свой пост, столкновение неминуемо!

Узнав о приближении египтян, правитель Кадеша выслал свои основные силы навстречу, дабы остановить противника подальше от своей цитадели.

Внезапная атака сирийских колесниц не застала бдительных Маху и Джехути врасплох. Египетские лучники быстро встали на позиции, и как только противник приблизился на расстояние полета стрелы, принялись с замечательной меткостью поражать вражеских лошадей. Атака превратилась в хаос. Пехота добивала возниц, падавших на землю, после чего уже египетские колесницы устремились на вражескую пехоту.

Меньше чем за час войско правителя Кадеша было истреблено. Ценой малых потерь со стороны египтян путь к крепости был свободен.

И первым на него ступил фараон.

* * *

– Посмотри внимательно на стены, – говорит мне Минмес. – Ничего странного не замечаешь?

– Отличается цвет кладки – по разные стороны от главных ворот.

– Работали в спешке и как попало. Мое мнение – мы легко разрушим эту кладку у самого основания.

– И нельзя давать им передышки! – заключает Джехути. – Они сейчас в ужасе!

Пока наши военные строители с помощниками готовятся, мы поспешно разбиваем лагерь. Подойти к стенам они смогут под прикрытием лучников, которые не дадут защитникам крепости, рассредоточившимся возле бойниц, нанести им урон.

Остается предпринять еще одну, последнюю меру – во избежание новых жертв.

– Вы двое – со мной! – приказываю я Маху и Джехути.

Наши три колесницы медленно выезжают на просторную площадку перед городскими воротами и там останавливаются.

– Сдавайся, правитель Кадеша! Спаси мирное население своего города! Сложи оружие, и я обещаю вам пощаду!

Продолжительная тишина…

Наконец городские ворота открываются.

Кто к нам выйдет? Правитель собственной персоной? Кто-то из царедворцев? Женщины и дети?

Они выпускают бесноватую кобылицу. Морда у нее в пене, и она несется галопом прямо на меня. Цель противника – убить фараона и посеять панику в его войске.

Используя свой меч в качестве копья, Маху пронзает грудь разъяренной кобылице, и та кричит от боли. Он приканчивает ее кинжалом, отрезает хвост и кладет его перед моей колесницей.

Под командованием Маху саперы[90] направляются к вновь отстроенной стене. Двое падают, пронзенные вражескими стрелами, но остальные добираются до цели и начинают копать.

Минмес прав: стена никуда не годится. В считаные минуты пролом готов. И в него устремляется поток моих солдат.

79

Труп правителя Кадеша лежит на вымощенном плиткой полу опочивальни.

– Как он умер? – спрашиваю я у Минмеса.

– Собственный слуга его удушил. И теперь умоляет о пощаде.

– Ни один предатель ее не заслуживает.

Наши саперы энергично разрушают крепость; горожан мы расселим по соседним деревням, а солдат уведем в Египет в качестве военнопленных.

– Сожгите этого бунтовщика! – приказываю я.

Участь, уготованная всем приговоренным к смерти, после того, как они выпьют яд. Став золой, они сгинут навсегда.

Этот план я задумал, когда получил истинную власть над государством, и он близок к осуществлению! Палестина и Ливан покорены, Митанни держит дистанцию, правителя Кадеша нет в живых – триумф, который должен меня опьянить.

Я же ощущаю лишь сомнения и горечь. Бесспорно, тот факт, что я перешел Евфрат, впечатлит многих могущественных владык, и они поймут: отныне я без колебаний подавлю любой бунт, задушу в зародыше любую опасность.

Уверен, что с кознями митаннийцев мы покончим нескоро. Они спаслись бегством, избежав прямого столкновения. Счастье, что мы потеряли так мало храбрецов; пожертвовав собой, они предотвратили нашествие.

Однако же новые потрясения неизбежны. Смутьяны, подобные правителю Кадеша, от своих планов не откажутся. И какую форму завтра примет их злоба?

Все, даже Минмес, обычно такой сдержанный, дали волю радости и празднуют наш оглушительный успех. Я же, как обладатель верховной власти, не имею на это времени. Пора планировать будущее и расстраивать планы мести…

* * *

Старик тоже утешился: в подвалах дворца в Кадеше нашлось несколько кувшинов с вином, достойным царского стола. Солдаты удовольствовались простым напитком – сирийским вином из виноградных выжимок, которое быстро ударяет в голову.

Нехватки провизии они не знали: жители селений по пути следования египетской армии сами предлагали еду и другие дары. Желающих столкнуться с ужасающей военной мощью Тутмоса, обуздавшего митаннийцев, установившего новую границу Египта по Евфрату, разрушившего Кадеш и покончившего с его властителем, не находилось.

К общему изумлению, даже Тьянуни повеселел. От агентов – ни намека на дурные новости, а оптимизм, излучаемый солдатами и военачальниками во главе с Джехути и Маху, оказался заразительным. Последний, всеми прославляемый как герой, красовался в новом золотом ожерелье, которое было даром фараона за то, что он остановил взбешенную кобылицу.

За исключением царской гвардии, состоящей из ветеранов, за которых отвечал сам Маху, дисциплина в армии, при попустительстве командного состава, ослабла. Никто уже не страшился грядущих сражений и гибели. Победители возвращались домой, где их ждали слава и пышные празднества.

* * *

Стоило тяжело груженным торговым судам из ливанских портов пристать к причалу в Мемфисе, как вокруг них засуетились грузчики и писцы: первые принялись разгружать древесину, металлы, ткани и провизию, вторые – все это считать и записывать.

Царский корабль толпа встречала с особым восторгом. Слухи о возвращении армии разнеслись со скоростью ветра. Не было такого селения в стране, где не знали бы о победах Тутмоса, и тысячи зевак явились в порт, чтобы его поприветствовать.

И Лузи в их числе. Митаннийцы, по его глубокому убеждению, показали себя трусами, зато гибель правителя Кадеша, этого малодушного дезертира, его обрадовала. Ничего, найдутся смельчаки, жаждущие отомстить, – да вот хотя бы он сам! Теперь, в статусе начальника конторы, следящей за учетом и распределением больших богатств, он очень скоро обзаведется единомышленниками.

Фараон верит, что устранил главную опасность, когда устрашил внешних врагов. Но о тех, кто живет на его собственной территории, забыл! Большинство военнопленных со временем натурализовались и влились в египетское общество, но много среди них и тех, кто всего лишь терпит, кому новая жизнь отвратительна. Вот их-то и сплотит вокруг себя Лузи, обучит двойной игре. Задача деликатная, бесспорно, требующая сноровки и терпения. Зато в перспективе – возможность вредить в самом сердце Двух Земель, оставляя египетские власти в полнейшем неведении.

Когда первые солдаты ступили на причал, их стали забрасывать цветами, овевать пальмовыми опахалами. Их прославляли на все лады, угощали сладкой выпечкой и пивом. В честь Тутмоса, хранимого Амоном и хранителя Египта, толпа исполнила гимн.

При появлении царя толпа возликовала. В городе все, от мала до велика, праздновали его возращение.

Лузи увидел фараона впервые. Холодный, отстраненный, безжалостный…

Убить такого непросто.

Но возможно, он, Лузи, это сделает.

80

Фивы встречали фараона не менее восторженно, чем Мемфис. Празднества, затянувшиеся на неделю, отдых от работы, игрища на Ниле, пиры под открытым небом за государственный счет, благодарственные ритуалы и подношения богам Амону и Монту – все это организовали первый министр Рехмир и верховный жрец Амона Менх Старший.

Первым я зову к себе Рехмира. Зная, как я не люблю лесть, он не стал рассыпаться в слащавых комплиментах.

– Ваше величество, это окончательная победа?

– Воевать с Митанни и ее прихвостнями-сирийцами нам предстоит еще долго. Сейчас противник ослаблен, но не уничтожен. Да и ливанцам с их уверениями в вечной дружбе я не верю. Поэтому всюду на подвластных нам землях удвоил гарнизоны, которые сурово пресекут первые признаки неповиновения. Или мы будем держать врага в железном кулаке, или он нас уничтожит.

– Что ж, средства на эту вашу политику у нас имеются, – соглашается Рехмир. – Никогда еще Две Земли не были так богаты. И последний разлив выдался идеальным.

– Счастье хрупко, так что будем бдительны!

Прочитав стопку отчетов, переданных первым министром, с его письменными комментариями и не найдя ни единого повода для недовольства, я выхожу из кабинета и возвращаюсь в свои покои.

Дворцовый управитель Кенна собрал всю челядь.

– Ваше величество, мы хотим выразить нашу признательность!

Все кланяются, когда я прохожу мимо.

То, что царица не вышла встретить супруга, меня совершенно не задевает. Разве нам есть о чем говорить? Единственное, чего я от нее жду, – это присутствия на официальных церемониях.

И тут мне навстречу выбегает ее служанка.

– Государь, великой царской супруге нездоровится, и главный придворный лекарь посоветовал ей прилечь. Она желает говорить с вами.

Я иду в спальню царицы, украшенную цветами и благоухающую. Меритре встает с постели. На ней длинное зеленое одеяние, волосы водопадом стекают на плечи… Красота ее нисколько не увяла, наоборот – природное очарование царицы приумножилось.

– Я очень тревожилась, надеялась и молилась. И вот вы вернулись, невредимый и победоносный!

– Благодаря моей армии, которую не остановили никакие препятствия.

– Но ведь это вы ею командовали…

– Боги наставляли меня.

– И это, в конце концов, перемирие?

– На какое-то время – да.

– Я сдержала слово, государь: пока Рехмир правил страной, я занималась только Домом Царицы. Доволен ли первый министр моей работой?

– Упреков с его стороны не поступало.

– Утомление мое – не от болезни, а лишь следствие беременности. Скоро я рожу вам дочь.

– Эту новость объявят сегодня же! Она объяснит ваше отсутствие на церемониях, непосредственно связанных с вашими государственными обязанностями. Строго придерживайтесь рекомендаций главного лекаря. А сейчас прошу меня простить – я очень занят.

* * *

На обратном пути бог Тот говорил со мной. Радость царила в сердцах моих людей и в моем собственном сердце, и я ожидал откровений божественного учителя, чтобы запечатлеть их на стенах моей вечной обители.

Там и только там, за письмом и рисованием, я черпаю силы, необходимые для дальнейшего исполнения своих обязанностей. Тишина и одиночество меня умиротворяют.

О чем расскажет «Шестой час ночи»?


Фараон

Наконец солнечная ладья покидает засушливые земли, но великий свет нового дня еще далеко. Пришло время спуститься в самые глубины земли, до соприкосновения с Нун – океаном первичной энергии, омывающим планеты и другие небесные тела. Из этой живительной среды рождаются все формы изобилия.

И случается первое чудо: душа-птица возвращается в тело Осириса, с виду безжизненное, которому предстоит превратиться в свет. Процесс преобразования начинается. Нужно собрать еще три фрагмента расчлененного солнца, которые хранятся в саркофагах.

Тьма пока еще не признает себя побежденной, и враги тем страшнее, что ощущают довлеющую над ними угрозу. Мои победы – всего лишь промежуточные этапы.

И я возношу молитву: «Пусть острыми будут ножи мои, пусть разрубают тени! Да пребуду я быком, чей голос могуч, чье пламя горит высоко! Пусть лица живут, пусть дышат груди!»

81

Мне – сорок, и на тридцать третьем году своего правления я украшаю Карнак: возвожу седьмой пилон на пути шествия религиозных процессий и два обелиска, увековечивающих победу над Митанни и праздник возрождения, отмечаемый в моем храме «Блистающем памятниками».

Верховный жрец Амона Менх Младший личных амбиций не имеет. Груз обязанностей, как духовных, так и вполне земных, управленческих, велик, и он несет его с честью, наслаждаясь процветанием и великолепием храма, порученного его заботам. После кончины его первого помощника Пуйемре, человека очень мудрого, я назначаю на этот пост эрудита Ахмеса и сам провожу церемонию его посвящения в великие мистерии. В ходе ритуала я ощущаю присутствие Сатьи, чья магия сильнее смерти.

Чувства, которые испытываешь в такие моменты, наиглавнейшие в жизни, не передать словами; мы полагаемся на предков, чье сияние питает наши умы.

Однако первый министр быстро возвращает меня к земным заботам.

– Посольства прибыли, и все тонкости церемониала окончательно утверждены. Он состоится завтра, как мы планировали.

В ночь, предшествующую этому значительному событию, которое потребовало долгих приготовлений под бдительным присмотром Рехмира, я читаю отчет Тьянуни о восьмой военной кампании – обстоятельный и достоверный.

* * *

Ратные подвиги бесполезны, если за ними не следует активная дипломатия. Обычно Египет старается поддерживать добрососедские отношения со странами, близкими к Сирии, дабы предотвратить опасные альянсы. После того как я перешел Евфрат, климат разительно переменился: чужеземные монархи в восторге от моих свершений и шлют послов с уверениями в своей преданности.

Никто не хочет быть заподозренным в союзе с Митанни под угрозой опустошительного вторжения моих войск, которые не остановила даже великая река, – событие, имевшее огромный резонанс.

Такое обилие иностранных посольств не радует Маху, наиславнейшего воина моей армии и командира царской гвардии.

– Душа у меня не на месте!

– Почему?

– Все эти чужестранцы будут тебе улыбаться, кланяться и расхваливать на все лады, думая при этом: вот бы ты скоропостижно скончался и на трон взошел какой-нибудь слабак!

– Опасаешься покушения?

– Не одного, а многих!

– И есть предпосылки?

– Только моя интуиция.

– Какие предосторожности советуешь предпринять?

– В этом-то и загвоздка! Послов и всех, кто с ними, нельзя обыскивать, иначе будет скандал. Поэтому, если среди них затешется убийца и пронесет на себе кинжал, ему останется только удачно его метнуть. Ты не представляешь, какой начнется хаос, если тебя не станет. Может, лучше не рисковать? Отменить этот прием?

– Слишком поздно, Маху.

– А если ограничить число гостей?

– На подобном торжестве моих подданных должно быть много.

– Тогда, может, наденешь кирасу?

– Неподходящий наряд, если мы празднуем перемирие!

Маху смиряется. Ему и моим телохранителям придется действовать быстро, если у кого-то из гостей намерения и вправду окажутся враждебными.

* * *

Жадная до зрелищ толпа заполонила огромный двор Карнакского храма.

Царедворцы явились в полном составе. На помосте, под навесом, защищающим от солнца, – два трона, поскольку царица тоже решила присутствовать.

– Придворный лекарь позволил вам прийти?

– Я прекрасно себя чувствую. И потом разве государственные обязанности не важнее моего здоровья? Раз фараон – это царственная чета, мое отсутствие сочли бы предосудительным, что дало бы повод для слухов.

Рехмир и Минмес вводят первого посла – митаннийца, который тут же кланяется до земли. Его слуги вносят ларцы, полные драгоценных металлов.

Присутствующие в волнении замирают: государство Митанни, наш главный противник, отвергает войну и соглашается выплачивать Египту ежегодную дань.

Маху со своими людьми напряжены до предела. Не воспользуется ли кто-то из свиты митаннийского посланника этим моментом исключительной важности, чтобы напасть?

Вся речь его – пустые слова. Отныне они наши вассалы… в некотором роде, поскольку однозначно и окончательно это не озвучивается. Я понимаю так: о завоевании Египта митаннийцы уже не думают, но по-прежнему будут вредить, чтобы нам не жилось спокойно.

Невзирая на все эти недомолвки, Митанни демонстрирует покорность, поскольку даже такой мир для них предпочтительнее войны. Когда первое посольство удаляется, Маху вздыхает с глубоким облегчением, но его бдительность не ослабнет до окончания этих дипломатических церемоний, утверждающих Египет в роли главенствующей державы на Ближнем Востоке.

По очереди пред нами являются посольства Вавилона, Ассирии и Хатти – государства, располагающего большим войском, но опасающегося нашей военной мощи, – и, в залог согласия и взаимопонимания, преподносят дары.

Хвалы и цветистые речи сопровождают каждое подношение.

В присутствии посла от Кипра нет ничего забавного. Одарив нас медью высокого качества – металлом первой необходимости для изготовления оружия и инструментов, – он просит принять остров под мое покровительство, равно как и связывающие нас торговые пути.

Ливан, наш укрощенный протекторат, и Нубия, наша южная провинция, тоже представлены на празднестве. У под-ножия тронов – бесчисленное множество даров. Отныне превосходство Двух Земель очевидно и неоспоримо для всех.

Утомленная Меритре уходит к себе, как только церемония заканчивается. Теперь и Маху со своими людьми могут отдохнуть.

Ко мне подходит Минмес.

– Посол государства Хатти желает переговорить с тобой наедине. Дело серьезное.

82

Хаттского посла я принимаю в маленьком зале дворца. Он молодой, высокий и худощавый, с короткой бородкой и глухим голосом.

– Спасибо за столь высокую честь, ваше величество!

– Минмес, мой советник, упомянул какое-то важное дело…

– Это правда, без преувеличений. И Египет может оказать важнейшую помощь в его решении, во благо нашим народам.

Принести фараону дары – не единственная цель его приезда… В какую ловушку он рассчитывает меня заманить?

– Проясним для начала одну деталь, – продолжает хаттский посланник. – Вы военным путем отодвинули от себя угрозу со стороны Митанни, однако этого недостаточно. Теперь представляется целесообразным изолировать их дипломатически и уменьшить, а лучше уничтожить ее влияние. Государство Хатти готово вам в этом помочь.

– На каких условиях?

– К северу от нашей столицы есть неспокойный регион, чьи правители хвалятся поддержкой Митанни. Он – угроза нашей стабильности.

– И вы не способны навести там порядок?

– Открытого конфликта хотелось бы избежать. Тем более что ваш переход через Евфрат изменил расстановку сил.

– Вы хотите приструнить приверженцев Митанни на своей территории, с моим обещанием не вмешиваться?

– Именно так, ваше величество! Но это еще не все наши просьбы.

Посланник задумался, взвешивая слова.

– Мы уладим свою проблему, а бунтовщиков вытесним на вашу территорию – при условии заключения договора о ненападении между Хатти и Египтом. И наш бог Грозы не разгневается. А если у Митанни начнутся конвульсии – что ж, тем лучше для нас.

– Мы подпишем этот договор![91] – решаю я[92].

* * *

Вместе со всеми молодыми чиновниками, выпускниками царской школы, Пахек присутствовал при триумфе Тутмоса, принимающего дары от иноземных посольств. Его коллеги ликовали, его же душил гнев. Перейдя Евфрат и обратив митаннийцев в бегство, фараон утвердил свое всевластие. Кто отныне посмеет против него восстать? После гибели правителя Кадеша никто из его уцелевших союзников (а их осталось мало) не смеет головы поднять.

Но горечь в сердцах побежденных и угнетаемых никуда не делась. И если Пахек сумеет их объединить, почему бы не стать их новым вожаком, новым правителем? Завязать контакты, потребовать полнейшей секретности, внушить надежду, действовать изнутри, не вызывая подозрений… Задача многотрудная и рискованная, но не утопичная.

– Я проверил твою работу, – сказал Минмес, этот требовательный пронырливый коротышка, которого Пахек ненавидел. – Ты парень серьезный и старательный, в школе тебе дали отличные знания.

– Ошибки наверняка есть.

– Ты не проверил отчеты архитекторов. Они ценят себя высоко и склонны завышать сроки исполнения работ. Непредвиденные обстоятельства – вот обычная отговорка. Послушать их, работа у архитектора потруднее, чем у самого фараона! Не обращай внимания на все нарекания и упреки. Царь назначил срок, и его надо соблюсти.

Пока Минмес пальцем указывал на ошибки, Пахек мыслями был уже на ночной встрече, которую назначил ему бывший военнопленный, недавно вышедший на свободу. Человек то был непростой – бывший глава тайной службы правителя Кадеша.

* * *

Посланник государства Хатти увез с собой надлежащим образом оформленный договор. Своими печатями стороны подтвердили слово, данное богам, а значит, нерушимое. Первый министр и Минмес оставили свои замечания при себе, хотя, не сомневаюсь, они у них были. Не слишком ли большими привилегиями я наделил хаттов? Для меня изоляция Митанни – вопрос важнейший. И все, кто с ними враждует, действуют и в нашу пользу тоже, гарантируя нам безопасность. Возможно, завтра хатты станут нам врагами[93], но в нынешних условиях этого можно не бояться.

