Book: Откройте, я ваша смерть



Откройте, я ваша смерть

Николай Иванович Леонов

Откройте, я ваша смерть

© Макеев А.В., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Глава 1

День был дрянной во всех отношениях. Игорь Лобачев редко жаловался на судьбу и не слыл среди друзей и знакомых нытиком, но то, что творилось сегодня, можно было назвать просто каким-то средоточием невезения. С самого раннего утра в салоне связи, где работал Игорь, начались проблемы. Сначала пропал интернет, и две недовольные дамы, у которых по неизвестной причине с телефонов ежедневно списывались деньги за неоформленные услуги, отправились с жалобой в Роспотребнадзор. Вдобавок отключили на целый час свет, и в салоне сорвалась очень выгодная продажа. Потом позвонил шеф и наорал за то, что со склада до сих пор не забрали новые поступления. Игорь не стал пускаться в объяснения и оправдываться, ссылаясь на то, что им не выделили машину, несмотря на заявку. Он просто побежал на стоянку возле дома, чтобы взять свою машину и съездить на склад. Это было бы самым простым решением проблемы, но машина почему-то не завелась. Вот просто намертво встала, и все тут. Скрипя зубами, Игорь помчался домой и, не спрашивая разрешения у жены, взял ключи от машины тещи, которая в настоящий момент отдыхала в Таиланде.

На складе ему поцарапали крыло на самом видном месте. Как это произошло, никто не видел, а может, просто не стали признаваться. А под конец какой-то умник во дворе торгового центра, в котором располагался салон связи, поставил свою «Газель» так, что Игорь не смог выехать. И вечером ему пришлось оправдываться перед женой. А потом, ближе к полуночи, ему позвонили охранники и сказали, что «Газель» ушла и что машину лучше забрать сейчас, потому что ночью придут две фуры и двор окажется перекрытым на весь день.

Ругаясь и проклиная сегодняшний день, Игорь вышел под моросящий дождь. Повезло хотя бы с такси, которое пришло вовремя. Осмотрев еще раз поцарапанное крыло при свете тусклых фонарей грузового двора торгового центра, Игорь пришел к неутешительной мысли, что скрыть происшествие не удастся. Теща все узнает, и тогда его жизнь превратится в сущий ад. И в этом настроении он выехал на улицу. Дворники лихо смахивали с лобового стекла дождевую воду, наводя своими мерными взмахами на еще более унылые мысли. Игорь так погрузился в себя, что не успел сразу нажать на педаль тормоза, когда в Масловском переулке прямо из-за столба на проезжую часть метнулась темная человеческая фигура.

Пронзительно завизжала резина, машину сразу понесло чуть в сторону, потому что Игорь дернул рулем. Но быстро остановить ее на мокром асфальте не получилось, и, зажмурившись, Игорь почувствовал жесткий удар о капот. Все! Как хотелось думать, что ничего не произошло и все это – лишь дурной сон, наваждение. Но глаза открывать пришлось. И выбираться под дождь из кабины пришлось тоже.

Уже откуда-то сбоку, перепрыгивая через лужи, бежали парень с девушкой. Остановилась встречная машина, и из нее вышел мужчина. Возле тела, лежавшего перед капотом тещиной машины, быстро собрались люди. «Откуда их столько в такое время?» – отстраненно подумал Игорь, глядя на тело пожилого человека. Потом кто-то сказал: «Все, насмерть!»

Хотелось биться головой о столб, о тот же самый капот. И, когда подъехала полицейская машина и Игоря, посадив на заднее сиденье, начали опрашивать, его будто прорвало. Захлебываясь в словах и эмоциях, он стал рассказывать, что так люди не ходят, что старик сам прыгнул на проезжую часть, что это самоубийство какое-то. Тут же всплыло из подсознания умное слово «суицид», и Игорь старательно вворачивал его в каждое предложение. Ведь ночь, дождь, и он ехал, не превышая скорости…

Его всего трясло, и капитан, составлявший протокол, с подозрением поглядывал на глаза Игоря. Не ломает ли его, не наркоман ли он?..


Гуров сидел в своем излюбленном третьем ряду в партере. Как же хорошо, что можно вот так расслабиться, не думая о работе. Не спеша облачиться дома в вечерний костюм, который очень любит Маша, и приехать в театр на премьеру. Приехать с запасом времени, пройтись по фойе, вдохнуть запах театра. А потом – тот самый миг, когда медленно гаснет под потолком огромная люстра и сейчас начнется действо с Машей в главной роли.

Гуров посмотрел на часы. Крячко опоздал к началу, вот нехорошо как! Цветов, что ли, не смог купить? Ну ничего, Станислав никогда не подводит. Мысли о старом друге и неизменном напарнике быстро испарились, Лев сейчас видел только сцену, погружаясь в мир иллюзий и волшебства театральной сцены. А потом вышла Маша со своим монологом, и он вообще перестал думать обо всем, любуясь женой, вслушиваясь в ее голос. Сколько вариантов этого монолога он уже слышал дома, пока Маша репетировала, но сейчас поразился тому, как она читала.

Спектакль был поздний. Начался он в одиннадцать вечера, специально, чтобы дождаться гостей из Питера и из Минска. Прилетел автор пьесы, после спектакля должен был быть банкет. Несчастье случилось в конце первого акта, когда неожиданно на сцене погас свет. По зрительному залу пронесся взволнованный вздох, потом на сцене раздался стук падающей мебели, потом женский вскрик и новый звук, похожий на падение человеческого тела. В зале зашумели с новой силой, но тут со сцены прозвучал властный, сильный голос режиссера, призывавший не волноваться и не паниковать, специалисты со светом сейчас разберутся. Потом он принес извинения, и воцарилась тишина. Гуров посидел несколько минут, затем решительно поднялся и стал пробираться через ряд, задевая чужие колени.

Свет включился, когда он уже шел на ощупь по коридору, ориентируясь по мелькающему свету фонарика и взволнованным голосам.

– Маша! Я как чувствовал! – бросился Лев к жене, сидевшей в кресле в своей гримуборной.

Возле ее вытянутой и уложенной на мягкий пуфик ноги хлопотали гримерша и девушка-костюмер. На лице Марии было написано не столько страдание, сколько огорчение и разочарование. Подруга жены, Виола Палеева, увидев вошедшего Гурова, картинно прижала руки к груди:

– Вот ведь какая досада, Лев Иванович! Надо же было свету погаснуть, когда Машенька спускалась по ступеням.

Мария протянула мужу руку, и он, присев рядом с ней, приложил ее пальцы к губам. Посмотрев Марии в глаза, Гуров сразу понял, что она сейчас чувствует. Плакала премьера, к которой Мария Строева так готовилась, в которой она должна была блеснуть во всей своей красе примадонны. Девушки щебетали, что перелома, скорее всего, нет, просто сильный ушиб и растяжение.

В помещение вбежал всклокоченный режиссер. Увидев Гурова, он бросился с извинениями пожимать ему руку, а потом утащил Палееву на сцену заменять Марию Строеву в премьере.

– Машенька, – покачал головой Лев, с грустью глядя на жену, – надо ехать в травмпункт. Ну что делать, бывают в жизни огорчения, но ведь ты у меня сильная и мужественная. Все зрители знают, что это несчастный случай, и будут ждать тебя, ждать с нетерпением. А когда ты снова выйдешь в этом спектакле на сцену, их восторгу не будет предела. Поверь мне.

Мария смотрела на него, слушала его слова, и на душе у нее теплело. Она устало улыбнулась и провела рукой по волосам Гурова.

– Вот за что я люблю вас, мой полковник, так это за то, что вы всегда умеете найти нужные слова. Правда, спасибо тебе! Вези меня в травмпункт, хотя, уверяю тебя, что ничего серьезного с моей ногой не случилось. Видишь как! Премьера – и обязательно интрига!

– А где у нас примадонна?! – послышался с порога громкий веселый голос Крячко.

Он сиял и расшаркивался с дамами. Но тут же понял, что все присутствующие не очень радостно настроены, и, пробираясь между актрисами, воскликнул:

– Дамы! Не пугайте меня!

– Станислав! – грустно улыбнулась Маша, разводя руками. – Я сегодня не играю. Ты зря спешил с этим роскошным букетом.

– Настоящий полковник всегда преподносит цветы, как знак восхищения, а не применительно к датам! – склонив голову, изрек Стас.

Поездка в травмпункт заняла много времени. Крячко привез Гурова и Марию домой уже в четвертом часу утра. Немного удовлетворения приносил факт, что ничего серьезного с ногой у жены не случилось, хотя и вторая степень повреждения связок – вещь не простая. Уставшая от боли Мария уснула, а сыщики уселись на кухне.

– Ты за рулем, а я могу себе позволить, – хмуро проговорил Лев, доставая из бара бутылку водки.

– Да черт с ним, с рулем! – махнул Станислав рукой. – На такси домой доеду. А утром вернусь за машиной, заодно и тебя прихвачу на работу. Разве я брошу друга в таком состоянии? А еще лучше, пусть стоит до вечера. Обойдусь завтра без колес. Пардон, сегодня!

Гуров посмотрел на хитрую улыбающуюся физиономию напарника и достал вторую стопку из шкафа. Выпили за скорейшее выздоровление Марии, и Крячко принялся рассуждать о профессии театральной актрисы, для которой травма ноги – боль не столько физическая, сколько моральная, душевная.

– Да ладно тебе! – отмахнулся Лев. – Что об этом говорить. Все будет хорошо. Не первая премьера и не последняя. Валентина пока заменит ее, все равно ей играть вторым составом этот спектакль.

– Виола! – многозначительно поправил друга Крячко, который хорошо знал, что Виола Палеева по паспорту является Валентиной Кузнецовой. – Давай еще по одной, а потом поговорим о делах.

– Молодец! – улыбнулся Лев, чувствуя, что нервное напряжение стало немного отпускать. – Еще по одной рюмке водки, а потом о делах.

– Ну, есть у меня еще скрытые таланты, о которых ты не подозреваешь, – заявил Крячко. – Кстати, Орлов просил утром к нему зайти. Планерки не будет, его к заместителю министра вызывают.

– И ты только сейчас, в первом часу ночи, мне об этом говоришь? – насторожился Гуров. – Или?..

– Тебя не проведешь! – добродушно усмехнулся Станислав. – Я ему звонил, когда ты с Машей у врача был и ей рентген делали. Он не сказал зачем, но думаю, что дело срочное.

– Не люблю я этих заданий для особо одаренных и особо приближенных, – поморщился Лев. – Опять у жены какого-нибудь чиновника высокого ранга шкатулку с драгоценностями украли. Это дело МУРа, а не Главка уголовного розыска. А помнишь, Стас, как мы в МУРе работали?

– Конечно, помню, еще когда Петр туда начальником пришел, – заулыбался Крячко. – Хороший коллектив у нас подобрался.

– Хороший коллектив подобрал Петр, – поправил друга Гуров. – Хороший, работоспособный, профессиональный. Между прочим, именно за эти заслуги Орлова и поставили возглавлять Главк. Он умеет организовать работу.

– Да, – задумчиво произнес Крячко. – Нас трое друзей и осталось, разбросало коллег. Кто на пенсию, кто на повышение в регионы или в Подмосковье. Давно мы вот так не сидели втроем, а?


Дверь из приемной в кабинет Орлова была раскрыта настежь. Генерал кого-то разносил по телефону, не особо стесняясь в выражениях. Гуров посмотрел на пунцовые щеки новой секретарши Людочки и, прикрыв дверь, спросил:

– Давно свирепствует?

– Ой, нет… – смутилась девушка, потом быстро глянула в свои рабочие записи и поспешно добавила: – Петр Николаевич просил, как только вы и Крячко появитесь, чтобы сразу зашли к нему.

Орлов, мельком глянув на вошедших офицеров, сделал знак присесть, а сам продолжил разговор по телефону, расхаживая по кабинету. Тональность беседы явно изменилась. Или собеседник признал свою вину, или Петр Николаевич выдохся, но разговор он закончил уже спокойно, а через минуту положил трубку на стол и посмотрел на сыщиков:

– Ну что, пришли? Хорошо.

– Петр, ты помнишь, кто у тебя там сидит в приемной? Ты хоть дверь закрывай, когда используешь ненормативную лексику в телефонном разговоре, – заметил Гуров.

Орлов посмотрел на старого друга, подошел и, задумчиво похлопав его по плечу, невесело усмехнулся:

– Знаю, все знаю, Лева. Ты у нас эстет. Тебе позволительно слыть эстетом и гурманом. Ты отвечаешь только за свою работу, а я за всех вас. И еще за тех, кто за тысячи километров от Москвы ерундой занимается вместо нормальной службы. Знаю, что ты мне сейчас ответишь. Скажешь, что сам выбирал себе работу, сам соглашался на эту должность, и нечего кивать на обстоятельства, расшатанные нервы и раздолбаев в подразделениях уголовного розыска, которые встречаются еще на просторах нашей страны.

– Скажу, – кивнул Гуров. – Просто надо…

– Ладно, перестань! – махнул рукой Орлов. – Мне самому стыдно бывает за несдержанность. Негоже быть несдержанным мужику, нервами расшатанными кичиться. Тем более офицеру. Я вот погляжу на ваши физиономии строгие, и мне сразу хочется жить и улыбаться.

– У, как все запущено, – тихо шепнул Крячко, пряча улыбку.

– Вспоминаю молодость, – продолжал Орлов, усаживаясь напротив старых друзей. – Эх, какими мы были тогда! Порой думаю, послать бы все дела побоку и позвать вас посидеть за бутылкой хорошей водочки. Да с хорошей закуской. Повспоминать!

– Я тебе говорил, – снова прошептал Крячко. – А на премьеру не приехал. Стыдно!

– Как Маша? – вдруг серьезно спросил Орлов. – Я уже слышал, что там ЧП какое-то случилось. Вы со Стасом всю ночь в травмпункте проторчали.

– Ничего страшного, заживет, – поморщился Гуров. – Обидно, что премьеру ей испортили, обидно, что отпуск срывается. Куда ее с такой ногой. При самом благоприятном исходе раньше чем через месяц к полноценной жизни ей не вернуться. Так и просижу с ней весь отпуск.

– Давай перенесем его, – предложил Орлов.

– Куда? У Стаса свои планы, и…

– А я и не против, – с готовностью вставил Крячко. – Я ехать никуда не собираюсь, все равно отпуск проведу в Москве. Мне что через месяц, что через два, все едино. Как говорится, что в лоб, что по лбу.

– Ну вот и решили, – заулыбался генерал и, поднявшись, пошел к своему столу. – Раз месячишко ты еще в моем распоряжении, то возьми-ка одно дельце. Я его из МУРа забрал.

– «Месячишко», «дельце», – повторил за ним Гуров. – Когда ты начинаешь так выражаться, я сразу чувствую проблему. Тем более что ты дело из ГУВД Москвы забираешь в Главк. Что там, Петр?

– Там смерть, Лева. Смерть заслуженного пенсионера.

– Заслуженного? – насторожился Крячко. – Наверняка занимал в былые времена высокие посты, а сейчас на покое, болезни всякие одолевали? Как-то мне не особенно верится в криминал, когда умирают старики, хотя частенько родственники пытаются доказать нечто подобное. Дай угадаю. Кто-то покушался на квартиру заслуженного пенсионера?

– Даже если и покушались, – подхватил Гуров, – то почему это дело ты забрал из МУРа?

– Все, кончили умничать? – недовольно спросил Орлов.

– Ага, – с готовностью отозвался Крячко.

– В мое чутье перестали уже верить, умники? – снова недовольно спросил генерал.

– Ладно, Петр, извини! – Гуров жестом остановил Крячко, пытавшегося пошутить. – Ты тоже нас пойми. Все на нервах, у Маши сорвалась премьера, травмпункт, месяц с ногой маяться, ночь не спали. Рассказывай, что там тебя смущает.

Орлов несколько секунд смотрел на друзей, потом заговорил своим обычным тоном. Говорил, как будто рассуждал вслух, проверял собственные мысли на весомость.

– Андрей Сергеевич Колотов ушел с госслужбы с должности главы департамента МИДа. Сейчас ему 84… Было. На заслуженном отдыхе он 12 лет, до этого долго не отпускали, привлекали к консультациям и аналитической работе. Но здоровье у старика было уже не очень, отпустили. Сердечно-сосудистая система, давление, атеросклероз. Короче, полный набор старческих хворей, плюс он был еще и астматиком. Как показало вскрытие, умер он, собственно, от удушья. Да и обследование места показало, что старик вовремя не дотянулся до ингалятора, когда ему вдруг стало плохо.

– Прежде чем задавать вопросы по существу, – поднял руку Лев, – ты ответь на один вопрос: лично ты был знаком с Колотовым?

– Если имеешь в виду мой личный интерес в этом расследовании… – насупился Орлов, но Гуров его перебил:

– Нет, я не об этом! Ты лично знал Колотова? Встречался с ним, можешь его охарактеризовать как человека, знаком с его жизнью на пенсии, с его привычками?

– Честно говоря, пару раз я с ним встречался. В последний – год назад примерно. Он меня хорошо помнил. С головой у старика все было нормально. И в остальном он был в порядке. Одевался чисто, не выглядел брошенным запущенным стариком, хотя и жил один.

– В каком департаменте он работал? – вставил свой вопрос Крячко, делая какие-то пометки в блокноте.

– Огорчу, Станислав. Это департамент по связям с субъектами Федерации, парламентом и общественными объединениями. Скучная работа. Никакого тебе терроризма, никаких кризисных районов и тому подобного.

– Тогда квартира и накопления, – деловито заключил Крячко.

Громко пискнул коммуникатор. Орлов поднял трубку и коротко разрешил пригласить. В кабинет вошел молодой капитан с папкой в руке, доложил о том, что затребованное дело по факту смерти гражданина Колотова доставлено, и положил на край стола папку. Гуров оживился и сразу поинтересовался, не занимался ли капитан этим делом. Но когда узнал, что тот просто завез по пути документы, махнул рукой.



– Все, забирайте! – Орлов пальцем сдвинул папку на край стола. – Сегодня вам время на ознакомление, а завтра утром после планерки жду ваших соображений.

Гуров и Крячко вернулись в свой кабинет. Станислав направился к журнальному столику в углу кабинета и включил чайник. Насыпая в чашки кофе, он продолжал рассуждать:

– Я Петру верю. У него интуиция просто невероятная, он настоящий сыщик. И если он что-то в этом деле увидел, то стоит задуматься.

– Ты сейчас меня или себя уговариваешь? – задумчиво проговорил Гуров, листая дело.

– Ну да. – Крячко замер с ложкой в руке. – Хотя я просто размышляю вслух. Ведь причин смерти может быть только две: естественная и насильственная. Болезни или несчастный случай – для нас это не тема. Да и Петр бы не стал забирать дело к нам из МУРа из-за этого. А вот если смерть насильственная, то причины желать смерти этому старичку лежат в его прошлом, настоящем или будущем. Правда, настоящее и будущее я бы объединил в одно. Что ценного у старика? Недвижимость, накопления. Вот и все. Помочь умереть и присвоить. Так что либо черные риелторы, либо дальние родственники.

Налив в чашки кофе, он подошел к столу, поставил одну перед Гуровым и уселся на свое место за столом напротив.

– Рассказывай, что интересного там уже есть. Что накопали в МУРе?

– Интересен сам факт возникновения этого дела. – Лев взял один из листков бумаги и откинулся в кресле, перечитывая текст. – Так бы, наверное, никто и не обратил внимания на смерть 84-летнего больного старика. Но поступило заявление от некой гражданки Светловой Елизаветы Николаевны, 1954 года рождения. И эта гражданка просит очень серьезно разобраться в деле о смерти гражданина Колотова. Она считает, что его убили.

– Упс! – Крячко замер, так и не поднеся чашку к губам. – Вот это поворот! И что, у нее есть основания так полагать? Или конкретные подозрения?

– Толком ничего в заявлении нет. – Лев бросил лист на стол и взял следующий. – Видимо, опера не успели ее допросить по какой-то причине, хотя живет она в Москве. А вот соседей опросить успели. Ага… ходили к старику люди. Незнакомые.

– Объяснения от соседей?

– Нет. Только рапорт оперативника, в котором он докладывает, что опрашивал соседей и что ему удалось установить. Оболтус! Это не работа, а попытка свести все к «отказному». А вот запрос о родственниках сделан. Ну, хоть что-то толковое сумели сделать. А это у нас… Результаты вскрытия. Так… Ну, как и говорил Петр, ничего криминального медики не нашли.

– Тогда давай по обычной схеме, – допивая кофе, заявил Крячко. – Выводы нам делать не на чем, для любой версии не хватает исходного материала. Ни для дедуктивной методики, ни для индуктивной.

– Хорошо, давай разберемся с показаниями. Ты езжай к соседям покойного пенсионера, пообщайся с народом, при твоей общительности и твоем обаянии тебе там работы на пару часов. А я попробую разыскать эту Светлову. – Гуров потянулся к телефону. – Кто у нее заявление принимал, почему без подробностей все записано? Отмахнуться хотели, что ли?


Она была красива даже сейчас, в свои 54 года. И она знала это. Женщина была одета в облегающую юбку, стильную блузку. И ее шаг в туфлях на высоком каблуке сразу наводил на мысль о подиуме. Возраст немного выдавала кожа на шее и руках, но как она держалась! Гуров не без удовольствия оглядел вошедшую в кафе женщину с ног до головы и сразу представил, как она выглядела в двадцать или в тридцать лет, когда работала секретаршей у Колотова. Тут же возник вопрос, а не были ли они любовниками со своим шефом. Вопрос ни в коем случае не пошлый или неуместный. Для сыщика в данной ситуации он имел важное значение.

– Здравствуйте! – Гуров поднялся и отодвинул для женщины кресло у столика. – Это я вам звонил. Меня зовут Лев Иванович.

– Я помню, – одарила полковника очаровательной улыбкой Светлова. – У меня профессиональная память секретарши. Вы знаете, что самое главное в работе секретарей? Наверное, думаете, что подавать шефу кофе?

– О кофе я подумал в последнюю очередь, – с уважением склонив голову, ответил Лев.

– Правильно. Секретарь должна все знать и все помнить. Она – хранилище информации для своего шефа, причем активное хранилище. Секретарь всегда напомнит и шефу, и его сотрудникам обо всем, что должно иметь место, произойти или не произойти.

«Беда, – подумал Гуров, – если она патологический философ, то я погиб: рисуясь передо мной, заболтает. Кажется, ей скучно сейчас живется, но мне не очень хочется оказаться ее развлечением. Один плюс – такие любители философствовать и просто болтать обо всем часто могут сболтнуть лишнего, чего и не собирались делать. Попробуем на этом сыграть».

– А сколько вы проработали секретарем у Андрея Сергеевича?

Светлова сразу стала серьезной и как будто постарела лет на десять. Нет, возразил сам себе Лев, разглядывая женщину и оценивая ее странную реакцию на такой простой вопрос, она не пустая болтушка, она играет эту роль, чтобы скрыть свое отношение к Колотову. Для нее его смерть, кажется, и правда большая боль.

– Двадцать шесть лет, – ответила Светлова, бросив мельком взгляд на руки официантки, ставившей на стол чашки с кофе. – Не считая перерывов. Мне нравилось у него работать. С Андреем Сергеевичем было интересно, он заражал своей энергией, работоспособностью, желанием постоянно учиться. Он был умен, а работать с по-настоящему умным человеком всегда приятно и интересно. На работу идешь с желанием, и уходить домой не хочется.

– Вы сказали о перерывах в работе, – напомнил Гуров. – Вы увольнялись, переходили на другую работу? Или была другая причина?

– Дважды я уходила в декрет. Я ведь была замужем. Или вы думаете, что между секретарем и ее шефом отношения всегда перетекают из чисто служебной плоскости в интимную?

Это был вызов, Гуров сразу почувствовал, как женщина внутренне напряглась, готовая сражаться за своего шефа. Любила она его или это просто уважение, любовь чисто служебная?

– Знаете, Елизавета Николаевна, – улыбнулся он открытой улыбкой человека, которому нечего скрывать и который ведет разговор искренне, – моя профессия как раз способствует тому, чтобы видеть в людях главное, видеть отношения между людьми, понимать мотивацию поступков. Но, увы, большая часть моего общения происходит как раз с преступниками и людьми, склонными к совершению преступлений и правонарушений. Надеюсь, вы меня не станете судить за то, что негативное мне в голову может приходить раньше, чем позитивная оценка?

– Вы сейчас оправдываетесь тем, что для вас привычно думать о людях плохое? – усмехнулась Светлова.

– Нет, – покачал головой Лев. – Просто за годы работы в уголовном розыске у меня сформировалась своеобразная привычка первым делом обращать внимание на плохое в людях. Если в человеке неожиданно откроется хорошее – это станет приятным сюрпризом. Хуже, если будешь обращать внимание на хорошее, а потом для тебя станет сюрпризом нечто скверное. Вы не согласны?

Сам Лев так не думал, но ему сейчас было важно спровоцировать реакцию женщины на свои слова. Как она отнесется к такой философии, каков уровень цинизма в ее душе, умеет ли она вообще любить, относиться с человеческим теплом к кому-то, кроме себя. Уж очень она ухоженная и на руки официантки успела посмотреть, проявив недовольство неухоженными ногтями девушки.

– Не согласна? – переспросила Светлова. – Я даже немного шокирована! Разве можно с таким отношением к людям жить? Боже мой, видеть только плохое и ждать, проявится ли само в них хорошее. Неужели все полицейские такие циники? Я вам не верю! У вас слишком умное лицо для человека, исповедующего подобную пошлую философию. Лучше вы уж прямо спрашивайте все, что хотите узнать. Я верю вам, в вашу порядочность.

– Тогда и мне остается поверить вам, – улыбнулся Гуров. – Раз уж мы с вами договорились об откровенности, начну вас расспрашивать по порядку. Почему вы решили, что Андрея Сергеевича убили, что его смерть не была естественной смертью пожилого больного человека?

Сначала Лев решил, что Светлова его не расслышала, так как лицо ее вдруг приняло какое-то отстраненное выражение. Но потом понял, что на Елизавету Николаевну накатили воспоминания, и не стал торопить ее с ответом.

– Не знаю, поймете ли вы меня, Лев Иванович, – заговорила наконец женщина. – Можно ответить, что это интуиция, но что вам проку от нее, когда вам нужны факты и доказательства. А у меня их нет. Но вы не торопитесь! Я сейчас вам еще кое-что скажу. Андрей Сергеевич был одиноким человеком. Родственников практически нет, жена умерла давно, а женщин у него не было, он слишком любил свою покойную супругу. Вы наверняка собирались задать мне вопрос: а была ли я любовницей Колотова? Не была, конечно. И не могла быть. Ни я, ни кто другой. Я иногда навещала его на протяжении этих двенадцати лет. С днем рождения поздравляла, с Днем работника МИДа.

– Есть такой праздник? – удивился Гуров.

– Есть, – грустно улыбнулась Светлова. – С 2002 года есть. 10 февраля. Это связано с историей возникновения первого внешнеполитического ведомства России – Посольского приказа. В документах Российского государства упоминается дата 10 февраля 1549 года.

– Колотов радовался вашим визитам?

– А вы проницательный человек, – усмехнулась она и опустила голову. – Нет, не радовался. Он стыдился того, что из года в год становится все более немощным, что стареет. Честно говоря, и мне было больно смотреть на него такого, но я старалась не показывать вида. Все-таки столько лет проработали вместе. Никто с ним не был так долго, как я.

– И все же! Почему вы решили, что его убили?

– Потому что неожиданно к нему стали ходить какие-то люди. Никогда никто не ходил, по крайней мере так часто. А в последнее время я вдруг узнаю, что к нему постоянно кто-то приходит. Стала расспрашивать его, но Андрей Сергеевич отмалчивался. Может быть, это соцработник, а может, и нет. Соседи видели, как приходила девушка, молодой человек, может, и не один. Вы ведь лучше меня знаете, как у стариков выманивают квартиры. Я думаю, что здесь имел место как раз такой случай. Квартира не маленькая, в престижном районе, в старом элитном доме.

– Может, с возрастом у Андрея Сергеевича появилась потребность в общении? Вы полагаете, что это невозможно?

– Не знаю, – задумчиво произнесла Светлова и стала смотреть в окно. Потом решительно потрясла головой, будто отгоняя ненужные мысли, и ответила: – Нет, Лев Иванович, это невозможно. Нет, он свыкся с одиночеством, он хотел одиночества, я это чувствовала.

– Вы его любили, – неожиданно решившись, произнес Гуров. – Так?

Женщина уставилась на него своими большими, все еще красивыми глазами. В них было напряжение, какая-то затаенная грусть или даже тоска. Потом взгляд стал мягче, а потом она опустила глаза, помешивая ложкой остывший кофе, и прошептала:

– К чему теперь скрывать? И какое это уже имеет значение? Любила. И сейчас, наверное, еще люблю. Хотя я вышла замуж, родила двоих детей. У меня хорошая семья, я ею дорожу. Но мой муж совсем простой человек, я к нему убежала, как в спасительную пещеру от всего мира. Я, правда, когда возвращаюсь домой, как будто отгораживаюсь от всего, в том числе и от прошлого, толстенной стеной. Любила, только это была, наверное, не такая любовь, о которой все говорят. Это безграничное уважение к мужчине, я его боготворила. И если бы он захотел переспать со мной, то я бы его не оттолкнула. Это была бы своего рода дань за ежедневное общение с ним, дань за возможность поработать вместе с таким человеком. А ведь я не развратная женщина, не подумайте.

– Я и не думаю, – серьезно ответил Гуров. – Больше скажу, я вас прекрасно понимаю. Жизненный опыт мне подсказывает, что это возможно и такое отношение встречается довольно часто. Спасибо вам, Елизавета Николаевна!

– Мне? – Светлова удивленно посмотрела на Льва. – Да за что же? Я ведь вам не сказала ничего конкретного, только поделилась догадками и предположениями. Больше даже – страхами.

– Спасибо за доверие! – улыбнулся он и положил свою руку на ее кисть. – Это сегодня такая редкость, когда доверяешь незнакомому человеку или доверяют тебе. Многие, знаете ли, разучились. А вы – нет!


Ни утром, ни днем побеседовать с Орловым так и не удалось. И только вечером, когда улицы наполнились светом фонарей, Петр Николаевич пригласил к себе старых друзей. Выглядел генерал уставшим. Такое с ним бывало всегда, когда он занимался административной работой. Оперативная работа скорее давала ему не усталость, а усталое удовлетворение. Орлов был профессионалом и мог своим делом заниматься сутками без сна и отдыха. Он черпал силы из своей работы. Но вот административная деятельность изматывала его основательно. Тем более в такие вот напряженные дни, как сейчас, когда шла подготовка к очередному заседанию Общественного совета при МВД, когда согласовывались доклады и выступления, заготавливались заранее резолюции.

Увидев входящих в кабинет полковников, Орлов решительно бросил на бумаги авторучку, поднялся, потягиваясь, снял китель.

– Садитесь, ребята, я вас сейчас угощу хорошим чаем! Лучше бы коньяком, но мне еще работать и работать. Да и вам тоже.

– Что, нелегка генеральская служба? – осведомился с улыбкой Крячко, усаживаясь на мягкий уголок у окна и разглядывая новые чашки. – Откуда сервизик с таким откровенным восточным орнаментом?

– Орнамент кавказский, – подсказал Орлов, усаживаясь напротив. – И чай тоже. Лучший сбор. Подарок от старого знакомого. Вчера только виделись.

– Думается мне, в подарке от кавказского друга был не только чай, – усмехнулся Стас. – И вино там было домашнее или чача. А может, и коньяк, о котором ты так вскользь упомянул. Но! Мы с Львом Ивановичем не претендуем.

– Ну а если не претендуете, то пейте чай!

Чай был и правда превосходный. Темно-коричневый напиток наполнял чашки, а заодно и воздух кабинета ароматами солнечных склонов Кавказских гор. Трое друзей потягивали его из тонких чашек хорошего фарфора и говорили о погоде, об отпусках, кто и где бывал недавно, какие впечатления до сих пор не оставляют, о рыбалке и хорошей ухе, под которую нет ничего лучше отечественной хорошей водочки.

– Так, опять нас понесло, – покачал головой Орлов. – С усталости, что ли, все темы плавно перетекают в разговоры о выпивке. Давайте-ка о делах. Что у вас появилось по делу Колотова? Какие мнения?

– Мнения очень противоречивые, Петр, – поставив чашку на журнальный столик, заговорил Гуров. – Я встречался с этой дамой, которая написала заявление и считает, что пенсионера убили. И хотя она ничего конкретного не сказала, мне передалось ее впечатление. Видишь ли, она проработала с покойным очень много лет и знала его очень хорошо. В некотором смысле была в него даже влюблена все это время и изредка навещала старика. Единственный факт, но не самый убедительный, который они привела, – это то, что возле пенсионера стали крутиться какие-то люди, и это впервые за последние двенадцать лет. И еще то, что он не хотел говорить, кто эти люди. Точнее, девушка, хотя есть подозрение, что бывали и парни или парень. Но не факт.

– Квартира? Черные риелторы? – спросил Орлов. – Родственники есть у Колотова?

– Родственников нет. Справку нам официально скоро пришлют, но я выяснил, что жена умерла четырнадцать лет назад, сын погиб в автокатастрофе шестнадцать лет назад. Сын был холостяком на тот момент, детей у него не было. На имущество жены Колотова и его сына никто не претендовал. Станислав перетряс всех соседей.

– Да, я поговорил с соседями, особенно с теми, с кем Колотов больше общался. Ходила чаще всего девушка. И, судя по сумкам и пару раз услышанным соседями разговорам, она помогала пенсионеру. Ходила для него в магазин, в аптеку. Убирала ему квартиру.

– Ты говоришь, что чаще приходила девушка? – задумчиво произнес Орлов, покусывая дужку очков.

– Именно «чаще». Бывал и парень, вроде даже два. Но не факт, что они приходили именно к Колотову. Они могли, как считают соседи, приходить просто вместе с девушкой, ну, как ее друзья. Или помочь ей донести для пенсионера тяжелые сумки из магазина.

– Так, – неудовлетворенно вздохнул Орлов. – Пустышка, значит? И эта ваша мадам просто паникерша? Да еще влюбленная?

– Мадам довольно умная женщина, – возразил Гуров. – И мне показалось, что ее страхи не пустые. Она, при всей их близости с покойным, так и не смогла от него добиться ответа, кто же к нему ходит и зачем. Слабенькие аргументы, но все же.

– Слабенькие, – хмуро согласился генерал. – Ладно, можете считать, что убедили в том, что меня подвела интуиция.

– Нет, Петр, она тебя не подвела, – хмыкнул Крячко, доставая из папки какие-то листки бумаги со штампами. – Есть один момент, который следует учитывать в данном деле. Ни районное отделение Комитета по социальной поддержке населения, ни один из фондов социальной защиты к Колотову своих сотрудников не присылал. Он не стоял у них на учете, потому что не подавал туда никакого заявления.



Глава 2

Гуров вошел в здание мэрии и двинулся по коридору, разглядывая таблички на дверях. Начиналась рутинная работа, без которой в уголовном розыске не обойтись. Чтобы выудить крупинку истины, найти доказательство, порой даже косвенное, нужно перелопатить очень большое количество информации. На начальном этапе расследования всегда так: на сыщика ежедневно льется огромный поток информации по запросам, проверкам, результатам поквартирных обходов и других свидетельских показаний. Все это нужно проанализировать, систематизировать, подшить в дело, зачастую еще сопроводив документ собственным рапортом. Работы много, и на первых порах продуктивность этой работы весьма мала. Это потом, когда уже отработаются основные версии, когда отсеется множество информации, начнется более продуктивный период, и кольцо оперативного розыска начнет сжиматься вокруг одной версии, вокруг маленькой группы подозреваемых. Тогда счет пойдет уже на дни и часы, а пока… Пока – ноги, телефон, интернет, запросы, беседы. Рутина, о которой не принято писать в детективных романах и которую не принято показывать в крутых боевиках про оперативников. А ведь именно это и есть основа оперативной работы – скучная, методичная, тщательно задокументированная.

Вот и нужная дверь. Гуров толкнул ее и вошел в просторный кабинет, в котором было очень много цветов. Это хорошо, подумал Лев, человек, который любит цветы, уже по определению добрый и отзывчивый. Хотя стоит все же делать поправку на профессию. Добрым людям в чиновниках работать сложно. Тут иные критерии подбора работников.

– Здравствуйте, я – полковник Гуров.

– Да, да, – закивала немолодая женщина, подняв голову от документов, разложенных на столе. Она повела карандашом и указала на кресло возле ее стола. – Присаживайтесь. Лев Иванович, кажется? Я вас слушаю.

– Мне нужна ваша консультация, Ольга Владимировна, – начал Лев, усевшись в кресло и с удовольствием вдохнув воздух, напоенный запахами летней зелени. Почти как в зимнем саду. – Дело очень важное, поэтому на запросы времени нет. Если понадобится, следователь потом оформит и запросы, и все остальное, а мне сейчас просто нужно узнать некоторые вещи.

– Да, конечно, спрашивайте, – улыбнулась женщина чуть напряженно. – Я понимаю, что из центрального аппарата МВД так просто не приходят.

– Я к вам пришел как к человеку, который все знает о молодежи города. Скажите, пожалуйста, Ольга Владимировна, у нас в городе есть молодежные волонтерские движения, которые заняты помощью пенсионерам?

– Ну, все о молодежи я не знаю, но наша работа как раз в том и заключается, чтобы узнавать, помогать, воспитывать, привлекать к самоуправлению. Не путайте, пожалуйста, процесс с конечным результатом. Не знаю, можно ли его достичь в обозримом будущем, ведь мир меняется, меняется и молодежь. Одни выходят из этой категории по возрасту, подрастают новые дети.

– Это понятно, – терпеливо согласился Лев. – Я, наверное, не очень удачно сформулировал свою мысль. Вы занимаетесь проблемами молодежи.

– Да, у нас много волонтерских групп. Это большое и очень полезное движение. Есть энтузиасты, которые помогают бездомным кошкам и собакам, занимаются приютами для животных, находя семьи, которые готовы взять животное в дом. Есть группы, которые помогают в розыске пропавших детей и взрослых, организуют прочесывание местности, опросы знакомых и просто свидетелей в городе. Есть даже такая группа, которая с автохамами борется. Если хотите узнать подробнее, я приглашу специалиста, которая координирует молодежные движения, поддерживает с ними связь.

Ольга Владимировна набрала номер, позвонила кому-то и попросила пригласить к ней Леру. Пока помощницу искали, она рассказывала полковнику из полиции о проблемах молодежи. Гуров слушал, местами поддакивал, но у него сложилось впечатление, что администрация города занимает себя самой простой работой, так сказать, в зоне наименьшего риска. Координировать работу объединившихся в группы хороших ребят нужно, но не это главное, главное как раз – ребята «плохие». Вот кого нужно тянуть с улицы и занимать чем-то, нужно обращать свою энергию на тех, кто не хочет учиться, не хочет работать, кому нравится только развлекаться. И пусть они еще не совершали правонарушений и преступлений, но это категория риска, и тут необходима профилактика. Но спорить Лев не стал. Не место и не время для этого. Да и что он сейчас и здесь сможет изменить? Если уж поднимать этот вопрос, то на коллегии МВД во время заседания Общественного совета.

– Можно? – В дверь просунулась рыженькая хорошенькая головка, а потом появилась высокая стройная девушка в брючках и белой блузке. – Вы меня искали, Ольга Владимировна?

– Да, проходи. Знакомься, это Лев Иванович Гуров из МВД. А это наша Лерочка, координатор молодежной политики в городе.

– Здравствуйте, – серьезно и уверенно сказала девушка и уселась напротив гостя, сложив руки на столе.

После долгой и утомительной игры в терминологию, к которой чиновники относились очень серьезно и никак не желали понимать простых слов, Гуров все же сумел выяснить, что собственно адресной помощью пенсионерам никто из волонтеров ни в одном движении не занят. Причина довольно простая – не рекомендовалось подменять энтузиастами государственные структуры соцзащиты. И не потому, что все пенсионеры были обеспечены такой помощью в полной мере. Просто часто под видом вот таких волонтеров к старикам наведывались аферисты, которые узнавали о сбережениях пенсионеров, выманивали под видом продажи уникальных лекарственных препаратов и физиотерапевтических приборов немалые суммы. Да и лишали квартир несчастных стариков по хитроумным и не очень хитроумным схемам.

Гуров расспрашивал очень подробно о волонтерах, их методах работы, лидерах. Работали волонтерские группы чаще всего в своих районах, там, где жили. Те, кому нравилось спасать бездомных животных, прочесывали свои районы, подвалы, опрашивали жильцов, проводили встречи с родителями, на которые просили приводить детей. На этих встречах рассказывали о гуманном отношении к животным, о том, что им нужно помогать, а не мучить и истреблять.

Волонтеры, которые помогали разыскивать пропавших людей, в основном собирались около тех, кто имел доступ к информации о происшествиях. Чаще – вокруг участковых уполномоченных или других офицеров полиции. Иногда возле сотрудников МЧС. Они оперативно получали информацию о людях, которые могли выйти из дома и затеряться в городе в результате временной потери памяти или несчастного случая. Рассыпавшись по городу, поделив его на районы, они прочесывали улицы и дворы, проверяли медицинские учреждения. И уж тем более велика была их помощь при прочесывании лесных и парковых массивов, когда там пропадали пожилые люди, дети.

Все это было интересно, многое Гуров знал и сам, и сейчас, так подробно расспрашивая Леру и Ольгу Владимировну, он пытался исподволь понять, имеется ли в районе, где жил Колотов, какая-то волонтерская группа, пытается ли кто-то из волонтеров, несмотря на негласный запрет, все же помогать пенсионерам. Есть ли среди волонтеров те, кто когда-то занимался такой вот адресной помощью ветеранам самостоятельно…

Выйдя на улицу, Лев постоял немного, рассеянно глядя вдоль улицы и думая о своем деле. Ну ладно, представление он получил исчерпывающее. Допустим, эта девица, что приходила к Колотову, к волонтерам отношения не имеет. И адреса ветерана нигде в подобных организациях нет. Вопрос: откуда эта девушка о нем узнала? Соседи показали, что к ним с вопросами никто не обращался. Об этом Станислав расспрашивал их особенно усердно. Так откуда же информация у добровольной помощницы? И куда она делась после смерти старика? Была ли на похоронах эта сердобольная помощница?


