Book: Энни из Грин Гейблз



Энни из Грин Гейблз

Люси Монтгомери

Энни из Грин Гейблз

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Глава 1. Сюрприз для Миссис Линд

Миссис Рейчел Линд проживала как раз недалеко от того места, где главная дорога Эвонли спускается в небольшую лощину, обрамленную ольховыми деревьями и кустарником, обильно усыпанным серёжками. Лощина эта пересекается ручьём, берущим своё начало в лесах старого Катберта. В верхнем течении водный поток – довольно бурный и, пока проходит через леса, изобилует водопадами и омутами, хранящими свои мрачные тайны. Но к тому времени, когда он спускается в лощину миссис Линд, это уже спокойный, «благопристойный» ручеёк с приятными манерами… Ибо даже ручей не мог бы миновать дверей миссис Линд, не отдав дань этикету! Вероятно, он прекрасно осознаёт, что миссис Линд, сидящая у окна, не спускает зорких глаз со всего движущегося, будь то ручей или ребенок; и уж если что-нибудь – не на месте, или появляется нечто необычное, – не успокоится до тех пор, пока не выведает «что», «зачем» и «почему».

В Эвонли и за его пределами предостаточно людей, которым удается прекрасно вникать в дела соседей за счет пренебрежения своими собственными; миссис Рейчел Линд же всегда являлась одним из тех способных созданий, которые извлекают выгоду даже из своих проблем и проблем ближнего своего! Она – живой пример для других домохозяек; работа её всегда выполнена и выполнена на все «сто». Эта достойная леди возглавляет швейный кружок, помогает в работе воскресной школе и слывёт «надеждой и опорой» обществ Поддержки Церкви и поборников Иностранной Миссии. И она ещё, помимо всего прочего, находит уйму времени для того, чтобы часами нести дозор у кухонного окна, обрабатывая стёганые одеяла, подбитые хлопковой тканью. «Она уже обработала шестнадцать (!) одеял», – благоговейно шепчутся домохозяйки в Эвонли. Всё это не мешает ей не спускать глаз с главной дороги, что пролегла через ложбину и взбирается по крутому склону красного холма вдали. И, так как Эвонли расположился на небольшом треугольном полуострове, вдающемся в залив Святого Лаврентия и омываемом с двух сторон водами, всяк входящий или выходящий из него должен приблизиться к дороге на холме и «принять вызов» Рейчел Всевидящее Око.

Однажды, в начале июня месяца, она, по своему обыкновению, сидела у окна; полуденное солнце, по-летнему жаркое, светило особенно ярко. Фруктовый сад на склоне холма, облюбованный мириадами жужжавших пчёл, весь утопал в бело-розовом «невестином» одеянии из лепестков. Томас Линд – кроткий маленький человечек, которого в Эвонли звали не иначе как «муж Рейчел Линд» – сеял свои семена поздней репы по ту сторону амбара на земляном участке на холме. А Мэтью Катберт должен был в это время засевать свои на большом красном поле у ручья, там, вдалеке, у Грин Гейблз… Так или иначе, миссис Линд знала, что должен, потому что слышала, как он говорил Питеру Морисону накануне вечером в магазине Вильяма Блеайра в Кормоди, что вознамерился сеять репу в полдень следующего дня. Конечно, Питер первый спросил, ибо Мэтью Катберт никогда добровольно не выдавал информацию, касавшуюся чего бы то ни было, из своей частной жизни.

И вот, этот самый Мэтью Катберт, в половине четвертого того же дня, безмятежно проезжал через лощину вверх, на холм; более того, он надел всё самое лучшее плюс белый воротничок-с – прямое доказательство того, что он покидал Эвонли. Он ехал в коляске с откинутым верхом, запряженной гнедой кобылой, – и это означало, что отправляется он далеко. Так куда же всё-таки собрался Мэтью Катберт и, главное, зачем?

Если бы на его месте оказался любой другой житель Эвонли, миссис Линд, искусно сопоставляя одно с другим, могла бы отыскать правдоподобный ответ на эти два вопроса. Но Мэтью чрезвычайно редко выбирался из дома и уж вовсе никогда не наносил визитов. Только что-то неотложное и необычайное могло сподвигнуть его на подобный выезд. Он казался стеснительнейшим из всех мужчин и терпеть не мог появляться среди чужих, где его вынуждали вести «светские беседы». Белый воротничок и коляска с открытым верхом… Такое с Мэтью случалось нечасто! Размышляя над всем этим, миссис Линд всё-же никак не могла найти достойного объяснения, и это отравляло её полуденный отдых.

«Схожу-ка я в Грин Гейблз после чая и разузнаю у Мариллы, куда-это он отправился и зачем», – решила в конце-концов достойная женщина. – Обычно он не выезжает в город в это время года. Если у него истощился запас семян репы, стал бы он, чтобы его пополнить, разряжаться в пух и прах и выезжать на коляске? Он не достаточно торопится, чтобы попасть на приём к врачу. Значит, есть иная причина того, что планы его, со вчерашнего вечера, в корне изменились. Мне же ясно, только одно: мысли мои зашли в тупик, и не видать мне ни минуты покоя до тех пор, пока я не выясню, что заставило сегодня Мэтью Катберта покинуть Эвонли».

После чая Рейчел Линд привела в исполнение свой план. Ей не нужно было далеко ходить: огромный, беспорядочно выстроенный, окружённый садом дом Катбертов находился менее, чем в четверти мили вверх по дороге. Разумеется, длинная дорожка здорово отодвигала дом на задний план. Отец Мэтью Катберта, такой же стеснительный и молчаливый, как и сын, основал поместье таким образом, чтобы отгородиться от своих соотечественников, не удаляясь для этого в леса.

Усадьба Грин Гейблз, или попросту «Зеленые Крыши», была выстроена у самой дальней границы поместья, где она находится и поныне, едва заметная со стороны главной дороги. По сравнению с ней остальные дома в Эвонли – ну просто центр цивилизации… Миссис Линд вообще не назвала бы нормальной жизнью жизнь в таком месте. «Просто существование, – вот это что», – говорила она себе, шагая по взрытой глубокими бороздами, заросшей травой дорожке, вдоль которой росли кусты диких роз.

«Не мудрено, что Мэтью и Марилла – оба со странностями. Живут здесь в гордом одиночестве… Деревья? Ну что это за компания! Хотя оленям, пожалуй, и хватило бы, если б они тут были… По мне – лучше смотреть на людей! Разумеется, они вполне довольны; полагаю, это дело привычки! Как сказал один ирландец, тело ко всему привыкает, даже к петле»…

С этими мыслями миссис Рейчел Линд, дойдя до конца дорожки, вступила на задний двор усадьбы Грин Гейблз. Очень зелёным, чистым и аккуратным предстал пред ней этот двор, с одной стороны окружённый изогнутыми в виде полуарки ивами, а с другой – чопорными пирамидальными тополями. Ни соринки, ни пылинки, ни камушка не укрылось бы от взыскательного взора миссис Линд. Но их просто не было! И Рейчел Линд пришла к заключению, что Марилла Катберт подметает двор не реже, чем пол в доме. Можно было спокойно поднять и положить в рот кусочек съестного, без боязни вкусить в придачу комок грязи…

Миссис Линд громко постучала в кухонную дверь и вошла, как только её пригласили вовнутрь.

Кухня Грин Гейблз радовала глаз, – вернее, могла бы радовать, если б не удручающая сверхчистота, придававшая этой комнате вид нежилого помещения. Окна выходили на запад и восток; через одно из них, обращённое на запад, на задний двор, проникали потоки яркого света июньского солнца; а вот через живые «зелёные жалюзи» восточного окна, образованные хитрыми переплетениями густой виноградной лозы, время от времени мелькали то белый цвет вишен в саду, то стройные берёзы, чьи кроны шумели там, внизу в лощине, у ручья. Здесь-то и садилась обычно Марилла Катберт, если уж намеревалась отдохнуть основательно. Она слегка недоверчиво воспринимала солнечный свет, эдакий танцующий и, по её мнению, легкомысленный в мире, который заслуживал серьёзного отношения. У этого окна она сидела и теперь, рукодельничая; столик позади неё был сервирован для ужина.

Миссис Линд, прежде чем учтиво затворить за собой дверь, взяла на заметку особенности сервировки стола. Итак, Марилла поставила три тарелки, – значит, Мэтью привезёт к чаю гостя. Но посуда использовалась будничная, да и на сладкое подавались только варенье из «китайки» и кекс одного вида. Таким образом, не такая уж важная птица ожидалась в тот день к ужину. Но как же белый воротничок Мэтью и коляска с открытым верхом? Рейчел Линд почувствовала, как мозг её затуманивается сомнениями, а тихая, ничем не примечательная усадьба Грин Гейблз окутывается облаком тайны.

– Добрый вечер, Рейчел, – живо поприветствовала вошедшую Марилла. – Не правда ли, дивный денёк? Не присядете ли? И, вообще, как там все ваши?»

Отношения, с самого начала сложившиеся между Мариллой Катберт и миссис Линд, за неимением иного слова, можно было бы назвать дружбой, несмотря на несхожесть их натур, а возможно и поэтому.

Марилла – высокая, худая и угловатая женщина, лишённая всякой округлости форм; её тёмные с проседью волосы всегда закручены вверх, в тугой пучок, увенчанный агрессивно воткнутой в него парой шпилек. Она производит впечатление особы ограниченной, с довольно узким кругозором, и, собственно, таковой и является. Но что-то недосказанное таится в уголках её губ, и хотя рот тоже ничем не примечателен, как и всё остальное, но он мог бы выдержать тест на наличие чувства юмора…

– Мы-то – в порядке, – ответила миссис Линд, – но я стала несколько беспокоиться за вас, гм… случайно увидев, как Мэтью куда-то сорвался сегодня. Я подумала, может к доктору…

Губы Мариллы расплылись в понимающей улыбке. Она ожидала прихода Рейчел Линд, так как догадывалась, что такой феномен, как колясочный выезд Мэтью, переполнит чашу терпения не в меру любознательной соседки…

– Нет, нет, я чувствую себя хорошо. Это вчера меня мучила головная боль, – сказала Марилла. – Мэтью отправился в Брайт Ривер. Мы забираем малыша из сиротского приюта в Новой Шотландии. Сегодня вечером он приедет поездом.

Даже, если бы Марилла сообщила, что Мэтью встречает в Брайт Ривере кенгуру, прибывающего из Австралии, миссис Линд не пришла бы в такое изумление. В течение пяти секунд она стояла, как громом поражённая. Едва ли Марилла решила подшутить над почтенной матроной, но та уже готова была заставить себя поверить в это.

– Вы это серьёзно? – выдавила она из себя, когда к ней вернулся дар речи.

– Разумеется, – кивнула в ответ Марилла, как если бы встречи питомцев сиротского приюта Новой Шотландии входили в план весенних полевых работ образцовых ферм, а не представляли собой неслыханное доселе новаторство.

Рейчел Линд чувствовала себя так, словно её ментально нокаутировали. Всё внутри кипело и бурлило. Мальчик!.. Не кто-нибудь, а Марилла и Мэтью Катберты берут малыша! Из сиротского приюта! Всё перевернулось вверх дном!! Чему же ещё удивляться после такого?! Да нечему!

– Да как это взбрело вам в голову? – сурово спросила она. Её мнения не выслушали, вот и заварилась каша…

– Ну, некоторое время мы поразмыслили над этим… Собственно, всю зиму думали, – последовало чистосердечное признание. – Жена Александра Спенсера гостила в наших краях в канун Рождества и поведала о своём намерении забрать весной девочку из приюта в Хоуптауне. Её кузина живёт там, и миссис Спенсер, побывав у неё, навела справки. С тех пор у нас с Мэтью только это и было на уме да на языке. Мы подумали, что лучше взять мальчика. Мэтью уже в годах, знаете ли, всё-таки шестьдесят. И он далеко не так бодр, как был когда-то. Его здорово беспокоит сердце. А вы знаете, как тяжело просить постороннего о помощи. От маленьких французских сорванцов проку мало: бьёшься денно и нощно над этими глупыми недорослями, а они, как только оперятся, сбегут в Иностранный легион или в Штаты. Вначале Мэтью предлагал взять арабчонка. Но я, не переставая, твердила: «Нет!» И вовсе не потому, что арабы плохие, – я этого не говорю, – но стоит ли наводнять Лондон арабскими уличными мальчишками? Так что я сказала, – нам нужен по-крайней мере уроженец Канады. Тогда я буду спать спокойно, – просто гора с плеч свалится! Хотя, кого бы мы ни взяли, мы всё равно рискуем. В конце концов, миссис Спенсер было дадено задание присмотреть для нас мальчонку, когда она поедет за своей малышкой. Мы слышали, она собиралась туда на прошлой неделе, так что мы намекнули ей через родню Ричарда Спенсера из Кармоди, что ждём к нам проворного, подающего надежды мальчишку лет десяти-одиннадцати. Мы рассудили, – это лучший возраст: в самый раз для домашних работ и рановато для обучения той или иной профессии… Мы надеемся, у нас он будет чувствовать себя как дома и получит хорошее воспитание. И вот, приходит телеграмма от миссис Спенсер: почтальон принёс её со станции, объявив, что они приедут на поезде сегодня вечером в пять тридцать. И Мэтью поспешил в Брайт Ривер встречать их. Миссис Спенсер оставит его там, а сама отправится дальше, до станции Уайт Сэндз.

Миссис Линд не зря гордилась своим живым умом: он и теперь напряжённо работал, пытаясь всё «разложить по полочкам» и дать оценку потрясающим новостям.

– Ну, Марилла, должна сказать вам прямо, – не дело вы затеяли! Всё это довольно-таки глупо, к тому же рискованно. Вы не подозреваете, на что идёте. Вводите чужого ребёнка в свою семью и дом и… ничего о нём не знаете! Что за люди его родители? Каков его нрав? И каким он в конце концов окажется? Вам ничего не известно! Одна семья – муж с женою из западной части острова – вот так же взяли мальчонку-сироту, – я читала об этом в газете на прошлой неделе, – а он возьми да подпали ночью дом… И заметьте, Марилла, сделал это нарочно и почти сжёг их заживо в собственных кроватях! А ещё я знаю один случай, когда приёмный сынок высасывал яйца и, невозможно было отучить его от этого. Если бы вы, Марилла, спросили моего совета, чего вы не сделали, я бы вразумила вас, чтобы вы, ради всего святого, и не подумывали об этом!

Казалось, эта «запоздалая головомойка» ничуть не оскорбила Мариллу и не встревожила её. Она продолжала спокойно вязать.

– Не отрицаю, в ваших словах есть доля правды, Рейчел. У меня-то, допустим, возникли сомнения. Но Мэтью стоял на своём, и я сдалась… Он ведь так редко настаивает на чём-либо; так что считаю своим долгом уступать в таких случаях! А что касается риска, то он присутствует почти всегда в этом мире. Иметь собственных детей, если уж до этого доходит, ведь тоже риск: никогда не известно, что из них вырастет… И потом Новая Шотландия – совсем рядом с островом. Мы же не из Англии или Штатов его забираем! Он не должен слишком уж отличаться от нас.

– Ну, надеюсь, всё обойдется, – сказала миссис Линд, и интонации её ясно свидетельствовали о том, как она в этом сомневается. – Только не говорите потом, что я не предупреждала вас, если малец спалит Грин Гейблз или подложит, не ровен час, стрихнину в пищу. Помнится, в Нью-Брансвике был подобный случай. Приютский ребёнок это-таки сделал, и вся семья скончалась в страшной агонии… Только в том случае это была девочка, а не мальчик!

– Ну, мы-то не девочку забираем! – парировала Марилла, как если бы отравленная еда могла быть делом рук лишь маленьких девчонок, но ни в коей мере не мальчиков. «Никогда не взяла бы на воспитание девочку. Удивительно, что миссис Спенсер делает это! Но, знаете ли, уж если ей втемяшится в голову, она хоть целый приют возьмёт к себе!»

Миссис Линд очень хотелось дождаться возвращения Мэтью с «импортируемым» ребёнком. Но, поразмыслив, она решила, что остаётся ещё добрых часа два до его приезда, и неплохо было бы подняться по дороге вверх, к Роберту Беллу, и рассказать соседям о событии дня. Это стало бы той ещё сенсацией, а миссис Линд обожала производить их. Так что, почтенная дама откланялась, к некоторому облегчению Мариллы, ибо под влиянием пессимистичного настроя миссис Линд, сомнения и страхи в хозяйке Грин Гейблз вновь возродились…

… – Вот это уж действительно случилось! – воскликнула миссис Рейчел, оказавшись в безопасности на дорожке. – Мне кажется, что я сплю! Конечно, жаль маленького сироту, но Мэтью с Мариллой понятия не имеют о том, что такое дети! Они ожидают эдакого мудрого, степенного, словно его собственный дедушка, малыша. А вдруг его дед таким никогда и не был?! Ребёнок в Грин Гейблз – это нечто сверхъестественное; усадьба никогда не видела детей, ибо Мэтью и Марилла давно выросли к тому времени, когда её достроили. Если они вообще когда-либо были маленькими, – сейчас в это поверить трудно тому, кто на них посмотрит. Самой-то мне никогда не приходилось носить сиротскую обувь, но вот его мне жаль, вот что!

Всю эту речь Рейчел Линд произнесла от полноты своего сердца для розовых кустов; но если б она могла сейчас увидеть это дитя, терпеливо ожидавшее на станции в Брайт Ривере, когда его заберут, её сострадание стало бы ещё глубже и полнее.



Глава 2. Сюрприз для Мэтью Катберта

Мэтью Катберт и гнедая кобыла благополучно преодолели восемь миль до Брайт Ривера. Хорошая дорога пролегла вдоль фермерских построек; время от времени коляска проезжала то мимо немногочисленных бальзамических пихт, то спускалась в низины, где дикие сливы стояли в цвету, как в лёгкой дымке. Воздух был напоён сладким ароматом яблоневых садов; а, между тем, «птички пели так, словно лето продлится всего лишь один день»…

Мэтью нравилось ехать так, как ему заблагорассудится, кроме тех моментов, когда он встречал на своем пути женщин и вынужден был кивать им в знак приветствия, не зависимо от того, знакомы они ему или нет: таков обычай на Принс-Эдвард-Айленде.

Мэтью побаивался всех женщин за исключением Мариллы и миссис Линд; у него возникало неприятное ощущение, что эти таинственные создания втайне посмеиваются над ним. Возможно, отчасти он и оказывался прав, полагая, что это так, ибо выглядел чудаковато. Нескладный, с длинными волосами серо-стального цвета, ниспадавшими на сутулые плечи, с длинной темно-каштановой бородой, которую отпускал лет с двадцати… В общем и целом, в двадцать он выглядел так же, как в шестьдесят, и только волосы в его шестидесятилетнем возрасте уже почти утратили свой металлический отлив.

Когда он прибыл в Брайт Ривер, там не было информации о каких-либо поездах вообще. Он подумал, что ещё слишком рано, привязал лошадь во дворе небольшого брайтриверского отеля и пошёл к зданию станции. Длинная платформа была почти пустынна; за исключением лишь одного живого создания – маленькой девочки, примостившейся на груде кровельной драни – на ней никого не было. Мэтью, сразу заметивший девочку, поспешно обошёл её, стараясь не смотреть на дитя. А если б он отважился взглянуть, то несомненно не мог бы не заметить на её лице напряжённого выражения и даже некоторое отчаяние. Она сидела в ожидании кого-то или чего-то; и поскольку делать больше было нечего, старалась изо всех сил сидеть и ждать.

Мэтью наткнулся на запиравшего билетную кассу начальника станции, которому не терпелось скорее вернуться домой к ужину. Мэтью осторожно высказал предположение, что вероятно скоро следует ожидать прибытия полушестичасового поезда.

– Да он же прибыл полчаса тому назад! – удивленно молвило это ответственное должностное лицо. И для вас специально высадили одного пассажира – маленькую девочку. Она сидит там – на груде драни… На мое предложение подождать в комнате ожиданий для дам, она важно ответила, что предпочитает оставаться снаружи. «Здесь больше простора для воображения», – заявила она. Ну и штучка, скажу я вам!»

– Но я жду вовсе не девочку, – смущенно пробормотал Мэтью. – Я приехал за мальчиком. Он должен быть здесь. Мы надеялись, миссис Спенсер привезёт его для нас из Новой Шотландии…

Начальник станции присвистнул.

– Полагаю, здесь какая-то ошибка, – сказал он. – Миссис Спенсер сошла с поезда вместе с этой девочкой и сдала её мне из рук в руки. Сообщила, что вы и ваша сестра забираете её из сиротского приюта, и что сейчас вы будете вместе с ней. Вот и всё, что мне известно. И здесь поблизости не прячется ни одна другая сирота…

– Не понимаю, – беспомощно развёл руками Мэтью, сожалея, что Мариллы нет рядом, чтобы прийти на выручку.

– Вы бы лучше расспросили девочку, – беззаботно предложил начальник станции. – Уверен, уж она-то сможет объяснить. У неё острый язычок, это точно. Может быть, мальчишек того сорта, какого вам хотелось, не было!» С этими словами он, тщетно борясь с чувством голода, заторопился восвояси, и злополучному Мэтью пришлось действовать в одиночку. Ему легче было бы взять за грудки молодого льва в клетке, нежели приблизиться к девчонке – странной девчонке – девчонке из приюта – и потребовать у неё ответа, почему она – не мальчик? Мэтью тяжко вздохнул, развернулся на месте, собираясь с духом, и медленно поплёлся по платформе к девочке, которая не спускала с него глаз с тех пор, как увидела, и сейчас, не отрываясь смотрела на него. Мэтью же на неё не смотрел, а если бы даже и взглянул ненароком, то не смог бы понять, кто перед ним.

Обыкновенный наблюдатель заприметил бы, что ребенок – лет одиннадцати – одет в слишком короткое, слишком тесное полушерстяное платье отвратительного желтовато-серого цвета. На голову ей нахлобучили коричневую, бесформенную бескозырку, из под которой выбивались и падали на спину толстые косички определенно рыжего цвета. Её личико – маленькое, бледное и худое – густо покрывали веснушки; рот казался большим, как и глаза, которые в зависимости от освещения и настроения, становились то зелёными, то серыми.

Всё это не укрылось бы от обыкновенного наблюдательного человека; сверхнаблюдатель же добавил бы к этому списку острый, резко очерченный подбородок, и что глаза – живые и одухотворённые, рот – чувственный и выразительный, а лоб – широкий и высокий. Короче, наш проницательный экстра-наблюдатель, возможно, пришёл бы к заключению, что неординарная душа населяет это тело – тело бедствующего ребёнка-женщины, которого так нелепо стеснялся Мэтью. Он, однако, всячески оттягивал выполнение тяжёлой повинности – вступления в разговор. Ибо как только девочка пришла к выводу, что он и есть тот человек, который забирает её, она поднялась и тоненькой, коричневой ручонкой вцепилась в ручку потёртого, старенького саквояжа; остальное она предоставляла ему.

– Полагаю, мистер Мэтью Катберт с Грин Гейблз это вы? – спросила, наконец, она особенным, чистым и приятным голосом. – Очень рада вас видеть! Я, было испугалась, что вы не придёте за мной… Представьте, какие картины того, что могло бы воспрепятствовать вашему приезду, рисовало моё воображение! Я уже подумывала обустроить себе ночлег, вскарабкавшись вон на ту огромную дикую вишню по другую сторону просёлочной дороги… Я не боюсь! И потом это ведь классно, – провести ночь под белоснежным покрывалом лепестков такой вот вишни, в лунном сиянии, не правда ли? Вы никогда не представляли себя, живущим в мраморных залах? Нет? Знаете, я вовсе не сомневалась, что вы приедете за мной если не сегодня вечером, то уж точно завтра утром.

Мэтью неуклюже взял за руку эту худышку; к тому времени он уже успел опомниться. Не мог он сказать вот этому дитя с сияющими глазами, что произошла ошибка. Лучше привезти её домой, и пусть Марилла сама сделает это. О том, чтобы оставить её в Брайт Ривере, не могло идти и речи. Мало ли, какая ошибка совершена, – все вопросы-ответы подождут до возвращения в Грин Гейблз.

– Мои извинения за то, что опоздал, – кротко сказал он. – Идёмте со мной… Лошадь ждёт во дворе. Позвольте ваш саквояж.

– О, да я донесу его! – с воодушевлением откликнулся ребёнок. – Он совсем не тяжёлый. В нём все мои сокровища, но он лёгкий, как пух. К тому же, если его не нести, как нужно, у него вываливается ручка; так что лучше его понесу я, потому как знаю некоторые хитрости обращения с ним. Это – допотопный саквояж. О, какое счастье, что вы пришли, хотя неплохо было бы поспать на той дикой вишне!.. Мы поедем далеко, ведь так? Миссис Спенсер говорила, расстояние около восьми миль. Я даже рада: люблю езду! Как здорово, что я буду жить с вами! Теперь я – ваша. А раньше я была ничья… но приют – это самое худшее из всего! Я провела в нём лишь четыре месяца, но и этого оказалось достаточно!.. Возможно, вы не сможете понять, что это такое. Это ещё хуже, чем вы себе представляете. Миссис Спенсер выговорила мне за то, что я так отзываюсь об этом заведении, но… вовсе я не испорченная! Впрочем, легко поступать плохо, не подозревая об этом, – что правда – то правда. В общем, он не плохой, этот народец в приюте. Но только для игры воображения там маловато места. Может в других приютах его и больше. А как здорово сочинять разные небылицы о них! Например, кто знает, а вдруг девочка, сидящая рядом со мной – дочь настоящего графа, похищенная в младенчестве злой няней, которая отошла в мир иной, так и не успев исповедаться?! Я бодрствовала все ночи напролёт, потому что днём времени у меня не хватало, чтобы выдумывать подобные истории. Полагаю, поэтому я такая худая… Я ведь… просто тощая, не так ли? Кожа да кости! Люблю представлять себя эдакой в теле, с ямочками на локтях, словом, приятной полноты…

Юная леди окончила на этом свою речь, отчасти потому что у неё от ходьбы перехватило дыхание, а отчасти потому, что они приблизились к коляске. Она не произнесла больше ни единого слова, пока они не выехали из посёлка. Они ехали по маленькому крутобокому холму, причём дорога настолько глубоко взрезала его, что земляные борта на несколько футов возвышались над их головами. А кругом росли дикие вишни и стройные белые берёзки.

Девочка протянула руку и сломала веточку дикой сливы, касавшуюся коляски.

– Разве она не прекрасна? О чём вы думаете, глядя на это склонившееся к нам дерево? Всё точно из белого кружева? – спросила она.

Ну, я не знаю… – пробормотал Мэтью.

Но почему же? О наряде невесты, конечно! И о ней самой, ведь это дерево – будто невеста, всё в белом и в лёгкой, почти прозрачной… фате! Никогда не видела ничего подобного, но ведь представить себе можно всё! Я, конечно, и не надеюсь когда-нибудь стать невестой. Я ведь такая невзрачная, кто же захочет на мне жениться? Разве что, какой-нибудь иностранный миссионер. Мне кажется, иностранные миссионеры не слишком разборчивы… Но всё же я не теряю надежды, что когда-нибудь на мне окажется вот такое же белое платье! Это – мой идеал земного блаженства! Ну и… я просто обожаю красивые наряды. А их у меня, сколько я себя помню, никогда не было. Да и вперёд незачем забегать, ведь правда? В конце концов, можно представить себе любой наряд. Сегодня утром, когда я покидала приют, мне стало ужасно стыдно за себя, потому что пришлось одеть это противное полушерстяное платье. Вы знаете, это сейчас как бы униформа нашего приюта. Один торговец из Хоуптауна безвозмездно передал приюту прошлой зимою три сотни ярдов полушерстяной ткани. Ходили слухи, что он просто не мог продать её, но, думаю, это было сделано от чистого сердца. Когда мы сели в поезд, я чувствовала себя так, словно все вокруг меня жалели! Но сразу же заработало воображение и одело меня в красивейшее бледно-голубое платье из шёлка. Надо же всегда представлять что-нибудь стоящее! Воображение моё живо нарисовало широкополую шляпу с перьями, золотые часы, детские перчатки и ботиночки. И всё это было на мне! Понарошку, конечно… Всю дорогу меня не покидало приподнятое настроение, и поездка приносила удовольствие. Во всём своём величии я доехала до острова. Даже на судне меня ничуть не мутило. И миссис Спенсер – тоже, хотя обычно её всегда тошнит. Она сказала, что для этого нет времени, поскольку она обязана приглядывать за мной, чтобы я не свалилась за борт. Она сказала, что мне запрещается разгуливать по судну там и сям. Но если это предотвращает её «морскую болезнь», почему бы и не побродить по нему?! А ещё мне хотелось впитать в себя как можно больше впечатлений, пока я на борту. Вдруг иной возможности и не представится? Ах, сколько же вишен в цвету! Этот остров – просто процветает! Я уже в него влюбилась; и какое счастье здесь жить! Всегда слышала со всех сторон, что Принс-Эдвард-Айленд – красивейшее место в мире. Я воображала, что живу на нём, но в действительности… даже и не мечтала, что это когда-нибудь произойдёт. Чудесно, когда то, что рисует воображение, становится реальностью, не правда ли?… А те красные дороги очень забавны. Когда мы сели в поезд на станции Шарлотта-Тауна, и начали мелькать эти красные дороги, я спросила миссис Спенсер, почему они такие.

Но она ответила, что понятия не имеет, и вообще, с неё довольно вопросов на сегодня. А их было, по её скромным подсчётам, не менее тысячи. В общем, по-моему, эта цифра не слишком преувеличена. Но всё-таки, как докопаться до истины, если не задавать вопросов?… Так что же делает эти дороги красными?

– Ну, я не знаю, – протянул Мэтью.

– Над этим стоит подумать на досуге. На свете столько всего неизведанного, над чем нужно поразмыслить! Счастье – жить в таком интересном мире!.. Каким скучным бы он казался, не будь в нём неизвестного! Уж тогда точно не осталось бы места для воображения. Но… не много ли я болтаю? Люди вечно делают мне замечания. Может, вы предпочитаете, чтобы я молчала? Только скажите, и я сейчас же прекращу разговоры! Я могу остановиться, когда нужно, хотя это и очень трудно.

Мэтью, к своему изумлению, с большим удовольствием слушал девочку. Как и большинству тихонь, ему нравились речистые люди, когда те болтали сами по себе и не втягивали и его в разговор. Но он не ожидал, что ему придётся по душе общество маленькой девочки. Женщины достаточно плохи во всех отношениях, а девчонки – ещё хуже. Он терпеть не мог их манеру робко обходить его стороной, бросая косые взгляды, как если бы опасались, что он слопает их, стоит им только рот раскрыть. Эти благовоспитанные трусихи жили в Эвонли… Но маленькая веснушчатая плутовка сильно отличалась от них, и хотя следить за быстрым ходом её мыслей медлительному Мэтью было тяжеловато, он с удовольствием слушал это щебетание.

– Говорите столько, сколько тебе заблагорассудится, – сказал он этой малышке, как всегда кротко.

– О, я так рада! Я знала, что нам понравится быть вместе. Такое облегчение говорить, когда кто-то тебя слушает! И когда этот кто-то не подчеркивает всякий раз, что дети должны быть видны, а не слышны… Мне говорили это миллионы раз, стоило лишь только завести беседу! И люди смеются надо мной, ведь я употребляю «взрослые» слова. Но если у кого-либо большие идеи, он должен использовать звучные слова. Правильно?

– Ну, с этим нельзя не согласиться, – кивнул Мэтью.

– Миссис Спенсер заявила, что мой язык, должно быть, без костей… Какие уж там «кости»; но он свободен, к сожалению, лишь впереди… Миссис Спенсер упомянула, что название вашей усадьбы – Грин Гейблз. Я всё выспрашивала у неё, что это за место. И она сказала, что там кругом деревья. Я просто просияла! Обожаю деревья! А вокруг приюта росло всего-то несколько чахлых кустов, и больше – ничего. Эти кусты, а может это были и жалкие деревца, сами выглядели, как сиротки… Я даже плакала при виде их, и говорила: «Ах вы, бедняжечки! Если бы вы росли в огромном лесу, среди других деревьев и мхов, и колокольчиков, – многие растения нашли бы приют на ваших корнях, ручеёк бежал бы рядом, птицы пели бы в ваших кронах, – вот тогда вы бы выросли! Но здесь вы не можете. Я знаю наверняка, как вы себя чувствуете, деревца!» Мне жаль было расставаться с ними сегодня утром. Я так к ним привязалась! Кстати, а ручей течёт где-нибудь неподалёку от Грин Гейблз? Забыла задать этот вопрос миссис Спенсер.

– Ну, есть один, внизу, рядом с домом.

– Фантастика! Всегда мечтала жить у ручья! Но… никогда не думала, что мечта осуществится! Ведь мечты не часто становятся явью, не так ли? Не правда ли было бы здорово, если бы они сбывались? Сейчас я чувствую себя почти счастливой. Почему «почти»? Взгляните, какого цвета это!» – Она закинула одну из своих блестящих кос через худенькое плечо и подняла кончик её прямо к глазам Мэтью, который не слишком хорошо разбирался в цветах и оттенках дамских локонов, но в этом случае никаких сомнений не возникало.

– Рыжего, не так ли? – сказал он.

Девочка перебросила косу за спину со вздохом, исходившим откуда-то из глубины души и вырвавшемся наружу, унося с собою, казалось, все скорби человечества…

– Д-да, она рыжая, – сказала девочка обречённо. – Теперь Вы понимаете, отчего я не вполне счастлива. У всех рыжих одна проблема – в том, что они рыжие! Другое меня мало волнует: веснушки, зелёные глаза, худоба… Я могу стереть их из своего воображения. И представить, что цвет лица у меня – как цвет лепестков розы, а глаза – как звёзды, к тому же фиалковые… Но вот огненные волосы мои никак не хотят стираться из воображения. Я стараюсь изо всех сил и говорю себе: «Теперь у меня чёрные, великолепные волосы цвета воронова крыла». Но в то же время я точно знаю, что они – рыжие, и это разбивает моё сердце! Этот «крест» я пронесу через всю свою жизнь… Однажды мне попался роман о девушке, которая тоже несла свой крест, но дело было отнюдь не в рыжих волосах: она была слишком красива! Её косы отливали чистым золотом, а чёлка касалась алебастрового лба. Вы не знаете, как это понимать – «алебастрового лба»? Не могу найти ответа на этот вопрос. А вы не знаете его?

– Ну, вообще-то, боюсь, что нет, – сказал Мэтью. У него начиналась головная боль… Он чувствовал себя точно так же, как однажды в дни «бурной молодости», когда знакомый парнишка затащил его на карусель во время пикника.

– Ну, что бы это ни было, это было нечто хорошее, потому что она отличалась небесной красотой. Вы можете представить, как это – чувствовать себя красоткой?



– Н-нет, не могу, – признался Мэтью чистосердечно.

– А я могу! Я часто это делаю! Если б вам предоставили выбирать, кем бы вы хотели быть – совершенным красавцем умницей или человеком ангельской доброты?

– Ну? теперь уж я и впрямь не знаю.

– Вообще-то, я тоже. Невозможно сделать выбор. Да и какая разница, если ни красавицей, ни умницей я никогда не стану. И я – не ангел, – говорит про меня миссис Спенсер. Она мне сказала… ой, мистер Катберт! Мистер Катберт!! Мистер Катберт!!!

Конечно, миссис Спенсер говорила совсем другое. Нет, ребёнок вовсе не вывалился на землю, да и Мэтью не позволил бы себе отколоть какой-нибудь «номер». Просто они описали дугу на коляске и перед их глазами предстало «авеню».

«Авеню», как называли эту часть дороги жители Нью-Бриджа, протянулось на четыреста-пятьсот ярдов и представляла собой своеобразный «остров», весь засаженный яблоневыми деревьями. «Авеню» основал несколько лет назад один эксцентричный пожилой фермер. Белые лепестки словно слились, образуя единый, благоухающий «полог» над этим садом. А под «пологом» разливался багровый закатный свет, и солнце, дарившее последние отблески уходящему дню, напоминало гигантскую розетку соборного придела.

Красота эта, казалось, глубоко потрясла девочку. Она откинулась назад в коляске, сжала пальцы тоненьких рук, и подняв повыше голову, восторженно пожирала глазами всё это «белое великолепие». Даже тогда, когда они миновали чудесное место и преодолевали длинный спуск к Нью-Бриджу, она сидела, не подавая признаков жизни. На её лице всё ещё сияло восхищение, и когда она смотрела вдаль, на зажжённый закатом запад; перед её глазами, на этом волшебном фоне, чередой проходили видения… Через Нью-Бридж, маленький, полный суеты городок, в котором собаки заливались лаем им вслед, мальчишки улюлюкали, а из окон выглядывали всякие забавные физиономии, проехали всё так же молча.

Позади остались ещё три мили – ребёнок хранил молчание… Очевидно, девочка могла делать это с тем же энтузиазмом, как и когда говорила.

– Полагаю, вы очень устали и голодны, наверно, – рискнул, наконец, нарушить затянувшуюся паузу Мэтью, приписывая внезапный «приступ немоты» только этим двум причинам, – другое, просто не могло прийти ему в голову, – но нам осталось совсем не много! Всего около мили!

Она вышла из своей глубокой задумчивости и глубоко вздохнула; взгляд её был затуманенным: душа её всё ещё спускалась со звезд…

– О, мистер Катберт, – прошептала она. – То место, которое мы проехали-то, белое место – что это было?

– А, должно быть, вы это об «авеню», – протянул Мэтью после секундного размышления. – Да, красивое местечко.

– Красивое? Не то слово! И даже не просто великолепное, а – чудесное! Единственное из всего того, что я видела, превосходящее моё воображение. Я получила полное удовлетворение! – Она положила руку на грудь. – Я словно в состоянии опьянения! Но это – приятно! Когда-нибудь вам приходилось чувствовать себя подобным образом, мистер Катберт?

– Ну, сейчас я что-то не могу вспомнить.

– Со мной такое частенько происходит. Когда я встречаю нечто, воистину прекрасное! Но они не должны называть то место «авеню». Это ничего не значащее имя. Они должны дать ему другое название. Ну, скажем, э… Белоснежный Путь Восторга. Не правда ли, очень образно? Когда мне не нравятся названия мест или имена людей я всегда придумываю что-нибудь своё, и с тех пор только так их и называю. Одну девочку в приюте звали Генсиба Дженкинс, но я всегда представляла её с другим именем, как Розалию де Вере́. Остальные пусть называют то место «авеню», но для меня оно навсегда останется Белоснежным Путём Восторга. Так нам действительно осталась только миля? Я и рада и не рада этому. Не рада, потому что путешествие было таким хорошим, а мне всегда жаль, хотя я и знаю, что всё хорошее когда-нибудь кончается. Конечно, в один прекрасный день ты можешь увидеть что-нибудь и получше, но это ещё не факт. В любом случае, так плохо расставаться с хорошим! Ведь правда?… Но я рада тому, что мы вскоре окажемся дома! С тех пор, как я себя помню, у меня никогда не было настоящего дома. Мысль о том, что я буду жить дома, снова опьяняет меня. Как же это чудесно!

Они въехали на гребень холма. Внизу виднелся длинный, со своеобразными «излучинами», пруд, который скорее напоминал реку. С начала моста, перекинутого через этот пруд, открывался вид на его дальний песчаный крутой берег. Эта своеобразная «пограничная полоса» холмов совершенно янтарного цвета, отделяла пруд от синевшего внизу морского залива; на водной поверхности мелькали цветовые пятна самых разнообразных оттенков; цвета крокуса и розы внезапно сменялись светло-изумрудными и такими, для которых, кажется названий ещё и вовсе не найдено. Аппендикс пруда, неподалёку от моста, вдавался в пихтово-кленовый лесок, сумрачные тени которого придавали неспокойной поверхности воды тёмный цвет. И здесь, и там длинные сливы склонялись к пруду с берега, точно стоявшие на цыпочках девушки в белых одеждах, залюбовавшиеся своим отражением. В заболоченной части пруда мощным, сладкоголосым хором пели лягушки. Среди яблоневого цвета в саду, на холме, виднелся серый домик, и хотя ещё достаточно не стемнело, свет струился из одного из его окон.

– Это пруд Берри, – сказал Мэтью.

– Думаю, такое название ему не подходит… Сейчас придумаю что-нибудь… гм… например, Озеро Сверкающих вод. Да, пожалуй, это то, что надо. Я узнаю это по трепету. Когда имя правильное, я вся начинаю трепетать. А Вы когда-нибудь трепещете перед чем-нибудь?

Мэтью задумался. – Ну да, бывает, меня аж в дрожь бросает, когда я вижу, как мерзкие белые личинки копошатся среди огуречных грядок… Не выношу один вид их!

– О, не думаю, что дрожь эта одной природы с моей. А вы полагаете, это не так? Разве могут личинки сравниться с озёрами?! Но почему же другие называют это озеро «прудом Берри»?

– Я считаю потому, что мистер Берри проживает вон в том доме. Название его усадьбы – «Очард Слоуп» («Фруктовый сад на склоне»). Если б не тот огромный куст позади домика, вы смогли бы увидеть отсюда Грин Гейблз. Но мы проедем мост, и дорога завернёт. А вообще, осталось полмили отсюда.

– А у мистера Берри есть девочки? Ну, не такие уж маленькие, – моего возраста?

– Да, есть одна. Её зовут Диана.

– О, – затаив дыхание, прошептала она, – какое прекрасное имя!

– Право, не знаю. По-моему, в нём есть что-то варварское. Я бы предпочёл такие деликатные имена, как Джейн или Мэри, или что-то вроде того. Но когда родилась Диана, у Берри столовался один школьный учитель, так что они предоставили ему назвать девочку.

– Хотелось бы, чтобы где-нибудь поблизости тоже находился какой-нибудь учитель, когда родилась я… О, мы едем по мосту!.. Зажмурю-ка я покрепче глаза. Боюсь езды по мостам. Не могу отринуть от себя роковой образ… мне видится, как мы подъезжаем к середине моста, а он вдруг складывается, как перочинный ножик, и вместе с нами… Так что я уж лучше закрою глаза. Но на середине моста я их открою, и всегда буду открывать, так как мне хочется увидеть, как он сложится, если сложится… Какой забавный звук он издаст при этом, наверное! Свист или что-то вроде того. И мне бы это понравилось. Разве не здорово, что на свете множество всего такого, что мы любим?!.. Так, мы приехали. Надо оглянуться назад. Спокойной ночи, дорогое Озеро Сверкающих вод! Я всегда желаю, словно людям, спокойной ночи тем вещам или местам, которые люблю. Думаю, им это нравится. Вот и озеро будто улыбается мне!

Когда они въехали на холм и завернули за угол, Мэтью сказал: – Ну вот, мы почти дома. Вот там – Грин Гейблз.

– О, не показывайте мне, – быстро перебила она его, хватая за поднятую было руку и, зажмуриваясь, как если бы она не видела его жеста. – Попробую угадать! Знаю, у меня это получится.

Она открыла глаза и оглянулась вокруг. Они вновь оказались на гребне холма. Солнце уже село за горизонт, но окрестности всё ещё хорошо просматривались, освещённые последним отблеском заката. На западе темнел высокий шпиль собора на фоне пурпурного закатного неба. Внизу виднелась лощина, а за ней она увидела пологий склон, по которому были рассеяны аккуратные фермы. Детский взор заметался по ним, полный надежды и лёгкой грусти. В конце концов, он остановился на далеко расположившемся слева от дороги матово-белом доме с садом в белом цвету, на фоне темневшего леса. Над ним, на юго-западе, в кристально чистом небе светилась алмазным светом путеводная звезда надежды и счастья…

– Вот она, не так ли? – воскликнула девочка, показывая жестом руки усадьбу.

Мэтью довольно подхлестнул вожжами кобылу.

– Молодец, вы отгадали! Но, полагаю, миссис Спенсер описала её вам.

– Да нет, вовсе она этого не делала. Всё, что она мне рассказывала, могло бы быть отнесено к любой другой усадьбе. Я не имела точного представления о том, как она выглядит. Но стоило мне её увидеть, я поняла – это мой дом! О, не снится ли мне всё это? Знаете, моя рука повыше локтя, должно быть, вся посерела от синяков. Столько раз я уже щипала себя в течение сегодняшнего дня! Всякий раз, когда у меня вдруг начинало ныть в груди из-за боязни, что я вижу сон; я делала это до тех пор, пока не сообразила, что пусть уж лучше он мне снится, как можно дольше. И я прекратила себя щипать. Но всё это – не сон, и мы почти дома!

Восторженно вздохнув, она вновь впала в молчание. Мэтью неловко пошевелился. Хорошо, что это всё-таки не он, а Марилла вынуждена будет сказать этому «Гаврошу в юбке», что напрасно она надеялась найти здесь свой дом. Они проехали Линдз Холлоу – лощину миссис Линд, – на которую уже спустились сумерки. Но ещё не было достаточно темно, чтобы миссис Линд не смогла увидеть со своего пункта наблюдения у окна, как они въезжают на холм. Вот уже проехали достопамятную дорожку Грин Гейблз. Когда они прибыли в усадьбу, Мэтью поймал себя на том, что с непонятной для него самого удвоенной энергией, представил себе неотвратимый откровенный разговор с девочкой. Нет, он не думал ни о Марилле, ни о себе, ни обо всех тяготах ситуации, в которой они оказались. Он словно сам переживал горькое разочарование, которое неминуемо испытает эта девочка. Когда он живо представил себе, как погаснет восторг в этих глазах, у него возникло неприятное чувство, как если бы он готовился принять участие в убийстве. Подобные ощущения всегда присутствовали, когда он должен был зарезать ягнёнка или телёнка, или любое другое невинное создание. Они вошли во двор, когда стало уже совсем темно, наступая на упавшие то там, то здесь шелковистые тополиные листья.

– Послушайте, как деревья разговаривают во сне, – прошептала девочка, когда они поднимались по ступенькам. – Ах, какие прекрасные, должно быть, эти сны!

Затем, прижимая к себе «все сокровища мира», уместившиеся в саквояж, она последовала за Мэтью в дом.

Глава 3. Сюрприз для Мариллы Катберт

Марилла быстро устремилась навстречу, как только Мэтью распахнул дверь. Но когда пред ней предстала тонкая, маленькая фигурка в уродливом платьице, девчонка с длинными рыжими косами и горящими глазами, она остолбенела.

– Мэтью, кто это? – воскликнула она. – Где же мальчик?

– Там не было мальчиков, – вид Мэтью был жалок. – Там была только она. – Он кивнул в сторону девочки, вспомнив, что даже не спросил, как её зовут.

– Не было мальчиков! Но, по крайней мере, один-то там должен был быть, – сурово сказала Марилла. – Мы же просили миссис Спенсер привезти нам мальчика.

– Ну, она этого не сделала. Вместо этого она привезла вот её. Я расспросил начальника станции и вынужден был привезти её сюда! Не мог же я бросить её на месте, какая бы ошибка не произошла!

– Хорошенькое дельце! – снова воскликнула Марилла. Всё это время девочка не проронила ни слова; взгляд её переходил с одного на другую, а лицо всё так и светилось. Она не понимала смысла происходившего. И вдруг её осенило. Уронив свой ценный саквояж, она шагнула вперед, всплеснув руками.

– Вы… Вы не хотите брать меня!.. – Она вдруг разревелась. – Я не нужна вам потому, что я не мальчик! Какая я дура! Никому никогда не было до меня дела. Можно было догадаться, – эта сказка всё равно не продлилась бы долго! Да, да, я никому не нужна! Что же мне делать? Остаётся только лить слёзы!

И из глаз её действительно полились потоки слёз. Упав на стул возле столика, безвольно опустив на него руки, она спрятала в них своё, мокрое от слёз лицо, и продолжала плакать навзрыд. Марилла и Мэтью обменялись неодобрительными взглядами через кухонную плиту. Они не знали, что и сказать. Наконец, Марилла решилась положить конец этой безобразной сцене.

– Ну, ну, для слёз нет причины.

– Нет, есть! – девочка быстро подняла голову, и они увидели её залитое слезами лицо. – Вы тоже заплакали бы. Губы её сильно дрожали. «Представьте себе, что вы – сирота, и вас приводят в дом, но не желают оставлять в нём потому, что вы – не мальчик. Ничего более трагичного никогда со мной не случалось!»

Некоторое подобие улыбки появилось на доселе угрюмом лице Мариллы. Впрочем, улыбка эта, – за отсутствием практики, Марилла, видно, позабыла, как нужно улыбаться, – была довольно кислой.

– Не плачьте же, хватит! Мы же не собираемся сегодня выставить вас за дверь! Вы остаётесь с нами до тех пор, пока мы не выяснили, что к чему. Как ваше имя?

Ребёнок мгновение колебался.

– Зовите меня, пожалуйста, Корделией!

Лицо её вновь воодушевилось.

– Звать вас Корделией? А это действительно ваше имя?

– Н-н-нет, не совсем. Но я мечтаю, чтобы меня так звали. Не правда ли, элегантное имя?

– Уж и не знаю, что у вас на уме! Если Корделия – не ваше имя, зачем же нам звать вас так? Как ваше настоящее имя?

– Энни, Энн Ширли, – неохотно, запинаясь, выдавила из себя обладательница этого имени. – Но, прошу вас, называйте меня Корделией. Не всё ли вам равно, как зватьменя, раз я долго здесь не задержусь? А Энн – такое обыкновенное имя!

– Всё это – обыкновенная чепуха! – Сказала Марилла с неприязнью в голосе. – Энн – отличное имя, и вам нечего стесняться его.

– О, я вовсе не стесняюсь, – воскликнула девочка. – Но только Корделия мне нравится больше. Я всегда представляла, что меня зовут Корделией, по-крайней мере, в последние годы. Когда я была маленькой, мне хотелось, чтобы меня звали Джеральдина. Но сейчас я хочу быть Корделией! Если хотите, зовите меня, конечно, Энни, но только, пожалуйста, не Энн.

– Да, собственно, какая разница-то? – недоуменно спросила Марилла, снимая чайник с огня. На лице её появилось очередное подобие улыбки.

– О, разница огромная! «Энни» звучит гораздо красивее. Когда произносят чьё-либо имя, разве оно не высвечивается у вас в мозгу, будто отпечатанное? Со мной именно так и происходит. «Энн» – как-то не звучит, а вот Энни – куда более значительное имя. Если вы будете называть меня Энни, не упуская последние два звука «н» и «и», – я смогу примириться с тем, что я – не Корделия.

– Отлично, Энни, с «н» и «а», можете вы объяснить, почему произошла эта… гм… подмена? Мы же просили миссис Спенсер, через людей, привезти нам мальчика. В вашем приюте были мальчики?

– О, да, целая куча. Но миссис Спенсер сказала вполне определённо, что вам нужна девочка лет одиннадцати. И наша заведующая решила, что я подхожу. Не представляете, в какой восторг я пришла! От радостного возбуждения я не спала всю последнюю ночь. – И она добавила укоризненно, поворачиваясь к Мэтью: – Ну почему вы не сказали мне правду, что я вам не нужна, и вы оставляете меня там, на станции? Если бы я не увидела Белоснежного Пути восторга и Озера Сверкающих вод, мне было бы куда легче!

– А это-то что ещё такое? – Марилла вопросительно уставилась на Мэтью.

– Да так, она просто вспоминает один наш дорожный разговор, – поспешно ответил Мэтью. – Марилла, я пойду, поставлю лошадь в стойло. Надеюсь, чай будет готов, когда я вернусь.

– А кроме вас миссис Спенсер привезла ещё кого-нибудь? – продолжала допрашивать девочку Марилла, когда Мэтью вышел.

– Лили Джонс она взяла для себя. Ей всего пять лет, и она очень хорошенькая. У неё блестящие каштановые волосы! Если бы я была очень красивой, с… каштановыми волосами, вы бы оставили меня?»

– Нет. Нам нужен парень, чтобы помогал Мэтью на ферме. От девочки какой прок? Можете снять… э… шапчонку. Я положу её и этот ваш саквояж на столе в холле.

Энни покорно стянула с себя давно утратившую форму бескозырку. Вернулся Мэтью, и они сели ужинать. Но Энни не могла есть. Она лишь чуть-чуть поклевала хлеба с маслом да, взяв яблочного варенья из раковинообразной стеклянной вазочки, размазала его по тарелке. Едок из неё был никудышный.

– Да вы ничего не едите! – протянула Марилла и взглянула на бедняжку так, словно открыла в ней новый дефект.

Энни вздохнула.

– Не могу. Я вне себя от отчаяния. Вот вы хотите есть, когда у вас горе?

– Я бы сказала, что никогда не приходила в отчаяние, – парировала Марилла.

– Это вы серьёзно? Ну, тогда представьте себя на моём месте…

– Не хочу.

– Тогда вам трудно понять, что со мной происходит. А чувствую я себя просто отвратительно. Начинаешь есть, но комок подступает к горлу, и ты чувствуешь, что проглотить уже ничего не можешь… Даже шоколадную карамель! Два года назад я попробовала шоколадную карамельку. Она была такая замечательно вкусная! С тех пор мне часто снится, что у меня их много – этих шоколадных карамелек, – но я всякий раз просыпаюсь именно в тот момент, когда собираюсь их съесть. Так что не обижайтесь на меня: сейчас кусок в горло не идет! Всё – замечательно вкусное, просто я не могу есть.

– Думаю, она устала, – сказал Мэтью, и это была его первая фраза с тех пор, как он поставил лошадь в конюшню. – Отведи-ка её в постель!

Марилла стала подумывать, куда бы уложить Энни. Вообще-то она постелила на кухне, но ведь они ожидали, что приедет мальчик. И хотя там было чисто и уютно, возможно, не стоило класть туда девочку. Но не помещать же эту приблудную девицу в гостевую комнату! Значит, остаётся только комнатушка в восточной части дома. Марилла зажгла свечу и скомандовала, чтобы Энни следовала за ней, что та беспрекословно и сделала, забирая по пути бескозырку и саквояж. Гостиная, казалось, блестела от чистоты. А восточная комнатушка была и того чище.

Марилла поставила свечу на треножник и сняла покрывало.

– Полагаю, у вас имеется ночная рубашка? – сухо спросила она.

– Даже две, – охотно ответила Энни. – Заведующая приютом сама сшила их для меня. Они страшно обуженные. В приюте вообще мало места, так что вещи там узкие. По-крайней мере, в таком бедном приюте, как наш. Но, можно одинаково сладко спать и в них, и в роскошных ночнушках с оборочками. И в этом – утешение.

– Ну, поскорее раздевайтесь и – в постель. Через несколько минут вернусь за свечой… Опасно вам, детям, доверять свечи: ещё подожжёте дом, чего доброго!

Когда Марилла вышла, Энни с тоской осмотрелась вокруг. Окрашенные в белый цвет стены были совершенно голыми. И белизна бросалась в глаза и Энни со страхом представила, что эти голые стены вдруг заболевают… Они ведь, наверное, не очень уютно себя чувствуют… безо всего! И пол тоже – голый; если не считать мохнатого коврика, – таких Энни ещё никогда не видела, – на нём ничего не лежало. В одном углу стояла кровать, высокая и старомодная, с четырьмя тёмными, низко-посаженными столбиками. В другом углу помещался, если можно так выразиться, треугольный треножник, вид которого весьма оживляла красная, бархатная подушечка для булавок; причём самые «упорные» из них не так легко было вытащить… Над треножником висело маленькое зеркало, размером, примерно, шесть-на-восемь. Окно, с белоснежной муслиновой занавеской, находилось на полпути между треножником и кроватью. Напротив помещался умывальник. Аскетизм этой комнаты невозможно было передать словами. Энни даже поёжилась. Слёзы снова навернулись ей на глаза и, зарыдав, она сбросила одежду, натянула узкую ночную рубашку и легла под одеяло с головой, уткнувшись в подушку.

Когда Марилла вернулась за свечой, единственным доказательством того, что в комнате есть кто-то ещё, была груда не совсем свежих вещей, большей частью разбросанная по полу, да уже «обжитой» вид постели.

Она осторожно подняла вещи, аккуратно разложила на жёлтом стуле и затем, взяв свечу, направилась к постели.

– Доброй ночи, – сказала она несколько суховато, но без неприязни в голосе.

Над одеялом мгновенно возникло белое, с огромными глазами, личико Энни.

– Как может быть она «доброй», когда на самом деле, это – самая ужасная ночь в моей жизни?» – с грустью сказала она, бросив укоризненный взгляд на Мариллу. Затем она снова исчезла под одеялом. Марилла ушла на кухню и продолжила мытьё посуды, оставшейся после ужина. Мэтью курил, что считалось верным признаком его взволнованного состояния. Он редко это делал, ибо Марилла всегда воротила нос и говорила, что курение – дурная привычка. Но при определённых состояниях души, он брался за трубку, и Марилле приходилось закрывать на это глаза. Что поделаешь, если мужчины – такие «нежные создания», и для их эмоций нужен хоть какой-то выход.

– Да, весёленькая история, – сказала она гневно. – Вот что случается, когда понадеешься на знакомых, да не сделаешь всё самостоятельно. Думаю, это родня Ричарда Спенсера всё перепутала. Завтра один из нас съездит к миссис Спенсер. Эту девочку нужно отослать обратно в приют.

– Да, полагаю, так было бы правильно, – с неохотой ответил Мэтью.

– «Было бы», «полагаю», – передразнила брата Марилла и раздражённо продолжала: – Что ж ты не знаешь наверняка?

– Послушай, Марилла, она – прекрасный ребёнок. Жаль снова забирать её отсюда, ведь девочка так настроилась жить здесь!

– Не хотите ли Вы этим сказать, Мэтью, что думаете оставить её с нами?! – изумлению Мариллы не было границ. Она удивилась бы меньше, если б в Мэтью вдруг обнаружилось пристрастие к стоянию на голове.

– Ну, в общем, полагаю, не совсем так, – запинаясь, сказал Мэтью, прижимаясь к стене, как бы ища опору. – Думаю, едва ли мы смогли бы это сделать.

– Вот именно!.. Зачем она нам?

– Но… мы должны с ней, знаешь ли…, по-доброму! – неожиданно сказал Мэтью.

– Мэтью Катберт, ясно, как день: ты хочешь оставить этого ребёнка! И чем она околдовала тебя, эта девчонка?

– Ну, в общем, она – очень интересная, – как бы в своё оправдание, и в то же время упрямо, заявил он. – Послушала бы ты её разговоры, когда мы возвращались со станции!

– Да, язычок у неё подвешен… Я сразу её раскусила. Но это – не в её пользу. Не нравятся мне дети, которые много болтают. Даже если бы я и решилась на то, чтобы взять девчонку, – эта – вовсе не в моём вкусе. В ней есть что-то непонятное. Нет, её надо прямо отправить туда, откуда она явилась.

– Я мог бы нанять какого-нибудь французского парня, чтобы помогал мне, – робко заметил Мэтью, – а она составит тебе компанию…

– Очень нужна мне компания, – проворчала Марилла, – и, тем более, её компания.

– Ну, как скажешь, Марилла, – сказал Мэтью, поднялся, отложил трубку и заявил: – Пошёл я спать.

Отправился на боковую Мэтью, и Марилла легла в кровать, как только перемыла всю посуду, всё больше хмурясь и решительно поджимая губы. А наверху, в восточной комнатушке, тихо плакал одинокий, никому не нужный ребёнок, и даже сон улетал от него прочь…

Глава 4. Утро в усадьбе Грин Гейблз

В окно уже проникал яркий солнечный свет, когда Энни, всё же уснувшая той ночью, проснулась и приподнялась на постели в смущении. День сиял, и на фоне чистого голубого неба плыли лёгкие, жемчужные облака.

В первый момент она не сразу сообразила, где находится. Первое, что она увидела, была хорошенькая, трепещущая занавеска на окне. И вдруг, нахлынули ужасные воспоминания о вчерашнем дне. Она ведь в Грин Гейблз, и не нужна им потому, что не мальчик…

Но, всё же, утро заглядывало в окно, под которым в полном цвету стояла вишня. Девочка толкнула скользящую раму, но она не поддавалась, как если бы её не открывали сто лет; приложив максимум усилий, Энни всё же открыла окно. Эту, на редкость неподатливую раму, впрочем, не надо было ничем подпирать. Энни встала на колени и заглянула в июньское утро, которое вновь зажгло восторгом её глаза. О, разве здесь не прекрасно? Какое чудесное место! Неужели же её не оставят?! Ей очень захотелось представить, что она поселится именно здесь. Благо, для воображения оказалось достаточно места.

Огромная вишня, что росла внизу под окном, касалась своими могучими ветвями стен дома. И под снежно-белым покровом лепестков не было видно листвы. Дом словно утопал в садах, яблоневом и вишнёвом, – тоже белых в эту пору цветения. Среди травы, то там, то сям, виднелись золотые головки одуванчиков. С ветерком дерзко врывался в окно головокружительный запах сирени, росшей в саду, всей усыпанной цветами.

Дальше по склону зеленело поле; местами на нём произрастал роскошный клевер. А ещё ближе к лощине, по берегам ручья, белела берёзовая рощица, казавшаяся эфемерной на фоне папоротников, мхов и больших деревьев. Далее шла небольшая зелёная горка с пушистыми ёлками и пихточками. А за ней, через овраг, виднелся самый кончик серой крыши того маленького домика, что на Озере Сверкающих вод. Слева от него Энни разглядела несколько больших амбаров, а за ними зелёные поля спускались к ослепительно сиявшему синему морю.

Глаза Энни жадно впитывали в себя всю эту красоту. Она, за свою короткую детскую жизнь, предостаточно насмотрелась всего безобразного. Бедный ребёнок!. но это чудо превосходило даже её представление о прекрасном. Маленькая мечтательница долго стояла, коленопреклонённая и равнодушная ко всему, за исключением чудесной панорамы, открывавшейся перед её глазами. На плечо ей легла рука Мариллы, неслышно подошедшей сзади.

– Пора одеваться, – коротко сказала она. Марилла на самом деле не знала, как говорить с ребёнком, и это неведение не доставляло ей особого удовольствия. От этого речь её была лаконичной и, вместе с тем, сухой.

Энни поднялась с колен и глубоко вздохнула.

– Разве всё это не прекрасно?» – восторженно сказала она, широким взмахом руки как бы пытаясь обнять чудный мир, лежащий за окном.

– Да, большое дерево, – констатировала Марилла. – на нём всегда полно цветов, а вот ягоды все – маленькие и гнилые».

– Да нет же, я не об этой вишне; конечно, она также очень хороша – ну просто блистательно прекрасна. Ей как бы предназначено цвести здесь. Но я имею в виду всё: сад и ручей, и деревья в лесу, – весь этот огромный мир там, внизу, который невозможно не полюбить таким прелестным утром… Я слышу сейчас, как смеётся ручей! Вы знаете, на что способны ручьи? Они всегда смеются! Даже зимой, подо льдом! И я это слышу. Как хорошо, что рядом с Грин Гейблз пробегает ручей! Возможно, Вы подумаете, какая мне, собственно, разница, если всё равно никто не собирается оставлять меня здесь. Но разница есть! Я запомню навсегда, что в Грин Гейблз есть этот ручей, даже если мне не придётся снова его увидеть! И если б вдруг его не оказалось, меня неотступно преследовала бы мысль о том, что он должен здесь быть. Сегодня утром я уже не в таком отчаянии, как вчера. Грустные мысли как-то не лезут в голову по утрам. Просто так славно, когда наступает утро, и страшные ночные кошмары исчезают на задний план. Но, так или иначе, мне грустно. Только что я представила, что именно меня-то вы и ждали, и что на все времена это место станет моим домом. Пока я мечтала об этом, мне было так хорошо! Но когда мечта покидает тебя, – потом становится так больно!

– Вы бы лучше оделись да спустились вниз. И выбросите все эти глупости из головы, – сказала Марилла, как только пришла в себя после этого длинного монолога девочки.

– Завтрак – на столе. Умойтесь и причешите волосы… Окно можете не закрывать! Сверните использованное постельное бельё. И… будьте умницей!

Энни, судя по всему, могла «быть умницей», ибо не прошло и десяти минут, как она спустилась вниз, аккуратно одетая, с косами, заплетёнными умелою рукой. На её чистом, вымытом лице было написано полное удовлетворение от того, что она выполнила все указания Мариллы. Единственное, что она позабыла сделать, это свернуть использованное постельное бельё.

– Ужасно проголодалась, – заявила она, скользнув в кресло, специально поставленное для неё Мариллой. – Мир уже больше не кажется мне сплошным кошмаром, как вчера вечером. Какое счастье, что утро такое солнечное! Впрочем, дождливые утра я тоже очень люблю. Всё на свете интересно, не так ли? И не известно, «что день грядущий нам готовит». Здесь уж настоящий простор для воображения! Но это замечательно, что сегодня нет дождя, так как солнечным днём легче сносить все невзгоды судьбы. Я чувствую, что справлюсь с ними! Всегда доставляет удовольствие чтение о тех, кто преодолевает препятствия. Начинаешь представлять себя эдакой героиней. Но вот в самой жизни невзгоды что-то не воодушевляют меня…

– Умоляю вас, попридержите язык, – сказала Марилла. – Вы слишком много говорите для такой маленькой девочки, какой вы являетесь.

Энни немедленно замолчала, и молчание это тянулось так сверхъестественно долго, что Марилла начала нервничать. Мэтью тоже молчал, но это было нормальное явление. Таким образом, завтрак прошёл при гробовой тишине.

Казалось, Энни целиком ушла в себя; ела механически и невидящими глазами смотрела на небо за окном. Это заставило Мариллу нервничать ещё больше. У неё возникло неприятное ощущение, что тело этой маленькой девочки пребывает за столом, а дух её улетел в заоблачные дали на крыльях воображения. Ну, кому на земле нужен такой ребёнок?! А Мэтью-то ещё хотел оставить её! Марилла чувствовала, что и теперь он хочет этого ничуть не меньше, чем вчера, несмотря на весь этот абсурд. Вот всегда так: если уж его заклинит на чём-нибудь, – он с удивительным упорством начнёт молчаливо добиваться выполнения своего каприза. И это молчаливое упорство в десять раз действеннее, нежели всякие разговоры.

После завтрака Энни вышла из полузабытья и предложила вымыть посуду.

– Вы можете это сделать прямо сейчас? – недоверчиво спросила Марилла.

– Конечно! Я неплохо этому научилась. Но ещё лучше я приглядываю за детьми! У меня большой опыт на этом поприще. Жаль, здесь нет детей, чтобы смотреть за ними.

– Не думаю, что мне хотелось бы иметь ещё больше детей! Вы и так наш «подарочек», во всех отношениях! Что с вами делать, ума не приложу! А Мэтью просто растяпа.

– А я думаю, он славный, – с упрёком сказала Энни. – Он такой чувствительный, и потом не возражает, если я много говорю… Может, ему это нравится? Там, на станции, я с первого взгляда поняла, что мы – родственные души.

– Вы оба малость чудаковаты, – фыркнула Марилла. – Ладно, можете вымыть посуду! Добавьте побольше горячей воды и не забудьте насухо её вытереть, когда вымоете. На сегодня у меня куча дел, так как нужно ещё съездить в Уайтсендс навестить миссис Спенсер. Вы поедете со мной, и мы решим, что с вами делать дальше. После мытья посуды отправляйтесь наверх и застелите постель!

Энни достаточно умело вымыла посуду, как отметила про себя Марилла, державшая ситуацию под контролем. Но она лишь кое-как справилась с перьевым матрасом, поскольку никто раньше не учил её этому искусству. Затем Марилла отправила девочку на улицу, «с глаз долой», занять себя чем-нибудь до обеда.

Энни вспорхнула к двери с сияющим лицом и восторженными глазами, но на самом пороге она вдруг замерла, как вкопанная, потом медленно повернулась и направилась обратно к столу. Выглядела она как пришибленная, будто кто-то стёр с её лица весь восторг и потушил огонь, горевший в глазах.

– Ну что ещё такое стряслось? – раздражённо спросила Марилла.

– Мне не хочется выходить из дома, – сказала Энни страдальческим тоном, лишённым всяческих радостных ноток. – Если я не остаюсь здесь, зачем мне любить Грин Гейблз? Но если я побегу к этим деревьям, ручью, цветам и садам, познакомлюсь с ними, – я уже не смогу не полюбить их! И так тяжело, и не хочется всё усложнять. Мне бы страшно хотелось выйти наружу, и, кажется, всё зовёт меня: «Энни, Энни, иди сюда! Давай поиграем вместе!» – но лучше не делать этого. Зачем любить то, что уплывает от тебя, уплывает навсегда? Но… так трудно удержаться от того, чтобы не любить, не правда ли? Вот отчего я была на «седьмом небе», узнав, что всё это может стать моим домом! Думала, что ничто не воспрепятствует любить мне столько всего в этом месте!. Но сон оборвался… Я покорна судьбе… Так что не стоит мне выходить и снова бросать ей вызов!.. Кстати, как называется тот цветок у вас на подоконнике?

– А, это декоративная герань!

– Нет, нет, я не про то. Как вы зовете его? Разве вы не дали ему имени? Тогда можно, я назову его как-нибудь? Так, дайте подумать… Ага, Бонни подойдёт! Можно мне звать его Бонни, пока я здесь? Ну, пожалуйста!.

– О, боже, ну мне всё равно! Но где это виданно, чтобы комнатную герань звали по имени?

– О, я обожаю давать предметам имена: это делает их похожими на людей!.. Откуда вы знаете, может быть растению обидно, что его называют просто «герань», а не по имени? Вот вам бы, к примеру, едва ли понравилось, если б кто-то всё время называл вас «женщина», а не по имени. Да, буду звать его «Бонни». А ту вишню под окном я назвала Снежная Королева! Потому что она – совершенно белая от цветов, будто из снега… Конечно, оно не всегда такое белое – это дерево, а только в период цветения. Но ведь можно представить, что оно вечно стоит в белоснежных одеждах!

– В жизни не сталкивалась ни с чем подобным, – бормотала Марилла, ретируясь в подвал за картофелем, подальше от этого маленького феномена, – она и впрямь интересная, как сказал Мэтью. Ловлю себя на том, что с нетерпением жду каждый раз продолжения её «историй». Она и меня околдовала, а Мэтью – ещё раньше. Тот взгляд, который он бросил на меня, говорил не менее красноречиво, чем вчера… Ах, если бы он был таким же, как остальные мужчины, прямо заявляющие о вещах, волнующих их!.. Тогда можно было бы и поспорить, и «уложить собеседника на обе лопатки»! Но что сделаешь, когда мужчина просто смотрит?

Энни вновь замечталась, спрятав подбородок в ладони и устремив взгляд в небеса. Такой её и застала Марилла, возвратившаяся из своего странствия в подвал. Пусть её посидит так до обеда!

– Мэтью, мне понадобятся кобыла и коляска! – сообщила брату Марилла. Мэтью кивнул и взглянул с состраданием на Энни. Марилла перехватила этот взгляд и сказала жёстко:

– Я собираюсь в Уайтсэндс, чтобы всё уладить. Возьму Энни с собой. Миссис Спенсер, вероятно, посодействует в отсылке её обратно, в Новую Шотландию. Я вернусь домой вовремя, чтобы ты не остался без чая, и подою коров.

И так как Мэтью ничего не ответил, у Мариллы создалось впечатление, что она лишь понапрасну тратит слова. Что может быть хуже, чем мужчина, который не отвечает? Разве что женщина, которая отвечает!

Мэтью запряг кобылу в коляску без лишних слов, и Марилла с Энни уселись в неё. Когда он открывал для них ворота, чтобы коляска могла выехать со двора, им, безотносительно к кому-либо из дам, была обронена следующая фраза:

– Мальчуган Джерри Буоте с залива приходил сюда сегодня утром, и я пообещал, что найму его на лето.

Марилла ничего не сказала, но так подхлестнула несчастную кобылу, страдавшую на старости лет ожирением и не привыкшую к такому обращению, что та со свистом пронеслась по дорожке на ошеломляющей для неё скорости. Марилла, обернувшись, посмотрела назад и увидела, как расстроенный Мэтью прислонился к воротам. Взгляд его был полон сожаления.

Глава 5. История Энни

– Знаете, – сказала Энни доверительно, – я настроила себя так, чтобы получить удовольствие от этого путешествия. Собственный опыт мне подсказывает, что если заранее настроиться на удовольствие, – обязательно его получишь. Пока мы едем, я ни секундочки не стану думать о моём возвращении в приют. Буду занимать себя мыслями о езде. Ой, смотрите, какая чудесная ранняя дикая роза вон там! Наверно, это так приятно быть розой… Ах, если бы розы умели говорить! Они бы рассказали множество прекрасных историй!. И, не правда ли, розовый цвет – самый обворожительный в мире? Я люблю его, но не могу носить такие вещи. Рыжеволосые люди не носят розовый цвет даже в воображении. Кстати, вам не приходилось слышать о какой-нибудь девушке, чьи волосы были… такие же, как и мои, но… изменили цвет, когда она стала взрослой?!

– Нет, никогда о таком не слыхала, – немилосердно отрезала Марилла. – И, думаю, с вами такого не случится!

Энни тяжело вздохнула.

– Ну, значит, прощай, ещё одна надежда! «Жизнь моя – сплошное кладбище надежд!» Вообще-то, это не моя мысль: вычитала в одной книжке и теперь утешаю себя ею всегда, когда чем-то разочарована.

– Что-то, по-моему, не слишком утешительно! – буркнула Марилла.

– Да, но зато звучит так романтично, и я живо представляю себя на месте героини этой книги… Я без ума от романтических идей! А «кладбище надежд» – очень даже романтичный образ. Хорошо, что я наделена воображением!.. А сегодня мы поедем через Озеро Сверкающих вод?

– Если вы имеете в виду пруд Берри, то – нет, сегодня мы едем другой – прибрежной дорогой.

– Ну, это тоже неплохо, – мечтательно сказала Энни. – Она так же хороша, как её имя? «Прибрежная» – это довольно красиво, так же, как и Уайтсендс. Но ничто мне не нравится так, как Эвонли. Звучит, словно музыка!.. А далеко ещё до Уайтсендса?»

– Добрых пять миль. И если вам охота «почесать язычок», лучше уж расскажите мне о себе.

– Да стоит ли об этом? – с жаром воскликнула Энни. – Вот если б вы позволили обрисовать мой вымышленный образ.

– Оставьте его при себе! Меня интересуют только голые факты. Начните с начала. Где вы родились и сколько вам лет?

– Одиннадцать исполнилось в марте, – скромно сказала Энни, со вздохом принуждая себя выдавать «голые факты». – А родилась я в Болинброке, в Новой Шотландии. Моего отца звали Уолтер Ширли. Он учительствовал в болинброкской школе. А маму звали Берта, Берта Ширли. Правда, Уолтер и Берта – классные имена? Как здорово, что они так красиво звучат! Какой ужас, если бы отца звали, к примеру, Джедедия.