* * *

Перед сном, на который отведено несколько часов, я читаю «Тексты пирамид», этот огромный сборник речений, собранных мудрецами «Города священного столба»[94], места, где обретается божественный свет. Некоторые из этих текстов описывают преобразования души царя по мере прохождения ею вечности, некоторые – небесное путешествие, а есть и такие, которые говорят о непрекращающейся борьбе с Тьмой.

Когда я подхожу к своим покоям, меня окликает госпожа Небету. Она потихоньку стареет, но все так же присматривает за дворцовой челядью – умело и неприметно.

– Выглядишь усталым…

– В последние дни пришлось потрудиться, но результаты, надеюсь, того стоят.

– Весьма неожиданные результаты, и народ это осознает. Твое имя не сотрется из его памяти.

– Открытая лесть с твоей стороны, Небету? Меня это удивляет.

– А меня – твоя нарочитая жестокость.

– В чем ты меня упрекаешь?

– Тутмос, твое равнодушие к Меритре предосудительно. Царица любит и почитает тебя.

– Ее чувства безответны. Пока Меритре исполняет свои обязанности, она может рассчитывать на мое уважение. А в сердце у меня одна-единственная женщина – Сатья.

– И мы все об этом знаем. А еще мне известно твое упрямство. Почему бы не подарить ей немного нежности?

– Меритре никто не заставлял становиться царицей. И я не скрывал, что ее ждет.

– Ты в ней разочаровался?

– Нет. Она не обделена ни мужеством, ни внешней привлекательностью.

– Прекрасные качества! А ведь боги могли наказать тебя, обременив самодовольной идиоткой… Не затмевая собою Сатью, Меритре понемногу завоевывает уважение людей независимо от ранга.

– Благодаря твоей поддержке и советам, конечно…

– Любимый тобою мудрец Птахотеп сказал: «Лучше всего слушать», верно? Так помоги же ей и ты! Скоро Меритре подарит тебе дочь и будет жить только для тебя. Будь ей хотя бы благодарен.

83

Когда Бак приехал из Фив, жена бросилась его обнимать:

– У нас будет малыш!

– Чудесно! Снова пополнение в семействе!

– Я приготовила праздничный обед – с говяжьими ребрышками и вином.

– Очень кстати, я умираю с голоду.

– Поездка тебе понравилась?

– Египет – прекрасная страна, Мемфис – просто чудо. Мы обязательно с тобой туда съездим.

– Узнал что-то о друге?

– Он умер, и это очень горько.

– К некоторым судьба жестока…

– На ферме без происшествий?

– Все как обычно. Корова заболела, но ей уже лучше.

На следующий день к Баку явился чиновник из храма Амона. Как тот, кто показал отличные результаты, новоявленный владелец фермы получил в аренду еще одно большое поле, на этот раз принадлежащее Дому Царицы. А еще Баку разрешили нанять батраков.

Бак сразу же подумал о бывших военнопленных-сирийцах, влившихся в местную культуру и согласных тяжело работать, чтобы их прошлое забылось. Так он почтит память несчастного Лузи…

* * *

– Ваши дочь и супруга чувствуют себя прекрасно, государь! – заверяет меня главная кормилица. – Роды прошли благополучно, но царице нужно отдохнуть. Новорожденная крепенькая, и вес у нее отличный.

Хорошо проветренная и украшенная цветами, комната Меритре радует глаз. Окна ее выходят в сад.

У изголовья кровати стоит главный придворный лекарь.

– Великая царская супруга совершенно здорова, – подтверждает он. – Ей нужно есть красное мясо – оно придает силы. Ежедневный массаж со специальными маслами приведут в тонус кожу.

Лекарь уходит. Меритре поднимает на меня глаза.

– Вы не слишком утомились в родах?

– Нет, – отвечает она с улыбкой. – Мне дали хорошее болеутоляющее, и ваша дочь очень хотела появиться на свет.

– Какое имя вы выбрали?

– Меритамон, Возлюбленная Амона. Наш великий бог будет ее оберегать, а душа всегда будет полна любовью. И если судить по первому крику, у девочки сильный голос!

– Спасибо, что почтили своим присутствием церемонию поднесения даров. По отзывам, послы высоко это оценили. Я знаю, что вам это далось нелегко.

– Я всего лишь исполнила свой долг.

Кормилица показывает мне малышку Меритамон.

– Она с удовольствием поела! Будет такой же красавицей, как мама.

И осторожно передает девочку царице, которая ласково над ней склоняется.

– Когда проснется, я сразу услышу, – заверяет кормилица. – И приду вам помочь.

Я тоже выхожу из спальни.

Дочь Меритре получит наилучшие заботу и уход, а если окажется способной к учению, в юном возрасте поступит в школу при Доме Царицы, где обучаются представительницы египетской элиты.

Дочь Меритре… Но не Сатьи.

* * *

Молодой Пахек никогда еще так не нервничал. Человек, просивший о встрече, вполне мог его скомпрометировать и лишить тем самым престижной должности помощника Минмеса. Но, с другой стороны, это вполне могло стать решительным шагом к осуществлению задуманного.

На клочке папируса – точный план. Пахек без труда нашел белый двухэтажный дом почти в самом центре столицы.

Открыл ему бородатый привратник.

– Зачем пришел?

– Посмотреть на медведя.

В гористых районах Сирии эти опасные звери водились во множестве.

– А сам ты кто?

– Меч из Мегиддо.

Пароль верный…

– Поднимайся на второй этаж, – сказал привратник, торопливо запирая за Пахеком дверь.

Еще один бородач обыскал юношу и кивком указал на дверь, ведущую в маленькую комнату.

Там – закрытые ставни и два стула.

– Садись! – послышался хриплый голос.

В полумраке лица собеседника не рассмотреть, но ясно, что мужчина это рослый и крепкий.

– Ну что, малолетний перебежчик, доволен собой?

– С чего мне быть довольным?

– Разве не ты – помощник влиятельного Минмеса?

– Это я.

– И тебе нравится в Египте?

– Я его ненавижу! Он украл у меня родину и мою душу! Единственное, о чем я мечтаю, – его уничтожить.

Пахек тут же пожалел о своей горячности: если сейчас напротив сидит стражник, карьере конец.

– Дерзкие слова… А вдруг я не на твоей стороне?

– Что ж, тогда арестуй меня и веди на суд!

Прошло несколько мучительных секунд.

– Мы – единомышленники, мальчик. Мы отомстим за Сирию, и я рассчитываю на твою помощь.

Пахек не помнил себя от радости. Наконец его жизнь обретает смысл!

– Я верно служил правителю Кадеша и снабжал его сведениями о египетской армии. Он меня не слушал, верил, что уничтожит самые основы построенной Тутмосом империи. Сегодня митаннийцы запуганы, Кадеш разрушен, а его властелина убили. И все же война продолжается. Война тайная, и ты можешь стать главным ее вдохновителем. Благо ты уже в самом сердце египетской иерархии.

– Это мое самое горячее желание!

– Терпение и осторожность – вот чем ты должен руководствоваться. И бойся недооценить Тьянуни, начальника египетской тайной службы. Чутье у него звериное. Малейший промах – и он тебя разоблачит. Ты молод, порывист, неопытен, но в тебе есть решимость. Если правда хочешь ввязаться в это очень рискованное дело, у меня есть подходящее для тебя оружие.

– Так дай его мне!

– Потом возврата не будет.

– Это не входит в мои планы.

– Ты хорошо подумал?

– Ты сам сказал: во мне есть решимость.

– Я снова свободен, но Тьянуни не верит в мое смирение. И при первой возможности отправит меня назад, в тюрьму. Единственный шанс – это вернуться в Сирию. Там у нас много единомышленников. Я подниму мятеж в маленьком городке Иниугаза[95] и тем самым докажу фараону, что триумф его иллюзорен. И это станет началом масштабного восстания.

– Я благодарен тебе за доверие. Но что за оружие ты дашь мне?

– Сотни сирийских пленных заняты на самых трудных работах, многие вкалывают в мастерских. Одни смирились, другие – нет. И у меня есть список тех, кто готов и хочет бунтовать. У тебя есть к ним доступ, раз ты помощник Минмеса, распорядителя строительных работ фараона. Связаться с ними, объединить в общую сеть тебе будет нетрудно. Тьянуни ничего не заподозрит, потому что это часть твоей работы. И пока я буду сеять смуту за пределами страны, ты поработаешь внутри. И когда наши силы сольются, Египет падет.

– Давай список!

– Ты так в себе уверен?

– Дай мне список!

И бывший слуга правителя Кадеша это сделал.

Неизбежный риск… Если юный Пахек говорит правду, это станет настоящим началом и они отвоюют свои земли обратно. Если же разыграл комедию, его схватит стража и отправит в тюрьму.

Доносчик, конечно, не останется безнаказанным: кто-то из сирийцев перережет ему горло.

84

Лузи ликовал, созерцая сокровища, распределением и хранением которых он отныне распоряжался. Воодушевляющее чувство собственного могущества… Золото, серебро, бронза, медь, ляпис-лазурь, бирюза и другие полудрагоценные камни. Тутмос привез из своих кампаний огромные богатства, к которым прибавятся ежегодные подати от крупных государств, желающих жить с Египтом в мире.

Униженная, нещадно эксплуатируемая, Сирия отдана на разграбление и пребывает под властью проклятого фараона – в отличие от Митанни, которая сохранила видимость суверенитета. Рано или поздно хатты, с позволения Египта, ее завоюют…

Лузи убьет Тутмоса раньше, чем случится это несчастье. Благодаря своей должности, нежданной-негаданной, он присвоит столько мелких золотых слитков, чтобы хватило на подкуп сирийцев и создание заговора.

Набирать он будет только молодых, озлобленных и мечтающих о мести. Даже искупив вину, они по-прежнему оставались на тяжелых, незавидных работах. Многие смирялись, радуясь, что их хотя бы кормят и есть крыша над головой. Еще можно жениться на египтянке – с условием, что сменишь имя и будешь следовать всем обычаям Двух Земель. Но меньшинство продолжало молча негодовать и мучиться.

Лузи давно приметил двух парней, таскавших самые тяжелые ларцы и разговаривавших только между собой. По окончании рабочего дня, когда они принялись подметать склад, он сам завел разговор:

– Довольны жалованьем?

Парни закивали.

– Откуда вы родом?

Сконфуженное молчание.

– Я читал ваши дела. Вы – уроженцы одной деревни в северной Сирии. Пошли в ополчение к правителю Мегиддо и сдали оружие, когда город был захвачен. После депортации в Египет работали на рыбных промыслах в Дельте. А когда освободились, администрация навязала вам эту изнурительную работу.

И снова они закивали в ответ…

– А если я предложу кое-что получше?

Крепыши переглянулись.

– Вы любите свою страну, ту, где родились?

Оба дали понять, что да.

– Знаете, кто я?

– Наш начальник! – ответили парни хором.

– Не только. Мой отец – правитель Мегиддо, и своих корней я не забыл.

Изумление…

– Даже при моей должности я такой же, как и вы, изгнанник. Угнетенные должны объединяться! Если вы знаете других, кто страдает от притеснений, приводите. Я помогу!

* * *

Как приятно жить в Фивах! Виноград уродил прекрасно, а значит, и отличного вина будет много. Мошна Старика быстро пополнялась. Он терпеть не мог дворцового управителя Кенну за его неуступчивость, но все так же поставлял вина к царскому столу, и их подавали на больших пирах.

Они с Северным Ветром как раз привезли новую партию, когда мимо прошел Тьянуни. Вид у него был мрачный и утомленный. Начальник тайной службы даже не кивнул в знак приветствия.

– Что-то мина у него сегодня совсем уж траурная. Это к дурным новостям. Ну не может же быть, чтобы опять война?

К его отчаянию, ослик поднял правое ухо.

* * *

Управление зерновыми складами – дело сложное. Рехмир уделяет ему пристальное внимание и при необходимости строит новые. Также он заботится о поддержании в рабочем состоянии каналов, которые быстро зарастают нежелательной растительностью. Наместников в провинциях, пренебрегающих своими обязанностями, он тут же призывает к порядку.

После ежедневной беседы с первым министром появляется мрачный как туча Тьянуни.

– Дело срочное, государь, и неприятное.

Тяжелым шагом он входит в кабинет.

– Я надеялся, что с сирийцами мы разделались. И ошибся. Я только что получил подробное донесение, из которого следует, что в городке Иниугаза поднялось восстание.

– Наши потери?

– Никаких. Город такой маленький, что нашего гарнизона там нет. Зачинщики бунта провозглашают освобождение всего региона.

– Пусть вмешаются наши войска, расквартированные поблизости. Или этого недостаточно?

– Достаточно. Но я предлагаю решительное вмешательство – ваше и всей нашей армии. Демонстрацию силы. Эти жалкие мятежники должны уразуметь: все их потуги напрасны. Ни клочка земли мы им не уступим.

– Передай моему глашатаю Антефу, чтобы объявлял о девятой кампании!

* * *

Предупрежденный загодя (спасибо Северному Ветру!), Старик собрал все, что нужно для обеспечения комфорта государя в пути, начиная с мебели и заканчивая запасом солонины. Все это время Антеф важно расхаживал по дворцу, словно это он – главнокомандующий.

Старик застал его в тот момент, когда Антеф в который раз опрыскивал себя благовониями.

– Только и умеешь, что наряжаться и разглагольствовать, щеголь ты наш! – Старик уперся руками в бока. – Но я тебе сейчас кое-что напомню. Чья первейшая обязанность – обеспечивать царя всем необходимым, где бы он ни находился? Занимаюсь этим почему-то я, а ты хвалишься результатом!

– Потише, прошу тебя! – отвечал глашатай. – Я признаю` твои заслуги, и ты будешь вознагражден.

85

Два новых виноградника, пшеничное поле, бык с десятком коров… Старик был доволен. С одобрения первого министра Антеф оформил соответствующий указ еще до отъезда в Сирию. Старик незаменим, так что лучше его поберечь…

Боевой дух у армии был на высоте. Цель понятна, и поход обещал быть коротким. Пессимисты прочили западню, но шпионов и союзников у египетского командования было столько, что никаких неприятных сюрпризов оно не боялось.

Джехути с Маху огласили приказ: бунтовщиков не щадить, а все их имущество отойдет в казну. Раз урок не усвоен, надо его повторить.

* * *

Пахек ликовал: слуга покойного правителя Кадеша сдержал слово! Своим восстанием бесстрашная Иниугаза бросила тирану вызов, и соседние города-государства, в том числе крупный город Алеппо, к нему присоединятся и отвоюют независимость.

Опьяненный своими успехами, Тутмос не ожидает ожесточенного отпора. Поражение, первое поражение – и египетская армия будет сокрушена!

Пахек изучил список ремесленников-сирийцев, полученный в тот вечер. Для бунта, конечно, ничтожно мало, зато на этих людей можно положиться. Он не пожалеет времени и встретится с каждым. Укрепить узы товарищества между всеми изгнанниками – это будет первый шаг.

* * *

Между рекой Оронт и холмами, ограничивающими с юга регион Алеппо, в степи в свое время был построен городок Иниугаза с весьма скромными фортификациями.

Идеальная местность, чтобы развернуть египетские колесницы… Вопреки ожиданиям повстанцев, к ним не присоединился ни один город – побоялись.

Появление египетской армии в полном составе повергло в ужас мирных жителей, а вместе с ними и солдат бунтующего города. Такой демонстрации силы они не ожидали.

Ни агенты Тьянуни, ни дозорные не сообщали о засадах, что могло значить лишь одно: Иниугаза предоставлена своей судьбе и помощи не предвидится.

Ни с чьей стороны.

– Слишком хорошо для правды! – рассудил Маху.

– Мы уничтожим это осиное гнездо! – пообещал Джехути. – Первым делом – наши лучники прореживают ряды противника, а потом, если они пустят в бой колесницы, наши их перебьют. И только после этого пойдет пехота. Пусть наши храбрецы отведут душу!

– Я предложу твой план царю. По его сигналу атакуем.

Солдаты изнывали от нетерпения. Тутмос план одобрил.

И тут двустворчатые ворота мятежного города распахнулись, пропуская несколько колесниц.

Джехути усмехнулся:

– Смотреть не на что… Я их уничтожу!

Казалось бы, пора атаковать, и тут такое разочарование! Возницы вражеских колесниц пошли навстречу противнику пешком, безоружные и понурые.

Иниугаза капитулировала.

* * *

Неплохая добыча: пятнадцать колесниц, сорок лошадей, золотая посуда, серебряные вазы, сто волов, четыре сотни овец и пять сотен коз, семьсот ослов, древесина, олово, мирра…

Солдат и мирных жителей разделяют на две группы.

Градоправитель же распластывается, рыдая, у моих ног.

– Пощади нас, великий царь! Мы не виноваты.

– Вы бунтовщики.

– Нас запугали, принудили! Мы умоляем тебя о милосердии!

– Так это не ты главный зачинщик?

– Нет! Нет! Этот демон, из числа приверженцев правителя Кадеша, нас обманул!

– О ком ты говоришь?

– Я ничего о нем не знаю. Он бежал!

– Такой же трус, как и его господин. То, что вы вообще к нему прислушались, – серьезный проступок. Твой город будет разрушен, а жители пусть ищут себе новые дома.

Радуясь, что жив, градоправитель рассыпается в бесконечных благодарностях.

Остается решить, что делать с теми бунтовщиками, кто взял в руки оружие. Их пока держат в загоне для скота.

– Военнопленные? – спрашивает меня Маху.

– Нет.

– Значит, мы их… казним?

– Предложи этим людям на выбор: или мгновенная смерть, или пусть сражаются за нас.

– Но как же… Они же нас предадут!

– Джехути сформирует отдельный отряд, с безжалостной дисциплиной.

* * *

По возвращении в Фивы – триумф, как обычно.

Временами привычка превращается в опасное снотворное… К каждой победе, венчающей опасное предприятие, следует относиться, будто она первая, своего рода чудо, потребовавшее тщательной подготовки.

По окончании празднества, на котором царица показала себя во всей красе и величии, я отправляюсь в Долину Царей – поговорить с Сатьей, изображенной на одной из колонн моего вечного жилища, и там же получить откровение Тота касательно моего «Седьмого часа».


Фараон

Появляется страшнейший из демонов – Апоп, гигантский змей, таящийся во мраке, который со своими приспешниками нападает на солнечную ладью. Вмешательство богини, вооруженной кинжалами, упреждает катастрофу. Приговоренные небесным судом заговорщики покараны и низвержены; пригвожденный к земле, но еще живой, Апоп не достиг своей цели. И путешествие продолжается под защитой звезд.

Рисуя эту сцену, я вдруг ясно понимаю: зреет заговор. И мне понадобится помощь доброй рептилии, украшающей мою корону, дабы осветить мой путь.

И я взываю: «Да уничтожит живое пламя змеи моих врагов! Да пребудут связанными их руки! Да воссияют души праведных на небе, подобно звездам! Да обретет небесный город защиту!»

86

– Ничего катастрофического не случилось в мое отсутствие? – спросил Минмес у своего помощника.

– Архитектор из храма в Элефантине ворвался ко мне в кабинет и всячески оскорблял – и все из-за того, что он затягивает сроки, а возражений слушать не хочет. Я не стал с ним спорить.

«На редкость толковый юноша, – подумал Минмес. – Скромный, не превышает своих полномочий и неразумных инициатив себе не позволяет».

– Он – неплохой человек и отличный специалист, но ворчливый и вспыльчивый. Я сам все улажу. Еще проблемы?

– Вот мой отчет.

Несмотря на удовлетворение работой этого блестящего выпускника царской школы, Минмес крайне внимательно прочел документы.

Что ж, в обстоятельности ему не откажешь… Вмешивается, только когда это необходимо, соблюдает протокол. Никаких замечаний.

Пахек, со своей стороны, смотрел на начальника и мечтал его задушить. Верный слуга фараона, он только и думает, как бы понастроить по всей стране храмов, где будут обретаться божества, дарующие Двум Землям неизмеримую энергию.

– Даю тебе два выходных, – сказал Минмес.

Отдых короткий, но Пахек успел встретиться с одним столяром, занятым на столичных верфях. Некогда защитник крепости Мегиддо, он искренне негодовал по поводу девятой кампании Тутмоса.