В кабинете собрали трех женщин, которые могли описать и опознать девушку, навещавшую Колотова до его смерти. Но хотя они и жили по соседству с пенсионером, эту девушку видели всего несколько раз. На процедуру составления фоторобота пригласили и Елизавету Светлову, которая обладала хорошей памятью на лица и тоже пару раз видела ту девушку.

Крячко подсоединил проектор, и изображение с экрана компьютера появилось на переносном экране. Гуров встал перед женщинами и объяснил им, как будет строиться работа. Надежда у него была только на Светлову с ее профессиональной памятью. А вот домохозяйки его беспокоили. Собственно, его сильно беспокоила вся ситуация, потому что никто из соседок хорошенько не смог рассмотреть девушку, приходившую к Колотову. То ее видели выходящей из квартиры со спины, то она поднималась по лестнице, опустив лицо. А когда женщины стали путаться в том, во что была девушка одета, то сразу возник вопрос, а одна и та же девушка навещала Колотова или это были разные помощницы?

Женщины описывали ее одежду довольно основательно и детально, а вот походку, жестикуляцию или голос описать не могли, длину и цвет волос тоже. Но тут неожиданно помогла Светлова.

– Я видела на ней парик, – заявила она.

– Парик? – удивленно переспросил Крячко. – А подробнее, пожалуйста!

– Куда же подробнее. Женщина всегда смотрит оценивающе на другую женщину, если она ею недовольна или испытывает к ней антипатию. Лев Иванович вот знает, какого рода антипатию к этой девушке могу испытывать я. К тому же я женщина и могу отличить живые волосы от мертвых волос парика. В первый раз я увидела эту девицу с длинными волосами под синей вязаной шапочкой. Они спускались у нее до плеч и имели… ну, это краска с номером тона «7». Спустя пару недель я ее увидела уже без длинных волос, но челка из-под шапочки выбивалась, и это были ее натуральные волосы, только темнее. Впрочем, она могла и покраситься, но волосы были настоящие, а не парик, как в первом случае. А потом еще через пару недель я ее видела в платиновом парике, причем не очень ухоженном. Волосы относительно короткие. Это называется «каре». Было видно, что парик долго лежал и немного деформировался.

– Вот это да! – улыбнулся Крячко и посмотрел на Гурова.

– А еще девочка маникюр делает сама себе, это не салонная обработка ногтей.

– Скажите, Елизавета Николаевна, а что вы можете сказать об одежде девушки? Сможете ее охарактеризовать?

Эта мысль пришла в голову Льву неожиданно. Век живи – век учись. У женщины оказался не только хороший вкус, но еще и наметанный глаз и привычка оценивать людей по внешнему виду. Она, видимо, действительно была хорошей секретаршей. Он ждал ответа, глядя на Светлову с интересом. Другие женщины только непонимающе переглядывались и перешептывались. Одежда как одежда. Все так одеваются, что тут можно сказать.

– Куртка у нее стильная, – чуть подумав, отвечала Елизавета Николаевна. – Стильная, но дешевая. Не из бутика, но и не с рынка. Правда, однажды я ее видела в дорогой куртке, которая была ей откровенно мала. Видимо, купила с большой скидкой в модном магазине, где ее уценили, потому что долго никто не покупал из-за маленького размера. Ну, что еще, шапочки, шарфики, легинсы – все это обычное для молодежи, независимо от социального статуса. Ну, может, только дети очень состоятельных родителей не будут одеваться в таких магазинах, а только в Италии или во Франции. Судя по стилю, у нее нет подруг с хорошим вкусом или достатком. Не у кого ей поучиться одеваться. Значит, она из среднего круга. Может, студентка непристижного вуза, может, из категории офисного планктона довольно средненькой фирмы, где не вводится даже дресс-код. А может быть, работает в какой-то муниципальной организации.

С составлением фоторобота провозились около трех часов. Крячко три раза ставил чайник, отпаивая уставших женщин чаем, один раз даже бегал в аптеку за корвалолом. И все же работа продвигалась. Если бы не огромный опыт полковников, вряд ли бы что-нибудь получилось. Женщины утверждали, что не видели лица, но постепенно, когда удалось их настроить на воспоминания, на ситуации, когда они встречали девушку на лестнице, на площадке возле квартиры, соседки и Светлова начинали вспоминать, что все же были секунды, когда хоть мельком, но они успевали увидеть лицо девушки.

Сыщики наводящими вопросами помогали вспоминать детали, заставляли повторять прежние воспоминания. И постепенно стала вырисовываться картина. Точнее, портрет. Тонкие светлые волосы, на этом настаивала Светлова, полагая, что у девушки не было роскошных волос. Крячко возражал, но женщина уверенно объясняла, что у людей, имеющих тонкие волосы, имеются и другие характерные признаки в чертах лица, свойствах кожи. Поэтому она настаивала на тонких светлых волосах, светлой, плохо принимающей загар коже с видимыми прожилками мелких сосудов. А еще у девушки, по ее мнению, были тонкие ломкие ногти, небольшие по размеру, редкие короткие ресницы.

– Губы тонкие, – оживились другие женщины, в свою очередь вспомнив некоторые детали. – Когда она их поджимает, они у нее в ниточку вытягиваются.

К началу четвертого часа работы портрет девушки был готов. Гуров и Крячко с надеждой смотрели на женщин, ожидая последнего решительного: «Да, это она, очень похожа». Соседки покойного пенсионера и его бывшая секретарша тихо переговаривались, продолжая обсуждать губы, нос, разрез глаз. Вздыхали, пожимали плечами. Одна из женщин даже всплакнула, прижимая уголок платка к глазам. Старика в доме, кажется, любили. Гуров понял, что дальше им в этом вопросе не продвинуться, и, подойдя к экрану, обратился к присутствующим:

– Дорогие женщины, вы устали, вы просто молодцы и очень помогли нам. Я хочу все же услышать от вас, не зря мы просидели тут с вами несколько часов? Похоже изображение на лицо той девушки или нет?

– Ну да… Наверное, похожа… Вроде она… Как тут скажешь… Если бы мы с ней хоть раз вот так, как с вами, разговаривали, а то все на бегу да мельком.

– Ну, понятно, – подвел итог Крячко. – Давайте я отмечу ваши пропуска и провожу вас до лифта.

Ближе к вечеру сыщики собрались в кабинете начальника Главка. Орлов был немного рассеян и все время потирал затылок. Кажется, у него снова подскочило давление.

– Может, мы утром? – начал было Лев, озабоченно глядя на старого друга, потиравшего мощный затылок.

– Перестань! – отмахнулся генерал. – Утром, вечером! Можно подумать, у меня утром голова болеть перестанет.

Подойдя к своему столу, он порылся в ящике, нашел какие-то таблетки, бросил одну в рот и запил водой из стакана. Шумно вздохнув, вернулся к длинному столу для совещаний, за которым сидели сыщики, и, усевшись с Крячко, спросил:

– Ну, что у вас? Продвинулись?

– Почти весь день бились над фотороботом. – Гуров протянул Орлову листок с распечатанным изображением. – Сходство есть, но мы не уверены, что оно большое. Как выяснилось, девушку, которая навещала Колотова, именно в лицо толком никто и не видел.

– Думаете, это случайность? Или совпадение? – разглядывая портрет, поинтересовался Орлов.

– Данных маловато для такого рода выводов, – пожал плечами Крячко. – Хотя если опираться на показания четырех женщин, которые несколько раз на протяжении последних двух месяцев видели эту девушку в подъезде, то, пожалуй, приходит в голову мысль, что она умышленно отворачивалась, чтобы ее не запомнили в лицо.

– Но главное-то не в этом! – раздраженно добавил Гуров. – Главное в том, что у нас нет и представления о возможных мотивах убийства. Если это, конечно, убийство или оставление человека в беспомощном состоянии, повлекшее за собой его смерть. Зачем этой девушке и тем, кто за ней могут стоять, желать смерти Колотову?

– А того парня или тех парней, которых как-то видели с этой девочкой, свидетели описать могли? На них фоторобот не получилось сделать?

– Какое там! – махнул рукой Стас. – Толком описать рост и возраст никто не смог. Или хотя бы одежду. Глухо как в танке!

– М-да! – задумчиво протянул Орлов, бросая на журнальный столик рисунок. – Мотива нет, подозреваемых нет, состава преступления, пожалуй, тоже нет. Нет имущественного посягательства. Может, еще раз обследовать его квартиру? Знаете ведь, как иногда бывает. След на пыльной поверхности, оставленный стоявшей там долго коробочкой.

– Чистота там стерильная, – напомнил Крячко. – Это даже в протоколе осмотра места происшествия отражено. Или сам хозяин, или эта девушка, но кто-то там убирался очень старательно и качественно. Причем не один раз навели порядок, а поддерживали его постоянно. Это нам следователь по-женски пояснила. К тому же женской рукой порядок поддерживался. Мужчины это делают немного иначе, хотя и мужчины бывают разными.

– Что-то все равно должно за этим стоять, – покачал головой Орлов. – Это могла быть какая-то мелкая, но очень ценная безделица, или готовились к переоформлению квартиры, но не закончили. Что думаете дальше предпринимать, господа сыщики?

– Первым делом объявить девушку в розыск. Теперь хоть какой-то фоторобот есть. Это первое. Во-вторых, попробуем поработать с теми, кто был на похоронах Колотова. Она могла там быть, ее могли запомнить. Если повезет, то нащупаем ниточку. А вообще, думать надо, Петр! Задачку ты нам подбросил неслабую. Если там, конечно, есть криминал.

– А это самое сложное, ребята, – вздохнул Орлов и поднялся. – Понять, есть криминал или нет его. Когда сразу ясно, что он есть, так хоть версии появляются, потому что мотивы видны. А тут – белый лист бумаги, и рисуй на нем все, что в голову взбредет. Кстати, а пальчики там нашли хоть какие-то, пригодные для идентификации?

– Кроме отпечатков пальцев самого Колотова на мебели, – ответил Крячко, – есть еще отпечатки одного человека. Возможно, двух. Женские маленькие пальчики или детские. Но детей в квартире Колотова никто отродясь не видел, остается надеяться, что это «наследила» та самая девушка. А вот отпечатков второго человека, которые заметно крупнее, почти не нашли. Смазанные, непригодные есть, но это и все.

– Ладно, пока оставим это в памяти на крайней полочке, – задумчиво проговорил Орлов. – Давайте напрягитесь, матерые сыскари! Завтра сочините план дальнейшей работы по этому делу. Прикиньте, что еще из ваших дел можно передать другим сотрудникам в отделе, чтобы вас разгрузить, а сами сосредоточьтесь на деле Колотова.

Гуров весь день разыскивал и опрашивал тех, кто был на похоронах Колотова. Кроме еще одного пенсионера, который когда-то работал с Андреем Сергеевичем и жил неподалеку, на этом горестном мероприятии были несколько соседей по подъезду, в основном такие же пенсионеры, и представитель из мэрии, который перед погребением выступил с короткой речью. Девушку там никто не видел, хотя, как полагал сыщик, она могла присутствовать, только не подходить к могиле. Но это было бы возможно только в одном случае: если она ухаживала за пенсионером из благих побуждений, из сострадания, а не имея корыстных помыслов. Если корысть в его смерти была, то ей незачем было приходить на похороны.

– Вот она и не пришла, – резюмировал Крячко, когда Лев рассказал ему о результатах опросов свидетелей.

– Слушай, Стас. – В глазах Гурова мелькнули знакомые добродушные чертики. – Петра нет на месте, а дело, сам понимаешь, срочное…

– Ты от его имени опять запрос отправил? – усмехнулся Крячко.

– Ну, не хотел еще сутки ждать. Ты же понимаешь, что время идет, информации все меньше в памяти людей. Даже записи с камер наблюдения и те уже стерлись. Не дай бог, конечно, если нам понадобится. Я разослал запрос по Москве для всех участковых уполномоченных. Нам с тобой нужна статистика странных смертей пенсионеров, особенно заслуженных, по которым не возбуждались уголовные дела. Понимаешь меня?

– Хорошо понимаю. Я думал об этом, хотел даже предложить завтра, когда у Петра будем. Но ты уже послал запрос… Ну, поворчит Петр, а дело уже все равно сделано.

– Придется Петру объяснять, что мы из имеющейся информации о Колотове уже ничего не выжмем. Типичный «висяк». Ты же знаешь, что такого рода дела или не раскрываются никогда, или раскрываются случайно, через неопределенное время, когда всплывет какая-то информация, которую мы сумеем оценить или успеем подхватить, – покачал головой Лев.

– Петр это и без нас прекрасно знает… – хмыкнул Стас.


Когда Гуров вернулся домой, то сразу понял, что Маша спит. Это была особенная тишина – тишина домашнего покоя и уюта. Нет, когда Маша не спала, в доме у них тоже было уютно и спокойно, но это была другая атмосфера, атмосфера уютного домашнего движения, или запаха, когда жена готовила, или атмосфера творческая, когда Мария Строева репетировала. Сейчас Лев ощутил блаженную тишину, в недрах которой, уютно свернувшись калачиком, спала жена. Так уютно спать, как спала она, не умел никто на всем свете! Разувшись, Лев тихо вошел в гостиную.

Дом! Как это хорошо, и как много смысла в этом коротком слове. Недавно Светлова высказалась на этот счет, что она, войдя в квартиру, отгораживается от всего белого света. Нет, Гуров, в отличие от нее, не отгораживался. Он приходил в свой маленький уютный мир, в котором ему было комфортно, но не создавал границы или иллюзии границы, работа не позволяла. Но в те минуты и часы, когда не беспокоил телефон, когда его не вызывали на службу или не звонили по делу Крячко или Орлов, Лев умел отключаться. И помогала ему в этом именно жена. Она создавала этот уют, этот тихий мир, берегла его, хотя и ее работа в театре порой заставляла Марию бывать дома довольно редко.

Гуров тихо прошелся по комнате и опустился в кресло у окна. Маша спала, накрывшись не пледом, а свитером мужа и уткнувшись в него носиком. Это было очень трогательно. Он не хотел ее будить, но Мария тут же открыла глаза и прошептала сонным голосом:

– Привет! Ты уже пришел или это я еще сплю?

Гуров промолчал, глядя на жену с улыбкой. Пусть еще немного понежится. Это ведь так здорово – не вставать сразу, не открывать глаза, а дать себе еще минутку сладко подремать.

– Я сейчас, – промурлыкала Мария. – Ужинать пойдем…

А потом они сидели на кухне под большим абажуром, который освещал только стол. Был еще светильник у разделочного столика и раковины. Но уют создавал именно этот любимый абажур. И они ужинали не спеша, потом так же спокойно и неторопливо пили чай из домашних бокалов, а не из гостевых чашек. И было тихо, было спокойно, а за окном город накрывала ночь. Можно почитать перед сном, а потом тихо поцеловать засыпающую Машу в висок, потушить свет и лечь спать…

Телефонный звонок раздался пронзительно и неестественно, хотя эта мелодия была установлена на телефоне Гурова уже лет пять и он привык к этому звуку. Просто сейчас он разрушал мир тихого домашнего уюта, звал туда, в мир преступников, крови, подлости. И это было противоестественно. Маша посмотрела на мужа и опустила глаза. Как часто в это время такие вот звонки заставляли Льва вставать и уезжать на всю ночь, а то и на две ночи. Ей тоже не хотелось, чтобы именно сейчас все закончилось именно этим.

– Товарищ полковник, – раздался в трубке незнакомый голос, – мне сказали, что по вашей ориентировке из главка звонить можно в любое время. Это по поводу пенсионеров.

Голос был напряженный, излишне нервный. Гуров чуть было не поморщился от досады, но решил не пугать Машу и сделал ленивое выражение лица.

– Представьтесь, – проворчал он в трубку.

– Виноват! – более уверенно отозвался голос. – Капитан полиции Сиротин, старший участковый 216-го отделения полиции Юго-Западного округа.

– Вот теперь давайте по существу, товарищ капитан.

Маша поднялась и понесла посуду в раковину. Включать посудомоечную машину из-за двух тарелок и двух чашек она не стала. Как-то по-особенному разочарованно зажурчала вода из крана. Лев посмотрел на спину жены, и ему показалось, что сейчас уйти со своим служебным разговором с кухни было бы сродни предательству. Это как порвать тонкую и нежную ткань, окутавшую тебя. Как порвать чувства и ощущения. Старею, что ли, с неудовольствием подумал он. Сентиментальным стал. А может, просто я очень люблю Машу. И Лев остался сидеть за столом, слушая незнакомого капитана.

– На нашем участке был случай с пенсионером. И как раз заслуженным, как у вас в ориентировке и указывалось. Генерал-майор в отставке Бурунов скончался месяца три назад. Жил одиноко, родственников не было, жена умерла.

– Как давно умерла у него жена? – машинально спросил Лев, еще даже не поняв, почему именно этот вопрос у него выскочил первым.

– Я не знаю, товарищ полковник, – замялся участковый. – Случай-то рядовой, я не особенно вдавался в подробности. И криминала там никакого нет, старик, сердце. Да и произошло все на участке моего подчиненного, старшего лейтенанта Осипова. Он проверку проводил.

Гуров хотел отчитать капитана. Ему следовало знать подробности, ведь дело касается смерти человека, видимо, скоропостижной. А он даже не глянул в предоставленные подчиненным документы. Но сейчас заниматься воспитанием офицера было совсем не время.

– Завтра к девяти утра пришлите этого своего Осипова ко мне на Житную с полной информацией по факту смерти генерала.

– Виноват, товарищ полковник, но, наверное, не получится, – глухо прозвучал голос капитана. – Не работает уже в органах Осипов. Выгнали за пьянство. Он удостоверение до сих пор не сдал. Я его уже пытался найти, но пока не получилось. Пьет, запой у него.

– Вы не поняли меня? – голос Гурова стал ледяным.

С таким он давненько не сталкивался, чтобы человек в погонах вот так отвечал на полученный приказ. Формально полковник для этого капитана не был начальником, даже по другому Главку числился, но все равно, чтобы старшему офицеру из центрального аппарата МВД вот так отвечали! Лев взял себя в руки, чуть помедлил и заговорил снова. Не стоило перегибать палку, ведь обстоятельства увольнения Осипова могли быть действительно сложными. И он на самом деле мог сейчас пить запоем в любой дыре, хоть с бомжами. А у участковых работа напряженная. Нет времени у капитана Сиротина на то, чтобы гоняться еще и за нерадивым бывшим сотрудником. Есть у него дела и поважнее.

– Если дело попало в МВД, значит, это очень важно. Мне нужно это вам объяснять?

– Нет, я понимаю, товарищ полковник…

– Не перебивайте! Это очень важно, и ваш Осипов сейчас чуть ли не единственный свидетель того, что там было в квартире умершего пенсионера. Можно обойтись и без него, но на это уйдет уйма времени, а его у нас нет. Вот что, товарищ капитан. В лепешку расшибитесь, но максимум информации о том, где искать Осипова, мне к утру соберите. Что можно предпринять, сделайте за эту ночь. Утром в девять часов я буду у вас. Подумаем, как быть дальше.

– Есть, товарищ полковник…

Гуров положил трубку на стол и потер лицо ладонями. Может, пустышка, а может быть, этот случай как раз имеет прямое отношение к делу о смерти бывшего чиновника. Хорошо, что он не накричал на этого капитана Сиротина. Очень было бы некрасиво, не зная человека и не зная обстоятельств, так его унижать. И самому унизиться, если уж подумать. Тоже мне, великий сыщик, полковник из Главка! Распоясался! Лев неожиданно рассмеялся и тут же наткнулся на удивленный взгляд жены.

– Ты чего смеешься? – спросила она. – Мне показалось, что ты кого-то там ругаешь по телефону, разнос устраиваешь.

– Это, Машенька, роль такая, – весело отмахнулся Гуров. – Все мы в жизни играем свои роли применительно к обстоятельствам, все мы в какой-то мере актеры по необходимости.

– Что-то не замечала раньше за тобой склонности к лицедейству, – покачала головой Мария. – Это я на тебя так влияю, моя профессия?

– Пошли спать, – предложил Лев, – а то завтра у меня очень тяжелый день.

– Пошли, – согласилась Маша, вытирая и ставя в шкаф тарелку. Она подошла к мужу, провела рукой по его волосам и посмотрела ему в глаза. – Помни, полковник Гуров, что жена всегда любила тебя за прямоту, открытость и честность. Даже когда еще не была женой. Тяжелые дни проходят, на смену им приходят праздничные, а потом снова случаются трудности. Но мы-то не должны меняться. Давай оставаться прежними?

– Давай, – охотно согласился Лев, обняв жену за талию и прижавшись лицом к ее груди.


В половине десятого утра Гуров и Сиротин на служебном «уазике» Сиротина подъехали к старому коттеджу на Варваринской улице. Этот зеленый район за МКАДом активно застраивался новыми загородными домами, но здесь еще оставалось достаточно и старых коттеджей послевоенной постройки. Шиферные крыши терялись в кронах старых деревьев. Заборы сплошь поросли густым кустарником.

Капитан остановил машину у старого, но ухоженного деревянного забора, который явно местами чинили в этом году. Ночью кто-то из участковых позвонил Сиротину и сказал, что Осипов вернулся домой и с кем-то пьет. Музыка у них орет на весь переулок.

– Здесь он живет, – кивнул капитан на калитку с железным ромбиком номера дома. – Тихо чего-то, видать, перепились и дрыхнут там без задних ног. Пока у нас работал, хоть как-то держался, пил только по выходным, а теперь совсем сорвался. Сколько я его ругал, материл по-свойски. Ничего не понимает человек.

– Знаете что, Сиротин, – взявшись за ручку двери, сказал Лев, – вы подождите меня в машине. Я сам. Поверьте, так будет лучше.

– Вы не знаете, какой он, когда пьян, – нахмурился капитан. – А теперь, когда его из полиции турнули, он вообще озлобленный. Со мной он, может, еще одумается, форму увидит, не станет наглеть. А с вами сдуру может и с кулаками полезть. Скажет потом, что не знал, что вы из полиции.

– Я приказываю вам ждать меня здесь! – процедил Гуров сквозь зубы и вылез из машины. Этот участковый раздражал его до невозможности.

Распустив узел галстука и вдохнув свежий воздух зеленого поселка, Лев подошел к калитке. Улочка была пустынной: ни машин, ни людей, да и звуков почти никаких, кроме кричащих где-то в кронах деревьев двух птиц. Положив руку на край калитки, сыщик вдруг обратил внимание, что она не заперта. А что удивляться, сказал он сам себе, если откуда-то вернулись пьяные в дым мужики, да еще продолжили пить всю ночь. Может, под утро кто-то из них домой подался, а хозяин лежит пьяный. Ничего удивительного.

Толкнув калитку, он по растрескавшемуся старому асфальту дорожки двинулся к дому. Двор был запущенный: трава не стриглась, лавка со столиком под окном покосились и потемнели от времени, какие-то ржавые ведра у стены кирпичного сарая. Дверь в дом тоже была не заперта, даже закрыта не совсем плотно. Гуров решительно поднялся по двум кирпичным ступенькам и открыл дверь. Две пары обуви: грязные ботинки и стоптанные кожаные плетеные сандалии с оторванным ремешком. Половичок у двери сбит в сторону, вешалка оторвана и висит на одном гвозде.

Глянув вдоль пустого коридора, он увидел две двери в конце и одну слева от себя. Оттуда пахло обычной пьянкой, прокуренными стенами и занавесками, пахло неустроенностью жизни. Ох, сколько таких запахов Лев встречал в своей молодости, когда работал простым оперативником в уголовном розыске. Как правило, все и начиналось у людей вот с таких половичков, оборванных вешалок, запахов. А потом драки, поножовщина на бытовом уровне, сердечные приступы, инсульты, шприцы, смерть от передозировки.

Он вошел в комнату и замер на месте. Все, что вспоминал, все, о чем только что думал, предстало перед его глазами во всей своей мрачной трагической красе. Мужчина в майке, мятых грязных джинсах и с босыми ногами лежал перед обеденным столом, положив руку на опрокинутую табуретку. Под ним расплывалась небольшая лужа крови. На столе три стакана, тарелки с объедками, початая бутылка водки «Зимняя стужа». Еще две пустые валялись под столом.

– Твою ж мать! – Гуров присел рядом с телом и положил пальцы на сонную артерию.

Пульс был, сердце билось, хотя и довольно слабенько. Быстро перевернув мужчину на спину, он увидел рваную рану на майке в том месте, куда попал нож. Наверняка вон тот, что лежит в сторонке с окровавленным лезвием. Майка на боку вся пропиталась кровью. Лев быстро осмотрелся. Ничего, никакой аптечки, а действовать надо быстро, счет может идти уже на минуты. Он сорвал с вешалки длинное кухонное полотенце не первой свежести, разорвал его по длине на две полосы. Выдвинув несколько ящиков кухонного стола, нашел относительно чистые тряпицы. Сложив их тампоном, прижал его к ране и обвязал раненого полотенцами.

Опергруппа приехала из местного отделения полиции через десять минут после того, как «Скорая» увезла Осипова. Его личность подтвердил капитан Сиротин. Около часа следователь и криминалист осматривали дом, а Гуров вместе с капитаном и приехавшим оперативником опрашивали соседей, которые могли слышать ночной шум, видеть тех, кто приходил к Осипову или с кем он сегодня вернулся домой. А еще через час приехал взволнованный Крячко.

– Ну, и во что ты тут вляпался, Лева? Все время себя кляну, нельзя тебя одного никуда отпускать. Как без меня куда-то отправишься, так обязательно с приключениями.

Слушая старого друга, Гуров кивнул на лавку со столиком под окном и предложил:

– Пойдем посидим на свежем воздухе, а то я с самого утра уже набегался.

– Ну, так что это за разборка здесь? – уже серьезно спросил Станислав, когда они уселись в тени деревьев.

– Вчера звонил вон тот капитан – старший участковый Юго-Западного округа. Моя ориентировка по пенсионерам сработала. У них месяца три назад умер старичок, в прошлом генерал-майор, вот он и сообщил. Я ведь просил обращать внимание на заслуженных одиноких пенсионеров. А выезжал на место, когда сообщили о трупе в своей квартире, его подчиненный, участковый, который тот район обслуживал. Сам капитан информацией о смерти генерала не владел, не вникал он тогда в детали. А его сотрудник на сегодняшний день из органов уволен за постоянные пьянки. Я велел найти парня, вот и приехали к нему. А здесь – следы ночной попойки и хозяин квартиры с «ножевым» в боку.

– Живой?

– Да, живой пока. Если организм сильный, выкарабкается. Удар в бок пришелся. Как я понял, у него просто большая потеря крови.

– Что думаешь? Инсценировка? Решили убрать его?

– Нет, – устало улыбнулся Лев. – Не думаю, что так далеко зашло. Даже если тот второй пенсионер и попадает в наше дело по признакам, то за одну ночь об этом вряд ли могли узнать преступники и суметь организовать покушение. Да и не оставили бы они его раненным, добили бы наверняка.

– Ну, может, ты и прав, – вздохнул Крячко. – Генерал, говоришь? Ладно, давай отрабатывать смерть этого генерала. Я возьму на себя этого капитана, поеду с ним, посмотрю, что в делах у них осталось. По адресочку съезжу, присмотрюсь там: что за дом, какие люди живут.

– Хорошо. Я вернусь в управление, а ты мне сбрось данные на покойного. Проверю его по Министерству обороны, посмотрю, что на него есть, сведения о родственниках подниму. С Осиповым, я думаю, нам раньше завтрашнего утра поговорить не разрешат. Если даже все с ним нормально, если его приведут немного в норму. Он ведь на место выезжал, мог много чего там увидеть.

– Ну, если он пьяница и разгильдяй, я бы на твоем месте особо на разговор не рассчитывал, – покачал головой Стас.

– Есть у меня кое-какие сомнения на этот счет, – задумчиво проговорил Гуров. – Уж больно Осипова его бывший начальник не любит. Сам профессионализмом не блещет, а такие всегда чинопочитания требуют и борются за дисциплину во вверенном подразделении. Думаю, парень и так склонен был к алкоголю, а тут еще не сошелся с капитаном. Тот на него давил через начальство в отделении округа, а там никто разбираться не стал, и вытурили его из органов. Не факт, что Осипов такой уж плохой работник был. В любом случае надо проверить и попробовать расспросить его. Разочароваться в человеке мы всегда успеем.

Глава 3

Вилы были старыми, зловеще ржавыми. На рассохшемся черенке они держались плохо и при каждом движении мужчины покачивались, как будто искали жертву. На вид дебоширу было лет около сорока. Рваная футболка на боку испачкана в крови, рукав порван, а на скуле красовалась свежая ссадина. Крячко видел, что мужчина не был сильно пьян, это скорее последствие продолжительного употребления алкоголя, именуемое в народе белой горячкой или попросту «белочкой».

Но не этот тип волновал Стаса Васильевича, а женщина с двумя маленькими девочками у стены дома. Она прижимала к себе девочек лет четырех-пяти, стараясь, чтобы они не смотрели на ополоумевшего мужчину. Из глаз женщины лились слезы отчаяния, ее трясло, а мужик продолжал размахивать вилами и орать на весь двор:

– Не подходи ко мне! Всех порешу! И эту стерву заколю!..

Дальше шел сплошной мат, в котором Крячко ясно слышал жаргонные словечки, бывшие в ходу у блатных и людей, отсидевших когда-то в колониях и нахватавшихся там этого словесного хлама. Люди, столпившиеся у забора, тихо переговаривались, кто-то из женщин визгливым голосом пытался урезонить дебошира. Пара пожилых мужчин осаживала их, чтобы не заводили Кольку, как, судя по всему, и звали этого типа.

Именно Николая Герасимова по кличке Гера Крячко и искал. Кто-то из соседей узнал одного из собутыльников, пивших с Осиповым у него в доме в прошлую трагическую ночь.

– Его Николай зовут? – уточнил на всякий случай Стас. – Герасимов?

– Он самый, – недовольно проворчал один из пожилых мужчин. – Известный у нас смутьян и пьяница. Как напьется, то или жену гоняет, или соседей донимает. Уже сколько раз в полицию его сдавали и воспитывали. А он хоть каплю в рот вольет, так совсем разума лишается. И нынче вон за участковым послали, а он куда-то запропастился.

– И как она с ним живет? – снимая пиджак и засучивая рукава рубашки, заметил Стас. – Бросила бы этого пьяницу.

– Ну а куда ей с двумя детьми? – всхлипнула женщина, стоявшая неподалеку. – Дом-то его, он ее сюда привел, она же не местная. Некуда ей идти.

– Он когда трезвый-то – золото, – вздохнула вторая женщина. – И девчонки от него без ума. Он их только что на своем загривке не катает и балует сладостями. А как выпьет, будто подменили человека. Дурак дураком. Приревновал Валентину, что ему в голову взбрело, что приснилось, кто ж теперь угадает.

– Ладно, понял я вас, граждане! – кивнул Крячко и протянул пиджак одному из мужчин: – Подержи-ка, папаша.

После чего одним махом перепрыгнул через невысокий забор и пошел к хозяину дома, отряхивая на ходу ладони.

– Эй, Гера! – громко крикнул он на весь двор. – Ты чего раздухарился?

– Стой, не подходи! – заорал мужик, размахивая перед собой вилами, как секирой.

– Нужен ты мне подходить к тебе! – так же громко отозвался Стас и остановился, уперев руки в бока. – Сам подходи! Ты меня звал, вот сам и иди ко мне.

– Ты кто? – Интонации у пьяного стали чуть ниже.

Герасимов явно озадачился появлением этого странного человека. Он не мог вспомнить, знает его или нет. Но ведет себя незнакомец так, будто они знакомы. Крячко старательно отвлекал на себя буяна, стараясь, чтобы тот забыл о жене и детях. Ему ведь ничего не стоит сейчас развернуться и нанести удар ржавыми вилами. Тогда много горя будет в семье.

И тут в голове алкоголика вдруг все сдвинулось снова в одном направлении. Ревность, появление какого-то мужчины! Все это связалось в пропитанном алкоголем мозгу воедино и родило бурю, бешеный всплеск эмоций, неуправляемую агрессию. Герасимов вдруг закрутился на месте, бросая взгляды то на жену, то на неожиданного гостя, заревел как бык, и было непонятно, на кого он бросится первым. Опасаясь, что обезумевший ревнивец кинется на жену и детей, Стас активно начал привлекать его внимание к себе.

– Ты мне денег должен, забыл, падла? Кинуть решил кореша?

Стас нес подобную ахинею и приближался к Герасимову, стараясь не стоять на месте. Он перемещался то вправо, то влево и все время постепенно шел на сближение. Мужчина тоже крутился на месте, бросая взгляды то на дом, то на соседей, столпившихся за заборчиком, то на неизвестного, который говорил что-то обидное. Какие бабки, какой долг, он что, за фраера его держит?! Кто-то неудачно облокотился на заборчик, и тот с треском повалился. Перепуганный и загнанный в угол, Герасимов заорал и, широко размахнувшись, швырнул вилы в Крячко. Ржавое железо пролетело в нескольких сантиметрах от плеча сыщика и со страшным скрежетом врезалось в кирпичную стену.

Стас чуть не упал, успев в последний момент увернуться от вил, брошенных с такого близкого расстояния. Но теперь уже такой опасности не было, и он бросился на Герасимова. Бледная от ужаса женщина продолжала прижимать к себе детей. Бить и калечить мужа при ней нельзя, да и необходимость в этом отпала. Но, как всегда говорил старый друг и напарник Гуров, возможность извлекать воспитательный момент нужно использовать всегда.

Упав на бок и проехав по траве почти метр, Крячко сбил Герасимова с ног, обхватил его руками, прижав к земле. Несколько самых храбрых женщин бросились во двор.

– Уведите ее отсюда! – закричал Стас, придавив противника своим весом, продолжая перехватывать руки мужчины и не давая ему возможности вырваться.

Жену увели, кто-то подхватил на руки детей. Ну, все, подумал Стас, теперь можно и не церемониться. Он завернул одну руку Герасимову за спину почти до затылка, рывком поднял его с земли и поволок к дому. Гера вырывался, орал, но вырваться из цепких и умелых рук сыщика не мог. Затащив свою жертву в дом, стукаясь о косяки и роняя стулья, Крячко дотащил Герасимова до ванной комнаты. Открыв воду, он свалил мужчину, как свиную тушу, в ванну и стал поливать его из душевой лейки. Герасимов отбивался, плевался, захлебывался, кашлял и страшно матерился. Но постепенно все, что происходило на улице, все его фантазии о ревности отошли куда-то на задний план, остался только неизвестный человек, который был сильнее и который обливал его зачем-то водой.

Один стресс заменил другой. И когда Герасимов перестал угрожать, а начал уже просить прекратить холодный душ, Крячко ослабил хватку и отвел дешевую лейку в сторону. Мужик откинулся на стену, таращась на неизвестного, и откровенно клацал зубами от холода. Он обхватил себя руками за плечи и спросил, еле шевеля посиневшими губами:

– Ты кто? Что тебе надо?

– О, какой прогресс! – восхитился довольный Крячко. – Еще один умный вопрос, и я тебе дам полотенце. А уж если начнешь правдиво отвечать на мои вопросы, то я тебе и из ванны вылезти разрешу.

Герасимов сжал лицо руками, потряс головой, как будто выходя из страшного сна. Под ногами у него хлюпало, брюки прилипли к телу, кровь с разорванной майки медленно стекала, растворяясь в воде бледно-розовыми струйками. Он посмотрел на кровь, задрал майку, убеждаясь, что никаких ран на его теле нет, потом хмуро спросил:

– Че было-то?

– Хороший вопрос, – согласился Крячко.


Молодой бородатый доктор добродушно улыбался. Удивительно, но он совсем не был настроен мешать сыщикам, ограничивать их в чем-то или ставить иные препятствия в их работе.

– Так с ним можно побеседовать?

– Можно, беседуйте, – кивал доктор.

– А как себя чувствует Осипов? Не опасно его напрягать?

– Нет, напрягайте, – пожал плечами врач.

Гуров непонимающе смотрел в его улыбающиеся глаза. Веяло от этого человека уверенностью, невозмутимостью. Пришлось вопрос ставить ребром. Оказалось, что Осипов потерял не так уж и много крови, как показалось Крячко. Сутки под капельницей, соответствующие препараты да сильный организм у раненого – вот и вся загадка. А нож просто расслоил мышцы, не задев внутренних органов.

– Меня не физическое состояние Осипова беспокоит, – признался доктор. – Моральное угнетение у него. Есть не хочет, в потолок все время смотрит и не разговаривает. Вы думаете, что я вас с такой готовностью к нему пропускаю, потому что мне все равно или потому что Осипов так прекрасно себя чувствует? Ничего подобного. К другому я бы и близких родственников не пустил, а к нему даже вас пущу. Если он сам не захочет выздоравливать, то медицина бессильна. А потенциал у него приличный, это я вам правду сказал. Сильный организм, и сопротивляемость, и потенциал самовосстановления высокие. Регенерационные процессы на высшем уровне. Поэтому мне и хочется, чтобы его хоть кто-то расшевелил. Если, конечно, вы его своими разговорами совсем в тоску не вгоните. Он не убийца, не маньяк какой-нибудь?

– Нет, все нормально, – облегченно ответил Гуров. – Он – бывший полицейский, только недавно оставивший службу. А разговор пойдет о том, кто его ножом пырнул. Ну, и еще кое о чем из его прежних дел, где нужна его профессиональная консультация.

– Ну, будем надеяться, – решительно встал доктор, предлагая полковнику следовать за ним.

Когда Гуров с врачом вошли в палату, Осипов лежал на спине и смотрел в потолок. Небритый подбородок, острые скулы, темные круги под глазами и пустые глаза. Нет, понял Лев, подойдя ближе, не пустые. В них боль, отчаяние, просто этот человек никого в себя не пускает. Что же ты так, старший лейтенант? Врач подошел к больному, посмотрел на него и, видимо, удовлетворившись внешними признаками, кивнул Гурову и вышел из палаты.

Лев Иванович подошел к окну, постоял, глядя на больничный двор, потом заговорил:

– Погода там ты не представляешь какая. Тепло, тихо и птицы! Я вчера ехал через парк, а там белки скачут, у ребятишек из рук орехи берут. Зверушки, они ведь все чувствуют, их не обманешь. Они сразу видят, есть опасность или нет ее.

– Вы кто? – хрипло и неприязненно осведомился раненый.

– Как-то ты не очень вежливо обращаешься к полковнику полиции.

– А мне все едино: что полковник, что генерал. Я в органах больше не служу. Свободный человек я теперь.

– И я свободный, – пожал плечами Гуров, подошел к кровати и уселся на стул, закинув ногу на ногу. – В нашей стране все свободные люди, Осипов. Рабство и крепостное право отменили двести лет назад. Или около того.

Осипов молчал. Но было понятно, что на душе у парня кошки скребут, в том числе и из-за его увольнения из полиции. События прошлой ночи его тоже волнуют, если он хоть помнит, что там у них между собой произошло. А ведь парня надо спасать, подумал Лев. Его еще можно спасти, пока он совсем не опустился, не пропал как личность.

– Ты вот что, – хмуро заговорил он. – Кончай дуться на весь мир, потому что наша судьба – это продолжение наших поступков. Надо извлекать пользу из уроков, а не кидаться во все тяжкие. Святого венца у тебя над головой не было, так что не знаю уж, что там у вас произошло с капитаном Сиротиным, но основания у руководства уволить тебя все же были.

– Вы из управления по работе с личным составом, что ли? – мрачно хмыкнул Осипов. – Воспитывать меня пришли? Так поздно воспитывать, я уже не личный состав. Я – никто.

– В этом твоя беда. Крест на себе ставишь, да и на службе крест уже поставил. А почему, собственно, поздно? Ты что, умирать собрался? Так врач сказал, что ты здоров как бык. Если будешь стонать, я тебя еще и симулянтом назову. А вообще-то я из Главного управления уголовного розыска.

– Эх, ни хрена себе! – Осипов вытаращился на Гурова, потом спохватился: – Извините, это я от неожиданности. А чем я заинтересовал Главк уголовного розыска? Не из-за моей же поножовщины? Это дело даже не МУРа и территориального отделения полиции, а участкового уполномоченного.

– Ну вот, наш разговор вошел в нормальное русло, – удовлетворенно ответил Лев. – Терпеть не могу сопли вытирать великовозрастным детишкам. Нам помощь твоя нужна, Сергей.

– Ну, сопли мне вытирать не надо. Не нуждаюсь. И сам терпеть не могу, когда меня жалеть начинают, – уже увереннее заговорил Осипов. – А что случилось-то? Я вроде по моим делам ни с чем таким серьезным и не пересекался. Так, бытовуха, мелкая «хулиганка». Вы же знаете, чем участковые занимаются.

– Знаю. Вспомни, пожалуйста, один случай, который произошел месяца три назад. Ты приходил на квартиру к гражданину Бурунову, генералу в отставке, который скончался дома. И вы вместе с врачом «Скорой помощи» констатировали его смерть. Помнишь такого пенсионера?

Осипов даже чуть приподнялся на кровати, посмотрев на гостя с удивлением.

– Ну да, помню я этого старичка. Хотя там старичок был выше меня ростом и шире в плечах. Лет ему уже, конечно, было сильно за восемьдесят, сердечко изношенное. У него везде по квартире стояли корвалолы, нитроглицерины. А что вас интересует?

– Расскажи, что ты про того генерала помнишь? О личности его расскажи.

– Так я его и не знал до этого. Не встречался с ним ни разу. Так сказать, живым я его и не видел даже. Нас вызвала соседка, она заметила, что дверь открыта, вошла, а он мертвый. С вечера еще, как врач сказала.

– Родственники были?

– А у него нет родственников. Та соседка из квартиры напротив, что вызывала меня, она его хорошо знала. Говорила, что жена давно умерла, детей нет. Кажется, сын был, военный. Где-то погиб в горячей точке. Вот вроде и все. Бумажки написали, расписались и разъехались. В таких случаях ветеранский комитет подключается. Думаю, похоронили его хорошо, от военкомата. У них на этот случай есть средства. У нас даже мысли не возникло возбудить уголовное дело. И не вскрывали его. Возраст сам за себя говорит. И карточка в поликлинике на него заведена у кардиолога.