– Какая разница, как зовут человека, – лишь бы вёл себя прилично, – назидательно заметила Марилла, обнаружив в себе тягу к чтению морали.

– Не знаю, не знаю, – сказала задумчиво Энни. – В общем-то я читала в одной книге, что как розу ни назови, – она всегда будет благоухать одинаково. Но меня одолели сомнения на этот счёт… Не думаю, что роза сохранит свой прекрасный образ, если её станут называть «чертополохом» или «бешеным огурцом»! Возможно, мой отец и остался бы хорошим человеком, даже если б все вокруг начали назвать его Джедедией? Но… может он раздражался бы больше!.. Что касается моей матушки, то она тоже учительствовала, но когда вышла замуж – перестала преподавать: отец мой содержал семью. Впрочем, миссис Томас говорила, что за душой у этой пары романтиков не было ни гроша. Они проживали в обшарпанном жёлтом домишке в Болинброке. Я совсем не помню его, но тысячи раз себе представляла! Думаю, под окном росла жимолость, сирень – во дворе, а сразу за воротами – ландыши… Ну и, конечно, везде на окнах висели муслиновые занавески. Они создают такую тёплую атмосферу! Я родилась в том доме… Миссис Томас рассказывала, что была я такой невзрачной, худой и крохотной. Одни глаза, да и только! Но мама всегда считала меня очень красивой!.. А её мнению я доверяю куда больше, чем женщине, приходившей убираться у нас… Я рада, что доставила своей матери хоть какое-то удовольствие, и не так много разочарований, надеюсь!.. Жизнь её оказалась коротка. Умерла она от лихорадки, когда мне исполнилось три месяца. Как хотелось бы, чтобы она прожила подольше! Я ведь даже не успела выучиться слову «мама» и… назвать её этим именем! И отец мой скончался от лихорадки четырьмя днями позже! Так я осталась сиротой, и всё пошло прахом. Миссис Томас за голову хваталась, не зная, куда меня пристроить. Понимаете, никто даже тогда не хотел меня! Наверно, судьба у меня такая! И отец мой, и мать приехали издалека; никого в живых из родственников уже не осталось. Наконец, миссис Томас решилась оставить меня у себя, хотя она была бедна, и на шее у неё «сидел» вечно пьяный муж. Она водила меня за руку. Не знаете, может, когда детей водят за руку, они становятся лучше? Дело в том, что как только поведение моё оставляло желать лучшего, миссис Томас недоумевала, почему я так испортилась с тех пор, как она водила меня за руку…

Мистер и миссис Томас перебрались из Болинброка в Мэрисвилль, и я жила с ними вплоть до восьмилетнего возраста. Я помогала присматривать за детьми миссис Томас, их было четверо, моложе меня. Должна сказать, они отбирали много энергии! Потом мистер Томас трагически погиб, попав под поезд, и его мать предложила миссис Томас с детьми поселиться у неё. Но меня она не хотела. Миссис Томас, сама на грани отчаяния, ещё должна была срочно искать пристанище и для меня. Так я и попала к миссис Хаммонд, которая жила на вырубке, что вверх по течению. Она согласилась взять меня, так как слышала про мой опыт ухода за детьми. Место это было довольно уединённое, среди выкорчеванных пней. Знаю, мне невыносимо стало бы там, не обладай я… богатой фантазией! Моя новая хозяйка имела восемь детей и владела небольшой лесопилкой. Что касается детей, то у неё было три пары близнецов! В общем, люблю детей, особенно на расстоянии… Но три пары близнецов, – это чересчур!.. Я так прямо ей и сказала, после того, как она разродилась последней парой… Они так меня утомили!

Два года я жила у миссис Хаммонд, но потом и её муж скончался, так что ей пришлось оставить обжитое гнездо и уехать в Штаты. Детей она распределила по родственникам, но, поскольку, меня опять никто не хотел брать, пришлось отправиться в приют в Хоуптауне. По иронии судьбы, и там меня никто не ждал. Приют был весь переполнен, но они всё-таки приняли меня, и я прожила там четыре месяца, до приезда миссис Спенсер». Со вздохом, на этот раз облегчения, Энни окончила свой рассказ. Она не очень-то хотела сообщать кому бы то ни было в этом, отвергающем её мире, о том, что пережила.

– А в школу вы когда-нибудь ходили? – строго спросила Марилла, поворачивая на прибрежную дорогу.

– В школу-то? Ну да, ходила немножко: последний год, пока была у миссис Томас. А когда жила на вырубке, мы вообще находились очень далеко от учебных заведений; до школы невозможно было добраться зимою, летом же она закрывалась на каникулы, так что я могла ходить только весной и осенью. Но, разумеется, приходилось посещать приютскую школу. Я неплохо читаю и знаю множество поэтических отрывков и стихотворений наизусть, например, «битву при Гогенлиндене», «Эдинбург после Флоддена» и «Бингем на Рейне». А ещё – кучу отрывков из «Озёрной Леди» и, почти полностью, «Сезоны» Джеймса Томпсона. Разве вас не охватывает трепет и вы не испытываете взлётов и падений, когда читаете поэзию? Меня аж прямо дрожь колотит, когда я раскрываю «Падение Польши», изучаемое в пятом классе. Конечно, я-то тогда училась ещё в четвёртом, но большие девочки давали мне иногда почитать.

– А те женщины, миссис Томас и миссис Хаммонд, хорошо с вами обращались? – спросила Марилла, искоса поглядывая на девочку.

– О-о-о!.. – в замешательстве воскликнула Энни, и чувствительное личико её всё вспыхнуло. – Они думали, что хорошо: знаю, они так старались! А когда люди думают, что делают добро, ты же не станешь вскипать, когда оказывается как раз наоборот, причём всякий раз… У них и так много своих проблем. Это ведь – большое наказание: иметь мужа-пьяницу и, возможно, три пары близнецов… Но я уверена, что они не хотели обижать меня.

Марилла больше ни о чём не спрашивала. Энни залюбовалась прибрежной дорогой, а она почти механически управляла кобылой, предаваясь раздумьям. В её сердце вдруг закралась жалость к этому ребёнку. Какая же у неё была безрадостная жизнь, у этой бедняжки, полная страдания, нужды и унижений. Марилла умела читать между строк и докапываться до истины. Не мудрено, что Энни так возрадовалась под крышей их дома, который уже считала своим. Всё-таки жаль, что нужно отправлять её обратно. А что, если она, Марилла, пойдёт на попятную и позволит ей остаться? Мэтью будет страшно рад; да, девчоночка эта – способная и совсем неплохая…

– Она, конечно, много болтает, – подумала Марилла, – но ведь от этого легко отучить. К тому же она, когда говорит, не употребляет жаргона и не грубит. Девочка воспитана, как леди. Вероятно, те, у кого она провела эти годы, были приличными людьми.

Прибрежная дорога оказалась пустынной и лесистой. Справа от неё сплотились в многолетней войне с морскими ветрами пихты. Слева виднелись красные песчаниковые кручи, местами столь близко расположенные от дороги, что любая, менее выносливая кобыла, чем гнедая, заставила бы людей, сидевших сзади, понервничать… Далее, неподалёку от этих круч, возвышались скалы и песчаные сланцы. Россыпями, точно драгоценные камни, лежала галька. А внизу сияло голубизной море. Над ними летали чайки, и кончики их крыльев серебрились в солнечном свете.

– Ах, как прекрасно это море, – прошептала Энни, пробуждаясь ото «сна с открытыми глазами». – Однажды, когда я ещё жила в Мэрисвилле, мистер Томас нанял фургончик, и мы провели незабываемый день на берегу, в десяти милях от нашего места. Мне понравилось каждое мгновение этого дня, несмотря на то, что одновременно я приглядывала за детьми. Тот берег часто отныне был в моих мечтах. Но этот берег – ещё красивее! А эти чайки… Как они хороши! Вы хотели бы быть чайкой? Я бы хотела. Если уж не девочкой – то чайкой! Просыпаться по утрам на рассвете… Камнем лететь вниз, к воде, а потом – взмывать вверх, в бездонное голубое небо!.. И так, весь день! А вечером лететь обратно, на гнездовье… Могу живо себе представить, как я всё это проделываю. Скажите, пожалуйста, что это за большой дом впереди?

– Это – местный отель в Уайтсендсе. Им владеет мистер Кёрк, но сейчас – не сезон. А вот летом в нём всегда полно американцев. Они считают, что этот берег – то, что надо.

– А я уж подумала, что здесь живёт миссис Спенсер, – сказала Энни печально. – Совсем мне не хочется сюда. Всё это очень похоже на конец света!

Глава 6. Марилла решается…

Добравшись до места назначения, они, однако, открыли «свой сезон», если так можно было выразиться. Миссис Спенсер проживала в большом жёлтом доме в Уайтсендс Коув и открыла им дверь с приветливо-недоумённым выражением на добродушном лице.

– Дорогие мои, – воскликнула она, – кого-кого, а вас-то я никак не ожидала сегодня в гости! Но мне очень приятно видеть вас. Вы завели лошадь во двор? А как вы, Энн, детка?

– Как и ожидалось, со мной происходит всё только хорошее, – сказала Энни грустно.

– Мы позволим кобыле немного отдохнуть, – сказала Марилла, – но я обещала Мэтью вернуться домой пораньше. Миссис Спенсер, произошла странная ошибка, и я приехала найти причину её. Мы, Мэтью и я, передали вам нашу просьбу: привезти мальчика из приюта. Мы попросили вашего брата, Роберта, передать вам эту весточку, и рассчитывали, что вы отыщете нам мальчика лет десяти-одиннадцати.

– Что вы такое говорите, Марилла Катберт?! Как это мальчика?! – воскликнула миссис Спенсер в изумлении. – Ведь Роберт сообщил мне через свою дочь, Нэнси, что вам нужна только девочка! Я правильно говорю, Флора-Джейн? – С этими словами она взглянула, как бы ища поддержки на свою дочь, спускавшуюся по ступенькам вниз.

– Определённо, мисс Катберт! – кивнула Флора-Джейн.

– Я ужасно сожалею, – сказала миссис Спенсер. – Всё это – сплошной кошмар; но вы видите, это не моя ошибка. Я ведь старалась следовать вашим предписаниям, хотя, оказывается, это была дезинформация. Эта Нэнси – очень ветреная девчонка. Сколько раз я бранила её за рассеянность!

– Мы сами во всём виноваты, – заявила Марилла. – Надо было самим приехать и передать такое важное сообщение прямо вам, а не через «испорченный телефон». Однако, раз уж произошла эта ошибка, надо бы её исправить. Мы можем отослать ребёнка обратно в приют? Полагаю, они примут её?

– Надеюсь, – сказала миссис Спенсер в раздумии. – Но, вероятно, в этом нет необходимости. Вчера ко мне заглянула жена Питера Блуэта, и она только и говорила о том, как хочется, чтобы и ей я привезла девчушку… Ей нужна девочка-помощница. У миссис Блуэт – большая семья, как вам известно, так что Энн ей как раз подойдёт. Здесь не иначе, как провидение.

Но Марилла не совсем была согласна, что это – вмешательство божественного провидения; и хотя ей представился удобный случай «сбыть никчемную сироту с рук», – особой радости она не почувствовала. Она знала миссис Блуэт лишь визуально; это была женщина невысокого роста, с неприветливым лицом и без единого лишнего килограмма веса. Марилла много о ней слышала разных россказней. Говорили, что из неё – плохая работница, толком не умеющая управлять лошадью. Уволенные ею девушки рассказывали «страшные истории» о её вспыльчивости, язвительности и о её нахальных, вечно ссорящихся детях. Марилла почувствовала угрызения совести из-за намерения вверить Энни ей.

– С вашего позволения я зайду, и тогда мы поговорим, – сказала она.

– О, да это никто иной, как сама миссис Блуэт едет к нам по дорожке! – воскликнула миссис Спенсер, подталкивая гостей из прихожей в гостиную, где было холодно, как в склепе. Казалось, воздух, проникая через плотные, зелёные жалюзи, отдавал им всё тепло.

– Какая удача! Мы прямо сейчас всё и обсудим. Мисс Катберт, садитесь в кресло, а вы, Энн, на оттоманку, только старайтесь не ёрзать по ней. Сюда, пожалуйста, ваши головные уборы… Флора-Джейн, выйди-ка и поставь нам чайник! Добрый день, миссис Блуэт! Мы как раз говорили, что нам всем так повезло, что вы сейчас подъехали сюда… Прошу вас, познакомьтесь друг с другом. Миссис Блуэт, мисс Катберт… Я отлучусь на минутку. Забыла попросить Флору-Джейн вынуть булочки с изюмом.

Миссис Спенсер быстро удалилась, оставив представленных друг другу дам одних.

Молчаливо сидевшая на оттоманке Энни, до боли сцепившая пальцы рук и опиравшаяся ими о колени, не отрываясь, смотрела на миссис Блуэт. Так её передают во власть этой узколицей, узкоглазой женщины? Она почувствовала, как комок подступает к горлу, и глаза её увлажнились. Девочка боялась залиться слезами, когда вдруг снова вошла миссис Спенсер, такая сияющая и счастливая тем, что всё оборачивается как нельзя лучше.

– Кажется, произошла ошибка насчёт этой малышки, миссис Блуэт, – сказала она. – У меня создалось впечатление, что мистер и миссис Катберт хотели забрать из приюта девочку. Мне так и передали. а потом выяснилось, что нужен-то им мальчик!.. Так что, если планы ваши не изменились со вчерашнего дня, – думаю, девочка эта – стоящая».

Миссис Блуэт окинула взглядом Энни с головы до пят:

– Сколько вам лет и как ваше имя? – спросила она резко.

– Энни Ширли, мэм, – запинаясь, нечленораздельно ответила та, вздрогнув всем телом. – Мне одиннадцать.

– Гм! Не выглядишь на столько… Впрочем, ты крепкая, а это самое главное. Значит, если я тебя возьму, ты должна быть образцовой девочкой и уважать старших. Ты будешь сама зарабатывать себе на хлеб, и не заблуждайся на этот счёт. Да, думаю, я должна забрать её у вас, мисс Катберт. Дите ужасно капризное, это видно невооружённым глазом, но ничего, дурь-то мы из неё повыбьем. Если пожелаете, я возьму её с собой хоть сейчас!

Марилла взглянула на Энни и смягчилась, изучая это бледное личико, на котором застыло выражение немой покорности! Беспомощное маленькое существо, загнанное в угол! У Мариллы возникло неприятное чувство, что если она заглушит сейчас голос жалости, – она не простит себе этого до последних дней. Надо сказать, она не пришла в восторг от миссис Блуэт. Вручить тонкое, трепетное юное создание такой женщине?! Нет, подобную ответственность она не могла на себя взвалить.

– Ну, не знаю, не знаю, – медленно произнесла она. – Не могу утверждать, что мы с Мэтью уже окончательно всё решили. Фактически, Мэтью – за то, чтобы оставить её у нас. Я просто приехала за тем, чтобы выяснить, каким образом произошла эта ошибка. Думаю, нам с ней лучше сейчас уехать домой и поговорить с Мэтью снова. Не могу решить этот вопрос окончательно, не посоветовавшись с ним ещё раз. Если мы сойдёмся на том, что она у нас не останется, – мы отошлём или привезём её к вам завтра же вечером. А если нет, – значит мы решились на то, что она будет жить с нами. Вас устраивает такой вариант, миссис Блуэт?

– Да уж, придётся согласиться, – недобро ответила та.

По мере того, как говорила Марилла, лицо Энни всё больше озарялось отблесками закатного солнца. В начале с него исчезло скорбное выражение, затем на нём отразилась надежда, и её глаза раскрылись шире и засияли, как яркие звёзды. Эта метаморфоза казалась поразительной. Минутой позже, когда миссис Спенсер и миссис Блуэт вышли за неким рецептом, за которым, собственно, и приехала последняя, Энни вскочила, и, словно на крыльях, подлетела к Марилле.

– О, мисс Катберт, так вы говорили правду? Вы могли бы оставить меня в Грин Гейблз?! – прошептала она порывисто, как если бы разговор в полный голос не соответствовал её представлениям о важности момента. – Я не ослышалась? А может, это всё – мои фантазии?

– Думаю, вы бы лучше поучились их контролировать, Энни, если вы путаете реальность и игру воображения, одно с другим… – сухо сказала Марилла. – Вы слышали то, что слышали. И… не более того! Да, мы ещё не решили, но, вполне вероятно, что вы отправитесь к миссис Блуэт. Понятно, вы нужны ей больше, чем мне.

– Лучше я поеду обратно в приют, чем останусь у неё! – страстно воскликнула девочка. – Её взгляд просто буравит меня!

Марилла спрятала улыбку и сдвинула брови, полагая, что Энни не стоит «гладить по головке» за подобные речи.

– Маленькой девочке не пристало говорить в таком духе о взрослой, незнакомой леди, – пожурила она её. – Отправляйтесь на место, сидите тихо, не вступайте в разговор старших, словом, вообще ведите себя так, как приличествует ребёнку, хорошо воспитанному.

– Я сделаю всё, что вы захотите, если… если только вы оставите меня у себя! – серьёзно заверила Энни, потихоньку возвращаясь на свою оттоманку.

Когда они поздно вечером возвращались домой, Мэтью встретил их на дорожке. Марилла ещё издали отметила, что он бродит, как неприкаянный, и без труда угадала мотив. Она была готова увидеть облегчение на его лице, вызванное тем, что, по крайней мере, Энни вернулась обратно, в Грин Гейблз, и не была отослана. Но Марилла и словом не обмолвилась с братом относительно этого дела, пока они не пошли на задний двор, за амбар, доить коров. Там она вкратце поведала ему историю Энни и результаты беседы с миссис Спенсер.

– Я бы и собаки не отдал этой женщине! – с необычайной для него самого энергией сказал Мэтью, подразумевая миссис Блуэт.

– Да и я от неё не в восторге, – заметила Марилла. – Но нужно с этим смириться или… или оставить девочку у себя! И, так как я вижу, тебе бы этого хотелось, – я начинаю склоняться к тому, чтобы сделать это. Иду тебе навстречу! Здесь было, над чем подумать, Мэтью, прежде, чем дать на то своё согласие. Но это – обязанность, которую мы принимаем на себя. Никогда не воспитывала детей, а уж тем более – девочек. Должна сказать, я вся в сомнениях, Мэтью! Но я постараюсь. Пока я на ногах, – пускай остаётся.

Лицо Мэтью просияло.

– Готов побиться об заклад, Марилла, теперь ты увидишь её в новом свете, – она – такая интересная!

– Лучше б ты сказал мне, что она – «такая полезная», – поддразнила брата Марилла. – Но я буду заниматься делами, и поглядим, как она «впишется». И попробуй только помешать моим планам, Мэтью! Возможно, старая дева слабо разбирается в воспитании детей, но старый холостяк и вовсе ничего в этом не смыслит!.. Так что предоставь её воспитание мне, а у тебя и так найдутся поводы для того, чтобы опробовать свои методы.

– Давай, давай, Марилла, действуй! – подбодрил её Мэтью. – Только постарайся быть доброй с ней, не балуя при этом. Она принадлежит, думаю, к такому сорту людей, которые всё для тебя сделают, если полюбят.

Марилла фыркнула, выражая своё презрение по поводу домыслов Мэтью касаемо их, женского, и направилась в коровник вместе с вёдрами. Пока процеживала молоко на маслобойне, она сказала себе: «Не собираюсь говорить ей, сегодня, что она остаётся. Придёт в такое возбуждение, что и глаз не сомкнёт. Мой бог, ты ли это делаешь, Марилла Катберт? Кто бы мог подумать?! Да, всё это – как снег на голову: взять на воспитание девчонку из приюта!.. Но ещё более удивительно то, что у истоков всего этого стоял Мэтью, боящийся всех девчонок, как огня. Во всяком случае, мы – на пороге нового эксперимента, и один господь знает, чем закончится эта затея!»

Глава 7. Энни читает молитвы

Когда Марилла повела девочку наверх спать, она строго сказала: – Вчера я заметила, Энни, что вы разбросали одежду по полу, когда готовились ко сну. Это – очень нечистоплотная привычка и в моём доме – непозволительная. Как только вы снимете ту или иную вещь, сложите её аккуратно на стуле. От неопрятных девочек и вовсе нет никакого проку.

– Я так терзалась вчера, что не думала об одежде, – сказала Энни в своё оправдание. – Сегодня всё будет по-другому. Нас учили в приюте, как следует обращаться с одеждой. Временами, правда, у меня всё вылетало из головы, когда я торопилась нырнуть в кровать, чтобы поскорее насладиться игрой воображения.

– Теперь вам придётся быть внимательнее, если вы, конечно, останетесь здесь, – предостерегла Энни Марилла. – Вот это, уже – куда ни шло. Прочтите молитвы и – в кровать!

– Я… я никогда не читала молитв – заявила Энни.

Марилла взглянула на неё, потрясённая до глубины души.

– Как?! Что вы такое говорите, Энни? Вас никогда тому не учили?! Господу угодно, чтобы маленькие девочки, и не только, молились. Вы ведь знаете о Господе, Энни?!

– Бог – это духовное, бесконечное, вечное и неизменное начало мудрости, силы, святости, справедливости, добра и правды, – мгновенно отозвалась девочка, пуская в ход своё красноречие.

Марилла вздохнула с облегчением.

– Слава богу, кое-что вы уже знаете… Вы – не совсем пропащая душа. Где вы этому выучились?

– В воскресной школе, в приюте. Они заставляли нас учить весь катехизис, и мне это очень нравилось. В этих словах кроется нечто замечательное: «бесконечное», «вечное», «неизменное»… Это потрясающе! Столько гармонии, словно в органной музыке! Не стихотворение, но звучит не менее поэтично, вы согласны?

– Мы не о поэзии сейчас говорили, Энни, – давайте вернёмся к молитвам! Знаете ли вы, что это дурно – не читать молитвы перед сном? Вы – испорченный ребёнок!

– Когда у тебя рыжие волосы, конечно, проще быть плохой, чем хорошей… – слегка обиженно сказала Энни. – Люди с нормальным цветом волос и не знают настоящих проблем… Миссис Томсон говаривала, что Господь создал меня рыжеволосой со специальной целью, и я… немного дулась, прости, Господи. К тому же за день я так выматываюсь, что мне уже не до чего бы то ни было… Люди, на чьё попечение сбрасывают близнецов, едва ли находят время для вечерних молитв. А вы так не считаете?

Марилла решила, что религиозным воспитанием Энни нужно заняться немедленно. И так столько времени было потеряно!

– Пока вы под нашей крышей, вы должны молиться, Энни!

– Раз вы этого хотите, конечно, я буду, – кивнула Энни в знак согласия. – Всё сделаю, чтобы вам угодить! Но вы бы сказали мне, как это делается! Когда я буду собираться ко сну, представлю, что на моём месте – некто, сведущий в молитвах. В самом деле, пора мне научиться этому.

– Встаньте на колени, – немного смущённо сказала Марилла.

Энни встала на колени рядом с коленопреклонённой Мариллой и серьёзно взглянула на неё.

– Почему люди обязательно стоят на коленях, когда молятся? Если б я действительно собиралась помолиться, я бы вышла в чистое поле, одна; или ушла бы в глухой лес. А там я бы посмотрела в небо, высоко-высоко, в бездонную его голубизну. И тогда пришло бы ощущение готовности к молитве… Итак, что нужно говорить?

Смущение Мариллы ещё больше усилилось. Нужно было начинать с азов, с того, чему учат малышей: «И сейчас, когда я отхожу ко сну». Но иногда, как уже и отмечалось ранее, в ней проявлялось чувство юмора, которое, в общем, сродни ощущению полноты бытия. Вдруг ей стало ясно, что эта маленькая, веснушчатая грешница, страдавшая от дефицита воспоминаний розового детства и отлучённая от материнских колен, не чувствительна к господней любви, так как медиум человеческой любви никогда не передавал её этой девочке!

– Вы достаточно взрослая, Энни, чтобы помолиться за себя, – сказала она, в конце концов. – Поблагодарите Бога за всё, что он для вас делает, и смиренно просите о том, чего хотите.

– Постараюсь, – пообещала Энни, пряча своё лицо в подол Мариллиного платья. Милосердный Отец наш небесный, – кажется, так говорят в церкви священники, но и для приватной молитвы, думаю, подойдёт, – она на секунду замешкалась, поднимая голову вверх. – Милосердный Отец наш небесный, благодарю тебя за Белоснежный Путь восторга и за Озеро Сверкающих вод, и за Бонни, и за Снежную королеву. Я, в самом деле, так благодарна за них! Это – благодеяния, за которые я могу благодарить тебя сейчас, и… всё пока. А что касается желаемого, то всего сразу и не перечислишь, так что скажу о двух самых важных для меня вещах. Первое, Господи, помоги мне остаться в Грин Гейблз!! И, второе, Отче, – сделай меня красивой, когда я вырасту! Остаюсь преданная Вам, Энни Ширли!

– Ну как, я всё сделала правильно? – спросила она с жаром, поднимаясь с колен. – Могла бы и поречистей, но не было времени подготовиться.

Бедную Мариллу чуть удар не хватил на месте, но она почувствовала, что эта экстраординарная петиция была произнесена скорее по незнанию, нежели умышленно, с целью проявить непочтение. Нет, конечно, нет! Она уложила бедное дитя в кровать, твёрдо решив завтра же научить его молитвам, и уже покидала комнату, захватив с собой свечу, когда Энни вдруг окликнула её.

– Я только что подумала, что должна была сказать: «Аминь!», вместо «остаюсь преданная Вам»! как вы считаете? Ведь именно так заканчивают молитвы священники? Я чувствовала, что нужно поставить что-то в конце, но всё перезабыла, вот у меня и вырвалось… Вы думаете, здесь есть какая-то разница?

– Я? Нет, я так не думаю! – сказала Марилла и строго добавила: – А сейчас спать! Будьте хорошей девочкой! Доброй ночи!

– Сегодня я тоже могу сказать: «Доброй ночи!» Она ведь действительно – добрая! – произнесла Энни, сворачиваясь в клубочек эдаким тихим котёнком среди уютных подушек.

Марилла ушла на кухню, устойчиво поставила свечу на стол и воззрилась на брата.

– Мэтью Катберт, сейчас – самое время, чтобы кто-нибудь удочерил это дитя, которое на грани грехопадения. Можешь ли поверить, что она никогда не читала на ночь молитв? Завтра же отправлю её к пастору и возьму «Рассвет Дня», вот что я сделаю! И, как только я смастерю ей приличный наряд, она отправится в воскресную школу. Предвижу, что хлопот у меня будет «полон рот». Да, да, но невозможно жить в этом мире, не разделяя чьих-то забот! До сих пор я вела довольно-таки растительное существование, но теперь этому – конец: пришло моё время помогать другим! И я сделаю всё, что в моих силах!

Глава 8. Воспитательный процесс начинается

По причинам, хорошо известным лишь ей одной, Марилла не говорила Энни о том, что её оставляют в Грин Гейблз, до двенадцати следующего дня. Утром она надавала девочке всяких поручений и бдительно следила за тем, чтобы та их добросовестно выполняла. К полудню она решила, что Энни неплохо потрудилась и была послушной, проявляла рвение в работе и быстро всему училась. Её серьёзным недостатком оказалась тенденция впадать временами в мечтательное состояние, прямо в процессе работы, и забывать обо всём, пока её не возвращали к реальности замечание или разбитые тарелки…

Когда Энни вымыла посуду, она вдруг обратилась к Марилле с таким выражением на лице, что ясно было, что ничего хорошего в ответ девочка не надеется услышать. Её тоненькое тело всё дрожало с головы до пят; лицо вспыхнуло, а глаза расширились и стали совершенно чёрными от ужаса… Она до боли сжала пальцы и произнесла умоляющим тоном: «О, пожалуйста, мисс Катберт, не скажете ли вы мне сейчас, каково ваше решение? Вы оставляете меня или отсылаете? Я всё утро старалась быть терпеливой, но чувствую, что уже не в состоянии терпеть дольше неведение. Это – ужасно! Пожалуйста, скажите мне всё!»

– Вы не отстирали ещё посудное полотенце в чистой горячей воде, как я просила вас, – безапелляционно сказала Марилла. – Ступайте и сделайте это, Энни! Все вопросы – после.

Энни бросилась исполнять задание и затем вернулась, чтобы вновь не отрывать умоляющего взгляда от лица Мариллы.

– Ну, – начала Марилла, не находя больше причин, чтобы оттягивать прямой ответ. – Полагаю, теперь нужно вам сказать. Мэтью и я решили оставить вас, при условии, что вы постараетесь стать хорошей и примерной девочкой. Что, детка, что стряслось?

– Я плачу, – сказала смущённо Энни. – Я и думать-то сейчас не в состоянии! Сама не помню себя от радости! Но радость, – не то слово! Я была рада, увидев Белоснежный Путь и цветение вишен, но это… Это больше, нежели просто радость! Я так счастлива! Постараюсь быть как можно лучше. Да, мне работы над собой – непочатый край. Миссис Томас всегда говорила, что я – страшно испорченная. Однако не надо же опускать руки! Но, не скажете ли вы мне, отчего я плачу?

– Это всё от возбуждения и от того, что вы извели самоё себя, – неодобрительно сказала Марилла. – Сядьте-ка в кресло и возьмите себя в руки. Боюсь, вы слишком легко то плачете, то смеётесь. Да, вы можете остаться с нами, и мы постараемся, чтобы вы исправились. Вы должны пойти в школу; однако до каникул – всего две недели, так что лучше было бы вам начать учиться с сентября.

– А как мне вас называть? – спросила Энни. – Должна ли я всегда обращаться к вам как к мисс Катберт? Могу ли я звать вас тётя Марилла?

– Нет, зовите меня просто Марилла. Меня всегда нервирует это «мисс Катберт».

– Но просто имя звучит как-то неуважительно, – запротестовала девочка.

– Если разговаривать со мной вы будете уважительно, то чего же неуважительного в самом имени? Всяк, и стар, и млад, называет меня просто Мариллой, за исключением священника. Вот он говорит: «Мисс Катберт.

– Я бы с удовольствием называла вас тётей Мариллой, – задумчиво сказала Энни. – У меня никогда не было тёти, да и каких-либо других родственников – тоже. Даже бабушки! Поэтому-то мне и кажется, что я уже принадлежу вам! Ну, можно мне называть вас тётей Мариллой?!

– Нет. Я не ваша тётя и не стоит награждать людей вымышленными именами!

– Но мы могли бы представить, что вы – моя тётушка.

– Не могу, – отрезала Марилла.

– Вы никогда не представляете себе вещей в ином свете, чем они есть? – спросила Энни, широко распахнув глаза.

– Нет!

– О, – Энни издала глубокий вздох. – Мисс… Марилла, как много вы теряете!

– Не доверяю игре воображения, столь далёкой от реальности, – возразила Марилла. – Когда Господь проводит нас через определённые обстоятельства, он ведь не требует от нас, чтобы мы впадали в иллюзии. Кстати, это всё кое о чём мне напомнило. Ступайте в гостиную, Энни, но только не наследите там и не впустите мух. Принесите мне с камина иллюстрированную «Господню Молитву». Своё свободное время сегодня вы посвятите изучению молитв наизусть. Вчера вы не произнесли ни одной из них.

– Полагаю, вчера всё это никуда не годилось, – как бы прося прощения, сказала Энни. – Но у меня… совсем не было практики. Тот, кто молится впервые и не знает толком, как это делается, уж точно наделает ошибок! До того, как лечь в постель, мне казалось, что у меня всё так замечательно получилось! Совсем, как у священников. Такая длинная и поэтичная молитва. Но, вы не поверите, проснувшись утром, я не вспомнила ни единого слова из неё! Боюсь, ничего лучше мне уже не сочинить. Почему-то всё начинает тускнеть, если остановишься хоть на секунду, чтобы поразмыслить!.. А вы этого не замечали?

– Возьмите себе на заметку, Энни: когда я прошу вас о чём-нибудь, – подчиняйтесь, а не разглагольствуйте без конца. Просто пойдите и сделайте, что я сказала.

Энни умчалась в гостиную через холл, но почему-то долго не возвращалась; после десятиминутного ожидания, Марилла отложила вязание и отправилась на поиски пропавшей без вести, придав весьма мрачное выражение своему лицу. Она обнаружила девочку неподвижно стоящей у картины, висевшей на стене, между окнами. Руки она заложила за спину, голову опустила вниз, а в её глазах отражалась сама Мечта.

Зеленоватый свет струился с яблоневых деревьев и виноградной лозы, падая на маленькую, замершую с восторгом на лице девочку, создавая какое-то полуфантастическое освещение.

– О чём вы думаете, Энни? – строго спросила Марилла.

Вздрогнув, Энни спустилась с небес на землю.

– Вот, – начала она, показывая на картину, – довольно жизненно выполненная литография: «Христос благословляет детей»… Я представила, будто я, вот та, одна из них, одиноко стоящая в углу девочка в голубом… Она очень грустна, вы не находите? Думаю, тоже сирота. Но она хочет, чтобы её благословил Господь, как и остальных, и тихонько приподнимается на цыпочки, стоя в стороне. Ей не нужно ничьё внимание, только – Его. Мне, может статься, знакомо это ощущение. Её сердце готово выскочить из груди, руки холодны, как лёд, – всё в точности, как когда я умоляла, чтобы мне позволили здесь остаться. О, как она боится, что Он не обратит на неё внимание. Но Он, конечно, обратил. Я пыталась представить себе, как потихоньку приближаюсь к нему… То есть, конечно, та девочка приближается! И Он смотрит на неё и кладёт ей свою руку на голову. Ах, какой трепет охватывает эту девочку при этом! Но жаль, что художник изобразил Его таким грустным. Почему-то все Его изображают с печалью на челе! Но тогда дети боялись бы подойти к Нему, если бы это было так!

– Энни, – строго сказала Марилла, удивляясь, почему она до сих пор не перебила девочку, – так нельзя говорить! Определённо, вы несёте какую-то ересь!

Энни взглянула на неё с изумлением.

– Но ведь я полна благоговения! И не допустила бы богохульства!

– Я и не говорю об этом, но не правильно рассуждать всуе о подобных вещах. И потом, Энни, когда я вас за чем-нибудь посылаю, сразу приносите это, а не впадайте в мечтание у картин! Ещё раз запомните это! Возьмите то, что я сказала, затем идите на кухню. Так! Теперь садитесь в уголок и выучите-ка молитвенник наизусть.

Энни поставила молитвенник напротив кувшина с ветками цветущей яблони, которыми она захотела украсить обеденный стол. Марилла покосилась на эту «декорацию», но ничего не сказала. Девочка опёрлась подбородком на руки и в течение нескольких минут внимательно и молчаливо изучала текст.

– Мне нравится, – в конце концов заявила она. – Так красиво звучит! И раньше я слышала это. Помню, как глава нашей приютской воскресной школы читал эту молитву однажды. Но тогда я не смогла проникнуться ею до конца. У него был такой хриплый голос, и читал он очень мрачно, как если бы молитва представляла собой тяжкую повинность… Это, конечно, не поэзия, но волнует никак не меньше, а, может, и больше: «Отче наш! Иже еси на небесах! Да святится имя Твоё!» Да, во всём этом словно звучит музыка. О, спасибо вам, мисс… Марилла, что вы научили меня этому!

– Ну, это ещё только начало. Учитесь и попридержите-ка язык, Энни! – коротко сказала Марилла.

Энни коснулась губами в лёгком поцелуе одного из розовых бутонов веточки яблони и продолжала прилежно учиться ещё некоторое время.

– Марилла, – вдруг спросила она, – как вы думаете, мне удастся найти здесь, в Эвонли, преданного друга?

– Кого-кого?.

– Ну, настоящего, друга, вернее, подругу, знаете ли, – родственную душу, которой я бы могла довериться вся целиком. Всю жизнь мечтала встретить такого человека! Я уже на это и не надеюсь, но столько моих заветных желаний осуществилось, что… кто знает? Думаете, это возможно?

– Диана Берри живёт в Очард Слоупе; она – ваша ровесница и хорошая, умненькая девочка. Может, она согласится поиграть с вами, когда вернётся домой. Сейчас она гостит у своей тётки. Но миссис Берри очень щепетильна в выборе друзей для дочки, имейте это в виду.

Энни с интересом смотрела на Мариллу.

– А какая эта Диана? Надеюсь, её волосы… не рыжие? Этого и врагу не пожелаешь, не то, что потенциальной лучшей подруге.

– Диана – красивая. У неё чёрные глаза, волосы, словно вороново крыло, и розовые щёчки. Но она не только хорошенькая, но и поступает хорошо и правильно, что ещё лучше!

Марилла читала мораль, как Герцогиня из «Алисы в стране чудес». Она считала, что без неё не должно обходиться ни единое замечание, когда воспитываешь ребёнка.

Но Энни непоследовательно оставила нравоучение в стороне и ухватилась за слова, сказанные о красоте:

– О, я просто счастлива, что она – хорошенькая! Если уж невозможно самой такою стать, замечательно иметь красивую подругу. Это – шаг красоте навстречу! У миссис Томас стоял книжный шкаф, который был совершенно пустой, потому что в нём не держали книг. Миссис Томас заполнила его полки своей любимой фарфоровой посудой. Там же помещались и банки с вареньем, когда таковое было. Одна из стеклянных дверец… э… разбилась, когда мистер Томас, как-то явившись домой навеселе, почувствовал приступы дурноты… Но другая дверца осталась цела, и я смотрелась в неё, представляя, что отражение – это не я, а другая девочка. Ей очень подходило имя Кати Морис. Мы очень подружились… Часами, по воскресеньям в особенности, я пускалась в рассказы о том, о сём. Катя вносила такой уют и комфорт в мою жизнь, примиряя меня с ней! Мы догадывались, что шкаф – заколдованный, и если произнести заклинание, он откроется, и я шагну прямо в комнату, где живёт моя подружка! А потом Катя Морис возьмёт меня за руку, и мы очутимся в замечательном месте, где много фей, цветов и солнечного света. И мы останемся там навсегда!. Когда пришлось перебраться к миссис Хаммонд, у меня чуть не разбилось сердце, так трудно было покидать Катю… Она тоже страшно переживала, и при расставании мы поцеловались через стекло дверцы шкафа!.. А в доме миссис Хаммонд такого шкафа не оказалось. Но зато вверх по течению реки, немного в стороне от нашего дома, я обнаружила зелёную долину вытянутой формы. В ней жило потрясающее Эхо… Оно повторяло каждое слово, даже если его произносили полушёпотом. И Эхо было девочкой, по имени Виолетта. На самом деле, конечно, нет: я просто представляла себе, что это так! С Виолеттой мы тоже стали закадычными подружками, и я любила её почти также, как Катю Морис! Вечером, накануне дня отъезда я сообщила Виолетте, что покидаю те места, и крикнула: «До свидания! А в ответ я услышала грустное, прощальное эхо: «До свида-а-ния!». Привязанность моя к ней не позволяла мне ни мысли, ни даже игры воображения относительно того, что я смогу отыскать нового друга в приюте.

– Думаю, его там и не могло быть, – сухо заметила Марилла. – Знаете, Энни, я не слишком одобряю такое поведение. Кажется, вы наполовину признаёте все эти ваши фантазии за нечто реальное. Хорошо бы и в самом деле завести настоящую подругу, которая выбила бы из вашей головы весь этот вздор. Но только не рассказывайте миссис Берри все эти сказки о ваших Катях Морис и Виолеттах, иначе она может подумать, что вы не в себе.

– О, нет, нет! Никому не стану рассказывать: это слишком сокровенное… Но мне хотелось, чтобы вы знали об этом… Ой, смотрите, какой большой шмель вылетел из яблоневого цветка! Как же, наверное, уютно там, внутри!. «Фантазия прячется в дом, когда буря бушует кругом!». Если б я не могла стать девочкой, я хотела бы быть пчёлкой и жить среди цветов!

– Вчера вы мечтали о том, чтобы сделаться чайкой, – усмехнулась Марилла. – Вы что-то очень переменчивы! Я ведь просила выучить молитвенник, а не болтать ерунду! Но вас, видно, прорывает, стоит вам лишь отыскать слушателя. Поднимайтесь-ка в свою комнату и учите молитву!

– О, да я всё уже и так знаю, за исключением последней строчки!

– Ничего, ничего, действуйте, и всё будет в порядке! Поднимайтесь к себе и выучите как следует. Да, и оставайтесь в своей комнате, пока я не позову вас, помогать мне накрывать к чаю!

– А можно мне для компании взять с собой несколько веточек яблони? – взмолилась Энни.

– Нет. Вы же не собираетесь усеять всю квартиру цветами! И, вообще, не стоило рвать эти ветки!

– Я тоже после об этом подумала, – призналась Энни. – Нельзя укорачивать чью-то жизнь забавы ради. Если б я цвела, как яблоневый цвет, мне не очень-то хотелось бы, чтоб кто-то… сорвал меня! Но искушение оказалось превыше всего. И я не устояла! А что вы делаете в подобных случаях?

– Энни, я не стану больше повторять, чтобы вы отправились в свою комнату! – Энни вздохнула и, удалившись к себе, уселась в кресло у окна.

– Ну, теперь мне известна эта молитва… Последняя строчка сама отложилась в памяти, пока я поднималась по лестнице вверх. А теперь – время преобразить все вещи в этой комнате с помощью воображения. Итак, весь пол устлан белым, пушистым ковром с розочками, а на окнах – розовые шёлковые занавески. Все стены обиты золотой и серебряной парчой, мебель – красного дерева… Никогда, правда, не приходилось видеть такую мебель, но, должно быть, она – роскошная. Так, что ещё? Ага… Значит, вот там стоит кушетка с грудой розового, голубого и малинового цветов, а я возлежу на ней! И я любуюсь своим отражением в том большом зеркале. Вижу себя высокой, изысканной, облачённой в белое кружевное платье со шлейфом; на моей груди – жемчужный крест, и в ушах – тоже жемчуга. Волосы мои – цвета полночной темноты, а кожа – слоновой кости. Зовут меня, конечно, леди Корделия Фитцджеральд. Нет, это всё – слишком чудесно, чтобы могло стать реальным в моём воображении.

Она, танцуя, приблизилась к маленькому зеркальцу и в безумной надежде воззрилась на своё отражение. А оттуда на неё, в свою очередь, взглянули серьёзные серые глаза; веснушчатое личико «девочки в зеркале» казалось худым и осунувшимся.

«Да… Куда уж там, – Корделия: Энни из Грин Гейблз!. – искренне призналась она сама себе. – Сколько ни пытаюсь представить, что я – леди Корделия, – всё-то вижу Энни из Грин Гейблз. Хотя – это в миллион раз лучше, чем быть просто Энни ниоткуда!»

Она подалась вперёд и, с чувством поцеловав своё отражение, перебежала к окну.

– Ах, добрый день, Снежная Королева! Привет и вам, берёзки в лощине! Здравствуй, серый домик на холме!.. Станет ли Диана моей лучшей подругой? Надеюсь. И я буду очень любить её! Но я никогда не забуду Катю Морис и Виолетту. Иначе им стало бы так больно, а мне не хочется, чтобы из-за меня страдали, даже если это просто маленькая девочка-отражение или девочка-эхо. Их я всегда должна помнить и каждый день посылать им поцелуи.

С этими словами Энни поцеловала кончики пальцев, и воздушный поцелуй её полетел над вишнёвыми деревьями в загадочные дали. Затем она села в позе «мыслителя» у окна и погрузилась в бездонный океан мечтаний.

Глава 9. Миссис Линд приходит в ужас

Уж так случилось, что Энни пробыла в Грин Гейблз две недели, прежде, чем «ревизор в юбке», Рейчел Линд, явилась посмотреть на неё. Сказать по правде, миссис Линд никто бы не упрекнул за подобную отсрочку. Ужасный, необычайный для лета приступ гриппа надолго заточил почтенную леди в её доме. Миссис Линд обычно не поддавалась болезням и определённо презирала тех, кто это делал; но грипп не принадлежал к числу обычных болезней, а был не иначе как послан свыше. Как только доктор позволил ей встать на ноги, она поспешила прямо в Грин Гейблз, сгорая от любопытства и томясь желанием скорее увидеть Мэтью, Мариллу и сиротку, о которой земля Эвонли уже полнилась слухами.

Энни с пользой провела каждое мгновение этих двух недель. Она уже успела познакомиться со всеми деревьями и кустиками в окрестностях; а ещё обнаружила, что дорожка спускается в яблоневый сад, а поднимается к сплошной стене леса… Она теперь знала все её сюрпризы и причуды: изгибы ручейка и мосток, пихтовую рощицу и аркообразные дикие вишни, заросли папоротника и проходящие через кленово-рябиновый лесок тропинки.

Она подружилась и с тем «благовоспитанным» ручьём, который бежал по лощине. Ах, какой это уже был глубокий, чистый ручеёк с ледяной водой! Русло его укрепляли красные песчаниковые сланцы, а по берегам, словно маленькие пальмочки, росли водные папоротники. Через ручей был перекинут мост, сооружённый из брёвен.

Миновав его, Энни, словно на крыльях, мчалась дальше, на лесистую горку, где всегда царил полумрак под густыми елями и скоплениями папоротников. За исключением мириадов нежных июньских колокольчиков, этих скромных лесных цветов, да немногочисленных бледных звездчаток, здесь больше ничего не росло. Паутинки серебрились между деревьев, словно сети, а ветви елей, казалось, приветственно махали в знак дружбы.

Все эти увлекательные экспедиции предпринимались в те недолгие, получасовые паузы, которые ей отводились для игры; возвратившись, Энни всегда заговаривала Мэтью и Мариллу до полусмерти, живописуя свои открытия. Но Мэтью, казалось, это ничуть не беспокоило; он безмолвно вникал болтовне девочки с довольной улыбкой на лице. Марилла милостиво позволяла ей щебетать, пока не осознавала, что начинает слишком интересоваться «девочкиными сказками». Тогда она прерывала её довольно жёстко.

Энни как раз была в саду, когда миссис Линд возникла, словно из-под земли: она мужественно преодолевала стойкое сопротивление высокой, некошеной травы, на которую легли кровавые пятна заката… Рейчел Линд спешила в усадьбу «на всех парусах»: было о чём поговорить с Мариллой. Например, о том, какие боли и в каком именно месте пришлось ей испытать во время болезни. Казалось, почтенная леди получает большое удовольствие от рассказа про свои болячки, и Марилла уже стала подумывать, что перенесённый грипп принёс ей некоторое удовлетворение. Когда фонтан красноречия миссис Линд иссяк, она заговорила, наконец, об истинной причине своего визита.

– Мне довелось услышать некоторые ошеломляющие новости, касающиеся вас с Мэтью, – начала она.

– Но, полагаю, вы, дорогая, не более ошеломлены, чем я сама, – возразила Марилла. – Я всё ещё в состоянии лёгкого шока.

– Ужасно, что произошла эта ошибка, – голос миссис Линд был полон сочувствия. – Но разве нельзя отослать её обратно?

– Думаю, что, конечно, можно. Только мы решили не делать этого. Уж очень она понравилась Мэтью… И, должна признаться, – мне, в конечном счёте, тоже. Хотя у неё есть недостатки… Но, знаете ли, дом совершенно преобразился с тех пор, как она сюда приехала. Эта девочка вносит столько света в нашу жизнь!

Марилла сказала гораздо больше, чем следовало, но она давно наблюдала выражение неодобрения на лице своей собеседницы.

– Взваливаете на себя огромную ответственность, – мрачно заметила достойная леди. – Вы же оба – новички в деле воспитания детей, которых ни у одного из вас никогда не было! Вы ничего о ней не знаете, и о её нраве – тоже! И, вообще, что получится из подобного ребёнка? Но я, разумеется, не желаю вас обескураживать, Марилла.

– Я вовсе не обескуражена, – последовал весьма холодный ответ. – Когда берёшься за что-нибудь, – нужно доводить это до конца. Но, я думаю, вам не терпится увидеть Энни? Сейчас позову её!

Вскоре вбежала Энни, возвращавшаяся после странствий по садам и лесам. Лицо её, как всегда в подобных случаях, сияло восторгом. Неожиданное присутствие в доме незнакомой леди смутило её, и она робко остановилась в дверях. Как забавно и странно выглядела эта девочка в тесном, коротком платьишке из полушерсти, том самом, что было сшито ещё в приюте! Обильные веснушки ещё больше, чем когда-либо бросались в глаза, а видневшиеся из-под юбки тонкие ноги казались непропорционально длинными. Взъерошенные ветром волосы на непокрытой голове её лежали в живописном беспорядке. Рыжее, чем в тот момент, они никогда и не выглядели…

– Ну, вас взяли не за красивые глазки, уж это ясно, – прокомментировала появление Энни миссис Рейчел Линд. Почтенная леди принадлежала к значительному числу тех, кто безапелляционно выдаёт прямо в глаза людям то, что о них думает, и тем гордится: – Она такая тощая и невзрачненькая, Марилла! Поди-ка сюда, детка, дай рассмотреть тебя получше! Батюшки, да у неё веснушки – в пол-лица, а волосы, как спелая морковь! Да подойдите же сюда, я сказала!

Энни и подошла, но не так, как рассчитывала миссис Линд. Одним прыжком она пересекла кухонный пол и остановилась перед своей обидчицей, вся красная от гнева, с дрожащими губами; вся её тоненькая фигурка, казалось, тряслась с головы до ног.

– Ненавижу вас! – задохнулась она от рыданий, топая по полу ногами. – Ненавижу-ненавижу-ненавижу!!! – Она как бы демонстрировала всю силу своей ненависти отчаянным «степом», если такое слово вообще уместно при данных обстоятельствах.

– Да как осмелились вы, назвать меня тощей и невзрачной, веснушчатой и рыжей?! Вы, – грубая, бестактная и бесчувственная женщина!

– Энни! – в ужасе воскликнула Марилла.

Но та продолжала наступать на миссис Линд, высоко подняв голову, с горящими, как уголья, глазами, с силой сжав пальцы рук. Негодование так и вырывалось из неё, как джин из бутылки…

– Как вы только осмелились сказать такое обо мне?! – с негодованием выпалила она снова. – А если б о вас так говорили? Как бы вам понравилось быть в глазах других «жирной», «рыхлой» и, вероятно, «лишённой всякого воображения»? И сейчас мне плевать на то, что я, возможно, причиняю вам боль! Я надеюсь, что причиняю! Никто и никогда до этого, даже пьяный вдрызг муженёк миссис Томас, не унижал меня так, как вы сегодня! И я никогда не прощу вам этого! Никогда, никогда!.

Снова Энни с силой затопала ногами, словно старалась отчеканить на поверхности пола всю свою ненависть.

– Ничего себе темперамент! – воскликнула потрясённая миссис Линд.

– Энни, прошу вас подняться к себе и оставаться там до моего прихода, – сказала Марилла, с трудом придавая голосу должную силу.

Энни, вся в слезах, ринулась через дверь, ведущую в холл, хлопнула ею так, что сочувственно звякнул колокольчик входной двери на крыльце. Подобно вихрю она промчалась через холл, вверх, по лестнице. Приглушённый удар двери наверху оповестил, что «буря» достигла цели: комнатки в восточном крыле…

– Ну, вам не позавидуешь, – сказала миссис Линд с неподражаемой серьёзностью. – Воспитывать такое!..

Марилла было разомкнула губы, чтобы сказать, что подобной выходке нет ни оправдания, ни извинения. То, что она произнесла тогда удивило её саму и продолжает удивлять до сих пор:

– Не надо было придираться к её внешности, Рейчел!

– Марилла Катберт, не хотите ли вы сказать, что поддерживаете её, разыгравшую здесь эту безобразную сцену на наших глазах? – оторопело спросила миссис Линд.

– Нет, – медленно произнесла Марилла, – я вовсе не одобряю этого. Она вела себя просто ужасно, и я выговорю ей за это. Ну её, допустим нельзя осуждать слишком строго: у неё не было учителей, чтобы подсказывать, что верно, а что – нет… Но вы-то, вы, Рейчел! Вы что-то слишком круто с ней.

Не успела Марилла завершить фразу, – хотя она и сама толком не представляла себе, как всё это сорвалось с её языка, – как миссис Линд поднялась с чувством оскорблённого достоинства.

– Ну, я чувствую, мне нужно быть осмотрительнее в этом доме, Марилла, где во главу угла ставятся «трепетные чувства» сироток, прибывших невесть откуда. О, я в порядке! Прошу, не утруждайте себя! Мне вас слишком жаль, чтобы ещё оставлять место в душе для гнева. Вам и так достанется от этого… ребёнка! Но мой совет, – впрочем, едва ли вы им воспользуетесь, несмотря на то, что я воспитывала десятерых детей и схоронила двоих: – поговорите-ка с ней на языке хорошей берёзовой розги! Думаю, для такого ребёнка это будет самый эффективный метод воспитания. Её характер вполне соответствует цвету волос! Ну, доброй ночи, Марилла. Надеюсь, вы по-прежнему станете бывать у меня, и не реже, чем обычно. Но не ждите, что я скоро нанесу вам визит, если я обязана выслушивать всё это и приходить в шок от подобных выходок! Такого со мной ещё не случалось!

По окончании своего монолога, миссис Линд буквально выкатилась из дому. Да простит нам читатель это выражение по отношению к достойной грузной даме, которая всегда ходила, степенно переваливаясь, как утка. Марилла же, придав лицу серьёзное выражение, отправилась в комнатку Энни. По пути наверх она с трудом пыталась понять, что ей нужно делать. Она не то чтобы переживала лёгкий испуг после драматичной сцены, которая только что разыгралась. Но вот беда, что не перед кем-нибудь, а перед Рейчел Линд Энни обнаружила свой норов. Потом Марилла почувствовала вдруг прилив умиления и жалости к Энни, несмотря на весь этот безобразный нервный срыв. Но как же наказать бедного ребёнка! Дружеское предложение применить розги, – проверенный метод, об эффективности которого все дети миссис Линд могли бы дать детальный письменный отчёт, – не возымело действия на Мариллу. Нет, она не могла бить ребёнка! Значит, нужно изобрести иное наказание, чтобы дать понять ей, что поступок оказался «из ряда вон выходящим».

Она застала девочку горько рыдавшей навзрыд и лежавшей ничком на кровати; в забывчивости она сбросила грязную обувь на безупречно чистый пододеяльник.

– Энни, – начала Марилла не без сочувствия в голосе.

Ответа не последовало.

– Энни! – твёрдо сказала Марилла. – Поднимайтесь с постели сию минуту и послушайте, что я скажу вам!

Та нехотя подчинилась приказу Мариллы и хмуро уселась в кресло. Лицо её всё распухло от слёз; невидящий взгляд она вперила в пол.

– Ну вот, так-то лучше… Энни, вы не пришли в шок от своего собственного поведения?

– Никакого права она не имела называть меня рыжей и ужасной! – вызывающе заявила Энни, уклоняясь от ответа.

– А вы не имели права закатывать такую сцену, тем более – в её присутствии. Мне так хотелось, чтобы вы приветливо встретили миссис Рейчел Линд, а вместо этого вы меня опозорили… И почему вы вышли из себя, как только она сказала, что вы рыжеволосая и… э… ничем не примечательная? Разве вы не повторяете это самой себе сотни раз на дню?

– Да, но одно дело, когда ты сама себе это говоришь, и другое дело слышать то же самое от людей, – запричитала Энни – Всегда ведь надеешься, что то, что мы знаем о себе, остаётся тайной для всех остальных! А вы, конечно, решили, будто у меня – жуткий характер! Что же тут поделаешь? Когда она говорила все эти гадости, я вскипела, и плотину прорвало! Тут-то я и… набросилась на неё!

– Должна сказать, вы нашли себе хорошенькое оправдание! У миссис Линд теперь – готовый рассказ о вас, который она, уж поверьте мне, раструбит по всей округе. Это – ужасная ошибка, так сорваться!

– А вот представьте, что это про вас так говорят, будто вы тощая и… отвратительная! – слёзы снова начали душить Энни.

И Марилла вдруг вспомнила. Она была ещё совсем маленькой, когда случайно услышала, как одна женщина говорила другой: «Какая жалость, что она такая тёмненькая и неинтересная, бедняжка!» Речь шла о ней, о Марилле; но только когда ей перевалило за пятьдесят, вдруг всплыло это воспоминание.

– Я же не говорю, что миссис Линд была совсем права, когда высказывала всё это! – голос Мариллы заметно смягчился. – Рейчел слишком уж прямолинейна. Но это не оправдывает вас, Энни! Она старше, к тому же – пожилая леди и моя гостья. Уже этих трёх причин вполне достаточно, чтобы отнестись к миссис Линд с уважением. Вы проявили грубость и дерзость по отношению к этой почтенной леди, Энни!

Наказание само собою пришло на ум. Марилла приберегла его напоследок:

– Вы должны пойти к миссис Линд и сказать, что страшно сожалеете о случившемся… Просите, чтобы она простила вас!

– Не сделаю этого никогда, – мрачно и убеждённо заявила Энни. – Всё, что угодно, Марилла, только не это! Вы можете изобрести иной способ наказания: запереть меня в тёмном, сыром чулане, полном змей и жаб; посадить на хлеб и воду, – жалобы не последует!.. Но… я не могу просить миссис Линд, чтобы она простила меня!

– Мы не привыкли сажать людей в тёмные, сырые чуланы, – сухо заявила Марилла, – в особенности тех, кто не так давно в Эвонли… Но извиниться перед миссис Линд вы обязаны, Энни! Будете сидеть в своей комнате, пока не сочтёте нужным это сделать!

– Ну, так я останусь здесь навсегда, – печально сказала девочка. – Не могу сказать миссис Линд, что мне жаль, что всё так обернулось. Почему? Да потому, что мне и не жаль вовсе! Но вот чего мне действительно жаль, так это ставить вас в неловкое положение! А то, что ей я задала жару, – это меня даже радует. Получила огромное удовлетворение! Я же не могу говорить, что мне жаль, если на самом деле – как раз наоборот! Даже и представить не в состоянии, что я сожалею!

– Возможно, утром ваше воображение будет работать лучше, – сказала Марилла, поднимаясь для того, чтобы уйти. – Надеюсь, ночи окажется достаточно для размышлений о вашем поведении и его изменении. Вы обещали стать очень хорошей девочкой, если останетесь с нами в Грин Гейблз. Ну вот, вы остались, – и что же? Ваше поведение едва ли назовёшь примерным!

Пуская в ход эту «парфянскую стрелу», пронзившую самое и без того готовое разорваться сердце Энни, Марилла спустилась на кухню. Она была обеспокоена в душе и сердита на себя ничуть не меньше, чем на Энни. Ибо когда миссис Линд беззвучно шевелила губами, застыв в глубоком изумлении, Марилла с трудом преодолевала смех…

Глава 10. Энни приносит извинения

Марилла не сочла нужным сообщать Мэтью о случившемся, но так как утром Энни ни на йоту не изменила своей тактики, пришлось объяснить ему причину отсутствия девочки за завтраком. Марилла рассказала брату всю историю целиком, расставляя акценты на страданиях Энни, которые накопились и не замедлили выплеснуться наружу…

– Ну и хорошо, что Рейчел Линд смотала удочки! Надоедливая старая болтунья, – чуть ли не одобрительно сказал Мэтью.

– Мэтью Катберт, вы меня удивляете! Ты же прекрасно знаешь, что Энни вела себя безобразно. И ещё встаёшь на её сторону! Может, ещё заявишь, что её и наказывать-то не стоит?

– Ну, знаешь, не совсем так… – медленно произнёс Мэтью. – Нужно бы наказать, только самую малость! Но не переборщи, Марилла. Вспомни, что никто не учил её, что такое «хорошо» и что такое «плохо»! Слушай, а ты… э… собираешься накормить эту бедолажку?

– Ты помнишь хоть один случай, когда я заставляла умереть с голоду ребёнка… с хорошими манерами? – возмутилась Марилла. – Она свою еду получит! Сама регулярно буду носить ей наверх. Но Энни останется «в заточении» до тех пор, пока не выразит желания принести свои извинения миссис Линд. И это – окончательно и бесповоротно, Мэтью.

Завтрак, обед и ужин прошли в тишине: затворница всё ещё упрямилась. После каждой еды Марилла уносила весь загруженный едой поднос в комнатку в восточном крыле, а позднее забирала его обратно, почти нетронутый. Мэтью обеспокоенно осматривал его каждый раз, сомневаясь, что девочка вообще притрагивалась к пище.

Когда Марилла отправилась вечером на дальнее пастбище, чтобы пригнать домой коров, Мэтью, который разрывался между хозяйственными делами и созерцанием «девочкиных подносов» с едой, проскользнул в дом, словно заправский грабитель. Обычно он всегда курсировал между кухней и небольшой комнатой через холл – своей спальней. Впрочем, однажды он мужественно снёс весь конфуз, ёрзая на стуле в гостиной, когда пастор приходил к чаю. Но с тех пор, как он весною четыре года назад помог Марилле привести в порядок стены пустовавшей спаленки, наверх Мэтью не поднимался.

Он потоптался немного в холле и, прокравшись на цыпочках в восточное крыло, постоял с минуту около двери, чтобы собраться с духом; затем постучал тихонько, одними кончиками пальцев, и заглянул в комнату.

Энни сидела на жёлтом стуле возле окна и печально смотрела в сад. Она выглядела такой маленькой и несчастной, что у Мэтью защемило сердце. Он осторожно затворил за собою дверь и потихоньку приблизился к ней.

– Энни, – прошептал он, словно опасаясь, что их могут подслушать, – ну, как вы?

Девочка едва заметно растянула губы в улыбке:

– Неплохо. Я тренирую воображение, и это помогает проводить здесь время. Конечно, скучновато. Но, быть может, я привыкну.

Энни снова слабо улыбнулась, представляя долгие годы заключения в этой псевдокамере-одиночке.

Мэтью подумал, что терять времени нельзя, иначе может вернуться Марилла.

– Ну, Энни, не пора ли покончить разом со всем этим? – прошептал он. – Рано или поздно всё равно это придётся сделать. Вы знаете, характер у Мариллы – точно кремень. Её ничем не прошибёшь. Вы слышите, – ничем! Так отмучайтесь от этого поскорей! Прямо сейчас!.

– Вы имеете в виду, что нужно извиниться перед миссис Линд?

– Да, нужно… Это я и хотел сказать! – с жаром продолжал Мэтью. – Исправьте поскорее свою… э… промашку. К чему я и клоню!

– Чтобы угодить вам я, пожалуй, это сделаю! – в раздумии сказала Энни. – А вообще-то сейчас уже можно сказать, что мне действительно жаль, что всё так вышло. Но мне ни капельки не было стыдно вчера, потому что я была вне себя от злости. И в таком состоянии я пребывала всю ночь. Я это точно знаю, потому что три раза просыпалась, и каждый раз меня одолевал очередной приступ бешенства. Но утром всё кончилось. Я перестала кипятиться, но в то же время почувствовала сильнейший упадок сил. Мне стало так стыдно за вчерашнее! Но так трудно даже подумать о том, что надо идти и просить прощения у миссис Линд! Это так унизительно! Может уж, лучше сидеть вот так взаперти до скончания века?… Но… я готова всё сделать для вас! Если вы действительно хотите этого, то…

– Ну, конечно же, хочу! Там, внизу, так скучно без вас, Энни! Будьте же умницей: покончите со всей этой историей одним махом.

– Очень хорошо, – сказала Энни, – пожалуй, я сделаю это. Как только вернется Марилла, сообщу ей, что покоряюсь.

– Вот и правильно, вот и славно, Энни! Только не говорите Марилле, что я беседовал с вами. Она еще подумает, что я вмешиваюсь, а ведь обещал этого не делать!

– «И дикая лошадь не узнает нашего секрета!» – торжественно заверила его Энни. – А как вообще дикие лошади могут узнавать чьи-либо секреты?!

Но Мэтью уже ретировался, перепуганный своим неожиданным успехом. Он быстро сбежал в самый удаленный уголок пастбища, чтобы Марилла, не ровен час, не заподозрила, что он был наверху. Марилла же, по возвращении домой, приятно удивилась, услышав жалобный голосок сверху, зовущий ее по имени.

– Ну? – громко вопросила она, проходя в холл.

– Мне жаль, что я вышла из себя и наговорила кучу колкостей. Хочу принести свои извинения миссис Линд.

– Отлично! – Марилла ничем не выдала того облегчения, которое испытала при этих словах девочки. Она уже подумывала над тем, что же ей, в конце концов, делать, если Энни продолжит упорствовать. – Сейчас подою коров и выпущу вас.

Аккурат после доения Марилла и Энни шагали по дорожке, первая – триумфально, а вторая – подавленно. Но на середине спуска с холма, от подавленности Энни, словно по мановению волшебной палочки, не осталось и следа. Она приосанилась, подняла голову и ступала легко, заглядываясь на закатное небо и ощущая дрожание воздуха вокруг себя. Марилла без особого одобрения подметила происшедшую с девочкой метаморфозу. Куда-то исчез имидж «раскаявшейся грешницы», который как нельзя более подходил для того, чтобы предстать пред очами разобиженной миссис Линд.

– О чем это вы думаете, Энни? – спросила она резко.

– Готовлю речь для миссис Линд, – мечтательно ответила та.

Что же, ответ, казалось, вполне устраивал Мариллу. Однако, она никак не могла отделаться от ощущения, будто что-то в ее методе воспитания дало осечку. Почему это Энни вдруг стала выглядеть такой беззаботной и сияющей? И такой Энни оставалась вплоть до тех пор, пока не оказалась в непосредственной близости от миссис Линд, занимавшейся рукоделием у кухонного окна. В тот момент ее «сияние» потускнело, и на лице появилось выражение скорби и раскаяния. Едва изумленная миссис Линд успела открыть рот, как Энни вдруг упала перед ней на колени и сложила руки в умоляющем жесте.

– О, миссис Линд, я так сожалею, так сожалею! – пролепетала она. – Не могла бы выразить всего своего раскаяния даже с помощью энциклопедического словаря! Вы просто представьте его себе. О, как гнусно я обошлась с вами. Я так опозорила своих дорогих друзей, позволивших мне остаться в Грин Гейблз, хотя я и не мальчик. Я – слабая и неблагодарная девчонка! И меня не следует пускать отныне в приличное общество… И отчего я «спустила собак»? Ведь вы сказали мне чистейшую правду! Все – правда; все, до единого слова! Мои волосы – рыжие, я вся в веснушках и тощая, как спичка и… отвратительная! И то, что я сказала вам – тоже правда; но мне не следовало этого говорить… О, миссис Линд, прошу, умоляю вас простить меня! Если вы откажетесь, то страданию моему не будет конца до гроба! Вы же не станете мучить бедную сироту, хоть у нее и жуткий характер? О, уверена, вы этого не допустите! Пожалуйста, скажите, что вы прощаете меня, о, миссис Линд!

Энни сцепила пальцы рук и склоня голову, ждала приговора. Невозможно было усомниться в ее искренности, которая сквозила в интонациях голоса. И Марилла, и миссис Линд распознали этот верный признак. Но первая с испугом вдруг почувствовала, что Энни получает удовольствие в «долине уничижения»; и тем больше наслаждение, чем сильнее было «самобичевание». Какова же оказалась, в конечном счете, польза «справедливого наказания», придуманного ею, Мариллой? Она ведь очень гордилась этой идеей! А Энни разнесла ее по кусочкам, и все превратила в удовольствие…

Не искушенная в подобных вещах миссис Линд ничего не заметила. Она лишь отметила про себя, что девочка вполне раскаялась, и все возмущение было немедленно вытеснено из ее, в сущности незлобливого сердца. Нет, она злой никогда не была, а вот назойливой – ну, разве что иногда!

– Ладно, ладно, вставай, детка! – тепло сказала она. – Ну, разумеется, я прощаю вас! Да и я, надо сказать, перегнула палку! Но я ведь всегда слишком прямолинейна! Не обращайте внимание, вот и все! Никто не станет отрицать, что ваши волосы – абсолютно рыжие; но я знавала одну девочку, чьи волосы были точно такого же цвета. Ходила в школу когда-то вместе с ней! Так вот, когда она выросла, ее волосы приобрели приятный каштановый цвет! Ни на мгновение не сомневаюсь, что и с вашими произойдет нечто подобное!

– О, миссис Линд! – Энни набрала в легкие воздух, поднимаясь с колен. – Вы даете мне надежду! Вы – благодетельница! О, все смогу вынести, будь я уверена, что они со временем станут каштановыми! Тем, у кого красивые каштановые волосы, легче быть хорошими, не правда ли? А теперь можно мне пойти в ваш сад и посидеть под яблоньками, пока вы с Мариллой будете разговаривать? Какое там раздолье для полета фантазии!

– О, боже, да конечно же! Идите, побегайте, детка! Можете нарвать букетик белых июньских лилий, если хотите! Они там, в уголке сада!

Стоило лишь двери захлопнуться за Энни, как миссис Линд проворно встала и зажгла лампу.

– Что за странная девочка, Марилла! Возьмите-ка лучше вот этот стул: он удобнее, чем тот, который вы берете. На том обычно отдыхает мальчишка-поденщик. Да, она, конечно, – очень странный ребенок, но как мило с вашей стороны, что вы приютили ее! Я ничуть об этом не сожалею больше! Да, ее можно воспитать!.. Конечно, у нее своеобразная манера выражаться. Э… немного экспрессивная, что ли! Но она непременно с этим справится, если останется жить среди нормальных, цивилизованных людей! Да, темперамент у нее непредсказуемый: то вспыхивает, как вулкан, то затихает. В этом, вообще, тоже есть свои плюсы. Например, такие дети предпочитают не лицемерить и они не предадут. Отгородите меня от лживых детей! Вот это – настоящая напасть! Так что, Марилла, она мне начинает нравиться!

Когда Марилла собралась домой, явилась Энни из благоухавших сумерек и принесла с собою букет белых нарциссов.

– А неплохо все прошло? – важно спросила девочка, когда они возвращались по дорожке из лощины. – Я подумала, что уж если делать это, то все должно выглядеть красиво!

– Да, вы все сделали так, как нужно, – прокомментировала Марилла. Она поймала себя на том, что ей очень хотелось рассмеяться и во время этого «представления». И еще. Ей не терпелось разбранить Энни за то, что все прошло уж слишком хорошо. Но это было бы уже нелепо! Она ограничилась тем, что строго сказала: «Надеюсь, вам не придется извиняться слишком часто! Старайтесь контролировать свой темперамент!»

– Это не составит особого труда, если люди перестанут попрекать меня моими внешними данными, – вздохнув, сказала Энни. – А от других вещей я попросту не завожусь!.. Но цвет волос – это, увы, мое «больное место», и я моментально вскипаю, а вы можете допустить, что они, когда я вырасту, станут прекрасного каштанового цвета?!

– Ну, не нужно так много думать о своей внешности, Энни. Вы же не какая-нибудь пустышка, ведь так?

– Нет, не пустышка, но я – «гадкий утенок», – вздохнула Энни. – А я так люблю все красивое! Поэтому, терпеть не могу смотреться в зеркало и видеть свое «невзрачное» отражение. И мне себя жаль; я испытываю жалость ко всему, что не обладает красотой!

– Встречают по одежке, провожают по уму, – буркнула Марилла.

– Я тоже так себе говорю. Но меня одолевают сомнения по этому поводу, – скептически заметила Энни, вдыхая запах нарциссов. – О, какие прелестные цветы! Как мило, что миссис Линд позволила мне их взять с собой! Я больше не испытываю к ней неприязни, – словно камень с плеч свалился! Какое хорошее чувство возникает, когда приносишь свои извинения после… «бури», и когда тебя, в конце концов, прощают!. Ах, какие сегодня яркие звезды! Если бы вы могли жить на звезде, какую из них вы бы выбрали? Я мечтаю поселиться вон на той, огромной и ясной, что над темным холмом вдали!

– Энни, попридержите язык, – сказала Марилла, тщетно пытаясь уследить за мчавшейся галопом быстрой мыслью Энни.

До тех пор, пока они не повернули на дорожку, ведущую в усадьбу, Энни больше не проронила ни слова. Легкий, шаловливый ветерок коснулся их разгоряченных от ходьбы тел, овевая терпко-сладким ароматом стоявших под вечерней росою молодых папоротников. Там высоко, под сенью деревьев, мерцал веселый огонек: на кухне Грин Гейблз горел свет. Энни вдруг подошла к Марилле, и ее худенькая ручонка скользнула в огрубевшую от работ ладонь пожилой женщины.

– Как хорошо, когда идешь домой и уж знаешь наверняка, что это твой дом! – произнесла она. – Я полюбила Грин Гейблз! А до этого ни одно место не вызывало во мне подобных чувств! Ни одно из них не было домом. О, Марилла, как я счастлива! Сейчас для меня не составит труда произнести молитву!.

Что-то теплое и нежное проснулось в душе Мариллы с прикосновением этой детской ладошки. Быть может, она ощутила «пульс материнства», которое ей так и не довелось изведать? Прилив этих чувств еще больше взволновал ее. Она заметила:

– Если вы и впредь станете хорошо вести себя, вы всегда будете счастливы. А молитвы принесут вам радость и утешение!

– Произносить чьи-то молитвы не всегда одно и то же, что молиться, – задумчиво сказала Энни, и продолжала, воодушевляясь: Но можно представить, что я – ветерок, колышущий вершины деревьев. Когда утомлюсь, – спущусь легкой волной в заросли папоротников, а затем полечу в садик миссис Линд и заставлю танцевать цветы! А потом как налечу на поле, где растет клевер, и понесусь дальше, к Озеру Сверкающих вод, и его поверхность вся зарябится от моего прикосновения! О, ветер создает столько простора для игры воображения! Все, Марилла, я замолкаю!.

– Ну и слава богу! – вздохнула Марилла с явным облегчением.

Глава 11. Энни посещает воскресную школу

– Ну, как они вам? – спросила Марилла. Энни сосредоточенно рассматривала три новых платья, лежавших на кровати в ее комнате. Одно было сшито из льняной ткани табачного цвета. Поддавшись искушению, Марилла купила этот материал прошлым летом у розничного торговца; выглядел он весьма практично.

Второе платье она сшила из сатина в черно-белую клеточку, который отобрала зимой на распродаже.

Темно-голубой цвет третьего платья был ужасен; этот плотный ситец Марилла закупила на прошлой неделе в Кармоди, в местном магазине.

Так как Марилла все сшила сама, все три платья не отличались разнообразием фасонов. Прямая юбка, сужавшаяся к прямой линии талии, прямые рукава, причем зауженные настолько, насколько это вообще оказалось возможным.

– Попытаюсь представить, что они мне нравятся, – уклончиво ответила Энни.

– Но я не хочу, чтобы вы представляли, – обиженно протянула Марилла и добавила: – Ну, я вижу, они вам не пришлись по вкусу! Но что не так? Разве они не аккуратно пошиты? Они же новые и чистые?