Пахек его утешил:

– Сирия никогда не покорится! И поверь мне на слово – митаннийцы готовят реванш.

– Фараон непобедим!

– А вот это неправда. Удача скоро ему изменит.

– За нами следят.

– Тебя уже допрашивали?

– И меня, и всех моих соотечественников, бывших военнопленных. Власти усиливают надзор.

К этой новости Пахек отнесся серьезно. Значит, государь опасается сирийцев, натурализованных и живущих мирной жизнью, – и вполне оправданно. Наивность в таких вопросах ведет к роковым просчетам. Рано или поздно надзор ослабнет, но пока лучше затаиться…

* * *

Дочка Меритре здорова и весела. Кормилицы и главный придворный лекарь заботятся о девочке, стараясь предотвратить все риски, которым она подвержена в столь нежном возрасте, ведь похитительница-смерть воспользуется малейшей оказией…

– Порядок в Доме Царицы идеальный, – сообщает мне Рехмир.

Первому министру хочется сказать: «Такой же, как при ее величестве Сатье», однако он не смеет.

Но разговор наш еще не закончен.

– Великая царская супруга сделала ряд замечаний, направленных на улучшение нашей образовательной системы.

– Стоящих?

– Целесообразных, государь. Считаю нужным их применить.

– Я согласен.

– Еще…

– И это еще не все?

– Царица полагает, что сельскохозяйственный кадастр несовершенен и некоторым хозяйствам, отлично себя зарекомендовавшим, желательно снизить подати.

– Твое мнение?

– Благосклонное.

– Тогда действуй!

Отовсюду я слышу похвалы царице. Ненавязчиво, будто бы к слову пришлось, Минмес восхищается ее глубоким пониманием государственных процессов; дворцовый управитель Кенна – чувством такта в обращении с прислугой; дворцовая челядь – ее манерами, лишенными самодовольства и холодности. Время идет, и о Сатье вспоминают все реже… Меритре утверждается на ее месте мягко и деликатно, не опускаясь до фамильярности, как ей и предписывает высокий ранг. Во время религиозных церемоний и торжественных пиров мы – идеальная царственная чета, исполняющая свои обязанности.

И это главное. Чувства не принимаются в расчет. Мы ответственны перед богами и нашим народом, а то, что мы люди, вторично. Я – царь, Меритре – царица, и это единственная реальность, которой мы руководствуемся. Поэтому мы сосуществуем в такой гармонии, и я ей за это благодарен.

Мой пес Геб ревниво присматривает за крошкой Меритамон, которая в свое удовольствие таскает его за уши, хватает за лапы и целует в морду. Бдительный страж, он впускает в ее комнату только тех, кто настроен благожелательно.

Мать поет малышке колыбельные, чтобы побыстрей засыпала. Неизменный голос Меритре способен очаровать и усмирить самого разъяренного воина.

Каждый вечер я прихожу сказать, какие обязательства готовит нам день грядущий, и царица, даже если у нее много своих дел, никогда не возражает. Случается, попросит уточнений, чтобы подготовиться получше, или перечитает тексты молитв, или спрашивает, кто будут наши гости и собеседники.

Меритре меня поражает. С виду она совершенно безмятежна, как если бы все ее дни и ночи исполнены безоблачного счастья. Материнство сделало ее еще красивее.

– Могу я попросить вашей помощи? – спрашивает она, снимая с шеи ляпис-лазуритовое ожерелье.

– Если я в состоянии ее вам оказать.

– Вы и только вы, государь!

– Вопрос государственной важности?

– В некотором роде…

Она берет меня за запястья, смотрит в глаза.

– Я была счастлива подарить вам дочь, но одного ребенка мне мало…

87

Нахтмина[96] только что назначили начальником всех зернохранилищ Верхнего и Нижнего Египта, и он совсем растерялся. Работа очень сложная, но, вдобавок ко всему, первый министр требует, чтобы она исполнялась безупречно. Во-первых, надо надзирать за доставкой зерновых и их последующим вывозом; во-вторых, следить за их распределением между храмами и выдачей крестьянам в качестве платы; и в-третьих, управлять работниками, подсчитывая их численность. Последний урожай был особенно щедрым, так что не заскучаешь…

Образование у Нахтмина было подходящее – писец-учетчик и распорядитель материальных ресурсов. Он сделал отличную карьеру в храме Амона, успешно надзирая за ремесленными мастерскими. А вот в сельском хозяйстве он смыслил мало, и ему срочно понадобился помощник из местных – работящий, хорошо знающий предмет и такой, кто не затмил бы его самого.

Поэтому он и отправился к Баку, с некоторых пор ставшему одним из успешнейших земледельцев фиванского региона. Тот как раз раздавал указания своим помощникам. Сразу узнав высокое начальство, Бак опешил – главный надзиратель собственной персоной! И в неурочное время. Что бы это могло значить?

Отослав работников, он пригласил гостя выпить легкого пива в увитой зеленью беседке.

– Не тревожься, твое хозяйство было и остается образцовым, – сразу успокоил его Нахтмин, – и начальство тобой довольно. Проблема возникла у меня.

– Не со здоровьем?

– Нет. Повышение в должности.

– А разве вы… Разве это не радость?

– Звание громкое, да нести его будет тяжело. Меня поставили надзирать за всеми зернохранилищами Египта.

– Уф! Не хотел бы я поменяться с вами местами.

– Поддерживать хранилища в рабочем состоянии, строить новые, следить за поставками и вывозом зерна… Первый министр только про это и думает. Ладно, не будем ходить вокруг да около: мне нужен заместитель в фиванском регионе, одном из богатейших. Мне придется много ездить, инспектировать провинции. В мое отсутствие обязанности мои будет исполнять доверенный человек. То есть ты!

Бак слыхал про столбы, поддерживающие небо, чтобы оно не сверзилось на землю, уничтожая все живое. И вот сейчас ему почудилось, что эта громадная масса на него все-таки упала.

– Но как же… Я же не писец! Пусть другие…

– Я все обдумал, – перебил его Нахтмин. – Мне нужен не бюрократ, а земледелец, который поддерживает контакт с себе подобными. Я сам обучу тебя основам учета, и этого тебе хватит. А остальное ты знаешь лучше меня и мне объяснишь. Ну, не будем терять время! Работы много, не до разговоров!

– Я… я…

– Спасибо, что согласился! Иди расцелуй супругу и детей, я увожу тебя в Фивы. Там оформим тебя на новую должность, и – вперед, наша первая инспекция!

* * *

Минмес еле таскал ноги от усталости. По ночам страстная красавица-супруга не оставляла его в покое, хоть и была беременна. Женатый человек, а скоро и отец семейства… То, чего он всегда страшился. Впору жаловаться, что стал невинной жертвой военных кампаний своего царя. Его ливанке так понравилось жить в Фивах, что возвращаться на родину она совсем раздумала. От египтянки ее уже было не отличить.

Но усталого или нет, Минмеса с раннего утра ждали на строительстве «Храма на тысячу лет», возводимого по приказу Тутмоса в западной части Фив, которому предстояло стать конечной точкой движения величественной процессии в честь Прекрасного праздника Долины с его традиционным чествованием предков и «правогласных».

Придворные спешно готовились к празднику. Большой почитатель царицы, чья красота и поведение были безупречны, и поборник элегантности во всем, дворцовый управитель Кенна сурово карал подчиненных за безвкусицу.

У военачальника и командира царской гвардии Маху были другие заботы. Обеспечить безопасность владыки – дело непростое. По донесениям стражи, интеграция сирийских военнопленных, отбывших принудительные работы, проходила не так легко, как ожидалось. Чаще всего суда отправляли их на родину. Но сколько их, натурализованных, в большинстве своем занятых тяжелым трудом, питают по отношению к фараону негасимую злобу? Наряду с оглушительным успехом, как в случае с юным Пахеком, – сколько их, мучительных неудач?

Прошлой ночью Маху приснился кошмар: сирийцы намереваются убить фараона. Их лица рассмотреть он не смог… Маху проснулся с бьющимся сердцем и побежал во дворец.

Там царил полный покой.

Благодаря строжайшим мерам царские апартаменты для злоумышленников недостижимы. В ходе официальных публичных церемоний публики его личная гвардия вмешается с максимальной быстротой, если это понадобится. Но участие царя в долгом, многочасовом шествии требует особых предосторожностей. И тут у Маху нет права на ошибку…

* * *

– Как я тебе?

В новой светло-коричневой тунике изящного покроя, причесанный и выбритый, в кожаных сандалиях, Старик выжидательно посмотрел на Северного Ветра. Не слишком ли он разоделся, не выглядит ли этаким престарелым фатом?

К счастью, ослик поднял правое ухо, хоть глаза его и смеялись. Северный Ветер не был ни дипломатом, ни лжецом, поэтому Старик успокоился. Модничать он не привык.

Во дворце тем временем Антеф продолжал себя нахваливать, пока Старик исполнял за него черную работу. Старик воспринимал это спокойно: он был рад служить фараону, которым искренне восхищался. Тот, кого превозносили как гениального стратега, неумолимого защитника Двух Земель, проводил половину своей жизни в религиозных ритуалах, а вторую – в заботе о подданных, при активном содействии первого министра, не терпящего ни лени, ни несоблюдения правил. Благословенное время, хрупкое счастье…

– Ладно, теперь идем!

За безукоризненное поведение в ходе сирийских кампаний Северного Ветра представили к командирскому званию. Поэтому ему предстояло пойти во главе колонны осликов, несущих ритуальные предметы, необходимые для Прекрасного праздника Долины.

88

Это шествие запомнится надолго! Впервые Прекрасный праздник Долины завершится в моем «Храме на тысячу лет», а не в святилище царицы Хатшепсут, моей предшественницы. Строительство еще не закончено, но Минмеса не в чем упрекнуть, потому что времени я ему дал мало.

У подножия фиванской горы высится двухуровневый храм, посвященный царственной ка, которая пребывает и во мне. Туда и направляется торжественная процессия, несущая ладью Амона. По пути ее следования, как и при прохождении солнечной ладьи, умершие пробуждаются от сна, и предки, победители смерти, говорят с нами…

В часовнях храма – мои изваяния. Но не моя человеческая сущность запечатлена в них, а миссия, которую я унаследовал и которую передам своему преемнику.

Здесь, после моей кончины, царственную душу будут поминать вечно.

В сопровождении царицы я приношу дары Амону – тайной силе, источнику всего живого, и Хатор – богине небесной любви, звезд и божественного света.

Я надолго застываю перед изображением Сатьи, умершей и все же такой близкой. Это она венчает праздник, она дает жизнь этому храму.

Царица также погружена в раздумья.

* * *

Лузи пытался утопить свою злость в финиковой водке. Два болвана, которых он рассчитывал завербовать, испугались провокации и, пока не вмешались стражники, сбежали.

Надо сказать, силы правопорядка в последнее время и правда взялись за ассимилированных сирийцев, словно опасаясь заговора. Разочарование было жестоким: создать тайную сеть оказалось не так просто, как ему казалось. И должность у него подходящая, и деньги, пусть и нажитые нечестным путем, завелись.

Но чтобы набрать людей, готовых свергнуть фараона, Лузи придется попотеть. Вдобавок активность стражи принуждала к особой осторожности.

После неспокойной ночи Лузи явился на прием к начальству. В конце месяца Тройной Подбородок проводил итоговую сверку.

– Как у тебя дела, мой мальчик?

– Лучше и быть не может.

– Подчиненными доволен?

– Глаз с них не спускаю.

– И прекрасно! А вот у меня появились подозрения.

– В связи с чем?

– С тобой.

– Недосмотр с моей стороны?

– Боюсь, тут дело посерьезнее. Я, к твоему сведению, держу на подозрении всех подчиненных, и ты не исключение. Когда работаешь с драгоценными металлами, соблазн велик… Поэтому в твою команду писцов я определил своего человека – чтобы был двойной надзор. И его цифры с твоими не сходятся. Не хватает трех слитков золота, одного серебряного и трех мешочков золотой пыли.

– Конечно, это ошибка!

– Очень хочется верить. Завтра мы с тобой вместе проверим склад. Если соглядатай не ошибся, кто-то из твоих людей ворует!

– В это я не верю. Но если окажется правдой, расхитителя я найду.

– Это наша первейшая задача. Спокойной ночи!

* * *

Действовать нужно было быстро, очень быстро. Проверка выявит хищения, и правдоподобно объяснить Лузи ничего не сумеет. Тройной Подбородок обвинит его в краже, а затем будут суд и суровая кара. О мести Тутмосу придется забыть.

Однако положение не такое уж отчаянное – если, конечно, не сидеть сложа руки… Посреди ночи сириец вышел из дома и двинулся по улице, то и дело оглядываясь: с Тройного Подбородка станется приставить к нему слежку.

Успокоившись на этот счет, Лузи направился в северную часть столицы, где в уютном доме, окруженном небольшим садом, проживал его начальник. Здесь все дома были двухэтажные, по обе стороны улицы.

Лузи сильно рисковал, но выбора у него не было. Есть во дворе собака или нет? Спит ли Тройной Подбородок в одной комнате с женой? Есть ли в доме дети? Прислуга? Ничего этого он не знал, и времени выяснить не было. Но если не вмешается прямо сейчас, попадет на каторгу!

Убедившись, что за ним не следят, сириец перелез через невысокую ограду и оказался в саду.

Собака не залаяла.

Пригибаясь к земле, он подбежал к деревянной двери и толкнул ее.

Та даже не скрипнула.

На первом этаже – кухня, кладовая, рабочий кабинет, столовая, гостиная и еще одна комнатушка, откуда доносился громкий храп престарелого слуги.

Лузи взбежал по лестнице. Тут было три комнаты. Дверь в первую приоткрыта: там спят два подростка. Во второй – тучная женщина, лицом вниз.

В третьей – Тройной Подбородок. Спит на спине с открытым ртом. Кровать крепкая, из мебели есть еще ночной столик и сундуки для одежды.

И множество подушек. Несколько – под головой у толстяка, остальные разбросаны по постели.

Лузи схватил подушку и прижал к лицу Тройного Подбородка, крепко и безжалостно. Руки его с сильными пальцами в который уже раз превратились в смертельное оружие.

Жертва его несколько раз дернулась, взмахнула конечностями и затихла. Столько Лузи вложил в свое деяние ярости, что смерть наступила быстро.

В доме по-прежнему было тихо.

Убийца крадучись убрался прочь.

89

Старик как раз вышел от Минмеса, с которым обсуждал поставки вина, когда увидел, что к малой зале для приемов спешным шагом направляется Тьянуни. И как только это у него выходит – каждый раз мина еще угрюмей, чем накануне?

«Это не к добру!» – буркнул он себе под нос. Северный Ветер, конечно, знает наверняка, но, уже предчувствуя ответ, Старик отправился к Антефу, чтобы встряхнуть того как следует, а заодно проверить, в порядке ли царский шатер и дорожная мебель.

* * *

– По моим сведениям, государь, дело очень серьезное.

– Опять город взбунтовался?

– Не один, а множество, и не это самое страшное. Армия Митанни предприняла контратаку и отвоевывает потерянные позиции. Лобовое столкновение представляется мне неизбежным, и остановить захватчиков надо как можно скорее.

– Пусть царский глашатай объявляет десятую кампанию! Все войска привести в боевую готовность.

Новость эта не так плоха, как кажется. По-правде говоря, я этого ожидал, и даже рад. Наконец открытое столкновение! После серии военных неудач митаннийцы вынуждены действовать, демонстрируя тем самым свою мощь и доказывая, что мой переход через Евфрат – событие незначительное, без серьезных последствий.

С первого своего похода я знал, что этот момент настанет и нужно готовиться: тренировать и обучать солдат, хорошо их кормить и платить достойное жалованье.

Так, значит, в Сирии, далеко от Двух Земель, решится будущее Египта…

* * *

Беременность царицы с некоторых пор очевидна, и главный придворный лекарь ежедневно ее осматривает вместе с самыми опытными повитухами. Специальное питание, массажи, необходимые лекарства… Государыня окружена заботой. Но праздности Меритре не любит, поэтому продолжает управлять Домом Царицы, только перемещаться старается меньше.

В Фивах все понимают, что эта кампания станет решающей и что многим воинам суждено погибнуть. И все же мой выбор люди одобряют.

Пора уезжать, но Меритре настаивает на том, чтобы попрощаться лично.

– Излишне напоминать вам об осмотрительности, но я в который раз это сделаю.

– Осмотрительность – не всегда лучшая советчица.

– Силы митаннийцев превосходят наши?

– У них отличное оружие, а вот точная численность солдат мне неизвестна. Главное отличие: они – мерзавцы, мечтающие нас завоевать, а мы защищаем свою страну и хотим уберечь ее от варварства. Следуйте советам главного лекаря и щадите себя.

На лице царицы внезапно появляется тревога.

– А если…

– Если я погибну в битве? Первый министр применит закон Маат. Вы станете регентом царства и созовете Совет семи мудрецов, который, с вашего одобрения, изберет нового фараона, причем ни его возраст, ни происхождение не важны. Заботьтесь лишь об одном – о сохранении Египта, его культуры и ценностей.

* * *

Этот поход протекает в более напряженной обстановке. Солдаты нервничают, между собой разговаривают мало. На каждом этапе Тьянуни передает мне донесения своих шпионов. Я опасаюсь засад и одиночных столкновений, призванных нас ослабить, замедлить продвижение.

Ничего подобного не происходит. Зато я получаю важнейшие сведения: враг сосредоточил свои основные силы возле маленького местечка Арана близ Алеппо, а его перепуганные жители затаились за городскими стенами.

Сирия понимает, что в битве при Аране определится победитель, но кто это будет? И прежде чем пасть к его ногам, все предусмотрительно соблюдают нейтралитет.

На военном совете мы изучаем подробные карты, составленные в ходе предыдущих военных кампаний.

– Местность подходящая, – заключает Джехути. – Колесницам будет где развернуться.

– То же можно сказать и о вражеских колесницах, – сокрушается Минмес. – И лучники у них отличные.

– Наши не хуже, – напоминает ему Маху. – Прежде чем атаковать, мы перестреляем их как можно больше.

– Снаряжение у солдат в порядке, это проверено и перепроверено, – добавляет Тьянуни.

– И наши храбрецы рвутся в бой! – воспламеняется Джехути. – Они осознают важность своей задачи.

Определить диспозицию для войска не представляется трудным, и возможных западней я не вижу. Разве что противник выведет один отряд в качестве приманки, пока остальные заходят с тыла. Дозорные скоро подтвердят или опровергнут эту догадку.

* * *

Утро сегодня туманное, веет свежий ветер, и ничто не предвещает песчаных бурь. Солдаты отлично позавтракали, и командиры приступили к построению.

Двадцать дозорных вернулись в лагерь невредимыми и говорят одно: перед нами стоит митаннийская армия в полном составе, и скрытых резервов у нее нет. Я приказываю военачальникам разворачивать наши силы, как запланировано. Лучникам – устранить максимум себе подобных на стороне противника, прежде чем в бой пойдут наши колесницы.

Лошади нервничают, им сейчас нужна ласка и ободряющие слова. Все взгляды обращены на меня. В кирасе из медных пластин, в синей короне я стою рядом с Маху, который держит в руках поводья царской колесницы, обитой золотыми пластинами.

Мне сорок два года, и «Анналы» провозглашают тридцать пятый год моего официального правления. Пройден долгий путь, но это ли не его конец? Конец трагический, который низвергнет Египет в пучину насилия…

Меня охватывают сомнения. Не лучше ли вернуться, спасти сотни жизней и удовольствоваться укреплением собственных границ?

Человек колеблется, но не царь. Возведенный богами, фараон – несокрушимая стена.

Люди и лошади теряют терпение, Маху недоумевает, почему я медлю с сигналом, и многие разделяют его удивление.

Тот напоминает мне о «Седьмом часе ночи».

И я вскидываю руку…

90

Со времен реального перехода власти в руки Тутмоса и победы при Мегиддо жизнь в казармах Мемфиса и Фив перестала напоминать долгие каникулы. Следуя распоряжениям государя, высшее командование ввело жесткую систему учений. Стрельба из лука и пращи, борьба врукопашную, упражнения с копьем и кинжалом, бег и, конечно, специальное обучение для колесничих. После ужина солдаты падали на циновки и тут же засыпали.