– Значит, ничто не вызывало сомнений, что это естественная смерть старого человека с больным сердцем?

– Ну а что еще? Думаете, его убили, чтобы квартиру забрать? Я таких случаев не встречал в своей работе, хоть и пишут в интернете о черных риелторах. Насчет квартиры покойного я теперь и не знаю, как там все получилось, я же уволился. Но старик был собственником, это мы тогда установили. Все честь по чести, и свидетельство о собственности, и прописка.

– Он совсем один жил, никто старика не навещал?

– Навещал какой-то парень…

Гуров чуть не подскочил на стуле, но сдержал эмоции. А бывший участковый неторопливо продолжал:

– Из соцзащиты, что ли. Он ему лекарства приносил, в магазин ходил за продуктами, по дому помогал. Волонтер какой-то. А вы думаете, что все же из-за квартиры?

– Слушай, Сергей, а тебе ничего не показалось странным в квартире Бурунова?

– В смысле? – Осипов внимательно посмотрел на Гурова. – Вы имеете в виду ограбление, не было ли следов того, что кто-то рылся в вещах, искал тайник или тому подобное? Нет, такое в глаза мне не бросилось, хотя мысли были. Ведь дверь-то всю ночь открыта была. Но у покойного в квартире идеальный порядок был. Военный такой порядок с признаками аскетизма. Ничего лишнего, и все на своих местах. Нет, беспорядка не было, ни разбросанных вещей, ни выдвинутых ящиков шкафов, ничего такого.

– Одним словом, глаз ни за что не зацепился? Никаких странностей? Старик тихо умер во сне?

– Нет, не во сне. Он с газетой в кресле, видимо, сидел, когда ему плохо стало. Потянулся за лекарством, привстал даже, но не успел. Таким мы его и нашли.

– Каким? – допытывался Гуров.

– Ну, как вам это описать. Он от кресла оторвался, но до конца не встал, не смог. Так и полулежал на подлокотнике боком с вытянутой рукой. Чуть пальцами касался флакона с аэрозолем нитроглицерина, который под язык надо брызгать во время приступа.

Они проговорили еще час, когда неожиданно пришел доктор, с удивлением глядя на пациента и его гостя. Осипов был бодр, говорил серьезно, сосредоточенно, будто совсем недавно не лежал в апатии и унынии с нежеланием с кем-то разговаривать, а то и вообще жить. Гуров попросил еще пять минут беседы и пообещал после этого оставить больного отдыхать.

– Я вот что еще хотел тебе сказать, Сергей, – заговорил Лев, когда врач вышел. – Я разберусь в твоем деле и, если ты не против вернуться в органы, тебе помогу.

– Вернуться? Вы это серьезно?

– Не о том думаешь, старший лейтенант! Важно не это, важно, насколько ты серьезно к этому относишься. Считаешь себя в силах продолжать работу в полиции, считаешь, что тебя несправедливо уволили, и я тебе помогу восстановиться. Но с одним условием – с алкоголем надо завязывать. Знаю, что трудно, понимаю, что с Сиротиным ты работать не сможешь и не станешь. В другое отделение в другом районе пойдешь?

– С ярлыком, что меня уже один раз за пьянку увольняли?

– Да что же тебя несет-то не в ту сторону? – рассердился Гуров. – Тебе несправедливо навесили этот ярлык? Отчасти справедливо, была зацепка у руководства, чтобы тебя уволить. В твоих силах от этого ярлыка избавиться! Да, пока кое-кто будет знать, что было в твоей биографии такое пятно. Только у нас в полиции ценят человека за дела. Станешь работать хорошо, станешь настоящим профессионалом, и тебе многое забудется, за тебя держаться будут. Все в твоих руках, Сережа. Думай!

Он поднялся со стула и подошел вплотную к кровати, протягивая Осипову руку. Сергей с готовностью и благодарностью пожал ее и прочувствованно произнес:

– Я… Товарищ полковник…

– Меня зовут Лев Иванович.

– Лев Иванович, спасибо, что поверили! Это важно. Очень важно, когда в тебя верит кто-то, когда уже сам в себя не веришь.

– А с кем ты пил-то ночью, кто тебя ножом саданул? – с улыбкой спросил Гуров.

– А черт его знает, – засмеялся Осипов, охнул и схватился рукой за бок. – В магазине познакомились. У него денег на бутылку не хватало. Мы оба уже сильно навеселе были. Я его и позвал к себе. Потом еще какого-то хмыря подцепили, только тот быстро уполз, слабоват оказался. А мы с этим… то ли Герой, то ли Колей, полночи квасили. А потом поссорились. Кажется, он понял, что я бывший полицейский. А он сидел в прошлом. Он толком ударить не смог, а я толком защититься. Пьяные же были оба в дымину!

– Ну, ты и даешь! – покачал головой Лев. – Это как же тебе повезло, Сережа, что мы тебя искали по делу этого генерала-пенсионера и к тебе приехал наш человек. А так бы истек кровью один в доме и умер бы на полу.


Утро. Гуров с чашкой кофе сидел на своем любимом месте. Давно уже они принесли в свой кабинет этот диван. Небольшой, уютный. Он неприметно стоял в дальнем углу. Как и у многих офицеров, в кабинете был и свой электрический чайник, и чашки, и маленький холодильник. Служба сотрудника уголовного розыска, даже если он уже полковник, даже если он не рядовой опер, а офицер Главного управления уголовного розыска МВД, все равно очень часто требует полной самоотдачи, требует, чтобы ты проводил на работе не только дни, но и вечера и ночи. А сколько раз им с Крячко приходилось по очереди спать на этом диванчике!

С дивана было хорошо видно, как солнце поднималось над крышами многоэтажек на Якиманке, как блестели дождевые лужи в лучах утреннего солнца, как носились над домами стрижи. Несколько минут вот такого отрешения от службы, а как они много давали. Это был душевный отдых и одновременно настрой. Посмотреть на утреннее солнце, беспечных быстрых птиц, выпить кофе. В голове почти никаких мыслей, хотя научиться этому было очень сложно. Хоть пять минут не думать о работе, а только впитывать светлую энергию летнего утра, а потом будет лучше думаться, энергия заполнит тело, и ты без устали проведешь новый день, даже если он захватит и ночь.

– Медитируешь?

Крячко вошел в кабинет, как всегда, улыбчивый, добродушный, пахнущий лосьоном после бритья. Он протянул руку Гурову, пожал ладонь и плюхнулся рядом на диван.

– Столько лет тебя знаю, Лева, а все не перестаю удивляться, как в тебе могут сочетаться личности вечно юного романтика и матерого, принципиального до мозга костей сыщика.

– А они не сочетаются, – хмыкнул Гуров, – они взаимно соседствуют. Иногда живут мирно, иногда враждуют, спорят, даже ругаются.

– И кто побеждает? – с интересом спросил Крячко.

– Дружба! – величественно поднял палец Лев. – И любовь, между прочим.

– Ребята, вы меня пугаете! – раздался голос Орлова, тихо возникшего в дверном проеме. – О какой еще любви вы тут воркуете по утрам? Бес в ребро, девочки в мыслях?

– Ну, это пошло, Петр! Что ты, в самом деле! – нахмурился Гуров.

– Ладно, ладно, извини! – засмеялся генерал и уселся в кресло напротив сыщиков. – Как там Мария?

– Нога понемногу заживает, не болит, но она трудно переносит свое положение. Премьера, которую она так ждала, прошла без ее участия. У нее же – полное бездействие. Телевизор смотреть не может, читать тоже. А что-то делать по дому я ей не даю.

– Да, при ее эмоциональности положение действительно изматывающее. Ну, ничего, заживет нога, отправитесь в отпуск, и все забудется.

– А ты чего шалберничаешь, Петр Николаевич? – с подозрением поинтересовался Крячко. – Утро, а ты у нас прячешься? От начальства, что ли?

– Начальство меня всюду найдет, хоть на морском дне, – махнул рукой Орлов. – Светильник на потолке барахлит, мигает. Вот, пришли электрики, разбираются. Ну да ладно. Что у вас нового по нашему пенсионеру?

– По нашим пенсионерам, – поправил генерала Гуров.

– Не понял? – насторожился Орлов. – Ну-ка, объясни.

– Э-э… – Лев чуть замялся, вспомнив, что циркуляр по заслуженным пенсионерам он послал по Москве самовольно за подписью Орлова. – Появилась информация о еще одном похожем случае. Тоже пенсионер, генерал в отставке…

– Ты не мнись, – усмехнулся генерал. – Или думаешь, что я не знаю о запросе, который ты от моего имени сделал? Ну, и что он дал интересного?

– В Юго-Западном округе три месяца назад умер пенсионер, генерал в отставке. Ему было 88 лет. Одинокий заслуженный старик, сердечник. Очень похожая ситуация: у него, судя по всему, случился сердечный приступ, а он не дотянулся до лекарства. Так и умер в этой позе. Утром его случайно обнаружила соседка, которая вышла выбросить мусор. Она увидела, что дверь у соседа чуть приоткрыта. Зашла, а там такая картина. Позвонила в полицию, прислали участкового, приехали медики, констатировали смерть.

– Вскрытия, конечно, не делали, – покивал головой Орлов. – Дела не возбуждали, потому что признаков насильственной смерти и хищения из квартиры не было. Так?

– Не было там оснований возбуждать уголовное дело, – вставил Крячко, – никаких признаков преступления, а старик был сердечником, это из его поликлинической карточки ясно. Там интересные совпадения вскрываются, Петр. Отсутствие близких родственников, это раз. Второе, некий молодой человек, который навещал старика, приносил ему продукты, ходил для него в аптеку.

– Да, много совпадений, – подхватил Лев. – Но самый главный нюанс, который к делу не пришьешь, ребята, – это положение тела. И Колотов умер во время приступа, не дотянувшись до лекарства, и Бурунов тоже. Оба ходили с трудом, больные старые люди. И у обоих лекарство в критическую минуту оказалось вне зоны доступа.

– Значит, ты считаешь, что мы здесь имеем дело с явным преступлением? Человека оставили в беспомощном состоянии, которое повлекло за собой смерть? – покачал головой Орлов, но было непонятно, соглашается он или отрицает сказанное. Закинув руки за голову, генерал сидел в кресле, глядя в стену над головами своих друзей.

Гуров поднялся и подошел к своему столу. Открыв папку, он переложил несколько листов бумаги, взял в руки один из них и, вернувшись к дивану, протянул листок Орлову:

– Мы попробовали составить фоторобот с соседями. Думаю, этот парень мало похож на оригинал, потому что, как назло, никто из соседей не мог разглядеть его лица, когда встречались с ним на лестнице. Тоже, между прочим, совпадение. Парень опускал голову, как будто смотрел себе под ноги, и на голове у него чаще всего был капюшон или шапочка, закрывавшая почти всю голову. Знаешь, есть такие, модные сейчас у молодежи головные уборы из тонкого материала, их даже летом носят.

– Та же морока была, – подтвердил Крячко, – что и с составлением фоторобота на девушку, которая навещала Колотова. Так что наклевывается у нас «совершенное группой лиц по предварительному сговору». Интуиция у тебя, Петр, железная, конечно, но, пока рядом только свои, расскажи, что тебе сразу в этом деле не понравилось, почему ты его даже из МУРа забрал к нам. Ведь ничего же особенного в нем не было. И в МУРе, скорее всего, все кончилось бы «отказным» из-за отсутствия состава преступления.

– Интуиция тут ни при чем, – задумчиво отозвался Орлов. – Или почти ни при чем. Видите ли, ребята, был я недавно на одном приеме в высшем, так сказать, обществе. Пришлось идти, положение обязывает. Так вот, между двумя работниками разных ведомств произошел разговор, которому я стал свидетелем. Один товарищ другому жаловался, что времена наступили страшненькие. Старику оставаться одному нельзя. Или сам стреляйся, или добровольно отписывай квартиру государству и беги в дом престарелых. Невозможно, говорит, от всего мира отгородиться, рано или поздно придется дверь открывать. А вокруг столько ухарей наплодилось, кому на стариков наплевать, и ничего святого у них за душой нет. Грабят, оставляют без квартир и все такое. И помянул старика Колотова.

– А, так у тебя информация была? – оживился Крячко, но генерал только покачал головой:

– Не было. Я заинтересовался, поговорил с каждым из них, особенно с тем, что Колотова поминал в разговоре. Оказалось, это лишь слухи и домыслы. Кто-то кому-то когда-то намекнул, что, возможно, все и не так, как выглядит. Но мне это и не понравилось. Если бы конкретно подозрения были относительно смерти Колотова, я бы, может, тем и ограничился, что попросил МУР разобраться, взять на контроль. А когда начинают ползти слухи – это уже не единичный случай, тут попахивает системой. А система возникает там, где начинает работать организованная группа или же создались условия для возникновения таких групп для такого рода преступлений. Вы, ребята, опера опытные, знаете, что для каждого вида преступлений должна сформироваться система условий.

– Это точно, – поддержал Крячко. – Помните, как в кризисные 98-й и 2008 годы происходил всплеск рэкета на загородных трассах? Когда снова объявились и активизировались банды, обиравшие дальнобойщиков, да и не только их?

– Нет, что-то здесь не так, – заговорил наконец Гуров. – Концепции нет. Всплеск преступности или определенных видов преступлений всегда базируется на экономическом фундаменте или юридических пробелах в законодательстве. Сейчас у нас определенная стабильность, перекосы, как в переходные периоды, в законодательстве почти отсутствуют. Я бы еще понял, коснись преступления тех, кто брал деньги в микрофинансовых конторах, а на них наехали коллекторы. Тут перекос есть, и кто-то упорно не хочет закрыть этот вид деятельности – коллекторские агентства, хотя они юридически незаконны. Передача права требования долга всегда была и есть акт трехсторонний. А у нас в стране без ведома и согласия должника его долгом распоряжается кредитор и абсолютно постороннее юридическое лицо. Но не в этом дело. Здесь что-то локальное, ребята, не системное.

– Поясни! – вскинул брови Орлов.

– Надо искать, что объединяет эти два случая. Должно быть что-то общее. Только тогда мы поймем, кому и зачем нужна была смерть этих заслуженных стариков. Ведь на имущество никто не посягал. Значит, что-то еще, кроме квартиры!

– По двум случаям? – с сомнением покачал головой Орлов.

– Не по двум, – вдруг вставил Крячко напряженным голосом.

– Что? – Гуров и Орлов переглянулись. – Ты о чем?

– Стоп, стоп, ребята! – Стас вдруг поднялся с дивана и начал ходить по кабинету, возбужденно потирая руки. – Мне тут в голову пришла одна мыслишка. Точнее, я вспомнил кое-что. Помнишь, Лева, тот вечер, когда Маша ногу подвернула в театре и мы ее возили в травмпункт?

– Ну? – Гуров свел брови у переносицы и тут же начал вспоминать тот злополучный вечер. Что такого знаменательного было в тот день, что имело бы отношение к этим странным преступлениям, которые еще и преступлениями-то называть рано? Нет доказательств, нет пока состава преступления.

Крячко закончил наконец расхаживать по кабинету и, остановившись возле кресла, на котором сидел Орлов, поднял руку с вытянутым указательным пальцем, как будто грозил кому-то.

– Я в тот вечер опоздал, помнишь? А когда прибежал, свет в театре уже починили.

– Ну-ну! – поторопил Гуров друга. – Не тяни!

– Там по дороге инцидент один случился. Как раз патрульная машина ГИБДД подъехала, «Скорая помощь». Я остановился, потому что две машины фактически перекрыли дорогу. Решил узнать, в чем дело, и попросить пропустить меня. В крайнем случае, чтобы разрешили развернуться и объехать по другой улице. Это было на 2-м Интернациональном проезде, а там одностороннее движение. Одним словом, я застал странную картину. Посреди дороги лежал старик, у обочины стояла машина, а какой-то парень сидел на бордюре, зажимал голову руками и причитал, что он не виноват, что было темно, а старик сам пулей выскочил из-за столба и бросился ему под колеса.

– Ну, ДТП, ну, сбил парень поздно вечером старика. И что? – внимательно посмотрел на Стаса генерал.

– Не знаю, – ответил тот. – Просто подумалось сейчас. Парень был очень искренним, когда доказывал, что не виноват.

– Ну, тебе-то с твоим опытом и не знать, как порой люди в такие минуты преображаются и становятся убедительными и красноречивыми, – задумчиво проговорил Гуров. – И потом, что общего ты увидел с нашими случаями? Только то, что погиб тоже пенсионер?

– Он был хорошо одет. Это был не нищий пенсионер, не бомж какой-то, не алкаш.

– Слабенький аргумент, – заключил Орлов. – Еще?

– Парень говорил, что ехал медленно, устал за день, дорога пустая, вот он и не спешил никуда. Я тоже подумал, а чего это он не спешил? Поздно ведь, все домой хотят в такое время. Сытный ужин, телевизор, может, рюмочка перед сном «с устатку», как говорится.

– А может, он рюмочку уже принял, поэтому и совершил наезд?

– А если не принял и все, что он утверждал, правда?

– Чего голову ломать, – хлопнул Гуров ладонью по подлокотнику дивана. – Сделаем запрос, узнаем подробности. Всего-то несколько дней прошло.

– Ну да, – согласился Крячко, заложил руки за спину и отошел к окну, глядя на высотки. – Ну да… – задумчиво повторил он.

Глава 4

К вечеру основная часть ответов на запросы была отработана. Родственников у отставного генерала Бурунова не было. Жена умерла давно и покоится на Троекуровском кладбище. Сын погиб молодым офицером во 2-ю чеченскую кампанию. Больше Бурунов не женился, других детей у него не было. Старик был еще крепок, но вот сердце подводило. Перенес инсульт, два инфаркта, но по внушительному внешнему виду старика нельзя было подумать, что со здоровьем у него не очень хорошо. Держался Иван Васильевич уверенно, слабости не показывал, хотя соседи прекрасно знали, как ему было в последние годы тяжело подниматься в квартиру, если не работал лифт. А около года он уже и не выходил из дома совсем.

Когда и в какой момент появился тот парень, который стал носить генералу продукты и лекарства, соседи вспомнить не смогли. Сам Бурунов на вопросы не отвечал. Предполагали, что это сын или внук сослуживца, кто-то придумал, что старика навещает его сын от любовницы. Много чего на этот счет беззлобно плели языками соседи, но у самого Бурунова спрашивать никто не решался, суров был старик. Одна только женщина знала, что Бурунов с теплом и нежностью смотрел на парня. Когда-то ей доводилось видеть фото сына Бурунова в военной форме, говорила, похож, потому генерал и принимает помощь от парня, что тот его сына напоминает.

Пришли ответы и на запросы в органы социальной защиты. Никто из соответствующих организаций к отставному генералу своих сотрудников не направлял. На учете в этих органах Бурунов не стоял и с заявлениями о помощи не обращался. Гуров держал в руках текст последнего ответа и думал, глядя куда-то поверх листа бумаги. Потом он неожиданно спросил Крячко:

– Так во сколько это примерно было?

– Что? – не понял Стас. – Во сколько нашли тело Бурунова?

– А? – Гуров как будто стряхнул с себя задумчивое оцепенение. – Нет. Во сколько ты на дороге видел ДТП, в котором погиб старик? Ну, тот, о котором ты сегодня нам с Петром рассказывал.

– Спектакль уже шел, – стал прикидывать Крячко. – Начался он в одиннадцать, а в это время я еще был в цветочном магазине. Маша ногу подвернула в самом конце первого акта. Пока дежурный электрик добежал до щитка, пока включил «автомат», прошло минут пять. Потом Машу отнесли в гримерку, ты пришел к ней. Это еще минут пять. В любом случае было уже больше двенадцати ночи.

– Поехали! – решительно поднялся из-за стола Лев. – Пока доедем, будет уже двенадцать. Завтра узнаем у дознавателя в отделении полиции все данные на того водителя и о личности погибшего старика, а сейчас посмотрим на место происшествия именно в то время, когда там все и случилось.

Улица была пустынной, как и в ту ночь, когда Стас проезжал здесь в прошлый раз. Притормозив, он покрутил головой, увидел вывеску аптеки, стеклянный павильон автобусной остановки, остановил машину и, заглушив мотор, заявил:

– Вот здесь. А тело лежало вон у того столба, который стоит сразу за остановкой. Обрати внимание, что со стороны проезжей части совсем не видно, есть там кто за столбом или нет.

– Да, ты прав, – согласился Лев, вылезая из машины. – Один балл в копилку водителя.

Сыщики подошли к остановке и осмотрелись. Тротуар как тротуар. От остановки до стены ближайшего дома – метров шесть. Остановочный пункт обклеен различного рода рекламой, и стекло почти непрозрачно. Да еще в ночное время. Крячко вышел на проезжую часть, примерился, а потом носком ботинка показал, как лежало тело.

– Вот здесь у него были ноги, вот здесь голова. Его отбросило вперед по ходу машины от удара о капот. Судя по тому, как стояла машина, а стояла она вот здесь, старик отлетел на пару метров. Думаю, что водитель ехал все же не больше шестидесяти километров в час.

– Это мы узнаем из протокола осмотра места происшествия, – сказал Гуров, осматриваясь, – там должны быть все замеры и вычисления. Но если машина ехала прямо, а она так и должна была ехать, то столкновение с телом должно было произойти примерно вот в этой точке. Правильно?

С этими словами он встал на проезжей части и развел руки в стороны. Получалось, что старик и правда выскочил на дорогу именно из-за столба. Смущало как раз то, что он именно «выскочил». Как-то с образом пенсионера не вязалось это слово или действие. Хотя пенсионер мог быть крепок, моложав, мог вообще все еще заниматься спортом, а старым у него выглядело только лицо, да и то искаженное гримасой смерти.

– Стас, – позвал Гуров. – А с чего ты вообще взял, что погибший в ДТП был стариком, пенсионером? Ты что, наклонялся к нему, разглядывал его лицо?

– Я сужу по разговорам инспекторов ГИБДД и того водителя, который его сбил.

– Ладно, разберемся, когда его личность установим, – кивнул Лев, прикидывая расстояние, которое преодолел пенсионер от столба до точки столкновения с капотом автомобиля. – Но только его прыжок меня немного смущает. Пробежать с большой скоростью почти три метра, чтобы появиться перед капотом машины неожиданно для водителя?

– Водитель мог в этот момент прикуривать. А мог по телефону разговаривать, – начал предполагать Крячко.

– Мог, – согласился Гуров. – Но что повлекло старика на проезжую часть? В любом случае он двигался очень быстро. Куда он так рванул? Суицид? Что-то тут не так, Стас. Давай-ка поговорим с прохожими. Их тут не так много, но ведь определенный процент людей ходит по своим делам одним и тем же маршрутом и часто в одно и то же время. С работы, на работу, в магазин, проведать старушку мать. Много причин существует для этого.

– Ну, давай, – охотно согласился Крячко, и они разошлись в разные стороны.

Прохожих было мало. Но и из тех, к кому обращались сыщики, не все с готовностью старались поделиться своими воспоминаниями. Гуров понимал, что в гражданской одежде в первом часу ночи, пусть и со служебным удостоверением в руках, они с Крячко не вызовут доверия у встречных людей, но тем не менее рассчитывал на собственное обаяние, убедительность и на такие же качества своего напарника. За час им удалось поговорить с двумя десятками прохожих. Одна женщина именно в прошлую пятницу проходила здесь в такое же время, видела «Скорую» и полицейскую машину, но не стала подходить и выяснять, что произошло. Другой мужчина слышал визг тормозов, но не понял, что там кого-то сбили. Он был уже далеко от места происшествия и решил, что молодежь на машине развлекается резким торможением. У него возле дома есть асфальтированная площадка, и там часто по ночам парни дурака валяют на старых машинах, резину жгут до дыма, пробуя тормозить разными способами и трогаясь с места с пробуксовкой. Но больше в показаниях свидетеля сыщиков заинтересовало другое.

– А вы, когда мимо вот этой остановки проходили, не обратили внимания, там люди были? – спросил Гуров.

– Если честно, то не помню точно, – пожал плечами мужчина. Потом подумал и добавил: – А вообще-то, как мне показалось, за остановкой или на остановке кто-то был. Вы же видите, освещение здесь не очень, а стекла павильона заклеены всякой рекламой.

– Значит, вы различили силуэт человека за стеклом?

– Наверное, да, – неуверенно ответил свидетель. – Теперь припоминаю, что да. Точно, я еще мельком подумал, когда быстрым шагом проходил, что в такое время ждать транспорт бесполезно. А еще… Что сейчас на всех подъездах домофоны, просто так не войдешь в любой дом. А мы в их возрасте в подъездах тискались и целовались.

– Так вы разглядели, что там были парень и девушка? – удивился Гуров.

– Н-нет, – задумчиво покачал мужчина головой. – Наверное, просто подумал так, что-то вспомнилось из своей молодости. Нет, я не разглядел, кто там был, но мне почему-то показалось, что их там было двое. Или два силуэта, или один широкий. Ну, когда двое рядом стоят, то и кажется, что широкий силуэт.

Записав данные мужчины, сыщики остались одни на улице. Теперь стоило хорошенько подумать. Это уже была подсказка. Двое за стеклом остановки, спустя менее минуты проезжающая машина сбивает человека, который резко бросается на дорогу из-за столба. Один! Второго нет, никто из остановки не бросился к сбитому старику. Это только потом подошли свидетели из числа прохожих, когда водитель уже сам вызвал «Скорую помощь».

– Предъявите ваши документы, пожалуйста! – раздался вдруг строгий голос за спиной.

Лев обернулся и увидел перед собой полицейского с майорскими погонами и хмурым подозрительным лицом.

– Вы кто? – удивился сыщик. – Участковый?

– Я, кажется, попросил вас предъявить документы! – настаивал майор.

– Извольте представиться, товарищ майор! – строго прервал его Гуров. – Вас что, не учили, как нужно обращаться к гражданам? Или вы тут на своем участке царь, бог и отец?

– И святой дух, – добавил Крячко и сунул под нос майору свое удостоверение.

– Виноват, товарищ полковник, – сразу подобрался майор, вскинув руку к форменной фуражке. – Майор полиции Савченко! Просто вы без формы, говорят, какие-то удостоверения показываете, вопросы задаете прохожим. Бывают, знаете ли, всякие аферисты, которые незнакомых людей разводят на деньги, пользуясь фальшивыми документами. Бывает и похуже.

– Как бывает, мы знаем прекрасно, – остановил оправдания участкового Лев. – Скажите, вы в курсе, что в пятницу здесь машина сбила человека на проезжей части? Вот возле этой самой остановки.

– Честно говоря, нет, – пожал плечами майор, и лицо его стало напряженным. – Но я как бы и не должен в такие вещи вникать. Это служба ГИБДД, участковые не следят за тем, кто и как переходит проезжую часть.

– Как вы любите оправдываться, Савченко, – покачал Гуров головой. – Вам сделали только одно замечание, что вы не выполнили инструкцию и обратились, не представившись как положено. Вы теперь весь вечер будете нам объяснять, что ни в чем больше не виноваты? Давайте еще раз начнем наш разговор, и без посторонних эмоций. Профессионально! Итак, здесь произошел несчастный случай. Есть основания полагать, что этот человек погиб не по своей оплошности, что его под машину толкнули.

– Вы думаете, что он мог быть с территории нашего участка? – сразу спросил майор.

– Вот, теперь мне нравится, как вы думаете, – похвалил Лев. – К вам не поступали сообщения о том, что пропал пенсионер? Или что квартиру одинокого пенсионера хотят захватить какие-то люди?

– Нет, таких заявлений не поступало, – ответил Савченко. – Ни письменных, ни устных. За то время, что я работаю старшим участковым на этой территории, у нас не было фактов попыток захвата чужих квартир, афер с квартирами. Никаких черных риелторов. Утром я поставлю задачу своим подчиненным, и мы проработаем этот вопрос. Вполне может быть, что заявление еще не поступило, но пенсионер уже пропал. Или его просто не хватились родственники, живущие отдельно.

– Или если у него нет родственников, – подсказал Крячко.

– Завтра, Савченко, в ваше распоряжение прибудут офицеры из других подразделений, подключатся оперативники. Нужно будет сделать поквартирный обход вот в этих многоэтажках. – Гуров показал рукой на дома, окна которых выходили на проезжую часть и из которых было видно место, где машина сбила пенсионера. – Срочно нужны свидетели этого несчастного случая.

– Есть! – кивнул майор. – Сейчас вам моя помощь еще нужна?


Только на следующее утро около десяти утра Крячко показал Гурову распечатанные на принтере фотографии пенсионера, которые прислали из отделения полиции. Рассмотрев их, сыщики остановились на двух фотографиях, на которых старик был снят на какой-то выставке. Выглядел он там естественно, не портретно.

– Сделай еще комплект, – протянул напарнику отобранные фотографии Лев.

Они приехали на 2-й Интернациональный проезд, когда поквартирный обход был в полном разгаре. Около двадцати офицеров – участковых и оперативников – обходили квартиры в домах и расспрашивали, не видел ли кто, как произошел под окнами несчастный случай в пятницу, примерно в полночь. Большей частью люди просто пожимали плечами, ссылаясь на то, что уже спали в это время или просто не смотрели в окно. Трое жильцов видели стоявшую на дороге полицейскую машину с включенными проблесковыми маячками и машину «Скорой помощи». Никаких важных подробностей они рассказать не смогли. Посетовали на то, что кто-то попал в беду, и пошли спать.

Гуров и Крячко занялись другим делом. Они стали обходить организации, расположенные в соседних домах. Их было немного. Диспетчерская управляющей компании, в которой круглосуточно находился сотрудник на телефоне, студия звукозаписи, круглосуточная аптека и маленький круглосуточный продовольственный магазинчик.

В диспетчерской в ту ночь, когда под колесами автомобиля погиб пенсионер, дежурила женщина. Помещение запиралось изнутри, диспетчер у телефона читала, дремала, в окно не смотрела и на улицу не выходила. Дежурство было спокойное, без происшествий, но в помещении диспетчерской было плохо слышно, что происходит на улице. В студии с десяти часов вечера молодая вокалистка со своими музыкантами записывала конкурсную песню. Они работали там примерно до четырех утра и на улицу не выходили. Да и в студии была прекрасная звукоизоляция. Наверное, музыканты не услышали бы даже взрыва. В магазинчик последний посетитель заходил около одиннадцати вечера, а потом до двух ночи никого не было. В два заезжали аварийщики из Водоканала, взяли консервов и хлеба. И снова до утра никого из покупателей не было. Всюду, где сыщики показывали фотографию погибшего пенсионера, его никто из потенциальных свидетелей не узнавал. Этого человека они не видели.

Повезло им только в аптеке. Женщина-провизор посмотрела в предъявленное ей удостоверение Гурова и испуганно прикрыла рот рукой.

– А что случилось?

– Не пугайтесь, Ольга Ивановна, – глянув на ее бейджик, поспешил успокоить Крячко. – Ничего такого, что могло бы повредить вам или коснуться вашей аптеки. Речь совсем о другом. Скажите, в прошлую пятницу в районе полуночи вы не слышали ни о каком происшествии на улице?

– А что там случилось? – Женщина понемногу стала успокаиваться, но в ее взгляде все равно была тревога.

– На проезжей части машина сбила насмерть человека, – заговорил Гуров. – Водитель, который это сделал, сам вызвал и полицию, и «Скорую помощь». Видите ли, Ольга Ивановна, нам просто нужно установить кое-какие факты, очень много различных мелочей, как и в любом деле, помогут понять причины произошедшего.

– Так ведь вы сказали, что…

– Подождите, – улыбнулся Лев, останавливая женщину. – Мы сейчас не о том говорим. Нам нужна ваша помощь, мы хотим задать вам несколько вопросов. Будьте добры, ответьте нам. Хорошо?

– Да, конечно, – спохватилась провизор.

– Вот и хорошо, – кивнул Лев. – Скажите, вам ночью улица хорошо видна через окна помещения?

– Да, у нас ведь освещение большей частью для витрины и работы провизора за кассой. А сам торговый зал освещен меньше. Особенно в ночное время. Через стекло видно улицу, проезжающие машины. Но в ту ночь я, наверное, была занята покупателем или уходила на склад за лекарством. Честно говоря, я не помню, чтобы слышала о случившемся.

– Ни полицейской сирены, ни сирены «Скорой помощи» вы не слышали? – удивился Крячко. – Хорошо, а кто к вам заходил в аптеку около полуночи? Было много покупателей?

– Нет, часов до десяти люди еще шли, а потом было пусто. В районе полуночи был только один дедушка… Пожилой мужчина, – поправилась провизор.

Сыщики переглянулись. Крячко достал из папки фотографии погибшего пенсионера и протянул их ей. Женщина посмотрела и тут же подняла на визитеров удивленные глаза:

– Да, это он приходил ко мне. Я его хорошо запомнила.

– И чем он вам запомнился? Почему вы сказали, что хорошо его запомнили? – напрягся Стас.

– А он очень долго копался в кошельке, доставая деньги, все делал медленно, как-то методично. Я еще подумала, будь за его спиной хоть небольшая очередь, давно бы уже кто-то возмутился или оскорбил старика. Я-то спокойно к таким вещам отношусь. Да и понятно, что старый человек, болен, наверное.

– Что он покупал, вы помните?

– Афлубин в каплях, аскорбиновую кислоту в драже и перцовый пластырь. Мы все это с ним обсуждали. Он жаловался на недомогание, считал, что простудился, а свалиться с температурой ему было никак нельзя. Я еще подумала, что старичок не просто дома сидит, а чем-то занимается, какие-то дела у него, планы. Молодец! Если уж меня кто и раздражал, когда мужчина копался долго в кошельке и со мной советовался, так это его знакомый, который остался на улице. Мог бы и помочь.

– Знакомый? – Лев замер, боясь спугнуть удачу. Неужели появилась ниточка? – Почему вы думаете, что они с этим стариком были знакомы?

– А они вместе подошли к дверям аптеки. Я как раз у кассы была и боковым зрением движение снаружи уловила. Подняла голову – они стоят, о чем-то разговаривают. Потом тот высокий кивнул и отошел в сторону, а старичок вошел в аптеку. И пока этот дедочек мелочь выискивал да каждую купюру разглядывал, прежде чем мне ее дать, я все глядела на того. Зашел бы, думаю, помог бы, а то стоит там, покашливает, может, ему тоже лекарства нужны.

– Покашливает? – оживился Крячко. – Как покашливает? В кулак или надсадно, сгибаясь в пояснице?

– Ну что вы! – заулыбалась женщина такому красочному описанию. – Нет, просто так покашливал. Руку ко рту не подносил. Такой кашель у курильщиков бывает. А когда инфекция, когда в горле першит и человек начинает заболевать, то кашель совсем другой, частый, и обычно именно в кулак, как вы сказали.

– Значит, курильщик? – терпеливо продолжал допытываться Крячко.

– Вообще-то он, сколько там стоял на улице, не закурил ни разу, я бы увидела. Курильщик бы столько не выдержал, обязательно закурил бы. Хронический кашель у него какой-то, а может, курить бросил.

– Хорошо, – вмешался Гуров, – а описать его вы можете?

– Ну-у, высокий такой, чуть повыше вас, – задумчиво стала описывать человека провизор. – Одет во что-то темное. Куртка летняя, наверное. Рубашка темная, брюки, наверное, тоже темные. Возраст… Ну, не парень, это точно. Но моложе вас. Лет сорок, может быть. Не знаю точно. Чуть сутулился…


И опять они собрались в кабинете генерала Орлова в половине первого ночи. Петр Николаевич просидел на экстренном совещании у заместителя министра до начала первого, потом пришел в кабинет и еще несколько минут звонил по межгороду. Только в половине первого Гуров и Крячко вошли к нему, когда в крыле здания, которое занимал Главк уголовного розыска, почти никого из сотрудников уже не было.

– Что, пропесочили? – спросил Гуров.

– У нас в последнее время проблема на проблеме в регионах, – махнул Орлов рукой и перешел из-за своего рабочего стола к окну, где стоял мягкий уголок с двумя креслами и журнальным столиком.

– Человеческий фактор?

– Именно, – зло бросил генерал. – Такое ощущение, что люди разучились думать или не хотят работать. Порой просто в голове не укладывается, как можно доводить дело до таких нарушений в подразделениях. Чем там руководители на местах заняты? Ладно бы это только одного ведомства касалось. К нам как раз меньше всего претензий было, а вот у других…

Крячко принялся наливать в бокалы чай, приговаривая:

– А вот мы сейчас по чайку на троих. Мы сейчас сосудики в норму приведем, нервишки подлечим. Начальника родного всякими успехами в службе порадуем, он и успокоится.

– Чего это ты, Станислав? – усмехнулся Орлов, подозрительно поглядывая на Крячко.

– А это я тебя готовлю к тому, что каждый новый успех, каждый шаг в продвижении нашего дела о пенсионерах открывают вещи, которые все больше и больше заводят нас в тупик.

– Ну, ты меня успокоил, – покачал Орлов головой.

– Да развлекается он, – буркнул Гуров. – Настроение тебе поднять хочет, отвлечь от твоих проблем. Лучше послушай, что у нас получается. Пока ориентировки работают, пока запросы туда-сюда ходят, мы со Стасом проверили этот случай, который произошел на дороге. И тут, Петр Николаевич, занятный пенсионер оказался. Не заместитель министра, не генерал в прошлом, но занятный. И возраст у него тоже за восемьдесят лет. Хотя со здоровьем было немного получше, чем у других.

– Ну-ка, ну-ка, расскажите. – Орлов взял бокал и отхлебнул заваренный чай.

– Ты помнишь, в 90-е годы модно было увлекаться всякими дворянскими штучками? – вставил Крячко, с наслаждением откинувшись в кресле. – Как только капитализм в стране грянул, так «новые русские» и начали покупать себе патенты на графские, княжеские и баронские титулы и права на имения в разных захолустных и не очень уголках страны.

– Да, помню, – проворчал Орлов. – Тогда было модно князем или графом быть, сейчас – кандидатом или доктором наук. Без докторской степени уже и чиновник не чиновник. И что? Этот ваш пенсионер графом оказался?

– Нет, он сам не претендовал. Он был крупным в те годы специалистом по геральдике и старинным наградам при Обществе сохранения дворянских традиций. Проще говоря, при Дворянском собрании, учрежденном в Москве каким-то великим князем или княгиней. Или особой, к ним приближенной. Не это главное.

– Значит, он знал многих настоящих и поддельных дворян в нашей столице?

– Видимо, да, – кивнул Лев. – Если захочешь спросить, то я тебе сразу отвечу, что ни Колотов, ни генерал Бурунов дворянами даже и близко не были. И даже не пытались.

– То есть тут совпадения нет?

– Нет, – ответил Крячко. – И в другом нет совпадений. За стариком никто не ухаживал. Никаких мальчиков или девочек возле него не крутилось. Никто ему в «молочку» или в аптеку не бегал. И по дому не помогал.

– Ясно, – вздохнул Орлов. – Тянули «пустышку». Ну что же, версия была бы красивой, если бы подтвердилась. И что вы…

– Э-э, не спеши, – усмехнулся Стас, прихлебывая чай. – Самое интересное впереди. Одно совпадение все же есть. Похоже, нашего фалериста все же убили. Видишь ли, он был в ту ночь на улице не один. Видели его с мужчиной. Причем мужчина его ждал возле аптеки на улице, он старательно, как нам показалось, не попадался на глаза даже случайным прохожим. А потом старик пулей вылетел из-за столба на проезжую часть именно в тот момент, когда там проезжала машина.

– А может, и не было его? – предположил Орлов. – Может, это ваши фантазии и домыслы?

– Был! – уверенно заявил Крячко и дотянулся до своей папки, лежащей на подоконнике. – Еще как был. Даже словесное описание есть. И характерные особенности, которые могут идентифицировать его, выделить как-то среди других. Все не очень точно, но главное, что он был. Вот… – Стас достал из папки лист бумаги и протянул генералу. Орлов нацепил на нос очки и стал читать, то хмыкая, то одобрительно покачивая головой. Наконец он отложил листок и посмотрел на сыщиков:

– Слушайте, а ведь дело-то хреново оборачивается. Там было два случая, когда естественная смерть слабенько имитировалась, здесь имитировали несчастный случай. Что у нас в городе творится, можете сказать?

– Ну, сказать нам должен ты, теоретик, – пожал плечами Гуров и взял наконец свою чашку. – Ты подсуропил нам это дело, значит, у тебя в голове что-то было, какая-то формулировка сложилась. Мы тебе таскаем данные. Делай выводы, накладывай эти данные на свои идеи…

– Нанизывай, так сказать, мясо наших данных, – засмеялся Крячко, – на шампур своих мыслей.

– Все, кончили глумиться над старым другом? – Орлов осуждающе посмотрел на сыщиков. – И не стыдно?

Они немного посмеялись, прихлебывая чай, потом замолчали. Каждый чувствовал, что давно уже не сидели вот так, втроем, не проводили вместе выходные с семьями, не выезжали вместе на природу или к кому-то на дачу. Гуров посмотрел на часы и вспомнил, что не позвонил Маше, не предупредил, что задерживается. Звонить или теперь уже поздно? Вроде хочешь как лучше, а сам разбудишь уснувшую женщину. Тихо пискнул мобильный телефон. Лев взглянул на экран и улыбнулся.

«Тебя ждать сегодня? Если ты скоро, то я не буду ложиться».

– Маша? – спросил Орлов. – Напиши, что выезжаешь. Надо закругляться на сегодня, ребята.

Лев набрал текст и отправил жене. Интересно, подумал он, а как бы сложилась его служба, его жизнь, если бы он не встретил на своем пути Марию Строеву? Может, так бы и остался холостяком? Или женился на другой женщине? Она сначала показалась бы красивой и теплой, а потом оказалась бы глупой, сварливой и недоброй бабой. Ну, что уж так о себе. Неужели не разобрался бы в женщине? Оп, тогда стоит признать, что мог встретить и другую хорошую, мог бы жениться на ней и прожить всю жизнь счастливо? Тьфу, тьфу!

– Ты чего расплевался? – удивился Орлов.

– Не скажу, – улыбнулся Лев. – Бывают в голове такие дурацкие мысли, что в них даже лучшим друзьям не признаешься.