– Да.

– Но тогда почему вы не в восторге от них?»

– Они… ну, они не очень красивые. – с неохотой ответила Энни.

– Красивые?! – Марилла фыркнула. – Я не забивала голову подбором сногсшибательных фасонов для вас! Все это – мелочи жизни, сразу должна сказать я вам. Эти платья – добротные, приятные, практичные, безо всяких там финтифлюшек. К тому же это все, что вам предстоит носить этим летом! Льняное и ситцевое вполне подойдут для школы, когда начнутся занятия! А в сатиновом платье вы будете посещать церковь и воскресную школу. Надеюсь, они всегда будут чистыми и опрятными. И не порвите их! А я-то полагала, что вы с благодарностью примите почти все, после тех уродливых обносков, что вы носили в приют.

– О, да, я благодарна! – запротестовала Энни. – Но была бы благодарна еще больше, если б… если хотя бы на одном из них рукава были… пышными. Это сейчас так модно! Я бы тогда точно, Марилла, вся затрепетала! Только бы поносить платье с пышными рукавами!

– Ну, ну, переживете и без этого вашего трепета. Думаете, у меня имеется лишняя материя на пышные рукава? И потом вид-то у них нелепый! Предпочитаю прямые рукава простого покроя. Радует глаз!

– Лучше уж выглядеть «нелепо», раз все так ходят, чем быть «белой вороной» в простом и прямом! – печально вздохнула Энни.

– Уж это вполне в вашем духе! Вот что, повесьте-ка платья как следует в шкаф. Затем сядьте и вызубрите очередной урок воскресной школы. Я держу в курсе мистера Белла, так что завтра утром вы отправляетесь в воскресную школу.

С этими словами Марилла, едва сдерживая негодование, удалилась из комнаты.

Энни всплеснула руками и вновь посмотрела на платья.

– А я так надеялась, что хотя бы одно из них окажется белым с пышными рукавами, – прошептала она грустно и продолжила:

– Я, конечно, молилась об этом, но всерьез не верила, что сбудется. Разве у Господа Бога достаточно времени, чтобы еще заниматься нарядами какой-то маленькой сироты? Да, в этом смысле я полностью завишу от Мариллы. К счастью, можно представить себе, что одно из них – из белоснежного муслина с хорошенькими кружевными оборочками и буфами.

На следующее утро приступы головной боли помешали Марилле сопровождать Энни в воскресную школу.

– Вы должны спуститься вниз и позвать миссис Линд, Энни, – сказала она, – которая поможет отыскать нужный класс. Ведите себя хорошо! Останьтесь на проповедь и попросите миссис Линд показать нашу скамью… Вот цент для пожертвований! Не глазейте на людей и не будьте суетливой! Надеюсь, вы расскажете мне весь текст, когда возвратитесь домой!

И Энни отправилась в воскресную школу, затянутая в черно-белый сатин; платье, зауженное где только можно по всей длине, казалось, было затем и сшито, чтобы подчеркнуть всю угловатость тоненькой фигурки девочки. Шляпка её – маленькая, плоская, лоснившаяся, чересчур простая, – вероятно принесла немало разочарований бедняжке Энни, которая позволяла себе представлять, что она украшена лентами и цветами. За последними, однако, дело не стало; пока Энни держала путь свой к главной дороге, примерно на середине дорожки она поравнялась с золотоголовыми лютиками, которыми беззаботно играл ветер, и восхитительными дикими розами. Энни искуссно и свободно украсила свою шляпку великолепным букетиком. Что бы ни говорили другие люди об этом «штрихе к портрету», сама Энни осталась весьма довольна результатом. Она весело продолжала спуск, гордо неся свою рыжую головку в шляпке с розовыми и жёлтыми цветами.

Когда она оказалась у дома миссис Линд, обнаружилось, что леди уже ушла. Ничуть не смутившись, Энни отправилась дальше, прямо в церковь. На крыльце толпились нарядные девочки в белых, голубых и розовых платьях. Все они недоуменно воззрились на маленькую незнакомку с весьма экстраординарным украшением на голове, затесавшуюся в их ряды. Девочки Эвонли уже наслушались всяких россказней об Энни. Миссис Линд говорила, что характер у неё – не сахар; Джерри Буоте, мальчуган, которого наняли на лето в Грин Гейблз, рассказывал, что она всё время разговаривает то сама с собой, то с деревьями или цветами, как если бы у неё были «не все дома». Они смотрели на Энни и шушукались над своими тетрадками. Никто так и не выказал ей никаких дружелюбных знаков ни тогда, ни позднее, когда закончились вводные упражнения, и Энни попала в класс мисс Роджерсон. Эта дама бальзаковского возраста преподавала в воскресной школе около двадцати лет. Методика её преподавания сводилась к тому, чтобы задавать напечатанные в журнале вопросы и буравить взглядом, направленным через его край в класс, очередную «жертву», которую она выбрала для ответа. Довольно часто она смотрела на Энни, и та, помня наставления Мариллы, отвечала чётко и быстро; но не таким уж ясным оставался для девочки смысл вопросов и ответов.

Мисс Роджерсон ей не понравилась. А сама она выглядела просто жалко. У всех девочек в классе были платья с пышными рукавами. Энни подумала, что жизнь ничего не стоит, если у тебя нет рукавов такого фасона…

– Ну, как вам понравилась воскресная школа? – живо спросила Марилла, когда Энни возвращалась домой. Букетик увял, и девочка сбросила его где-то на дорожке. Так что какое-то время Марилла ничего не знала о цветах на шляпке…

– Ничуть не понравилась. Там было ужасно!

– Энни Ширли! – в изумлении воскликнула Марилла. Энни уселась в кресло-качалку и тяжело вздохнула; поцеловав один из листьев Бонни, она помахала рукой цветущей фуксии.

– Небось, приуныли, пока меня не было! – сказала она, обращаясь к ним, и уже серьёзно продолжала. – А теперь вернёмся к воскресной школе. Как вы и наставляли меня, вела я себя сносно. Миссис Линд уже ушла, но я нашла дорогу самостоятельно. Прошла прямо в школу, с кучей других девочек, и села в уголок, на скамью возле окна. Там я и сидела, пока продолжались вводные упражнения. Мистер Белл прочёл страшно длинную молитву. Я бы смертельно устала к тому моменту, когда он дочитал её до конца, но меня спасал вид из окна. Он открывался как раз на Озеро Сверкающих вод, так что я смотрела, и воображение моё создавало столько прекрасных образов!

– Нельзя вам этого делать, Энни! Нужно было лучше слушать мистера Белла!

– Да, но он же не ко мне одной обращался! – запротестовала девочка. – И потом он обращался прежде всего к Богу, но как-то не интересно. Думаю, он считал, что Господь – слишком далеко, чтобы оценить его речь. Я и сама прочла коротенькую молитву. Там, внизу, стояли в ряд белые берёзки; они все, как одна, склонились к озеру, а солнечный свет как бы просвечивал через них и проникал глубоко в воду… О, Марилла, это был просто сказочный, прерванный сон! Тело моё всё охватил трепет, и я трижды произнесла: «Спасибо, Господи!»

– Не слишком громко, надеюсь? – с беспокойством в голосе спросила Марилла.

– О нет, затаив дыхание. Ну вот, когда мистер Белл в конце концов закончил свою речь, мне сказали, что я должна идти в класс мисс Роджерсон. В нём уже было девять других девочек. И они оказались одетыми в платья с пышными рукавами. Я всеми силами пыталась представить себе, что и у меня – пышные рукава, но из этого ничего не вышло. Почему? Легко воображать платье с буфами, когда ты одна в своей комнатке в восточном крыле. А вот когда вокруг собирается множество других девочек, и у всех у них – платья с настоящими пышными рукавами, это уже не так-то просто.

– Энни, нельзя вам было думать о рукавах в воскресной школе. Надо же внимательно относиться к занятиям.

– О да, я и так ответила на кучу вопросов! Мисс Роджерсон просто засыпала меня ими! Да и у меня к ней осталась их тьма! Но не захотелось её ни о чём расспрашивать, так как, увы, мы – не родственные души! Затем все другие девочки излагали парафраз. Она спросила, что знаю я. Я сказала, что не знаю ничего, хотя и могла бы продекламировать, скажем, «Собаку на могиле хозяина». Это проходят в третьем классе. Конечно, это вовсе не религиозный текст, но мог бы сойти за него, так как полон грусти и меланхолии. Но мисс Роджерсон сказала, что читать не нужно, и велела выучить девятнадцатый парафраз к следующему воскресению. Я прочла его в церкви после занятий и нашла его восхитительным. Особенно две следующие фразы приводят меня в трепет:

Так же быстро, как падали эскадроны убиенных,

В тот зловещий день в Миди.

Не знаю, что такое эскадроны, да и про Мидию не имею ни малейшего представления. Но всё это так трагично! Не могу дождаться следующего воскресения, так хочется скорее декламировать! Всю неделю стану практиковаться! После воскресной школы я попросила мисс Роджерсон, так как миссис Линд не было поблизости, показать мне вашу скамью. Я тихонько сидела и слушала третью главу, вторую и третью строфы «Апокалипсиса». Какой же это длинный текст! На месте пастора я бы отобрала что-нибудь покороче и поярче. Проповедь тоже длилась долго. Думаю, священник должен подгонять её под текст. И вряд ли он особо ею интересовался. Проблема заключалась в том, что ему не хватало воображения. И я не очень-то его слушала. Я дала волю собственным мыслям, и стала мечтать обо всём чудесно.

Конечно, за подобные речи девочке стоило бы задать хорошую трёпку, но у Мариллы язык не поворачивался, чтобы побранить её как следует, отчасти потому, что в глубине души она и сама считала, что проповедь слишком затянута, да и всё справедливо было в отношении молитв мистера Белла. Энни чётко сформулировала то, что скопилось внутри, но никак не находило выражения у самой Мариллы. Эти тайные, крамольные мысли вдруг всплыли наружу и приобрели «плоть и кровь», благодаря этому маленькому, красноречивому веснушчатому созданию с рыжими косами.

Глава 12. Торжественная клятва и обещание

Только в следующую пятницу Марилла услышала историю о разукрашенной цветами шляпке. Она вернулась домой от миссис Линд и призвала девочку к ответу:

– Энни, миссис Линд говорит, что когда вы пришли в церковь в прошлое воскресение, ваша шляпка скорее напоминала пышную клумбу; это что ещё за чудачество – лютики да розочки на нормальной шляпке?! Хорошим же объектом вы стали… для насмешек!

– О, я знаю, розовое и жёлтое мне не к лицу, – сконфуженно начала Энни.

– Чепуха! Не в этом дело. Вообще, испорченный вы ребёнок, цветы не носятся на шляпках! И дело вовсе не в цвете, а в том, что это не принято.

– Но носят же бутоньерки на платьях, это же не чудачество? Какая разница? – запротестовала Энни. – Вот вчера, к примеру, многие девочки прикололи букетики цветов к груди!

Но Марилла не хотела, чтобы Энни уводила её с «накатанной дороги реальности» на «скользкую дорожку» абстракции.

– Не отвечайте вопросом на вопрос, Энни, – погрозила она пальцем девочке, – Глупо было с вашей стороны это делать! Ну, попадитесь вы мне ещё раз!. Миссис Линд сказала, что она чуть не упала в обморок, когда увидела вас всю в живых гирляндах!. Она не могла подойти к вам и предупредить, чтобы вы сняли эти цветы, так как уже всё начиналось. Она рассказывает, что люди просто диву дались! Конечно, теперь все решат, что это я выпустила вас, «упакованную» таким образом!»

– Ой, простите! – воскликнула Энни; на глазах её блестели слёзы. – Никогда бы не подумала, что вам это не понравится! Розы и лютики так чудесно благоухали и были такими великолепными, что мне подумалось, они могут славно украсить мою шляпку! У множества других девочек к шляпкам были приколоты искусственные цветы. Да, видно, я – сущее испытание, ниспосланное вам. Может, лучше отослать меня обратно в приют?! Но нет, этого я уже не вынесу. Тогда уж надо сразу пустить в расход! Впрочем, какой от меня, такой худышки, толк? Но всё лучше, чем доставлять вам столько хлопот.

– Ерунда! – Марилла была раздосадована тем, что снова заставила ребёнка плакать. – Не собираюсь отсылать вас обратно! Всё, чего я хочу, это чтобы вы вели себя, как остальные маленькие девочки, и не делали из себя огородное пугало. Не смейте больше плакать! У меня новости для вас. Диана Берри сегодня днём вернулась домой. Я схожу к миссис Берри за выкройкой юбки, и, если хотите, можете отправляться вместе со мной и познакомиться с Дианой.

Энни вскочила на ноги, всплеснув руками и роняя при этом на пол кухонное полотенце, которое она подшивала. Слёзы мгновенно высохли у неё на щеках.

– О, Марилла, я так боюсь! – воскликнула она. – Теперь, когда встреча уже не за горами, я просто трясусь от страха! А что если я ей не понравлюсь? Я этого не переживу!

– Ну, ну, не суетитесь! И, мой вам совет, не употребляйте так много длинных фраз. В устах девочки это звучит даже забавно! Надеюсь, Диане вы весьма понравитесь! А вот кому вы должны действительно угодить, так это её матушке. Если она вас не примет, то о Диане и говорить нечего. Не дай бог, она прослышала, как вы вспылили в присутствии миссис Линд и обложили шляпку лютиками во время посещения церкви! Не дерзите, ведите себя прилично и оставьте эти ваши сенсационные речи! Господи, да этот ребёнок весь дрожит, словно осиновый лист!

Энни, действительно, колотила мелкая дрожь. Лицо её было бледным и напряжённым.

– И вас бы затрясло, Марилла, если б вы собирались встретиться с девочкой, которая должна стать вашей лучшей подругой, а вот её мама может невзлюбить вас, – сказала она, бросаясь на поиски шляпки.

Они направились в Очард Слоуп короткой дорогой через ручей и ельник на холме. Миссис Берри подошла к кухонной двери на вежливый стук Мариллы. Она оказалась высокой, черноглазой и черноволосой женщиной с весьма решительно сжатыми губами. Считалось, что она очень строга со своими детьми.

– Добрый день, Марилла! – тепло поприветствовала она гостью. – Входите. А это и есть та девочка, которую вы взяли из приюта, полагаю?

– Да, это Энни Ширли, – кивнула Марилла.

– Именно Энни, а не Энн, – выпалила девочка, дрожавшая и возбуждённая, решившая сразу покончить с этим «скользким» вопросом.

Но миссис Берри, казалось, пропустила эту реплику мимо ушей. Она просто пожала им руки и приветливо спросила: «Ну, как дела?»

– С телом моим всё в порядке, а вот душа – в смятении, мэм! – заунывным голосом произнесла Энни и громким шёпотом спросила Мариллу:

– Кажется, ничего такого в этой фразе нет, ведь правда, Марилла?

Диана сидела на софе и читала книжку, которая выскользнула у неё из рук в тот момент, когда вошли гостьи. Девочка действительно оказалась очень хорошенькой. Чёрные глаза и волосы она унаследовала от матери, а розовые щёки и мягкие черты лица – от отца.

– А это моя маленькая Диана, – сказала миссис Берри. – Диана, ты можешь проводить Энни в сад и показать ей свои цветы. Это лучше, чем ломать глаза над книгой.

Миссис Берри пожаловалась Марилле, когда девочки вышли, что Диана и без того читает слишком много.

– Ничего не могу поделать: отец поощряет это. Вечно она сидит, уткнувшись носом в книгу. Хорошо, что у неё появляется возможность завести подружку. Хоть будут гулять вместе!

Тем временем в саду девочки застенчиво рассматривали друг друга, стоя среди роскошных тигровых лилий. Закатный свет – вестник с запада – освещал толстые стволы старых елей.

В тенистом саду семейства Берри росло великое множество цветов. Энни непременно оценила бы всё это великолепие, если б не ответственность момента. Сад был окружён огромными ветлами и высокими елями, под которыми произрастали тенелюбивые цветы. Прямые аккуратные дорожки пересекали его наподобие красных лент, а на клумбах между ними благоухало цветочное царство. Здесь росли кроваво-красные розы и шикарные малиновые пионы; белые, ароматные нарциссы сменялись колючим шиповником; здесь можно было увидеть розовый, голубой или белый водосбор и сиреневый цветок Бетса, множество полыни, спаржи и мяты; пурпурные Адам-и-Ева, бледно-жёлтые нарциссы, скопления сладкого клевера, такого белого, с пушистыми головками… Багрянец заката окрасил роскошные цветки мальв. Это был сад, с которым неохотно прощалось закатное солнце; в нём не смолкало жужжание пчёл, а ветры прилетали сюда отдохнуть, поиграть и улетали, очищенными и умиротворёнными.

– О, Диана! – воскликнула, наконец, Энни, всплеснув руками. – Вы могли бы… могли бы хоть немножко полюбить меня, чтобы мы стали лучшими друзьями?

Диана рассмеялась. Она всегда смеялась, прежде чем заговорить.

– Ну, наверное, – подумав, откровенно призналась она. – Я страшно счастлива, что вы перебрались в Грин Гейблз! Наконец-то нашлась мне подружка для игр! Здесь поблизости не живёт ни одна из девочек, а достаточно взрослых сестёр у меня нет!

– Давайте, принесём друг другу клятву в вечной дружбе! – немедленно потребовала Энни.

Диана остолбенела.

– А если мы её нарушим?! Нет, это как-то… не вполне хорошо! – заявила Диана.

– Но это не относится к моей клятве! – заверила её Энни и спросила: – Вы ведь знаете, есть два вида клятв?

– А я думала, – только один, – с сомнением в голосе сказала Диана.

– На самом деле есть ещё. И вовсе это не дурно! Просто нужно серьёзно пообещать друг другу.

– Ну, вообще-то я не возражаю, – с облегчением вздохнула Диана. – А что нужно делать?

– Мы должны соединить руки. Вот так! – произнесла Энни таинственно. – И сделать это нужно над бегущими водами. Ну, можно представить, что эта дорожка – текущий ручеёк. Я начну первая. Итак, клянусь быть всегда честной с моей лучшей подругой, Дианой Берри, пока светит Солнце и сияет Луна… А теперь – ваш черёд. Не забудьте произнести моё имя!

Диана повторила «клятву», давясь от смеха. Затем она задумчиво сказала:

– Вы такая странная, Энни! Я слышала об этом, но не придала значения и подумала, что в жизни вы мне понравитесь.

Когда Марилла и Энни отправились домой, Диана провожала их до самого моста из брёвен. Две девочки держались за руки, и у ручья они расстались, заверив друг друга, что непременно проведут следующий день вместе.

– Ну как, вы открыли в Диане родственную душу? – спросила Марилла, когда они шли наверх через сад в Грин Гейблз.

– О, да! – восторженно воскликнула Энни, не замечая сокрытого в вопросе Мариллы сарказма. – Марилла, я – счастливейшая девочка на Принс-Эдвард-Айленде, в данный момент! Уверяю вас, сегодня я так охотно произнесу свои молитвы, как никогда! Завтра мы собираемся поиграть с Дианой в берёзовой роще мистера Уильяма Белла. А можно мне взять с собой кусочки разбитой фарфоровой посуды, которые лежат в сарае? Дианин день рождения в феврале, а мой – в марте. Не странное ли это совпадение? Диана даст мне книжку почитать! Она говорит, это такая удивительная и увлекательная история! Она покажет мне место в лесу, где растут рисовые лилии. По-моему, у Дианы очень вдумчивый взгляд. И мне бы хотелось иметь такой же!.. Она научит меня песенке: «Нелли в орешнике среди лощины»! Она ещё даст картинку, и я повешу её в своей комнате. Диана говорит, это просто чудо-картина; на ней – одна леди в голубом… Агент по продаже швейных машинок презентовал её Диане. Жаль, мне нечего подарить ей! Я на один дюйм выше своей подруги, но она гораздо полнее. Она сказала, что ей хотелось бы быть худенькой и изящной, но это говорилось в моё утешение, я знаю! В один из дней мы с ней хотим поехать на побережье собирать раковины. А ручей у моста мы решили назвать Потоком Дриады. Правда, элегантное имя? Однажды я уже читала какую-то историю, в которой ручей назывался именно так. А дриада – это взрослая волшебница, кажется.

– Всё, на что я надеюсь, это что вы не заговорите бедняжечку Диану до полусмерти, – усмехнулась Марилла и добавила:

– И помните, Энни, это – ваши прожекты. Всё время вы не будете играть. Ведь у вас есть и обязанности! Сделал дело – гуляй смело, как говорится!

Если чаша радости Энни стала полна, то Мэтью Катберт вмиг переполнил её. Он только что вернулся из магазина в Кармоди и застенчиво извлёк маленький пакетик из кармана; вручая его Энни, он покосился на Мариллу.

– Слышал, что вы любите шоколадки, так что вот! – сказал он.

– Гм, – фыркнула Марилла. – Это – удар по её зубам и желудку! Ладно вам дуться, Энни! Раз уж он купил и принёс для вас, – так съешьте! Лучше б он купил вам мятных пряников! Они гораздо полезнее. Не переешьте конфет, не съедайте их все сразу!

– О, нет, нет! – заверила Энни с жаром. – Я съем лишь одну сегодня вечером, Марилла! А потом я могу поделиться ими с Дианой, ведь правда? Ей – половина, и мне половина! От этого шоколадки, что останутся у меня, покажутся мне ещё более сладкими. Хорошо, что хоть что-то я могу ей дать!

– Скажу я тебе, ребёнок этот не вредный, – сказала Марилла, когда Энни ушла к себе в комнату. – Конечно, в ней масса недостатков, но вот вредности я, к счастью, не обнаружила. Надо же, прошло всего три недели, а у меня такое чувство, как если бы она всегда жила только здесь! Я уже не представляю нашу усадьбу без неё! Ну, не смотри на меня так, Мэтью! Да, знаю, это тебе всегда хотелось оставить её! Но подобное… напоминание не пристало женщинам и уж вовсе недопустимо для мужчин. Но я определённо признаю, что это была хорошая идея, оставить её у нас. Рада, что согласилась, и с каждым днём люблю её всё сильнее, но… ни слова больше, Мэтью Катберт!

Глава 13. Восторги ожидания

– В это время Энни уже должна шить, – думала Марилла, поглядывая на часы и затем – в окно; всё в этом мире дремало в тот жёлтый августовский полдень, спасаясь от жары.

– Она играла с Дианой более получаса, то есть больше, чем положено! – проворчала она и продолжала всё в том же тоне негодования: – А сейчас, поди, уселись вместе с Мэтью на поленницу, и болтают себе! Ставлю девятнадцать против дюжины, что так оно и есть! А он и слушает, открыв рот, как заправский простофиля! В жизни не видала такого дуралея! Чем больше она вешает ему лапши на уши, тем быстрее, кажется, он приходит в восторг. А ведь она должна сейчас сидеть и работать! Энни Ширли, вы меня слышите? Немедленно идите сюда!

Словно стаккато прозвучал лёгкий стук в западное окно; Энни примчалась из сада с горящими глазами, покрывшимися ярким румянцем щеками и растрепавшимися волосами, которые ярким потоком ниспадали на спину.

– О, Марилла! – пропела она на одном дыхании. – На следующей неделе воскресная школа выезжает на пикник! Он будет устраиваться на поле мистера Хармона Эндрюса, что справа от Озера Сверкающих вод. А супруга мистера Белла и миссис Рейчел Линд приготовит всем мороженое! Только подумайте, Марилла, – мороженое! Я хотела спросить… Можно ли и мне пойти?

– Взгляните-ка на часы, Энни! в котором часу я велела вам вернуться?

– В два… А правда здорово, что намечается пикник? Пожалуйста, ну можно я тоже пойду?! Никогда раньше не была на пикниках, но много о них мечтала! Хотя никогда.

– Да, я ждала, что вы вернётесь в два часа. А сейчас – без четверти три! Почему вы не послушались, Энни?

– Я старалась успеть, но ведь досуг всегда готовит нам столько сюрпризов! Никогда не знаешь, что тебя ждёт! Ну и потом, надо же было сказать Мэтью о пикнике! Он такой благодарный слушатель! Пожалуйста, можно ли мне пойти?

– Вам следует научиться бороться с соблазнами своего, как это вы выразились, досуга! Когда я назначаю конкретное время, уж извольте быть дома ни на минуту, ни на более полчаса позже! И нечего вам разглагольствовать с «благодарными слушателями», останавливаясь на полпути! А что касается пикника, разумеется, вы пойдёте! Вы же воспитанница воскресной школы, как я могу не пустить вас, если все другие девочки собираются туда?

– Но, но… – запинаясь пробормотала Энни. – Диана сказала, что все должны взять с собой корзинки с едой. Готовить, как вы знаете, Марилла, я не умею. Ладно, можно примириться с тем, что у меня платье без буфов, но какое это будет унижение, если я не смогу принести и корзинки с едой… Я всё время молюсь с тех пор, как услышала про это условие от Дианы!

– Ну, считайте, что молились вы не зря. Я сама приготовлю вам корзину.

– О, какая вы добрая, Марилла, дорогая! Я так вам обязана!

«Охая» и «ахая» Энни в восторге бросилась на шею к Марилле, целуя её в жёлтую щёку. Впервые детские губы коснулись Мариллиного лица. И вновь она остро ощутила прилив материнской нежности. В тайне она была очень довольна импульсивной лаской девочки и, возможно, именно поэтому сказала грубовато:

– Ну, ну, можете не утруждать себя поцелуями… Лучше бы были пунктуальной! Что касается науки кулинарии, я собираюсь преподать вам несколько уроков на днях. Но вы такая сорви-голова, Энни! Хоть бы вы стали поуравновешеннее и поспокойнее! Учитесь властвовать собою! И не останавливайтесь в процессе готовки. А то, знаю я вас, начнёте витать в мыслях над всем мирозданием! А теперь садитесь-ка за лоскутное одеяло, и до чая извольте обработать вот этот уголок!

– Не люблю рукоделие, – скорбно произнесла Энни, доставая небольшую рабочую корзинку и склоняясь над кучкой красных и белых лоскутков, издавая при этом тяжкий вздох. – Думаю, иногда шитьё и приносит удовольствие. Но в работе с лоскутными одеялами совершенно не требуется фантазии. Просто один шов сменяет другой, и никакого творчества! Но, конечно, лучше уж быть Энни, работающей за шитьём в Грин Гейблз, нежели Энни, вечно играющей за неимением никаких дел, в любом другом месте… Жаль только, что время за шитьём лоскутных одеял не пролетает так же быстро, как когда мы играем с Дианой! О, Марилла, как элегантно мы проводим вместе время! И постоянно работает воображение. Диана же немного другая, чем я. Знаете тот небольшой участок земли за ручьём, что пробегает между нашей фермой и фермой мистера Берри? Принадлежит он мистеру Уильяму Беллу. В одном из его уголков – маленький круг берёзок, – наиболее романтичное место из всех, виденных мною, Марилла. У нас с Дианой там есть свой домик для игры. мы называем его Домом Досуга. Правда, поэтично? Уж поверьте, над этим названием я долго ломала голову! Целую ночь провела без сна прежде, чем меня осенило! Диана немедленно пришла в восторг. Мы так элегантно всё создали в этом домике! Марилла, вы должны посмотреть его как-нибудь. У нас там есть кресла из валунов, покрытые мхом, а ещё – игрушечные полки между деревьев. На них у нас разложена вся посуда. Конечно, она вся битая, но ведь легче всего на свете представить, что она – целёхонька! Особенно красив осколочек той тарелки с жёлтыми и красными веточками плюща. Он украшает нашу гостиную, так же, как и Волшебное Стёклышко, которое Диана обнаружила в лесу позади их кухни, оно красиво, как сон! Оно всё радужное: по всей поверхности идут маленькие радуги, которые, может, ещё вырастут и станут большими «взрослыми» радугами?! Мама Дианы вспомнила, что это осколок подвесного фонаря, которым они пользовались в былые времена. Но куда интереснее представлять, что волшебницы и феи потеряли его, когда устраивали бал. Поэтому мы и назвали этот кусочек – Волшебным стёклышком. Мэтью собирается соорудить нам столик. А тот маленький круглый прудик, что у поля мистера Берри, мы назвали Чистотой Ивы. Это название я выудила из книжки, которую Диана дала мне почитать. Над нею, Марилла, я тоже так трепетала! У героини было пять возлюбленных. Мне бы и одного… хватило бы, наверное!.. Она слыла очень красивой женщиной и постоянно попадала в разные переделки… Она без причины могла упасть в обморок. Хотелось бы и мне поучиться этому, а вам, Марилла, не хотелось бы? Это так романтично! Но в действительности я такая здоровая, хотя и худая. Надеюсь в будущем пополнеть. Но, постойте-ка, Марилла, не кажется вам, что я уже поправляюсь? Каждое утро первым делом проверяю свои локти, не появились ли на них ямочки… У Дианы – новое платье с рукавами до локтей. Она оденет его на пикник. О, надеюсь, что в следующую среду погода будет ясной! Я не снесу разочарования, если что-то воспрепятствует моему появлению на пикнике! Ну, может, я и выживу, но печальный след в моём сердце сохранится навечно. Не имеет значения, даже если в последующие годы пикник в моей жизни будет сменяться пикником. Все эти сотни пикников не смогут сравниться с тем первым, единственным, который мне нельзя пропустить. Говорили, что предстоит катание на лодках по Озеру Сверкающих вод, и мы поедим мороженого! Никогда его не пробовала. Диана попыталась объяснить мне, какое оно, но, думаю, представить его себе невозможно.

– Энни, вы проговорили десять минут, – строго сказала Марилла. – Теперь, любопытства ради, давайте проверим, в состоянии ли вы помолчать в течение того же промежутка времени!

Энни немедленно замолчала. Но всю оставшуюся часть недели она провела в разговорах, мыслях и мечтах о пикнике. В субботу пошёл дождь, и она пришла в такое исступлённое состояние, как если он так бы шёл без остановки до среды. Марилла даже заставила её вшить дополнительно ещё несколько лоскутков в обрабатываемое одеяло, чтобы укрепить её нервы.

В воскресенье девочка призналась Марилле по пути из церкви домой, что у неё мурашки забегали по коже, когда пастор объявил с кафедры о предстоящем пикнике.

– По спине моей вверх и вниз распространялась дрожь, – взволнованно рассказывала Энни. – Я, в общем-то, до конца и не верила, что всё это – не игра воображения. Но уж когда пастор развеял все мои опасения, сделав сообщение, не поверить в реальность происходящего было нельзя!

– Вы слишком близко принимаете всё к сердцу, Энни, – вздохнула Марилла и добавила: – Боюсь, у вас впереди ещё столько разочарований, которые преподнесёт вам жизнь.

– Но, Марилла, половину удовольствия мы получаем от самого ожидания! – воскликнула девочка. – Даже если оно обманет тебя, всё равно мечту отобрать никто не сможет! Миссис Линд как-то сказала, что благословенны те, кто ничего не ждёт, ибо они не будут разочарованы. Но, думаю, лучше разочаровываться, чем ничего не ждать от жизни!

Как всегда, Марилла надела в церковь свою аметистовую брошь. Кощунством для неё было бы оставить её дома; это почти было бы равносильно тому, как если бы она забыла Библию или центы для пожертвований. Эта брошь была самой дорогой вещью из всех, которыми владела Марилла. Дядюшка-моряк подарил эту ценную вещицу матери Мариллы, а та завещала её дочери. Форму она имела овальную, и в ней, как в медальоне, хранилась материнская прядь волос. По краям этой броши старинной работы горели огнём превосходные аметисты. Марилла слабо разбиралась в драгоценных камнях, чтобы понимать их истинную цену. А они и в самом деле были хороши! Но она находила их красивыми, и ей всегда было приятно осознавать, что они светятся фиолетовым светом на её коричневом сатиновом платье, хотя она и не могла видеть брошь, приколотую высоко, почти около её шеи.

Энни онемела от восторга, когда впервые увидела это чудо.

– О, Марилла, какая элегантная брошь! Не знаю, как вы сосредотачиваетесь на проповеди или молитвах, если на вас такая вещь! Как они красивы, эти аметисты! Я раньше думала, что такими должны быть бриллианты. Сто лет назад, правда, видела бриллианты и читала о них. Я пыталась представить, какие они, всё-таки. И была уверена, что это кроваво-красные или фиолетовые камни, горящие огнём. Когда же однажды мне попалось на глаза бриллиантовое кольцо одной леди, я была разочарована до слёз. О, конечно, они превосходно светились, те камни, но… совершенно не соответствовали моему представлению о бриллиантах. А вы мне позволите подержать вашу брошь минутку? Может, аметисты – это души прекрасных фиалок?

Глава 14. Исповедь Энни

Накануне пикника, в понедельник вечером, Марилла вышла из своей комнаты с озабоченным видом.

– Энни! – позвала она это беззаботное создание, лущившее горох прямо на безупречно чистый стол и распевавшее «Нелли в орешнике среди лощины» с выражением и особой силой, которые делали честь её маленькой учительнице, Диане.

– Вы не видели мою аметистовую брошь? – рассеянно спросила Марилла и продолжала, не скрывая своего беспокойства: – Я думала, что воткнула её в подушечку для булавок. Да, да, вчера вечером, когда мы вернулись из церкви. Но её нигде не видно!

– Я-я видела её сегодня, когда вы посещали благотворительное общество, – чуть медленнее, чем обычно, произнесла Энни. Когда я поравнялась с вашей дверью, то увидела её, воткнутой в подушечку. Ну, я и зашла, чтобы хорошенько рассмотреть её!

– Вы трогали её? – строго спросила Марилла.

– Д-д-д-а, – пробормотала девочка. – Я взяла её и приколола к своему платью, чтобы посмотреть, как она на нём смотрится.

– Кто позволил вам это делать? Вы, девчонка, суёте свой нос куда не следует. Во-первых, вы не должны были без спроса заходить в мою комнату. А во-вторых, не следовало вообще трогать эту дорогую вещь! Куда вы её подевали?

– Положила брошь обратно на бюро. Я ведь только на минуточку взяла её! И не хотела ничего дурного! Просто не подумала, что это плохо, – зайти к вам и примерить эту брошь. Но теперь ясно, что это – дурной поступок. Никогда не повторю его вновь! У меня есть одно положительное свойство: я никогда не ошибаюсь дважды.

– Но вы не положили брошь на место! – сказала Марилла возмущённо. – Её нет ни на бюро, ни где бы то ни было. Вы вынесли её, Энни?

– Нет, положила её обратно, – упрямо и, по мнению Мариллы, даже нахально заявила Энни. – Только не могу вспомнить, воткнула ли я её в подушечку или оставила на фарфоровом подносе. Но я не брала её, это точно!

– Пойду, проверю ещё раз, – решила Марилла, всё же чувствуя, что ей придётся быстро вернуться с пустыми руками. – Если вы положили её обратно, то она должна быть там. А если её там нет – значит, вы этого не сделали!

Марилла прошла в свою комнату и поискала брошь не только на бюро, но повсюду и везде, и, конечно, так и не нашла её. Вернувшись на кухню, она сказала:

– Энни, брошь исчезла, это факт. По вашему признанию, вы были последняя, кто держал её в руках. Так что же вы с ней сделали? Немедленно скажите всю правду! Вы её вынесли из комнаты и где-то потеряли?

– Нет, я этого не делала, – серьёзно заявила Энни, стойко встречая Мариллин гневный взгляд. – Не брала я брошь из вашей комнаты, и это – правда. Больше ничего не могу сказать, даже если вы закуёте меня в кандалы! Кстати, не знаю, что это такое… Вот так, Марилла!

Этим «вот так, Марилла» девочка хотела подчеркнуть, что она полностью уверена в своих действиях, но Марилла восприняла эти слова как прямой вызов.

– А я думаю, всё то, что вы мне тут наговорили, – ложь, – холодно сказала она. – И я это знаю! Лучше уж помолчите, чем будете снова молоть чепуху. Ступайте к себе наверх и оставайтесь там до тех пор, пока не раскаетесь в содеянном.

– А можно мне забрать с собой горошек? – робко спросила Энни.

– Нет. Я сама полущу его. А вы делайте, как сказано! – отрезала Марилла.

Когда Энни ушла в свою комнату, Марилла занялась своими вечерними делами. У неё было весьма тревожно на душе. Сильно беспокоила пропажа такой ценной вещи. А вдруг Энни её действительно потеряла? И как не стыдно лгать, что она не брала! Ведь кто-нибудь мог видеть, как она это сделала! И при этом – такое невинное лицо!

– Уж и не знаю, что дальше-то будет! – думала Марилла, нервно перебирая горох. – Конечно, едва ли она собиралась стащить эту злополучную брошь. Просто она взяла, чтобы поиграть, скорее всего. Но ясно одно: она взяла эту брошь, так как ни одной живой души, кроме неё до моего прихода тут не было. А брошь пропала, как пить дать. Небось, потеряла, да боится в этом признаться, чтоб не наказали. Но как же неприятно думать, что она лжёт! Ложь ей не более пристала, чем вспышки гнева. Да, это настоящая повинность, – иметь в доме лживого ребёнка… Лицемерного и лживого!.. Это тяготит меня ещё больше, чем мысли о потерянной броши. Не возражала бы, если б она выложила мне всё начистоту.

Делая перерывы в работе, Марилла всякий раз забегала в свою комнату, чтобы поискать там брошь. Перед отходом ко сну, она заглянула в комнату в восточном крыле, но это не дало определённого результата. Чем упорнее настаивала Энни на том, что и не собиралась уносить с собою брошь, тем больше Марилла убеждала себя в обратном.

На следующее утро она поведала эту историю Мэтью, который был смущён и озадачен не меньше, чем сама Марилла. Однако, он не так скоро утратил веру в девочку, несмотря на то, что признавал, – обстоятельства против неё.

– А за бюро эта вещица не могла упасть? – высказал он единственную догадку, пришедшую ему в голову.

– Что я только не делала: и бюро отодвигала, и вынимала каждую полку, и обследовала все щели да трещины, – посетовала Марилла. – Броши нигде нет, потому что её взяла эта лгунья! Увы, это правда, Мэтью; и как трудно бы ни было, мы должны с этим примириться.

– А что же ты теперь собираешься предпринять? – безнадёжно спросил Мэтью, в душе испытывая чувство благодарности к Марилле за то, что она сама, без его вмешательства, взялась распутать этот «клубок». А вмешиваться в это «темное дело» ему вовсе не хотелось.

– Посидит взаперти, пока не сознается во всём, – проворчала Марилла, помня, что в прошлый раз подобный метод успешно сработал. – А там – видно будет. Может, мы и отыщем брошь, если эта девчонка расскажет, куда задевала её. Но в любом случае Энни нужно строго наказать, Мэтью!

– Ну, в данном случае наказывать будешь ты, – заявил Мэтью, беря шляпу. – Я к этому не причастен ни с какого боку. Ты меня предупреждала, чтоб я не лез не в свои дела…

Марилла почувствовала себя покинутой всеми. Даже сходить посоветоваться с миссис Линд она не могла. С самым серьёзным выражением на лице она поднялась в восточную комнатку. Но Энни вновь непоколебимо стояла на своём: нет, она не уносила брошь! Ребёнок до её прихода явно плакал, и Марилла ощутила острый приступ жалости, что приходится подвергать его этому «допросу»… Она явно чувствовала себя, как побитая собака…

– Пока вы не раскаетесь, Энни, вам придётся остаться в этой комнате. Подумайте об этом, – строго сказал Марилла.

– Но ведь завтра пикник, Марилла, – зарыдала девочка. – Вы же не хотите держать меня здесь… во время пикника? Вы выпустите меня хоть на день? А потом я буду даже с радостью сидеть взаперти столько, сколько вам заблагорассудится. Но на пикник я должна пойти.

– Не пойдёте не только на пикник, но и куда бы то ни было. Конечно, пока не раскаетесь во всём!

– О, Марилла! – простонала Энни.

Но Марилла уже вышла, затворив за собою дверь.

В среду утро было такое яркое и ослепительное, словно «на заказ» для тех, кто собирался на пикник. Вокруг Грин Гейблз пели птицы свои утренние песенки. Белые лилии в саду щедро расточали свой аромат, который уносился с ветром к каждому окну или двери и врывался в дом, окутывая холлы и комнаты, словно фимиам. Берёзки в лощине весело махали ветвями, возвещая о том, что в восточную комнатку грядёт новое утро. Но девочка не показывалась у окна. Когда Марилла поднялась наверх с завтраком, она нашла Энни сидящей очень прямо на кровати, бледную с решительно сжатыми губами и блестящими глазами.

– Марилла, я готова во всём признаться! – твёрдо сказала она.

– А! – Марилла поставила поднос вниз. Опять её метод благополучно сработал. Но этот новый успех имел горький привкус. – Ну что вы поведаете мне, Энни?

– Я взяла аметистовую брошь, – сказала девочка, будто отвечая хорошо заученный урок. – Да, взяла, как вы и предполагали. Но у меня и в мыслях не было этого делать, когда я вошла. Но она выглядела так красиво, Марилла, когда я приколола её к платью, что искушение оказалось слишком велико. Я представляла, какой сильный трепет охватит меня, если я возьму её в Дом Досуга и буду играть в леди Корделию Фитцджеральд! С аметистовой брошкой куда легче было бы представить, что я – леди Корделия. Мы с Дианой делали бусы из ягод рябины, но разве они шли хоть в какое-нибудь сравнение с аметистами? И я взяла эту брошь, но очень надеялась, что верну её на место до вашего возвращения. Не спеша, наслаждаясь своей «добычей», я шла окружным путём. Когда пересекала Озеро Сверкающих вод по мосту, мне захотелось достать брошку, чтобы ещё раз полюбоваться ею. Она так сверкала на солнышке! А когда я наклонилась над водой, – о, нет! – она соскользнула вниз прямо у меня между пальцев… Всплеск, – и над аметистовой брошью навсегда сомкнулись сверкающие воды Озера. Больше мне нечего вам рассказать, Марилла!

Жгучая волна гнева вновь подступила к сердцу Мариллы. Эта девчонка взяла брошь – самое ценное, что было у неё, у Мариллы – и преспокойно утопила её в пруду! А сейчас – и в ус не дует! Сидит себе на постели и вспоминает детали со спокойной совестью. Какое уж там раскаяние!

– Энни, это всё просто ужасно! – заговорила она, стараясь не выходить из себя. – Вы – самый негодный ребёнок из всех, о которых мне когда-либо доводилось слышать.

– Да, полагаю, это так, – немедленно согласилась девочка. – И я знаю, что меня следует наказать. Это – ваша обязанность, Марилла! И, если можно, сделайте это побыстрее! Ведь я собираюсь сегодня на пикник!

– Пикник?! Как же, как же! Никаких пикников для вас сегодня не будет! Это – и есть ваше наказание, Энни Ширли. И оно ещё слишком мягкое, если брать в расчёт то, что вы совершили!

– Не пойти на пикник!.. – Энни мгновенно вскочила на ноги и схватила руку Мариллы. – Но вы же обещали! Нет, нет, Марилла, я должна быть там. Именно поэтому я и «раскололась», так что придумайте что-нибудь другое! О, Марилла, можно я пойду туда?! Ну, пожалуйста!! Там же будет мороженое! Вы знаете, ведь у меня впереди не так уж много шансов попробовать его вновь!

Марилла с каменным лицом отстранила вцепившуюся было в неё Энни.

– Не стану ничего слушать! Вы не пойдёте на пикник, и – точка! Ни единого слова больше!

Девочка поняла, что Мариллу не разжалобить. Она вдруг издала душераздирающий вопль и повалилась на кровать лицом вниз, рыдая и корчась, словно в агонии, от постигшего её страшного разочарования.

– Господи! – вздохнула Марилла, поспешно выходя из комнаты. – Да она и впрямь сумасшедшая! Ни один ребёнок не позволил бы себе подобного поведения! Но если она нормальна, – значит это сущий бесёнок! Ох, боюсь Рейчел с самого начала оказалась права. Но раз уж взялся за гуж, – не говори, что не дюж…

Какое унылое это было утро! Марилла неистово драила крыльцо и отчищала с полки молочными бидонами, когда вся остальная работа уже была переделана. Ни крыльцо, ни полки в этом не нуждались, но Мариллу это мало интересовало. Покончив с ними, она перебралась во двор.

Когда обед был готов, Марилла подошла к лестнице и позвала Энни. Над периллами возникло всё зарёванное лицо девочки с застывшим на нём трагичным выражением.

– Обедать, Энни!

– Марилла, я не хочу никакого обеда! – сказала Энни, всхлипывая, – не могу есть. У меня разбито сердце. Когда-нибудь вы раскаетесь, что разбили мне его, Марилла! Но я вас прощаю. Запомните это, когда придёт час… Но, пожалуйста, не предлагайте мне еду, особенно варёную свинину с овощами. Это такая тривиальная, неромантичная еда, когда у кого-нибудь стресс!

Раздражённая Марилла вернулась в кухню и излила всё, что в ней скопилось, на несчастного Мэтью, который, словно осёл между двух копен сена, то отдавал должное голосу справедливости, то, закрывая глаза на всё, симпатизировал «маленькой затворнице».

– Слушай, Марилла, она, конечно, не должна была брать эту брошь и обманывать, – заметил он, мрачно глядя на свою тарелку, полную «неромантичной» свинины и овощей. Казалось, и он разделял мнение Энни о еде и стрессах. – Но она – такая маленькая и такая интересная. Так что, не кажется ли тебе, что это слишком… э… жёсткая мера – не пускать её на пикник? Она же туда так рвётся! – продолжал он.

– Мэтью Катберт, я тобою поражаюсь! Это я ещё очень гуманно с нею обошлась! Да она и не раскаялась вовсе в своём проступке; вот это меня беспокоит больше всего. Полбеды было бы, если б она это сделала. А ты – с ней заодно, как я погляжу! Всё время отыскиваешь для неё оправдания.

– Ну, она же маленькая, – слабо сопротивляясь, повторил Мэтью. – Нужно сделать на это скидку, Марилла. Ею никогда толком не занимались, ты же знаешь!

– Зато сейчас занимаются! – отрезала Марилла.

Эта реплика если не убедила Мэтью, то заставила его надолго замолчать. Обед прошёл в гробовой тишине. Единственным, кто было попытался разрядить обстановку, оказался мальчишка-поденщик, Джерри Буоте, но Марилла восприняла его весёлость, как личное оскорбление.

Когда тарелки были вымыты, еда убрана и куры накормлены, Марилла вспомнила, что давеча обнаружила прореху в своей любимой чёрной кружевной шали, когда сняла её, возвратившись из общества Поддержки Женщин. Надо было пойти и залатать её.

Шаль лежала в коробке в сундуке. Когда Марилла извлекла её оттуда, солнечный луч, пробивавшийся сквозь густую виноградную лозу, упал на нечто, запутавшееся в её складках, и внезапно вспыхнувшее ярким фиолетовым огнём. Марилла схватилась за грудь: это было не что иное, как её аметистовая брошь! Причём, держалась она на одной ниточке…

– Господи, помилуй! – Марилла оторопело посмотрела на пресловутую брошь. – Что всё это значит? Вот моя брошь в целости и сохранности. А я уже похоронила её на дне пруда Берри! Но как же тогда признания Энни? Это какой-то заколдованный круг, а не Грин Гейблз! Да, да, теперь я припоминаю, что когда днём в понедельник сняла шаль, то на минуту оставила её лежать на бюро. Вот брошь-то и зацепилась! Ну, знаете ли!

Марилла отправилась в восточное крыло с брошью в руках. Энни потихоньку плакала, безучастно сидя у окна.

– Энни Ширли, – торжественно начала Марилла. – Только что я обнаружила свою брошь висящей на ниточке на моей чёрной кружевной шали. Скажите мне теперь, что за бред вы несли сегодня утром?

– Ведь вы сказали, что продержите меня здесь, пока я не сознаюсь во всём, – взволнованно повернулась к ней Энни. – Ну, я и решила это сделать, так как мне хотелось скорее попасть на пикник. Перед сном вчера я придумала всю эту историю, стараясь не упустить детали, и чтобы она была красивой и правдоподобной. Несколько раз я её повторила, чтобы не забыть. Но вы так и не позволили мне отправиться на пикник, так что все мои старания пропали даром.

И снова Марилле захотелось рассмеяться, но она этого не сделала. Вместо этого она сказала:

– Энни, следовало бы задать вам хорошую трёпку! Но… здесь уж я виновата. Теперь я это поняла. Мне следовало бы лучше прислушиваться к вашим словам, тогда бы я сумела отделить правду от небылицы. Конечно, с вашей стороны было неправильно каяться в том, что вы не совершали. Но я толкнула вас на этот шаг… Так что если вы прощаете меня, – я прощу вас и мы вместе начнём… новый квадрат «лоскутного одеяла». А сейчас собирайтесь на пикник!

Энни подскочила на месте, словно мячик.

– О, Марилла, ещё не поздно?!

– Нет, нет. Ещё только два часа дня. Они ещё пока только-только собрались, а чай организуют примерно через часок… Умойте лицо, причешитесь и наденьте клетчатое платье. А я приготовлю корзину с едой для вас. В доме полно всего! Попрошу Джерри запрячь кобылу и отвезти вас на место пикника.

– О, Марилла! – воскликнула в восторге Энни, подлетая к умывальнику. – Ещё пять минут назад мне жизнь была не мила, и я жалела, что родилась на белый свет, прости, Господи! А сейчас мне почти так же хорошо, как ангелам!

Вечером того же дня Энни вернулась в Грин Гейблз абсолютно счастливая, уставшая, в состоянии полного блаженства, которое невозможно описать.

– Ох, Марилла! Какое потрясное это было сборище! «Потрясное» – новое слово, которое я выучила сегодня. Слышала, как Мэри Алиса Белл его употребляла. Правда, очень выразительное? Всё прошло на высоте! Мы пили вкусный чай, а после мистер Хармон Эндрюс всех нас покатал на лодке. Мы плыли – шесть человек в одной лодке одновременно – по Озеру Сверкающих вод. А Джейн Эндрюс чуть не выпала за борт! Она наклонилась, чтобы нарвать водяных лилий, и если бы мистер Эндрюс не поймал её вовремя за пояс, то не удержалась бы, упала в воду и, возможно, утонула! Ах, если бы всё это случилось со мной! Это так романтично! Подобная история вызывала бы такой сильный трепет! А ещё мы ели мороженое! И я так и не в состоянии, даже теперь, описать его. Слова бессильны в данном случае! Но, Марилла, это было грандиозно!

В тот вечер за рукоделием Марилла поведала брату развязку этой истории.

– Должна признать, что я ошибалась, – искренне сказала она. – Но это – урок для меня. Я поверила её псевдоисповеди, но она звучала так правдоподобно! Так или иначе, во всём виновата я одна… А ребёнка этого вообще иногда сложно понять. Но, надеюсь, из неё вырастет нормальный человек. И ещё одно. С ней в нашем доме никогда не будет скучно!

Глава 15. Буря в школьном стакане воды

– Что за чудо-день! – воскликнула Энни, набирая в лёгкие побольше воздуха. – В такой день радуешься, что живёшь на белом свете. И жаль тех людей, которые ещё не успели родиться! Они ведь его не видят! Конечно, у них ещё будут другие замечательные дни, но этот – никогда! И это чудесно идти в школу такой красивой дорогой!

– Ну да, гораздо лучше идти здесь, чем тащиться по окружной дороге по жаре и по уши в пыли, – сказала практичная Диана, заглядывая в корзинку с ланчем и мысленно прикидывая, сколько укусов сделала бы каждая из десяти девочек, если бы между ними были разделены три сочных, вкусных пирожка с малиной, лежащих на дне.

Школьницы в Эвонли всегда делились друг с другом своими ланчами. И съесть три пирога с малиной в гордом одиночестве или даже поделиться ими только с одной, пусть даже лучшей подругой, было совершенно недопустимо. Нарушительницу неписаных законов немедленно заклеймили бы каким-нибудь обидным прозвищем вроде «жадины-говядины». Так вот, разделив свой ланч на десять ртов, девочка оставляла для себя ровно столько, чтобы подвергнуться танталовым мукам…

Девочки шли действительно красивой дорогой.

Даже богатое воображение Энни не могло подсказать ей что-либо лучше, чем эти прогулки с Дианой, когда они шли в школу или возвращались из неё. Идти в обход по главной дороге было бы не столь романтично. И они каждый раз проходили Аллею Влюблённых, Чистоту Ивы, Фиалковую Долину и Тропу Берёз. Всё это было напоено романтикой!

Аллея Влюблённых шла от садов Грин Гейблз вплоть до самого леса за фермерским хозяйством Катбертов. Этим путём гнали коров на дальнее пастбище и везли дрова, готовясь к зиме. Энни окрестила этот путь Аллеей Влюблённых ещё до того, как провела в Грин Гейблз месяц.

– Ну, конечно, не только влюбленные ходят по этой Аллее; просто мы с Дианой читаем одну замечательную книжку, и там встречается это название. Мы захотели, чтобы и у нас какая-нибудь дорожка так называлась. А правда, красивое название, полное романтики? Мы можем представить идущих по ней влюблённых! Обожаю эту Аллею Влюблённых, потому что на ней могу громко разговаривать сама с собою, и никто не скажет, что я сумасшедшая.

Самостоятельно собравшись в школу тем утром, Энни дошла до ручья по Аллее Влюблённых, где её уже поджидала Диана, и обе подружки продолжили путь по дорожке. Когда они нырнули под арку, образованную клёнами, густо покрытыми листвой, Энни сказала:

– Клёны – такие приветливые деревья! Их листья всегда приятно шелестят и что-то тебе нашёптывают.

Они миновали нехитрый мосток и вышли с Аллеи Влюблённых к дальнему полю мистера Берри. Там они в который раз насладились зрелищем Чистоты Ивы и направились в Фиалковую Долину – небольшой зелёный овраг на опушке леса мистера Берри.

– Конечно, фиалок там сейчас никаких нет, – поясняла Энни Марилле. – Но Диана видела миллионы их, растущих в этом месте весной. О, Марилла, стоит только закрыть глаза и представить там фиалки! У меня всегда аж дыхание сводит! Это я назвала овраг Фиалковой Долиной. Диана говорит, что это мой «конёк» – давать местам забавные имена. Хорошо, когда хоть что-то получается! Но это не кто иной, как сама Диана подобрала название для Тропы Берёз. Ей очень хотелось, так что я дала ей такую возможность. Это, конечно, немудрёное имя для такого места, которому нет равного в мире!

И это действительно было так. Не только Энни, но и все, кто случайно попадал туда, поражались необычайной красоте этого уголка. Узкая тропинка, петляя, спускалась с пологого холма, и бежала через лес мистера Белла, в котором мощные кроны деревьев создавали множество изумрудных экранов, преломлявших солнечный свет; проходя через эти природные «ширмы», он становился таким безупречно чистым, словно «сердце алмаза». По краям тропинки росли берёзки со стройными стволами и гибкими ветвями. Здесь было множество папоротников, диких ландышей и дёрена очерёднолистного. И всегда воздух благоухал ароматами, вокруг призывно пели птицы, а ветерок то смеялся, то нежно шептал что-то кронам деревьев. Тот, кто шёл тихо, мог увидеть зайца, прыжками пересекающего тропинку. Однажды лунным синим вечером девочки действительно обнаружили длинноухого. Внизу, в низине, тропинка выходила к главной дороге и затем тянулась к ельнику на холме; а там уже было рукой подать до школы.

Здание школы окрасили в белый цвет, а отличалось оно невысокой крышей и широкими окнами. В классах стояли удобные старые парты с откидывающимися крышками, всю поверхность которых покрывали инициалы и иероглифы, оставленные тремя поколениями школяров. Школа располагалась вдали от дороги, и позади неё возвышалась большая ель, под которой бежал ручей; в него дети спускали утром свои бутылки с молоком, чтобы сохранить его холодным и вкусным до ланча.

Когда Марилла увидела девочку, собирающуюся в школу первого сентября, её начали одолевать тайные сомнения. Энни – такой странный ребёнок! Как-то она сойдётся с другими детьми? И сможет ли примириться с вынужденным молчанием на занятиях?

Но всё пошло лучше, нежели того следовало ожидать.

Энни вернулась домой после первого дня занятий в приподнятом настроении.

– Кажется, мне понравится в школе, – заявила она. – Хотя наш учитель постоянно крутит ус и строит глазки Присси Эндрюс. Вы знаете, это уже взрослая барышня: ей шестнадцать лет и она готовится к вступительным экзаменам в королевскую Академию в Шарлотта-Тауне на следующий год. Тилли Боултер говорит, что мистер Филлипс просто сохнет по ней. У неё красивая фигура и вьющиеся каштановые волосы, которые она так элегантно зачёсывает наверх! Она сидит на длинной скамейке на «галёрке», и он постоянно торчит подле неё, якобы объясняя задание… Руби Джиллис рассказывает, что однажды она видел, как он написал что-то на её грифельной доске, и когда Присси прочла, то залилась ярким румянцем и хихикнула. Навряд ли это имеет какое-то отношение к занятиям, говорит Руби.

– Энни Ширли, не хочу слышать ничего подобного от вас о вашем учителе, – строго сказала Марилла. – Вы же не за тем в школу ходите, чтобы его критиковать! Полагаю, он вас научит хоть чему-нибудь, так что ваше дело – учиться. И нечего распускать о нём сплетни! Этого я никак не могу одобрить! Надеюсь, вы хорошо вели себя?

– Ну да, честное слово! – охотно ответила девочка. – Я сидела вместе с Дианой. Наша парта – у окна, и мы можем смотреть на Озеро Сверкающих вод. Там в школе полно хороших девочек, с которыми мы играем во время перерыва на ланч. Как чудесно, что теперь у меня много подружек! Но, конечно, Диана – мой лучший друг навсегда! Обожаю её! А от остальных я безнадёжно отстала. Они все в пятом классе, а я – только в четвёртом. И от этого мне стыдно… но зато я обнаружила, что ни одна из них не обладает таким же развитым воображением! Сегодня у нас было чтение, потом – география, история Канады и диктант. Мистер Филлипс заявил, что пишу я с позорными ошибками, и даже поднял вверх мою грифельную доску, всю испрещенную исправлениями. Я чуть не умерла на месте, Марилла! Мог бы и помягче с новенькой девочкой, то есть со мной! Зато Руби Джиллис угостила меня яблоком, а София Слоан вручила хорошенькую розовую карточку с надписью «Приходите в гости!» Завтра я верну ей эту карточку. А Тилли Боултер дала мне своё бисерное колечко, и я носила его весь день! Марилла, можно мне сделать колечко из жемчужинок от старой подушечки для булавок, что валяется на чердаке? Ах да, Марилла, чуть не забыла! Джейн Эндрюс сказала мне, что слышала от Минни МакФерсон, что Присси Эндрюс говорила Саре Джилли, что у меня очень хорошенький носик… Марилла! Это первый комплимент в мой адрес, так что я – «на седьмом небе»! А это верно, Марилла? Я знаю, что вы всегда говорите мне правду.

– Нормальный у вас нос, – коротко сказала Марилла. В тайне она уже давно отметила, что у девочки – весьма красивый носик, но говорить этого ребёнку не следовало.

Пролетело три недели, и всё пока шло благополучно.

И вот, покрытым инеем сентябрьским утром, две счастливейшие в Эвонли девочки, Энни и Диана, весело шагали по Тропе Берёз.

– Надеюсь, Гильберт Блиф прийдёт сегодня в школу, – молвила Диана. – Он гостил у своих кузин в Нью-Брансуике всё лето и только в субботу вернулся домой. Энни, он потрясающе красив! И он постоянно задирает всех девчонок! Просто нас доводит!

Впрочем, голос Дианы выдавал её истинные чувства: ей это никак не было неприятно…

– Гилберт Блиф? – переспросила Энни. – Уж не его ли имя написано на стене на крылечке вместе с именем Джулии Белл? А рядом: «Обратите внимание».

– Вот именно, – кивнула Диана. – Но не думаю, чтобы Джулия Белл ему уж так нравилась. Слышала, как он сказал, что учился счёту по её веснушкам.

– Только не говорите мне о веснушках, – взмолилась Энни. – Не очень-то это тактично, ведь взгляните на моё лицо: на нём их просто россыпи! Но я думаю, глупо писать рядом имена девчонок и мальчишек. Пусть только попробуют написать моё вместе с именем какого-нибудь парня! Никто, конечно, – поспешно добавила она, – на это не решится.

Девочка вздохнула. Она не хотела, чтобы кто-нибудь вывел её имя на чём-нибудь. Но с другой стороны немного унизительно осознавать, что никто и не собирается этого делать.

– Чепуха! – заявила Диана, чьи чёрные глаза и блестящие локоны покоряли сердца мальчишек-школяров, а по сему её имя фигурировало по крайней мере в с полдюжине мест на наружной стене школы. – Всё это – просто шутка. А вы так уж уверены, что ваше имя не напишут под словами: «обратите внимание!»? Чарли Слоан по уши влюбился в вас. Он даже сказал своей маме – заметьте, маме, – что вы – самая остроумная девочка в школе. А это звучит получше, чем просто хорошенькая.

– Ну уж нет, – зардевшись, возразила Энни. – предпочитаю быть хорошенькой, нежели умной. Терпеть не могу этого Чарли Слоана! Не выношу мальчишек с выпученными глазами. Если увижу своё имя рядом с его, я от такого удара никогда не оправлюсь! Так-то, Диана Берри! Всё это – пустяки! Главное – быть первой ученицей в классе!

– Гильберт в нашем классе, – заметила Диана. – Должна сказать, он – неформальный лидер, и ему уже почти четырнадцать, хотя он и в четвёртом классе. Четыре года назад его отец заболел и уехал лечиться в Альберту, забрав сына с собой. Там они провели три года, причём Гил нерегулярно посещал школу до тех пор, пока они не вернулись сюда. Посмотрим, посмотрим, как это вы будете первой, Энни!

– Ну и ладно, – быстро нашлась та. – Подумаешь… Они же всего-навсего – десятилетние мальчишки и девчонки! Я вчера хотела ответить, как пишется слово «вскипание», а Джоси Пай меня опередила, причём подглядывала в учебник! Мистер Филлипс этого не видел: он смотрел на Присси Эндрюс! Но я-то заметила! И метнула в неё такой презрительный взгляд, что она стала красной, как свёкла, и провалилась с ответом, в конце концов.

– Эти Паи – все плутовки, как одна, – с возмущением заметила Диана, пока они перелезали через изгородь, чтобы выйти на главную дорогу. – Джерти Пай взяла и положила свою бутылку с молоком в ручей на моё место. Представляете? Вчера это произошло, после чего я с ней не разговариваю!

Пока мистер Филлипс проверял латынь Присси Эндрюс на «галерке», Диана прошептала Энни: «Смотрите, вон Гильберт Блиф сидит через проход от вас. Не правда ли, красив?»

И Энни посмотрела. Ей было очень удобно это делать, так как вышеупомянутый Гильберт Блиф весь ушёл в «работу»: он пытался приколоть булавкой длинную жёлтую косу Руби Джиллис, сидевшей впереди него, к спинке её стула. Он оказался высоким мальчиком с каштановыми вьющимися волосами, лукавыми карими глазами и губами, растянутыми в шаловливой улыбке. Вот Руби Джиллис встала, чтобы повторить объяснение учителя, но тут же повалилась обратно, на своё место, слегка вскрикнув. Она уже было решила, что её коса дала корни… Все не сводили глаз с мистера Филлипса, который так взглянул на Руби, что та заплакала. Гильберт быстро выдернул булавку и придал своему лицу совершенно невинное выражение. Но когда буря улеглась, он, как ни в чём не бывало, подмигнул Энни с неподражаемой весёлостью.

– Да, мальчик-красавчик, этот ваш Гильберт Блиф! – усмехнулась Энни. – Но я думаю, он нагловатый. Где это видано, чтобы подмигивать незнакомой девчонке?

Настоящие события начали происходить немного позже.

Мистер Филлипс отправился на «галёрку» объяснять задачку по алгебре мисс Эндрюс, а остальные «мученики науки» с усердием трудились, – кто над поглощаемыми втихомолку зелёными яблоками, а кто – над заполнением пустого пространства грифельной доски всякими картинками. Ученики перешёптывались и гоняли по проходу кузнечиков, заставляя их прыгать вверх-вниз. Гильберт Блиф всячески старался привлечь внимание Энни Ширли и полностью провалился с этой затеей, так как в тот момент она не думала ни о нём, ни о ком-либо вообще из школьников Эвонли. Подперев рукою подбородок, она сосредоточила свой взгляд на покрытой бликами поверхности Озера Сверкающих вод, которое просматривалось из западного окна. В мечтах она унеслась далеко-далеко, и ничего не видела и не слышала. В тот момент для неё существовали лишь собственные грёзы.

Гильберт Блиф не привык к тому, чтобы девчонка полностью игнорировала его знаки внимания. Нет, она должна посмотреть на него, эта рыжая Ширли с тонко очерченным подбородком и огромными глазами, каких нет ни у одной другой школьницы в Эвонли!

Гильберт наклонился через проход к Энни, сгрёб кончик длинной огненно-рыжей косы и, натянув её над проходом, прошептал прерывающимся шёпотом: «Рыжая, рыжая!»

Энни медленно повернулась, и в глазах её вспыхнула ненависть. Но это было ещё только начало! Она вскочила на ноги; мечты её бесследно развеялись, как дым. Глаза снова недобро блеснули на Гильберта; они наполнились слезами гнева.

– Что ты сказал, гнусный мальчишка? – воскликнула она. – Как ты осмелился?!

И вдруг – бамс! – Энни подняла свою грифельную доску и опустила её прямо на голову Гильберта. При этом раздался странный звук: треснула, – не голова, конечно, – злополучная доска, – прямо пополам.

В школе Эвонли любили зрелища. А это было особенно впечатляющим. Все хором произнесли «О-о!» в страшном восторге. Диана замерла от изумления. Руби Джиллис, склонная к истерикам, зарыдала. Томми Слоан выпустил из рук целую команду кузнечиков, которые, воспользовавшись тем, что их «хозяин», открыв рот, обозревает «поле битвы», ускакали прочь стройными рядами.

Мистер Филлипс, гордо шествуя по проходу, приблизился к Энни и положил свою тяжёлую руку ей на плечо.

– Ну и что всё это значит, Энн Ширли? – сурово спросил он.

Энни не проронила ни слова в ответ. Нет, это уже слишком: требовать от неё, чтобы она рассказала всей школе, что её обозвали «рыжей»!

Это был не кто иной, как Гильберт, поднявшийся с места и твёрдо заявивший:

– Мистер Филлипс, это моя вина. Я дразнил её.

Учитель отмахнулся от него.

– Среди моих учеников, да с таким лютым, мстительным характером! – сказал он таким тоном, словно сам факт принадлежности к его ученикам должен напрочь искоренить все страсти и грехи в простых смертных. – Энн, идите сюда и встаньте на возвышение перед доской! Всю оставшуюся часть дня вы простоите здесь!

Энни скорее бы предпочла, чтоб её высекли! Такое наказание для её чувствительной натуры оказалось похлеще кнута! С белым, как полотно, застывшим лицом она повиновалась. Мистер Филлипс взял кусок мела и написал на доске над головой девочки: «У Эн Ширли – плохой характер. Эн Ширли должна научиться держать себя в руках». Затем он громко прочёл это, так что даже первоклассники, ещё не умеющие читать, всё поняли.

Так Энни и простояла до конца занятий с позорным «ярлыком» над головой. Она не расплакалась и не повесила нос. Гнев всё ещё душил её и не давал сникнуть во время всей этой унизительной экзекуции. Возмущённая, с багровыми пятнами на щеках она встречала сочувственный взгляд Дианы, унизительные кивки Чарли Слоана и злорадные улыбочки Джоси Пай. Что же касается Гильберта Блифа, то она даже и не смотрела в его сторону. Никогда она на него не посмотрит! И никогда не заговорит!!

После занятий, Энни шла, высоко подняв свою рыжеволосую голову. Гильберт Блиф попытался было перехватить её на крыльце.

– Мне страшно жаль, что я выкинул такую штуку с вашими волосами, Энни, – сокрушённо пробормотал он. – Ну, не дуйтесь на меня до бесконечности!

Энни презрительно прошла мимо него, даже не взглянув, и не подавая виду, что слышала его слова.

– Энни, как вы могли? – вздохнула Диана полувосхищённо, полуукоризненно, когда они спускались на дорогу. Диана чувствовала, что уж она-то не устояла бы перед мольбой Гильберта.

– Никогда не прощу Гильберта Блифа, – отрезала Энни. – А мистер Филлипс упустил «н» и «а» при написании моего имени. Мою душу будто выжгли раскалённым железом, Диана!

Диана толком не поняла, что имела в виду подруга. Она лишь почувствовала, как ей плохо.

– Ну и пусть бы Гильберт поиграл с вашими волосами, Энни! – сказала она примирительно. – Ведь он со всеми девочками так! И над моими волосами он смеётся, потому что они такие чёрные. Меня он обзывал вороной много раз. И никогда не слышала, чтобы он перед кем-нибудь извинялся.

– Одно дело – «ворона», а другое дело – «рыжая»! – с достоинством заметила Энни. – Гильберт Блиф глубоко оскорбил мои чувства, Диана!

Возможно, на этом весь инцидент и был бы исчерпан. Но одно событие часто влечёт за собой целую цепочку других.

Школьники Эвонли часто проводили обеденное время, собирая смолу в ельнике мистера Белла, что напротив большого пастбища, принадлежавшего ему же. Отсюда они могли хорошо видеть дом Ибена Райта, где господин учитель обедал. Завидев мистера Филлипса, выходящим из него, они со всех ног мчались в школу. Но их путь был в три раза длиннее, чем дорожка от дома мистера Райта до школы, так что приходилось очень спешить. Обычно они прибегали, сильно запыхавшись, а некоторые и опаздывали минуты на три.

На следующий день мистер Филлипс был охвачен приступом инспектирования, который у него повторялся время от времени. Перед тем, как отправиться обедать, он провозгласил, что когда вернётся, все школьники должны сидеть на своих местах. Иначе последует наказание.

Все мальчики и некоторые из девочек отправились в ельник мистера Белла, как обычно, намереваясь только быстро собрать «жевательную смолу» и задать стрекача. Но янтарная смола соблазнительна, а ельники густы и заманчивы. Так они собирали смолу, оттягивали время и блуждали кто где. И, как всегда, первым напоминанием о быстротечности времени была реплика Джимми Гловера. С верхушки старой, патриархальной ели он крикнул: «Учитель возвращается!»

Девочки, которые были на земле, под ёлками, бросились бежать первыми и достигли школы как раз вовремя; ни единой секунды у них в запасе не оставалось. Мальчики, которым пришлось спускаться с деревьев, опоздали; Энни же, хоть и не собирала смолу, но пришла позже всех. Она счастливо провела время в ельнике, в самом дальнем его уголке; по пояс в папоротнике-орляке, тихо напевая, с венком из белых лилий на голове, она напоминала нимфу этих тенистых мест. Конечно, Энни могла бежать так же быстро, как лань. И она даже догнала мальчишек в дверях и вошла в школу, затёртая между ними, как раз в тот момент, когда мистер Филлипс вешал свою шляпу на крючок.

Краткий приступ инспектирования, охвативший было господина учителя, миновал. Не очень-то ему хотелось наказывать дюжину опоздавших. Но сдержать учительское слово было необходимо, и он обвёл всех взглядом в поисках «козла отпущения» и нашёл его в Энни, севшей, вернее, почти упавшей на своё место. Девочка никак не могла отдышаться; вид у неё был растрёпанный и какой-то ухарский в съехавшем набок, закрывшем одно ухо, венке из лилий, который она забыла снять.

– Энн Ширли, так как вам, видно понравилась компания мальчиков, мы предоставим вам возможность насладиться приятным обществом, – с сарказмом сказал он. – Выньте эти цветы из волос и садитесь-ка с… Гильбертом Блифом!

Остальные мальчики захихикали. Диана, бледнея от жалости, сняла венок с головы подруги и стиснула её руку. Энни стояла и смотрела на учителя, словно оцепенев.

– Вы слышали, что я сказал, Энн? – строго спросил он.

– Да, сэр, – медленно произнесла девочка, – но… не стоит этого делать!

– Как раз наоборот! – этот сарказм в его голосе, проявлявшийся в подобных случаях, все дети, в том числе Энни, дружно ненавидели. Дальнейшие слова учителя прозвучали как выстрел или удар кнутом. «Немедленно мне повинуйтесь!» – грозно сказал он.

Секунду Энни ещё колебалась, подумывая над тем, уж не ослушаться ли ей. Затем, поняв, что помощи ей ждать неоткуда, гордо поднялась, пересекла проход и уселась рядом с Гильбертом Блифом, пряча лицо своё в ладони рук, которые положила на парту. Руби Джиллис, разглядевшая его в тот момент, рассказывала другим по дороге домой из школы, что «пра-а-ктически не видала в жизни такого лица, цвета мела и с ужасающими красными пятнами».

Для Энни всё это оказалось катастрофой.

Лишь её одну выделили из дюжины других провинившихся для того, чтобы наказать. Потом было уже кошмарно одно то, что приходилось сидеть с мальчишкой. А от того, что этим мальчишкой являлся Гильберт Блиф, становилось и вовсе невыносимо. Энни чувствовала, что она не сможет всё это вынести, даже стараться бесполезно. Всё её существо кипело от стыда, гнева и унижения.

В начале другие школьники смотрели на неё, шушукались, хихикали и подталкивали друг друга локтями. Но поскольку Энни не поднимала головы, и, казалось Гильберт корпел над дробями, как если бы ничего другого и не существовало, они вскоре вернулись к своим собственным задачам; на Энни перестали обращать внимание. Когда мистер Филлипс оповестил, что урок истории окончен, Энни могла бы уйти. Но она даже не пошевелилась. Мистеру Филлипсу, который перед тем, как начать новый урок сочинял оду «К Пресцилле», никак не давалась упрямая рифма, и он упустил из виду Энни. Когда никого не было рядом, Гильберт извлёк из парты маленькую розовую конфетку в форме сердца, на которой было написано: «Вы – милая!», и пустил её по гладкой поверхности прямо под изгиб девочкиной руки. Энни вдруг невозмутимо поднялась, аккуратно зажала розовую конфетку между кончиками пальцев и, бросив на пол, стёрла её в порошок каблуками. Затем, не удостоив Гильберта ни единым взглядом, она вернулась в исходную позицию…

Когда в школе закончились занятия, Энни подошла к своей парте, демонстративно вынула из неё абсолютно всё: книги, табличку для письма, перо и чернила, Евангелие, учебник по арифметике. Всё это она аккуратно сложила на треснувшую пополам грифельную доску.

– Энни, зачем вы всё это забираете домой? – нетерпеливо спросила Диана, как только они очутились на дороге. Она не решилась задать этот вопрос раньше.