Сегодня они порадовались, что прошли такую суровую подготовку. Организованные и дисциплинированные, египетские войска превозмогали страх благодаря уверенности в своих силах, снаряжении, командирах и прежде всего – в своем фараоне.

По его сигналу энергия высвободилась, но не беспорядочно: каждый знал свою роль и точно ее придерживался.

Под прикрытием щитов пехоты египетские лучники расположились на большом расстоянии от противника. Прицелились, натянули тетиву…

Результат превзошел надежды Джехути. Почти все стрелы попали в цель, и в рядах противника началась паника.

– Надо атаковать! – воскликнул он.

С одобрения фараона Маху встряхивает поводьями, и лошадиная упряжка устремляется вперед, увлекая за собой элитные подразделения египетской армии, за которыми следует полным составом пехота.

Волна…

Волна гигантская, неумолимая.

Митаннийцы в ответ рассредоточиваются. Малым числом колесниц контратакуют, лучники делают залп, пешие солдаты поднимают копья.

Однако их действия не упорядочены, и это – роковой промах. Египтяне прорывают ряды противника, топча и подминая трупы и раненых.

* * *

Видя, что армия его уничтожена, царь Митанни бежал. Пленных мало, восемьдесят целых колесниц, десятки луков, бронзовых кирас и шлемов… Мои солдаты радуются трофеям, отовсюду доносятся приветственные возгласы.

Наши потери незначительны, и радость оттого, что уцелел в испытании, которого так страшился, – о, как она понятна! Старик раздает вино в кувшинах каждому встречному, командиры и солдаты обнимаются.

– Ты не очень-то и весел, – удивляется Маху, вглядываясь в мое лицо.

– Посреди общего ликования должен же кто-то сохранять хладнокровие.

– Разве мы не разгромили митаннийцев?

– Да, и надолго.

– Так чего же ты опасаешься?

– Бунтов. То тут, то там, но так, чтобы не давать нам покоя. Сирийцы только изображают покорность. Благодаря хорошему управлению условия их жизни улучшились, и они постепенно привыкнут к нашему присутствию. Война отдаляется от Египта – вот наша главнейшая победа.

Маху с Джехути от вина отказываться не стали. А я, достигнув цели, которая в начале моего истинного правления казалась недоступной, уже не испытываю той пьянящей радости, что в Мегиддо. Разлука с Сатьей меня гнетет, и одиночество – не лучшее состояние для восторга.

Я восхищаюсь своими солдатами, ради родины они рискуют жизнью. Если бы не их храбрость и исполнительность, самый искусный из стратегов потерпел бы поражение.

* * *

– Это наш шанс! – заявил вождь нубийского племени по имени Меркаль своему собрату, толстяку Алланду, которому такая активность была не по душе.

– Шанс сделать что?

– Фараон далеко, очень далеко, и его армию разобьют митаннийцы. Если мы хотим освободить Нубию, время пришло!

– Всего-то двумя племенами? – встревожился Алланд.

Меркаль стукнул кулаком по низкому столику, усыпанному финиковыми сластями.

– Нет конечно! С тех пор, как у нас забрали лучших лучников, я только и делаю, что езжу по соседям и склоняю их к бунту.

– И получается?

– На нашей стороне еще десять племен, не самых мелких! Унижение – лучший из аргументов.

– Бунт, говоришь? Но ведь мы серьезно рискуем.

– Вовсе нет, если всем объединиться! А когда узнáют, что и ты согласился, поддержка только возрастет.

– Что предлагаешь?

– Для начала – взять под контроль побольше деревень. Потом захватим крепость Бухен и объявим независимость Нубии. Обескровленный Египет не будет возражать, им своих потерь на севере хватит.

Приверженец полумер, Алланд содрогнулся.

– Воодушевление – это, конечно, хорошо, но надо подумать. Если мы просчитались…

– Победа будет наша, если только твое племя участвует. Без него нас будет слишком мало.

– Решиться нелегко…

– Это – редчайший шанс, его надо хватать! Так ты согласен?

Скрепя сердце Алланд согласился.

91

С возвращением пришлось повременить: я хотел удостовериться, что запущена система военного и административного контроля, исключающая бунт в самом его зародыше. После тяжелого поражения в Митанни не захотят снова столкнуться со мной лоб в лоб, но не оставят попыток организовать мелкие мятежи.

В том, что касается управления, идеальный исполнитель – мой Минмес. Подозрительный, скрупулезный, он расставил на должности компетентных писцов. Агенты Тьянуни будут информировать меня о малейших недоработках. Города Сирии и Ливана будут выплачивать Египту ежегодную дань в обмен на безопасность – ключевое условие их процветания.

На этот раз Митанни останется всего лишь изолированным государством, обедневшим и обреченным на исчезновение, более или менее скорое. Наши же владения простираются отныне до самого Евфрата.

* * *

На просторах Двух Земель – многодневные празднества. Десять кампаний понадобилось, чтобы покончить с Митанни, и теперь мой народ, от мала до велика, наслаждается своим счастьем.

По прибытии в Фивы я сразу же направляюсь в храм Амона, чтобы поклониться богу побед в тишине святилища, которое я построил, где будет вечно жить Сатья. Я – не более чем рука, воплощающая ее задумку, ее стремление к миру, который нужно отстраивать ежедневно, рискуя увидеть, как зло, присущее человеческой натуре, берет верх.

Глава государства, полагающийся только на зримое и материальное, не удержит кормило власти и приведет свой корабль к гибели. В незримом, в приобщении к силам созидания, таящимся как на земле, так и на небе, черпает он способность понимать события и силу, чтобы отвести удары судьбы.

Первый слуга богов, фараон питается их энергией, дабы служить своему народу. Без нее он был бы обычным деспотом.

* * *

Дворцовый управитель Кенна взволнован до крайности.

– Ваше величество! Государь! Счастье, великое счастье! Я даже не знаю, как сказать…

– Я тебя слушаю.

– Сын! У вас родился сын! Прекрасный малыш. И царица тоже здорова.

Дворец гудит от радостных переживаний. Военные победы, долгожданный мир, рождение наследника… Я – на вершине славы, однако меня это совершенно не волнует. Я думаю, как построить день завтрашний.

Прибегает главная кормилица.

– Приходите посмотреть на младенца, государь! Он такой чудесный!

Царица держит сына на руках. В изножье кровати – маленькая Меритамон со своим верным стражем Гебом.

Очаровательная картина…

– Узнав, что вы живы и невредимы, это дитя пожелало родиться, – говорит царица.

Оробевшая, почти испуганная, Меритамон прижимается к своему мохнатому другу. Она едва меня знает, и я не пытаюсь ее приласкать.

– Как вы себя чувствуете?

– По словам главного лекаря, роды прошли без последствий. Это вынужденное безделье начинает мне надоедать, я скоро вернусь к своим обязанностям. Все ваши подданные и я благодарим вас за совершенные подвиги. По вашей воле уходит тревога и радуются сердца!

– Как вы желаете назвать младенца?

– Наш сын станет вторым из Аменхотепов. Амон, Сокрытый, повелитель Карнака, будет его оберегать. Хотеп означает «в мире». Аменхотеп – «Амон пребывает в мире, в изобилии». Это имя вас устраивает?

– Прекрасный выбор. Надеюсь, он будет его достоин.

* * *

Согласно устоявшейся традиции, которая мне нравится, первый министр не рассыпается в медоточивых поздравлениях, а переходит сразу к проблемам, требующим моего немедленного вмешательства.

Докладывает Рехмир всегда очень подробно, поэтому я в кратчайший срок выношу свои решения и тут же выезжаю в Долину Царей. Чтобы услышать речи Тота, мне нужна тишина.


Фараон

В восьмой час густой мрак, грозящий задушить возрождающееся солнце, начинает рассеиваться; огромные факелы дают достаточно света, чтобы прогнать демонов. Их сияние облегчает продвижение ладьи, избежавшей множества опасностей.

Направляя мою руку, Тот создает текст, из которого следует, что эти картины, эти символы и сцены описывают реальность потустороннего мира и алхимического процесса, побеждающего смерть.

По мере прохождения солнечной ладьи открываются двери часовен, где обретаются божества; оберегая ее путешествие, они сообщают ладье силу преодолеть все препятствия в ее восхождении к востоку.

Особая музыка сопровождает этот момент великого плавания, подобная жужжанию пчел; это – время вибраций, небесных и земных, порождающих в душах ликование.

«Прошу, не отвергните меня, когда я достигну таинственных ворот! – умоляю я. – Да услышу я голоса богов! Да ниспошлет мне небесный свет свои стрелы! Да уподобится мой голос гласу божественного сокола!»

Мне предсказан новый взлет… Но куда? К каким горизонтам?

92

Хмурый Тьянуни стремительной походкой вошел в царское жилище, миновав приветствовавших его стражей. Обычно в послеполуденный час дворец напоминал потревоженный улей. Сегодня здесь стояла неподвижная, давящая тишина.

Как будто в доме траур и никто не смеет нарушить уединение опечаленных родственников.

Тьянуни замер на месте. Что бы ни случилось, он просто обязан сообщить царю тревожные известия!

Навстречу ему вышел Минмес.

– Что у вас тут стряслось?

– Царю стало плохо.

– Дело серьезное?

– Главный лекарь как раз его осматривает.

– Могу я с ним поговорить?

– Это срочно?

– Очень.

– Сперва послушаем, что скажет лекарь.

* * *

– Вы переутомились, ваше величество. Многие энергетические каналы в вашем теле закупорены.

– Благодать восьмого часа охранит меня!

– Что вы сказали?

– Так сказал бог Тот.

– Я и не думаю возражать, государь. Но мой долг – вас лечить! Быть может, это неприятно слышать, но вы уже не молоды. И эта хворь – предостережение, к которому нужно отнестись серьезно. К счастью, организм у вас крепкий, однако в долгих походах он поизносился. Говоря простым языком, вы хватили лишку… Нижайше прошу принимать лекарства, которые я прописал, и работать как можно меньше хотя бы месяц.

Я ненавижу ложь, ибо она – из числа наихудших врагов Маат, поэтому вслух ничего не обещаю. Лучше сменить тему…

– Дети царицы здоровы?

– Они унаследовали вашу крепкую конституцию. Вот пилюли, они очистят организм. Я настаиваю, государь. Это нужно сделать обязательно. Через три дня я вас осмотрю.

Лекарь ждет, пока я не выпью лекарство, и только после этого выходит из моей спальни.

И тут же появляется Минмес.

– Надеюсь, лекарь тебя обнадежил?

– Тревожиться не о чем.

– А вот о Тьянуни этого не скажешь! Ты захочешь его принять?

– Пусть подождет в малом приемном зале.

В длинной тунике, умащенный благовониями, с золочеными браслетами на запястьях, я вхожу в зал, где меня уже дожидается глава тайной службы. Если бы его увидел в эту минуту самый уверенный оптимист, он тут же впал бы в уныние.

– Только не говори, что еще один сирийский город взбунтовался!

– Нет, в Сирии все спокойно.

– Тогда в чем же дело?

– Нубия, государь!

– Но ведь в этой провинции десятилетиями тишь да гладь!

– Несколько племен объединились и напали на купеческий караван. Они провозгласили независимость региона Миу, близ четвертого порога Нила. Ваш наместник Нубии ждет распоряжений.

– Мы выступаем незамедлительно!

* * *

К протестам главного придворного лекаря я остался глух. Единственная уступка – в это путешествие я беру его помощника. На борту корабля он будет следить за моим здоровьем. Благополучие Нубии волнует меня сейчас куда больше, чем мое собственное. Проблема требует немедленного решения. Фараон Сенусерт III, с которого я беру пример, предопределил мой путь. На Юге он правил твердой рукой, что не мешало нубийцам его почитать.

Совершив десять военных походов в северные области, я совершенно забыл об этом малонаселенном регионе. Стараниями «царского сына»[97], надзирающего за крепостями и благоденствием местного населения, голода нубийцы не знают. Из золотых шахт в Египет доставляют «плоть богов», идущую на украшения наших храмов.

Из донесений следует, что повстанцев мало и вооружены они плохо, поэтому я веду лишь половину своей армии. Джехути с Маху опасаются нубийских лучников, отлично обученных и беспощадных в бою, причем последнее – следствие приема дурманящих снадобий. Благо мы можем рассчитывать на опыт наших солдат на местах, а именно – на гарнизон крепости Бухен, которая считается неприступной благодаря своим высоким и прочным зубчатым стенам.

Пока мы плывем, я вполне могу насладиться отдыхом, на котором так настаивал главный придворный лекарь… Узнав заранее о моем прибытии, наместник и придворные не скрывают, как они довольны. Слухи распространяются быстро, так что иные племена передумали бунтовать, а сами мятежники затаились на своей территории. Разумеется, они рассчитывали на победу митаннийцев, мою гибель и хаос, который поспособствует воплощению их чаяний.

Божество-покровитель Бухена – одна из ипостасей сокола-Гора. Не о его ли всевидящем взоре говорится в «Восьмом часе ночи»? Я преподношу ему переносную ладью и изваяние бога Гора, которые отныне будут использоваться во время утреннего ритуала в его святилище. Мастера «Золотого жилища»[98] наделили эту статую магической силой, и теперь она будет оберегать Нубию. Новые храмы скоро увидят свет, дабы освятить эти земли…

* * *

Ночью тут прохладно, зато дни очень жаркие. Я быстро утомляюсь, и это заметно, однако мой нынешний лекарь, не менее настойчивый и деятельный, чем его наставник, помогает мне преодолевать усталость.

– Уже близко! – сообщает Маху. – Сейчас высадимся, потом один дневной переход – и мы у логова мятежников в Миу.

После изучения карт напрашивается очевидное решение: окружить противника и всей своей массой атаковать.

Для меня приготовлен удобный паланкин. Недостатка в носильщиках нет – каждый рад послужить царю и получить надбавку к жалованью.

В полдень вдалеке вдруг что-то поблескивает, слышен глухой стук…

Это солнечный луч отражается от рога огромного зверя, который несется прямо на меня.

Носорог.

Я знаю о его существовании по рисункам, но своими глазами вижу впервые.

Перепуганные носильщики опускают паланкин на землю. «Чудовище невозможно остановить!» – думают все. Но только не мой друг Маху…

Первое копье вонзается зверю в голову, второе – в бок. Он меняет направление и попадает под град стрел, после чего его приканчивают мечами.

Я обнимаю друга:

– Ты снова спас мне жизнь.

– Это моя работа, и я ею горжусь!

93

– Вижу врага! – закричал нубиец.

Вождь племени Алланд поежился:

– И много их?

– Подходят со всех сторон!

– Мы их перебьем, – заверил его Меркаль. – Наши воины непобедимы!

– Эпитет, более подходящий для египетского солдата. Они победили митаннийцев, и Тутмос цел и невредим. Ты уже слышал? Говорят, он голыми руками убил носорога!

– Вранье!

Прибежал часовой:

– Мы окружены. Отступать некуда.

– Мы прорвем строй противника во многих местах, развернемся и ударим с тыла! – пообещал Меркаль.

– Египтян десяток на одного, – возразил часовой. – И во главе войска идет сам царь! Нам не устоять.

– Тогда нападем первыми!

– Хватит! – отрезал Алланд. – Мне умирать не хочется. Единственное решение – сложить оружие и умолять фараона о пощаде.

* * *

После добровольной сдачи мятежники предстали перед трибуналом в Бухене и были приговорены к общественно полезным работам – все, за исключением двух вождей племен, которым предстояло двадцать лет провести в тюрьме.

Близ четвертого порога Нила я приказал установить стелу с напоминанием, что тут проходит южная граница Египта, а северная – по реке Евфрат.

Границы царства за пределами Двух Земель обеспечат им безопасность. Сирийцы и нубийцы отныне знают, что я не колеблясь подавлю в зародыше любую попытку к бунту.

На обратном пути не обошлось без неприятностей. Навигацию затрудняли сильные ветры, опасные течения и атаки разъяренных гиппопотамов, которые водились тут стаями.

Восемь великих часов, запечатленных в моем вечном жилище, истекли. Тот продиктует мне еще четыре часа, а потом призовет к себе, и я предстану перед божьим судом.

* * *

Я с чувством огромного облегчения возвращаюсь в Фивы. И узнаю`, что первый министр с Менхом Младшим приготовили мне сюрприз – освящение в Карнаке объединенного Дома Золота и Серебра. Это прекрасное строение с фасадом, выполненным в форме пилона, где будут храниться сокровища, преподносимые богу Амону. Жрецы, освятив дары и обязательно включив их в опись, отправят их в хранилища под сводчатой крышей, а потом по мере надобности их будут перераспределять.

Мне надлежит открыть главную дверь и опечатать ее своей печатью; каждый носильщик кланяется и слагает свою драгоценную ношу перед алтарем. Золото в слитках и песке, бруски серебра, вазы с благовониями, ляпис-лазурь, бирюза и другие полудрагоценные камни – первые поступления в эту новую сокровищницу имеют высокую ценность и свидетельствуют о процветании Двух Земель.

Процессия движется более двух часов, и меня начинает одолевать усталость, однако я не подаю вида. Когда же сокровищницу наконец должным образом запирают и всюду выставляют караулы, я увлекаю Менха Младшего и Минмеса на свободное от построек место, в самом сердце огромного Карнакского храмового комплекса.

– Амон принимает в своем жилище всех богов, – напоминаю я им. – Здесь мы проведем ближайшие мистерии Осириса.

Менх Младший удивлен.

– Для самой тайной церемонии ваш храм вполне подойдет. Но для окончания ритуала нужно озеро, по которому поплывет ладья торжествующего Осириса.

– Мне это известно.

Минмес уже все понял…

– Ты хочешь, чтобы мы тут создали священный водоем?

– Причем самый большой во всем Египте. И это – первоочередная задача.

* * *

Помимо составления «Анналов» Тутмоса, который перечитывал все тексты, прежде чем они обретали статус официального документа, забот у Тьянуни хватало. Он получал донесения от агентов в Ливане, Палестине и Сирии, анализировал их, классифицировал и делал выводы, которые впоследствии представлял царю.

Своему царю… Ибо служение Тутмосу было единственной целью его существования. Как не почитать государя, исполняющего свой долг перед страной с усердием и решимостью, ставшими залогом ее целостности? Судьбой Тьянуни дарована возможность быть в числе приближенных Тутмоса, активно содействовать его правлению…

Правлению, которому угрожают не только внешние враги, на сегодня обузданные, – пусть даже не навсегда, а на время. Есть враги и внутри страны, не менее опасные. Задача Тьянуни – их выявить, пресечь любую попытку заговора против фараона.

Непременное условие: остерегаться ближайшего окружения. Первый министр, этот Рехмир – не слишком ли он идеален? Нет ли у него потаенных амбиций? Влиятельнейший Минмес… Не пользуется ли он своим положением, чтобы создать подвластную себе группировку? Маху, еще один друг детства, отвечающий за безопасность государя. Не станет ли он инструментом какого-нибудь манипулятора? И что на уме у царского глашатая Антефа?

Тьянуни всегда начеку…

94

– Ваше величество, мои поздравления! Вы соблюли все предписания, и результат удовлетворительный. Тем не менее почки у вас останутся слабыми, поэтому лечиться мы будем и дальше. Очень прошу, не забывайте пить. Недостаток воды в организме грозит серьезными проблемами. Не дожидайтесь, пока придет жажда, пейте постоянно и понемногу!

Не успевает придворный лекарь покинуть мои апартаменты, как появляется пес Геб. Взгляд у него умоляющий. Он перебегает с места на место, смотрит то на меня, то на двери, то снова на меня.

– Ну, показывай, куда идти!

Геб ведет меня в сад, где в тени беседки царица с дочкой дожидаются моего прихода. Они, бесспорно, выбрали наилучшего парламентера…

Едва завидев меня, малышка берет миниатюрную арфу и начинает играть мелодию, а я просто стою и слушаю. Геб укладывается у ног девочки.

Закончив концерт, моя подающая надежды музыкантша в смятении убегает к матери.

– Наша дочь удивительно развита для своих лет, – говорит растроганная Меритре. – Она сама захотела сделать вам этот подарок.

– Вижу, она унаследовала ваши дарования.