Чисто выбритый Осипов вошел в кабинет на Петровке и вежливо кивнул головой полковникам, потом капитану Григорьеву – оперативнику МУРа. Гуров осмотрел бывшего участкового с ног до головы и усмехнулся:

– Ну, вот таким ты мне больше нравишься. А то лежал там, помирал и весь белый свет ненавидел. Дел у нас с тобой по горло, поэтому проходи, болезный, присаживайся.

– Я не болезный, я раненый, – поправил Осипов, улыбнувшись одними губами и пожимая руку Гурову и Крячко.

– Раненый – это слово гордое, – хмыкнул Стас, поднимая вверх указательный палец. – Оно предполагает борьбу и страдания, во имя борьбы понесенные.

– Ладно тебе! – остановил его Гуров. – Видишь, парень тоже сам себя побеждает. Победишь, а, Сергей?

– Пить больше не буду. От слабости это все, – буркнул Осипов. – Я много думал там, в больнице, особенно ночами, когда бессонница. Жизнь, она шансы редко подбрасывает, ждать замучаешься, а пока ждешь, жизнь может и кончиться. Так что упускать своего не стоит. Так можно все упустить. Я вот чуть не упустил. Мог меня этот Гера и насмерть пырнуть, вот и вся была бы сказочка про белого бычка.

– И хорошо, Сережа! – похлопал Гуров бывшего участкового по плечу. – Давай проходи, садись. Дел у нас невпроворот. Знакомься, это капитан Григорьев. Ему поручено дело о пенсионере… как его, Борисовский?

– Да, – кивнул невысокий черноволосый капитан с густыми бровями. – Всеволод Игоревич Борисовский. В прошлом сотрудник Исторического музея, фалерист. Фалеристикой занимался и будучи уже на пенсии. Так сказать, по привычке.

– А что это за профессия такая? – удивился Осипов. – Фалерист?

– Ну, это не столько профессия, Сергей, – ответил Гуров, – сколько хобби, увлечение. Борисовский изучал награды, нагрудные знаки всех времен, которые имели хождение в России. Что-то коллекционировал, но в научных кругах он считался крупным специалистом по этим вопросам. Всю жизнь изучал эту область. И был историком по образованию. Давай, Максим, что у нас есть на этого Борисовского?

Григорьев откинулся на спинку кресла и невозмутимо заявил:

– А это, собственно, и все, Лев Иванович. Вы все уже пересказали.

– Стоп, как это все? – удивился Лев. – А то, что я просил вас уточнить?

– Я все сделал, Лев Иванович, но… – пожал плечами капитан, – результат пока нулевой. Родственников у Борисовского нет. Жена умерла около двадцати лет назад, детей у них не было, по линии жены никого из родственников в Вологодской области тоже не осталось. У них вся родня, какая была, малодетная. Что касается различных структур социальной помощи, то Борисовский ни в одной из них на учете не состоял, и волонтеров, как и социальных работников, никто не направлял. Я даже попросил одного знакомого компьютерщика помочь. Он какую-то там программу запустил в Сети, но квартира Борисовского нигде не всплывала как выставленная на продажу, как и ее адрес в переписках риелторов или потенциальных покупателей.

– Все то же самое, – тихо проговорил Крячко. – Причем именно это и настораживает. Только к Борисовскому никто не ходил, но все же человек был… покашливал, а потом старик неожиданно сиганул под машину. Как в тумане у нас все, Лева. Вроде и очертания видны, а никак не разглядишь, что там на самом деле.

– Хорошо, теперь ты, Сергей, – повернулся к Осипову Гуров. – Попробуй еще раз восстановить в памяти свое прибытие на квартиру умершего генерала Бурунова. Все детально.

Капитан Григорьев удивленно посмотрел на матерых полковников, но переспрашивать не стал. Было и так понятно, что он в замешательстве и не видит связи между гибелью этих пенсионеров. Бывший участковый стал рассказывать о случае трехмесячной давности.

– Утро было. Я тогда только приехал в участковый пункт, никого еще не было. Савченко в отделении на утренней «летучке», ребята – кто где… Короче, звонок от дежурного. По такому-то адресу нашли старичка мертвого в квартире. Сходи, говорит, ваш участок, посмотри, что там. «Скорую», мол, вызвали, смерть констатируют. Я пошел. У квартиры пенсионера на лестничной площадке женщины сопли распустили, платками глаза трут. Ну вот, захожу в квартиру…

– С этого момента поточнее, Сережа, – попросил Лев, внимательно слушая рассказ бывшего участкового, хотя уже слышал его однажды. Важно, чтобы Осипов вспомнил еще какие-то детали, упущенные в прошлый раз.

– Да, хорошо, Лев Иванович. Вы просто имейте в виду, что я шел заведомо зафиксировать смерть пенсионера, хронически больного старичка. Я говорю о настрое на простую формальность. Я отметил, что в квартире не было запаха. Ну, знаете, какой бывает в квартирах одиноких стариков, которым сложно убираться, мыться. Тем более человек мог умереть и не вчера, и тело могло уже начать разлагаться. Первое, что мне бросилось в глаза, когда я вошел в комнату, это неестественная поза мужчины.

– Что значит неестественная? – спросил Григорьев, и Гуров одобрительно посмотрел на него.

– Ну, как вам сказать… – Осипов помедлил, подбирая слова, и продолжил: – Умирают в кресле, умирают в кровати. Падают на пол и умирают. Повидал я всяких, кто умер от сердечного приступа или по другим причинам, когда человеку вдруг становится плохо. Это всегда расслабленная поза. Потерял сознание и упал. Все, человек как тряпка. А этот и внешне выглядел крепким стариком, хотя возраст не отнять. Но он был такой напряженный. Перегнулся через подлокотник кресла, даже чуть привстал, и верхняя часть туловища уже почти лежала на столе и с вытянутой рукой. Сантиметров двадцать он не дотянулся до своего лекарства. Это был флакон спрея-нитроглицерина, который под язык надо брызгать во время приступа. Короче, очень напряженная поза. Медики потом говорили, что у него стенокардия была.

– Подожди про медиков, Сережа, – остановил Осипова Гуров. – Следы насилия были?

– Нет, это я первым делом отметил для себя. Ведь для этого меня и вызвали, чтобы удостовериться. Да и через несколько часов после смерти обязательно бы проявились следы сдавливания на горле, если его пытались душить, или следы на конечностях, если его хватали за руки, удерживали или боролись с ним. Этого не было. И других признаков борьбы тоже не было. Ну, там, беспорядка, опрокинутой мебели, сползшей занавески, разбитой посуды. Все чисто, опрятно.

– Прибрали, значит, за собой, – вдруг хмыкнул Крячко.

– Что? – Бывший участковый непонимающе посмотрел на полковника, потом медленно заговорил: – А вот об этом я не подумал. Если никто не видел, как и от чего умер старик, был ли кто у него, то вполне могли и… занавеску поправить, и упавший стул на место поставить.

Еще около часа Осипов пересказывал и описывал все, что видел в квартире, что ему могло показаться и что запомнилось. Почти ничего нового он не вспомнил. Только на полке старинного серванта заметен был след от влажной тряпки.

– Протирал пыль, – подсказал Григорьев.

– Он не протирал мокрой тряпкой. Везде протерто сухой… Я даже видел у него синюю такую тряпочку, специальную… с микрофиброй. Она в выдвижном ящике шкафчика в прихожей лежала. Я машинально выдвинул, посмотрел.

– Вот! – Крячко даже подскочил в своем кресле.

– Подожди, Станислав Васильевич! – Гуров от волнения потирал руки. – Не факт еще, может оказаться простым совпадением.

– Какое, к монаху в штаны, совпадение! – запротестовал Крячко. – В протоколе осмотра квартиры у Колотова тоже есть фраза о следе протирания горизонтальной поверхности влажной тряпкой. И там тоже таких следов больше нигде нет. Всюду уборка проводилась грамотно, практически женской рукой. Одна сложность – у Колотова была в помощниках девушка, там женская рука оправданна, а к Бурунову ходил и помогал ему парень.

– Бурунов – бывший генерал, – вдруг подсказал Осипов. – Военная выправка, крепкий еще старик, несмотря на больное сердце. Он мог сам убираться с военной тщательностью и вряд ли допустил бы размазывание грязи мокрой тряпкой.

– Так, стоп! – поднял руку Лев. – Пока спорить не будем и утверждать из-за косвенных улик тоже ничего не будем. Это только подозрения пока, рабочая гипотеза. Поехали на квартиру к Борисовскому. Ключи у тебя, Максим? Бумагу возьми, чтобы потом снова ее опечатать. И копию протокола осмотра места происшествия с копией акта вскрытия тела.

Квартира старого историка выглядела и правда так, будто хозяин только недавно вышел по делам и должен вскоре вернуться. Но не вернулся. И тапочки сиротливо стояли возле пуфика в углу. На нем он переобувался. И обувная ложечка висела на крючке. И зонтик на вешалке…

– Максим, – стоя в коридоре квартиры Борисовского и осматриваясь, произнес Гуров. – Сегодня вечером возьмешь ребят и сделаешь поквартирный обход. Очень тщательно расспросишь о тех, кто бывал у старика. Особенно если больше одного раза.

– Понятно, – кивнул капитан.

– Давай, Стас, – показал Лев на дверь, ведущую из прихожей в комнату. – У тебя самый наметанный взгляд. Иди первым, а мы уж за тобой.

Каждый натянул на обувь медицинские бахилы. Следом за Крячко в комнату прошел Гуров, за ним Григорьев. Сыщики первым делом тщательно осматривали полы и только потом уже мебель, положение вещей, открытые или закрытые дверки, выдвинутые или нет ящики. Квартира Всеволода Игоревича Борисовского не отличалась опрятностью. Видимо, старый ученый был человеком в этом отношении безалаберным. Для него порядок и чистота не были главным в жизни. Но в этом был и большой плюс для сыщиков. В запущенном помещении легче отыскать следы, они останутся на пыльной поверхности.

Пока Гуров и Григорьев ощупывали вещи покойного, проверяли карманы, Крячко рассматривал секретер у окна. Он приседал, наклонял голову, отходил в сторону и снова приседал. Потом, достав из кармана лупу, замер над горизонтальной поверхностью и пробормотал:

– Нет, что бы там ни говорили, а старый добрый предмет из арсенала Шерлока Холмса всегда поможет. И даже в наше время, когда двадцать первый век на дворе.

– Что там? – насторожился Гуров.

– Тут что-то стояло. Точнее, на пыльную поверхность что-то ставили. Некий прямоугольный в основании предмет на едва заметных ножках по углам. Что-то вроде шкатулки, я бы сказал.

Гуров и Григорьев подошли к Стасу и присели на корточки. След действительно был. А еще были заметные смазанные следы. Наверняка от рук, которые этот предмет ставили, а потом брали. Даже след от рукава одежды. Осторожно приоткрыв дверки секретера, Крячко почти с головой залез внутрь и вдруг сказал:

– Здесь глубина полок не одинаковая.

Потом заскрипел чем-то деревянным и с довольным видом выпрямился, отряхивая руки. Лев подошел и тоже заглянул внутрь. Задняя стенка была двойная, и фальшивая панель отодвинута в сторону. Небольшая ниша была пуста.

– Вот, – кивнул Стас головой на нишу. – Что и требовалось доказать.

– Что?

– То, что старик прятал там что-то важное и ценное. И кто-то это похитил.

– Убив предварительно Борисовского?

– Вот это нам пока неизвестно. Предварительно, или потом, или во время. Главное, что в нише было что-то спрятано в виде шкатулки. И теперь там ничего нет, а на пыли остался лишь след. Вот вам, предположительно, и мотив. Как бы это поизящнее выразиться: если есть мотив, то есть и преступление, а не несчастный случай.

Гуров посмотрел на капитана, который присел на корточки у тумбочки под телевизором. Кипа каких-то старых газет, мятых журналов, видимо исторических или краеведческих. Григорьев вытащил все это на пол и стал разбирать. Через несколько секунд рядом со стопкой газет легла мятая картонная папка, из которой выпало несколько фотографий. Следом появился канцелярский прозрачный файл с несколькими фотографиями внутри. Крячко присел рядом с оперативником и принялся помогать ему потрошить эту неопрятную бумажную кучу.

– Выставка какая-то, – прокомментировал он, беря в руки фотографию. – Кажется, как раз значки и награды выставляются. Ветераны какие-то. А вот и наш Борисовский! М-да. А вот он помоложе! Смотри, Лева, за какими красивыми женщинами историк ухаживал.

– Еще бы знать, кто на этих фотографиях, – пробормотал Гуров. – Надо узнать, где проходила выставка, а потом уже через организаторов установим, кто был из приглашенных гостей.

Фотографии хранились неаккуратно, вперемешку со старыми газетами и журналами, их было немного, а никакого альбома у старика сыщики не нашли. Мобильного телефона у Борисовского не было, компьютера тоже. Поэтому надеяться на наличие цифровых фотографий тоже не приходилось. Хотя странно для человека, чья жизнь прошла в XX веке, не иметь семейного фотоальбома, фотографий близких людей, главных событий в его жизни.

Глава 5

Гуров вежливо постучал в дверь и, приоткрыв ее, шагнул в кабинет.

– Здравствуйте! Вы позволите?

Управляющая художественным выставочным салоном «Бирюза» Алла Николаевна Годнарская была пышной женщиной лет сорока с небольшим. Не очень длинные волосы с хорошей салонной укладкой намекали на легкий ветерок, который имел возможность коснуться романтического образа дамы, глубокий вырез кофточки, открывавший грудь Годнарской на пределе мужского спокойствия, – все это создавало атмосферу далеко не пуританскую, а скорее художественной пластики неоклассицизма.

Женщина подняла голову. Ее взгляд профессионально скользнул по лицу гостя, отметив хорошую стрижку, интеллигентный, но в то же время уверенный мужской взгляд, дорогой, хорошо сидящий костюм и идеально подобранный по тону галстук. Кажется, Годнарская осталась довольна результатом своего бегло проведенного анализа, и ее лицо озарилось мягкой многообещающей улыбкой. А ведь она не замужем, догадался Гуров. Он не смог объяснить себе, почему сделал такой вывод, но этот факт показался ему очевидным.

– Да, проходите, – приятным бархатистым голосом ответила управляющая. – Чем могу помочь?

Гуров представился, видя, как меняется лицо женщины. Пришлось сразу переходить к успокаивающим фразам. Через минуту Годнарская вспыхнула, вспомнив, что не предложила полковнику присесть. Хорошо, что этот милейший Лев Иванович из полиции сам уселся, не дожидаясь приглашения, было бы неловко держать его на ногах. Он понимал состояние женщин, тем более что опыта общения с полицией у нее, видимо, маловато.

– Мне нужна ваша помощь, Алла Николаевна, – доверительно проговорил Лев. – Дело важное, только вы не пугайтесь. Я очень хотел бы, чтобы вы мне доверяли так же, как я доверяю вам. Вы же понимаете, что полиция, тем более уголовный розыск, занимается такими вопросами, о которых обычным гражданам даже думать неприятно. И я бы уберег вас от этой темы, но мне и правда без вас никак не обойтись. Поверьте!

– Конечно, Лев Иванович! – с готовностью закивала она головой, но взгляд ее оставался напряженным. – Только не понимаю, чем я-то вам могу помочь, у меня же здесь… немного другой круг общения…

– Вот как раз ваш круг общения мне и может помочь, – ободряюще улыбнулся Лев. – Вы знали Всеволода Игоревича Борисовского?

– Всеволода Игоревича? Профессора Борисовского? О господи, а почему «знала»? С ним что-то…

– Увы, Алла Николаевна, Борисовский погиб. Его насмерть сбила машина несколько дней назад.

– Какой кошмар! – всплеснула руками женщина, и ее глаза сразу наполнились слезами. – Какой милейший был человек, какой специалист! И такая страшная смерть! На дороге… Как же это произошло? Пьяный водитель?

– Нет, – хмуро покачал головой Гуров. – Ничего там такого не было. Просто несчастный случай, стечение обстоятельств, если уж говорить точно. Все там просто и понятно.

– Просто, – повторила Годнарская. – А человека уже нет. Да… вот ведь как бывает. А почему вы ко мне пришли? Я чем могу помочь в этом вопросе? Если вы хотите о Борисовском поговорить, то вам надо в музей идти, он там работал много лет. А еще он лекции читал в университете, и на семинары его приглашали. Но это, правда, давно уже было. В последнее время он чувствовал себя плохо.

– В музей я тоже обязательно схожу, – заверил Гуров. – И вы правы, он почти никуда не ходил. А к вам я пришел потому, что Всеволод Игоревич у вас в последнее время бывал на выставках.

Он достал из папки фотографию, на которой Борисовский был снят в выставочном зале, и протянул Годнарской. Женщина взяла фотографию, покивала головой и со вздохом сказала:

– Да, это он на выставке знаков отличия первых лет советской власти. Интересная была выставка, мы ее собирали почти полгода. Из Калининграда приезжал коллекционер, были гости из Азербайджана, из Таджикистана. А Всеволод Игоревич тогда нам писал статью для СМИ.

– Скажите, у него много друзей среди коллекционеров? Может, он со многими переписывался?

– Если честно, Лев Иванович, то я просто не знаю. – Годнарская помедлила, как будто что-то припоминая, или просто на миг погрузилась в воспоминания об этом человеке. – Не думаю, чтобы он дружил с коллекционерами. Знаете, есть определенная грань, за которую обычно ни те ни другие не переступают. Историки считают коллекционеров и энтузиастов дилетантами, людьми, которые не обладают настоящими знаниями, навыками исторических исследований, а поспешные или поверхностные выводы выдают как сенсацию. Многие историки очень не любят наше время за доступность информации посредством интернета. Каждый может даже книгу издать с любым содержанием, лишь бы деньги у него на издание были. И пожалуйста, утверждай что угодно.

– Любопытно. А энтузиасты за что не любят историков?

– За то, что те не принимают их мнений, выводов. За то, что не признают.

– И все же Борисовский на выставки ходил?

– Да, но большей частью потому, что мы его приглашали. Пожилой человек, пенсионер, который в основном сидит дома, – ему же приятно, когда он понимает, что его помнят, о нем не забывают.

– А о его семье вы тоже ничего не знаете?

– Ну откуда? – улыбнулась Годнарская. – Жена Борисовского, говорят, умерла очень давно. Он так вдовцом и прожил до самой старости. Любил ее, наверное. А про тех, с кем он общался или дружил, вам может сказать Риточка Жукова. Она у нас занимается подготовкой и проведением выставок на подобные тематики. У нас каждый специалист готовит свои выставки: кто художественные, кто фотоработы, кто вот такие, исторические. Сами понимаете, у нас должен быть широкий тематический профиль, мы же сами себе деньги зарабатываем.

– А у вашей помощницы Риты есть в компьютере фотографии с предыдущих выставок?

– Конечно. Мы и сами фотографируем, и наши гости делятся. Специально такой должности у нас в штате нет, но всегда находятся помощники и энтузиасты…

Дверь распахнулась, и на пороге кабинета появилась пухлая деловитая девушка в больших очках. Все в ней было серьезным – от забранных в тугой узел волос до мягкой складки пухлых губ. И руки она держала на уровне груди, как будто была готова жестикулировать, доказывать или просто что-то ими делать. Девушка мимолетно глянула на незнакомого мужчину и снова перевела взгляд на начальницу:

– Слушаю вас, Алла Николаевна.

– Риточка, познакомься, это Лев Иванович, из полиции. Ему нужна наша помощь. Проводи его к себе, покажи, пожалуйста, все фотографии, которые у тебя есть в компьютере с наших выставок.

– Все? – округлила глаза Рита. – Но их же там тысячи!

– Ничего, – ободряюще улыбнулся Гуров, поднимаясь, – мы разберемся. Я вас очень надолго не задержу.

Кабинет помощницы был небольшим, но по-деловому уютным. Стол завален проспектами, какими-то папками, на втором приставном столе сбоку компьютер, монитор облеплен цветными стикерами с записями. Да и на стенах не было свободного места. Там и афиши, и небольшие панно.

Рита внимательно выслушала полковника из МВД, кивнула головой и стала открывать в компьютере папки с фотографиями с различных мероприятий. Она рассказывала, что и когда происходило, кого они приглашали на открытие. Это все было очень интересно, но бесполезно для Гурова. Но он не мешал девушке говорить, пытаясь вникнуть и понять, как организуются выставки в этом салоне, какой круг творческих людей вокруг него существует. Получалось, что тематика, близкая интересам Борисовского, присутствовала на выставочных площадях крайне редко.

Борисовского Рита знала хорошо, именно она его и приглашала, она его познакомила с Годнарской. Правда, точно вспомнить, как сама познакомилась с историком, Рита не смогла. Но, учитывая огромное количество знакомых, число которых росло как снежный ком от выставки к выставке, Гуров этому не удивился.

– Дядька он был желчный, – грустно улыбнулась девушка, когда сыщик стал ее расспрашивать о Борисовском. – Но он и специалист необыкновенный. У него просто энциклопедические познания были в этой области. Я имею в виду награды, символику. У него и своя коллекция была неплохая. Правда, маловата для участия в выставке, но кое-какие интересные раритеты он хранил.

– А что в его коллекции было ценного? – спросил Лев, стараясь не выдать своего волнения. Ведь убийство могло иметь и эту цель.

– А… – Девушка на несколько секунд замерла, глядя на полицейского, потом судорожно сглотнула и спросила с печальными интонациями в голосе: – А Всеволода Игоревича убили из-за этой коллекции?

– Ну что вы, Рита! Начитались детективных романов? Борисовский погиб в результате дорожно-транспортного происшествия. Это был просто несчастный случай. Так что было в коллекции Борисовского?

– В основном военные значки. Кажется, два или три уланских и рейтарских еще с войны 1812 года…

– И вы не уверены? – опешил Гуров. – Так это же… реликвия!

– Не уверена, – как-то уныло ответила девушка. – А все потому, что он не выставляет их. Да и не показывает почти никому. Я просто слышала о его коллекции, он с кем-то о ней говорил. Не помню уж с кем. Есть, кажется, орден Красного Знамени из первой сотни, еще что-то. Я мельком видела два года назад. Он тогда приносил и вынимал из портфеля свою тряпочку, на которой они у него в рядочек были пристегнуты.

– Тряпочку? Не шкатулку?

– Шкатулку? Нет, тряпочка, серая такая, плотная. Что-то вроде куска старого гобелена.

– Хорошо, Рита, давайте с вами пробежимся по фотографиям с двух последних выставок на историческую тематику, на которых присутствовал Борисовский. Вы ведь всегда знали, что он приходил, такого не могло быть, что он на выставку приезжал, а вы об этом не знали?

– Не понимаю… Ну, нет, конечно… Не поехал бы Борисовский без приглашения. Знаете, есть у него такая черта. В молодежной среде это понты называется. Простите.

– Да будет вам, Рита! Что вы извиняетесь, вы же пытаетесь как можно точнее объяснить мне причину. Я понял вас… А вот это Борисовский?

– Да. Это они на прошлой выставке с Аллой Николаевной позируют у афиши на входе.

Они минут тридцать рассматривали фото с последней выставки, потом перешли к предыдущей, тоже на историческую тематику. Около пятисот фотографий, и ни на одной Борисовского не было. Гуров предположил даже, что историк не приезжал на нее, но Рита уверенно заявляла, что сама лично встречала Всеволода Игоревича у входа. Вдруг она остановилась и показала рукой на спину человека на одном из фото.

– Вот он. Где-то еще, по-моему, он попадал в кадр. Мы групповое делали, он там точно есть…

– Подождите! – Гуров не удержался и схватил Риту за локоть так, что девушка вздрогнула. – А этого человека вы знаете, того, с которым Борисовский разговаривает?

– Да, это бывший работник МИДа. Колотов его фамилия. Имени и отчества не помню, я с ним только один раз общалась, когда Борисовский нас знакомил.

– Андрей Сергеевич его зовут, – задумчиво произнес Лев, глядя на снимок, на котором Борисовский дружески обнимал за плечо Колотова, что-то ему со смехом рассказывая. Судя по изображению, они были хорошо знакомы.

Еще час Рита добросовестно листала фото в папках, выискивая на них Борисовского. Попадался старый историк не часто, но каждый раз Лев просил называть имена и фамилии тех, с кем был снят Всеволод Игоревич. Особенных надежд он не питал, но все же кое-какую информацию о жизни и быте Борисовского в последние дни и недели его жизни почерпнуть было можно. Сюрприз ждал его через двадцать минут. Он вдруг увидел на фотографии с выставки полугодичной давности Бурунова. Отставной генерал стоял возле витрины с раритетами, внимательно что-то разглядывая.

– А этого человека вы знаете? – спросил Гуров, показывая на фото Бурунова.

– Этого? Нет, этого не знаю. Наверное, просто посетитель. С улицы зашел.


Крячко остановил машину на Фрунзенской набережной и осмотрелся. Гуров поднялся из-за столика небольшого открытого кафе и помахал рукой.

– Вон он, – кивнул Стас Григорьеву. – Пошли, хоть что-нибудь в рот бросим. С утра ничего не ел, а время уже четыре.

Когда сыщики устроились за столиком, симпатичная официантка приняла заказы и упорхнула за стойку. Крячко подозрительно посматривал на старого друга, но вопросов не задавал. Бесполезно задавать их Гурову, пока тот сам не созреет и не сформулирует в голове ответы на те вопросы, которые ты готов ему задать. Но что-то произошло, какая-то интересная информация, очевидно, появилась.

– Вы ешьте, ешьте, – коротко бросил Лев, записывая что-то в своем блокноте, – я сейчас.

Он кивнул официантке, и она принесла ему чашку кофе. Закончив делать пометки, Лев положил блокнот на стол и, потягивая кофе, начал смотреть куда-то в сторону набережной, о чем-то напряженно думая.

– Может, начнешь? – предложил Крячко, уминая стейк.

– Ну да, – немного рассеянно ответил Гуров. – Я был сегодня в этом художественном салоне. Говорил с управляющей, с ее помощницей, которая непосредственно занимается организацией выставок. И, между прочим, просмотрел не одну сотню фотографий, сделанных в разное время на разных выставках в том салоне. Ребята, Борисовский был знаком с Колотовым. Они хорошо друг друга знали, и в салоне Колотова тоже знали.

– На размышления наводит, но не более того, – отозвался Крячко, вытирая губы. – Слабенькое совпадение. Но тебя, как мне показалось, впечатлило там не это. Или не только это. Ты уж все рассказывай, Лева, не томи.

– А? – Гуров как будто вынырнул из омута своей задумчивости. – Да, совпадение. А еще у Колотова была своя личная коллекция старинных значков, наград и каких-то знаков отличий. И многие из них имели историческую ценность.

– Вот это уже интереснее, – усмехнулся Григорьев. – Теперь хотя бы понятно, из-за чего весь сыр-бор мог быть. Это уже смахивает на серьезный мотив преступления. Перечень предметов, составлявших коллекцию Борисовского, есть? Вот вам и шкатулочка!

– Ничего подобного, – возразил Лев. – Коллекция Борисовского хранилась не в шкатулке. Все предметы крепились к куску плотной ткани, и их там было около десятка. В тот размер шкатулки, следы которой мы видели на пыльной поверхности, они бы не поместились. Получается, что коллекция пропала, если только Борисовский не хранил ее, скажем, в банковской ячейке. Но это я так, фантазирую. Главное, что факт ее существования косвенно подтвержден. И в квартире мы ее не нашли. Нашли тайник в шкафу, но он был пуст.

– Значит, все просто, – заключил Григорьев. – Опрашиваем все его контакты, всех, кто мог знать о существовании коллекции. Его могли убить из-за этих ценностей, не зная, что она не очень велика. Она ведь не может стоить миллионы долларов? Хотя в наше время и за тысячу рублей убивают. Есть версия: генерала Бурунова могли убить из-за его орденов. Надо проверить, сохранились они или нет. Ведь за годы службы он мог получить очень много наград, включая и высшие.

– Не спеши, Максим, – покачал головой Гуров. – Насчет Бурунова ты прав, конечно. Только ты не знаешь, что и Бурунов ходил на эти выставки в салон. Если мы установим, что все трое погибших пенсионеров были знакомы друг с другом, то количество версий увеличивается в геометрической прогрессии.

– Колотов за время работы в МИДе тоже мог иметь награды. Причем и высокие, – добавил Крячко. – Мы же не знаем, чем им там приходится заниматься и как их за это награждают.

– Наш план таков. – Лев снова взял в руки свой блокнот с записями. – Максим, ты подними базу данных на уголовников, кто специализировался на краже раритетов, кто входил в преступные группы с подобными целями. Особенно внимательно изучи в их делах контакты в экспертном сообществе. Уголовники чаще всего не особенно-то грамотные, и их обычно используют люди, обладающие информацией о ценности раритетов и имеющие представление о том, как и где все это можно сбыть.

– Хорошо, Лев Иванович. Сделаю.

– А ты, Стас, возьмись за квартиры наших стариков. Участковых, понятых, все как положено, и перетрясите там все, особенно поищи возможные тайники. Постарайся выяснить, может, у кого-то из наших фигурантов были дачные домики за городом. Тайники могли быть устроены и там. И, возможно, недавно кто-то продавал такой дом.

– Резонно, – согласился Крячко. – По крайней мере, у нас в тылу не останется такого вопроса, как спрятанные ценности. Но останется вопрос, а были ли они вообще?

– А вот этим займусь я, – кивнул Лев. – Постараюсь поговорить со всеми, кто был близок или дружил с нашими стариками. Кто мог знать об их наградах, способе хранения. Соседи говорят, что и Колотов, и Бурунов никуда давно уже не выходили из дома. Получается, что кроме той девушки, в случае с Колотовым, и с тем парнем, в случае с Буруновым, пенсионеры ни с кем не общались. Остается еще неизвестная покашливающая личность, связанная с Борисовским. Но Борисовский был еще активен, он не сидел безвылазно дома.

– Может, в этом и есть ключ к разгадке? – предположил Григорьев.

– Браво, капитан! – похвалил Крячко. – Ну-ка, поточнее изложи свою мысль.

– Излагаю, – хмыкнул оперативник. – К тем старикам, кто не мог ходить в магазины и обслуживать себя, преступники подослали девушку и парня. А того, кто вел еще активный образ жизни, я Борисовского имею в виду, обрабатывал сам главарь банды или инициатор преступного замысла. Он ведь, по описанию, старше парня и девушки. Напрашивается вывод, что он лидер.


Награды Бурунова были на месте. Крячко позвонил и сообщил об этом первым делом. Количество наградных колодок на гражданском пиджаке соответствовало наградам на парадном генеральском кителе в шкафу. На всякий случай Стас сделал список наград и отправил через Орлова запрос в Минобороны, соответствует ли количество наград истинным данным.

Обыск в квартире покойного Колотова тоже ничего нового не дал. Да, награды были и у него, но не так много, и все они, видимо, были на месте. Да и особой ценности они не представляли. Версии о тщательно подготовленных убийствах с целью похищения старинных раритетов и наград рушились одна за другой. Гуров выслушал Крячко без сожаления и отчаяния. Ему даже как-то стало легче на душе. Он понимал, что за этими преступлениями стоит что-то другое. Преступления есть, пусть и не доказанные. Тут чутье Орлова не подвело, он правильно увидел связь в странных смертях заслуженных пенсионеров.

Не награды? Ну и пусть, не это главное. Безусловно, важно понять, что похищают и из-за чего убивают пенсионеров. Поняв эти детали, можно выйти на преступников. Но важно и другое – преступник будет продолжать искать новую жертву в этой же среде. У него есть какая-то идея, и, повинуясь ей, он и совершает эти преступления. Что же его интересует?

И снова началась методичная кропотливая работа по сбору информации об этом человеке. Гуров созванивался, встречался, расспрашивал коллег Колотова, кто с ним работал когда-то, тех, с кем он был в близких отношениях, с кем дружил, когда еще была жива его жена. Отзывались об Андрее Сергеевиче по-разному, но все же хорошо. Имелись у бывшего мидовского работника кое-какие черты характера, которые людям, мягко говоря, не импонировали. Но, извините, мягкого и добродушного человека на руководящую должность в МИДе и не поставят. Это понятно. Понятно и то, что редкий человек решится по истечении стольких лет вывалить сыщику информацию о каких-то неприглядных поступках Колотова. В любом случае ухватиться было не за что.

Не менее грустно обстояли дела и с изучением окружения Бурунова. Отыскать его сослуживцев почти не удалось. На запросы мало кто отвечал, дозвониться самому Гурову удавалось не до всех. Но и из тех крох информации, которую он получил, было ясно: сильный командир, волевой человек, но сближался с людьми очень редко. Требователен был к ним. Как и к себе, между прочим. И все же сведения, добытые с таким трудом, не отвечали на вопрос, кто и за что мог убить этих пенсионеров.

О Борисовском Гурову больше всего рассказал старый профессор, бывший сотрудник одного из филиалов Исторического музея Беляшин. Старику было 82 года, но он старался, как рассказали сыщику, вести активный образ жизни. Много гулял, дышал свежим воздухом и не отказывался от пеших прогулок даже в морозы или непогоду. В парке на Чистых Прудах Гуров его и нашел сидящим на лавочке с журналом в одной руке и большой лупой в другой.

– Петр Кириллович! Добрый день! – громко поздоровался сыщик.

Пенсионер поднял на него удивленные глаза, потом покрутил головой, глянув вдоль аллеи парка в одну сторону, в другую, и недовольно проговорил:

– А чего же вы кричите, молодой человек? Я не глухой. Слышу вас прекрасно. А вы кто будете?

Гуров хмыкнул от такого обращения к себе, но счел, что в глазах 82-летнего старика он действительно человек относительно молодой, и не стал возражать. Тем более что с Петром Кирилловичем ему предстояло найти общий язык, иначе полезной информации не получишь. Надо собеседника к себе расположить.

– Вам из музея звонили, просили оказать помощь и дать консультацию работнику полиции. Помните? Так вот я и есть тот самый работник. Меня Лев Иванович зовут. Позволите? – Гуров указал рукой на лавку.

– А, ну конечно! – закивал головой Беляшин и с готовностью подвинулся, как будто на лавке и без того было мало места.

Хороший признак, решил Лев. Готовность помочь у него есть. Еще бы и возможность была. Сколько уже пустых разговоров пришлось провести за эти дни. Он уселся рядом, закинул ногу на ногу и, положив свою черную папку на колени, произнес:

– Мне хочется расспросить вас о вашем хорошем знакомом, о Борисовском.

– Всеволод Игоревич, – печально покивал головой старик. – Как же, как же… Слышал уже. Как обидно, сколько еще не сделано, какие планы у него были! Ах, беда-то какая!

– Я слышал, что Борисовский был хорошим специалистом, его многие ценили. И даже на пенсии беспокоили. И на выставки приглашали, и для консультаций.

– Замечательным был специалистом! – чуть ли не с восторгом воскликнул старичок. – Энциклопедических познаний в своей области был. И суждения имел не закостенелые, а самые свежие, спорить любил с академическими мужами, свое отстаивал. А ведь он порой поболее знал, чем университетские историки.

– Конфликтным был человеком?

– Да что вы! Какая же конфликтность! Это в научном мире называется научными спорами. Без них никак. Простите, Лев Иванович… – Беляшин замялся и внимательно посмотрел сыщику в глаза. – Вы, собственно, о чем поговорить-то хотели? Что вас, как полицию, в этом деле беспокоит?

– Я могу вам доверять? – серьезно спросил Гуров. – Нельзя, чтобы о нашем разговоре кто-либо узнал. Если уж я доверюсь, то только вам, как близкому другу покойного.

– Безусловно, безусловно, – заволновался и закивал пенсионер.

– Понимаете, есть подозрения, что кто-то хотел смерти Борисовского. Но мы никак не поймем, а за что можно хотеть смерти такого человека. И не бизнесмен, и коллекция наград и значков у него небольшая и не имеет такой большой ценности, чтобы из-за нее убивать человека. Вы говорите, что и конфликтов у него никогда не было, не считая научных споров. Но, как мне кажется, настоящие ученые только удовольствие получают от таких споров.

– Не знаю, не знаю, – со вздохом покачал головой Беляшин. – Может, случайность какая?

И Гуров принялся снова задавать вопросы. Теперь уже не прямо, а просто рассуждая о жизни Борисовского. Как жил, с кем дружил, как относился к людям, как люди относились к нему. Расспрашивал и о жене.

– Марианна Антоновна ведь красавица у него была! – с теплотой в голосе произнес Беляшин. – Мы ведь все немного были влюблены в нее. Она блистала, очаровывала, умела держать себя, одеваться. Она ведь была актрисой, только вот рано сгорела. Но мое поколение ее помнит. Прошло уже двадцать лет, как ее не стало. Всеволод очень переживал ее смерть…

И тут Гуров узнал, что, оказывается, жена Борисовского играла в том же театре, где сейчас служит его жена. Только Марианна известна там не под фамилией мужа, она оставила сценической свою девичью фамилию – Мидлина. Беляшин с сожалением сказал, что не может показать фото красавицы Марианны. У него не сохранились снимки, а Борисовский после смерти жены в минуту горькой слабости все свои сжег. Тяжело ему было на них смотреть.

Лев поблагодарил старика и попрощался с ним. Надо сказать, что впечатление от разговора у него сложилось довольно странное. Борисовский был человеком непростым, увлеченным своим делом. Да, увлекаться он любил и умел. И жену, видимо, любил до невозможности. Таких людей всегда кто-то любил, а кто-то терпеть не мог. Яркая личность, с ними всегда так. Но не любить человека и желать его смерти – это не одно и то же. А тем более убить, сымитировав несчастный случай. И снова Гуров не приблизился к ответу, а за что могли убить Борисовского, какой смысл в его смерти? Ладно, его кто-то не любил. Можно даже принять к сведению версию, что его убил ревнивец, который был всю жизнь влюблен в Марианну, и так бывает в жизни. Но ведь еще есть непонятные смерти заслуженного старичка Колотова и больного старого генерала Бурунова. У этих тоже были жены, кстати, у всех троих давно умерли. Совпадение? Но не многовато ли ревнивцев, если принять эту версию? Нет, тут что-то другое.


Гуров вернулся домой рано. Маша сидела на кухне, положив больную ногу на мягкий табурет, и смотрела какой-то сериал, умудряясь при этом чистить картошку. Кожура лежала не только в блюде, но и на фартуке, и на полу возле нее. Увидев вошедшего мужа, она бросила на стол картофелину и улыбнулась.

– Уже? Эх, не успела! Хотела тебе сюрприз сделать. Как услышала, что ты рано вернешься, так и занялась.

Лев подошел, наклонился и поцеловал жену. Потом стал собирать с пола картофельную кожуру, недовольно ворча:

– Машенька, тебе надо беречь ногу, а ты все время ищешь себе работу. Ну нельзя же так.

– Я хотела сделать тебе картофельное пюре с котлетами, как ты любишь. Котлеты в духовке, а с картошкой вот не успела.

– Ну что с тобой делать! – рассмеялся Лев и снял пиджак. – Придется мне заняться сюрпризом для тебя: самому сделать пюре, чтобы ты меня могла порадовать.

– Так нечестно! – стала возражать Маша, но тут же попала в объятия мужа и затихла.

А через час они уже сидели за столом. Уютно светился голубыми огоньками электрический чайник с прозрачными стенками, вдоль которых внутри уже бежали пузырьки. Гуров открыл бутылку кагора, и они с удовольствием выпили за здоровье. А потом ели картофельное пюре с котлетами, которые Маша безбожно пересолила, но Лев убеждал ее, что на вкус они самые прекрасные, даже лучше, чем в министерской столовой.

– Еще не хватало, чтобы хуже, чем в столовой, – со смехом надувала губы Мария, они хохотали и снова наливали вина.

А потом Гуров сунул тарелки в посудомоечную машину и, обернувшись к жене, спросил:

– Слушай, а ты помнишь, что у вас в театре когда-то играла такая актриса, Марианна Мидлина?

– Конечно. Только это было давно, лет, может, двадцать назад. Меня еще в театре не было. А что? Почему ты про нее спросил?

– Да так… Просто общался сегодня с человеком, который ее хорошо знал и отзывался о ней с большим воодушевлением. Кстати, на днях ее муж попал под машину и погиб. Одинокий пенсионер.

– Мм, как грустно, – вздохнула Мария. – Вот и ушли оба. Точнее, теперь встретятся… Там. А она красивая была. Я где-то ее фотографии видела. Кажется, у Валентины, она ведь тогда уже была в труппе.

– У Виолы Палеевой! – величественно подняв палец, поправил жену Лев.

– Не смейся! – строго велела Мария, хотя у нее в глазах тоже прыгали чертики. – Тебе никогда не понять капризной души актрисы.

– Конечно, ты же у меня умница и совсем не капризная.

– Это потому, что я серьезная, а Валентина ветреная. Но она хорошая, только немножко несчастная. Не везет ей с мужчинами, но хоть с сыном повезло. Нормальный парень вырос.

– А откуда у нее фото Мидлиной?

– Они фотографировались, когда в театре проходил какой-то фестиваль театрального искусства.

– Слушай, Маш, а попроси Валентину, чтобы она тебе сбросила фотки, на которых была снята Мидлина.

Мария посмотрела на мужа удивленно, но расспрашивать не стала. У них давно уже было так заведено: расспрашивать мужа о работе нельзя, сам расскажет, если надо или если захочет. Раз он попросил, значит, это не простое любопытство.

Гуров принес из комнаты ноутбук, и Маша полезла искать в сетях Палееву, они немного попереписывались с ней, обмениваясь новостями и сплетнями. А потом Маша стала ждать, когда Валентина перешлет ей фотографии.

– Иди, смотри, – позвала она мужа минут через сорок. – Вот она, твоя Мидлина.

На снимке в окружении молодых актрис стояла красивая женщина. Когда Марианна Антоновна умерла, ей было около шестидесяти. Здесь, видимо, чуть меньше, хотя определить возраст было трудно. Актриса выглядела просто восхитительно. Еще снимок – видимо, во время спектакля. Потом какие-то поздравления, вручение подарков. За спиной актрисы большое панно со словами «…премии правительства Москвы…». Снимки с мужчинами. На одном рядом с Мидлиной стоял явно чиновник высокого ранга, а вот этот на другом фото – молодой режиссер театра. Вот актеры других театров. А здесь она на каком-то приеме или в ресторане. Мидлина на фото с мужем и еще двумя какими-то мужчинами.