– В школу я больше не вернусь, – сказала Энни.

Диана глотнула воздух и уставилась на подругу, чтобы понять, не шутит ли она.

– А Марилла позволит вам сидеть дома? – недоверчиво спросила она, наконец.

– Придётся ей это сделать! – угрюмо ответила Энни. – Я никогда больше не пойду в школу к этому учителю!

– Ах, Энни! – Диана готова была залиться слезами. – Теперь мне понятно! Что же мне-то делать? Мистер Филлипс заставит сидеть с этой противной Джерти Пай! Она пока сидит одна… Возвращайтесь, Энни!

– Я всё бы для вас сделала, Диана, – с грустью произнесла Энни. – Палец бы дала на отсечение, если б от этого вам была бы польза. Но вот этого сделать не могу, и не просите. Не терзайте душу мою!

– Подумайте о том, сколько всего интересного пройдёт мимо вас! – сетовала Диана. – У ручья мы собираемся строить красивейший новый домик, а на следующей неделе в школе состоится бал. Вы же никогда не участвовали в балах, Энни, ведь так? Всё это – просто здорово! А ещё мы разучим ту песенку, которую сейчас изучает Джейн Эндрюс. А Алиса Эндрюс принесёт новёхонький цветочный каталог на следующей неделе, и все мы станем читать его вслух, у ручья. А вы ведь так классно читаете вслух и любите это занятие!

Но Энни ничем нельзя было пронять. Она решила, что ноги её в школе больше не увидят. К мистер Филлипсу?! Никогда! Об этом она и сообщила Марилле, когда вернулась домой.

– Ерунда! – проворчала Марилла.

– Вовсе и нет! – возразила Энни, и глаза её засветились непонятным торжеством. Она добавила терпеливо: – Разве вы не понимаете, Марилла? Меня оскорбили.

– Оскорблённый сверчок! Завтра отправитесь в школу, как миленькая.

– О, нет! – Энни мягко покачала головой. – Не собираюсь! буду учить уроки дома; если нужно, – могу молчать часами. Но в школу не вернусь, уверяю вас!

На лице Энни было написано непоколебимое упрямство. Марилла поняла, что на сей раз это – «твёрдый орешек», и мудро решила не забегать вперёд.

«Схожу, навещу Рейчел сегодня вечером, – подумала она. – Нечего пререкаться с Энни сейчас. Она слишком измученная; видно, ей досталось в самом деле, раз она встала в позу. Как я понимаю из всего этого, мистер Филлипс улаживал дела, щедро раздавая шлепки… Но ей об этом говорить нельзя, разумеется! Надо обсудить это с Рейчел. Она как-никак водила десятерых детей в школу, так что она на этом «собаку съела». Вероятно, ей уже всё известно!»

Марилла обнаружила миссис Линд за её обычным занятием: обработкой лоскутного одеяла. Она работала продуктивно и весело, как всегда.

– Полагаю, вы в курсе, зачем я пришла, – сказала Марилла немного застенчиво.

Миссис Линд кивнула.

– Речь пойдёт о сегодняшнем скандале вокруг Энни, который разразился в школе, надо думать? – понимающе спросила она и добавила:

– Тилли Боултер заглянула ко мне по пути домой и выложила всё, как есть.

– Не знаю, что с ней и делать, – призналась Марилла. – Заявила, что в школу возвращаться не собирается. Никогда не видела более упорного ребёнка! Меня не покидало предчувствие чего-то дурного, когда она ещё только начала ходить в школу. Слишком уж всё шло как по маслу… Она натянута, как струна! Что делать, Рейчел?

– Ну, если вам нужен мой совет, Марилла, – дружелюбно начала та, – миссис Линд с удовольствием их даёт! Для начала я бы постаралась её как-нибудь отвлечь от грустных мыслей. Пусть развеется! По-моему, здесь мистер Филлипс сплоховал. Конечно, детям этого не следует говорить ни в коем случае! Но вот вчера он вполне справедливо наказал её за то, что вышла из себя. Но сегодня – другое дело. Уж если наказывать, то надо было наказывать и других опоздавших тоже, не только её одну. И потом, что это за наказание, сажать девочек к мальчикам? Это не тонко! Тилли Боултер просто негодовала! Она встала на сторону Энни, как и все остальные школьники. Энни весьма популярна среди них. И кто бы мог подумать?

– Тогда вы действительно думаете, что лучше оставить её дома? – в изумлении спросила Марилла.

– Да. Не могу утверждать, что школа пойдёт ей на пользу, пока она сама снова не убедит себя в этом. Пусть поостынет с недельку-другую и сама изъявит желание вернуться к занятиям. А если вы её принудите пойти в школу сейчас, – одному богу известно, что ей взбредёт в голову, и какого переполоху она ещё наделает! Чем меньше шуму, – тем лучше, по-моему. Она много не пропустит, но хуже будет, если вернётся в подобном состоянии. Не могу утверждать, что мистер Филлипс – отменный педагог… Дисциплина у него держится на сплошных скандалах, его мало заботят младшие школьники, зато всё своё время занимается старшими, которых готовит в королевскую Академию… Ему бы никогда не доверили школу ещё на целый год, если б не его дядя, член правления. Знаем мы это правление! Их всего-то, – раз, два и обчёлся! Воображаю, какое образование получат дети на нашем острове!

Миссис Линд пожала плечами с таким видом, словно образовательная система немедленно процвела бы, если б её возглавила она сама.

Марилла решила воспользоваться советом Рейчел Линд, и ни словом больше не обмолвилась с Энни об её возвращении в школу. Девочка учила уроки дома, выполняла всякую домашнюю работу и играла с Дианой холодными осенними фиолетовыми сумерками.

Но когда они случайно столкнулись с Гильбертом Блифом на дороге, ведущей в воскресную школу, Энни прошла мимо с ледяным презрением, ни капельки не оттаяв, несмотря на его дипломатичные ходы. Провалились и все попытки Дианы примирить их. Итак, Гильберт Блиф нажил себе в Энни врага. И чем больше ненависти питала девочка к нему, тем нежнее она привязывалась к Диане. Маленькое детское сердце не знало полумеры: девочка горячо любила одну, и в равной степени горячо ненавидела другого.

Однажды вечером Марилла, возвращавшаяся из сада с корзиной, полной спелых яблок, застала Энни в одиночестве сидящей у восточного окна и горько плачущей.

– Ну, что ещё случилось? – спросила она.

– Это из-за Дианы, – всхлипнула та. – Я так её люблю, Марилла! Уже не могу жить без неё… Но знаю наверняка, что когда мы вырастем, Диана выйдет замуж, уедет и покинет меня… Что же тогда делать?! Я уже ненавижу её будущего мужа! Лютой ненавистью ненавижу! Моё воображение нарисовало всё это: её свадьбу, белоснежные платье невесты и фату… Она будет красивая, словно королева. А себя я вижу тоже в элегантном платье с буфами, как и полагается подружке невесты… Но под моей внешней весёлостью притаилась смертельная тоска! И вот я говорю Диане: «Проща-а-й!».

Продолжать дальше она уже не смогла и заплакала навзрыд.

Марилла быстро вышла, чтобы не показывать Энни своего дёргающегося лица. Не успев добраться до ближайшего стула, она буквально покатилась со смеху. Такого искреннего взрыва хохота давно уже не наблюдалось у Мариллы, и Мэтью, пересекавший в это время двор, замер в крайнем изумлении. Когда ещё Марилла смеялась вот так?!

– Ну, Энни, – молвила мисс Катберт, как только пришла в себя. – Проблем тебе не занимать! Даже когда сидишь дома, они найдутся. Вот она, палка о двух концах – богатое воображение!.

Глава 16. Диана приглашена на чай с трагическим исходом

Октябрь по праву слыл очень красивым месяцем в Грин Гейблз; берёзки в лощине одели золотые, словно затканные солнечным светом наряды; листья клёнов, что росли за садом, сменили цвет на темно-малиновый, а дикие вишни вдоль дорожки, отбрасывающие на неё причудливые тени, стояли все в красном и бронзово-зеленом; поля медленно засыпали, впитывая последнее солнечное тепло, будто прощальный привет из далекого, давно отшумевшего лета.

Энни восхищённо обозревала красочный мир вокруг себя.

– О, Марилла! – воскликнула она в субботу утром, вбегая, пританцовывая, с букетом ярких листьев в руках. – Какое счастье, что на белом свете есть октябрь! Представляете, если б мы просто перепрыгивали с сентября на ноябрь?!. Только взгляните на эти кленовые листья! Правда, они заставляют трепетать, и даже несколько раз?! Пойду, украшу свою комнату.

– Кому они нужны! – проворчала Марилла, чей эстетический вкус не был слишком развит. – И так уже забили комнату чем попало! Столько барахла с улицы натащили! Энни, спальни нужны для того, чтобы в них спать!

– О, но и мечтать, Марилла! А когда комната вся уставлена разными вещицами, в ней и мечтается лучше! Собираюсь поместить эти листья в тот голубой кувшин, и поставлю его на стол!

– Смотрите, не потеряйте их все на лестнице, когда будете подниматься наверх! Сегодня я собираюсь на встречу благотворительного общества в Кармоди. До того, как стемнеет, домой не вернусь! Вам нужно будет организовать ужин для Мэтью и Джерри, и смотрите, не забудьте поставить чайник на огонь, как в прошлый раз!

– Да, как это я забыла! – извиняющимся тоном сказала Энни. – Но в тот день я всё размышляла, какое бы имя придумать для оврага, пока меня не осенило, что лучше, чем Фиалковая Долина, и не назовёшь! Но другие мысли тогда отступили на второй план. А Мэтью – такой хороший! Он никогда не бранится. Пошёл и сам поставил чайник. Сказал, что даже если мы будем ждать его битый час, – это не смертельно. Но время пролетело быстро, так как я поведала ему прекрасную сказочную историю. Конец я забыла, но придумала свой, а Мэтью так и не догадался, в каком месте я начала излагать свою версию.

– Мэтью станет потакать вам, даже если вам вздумается перенести ужин на середину ночи! Но будьте умницей на этот раз. И не знаю, конечно, может я вас балую, – но мне кажется, вдвоём с Дианой вам веселее. Так пригласите её на чай!

– О, Марилла! – всплеснула руками Энни. – Какая прекрасная идея! Нет, вы вовсе не лишены воображения: иначе невозможно было бы представить, как долго ждала я этого момента! Чаепитие по-взрослому! А можно взять чайный сервиз с розочками?

– Конечно, нет! Ещё чего! Вам же известно, что я достаю его только в особых случаях, например, когда пастор или кто-нибудь из благотворительного общества приходит на чай. Возьмёте старый, коричневый сервиз. Но можете открыть ту маленькую жёлтую баночку с вишнёвым вареньем. Не пропадать же ему! Кажется, оно уже начинает портиться… Ну, ещё можете взять фруктовый кекс и немного печенья.

– Представляю себя сидящей во главе стола и разливающей чай, – сказала Энни, мечтательно закрывая глаза. – А ещё – как я спрашиваю Диану, пьёт она чай с сахаром или без! Знаю, что без сахара, но непременно спрошу её, как будто мне и невдомек. А как я буду настаивать на том, чтобы она положила себе ещё кусочек фруктового кекса и варенье! О, Марилла, это просто сенсация дня! А можно мне проводить её в холл, чтобы она оставила там шляпку? И так хотелось бы посидеть с ней вместе в приёмных покоях… Ну, то есть в гостиной для приёма особо важных гостей!

– Нет. Какие там «приёмные покои»! Для вас и вашей компании вполне сойдёт обычная столовая. Но там осталась распитая после церковного собрания прошлым вечером, ополовиненная бутылочка малиновой наливки. Надо посмотреть на второй полке шкафа в столовой. Вы могли бы тоже угоститься вместе с Дианой, если захотите! Можете взять также сладкое печенье, ибо Мэтью припозднится сегодня к чаю, так как отвозит картофель на корабль.

И Энни помчалась в лощину, миновала Поток Дриады, поднялась через ельник в Очард Слоуп, чтобы позвать к чаю Диану.

В результате, как только Марилла выехала со двора в Кармоди, перед Энни предстала Диана, облачённая в один из своих лучших (но не самый лучший!) нарядов. Она выглядела именно так, как и надлежит выглядеть, когда вас приглашают к чаю. Обычно она вбегала без стука прямо на кухню; но на сей раз, девочка постучала во входную дверь. И только тогда Энни, одетая в одно из лучших своих платьев (но не самое лучшее!.), открыла её и впустила гостью. Девочки важно пожали друг другу руки, как если б вовсе не были знакомы. Эта неестественная серьёзность длилась до тех пор, пока маленькая хозяйка не провела Диану в комнату в восточном крыле, чтобы та могла оставить там шляпку и пока девочки не уселись минут на десять в столовой поболтать.

– Как поживает ваша матушка? – вежливо осведомилась Энни, будто бы вовсе и не застала миссис Берри в добром здравии и отличном расположении духа сегодня утром за сбором урожая яблок.

– Благодарю, она в полном порядке. Полагаю, мистер Катберт отвозит сегодня картофель на «Лилию песков»? – спросила в свою очередь Диана, как если бы Мэтью и не подвозил её утром на своей телеге к мистеру Хармону Эндрюсу.

– Да. Урожай картофеля очень богатый в этом году. Надеюсь, у вашего отца картофель тоже уродился.

– Спасибо, он достаточно хорош! А вы уже много собрали яблок?

– Ещё как много! – воскликнула Энни, забывая об этикете. Быстро вскочив, она сказала весело: – Бежим в сад и нарвём их, красных, сладких, Диана! Марилла разрешила собирать те, которые на дереве слева! Марилла – такая славная! Она позволила нам отведать фруктового кекса и вишнёвого варенья с чаем! Но это – дурной тон рассказывать гостям о том, чем их собираются угостить, поэтому, я не скажу вам, что мы будем пить, кроме чая! Начинается на «м», а кончается на «а»! И она – ярко красного цвета! Люблю… напитки красного цвета! Они раза в два вкуснее напитков любых других цветов! А вы как думаете?

Яблоневые ветви в саду склонялись к самой земле под тяжестью плодов. В нём было так хорошо, что девочки провели большую часть времени, сидя на траве в уютном уголке сада. Местами иней покрывал землю, которую освещал мягкий, осенний солнечный свет. Девочки болтали, до тех пор, пока разговор не иссяк сам собой, и уплетали сочные яблоки. Диане было много чего порассказать подруге о том, что произошло в школе за время её отсутствия. Ей пришлось сесть с Джерти Пай, которую терпеть не могла. Карандаш Джерти так противно скрипел всё время, когда она писала, что у Дианы стыла кровь; старая Мэри Джой с залива дала Руби Джиллис магический камень, с помощью которого та вывела у себя все бородавки, – честное слово! В новолуние следует поскрести бородавки этим камнем и затем бросить его через левое плечо. Имя Чарли Слоана написали рядом с именем Эм Уайт, что совершенно вывело из себя последнюю. Сэм Боултер «доводил» мистера Филлипса, за что и был высечен публично. После этого в школу явился отец Сэма и позволил проделать ту же самую процедуру над ещё одним из своих чад. У Мэтти Эндрюс – новый красный капор и вышивкой голубого цвета с кисточками по краям. Она так этим гордится, что может лопнуть ненароком. А Лиззи Райт не разговаривает с Мими Уилсон, так как её взрослая сестра отбила у сестры Лиззи жениха. И все скучают по Энни Ширли и ждут не дождутся, когда вы, Энни, вернётесь в школу! И Гильберт Блиф в том числе.

Но о нём Энни слушать не желала. Она вскочила и предложила пройти в дом и отведать малиновой наливки.

Энни обыскала всю вторую полку в шкафу в столовой, но не нашла там бутылочку, о которой говорила Марилла. После продолжительных поисков, она была обнаружена в самом дальнем углу верхней полки. Энни поставила её на поднос вместе с бокалом.

– Ну, угощайтесь, Диана, – вежливо предложила она. – Я-то не чувствую себя в состоянии после всех этих съеденных в саду яблок!

Диана наполнила бокал и, посмотрев на чудный ярко-красный цвет наливки, сделала несколько глотков, смакуя напиток.

– Это потрясающая малиновая наливка, Энни, – сказала она. – Даже не знала, что она может быть такой вкусной.

– Я счастлива, что она пришлась вам по вкусу. Наливайте ещё, если хочется! А я тем временем выбегу и зажгу огонь! Это так хлопотно – поддерживать в доме порядок, не правда ли?

Когда Энни вернулась из кухни, Диана допивала второй бокал полюбившейся ей малиновой наливки. И так как Энни предлагала ещё, она не отказалась и от третьего. Бокалы были высокими, а наливка – отменной.

– Лучшей я и не пила, – призналась Диана. – Гораздо вкуснее, чем у миссис Линд, хотя она так восхваляет свои наливки. Но они ни в какое сравнение не идут с этой!

– Вероятно, это и так, – лояльно сказала Энни. – Марилла прекрасно готовит. Она и меня учит, но, уверяю вас, Диана, это – каторжный труд! И потом нет того простора для воображения! Надо только следовать рецептам. Один раз я, когда пекла пирог, забыла положить в него муку. Я как раз выдумывала прекрасную историю про нас с вами, Диана. Представьте, что вы безнадёжно больны оспой, и врачи оставили всякую надежду, но тут появляюсь я и дежурю, не отходя, у вашей кровати; вы возвращаетесь к жизни, но теперь уже я заболеваю оспой и… отхожу в мир иной. Меня хоронят на кладбище среди тех тополей, а вы сажаете на моей могилке розовый куст и орошаете его всякий раз слезами. И вы никогда, никогда не забудете свою подругу детства, отдавшую за вас жизнь. О, Диана, не правда ли, такая трогательная история? По щекам моим бежали слёзы, когда я замешивала тесто. Но вот муку я забыла добавить, и пирог, если так вообще можно назвать это, получился плоским, как доска. Знаете, Диана, мука так необходима для пирогов… Марилла была сильно раздражена, и это не удивительно. Я такая обуза для неё!

Вот и на прошлой неделе её совсем подкосила история с соусом для пудинга. Во вторник к обеду у нас был пудинг с изюмом. Половина пудинга и соус в соуснице остались нетронутыми. Марилла рассудила, что всё это вполне подойдёт к десерту и на следующий обед, и велела мне убрать остатки в буфет, на полку, прикрыв чем-нибудь сверху. Ну я и подумала, что сделать это надо как следует, но пока несла поднос с едой, представила, что я – монахиня. Конечно, я – протестантка, но вообразила себя католичкой. Я постригаюсь в монахини, чтобы залечивать раны своего разбитого сердца вдали от мирской суеты. И из головы вылетело, что нужно ещё прикрыть сверху соус. Вспомнила об этом только на следующее утро и бросилась к буфету. Диана, вообрази весь мой ужас, когда я обнаружила в соусе… утонувшую мышь! Я вытащила её ложкой, бросила во двор и затем вымыла ложку в трёх водах. Марилла доила коров, так что я была полна решимости спросить её, когда она вернётся, нельзя ли скормить соус свиньям; но когда она вошла в дом я уже представляла себя Феей Мороза, летящей через леса и меняющей цвет листьев деревьев на красный и жёлтый, на тот, который им хочется. Так что мне опять было не до пудингового соуса, и Марилла отослала меня собирать яблоки. А потом заглянули мистер и миссис Честер Росс из Спенсервейля. Вы знаете, они оба такие элегантные, особенно, миссис Честер Росс. Когда Марилла позвала меня, стол был уже накрыт, и все сидели за ним. Изо всех сил я старалась вести себя культурно и рафинированно, чтобы миссис Честер Росс подумала, что хотя я и неказистая, но воспитана, как леди. Всё шло просто прекрасно до того момента, как появилась Марилла с пудингом в одной руке и соусником с разогретым соусом, – в другой. Диана, это был настоящий кошмар! Помню, как я вскочила в полный рост и завизжала: «Марилла, вы не должны трогать этот соус! В нём утонула мышь! Забыла вас предупредить!» Диана, даже если мне суждено прожить сто лет, никогда не забуду этого позора! Миссис Честер Росс лишь взглянула на меня, но я чуть было не сгорела от стыда. Она такая прекрасная хозяйка, так что представьте, что она теперь подумает о нас! Марилла покраснела до ушей, но не сказала ни единого слова, – тогда! Она просто унесла и соус и пудинг и принесла на десерт клубничного варенья. Она даже мне предложила немного, но мне никакая еда в горло уже не лезла… Я сидела, словно на раскалённых углях. После того, как достойная чета удалилась, Марилла устроила мне головомойку. Ой, Диана, что случилось?

Диана с трудом держалась на ногах. Она снова села, обхватывая руками голову.

– Я… я ужасно себя чувствую! – простонала она. – Надо идти домой прямо сейчас!

– Но как же чай?! – возопила Энни. – Сейчас побегу и заварю его. Сию минуту!

– Мне нужно домой, – повторила Диана, немного осоловело, но твёрдо.

– Но ведь есть ещё ланч! – взмолилась Энни. – Кусочек фруктового кекса, может быть? Или вишнёвого варенья? Прилягте на софу, и вам сразу полегчает. Где у вас болит?

– Домой! – прошептала Диана, и это было всё, что она смогла сказать. Напрасно Энни умоляла её остаться.

– До чая ни одна компания не должна расходиться, – посетовала она. – Ох, Диана, неужели это и в самом деле оспа, как вы думаете? Если так, то я немедленно иду вместе с вами, чтобы вас выходить. Можете на это рассчитывать. Никогда не покину вас! Но мне так хочется, чтобы вы остались на чай! Так, где вы чувствуете боль?

– Страшно голова кружится, – произнесла Диана.

И действительно, походка её была нетвёрдой. Энни, вся в слезах разочарования, забрала её шляпку и проводила вплоть до самого забора усадьбы Берри. Она проплакала весь обратный путь до Грин Гейблз. Дома она, со скорбным выражением на лице, убрала в буфет малиновую наливку и заварила чай для Мэтью и Джерри, которым и перепало всё, что она готовила для своей гостьи.

На следующий день было воскресенье. Дождь лил с утра до вечера, не переставая, и Энни не выходила из усадьбы. В понедельник, около полудня, Марилла отправила девочку с поручением к миссис Линд. Та вернулась очень быстро, пролетев со слезами на глазах по дорожке, точно метеорит. Упав на софу в кухне, она уткнулась в неё лицом. Отчаянные рыдания сотрясали всё её худенькое тело.

– Что опять стряслось, Энни? – с сомнением и испугом спросила Марилла. – Надеюсь, вы не надерзили миссис Линд снова?

Вместо ответа девочка, ещё пуще, залилась слезами.

– Энни Ширли, отвечайте, когда к вам обращаются! А ну-ка, выкладывайте, что там у вас на душе!

Энни приподнялась на софе, – эдакое живое олицетворение трагедии.

– Миссис Линд ходила проведать миссис Берри, которая находится в ужасном состоянии, – всхлипнула она. – Говорит, что я напоила Диану в субботу и отправила её домой совершенно больную. Она теперь считает, что я испорченная, дрянная девочка, и никогда, никогда не позволит Диане играть со мной! О, Марилла, как мне пережить это горе?

Марилла уставилась на неё в полном изумлении.

– Напоила Диану?! – воскликнула Марилла, когда к ней вернулся дар речи. – Энни, либо вы, либо миссис Берри спятили. Что же вы ей такое давали?

– Ничего, только малиновую наливку, – пробормотала Энни. – Никогда не думала, что от неё пьянеют, Марилла, даже если опорожнят три бокала, как это сделала Диана. Всё это похоже на историю с мужем миссис Томас! Но у меня и в мыслях не было спаивать её!

– Пьяные сверчки! – буркнула Марилла, направляясь к шкафу в столовой. Там на полке она обнаружила бутылку со смородиновым вином трёхлетней выдержки, собственноручно изготовленным Мариллой; в общем и целом его оценили в Эвонли положительно; и среди тех, кто, мягко говоря, не одобрял этот крепкий напиток, была миссис Берри, отличавшаяся особой строгостью. Внезапно Марилла вспомнила, что отнесла бутылочку с малиновой наливкой в погреб, а не в шкаф, как было сказано Энни.

Она вернулась на кухню, держа в руке бутылку вина. Её снова разбирал смех.

– Энни, у вас особый талант, – создавать проблемы там, где их нет! Вы щедро угощали Диану вовсе не наливкой, а вином из смородины. Вы-то сами представляете себе разницу?

– Никогда его не пробовала, – ответила Энни. – Я-то думала, что это была наливка! А мне так хотелось показать Диане, как я… гостеприимна! А она вдруг заболела и отправилась домой. Миссис Берри рассказала миссис Линд, что Диана пришла домой совершенно пьяная… Она глупо хохотнула, когда её мама спросила, что случилось, и завалилась спать. Проспала она много часов подряд. Миссис Берри по запаху алкоголя догадалась, что дочь пьяна. Вчера её весь день мучила страшная головная боль. Миссис Берри просто негодует. Она никогда, никогда не поверит в то, что я сделала это без злого умысла!

– Лучше бы наказала свою Диану за то, что та пьёт по три бокала чего попадя, – проворчала Марилла. – От трёх бокалов она бы и от наливки под стол свалилась! Что ж, история эта – на руку врагам моего смородинового вина, хотя я уже три года, как его не делала, так как пастор этого не одобрил. Я просто держала эту бутылку для профилактики болезней. Ну, ну, детка, не плачьте! Это – не смертельно. Однако, мне очень жаль, что всё так обернулось.

– Я должна выплакаться, – вновь всхлипнула Энни. – Сердце моё разбито. Звёзды отвернулись от меня, Марилла! Мы с Дианой навеки разлучены. О, Марилла, разве могла я о таком подумать, когда мы давали клятву друг другу?

– Не глупите, Энни. Миссис Берри ещё, конечно, сто раз передумает, когда узнает, что вы не виноваты! Думаю, она подозревает вас в том, что вы якобы подшутили над её девочкой, или что-то в этом роде. Лучше всего вам сходить сегодня вечером к ним, да выложить всё как есть.

– Не могу собраться с духом, чтобы взглянуть в глаза матери Дианы, – вздохнула Энни. – Мне бы хотелось, чтобы вы сходили, Марилла! Вы гораздо более… представительная, нежели я. И вас она скорее станет слушать!

– Ну и схожу, – сказала Марилла, соглашаясь, что это мудрое предложение. – Вытирайте слёзы, Энни. Всё будет в порядке.

Но насчёт того, что «всё будет в порядке» Марилла явно поторопилась. Она уже не была так уверена в этом, когда возвратилась из Очард Слоупа. Энни несла дозор у дверей и бросилась встречать её.

– О, Марилла, я догадалась по вашему лицу, что вы вернулись ни с чем! – грустно сказала она. – Итак, миссис Берри не прощает меня?

– Миссис Берри? Какое там! – мрачно сказала Марилла. – Из всех женщин-мастеров алогизма, которых я знаю, она – самая выдающаяся. Я же сказала ей, что произошла ошибка, и вы ни в чём не виноваты, но она просто… мне не поверила! И опять прицепилась к моему вину из смородины и припомнила, что я-де говорила, что оно совершенно безобидное. Тогда я холодно пояснила, что оно не предназначено для того, чтоб его глушили по три бокала за один присест. А если ребёнок тянется к вину, надо задать ему хорошую взбучку!

С этими словами Марилла удалилась в кухню, сильно обеспокоенная, оставив на крыльце обезумевшую от горя девочку, которая стояла в холодных осенних сумерках с непокрытой головой. Но вот она твёрдо решила действовать, и пошла вниз, по полю сухого клевера, по мосту из брёвен, через ельник; бледная маленькая луна низко висела над лесами на западе и слабо освещала путь. Миссис Берри, подошедшая на робкий стук отворить дверь, узрела перед собой маленькую просительницу с побелевшими губами и глазами, полными мольбы. Девочка не решалась переступить через порог, впрочем, ей и не предлагали пройти в дом…

Лицо миссис Берри ожесточилось. У неё были свои предубеждения и антипатии. Неприязнь сжигала её холодным огнём и длилась долго; с ней трудно было бороться… И, конечно, в ней прочно укоренилась мысль о том, что Энни напоила Диану по собственному умыслу, поэтому она твёрдо решила огородить свою девочку от её пагубного влияния.

– Что вам угодно? – холодно спросила она.

Энни всплеснула руками.

– О, миссис Берри, умоляю, простите меня! Я не собиралась… доводить… доводить Диану до состояния опьянения. Разве я смогла бы? Только представьте себе, что вы – это не вы, а бедная, маленькая сиротка, которую добрые люди приютили… У неё никого в целом мире нет, кроме одной лучшей подруги! Вы бы могли нарочно заставить её мучиться? Я-то думала, что это была малиновая наливка! Я в этом просто была убеждена… Нет, нет, только не запрещайте Диане играть со мной! Если вы это сделаете, – жизнь утратит для меня всякий смысл.

От подобных речей могло растаять, как воск, доброе сердце миссис Линд; на миссис Берри же они не произвели ни малейшего эффекта, но вызвали в ней ещё больше раздражения. Ей показалось, что Энни нарочно употребляет «взрослые» слова и драматичные жесты, чтобы подшутить ещё и над ней. И она сказала жестоко: «Вы такая, что Диане с вами нечего знаться. Ступайте домой, и научитесь вести себя!»

У Энни задрожали губы.

– Можно мне, проститься с Дианой? – взмолилась она.

– Диана уехала в Кармоди со своим отцом! – бросила миссис Берри, захлопывая дверь и уходя в дом.

Энни возвратилась в Грин Гейблз в полном отчаянии.

– У меня не осталось никакой надежды! – посетовала она. – Я была у них, и видела миссис Берри, которая держала себя со мной вызывающе. Марилла, не думаю, что она – благовоспитанная леди. Единственное, что остаётся мне – это горячо молиться. Хотя едва ли молитва здесь подействует: вряд ли сам господь обратит к истине такое упорствующее в своей неприязни создание, как миссис Берри.

– Энни, вы не должны говорить подобных вещей! – оборвала её Марилла, жестоко подавляя всё возраставшее, неблагочестивое желание расхохотаться, которое она снова обнаружила в себе. Но уж она вволю нахохоталась, когда вечером рассказывала Мэтью историю о страданиях юной Энни…

Но когда она поднялась в комнатку Энни в восточном крыле перед отходом ко сну, то обнаружила, что безутешный плач девочки сменился тяжёлым сном. Непривычная волна нежности разгладила морщинки на её лице.

– Бедняжка! – прошептала она, убирая выбившуюся прядь волос Энни, упавшую на залитое слезами лицо. Затем она склонилась над подушкой и поцеловала спящую в горячую щёку.

Глава 17. Новый интерес в жизни

На следующий день Энни, склонившаяся над рукоделием у кухонного окна, случайно выглянула и увидела… Диану, таинственно махавшую ей рукой у Потока Дриады, внизу. В одно мгновение ока она выскочила из дома и помчалась в лощину, полная счастливого изумления, с сиявшими безумной надеждой глазами. Но от надежды не осталось и следа, когда она увидела удручённое лицо Дианы.

– Ваша мама так и не смягчилась? – спросила она на одном дыхании.

Диана печально покачала головой.

– Нет! Она сказала, чтобы я и близко к вам не подходила. Я плакала и плакала, но всё бесполезно. Я ей говорила, что вы не виноваты! Всё, что удалось сделать, это упросить её отпустить меня… проститься с вами. Она согласилась с тем условием, что ровно через десять минут я вернусь, и она следит по часам!

– Разве десяти минут достаточно, чтобы навсегда проститься с лучшей подругой, – со слезами сказала Энни. – О, Диана, обещаешь ли ты мне честно никогда не забывать меня, сколько бы близких друзей у тебя не было в дальнейшем?

– Да, я обещаю, – всхлипнула Диана, – и никогда у меня не будет более близкой подруги; не полюблю никого так, как я люблю тебя!

– О, Диана, – зарыдала Энни, всплескивая руками, – так вы любите меня?

– Конечно, неужели вы не знаете об этом?

– Нет, – Энни глубоко вздохнула. – Я-то думала, что просто нравлюсь вам, но и не надеялась на вашу любовь! Никто никогда не любил меня, сколько я себя помню. О, это чудесно! Это луч, которым ты, Диана, освещаешь узенькую тропинку моей жизни, окутанную кромешной мглой. Скажи эти заветные слова ещё раз!

– Я преданно люблю вас, Энни! – от души повторила Диана. – И всегда буду, не сомневайтесь в этом!

– И я тоже навсегда сохраню свою любовь к тебе, Диана, – тихо и очень серьёзно произнесла Энни, простирая свою руку. – Года пройдут, но память о тебе будет, подобно яркой звезде, освещать мою одинокую жизнь! Помнишь, это слова из той книги, которую мы читали вместе? Диана, в знак вечной дружбы, в этот торжественный момент, когда дороги наши расходятся навсегда, подари ты мне один из своих прекрасных чёрных локонов!

– А у вас есть что-нибудь, чем его можно было бы отрезать? – осведомилась Диана, возвращаясь к реальной жизни после этого бурного, эффектного монолога Энни, и утирая слёзы, ручьями тёкшие по щекам.

– Да. К счастью я случайно забыла вынуть из кармана передника ножницы для рукоделия, – сказала Энни, доставая их и старательно отрезая один из локонов Дианы. – Прощай, моя возлюбленная лучшая подруга! С этого времени мы – чужие, хотя и живём по соседству! Но моё сердце – всегда открыто для тебя!

Энни стояла и смотрела, пока Диана не скрылась из виду; девочка каждый раз грустно махала рукой, когда та оборачивалась, чтобы взглянуть на неё. Затем Энни вернулась в дом, нисколько не утешенная этим романтическим расставанием.

– Всё кончено, – мрачно сказала она Марилле. – У меня никогда больше не будет друзей. Сейчас мне ещё хуже, чем когда бы то ни было, ибо у меня нет ни Кати Морис, ни Виолетты. И даже если бы я с ними не расставалась, это ничего не изменило бы. Маленькие вымышленные девочки меркнут перед настоящими друзьями. Мы с Дианой только что очень красиво расстались у ручья. До конца дней моих память этого момента будет для меня священна! Я употребляла всякие возвышенные выражения и говорила ей «ты», что звучит романтичнее, чем «вы». Диана подарила мне прядь своих волос, и я собираюсь зашить их в мешочек, повесить его на шею и носить всю оставшуюся жизнь! Пожалуйста, похороните меня вместе с ними, ибо уж и не знаю, проживу ли долго… И, возможно, миссис Берри, увидев моё мёртвое тело, почувствует угрызения совести из-за того, что сделала, и позволит Диане прийти на мои похороны.

– Не думаю, что вы рискуете умереть от горя, Энни, пока есть хоть малейшая возможность поговорить, – усмехнулась Марилла.

В следующий понедельник Энни предстала пред ясны очи Мариллы со своей корзиной с книгами, висевшей на руке; губы её были решительно сжаты.

– Возвращаюсь в школу, – заявила она. – Это всё, что остаётся мне в жизни, раз нас жестоко разлучили с лучшей подругой! В школе я хоть могу смотреть на неё и вспоминать минувшие дни.

– Вы бы лучше вспомнили уроки и упражнения, – строго сказала Марилла с тем, чтобы скрыть свой восторг по поводу такого поворота событий. – И если уж вы туда возвращаетесь, надеюсь, мы не услышим новых историй о грифельных досках, разбиваемых о головы людей, и о прочих… э… беспорядках! Ведите себя прилично и слушайтесь учителя!

– Постараюсь стать примерной ученицей, – без особого энтузиазма в голосе сказала Энни. – Это, должно быть, довольно скучно! Мистер Филлипс отметил, что Минни Эндрюс – примерная ученица, а она лишена всякого воображения, и в ней мало жизни. Она просто… зануда и, к тому же, неряха! Мне кажется, ей всё время скучно… Ну, пойду окружным путём. Не могу в одиночестве идти по Тропе Берёз: всё время придётся утирать горькие слёзы.

В школе Энни встретили с распростёртыми объятиями. Всем не хватало её фантазии во время игр, её голоса, когда пели, и её артистических способностей, когда читали вслух книги.

Руби Джиллис подарила её, во время евангельских чтений, три голубых кисточки от своей вышивки; Элла-Мэй МакФерсон – жёлтую фиалку гигантских размеров, вырезанную из обложки цветочного каталога, – подобная наклейка на парте высоко ценилась среди школьников Эвонли; София Слоан предложила научить её вязанию нового вида кружев, которыми так хорошо украшать фартучки. Катя Боултер дала ей флакончик из-под духов, чтобы держать в нём воду для грифельной доски, а Джулия Белл старательно вывела на розовой промокашке, с зазубринами по краям, следующее послание:

К Энни

Если сумерки опустят вдруг вуаль,

Приколов большими звёздами в округе, —

Вспомните вы о своей подруге,

Чтобы вблизи, но только смотрит вдаль!..

– Какое счастье, когда вас ценят, – с восторгом призналась Энни Марилле тем вечером.

Но не только девочки Эвонли признавали Энни. Когда после ланча она вернулась на своё место, а мистер Филлипс посадил её с примерной ученицей, Минни Эндрюс, она обнаружила на парте перед собой огромное, «медовое» яблоко. Энни уже собиралась с наслаждением вонзить в него свои зубы, когда вдруг вспомнила, что единственное место, где такие растут – это сад старого Блифа по другую сторону Озера Сверкающих вод. Энни бросила яблоко, как если бы это был раскалённый уголь, и брезгливо вытерла пальцы о носовой платок. Оно так и пролежало на её парте до следующего утра, пока маленький Тимоти Эндрюс, который подмёл класс и зажёг свет, не конфисковал его в качестве своего трофея. Грифельный карандаш Чарли Слоана, старательно обёрнутый в красную и жёлтую бумагу с полосками, стоивший не один цент, как обычные карандаши, а целых два, был встречен более благосклонно; Чарли прислал его после перерыва на ланч… Энни это очень обрадовало, и она наградила мальчика милой улыбкой, что сразу вознесло его, неизбалованного её вниманием, на «седьмое небо» и заставило наделать в диктанте кучу ужасных ошибок. Мистер Филлипс даже оставил его после уроков всё переписать.

Но так же, как и «триумф Цезаря разбился о предательство Брута», так и отсутствие даров и даже простого внимания со стороны Дианы Берри, сидевшей с Джерти Пай, омрачало маленькую победу Энни.

– Могла бы хоть улыбнуться мне! – посетовала она Марилле вечером после школы.

Но на следующее утро Энни получила аккуратно сложенную записку и маленькую посылочку. Девочка прочла:

«Дорогая Энни (не пишу «моя бывшая подруга»), мама запретила мне играть и разговаривать с вами даже в школе. Это не моя вина, и не сердитесь сильно, ведь я люблю Вас ничуть не меньше, чем раньше. Страшно скучаю! Так бы хотелось поделиться с Вами моими маленькими секретами! А Джерти Пай мне ни капельки не нравится. Я сделала Вам закладку для книг из китайской шёлковой бумаги красного цвета. Они сейчас в большой моде, и только три девочки в нашем классе знают, как их делать. Когда посмотрите на неё – вспомните свою Диану!

Искренне Ваша

ДИАНА БЕРРИ»

Энни дочитала это маленькое послание до конца, поцеловала закладку и быстро, за зданием школы настрочила следующий ответ:

«Моя единственная, возлюбленная Диана! Конечно же, я не сержусь на Вас, ведь Вы должны повиноваться своей матушке. Наши души всё равно вместе. Навсегда сохраню Ваш подарок! Минни Эндрюс – харошая девочка, хотя у неё напрочь отсутствует всякое воображение. Но после того, как я удостоилась чести быть Вашей лучшей подругой, я не могу стать ею для Минни. Извените за ошибки: я ещё не сильна в орфографии, хотя и стараюсь, и уже есть прогрес!

Ваша до гробовой доски,

Энни или Корделия Ширли.

P.S. Сегодня ночью буду спать с вашим письмом под подушкой!

Э. или К.Ш.»

Марилла пессимистично ожидала новых проблем, как только Энни вновь начала посещать школу. Но ничего из ряда вон выходящего не произошло. Может быть, девочка переняла примерное поведение у Минни Эндрюс? По крайней мере, взаимоотношения с мистером Филлипсом значительно улучшились. Она полностью ушла в учёбу, желая не отставать от Гильберта Блифа, а может и перегнать его. Вскоре их соперничество в учёбе стало очевидно. Со стороны Гильберта это было скорее дружеское соревнование; но, к сожалению, Энни подогревала в себе старое чувство неприязни, что, разумеется, не делало ей чести. Она была максималисткой и в любви, и в ненависти. Едва ли она призналась бы даже самой себе в том, что соперничает с Гильбертом: упрямица упорно внушала себе, что он для неё – «пустое» место. Но факт соперничества оставался налицо, и лавры доставались то ей, то ему. То Гильберт удостаивался похвалы во время упражнений по орфографии, – то Энни, упрямо тряхнув своими рыжими косами, его полностью затмевала. Однажды Гильберт блестяще справился со всеми заданиями, и его имя даже написали на доске почёта. На следующее утро Энни, одолевшая десятичные дроби в жестокой битве накануне вечером, одержала над ним верх. Но в один роковой день имена их были написаны рядом друг с другом на доске почёта. Хорошо ещё, что не на стене школы с припиской: «Обратите внимание!» Но Энни всё равно была убита, Гильберт же – торжествовал. А сколько треволнений доставили им проверочные экзамены, которые устраивались в конце каждого месяца!

В первый месяц Гильберт набрал на три балла больше, но во второй – она обошла его на целых пять. Однако, торжествовала она недолго: когда Гильберт от души поздравил её с успехом на глазах у всей школы, победная улыбка мгновенно слетела с её губ. Лучше б он ощутил всю боль своего поражения!

Возможно, мистер Филлипс и не являлся хорошим педагогом; но любая ученица, которая, подобно Энни взялась бы за науку с подобным рвением, непременно преуспела бы под руководством всякого учителя, независимо от его квалификации. К концу семестра Энни и Гильберт были переведены в пятый класс. Также им дозволили изучать факультативно начала геометрии, алгебры, а также латынь и французский язык. Геометрия стала для Энни «битвой при Ватерлоо».

– Кошмарный предмет, Марилла! – жаловалась она. – Никак у меня одно с другим не сходится… Вообще, никакого простора для воображения! Мистер Филлипс даже сказал, что в геометрии я – круглый ноль… А Гил, – ну, то есть, некоторые ученики, – на лихом коне! Всё это ужасно, Марилла… Даже Диана меня опередила! Но это – пусть, против её победы надо мной я ничего не имею! Несмотря на то, что отныне мы – чужие, я всё ещё люблю её неугасимой любовью! Иногда мне становится очень грустно без неё. Но, Марилла, могу ли я впадать в уныние надолго, когда вокруг – столько интересного?!

Глава 18. Энни приходит на помощь

Всё малое, так или иначе, связано с большим. На первый взгляд могло показаться, что официальный визит канадского премьер-министра на Принс-Эдвард-Айленд никак не повлияет на судьбу маленькой Энни Ширли из Грин Гейблз. но он, разумеется, повлиял.

Премьер прибыл в январе, чтобы встретиться со своими избирателями, равно как и оппонентами, так как баллотировался на пост президента. По сему случаю на встречу с политическим лидером в Шарлотта-Тауне собралось великое множество народа. Большинство жителей Эвонли поддерживали премьер-министра; почти все мужчины и большая часть женщин отправились за тридцать миль, чтобы принять участие в избирательной компании. С ними отправилась и миссис Рейчел Линд, которая хоть и не доверяла, в конечном счёте, политическим играм, но не могла и помыслить, чтобы хоть один массовый политический митинг прошёл без её живого участия. Итак, она выехала в Шарлотта-Таун, прихватив с собою мужа, Томаса, так как последний мог бы неплохо присматривать за лошадью… С нею же поехала и Марилла Катберт, которую политика притягивала, словно магнит. И поскольку, как она предполагала, иного шанса увидеть настоящего, живого премьера могло и не представиться, она решила непременно им воспользоваться и оставила хозяйство на Энни и Мэтью до своего возвращения на следующий день.

Таким образом, пока Марилла и миссис Линд затерялись в ликующей толпе, Энни и Мэтью получили в полное своё распоряжение чудесную кухоньку Грин Гейблз.

В старой печке, в стиле Ватерлоо, разгорался яркий огонёк, и голубовато-белые морозные узоры блестели на оконном стекле. Мэтью клевал носом над «Фермерским Адвокатом», устроившись на софе, а Энни с некоторым мрачным остервенением «вгрызалась в фундамент наук», время от времени бросая тоскливые взгляды на часы и полку, на которой лежала новая книжка. В тот день её дала Энни почитать Джейн Эндрюс. Она заверила знаменитую ценительницу всего трепетного, что книжка эта заставляет читателей трепетать многократно и полна красивых слов. Рука девочки уже потянулась было к полке, но… но Энни не взяла книги. Если забыться сейчас чтением, – завтра Гильберт Блиф одержит очередную победу! Поэтому, девочка повернулась спиной к полке и представила, что на ней ничего и не лежит вовсе…

– Мэтью, вы когда-нибудь изучали в школе геометрию? – с любопытством спросила она.

– Ну, в общем-то, нет, не изучал, – несколько настороженно отозвался Мэтью, выходя из своей «спячки» на софе.

– Жаль, – протянула Энни. – Иначе вы непременно посочувствовали бы мне. Но если вы сами через это не прошли, значит, вам меня не понять. Геометрия – «ложка дёгтя в бочке мёда» моей жизни! Я – «круглый ноль» в этом предмете.

– Ну, не знаю, не знаю, – мягко сказал Мэтью. – Мне так кажется, – у вас всё хорошо получается. Мистер Филлипс утверждал на прошлой неделе в магазине Блейара в Кармоди, что вы – лучшая ученица школы и далеко продвинулись в обучении. Так и сказал: «Далеко продвинулась». Ну, есть те, которые не принимают Тедди Филлипса как учителя, но я думаю, он ничего.

Мэтью просто должен был вспомнить этот случай, чтобы утешить девочку.

– Ну, может, я и освою геометрию, – задумчиво произнесла она и пожаловалась Мэтью: – Но господин учитель всё время меняет буквы! Учу эти теоремы наизусть, а он возьмёт да и выведет их с другими буквами! И я тут же тушуюсь. Не думаю, что учитель должен так злоупотреблять своим служебным положением! А вы согласны, Мэтью? А ещё мы сейчас изучаем сельское хозяйство. Теперь мне стало ясно, почему здесь дороги – красные. Ну, с этим особых проблем нет… Да, интересно, хорошо ли проводят сейчас время Марилла и миссис Линд? Последняя, за голову хватается от политической линии, проводимой Оттавой. В назидание избирателям будет сказано! Она утверждает, что если бы позволили голосовать женщинам, вскоре бы наступили благоприятные перемены. А вы за кого голосуете, Мэтью?

– За консерваторов, – быстро ответил тот. Отдать голос за партию консерваторов мистер Катберт считал своим долгом.

– Ну, тогда и я за них, – решила Энни. – И отлично! Тем более, что Гил… то есть некоторые из мальчиков нашей школы – за либералов. Полагаю, мистер Филлипс – тоже. Потому, что отец Присси Эндрюс – точно голосует за них, а Руби Джиллис говорит, что когда мужчина флиртует с девушкой, ему всегда лучше примириться с религиозными воззрениями её матушки и политическими взглядами отца. Это так, Мэтью?

– А кто его знает, – безучастно сказал Мэтью.

– А вы что, никогда ни за кем не ухаживали?!

– Что-то не припомню такого. – Мэтью как-то никогда в своей жизни не задумывался о том, что подобное возможно.

Энни размышляла, подперев подборок руками:

– Наверное, это так интересно! Руби Джиллис заявила, что когда вырастет, заведёт себе кучу поклонников, будет водить их на… «верёвочке» и непременно всех сведёт с ума! Но, думаю, это было бы чересчур. Я бы довольствовалась и одним… Но Руби Джиллис, конечно, искушена в таких вещах, к тому же у неё столько взрослых сестёр, и они, по словам миссис Линд, все идут нарасхват. Мистер Филлипс захаживает к Присси Эндрюс почти каждый вечер. Всё говорит, что так надо, чтобы помочь ей готовиться к экзаменам; но вот, к примеру, Миранду Слоан, которая тоже поступает в Академию, он почему-то не посещает вечерами, хотя ей-то его помощь нужна гораздо больше, чем Присси, так как соображает она хуже. Я столького не понимаю в этом мире, Мэтью!

– Я и сам не понимаю, – признался он.

– Ну, надо покончить с уроками. До тех пор, пока они не сделаны, не позволю себе открыть книгу, которую дала мне Джейн! Но это такое искушение, Мэтью! Даже когда поворачиваюсь спиной к полке, – всё равно она у меня перед глазами! Джейн сказала, что она так наревелась над этой книгой… Обожаю истории, которые заставляют меня плакать. Но… надо запереть эту книгу в шкафу в гостиной, а ключи отдать вам, Мэтью! Вы не должны возвращать его, пока я не выучу все уроки! Даже если я стану умолять вас, стоя на коленях. Хорошо, когда есть намерение противостоять искушению, но с ним куда легче справиться, когда ключика-то в кармане и нет! А потом может мне сбегать в погреб за теми коричневыми яблочками? Вы любите их, Мэтью?

– Ну, даже и не знаю, что сказать… Пожалуй, – замялся Мэтью. Он-то сам никогда их не ел, но прекрасно знал, как их обожает Энни.

Когда Энни триумфально шествовала из погреба с полной тарелкой коричневых яблок, по заледенелому деревянному настилу затопали быстрые ножки, дверь кухни распахнулась, и перед ней предстала, точно привидение, Диана Берри с бледным лицом. Девочка едва дышала, голова её была замотана шалью. В крайнем изумлении Энни выпустила из рук свечу и тарелку с яблоками, которые не замедлили скатиться в погреб по ступенькам и утонули в чане с топленым жиром. На следующий день Марилла, спустившись в погреб, чтобы навести там порядок, обнаружила все это, плавающим в жире, и возблагодарила небо за то, что «девчонка не подожгла дом».

– Что… что случилось, Диана? – вскрикнула Энни. – Неужели, ваша мама, наконец, смягчилась?!»

– Энни, пошли быстро! – взмолилась Диана. – Тяжело заболела Минни-Мэй: у неё круп, как сказала молодая Мэри Джой, которая не знает, что и делать. Родители поехали в город, так что и за доктором-то некому сходить. Ей так плохо, и я страшно боюсь, Энни!

Мэтью, без лишних слов, надел пальто и кепку и нырнул в темноту, во двор.

– Пошёл запрягать гнедую, чтобы поехать в Кармоди за доктором, – пояснила Энни, быстро отыскивая пальто и капор. – Его реакция говорит сама за себя, а вернее – за него! Нам с ним слов не нужно. Мы с Мэтью – родственные души, и я могу просто читать его мысли.

– Не знаю, найдёт ли он в Кармоди доктора, – всхлипнула Диана. – Ведь доктор Блейар – в городе, полагаю, доктор Спенсер – тоже. Молодая Мэри Джой никогда не видела никого, кто болел крупом. А миссис Линд тоже уехала! О, Энни, что же будет?

– Не плачь, Диана, – ласково сказала Энни. – Уж мне-то известно, что нужно делать, когда круп. Не забывай, у миссис Хаммонд было три пары близнецов. Ну, а когда смотришь за ними, – волей-неволей набираешься опыта. Они все систематически болели крупом. Постой, схожу за бутылочкой с рвотным корнем. Может, у вас в доме его и нет… Ну, пошли!

Две девочки, взявшись за руки, поспешили через Аллею Влюблённых и заснеженное поле, так как снег оказался слишком глубоким на лесной дороге, чтобы идти по ней. Энни, хотя и сожалела о том, что Минни-Мэй так тяжело больна, не могла не ощущать всей романтики этой ситуации. Она снова была вместе с Дианой, родственной душой!

Ночь выдалась ясная и морозная. На серебристом заснеженном склоне лежали эбонитовые тени, над молчаливыми полями сияли огромные звёзды. Там и тут возвышались ели, засыпанные снежной пылью, чьи тёмные силуэты чётко вырисовывались на общем фоне; ветер со свистом вырывался из их раскидистых лап. Энни подумала, как здорово вот так мчаться в таинственной и прекрасной ночи со своей лучшей подругой, после периода искусственно навязанного им отчуждения.

Трёхлетняя Минни-Мэй и в самом деле серьёзно заболела. Она лежала на кухонной софе, с высокой температурой, и не находила себе места. Её хрипы стали слышны во всём доме… Мэри Джой, здоровая, широколицая француженка с залива, была нанята миссис Берри для присмотра за детьми на время её отсутствия. Внезапная болезнь Минни, казалось, совершенно выбила её из колеи; она не чувствовала себя способной ни оценить ситуацию, ни действовать активно.

Энни быстро приступила к работе.

– Да, у Минни-Мэй круп, это точно; и ей плохо, бедняжке, но могло быть ещё хуже. Вначале, нужно нагреть побольше воды. Смотрите, Диана, в котелке её всего лишь с чашку! Ладно, сейчас наполню его, а вы, Мэри Джой, подбросьте дров в печку. Не хочу вас критиковать, но если б вы задействовали своё воображение, можно и раньше было бы догадаться это сделать. А теперь я раздену малышку и уложу в постель, а вы, Диана, подыщите мягкую, фланелевую одежду для неё. Но первым делом надо дать ей рвотного корня.

Минни-Мэй не хотела принимать без боя лекарство, но с тремя парами близнецов Энни прошла хорошую школу бебиситтеров. И рвотный корень «пошёл», причём использовался он много раз в угаре этой длинной ночи, лёгшей на плечи двум маленьким девочкам, которые самоотверженно сражались с недугом Минни-Мэй с помощью Мэри Джой. Последняя старалась помочь им, чем могла: постоянно поддерживала жаркий огонь в печи, а воды нагрела столько, что её вполне хватило бы на целый лазарет больных крупом малышей.

Только в три часа ночи Мэтью привёз доктора; ему пришлось отправиться за ним до самого Спенсервейля. Но неотложная помощь уже не требовалась. Малышке полегчало, и она уснула крепким сном.

– Я чуть сама не поддалась отчаянию, – вздохнула Энни. – Ей становилось всё хуже и хуже. Близнецы Хаммонд, даже последняя пара, никогда не переносили эту болезнь в такой тяжёлой форме. Я уж боялась, что она задохнётся во время приступа кашля! Она выпила всё, что было в бутылке, до дна, каждую каплю, и с последней дозой я сказала самой себе: «Это – последняя надежда. Боюсь, всё напрасно!» Я должна была посмотреть правде в глаза. Ни Диану, ни Мэри Джой незачем было тревожить ещё раз. Но минуты через три девочка прокашлялась и с кашлем вышла мокрота. Ей сразу стало намного лучше. Вам придётся представить, доктор, моё облегчение потому, что я не в состоянии выразить его словами. Знаете, не всё можно выразить словами.

– Да, мне это известно, – кивнул доктор. Он посмотрел на Энни так, как если б и его мысли на её счёт никак нельзя было выразить в словах. Позднее, однако, он это сделал для мистера и миссис Берри.

– Эта рыженькая девчушка, что живёт у Катбертов, настолько смышлёная! Это делает им честь. Скажу вам, именно она спасла жизнь вашего ребёнка. Было бы уже слишком поздно к тому времени, когда я приехал с Мэтью. У неё, должно быть, способности и мышление, необычайно развитые для ребёнка её лет. Подобных глаз мне не доводилось видеть ни у кого. Как они сияли, когда она объясняла мне свои действия!

Чудесным, морозным, белым утром Энни отправилась домой вместе с Мэтью; глаза у неё слипались – сказалась ночная бессонница, – но она неутомимо болтала, пока они пересекали длинные поля, и проходили под сверкавшими «арками» клёнов Аллеи Влюблённых.

– О, Мэтью, какое прелестное утро! Мир выглядит таким, словно Господь создал его себе на радость, не правда ли? Те деревья кажутся пушинками. Вот возьму и сдую их сейчас, – пуф! Я так счастлива, что живу в мире, где есть эти «белые морозы». И теперь я даже счастлива, что у миссис Хаммонд было три пары близнецов. В противном случае, я провалила бы всю операцию по спасению Минни… И чего я пререкалась с миссис Хаммонд по поводу близнецов?! Но сейчас, Мэтью, я так хочу спать! Едва ли смогу пойти в школу! Что толку, если я усну с открытыми глазами и стану посмешищем всей школы? Но и дома мне оставаться не хочется. Ведь тогда Гил, – ну то есть некоторые, одержат верх и станут первыми учениками в классе… А потом – так трудно догонять!.. Впрочем, чем труднее, – тем интереснее, не правда ли?

– Вы всё сумеете, Энни, – сказал Мэтью, вглядываясь в маленькое, белое личико девочки с тёмными тенями под глазами. – Только сейчас ложитесь-ка в кровать и как следует выспитесь! Всю домашнюю работу беру на себя.

И она отправилась в свою комнатку и проспала долго и крепко, пока её не разбудил белоснежно-розовый зимний полдень. Она спустилась в кухню и увидела Мариллу, недавно прибывшую домой и теперь сидевшую за вязанием.

– О, так вы видели премьер-министра? – с восторгом спросила она. – А как он выглядит, Марилла?

– Ну, по внешним данным он никогда бы не прошёл на этот пост, – заметила Марилла. – Какой же у него носище! Но вот говорить он мастер… Горжусь тем, что я – за консерваторов. Рейчел же, поддерживающая партию либералов, ничем помочь ему не сможет… Кстати, ваш обед, Энни, – в печи. Возьмите также сливового варенья на десерт. Оно в буфете. Надо думать, вы голодны. Мэтью всё рассказал мне о событиях прошлой ночи. Должна сказать, это счастье, что вы знали, как поступить. Я бы «села в лужу», так как в жизни своей не лечила круп. Ну, хватит разговоров до еды! Я же знаю, что вы сыты ими по горло, а в животе – пусто! Ещё вернёмся к ним.

Конечно, Марилле было о чём порассказать Энни; но, прекрасно сознавая, что девочка немедленно воодушевится и, пожалуй, думать забудет о хлебе насущном и ещё потеряет всякий аппетит, она решила повременить с информацией. Впрочем, ещё до того, как Энни расправилась со сливовым вареньем, заполнявшем целое блюдце, она сказала:

– Энни, сегодня здесь побывала миссис Берри… Ей не терпелось поговорить с вами, но я уж не стала будить! Она прямо заявила, что вы – спасительница Минни-Мэй! А ещё она страшно сожалеет, что вела себя подобным образом с вами во время всей этой пресловутой истории со смородиновым вином. Она очень надеется, что вы её простите, за то, что возвела на вас напраслину… Нет, нет, конечно, вы не могли напоить специально её дочурку, считает она теперь и верит, что вы с ней вновь станете добрыми друзьями! Сходите к ним сегодня вечерком, Энни. Сама Диана не выходит из дому, так как вчера простыла на холоде. Только, Энни Ширли, умоляю вас, не взлетайте в воздух, словно ракета!.

Но Энни и не думала взлетать: вместо этого расправил крылья её дух, расцвело пышным цветом воображение, а лицо озарилось лучезарным светом, отражавшим тот неимоверный восторг, который вновь поселился в её душе.

– О, Марилла, а можно я прямо сейчас пойду туда и оставлю пока посуду немытой?! – с жаром спросила девочка и серьёзно пообещала: – Когда вернусь, – обязательно всё перемою. Но сейчас, в этот момент, полный трепета, разве могу я связывать себя по рукам и ногам такими не романтическими делами, как мытьё посуды?

– Ну, беги, беги, – милостиво разрешила Марилла и строго добавила: – Вы в своём уме, Энни Ширли? Сию минуту вернитесь и наденьте что-нибудь на себя! Могу представить, какой там сейчас ветер! Только посмотрите на неё: ни капора, ни шали не взяла! Опрометью несётся через сад с растрёпанными волосами! Это будет чудо, если девчонка не схватит воспаление лёгких!

…Энни вприпрыжку мчалась домой тем зимним, голубым вечером, по «белому безмолвию» заснеженных дорог. Вдали, на юго-западе, словно драгоценная жемчужина, переливалась на золотом закатном небе вечерняя звезда; дрожащий воздух поднимался ввысь от заваленных снегом долин и тёмных ельников. Звяканье колокольчиков на санях напоминало нежную трель, наигрываемую эльфами, но и она не могла сравниться с волшебной музыкой, что звучала тем морозным днём в душе Энни и замирала на её губах…

– Вы видите перед собой счастливого человека, Марилла! – заявила она. – Я совершенно счастлива, несмотря на цвет своих волос. Отныне я выше этого! Миссис Берри поцеловала меня и разрыдалась. Она сказала, что так обо всём сожалеет и никогда не сможет отплатить мне добром за добро. Я была так смущена, Марилла, но ответила как можно проще: «На вас я зла не держу, миссис Берри. Ещё раз уверяю, что у меня и в мыслях не было накачивать алкоголем бедную Диану. А посему, давайте предадим забвению всю эту историю!» По-моему, этот ответ прозвучал вполне достойно, – а, Марилла? Мне показалось, что у миссис Берри как бы гора с плеч свалилась. А мы с Дианой так классно провели день! Она показала мне новый, оригинальный способ многоцветной вышивки, которому её обучила тётя из Кармоди. Ни одна живая душа в Эвонли – кроме нас, конечно, – не умеет так вышивать, и мы дали торжественную клятву не разглашать этой страшной тайны… Диана подарила мне хорошенькую открытку с нарисованной на ней гирляндой из роз; на ней написаны такие слова:

«Если любишь ты меня

Так же сильно, как я тебя, —

Ничто не разлучит нас

До гробовой доски».

И всё это – чистая правда, Марилла! Мы попросили мистера Филлипса, чтобы он снова посадил нас вместе. А Джерти Пай пусть сядет с Минни Эндрюс. А ещё у нас было элегантное чаепитие. Миссис Берри достала настоящий китайский фарфоровый сервиз, Марилла, как если бы я была важной персоной… Не могу описать, какой трепет при этом охватил меня! Никто раньше не доставал ради меня свой лучший сервиз из фарфора! Мы попробовали фруктовый кекс и торт, и пирожки, и два вида варенья, Марилла! А миссис Берри всё подливала мне чаю и один раз даже сказала: «Папочка, почему ты не передашь Энни ещё бисквитов?» О, Марилла, какое счастье расти в семье, когда все о тебе заботятся!

– Ну, мы это не проходили, – грустно вздохнула Марилла.

– Во всяком случае, когда я подрасту, – решительно сказала Энни, – всегда стану разговаривать с маленькими девочками, как со взрослыми, и никогда не засмеюсь, если они употребят «большие слова». Уж я-то знаю по собственному опыту, как это может оскорбить самые нежные чувства! После чая мы с Дианой готовили конфетки из сахара и масла. Вообще-то они не получились. Может оттого, что ни Диана, ни я никогда их раньше не делали? Диана велела мне их переворачивать, пока сама смазывала маслом тарелки, а я забыла, и они пригорели. А потом, когда мы выставили их на холод, чтобы остудить, – по одной из тарелок важно прошёлся кот. Её содержимое пришлось выбросить. Но процесс приготовления этих конфеток доставил нам массу удовольствия. А при расставании миссис Берри попросила меня появляться у них как можно чаще, и Диана, стоя у окна, посылала мне вслед воздушные поцелуи, пока я шествовала по Аллее Влюблённых. Уверяю вас, Марилла, что сегодня я буду так молиться, как никогда. Пожалуй, по случаю этой замечательной перемены в моей жизни, стоит придумать какую-нибудь новую, особенную молитву!

Глава 19. Концерт, преступление и наказание

– Марилла, можно мне ещё на минуточку сбегать к Диане?» – взволнованно спросила Энни одним февральским вечером, слетая вниз по лестнице из восточного крыла.

– Не вижу необходимости в том, чтобы вы тащились куда-то снова. Взгляните, на дворе – сплошная темень! – заметила Марилла. – Вы с Дианой пришли вместе домой из школы и битых полчаса стояли в снегу, безумолку болтая. Сцепились кумушки языками, – не расцепишь! Ничего не случится, если ваша очередная встреча сегодня не состоится!

– Но ей нужно меня увидеть, – оправдывалась Энни. – У неё какая-то важная информация для меня!

– А откуда вам это известно?

– Она только что подала сигнал из своего окна. У нас – своя сигнальная система. В ход идут свечи и картонки. Зажжённую свечу мы ставим на подоконник и манипулируем картонкой, помещая её то перед пламенем, то за ним. Получаются «вспышки»! Их определённое число имеет своё значение. Моя идея, между прочим, Марилла!

– Да уж, могу поручиться, что ваша, – не без иронии сказала Марилла и добавила: – А что дальше? Подожжёте занавески всей этой вашей сигнальной белибердой!

– О, мы же аккуратненько! И потом это так интересно! Две «вспышки» – это вопрос: «Вы дома?»; три – означают «да», четыре – «нет». Пять «вспышек» – это призыв: «Приходите как можно скорее: есть важная информация!» Ну, вот она и посигналила пять раз, так что сгораю от нетерпения – хочется узнать, почему Диана зовёт меня.

– Ну, уж до конца, пожалуйста, не сгорайте! – вновь иронично сказала Марилла. Бросив искоса взгляд на девочку, она добавила:

– Ладно, ступайте. Но ровно через десять минут возвращайтесь. Запомнили?

Энни, конечно, запомнила и уложилась в оговоренный промежуток времени. Но чего ей стоило сократить столь важный диалог с подругой и втиснуть его во временные рамки! Но, по крайней мере, эти драгоценные минуты даром не пропали.

– О, Марилла, хочу посоветоваться с вами! Вы знаете, завтра у Дианы день рождения. Ну, её мама и предложила мне провести у неё всё время после школы и переночевать в их усадьбе! И её кузины приедут из Нью-Бриджа в больших санях, чтобы всем вместе отправиться на концерт, который состоится завтра вечером в зале дискуссионного клуба. Они и нас с Дианой возьмут, если, конечно, вы согласитесь, Марилла! Вы позволите мне, а? О, я в таком приятном возбуждении!

– Ну, так остыньте, потому что вы ни на какой «клубный» концерт не пойдёте и ночевать останетесь дома. Это же нонсенс, чтобы девочки в вашем возрасте таскались по подобным местам!

– Я в полной уверенности, что дискуссионный клуб – вполне пристойное место, – заметила Энни.

– А я и не говорю, что нет. Но нечего вам шататься по концертам и бодрствовать в ночные часы. Хорошенькое времяпрепровождение для детей! Не верится, что миссис Берри позволит это своей Диане.

– Да, но это же особый случай, – возразила Энни, готовая залиться слезами. – У Дианы день рождения, как и у всех нас, только раз в году. Это – замечательный праздник. Присси Эндрюс собирается декламировать «Не гасите огней сегодня», а в этой вещи столько морали, Марилла! Мне, конечно, будет полезно её услышать. А хор исполнит четыре патетические песни, которые скорее напоминают гимны. О да, Марилла, пастор намеревается принять участие в церемонии. Да, да! Он скажет напутственное слово, что, должно быть, напоминает проповедь. Так можно я пойду, Марилла?!

– Идите лучше спать, Энни. Вы же слышали, что я сказала, не так ли? А теперь снимите ботики и отправляйтесь в постель. Уже девятый час!

– Только ещё одно, Марилла, – словно утопающий, хватающийся за соломинку, прошептала Энни. – Миссис Берри пообещала Диане, что мы с ней можем занять пустующую спальню. Это – такая честь для вашей бедной, маленькой Энни.

– Честнее для вас будет вовремя удалиться! Ступайте в кровать и – ни слова больше!

Когда Энни отправилась наверх, со слезами, бежавшими в три ручья по щекам, Мэтью, задремавший было в кресле, но краешком уха слышавший весь разговор, открыл глаза и решительно сказал:

– Ну, Марилла, думаю, ты должна позволить Энни пойти.

– И не подумаю, – возразила та. – Кто воспитывает этого ребёнка, ты или я?

– Ну, в общем, ты, – не мог не согласиться Мэтью.

– Тогда и не вмешивайся!

– Ну, я и не вмешиваюсь. Просто у меня – своё мнение на этот счёт. А оно таково, что тебе нужно отпустить Энни!

– Нет сомнений, ты будешь настаивать на том, чтобы я отпустила её прогуляться под луной, – не без ехидства заметила Марилла. – Ну хорошо, допустим, я могла бы позволить ей переночевать у Дианы. Но я вовсе не одобряю этот поход на концерт. Подцепит там простуду или ещё чего-нибудь, перевозбудится и нахватается опять всяких бредовых идей. Это же выбьет её из колеи на целую неделю! Уж я-то знаю, Мэтью, в отличие от тебя!

– Ты должна отпустить её, вот и всё! – упрямо повторил Мэтью. Он не любил и не умел спорить, но стоять на своём было необходимо. Марилла тяжело вздохнула и погрузилась в молчание. На следующее утро, когда Энни перемывала тарелки после завтрака, чтобы поставить их обратно в буфет, Мэтью остановился по пути в амбар и повторил сказанное накануне:

– Думаю, ты должна это сделать, Марилла! Позволь ей сходить.

Мгновение Марилла колебалась, взвешивая, насколько это всё-таки шло вразрез с её установками. Затем она кивнула и резко сказала:

– Очень хорошо, пусть пойдёт, лишь бы тебя потешить!

Энни примчалась с мокрым полотенцем в руке.

– О, Марилла, повторите эти золотые слова ещё раз!

– Достаточно и одного раза. Это всё – дело рук Мэтью, а свои я умываю. Если вы схватите воспаление легких, ночуя в чужих постелях или возвращаясь посреди ночи из душного зала, – не кляните меня. Лучше скажите спасибо Мэтью… Энни Ширли, вы возите полотенце по полу! Никогда не видела более небрежного ребёнка!

– О, я знаю, что я – сущее испытание для вас, Марилла! – покаянно сказала Энни. – Столько совершаю ошибок! Но… подумайте о тех ошибках, которые я не совершила, хотя и могла бы! Да, но надо взять немного песка и посыпать им кляксы перед школой. О, Марилла, я всем сердцем желаю пойти на этот концерт! Никогда их не посещала, и когда девочки в классе делятся своими впечатлениями, – я чувствую себя «белой вороной». Вы меня не понимаете, а Мэтью – понимает, вы только что в этом убедились. Ах, как это прекрасно, когда тебя хоть кто-нибудь понимает!

Энни пришла в такое возбуждение, что совершенно не могла думать об уроках. Гильберту Блифу достались все лавры по орфографии, и он совершенно затмил её на арифметике. Но на сей раз Энни и не думала об унижении: все её мысли сосредоточились на концерте и той свободной спальне в доме Берри. Она без умолку болтала об этом с Дианой, и, будь у них учитель построже мистера Филлипса, их неминуемо ожидало бы суровое наказание.

Энни чувствовала, что не перенесла бы, если б Марилла не отпустила её на концерт, ибо весь день о нём только и говорили в школе. Дискуссионный клуб Эвонли собирался раз в две недели всю зиму, и время от времени устраивались «внеплановые» сборища для более узкого круга людей. В таких случаях вход был свободный. Но в тот день готовилось нечто грандиозное, и взималось по десять центов за входные билеты. Вырученные деньги передавались библиотечному фонду.

Молодёжь Эвонли готовилась к предстоящему событию в течение нескольких недель, и многие школьники с нетерпением его ожидали, так как их старшие братья и сёстры должны были принять в нём участие. Все от мала до велика, собирались на концерт, за исключением разве что Кэрри Слоан, чей отец был вполне солидарен с Мариллой относительно посещения маленькими девочками вечерних концертов. Бедняжка проплакала весь день, уткнувшись лицом в учебник грамматики. Жизнь ей стала не мила!

Подобно тому, как сила звука нарастает в крещендо, так же возрастало приятное возбуждение Энни с того момента, как распустили школу после занятий. На концерте же она просто довела себя до экстаза… Но прежде вновь состоялось «элегантное чаепитие»; затем они предались приятному занятию – переодеванию в маленькой Дианиной комнатке наверху. Диана соорудила на голове Энни наимоднейшую причёску в стиле «помпадур», а та в свою очередь завязала банты Дианы неким хитрым, ей одной известным способом. Им пришлось изрядно повозиться с волосами друг друга; они испробовали, как минимум, с полдюжины разных укладок, прежде, чем добились желаемого. Щёчки их разрумянились, а глаза лихорадочно блестели.

Что правда – то правда: Энни не могла не заметить, насколько выгодно отличается пушистая меховая шапочка и жакет подруги от её обуженного, серенького, убогого пальтишки, сшитого в домашних условиях. Но ведь у неё было богатое воображение!

Прибыли Дианины кузины, Мурреи из Нью-Бриджа; они примчались, закутанные в меха, в больших санях, устланных соломой. В них-то все и отправились в клуб, наслаждаясь лёгким скольжением по тихо хрустевшему снежку, присыпавшему дороги. На фоне волшебного заката белели холмы, а тёмно-синий залив Святого Лаврентия казался огромной чашей с жемчугами и сапфирами в горящем глинтвейне… Повсюду, словно приглушённые смешки лесных эльфов, раздавалось звяканье бубенчиков.

– О, Диана, – восхищённо прошептала Энни, находя Дианину руку в варежке под меховой накидкой на санях, – всё это как прекрасный сон, не правда ли? Неужели я выгляжу так, как обычно? Чувствую себя совсем иначе, нежели всегда, и мне кажется, что и облик мой изменился.

– Вы выглядите великолепно, – сказала Диана, которая только что, получив комплимент от одной из кузин, почувствовала в себе потребность вернуть его кому-нибудь. – У вас бесподобный цвет лица!

Вечерняя программа наполнила многократно повторявшимся трепетом, по крайней мере, одну юную зрительницу в зале; Энни заверила Диану, что каждый новый трепет был ещё трепетнее, чем предыдущий.

Когда Присси Эндрюс в новом розовом шёлковом платье с невообразимо узкой талией поднималась по лестнице на сцену, «загораживая собой лучи света», Энни ощутила, как её охватывает волна симпатии. На белой шее девушки красовалась нитка жемчуга, а в волосах – живая красная гвоздика. По залу поползли слухи, что за всем этим специально посылали в город. Когда же хор запел трогательную песню с названием «Там, высоко, над нежными маргаритками», Энни возвела свой взор к потолку, как если бы на нём были изображены ангелы. Сэм Слоан поставил сценку «Как герой сражался с курицей», и во время представления Энни смеялась до упаду да так заразительно, что все сидевшие рядом тоже покатились со смеху, хотя даже для Эвонли эта вещь казалась довольно заезженной. Когда мистер Филлипс, в роли Марка Антония, ораторствовал «над телом мёртвого Цезаря», беря за душу зрителей и бросая многозначительные взгляды на Присси Эндрюс в конце каждого предложения, – Энни показалось, что она готова вскочить с места и заклеймить любого «римлянина», который не последует за ним…

Только один номер из всей программы не удостоился её внимания. Пока Гильберт Блиф вдохновенно декламировал отрывок из «Бингена на Рейне», Энни раскрыла библиотечную книжку Роды Муррей и читала её до самого конца его выступления; Диана аплодировала Гилу до боли в ладонях, тогда как Энни вовсе не утруждала себя аплодисментами.

В одиннадцать они приехали домой, полные впечатлений, стараясь растянуть удовольствие в бесконечном обсуждении увиденного и услышанного. Казалось, всё в доме уснуло; в нём было темно и очень тихо. На цыпочках, неслышно ступая, девочки отправились в гостиную – длинную комнату, в которую выходила дверь пустовавшей спальни. В камине догорали дрова, и по всей комнате распространялось приятное тепло; здесь царил полумрак.

– Давайте разденемся прямо сейчас, – тихо предложила Диана. – Тут так тепло и уютно!

– Как чудесно мы провели время! – восторженно сказала Энни. – Я бы не отказалась продекламировать на таком концерте что-нибудь. Думаете, нас когда-нибудь попросят выступить там?

– Да, разумеется, – рано или поздно. Но они всегда предлагают прочесть что-нибудь большим школьникам. А вот Гильберт Блиф частенько выступает, хотя он лишь на два года нас старше! Энни, как вы могли не слушать его? Между прочим, когда он дошёл до места:

– Но это та, другая, не сестра, – он посмотрел прямо на вас…

– Диана, – с достоинством произнесла Энни. – Вы – моя лучшая подруга, но даже вам я не советую упоминать это имя в моём присутствии. Вы готовы ложиться? Ну, так побежали наперегонки! Кто быстрее достигнет постели? Ух!

И Диана приняла вызов. Две фигурки в белом пронеслись, словно вихрь, через гостиную, влетели в дверь спальни и одновременно прыгнули в постель. Вдруг под ними что-то заворочалось, закряхтело и застонало:

– Господи, помилуй!

Девочки, не помня себя от страха, соскочили с постели и исчезли из комнаты. Опомнились они, после безумных скачек, только наверху; обе стояли на цыпочках и тряслись всем телом.

– Ой, что это, вернее, кто это?! – спросила Энни, лязгая зубами от страха.

– Это… тётя Жозефина, – пробормотала Диана, давясь от смеха. – Надо же, приехала! Теперь она нас убьёт! Но всё это – так комично, Энни!

– А кто она, эта твоя тётушка Жозефина?

– Собственно, она папина тётя и живёт в Шарлотта-Тауне. Совсем старенькая, ей около семидесяти лет, и даже не верится, что когда-то она тоже была… маленькой девочкой. Мы ожидали её приезда, но не так скоро. Тётушка очень занудная и, вот увидишь, так разбранит нас за этот «ночной налёт». Ну, значит, придётся спать с Минни-Мэй; она так лягается во сне!

На следующее утро мисс Жозефина Берри вовремя не вышла к завтраку. Миссис Берри, ласково улыбаясь двум девочкам, поинтересовалась:

– Ну как, вы хорошо провели вчера время? Я старалась держаться до вашего приезда, чтобы не уснуть, но сон сморил меня, так как я сильно утомилась за день. Вот и не смогла предупредить вас о приезде тёти Жозефины и о том, что вам придётся спать наверху. Надеюсь, вы не потревожили почтенную даму?

Диана на всякий случай промолчала. Они с Энни едва заметно, но многозначительно улыбнулись друг другу. После завтрака Энни заторопилась домой и пребывала в блаженном неведении относительно последствий их ночного вторжения вплоть до ланча, когда Марилла отправила её с поручением к миссис Линд.

– Так это вы с Дианой до смерти напугали бедненькую старенькую мисс Берри? – спросила миссис Линд строго, но в глазах её плясали озорные огоньки. – Мисс Берри заглянула ко мне по пути в Кармоди. Она просто в ярости! Почтенная леди рвала на себе все и метала, проснувшись поутру. Характер у неё такой, что с ней шутки плохи. А с Дианой она и вовсе теперь не разговаривает.

– Но Диана-то тут ни капли не виновата! – быстро возразила Энни. – Это всё я. Мне пришла в голову идея помчаться наперегонки до постели!

– Так я и знала! – воскликнула миссис Линд, обрадовавшись, что её предположения подтвердились. – Уж я-то сразу поняла, в чьей голове могла родиться подобная идея! Ну и заварили же вы кашу! Мисс Берри намеревалась остаться здесь на целый месяц, но сегодня заявила, что и лишнего дня не пробудит. Возвращается в город в воскресенье, то есть завтра. Она и сегодня уехала бы, если б представилась возможность. Мисс Берри обещала оплачивать Дианины занятия по музыке в этой четверти, но теперь заявляет, что «ничем не сможет быть полезна такой сорвиголове…» Ну и денёк же сегодня выдался для семейства Берри! Тётя Жозефина богата, и им не хотелось бы портить с нею отношения. Конечно, этого мне миссис Берри не сказала, но я достаточно хорошо изучила человеческую натуру.

– Как же мне не везёт, – вздохнула Энни. – Вечно я попадаю в истории и вовлекаю в них своих лучших друзей – тех, за кого и жизнь не жалко отдать… Вы не знаете, отчего так происходит, миссис Линд?

– Да потому, детка, что ты слишком неосмотрительна и импульсивна! Всё время вам в голову лезут какие-то мысли, и вы немедленно, не взвесив всего как следует, стараетесь осуществить разные бредовые идеи.

– Да, но в том-то и прелесть: не оставлять времени на раздумия, иначе всё испортишь! Разве вы с этим никогда не сталкивались, миссис Линд?

Нет, миссис Линд не сталкивалась с этим никогда. Она покачала головой с глубокомысленным видом.

– А вам, Энни, нужно научиться хоть немного думать. Возьмите на вооружение лозунг: «Посмотри прежде, чем прыгнуть!» – особенно в кровать в чужом доме…

Миссис Линд от души посмеялась над своей не слишком остроумной шуткой, тогда как Энни хранила молчание. Ситуация оказалась слишком серьёзной и не располагала к особому веселью. Когда она покинула дом миссис Линд, то направилась через покрытые снегом поля прямиком в Очард Слоуп. Диана встретила её у дверей.

– Тётя Жозефина очень рассердилась, не так ли? – шёпотом спросила она подругу.

– Да, – сказала Диана, хихикнув и искоса взглянув на затворенную дверь в гостиную. – Она такие тут такие пляски устроила! Была вне себя от ярости! Сказала, что я – самая невоспитанная из всех девочек, которых ей приходилось видеть на своём веку, и что мои родители должны бы сгореть от стыда. Заявила, что не собирается оставаться у нас, – тем лучше! Жалко только папу и маму…

– Почему вы не сказали им, что это моя вина? – воскликнула Энни.

– Неужели вы думаете, я на это способна? – презрительно фыркнула Диана. – Я не ябеда, Энни! К тому же, моя вина здесь тоже есть!

– Ну, так я сама ей во всём признаюсь! – решительно сказала Энни.

Диана посмотрела на неё с изумлением.

– Вы с ума сошли, Энни! Да она растерзает вас на части!

– Не пугайте меня, Диана, я и так чуть жива от страха! – взмолилась Энни. – Проще забраться в пушку! Но всё-таки это нужно сделать. Моя вина – мне и отвечать. К счастью, у меня уже большой опыт в принесении извинений.

– Ну, она там, в комнате, – сказала Диана. – Можете войти, если… если хотите! Я бы не рискнула! И всё равно вряд ли у вас хоть что-нибудь получится!

Выслушав напутственное слово Дианы, отнюдь её не вдохновившее, девочка мужественно отправилась прямо в «клетку со львом». Она тихо постучала в дверь гостиной, и услышала грозное: «Кто там?»

Мисс Жозефина Берри, худая, плоская, надменная – живое воплощение Чопорности – яростно вязала, сидя у камина. Её просто трясло от гнева, а глаза-буравчики сразу же нацелились на Энни сквозь очки в золотой оправе. Развернувшись в кресле, она предполагала увидеть Диану, но перед ней предстала бледная, маленькая незнакомка с глазами, полными отчаяния и нескрываемого ужаса.

– Ты кто? – резко и бесцеремонно спросила мисс Жозефина Берри.

– Я – Энни из Грин Гейблз, – с дрожью в голосе ответила гостья, сцепляя пальцы рук в характерном для неё жесте. – Вот пришла, чтобы, с вашего позволения, извиниться.

– Гм, а за что?

– В общем, это с моей лёгкой руки мы прыгнули к вам в постель прошлой ночью! Это была моя идея. Диане это бы и в голову не пришло, уверяю вас. Диана – настоящая маленькая леди, мисс Берри. Так что вы должны понимать, как несправедливо ругать её за то, что случилось.

– Ещё чего, я должна?! Думаю, Диана уж от вас не отставала! Такие дела творятся в приличном доме!

– Ну, мы же просто дурачились, – оправдывалась Энни. – Думаю, вы должны простить нас, мисс Берри! Теперь, когда я извинилась… Во всяком случае, не сердитесь на Диану и… позвольте ей посещать уроки музыки! В сердце её звучат мелодии, и без уроков ей станет так тоскливо. Уж я знаю, как это ужасно, – мечтать о чём-нибудь и не получить его… Если вам уж так нужно излить свой гнев на кого-нибудь, – излейте его на вашу покорную слугу. С ранних лет я служила всем «козлом отпущения», так что в этом смысле уж повыносливее Дианы.

Глаза пожилой леди метали молнии; впрочем, внезапно в них загорелась искорка неподдельного интереса. Но она вновь сухо произнесла:

– То, что вы просто забавлялись, вовсе вас не оправдывает. В моё время маленькие девочки не увлекались подобными вакханалиями. Разве вы можете представить себя на моём месте? Забыться крепким сном после тяжёлой дороги и быть разбуженной посреди ночи двумя девицами, бесцеремонно прыгающими на тебя в кровать… Нет уж, избавьте меня от подобных ночных кошмаров!

– Да, я могла бы представить себя на вашем месте, – охотно отозвалась Энни. – Это, конечно, очень неприятно. Но и вы поставьте себя на наше место. Если у вас есть хоть капля воображения, мисс Берри, тогда представьте, как досталось нам! Мы просто убеждены были, что та спальня пустовала. И когда мы плюхнулись на кровать и обнаружили, что под нами кто-то шевелится, – мы испугались до полусмерти! А потом ведь так хотелось провести ночь в этой спальне! Положительно, вы привыкли спать в настоящих спальнях, правда, мисс Берри? Но для меня, круглой сироты, поспать в такой вот спальне было бы великой честью!

И весь «запал» мисс Берри куда-то исчез без следа. Она весело расхохоталась, и Диана, встревоженно дежурившая у дверей, вздохнула с явным облегчением.

– Боюсь, я уже не владею своим воображением так, как раньше, – призналась мисс Берри. – Сто лет не пускала его в ход, если честно! Ну, скажу я вам, вы вызываете симпатию, дитя моё! И это, безусловно, надо уметь. Садитесь и расскажите-ка о себе!

– К сожалению, не могу, – твёрдо заявила Энни. – Может, мне и хотелось бы остаться, так как вы – интересная леди. А вдруг мы с вами – родственные души?! Впрочем, я в этом не слишком убеждена, уж простите! А сейчас – пора домой, к мисс Марилле Катберт. Это – очень добрая леди, которая взялась воспитывать меня. Она старается, конечно, но, увы, это – неблагодарный труд! Не держите зла на неё, ведь в кровать прыгнула я, а не она! И прежде, чем я уйду, пообещайте, что вы не станете больше сердиться на Диану и проведёте здесь, в Эвонли столько времени, сколько и намеревались!

– Думаю, я, пожалуй, пойду на это… Только при одном условии: что вы снова навестите меня, и мы поговорим обо всём! – сказала мисс Берри.

В тот вечер мисс Берри подарила Диане серебряный браслет и вполне «официально» заявила всем членам семьи, что распаковывает чемоданы…

– Остаюсь только потому, что намереваюсь получше узнать эту девочку Энни, – честно призналась тётя Жозефина. – Она привела меня в изумление, а в мои годы так редко встречаешь людей, которые действительно интересны!

Единственный комментарий по поводу всей этой истории, исходивший от Мариллы, был следующий:

– Так я и знала!

Бедный Мэтью принял этот камень в свой огород.

… Мисс Берри провела в Эвонли месяц и несколько дней. Она всё время пребывала в хорошем расположении духа, и Энни всячески поддерживала в ней это состояние. Они вскоре подружились.

При прощании мисс Берри заявила:

– Вы должны, Энни, навестить меня в городе. Я отведу вам отдельную спальню с огромной кроватью!

– Мисс Берри оказалась родственной душой, – призналась Энни Марилле. – Кто бы мог подумать, глядя на неё? Но, тем не менее, это так! В случае с Мэтью родство наших душ стало очевидно сразу же, но эта леди оказалась крепким орешком… Оказывается, родственные души попадаются куда чаще, чем я думала. Как хорошо, что их столько на белом свете!

Глава 20. Богатое воображение даёт осечку

И снова в Грин Гейблз пришла весна: канадская весна – красавица с переменчивым характером, прохладными деньками и розовыми закатами. И хотя переходный период носил весьма затяжной характер, апрель и май, наконец, вновь подарили природе чудо обновления и роста. На клёнах вдоль Аллеи Влюблённых набухли красные почки, а вокруг Потока Дриады, точно маленькие завитки, выбивались из-под земли нежные проростки папоротников. На пустоши, за усадьбой мистера Сайласа Слоана, расцвела сон-трава; «звёзды» её крупных, белых и розовых цветков заметно выделялись на фоне коричневых листьев. Одним золотым полуднем все школьники отправились собирать эти удивительные цветы и возвращались домой в призрачных сумерках, то и дело аукаясь и неся в руках и корзинках свои «трофеи».

– Мне так жалко людей, живущих там, где не растёт сон-трава, – вздохнула Энни. – Диана считает, что, возможно, там на их землях, – даже более красивая растительность. Но… что же может сравниться с сон-травой, Марилла? А потом Диана говорит, что раз они не знают, что это такое, значит им не о чем жалеть! Но в том-то и дело, дорогая Марилла. Это просто трагедия не знать, какая она, сон-трава, и совсем не скучать по её цветам-«звёздам»! Знаете, о чём мне думается, Марилла? Сон-трава – это души цветов, увядших в конце прошлого лета. Она – словно «небо», на котором живут теперь эти души… Сегодня мы чудесно провели время, Марилла! Обедали в совершенно романтическом месте – в устланной мхом низине, у старого источника. Чарли Слоан подстрекал Арти Джиллиса перепрыгнуть через него, что тот и сделал. И каждый на его месте обязательно прыгнул бы. Это сейчас так модно в школе – подзадоривать кого-нибудь… Мистер Филлипс, конечно, вручил все цветы, которые сорвал, Присси Эндрюс. Я сама слышала, как он сказал: «милые – для милой!» Знаю, откуда он взял эти слова – из книжки! Но, значит, и у него развито воображение… Мне тоже предлагали цветы, но я отвергла их с презрением. Не могу назвать вам его имени, так как поклялась, что оно никогда не осквернит мои губы… Мы сплели венки из сон-травы и украсили ими шляпки; а когда настало время идти домой, наша процессия с венками и букетами дружно маршировала по дороге, спускаясь вниз; мы шли парами и пели песенку «Мой дом на холме». О, какой трепет при этом мне довелось испытать, Марилла! Все домашние мистера Сайласа Слоана выбежали посмотреть на нас; каждый встречный останавливался и глазел на это впечатляющее «цветочное шествие». К нам было приковано всеобщее внимание, Марилла!

– Да и не удивительно! Вид-то у вас был, небось, совершенно дурацкий! – невозмутимо зашептала Марилла.

Вслед за сон-травой появились фиалки. Фиалковая Долина в конце концов оправдала своё название, покрывшись живым фиолетовым ковром из этих нежных цветов. Энни осторожно, с благоговением, ступала про нему, словно по священной земле. Глаза её, как всегда в подобных случаях, светились восторгом.

– Удивительно, – говорила она Диане, – когда прохожу через это место, – напрочь забываю о Гиле и о нашей с ним негласной конкуренции. Но в школе – всё по-другому: я снова рвусь в бой! Сколько же разных девочек сосуществуют, оказывается, во мне одной! Иногда мне кажется, поэтому я вся в проблемах… Если бы во мне жила лишь одна Энни, их бы поубавилось, но… и в половину не было бы так интересно!


…Одним июньским вечером, когда сады вновь стояли в розовом цвету, лягушки завели свою призывно-сладкую песню в камышах Озера Сверкающих вод, а воздух наполнился ароматом клевера и бальзамических пихт, Энни сидела у окна своей комнатки в восточном крыле. Девочка занималась, но так как уже стемнело, – становилось всё труднее читать, и она постепенно погрузилась в грёзы… Под окном Снежная Королева гордо поднимала свои ветви, усыпанные цветами.

В основном, мало что изменилось в восточной комнатке. Стены, по-прежнему, оставались голыми, подушечка для булавок – жёсткой, а стулья – некрасивого желтоватого цвета. Но сама атмосфера в комнате преобразилась. Казалось, жизнь пульсировала здесь теперь повсюду, и, возможно, её производными были не только школьные учебники, платья, ленты и даже помещённый на стол голубой кувшин с трещиной, в котором опять стояли цветущие веточки яблони. Может быть, все мечты, которые посещали девочку во сне и наяву, продолжали своё существование в тонком плане, а голые стены преобразились под волшебным радужными и лунными гобеленами, видными лишь ей одной? Может быть…

Марилла быстро вошла в комнатку Энни, неся только что отутюженный школьный фартук. Она повесила его на спинку стула и вздохнула, присаживаясь на табурет, стоявший рядом. Весь день её одолевала головная боль, и хотя к тому моменту кризис уже миновал, Марилла чувствовала себя слабой и «выжатой, как лимон». Энни взглянула на неё с симпатией и состраданием.

– Лучше бы у меня болела голова, Марилла, – сказала она. – Ради вас я всё готова вынести!

– Вот этого не надо! Вы и так хорошо мне помогли, выполнив свою часть работы по дому, – отозвалась та. – Сегодня у вас всё спорилось, и ошибок понаделали меньше, чем обычно. Конечно, вовсе не обязательно было крахмалить носовые платки Мэтью! И потом ведь большинство нормальных людей делает как: быстро разогревает пирог к обеду, достаёт его и тут же съедает, а не передерживает его на огне до образования корки, которую не разгрызёшь… Но, очевидно, у вас – свои методы!

Ирония всегда присутствовала в словах Мариллы, когда у неё случались приступы головной боли.

– О, прошу прощения, – покаянным тоном произнесла Энни. – Поставив пирог в печь, я немедленно про него забыла. Вообще-то инстинктивно я чувствовала, что на столе чего-то не хватает. Сегодня утром я решила быть внимательнее и не мечтать во время хозяйственных дел. Всё шло распрекрасно до тех пор, пока я не поставила пирог в печку; тут меня охватило непреодолимое желание вообразить себя заколдованной принцессой, заточенной в высокой башне. А под ней – прекрасного рыцаря на чёрном, как смоль, коне, который мечтает освободить меня… Разумеется, я и думать забыла о пироге… Не знала, что делала, когда крахмалила платки Мэтью! И всё время, пока гладила, выдумывала название для того маленького островка, который мы с Дианой открыли недалеко по течению ручья. Это просто восхитительное местечко, Марилла! На островке том растут два клёна, и вода так красиво омывает его! В конце концов, меня осенило, что неплохо бы назвать его Островом Виктории, в честь королевы, у которой как раз был день рождения, когда мы обнаружили этот чудо-остров! Должно быть, мы с Дианой монархистки! Но… мне так жаль, что пирог пригорел, и что с платками так получилось… А я-то хотела, чтобы всё было в ажуре, Марилла! Вы ведь не забыли, что сегодня – годовщина?!

– Годовщина чего? Что-то не припоминаю.

– Ровно год назад я появилась в Грин Гейблз! Разве когда-нибудь такое позабудется?! Этот день перевернул всю мою жизнь. Конечно, что это за событие для вас! Но… я прожила здесь целый год и была так счастлива! Конечно, проблемы не покидали меня, но у кого их нет? Вы жалеете, Марилла, что взяли свою бедную Энни?

– Нет, этого не скажу, – молвила Марилла, которая иногда удивлялась тому, как она вообще могла жить до появления Энни в Грин Гейблз. – Нет, разумеется, не жалею. Но… вы закончили заниматься, Энни? Тогда попрошу вас сбегать к миссис Берри, и одолжить у неё выкройку фартука Дианы.

– Ой, сейчас такая темень!

– Темень? Но ведь ещё только смеркается! К тому же вы с Дианой частенько шастаете по ночам друг к другу.

– А может, я схожу к ним утром? – быстро спросила Энни. – Проснусь на рассвете и сбегаю.

– Чем у вас опять голова забита, Энни? Мне нужна выкройка, чтобы сегодня вечером обновить ваш фартук. Отправляйтесь немедленно и не чудите!

– Тогда пойду обходным путём, – заявила девочка, неохотно берясь за шляпку.

– Ну, ну, теряйте на этом полчаса! Задать бы вам сейчас трёпку, Энни!

– Не могу я идти через Охотничьи Угодья, – взмолилась девочка.

Марилла уставилась на неё в немом изумлении.

– Охотничьи Угодья?! Вы в своём уме, Энни? Что вы имеете в виду?

– Тот ельник у ручья, – заговорщицки прошептала девочка.

– Вздор! Где это у нас здесь охотничьи угодья? Кто вам сказал подобную ерунду?

– Никто не говорил, – призналась Энни в смущении. – Просто мы с Дианой представили, что в этом лесу можно охотиться. Все остальные места в округе – такие обыкновенные… Ну, мы и придумали, удовольствия ради, ещё в апреле… Там столько романтики, Марилла! И так темно! Мы поэтому-то и выбрали этот ельник!.. И представили, что в нём творятся всякие ужасы! Белая Дама бродит у ручья, как раз в это, сумеречное время, заламывает руки и жалобно стенает… Она всегда появляется, когда в семье должен кто-то скончаться. И призрак невинно убиенного маленького мальчика выглядывает из-за угла Дома Досуга… Он приближается сзади и хватает ледяными пальцами вас за руку… Ой, Марилла, я содрогаюсь, когда представлю себе всё это! А по тропинке важно разгуливает мужчина без головы, и скелеты пялятся на вас из-за ветвей. О, Марилла, что-то не хочется мне идти через Охотничьи Угодья в сей поздний час! А то ещё какое-нибудь белое привидение выскочит из-за деревьев и утащит меня!»

– Скажите на милость, вы когда-нибудь слышали что-нибудь подобное? – воскликнула Марилла, выходя из состояния оцепенения, в котором она слушала все эти «девочкины байки». – И не стыдно вам, Энни? Это же – явный бред, порождённый вашим больным воображением!

– Ну, не могу этого утверждать… Впрочем, днём-то их нет, но после темноты, Марилла, всё меняется! Вот тогда-то и появляются разные призраки!

– Энни, ничего подобного вообще не существует!

– Нет, Марилла, они есть! – с жаром возразила Энни. – Я знаю людей, которые их видели… И все они, эти люди, вполне заслуживают доверия. Ведь не будет же «заливать» бабушка Чарли Слоана! Она – очень набожная женщина. Так вот, однажды ночью она видела своего покойного мужа, гнавшего домой стадо коров. Он был похоронен за год до того случая! А отец миссис Томас примчался как-то поздно вечером домой, вне себя от ужаса: за ним гнался огненный баран с отрубленной головой, которая болталась лишь на одной полоске кожи… Он сказал, что абсолютно уверен, что это был призрак его умершего брата; подумал, что это знамение, и через девять дней он умрёт. Умер он спустя два года, так что всё это – чистая правда, Марилла! А Руби Джиллис рассказывала…

– Энни Ширли, – перебила девочку Марилла, – Надоели мне эти ваши «страшные истории». Вы несёте сейчас ерунду в чистом виде, и если так будет и дальше, – я просто отныне ни единому вашему слову не поверю! Ступайте к Берри, причём пойдёте прямёхонько через ельник. Это послужит вам хорошим уроком и предупреждением! И не вздумайте мне больше рассказывать про… Охотничьи Угодья! Никогда!

Энни могла просить, умолять и плакать сколько угодно, – всё тщетно. Она действительно пришла в ужас оттого, что нужно бежать через ельник под покровом темноты. Но Марилла стояла на своём. Она провела девочку вниз по едва различимой в темноте дорожке и приказала ей дальше следовать одной, через мост, прямо в логово белых дам и призраков без головы.

– О, Марилла, как можно быть такой жестокой? – всхлипнула Энни. А что если белое привидение и взаправду, схватит меня и унесёт?

– Ничего, я рискну вас отправить, – бесчувственно сказала Марилла. – Вам известно, что я всегда стою на своём! Мигом вылечу вас от всех этих навязчивых идей! Ну, а теперь, – вперёд!

И Энни послушно двинулась в путь. Споткнувшись на мосту, она с дрожью вступила на ужасную, покрытую мглой тропинку. Никогда она не забудет этого блуждания впотьмах! Зачем только она выпустила на волю все эти «безумные фантазии»? Монстры, которых создало воображение, мерещились ей в каждой неровной тени; они тянулись к ней своими костлявыми руками, чтобы схватить свою объятую ужасом маленькую хозяйку. Кусок бересты перекатывался ветром из лощины по тёмно-коричневой земле, на которой росли ели. У Энни при этом замерло сердце! От одного звука трущихся друг о друга старых сучьев, на лбу выступил холодный пот. «Мёртвые петли» летучих мышей над головой заставляли её вздрагивать каждый раз; казалось, это в воздухе проносятся крылатые неземные существа… Когда Энни выбралась из лесной чащи на поле мистера Уильяма Белла, она опрометью бросилась бежать, будто её преследовала целая армия привидений. Бездыханная она притащилась к дверям дома Берри, и, едва шевеля губами, объяснила, за чем её прислали. Дианы дома не оказалось, и не было смысла задерживаться надолго. Предстоял ужасный путь обратно. Энни преодолела его, не открывая глаз, рискуя разбить себе голову о сук, но, не желая столкнуться нос к носу с привидением. Когда она, спотыкаясь, прошла, наконец, через мост, – радости её не было границ. Дома она вздохнула с огромным облегчением.

– Ну как, привидение вас не поймало?» – ехидно спросила Марилла.

– О, Мар-Марилла! – пролепетала девочка. – Я т-теперь б-б-буду радоваться и об-бычным местам, п-после всего этого!

Глава 21. Новый вид вкусовых добавок

– Уж так устроен мир, что за встречами следуют расставания. По крайней мере, так заявляет мисс Линд! – заметила Энни с грустью, кладя в последний день июня грифельную доску и книги на кухонный стол и вытирая покрасневшие глаза мокрым от слёз носовым платком. – Хорошо, Марилла, что я догадалась прихватить с собой в школу запасной платочек! Прямо почувствовала, что он пригодится!

– Никогда бы не подумала, что вы в таком восторге от мистера Филлипса! Надо же, понадобилось аж два носовых платка, чтобы осушить «крокодиловы» слёзы, вызванные его уходом.

– Не в таком уж я восторге! Просто сработал массовый рефлекс: все плакали, ну и я с ними заодно, – призналась Энни. – Начала Руби Джиллис, конечно. Всегда заявляла, что терпеть его не может, но как только он поднялся со своей прощальной речью, – разревелась, как белуга. Затем заплакали все девочки, одна за другой. Я старалась держаться, Марилла. Припомнила ему тот случай, когда он заставил меня сесть вместе с Гилом, с мальчишкой, и написание моего имени без «н» и «а» на конце, когда он выставил меня на посмешище у доски. А ещё я вспомнила, как он смеялся над моими орфографическими ошибками и говорил, что я – «круглый ноль» в геометрии. И он всегда был полон сарказма. Не знаю отчего, Марилла, но слёзы сами брызнули из глаз… Джейн Эндрюс целый месяц внушала нам, что будет счастлива, когда мистер Филлипс избавит нас от своего присутствия, и что она не прольёт и слезинки. И что же? Джейн рыдала горче, чем любая из нас. Она даже взяла у своего брата – мальчики, конечно, не плакали – носовой платок, так как не принесла свой, полагая, что он ей не понадобится. Марилла, это было душераздирающее зрелище! Мистер Филлипс так красиво начал свою прощальную речь! Он сказал: «Настало время прощаться!» Марилла, это было очень эффектное начало! Меня сразу замучили угрызения совести, из-за того, что я рисовала… карикатуры на него на своей грифельной доске и хихикала над ним и Присси. Я даже пожалела, что не отличаюсь таким примерным поведением, как Минни Эндрюс. У неё хоть совесть чиста… по отношению к нему. Мы рыдали всю дорогу, когда шли из школы домой. Кэрри Слоан повторяла через каждые несколько минут: «Настало время прощаться!» И эти слова каждый раз приходили нам на ум, когда мы уже были готовы развеселиться. Мне так грустно, Марилла! Но… стоит ли растравлять себе душу, если впереди – два месяца каникул?! А ещё мы встретили нового пастора с женой – они ехали со станции. Несмотря на глубокий транс в связи с тем, что мистер Филлипс оставляет нас, я не могла не проявить некоторого любопытства… А его жена очень хорошенькая, Марилла! Не красавица, конечно, ибо, может быть, пастору и не пристало иметь красивую жену, чтобы не попадать в разные… э… истории. Миссис Линд, к примеру, рассказывала, что жена пастора в Нью-Бридже слишком модно одета, и это вызывает разные толки. На жене нашего нового пастора были голубое муслиновое платье с буфами и шляпка с розочками. Джейн Эндрюс заметила, что модные пышные рукава, пожалуй, – чересчур смело для жены священника. Я бы не стала судить так уж строго, ибо какая же женщина устоит перед таким искушением? Да она и женою-то его стала совсем недавно! Надо же на это сделать скидку, не правда ли? Пока они поживут у миссис Линд, а там и их будущий дом будет достроен.

Если Марилла и вознамерилась вернуть миссис Линд материал для пошива стёганных одеял – почти такой же, какой она одолжила у почтенной леди в прошлую зиму, – то она лишь влилась в стройные ряды «паломников», шествовавших в тот вечер к дому в лощине. Ей несли даже те вещи, которые она дала на время давным-давно и уже не надеялась, что увидит их вновь. Пастор, к тому же не один, а с супругой, представлял собой достойный объект всеобщего любопытства в маленьком провинциальном селении, коим являлся Эвонли. В подобных местах так редки сенсации!

Старый пастор, мистер Бентли, страдавший, с точки зрения Энни, недостатком воображения, прослужил в Эвонли около восемнадцати лет. Приехал он после того, как овдовел, да так вдовцом и остался, хотя ходили разные толки, будто он женится то на одной, то на другой, то на третьей. В феврале он оставил службу, несмотря на явное сожаление прихожан, успевших искренне к нему привязаться за эти годы. Ему прощалось даже некоторое косноязычие во время проповедей. Со времени его ухода, в приходе Эвонли, перебывало множество проповедников, которые менялись каждое воскресение. Всех их рассматривали как возможных «кандидатов» в пасторы; их проповеди принимались тепло или несколько прохладно; и маленькая, рыжеволосая девочка, забившаяся в самый угол старой церковной скамьи Катбертов, тоже, оказывается, имела своё мнение на этот счёт; она живо обсуждала проповеди и… проповедников с Мэтью и Мариллой, впрочем, последнюю всегда коробило от этих «откровений» ребёнка.

– Не думаю, что мистер Смит пройдёт, Мэтью! – с важным видом «подводила черту» Энни. – Речь его меня не проняла и миссис Линд – тоже. Но хуже всего то, что он, как и почтенный мистер Бентли, лишён всякого воображения. А вот у мистера Терри оно какое-то… больное! Позволяет ему выйти из-под контроля; так и я когда-то позволила своему наплодить монстров Охотничьих Угодий… Кроме того, миссис Линд заметила, что он не силён в теологии. Мистер Грешман, конечно, прекрасный человек, очень религиозный, но он заставлял людей смеяться в церкви, рассказывая забавные истории; словом, он не такой представительный, каким должен быть настоящий пастор. Пожалуй, достойной кандидатурой был бы мистер Маршалл, но миссис Линд сообщила, что он не женат и даже не помолвлен; она специально навела о нём справки и решила, что не стоит приглашать молодого, холостого пастора, который, возможно, захочет отыскать себе пару в приходе, а это создаст определённые проблемы… Миссис Линд – такая дальновидная, правда, Мэтью? Ну и хорошо, что пастором назначен мистер Аллан. Мне он понравился, так как его проповедь показалась всем интересной; молился он искренне, от души, а не для того, чтобы отдать должное привычке. Миссис Линд утверждает, что и у него есть свои недостатки, но, как считает она же, где уж найти достойного пастора на семьсот пятьдесят долларов в год! А в теологии он неплохо разбирается, так как миссис Линд задавала ему теософские вопросы, и он на них ответил с ходу. С его женой и её роднёй она давно знакома; говорит, что это уважаемые люди, а женщины все – прекрасные хозяйки. Миссис Линд утверждает, что твёрдые знания теологии мистера Аллана и задатки хорошей хозяйки миссис Аллан создают прочную основу для подобного союза.

Новый пастор и его жена были приятными людьми, молодой парой, переехавшей в Эвонли во время своего «медового месяца». Они с энтузиазмом готовились следовать выбранному ими пути. С самого начала в Эвонли приняли их радушно. Всем, в том числе старикам и детям, нравились честность и открытость молодого священника, его высокие идеалы; а его милая, приветливая жена умело вела домашнее хозяйство. В миссис Аллан Энни немедленно влюбилась, считая, что нашла ещё одну родственную душу.

– Она такая очаровательная! – воскликнула девочка утром в воскресение. – Будет вести у нас занятия в воскресной школе; она просто прекрасный педагог! Сразу сказала, что не считает правильным, когда все вопросы задаёт только учитель. Это как раз то, над чем и я думала, Марилла! Мы теперь можем сами задавать интересующие нас вопросы. Я сразу же забросала её ими! Мне всегда это неплохо удавалось, правда, Марилла?

– Уж это точно, – иронично сказала та.

– А кроме меня никто ничего не спросил, за исключением Руби Джиллис, которая поинтересовалась, пригласят ли на пикник воскресную школу этим летом или нет. Думаю, это был не вполне корректный вопрос, так как, никак не затрагивал изучаемого нами произведения – «Даниила в клетке со львом». Но миссис Аллан благосклонно улыбнулась и ответила, что, вероятно, пикник состоится. У миссис Аллан милая улыбка; а ещё у неё такие прелестные ямочки на щеках! Я пополнела, пока живу в вашем доме, но вот ямочки у меня ещё не появились. Ах, если бы они у меня были, я могла бы производить приятное впечатление на людей. Она так здорово обо всём рассказывает! Не думала раньше, что религия может быть источником радости. Она у меня всегда ассоциировалась с меланхолией. Но миссис Аллан – оптимистка, и я хочу стать христианкой, как она! А вот уподобиться мистеру Беллу мне, пожалуй, не хотелось бы.

– Как можете вы так говорить, Энни? – сурово спросила Марилла. – Мистер Белл – хороший человек.

– Конечно, он хороший, – кивнула Энни, – но какой-то хмурый. Если б я считала себя хорошей, я бы пела и плясала без перерыва от радости. Конечно, мистер Аллан – не мальчик, чтобы от него можно было ожидать танцев до упаду; а его жена – слишком респектабельна для того, чтобы прыгать и плясать. Но я чувствую, она счастлива оттого, что христианка; ею она осталась бы, даже если б видела, что путь на небеса открывается через какую-либо другую религию!

– Полагаю, нам нужно пригласить как-нибудь на чай мистера и миссис Аллан, – в раздумии сказала Марилла. – Они уже ко всем приходили, кроме нас. Давайте посмотрим. Так… Можно было бы в следующую среду. Но… ни слова не говорите пока Мэтью! Ибо он, как всегда, отыщет какой-нибудь благовидный предлог, чтобы исчезнуть из дому. Он так часто делал, когда мистер Бентли собирался нанести нам визит. Нет, против старого пастора он ничего не имел, просто страшно стеснялся его, вот и всё. Вот увидите, та же самая реакция будет у него и по отношению к новому пастору, а уж жены-то его он уже боится как огня.

– Буду молчать, как рыба, – заверила Мариллу девочка. – Да, кстати, а можно мне испечь пирог по такому случаю? Мне так хочется что-нибудь сделать для миссис Аллан, а пироги у меня уже неплохо выходят, правда, Марилла?

– Вы можете испечь слоёный пирог, – согласилась Марилла.

В понедельник и вторник в Грин Гейблз вовсю кипели приготовления. Чаепитие с пастором и его супругой считалось важным событием в жизни любой семьи Эвонли, и Марилла расстаралась, чтобы не ударить лицом в грязь. Энни пришла в сильное возбуждение и с нетерпением ждала дня, когда должно было состояться чаепитие. Она только об этом и говорила с Дианой, когда обе подруги сидели во вторник в сумерках на красноватых валунах у Потока Дриады и разводили по воде радуги тонкими палочками, пропитанными пихтовым маслом.

– Всё готово, Диана, кроме пирога. Его я испеку завтра утром. Что касается бисквитов, то Марилла приготовит их непосредственно перед чаем. Мы с Мариллой были страшно заняты последние два дня, Диана! Это такой ответственный шаг – пригласить семью пастора на чаепитие… Такого со мной ещё не случалось! Видели бы вы наш буфет: он просто ломится от яств. Мы собираемся подавать цыплёнка в желе и холодный язык. Желе у нас будет двух видов: красное и жёлтое. На сладкое мы готовим сливки, лимонный торт, вишнёвый пирог, печенье трёх видов, фруктовый кекс и знаменитое варенье из жёлтой сливы, которое Марилла специально приберегает для таких почётных гостей, как пастор. А ещё мы приготовим торт-бизе, слоёный пирог, как уже я говорила, и бисквиты. Подадим свежеиспечённый хлеб и хлеб из запасников, на тот случай, если пастор страдает расстройством пищеварения. Но ведь мистер Аллан только начинает работать в приходе, и он ещё не успел заработать себе букет разных болезней… У меня мурашки по спине бегают, стоит лишь подумать о моём слоёном пироге! Диана, а вдруг… он не получится?! Сегодня мне приснилось, что за мной гонится домовой, у которого вместо головы – слоёный пирог.

– Всё пройдёт отлично! – заверила Диана подругу, и это было очень дипломатично с её стороны. – Тот пирог, который мы с вами съели во время… ланча в Доме досуга пару недель назад, удался на славу!

– Да, но у пирогов дурная привычка пригорать, особенно когда очень хочется, чтобы они получились как никогда, – вздохнула Энни, бросая на воду хорошо «набальзамированную» палочку. – Однако, надо положиться на Провидение и не забыть добавить муку! Ой, смотрите, Диана, какая радужка! Не кажется ли вам, что после нашего ухода, сюда спустится дриада и возьмёт её себе вместо шарфа!

– Вы же знаете, что дриад не существует, – заметила Диана. Мама Дианы как-то узнала про Охотничьи Угодья и страшно рассердилась. После этого Диана всячески старалась держать своё воображение «в ежовых рукавицах» и не рискнула представить себе даже такое безобидное лесное создание, как дриаду.

– Да, но ведь так легко вообразить, что они есть! – воскликнула Энни. – Каждый вечер перед сном я выглядываю из окна в поисках дриады, расчёсывающей свои волосы, склонившись над ручьём, словно над зеркалом. По утрам я иногда пытаюсь отыскать её следы на росистой траве. О, Диана, прошу вас, не переставайте верить в существование нашей дриады!

Утром в среду Энни поднялась спозаранку. Заснуть в ту ночь она так и не смогла из-за сильного перевозбуждения. Она здорово простудилась, плескаясь накануне в ручье, но даже пневмония не удержала бы её от лихорадочной возни на кухне поутру. После завтрака Энни занялась пирогом. Когда она, наконец, задвинула за ним печную заслонку, то издала вздох облегчения.

– Ну, Марилла, на сей раз, я добавила всё, что нужно! Но… вы думаете, он поднимется?! Может, пекарный порошок не хорош? Я достала его из новой банки. Миссис Линд говорит, что в наши дни всё фасованное, и не известно, какого качества! Миссис Линд всё ждёт, когда наше правительство займётся этим вопросом, но с её точки зрения тори едва ли предпримут хоть что-нибудь… Марилла, а что если этот пирог не поднимется?!

– Ну, у нас же полно всего и без него! – заявила Марилла, не слишком заботясь о пироге.

Но он, тем не менее, поднялся, и был вынут из печи таким пышным, словно золотая пена морская. Энни вся расцвела от восторга, сложила коржи вместе, предварительно смазав их желе рубинового цвета, и представила, как пастор съест кусочек, а потом – ещё и ещё!..

– Вы, разумеется, возьмёте самый лучший сервиз, Марилла, ведь так? – сказала она. – А можно мне украсить стол папоротником и дикими розами?

– Чепуха всё это, – фыркнула Марилла. – По-моему, главное – это еда, а ваши пышные декорации никому не нужны!

– А вот миссис Берри украшала свой стол, – сказала Энни, позволяя себе приправить эту реплику некоторой дозой ехидства, – и пастор сделал ей элегантный комплимент. Он заметил, что это был праздник желудка, но и глаза отдохнули, созерцая красоту!

– Делайте что хотите, – буркнула Марилла, которая не желала отставать от миссис Берри и всех остальных. – Не забудьте только оставить место для тарелок и еды!

И Энни с воодушевлением бросилась «сооружать декорации», которые могли бы посрамить оные в доме Берри. В итоге чайный стоик был заставлен розами и папоротниками, скомпонованными с таким вкусом, что пастор и его жена одновременно ахнули, увидев всю эту красоту.

– Её работа, – кивнула Марилла в сторону Энни, которая наслаждалась высочайшей наградой в мире – одобрительной улыбкой миссис Аллан.

Мэтью тоже присутствовал на чаепитии, хотя лишь одному Богу да разве что Энни было известно, каким чудом его удалось заманить на эту «вечеринку». Он так отчаянно стеснялся, что Марилла, в конце концов, потеряла надежду его расшевелить, но Энни дружески сжала его руку, и это несколько укрепило его дух. Он даже уселся за стол в своём лучшем, парадном костюме и в белом воротничке и не без интереса вступил в разговор с пастором. Ни единым словом, правда, он не обмолвился с миссис Аллан, но, вероятно, от него этого особо и не ждали.

Всё было весело и мило, и напоминало чем-то свадебное пиршество, пока дело не дошло до слоёного пирога Энни. Миссис Аллан, вдоволь насытившаяся и вкусившая от разных многочисленных блюд, уже и смотреть не могла на пирог. Марилла, увидев горькое разочарование на лице девочки, произнесла с улыбкой:

– Вы должны попробовать хоть кусочек, ведь Энни специально для вас старалась!

– Ну, тогда я не смею отказываться! – засмеялась миссис Аллан, перекладывая в свою тарелку треугольный кусок воздушного пирога. Её примеру последовали и пастор с Мариллой.

Миссис Аллан отведала кусочек пирога, и на её лице вдруг появилось странное выражение. Она не произнесла ни слова и мужественно продолжала есть. Марилла заметила, что что-то не так, и поспешила попробовать пирог.

– Энни Ширли! – воскликнула она. – Чем вы начинили этот пирог?!

– Ничем, кроме того, что упоминалось в рецепте, Марилла, – недоуменно и встревожено отозвалась Энни. – А что такое?

– Ну, хорошо. Только вот есть его совершенно невозможно! Оставьте его, миссис Аллан! Энни сейчас сама его отведает… Какие вкусовые добавки вы положили?

– Ваниль… – пробормотала Энни, сидевшая с пунцовым лицом после того, как попробовала пирог. – Только ваниль, Марилла! Ой, должно быть всё дело в пекарном порошке. У меня подозрение, что этот поро…

– Порошок, порошок! – передразнила Марилла и строго сказала: – Ступайте и принесите сюда бутылочку с ванилью, которую брали!

Энни понеслась на кухню, а оттуда – обратно, с маленькой, до половины опустошённой бутылочкой с коричневой жидкостью, на которой была наклеена этикетка «Ваниль – Первый Сорт».

Марилла взяла её, откупорила, понюхала содержимое и сказала: – Ну, так и есть! Спасибо, дорогая! Вы сдобрили свой пирог болеутолителем! На прошлой неделе я разбила бутылочку, в которой он хранился и перелила остатки его в старую пустую бутылочку из-под ванили. Частично, это моя ошибка, ведь вы не были предупреждены. Но почему же, почему вы даже не понюхали содержимое?!

Энни залилась слезами, не вынеся этого двойного удара.

– Я не могла! У меня насморк! – выпалив это, она выбежала из гостиной и бросилась к себе наверх. Там она упала на кровать и безутешно зарыдала.

На лестнице послышались шаги и в комнату вошли, освещая её пламенем свечи.

– О, Марилла, – всхлипнула Энни, не поднимая головы, – какое это несчастье! Разве такой позор можно пережить? Всё это станет известно, как всегда, всему Эвонли. Диана поинтересуется, удался ли мой пирог, и придётся выложить ей всё начистоту. На меня всегда будут показывать пальцем, как на негодную… хозяйку, которая подаёт гостям пироги с болеутолителем! Гил… то есть, мальчики в школе всласть посмеются надо мной. О, Марилла, если в вас есть хоть капля христианского сострадания, не зовите меня вниз мыть посуду, после всего того, что случилось. Вымою её, когда мистер и миссис Аллан уйдут домой. Но сейчас я не в состоянии посмотреть ей в глаза. Может, миссис Аллан показалось, что я собиралась отравить её! Миссис Линд рассказывала, что ей известна одна сирота, пытавшаяся отравить своего благодетеля! Но ведь болеутолитель не ядовит! Его даже принимают внутрь! Правда, с пирогами его едва ли едят… Вы ведь скажете миссис Аллан, что у меня на уме ничего дурного не было, а, Марилла?

– Полагаю, вы встанете и скажете ей всё сами, – раздался весёлый голос рядом.

Энни подскочила на постели, как мячик, и обнаружила в своей комнате саму миссис Аллан, смотревшую на неё с доброй улыбкой.

– Моя дорогая девочка, вы не должны так расстраиваться по пустякам, – сказала она ласково, вглядываясь в скорбное лицо Энни. – Это же просто забавная ошибка, которую мог совершить всякий!

– Мне нет оправдания, – с несчастным видом произнесла Энни. – О, как мне хотелось, чтобы этот пирог пришёлся вам по вкусу!

– Знаю, знаю, голубушка! И я ценю вашу доброту и заботу, прежде всего, независимо от того, получилось всё или… не совсем! Вы не должны больше плакать! Пойдёмте вниз, мне хочется посмотреть ваш цветник. Мисс Катберт рассказывала мне, что у вас есть свой небольшой участочек, где вы выращиваете цветы. Мечтаю взглянуть на них, ведь я их просто обожаю!

Энни позволила миссис Аллан отвести себя вниз, считая, что ей крупно повезло, ведь в молодой женщине она, конечно, нашла родственную душу! Больше ни слова не было сказано о злосчастном пироге с болеутолителем, и когда гости ушли, Энни почувствовала, что в общем неплохо провела вечер. Ещё бы вычеркнуть из него этот ужасный инцидент! Тем не менее, грусти её – как не бывало.

– Марилла, не правда ли приятно осознавать, что завтра впереди – целый день, и ещё ни одной ошибки не сделано!

– Не беспокойтесь, Энни, ещё успеете наошибаться всласть! – хладнокровно заверила её Марилла. – За вами не заржавеет.

– Знаю, – грустно сказала Энни. – Но вы уже, конечно, заметили одно моё положительное качество: я никогда не повторяю старых ошибок!

– Ну, учитывая то, что вы постоянно делаете новые…

– О, Марилла, как вы не понимаете, что существует лимит ошибок, которые способен совершить один человек. Так что, когда он будет исчерпан, я перестану ошибаться. Это мысль, примиряющая меня с действительностью.

– Пошли бы лучше да отдали этот пирог свиньям, – проворчала Марилла. – Никто не способен съесть такое, даже Джерри Боуте!

Глава 22. Энни приглашена на чай

– Что это вы снова витаете в облаках? – спросила Марилла Энни, только что вернувшуюся с почты. – Обнаружили ещё одну родственную душу?

Возбуждение охватывало девочку, точно роскошные шелка, горело в глазах и разливалось по каждой клеточке её легкого тела. Подобно воздушному эльфу она пронеслась по дорожке, танцуя в закатных лучах и на мягких, неровных тенях августовского вечера.

– Нет, но, Марилла, как вам это понравится? Я приглашена на чаепитие, которое состоится в доме пастора завтра после обеда! Миссис Аллан оставила мне приглашение на почте! Вот оно, это письмо, взгляните, Марилла! Вот: «Мисс Энни Ширли из Грин Гейблз.». Между прочим, это первый раз, когда меня назвали мисс! Я вся прямо затрепетала! Помещу это письмо рядом со своими самыми дорогими вещами!

– Миссис Аллан предупреждала меня, что соберёт на чаепитие всех, кто посещает её класс во время воскресной школы, – несколько холодно заметила Марилла, без особого энтузиазма. – Не надо так перевозбуждаться из-за этого, детка! Учитесь властвовать собою!

Но чтобы спокойно принимать подобные известия, Энни нужно было расстаться со своей индивидуальностью. Она ведь словно состояла из «огня и свежей росы», и все жизненные треволнения воспринимались ею с утроенной силой. Маленькие радости приводили её в неописуемый восторг, а от лёгких обид она всегда плакала навзрыд. Марилла понимала это, и всякий раз её охватывало смутное беспокойство за импульсивное создание, которое острее, чем кто-либо другой, более уравновешенный, переживала все взлёты и падения на жизненном пути. Поэтому, Марилла считала своим долгом охлаждать её пыл и выявлять, будто освещая ярким лучом, все «подводные рифы» бурливого океана её натуры. Она не слишком преуспела в этой борьбе, что весьма её огорчало. Крушение взлелеянной мечты или надежды зачастую ставило Энни на грань отчаяния. А от удачи она готова была прыгнуть до небес. Марилла уже отчаялась воспитать из Энни эдакую «пай-девочку»… Но она также очень сомневалась, что полюбила бы Энни больше, если б та вдруг стала… примерной, чопорной или манерной.

Энни отправилась спать тем вечером подавленная, поскольку Мэтью сообщил, что ветер северо-восточный, и, возможно, на следующий день следует ожидать дождя. Шелест тополиных листьев под окном беспокоил Энни, ибо в нём ей чудился шум дождя; она всегда любила рокот прибоя в заливе, но теперь ей казалось, что он предвещает бурю, ненастную погоду, а это было бы сущим бедствием для маленькой девочки, жаждавшей чтобы следующий день выдался хорошим. Ей казалось, что утро никогда не наступит.

Но всё кончается рано или поздно; даже бесконечно долгие ночи сменяются праздничными днями, когда вас приглашают на чай к пастору. Утро, несмотря на неблагоприятные прогнозы Мэтью, выдалось чудесным, и Энни просто сияла от счастья.

– О, Марилла, что-то, словно бутон раскрывшееся во мне сегодня, заставляет любить всё и вся! – воскликнула она, перемывая посуду после завтрака. – Я чувствую себя потрясающе! Ах, если б это состояние длилось долго! Пусть приглашают меня на чаепития каждый день, – и я стану… примерным ребёнком! Это такое важное событие в моей жизни! Мне даже страшно… Что если я выкину чего-нибудь снова? Пасторы никогда не приглашали меня на чай! Не вполне уверена, что знакома со всеми правилами этикета, хотя и усердно учила их с тех пор, как приехала сюда, по специальному журналу «Вестник Семьи»; в нём есть такой специальный раздел для тех, кто изучает правила этикета… Я страшно боюсь сотворить какую-нибудь глупость или не сделать того, что следует. Например, согласуется ли это с правилами хорошего тона, если ты берёшь добавку чего-нибудь вкусненького?

– Проблема в том, Энни, что вы слишком много думаете о себе. Прежде всего, сообразите, что в вашем поведении понравится миссис Аллан, а что – нет! – сказала Марилла, попадая «не в бровь, а в глаз» со своим советом, что, откровенно говоря, случалось не слишком часто. Энни вдруг осенило.

– О, как вы правы, Марилла! Я постараюсь вообще о себе не думать! – воскликнула девочка.

Она, видимо, никак не нарушила правил этикета, ибо вернулась домой поздно, когда уже смеркалось; закат окрасил скользившие по небу облака в розовый и шафрановый цвета, и у Энни было всё так же легко и празднично на душе. Она радостно рассказывала о событиях дня Марилле, устроившись на большой красной каминной плите возле кухонной двери и положив голову, всю в завитках, на мариллины колени.

Холодный ветер дул с полей и с покрытых пихтами западных холмов; он сердито свистел где-то в кронах тополей, а над садом мерцала одинокая звезда. Сонмы светлячков испуганно, хаотично метались по Аллее Влюблённых, то исчезая, то вновь появляясь среди папоротников и скрипевших от ветра ветвей. Энни смотрела на эту картину, и ей казалось, что даже этот холодный ветер и звезда, и светлячки, – всё связано вместе в единый волшебный клубок.

– О, Марилла, я сказочно провела время! Мне подумалось, что живу я не напрасно! И даже если меня уже никогда не позовут на чай к пастору, я всегда буду так думать. Когда я пришла к их дому, миссис Аллан встретила меня в дверях. Она была одета в такое изящное платье из бледно-розовой кисеи с множеством оборочек и рукавами до локтей и выглядела, словно ангел. Мне и в самом деле хочется, Марилла, в будущем стать женой пастора. Он не станет обращать внимания на рыжий цвет моих волос, поскольку голова его будет занята более возвышенными мыслями. Но, наверное, зря я об этом размечталась, ведь супруга пастора должна быть, прежде всего хорошей. Одни люди – положительные, а другие – нет. И я отношу себя к числу последних. Миссис Линд утверждает, что я постоянно грешу. И как бы я ни старалась с этим бороться, мне не стать даже такой, какими уже изначально являются хорошие люди. Всё это очень напоминает геометрию. Конечно, старания дадут свои всходы… миссис Аллан – очень хорошая, и я сильно полюбила её. Знаете, есть такие люди, в которых мгновенно влюбляешься. Мэтью и миссис Аллан – из их числа. И сколько нужно потратить сил, чтобы полюбить таких… э… как миссис Линд. Ты, разумеется, прекрасно знаешь, что не любить их нельзя, ведь они столько знают и являются активистами церкви, но тебе приходится постоянно внушать себе любовь к ним и стараться не забыть, что ты любишь их… Сегодня на чаепитии присутствовала одна маленькая девочка, посещающая воскресную школу в Уайтсенсе. Её зовут Лоретта Бредли, и она очень милая. Ну, конечно, не совсем родственная душа, но всё равно хорошая. Мы в элегантной обстановке пили чай, и я думала, что соблюдала все правила этикета. После чаепития, миссис Аллан музицировала и попросила нас с Лореттой ей подпевать. Миссис Аллан оценила мой голос и сказала, что я должна петь в хоре воскресной школы. Меня охватил такой трепет, Марилла, от этого простого предложения! Я столько мечтала о том, чтобы петь в хоре воскресной школы наряду с Дианой, но всё боялась, что мой «звёздный час» никогда не придёт. Лоретта заторопилась домой довольно рано, так как в отеле Уайтсенса сегодня вечером большой концерт, и её сестрёнка должна выступать на нём. Лоретта рассказала, что американцы, проживающие в отеле, дают благотворительные концерты в пользу больницы в Шарлоттатауне каждые две недели. Обычно они многих приглашают выступить. Лоретта ожидает, что однажды и её пригласят. Я с благоговением посмотрела на неё. После того, как она ушла, состоялся разговор по душам между мной и миссис Аллан. Я всё ей рассказала: о миссис Томас и близнецах, о Кате Морис и Виолетте, о том, как я оказалась в Грин Гейблз и даже о том, что в геометрии я – «круглый ноль». И, вы не поверите, Марилла, она призналась мне, что и сама ничего в ней не смыслит! Марилла, это просто бальзам на душу! Миссис Линд заглянула к пастору буквально перед моим уходом. Совет попечителей нашёл для нас учительницу! Да, да, не мужчину на сей раз, а женщину. Её зовут мисс Мюриель Стэси. Правда, очень романтично звучит? Ну, миссис Линд заявила, что особы женского пола никогда не учительствовали в Эвонли, и что это – рискованное предприятие. Мне так кажется, что, наоборот, лучше и не придумаешь! Право, не знаю, как выдержу ещё две недели до начала занятий: уж так хочется посмотреть на неё!

Глава 23. Энни попадает в беду из-за дела чести

И Энни пришлось потерпеть даже больше двух недель. Почти целый месяц пролетел с тех пор, как в Эвонли отведали пирога с болеутолителем, и что-то ничего нового, из ряда вон выходящего, не происходило в её жизни. Конечно, в виду рассеянности нашей маленькой героини, с ней постоянно чего-нибудь случалось: то водрузит на полку в буфете корзину с рукоделием и выльет в неё целую кастрюлю простокваши, вместо того, чтобы скормить её поросятам; то оступится да и полетит с моста прямо в ручей, когда размечтается по дороге в школу… Но это всё не в счёт.

Через неделю после чаепития у пастора Диана Берри устраивала вечеринку.

– Приглашены только избранные! – важно заявила Энни Марилле, – девочки из нашего класса.

Всё прошло на высоте, и ничего экстраординарного не случилось ни до, ни после чая. Когда вечеринка устала от многочисленных игр, многих потянуло на маленькие шалости, которые иногда носили несколько дерзкий характер. Школьники считали, что без них жизнь стала бы пресной и неинтересной. Вначале дерзкие выходки считались уделом мальчиков, но девочки вскоре решили от них не отставать, и за лето натворили столько всего, что можно было бы издать объёмистое учебное пособие по шалостям.

Вначале Кэрри Слоан загнала Руби Джиллис на огромную, старую ветлу, что росла перед входной дверью в дом Берри. Та ловко взобралась на дерево, к явному разочарованию Кэрри. Руби смертельно боялась порвать новое, муслиновое платье, недавно сшитое её мамой, и брезгливо морщилась при виде толстых, зелёных гусениц, облепивших ветлу.

Потом Джоси Пай стала уговаривать Джейн Эндрюс попрыгать на левой ноге вокруг сада, не останавливаясь и не опуская правую ногу на землю. Та начала было, но, обогнув третий угол, не выдержала, признав своё поражение. И так как Джоси ликовала больше, чем следовало, Энни Ширли предложила ей пройтись по забору, который возвышался над восточной границей сада Берри. Чтобы спокойненько прогуляться по краю забора требовались определённая сноровка, неплохой вестибулярный аппарат и минимальная высота каблуков. К сожалению, это было понятно лишь тому, кто когда-нибудь сам пытался проделать этот номер. Впрочем, у Джоси Пай обнаружились врождённые способности к хождению по заборам, которые она в себе культивировала. Это в некоторой степени компенсировало ей недостаток целого ряда других способностей. Джоси пошла по краю забора Берри с таким беззаботным видом, словно ей это не составляло абсолютно никакого труда. Все с невольным восхищением взирали на очень довольную своей победой Джоси; многие девочки в своё время лишь понапрасну ободрали себе коленки, пытаясь проделать то же самое. Джоси благополучно спустилась с забора, с горделивым румянцем на щеках, и вызывающе взглянула на Энни. Та решительно тряхнула своими рыжими косами и сказала:

– Подумаешь, пройтись по забору, который, в общем, не так уж и высок! Я знаю одну девочку в Мэрисвилле, которая пройдётся по самому торцу крыши и глазом не моргнёт при этом! Ну, вам до такого далеко!

– Не думаю, что такое возможно, – решительно заявила Джоси. – Вот вы бы точно не смогли!

– Это я-то? – Энни так и подскочила в воздухе.

– Ну, тогда – вперёд! – всё с тем же вызовом воскликнула Джоси. – Взбирайтесь на крышу кухни Берри и пройдитесь по ней.

Энни побледнела, но ничего не оставалось делать, как принять вызов. Она пошла по направлению к дому и увидела лестницу, прислонённую к стене. По ней можно было забраться на крышу.

– О! – хором воскликнули пятиклассницы кто в восторге, а кто с сомнением и тревогой.

– Энни, не надо! – взволнованно крикнула Диана. – Вы можете упасть и разбиться насмерть! Не обращайте внимание на Джоси! Разве можно подбивать кого-нибудь на такое рискованное дело?!

– Я должна, Диана! Это – дело чести, – серьёзно ответила Энни. – Пройдусь по этой крыше или… или разобьюсь! Вам завещаю своё колечко из искусственного жемчуга, если со мной что-то случится!

С этими словами Энни начала подниматься по лестнице. Все вдруг сразу замолчали. Вот она достигла торца крыши и пошла по нему, балансируя и прекрасно осознавая, что даже воображение ей мало чем сможет помочь на такой высоте. Она сделала несколько шагов прежде, чем произошла катастрофа. Девочка вдруг покачнулась и потеряла равновесие. Она упала и заскользила вниз по раскалённой крыше, разрывая на своём пути переплетения плюща пятилистного. Столпившиеся внизу девочки одновременно вскрикнули от ужаса. Если бы Энни упала с того края крыши, по которому она поднялась на неё, Диана бы неминуемо стала наследницей кольца из искусственных жемчужинок. К счастью, она проехалась вниз, по скату крыши, с другой стороны; крыльцо воспрепятствовало падению девочки с большой высоты, самортизировав удар и задержав тело её перед падением на землю. Тем не менее, когда все, кроме Руби Джиллис, которая словно вросла в землю и немедленно впала в истерику, бросились к Энни, то обнаружили её лежащей навзничь среди жалких остатков плюща.

– Энни, вы… вы мертвы? – пронзительно взвизгнула Диана, бросаясь на колени рядом с не подававшей никаких признаков жизни подругой. – О, дорогая Энни, только одно слово! Скажи мне, ты мертва?

К громадному всеобщему облегчению, в том числе к неописуемой радости Джоси Пай, которая, несмотря на отсутствие воображения, уже было представила, как её заклеймят убийцей юной Энни Ширли, девочка села на землю и с трудом проговорила:

– Нет, Диана, я жива. Но у меня так болит…

– Что? Что болит? – сочувственно спросила Кэрри Слоан.

Но прежде, чем Энни успела ответить, из дома вышла миссис Берри, при виде которой Энни безуспешно попыталась вскочить, но, вскрикнув от боли, вновь повалилась на землю.

– Что случилось? Где у вас болит, Энни? – строго спросила миссис Берри.

– Лодыжка, моя лодыжка! – простонала Энни. – Ой, Диана, найди скорее своего отца! Пусть он поможет мне добраться до дома. Возможно, я никогда больше не смогу ходить, а уж скакать на одной ноге, как Джейн вокруг сада – и подавно.

Марилла собирала летний урожай яблок в саду, когда увидела мистера Берри, переходившего через мост. За ним следовала целая процессия маленьких девочек, возглавляемая миссис Берри. Мистер Берри нёс на руках Энни, чья голова безжизненно склонилась к нему на плечо.

В тот момент Марилла вдруг осознала, что значила для неё Энни. Раньше ей казалось, что ей просто нравится – нет, очень нравится эта рыженькая девчушка. Но когда она, не помня себя, ринулась вниз по склону холма к печальной процессии, она уже знала, что Энни для неё – дороже всего на свете.

– Мистер Берри, что… что с ней случилось? – бросилась она к отцу Дианы. Такой бледной, как полотно, её уже не видели много лет.

Ответила сама Энни, приподнимая голову:

– Марилла, не беспокойтесь. Я ходила по крыше и свалилась с неё. Кажется, лодыжка повреждена. Но, это лучше, чем если бы я сломала себе шею, Марилла! Не будем делать из мухи слона!

– Как чувствовала, что на этой вечеринке с вами что-нибудь случится! – проворчала Марилла, чувствуя значительное облегчение от того, что девочка заговорила: – Несите её сюда, мистер Берри! Давайте положим здесь, на софе. Господи, ребёнок в обморочном состоянии!

Действительно, ощутив новый приступ острой боли, Энни потеряла сознание.

Мэтью, прознав о несчастном случае, прямо с поля поспешил за доктором, и вскоре они явились вместе. Выяснилось, что Энни в гораздо более плачевном состоянии, чем предполагалось. Лодыжка её была сломана.

Тем вечером, когда Марилла поднялась в комнатку в восточном крыле, Энни, лежавшая в постели, жалобно спросила её слабым голосом:

– Вам жаль меня, Марилла?

– Сами виноваты! – буркнула та, задёргивая занавески на окнах и зажигая лампу.

– В том то и суть. Вот почему вам должно быть меня жалко! – многозначительно заметила девочка. – Да, я виновата, и от этого – ещё больнее. Если б можно было свалить всё на кого-нибудь другого, я бы так не расстроилась. Но что сделали бы вы, Марилла, если б это вас подстрекали пройтись по крыше?

– Конечно, осталась бы стоять на земле; пусть их подстрекают сколько душе угодно! Господи, какой абсурд!

Энни вздохнула.

– Но вы так сильны духом, Марилла! А я – нет. Я просто не снесла насмешки Джоси Пай. Она всегда переходит мне дорогу. Но я за всё получила сполна. А в обмороке мне не понравилось, и доктор так больно вправлял мне сустав! Я выхожу из строя на шесть – семь недель. Когда же теперь увижу нашу новую учительницу? Она уже и не будет новой, к тому времени, как я появлюсь в школе! А Гил, то есть вообще все, так опередят меня в учёбе, что даже страшно подумать! Но всё это я вынесу, только вы не сердитесь на меня, Марилла!

– Ладно вам, я и не сержусь вовсе! – сказала Марилла. – Вы – просто несчастный ребёнок, какие тут могут быть сомнения! От самой себя страдаете. А теперь давайте ужинать!

– Какое это счастье, что у меня нет причин жаловаться на своё воображение! – воскликнула Энни. – Надеюсь, с ним я не пропаду. Что делать людям, у которых слабо развито воображение, когда они ломают себе что-нибудь?

Не один раз Энни возблагодарила Бога во время этих долгих, скучных семи недель вынужденного покоя за то, что он даровал ей богатое воображение. Но не только оно развеивало её тоску. К ней приходило множество посетителей. Школьницы приносили ей цветы и книги, сообщая о последних новостях из жизни подрастающего поколения Эвонли…

– Все так добры ко мне, Марилла, – счастливо сказала Энни в тот день, когда ей впервые, после периода покоя, позволили пройтись по комнате, и добавила:

– Не очень-то здорово, лежать целый день в кровати. Но даже в этом можно отыскать свои плюсы. Оказывается, у меня столько друзей, Марилла! Ведь даже сам суперинтендант, мистер Белл, навещал меня. Он и впрямь очень хороший человек, хотя далеко не родственная душа. Но он нравится мне, и я так сожалею теперь, что критиковала его за то, как он молился. Надеюсь, обычно молитвы много для него значат; просто тогда он произносил их почти машинально. Если он задумается над этим, то всё будет в порядке с его молитвами. Я ему непрозрачно намекнула на это. А ещё рассказала, какого труда мне стоит сочинять свои маленькие молитвы и делать их интересными. А он поведал мне, как сломал свою лодыжку, будучи маленьким мальчиком. Не верится, что господин Белл, суперинтендант, когда-то был ребёнком… Даже моё воображение отказывается нарисовать мне его маленьким мальчиком. Всё, что оно делает, это рисует его уменьшенную копию, с седыми бакенбардами и в очках, – словом, я всегда представляю его таким, каким он появляется в воскресной школе. Куда проще вообразить маленькой девочкой миссис Аллан. Она, кстати, заходила проведать меня четырнадцать раз! Мне есть чем гордиться, Марилла! Когда ещё и кому жена пастора оказывала столько знаков внимания, и при каких обстоятельствах? И она так умела занять меня во время этих своих визитов! Она никогда не говорила: «Вы сами во всём виноваты! Вам нужно исправляться!» Нет! Она просто объясняла, что пришла, чтобы увидеть меня. И давала понять, что знает, – я могу стать лучше, лишь только нужно мне самой в это поверить. Ко мне даже Джоси Пай заходила. Принимала её так вежливо, насколько это было возможно; я ведь понимаю, она раскаивается в том, что заставила меня залезть на эту крышу… Если б я разбилась, её бы мучили угрызения совести до самой смерти. Диана же вела себя, как настоящий друг: каждый день приходила разделить со мной одиночество. Но… мне уже так хочется поскорей в школу! Я столько слышала рассказов про нашу новую учительницу, что не могу дождаться, чтоб её увидеть! Всем девочкам она нравится. Диана сказала, у неё такие светлые волосы с завитушками и удивительные глаза. Она красиво одевается, а буфы гораздо больше, чем у любой из дам в Эвонли. Через неделю, по пятницам, устраивает перекрестные опросы, причём каждый должен рассказать какой-нибудь стихотворный отрывок или принять участие в диспуте. Это всё так интересно! Джоси Пай призналась, что не любит этого, но ведь с воображением у неё плоховато. Диана, Руби Джиллис и Джейн Эндрюс готовят к следующей пятнице диалог под названием «Утренний визит».

Во второй половине дня по пятницам у них свободное время, и мисс Стэси проводит «полевую практику», то есть экскурсии на природу, где они изучают жизнь цветов, папоротников и птиц.

А утром и вечером она занимается со школьницами физкультурой. Миссис Линд пожимает плечами и говорит, что ничего подобного в школе ещё не было. «Не от того ли, что на эту должность взяли женщину, а не мужчину?» – задаёт она всякий раз себе вопрос. Но мне самой очень нравится такой подход к обучению, и, надеюсь, что найду в мисс Стэси родственную душу.

– Я могу сделать лишь один вывод, Энни, – резюмировала Марилла. – Падение с крыши дома Берри ничуть не отразилось на вашем не в меру болтливом язычке.

Глава 24. Мисс Стэси и её ученики готовят концерт

Только в октябре Энни смогла снова вернуться к занятиям. Вновь наступил этот красочный месяц; все деревья оделись в пурпурные и золотые одеяния, а долины поутру заполнялись нежным туманом, – словно дух осени снисходил на них. Солнце освещало палитру красок осенних цветов, смягчённых туманом. Какие волшебные цвета и оттенки здесь мог различить восторженный наблюдатель – и аметистовый, и перламутровый, и серебряный, и розовый и дымчато-голубой! От обильных рос поля блестели, словно застланные серебристым покрывалом. Ковёр опавших листьев покрывал низины, и лес, с каждым листопадом, становился всё прозрачнее. Тропа Берёз вся утопала в золоте листвы, а увядшие папоротники приобрели тёмно-коричневую окраску. Всё вокруг наполнилось звуками, заставлявшими трепетать сердца девочек, спешивших в школу. Как замечательно снова вернуться туда, где можно сидеть вместе с Дианой за маленькой коричневой партой и смотреть на Руби Джиллис, приветливо тебе кивающую через проход; а ещё – наблюдать за тем, как Кэрри Слоан посылает записки, а Джулия Белл раздаёт всем жевательную смолу на «галёрке». Энни глубоко вздохнула, заточив свой карандаш и разложив учебные картинки перед собой на парте. Сколько же всего интересного в нашей жизни!

Новая учительница стала её другом – надёжным, добрым товарищем, готовым всегда прийти на помощь. Мисс Стэси, интересная молодая женщина, обладала счастливым даром завоёвывать симпатии своих учеников и бережно культивировала всё самое лучшее, что в них есть. Энни раскрылась, подобно цветку, благодаря этому благотворному влиянию; со всеми своими восторгами и открытиями она шла домой к благодарному слушателю Мэтью и вечному скептику – Марилле.

– Люблю мисс Стэси всем сердцем, Марилла! У неё такой голос, и она – настоящая леди! Когда она пишет моё имя, я инстинктивно чувствую, как она произносит его про себя – «Энни», а не «Эн». Сегодня у нас проходил перекрестный опрос. Видели бы вы, как я поднялась и продекламировала отрывок из «Марии, королевы шотландской»! Всю душу вложила в это чтение! Руби Джиллис призналась по пути из школы домой, что вся похолодела, когда я дошла до слов:

Чтоб гордо герб фамильный поднимать,

Я сердцу женскому не внемлю боле.

– Ну, теперь вы должны и мне как-нибудь на днях прочесть это. Удалимся для этого в амбар», – предложил Мэтью.

– Конечно же, я прочту, – пообещала Энни и добавила в раздумии: – Только так хорошо не получится. Нужна целая аудитория заворожённых слушателей, чтобы Муза вновь посетила меня! И вы, Мэтью, вряд ли похолодеете от моего чтения.

– А вот у кого действительно мороз по коже пробежал, так это у миссис Линд. Да у неё всё в душе перевернулась, когда она наблюдала за вашими мальчиками, полезшими на верхушки тех огромных деревьев на холме Белла за вороньими гнёздами! В прошлую пятницу это произошло, – заметила Марилла. – А мисс Стэси, между прочим, спокойно стояла и смотрела!

– Но нам понадобилось воронье гнездо для урока естествознания, – горячо возразила Энни. – А тогда мы как раз вышли на экскурсию в природу. Я обожаю «полевые практики», Марилла! А мисс Стэси всё так интересно объясняет! Мы должны написать сочинения – отчёты о наших прогулках на природу, и моё будет лучше всех!

– Вы так уж в этом уверены? Предоставьте учительнице делать выводы!

– Так она-то это и сказала, Марилла! Сама я не осмелилась бы об этом и подумать! Я всё ещё «круглый ноль» в геометрии, хотя некоторый прогресс всё-таки наметился. Это оттого, что мисс Стэси отлично всё объясняет. Но геометрии мне не осилить, уж это точно. О, камень преткновения, сколько унижений ты мне доставляешь! Но сочинения писать люблю. Обычно мисс Стэси предлагает нам писать их на свободную тему, но на следующей неделе мы должны написать об одном из замечательных людей. Так сложно сделать выбор, Марилла, ведь их было так много! Ах, как хотелось бы стать знаменитой, чтобы после моей кончины обо мне писали сочинения! Да, мне определённо этого хочется! Думаю, когда вырасту – стану хорошей санитаркой и отправлюсь на поля сражений вместе с Красным Крестом, чтобы спасти побольше людей. Это в том случае, если я не стану помогать миссионерам, что тоже очень романтично; правда, все миссионеры должны быть хорошими, чего обо мне никак не скажешь… Да, Марилла, каждый день мы занимаемся физкультурой. Это укрепляет дух и тело!

– Круглые идиоты! – буркнула Марилла, которая вообще сомневалась, что от физических упражнений может быть какая-то польза.

Но все «полевые практики», перекрестные опросы и физические упражнения померкли перед проектом, выдвинутым мисс Стэси в ноябре. Ею предложено было устроить рождественский концерт с участием школьников Эвонли, чтобы собрать денег на приобретение школьного флага. Цель показалась всем весьма достойной, и ученики, с восторгом принявшие эту идею, начали немедленно готовить программу. Разумеется, никто не отреагировал так бурно, как Энни Ширли, когда ей предложили выступить на этом концерте. Её перевозбуждение явно не одобрялось Мариллой, полагавшей, что всё это – чистейшей воды глупости.

– Забивают головы ерундой вместо того, чтобы учиться, – ворчала она. – Устраивают сборища, якобы готовясь к концертам; носятся по полям, разбазаривая драгоценное время. Что толку от всей этой суеты?

– Но подумайте о цели, Марилла! – оправдывалась Энни:

– Флаг будет развеваться над школьным зданием, и укреплять в нас дух патриотизма.

– Вздор! Как же, думаете вы о патриотизме! Для вас главное – повеселиться.

– Ну, когда одно другому не мешает, разве это плохо? Это же просто здорово – готовиться к концерту! Будет выступать шесть хоров, а Диана должна солировать. Я участвую в двух сценках, которые называются «Светские сплетни» и «Прекрасная королевна». Мальчишки тоже готовят сценки… А ещё я читаю два отрывка, Марилла! Меня охватывает дрожь, стоит лишь об этом подумать, но дрожь эта – весьма приятная. А ещё мы ставим миниспектакль под названием «Вера, Надежда и Любовь». Мы с Дианой и Руби участвуем в нём. Облачимся в белые одежды и распустим волосы! Я буду Надеждой, с молитвенно сложенными вместе руками и устремлёнными ввысь глазами. Собираюсь репетировать на чердаке, так что не беспокойтесь, если оттуда до вас донесутся стоны! По сценарию я должна застонать в одном эпизоде, а это так трудно – издать хороший, правдоподобный стон, Марилла! Джоси Пай на всех дуется, так как ей не дали ту роль, на которую она рассчитывала. Она, конечно, хотела быть Прекрасной Королевной! Но где это видано, чтобы прекрасные королевны отличались такими габаритами? Джоси – толстушка, а королевны все, как правило, стройные. Так вот, на роль Прекрасной Королевны мы выбрали Джейн Эндрюс. Я играю одну из её фрейлин, фею. Джоси ехидно сказала, что фея не может быть ни рыжей, ни толстой… Но я стараюсь не обращать внимания на её реплики. На голову я одену венок из роз, а на ноги – туфельки Руби Джиллис, своих-то у меня нет, а все феи ходят в туфельках, как вам известно. Не в сапогах же, подбитых медными гвоздями!. Зал мы украсим ветвями елей и пихт и воткнём в них искусственные розы. Мы все пройдём парами перед зрителями, пока Эмма Уайт будет играть на органе марш. О, Марилла, вас, конечно, это всё не радует так, как меня, но вы только вообразите, что ваша маленькая Энни может там отличиться!.

– Всё, о чём я мечтаю, это чтобы вы вели себя там сносно! Я просто вздохну с облегчением, когда вся эта суета сует кончится, и вы утихомиритесь. Вы вся – в этих диалогах, стонах и сценках. Хорошо, что язык ещё не вываливается на плечо!

Энни вздохнула и отправилась на задний двор, на котором Мэтью колол дрова. Молодая луна сияла на небосклоне цвета зелёного яблока. Она освещала двор тусклым светом сквозь голые ветви тополей. Энни уселась на поленницу и завела с Мэтью разговор о предстоящем концерте. Она-то прекрасно знала, что на сей раз перед ней – благодарный слушатель!

– Ну, Энни, концерт у вас получится на славу! И с вашей ролью вы должны справиться отлично, – заявил с улыбкой Мэтью, глядя на оживлённое детское личико. Энни улыбнулась ему в ответ. Эти двое были добрыми друзьями. Сколько раз Мэтью благодарил небо за то, что не имеет прямого отношения к самому воспитательному процессу! К счастью, этим делом занималась исключительно Марилла. В противном случае его склонности и обязанности постоянно бы вступали в противоречие. А так он, по словам Мариллы, баловал Энни столько, сколько душе угодно. Но, в конечном счёте, это было не так уж и плохо; ведь иногда несколько добрых слов могут сослужить гораздо большую службу, чем все хвалёные воспитательные меры вместе взятые.

Глава 25. Мэтью настаивает на пышных рукавах

Десять минут в жизни Мэтью выдались неважными. Случилось это так. Мэтью отправился в кухню в сумерках холодного, серого декабрьского дня. Он устроился в углу, рядом со старым бочонком, и начал снимать свои тяжёлые сапоги, не имея ни малейшего понятия о том, что Энни привела с собой в гостиную целую стайку школьниц. Они репетировали «Прекрасную Королевну», и, когда устали, дружной ватагой, смеясь и болтая, ворвались в кухню. Мэтью в испуге спрятался в тень бочонка, страшно стесняясь, но детвора не замечала его. В одной руке у него так и остался снятый сапог, а в другой – ложка для обуви. Вот тут-то и наступили вышеупомянутые десять минут, в течение которых этот весёлый народец шумно одевался и без умолку болтал о предстоящем концерте. Энни стояла среди своих одноклассниц, такая же оживлённая, с горящими глазами. Но Мэтью вдруг осознал, что она какая-то особенная и чем-то не похожа на них. Её лицо было светлее, глаза сияли ярче, как звёзды, и черты её отличались тонкостью. Всё это Мэтью, который, как нам известно, не был особенно наблюдательным, тем не менее, живо подметил. Но и ещё он заметил кое-что, над чем следовало призадуматься. Что же это было?

Мэтью пытался выяснить причину своего смутного беспокойства долго, уже после того, как школьные подружки Энни убежали, держась за руки, по длинной, покрытой плотной ледовой корочкой дорожке, а она сама засела за уроки. Если бы он поделился своими думами с Мариллой, та, скорее всего, фыркнула бы и заявила, что между другими девочками и Энни лишь одно отличие, – в том, что они время от времени замолкают, а эта голубушка – никогда. Так что Мэтью не спешил говорить с Мариллой. Вместо этого он извлёк свою трубку и закурил, к вящему возмущению сестры. Но после двух часов курения и медитации он, наконец, понял, что же, собственно, его так беспокоило. Дело в том, что Энни была одета совсем не так, как другие девочки!

Чем больше задумывался над этим Мэтью, тем больше он убеждался, что с тех пор, как Энни появилась у них в Грин Гейблз, её никогда не видели одетой так, как остальные. Марилла шила ей убогие, стандартные платья тёмных расцветок, всё время одного и того же фасона. Да, Мэтью сам пришёл к тому, что они были совершенно не модны! И хотя в моде он ничего не смыслил, но точно видел, что даже рукава её платьев – не такие, как у других. Он вспоминал весёлые наряды школьниц, которых видел в тот вечер. Их цвета – красный, голубой, розовый или белый – радовали глаз. Мэтью не мог понять, отчего Марилла постоянно одевает Энни так некрасиво.

Конечно, она могла иметь на то свои причины. Ведь воспитанием девочки занималась именно она. Во всём этом вполне мог быть какой-то тайный смысл. Но… почему не сшить ребёнку хоть одно хорошенькое платье, скажем, как у Дианы Берри? Она всегда так красиво одета! Сам Мэтью, умей он шить, непременно так бы и поступил. И вовсе он не вмешивается в чужие дела! Нет и нет! До Рождества остаётся всего две недели. Не прикупить ли для девочки новое, красивое платье в подарок? Пока Марилла открывала все окна, чтобы выветривался табачный дым, Мэтью убрал трубку и, облегчённо вздохнув, отправился на боковую.

На следующий вечер он отправился в Кармоди за платьем; будучи неопытным в подобных делах, он боялся купить что-нибудь не то. Мэтью удачно заключал некоторые торговые сделки, но ему никогда не приходилось покупать детской одежды, поэтому он чувствовал свою полную зависимость от продавцов.

После долгих раздумий, Мэтью решил посетить магазин Сэмюеля Лавсона вместо магазина Вильяма Блейара, в который наведывался чаще всего; посещение магазина Блейара, конечно, было традицией в семье Катбертов наряду с поддержкой пресвитерианской церкви и голосованием за консерваторов. Но две хорошенькие дочки Вильяма Блейара часто помогали отцу в магазине, а Мэтью боялся их, как огня. Он ещё мог примириться с их присутствием, когда твёрдо знал, что ему нужно купить. Но в таком деликатном деле ему нужна была помощь продавца, которого он, по крайней мере, не стеснялся. И Мэтью пошёл в магазин Лавсона, где он рассчитывал получить дельный совет от самого хозяина, Сэмюеля, или его сына. Увы, Мэтью понятия не имел о том, что Сэмюель, в связи с расширением своего торгового бизнеса, нанял… продавщицу! Это была племянница его жены, очень энергичная молодая особа с высоко взбитой причёской в стиле «помпадур», хорошенькими карими глазками и широкой, обворожительной улыбкой. Одета она была с иголочки, и, несколько блестящих браслетов на руке дружно позвякивали, стоило лишь ей пошевелиться. Мэтью страшно сконфузился, увидев новую продавщицу в магазине Лавсона. Казалось, он начисто забыл, за чем пришёл…

– Чем могу быть полезна, мистер Катберт? – любезно спросила мисс Лючия Харрис, облокачиваясь о прилавок.

– А… э… есть у вас, скажем…. гм… садовые грабли? – запинаясь, спросил Мэтью.

Мисс Харрис с недоумением взглянула на человека, которому садовые грабли потребовались в середине декабря.

– Кажется, ещё осталась парочка, – ответила она. – Но они наверху, на складе. Я сейчас за ними схожу.

Пока Лючия ходила за граблями, Мэтью собрался с духом, чтобы сделать очередную попытку.

– Что-нибудь ещё, мистер Катберт? – спросила девушка.

– Ну, если вы… э… настаиваете, я мог бы, значит, взять… э… так сказать, немного семян.

Мисс Харрис слышала, конечно, что Мэтью несколько странноват. Но после всего этого она подумала, что он попросту сумасшедший.

– Семена мы продаём только весной, – снисходительно пояснила она. – Сейчас их у нас нет!

– О, да, да, конечно, – пробормотал Мэтью, прихватывая грабли и пятясь к выходу. На пороге он вдруг вспомнил, что забыл заплатить за покупку, и поплёлся обратно с жалким видом. Пока миссис Харрис отсчитывала ему сдачу, он решил сделать последнюю, отчаянную попытку.

– А теперь… э… теперь, если можно, я могу, то есть хочу… приобрести… гм… немного сахара!

– Белого или коричневого? – терпеливо спросила Лючия.

– О, ну, пожалуй… гм… коричневого, – выдавил из себя Мэтью.

– Вон там стоит целый бочонок, – Лючия показала место, где стоял бочонок с сахаром, звякнув при этом браслетами. – Но это единственный сорт, который есть у нас.

– Беру… гм… двадцать фунтов, – промямлил Мэтью, покрываясь холодным потом.

Он проехал добрую половину пути до дому прежде, чем пришёл в себя снова. Во всяком случае, теперь он долго не станет соваться в малознакомый магазин. Этому научил его сей печальный опыт. Грабли он поставил в сарай с инструментами, а сахар принёс Марилле.

– Коричневый сахар! – воскликнула та. – Господи, зачем его нам столько?! Я же его добавляю только в кашу поденщику да чёрный фруктовый кекс! Но Джерри сейчас нет, а кекс я готовила сто лет тому назад. Это не очень хороший сахар – слишком твёрдый и… такого тёмного цвета! Вот Вильям Блейар обычно не продаёт сахар этого сорта.

– Я… я подумал, что и такой сойдёт, – оправдывался Мэтью.

В конце концов, он решил, что ему очень нужна советчица. Но на Мариллу полагаться в этом деле было нельзя, ибо она сразу охладила бы весь его пыл. Оставалось только обратиться к миссис Линд, так как других женщин Эвонли он сторонился. Так Мэтью и поступил, и почтенная леди немедленно взяла дело в свои руки.

– Выбрать платье в подарок для Энни? Разумеется, я помогу вам, Мэтью. Завтра поеду в Кармоди и посмотрю. У вас уже есть какое-нибудь на примете Нет? Ну, тогда я буду полагаться только на собственный вкус. Ей, пожалуй, пойдёт тёмно-коричневый цвет. У Вильяма Блейара есть такой симпатичный материал… Чистый шёлк! Я могла бы сшить из него платье, если хотите. Понимаю, это пока секрет для всех, даже для Мариллы. Сюрприз так сюрприз! Ну, так я вам помогу. Это мне не в тягость, и потом – я же люблю шить! Кстати, у моей племянницы, Дженни Джиллис, почти такая же фигура, как у Энни. Она может ходить на примерки!

– Ну, знаете, я так вам признателен! – сказал Мэтью. – И… э… вот ещё что. Рукава хорошо бы, чтобы были… гм… такие… ну, словом… отличные от обычных! Если я не прошу слишком многого, пусть они будут… э… пышными.

– Буфы? Конечно! И не думайте об этом больше, Мэтью. Я всё сделаю по последней моде! – заверила Мэтью миссис Линд. И когда он ушёл, заметила про себя:

– Наконец-то у бедняжки появится хоть что-то приличное из одежды. Марилла одевает её безобразно, но что толку повторять ей двенадцать раз подряд? Советов она не принимает. Но может ли… старая дева разбираться в деле воспитания детей лучше, чем я? Но вот она всегда так. К каждому ребёнку ведь нужен свой подход, и опытные родители это прекрасно понимают. А некоторые думают, стоит им лишь сказать: «Раз – два – три!», и, как по щучьему велению, сразу будет результат. Но математического расчёта маловато, Марилла Катберт, когда речь идёт о воспитании ребёнка. Полагаю, она хочет воспитать её скромной, но для этого вовсе не обязательно рядить девочку в рубище! Наоборот, это порождает зависть и досаду. Конечно, ребёнок не может не сравнивать свою одежду с одеждой остальных! Но кто бы мог подумать, что Мэтью… Да, похоже, этот увалень пробуждается от спячки, которая длилась… шестьдесят лет!

Марилла догадывалась, что Мэтью что-то задумал, но она терялась в догадках и ломала себе голову все эти две недели, пока миссис Линд, явившаяся в канун рождества, не принесла новое платье. Миссис Линд-таки сама сшила его, и Марилла в общем отреагировала положительно, хотя дипломатичное объяснение первой относительно причины «заказа» на платье её никак не устроило. Миссис Линд пыталась втолковать ей, что платье никак нельзя было показывать Энни до рождества, иначе не получилось бы сюрприза… Но Мариллу не так-то просто было водить за нос!

«Так вот какую «страшную тайну» скрывал от меня Мэтью в течение этих двух недель! То-то он ухмылялся себе в усы! Я как чувствовала, что он затевает какую-нибудь глупость! Ну, должна вам сказать, Энни больше не нужно ничего. Прошлой осенью я сшила для неё три добротных, тёплых, практичных платья, а остальное – уже лишнее. Вот, к примеру, сколько ушло материала на такие рукава? Из него ещё можно было бы нашить кучу чепчиков! Ты её только зря избалуешь, Мэтью! У неё и так голова забита всякими пустяками… Ну, во всяком случае, она страшно обрадуется такому платью, ибо спала и видела такие… рукава. Впрочем, она меня ни о чём не просила, это точно, после того, первого раза. А буфы в этом году ещё пышнее, чем в прошлом! Если так и пойдёт дальше, то в новом году тем, кто носит их, придётся проходить в дверь боком».

Рождественским утром весь мир оделся в белоснежные одежды. Декабрь выдался на диво мягким, и все думали, что на Рождество снег так и не выпадет. Но накануне ночью он всё-таки выпал, и Эвонли вмиг преобразился. Энни, как заворожёная, смотрела сквозь окно с морозными узорами своей восточной комнатки на весь этот белый мир. Ели в Охотничьих Угодьях стояли в пушистых снежных шубах, и это было так красиво! На берёзки и дикие вишни, словно понавесили жемчуга; разухабистые поля вдоль и поперёк исполосовали полозья саней. Чуткому уху Энни было приятно слышать, как похрустывает свежий снежок. Энни сбежала вниз, и слова её, подхваченные эхом, стали слышны по всей усадьбе Грин Гейблз.

– Счастливого Рождества, Марилла! Счастливого Рождества, Мэтью! Ах, какое оно красивое, это Рождество, правда? И как чудесно, что день такой белый! Разве можно представить себе рождественский день другим? Если снег не выпал бы, то всё вокруг было бы даже не зелёным, а коричневым или серым! Почему говорят: «Зелёное Рождество»? Оно же совсем не зелёное! Ой, Мэтью, это… это мне?! О, Мэтью!!

Мэтью застенчиво развернул свёрток с платьем, бросая на Мариллу умоляющий взгляд. Та сделала вид, что это её ни капли не касается, и невозмутимо заполняла чайник водою; однако, её живо интересовало, как повернутся события, и она краешком глаза наблюдала за происходившим.

Энни взяла платье и стала почтительно его рассматривать. Оно получилось чудесным: шёлковая ткань приятно, матово блестела, юбка была вся в оборочках, а талия – узкой-узкой. Вырез на груди эффектно подчёркивал модный, кружевной воротник, но «изюминкой» платья были, конечно, рукава с манжетами и пышными буфами, украшенными ленточками.

– Это ваш рождественский подарок, Энни, – скромно сказал Мэтью. – Вам… вам не понравилось? Ну, тогда…

Глаза Энни вдруг наполнились слезами.

– О, Мэтью, как оно может мне не понравиться? – Энни осторожно повесила платье на спинку стула и всплеснула руками. – Мэтью, оно просто королевское! Взгляните на эти рукава! Не сплю ли я?

– Ну, давайте-ка завтракать, – прервала излияния девочки Марилла. – Должна сказать, Энни, что оно вам не нужно, это платье. Ну уж раз Мэтью раздобыл его для вас… Только извольте держать его в порядке! Вот ещё лента для волос, в тон платью. Миссис Линд оставила её для вас. Ну, давайте, садитесь!

– Не знаю, смогу ли я кушать, – призналась Энни, сияя от восторга. – Как можно есть обыкновенный завтрак в такой необыкновенный момент?! Лучше буду пожирать глазами это платье! Какое счастье, что буфы не вышли из моды! Я бы этого не пережила! И уж точно не получила бы и сотой доли того удовлетворения, которое получаю сейчас. Как мило со стороны миссис Линд, что она принесла мне ещё и ленточку! Пора, пора мне становиться хорошей девочкой! Вот в такие моменты и начинаешь сожалеть, что не отличаешься примерным поведением! И мечтаешь стать лучше в будущем. Но на свете столько всяких искушений! Но теперь я обещаю приложить все усилия!

«Обычный» завтрак был съеден, и Энни увидела в окно, как маленькая фигурка в малиновом пальто быстро перебирается через мост. Это, конечно, была Диана, и Энни бросилась вниз, по склону холма, ей навстречу.

– Счастливого Рождества, Диана! И оно действительно счастливое! У меня есть кое-что, что я хотела бы показать вам! Мэтью подарил мне роскошное платье с такими рукавами – лучше и не бывает!

– И я принесла вам подарок! – сказала запыхавшаяся Диана. – Вот здесь, в коробке. Тётя Жозефина прислала нам столько всего, и вот это – для вас! Я бы и вчера принесла вам, но после темноты что-то не очень хотелось пробираться через Охотничьи Угодья!

Энни открыла коробку и заглянула в неё. Под открыткой, на которой было написано: «Девочке Энни, с Рождеством!» она обнаружила пару изящных кожаных туфелек с сатиновыми вставками, бусинками и блестящими пряжками.

– О, – прошептала Энни. – Диана, это уже слишком! Может, я всё-таки сплю?

– Нет, я бы сказала, это всё – провидение, – глубокомысленно заметила Диана. – Вам не придётся брать туфли Руби. Кстати, оно и к лучшему. Её обувь на два размера больше вашей, а вы когда-нибудь слышали, чтобы феи… шаркали ногами?! Джоси Пай умерла бы от смеха! Да, Энни, Роб Райт проводил после занятий домой Джерти Пай! Вам когда-нибудь приходилось слышать нечто подобное?!

Всех школьников Эвонли охватил приятный ажиотаж: оставались считанные часы до начала концерта, и нужно было ещё украсить зал и провести генеральную репетицию.

Концерт состоялся вечером и имел большой успех.

Небольшой зал весь был набит битком; все исполнители выступали прекрасно, но Энни блистала, словно настоящая звезда. Даже завистливая Джоси Пай не могла бы этого отрицать.

– О, какой чудесный концерт! – взволнованно сказала Энни, когда они с Дианой возвращались вместе домой, глядя на звёздное небо.

– Всё прошло как нельзя лучше, – по-деловому заметила Дайна. – Долларов десять мы заработали. Кстати, мистер Аллан попросит, чтобы это событие осветили в газетах Шарлотта-Тауна.

– О, Диана, так наши имена попадут в печать? Я вся трепещу… Вы солировали очень красиво, Диана! Я вся переполнилась гордостью, когда вас вызывали на бис! Я говорила самой себе, что это моя лучшая подруга имеет такой успех!

– А уж ваше чтение отрывков просто всех потрясло! Особенно замечательно вы прочли тот, грустный…

– Как же я волновалась, Диана! Когда мистер Аллан объявил мой номер, я толком не помню, как очутилась на сцене. Честно говоря, мне казалось, что ко мне одной прикованы миллионы глаз, и в тот момент создалось впечатление, что мой язык примёрз к гортани! Потом я вспомнила о своих пышных рукавах и набралась смелости. Знаю, что должна быть достойна их! Ну, я начала, и мой голос, казалось, долетал откуда-то издалека… Чувствовала себя, как попугай в клетке, верней, на сцене. Всё я произносила автоматически… Хорошо ещё, что так часто репетировала на чердаке, а то непременно бы провалилась со своим выступлением. Диана, а стонала я правдоподобно?

– Да, это, в самом деле, был прекрасный стон! – заверила её Диана.

– Я заметила, как миссис Слоан вытирала слёзы, когда я кончила декламировать. Как приятно, что мне удалось хоть кого-то растрогать! Как это романтично – участвовать в концертах! Это был такой незабываемый вечер, правда, Диана?

– Ну и мальчики неплохо поработали в сценках, вы согласны? Гильберт Блиф просто блистал. Энни, зря вы с ним так! Подождите, дайте договорить! Когда вы сбегали со сцены во время нашей сценки с феями, из вашего венка выпала одна роза. Я видела, как Гил подобрал её и положил в карман на груди… Вы же романтик, Энни, и это должно польстить вам!

– Дела мне нет до того, что делает этот… человек, – упрямо сказала Энни. – Он не достоин моих мыслей, Диана!

В тот вечер Марилла с Мэтью побывали на концерте впервые за последние лет двадцать. Дома они ещё долго сидели на кухне, у огня, уже после того, как Энни отправилась спать.

– Ну, скажу я тебе, Энни наша выступала совсем не хуже других! – не без гордости заявил Мэтью.

– Да, пожалуй, – согласилась Марилла. – Она – довольно яркий ребёнок, Мэтью. И смотрелась превосходно. Вначале я была против концерта, но теперь считаю, что затея это – довольно безобидная. В общем, я гордилась Энни сегодня, только этого ей говорить не стану.

– Ну, зато я сказал, перед тем, как она ушла к себе, что горжусь ею! Нужно подумать, Марилла, что мы могли бы для неё ещё сделать. Ей нужно посещать ещё что-нибудь, не только школу.

– У нас много времени, чтобы над этим поразмыслить, Мэтью! В марте ей исполнится только тринадцать. Хотя сегодня я вдруг поняла, что она уже – вполне большая. Миссис Линд сшила это платье с длинной юбкой, и Энни в нём кажется такой высокой! Она способная, так что надо бы послать её в Королевскую Академию после выпускных. Но ещё год-два не стоит её будоражить, Мэтью!

– Здесь есть над чем подумать, – сказал Мэтью. – Такие вещи не делаются с бухты-барахты!

Глава 26. Клуб сочинителей

Школьники Эвонли не торопились снова погружаться в болото повседневной жизни. Что касается Энни, то всё ей стало казаться банальным и скучным после той чаши восторга, которую она испила во время подготовки к концерту. Разве могла она после всего этого вернуться к размеренной, обыденной жизни? Нет, конечно же, нет! Так она и заявила Диане.

– Мне точно известно, что жизнь стала совсем другой после этих ушедших золотых дней, – грустно сказала она подруге, как если бы речь шла о том, что случилось лет пятьдесят тому назад. – Может, со временем я и привыкну, но, боюсь, концерты отучают людей от обычной серенькой жизни. Наверно, Марилла и не одобряет их из-за этого. Марилла – очень благоразумная женщина. Это, конечно, хорошо, но… я бы не хотела стать такой же в ущерб романтике! Впрочем, миссис Линд утверждает, что я наверно, никогда благоразумной не стану. Но… кто знает? Может, когда вырасту, то превращусь в эдакую рассудительную Энни! Но, наверное, эти мысли лезут в голову оттого, что я устала. Прошлой ночью просто глаз не сомкнула: всё лежала и вспоминала концерт. Хорошо, что подобные события воскресают в памяти снова и снова!

В конце-концов школа Эвонли зажила-таки привычной, размеренной жизнью. Концерт этот оставил не только положительный след в жизни школьников Эвонли. Руби Джиллис и Эмма Уайт, которые перед его началом боролись за место у сцены, заявили, что больше не сядут вместе за одну парту. Так кончилась их дружба, длившаяся более трёх лет. Джоси Пай и Джулия Белл не разговаривали три месяца после концерта, так как первая сказала Бесси Райт, что во время поклонов Джулия наклоняла голову совсем так, «как любопытная курица на насесте». Бесси не замедлила передать эти слова самой Джулии. Слоаны заявили, что не желают больше иметь дела с Беллами, поскольку те утверждали, что они, Слоаны, расхватали все лучшие номера в программе. «Да они провалили бы весь концерт, эти Беллы!» – ворчали Слоаны. А Чарли Слоан даже стукнул Муди-Спургеона МакФерсона, так как тот сказал, что Энни Ширли манерничала во время своего выступления. И Муди сразу умолк. Зато его сестра, Элла-Мэй, решила, «не разговаривать» с Энни Ширли всю зиму после этого.

За вычетом всех этих «коллизий», жизнь в маленьком королевстве мисс Стэси протекала довольно гладко.

Быстро пролетели зимние дни. Они выдались на редкость тёплыми, так что Энни с Дианой продолжали бегать в школу по Тропе Берёз. В день рождения Энни они весело поспешали по ней, болтая и бросая взгляды направо и налево; мисс Стэси объявила, что темой следующего сочинения будет «Прогулка по зимнему лесу». Поэтому, девочки и старались всё подмечать по дороге.

– Только подумайте, Диана, сегодня мне исполнилось тринадцать лет! – воскликнула Энни. – Итак, я – тинейджер! Когда сегодня поутру проснулась, то почувствовала, что всё стало как-то иначе в моей жизни. Ну, вам-то исполнилось тринадцать месяц назад, так что, должно быть, вы уже не ощущаете всей прелести новизны. Жизнь кажется всё более интересной. Через два года я повзрослею! И уж тогда-то никто не станет смеяться, когда я буду употреблять «большие слова»!

– Руби Джилли заявляет, что заведёт себе поклонника, как только ей исполнится пятнадцать, – сказала Диана.

– Да, у нее только один мальчики на уме, – презрительно фыркнула Энни. – Её досада – напускная, когда она читает своё имя на стене с пометкой: «Обратите внимание!» Но… не стоит осуждать других, как предупреждает нас мистер Аллан. Как часто мы это, тем не менее, делаем, Диана! Не успеешь подумать, как «острое словцо» сорвалось, и – не воротишь! Впрочем, всё это не относится к Джоси Пай, ведь с ней иначе нельзя… Вы должно быть заметили, что я во всём беру пример с миссис Аллан. Она, конечно, – недостижимый идеал, но я пытаюсь подражать ей. Кстати, мистер Аллан тоже считает, что она – идеал. Миссис Линд говорит, он просто молится на неё, прости, Господи! Но ведь священники – прежде всего люди, и у них тоже есть свои слабости. В прошлое воскресение мы с миссис Аллан вели беседу о человеческих грехах. О чём же ещё беседовать в воскресной школе, как не об этом? Мой грех заключался в том, что я слишком отдаюсь во власть своего воображения и забываю об обязанностях. Всеми силами стараюсь победить его в себе, и теперь, когда мне уже тринадцать, возможно, я справлюсь!

– Через четыре года мы сможем носить высокие причёски, – мечтательно сказала Диана. – Вот Алисе Белл ещё только шестнадцать, а она уже зачёсывает волосы вверх! Но это рановато. Уж я дождусь, пока мне исполнится семнадцать!

– Если бы у меня был такой же крючковатый нос, как у Алисы Белл, тогда… Впрочем, нет, не буду никого осуждать! – решительно сказала Энни. – Я сравнила её нос со своим собственным, а это не скромно! Боюсь, я слишком горжусь формой своего носа. А ведь только однажды, сто лет назад, сказали, что он не так уж плох! Но этот комплимент столетней давности согревает мне душу, Диана! Ой, Диана, глядите, заяц! Давайте напишем о нём в сочинении? Мне кажется, что леса зимой так же прекрасны, как и в летнее время! Они такие белые и умиротворённые, словно спят и видят безмятежные сны.

– Ну и напишем, когда придёт время! – сказала Диана. – Но только не стану я писать о том лесе, через который мы пробирались в понедельник! Это было ужасно! Но думаю, мы можем написать о каком-нибудь вымышленном лесе. Именно это и имела в виду мисс Стэси!

– Ну, это и того проще! – заявила Энни.

– Для вас – да, ведь у вас такое богатое воображение! Но тем, у кого оно напрочь отсутствует, придётся нелегко. Вы уже, небось, написали какое-нибудь новое сочинение?

Энни кивнула, стараясь не выглядеть слишком самодовольной.

– Написала в понедельник вечером и озаглавила его так: «Ревнивая соперница; или Смерть не разлучила их». Прочла его Марилле, и она сказала, что всё это – чушь. Потом я прочла Мэтью, который пришёл в полный восторг. Все бы критики были такими, как он! Это очень грустная, сентиментальная история. Я плакала над ней, как ребёнок, когда писала. В ней рассказывается о двух красавицах, Корделии Монморанси и Джеральдине Сеймур. Они жили в одной деревушке и очень любили друг друга. Волосы Корделии были чёрные, как смоль, а очи её сияли, словно звёзды. Глаза же золотовласой Джеральдины напоминали две нежные фиолетовые фиалки…

– Разве бывают фиолетовые глаза? – с сомнением в голосе спросила Диана.

– Может быть, и нет. Я просто представила их такими. Мне хотелось чего-нибудь оригинального. А лоб у Джеральдины был словно из алебастра. Наконец-то вычитала, что это такое! Хорошо, когда тебе тринадцать. Знаешь куда больше, чем год назад…

– Ну, и что случилось с этими Корделией и Джеральдиной? – поинтересовалась Диана.

– Они росли вместе в любви и гармонии до тех пор, пока им не исполнилось шестнадцать лет. А потом в их родную деревню приехал Бертрам де Вере и немедленно влюбился в прекрасную Джеральдину. Он спас её, когда лошади вдруг понесли экипаж, и нёс красавицу целых три мили! Как вы понимаете, экипаж перевернулся… Ну, конечно, после этого он сделал ей предложение. Мне было сложнее всего представить этот момент! Ведь у меня нет опыта в подобных вещах… Я даже спросила Руби, как делают предложение. Она мне показалась компетентной в таких вопросах, так как столько её сестёр уже повыходило замуж. Руби рассказывала, как она спряталась в буфете, когда Малькольм Эндрюс сватался к её сестре Сюзанне. Малькольм заявил, что его отец отдаёт им ферму и важно спросил: «Дорогуша, что скажешь? Может нам покончить с одинокой жизнью этой осенью?» А Сюзанна ответила: «Ну, в общем, и не знаю даже. Посмотрим!» Их тут же обручили. Я-то сама не считаю такое вот предложение слишком романтичным. Так что пришлось моему воображению снова поработать. Всё произошло очень романтично: юный Бертрам упал на колени перед прекрасной Джеральдиной и объяснился ей в любви. Руби Джиллис заявила, что это не современно – падать на колени, – но мне всё равно. Так вот, Джеральдина произнесла длинную речь, которая заняла у меня целую страницу! Ну и попотела же я над этой речью, доложу я вам! Переписывала её пять раз. В общем, получился маленький шедевр! С моей точки зрения… Бертрам подарил ее алмазное кольцо и рубиновое колье, и сказал, что они поедут в Европу в свадебное путешествие. Он был сказочно богат, этот Бертрам де Вере. Но вот над молодой парой стали сгущаться тучи. Корделия сама тайно любила Бертрама и пришла в ярость, когда узнала о его помолвке с Джеральдиной и о колье с алмазным кольцом. Вся её любовь к Джеральдине превратилась в лютую ненависть, и она поклялась, что её свадьба с Бертрамом не состоится. Но она делала вид, будто преданно любит свою подругу. И вот однажды вечером они стояли на мосту над бурным потоком. Корделия думала, что они одни с Джеральдиной. Дико захохотав, она столкнула Джеральдину с моста в бурливые воды… Но Бертрам, оказывается, видел всё это. Он воскликнул: «Я спасу тебя, моя несравненная Джеральдина!» и прыгнул прямо в поток. Но, увы, он позабыл, что вовсе не умеет плавать, и они оба пошли ко дну, успев взяться за руки… Их тела нашли вскоре на берегу и похоронили в одной могиле. Погребение прошло очень эффектно, Диана! Не вижу особой романтики в «хэппи эндах», моя дорогая подруга! Корделия же сошла с ума от горя и окончила свой век в сумасшедшем доме. Там, думаю, она сполна искупила свою вину!

– Какая трогательная история! – воскликнула Диана, которая принадлежала к той же школе «критиков», что и Мэтью. – Как это вы сами придумываете такие душещипательные истории, Энни? Если б моё воображение хоть вполовину так работало, как ваше!

– Работайте над ним сами, и оно разовьётся, – посоветовала подруге Энни и продолжала весело: – У меня созрел один план, Диана! Что если мы с вами создадим клуб сочинителей и будем писать рассказы? Я вам немножко помогу поначалу. Вам нужно развивать своё воображение. Так, по крайнем мере, говорит мисс Стэси! Только не нужно направлять его «не в ту степь». Даже не в степь, а лес… Я поведала мисс Стэси об Охотничьих Угодьях…

Вот так и появился на свет клуб сочинителей. Создали его Энни с Дианой, к которым вскоре примкнули Джейн Эндрюс, Руби Джиллис и некоторые другие девочки, стремившиеся развить своё воображение. Мальчиков они не принимали, хотя Руби Джиллис и высказывалась за их членство в «клубе». Это стимулировало бы его работу, считала Руби… Каждая девочка должна была подготовить один рассказ в неделю.

– Это страшно интересно! – возбуждённо говорила Энни Марилле. – Вначале сочинительница читает в тишине свою историю, а все слушают. Потом открывается дискуссия. Но всё это мы сохраним в тайне для своих потомков. Мы все пишем под псевдонимами. Мой псевдоним – Розамунда Монморанси. У всех девочек неплохо получается. Руби Джиллис немного сентиментальна. Она просто помешена на любовных историях. Но в этих делах главное – не переборщить! А Джейн, наоборот, избегает этой темы, так как стесняется читать любовные рассказы вслух. У Джейн, вообще, лёгкое перо. А вот Диана просто начиняет свои истории сплошными убийствами. Она говорит, что не знает, что ей делать со своими персонажами, поэтому, избавляется от них таким немилосердным способом. Я всегда подбрасываю им какие-нибудь идеи, но ведь у меня в голове их миллионы!

– Всё это ваше сочинительство и гроша ломаного не стоит, – недовольно буркнула Марилла. – Забиваете свои головы ерундой да теряете драгоценное время, которое могло бы быть посвящено учёбе! Чтение всяких там романов – пустая трата времени, но ещё хуже, когда тратят время на их сочинительство!

– Марилла, но мы же пишем истории со смыслом! В них отражается мораль! – с жаром воскликнула Энни. – Мораль – великая вещь, как говорит мистер Аллан. Я прочла ему и миссис Аллан одну из своих историй, и они сказали, что в ней определённо есть мораль. Только они посмеялись над неудачными местами. Но уж лучше пусть смеются, чем плачут! Джейн и Руби почти всегда заливаются слезами, когда я дохожу до наиболее трогательных мест. Диана написала тёте Жозефине о нашем клубе, и та попросила, чтобы мы отослали ей парочку историй! Ну, мы и отобрали четыре самых лучших сочинения и послали ей. Недавно пришёл от неё ответ. Представляете, она пишет, что в жизни своей не читала ничего подобного, и что они – просто восхитительны. Это нас немного озадачило, так как все истории, как одна – с трагическим концом и просто изобилуют убийствами. Но я рада, что мисс Берри их оценила. Приятно сознавать, что клуб наш существует не просто так! Миссис Аллан считает, что всё нужно делать со смыслом. Я и стараюсь всё делать со смыслом, но иногда забываюсь, особенно когда мы веселимся. Мне хотелось бы хоть чуть-чуть походить на миссис Аллан, когда вырасту. Вы думаете, мне удастся стать такой же, а, Марилла?

– Я в этом очень сомневаюсь, – беспощадно сказала Марилла. – Едва ли миссис Аллан была такой как вы – фантазеркой и забывчивой девицей!

– Нет, конечно… Но и она не сразу стала такой замечательной, как сейчас, – серьёзно заметила Энни. – Она мне сама призналась в этом! Оказывается, миссис Аллан была в детстве такой озорницей! Она постоянно… дралась со всеми! Знаете, я так воодушевилась, услышав об этом! Каюсь, Марилла, не следует так радоваться по этому поводу! Мне и миссис Линд об этом сказала. Уж она-то всегда приходит в ужас, когда слушает о проделках взрослых и детей; она слышала, как один проповедник рассказывал, то когда в детстве он жил у своей тётушки, то однажды стащил из буфета пирожок с клубникой. Миссис Линд сразу же перестала уважать его. Но я-то как раз придерживаюсь иного мнения на этот счёт. Какое мужество надо иметь, чтобы публично признаться в своём проступке! Это прекрасный пример для малышей, которые раскаиваются в своих неблаговидных поступках. Они должны понимать, что совершённые ошибки не помешают им со временем стать лучше и даже… надеть сутану! Вот над чем я думаю, дорогая Марилла!

– А я думаю, самое время покончить с мытьём посуды, – иронично сказала Марилла. – Вы проболтали целых полчаса! Не для вас что ли существует поговорка: «Сделал дело – гуляй смело?»

Глава 27. Суета сует вокруг волос

Марилла, возвращаясь домой, с очередной встречи благотворительного общества в один из апрельских дней вдруг осознала, что зима простилась с Эвонли, и свежее дыхание весны вселяет новые надежды в души весёлой молодёжи и грустных стариков. Марилла почувствовала это бессознательно, не подвергая глубинному анализу свои чувства. Она пыталась сосредоточиться на мыслях о благотворительности, пожертвованиях и… новом ковре на полу в комнате молитвенных собраний. И всё же весна брала своё: гармония торжествовала во всей природе – в красных полях, окутанных бледно-фиолетовыми туманами, через которые просвечивал диск закатного солнца, и в чётко очерченных тенях елей на заречном лугу, и в клёнах с набухшими малиновыми почками, что росли по краю зеркальных заводей. Мир пробуждался, и земной пульс учащённо бился под серым дёрном. Весна вернулась, и от этого Марилла шагала бодрее и легче, несмотря на свой почтенный возраст, радостно воспринимая перемены, происходившие в природе. Её глаза с любовью остановились на Грин Гейблз; в них вспыхнули весёлые искорки – отражения отблесков заката, плясавших на стёклах окон усадьбы. Марилла, ступая по сырой дорожке, не переставала думать о том, как всё-таки приятно направляться домой, к камину, в котором потрескивали дрова, объятые языками пламени, и к накрытому заботливой рукой Энни чайному столику. Хорошо, что есть семейный очаг, преобразившийся благодаря этой девочке, у которого можно отдохнуть после затянувшегося собрания в обществе!

Марилла испытала явное разочарование, когда, вернувшись домой, не обнаружила там Энни. Кухня пустовала, и огонь был погашен. Она же просила Энни приготовить чай на файв-о-клок! Теперь придётся снимать выходное платье и спешно готовить всё самой, пока не вернулся с поля Мэтью.

– Ну и задам же я мисс Ширли, когда она появится дома! – решила Марилла заняться воспитанием девочки, расщепляя дрова ножом с большей силой, нежели это было необходимо.

Пришёл Мэтью и терпеливо ожидал своего чая, сидя в углу.

– Шастает где-то со своей Дианкой, – ворчала Марилла, – выдумывает свои дурацкие истории или репетирует идиотские сценки… И вечно оставляет дела на потом! Внезапно может забыть обо всём и куда-нибудь сорваться! Какое мне дело до того, что миссис Аллан считает её наиспособнейшей и милейшей из всех девочек, которых она когда-либо видела?! Да, она, может, и способная. Только если голова забита всякой дурью – какой от этого толк? Она переменчива, как ветер: сегодня одно, завтра – другое! Об этом мы и говорили сегодня с Рейчел Линд на собрании благотворительного общества. В общем, я рада, что миссис Аллан выступила в защиту Энни, иначе мне бы самой пришлось осадить Рейчел, так как она что-то уж сильно наезжала на нас с критикой за издержки воспитания этого ребёнка. Это я-то не в курсе, что у Энни полно недостатков?! Да мне они видны лучше, чем кому бы то ни было, ведь воспитываю-то её я! Но поливать её публично грязью (здесь Марилла сгустила краски) не позволю! А миссис Линд, – прости, Господи, – нашла бы недостатки в самом архангеле Гаврииле, если б он прибыл в Эвонли… Вот только где эта девчонка на самом деле, бродит? Я ведь по-человечески просила её остаться дома и присмотреть за хозяйством! На собрании мы её защищали, а она вот что вытворяет! Раньше такого не бывало!

– Ну, даже и не знаю, – сказал Мэтью, который, как известно, всегда отличался мудростью и терпением. Кроме того он был голоден, и предоставил Марилле излить всё, что у неё накопилось на душе. По опыту Мэтью прекрасно знал, что если не вступать с ней в перепалку, дела с ужином пойдут куда быстрее…

– Возможно, ты торопишься с выводами, Марилла! Не наказывай её зря, пока во всём не разберёшься! Может, она сама всё объяснит? Ты же знаешь, она прекрасно это делает!

– Просила же её остаться! – упрямо повторила Марилла. – Пусть попробует объяснить мне в этот раз, где её носит! Конечно, ты будешь на её стороне, Мэтью! Знаю я! Но, скажи на милость, кто её воспитывает? То-то!

Ужин был готов, когда уже стемнело. Энни так и не появлялась. Где же сейчас она? Может, на всех парах мчится через мостик или Аллею Влюблённых, терзаясь мыслью о заброшенных обязанностях? Марилла перемыла всю посуду, сурово сжав губы. Затем она вознамерилась забрать свечу со стола в восточной комнатке Энни, чтобы посветить себе в погребе. Когда она зажгла свет, то обнаружила Энни лежащей ничком на кровати среди подушек.

– Боже праведный! – воскликнула Марилла в изумлении. – Вы что, спали, Энни?

– Нет, – раздался приглушённый ответ.

– Тогда, может, вы заболели? – встревожено спросила Марилла, направляясь к кровати.

Энни ещё больше зарылась в подушки, как бы стараясь спрятаться от людских взоров, и ответила слабым голосом:

– Не-е-т! Но, пожалуйста, Марилла, не смотрите на меня! Лучше бы вам уйти! Я – на грани отчаяния… Мне уже и дела нет до того, кто первый ученик в классе и лучше всех пишет сочинения. И мне всё равно, кто поёт в хоре воскресной школы! Это всё – мелочи жизни, так как не могу быть уверенной в том, что вообще куда-нибудь пойду теперь! С моей карьерой покончено, Марилла! Прошу вас, удалитесь! И не смотрите на меня!

– Вы только подумайте! – всплеснула руками Марилла. Ей, конечно, не терпелось узнать, в чём, собственно, было дело. – Энни Ширли, что с вами стряслось? Что вы такое натворили? Поднимайтесь, говорю я вам, и немедленно всё рассказывайте! Сию же минуту! Ну, что случилось?

Энни покорно поднялась с постели.

– Посмотрите на мои волосы, Марилла, – прошептала она. Та приблизила свечу к голове Энни и ахнула:

– Энни, что вы такое сотворили со своими волосами?! Почему они – зелёные?

Да, волосы и впрямь были бронзово-зелёного цвета, с рыжими «перьями» и произвели на Мариллу неизгладимое впечатление. Ничего подобного в своей жизни ей видеть не приходилось…

– Да-а, зелёные, – простонала Энни. – Я-то думала, что ничего хуже рыжих волос и быть не может. О, как я ошибалась! Зелёные – в десять раз хуже! Марилла, я – в шоке!

– Ну и как вы дошли до жизни такой, Энни? – иронично спросила Марилла и добавила: – Спускайтесь в кухню, а то здесь холодно, и расскажите мне всё по порядку. Я давно ждала, что вы выкинете какой-нибудь очередной «номер». Ведь уже два месяца вы не попадали ни в одну «перипетию», так что, я понимаю, – настало время… Итак, что вы сотворили со своими волосами?

– Я их… выкрасила!

– Что?! Выкрасила волосы? Энни, это же просто бред!

– Да, но мне казалось, пусть это и бредовая затея, – зато я избавлюсь от противного рыжего цвета своих волос! Только я попала «из огня да в полымя!»

– Вот именно, – беспощадно заметила Марилла. – Уж если бы я красила свои волосы, то, по крайней мере, в какой-нибудь приличный цвет! Разумеется, не в зелёный.

– Но и я не хотела, чтобы мои волосы стали зелёными! – подавленно сказала Энни. – Я мечтала, чтобы они были, как вороново крыло… Он же мне обещал! Как могла я усомниться в его словах?! Я же знаю, как это неприятно, когда тебе не верят! Мистер Аллан говорит, что изначально нужно доверять людям. Конечно, если убедишься в том, что они говорят неправду, – тогда – другое дело! Сейчас у меня, конечно, есть неоспоримое доказательство – это мои несчастные, зелёные волосы! Но тогда я так верила!

– Да о ком же вы говорите? Кто ввёл вас в заблуждение?

– Да, торговый агент; он был здесь сегодня днём! Я и краску купила у него.

– Энни, сколько раз я говорила, чтобы вы не пускали всех этих итальянцев! Я б и на пушечный выстрел их к дому не подпускала!

– Да, я его и не пускала. Как я могла забыть ваше предупреждение? Просто взяла образцы товаров и, заперев входную дверь, рассматривала их, сидя на лестнице. Кроме того, он не итальянец, а еврей из Германии. С собой он принёс целый ящик всяких интересных штучек. Зарабатывает, чтобы привезти в Англию жену и детей. Так, по крайней мере, он сказал мне. Он с такой теплотой говорил о них, что растрогал меня, в конце концов. Я решила купить у него что-нибудь, чтобы хоть немного помочь! И почти сразу же мне на глаза попалась бутылочка с краской для волос. Разносчик божился, что это прекрасная чёрная краска и совершенно не смываемая. На мгновение я увидела себя с волосами цвета воронова крыла… Искушение оказалось слишком велико! Краска стоила семьдесят пять центов, а у меня оставалось лишь пятьдесят на карманные расходы. Думаю, у разносчика – доброе сердце, так как он сказал, что уступает мне бутылочку за пятьдесят, хотя это и означает, что продаёт он её себе в убыток. Так я её и купила. А потом – быстренько поднялась к себе и, следуя инструкции, нанесла краску старой расчёской себе на волосы. Я использовала всю краску и, когда узрела своё отражение, пришла в ужас. До сих пор никак не отойду!

– На то есть причина, – сухо сказала Марилла. – Вот куда завела вас вся эта суета сует! И, скажите на милость, что теперь делать? Думаю, первым делом нам следует попробовать отмыть всё это безобразие!

Энни с остервенением орудовала щёткой, пытаясь отмыть волосы мыльной водой. Тщетно! С тем же успехом она могла бы отмывать естественный, рыжий цвет своих волос. Краска и не думала сходить! Вот в этом разносчик не обманул.

– Что же делать, Марилла? – в отчаянии спросила Энни. – Разве можно пережить подобное?! Если люди со временем забудут о пироге с болеутолителем и о том, как я напоила Диану, и даже о скандале, который я закатила в присутствии миссис Линд, – то это они не забудут никогда! Они подумают, что я не достойна их уважения! О, Марилла, какие «сети» мы расставляем порой сами для себя и попадаемся в них! Теперь я вижу – это весьма правдивый поэтический образ! А Джоси Пай просто лопнет со смеху, когда увидит меня. Марилла, я, кажется, не смогу показаться ей на глаза… Я – самая несчастная девочка на Принс-Эдвард-Айленде!

Весь этот кошмар продолжался неделю, в течение которой Энни безвылазно сидела дома, как сыч. Каждый день она совершала очередную тщетную попытку отмыть волосы шампунем. Об истинной причине вынужденного затворничества Энни знала лишь Диана. Она поклялась унести эту страшную тайну «с собой в могилу». В конце недели Марилла решительно сказала:

– Энни, напрасны все ваши усилия! Эта краска необыкновенно стойкая. Волосы придётся обрезать! Вы не можете появляться среди людей в таком виде!

У Энни задрожали губы, но она поняла, что иного выхода просто нет. С тяжёлым вздохом она отправилась за ножницами.

– Марилла, пожалуйста, избавьте меня от них как можно быстрее и… унесите их куда-нибудь! О, моё сердце разбито! Какая уж здесь романтика?! Я понимаю, когда волосы сами выпадают от разных заболеваний, или, скажем, девушки продают их, чтобы раздобыть денег на всякие нужды. Это ещё куда ни шло! Но я теряю волосы только из-за того, что по-дурацки их выкрасила! Да, горе своё залью горючими слезами! Близится трагический конец!

Энни плакала не переставая, и позднее, когда Марилла сделала своё неблагодарное дело, девочка взбежала наверх и бросилась к зеркалу. Увидев своё отражение, она просто онемела. Марилла постаралась отхватить ножницами как можно больше обезображенных волос. Новая «стрижка», мягко говоря, не привела Энни в восторг. Всё, что она сделала, это просто повернула зеркало к стене.

– Никогда, никогда не взгляну на своё отражение, пока они вновь не отрастут! – воскликнула девочка. Потом она вдруг повесила зеркало нормально – так, как оно и висело раньше.

– Впрочем, я буду смотреть! Пусть это послужит мне наказанием. Всякий раз, заходя в комнату, я увижу это… чучело в зеркале и подумаю о роковой ошибке, которую совершила в своей жизни! Я даже не пущу в ход своё воображение! И зачем только я напраслину возводила на свои волосы! Они, конечно, слишком рыжие… были! Зато – такие густые, длинные и все в завитушках! Ну, не иначе как что-нибудь должно теперь случиться с моим носом!

Эннина стриженая голова наделала много шуму в школе. К счастью, никто не догадывался об истинной причине метаморфозы, приключившейся с девочкой, даже Джоси Пай. Последняя, правда, от злорадства заявила, что Энни заткнёт за пояс любое огородное пугало…

– Я ничего не ответила ей на это, – грустно сказала девочка Марилле вечером; последняя, лёжа на софе, мужественно боролась с приступом головной боли.

– Видите, я стойко сношу это наказание Господне! Я, конечно, могла бы её уложить на обе лопатки. Но не стала этого делать! Я просто очень выразительно на неё взглянула и… оставила в покое. Когда прощаешь кого-нибудь, – испытываешь огромное облегчение, не правда ли? Так и я стараюсь не сердиться больше на Джоси… Теперь всю энергию попробую сконцентрировать на добрых делах и… не стану снова перекрашивать волосы! Наверное, лучше быть хорошей, чем красивой! Но иногда так сложно следовать тому пути, который уже определён! Мне действительно хочется, Марилла, стать такой же хорошей как вы, миссис Аллан и мисс Стэси! Я мечтаю о том, чтобы вы мной гордились! Кстати, Диана говорит, что когда волосы мои немного отрастут, можно повязать на голову чёрную бархатную ленточку и сделать сбоку бантик. Она считает, что мне пойдёт! Эдакий бархатный ободок! Звучит романтично! Но, кажется, я слишком много болтаю! У вас и без того раскалывается голова!

– Я чувствую себя лучше. А вот днём эта боль была невыносима! Что-то приступы головных болей у меня участились. Надо показаться доктору… Что же касается вашей болтовни, то – на здоровье! Я уже порядком привыкла к ней.

Это означало, что разговор интересовал Мариллу, и она вовсе не хотела его прерывать.

Глава 28. Несчастная русалка

– Конечно, вы должны быть Элейн, Энни, – воскликнула Диана. – Я же плаваю, как топор!

– Что-то и мне не хочется, – вздрогнула Руби Джиллис. – Другое дело, если б нас двое-трое плыло на плоскодонке, и мы могли встать во весь рост! Но лежать в ней и представлять, что я – покойница… Нет уж, спасибо! Скорее я и взаправду, скончаюсь от страха!

– Это довольно романтично, – произнесла Джейн Эндрюс, – но я не смогу долго сохранить спокойствие. Буду визжать время от времени: «Мамочки, где я?! Куда меня несёт?» А вы знаете, Энни, это испортит всю игру!

– Да, но рыжая русалка – это просто смешно! – вздохнула Энни. – Я, конечно, умею плавать, но… Словом, думаю, Руби должна быть Элейн, она ведь красивая и волосы у неё золотые, длинные… У Элейн, вы же помните – «волосы струились по плечам». После смерти она и стала русалкой. Естественно, рыжеволосые девушки русалками не становятся!

– У вас фигура не хуже, чем у Руби, – заметила Диана, – а волосы даже потемнели с тех пор, как вы их отрезали!

– Вы и впрямь думаете так? – воскликнула Энни, моментально преображаясь. – Мне и самой так кажется время от времени, но я не рискнула спросить кого-нибудь. Ведь можно ответить и отрицательно! А каштановыми их уже можно назвать, Диана?

– Да… да, конечно! Они очень красивые! – поспешно сказала Диана, поглядывая на шёлковые завитки отрастающих волос Энни. Чёрная бархатная ленточка, с завязанным сбоку бантиком, красиво смотрелась на её голове.

Они стояли на берегу пруда, за усадьбой Очард Слоуп, на небольшом мысе, среди берёз. Там был построен деревянный причал над водой для удобства рыбаков и охотников на диких уток. Руби и Джейн часто играли здесь с Дианой во время летних каникул, и на этот раз к ним присоединилась Энни.

Энни с Дианой часто прибегали к этому пруду. Дом Досуга уже не интересовал их так, как раньше, а мистер Белл безжалостно пустил под топор тот круг берёзок, что рос на дальнем пастбище. Энни сидела среди пней, – представлявших собой зрелище, совершенно лишённое всякой… романтики, – и горько плакала. Однако утешилась она быстро и не без помощи практичной Диана, которая твердила, что они уже взрослые – почти четырнадцать! – так и нечего играть в «домики»! Вокруг пруда, казалось, было сосредоточение всего интересного. Им нравилось ловить форель с мостка и заправски налегать на вёсла в маленькой плоскодонке, которую мистер Берри использовал для утиной охоты.

Предложила поставить «Элейн» на природе, конечно, Энни. Прошлой зимой они разучивали эту поэму Теннисона в школе, так как министерство образования рекомендовало её для учебных заведений Принс-Эдвард-Айленда. Школьники делали подробный грамматический разбор и анализ этого произведения, разбивали его на фрагменты так, что смысл всей поэмы доходил до них чудом.

Но зато Элейн, сэр Ланселот, королева Джиневра и, разумеется, сам король Артур, стали их любимыми героями, и Энни втайне сожалела, что родилась не в Камелоте.

Дни минувшие были наполнены большей романтикой, чем настоящие, считала Энни. Предложение её девочки встретили с энтузиазмом. Они обнаружили, что если оттолкнуть плоскодонку от причала, то её снесёт течением к мосту, и, в конце концов, прибьёт к другому мыску ниже по течению. Они часто предоставляли лодке плыть по течению подобным образом, и это как нельзя более подходило для игры в Элейн.

– Ладно, я буду Элейн, – согласилась Энни, неохотно уступая. Впрочем, ей польстило то, что она «назначена» на главную роль. Но возможностей, чтобы «развернуться» по-настоящему с постановкой, увы, не было.

– Руби, вы должны играть короля Артура, Джейн – Джиневру, а Диана, разумеется, Ланселота. Но вначале распределитесь, кто из вас сыграет отца и кто – братьев. Слуги немого у нас не будет: для двоих не найдётся места в лодке, если кто-то один ляжет на пол. Мы должны покрыть плот сверху парчой чёрного цвета. Впрочем, то старое полотенце вашей матушки, Диана, вполне подойдёт.

На дне плоскодонки расстелили полотенце, и Энни возлегла на него со скрещенными на груди руками.

– Ой, она и впрямь как мёртвая! – прошептала Руби Джиллис нервозно, глядя на белое личико Энни, на которые падали пляшущие тени берёз.

– Девочки, я боюсь! – продолжала нагнетать страсти Руби. – Может, лучше не стоит продолжать в том же духе? Миссис Линд вообще считает, что ролевые игры приносят одни неприятности!

– Руби, не нужно сейчас упоминать имя миссис Линд, – зловеще произнесла Энни. – Весь эффект от игры пропадает! Какая миссис Линд могла быть сотни лет тому назад?! Джейн, займитесь режиссурой, а я замолкаю, ибо не пристало покойной Элейн подавать голос!

Джейн накрыла Энни затканным золотом покрывалом, – вернее, старым японским чехлом для пианино жёлтого цвета… Вместо белой лилии, которую отыскать оказалось не так просто, Энни зажала в одной руке синий ирис.

– Вот теперь она действительно готова, – довольным тоном произнесла Джейн. – Сейчас мы поцелуем её чело, и здесь ваша реплика, Диана. Вы говорите: «Сестра моя, прощай навеки!» Все стойте со скорбными лицами. Энни, ради бога, да улыбнитесь же хоть чуть-чуть! Помните, ведь в тексте было: «лежит с улыбкой на лице»! Вот, так-то лучше! Всё, толкайте лодку!

Плоскодонка отправилась вниз по течению, стукнувшись о старый кол, к которому её обычно привязывали. Диана, Джейн и Руби, то есть Ланселот, Джиневра и король Артур, долго ждали, пока плоскодонка проплывёт под мостом, подхваченная потоком, и будет вынесена через лесные гущи прямо на мысок. Здесь они должны были встречать свою русалку Элейн.

Первые несколько минут Энни наслаждалась необычайностью своего путешествия. Затем вся романтика вдруг разом улетучилась. Дело в том, что плоскодонка дала течь! Через несколько секунд Элейн пришлось вскочить на ноги, собрать свои покрывала и отыскать пробоину. На дне лодки она обнаружила большую дыру, через которую вода просто фонтанировала. Пробоина в борту образовалась, очевидно, в тот момент, когда лодка стукнулась о кол. Энни ничего об этом не знала, но не могла не почувствовать, что что-то не так.

Стало очевидно, что лодка скоро наберёт воды и отправится на дно, так и не успев добраться до заветного мыска. Вёсла? Увы, они остались на причале!

Энни издала душераздирающий вопль, который, впрочем, никто не услышал. Она побелела, как полотно, но самообладания не потеряла. Оставалось только одно…

– До чего же я перепугалась! – рассказывала она миссис Аллан на следующий день. – Казалось, сто лет прошло до того момента, пока лодка доплыла до моста, набирая всё больше и больше воды. Я молилась, миссис Аллан, очень искренне, но глаз не закрывала, ибо единственный шанс, который у меня оставался, это пристать к одной из свай моста и бросить лодку. Это было бы возможно лишь в том случае, если бы я проплывала недалеко от моста. Вы знаете, что сваи – это старые брёвна, на которых множество зазубрин. Надо было бы молиться лучше, но я бдительно следила за поворотом событий и, прежде всего, лодки. Я просто сказала: «Дорогой Господь! Пожалуйста, пусть течение отнесёт лодку поближе к сваям, а там я сделаю своё дело!» Вот такую молитву я и повторяла много раз. При подобных обстоятельствах люди не особенно красноречивы… Молитва моя, тем не менее, была услышана. Плоскодонка, благодаря провидению, уткнулась кормой в одну из свай, и я, перекинув чехол и полотенце через плечо, начала карабкаться по ней вверх. До верхней части моста добраться было невозможно, так что представьте меня, вцепившуюся в склизкое бревно; деваться было некуда: вниз сползать не хотелось, а подниматься наверх – не получалось… В таком неромантическом положении я и зависла между небом и землёй… Но в тот момент я об этом как-то не думала. Романтика не приходит на ум, когда тебе грозит гибель в бурном потоке. Так я всё плотнее прижималась к толстому бревну и молилась, молилась, молилась… Конечно, нужно было рассчитывать лишь на Божью помощь; я всё-таки надеялась, что меня спасут!

Лодка нырнула под мост и… сгинула в потоке!. Руби, Джейн и Диана, с нетерпением её ожидавшие, наблюдали, как она вынырнула из-под моста и… пошла ко дну. Разумеется, они не имели понятия, что Энни в ней уже не было! Некоторое время они стояли с белыми, как мел, лицами, потрясённые страшной драмой, разыгравшейся у них на глазах. Потом они заревели в один голос, и бросились бежать прочь, через лес, так и не догадавшись взглянуть в сторону моста.

Энни продолжала отчаянно цепляться за спасительное бревно, с тоской провожая глазами несущихся прочь, причитавших подруг.

Помощь пришла позже, но до тех пор Энни сидела на бревне, словно медведь на дереве.

Незадачливой «русалке» минуты казались часами. Почему никто не шёл спасать её? Куда умчались девчонки? Предположим, они могли попадать где-нибудь в обморок, все одновременно! А вокруг не было ни души, чтобы позвать на помощь. Силы начали покидать несчастную «русалку». Ещё немного, и… Энни взглянула на бутылочного цвета воду, лизавшую сваю. Какие-то тени дрожали на водной поверхности, и ей стало не по себе. Воображение её рисовало самые ужасные картины… И вот, когда надежда уже покидала её, подоспела долгожданная помощь. Она явилась… в лице Гильберта Блифа, плывшего по течению на лодке Хармона Эндрюса!

Он взглянул на мост и к своему величайшему изумлению увидел маленькую фигурку с искажённым от ужаса лицом и огромными, полными тоски, серыми глазами.

– Энни Ширли! Что вы там делаете?! – воскликнул Гил. Не дождавшись ответа, он подплыл к свае, умело работая вёслами, и протянул руку. Энни немедленно вцепилась в неё и буквально упала в лодку. Затем она перебралась на корму, мокрая и сердитая, прижимая к себе оба «покрывала», тоже основательно намокшие.

При подобных обстоятельствах надо было взять хотя бы небольшое перемирие.

– Что с вами случилось, Энни? – спросил Гильберт, вынимая вёсла из воды.

– Я играла в Элейн, – холодно объяснила Энни, даже не глядя на своего спасителя, – и плыла на барке, то есть плоскодонке вниз по течению, в Камелот. Ну, лодка затонула, а я нашла себе пристанище на этом бревне. Девочки, с которыми мы вместе играли, побежали за помощью… Не будете ли вы столь любезны и не высадите ли меня на причале?

Гильберт послушно отвёз Энни к причалу, и та ловко прыгнула на него из лодки, презрительно отвергая всякую помощь.

– Я очень вам признательна, – бросила она напоследок, разворачиваясь, чтобы уходить. Но Гильберт выпрыгнул на причал следом и задержал её за руку.

– Энни! – быстро сказал он. – Послушайте, давайте дружить? Я страшно сожалею, что проделал тогда всё это с вашими волосами! Но ведь у меня и в мыслях не было оскорбить вас! К тому же всё это случилось сто лет тому назад! Сейчас ваши волосы так хороши! Честное слово я так думаю! Давайте станем добрыми друзьями?

Мгновение Энни колебалась. Что-то в карих глазах Гильберта, который просил её робко, и вместе с тем горячо, заставило Энни сбросить личину высокомерия. Но лишь на мгновение! И хотя сердце её вдруг забилось учащённо, – горечь давней обиды вновь ожесточила его. Сцена двухлетней давности всплыла в её памяти во всех деталях, словно произошла лишь день тому назад. Гильберт дразнил её «рыжей» на глазах у всей школы…

Её упрямство, над которым, возможно, посмеялись бы взрослые люди, ничуть не смягчило время.

– Нет, – холодно отрезала она. – Мы никогда не сможем подружиться, Гильберт Блиф! Мне не хочется.

– Ну и ладно! – Гил прыгнул обратно в лодку, красный от гнева. – Больше просить вас я не стану, Энни! Никогда! Очень нужна мне ваша дружба!

Его лодка быстро отчалила от причала, и Энни начала подниматься по крутой тропинке среди папоротников и клёнов. Голову свою она держала высоко, но никак не могла отделаться от странного чувства досады. Почему она… не ответила ему утвердительно? Допустим, он жестоко оскорбил её, но всё же… В общем, Энни очень захотелось сесть и расплакаться. Нервное напряжение во время долгого ожидания помощи в таком странном месте и в не менее странной позе давало себя знать.

На полпути она встретила Джейн и Диану, которые мчались обратно к пруду в состоянии, близком к помешательству. Они никого не нашли в Очард Слоупе, так как мистер и миссис Берри уехали по делам. Руби Джиллис впала в истерику, и её пришлось оставить в усадьбе семейства Берри. Джейн же с Дианой помчались через Охотничьи Угодья и ручей в Грин Гейблз. И там они тоже никого не нашли, так как Марилла отправилась в Кармоди, а Мэтью ставил стога на дальнем поле.

– Энни! – простонала Диана, обнимая подругу за шею, плача от счастья и облегчения: – Мы-то думали, что вы утонули… Чувствовали себя вашими убийцами… Ведь это – это мы выбрали вас на роль Элейн! У Руби – истерика… Но, что за чудо спасло вас, Энни?

– Я взобралась на сваю моста, – вновь принялась неутомимо объяснять Энни. – Ну а там подоспел Гильберт Блиф на лодке мистера Эндрюса и… спас меня.

– Ох, Энни, какой же он молодец! И… всё это так романтично! – воскликнула Джейн, когда снова обрела дар речи. – Разумеется, теперь вы будете с ним разговаривать!

– Разумеется, нет! – отрезала Энни, краснея и «возвращаясь на круги своя» в своей решимости продолжать «холодную войну» с Гильбертом. – Такой романтики мне не надобно! Запомните это, Джейн Эндрюс! Но… мне страшно жаль, что вы так перепугались, девочки! Всё из-за меня. Наверно, я родилась под несчастной звездой. Всё, что бы я ни делала, плачевно отражается на моих друзьях! Мы сегодня утопили плоскодонку вашего отца, Диана! У меня такое дурное предчувствие, что нам запретят кататься на вёсельных лодках по пруду и уж тем более по ручью!»

Опасения Энни очень скоро оправдались. И Катберты, и Берри пришли в ужас, услышав о драматических событиях дня.

– Я уже давно подозреваю, что головы у вас на плечах нет! – заявила Марилла.

– Ну, – начала оправдываться Энни, – сегодня, зато, я получила ещё один урок! С тех пор, как я здесь, в Грин Гейблз, постоянно учусь на своих ошибках! История с аметистовой брошью научила меня не трогать без спросу другие вещи; прорыв в Охотничьих Угодьях – не создавать идеи-фикс; пирог с болеутолителем – быть осмотрительной во время приготовления пищи. Окрасив волосы в зелёный цвет, я поняла, что зря не ценила своей внешности раньше. Сейчас я вообще не думаю о своих волосах или носе, потому что мысли эти – суетные. А сегодня я поняла, что нельзя быть чересчур восторженной и романтичной. Нужно, хоть иногда, спускаться с небес на землю! А в Эвонли вообще от романтики пользы мало! Ещё в Камелоте, в средневековом замке её, быть может, и ставили во главу угла. но теперь – другое время! Марилла, гарантирую, что скоро пред вами предстанет совсем другая Энни!

– Ну да, конечно… Будем надеяться! – сказала Марилла, и в голосе её звучали сомнения.

Но Мэтью, который до этого тихо сидел в своём углу, поднялся и, дождавшись, пока Марилла выйдет, положил руку Энни на плечо.

– Энни, не изменяйте романтике! – тихо прошептал он. – Немного её не повредит! Ну, через край хватать не стоит, оно конечно! Оставьте лишь каплю её и принимайте в малых дозах! Но… обязательно оставьте!

Глава 29. Ещё одна эпопея из жизни Энни

Тихим сентябрьским вечером Энни гнала коров с дальнего пастбища по Аллее Влюблённых. Рубиновое закатное солнце светило в лесные «окна», проливало свет свой на поляны. То здесь, то там солнечные пятна лежали на Аллее, словно на полотнах импрессионистов, но большая её часть скрывалась в тени клёнов. Сумрак царил в густом ельнике и напоминал старое, искристое фиолетовое вино. Ветер слегка касался верхушек елей, словно струн арфы, и не было слаще этой вечерней серенады.

Коровы безмятежно брели по дорожке, а Энни шагала за ними следом, мечтая и вспоминая вслух отрывки из «Мармайона», который входил в их учебную программу по английскому и был изучен ещё прошлой зимой. Мисс Стэси просила всех выучить наизусть отрывки из этого произведения. Декламируя их, Энни живо представляла себе бряцание оружия. Когда она дошла до строчек:

Суровые бойцы не ведают преград, —

Любую чащу с легкостью пройдут…

она предалась мечтаниям и закрыла глаза, чтобы лучше представить себе эту картину. Когда она снова открыла их, то увидела Диану, бежавшую ей навстречу через поле Берри; вид у неё был весьма загадочный. По этому верному признаку Энни догадалась, что ей есть о чём поведать подруге. Но выдавать своё любопытство она не стала.

– Не правда ли, дивный вечер, Диана? Фиолетовые сумерки… Я так счастлива, что живу на белом свете! Утром мне всегда думается, что первая половина дня – самая прекрасная, а по вечерам я с ума схожу от таких вот закатов!

– Да, прекрасная погода, – дипломатично заметила Диана и сразу же перешла к своим волнующим новостям: – Однако, у меня сообщения для вас – ещё лучше. Угадайте с трёх раз!

– Шарлотта Джиллис в конце концов выходит замуж, венчание состоится в церкви, и миссис Аллан попросит нас украсить её?

– Нет. Жених на это не пойдёт. В церкви у нас ещё не происходило венчаний, а вот похорон – сколько угодно. Но это совсем не то, угадывайте снова!

– Мама Джейн позволит ей устроить вечеринку по случаю дня рождения?

Диана отрицательно покачала головой, и в глазах у неё зажглись озорные огоньки.

– Даже и не знаю, что подумать! – в отчаянии сказала Энни. – Может, Муди МакФерсон заглянул к вам вчера домой после вечерней молитвы? Точно?

– К счастью, нет, – презрительно фыркнула Диана. – Вечер был бы испорчен, если б к нам явился этот противный тип! Ну, чувствую, вам не отгадать! Так вот, мама сегодня получила письмо от тёти Жозефины, которая хочет, чтобы мы с вами поехали в город во вторник, на выставку, и остановились у неё! Ну, как вам?!

– О, Диана, – прошептала Энни, опираясь спиною о ствол клёна, – честное слово? Только… боюсь, Марилла не отпустит! Выдаст что-нибудь наподобие: «Нечего разъезжать туда-сюда!» Именно так она и сказала на прошлой неделе, когда Джейн пригласила меня отправиться с ней в коляске на американский концерт в отель в Уайтсендсе. Мне так хотелось на него попасть, но Марилла велела учить уроки и забыть о концерте. Она и Джейн посоветовала сделать то же самое. Я была смертельно разочарована, Диана! Сердце просто разрывалось на части; я даже не смогла помолиться толком перед отходом ко сну.

– Ну, ничего, – сказала Диана. – Мы – мама и я – попробуем упросить Мариллу! Надеюсь, тогда она отпустит вас. О, это будет сказка нашей жизни! Ни разу не ездила на выставку. Другие девочки так воодушевлённо рассказывают о своих поездках туда! Джейн и Руби побывали на выставке аж дважды! А в этом году они снова собираются.

– Пока мне лучше не поддаваться соблазну, – решительно сказала Энни. – Прежде нужно выяснить, отпустят меня или нет! Если бы я предалась мечтаниям и не попала на выставку, – это был бы шок на всю оставшуюся жизнь! Но если я всё-таки поеду, надеюсь, к тому времени уже будет готово моё новое пальто! Марилла вначале запротестовала. Она считала, раз мне перепало новое платье, какая ещё речь может идти о новом пальто! В старом, конечно, можно было бы переходить ещё одну зиму… А новое платье – просто блеск, Диана! Оно модненькое и небесно-голубого цвета! Марилла теперь все платья шьёт по последней моде, так как не хочет, чтобы Мэтью опять просил помощи у миссис Линд. Я и рада! В хороших платьях и самой проще стать хорошей. По крайней мере, так думаю я. Хорошие люди уже и без того хорошие… В общем, это Мэтью сказал, что мне обязательно нужно новое пальто, и Марилле пришлось приобрести красивое голубое сукно. Пальто мне шьёт один портной в Кармоди. Он закончит свою работу в субботу вечером. Не могу представить себя шествующей по проходу в церкви в новом пальто и шляпке… Боюсь, такие вещи представлять не следует! Но все эти картинки возникают совершенно непроизвольно в моём воображении… А шляпка у меня красивая! Мэтью купил мне её, когда мы ездили на один день в Кармоди. Она такая маленькая, модная, голубого цвета и с золотыми прибамбасами в виде тесёмок и кисточек. А у вас, Диана, шляпка очень элегантная и вам к лицу! В прошлое воскресение, когда я увидела вас в церкви, сердце моё преисполнилось гордости от того, что моя лучшая подруга – это вы! Но не много ли мы говорим об одежде? Марилла считает, что это вообще грешно. Но это такая волнующая тема!

Марилла всё же позволила Энни съездить на выставку. Договорились, что мистер Берри заедет за ней во вторник. Так как Шарлотта-Таун расположен в тридцати милях от Эвонли, и мистеру Берри нужно было обязательно вернуться домой в тот же день, условились о том, чтобы проснуться пораньше. Энни это было даже в радость; в тот день она поднялась на рассвете.

Выглянув в окно, она с удовлетворением отметила, что погода обещает быть чудесной, так как небо на востоке, над ельником Охотничьи Угодья, было совершенно безоблачным и сияло, точно серебро. В просвете между деревьями Энни увидела, как сверкает крыша западного крыла усадьбы Очард Слоуп. Это тоже был хороший признак.

Энни уже оделась к тому моменту, как Мэтью зажёг огонь; она приготовила завтрак, когда Марилла спустилась вниз. Есть она, правда, не смогла из-за сильного возбуждения. Она весело надела новое пальто и шляпку и помчалась через ручей и ельник в Очард Слоуп. Мистер Берри и Диана уже её ждали, и вскоре они все вместе вышли к дороге.

Ехали долго, но Энни с Дианой наслаждались каждой минутой этого путешествия. Так славно они ехали по сырым дорогам, вдоль скошенных полей пшеницы, освещённых утренним солнцем. Утро было свежим и бодрящим; долины и холмы покрылись лёгкой дымкой. Время от времени дорога сворачивала в лесок; в нём клёны стояли, словно завёрнутые в алые знамёна… Иногда путь их пересекали реки, и они проезжали по мостам, что вновь заставляло Энни трепетать. Они проезжали по берегу мимо скоплений времянок рыболовов; на их пути попадались холмы и возвышенности, с которых прекрасно обозревались ясное, голубое небо и туман, устилавший низины… Обо всём хотелось поговорить!

Около полудня они прибыли в город и отыскали дорогу в Бичвуд – старинный особняк, стоявший далеко от дороги среди буков, вязов и кудрявых берёз.

Мисс Берри встретила их в дверях; чёрные, проницательные глаза её смотрели весело. Она сказала, подмигивая:

– Так, так, наконец-то девочка Энни почтила меня своим присутствием! Спасибо, детка! Как она подросла! Да вы выше меня! И выглядите намного лучше, чем раньше! Ну, отважусь я сказать, уж вам это известно.

– Вовсе нет, – ответила Энни, сияя. – Знаю только, что веснушек у меня поубавилось, за что я премного благодарна небу! Но возьму на себя смелость утверждать, что настоящие перемены грядут. Спасибо вам, мисс Берри, за комплимент!

Всё в особняке мисс Берри было, как в «лучших домах», включая «шикарную меблировку», по словам Энни, которая всё подробно описала Марилле позднее. Две маленькие провинциалочки совершенно «отпали» от интерьера гостиной, в которой их оставила мисс Берри, отправлявшаяся похлопотать насчёт ланча.

– Настоящий дворец, правда? – восторженно спросила Диана подругу. – Я первый раз у тётушки Жозефины. Понятия не имела, что она живёт в таких хоромах. Посмотрела бы на всё это Джулия Белл! Она мне все уши прожужжала насчёт гостиной в их доме.

– Бархатный ковёр, – мечтательно вздохнула Энни, – и шёлковые занавески! Сколько раз представляла себе всё это… Но, вы не поверите, – чувствую я себя здесь… не в своей тарелке. Столько роскоши, что не хватает простора для воображения! У бедных с этим ведь никогда проблем не бывает.

Визит в город запомнился надолго. Все дни были насыщены впечатлениями.

В среду мисс Берри повезла их на выставку и оставила там на целый день.

– Всё интересовало меня, – делилась впечатлениями Энни несколько позже. – Даже представить себе не могла всего этого! Конечно, трудно сказать, что мне понравилось больше всего. Может быть, лошади или цветы? А может и вышивка! Между прочим, вязаное кружево Джоси Пай было отмечено первым призом! И я искренне этому рада, а это означает, что я становлюсь лучше, Марилла, раз меня радуют успехи… Джоси Пай! Мистер Хармон Эндрюс завоевал приз за лучшие яблоки сорта Гравенштейн, а мистер Белл привёз на выставку первоклассную свинью. Диана поморщилась: она просто убеждена, что суперинтендант воскресной школы не должен позволять себе такое. Но я считаю, ничего зазорного тут нет. Подумаешь, привёз на выставку свинью! А Диана говорит, что теперь всякий раз, когда он начнёт читать молитвы, она вспомнит про его «свинячьи подвиги» на выставке… Потом, Клара-Луиза МакФерсон удостоилась приза за лучший рисунок, а наша миссис Линд завоевала первое место за наивкуснейшие домашнее масло и сыр. Так что Эвонли отличился на выставке! В тот день мы случайно встретились с миссис Линд, и я вдруг поняла, что она мне даже очень нравится, когда увидела в толпе её лицо, такое родное! Марилла, там были тысячи людей! Меня просто затерли. А мисс Берри повела нас на трибуну. Оттуда мы смотрели на лошадей. Миссис Линд заявила, что терпеть не может скачки и что, будучи прихожанкой церкви, должна подавать благой пример остальным, оставаясь в стороне от подобных зрелищ. Но зрителей на скачках было предостаточно, так что не думаю, что её отсутствие действительно заметили. Но частое посещение скачек мне, определённо, противопоказано, так как там всё время находишься в жутком экстазе. Диана пришла в такой азарт, что поспорила со мной на десять центов, что рыжая лошадь придёт первой. Мне не очень в это верилось, но спорить я отказалась, так как миссис Аллан это наверняка не одобрила бы. А я хочу рассказать ей о нашем посещении выставки во всех подробностях, ничего не утаив. Не стоит делать того, о чем не захочется потом рассказывать жене пастора, которая к тебе благосклонна. И хорошо, что я не «сделала ставку», ибо рыжая пришла первой. Таким образом, я сохранила десять центов! Это был своеобразный выигрыш – мой выигрыш! Мы видели мужчину, поднимавшегося на воздушном шаре. Как бы мне тоже хотелось попробовать! Представляю, какой трепет можно испытать на высоте! А ещё там был продавец таких маленьких билетиков. Платишь десять центов, и птичка вытаскивает один, в котором читаешь про свою судьбу. Мисс Берри дала нам с Дианой по десять центов, и мы решили погадать на счастье. Мне выпало, что я выйду замуж за темноволосого, богатого мужчину и перееду жить к нему за реку. На выставке я оглядывала всех мужчин, которые хоть мало-мальски попадали под это описание. Но никто не произвёл на меня такого уж неизгладимого впечатления… Наверное, рановато я занялась поисками Его. О, какой незабываемый это был день! Я до того устала, что не могла уснуть. Мисс Берри отвела нам отдельную спальню, как и обещала. Комната эта показалась мне весьма элегантной, но, знаете ли, я уже, видимо, живу другими интересами. Некоторые детские мечты кажутся нам даже нелепыми по истечении времени. Так что к известию о том, что мы будем спать в отдельной спальне, я отнеслась сравнительно спокойно.

В четверг девочки катались в парке на коляске, а вечером того же дня они отправились с мисс Берри на концерт одной известной популярной звезды, который напоминал Энни феерию света и музыки.

– О, Марилла, у меня нет слов! Я так перевозбудилась, что лишилась дара речи! Представляете, это я-то?! Я просто тихо сидела, разинув рот! Мадам Селетцки – звезда – была на редкость хороша, вся в белом и в бриллиантах. Но когда она запела, – я забыла обо всём на свете! Непередаваемо! Теперь я думаю, что стать хорошей – не так уж сложно. Мне кажется, что у меня это получится, когда я смотрю на звёзд… Мне на глаза навернулись слёзы, но это были слёзы счастья! Я так сокрушалась, когда всё кончилось, и сказала мисс Берри, что не знаю, как буду жить дальше без всего этого. Она подумала немного и сказала, что если мы сходим в ближайший ресторан и съедим мороженого, – может, мне полегчает. Звучало это так прозаично! Но, что самое интересное, – помогло! Мороженое было просто изумительное, Марилла! Мы сидели в приятной обстановке и ели его в одиннадцать часов вечера! Диана заявила, что она рождена для городской жизни. Мисс Берри поинтересовалась, каково моё мнение, но я ответила, что пока воздержусь от комментариев. В тот вечер я лежала в кровати и думала, какой бы ответ мне ей дать. Перед сном – самое продуктивное время для обдумывания подобного рода вещей. В конце концов, я решила, что городская жизнь – не для меня, и оно – к лучшему. Приятно, конечно, отведать мороженого в ресторане в одиннадцать вечера. Но только изредка! А в остальное время я с большим удовольствием буду спать в своей восточной комнатке в одиннадцать часов и видеть в своих снах звёзды над Грин Гейблз и ветер, качающий верхушки елей за ручьём. Я поведала об этом мисс Берри за завтраком на следующее утро, и она рассмеялась. Она всегда смеётся над моими словами даже тогда, когда я говорю вполне серьёзные вещи. Мне не слишком это нравится, Марилла, ведь для меня это – не шутки. Но она – гостеприимная хозяйка и встречала нас по-царски.

В пятницу девочки собрались домой, и мисс Берри вышла проводить их.

– Надеюсь, вам понравилось? – поинтересовалась мисс Берри при расставании.

– Ещё как! – воскликнула Диана.

– А вам, девочка Энни?

– Каждая минута нашего пребывания здесь! – ответила та и внезапно обвила руками шею пожилой дамы, целуя её морщинистую щёку. Диана бы никогда не отважилась это сделать! Она стояла, как громом поражённая. Но мисс Берри была польщена. Она вышла на веранду и смотрела, пока экипаж с девочками не скрылся из вида.

Затем со вздохом она вернулась в свой опустевший большой дом. По правде сказать, мисс Берри была довольно эгоистичной особой и никогда ни о ком не заботилась, кроме самой себя. Она ценила людей только если они могли быть ей чем-нибудь полезны или изумляли её. Энни привела её в полное изумление однажды и продолжала всё больше интересовать. Мисс Берри мало заботили странные речи девочки, она особенно в них и не вслушивалась; ей импонировал энтузиазм Энни, всплески эмоций, её маленькие победы и очарование её губ и глаз.

– Я-то думала, что за старая дура эта Марилла Катберт, взявшая девчонку из сиротского приюта, – размышляла она вслух. – Но всё сводится к тому, что она оказалась права. Если б и у меня в доме вертелся ребёнок, подобный Энни, я стала бы лучше и счастливее.

Обратный путь оказался не менее приятным, а может и более приятным, так как девочки соскучились по дому. На закате дня они проехали Уайтсендс и повернули на прибрежную дорогу. Вдали, на фоне шафранового неба темнели холмы родного Эвонли. А за ними, высоко в небе над заливом, светила полная луна; её таинственное сияние преображало всё вокруг; чудесным серебряным светом была залита каждая крохотная выбоинка на дороге, которая время от времени делала повороты. Волны с шумом разбивались о скалы, и рокот прибоя они слышали издалека.

– Как хорошо жить на белом свете и… ехать домой! – воскликнула Энни.

Когда она шла через мосток, весёлый огонёк подмигнул ей из окна усадьбы Грин Гейблз, радуясь возвращению девочки в «родные пенаты». А через распахнутую дверь виднелся родимый очаг, щедро расточавший своё тепло в прохладной осенней ночи. Энни поторопилась взбежать на холм, чтобы поскорее добраться до дому.

На кухне уже всё было готово к ужину.

– Ну, с возвращением! – приветствовала её Марилла, откладывая вязание.

– О, я так рада, что вернулась домой! – сказала Энни, сияя. – Готова расцеловать все вещи в доме, даже… часы! Ой, Марилла, цыплёнок табака! Неужели вы приготовили его для… меня?

– Вот именно! – сказала Марилла. – После такой долгой дороги вам нужно подкрепиться как следует! Скорее, раздевайтесь, и мы сядем ужинать, как только вернётся Мэтью. Хорошо, что вы приехали, должна я сказать. Без вас здесь такая скукотища! Ещё дня четыре, – и я бы не выдержала одиночества!

После ужина Энни сидела у камина между Мэтью и Мариллой и подробно рассказывала им новости.

– Я чудесно провела время! – резюмировала она со счастливой улыбкой. – Это – была настоящая эпопея в моей жизни, с «хэппи эндом»: я, наконец, вернулась домой!

Глава 30. Факультатив для поступающих в Королевскую Академию

Марилла положила вязание на колени и прислонилась к спинке стула. Глаза её устали, и она подумала, что надо будет сменить очки во время очередной поездки в город. Что-то глаза её стали уставать слишком быстро последнее время…

Сумерки сгущались над Грин Гейблз; в ноябре вообще темнело рано и в тот вечер кухню освещали танцевавшие в печи яркие языки пламени.

Энни свернулась, словно котёнок, на коврике подле камина, и смотрела на огонь – этот символ сотни ушедших лет, извлечённый из дров – «суррогат» солнечного света. Девочка читала, но книга выскользнула из её рук на пол, и она погрузилась в мечтания; рот её слегка приоткрылся. Она представляла себе роскошные замки, построенные в испанском стиле из туманов и радуг. В заоблачном мире, в котором Энни сейчас витала, ей доводилось попадать в разные необыкновенные приключения, и в нём всё всегда заканчивалось счастливо, не в пример земным «переделкам»…

Марилла смотрела на неё с нежностью, которую невозможно было скрыть в полумраке, созданном игрой света и тени. Марилла никогда до этого не проходила науки любви, когда хочется выразить чувства открыто, словами и взглядами. Но вот она полюбила эту худенькую, сероглазую девчушку глубоко и сильно; её чувство, невыраженное, недосказанное, расцветало в её душе чудесным цветком. Она даже боялась, что начнёт баловать девочку. Ей казалось, что это греховно – любить кого бы то ни было с подобной силой. Поэтому, она осознанно или неосознанно старалась держать Энни в «ежовых рукавицах», скрывая свои чувства. Быть может, она не была бы с девочкой и вполовину такой строгой, если бы меньше её любила. Конечно, Энни и не догадывалась, как сильно Марилла к ней привязалась. Иногда она с тоской думала, что Марилле трудно угодить, и что она очень нуждается в симпатии и понимании. Энни всегда философски принимала их взаимоотношения, так как знала, что очень обязана Марилле за всё.

– Энни, – внезапно сказала мисс Катберт, – мисс Стэси заглянула сегодня днём, пока вы гуляли с Дианой.

Энни мгновенно вернулась из своего заоблачного мира, слегка вздрогнув; она вздохнула и сказала:

– В самом деле? Жаль, что меня не было! Почему вы не позвали меня, Марилла? Мы же гуляли в Охотничьих Угодьях. Сейчас в лесу так здорово! Все лесные растения – папоротники, звёздчатка, снежноягодник и остальные – уснули до следующей весны; их словно накрыли сверху покрывалом из листьев. Я знаю, это сделала одна волшебница – маленькая, вся в сером с шарфом из радуги. Прошлой, лунной ночью она прошла туда на цыпочках… Впрочем, Диана в этом усомнилась. Миссис Берри здорово ей выговорила за то, что мы, в нашем воображении, населили Охотничьи Угодья привидениями. На Диане всё это плохо отразилось. Так что удовольствие было испорчено. Кстати, миссис Линд утверждает, что Миртл Белл – испорченная девушка. Я спросила Руби Джиллис, почему её такой считают. Она думает, потому что её бросил даже жених. Руби Джиллис только о мужчинах и говорит, и чем старше она становится, – тем больше. Мальчики, конечно, хороши, – особенно, когда держишь дистанцию, – но нельзя же впутывать их во всё на свете! Мы с Дианой решили, что никогда не выйдем замуж и станем двумя добрыми, неразлучными старыми девами. В общем-то, это я решила, а Диана пока ещё колеблется. Она считает, что, может быть, благороднее стать женою какого-нибудь дурного, испорченного парня и обратить его на путь истинный. Мы часто обсуждаем с ней теперь разные серьёзные вопросы. Возраст не позволяет нам теперь играть в «детские игры»… Марилла, четырнадцать – это такой ответственный возраст! Мисс Стэси взяла нас – девочек-тинэйджеров – с собою на ручей в прошлую среду и долго беседовала со всеми и с каждой поочерёдно. Она предупредила, что те привычки и убеждения, которые мы приобретаем в этом возрасте, послужат фундаментом для формирования характера, который, обычно, складывается к двадцати годам. И если основа непрочная, – что действительно стоящее можно на ней построить? Мы обсуждали этот вопрос с Дианой по пути домой. Для нас это – насущная проблема, Марилла! Мы с ней твёрдо решили осмотрительно строить фундамент наших привычек и убеждений, чтобы к двадцати годам построить красивое здание наших характеров. Нужно стать более рассудительными и ответственными… Что-то с нами станется, когда нам исполнится двадцать лет?. Тогда мы будем уже совсем старушками! Но… зачем же приходила сегодня мисс Стэси?

– Я как раз и собиралась вам сказать, да где уж тут ввернуть слово! Так вот, мы с мисс Стэси говорили о вас.

– Обо мне? – несколько испуганно спросила Энни. Затем она вдруг залилась краской и воскликнула:

– Понятно, с чем она приходила к вам. Я и сама намеревалась всё честно вам рассказать, но как-то забыла… Она поймала меня на чтении «Бен Гура» вчера, когда мы изучали историю Канады. Джейн Эндрюс дала мне эту книжку почитать. Ну, я и читала в обеденный перерыв, только не хватило времени, и пришлось урвать его у занятий… Мне так не терпелось узнать, чем кончится состязание на колесницах. Хотя по логике вещей и так было ясно, что победит Бен Гур! Я положила учебник истории в раскрытом виде перед собой на парту, а на колени – книжку. Делала вид, что усердно зубрю канадскую историю, а сама в это время глотала страницу за страницей «Бен Гура». Я настолько погрузилась в чтение, что не заметила, как мисс Стэси подошла ко мне и остановилась рядом, качая головой. Не могу передать, что я почувствовала в тот момент, Марилла! Особенно, когда Джоси Пай начала хихикать. Мисс Стэси отобрала «Бен Гура», но не произнесла ни единого слова. Только в перерыве она подозвала меня к себе и сказала, что я совершила, по крайней мере, две ошибки. Во-первых, было потеряно время, которое предназначалось для занятий. Во-вторых, я обманывала не только себя, но и своего преподавателя, читая беллетристику вместо учебника истории. Но я вовсе не хотела, Марилла, обманывать мисс Стэси! Я была просто в шоке и, зарыдав, попросила её простить меня. Никогда не повторю ничего подобного! Чтобы наказать самоё себя, я решила не заглядывать в «Бен Гура» как минимум неделю и не выяснять, чем там кончилось дело со скачками. Но мисс Стэси сказала, что это вовсе не обязательно, и простила меня. Так что, это не честно, что она пришла сюда, чтобы пожаловаться вам!

– Обо всём этом я впервые слышу от вас, Энни! Мисс Стэси и словом не обмолвилась… Зачем же вы таскаете в школу всякое чтиво? Вы слишком много читаете, Энни! Когда я была в вашем возрасте, – я всякими романами не увлекалась!

– Да разве «Бен Гур» роман? Это скорее, прости Господи, религиозная литература. Ну, конечно, не для воскресной школы, но я с удовольствием читала подобные книги в обычные дни недели. И теперь я выбираю книги, только рекомендованные мисс Стэси или миссис Аллан. Ведь мне – тринадцать лет и девять месяцев, следовательно, нужно быть особенно осмотрительной в выборе литературы! Мисс Стэси мне очень в этом помогает. Недавно она увидела, как я взахлёб читаю книгу под названием: «Страшная тайна охотничьего зала». Дала мне её Руби Джиллис. Ой, Марилла, это просто книга ужасов, – мурашки бегут по спине! У меня аж кровь стыла в жилах. Мисс Стэси сказала, что смысла нет читать такую макулатуру и просила, чтобы я больше этого не делала. Ну, пообещать ей это мне не составило труда, но, по правде говоря, жутко хотелось узнать, чем там дело кончилось! Но любовь к мисс Стэси победила, и я отложила эту книгу. Чего только не сделаешь, Марилла, лишь бы порадовать человека, в котором души не чаешь!

– Ну, полагаю, самое время зажечь лампу и вернуться к работе, – заявила Марилла. – Совершенно ясно, что вас вовсе не интересует, с чем приходила мисс Стэси! Вам лишь бы самой болтать без умолку!

– Нет, нет, Марилла, я в самом деле хочу узнать, о чём идёт речь, – взмолилась Энни. – Всё, я замолкаю! Знаю, что многословие – это порок. И я с ним борюсь! Но если б вы знали, сколько всего мне хочется рассказать, – вы бы не сердились. Ну скажите мне, пожалуйста, Марилла!

– Ладно уж, скажу! Мисс Стэси набирает группу наиболее способных учеников, чтобы готовить их к экзаменам в Королевскую Академию. Она будет проводить для них часовой факультатив после занятий. Об этом-то и шёл разговор. Она спрашивала нас с Мэтью, как мы смотрим на то, чтобы вы вошли в эту группу. Вы-то сами, что об этом думаете, Энни? Вы хотите учиться в Королевской Академии и стать преподавателем, как мисс Стэси?

– О, Марилла! – Энни мигом вскочила на ноги и всплеснула руками. – Всегда мечтала об этом, – по крайней мере последние полгода, когда об этом стали говорить Руби и Джейн, – это точно! Но разговора на эту тему я не заводила, так как считала, что от него не будет толка. Да, я бы очень хотела стать учительницей! Но, наверное, обучение там такое дорогое! Мистер Эндрюс рассказывал, что они отдали сто пятьдесят долларов, и это ещё только начало! К тому же Присси вовсе не «круглый ноль» в геометрии, как я!

– Ну, об этом вы можете не беспокоиться! Когда мы с Мэтью решили забрать вас из приюта, это автоматически означало, что мы постараемся дать вам хорошее образование. У вас будет специальность, и тогда вы не пропадёте. Конечно, Грин Гейблз – всегда к вашим услугам, пока мы с Мэтью живы; но… кто знает, что может случиться в этом безумном-безумном мире? Ко всему человек должен быть готов! Так что, готовьтесь к поступлению в Академию, Энни!

– О, Марилла! Спасибо! – Энни обняла Мариллу и продолжала, серьёзно глядя ей в лицо:

– Я страшно благодарна вам и Мэтью! Сделаю всё, что в моих силах, чтобы хорошо учиться и оправдать ваши ожидания! Конечно, едва ли я преуспею в геометрии, но в чём-то другом – очень даже может быть, если приложу максимум усилий.

– Вы справитесь, непременно справитесь! Мисс Стэси утверждает, что вы старательны и прилежны.

Ни за что на свете не стала бы Марилла передавать Энни, как о ней отзывалась мисс Стэси. Зачем баловать ребёнка и лить воду на мельницу тщеславия?!

– Но незачем вам пока корпеть над учебниками! Спешить некуда. Вам поступать только через полтора года. Однако, постепенно втягиваться в науки уже можно, как не без основания считает мисс Стэси.

– У меня теперь появится новый стимул к занятиям, – счастливо сказала Энни, – и цель в жизни. Мистер Аллан подчёркивает всякий раз, что в жизни человека обязательно должна быть определённая цель, и он должен всеми силами пытаться её осуществить. Но прежде необходимо убедиться, что эта цель – достойная. По-моему, это очень благородная цель – стать учителем!

Так был создан учебный факультатив для поступающих в Академию. Его стали посещать Гильберт Блиф, Энни Ширли, Руби Джиллис, Джейн Эндрюс, Джоси Пай, Чарли Слоан и Муди МакФерсон. Родители Дианы Берри решили, что они не станут посылать дочь учиться в Академии, так что она выпала из общего списка. Это оказалось сущим несчастьем для Энни, которая не разлучалась с Дианой после той ночи, когда они вместе выхаживали больную крупом Минни-Мэй. Когда группа впервые осталась на факультатив после занятий, Энни с тоской наблюдала, как Диана уходила вместе с остальными. Как-то она в одиночестве пойдёт по Тропе Берёз и Фиалковой Долине? Как ей хотелось сорваться с места и догнать подругу! Комок подступил к горлу, и она молча уткнулась в учебник латинской грамматики, чтобы никто не видел её слёз. Ни за что на свете не допустит она, чтобы Гильберт Блиф или Джоси Пай увидели её плачущей!

– Но, Марилла, я поняла, что такое «горечь потерь» – как выразился мистер Аллан во время своей воскресной проповеди, – когда увидела Диану уходящей без меня! Но, как говорит миссис Линд, что может быть совершенно в нашем несовершенном мире? Слова миссис Линд не всегда приятны, но то, что они зачастую совершенно справедливы, – это точно. И я думаю, что факультатив обещает быть интересным. Джейн и Руби решили тоже учиться на преподавателей. Это – предел их мечтаний. Но Руби в придачу заявила, что поработает в школе только два года, а потом выйдет замуж. А Джейн, наоборот, хочет целиком посвятить себя преподаванию. Идею о замужестве она с презрением отвергает. Говорит, что никогда, никогда не выйдет замуж. За работу тебе платят, по крайней мере, а муж не даст ни цента и станет возникать, если ты справедливо потребуешь поделить деньги от продаж яиц и масла. Полагаю, у Джейн есть печальный опыт, так как миссис Линд говорит, что папаша её – форменный придурок; способности его куда ниже средних! Джоси Пай хочет поступить в Академию, чтобы пока не думать о работе. Она же не сирота какая-нибудь, чтобы ей бороться за существование! Муди-Спургеон собирается стать священником. Миссис Линд сказала, что с подобным именем ему едва ли удастся стать кем-либо ещё, прости, Господи! Надеюсь, это не очень дурно, Марилла, смеяться при одной мысли о том, что этот парень может стать пастором? Он такой забавный и смешной! Мясистое лицо, маленькие голубые глазки, уши – как лепешки… Но, возможно, он станет более интеллектуальным, когда повзрослеет! Чарли Слоан готовится заняться политикой и стать конгрессменом. Но та же миссис Линд говорит, что ему никогда не преуспеть на этом поприще, поскольку все Слоаны – люди честные, а политики сегодня – сплошная мафия.

– А Гильберт Блиф кем собирается стать? – поинтересовалась Марилла, наблюдая за тем, как Энни открывает «Биографию Цезаря».

– Понятия не имею, каковы его планы на будущее – если они вообще у него есть», – презрительно фыркнула Энни.

Гильберт и Энни теперь соперничали в открытую. Раньше упорно завоёвывать все лавры себе стремилась лишь Энни, но в те дни не осталось сомнений, что Гил «поднял перчатку», и стремится стать первым учеником в классе. И он был достойным противником Энни! Остальные ученики молчаливо признавали их превосходство и даже не мечтали ввязываться в это противоборство.

С того дня, как на пруду Энни отказалась простить его, несмотря на горячую мольбу, Гильберт, казалось, совершенно игнорировал её, словно Энни Ширли перестала для него существовать. Но это вовсе не мешало ему упорно бороться за первенство в классе. Он болтал и смеялся вместе с другими девочками, обменивался с ними книгами, посвящал в свои маленькие секреты и планы, иногда возвращался домой с той или другой после религиозных собраний дискуссионного клуба, но Энни Ширли он просто не замечал. Надо сказать, что последней это было весьма неприятно, хоть она и пыталась внушить себе, что ей и дела нет до внимания или отсутствия оного со стороны Гильберта Блифа. Но в глубине своей своенравной, девичьей души она прекрасно осознавала, что его отношение ей не безразлично. Возможно, если б теперь представился такой же случай, как тогда, на Озере Сверкающих вод, она ответила бы иначе… Куда исчезло былое негодование? Она со страхом обнаружила, что его в ней больше нет. А ведь именно сейчас оно дало бы силы для поединка. Тщетно пыталась Энни воскресить в памяти все детали того инцидента и свои отрицательный эмоции, справедливый гнев… В тот день на пруду её ненависть «скончалась в конвульсиях», и Энни поняла, что она давно уже простила Гильберта. Но… было слишком поздно! И не только Гильберт, но и все, включая Диану, не подозревали, как она сожалеет о том, что так упряма, горда и бессердечна. Она вознамерилась «глубоко упрятать чувства свои», и, надо отметить, ей удавалось так хорошо это делать, что Гильберт со всем его напускным равнодушием к ней, не мог и помыслить, что оно уязвляет эту гордячку. Единственным слабым утешением ему служило то обстоятельство, что Энни немилосердно, постоянно и незаслуженно игнорировала Чарли Слоана.

В остальном зима прошла в приятных хлопотах и учёбе. Каждый день блистал, точно одна из золотых бусин в ожерелье года. Энни была счастлива, полна живого интереса и энтузиазма. Её усидчивость заслуживала награды. А ещё в её распоряжении находилась отличная подборка книг, для хора воскресной школы разучивались новые произведения, и она проводила воскресные дни в приятном обществе миссис Аллан. Не успела Энни оглянуться, как новая весна пришла в Грин Гейблз, и деревья вокруг вновь стояли все в цвету.

Занятия уже порядком поднадоели. Группа готовящихся в Академию, всякий раз, задерживаясь после занятий, с завистью наблюдала в окно, как беззаботные одноклассники рассеивались по зелёным дорожкам, лесным тропинкам и лугам. Оказалось, что латинские глаголы и французские упражнения учатся куда с большим рвением холодной зимою. Даже Энни и Гильберт немного сдали позиции. Одним словом, и преподаватель, и ученики одинаково возрадовались, когда учебный семестр остался позади, и наступила весёлая пора каникул.

– Вы неплохо потрудились за этот год, – сказала мисс Стэси на прощальном вечере, – и вы заслужили хорошие, интересные каникулы. Постарайтесь как можно лучше провести время на природе и набирайтесь сил и здоровья, чтобы подготовить себя к новому учебному году! Это будет последний рывок перед вступительными, вы это знаете!

– А в следующем году вы будете вести у нас занятия, мисс Стэси? – поинтересовалась Джоси Пай. Она никогда не стеснялась задавать вопросы. В этом смысле остальные были ей всегда благодарны. Они не осмеливались задать мисс Стэси этот вопрос, хотя и очень этого хотели. По школе распространились слухи, будто мисс Стэси их покидает, так как ей предлагают ставку в школе того района, в котором она проживает. Затаив дыхание, факультатив ждал ответа.

– Да, я остаюсь, – сказала мисс Стэси. – Подумывала о том, чтобы перейти в другую школу, но ничего менять не стану и к следующему учебному году вернусь в Эвонли. По правде говоря, вы – интересные ребята, и мне не хочется покидать вас! Так что – до встречи, а она скоро наступит!

– Ура-а! – крикнул Муди-Спургеон. Он потом целую неделю краснел всякий раз, когда вспоминал это непосредственное выражение своих самых радостных чувств. Такого с ним до того не случалось!

– О, я просто счастлива! – воскликнула Энни, и глаза её сияли. – Дорогая мисс Стэси, это был бы жестокий удар, если бы вы не вернулись в наш класс! У меня не хватило бы сил продолжать занятия под руководством другого учителя!

Вернувшись домой тем вечером, Энни свалила гору учебников в старый сундук на чердаке, заперла его и бросила ключ в пустую коробку.

– Все учебники во время каникул – табу! – заявила она Марилле. – Весь семестр я зубрила геометрию, пока не выучила наизусть все теоремы в первом учебнике, даже с другими буквами. Мой мозг устал, и я хочу, наконец, дать волю своему воображению. О, не волнуйтесь, Марилла! Всё будет в разумных пределах! Но этим летом следует всласть повеселиться, ибо, может быть, это и есть последнее лето детства! Миссис Линд сказала, что если я продолжу расти так же быстро в этом году, как в предыдущем, возможно, я смогу носить удлинённые юбки. Говорит, вся я – это глаза да ноги от ушей… А если я одену юбку ещё длиннее, то буду чувствовать себя более солидно и стараться держаться соответственно. Боюсь, что тогда даже перестану верить в волшебников и волшебниц. Но уж этим летом я распахну для них своё сердце! Кажется, каникулы намечаются классные! Во-первых, у Руби Джиллис скоро день рождения, во-вторых, воскресная школа готовится к пикнику, в-третьих, мы, в следующем месяце, устраиваем концерт в иностранной Миссии. А мистер Берри обещал в один из вечеров отвезти нас с Дианой поужинать в отель Уайтсендса. Вы знаете, они там иногда ужинают. Джейн Эндрюс была там прошлым летом и говорит, что это – впечатляющее зрелище: иллюминация, цветы, красивые женщины в вечерних туалетах… Джейн впервые «вышла в свет», но, по её словам, всё это «останется в памяти до конца её дней».

На следующий день миссис Линд поторопилась подняться в Грин Гейблз, чтобы узнать, почему это Марилла не явилась на собрание благотворительного общества в прошлый четверг. Её отсутствие обычно означало, что в Грин Гейблз что-то случилось.

– У Мэтью болело сердце, – объяснила Марилла, – и мне не захотелось покидать его. Сейчас он выздоравливает, но что-то приступы у него участились, и это меня беспокоит. Доктор говорит, что Мэтью вреден переизбыток эмоций. Ну, с этим у него всегда было всё в порядке. А ещё следует избегать физических нагрузок. А для Мэтью не работать, – почти то же, что и не дышать! Проходите же, Рейчел, кладите сюда свои вещи! Не хотите остаться на чай?

– Ну, может мне лучше и остаться, раз у вас не всё благополучно, – сказала миссис Рейчел, у которой и не было ни малейшего намерения уходить.

Миссис Линд с Мариллой удобно устроились в гостиной, пока Энни ставила чайник и готовила горячие бисквиты, которые вышли такими воздушными и белыми, что даже миссис Линд – великий критик – осталась довольна.

– Должна сказать, из Энни выйдет толк, – заметила миссис Линд, когда Марилла на закате дня провожала её до конца дорожки. – Хорошая помощница растёт!

– Да, она очень помогает, – отозвалась Марилла. – Стала очень уравновешенной, и на неё теперь можно положиться. Я всё боялась, что она так и останется «попрыгуньей-стрекозой», но она очень изменилась, – в лучшую сторону. Теперь ей всё можно доверить.

– Разве я могла подумать в тот день, когда впервые её увидела, что она так изменится? – сказала миссис Рейчел Линд. – Но сцену, которую она мне тогда закатила я едва ли когда-нибудь забуду! Я вернулась домой тем вечером вне себя от гнева и выдала Томасу: «Помяни мои слова, Томас, Марилла Катберт ещё пожалеет, что пригрела эту сироту!» Но… я ошиблась и страшно этому рада! Я не принадлежу к тем людям, которые никогда не признают своих ошибок. Слава провидению, никогда этим не грешила! Тогда я осудила Энни – непредсказуемую, странную, вспыльчивую девочку, которой больше не существует в этом мире! К ней нужны были иные подходы, чем к остальным детям! Она изменилась чудесным образом за прошедшие три года. Это касается и её внешности. Она стала даже хорошенькой, хотя, боюсь, что это бледное лицо и огромные глаза – немного не в моём вкусе. Я люблю более полнокровных, скажем, как Диана Берри или Руби Джиллис. У Руби Джиллис – весьма эффектная внешность. Не знаю, как Энни это удаётся, хотя она и вполовину не такая красивая, как эти девочки, но она их совершенно затмевает. Одним словом, изящный нарцисс или, как говорит Энни, июньская белая лилия, – среди пышных, красных пионов.

Глава 31. Ручеёк становится рекой

Да, лето действительно выдалось на редкость славным; Энни всем сердцем полюбила его. Они с Дианой буквально дневали и ночевали на улице, наслаждаясь теми радостями, которые дарили им Аллея Влюблённых, Поток Дриады, Чистота Ивы и Остров Виктории. Марилла закрывала глаза на все эти странствия девочки. Доктор из Спенсервиля, который когда-то приезжал осматривать Минни-Мэй больную крупом, встретил Энни во время летних каникул в доме одного своего пациента, бросил на неё острый взгляд, сжал губы, покачал головой и попросил через кого-нибудь передать Марилле Катберт, чтобы она дала возможность своей «рыжеволосой девочке» побольше бывать летом на открытом воздухе и убирать от неё подальше книги, пока она не наберётся сил».

Эта рекомендация доктора сильно встревожила Мариллу. Ей казалось, будто он уже подписал Энни «смертный приговор». По крайней мере, следовало точно выполнить все его предписания… Таким образом, золотые летние деньки были до предела насыщены весёлыми забавами. Она много гуляла, занималась греблей – им это снова было дозволено, – и собирала ягоды. А ещё, конечно же, предавалась мечтаниям. Когда наступил сентябрь, она посвежела, к полному удовлетворению доктора из Спенсервиля; глаза её горели, и она с нетерпением ждала, когда снова начнутся занятия.

– Буду стараться учиться изо всех сил! – заявила она, принося обратно учебники с чердака. – О, мои старые друзья! Как я рада снова видеть вас, честно дарующих мне знания! Даже тебе, геометрия, мой привет! Марилла, это лето было просто потрясным! А теперь, как выразился мистер Аллан в прошлое воскресение, я готова к новому «витку спирали». По-моему, он – блестящий проповедник. А ведь ещё недавно был совсем новичок! Миссис Линд считает, что с каждым днём он совершенствуется всё больше и больше; она боится, что его переманят в одну из городских церквей, а мы все опять будем предоставлены самим себе до тех пор, пока к нам снова не приедет очередной «свежеиспечённый» пастор. Но это ведь не беда, Марилла, правда? Просто мне кажется, надо ценить мистера Аллана, пока он с нами. Так сказать, ловить момент! Если б я была мужчиной, то непременно стала бы пастором. Уж если он силён в теологии – ему равных нет в положительном влиянии на людей!

И каким трепетом, должно быть, переполняешься, когда проповедуешь и за душу берёшь своих прихожан! Почему женщинам нельзя быть пасторами, а, Марилла? Я и миссис Линд об этом спросила, но она пришла в ужас и заявила, что это была бы «вещь из ряда вон выходящая», а попросту – скандал… Она сказала, что в Соединённых Штатах встречаются женщины-пасторы, но мы ещё «не дошли до жизни такой» и, будем надеяться, не дойдём… Но я ума не приложу, почему бы женщинам не быть пасторами? Думаю, у нас бы превосходно получилось, Марилла! Когда проводится благотворительная работа, устраивается чаепитие в церкви или занимаются сбором пожертвований, женщины всегда у руля… Убеждена, миссис Линд смогла бы читать молитвы не хуже самого суперинтенданта Белла, и если ей попрактиковаться, – она могла бы даже проповедовать.

– Да, вне всякого сомнения, – сухо произнесла Марилла. – Миссис Линд только и делает, что «проповедует», но не в церкви, разумеется! Уж если Рейчел взяла кого-нибудь на прицел, то уж не промахнётся! Она всегда читает всем нотации.

– Марилла, – доверительно сказала Энни. – Я хочу кое о чём вам поведать. Меня это так беспокоит! Хотелось бы узнать ваше мнение! Я думаю об этом особенно по воскресеньям. В общем, мне очень хочется стать хорошей, и когда я с вами или с миссис Аллан или с мисс Стэси, – мечтаю о своём дальнейшем совершенствовании. Но вот когда я слышу – чаще всего от миссис Линд – что я не должна делать то-то и то-то, мне, наоборот, хочется это сделать и немедленно! Прямо-таки появляется непреодолимое желание! Наверное, я и в самом деле испорченная!

Марилла подозрительно взглянула на Энни и потом вдруг расхохоталась.

– Ну уж если вы, Энни, тогда и я тоже! Миссис Линд и на меня влияет подобным образом. Иногда мне кажется, что она оказывала бы большое положительное влияние на людей, если бы не придиралась к ним ежеминутно. Нужно издать указ о запрещении всяческих придирок. Но… сами понимаете, Энни, я не должна была всё это вам говорить! Рейчел – добрая христианка и учит хорошему. Я не знаю более душевной женщины в Эвонли. И потом – она такая трудолюбивая.

– Как хорошо, что и вы чувствуете то же самое! – сказала Энни решительно. – Это придаёт мне силы. Ну, больше не буду насчёт этого беспокоиться. Меня постоянно одолевают разные сомнения. Стоит одному разрешиться, как подступает другое. А иногда ты и вовсе попадаешь в тупик! Столько всего надо передумать до того, как станешь взрослой! Я всё думаю, что «хорошо», а что «плохо». Не правда ли, Марилла, всё это – очень серьёзно, когда взрослеешь? Конечно, рядом такие добрые друзья, как вы, Мэтью, миссис Аллан и мисс Стэси. Так что, если из меня не получится ничего путного – это будет только моя вина. Думаю, это – огромная ответственность, ведь у меня – лишь один шанс! Если я не вырасту хорошей, – возможности пустить время вспять мне никто не даст… Кстати, за лето я подросла на два дюйма. Мистер Джиллис измерил мой рост, когда я ходила на день рождения к Руби. Я так рада, что новое платье вы сшили намного длиннее! Этот тёмно-зелёный цвет мне очень нравится, и спасибо, что вы пришили эти хорошенькие оборочки! Конечно, я знаю, что можно бы было обойтись и без них, но… они такие стильные, входят в моду осенью. У Джоси Пай все платья с оборками! Знаю, что в платье с оборками я буду учиться ещё более успешно! В глубине души я о них мечтала!

– Ну, во всяком случае, вреда от них не будет, – удовлетворённо заметила Марилла.

Мисс Стэси вернулась в Эвонли и нашла своих учеников отдохнувшими и «рвущимися в бой». Особенно «препоясал чресла» её факультатив, так как уже маячили на горизонте вступительные экзамены. Хотя, конечно, до них ещё оставалась уйма времени. Впрочем, готовь сани с лета! А что если они провалятся на экзаменах? Эта мысль преследовала Энни зимними вечерами, во время занятий, в воскресные дни, за вычетом часов, посвящённых разговорам о морали и религии.

Однажды, ей приснился сон, будто бы она с тоской просматривает списки поступивших в Академию и не находит в них своего имени. Зато имя Гильберта Блифа стоит на первом месте и выведено крупными, яркими буквами.

Но зима пролетела быстро и весело, и дел было – хоть отбавляй. Занятия проходили всё так же интересно, соперничество с Гилом продолжалось, как и всегда; перед Энни открывались новые горизонты ещё не познанных наук, новые чувства охватывали её, новые мысли посещали её светлую головку.

«Всё новые и новые вершины…

Седые Альпы нам ли штурмовать?!»

И всё это стало возможным, благодаря тактичному, мудрому, неординарному руководству со стороны мисс Стэси. Она заставляла факультатив думать, исследовать, искать и совершать свои маленькие открытия. Они находили новые, непроторенные пути, и это были их победы. Впрочем, миссис Линд и члены правления относились к новаторским методам мисс Стэси несколько скептически. Уж очень не вписывались они в утверждённую методику преподавания.

Марилла более не возражала против прогулок Энни, помня советы врача из Спенсервиля, так что девочка часто бывала на воздухе в свободное от занятий время. Дискуссионный клуб процветал и давал время от времени концерты; пару раз собирались, как взрослые, на вечеринки; а ещё катались на санках и коньках «до посинения».

Периодически они измеряли рост Энни, которая росла «не по дням, а по часам». Однажды Марилла, когда они специально встали спина к спине, с изумлением обнаружила, что девочка переросла её!

– Энни, как вы вымахали! – воскликнула она, не веря собственным глазам. Марилла невольно вздохнула, так как почувствовала, что где-то в глубине души жалеет о таком быстром взрослении девочки. Куда-то в небытие уходил ребёнок, которого она когда-то научилась любить. А теперь перед ней стояла высокая, пятнадцатилетняя барышня с серьёзными, серыми глазами, печатью мысли на челе и гордо посаженной головой. Конечно, Марилла любила эту… девушку ничуть не меньше, чем когда-то любила ту девочку-ребёнка, но чувство потери её не покидало.

В тот вечер, когда Энни с Дианой отправились на религиозное собрание, Марилла сидела одна в зимних сумерках и… плакала. Да, она отпустила себя – позволила слезам пролиться… Вошедший с фонарём Мэтью застал свою сестру всю в слезах и в испуге. воззрился на неё.

– Я думала об Энни, – стала объяснять Марилла причину этих слёз. – Она уже – такая взрослая. А следующей зимой её, вероятно, уже не будет с нами. Я так стану скучать по ней, Мэтью!

– Ну, она же сможет частенько приезжать к нам домой, – попытался утешить её Мэтью, который всегда видел в Энни ту маленькую, воодушевлённую девочку, которую он привёз домой со станции четыре года назад, тем чудесным июньским вечером.

– К тому времени в Кармоди будет достроена железная дорога, – заметил он.

– Да, но даже если она часто станет навещать нас, – всё равно, это не то. Вот если бы она продолжала жить здесь, в Грин Гейблз, – вздохнула Марилла, и Мэтью показалось, что она даже черпает удовольствие в своей грусти.

– Разве вы, мужчины, это поймёте? – посетовала Марилла.

Но Энни изменилась не только физически. Как ни странно, она стала более тихая. Должно быть, много размышляла, мечтала, но говорить стала намного меньше. Марилла это заметила.

– Вы что-то не так много стали болтать, – сказала она. – И высокопарные слова уже не срываются с языка. Что это с вами приключилось, Энни?

Энни вспыхнула и засмеялась, закрывая книгу и мечтательно глядя в окно на набухшие красные почки плюща, которых ласкали закатные лучи весеннего солнца.

– Даже и не знаю! Мне просто не хочется много говорить, – вот и всё! – ответила Энни, в задумчивости притрагиваясь указательным пальцем к подбородку. – Теперь мне больше нравится предаваться дорогим мне мыслям и хранить их, как сокровища, в своём сердце. Не хочу выставлять их напоказ, – может над ними посмеются или просто замучат расспросами. И почему-то меня не тянет употреблять высокопарные, как вы выразились, слова. Не правда ли, забавно, ведь сейчас я уже могла бы спокойно их употреблять, а мне и не хочется вовсе! Это здорово – быть взрослой, Марилла! Раньше я не так себе представляла сам процесс взросления. Столькому надо научиться, столько всего сделать! Вот и не хватает времени на разговоры «о высоких материях». Кроме того, мисс Стэси подчёркивает, что краткость – сестра таланта. Она просит, чтобы и свои мысли в сочинениях мы излагали как можно короче. Поначалу это казалось страшно сложно! Я ведь привыкла употреблять просто кучу всяких высокопарных слов, к тому же мысли мои складывались именно из них. Но теперь я уже привыкла выражаться кратко и просто, что мне очень нравится!

– А как там ваш клуб сочинителей? Что-то давненько вы ничего не рассказывали о его работе!

– Он больше не существует… Честно говоря, не хватает времени. А, может, всё это – уже пройденный этап. Довольно глупые все эти истории о делах амурных, кровавых драмах, бегствах с возлюбленными и страшных тайнах «мадридского двора»! У мисс Стэси мы иногда пишем сочинения, чтобы «набить руку», но в них мы не выходим далеко за пределы Эвонли. Она тщательно их проверяет, подвергает подробному анализу, и мы теперь делаем то же самое. Я и не подозревала, что мои сочинения просто изобиловали ошибками. Но сейчас картина улучшилась, так как я делаю работу над ошибками, и на них учусь. Одно время у меня опустились руки, но мисс Стэси сказала, что залог успеха – жёсткая самокритика. Вот я и стараюсь всё подвергать анализу.

– Только два месяца осталось до вступительных экзаменов, – заметила Марилла и спросила с волнением в голосе:

– Как думаете, всё пройдёт хорошо?»

Энни поёжилась.

– Ой, не спрашивайте меня, Марилла! Иногда мне кажется, что – да. А время от времени меня всю трясёт от страха. Мы старательно учились, и мисс Стэси здорово нас подготовила. Но ведь экзамен – это лотерея; никогда не знаешь, вытащишь счастливый билет или нет! У каждого из нас – свои проблемы. Как вам известно, я не в ладах с геометрией, у Джейн прокол с латынью, Руби и Чарли отстают от нас по алгебре, а Джоси плохо считает. Муди-Спургеон говорит, что у него роковое предчувствие, что он обязательно провалится на экзамене по истории Англии. Мисс Стэси предупредила, что устроит для нашей группы специальные выпускные экзамены, примерно такого же уровня, как вступительные в Академию. И оценки она тоже собирается ставить с пристрастием, чтобы мы были морально готовы к «бою». Скорее бы всё кончилось, Марилла! Это не может меня не тревожить. Иногда я просыпаюсь среди ночи и спрашиваю себя, что мне делать, если провалюсь на вступительных!

– Ну, всё очень просто: вернётесь в школу и попробуете поступить на следующий год, – беззаботно ответила Марилла.

– Ой, не знаю, хватит ли на это сил! Но какой будет позор, если я провалюсь! Особенно, если Гил – то есть другие – поступят! Я так нервничаю, что наверняка стушуюсь на экзаменах! Были бы у меня такие же крепкие нервы, как у Джейн Эндрюс! Она – такая «толстокожая», что ей – хоть бы что!

Энни тяжело вздохнула, с неохотой отрывая свой взор от весенних чудес за окном. Спокойной ночи, морской бриз и неба синева! До свидания, свежая, нежная зелень в саду! Энни вновь раскрыла книгу и уткнулась в неё. В жизни будут и другие весны; впрочем, Энни вдруг подумала, что если она провалится на вступительных, то неудача оставит в ней такой глубокий след, что едва ли она сможет радоваться им так, как раньше.

Глава 32. Список поступивших

Вот и окончилась школьная пора и вместе с ней – эпоха правления мисс Стэси. Близился конец июня. В тот день Энни с Дианой шли домой, не переставая всхлипывать. Покрасневшие глаза и мокрые платочки служили неоспоримым доказательством того, что прощальные слова мисс Стэси тронули сердца школьников никак не меньше, чем три года тому назад спич мистера Филлипса при подобных обстоятельствах. Диана обернулась и, взглянув на здание школы, тяжело вздохнула. Они, как раз, выходили к холму, покрытому ельником.

– Кажется, это – конец всему! – сказала Диана мрачно.

– Но вам-то не должно быть и вполовину так плохо, как мне, – всхлипнула Энни, тщетно пытаясь отыскать хоть одно сухое местечко на платочке. – Осенью вы снова вернётесь, а я покину родную школу навсегда, если, конечно, не провалюсь в Академию.

– Ну, в школе ведь кое-что изменится и, увы, не к лучшему. Мисс Стэси не будет, вас – тоже, вероятно, уйдут также Джейн и Руби. Придётся мне сидеть одной, ибо я не снесу, если рядом сядет не моя Энни, а кто-то другой! О, Энни, мы так славно проводили время вместе, ведь правда? Страшно и подумать, что такое уже не повторится!

Две большие слезинки скатились к самому кончику носа Дианы.

– Перестаньте плакать, Диана, – взмолилась Энни. – А то я и сама разрыдаюсь. Стоит мне убрать скомканный платочек, как вы опять заливаетесь слезами, и это выводит меня из равновесия. Как говорит миссис Линд: «Если вы не можете быть весёлой, постарайтесь стать весёлой настолько, насколько это возможно». Короче, на следующий год я, конечно, вернусь в школу. У меня сейчас – один из упаднических периодов, когда я твёрдо убеждена, что провалюсь. Что-то часто они теперь повторяются в моей жизни.

– Но ведь вы успешно выдержали экзамены, которые устраивала мисс Стэси!

– Да, но я же почти не волновалась! Стоит лишь подумать о настоящем «сражении», и в жилах стынет кровь. Номер у меня – тринадцатый, а Джоси Пай сказала, что это – несчастливое число. Я, конечно, не суеверная и понимаю, что всё это – ерунда. Но… всё-таки мне не хочется быть тринадцатой!

– Хотелось бы мне поехать с вами, – мечтательно произнесла Диана. – Как элегантно мы проводили бы время! Но ведь вам придётся корпеть над учебниками по вечерам!

– Вовсе нет; мисс Стэси взяла с нас обещание, что заглядывать в книжки мы не станем! Она сказала, что иначе у нас будет полная каша в голове, и мы можем запутаться на экзаменах. Она посоветовала не думать о предстоящем, побольше гулять и рано ложиться спать. По-моему, это мудрый совет, Диана! Присси Эндрюс рассказывала, что она по полночи не спала перед экзаменами, – всё зубрила… Я-то тоже думала, что придётся так сидеть! Но… я так благодарна вашей тётушке Жозефине за то, что она пригласила меня остановиться в Бичвуде, во время моего пребывания в городе!

– А вы мне напишете, Энни?

– Да, я вам подробно напишу во вторник вечером, как прошёл первый день, – заверила её Энни.

– Я возьму в осаду почту в среду, – поклялась Диана.

В следующий понедельник Энни отправилась в город, а в среду Диана забрала на почте обещанное письмо, в котором Энни писала:

Дражайшая Диана!

Сегодня – вторник; вечером я ушла в библиотеку Бичвуда, чтобы написать Вам. Вчера вечером мне вдруг стало так одиноко – я сидела в своей комнате и мечтала, чтобы вы были со мной. Зубрить ничего не стала, – я ведь обещала мисс Стэси, что не буду этого делать. Но историю мне хотелось открыть так же сильно, как когда-то – ту книжку; уроки, помнится, тогда ещё не были выучены, а она так соблазнительно лежала на полке!

С утра пораньше за мной зашла мисс Стэси, и мы по дороге в Академию забрали из дома Джейн, Руби и Джоси. Руби дала мне потрогать свои руки, холодные, как лёд. Джоси сказала, что вид у меня такой, будто я и глаз ночью не сомкнула, и что она вообще сомневается, что я достаточно сильная не столько для того, чтобы поступить, а для того, чтобы учиться в Академии на преподавателя. Временами я сомневаюсь, что наши отношения с Джоси когда-нибудь изменятся в лучшую сторону!

Дойдя до Академии, мы увидели множество абитуриентов, прибывших со всех концов Принс-Эдвард-Айлэнда. Первый, кто поздоровался с нами, был Муди-Спургеон, сидевший на ступеньках и бормотавший что-то себе под нос. Джейн спросила, чем он, в конце концов, занимается, и он ответил с важным видом, что повторяеттаблицу умножения снова и снова, чтобы привести в порядок нервы. Он попросил, чтобы ему не мешали, иначе легко сбиться и перезабыть всё на свете. Главное – не поддаваться панике, и в этом нам поможет таблица умножения!

Когда нас развели по аудиториям, мисс Стэси должна была покинуть нас. Я села вместе с Джейн, олимпийскому спокойствию которой можно было бы позавидовать. Ей, этой положительной, солидной, рассудительной юной леди, и таблица умножения не потребовалась бы… Интересно, как выглядела я на её фоне?

Мне казалось, что всем кто находились в аудитории, было прекрасно слышно, как колотится моё сердце! Вскоре вошёл ассистент и начал раздавать всем экзаменационные листы по английскому. Руки мои стали холодны, как лёд, и голова пошла кругом. Это был ужасный момент, Диана! Примерно такие же ощущения нахлынули четыре года назад, когда решался вопрос, остаюсь я в Грин Гейблз, или нет. Но потом вдруг всё прояснилось, и сердце вновь начало биться ровно – да, я забыла написать, что оно вдруг замерло, стоило лишь мне получить свой экзаменационный лист. Но всё оказалось не так страшно, и я приступила к работе.

В полдень мы разошлись по домам, чтобы пообедать, а затем вновь вернулись – на экзамен по истории. Вопросы оказались не из лёгких, и я здорово путалась в датах. Но, несмотря на это, мне кажется, всё пока складывается удачно. Но завтра, Диана, – геометрия! Так что до чего же трудно удержаться от того, чтобы не раскрыть учебник! Если бы я была уверена в том, что таблица умножения мне поможет, – я бы повторяла её всю ночь напролёт!

Вечером мы заходили проведать остальных девочек. По пути я снова встретила Муди-Спургеона, бесцельно слонявшегося по городу. Он заявил, что всегда знал, что завалит историю. Он сказал, что завтра возвращается домой утренним поездом. «Должно быть, я рождён, чтобы создавать проблемы своим родителям! И, наверное, проще быть плотником, чем священником», – констатировал он уныло. Я, конечно, постаралась его подбодрить и убедить, чтобы он уж остался до конца, так как не слишком было бы удобно перед мисс Стэси, если б он сразу уехал. Иногда мне, конечно, хочется быть мальчиком, но когда вижу Муди-Спургеона, то начинаю радоваться, что я всё-таки девочка. Хорошо, что я – не его сестра!

Руби пребывала в истерике, когда я зашла в дом, где она остановилась. Только что она обнаружила, что допустила ужасную ошибку на экзамене по английскому. Когда она пришла в себя, мы отправились в центр есть мороженое. Как бы мы хотели, чтобы вы, Диана, были с нами!

О, только бы сдать геометрию! Но, в конце концов, как выражается миссис Линд, «солнце всходит и заходит всегда» независимо от того, провалимся мы на экзамене по геометрии или нет. Всё это, конечно, справедливо, но не особенно утешительно. Уж лучше мне… не увидеть следующий восход, чем завалить геометрию.

Преданная Вам, Энни.

Но вот все экзамены, в том числе и геометрия, остались позади, и Энни прибыла домой в пятницу вечером, довольно утомлённая, но «со щитом», а не «на щите». Диана уже ждала её в Грин Гейблз, и они встретились так, словно не виделись в течение многих лет.

– Старушка моя, как славно, что ты вернулась! Мне кажется, мы с вами расстались сто лет назад! Энни, ну, рассказывайте, как дела!

– Всё в порядке. Думаю, я выдержала экзамены, все… за исключением геометрии! Понимаете, не известно, провалилась я или нет. Но у меня такое чувство, что его я не сдала. Ох, как же хорошо дома! Грин Гейблз – самое дорогое, самое лучшее на земле место!

– Ну, а как остальные?

– Девочки чувствуют, что они провалились. Но мне кажется, они поступят! Джоси утверждает, что задачки по геометрии мог решить даже десятилетний малыш. Муди-Спургеон всё ещё считает, что завалил экзамен по истории, а Чарли – алгебру. Но пока нам ничего толком не известно. Всё станет ясно, когда вывесят списки поступивших… Но результат будет известен ещё только через пару недель! И каково нам мучиться всё это время?! Заснуть бы и проснуться тогда, когда всё уже будет позади!

Диана знала, что бесполезно спрашивать подругу, как дела у Гильберта Блифа и она сказала просто:

– Ну, вы-то обязательно поступите. Не беспокойтесь!

– Лучше уж мне провалиться, чем стоять где-нибудь… в конце списка! – сказала Энни, краснея. Диана прекрасно знала, что успех подруги не был бы полным, если бы её имя написали после имени Гила.

С одной этой мыслью Энни и жила те напряжённые две недели. Надо отметить, Гил думал о том же. Они по сто раз на дню пересекались на улице, не подавая виду, что даже знакомы друг с другом. Всякий раз Энни поднимала голову чуть выше, и всякий раз хотела… помириться с ним. Ах, если б он только снова попросил!

Ну, а ещё она ещё больше мечтала «заткнуть его за пояс» по результатам экзаменов. Школьникам Эвонли было прекрасно известно об их соперничестве, и все с нетерпением ждали развязки. Джимми Гловер и Нед Райт даже поспорили, кто из них будет первым, и Джоси Пай, конечно, сказала, что, вне всякого сомнения, имя Гильберта Блифа окажется в списке на первом месте. Энни также чувствовала, что не снесёт унижения, если вообще не поступит… Но ещё у неё был и другой, благородный мотив «выиграть дело». Она хотела набрать высокий балл, чтобы порадовать Мэтью с Мариллой. Особенно Мэтью!

Мэтью заявил, что совершенно уверен в том, что Энни «положит на обе лопатки» весь остров. Но, о таком, конечно, она даже и не мечтала. Энни надеялась, что сможет, по крайней мере, войти в десятку лучших. Уж очень хотелось ей, чтобы добрые карие глаза Мэтью посмотрели на неё с восхищением. Это было бы самой высокой наградой за её плутание впотьмах среди всех этих уравнений и спряжений.

В конце второй недели Энни предприняла вылазку на почту в компании Джейн, Руби и Джоси. Трясущимися руками они открыли свежую газету из Шарлотта-Тауна и, просматривая её, дрожали ещё больше, чем во время экзаменов. Чарли и Гильберт тоже собирались просмотреть газеты, но Муди-Спургеон заявил, что это выше его сил.

– У меня нет ни малейшего намерения рыться в газетах, чувствуя, как мурашки бегут по коже, – сказал он Энни. – Пусть лучше кто-нибудь сообщит мне печальное известие.

Прошло уже целых три недели, а лист поступивших всё ещё не был напечатан. Энни уже начинала терять терпение. У неё даже пропали аппетит и интерес ко всему происходящему в Эвонли. «А что вы хотели от тори-министра образования?» – с вызовом спросила миссис Линд; Мэтью наблюдал, как бледная, словно привидение, Энни, безразличная ко всему на свете, возвращается каждый день с почты, так и не узнав результаты. Он уже стал подумывать, не проголосовать ли ему за либералов на следующих выборах! Но однажды вечером этот наболевший вопрос был решён в одночасье. Энни сидела у открытого окна, забыв обо всех проблемах на свете, в том числе о суете вокруг экзаменов. Она впитывала в себя красоту летних сумерек, вдыхала сладкий аромат цветов и слушала нежный шелест тополиных листьев. Небо на востоке порозовело над темневшим вдали ельником, являя собой как бы бледную копию заката, ярко окрасившего западную часть неба. Энни мечтала, наслаждаясь гармонией нежных красок и света, когда вдруг увидела Диану, выбежавшую из ельника на мостик и взлетевшую вверх по склону холма. Она махала зажатой в руке газетой.

Энни мгновенно вскочила на ноги, прекрасно понимая, что было в той газете, – конечно же, список поступивших! Голова её закружилась, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Она не могла даже пошелохнуться. Показалось, что прошёл целый час прежде, чем Диана вбежала в холл и затем буквально ворвалась в её комнату без стука, – так сильно она перевозбудилась.

– Энни, вы… поступили! – воскликнула она. – Мало того, вы – самая первая в списке. В общем, вы с Гилом как бы поделили первое место в списке, но все же именно ваше имя стоит на первом месте!! Боже, как я вами горжусь!

Диана бросила газету на стол, а сама уселась на кровать, будучи не в состоянии продолжать свою взволнованную речь. Энни зажгла лампу, опустошив при этом спичечный коробок; она извела около шести спичек прежде, чем смогла зажечь огонь своими трясущимися руками.

Затем она развернула газету. Да, она и в самом деле поступила! Её имя красовалось в самом начале списка из двухсот фамилий! Боже! Ради этого стоило жить на земле!

– Как вам удалось, Энни? – вопросила Диана, немного отдышавшись. Но Энни, с сияющими от восторга глазами, казалось, её не слушала.

– Отец привёз газету со станции Брайт Ривер минут десять назад. Знаете, эти свежие газеты прибыли из Шарлотта-Тауна на станцию в полдень. Но на почту их доставят только завтра. Когда я узрела список поступивших, – радости моей не было конца! Я просто подпрыгнула на месте! Вы все ПОСТУПИЛИ! Все, как один! Даже Муди-Спургеон, хотя он и сдал историю весьма посредственно. Джейн с Руби тоже отличились, хотя они, как видите, набрали раза в два меньше баллов, чем вы. И Чарли – тоже. Джоси что-то подотстала, набрав балла на три меньше, чем остальные. Но, вот увидите, она и из этого сделает себе рекламу! Но как порадуется мисс Стэси! Дорогая моя, скажите, какие же чувства испытывает счастливая победительница?! Если бы я была на вашем месте, я бы с ума сошла от счастья! В общем-то, чувствую, что крыша у меня уже поехала, а вы вот спокойны и холодны, как весенний вечерок!

– У меня внутри – просто взрыв эмоций, – наконец-то заговорила Энни. – Мне хочется сказать столько всего, чтобы выразить всё это сразу! Никогда даже не мечтала о таком! Впрочем, нет, один раз я подумала об этом. Однажды осмелилась задать себе вопрос: «А что если твоё имя, Энни Ширли, появится первым в списке?». Но мне показалось, что это слишком самонадеянно и амбициозно – мечтать о первенстве над всеми абитуриентами Принс-Эдвард-Айленда. Ой, простите, Диана, я сейчас! Полечу на поле передать Мэтью радостную весть! А потом давайте пойдём по домам наших друзей и расскажем им всем «последние известия».

Обе девочки помчались на сенокос, за амбар; Мэтью вязал снопы, и, как нельзя более кстати, миссис Линд разговаривала с Мариллой у изгороди рядом с дорожкой.

– О, Мэтью! – воскликнула Энни. – Я поступила, и мое имя – первое в списке! Ну, или, скорее, одно из первых… Не хочу хвалиться, но я так благодарна небу!

– Ну, а что я вам говорил, – сказал Мэтью, бросая восторженный взгляд на список поступивших. – Я знал, что вы без труда всех их «заткнёте за пояс».

– Молодец, Энни! – осторожно произнесла Марилла, пытаясь скрыть от миссис Линд своё ликование. Но эта добрая леди сердечно сказала:

– Ясно, что она была на высоте! Кто может утверждать обратное? Только не я! Ваши друзья, Энни, могут гордиться, что вы с ними дружите! А для нас всех – большая честь, что вы с нами!

В тот вечер Энни, вдохновлённая задушевной беседой с миссис Аллан, упала на колени перед распахнутым окном, в которое вливался лунный свет, и зашептала благодарственные молитвы. Она читала их в своём сердце, замиравшем от блаженства. Душа Энни преисполнилась бесконечной благодарности за это новое чудо в её жизни, и она молилась, чтобы будущее её было так же прекрасно. Когда она, наконец, уснула, – сны её были такими светлыми и безмятежными, какими они могут быть, наверное, только в юности.

Глава 33. Концерт в отеле

– Оденьте своё белое кружевное платье, Энни! Чего тут думать? – решительно посоветовала Диана подруге.

Они находились вместе в восточной комнатке; уже вечерело, и небо было чистым-чистым, изумительного тёмно-бирюзового цвета. Большая, круглая луна, лениво проливавшая свой серебристый свет над мирозданием, висела над Охотничьими Угодьями; то здесь, то там раздавались трепетные звуки лета: вечерние переклички птиц, шелест листьев, которыми играл капризный ветерок, далёкие голоса и приглушённый смех. В комнате Энни занавески были опущены, свет зажжен; в ней происходило нечто важное: Энни подбирала себе вечерний туалет.

Как же изменилась эта комнатка в восточном крыле с тех пор, как она впервые предстала перед полными тоски глазами девочки четыре года тому назад, потрясая её до глубины души голыми стенами. Тогда она показалась Энни не слишком… «гостеприимной». Но вот сюда ворвались перемены. Марилла позволила девочке обустраивать своё утончённое «гнёздышко» так, как ей того хотелось. Конечно, те детские мечты Энни о бархатном ковре с розочками и розовых шёлковых занавесках так никогда и не материализовались; но ведь её мечты росли вместе с ней! Пол теперь был застлан красивой циновкой, а на высоком окне висели бледно-зелёные муслиновые занавески, которыми время от времени играл ветер. Стены, которые отчего-то никто так и не стал завешивать золотой и серебряной парчой, были оклеены элегантными обоями с яблоневыми веточками. Энни, чтобы украсить комнату, повесила несколько картинок, подаренных миссис Аллан. А фотография мисс Стэси заняла самое почётное место среди них. Энни позволила себе некоторую сентиментальность, – под этой фотографией всегда стояли свежие цветы. В тот вечер это были белые лилии, расточавшие по комнате свой тонкий аромат. И трудно было сказать, во сне всё это происходит, или наяву. Нет, мебели из красного дерева здесь не было и в помине, но в углу стоял окрашенный белой краской книжный шкаф, весь заполненный книгами; а ещё Энни оставила в свой комнате кресло-качалку, в которое положила несколько мягких подушек; туалетный столик она покрыла белой муслиновой скатертью, а на стену повесила оригинальное зеркало, принесенное из пустовавшей комнаты. Рама его была покрыта толстым слоем позолоты; в верхней, аркообразной его части неизвестный мастер изобразил розовощёких купидонов и фиолетовые виноградные гроздья. Интерьер комнаты довершала белая, невысокая кровать.

В тот вечер Энни собиралась на благотворительный концерт в отель Уайтсендса. Гостившие в Уайтсендсе иностранцы устраивали его в пользу больницы в Шарлотта-Тауне и старались привлечь как можно больше доморощенных талантов из окрестностей. Берта Сэмпсон и Перл Клэй из уайтсэндского баптистского хора собирались петь дуэтом; Милтон Кларк из Нью-Бриджа готовился исполнить соло на скрипке; Винни Аделла Блейар из Кармоди намеревалась затмить всех пением шотландских баллад; Лауре Спенсер из Спенсервиля и Энни Ширли из Эвонли предложили прочесть что-нибудь на выбор.

Однажды Энни уже говорила о том, что началась «новая эпопея» в её жизни. И эта эпопея продолжалась, заставляя её трепетать от восторга. Мэтью пребывал на «седьмом небе» от счастья; он очень гордился Энни, и Марилла, конечно, тоже. Впрочем, последняя скорее отдала бы руку на отсечение, нежели призналась в своих истинных чувствах. Вот и теперь она ворчала по поводу того, что орава тинейджеров отправляется в отель без кого-либо из взрослых.

Энни и Диана выехали вместе с Джейн Эндрюс и её братом Билли в коляске с открытым верхом; на концерт также собрались ещё несколько мальчиков и девочек из Эвонли. Из города на концерт должно было нагрянуть множество гостей, и после его окончания организаторы давали званый ужин в честь участников.

– Так вы думаете, стоит надеть белое кружевное? – озабоченно спросила подругу Энни. И добавила с сомнением в голосе:

– Может, лучше то голубое муслиновое в цветочек? Оно как раз сейчас в моде, в отличие от белого.

– Зато белое вам больше идёт, – заметила Диана. – Оно такое воздушное, ажурное и бесподобно сидит на вас! А муслиновое – это уже перебор, к тому же оно менее эластичное. А в кружевном, вы словно родились. – К Дианиным советам по поводу одежды стоило прислушиваться, так как она отличалась изысканным вкусом. Диана одела на концерт элегантное платье цвета дикой розы; к сожалению, сама Энни не могла одеваться в розовые цвета. Впрочем, в этот раз Диана не принимала участия в выступлениях, так что было не столь важно, как она одета. Все свои надежды она возлагала на Энни, которая поклялась выглядеть, словно королева, чтобы достойно представить Эвонли.

– Подтяните немного вверх эту оборку – вот так! Теперь дайте-ка завяжу ваш пояс! Отлично! Наденьте туфельки! Я вам сейчас заплету две толстые косички и завяжу белые банты. Нет, нет, ни единого завитка на лоб! Оставьте его открытым! Так вам идёт больше всего, Энни! Миссис Аллан даже сказала, что с такой причёской вы – как Мадонна! Так, сюда, поближе к уху мы воткнём белую розочку. У меня только одна она и росла на кусте; специально сохранила её для вас!

– А нитку жемчуга надеть, как вы считаете? – спросила Энни. – Мэтью привёз мне её на прошлой неделе из города, и теперь он порадуется, увидев, что я одела её!

Диана прикусила губу, откинула слегка в сторону свою черноволосую головку и критически осмотрела подругу. В конце концов, она высказалась в пользу жемчуга: он красиво смотрелся на длинной молочно-белой шейке Энни.

– Какая вы стильная, Энни! – воскликнула Диана с восхищением, в котором не было ни капли зависти. – А какая посадка головы! И, конечно, всё дело в фигуре. Я-то – такая пышка! Всегда этого боялась… Но что тут поделаешь? Придётся, видно, смириться.

– Зато у вас ямочки! – с любовью сказала Энни, улыбаясь хорошенькой, розовощёкой Диане. – Они такие милые, словно изюминки во взбитых сливках! Я уже простилась с мечтою о таких вот ямочках. Зато столько всего другого, о чём я мечтала, осуществилось! Могу ли я сетовать на судьбу?! Ну как, всё хорошо?

– Мы готовы! – заверила Диана Мариллу, появившуюся на пороге, словно Ангел-Хранитель Энни. Строгая, тонкая, с седеющими волосами женщина…

– Уже можно зайти! Ну как вам, Марилла, наша чтица? По-моему, просто прелесть!

Марилла издала звук, напоминавший то ли фырканье, то ли хмыканье.

– Ничего, выглядит она так, как надо… Главное, – опрятно. Мне нравится такая причёска. Боюсь только, она изомнет платье, пока будет садиться в коляску в эдакой темнотище. Кстати, не тонковато ли оно для таких прохладных вечеров? Сто раз внушала Мэтью, чтобы никогда не покупал ничего кружевного. Это же такие непрактичные вещи! Только ему бесполезно говорить: всё как об стенку горох! Прошли те времена, когда он прислушивался к моим советам. Сейчас он покупает для Энни всё без разбору. А это как раз на руку продавцам из Кармоди, которые и рады вручить ему какое-нибудь барахло… Стоит только им сказать, что вещь красивая и модная, как он сразу выкладывает деньги «на бочку». Не испачкайте юбку о колёса, Энни, и обязательно наденьте тёплый жакет!

С этими словами Марилла начала величественно опускаться вниз; по правде говоря, она была очень довольна тем, как выглядела Энни:

Словно венец из лунного света

На высоком челе.

Она искренне сожалела, что не увидит новый этот концерт с её участием.

– Да, а вдруг и в самом деле я замёрзну в этом платье? – колеблясь, сказала Энни.

– Пустяки! – воскликнула Диана, распахивая окно. – Вечер чудный, и, кажется, даже нет росы. Взгляните, что за луна!

– Какое счастье, что моё окно выходит на восток и можно наблюдать рассветы! – заметила Энни. – Так люблю смотреть, как утро входит в наш мир, сияя над теми остроконечными верхушками елей. И каждое утро – не похоже на предыдущее! И моя душа словно купается в первом утреннем свете… Диана, как я люблю эту комнатку! И не знаю, как буду жить без неё, ведь мне придётся переехать в город в следующем месяце.

– Только не вспоминайте об этом сейчас, – взмолилась Диана. – Я сама обливаюсь холодным потом при одной мысли о вашем отъезде. Она просто сводит меня с ума! Давайте выкинем это из головы и отлично проведём время сегодня вечером! Что вы декламируете, Энни? Вы… волнуетесь?

– Ни капельки. У меня же приличный опыт выступлений на публике, так что теперь мне – море по колено. А прочесть я решила «Клятву Девушки». Такая трогательная вещица! Вот Лаура Спенсер собирается заставить зрителей смеяться; что касается меня, то я хотела бы растрогать их до слёз своим чтением.

– А если вас вызовут на «бис», что вы прочтёте?

– Вряд ли это произойдёт, – усмехнулась Энни, хотя втайне, конечно, на это очень надеялась. Она представляла, как станет рассказывать Мэтью о своём триумфе на следующий день за завтраком. Вдруг она встрепенулась и произнесла:

– Диана, я слышу стук колёс! Это подъехали Билли с Джейн. Побежали?

Билли Эндрюс настоял на том, чтобы Энни ехала на переднем сидении рядом с ним, и она неохотно подчинилась. Ей хотелось сесть сзади, вместе с девочками, чтобы посмеяться и поболтать вволю. С Билли толком и не поговоришь. Это крупный, здоровый, флегматичный парень двадцати лет с равнодушным лицом; особым красноречием он не отличался. Но Энни он всегда восхищался, и его прямо-таки распирало от гордости при одной мысли, что эта стройная, высокая девушка будет сидеть рядом с ним, когда они поедут в Уайтсэндс.

Энни, умудряясь разговаривать с девочками, полуобернувшись, и время от времени подзадоривать Билли, который только хмыкал и тряс головой и не произнёс ни единого слова, пока не стемнело, – в общем, получила от езды удовольствие. Коляски тянулись на концерт вереницей, и отовсюду, словно подхваченный эхом, звучал громкий смех. Когда они прибыли в отель, он весь был залит ярким светом. Они были встречены дамами из организационного комитета, и Энни проводили в раздевалку, где она немедленно стушевалась среди заполнивших её девушек из симфонического клуба Шарлотта-Тауна. Энни вдруг испугалась и застеснялась, почувствовав себя такой провинциальной. Её платье, которое производило впечатление самого верха элегантности в восточной комнатке, – теперь казалось слишком простым и безыскусным на фоне роскошных шёлковых и кружевных нарядов горожанок. Разве могла сравниться её скромная нитка жемчуга с крупными бриллиантами красивой молодой леди, что стояла рядом с ней? И как поблекла её крохотная белая розочка среди моря оранжерейных цветов, украшавших этих дам. Энни отложила в сторону шляпку и жакет и испуганно забилась в угол. Она бы много отдала, чтобы сейчас оказаться в своей белой комнатке в Грин Гейблз!

На сцене большого концертного зала отеля Энни стало и вовсе не по себе. Свет прожекторов ослеплял её, а от запаха дорогих духов и монотонного гула, стоявшего в зале, она пришла в ещё большее смущение. Лучше бы она сидела там, в зрительном зале, и весело проводила время с сидевшими на заднем ряду Дианой и Джейн. Она с трудом втиснулась между полной дамой в «розовых шелках» и высокой девушкой в… белом кружевном платье, презрительно обозревавшей зал. Полная дама внезапно повернула голову и бросила на Энни такой уничтожающий взгляд сквозь стёкла своих очков, что Энни захотелось громко вскрикнуть. К таким взглядам она была особенно чувствительна. А девица, в почти таком же, как у неё белом кружевном платье, судачила со своей соседкой с другого края обо «всех этих провинциалках» и «сельских красавицах», сидевших в зале; она прошлась и насчёт «сомнительных местных талантов», от которых, с её точки зрения, едва ли следовало ожидать какого бы то ни было успеха вообще. Энни почувствовала, что готова возненавидеть девушку в кружевном до конца дней своих.

Окончательно сразило Энни то обстоятельство, что в отеле остановилась одна профессиональная чтица, и её упросили почитать стихи. Эта гибкая, черноглазая леди была облачена в элегантное серое платье с серебристыми, точно лунный свет, блёстками. На голове её красовалась диадема, а на шее её переливались загадочным светом драгоценные камни в роскошном колье. Голос её обладал потрясающим диапазоном и силой. Зрительный зал бурно одобрил её выбор стихотворений. Энни, на мгновение забыв о своих треволнениях, слушала её с восторгом и блестящими глазами. И когда актриса окончила своё выступление, девушка закрыла лицо руками. Никогда, никогда она не сможет читать после подобного успеха профессиональной чтицы! Как ей только пришло в голову приехать сюда? Ах, если б она только была сейчас не здесь, а в Грин Гейблз!.

И вот в такой неблагоприятный момент объявили её выход. Энни не видела удивлённого и немного виноватого взгляда, который бросила на неё девушка в белом кружевном платье. Он бы принёс ей некоторое удовлетворение. Она медленно поднялась и, подобно сомнамбуле, двинулась вперёд. Энни казалась такой бледной, что Диана и Джейн, не сговариваясь, нервно сжали друг другу руки, сильно волнуясь за неё.

Энни стала жертвой своей собственной панической боязни аудитории, которая проявилась в ней, стоило ей лишь выйти на сцену этого непривычно огромного зала. Она стояла, словно парализованная. Всё казалось ей таким необычным, первоклассным и, вместе с тем, страшно пугало её. Ряды, заполненные дамами в вечерних туалетах, критические взгляды, – всё подчёркивало, что на сей раз перед ней – настоящие «сливки общества». Но как не похоже это было на маленький зальчик дискуссионного клуба, до отказа заполненными её друзьями и соседями, чью поддержку она чувствовала кожей, когда выступала на сцене в прошлый раз. Теперь же она стояла перед искушенной публикой, от которой пощады она никакой не ждала. Возможно, как и девушка в белом кружевном платье, зрители пришли в лёгкое изумление, узрев на сцене «юную провинциалочку», осмелившуюся выступать перед таким бомондом. Энни чувствовала себя совершенно беззащитной и несчастной в этом зале. Колени её дрожали, сердце колотилось, и она ощущала себя такой слабой… Девушка не могла выдавить из себя ни единого слова. Ещё мгновение, – и она вынуждена была бы с позором сойти со сцены, несмотря на всё унижение, которое пришлось бы при этом испытать.

И вдруг, когда Энни в отчаянии обводила зал испуганным взглядом, она увидела Гильберта Блифа, который сидел в конце зала и улыбался. Ей показалось, что это была торжествующая улыбка, и в ней таилась насмешка. На самом же деле это было вовсе не так. Гильберт просто наслаждался концертом и с удовольствием смотрел на одухотворённое лицо Энни и её стройную фигурку в белом платье, красиво выделявшуюся на фоне пальм. А вот Джоси Пай, от которой Гильберт отсел после начала концерта, сидела позади него и улыбалась торжествующе и насмешливо. Но Энни не видела этого, а если б и заметила вдруг, – это бы нисколько её не взволновало.

Но вот она глубоко вздохнула и, гордо подняв голову, вновь преисполнилась чувства собственного достоинства. Её будто ударило электрическим током. Нет, она не может провалить выступление на глазах у Гильберта Блифа! Она никогда не даст ему повода посмеяться над нею! Куда только девались её страх и нервозность? И она начала декламировать. Её чистый, звонкий голос был одинаково хорошо слышен и на передних, и на последних рядах. Самообладание вновь к ней вернулось, и, словно компенсируя минутную слабость, в неё влились новые силы, в результате чего она выступала так, как никогда раньше. Когда Энни остановилась, зал восторженно зааплодировал. Она вернулась на своё место, смущённая и вместе с тем сияющая от счастья. Ей немедленно пожала руку дама в «розовых шелках» и живо сказала:

– Моя дорогая, вы выступали превосходно! Я рыдала, как ребёнок. Ну, конечно! Вас вызывают на «бис»!

– Да, но… я не могу, – сконфузилась Энни. – Но уж видимо придётся, иначе Мэтью во мне разочаруется! Он же предупреждал, что они захотят послушать меня ещё раз!

– Ну, тогда не стоит разочаровывать Мэтью! – засмеялась дама в розовом.

Улыбаясь и краснея, Энни вновь вышла на край сцены и прочла забавное маленькое стихотворение, понравившееся зрителям никак не меньше, чем «Клятва Девушки». Вечер окончился для неё триумфально.

После концерта, полная леди в розовом, оказавшаяся женой американского миллионера, взяла Энни под своё тёплое крылышко и всем представила. Миссис Эванс, профессиональная чтица, пришла специально, чтобы поболтать с Энни, осыпая последнюю комплиментами. Она отметила, что голос у девушки «просто очаровательный», и произведение она выбрала «то, что надо». Даже высокая девица в белом кружевном платье вяло похвалила её выступление. Ужинали они в большом, красиво украшенном холле. Диана с Джейн прошли вместе с Энни, а Билли спешно ретировался, поскольку смертельно стеснялся этого «блестящего общества». Однако, он поджидал их возвращения вместе с остальными, когда три девушки весело выбежали в тихую ночь, на улицу, залитую белым лунным светом. Энни глубоко дышала, глядя в ясное звёздное небо высоко над пушистыми елями.

О, как чудно очутиться вновь в ночи, полной покоя и тишины! Какими волшебными казались шелест прибоя и темневшие вдали скалы, словно охранявшие очарованные берега.

– Правда, вечер прошёл дивно? – воскликнула Джейн, когда они ехали домой. – Почему я – не американская миллионерша? Я бы тоже не отказалась провести лето, остановившись в отеле, надевая декольтированные туалеты и драгоценности каждый божий день! А ещё я бы поглощала мороженое и салат с цыплёнком в неограниченных количествах. Энни, вы сегодня читали как никогда! Хотя поначалу мне казалось, что вы никогда и не начнёте! Да вы лучше декламировали, чем сама миссис Эванс!

– Не говорите так, Джейн, прошу вас, – быстро сказал Энни. – Это звучит глупо. Как я могла читать лучше миссис Эванс, настоящей профи? Я же просто «желторотый птенчик» с мизерным опытом выступлений! Мне лишь очень приятно, что публика оценила мои скромные усилия!

– Я вам сейчас тоже скажу кое-что приятное, – заявила Диана. – По крайней мере, с моей точки зрения это настоящий комплимент… Дело в том, что позади Джейн в зале сидел один американец, причём выглядел он весьма романтично – эдакий денди, с тёмными волосами и сияющими, чёрными очами. Джоси Пай говорит, что он – известный художник, а кузина её матери, которая живёт в Бостоне, вышла замуж за одного джентльмена, ходившего в колледж вместе с ним. Ну, мы и услышали – правда, Джейн? – его слова в ваш адрес, Энни: «Кто та девушка с роскошными «тициановскими» волосами? Я бы не прочь нарисовать её портрет!». Вот так! Только что это означает: «тициановские волосы»?

– Боюсь, он имел в виду, что они – ярко-рыжие, – усмехнулась Энни. – А вообще, Тициан – знаменитый художник – любил изображать рыжеволосых женщин на своих полотнах!

– А вы обратили внимание, какие бриллианты красовались на всех дамах? – вздохнула Джейн. – Они просто затмевали всё вокруг! Ой, девочки, хотели бы вы стать богатыми?!

– Но мы и так богатые! – твёрдо заявила Энни. – У нас за плечами добрых шестнадцать лет и мы счастливы, как королевы! У всех у нас более или менее развитое воображение! Посмотрите на этот залив, девочки! Его поверхность серебрится и скрывает от нас то, что лежит на глубине. Думаете, если б у нас были миллиона долларов и бриллиантовые колье, мы бы наслаждались всем этим больше, чем сейчас, и узнали тайны глубин морских? Что-то не верится. Зачем нам становиться такими, как все эти дамы? К примеру, хотели бы вы всю жизнь иметь такой же презрительный взгляд, как у девушки в белом кружевном платье, и воротить от всего мира свой нос? А леди в «розовых шелках» – совершенно прямоугольная, будто шкаф. Хотя она оказалась доброй, у неё, кажется, талия отсутствовала напрочь. А у бедной миссис Эванс взгляд был полон такой тоски! Видно, в жизни ей не повезло, раз она смотрит так! Скажите, зачем вам всё это сдалось, Джейн Эндрюс?!

– Ну, не знаю точно, – ответила Джейн в замешательстве. – Думаю, что бриллианты нам не помешали бы!

– Не хочу следовать ничьим стереотипам, пусть меня даже осыплют бриллиантами! – заявила Энни. – Я – Энни из Грин Гейблз, со своей скромной ниткой жемчуга, и останусь ею всю свою жизнь. Мэтью дарил мне этот жемчуг с такой любовью, которая едва ли снилась всем тем роскошным дамам с их драгоценностями!

Глава 34. Студентка

Последующие три недели в Грин Гейблз прошли в приятных хлопотах, ибо Энни уезжала в Королевскую Академию. Столько всего нужно было сшить, упаковать и обо всём переговорить. Чемодан Энни был вместительный и элегантный. Его углядел в магазине Мэтью, а Марилла зареклась отговаривать брата от каких бы то ни было покупок… Более того, однажды вечером Марилла явилась в восточную комнатку, осторожно неся чудесный, светло-зелёный материал.

– Энни, вот этот отрез – вам на платье, – сказала она. – Я-то сомневаюсь, что вы в нём уж особо нуждаетесь – у вас полно хороших вещей. Но мне в голову пришла мысль, что вам может понадобиться вечерний туалет, на «выход», скажем, если в городе вас пригласят на вечеринку или ещё куда-нибудь. Слышала, что у Джейн и Руби уже есть «вечерние платья», как они их называют. Не дело вам от них отставать! Я намекнула миссис Аллан, чтобы она подобрала соответствующую ткань в городе на прошлой неделе, что она и сделала; мы попросили Эмили Джиллис сшить для вас из неё платье. У Эмили отменный вкус, да и руки «золотые».

– О, Марилла, у меня нет слов! – воскликнула Энни. – Огромное вам спасибо! Вы не должны быть со мной такой доброй, – ведь мне с каждым днём всё труднее и труднее думать об отъезде!

Оборочек и складочек на зелёном платье было ровно столько, сколько позволил утончённый вкус Эмили. В один из последних вечеров своего пребывания в Грин Гейблз Энни надела его для Мэтью с Мариллой и прочла им на кухне «Клятву Девушки». Марилла смотрела на просветлённое лицо Энни, её полные достоинства жесты, и вспоминала, как когда-то пред ней предстал весь в слезах странный, испуганный ребёнок в нелепом жёлто-коричневом платьице. И сейчас Марилла сама плакала, вспоминая достопамятное прибытие Энни Ширли в Грин Гейблз.

– Ну вот, мне и вас, Марилла, удалось растрогать своим чтением! – удовлетворённо сказала Энни, приближаясь к её креслу и целуя пожилую женщину в щёку. – Вот это и есть успех!

– Я плакала вовсе не над этой вещицей, – сказала Марилла, которая не допустила бы подобной слабости. Разрыдаться над литературным произведением? Ещё чего! И она пояснила, какова причина её слёз:

– Я всё думаю о той маленькой Энни, которая впервые переступила порог Грин Гейблз. Мне так хотелось, чтобы вы ею и оставались как можно дольше, несмотря на все ваши детские причуды. Но вот вы стали взрослой и… покидаете наше гнездо! Вы, такая высокая и модная и… совсем не похожи на того ребёнка! Кажется, что вы вовсе и не провели в Эвонли все эти годы! У меня сегодня своего рода ностальгия по былому.

– Марилла! – начала Энни заговорщицки, усаживаясь к Марилле на колени и осторожно гладя ладонями морщинистые щёки. Серьёзно посмотрев ей в глаза, девушка продолжала:

– Честно говоря, я ни на йоту не изменилась! Ну, разве только самую малость! Просто стала попроще да вытянулась, как жердь! Но я всё та же, в глубине души! Внешность меняется, но суть – нет! Куда бы я ни поехала, куда бы ни пошла! Сердце моё – всё то же сердце маленькой Энни, любящей вас с Мэтью и… Грин Гейблз! С каждым днём я всё больше и больше люблю вас и буду любить всю оставшуюся жизнь!

С этими словами Энни прижалась своей щёчкой к морщинистой щеке Мариллы и протянула руку, чтобы дотронуться до плеча Мэтью. Марилла много бы отдала за то, чтобы научиться так же облекать мысли в слова, как это делала Энни. Но натура и многолетняя привычка сдерживаться взяли своё, и она просто нежно прижала свою Энни к груди, как бы намереваясь удержать её подле себя.

Мэтью, почувствовав, как увлажняются его глаза, встал и вышел из кухни. Под звёздным небом ясной летней ночи он решительно зашагал к воротам, через двор, мимо тополей.

– Ну, полагаю, этот ребёнок совсем не испорченный, – пробурчал он себе под нос. – Я, конечно, «лез не в своё дело», но, кажется, это даже пошло на пользу. Она стала такой хорошенькой, элегантной и… любящей, что самое главное. Она – дар небес, и та случайная ошибка миссис Спенсер принесла нам счастье! Всё это – не случайно! Это не иначе как – само провидение; Всемогущий видел, как я полагаю, что мы в ней нуждались!

И вот пришёл день расставаний с Эвонли. Энни с Мэтью уехали на станцию одним погожим сентябрьским утром, после бурного прощания с Дианой, которая залилась слезами, и сдержанного – по крайней мере, со стороны Мариллы – с Мариллой. Но когда коляска с Энни скрылась за поворотом, Диана осушила слёзы и отправилась в Уайтсэндс со своими кузинами из Кармоди, где она намеревалась «отвести душу» во время пикника на берегу. Марилла же ушла с головой в домашние дела – которые, между прочим, не требовали такого уж напряжения сил! – и постаралась заглушить сердечную тоску, которую не излить слезами и которая подтачивает человека изнутри.

В тот вечер, когда Марилла легла в постель, она, наконец, дала волю рыданиям; подушка её не просыхала от слез. Она осознала, что комнатка в восточном крыле вновь становится необитаемой, лишаясь своей хозяйки. Марилла обычно частенько подходила к двери, прислушиваясь к размеренному дыханию спящей девочки. Когда Марилла немного успокоилась, ей стало стыдно за столь бурное проявление чувств, которые она питала к… простой смертной, Энни Ширли.

Между тем, Энни и остальные выпускники школы Эвонли благополучно прибыли в город. Первый день в Академии был посвящен, в основном, организационным делам. Студенты знакомились друг с другом, им представили преподавателей. Потом их распределили по группам. Мисс Стэси рекомендовала Энни сразу на второй курс, так же, как и Гильберта Блифа. Это означало, что если бы у них всё пошло успешно, диплом учителя был бы им гарантирован уже по окончании первого года их обучения в Академии. Но это также означало, что предстоит большая и напряжённая работа. Джейн, Руби, Джоси, Чарли и Муди-Спургеон не задавались амбициозной целью форсировать обучение в Академии и готовились к двухгодичной программе. Энни боролась с приступами одиночества, сидя в аудитории, среди пятидесяти незнакомых студентов. Впрочем, она знала одного – высокого, с каштановыми волосами, сидевшего в противоположном конце аудитории. Нельзя сказать, чтобы это знакомство внушало ей особый оптимизм. Но… в то же время она безотчётно радовалась тому, что они попали в одну группу. Можно было возобновить старое соперничество, без которого учеба показалась бы Энни довольно пресной.

«Мне вечно будет чего-то недоставать, – подумала она. – А Гил, между прочим, смотрится вполне на уровне. Небось, хочет окончить с медалью! А как красиво у него очерчен подбородок! Раньше я как-то не замечала. Жаль, что Джейн с Руби не попали в нашу, продвинутую группу. Ну, полагаю, я больше не буду чувствовать себя как кошка на раскалённой крыше, после того, как немного здесь освоюсь. Интересно, с кем из девочек мы сможем стать друзьями? Над этим стоит поразмыслить! Конечно, я пообещала Диане, что ни одна из моих потенциальных подружек в Академии не займёт её места в моём сердце. Но ведь не возбраняется иметь хоть миллион привязанностей на втором плане! Мне нравится лицо той девушки с карими глазами; ей идет платье малинового цвета, и вообще у неё – цветущий вид, – свежа, как роза! А вон та красавица с бледным лицом смотрит себе в окно; волосы у неё просто роскошные! Наверное, тоже любит помечтать… Пожалуй, мне хотелось бы с ними подружиться, узнать их как можно лучше, ходить вместе, обнявшись за талии, и называть друг друга просто по имени. Но пока я не знаю их, а они понятия не имеют, кто такая Энни Ширли. А вдруг им до меня и дела нет? Ох уж, это одиночество!»

Ещё более одиноко ей стало вечером, в сумерках, когда она отправилась в свою новую комнату, чтобы готовиться ко сну. Энни не могла жить вместе с другими девушками из Эвонли, так как у всех у них в городе были родственники, у которых им и предложено было остановиться. Мисс Жозефина Берри с удовольствием предоставила бы Энни комнату в своём особняке, но Бичвуд располагался слишком далеко от Академии, так что этот вариант отпадал. Тогда мисс Берри отыскала комнату, которая сдавалась внаём, заверив Мэтью с Мариллой, что лучшего места для проживания Энни и не найдёшь.

– Сдаёт эту комнату одна пожилая леди, – пояснила мисс Берри. – Муж её был английским офицером; кстати, она весьма щепетильна в выборе жильцов. А это значит, что никаких сомнительных личностей наша Энни там не встретит. Дом этот в тихом районе и рядом с Академией. Кормят там весьма неплохо.

Всё оказалось именно так, как говорила мисс Берри. Однако, не было учтено одно обстоятельство: с первых дней Энни начала сильно тосковать по дому. Она с тоской оглядывала неуютную комнату, оклеенную скучными обоями; на стенах не висело ни одной картинки, в углу стояла железная кровать. Кроме пустого книжного шкафа в этой комнатушке ничего больше не было. Комок подступил ей к горлу, когда она подумала о своей белой комнате в Грин Гейблз. Там она знала, что где-то рядом, в саду, под окном, пробивается свежая травка, закручивает свои усы горошек и землю заливает мягкий лунный свет; а ещё – у подножия холма бежит весёлый ручеёк, а за ним – ветер качает старые ели; звёзды мерцают над Грин Гейблз, и в просвете между деревьев ярко светится окошко комнаты, в которой живёт Диана… Здесь же ничего этого не было. Энни знала, что за окном её комнатушки – прямая улица с сетью телефонных проводов, загораживающих небо; по мостовой топают ноги чужих людей, и тысячи огней бьют прямо в лицо прохожим. Она едва сдерживала себя, чтобы не расплакаться.

«Я не должна плакать! Это же глупо – проявлять такую слабость. Ведь уже третья слезинка скатилась к носу! Ну вот, ещё и ещё!. Надо подумать о чем-нибудь приятном, чтобы перестать слёзы лить. Но всё приятное у меня ассоциируется с Эвонли! И слёзы всё капают и капают – четыре – пять… Собираюсь домой в следующую пятницу, но до этого, кажется, пройдёт ещё сто лет! Мэтью уже, наверное, возвращается с поля, а Марилла вышла встречать его у ворот – шесть – семь – восемь… Бессмысленно считать их, – все не сосчитаешь! Вот, уже бегут в три ручья… Не хочу, чтобы они останавливались! Лучше предаться своему горю!»

Потоки слёз так бы и продолжали изливаться из глаз Энни, не появись на пороге Джоси Пай. От радости, что видит перед собой знакомое лицо, Энни даже забыла, что между ней и Джоси особой любви никогда не было. Она страшно обрадовалась, так как последняя принесла вместе с собой воспоминания об Эвонли.

– Я так рада, что вы пришли! – искренне воскликнула Энни.

– Вы плакали, – заметила Джоси с несколько преувеличенным сочувствием. – Полагаю, это от тоски по дому. Да, некоторым людям сложно себя контролировать в этом отношении. А мне – хоть бы что! Скажу я вам, чего зря расстраиваться, – город полон всего интересного. Куда до него нашему захолустному, убогому Эвонли! Подумать только, мы провели в нём столько лет! Не плачьте, Энни! Вот и нос ваш и глаза скоро станут красными, и вам всё будет казаться в мрачном свете! А я просто потрясно провела время сегодня в Академии! У нас такой классный преподаватель французского! Одни усищи чего стоят! Кстати, Энни, у вас найдётся что-нибудь съестное? Умираю от голода! Уж думаю, Марилла нагрузила вас всякими пирогами! Собственно, за этим я и заскочила к вам… Иначе я бы побежала в парк послушать, как играет оркестр Фрэнка Стокли. Он живёт в том же доме, что и я. Славный малый, скажу я вам! Сегодня он увидел вас в аудитории и спросил меня: «Кто та рыжеволосая девушка?» Ну, я ему и рассказала, что вы – сиротка, которую приютили Катберты. А чем вы до этого занимались, – никто не знает.

Энни уже подумала было, что слёзы и одиночество, пожалуй, не хуже, чем общество Джоси Пай, но тут перед ней предстали Джейн с Руби. У каждой из них к пальто аккуратно был приколот дюймовый кусочек с двухцветной – фиолетовой и пурпурной – ленточкой. Это были цвета королевской Академии. И так как Джоси не разговаривала с Джейн, первая должна была удалиться в «тень», прикусив язычок.

– Ну, – сказала Джейн, вздыхая, – мне кажется, я прожила здесь не один день, а уже несколько месяцев. Для «разминки» этот ужасный старикашка профессор, который ведёт у нас, велел нашей группе выучить по двадцать строчек из Виргилия к завтрашнему утру! Но сегодня просто не могу заставить себя сосредоточиться на занятиях! Послушайте, Энни, кажется, я вижу следы слёз на ваших щёчках! Признавайтесь, из-за чего вы плакали! Может, тогда нам удастся восстановить равновесие. До прихода Руби я и сама заливалась горючими слезами! Значит, я не «белая ворона», если все вокруг – альбиносы! Ага, пирог! Дайте мне крошечный кусочек, ладно? Спасибо! У него настоящий эвонлийский вкус!

Руби, рассматривавшая сводку новостей королевской Академии, лежавшую на столе, поинтересовалась, не пожелает ли Энни учиться на золотую медаль.

Та густо покраснела и призналась, что уже думала об этом.

– Да, вы мне напомнили, – снова вступила в разговор Джоси. – На Академию выделили стипендию из фонда Эйвери. Свежая новость, кстати! Фрэнк Стокли сообщил об этом сегодня. Он-то знает, так как дядя его – в совете директоров, насколько вам известно. Завтра в Академии будет объявлено об этом официально.

Стипендия Эйвери! У Энни сильно забилось сердце, и воображение её, словно по мановению волшебной палочки, открыло перед ней новые горизонты и перспективы. До потрясающей новости, которую Джоси «принесла на хвосте», как сорока, пределом её мечтаний были диплом учителя по окончании учебного года и, возможно, медаль. Ещё не замерли в воздухе слова Джоси, а Энни уже представила, как ей вручают стипендию Эйвери, она сразу поступает в редмондский колледж на отделение изящных искусств и оканчивает его с блеском. Она представила себя, облаченную в мантию и головной убор с квадратным верхом…

Стипендию Эйвери выдавали за особые успехи в английском. Ну, здесь Энни чувствовала себя, как рыба в воде!

Мистер Эйвери некогда проживал в Нью-Брансвике. Этот богатый фабрикант завещал часть своего состояния стипендиальному фонду для распределения по различным учебным заведениям мэритаймской области, включая академии и колледжи, в зависимости от их статуса. Было не вполне ясно, выделят ли стипендию Эйвери на Королевскую Академию, но вот сомнения и разрешились. В конце года тот выпускник, который продемонстрирует наиболее выдающиеся знания по английскому языку и литературе, получит эту стипендию – а именно, тысячу долларов на четырехлетнее обучение в колледже Редмонда. Не удивительно, что Энни отправилась в постель в тот вечер с горящими глазами!

– Если упорный труд чего-нибудь стоит, – я добьюсь этой стипендии, – твёрдо сказала она себе. – Как будет мною гордиться Мэтью, если я стану бакалавром! Хорошо, когда у человека есть цели! У меня-то их – хоть отбавляй. И самое ценное то, что всё время появляются новые! Стоит добиться одной, глядишь, а планка-то поднимается ещё выше! Поэтому-то жизнь так интересна!

Глава 35. Зима в Королевской Академии

Тоска по дому уже не одолевала Энни: её заглушили частые визиты домой по уикэндам. Каждую пятницу, вечером, пока стояла хорошая погода, студенты уезжали из Кармоди на поезде; здесь недавно была достроена железная дорога. Диана и ещё несколько девчат обычно встречали их на станции, и все весело отправлялись в Эвонли. Энни казалось, что вот эти вечерние прогулки по холмам, в осенних сумерках, когда воздух – прозрачен и свеж, а вдали приветливо мигают огоньки Эвонли, – настоящая награда за недели упорного труда.

Гильберт Блиф почти всегда шёл вместе с Руби Джиллис, неся её портфель. Руби стала весьма красивой молодой леди; она не без основания считала себя очень повзрослевшей. Руби старалась одевать юбки максимальной длины, если это, конечно, не встречало возражений со стороны её матушки. В городе юная красавица делала себе высокую прическу, хотя в Эвонли она не могла этого позволить. Глаза у неё были большие, ярко-синие, и она могла похвастаться точёной фигуркой и великолепным цветом лица. Руби много смеялась, обладала лёгким характером и искренне радовалась всему прекрасному.

– Никак не думала, что она в его вкусе, – прошептала Джейн Энни на ухо, имея в виду Руби с Гилом. Энни же вообще не думала об этом. Голова её была занята другими вещами, – к примеру, тем, как добиться, чтобы ей выдали стипендию Эйвери. Однако она со вздохом отметила про себя, что и сама не отказалась бы иметь такого друга, как Гильберт. Хорошо было бы с ним болтать, смеяться, обмениваться книгами и учебниками, обсуждать разные идеи. Энни знала, что у Гила – тоже грандиозные планы на будущее, а Руби Джиллис едва ли могла их оценить и понять.

Нет, Энни вовсе не питала никаких глупых, сентиментальных иллюзий относительно Гильберта. Мальчики воспринимались ею только, как потенциальные друзья. Если б они подружились с Гилом, она не стала бы ревновать его к другим; ей было бы всё равно, кого он провожает до дому. Он бы нашёл в ней настоящего друга! Подруг у неё было множество, но она догадывалась, что дружба с мальчиком значительно расширила бы её кругозор. Именно такой хотела представить себе Энни причину её возраставшего интереса. Если бы они с Гильбертом шли домой с поезда по пустым полям и тропинкам среди папоротников, они могли бы рассказать друг другу столько всего интересного и поделиться своими мечтами, – мир открылся бы перед ними в новом свете. Гильберт был умным молодым человеком, со своим жизненным кредо и установкой не только брать от жизни всё самое лучшее, но и отдавать. Он хотел бы изменить её к лучшему. Руби Джиллис призналась Джейн, что не понимает и половину из всего того, что рассказывает ей Гильберт. Его «заносит» совсем так, как Энни Ширли, стоит ему оседлать своего «конька» и завести разговоры о высоких материях. С какой стати она, Руби, должна выслушивать все эти заумные, «книжные» разговоры? Она же не на лекции!. Вот с Фрэнком Стокли не соскучишься, в нём жизнь бьёт ключом!. С другой стороны, последний не был и вполовину так красив, как Гильберт Блиф, и Руби не могла решить, кто из них ей нравится больше.

В Академии вокруг Энни постепенно сложился новый круг друзей – думающих, целеустремлённых студентов, с прекрасно развитым, как и у неё самой, воображением. С девушкой в «малиновом», Стеллой Мэйнард, и «мечтательной красавицей», Присциллой Грант, она быстро сошлась. Последняя, несмотря на свой меланхоличный темперамент, позволяла себе порой маленькие проказы и очень забавляла Энни, тогда как Стелла, живая и черноглазая, слыла мечтательницей, строившей воздушные и радужные «замки» в своём воображении, совсем как сама Энни.

После рождественских каникул студенты перестали возвращаться по пятницам домой, в Эвонли, и засели за учебники. К тому времени они уже знали, кто на что способен, и распределились по группкам, в зависимости от интересов и индивидуальных способностей. Кое-что прояснилось уже тогда. Например, стало очевидно, что серьёзные заявки на «золотую» медаль сделали трое студентов: Гильберт Блиф, Энни Ширли и Льюис Уилсон. Со стипендией Эйвери вопрос оставался открытым: на неё претендовало по крайней мере шесть способных студентов. Бронзовая медаль за успехи по математике была почти в кармане у одного толстого, крутолобого деревенского парня, который носил пальто в заплатах.

Самой красивой девушкой в Академии в том году была признана мисс Руби Джиллис; в продвинутой группе «пальма первенства» по красоте досталась Стелле Мэйнард, хотя истинные ценители, которых, увы, оказалось меньшинство, охотнее отдали бы её Энни Ширли. У Этель Марр, по мнению самых строгих судей, мастерски получались стильные причёски, а Джейн – простая, скромная Джейн, с её несколько тяжеловатой походкой – была признана лучшей на занятиях по домоводству. Даже Джоси Пай удалось выделиться: в Академии никто не мог состязаться с ней в острословии. Так что смело можно было утверждать, что «птенчики» мисс Стэси быстро «оперились» в Академии, прокладывая свой путь во взрослую жизнь.

Энни училась старательно. Её соперничество с Гильбертом Блифом приобрело ещё больший накал, чем в эвонлийской школе. Впрочем, в Академии о нём догадывались лишь немногие. Но в нём уже не было никакой озлобленности со стороны Энни, которая не хотела больше победы ценой унижения Гильберта. Нет, скорее её прельщал поединок с достойным противником, коим он являлся. Конечно, приятно «почивать на лаврах»; однако, к своим поражениям, если таковые и были, девушка стала относиться философски.

Несмотря на свою занятость, студенты старались находить время для досуга. Энни часто проводила свободные часы в Бичвуде; по воскресениям она ходила в церковь и обедала вместе с мисс Берри. Последняя, хотя немного и сдала, как отметила про себя Энни, но в её чёрных глазах по-прежнему светилась мысль, а язычок её нисколько не утратил своей остроты. Но она никогда не направляла его против Энни, которая так и оставалась в высшей степени «интересным созданием» в глазах пожилой леди, на всех смотревшей с пристрастием.

– Эта девочка Энни всё совершенствуется, – говорила она. – От других девчонок я быстро устаю. Раздражают они меня своим однообразием. А Энни – словно разноцветная радуга! Так и переливается всеми гранями своей натуры, и каждая грань – по-своему интересна. Трудно сказать, продолжает ли она меня изумлять сейчас так же, как когда была маленькой, но она заставляет любить себя, мне такие люди действительно импонируют. Они внушают любовь, тем самым облегчая нашу задачу в поисках столь необходимых привязанностей.

А потом, прежде чем наши студенты успели оглянуться, вдруг наступила новая весна. На прогалинах в Эвонли засеребрились звёзды сон-травы, а леса и долины словно окутались зелёной «пеленой». Но в Королевской Академии Шарлотта-Тауна всех волновало только одно – предстоящие экзамены, о которых только и шла речь.

– Верится с трудом, что учебный год уже миновал, – вздохнула Энни. – Ведь осенью казалось, что до конца занятий ещё уйма времени – целая зима, насыщенная лекциями и семинарами! Но вот ведь уже и экзамены на носу – на следующей неделе! Девочки, иногда мне кажется, что экзамены – это переломный момент в нашей жизни, но когда я бросаю взгляд свой на огромные, набухшие почки каштанов и голубую дымку в конце улиц, – то обо всём на свете забываю!

Джейн, Руби и Джоси, которые заглянули к Энни, пропустили её слова мимо ушей. Уж для них-то экзамены были куда важнее почек каштанов да майских туманов… Конечно, Энни можно было не волноваться, – она вряд ли бы завалила экзамены. Но когда будущее, как считали другие студентки, поставлено на карту, – станешь тут философски относиться к экзаменам!

– Я сбросила семь фунтов за последние две недели, – заявила Джейн. – И не уговаривайте меня, чтобы я не волновалась! Всё равно от этого легче не станет! А вот когда волнуешься, напряжение немного спадает, словно волнение – своего рода панацея… Но это будет настоящий удар, если я не сдам экзамены; не видать мне тогда диплома, как своих собственных ушей. Это после того, как проходили в Академию всю зиму и истратили кучу денег!

– А мне – до лампочки, – презрительно фыркнула Джоси Пай. – Не сдам в этом году, – вернусь в следующем. Мой отец обещает оплатить все расходы. Кстати, Энни, Фрэнк Стокли сказал, что профессор Тримейн считает, что Гильберт Блиф безусловно получит медаль, а Эмили Клэй, вероятно, – стипендию Эйвери.

– Я этого не переживу, Джоси! – усмехнулась Энни. – А вообще-то, честно говоря, стоит мне представить, как фиалки покрывают фиолетовым ковром низины Эвонли, и как проростки папоротников пробиваются сквозь слой почвы близ Аллеи Влюблённых, – вся важность момента куда-то исчезает. Получу я стипендию или нет, – ну и что! Начинаю понимать прелесть «диалектики жизни». После усилий и победы вновь следуют усилия, а за ними – провал! И это вполне логично. Так что, девочки, не стоит говорить об экзаменах! Взгляните на этот бледно-бирюзовый небосвод над теми домами и вообразите его над тёмно-фиолетовым буковым лесом в Эвонли!

– А что вы оденете в первый день сессии, Джейн? – спросила практичная Руби.

Джейн и Джоси ответили ей одновременно, и разговор зашёл о модах. Но Энни, облокотив локти и подперев руками нежные щёчки, обратила мечтательный взор к золотому куполу закатного неба и витала в мыслях своих высоко над городом. Она строила из волшебной субстанции юношеского оптимизма своё будущее. Оно принадлежало ей; несомненно, новые возможности, словно прекрасные розы, раскроются со временем в последующие годы, и она, своею рукой, вплетёт их в неувядаемый венок, венчающий её светлую головку.

Глава 36. Триумф и мечта

В то утро, когда в сводке новостей Академии должны были появиться окончательные результаты экзаменов, Энни с Джейн шагали вместе по улице. Джейн счастливо улыбалась, все тревоги остались позади, и она была абсолютно уверена, что всё сдала. Всё остальное мало волновало Джейн. Она не питала особых иллюзий относительно своих способностей, и девушку мало волновало, что творилось в душе её спутницы, которая не находила себе места.

За всё хорошее, что мы получаем в этом мире, всегда приходится приносить жертву.

Амбиции дорого обходятся нам. Цена им – упорный труд до самозабвения, сомнения, а порой и разочарования. Энни шла бледная и молчаливая. Через десять минут она узнает, кто получит медаль, а кто – стипендию Эйвери. Эти минуты, казалось, тянулись бесконечно.

– По крайней мере, вам достанется хоть что-то одно! – заверила подругу Джейн, которая не могла и помыслить, что Энни не получит ни того, ни другого. Это было бы несправедливо!

– Ну, на стипендию Эйвери я и не претендую больше, – сказала Энни. – Всем и так ясно, что её получит Эмили Клэй. И я вовсе не собираюсь торопиться с просмотром сводки новостей. Пусть прежде в него заглянут другие! А мне что-то не хватает духа! Пойду-ка прямо в женскую раздевалку. А вы, Джейн, прочтите сводку и потом известите меня. Умоляю вас, ради нашей дружбы, сделайте это как можно скорее! Если я… провалилась – так прямо и скажите, без обиняков; что бы там ни было, не старайтесь смягчить удар. Обещайте мне это, Джейн!

И Джейн серьёзно пообещала; но, как оказалось, необходимости в этом не было никакой.

Когда они поднялись по парадной лестнице Академии, то увидели, что весь зал полон студентов, которые качали Гильберта Блифа и скандировали:

– Да здравствует Блиф – медалист!

На мгновение Энни почувствовала горечь поражения и разочарование. Итак, Гильберт затмил её! Мэтью расстроится, – ведь он так в неё верил…

И вдруг!

Кто-то крикнул:

– Гип-гип ура мисс Ширли, стипендиатке Эйвери!

– О, Энни! – воскликнула Джейн, пока они пробирались в раздевалку среди ликующих сокурсников. – О, Энни, как я вами горжусь! Разве это не чудесно?

А потом их окружили подруги, и Энни оказалась в центре весёлого, поздравлявшего её кружка. Энни дружески хлопали по плечу и энергично трясли её руку. Девушку тянули в разные стороны, обнимали, но всё же она нашла возможность прошептать Джейн:

– Как же будут счастливы Мэтью и Марилла! Я должна немедленно написать домой.

Вскоре состоялась церемония награждения лучших студентов. В большом актовом зале Академии были произнесены речи, прочтены студенческие сочинения, спеты песни, вручены дипломы, призы и медали.

Мэтью с Мариллой тоже присутствовали на этом торжестве и не отрывали любящих глаз лишь от одной студентки из всех награждённых, – высокой девушки в светло-зелёном платье с пунцовыми щеками и сиявшими, словно две звёздочки, глазами, которая написала лучшее из лучших сочинение. По залу тихо передавалось из уст в уста, что она и есть та самая стипендиатка Эйвери.

– Полагаю, ты, Марилла, рада-радёшенька, что оставила её! – изрёк Мэтью, впервые открывая рот после того, как они очутились в актовом зале. Энни только что прочла своё сочинение.

– Я радуюсь не впервой, – парировала Марилла. – Что вы заладили одно и то же, мистер Мэтью Катберт?!

Мисс Берри, сидевшая позади них, наклонилась вперёд и слегка кольнула Мариллу в спину зонтиком.

– Разве вы не гордитесь сегодня этой девочкой Энни? – спросила она, заранее зная, каков будет ответ…

В тот вечер Энни уехала домой вместе с Мэтью и Мариллой. В Эвонли она не появлялась с апреля, и не могла дождаться того дня, когда вновь увидит Грин Гейблз и всю округу. Опять в цвету стояли яблони, и мир казался таким юным и свежим!

Диана встречала Энни в самой усадьбе Грин Гейблз. В своей белой комнатке на подоконнике девушка увидела в горшочке розовый куст, посаженный заботливой Мариллой перед самым её возвращением.

Энни осмотрелась кругом и вздохнула с облегчением.

– О, Диана, как хорошо, что я снова здесь! Чудесно вновь видеть чётко очерченные силуэты тех елей на фоне розовеющего неба и сад весь в цвету, и старушку – Снежную Королеву… А это, кажется, мята пахнет так сладко? А чайная роза на подоконнике?! Песня, поэма, надежда и… молитва, – всё скрыто в её трепетных лепестках… И я так счастлива видеть вас, Диана!

– Я уж думала, что Стелла Мэйнард вытеснила меня из вашего сердца, – укоризненно произнесла Диана. – Джоси Пай сказала мне это! Она болтала, что вы просто влюбились в Стеллу!

Энни засмеялась и разок хлестнула Диану одной из «июньских лилий» из своего букета.

– Стелла Мэйнард мне дороже всех подруг на свете, за исключением одной – вас! – ответила она. – Вы – моя самая любимая, и сколько же всего я должна вам поведать! Но сейчас мне ничего не хочется кроме того, чтобы молча сидеть и любоваться вами. Я так устала от учёбы и от своих собственных амбиций! Завтра часа два просто полежу на травке в саду, ни о чем не думая.

– Энни, вы держались молодцом! Полагаю, вы вернулись в Эвонли не за тем, чтобы преподавать?

– Нет. В сентябре я уеду в Редмонд. И как это замечательно! А здесь я буду вкушать прелести трех золотых месяцев каникул! К их окончанию у меня появится куча новых идей! Вы знаете, Джейн и Руби со временем собираются преподавать. Как замечательно, что все мы сдали курсовые экзамены, даже Муди-Спургеон и Джоси Пай!

– Совет попечителей школы в Нью-Бридже уже готовит для Джейн место, – сказала Диана. – И Гильберт тоже будет учительствовать. Он должен работать, так как отец не может больше выделять деньги на его обучение; придётся ему самому зарабатывать себе на хлеб. Думаю, он получит место в нашей школе, если мисс Эймс уйдёт.

Энни вдруг почувствовала, как в странном испуге забилось её сердечко. Этого она не могла предвидеть! Она-то ожидала, что Гильберт тоже станет посещать занятия в Редмонде. Как же она выдержит без их в высшей степени стимулирующего соревнования? Как невыносимо скучно ей будет учиться без её давнишнего «врага» даже в таком респектабельном колледже, открывающем хорошие перспективы для своих выпускников!

На следующее утро, за завтраком, Энни показалось, что Мэтью плохо выглядит. Конечно, седины у него не поубавилось за последний год… Но дело было даже не в этом.

– Марилла, – осторожно начала она, – Мэтью в порядке?

– Нет, – вздохнула та. – Этой весной его снова беспокоили сердечные приступы, но он о себе не думает. Я начала сильно беспокоиться о нём, но, вроде, ему полегчало, и, чтобы облегчить его труд, мы наняли одного здорового парня. В общем, надеюсь, теперь у него появится возможность больше отдыхать. А сейчас вы ему поднимите настроение. Он всегда так вам рад!

Энни наклонилась через стол и положила ладони, как она это часто делала, на морщинистое лицо Мариллы.

– Да и вы что-то неважно выглядите, как я погляжу! У вас усталый вид! Верно, вы слишком много работали! Сейчас отдыхайте, пока я дома. Единственное, сегодня давайте сделаем мне «выходной», чтобы я могла пробежаться по любимым местам и вернуться в свои детские мечты. Но потом, обещаю, – вы ни к чему не притронетесь в этом доме! Всю работу сделаю сама.

Марилла с любовью улыбнулась своей Энни.

– Да дело не в работе вовсе! Это всё – моя голова. Приступы головной боли участились, и болят глаза. Доктор Спенсер предлагал мне заменить очки, но это – что мёртвому припарки, – без толку! Говорят, в конце июня на остров приезжает один известный окулист. Доктор Спенсер посоветовал мне обратиться к нему. Пожалуй, стоит это сделать! Я даже читаю и шью теперь с трудом! Да, Энни, я рада вашим успехам в Королевской Академии. Пройти всю программу за один год да ещё получить стипендию из фонда Эйвери! Это уметь надо! Хотя миссис Линд и любит повторять: «Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь!» Но всё же, вы неплохо потрудились! Впрочем, та же миссис Линд не особенно верит в пользу высшего образования для женщин. Оно ведь в хозяйстве не пригодится, как считает Рейчел. Но я так не считаю! Кстати, разговор о Рейчел кое о чём мне напомнил. Вы слышали что-нибудь последнее время о банке Эбби, Энни?

– Отзывы о нём не самые блестящие, – сказала Энни и поинтересовалась: – А почему вы спрашиваете, Марилла?

– То же самое мне и Рейчел говорила. Она поднялась к нам как-то на прошлой неделе и завела разговор на эту тему. Мэтью сразу забеспокоился. Все наши сбережения, до последнего пенни, – в этом банке! Я же просила его положить их в обычный сбербанк, но только вот мистер Эбби – старинный друг нашего отца, который клал сбережения только в его банк. Мэтью говорил, что если во главе банка стоит мистер Эбби, – то в этом банке смело можно открывать свой счёт.

– Думаю, он много лет уже остаётся главой своего банка чисто номинально, – заметила Энни. – Он же пожилой человек! А банк прибрали к рукам его племянники.

– Вот и Рейчел говорила нам то же самое. Я предложила Мэтью немедленно забрать сбережения из банка, и он намеревался подумать об этом. Но мистер Рассел заверил его вчера, что банк хранит свои добрые традиции.

Энни провела чудный день на лоне природы. Она никогда его не забудет! Золотой, яркий денёк!. Ясное небо, и деревья, стоявшие в цвету… Несколько часов подряд она пробыла в саду. Потом побежала к Потоку Дриады, к Чистоте Ивы и в Фиалковую Долину; в доме пастора состоялся интересный содержательный разговор с миссис Аллан, а вечером она отправилась через Аллею Влюблённых вместе с Мэтью на дальнее пастбище, чтобы пригнать домой коров.

Закат позолотил леса и долины на западе. Мэтью медленно шёл с опущенной головой; Энни, высокая и тоненькая, старалась подстроить свой летящий шаг под его тяжёлый.

– Мэтью, сегодня вы явно переработали, – сказала она озабоченно. – Почему бы вам не отдыхать почаще?

– Ну, в общем, дело не только в отдыхе, – отозвался Мэтью, открывая ворота, чтобы коровы могли войти. – Старею, Энни, но об этом как-то всё время забываю. Работал я всегда довольно много; от работы никогда не отказывался.

– Если бы я была мальчиком, которого вы хотели взять из приюта, а не девочкой, – грустно сказала Энни, – я бы сейчас совсем освободила бы вас от тяжёлой работы! Только ради этого стоило бы родиться мальчиком!

– Ну нет, я не променял бы вас и на дюжину парней, Энни! – сказал Мэтью, похлопывая её по руке. – Имейте это в виду! Это ведь не какой-нибудь мальчишка получил стипендию Эйвери, не правда ли? Её дали девочке – моей девочке – той девочке, которой старик Мэтью всегда гордился!

И он улыбнулся ей, как всегда робко и застенчиво. Память об этой улыбке Энни унесла с собою в тот вечер в восточную комнатку; она долго сидела у окна, вспоминая дни минувшие и мечтая о будущем. Снежная Королева, снова вся в белом, будто сияла отражённым лунным светом. За Очард Слоупом в болотце квакали лягушки… И эту ночь в серебряном сиянии луны, тихую и прекрасную, напоенную ароматами цветов, – Энни запомнит навсегда. Эта ночь стала концом её счастливой, безмятежной жизни; и с тех пор, как горе коснулось её своим леденящим крылом, – жизнь уже никогда не казалась ей такой, как прежде.

Глава 37. Жница по имени Смерть

– Мэтью, Мэтью, что случилось? Ты что, заболел? – вопрошала Марилла, и каждое слово её было полно тревоги. Энни вошла в холл, держа в руках свежесорванные белые нарциссы, но её не волновали больше ни их цвет, ни утончённый запах, – она в страхе смотрела на исказившееся, посеревшее лицо Мэтью, остановившегося на крыльце со сложенной газетой в руке. Энни уронила цветы и, помчавшись через кухню, подбежала к нему одновременно с Мариллой. Но было уже поздно. Мэтью упал навзничь у порога.

– Он без сознания! – испуганно прошептала Марилла и тотчас же сказала Энни:

– Скорее бегите к Мартину – быстро, быстро! Он – в амбаре!

Мартин, нанятый Мэтью на лето, только что вернувшийся с почты, поспешил за доктором, по пути дав знать мистеру и миссис Берри, что Мэтью стало плохо. Миссис Линд, которая зашла по делу в Очард Слоуп, поспешила в Грин Гейблз вместе с ними. Они обнаружили Энни и Мариллу, тщетно пытавшихся привести в сознание Мэтью. Миссис Линд мягко отстранила их обеих и постаралась нащупать пульс. Потом она приложила ухо к его груди. Её глаза посмотрели на них с глубокой скорбью и наполнились слезами.

– Марилла, – печально произнесла она. – Ему уже ничем нельзя помочь.

– Миссис Линд, не хотите ли вы сказать, что… что Мэтью?…, – Энни не смогла произнести страшное слово. Ей стало плохо, и она смертельно побледнела.

– Да, детка, да… Боюсь, что это так. Посмотрите на его лицо! Если бы вы видели эти признаки столько раз, сколько видела их я за свою жизнь, – вы бы знали, что они означают.

Энни взглянула на спокойное лицо Мэтью и увидела, что на нём лежит печать Великого Присутствия.

Когда прибыл доктор, он объявил, что смерть наступила мгновенно, и Мэтью, вероятно, не испытал никаких мучений. Скорее всего, она была вызвана неожиданным ударом. Довольно быстро выяснилась причина удара, сразившего беднягу Мэтью. В газете, которую Мартин привёз утром с почты и которая была вынута из руки мертвого Мэтью, нашли сообщение о том, что банк Эбби потерпел полный крах.

По Эвонли быстро распространилась печальная весть, и весь день в Грин Гейблз нескончаемой вереницей шли друзья и соседи, чтобы отдать последнюю дань мёртвому и принести свои соболезнования живым. Первый раз тихий, робкий при жизни Мэтью стал центром такого скопления народа. Её величество Смерть осенила Мэтью своим белым крылом и, казалось, короновала его, вознеся над миром.

Когда ночь тихо вошла в Грин Гейблз, всё в старой усадьбе словно замерло. В гостиной стоял гроб с телом Мэтью Катберта. Его длинные, седые волосы обрамляли спокойное лицо, слегка тронутое улыбкой. Казалось, он просто уснул и видит безмятежные сны. Гроб был буквально завален живыми цветами. Именно такие цветы выращивала его матушка, когда ещё была невестой. Втайне Мэтью всегда питал к ним слабость. Это Энни собрала их и принесла ему, ибо ничего больше она уже сделать не могла.

Нет, глаза её не наполнились слезами, но в них, горевших странным огнём, была такая скорбь!

Всю ночь мистер и миссис Берри и миссис Линд оставались в Грин Гейблз. Диана, зайдя в комнатку в восточном крыле, робко спрашивала Энни, стоявшую у окна:

– Энни, дорогая, хотите, чтобы я переночевала сегодня у вас?

Энни ответила честно, глядя в лицо подруге:

– Спасибо вам, Диана! Поймите меня правильно, – мне хотелось бы побыть одной. Нет, я не боюсь! Но с той минуты, как это случилось, я почти не была наедине сама с собой. Мне сейчас нужно одиночество… Я хочу помолчать в тишине, чтобы осознать то, что произошло. Сейчас я не в состоянии этого постигнуть. Время от времени мне кажется, что Мэтью вовсе и не умер. А иногда я вдруг с ужасом начинаю думать, что он уже давно мёртв, и с тех пор меня гложет ужасная тоска.

Диана не вполне поняла, что творилось в душе подруги. Она видела, как безутешно рыдала Марилла, отдаваясь своему горю. Но застывшая, словно изваяние Энни, не пролившая ни слезинки, беспокоила её куда больше. Тем не менее, Диана удалилась, оставив Энни молча страдать в одиночестве этой бессонной ночью.

Энни надеялась, что когда она останется одна, слёзы сами собой польются из глаз. Её поражало, что она ещё не пролила ни единой слезинки по Мэтью, которого обожала, и который души в ней не чаял. Трудно было поверить, что Мэтью, ещё вчера наблюдавший с ней закат, когда они возвращались с пастбища, теперь лежал в той тёмной комнате внизу со страшным спокойствием на лице. Но её глаза оставались совершенно сухими, даже тогда, когда она упала на колени в темноте и стала горячо молиться, глядя на звёзды над холмами. Нет, слёз не было, – только ноющая боль сжимала грудь до тех пор, пока Энни не впала в тяжёлый сон, принесший ненадолго избавление от всех страданий.

Посреди ночи она проснулась. В комнате было очень тихо и темно. Горькая волна воспоминаний вновь подступила к ней. Она вспомнила, как Мэтью улыбался ей на закате дня – последнего дня в его жизни, – когда они прощались у ворот. Она явственно слышала его слова, обращённые к ней:

– Не какой-нибудь мальчишка получил стипендию Эйвери, не правда ли? Её дали девочке – моей девочке – той девочке, которой старик Мэтью всегда гордился!

Наконец-то из глаз её брызнули долгожданные слёзы; Энни зарыдала, сотрясаясь всем телом. Марилла услышала её плач и, еле передвигая ноги, пришла, чтобы хоть немного успокоить её.

– Ну, ну, не плачь, дорогая моя. Его уже не вернёшь. Не нужно вам так себя изводить! Я вот и сама сегодня не могла держать себя в руках… Он всегда был мне таким хорошим, добрым братом – Господь знает.

– Позвольте мне выплакаться, Марилла, – всхлипнула Энни. – Слёзы не причиняют мне столько страданий, сколько причиняет эта рана в сердце. Побудьте здесь немного и обнимите меня! Спасибо. Нет, я не оставила сегодня у себя Диану. Она добрая и милая, но это – не её горе, и ей не понять, как глубоко ранено моё сердце. Она мне не поможет! Это – наше общее страдание, Марилла! Господи, что же нам делать без него?!

– Но у вас, Энни есть я, а вы – у меня! Не знаю, что со мною сейчас стало бы, не появись вы тогда в Грин Гейблз! О, знаю, дорогая моя детка, что порой я была жестокой и грубоватой с вами. Но вы не должны думать, что я не люблю вас так же сильно, как любил бедный Мэтью. Хочу, чтобы вы поняли это. Я всегда сдержанно выражаю свои чувства, да и на слова бываю скуповата, но только не в такие вот минуты! Люблю вас так, как если бы вы были плоть от плоти моей, кровь от крови… С того момента, как вы появились в Грин Гейблз вы – моя отрада и утешение…

Двумя днями позже гроб с телом Мэтью Катберта вынесли из усадьбы и пронесли мимо полей, которые он возделывал и деревьев, посаженных им когда-то в саду…


После скромных похорон жизнь в Эвонли вновь вернулась в своё обычное русло; даже в Грин Гейблз все старались не нарушать привычного распорядка дня: обязанности исполнялись так же аккуратно, как и прежде, работа кипела, но… тяжёлая утрата постоянно давала о себе знать тупой болью в груди. Энни, узнавшая, что такое настоящее горе, удивлялась, как они вообще могут что-то делать, ведь Мэтью больше нет. Но жизнь всё-таки продолжалась, и Энни не переставала любоваться восходами над остроконечными верхушками елей и нежными, бледно-розовыми бутонами в саду. Её замучили угрызения совести, так как, когда в Грин Гейблз появлялась Диана и рассказывала что-нибудь весёлое, – ей, Энни, как и всегда, хотелось улыбаться и смеяться при этом. Не означало ли это, что красота мира, любовь и дружба по-прежнему находили отклик в её сердце, заставляя его трепетать от восторга? Да, постепенно Энни восставала из пепла.

– Я словно предаю память Мэтью, наслаждаясь жизнью, когда его уже нет, – сетовала она, сидя вечером вместе с миссис Аллан в саду около дома пастора. – Мне так его не достаёт – всё время! Но… я не утратила интерес к этому миру, миссис Аллан, и, как и прежде упиваюсь его красотой. И это после всего того, что случилось! Вот и сегодня Диана пошутила, и я рассмеялась! После этого мне показалось, что больше я уж точно не смогу смеяться никогда! Не должна я вести себя так.

– Когда Мэтью был жив, он так любил ваш смех и радовался, когда что-нибудь доставляло вам удовольствие! – мягко заметила миссис Аллан. – Да, с нами его нет больше. Но он завещал нам жить и быть счастливыми; поэтому, думаю, что мы не должны замыкаться в себе и уж тем более избегать целительных потоков природной энергии. Но ваши чувства мне понятны. Мы все одинаково переживаем подобное. Стараемся отгородиться ото всех удовольствий мира сего, раз наши ушедшие близкие не могут больше наслаждаться ими. И когда вдруг к нам вновь возвращается интерес к жизни, мы изводим себя мыслью о том, что не способны глубоко чувствовать и предаваться скорби по тем, кого больше нет с нами.

– Сегодня ходила на кладбище, посадила у Мэтью на могиле розовый куст, – задумчиво сказала Энни. – Я взяла такую же белую розу, какую его мама привезла из Шотландии много лет назад. Мэтью всегда любил эти розы – они такие маленькие, душистые и… колючие! Я и рада, что теперь они будут расти рядом с ним! Ах, как бы он порадовался, если б знал, как я для него стараюсь! Надеюсь, там, где он сейчас – на небесах! – его окружают такие же розы! Может быть, души всех белых роз, которыми он наслаждался каждое лето, встретили его на небесах! Ну, мне пора домой! Марилла там, наверное, тоскует одна. Вечером ей становится совсем одиноко.

– Как-то она будет без вас, когда вы отправитесь учиться в колледж? – произнесла миссис Аллан, вздыхая.

Энни ничего не ответила. Она простилась и медленно пошла по направлению к усадьбе. Марилла сидела на ступеньках, и девушка уселась рядом с ней. Дверь позади них была открыта; под неё была подложена большая морская раковина, на гладкой внутренней поверхности которой – казалось, запечатлелось отражение закатов.

Энни воткнула в волосы несколько светло-жёлтых цветков жимолости. Она любила их нежный аромат.

– Доктор Спенсер заезжал, пока вы отсутствовали, – сказала Марилла. – Говорит, завтра в город приезжает тот окулист, и я непременно должна съездить к нему. Думаю, мне обязательно надо показать ему свои больные глаза. Может, хоть очки нормальные мне подберёт! Ничего, Энни, если я вас оставлю одну? Мартин повезёт меня, а вам нужно будет кое-что погладить и «поколдовать» на кухне. Хорошо?

– Я справлюсь, Марилла! Диана составит мне компанию. Я уже всё научилась делать хорошо и не собираюсь крахмалить носовые платки или выпекать пироги с болеутолителем.

Марилла засмеялась.

– Вы были таким занятным ребёнком, Энни! Постоянно попадали в какие-нибудь переделки. Вы просто были одержимы ими! А эта «операция» с покраской волос?!

– Да уж… Никогда её не забуду! – улыбнулась Энни, дотрагиваясь до густой копны своих волос, уложенных в причёску, хорошо смотревшуюся на её красивой головке. – Сейчас посмеиваюсь над собой, вспоминая, сколько носилась со своими волосами. Но уж осуждать себя за это я не стану. Просто это была одна из болезней роста, которая прошла! А как я страдала из-за веснушек! Сейчас от них не осталось и следа. И люди столь добры, что называют мои волосы каштановыми. Все, кроме Джоси Пай… Вчера она заявила мне, будто они стали ещё рыжее, чем тогда, когда я была маленькой. «Их так невыгодно оттеняет ваше чёрное платье», – сказала она. А ещё Джоси поинтересовалась, носят ли чёрное другие рыжеволосые люди! Марилла, не знаю, удастся ли мне когда-нибудь найти общий язык с этой Джоси! Сомневаюсь! Однажды я титаническим усилием пыталась заставить себя примириться с ней, но всё дело в том, что Джоси Пай сама этого не хочет!

– Джоси есть Джоси, – сказала Марилла иронично. – В ней силён дух противоречия. Думаю, люди такого сорта зачем-то и нужны нашему обществу. Вот только зачем? Ума не приложу. Ведь есть же чертополох в природе, чтобы к нам цепляться! Кстати, а Джоси собирается преподавать?

– Нет, она продолжит обучение в Академии в следующем году. И Муди-Спургеон с Чарли Слоаном – тоже. Джейн с Руби решили уже сейчас заняться преподаванием. Джейн получит место в школе Нью-Бриджа, а Руби – где-то в западной части провинции.

– А Гильберт Блиф тоже намерен преподавать?

– Да, – коротко ответила Энни.

– Симпатичный молодой человек! – рассеянно заметила Марилла. – Видела его в церкви в прошлое воскресение. Он такой высокий и статный! Очень напоминает мне своего отца, когда тот был в его возрасте. Джон Блиф был интересным парнем. Мы с ним дружили в своё время. Люди даже прочили мне его в женихи!

Энни с интересом взглянула на Мариллу.

– О, Марилла! Что же случилось, почему вы не…

– Мы поссорились. И я его не простила, хотя он очень просил меня всё забыть. Конечно, со временем всё улеглось, но тогда я была вне себя от гнева. И, прежде всего, мне хотелось наказать его. Он никогда больше не возвращался, о чём я всегда потом горько жалела. Блифы все такие – гордые и независимые. Жаль, что иного шанса помириться с ним мне не представилось!

– Значит, вам в вашей жизни тоже хватало романтики, Марилла! – мягко сказала Энни.

– Да, можно назвать это романтикой. Когда вы смотрите на меня теперешнюю вам в это трудно поверить, не так ли? Но внешность человека – обманчива. Особенно, когда он уже пожилой. Все уже давно забыли о нас с Джоном. Да я и сама уже едва вспоминаю эту историю. Вот только в прошлое воскресение вдруг нахлынули воспоминания, когда я увидела Гильберта.

Глава 38. Поворот дороги

Марилла отправилась в город на следующий день и вернулась довольно поздно. Энни провожала Диану в Очард Слоуп и, примчавшись обратно, обнаружила Мариллу, сидящей на кухне у стола. Она подпирала рукой подбродок и, казалось, была безучастна ко всему на свете. Такой Энни её ещё никогда не видела.

– Устали, Марилла? – спросила она.

– Да – нет – не знаю даже, – протянула та, глядя куда-то вверх. – Уж наверно – устала, только об усталости я и не думаю. Дело не в этом.

– А у окулиста вы были? Что он вам посоветовал? – озабоченно спросила Энни.

– Да, я посетила его. Он проверил моё зрение и заявил, что если я перестану читать, шить, выполнять любую работу, связанную с нагрузками на глаза, если не буду плакать и, наконец, стану постоянно носить те очки, которые он мне выдаст, – близорукость перестанет прогрессировать, и головные боли пройдут. Но если нет, – я… ослепну через шесть месяцев! Господи, подумайте только, Энни, ослепну!

Первое мгновение после такого сообщения Энни не могла вымолвить ни слова. Затем она сказала как можно увереннее, пытаясь обнадёжить Мариллу:

– Не думайте сейчас о плохом. Он же оставил вам надежду, и вы это знаете! Если вы побережёте себя, всё будет в порядке! А если вы наденете очки, которые он вам подобрал, – ваши головные боли сами собой пройдут!

– Ну, надежда-то слабенькая, – грустно сказала Марилла. – И потом, чем же мне занять себя, если не чтением, не шитьём, и не хозяйственными делами? Тогда уж и слепота мне не помеха, если хотят похоронить меня заживо. А что касается слёз, то не могу я их сдерживать, когда остаюсь одна. Ну, хватит об этом! Если вы принесёте мне чашку чая, буду премного благодарна. Всё, кажется, я отработала своё… Но, пожалуйста, не говорите пока никому. Я не вынесу, если в Грин Гейблз начнётся нашествие сочувствующих и всяких там советчиков.

После ужина Энни убедила Мариллу сразу отправиться спать, а сама долго ещё сидела в темноте у окна в своей восточной комнатке, наедине с горькими думами. Слёзы текли у неё по щекам. Как трагично всё обернулось после того вечера, как она вернулась домой! Энни приехала такая окрылённая, и будущее рисовалось ей в розовых красках; к нему она обращала свои надежды и мечты. Казалось, с тех пор прошло так много лет! Но перед тем, как лечь в постель, лицо её прояснилось, гора упала с плеч, ибо Энни приняла решение.

Когда мы считаем, что обязаны выполнить свой долг, – это делает нам честь и… примиряет с действительностью.

Несколькими днями позже Марилла медленно выходила со двора. Только что она закончила разговор с неким господином, в котором Энни узнала мистера Сэдлера из Кармоди. Ей очень хотелось узнать, что он такое сказал, и почему на мариллином лице застыло такое выражение.

– Так чего хотел мистер Сэдлер? – спросила она нетерпеливо.

Марилла села у окна и взглянула на Энни. Глаза её наполнились слезами, несмотря на все предостережения врача. Срывающимся голосом она ответила:

– Он прослышал о том, что я собираюсь продавать Грин Гейблз, вот и пришёл сказать, что купил бы нашу усадьбу.

– Купил бы усадьбу? Купил бы Грин Гейблз? – Энни показалось, что она ослышалась. – Это как же, Марилла, вы продаёте Грин Гейблз?!

– Энни, я просто не знаю, что ещё можно предпринять. Я перебрала все варианты. Если бы не эта неприятность с глазами, можно было бы нанять хорошего работника и потихоньку управлять делами самой. Но выхода нет! Я же могу ослепнуть! Так или иначе, фирмой заниматься я не в состоянии. Думала ли я, что доживу до того дня, когда придётся продавать Грин Гейблз? Но ведь хозяйство со временем и вовсе придёт в упадок. Кто ж его тогда купит? Всё, до последнего цента мы положили в банк Эбби. А ещё вот здесь счета, которые Мэтью должен был оплатить прошлой осенью! Миссис Линд советует продать Грин Гейблз и снять где-нибудь комнатку. Может, я могла бы пожить и у неё. Но от продажи фермы много не выиграешь: домики-то старые и маленькие. Хотя, полагаю, я смогу как-то продержаться на эти деньги! Как хорошо, что у вас, по крайней мере, эта стипендия! Жаль, конечно, что у вас не будет больше возможности проводить каникулы в Грин Гейблз, но что поделаешь. Вы ведь что-нибудь придумаете!

Марилла не смогла продолжать и горько заплакала.

– Нет, вам не нужно продавать Грин Гейблз, – решительно сказала Энни.

– О, дорогая, думаете, мне этого очень хочется? Но вы и сами всё понимаете. Не могу здесь больше оставаться. С ума можно сойти от этих проблем и… одиночества. Да и эта надвигающаяся слепота!

– Вы и не будете здесь одна, Марилла! Я остаюсь с вами и в Редмонд не еду!

– Не едете в Редмонд?! – Марилла опустила руки, которыми закрывала своё заплаканное лицо. – Почему? Что случилось?

– Да ничего. Просто я отказываюсь от стипендии. Я решила это в тот вечер, как вы вернулись от окулиста из города. Не сомневайтесь, я не брошу вас на произвол судьбы после всего того, что вы для меня сделали! Я всё продумала. Позвольте, я поделюсь с вами своими мыслями. Мистер Берри хочет арендовать ферму в следующем году, так что вопрос с хозяйством мы решим. А я буду преподавать. Даже отправила своё резюме в школу Эвонли, только вот едва ли меня примут, так как совет попечителей обещал уже место Гильберту Блифу. Но я же могу обратиться и в школу в Кармоди. Именно это мне и посоветовал сделать хозяин магазина, мистер Блейар, вчера вечером. Конечно, этот вариант похуже во всех отношениях. Однозначно, было бы удобнее для всех нас, если бы я работала в школе Эвонли. Но я могу снимать комнату и приезжать из Кармоди, особенно, если продержится хорошая погода! По пятницам я смогу возвращаться домой, даже зимой! Надо оставить лошадь для этой цели. Видите, Марилла, я всё продумала! Читать я вам буду сама и всегда составлю вам компанию… Скучать вам не придётся, так что забудьте об одиночестве! Мы ведь счастливы вместе, вы и я!

Марилла не верила собственным ушам.

– О, Энни, конечно я бы выдюжила, если б вы не уезжали так далеко, но… не могу принять от вас такую жертву! Это было бы ужасно!

– Ерунда! – засмеялась Энни. – Какая же это жертва? Принести в жертву Грин Гейблз – вот это было бы настоящей катастрофой. Нет, мы должны сохранить за собой это доброе старое место. Я всё уже решила, Марилла. В Редмонд не поеду. Останусь здесь и буду преподавать! И не беспокойтесь больше об этом!

– Но ваши планы – и…

– Ну, планов у меня и сейчас предостаточно. Только сейчас они уже направлены несколько в иное русло. Я хочу стать первоклассной учительницей! А ещё я очень хочу спасти ваши глаза! Я ведь могу продолжать учёбу и дома; постараюсь самостоятельно освоить предметы, которые изучают в колледже. О, Марилла, планов у меня миллион! Целую неделю я всё тщательно обдумывала. Я могу достойно жить здесь, много отдавать людям, и жизнь, надеюсь, воздаст мне за это сторицей. Когда я покидала Академию, мой дальнейший жизненный путь представлялся эдаким прямым и гладким. Ну, оказывается, дорога повернула. Не знаю, что лежит за этим поворотом, но, мне кажется, там всё – только хорошее. Марилла, а в поворотах судьбы что-то есть! Мне самой интересно узнать, а что дальше? Какие там открываются новые пейзажи и красоты – сколько оврагов и холмов – какова игра света и тени – как светят солнце и луна в моём будущем?

– Но я не могу позволить вам отказаться от блестящего будущего! – сказала Марилла, возвращаясь к вопросу об учёбе в Редмонде.

– А что вы со мной сделаете? Мне ведь уже – шестнадцать с половиной! К тому же я «упряма, как осёл», как однажды сказала обо мне миссис Линд, – Энни рассмеялась. – О, Марилла, перестаньте меня жалеть! Я не люблю этого. К тому же, на то нет никакой причины. Сердце моё полно восторга, ведь мне теперь не нужно покидать родимую усадьбу Грин Гейблз. Никто её в целом мире не любит так, как вы и я. А, значит, мы не должны отдавать её кому бы то ни было!

– Благослови вас Господь, девочка моя! – сказала Марилла, уступая. – Вы преображаете мою жизнь. Я, конечно, должна была бы заставить вас поехать в колледж, но чувствую, что не смогу этого сделать. Поступайте, как знаете, Энни!

По всему Эвонли быстро распространилась весть о том, что Энни Ширли остаётся дома с твёрдым намерением учительствовать и отказывается от учёбы в Редмонде. По правде сказать, это вызвало в народе много толков. Некоторые добрые жители Эвонли, которые ничего не знали о прогрессировавшей близорукости Мариллы, решили, что Энни попросту сошла с ума. К числу таких людей, естественно, не принадлежала миссис Аллан. Она нашла тёплые слова, чтобы выразить свою симпатию и одобрить самоотверженный поступок Энни; последняя, выслушав их, заплакала от счастья… Обо всём, конечно, знала и почтенная миссис Линд. Однажды вечером, она пришла в Грин Гейблз и увидела Мариллу и Энни, сидящими на ступеньках в тёплых, насыщенных ароматами летних сумерках. Они любили сидеть вот так на закате дня, глядя на белых мотыльков, порхавших в саду, и вдыхая запах мяты из чуть влажного воздуха.

Миссис Линд дала отдых своему большому, грузному телу на каменной скамье у крылечка, за которой росло множество высоких розовых и жёлтых штокроз. Устроившись на скамье, она облегчённо вздохнула.

– Ну, доложу я вам, как хорошо наконец-то перевести дыхание! – сказала она. – Весь день – на ногах! Все мои двести фунтов – неплохая нагрузка для пары ног, не правда ли? Марилла, это дар божий, что вы не полная! Цените это! Ну, Энни, слышала, что вы отказываетесь от учёбы в Редмонде. Я обрадовалась, когда мне об этом сказали. Вам, как женщине, образования, полученного в Королевской Академии, хватит с лихвой. Какая от того польза для девушки, если она ходит вместе с парнями в колледж и пытается вбить себе в голову латынь, греческий и прочую дребедень?

– Латынь и греческий я собираюсь учить здесь, миссис Линд, – засмеялась Энни. – Я буду заниматься, не выходя из Грин Гейблз! И выучу всё, что преподают в колледже!

Миссис Линд в ужасе всплеснула руками.

– Энни Ширли, вы – самоубийца!

– Вовсе нет! Это мне пойдёт только на пользу! Я же буду учиться в своё удовольствие! Как говорит «жена Джозефа Аллена», «во всём надо придерживаться золотой середины». У меня будет полно времени длинными зимними вечерами, и во время каникул, естественно, тоже. Собираюсь учительствовать в Кармоди, как вам известно.

– Ну, не знаю, не знаю! – с сомнением сказала миссис Линд. – Я-то думала, вы остаётесь преподавать здесь: ведь, согласно решению попечительского совета, вам предоставляют место в школе Эвонли!

– Миссис Линд! – воскликнула Энни, мгновенно вскакивая на ноги. – Но ведь я думала, вопрос уже давно решился в пользу Гильберта Блифа!

– Всё так, девочка моя. Но стоило Гильберту узнать, что вы претендовали на то же самое место, как он явился на совет попечителей, который состоялся вчера вечером в школе, и забрал своё заявление, порекомендовав, чтобы приняли вас вместо него. Он принял решение преподавать в Уайтсендсе. Конечно, всё это он сделал исключительно ради вас, ведь он знал, как не хотите вы расставаться с Мариллой. Это – очень благородный поступок с его стороны, не правда ли? Настоящее самопожертвование, ведь в Уайтсендсе ему придётся платить за проживание, а всем известно, что с деньгами у Блифов не густо… Но совет попечителей, в конце концов, решил вопрос в вашу пользу. Я так обрадовалась, когда Томас принёс домой эту весть!

– Не думаю, что я должна принять это предложение, – прошептала Энни. – Я имею в виду, мне не следует позволять ему приносить такую жертву ради меня!

– Но дело сделано. Гильберт принят на работу в Уайтсендсе. Так что ваш отказ ничего не изменит, разве что вы сами себе навредите. поступ