Впервые я беру малышку на руки, под бдительным присмотром Геба. Сначала она пугается, глаза наполняются слезами; потом, успокоившись, гладит меня по руке своими крохотными пальчиками, закрывает глаза…

* * *

В донесениях Тьянуни – ничего настораживающего. Органы исполнительной власти, организованные Минмесом, при активной поддержке военных, которым дан приказ вмешиваться при малейшей попытке мятежа, работают отлично. Палестина уже продолжительное время довольствуется своим статусом протектората, и бóльшая часть Сирии также постепенно учится его ценить.

И все же я снова созываю военный совет.

– Глашатай Антеф, приказываю объявить о новом военном походе!

– Неужели опять мятеж?

– Нет, упреждающая мера. Отправь гонцов ко всем градоначальникам, пусть знают, что речь идет об инспекции. Армию поведет Джехути.

Любитель масштабных маневров, закаленный в боях Джехути выражает свой восторг.

– Если мы уснем, – продолжаю я, – пробудятся демоны. Периодическая демонстрация силы их устрашит. Они поймут, что мы не оставляем регион своим вниманием и неповиновения не потерпим.

* * *

Хмурый Минмес вошел в кабинет к своему помощнику Пахеку.

– Не в обиду будет сказано, выглядите вы не очень, – заметил молодой чиновник.

– Сын будит меня по нескольку раз за ночь.

– Быть отцом – это же счастье!

– Легко сказать… Ладно, поговорим о серьезных вещах. Царь объявил об одиннадцатой кампании в сиро-палестинском регионе. Касается это исключительно военных. Территория, подлежащая надзору, огромна, и я получил приказ назначить новых управленцев. Работа деликатная, требующая такта и твердости. А ты хорошо знаешь ситуацию на месте.

Пахек напрягся.

Уж не ловушка ли это?

– Сегодня я – египтянин и ненавижу этот дикий край, моих бывших сородичей, этих трусов и мздоимцев, которые только и знают, что злоумышлять!

– Именно! И если бы тебе стало известно о некоем заговоре, что бы ты сделал?

– Сообщил бы стражникам и военным, дабы они немедленно всех арестовали. А если бы я был судьей, то приговорил бы виновных к пожизненной каторге.

Именно то, что Минмес и рассчитывал услышать! Пахек не переставал его приятно удивлять.

– Только эффективное управление нашими новыми владениями может укрепить мир, а ты прошел отличную школу. Назначаю тебя главой администрации, твоя задача – помочь тем, кто уже работает на местах. Подчеркиваю, это будет непросто и зачастую потребует жестоких мер. Ты согласен?

– Придется ли мне навсегда покинуть Египет?

– Нет, об этом не тревожься. Ты будешь часто приезжать, и мы вместе будем подводить итог твоей деятельности, прежде чем представить его царю.

– Если бы нужно было уехать навсегда, я бы отказался. Но если все так, как вы говорите, постараюсь вас не подвести. Только знайте, я буду неумолим.

«Надо же! Какой все-таки замечательный парень!» – подумал Минмес.

* * *

В сопровождении немногих телохранителей я отправляюсь в Нехен[99], один из старейших городов страны, место коронации первых царей Египта и обретения ими созидательного ви´дения, ниспосланного божественными силами.

Храм Гора может обрушиться не сегодня завтра. Гора, этого сокола с крыльями столь же обширными, что и сама вселенная, который садится на затылок фараону и направляет его мысль! Гора, сына Исиды, который возродил Осириса, убитого собственным братом Сетом! Гора, чьим временным воплощением является каждый властитель!

Мой главный распорядитель строительных работ Минмес отреставрирует это святилище, вернет ему силу и мощь. Не обладая могуществом и взглядом Гора, править невозможно.

Наша страна не похожа ни на одну другую. Ее зачинатели осознали, что человек – один из многих компонентов жизни, хищник, которого нужно обуздать, если не хочешь, чтобы миром правили жестокость и несправедливость.

Этого принципа я и буду придерживаться до последнего вздоха.

95

Душа у Лузи была не на месте. А вдруг кто-то усомнится, что Тройной Подбородок умер своей смертью? Если есть свидетель или даже несколько и они заявят, что видели его в ту несчастливую ночь?

А потом начальника похоронили в семейном склепе, не заподозрив злого умысла. Тройной Подбородок занимал высокий пост, и его смерть повлекла за собой сбои в работе всей конторы. Возник вопрос: кто придет ему на смену?

Лузи одолели мечтания. А вдруг и он в перечне возможных кандидатов? Это было бы невероятно быстрое повышение, но разве не превозносят все и каждый его заслуги?

Когда же высокий начальник вызвал его в центральную контору, здесь же, в Мемфисе, сириец разволновался не на шутку.

Манеры этого сорокалетнего чиновника с угловатым лицом, из числа особ, приближенных к первому министру, любезностью не отличались.

Он довольно долго перечитывал личное дело стоящего перед ним навытяжку Лузи.

– Твой начальник умер, и вследствие этого мы проводим реорганизацию. Недавно была основана новая сокровищница в Фивах, и ты получишь пост в тамошней администрации.

– В Фивах?

– Назначение тебе не по вкусу?

– Что вы, наоборот!

– Уезжаешь завтра! Получишь от государства жилище и слугу.

* * *

На протяжении девяти дней, в разгар зимы, я руководил празднованием мистерий Осириса в моем храме в Карнаке. Благодаря магии ритуалов и осуществлению великого делания[100], бог воскрес на наших глазах в облике золотой статуэтки. Со времен, когда пирамиды пребывали в апогее своей славы, этот ритуал связывает нас с первичной жизнью, за пределами существования и смерти. Каждый фараон – это Гор, сын Осириса, победителя смерти; и, умирая и возвращаясь к звездам, он, в свою очередь, становится Осирисом, порождающим своего преемника, нового Гора. И когда этот процесс прервется, мир превратится в хаос, где будут главенствовать убийцы, воры и право силы.

В завершение мистерий ладья Осириса при свете множества факелов проплывает по первичному океану, через вселенную божеств, пребывая в постоянном процессе воссоздания.

В считаные месяцы строители храма Амона под руководством Минмеса и Менха Младшего сотворили чудо, которого я желал, – огромное священное озеро, самое большое в стране[101].

На закате солнца десятки ласточек резвятся над водой… Ласточка – одно из воплощений царственной души. Это место отмечено глубочайшим умиротворением, дающим ни с чем не сравнимую энергию.

Менх Младший преподносит мне ладью Осириса, выполненную из кедрового дерева, а на ней – трон Исиды, великой чародейки, владеющей заклинанием бессмертия.

Жрецы нисходят по каменной лестнице и опускают ладью на воду…

Я испытываю радость куда более яркую, нежели в день наиславнейшей своей победы. В этот миг земля уподобляется небесам, вода в священном озере – источнику всякой жизни, и мое служение обретает максимальный смысл.

* * *

Неужели мечты сбываются? Пахек не сумел организовать сирийское подполье в Фивах, и вдруг сам Минмес, близкий друг царя, предлагает ему возможность, сравнимую разве что с чудом! Ему, сирийцу, сыну мятежного принца – и вдруг вернуться на родину в должности египетского управленца, выпускника высшей школы, где учится вся элита страны!

Тутмос всерьез заблуждается, полагая, что освобожденные военнопленные и дети чужеземных вельмож вливаются в египетское общество, принимают его правила. Ему и в голову не приходит, что горсточка самых упорных не сдастся и переиграет все его планы…

Пахек применил привычную и успешную стратегию – изобразил перед начальником экспедиции Джехути старательного и покорного помощника. Вел себя, как и полагается вышколенному писарю: выслушивал все требования закаленного вояки и в точности их исполнял. Так он не только вызвал к себе симпатию, но и услышал много полезного, что позволило ему увидеть ситуацию яснее и шире.

Митанни? В состоянии шока. С трудом пытается восстановиться после поражения, однако окончательно не разгромлена. Бежав с поля боя, ее армия почти не понесла потерь. Простой люд против правителей не взбунтовался, и те готовятся к реваншу.

А что в больших городах, Тунипе и Кадеше? Кажется, что там трепещут от страха. На самом же деле – это кипящие котлы, под крышку которых Пахеку нестерпимо хотелось заглянуть. Пристальное наблюдение со стороны египтян мешает всем угнетенным, снедаемым отчаянием, объединиться.

Вдруг ему это удастся? Используя свои прерогативы, под видом внедрения указаний фараона, он, Пахек, станет душой заговора?

Утопия? Нет, если избрать змеиную тактику и нанести удар, когда враг меньше всего этого ожидает. В Фивах пользы от него не было никакой. Здесь же, в своих прежних владениях, он быстро заручится поддержкой! Главное – избегнуть роковой ошибки, которая навлечет на него гнев египтян или сирийцев.

Пахек шел по лезвию ножа, и сохранять равновесие было нелегко. И все же он ощущал важность своей миссии, которую удача дала ему возможность осуществить.

96

Великая царская супруга ведет себя безукоризненно. То, как она управляет Домом Царицы, не вызывает ни малейших нареканий, и первый министр ценит ее предложения, тактичные и обоснованные. Прекрасная мать, Меритре заботится о детях, и целый отряд прислуги всячески ей угождает. Девять кормилиц, сменяя друг друга, удовлетворяют неуемный аппетит маленького Аменхотепа, чье стремительное развитие не перестает изумлять главного придворного лекаря. Тот уверен, что мальчик вырастет настоящим исполином. Что касается дочки, Меритамон, ее способности к музыке с каждым днем проявляются все ярче. Вне всякого сомнения, после взыскательного обучения она станет жрицей в Карнаке и, по примеру матери, будет петь на церемониях.

Все собеседники царицы, от дворцового управителя Кенны до чужеземных послов, неустанно превозносят ее ум, красоту и элегантность, которые задают тон на парадных приемах и пирах.

В это утро, когда нам предстоит открыть праздник урожая, Меритре не удается утаить свою грусть.

– Вам нездоровится?

– Это не единственная причина.

– Кто-то из малышей заболел?

– Нет, государь, дети здоровы.

– Что же тогда вас тревожит?

Она отворачивается, словно бы не в силах сказать правду. Совершила ли она нечто предосудительное? Я не настаиваю, даю ей время собраться с силами.

– Главный лекарь настойчиво рекомендует мне больше не рожать. Третья беременность – это было бы слишком рискованно. Но если такова будет ваша воля, я приму этот риск.

– У нас есть дочь и сын, этого вполне достаточно.

– И мне будет позволено остаться с вами?

– Если бы вы не исполняли своих обязанностей, вы давно уже покинули бы дворец. Мне не в чем вас упрекнуть. Мы будем жить, как раньше, с условием, что вы позаботитесь о предохранении, если так нужно. Оставаясь царицей, вы поддерживаете гармонию. И это главное.

* * *

Снова увидеть родной Тунип – для Пахека это стало невыразимой радостью, невзирая на тот факт, что город наводнили египетские солдаты и управленцы. Сменив на должности престарелого чиновника, которому не терпелось вернуться в свой дом в окрестностях Фив, юноша удостоился официального пира в свою честь, на котором познакомился с местным начальством и подчиненными.

Во вступительной речи он поздравил присутствующих с согласием, царящим между египтянами и сирийцами, превознес все достоинства египетского покровительства, пообещал исправить недочеты и наконец поднял тост за здоровье Тутмоса, благодетельного государя.

Служебные апартаменты ему отвели в старом дворце его собственного отца, реконструированном архитектором и художниками, состоящими на службе у Минмеса, так, чтобы стереть память о сирийских владельцах и придать ему египетский колорит.

Глядя на все это, Пахек заплакал от ярости. И тут в дверь постучали.

Он вытер лицо и открыл.

Красивая женщина лет тридцати, в руках у нее – поднос с финиками, сладкой выпечкой, кубком вина и кувшином с водой.

– Это ваш ужин, господин.

– Поставь на маленький столик.

Она медленно прошла через просторную комнату и сделала, как ей велели. Теперь ей самое время уйти, но, к удивлению Пахека, эта особа с длинными черными волосами остановилась перед ним и сказала:

– Я знаю, кто ты.

– Я – новый египетский наместник в Тунипе.

– Нет, ты – сириец, и не простых кровей. Сын местного правителя, труса, который бросил нас на произвол судьбы!

– Ты заблуждаешься, ты…

– Я не заблуждаюсь. И ты еще хуже, чем отец. Ты – последний из подлецов, раз служишь врагу!

Он ударил женщину по щеке так, что она упала. Потом встала и влепила ему оплеуху в ответ.

– Ну, негодяй, прикажи теперь меня убить! Мертвая, я наконец буду свободна.

Пахек схватил ее за плечи, повалил на кровать.

– Это правда, я – сын презренного дезертира, но моих намерений ты не знаешь. У меня одно-единственное желание: прогнать захватчиков, чтобы Тунип снова был независимым, как и вся Сирия!

– Ты меня обманываешь!

– Я докажу обратное.

Брюнетка вдруг перестала отбиваться, заглянула Пахеку в глаза.

Юноша же уже успел пожалеть о своей откровенности. Что, если эта девица – провокатор, и получается, что он сам накинул себе петлю на шею?

– Если это правда, то что ты думаешь предпринять?

Слишком поздно отступать…

– Организовать подполье в Тунипе, Кадеше и остальных городах. Когда наберем достаточно сторонников, свяжемся с митаннийцами и попросим у них помощи. Это – долгая и тайная подрывная работа, но мое привилегированное положение позволит довести ее до победного конца.

У брюнетки загорелись глаза.

– А ты не врешь…

– Нет, не вру. Если бы ты только могла измерить мою ненависть к фараону, ты бы уже не сомневалась.

Она долго смотрела на него, ловя каждый вздох.

– И чем тебе помочь?

– Я должен знать, как на самом деле настроены горожане тут, в Тунипе, а еще – имена надежных людей, кто смог бы организовать бунт.

– Я имею эти сведения, и людей знаю поименно. Но с чего бы мне тебе верить?

– Потому что я тебе доверился.

– Ну-ка, отодвинься!

Брюнетка села на постели и стянула с себя тунику. Груди у нее были чудесные, кожа – смуглая, волосы – густые и блестящие.

– Люби меня, и я узнáю, притворяешься ты или нет!

97

Пьяный от счастья, Бак еле держался на ногах. Может, все это ему снится? Он, в прошлом сирийский военнопленный, – и вдруг такой стремительный взлет! Жена, детишки, собственный земельный надел, богатство… А теперь он еще и помощник начальника всех зернохранилищ Верхнего и Нижнего Египта!

Он так и ждал, что вот-вот проснется и увидит себя на поле с заступом в руках, ну, или с серпом, жнущим спелые колосья, – и та и другая работа были ему по душе.

Вместо этого вслед за своим новым начальником Нахтмином он переступил порог постройки, в которой обреталась администрация первого министра.

– Ты такой бледный! Утомился?

– Нет.

– Не волнуйся так, Рехмир – человек обходительный. Он хочет с тобой познакомиться. Так бывает со всеми, кто получает важный пост.

Голова у Бака шла кругом, живот свело от волнения. Он нервно теребил полу новой туники. Опозорится перед первым министром – и прощай, повышение! И все-таки он взял себя в руки и поклялся, что не ударит в грязь лицом и своей удачи не упустит.

Рехмир показался ему не столь любезным, как обещалось. И взгляд у него был такой, что Баку сразу захотелось сбежать и спрятаться у себя на ферме.

– Последние отчеты по зернохранилищам меня устраивают, – объявил первый министр. – Любое отступление от нашего плана было бы непростительным. Я требую, чтобы наших резервов хватило на несколько плохих разливов, даже если они последуют один за другим.

– Будет исполнено! – пообещал Нахтмин.

– А это, надо понимать, твой новый помощник.

– Репутация у него прекрасная. Неутомимый работник!

– Я изучил личное дело…

У Бака подкосились ноги. Реплика прозвучала сухо, что заставило усомниться в благоприятном исходе дела.

– Мешки с зерном должны поступать в хранилища регулярно, под тщательнейшую опись. Возьмешься это контролировать, Бак?

Нужно отвечать… А для этого – владеть своим голосом, чем Бак сейчас не мог похвастаться.

– Ты берешься или нет?

Так и не совладав с собой, Бак поклонился низко, едва не уткнувшись лбом в колени.

* * *

Рассудив, что любовник достоин доверия, красивая брюнетка познакомила его с сирийскими вельможами, которые подчинялись египетским властям, боясь их разгневать.

– Ты, сын нашего правителя, – и вдруг египетский писец! – вскричал один, шестидесятилетний старец с бородой. – Да я готов удушить тебя своими руками!

– И это была бы большая оплошность с твоей стороны. Разве не ясно, что я облачился в одежды врага, чтобы вернее его победить? Здесь вы – не более чем овцы, обреченные на заклание. А я, будучи одним из главных наместников в регионе, могу втайне собрать вокруг себя патриотов, тех, кто готов бороться с тиранией. Вы только болтаете да стонете, но ничего не предпринимаете, умираете медленной смертью. Без меня у вас нет шансов сбросить египтян!

Пламенная речь юноши впечатлила его слушателей.

– И что ты предлагаешь? – спросил все тот же бородач.

– Нужно организоваться и действовать очень осторожно. Первое – уведомить всех непримиримых борцов, что надежда есть. Второе – объединив усилия, в надежном месте собрать оружие, причем такие тайники должны быть в каждом крупном городе.

– У Тьянуни всюду шпионы, они с нас глаз не спускают!

– Вы их вычислили?

– Большинство – да.

– Этих хищников надо чем-то занять. К примеру, доносами на людей с проегипетской позицией, будто бы они – опасные подстрекатели. Пусть это будет кто-то из торговцев или мастеровых.

– А можно отвлечь внимание и по-другому, – заговорила красивая брюнетка. – Бандами бедуинов[102], грабящими караваны на торговых путях.

– Разбойники, на которых нет управы! – возразил бородач.

– Именно! Занятие для новых сил правопорядка. У них будет меньше времени следить за нами.

– Прекрасная мысль! – рассудил Пахек. – Я знаю, как использовать бедуинов. Пошлем к ним гонца с перечнем караванов и их маршрутами. Такие сведения у меня есть.

Сирийские вельможи понемногу оттаяли. Планы этого юного подстрекателя уже не казались им несбыточными.

* * *

Как никогда воодушевленная, с верой в то, что повстречала мстителя за свой народ, красавица-брюнетка еженощно занималась с Пахеком любовью, проводя его по тысяче и одной дорожке наслаждения. В ее жарких объятиях юноша черпал энергию. Во время инспекций, которые полагалось совершать щепетильному чиновнику, он вербовал сторонников, причем на глазах у ничего не подозревающих шпионов Тьянуни. Столичный управленец исправно собирал подати, штрафовал и сообщал страже о подозрительных случаях – всегда с участием тех, кто о мятеже и не помышлял. После ареста и обвинительного приговора, вынесенного на основании представленных Пахеком документов, они уступали должности тайным заговорщикам, которых все тот же Пахек признавал благонадежными.

Однажды, не успело еще встать солнце, как возле дворца в Тунипе началось непривычное оживление. Отпихнув спящую подругу, Пахек подбежал к окну.

Египетская армия уходит, и приготовления уже начались! Он спешно умылся и оделся. Катастрофа! Заговорщики наконец-то объединились, и что же? Если он уедет назад, в Египет, все сделанное – коту под хвост.

– Где Джехути? – спросил Пахек у одного из командиров.

– В столовой.

Мясо и сушеная рыба, творог, несколько ломтей сала, тушенная в гусином жире фасоль, варенье из фиников, круглая буханка хлеба с румяной корочкой, коровье молоко, а еще – пиво для хорошего пищеварения… Понятно, что после таких завтраков энергии у Джехути было хоть отбавляй!

– Мы возвращаемся в Египет? – улыбаясь, спросил Пахек.

– Я свое дело сделал. Обстановка спокойная. Наши сирийские друзья наконец уразумели: чем тише себя ведешь, тем приятнее жизнь. А ты, Пахек, остаешься.

Писец притворился расстроенным:

– Это означает… что я не справился?

– Ну что ты, мой мальчик! Совсем наоборот! Молодой, а все уловки знаешь… Но тебе еще проверять и проверять, поэтому оставлю в городе отряд, ради твоей безопасности.

Прекрасный актер, Пахек изобразил отчаяние:

– Как прикажете… Но сколько еще мне сидеть тут, вдали от дома?