– Маша! – позвал Лев. – Посмотри, пожалуйста. Это ведь на ней бриллианты.

– Конечно, не стекло, – хмыкнула Мария, глядя на фото. – Примадонна любила драгоценности. Валентина рассказывала, что что-то она унаследовала от бабушки своей, а что-то покупала.

– Сколько, по-твоему, стоит вот этот набор, который сейчас на ней? В нынешних ценах?

– Колье, серьги, перстень? – Мария покачала головой. – Даже не берусь назвать тебе эту цифру, чтобы не будоражить твою фантазию, полковник.

– И все же?

– Перстень – тысяч четыреста, серьги – около трехсот. А вот колье, думаю, потянет миллиона на полтора. А что? – не удержалась она от вопроса, но, видя, что муж молчит, кивнула: – Понятно. Драгоценности Мидлиной пропали. И ты догадался об этом только что. Поздравляю, полковник!

– Знаешь, Маш, – задумчиво проговорил Лев. – Муж Мидлиной, Всеволод Борисовский, после ее смерти сжег все фотографии, которые были в доме. Говорят, так любил ее, что не мог смотреть на фото умершей жены.

– Бррр! – передернула плечами Мария. – Жутковато как-то. Странный он человек. Обычно оставляют память о любимом, а он, наоборот, избавился, чтобы не напоминать. Хотя, если ему больно смотреть на ее фото, видеть ее черты… В памяти по прошествии времени сохраняется ведь не внешний образ, а что-то другое. Некий идеализированный образ. Как лубочная картинка. Я где-то читала об этом у великих драматургов, а они знали толк в человеческих душах и тонких переживаниях.

– Полагаешь, это нормальный поступок Борисовского?

– Полагаю, что он объяснимый. Ты не подумал, что этот Борисовский мог похоронить жену вместе с драгоценностями?

– Тоже вариант, – тихо произнес Лев. – Общение с великими драматургами прошлого и современности не прошли для тебя даром, милая.

– Спрашиваешь! – гордо повела головой Мария.

Глава 6

Капитан Григорьев вывел на экран монитора фотографии уголовников из картотеки МВД.

– Вот что мне удалось за это время найти, – кивнул он на монитор. – Это те, кто за последние десять лет наследили в Москве и Московской области в делах о хищении исторических ценностей, государственных наград. Виталий Хорин, по кличке Вихор, – член банды, грабившей ветеранов войны. Знакомились, устанавливали проживавших вместе с ветераном родственников, потом ночью вламывались в квартиры и обчищали. Работали быстро и жестоко. Брали только деньги и государственные награды. Из восемнадцати нападений в шести случаях ветераны были убиты. Выбирали старших офицеров в запасе, кто имел дорогие ордена. Сергей Сытин, по кличке Молоток, уникальная личность, хороший организатор. Грабили ювелирные магазины, ювелирные мастерские, выставочные залы, в которых проходили выставки дорогостоящих экспонатов. Готовились тщательно, работали быстро. Попались на восьмом эпизоде.

– Где сейчас эти Вихор и Молоток?

– Вихор осужден в 2015-м на восемь лет «общака», Молоток в 2016-м получил восемь лет строгого режима.

– Молоток был организатором, причем хорошим организатором. Поройся в его деле, подними связи, убедись, что он отсиживает, а не находится в розыске после побега. Дальше кто у тебя есть?

– Миша Воронов, он же Ворон, он же Майкл Черный. Очень мутная личность, дважды его чуть не освобождали от отсидки с переводом в клинику для душевнобольных. И оба раза в конце концов разбирались, что он умело симулирует. Все его преступления основывались на том, что он втирался в доверие, давил на жалость. Выяснял все, что нужно, а потом грабил. Постоянных членов банды не имел. Собирал случайных уголовников на второстепенные роли, все основное и важное делал сам. Остальные на подхвате, сняли «рыжье» и разбежались. Никогда не использовал одних и тех же урок по два раза. Сидит уже пять лет под Иркутском. А вот этот, с острым носом и колючим взглядом, – Корень. Андрей Лисовский, сын интеллигентных родителей, урод в благополучной семье. Со школьных лет имел склонность к бродяжничеству и воровству. Несколько раз его, как я понял, родители откровенно отмазывали деньгами и с помощью связей. Но в конце концов сел он по-настоящему. Уже во взрослую колонию. Три отсидки за плечами, и все за кражи и сбыт высокохудожественных предметов культуры и искусства. Картины, скульптуры, иконы. Однажды сумел украсть из краеведческого музея латы средневекового рыцаря и сбыть их немецкому туристу. Тот не смог вывезти, попался на таможне. Должен выйти в следующем году, а пока отбывает.

– Связи этого тоже проверь. Вполне мог руководить оттуда и готовить себе сладкий навар к выходу чужими руками и по своей наводке. Образованные родители – это вполне можно использовать для своих криминальных целей. Есть такие, кто еще пока на свободе? Или уже на свободе?

– Да, двое. Оба специализировались на художественных ценностях и наградах.

– Скинь мне на почту адреса и коротко информацию. А сам проверь по тем хлопцам, что сидят, по связям пробегись, если что интересное найдется, волоки их старых подельников к себе и потроши.

Крячко капитана Григорьева знал уже года три. Частенько сотруднику центрального аппарата МВД приходилось общаться с оперативниками их территориальных подразделений уголовного розыска. Тем более из МУРа. ГУВД Москвы всегда было на особом счету, как и другие столичные ведомства. Столица – лицо страны, и оно должно быть чистым и опрятным во всех отношениях. Да, МУР комплектовался и оснащался лучше других территориальных подразделений, но с него и спрашивали втрое. Работать там было труднее, потому что чуть ли не половина всех преступлений, совершаемых в Москве, – дело рук приезжих. Часто это профессиональные «гастролеры» различных уголовных «специальностей», которые неожиданно появлялись, совершали преступления и снова исчезали на необъятных просторах страны. Часть преступлений совершалась временно проживающими в столице или проживающими там нелегально. И вот тут начиналось самое сложное – найти их.

Это в классическом варианте раскрытия преступлений, совершенных против личности, определяющую роль играет мотив. Это не просто красивая фраза, которую можно встретить во многих детективных романах: «Найдешь мотив – найдешь преступника», а истина, применимая во многих отраслях знаний или жизненных ситуациях. У каждого преступника есть мотив, каждого человека к каждому его шагу подталкивает нечто: какая-то идея, страсть, желание. Но вот когда дело касается преступлений, которые объединяются одним общим мотивом – получение материальных ценностей с целью личного обогащения, тогда искать преступника можно до посинения, перебирая всех, кто мог это сделать. А по определенным особенностям совершенного преступления обычно рисуют психологический портрет преступника.

Но это касается опять же преступлений сложных, многоходовых, к которым преступники, а обычно это целая группа, тщательно и долго готовятся. Деятельность преступной группы скрыть сложно. Все территории находятся под неусыпным надзором оперативников уголовного розыска, участковых уполномоченных. Сложнее, когда преступления совершаются спонтанно. Шел, увидел, что можно украсть, украл и исчез. Простая схема, но раскрывать такие преступления трудно. Единственное, что может помочь оперативнику, – знание среды именно таких вот спонтанных преступников, а также каналов сбыта похищенного. Угнанная машина ничего не стоит, если ее не можешь разобрать на запчасти и продать. Или продать ее целиком. Даже сорванная в темном переулке с головы прохожего дорогая меховая шапка ничего не стоит, если злоумышленник не знает, как и кому ее сбыть.

Сейчас перед сыщиками задача стояла на порядок сложнее. Они даже не знали, что было похищено у странно умерших пенсионеров. И если во всех трех известных случаях было совершено преступление, значит, у кого-то из преступной среды появилась информация, объединившая трех пенсионеров в одну перспективную группу для ограбления. Значит, существует нечто, что их объединяет. Пока имела место одна версия: дорогостоящие военные и другие государственные награды и коллекция Борисовского, которая тоже содержала ценности из этого разряда.

За всеми этими размышлениями время пролетело быстро, и Крячко подъехал наконец к нужному дому в Текстильщиках. Старая девятиэтажка откровенно просилась в программу ветхого жилья, но, видимо, ее черед еще не наступил. А ведь когда-то тут было уютно, подумал сыщик, оставляя машину и проходя по небольшому двору. Даже палисадничек жильцы сумели сохранить в том виде, в каком он появился тут в 70-х годах.

И кустарник разросся. А тополя, видимо, спилили, погибли тополя. Теперь другие деревья. Клен, березку кто-то посадил. И детская площадка есть, только современная. А бабки у подъезда все те же. Нет, другое поколение, но образ так и не изменился. Вон как глаза на него все подняли. Дружелюбные, будут спрашивать, к кому идет, или ждать, что он станет расспрашивать. Эх, бабушки, нельзя с вами про Пашутина пока разговаривать. Вот если только беда какая или он в их деле замешан, тогда и пойдет разговор, а пока не стоит ваш покой нарушать!

Дверь без номера, но, судя по остальным номерам на площадке, это была квартира Пашутина. Крячко нахмурился. Два часа назад он беседовал с одним неопохмелившимся уголовником по кличке Лыжа, который желчью и злостью исходил. Пришлось вызвать участкового и отправить наглеца в отделение, чтобы с него там сняли показания и установили точно, где он находился в момент гибели Борисовского на дороге. Уж больно подозрительно Лыжа покашливал при разговоре. И горбился при своем росте заметно. Не теряя больше времени, Крячко поехал ко второму претенденту, чей адрес ему дал капитан Григорьев. И вот теперь новый сюрприз: дверь была не заперта. Еле заметная щель виднелась, но в квартире было тихо. Это могло означать все, что угодно, но опыт оперативника уголовного розыска подсказывал, что чаще всего за незапертой дверью находят трупы. Увы, такая это публика, у них или смерть от передозировки наркотиков, или от дозы алкоголя, несовместимой с жизнью, или пьяная драка с поножовщиной.

Достав из кармана носовой платок, Стас осторожно взялся через ткань за дверную ручку и потянул дверь на себя. Она стала приоткрываться, причем с диким скрипом и визгом. Никакой сигнализации не надо! – поморщился Стас. Нормальный человек давно бы смазал. Чем они тут дверные петли поливали, огуречным рассолом? Из дверного проема пахнуло застарелой грязью помещения, немытого человеческого тела и чего-то протухшего. Ну, хоть не трупный запах, подумал он и вошел в прихожую.

Полумрак в прихожей образовался из-за закрытых дверей на кухню и в комнату. Как можно жить в такой темени? Лампочки под потолком есть? Подняв голову, Стас убедился, что в прихожей как раз и есть лампочка, висевшая на электрическом проводе, собравшем на себя пыль пушистой бахромой. Решив, что включать свет пока не стоит, как не стоит и вообще к чему-то прикасаться, он двинулся дальше.

Дверь в комнату приоткрыл носком ботинка. Стекла в окнах были грязными, имелись на окнах и старые темные и запыленные шторы. А на стенах – остатки обоев, под ногами – куски древнего линолеума. Из мебели только низкий журнальный столик, два колченогих стула и кушетка у стены, заваленная тряпьем, – то ли смятое комом одеяло, то ли человек, завернутый в тряпки. Подойдя, Стас убедился, что это все же два одеяла и один плед, но все было в таком состоянии, как будто на этой кушетке неделю проводили соревнования по вольной борьбе.

Ладно, не его дело, кто и чем тут занимался на этой постели, а вот где хозяин? Развернувшись, он направился на кухню, но тут же остановился. Оттуда, из-за закрытой кухонной двери, доносились странные звуки. Кто-то тихо скулил, или постанывал, или плакал… Крячко бросился вперед, уверенный, что увидит раненого или умирающего человека после ночной пьянки, может, и драки. Он рванул дверь и, замерев на пороге, с облегчением пробормотал, глядя на лежавшего на полу человека:

– Гребаный ты эмбрион!

Было ему на вид лет тридцать или тридцать пять. Обрюзгший, с рыхлым брюшком и трехдневной щетиной на дряблых щеках, он лежал на полу в одних трусах, подтянув колени к подбородку и обхватив их руками. Так он проспал, наверное, всю ночь и замерз теперь до крайности. Да и хмель вышел, трясет его, вот и начал постанывать во сне. Ну ничего, подумал Крячко, сейчас я тебя приведу в чувство.

Он присел на корточки перед «эмбрионом» и громко крикнул ему почти в самое ухо:

– Отряд, подъем! Осужденный Пашутин, подъем! В ШИЗО Пашутина, в карцер! Без курева, без магазина! Осужденный Пашутин, встать, твою мать!

Паштет после первых же слов засучил ногами, начал руками хватать вокруг себя пол, как будто не понимал, где находится, а может, в поисках одеяла или одежды. Он раскрыл глаза и с ужасом увидел нависшее над ним лицо Крячко, продолжающего выкрикивать угрожающие фразы из лагерного распорядка. Опрокинув стул и больно ударившись плечом о шкаф, отчего внутри зазвенела посуда, Пашутин вскочил на ноги, весь трясясь как осиновый лист от озноба и страха. Он ошалелыми глазами озирался по сторонам и только втягивал голову в плечи после каждого нового выкрика оперативника.

– Это вы! – наконец выдавил из себя Пашутин, понемногу начав воспринимать окружающую действительность. – Что это? Где это я?

– Что, свежо еще в памяти? – рассмеялся Крячко. – Неприятные воспоминания? Не хочешь больше на зону, а, Паштет?

– Нет… зачем это? – промямлил Пашутин, обхватывая руками свои голые бледные плечи.

– А вдруг я за тобой приехал… в колонию тебя отвезти? Прямо сейчас – и в «собачник», а потом по снегу бегом в «предбанник» – и на корточки. И ждать, пока вызовут. А потом в «жилуху», на верхнюю шконку. А на тебя уже паханы поглядывают снизу и нехорошо усмехаются. А, Паштет?

– Не надо, – простонал Пашутин, лязгая зубами от холода и от страха, потому что из-за сильного похмелья никак не мог вспомнить, что было вчера и почему здесь появился этот человек.

Трясло Паштета довольно основательно, и Крячко рявкнул ему, чтобы он бежал в комнату и одевался. Осмотревшись на кухне и сплюнув в душе презрительно на пустые бутылки и объедки, разбросанные по столу и по полу, Стас нашел одну недопитую бутылку, в которой плескалось граммов сто водки, и взял ее с собой.

В комнате Паштет, уже натянувший на себя свитер, никак не мог попасть ногой в старые вытянутые трико. Он прыгал, теряя равновесие, пока не упал на кушетку и в таком положении, лежа, наконец натянул штаны. Нащупав одеяло, набросил его на плечи и уселся, нахохлившись, как сыч. Стас уселся в кресло напротив, спрятав до поры до времени недопитую бутылку за ножку стола.

– А я вас знаю, – все еще борясь с ознобом и прыгающими губами, сказал вдруг Пашутин. – Вы из МУРа. Вы мне первую «ходку» нарисовали когда-то.

– Не пропил, значит, память до конца, – удовлетворенно кивнул Крячко. – Хорошо, что помнишь. Самые яркие воспоминания в твоей жизни – первый срок? Не первый класс, когда тебя мама в школу повела в белой рубашечке? Не первый поцелуй с девочкой? Эх, Паштет, Паштет! Всю жизнь свою ты в выгребную яму спустил. Ты хоть имя свое помнишь или так Паштетом теперь и живешь, размазней вонючей?

– Че это вонючей-то? – нахмурился Пашутин. – Помню я все… Эта… Олег меня зовут. Пашутин я, Олег Сергеевич, 1986 года рождения.

– О, понесло тебя опять! Как в зоне рапортуешь, крепко в тебя это там вбили! Ну ладно, это я тебя так спросонья напугал, моя вина. Но в зону ты снова не хочешь, это у тебя на роже написано, Паштет!

– Че надо-то? – зябко передернул плечами Пашутин.

– Засиделся ты на воле, Паштет, – задумчиво проговорил Крячко. – Не нравится мне, когда такие личности ходят по городу. Вор должен сидеть где? Смотрел фильм «Место встречи изменить нельзя»? Хотя ты фильмы не смотришь, у тебя другие интересы.

– Че сразу засиделся, я вам чего, жить мешаю… живу, как живу… я вообще никому не мешаю.

– Объясняю. – Стас поднял руку и стал поочередно сгибать пальцы: – Ты – вор, ты сидел три раза и ни дня не работал. Квартира у тебя материна, ты водишь сюда дружков и пьешь с ними. На какие деньги? Это раз. Второе, Паштет, ты своим внешним видом и аморальным поведением, про запах из твоей квартиры я вообще молчу, оскорбляешь человеческое достоинство. Тебе известно это понятие?

– За это не сажают, – уныло простонал Паштет, все глубже втягивая голову в одеяло.

– За это не сажают, – с готовностью отозвался Крячко. – Но это наводит работников уголовного розыска на размышления о твоем образе жизни. И тогда они начинают делать что? Правильно, присматриваются к тебе, а присмотревшись, узнают, где и в чем ты преступаешь закон. В результате ты снова на нарах, засранец.

– Че засранец-то? – начал было скулить Паштет, но тут Крячко перестал быть строгим и спокойным дядькой, а превратился в матерого опера, кем он, по сути, и был.

– Закрой хайло, пока тебя не спрашивают! – рявкнул он и всем телом подался вперед со своего кресла.

В глазах полковника было столько холода и уверенности, что Пашутин понял: дело его хана, взялась за него «уголовка» крепко и просто так не выпустит. И стало Паштету так тоскливо, что просто упасть и выть. И так тошно было с перепою, тошно, что нет денег, что дружки на дела подбивают, а ему так не хотелось снова в каменные стены, топтать плац кирзачами и ходить в черной спецовке с фамилией на кармане, слушать крики контролеров и похабный смех паханов в ночи.

– Вот, сиди и слушай, что мне от тебя надо, Паштет, – произнес Стас, снова откидываясь на спинку кресла. – Но сначала я тебе расскажу, что тебя ждет, если не станешь отвечать на мои вопросы. Я натравлю на тебя весь МУР, и ты у меня через неделю пойдешь в СИЗО, а за пару статеек тебя «следак» наизнанку вывернет. Уж мы найдем на тебя статейки. Не может такая гнида, как ты, быть чистенькой. А если не найдем, то по всем административным законам столицы ты лишишься этой квартиры, которая пойдет для заселения малоимущей семьи, а сам полетишь за МКАД в халупу, продуваемую всеми ветрами. И сдохнешь ты в ней от пневмонии на следующую же зиму. Есть и другой вариант: разговариваешь со мной как с родным, отвечаешь на все вопросы, а я прошу участкового, чтобы он тебя устроил дворником каким-нибудь, ты ведь ни хрена не умеешь. И следил бы за тобой. Как на работу не опаздываешь, не прогуливаешь и не ходит ли к тебе всякая шушера мелкоуголовная.

– Че ни хрена не умею… Я штукатурить умею… в зоне научился. И красить. На пилораме работал.

– Пойдешь работать, чтобы зарабатывать себе на жизнь честные деньги и не слышать больше о колонии?

– А кто меня возьмет? Я пытался…

– Возьмет! Мое слово! И еще мое тебе слово, что о нашем разговоре никто не узнает. Кто сейчас промышляет художественными ценностями в Москве? Мне нужны те, кто интересуется государственными и военными наградами, различными знаками отличия и другими побрякушками, имеющими историческую ценность. Подумай!

– Не могу я думать, у меня мотор сейчас встанет. Наорали на меня с утра, как обухом по голове, а вчера чуть не литр высосал. Хреново мне, начальник!

Крячко взял с пола бутылку, поднялся с кресла и подошел к Пашутину, у которого аж глаза загорелись, когда он увидел водку. Протянув ему бутылку, Стас подождал, пока тот сделает несколько глотков, потом отнял бутылку и вернулся в кресло.

– Начальник, ну дай еще! Ей-богу, все скажу… ты мне здоровье поправь, и я весь твой.

– Начинай, а я посмотрю, стоит ли, – ставя на пол бутылку, ответил Стас. – Ты мне не пьяный нужен, а правдивый. Сопли распустишь, и что мне с тобой делать?

Пашутин вытер рот тыльной стороной руки, дотянулся до мятой пачки сигарет на полу и закурил. Крячко ждал. Уголовник затянулся с наслаждением и выпустил дым изо рта, тактично направляя его в сторону от гостя. Глаза у Паштета оживились, щеки порозовели, даже голос изменился.

– Я не при делах, начальник, – говорил уголовник. – Живу тихо, мне много не надо. Что пью, так это кореша приходят. Одному баба дома не дает пить, другой компанию ищет. Всяко у людей бывает, тут по-человечески надо. Я и сам когда копейку заработаю. Кому мебель таскать во время переезда, кому огород перекопать. А с Уголовным кодексом я сейчас в ладу, тут ты на меня не тяни. Да и не вижусь я ни с кем. Многие поняли, что я в завязке, и перестали предлагать. У нас ведь дело добровольное.

– Знаю я, какое оно у вас добровольное, – усмехнулся Крячко. – Изучил ваше общество. Ты на вопрос отвечай, а не философствуй. Тоже мне, Сенека нашелся!

– Да никого сейчас в Москве и нет, – чуть подумав, ответил Пашутин. – Вихор сидит, Корень, говорят, сидит. Никто сейчас орденами и не занимается серьезно. Так, может, мелюзга какая, пацаны шебуршат втихую.

– А Лыжа?

– Лыжа? – Паштет удивленно посмотрел на сыщика. – Не, Лыжа совсем спился. Если бы на наркоту сел, то пошел бы снова на дело, а так… Лыжа – алкоголик, он больше не вор. Не верят ему серьезные блатные, может спалить всех. Тут ведь и рука твердая нужна, и глаз верный. А что спросу с человека, если у него и руки трясутся постоянно, и глаза мутные, как у коровы. Не, вам если про Лыжу кто и будет петь, вы не верьте. Это кто-то сам отмазаться пытается и на него валит. Лыжа – конченый человек. Да и печень у него всегда больная была. Подохнет он скоро. Вы мне еще чуток дайте на язык, у меня голова уже проясняется, может, еще чего надумаю.

– Ну ты и жучара! – засмеялся Стас, поднял с пола бутылку и бросил ее Пашутину.

Тот поймал ловко и уверенно. Сразу видно, что человек действительно «поправил здоровье». Сыщик наблюдал, как его собеседник приложился к бутылке, в несколько глотков выпил остатки водки, крякнув, прижал тыльную сторону ладони ко рту, чуть подышал, а потом снова затянулся сигаретой. Крячко ждал, пока подействует очередная доза алкоголя. Вот у Паштета и глаза заслезились, он повел влажным довольным взглядом по комнате и притворно вздохнул:

– Беспорядок у меня. Это все от неустроенности жизни. Вот отлежусь после вчерашнего, пивком побалуюсь, а вечером и уборкой займусь. Ведь человеку что в жизни нужно? Думаете, развлечений, услады всякой? Не, это только когда с наскока спрашивают, то все отвечают, что сладко есть и сладко пить хочется. Или бабу потискать. А если глубоко копнуть в человека, то всем одно нужно – чтобы покой на душе был. Не терзалось чтобы внутри, вот я вам как скажу. Это надо через зону пройти, чтобы понять, что нужнее. Дружки, они ведь для веселья хороши, а для покоя – дом, телевизор да бутылочка в холодильнике на вечер. И чтобы не спешить никуда, не ждать никого. Вас вот не бояться, что придете и за химок возьмете. Покой нужен человеку.

– Тебе сколько лет-то, Пашутин? – внимательно глядя на уголовника, спросил Крячко. – Не рано про покой стал песни петь? Или припекло где? Ну-ка, колись! Кто к тебе приходил?

Пашутин затушил окурок в консервной банке, и по комнате сразу распространился запах кильки. Он начал хлопать себя по карманам, по одеялу, потом с кряхтением нагнулся и поднял с пола сигареты. Прикуривал он тоже подозрительно долго, спички ломал. Крячко ждал. Наконец Пашутин все же поднял глаза на гостя и заговорил глухим голосом:

– Это… Холера появился в городе. Ко мне пришел два дня назад, сидел, вынюхивал. Ничего не предлагал, не расспрашивал, а только смотрел так, как будто нутро мое насквозь видел. Страшно, начальник! Двое суток пью, взгляд его забыть не могу. Чего он приходил-то? Вроде в корешах мы с ним не ходили никогда.

– Холера? – удивленно поднял брови Крячко. – Это Коля Вяхирев, что ли?

– Ну! Он и есть…

– Ты не понял, чего он хотел от тебя?

– Неа, – убежденно помотал головой из стороны в сторону Паштет. – Он не сказал. Но смотрел на меня так, будто прикидывал, на что я способен. Хитрый он, про него все говорят, что людей насквозь видит, и все под его дудку пляшут. Умеет он себя поставить. И бояться себя умеет заставить. Он ведь… крови не боится, ему на мокрое пойти, что плюнуть с балкона.

– Ну-ка, что конкретно знаешь? – грозно спросил Крячко.

– Он полгода назад сам Фазана завалил. Своими руками. На перо поставил его, а потом сказал, что так будет со всеми, кому он не верит. А если он мне не верит? А ведь уже мог лежать здесь вот на полу… в крови…

– Ты уже лежал тут на полу, когда я пришел, – напомнил Стас. – Не бойся, теперь ты под моей защитой. Я доброе помню и не бросаю тех, кто мне верит. Что еще про Холеру знаешь?

– В прошлом году он Француза вместе с машиной сжег. Говорят, живьем. Не поделили они что-то, он с ним и разобрался. Вроде Француз его хотел пришить, но Холера первым успел. Он всегда успевает, потому и в шоколаде.

– Последние дела Холеры знаешь?

– Знал бы, не сидел бы здесь, – проворчал Паштет. – Слыхал только так, может, треп был, что он ювелирную мастерскую в Дмитрове взял. А еще коллекцию каких-то чешских орденов, наград исторических. Скандал был. Хвалился, что это он. У него покупатель есть, хорошо платит. Без этого бесполезняк и дергаться даже. Цацок на руках много, а сдать некуда. Готовит он что-то, начальник, прицеливается куда-то.

– Покашливает при разговоре? – неожиданно спросил Крячко.

– Кто? Холера? Не, вроде не замечал, а хотя… кто его знает, я же пьяный был.

– Где Холера обитает?

– Адреса не знаю, говорят, что где-то в Марфино вроде частенько видят. Вы это, попробуйте его поискать по кабакам. Он сам-то особо не пьет, но под этим делом многих на крючок сажает. Кому дозу одолжит, кому бабок, кому делом поможет, разберется, где надо, или слово замолвит. А потом человек вроде как ему и должен. Там кабачок один есть, то ли «Медвежий угол», то ли «Медвежья берлога».

Крячко вытащил свой блокнот, куда переписал сообщение, которое прислал ему по электронной почте Григорьев. Там одним из адресов, где бывал Холера, значился ресторан «Три медведя». Сыщик знал этот ресторанчик. Не очень престижное местечко. А на окнах рисованные витражи, в интерьере помещения много панно, резанных по дереву, в том числе и изображение медведя, вылезавшего из берлоги. Местные между собой этот ресторан как раз и звали «Берлогой».

– А еще слыхал я, что Валет в бегах теперь, – вдруг сказал Пашутин. – Сорвался он с зоны и вроде в Москву наметился. А они с Холерой корешились раньше. Я знаю, что Холера Валету маляву в зону отправлял.

– Когда?

– Да по зиме еще. Как раз когда Фазана порешил.

Оставив Пашутина дома и строго-настрого приказав ему не выходить на улицу и никому не открывать, Крячко поехал в Марфино. Совпадение ему не понравилось. И Холера, и Валет в своем воровском ремесле специализировались на одном – на краже художественных ценностей. Пашутин ошибался, не мог он знать таких вещей точно, а Крячко, владеющий оперативными данными, знал, что нет у Холеры постоянного покупателя, нет канала сбыта такого «товара». Все, что он крал до этого, было или разовым заказом, или сбывалось по каналу его подельника. То есть Холеру просто брали иногда в дело, но не более того. И то, что в Москве может объявиться Валет, говорило о том, что Холера должен все подготовить, а Валет появится и на конечном этапе сдаст похищенное заказчику или посреднику, а тот выгодно продаст коллекционерам в стране или за рубежом.

Валет! Это серьезно, но его нет в Москве, он недавно подался в бега. Валет просто не мог чисто физически заняться этими заслуженными пенсионерами. Ведь все преступления против них совершались на протяжении пяти месяцев. И зачем тогда, если дело сделано, Валету привлекать Холеру? Или это неточная информация, или фантазия Пашутина? Черт, надо их разрабатывать. И брать надо срочно беглеца. Валет хитер, если ляжет на дно, его можно годами искать.

Стас достал телефон и набрал номер Гурова.

– Лева, удобно говорить?

– Да. Что у тебя?

– Слушай, ты помнишь такую кличку – Валет?

– Помню, – чуть помедлив, ответил Гуров. – Серьезная личность. Если мне не изменяет память, он у нас мелькал в разработках лет пять назад. По Москве и по Подмосковью. Наш клиент?

– Да, он специализировался как раз по кражам предметов культуры и искусства. И именно с исторической ценностью. Он один из немногих, у кого был свой канал сбыта и имелся выход на солидных перекупщиков.

– Валет сидит, насколько мне известно.

– Уже нет, Лева, устарела твоя информация. Валет уже неделю на свободе: соскочил с зоны. Он в розыске.

– Любопытно, – задумчиво произнес Гуров. – А в свете наших с тобой интересов – даже очень. Смущает только то, что его давно не было в Москве. Хотя он мог и с зоны с кем-то общаться и готовить дело. «Маляву» отправить – не проблема. У тебя надежная информация?

– Думаю, что в основном она заслуживает доверия. Короче, я еду сейчас в Марфино. Там есть ресторанчик «Три медведя» на Пекарской улице. Осмотрюсь. Холера там бывает часто, думаю, что не единственный наш клиент, кто там тусуется периодически. Орлов на месте? Может, через него организовать быстренько телефонограмму по Валету, с указанием мест, где он может появиться? Пусть территориальные отделения оперов подтянут, агентуру поднимут в этих местах.

– Ладно, обойдемся без Петра. Нет его на месте… я сам.

Крячко отключился и сосредоточился на дороге. Надо как-то обойти основные пробки и выбраться в район Останкино, оттуда проще выехать к Марфино. На Дмитровском шоссе и на проспекте Мира сейчас не протолкнешься. В очередной раз встав в пробке, Стас попытался дозвониться до Григорьева, но телефон капитана был выключен. Или занят, или в зоне недоступности. Ладно, неважно, решил Крячко, вряд ли его половина уголовного мира Москвы в лицо знает. И не все по ресторанам ходят, из тех, кого он сажал или кто через его руки проходил за годы службы в уголовном розыске. Когда надо, то найти человека в столице – все равно что иголку в стоге сена. Так что вероятность встретить знакомого уголовника в «Трех медведях» минимальная или вообще стремится к нулю.

Оставив машину в дальней части парковки сетевого магазина, Стас прошел через парк к ресторану. Несколько машин возле входа. Дорогих иномарок нет, несколько отечественных вазовских последних моделей. Да, статус ресторанчика ясен. «Я тут был года два назад, – вдруг вспомнил он. – Случайно, помнится, попал, когда встретился со старым знакомым и надо было где-то посидеть, пообщаться, вот и оказалось на пути это заведение. Зал прямоугольный, если там не меняли планировку, две столба с левой стороны делят зал на две неравных части. За колоннами как бы кулуарная зона, барная стойка справа, проход в административную часть слева от стойки бара, там же и кухня».

Достав из кармана носовой платок, Крячко стал изображать неторопливого человека, который переделал на сегодня все дела и решил перекусить со вкусом, передохнуть за обедом. Ну, и насморк, конечно. Очень удобная штука – насморк, когда надо прятать лицо. Открыв дверь, он вошел в зал, совершая манипуляции рукой с носовым платком в районе собственного носа и делая вид, что насморк его сильно беспокоит.

– Вы хотите покушать? – с улыбкой осведомилась девушка за стойкой и показала рукой на зал. – Проходите, пожалуйста. За любой столик. Официант к вам сейчас подойдет.

– Прямо за любой? – тихо чихнув в платок, переспросил Стас, бегая глазами по залу и проверяя свои воспоминания о планировке внутренних помещений ресторана. – Хорошо, хорошо.

Почти в центре зала пожилая пара за столиком неторопливо ела салат. У самой стены двое мужчин оживленно беседовали, поедая стейки со сборным гарниром. Две девушки пили кофе и улыбались, заглядывая друг другу в смартфоны. А вот за колонной сидели двое мужчин, нахохлившиеся, как вороны в дождливую погоду, и активно жестикулировавшие. Перед ними стояли большие пивные бокалы и тарелочки с орешками и чипсами. Из коридора вышел молодой мужчина в белом длинном переднике официанта, неся перед собой поднос с двумя бутылками пива и еще какими-то тарелочками. Проходя между столиками, он едва не опрокинул поднос. Крячко сразу обратил внимание на то, что официант неуклюж, нет у него навыков в этой профессии, и вдруг узнал в этом невысоком черноволосом официанте капитана Григорьева. Что он, парик, что ли, надел, удивился Стас. А выражение лица какое сделал! Ну, артист! Только кого он тут пасет? Тех, кто за колонной? Он решил сесть поближе и понаблюдать за этими двумя мужчинами, но ничего сделать уже не успел. Неожиданно один из них вскочил на ноги, кто-то громко вскрикнул, и поднос с бутылками с грохотом полетел в стену. Три тела мгновенно сплелись в клубок, завизжали девчонки за другим столиком. Григорьев вдруг вынырнул снизу и резко въехал кулаком одному из противников, второй обрушил на него стул и бросился к выходу. Ругнувшись, Крячко метнулся наперерез беглецу, но тут гулко ударил пистолетный выстрел, и мужчина упал, словно его схватили за ноги.

– Максим, не стреляй! – заорал Стас, подбегая к упавшему и выбивая ногой из его руки пистолет.

На сыщика глянули бешеные глаза, но встать мужчина не мог – Григорьев попал ему в бедро. Не раздумывая, Крячко оглушил раненого мощным ударом кулака в челюсть и, перепрыгнув через стол, бросился на помощь коллеге. То, что он увидел, заставило его похолодеть. Капитан Григорьев с залитым кровью лицом лежал на полу и двумя руками пытался удержать руку другого мужчины. А тот, сжимая пистолет, пытался направить ствол на оперативника. Еще немного, и раздастся выстрел. Ему конец, понял Стас и, выхватив пистолет, замер на миг, прицеливаясь. Он не думал о том, что может зацепить Григорьева. Лучше не бояться, потому что случается чаще всего то, чего опасаешься. Не думать… Выстрел! Бандит гортанно вскрикнул, и его рука как будто подломилась. Григорьев вырвал из рук противника оружие и свалил его на пол, прижимая коленом. Порядок, решил Крячко, я ему попал в плечо, может, даже пуля и дальше прошла. Только бы тут других не было! И он развернулся лицом к барной стойке, держа оружие наготове:

– Всем оставаться на своих местах! Полиция! Это задержание, прошу всех сесть на свои места и положить руки на стол.

Посетители послушно уселись, глядя со страхом на людей с оружием, на лежавших в крови мужчин. В воздухе отчетливо пахло сгоревшим порохом. Одну из девушек тошнило, то ли от страха, то ли от запаха горелого пороха. Вытащить телефон и, держа под наблюдением зал, вызвать полицию Стас не успел. Неподалеку завыла сирена, и к входу ресторана подлетели две машины. А ведь это не полиция, понял он. И точно, в зал вбежали трое парней в бронежилетах и касках, выставив перед собой автоматы «АКСУ». На рукавах виднелись эмблемы какого-то охранного агентства. Ясно, барменша нажала тревожную кнопку за стойкой, и первыми в ресторане появились ребята из ЧОПа, с которыми у них договор на охрану.

– Бросьте оружие! – закричал один из парней. – Бросьте оружие, или мы стреляем на поражение.

– Спокойно! Полиция! – как можно увереннее рявкнул Крячко. – Это операция задержания. – Покосившись на начавшего слабо шевелиться оглушенного уголовника, он все же поднял пистолет дулом вверх, двумя пальцами вытащил из нагрудного кармана пиджака удостоверение и, вытянув руку с красной книжечкой, приказал: – Старший наряда, ко мне! Вот мои документы. Срочно свяжитесь с дежурным по городу и доложите. И две «Скорых» сюда.

Парень из охранного агентства оказался сообразительным. И еще у него были железные нервы. Не опуская автомата, он приблизился, взял из рук Крячко удостоверение, перечитал его два раза, потом вернул и полез за рацией.

– Никого не выпускать, тут могут быть сообщники! – крикнул остальным бойцам Стас.

Глава 7

Гуров смотрел на Григорьева с осуждением. Капитан под его взглядом опустил голову и стоял молча, ожидая разноса. Волосы выше левого виска испачканы йодом, бровь заклеена пластырем, под которым виднелся толстый тампон, глаз чуть припух, на щеке царапина, общую картину дополняли забинтованные пальцы левой руки.

– Все это, конечно, весьма живописно, – язвительно проговорил Лев, – на девушек, наверное, впечатление производит. Герой, пострадал в схватке с бандитами. Его жизнь – каждодневный подвиг!

– Какие девушки, я женат, – пробормотал Григорьев, переминаясь с ноги на ногу перед двумя полковниками.

– А если женат, то пора уже и поумнеть, от мальчишества избавляться пора женатому человеку. Это, Максим, в конце концов, не профессионально! Почему мы форму не носим каждый день? Да потому, чтобы в глаза не бросаться, чтобы никто из граждан не знал, что мы сотрудники полиции. И для того, чтобы преступники тоже не знали и мы могли свою работу выполнять тихо, незаметно для тех и других. Ты вчера свою работу выполнил, конечно, очень незаметно. Просто в учебник надо заносить твою операцию, в анналы.

– А что я должен был делать, когда в ресторане посетителей раз-два и обчелся? К Холере просто так не подойдешь, не заглянешь, с кем он там сидит и базарит. Я хотел только второго увидеть в лицо.

– А парик ты с собой в кармане каждый день носишь? Часто пользуешься в быту?

– Да в машине он у меня лежал. Одолжил несколько месяцев назад у знакомого, так и не успел отдать. А тут решил попользоваться снова. Я не виноват, Лев Иванович, что Валет меня узнал. Я с ним не пересекался ни разу.

– Ладно, Лева, простим парня в последний раз, – предложил Крячко. – Он все-таки их взял. Ты оцени, что он умудрился Холеру в ногу ранить, чтобы тот не ушел, хотя сам уже под Валетом лежал и по голове стулом получил. Тут действительно случайность, но капитан полиции должен понимать, что, работая в МУРе, он примелькался уже в уголовном мире, могут многие в лицо знать. Это молоденького лейтенанта под видом официанта можно посылать к клиентам.

– Он взял? – проворчал Гуров. – Если бы не ты, то и Холера бы ушел, доскакал бы до своей машины на карачках. И Валет этому оболтусу башку бы прострелил и тоже ушел бы. И нечего надеяться, что «чоповская ГБР» их взяла бы. Они бы и их положили. Зарекись, Григорьев, на будущее от таких действий. Телефон под рукой – позвони, вызови помощь. Доложи начальству, и начальство быстро организует тебе и ОМОН, и кого хочешь. Нам бы позвонил, в конце концов!

Покачав недовольно головой, Лев двинулся в сторону дверей следственного изолятора. Крячко, улыбнувшись, похлопал Григорьева по плечу и подтолкнул следом. Стас понимал своего старого друга, даже разделял его точку зрения, что громкие операции со стрельбой, погоней за преступниками по городу на машинах и беготня с пистолетами по заброшенным стройкам – это верх непрофессионализма. Это для кино хорошо, чтобы у зрителей дух захватывало, а на самом деле профессионализм заключается в том, чтобы взять преступника тихо, без малейшего шума и абсолютно безопасно для окружающих. И безопасно для работника полиции тоже. Работать надо чисто, а всякая стрельба и погоня – это «грязная» работа и дилетантство. Но, увы, в службе бывает всякое, бывают случайности, от которых никто не застрахован. А еще Крячко Григорьев нравился. Парень был талантливым сыщиком, имел незаурядное оперативное мышление и отличался нестандартным подходом в формулировке версий. Далеко пойдет. Правда, если не перестанет «косячить», как вчера вот, например.

Валет лежал в одиночной камере на железной кровати поверх одеяла, держась рукой за забинтованное плечо, и смотрел в потолок тоскливым взглядом. Когда вошли трое оперативников, он изменился в лице и со стоном уселся на кровати, попытавшись одной рукой подсунуть себе под спину подушку.

– Ну, здравствуй, Валерий Галанов, – приветствовал уголовника Гуров. – Ты не морщись, я тебе здоровья вполне искренне желаю. Чтобы выздоровел и перед судом предстал. Ну, и как положено – прямиком оттуда в колонию строгого режима.

– Прям отец родной, – тихо пробубнил себе под нос Валет.

– Ну, мое хорошее расположение еще не повод, чтобы нарушать установленные порядки. Или забыл уже через две недели на воле, что нужно вставать?

– А нечего было стрелять в меня, дырки делать, – огрызнулся Валет. – Вот и не требуйте теперь. Я раненый, мне позволительно.

– Симулянт ты и зануда, – засмеялся Крячко, обходя маленькую камеру и заглядывая за раковину, за кровать. – Мы что, не знаем, что пуля только задела тебе руку выше локтя? Это даже проникающим ранением не назовешь. Так, ссадина, глубокая царапина.

– А я вообще могу отказаться от допроса по состоянию здоровья и потребовать перевода меня в медицинское учреждение!

– Можешь. – Гуров уселся на табурет и положил ногу на ногу. – Только стоит ли усложнять отношения между нами? Ты полагаешь, что тебе светит добавка к сроку за побег? Не будь наивным. Раз мы тебя вычислили и взяли, значит, у нас есть что тебе предъявить, поэтому и не стали тебя пасти и разрабатывать.

– Ну? – Валет все же поднялся и сел на кровати, сложив руки на коленях и уставившись в пол.