– Ну, пока наша армия снова сюда не вернется. Ты не тревожься, это будет скоро. Царь считает нужным регулярно подтверждать свое присутствие в регионе, дабы охладить горячие головы…

– Тогда до скорого!

– До скорого, мой мальчик.

Ликуя в душе, но старательно притворяясь расстроенным, Пахек неспешно вышел из столовой. Думал он о пирушке, которую затеет для себя и своей красивой спутницы.

98

Несмотря на внешнюю грубоватость и порывистый нрав, Джехути – выдающийся военачальник и хитер, как лис. Поэтому я внимательно выслушиваю его подробный доклад о двенадцатой сирийской кампании и выводы, к которым он пришел.

– Ни за что не поверю, что население наших новых владений, от мала до велика, просто боготворит Египет! Своры лицемеров, затаив злобу, превозносят ваши совершенства, только бы удержаться на должности да сохранить привилегии. Имей они войска, тут же развязали бы новую войну. Но наш противник обескровлен, и ему не остается ничего, кроме как повиноваться. Благодаря штату опытных писарей наша администрация обосновалась на местах, и народ по большей части доволен. Мы не вмешиваемся в их обычаи, не трогаем их верования и язык, так что люди радуются, видя, что уровень жизни и быт улучшаются. Угли ненависти еще тлеют, но понемногу остынут и они. Поэтому я одобряю вашу стратегию: регулярно напоминать о своем могуществе, дабы сирийцы знали – мы начеку!

После ухода Джехути ко мне является Тьянуни. Морщины на его лице проявляются все отчетливей. Неизменная желчность состарила его прежде времени, но это – натура, ее не изменишь. У него свое видение происходящего, и это хорошо – так картина получается более полной.

– Судя по донесениям шпионов, все спокойно, – докладывает он.

– Хорошая новость.

– Не думаю… Скорее, они не дорабатывают, или им замыливают глаза. Ловкий заговорщик умеет маскироваться.

– Есть подозрения?

– На данный момент – никаких. Мы задержали несколько недовольных, но так, по мелочи.

– То есть сирийцы отказались от идеи бунта?

– Я уверен в противном. Ждут, когда оклемаются митаннийцы.

Пессимизм Тьянуни – тревожный знак, который я, разумеется, без внимания не оставлю.

* * *

– Добро пожаловать! – сказал слуга. – Теперь это ваш дом. Я убрался во всех комнатах и приготовил обед.

Лузи моментально невзлюбил этого обходительного пройдоху, от чьих глаз ему теперь не спрятаться. Значит, срочно нужно выжить его из дома и взять в услужение сирийца, который в худшем случае будет слеп и глух, а в лучшем будет разделять ненависть своего господина к египтянам.

Дом ему выделили двухэтажный, в центре Фив, недалеко от административного квартала. На первом этаже – гостиная, туалетные комнаты, кухня, из которой лестница ведет вниз, в погреб, а также рабочий кабинет и комната прислуги. На втором этаже – господская спальня, кладовые и ванная комната. Комфорт, достойный полученной Лузи новой должности…

– Рад приветствовать вас в нашей прекрасной столице! Если что-то понадобится, сразу зовите!

– Чýдно, чýдно…

Оказалось, что слуга отлично жарит мясо. Лузи оценил говяжьи ребрышки с пряными травами, к которым ему подали «дважды прекрасное» красное вино – подарок высокого начальства.

* * *

Первое посещение Карнакского храма…

После ритуального омовения Лузи впустили на территорию огромного храмового комплекса, посвященного богу Амону. Писец проводил его в новую сокровищницу, недавно торжественно открытую его величеством.

Там он присоединился к трем десяткам коллег, внимавших Менху Младшему.

– Фараон поручил мне управление этим храмом, его мастерскими и прочими службами, в том числе и этой сокровищницей, куда стекаются огромные богатства с тем, чтобы после освящения их перераспределили. Царь и первый министр почтили меня своим доверием, дав такое задание, и я, в свою очередь, доверяю вам. Ваша работа очень важна, и я не потерплю ни малейшей оплошности!

Лузи не на шутку расстроился. В окружении скрупулезных писцов, обученных здесь, в Карнаке, о свободе действий оставалось только мечтать.

* * *

Малыш Аменхотеп не переставал изумлять свое окружение. Он любил поесть, хотя до сих пор оставался на грудном вскармливании, и поспать, однако проводил на ногах большую часть дня и уже даже начал бегать, утомляя своих кормилиц, пусть те и сменяли друг друга. В его детском лепете угадывалось все больше слов, и он уже рисовал иероглифы под внимательным присмотром старшей сестры.

– Я выбрал для Аменхотепа наставника, – говорю я царице.

– Не рано ли? – спрашивает она. – Наш сын еще очень мал!

– Глядя на его поведение, я понимаю, что прав.

– И кого же вы избрали?

– Мина, управителя оазисами.

Меритре бледнеет:

– Этого колосса? Но ведь Мин – человек очень суровый, и…

– И он воспитает Аменхотепа настоящим воином.

– Воином?

– Аменхотеп – сын царской четы, и растить его нужно соответственно. Если того пожелают боги, завтра он станет повелителем Египта, чей нелегкий долг – оберегать свою страну от внешних и внутренних врагов. На момент коронации я был ребенком, и Хатшепсут правила вместо меня. Позже, вместо того чтобы царствовать, я дни и ночи проводил в храмах и библиотеках. Меня не учили давать сражения и изгонять захватчиков. В отношении Аменхотепа я такой оплошности не совершу. Он вырастет царем и воином.

– Не слишком ли вы требовательны?

– Вы прекрасно знаете, что нет. И, уверен, вы отнесетесь к этому с одобрением, будучи выдающейся женщиной и матерью. Каковы бы ни были ваши чувства, вы – великая царская супруга и сын вам более не принадлежит.

Меритре внезапно осознала, что детство у Аменхотепа будет коротким, очень коротким. На глаза ее навернулись слезы, и все же она была вынуждена признать: фараон прав.

99

Ситуация развивалась вполне благоприятно, но Пахеку приходилось обуздывать свое нетерпение. Несколько месяцев подряд он объезжал захваченные Египтом территории, завязывая контакты с недовольными, готовыми снова взять в руки оружие, но без лишнего риска и при поддержке армии государства Митанни. Приходилось вести бесконечные разговоры, щадить самолюбие вельмож и убеждать, требуя в ответ полной секретности. Иначе никому не сносить головы…

Гонцу, отправленному к бедуинам, пришлось несладко: те опасались подвоха или ловушки. Специальные отряды стражников их нещадно преследовали, да и большинство караванов ходили с охраной.

И вот наконец Пахеку повезло. Он выяснил, что караванщики, перевозящие кувшины с растительным маслом и ткани, пойдут по маршруту, где их легко подстеречь.

Этот шанс он собрался отпраздновать со своей красавицей-брюнеткой, неизменно страстной в постели и верящей в великое будущее своего любовника. Как вдруг один из заместителей окликнул его, задыхаясь от волнения:

– Царь прибывает! Во главе армии!

– Слухи или правда?

– Правда! Все окрестные города нужно украсить и подготовить, чтобы встретили его и поднесли дары. Нельзя терять ни минуты!

Что ж, бедуины подождут… Пахек распорядился, чтобы его товарищи-заговорщики спрятали оружие. Этот неожиданный визит мог стать серьезной помехой в расширении сети.

Возникал страшный вопрос: не прознал ли царь о готовящемся мятеже? Если да, последует суровая кара, и молодой сириец ее не избежит.

* * *

Своим решением Тутмос застал чиновников врасплох, и тринадцатая сиро-палестинская кампания, организованная спешно, но с обычным тщанием, обещала стать заурядным патрулированием подвластных земель, дабы жители знали – фараон не дремлет.

Джехути радовался возможности устроить большие маневры, тем более что армия была на пике эффективности. Тревожась о безопасности фараона в краях, где его не очень жалуют, Маху этого энтузиазма не разделял.

Северному Ветру, как обычно, предстояло везти на себе писчие принадлежности царя. И когда Тутмос зарисовывал растения, отсутствующие в его коллекции, ослик оберегал его не хуже телохранителя и предупреждал о малейшей опасности.

Что касается Старика, то тот неустанно тормошил глашатая Антефа, чтобы обеспечить комфорт государю, весьма требовательному к своей гигиене.

Во время привалов, городок ли это был или деревня, Старик дегустировал все вина и еду, прежде чем подать их к царскому столу. Конечно, продукты не так хороши, как египетские, но пусть хотя бы будут свежие!

В каждом населенном пункте старосты или градоправители простирались перед сиятельным гостем и подносили дары соответственно наложенной на них подати; Пахек бдительно следил, чтобы не было недоимок. Армии предстояло вернуться в Египет со значительным грузом провизии, разнообразных товаров и драгоценных металлов, которые пополнят сокровищницу.

Несколько туземных князьков сообща устроили богатый пир в честь своего могущественного благодетеля. По этому случаю собрали всех писарей, внедрявших распоряжения Минмеса на местах. Для Пахека это стало шансом вблизи увидеть фараона.

Будь у него кинжал, Пахек набросился бы на него и заколол. Но разве телохранители не упредили бы его? В таком случае всю Сирию предали бы огню и мечу.

Оставалось одно: всеобщее восстание с окончательным разгромом египетских войск и унижением Тутмоса. А уж случай его убить представится…

Пахеку, как ни противно ему было, пришлось выслушать короткую речь тирана, похвалившего писцов, чьими усилиями во многом и был достигнут мир в регионе. Каждый чиновник старательно демонстрировал радость, но сам государь взирал на это с сомнением.

По окончании пиршества Джехути хлопнул Пахека по плечу:

– Что, юноша, держишься молодцом?

– Забот хватает, пытаюсь решать.

– Тебе повезло: на этот раз мы заберем тебя с собой в Египет. На чужбине ты работал долго, так что у тебя будет не меньше двух месяцев отдыха!

– Вот радость! – вскричал сириец, силясь улыбнуться.

Возвращение пришлось на самый неудачный момент. А если ему еще и не позволят в будущем вернуться на тот же ключевой пост в администрации протектората, все прежние усилия пойдут насмарку. И возразить нельзя, это любому покажется подозрительным. Так что оставалось лишь изобразить радость от предстоящей встречи со столицей.

* * *

Тринадцатая кампания стала чуть ли не увеселительной прогулкой. Сирия, кажется, успокоилась, но повелительный голос Тота зовет меня в Долину Царей, дабы в своей гробнице я запечатлел «Девятый час ночи».


Фараон

Уже девятый час, тридцать девятая годовщина моего правления… Сцена, изображенная мною, – это судилище Осириса, торжествующего над врагами. Змея-защитница по-прежнему извергает пламя, не давая подступиться мраку, и в руках у союзников, предвкушающих новые битвы, – копья с широкими наконечниками.

В небесном граде, защищенном высокими берегами, божественный скарабей Хепри, первопричина всех трансформаций, творит восходящее солнце, в то время как око Гора, целое и невредимое, возвращается на свое изначальное место.

И я взываю к богам: «Да воссияют звезды навеки! Да поразит богиня, прозванная Ужасной[103], мятежников! Да будет мне ниспослано вúдение Гора, бога-сокола!»

100

Постоянно пребывая в расстроенных чувствах, Лузи начал пить слишком много пива. Карнакский храм стал для него настоящей тюрьмой. Ранним утром он шел на работу, чтобы вместе с двумя неподкупными коллегами инспектировать склады и составлять товарные накладные, которые впоследствии подлежали проверке и перепроверке. Украсть, сжульничать было невозможно. Работа убийственно скучная, и никакого риска.

И со слугой «повезло» – пристал, как пиявка! Под тем предлогом, что хочет еще лучше услужить, шпионит за своим господином! Лузи разозлился не на шутку: надсмотрщика над собой он не потерпит! Значит, первое, что надо сделать, – это от него избавиться.

Если хочешь повстречать бывшего военнопленного-сирийца, идеальное место для этого – фиванская пристань, где сотни докеров работают на разгрузке и погрузке судов. Труд каторжный, но хорошо оплачиваемый. Может, найдется среди них кто-то, мечтающий о мести?

Несколько дней подряд с наступлением темноты Лузи гулял по берегу Нила, перебрасываясь словами с соотечественниками и пытаясь их прощупать. Недовольных мало, никакой злости. Люди не жалуются на свою участь, потому что имеют жилье, еду и кое-какие удобства. Стратегия Тутмоса оказалась эффективной.

Две недели прошли впустую, и вдруг – луч надежды! Сидя на куче канатов, рослый детина со сломанным носом и выдающимся вперед подбородком медленно жевал лепешку.

– Ты докер?

– А тебе какое дело?

– Может, и мое.

– Ты из стражи? Я свое наказание отбыл и теперь свободный человек. Что надо?

– Поговорить.

– О чем?

– О Сирии хотя бы.

– Еще скажи, что сириец…

– Да, родом из Мегиддо.

– Надо же! Земляки. Ты чем занимался?

– Сражался против египтян.

– Желающих воевать нашлось немного… Куда меньше, чем трусов! А теперь кем работаешь?

– Писцом в сокровищнице.

Детина с восхищением присвистнул:

– Надо же, как ты взлетел! Это лучше, чем таскать тюки, пока спина не сломается.

– Я подыскиваю слугу.

– Что надо делать?

– Подметать полы, стирать, готовить, дом сторожить.

– И какая плата?

– Своя комната, еда, одежда, сандалии, притирания… Неделю работаешь – два дня отдыхаешь, плюс государственные и местные праздники.

– Что-то слишком складно выходит! И никакого подвоха?

– Есть подвох.

– Скажи, а я послушаю.

– Такое место надо заслужить, особенно если оно уже занято слизняком, от которого я хочу избавиться.

– Избавиться, говоришь? Это что значит?

– Несчастный случай, который сделает его калекой. Печальное событие, зато ты займешь его место. Так что уж постарайся!

Детина потер подбородок:

– Ты меня уговорил. Жертву покажешь?

* * *

Тьянуни мучился изжогой и желудочными болями, что стало следствием его растущего беспокойства. Хотя очевидных поводов для этого не было: последний военный поход прошел без кровопролитий, ни о каких инцидентах шпионы не сообщали. Но именно этот полнейший штиль и сказывался на пищеварении начальника тайной службы, не давал ему спать. Мираж, поверить в который невозможно! Значит, агентов раскрыли и заговор зреет в тишине и атмосфере полной секретности. Будет ли он достаточно масштабным для свержения египетской администрации в сиро-палестинском регионе, перерастет ли во всеобщее восстание?

Случись такое несчастье, Тьянуни сочтет себя главным виновником, не оправдавшим доверия своего царя. И хотя опыт и интуиция предрекали худшее, он опасался, что не сумеет его предотвратить.

Что же предпринять? Разве что приказать шпионам удвоить бдительность?

* * *

– Вы довольны моей службой? – спросил слуга у Лузи.

– Очень доволен. Постарайся хорошо отдохнуть!

– Признаюсь, отдых не помешает. В доме чисто, ужин готов, и провизию я вам закупил. Выходные я проведу у сестры за городом.

Слуга направился в порт. Он рассчитывал, как обычно, сесть на общедоступный паром и переправиться на западный берег, а там недалеко и до родительской фермы…

Но не успел он выйти из переулка, как кто-то сзади ударил его дубинкой по ногам, да так, что сломились кости.

Стеная от боли, бедняга стал звать на помощь. Встать он не мог и все время ждал, что его вот-вот добьют. Но когда к нему сбежались прохожие, здоровенный детина с задранным подбородком был уже далеко.

101

Худой, с тюрбаном на голове, вождь собрал в своем шатре главных членов своего бедуинского клана.

– Посредник между нами и сирийцами приехал сказать, когда по неохраняемому пути пройдет караван. Если сведения точные, мы возьмем хорошую добычу.

– А если это ловушка? – спросил один здоровяк.

– Сначала осмотримся хорошенько и только потом нападем. Из-за египетских патрулей, которые нам жизни не дают, запасов еды у нас почти не осталось. Надо срочно их пополнить.

– И что хотят сирийцы взамен?

– Чтобы мы грабили караваны как можно чаще. После первого успеха они укажут новую добычу, а потом еще и еще.

Завязался спор. После долгих пререканий племя грабителей решило рискнуть, но при одном условии: всех, кто идет с караваном, истребить, чтобы не осталось свидетелей.

* * *

Несравненный лучник, непобедимый борец, искусный метатель дротиков, неутомимый пловец, мастерски управляющийся и с веслами тоже, Мин[104] твердой рукой управлял оазисами. Подданные ему попались строптивые, однако он их приструнил, поощряя работящих и понукая лентяев.

Жизнь в Фивах показалась ему уж слишком изнеженной. В роли наставника Мин себя не представлял, особенно если речь шла о царском сыне, да и принципы воспитания у него были самые простые. Отец трех сыновей и двух дочерей, он считал, что у всех детей один главный недостаток: неблагодарность. И если им потворствовать, потом не избежать беды.

Не понимая мотивов государя, Мин скрепя сердце подчинился, правда, с мыслью, что все равно не преуспеет и скоро вернется к своим оазисам.

По истечении первого месяца, проведенного с маленьким Аменхотепом, царь вызвал сурового воина на аудиенцию.

– Ваше величество, я таких детей еще не видел, правда! Никогда не устает, не скандалит, любит любую физическую активность. Я учу его плавать, рыбачить, охотиться, управляться с луком и маленьким мечом – а ему всё мало! Приходится устраивать отдых днем и долгие перерывы, потому что иначе он будет носиться, пока не вымотается, столько у него энергии. Хорошо еще, что по утрам он занимается чтением и письмом. Развит не по годам, и умственно, и телом. И растет на глазах!

– Вижу, новая должность тебя устраивает.

– Сам удивляюсь!

– Продолжай воспитывать царевича, и без поблажек! Скоро он познает первые неудачи, поймет, что сил ему для чего-то пока может и не хватать. Это будет ему уроком. А чванство и тщеславие пресекай немедля!

* * *

Госпожа Небету противостоит возрасту. С некоторых пор она стала глуховата, но все равно слышит все придворные сплетни и одергивает наглецов, забывающих свое место. Зная мои требования к гигиене и чистоте, она следит, чтобы нигде не было ни пылинки, чтобы уборщики хорошо мели и мыли полы, а также окуривали все помещения дворца, пропитывая их лучшими ароматами.

Не успеваю я выйти из кабинета после долгой беседы с первым министром, как она приглашает меня прогуляться в саду, по-прежнему прекрасному. Мы шагаем неспешно, под сенью пальм, персей и тамарисков, между клумбами ирисов и хризантем.

– Знаешь ли, что твоя дочь – прирожденная музыкантша? Девочка играет на всех инструментах и поет так же хорошо, как мать. Прилежная, послушная, красивая – просто кладезь достоинств. Вот о сыне твоем этого не скажешь. Маленький шалопай!

– Думаю, ты не одобряешь того, что я выбрал Мина в качестве наставника?

– Еще как одобряю! Чтобы справиться с этим зверенышем, такой и нужен. Как следует его вышколив, он, быть может, сделает Аменхотепа… сносным.

Я ждал масштабной атаки, поэтому вздыхаю с облегчением.

– Меритре – выдающаяся царская супруга, – продолжает Небету. – Надеюсь, это от тебя не укрылось?

– Признаю, свои нелегкие обязанности она исполняет идеально.

– Эта исключительная женщина любит тебя и восхищается тобой. Стоило бы уделять ей побольше внимания.

* * *

Детина со сломанным носом и задранным подбородком постучал в двери жилища Лузи.

– Дело сделано! Вряд ли твой слуга когда-нибудь встанет на ноги.

– Тебя видели?

– Никто. Так ты меня нанимаешь, как обещано?

– Входи!

Лузи провел своего нового слугу по дому.

– А ты хорошо устроился! И у меня комната шикарная. Никогда так не жил!

– Эту роскошь еще надо заслужить. Работай хорошо, или соседи начнут удивляться, зачем я тебя нанял.

– Ну, еду я варю самую простую…

– Спросишь совета у слуги, который живет по соседству, в доме моего коллеги, как выйдешь – сразу направо. В нашем квартале к нему многие обращаются, и он помогает охотно. Только лишнего не болтай и не говори, что сириец.

– Разве это постыдно?

– Нисколько! Придет время, и мы будем своими корнями гордиться! А пока – привыкай и держи язык за зубами.

Не желая размышлять о недомолвках своего нового господина, Кривоносый растянулся на толстой циновке. Наконец-то судьба ему улыбнулась!

102

– Срочное и секретное!

Писец передал Тьянуни донесение из Сирии. По характерной отметке он понял, что прислал его агент из Тунипа.

Прочитав донесение, Тьянуни содрогнулся.

То, чего он опасался, случилось, но не так, как он ожидал. Позабыв о своих желудочных болях, Тьянуни побежал во дворец, где столкнулся с управителем Кенной, весьма озабоченным приготовлениями к пиру с сотней приглашенных.

– Государь одевается.

– Сожалею, но придется его побеспокоить.

– Настолько важное дело?

– Очень.

– Ну хорошо, сейчас доложу!

Ждать Тьянуни почти не пришлось. Фараон принял его в своем кабинете.

– Нападение на караван, государь. Кровавая бойня. Торговцев с семьями всех перерезали, некоторых изуродовали.

– Чьих рук дело?

– Такая жестокость – отличительная черта бедуинов. Я начал расследование.

– Этот караван шел без охраны?

– С ними было всего пять стражников.

– Тоже погибли?

– Ужасной, мучительной смертью. Ваши распоряжения?

– Мы введем войска.

* * *

По слухам, царь рассердился не на шутку. Цель четырнадцатой кампании, объявленной глашатаем Антефом, – покарать банду убийц, разбойничающих на торговых путях.

Пахек испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, был повод для ликования, потому что бедуины, благодаря наводке сообщника-сирийца, напали на караван и ушли с богатой добычей, тем самым бросив вызов фараону; с другой, – в связи с карательной экспедицией отправят ли его, Пахека, обратно в Сирию или оставят в Фивах?

Попроситься назад самому невозможно, это бы многих удивило и вызвало подозрение. Поэтому, наблюдая за спешными приготовлениями к походу, Пахек места себе не находил. И наконец – хорошая новость!

– Собирай пожитки! – распорядился Джехути. – На днях выступаем. Покажем этим головорезам!

* * *

Уже в дороге Тьянуни передает мне новое донесение: еще один караван ограблен. Как и в первом случае, гора трупов, с одной лишь разницей – есть выживший. Его свидетельства рассеивают последние сомнения: виноваты бедуины.

Со времен первых царских династий мои предки сражались с этими разбойниками, которые с женщинами обращаются как с рабынями, а собак почитают за демонов. Кочуя с места на место, они набрасываются на всех подряд и неизменно зверски убивают своих жертв.

– Выкурим их из логова и перебьем! Отправь гонцов ко всем градоначальникам Палестины, Ливана и наших сирийских владений. Любой, кто будет уличен в сообщничестве с бедуинами, – военный преступник и будет наказан соответственно.

* * *

Такого масштабного выступления армии Пахек не мог предвидеть: против бедуинов хватило бы и небольшой вылазки силами стражи. Но задетый за живое фараон решил проявить жесткость. К грабителям-бедуинам у молодого сирийца доверия не было, поэтому и участь их его не тревожила: ложный маневр, который усыпит бдительность египтян.

Вечером того дня, когда он вернулся в Тунип, где его приветствовали остававшиеся на месте писцы, в спальню к Пахеку проскользнула его любовница.

– Долго же ты отсутствовал! Слишком долго! Много у тебя было женщин в Фивах?

– Ни одной.

– Лжец!

– Честно тебе говорю.

– Не важно… Здесь я буду единственной! И если изменишь, убью!

– Не беспокойся, я об этом и не думал.

Времени на долгие разговоры она ему не оставила: буквально разорвав на нем одежду, она с ожесточенной радостью разбудила в нем желание.

* * *

Тьянуни в обществе Тутмоса и военачальников изучал карты, когда ему доложили о прибытии множества послов с дарами, жаждущих выразить свою преданность фараону. Как выяснилось, преступления бедуинов они осуждали и клялись, что никаких сношений с ними не имеют.

Посланник, прибывший из одного маленького городка на северо-востоке, настоял на личной встрече с высоким египетским чиновником. С позволения государя, Тьянуни покинул военный совет и, после того как нежданного гостя по всем правилам обыскали, принял его без свидетелей.

Посланник не успел еще рта раскрыть, а Тьянуни он уже совершенно не нравился. Медоточивый голос лишь усилил первое впечатление.

– Мы – верные подданные фараона и хотим поблагодарить его за милости.

Тьянуни выслушал поток приличествующих случаю восхвалений, зная, что потом речь пойдет о деле.

– Недавно мы сами стали жертвами этих разбойников. Торговле вредят, убивают невинных людей! Они заслуживают жестокой расправы, и народ воспримет это как новое свершение Великого Тутмоса!

– Твои сведения могут нам в этом поспособствовать?

– Не исключено!

– Сколько ты хочешь за них?

– Снизить подати для моего городка – это возможно?

– Я устрою это через администрацию.

– Я – человек простой, мне много не нужно. Но я старею, и мое жилище тоже. Если мне дадут другой дом, попросторней и в хорошем состоянии, и пару слуг…

– Это легко решить.

Посланец потер руки:

– Я избавлю вас от массы хлопот, указав место, где скрываются эти убийцы. Логово их найти трудно, поэтому вы их так долго и ловите.

– Слушаю внимательно!

– Они в пещерах, недалеко от моего города. Я сам видел, как они там прятались.

– Послужишь проводником! И надеюсь, ты сказал правду, а не пытаешься завести нас в ловушку. В противном случае казним тебя первым!

103

Заговорщики собрались в одном из подземелий Тунипа под охраной преданных им солдат, многие – в дурном расположении духа. По наводке предателя египетская армия разыскала пещеры, где бедуины мнили себя в безопасности.

Царский приказ – «Не щадить никого!» – был исполнен в точности. Племя бедуинов-грабителей перестало существовать. И страх, порожденный этой расправой, распространился по всей Сирии.

– Бросим это дело! – предложил заместитель градоправителя Тунипа, богач и крупный землевладелец. – Египтяне слишком сильны, и фараон выпадов в свой адрес не потерпит. Будем делать, что велено, и останемся живы!

– Трус и глупец! – вскричал Пахек. – Ты разве не понял? Мой отвлекающий маневр удался на славу! Местные вельможи пресмыкаются перед Тутмосом, который теперь думает, что единственные нарушители покоя в регионе – это бедуины. Армия и стражники возьмутся за другие племена, но разыскать их не так-то просто. Кочевникам не привыкать убегать и прятаться. Так что мы спокойно продолжим делать свое. Ни один наш склад оружия еще не нашли, ни одного сторонника не задержали. И ты собираешься сдаться?

Огненные речи Пахека покорили собравшихся. Если бы не он, они бы дрались между собой и теряли надежду. А с ним снова поверили в победу.

* * *

Пока царь принимал сирийских вельмож, спешащих заверить его в своей абсолютной преданности, Минмес проверял, в полном ли объеме взысканы налоги. Нарушителю грозил большой штраф. Работа молодого Пахека впечатляла: по его досье, составленным с замечательной точностью, можно было легко выявить тех, кто недоплатил. Благодаря ему ни одному мошеннику не проскользнуть сквозь прореху в фискальной сетке!

С согласия государя Минмес назначил Пахека главой администрации сирийских владений. Получив в помощники опытнейших счетоводов, он сумеет применить на местах египетскую экономическую систему.

У Тьянуни были время и возможность как следует встряхнуть свою официальную агентуру, шпионов, работающих под прикрытием, и доносчиков со стороны. Он требовал от них ответов. Сколько всего разбойничьих племен на сирийской территории? Где они прячутся? Помогает ли им кто-то тайно? Те, кто дал полезные ответы, получили вознаграждение. Маху и личная гвардия фараона тоже не бездельничали: обыскивали помещения и посетителей, стараясь максимально обезопасить место пребывания царя, а всех сомнительных персон с пристрастием допрашивали. При малейшем подозрении следовала мгновенная реакция…

Когда Тутмос объявил о возвращении, солдаты не скрывали своей радости. В Египте жизнь намного спокойнее.

* * *

Прощальный ужин состоялся в Тунипе. Праздновали избавление от убийц и грабителей и вновь обретенное спокойствие. В числе приглашенных – более двухсот сирийских сановников с женами, лояльных и готовых сотрудничать. Старик все уши прожужжал глашатаю Антефу, только бы пиршество оказалось достойным фараона. Низкие столики, удобные сиденья, усыпанные цветами проходы, каменная посуда, кубки из металла, льняные салфетки, чаши для омовения рук, разлитые в воздухе ароматы – всего было в достатке, хотя приемный зал, в сравнении с дворцом в Фивах, конечно, выглядел простовато.

Меню тоже простое: колбасная нарезка и компот из фиг в качестве закуски, далее – задняя ножка ягненка, филе щуки на подушке из лука-порея, козий сыр и сладкая выпечка. Из напитков – три сорта красного вина и белое, с фруктовыми нотками – к десерту. Повара, конечно, уступали в мастерстве своим столичным коллегам, но и их стряпня была съедобной.

С официальной речью к гостям обратился лишь Антеф, и он был краток. Глашатай упомянул о победах фараона Тутмоса и о счастливом развитии отношений между Сирией и Египтом, на сегодняшний день – ее заботливым покровителем, гарантом мира и процветания.

Присутствуя в числе высокопоставленных писцов администрации, Пахек ел через силу, настолько происходящее было ему поперек горла. Было тошно наблюдать и торжество Тутмоса, и малодушие соотечественников, но ничего, все это временно…

За отдельным столом на помосте царь наблюдал за гостями. Ощутив на себе его взгляд, Пахек встревожился. Неужели Тутмос угадал его истинные чувства? Многие верили, что фараон управляет разливами Нила и обладает такой магической силой, что никакому врагу его не одолеть. Глупые россказни! И все же молодой сириец вздохнул с облегчением, когда государь отвел глаза. Он поспешно завязал беседу с коллегами, изображая приличествующее случаю веселье.

От ненависти, злости и вина у Пахека голова пошла кругом. По окончании трапезы гости вышли в сад – выпить сладкого ликера и пофлиртовать с дамами.

Тутмос под охраной двух телохранителей принимал благодарности от гостей и мог вот-вот уйти.

Сотня шагов – и он будет недостижим в своих апартаментах! На несколько коротких мгновений все трое, он и его спутники, повернутся к Пахеку спиной…

Идея была безумной.

Выхватить у телохранителя из ножен меч и вонзить фараону в спину. Самого его, конечно, убьют, зато он станет героем своей страны, которая тут же вся восстанет! Лишившись руководства, египтяне не устоят.

За смерть Тутмоса Пахек готов был заплатить своей жизнью.

Он шагнул к своей цели, и тут возникло неожиданное препятствие. Северный Ветер преградил ему путь.

– Ну куда опять запропастилась эта скотина? – послышался раздраженный голос Старика, разыскивающего своего ослика.

104

Официальный концерт, приуроченный к моему возвращению в Фивы, – первый в жизни малышки Меритамон. В составе женского оркестра ее мастерская игра на флейте ошеломляет двор. Растроганная царица с трудом сдерживает слезы. На музыкальном небосклоне зарождается новая звезда…

Серьезная и рассудительная, Меритамон совершенно не похожа на своего младшего брата, чью бурную энергию приходится обуздывать наставнику Мину, и не без труда.

Среди восторженных слушателей – пес Геб, большой любитель музыки. Он сидит с важным видом, подняв уши. И голос у Меритамон с прекрасным тембром, узнаваемым среди тысяч. Он очаровывает даже непоседу Аменхотепа, которого наставник не отпускает от себя ни на шаг.

Царская семья, пребывающая в единстве и счастье, Египет на пике своей мощи, укрепившийся мир, процветающая экономика, пакт доверия между народом и правящими кругами, действенное и всеми уважаемое правосудие… Мне бы радоваться такому счастью, но нет – меня терзает беспокойство.

Зло источает постоянную угрозу, и я держу в памяти девиз Сенусерта III, выгравированный в его храме Осириса в Абидосе: «Бдительность и упорство». Упорство – моя природная черта, и с годами она только обостряется. Бдительность же, наоборот, требует ежедневных усилий, и часто их оказывается недостаточно. Тот, кто считает, что внимание его неослабно, жестоко ошибается. Как я ни прислушиваюсь и не вглядываюсь, вопреки стараниям Минмеса и Тьянуни, вопреки помощи Тота и моему опыту правления, силы мрака могут застать меня врасплох.

Если это случится, действовать или нет? Поучения Птахотепа и других мудрецов, запечатленные в их писаниях, укажут мне путь.

Гармония, воплощенная моей дочерью в музыке и пении, – момент благодати, хрупкий и преходящий.

* * *

Благодаря заботам главного лекаря Тьянуни уже не так страдал от болей в желудке. Он трижды в день принимал по пять пилюль, унимающих внутренний огонь, что было утомительно. Однако стоило пропустить прием, как желудочный пожар призывал его к порядку.

Личные дела он разложил на две стопки, две категории – внутренние и внешние. К числу внутренних он отнес дела главных чиновников государства: Минмеса, Маху, Джехути, Антефа, Рехмира и Менха Младшего. Ближайшие слуги государя, настолько ли они ему преданы, чтобы не питать других амбиций? Глава тайной полиции давно утратил наивность. В настоящий момент поводов усомниться в верности и честности этих людей у Тьянуни не было.

Что касается категории «внешние», в первую очередь следовало устроить облаву на бедуинские племена, промышляющие в Сирии. Веками они знают лишь один закон: убивать и грабить. Никто этим разбойникам не власть и не указ, и свои злодеяния они совершают при каждом удобном случае. Значит, нужно как можно скорее устранить как можно больше таких племен, а выживших вытеснить в Ливан и на Синайский полуостров, где хватает своих людей пустыни, преследуемых специальными отрядами.

Тьянуни ждал донесений, а они запаздывали. И эта пауза его очень тревожила.

Наверняка где-то назревает бунт…

* * *

Свое уныние Лузи глушил едой и питьем. Освоив несколько рецептов простых, но питательных кушаний, слуга-сириец, любитель всяческих подливок, на еде не экономил. Новой должностью он был очень доволен и толстел на глазах. «Хоть родина и далеко, но в жизни есть приятные моменты», – думал Кривоносый.

Лузи вынужден был исполнять свою работу в Карнакском храме, но перспектив перед собой не видел. Избавился от всех, кто мешал, чудом взлетел по иерархической лестнице – и оказался в тупике? Невыносимо!

Ничем не выделяясь среди коллег по сокровищнице, Лузи прилежно трудился, не вызывая нареканий. Не реже раза в неделю Менх Младший перепроверял уже сверенные счета в поисках малейших отклонений.

Здесь украсть золотой слиток или мешок пшеницы было немыслимо; кражи карались очень строго, как посягательство на государственное имущество.

Занимая завидную во всех отношениях должность, сириец ощущал себя в тюрьме, при том что этот проклятый царь, которого он поклялся убить, был так близко! В одиночку, без союзников, Лузи был бессилен и медленно изводил себя. Тем не менее злоба его не угасла: раз он достиг таких высот, остальное получится тоже. Найдется способ вырваться из этих тисков!

Жить в Фивах, недалеко от дворца, – значительное преимущество. Рано или поздно это пригодится. Нужно потерпеть, и шанс представится сам собой. До сегодняшнего дня удача была к Лузи благосклонна.

Ближе к полудню в храме началась сутолока: привезли большой груз зерновых, который требовалось описать, затем – преподнести в дар Амону, и после этого – распределить в соответствии с потребностями столицы и ее окрестностей.

Десяток писарей, в числе которых оказался и Лузи, вышли навстречу носильщикам. Ими распоряжался помощник начальника всех зернохранилищ Верхнего и Нижнего Египта.

Приглядевшись, Лузи остолбенел.

Он глаз не мог оторвать от этого человека, напомнившего ему давнего знакомого, пусть и располневшего. Все еще сомневаясь, он подошел и проговорил негромко:

– Ваал? Ваал, ты ли это?

– Да, я, но я теперь Бак. А ты кто такой?

Глаза у чиновника внезапно округлились, он стал вглядываться в лицо собеседника…

– Живой! Ты все-таки живой!

105

Друзья сели обедать на свежем воздухе, под навесом лучшей столичной таверны. Жаренные на открытом огне говяжьи ребрышки, тушеные овощи и самое качественное пиво – ну как не отпраздновать встречу!

– Я ведь тебя разыскивал, – сказал Бак. – Только сказали, что ты утонул.

– Это официальная версия. Я сбежал с каторги, от страшных издевательств, и мои тюремщики решили соврать – так проще. В глазах египетской администрации меня больше не существует.

– Как же ты выжил?

– В болотах Дельты это непросто! Меня подобрал рыбак, обучил своему ремеслу, и я обосновался в одном поселке, а потом стал тамошним старостой. Писец-счетовод из Мемфиса был так мной доволен, что добился для меня места в своем городе. Я стал карабкаться по бюрократической лестнице, пока не получил должность, где нужно было распределять драгоценные металлы. Потом начальник умер и меня перевели сюда, в сокровищницу Карнакского храма.

– Просто не верится! Лузи, такое счастье снова тебя видеть!

– Над тобой тоже издевались, а, Бак?

– Нет, мне, наоборот, очень повезло! Я получил работу на ферме, хозяин был мной доволен и давал все больше разных поручений. Правительство разрешило мне купить землю, при условии, что я буду ее обрабатывать. Я выполнил уговор. И вот недавно меня назначили заместителем к начальнику всех зернохранилищ Верхнего и Нижнего Египта, и я надзираю за доставкой зерна в Карнак, после того как его учтут счетоводы. Кто мог такое представить! Я, твой слуга, сегодня – богатый и уважаемый человек.

– Женат?

– У меня прекрасная супруга и трое детей. Это счастье, Лузи, полнейшее счастье. А у тебя есть семья?

– Нет, я женщинам не доверяю. Цель, которую я себе поставил, требует секретности.

– Сокровищница в Карнаке так хорошо охраняется, что знать о ее содержимом – не преступление! Большинство твоих коллег женаты, и им дозволено рассказывать своим женам про богатства, которые через них проходят.

– Я говорю о настоящей цели, Бак.

Тот нахмурил брови, которые цирюльник старательно прореживал. У Лузи они были, как прежде, густые и кустистые.

– Объясни, чтобы я понял.

– Ты совсем потерял память? Забыл, что мы сирийцы?

– Не забыл. Только это вчерашний день. Теперь мы египтяне и живем в стране, где у нас есть все возможности преуспеть.

– У тебя в найме много наших соотечественников?

– Порядочно, да. Хотят побыстрее прижиться тут, в Египте. И я горжусь их успехами. Все обустроились и довольны.

– Их постыдным образом используют!

– Ты преувеличиваешь.

– Моя настоящая цель – убить тирана, разрушившего нашу страну, обрекшего нас на изгнание, а наш народ обратившего в рабство. И тебе это известно, хоть нынешнее счастье и застит тебе глаза!

У Бака от неожиданности засосало под ложечкой, во рту пересохло. Он глотнул пива, потом еще и еще.

– То, что ты говоришь, – ужасно! Лузи, не вздумай повторить это еще кому-то. Со мной ты ничем не рискуешь, но если посторонний услышит…

– Успокойся, ты – единственный, кому я доверяю.

– Мне понятна твоя обида, но что было, то было. Наше настоящее и будущее – в Фивах, а не где-то там, далеко.

– Ты ошибаешься, милый мой и верный слуга! Это – посредственная будущность, и мы ее изменим, когда отомстим Тутмосу и восстановим честь Сирии, нашей единственной родины!

Бак поежился:

– Это ты заблуждаешься! Своими военными походами фараон изменил наш мир. Сирия – под его властью и больше никогда не узнает войны и нищеты.

– Бедный Бак, царские прихвостни совсем запудрили тебе мозги! Подумай хорошенько, и сам поймешь, что тобой манипулируют.

– Неправда! Я преуспел благодаря собственному труду, который мне в радость, мы с женой выбрали друг друга свободно, я люблю Египет, и я тут счастлив!

– Но помочь мне все равно придется.

– Я отказываюсь, Лузи. И лучше нам больше не встречаться.

– Нет, теперь ты слишком много знаешь.

– Ради нашей дружбы я буду молчать.

– В такие обещания я никогда не верил. А чтобы ты не передумал, вот тебе еще одно признание: всех, кто становился мне поперек дороги, я устранял.