– Нукает тот, кто запрягает, – вставил Крячко. – Холера за собой большой воз тянет. И ты теперь за ним паровозом пойдешь. Если, конечно, не убедишь нас, что с зоны ты сорвался, исключительно соскучившись по зеленой травке и цветочкам на солнечной лужайке. А еще особенно сурово к тебе суд отнесется из-за нападения на сотрудника полиции при исполнении им служебных обязанностей. Напали вы на него, ребята, потому что узнали в нем опера. Пока ты не по уши в дерьме, Валера, давай сотрудничать. Мы тебе добавку к сроку поменьше – ты нам ваш с Холерой художественный промысел. Сам понимаешь, что нам заказчик нужен, нужен канал, по которому цацки должны были уйти.

Валет молчал около двух минут, глядя в пол. Сломать его, надавить простыми угрозами надежды было мало. Валет – это не дешевый урка, он вор серьезный, опытный. Но в сложившейся ситуации, когда его и Холеру пришлось брать, иного выхода, как только разыгрывать этот спектакль, не было. И надеялись оперативники не просто на удачу, они исходили из личности обоих задержанных преступников, из оценки их прошлых дел, воровской «специальности» обоих. И косвенно оперативные данные, имеющиеся у оперативников на данный момент, показывали, что Холера и Валет готовили преступление. Был даже шанс в результате разработки окружения обоих получить более конкретные сведения. Возможно, что преступление совершается подручными, помощниками.

– Че хотите? – наконец изрек Валет.

– Мы? – Гуров разочарованно вздохнул, громко хлопнул и пружинисто поднялся с табурета. – Время с тобой тут терять! Дурак ты, Валет! Совсем нюх потерял на зоне. Ты бы хоть напряг извилины свои и подумал бы, на кой черт нам тебя брать, если на тебя ничего нет. Ты за кого нас держишь? Ты меня давненько знаешь. И Крячко тоже. Думаешь, нам заняться нечем, только с тобой тут многозначительными взглядами обмениваться. Давай, Гаврилов, запускай процедуру по полной программе, и чтобы я этого лица не видел лет пятнадцать-двадцать.

Лев пошел ва-банк и не проиграл. Он специально загнул про такой большой срок, и Валет не выдержал. Видимо, нервы у уголовника были на пределе, а выйти на волю лет эдак в 60 его совсем не прельщало. Любил Валет пожить, всласть пожить, а годы уже не те, не мальчик уже.

– Стойте!

– Ты чего орешь? – остановился Крячко в дверях, когда они с Гуровым уже собрались выходить из камеры.

– Подождите… Я согласен!

Сыщики переглянулись, и Лев, вернувшись, демонстративно уселся на табурет перед Галановым. Валет бегал глазами по камере, кусал губы, о чем-то продолжая лихорадочно думать, потом хрипло произнес:

– В сознанку иду. На полную.

Крячко тут же вышел из камеры, а через минуту снова появился, уже с диктофоном и микрофоном на подставке. Валет хмуро смотрел на приготовления. А когда аппаратура была установлена, заговорил:

– Я, Валерий Алексеевич Галанов, 1977 года рождения, добровольно иду на сотрудничество со следствием и даю следующие показания…

Гуров слушал с равнодушным лицом. И не для того, чтобы не показать своей радости и чувства удовлетворения уголовнику. Нет, они, конечно, раскрыли сейчас преступление, точнее, четыре преступления, два из которых висели на МУРе шесть лет. Но, увы, все это не имело отношения к нынешним событиям, к загадочной гибели трех заслуженных пенсионеров. Речь шла о последней большой краже, которую совершил Валет. Он бы дождался выхода на свободу, а потом с этими деньгами спокойно мог дотянуть до старости, если, конечно, не покупать футбольных клубов, или яхту, или виллу в Майами. Но пронюхали о его кладе дружки, и слюни потекли от жадности. Инициатором был Холера, который обещал спасти сокровища Валета, но просил себе за это половину.

Решать надо было срочно, потому что Холера мог золотые изделия и предметы, имеющие высокую художественную ценность, сбыть и превратить в деньги. Но сделал бы он это очень дешево. Только у Валета был хороший и дорогой канал сбыта. Но для этого ему нужно было оказаться на свободе. И он рискнул. Даже половины награбленного, которое он реализовал бы через своих перекупщиков, ему хватило бы на остаток жизни. Но если бы этим занялся Холера, ему достались бы только крохи. На такое соглашаться Валет не собирался, и теперь ему надо было спасать свою шкуру. Можно ведь отделаться только дополнительным сроком за побег и заслужить снисхождение, сдав добровольно свои драгоценности. В его положении это было бы лучшим выходом. А уж потом со своими дружками он разберется!

– Занимайся, Максим, – сказал Григорьеву Гуров, когда они вышли из СИЗО и сели в машину. – Это дело МУРа, ты его заслужил, так сказать, своей шкурой. Это тебе компенсация за твой потрепанный внешний вид. Да, собственно, ты это дело и раскрыл. Мы со Станиславом Васильевичем были только статистами в этом спектакле.

– Вообще-то, Станислав Васильевич мне там, в ресторане, жизнь спас.

– Прими и это как дар! – величественно произнес Крячко и похлопал капитана по плечу.


«Все возвращается на круги своя, – думал Гуров, когда они входили с Крячко, Григорьевым и двумя понятыми в квартиру пенсионера Колотова. – И именно в прямом библейском смысле этой фразы. Мы сделали круг и теперь возвращаемся, но не назад, а к исходному, но наиболее высокому кругу понимания происходящего. Что мы ищем? Мы ищем нечто объединяющее этих заслуженных стариков. Потому что их смерти нам кажутся подозрительными».

– Ну, теперь разделимся, чтобы времени не терять понапрасну, – предложил он присутствующим. – Станислав Васильевич, ты возьми на себя кухню, санузел, прихожую. Мы с капитаном займемся комнатой. Начинаем от двери. Ты движешься против часовой стрелки, я – по часовой.

Трудно искать, когда не знаешь, что конкретно тебе нужно. Но у сыщиков был большой опыт, и они понимали главное – надо обращать внимание на то, что странно, что противоречит жилищу пенсионера, бывшего мидовского работника, что должно удивить. Или то, что слишком ценно для него. Когда они обсуждали эти предстоящие поиски, Крячко выразился очень образно:

– Ну да! Необычное для этого жилища и для хозяина квартиры. Например, губная помада и женский лифчик. Или крупнокалиберная дальнобойная снайперская винтовка. Это я так, в крайности бросаюсь.

Надо было видеть лицо Гурова, да и Григорьева тоже, когда Стас вышел из ванной комнаты, держа осторожно двумя пальцами колпачок от губной помады.

– Знаете, ребята, – озадаченно покачал он головой, – я ведь про губную помаду чисто теоретически говорил. Я не имел ее в виду как таковую. Это образ, категория, так сказать. Кстати, помада эта не двадцатилетней давности, она свежая, в ней еще запах немного сохранился.

– Где ты ее нашел? – удивился Лев, потому что во время прошлого осмотра ничего подобного им не попадалось. Они тогда искали отпечатки пальцев, следы посторонних или следы убийства. Даже личные вещи толком никто не осматривал.

– Под ванной. Думаю, что какая-то женщина губы там перед зеркалом подкрашивала, когда собиралась покидать квартиру, и случайно уронила колпачок от тюбика.

– Девушка, – задумчиво почесал бровь Лев. – Ладно, на всякий случай все же в пакетик спрячь и в протокол изъятия его впиши.

Понятые – высокий парень в спортивном трико и миловидная улыбчивая девушка, жившие по соседству, с интересом крутили головами. До сих пор им такое удавалось видеть только в кино или читать в детективных романах. Хотя в детективах о подобной рутине мало пишут, больше о погонях и перестрелках. Гуров посмотрел на Григорьева и усмехнулся. Из них троих он, со своим пластырем и ссадинами, выглядел более мужественно. Как же, опер после задержания!

Осматривали буквально каждый сантиметр поверхностей, каждый карман, каждый ящик. Небольшое количество книг и старых журналов и стопку газет перелистали чуть ли не по страничке.

– Альбом, Лев Иванович! – вдруг позвал Григорьев, стоявший возле выдвижного ящика с бельем.

Гуров подошел и увидел, как капитан стал вынимать из-под аккуратных стопочек простыней и наволочек темно-синий потертый фотоальбом. Небольшой, формата А5, с потемневшим бантиком на переплете. Григорьев осторожно положил его на стол, и все собрались возле находки. Странно, что старик хранил это в ящике под бельем. Очень дорожил содержимым? У него ведь есть книжные полки. Григорьев открыл альбом. Старые фотографии, пятидесятых или начала шестидесятых годов. Края обрезаны фигурным фоторезаком. Характерная одежда, головные уборы. Женщины в ботиках. А это лето, носочки и босоножки, роскошные подолы ситцевых платьев, широкие штанины мужских брюк. На некоторых угадывался молодой Андрей Сергеевич Колотов. Молодость. Дорожил старик этими воспоминаниями, раз берег фотографии с тех времен. А это уже позже. Две фотографии со свадьбы! Колотов и его невеста в ЗАГСе. Очень простое платье и фата. Расписываются.

– По несколько фотографий из каждого периода жизни, – прокомментировал Крячко, глядя на альбом через плечо Гурова. – Старик предавался воспоминаниям наедине с самим собой.

Григорьев неторопливо перелистывал альбом. Страниц в нем было немного, да и фотографий в общей сложности не больше пяти десятков. Вот уже и фото Колотова в зрелом возрасте, фото на отдыхе в Крыму. А вот и совсем солидные: Андрей Сергеевич с женой на каком-то торжественном приеме. Такое ощущение, что в чьем-то посольстве…

– Подожди! – Гуров положил руку на альбом, не давая перевернуть лист с фотографиями.

Супруга Колотова была очаровательна в вечернем платье. На этом снимке ей было, видимо, уже под шестьдесят, но женщина умела выглядеть хорошо и в таком возрасте. Гурову же бросилось в глаза другое. Красивое колье на груди блестело привлекательно даже на фотографии. Так блестят при хорошем освещении дорогие камни. Фото цветное, и хорошо видно, что камни не цветные. Бриллианты? На колье их несколько. И серьги с длинными подвесками. И перстень на руке.

Лев повернулся к Крячко, и тот кивнул:

– У его супруги, которая умерла лет двадцать назад, были драгоценности. Причем не третьеразрядные, а очень дорогие. Надо попробовать обратиться к экспертам. Смогут они по фото оценить ее украшения?

– А вот еще фото, – показал пальцем Григорьев. – Это тоже жена Колотова, мне кажется. Обратите внимание, тут другие серьги, но блеск не оставляет сомнений.


Иногда очень полезно посидеть и подумать, глядя на привычный пейзаж. С одной стороны, комфортно, с другой стороны, ничто не отвлекает и не мешает думать о деле. Это как уютный домашний халат в отличие от вечернего костюма или даже фрака. Красиво, но чувствуешь себя как на витрине. Поэтому Гуров любил думать в кабинете, сидя на своем любимом диванчике, с которого видны крыши многоэтажек Большой Якиманки. Или пройтись старыми маршрутами, которыми хожено-перехожено.

Вот и сейчас, когда они разъехались из квартиры Колотова, каждый отправился отрабатывать свой вопрос. Крячко – к криминалистам, специалистам по ювелирным изделиям, Григорьев – к себе в МУР на Петровку, а Лев – к одному знакомому мастеру из ювелирного салона «Адамас». Марк Решетников был хорошим мастером и уже несколько лет работал в ювелирной мастерской при одном из салонов «Адамаса». В прошлом году Гуров с Марией даже заказывали у него серьги.

– А-а, здравствуйте, здравствуйте! – раздался в трубке голос Решетникова. – Уже иду.

Гуров повесил трубку внутреннего телефона и прошелся по холлу. Сегодня здесь было относительно тихо и безлюдно, и он посчитал это хорошим знаком. Высокий, привычно прямой Решетников вышел из дверей мастерской, нашел Гурова глазами и подошел к нему, протягивая руку. Лев помнил эту его манеру выпрямлять спину. Марк говорил, что при его работе, когда надо долгое время сидеть согнувшись, за осанкой лучше следить постоянно, иначе так и привыкнешь горбиться. А при его росте это выглядело бы совсем уж комично.

– Здравствуйте, Лев Иванович! Что, заказ новый эксклюзивный для супруги?

– Нет, Марк, – пожимая Решетникову руку, ответил Гуров. – Мне нужна ваша консультация, как одного из лучших специалистов Москвы.

– Ну уж… скажете, – заулыбался мастер, и по тому, как у него зарделись щеки, Лев понял, что попал в точку. Лесть была приятна ювелиру.

Решетников был неплохим человеком, хорошим мастером, но немного занудой. И, как часто водится у хороших специалистов, организатором он был скверным. Несколько раз пытался начать свое дело, но у него ничего не получалось. Не было в нем деловой жилки. Отсюда и желание постоянно рассказывать, как плохо обстоит дело в стране с малым бизнесом, его никто не поддерживает, не помогает начинающим талантам. Хотя ювелир соглашался, что как раз ему пытались помочь все, даже «Бизнес-инкубатор», созданный по инициативе руководства экономического сектора Московской мэрии.

– А что за консультация? – деловито спросил Решетников.

– Пойдем, кофе выпьем, – предложил Гуров, кивнув на стойку с кофемашиной.

Они уселись с чашками кофе у окна, и Лев стал показывать мастеру фотографии жены Колотова и жены Борисовского, на которых женщины были сняты в вечерних платьях и с драгоценностями. Марк рассматривал фотографии, одобрительно кивал головой.

– Вы можете сказать по фотографии, насколько дорогие украшения на этих женщинах? – задал вопрос Лев.

– По фотографии? – удивился Решетников. – Смотрятся красиво. Композиция удачная, камни подобраны грамотно. Но только как я могу сказать, что там использовано, белое золото или платина? И камни тоже… Это могут быть полудрагоценные или вообще поделочные камни.

– Ну а блеск вам ничего не говорит? Ведь не все камни дают такой отраженный блеск. Особенно в хорошо освещенном помещении.

– К вашему сведению, Лев Иванович, настоящий бриллиант сияет прекрасно и при ярком свете, и в полумраке. Но здесь что можно сказать. И хрустальное стекло, и фианит, и кристаллы Сваровски – они ведь чем хороши, для чего их производят? Чтобы заменить бриллианты, потому что внешне они очень похожи.

Разочарованный Гуров пытался менять направление вопросов, пробовал заставить ювелира думать образно, но Решетников то ли не мог разглядеть в этих камнях что-то, то ли просто не хотел, боясь ответственности или не желая утруждаться. Наконец Лев понял, что больше не узнает ничего полезного, и, допив кофе, поблагодарил Решетникова и вышел на улицу. Поймав такси, он отправился к себе на Житную в управление, но потом решил пройтись немного, подумать и попросил высадить его на Ордынке. Когда Лев пересек Большую Полянку, позвонил Крячко.

– Ничего толкового, Лева, – недовольным голосом заговорил Стас. – Я и так с нашими спецами, и эдак. Талдычат свое: ты нам камни покажи, тогда мы тебе весь расклад дадим, а гадать по фотографии, что там за стекляшки, мы не будем. Беда просто, какие все стали умные. Я и без них, когда в руках держать буду, сам пойму, где настоящий брюлик, а где подделка. Вот так-то. А у тебя как с твоим консультантом?

– Примерно так же. Много красивых слов об изделиях вообще и полное нежелание уточнить, дорогое изделие или нет. Тоже не взялся подтвердить, даже предположить, какого уровня украшения на женщинах. Остается нам с тобой надеяться только на свое чутье. Думаю, что состояние фотографий такое, что нам их не увеличить без дальнейшей потери качества. Бесполезно.

– Раз ты предлагаешь брать за основу нашу интуицию и опыт, то я обеими руками голосую за то, что украшения на дамах очень дорогие.

– Подожди голосовать. Вернусь в управление, и мы с тобой обсудим. Хорошо бы еще Петр был на месте. Узнай там, далеко он? Надо свидетелей искать, кто помнит эти украшения.

Спрятав телефон в карман, Гуров двинулся в сторону управления, прикидывая на ходу дальнейший план работы по делу о гибели пенсионеров. Как он ни старался убеждать себя, но до конца твердо и уверенно заявить даже самому себе, что Колотова, Бурунова и Борисовского убили, не смог. Да, косвенных подтверждений, как обычно, много, но ни одного реального и твердого факта в руках не было. Что докладывать Орлову? Догадки, предположения? И это за столько дней работы, когда им с Крячко дан полный карт-бланш, когда в их распоряжении все силы МУРа и других московских территориальных подразделений уголовного розыска! А если не найдется ни одного толкового свидетеля, который скажет: да, видел, стоял рядом, руками трогал, бриллианты на женах были настоящими, «зуб даю»? Тогда и косвенно не докажешь, что у кого-то был мотив. А ведь была шкатулка, и коллекция Борисовского была. Даже одна эта коллекция историка уже не дешевая.

Размышляя, Гуров неторопливо шел по тротуару, стараясь держаться в тени, под кронами деревьев, когда его внимание привлекла стройная молодая женщина с длинными светлыми волосами в стильном дорогом костюме. На ступенях итальянского ресторанчика она прощалась с мужчиной в светлом костюме и женщиной в строгом платье-футляре. Да и сама церемония прощания как-то наводила на мысль о закончившемся совместном деловом обеде. Уже позже, когда все это произошло, сыщик понял, что же на самом деле привлекло его внимание. Прыщавый невысокий парень в дверном проеме, который замер в неестественной позе. Он не смотрел на мужчину и двух женщин на ступенях, но что-то в нем было от напряжения гепарда, готового к стремительному броску за добычей.

Гуров всю жизнь проработал в уголовном розыске, глаз у него был наметан на уровне подсознания. Он мог безошибочно определить карманника в автобусе, мелкого воришку, который прицеливается обокрасть уснувшего пьяного человека на лавке. И уж тем более он мог сразу определить приглядывающего жертву «дергуна». Скорее всего, именно этого парня Гуров и выделил среди людей впереди. Тот наверняка наблюдал за входящими в ресторан людьми, понял, кто и как приехал и что эта молодая женщина будет уезжать одна.

Так и получилось. Пара двинулась к своей машине на парковке, светловолосая молодая женщина с сумочкой на плече направилась к такси. Машина с шашечками на борту только что остановилась на краю проезжей части. И тут за спиной Гурова заработал мотоциклетный мотор. Дальнейшее он уже мог предсказать с точностью до секунды и метра. Сейчас мотоцикл проедет мимо женщины, «дергун» подбежит, сорвет с ее плеча сумочку, вскочит на заднее сиденье мотоцикла, преступники тут же скроются через узкие проезды между домами, и их не догнать даже на машине. Номеров на мотоцикле не будет. Он, скорее всего, вообще числится в угоне.

Но все пошло не так, как планировали преступники. Когда прыщавый парень попытался схватиться за ремешок сумочки, женщина неожиданно обернулась, удивленно раскрыла свои большие глаза и мгновенно отступила в сторону. То ли она все поняла, то ли у нее от природы была великолепная реакция, но «дергун» в самый последний момент промахнулся, и его рука вместо ремешка сумочки схватила воздух. Этого мига хватило Гурову для того, чтобы оказаться на узком тротуаре прямо перед мотоциклом. Тот вильнул пару раз, пытаясь не потерять скорость и объехать неожиданное препятствие. А может, парень испугался того, что их пасет полиция, и все происходящее – это элементарная подстава, и их вот-вот возьмут с поличным.

Оттолкнувшись ногой от бордюра, мотоциклист на обшарпанном байке перескочил газон, но Лев успел в последний момент схватить его за рукав кожаной куртки. Взревел мотоцикл, переднее колесо оторвалось от земли, и преступник вместе со своим мотоциклом полетели на землю. Гуров чудом не упал. Рывком его самого бросило на дерево, и он довольно чувствительно ударился о ствол плечом и коленом. Мотоциклист уже исчезал за соседним домом, «дергуна» и след простыл. На тротуаре остались только Гуров, потирающий ушибленное плечо, опрокинутый старый байк и молодая испуганная женщина. Лев носком ботинка нажал кнопку на руле мотоцикла, и тот, как будто захлебнувшись, перестал реветь.

– С вами все в порядке? – спросил он, подойдя к женщине.

– А что это было? – вопросом на вопрос ответила та.

Гуров обратил внимание, что в глазах незнакомки нет и намека на испуг, как ему показалось вначале. Взгляд ее умных глаз был мягким, оценивающим. Высокая, держит осанку, взгляд поставленный. Вон как изящно умеет опускать и поднимать ресницы. И в голосе столько достоинства. Сразу видно, что она из деловых кругов.

– Не бойтесь, – улыбнулся Лев, доставая из кармана удостоверение, и показал его незнакомке. – Вас пытались ограбить. А я из полиции.

– А я и не боюсь, – чуть улыбнулась женщина. – Не думала, что в центре Москвы на меня нападут грабители. Где-то вы недорабатываете, товарищ… полковник. Я угадала ваше звание?

– Так точно! Полковник Гуров, Лев Иванович. А вы?

– Калякина Екатерина Владимировна. Надеюсь, мне предъявлять документы не нужно?

– Видите ли, для того чтобы такое совершалось как можно реже, нам надо попытаться найти этих, – кивнул Лев на мотоцикл. – А для этого необходимо ваше заявление, иначе им все так и будет сходить с рук. Таких поймать очень трудно, и надо использовать каждый шанс. Так поможете нам? Я вас надолго не задержу.

– Ну, если надо… – Женщина глянула на дорогие наручные часы и согласно кивнула.

Достав телефон, Лев позвонил в дежурную часть ГУВД. Буквально через минуту, пока он еще сообщал по телефону обстоятельства дела, к ресторану подъехали два экипажа ДПС, а потом степенно подрулил черный «Форд» с гражданскими номерами. Один из подъехавших оперативников остался записывать данные пострадавшей, а оба экипажа и второй оперативник отправились осматривать дворы. Дежурная часть уже передавала ориентировку патрульным службам по факту попытки ограбления и приметы грабителей.

– Ну вот и все, Екатерина Владимировна, – сказал Гуров, когда они наконец остались одни. – Теперь, если вы понадобитесь для дачи показаний, с вами свяжутся через управление полиции в вашем родном городе. Вы же не москвичка, как я понял? Могу я проводить вас до метро или вызвать вам такси?

– Лучше такси, но скажите, товарищ полковник…

– Просто Лев Иванович, – поправил Гуров. – Не люблю, когда ко мне обращаются по званию.

– Скажите, Лев Иванович, а по каким признакам вы определяете москвичей и «немосквичей»? Одеваются сейчас все одинаково, просто у каждого свой уровень достатка. Кто в бутиках, а кто с рынка. Или мы ведем себя иначе?

– А знаете, трудно вот так сформулировать, – улыбнулся Лев. – Попробовать можно, но я к такой речи не готовился и боюсь, что мое изложение будет слишком длинным и в некотором роде сумбурным. А вот что точно выдает приезжих, так это говор. У вас он не московский. Вы… э-э, вероятно, с Волги!

– Блестяще! – восхитилась Екатерина. – Я из Саратова. А вы по говору о любом человеке можете…

– Ну нет, просто в Саратове я бывал в командировках и могу отличить говор, скажем, рязанца от говора саратовца. Так я вызову вам такси?

– Буду благодарна, – кивнула молодая женщина и достала из сумочки визитную карточку. – И за попытку моего спасения тоже. Вот вам моя визитка. Если будете в Саратове, позвоните. Буду рада ответить на вашу любезность своей гостеприимностью. По крайней мере, хороший ужин в интересном обществе я вам обещаю. Я знаю, каково это в чужом городе по вечерам. Одной идти куда-то не хочется, в номере сидеть тоже.

Гуров набрал номер службы такси, но кнопку вызова нажимать не стал, увидев надпись на визитной карточке: «Фамильная ювелирная мастерская Калякинъ». Медленно опустив руку с телефоном, он удивленно спросил:

– Вы ювелир?

– А почему вас это удивляет? – изумилась Екатерина. – Чем я не похожа на ювелира?

– Нет, не то чтобы не похожи, просто образ не вяжется. Ювелир, который корпеет над изделием, точит и шлифует камни, – это одно. А вы эффектная, обворожительная женщина… вы скорее похожи на фотомодель…

– Лев Иванович, – с укором заявила Екатерина, – не стоит углубляться в столь игривые эпитеты. Вам, суровому и умному полковнику, не идет этот тон. А что касается ваших подозрений, то моделью я не была. Все, что дано природой, то и есть. А мастерская – моего отца, собственно, он ювелир и основа всего нашего бизнеса, он корпеет над изделиями, как вы выразились. И мой брат там работает. А я занимаюсь продвижением, рынком, администрированием, бухгалтерией.

– Выходите на Москву, – понимающе кивнул Гуров, смущенный тем, что не удержался от комплиментов в адрес своей новой знакомой.

– Нет, Лев Иванович, мы, вообще-то, мало работаем на Россию. Наши заказы по большей части из-за границы.

– Послушайте, Екатерина…

– Можно просто Катя, – улыбнулась Калякина.

– Да, Катя, можно попросить вас о консультации? Кофе с меня!

– Только если вы снова не станете говорить комплименты и если это не уловка…

– Слово офицера! Мне действительно нужна ваша помощь, хотя я не уверен, что получится. Видите ли, сегодня мы уже попытались посоветоваться с ювелирами по одному вопросу, но никто не смог нам помочь. Долгая экспертиза возможна, но… нам нужно получить представление по одному вопросу как можно быстрее. Желательно сегодня. Как, сможете мне уделить немного времени или у вас какие-то планы?

– Ну, если вам нужна чисто профессиональная консультация, то давайте попробуем. У меня самолет только завтра. И еще две деловые встречи тоже только завтра.

Через десять минут Гуров и его новая знакомая сидели в уютном открытом кафе в сквере неподалеку от здания МВД. Со стороны стойки бара доносился запах настоящего кофе, который варили в турке на горячем песке, а Лев раскладывал перед женщиной фотографии.

– Эти фото сделаны были лет двадцать назад, а может, и больше. Сможете ли вы по внешнему виду украшений на этих дамах сказать, что это очень дорогие ювелирные изделия или что это дешевые побрякушки-подделки? Что золото, если это и золото, то очень низкой пробы, что камни даже не полудрагоценные, а поделочные и тому подобное?

– Хм, интересную задачу вы мне поставили, – покачала головой Екатерина, вглядываясь в украшения. – А что, интересно подумать! Провести «экспертизу» по фотографии, сделанной, судя по всему, лет двадцать назад. Ну, давайте попробуем. А почему вы мне предложили это? В Москве разве мало ювелиров? Или у вас в МВД нет своих экспертов?

– Честно? – спросил Гуров с улыбкой. Катя ему определенно нравилась своей независимостью, уверенностью, умением держаться. Ему вообще нравились умные люди, склонные к анализу. В таких людях присутствовало творческое начало, с ними не просто интересно общаться, у них всегда есть что почерпнуть, иногда и поучиться.

– Конечно! Стоит ли вообще разговаривать, если мы не будем честны друг с другом?

– Если честно, то никто из специалистов, к кому мы сегодня уже обращались, не взялся ответить на наши вопросы относительно возможной ценности драгоценностей на этих снимках. А вы мне показались натурой творческой. Те люди¸ к кому мы обращались, работают в спокойной сфере пониженного личного риска. В сфере, в которой не надо рисковать ни жизнью, ни личными финансами, не надо принимать ответственных решений. А вы совершенно иного склада человек. В вас есть творческое начало и решимость. Это, наверное, основа ювелирного бизнеса.

– Насчет творчества вы правы, Лев Иванович. Мне иногда хочется писать картины, пробовать себя в роли модели. Я люблю танцы, именно танцы, в которых есть художественное начало, национальные традиции и дух, а не просто танцы в клубе на танцполе, когда плавятся мозги от бьющего в темя ритма. Ладно, давайте займемся вашими фотографиями.

Екатерина взяла в руки одно фото, внимательно разглядела и женщину, и ее украшения, потом взялась за второе. Она изучала их с интересом, периодически поднося к губам кофейную чашку. Гуров терпеливо ждал. Интересно, скажет Катя что-нибудь полезное или тоже, как и другие, отделается общими словами о том, что по фотографиям невозможно вообще ничего конкретно сказать.

– Ну? – не вытерпел он. – Есть идеи?

Катя улыбнулась, чуть качнув своими длинными ресницами, и положила перед собой четыре фотографии в ряд. Изящным ноготочком она постучала по первой из них.

– У этой женщины, я думаю, украшения отечественные. Такой дизайн был в моде у ювелиров в 50-е, 60-е годы. А вот на этом фото у нее колье иностранного производства. Я думаю, что итальянского или французского мастера. Вы только учтите, что фото маленькие, видно плохо, поэтому я могу ошибиться. Если бы вы мне фотографии только одних украшений дали, тогда и разговор был бы совсем другой. По деталям каждого украшения можно многое сказать.

– Вы изучали историю ювелирного дела?

– Ну, не то чтобы я конкретно этим занималась или окончила соответствующий вуз, но приходилось знакомиться с работами отдельных известных мастеров, ювелирных школ. Мы ведь тоже на месте не стоим, разрабатывая дизайн своих украшений. Пытаемся взять самое лучшее, найти что-то интересное. Копировать не пытаемся, ищем свое лицо, но определенные вещи, безусловно, вдохновляют. Думаю, что у этих женщин на фотографиях все настоящее, не бижутерия. А вот у этой украшения старинные, возможно, еще дореволюционные. Они не просто дорого стоят из-за золота и камней, они имеют еще и чисто историческую ценность.

– Кать, а по каким признакам вы определили, что украшения настоящие, что камни в них драгоценные, а не полудрагоценные, не поделочные? По виду? По блеску?

– Не только, – засмеялась Калякина. – Тут много тонкостей. Просто я смотрю на платье этих женщин, понимаю, какие это годы, оцениваю уровень их достатка. Ведь не всегда женщины надевали именно свои собственные украшения.

– Интересная мысль, – покачал головой Лев. – Это надо учесть. Она могла их одолжить, взять напрокат.

– Так вот, если исходить из уровня достатка этих женщин, думаю, не все самые дорогие камни могли быть на их украшениях. Достаток у них, возможно, был высокий, но не безграничный. Например, красного алмаза в их украшениях не может быть. Редкий минерал, и стоимость его астрономическая. На него даже нет какой-то определенной цены, сколько просят, столько и платят. Да-да, Лев Иванович, – поймав удивленный взгляд сыщика, усмехнулась Катя. – Есть и такие минералы. Вот этот, голубоватый в серьгах, не может быть грандидьеритом, потому что его стоимость за один карат начинается от 300 тысяч. Долларов, конечно. Вот это красный камень на перстне может быть рубином. Его стоимость от 15 тысяч долларов за карат. Если на даме действительно дореволюционные изделия, то, может быть, это наследство? Она сама могла не иметь такого достатка, чтобы покупать такие украшения, а ее предки могли. Кстати, до революции рубины широко использовались в элитном ювелирном производстве. А вот это не александриты, скорее сапфиры.

– Одним словом, вы полагаете, что эти драгоценности могут быть настоящими? И вы это определили по их внешнему виду?

– Лев Иванович, – снисходительно засмеялась Катя. – Вы полагаете, что на такой вот прием дама могла прийти в дешевой бижутерии? Или в дешевой подделке? Я просто пофантазировала о том, какие это могут быть камни, ведь я близко их не видела. Я сужу по форме и художественному оформлению изделий. Но главное – обстановка. Видно, что дамы не из низов, что они жены состоятельных или высокопоставленных мужей. На них не может быть чего-то дешевого. Не по статусу. Вот и вся логика.

– Вы меня сразили, Екатерина Владимировна! – Гуров достал из бумажника визитную карточку и протянул женщине: – Не только Саратов слывет гостеприимным городом. Когда будете в Москве еще, прошу, звоните. Буду рад увидеться с вами, познакомлю с женой. А еще сходим на ее спектакль. У меня жена – актриса театра.

– Теперь вы меня сразили! – Катя сделала большие глаза, принимая визитку. – Чтобы у полковника из уголовного розыска женой была актриса театра! Обмен состоялся, приму ваше предложение во время своего следующего визита в Москву…

Договорить Калякина не успела, потому что на них буквально обрушилась со всей своей неудержимой энергией неожиданно появившаяся Виола Палеева. Прижав руку к груди, актриса торопливо кивнула собеседнице Гурова, а потом схватила его за руку и уселась рядом с умоляющими глазами.

– Лев Иванович, спасайте! Прошу вас, войдите в наше положение! – Она дергала руку полковника, успевая оценивающе поглядывать на незнакомку, сидевшую напротив.

– Да подождите вы! – Гуров с трудом вырвал свою руку из цепких пальцев актрисы. – Объясните хоть, что происходит! От чего вас надо спасать?

– Кто ваша собеседница? – Виола широко улыбнулась новой знакомой Гурова, а потом протянула ей руку: – Виола Палеева!

– Так, спокойно! – Лев дождался, пока Катя представится в ответ, потом решил вмешаться: – Екатерина – наш консультант в одном деле. Я ее просил о беседе. Виола, вы, право, умеете внести штормовые нотки в любую ситуацию. Давайте я вас познакомлю еще раз. Это Екатерина Калякина, бизнесвумен из Саратова, представляет ювелирный бизнес. А эта шумная дама – подруга моей жены и тоже актриса Виола Палеева.

– А я вас знаю, – оживилась Катя. – Значит, это ваш театр приезжал к нам в город, и я была на вашем спектакле. А кто ваша жена, Лев Иванович?

– Мария Строева…

– Вот это да! Строева – ваша жена? Ну у меня сегодня и день – полон сюрпризов!

– Ну, все, разобрались. – Виола жестом подозвала официанта, попросила принести ей сок, а потом деловито обратилась к Гурову и его знакомой: – Ребята, есть проблема.

– Господи, Виола! – взмолился Лев. – Ну что у вас опять стряслось?

– У нас сегодня в театре капустник, Лев Иванович. Я написала сценарий, у нас уже все отрепетировано. И я попросила Машу приехать, поучаствовать. Просто приехать на такси и просто сыграть несколько реплик из зала. Не со сцены…

– Я знаю, Маша отказалась, и я на все сто процентов на ее стороне! – отрезал Гуров. – Ну и что, что капустник! Знаю я вашу театральную традицию. Но и вы Машу поймите. Молодежь прекрасно сыграет все без нее, а ей надо лечить ногу для нового спектакля. Чем быстрее у нее заживет травма, тем быстрее она выйдет на сцену. Вы же понимаете, Виола, что она ждала этого спектакля, что он ей важен. Она ведь не играла на премьере из-за вывиха, но ей хочется вернуться. Так что капустник не самое главное для нее сейчас.

– Лев Иванович, но я тоже Машеньку понимаю! – горячо заверила Гурова Палеева. – Поэтому так и обрадовалась, когда увидела вас здесь. Я ведь специально ехала к вам, чтобы поговорить, а потом увидела вас здесь с Екатериной и поняла. Эта молодая женщина – то, что нужно, именно такой образ и нужен нам по сценарию. Лучшего и искать не стоит. Катя, вы согласны сыграть у нас?

Калякина поперхнулась кофе и ошарашенно уставилась на актрису. Гуров, еще не до конца понимая, чего хочет Палеева, переводил взгляд с одной женщины на другую.

– На что я должна согласиться? – медленно спросила Катя.

– Сыграть вместо Марии на нашем капустнике. Поздно менять сценарий, а другой образ я не хочу. Вы прекрасно подойдете внешне. Это то, что нужно. И с вашим голосом, с интонациями я вам помогу. Всего несколько фраз. У нас была идея непонимания между поколениями, осуждения и сарказм из зала, но вы – молодая красивая женщина, и мы чуть изменим смысловую нагрузку. Это будет конфликт между миром театра и реальным миром. Конфликт между фантазией и жестким прагматизмом. Вы будете жестким прагматиком!

– Я? – Катя беспомощно посмотрела на Гурова.

И тут Льва разобрал смех. Он сдерживался, стараясь не обидеть Палееву и тем более не смутить и не обидеть Екатерину, но комизм ситуации дошел до него в полной мере, и после напряжения последних дней он просто не мог уже сдерживаться. Женщины смотрели на него. Палеева осуждающе, Катя с надеждой. Надеждой на что? Калякина могла встать и уйти, но она сидела. И тогда Гуров взял себя в руки, стал немного серьезнее и уверенно проговорил:

– Знаете, Катя, а ведь это ваш шанс. Я бы на вашем месте согласился, тем более что вечер у вас сегодня свободен, вы мне сами сказали. И вам предлагают сделать его незабываемым. Участвовать в театральном капустнике вместе не только с молодыми актерами, но и с ведущими мастерами сцены. Знаете что? Поехали! Поехали все вместе!


Когда Гуров после устроенной в их квартире репетиции проводил Виолу Палееву до такси, он еще долго стоял у тротуара, глядя на проезжающие машины. Начинало темнеть, и скоро придется везти Катю в театр, где их будет ждать Виола. Он подумал, что часто в жизни случается непредвиденное, совсем неожиданное. Или может случиться. Вот и Катя Калякина, с которой его так неожиданно свела судьба, через пару часов окунется в волшебный мир театра, где оказаться совсем не думала.

Вытащив телефон, Лев набрал Крячко.

– Стас, ты в управлении еще? Слушай, я сегодня познакомился с одной женщиной, у нее ювелирный бизнес. И она подтвердила, что на обоих фото – и жены Борисовского, и жены Колотова – драгоценности, видимо, настоящие. Они просто не могут быть ни подделкой, ни дешевой бижутерией из поделочных камней. Статус обязывает, понимаешь. У них был высокий статус, не могли они надеть в виде украшений что-то другое. А мы с тобой не подумали об этом, привлекали и дергали консультантов, а там ведь все просто.

– Но тогда получается, что и жена генерала Бурунова имела настоящие драгоценности, – ответил Стас. – Ты понимаешь, что мы теперь имеем? У нас есть общий мотив на все три преступления, и мы вполне можем называть три смерти преступлениями. Слишком много совпадений. Их кто-то нашел, таких вот троих, а может, и не троих… чьи жены давно скончались, и у каждой при жизни были драгоценности.

– Вот и я о том же.

Гуров вернулся домой, тихо открыл дверь и вошел в прихожую. Маша и Катя сидели в гостиной и пили чай, тихонько беседуя. Гуров прислушался, жена расспрашивала гостью о ее работе, увлечениях. Кажется, они подружились.

– Нет, не я главная в нашей фирме. Главным всегда был и остается мой отец – ювелир Владимир Борисович Калякин. Он основатель этого дела, на его плечах оно лежит, он его вытянул в трудные годы, стоял у истоков, заразил нас с братом этим… нет, Маша, не бизнесом, этим искусством.

Гуров слушал и удивлялся, что Катя рассказывает о своем бизнесе не столько с гордостью, сколько с теплом, так говорят о чем-то родном, о детях, о близких. Но фирма и была создана близкими. И дело стало родным. Как и у него когда-то его работа в уголовном розыске.

– Давно, еще в 1977 году, нашего отца пригласили учеником в ювелирный цех, – рассказывала Катя. – Тогда это был единственный ювелирный цех на всю нашу область. А мастером и учителем был Гарри Сергеевич Роузенфельд. В начале 80-х Гарри Сергеевич уехал в Германию со своими сыновьями. А потом отец ездил к Гарри Сергеевичу по приглашению. Мастер показал папе свою мастерскую и даже приглашал его там работать. Вот после этой поездки наш отец задался целью создать свою частную мастерскую. Получилось у него только в 90-х, когда можно было законно заниматься предпринимательством. Отец был уже ювелиром 4-го разряда, а их существовало в то время всего пять. А потом и мы с братом Кириллом подросли. Так что теперь нашей мастерской уже 42 года.

– А ваш брат Кирилл тоже стал мастером?

– О, Кирилл не только перенял огромный опыт отца, но и сам уже передает опыт молодым ученикам. К нам часто приходят заказчики от других мастеров и говорят, что им посоветовали обратиться к нам, что их задумку, их мечту никто не сможет выполнить лучше нас.

– Катюша, а вы в мастерской чем занимаетесь? – спросила наконец Маша.

– Я окончила в Саратове экономический университет, поэтому в мастерской я и PR-директор, на мне и вся управленческая деятельность, и бухгалтерия, и по заказам консультирую. Мы были призерами нескольких российских и международных выставок. Являемся партнерами различных городских и областных мероприятий, в том числе и благотворительных. Лауреаты премии «Лучшие из лучших Саратовской губернии» в номинации «Золотые руки», премии «Лидер года» в номинации «Лучшая ювелирная мастерская».

– Трудно работать, конкуренция, наверное, огромная?

– У нас очень хорошее производство, даже 3D-оборудование имеется. Возможности есть делать очень сложные вещи, эксклюзивные.

– У вас мастерская в Саратове, в самом центре?

– Вы были у нас на проспекте Кирова?

– Были, – подтвердил Гуров, заходя в комнату. – Это ваш саратовский Арбат, длинная пешеходная зона.

– Отстаете от новостей, Лев Иванович, – улыбнулась Катя и бросила взгляд на часы. – Сейчас пешеходная зона стала еще больше, до самой Волги. А наша мастерская находится между консерваторией и кинотеатром «Пионер». Проспект Кирова, 7.

– Вот это да! – посмотрела на мужа Мария. – А мы ведь с тобой там столько раз гуляли и не знали. Но теперь обязательно придем к вам на экскурсию, когда будем в вашем городе на гастролях. Катя, остался час до начала капустника, вам пора! Лева, поухаживай за гостьей и начинающей актрисой.

Глава 8

Серафиме Яковлевне Осинцевой было 79 лет. Сухая улыбчивая старушка в молодости работала в МИДе в том же департаменте, что и Колотов. Но разговаривать с незнакомцами она согласилась только после того, как ее убедила в этом бывшая секретарша Елизавета Николаевна Светлова.

– Лизонька, а что они хотят? – пыталась тихо спросить старушка.

– Они вам сейчас сами все расскажут.

Светлова держала старушку за руку, но та все равно сильно волновалась. Может, в голове Осинцевой уголовный розыск ассоциировался с НКВД времен ее молодости и она ждала репрессий? Скорее всего, просто боялась посторонних людей. Светловой она верила, наверное, у них были хорошие отношения еще в те годы.