– Устранял? То есть…

– Да, убивал. А раз ты знаешь правду о моем прошлом и нашем будущем, Бак, придется тебе делать, что я скажу.

– Никогда!

– Ничего не попишешь, мой верный слуга.

– Ты и меня убьешь?

– Я же сказал: нужна твоя помощь.

– Прощай, Лузи!

И расстроенный Бак убежал.

Лузи преспокойно вернулся к еде. Как бы Бак ни возмущался, доносить он не станет. Но пока у него сумбур в голове, нужно срочно переходить к решительным действиям…

106

Тьянуни маленькими глоточками поглощал жидкую ячменную кашу, полезную для желудка, когда его обеденную трапезу нарушил писец:

– Донесение из Яффы!

Яффа – маленький ливанский порт, активно торгующий с Египтом. Там всегда спокойно.

Идиллическую картину, однако, совершенно портило зашифрованное донесение местного агента. Тьянуни расшифровал его и… оторопел.

Забыв о своей безвкусной каше, он побежал во дворец. Царь как раз собирался на пир, устроенный первым министром для мастеров-плотников, распоряжавшихся на верфях, – в благодарность за хорошую службу.

– Неслыханное дело, государь! Неслыханное! Несчастье, каких еще не бывало! Захват заложников в Яффе. Бедуинское племя захватило город, и теперь они грозятся вырезать всех жителей, если наши солдаты и администрация не покинут пределы Сирии. И требуют переговорщика самого высокого уровня – срочно!

– Переговорщиков они получат. Пусть Антеф объявляет пятнадцатую кампанию!

* * *

После обеда Бак чувствовал себя ужасно. Еле держась на ногах, он тем не менее вернулся к работе. Ближайшие сотрудники встревожились, опасаясь за его здоровье. Бак, обычно жизнерадостный, был явно чем-то очень расстроен, путался в распоряжениях, ошибался в цифрах, отдавал приказы так, что половину слов было не понять.

С закатом солнца он вышел с территории Карнакского храма и, пошатываясь, направился к своему служебному жилищу – маленькому загородному дому с садом. Бака мучил вопрос: должен ли он донести на друга властям или нет?

С одной стороны, в Лузи он увидел человека хладнокровного, расчетливого, готового рискнуть жизнью ради того, чтобы совершить ужасное убийство. С другой… А если все эти разглагольствования – пустое? Плод годами вынашиваемой в душе злости, которая так ни во что и не выльется?

Так выдать его или нет?

Или поговорить с женой? Это было бы опрометчиво. Слишком многое пришлось бы объяснять, о чем ей знать не стоит. Свое недомогание он объяснит просто: поел несвежего, устал, и нужно хорошо выспаться.

А завтра, на ясную голову, может, что-то и придумает…

Но стоило Баку переступить порог своего жилища, как он остолбенел.

Он увидел Лузи, на руках которого был его, Бака, младший сын!

– А вот и ваш муженек! – воскликнул Лузи.

Прибежала жена Бака.

– Мы уже начали волноваться! Тяжелый был день?

– Да, очень тяжелый.

– Мы с твоим другом Лузи уже познакомились. Он приехал из Мемфиса и решил тебя повидать. Прекрасный человек, детям так понравилось с ним играть! Пока я управлюсь с ужином, идите в сад и откройте кувшин хорошего вина, его подарок!

Лузи отпустил малыша, и они с Баком вышли.

– От меня не сбежишь, мой верный слуга! Если не будешь слепо подчиняться, как раньше, убью твою жену и детей. Так что залог твоего маленького счастья – это я. Вместе мы организуем подполье, куда будем привлекать тех, кто родился и вырос в Сирии. Начнем с работников твоей фермы. И нашу прекрасную клятву исполним: уничтожим тирана!

* * *

Вступив в должность главы администрации сирийских земель, Пахек действовал осмотрительно, принуждал себя выслушивать сирийских военных и вельмож, продавшихся врагу, мечтая, как однажды перережет им горло. Любезный, внимательный, он принимал решение, только выслушав тех и этих, и отныне имел полную свободу действий, чтобы развивать подпольную сеть в каждом крупном селении и там же до времени прятать в тайниках оружие.

Сомнительными оставались два момента. Первый: поддержат ли восстание широкие массы? Если нет, идея с бунтом провалится. Второй: обязательное участие митаннийцев. Чтобы убедить их своей военной мощью поддержать бунтовщиков, понадобятся долгие, трудные и при этом тайные переговоры. Самые ярые сторонники Пахека не пойдут драться, если митаннийцы откажутся сражаться с ними бок о бок.

Первый контакт с посланником Митанни нельзя было назвать неудачным, хотя его опасливость была понятна: тот, кто столкнулся с армией фараона Тутмоса, поостережется снова навлечь на себя его гнев. И все же, несмотря ни на что, Пахек сумел заинтересовать этого важного собеседника. Рассудительный, точный, он не стал скрывать слабые стороны своего плана и то, что его невозможно осуществить в одиночку. Зато решительность повстанцев и их жажда мести – немаловажные преимущества, и помощь со стороны Митанни склонит баланс сил в их сторону.

Посредник передал все услышанное своему государю, и переговоры продолжились, что само по себе уже было утешительно.

И тут Пахеку сообщили поразительную новость: преследуемое стражниками племя людей пустыни захватило Яффу и теперь держит его обитателей в заложниках! Он тут же запросил разъяснений.

«Безумная выходка!» – рассудили его подчиненные. «Не такая уж безумная», – подумал Пахек. Бедуины требовали убрать из страны силы правопорядка в обмен на жизнь заложников. Идеальная ловушка для Тутмоса, который ответит незамедлительно. Фараон ни за что не согласится уйти из региона, оставив ливанский порт грабителям на поживу. Но если из-за его упорства погибнут сотни невинных людей, его репутации справедливого, заботящегося о благополучии подданных государя конец. Найдет ли он выход из западни?

Когда неутомимая в своей страсти брюнетка пришла к нему в спальню, настроение у Пахека было отличное. Что, если эта банда нарушителей закона все-таки унизит могущественного властителя Египта?

107

И в благополучные времена Старик не хотел бы оказаться на месте фараона, но теперь! Что предпринять? Какую стратегию выбрать для сохранения собственного авторитета и при этом спасти сотни невинных жизней?

Армия полным составом погрузилась на корабли и отплыла в Ливан, дабы как можно скорее оказаться в Яффе. Затишье перед бурей… Погода и ветры египтянам благоприятствовали, забот никаких. Но все терзались вопросом: что же решит Тутмос?

К запасам провизии и оружия прибавились многочисленные горшки с медом и перевязочный материал, всего гораздо больше, чем обычно, чтобы хватило и на раненых, уцелевших под кинжалами бедуинов. И количество лекарей тоже удвоили.

* * *

Незадолго до прибытия в Яффу я собираю военный совет. В столь беспрецедентной ситуации мнения моих спутников укажут ли мне верный путь? Об исполнении требований людей пустыни речь не идет. О том, чтобы спровоцировать массовую резню в городе, тоже.

– Осадим город, – предлагает Минмес. – Эти головорезы скоро начнут терзаться голодом и жаждой.

– И перебьют пленников, – возражает Маху. – Единственное решение – массированная атака. Большую часть бедуинов мы уничтожим и спасем как можно больше пленников.

– Как только начнется приступ, – высказывает свое мнение Антеф, – их начнут убивать. Жестокость этих варваров безгранична. Они любят смерть больше, чем мы жизнь.

– Вызовем их на переговоры, – предлагает Тьянуни.

– И что будем обсуждать? – спрашивает Маху. – Они уже выдвинули свои условия и менять их не станут.

– Боюсь, ты прав.

Втянув голову в плечи и разглядывая собственные сандалии, Джехути что-то бормочет себе под нос. Кажется, что он может предложить, кроме как «Вперед! В атаку!»? Поэтому его инициатива повергает собравшихся в изумление.

– В исключительной ситуации и действовать надо так же. Обычные методы приведут к катастрофе. Для себя мы определили два необходимых условия: не уступать и спасти заложников.

– И ты знаешь, как это сделать? – спрашивает Минмес.

– Может, и так. План очень рискованный, с малыми шансами на успех. Но отвечает обоим условиям.

* * *

– Египетские корабли на подходе! – крикнул дозорный.

Вождь бедуинов присоединился к нему, дабы своими глазами увидеть прибытие вражеской флотилии.

Военные суда во множестве, впереди – корабль царя, узнаваемый благодаря своим размерам и знамени Амона.

– Он принял нас всерьез, – с удовлетворением заметил вождь по имени Бин, худой и очень высокий мужчина сорока с лишним лет, в белых одеждах и с длинной белой бородой.

За поясом у него – пара кинжалов.

Его племя считалось самым опасным и безжалостным. Они без колебаний расправлялись с себе подобными, если их можно было обокрасть. Их дети, едва встав на ноги, уже учились обращаться с холодным оружием и издевались над животными, особенно над собаками. У каждого мужчины было несколько жен, основная задача которых заключалась в том, чтобы рожать. А покидать племя, постоянно кочующее и неуловимое, нельзя было никому и никогда.

Однако новая политика фараона принесла перемены: вопреки всем уловкам и предосторожностям, стражники выследили клан Бина и отрезали их от обычных путей отступления. Оказавшись в тупике, бедуины вынуждены были отойти к побережью Ливана. Тут вождь выдвинул идею, обещавшую повернуть события в нужное русло: взять в заложники маленький город, а потом шантажировать этим египетские власти, которые – какая глупость! – так дорожат человеческими жизнями.

Можно требовать что угодно, и получишь это!

Спустившись с дозорной башни, Бин призвал своих головорезов к оружию. Запертое в подземельях и муниципальных постройках и получающее очень скудную пищу, население Яффы умирало от тревоги.

Единственная загвоздка: провиант на исходе. Но это легко решить.

* * *

Изучив план Яффы, извлеченный из архивов первого министра, Джехути надеялся переиграть противника. Армия останется на разумном расстоянии от объекта, и ничто не будет предвещать атаки прежде, чем она начнется. Главное, чтобы так думали бедуины.

Колесница Джехути медленно приближалась к городу. При обычных обстоятельствах он взял бы Яффу за час.

Стрела вонзилась в землю чуть ли не под ногами у его лошадей, и Джехути пришлось их придержать.

С высоты смотровой башни прозвучал голос Бина:

– Ты кто такой?

– Военачальник Джехути.

– Фараон принимает мои условия?

– Он хочет переговоров.

– Не о чем говорить. Или я получаю, что хочу, или заложников казнят.

– Как насчет освобождения женщин и детей?

Бин расхохотался:

– Да мы им первым глотки перережем! Пусть фараон придет и сам скажет, что повинуется мне, пусть падет к моим ногам! Это единственный способ спасти население Яффы.

– Я передам Тутмосу твои пожелания.

– Не пожелания, а приказ! И поторопись, мне не терпится увидеть покорность твоего господина. И у меня еще одно условие: спешно доставь нам питья и еды. Будешь тянуть, начнутся казни.

– Немедленно этим займусь!

Джехути повернул назад, в лагерь, и на этот раз пустил коней галопом. Все необходимое было уже готово, добровольцы тоже. Все – закаленные в боях солдаты, знающие, на какой риск идут. Джехути с трудом уговорил царя отпустить и его. Это он придумал план, так что ему и командовать смельчаками…

108

– Ты понимаешь, как это опасно? – спросил Старик.

Северный Ветер поднял правое ухо.

– И все равно хочешь идти?

Ослик подтвердил, что да.

Будучи предводителем ослиного стада, Северный Ветер строго следовал распоряжениям вышестоящего командира Джехути.

Старик места себе не находил. Если подумать, этот осел – его лучший друг, и лишиться его было бы ужасным несчастьем.

Все заняли свои места, и процессия двинулась к Яффе.

* * *

Бин смотрел, как пятьдесят ослов подходят к городу в сопровождении Маху и нескольких солдат. Испугавшись угроз, египтяне исполнили, что им было велено.

Военачальник, пехотинцы – все безоружны. У каждого ослика на спине – по паре больших корзин.

Под охраной многих соплеменников Бин открыл городские ворота.

– Я – командующий Маху. Вот твоя провизия!

– Фараон согласен покориться?

– Он размышляет.

Бин ликовал. Сам Тутмос Завоеватель вот-вот падет к его ногам! Чудо постепенно становилось реальностью. Слишком заманчивая перспектива, чтобы наивно ее принять.

– А не отравлена ли эта пища? У вас наверняка есть те, кто разбирается в ядах!

– Провизию мы привезли для твоих людей, но и для пленников тоже. Мы хотим их спасти.

– Проверим!

– Как пожелаешь.

Маху откинул крышку на корзине, которую вез Северный Ветер, извлек из горшка сушеную рыбину, откусил и стал жевать.

– Теперь открой вторую! – приказал Бин.

В другой корзине – кувшин с вином. Маху из него напился.

– Дай попить своим солдатам!

Маху исполнил и это. Египтяне пили без колебаний.

– Ослы пусть идут в город, а вы проваливайте! Завтра хочу услышать ответ твоего царя.

Северный Ветер повел стадо дальше. Остановились ослики возле городских складов под приветственные крики бедуинов, предвкушавших, как будут пировать полученными от египтян продуктами.

Первая победа воодушевляла: вчера гонимые отовсюду, сегодня они диктуют правила!

Опасаясь, как бы после попойки его люди не растеряли свою воинственность, Бин сам проследил за разгрузкой ослов. Корзины отнесли на склад. И, судя по весу, еды должно было хватить на всех.

– А когда будем пить? – спросил один толстяк.

– Когда я разрешу.

– Но у меня в горле дерет!

Бин выхватил кинжал и вонзил его крикуну в шею. Потекла кровь.

– Кто здесь командует?

– Ты, ты!

Пощечина вышла такая хлесткая, что толстяк рухнул на землю.

– Этим вечером прикончим последние запасы, что были в Яффе. А завтра попируем уже за счет египтян!

* * *

На складе стало совсем темно. Джехути осторожно приподнял крышку корзины, в которой просидел много часов. Вылез сам и освободил членов своего отряда, которые были рады наконец разогнуться.

Первый этап плана прошел на ура; второй обещал быть не менее опасным[105].

Посреди ночи почти все бедуины спали, так что египтяне разыскали часовых и тихо их устранили. Одного человека Джехути отправил в лагерь сказать царю, что операция прошла удачно и армия может атаковать. Им же предстояло как-то выстоять до прихода подкрепления.

* * *

Спал Бин очень чутко. Он сразу понял, что его разбудил приглушенный вскрик, вскочил и с высоты дозорной башни, где и проводил свои ночи, стал обозревать город. В новолуние света маловато, но зрение у него было исключительное, и глаза быстро привыкли к темноте.

На посту возле дома градоправителя – никого. И возле складов – тоже. Куда все подевались? И тут Бин увидел, как за городские ворота выбегает человек…

Не зная, что и думать, он спустился вниз и тут же споткнулся о труп.

– Просыпайтесь все! – вскричал он.

Поворот событий жестокий, почти неизбежный, и египтяне были к этому готовы. Джехути успел раздать луки и стрелы, припрятанные в одной из корзин, и его солдаты рассредоточились, заняли выгодные для стрельбы позиции – возле дверей тех помещений, где томились заложники.

В рядах бедуинов воцарилось смятение, они теряли время. Кто убил часовых? Эти враги еще в городе или ушли?

– Расправимся с пленными! – решил Бин.

И вот, когда он в сопровождении десятка соплеменников шел к дому градоначальника, на него обрушился дождь стрел, разящих без промаха и смертоносных. Бину повезло – отделался царапиной на плече.

– Вот они!

Бедуины бросились было на противника, но оказались меж двух огней, и атака захлебнулась.

– Доставайте пращи! – распорядился вождь бедуинов, понимая, что новый штурм повлечет слишком большие жертвы.

У противника – сплошь опытные солдаты, которых надо как можно скорее уничтожить, иначе до заложников не доберешься. Заостренные кремнёвые снаряды поразят какое-то количество врагов, да и остальным отстреливаться будет сложнее.

Началась отчаянная перестрелка, и тут Бин приметил Джехути, который под прикрытием чана с водой как раз натянул тетиву.

Раздался гул, сначала отдаленный, потом уже ближе…

– Колесницы! Египтяне на колесницах! – закричал дозорный.

– Дайте им отпор!

Приказ смехотворный. Бедуинам нечего было противопоставить армии Тутмоса, и другого выбора, кроме как погибнуть в битве, не было тоже.

Ну хотя бы их военачальника Бин прирежет!

И он стал подкрадываться к чану. Нападет на Джехути со спины, так что тот и не спохватится…

Бин вытащил свои кинжалы из ножен. Не догадываясь о приближении своей смерти, Джехути продолжал стрелять. Прикончив египтянина, вождь бедуинов отрежет ему голову и швырнет к ногам своих выживших соплеменников для поднятия боевого духа…

В то мгновение, когда лезвия уже готовы были вонзиться в тело Джехути, Бина вдруг что-то сильно толкнуло и он полетел головой вперед. Северный Ветер и тут не сплоховал. Бедуин рухнул слева от военачальника и сломал себе шею.

109

Из бедуинов никто не уцелел. Всех заложников освободили ценой малых потерь со стороны египетской армии. Среди павших были и два бойца из отряда Джехути.

Отныне преследования «людей пустыни» планировалось только ужесточить, во избежание новых трагедий. Жители Яффы от души приветствовали фараона, Джехути и Северного Ветра, получившего очередное повышение в звании и новые украшения на церемонии, где присутствовали и гражданские лица, и солдаты. «Теперь с этой скотиной совсем сладу не будет!» – подумал Старик.

Лояльные к Египту ливанцы и сирийцы столь решительные действия фараона одобрили: Тутмос не просто обещает, но и действует, когда его подданные под угрозой. Идея уничтожить племена грабителей получила общее одобрение. Безопасные торговые пути – залог преуспеяния.

Накануне возвращения армии домой в Яффу явилось неожиданное посольство.

Пахек поклонился фараону Тутмосу:

– Государь, деяния ваши восхитили сирийских вельмож, и в знак благодарности они просят скрепить узы дружбы, приняв в Фивах этих трех молодых принцесс![106]

Каждая из девушек, смущенная и взволнованная, блистала множеством украшений: золотые диадемы с изображением голов газелей, жемчужные ожерелья, браслеты из полудрагоценных камней…

Неожиданный трофей, которым государь не пренебрег. Любая возможность укрепить мир хороша…

* * *

Мародерствующие племена – в данный момент единственная мишень для египетских сил правопорядка! Пахек ликовал. Дипломатический брак с тремя красавицами-сирийками только укрепит Тутмоса в иллюзии, что эти земли ему подвластны.

Между тем тайные приготовления к мятежу не прекращались. Пахек во второй раз встретился с посланцем царя Митанни.

– Тутмос снова продемонстрировал свое могущество, – с досадой сказал тот.

– Всего лишь в стычке с одним бедуинским племенем, – уточнил Пахек. – Незначительная победа, которая не только не препятствует нашим планам, а совсем наоборот! Тиран и его советники сейчас слепы и глухи, а мы каждый день набираем новых сторонников. И если в нужный момент получим вашу помощь, мы победим!

– Государя Митанни интересует твое предложение, однако он все еще сомневается в успехе.

– Он прав, мы еще не готовы. Как видишь, начальство оставило меня на посту, не подозревая, что тем самым дает мне полную свободу для маневра. Половина наших территорий уже готова беспрекословно меня поддержать.

– А вторая половина?

– Я шаг за шагом завоевываю их доверие.

– И много времени понадобится?

– Год, может, два. Я должен хорошо играть свою роль наместника, чтобы никто ничего не заподозрил. Разрастаясь, волна мятежей поглотит противника, слишком уверенного в своих силах. Вот тогда-то митаннийцы и нанесут ему роковой удар.

Красноречие Пахека сделало свое дело. Молодой сириец почувствовал, что еще один важный этап пройден. Митанниец, уверовав в победу, убедит в этом и своего царя.

И вот, выходя из шатра посреди пустыни, где проходили переговоры, Пахек увидел, что его телохранитель тащит какого-то человека лет тридцати, связанного по рукам и ногам.

– Спрятался за камнем и шпионил за нами!

– Кто ты?

– Пастух, простой пастух!

– И где же твое стадо?

– Разбрелось, вот