Разговор проводили в квартире Осинцевой в присутствии еще одной соседки. Так настояла старушка. Гуров сел напротив женщин в кресло, улыбнулся как можно теплее и начал говорить:

– Уважаемая Серафима Яковлевна, нам очень нужна ваша помощь и ваш совет. Ваш и Елизаветы Николаевны. Вы нам поможете?

– А что же вы от нас хотите-то? – удивилась старушка, но глаза ее потеплели от понимания, что она кому-то нужна и может помочь солидным мужчинам в чине полковников.

– Я вас буду спрашивать, а вы, пожалуйста, постарайтесь вспоминать и отвечать. Все, что помните.

– А что им надо? – забеспокоилась Осинцева, повернувшись к Светловой.

– А вы слушайте, они сейчас расскажут. Не переживайте, милая, мы же с вами!

– Серафима Яковлевна, вы помните Андрея Сергеевича Колотова? Он у вас работал заместителем директора департамента в министерстве.

– Так это тот, у которого ты работала, Лизонька! – обрадовалась старушка. – Вежливый такой был мужчина, красивый. На него многие женщины заглядывались. И очень умный был. Ему прочили кресло министра. Ты помнишь, Лизонька?

– Насчет того, что прочили в министры, я не помню, – засмеялась Светлова, – но то, что он был любимцем женщин, это факт. А он был всегда верен своей жене.

– Ну и хорошо, – кивнул Гуров. – А его супругу вы помните, Серафима Яковлевна? Супругу Колотова?

– Да, – уверенно заявила Осинцева. – Красавица была. Только не помню, как ее звали. Памяти совсем нет. Мне ведь без малого уже 80 лет. Вы уж не обессудьте, товарищи.

– Жену Колотова звали Валентиной Никифоровной. Тогда еще к вам вопрос, Серафима Яковлевна. Вы не помните, у Валентины Колотовой были дорогие украшения? Она любила их носить?

– Конечно, – с готовностью закивала головой Осинцева. – Да и какой женщине может не понравиться носить такую красоту. Она, правда, не каждый день носила, а только по большим празднествам. У нас женщины часто обсуждали ее украшения. А особо близким подругам, тем и потрогать разрешалось, и примерить. Но это только подругам.

Старушка разрумянилась, как от очень приятных воспоминаний. Видимо, действительно украшения Колотовой были заметными в министерстве. Светлова подтвердила, что тоже помнит украшения жены Колотова. Она, правда, в обсуждениях с другими женщинами участия не принимала, да и мало с кем в департаменте Светлова была на короткой ноге. Но согласилась, что, будь драгоценности поддельными или ненастоящими, то такого внимания у министерских дам они бы не вызывали.


Гуров и Крячко удивились, когда Орлов попросил их отложить все дела и зайти к нему в одиннадцать часов дня. На всякий случай сыщики просмотрели свои материалы, чтобы можно было доложить Петру о том, что они успели выяснить по делу о погибших пенсионерах. Версия с драгоценностями на первый взгляд выглядела выигрышной, но доказательно они имелись лишь у жены Колотова, а она умерла очень давно, и судьба украшений была неизвестна. Да и содержание, и стоимость коллекции Борисовского пока были под вопросом. Никак не удавалось найти человека, который бы видел ее полностью и мог квалифицированно описать ее состав. Те несколько человек, которых могли вспомнить Годнарская и Рита Жукова, в свое время разглядывали коллекцию, но чисто из любопытства, поскольку специалистами в этой области не были и ничего путного рассказать не могли.

– Ну, пошли, – посмотрел на часы Крячко. – Стыдно, честно говоря. Столько времени мы с тобой потратили, а результата, если разобраться, фактически ноль. Объем работы выполнен, конечно, огромный, но в нашем деле важен не процесс, а результат. Так что, Лева, наслушаемся язвительных намеков от старого друга.

Орлов встретил сыщиков на пороге кабинета и сразу велел усаживаться и ждать. Он с прищуром поглядывал на друзей, пока разговаривал с кем-то по телефону. Когда он закончил говорить, вызов пришел на телефон Гурова. Номер был незнакомым. Лев извинился и ответил:

– Слушаю, Гуров!

– Здравствуйте, Лев Иванович! – прозвучал в трубке приятный грудной голос управляющей выставочным салоном. – Вам удобно говорить, а то, может быть, я не вовремя?

– Да, да! Слушаю вас, Алла Николаевна.

– Я долго не решалась вам позвонить, – странным голосом заговорила женщина. – Вы все-таки в министерстве работаете, полковник. У вас там такие дела серьезные, а мы тут… по грешной земле ходящие…

– Помилуйте, Алла Николаевна, – перебил ее Лев, – ну о чем вы говорите! Право, что за неуместные сравнения? Я такой же человек, как и вы. Ну при чем тут это?

– Простите, я не хотела вас обидеть, – всполошилась Годнарская. – Правда, причина была, просто я не уверена, важно ли это. Может быть, и дело-то давно закрыто, а я все со своей помощью. Просто мне показалось, что это важно.

– Так что вы хотели мне сказать? – Гуров начал уже уставать от такого обилия пустых фраз.

– Я совершенно случайно узнала. Вы тогда расспрашивали про знакомых и круг общения покойного Борисовского.

– Так-так!

– Ну вот. Я просто вспомнила, что Борисовский был дружен с Артуром Карловичем Витте. Это профессор, геолог или географ, я точно не знаю. У нас на выставках он почти не бывал, но как-то меня Борисовский с Витте знакомил. Такой вежливый, воспитанный мужчина. Очень умный, у него столько книг научных вышло.

– А почему вы считаете, что они дружили? Может, это просто разовая встреча была, может, они и не общались уже несколько лет?

– Нет-нет, общались! И не разовая. Они дважды встречались у нас на выставках, еще в прошлом году. А в этом я несколько раз была свидетельницей, как они по телефону разговаривали. Очень дружески так. Борисовский все подначивал своего друга, типа того, что тот скор в своих суждениях. Они все время о чем-то живо спорили, обсуждали что-то. Чувствовалось, что это многолетние споры, правда, не могу сказать о чем, но что-то научное.

Распрощавшись с Годнарской, Гуров взглянул на коллег и увидел, с каким интересом смотрит на него генерал.

– Не дают покоя, да? – хмыкнул Орлов.

– Какие же вы все-таки извращенцы, – проворчал Лев. – Казарменный юмор. Нашелся еще один интересный контакт Борисовского. Кажется, это человек, с которым он имел близкие отношения, почти дружеские. Не знаю, что он нам может дать, но вдруг мы о коллекции Борисовского узнаем что-то внятное. Отправлю я Григорьева к этому Артуру Карловичу, пусть пообщается, расспросит.

– Отправляй, – согласился Орлов. – Чем ближе отношения, тем больше люди могут знать друг о друге. Нам сейчас выбирать не приходится, надо использовать каждый шанс.

Дверь кабинета открылась, и секретарь Орлова пригласила в кабинет высокого крепкого седовласого мужчину лет семидесяти. Одет он был в поношенный, но опрятный и хорошо отутюженный костюм. В госте сразу почувствовалась военная выправка. Взгляд, которым он обвел кабинет из-под кустистых бровей, был цепким.

– Прошу вас, – прощебетала секретарша. – Петр Николаевич ждет вас.

– А-а! – Орлов вышел из-за стола и сделал несколько шагов навстречу гостю. – Ждем вас, ждем!

Гуров и Крячко невольно тоже поднялись. Генерал пожал руку гостю и представил его:

– Знакомьтесь, товарищи, генерал-лейтенант Сергеев Павел Андреевич! А это – полковник Гуров и полковник Крячко. Наши ведущие сотрудники по особо важным делам.

Рукопожатие генерал-лейтенанта было сильным и решительным. Он кивнул и уселся в предложенное кресло у стола для совещаний. Орлов заговорил первым, на правах хозяина кабинета.

– Спасибо, Павел Андреевич, что приехали, – сказал он. – Дело, по которому мы вас потревожили, довольно серьезное. И нам приходится собирать информацию буквально по крохам. Вот и ваша помощь понадобилась.

– Давайте без предисловий, генерал, – поднял ладонь Сергеев. – Дело есть дело, служба есть служба! Да и мне в радость помочь кому-то. Пенсия – вещь скучная. Вам еще предстоит это узнать, а я уже хлебнул в полной мере. Итак, слушаю вас.

– Мы хотели расспросить о вашем сослуживце, генерале Бурунове. Вы ведь знали его?

– Знал, причем довольно хорошо. Был на похоронах… Да, уходят офицеры. С Иваном Васильевичем мы сталкивались по службе неоднократно. Толковый был офицер, знающий и авторитетней командир. Скажу, не кривя душой, на таких офицерах и держится наша армия. Техника, вооружение – это все важно, но главное – это люди. Такие, как генерал Бурунов.

– Замечательно, что вы так хорошо знаете Бурунова, – вставил Гуров. – А его семью вы знали?

– Семью? Мне довелось в свое время принести ему горькую весть о гибели сына во Вторую чеченскую кампанию. Достойно перенес, достойно.

– А его жену вы знали?

– Знал. Анна Марковна была душой офицерского собрания. В Доме офицеров она всегда была заводилой, все, что делалось для досуга командиров, это прежде всего ее заслуга. Достойная была женщина и очень красивая. Они вообще были красивой парой. Бурунов был еще полковником, когда Анна умерла. Запущенная пневмония, как сказали в госпитале. Не смогли спасти. Прошу прощения, товарищи, а почему вы так расспрашиваете о Бурунове и его семье? Меня это беспокоит, как его сослуживца, как человека, который ни на минуту не сомневается в честности, порядочности генерала Бурунова.

– Именно так, и мы не сомневаемся, – заверил Сергеева Орлов. – Вопрос, по которому я вас пригласил, скорее связан с возможным преступлением, которое совершено против Ивана Васильевича Бурунова и, возможно, стало причиной его смерти.

– Он… убит? – Взгляд генерал-лейтенанта стал тяжелым, как чугун.

– Формально причиной смерти был сердечный приступ, – пояснил Гуров. – Но вот что могло спровоцировать его и почему покойный не смог дотянуться до лекарства, остается загадкой. Может, оно и не спасло бы его, но почему он не дотянулся?

– Не хватило сил, – тихо проговорил Сергеев. – Сердце – не вечный механизм, вот оно и остановилось.

– Может быть, – задумчиво произнес Крячко. – Только перед этим в аналогичной ситуации случился приступ у другого заслуженного пенсионера. И он тоже вовремя не смог дотянуться до лекарства. Вот что заставляет задуматься.

– Вот как? – Руки генерал-лейтенанта чуть дрогнули на столе. – Хорошо, расспрашивайте. Я расскажу все, что знаю. Я должен вам помочь.

– Есть основания полагать, – заговорил Гуров, – что Анна Марковна имела драгоценные украшения и часто надевала их при жизни. И причиной смерти Бурунова были как раз эти драгоценности. Из-за них его убили. С целью похищения.

– Да… – Сергеев задумался и молчал почти минуту. Потом решительно продолжил: – Были у Буруновой украшения. Это совершенно точно.

– Вы это можете подтвердить?

– Подтверждаю. Я, конечно, сам не специалист. Хотя видел, что Анне очень шли эти украшения. Она красивой женщиной была, обаятельной. Ну, украшения и украшения. А потом как-то к нам приехал начальник политотдела с супругой на новогодние праздники. Я тогда слышал, как она Анне Марковне говорила… точнее, восхищалась, да еще с завистью отзывалась об этих украшениях. Немного неприятно было слушать, как она то с одной стороны, то с другой заходила. Как лиса. Лиса и есть! Интересно ей было, как это жена советского офицера смогла накопить денег на такие украшения. Вроде и бриллианты она там называла, и еще какие-то камни, только я названия эти мудреные не запомнил. Тогда-то я и услышал, как Анна призналась, что они ей в наследство от бабушки достались.

– Да-а… – покачал головой Крячко и стал барабанить пальцами по столу. – Если от бабушки, то, думаю, там приличные ценности были. Раритеты. Только вот хранил ли их Бурунов? Может, у Анны какие-то родственники были, может, он там кому-то по женской линии их подарил? Вы не знаете?

– Не было у Анны родственников. Она во время войны девчонкой была еще. Родители под бомбы попали, когда из-под Смоленска выбирались. Ее бабушка вырастила. От нее и украшения остались. А насчет подарить или продать, это вы зря. Иван Васильевич очень супругу любил. Не стал бы он такую память о ней продавать. Значит, украли…

– Вы смогли бы по памяти перечислить, какие украшения носила Анна Бурунова? – спросил Орлов.

– Да простые, – пожал плечами Сергеев. – Кольца, серьги да эти… которые на шею надеваются… ну, на цепочке висит. Как ожерелье, только…

– Колье, – подсказал Стас.

– Да, правильно! Колье!

– Попробуйте по памяти описать, – предложил Станислав и взял ручку. – Форма, цвет камня, какие-то отличительные признаки.

– Ну, вы мне задачку задали. Вспомнить, говорите… Ну, давайте попробуем.

Генерал-лейтенант поставил локти на стол и потер пальцами глаза, как будто готовился к утомительному погружению в прошлое, во времена своей бурной армейской жизни, где он был счастлив, где он был нужен армии и армия была нужна ему…

Григорьев позвонил, когда Сергеев уже покинул кабинет, а оперативники изучали составленный список из двенадцати наименований, четыре пункта в котором значились под вопросом.

– Слушаю, Максим, – ответил Гуров и, устало поднявшись с кресла, прошелся по кабинету. Бессонная ночь давала о себе знать.

– Нашел я этого профессора, Лев Иванович! – довольным тоном доложил капитан. – Хорошо, что фамилия редкая. Короче, живет он на проспекте Вернадского, лет ему 76, но он еще преподает на четверть профессорской ставки в «Губкине».

– Где?

– Российский государственный университет нефти и газа имени Губкина, – терпеливо стал объяснять Григорьев. – Только его сейчас в Москве нет. Он уехал куда-то в санаторий подлечиться. Выяснить не успел, потому что он путевку не через университет получал, а «левым» образом, откуда-то со стороны.

– Что о нем лично узнать удалось?

– Живет один, вдовец. Жена очень давно умерла. До боли знакомая ситуация, Лев Иванович. Все как у наших стариков: детей нет, внуков нет. Была сестра, но он ее похоронил лет пять назад. Ездил на похороны куда-то под Рязань. Говорят, что одинокая была.

– Все?

– Практически да. Вы ж мне задание дали три часа назад.

– Напрашиваешься на аплодисменты? – хмыкнул Гуров. – Ладно, молодец! Быстро нарыл информацию.

– Здоровье у старика в последние годы не очень. Поговаривают, что он может с нового учебного года отойти от преподавания. Или спецкурс какой-нибудь ему дадут, или профессором-консультантом назначат. Сердечно-сосудистая система и все такое прочее. Я там контактики оставил на всякий случай. Если приедет, то мне позвонят. Он уже две недели как уехал, может вернуться со дня на день. Но я все-таки попробую установить санаторий. Черт его знает, слишком много совпадений. Вдруг его раньше нас там найдут?

– Ну, ты сильно-то не фантазируй. Накаркаешь еще. Старик нам нужен для консультации. Но ты все равно поищи этот санаторий.

– Ага, и вы об этом подумали! – торжествующе заключил Григорьев.

Гуров вернулся к столу и сел, посмотрев на коллег. Орлов постукивал карандашом по столу.

– Ну что, все подтверждается, – задумчиво произнес он. – Мотив и правда теперь вырисовывается. Вот и у отставного генерала обнаружились украшения. А молодец эта твоя знакомая ювелирша! Подсказала, а мы голову ломали. Ведь действительно, учитывая, какие должности занимали их мужья, они ерунду всякую на себя надевать не стали бы. Только настоящее и ценное. Браво, Катя, утерла нос матерым сыщикам!


Маленький, сухой, но очень подвижный старичок не мог говорить, чтобы при этом не жестикулировать. Было видно, что он и на месте не может усидеть. Эмоции на лице Артура Карловича менялись постоянно. Он то улыбался, то заметно грустил, то злился и махал руками, как будто вот так, одними взмахами рук намеревался решить все назревшие и только назревающие проблемы. Но Гуров замечал, что периодически старик морщился и поглаживал левую сторону груди. На какое-то время он вел себя в беседе спокойно, но надолго его не хватало, и спустя несколько минут он снова жестикулировал и источал эмоции.

– Вы просто не представляете, молодые люди, – убеждал оперативников Витте, – что знает и чего не знает современная геология! Знания – это такая ветреная девка, которая сегодня с тем, кто умеет отстаивать свои доводы и добытые факты. Если у вас плохо подвешен язык, вам ничего не светит в науке. Гранты и научный успех – они всегда с энергичными и деловыми учеными. Печально, но это так. Потому что доказательств того, что Вселенная зародилась естественным путем миллиарды лет назад в результате непонятного явления, столько же, сколько доказательств тому, что она за несколько дней создана Богом. Вы можете придерживаться какого угодно мнения, но вам не светят ни гранты, ни симпатии научного сообщества, если вы будете проповедовать второе. А если первое, то вы уже принадлежите к определенной научной школе и вы на коне.

– Потрясающе! – хлопнул себя по колену Крячко. – И вы, ученый, говорите о Большом взрыве, с которого и начался процесс развития и расширения Вселенной, как о некоем непонятном явлении! Я считал, что у вас есть стройная и обоснованная теория на этот счет.

– Молодой человек, у вас, видимо, юридическое образование, раз вы полковник полиции, – покивал головой Витте. – А любой ученый-физик вам признается, что это название взято… ну для того, чтобы было хоть какое-то. И еще потому, что надо как-то было назвать тот момент зарождения Вселенной, объяснить, почему произошел Большой взрыв, что явилось тому причиной. Более того, представить физическую картину события не может никто, нужна базовая теория, которая хоть что-то объясняла бы, и ее создали. Ее корректируют по мере получения новых данных. Учитывают их, если они вписываются в эту теорию, или не учитывают, если она, простите, не лезет в эти рамки. Построили огромный адронный коллайдер. Да, конечно, для изучения частиц, но по большей части для подтверждения того, что существует хваленая «частица Бога» – бозон Хиггса. И что?

– И что? – с восторгом переспросил Крячко.

– И ничего. Самый откровенный ответ на вопрос, существует ли он, прозвучал примерно так: «Теперь есть основания полагать, что предположения о существовании бозона Хиггса действительно обоснованны и он может существовать».

– Хорошо, но вы ведь геолог… – начал было Гуров, но профессор, повернувшись к нему, перебил:

– Да, я не физик, хотя… Ну, неважно. Мы в геологии тоже имели стройное и весьма обоснованное представление о структуре земной коры. Я вам скажу, что мы даже о строении земного шара имели представление. Мы же такие умные, уверенные в себе. Наши знания непоколебимы. Но вот мы стали бурить на Кольском полуострове сверхглубокую скважину, и сразу полетели все наши представления в тартарары. Мы самодовольно ждали, что извлеченные из глубин земли керны будут показывать пласты той породы, которую мы ждали. Нет там, к чертям кошачьим, никаких пластов!

– Артур Карлович! – Крячко вскочил со стула и схватил профессора за руку.

Старик побледнел и стал тереть грудь. Гуров потянулся за телефоном, чтобы вызвать «Скорую», но профессор только махнул рукой:

– Не надо… аритмия, черт бы ее побрал… сейчас все восстановится… вон тот пузыречек мне подайте… да, вот этот.

– Давайте мы все же вернемся к нашему вопросу, – предложил Гуров, когда профессор немного успокоился и сердцебиение у него восстановило нормальный ритм. – Боюсь, мы вас утомим общенаучными темами, а о деле так и не поговорим.

– Да-да, молодые люди, конечно. Я сейчас. Волноваться мне противопоказано, бегать по лестницам тоже… только на лифте и только посидеть у подъезда на лавочке. Стареем! Так что вы хотели мне сказать? Ах да, Борисовский. Жаль, что Всеволод Игоревич так рано ушел. Удивительный был человек – глубоких познаний и оригинального мышления. Настоящий ученый, смотрящий вглубь.

– Вы давно его знали?

– Давненько. Кажется, лет пять или шесть назад мы познакомились с ним на каком-то научном мероприятии, которое проводил Исторический музей. Потом еще несколько раз встречались. Он ведь историком был, увлекся моей родословной. Борисовский ведь очень интересовался всякими орденами, знаками отличий военного и гражданского характера. Он прекрасно знал все фамильные драгоценности знатных домов России. Кстати, почти написал книгу, но какой-то прохвост его опередил, и вышла книга другого автора, даже не историка. Борисовский огорчился и перестал думать об издании. Потом появились другие труды на эту тему, но он так и не решился издать свою рукопись. А у него там были очень любопытные умозаключения. М-да, замечательный был человек. – Профессор покачал головой и добавил: – Знаете, он ведь и про драгоценности моей супруги разузнал многое. Она унаследовала от своей тетки немного украшений…

– Что?! – Крячко чуть не подскочил на стуле, но Лев поймал его за руку, предлагая не горячиться, и, откашлявшись, заговорил сам:

– Артур Карлович, расскажите, пожалуйста, что выяснил по своим историческим источникам покойный Борисовский о драгоценностях вашей жены.

– Ну, очень интересно было слушать Всеволода Игоревича. Он с такой горячностью мне все это рассказывал, как вот ваш коллега, который на стуле подскакивает. Вы тоже большой энтузиаст? Так вот он сказал, что есть основание полагать, что драгоценности моей жены – это часть украшений Дарьи Михайловны Арсеньевой – жены светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова.

– Даже так? – не удержался от удивленного восклицания Гуров. – Довольно любопытно. Дама при дворе Петра Первого была не последней… хм… могла себе позволить покупать дорогие игрушки.

– Я вам больше скажу, – переходя на заговорщический шепот, произнес Витте. – Борисовский утверждал, что она дочь якутского воеводы Михаила Арсеньева. А род Арсеньевых якобы восходит к знатному татарину Ослану-Мурзе Челебею, выехавшему в Россию из Золотой Орды и принявшему крещение с именем Прокопия в конце XIV века. И часть драгоценностей Дарья Михайловна унаследовала от своих предков, то есть они еще из Золотой Орды. Чувствуете, какая старина? Но, как говорил Борисовский, какие-то украшения переделывались, какие-то ремонтировали уже русские ювелиры, возможно, и не осталось из ее коллекции ничего татарского. Теперь уже не установишь.

– А что Арсеньева? – спросил Крячко. – Она где похоронена? В Петербурге?

– О нет! – замахал руками профессор. – Вскорости после смерти Петра в результате дворцовых интриг князей Долгоруких Меншиков с семьей был сослан сначала в Раненбург, а затем, по обвинению в государственной измене в пользу Швеции, – в Гнилой Березов, с лишением чинов и состояния. Там-то Дарья Михайловна заболела и умерла в дороге. А похоронена она в Верхнем Услоне, на местном кладбище, в нескольких километрах от Казани.

– Так если Меншикова и всю семью лишили состояния, могли ли у Дарьи Михайловны остаться драгоценности? Может, и их ее лишили?

– Кто знает? – пожал плечами Витте. – Да и важно ли это? Я умру, а драгоценности жены передам в дар Историческому музею с этой красивой легендой. А сейчас пусть душу греют. Все память о Зиночке моей.

– Так… – Гуров и Крячко напряженно переглянулись. – Выходит, вы храните эти драгоценности у себя дома?

– Дома, а что? – улыбнулся старый профессор. – Чего мне бояться, когда у меня замки хорошие, ключей я не терял. Да и кто ж знает об этих украшениях? Борисовский знал, да вот вы теперь. Но вы ведь полиция, кому же верить, как не вам. А если у вас есть сомнения, тогда я к вам за помощью и обращусь. Чтобы защитили квартиру мою.

– Это безусловно, – поспешно согласился Лев. – Я могу позвонить, и сегодня же вашей квартирой займутся: установят сигнализацию, примут на пульт вневедомственной охраны. Лучше даже поместить драгоценности в банковскую ячейку, от греха подальше. А вы давно проверяли, они у вас на месте?

Артур Карлович улыбнулся, тяжело поднялся с кресла и ушел в спальню. Гуров и Крячко проводили старика взглядами. Да, ходить ему очень тяжело. И то, что профессор, сидя в кресле, так энергично жестикулирует, только видимость бурной энергии. На самом деле состояние здоровья у Артура Карловича оставляло желать лучшего.

– Слушай, а ведь на него и правда могут выйти эти упыри, – кивнул на дверь спальни Стас. – Возраст у него такой же, здоровье – сам видишь. Немощен уже. И драгоценности дома держит. Он – их клиент. Может быть, даже на него уже вышли и ходят где-то вокруг, как волки ночью вокруг загона отары. Или вот-вот появятся.

– Да еще драгоценности с такой родословной, – согласился Гуров. – Только понимаешь, Станислав, есть в этой нашей с тобой стройной версии, которая и Петру очень понравилась, одно слабенькое место. Такое слабенькое и почти незаметное, что мы про него все время забываем. Упускаем этот факт из виду. А ведь у нас нет абсолютно никаких доказательств, что и Колотов, и Борисовский, и Бурунов хранили драгоценности своих покойных жен дома. Были когда-то – да! Носили, есть этому свидетели. А где находились драгоценности последующие двадцать с лишним лет, неизвестно. Мы пытаемся факт смерти и возможность насильственной смерти усилить мотивом, который не доказан. При этом впервые сталкиваемся с драгоценностями. В трех случаях мы их не видели и не имеем представления, были они в квартирах тех пенсионеров или не были.

– Ну, вот как ты умеешь, Лева, все испортить своими умозаключениями. Ведь так все просто и стройно было. И понятно. Нет, ты все испортил, и снова все непонятно, – с грустной улыбкой покачал головой Стас и добавил: – Хотя, если говорить серьезно, я тоже об этом постоянно думаю.

– Есть шанс проверить нашу с тобой правоту и наши с тобой опасения, – кивнул Гуров.

Старый профессор вышел из спальни, прижимая к груди обычную обувную коробку. С загадочной улыбкой на старческих тонких губах он подошел к столу, водрузил на него коробку и, устало опустившись в кресло, махнул рукой:

– Лицезрейте, уважаемые полковники!

Крячко с готовностью поднялся, подошел к столу и, осторожно сняв крышку коробки, стал разворачивать внутри старенькую цветастую тряпочку. Под его пальцами что-то тяжело звякнуло. Гуров видел, как загорелись от восторга глаза старого друга, когда Стас запустил руки в коробку и извлек содержимое, положив его на середину стола.

Да, драгоценности даже на первый взгляд не особенно искушенных в ювелирном деле сыщиков выглядели как старинные. Сейчас бы сюда Катю Калякину, подумал Лев. Вот тебе драгоценности в натуральном виде. Оценивай, делай выводы. Какой же это век? Хотя чего гадать и сомневаться, Борисовский был специалистом, он на каком-то основании сделал выводы о возрасте украшений, о прошлой их принадлежности семействам Меншиковых и Арсеньевых.

– Нравятся? – с тихой грустью спросил профессор. – Зиночке они очень шли. Я помню ее в красивом платье и этих побрякушках в Колонном зале Дома союзов. Блеск хрусталя, музыка, счастливые улыбки. Как жаль, что все это в прошлом. Иногда, молодые люди, просто страшно, до боли страшно стареть. Но меня успокаивает то, что там я увижусь с близкими и дорогими мне… чуть не сказал, людьми. – Он засмеялся и махнул рукой, словно отгонял мрачные мысли. – Не будем. Давайте жить сегодняшним днем.

– Давайте, – кивнул Глеб, обменявшись взглядом с Крячко. – У нас есть к вам еще один вопрос, Артур Карлович. Скажите, а вы не обращались в органы социальной опеки, чтобы вам прислали социального работника для помощи?

– Что, так плохо выгляжу? – улыбнулся старик. – Нет, не обращался. Да и зачем, когда у нас государство само задумывается о своих пенсионерах. Мы же все у них на учете, обо всех о нас знает Пенсионный фонд. Они мне сами прислали молодого человека. Старательный паренек, очень уважительный. Просит всегда рассказывать что-нибудь интересное…

– Ну, вот, – вздохнул Гуров. – Теперь все встало на свои места. А мы все сомневались, сомневались.

– Ага, – подтвердил Крячко без улыбки. – Даже дышать легче стало. Всегда любил определенность, пусть даже и неприятную.

– Простите, вы о чем сейчас, товарищи? – непонимающе поднял брови профессор.

– О том, уважаемый Артур Карлович, – ответил Гуров, – что органы социальной защиты – это одно, а Пенсионный фонд – это другое. В Пенсионный фонд вы или ваши работодатели всегда делали отчисления, у вас там есть свое дело с вашими данными. А вот в органы социальной защиты за помощью, если она вдруг понадобится, вам надо идти самому и вставать на учет. Если есть основания, тогда вами там станут заниматься. Так что без вашего ведома эти органы по своей инициативе вас на учет поставить не могли и прислать к вам социального работника тоже не могли.

– Вы хотите сказать, что Дима не из… А откуда он? Какие-то волонтеры? Но мы же можем у него самого спросить? Я не знаю, вы можете у него документы проверить.

– Нет, мы поступим по-другому. Мы ему вообще не будем ничего говорить и ни о чем не будем спрашивать. Посмотрим на него со стороны, наведем справки. Когда он у вас впервые появился, как он вам представился, что сказал?

– Но зачем ему это? Я, конечно, стар, но из ума не выжил, – хмуро поинтересовался профессор. – Парень про драгоценности не может знать. Зачем ему нужно добровольно ухаживать за мной?

– Да вы не беспокойтесь, Артур Карлович, – добродушно заулыбался Крячко, стараясь снять напряженность, повисшую в воздухе. – Мы паренька ни в чем и не подозреваем. Просто странно, откуда он взялся. И раз уж мы с вами познакомились, так почему бы и не помочь. Его ведь тоже пугать сразу расспросами и подозрениями не хочется. Может, он по доброте душевной пришел к вам с помощью, а мы сразу ярлыки навешивать!

– Ну да, – согласился профессор, заметно успокаиваясь. – Не стоит обижать людей пустыми подозрениями.

Гуров сделал Стасу знак, чтобы он продолжал расспрашивать старика, а сам с телефоном вышел в туалет. Договоренность с Орловым на этот счет существовала давно. Старые друзья по служебным вопросам могли звонить ему через секретаря или на служебный мобильный. Отвечал или не отвечал Петр Николаевич в зависимости от своей занятости. Он мог в этот момент проводить совещание, быть на приеме у министра или заместителя министра, мог быть в правительстве. Но если в рабочее время Гуров или Крячко звонили ему на личный телефон, Орлов знал, что ситуация критическая и он нужен оперативникам срочно.

Секунд пятнадцать Гуров слушал длинные гудки в трубке и мысленно повторял: «Возьми трубку, Петр Николаевич, возьми!» Отключившись, он стал ждать. Если Орлов сейчас и занят, то он найдет способ связаться как можно быстрее с Гуровым. Генерал перезвонил через две минуты.

– Что случилось? – быстро спросил он, явно прикрывая рукой трубку. Значит, где-то на совещании или на заседании.

– Мы нашли их! – коротко ответил Лев.

Орлов молчал всего несколько секунд, оценивая эти слова. Сейчас в лысой лобастой голове генерала шла бешеная работа мысли. Он должен принять решение, оценив информацию. И, видимо, уйти оттуда, где он находился, чтобы максимально помочь своим подчиненным, тоже не мог.

– Быстро и лаконично! – попросил Орлов.

– Профессор Витте, одинокий пенсионер 82 лет, обладатель старинных, с исторической легендой, драгоценностей своей давно умершей супруги. Хорошо был знаком с Борисовским, даже дружен. Украшения хранит дома, состояние здоровья в последнее время ухудшилось. Появился парень, который ходит для него в магазин и аптеку. Сейчас мы у профессора дома.

– Не спешите, ребята!

– Нужна помощь техотдела, в остальном справимся сами.

– Позвони туда через три минуты, я предупрежу. И сегодня же вечером поставьте меня в известность о том, как развивается операция.

Через три минуты в техническом отделе выслушивали Гурова и записывали все, что ему было нужно. Пять видеокамер для скрытой съемки в помещении, постоянный оператор, который бы отслеживал движение в квартире Витте через эти камеры, передатчики скрытого ношения для Гурова и Крячко. Отдельно нужен был оперативник, который бы дежурил в подъезде, и еще один с машиной снаружи. Постоянно. Все на связи с Гуровым.

Через час, когда Артур Карлович тщательно описал своего молодого помощника «из собеса», сыщики пили с профессором чай у него на кухне. Прибывший техник из управления по указанию Гурова устанавливал камеры в квартире таким образом, чтобы не оставалось «мертвых» зон. Вооружившись лупой, техник аккуратно приклеил миниатюрный радиомаяк к внутренней стороне колье. На всякий случай, если преступники все же окажутся хитрее и смогут выкрасть драгоценности.

– А паренек-то другой, – тихо сказал Крячко. – На того, который ходил к Бурунову, совсем не похож. Ни ростом, ни комплекцией, ни по особым приметам.

Глава 9

Крячко, одетый в рабочую спецовку, добросовестно разбирал смеситель на кухне, когда щелкнул дверной замок и из прихожей раздался голос:

– Артур Карлович! Я вам творог принес. Вы дома?

Сыщик не поворачивался, продолжая выкручивать коронки из смесителя и протирать их, осматривая прокладки. Смеситель был старого образца, и это было очень удачно, что он подтекал. По своей «сантехнической легенде» у Крячко была уйма времени, чтобы торчать на кухне профессора хоть полдня.

– Здрасте! – Голос за спиной прозвучал несколько озадаченно, уже без признаков энтузиазма.

– Здорово, – буркнул в ответ Стас, обернувшись на парня, и снова занялся смесителем.

Этого короткого взгляда ему было достаточно, чтобы составить полный портрет молодого человека. Огромный опыт работы в уголовном розыске приучил Крячко одним взглядом охватывать все отличительные и характерные особенности человека: черты его лица, одежду, фигуру, осанку. Парень потоптался за спиной «сантехника», потом стал выкладывать из пакета на стол покупки. Сыщик прокручивал в голове образ «помощника из собеса». Нет, этот парень был совсем не похож на фотороботы того «помощника», который ходил к генералу Бурунову. Другой типаж, даже если учесть, что в доме Бурунова того помощника плохо разглядели. Бурунов был высоким, и парень, который его навещал, был со стариком почти одного роста. Этот же, возившийся сейчас у кухонного стола с пакетами, оказался даже ниже Крячко.

Громко шаркая ногами, профессор вошел на кухню.

– А, Дима! – добродушно потрепал он парня по плечу. – Спасибо! Творожочек в моем возрасте – это очень хорошо. Тебе денег хватило?

– Да, даже остались еще. Творог я по акции взял со скидкой. И яблоки вот. Вы говорили, что железо для крови нужно.

– Да, да… ты оставь себе сдачу. Все на транспорт тебе и…

– Вы что? – Парень понизил голос и заговорил почти шепотом, глотая слова: – Я не возьму! Я не для этого! Я вам помогаю, а не для денег. Я бесплатно все, у нас так принято.

– Ну, прости, прости. Я не хотел тебя обидеть. Ты планировал убраться сегодня в квартире…

– Ой! – Дима откровенно замялся. Крячко спиной почувствовал его волнение, и это настораживало. – Артур Карлович, давайте я завтра приду убираться. Тут такое дело… Короче, важное дело одно… но я сегодня все сделаю и завтра к вам приду. Ладно?

– Хорошо, я понимаю. Ты не волнуйся так, Димка. Я подожду. Куда мне торопиться? Пенсионер я.

– Я обязательно завтра приду, – торопливо стал повторять парень, выходя в прихожую.

Хлопнула входная дверь, и в квартире стало тихо. Крячко, стаскивая с себя спецовку, отправился в ванную и, прикрыв за собой дверь, вытащил телефон.

– Лева, он ушел. Сильно возбужденный. Я за ним, а ты приведи старику кого-нибудь смеситель собрать, а то я там все разобрал.

Уже спускаясь в лифте, Крячко вызвал наблюдателя и спросил, в каком направлении двинулся парень лет двадцати в клетчатой рубашке навыпуск, голубых джинсах и бежевых ботинках. Наблюдатель ответил, что парень все еще стоит поодаль от подъезда и с кем-то энергично разговаривает по мобильнику. Повезло, решил Стас, мог бы и сломя голову броситься бежать, ищи его потом. Пришлось бы всех наблюдателей пускать в погоню, и прощай тогда вся секретность операции. А нам неожиданность нужна. Эффект неожиданности, небольшой шок, тогда он с перепугу быстрее «колоться» начнет. Нет у нас времени на долгие допросы. С кем он так энергично там болтает? Может, испугался уже, догадывается? Что же он сантехника так испугался? Дело-то обычное.

– Закончил говорить по телефону, – сообщил наблюдатель. – Быстрым шагом идет вдоль дома в сторону остановки. Мне следовать за ним?

– Нет, оставайся возле дома, страхуй квартиру! – выпалил Крячко, выбегая из подъезда и чуть не сбив с ног женщину с большими сумками. – Пардон, мадам!

Дима быстро удалялся. Еще несколько секунд, и он свернет за угол, а там улица, общественный транспорт, такси. Там вообще его могла машина ждать. Хотя что-то подсказывало Стасу, что нет у этого парня денег на такси, не из той он категории молодежи, которая на такси с легкостью разъезжает. Машина могла ждать, но только какая-нибудь убитая «девятка» или «классика». Кто же вы такие, ребятки?

Промчавшись рысью по дальней стороне детской площадки и обогнув спортивный городок, Стас сократил расстояние вдвое и выбежал за угол дома, успев увидеть спину парня, мелькавшую среди прохожих, – он все-таки пошел пешком. Теперь можно пристроиться следом и не выпускать его из вида. Никто не обращал внимания на парня в клетчатой рубашке, на Крячко, который приложил руку к уху и что-то говорил вполголоса. Обычное дело, когда пользуются гарнитурой и, идя по улице, разговаривают по телефону.

– Стас, что у тебя? – голос Гурова был немного напряженным.

– Парень пришел к профессору, но что-то заволновался и быстро ушел, сославшись на дела, хотя в планах, как я понял по их разговору, была уборка квартиры. Сейчас идем по Технической в сторону универмага.

– Он тебя испугался? – предположил Лев.

– Может быть, – проворчал Крячко, – а другого выхода у нас и не было. Важнее обезопасить старика. Ты там организуй ему починку смесителя. Я все разобрал и бросил.

– Ладно, сантехник! Ты хоть не сломал ему там ничего?

– Обижаешь! – хмыкнул Стас. – Все, отключаюсь, сейчас будет сложно. Он входит в универмаг!

Теперь расстояние придется сокращать до минимального, иначе парня легко упустить в такой толчее. Крячко прибавил шаг, раздвигая поток людей плечом. В проходе между бутиками в основном толкались женщины, и он, не удержавшись, ругнулся, ведь заметить и запомнить мужчину, который следует за тобой, очень легко. А впереди эскалатор на второй и третий этажи и второй выход на соседнюю улицу. Нельзя парня терять из вида, потом не нагонишь. А этот Дмитрий явно куда-то спешит. Стас оглянулся, посмотрел по сторонам и тут же наткнулся на чей-то хмурый неприятный взгляд. Стараясь не терять из поля зрения спину Дмитрия, он снова посмотрел вправо, но того человека больше не нашел. Что это? Что-то знакомое мелькнуло в этом неприязненном взгляде. Или похож на кого-то, или просто в его лице было что-то уж слишком типичное, что делает бывших уголовников похожими друг на друга и глаза «по жизни» такими недовольными?

Думать об этом было некогда, потому что Дима резко свернул в правый коридор и пошел в направлении рынка, находящегося в дальней части универмага. Всего несколько магазинчиков вокруг веревочного городка и несколько открытых лотков с фруктами и специями, вот и весь рынок, но оттуда есть еще один выход к большой парковке и метро. Не упустить бы. Становилось жарко от такого бега, Стас расстегнул легкую летнюю куртку до пояса, ниже нельзя, потому что станет виден пистолет в кобуре слева на ремне. Затем бросил взгляд по сторонам и тут же чуть не потерял своего «подопечного». Дмитрий снова резко свернул в сторону.

Железная массивная двустворчатая дверь в широком проеме могла вести только на хозяйственный двор, где разгружались машины, приезжавшие на рынок и в универмаг с товаром. Двор – понятие условное, территория не сильно ограничена какими-то заборами. Просто там мало посторонних, там погрузчики, фуры и «Газели». И тут дверь открылась, и двое рабочих вкатили в коридор большую железную тележку, груженную коробками. За те несколько секунд, что она была открыта, Крячко успел увидеть Дмитрия, который отошел к погрузочному пандусу и топтался там, озираясь по сторонам.

Парень явно кого-то ждал. А учитывая его нервное состояние, ждать он мог человека, с которым хотел поделиться своими сомнениями, страхами и получить совет. Тогда этим человеком мог быть их руководитель, решил Стас, следовательно, выходить через эту дверь во двор не стоило, сразу можно броситься в глаза Дмитрию. А вдруг у него глаз цепкий и он узнает «сантехника» из квартиры профессора Витте?

Погрузочный пандус вдоль стены здания, коридор, уходящий вправо. Туда Стас и поспешил. Так и есть. Обычный хозяйственный широкий коридор, чтобы тележка прошла с грузом. И обшарпанные стены, и несколько дверей, некоторые из которых чуть приоткрыты, наверное, недавно машины разгружали. Так, вот эта, остановился Стас у третьей по счету двери и заглянул в щель, образовавшуюся из-за неплотно прикрытой створки.

Дмитрий прижимался спиной к боковой стенке контейнера, а напротив, почти вплотную к нему, стоял молодой мужчина с темными непромытыми волосами. Стас видел только его тщедушную спину и неопрятные засаленные волосы на затылке. Дима что-то говорил и энергично жестикулировал. Судя по лицу, нервничал парень сильно. Кажется, его собеседник тоже нервничал. Он пару раз обернулся в сторону больших дверей, и Крячко увидел его профиль с большим прыщавым носом. То, что последовало дальше, Стасу сразу не понравилось. Прыщавый вдруг начал левой рукой подталкивать Дмитрия в грудь, уводя его еще дальше за контейнер и постоянно оглядываясь по сторонам. В его опущенной правой руке сыщик увидел нож. Скорее даже дурацкая игрушка из сувенирного магазина – пластиковая рукоятка и полированное выкидное лезвие. Колбасу в вагоне поезда порезать вполне подходит, но и человеку в бок садануть тоже можно, особенно если знать куда.

– Стоять, полиция! – грозно выкрикнул Крячко, выхватывая из кобуры пистолет и пинком открывая дверь наружу.

Его крик заставил руку прыщавого дрогнуть, но в какой момент он все же успел ударить Дмитрия, Стас даже не понял. Видел только, как парень медленно сползает по стене на землю, держась рукой за левую сторону груди. А прыщавый обернулся на крик, затравленно заметался и бросился вдоль сетчатого ограждения на улицу. Из соседней двери показались двое рабочих, выглянувших на крики во дворе.

– Помогите парню! – обратился к ним, а сам наклонился к раненому и с удовлетворением отметил, что лезвие прошло вскользь вдоль ребер и не попало в сердце. – Вызовите «Скорую» и полицию!

На улице прыщавого уже не было, но на проезжей части стояла легковая машина, а вышедший из нее водитель осматривал капот, ругаясь последними словами. Стас метнулся к нему.

– Что случилось?

– Да урод! – бешено выпячивая челюсть, заорал мужчина. – Кинулся на дорогу, прямо на машину. Я еле успел затормозить, он мне помял вон… и убежал…

– Куда он побежал?

– Туда, между домами, – показал рукой водитель.

Крячко бросился через дорогу, лавируя между машинами и слыша вслед себе матерные выкрики разозленных водителей. Включив рацию, стал на бегу сообщать Гурову о последних событиях:

– Паренька нашего тип какой-то ранил ножом. Кажется, неопасно. Но я его догоню.

– Черт! – заволновался Лев. – Что там происходит? Я сейчас спецназ подниму! Где это случилось?

– Не надо спецназ, – забегая во двор жилого дома, ответил Стас. – Грузовой двор универмага на Технической. Отправь кого-нибудь туда.

Во дворе дома было пустынно. Крячко стал осматриваться и прислушиваться. Ни топота ног, ни хлопанья дверей. Не мог преступник так быстро преодолеть это пространство. Или он забежал в какой-то подъезд, или где-то здесь. Красное кирпичное здание котельной, заборчик из металлической сетки, огораживающий газораспределительный пункт. Детская площадка, две ивы на краю, невысокий кустарник. На лавке молодая женщина с книжкой чуть покачивает детскую коляску.

– Простите, вы не видели, тут не пробегал молодой человек? – обратился он к ней, переводя дыхание.

– Что? – подняла голову женщина, но тут в коляске завозился и захныкал ребенок, и она, отложив книгу, наклонилась к коляске.

– Так вы видели тут кого-нибудь? – торопливо повторил Стас.

– Что вам нужно? – недовольно спросила женщина, покосившись на незнакомца. – Сейчас мой муж подойдет. Идите куда шли.

Шелест веток за спиной заставил сыщика обернуться с максимальной быстротой. Сунув руку под куртку, он сжал рукоять пистолета, не доставая его, чтобы не пугать женщину. Худощавый невысокий мужчина с воспаленным прыщавым носом и слезящимися глазами поднялся на ноги из-за кустарника и стал перелезать на детскую площадку. В руке он держал пистолет Макарова с потертым стволом. Крячко машинально встал так, чтобы закрыть собой женщину и ребенка.

– Ты, мент, слышь, – хриплым напряженным голосом велел мужчина. – Ну-ка, отойди от бабы!

Женщина взвизгнула и, схватив из коляски ребенка, прижала его к своей груди. Младенец заплакал. Крячко, не поворачивая головы, тихо проговорил:

– Не бойся, милая, я из полиции, ничего он тебе не сделает. Не бойся…

– Отойди от нее, я сказал! – прикрикнул мужчина, поднимая пистолет на уровне груди.

– Не вздумай стрелять, – спокойно ответил ему Стас, прикидывая, успеет он выхватить пистолет и выстрелить первым или не успеет. – Дела твои и так хреновые, зачем тебе еще и стрельба в городе?

– А тебе чего мои дела? Ты руку вытащи из-под куртки, чтобы я видел ее, – стал требовать мужчина, глаза которого больше метались по площадке и в сторону выезда со двора. – Делай, как я сказал, или выстрелю, убью бабу на хрен!

– Ты что, дурак? – усмехнулся Стас, пытаясь показать, что он спокоен и не верит преступнику. – Тебе жить надоело? Тебя же обложили, как волка красными флажками. Ты отсюда никуда не уйдешь. А за женщину знаешь что с тобой будет?

Крячко говорил уверенным тоном, с неудовольствием слушая, как за спиной все громче плачет ребенок и что реветь и причитать начала сама мамаша. Истерика обычно быстро выводит из себя преступников, и они тоже в нее впадают. От этого и стрельба, и жертвы среди окружающих. Но успокаивать и женщину, и преступника он не мог.

– Че ты меня пугаешь, мент? – Прыщавый выставил вперед челюсть, как будто пытался своими мелкоуголовными манерами напугать. – Я сейчас и тебе, и ей башку прострелю, а потом возьму ребенка…

– Ты совсем дебил? – перебил его Крячко. – Не понимаешь, что тебя за это спецназ живым брать не будет? Тебя пристрелят за это, урод! Ты со мной лучше договаривайся, пока крови нет. Дима не в счет, с Димой вы подельники, сами там разберетесь.

– Ты откуда знаешь? – вытаращился на него прыщавый.

И тут случилось самое неприятное, что вообще могло случиться в этой ситуации. Только-только сыщик начал давить на преступника и заставил его задуматься о последствиях, только наладился хоть какой-то диалог взамен обоюдных угроз, как сбоку раздался гневный голос, скорее даже рев:

– А ну, оставили ее в покое! Я сказал, отошел от нее, падла!

Крячко поморщился от досады и посмотрел направо. От подъезда дома, наклонив голову, как носорог, к ним бежал здоровенный детина в шлепанцах и шортах. Женщина почти фальцетом закричала: «Саша!» – и бросилась к нему навстречу, сжимая в объятиях ребенка. Но тот и не думал останавливаться. Он чуть ли не отпихнул жену с ребенком, пытаясь добраться до двух мужчин, которые непонятно что замышляли и каким-то образом пытались обидеть его суженую.

Как же ты не вовремя появился, с тоской подумал Стас, мысленно измеряя расстояние от бегущего парня до себя и от себя до преступника. Неизвестно, на кого первого он кинется.

– А ну, стоять, козел! – визгливо закричал прыщавый и, подняв пистолет, направил его на бегущего человека.

Обидное слово «козел» затмило разум и без того разъяренного парня, и он резко сменил траекторию бега, ринувшись безрассудно на преступника с пистолетом в руке. Другого такого шанса не будет, подумал Стас и бросился вперед. Он упал, перекатываясь в прыжке, чтобы не представлять собой удобной мишени. На какой-то миг и преступник, и взбешенный муж молодой женщины выпали из его поля зрения, и тогда же раздался первый выстрел.

Понимая, что он все же не успел и пуля преступника могла натворить бед в этом дворе и запросто уже унести чью-то невинную жизнь, Стас наугад ударил ногами вперед и с удовольствием почувствовал, что его ботинки угодили во что-то мягкое, напоминающее живот человека. Он вскочил на ноги – рука с пистолетом оказалась прямо перед его лицом. Пальцы мгновенно вцепились в запястье бандита, и прыщавый, заорав от боли, полетел на землю, роняя оружие.

Когда во двор вбежал Гуров с несколькими оперативниками, Крячко уже сидел верхом на обезоруженном преступнике и защелкивал наручники на его завернутых за спину руках. В паре метров от них на земле сидел здоровенный парень в шортах, зажимавший рану на руке, чуть выше локтя. Женщина с ребенком сидела рядом с ним и ревела во весь голос, ей вторил голос ребенка, а из подъездов с опаской стали выходить первые очевидцы.

– Ты-то цел? – спросил Гуров, сжав плечо друга и помогая ему подняться на ноги.

– Да нормально все, – улыбнулся Стас, отряхивая брюки. – Я вон за них больше боялся. Вылетел как бешеный за жену заступаться, ну и нарвался сдуру на пулю. Вроде вскользь прошла, как он там, посмотри.


Дмитрий сидел на стуле посреди кабинета Григорьева, держась за перевязанный бок. Лицо его было бледным, а на щеках играл нездоровый румянец. Рана оказалась действительно несерьезной: немного задеты мышцы, распорота кожа над ребрами. Но парень чувствовал себя довольно скверно. И мучила его не столько рана, сколько понимание того, что его хотели убить и убили бы, если бы не работники полиции. Точнее, вон тот дядька, который вовремя выбежал из дверей и закричал. Он и сейчас кричал, расхаживая по кабинету и размахивая руками.

– Вы – идиоты малолетние! – распалял себя Крячко. – Вы – дурачки малолетние! Он вас всех бы порезал – и тебя, и девчонок ваших! Их-то вы зачем впутали в это дело?

Дмитрий таращился на полицейского, пугаясь все больше и больше. Он теперь узнал в нем «сантехника», который чинил смеситель на кухне у профессора Витте, и понял, что это не сантехник, а полицейский. И что полиция, кажется, все знает и успела вовремя, когда Пичагин хотел его убить.

А Гуров и Крячко просто решили разыграть этот спектакль, потому что под впечатлением от последних событий Дима мог все рассказать. Надо было его просто подтолкнуть к признанию, показать, что все раскрыто, хотя полиция только догадывалась о многом, но ничего толком не знала. И сейчас Гуров с Григорьевым сидели и наблюдали, как Крячко разыгрывает праведный гнев взрослого из-за глупых поступков детей. Правда, дети были слишком взрослыми для невинных шалостей. И еще непонятно, имели ли они отношение к смерти пенсионеров.

– Ты думаешь, что мы ничего не знаем? – снова повышал голос Стас. Он схватил со стола папку и стал вынимать из нее фотороботы других ребят, составленные по описанию соседей, и бросать их на руки Дмитрию. – Вот, вас весь город ищет. Вы что, больные? Что вам сделали беззащитные несчастные старые люди? Это же низко – поднимать руку на детей и стариков! Каким надо быть подонком, чтобы делать это! Сам-то испугался, когда тебя ножичком под ребра?

– Несчастные? – вдруг заорал Дима. – Беззащитные? А вы что их защищаете, или вы такие же, как они? Вы хоть знаете, что это за люди?

Парня откровенно трясло. Скорее даже не от страха, а от возбуждения и недавно пережитого. Он начал кричать, брызгая слюной и наклоняясь вперед, как будто хотел боднуть головой слушателей.

– Они гады, черные люди, которые принесли столько горя другим, что им нет места на земле!

Теперь пришло время изумляться сыщикам. Дима выкрикивал вещи пока непонятные, но довольно странные, если не сказать страшные. В чем он обвинял погибших пенсионеров? И их ли он обвинял? Надо доводить дело до конца, пока задержанный готов говорить и признаваться. Он защищает себя и друзей? Хорошо, пусть защищает и аргументирует, пусть признается и оправдывается. Это сейчас самое главное. Сейчас главное – признание и информация.

– Что они натворили? – хмуро спросил Гуров. – За что им не место на земле, почему они должны были умереть?

– За то, что по их вине погибли другие люди, а они продолжали жить, продолжали сытую сладкую жизнь. Они – убийцы. Вот!

– А вы мстители? – догадался Лев. – Справедливость восстанавливаете?

Он тут же осекся, но было поздно. Дима замкнулся и, отвернувшись к окну, замолчал, покусывая губы. Надо было что-то предпринимать, срочно поворачивать разговор в обратную сторону. Хорошо, что парень не впал в отчаяние, а просто сознательно замкнулся. Значит, на сознание и надо давить, подумал Лев, поднялся со стула и, подойдя к парню, подобрал с пола валявшиеся изображения, составленные со слов очевидцев.

– Молчишь? – проговорил он. – Правильно. Молчи и думай. Только ты сейчас думаешь не о том. Ваша месть людям, которые лично вам ничего не сделали, – это глупость. Для этого есть закон и есть законная власть. Не тем вы путем пошли. Знаю! Ты сейчас скажешь, что и власть не поможет, еще и обличать власть начнешь. Но я опять тебе скажу, не о том и не о тех думаешь, а думать надо вот о них! – Лев сунул в лицо Дмитрию рисунки так, что больно задел ему нос. Парень отшатнулся, но он продолжал говорить, наклоняясь к нему: – Ты о друзьях своих подумай, бестолковый. Ты чудом жив остался, тебя вон Станислав Васильевич от смерти спас тем, что вовремя успел. Чуть-чуть нож дрогнул в руке убийцы, а то лежать бы тебе сейчас там во дворе универмага холодным, тряпочкой накрытым. Тебя спасли, а их? Ты можешь гарантировать, что к ним тоже не пришли? Вас убирают одного за другим, дурак! Своей жизни не жалко, так о девчонках подумай! Вот о ней и вот о ней!

С этими словами Гуров тыкал в лицо парню одним рисунком, другим. Дмитрий от каждого тычка в лицо вздрагивал, как от сильного удара. Его глаза начали бегать по хмурым лицам оперативников – и Крячко, который успел выскочить во двор из двери, когда нож уже коснулся тела парня, и второй оперативник, что помоложе, и вот этот, что сейчас ругает его и стыдит. Девчонки?

– Ты только представь, – покачал головой Лев, глядя парню в глаза. – Такое же лезвие ножа, как и то, которым тебя ударили. И по шее каждой девчонке. Или в тело! Женское тело, оно ведь для другого создано, а ты! Ты их под нож подставляешь!

– Я-то тут при чем? – взорвался Дмитрий. – Я, что ли, их под нож подставляю! Этот Пичагин на меня напал, я ни при чем! Чего вы от меня хотите, я сам пострадал.

– Быстро! Имена, фамилии, адреса и где еще можно найти твоих ребят. Мы сейчас же пошлем наряды. Мы еще можем успеть, но если опоздаем и их зарежут, это все будет на твоей совести, дурья башка!


Установить, кто такой Пичагин, было проще всего. Дима дважды называл так прыщавого, который собирался его убить. В картотеке МВД числилось восемь судимых Пичагиных. Две из них женщины, но из шести мужчин по фотографии установили задержанного. А потом его личность подтвердилась и снятыми отпечатками пальцев. Пичагин Александр Борисович, 32 года, дважды судимый. Первый раз – за хулиганство и нанесение тяжких телесных повреждений, второй раз – за хранение и распространение наркотиков, причем с отягчающими вину обстоятельствами в виде оказания вооруженного сопротивления работникам полиции.

Но Пичагин был калачом тертым, его разговорить и склонить к признательным показаниям сложно. А вот Дмитрия Теплова, как значилось в его студенческом билете, найденном при обыске в кармане рубашки, заставить признаться оказалось просто. И, перепуганный возможной расправой над друзьями, он стал их называть. Его друг и однокурсник Олег Беспалов, Марина Полушкина – сотрудница салона связи и большой энтузиаст игры в пейнтбол. Четвертым членом этой группы оказалась Лера Серебрякова из фонда «Ветеран», с которой Гурова не так давно познакомила Ольга Репина из городского отдела по работе с молодежью.

Гуров повернулся к Григорьеву:

– Давай бери ребят и по адресам. Только учти, что никто не должен понять, что эту троицу забрала полиция. Я не уверен, что Пичагин единственный куратор группы или что у него нет других помощников. Не исключено, что всех четверых решили убрать одновременно, когда поняли, что мы подошли слишком близко к разгадке смертей пенсионеров.

– Знаешь, – обратился к напарнику Крячко, – мне показалось, что все не так плохо. Пичагин понял, что я слежу за Дмитрием Тепловым, и понял, кто я. Поэтому и решил его убить. Он не знал про остальных, не знал, что мы им всем сели теперь на хвост. Думаю, он наблюдал за квартирой профессора Витте и понял, что им занялся уголовный розыск. А Дима мог нам все рассказать. Самое простое решение, которое могло прийти в голову уголовнику.

– И наркоману, – добавил Лев.

К одиннадцати часам ночи двух девушек и парня привезли в МУР, рассадив по отдельным кабинетам. Теплова оставили пока в камере – переживать. Теперь надо было работать с остальными членами группы «мстителей». С первой из привезенной троицы Гуров решил побеседовать с Серебряковой. Девушка сразу узнала его, прищурилась и, упрямо задрав подбородок, стала смотреть в окно на ночную Москву.

– Лера, – тихо заговорил Лев, – ты же в фонде «Ветеран» работаешь, у вас там волонтеры, энтузиасты, патриотизм самого высокого накала. Ты не представляешь, как я всю жизнь уважал вот такие начинания молодежи, этот энтузиазм и желание помогать. И вдруг вы… и эти несчастные пенсионеры. Что они вам сделали? За что вы их?

– Вы ничего не знаете, – дернула девушка плечом. – Вы в своих кабинетах заперлись на высоких этажах и не видите людей, не знаете, что творится в стране, потому что не хотите знать. Вам ваши большие звезды глаза закрывают.

– Нет, девочка, это ты ничего не знаешь. Ты поверила уголовнику…

– Пичагин сел за правду! – перебивая его, выкрикнула Лера.

– Ты поверила уголовнику Пичагину, который в первый раз сел за то, что стал с компанией приставать на улице к девушке. И если бы не парень, который вмешался и стал выручать несчастную, ее бы изнасиловали пятеро уродов. Девушке удалось убежать, а Пичагин и его дружки сели. За искалеченного парня, разбитые витрины, сожженную машину. А во второй раз ваш «борец за правду» сел за торговлю наркотиками. Он их сбывал среди старшеклассников в московской школе. Благодаря его «борьбе за правду» двенадцать школьников проходили долгую реабилитацию, пытаясь избавиться от наркотической зависимости. А один остался на всю жизнь инвалидом.

– Почему я вам должна верить? – без прежнего энтузиазма, но с прежним упрямством буркнула девушка.

– Потому что я намного старше тебя, потому что я – полковник полиции, потому что работаю в уголовном розыске по главному принципу: совесть и закон. Я никогда не щадил себя, никогда не преклонялся перед начальством и высокими постами чиновников. Для меня всегда главным было поймать, доказать вину и посадить преступника в тюрьму. Закон и совесть, понимаешь? С совестью у тебя, может быть, все в порядке, раз ты решила таким вот способом бороться за справедливость, а вот с умом и законностью – просто беда. Объясни мне, полковнику полиции, что за вина у этих стариков, за которую они должны расплачиваться не своими жизнями, нет, они старые люди, и им жить оставалось не так много, а за какие-то мифические грехи вашей молодостью, вашими загубленными молодыми жизнями?

– Вы что, в самом деле ничего про них не знаете? Или только вид делаете передо мной, что не знаете?

– Лера, борьба за справедливость и за правду не отменяет воспитанности. Не надо мне хамить. Хотя бы потому, что я значительно старше тебя. Что они натворили? Начни с Андрея Сергеевича Колотова, бывшего работника МИДа, к которому вы приставили Марину Полушкину. Что он такого совершил?

– Он не человек, – сквозь зубы процедила Лера.

– Поясни, пожалуйста. Время двенадцатый час ночи, а уйма людей будет разгадывать шарады.

– Когда ваш Колотов преподавал в МГИМО, ему понравилась девушка, студентка из провинции. Представьте просто вчерашнюю школьницу из деревенской школы, которая впервые вырвалась в огромный светлый мир с любовью ко всему человечеству. Она поступила в престижный вуз и во время первой же сессии нарвалась на Колотова, которому захотелось нежного девичьего тела. И он ее завалил на важном предмете, без которого невозможно было дальше учиться, это ведущий спецкурс, угрожал отчислением, но намекал, что поможет ей, если она переспит с ним. Вы только представьте, честный полковник, что должна испытывать деревенская девушка, которая помогала больной матери тем, что подрабатывала дояркой. Она была в отчаянии. Но – отказалась. А эта скотина Колотов сделал вид, что простил ее, и пригласил домой, чтобы принять экзамен. И там с дружками они насиловали студентку всю ночь. Несколько здоровых мужиков. А утром она покончила с собой. Когда ее парень узнал обо всем, он кинулся бить морду Колотову, но его забрали в полицию и посадили, якобы за хранение наркотиков. Оттуда он уже не вышел. Говорят, что повесился. И эта мразь представляла нашу страну в других странах, этот человек занимался международной политикой. Он даже не знал, что в деревне умерла больная мать. Думаете, от сердечного приступа? Нет, она потеряла сознание, когда пыталась растопить печку. Загорелся дом. Ее еле успели вытащить со страшными ожогами. И в таких муках она умерла в больнице. Умерла, потому что с ожогом в 90 % кожного покрова не выживают. Врачи боролись за ее жизнь, но я думаю, что умерла она из-за того, что не хотела жить. Вам этого достаточно?

– Вот это да, – устало покачал головой Гуров и закрыл лицо руками.

– Вы тоже потрясены? – зло спросила Лера.

– Я потрясен твоей наивностью, девочка, – ответил сыщик и посмотрел Лере в глаза. – Кто тебе все это рассказал? Пичагин?

– Да! – с вызовом отозвалась она.

– Ну, тогда слушай. Тем более слушай человека, которого иногда приглашают в Академию МВД читать спецкурсы. Из глухой деревни, где избы топят печками и школьницы подрабатывают доярками, в МГИМО не поступают. Ни по уровню знаний, ни без соответствующих рекомендаций. Для большинства направлений существует дополнительный экзамен по иностранному языку, в ходе которого проверяется, как хорошо поступающий владеет лексическим запасом, насколько хороши его познания в грамматике и навыки работы с текстом. Это, знаешь ли, требует от абитуриентов иных навыков и знаний, нежели даются в обычной школе, и тем более не в деревенской. Абитуриенты, поступающие по направлению «Международная журналистика», должны сдать на первом этапе эссе на общественно-политическую тему, а на втором – устное представление своего портфолио. И чем больше портфолио, тем лучше. Но требуется, чтобы все вырезки из газет, статьи в журналах и на страницах интернет-изданий были, во-первых, соответствующим образом оформлены, во-вторых, заверены круглой печатью и подписью главного редактора.

– Не понимаю, – нахмурила брови Лера.

– Дальше, – проигнорировал эту реплику Лев. – Я изучал личное дело Колотова. Он никогда не преподавал в МГИМО. И еще: на первом курсе нет никаких спецкурсов, только общие дисциплины. Спецкурсы начинаются почти во всех вузах с третьего курса, а не с первого. Тем более на первом курсе нет никакого основного курса, без которого невозможно учиться дальше и из-за которого всех режут. И последнее: с площадью ожогов в 90 % поверхности тела не просто не выживают, люди умирают почти сразу от шока. И еще кое от чего, но тебе этого знать не надо, а то по ночам спать не будешь. Хотя… спать тебе теперь еще долго будет трудно.

Гуров вышел из кабинета и, подойдя к окну в коридоре, открыл форточку, вдыхая ночной воздух. Правда оказалась слишком чудовищной, чтобы можно было спокойно смотреть на этих ребят. А смотреть надо, слушать надо, спрашивать надо и думать. Марина Полушкина, к которой он вошел в следующий кабинет, держалась гордо, видимо представляя себя жертвой беззакония. Но Гуров не стал ее расспрашивать о Колотове, о его прошлом и о том, как она к нему относится.

– Значит, ты, Марина, ухаживала за бывшим дипломатическим работником Колотовым Андреем Сергеевичем, – заговорил он, садясь напротив девушки. – Ты можешь пока не отвечать. Ты пока слушай. Я попробую сам отвечать за тебя, понять твои мысли, твои желания. Мне тут твоя подруга Лера Серебрякова рассказала, какие грехи вы инкриминируете заслуженному пенсионеру, бывшему сотруднику МИДа. Не буду повторять всего того, что я ответил ей. Мы с вами еще со всеми вместе поговорим. А пока мне просто интересно, ты присутствовала в квартире в тот момент, когда Колотов умирал? Видимо, нет. Думаю, что Пичагин там присутствовал. И правильно, он матерый уголовник, он понимает, как трудно молодым мальчикам и девочкам видеть такое ужасное зрелище.

– Он не уголовник, он…

– Он – уголовник, – перебил Марину Гуров. – Когда соберу вас всех вместе, покажу его дело, которое имеется в нашей базе данных. Так вот, он правильно сделал, что выпроводил тебя, потому что смотреть, как умирает от удушья старик, страшно. Человеку не хватает воздуха, он синеет, широко раскрывает рот, у него буквально глаза вылезают из орбит. И от напряжения, и от ужаса. Это одна из самых страшных смертей – смерть от удушья. Смотреть на это страшно, страшно видеть, как корчится тело. Ты бы не смогла это выдержать. Скажи мне только, это же как надо ненавидеть человека за то, что он когда-то совершил, причем вы узнали об этом не из официальных документов, а из рассказа уголовника. И поверили ему, и обрекли человека на такие муки. Вас же всех женщины рожали, исчадия вы ада!

– А он не исчадие ада? – крикнула Полушкина, и из ее глаз ручьем брызнули слезы.

– Вам наврали, детка. Вам наврал уголовник, которому нужно было через вас получить ключи от квартиры, попасть туда и выкрасть фамильные драгоценности. Вот и вся сказочка. А вы купились, поверили. Он даже не особенно и старался подавать вам все это правдоподобно. Эх, вы! Борцы за правду…

Олег Беспалов, как оказалось, даже служил в армии. Видимо, это очень нравилось Бурунову, и он доверял парню. Беспалов почти все время молчал, не нервничал, только слушал, что ему говорит Гуров. Единственное, что он произнес, когда тот уже уходил:

– А почему вы думаете, что кто-то стоял и смотрел, как Бурунов умирает? Может, он был в доме один в этот момент.

– Видишь ли, Олег. Ты просто еще не знаешь, но когда человек много лет страдает от какой-то болезни, когда эта болезнь серьезная и может в любой момент отправить тебя в могилу, ты уже привыкаешь держать при себе то лекарство, которое спасает пока тебе жизнь. И его не бросают, не выкладывают из кармана своего домашнего халата. Оно все время рядом, чтобы можно было помочь себе в любой момент. Ты просто не знаешь, что такое жить рядом со смертью каждый день, из года в год. Я даже не расспрашиваю тебя о том, что тебе Пичагин нарассказывал страшного о прошлом Бурунова. Что бы там ни было, а за преступления наказание определяет суд, а исполняет его специальное ведомство. Желаю тебе, Олег, никогда не видеть, как умирает человек, как в его глазах появляется обреченность, потому что он понимает, что до лекарства ему не дотянуться, что это его конец. А еще страшно видеть перед собой человека, который мешает тебе дотянуться до спасительного лекарства. Знаешь, на что похожи ваши поступки? Вы узнаете, что маленький ребенок ударил прутиком вашего братика или другого хорошего ребенка, берете топор и отрубаете провинившемуся руку. И смотрите, как он умирает, истекая кровью. А старики, они как дети, такие же беспомощные. И им страшно умирать. Более того, дети еще не знают, что такое смерть, а старики знают…


– Ну что? – Крячко взялся за трубку телефона. – Поговорим теперь с нашим агрессивным другом Пичагиным?

Задержанного привел высокий крепкий сержант. Он снял с него наручники и выжидающе посмотрел на полковников. Гуров отпустил сержанта и стал рассматривать Пичагина. Тот сразу набычился, стиснул зубы и почти прошипел:

– Че зыришь, давно не видел?

– Не груби, Пичагин, – спокойно проговорил Лев. – Нам с тобой еще очень долго общаться, поэтому лучше не ссориться заранее. Кто знает, может, ты захочешь срок себе скостить, а помочь и некому. Слышал про такое: «сотрудничать со следствием»? Полезная вещь, между прочим.

– Не надо, начальник, – усмехнулся Пичагин. – Тут дело совсем другое. Ты своих защищаешь и защищать будешь. Тебе государство зарплату за это платит. А в ваших рядах есть такие, кого давить надо без жалости. Про вас не скажу, я вас не знаю.

– Давай познакомимся. Полковник Гуров. Лев Иванович. А это мой напарник полковник Крячко.

– Гуров? – Уголовник поднял глаза и посмотрел на собеседника. – Слыхал. Пацаны терли про тебя что-то такое. В авторитете ты, говорят, среди своих, опер-«важняк». Да и блатные тебя, говорят, уважают.

– За что это они меня уважают?

– За честность, – прямо ответил Пичагин.

– Ну, уважают, и ладно. Давай-ка и мы с тобой тоже будем честно разговаривать, Александр Борисович. Мы с Крячко по-честному, и ты по-честному. Доверяешь?

– А вы моему слову поверите?

– А мне про тебя блатные не говорили, что тебе можно верить, – усмехнулся Лев. – Тебе про меня говорили, а мне про тебя нет.

Пичагин покачал головой, задумчиво покусал губу, потом снова поднял глаза на оперативников.

– А, ладно, давайте в сознанку. Мне скрывать нечего. Я знаю, за что на нары иду.

– Еще бы, – хмыкнул Стас. – Я же тебя с поличным взял. При свидетелях. Попытка убийства и причинение тяжких телесных при сопротивлении работнику полиции, исполняющему свои служебные обязанности. Это в любом раскладе даст тебе «строгий» срок. А тут еще пацаны тебя сдали.

– Сдали, значит. – Пичагин нехорошо оскалился. – Ладно, че от них ждать было? Молокососы!

Уголовник рассказывал обстоятельно, но очень эмоционально. Беспредел, о котором всегда друг другу рассказывают «сидельцы» в зоне, – любимая тема. Но в основном она касается ворующих чиновников в районной администрации, продажных ментов в районном отделении. Никто в большую политику не лез, да мало кто и понимал, о чем там можно говорить и что обсуждать. Образование не то у осужденных. Редкий гость там оказывается с высшим образованием, да и тот сидит за экономические преступления и общается с другим контингентом.

Но Пичагин думал о других. Дошла до него история нескольких человек, кто очень грешил и из-за которых конкретные люди пострадали, смерть приняли. И так это заело Пичагина, что ринулся он мстить и карать. Откуда узнал историю ужасных преступлений, совершенных еще в молодости и зрелом возрасте Колотовым, Буруновым, Борисовским и профессором Витте? Подбросил один умирающий от туберкулеза заключенный. Он и сам когда-то пострадал. Вот вроде как завещал благое дело довести до конца. Крячко записал данные на больного уголовника, годы отсидки, год «смерти» и номер колонии.

А потом у Пичагина началась ломка, и пришлось вызывать «Скорую». Обхватив себя руками, он начал кричать о том, что мразь такую надо уничтожать. И пусть мучаются, и мрут, и не мешают жить остальным. Он нес полную околесицу. Теперь стало понятно, что до этого Пичагин просто повторял чьи-то заумные слова, которые хорошо засели в его память, а когда его стало ломать, тут эмоции и злоба заставили сорваться и показать свое истинное лицо.

Вернувшись в управление, сыщики отправились в кабинет Орлова. Начальник был на месте, массировал себе череп ладонью, разговаривая с кем-то по телефону. У него опять поднялось давление, на столе лежали таблетки, которые он никак не мог выпить, продолжая кого-то ругать. Видимо, из регионов.

– Ох, поувольняю я завтра кое-кого, – зло бросил генерал, кладя в рот таблетки и запивая их из стакана. – Ну, что у вас? Чем закончились допросы?

– Ребятишки сознались, – ответил Гуров, прикрывая рукой рот и с трудом сдерживая зевоту. – Они знали, что стариков убьют. Точнее, сделают так, что они умрут. Мстили они за какие-то преступления, якобы совершенные этими людьми в прошлом. И, по их мнению, жить таким людям на земле не стоит. Максимализм и игра в робингудов. О сокровищах представления не имели, Пичагин клянется, что тоже ничего не знал. Только месть, только искоренение зла. Хотя по Пичагину клиника Кащенко плачет.

– Я что-то не пойму, – прищурился Орлов. – Вы этим ребятам верите и одновременно не верите, так, что ли?

– Ну, они точно не грабители, мы уверены, – ответил Крячко. – И Пичагин тоже – «карающий меч справедливости». Задела его психику информация, которую он получил об этих стариках, вот и решил продолжить дело одного борца, который умер в зоне от туберкулеза год назад.

– Врет?

– Понимаешь, Петр, – устало вздохнул Гуров, – здравый смысл буксует. Ну откуда у уголовника с двумя судимостями такая информация о делах, которые творил работник МИДа в молодости, тем более когда он преподавал в МГИМО? Откуда у уголовника Пичагина информация из Генерального штаба Министерства обороны и штаба базы Северного флота? Откуда у него информация из недр Академии наук, академического институт РАН и Пушкинского музея? Мы тебе потом покажем распечатку инкриминируемых пенсионерам грехов. Это бред, полный дилетантизм. Это выдумано человеком, который не знает ничего о тех ведомствах и организациях, которые упоминает.

– Ну, бывает, что знают, но не так интерпретируют, – пожал плечами Орлов.

– Да связался я по электронке с колонией. Гифирин Игорь Викторович, по кличке Кефир, который Пичагину передал тетрадку со списком грехов некоторых высокопоставленных граждан, не умер. Он жив и здоров. Даже освободился месяц назад. Задание допросить этого человека мы отправили в территориальное подразделение уголовного розыска. Одним словом, мы верим со Львом Ивановичем, что Пичагин драгоценностей из квартир пенсионеров не крал. И ребята его подшефные не брали. Они вообще не подумали, откуда у уголовника такая информация о пенсионерах могла оказаться. Да и его они считают невинно осужденным. За правду отсидел якобы.

– Значит, есть еще кто-то, кто использовал неокрепшую психику молодых людей и их страсть к борьбе за справедливость. И кто воспользовался угнетенным сознанием наркомана. Он, наверное, и дозы ему подбрасывал. Уголовник-наркоман и бывший член Дворянского собрания. Смешно!

– Пичагин никак не подходит под описание человека, который в ночь гибели Борисовского был вместе с ним вплоть до момента смертельного наезда.

– Это тот, ребята, – сказал Гуров, – у кого была информация по драгоценностям жен всех четверых пенсионеров. Он каким-то образом сумел выбрать именно таких стариков, сочинил сказку об их грехах, нашел исполнителя-наркомана, который не задавал вопросов, и подбросил ему группу ребят, в глаза не видевших ни одного настоящего. Иначе они бы поняли, кто с ними общается. А еще скажите мне, у кого изначально была информация по всем драгоценностям?

– У Борисовского, – сразу ответил Орлов. – Этот человек был близок к старику, знал историка и как-то выпытал у него ненавязчиво информацию. А потом подстроил ДТП на дороге.

– У ребят в сетях и в электронной почте полно информации о нехороших чиновниках, – сказал Крячко. – О преступлениях против своего народа и всякие душещипательные истории о злодеях в погонах. Только про людоедов разве что нет. Специалисты сказали, что информация составлена так, чтобы воздействовать на психику. Это сделано по принципу продающих текстов в маркетинге. Они рассчитаны на психологический эффект. Такими вот посланиями подростков толкают к суициду или издевательствам над одноклассниками. Подобных случаев уже немало в стране.

– Серьезная работа проведена, – согласился Орлов. – Но овчинка выделки стоит. Там одна только коллекция Колотова тянет сейчас под миллион долларов, если верить специалистам. И у профессора Витте неслабое наследство. Ну, есть предложение, как брать организатора или остальную часть банды?

– Думаю, что никакой там банды больше нет, – возразил Гуров. – Зачем делиться? На все одного человека хватает. Слепок с ключей «сотрудника социальной службы», смерть пенсионера, и через час туда входит главное действующее лицо и забирает шкатулку или иную емкость с драгоценностями. А ребята и Пичагин даже не знают, что он туда пойдет. Будем ловить на живца.

– На профессора Витте? – Орлов покачал головой. – Ребята, вы с ума сошли! Он же не переживет такого испытания со своим сердцем.

– Значит, надо подумать, – предложил Крячко, – как сделать, чтобы Артур Карлович не узнал, что его кто-то посчитал мертвым, что к нему ночью придет вор за драгоценностями. Ну, а мы его там тихо возьмем.

– Нет, Станислав, надо со стариком честно поступить. Уговаривать надо.


Уговоры Гуров взял на себя. Артур Карлович долго слушал полковника, хмурился, смотрел в окно, но потом спросил:

– Значит, он и Борисовского… того… убил? Под машину толкнул?

– Да, как ни печально вам в этом признаваться, но это так, Артур Карлович. И еще два заслуженных пенсионера погибли. И у всех были такие же драгоценности, как и у вас. От покойных жен остались. Как память. Один – бывший работник МИДа, второй – генерал в отставке. Мы и коллег их нашли, расспросили про драгоценности. Есть описания, показания свидетелей. И вот ради того, чтобы безнаказанными преступления не оказались, ради памяти достойных людей я прошу вас помочь нам.

– Я что, должен изображать покойника? – мрачно осведомился Витте.

– Нет, вас просто не будет дома. Мы вас отвезем в санаторий МВД, подлечитесь еще немного. У вас же новый учебный год только в сентябре начнется в вашем геологическом университете? А мы уж придумаем, кто кого здесь сыграет. И драгоценности ваши мы в банк отвезем. Вы там их в ячейку поместите, а здесь в коробке пусть полежат муляжи. Очень похожие, кстати. А соседям вашим мы потом все честно расскажем. И про вас, и про преступника. Вот увидите, они вас, когда вы из санатория вернетесь, будут с цветами встречать и с шампанским. Вас же все здесь любят, Артур Карлович!

– Хорошо. Зло должно в конце концов быть наказанным.

Оповестить «о смерти» профессора пришел под видом местного участкового один из оперативников из МУРа. Потом «Скорая помощь» увезла тело, накрытое белой простыней. Всплакнули женщины, молча постояли дети, провожая машину печальными глазами.

Ночью неслышно провернулся в замочной скважине ключ. Второй ключ, английский, негромко щелкнул, и воцарилась тишина. Потом тихо скрипнула дверь, и в прихожей раздались шаги. Света визитер не включал, пользуясь только светодиодным фонариком. Высокий человек чуть сутулился и покашливал, прикрывая рот рукой. В спальне профессора он долго перебирал коробки из-под обуви, старательно проверяя каждую и укладывая на свое место содержимое. Наконец он нашел коробку с драгоценностями, что-то прошептал, поднялся с колен и двинулся назад. Свет в комнате вспыхнул неожиданно и очень ярко.

Вор шарахнулся в сторону, но его схватили сильные и умелые руки. Крячко подошел и провел рукой по карманам вора, убеждаясь, что при нем нет оружия. Гуров продолжал сидеть в кресле, задумчиво глядя на задержанного мужчину.

– Ну что, Геннадий Николаевич Галактионов, вот и все? – заговорил он. – Последняя ваша афера. Много вы награбили в квартирах пенсионера Колотова, отставного генерала Бурунова. Тяжело они умирали, честно вам скажу. Понимаю, что профессора Витте вам не жалко. Но как вы могли своего дядю толкнуть под машину?

– Не понимаю, о чем вы, – ответил мужчина, покашливая.

– О том, Галактионов, – добавил Крячко, – что никто не знает, что вы были сорок лет назад взяты из детского дома и усыновлены сестрой профессора. Вам эта тайна помогла остаться в тени почти до самого конца.

– Вы ничего не докажете! – проворчал Галактионов.

– Еще как докажем, – пообещал Гуров. – Мы вашу хитрую комбинацию распутали, как клубок. Виток за витком. И про Кефира знаем с его тетрадкой. И про то, как ты Пичагину ребят подбирал. Эксперты, кстати, признали, что твои тексты, которые ты ребятам присылал и склонял их вступить в группу «мстителей», были составлены по всем правилам экстремизма. Показания дают все, так что тебе и признаваться почти не в чем. Пойдешь и без своих признаний по полной на пожизненное.

– А если…

– А «если», тогда посмотрим! – пообещал Крячко. – Уводите задержанного. Участковый, давай соседей сюда.

Когда на диване и на стульях расселись восемь женщин и четверо мужчин – соседи профессора, Гуров произнес:

– Товарищи, дорогие! Мы должны перед вами извиниться за небольшой обман, но поверьте, что вы будете счастливы узнать, в чем этот обман состоит.

Жильцы соседних квартир стали переглядываться, не понимая, о чем говорит этот полковник в полицейской форме и что вообще здесь делает полиция, вон как их много. Нашли, что ли, что-то важное у покойного?

– Только что из квартиры вывели в наручниках вора. Человека, который хотел украсть у профессора фамильные драгоценности его жены. Артур Карлович хранил их как память о супруге. И вы ведь многие помните Зинаиду Васильевну. А преступник, которого мы сейчас здесь задержали, убил вот так уже троих пенсионеров, хранивших в квартире драгоценности. Выслеживал, узнавал, убивал и крал золото. Вот такой страшный промысел, но вы больше не должны беспокоиться. А теперь я вас обрадую…

Соседи снова стали переглядываться: какие еще сюрпризы могут ждать их в три часа ночи? Но полковник улыбался. Улыбался такой хорошей улыбкой, что и они, не удержавшись, заулыбались в ответ.

– Мы разыграли спектакль со смертью Артура Карловича. А он на самом деле жив и здоров и находится в санатории. Не было здесь тела, и выносили отсюда и увезли на «Скорой помощи» манекен. Нам очень нужно было распространить слух о смерти профессора, чтобы грабитель пришел. А для этого все должно было быть правдоподобно. Вот так!

– Так, значит, Артур Карлович жив?

– Что… правда?

– Старик-то живой, значит!

– Ай да профессор!

Гуров смотрел на соседей, слушал, какой поднялся шум, и думал о том, что все равно он верит в людей, верит в доброе и светлое. Да, много мерзавцев на свете. И он по своей службе сталкивается по большей части именно с такими. Но как же приятно видеть обычную радость, обычную позитивную реакцию. Видеть, как люди радуются тому, что их сосед не умер, что грабителя поймали и что ничего не изменилось в жизни соседних квартир. Он не стал рассказывать этим людям о «мстителях», о страшной мести, которую они не просто придумали, а пытались приводить в исполнение свои приговоры.

Как приятно видеть, что люди радуются жизни. И что ты причастен к этой радости. Радуйтесь, люди, для того мы и работаем. В этом наша служба!


home | my bookshelf | | Откройте, я ваша смерть |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу