Book: Энни с острова принца Эдуарда



Энни с острова принца Эдуарда

Люси Монтгомери

Энни с острова принца Эдуарда

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Всем девочкам в разных точках планеты, жаждущим узнать больше про Энни.

Все ценное, стремящимся познать

Оно открыто поздно, реже – рано;

Так и Любовь, судьбой предначертана,

Нет, не спешит вуаль свою поднять!..

Теннисон

Глава 1. Ветер перемен

– Урожай собран, и настал конец нашему лету, – констатировала Энни Ширли, оглядывая опустевшие поля. Взгляд ее, как всегда, был мечтательным. Они с Дианой Берри отдыхали в солнечном уголке сада Грин Гейблз после сбора яблок. Легкий ветерок приносил на своих крыльях, словно память о лете, терпкий запах папоротников из Охотничьих Угодий.

Все в пейзаже, который открывался перед ними, говорило о приближении осени. Море отчужденно клокотало вдали; голые поля усеивали золотые скошенные стебельки; светло-фиолетовые астры заполонили низину у ручья за Грин Гейблз, а Озеро Сверкающих вод было синее-пресинее… Нет, этот цвет не имел ничего общего с переменчивой весенней голубизной или бледной лазурью лета: он был насыщенным и постоянным; казалось, что вода, пройдя через все возможные «эмоциональные состояния», избрала покой, не подвластный эфемерным мечтаниям.

– Какое это было лето! – сказала Диана, с улыбкой покручивая кольцо на левой руке. – И свадьба мисс Лаванды оказалась достойным его завершением. Конец венчает дело, как говорится! Полагаю, мистер и миссис Ирвинг сейчас на тихоокеанском побережье…

– Кажется, они так давно уехали, что могли бы обогнуть весь земной шар, – со вздохом молвила Энни. – А ведь всего-то одна неделя пролетела после их свадьбы, но все так изменилось! Отбыла не только мисс Лаванда: уехали мистер и миссис Аллан! Каким же опустевшим кажется теперь дом пастора с закрытыми ставнями! Проходила мимо него вчера вечером и вдруг поймала себя на том, что думала о доме так, будто в нем – покойник…

– У нас никогда не будет такого священника, как мистер Аллан, – сказала Диана с мрачной убежденностью. – А уж претендентов этой зимой примчится предостаточно! И половину всех воскресных дней мы будем лишены проповедей. К тому же вы с Гильбертом нас покидаете, – тоска смертная!..

– Зато Фред остается, – лукаво заметила Энни.

– А когда переезжает миссис Линд? – спросила Диана, пропуская мимо ушей последнюю реплику подруги.

– Завтра. И я рада этому: благие перемены! Мы с Мариллой вынесли все, что можно, из комнаты для гостей. Как вы сами понимаете, это не доставило мне особого удовольствия. Конечно, глупо думать так, но мне казалось, что мы… оскверняем эту комнату, ведь она всегда была в моем представлении чем-то вроде усыпальницы. Еще ребенком открыла для себя, что эта комната – самая таинственная в мире! Помните мою идею-фикс относительно того, чтобы провести ночь в какой-нибудь свободной комнате для гостей? Но я никогда не осмелилась бы сделать это в Грин Гейблз! О, нет! Это было бы ужасно! Я бы и глаз не смогла сомкнуть от страха. Всегда старалась обходить стороной эту комнату, когда Марилла посылала меня с каким-нибудь поручением. А если уж приходилось входить в нее, то я ступала осторожно, на цыпочках, и сдерживала дыхание, словно в церкви. А какое огромное облегчение я испытывала, выходя из нее! По обе стороны от зеркала там висели портреты Джорджа Уайтфилда и герцога Веллингтона. Мне казалось, что всякий раз, когда я входила в комнату, они сурово сдвигали брови. Особенно, когда я отваживалась украдкой взглянуть в зеркало! Это единственное зеркало в доме, не искажающее изображения ни малейшим образом. Я всегда поражалась тому, как это Марилла преспокойно убирается в этой комнате. А сейчас она не то что убрана – вылизана! Джордж Уайтфилд и герцог обосновались теперь в зале наверху. Вот так развеиваются иллюзии, – заключила Энни с коротким смешком, в котором явственно прозвучала нотка сожаления. Не слишком приятно осознавать, что старые идеалы повержены, даже если вы их давно переросли.

– Мне будет так одиноко без вас! – в сотый раз пожаловалась Диана. – Только подумать, вы уезжаете на следующей неделе!

– Но пока мы все еще вместе, – заметила Энни, стараясь ободрить подругу. – Мой отъезд не должен омрачить эти радостные дни. Думаете, мне самой очень хочется покидать дом, с которым мы – закадычные друзья? И не говорите об одиночестве: кто действительно может впасть в отчаяние, так это я. Вы-то останетесь здесь, со своими старыми друзьями и… Фредом! А я затеряюсь среди чужих, никого не зная…

– Кроме Гильберта и… Чарли Слоана, – не менее лукаво, чем Энни, сказала Диана, стараясь подражать интонациям подруги.

– От мысли, что Чарли Слоан будет рядом, я прихожу в неописуемый восторг,» – иронично заметила Энни, и обе эти легкомысленные девицы дружно расхохотались. Уж кто-кто, а Диана прекрасно знала мнение Энни о Чарли Слоане. Но вот что та думала о Гильберте Блифе, ей было не известно, несмотря на частые конфиденциальные разговоры с подругой. На самом деле, Энни и сама толком не знала, как к нему относиться.

– Кажется, пансион мальчиков – где-то на другом конце Кингспорта, – продолжала Энни. – Я рада, что поеду в Редмонд. В конце концов, он мне понравится! Но первые несколько недель, конечно, буду кукситься. У меня ведь даже не предвидится возможности возвращаться домой по уикэндам, как во время нашей учебы в Королевской Академии, а рождественские каникулы грядут только через тысячу лет!

– Все меняется или готовится к переменам, – грустно заметила Диана. – Энни, у меня такое предчувствие, что ничего не повторится снова.

– Мы – на развилке двух дорог, Диана, – задумчиво молвила Энни. – И мы должны были к ней подойти. Вам не кажется, что в детстве мы не напрасно считали, что стать взрослыми – это здорово?!

– Ну, не знаю… Что-то в этом, конечно, есть, – неуверенно сказала Диана, вновь поглаживая кольцо с улыбкой, которая всегда заставляла Энни сомневаться в собственной эрудированности. Диана между тем продолжала:

– Но ведь в будущем – больше вопросов, чем ответов. Иногда меня это даже пугает, и не хочется взрослеть. Много бы я дала, чтобы снова стать маленькой!

– Ничего, думаю, со временем мы привыкнем ко взрослой жизни, – весело заметила Энни. – Вскоре нам станет очевидно, что на свете не так уж много неожиданного. Впрочем, по-моему, неожиданности разнообразят наше существование. Нам восемнадцать, Диана! А через два года уже стукнет двадцать! В возрасте десяти лет я не сомневалась, что в двадцать лет мы уже состаримся. Не успеем оглянуться, как вы станете степенной матроной бальзаковского возраста, а я – доброй старой девой, тетушкой Энни, наносящей вам визиты во время поры отпусков… У вас ведь всегда отыщется уголок для меня, правда, малышка Ди? О, нет, не комната для гостей, конечно! Разве какая-то старая дева может претендовать на такую роскошь?! Подобно Урии Хипу, я вполне удовольствуюсь какой-нибудь «норкой» у вашего порога.

– Что это за чушь вы сейчас несете, Энни? – засмеялась Диана. – Вы станете женою какого-нибудь чудесного, красивого и богатого парня. Ни одна комната для гостей в домах Эвонли не будет достаточно хороша для вас. А друзей детства вы забудете.

– Это было бы непростительной ошибкой с моей стороны; мой нос достаточно хорош, но задирать его не следует, чтобы ненароком не сломать переносицу… – Энни потерла свой красиво очерченный носик и продолжала:

– достоинств у меня не так много, чтобы я могла позволить себе пренебрегать ими. Так что, Диана, даже если меня возьмет в жены король племени каннибалов с каких-нибудь островов, обещаю, я не оставлю вас!

Вновь весело рассмеявшись, девушки расстались. Диана направилась в Очард Слоуп, а Энни зашагала на почту. Там ее ждало письмо, и когда Гильберт Блиф догнал девушку на мосту через Озеро Сверкающих вод, она вся сияла от счастья.

– Представляете, Присцилла Грант тоже едет в Редмонд! – воскликнула Энни. – Это же просто здорово! Я так надеялась, что и она поедет, но ей казалось, что отец ни в жизнь ее не отпустит. Однако он отпустил, и мы решили снять комнаты в одном доме. С такой подругой, как Присцилла, можно противостоять целой армии со знаменами! Я так и вижу, как все профессора в Редмонде укладываются штабелями…

– Надеюсь, Кингспорт нам понравится, – заметил Гильберт. – Мне говорили, это приятный старый город с лучшими в мире ботаническим садом и питомником. Слышал, что их планировка просто великолепна!

– Не знаю, есть ли что-нибудь – может ли быть что-нибудь! – великолепнее всего этого», – прошептала Энни, обводя взглядом окрестности так, как обычно это делает тот, кому родная сторонка милее наипрекраснейших земель, лежащих под чужими звездами.

Они стояли, прислонившись к перилам моста, наслаждаясь сумеречным светом. Именно в этом месте Энни когда-то карабкалась по свае, бросив тонувшую плоскодонку в тот роковой день, когда «бедняжка Элейн» отправилась в Камелот…»

Пурпурные всполохи заката все еще окрашивали небо на западе, хотя уже взошла луна, и вода, словно прекрасная мечта, серебрилась в ее свете. Воспоминания захлестнули Энни и Гильберта сладкой волной.

– Вы так молчаливы, – в конце концов, произнес молодой человек.

– Боюсь нарушить тишину и, вместе с ней, всю прелесть этого дивного вечера, – улыбнулась в ответ Энни.

Гильберт вдруг положил свою руку поверх тонкой и белой ручки девушки, которой та слегка касалась перилл моста. Его карие глаза блеснули, словно две ночные звезды, а его все еще по-детски очерченные губы разомкнулись, чтобы произнести нечто сокровенное, заставлявшее трепетать его душу. Но Энни, нарушая очарование сумерек, высвободила свою руку и быстро повернулась.

– Мне пора домой, – заметила она с нарочитой непринужденностью. – Мариллу одолевает головная боль, а близнецы, вне всякого сомнения, уже успели «наломать дров». Я и так пробыла здесь дольше, чем следовало!

Энни беззаботно, как могло показаться со стороны, щебетала всю дорогу, пока они не вышли на дорожку, ведущую прямо к Грин Гейблз. Бедный Гильберт не смог и слова ввернуть… А Энни испытала явное облегчение, когда они расстались. В ее сердце просыпалось новое чувство к Гильберту; но даже тогда, в быстротечный момент ее озарения в саду у Жилища Эха, это было еще не вполне ясно. В их старую, добрую дружбу вторгалось нечто, угрожавшее изменить их отношения коренным образом.

– Я никогда раньше не радовалась, когда Гильберт уходил, – подумала Энни не то с недоумением, не то с огорчением, шагая в гордом одиночестве по дорожке к усадьбе. – Нашей дружбе настанет конец, если он станет продолжать в том же духе. Но я не дам все испортить! О, почему мальчишки такие неблагоразумные?

Энни отчасти усомнилась и в своем собственном благоразумии, ибо она вновь и вновь возвращалась к тому мимолетному ощущению, которое испытала, когда теплая рука Гильберта легла на ее руку. Какое уж тут благоразумие, если это ощущение отнюдь не было неприятным! И как оно отличалось от того, которое доставил ей Чарли Слоан при сходных обстоятельствах, когда три дня тому назад они пропустили танец на вечеринке в Уайтсендсе! Энни предпочла больше не предаваться воспоминаниям, воспоминаниям, которые не доставляли ей особого удовольствия. Все дела сердечные мигом отступили на задний план, когда она очутилась в лишенной сентиментальности, несколько суровой атмосфере кухни усадьбы Грин Гейблз, в которой, уткнувшись в софу, горько плакал восьмилетний мальчик.

– Что случилось, Дэви? – взволнованно спросила Энни, обнимая малыша. – Где Марилла с Дорой?

– Марилла укладывает Дору в постель, – всхлипнул Дэви, – а плачу я потому, что Дора скатилась кубарем в погреб, ободрала себе весь нос и…

– О, милый, не надо так убиваться из-за этого! Конечно, тебе очень ее жаль, но слезами горю не поможешь. Завтра Доре станет лучше. Слезы еще никогда никому не помогали, мальчик Дэви! И потом…

– Я плачу вовсе не потому, что Дора пересчитала ступеньки в погребе, – прервал Дэви, захлебываясь от рыданий, краткое нравоучение Энни. – причина моих слез в том, что я не присутствовал при этом и не видел ее падения! Вечно я пропускаю что-нибудь интересное!

– Но Дэви! – Энни подавила смешок. – Что же интересного в том, что бедная девочка упала и сильно ушиблась?

– Да она вовсе и не сильно ушиблась, – вызывающе сказал Дэви. – Конечно, если б она при этом скончалась на месте, стоило бы слезы лить. Но Кейты без боя не сдаются! В этом они, полагаю, похожи на Блуэтов. Герберт Блуэт в прошлую среду упал вниз с сеновала на собранную в кучу репу и скатился в стойло прямо под копыта раздраженной лошади совершенно дикого нрава… Отделался он, как говорится, «легким испугом» и открытыми переломами в трех местах. По словам миссис Линд, есть такие ребята, которых простым топором не возьмешь! Энни, миссис Линд ведь завтра переезжает?

– Да, Дэви, и, надеюсь, вы будете всегда вести себя с ней достойно!

– Я постараюсь. Но… Это она теперь должна укладывать меня спать по вечерам?

– Вероятно. А что?

– Просто я не стану молиться при ней так, как молился с вами, Энни! – решительно заявил мальчик.

– Но почему же?

– Нечего читать молитвы Богу в присутствии посторонних! Пусть это делает Дора, если ей угодно, но я и не подумаю! Дождусь ухода миссис Линд и уж тогда помолюсь. В этом ведь нет ничего дурного, правда, Энни?

– Это так, мальчик Дэви, только не забывай… молиться!..

– Не сомневайтесь, не забуду! Мне нравится читать молитвы. Хотя молиться вместе с кем-нибудь – куда приятнее, чем в одиночестве. Жаль, что вы покидаете нас, Энни! И чего ради вы к этому стремитесь?

– Нельзя сказать, чтобы я к этому стремилась, Дэви. Но сделать это необходимо.

– Если не хочется, зачем же уезжать? Вы же взрослая! Уж когда я вырасту, буду делать только то, что пожелаю! Вот так-то, Энни!

– Ты удивишься, сколько всего в жизни приходится делать против собственного желания, Дэви!

– А я не собираюсь, – отрезал Дэви. – Поймайте-ка меня! Сейчас я должен что-то делать против воли, так как иначе вы с Мариллой отправите меня в постель. Но когда я стану взрослым, эта угроза уже не подействует, и некому будет указывать мне, что делать и чего не делать! Что за жизнь тогда начнется! Кстати, Энни, Милти Боултер говорит, будто его мать считает, что вы затем собрались в колледж, чтобы найти там себе мужа. Это правда, Энни? Скажите, мне хочется знать!

В мгновение ока Энни покраснела от негодования. Но потом она вдруг рассмеялась, подумав, что должна быть выше досужих домыслов и сплетен миссис Боултер.

– Конечно нет, Дэви! Я ведь еду, чтобы учиться, расти и познавать мир!

– А что в нем вас интересует?

Туфли и корабли,

Печати, капуста и короли, —

пропела Энни.

– Но если бы вы все ж таки вознамерились поймать мужчину, как бы вы повели себя? Пожалуйста, скажите, мне так хочется это знать! – продолжал допытываться Дэви, для которого, очевидно, эта тема представляла особый интерес.

– Лучше спросить о подобных вещах миссис Боултер, – усмехнулась Энни. – Думаю, она более… сведуща, нежели я, во всем, что касается мужчин…

– Ну и спрошу, как только увижу ее в следующий раз! – заявил маленький упрямец.

– Только попробуй, Дэви! – спохватилась Энни, осознав свою ошибку.

– Но ведь вы сами посоветовали, – обиженно молвил мальчик.

– Кое-кому уже пора спать! – заявила Энни, резко меняя тему разговора…

После того, как Дэви был уложен в постель, Энни отправилась на Остров Виктории и долго сидела там одна, в лунном сиянии, слушая, как смеется ручей, и веселый ветерок вторит ему. Энни всегда любила этот ручеек. Сколько мечтаний отразилось в его водах в минувшие дни! Внимая дуэту ручья и ветра, Энни забыла обо всем: о своих поклонниках, о соседских домыслах и сплетнях, да и вообще о многочисленных проблемах своего девичьего существования. В воображении она пересекала дальние моря, омывающие легендарные, затерянные острова, Атлантиду и Елисейские поля… Мимо них путеводная звезда вела ее в Страну Сбывшейся Мечты. Грезы были прекраснее самой реальности, ибо все хорошее когда-нибудь кончается, а мечта остается с нами всегда.



Глава 2. Осенние гирлянды

Следующая неделя пролетела быстро, вся заполненная тысячью дел, которые, как считала Энни, непременно нужно было переделать до отъезда. Она нанесла прощальные визиты и приняла гостей. Прощание с теми, кто симпатизировал ей и возлагал на нее надежды, приятно тронуло девушку. Но нашлись и такие, кто считал, что Энни чересчур возгордилась, и сочли своим долгом слегка сбить спесь с этой студенточки.

Общество АВИС в честь отбывающих на учебу Энни и Гильберта устроило вечеринку дома у Джоси Пай. Место всеобщего сбора выбрали, исходя из двух соображений. Во-первых, дом мистера Пая вполне подходил для данной цели, так как был достаточно большим и удобным. Во-вторых, девочки Пай отнюдь не повели бы себя как паиньки, если бы их предложение отвергли. Вечер прошел приятно, поскольку девочки Пай оказались весьма гостеприимными; они ничего такого не сказали и не сделали, чтобы испортить кому-нибудь настроение. Понятно, что здесь они действовали вразрез со своими привычками…

Джоси Пай даже проявила некоторое дружелюбие по отношению к Энни. Она снисходительно заметила:

– Это новое платье довольно сносно сидит на вас, Энни! В самом деле, в нем вы почти хорошенькая!

– Как мило, что вы это подметили, – ответила Энни. Глаза ее сияли. Хорошо, что у нее развилось чувство юмора! Те слова, которые больно ранили Энни, когда ей было четырнадцать, теперь попросту забавляли ее. Джоси заподозрила, что в этих веселых глазах притаилась насмешка. Но она ограничилась лишь тем, что тихо сказала Джерти, когда они с последней спускались вниз по лестнице:

– С этим отъездом Энни Ширли в колледж – еще будет много шума из ничего. Вот увидишь, дорогая!

Наряду с ветреной молодежью, тусовку посетили ветераны. Собирались только «сливки общества». Здесь можно было встретить следующих лиц: Диану Берри, розовощекую, с милыми ямочками, как всегда, в сопровождении верного Фреда; Джейн Эндрюс, опрятную, благоразумную и… скучноватую; Руби Джиллис, потрясно выглядевшую в шелковой кремовой блузке и с красным цветком герани в золотых волосах; Гильберта Блифа и Чарли Слоана, старавшихся держаться поближе к Энни, которая, впрочем, все время ускользала от них; Кэрри Слоан, бледную и безучастную ко всему, поскольку, как выяснилось, ее отец не позволил Оливеру Кимбэлу к ним захаживать; Муди-Спургеона МакФерсона, чьи круглая физиономия и уши странной формы ничуть не изменились; Билли Эндрюса, просидевшего в углу весь вечер, ухмылявшегося всякий раз, как только кто-нибудь с ним заговаривал, и с гримаской удовольствия на крупном, веснушчатом лице провожавшего глазами Энни Ширли.

Энни давно знала о готовящейся вечеринке. Но разве она могла предположить, что к ней и Гильберту – основателям общества – обратятся с благодарственными речами; им даже сделали памятные подарки: Энни презентовали томик сонетов Шекспира, а Гильберту – дорогую авторучку. Когда Муди-Спургеон произносил прекрасные слова в адрес Энни своим самым официальным тоном, непрошеные слезы затуманили большие серые глаза девушки. Она верой и правдой послужила обществу АВИС, и мысль о том, что ее усилия оценили, согревала ей сердце. Все были так милы с ней, приветливы и веселы! Даже девочкам Пай нужно отдать должное… В тот вечер Энни обожала весь мир!

В общем и целом, тусовка Энни очень понравилась, за исключением ее конца. Гильберт снова порывался сказать ей что-то сентиментальное во время ужина на залитой лунным светом веранде. В наказание она осыпала знаками внимания Чарли Слоана и даже позволила последнему проводить ее домой. Однако, девушка обнаружила, что эта месть больше всего ранит ее самое. Гильберт ушел вместе с Руби Джиллис, и Энни услышала, как замирал вдали их звонкий, беззаботный смех, когда они медленно удалялись в темноту тем осенним вечером. Они, очевидно, прекрасно провели время вместе, тогда как ей пришлось скучать наедине с Чарли Слоаном, который безостановочно нес какую-то чепуху, и даже случайно из него невозможно было выудить ни одной ценной мысли. Энни с отсутствующим видом односложно отвечала «да» или «нет» и думала о том, что Руби сегодня необычайно красива, что глаза Чарли выглядят еще более странно при лунном свете, чем при дневном, и что мир, который казался ей в начале вечера таким прекрасным, вдруг потускнел…

– Да я просто устала, – все дело в этом! – попробовала она успокоить себя, когда, наконец, осталась одна в своей комнате. Ей очень хотелось в это верить! Но из какого-то потаенного источника в сердце выплеснулась радость, когда вечером следующего дня Энни увидела Гильберта, шагающего, как обычно, чеканя шаг, через Охотничьи Угодья и по старому бревенчатому мостку через ручей. Итак, после всего того, что произошло, Гильберт все-таки не собирался провести последний перед отъездом вечер вместе с Руби Джиллис.

– Вы выглядите усталой, Энни – заметил он.

– Да, я устала, Гил! Более того, я вне себя от ярости! Чувствую себя усталой оттого, что целый день провозилась с чемоданом, укладывая в него вещи. К тому же, пришлось заниматься шитьем. А тут еще явились с прощальными визитами шесть дам, и каждая норовила сказануть что-нибудь эдакое, чтобы «подсластить» мне жизнь и сделать ее похожей на серое, унылое ноябрьское утро…»

– Злобные, старые кошки! – образно прокомментировал Гильберт.

«В том-то и дело, что нет, – серьезно возразила Энни. – Ведь если б они были такими, я пропустила бы их излияния мимо ушей. Но все они – милые, добрые по-матерински опекающие меня женщины. И любят свою Энни, а я отвечаю им взаимностью. Именно поэтому то, что они говорят или на что намекают, оказывает на меня подобное, порой нежелательное влияние. Они напрямую заявили, что это – сумасшествие ехать в Редмонд и учиться там на бакалавра искусств. Теперь меня мучит комплекс неполноценности… Миссис Питер Слоан вздыхала и говорила, что очень надеется, что я сумею закончить колледж и не подорвать при этом свое здоровье. И вдруг я увидела себя в роли «жертвы науки», в состоянии нервного истощения к концу третьего года обучения. Миссис Эбен Райт заметила, что это должно стоить целое состояние – провести целых четыре года в Редмонде. И мне действительно стало стыдно транжирить деньги Мариллы и мои собственные сбережения на подобные «капризы». Миссис Джаспер Белл выразила пожелание, чтобы колледж не испортил меня так, как портит некоторых людей. И я представила, как к концу четвертого года обучения в Редмонде стану совершенно невыносимым созданием-всезнайкой, взирающей свысока на все и вся в Эвонли. Миссис Элиша Райт сказала, что редмондские девицы, – особенно те, которые живут в Кингспорте, – такие стильные и высокомерные. Понятно, среди них я буду чувствовать себя словно не в своей тарелке. И я представила себя, униженную и оскорбленную деревенскую девчонку, пробирающуюся через классические залы Редмонда в убогой одежонке и сапогах, подбитых медными гвоздями…»

Энни остановилась, смущенно вздыхая. Ее чувствительная натура болезненно воспринимала малейшее неодобрение, пусть даже оно исходило со стороны тех, о ком она была не особо высокого мнения. Энни, чьи амбиции вдруг разом улетучились, напоминала сама себе свечу, которую задули. Жизнь показалась ей пресной и безынтересной.

– Вам не следует никого слушать, – запротестовал Гильберт. – Хотя они и «милые кумушки», но с узкими взглядами на жизнь. Вы и сами это прекрасно знаете! То, что они никогда не делали в жизни, с их точки зрения следует предать анафеме. Вы – первая девушка из Эвонли, стремящаяся получить образование в колледже. А вам известно, что в их глазах все пионеры – почти такие же, как лунатики, то есть «с приветом»…

– Я знаю. Но одно дело – знать и совсем другое – чувствовать! Здравый смысл подсказывает мне, что все это – чепуха, но в данной ситуации он не срабатывает. Эмоции преобладают над разумом. В самом деле, когда я проводила Элишу Райт, в расстроенных чувствах мне толком не удалось собрать чемодан!

– Просто вы и в самом деле устали, Энни. Выкиньте весь этот вздор из головы и пойдемте-ка лучше прогуляемся вместе! Побродим по лесу по той стороне болота, и я вам кое-что покажу, если это чудо все еще там!

– Если? Так вы что же, толком не знаете там оно или нет?

– Увы, не знаю. Оно должно быть там, исходя из того, что я видел весной. Идемте же! Представим, что мы снова дети, и побежим дорогой, которую покажет нам ветер!

И они весело выбежали из дома. Энни, вспоминая разочарование прошлого вечера, была очень мила с Гильбертом; а тот, в свою очередь усвоив урок, и не заикался о чем-либо, кроме доброй старой дружбы школьных лет. Миссис Линд и Марилла наблюдали за ними из кухонного окна.

– Они когда-нибудь станут хорошей парой, – с одобрением заметила миссис Линд. Марилла при этом слегка вздрогнула. В душе она очень ждала, когда это произойдет, но обсуждать подобное в обычной светской болтовне с миссис Линд ей не хотелось.

– Пока они еще дети, – коротко сказала она.

Миссис Линд добродушно рассмеялась.

– Энни восемнадцать! – возразила она. – В этом возрасте я уже стала женой! Скажу я вам, Марилла, мы, старики, вечно считаем своих детей маленькими. Энни – молодая женщина, а Гильберт – славный парень и, как видно невооруженным глазом, по уши в нее влюблен! Лучшего воздыхателя у нашей Энни и не будет! Надеюсь, она не забьет себе голову всякой романтической чепухой в Редмонде! Не одобряю я это совместное обучение лиц обоего пола! И никогда не одобряла, так-то вот!

И миссис Линд торжественно подвела резюме:

– Студенты в этих колледжах вряд ли занимаются еще чем-нибудь помимо флирта!

– А как же официальные занятия? Должны же студенты хоть чуть-чуть учиться! – с улыбкой возразила Марилла.

– Только самую малость, – фыркнула Рейчел Линд. – Но я думаю, сказанное не относится к Энни. Она ведь никогда не была кокеткой! Но вот Гильберта девчонка явно недооценивает! Знаю я этих девиц! Чарли Слоан тоже без ума от нее, но за последнего я бы не посоветовала ей выходить. Конечно, все Слоаны – порядочные, честные и уважаемые люди. Но когда все дела переделаны, они становятся Слоанами, и этим все сказано!..

Марилла кивнула. Стороннему наблюдателю утверждение, что Слоаны есть Слоаны, не дало бы пищи для размышлений и, возможно, показалось бы абсурдным. Но Марилла все поняла. В каждом поселке есть такая семья: хорошие, честные, добропорядочные люди, которые, тем не менее, всегда остаются СЛОАНАМИ, независимо от того, говорят они на человеческом или на ангельском языках.

А Гильберт с Энни пребывали в счастливом неведении относительно того, что их будущее было уже заранее решено миссис Рейчел… Они спокойно прогуливались среди теней в Охотничьих Угодьях. Вдали холмы, по склонам которых расположились поля, купались в янтарных лучах закатного солнца; небо было местами бледно-розовое, местами бледно-голубое. Ельник словно полыхал в лучах заката и, казалось, был сделан из бронзы. Длинные тени далеких елей как бы служили границей лугов на высоких холмах. Вокруг них ветерок играл еловыми веточками; он нес с собою дыхание осени.

– В этих лесных «угодьях» и впрямь можно теперь поохотиться – за старыми воспоминаниями! – сказала Энни, наклоняясь, чтобы сорвать папоротник, покрытый белым инеем, точно восковым налетом. – Мне все кажется, что две маленькие девочки, Диана и Энни Ширли, до сих пор играют здесь, в Охотничьих Угодьях, и сидят в сумерках у Потока Дриады в ожидании привидений… А знаете, у меня и теперь мурашки бегут по коже, когда приходится идти по этой тропинке после наступления темноты! Особенно один созданный нами образ – фантомчик убиенного малыша – внушает мне страх и ужас. Он подкрадывается сзади и кладет холодные пальчики на вашу руку… Когда я прохожу здесь в сумерках, никак не могу избавиться от ощущения, что он где-то рядом и преследует меня. Не боюсь ни Даму в белом, ни человека без головы, ни скелетов! Но лучше бы наша фантазия никогда не создавала этот фантом! Марилла с миссис Берри просто встали в позу, когда узнали об Охотничьих Угодьях! – засмеявшись, завершила Энни экскурс в историю.

Через лес, к болоту, пролегли многочисленные просеки, усыпанные багряной листвой. Между деревьев дрожали на ветру паутинки. Миновав плантацию близко посаженных друг к другу, покрытых шишками елей и солнечную долину с кленами вдалеке, они нашли, наконец, то чудо, о котором говорил Гильберт.

– Ну вот, мы и пришли, – удовлетворенно молвил он.

– Яблонька! Прямо здесь! – в восторге воскликнула Энни.

– Да, настоящая плодоносная яблонька здесь, среди сосен и берез за милю от садов! В один прекрасный день я проходил мимо этого места и обнаружил здесь это чудо. Это было весной, и дерево стояло все в белых цветах. И я решил, что вернусь сюда осенью, когда созреют яблоки. Смотрите, сколько их! Они достаточно хороши, такого же цвет, как и коричные, но только еще более румяные. Обычно на диких яблонях яблоки зеленые и невкусные.

– Наверное, она выросла из чудом занесенного сюда семечка, – мечтательно молвила Энни. – И чудом прижилась, выросла и стала такой красавицей среди всего чужого! Какая молодец! Да, вне всякого сомнения перед нами – чудо!

– Там, на поваленном дереве, мох словно подушка… Отдохните, Энни! Представьте, что это ваш лесной трон! А я вскарабкаюсь на яблоню, чтобы сорвать несколько яблок. Высоко растут! Лучше было бы прийти сюда засветло.

Яблоки действительно оказались превосходными. Под тонкой коричневой кожицей белела мякоть с едва различимыми красными прожилками. Помимо отменного вкуса, для них был характерен еще и особый аромат, которого лишены обычные, садовые яблоки.

– Едва ли райское яблоко было таким соблазнительным, – облизнулась Энни. – Но… не пора ли нам по домам? Послушайте, еще три минуты тому назад смеркалось, а теперь все в лунном свете! Жаль, что мы пропустили переходный момент. Но, думаю, подобное заметить практически невозможно.

– Давайте пойдем обратно вокруг болота и по Аллее Влюбленных! Вы все так же сердитесь, Энни, как тогда, когда мы выходили из дома?

– Теперь нет, конечно. Эти яблоки – словно манна небесная для страждущей души… Кажется, я полюблю Редмонд и проведу в нем четыре прекрасных года.

– А когда они пролетят, тогда что?

– А это уже – новый поворот дороги, – улыбнулась Энни. – Не знаю, что там за ним. Лучше и не знать!

Аллея Влюбленных, освещенная тусклым лунным светом, в ту ночь казалась самым романтическим местом на свете. Они медленно шли, храня тишину, более «красноречивую», чем любой разговор.

«Если бы Гильберт всегда был таким, как сегодня вечером, у нас бы все шло, как по маслу», – размышляла Энни.

А Гильберт украдкой смотрел на нее. В своем легком платье она напоминала ему изящный белый ирис.

«Когда же ты, наконец, обратишь на меня внимание, Энни?» – подумал он, лелея слабую надежду в душе.

Глава 3. Расставания и встречи

Утром следующего дня Чарли Слоан, Гильберт Блиф и Энни Ширли отбыли из Эвонли. Последняя надеялась, что погода окажется хорошей. Диана взялась отвезти ее на станцию, и подругам очень хотелось, чтобы эта последняя езда вместе доставила им обеим удовольствие. Но когда в воскресенье вечером Энни отправилась спать, она услышала, как за окнами усадьбы Грин Гейблз порывистый восточный ветер возвестил о непогоде… Проснувшись, Энни убедилась, что погода действительно испортилась; по оконному стеклу барабанили капли дождя, а вся серая, темная поверхность пруда была покрыта расширяющимися кругами; над холмами и морем спускался туман, и весь мир казался скучным и унылым. Энни оделась быстро этим ранним серым утром; нужно было поспешить, чтобы не опоздать на поезд, чей график движения соответствовал пароходному расписанию. Она тщетно пыталась удержать непрошенные слезы, навернувшиеся на глаза. Девушка покидала дом, который стал ей так дорог; быть может, она уже никогда сюда не вернется! Конечно, она постарается выбираться в Эвонли на каникулы… Но все же одно дело проводить каникулы, и совсем другое дело жить здесь. Вот он, ветер перемен!..

Все здесь было таким дорогим и близким сердцу. И эта маленькая светлая комнатка в восточном крыле, в которой жили девичьи мечты, и старушка Снежная Королева под окном, и Поток Дриады, Охотничьи Угодья и Аллея Влюбленных… Как покинуть тысячу и одно заветное место, где царствуют воспоминания прошлых лет? Да сможет ли она быть счастливой в других местах?!

В то утро даже завтрак в Грин Гейблз представлял собой весьма унылое зрелище. Дэви, вероятно, первый раз в своей жизни не притронулся к каше и бессовестно ронял в нее слезы. Казалось, у всех пропал интерес к еде, за исключением, конечно, Доры, поглощавшей свою порцию с завидным аппетитом. Дора, подобно знаменитой Шарлотте – той самой «благоразумной» особе, которая продолжала резать хлеб и намазывать на него масло, когда тело ее безумного возлюбленного отправлялось в последний путь, – принадлежала к числу тех счастливых созданий, которые редко утрачивают вкус к жизни. Восьмилетнюю девочку почти невозможно было ничем «пронять». Да, она очень сожалеет, что Энни уезжает, но… это не причина для того, чтобы пренебрегать вкусными яйцами-пашот на поджаренных хлебцах! Еще чего!.. Увидев, что Дэви не торопится съесть их, девочка добровольно помогла ему с ними расправиться…



Точно в назначенный час, подъехала на дрожках раскрасневшаяся Диана, закутанная в плащ-дождевик. Настало время проститься. Миссис Линд вышла из своей комнаты, чтобы заключить Энни в объятия и напомнить ей еще раз, чтобы берегла здоровье несмотря ни на что.

Строгая Марилла с сухими глазами «клюнула» Энни в щеку и сказала, что надеется, что она сразу же напишет им, как только прибудет на место. Случайному наблюдателю могло бы показаться, что Мариллу мало занимает предстоящий отъезд Энни. Но если бы он заглянул ей в глаза…

Дора чмокнула отъезжающую в щеку и выдавила из себя две слезинки «по случаю». А Дэви, проплакавший на ступеньках крыльца все время после окончания завтрака, вообще отказался прощаться. Когда Энни направилась к нему, чтобы сказать прощальные слова, он вскочил на ноги и, стрелой взбежав вверх по лестнице, спрятался в чулане, где висела одежда, и не выходил оттуда. Его приглушенные рыдания были последними звуками, которые донеслись до Энни из Грин Гейблз, когда девушка покидала усадьбу.

Всю дорогу, пока они ехали, лил сильный дождь. Нужно было добраться до станции в Брайт Ривер, так как расписание «кукушки» из Кармоди не соответствовало графику движения пароходов. Чарли и Гильберт уже ждали на платформе, когда Диана с Энни прибыли на станцию. Машинист уже дал сигнал садиться, и Энни едва хватило времени, чтобы взять билет, сдать чемодан в багажное отделение, торопливо попрощаться с Дианой и вскочить в поезд. Ах, как бы ей хотелось вернуться в Эвонли обратно вместе с подругой! Она чувствовала, что умирает от тоски по дому. Хоть бы этот несчастный дождь перестал хлестать! Казалось, весь мир плачет по ушедшему лету и былым радостям. Даже присутствие Гильберта ее не утешало, ибо рядом вертелся Чарли Слоан, а слоанизм можно переносить только в хорошую погоду… В дождь же он совершенно невыносим!

Однако, когда пароход вошел в бухту Шарлотта-Тауна, все изменилось к лучшем. Дождь прекратился, и в просветы между облаками начали падать на землю и воду золотые солнечные лучи. Морские волны, серые при ином освещении, вдруг окрасились в медный цвет; солнце позолотило туманы, окутавшие красные берега острова, и все теперь в природе предвещало, что, наконец, установится хорошая погода. Кроме того, Чарли здорово мутило, и он вынужден был спуститься вниз, оставив Энни и Гильберта вдвоем на палубе.

«Я даже рада тому, что у всех Слоанов – морская болезнь. Стоит им только взглянуть на воду, как их уже мутит! – безжалостно думала Энни. – Каково было бы бросать прощальный взгляд на «родные берега», если бы Чарли стоял рядом и лез со всякой сентиментальной чепухой?!»

– Ну вот, нас уже там больше нет, – сказал Гильберт, и в голосе его отсутствовали сентиментальные нотки.

– Да, и я чувствую себя так же, как байроновский Чайльд Гарольд! Только перед нами вырастают отнюдь не родные берега, – грустно заметила Энни, смахивая слезу. – Нова Скотия, вот что это, я полагаю! Родные земли для нас те, которые мы любим больше всех. И для меня это добрый старый Остров Принца Эдуарда. Даже не верится, что я прожила на нем только часть своей жизни. Те одиннадцать лет, которые прошли в иных местах, кажутся мне теперь дурным сном. Семь лет назад я впервые взошла на борт судна – в тот вечер, когда миссис Спенсер везла меня из Хоуптауна. Вспоминаю себя в том ужасном полушерстяном платье и измятой матросской бескозырке, с восторженным любопытством обозревавшую палубу и каюты. В тот ясный день красные берега острова просто горели на солнце! И вот я снова пересекаю пролив, но уже при иных обстоятельствах… О, Гильберт, надеюсь, мне понравятся Редмонд и Кингспорт, хотя… я в этом не уверена!

– К чему вы клоните, Энни?

– Я словно погружаюсь в трясину одиночества, а от тоски по дому просто едет крыша!.. Три года я мечтала уехать в Редмонд; вот я, наконец, отправилась в путь, и… горю желанием вернуться обратно! Да, ладно!.. Стоит мне как следует выплакаться, и я снова стану эдаким веселым философом в юбке!.. И я это обязательно сделаю. Слезы найдут выход, как только я окажусь в комнате, которую сниму, и буду готовиться ко сну. И тогда Энни снова станет Энни!.. Но, пока я не найду дом, где остановлюсь – не пролью ни слезинки… Интересно, а Дэви уже вышел из чулана?..

В девять часов вечера поезд прибыл в Кингспорт, и они увидели полное народа бело-голубое здание станции.

Энни бы и вовсе растерялась, не схвати ее за руку Присцилла Грант, которая прибыла в Кингспорт еще в субботу.

– Ну, наконец-то, дорогая! – воскликнула она. – Полагаю, вы устали не меньше, чем я сама, когда в субботу вечером сюда приехала!

– Усталость? Не говорите мне о ней, Присцилла! Да, я устала и выгляжу как бледная немощь. Я чувствую себя, словно какая-нибудь деревенская девчонка лет десяти! Бога ради, помогите своей бедной, одичавшей подруге найти укромное местечко, чтобы они могла прийти там в себя!

– Отправимся прямо в дом, в котором будем снимать комнаты! Экипаж уже ждет нас снаружи.

– Какое счастье, что вы со мной, Присси! Если бы вас здесь не было, я, конечно, уселась бы на чемодан и залилась горючими слезами… Как это чудесно, видеть знакомое лицо в толпе чужих!

– Уж не Гильберт ли Блиф там, Энни? Как он повзрослел за последние годы! Когда я преподавала в Кармоди, он был еще школьником, юнцом безусым! Ну а это не кто иной, как Чарли Слоан, разумеется! А вот он не изменился! При всем желании не смог бы! Он выглядит точно так же, как в детстве, и таким же и останется, когда ему стукнет восемьдесят!.. Вот так, дорогая! А дома мы будем через двадцать минут!

– Дома!.. – вздохнула Энни. – Вы имеете в виду, что мы войдем в какой-то ужасный дом и в еще более ужасную комнату с видом на грязный задний двор, комнату, которая сдается внаем?

– Да это вовсе не ужасный дом, девочка моя!.. Кстати, а вот и наш кэб. Прыгайте в него, а извозчик позаботится о вашем чемодане… Да дом, где мы остановимся, хорош во всех отношениях! Вы и сами это увидите после того, как хорошенько отоспитесь, и ваши… синюшные щечки вновь приобретут розовый цвет. Этот большой, серый, каменный дом на Сейнт-Джон-стрит полон старинной мебели. Он выдержан в одном из лучших архитектурных стилей Редмонда. В нем некогда проживал один известный господин, однако особняки на Сейнт-Джон-стрит во многом уступают современным постройкам. Они такие огромные, что хозяева пускают жильцов просто ради того, чтобы заполнить пустое пространство. Поэтому, наши хозяйки заинтересованы в том, чтобы произвести на нас впечатление. Они очень деликатны, – это я, разумеется, о хозяйках!

– И сколько же их?

– Две. Мисс Ганна Гарвей и мисс Ада Гарвей. Они обе – близнецы, и им лет по пятьдесят.

– Судьба у меня такая – все время попадать на близнецов, – улыбнулась Энни. – Где бы я ни была, уж они всегда отыщутся…

– О, так они выглядят сейчас совсем не как близнецы, дорогая! После достижения тридцатилетнего возраста они фактически перестали ими быть! Мисс Ганна Гарвей продолжала стареть, а мисс Ада – нет! Не знаю, улыбается ли когда-нибудь мисс Ганна; пока мне еще не удавалось поймать ее на этом! А вот ее сестра все время улыбается, в том-то и штука. Впрочем, они обе – милые и добрые женщины и берут двух жильцов на год, поскольку практичная мисс Ганна не желает, чтобы комнаты пустовали, а вовсе не потому, что на это их толкает нужда. Мисс Ада с субботнего вечера подчеркнула это в разговоре со мной раз семь. Мы с вами будем жить… в разных комнатах рядом с холмом! Моя комната выходит окнами на задний двор, а ваша – на старое кладбище, что по другую сторону Сейнт-Джон-стрит.

– Звучит не слишком оптимистично, – поежилась Энни. – Лучше бы мне жить в той, другой комнате, с видом на задний двор…

– Нет, нет, постойте! Вам понравится, когда вы увидите Сейнт-Джон-стрит. Это улица расположена в красивом старом районе. А кладбище такое старинное, что уже больше не функционирует. Оно стало одним из достопримечательных мест Кингспорта. Вчера у меня даже улучшилось настроение, когда я решила по нему прогуляться!.. Там высокая каменная ограда, и вокруг растут огромные деревья. Вдоль дорожек – тоже ряды исполинских деревьев! А еще везде, разумеется, старинные надгробия с полустертыми, неразборчивыми надписями. Попробуйте прочесть их, Энни, когда пойдете туда. Сейчас, само собой, там никого не хоронят. Но вот несколько лет назад был сооружен красивый мемориал в честь солдат из Нова Скотии, погибших в Крымской войне. Он стоит как раз напротив входа; вот уж где простор для воображения, как вы когда-то говорили! Ну, наконец-то несут ваш чемодан, и… мальчики, кажется, хотят сказать вам до свидания. Энни, я и в самом деле должна пожать руку Чарли Слоану? Его руки всегда такие холодные, и мне кажется, будто я притрагиваюсь к рыбине… Пусть они как-нибудь навестят нас. Мисс Ганна вполне серьезно предупредила, что мы можем приглашать молодых джентльменов два раза в неделю по вечерам, и, естественно, в «цивилизованные» часы. А мисс Ада добавила, улыбаясь, чтобы мы следили, чтобы они ненароком не уселись на ее красивые подушки. Я пообещала, что мы проследим. Но кто его знает, где им еще садиться, поскольку подушки там абсолютно везде! Разве что им придется сидеть на полу… А еще у мисс Ады на пианино – такая милая баттенбургская вещица…

Пока Присцилла рассказывала, Энни не переставала смеяться. Ее веселая болтовня поднимала девушке настроение; тоска по дому уже больше не одолевала Энни так сильно, даже когда она, наконец, осталась одна в своей маленькой спальне. Она подошла к окну и выглянула на улицу.

Улица была темной и пустынной. На противоположной ее стороне виднелись кроны деревьев старого Сейнтджонского кладбища, на которые проливала свой свет луна. В темноте можно было различить очертания огромной головы каменного льва на мемориальном комплексе, что в начале кладбища. Энни не верилось, что она покинула Грин Гейблз только этим утром. День, полный перемен и переездов, показался ей долгим-предолгим.

– Вот эта же самая луна сейчас освещает и Грин Гейблз, – подумала она. – Но… лучше мне не возвращаться к мыслям о доме, чтобы снова не впасть в тоску. Даже плакать я не стану! Отложим плач до более подходящего момента. А сейчас я спокойно и благоразумно отправлюсь в постель и усну…

Глава 4. Чудачка

Кингспорт – милый старый городок, основанный еще в период колонизации. Он окутан атмосферой прошлого и напоминает стареющую леди, наряжающуюся в одежды, которые носили в дни ее молодости. И там, и здесь современность вторгается в прошлое, но «сердце его все еще бьется по-старому»… В городке этом – масса достопримечательностей; над ним витают старинные легенды… Когда-то это был просто пограничный форт в глуши, и индейцы не давали поселенцам «спать спокойно», время от времени совершая набеги. Затем он долго служил яблоком раздора для французов и англичан, попеременно переходя в руки то одних, то других. После каждого сражения и «смены власти» на нем оставались глубокие шрамы.

В городском парке сохранилась старая пороховая башня, на стенах которой туристы повсюду оставили свои автографы; можно было также полазить по развалинам французской крепости, что на холмах за городом, и лицезреть старинные артиллерийские орудия на нескольких площадях Кингспорта. Конечно, другие исторические места тоже представляли собой большой интерес, но, пожалуй, самым впечатляющим из них по праву считалось Сейнтджонское кладбище в центральной части города. По двум его границам проходили тихие улочки со старинными домами, а по двум другим – оживленные, современные проезды. Каждый уроженец Кингспорта мог бы похвастать тем, что его предки покоятся здесь, и даже показать треснувшие или вовсе развалившиеся могильные плиты, испрещенные надписями, удостоверивающими наиболее важные вехи их биографий. Большей частью, старинные надгробия не отличались особым искусством исполнения. В основном они были сооружены из грубо обработанного коричневого или серого камня, и только некоторые из них покрывал орнамент. Иногда на надгробиях можно было обнаружить череп и скрещенные кости, и этот ужасный «декоративный элемент» порой соседствовал с головками херувимов… Многие из надгробий плохо сохранились, а иные являли собой… осколки прошлого. Время повсюду оставило свой след; на одних плитах надписи полностью стерлись, а для того, чтобы разобрать их на других, потребовался бы опытный дешифровальщик… Сейнтджонское кладбище – очень спокойное и тенистое; оно ведь окружено и пересечено рядами вязов и ив, под сенью которых усопшие, должно быть, спят без сновидений, убаюканные ветрами и шелестом листвы, поющими колыбельную над их головами. Ничто не тревожит их вечного покоя, даже оживленное движение за кладбищенской оградой.

Около полудня следующего дня Энни впервые отправилась на прогулку по Сейнтджонскому кладбищу. Потом она частенько приходила сюда.

Утром они с Присциллой ездили в Редмонд и зарегистрировались как студентки. Иных дел на этот день у них намечено не было. Девушки радовались возможности поскорее сбежать из колледжа, поскольку почувствовали себя неуютно в толпе студентов, большинство которых выглядело совсем не так, как они сами. Угадать, откуда вся эта незнакомая молодежь, было весьма сложно.

Новоприбывшие стояли в разрозненных группках по трое или парами и подозрительно друг друга оглядывали. Более «умудренные житейским опытом» первокурсники толпились на лестничной площадке у входа и весело что-то выкрикивали во всю мощь молодых глоток, задирая своих исконных «врагов» – второкурсников. Последние время от времени важно прогуливались рядом, бросая презрительные взгляды на «молокососов», облепивших лестницу. Гильберта с Чарли нигде не было видно.

– Никогда бы не подумала, что в один прекрасный день мне так захочется видеть Слоана, – заметила Присцилла, когда они пересекали двор колледжа. – Я бы в полном экстазе заглянула в его выпученные глаза. По крайней мере, в его-то глаза я смотрела уже не раз!

– О, – вздохнула Энни, – не могу передать, какой потерянной я себя ощущала, стоя в очереди, чтобы записаться в колледж. Наверное, малюсенькая капелька в огромном море чувствует себя куда лучше… Не слишком приятно считать себя полным ничтожеством, и совершенно невыносимо понимать, что так может продолжаться всегда. Но именно так я и думаю. Уже начинает казаться, что меня невозможно разглядеть невооруженным глазом, и кто-нибудь из высокомерных второкурсников не ровен час раздавит меня. И окажусь я на кладбище, не отпетая и не оплаканная, лишенная даже последних почестей…

– Вам стоит дождаться следующего года, – возразила на это Присцилла. – Тогда и мы станем такими же чопорными второкурсницами. Пожалуй, еще заткнем их всех за пояс! Конечно, не очень-то приятно осознавать, что ты маленькая. Но, поверьте, ничуть не лучше чувствовать себя слишком большой и неуклюжей! Вот мне, например, кажется, что я возвышаюсь над всем Редмондом. Наверное, я ощущаю себя эдакой каланчей из-за того, что на пару дюймов выше любого из этой толпы! Уж мне-то не надо бояться быть раздавленной второкурсниками. Они попросту примут меня за слониху или перезрелую островитянку, питающуюся одним картофелем…

– Полагаю, проблема в том, что мы не можем простить большому редмондскому колледжу то, что он совсем не похож на нашу маленькую Королевскую Академию, – сказала Энни, собирая в кулачок всю свою волю, чтобы не казаться такой уж беззащитной. – Покидая Академию, мы всех там знали, к тому же у нас был определенный статус. Думаю, что бессознательно мы чувствовали, что судьба забросит нас в Редмонд, и спешили не упустить свое. А теперь кажется, будто мы теряем почву под ногами! Какое счастье, что ни миссис Линд, ни миссис Элиша Райт не знают и никогда не узнают мое теперешнее состояние! Каждая из них непременно заметила бы с явным удовлетворением: «А что я вам говорила!» И, будьте уверены, это стало бы началом конца! А мы, похоже, в самом начале пришли к концу!

– Уж это точно! Ну, наконец-то в вас снова заговорила Энни-философ! Ничего, очень скоро мы адаптируемся и перезнакомимся, и все пойдет на лад. Энни, а вы заметили девушку, которая все утро простояла возле дверей раздевалки колледжа? Я имею в виду ту, хорошенькую, с карими глазами и чувственным ротиком.

– Да, конечно. Я ее запомнила, потому что она показалась мне такой же одинокой, остро нуждающейся в поддержке друзей, как и я сама. Но у меня есть вы, а у нее, похоже, никого!

– Думаю, она тоже почувствовала, что предоставлена самой себе. Я заметила, как несколько раз она порывалась подойти к нам, но так и не сделала этого, – должно быть постеснялась. А жаль! Если б я не выглядела, как вышеупомянутая слониха, можно было бы и самой подойти к ней. Но не так-то просто пройти «слоновьей походкой» через зал, когда все эти мальчишки улюлюкают на лестнице! Она показалась мне самой хорошенькой из всех зарегистрировавшихся девушек, но, видно, даже красота бессильна сегодня что-либо изменить!» – с усмешкой заключила Присцилла.

– После ланча я намерена посетить Сейнтджонское кладбище, – сказала Энни. – Не уверена, что это действительно то место, где можно отвести душу, но больше нигде в округе нет деревьев, а они так нужны мне! Сяду на какую-нибудь старую плиту и представлю, что я – в лесу Эвонли…

Однако ничего подобного Энни не сделала. Сейнтджонское кладбище оказалось настолько достопримечательным, что девушка на все смотрела широко открытыми глазами. Они вместе с Присциллой вошли вовнутрь через ворота и миновали простую, но массивную арку, увенчанную гербом Англии – каменным львом.

– У Инкермана ежевика

кровью обагренна,

Да будут те суровые

вершины

незабвенны

в веках!

процитировала Энни и ее охватила дрожь… Девушки оказались в тенистом, прохладном, зеленом уголке, где даже ветер дул тихо-тихо. Они бродили то здесь, то там по заросшим травой дорожкам, читая древние, затейливые эпитафии, высеченные на каменных плитах в те незапамятные времена, когда умели жить красиво…

– Здесь Господь упокоитъ тело Альберта Крофорда, эсквайра, – читала Энни полустертую надпись на серой могильной плите, – верой и правдой служившего Его Величеству, будучи главою артиллерийского управления Кингспорта. До 1763 года от Р.Х., то есть до заключения мира, он служилъ в армии и оставилъ ее лишь когда занедужилъ. Он былъ славным офицером, достойнейшим из мужей, лучшим из отцов, преданным другом. Он умеръ 29-го октября 1792 года от Р.Х. в возрасте 84 летъ.» Ну, эта эпитафия и вам подойдет, Присси! Сколько она оставляет простора для воображения! Да, такая жизнь, несомненно, была полна приключений! А что касается личностных качеств мистера Крофорда, то человечество, исходя из того, что здесь сказано, их высоко оценило. Только вот пока он жил на этом свете, говорили ли они ему все это?!

– А вот еще, послушай, – сказала Присцилла. – «Памяти Александра Росса, почившего 22 сентября 1840 года от Р.Х. в возрасте 43-х летъ. Сия могильная плита воздвигнута в знак любви тем, кому оный господинъ прослужилъ верой и правдой 27 летъ и посему удостоился дружбы, полного доверия, и признательности».

– Очень хорошая эпитафия, – задумчиво произнесла Энни. – Я бы лучшей и не пожелала… Мы все в своем роде слуги, и если на могильных плитах пишут со всей ответственностью о нашей честности, – это все, что нам нужно. А вот здесь – очень трогательное маленькое надгробие из серого камня, Присси: от родителей любимому ребенку… А вот еще одна могильная плита. Но тот, для кого она была сооружена, покоится где-то в другом месте. Интересно, где эта безымянная могила? Знаете ли, Прис, все современные кладбища явно уступают этому, старинному. Вы оказались правы, я буду часто сюда приходить. Мне здесь уже нравится! Но, как я погляжу, мы с вами не одни в этом месте: вон там, в конце дорожки, маячит девичья фигурка!

– Да, и, между прочим, это фигурка той самой девушки, которой мы заинтересовались сегодня утром в Редмонде! Я уже минут пять не спускаю с нее глаз. Раз шесть девушка намеревалась подойти ближе по дорожке, и столько же раз она поворачивала обратно. Либо она невероятно стеснительная, либо у нее что-то на уме. Пойдемте, познакомимся с ней! По-моему, здесь, на кладбище, завязывать знакомства куда легче, чем в Редмонде.

И девушки пошли по поросшему травой проходу к незнакомке, усевшейся на серую плиту под развесистой ветлой. Незнакомая девушка и в самом деле была хорошенькой. Ее яркая, необычайная красота сразу очаровывала. Волосы ее, гладкие и блестящие, напоминали по цвету спелый лесной орех, а щеки покрывал нежный румянец. Карие глаза кротко смотрели из-под красиво очерченных, черных бровей, а губки были красными, словно лепестки розы. Под длинной юбкой хорошего коричневого костюма виднелись ножки, обутые в модные туфельки. А над шляпкой из темно-розовой соломки, украшенной желтыми и коричневыми маками, вне всякого сомнения потрудился мастер из модного салона. Глядя на нее, Присцилла даже подумала, что шляпник из их провинциального ателье явно «прошляпил» ту шляпку, которую изготовил для нее. А Энни стало неловко из-за своей блузки, сшитой ею самой и подогнанной после примерки не без помощи миссис Линд. Убогая одежда в сравнении с элегантным нарядом незнакомки! На мгновение девушки даже усомнились в том, правильно ли они поступили, что подошли первыми.

Но они уже остановились и повернулись к серой плите. Ретироваться было поздно, ибо кареглазая девушка, очевидно, решила, что они намереваются с ней заговорить. Она тотчас же поднялась и сделала несколько шагов им навстречу, протягивая руку с веселой, дружеской улыбкой; нет, она отнюдь не стеснялась, и едва ли у нее была какая-нибудь «задняя мысль».

– О, мне так хотелось с вами познакомиться! – с жаром воскликнула она. – До смерти хотелось! Сегодня утром я вас обеих видела в Редмонде. Правда, там было просто кошмарно? Впервые я подумала, не лучше ли мне остаться дома да выйти замуж!

Энни и Присцилла при этом признании не удержались от смеха. Кареглазая девушка тоже засмеялась.

– Я правда могла бы, понимаете? Давайте посидим на этой могильной плите и познакомимся! Это не составит нам труда! Я ведь знаю, мы рождены для дружбы друг с другом! Поняла это, как только увидела вас утром в Редмонде. Мне так хотелось подойти прямо к вам и обнять вас обеих!

– Почему же вы этого не сделали? – спросила Присцилла.

– Никак не могла решиться! Я всегда так – в плену у собственной нерешительности! Стоит мне принять какое-нибудь решение, как сразу начинают одолевать сомнения, а стоит ли это делать! Это мой страшный недостаток, но уж такой я уродилась, и не нужно ругать меня за это, как делают некоторые! Так что я просто никак не могла заставить себя подойти к вам первой. Но, поверьте, мне этого так хотелось!

– Мы думали, что вы слишком стесняетесь, – заметила Энни.

– Да нет же, дорогая! Стеснительность не входит в число многочисленных отрицательных качеств – или добродетелей! – Филиппы Гордон. Для краткости зовите меня Фил! А как я могу обращаться к вам?

– Это – Присцилла Грант, – кивнула в сторону подруги Энни.

– А это – Энни Ширли, – в свою очередь представила подругу Присцилла.

– Мы обе – с островной части, – одновременно выпалили девушки.

– А я родом из Болинброка, из Нова Скотии, – сказала Филиппа.

– Из Болинброка! – воскликнула Энни. – Ведь именно в нем я и родилась!

– В самом деле?! Значит вы тоже в своем роде аристократка?

– Вовсе нет, – возразила Энни. – Не Дэн ли МакКонелл сказал, что даже если человек родился в стойле, это не означает, что он – лошадь! Я – островитянка до мозга костей!

– Ну, во всяком случае, я рада, что мы с вами – землячки. Хорошо, что вы родились в Болинброке! Это нас роднит, и теперь мне проще будет делиться секретами с вами, ведь вы мною уже не воспринимаетесь, как чужая. Я не могу держать секретов в себе! Бесполезно и пытаться. Это – худший из моих недостатков, ну и еще, как уже было сказано, нерешительность. Вы не поверите, полчаса я решала, какую шляпку надеть, чтобы прийти сюда – СЮДА, на кладбище!.. Вначале я склонялась к тому, чтобы надеть коричневую с пером; но стоило лишь мне ее примерить, как я решила, что вот эта, розовая, с широкими полями подойдет куда больше. Когда же она уже была зафиксирована на голове, я вновь стала подумывать о том, чтобы надеть коричневую. В конце концов пришлось положить их рядом на кровать, закрыть глаза и направить на них шляпную булавку. Булавка указала на розовую, так я ее и надела! Она очень милая, не правда ли? И, вообще, как, по-вашему, я выгляжу?

Этот несколько наивный вопрос, заданный серьезным тоном, вновь заставил Присциллу рассмеяться. Но Энни, импульсивно пожимая руку Филиппы, ответила:

– Сегодня утром мы решили, что вы – самая хорошенькая девушка в Редмонде!

Филиппа ослепительно улыбнулась, показывая белые маленькие зубки.

– Я и сама так подумала, – призналась она, приводя девушек в крайнее удивление. – Но кто-то должен был это подтвердить, так как я и этого никак не могла утверждать совершенно определенно. Стоило мне подумать, что я ничего, как сомнение вновь меня одолело! К тому же старая тетка моя – не сахар; она все время заводит одну и ту же песню: «Ты была таким очаровательным ребенком! Странно, почему дети так меняются, когда вырастают?» Вообще я люблю тетушек, но только не старых зануд! Если вам это не трудно, пожалуйста, почаще говорите мне, что я хорошенькая! Мне от этого легче становится на душе… А я в свою очередь осыплю комплиментами вас; буду очень признательна, если вы согласитесь! Не беспокойтесь, на это у меня хватит решимости!

– Спасибо! – засмеялась Энни. – Но вам не стоит беспокоиться, ведь у нас с Присциллой не возникает никаких сомнений относительно того, как мы выглядим…

– Так вы смеетесь надо мной! Я знаю, по-вашему, я сущая наивняшка, на самом же деле – нет! Во мне нет ни капли наивности. Просто я не стесняюсь делать комплименты другим девушкам, если они их заслуживают. Я так рада, девочки, что познакомилась с вами! Приехала я сюда в субботу и просто умирала от тоски по дому. Это чувство изводит нас, не правда ли? В Болинброке я занимаю определенное положение, а здесь – невесть кто! Тоска зеленая! Кстати, а где вы остановились?

– В доме тридцать восемь на Сейнт-Джон-стрит.

– Все теплее и теплее! Я живу рядом, на углу Воллас-стрит. Впрочем, не могу утверждать, что в восторге от дома, в котором квартируюсь. Он такой мрачный и пустой, к тому же мои окна выходят на закопченный задний двор. А это – самое ужасное место в мире! Что касается котов, то, конечно, все кошачье племя города Кингспорта не может собираться там одновременно. Но, по крайней мере, добрая его половина преспокойно это делает! Обожаю домашних кисок, довольно мурлыкающих, свернувшись калачиком на коврике у веселого комелька. Но кошки в полночь на задворках превращаются в маленьких тигров! В первую ночь, как я сюда приехала, я выла, не переставая. То же самое делали и коты под окном… Посмотрели бы вы, на что был похож мой нос утром! Зачем только я уехала из дому?!

– Но как вы могли решиться на то, чтобы приехать в Редмонд, раз вы всегда во всем сомневаетесь? – с удивлением спросила Присцилла.

– Господь с вами, дорогая! Это все мой отец. Не знаю почему, но он буквально загорелся идеей отправить меня в колледж. Не правда ли, странно, что я буду учиться на бакалавра искусств? Уж это точно! Но здесь ничего не поделаешь. Впрочем, мозгов у меня хватает!

При этих словах Филиппы Присцилла неопределенно хмыкнула.

– Да, да! Но только шевелить ими трудновато! А бакалавры все такие ученые, степенные, умные, словом, серьезные люди, на мой взгляд! Нет, в Редмонд я вовсе не рвалась. Приехала сюда только для того, чтобы угодить отцу. Он такой душка! Кроме того, если б я осталась дома, то не миновала бы брачных уз. Мама хотела выдать меня замуж… Определенно этого хотела! Вот в ком решимости хоть отбавляй, так это в моей родительнице! Но я бы отложила это дело на несколько лет. Надо же и порезвиться всласть прежде, а уж потом можно и остепениться. Как ни абсурдна мысль о том, что я могу стать бакалавром искусств, еще страннее мне кажется перспектива заделаться образцовой женою… Мне всего восемнадцать!.. Итак, резюме: лучше торчать здесь, в Редмонде, чем потерять личную свободу, выйдя замуж. К тому же, думаете, это так уж просто решить, на ком остановить свой выбор?!

– А что, претендентов – хоть отбавляй? – фыркнула Энни.

– Куча. Мальчишки складываются штабелями у моих ног! Но из всех, кого я знаю, действительно стоящих только двое. Остальные – зеленые юнцы, либо без гроша в кармане. Но мне ведь нужен состоятельный мужчина.

– А зачем?

– Дорогуша, вы же не сможете представить меня женой нищего, не правда ли? Ничего делать я не умею. Кроме того, перед вами весьма притязательная особа. Нет уж, если выходить замуж, то за такого мужчину, у которого денег куры не клюют… Итак, у меня остается два достойных варианта! Однако, выбрать кого-либо из них ничуть не легче, чем из двухсот ухажеров! Уж я-то знаю, стоит мне остановить свой выбор на одном из них, как вся моя будущая жизнь будет отравлена мыслью, что я ошиблась, не выйдя замуж за другого.

– А вы что, любите… их… обоих? – не без колебаний спросила Энни. Не так-то просто говорить с почти незнакомым человеком о великих тайнах и трансформациях жизни.

– Господи боже мой, да нет же! Я не в состоянии кого-нибудь любить, кроме… себя, разве что! Любовь порабощает, если хотите! И мужчины вовсю пользуются нашей слабостью, чтобы причинять нам боль. Я б испугалась!.. Нет, нет, Алек и Алонсо – милые ребята. Мне они оба очень дороги, так что даже не знаю, кто из них лучше. В том-то и загвоздка… Алек красивее, конечно. Вы ж понимаете, что я не могу стать женою какого-нибудь уродца! Характер у него тоже – то, что надо. Кроме того, он кудрявый и темноволосый, что очень ему к лицу. Пожалуй, Алек слишком хорош… А на что мне идеальный муж? Не к чему и придраться!

– Ну так выходите замуж за Алонсо! – мрачно сказала Присцилла.

– За парня с таким именем?! – воскликнула Фил и скорбно добавила:

– Боюсь, я не смогу этого вынести. Но вот носик у него такой правильной формы! Хорошо, если в семье пойдут такие носы… У меня нос еще ничего, как и у всех Гордонов. Но вдруг со временем он изменится и станет похож на носы Бирнов? Каждый день я озабоченно проверяю, сохраняет ли он гордоновскую форму. Мама моя из семейства Бирнов, и нос у нее – типичный бирновский… Возможно, вы и сами в этом убедитесь. Обожаю хорошенькие носики… Как у Энни Ширли, например! Нос Алонсо – серьезный аргумент в его пользу. Но… АЛОНСО! Нет, разве я могу решить?! Если бы можно было, как в случае со шляпками: просто поставить их рядом друг с другом, закрыть глаза и ткнуть булавкой либо в сторону одного, либо в сторону другого. Как бы это упростило задачу!

– А что сталось с Алеком и Алонсо, когда вы уехали? – спросила Присцилла.

– О, у них осталась надежда! Я велела им ждать, пока не приму решения. Да они и не против! Они оба боготворят меня! А пока я тут немного развеюсь… Уж в Редмонде у меня точно отбоя от женихов не будет! Знаете ли, без этого и жизнь не мила! Но ведь первокурсники все такие невзрачные! Вы согласны? Только один из них красив по-настоящему! Он уже ушел, когда вы появились. Слышала, как его приятель назвал его по имени. Его зовут Гильберт! У его дружка глазищи ВО КАКИЕ! Но… вы что, уже уходите, девочки? Останьтесь, еще рано!

– Думаю, нам уже пора! – довольно холодно сказала Энни. – Уже темнеет, а у меня есть кое-какие дела.

– Но вы же обе пришли специально, чтобы встретиться со мной, не так ли? – спросила Филиппа, поочередно протягивая девушкам руку. – А можно я навещу вас? Мне понравилось с вами общаться! Мы классно провели время вместе! Вам же не внушает отвращение моя болтовня?

– Нисколько! – засмеялась Энни, сердечно пожимая руку Фил.

– Я не такая чудачка, какой кажусь на первый взгляд, знаете ли! Просто попытайтесь принять Филиппу Гордон со всеми ее недостатками. Что поделать, если я такой уродилась? Надеюсь, вы полюбите меня, в конце концов… А правда, это кладбище – очень милое местечко? Хочу, чтобы меня похоронили здесь!.. А вон ту могилу я еще не осмотрела. Да, да, ту самую, что за железной оградой. Смотрите, девочки, на могильной плите написано, что это могила гардемарина, убитого во время сражения между Шанноном и Чисепиком! Представьте себе только!

Энни задержалась у ограды и взглянула на старую могильную плиту. Внезапно ее охватил трепет, и пульс участился от нараставшего возбуждения. Взор ее затуманился. Она не видела больше старинного кладбища с развесистыми деревьями и тенями на дорожках. Вместо него воображение Энни нарисовало гавань Кингспорта такой, какой она была век тому назад. Из тумана медленно выходил красавец-фрегат под «гордо реющим английским флагом». Позади него шел другой корабль, на юте которого покоилось тело доблестного Лоренса, завернутое в яркие знамена. Время перевернуло последнюю страницу его жизни, а между тем Шаннон торжествовал победу над Чисепиком, и фрегат победителей триумфально держал путь к берегам, ведя за собой фрегат побежденных…

– Энни Ширли, очнитесь! – засмеялась Филиппа, потянув девушку за руку. – Вы перенеслись в прошлое на сотню лет назад! Возвращайтесь!

И Энни вернулась с легким вздохом. Глаза ее излучали мягкий свет.

– Я всегда любила рассказы об этом историческом событии, – задумчиво сказала она, – несмотря на то, что тогда одержали верх англичане. Наверное, это из-за того, что мне нравился бесстрашный командор этих несчастных, потерпевших, поражение воинов. Эта могила навеяла образы давних лет. Они показались мне такими реальными! Бедному гардемарину едва минуло восемнадцать! «Он скончался от смертельных ранъ, и смерть его была смертью героя,» – гласит эпитафия. О чем еще может мечтать воин?

Перед тем, как уйти, Энни, носившая на груди букетик фиалок, отколола его с платья и тихонько положила на могилу этого юноши, погибшего во время великого морского сражения.

– Ну и как вам наша новая подружка? – спросила Присцилла, когда Фил простилась с ними.

– Мне она нравится. Хоть эта девушка и несет разную чепуху, но в ней что-то есть. Я верю, когда она говорит, что не так глупа, как может показаться вначале. Она просто интересная чудачка и… ребенок! Не думаю, что она когда-нибудь повзрослеет!

– Мне Фил тоже понравилась, – твердо сказала Присцилла. – Эта девица так же без конца болтает о мальчишках, как и Руби Джиллис. Но последняя иногда доводит меня до бешенства, тогда как над словами Фил я готова просто добродушно посмеяться. Почему так, Энни?

– Все дело в том, – заметила та, – что у Руби уже есть определенный опыт. Она постоянно играет в любовь с кем-нибудь. Кроме того, возникает такое чувство, будто ей очень хочется этим похвастаться и «утереть нос» всем нам, ведь у нас и близко нет подобного выводка поклонников! А когда Фил заговаривает о своих парнях, создается впечатление, что это обыкновенный треп, не более того. Она ценит мужскую дружбу и радуется, когда ее окружает множество интересных парней. Просто ей очень нравится быть в центре внимания или думать, что она таковым является. Даже Алек с Алонсо – отныне едва ли смогу отделить эти два имени друг от друга! – в ее представлении – товарищи по игре, в которую она собирается играть всю свою жизнь. Я рада, что мы познакомились с ней и побывали на этом старинном Сейнтджонском кладбище. Кажется, я уже пустила на нем корни, и, надеюсь, их никто не подрубит!..

Глава 5. Письма из дома

Последующие три недели Энни с Присциллой не покидало чувство, что они чужие в этом затерянном мире. Затем внезапно все встало на свои места: они увидели в ином свете Редмонд, профессуру, аудитории, студентов, занятия и общественные мероприятия. Жизнь уже не складывалась из эпизодов, а напоминала единое действие. Поступившие на первый курс, из скопления разрозненных индивидуумов превратились в группу, имеющую свой статус, принципы, анекдоты, интересы, антипатии и амбиции. Они «заткнули за пояс» второкурсников на конкурсе искусств, который по традиции проводили в колледже ежегодно, заслужив тем самым уважение со стороны всех групп. Им было чем гордиться! Три года подряд победа доставалась второкурсникам; на сей раз первокурсники гордо поднимали свое знамя, выиграв сражение благодаря новым гениальным тактикам, намеченным самим «главнокомандующим», Гильбертом Блифом. Второкурсники пришли в замешательство и упустили свой шанс, тогда как первокурсники ликовали. За особые заслуги Гил был избран куратором первого курса. Этого почетного положения – по крайней мере с точки зрения новоиспеченных студентов – домогались многие. Его также пригласили стать членом Клуба Ягнят – редмондского варианта Ламбафета, – что считалось особой честью для любого первокурсника. В качестве боевого крещения ему пришлось маршировать по улицам деловой части Кингспорта, не снимая дамского чепчика и огромного передника из цветастого ситца. Но он не унывал и, напротив, казалось, получал удовольствие, галантно приподнимая свой чепчик при встрече со знакомыми дамами. Чарли Слоан, которого не пригласили в Клуб Ягнят, внушал Энни, что не понимает, как это Блиф мог до такого унизиться. Уж он-то, Чарли, никогда бы так низко не пал!

– Представьте Чарли Слоана в ситцевом фартучке и чепчике! – хихикала Присцилла. – Да Слоана не отличили бы от его собственной бабушки! А вот Гильберт что в них, что в своей нормальной одежде выглядит мужчиной!

Энни с Присциллой ушли с головой в общественную жизнь Редмонда. В том, что это произошло столь быстро, была немалая заслуга Филиппы Гордон. Она оказалась дочерью состоятельного человека с высоким социальным положением. Фил принадлежала к старинному аристократическому роду. Ее имя, равно как красота и шарм, оцененные всеми, кто с ней встречался, немедленно открывали перед девушкой двери всех клубов, тусовок и кружков в Редмонде. Она всегда брала с собой Энни с Присциллой. Первую Фил просто обожала, вторую тоже, но… в меньшей степени. Душа у нее была по-детски чистой и свободной от всякого проявления снобизма.

– Тот, кто любит меня, должен любить и моих друзей! – эту фразу она совершенно спонтанно приняла в качестве своего девиза. Фил запросто ввела новых подруг в расширившийся круг своих знакомых; таким образом две «островитянки» из Эвонли без особого труда пролагали себе дорогу в свет на зависть и удивление другим первокурсникам, не имевшим такой «влиятельной покровительницы», как Фил, и вынужденным прозябать на задворках общественной жизни в первый год их пребывания в колледже.

Энни и Присцилла, девушки с серьезными взглядами на жизнь, по-прежнему видели в Фил того забавного и хорошенького ребенка, каким она им показалась во время их первой встречи. Но выяснилось, что у ней и впрямь «ума палата». Когда и где Фил выкраивала время для учебы оставалось тайной, ибо, казалось, что она только и делает, что срывает цветы удовольствия. Дома, по вечерам, у нее постоянно собирались компании. Поклонников у нее было столько, сколько душе угодно; девять или десять первокурсников и целая армия ухажеров с других курсов ловили ее улыбки, соперничая друг с другом. Фил благосклонно принимала их знаки внимания и наивно рассказывала о своих победах Энни с Присциллой в таких подробностях, что у ее поклонников, верно, горели уши.

– Ну, Алеку и Алонсо пока нечего опасаться! – поддразнивала девушку Энни.

– Что верно, то верно, – соглашалась Филиппа и пускалась в долгие объяснения: – Пишу им я каждую неделю и сообщаю все обо всех своих молодых людях в Редмонде. На них это должно производить впечатление! Но тот, кто нравится мне больше всех, на меня «ноль внимания». Гильберт Блиф и не смотрит в мою сторону! Я для него – разве что пушистый котенок, с которым можно иногда поиграть. Причина видна невооруженным глазом… Как не позавидовать вам, королева Анна, то есть Энни?! Мне бы ненавидеть вас, а я люблю всем сердцем и тоскую, когда не вижу каждый день. Вы не похожи ни на одну из девушек, с которыми мне доводилось встречаться раньше. Когда смотрю на вас, сама удивляюсь своей ничтожности и недалекости, и мне хочется стать лучше, мудрее и серьезнее. И я создаю себе установки, которые немедленно нарушаю, стоит лишь первому попавшемуся пригожему мужчинке замаячить на горизонте… Но как же мне по вкусу эта жизнь в колледже! Странно даже, что вначале я ее так ненавидела. Но если бы этого не случилось, мы едва ли нашли бы друг друга, Энни! Дорогая, пожалуйста, скажите мне снова, что хоть капельку меня любите! Жажду услышать это из ваших уст!

– Моя любовь – как океан! И я думаю, что вы – милый, прелестный, очаровательный, беззлобный и пушистый маленький… котенок! – смеялась Энни и продолжала серьезно:

– Но я ума не приложу, когда вы занимаетесь и выполняете задания!

Фил, должно быть все-таки находила время, чтобы готовиться к занятиям, так как она успешно отвечала, если ее вызывали на семинарах по разным предметам. Даже раздражительный преподаватель математики, питавший явное отвращение «ко всем этим недоучкам» и в свое время высказывавшийся против их поступления, не мог засыпать Фил. Она умудрялась блистать на всех предметах, за исключением английского; уж здесь она не могла соперничать с Энни Ширли, оставившей ее далеко позади. Энни обнаружила, что ей несложно учиться на первом курсе, возможно во многом благодаря упорной работе, которую они с Гильбертом проделали в Эвонли за два года своей подготовки к колледжу. Это позволило ей больше времени посвящать общественной жизни, которая ей все больше нравилась. Но ни на секунду она не забывала Эвонли и друзей, оставшихся там. Самыми радостными мгновениями были те, когда она получала письма из дома. Они приходили каждую неделю. Только после того, как Энни принесли первые письма из Эвонли, она почувствовала себя в Кингспорте почти как дома. До того, как они пришли, ей казалось, что Эвонли – где-то в тысяче милях от него; эти письма связали старую жизнь с новой так тесно, что они обе как бы слились воедино и перестали казаться Энни безнадежно разобщенными. Вначале Энни получила шесть писем: от Джейн Эндрюс, Руби Джиллис, Дианы Берри, Мариллы, миссис Линд и Дэви. Письмо Джейн было написано каллиграфическим почерком, с четко вычерченной перекладинкой буквы «т» и аккуратной точкой над каждым «й»; оно не содержало ни одного интересного предложения. Она ничего не писала о школе, о которой Энни так хотелось побольше узнать. Ни на один из вопросов, заданных подругой, Джейн не удосужилась ответить. Вместо этого, она сообщала о том, сколько ярдов кружев ей удалось связать крючком за последнее время, и какая погода в Эвонли. Еще она писала, что ждет – не дождется, когда ей сошьют новое платье, и о мигрени, которая ее одолевает.

Руби Джиллис же попросту облекла свои излияния в эпистолярную форму; она сетовала на отсутствие Энни и на то, что все без нее не так. А еще она интересовалась, как там «публика» в Редмонде. Остальную часть письма она полностью посвящала не слишком лестным отзывам о своих многочисленных поклонниках. В общем, письмо было довольно-таки глупым и пустым, и Энни вдоволь бы над ним посмеялась, не имей оно постскриптума. В заключении Руби писала:

– У меня создалось впечатление, что Гильберт доволен Редмондом. По крайней мере, он сообщает об этом в своих письмах… Не думаю, что Чарли в таком же восторге от колледжа.

Итак, Гильберт пишет Руби! Чудненько! Разумеется, он волен писать кому угодно. Вот только…

Энни понятия не имела о том, что Руби первая отослала ему письмо, и ему пришлось из простой вежливости ответить на него.

Она с отвращением скомкала злополучное письмо и перешла к чтению легкого, веселого, содержательного послания Дианы, которое отчасти развеяло меланхолию, навеянную данным постскриптумом.

Диана, пожалуй, слишком часто упоминала о Фреде, но в остальном ее письмо содержало много интересовавшей Энни информации, и девушке даже на мгновение показалось, что она перенеслась обратно, в Эвонли. Письмо Мариллы, как всегда, было простым и безыскусным, не содержавшим ни сплетен, ни особых эмоций. Но Энни читала между строк о прелестях простой жизни в Грин Гейблз, о мире и покое, царящих под родной крышей, и о неизменной любви, которую она всегда найдет там… А миссис Линд сообщала ей последние новости из жизни церковного прихода. Оставив свое хозяйство, она обнаружила, что у нее появилась уйма времени для того, чтобы посвятить себя служению церкви. Почтенная леди сердцем и душой стремилась организовать все наилучшим образом, как и подобает благочестивой прихожанке. В момент написания письма она как раз «переводила дыхание» после встречи с очередным кандидатом в пасторы. Сколько их, бедненьких, понаехало в Эвонли!..

«В наше время все, прости, Господи, какие-то дурни лезут в духовенство, – с горечью писала она. – Ну что за кандидатов нам присылают, и что за проповеди они читают нам! Их речи звучат неубедительно. Откуда уж тут взяться доктрине?! Тот, кого мы слушали сегодня – хуже их всех. Его проповедь можно было бы назвать сплошным «лирическим отступлением». Он признал, что не верит в то, что язычество когда-нибудь полностью изживет само себя. Вот тебе раз!.. «Если б это было не так, – вещал он, – мы бы попросту бросали деньги, которые выделяем для иностранных миссий, на ветер!» Вечером, в прошлое воскресенье, он заявил, что свою следующую воскресную проповедь посвятит религиозным течениям в каменном веке. Лучше б почаще заглядывал в Библию и не гонялся за сенсациями! Какой пассаж, что нынешние священники не довольствуются одним Священным Писанием для чтения проповедей! А вы, Энни, в какую церковь ходите там? Надеюсь, вы это делаете регулярно? Люди вдали от дома часто легкомысленно относятся к такому важному делу, и ваши коллеги-студенты, как я понимаю, тоже этим грешат! Мне рассказывали, что большинство их фактически по воскресеньям корпят над домашними заданиями. Надеюсь, в вас не выработается эта дурная привычка, Энни! Вспомните, как мы вас воспитывали! И заводите друзей осмотрительно! Кто только ни учится в этих колледжах! Зубы заговаривать они все мастаки, а на деле – яки волки хищные! То-то и оно. Лучше бы вам и не общаться с теми парнями, которые прибыли не с островной части! Забыла поведать вам о том, что случилось в первый день пребывания в Эвонли этого кандидата в пасторы! Ничего забавнее я в своей жизни не видывала! Я еще сказала Марилле, что если б вы были здесь, то непременно посмеялись бы. Хохотала даже сама Марилла!.. Знаете ли, новый кандидат – низенький, кругленький, маленький человечек, который и ходит как-то на полусогнутых… Так вот, старая, здоровенная свинья мистера Харрисона в тот день снова прошмыгнула во двор усадьбы Грин Гейблз и затем – на заднее крыльцо и за дверь. Мы ее, разумеется, не видели, и когда пастор поднялся на заднее крыльцо, она сделала отчаянную попытку «пойти на прорыв». Но прорваться можно было только между ног пастора, пребывавшего в блаженном неведении. И поскольку свинья оказалась слишком большой, а пастор – маленьким, она понесла его на себе прочь; создалось такое впечатление, словно он оседлал ее… Шляпа пастора отлетела в одну сторону, его трость – в другую, и как раз в этот момент мы с Мариллой подошли к дверям. Никогда не забуду этой сцены! Бедная свинья была напугана до смерти. Всякий раз, когда я, читая Библию, дойду теперь до того места, когда одна свинья бросается с крутизны в море, буду вспоминать свинью Харрисона, несущуюся вниз по холму с пастором на спине!.. Полагаю, свинье показалось, что на нее напали… Хорошо, что близнецов не было поблизости! Что, если бы они увидели растерявшегося пастора, попавшего в такую щекотливую ситуацию? Как только они очутились у ручья, пастор соскочил, вернее, свалился со спины испуганной свиньи. Последняя, обезумев, понеслась по мостку и затем скрылась в лесу. Мы с Мариллой сбежали вниз и помогли пастору подняться и отряхнуться. Он был цел и невредим, но страшно зол. Казалось, он хочет доказать, что во всем виноваты мы с Мариллой, хотя мы объяснили десять раз, что свинья принадлежит не нам и уже успела основательно надоесть нам за лето. Но чего это ради пастор нагрянул к нам на порог? Да еще с черного хода!

Мистер Аллан никогда бы этого не сделал! Да, сколько еще пройдет времени, прежде чем у нас появится такой же прекрасный священник! Но нет худа без добра: с тех пор той свиньи простыл и след. Думаю, она едва ли когда-нибудь снова отважится показаться у нас!

В Эвонли все спокойно. И в Грин Гейблз больше жизни, чем я ожидала. Думаю, этой зимой надо бы начать новое лоскутное одеяло на хлопковой основе. У миссис Сайлас Слоан родилась красивая идея обрезать лоскутки в форме яблоневых листьев!

Когда хочется «потешить душу», читаю рубрику про убийства в бостонских газетах, которые мне присылает племянница. Раньше никогда этого не делала, но сейчас вот увлеклась этим чтивом. Все это довольно любопытно. В Штатах творятся сплошные кошмары. Ну что за страна?! Надеюсь, вы никогда не рискнете туда отправиться, Энни! Сейчас девицы свободно разъезжают по свету. Просто безобразие какое-то! Это напоминает мне Сатану из «Книги работ», носящегося вниз-вверх, туда-сюда… Что-то не верится, чтобы Господь такое приветствовал!

Дэви ходит все время шелковый с тех пор, как вы уехали. Только однажды он начал плохо вести себя, и Марилла наказала его, заставив весь день носить фартучек Доры. А после он пошел и искромсал ножницами все ее фартучки! Ну и отшлепала же я его за это! А он в отместку до смерти загонял моего петуха!

МакФерсоны переехали в мою усадьбу. Миссис МакФерсон – прекрасная хозяйка и очень прагматичная. Она вырыла все мои нарциссы, или как вы их называли, «июньские лилии». Говорит, с ними сад выглядит как какие-то дебри… Еще мой Томас отвел под них участок земли, как только мы поженились! Мистер МакФерсон производит приятное впечатление, но супруга его почему-то не может отделаться от ощущения, что она – старая дева. Ну и дела!

Вы там не очень-то выматывайтесь, Энни! Главное, побольше уверенности в себе и… не забывайте утепляться, когда наступят холода. Грядет зима!

Марилла очень о вас беспокоится, но я успокаиваю ее и говорю, что здравого смысла вам не занимать. А ведь когда-то я думала совсем иначе!.. Но я ошиблась, слава Богу, и все у вас будет хорошо».

Свое письмо Дэви начал с жалобы:

«Дорогая Энни, пажалста напишите и скажите Марилле ни привязывать меня к пирилам моста. кагда я рыбачю мальчишки издиваются над о мной. Бес вас тут так одиноко, но в школе ничаго, интерестно. Джейн эндрюс сердитее вас. В прошлаю ноч я боялся мисис Линд, каторая пришла с бальшим фанарем. Она страшно разазлилась патамучто я гонял ее петуха по двору до тех пор, пока он не свалился за мертво. Я не хотел этаго. Пачему он издох, панятия не имею. мисис Линд швырнула его в свинячие карыто. Магла бы прадать его мистеру блеяру. он скупает за пятьдесят пенсов здаровых дохлых петухов. Слышал как мисис линд прасила свищеника помалиться за нее. Што она такое зделала плахова, Энни, не имею панятия. А еще я зделал ваздушнава змея с умапамрачительным хвастом! Вот.

Милти болтер расказал мне в школе адну класную историю. все это правда. Старый Джой Мосей и Леон играли аднажды в ноч на прошлай недели в карты. Они были в лису. Карты лежали на пне. Вдруг пришел здаровый негр, больше диревьев и згреб карты вместе с пиньком. А патом изчез, издавая грохат, словна раскаты грома. Думою, они струхнули… Милти сказал что чернакожий этот старый грабитель. не знаю, Энни, это так или нет. мистер кимбалл из спенсирвейля очень болен. Он даже хочет ехать в бальницу. Извените, я только спрашу мариллу как это пишется! Вот. Она гаварит эта все глупасти, проста у него шило в одном месте. Как это шило в адном месте? Я хачу знать, Энни! Мисис лоренс белл тоже балеет. мисис линд гаворит, что она проста слишкам много носится со своими баолячками!»

«Интересно, – подумала Энни, складывая письма, – что миссис Линд подумала бы о Филиппе?!»

Глава 6. В парке

– Что делаете сегодня, девчата? – спросила Филиппа, влетая в комнату Энни в субботу днем.

– Собираемся на прогулку в парк, – ответила та. – Мне надо было бы остаться и дошить блузку, но не могу же я целый день только этим и заниматься! Что-то из этого воздуха вливается в мою кровь, веселит и бодрит. Нет, не могу я замыкаться в четырех стенах! Пальцы мои будут дрожать, и если я останусь шить, то швы пойдут вкривь да вкось. Так что лучше бежим на природу, в парк, к соснам!

– А помимо вас с Присциллой кто-нибудь собирается?

– Да. Гильберт с Чарли, и если бы вы к нам примкнули, было бы здорово!

– Но, – печально вздохнула Филиппа, – если я и пойду, то мне придется играть роль третьей лишней в вашем дуэте с Гильбертом. Знаете ли, Филиппа Гордон еще не играла подобных ролей!

– Ну, тогда попробуйте! Идемте, и, испытав это на собственном опыте, вы преисполнитесь сострадания к тем бедняжкам, которые вынуждены из-за вас играть эту роль постоянно. Но где же ваши воздыхатели?

– О, я едва смогла отделаться от них, чтобы хоть сегодня перевести дух! К тому же, у меня приступ меланхолии, правда, в довольно-таки легкой форме. Нет причины для волнений! На прошлой неделе написала Алеку с Алонсо. Я даже вложила письма в конверты и надписала их, но… не запечатала. В тот вечер случилось нечто забавное. То есть, Алеку оно показалось бы забавным, но никак не Алонсо. Я очень спешила и, вынув из конверта письмо, – как я думала, адресованное Алеку, – дописала постскриптум. Затем я благополучно отправила оба письма. Сегодня утром пришло ответное послание от Алонсо… Он просто рвет и мечет! Девочки, все из-за того, что это он получил письмо с… постскриптумом! Конечно, он переживет, а если нет – тем хуже для него. Но день он мне испортил! Так что я пришла к вам, голубушки, отвести душу. После того, как начнутся футбольные матчи, у меня не будет ни одной свободной субботы. Обожаю футбол! У меня есть совершенно роскошные кепи и свитер в редмондских цветах; собираюсь надевать их во время матчей! Правда, в них я похожа на жердь, окрашенную в разные цвета и служащую вывеской парикмахеру, но ничего страшного! А, кстати, вам известно, что этот ваш Гильберт – капитан футбольной команды первокурсников?

– Да, он… говорил нам об этом… э… вчера вечером, – быстро нашлась с ответом Присцилла, видя, что ошарашенная Энни не может и рта раскрыть. – Они заходили с Чарли. Мы знали о том, что они к нам нагрянут, и предусмотрительно убрали подальше все подушки мисс Ады, чтобы не ровен час они не попались на глаза… Нельзя же было допустить, чтобы на них взгромоздились! А ту красивую, с рельефной вышивкой, я нарочно уронила за спинку стула, на пол, в уголок. Думала, это вполне безопасное место! Как бы не так!.. Чарли Слоан облюбовал себе стул и, заметив «упавшую» подушку, положил ее на сиденье и спокойно устроился на ней. И так он просидел весь вечер, не слезая! Ну и досталось же подушке!.. Бедная мисс Ада спросила меня сегодня с укоризненной улыбкой, почему я позволила кому-то сидеть на ее любимой подушке. На что я ответила, что не смогла противостоять судьбе и… неисправимому слоанизму…

– Подушки мисс Ады меня когда-нибудь доконают, – вздохнула Энни. – На прошлой неделе она сшила еще парочку новых, плотно набитых и с вышивкой. Кошмар! И поскольку иного свободного от подушек места в доме не оказалось, она поставила их на лестницу, прислонив к стене. Время от времени они сваливаются оттуда, к тому же мы постоянно натыкаемся на них, когда спускаемся или поднимаемся по ступенькам в темноте. В прошлое воскресенье, когда мистер Дэвис молился за всех путешествующих по морям и океанам, я в свою очередь добавила молитву обо всех, живущих в домах, где хозяева помешаны на подушках!.. Ну, мы готовы. О, я вижу, и мальчики уже идут через Сейнтджонское кладбище! Скоро будут здесь. Итак, вы с нами, Фил?

– Ладно, я пойду, но при условии, что мне можно будет общаться, в основном, с Присциллой и Чарли. С ними я не почувствую себя такой уж «третьей лишней». Этот ваш Гильберт – просто лапочка. Но почему он выбрал себе в дружки этого пучеглазого?

Энни холодно взглянула на Филиппу. Нельзя сказать, что она питала к Чарли Слоану особенно нежные чувства, но ведь он тоже был из Эвонли! Так что нечего всяким чужим девицам над ним насмехаться!

– Чарли с Гильбертом всегда дружили, – сухо сказала она. – Чарли – хороший парень, и не следует придираться к его глазам!

– Ой, что вы говорите! Он настоящий Рыбий Глаз! Должно быть, натворил что-нибудь в прошлой жизни, вот его и «наградили» такими глазками… Мы с Прис сегодня вволю похихикаем над его личиком. Только он об этом не догадается ни в жизнь!!!

Несомненно, «неразлучная парочка Г и С», как их называла Энни, явилась с самыми лучшими намерениями. Но Чарли вел себя, как настоящий осел. Он приписывал исключительно своим личностным качествам то, что рядом с ним шагают такие девочки, причем, одна из них – первая красавица группы, Филиппа Гордон. На Энни это должно, наконец, произвести впечатление! Пусть узнает, что некоторые его оценивают по достоинству!

Гильберт и Энни немного отстали, наслаждаясь под соснами тишиной и красотой осеннего дня. Дорога шла по высокому берегу, вдоль гавани.

– Эта тишина похожа на молитву, не правда ли? – произнесла Энни, невольно поднимая глаза к сияющим небесам. – Как же я люблю сосны! Кажется, будто их корни питает романтика всех времен! Как хорошо было бы остановиться сейчас и поговорить с ними! Здесь я всегда так счастлива!»

В одиночестве, в горах,

Куда принесла их

неведомая

сила,

Они стряхнут

заботы

и печали

Подобно тому,

как стряхивают

капли дождя

со своих игл

Раскачиваемые

ветром

сосны… —

процитировал Гильберт и заметил:

– Глядя на них, начинаешь понимать всю суетность собственных устремлений, не так ли, Энни?

– Если когда-нибудь меня постигнет несчастье, я обращусь к соснам, чтобы восстановить пошатнувшееся душевное равновесие, – мечтательно сказала Энни.

– Надеюсь, этого никогда с вами не случится, Энни, – произнес Гильберт, который никак не мог заставить себя поверить, что живое, веселое и остроумное создание, шагавшее рядом с ним, может впасть в великую печаль. Но тот, кому знакомы взлеты, испытывает и падения. Люди, обычно бурно реагирующие на радостные события, жестоко страдают от неудач.

– Нет, когда-нибудь я должна это испытать, – размышляла вслух Энни. – Сейчас я пью до дна чашу радости, переполненную до краев. Но ведь в каждой «бочке меда» должна быть своя ложечка дегтя… И однажды я ее отведаю! Ну, без боя я не сдамся! Но хочется верить, что все это случится не по моей вине. Помните, что говорил мистер Дэвис в прошлую субботу вечером? Что Господь, посылая нам испытания, вместе с тем дает нам силы, чтобы перенести страдания; мы даже чувствуем некоторое облегчение в конечном счете. Но если мы сами «оступаемся» по недомыслию, ввергая себя в пучину греха, – вот тогда наша душевная боль невыносима. Но… не будем о грустном, ведь день такой чудесный! А это значит, нужно радоваться жизни, ведь правда?

– Будь на то моя воля, я бы вычеркнул из вашей жизни, Энни, все дурное и оставил только счастье и радость, – произнес Гил таким тоном, что Энни подумала, что опасность впереди…

– Ну, это было бы не слишком умно, – поспешно возразила она. – Уверена, что ни одна жизнь не может развиваться успешно без преодоления определенных препятствий, даже если они приносят печаль. Впрочем, все это – теория, а на практике… Но идемте! Смотрите, наши друзья уже разыскивают нас!

Все уселись внутри небольшого павильона, чтобы полюбоваться осенними чудесами заката: всполохами большого небесного костра на бледно-желтом, словно опавший лист, фоне. Слева виднелись крыши и высокие шпили Кингспорта, выступавшие из фиолетовой дымки. Справа лежала гавань; ее воды окрасились в розово-медный цвет в месте слияния с закатом, но чуть ближе они были серебристо-серыми и матово блестели. Вдали, из тумана, выступили очертания скалистого Острова Вильгельма. Он, подобно клыкастому бульдогу, стоял на страже города.

Свет маяка с этого острова время от времени пробивался сквозь туман; казалось, это светит переменным светом новая звезда. А на горизонте другой пульсар посылал в ответ свои сигналы.

– Вот это мощь! – воскликнула Филиппа. – Я не имею в виду сам Остров Вильгельма; впрочем, я все равно не взяла бы его штурмом даже если б очень этого хотела. Но посмотрите на эту смену караула форта у национального флага! Сплошная романтика!

– Кстати, о романтике, – сказала Присцилла. – Мы тут искали вереск, но, конечно, не нашли. Полагаю, он уже не растет в это время года.

– Есть всего два места на целом континенте, где он растет, – заметила Фил. – Одно – перед вами; вот этот парк! Другое – где-то в Нова Скотии, только я забыла, как оно называется. Существует легенда, что в течение года здесь стоял лагерем знаменитый Хайлэндский батальон, так называемый Черный Отряд. Так вот, когда весной солдаты вытряхивали свои тюфяки, несколько семян вереска попали в землю и проросли.

– О, какая милая легенда! – в восторге воскликнула Энни.

– Давайте вернемся домой по Споффорд-Авеню, – предложил Гильберт. – Мы сможем получше рассмотреть дома аристократических семейств. Это – лучший жилой район Кингспорта. Только миллионеры покупают себе здесь особняки.

– О, не только! – возразила Фил. – Там есть одно сказочное местечко, которое я хочу показать вам, Энни! Собственно, это некое… сооружение, дом, который… был построен не миллионером. Он стоит на краю парка испокон веков; его построили, когда Споффорд-Авеню была еще разухабистой проселочной дорогой. Нет, построили – это не то слово. Дом буквально вырос на этом месте, как растут грибы. А остальные дома вдоль этого авеню меня мало волнуют. Они все такие стандартные и слишком современные. Все сплошь из стекла. Но тот домик – просто игрушка, у него даже есть название… Впрочем, после скажу, когда вы все увидите собственными глазами.

И они увидели этот дом, когда спустились с покрытого соснами холма и вышли из парка. В начале Споффорд-Авеню, спускавшегося прямо к тому месту, виднелся небольшой деревянный дом, окрашенный в белый цвет. Ряды сосен стояли, словно в почетном карауле, с двух его сторон, простирая свои ветви над невысокой крышей. Его стены были густо увиты виноградной лозой. Они увидели красные и желтые спелые виноградные гроздья. Из-под лозы виднелись окна с закрытыми зелеными ставнями.

Перед домом был разбит крохотный палисадничек, окруженный низкой каменной оградой. Несмотря на то, что на дворе уже стоял октябрь, в нем все еще торжествовала жизнь. Здесь можно было встретить милые, всеми любимые, традиционные садовые растения – боярышник, полынь лечебную, липпию лимонную, бурачок, петунии, календулу, бархатцы и хризантемы.

Узенькая дорожка, выложенная кирпичом по методу кладки «в елочку», вела от ворот к переднему крыльцу. Из какой Тьму-Таракани перенесли сюда эту усадьбу?! Но на ее фоне соседний домина, окруженный обширным газоном, – резиденция одного табачного короля, – выглядел слишком показушным и вычурным. Этот контраст был отнюдь не в пользу соседнего дома. Как сказала Фил, одни дома строятся, другие – вырастают.

– Ничего чудеснее в мире я не видела! – воскликнула Энни в восторге. – Я вновь вся охвачена трепетом, как в детстве. Этот домик прелестнее даже дома мисс Лаванды!

– А теперь запомните название этого места, – сказала Фил. – Смотрите, что там написано на аркообразной части ворот! Пэтти-Плейс! Правда, здорово? Особенно после всех этих Сосновых Рощ, Мира Вязов и Кедровых Усадьб. Просто Пэтти-Плейс, с вашего позволения! И я обожаю его!

– А почему это местечко так называется? – спросила Присцилла.

– Мои скромные частные исследования показали, что владеет им дама по имени Пэтти Споффорд. Она живет здесь вместе со своей племянницей чуть ли не целый век, – ну, может, капельку поменьше. Некоторое преувеличение допустимо, когда облекаешь повествования в поэтическую форму! Насколько мне известно, местные толстосумы пытались купить этот участочек земли раньше и снова подъезжают с этим к пожилой даме. Его ведь в наше время можно было бы очень выгодно продать! Но Пэтти и слышать об этом не желает… Да, а за домом – яблоневый сад! Он расположен на месте, где обычно находится задний двор. Вы его увидите, когда мы пройдем дом. Настоящие яблоньки на Споффорд-Авеню!

– Сегодня ночью мне приснится Пэтти-Плейс, – серьезно сказала Энни. – Я уже ощущаю, будто это местечко вошло в мою жизнь. Кто знает, может быть, однажды мы побываем внутри этого чудного домика?..

– Маловероятно, – коротко сказала Присцилла.

Энни загадочно улыбнулась и произнесла:

– Да, согласна! Но у меня такое странное, нарастающее, вызывающее трепет ощущение – предчувствие, если хотите, – что вскоре нам представится возможность лучше познакомиться с Пэтти-Плейс!

Глава 7. Снова дома

Если первые три недели в Редмонде тянулись долго, то остальная часть семестра пронеслась, наоборот, быстро, словно на крыльях ветра. Не успели студенты оглянуться, как наступила пора зимней сессии, которую большинство сдало более или менее успешно. Лучшими среди студентов по итогам экзаменов оказались Энни, Гильберт и Филиппа. Присцилла тоже отличилась; даже Чарли Слоан держался достойно (он не сомневался, что лишь он один по-настоящему блеснул на экзаменах).

– Не верится, что завтра в это же время я буду в Грин Гейблз! – сказала Энни вечером накануне отъезда. – Но это так. А вы, Фил, отправитесь в Болинброк на встречу с Алеком и Алонсо.

– С нетерпением жду встречи, – кивнула Фил, откусывая кусочек шоколадки. – Знаете, они такие милые ребятки! Конца не будет веселью, танцам до упаду и катаниям на санях! А вам, королева Анна – то есть Энни, – никогда не прощу, что вы не поедете со мной домой на каникулы.

– Ну, никогда Филиппы Гордон – это дня три, максимум! Но… это так мило с вашей стороны, что вы хотите пригласить меня с собой! В один прекрасный день, я бы не отказалась увидеть Болинброк. Но в этом году ничего не получится: я должна побывать дома… Знаете, мое сердце готово выскочить из груди, когда я думаю, что скоро снова увижу Грин Гейблз!

– Да, но не рассчитывайте на то, что у вас там будет особо много времени, – усмехнулась Фил. – Ну, соберутся кумушки пару раз на посиделки, выскажут все, что о вас думают вам в лицо, и поползут слухи по Эвонли! Да вы умрете от скуки, детка!

– Это в Эвонли-то?!

– А вот если бы вы поехали вместе со мной, – не унималась Фил, – скучать нам бы не пришлось. В Болинброке начались бы страсти по королеве Энни! Все в вас такое необычное – и волосы, и стиль и… все остальное. Вы не похожи ни на кого. Да, вы могли бы произвести настоящий фурор, а я бы светила отраженным светом! Не роза, конечно, но… почти роза. Поехали, Энни!

– Вы нарисовали заманчивую картину моего успеха в обществе, Фил. А в ответ я нарисую вам другую. Я еду домой в старый, фермерский дом, который уже изрядно обветшал. Он стоит среди яблоневого сада; деревья в нем сбросили свою листву давно, еще в начале осени. Внизу течет ручей, а за ним высится ельник, в котором каждая елка готова к Рождеству. В нем я так часто слышала сонаты дождей и ветров! А рядом с ельником – пруд, в котором вода сейчас, наверное, такая серая! А в усадьбе меня встретят две пожилые дамы. Одна – высокая и худая, а другая – маленькая, кругленькая… А еще в усадьбе меня ждут близнецы, наводящие «священный ужас» даже на миссис Линд… Там, наверху, есть одна комната в восточном крыле, где живут мои мечты и воспоминания. В ней – огромная кровать с горой перин, которые теперь кажутся мне роскошью после тощего матраца в той комнате, которую я снимаю. Ну как, понравилась вам эта картина, Фил?

– Она довольно-таки унылая, – с гримаской ответила Фил.

– Но я не упомянула об одном существенном обстоятельстве, которое все меняет, – мягко произнесла Энни. – Там есть любовь, Фил! Преданная и нежная, такая, какой мне не найти в целом мире. И эта любовь ждет меня!.. Итак, краски моей картины потускнели, но она все равно шедевр, ведь им ее делает сама любовь!

Фил тихо поднялась, отодвинула коробку с шоколадными конфетами в сторону и, подойдя к Энни, обвила ее руками.

– Энни, как бы мне хотелось стать такой же, как вы! – серьезно сказала она.


Диана встретила Энни на станции в Кармоди вечером следующего дня, и они поехали домой вместе; звезды светили из неведомых космических далей, и вокруг было тихо-тихо. Проехав по дорожке к Грин Гейблз, они убедились, что усадьба имеет праздничный вид.

В каждом окне горел свет; казалось, будто «красный цветок» огня обвивает своими лепестками даже темные стволы деревьев в Охотничьих Угодьях, – это бросали на них свои отблески языки пламени, ибо во дворе был разожжен большой костер. Вокруг него плясали два веселых крошечных создания, одно из которых вдруг издало неподражаемый крик радости, стоило коляске остановиться под тополями.

– Дэви только что издал боевой клич индейцев, – пояснила Диана. – Мальчишечка – поденщик мистера Харрисона научил его, и наш «вождь краснокожих» усиленно тренировался до вашего приезда, чтобы оказать вам достойную встречу… Миссис Линд жаловалась, что он ей все нервы измотал. Подкрадывается к ней сзади, знаете ли, и орет во всю глотку… И костер этот он разложил в честь вашего приезда. Ровно две недели подряд Дэви таскал сухие сучья и приставал к Марилле с просьбой позволить ему плеснуть на них немного керосина, чтобы костер лучше горел. Чувствуете, какой запах? Значит, она разрешила-таки Дэви это сделать, несмотря на то, что миссис Линд заявила, что скорее он сгорит сам – и вместе с ним кто-нибудь еще, – чем запалит костер таким варварским способом.

Когда Энни ступила на землю, Дэви в восторге бросился обнимать ее колени, и даже Дора льнула к ней.

– Разве это не классный костер, Энни? Дайте, покажу, как эти сучья нужно перемешивать! Только посмотрите, какие искры! Этот костер – для вас, Энни! Как я счастлив, что вы, наконец, вернулись домой!

Дверь в кухню распахнулась, и на пороге, загораживая собою свет, появилась сухощавая фигура. Это была, конечно, Марилла. Она предпочла встретить Энни в темноте двора, ибо ужасно боялась, что расплачется от радости. Это она-то – суровая, сдержанная Марилла, которая всегда считала непристойным любое проявление эмоций! За ней стояла миссис Линд, полная, добродушная матрона, – все такая же, как в былые времена. И Энни снова оказалась в атмосфере благословенной и долгожданной любви, о которой она тогда поведала Фил. Ну что на свете может сравниться со старыми друзьями и старушкой-усадьбой Грин Гейблз? Глаза Энни сияли, точно звезды, когда все сели за праздничный ужин; щеки девушки пылали, и звонко-звонко звучал ее смех. Диана решила остаться с ними на всю ночь. Как все это напоминало то, что было в добрые, старые времена! А на столе стоял тот самый сервиз с розовыми бутончиками! Со стороны Мариллы это было верхом гостеприимства!

– Небось, всю ночь проболтаете! – иронично сказала мисс Катберт, когда обе девушки отправились наверх. Стоит ей выдать свои истинные чувства, как она становится вот такой ироничной. С Мариллой всегда так.

– Ну да, – весело отозвалась Энни. – Но вначале я сама уложу Дэви в постель. Он на этом настаивает.

– Конечно, – сказал мальчик, когда они шли через холл, – если бы кто-нибудь молился вместе со мной! Одному как-то не так…

– Но ведь ты не один, Дэви! Бог всегда слышит тебя, твои молитвы.

– Но я его не вижу! – возразил Дэви. – А мне бы хотелось видеть того, кому я молюсь! На худой конец пусть рядом со мной кто-нибудь будет. Но только не миссис Линд и не Марилла!

Тем не менее, Дэви не спешил с молитвами даже после того, как облачился в свою серую фланелевую пижаму. Он в нерешительности стоял подле Энни, переминаясь с одной босой ноги на другую.

– Ну, давай, дорогой, становись на колени! – сказала она.

Дэви подошел совсем близко и уткнулся головой в ее колени.

– Энни, – тихо сказал он, – я не в состоянии сейчас читать молитвы! Целую неделю не мог молиться. Я вчера не произнес ни одной молитвы и позавчера – тоже.

– Но почему же, Дэви? – удивленно спросила Энни.

– Вы… вы не рассердитесь, если я скажу?

Энни подняла Дэви и прижала к себе его маленькое тело в серой фланелевой пижаме. Затем она взяла мальчика за подбородок.

– А разве я сержусь когда-нибудь, если ты мне рассказываешь то, что у тебя на душе, Дэви?

– Н-н-нет, никогда! Но вы расстроитесь, а это еще хуже. То, что я готов рассказать, непременно должно вас расстроить, Энни. К тому же, вам станет стыдно за меня, я знаю!

– Что-нибудь натворил, Дэви? И это причина того, что ты не можешь настроить себя на молитву?

– Да нет, ничего из ряда вон выходящего я не совершал. Но придется!

– Что?!

– Я… я просто хочу произнести одно плохое слово, – отчаянно выпалил Дэви. – Слышал, как его говорил на прошлой неделе нанятый мистером Харрисоном мальчик. С тех пор мне все время очень хочется его повторить, даже тогда, когда нужно молиться.

– Ну и скажи его тогда, Дэви!

Дэви густо покраснел и в изумлении воззрился на Энни.

– Но, Энни, это же ругательство!

– Давай, давай, говори!

Дэви бросил на нее недоверчивый взгляд, а затем шепотом произнес страшное слово. Через секунду его лицо спряталось в складки юбки на коленях у Энни.

– О, никогда, никогда больше я не стану так ругаться, Энни! И мне этого уже никогда не захочется вновь! Я знал, что это скверно, но не думал, что это так ужасно!

– Едва ли вы когда-нибудь повторите то, что вы сейчас сказали. Вы и думать про это больше не станете, Дэви! Но с тем мальчиком мистера Харрисона я бы, на вашем месте, больше не зналась.

– Он умеет издавать такие классные победные кличи индейцев, – сказал Дэви с некоторым сожалением в голосе.

– Но вам же не хочется, мой друг, чтобы ваша голова была забита всякими бранными словами, не правда ли? Они способны вытеснить все хорошее и светлое, что в нас есть.

– Нет, мне этого вовсе не хочется, – несколько осоловело произнес Дэви, пытаясь подвергнуть себя самоанализу.

– Тогда не дружи с теми, кто употребляет подобные слова… Но скажи мне, Дэви, теперь ты сможешь молиться?

– О, да! – Дэви упал на колени. – Я готов прочесть молитвы! Теперь мне не страшно, как тогда, когда на языке вертелось это гадкое слово. Страх был такой, как если бы я мог заснуть смертельным сном!

Должно быть Энни с Дианой излили, наконец, друг другу души в ту ночь. Впрочем, до нас не дошли записи их конфиденциальных разговоров… Утром за завтраком они обе выглядели такими свежими и ясноглазыми, какими могут выглядеть только молодые после многочасовых ночных излияний и признаний. В ту пору снега еще не было, но стоило лишь Диане ступить на бревенчатый мосток, когда она направилась домой, как белые, пушистые хлопья посыпались с неба на красновато-коричневые и серые поля, спящие без сновидений. Вскоре далекие склоны холмов покрылись тонким, полупрозрачным покрывалом. Казалось, золотоволосая Осень надела белые одежды невесты, встречая Зиму, словно своего суженого. Итак, Рождество выдалось белым. Это был чудесный день! До полудня пришли письма и подарки от мисс Лавендар и Пола; Энни распечатала их в веселой атмосфере кухни Грин Гейблз, которая была заполнена, по выражению постоянно вертевшегося под ногами Дэви, «здóровскими запахами».

– Мисс Лаванда с мистером Ирвингом поселились в своем новом доме, – оповестила всех Энни. – Нет сомнений в том, что она определенно счастлива. Это ясно из общего тона письма. Но здесь также пара строчек от Шарлотты Четвертой. В Бостоне ей что-то не очень нравится, к тому же сказывается тоска по дому. Мисс Лавендар просит меня, пока я здесь, в Грин Гейблз, сходить в сад, где живет Эхо, и зажечь там костер. Надо проверить, не испортились ли подушки в самом жилище Эхо. Думаю, мы пойдем туда с Дианой на следующей неделе и проведем вечер вместе с Теодорой Дикс. С ней мне надо бы встретиться. Кстати, а Людовику Спиду все еще хочется ее видеть?

– Во всяком случае, так говорят, – сказала Марилла. – Он продолжает в том же духе, но дело с мертвой точки так и не сдвинулось. Просто любезничают друг с другом.

– На месте Теодоры я бы его подстегнула, – заметила миссис Линд, и ни у кого не возникло ни малейшего сомнения в том, что она и в самом деле это бы сделала.

Энни получила также типично-небрежную записку от Филиппы, с именами Алека и Алонсо чуть ли не на каждой строчке. Фил сообщала во всех подробностях, что они сказали и сделали, как встретили ее.

«Так я все решаю, за кого из них выйти замуж, – писала Филиппа. – Ах, если б вы были здесь и помогли мне сделать выбор!.. Кто-то же должен решить эту дилемму! Когда я увидела Алека после разлуки, сердце мое забилось сильнее, и я подумала, что он как раз тот, кто нужен мне. Но потом, когда пришел Алонсо, сердце забилось с ничуть не меньшей силой. Хоть сердце и вещун, как пишут в романах, но на сей раз оно мне ничего не подсказало. Но ваше-то сердечко, Энни, не забьется ни для кого, кроме самого Прекрасного Принца, не так ли? Может, мое сердце просто барахлит? Но вообще-то мы тут славно резвимся! Только вас не хватает! Сегодня пошел снег, и я пришла в неописуемый восторг. Терпеть не могу «зеленое рождество»! И почему только, когда кругом грязи по колено, и все вокруг такое серенькое или коричневое, рождество называют «зеленым»? Ведь, кажется, все это, окружающее нас, так и мокнет под дождями испокон веков!

Не спрашивайте меня, почему так повелось! Как говаривал лорд Дандрери, «есть такие веси, на которые никто не таст вам отфета!»

Энни, вам приходилось когда-нибудь кататься по городу на трамвайчике, а потом вдруг обнаруживать, что расплатиться совершенно нечем? Со мною такое произошло на днях. Это был настоящий кошмар! Когда я садилась в трамвай, у меня с собою было пять пенсов. Мне казалось, что они лежат в левом кармане моего пальто. Когда я удобно устроилась на сиденьи, то сунула в карман руку. Их там не оказалось! Меня прошиб холодный пот. Я поискала в другом кармане, но и в нем денег не обнаружила. Мне снова стало как-то не по себе. Тогда я просунула руку во внутренний карманчик. Но и здесь ничего не было! Я прямо-таки обливалась холодным потом.

Сняв перчатки, я положила их на сиденье и вывернула все карманы и карманчики. И ровным счетом ничего не обнаружила. Я стояла, вытрясая свою одежду, и время от времени наклонялась, чтобы поискать на полу.

Люди, ехавшие из театра, смотрели на меня, как на сумасшедшую, но я упорно продолжала поиски этой несчастной мелочи. И все напрасно! Уж не положила ли я ее ненароком в рот и не проглотила ли случайно?

Энни, я не знала, что мне делать! Я боялась, что кондуктор остановит трамвайчик и с позором высадит меня. Могла ли я убедить его, что стала жертвой собственной рассеянности? Ведь я не имею ничего общего с теми беспринципными типами, которым лишь бы всех надуть и прокатиться зайцами! Жаль, что со мной не было Алека с Алонсо. Вот так всегда: когда они нужны мне, их нет! И, наоборот, таскаются без конца, когда мне и дела до них нет.

Так вот, я стояла в нерешительности, так как не знала, что сказать кондуктору, когда он подойдет ко мне. Стоило одному объяснению всплыть в моем больном мозгу, как я сразу отметала его, сочтя неубедительным, и мучительно искала другое. Ничего не оставалось, как уповать на Провидение. Я напомнила себе ту старую леди на корабле, попавшем в шторм. Когда капитан посоветовал ей обратиться в молитвах к Всевышнему, она воскликнула:

«А что, капитан, мы действительно идем ко дну?..»

Когда всякая надежда покинула меня, и кондуктор уже принял деньги у сидевшего рядом со мной пассажира, я вдруг вспомнила, куда положила эти несчастные пять пенсов. Вовсе я их не проглотила! Выудив монетку из перчатки, я с облегчением бросила ее в кассу. Потом на моем лице появилась улыбка, означавшая, что мир вокруг вновь стал прекрасным».

Посещение Жилища Эхо оказалось не менее увлекательным, чем остальные прогулки во время каникул. Энни с Дианой направились туда своей любимой дорогой, через березовую рощу, прихватив с собою корзинку с ланчем. Домик, который никто не посещал после того, как мисс Лаванда вышла замуж, вновь был открыт солнцу и ветру, и в маленьких комнатушках снова загорелся свет. Казалось, от вазы для роз мисс Лаванды все еще исходит приятный аромат, и не верилось, что она сама сейчас где-то далеко. А вдруг мисс Лаванда выйдет сейчас к ним, и ее карие глаза засияют, как звезды? Неужели же Шарлотта Четвертая не вбежит в эту дверь, чтобы приветствовать их широкой улыбкой и поклоном?.. Им казалось, что и Пол бродит где-то поблизости, предаваясь мечтаниям…

– Я сама себе напоминаю привидение, гоняющееся за лунным светом ушедших ночей, – засмеялась Энни. – Пошли лучше наружу! Надо проверить, хоть Эхо-то дома или нет! Тащите с собой тот старый рожок. Он все еще там, за кухонной дверью!

Эхо не улетало из дома. Оно многоголосно откликалось за белой рекой, и было, как всегда, чистым и красивым. А когда оно устало им отвечать, девушки снова закрыли Жилище Эхо и побежали навстречу шафранно-розовому зимнему закату; они провели добрых полчаса, не отрывая от него восторженных глаз.

Глава 8. Первое предложение

Старый год не растаял бесследно в голубых сумерках и оранжевых закатах. Напротив, он напомнил о себе сильными порывами ветра и снежной бурей. Это была одна из тех тревожных ночей, когда метель буйствует над замерзшими полями и темными лощинами, и когда ветры стонут над крышей, словно потерянные, и залепляют снегом дрожащие стекла.

– Ну, нам, полуночникам, остается только нырнуть под одеяло, свернуться калачиком и мечтать о счастье, – молвила Энни, обращаясь к Джейн Эндрюс, которая провела с ней весь день и осталась ночевать. Но когда обе девушки уютно устроились в кроватях, Джейн думала вовсе не о своем счастье.

– Энни, – очень серьезно сказала она. – Я кое-что хочу вам сказать… Можно?

Энни все еще никак не могла выспаться после вечеринки у Руби Джиллис, которую та устраивала накануне. Поэтому она не горела желанием выслушивать откровения подруги, которые уж точно усыпили бы ее. Она и понятия не имела, о чем пойдет речь. Возможно, Джейн уже тоже помолвлена. Про Руби ходили слухи, что ей сделал предложение один школьный учитель из Спенсервейля, от которого все девчонки были просто без ума.

«Ну вот, из нашей четвертки только у меня одной наметилась перспектива стать скучной, старой девой», – подумала она и вслух сонно произнесла:

– Валяйте, Джейн.

– Энни, – торжественно начала та, – что вы думаете о моем брате Билли?

Энни чуть не задохнулась от удивления и попыталась настроить себя на мысли о Билли. А что она и в самом деле думает о нем? И думает ли вообще? Широколицый, туповатый, с неизменной улыбкой на физиономии, этот добряк – Билли Эндрюс. Разве кто-нибудь о нем думает?

– Я… я не совсем понимаю вас, Джейн, – запинаясь, сказала она. – К чему вы клоните?

– Он вам нравится? – прямо спросила Джейн.

– Ну… ну да, в общем-то, – слегка покривила душой Энни. Конечно, нельзя утверждать, что она не любила Билли. Но можно ли было принимать ту индиффирентность, с которой она встречала его, если их пути вдруг пересекались, за проявление симпатии?! Да прольет ли Джейн, наконец, свет на то, что происходит?

– Хотите, чтобы он стал мужем? – преспокойно спросила та.

– Мужем? – Энни, севшая было на кровать, чтобы лучше разобраться в том, что она думает о Билли Эндрюсе, повалилась обратно на подушки. Когда дар речи к ней вернулся, она пролепетала:

– Чьим мужем?..

– Вашим, разумеется, – заявила Джейн. – Билли захотелось жениться на вас. Он уже давно положил на вас глаз, и вот недавно отец записал на его имя ту верхнюю ферму, так что впору бы и жениться. Но он такой стеснительный, что попросил меня поговорить с вами на эту тему… Я вначале отнекивалась, но Билли не давал мне покоя до тех пор, пока я не согласилась «прозондировать почву», когда представится удобный случай. Так что вы обо всем об этом думаете, Энни?

А Энни думала, не спит ли она. Уж не один ли это из снов-кошмаров, когда тебе снится, что ты помолвлена или выходишь замуж за нелюбимого или попросту первого встречного? И тебе неизвестно, чем все это кончится. Вот она, Энни Ширли, лежит в своей постели, и сна у нее – ни в одном глазу… А Джейн Эндрюс спокойно делает ей предложение от имени своего брата. И Энни не знала, смеяться ей или плакать. Но она сдержала себя, потому что нельзя было обижать Джейн.

– Знаете ли, Джейн, я… не могу стать женою Билли! – произнесла она на одном дыхании. – Мне и в голову не пришла бы подобная мысль… никогда!

– Мне бы тоже, – призналась Джейн. – Билли ведь даже ухаживать бы не смог из-за своей дурацкой стеснительности. Но все же подумайте, Энни. Билли ведь неплохой парень. Уж я-то знаю, он как-никак мой брат. Дурных привычек у него нет, к тому же он может работать, как лошадь, и на него вполне можно положиться. Поверьте мне, синица в руках лучше, чем журавль в небе! Билли сказал, что если вы настоите на том, чтобы продолжать учебу в колледже, он чинить препятствия не будет. Хотя лучше бы вам пожениться до начала полевых работ… Он никогда и руки на вас не поднимет, Энни. А мне о лучшей невестке и мечтать не приходится…

– Не могу я выйти замуж за Билли, – решительно сказала Энни. Она, в конце концов, пришла в себя после легкого шока и даже успела немного рассердиться. Как все это было глупо!!! Она заявила подруге:

– Бесполезно говорить об этом, Джейн. Как кандидата в женихи я его не воспринимаю. Так ему и передайте.

– Да я и не думала, что вы отнесетесь всерьез к его предложению, – заключила Джейн, с явным облегчением. Она, во всяком случае, сделала все, что было в ее силах. Считая миссию свою выполненной, сестра незадачливого жениха добавила:

– Ну, вам решать, Энни. Надеюсь, вы не пожалеете!

Голос Джейн звучал довольно холодно. Хотя кто-кто, а она прекрасно понимала, что у влюбленного Билли нет никаких шансов склонить Энни к браку с ним. Тем не менее, она не могла скрыть своего негодования. Какая-то там Энни Ширли, безродная сирота, отказала ее брату, принадлежащему к уважаемому в Эвонли семейству Эндрюсов.

«Ну, гордыня наказуема», – не без некоторого злорадства подумала она.

А Энни позволила себе улыбнуться в темноте. Ее развеселила мысль о том, что «она когда-нибудь может пожалеть, что не вышла за Билли Эндрюса».

– Надеюсь, Билли не очень расстроится, – сочувственно сказала она.

Джейн откинула голову на подушку.

– Не волнуйтесь, сердце его от этого не разобьется: оно у него из достаточно надежной субстанции… К тому же, Нетти Блуэт ему тоже небезразлична. Мать хочет, чтобы он женился именно на ней. Она ведь такая хозяйственная и практичная! Когда Билли узнает, что вы его отвергли, он без сомнения возьмет Нетти. Только никому не рассказывайте содержание нашего разговора, хорошо?

– Конечно, конечно! – поспешно пообещала Энни, у которой и в мыслях не было «выносить сор из избы».

Зачем же ей рассказывать направо и налево историю, как «посватался» к ней не кто-нибудь, а Билли Эндрюс, и как она ему отказала, а потом выяснилось, что у него в «запасе» есть ее «счастливая соперница» – Нетти Блуэт! Нетти Блуэт!!

– А сейчас самое время нам поспать, – заметила Джейн.

Сама-то она заснула быстро и легко; но, не имея о том ни малейшего представления, Джейн уподобилась леди Макбет и лишила Энни… о нет, не жизни, конечно, но животворящего и долгожданного сна. Несостоявшаяся невеста ворочалась на своих перинах и подушках и никак не могла уснуть. В голову ей лезли мысли, лишенные всякой романтики. И только на следующее утро она позволила себе от души посмеяться надо всей этой историей. Когда Джейн с достоинством удалилась домой – все еще не простившая Энни безапелляционного отказа от альянса с домом Эндрюсов, – последняя ретировалась в свою комнатку, плотно затворив за собой дверь, и вволю нахохоталась.

«Как хочется кому-нибудь рассказать этот анекдот! – думала она. – Но нельзя. Даже Диане! Даже если бы я не дала слова Джейн не болтать лишнего, вряд ли я поделилась бы этим секретом с моей Дианой. Она ведь теперь все передает Фреду! Уж знаю я! Но, однако, мне впервые сделали предложение! Конечно, следовало думать, что однажды это произойдет! Но кто бы мог предположить, что «жених» даже пришлет «сватью»… Все это и забавно, и грустно одновременно».

И хотя она не могла выразить словами, отчего ей грустно, она прекрасно это осознавала. Тайно девушка всегда рисовала себе иную картину сватовства. И всегда оно было прекрасным и романтичным. В мечтах. И некто, отважившийся просить ее руки, всегда представлялся Энни очень красивым, элегантным, красноречивым и с… темными очами. Неважно, был ли он Прекрасным Принцем, которому она в восторге скажет «да», или тем, кому пришлось бы отказать в изысканных выражениях, но окончательно и бесповоротно. В последнем случае отказ должен был бы прозвучать настолько деликатно, что его бы приняли почти с таким же восторгом, как и согласие. Затем ей поцеловали бы ручку и заверили в бесконечной преданности на всю оставшуюся жизнь. С гордостью и легкой грустью она всегда предавалась бы этим прекрасным воспоминаниям.

И вот, вместо трепетной сцены ей пришлось стать участницей небольшого скандала. Билли Эндрюс надумал жениться потому, что отец отдал ему верхнюю ферму! Чтобы склонить Энни к браку с ним, роль «сватьи» решила сыграть его сестра. Но так как Энни заартачилась, ему придется осчастливить Нетти Блуэт… Да, романтики хоть отбавляй. Просто страсти-мордасти! Энни засмеялась и затем вздохнула. Итак, одна мечта новоиспеченной «старой девы» приказала долго жить. Если та же участь ожидает и остальные ее мечты, не станет ли жизнь прозаичной и ординарной? Кто знает…

Глава 9. Незадачливый поклонник, но преданный друг

Второй семестр в Редмонде пролетел так же быстро, как и первый. «Промчался со скоростью метеора», как сказала Филиппа. Энни все нравилось: и стимулирующее соперничество среди студентов, и знакомство с новыми интересными людьми, и укрепление старой дружбы, и веселые мероприятия после занятий; она с удовольствием посещала всевозможные кружки, членом которых являлась, и расширяла круг своих интересов, занимаясь самообразованием. Она стремилась учиться успешно, так как очень хотела получить стипендию Торборна за успехи в английском. Тогда она смогла бы вернуться в Редмонд на следующий год, не рискуя подорвать и без того скромный бюджет Мариллы. Энни твердо решила впредь на него не рассчитывать.

Гильберт тоже претендовал на стипендию, но находил уйму времени для того, чтобы как можно чаще наведываться в дом под номером тридцать восемь на Сейнт-Джон-стрит… Он сопровождал Энни почти на все мероприятия, проводимые в колледже, и девушка прекрасно знала, что в Редмонде о них уже говорят не иначе, как о парочке. Энни сердилась, но поделать ничего не могла. Не расставаться же из-за этого с добрым старым другом, который, кстати, усвоил кое-какие уроки и стал мудрее. Его немало беспокоило то, что в опасной близости от Энни постоянно находились молодые студенты, которые и сами не прочь были бы приударить за стройной, рыжеволосой сокурсницей, чьи серые глаза сверкали, будто яркие, вечерние звезды. Нет, на первом курсе Энни вовсе не была окружена назойливыми ухажерами, подобно Филиппе Гордон, под чей каблучок мечтали попасть многие молодые люди, причем совершенно добровольно! Зато в заваленной подушками гостиной дома номер тридцать восемь на Сейнт-Джон-стрит часто появлялись студенты из числа тех, кто предпочитал поговорить про всякие -логии и -измы. Впрочем, худенький, башковитый сокурсник Энни, веселый, кругленький второкурсник и высокий эрудированный студент последнего курса приходили сюда и просто для того, чтобы поболтать и развеселиться. Гильберт всех их недолюбливал и страшно боялся несвоевременно выставить перед ними напоказ свои истинные чувства к Энни, которую старался от всего оберегать. Он претендовал только на дружбу, которая завязалась когда-то в Эвонли, и тем самым стал ближе к Энни, чем любой из «влюбленных пастушков», мечтавших обойти его на повороте… Энни искренне считала, что такого товарища и преданного друга, как Гил, ей никто не заменит. Она порадовалась, что он, по всей вероятности, выбросил из головы все «бредовые мысли»; впрочем, девушка довольно долго ломала свою собственную голову над тем, почему он это сделал…

В ту зиму произошел только один инцидент. Чарли Слоан, восседая как-то вечером прямо на любимой подушке мисс Ады, вопросил, не даст ли Энни свое согласие «стать когда-нибудь миссис Чарли Слоан»… После того легкого шока, которые удалось Энни пережить во время «заочного сватовства» Билли Эндрюса, новое предложение руки и сердца было воспринято девушкой относительно спокойно; впрочем, Чарли тем самым вновь нанес удар по ее романтическим иллюзиям и заставил рассердиться. Разве когда-нибудь она давала ему хоть малейший повод думать, что такое в принципе возможно? «Но что еще можно ожидать от Слоанов?» – непременно сказала бы миссис Линд с презрительной усмешкой. От той манеры, с которой держался Чарли, его выражения лица, тона и слов вовсю отдавало слоанизмом. Он удостаивал Энни великой чести и надеялся, что это всем понятно, как дважды два. И когда она, полностью равнодушная к этой чести, спокойно отказала ему, причем настолько дипломатично, насколько могла, – ибо незачем напрасно обижать даже Слоанов, – слоанизм расцвел в нем пышным цветом… Чарли и не подумал принять отставку так, как это делали отвергнутые поклонники Энни в ее мечтах. Напротив, он вышел из себя и даже не попытался этого скрыть. Чарли Слоан в запале произнес два-три оскорбления, и Энни взорвалась. Она разразилась короткой, но пламенной речью, которая пробила даже толстую защитную броню слоанизма. Слова ее достигли цели, и Чарли, схватив свою шляпу, пулей вылетел из дома, с красным от гнева лицом. Энни же взбежала по лестнице наверх, дважды спотыкаясь о подушки мисс Ады. У себя в комнате она бросилась на кровать и заплакала от унижения и досады. Неужели она опустилась до того, чтобы «поцапаться» с Чарли Слоаном? А, может, ее уже стало раздражать каждое его слово? Как низко она пала! Это еще постыднее, нежели соперничество с Нетти Блуэт!

– Хоть бы мне никогда больше не видеть этого несносного парня! – рыдала она, уткнувшись в подушки.

Но это было невозможно, хотя оскорбленный до глубины души Чарли и позаботился о том, чтобы впредь держаться от Энни подальше. Мисс Ада могла уже больше не волноваться о целости и сохранности своих подушек, и когда Чарли случайно встречал Энни на улице или в залах Редмонда, его приветствия были подчеркнуто холодны. Целый год отношения между Чарли и Энни, двумя бывшими одноклассниками, оставались весьма натянутыми. Но одна пышнотелая, розовощекая, голубоглазая и курносая второкурсница излечила Чарли от несчастной любви. Он решил, что, наконец, его качества «оценили по достоинству», а посему положил конец «холодной войне» с Энни и снова установил с ней цивилизованные отношения. В своей слоановской, снисходительной манере он старался почаще напоминать девушке, что в его лице она многого лишилась…

В один прекрасный день Энни стремительно вошла в комнату Присциллы.

– Прочтите это! – воскликнула она, передавая ей письмо. – Оно от Стеллы. В следующем году она хочет учиться в Редмонде. Как вам нравится ее идея? Думаю, это замечательно! Только бы удалось воплотить ее в жизнь! Как вам кажется, Прис, мы сумеем?

– Да дайте же мне прочесть, прежде всего, что она пишет! – сказала Присцилла, откладывая в сторону греческий словарь и раскрывая письмо Стеллы. Стелла Мэйнард была их подругой, пока они все вместе учились в Королевской Академии. А теперь она сама преподавала в школе.

«Энни, дорогая, я собираюсь уходить с работы, – писала она, – чтобы на следующий год поступить в колледж. И так как в Академии я отучилась три года, меня примут сразу на второй курс. Я сыта по горло преподаванием в захолустной сельской школе. Когда-нибудь непременно напишу мемуары и назову их «Мытарства сельской учительницы»! Это будет моя дань реализму в искусстве… Пусть тот, кто думает, что учителя сельских школ только и делают, что валяются в клевере и получают квартальные премии не за что, снимут розовые очки… Из моих мемуаров люди узнают всю правду о нас, школьных учителях! Ведь и дня не проходит без того, чтобы кто-нибудь не начал вменять мне, что де слишком много получаю за такую легкую работу. Застрелиться можно! Так один налогоплательщик заявил мне: «Вы гребете деньги лопатой, палец о палец не ударив. Подумаешь, сидите себе, да слушаете, что отвечают ученики»!

Первое время я пыталась спорить, но теперь стала умнее. Факты, конечно, вещь упрямая, но, как сказал один мудрец, «двуногих ослов им не переупрямить». Так что я теперь лишь презрительно улыбаюсь и красноречиво молчу. Я ведь вела у девяти классов одновременно, Энни! А это означает, что мы исследовали и внутреннее строение дождевого червя, и то, как устроена наша солнечная система. Моему младшему ученику едва исполнилось четыре года. Мать отправила его в школу, чтобы он «не путался под ногами». А самому старшему перевалило за двадцать. Ему, видите ли, втемяшилось в голову, что куда легче ходить в школу и получать образование, чем пахать в поле. Среди всего этого хаоса знаний, царившего ежедневно на занятиях, длившихся по шесть часов, дети, должно быть, чувствовали себя, подобно тому маленькому мальчику, которого познакомили с собственным биографом. Этот малыш покачал головой и пожаловался на то, что должен заглянуть в будущее вместо того, чтобы творить настоящее и узнать получше свое прошлое.

Знаете, я чувствую себя точно так же! А еще мне пишут письма, Энни. Да еще какие! Мать Томми сетует на то, что ее сынок «не силен в арифметике». Вот Джонни Джонсон, который в тысячу раз хуже Томми, уже щелкает дроби, как орешки, а ее лапочка-сыночек все еще «сидит» на приведении чисел к общему знаменателю. Нет, она никак не может этого понять!.. Папа Сюзи желает знать, почему в письмах его дочери половина слов написана с ужасными ошибками, а тетушка Дика требует, чтобы племянника отсадили от Брауна. Гадкий мальчишка учит беднягу Дика нецензурным словам…

Я бы никогда не начала свое письмо со следующих слов, но позволю себе ими закончить:

Тот, кто согласно Божьей воле, подлежит уничтожению, становится сельским учителем…

Ну вот, после всех этих излияний, мне стало много легче. Несмотря ни на что, я довольна этими двумя годами своей жизни. И все-таки уезжаю в Редмонд!

А теперь несколько слов о моей идее. Вам известно, как я ненавижу снимать эти комнатушки. В течение четырех лет постоянно приходилось это делать, и я бесконечно устала. Последующие три года меня на это уже не хватит.

Послушайте, что если нам всем снять целый домик где-нибудь в Кингспорте и преспокойно поселиться в нем? Этот вариант позволит нам сэкономить кучу денег! Конечно, нам придется нанять домработницу, но у меня уже даже есть на примете кое-кто. Говорила ли я вам когда-нибудь о тетушке Джеймсине? Несмотря на свое имя, она добрейшая из всех тетушек, с которыми меня сталкивала судьба. А в том, что ее наградили таким имечком, она не виновата. Ее назвали Джеймсиной в честь отца, который носил имя Джеймс. К несчастью, он утонул в море за месяц до ее рождения. Я часто называю ее «тетушкой Джимси»… Взрослая ее дочка недавно вышла замуж, и молодые примкнули к иностранной миссии. Тетушка Джеймсина с ума сходит от одиночества в своем большом опустевшем доме. Она с удовольствием перебралась бы в Кингспорт и ухаживала за нами, если б мы того захотели. Вы ее обязательно полюбите! Чем больше я подвергаю анализу этот план, тем больше прихожу от него в восторг. Вместе нам будет так хорошо! И мы приобретем, наконец, независимость!

У меня просьба к вам и Присцилле, если, конечно, идея моя показалась вам заманчивой. Так как вы уже «на месте», может вы бы присмотрели этой весной какой-нибудь подходящий домик? Лучше сделать это сейчас, не откладывая на осень. Было бы прекрасно, если б вам удалось отыскать меблированный дом, но если не получится, то перетащим в него наш скарб и кое-какую мебель, без толку пылящуюся на чердаках наших друзей. Думаю, они с радостью одолжат ее нам. Во всяком случае, напишите как можно скорее, как вам понравилась моя идея. Нужно дать знать тетушке Джеймсине, чтобы она согласовала свои планы на будущий год».

– А что, хорошая идея, – заметила Присцилла.

– И мне так кажется, – восторженно согласилась Энни. – Конечно, мы с вами и здесь устроились неплохо, но после всего того, о чем говорится в письме, начинаешь чувствовать себя как-то неуютно. Итак, до начала экзаменов нам нужно отыскать дом.

– Боюсь, не слишком-то просто будет найти подходящий вариант, – с сомнением заметила Присцилла. – Не ожидайте слишком многого, Энни. Хорошие дома в престижных районах скорее всего окажутся нам не по средствам. Вероятно, придется довольствоваться каким-нибудь маленьким, обшарпанным домишкой на одной из тех улочек, где никому не известные люди предпочитают вести серенькую жизнь, просиживая в своих «норах» и не показывая носа наружу.

И они начали кампанию по розыску достойного жилья, что оказалось еще труднее, чем предполагала Присцилла. Предложений-то было хоть отбавляй, и они могли бы присмотреть любой дом, с мебелью или без. Но один дом казался им слишком огромным, другой, наоборот, маленьким; за аренду первого платить пришлось бы слишком много, а второй находился далеко от Редмонда.

Быстро пролетела экзаменационная пора; они уже отучились последнюю неделю семестра, а «дом-мечта», как Энни называла их пока еще иллюзорную обитель, так и не был найден.

– Придется подождать наступления осени, – утомленно сказала Присцилла одним прекрасным апрельским днем, когда они возвращались через парк, потерпев очередное фиаско. С моря дул легкий ветер, и небо сияло в своей голубизне. В гавани вода напоминала по цвету взбитые сливки и блестела в ответ на прикосновение солнечного луча, время от времени пробивавшегося сквозь стелившийся по ее поверхности перламутровый туман.

– Должны же мы отыскать хоть какую-нибудь хибару! – буркнула Прис. – А если нет, то, боюсь, этот вопрос повиснет в воздухе, и придется снова мыкаться по комнатушкам.

– Не собираюсь тревожиться из-за этого сейчас. Глупо отравлять себе удовольствие в такой прекрасный день! – заметила Энни, с восторгом оглядываясь по сторонам. Свежий воздух был напоен запахом хвои сосен, и высокое небо над их головами поражало кристальной чистотой – благословенная перевернутая чаша!

– Сегодня весна вливает веселье в мою кровь, а апрельский шарм растворен повсюду в атмосфере. Прис, у меня видение! Я сплю с открытыми глазами и вижу сны наяву! Это все потому, что ветер дует с запада. Люблю западные ветры… Не правда ли, с собой они приносят надежду и радость? А восточные ветры всегда ассоциируются у меня с грустью и дождем, барабанящим по крышам, и еще с унылыми волнами, лижущими серый берег… Когда состарюсь, восточный ветер, как пить дать, будет вызывать у меня приступы ревматизма…

– Испытываешь радостное облегчение, когда убираешь меха и теплую зимнюю одежду подальше в сундук, а вместо них надеваешь что-нибудь легкое, весеннее! – засмеялась Присцилла. – Вы не испытываете чувства обновления, будто родились заново?

– Весною все рождается вновь, – сказала Энни. – Это пора всего нового. Весны не похожи одна на другую; в дыхании каждой новой весны – свой особый, присущий лишь ей одной аромат. Посмотрите на нежную травку вокруг пруда и эти тронувшиеся в рост почки ветлы!»

– И экзамены успешно сданы! – подхватила Прис. – В следующую среду собирается Совет колледжа. А мы в этот день уже будем дома.

– И я этому очень рада, – мечтательно сказала Энни. – Столько всего надо сделать! Но прежде всего усядусь на ступеньках заднего крыльца и подставлю лицо ветру, дующему с полей мистера Харрисона. Потом я бы нарвала папоротников в Охотничьих Угодьях и фиалок в Фиалковой Долине. Помните золотые деньки, Прис, когда мы устраивали пикники? Я снова хочу услышать лягушачий хор и шелест тополей. Но я научилась любить также и Кингспорт, и мне хочется вернуться в него обратно осенью. Но если я не стану стипендиаткой Торборна, нечего и думать о продолжении учебы в Редмонде. Я не могу больше брать денег у Мариллы!

– Нам бы только найти пристанище! – вздохнула Присцилла. – Вы только оглянитесь вокруг, Энни, кругом дома, дома, дома. И ни одного нет для нас!

– Ну, хватит, Прис! Еще не вечер… Подобно старому римлянину, мы найдем походящий дом либо… его построим! В такой день в моем воображении слово «нет» напрочь отсутствует.

Девушки дождались в парке заката, не переставая удивляться весенним чудесам и чистоте, словно природа умывалась после пробуждения. Домой они направились, как обычно, по Споффорд-Авеню, что давало им возможность лишний раз увидеть Пэтти-Плейс.

– У меня такое предчувствие, что прямо сейчас с нами произойдет нечто необычное. Узнаю это по характерному покалыванию в больших пальцах рук! – призналась Энни, когда они поднимались на холм. – Это очень приятное и непонятное ощущение. Но, послушайте, ведь… ведь! Присцилла Грант, взгляните скорее туда! Может, я грежу наяву?!

Присцилла посмотрела туда, куда показывала подруга. Да, глаза и пальцы Энни не подвели ее! На аркообразном верхе ворот Пэтти-Плейс красовалось объявление: «Сдается внаем вместе с мебелью. Спрашивать внутри.

– Присцилла, – прерывающимся шепотом спросила Энни, – думаете, нам по карману снять Пэтти-Плейс?

– Куда уж там, – махнула рукой та. – Все слишком хорошо, чтобы было похоже на правду. Сказок в нашей повседневной жизни не бывает! Никакой надежды, Энни! Не делайте на это ставку, чтобы вас потом не постигло разочарование. Естественно, они запросят куда больше, чем мы сможем им предложить. Не забывайте, это Споффорд-Авеню!

– Нужно как-то все разузнать, – решительно сказала Энни. – Сегодня уже слишком поздно, но мы можем вернуться сюда завтра. О, Прис, что если и в самом деле мы поселимся в этом чудесном домике?! С тех пор, как я его увидела, меня не покидала мысль, что моя судьба каким-то образом окажется с ним связана…

Глава 10. Пэтти-Плейс

Вечером следующего дня они решительно шагали по той самой дорожке из кирпича, уложенного «елочкой», через маленький садик Пэтти-Плейс. Апрельский ветер шумел в кронах сосен, а в роще сладкоголосо пели малиновки – кругленькие птички, важно расхаживающие по тропинкам.

Девушки робко позвонили, и им открыла угрюмая, старая служанка. Входная дверь вела прямо в гостиную, в которой, у прелестного маленького камина, сидели две такие же угрюмые пожилые особы. Одной на вид можно было дать лет семьдесят, а другой – пятьдесят. И единственная разница между ними была возрастная. В остальном они удивительно походили друг на друга. У обеих глаза оказались удивительно большими и какого-то словно «вылинявшего» голубого цвета. Обе не снимали очки в стальной оправе; на головах были одинаковые капоры, а на плечах – серые шали; каждая вязала без особой спешки и практически безостановочно; обе дамы качались в своих креслах-качалках и молча разглядывали вошедших. У ног каждой стояла большая статуэтка белой китайской собачки с зелеными, круглыми пятнами вдоль спины, зеленым носиком и зелеными ушными раковинами. Эти собачки целиком завладели вниманием Энни. Казалось, они – молчаливые стражи, ангелы-хранители домашнего очага.

В течение нескольких минут все молчали. У девушек от волнения язык буквально примерз к небу. Но и старушки с собаками, казалось, не имели ни малейшего намерения нарушать тишину. Энни украдкой разглядывала комнату. Какая же она была уютная! Вторая дверь выходила прямиком в сосновую рощу, и малиновки бесстрашно прыгали чуть ли не по ступенькам дома.

На полу лежали круглые коврики; точно таких же Марилла связала за свою жизнь немало. Но, что и говорить, даже в Эвонли они вышли из моды сто лет назад. Оттого-то и странно было видеть их здесь, на Споффорд-Авеню! Старые, «отцовские» часы в углу громко и солидно отбивали время. Рядом с камином Энни увидела два небольших буфета старинной работы, через стеклянные двери которых поблескивал китайский фарфоровый сервиз. На стенах висели старые эстампы и гравюры с силуэтами людей. Винтовая лестница вела наверх. Пройдя всего несколько лестничных пролетов, вы оказывались на небольшой площадке с красивым видом их окна. Под этим окном в полстены, стояла мягкая кушетка. Энни казалось, что все это она когда-то уже видела…

Между тем, держать паузу дольше было бы неприлично, и Присцилла слегка подтолкнула Энни локтем, напоминая о том, что пора начинать разговор.

– Мы… мы прочли ваше объявление, что… э… этот дом сдается внаем, – пролепетала Энни, обращаясь к старшей даме, по всей вероятности, самой мисс Пэтти Споффорд.

– О, да, – сухо сказала мисс Пэтти. – Я как раз намеревалась снять сегодня это объявление.

– Ну… тогда, увы, мы опоздали, – грустно произнесла Энни. – А вы что, кому-нибудь его уже сдали?»

– Нет, но мы решили вообще этого не делать.

– О, как жаль! – импульсивно воскликнула Энни. – Я просто без ума от Пэтти-Плейс и так надеялась, что мы будем здесь жить!

Тогда мисс Споффорд отложила вязание, сняла очки, повертела их в руках и снова надела. И впервые с интересом посмотрела на стоящую перед ней девушку. Другая леди немедленно последовала ее примеру; могло даже показаться, что это вовсе не дама, а отражение мисс Споффорд в зеркале.

– Вы любите Пэтти-Плейс? – переспросила пожилая леди. – Это действительно так, или, быть может, вам просто понравилась обстановка? Современные девицы склонны к преувеличениям, так что трудно понять, что у них на уме. В мои молодые годы все было иначе. Тогда девушка сказала бы, что она любит Создателя и свою мать – в одном тоне, и совсем в другом – что она любит – ну, скажем! – старинные часы.»

Но Энни и глазом не моргнула.

– Я действительно полюбила это место, – мягко произнесла она, – еще тогда, когда впервые увидела его прошлой осенью. Мы с двумя моими подругами хотели бы вести свое хозяйство вместо того, чтобы прозябать по чужим комнатушкам. И когда я увидела, что этот дом сдается внаем, моему счастью не было конца!

– Ну, если вы его любите, то – пожалуйста! Мы сдадим его вам, – сказала Пэтти Споффорд. – Мы с Марией решили сегодня отказаться от сдачи дома, потому что все те люди, которые имели на него виды, нам не нравились. Нам вовсе не обязательно его сдавать. В любом случае на нашей поездке в Европу это никак не отразится. Конечно, нам бы это не повредило, но ни за какие золотые горы не отдала бы я свой дом ни одному из тех прохвостов, которые приходили его осматривать. Но вы – совсем другая! Я верю, что вы и в самом деле от него без ума… Можете въезжать!

– Да, но в том случае… если мы сможем выплатить вам необходимую сумму, – в волнении сказала Энни. Тогда мисс Споффорд назвала им эту сумму, и Энни с Присциллой переглянулись. Последняя отрицательно покачала головой.

– Боюсь, мы не потянем такую сумму, – сказала Энни, поглубже пряча свое разочарование. – Понимаете, мы просто бедные студентки…

– Ну а сколько вы могли бы платить нам? – живо поинтересовалась Пэтти Споффорд, снова откладывая вязание.

Энни назвала свою сумму.

Старушка важно кивнула.

– Идет. Я вам уже говорила, что мы могли бы его вовсе не сдавать. Мы сами не богаты, но на поездку в Европу нам хватит сбережений. Никогда туда не ездила за всю свою жизнь и вовсе об этом не мечтала. Но моя племянница, Мария Споффорд, которую вы имеете честь видеть перед собой, загорелась этой идеей. Не могу же я отпустить ее одну в подобное длительное путешествие!

– Н-нет, конечно, не можете, – прошептала Энни, видя, что мисс Пэтти Споффорд тверда в своих убеждениях.

– Конечно! Так что мне придется тоже поехать, чтобы присматривать за Марией. Впрочем, надеюсь, мне там тоже понравится. Хоть мне и семьдесят лет, но вкус к жизни я еще не утратила. Если б эта идея пришла мне на ум раньше, я бы уже давно туда съездила! Мы собираемся путешествовать года два, а может и три. Договоримся таким образом. В июне мы сядем на пароход и пришлем вам ключи. Въезжайте, когда захотите, – выбор за вами. Естественно, до этого мы приведем все в доме в порядок. Кое-какие вещи, которыми мы особенно дорожим, мы увезем с собой, но все остальное останется на месте.

– А китайских собачек вы нам оставите? – робко спросила Энни.

– А вы бы хотели?

– Еще как! Они такие забавные!

Судя по выражению лица мисс Споффорд, ей очень приятно было это слышать.

– О, это дорогие статуэтки, – сказала она с гордостью. – Им уже лет сто; с тех пор, как полвека тому назад мой брат, Аарон, привез их из Лондона, они так и простояли здесь у камина. Кстати, Споффорд-Авеню назвали так в честь Аарона!

– Хороший был человек! – впервые подала голос Мария. – В наше время таких и не встретишь!

– И Марии он был прекрасным дядей, – с чувством сказала Пэтти Споффорд и добавила, обращаясь к племяннице:

– Я рада, что ты вспоминаешь его добрым словом!

– Я никогда его не забуду! – заверила старушку Мария. – Вот и сейчас мне кажется, будто он стоит у огня, засунув руки за лацканы пиджака, и улыбается нам.

Мария Споффорд достала носовой платочек и вытерла глаза; но Пэтти Споффорд решительно воспротивилась сентиментальным излияниям и вновь заговорила о деле.

– Ладно, собачек можно оставить. Но обещайте, что будете предельно осторожны с ними! – сказала она. – Зовут их Гога и Магога. Та, что смотрит вправо – Гога, влево, – соответственно, Магога. Да, и еще одно! Надеюсь, вы не станете возражать, если мы сохраним за этим домом его название – Пэтти-Плейс?

– Ой, что вы, конечно нет! В его названии – самая соль!

– А вы, как я погляжу, тонкий человек, – с глубоким удовлетворением отметила Пэтти Споффорд и продолжала:

– Вы не поверите, все люди, которые сюда приходили, просили позволения снять название дома с ворот на период их проживания здесь. Как бы не так! Им дали понять недвусмысленно, что дом и имя, которое он носит, – это одно целое, и их нельзя отделять друг от друга. Усадьба называется Пэтти-Плейс с тех пор, как она перешла ко мне по наследству от Аарона. И она будет так называться, пока я жива, и пока жива Мария. Ну а уж после нашей кончины новый владелец пусть выдумывает любое дурацкое название, – нам уже будет все равно. А теперь, не хотите ли осмотреть дом прежде, чем мы достигнем окончательного соглашения?

Экскурсия по этому удивительному дому еще больше вдохновила девушек. Внизу, рядом с гостиной, находились кухня и маленькая спаленка. Наверху они обнаружили три комнаты – одну большую и две маленькие. Энни сразу облюбовала одну из маленьких, с видом на сосняк; ей очень хотелось, чтобы эта комната стала ее. Она была оклеена светло-голубыми обоями, и в ней стоял маленький, старый туалетный столик, а на нем – подсвечник. Окно здесь было с первоклассным, словно алмаз, стеклом; рядом с окном стояло кресло, покрытое сверху голубым муслиновым чехлом с оборками. Отлично подойдет для того, чтобы заниматься и мечтать, сидя в нем!

– Все это, как во сне, – сказала Присцилла, когда они шли обратно. – Уж не проснемся ли мы, и не умчится ли это «мимолетное видение ночи?

– Ну, Пэтти и Мария Споффорд не очень-то напоминают ночные видения, – засмеялась Энни. – Представьте их путешествующими в этих капорах и шалях!

– Ну, думаю, наши дамы от них избавятся, стоит им только начать путешествие! – усмехнулась Присцилла. – Но вот вязание они будут таскать с собой повсюду. Они с ним не расстаются, по всей вероятности! Будьте уверены, они и в Вестминстерское Аббатство явятся со своим вязанием! А между тем мы обоснуемся в усадьбе Пэтти-Плейс на Споффорд-Авеню! Я уже сейчас ощущаю себя миллионершей…

– А мне кажется, будто я – утренняя звезда и вся сияю от счастья, – вторила подруге Энни.

Фил Гордон буквально приплелась к Энни с Присциллой на Сейнт-Джон-стрит в тот же вечер и плюхнулась к первой на кровать.

– Ой, девчонки, дорогие, я до смерти устала! Чувствую себя, словно человек без отечества… Или там было – без тени? Что-то не помню! В общем, я упаковываю чемодан.

– Должно быть, вы так выжаты, словно лимон, потому что никак не могли решить, какие вещи складывать в первую очередь и, главное, куда!» – засмеялась Присцилла.

– Воо-ще-то да… Когда мне, наконец, удалось запихнуть все вовнутрь каким-то чудом, на крышку чемодана уселись хозяйка пансиона и ее служанка, чтобы мне удобнее было его закрывать. Тут-то и выяснилось, что все вещи, которые я хотела надеть на Совет колледжа, уложены на самое дно! Пришлось мне распаковывать чемодан и примерно с час рыться в вещах, чтобы выудить со дна то, что нужно. Я нащупывала что-нибудь и пыталась к нему подобраться, но в конце концов оказывалось, что это вовсе не то, что я искала! Нет, Энни, вовсе я не ругалась!

– Я же этого не говорю!

– Да, но скорее всего, подумали, судя по вашему лицу! Но я держала свои мысли в чистоте и не сквернословила… А в голове была такая каша! Я лишь могла сопеть, вздыхать и чихать!.. Вот истинная причина моей затянувшейся агонии… Королева Энни, ну подбодрите меня чем-нибудь!

– Вспомните, что в следующий четверг вечером вас с распростертыми объятьями встретят Алек и Алонсо на родной земле! – сказала Энни.

Фил отрицательно покачала головой.

– Это не то. Когда у меня в голове туман, Алек с Алонсо ничем не помогут. Но что приключилось с вами? Отчего это вы сияете, подобно радуге на небесах? В чем дело, признавайтесь!

– Мы переезжаем в Пэтти-Плейс в следующем учебном году! – победно изрекла Энни. – И, заметьте, мы там будем полными – или почти полными! – хозяевами. Мы сняли целый дом, а не отдельные комнаты! С нами собирается жить Стелла Мэйнард, а ее тетушка согласилась взять на себя хозяйственные заботы!

Фил прямо-таки подскочила на кровати, вытерла нос и вдруг упала на колени перед Энни.

– Девочки, миленькие, можно и мне с вами?.. Я буду хорошей! Если для меня не найдется комнаты, – подойдет и собачья конура. Я видела ее там в саду! Но только не бросайте меня одну!

– Да встаньте же вы, наконец, глупенькая!

– И не подумаю! Вначале пообещайте, что не оставите меня на произвол судьбы!

Энни с Присциллой переглянулись. Затем Энни медленно произнесла:

– Фил, дорогая, конечно, нам бы хотелось, чтобы вы переехали вместе с нами. Но давайте говорить начистоту! Я бедна, Присцилла – тоже, Стелла Мэйнард – тоже не исключение. Жить мы собираемся более чем просто и так же питаться. И вам придется довольствоваться тем же, чем мы. Но вы же – особа состоятельная, и за пансион платите сейчас немалые деньги. Это факт!

– Не все ли равно? – трагически воскликнула Фил. – Лучше питаться одной травой в хорошей компании, чем давиться седлом барашка в одиночестве! Не в еде счастье, девоньки! Надеюсь, вы понимаете, что я это понимаю?! Да посадите меня на одну воду и хлеб – с ма-а-ленькой ложечкой джема, – но только позвольте жить с вами!

– Кроме того, – озабоченно продолжала Энни, – многое придется делать самим. Тетушка Стеллы одна со всем не управится. У каждой из нас будут свои обязанности. А вы – …

– Пахать не умеете, прясть – тоже, – закончила Филиппа ее мысль. – Но я научусь всему необходимому. Только разок мне покажите, как это делается! Ну, допустим, постель застилать я умею. И не забывайте, что хотя готовить я не научилась, но зато всегда сдерживаю свой темперамент! А это уже кое-что! К тому же никогда не жалуюсь на погоду, что тоже положительное качество. Ну, пожалуйста, пожалуйста! В жизни ни о чем не мечтала так, как об этом! А пол этот ужасно жесткий!

– Есть еще одно «но», Фил! – решительно заявила Присцилла. – Весь Редмонд знает, что по вечерам к вам идут посетители нескончаемым потоком. Но в Пэтти-Плейс этот номер не пройдет! Мы решили, что будем принимать друзей только по пятницам. Если вы все еще хотите жить вместе с нами, вам придется соблюдать это правило.

– А вы уже решили, что я буду возражать? Вовсе нет! Я с радостью соглашаюсь. Мне и самой надо было бы принять подобное решение, но я, как всегда, колебалась слишком долго. Когда ответственные решения останутся за вами, у меня гора с плеч свалится! Если бы вы бросили меня на произвол судьбы, я бы умерла от огорчения и потом являлась бы к вам в ночных кошмарах… Я поджидала бы вас у порога Пэтти-Плейс, и всякий раз, выходя из дома, вы бы сталкивались нос к носу с призраком Филиппы Гордон.

Энни с Присциллой вновь переглянулись.

– Ну, – сказала Энни, – конечно, ничего твердо обещать мы пока не можем, не поговорив со Стеллой, но, думаю, у нее не будет возражений на этот счет. Так что, милости просим в нашу компанию!

– Если вам наскучит наша «простая жизнь», вы всегда вольны от нее отказаться, это всем ясно, – добавила Присцилла.

Фил вскочила на ноги, с чувством обняла их обеих и радостно умчалась домой.

– Надеюсь, все будет хорошо, – сказала Присцилла.

– Все в наших руках, – заметила Энни и добавила. – Уверена, что Фил прекрасно впишется в наш «маленький, домашний круг.

– О, Фил еще та трещотка, но в компании незаменима, что правда – то правда. И вообще, чем нас больше, тем реже мы будем залезать в наши тощие кошельки. Но каково с ней жить? Нужно же провести вместе по крайней мере лето и зиму, чтобы знать наверняка, уживемся ли мы под одной крышей, или нет!

– Ну что ж, для нас всех это будет своего рода испытанием; посмотрим, на сколько нас хватит! Мы должны приспосабливаться друг к другу и относиться с пониманием. Фил вовсе не эгоистична, хотя немного ветреная. Но я верю, всем нам будет хорошо в Пэтти-Плейс!

Глава 11. Круг замкнули

Энни вернулась в Эвонли, не потеряв надежды получить стипендию Торборна. Знакомые уверяли, что она ни капельки не изменилась, тоном, не оставлявшим сомнений, что они удивлены и даже разочарованы этим.

Но и в Эвонли все было по-старому. Во всяком случае, так казалось на первый взгляд. Но когда Энни сидела на старой церковной скамье Катбертов и смотрела на прихожан, ей бросились в глаза некоторые изменения. Нет, жизнь не стояла на месте! Проповедовал с кафедры незнакомый священник, а некоторые из прихожан навсегда покинули этот мир.

Старый «дядюшка Эйб», местный «пророк», миссис Петер Слоан, которая, наконец-то «отмучилась», Тимоти Коттон, по словам миссис Линд «отошедший в мир иной после двадцатилетней подготовки», и Джошуа Слоан… Последнего никто не узнал, когда он лежал в гробу, поскольку впервые ему привели в порядок бакенбарды… Все эти люди покоились теперь на маленьком церковном кладбище.

А Билли Эндрюс женился на Нетти Блуэт! Молодые впервые сделали семейный «выход в свет» в то воскресенье. Билли, переполненный гордостью и счастьем, «показывал» всем молодую жену в шелках и шляпе с пером, когда они садились на скамью Хармона Эндрюса; Энни опустила глаза, чтобы скрыть затаенную усмешку. Ей вспомнилась одна бурная зимняя ночь во время рождественских каникул… Тогда Джейн сделала ей предложение от имени Билли. Нет, ее отказ вовсе не разбил его сердце… Интересно, а Джейн тоже делала предложение Нетти вместо Билли? Или он, наученный горьким опытом, решил «все взять в свои руки»? Все семейство Эндрюс, казалось, прямо-таки распирало от гордости и удовольствия – от миссис Хармон Эндрюс на церковной скамье до Джейн на хорах. Последняя уволилась из Эвонлийской школы и решила осенью податься на запад.

– Она здесь просто не может найти себе жениха, так-то вот! – презрительно кривила губы миссис Линд. – А говорит, что хочет поправить здоровье там, на западе! Первый раз слышу, чтобы у нее были проблемы со здоровьем.

– Джейн – хорошая девушка, – дипломатично сказала Энни. – И она скромная, не старается привлечь к себе внимание, подобно некоторым.

– Да, она никогда не строила глазки мальчикам, если вы это имеете в виду, – согласилась Рейчел Линд. – Но замуж-то ей хочется так же, как и всем. Так-то вот! А чего еще ради ей отправляться на этот запад в какое-то Богом забытое место, о котором мы только и знаем, что там много мужчин, а женщин – раз, два и обчелся? И не говорите мне ничего, дело и без того ясно!

Но не на Джейн Энни смотрела в тот день с испугом и удивлением, а на Руби Джиллис, сидевшую позади мисс Эндрюс на хорах. Что сталось с Руби?! Нет, нет, она была даже красивее, чем обычно; но голубые глаза ее как-то лихорадочно блестели, а щеки покрывал болезненный румянец. Она страшно похудела. Изящные ручки, сжимавшие молитвенник, стали полупрозрачными…

– Руби Джиллис… больна? – спросила Энни миссис Линд, когда они шли домой из церкви.

– Руби Джиллис умирает от туберкулеза легких, – коротко ответила миссис Линд. – И все это знают, только она сама и ее семья упорно отказываются в это поверить. Если вы бы задали этот вопрос им, то в ответ услышали бы, что с Руби все в порядке. Зимой у нее был приступ этой ужасной болезни, и она даже не могла преподавать. Руби все говорит, что осенью вернется в школу. Она надеется, что ей найдется работа в Уайтсендсе. Она, бедняжка, будет в могиле, когда в уайтсендской школе начнется учебный год! Так-то вот!

Энни стояла, как громом пораженная. Руби Джиллис, подруга школьных лет, умирает?! Да разве это возможно? Последние годы они уже не были так близки, как раньше, но ведь память сердца остается… Энни остро переживала эту страшную новость. Потерять блестящую, веселую, кокетливую Руби!.. Разве думаешь о смерти, глядя на нее? После церкви она сердечно поприветствовала Энни и весело настояла на том, чтобы та непременно навестила ее вечером следующего дня.

– Но вечером во вторник и в среду вы дома меня не застанете! – таинственно прошептала она. – В Кормоди концерт, а потом вечеринка в Уайтсендсе. Герберт Спенсер берёт меня с собой. Это мой последний!.. Ну, сами понимаете… Так заходите завтра! Умираю от нетерпения: хочется обо всём расспросить вас! Особенно о Редмонде.

Энни знала, что на самом деле Руби мечтает рассказать ей о своих романах; она решила сдержать обещание, данное Руби, и навестить её. Диана тоже собралась пойти вместе с ней.

– Тысячу лет хочу зайти к Руби, – призналась она Энни, когда они вечером вышли из Грин Гейблз, – но мне как-то неловко было идти одной. Руби болтает, как ни в чем не бывало, а между тем иногда её душит кашель, и ей трудно говорить. Всё это просто ужасно! Она так стойко борется за жизнь, но врачи не оставили ей никакой надежды…

Девушки долго молчали, шагая по глинистой, красной дороге в сумерках. Малиновки пели свои вечерние песенки в высоких кронах деревьев, наполняя ликованием золотой вечер. С болот и озёр доносился стройный лягушачий хор; из семян на полях под солнцем и дождями возрождалась новая, трепетная жизнь; от дикорастущих кустов малины исходил благотворный, медовый аромат; белый туман стелился по зачарованным долинам, и по берегам ручья; словно синие звёзды, виднелись «россыпи» фиалок.

– Какой красивый закат! – воскликнула Диана. – Смотрите, Энни, на небе словно сказочная страна, не правда ли? Вон то длинное, фиолетовое облако у самого горизонта – это берег, а чистое небо над ним – словно золотой океан…

– Нам бы сейчас тот лунный бриг, о котором Пол когда-то написал в сочинении, помните? Побороздить бы на нём этот океан! Вот было бы замечательно, правда? – мечтательно произнесла Энни. И, возвращаясь с небес на землю, продолжала: – Думаете, Диана, нам будет просто разыскать здесь вчерашний день, наши весёлые вёсны и мир цветов? Не отцвели ли те розы, из лепестков которых Пол устраивал нам ложе?

– Перестаньте, Энни! – не выдержала Диана. – Мы же не похожи на древних старушек, которые уже прожили свою жизнь!

– А мне кажется, что всё уже позади, когда я думаю о бедной Руби, – тихо произнесла Энни. – Если это правда, что она угасает, то всё идёт под откос…

– Давайте на секунду заскочим к Элише Райт? – предложила Диана. – Мама просила занести баночку варенья для тёти Атоссы.

– А кто такая эта тётя Атосса?

– О, да разве вы не слышали? Её полное имя – миссис Сэмсон Коутс, и она из Спенсервейля. Она – тётя Элиши Райт и моего отца. Муж её скончался прошлой зимой, и она тяжело перенесла эту утрату, так что Райты забрали её к себе. Мама предлагала, чтобы она жила у нас, но отец заартачился. Не хочет он этого!

– А что, она такая невыносимая? – рассеянно спросила Энни.

– Вероятно, вы и сами её увидите, – многозначительно сказала Диана. – Папа говорит, что лицо у неё – как топор, и что им можно резать воздух… Но язычок её – куда острее!

Чуть позднее они увидели, как тётя Атосса вырезала «глазки» из картофелин в кухне Райтов. Одета она была в старый, вылинявший халат, а волосы её не плохо было бы как следует вымыть… Тётя Атосса терпеть не могла, когда её заставали врасплох, так что она настроила себя на воинственный лад.

– О, так это и есть Энни Ширли? – пробормотала она, когда Диана представила подругу. – Наслышана, наслышана…

По её тону можно было предположить, что ничего хорошего об Энни ей слышать не приходилось.

– Миссис Эндрюс говорила, что вы вернулись, наконец, домой. Она заметила, что вы изменились… в лучшую сторону.

Вне всякого сомнения, тётя Атосса считала, что у Энни работы над собой – непочатый край. Она продолжала своё занятие с удвоенной энергией.

– Я уж и не прошу вас присесть, – с иронией сказала она. – Чего вам тут делать-то? Дома никого нет!

– Мама прислала вам эту маленькую баночку варенья из ревеня, – мягко сказала Диана. – Она сегодня его сварила и подумала, что, может, вы захотите его попробовать.

– А, спасибо! – протянула тётя Атосса с довольно кислым выражением на лице. – Вообще-то, мне никогда не нравилось, как ваша маман готовит варенье. Она слишком много добавляет сахара! Однако, ладно уж, уговорили! Отведаю немного… Что-то этой весной у меня пропал аппетит. Не могу утверждать, что в моей жизни всё идет хорошо; но порох ещё есть в пороховницах! А лодыри вообще здесь никому не нужны… Если вас не затруднит, не будете ли вы столь любезны и не уберёте ли баночку с вареньем в буфет? Тороплюсь разделаться с этими картофелинами… Вы, поди, девоньки, никогда этим не занимались? Вот так и растят из барышень белоручек…

– Мне приходилось вырезать картофельные «глазки» перед тем, как мы арендовали ферму, – с улыбкой ответила Энни.

– И я до сих пор этим занимаюсь! – засмеялась Диана. – На прошлой неделе только и делала, что вырезала «глазки». По крайней мере, три дня на это ушло!

И она добавила, чтобы немного поддразнить старушку:

– Но каждый вечер по окончании работ я смачиваю руки лимонным соком и надеваю на них специальные перчатки.

Тётя Атосса фыркнула и сказала презрительно:

– Полагаю, вы вычитали эту ерунду из какого-нибудь дурацкого журнала. Вы же выписываете кучу их! И как только маман позволяет вам это делать? Впрочем, она всегда баловала вас! Нам всегда казалось, что Джордж зря на ней женился…

С этими словами тётя Атосса издала глубокий вздох, как если бы дурные предчувствия, в случае женитьбы Джорджа Берри, её не обманули.

– Уже уходите? – засуетилась она, когда девушки, которые было присели ненадолго, поднялись, чтобы продолжить свой путь. – Да ну конечно, что для вас за интерес – общаться со старухой! Какая жалость, что парней не оказалось дома!

– Мы хотим проведать Руби Джиллис! – объяснила причину столь раннего ухода Диана.

– Да уж предлог-то всегда найдется, – сказала тётя Атосса, но голос её прозвучал уже совсем иначе – вполне дружелюбно. Она продолжала обеспокоенно:

– Быстро зайдите к ней и почти сразу же уходите. Нечего вам там рассиживаться! Небось, хотите посплетничать о колледже? Знаю я вас… Но лучше бы вам держаться подальше от Руби Джиллис. Медики говорят, туберкулёзом можно заразиться. Я как в воду глядела, подозревая, что Руби обязательно подцепит чего-нибудь, когда она отправилась прохладиться в Бостон прошлой осенью. Люди, которых тянет куда-нибудь из дома, вечно выходят из строя.

– Но ведь и с домоседами случается беда. Иногда они даже умирают, – серьёзно сказала Диана.

– Зато они потом не винят в этом самих себя! – возразила тётя Атосса, торжествуя, и затем направила разговор в другое русло:

– Слышала, в июне вы выходите замуж, Диана?

– Этот вопрос ещё не решён окончательно! – ответила та, краснея.

– Ну, не откладывайте это дело в долгий ящик, – наставляла Диану тётя Атосса. – Отцветёте вы быстро, – и глазом моргнуть не успеете. Вы же вся – это волосы да цвет лица!.. А Райты – все повесы, а Энни Ширли нужно носить шляпу, чтобы прикрыть эти скандальные веснушки на носу! Боже, да вы же рыжая! Ну, впрочем, каждому – своё. Господь сотворил нас всех разными. Марилле Катберт мой поклон. Ни разу не зашла проведать меня с тех пор, как я здесь обосновалась! Ну, нечего слёзы лить из-за этого! Катберты всегда считали себя выше других в округе!

– О, она просто гарпия! – в сердцах воскликнула Диана, когда они бежали вниз по дорожке.

– И даже хуже, чем мисс Элиша Эндрюс, – добавила Энни. – Одно имечко чего стоит! Атосса… неужели её звали так всю жизнь? Оно звучит довольно тоскливо. Ей надо было представлять, что её зовут Корделия! Это бы здорово помогло ей. А я когда-то только этим и спасалась, возненавидев имя Эн без «н» и «а»!

– Джоси Пай, когда вырастет, будет вылитая тётя Атосса! – заметила Диана. – Вы знаете, что мать Джоси и тётя Атосса кузины? Ох, какое счастье, что мы от неё отделались! Она такая злобная и всем портит настроение! Отец рассказал одну смешную историю про неё. В своё время был у них в Спенсервейле пастор – хороший, благочестивый человек, но… туговатый на ухо. На старости лет он уже вообще перестал слышать даже обыкновенные разговоры. В воскресные вечера у них проходили молитвенные собрания, и все прихожане поочерёдно должны были подняться и выступить. Они могли сказать что-нибудь от себя или прочесть какой-нибудь отрывок из библии, на выбор. И вот однажды вечером тётю Атоссу буквально прорвало… Она не молилась и не говорила высоких слов. Нет! Вместо этого старушка долго ругала всех, присутствовавших в тот вечер в церкви; она называла каждого по имени и воскрешала в памяти прихожан все ссоры и скандалы, в которых тот или другой участвовали за последние… десять лет! Напоследок она заявила, что сыта по горло безобразиями, творящимися в спенсервейльской церкви, и что ноги её в ней больше не будет. Разбушевавшаяся тётя Атосса предрекала, что «страшное возмездие обрушится на недостойный приход»… Окончив свою обвинительную речь, она в изнеможении опустилась на скамью, а пастор, который не слышал ни единого слова из того, что было сказано, торжественно произнёс: «Аминь! Да услышит Господь молитву нашей дорогой сестры!» Надо было слышать, как отец рассказывал всю эту историю!»

– Кстати, Диана, насчёт историй! – начала Энни, стараясь говорить тихо, конфиденциальным тоном. – Знаете ли вы о том, что в последнее время всё думаю, способна ли я написать стоящий короткий рассказ? Я имею в виду такой рассказ, который могли бы опубликовать!

– Да что тут думать-то?! Конечно вы сможете! – воскликнула Диана после того, как до неё дошёл смысл этого потрясающего сообщения. – Вы же писали такие душещипательные рассказы в нашем Клубе Сочинителей, помните?

– Ну, сейчас речь идёт не об этом, – улыбнулась Энни. – Я размышляла над возможностью создать серьёзное литературное произведение! Вот только мне немного страшновато начинать… Что если у меня ничего не выйдет? Это будет такой позор!

– Ну, я слышала, как Присцилла однажды сказала, что первые рассказы миссис Морган были ей возвращены редакцией. Но с вашими, Энни, ничего подобного не должно произойти. Надеюсь, в наши дни у редакторов больше вкуса!

– Маргарет Бартон, которая учится на предпоследнем курсе в Редмонде, прошлой зимой написала рассказ, и он, представьте, был опубликован в журнале «Канадская Женщина». Чувствую, что смогла бы написать не хуже, чем она.

– И тоже попробуете опубликовать его в «Канадской Женщине»?

– Вначале хочу предложить свою «пробу пера» более крупным журналам. Понимаете, всё зависит от того, что за рассказ у меня получится.

– А о чём хоть вы собираетесь писать, если не секрет?

– Сама ещё не знаю толком… Но вначале нужно составить план. Полагаю, редактору понравится, если всё будет разложено по полочкам. Но пока у меня есть только имя главной героини. Я назову её Аверилой Лестер! Правда, ничего звучит? Только, пожалуйста, Диана, ничего никому не рассказывайте! Об этом знаете лишь вы и мистер Харрисон. Он не слишком-то одобрил подобную затею. Говорит, что в наше время и без того столько написано всякой ерунды. Он-то думал, что я буду способна на большее после того, как целый год отучусь в колледже…

– Ну что мистер Харрисон может в этом понимать? – презрительно фыркнула Диана.

Дом Джиллисов был ярко освещён; в тот вечер в нём собралось множество гостей. Леонард Кимбэл из Спенсервейля и Морган Белл из Кармоди бесцеремонно друг друга разглядывали, сидя в гостиной; вскоре примчалась целая стайка весёлых девчат. Руби была одета в белое платье; глаза её лихорадочно блестели, щёки неестественно горели. Она беспрестанно смеялась и болтала, и когда остальные гости удалились, потащила Энни наверх, чтобы показать свои новые летние платья.

– У меня ещё есть голубое, но оно, пожалуй, слишком теплое для летней поры. Оставлю-ка я его лучше до осени! Вы знаете, что я собираюсь преподавать в Уайтсендсе?.. Кстати, а как вам моя шляпка? Вчера мне очень понравилась та, что была надета на вас, когда мы все собрались в церкви. Но мне идут шляпки более светлых тонов… Заметили тех двух глупых мальчиков внизу? Они так и пожирают друг друга глазами. И оба мне совершенно безразличны. Я влюблена в Герберта Спенсера! Может быть, именно Он, – тот, кто мне нужен! Иногда мне так кажется! На рождество я всё ещё была без ума от одного школьного учителя. Но потом мне стало известно нечто такое о нём, после чего я благополучно к нему охладела. А он чуть с ума не сошёл, узнав, что между нами всё кончено… И чего эти двое парней там расселись? Лучше б они вовсе не приходили! Мне так хотелось поговорить с вами по душам, Энни! У меня же новостей – хоть отбавляй! А мы всегда с вами были закадычными подружками, не правда ли?

Руби обняла Энни за талию и нервно рассмеялась. Лишь на мгновение их глаза встретились, и этого оказалось достаточно для того, чтобы сердце Энни дрогнуло. Лихорадочный блеск не мог скрыть смертной тоски, которая была в этих глазах.

– Заходите почаще, Энни, ладно? – прошептала Руби. – Приходите одна. Вы нужны мне…

– Руби… как вы себя чувствуете?

– Я? Ой, да я в порядке! За всю свою жизнь не чувствовала себя лучше! Конечно, всё это эмоциональное напряжение выбило меня из колеи прошлой зимой. Но вы только взгляните на мой цвет лица! Я же не выгляжу, как инвалид, не так ли?

Руби говорила почти убеждённо. Она в негодовании убрала руку, которой обнимала Энни за талию, и сбежала вниз по лестнице. Энни спустилась следом и застала её в обществе двух поклонников. Руби ещё веселее, чем обычно, подтрунивала над ними, и Энни с Дианой показалось, что они лишние. Поэтому, они вскоре начали собираться домой.

Глава 12. Победа прекрасной Аверилы

Одним сказочным вечером две девушки шагали по лощине вдоль ручья. Папоротники, подобно большим веерам, раскрывались перед ними на ветру; повсюду росла молодая, ярко-зелёная травка, и, казалось, над дикими грушами опущен белый, шёлковый занавес; цветы этих прекрасных деревьев расточали свой тонкий аромат.

– О чём мечтаете, Энни? – спросила Диана.

Энни, вздохнув, вернулась из мира грёз.

– Сочиняю в уме свой рассказ, Ди!

– О, так вы и взаправду работаете над ним?! – воскликнула Диана, вся просияв от восторга. На лице её отразился живой интерес.

– Да, и хотя я написала-то всего несколько страниц, но в голове уже созрел хороший план. Я знаю о чём писать! И у меня было достаточно времени, чтобы всё продумать. Но, мне кажется, моя героиня, Аверила, не согласится жить по «сценарию»! Не такое у неё имя, чтобы со всем соглашаться.

– Может вам тогда назвать её иначе? – беспокойно заметила Диана.

– Нет, это… не в моей власти. Думаете, я не пыталась это сделать? Но это всё равно, что наградить вас другим именем, дорогая Ди! Какие только имена я не перепробовала! И всё время останавливалась на Авериле! Но вот, наконец, мой новый план рассказа её вполне устроил, и я занялась поиском имён для других персонажей. Диана, это такое увлекательное занятие! Представляете, бессонными ночами я выдумываю имена! Главного героя будут звать Персиваль Далримпл.

– А вы уже всем своим героям дали имена? – задумчиво спросила Диана. – И если ещё нет, то можно мне придумать хоть одно?! Я бы хотела придумать имя для какого-нибудь… второстепенного персонажа. По крайней мере, тогда я бы ощущала себя вашим… соавтором, Энни!

– Ну ладно… Вы можете назвать как-нибудь мальчишку-слугу, который работает у Лестеров, – согласилась Энни. – Это не такой уж важный персонаж, но только для него я пока ещё не нашла имени.

– Назовите его Раймондом Фитзосборном! – предложила Диана, порывшись в памяти и вспомнив одно имя из тех, которые она использовала ещё во времена существования Клуба Сочинителей; его открыли для себя они с Энни, а после к ним присоединились Джейн Эндрюс и Руби Джиллис. Тогда все они ещё учились в школе.

Энни с сомнением покачала головой.

– Боюсь, вы выбрали слишком аристократическое имя для простого слуги. Не могу себе представить Фитзосборна, дающего корм свиньям или «рубающего» жареный картофель… А вы, Диана, можете?

Но Диане казалось, что человек, у которого всё в порядке с воображением, может и не такое себе представить! Но, вероятно, Энни знала лучше, и в конце концов они окрестили мальчишку Робертом Реем. В случае чего, его можно было бы называть просто Бобби.

Как думаете, сколько они заплатят вам? – спросила Диана.

Но Энни как-то об этом вовсе не думала. Она предавалась мечтам об успехе; ей и дела не было до писательского гонорара. Её чистые мечты о продвижении на литературном поприще не были запятнаны погоней за деньгами.

– А вы дадите мне почитать? – взмолилась Диана.

– Когда закончу, прочту вам и мистеру Харрисону. Я рассчитываю на вашу самую жесткую критику! Но никто другой не увидит этого рассказа до того, как он будет опубликован!

– Ваш рассказ с «хэппи эндом» или нет?

– Вот этого я пока не знаю. Куда романтичнее было бы, если б он имел «плохой конец». Но мне известно, что у многих редакторов предубеждение против рассказов, прошибающих слезу. А вот профессор Гамильтон сказал однажды, что писать грустные истории – это удел гениев… Я далеко не гений, Диана… – скромно молвила Энни.

– Весёлые произведения нравятся мне куда больше. Да пусть он лучше на ней женится, Энни!» – стала горячо убеждать подругу Диана. Так как она уже была помолвлена с Фредом, ей хотелось, чтобы все истории заканчивались свадьбой.

– Но вы ведь так же любите и всплакнуть над книгой!

– Да, когда дочитываю роман до половины. Но всё должно заканчиваться хорошо!

– В этом рассказе будет одна драматическая сцена, – произнесла Энни, размышляя. – В результате несчастного случая погибнет Роберт Рей.

– Зачем же вам убивать Бобби? – засмеялась Диана. – Я уже считаю его своим созданием и хочу, чтобы он был здоров и невредим. Почему бы вам – раз уж это так необходимо! – не вывести из игры кого-нибудь другого?

В течение следующих двух недель Энни то плакала, то смеялась вместе со своими героями. Её охватила «писательская лихорадка». Порой она ликовала, когда в голову приходили блестящие идеи, но иногда «юная писательница» испытывала муки творчества, – особенно тогда, когда противоречивые персонажи наотрез отказывались повиноваться. Нет, Диане не понять её!

– Неужели вы не в состоянии заставить их слушаться? – совершенно искренне удивлялась Диана.

– В том-то и дело, что нет, – мрачно сказала Энни. – Аверила – совершенно неуправляемая героиня. Она делает и говорит то, что ей вздумается. И это никак не вяжется с тем, что было раньше. Приходится заново всё переписывать!

В конце концов, Энни дописала рассказ и торжественно зачитала его Диане в уединении восточного крыла Грин Гейблз. Она не стала жертвовать маленьким Робертом Реем, чтобы придать куда больше драматизма всему повествованию. Она глаз не спускала с Дианы, пока читала своё произведение. Диана оправдала её ожидания и пускала слезу именно тогда, когда это было нужно. Но конец её явно разочаровал.

– Зачем вы вывели из игры Мориса Леннокса? – укоризненно спросила Диана.

– Но он же оказался злодеем и вполне заслуживал кары!

– А мне он понравился больше всех! – призналась Диана.

– Но он умер и не воскреснет из мёртвых! – в негодовании воскликнула Энни. – Если бы я оставила его в живых, он продолжал бы преследовать Аверилу с Персивалем!

– Ну, вы могли бы его… э… перевоспитать!

– Но это не было бы так романтично! Кроме того, рассказ был бы слишком длинным и скучным.

– Во всяком случае, история получилась весьма занятная, Энни. Вы станете знамениты, это как пить дать! А название вы уже придумали?

– О, давным-давно! Я назову свой рассказ «Победа прекрасной Аверилы». Видите, здесь я широко использую аллитерацию. А теперь, Диана, признавайтесь, заметили ли вы какие-нибудь ошибки в моём произведении?

– Ну, – не без колебаний начала та, – что-то приготовление Аверилой пирога не особенно вписывается в сюжет. Героини не должны готовить, ведь это делают почти все! Думаю, в приготовлении пищи не так уж много романтики.

– Но ведь в том-то и юмор! Я бы сказала, именно этот момент мне удался лучше всего! – возразила Энни, и здесь она оказалась совершенно права.

От дальнейшей критики Диана благоразумно решила воздержаться; а вот мистер Харрисон дал волю словам.

Прежде всего, он сказал новоиспечённой писательнице, что выбросил бы из рассказа более половины всех описаний.

– Избавьтесь ото всех этих цветастых пассажей! – сказал он бесчувственно.

И у Энни создалось неприятное впечатление, что, пожалуй, он прав. Скрепя сердце, она заставила себя вычеркнуть чуть ли не все свои излюбленные описания. Привередливый мистер Харрисон одобрил рассказ только после того, как он трижды был переписан!

– Я изъяла из этой истории абсолютно все «цветастые пассажи», за исключением одного: описания заката, – призналась Энни. – Здесь у меня просто не поднялась рука! Это – самое лучшее из всех описаний!

– Ну что это за история?! – не унимался мистер Харрисон. – Основные события разворачиваются в городе, и все герои – богачи. Да что вы о них знаете? Вы бы лучше написали об Эвонли, изменив, разумеется, имена, чтобы миссис Рейчел Линд не подумала ненароком, что главная героиня – это она!

– Ну уж нет! Никогда! – запротестовала Энни. – Дороже Эвонли для меня ничего в целом мире нет, но события должны происходить в более романтичном месте.

– Позволю заметить, что в Эвонли всегда хватало и драмы, и романтики, – довольно сухо произнёс мистер Харрисон. – Правда, ваши герои вообще оторваны от жизни. Они слишком много говорят и используют какие-то напыщенные фразы. Там у вас есть одно место, когда Далримпл произносит речь аж на двух страницах, не давая бедной девушке и слова ввернуть. Если б он повёл себя так в реальной жизни, девица бы с него шкуру спустила!

– «Ничего подобного!» – защищалась Энни. В глубине души она чувствовала, что от такого прекрасного, поэтического признания, которое выслушала Аверил, немедленно растаяло бы, как воск, сердце любой девушки. К тому же, разве могла величавая «королева» Аверил «спустить с кого-нибудь шкуру»? Прекрасная героиня обычно «давала своим поклонникам отставку».

– А зря она не вышла за Мориса, – задумчиво произнёс мистер Харрисон. – Он – единственный мужчина во всей этой истории! Да, он наломал дров, но, по крайней мере, это персонаж активный и действующий. А ваш Персиваль только и знает, что бродит под луной!

Последнее высказывание задело Энни даже больше, чем обвинение главной героини в… мягкотелости.

– Морис Ленокс – отъявленный негодяй, – в который раз возмутилась Энни. – Не вижу причины, почему все симпатизируют именно ему, а не Персивалю!

– Персиваль уж слишком идеализированный персонаж. Таких людей вообще не бывает! В следующий раз покажите некоторые слабости своего главного героя, чтобы он больше походил на нормального человека.

– Аверил не могла выйти замуж за Мориса, ведь он плохой!..

– Она бы его перевоспитала. Мужчину можно воспитать, если он не кисель какой-нибудь! Ваш рассказ ничего, я бы даже сказал в некотором роде интересный. Но ваш писательский дар ещё не успел развиться. Подождите лет десять!

Энни решила, что когда напишет ещё что-нибудь, то обойдется как-нибудь без посторонней критики, которая просто выбила её из колеи. Гильберту она и не подумает прочесть этот рассказ, хотя он уже знает о его существовании!

– Увидишь, Гил, если он появится в печати. А если мою «пробу пера» забракуют, то её вообще никто не должен видеть.

Марилле ничего не было известно об оной «пробе пера» Энни. Девушка представила, как она раскроет журнал перед Мариллой и зачитает ей рассказ, который ей – в мечтах всё возможно! – непременно очень понравится. В заключении, Энни эффектно назовёт имя автора…

В один прекрасный день девушка принесла на почту большой, пухлый конверт, который они с Дианой, доверчивые и неопытные юные барышни, намеревались отправить в «крупнейший из крупнейших» журналов… Диана волновалась не меньше, чем сама Энни.

– Хотелось бы знать, сколько пройдёт времени прежде, чем они ответят?» – поинтересовалась она.

– Это займёт не более двух недель. Как же я буду счастлива и горда, если мой рассказ опубликуют!

– Конечно, его с радостью опубликуют. Возможно, даже попросят, чтобы вы прислали ещё что-нибудь… Однажды вы можете стать такой же знаменитой, как миссис Морган. И я буду ещё больше гордиться дружбой с вами! – заключила Диана, которая умела искренне радоваться талантам и успехам своих друзей.

За неделей восторженного ожидания последовало горькое разочарование.

В один из вечеров Диана застала Энни в восточном крыле с влажными глазами. На столе лежал вскрытый конверт и слегка измятая рукопись.

– Энни, ваш рассказ не приняли? – не веря собственным глазам воскликнула Диана.

– Как видите! – коротко сказала Энни.

– Ну, этот редактор, должно быть, сумасшедший! А чем он мотивировал свой отказ?

– Да ничем! Там есть лишь одна напечатанная строчка, что рассказ им не подходит. И это всё!

– Никогда не относилась всерьёз к этому журналишке, – проворчала Диана. – Стоит он куда дороже, чем «Канадская женщина», а рассказы в нём ерундовые! Небось, этот редактор даёт «зелёный свет» только янки… Не огорчайтесь, Энни! Вспомните, что рассказа миссис Морган тоже вначале не находили своего издателя! А вы пошлите рукопись в «Канадскую Женщину»!

– Наверное, я так и поступлю, – сказала Энни, набравшись смелости. – И если рассказ опубликуют, я пошлю подписанный экземпляр редактору этого американского журнала. Но, думаю, мистер Харрисон был прав: сцену с закатом надо переписать!»

Но и это не помогло. Несмотря на столь серьёзную жертву, главный редактор «Канадской Женщины» вернул рукопись Энни так быстро, что возмущённая Диана усомнилась в том, что он её вообще читал. Она даже решила, что больше не станет подписываться на «Канадскую Женщину» в знак протеста.

Этот второй отказ Энни перенесла с олимпийским спокойствием. Она просто положила рассказ в сундук на чердаке вместе со старыми историями, которые написала ещё в бытность свою членом Клуба Сочинителей. Но прежде она отдала копию своего рассказа Диане.

– Всё, никаких больше писательских амбиций, – твёрдо, но с горечью сказала она.

Энни и словом не обмолвилась с мистером Харрисоном о своём фиаско, но однажды он сам поинтересовался, как её успехи на литературном фронте.

– Мой рассказ не приняли, – сдержанно ответила она.

Мистер Харрисон взглянул искоса на тонкий профиль девушки, которая при этом покраснела.

– Ну, не бросайте этого занятия! – сказал он, чтобы подбодрить её.

– Нет уж, больше тратить на это время не собираюсь! – заявила Энни с максимализмом девятнадцатилетней, перед носом которой захлопнули дверь.

– Так быстро я бы не сдался, – заметил мистер Харрисон. – Я бы написал один, но сильный рассказ, и не стал бы надоедать редакторам. Я бы описал тех людей и те места, которые мне прекрасно известны. Мои персонажи говорили бы так, как мы привыкли разговаривать каждый день. А солнце, – оно всходит и заходит, слава богу, всегда. Так что нечего раздувать из этого явления природы невесть что! А «злодеям» своим я бы предоставил хоть один шанс! Пусть перевоспитываются! Конечно, есть такие негодяи, с которыми этот номер не пройдет, но их ведь еще и поискать надо. Впрочем, миссис Линд считает, что мы все состоим из пороков… Но у каждого из нас есть хоть какие-то положительные качества, не правда ли? Так продолжайте же писать, Энни!

– Нет. С моей стороны глупо было тратить на это время. Когда окончу Редмонд, пойду преподавать. Я сумею! Вот только рассказы у меня не выходят!

– После Редмонда вам надо бы найти себе мужа, – вздохнул мистер Харрисон. – Не откладывайте на завтра то, что можно сделать сегодня! Уж я на этом собаку съел!

Энни молча поднялась и отправилась домой. Иногда мистер Харрисон становится совершенно невыносимым! «Спустить шкуру», «бродить под луной» и, наконец, «найти себе мужа»… Ну и ну!

Глава 13. Скользкая дорожка

Дэви и Дора отправились в воскресную школу одни, что случалось нечасто, ибо их, как правило, старалась сопровождать миссис Линд. Но последняя повредила себе лодыжку, и ей пришлось остаться дома на сей раз. Таким образом, близнецы были делегированы в церковь, поскольку Энни «отбыла» на «уикэнд» вместе с друзьями в Кармоди, а Мариллу одолевала головная боль.

Дэви медленно спустился вниз по ступенькам. Дора ждала его в холле, приведенная в порядок миссис Линд. Мальчик же настоял на том, чтобы одеться самостоятельно. В кармане у него лежали пять центов на пожертвования в пользу церкви и еще цент – для сборов воскресной школы. В одной руке он держал Библию, а в другой – дневник для занятий в воскресной школе. Дэви знал назубок урок, свой «золотой текст» и вопросы Катехизиса. Волей – неволей выучишь, когда просидишь все воскресенье в кухне, под прицельным взглядом миссис Линд! А посему мальчику не о чем было беспокоиться. Несмотря на знание текста и Катехизиса, Дэви напоминал того волка, который все время «в лес смотрит». Миссис Линд приковыляла на кухню к тому моменту, когда он благополучно встретился внизу с Дорой.

– Ты умывался? – строго спросила она.

– Да, а разве не заметно? – вызывающе ответил он вопросом на вопрос.

Рейчел Линд вздохнула. У нее возникли сомнения относительно чистоты шеи и ушей Дэви. Но она прекрасно понимала, что ее попытка осмотреть мальчика, вероятнее всего, приведет к тому, что он «сделает ноги», а ей его сегодня не догнать.

– Ну, ведите себя прилично, – предупредила она близнецов. – Не ходите по дороге в пыли, не точите лясы с другими детьми, стоя на крыльце, и не возитесь на церковной скамье! Не забудьте слова своего «золотого текста». Не вздумайте потерять мелочь на сборы и не шепчитесь во время молитв. Внимательно слушайте проповедь!

Дэви в ответ не проронил ни слова. Он зашагал вниз по дорожке; за ним покорно последовала Дора. В душе у Дэви все кипело. Он страдал – или думал, что страдает! – от нескончаемых придирок миссис Линд с тех пор, как она поселилась в Грин Гейблз. Ведь Рейчел Линд только и знала, что без конца воспитывать ближнего своего, независимо от того, было ему девять лет или девяносто. Накануне, например, она пыталась оказать давление на Мариллу, чтобы та не пускала Дэви на рыбалку вместе с Тимоти Коттонсом. Дэви все еще никак не мог отойти после этого.

Как только они оказались на достаточно большом расстоянии от усадьбы, Дэви скорчил такую физиономию, что Дора начала опасаться, как бы он таким не остался.

Он частенько развлекался подобным образом.

– А, чтоб ее! – в сердцах крикнул Дэви.

– Ой, зачем же ты ругаешься? – еще больше ужаснулась Дора.

– Какое же это ругательство? А если даже и ругательство, то мне – плевать! – буркнул он.

– Если тебе непременно нужно произносить ужасные слова – не делай этого по воскресеньям! – взмолилась Дора.

Дэви был далек от раскаяния, но в глубине души он чувствовал, что зашел слишком далеко.

– А я собираюсь придумать собственное ругательство! – заявил он.

– Господь накажет тебя за это! – серьезно произнесла Дора.

– И это будет несправедливо! – заметил маленький упрямец. – Он же прекрасно знает, что человеку нужно самовыражаться!

– Дэви!!! – воскликнула Дора. Она ожидала, что брата поразит молния или что-то в этом роде. Но ничего не произошло.

– Во всяком случае, мне надоело, что миссис Линд меня все время пилит, – угрюмо сказал Дэви. – Энни с Мариллой еще имеют на это право, но она – нет. Я буду делать как раз то, чего она не хочет, чтоб я делал! Вот увидишь!

В зловещей тишине Дора с ужасом наблюдала, как Дэви демонстративно сошел с зеленой травки, росшей на обочине дороги, и прошелся по колено в мелкой пыли, которая толстым слоем осела на дороге за четыре недели полного отсутствия дождей. Вскоре он весь был окутан пылевым облаком.

– Это еще только начало! – торжествующе заявил он. – А на крыльце я остановлюсь, чтобы поболтать со всеми, а еще я скажу, что не знаю «золотой текст» и буду ерзать на сиденье и шептаться с другими во время проповеди. А от всей этой мелочишки на сборы я избавлюсь прямо сейчас!

И Дэви швырнул цент вместе с пятицентовой монеткой прямо за изгородь на участок мистера Берри, издав при этом возглас облегчения.

– Это Лукавый заставил тебя так поступить! – вздохнула Дора.

– Глупости! – снова вспылил Дэви. – Я сам до этого додумался! И еще кое-что придумал! Так вот, я не собираюсь ни в воскресную школу, ни в церковь! Вместо этого пойду-ка я поиграю вместе с Коттонсами. Вчера они сказали, что не пойдут в воскресную школу, так как их мама уехала, а сами они не смогут как следует подготовиться. Побежали, Дора, мы потрясно проведем время!

– Что-то мне не хочется! – запротестовала Дора.

– А куда ты денешься?! Если ты не пойдешь со мной, то я скажу Марилле, что Фрэнк Белл поцеловал тебя в школе в прошлый понедельник!

– Не виновата я! Кто же знал, что он полезет целоваться! – возопила Дора, становясь красной, как свекла.

– Но ты не залепила ему пощечину и даже не рассердилась! – усмехнулся Дэви. – И это я тоже расскажу, если не пойдешь! Давай, махнем через поле короткой дорогой!

– Но я до смерти боюсь коров, – взмолилась Дора, которая, впрочем, начинала вдохновляться идеей побега.

– Да что за бред про коров ты несешь? – воскликнул Дэви. – Они ведь моложе, чем ты!

– Но они больше! – возразила Дора.

– Да ничего они тебе не сделают! Давай, пошли! Это же здорово! Когда я стану взрослым, то вообще не стану ходить в церковь. Чего ради скучать там? Надеюсь, я попаду на небеса без посторонней помощи!

– Если ты будешь проводить так воскресные дни, то тебе прямая дорога… в другое место, – сказала расстроенная Дора, едва поспевавшая за братом.

Но Дэви ничего не боялся… пока. В аду он окажется – если окажется! – еще ой как не скоро, а удовольствие от рыбалки с Коттоном можно получить прямо сейчас! Жаль только, что Дора такая нерешительная. Она то и дело оглядывалась назад, и, казалось, вот-вот заплачет; это портило все настроение. Да ну их, этих девчонок! На сей раз Дэви не только не сказал, но даже не подумал: «А чтоб их!..» Нет, он не сожалел о том, что разок у него это вырвалось из уст – пока! Просто не стоило дважды искушать Неведомые Силы.

Маленькие Коттоны играли на заднем дворе и бурно приветствовали Дэви и Дору. Пит, Томми, Адольф и Мирабель Коттон остались одни. Их мама и старшие сестры уехали по делам. Дора облегченно вздохнула, убедившись, что, по крайней мере Мирабель дома. Ее приводила в ужас мысль о том, что она может оказаться одна среди мальчишек. Конечно, Мирабель – самая настоящая сорвиголова, но она хоть тоже носит платье! А так – почти такая же, как мальчишки – шумная, загоревшая и безрассудная.

– Мы пришли ради рыбалки, – известил всех Дэви.

– Ура! – хором воскликнули Коттоны и помчались копать червей. Мирабель везла на тележке пустую консервную банку. Доре хотелось сесть и расплакаться. Зачем только она позволила Фрэнку Беллу себя поцеловать? Сидела бы она сейчас в своей любимой воскресной школе, преспокойно бросив Дэви!

Разумеется, рыбачить на пруду они не отважились, ибо там их могли увидеть люди, идущие на воскресную службу. И вся компания ретировалась за усадьбу Коттонов, пробравшись к ручью через лес. Форели в нем было видимо-невидимо, и наших любителей-рыболовов не покидало хорошее настроение – всех Коттонов – уж это точно! – и, казалось, Дэви тоже. Не лишенный некоторого благоразумия, он снял ботинки и колготки и надел комбинезон Томми Коттона. Таким образом, болотистые места и подлесок ему были не страшны. Дора искренне жалела о случившемся. Она в тоске следовала за остальными от омута к омуту, прижимая к себе Библию и дневник. Мысли ее уносились далеко, в воскресную школу, в которой она должна была сидеть в тот момент перед любимой учительницей. Увы, вместо этого она вынуждена скитаться по лесам вместе с этими одичавшими Коттонами, стараясь не запачкать ботиночки и уберечь хорошенькое белое платье от дыр и пятен. Мирабель предлагала ей свой фартук, но Дора с презрением от него отказалась.

Улов форели был отменным; она почему-то всегда хорошо клюет по воскресеньям! За час прогульщики наловили предостаточно рыбы и вернулись в дом, к несказанной радости Доры. Она спряталась в курятник, пока все бесились на дворе, играя в пятнашки. Потом мальчишки залезли на крышу свинарника и вырезали на ней свои инициалы. Покатая крыша курятника и стог сена, стоявший рядом, подали Дэви очередную идею. Они провели «потрясно» еще полчаса, взбираясь на крышу и прыгая с нее, с визгом и воплями, прямо в сено.

Но всем преступным удовольствиям рано или поздно приходит конец. Когда колеса загрохотали по мосту через пруд, Дэви понял, что народ возвращается из церкви, и пора расходиться. Он снял одежду Томми и снова облачился в свой костюм; весь улов ему пришлось оставить. Он вздохнул: и речи не могло идти о том, чтобы забрать форель домой.

– Ну, разве мы не классно провели время? – с вызовом спросил он, когда они с Дорой шли через поле вниз по холму.

– Я – нет, – решительно сказала Дора. – И никогда не поверю в то, что тебе все это по-настоящему понравилось!

Последние слова она произнесла с особенным жаром, что вообще было не характерно для нее.

– Нет, понравилось, и даже очень! – упрямо заявил Дэви; в голосе его отчетливо звучали нотки протеста. – Конечно, ты все драгоценное время потеряла: просидела где-то, как упрямая ослица!

– Не собираюсь я водиться с Коттонами! – заявила Дора.

– Ну и зря, – заметил Дэви. – Коттоны проводят время гораздо лучше, чем мы. Они живут в свое удовольствие и говорят без обиняков то, что думают. Я решил, что тоже буду так делать.

– Но ведь есть множество таких вещей, о которых не скажешь людям прямо в лицо! – убежденно сказала Дора.

– Ни одной нет!

– Нет есть! Ты же не сможешь, к примеру, обозвать пастора «старым котярой»?

Это был полный нокаут. Дэви не ожидал такого «предметного разговора» о свободе речи. Но Дора ведь такая непоследовательная!

– Конечно, нет, – обиженно ответил он. – Слово «котяра» не входит в церковный… э… лексикон. А об этом животном я бы вообще не упоминал при пасторе.

– А если ты вынужден был бы это сделать? – допытывалась Дора.

– Ну тогда я бы сказал «престарелый кот» – или что-нибудь в этом роде.

– А я думаю, что «мистер престарелый кот» звучало бы еще изысканнее! – усмехнулась Дора.

– Надо же – ты думаешь! – передразнил сестру Дэви с презрительной усмешкой.

Дэви не чувствовал себя удовлетворенным, хотя он ни за что на свете не признался бы в этом Доре. Теперь их прогул, который он с восторгом воспринял поначалу, как азартную игру, предстал перед ним в ином свете. Угрызения совести, наконец, дали о себе знать. Не лучше ли было бы все же пойти в церковь и в воскресную школу? Да, миссис Линд любит «пилить», но зато у нее в «заначке» всегда найдется коробочка печенья, которым она может угостить. Нет, она вовсе не жадная! В тот неподходящий момент, Дэви вспомнил, что когда он случайно порвал новые школьные брюки неделю тому назад, миссис Линд зашила дырку совершенно незаметно и ни слова не сказала Марилле.

Но Дэви еще не испил до дна чашу унижений. Казалось, он должен был понять, что один грех порождает другой. Они обедали в тот день вместе с миссис Линд, и первое, о чем она спросила было следующее:

– Сегодня все присутствовали на занятиях воскресной школы?

– Д-да, – ответил Дэви упавшим голосом. – Все были, кроме одного…

– А ты отвечал «золотой текст» и Катехизис?

– Д-да.

– А деньги на сборы ты отдал?

– Д-да.

– Приходил ли сегодня в церковь мистер Малькольм МакФерсон?

– Не знаю, – Дэви подумал, что вот это, по крайней мере, хоть не ложь. Вид у него был жалкий.

– Кто-нибудь из Общества Поддержки Женщин делал объявление о мероприятиях на следующей неделе?

– Д-да… – еле слышно.

– Как прошло молитвенное собрание?

– Я… я не знаю!

– А кто должен знать? Слушайте внимательнее, вникайте лучше во все сообщения. О чем говорил сегодня мистер Гарвей?

Дэви сделал отчаянный глоток и подавил в себе последний протест совести. Он принялся с вдохновением цитировать «золотой текст», который готовил еще несколько недель назад. К счастью, миссис Линд перестала его расспрашивать, но обед не доставил удовольствия Дэви. Он съел только одну порцию пудинга.

– Да что с тобой? – удивилась миссис Линд. – Уж не заболел ли ты?

– Н-нет, – пробормотал мальчик.

– Ты такой бледный! Лучше не появляйся сегодня на солнце! – с беспокойством сказала миссис Линд.

– Сколько раз ты соврал сейчас миссис Линд? – укоризненно спросила Дора, стоило лишь им только остаться наедине после обеда.

Дэви, доведенный до отчаяния, тут же «завелся»:

– Не знаю и знать не хочу! А вы молчите, Дора Кейт!

И несчастный Дэви спрятался в укромный уголок, за поленницу, чтобы еще раз заново пережить свое грехопадение…

Когда Энни вернулась домой, усадьба Грин Гейблз уже была погружена в темноту. На дворе стояла тишина. Она почти сразу отправилась в постель, так как устала и смертельно хотела спать. На прошлой неделе в Эвонли состоялось несколько увеселительных мероприятий, которые заканчивались в довольно поздние часы. Но стоило лишь ее тяжелой голове опуститься на подушку, как дверь тихонько отворилась, и она услышала жалобное: «Энни!..»

Девушка с явной неохотой приподнялась.

– Дэви, это ты? Что случилось?

Маленькая фигурка, вся в белом, пронеслась от дверей и рухнула на постель.

– Энни, – всхлипнул Дэви, обвивая руками ее шею. – Я так рад, что вы дома! Я не мог заснуть, не поговорив с кем-нибудь!

– О чем, дорогой?

– Какой… я нещасный!..

– Ты несчастный, но почему?

– Я кошмарно себя вел сегодня – хуже некуда! Со мною такое случилось впервые.

– Но что ты натворил?

– Мне даже страшно об этом рассказывать вам! Вы же перестанете любить меня после этого, Энни! Сегодня я не смогу молиться. Разве можно о таком рассказывать Богу? Мне стыдно перед Ним…

– Но тем не менее, Дэви, Ему все известно.

– То же самое мне сказала Дора. Но я подумал, может Он… не заметил в этот раз! Лучше вначале я все расскажу вам.

– Ну так что же все-таки стряслось?

И Дэви заговорил сбивчиво, облегчая свою душу:

– Я сбежал из воскресной школы, чтобы отправиться на рыбалку с Коттонами… А потом я с три короба наврал миссис Линд и… и произнес одно ругательство. Очень к месту, Энни! А еще я не очень почтительно говорил о… Боге!

Наступило молчание. Дэви не мог понять, что оно означало. Может быть, Энни так шокирована, что не пожелает с ним заговорить снова?

– Энни, что вы собираетесь со мной сделать? – прошептал он.

– Ничего, дорогой. Думаю, ты и так уже за все поплатился!

– Нет, я еще не понес никакого наказания!

– Но ты же все время ходишь таким вот несчастным, после того, как набедокурил!

– Вот именно! – с жаром воскликнул Дэви.

– Это тебя наказывает совесть, Дэви!

– А что это такое, Энни? Скажите мне!

– Это нечто внутри тебя, Дэви, побуждающее поступать правильно. Но если ты оступаешься и упорно продолжаешь грешить, – ты начинаешь чувствовать себя несчастным. Ты ведь уже заметил это, не так ли?

– Да, но мне не ясен был источник происхождения этой внутренней боли! Лучше бы у меня душа так не болела! А то я не получаю никакого удовольствия! А где она находится, моя совесть, Энни? Я хочу знать! У меня в животе?

– Нет, в твоей душе, – Энни была рада тому, что их окружала темнота, ибо девушка должна была сохранять серьезность… И она отчаянно боролась с улыбкой!

– Все это как-то не очень ясно, – вздохнул Дэви. – А Марилле с миссис Линд вы собираетесь рассказать, что я натворил?

– Нет, милый. Я никому не скажу! Тебе же и самому было не по вкусу твое поведение!

– Еще бы!

– И никогда этого больше не повторится.

– Нет, но… – Дэви замялся. – Я могу еще что-нибудь натворить!

– Ты же не станешь больше ругаться или сбегать с воскресной службы, или лгать, чтобы не всплыли наружу твои грешки?

– Нет. Игра не стоит свеч! – изрек Дэви.

– Ну, тогда просто скажи Господу, что ты раскаиваешься в содеянном и попроси его простить тебя.

– А вы прощаете меня, Энни?

– Да, дорогой!

– Тогда, – весело сказал Дэви, – необязательно просить прощения у Господа Бога…

– Дэви!..

– О, ну я попрошу, попрошу!..

Дэви быстро вскочил с кровати; тон Энни убедил его, что он опять «отмочил» что-то ужасное. В свое оправдание он сказал:

– Я же не против того, чтобы просить Его, Энни! Пожалуйста, Господи, услышь мою молитву! Мне страшно жаль, что я так скверно вел себя сегодня… Постараюсь впредь не делать этого по воскресеньям… Пожалуйста, прости меня!.. А теперь, Энни…

– А теперь всем хорошим мальчикам полагается в постель!

– Ладно. Я уже не чувствую себя так отвратительно! Я испытываю значительное облегчение. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи!

Энни с наслаждением зарылась в подушки! Как же ей хотелось спать! Но через секунду:

– Энни! – Дэви вновь стоял у ее постели. Девушка с трудом открыла глаза.

– Ну что еще такое, дорогой? – спросила она, стараясь скрыть свое раздражение.

– Энни, а вы замечали когда-нибудь, как плюется мистер Харрисон? Думаете, если я попрактикуюсь как следует, то и у меня получится не хуже?

Энни села на постели.

– Дэви Кейт, – строго сказала она, – отправляйтесь в кровать немедленно, и чтоб я вас здесь сегодня больше не видела! Давайте-ка быстро!

И Дэви умчался прочь без лишних разговоров.

Глава 14. Уход Руби

Энни сидела вместе с Руби в саду Джиллисов; день тянулся долго, а вечер никак не наступал. Все было окутано знойным, летним маревом; кругом, во всем мире благоухали цветы. Ленивые долины покрывала легкая дымка. На лесных тропинках дрожали тени, а среди полей нашли свой приют фиолетовые астры.

Из-за встречи с Руби Энни отказалась от прогулки под луной, по берегу залива близ Уайтсендса. Она часто проводила там летние вечера, хотя по возвращении домой ее мучила мысль о том, что за время этих прогулок ей не удается сделать ничего полезного для других. Девушка даже решила, что пора бы прекратить эти «вылазки на природу», чтобы даром не тратить время.

Лето уходило, и уходила Руби, становясь все бледнее и прозрачнее; мысль о преподавании в уайтсендской школе давно оставили – «ее отец считает, что ей лучше не думать о школе, по крайней мере до следующего года»… Работа, которую Руби любила выполнять, стала все чаще и чаще утомлять ее. У нее все валилось из рук. Но Руби старалась не унывать: всегда была веселой, полной надежды, общительной и постоянно делилась «свежими новостями» о своих женихах, их ссорах и разочарованиях.

Визиты Энни превратились для нее в своеобразный наркотик. Но то, что раньше забавляло, теперь внушало страх; Энни знала, какая боль скрывается под «маской жизнерадостности» ее подруги. Руби отчаянно вцеплялась в Энни и не давала ей уйти до тех пор, пока та не заверяла ее, что вскоре вернется вновь. Миссис Линд была настроена против таких частых посещений безнадежно больной. Она боялась, что Энни может легко заразиться туберкулезом. Даже Марилла старалась удержать ее дома.

– Всякий раз после встречи с Руби вы возвращаетесь выжатой, как лимон, – заметила она как-то.

– Все это так грустно и ужасно, – тихо ответила Энни. – Кажется, она вовсе не обращает внимание на свое состояние. А еще я чувствую, что ей нужна помощь. Все ее существо молит о ней, но… я очень хочу ей помочь и не знаю, как это сделать. Всякий раз, когда я смотрю на Руби, меня не покидает мысль о том, что она сражается с невидимым врагом; она старается отогнать его прочь, мобилизуя для этого те силы, что в ней еще теплятся. Вот почему я прихожу домой такой усталой.

Но в тот день Энни не заметила в Руби вышеупомянутой внутренней борьбы. Руби казалась странно спокойной. Она не говорила ни о вечеринках, ни о «выездах в свет», ни о нарядах, ни о мальчиках. Закутав худенькие плечи в белую шаль, Руби лежала в гамаке; рядом с ней Энни увидела незаконченную вышивку. Ее длинные золотые косы – ах, как Энни хотелось иметь такие же, когда они еще учились в школе! – безжизненно упали ей на грудь. Руби вынула шпильки, которые, по ее словам, причиняли ей боль. К тому времени чахоточный румянец сошел с ее лица; оно сделалось совсем бледным и напоминало лицо испуганного ребенка.

На серебряный небосклон взошла луна, освещая бледным светом облака; внизу, словно старинное зеркало, отражала рассеянный лунный свет поверхность пруда.

Позади усадьбы Джиллисов виднелась церковь; за ней располагалась территория старого кладбища. В лунном свете белели могильные камни, рельефно выступавшие на фоне темных деревьев.

– Как странно выглядит кладбище, когда светит луна, – вдруг сказала Руби, и ее охватила дрожь. – Призрачная картина! А знаете, Энни, скоро и я буду там спать вечным сном! Вы с Дианой и все остальные пройдете мимо, полные жизни, а я… я буду лежать на этом старом кладбище… мертвая!

Эти слова застали Энни врасплох. Несколько мгновений она не могла вымолвить ни слова.

– Вы ведь это знаете, не правда ли? – с горькой усмешкой спросила Руби.

– Да, я знаю, – ответила Энни. – Я все знаю, дорогая моя Руби…

– И все знают, – тяжело вздохнула бедная девушка. – И я знаю – все лето только и думала об этом, хотя и не подавала виду…

Она вдруг импульсивно, как бы ища защиты у Энни, сжала ей руку и воскликнула:

– О, Энни! Как мне не хочется умирать! Смерть – это так страшно!..

– Почему вы боитесь, Руби? – прошептала Энни.

– Потому что… Ну, в общем, наверное, я попаду на небеса, ведь я – член церковной общины! Но там все ведь будет совсем иначе. Я все думала и думала и вдруг… испугалась. Знаете, Энни, я уже заранее тоскую по дому! На небесах, конечно, очень красиво, – так утверждает Библия! – но… там не будет того, к чему я привыкла здесь.

В памяти Энни всплыло одно воспоминание. Однажды она слышала, как Филиппа Гордон рассказывала ей историю про старика, готовившегося отойти в мир иной; он говорил примерно то же, что и Руби. Тогда они с Присциллой вволю посмеялись, но теперь ей было не до смеха, когда эти горькие слова слетали с дрожащих губ бледной Руби. Все это казалось грустным, трагичным и, главное, – правдой. На небесах у нее все будет по-другому. Нет, там ничего не напомнит ей о той легкомысленной жизни, полной страстей и развлечений, которую она вела на земле. Грядут великие перемены, и ей придется привыкнуть ко всему новому, каким бы чужим, нереальным и лишенным привычных радостей оно не казалось в начале пути. Энни с трудом пыталась подобрать нужные слова, чтобы успокоить подругу. Но что могла она сказать?

– Я думаю, Руби, – в конце концов, начала она неуверенно; ей далеко не просто было говорить о самом сокровенном или о том, о чем она имела лишь смутное представление. На смену детским домыслам о таинствах жизни и смерти пришла более здравая философия, но как поведать обо всем этом умирающей? Тем не менее, Энни продолжала:

– Я думаю, возможно, мы очень заблуждаемся относительно того, что нас ожидает там. Мы думаем одно, но на самом деле все может оказаться совершенно иначе. А что, если жизнь после… смерти не так уж отличается от нашей теперешней? Хотя большинство считает как раз по-другому, но я полагаю, что мы продолжим наше существование после смерти и сохраним свою индивидуальность. Словом, все окажется почти так, как здесь, в этом мире, только там нам проще будет творить добро и совершенствоваться. Мы забудем о том, что такое препятствия и тупики, наш путь обозначится четко. Не бойтесь, Руби!

– Увы, мне не хватает мужества, – грустно сказала та. – Даже если вы и взаправду так считаете – в чем вы не вполне уверены! – все это может оказаться лишь плодом вашего воображения, и там – все по-другому! Нет, там все должно быть иначе! И… я бы очень хотела продолжать жить здесь, на земле. Я ведь так молода, Энни! У меня и жизни-то еще не было! Я так отчаянно за нее боролась, но все тщетно: смерть близка… Я навсегда теряю то, что любила здесь.

У Энни защемило сердце; боль была невыносимой. Она не могла лгать подруге, чтобы успокоить ее. Все, что Руби сейчас сказала, ужасало ее и было… правдой. Да, все, что она любила в этой жизни, она оставляет навсегда. Но недосягаемым для нее окажется лишь все земное; у нее были свои маленькие радости: то преходящее, чем она дорожила превыше всего, забывая о ценностях вечных, связующих два разных существования воедино и делающих смерть простым переходом из одной жизни в другую – из сумерек в ясный день. Но Энни верила в то, что Господь позаботится о Руби ТАМ. А сейчас бедняжка, с беспомощностью слепой, продолжала цепляться за то, что она знала и любила.

Руби приподнялась на локтях и обратила к залитому лунным светом небу свои ясные, прекрасные, голубые глаза.

– Я хочу жить, – сказала она дрожащим голосом. – Я хочу жить, как другие девушки. Мне… мне бы так хотелось выйти замуж, Энни, и… и завести детишек! Вы знаете, я всегда обожала детей! Но об этом никто не узнает, кроме вас. Знаю, вы поймете меня… И потом… бедняга Герберт! Он… он любит меня, и я люблю его, Энни! До остальных мне и дела не было, но он много для меня значит. Если б только я выжила, я бы стала самой счастливой на свете женой – его женой!.. Как же это все тяжело, Энни.

Руби снова упала на подушки и зарыдала. Энни сжала ее руку с состраданием, невыраженным словами; ибо красноречивое молчание сейчас было гораздо действеннее, чем бесполезные слова утешения. Руби успокоилась; рыдания ее затихли.

– Я рада, что поделилась с вами своими печалями, Энни, – прошептала она. – Надо было выговориться. Всякий раз, когда вы приходили ко мне, я порывалась это сделать – и не могла! Если б я все вам рассказала этим летом, мне бы пришлось признать, что Смерть действительно у порога… Это почти то же самое, как если бы кто-нибудь сказал об этом прямо или завуалированно. Я боялась не то что говорить, но даже думать об этом. Днем, когда меня окружали люди, и мы весело проводили время, это было нетрудно. Но зато по ночам, когда я лежала без сна, страхи одолевали меня. Тогда я не могла избавиться от них. Смерть была совсем рядом; она смотрела мне прямо в лицо до тех пор, пока я не приходила в ужас и не вскрикивала.

– Но вы же не станете больше бояться, Руби, ведь правда? Вы должны проявить мужество и не сомневаться в том, что с вами все будет хорошо.

– Постараюсь. Я подумаю над тем, что вы мне сказали, и попробую во все это поверить. А вы приходите ко мне как можно чаще, хорошо, Энни?

– Да, дорогая.

– Это не продлится долго, я чувствую. Мне никого не хочется так видеть, как вас! Вы – моя лучшая подруга школьных лет, Энни Ширли! Вы никогда не завидовали и не жадничали, как некоторые… Бедная Эм Уайт заглянула ко мне вчера! Вы помните, что мы с ней были очень дружны целых три года, пока учились в школе? А потом, во время школьного концерта, мы поссорились и с тех пор даже не разговаривали. Глупо, не правда ли? Теперь все это кажется таким пустячным! Так вот, вчера мы с ней помирились. Бедняжка призналась, что не разговаривала со мной столько времени только потому, что думала, – я не отвечу ей! А я, в свою очередь, не решалась с ней заговорить, так как была убеждена, что она со мной и разговаривать не станет. Люди так часто не понимают друг друга, Энни!

– Все проблемы наши – от недопонимания, – заметила Энни. – Но мне пора, Руби. Уже стемнело, так что лучше бы и вам уйти в дом, а то здесь слишком сыро.

– Возвращайтесь поскорей!

– Да, я вернусь очень скоро! И дайте мне знать, если я смогу помочь вам чем-нибудь. Я была бы очень рада.

– Знаю. Вы уже помогли мне. Теперь мне все уже не кажется таким уж мрачным. Спокойной ночи, Энни!

– Доброй ночи, дорогая!

Энни медленно шла домой, и луна освещала ей путь. Этот вечер стал новой вехой в ее собственной жизни, которая приобрела новый смысл и более высокие цели. На первый взгляд могло показаться, что ничего не изменилось; но это было не так. В ее душе словно все перевернулось. Не будет она вести себя так, как бедный мотылек Руби! Когда она завершит свой земной путь, переход в потусторонний мир вовсе не должен совершаться ею со страхом испытать нечто, доселе неизведанное. Нет, мысли, идеалы и устремления должны подготовить ее к великому переходу. Она не позволит себе погоню за преходящим, каким бы манящим и прекрасным оно ни казалось. Нужно открывать для себя законы вечности уже здесь, на земле. Именно отсюда начинается дорога на небеса.

Тот теплый вечер в саду Энни запомнит навсегда. Ей больше никогда не суждено было увидеть Руби в этой жизни. На следующий день АВИС дружно прощался с Джейн Эндрюс, по случаю ее отъезда на запад. Все были приглашены на прощальный вечер. И, пока легкие ноги плясали, сияющие глаза смеялись, и веселые языки болтали, в Эвонли случилось вечное. Наутро печальная весть быстро облетела все дома: Руби Джиллис не стало. Она умерла во сне, не почувствовав никакой боли и страха. На лице ее была улыбка, как если бы в Смерти – вместо ужасного фантома, внушавшего ей ужас, – девушка нашла доброго друга, который и перевел ее за черту.

Миссис Рейчел Линд все время, после похорон, подчеркивала, что ей не приходилось видеть покойницы прекраснее, чем Руби Джиллис. Легенды о ее красоте жили в Эвонли долгие годы… Она лежала в гробу вся в белом, среди свежесорванных цветов, которые принесла для нее Энни. Руби всегда слыла красавицей; но красота ее была земная, и Руби сознательно, или неосознанно выставляла ее напоказ, как бы искушая тех, кто любовался ею…

Сквозь поверхностную красоту трудно было разглядеть душу и интеллект. Но сама смерть коснулась этого тела, освящая его и наделяя необычайной чистотою и совершенством линий и воспевая в нем ту гармонию, которой Руби, вероятно, могла бы достичь, любя, страдая и постигая большое женское счастье. И Энни, вглядываясь в черты лица своей школьной подруги, сквозь застилавшие глаза слезы, подумала, что, должно быть именно такими их и создал Господь. И такими они навсегда сохранятся в ее памяти.

Миссис Джиллис позвала Энни в свободную комнату до того, как похоронная процессия отправилась проводить Руби в последний путь. Она отдала ей небольшой сверток и сказала, вытирая слезы:

– Оставьте это у себя. Руби порадовалась бы, узнав, что ее работа будет напоминать вам о ней. Это – круглая салфетка для обеденного стола, которую вышивала Руби. Она… не успела закончить эту работу до конца. Видите, ее бедные, маленькие пальчики воткнули сюда иглу в последний раз за день до ее кончины. Она так и осталась в ткани на том самом месте…

– Всегда остается что-то незаконченное, – со слезами на глазах сказала миссис Линд. – Но найдется тот, кто завершит начатое. Полагаю, это закон нашей жизни и… смерти.

– Как не хочется думать о том, что тех, кого мы хорошо знаем, однажды может не стать! – печально сказала Энни, когда они с Дианой возвращались домой. – Руби ушла первой из нашей школьной компании. Рано или поздно, один за другим, мы все ляжем в могилу.

– Да, это так, – вздохнула Диана, и ей стало не по себе. Не хотелось говорить на эту тему.

Она предпочла бы обсудить с подругой сами похороны и то, как они были обставлены, – к примеру, те белые бархатные одежды, в которые облачили Руби. Мистер Джиллис настаивал на этом: «Джиллисы всегда должны смотреться эффектно, даже на… собственных похоронах!» А какое убитое выражение не сходило с лица Герберта Спенсера, и как истерично рыдала, вне себя от горя, одна из сестер Руби!.. Но Энни не стала бы говорить об этом. Она глубоко задумалась, и не во власти Дианы, почувствовашей вдруг себя одинокой, было проникнуть в ее мысли.

– С Руби Джиллис мы всегда здорово веселились, – вдруг подал голос Дэви. – А на небесах она будет смеяться точно так же, как в Эвонли? Энни, я хочу знать.

– Думаю, что да, – ответила та.

– Но Энни, – попыталась было возразить Диана, и беспомощно улыбнулась, слегка шокированная таким ответом подруги.

– Ну а почему бы и нет, Диана? – серьезно спросила ее Энни. – Думаете, на небесах мы никогда не будем смеяться?

– О, так откуда же мне знать? – замялась Диана. – Почему-то это противоречит некоторым нашим убеждениям. Вот в церкви же не принято смеяться!

– Одно дело церковь, а другое – небеса, – заметила Энни.

– Надеюсь, что вы правы, – с чувством сказал Дэви. – А если нет, то я туда не стремлюсь. В церкви довольно скучновато. Во всяком случае, не стоит торопить события… Я б пожил лет так сто, как мистер Томас Блуэт из Уайтсендса. Он говорит, что прожил такую жизнь потому, что, не переставая, курил, а табак убивает все микробы. А можно и мне скоро начать курить, Энни?

– Нет, Дэви, надеюсь, ты и не притронешься к табаку, – рассеянно ответила та.

– Ну, тогда если микробы убьют меня, – это будет на вашей совести! – заявил Дэви.

Глава 15. Обратная сторона мечты

– Ещё неделька, – и нас снова встретит Редмонд, – мечтательно произнесла Энни. Ей не терпелось вернуться к учёбе, занятиям и редмондским друзьям. Приятные мысли переполняли девушку, стоило ей также подумать о том, что они переезжают в Пэтти-Плейс. И хотя Энни ещё не имела представления о том, как в нём живётся, но ей уже очень хотелось считать Пэтти-Плейс своим домом.

Несмотря на то, что лето было омрачено уходом Руби, всё же произошло много хороших, счастливых событий. Это было время беззаботной жизни под летним солнцем и голубыми небесами, время восторгов; за лето упрочилась старая дружба, и появились новые друзья; Энни научилась поступать более благородно, работать усидчивее, получать от игры большее удовольствие.

«В колледже не освоишь науку жизни до конца, – думала Энни. – Жизнь сама преподаёт нам свои уроки, причём повсеместно!»

К сожалению, последняя неделя счастливых каникул была испорчена: случилось нечто такое, что ни в какие рамки не лезло! О подобных «насмешках судьбы» говорят, что они – это обратная сторона мечты.

– Написали ещё рассказ за последнее время? – добродушно осведомился мистер Харрисон вечером, когда они втроём с Энни и миссис Харрисон пили чай.

– Да нет, – ответила Энни довольно сдержанно.

– Сдаюсь, сдаюсь… Я спросил потому, что миссис Хайрэм Слоан упомянула на днях, что месяц назад на почту принесли объёмистый пакет, адресованный монреальской компании по изготовлению пекарного порошка «Роллингс Релаэбл Бейкинг Паудер.» Она решила, что кто-то вознамерился принять участие в конкурсе на лучший рассказ и, одновременно, рекламной кампании этого пекарного порошка! Победителя конкурса ожидает вознаграждение. Вот я и подумал, что, может, вы решили поучаствовать в нём, хотя миссис Слоан не уверена, что почерк на конверте был ваш.

– Это вовсе не мой почерк! Я видела их объявление о конкурсе, но и не подумала претендовать на это вознаграждение. Унизительно продавать своё произведение под рекламу пекарного порошка! Чем-то напоминает кампанию по рекламе шарлатанских снадобий мистера Джудсона Паркера.

Так размышляла вслух Энни, и не подозревая, что скоро ей придётся испить чашу унижения до дна. В тот же вечер перед ней предстала сияющая Диана. В комнатку в восточном крыле она ворвалась со счастливыми глазами, горящими щеками и с письмом в руке.

– Для вас письмо, Энни! – произнесла она на одном дыхании. – Зашла сегодня на почту и решила, что отнесу его в Грин Гейблз. Откройте поскорей! Если это то, что я думаю, – я буду прыгать до потолка от счастья!

Заинтригованная Энни вскрыла письмо и извлекла из него напечатанное на машинке письмо, которое гласило:

Мисс Э.Ширли

Грин Гейблз,

Эвонли,

Остров Принца Эдуарда.


«Дорогая мадам,

С удовольствием сообщаем вам, что ваш очаровательный рассказ «Победа прекрасной Аверил» был признан лучшим на конкурсе, недавно проведённом нашей компанией. Прилагаем к письму чек на двадцать пять долларов, – ваше авторское вознаграждение. Мы проследим публикацию рассказа в ряде ведущих канадских газет; также ваш рассказ будет выпущен отдельным изданием и распространён среди постоянных покупателей нашей продукции.


Благодарим за интерес, проявленный кдеятельности нашего предприятия.С уважением«Роллингс Релаэбл Бейкинг Паудер»

– Ничего не понимаю! – беспомощно развела руками Энни.

Диана вся просияла и воскликнула:

– О, я знала, что вознаграждение будет вашим! Я в этом ничуть не сомневалась, поэтому и послала ваш рассказ на конкурс…

– Диана Берри!..

– Ну да, я сделала это, – весело повторила Диана, усаживаясь на кровать. – Стоило мне заглянуть в объявление, как я решила, что это как раз то, что нам нужно. Вначале я хотела спросить ваше мнение, но потом раздумала: боялась, что вы не станете посылать рассказ после того, как уже дважды обожглись на этом. Так что я решила отослать на конкурс ту копию, которую вы подарили мне, и ничего не говорить вам, до поры до времени. Если бы моя затея не удалась, вы никогда не узнали бы о ней и не расстроились бы, получив отказ, так как копии не возвращаются. Но вы победили! Разве это не приятный сюрприз?

Диана не отличалась особой понятливостью, но в тот момент у неё вдруг «открылись глаза»: Энни вовсе не была на седьмом небе от счастья. Вне всякого сомнения, Диане удалось преподнести подруге сюрприз, но оказался ли он приятным?

– Что-то вы не в восторге, Энни, – заметила она.

На лице Энни изобразилось некоторое подобие улыбки.

– Конечно, я не могу не отдать должное вашему самоотверженному стремлению меня порадовать, – медленно произнесла она. – Но, знаете ли, я так поражена, что не могу никак осознать, как все это случилось. Нет, я не понимаю до конца всей этой истории! В моем же рассказе ни словом не было упомянуто об этом… пекарном порошке!

Она сделала над собой усилие, чтобы закончить фразу.

– О, так я же вписала его название сама, – «успокоила» ее Диана. – И глазом не моргнула при этом! Конечно, пришлось тряхнуть стариной и вспомнить добрые традиции нашего Клуба Сочинителей! Помните ту главу, в которой Аверил печет пирог? Так вот, я приписала, что он вышел сногсшибательным лишь потому, что она добавила в него пекарный порошок «Роллингс Релаэбл»; а потом, в самом конце, когда Персиваль берет Аверил за руки и восклицает: «Возлюбленная моя, грядущие чудесные годы наполнят мечтами наш дом, – я добавила: – в котором мы всегда будем держать только пекарный порошок, изготовленный компанией «Роллингс Релаэбл Бейкинг Паудер!»

– О! – только и смогла сказать бедная Энни. На нее словно вылили сверху ушат холодной воды.

– И вы заработали на этом целых двадцать пять долларов, – весело произнесла Диана. – Между прочим, «Канадская женщина» заплатила бы вам только пять!

Дрожащими пальцами Энни сжимала ненавистный ей розовый листок.

– Я не могу взять это, Диана! Рассказ послали вы, предварительно «обогатив» его содержание этой рекламой. Я сама никогда бы не сделала этого! Так что возьмите чек: он ваш по праву.

– И как я тогда буду смотреть людям в глаза? – презрительно заметила Диана. – Я же все это делала не ради денег! Мне достаточно… погреться в лучах вашей славы! Ну, мне пора. Я должна была бы отправиться прямо с почты домой, так как у нас гости. Но не терпелось узнать новости! Я так рада, Энни, что они оказались хорошими!

Энни вдруг подалась вперед, обняла подругу и поцеловала ее в щеку.

– Вы – мой самый лучший и преданный друг, Диана! – с чувством сказала она, и голос ее при этом слегка дрогнул. – Поверьте, я высоко ценю ваше великодушие!

Диана удалилась в радостном смущении, а Энни, вся в расстроенных чувствах, небрежно бросила злополучный чек в ящик стола, как если бы она должна была получить по нему «кровавые деньги»; девушка упала на кровать и заплакала от стыда, пытаясь утолить слезами душевную боль. Никогда она не сможет этого пережить, никогда!

Вечером с поздравлениями явился Гильберт, весь переполненный радостью. В Очард Слоуп, куда он заглянул перед тем, как встретиться с Энни, с ним поделились новостями. Но слова поздравления замерли на губах Гильберта, стоило лишь ему видеть расстроенное лицо девушки.

– Но, Энни, что стряслось? Я ожидал найти вас сияющей от счастья. Вы же – победительница конкурса, который организовала эта компания – как бишь ее? – ах да, «Роллингс Релаэбл»! А вы молодец!

– И вы туда же, Гильберт! – произнесла Энни, хватаясь за голову. – Как вы не понимаете? Это же все просто ужасно!

– Должен признаться, что ничего не понимаю! Энни, что-то не так?

– Все, – простонала она. – Я чувствую себя так, словно… имя мое опозорили навеки. Точно так же почувствовала бы себя мать, когда обнаружила бы на теле ее ребенка татуировку с рекламой пекарного порошка… У меня такое же чувство. Я люблю свое детище – свой маленький рассказ! И писала я его от полноты чувств… А все свелось к рекламе пекарного порошка. Какое кощунство! Вспомните, что говорил нам профессор Гамильтон на занятиях по литературе в Королевской Академии? Он учил нас, когда мы пишем, ставить перед собой только высокие идеалы и никогда не преследовать низкие цели. Что бы он обо мне подумал, когда увидел бы это… рекламное клеймо компании «Роллингс Релаэбл» на моем рассказе?! А когда он будет опубликован, в Редмонде меня просто засмеют!

– Ну, что вы! – поспешил успокоить ее Гильберт; уж не мнение ли того несчастного студента предпоследнего курса в особенности беспокоило Энни? Вслух он сказал:

– Наши ребята-демократы подумают то же, что и я: что вы, как и девяносто процентов всех студентов, избрали этот путь, чтобы честно заработать денег на продолжение обучения в Редмонде. Это вовсе не низко и не глупо. Вне всякого сомнения, чудесно, когда кто-либо создает бестселлеры, но и материальная сторона имеет большое значение, – ведь нужно платить за пансион и обучение!

Этот обоснованный, практичный подход и выводы, которые сделал Гильберт, немного подбодрили Энни. По крайней мере, мысль о том, что над ней будут насмехаться, уже не так ее пугала, хотя затаенная боль и чувство, что ее идеалы обесценили, остались.

Глава 16. Все постепенно утрясается

– Уютнее места я еще не видела, – призналась Филиппа Гордон, восторженно разглядывая внутреннее убранство гостиной Пэтти-Плейс. Они все собрались здесь вечером – Энни с Присциллой, Фил и Стелла, тетушка Джеймсина, Расти, Джозеф, кошка Сара, а также Гога и Магога. Чуть помедлив, Филиппа добавила:

– Пожалуй, здесь даже лучше, чем дома!

На стенах плясали тени от языков пламени, что полыхало в камине; кошки мурлыкали; огромные, оранжерейные хризантемы, посланные Фил одной из ее «жертв» и поставленные в высокую вазу, напоминали яркие луны, сиявшие в золотых сумерках…

Три недели прошло с тех пор, как они перебрались сюда, и уже никто из них не сомневался в успехе этого эксперимента. Первая неделя после их возвращения в Редмонд прошла в приятных хлопотах; они перевозили свои вещи, обустраивались на новом месте, и узнавали мнение друг друга о разных бытовых мелочах.

На этот раз Энни вовсе не была преисполнена печали, когда покидала Эвонли, чтобы отправиться обратно в Кингспорт. Последние несколько дней ее каникул омрачило то обстоятельство, что ее рассказ с рекламой пекарного порошка опубликовали во всех газетах Острова Принца Эдуарда. В магазине Вильяма Блейара, на прилавке, возвышалась гора брошюр розового, зеленого и желтого цветов, содержавших рассказ Энни. Впрочем, она быстро таяла, так как хозяин щедрою рукой раздавал брошюры покупателям. Энни, в знак благодарности, он прислал целую пачку, которую та незамедлительно бросила в кухонную печь. Ее унижение было плодом воображения, так как в Эвонли только порадовались, что она стала победительницей этого конкурса и получила вознаграждение. Друзья и вовсе пришли в восторг, а немногочисленные противники просто умирали от зависти. Джоси Пай заявила, что то, что Энни написала, – плагиат в чистом виде; она уверяла, что уже читала нечто подобное в газетах несколько лет тому назад. Слоаны, узнав каким-то образом или догадавшись, что Энни «отвергла» Чарли, прямо сказали, что ей особенно-то гордиться нечем: любой напишет такое, если, конечно, захочет… Тетя Атосса долго сокрушалась, узнав о том, что Энни взялась писать рассказы; никто из коренных эвонлийцев никогда не сделал бы ничего подобного! Вот что, в конце концов, выходит из приютских сироток, отпрысков невесть каких родителей, прибывших неведомо откуда. Даже миссис Рейчел Линд тысячу раз усомнилась в том, что романы на бумаге – это дело серьезное. Впрочем, она почти примирилась с этим, увидев чек на двадцать пять долларов.

– Удивительно, что они столько платят за какие-то байки! – сказала она то ли с гордостью, то ли с укоризной.

Намотав все это «на ус», Энни вздохнула с облегчением, когда настало время уезжать. В Редмонде ее весело приветствовали сокурсники; все они, как-никак, перешли на второй курс. Там были, конечно, Прис со Стеллой, Гильберт с Чарли Слоаном, который важничал, похлеще любого из второкурсников, когда-либо учившегося в Редмонде, явились Фил, со своей извечной дилеммой «Алек – Алонсо», и Муди-Спургеон МакФерсон. После окончания академического курса, последний учительствовал некоторое время, но его матушка решила, что пора бы Муди-Спургеону уйти из школы да поучиться на священника.

Бедняга Муди-Спургеон попал в переделку в самом начале своего обучения в колледже. Шестеро сорвиголов со второго курса, с которыми он вместе жил в пансионе, набросились на него как-то ночью и выбрили добрую половину его волос. В таком виде несчастный Муди-Спургеон ходил до тех пор, пока волосы на голове снова не отросли. Он с горечью сказал Энни, что у него порой возникают сомнения, действительно ли он рожден для того, чтобы стать священником…

Тетя Джеймсина приехала уже после того, как девушки все для нее подготовили в Пэтти-Плейс. Мисс Пэтти прислала Энни вместе с ключом письмо, в котором сообщила, что Гога и Магога упакованы в коробку, стоящую под кроватью, и при желании их можно оттуда вынимать. В постскриптуме она добавила, что картины в доме необходимо вешать аккуратно. Гостиная была оклеена новыми обоями всего пять лет тому назад, поэтому они с Марией не хотят, чтобы дырок в стене сделали больше, чем это необходимо. В остальном она полагалась на Энни.

Ах, как же девушкам понравилось вить собственное гнездышко! Как сказала Фил, сам процесс чем-то напоминал приготовления к свадьбе, но эти приятные хлопоты не омрачались присутствием… «зануды-жениха»… Все что-нибудь с собой принесли, чтобы украсить дом. У Прис, Фил и Стеллы оказалось предостаточно всяких безделушек; к тому же они, пренебрегая предупреждением мисс Споффорд, понавешали кругом кучу картинок.

– Да мы замажем дырки мастикой, дорогая! Они ничего не заметят! – успокаивали подружки протестующую Энни.

Диана подарила Энни подушечку для булавок, а мисс Ада вручила ей и Присцилле две большие подушки, красиво вышитые вручную. Марилла отправила Энни огромную коробку с банками с вареньем и пообещала в письме, что пришлет еще на День Благодарения. Миссис Линд подарила Энни лоскутное одеяло и дала еще пять на то время, пока они будут жить в Пэтти-Плейс.

– Лучше уж вы ими попользуетесь, – резонно заметила она, – чем эти одеяла сгниют в старом сундуке на чердаке, где до них обязательно доберется моль.


Ни о какой моли не могло идти и речи, ибо одеяла настолько пропахли нафталином, что их пришлось вывесить в саду Пэтти-Плейс на целых две недели, чтобы они проветрились. Воистину, подобное зрелище не часто приходилось видеть аристократическому Споффорд-Авеню! Степенный старый миллионер, живший по соседству, пожелал купить «роскошное одеяло» из красных и желтых тюльпанообразных лоскутков, которое миссис Линд подарила Энни. Он важно сообщил, что именно такие одеяла шила когда-то его мать, и он бы приобрел его, в память о ней. Вначале Энни не захотела, к его глубокому разочарованию, продавать одеяло, но она решила обо всем написать миссис Линд. Сердобольная женщина ответила, что у нее есть в запасе еще одно такое, так что «табачный король» получил, в конце концов, то, что хотел; он настоял на том, чтобы одеяло положили на постель, к явному отвращению его модной жены.

Одеяла миссис Линд сослужили им зимой хорошую службу. У Пэтти-Плейс, помимо многочисленных преимуществ, были свои недостатки. Дом оказался довольно холодным, и в морозные зимние ночи все не раз помянули добрым словом миссис Линд, залезая под теплые одеяла. Господь воздаст ей за ее доброту и за… эти одеяла! Энни поселилась в той голубой комнатке, которую сразу облюбовала для себя. Присцилла со Стеллой заняли большую комнату наверху, а Фил довольствовалась той маленькой, над кухней. Что же касается тетушки Джеймсины, то она въехала в комнатку рядом с гостиной, внизу. Расти поначалу спал, свернувшись у порога…

Энни, направляясь домой из Редмонда, через несколько дней после своего возвращения, заметила, что люди как-то странно на нее смотрят и прячут улыбки. Девушка никак не могла понять, в чем дело. Может, шляпка помялась, или она потеряла ремень? В недоумении повернув голову, Энни впервые увидела Расти… Он следовал за девушкой по пятам, не отставая; это был беспризорный кот, молодой и тощий, с взъерошенной шерстью и каким-то диким взглядом кошачьих глаз.

Клочья шерсти за ушами были выдраны, один глаз «временно вышел из строя», а нижняя челюсть казалась непомерно большой.

Что касается цвета этих жалких остатков кошачьей шерсти, перемазанных грязью, то его можно было бы сравнить с цветом опаленной шерсти какого-нибудь кота-бедолаги.

Энни крикнула «кш-ш!», но кот и не подумал уходить. Стоило лишь ей остановиться, как он садился на задние лапы и укоризненно смотрел на нее своим единственным неповрежденным глазом. Когда она продолжала свой путь, он следовал за ней. Так он преследовал девушку до самых ворот Пэтти-Плейс, но здесь она холодно закрыла их перед самым носом этого «приблудного» кота, наивно полагая, что видит его в последний раз. Но когда минут через пятнадцать Фил распахнула дверь, у порога сидел все тот же «опаленный опальный» кот. Более того, он осмелился проникнуть в дом и прыгнуть к Энни на колени с победным и в то же время заискивающим «мяу!»

– Энни, – удивленно спросила Стелла, – это ваше животное?

– Нет, еще чего не хватало! – брезгливо отмахнулась та. – Это создание взялось откуда-то, словно из-под земли, и следовало за мной до самого дома. Никак не могла от него отделаться. Слушай, брысь отсюда! Я, естественно, люблю котов нормального вида, а ты – что за зверь такой выискался?

Кот, однако, не собирался спускаться с теплых колен; он свернулся клубочком и замурлыкал.

– Очевидно, этот кот принял вас! – рассмеялась Присцилла.

– Да, но я не желаю принимать его! – упрямо заявила Энни.

– Несчастное существо, наверное, умирает от голода, – с состраданием сказала Фил. – Смотрите, одни кожа да кости!

– Ладно, я накормлю его, но потом пусть отправляется восвояси! – сказала Энни решительно.

Кота накормили и отправили за дверь. А утром он явился снова и притаился у порога, дожидаясь, когда кто-нибудь выйдет. Холодный прием, который, был ему оказан, не возымел на него никакого действия. Все только руками развели, и Энни должна была принять какое-то решение. Из сострадания девушки покормили его снова; кот приходил к ним каждый день в течение недели. В конце концов нужно было что-то предпринимать!.. Между тем, кот уже не казался таким тощим и облезлым. Больной глаз и щека приобрели нормальный вид; кошачьи бока округлились, и все видели, что он время от времени умывается.

– Но не можем же мы его и в самом деле оставить! – заметила Стелла. – На следующей неделе приезжает тетя Джимси; с собой она привезет кошку Сару! Зачем нам две кошки? Если мы пойдем на это, Паленая Шкура будет постоянно задирать кошку Сару. Он боец, этот кот! Вчера вечером он затеял драку с котом «табачного короля». Ну и задал же он ему жару!

– Нам придется как-то от него избавиться, – мрачно сказала Энни, глядя на предмет их разговора, который лежал на коврике у камина, довольно мурлыкая; он казался кротким, как овечка. Энни продолжала, не меняя тона:

– Один вопрос: как мы это сделаем? Как четыре беззащитные девушки смогут избавиться от кота, который вовсе не хочет, чтобы от него избавлялись?

– А мы его… усыпим с помощью хлороформа! – живо отозвалась Фил. – Это наиболее гуманный способ.

– Кто из нас знает хоть что-нибудь о том, как хлороформировать кошек? – угрюмо спросила Энни.

– Я знаю, дорогая! И это одно из немногих – увы, немногих! – моих достоинств. Я таким образом избавилась от нескольких представителей кошачьего племени, пока жила дома. Значит, так! Вы как следует кормите кота завтраком с утра пораньше. Затем сажаете его на мешковину – кстати, я видела мешок в кладовке! – и переворачиваете вверх дном деревянный ящик; таким образом, кот оказывается под ним. Затем вы открываете бутылочку с хлороформом и плещете самую малость под ящик. Потом надо положить на него сверху какой-нибудь груз и оставить до вечера. И кот тихо, мирно уснет навсегда, свернувшись калачиком. Никакой боли и никакой борьбы.

– Легче сказать – труднее сделать, – с сомнением сказала Энни.

– Да нет ничего проще! Предоставьте все сделать мне. Я справлюсь, – заверила девушек Фил.

Они достали хлороформ, и на следующее утро Расти сам попался на крючок. Он съел угощение, облизнулся и прыгнул на колени к Энни. У нее сжалось сердце. Это несчастное существо любило ее и полностью ей доверяло! Разве могла она принять участие в его уничтожении?

– Вот, возьмите его, – резко сказала она Фил. – Я чувствую себя убийцей!

– Он скоро отмучается, – попыталась успокоить ее та, но Энни поспешно ретировалась.

Все свершилось на заднем крыльце. Целый день никто не подходил к нему и близко. Но вечером Фил заявила, что Расти нужно похоронить.

– Пусть Прис со Стеллой выроют ему могилку в саду, – скомандовала она, – а вы, Энни, идемте со мной. Вместе мы уберем ящик. Ненавижу, когда приходится в конце концов его поднимать!

Две заговорщицы подошли на цыпочках к заднему крыльцу. Фил осторожно убрала камень, которым придавила ящик. И вдруг они услышали слабое, но отчетливо слышное мяуканье!

– Он… он жив! – произнесла Энни и так и села на ступеньки у порога кухни.

– Да не должен бы, – заметила Фил.

Но из-под ящика вновь раздалось приглушенное мяуканье, – неоспоримое доказательство того, что кот действительно выжил каким-то чудом. Девушки молча уставились друг на друга.

– Ну, что будем делать? – спросила Энни.

– Чего вы не идете? – удивилась Стелла, появляясь на пороге. – Могилка готова. Вы что, словно воды в рот набрали?

Она недоуменно пожала плечами.

– От этого «мертвого» кота столько же шума, сколько от Ниагарского водопада, – произнесла Энни, кивая в сторону ящика.

Взрыв смеха несколько разрядил напряженную обстановку.

– Ну, надо оставить его здесь до утра, – вздохнула Фил, снова кладя камень на ящик. – Но он уже минут пять не издал ни звука. Может то, что мы слышали, были «стоны умирающего»? А может нам послышалось? Это все наше больное воображение. Мы виновны и это чувствуем!

Но когда поутру они убрали ящик, счастливый Расти прыгнул к Энни прямо на плечо и стал с любовью лизать ей лицо. Кот определенно был жив – живее не бывает!

– О, да здесь дыра в доске от сучка, – простонала Фил. – А я ее и не заметила! Вот почему он все еще жив. Придется все начинать сначала.

– Нет, не придется, – вдруг сказала Энни. – Мы не станем убивать Расти. Он – мой кот, так что не нужно больше его мучить!

– Да, но тогда вам придется урегулировать этот вопрос с тетей Джимси. Не забудьте о Саре! – заметила Стелла; весь ее вид свидетельствовал о том, что она умывает руки.

С тех пор Расти стал полноправным членом этой большой семьи. Спал он на чистой подушке на заднем крыльце и вообще катался, как сыр в масле. К моменту приезда тетушки Джеймсины, он уже был сытым и важным котом с лоснящейся шерсткой. Но, подобно той киплинговой кошке, Расти всегда «гулял сам по себе». Он задирал всех окрестных котов, а те задирали его.

Одного за другим он победил всех котов-аристократов со Споффорд-Авеню. Что касается людей, то любил он Энни и только Энни. Никто не отважился бы даже погладить его! Любая попытка сделать это была бы встречена злобным фырканьем и шипением; казалось, в таких случаях кот использовал самый «крутой» кошачий «слэнг»…

– Ваш кот такой спесивец! – заявила как-то Стелла.

– Просто он следует своим кошачьим традициям, – возразила Энни, прижимая к себе кота.

– Ну, не знаю, как он уживется с кошкой Сарой, – с сомнением сказала Стелла. – Котовасии по ночам в саду могут доконать кого угодно, но если кошки сцепятся здесь, в гостиной… это будет совершенно невыносимо!

В назначенное время прибыла тетушка Джеймсина. Энни с Присциллой и Фил с волнением ожидали ее приезда, размышляя над тем, как все сложится, но когда тетя Джимси расположилась в кресле-качалке, словно на троне, у камина, – они решили, что она достойна обожания!

Это была худощавая пожилая леди с маленьким, мягко очерченным треугольным лицом и огромными, лучистыми голубыми глазами; в них было столько же света, молодого задора и надежды, сколько их бывает в глазах у юных девушек. Щеки ее были покрыты румянцем, а серебряные пряди седых волос она уложила над ушами в аккуратные букли.

– Конечно, это очень старомодная прическа, – сказала она, словно в свое оправдание, продолжая вязать, не останавливаясь какую-то изящную вещицу, похожую на розовое облако на закате дня. – Но я вся такая – старомодная. И моя одежда, и, позвольте утверждать, мои взгляды тоже! Не отважусь сказать, что они от этого выигрывают, может статься, как раз наоборот. Но ко всему этому я привыкла. Конечно, новые туфли моднее и, быть может, красивее, чем старые, но зато последние гораздо удобнее. Я сама стара, и взгляды мои, точно так же, как и туфли, которые я ношу, – тоже старые. Но, признаться, мне до этого и дела нет! Знаю, что вам хочется, чтобы я присматривала за вами, но бебиситтером я быть не собираюсь. Вы уже достаточно взрослые, чтобы вести себя пристойно. Так что «цербер» из меня не получится, – заключила тетушка Джеймсина, подмигивая девушкам. – Вы же вольны озорничать, сколько душе угодно.

– Кто-нибудь расцепите этих кошек! – взмолилась Стелла, вздрогнув.

Дело в том, что тетя Джеймсина привезла с собой не только кошку Сару, но и Джозефа, принадлежавшего одной ее доброй приятельнице, уехавшей в Ванкувер.

– Она не смогла взять с собой Джозефа и попросила меня позаботиться о нем. Честное слово, отказать я не сумела! Да он красивый котик и ласковый такой! Шкурка у него разноцветная, и имя ему подходит.

Это было и в самом деле так. Джозеф, по определению проникшейся к нему отвращением Стеллы, напоминал «торбу, сшитую из разных лоскутков». Ноги его были белыми с черными пятнышками, спина – серая, а по бокам виднелись два больших пятна – с одной стороны желтое, с другой – черное. На самом кончике его желтого хвоста красовалось серое пятнышко, и уши тоже были разных цветов: одно черное, другое желтое. Он выглядел, как настоящий кот-пират, с черной полоской над одним глазом. На самом же деле другого такого добродушного и безобидного кота белый свет не видывал. Это был весьма общительный кот и по своей незлобливости мог сравниться разве что с полевыми цветами; мышей он избегал. Даже царь Соломон никогда не спал на более мягких подушках и не пировал так сладко, как этот кот-эпикуреец.

Джозефа с Сарою привезли в отдельных коробках на экспрессе. После того, как их выпустили и накормили, Джозеф устроился на подушке в углу, которую заранее облюбовал, а Сара важно направилась к камину и села перед ним, чтобы умыться своими пушистыми лапами. Сара оказалась довольно крупной кошкой серо-белого цвета, преисполненной чувства собственного достоинства, которое ничуть не умалялось ее плебейским происхождением. Подарила ее тетушке Джеймсине одна прачка.

– Вообще зовут ее Сара, но мой муж называл эту киску не иначе как «кошка Сара», – пояснила пожилая леди. – Ей восемь лет, и она прекрасно ловит мышей. Не беспокойтесь, Стелла, кошка Сара никогда не участвует в кошачьих драках, а Джозеф – крайне редко.

– Ну, здесь им придется частенько отражать нападения… – заметила Стелла.

И тут на сцене появился Расти. Кот весело прошелся по комнате и вдруг, увидев «чужаков», остановился, как вкопанный. Хвост его стал раза в три длиннее, чем обычно, шерсть вздыбилась, а спину он выгнул дугой. Расти опустил голову вниз, издал устрашающий боевой клич и атаковал кошку Сару.

Дородная Сара перестала умываться и с удивлением воззрилась на него. Она легко отразила нападение одним небрежным взмахом своей могучей лапы. Расти кубарем откатился на коврик; прийдя в себя, он почувствовал свое полное бессилие; кто же его нокаутировал? Он подозрительно разглядывал кошку Сару. Напасть или не напасть?.. Сара демонстративно повернулась к Расти спиной и продолжала умываться. И он решил, что игра не стоит свеч. Он никогда не повторил своей попытки снова. С тех пор в доме воцарился кошачий матриархат. А Расти вообще предпочел больше не связываться с кошкой Сарой.

Другое дело – Джозеф. Когда этот кот-флегматик поднялся и зевнул, Расти, решив хоть на ком-нибудь отыграться за свое поражение, набросился на него. Но Джозеф – пацифист от природы – в то же время мог дать отпор, когда надо. В результате он был втянут в целый ряд затяжных сражений. Ежедневно Расти с Джозефом «задавали друг другу жару» на глазах у домочадцев. Энни всегда была на стороне Расти, а Джозефа, как его противника, терпеть не могла. Стелла впала в отчаяние, а тетушка Джозефина только посмеивалась.

– Да пусть себе дерутся! – махала она рукой. – Зато потом подружатся, вот увидите. Джозефа надо расшевелить, а то он совсем разжиреет. А Расти пусть узнает, что не он один бравый кот во вселенной!

Она оказалась права. В один прекрасный день Джозеф с Расти заключили перемирие и из заклятых врагов превратились в закадычных друзей. Они стали спать на одной подушке, и лапы их трогательно переплетались. Они часто нежно вылизывали друг друга.

– Ну вот, мы все привыкаем друг к другу, – с облегчением заметила Фил. – А я научилась мыть посуду и подметать пол.

– Но вам не надо доказывать нам снова, что вы умеете хлороформировать котов! – засмеялась Энни.

– Да, в тот раз ничего не вышло из-за отверстия от сучка, – угрюмо сказала Фил.

– Ну и хорошо, что в ящике оказалась дырка! – строго заметила тетя Джеймсина. – Котят надо топить, по необходимости, иначе эта планета будет сплошь населена одними кошками. Но здорового, взрослого кота уморить до смерти? Ну, нет!

– Не такой уж Расти был здоровый, когда впервые попал к нам, – заметила Стелла. – Он выглядел таким страшным, как черт!

– Не так страшен черт, как его боятся, – философски заметила тетя Джеймсина. – При всем желании он не сможет причинять слишком много вреда. Я всегда представляю его себе довольно красивым малым!

Глава 17. Письмо от Дэви

– Девочки, пошел снег, – сказала Фил, войдя домой с улицы одним ноябрьским вечером. – Вся садовая дорожка усыпана хорошенькими белыми звездочками и крестиками. Никогда раньше не замечала, как прелестны снежные хлопья. Когда живешь просто, появляется уйма свободного времени, чтобы открыть мир вокруг себя! Господь благословит вас всех за то, что позволили мне здесь остаться! Мне даже нравится беспокоиться, скажем, о продуктовых закупках. А вы знаете, что фунт масла теперь стоит на пять центов дороже?

– Масло подорожало? – переспросила Стелла, которая отвечала за все хозяйственные расходы.

– Ну да. Вот оно! Я уже становлюсь большим знатоком магазинов… Все лучше, чем тратить время на пустой флирт!

Эту последнюю фразу Фил произнесла совершенно серьезно.

– Все в стране дорожает с каждым днем. Скандальная ситуация! – вздохнула Стелла.

– Не берите в голову, дорогая! Слава Богу, воздух и спасение мы пока получаем бесплатно, – резонно заметила тетушка Джеймсина.

– И смеяться мы тоже можем совершенно бесплатно, – добавила Энни. – Смех не облагается налогом, что нам на руку, так как сейчас мы все вволю посмеемся. Я собираюсь прочесть вслух письмо Дэви. За последний год он определенно добился успехов в правописании, хотя у него все еще проблемы со знаками препинания. Нет, несомненно, у него талант писать интересные письма! Слушайте и смейтесь, прежде чем мы засядем за зубрежку, на ночь глядя!

«Дорогая Энни, – писал Дэви, – берусь за перо, чтобы сообщить что все мы здоровы и надеюсь вы тоже. Сегодня на землю повалили хлопья и Марилла сказала что это старушка на небе выбивает пуховики. А что, эта небесная старушка – жена нашего небесного Отца? Скажите мне, Энни! Я хочу знать.

У миссис Линд были проблемы со здоровьем, но сейчас ей уже лучше. На прошлой неделе она упала с лестницы в погреб. Потеряв равновесие она схватилась за полку с бидонами и кастрюлями из под молока и все это хозяйство прогромыхало вниз по ступенькам вслед за ней! Грохот был что надо!.. Марилла даже вначале подумала что это землетрясение.

Один кувшин из под молока разбился и осколок впился в бок миссис Линд. Приходил доктор и прописал ей мась чтобы натирать бок но она не поняла и все принила во внутрь. Доктор сказал что так недолго и в ящик сыграть но она не сыграла. Миссис Линд заявила что врачи и сами мало что смыслят в медицыне… А кувшин мы так и не сумели склеить! Марилле пришлось выкинуть его. На прошлой недели отмечали День Благодарения. В школе занятий не было и мы класно поужинали. Я ел мясной пирог и жаренную индюшку и фруктовый кекс и орехи и сыр и джем и шоколадный торт. Марилла сказала что этак я могу лопнуть от абжорства но я не лопнул. У Доры был после этого по нос но только у нее не нос болел а желудок. А мне хоть бы что!

Наш учитель мужчина. Он большой шутник. На прошлой неделе он заставил наш третий клас писать сочинение на тему какую жену мы хотели бы иметь. А девчонки писали о своих будущих мужьях. Он хохотал до упаду когда их читал. Я написал вот что. Надеюсь вам понравится.


Моя будущая жена


Она должна иметь харошие манеры и подавать еду во время и делать то что я ей скажу и никогда не грубить. Ей далжно быть пятнадцать лет. Она должна помогать нищим содержать дом в чистоте обладать харошим характером и регулярно ходить в церковь. Она должна быть красавицей и ее волосы должны быть очень кудрявыми. Если я обзаведусь такой женой чего мне очень хочется, я стану ей потрясным мужем. Думаю женщина обязана поступать по хорошему со своим мужем. У некоторых бедных женщин во обще мужей нет!


Конец

Был я на похоронах миссис Исаак Райт в Уайтсендсе на прошлой неделе. Муж покойницы ходил горем убитый. Миссис Линд сказала что отец миссис Райт своровал овцу но Марилла считает нельзя дурно отзываться о покойных. А почему Энни? Я хочу знать. Они же ничего не зделают нам?

Миссис Линд на меня долго дулась на днях потому что я спросил жила ли она во времена Ноя. Но я же не хотел задеть ее за живое. Я просто хотел знать! Так жила она или нет, Энни?

Мистер Харрисон решил избавиться от своего пса. Он повесил его, но тот очухался и спрятался от него за сарай пока мистер Харрисон копал яму в земле. Но все таки бедный песик попался в руки немиласердного хозяина и уже живым из них не выбрался. На мистера Харрисона работает новый парень. Он ужасно неуклюжий. Мистер Харрисон говорит о нем что он левша на обе ноги… А мистер Берри нанял настоящего ленивца. Миссис Берри так говорит а мистер Берри говорит что он не совсем ленивый а просто думает что проще молиться и тогда все само собой зделается.

Свинья миссис Хармон Эндрюс за которую она получила приз и о которой столько говорила скончалась в конвульсиях. Миссис Линд считает что это наказание за ее гордыню. Но досталось-то свинье!

Милти Боултер болел. Врач давал ему лекарство ужасно противное на вкус. Я хотел выпить четверть этого лекарства за него но Боултеры возражали.

Милти сказал что лучше он сам будет его принемать чтобы зря не тратить деньги. Я все таки спросил миссис Боултер как строить глазки мужчинам и она просто вся позеленела от злости и ответила что никогда этим не занималась.

АВИС снова перекрашивает зал. Синий цвет им надоел.

Вчера к нам на чай заходил новый пастор. Он съел три куска пирога. Если бы это зделал я миссис Линд обозвала бы меня свинтусом. А он лопал быстро и большими кусками что Марилла всегда запрещает делать мне. Почему пасторам можно а мальчикам нельзя? Я хочу знать!

Все, новостей больше нет. Целую вас шесть раз – Х Х Х Х Х Х. А Дора посылает один поцелуй. Вот он – Х.


Ваш любящий друг

Дэвид Кейт
P.S. Энни, а кто отец черта? Я хочу знать».

Глава 18. Мисс Жозефина не забыла девочку Энни

На рождественские каникулы обитательницы Пэтти-Плейс разъехались по домам, и только тетушка Джеймсина предпочла остаться.

– Не могу же я мчаться в любой из «лучших домов», куда меня пригласили на Рождество, с этими тремя кошками! – заявила она. – А бросить их, несчастных, одних почти на три недели – бесчеловечно! Если бы соседи наши были приличными людьми, которые могли бы их подкармливать, – тогда еще куда ни шло. Но вокруг – одни миллионеры! Итак, я остаюсь и буду поддерживать огонь в домашнем очаге до вашего возвращения.

Энни отправлялась домой, как всегда, в ожидании радостных перемен. Однако ее мечты сбылись не полностью. Она нашла Эвонли во власти непогоды. Зима выдалась ранняя, на редкость холодная, с метелями. Даже старожилы не могли припомнить, когда была такая же суровая зима. Усадьбу Грин Гейблз буквально занесло снегом. Почти ежедневно во время этих неудачных каникул на дворе мела метель; и даже когда устанавливалась хорошая погода, высокие сугробы затрудняли любое движение. Расчищенные дороги почти сразу же вновь покрывались снегом. Не пройти – не проехать! Три вечера подряд АВИС пытался устроить «пати» в честь студентов колледжа, но трижды все отменялось из-за лютой метели, так как никто не мог выйти из дома. Как это ни печально, от этой затеи в конце концов отказались. Энни, несмотря на всю свою любовь к Грин Гейблз, скучала по Пэтти-Плейс; ее богатое воображение рисовало уютный домашний очаг, сияющие глаза тетушки Джеймсины, трех кошек, весело болтающих подруг и очарование пятниц, по которым к ним вечерком забегали студенты поговорить о том, о сем.

Энни было одиноко. Диана не выходила из дома все каникулы, так как ее сразил жестокий приступ бронхита. Она сама не так уж часто навещала подругу, ведь почти невозможно было добраться из Грин Гейблз в Очард Слоуп короткой дорогой через Охотничьи Угодья из-за непролазных сугробов. Идти окольным путем через замерзшее Озеро Сверкающих вод было почти так же трудно… Руби Джиллис спала в своей заснеженной могиле; Джейн Эндрюс работала в школе где-то в прериях на западе. Верный Гильберт – надо отдать ему должное! – выбирался в Грин Гейблз каждый свободный вечер. Но его визиты носили уже совсем иной характер, чем раньше. Энни даже стала бояться их. Особенно ее смущали те моменты, когда посреди затянувшейся паузы ее глаза вдруг встречались с карими глазами Гильберта.

Под этим красноречивым взглядом Энни густо краснела и оттого смущалась еще больше, чувствуя себя очень неловко, как если бы… если бы!.. Впрочем, это все от смущения! Вот в Пэтти-Плейс всегда кто-нибудь приходил ей на помощь, разряжая обстановку. В Грин Гейблз все происходило иначе. Когда заходил Гильберт, Марилла почти тотчас же отправлялась к миссис Линд и забирала с собой близнецов. Нетрудно было догадаться об истинной причине подобного поведения, и Энни злилась, но ничего не могла изменить…

Дэви, напротив, казалось был совершенно счастлив. Вставал он рано поутру и, орудуя лопатой, расчищал от снега дорожки к колодцу и курятнику. Он наслаждался созерцанием тех рождественских чудесных сюрпризов, которые Марилла с миссис Линд готовили для Энни, соперничая друг с другом. В школьной библиотеке он взял почитать одну занятную книжку, в которой главный герой-супермен обладал поразительной способностью попадать в разные переделки, из которых ему всякий раз удавалось выбраться целым и невредимым, благодаря землетрясению или вулканическому извержению; он неизменно выходил «сухим из воды», и вся история благополучно завершилась «хэппи эндом».

– Энни, эта история – то, что надо! – со знанием дела сказал Дэви. – Она даже увлекательнее Библии.

– Неужели? – улыбнулась в ответ Энни.

Дэви с любопытством уставился на нее и удивленно произнес:

– Да вы как будто и не шокированы тем, что я сказал! А вот миссис Линд пришла в полное замешательство!

– Нет, Дэви, я вовсе не шокирована. Думаю, это вполне естественно, что девятилетний мальчик предпочитает чтение приключенческих романов изучению Библии. Но, надеюсь, с возрастом ваши приоритеты изменятся, и вы полюбите чтение Библии.

– О, я и сейчас нахожу превосходными некоторые ее части, – важно заметил Дэви. – Например, мне нравится история про Иосифа. Но на его месте я бы ни за что не простил своих братьев. Серьезно, Энни! Я бы отрубил им всем головы! Миссис Линд так рассвирепела, когда я прямо заявил ей об этом, и, захлопнув Библию, сказала, что никогда больше не станет мне ее читать, если я не закрою свой рот. Вот я теперь и молчу все время, пока она читает Библию по воскресеньям, а на следующий день, в школе, делюсь своими впечатлениями с Милти Боултером. Я рассказал ему ту историю про Элишу и медведей, которая до смерти его напугала. Он никогда теперь не станет измываться над лысиной мистера Харрисона! Энни, а на Острове Принца Эдуарда есть медведи? Я хочу знать!

– В наши дни их уже не осталось, – рассеянно отозвалась Энни, наблюдая за тем, как ветер залепляет снегом окно. – И когда только прекратится эта метель?

– На все Божья воля, – беззаботно ответил Дэви, намереваясь снова взяться за книгу.

Но на сей раз Энни действительно была шокирована.

– Дэви! – укоризненно покачала она головой.

– Это миссис Линд так говорит иногда, – попытался оправдаться мальчик. – В один из вечеров, на прошлой неделе, Марилла сообщила, что Уилл Людовик Спид и Теодора Дикс в конце концов решили пожениться. А миссис Линд, вздохнув, прямо так и сказала: «На все Божья воля!»

– Ну, это не совсем… корректно с ее стороны, – помедлив сказала Энни, оказавшаяся в щекотливой ситуации. – Никто не должен говорить о Господе всуе, или упоминать имя его в легкомысленной беседе! Больше никогда этого не делайте, Дэви!

– Даже если я произнесу Его имя так же серьезно и размеренно, как наш пастор?

– Даже тогда.

– Хорошо, я больше не буду. Людовик Спид и Теодора Дикс – из Мидл Графтона. Миссис Линд сказала, что он волочился за ней тысячу лет. Энни, а они не слишком старые, чтобы жениться? Надеюсь, Гильберту не придется так же долго ухаживать за вами? Когда вы женитесь, Энни? Миссис Линд говорит, что с вами все ясно!

– Миссис Линд просто… – с возмущением начала Энни, но замялась.

– Ужасная старая сплетница, – спокойно закончил фразу Дэви. – Да все ее так называют! Но правда ли это, Энни? Я хочу знать.

– Ты глупый, маленький мальчишка, Дэви! – резко произнесла Энни и выбежала из комнаты. На кухне никого не оказалось, так что она могла спокойно посидеть в тишине у окна и понаблюдать за тем, как быстро зимою наступают сумерки. Солнце уже село, и снежная буря улеглась.

Бледная, холодная луна выглядывала из-за гряды багровых облаков на западе. Небосклон уже потемнел, но на западе все еще горела яркая желтая полоска. Казалось, в ней слились все точки света уходящего дня. А вдали виднелись очертания холмов, на которых темные ели стояли словно молчаливые монахи.

Энни взглянула на «белое безмолвие» пустынных полей в жестком свете этого безрадостного дня и вздохнула. Она снова почувствовала себя такой одинокой! Сердце сжала тоска. Сможет ли она вновь вернуться в Редмонд на следующий учебный год? Сейчас это казалось почти невозможным. Стипендии, которые они получили на втором курсе, были мизерными. Разве на них проживешь! А залезать в кошелек Мариллы она не собиралась. Поработать летом? Да, но за летние каникулы едва ли удастся заработать достаточно денег.

– Наверное, придется пропустить следующий год, – с грустью думала она. – Вернусь в районную школу и буду преподавать до тех пор, пока не заработаю достаточно денег для того, чтобы продолжать обучение. Мои теперешние однокурсники уже к тому времени окончат колледж, а о проживании в Пэтти-Плейс нечего будет и думать! Но… нельзя мне распускать нюни! Это же счастье, что можно самой строить судьбу и зарабатывать себе на хлеб!

– Там мистер Харрисон прокладывает себе путь по снегу! – воскликнул Дэви, вбегая на кухню. – Надеюсь, он принес нам почту! Мы уже три дня не получали свежих газет. Интересно, что предприняли с тех пор эти надоедливые либералы? Я – за консерваторов, Энни! Скажу я вам, за либералами нужен глаз да глаз!..

Мистер Харрисон принес газеты и веселые письма от Стеллы, Присциллы и Фил, которые вскоре развеяли тоску девушки. Тетушка Джеймсина тоже прислала весточку, в которой уверяла Энни, что поддерживает огонь в домашнем очаге, пестует кошек и ухаживает за комнатными растениями.

«Погода установилась такая холодная, – писала она, – что я позволила кошкам спать в доме. Так что Расти с Джозефом облюбовали софу в гостиной, а кошка Сара всегда дремлет, свернувшись клубочком у моих ног. Это бальзам на душу – слышать, как она мурлычет в ночи, когда я просыпаюсь и думаю о моей бедной девочке, которая где-то там, на чужбине!.. Если б они жили в любой другой стране, но не в Индии, можно было бы не волноваться. Но там же полно ядовитых змей! Кошка Сара мурлычет изо всех сил, чтобы отвлечь меня от мыслей об этих ужасных змеях! Никого никогда не боялась так, как их. По-моему, сотворил их вовсе не Создатель! Уж Лукавый-то точно над ними потрудился!»

Энни вначале отложила в сторону тонкую страничку машинописного текста, сочтя ее не столь важной. Когда же она прочла это извещение, – слезы навернулись ей на глаза. Девушка долго сидела молча.

– Что стряслось, Энни? – спросила Марилла.

– Мисс Жозефины Берри больше нет, – тихо ответила та.

– Все-таки это случилось. – сказала Марилла. – Больше года мисс Берри ужасно себя чувствовала, и семейство Берри ожидало день ото дня услышать печальное известие… Значит все кончилось! Наверное, оно и к лучшему, так как уж очень она мучилась, пока болела! Мисс Жозефина всегда была к вам очень добра, Энни.

– Да, до последних своих дней, Марилла! Это письмо от ее нотариуса. Он сообщает, что мисс Жозефина оставила мне тысячу долларов. Так написано в завещании…»

– Батюшки! Да это же куча денег! – воскликнул Дэви. – Это та пожилая леди, к которой вы с Дианой прыгнули в кровать, когда ворвались в комнату для гостей? Диана рассказала мне про ваши похождения! Поэтому тетушка Жозефина и оставила вам столько денег?

– Не надо, Дэви, – мягко сказала Энни и направилась на веранду; сердце ее было переполнено благодарностью. Марилла с миссис Линд остались на кухне обсудить эту новость.

– Как вы думаете, а теперь Энни выйдет замуж? – в тревоге спросил Дэви. – Когда Доркас Слоан выходила замуж прошлым летом, она сказала, что если б была богата, то никогда бы этого не сделала. А еще она говорила, что лучше уж жить с вдовцом у которого восемь детей, чем с мужем, у которого злая сестра…

– Дэви Кейт, попридержите-ка язык! – строго сказала миссис Линд. – Такое нельзя говорить маленьким мальчикам! Это же скандал! Так-то вот.

Глава 19. Антракт

– Подумать только, мне исполняется двадцать, и я уже больше не тинейджер, – сказала Энни, нежась на коврике у камина вместе с Расти, который ни за что не хотел слезать с ее колен. Обращалась она к тетушке Джеймсине, которая читала, сидя в своем любимом кресле. Они были вдвоем в гостиной. Стелла с Прис отправились на заседание студенческого комитета, а Фил прихорашивалась у себя наверху, готовясь к вечеринке.

– Полагаю, вам немножко грустно, – сказала тетушка Джеймсина. – Юность – такая чудесная пора! Я вот, например, вечно юная!

Энни засмеялась и кивнула в ответ:

– Вы всегда такой останетесь, дорогая тетушка Джеймсина! Когда вам будет сто лет, никто не даст вам больше восемнадцати… Но вы правы, мне немного грустно, и я чуточку разочарована. Когда-то давно мисс Стэси заверила меня, что к двадцати годам мой характер уже сформируется, и я буду знать, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Но со мной все как-то иначе. Я не удовлетворена собой.

– Как и все! – весело заметила тетушка Джеймсина. – Мой характер «трещал по швам» раз сто. Ваша мисс Стэси, вероятно, имела в виду другое. А именно то, что вы определитесь, какого курса придерживаться в этой жизни, каким идеалам следовать. Не волнуйтесь, Энни. Просто выполняйте свои обязательства перед Богом, людьми и самой собой и наслаждайтесь жизнью. Таково мое кредо и, знаете, оно всегда давало положительный результат… А куда это сегодня вечером исчезает Фил?

– На вечеринку с танцами. Ее новое платье – просто сногсшибательное! Оно из мягкого, желтого шелка и отделано тонким, словно паутинка, кружевом. Очень идет к ее каштановым волосам.

– В словах «шелк» и «кружева» есть своя особая магия, не правда ли? – заметила тетушка Джеймсина. – При одном упоминании о них хочется вскочить и закружиться в танце! Подумать только, желтый шелк! Воображение рисует платье, сотканное из солнечного света! Мне всегда хотелось иметь желтое шелковое платье, но вначале моя матушка, а после и муж, не желали ничего об этом слышать. Первое, что я сделаю, оказавшись на небесах, – это раздобуду платье из желтого шелка.

Под веселый смех Энни Фил сошла вниз, шурша шелками и обозревая себя в длинное овальное зеркало на стене.

– Хорошее зеркало – залог чудесного настроения, – молвила она. – То зеркало, что висит у меня – словно из комнаты смеха. Ну как я выгляжу, Энни, ничего?

– Вы представляете себе, Фил, как вы хороши? – в искреннем изумлении спросила Энни подругу.

– Конечно. Для чего еще созданы зеркала и мужчины? Я задала вопрос вовсе не об этом. Ничего не вылезает? Юбка не мятая? А может эту розу опустить пониже? Боюсь, она приколота слишком высоко и кривовато. Не люблю, когда что-то щекочет мне уши.

– Все на месте, дорогая. А эта ваша ямочка на подбородке – «юго-западная» черта! – просто очаровательна…

– Что я особенно обожаю в вас, Энни, так это ваше великодушие. В вас нет ни капли зависти!

– А чему ей, собственно, завидовать? – фыркнула тетя Джимси. – Может быть, она и не такая смазливая плутовка, как вы, дорогуша, но нос ее гораздо красивее, чем ваш!

– И я это знаю, – призналась Фил.

– Мой нос всегда служил мне огромным утешением, – сказала Энни.

– А еще мне нравятся вот эти хорошенькие завиточки над вашим лбом, Энни. Например, вот этот, крошечный, лежит так небрежно, что кажется он вот-вот упадет, но никогда не падает. Это так мило! А вот что касается носов, то мой меня очень беспокоит. Я знаю, когда мне стукнет сорок, он станет такой же формы, как у всех Бирнов… И это ужасно! Какой я буду к сорока годам, Энни?

– Почтенной, замужней матроной, – поддразнила ее та.

– Ну нет, – возразила Фил, усаживаясь с комфортом, чтобы спокойно дождаться своего эскорта. – Джозеф, брысь отсюда, пятнистая бестия! Нечего прыгать мне на колени! Очень надо идти на танцы сплошь в кошачьих волосах! Нет, Энни, я не буду походить на матрону, хотя замуж, разумеется, выйду.

– За Алека или Алонсо? – оживилась Энни.

– За того или другого, полагаю, – вздохнула Фил. – Конечно, если мне когда-нибудь удастся решить эту дилемму.

– Чего там решать-то? – проворчала тетушка Джеймсина. – Я рождена была для того, чтобы баюкать младенцев, и не хочу запускать это занятие…»

– Вы должны стать более уравновешенной, Филиппа!»

– Конечно, в этом тоже есть свои плюсы, – согласилась Фил. – Но это не так забавно. Что касается Алека и Алонсо, то если б вы знали их, вам тоже трудно было бы выбрать кого-либо одного. Они оба – душки!»

– Ну и выбирайте того, кто лучше! – немедленно потребовала тетушка Джеймсина. – Кстати, тут есть один сеньор который от вас без ума. Я имею в виду Уилла Лесли. У него такие большие, красивые и выразительные глаза!»

– Они, пожалуй, слишком большие и выразительные, – как у теленка,» – сказала Фил немилосердно.

– Ну а что вы скажете о Джордже Паркере?»

– Мне нечего о нем сказать кроме того, что его словно накрахмалили и отутюжили…»

– А как насчет Марра Голсуорси? Вот уж в ком, по-моему, нет ни одного изъяна!»

– Он подошел бы, если б не был беден. Я должна выйти замуж только за состоятельного джентльмена, тетя Джеймсина. Богатство плюс красивая внешность, – таковы мои условия. Если б Гильберт Блиф был богат, я бы, не задумываясь, вышла за него.

– О, неужели? – довольно холодно отозвалась Энни.

– Ага, вот я и задела за живое нашу «собаку на сене»! – лукаво улыбнулась Фил. – Но не будем об этом сейчас! Рано или поздно мне придется выйти замуж, уж это точно. Но пусть уж этот роковой день подольше не наступает!»

– Выходите замуж только по любви, Фил! Таково мое резюме, – сказала тетушка Джеймсина.

Любить, как в старину, – прекрасно,

Но старомодно и опасно! —

пропела Фил весело. – А вот и экипаж. Ну, я полетела! Чао-какао! Вы – две старомодные милашки!..

Когда Фил удалилась, тетя Джеймсина серьезно посмотрела на Энни.

– Эта девушка очень хороша и добросердечна – что правда, то правда. Но не кажется ли вам, Энни, что на данный момент она заблуждается в своих суждениях?

– Ну, я думаю, у нее с головой все в порядке, – ответила Энни, пряча улыбку. Просто она… трещотка!

Тетушка Джеймсина покачала головой:

– Надеюсь, Энни, что вы правы. Я ведь тоже ее люблю! Но никак не могу понять. Рассуждения ее просто меня коробят! Она не похожа ни на одну из девиц, которых я когда-либо знала, а также ни на одну из тех девиц, которыми мне доводилось быть!

– И сколько же обличий вы сменили, тетя Джимси?

– С полдюжины, детка!

Глава 20. Признание Гильберта

– День прошел довольно скучно и прозаично, – зевнула Фил, лениво потягиваясь на софе, с которой она согнала двух чрезвычайно возмущенных этим кошек.

Энни читала «Пиквикский клуб» Диккенса. Теперь, когда весенняя сессия была успешно сдана, можно было себе это позволить.

– Да, ничего особенного сегодня не произошло, – согласилась она и добавила задумчиво: – Но для кого-нибудь этот день стал замечательным и неповторимым. Для кого-то он был наполнен восторгами и счастьем. Может статься, где-то свершилось великое событие, или кто-то написал потрясающую поэму, или родился гений! А кто-то, может быть, сегодня умирает от любви, Фил.

– Зачем вы перечеркнули такую красивую тираду этим последним предложением, дорогая? – фыркнула Фил. – Не желаю портить себе настроение, думая обо всех этих разбитых сердцах или еще о чем-нибудь столь же грустном.

– Но не сможете же вы уклоняться от грустных и неприятных мыслей всю свою жизнь, Фил!

– Да нет же, детка! Разве я имею что-нибудь против? Вот те же Алек с Алонсо – просто несчастье всей моей жизни! Но я же не жалуюсь!

– Вы никогда ничего не принимаете всерьез, Фил!

– А зачем? На свете и без того полно серьезных людей. Мир нуждается в таких, как я, Энни; мы ведь просто получаем удовольствие от того, что в нем живем! Представляете, какое бы это было ужасное место, если б кругом жили одни серьезные интеллектуалы, да честные зануды?! Моя задача здесь, на земле, в том, чтобы пленять и очаровывать! Признайтесь, когда я вошла в вашу жизнь, она от этого стала еще ярче и интереснее! Мы ведь так славно прожили эту зиму в Пэтти-Плейс все вместе, не правда ли?

– Все это так, – согласилась Энни.

– И все вы так полюбили меня, даже тетушка Джеймсина, которая не сомневается в том, что у меня мозги набекрень. Но зачем же мне меняться? Ох, Энни, я так хочу спать! Вчера допоздна я читала эту дурацкую книжку про привидения. Естественно, я лежала в постели, а когда окончила чтение, думаете, я смогла подняться и потушить свет? Как бы не так! И если бы Стелла не вошла в мою комнату, лампа так бы и горела до утра. Когда я услышала, что Стелла встала, то позвала ее и попросила погасить свет. Сама я не в состоянии была это сделать, и я ей это объяснила. Если б я заставила себя подняться, привидение точно схватило бы меня за ногу, и я не успела бы снова нырнуть под одеяло! Кстати, Энни, а тетушка Джеймсина уже решила, как проведет это лето?

– Да, она останется в Пэтти-Плейс. Я знаю, ради кого она все это делает… Ради этих трех несчастных кисок! Впрочем, она говорит, что это слишком хлопотно – снова перебираться в ее собственный дом. К тому же, тогда начнется настоящее паломничество гостей, а она этого терпеть не может.

– А что вы читаете?

– «Пиквикский клуб».

– При чтении этой книги у меня всегда начинает сосать под ложечкой… Вся эта вкусная еда, которая там описывается, разжигает зверский аппетит! – призналась Фил. – Персонажи то и дело поглощают ветчину, яйца и молочный пунш. Я немедленно лезу в буфет после чтения «Пиквика»… Кстати, о еде. У нас есть что-нибудь вкусненькое, королева Энни?

– Я приготовила лимонник сегодня утром. Хотите взять кусочек?

Фил весело помчалась к буфету, а Энни отправилась вместе с Расти погулять по саду. На улице было сыро, и в воздухе разливались тонкие ароматы; так бывает ранней весной, по вечерам. В некоторых тенистых местах в парке все еще лежал снег. Талые сугробы прятались от ярких лучей апрельского солнышка под развесистыми кронами сосен, которые росли вдоль дороги, ведущей к гавани. Поэтому, воздух все еще был холодный, а дорога – грязная. Но повсюду уже пробивалась зеленая травка; Гильберт чудом отыскал в каких-то ему одному известных уголках белые ландыши. Из парка он возвращался, неся целую охапку нежных цветов.

Энни уселась на большой серый камень, лежавший в саду. Она любовалась гладкими березовыми веточками, такими изящными и совершенными, трепетавшими на фоне розового весеннего заката. Воистину, о них можно было написать целую поэму!

Энни строила воздушный замок; в нем были чудесные дворы, залитые солнечным светом, и просторные залы. По всему этому чудесному замку распространялся запах арабских благовоний. Она жила в нем и была царствующей королевой. Поэтому, Энни нахмурилась, когда в ее мечту вторгся Гильберт Блиф. Молодой человек спешил к ней через сад. Последнее время она вообще старалась не оставаться наедине с Гилом. Но сейчас деваться было некуда: даже Расти ее покинул.

Гильберт сел рядом с Энни на камень и протянул ей свежесорванные ландыши.

– Не правда ли, Энни, эти цветы напоминают о доме и о наших полузабытых школьных пикниках?

Девушка приняла цветы и спрятала в них свое лицо.

– Я словно вдруг очутилась на той пустоши, входящей в земельные владения мистера Сайласа Слоана, – с восторгом сказала она.

– Полагаю, через несколько дней вы и взаправду туда попадете!

– Нет, только через пару недель. Я собираюсь съездить вместе с Фил в Болинброк, перед возвращением домой. Вы раньше меня попадете в Эвонли!

– Увы, Энни, я не смогу поехать на лето в Эвонли. Мне предлагают работу в офисе «Дейли Ньюс», и я решил принять это предложение.

– Вот как – пробормотала Энни, пытаясь представить себе лето в Эвонли без Гильберта. Почему-то такая перспектива ее не вдохновила. Но потом она решительно сказала:

– Для вас, конечно, это выход из положения…

– Да, и я очень на это рассчитывал. Это поможет мне продержаться в следующем году.

– Только не работайте слишком много! – вырвалось у Энни. Девушка густо покраснела. Ну почему Фил нет сейчас рядом! Она поспешно сказала:

– Вы всю зиму столько занимались!.. Правда, чудесный вечер? А знаете, под тем старым, трухлявым деревом я сегодня обнаружила белые фиалки! У меня такое чувство, будто я нашла золотую жилу…

– Вы всегда открываете золотые жилы, Энни! – заметил Гильберт несколько рассеянно.

– Идемте, может быть, вместе нам удастся найти еще, – предложила Энни с энтузиазмом. – Я позову Фил, и…

– Не нужно никого звать, Энни, и не думайте о фиалках… сейчас, – быстро сказал Гильберт, беря ее за руку. Как ни пыталась, девушка не смогла высвободить ее. Он продолжал с жаром:

– Мне нужно кое-что сказать вам!

– Не надо, Гильберт! – взмолилась Энни. – Ну, пожалуйста, не делайте этого!..

– Но я должен. Так больше не может продолжаться! Энни, я люблю вас, и вы это знаете. Не могу передать, как сильно мое чувство! Не обещаете ли вы мне, что когда-нибудь станете моей женой?

– Я… я не могу, – пролепетала Энни с жалким видом. – О, Гильберт, зачем вы все испортили?

– Так я вам безразличен… совсем? – спросил Гил после убийственной паузы, во время которой Энни не отваживалась поднять глаз.

– Нет, но… не в этом отношении. Я вас очень ценю, как друга. Но… я не люблю вас, Гильберт!

– Но могу ли я надеяться, что однажды случится чудо, и вы полюбите меня?»

– Нет, этого никогда не будет, – в отчаянии воскликнула Энни. – Я никогда, никогда не полюблю вас так, как… вам того хочется. И больше не стоит об этом говорить!

И снова наступила пауза – такая долгая и мучительная! Энни взглянула краешком глаза на Гильберта. Его лицо стало совершенно белым; такими же были и его губы, а в глазах… Но тут она вдруг вздрогнула и отвернулась. Все это нисколько не романтично!

Почему в жизни все предложения либо нелепые, либо такие… ужасные?

Разве когда-нибудь ей забыть о побелевшем лице Гильберта?

– У вас есть еще кто-нибудь? – спросил он, наконец, еле слышно.

– Нет, нет! – поспешно ответила Энни. – В этом смысле меня никто не интересует в целом мире, Гильберт! Но мы с вами должны… должны дружить по-прежнему!

Гильберт горько рассмеялся.

– Дружить по-прежнему! Мне мало одной вашей дружбы, Энни. Мне нужна ваша любовь, а вы говорите, что я никогда не смогу ее добиться!

– Мне очень жаль. Простите меня, Гильберт, – только и смогла сказать Энни. И куда подевалось все ее красноречие? Сколько раз в мечтах подбирала она те деликатные и высокие слова, которые скажет отвергнутым поклонникам, отказывая им окончательно и бесповоротно!

Гильберт легко отстранил ее руку.

– Мне не за что прощать вас. Иногда я думал, что не безразличен вам. Но, как видно, я сам себя обманывал. В том-то и дело. Прощайте, Энни!

Энни ушла к себе в комнату, села у окна, за которым шумели сосны, и горько зарыдала. Ей казалось, что она потеряла нечто бесценное, – дружбу Гильберта Блифа. Ну почему она должна ее потерять, почему? Как жаль, что все так обернулось…

– Что случилось, дорогая? – встревоженно спросила Фил, словно материализуясь из лунного света.

Энни не отвечала. В тот момент ей хотелось, чтобы Фил была на расстоянии примерно тысячи миль от Пэтти-Плейс.

– Небось, отказали своему Гильберту Блифу! Ну и идиотка же вы, Энни Ширли!

– Разве это идиотизм – отказываться выйти замуж за человека, которого не любишь? – холодно сказала Энни, выходя из своей депрессии.

– Да откуда вам знать, что такое любовь? Одно дело то, что вы там себе вообразили, и совсем другое – настоящая, земная любовь! Ну вот, первый раз в жизни сказала что-то стоящее! И как только мне это удалось?

– Фил, – взмолилась Энни, – оставьте меня, пожалуйста, ненадолго! Мой мир разлетелся на кусочки, и мне надо собрать его заново.

– Только Гильберта в нем не будет, не так ли? – усмехнулась Фил, закрывая за собой дверь.

Мир без Гильберта! Энни несколько раз повторила эти жестокие слова. Но это же будет пустыня! И во всем этом он сам виноват! Не он ли разрушил их прекрасную, добрую, как старое вино, дружбу? Она должна научиться жить без него!

Глава 21. Розы минувших дней

Энни провела чудесные две недели в Болинброке; однако, при воспоминании о Гильберте, к ней возвращались сердечная боль и неудовлетворенность. Впрочем, не так уж много у нее осталось времени, чтобы предаваться ностальгии. Маунт Холл – усадьба, в которой жили Гордоны – была весьма оживленным местом; в ней денно и нощно тусовались многочисленные друзья и подруги Фил. Она попала в нескончаемую круговерть визитов, танцев, пикников, катаний на лодках. Всем этим, с талантом полководца, заправляла Фил; Алек с Алонсо неотступно следовали за «хозяйкой их сердец»; казалось, у Фил не одна, а целых две тени. Энни даже усомнилась, что эти молодые люди способны еще на что-нибудь, помимо танцев. Они оба были очень милые и симпатичные, эти двое молодых мужчин, но Энни не особенно волновал вопрос, кто из них «выиграет скачки».

Кого он действительно волновал ничуть не меньше, чем раньше, так это Фил.

– Я так надеюсь, что вы, Энни, поможете мне сделать, наконец, правильный выбор! Подскажите, за кого из них выйти замуж, дорогая! – настаивала Фил.

– Принятие подобных решений нельзя доверять другим. Решайте сами, Фил! Вы же считаете себя достаточно сведущей в этих вопросах, чтобы советовать нам, за кого выходить замуж! – отвечала Энни довольно язвительно.

– Ну, это же совсем разные вещи! – искренне удивлялась Фил.

Но самое приятное воспоминание от пребывания в Болинброке осталось у Энни после посещения места ее рождения. Маленький, обшарпанный домик, некогда окрашенный в желтый цвет… Сколько раз воображение Энни рисовало эту улочку, на которой она родилась! Она оглядывала все вокруг восторженными глазами, когда они с Фил подходили к воротам.

– Я почти все так же себе и представляла, – призналась она. – Вот только жимолости под окном нет! Зато я вижу сирень у ворот и – да, так и есть! – муслиновые занавески на окнах. Как хорошо, что желтая краска все еще не сошла со стен этого дома!

Дверь открыла очень высокая женщина.

– Да, семейство Ширли проживало здесь лет двадцать назад, – кивнула она в ответ на вопрос Энни. – Они снимали эти апартаменты, и я их помню. Оба умерли от лихорадки один за другим, и это просто ужасно! У них остался ребенок… Думаю, и он давно умер. Он был довольно болезненным. Старый Томас с женой взяли его к себе, словно им своих ртов не хватало!

– Этот ребенок не умер, – сказала Энни, улыбаясь. – Он, вернее, она – перед вами!

– Что вы говорите! Да вы уже совсем взрослая! – воскликнула женщина с таким изумлением, как если бы ожидала увидеть перед собой все то же крошечное существо. Дайте-ка на вас посмотреть! Ну да, конечно! Сходство бросается в глаза. Вы – вылитая отец! У него были рыжие волосы. А от матери у вас – глаза и рот. Она была такая миниатюрная дамочка… Мой пострел посещал занятия, которые она вела в школе, и просто в нее влюбился. Ваших отца и матушку похоронили в одной могиле, и администрация школы сочла своим долгом поставить на ней надгробную плиту за их добросовестную службу. Так вы хотите зайти в дом?

– А вы позволите мне его осмотреть? – живо спросила Энни.

– Неужто нет! Проходите, если хотите. Это не займет много времени: здесь и смотреть-то нечего! Я все талдычу своему благоверному, чтоб пристроил новую кухню, но от этого увальня, пожалуй, дождешься… Вон там – гостиная, а наверху еще две комнатки. Идите, осмотрите все сами. Мне тут за ребенком нужно присматривать. Вы родились в восточной комнатке. Помнится, ваша матушка говорила мне, что очень любит смотреть, как восходит солнце. Вы как раз родились на восходе солнца, и первое, что увидела ваша мама, был его свет на вашем личике!

Энни, охваченная знакомым трепетом, поднялась по узкой лестнице в восточную комнатку. Для нее это место было священным. Здесь когда-то ее мама мечтала о материнском счастье; здесь, в благословенный час ее рождения, первые лучи восходящего, багрового солнца коснулись их двоих; и здесь отошла в мир иной она, – та, что дала ей жизнь… Энни благоговейно осматривала все в этой комнате. На глазах ее блестели слезы. Это была одна из тех драгоценных минут, которые, словно яркие вспышки, остаются в памяти навсегда.

– Подумать только, когда я родилась, моя мама была моложе, чем я сейчас! – прошептала Энни.

Когда девушка спустилась вниз, хозяйка дома встретила ее в холле. В руках она держала небольшой пыльный сверток, перевязанный мятой голубой ленточкой.

– Здесь старые письма, которые я обнаружила в кладовке наверху, когда снова сюда переехала, – сказала она. – Не знаю, что в них – так и не удосужилась их прочесть, но верхнее письмо адресовано Берте Уиллис, а именно так в девичестве звали вашу матушку!.. Возьмите, если хотите!

– О, спасибо вам огромное! – воскликнула Энни, в восторге прижимая к груди письма.

– И это все, что мы нашли в доме, – объяснила хозяйка. – Всю мебель продали, чтобы заплатить докторам, а жена Томаса забрала всю одежду вашей матушки и ее безделушки. Думаю, вскоре до них добрались эти маленькие сорванцы – ее детки. Насколько я их помню, они, как настоящие вандалы, крушили все вокруг себя. Эдакие жеребцы!

– У меня не было ни одной вещи, принадлежавшей моей матери, – в волнении произнесла Энни. – Я никогда, никогда не смогу отблагодарить вас за эти письма!

– Ну что вы! Да, а глаза ваши – в точности как у матери! Такие выразительные, говорящие… А отец ваш внешне особо ничем не выделялся, но человек он был прекрасный. Помню, о ваших родителях говорили, что они безумно любят друг друга. Бедняжки, недолго же они прожили вместе на белом свете! Но зато на их долю выпало редкое счастье – так любить! Они получили свое в этой жизни.

Энни поспешила домой. Ей не терпелось прочесть эти драгоценные письма. Но прежде она совершила еще одно паломничество. Расставшись с Фил, девушка посетила тот зеленый уголок старого Болинброкского кладбища, где покоились ее родители. Энни положила на их могилу белоснежные цветы, которые принесла с собой. Затем она вернулась в Маунт Холл и закрылась у себя в комнате, чтобы никто не помешал ей прикоснуться к страницам прошлого…

Примерно половина этих писем была написана ее отцом, а другая половина – матерью. Всего их было не много – не больше дюжины, – ибо Уолтер и Берта Ширли почти никогда не разлучались. Время не пощадило пожелтевшие, покрытые пылью страницы. Нет, они не мудрствовали лукаво, доверяя свои мысли и чувства бумаге! Каждая строчка в их посланиях дышала любовью и преданностью. Казалось, чувства этих двух влюбленных, которых давным-давно приняла в себя сырая земля, вдруг воскресли на страницах старых, полуистлевших писем.

Берта Ширли обладала особым талантом писать письма; мысли свои она облекала в изящные, отточенные фразы, и по ним, сохранившим очарование тех времен, можно было судить об утонченности натуры и ярко выраженной индивидуальности этой женщины. Письма были очень нежными, интимными, сокровенными… Но больше всего Энни растрогало одно письмо. В нем Берта Ширли сообщала мужу, который ненадолго уехал, что роды прошли удачно, и на свет появилась малышка – умнейшее, красивейшее, нежнейшее существо, – словом, одна такая на тысячу младенцев. Как молодая мать гордилась новорожденной, с какой нежностью она писала о ней!

«Наша девочка прекрасна, когда она спит, но она еще прекраснее, когда открывает свои глазки», – приписала в постскриптуме счастливая мать. Возможно, это была последняя строчка, которую она написала в этой жизни, ведь жить ей оставалось совсем недолго!

– Никогда не забуду этот чудесный день, – сказала Энни Фил, когда они встретились вечером. – Я ведь нашла своих родителей! Они ожили для меня в этих старых письмах! И я больше не сирота! У меня такое же чувство, как если бы между страниц старого фолианта я обнаружила душистые розы… минувших дней.

Глава 22. Весна и Энни возвращаются в Грин Гейблз

В кухне Грин Гейблз потрескивал огонь, и неровные тени плясали на стенах. Еще было слишком прохладно этими весенними вечерами. Через открытое окно, выходившее на восток, врывался целый мир звуков. Где-то вдали раздавались чуть приглушенные голоса. Марилла сидела у камина, по крайней мере, тело ее было здесь, но в мыслях она странствовала по дорогам прошлого, легкая и быстрая, как когда-то в молодые годы. Она поймала себя на том, что уже целый час предается воспоминаниям вместо того, чтобы продолжать вязать всякую всячину близнецам.

– Старею, – пожаловалась она вслух.

Марилла ничуть не изменилась за последние девять лет, разве что еще больше высохла, и все «углы» ее тела выступили сильнее.

А еще добавилось седины в волосах, которые она по-прежнему зачесывала вверх и скручивала на затылке в тугой пучок, воткнув в него две шпильки – быть может, все те же самые, что и раньше. Но выражение ее лица стало совершенно другим. В прежние времена ее губы готовы были раздвинуться в улыбке, – но Марилла почти всегда держала их сомкнутыми. Теперь же она улыбалась часто и искренне.

Марилла размышляла о своей прожитой жизни – о трудном, но счастливом детстве, о девических грёзах и неоправдавших себя надеждах и о нескончаемо долгих, сереньких и однообразных годах её заурядного существования. Их озарило появление Энни – живой, одарённой богатым воображением, импульсивной девочки; открывая людям мир своих фантазий и любви, она вместе с тем преображала повседневную жизнь, внося в неё столько душевного тепла, света и добра, что всё вокруг расцветало, подобно царице цветов – розе.

Марилла подумала, что из шестидесяти лет своей жизни она по-настоящему прожила только последние девять, – когда у неё появилась Энни. И завтра вечером она возвращается домой!

Кухонная дверь распахнулась. Марилла подняла глаза, ожидая увидеть миссис Линд. Но на пороге стояла… Энни! Высокая, с сияющими глазами, она держала в руках букет ранних весенних цветов, в котором ландыши соседствовали с фиалками.

– Энни! – воскликнула Марилла, и впервые в жизни не смогла скрыть своего изумления. Она заключила девушку в объятья, прямо вместе с цветами прижав её к груди, и принялась с чувством целовать огненные волосы и милое, родное лицо…

– Но я ждала, что вы вернетесь только завтра вечером! Как же вы добрались из Кармоди?

– На своих – на двоих, дражайшая из всех Марилл! Я же не раз уже это делала во время праздников в честь королевы. Завтра почтальон доставит сюда мой багаж. Просто, я соскучилась по дому и примчалась сюда на день раньше! И, знаете, я так дивно прогулялась этим майским вечером, пока шла со станции! Я остановилась на пустоши, чтобы собрать немного ландышей, а потом спустилась в Фиалковую Долину. Она сейчас напоминает гигантскую чашу, полную нежных фиалок небесного цвета! Вдохните их аромат, Марилла, утолите им свою жажду, пейте его!

Марилла с готовностью понюхала цветы, но куда больше, чем фиалки, её сейчас интересовала сама Энни.

– Садитесь, дитя моё. Устали, должно быть! Пойду, приготовлю что-нибудь к ужину.

– Марилла, сейчас над холмами взошла такая луна! А каким стройным хором приветствовали меня лягушки, когда я шла домой из Кармоди! Люблю их пение в ночи. Оно навевает старые воспоминания о счастливых, весёлых вечерах, проведённых в Грин Гейблз. А ещё я вспоминаю тот вечер, когда впервые приехала сюда… Вы помните его, Марилла?

– Конечно, – живо отозвалась та. – И никогда не забуду!

– В этом году наши «зелёные подружки» квакают просто неистово по болотам и ручьям. Буду слушать их в сумерках, стоя у окна. Вот как им удаётся радоваться и грустить одновременно?.. Но… я снова дома, и это – чудо! Редмонд прекрасен, Болинброк – пленителен, но дома я – только в Грин Гейблз!

– Говорят, Гильберт не вернётся в Эвонли этим летом, – заметила Марилла.

– Нет, – коротко ответила Энни, и что-то в её тоне заставило Мариллу внимательно взглянуть на неё. Но девушка, как казалось, была полностью поглощена аранжировкой цветов в вазе. Она почти сразу же сменила тему разговора:

– Не правда ли, цветы эти великолепны, Марилла? А год мне напоминает большую книгу. Весенние страницы её полны ландышей и фиалок, летние – роз, осенние – красных листьев клёнов, а зимние – падуба и веток елей.

– Гильберт… не провалился на экзаменах? – продолжала расспрашивать Марилла.

– Как всегда, был на высоте. Он первый в своей группе по успеваемости… А где близнецы и миссис Линд, Марилла?

– Рейчел с Дорой отправились к мистеру Харрисону, а Дэви побежал к Боултерам. Но, кажется, он возвращается!

Вбежал Дэви и, завидев Энни, остановился, как вкопанный. Затем он радостно вскрикнул и бросился к ней.

– О, Энни, как я счастлив вас видеть! Между прочим, за зиму я вырос на целых два дюйма! Сегодня миссис Линд измерила рулеткой мой рост. А ещё у меня нет переднего зуба! Миссис Линд привязала один конец нити к нему, а другой – к двери и захлопнула её… Этот зуб я продал Милти за два цента. У него их целая коллекция!

– Зачем ему коллекционировать зубы? – в недоумении спросила Марилла.

– А он из них хочет сделать ожерелье, чтобы играть в индейцев; он будет индейским вождём! – живо отозвался мальчик, взбираясь на колени к Энни. – В его коллекции уже пятнадцать зубов; ему все пообещали принести, так что нет смысла создавать свою коллекцию. Я же говорил вам, что все Боултеры – деловые люди!

– Надеюсь, ты хорошо вел себя в присутствии миссис Боултер? – строго спросила Марилла.

– Да, но… послушайте, Марилла, мне надоело соблюдать правила приличия!

– Но ещё быстрее тебе надоест не повиноваться, мальчик Дэви, – заметила Энни.

– А здорово было бы попробовать! – воскликнул он. – А потом я обещаю во всём раскаяться!

– Но вместе с тем тебе снова придётся испытать угрызения совести, Дэви. Ты ещё не забыл свой «побег» из воскресной школы прошлым летом? Ты же тогда ещё понял, что «если кривая и вывезет, то будет возить по кривой». Так что вы с Милти сегодня делали?

– Ну, мы ловили рыбу, гоняли кота, воровали яйца и кричали, чтоб услышать эхо. Там, за сараем у Боултеров, в кустах, поселилось славное Эхо. А кто это – Эхо, Энни? Скажите, я хочу знать!

– Эхо – это прекрасная нимфа, Дэви, живущая в чаще леса. С холмов она обозревает мир и смеётся над ним!

– А как она выглядит?

– Волосы и глаза у неё тёмные, а шея и руки – белые, как снег. Нимфа Эхо прячется от людей, чтобы ни один из смертных не увидел, как она прекрасна. Она быстроногая, как лань, и проявляет себя, отзываясь на наши голоса. И это всё, что нам о ней известно! Вы можете услышать её зов или смех в звёздной ночи. Но увидеть её нам не дано! Она умчится прочь, стоит лишь вам её окликнуть, и засмеётся, перелетая с одного холма на другой.

– Всё это правда, Энни, или… наглая ложь? – вопросил Дэви, глядя на Энни блестящими глазами.

– Дэви, – вздохнула та, – что же ты до сих пор не научился отличать мифы от обыкновенного вранья?

– Но кто это тогда отвечает нам из кустов на участке Боултеров? Я хочу знать! – не унимался Дэви.

– Подрастёшь – узнаешь!

Напоминание о возрасте направило мысли Дэви в другое русло. После минутного размышления он прошептал:

– Энни, я собираюсь жениться!

– Когда? – спросила Энни с той же серьёзностью, что и Дэви, сделавший это потрясающее сообщение.

– Не сейчас, разумеется! Только после того, как я стану взрослым!

– У меня гора с плеч свалилась! А кто счастливая избранница?

– Стелла Флетчер. Она моя одноклассница. Послушайте, Энни, другой такой хорошенькой девочки вы не встретите! Если я умру до того, как повзрослею, пожалуйста, не оставьте её…

– Дэви Кейт, что за чушь вы несёте? – возмутилась Марилла.

– Вовсе это не чушь, – обиженно сказал Дэви. – Она дала слово выйти за меня; она моя наречённая невеста, а если я попаду на тот свет, она останется моей… наречённой вдовой!.. Так я говорю, Энни? Знаете, за ней некому присматривать, кроме её старенькой бабушки!

– Энни, ступайте ужинать! – позвала Марилла. – Хватит этому ребёнку морочить головы всем нам!

Глава 23. Пол не может найти «скальных человечков»

Лето в Эвонли прошло чудесно, хотя Энни, несмотря на все радости и прелести этих каникул, всё же чего-то не хватало. Или – кого-то! Она ни за что на свете не призналась бы даже самой себе, что ей очень недостаёт общества Гильберта. Но когда синими сумерками она возвращалась одна с молитвенных собраний или вечеринок, которые время от времени устраивало общество АВИС, её сердце сжималось; она остро ощущала своё одиночество, глядя, как Диана с Фредом и другие счастливые парочки шагают по дорогам Эвонли под яркими звёздами. И причина её душевной тоски была ясна, как день: рядом с ней больше не было Гильберта. Он даже не написал ей, хотя в тайне она на это надеялась. Энни знала, что иногда Диана получала от него письма, но она никогда не стала бы расспрашивать о нём подругу.

Диана полагала, что Энни-то Гил точно держит в курсе всех последних новостей, и тактично обходила молчанием эту тему. Но вот кому не доставало такта, так это матушке Гильберта – прямой, жизнерадостной и немного… беспечной даме, которая, к явному смущению Энни, взяла себе в привычку спрашивать её при встрече, нет ли свежих новостей от Гила…

Делала она это неизменно в присутствии целой толпы народу, и голос её звучал так многозначительно, что бедная Энни густо краснела и, запинаясь, отвечала: «Н-нет, свежих не было!» А все вокруг, включая миссис Блиф, думали, что она просто по-девичьи теряется при подобных разговорах.

В остальном, лето выдалось славным; в июне к ней даже нагрянула Присцилла, и девушки весело провели время вместе. Когда же она уехала, на смену ей, на весь июль и август, прикатили домой мистер и миссис Ирвинг, Пол и Шарлотта Четвёртая. Жилище Эхо вновь наполнилось весельем; само эхо по ту сторону реки изрядно потрудилось, подхватывая весёлый смех, который не смолкал в саду среди елей.

«Мисс Лаванда» нисколько не изменилась, разве что только в лучшую сторону, став ещё милее и привлекательнее. Пол её обожал, и они прекрасно ладили друг с другом, на радость их друзьям.

– Не зову её мамой просто из принципа, – сказал он Энни. – Ведь так люди обращаются к своим настоящим матерям. Как учительница, вы понимаете, что я имею в виду… Так вот, я решил, что буду звать её… матушка Лаванда. Она ведь самый близкий мне человек после отца. Я… даже люблю её ЧУТОЧКУ больше, чем вас, моя дорогая учительница!

– И всё это вполне естественно, – с улыбкой подхватила Энни.

Полу исполнилось тринадцать лет, но для своего возраста он был довольно рослым мальчиком. Его лицо и, в особенности, глаза, по-прежнему поражали своей красотой; он продолжал смотреть на мир сквозь розовые очки, и всё виденное преломлялось сквозь призму его фантазии. Они с Энни наслаждались прогулками по лесам, полям и берегам. За это время они ещё больше сблизились, эти две «родственные души».

Шарлотта Четвёртая заневестилась… Она теперь укладывала свои волосы в потрясающую причёску «помпадур» и с некоторых пор отказалась от детских голубых ленточек и бантиков, которые носила раньше. Но веснушек на её лице не поубавилось, носик был всё таким же вздёрнутым, и она беспрестанно широко улыбалась.

– Вам ведь не кажется, мисс Ширли, что у меня появился такой же акцент, как у всех янки? – с беспокойством спросила она. – Скажите мне правду, мэм!

– Я не заметила его, Шарлотта!

– И я этому несказанно рада! Дома мне говорили, что он у меня появился; думаю, просто некоторым хотелось вывести меня из себя! Не нужен мне этот американский акцент! Против самих янки, мисс Ширли, я, конечно, ничего не имею. Они вполне цивилизованные люди. Но подавайте мне всякий раз Остров Принца Эдуарда!

Первые две недели в Эвонли Пол провёл со своей бабушкой, настоящей Ирвинг во всех отношениях. Энни встретилась с ним, сразу после его приезда, и поняла, что он ждёт не дождётся того момента, когда можно будет помчаться на берег. Ведь Нора и Золотая Леди, и Матросы-Близнецы всегда ждали его там!.. Он торопился поскорее расправиться со своим ужином. Ему не терпелось увидеть маленькое личико Норы, с тоской разыскивавшей его повсюду. Но в сумерках с берега вернулся совсем другой Пол. Всё его возбуждение исчезло без следа.

– Вы что, не нашли своих «скальных человечков»? – спросила Энни.

Пол тряхнул каштановыми кудрями и покачал головой. Ему было грустно.

– Ни Матросов-Близнецов, ни Золотой Леди я там не обнаружил. На берегу мне удалось увидеть лишь Нору, но она совсем не та, что была раньше. Она так изменилась!

– Нет, Пол, это вы изменились, – заметила Энни. – Вы стали взрослым, а «скальные человечки» играют только с детьми. Боюсь, Матросы-Близнецы никогда больше не приплывут к вам на волшебной лодке из жемчуга под парусом из лунного света… И вы не сможете услышать, как Золотая Леди играет на своей золотой арфе. Даже Нора уже больше никогда не станет встречать вас на берегу! Вот так мы становимся взрослыми, Пол, – такой ценой! Вы покидаете Волшебную Страну навсегда.

– Вы двое только и знаете, что молоть чепуху, – сказала старая миссис Ирвинг, полуснисходительно, полуукоризненно.

– Вовсе нет! – Энни серьёзно покачала головой. – Мы просто становимся такими мудрыми-премудрыми, а жаль… Ведь ты многое теряешь, когда усваиваешь «золотое правило взрослых», а именно, что язык нам нужен для того, чтобы скрывать свои мысли.

– Всё это – чушь! Он дан людям для того, чтобы они делились друг с другом полезной информацией, – так же серьёзно возразила миссис Ирвинг. Она никогда ничего не слышала о Талейране и не поняла этой «игры слов».

Первые две счастливые недели золотого августа Энни почти не покидала Жилище Эхо. Пока она дневала и ночевала здесь, ей совершенно случайно удалось подтолкнуть друг к другу двух голубков – Людовика Спида и Теодору Дикс. Если бы не «его величество Случай», Людовик так бы и ограничивался ленивыми ухаживаниями, но о том, как всё это произошло, наш дорогой читатель может узнать во всех подробностях из книги под названием «Эвонлийская хроника»… Арнольд Шерман, старый друг Ирвингов, прибыл в Эвонли почти одновременно с ними, и от этого их жизнь стала ещё веселее.

– Как славно мы провели время! – весело заметила Энни. – Я чувствую себя совершенно отдохнувшей. А через пару недель меня вновь встретят Кингспорт, Редмонд и Пэтти-Плейс! Знаете, мисс Лаванда, Пэтти-Плейс – это райский уголок! У меня словно два дома: один – в Грин-Гейблз, а другой – в Пэтти-Плейс. Но… куда ушло наше лето? Кажется, и дня не прошло с того весеннего вечера, как я вернулась домой с букетиком ландышей и фиалок в руках… Когда я была маленькой, лето для меня тянулось бесконечно долго; ему не видно было конца. Но теперь оно промелькнуло, как «мимолётное видение», как сказка, которая кончилась слишком быстро.

– Энни, а с Гильбертом Блифом вы всё такие же добрые друзья, какими были прежде? – вдруг спросила мисс Лаванда.

– Гильберту я всегда буду другом.

Мисс Лаванда покачала головой.

– Чувствую, у вас что-то не так, Энни. Простите мне мою дерзость, если я попрошу рассказать вас, в чём, собственно, дело. Вы поссорились?

– Нет. Просто… Гильберту уже нужна не только моя дружба, а большего я ему дать не могу.

– А вы в этом уверены, Энни?

– Абсолютно!

– Мне очень, очень жаль.

– Интересно, почему все думают, что я должна выйти замуж за Гильберта Блифа? – передёрнула плечами Энни Ширли.

– Потому что вы созданы друг для друга, Энни! Это – ваша судьба, и куда бы вы, не старались от неё сбежать, она всё равно вас найдёт! И это факт!

Глава 24. Появление Джонаса

«Проспект-Пойнт,

20 августа

Дорогая Энни,

(с «н» и «а»!)

– писала Фил, – мне нужно что-то сделать с глазами, чтобы они не слипались, пока я буду писать вам длинное послание… Прошу прощения, что забросила летом всю переписку. Я не переписывалась не только с вами, но и с другими тоже! У меня целая куча писем, на которые нужно ответить, так что пора «засучить рукава» и приступить к писанине. Извините меня, Энни, за то, что путаюсь в цитатах. Смертельно хочу спать! Вчера вечером мы с моей кузиной Эмили зашли к соседке. Помимо нас там ещё было несколько гостей. Так вот, когда эти несчастные создания ушли, хозяйка и её три дочки принялись перемывать им всем косточки… Так что, я знаю, стоило лишь двери захлопнуться за нами с Эмили, как нас постигла та же участь. Когда мы явились домой, миссис Лилли сообщила, что мальчишка-слуга вышеупомянутой соседки свалился от скарлатины. Уж миссис Лилли всегда припасёт какое-нибудь убойное сообщение напоследок! Я смерть как боюсь скарлатины! Естественно, заснуть я ночью никак не могла: всё думала и гадала, заражусь я или нет! Я всё ворочалась с боку на бок, но стоило мне лишь прикорнуть, как меня начинали одолевать кошмары. В три часа утра я проснулась и почувствовала, что вся горю, как в огне. Горло у меня болело, а голова просто раскалывалась. Я уже знала, что подцепила скарлатину! Вскочив в панике, я начала судорожно листать справочник Эмили по медицине. Нужно было сравнить симптомы. Энни, всё совпадало! Так что, я вернулась в постель, зная ужасную правду, и преспокойно проспала всю ночь, как сурок. Вот только почему сурки спят крепче, чем кто-либо ещё, ума не приложу! Но на утро я была, как стёклышко. Никакой температуры! Думаю, если бы я заразилась прошлой ночью, симптомы не проявились бы так скоро. Так что, утро вечера мудренее. Кто же хоть что-нибудь соображает в три часа утра?!

Вам, наверное, интересно, каким ветром меня занесло в Проспект-Пойнт? Так вот. Люблю проводить хотя бы один из летних месяцев на побережье. На сей раз отец настоял, чтобы я остановилась в пансионе, который Эмили открыла для нас в Проспект-Пойнте. Так что, последние две недели я обретаюсь, как обычно, на побережье. И, как всегда, дядюшка Марк – фамилия его Миллер – привёз меня со станции на своих ветхих дрожках, запряженных одной лошадкой, как он говорит, «для общего пользования». Он – добрейший старикан и в этот раз, как всегда, привёз с собой, чтобы угостить меня, розовые мятные лепёшки. Они у меня всегда ассоциируются с церковью, наверное, потому, что когда я была маленькой, моя бабушка, пожилая миссис Гордон, всегда давала их мне именно там. Однажды я даже спросила, не оказывает ли их запах действие, подобное фимиаму… Угоститься мятными лепёшками дядюшки Марка мне что-то не захотелось, потому что он извлёк их прямо из грязного кармана, вперемешку с ржавыми гвоздями и каким-то мусором. Но я не стала обижать доброго старого друга и незаметно бросала пряники, один за другим, на дорогу. Когда я таким образом избавилась от последнего, дядюшка Марк укоризненно покачал головой и молвил: «Не надо вам было, мисс Фил, так налегать на пряники! Смотрите, как бы не разболелся живот!»

У кузины Эмили – пять пансионеров, помимо меня: четыре пожилые дамы и… один молодой джентльмен! Моя соседка справа – это миссис Лилли. Она относится к тем людям, которые находят сомнительное удовольствие, выставляя напоказ все свои болячки, и описывая свои болезненные ощущения во всех подробностях. Стоит вам только упомянуть о том, что вам нездоровится, как она затрясёт головой и скажет: «О, этот недуг мне знаком!» А дальше пойдёт его подробное описание…

Джонас однажды заговорил в её присутствии о двигательной атаксии, и, оживившись, она заявила, что слишком хорошо знает, что это такое… Оказывается, эта ужасная болезнь преследовала миссис Лилли лет десять, до тех пор, пока один заезжий доктор не излечил её своими средствами.

Кто такой Джонас? Подождите, Энни Ширли! В своё время, зайдёт и о нём речь. Его не нужно путать с теми чувствительными пожилыми дамами!

Моя соседка слева по столу – миссис Финни. Она всегда говорит таким печальным, срывающимся голосом – того и гляди, зальётся слезами. Жизнь в её представлении – это «юдоль слёз». Что касается улыбки, не говоря уже о смехе, то с её точки зрения это – от легкомыслия и достойно порицания. Она худшего обо мне мнения, чем тётя Джеймсина; вдобавок, в отличие от последней, она меня не выносит.

Мисс Мария Гримсби сидит в противоположном углу стола. В первый день после своего приезда, я сказала мисс Марии, что «кажется, дождь начинается»… И она рассмеялась. Потом я заметила, что Проспект-Пойнт так же красив, как и всегда. Она захохотала! Если бы мне пришлось сообщить какое-нибудь пренеприятное известие, например, что папа мой повесился, матушка приняла яд, брат отправлен на каторгу, а я умираю от чахотки, – мисс Мария продолжала бы смеяться. Тут уж ничего не поделаешь: такой она уродилась. Но от этого никому не легче…

А пятую леди зовут миссис Грант. Она – приятная старушечка; но, поскольку миссис Грант обо всех говорит только хорошее, – она не слишком интересная собеседница.

А теперь вернёмся к Джонасу, Энни.

В первый же день, как я сюда приехала, мы с ним познакомились. Он сидел за столом напротив меня и улыбался так открыто, словно знал меня с пелёнок. Дядюшка Марк сообщил мне, что его зовут Джонас Блейк, и он – студент богословского факультета в Санкт-Колумбии. Он приехал в Проспект-Пойнт на лето, чтобы поработать в местной церкви.

Ну и страшилка же он – я таких ещё не видывала! У него большое, крупное тело и непропорционально длинные ноги. Волосы у него – как пакля, к тому же, спутанные. Глазищи – зелёные, рот слишком большой, а уши… Вот на уши я как-то не посмотрела, так что ничего не могу сказать.

А вот голос у него очень красивый, и если закрыть глаза, то возникает образ эдакого Прекрасного Принца… Думаю, он – добрая душа, и характером его Бог не обидел.

Мы с ним быстро нашли общий язык. Представьте, он тоже закончил Редмонд! Это – как бы связующее звено между нами. Мы уже вместе ловили рыбу и катались на лодке! А ещё мы бродили по песчаному берегу, под луной… При лунном свете я даже не замечаю его внешних недостатков! Воистину, он может быть обаятельным!

Пожилые дамы – за исключением миссис Грант! – не одобряют Джонаса, потому что он много смеётся и шутит и явно предпочитает общество такой легкомысленной девицы, как я, их престарелому кругу…

Почему-то, Энни, мне не хотелось бы, чтобы он думал обо мне, как о какой-нибудь… финтифлюшке! Я не могу этого объяснить… Это так глупо! Ну какое мне может быть дело до того, что обо мне подумает этот Джонас, с волосами, как пакля? Да откуда он вообще взялся?

В прошлое воскресенье он читал проповедь в местной церкви. Я, естественно, присутствовала во время службы, но никак не ожидала, что в тот день проповедовать будет именно он. Тот факт, что он священник – вернее, готовится им стать, – поверг меня в смущение. Не шутка ли это, которую он сыграл со мной?

Итак, Джонас читал проповедь. Не прошло и десяти минут, как я вдруг ощутила себя совсем маленькой, как… какое-нибудь простейшее, не заметное невооружённым глазом. Он ни словом не обмолвился о женщинах и ни разу на меня не взглянул. Но я вдруг поняла, что я просто легкомысленная попрыгунья-стрекоза с жалкой душонкой, по сравнению с тем идеалом женщины, который он лелеет в своём сердце. ОНА в его представлении – величественная, сильная и благородная. А я что?..

Его проповедь была очень честной, правдивой и искренней. Знаете, а ведь он – настоящий пастор! Вернее, у него есть всё для того, чтобы им стать со временем. И как это раньше он мне казался таким невзрачным (а, в общем-то, так оно и есть!)? В церкви, когда глаза его засияли так воодушевлённо, и я заметила, что у него высокий лоб интеллектуала, который раньше закрывали спутанные волосы, – я нашла его совсем другим.

Служба оказалась чудесной, я могла бы слушать её, не переставая, но после неё мне вдруг стало грустно. Ну почему я совсем не такая, как вы, Энни?

Он догнал меня по дороге домой и улыбнулся так же весело, как и всегда. Но его беззаботная улыбочка уже никогда больше не введёт меня в заблуждение! Я видела НАСТОЯЩЕГО Джонаса. Интересно, видит ли он НАСТОЯЩУЮ Фил, которую до сих пор никто не видел, даже вы, Энни.

«Джонас! – сказала я, забыв обратиться к нему, как к мистеру Блейку. Ужасно, не правда ли? Но иногда ведь не соблюдаешь правила этикета! Так вот, я продолжала: – Вы родились для того, чтобы стать священником. Это – ваша миссия здесь, на земле.»

«Вы правы, – серьёзно заметил он. – Я перепробовал самые разные занятия. Долгое время я вовсе и не думал о том, чтобы им стать. Но, в конце концов, я понял своё назначение и то, что должен делать. С Божьей помощью, я постараюсь стать достойным своего будущего сана.»

Голос его был полон благоговения, и я подумала, что всё у него обязательно получится так, как надо. И счастлива будет та женщина, которая пойдёт рядом с ним по жизненному пути и станет ему во всём помогать! Её не должны волновать капризы моды, но она… всегда должна знать, какую шляпку надеть. Возможно, у неё и будет всего одна шляпка! У пасторов ведь вечно тощие кошельки! Но, какая разница, одна у неё шляпка или ни одной? Главное, с ней рядом будет Джонас.

Энни Ширли, не хотите ли вы сказать прямо или намекнуть, и не думаете ли вы, что я… влюбилась в мистера Блейка? Как говорит дядюшка Марк: «Это невозможно и, более того, – невероятно.»

Доброй ночи!

Фил

P.S. Да, это невозможно, но… очень похоже на правду… А это счастье и несчастье одновременно! И ещё я боюсь, сама не знаю чего. Конечно, ЕМУ до меня и дела нет и, похоже, НИКОГДА не будет. Думаете, когда-нибудь я смогу стать достойной женой пастора?

Интересно, а подавать всем благой пример во время молитв я тоже могла бы? Ф.Г.»

Глава 25. Появление прекрасного принца

– Меня мучают сомнения! Что лучше, – остаться в комнате или пойти прогуляться? – сказала Энни, выглядывая из окна Пэтти-Плейс и обозревая силуэты сосен в парке, вдали. Она продолжала, обращаясь к тёте Джимси:

– Собираюсь расслабляться сегодня целый день. Где бы мне лучше провести время? Может быть, остаться у домашнего очага, где меня ждёт полная тарелка коричных яблок? Здесь я смогла бы насладиться обществом трёх славно мурлыкающих кошек и двух китайских собак-молчунов с зелёными носами? Или же мне умчаться в парк, чтобы побродить среди серых стволов деревьев и посмотреть, как серые воды гавани разбиваются о прибрежные камни?

– Будь я так же молода, как вы сейчас, я предпочла бы прогулку в парке, – заметила тётушка Джеймсина, щекоча желтое ухо Джозефа вязальной спицей.

– А я-то думала, что вы моложе всех нас, тётушка! – поддразнила её Энни.

– Душой – может быть. Но, должна признать, что ноги мои уже не такие быстрые, как у вас! Ступайте на воздух, Энни! Что-то вы такая бледная последнее время…

– Пожалуй, я так и сделаю, – с беспокойством произнесла Энни. – Дома сидеть мне надоело. Надо бы побыть одной, свободной и раскрепощённой! А в парке никого не будет: все ушли на футбольный матч!

– А вы, почему не пошли?

– Меня никто не пригласил, ни один джентльмен, за исключением этого ужасного маленького Дэна Ренджера. С ним я вообще никуда бы не пошла. Но чтобы не задеть его «трепетные чувства», я сказала, что не собираюсь на игру. До неё мне действительно нет дела. Сегодня почему-то меня не тянет на футбол.

– Ну, тогда глоток свежего воздуха вам не повредит, – повторила тётя Джеймсина. – Но не забудьте зонтик! Мне кажется, что пойдёт дождь. От смены погоды у меня всегда обостряется ревматизм, и болит нога.

– Но ведь ревматические боли – это удел старых, тётушка Джимси!

– От ревматизма ноги могут болеть у всех, Энни! А вот души «страдают от ревматизма» только у стариков! Слава Господу, душой я молода. Когда душа у вас окажется подвержена этим самым «ревматическим болям», – можете смело заказывать себе гроб!

На дворе был ноябрь – месяц малиновых закатов, отлёта птичьих стай, звучных морских симфоний и страстных песен ветра в кронах сосен. Энни гуляла по аллеям в сосняке, предоставив сильным порывам ветра «выдувать туман из её души». Раньше Энни не беспокоила ностальгия. Но почему-то после того, как она стала студенткой третьего курса и продолжила учёбу в Редмонде, жизнь перестала казаться ей прямой, как стрела. Казалось, она несколько утратила своё былое очарование.

Хотя в её жизни почти ничего не изменилось. Они приятно проводили время в домашних делах и в учёбе, как и прежде.

По пятницам вечером гостиная Пэтти-Плейс с уютным камином наполнялась гостями. Не смолкали шутки и весёлый смех, а тётушка Джеймсина всем лучезарно улыбалась.

Часто к ним наведывался тот самый Джонас, о котором Фил написала Энни. Он «сбегал» из Сейнт-Колумбии и приезжал в Кингспорт на утреннем поезде. А обратно он возвращался поздно вечером. Джонас стал в Пэтти-Плейс всеобщим любимцем, хотя тётя Джеймсина с сомнением качала головой и утверждала, что студенты богословских факультетов уже не те, что были раньше.

– Он ОЧЕНЬ хорош, дорогая, – говорила она Фил, – но у священников должен быть более серьёзный и важный вид.

– Но может же мужчина, не переставая, смеяться и вместе с тем оставаться добрым христианином! – возражала на это Фил.

– Мужчина – да. Но я-то имею в виду СВЯЩЕННИКА, голубушка! – фыркала тётушка Джеймсина. – И нечего вам так флиртовать с мистером Блейком! Нет, Фил, на самом деле!

– А я и не флиртую, – оправдывалась та.

И ей, конечно же, никто не верил, за исключением Энни. Остальным же казалось, что она попросту развлекается, как обычно, и все хором укоряли её за непозволительное поведение.

– Мистер Блейк не относится к таким типам, как Алек с Алонсо, Фил. Он воспринимает всё серьёзно, – строго сказала как-то Стелла. – Вы можете разбить ему сердце!

– А вы и впрямь так думаете? – живо спросила Фил. – Хотела бы я в это поверить.

– Филиппа Гордон! Никогда не считала вас такой бесчувственной! Только послушайте, о чём она мечтает! Надо же, разбить сердце бедняге Джонасу!

– Я этого не говорила, дорогая! Повторяйте мои слова правильно! Я сказала, что мне хотелось бы верить в то, что я смогла бы это сделать! Мечтаю, чтобы это было в моей власти!

– Вас не поймёшь, Фил! Вы играете с этим мужчиной, как кошка с мышью. У вас и цели-то никакой определённой нет!

– Есть, – тихо произнесла Фил. – Я хочу, чтобы он попросил меня стать его женой!

– Ну-ну!.. – усмехнулась Стелла.

Гильберт тоже иногда заглядывал к ним на вечеринки. Казалось, он всегда был в хорошем настроении, шутил и участвовал в весёлых спорах. Встреч с Энни он не искал, но и не избегал их. Когда «его величество Случай» сводил их вместе, Гил неизменно был с ней вежлив и любезен, но… не более того. Точно так же он общался и с теми, с кем познакомился совсем недавно. От старой доброй дружбы не осталось и следа… И Энни остро это ощущала. Но она пыталась утешить себя тем, что, по крайней мере, Гильберт нашёл в себе силы справиться со своими чувствами и разочарованием, постигшим его во время объяснения, не нашедшего в ней отклика. Девушка боялась, что непреднамеренный удар, который она нанесла ему в саду тем апрельским вечером, оставил в его сердце глубокий след. Но теперь она видела, что волноваться ей не о чем. Как видно, от любви ещё никто не умирал! И наглядным примером тому служил Гильберт, весёлый и жизнерадостный, как обычно. Он наслаждался жизнью и был полон энергии и новых устремлений. Стоит ли тратить силы на девушку, которая столь холодно его отвергла? Энни, слушая их весёлый диалог с Фил, вспоминала его глаза в тот момент, когда в саду она сказала, что рассчитывать ему не на что…

Недостатка в поклонниках, готовых занять место Гильберта подле неё, у Энни никогда не было. Но тут она вдруг всем «дала отставку», без страха и упрёка. Зачем ей «размениваться» на кого-то? Ей нужен только… Прекрасный Принц! Так она сказала самой себе в тот серый, ветреный день, прогуливаясь по парку.

«Прогноз погоды» тётушки Джеймсины оправдался. Внезапно зачастил дождик. Энни раскрыла над головой зонтик и заспешила вниз по склону. Стоило лишь девушке повернуть на дорогу, идущую вдоль гавани, как сильнейший порыв ветра… сломал ей зонтик! В отчаянии она закрыла его. И вдруг совсем рядом раздался голос:

– Прошу прощения, не хотите ли воспользоваться моим зонтом?

Перед ней стоял высокий, красивый и импозантный молодой человек с тёмными глазами, полными тайны и легкой грусти. Голос его звучал мягко и музыкально. Ей на мгновение показалось, что это – её мечта во плоти, её оживший идеал. Этот молодой мужчина словно был сделан по образу и подобию Прекрасного Принца, которого она столько раз себе представляла.

– Благодарю вас, – сказала она в смущении.

– Давайте спрячемся вон в тот павильон, – предложил незнакомец. – Там можно переждать, пока кончится этот ливень. Такой сильный дождь должен прекратиться.

Слова его были совершенно обычными, но голос и эта улыбка могли привести в замешательство любую девушку. Энни почувствовала, как забилось её сердце.

Они помчались к павильону и в изнеможении опустились на скамейки, расставленные под его гостеприимной крышей. Энни со смехом подняла вверх свой сломанный зонтик.

– Когда он вышел из строя, я убедилась в ненадёжности неодушевлённых предметов,» – весело сказала она.

Капли дождя блестели на её огненных волосах; мокрыми были её шея и высокий лоб. Щёки Энни горели, а глаза сияли, как звёзды. Её спутник смотрел на неё с восхищением. Она почувствовала, что краснеет ещё больше под его взглядом. Кем же мог быть этот незнакомец?

На отвороте его пальто красовалась красно-белая ленточка Редмонда. А она-то полагала, что знает всех редмондских студентов в лицо. Кроме первокурсников, конечно. А этот любезный молодой человек едва ли на первом курсе.

– Мы с вами сокурсники, как я погляжу, – заметил он, рассматривая значок Энни. – Неплохо для начала! Вы… мисс Энни Ширли, не так ли? Ведь это вы читали Теннисона на вечере, посвящённом его творчеству пару дней назад?

– Да, но… вас я не припоминаю, – честно призналась Энни и спросила:

– Так что же вы, собственно, изучаете в Редмонде?

– Пока я изучаю обстановку… Я учился здесь два года назад, и после окончания второго курса, отправился в Европу. А теперь я вернулся, чтобы окончить в Редмонде курс по искусствоведению.

– Это тоже мой предпоследний год в Редмонде, – сказала Энни.

– Так мы не только сокурсники, но и будущие коллеги, полагаю! Это примиряет меня с тем, что я потерял эти два года, так сказать, «унесённые ветром», – заметил её новый знакомый, многозначительно взглянув на неё.

Дождь продолжал моросить еще не меньше часа, но время пролетело быстро. Когда тучи рассеялись, и косые лучи солнца осветили гавань и стволы сосен, Энни и ее спутник отправились домой вместе. Когда они подошли к воротам Пэтти-Плейс, молодой человек попросил разрешения когда-нибудь нанести Энни визит, которое он немедленно и получил.

Войдя в дом, девушка почувствовала, что горит, словно в огне. Биение ее сердца отдавалось в кончиках пальцев. Она рассеянно гладила Расти, который, обрадованный ее возвращением, прыгнул к ней на колени и попытался лизнуть в губы. Но Энни, охваченная душевным трепетом, ни с кем не хотела делиться своими переживаниями, даже со своим корноухим котом.

В тот же вечер в Пэтти-Плейс была доставлена посылка на имя мисс Ширли.

В нее упаковали дюжину сказочно-прекрасных роз. Фил бесцеремонно выхватила визитную карточку, выпавшую из нее, и прочла имя и поэтическое обращение, написанное на обороте.

– Ройал Гарднер! – воскликнула она. – Но Энни, я и не знала, что вы с ним знакомы!

– Мы познакомились с ним в парке, во время дождя, – поспешно объяснила Энни. – Мой зонтик сломался и он предложил мне свой.

– О! – Фил с любопытством взглянула на Энни. – И именно поэтому он посылает нам роскошные розы на длинных стеблях дюжинами и пишет сентиментальные стихи?! Да вы сама стали пунцовая как эти розы, после того, как прочли то, что написано на обороте! Энни, твое лицо тебя выдает!

– Какую чепуху вы сейчас несете, Фил! Вы знаете мистера Гарднера?

– Я знакома с двумя его сестрами и наслышана о нем. Гарднеры – одни из самых состоятельных аристократов; в жилах членов этой семьи течет настоящая «голубая кровь». Рой – потрясающе красив и умен. Два года назад у его матери были проблемы со здоровьем, и он, оставив учебу в колледже, повез ее за границу. Отец его давно умер. Конечно, ему пришлось бросить колледж, но тогда это его мало волновало. Фи-фо-фум, Энни, здесь быть роману! Я почти вам завидую. Но только самую малость! В конце концов, Рой Гарднер это не Джонас!

– Глупая! – надменно сказала Энни. Но в ту ночь она долго лежала без сна. Сны наяву оказались еще прекраснее, чем сама Мечта. Не дождалась ли она, наконец, своего Принца? Вспоминая, как горели его темные очи, когда он смотрел в ее глаза, Энни склонялась к тому, что это – именно Он.

Глава 26. Появление Кристины

Девушки из Пэтти-Плейс готовились к вечеру, который студенты третьего курса устраивали в феврале для выпускников колледжа. Они с особой тщательностью продумывали детали своих туалетов. Энни разглядывала себя в зеркало в голубой комнатке; в конце концов, она осталась удовлетворена своим внешним видом. Одета она была в красивое платье из гладкого кремового шелка с шифоновой накидкой. Фил в свое время настояла на том, чтобы взять его с собой на рождественские каникулы и расшить шифон розовыми бутончиками. Проворные пальчики Фил сделали свое дело, и платье вышло великолепным, на зависть всем редмондским студенткам. Даже Олли Бун, чьи наряды прибыли прямо из Парижа, провожала долгим взглядом Энни, когда та поднималась в нем по главной лестнице Редмонда.

В волосы Энни воткнула белую орхидею, и осталась весьма довольна результатом. Орхидеи ей прислал Рой Гарднер, специально для этого вечера, и она знала, что только у нее во всем Редмонде есть эти чудесные цветы. Вошла Фил и окинула подругу восхищенным взглядом.

– Энни, сегодня вы будете настоящей королевой бала! На девяти из десяти вечеров я без особых усилий затмеваю вас. Но во время десятого вы вдруг начинаете сиять, словно солнце, а я теряюсь в тени. Как вам это удается?

– Все дело в платье, родная! Такая роскошная вышивка!..

– Нет и нет! Вчера вы были так красивы в той старенькой фланелевой блузке голубого цвета, которую для вас сшила миссис Линд. Если Рой еще не потерял голову из-за вас и не сделал вас своей Дульсинеей, – сегодня вечером это неминуемо произойдет! Но вот орхидеи на вас, Энни, мне не нравятся. Нет, я вовсе не завидую! Просто… это перебор. Они слишком экзотичные, слишком «знойные», слишком кричащие… Не советую вам оставлять их в волосах!

– Ладно, я их выну. Честно говоря, это и в самом деле не мои цветы. Я от них не в особом восторге. И Рой ведь присылает их не так часто, зная, что я предпочитаю наши, обычные цветы, с которыми можно уживаться вместе. А орхидеи ведь – только на выход!..

– Джонас прислал мне несколько хорошеньких розовых роз, чтобы я взяла их с собой на вечер. Но сам он не сможет приехать. Говорит, ему нужно провести молитвенное собрание в каких-то трущобах. Не думаю, чтобы ему уж очень хотелось сюда приехать. Энни, я страшно боюсь, что ему вообще никакого дела нет до меня. Уж не знаю, зачахну ли я от этой любви или… стану умненьким-благоразумненьким бакалавром искусств.

– Ну, умненькой-благоразумненькой вам не стать, Фил! Так что можете преспокойно умирать от любви! – немилосердно заявила Энни.

– Бездушная Энни!

– Глупая Фил! Вам же прекрасно известно, что Джонас любит вас!

– Только он в этом НИКОГДА не признается! А я же не могу просить его об этом! Но смотрит он на меня довольно выразительно… Впрочем, красноречивый диалог двух глаз – еще не повод для того, чтобы вышивать свадебные салфетки и скатерти. Вот когда он сделает мне предложение, – тогда самое время засесть за работу! А так – только бросать вызов Судьбе!

– Мистер Блейк не решается просить вашей руки, Фил. Он же беден, и вы не сможете жить в таких домах, в каких жили раньше! Это единственная причина того, что он замалчивает этот вопрос. А так бы он давно «раскололся»…

– Я думаю то же самое, – печально призналась Фил. – Вот соберусь с духом и… сама сделаю предложение этому молчальнику! Нужно же привнести в наши отношения свежую струю! Я нисколько не волнуюсь!.. Кстати, вам известно, что Гильберт Блиф, вроде бы, ухаживает за Кристиной Стюарт?

Энни пыталась расстегнуть тоненькую золотую цепочку, – и никак не могла. Замочек не поддавался. Что стряслось с ним или… с ее пальцами?

– Нет, – сказала она как можно беззаботнее. – А кто такая эта Кристина Стюарт?

– Сестра Рональда Стюарта. Она приехала в Кингспорт зимой, чтобы заниматься музыкой. Я-то сама ее не видела, но говорят, что она – очень хорошенькая, и Гильберт от нее – без ума. Энни, как же я разозлилась, узнав, что вы «намахали» Гила! Но Рой Гарднер – герой вашего романа, уж я-то теперь это ясно вижу! Итак, вы оказались правы, в конце концов!

На этот раз Энни не покраснела, как обычно, когда девочки говорили ей, что, похоже скоро быть их свадьбе с Роем Гарднером. Почему-то ей вдруг стало грустно. Болтовня Фил начала ей докучать, и она оттрепала за уши несчастного, ни в чем не повинного Расти.

– А ну-ка ты, кот, брысь с этой подушки! Сиди себе внизу, где и положено тебе находиться!

Энни забрала свои орхидеи и спустилась вниз. Тетушка Джеймсина совсем затерялась между пальто, специально повешенных поближе к камину. Рой Гарднер ждал Энни в гостиной и время от времени дразнил кошку Сару. Саре подобное обращение не нравилось. Она всегда норовила показать спину Рою, которого недолюбливала. Но всем остальным обитательницам Пэтти-Плейс он пришелся по душе. Тетушку Джеймсину он пленил своими безупречными манерами и обходительностью. Ей нравился его нежный голос, в котором часто звучали просительные нотки… Из всего этого она заключала, что Рой – самый достойный молодой человек из всех, кого она когда-либо встречала, а Энни – очень счастливая. Замечания тетушки Джеймсины заставляли девушку волноваться. Конечно, Рой ухаживал превосходно; о таких романтических отношениях могла бы мечтать любая девушка. Но… напрасно тетушка Джеймсина и все остальные думают, что дело – в шляпе! Когда Рой помогал ей надеть пальто и шептал на ушко изысканный комплимент, Энни не ощутила обычного прилива крови к щекам и трепета. Он подумал, что она была что-то уж чересчур молчалива, пока они ехали в Редмонд. Впрочем, это путешествие не отняло много времени.

Когда Энни выходила из женской раздевалки, Рой обратил внимание на ее бледность. Но стоило лишь им оказаться в зале, как румянец вновь появился на ее щеках, а глаза заблестели. Энни весело повернулась к Рою, который улыбался ей, и улыбка его была, по словам Фил, «бархатной и очаровательной» – как всегда.

Но не о Рое Энни думала в тот момент. На противоположной стороне зала, под пальмами, стоял Гильберт, оживленно беседовавший с девушкой, которая, по-видимому, и была Кристиной Стюарт. Да, она и в самом деле оказалась очень красивой; хотя ее предрасположенность к полноте была ярко выражена. В зрелые годы она могла стать довольно грузной дамой, эта высокая девушка с огромными синими очами, ослепительно-белой кожей и темными, блестящими волосами.

«Я всегда хотела стать именно такой, – с тоской подумала Энни. – Роскошное тело – словно розовый бутон, сияющие «фиалковые» глаза, волосы, словно вороново крыло. Да, у нее все это есть! Вот только зовут ее, почему-то, не Корделия Фитцджеральд. И фигурка у меня получше, не говоря уже о форме носа…

И это было, как бальзам на душу.

Глава 27. Конфиденциальный разговор

Март кроткой и тихой овечкой осторожно входил в этот мир, с которым прощалась зимушка-зима. Повсюду звенела капель, и дни становились солнечными и теплыми. После того, как розовые морозные сумерки угасали в ночи, в свои владения вновь вступала луна.

Но для девушек из Пэтти-Плейс настала горячая пора экзаменов. Им было не до прогулок под луной: они капитально засели за учебу. Даже Фил обложилась учебниками и конспектами, и со всем рвением, которого от нее никто не ожидал, набивала свою хорошенькую головку знаниями.

– Я претендую на стипендию Джонсона за успехи в математике, – спокойно заявила она. – Я бы без проблем получила ее за прогресс в греческом, но решила доказать Джонасу таким образом, что я – семи пядей во лбу…

– Джонас вас любит за ваши огромные очи и обворожительную улыбку. Думаете, ему есть дело до того, как работают мозги в вашей кудрявой головке?! – весело сказала Энни.

– Когда я была молодой, – начала тетушка Джеймсина, – математика отнюдь не входила в число наук, которые необходимо знать леди! Но все изменилось, и уж не знаю, к лучшему ли… А готовить вы умеете, Фил?

– Кроме имбирных пряников ничего в жизни не готовила! – призналась та. – Да и те у меня получались какими-то странными: плоскими посередине и вздутыми по краям… В общем, я с этим потерпела полное фиаско. Но, тетя Джимси, если я справлюсь с математическими формулами и даже получу эту дурацкую стипендию, то осилю и науку кулинарию. Когда-нибудь!

– Возможно, – неопределенно молвила тетушка Джеймсина. – Я же не против высшего образования для женщин! Между прочим, моя дочь – магистр искусств! И готовить она умеет. Но ВНАЧАЛЕ она освоила искусство приготовления пищи, а уж потом профессор в колледже обучил ее математике!

В середине марта пришло письмо от тети Пэтти Споффорд, в котором сообщалось, что они с мисс Марией решили провести за границей еще один год.

«Так что можете безраздельно владеть Пэтти-Плейс и в следующем году, – писала мисс Споффорд. – А мы с Марией намереваемся объехать весь Египет. Надо же мне увидеть Сфинкса прежде, чем я отдам концы!»

– Представляешь этих двух дам в Египте! Как пить дать, они будут смотреть на Сфинкса и… вязать! – хихикнула Присцилла.

– Как здорово, что и следующую зиму мы проведем в Пэтти-Плейс! – заметила Стелла. – Я так боялась, что они вернутся! И тогда пришел бы конец нашему терему-теремку, а мы бы все вновь разлетелись по комнатушкам.

– Ну, с меня хватит зубрежки! – воскликнула Фил, захлопывая учебник. – Думаю, когда мне стукнет восемьдесят, я все еще буду с радостью вспоминать прогулку в парк, которую собираюсь сейчас предпринять!

– Что все это значит, Фил? – спросила Энни.

– Пойдемте со мной, дорогая, и не пожалеете!

Заинтригованная Энни согласилась, и они побежали в парк насладиться чудесами таинственного мартовского вечера.

Таким тихим и прозрачным он был; казалось, его, словно белоснежной горностаевой мантией, окутывала тишина. И эта тишина ЗВУЧАЛА и отдавалась в сердцах двух девушек серебряными звуками, которые обычно не воспринимаются органами слуха, но только восторженной душой… Девушки медленно шли по длинной аллее в сосновой роще, которая будто уводила их в самое сердце багрового, тающего в небе заката начала весны.

– Если б я обладала писательским даром, то вернулась бы домой и написала целую поэму, посвятив ее этой благословенной минуте! – воскликнула Фил, останавливаясь на открытом месте и любуясь световыми розовыми пятнами, которые легли на верхушки зеленых елей. – Все здесь так совершенно – и эта великая, белая тишина, и те темные деревья, которые будто бы вечно погружены в думы…

– Леса были первыми храмами, в которых люди молились, – заметила Энни тихо. – Здесь нас всегда охватывает трепет, и мы находим душевный покой. На земле нет иного такого места, где я сильнее ощущала бы Его присутствие! Вот что для меня эти сосны!»

– Энни, я – счастливейшая девушка в целом мире! – вдруг произнесла Фил.

– Итак, мистер Блейк в конце концов «раскололся» и попросил вас стать его женой? – спокойно спросила Энни.

– Да. И, представляете, я… чихнула целых три раза, когда он делал мне предложение! Какой ужас! Но я дала свое согласие почти сразу же, стоило лишь ему произнести последнюю фразу… Я страшно боялась, что он может передумать! Я безумно счастлива! Никак не верится, что Джонасу я не безразлична. Я ведь такая легкомысленная особа!

– Фил, вы на себя наговариваете, – серьезно сказала Энни. – Все ваше легкомыслие – напускное; под ним, как нам известно, вы прячете тонкую, нежную, преданную женскую душу. Скажите мне, зачем вы это делаете?

– Ничего не могу с собой поделать, королева Энни! Но вы правы – в глубине души я очень серьезная! И все мое легкомыслие – лишь средство самозащиты, которое я не могу не использовать. Как говорит мистер Пойзер, мне надо бы заново родиться, чтобы стать другой. Но Джонас открыл для себя мое «я» и любит меня такой, какая я есть, со всем моим «легкомыслием» и прочими недостатками. И я его люблю. Никогда в жизни я не была удивлена больше, когда вдруг осознала, что люблю его! Влюбиться в некрасивого мужчину! Итак, я ограничилась лишь одним поклонником, которого зовут Джонас! Но, вообще-то, можно называть его просто Джо. Это звучит лучше. А вот Алонсо никак не переиначишь!..

– Да, кстати, а как же они, ваши Алек с Алонсо?

– О, я так прямо и заявила им на рождественских каникулах, что не собираюсь выходить замуж ни за кого из них! Теперь мне и мысль о том, что я никак не могла решить эту дилемму, кажется смешной. Но они… так расстроились! И я дала волю слезам: мне стало их обоих очень жалко! Но на земле есть только один мужчина, за которого я готова выйти замуж. Однажды я приняла это решение, – и, между прочим, мне это не составило особого труда! В правильности этого решения я ничуть не сомневаюсь, и, заметьте, – я все решила без посторонней помощи!

– И вы намерены быть такой решительной всегда?

– Вы имеете в виду, стану ли я отстаивать собственное мнение? Трудно сказать. Кстати, Джо дал мне один ценный совет. Он говорит, что если сомнения когда-нибудь начнут одолевать меня, нужно просто закрыть глаза и попробовать представить, в каком свете мне захочется видеть ту или иную ситуацию, когда я буду… восьмидесятилетней! Во всяком случае, Джо достаточно быстро соображает, так что у нас… есть кому принимать решения!

– А как к этому отнеслись ваши родители?

– Отец много об этом не говорил. Он вообще считает, что я все делаю правильно! А вот матушка моя позволила себе высказаться! Язычок у нее, как и нос, такой же, как у всех Бирнов!.. Но все утрясется!

– Вам придется от многого отказаться, Фил, когда вы станете женой мистера Блейка.

– Главное, у меня будет ОН сам! До остального мне и дела нет! Через год, в июне, мы поженимся. Весной, как вам известно, Джо оканчивает свое обучение в Санкт-Колумбии. Затем он собирается работать в маленькой церквушке на Паттерсон-стрит, в трущобах. Представьте меня в трущобах, Энни! Но я поеду с ним туда, или на край света, в Гренландию, в ледяные горы – мне все равно куда!

– Перед вами девушка, которая и думать не хотела о том, чтобы выйти замуж за небогатого человека! – сказала Энни, обращаясь к молодой сосенке.

– Не вспоминайте о моих прошлых ошибках! Вот увидите, и в бедности, как и в богатстве, я останусь такой же веселой! Научусь готовить и шить одежду. Пока жила в Пэтти-Плейс, я успела стать настоящим экспертом по магазинам. А когда-то я даже преподавала в воскресной школе почти целое лето! Тетя Джеймсина говорит, что с карьерой Джо будет покончено, если он женится на мне. Но я так не думаю. Конечно, я не очень хозяйственная, но зато умею общаться с людьми, и они меня любят. А это гораздо важнее! В Болинброке есть один дядечка, который страшно шепелявит, когда читает молитвы в церкви. Он любит приговаривать: «Если не можешь гореть, как швеча – пусть даже электришеская! – тогда твой удел быть подсвешником!» Так вот, я собираюсь стать ма-аленьким подсвечником для Джо!..

– Фил, вы – не исправимы!.. Милая моя, я так вас люблю, что не в состоянии произносить все эти прекраснодушные поздравительные маленькие спичи! Но сердце мое переполняет счастье. Я так за вас рада!

– Знаю. Я читаю все в этих больших серых глазах; по ним я сужу о всей искренности вашей дружбы, Энни! И когда-нибудь в моих глазах будет столько же радости… за вас! Так вы выйдете за Роя?

– Дорогая моя Филиппа, вы помните ту историю о знаменитой Бетти Бакстер, которая оставила мужчину, не дожидаясь, пока он сам в ней разочаруется. Так вот, не собираюсь я повторять «подвиг» вышеупомянутой леди!.. Мне же не достаточно ясны его мотивы, так что не хочу торопить события, уже сейчас ответив ему «да» или «нет».

– Да все в Редмонде прекрасно знают, что Рой без ума от вас! – лукаво улыбнулась Фил. – И вы тоже его любите, Энни, не правда ли?

– Я?.. Думаю, что да, – медленно, с неохотой ответила та. Она должна была бы покраснеть, сделав такое признание, но не покраснела. Но зато кровь ударяла ей в голову всякий раз, когда кто-нибудь в ее присутствии заговаривал о Гильберте Блифе и Кристине Стюарт. Но ведь эти двое ровным счетом ничего не значили в ее жизни! Но Энни и не пыталась «копнуть глубже» и понять причину того, что она так краснеет. Что касается Роя, то, естественно, она в него влюблена. По уши… Это и понятно, ведь разве он не был ее идеалом? Кто же устоит против блеска черных очей и этого бархатного голоса? Разве половина всех редмондских студенток не завидовала ей по-черному? А какой милый сонет он сочинил и прислал ей на день рождения вместе с букетом фиалок! Энни выучила его наизусть. Конечно, это был не шедевр, но – неплохая работа. Уровня Шекспира или Китса Рою, конечно, не удалось достичь, даже Энни, чья любовь не была достаточно сильна, чтобы ослепить ее, это признавала. Но в модном журнале оно имело бы успех. И посвящено оно было ей, Энни Ширли, а не Лауре, Беатриче или Афине-Палладе… Подобно музыкальной каденции, в сонете многократно повторялось, что глаза ее – словно две утренние звезды, румянец на щеках может соперничать с закатами, а губы ее – краснее роз, что растут в Эдеме… Этот сонет был таким романтичным, что Энни всякий раз трепетала, читая его.

Гильберт и не мечтал никогда написать что-нибудь подобное, скажем, о ее бровях… Зато Гил понимал шутки. Однажды она рассказала Рою одну смешную историю, но тот не понял юмора. Она невольно вспомнила, как долго они с Гильбертом хохотали над этой шуткой, и подумала, каково прожить всю жизнь с человеком, у которого напрочь отсутствует чувство юмора… Но кто же ожидает, что у меланхоличного, загадочного Принца вдруг обнаружится чувство юмора? Может, это ему и не нужно?

Глава 28. Июньский вечер

– Интересно, каким бы стал этот мир, если бы в нем никогда не кончался июнь? – весело произнесла Энни, проходя через цветущий, благоухающий сад в сумерках одного июньского дня. Марилла с миссис Линд сидели на ступеньках крыльца, вспоминая похороны миссис Сэмсон Коутс, с которых они только что вернулись. Дора чинно восседала между дамами и прилежно зубрила урок. Дэви полулежал на травке с видом заправского хиппи. Вот только он что-то часто хмурился; его единственная, забавная ямочка на подбородке куда-то исчезала, когда он был в депрессии.

– Да вам бы это до смерти надоело, – отозвалась Марилла, зевая.

– Согласна с вами; но сейчас мне кажется, что прежде, чем все это нам надоело, много бы воды утекло. Вы только посмотрите, какой дивный вечер! Вот если бы он никогда не кончался! Июнь любят все. Мальчик Дэви, скажи, почему в период цветения всей земли на твоем лице – ноябрьская меланхолия?

– Я страшно устал от жизни, – мрачно заявил юный пессимист.

– Это в десять-то лет?! Душа моя, как это грустно!

– Я не шучу, – с достоинством сказал Дэви. – Просто я обес-обес-обескуражен, вот!

Дэви благополучно закончил это длинное, «взрослое» слово, которое ему было так непросто выговорить.

– Но почему, из-за чего? – допытывалась Энни, подсаживаясь к нему на травку.

– Это все из-за новой училки, которая заменяет заболевшего мистера Холмса! Задала на дом десять задачек до понедельника. Завтра весь день придется над ними корпеть! Это не честно – задавать задания на субботу! Милти Боултер говорит, что он бы не стал их делать, но Марилла считает иначе. Терпеть не могу эту мисс Карсон!

– Нельзя отзываться в подобном тоне о своих учителях, Дэви Кейт! – строго сказала Рейчел Линд. – Мисс Карсон – прекрасный педагог и приятная молодая женщина! С ней – все в порядке!

– Звучит не слишком заманчиво, – усмехнулась Энни. – Люблю людей, у которых есть хоть какие-нибудь слабости! Но я лучшего мнения о мисс Карсон, чем вы, дражайшая миссис Линд! Вчера вечером я понаблюдала за ней во время молитвенного собрания. В глазах у нее теплился лукавый огонек! Ну, Дэви-бой, не падай духом! Грядет новый день, а я тебе помогу разделаться с задачками, если еще сама не забыла, что к чему! А сейчас не стоит тратить этот драгоценный час на арифметику, когда над миром опустились волшебные сумерки!

– Ладно, не буду, – охотно согласился Дэви, воспрянув духом. – Если вы и взаправду поможете мне с задачками, я успею порыбачить вместе с Милти! Лучше б похороны старой тетушки Атоссы состоялись завтра, а не сегодня! Мне очень хотелось поприсутствовать на них, потому что мама Милти сказала, что тетушка Атосса встанет из гроба, чтобы «сказать пару ласковых» всем ротозеям, которые пришли поглазеть на то, как ее будут хоронить. Но Марилла сказала, что она так и не встала.

– Бедная Атосса тихо и мирно спала в своем гробу, – строго сказала миссис Линд. – У нее никогда еще не было такого благостного вида. Так-то вот. Не так уж много по ней было пролито слез, да упокоит Господь ее бедную старую душу! Райты рады были от нее… избавиться, и не могу утверждать, что я их осуждаю за это!

– Как это ужасно – покидать этот свет и не оставить на земле никого, кто оплакивал бы твой уход! – сказала Энни, вздрагивая.

– Никто, за исключением ее родителей, никогда не любил бедную Атоссу, даже ее муж, – заметила миссис Линд. – Она была его четвертой женой… Кажется, у него вошло в привычку жениться время от времени. Но прожили они вместе всего несколько лет. Врач говорил, что муж Атоссы скончался от диспепсии, но я-то думаю иначе: во всем виноват ее острый язычок! Бедолага, она собирала все сплетни о своих соседях, но себя-то так и не изучила! Ну, вот ее не стало. Но скоро нас ожидает радостное событие: Диана выходит замуж.

– Мне и смешно, и страшно думать о том, что Диана действительно скоро станет замужней дамой… – вздохнула Энни, обхватывая руками колени и глядя сквозь просвет между деревьями на освещенное окошко Дианы.

– Ничего смешного и тем более страшного в этом нет. Она же будет счастлива! – возразила миссис Линд. – У Фреда Райта – образцовая ферма, да и он сам – отличный парень! С него некоторым пример надо брать!

– Да уж, он совсем не похож на того полудикого, испорченного изгоя, которого Диана хотела когда-то избрать себе в мужья, чтобы его перевоспитывать! – улыбнулась Энни. – Фред – парень что надо!

– Так и должно быть. Неужели вы хотели бы, чтобы Диана и в самом деле вышла замуж за какого-нибудь изгоя? Вы и сами за такого не вышли бы, ведь правда?

– Что верно – то верно! Конечно, за испорченного парня я бы ни за что не пожелала выходить. А вот за такого, кто мог бы стать таким, но не стал, – еще подумала бы!

– Ну, когда-нибудь, я надеюсь, вы опомнитесь, – сказала Марилла с горечью.

Ее постигло глубокое разочарование, когда она узнала о том, что Энни отказала Гильберту Блифу. По Эвонли поползли слухи об их размолвке, и никто не знал, какая сорока принесла их на хвосте… Возможно, Чарли Слоан догадался и брякнул где-нибудь, и в конце концов слухи подтвердились. А может та же Диана доверила все своему Фреду, а тот и проговорился… Так или иначе, тайное стало явным. Миссис Блиф больше не спрашивала у Энни, как там ее сын, ни с глазу на глаз, ни на людях. Она приветствовала ее весьма холодным поклоном. Энни, которая всегда любила эту веселую, беззаботную женщину, в тайне очень переживала то, что их отношения сделались такими натянутыми. Марилла промолчала, но вот миссис Линд «пилила» Энни до тех пор, пока не узнала от мамаши Муди-Спургеона МакФерсона свежую сплетню, – что де у Энни в колледже завелся новый «хахаль», который якобы богат, красив и добропорядочен одновременно. Только тогда миссис Линд поостыла, хотя в глубине души она продолжала жалеть, что Энни не остановила свой выбор на Гильберте. Богатство, конечно, еще никому не помешало. Но даже практичная миссис Линд не смогла бы утверждать, положа руку на сердце, что оно уж столь необходимо для счастья. Ну, ежели Энни и впрямь любит Прекрасного Незнакомца больше Гила, – тогда и говорить не о чем. Но миссис Линд почему-то боялась, что Энни собирается совершить роковую ошибку и выйти замуж по расчету. Марилла же знала Энни слишком хорошо, чтобы допустить, что подобное могло прийти ей в голову. Но она чувствовала, что что-то в этом мире не так.

– Пусть будет, что будет, – мрачно сказала Рейчел Линд. – Иногда случается то, чего никак не ждешь! Боюсь, если божественное провидение сейчас не вмешается, все в ее жизни так и пойдет наперекосяк! Так-то вот.

Миссис Линд вздохнула. Она в этом случае не очень надеялась на помощь божественного провидения, а сама что-либо изменить была не в силах.

Энни пошла к Потоку Дриады и уселась среди папоротников на корнях большой березы, на которых они часто сидели вместе с Гильбертом в былые времена. На сей раз он снова устроился работать на лето в офис одной газеты, и в Эвонли без него было скучновато. Он не прислал Энни ни одного письма, и она тосковала по ненаписанным письмам Гильберта. Ну, Рой, конечно, писал два раза в неделю. Его письма были совершенны и по форме, и по содержанию, и идеально подошли бы для мемуаров или биографии. Когда Энни читала их, она чувствовала, что влюблена в него больше, чем когда бы то ни было. Но сердце ее никогда не начинало биться чаще и сильнее, при виде его писем, как оно забилось однажды, когда миссис Хайрэм Слоан вручила ей письмо, адрес на котором был написан черной ручкой вертикальным почерком Гильберта. Энни поспешила распечатать конверт в своей восточной комнатке, но обнаружила внутри только копию какого-то отчета о заседании одного из кружков колледжа. Больше ничего – ни одной строчки! – в этом «письме» не было. Энни презрительно фыркнула и села писать особенно нежное послание Рою.

Через пять дней Диана должна была вступить в законный брак. В усадьбе Очард Слоуп царила веселая суматоха; все что-то жарили, парили, варили и тушили, одним словом, готовились закатить пир на весь мир. Энни, разумеется, должна была стать на свадьбе подружкой невесты; об этом Диана с Энни условились еще двенадцать лет тому назад!

Жених решил, что лучше шафера, чем Гильберт Блиф, ему не найти. Гил должен был приехать из Кингспорта специально, чтобы попасть на свадьбу. Энни пребывала в радостном возбуждении, готовясь к этому знаменательному событию, и в то же время сердце девушки сжималось от тоски, стоило ей подумать, что она теряет близкую подругу. Диана переезжала в дом, который находился на расстоянии двух миль от Грин Гейблз. Они никогда уже не будут так близки, как раньше! Энни взглянула на освещенное окно Дианы. Сколько лет оно служило ей счастливым «маяком»! Но вскоре в нем лишь будут отражаться всполохи летних закатов, – не более того!

Из серых глаз Энни выкатились две большие, горькие слезинки.

«Как же ужасно, что люди взрослеют, женятся и… МЕНЯЮТСЯ!» – подумала она.

Глава 29. Свадьба Дианы

– Поверьте мне, подойдут только розовые розы, – сказала Энни, завязывая белой ленточкой букет Дианы. Обе они находились в комнатке наверху в западном крыле Очард Слоуп. – Это цветы любви и преданности!

Диана волновалась, стоя посреди комнаты в подвенечном платье. Казалось, ее чудные темные кудри прихвачены морозом: это на них легла тонкая полупрозрачная фата. Энни закрепила ее на голове подруги и вдруг вспомнила свои детские мечты о том, как все это должно происходить.

– Я все себе примерно так и представляла много лет тому назад. И тогда я дала волю слезам, понимая, что эта свадьба разлучает нас с вами, – усмехнулась Энни. – Вы, Диана, – невеста моей мечты. А фата у вас – словно белый туман! И я – подружка невесты! Но, увы, рукава «подкачали»: они вовсе не буфы, как в детских мечтах. Впрочем, сойдут и эти, короткие, кружевные! Они даже красивее. Сердце мое – целехонько, да и Фреда я не ненавижу…

– Энни, мы ведь не навеки расстаемся! – заметила Диана. – И уеду я не за тридевять земель. Мы, как и прежде, будем любить друг друга. Помните, как когда-то мы поклялись, что всегда останемся друзьями, несмотря ни на что? И мы сдержали эту клятву, не правда ли?

– Да. Мы стали настоящими, преданными подругами и научились дружить красиво. И мы с вами, малышка Ди, ни разу не запятнали ее ни единой ссорой, равнодушием или просто грубым словом. И мне очень хотелось, чтобы так продолжалось всегда. Но теперь все будет несколько иначе. У вас появятся новые интересы, а я отступлю на задний план… Но, как любит повторять миссис Линд: «Такова жизнь!» Кстати, она презентовала вам одно из своих любимых лоскутных одеял – с полосками табачного цвета. Она многозначительно заявила, что когда я тоже соберусь замуж, то она и мне подарит точно такое же!

– Жаль только, что я уже не смогу быть подружкой на вашей свадьбе! – вздохнула Диана.

– Фил тоже предложила мне стать подружкой невесты на ее свадьбе с мистером Блейком, через год. И все, пора остановиться. Вам же известна поговорка: «Трижды подружка не станет невестой»! – сказала Энни, выглянув в окно и залюбовавшись розово-белым цветением в саду. – Вы готовы, Диана? Идет священник…

– О, Энни! – пролепетала невеста, внезапно становясь белая, как мел, и начиная дрожать мелкой дрожью. – О, я так волнуюсь! Боюсь, мне этого не вынести! Я точно упаду в обморок!

– Только попробуйте! Если вы свалитесь где-нибудь, я подтащу вас к бочке с водой и утоплю в ней! – пригрозила Энни. – Ну, взбодритесь, родная! Свадьба – это не смертельно; многие через это проходят рано или поздно, – и выживают! Берите пример с меня, спокойной и уравновешенной!

– Ладно, мисс Энни Ширли, посмотрим, что будет с вами, когда вас постигнет та же участь! Дайте-ка лучше мой букет! Кажется, отец поднимается наверх! Энни, фата на месте? Очень я бледная?

– Вы – просто прелесть! Малышка Ди, поцелуйте меня в последний раз! Никогда больше Диана Берри не подарит мне поцелуй!

– Но Диана Райт – обязательно! Идемте, мама уже зовет меня, слышите?

Энни, в своем красивом наряде, спустилась по узкой, старой лестнице в гостиную, рука об руку с Гильбертом Блифом. Встретились они, до начала церемонии, наверху, рядом с комнатой, где Диана переодевалась. Им не удалось повидаться до того, поскольку Гильберт в тот же день приехал из Кингспорта и попал прямо «с корабля на бал». Они сердечно пожали друг другу руки. Гил неплохо выглядел, хотя Энни заметила, что он сильно похудел. Но бледным он не был. Когда Энни, в своем легком белом платье, с ландышами в пышных блестящих волосах шла к нему через холл, молодой человек сильно покраснел. Когда они вместе вошли в гостиную, все восхищенно зашептались.

Впечатлительная Рейчел Линд тихо сказала Марилле:

– Какая пара! Глаз не оторвать…

Затем появился Фред, щеки которого стали пунцовыми от волнения. Мистер Берри ввел Диану… Невеста не упала в обморок, и вообще ничего такого, что могло бы прервать церемонию, не произошло.

После того, как завершилась торжественная часть, все долго веселились и отведали праздничного угощения. Поздно вечером молодые отправились в свой новый дом, а Гильберт пошел проводить Энни в Грин Гейблз, и луна освещала им путь. Казалось, во время этого радостного вечера, в их отношения вновь вернулось что-то от их старой доброй дружбы. Как же хорошо было опять идти с Гилом по той дороге, по которой они не раз ходили вместе в прежние времена.

В ночной тишине они слышали, как розы что-то нежно шептали друг другу, маргаритки весело смеялись, а травы гудели, словно орган. Столько звуков, и все они сливаются в ночную мелодию! Волшебный лунный свет, освещая знакомые поля, преображал весь мир вокруг.

– Не хотите пройтись по Аллее Влюбленных прежде, чем мы разойдемся по домам? – спросил Гильберт, когда они шли по мосту через Озеро Сияющих вод. Луна отражалась в Озере, и, казалось, на дне его лежит огромный золотой шар…

Энни охотно согласилась.

Аллея Влюбленных в ту ночь словно была перенесена в реальность из далекой заоблачной страны. Белое олово лунного света струилось по земле, и все вокруг скрывало какую-то тайну… Энни вспомнила те времена, когда оставаться наедине с Гилом на Аллее Влюбленных было не безопасно… Но Рой и Кристина сделали свое дело, и теперь от «опасности» не осталось и следа. Энни поймала себя на том, что уж слишком много думает о Кристине, когда они болтали с Гильбертом о том – о сем. Несколько раз они любезно раскланялись с Кристиной, во время случайных встреч в Кингспорте. Энни была с ней очень мила, а та, в свою очередь, – с Энни. Отношения между ними установились теплые, но в дружбу они так и не переросли. Возможно, Кристина не была ее «родственной душой».

– Собираетесь провести в Эвонли целое лето? – поинтересовался Гильберт.

– Нет. На следующей неделе уезжаю в Валей-Роуд, на восток. Эстер Хейфорн попросила меня заменить ее на занятиях с июля по август. У них в школе ввели летнюю практику, а у Эстер проблемы со здоровьем. Так что я поработаю вместо нее. В общем, все к лучшему. Знаете ли, я начинаю чувствовать себя в Эвонли, как «человек со стороны». Очень грустно, но, увы, это так! Столько детей выросло – словно не по дням, а по часам – за последние два года. Они уже стали взрослыми – молодыми мужчинами и женщинами. Многие из моих учеников уже тоже «оперились». Мне кажется, что я такая старая, когда вижу их в тех местах, где мы с вами и другими одноклассниками вместе гуляли!

Энни рассмеялась и вздохнула. Ей казалось, что она и впрямь такая старая, мудрая, много испытавшая в жизни, что лишний раз доказывало, как она еще молода и не опытна! Ах, как бы ей хотелось, чтобы вернулись те веселые деньки, и она снова одела розовые очки, через которые тогда смотрела на мир. Что-то ушло из ее жизни, исчезло безвозвратно… Где вы, мечта, надежда и былые иллюзии?

– Такова жизнь, – сказал Гильберт как-то рассеянно. Возможно, в тот момент он думал о Кристине. Во всяком случае, так показалось Энни. Как же одиноко теперь будет в Эвонли! Даже Диана покидает ее!

Глава 30. Амурные дела миссис Скиннер

Энни сошла с поезда на станции Валей-Роуд и посмотрела по сторонам, в надежде, что ее встречают. Она должна была остановиться у некой мисс Дженет Свит, – по крайней мере это следовало из письма Эстер. Но, похоже, на станции ее не оказалось. И тут Энни увидела пожилую даму, сидевшую в телеге, среди мешков с письмами. Она весила, по крайней мере, фунтов двести, – никак не меньше!

Ее круглое лицо напоминало полную луну, и его черты разобрать было довольно трудно. Одевалась она по моде десятилетней давности. На ней были черное кашемировое платье из плотной шерсти, маленькая запылившаяся шляпка из черной соломки, украшенная желтыми бантиками, и грязные вязанные перчатки черного цвета.

– Эй! – окликнула она Энни, взмахивая при этом своим кнутом. – Это вы приехали, штобы поработать в школе в Валей-Роуд?

– Да…

– Так я и знала! В Валей-Роуд все учительницы – хорошенькие, в отличие от Миллерсвиля, где работают одни страшилки. Дженет Свит попросила меня сегодня утром вас встретить. Ну я и сказала: «Всегда пожалуйста!» Если только вы не побоитесь ехать на этой колымаге! Она и так вся завалена этими почтовыми мешками, а тут еще я, с моими габаритами!.. Уж я-то покрупнее своего Томаса. Подождите минутку, мисс, надо утрамбовать как-то мешки, штобы вы могли втиснуться между ними. До дома Дженет – всего пара миль. Мальчишка-слуга ее соседей заберет сегодня со станции ваш багаж… Кстати, меня зовут Амелия Скиннер!

Энни позволила усадить себя между мешков, стараясь не показывать свою улыбку.

– А ну, пошла! – скомандовала миссис Скиннер, подхлестывая черную кобылу вожжами, которые были крепко зажаты в ее маленьких ручках.

Она продолжала, обращаясь к Энни:

– Первый раз ездила за почтой. Томас сажает репу, так што попросил меня забрать эти мешки. Пришлось мне поехать. Да тут особо нечаго и делать-то: сидишь да смотришь! Мне даже удалось перекусить в закусочной. Скушновато, конешно. Вначале я сидела и думала, а после – просто сидела. И все дела! А ну, кобыла, пошевеливайся! Нам надо попасть домой поскорей! А то Томасу всегда так одиноко, когда меня рядом нет. Мы не так уж давно жанаты…

– Неужели? – воскликнула Энни, стараясь проявить живой интерес.

– По правде сказать, всего месяц… Но Томас так за мной ухаживал! Сплошная романтика!

Энни попыталась представить миссис Скиннер в тот момент, когда ей признаются в любви, и ничего у нее из этого не вышло.

– О! – протянула она неопределенно.

– Да, да! А знаете, у него ведь был соперник!.. А ну, пошла, старая кляча!.. Я так долго вдовствовала, што все думали – это безнадежно. Но когда моя девка, а она, как и вы – учительница! – отправилась работать в школу на западе, меня начала грызть тоска. Так што идея о новом браке мне пришлась по душе. А тут и Томас появился – как раз кстати! Ну, в общем, он ко мне ходил, и еще один, котораго звали Вильям Обадия Симан. Долгонько я не могла решить, кто мне подойдет лучше. Они все ходили и ходили, а я все думала да гадала и еще злилась, потому што никак не могла решить! Вильям этот был состоятельным мужиком, – и дом хороший, да и внешность подходящая. Одним словом, завидный жених!.. А ну, пошла, старая кляча!

– Ну и почему же вы за него не вышли? – поинтересовалась Энни.

– Да так ведь он-то меня не любил! – со всей серьезностью ответила миссис Скиннер.

Энни широко раскрыла глаза и с любопытством посмотрела на нее. Нет, миссис Скиннер вовсе не шутила, на губах ее не было и тени улыбки. Она просто делилась жизненным опытом.

– Три года он тоже вдовствовал, а сестра его… ишачила на него! Но потом она вышла замуж, и он решил подыскать ей замену… Дом-то у него – што надо! В таком и поишачить можно. Прямо хоромы! Што же касаемо моего Томаса, то он – нищий. О доме его только и можно сказать, што его крыша не протекает… в сухую погоду… Да нет, воо-ще домик – картинка, ничего себе! Ну да мне было все равно, ведь я влюбилась в Томаса, а наши дела с В.О. и гроша ломаного не стоили! Я долго спорила… сама с собой!.. «Ну, Кроу, – говорила я себе, так как фамилия моего первенького была Кроу, – ты можешь выйти за богатого, если захочешь, но потом пеняй на себя. Не могут же люди жить под одной крышей, ни капельки друг друга не любя! Лучше-ка выходи ты за Томаса. Он любит тебя, а ты – его, што еще для шчастья надо?..» А ну, давай, черная кобылица!.. Так я прямо и заявила Томасу, што готова взять его в мужья! Когда я приняла это решение, то не отваживалась даже взглянуть в сторону хором В.О., так как боялась новых соблазнов. А теперь мне и дела до них нет! Я просто счастлива с Томасом, – и все тут. А ну, вперед, ты, черная бестия!

– А как этот удар пережил Вильям Обадия? – спросила Энни.

– Ну, посуетился малость… Но он собирается обзавестись тощей служаночкой из Миллерсвиля, которая уж точно его окрутит. Она будет ему лучшей женой, чем его первая. Да он и не хотел жениться на ней! Просто уступил увещеваниям отца да и сделал ей предложение, не сомневаясь, что она скажет: «Нет». А она возьми да согласись! Вот так в жизни и бывает!.. Давай, давай, черная кляча!.. Хозяйничала она превосходно, но скряга была та еще! Носила одну и ту же шляпку целых восемнадцать лет! А когда купила себе новую, В.О. даже не узнал ее, встретившись с ней на дороге!.. А ну, давай быстрей, ты, кляча!.. Значит вот, хорошо, што я от него отделалась. А то мучилась бы потом всю жизнь, как моя бедняжка-кузина, Джейн-Энн! Кузина моя вышла замуж по расчету; мужа она нисколько не любила, и жизнь у нее теперь хуже собачьей! На прошлой неделе она зашла ко мне и так прямо и сказала: «Завидую я тебе, Сара Скиннер.» Сара – это еще одно мое имя. Так вот, она продолжала: «Лучше жить с милым в шалаше на обочине дороги, чем в хоромах с нелюбимым мужем!» Да, у Джейн мужик-то ничего, только странный какой-то! Термометр показывает девяносто градусов, а он одевает меховое пальто! Единственный способ заставить его делать то, што нужно тебе, это настаивать на том, штоб он сделал как раз наоборот. Но между ними нет любви, а значит, все острые углы выступают наружу… А ну-ка, давай, черная кобылица!.. Вон там, в лощине, домик Джейн. Она называет свою усадьбу Уэйсайдом. Не правда ли, ничаго местечко? Небось, вы не прочь вылезти из телеги! Поди, эти почтовые мешки намяли вам бока?

– Что верно – то верно… Но мне очень понравилось с вами ехать! – искренне призналась Энни.

– Сейчас я вас высажу! – сказала миссис Скиннер, весьма польщенная. – Дома похвастаюсь перед Томасом, што вы оценили мою езду! Он всегда так неловко себя чувствует, когда кто-нибудь делает мне комплимент!.. А ну, пошла, старушка!.. Тпру! Вот мы и приехали. Надеюсь, в школе у вас все будет в порядке, мисс! Вон тропинка через болото. По ней вы выйдете прямо к дому Дженет. Но будьте осторожны: если разок оступитесь и попадете в эту чавкающую черную жижу – пиши пропало. Никто о вас не услышит аж до Страшного Суда. Вот так же сгинула корова Адама Пальмера… А ну, пошла, старая кляча!

Глава 31. Энни к Филиппе

«Энни Ширли приветствует Филиппу Гордон!

Дорогая моя, самое время написать Вам, что здесь со мною происходит! Итак, пишет вам простая, сельская учительница, преподающая в Валей-Роуд! Живу я с мисс Дженет Свит в Уэйсайде. Дженет – симпатичная, и у нее – добрая душа. Она довольно рослая, но не слишком высокая. Крепкая, склонная к полноте, хотя ей пока нечего бояться стать тучной. Волосы у нее мягкие, каштановые, вьющиеся, но она предпочитает собирать их в пучок. В них уже просматривается седина. Лицо у нее светлое, а щеки всегда покрыты румянцем. Глаза – как незабудки – такого же голубого цвета. Кроме того, она превосходная хозяйка и любит традиционную кухню. Ей и дела нет до того, что мы можем скончаться от расстройства пищеварения, если она по-прежнему будет обильно кормить нас жирной пищей…

Она мне нравится, и, кажется, я ей – тоже. У нее была сестра, которую тоже звали, как и меня – Энни. Но она умерла молодой. Так что Дженет любит меня еще и потому, что меня зовут так же.

«Рада вас видеть! – быстро приветствовала она меня, когда я вошла во двор ее дома. – Но вы совсем не такая, какой я ожидала вас увидеть! Я-то думала, что вы тоже темненькая! Моя сестра Энни была брюнеткой. А вы – рыжеволосая!»

В течение первых нескольких минут мне казалось, что я вскоре разочаруюсь в Дженет. Но потом я напомнила себе, что уже давно избавилась от комплекса, связанного с цветом моих волос, и нечего мне, только из-за упоминания о нем, отворачиваться от людей. Возможно, слово «каштановые» отсутствует в лексиконе Дженет Свит.

В Уэйсайде мне нравится. Сам домик – маленький, и стены его окрашены в белый цвет. Он расположен в уютной лощине, в стороне от дороги. Между дорогой и домом разбиты сад и цветник, – все вперемешку. Крыльцо украшено раковинами двустворчатых моллюсков, – Дженет называет их, почему-то, «соколами». Плющ пятилистный увивает стены, а на крыше даже растет мох. Моя комнатка – рядом с гостиной. Она довольно уютная, и в ней достаточно места и для кровати и для… меня. Над изголовьем кровати висит картина, на которой изображен Робби Бернс у могилы Мэри Хайлэнд, под сенью огромной плакучей ивы. Его лицо – такое печальное! Не мудрено, что мне снятся дурные сны. В первую ночь мне снилось, что я разучилась СМЕЯТЬСЯ, представляете?! Гостиная тоже крохотная, но уютная. Одно окно заслоняет развесистая ива, так что в комнате царит полумрак, и она напоминает изумрудный грот. На креслах – такие симпатичные чехлы, а на полу – веселенькие коврики. Книги и картотека аккуратно расставлены на круглом столе, а на камине – вазы с засушенными травами. Там же, на камине, между вазами, лежат впечатляющие фрагменты надгробий: всего их пять, увековечивающих память отца и матери Дженет, ее брата, сестры Энни и одного работника, который скончался совсем недавно. Так вот, если меня вдруг упекут в психушку на днях, знайте, – тому виной эти погребальные медальоны!

Но, в общем и целом, меня здесь все устраивает. Поэтому, Дженет любит меня, а бедняжку Эстер она терпеть не могла из-за того, что та считала, что вредно для здоровья жить в темных комнатах, и отказывалась спать на перинах. Я же ничего против них не имею, – наоборот, чем они выше, тем лучше я себя чувствую. Дженет говорит, что ей доставляет удовольствие смотреть, как я ем. Она очень боялась, что я уподоблюсь мисс Хэйфорн, которая на завтрак ела только фрукты и пила горячую воду, а Дженет пыталась отучить готовить жареную пищу. Эстер – хорошая девушка, но она с причудами. Вся проблема в том, что она страдает недостатком воображения и… расстройством пищеварения.

Дженет заявила, что я могу приглашать в гости молодых людей, когда мне вздумается. Она подчеркнула, что гостиная – в моем распоряжении. Но не думаю, что у меня будет так уж много посетителей. Я пока еще не видела ни одного парня в Валей-Роуде, за исключением разве что молодого поденщика соседей – Сэма Толивера. Он очень высокий, худощавый, и волосы у него вечно взъерошенные. Мы с Дженет как раз вышивали на крыльце одним вечером, когда он вдруг пришел, уселся на садовом заборе и просидел, не слезая, битый час!

За весь вечер он произнес только следующее: «Хотите мятных лепешек, мисс? Съел – и пошел!» и «А пошто это трава-мурава такая высокая вокруг?.. Н-да!»

Здесь я стала свидетельницей одного романа. Вечно невольно подталкиваю влюбленных друг к другу и оказываюсь замешанной в амурные дела. Мистер и миссис Ирвинг так и заявили, что они мне обязаны своей свадьбой. А миссис Стефен Кларк из Кармоди рассыпалась передо мной в благодарностях за один совет, который, если б не я, то ей бы дал кто-нибудь другой… Но вот кому я действительно помогла перейти от многолетних ухаживаний к… делу, так это Людовику Спиду. Кто-кто, а они с Теодорой Дикс и в самом деле кое-чем мне обязаны.

Но на сей раз я – просто пассивный наблюдатель. Когда я попыталась вмешаться, то только все напортила. Так что пусть все идет, как идет. Расскажу, чем дело кончилось, при встрече».

Глава 32. Чаепитие у миссис Дуглас

В первый четверг после приезда Энни в Валей-Роуд, Дженет предложила ей вечером сходить на молитвенное собрание. Дженет, готовясь его посетить, разрядилась в пух и прах и благоухала, как роза. Она надела светло-голубое муслиновое платье, все в фиалках и с многочисленными оборками. Да, экономной Дженет пришлось раскошелиться на свой наряд!

Одна шляпка из итальянской соломки с розочками и тремя белыми страусиными перьями «влетела ей в копеечку»! Энни пришла в крайнее изумление, увидев ее такой. Позднее, она обнаружила причину, которая была стара, как мир.

Оказалось, молитвенное собрание в Валей-Роуде посещали почти одни дамы. Помимо священника на нем присутствовали тридцать две женщины, два молодых недоросля и один мужчина. Энни поймала себя на том, что изучает его. Он не был ни красивым, ни молодым, ни представительным.

Свои чрезвычайно длинные ноги он норовил спрятать под стул, и еще он все время сутулился. Руки у него были слишком большие, волосы не мешало бы подстричь, а усы – как следует причесать. Но лицо его Энни понравилось. Оно казалось открытым и честным, а черты лица – достаточно правильными. А еще в нем была какая-то загадка, которую Энни, как ни пыталась, не могла разгадать. В конце концов она решила, что мужчина этот много перенес в жизни и выдюжил. Все это было написано на его лице, и еще то, что он терпелив, ироничен и предпочитает скорее сгореть на костре, чем уронить собственное достоинство.

Когда закончилось собрание, этот человек подошел к Дженет и спросил:

– Можно мне проводить вас до дома, Дженет?

Та взяла его под руку, так «робко и застенчиво, – рассказывала Энни позднее девчонкам в Пэтти-Плейс, – как шестнадцатилетняя, которую впервые провожает милый друг».

– Мисс Ширли, позвольте вам представить мистера Дугласа, – скованно произнесла она.

Тот кивнул и признался: «Я рассматривал вас во время молитвенного собрания и подумал, что вы за приятная молодая леди!»

В устах девяносто девяти человек из ста подобная реплика прозвучала бы слишком дерзко; но мистер Дуглас разговаривал с ней так вежливо, что девушка восприняла его слова, как изысканный комплимент. Она благодарно улыбнулась и поспешно отступила в тень с освещенной луною дороги.

Итак, у Дженет есть поклонник! Энни это очень обрадовало. Дженет могла бы стать образцовой женой: веселой, экономной, покладистой. К тому же, она – настоящий ас в кулинарии. Не может же Матушка-Природа допустить, чтобы такая женщина отцвела пышным цветом! И все впустую!

– Не хотите сходить вместе со мной к матери Джона Дугласа? – спросила Дженет на следующий день и добавила:

– Это он сам предложил. Его мать почти не встает с постели и никогда не выходит из дома. Но она очень компанейская дама и всегда рада видеть моих жильцов. Вы можете к нам присоединиться сегодня вечером?

Энни согласилась; но немного позднее, в тот же день, мистер Дуглас зашел, чтобы от имени своей матери пригласить их на чаепитие в субботу вечером.

– О, почему вы не надели то «фиалковое» платье? Оно такое красивое! – спросила Энни, когда они вышли из дома. День выдался жарким, и бедной Дженет, которая изнемогала под тяжелым, черным, кашемировым платьем, казалось, что ее поджаривают живьем. К тому же, она перевозбудилась.

– Боюсь, в нем я показалось бы старой миссис Дуглас чересчур легкомысленной. Ну, Джону и это платье нравится, – задумчиво добавила она.

Дом Дугласов располагался в полмили от Уэйсайда на вершине холма, открытого всем ветрам. Он был довольно большим и уютным; стоял он здесь испокон веков, – вестник старины, достойный самого почтительного отношения. Со всех сторон дом этот окружали кленовые рощи и сады. За ним виднелись амбары – также большие и аккуратные. Все здесь свидетельствовало о благополучии и процветании. Что бы ни означало терпение, написанное на лице Джона Дугласа, оно, по-видимому, никак не относилось к нужде и кредиторам!

Мистер Дуглас встретил их у дверей и повел в гостиную, в которой в огромном кресле, словно на троне, восседала его матушка.

Энни предполагала, что миссис Дуглас – такая же худая и высокая, как и ее сын. И ошиблась. Пожилая леди была довольно миниатюрной, с ясными голубыми глазами, по-детски очерченным ротиком и пухлыми, розовыми щечками.

Одетая в красивое, модное платье из черного шелка и кружевной капор, который так шел к ее белоснежным волосам, она напоминала старинную, прабабушкину куклу; плечи ее были укутаны в белую пушистую шаль.

– Здравствуйте, Дженет, дорогая! – любезно произнесла она. – Как я рада снова вас видеть!

Она подставила свое лицо для поцелуя и продолжала:

– О, а это новая учительница! Счастлива с вами познакомиться! Сынок мой пел вам дифирамбы до тех пор, пока я не начала ревновать, да и Дженет, должно быть, тоже!»

Бедная Дженет сильно покраснела, а Энни пробормотала в ответ что-то вежливое, что обычно говорят в подобных случаях. Затем они уселись в гостиной, и завязался светский разговор. Все почувствовали некоторую скованность, за исключением старой миссис Дуглас, у которой рот просто не закрывался. Дженет она посадила рядом с собой и время от времени гладила ее руку. Та смущенно улыбалась и чувствовала себя страшно неловко в своем нелепом платье; а Джон сидел молча и не улыбался.

За чайным столиком миссис Дуглас попросила Дженет разливать чай. Дженет покраснела еще больше, но сделала все как надо. Энни так описала Стелле угощение:

«Мы отведали холодного языка и цыпленка, а на сладкое подавали клубничное варенье, лимонник, пирожки с вареньем, шоколадный торт, пирожные с изюмом, слоеный пирог, фруктовый торт и еще массу всяких вкусностей, в том числе, пай с карамелью, кажется… После того, как я съела всего раза в два больше, чем мне хотелось, миссис Дуглас вздохнула и сказала, что больше у нее ничего нет, что могло бы удовлетворить мой аппетит.

«Боюсь, – заметила она мягко, – моя дорогая Дженет вконец избаловала вас своей стряпней. Никто в Валей-Роуд не осмелится соперничать с такой отменной кулинаркой! Не возьмете ли еще кусочек пирога, мисс Ширли? Вы же ничего не ели!»

И это после того, Стелла, как я проглотила порцию языка, одного цыпленка, три бисквита, примерно с полбанки варенья, кусок пирога, кучу маленьких пирожков и здоровый кусман шоколадного торта!»

После чая миссис Дуглас улыбнулась и велела Джону проводить Дженет в сад и срезать ей роз.

– А мисс Ширли пока любезно составит компанию больной старой женщине, – сказала она, со вздохом опускаясь в свое кресло. – К сожалению, это действительно так! Последние двадцать лет я страшно страдаю, и угасаю день ото дня!

– Как это ужасно! – воскликнула Энни, стараясь проявить сочувствие, но она почувствовала, что на самом деле выглядит просто глупо.

– В моей жизни были такие ночи, когда все думали, что я уже никогда не увижу рассвета, – серьезно продолжала миссис Дуглас. – Никто не знает, каким чудом мне удалось выкарабкаться. Только мне одной это известно… Но я не заживусь. Уставшая странница скоро найдет свой покой, мисс Ширли… Для меня – такая отрада думать, что у Джона будет хорошая жена, которая позаботится о нем, когда его матери не станет. Это огромное утешение, мисс Ширли!

– Дженет – прекрасная женщина, – с чувством сказала Энни.

– Да, это так. И характер у нее замечательный, – согласилась миссис Дуглас. – А хозяйка такая, какой я сама никогда не была! Мне здоровье не позволяло, мисс Ширли! Я так счастлива за Джона, что он сделал правильный выбор! Надеюсь и верю, что он будет счастлив! Он ведь у меня единственный, и его счастье для меня очень важно!

– Конечно, – не задумываясь ответила Энни. Первый раз в жизни ответ ее звучал несколько неестественно. И она не могла понять, почему. Казалось, ей совершенно нечего сказать этой милой, улыбающейся пожилой леди с ангельским лицом, которая дружески похлопывала ее по руке.

– Скорее приходите ко мне снова, милая Дженет, – с любовью произнесла миссис Дуглас при расставании. – Вы что-то редко к нам захаживаете! Но, надеюсь, на днях Джон снова приведет вас к нам. Гостите у нас хоть целый день, дорогая!

Энни, которая случайно взглянула на Джона Дугласа, слегка испугалась. Он выглядел так, словно его пытали, и при этом его мучители применяли самые изощренные орудия пытки. Она подумала, что он, скорее всего, заболел, и поспешила увести растерявшуюся Дженет.

– Не правда ли, старая миссис Дуглас – просто очаровашка? – сказала Дженет, когда они вышли на дорогу.

– Гм-м, – протянула Энни, которая все думала, почему Джон Дуглас выглядел так странно.

– Она, бедненькая, настоящая страдалица, – с чувством продолжала Дженет. – У нее время от времени бывают ужасные приступы. Джон постоянно находится в нервном напряжении. Он боится покидать дом надолго из-за того, что у его матушки может начаться приступ, а рядом никого не окажется, кроме девушки-служанки.

Глава 33. «И все-то он ходит и ходит…»

Через три дня Энни вернулась домой из школы и застала Дженет всю в слезах. Такой она ее видела впервые, и это ее обеспокоило.

– Что случилось? – испуганно спросила она.

– Мне… мне сегодня исполнилось сорок! – всхлипнула та.

– Ну и что из того? Вчера вам было почти сорок, но вас же это не беспокоило! – заметила Энни, стараясь скрыть улыбку.

– Но… но, – Дженет набрала в легкие побольше воздуха, – Джон Дуглас никогда не сделает мне предложение!

– Сделает! – как можно увереннее произнесла Энни. – Но дайте ему время, Дженет!

– Время! – повторила та с неподражаемой усмешкой. – У него было двадцать лет! Сколько ему еще нужно?

– Не подразумеваете ли вы, что Джон Дуглас ухаживает за вами уже целых двадцать лет?!

– Вот именно. И он ни словом не заикнулся о свадьбе! Нет, я уже оставила всякую надежду, что он на мне женится. Я никогда не жаловалась ни одному человеку, но чувствую, что пора мне выговориться, иначе совсем поедет крыша! Джон Дуглас начал ко мне ходить двадцать лет назад, еще до того, как умерла моя мать. Ну, он все ходил и ходил, и по прошествии какого-то времени, я начала готовить приданое: шила лоскутные одеяла и все такое… Но предложения он так и не делал, хотя упорно продолжал ходить. В этой ситуации я ничего не могла поделать. Моя бедная матушка умерла на восьмом году нашего знакомства с Джоном. Думала, может тогда он, наконец, мне откроется, я ведь осталась в этом мире совсем одна! Он очень добрый, внимательный и все для меня готов сделать… кроме предложения. И так продолжалось всегда. А люди ругали меня вовсю. Поползли слухи, что я отказываю ему де из-за того, что мать его тяжело больна, и я не хочу быть при ней сиделкой. Да я бы с радостью ею стала! Ну, да пусть их думают, что хотят. Пусть уж лучше ругают меня, чем жалеют! Господи, это так унизительно, что Джон не просит моей руки! Почему, скажите вы мне? Если б я только могла знать истинную причину, я бы так не убивалась!

– Возможно, это мать Джона хочет удержать его подле себя? – предположила Энни.

– Нет, она-то как раз хочет, чтобы он женился! Она все время подчеркивает, что мечтает, чтобы сын устроил свою личную жизнь до того, как она ляжет в могилу. Она периодически ему на это намекает, – да вы и сами все слышали! Я думала, что сгорю от стыда!

– Все это выше моего понимания, – беспомощно развела руками Энни. Она подумала о Людовике Спиде. Но случаи не были похожи, как не были похожи и эти двое мужчин.

– Мужайтесь, Дженет, – решительно сказала она. – А почему вы давным-давно не дали ему «отставку»?

– Не могла я! – в отчаянии воскликнула Дженет. – Понимаете, Энни, я всегда была неравнодушна к Джону. Он мог продолжать ходить или бросить меня – все равно никого другого на моем горизонте не появилось бы! Так что, не все ли равно»

– Но это могло подхлестнуть его и заставить, наконец, поступить, как и надлежит мужчине, – то есть просить вас стать его женой, и точка, – заметила Энни.

Дженет отрицательно покачала головой и медленно произнесла:

– Нет, не стоило этого делать. Я боялась, что он примет все за чистую монету и немедленно уйдет, уйдет навсегда! Наверное, я – малодушное создание, но тут уж, видно, ничего не поделаешь!

– Еще как поделаешь! Дженет, еще не поздно все исправить! Нужно принять решительные меры! Дайте понять этому мужчине, что вы не намерены больше терпеть его пустые «хождения». Я поддержу вас!

– И не знаю даже, – безнадежно вздохнула Дженет. – Хватит ли у меня решимости? Я уже так сжилась с этой ситуацией! Но… обещаю вам подумать!

Джон Дуглас разочаровал Энни. Он так ей нравился поначалу, и она никак не думала, что он может играть в подобные игры с женщиной в течение двадцати лет! Да, его определенно надо было проучить. Энни злорадно подумала, что ей, пожалуй, доставила бы удовольствие хорошая сцена. Поэтому она обрадовалась, что Джейн сообщила ей, когда они вместе шли на молитвенное собрание следующим вечером, что она, наконец, решила проявить характер.

– Я покажу этому Джону Дугласу, как водить меня за нос!

– Вы совершенно правы! – с энтузиазмом подхватила Энни.

Когда молитвенное собрание подошло к концу, Джон Дуглас, как обычно, предложил Дженет проводить ее до дома. Вид у нее был испуганный, но вполне решительный.

– Благодарю вас, нет! – сказала она ледяным тоном. – Я сама найду дорогу домой. Как-никак, уже сорок лет по ней хожу! Так что не стоит беспокоиться, МИСТЕР Дуглас!

Энни не спускала глаз с Джона. В лунном сиянии она вновь увидела его лицо, и на нем отразились все его внутренние муки. Не сказав ни единого слова, он повернулся и зашагал прочь.

– Постойте! Постойте, мистер Дуглас! – закричала Энни, не обращая внимания на ошарашенных прохожих. – Мистер Дуглас, постойте!! Вернитесь!

Джон Дуглас остановился, но не сделал ни шага назад. Энни помчалась по дороге к нему, схватила за руку и потащила обратно к Дженет.

– Пожалуйста, идемте обратно! – взмолилась она. – Это все ошибка, моя ошибка! Во всем виновата только я. Ведь это я посоветовала Дженет… сыграть с вами эту шутку! Она не хотела! Но теперь все встало на свои места, ведь правда, Дженет?

Без лишних слов та взяла своего друга под руку, и они вместе удалились. Энни шла за ними на почтительном расстоянии, до самого дома и проскользнула в него с заднего крыльца.

– Спасибо за поддержку! – иронично сказала Дженет.

– Каюсь, ничего из этой затеи не получилось, – молвила Энни виновато. – Ну не могла я стоять и смотреть спокойно, – это было бы равносильно убийству! Я ДОЛЖНА была побежать за ним!

– Ну и хорошо, что вы это сделали. Когда я увидела, как Джон Дуглас уходит по дороге вдаль, я думала, что вместе с ним уходит и вся та радость, которая у меня еще осталась в этой жизни. Ужасное ощущение!

– А он спрашивал вас, почему вы так поступили?

– Нет, и словом не обмолвился об этом! – с неохотой ответила Дженет.

Глава 34. Лучше поздно, чем никогда

Энни очень надеялась на то, что из всего этого что-нибудь получится. Но не получалось. Джон Дуглас приглашал Дженет прокатиться вместе с ним и провожал домой с молитвенных собраний, как и всегда он делал это в течение последних двадцати лет. Казалось, все будет продолжаться именно так и двадцать лет спустя. Лето пошло на убыль. Энни продолжала преподавать в школе, писала письма и немного занималась.

Ей нравилось совершать прогулки по дороге в школу. Путь ее пролегал через болото. Болотистая почва, а на зеленом фоне – изумрудные, мшистые кочки… Рядом с болотом бежал, извиваясь, серебристый ручеек, и стояли высокие ели, ветви которых поросли серо-зеленым мхом. На выступавших из-под земли корнях, казалось, нашли себе приют все чудесные растения лесной страны…

В то же время, жизнь в Валей-Роуд казалась Энни несколько монотонной. Но вскоре случилось одно забавное происшествие.

Она не виделась с долговязым, лохматым Сэмюэлем – любителем мятных лепешек – с того вечера, когда он просидел целый час на заборе возле дома. Конечно, они с ним раскланивались при встрече, но это в счет не шло.

Одним теплым августовским вечером он появился снова и важно уселся на грубую скамью напротив крыльца их дома. Одет он был, как всегда, в брюки с заплатами, голубую джинсовую куртку с дырами на локтях и нелепую соломенную шляпу. Он грыз соломинку, и его ничуть не смущало даже присутствие Энни, на которую он то и дело поглядывал. Энни отложила в сторону книгу и со вздохом принялась вышивать салфетку. О разговоре с Сэмом нечего было и думать.

После долгого молчания Сэм вдруг заговорил:

– Я их покидаю, – сказал он ни с того ни с сего, показывая соломинкой в сторону соседского дома.

– В самом деле? – вежливо переспросила Энни.

– Угу.

– И куда же вы теперь направляетесь?

– Хе, подумываю, не обзавестись ли мне своим хозяйством… Есть в Миллерсвиле один дом, который мне подошел бы. Но если я буду арендовать его – мне нужна женщина…

– Да, конечно… – рассеянно согласилась Энни.

– Угу.

Снова наступила долгая пауза. В конце концов Сэм вновь извлек соломинку изо рта и сказал:

– Хочешь за меня?..

– Ч-что?! – прямо-таки подскочила Энни.

– Пойдешь за меня замуж?

– ЗАМУЖ?! – пролепетала бедная девушка.

– Угу.

– Но ведь мы едва знакомы! – нашлась она, наконец, с ответом.

– Вот когда поженимся, – тогда и узнаем друг друга поближе… – молвил Сэм.

Энни собралась с духом и сказала высокомерно:

– Разумеется, я не выйду за вас замуж!

– Не ошибись, детка! – начал увещевать ее Сэм. – Я парень работящий, да и счетец в банке имею…

– Не стоит говорить со мной об этом снова! И как это только взбрело вам в голову?

К ней постепенно вернулось чувство юмора, и вспышка гнева прошла. Ситуация, конечно, была совершенно абсурдная.

– Деваха ты – в полном соку, и походочка у тя ништяк! – продолжал Сэм. – А ленивая девка мне на што? Так што подумай, спешить мне с этим делом нечаго. Ну, я пошел! Доить коров надобно…

За последние годы иллюзиям Энни относительно предложений был нанесен такой урон, что они почти все развеялись, как дым. Так что она вволю посмеялась, не чувствуя какого бы то ни было разочарования. Она изображала пародию на бедного Сэма, когда рассказывала Дженет про это забавное происшествие. Энни поделилась с Дженет «впечатлениями» тем же вечером, и обе они от души посмеялись над этой полусентиментальной сценой, в которой Сэм сыграл роль героя-любовника.

В один из последних дней пребывания Энни в Валей-Роуд, в Уэйсайд приехал Алек Уард с важным сообщением для Дженет.

– Скорее поехали к Дугласам! – сказал он. – Им необходимо видеть вас! Наверное, старая миссис Дуглас в конце концов отдаст Богу душу. Хотя умирала-то она лет двадцать…

Дженет побежала за шляпой, а Энни спросила, в каком состоянии пожилая леди.

– Нет, у нее приступа и в помине нет, – серьезно ответил Алек, – но это-то меня и пугает. Раньше она стонала и металась по всему дому, а нынче лежит себе тихо, как мумия. А уж когда от миссис Дуглас и слова не дождешься, – дела плохи.

– Вы не любите миссис Дуглас? – вдруг спросила Энни.

– Я люблю кошек, если они ведут себя, как кошки. Но терпеть не могу кошачьих уловок в женщинах! – глубокомысленно изрек Алек.

Дженет вернулась домой, когда уже смеркалось.

– Миссис Дуглас умерла, – сказала она грустно. – Ее не стало вскоре после того, как я к ним приехала… Она спросила меня слабым голосом: «Теперь вы выйдете за Джона?..» Как видно, интересовало ее только это. Своим вопросом она ранила меня в самое сердце, Энни! Подумать только, родная мать Джона думала, что я не выхожу за него замуж… из-за НЕЕ! Я ничего не могла возразить ей в ответ: вокруг были другие женщины. Хорошо, что Джон при этом не присутствовал!

И Дженет начала безутешно плакать. Но я приготовила ей горячий имбирный напиток, чтобы поддержать ее силы (позднее Энни обнаружила, что вместо имбиря взяла перец, но Дженет так и не почувствовала разницы!).

Вечером, после похорон, Дженет с Энни сидели на крылечке, на ступеньках, и смотрели на закат. Ветер уснул где-то среди сосен, и на севере небо освещалось белыми всполохами зарниц.

Дженет была одета в то самое, ужасное черное платье; взгляд ее был жалок, а глаза и нос покраснели от слез. Они почти не разговаривали и Дженет не реагировала на все попытки Энни ее расшевелить. Очевидно, она предпочитала предаваться меланхолии.

Вдруг ворота открылись, и в сад вошел Джон Дуглас. Он направился к ним прямо через клумбу герани. Дженет поднялась к нему навстречу. То же самое сделала и Энни. И хотя последняя – девушка высокая, и в тот вечер надела белое платье, Джон не видел ее. Он видел лишь Дженет!

Джон Дуглас тихо спросил:

– Дженет, вы будете моей женой?

Слова эти прозвучали, подобно выстрелу, – как если бы они запоздали на двадцать лет и сейчас были вовсе не уместны.

Еще больше краснеть Дженет уже не могла, – она ведь слишком много плакала, и от этого лицо ее горело, как в огне. Поэтому, оно внезапно приобрело какой-то фиолетовый оттенок…

– Но почему, почему вы меня не просили об этом раньше? – медленно спросила она.

– Не мог. Она – то есть мама – взяла с меня обещание, что я этого не сделаю. Девятнадцать лет назад у нее был тяжелейший приступ. Мы думали, ей не выжить. И она стала умолять меня, чтобы я не делал вам предложения, пока она жива. Я вовсе не хотел ей обещать этого, хотя мы все думали, включая докторов, что осталось ей жить всего шесть месяцев… Но она упала на колени, больная и страдающая, и все умоляла и умоляла меня… И я сдался.

– Но почему ваша мама была так настроена против меня? – воскликнула Дженет.

– Да вовсе не была. Просто она не хотела, чтобы в доме жила любая другая женщина – вы или кто-то еще. Она пригрозила, что НЕМЕДЛЕННО отправится на тот свет, если я ей этого не пообещаю, и я стану убийцей собственной матери! Пришлось уступить. С тех пор она постоянно напоминала об этом, даже когда я ползал перед ней на коленях и молил отпустить меня…»

– Но почему вы мне все это раньше не рассказали? – задыхаясь, спросила Дженет. – Если бы я только знала… Почему вы не сказали мне?

– Так я пообещал ей, что ни одна душа об этом не узнает, – хрипло сказал Джон. – Она заставила меня поклясться на Библии! Дженет, разве я когда-нибудь пошел бы на это, если б не был так уверен, что все это долго не продлится? И я ошибался. О, Дженет, как я страдал все эти девятнадцать лет, если б вы знали! И вас я заставил страдать! Но… после всего этого, вы выйдете за меня? Дженет, вы согласны стать моей женой? Я пришел, как только смог, чтобы просить вас об этом!

В этот момент потрясенная Энни, наконец, осознала, что она здесь лишняя. Она потихоньку исчезла с крыльца и снова встретилась с Дженет только на следующее утро. Последняя поведала ей о том, как дальше развивались события.

– Какая жестокая, лживая старушенция! – в сердцах воскликнула Энни.

– Тс! О мертвых дурно не принято говорить! – серьезно молвила Дженет. – Если б она была жива, – тогда другое дело… Но ее уже нет. Так что, не будем о грустном, Энни! А знаете, я наконец-то счастлива! Я б еще и триста лет прождала, если б знала истинную причину!

– Когда вы женитесь?

– Через месяц. Конечно, это будет очень скромная свадьба! Представляю, что скажут обо мне люди! Уж они «перемоют» мне все косточки! Поползут сплетни, что, мол, поторопилась подцепить Джона, стоило его бедной матери сыграть в могилу… Джон предложил все им рассказать, но я ему запретила.

– Нет, Джон, – сказала я, – в конце концов она – твоя мать, и мы сохраним эту тайну, чтобы не запятнать ее имени. Какое мне дело до того, что могут подумать люди. Главное, теперь я сама знаю всю правду! Остальное – не столь важно. Эту тайну мы унесем с собой в могилу.

Так что пришлось ему согласиться.

– Вы можете простить такое, что я бы едва ли могла когда-нибудь простить! – сказала Энни довольно сердито.

– Вот поживете с мое, – измените свои взгляды на многие вещи! – терпимо сказала Дженет. – Со временем мы понимаем, как это важно – уметь прощать. Знаете, в сорок это значительно проще делать, чем в двадцать!

Глава 35. Последний год в Редмонде

– Ну, вот мы и снова вместе, загоревшие и полные сил, как олимпийские спортсменки, готовые к марафонскому бегу! – весело сказала восседавшая на чемодане Фил и облегченно вздохнула. – Разве это не чудесно – снова видеть наше старое гнездо, Пэтти-Плейс, и тетушку, и кошек?! Расти выдрали клок с другого уха, да?

– Расти был бы котом номер один во вселенной, если бы не его уши… – произнесла Энни, сидя на своем чемодане. Расти блаженствовал у нее на коленях; Энни вернулась, и он пребывал на седьмом небе от счастья…

– Тетушка, разве вы не рады нашему возвращению? – лукаво спросила Фил.

– Разумеется, рада! Но… не разберете ли вы, наконец, эту гору вещей? – взмолилась тетушка Джеймсина, обращаясь ко всем четырем смеющимся и болтающим, среди полного хаоса чемоданов, барышням. – Поговорите после. Сделал дело – гуляй смело! Именно так говорили, а главное, поступали в дни моей молодости.

– О, тетушка, наше поколение все делает как раз наоборот! Наш девиз: Играйте, пока играется, – а уж после – пашите, сколько душе угодно! После того, как развеешься, – все дела делаются играючи!

– Если вы собираетесь стать женой священника, – строго заметила тетушка Джеймсина, забирая Джозефа и вязание и возвращаясь к своим «делам насущным», с грацией, достойной королевы домохозяек, – то в вашем лексиконе не должно быть такого… э… слэнга, как, скажем, «пахать».

– Но почему? – простонала Фил. – Разве жена священника должна говорить только на языке… доктрины? Я лично не собираюсь. Все на Паттерсон-стрит употребляют слэнг, как язык метафор и если я не буду этого делать, – они, чего доброго, решат, что я – зазнайка и не примут меня в свой круг!

– А со своими вы уже говорили? – спросила Присцилла, скармливая кошке Саре кусочки своего ланча из корзины.

Фил кивнула.

– Ну и как они к этому отнеслись?

– О, мама стояла намертво. Но теперь мое слово – тверже алмаза. Не то, что раньше, когда я, Филиппа Гордон, умирала от нерешительности! Отец воспринял это известие куда спокойнее. Мой дедушка, оказывается, тоже был пастором. Так что папа питает слабость к духовенству… Ну, а после того, как я привезла Джо в Маунт Холл, матушка успокоилась. Мне кажется, мои предки его возлюбили… Вот только мама, почти в каждом разговоре, делала ему совершенно безобразные намеки на предмет того, о каком будущем для своей дочери она мечтает… Да, девочки, во время этих каникул путь мой далеко не всегда был усыпан розами! Но… я победила! Теперь Джо – мой, а все остальное мне глубоко безразлично!

– Вам-то – да! – мрачно изрекла тетя Джимси.

– И Джо – тоже! – возразила Фил. – Вы все жалеете его. Но, собственно говоря, почему? Думаю, ему можно завидовать! Во мне он получает сразу и красоту, и золотое сердце, и незаурядный ум…

– Хорошо, что мы знаем, как относиться к таким вашим речам, Фил, – терпеливо заметила тетушка Джеймсина. – Надеюсь, вы не разговариваете подобным образом с посторонними? Они ведь могут вас просто не понять…

– Да какое мне дело до того, что они могут подумать? Я такая, какая я есть, и если люди меня осуждают – это их трудности. Если бы я прислушивалась к каждому мнению, – жизнь стала бы невыносимой. Думаю, что Бернс немного покривил душой в той своей молитве!..

– Прости, Господи, если б мы отважились заглянуть к себе в душу, то поняли бы, что часто в молитвах просим того, в чем не так уж и нуждаемся, – откровенно сказала тетя Джеймсина. – А разве такие молитвы могут быть услышаны? Помнится, однажды я молила Бога даровать мне силы, чтобы простить одну даму… Но теперь я понимаю, что тогда вовсе не хотела ее прощать. И когда мне этого действительно захотелось, – я легко ее простила.

– Неужели вы способны долго на кого-нибудь дуться, тетя Джимси? – спросила Стелла, улыбаясь.

– О, было дело! Но с годами теряешь «вкус» к обидам.

– Это очень напоминает мне одну историю, – задумчиво произнесла Энни и поведала им то, что случилось с Джоном и Дженет.

– А теперь опишите нам ту «романтическую» сцену, о которой вы упомянули в одном из своих писем! – потребовала Фил.

Энни вдохновенно исполнила роль Сэмюеля. Девушки покатились со смеху, а тетя Джеймсина улыбнулась немного натянуто.

– Смеяться над «женихами», которым вы отказали, – дурной тон! – заметила она строго, а потом добавила: – Правда, я и сама этим всегда грешила!

– Расскажите нам о вашем романе, тетушка Джимси! – попросила Фил. – Впрочем, у вас, конечно, было их множество!

– Думаете, все в прошлом? – лукаво спросила пожилая леди. – У меня и сейчас они есть! Дома, например, три старых вдовца добиваются моей благосклонности. Вы, дети, вообразили себе, что только вы одни играете в эти игры?!

– Слова «вдовцы» и «благосклонность» что-то звучат не слишком романтично, тетушка!

– Конечно, нет! Но ведь и молодые не всегда полны романтики! По крайней мере, среди моих старых поклонников попадались одиозные личности. Я жестоко их высмеивала, этих бедолаг! Среди них был один такой, «мечтатель», по имени Джим Эльвуд. Никогда толком не знал, что вокруг происходит. До него дошло только через год, что я ему отказала! Он благополучно женился на другой. Однажды, когда они вместе ехали из церкви, его жена вывалилась из саней, а он и не заметил. А еще я помню одного, которого звали Дэн Уинстон. Этот слишком много знал. Ему было известно абсолютно все обо всем в этом мире и даже будущее! Он, не задумываясь, дал бы вам ответ на любой вопрос. Если б вы спросили его, когда наступит День Страшного Суда, он и тогда ответил бы, – и глазом не моргнул. Вот кто мне нравился, так это Милтон Эдвардс. Но замуж за него я не вышла. Почему? По двум причинам. Во-первых, шутки до него доходили, как до жирафа, а во-вторых, он никогда не просил меня стать его женой! Ну, самый интересный «жених» мой был некто по имени Горацио Рив. Но этот любил сочинять! Когда он рассказывал какую-нибудь историю, он добавлял такие подробности, что трудно было отличить правду ото лжи. Я не знала, то ли он беспардонно врет, то ли у него просто воображение разыгралось…»

– Ну а другие, тетя Джимси?

– Подите и распакуйте чемоданы, – строго сказала та, принимая по ошибке Джозефа за спицу и размахивая им в воздухе. – Остальные мои «женихи» были слишком хороши, чтобы над ними изголяться! Мне дорога память о них. Кстати, там коробка с цветами в вашей комнате, Энни! Час назад их принесли.

Через неделю после своего возвращение в Пэтти-Плейс девушки засели за зубрежку; они заканчивали свое обучение в Редмонде и надеялись, что их усилия будут вознаграждены. Энни посвятила себя занятиям английским языком, Присцилла – классической литературе, а Филиппа ушла с головой в математику. Иногда они чувствовали себя уставшими, временами – разочарованными, а порой им казалось, что игра не стоит свеч. Одним дождливым ноябрьским вечером Стелла в очередной раз усомнилась в том, что от всей этой зубрежки есть какой-то прок. Она отложила учебник и направилась в голубую комнатку.

Энни сидела на полу, в круге света, посреди измятых листов, сложенных в горку, наподобие снежной. Позади нее стояла лампа, которая освещала «поле битвы».

– Чем это вы тут занимаетесь?

– Да вот просматривала на досуге старые «сказки» – из тех, что мы писали еще в нашу бытность членами Клуба Сочинителей. Просто мне надо было перевести дыхание и взбодриться. А то я столько занималась, что начала видеть всякие «глюки». Вот я и поднялась сюда, чтобы достать эту макулатуру из чемодана. Эти истории слишком душещипательные и драматичные, чтобы можно было их воспринимать всерьез.

– Мне скучно и грустно, – сказала Прис, садясь на кушетку. – Нет, игра не стоит свеч! Все мои мысли кажутся мне допотопными. Они и раньше приходили мне в голову. Ну и в чем смысл нашего существования после этого?

– Детка, мы просто впали в депрессию после наших титанических усилий в процессе освоения наук… А еще нас доканывает эта погода. Вернее, непогода! Разве что Марку Тэпли не по чем этот ливень по ночам, после изнурительной зубрежки! А жить все-таки стоит!

– Да, ладно, я же не спорю. Просто сейчас у меня сплин, вот и все!

– Вспомните великих мира сего, которые жили и работали, не покладая рук! – мечтательно сказала Энни. – Разве не замечательно, что мы изучаем их интеллектуальное наследие? Нам передается их вдохновение! И подумайте о тех великих умах, которые будут жить в далеком будущем! Мы внесем свою скромную лепту в фундамент их гениальных дел и, быть может, облегчим им их задачу!

– Умом я соглашаюсь с вами, Энни, но душой воспрянуть мне не удастся никак. Я всегда такая скучная и меланхоличная дождливыми ночами.

– Иногда я ничего против не имею, когда по ночам идет дождь. Можно лежать в постели и слушать, как он барабанит по крыше и шелестит в соснах.

– Хорошо, когда дождевая вода остается на крыше, – заметила Стелла. – Не всегда так бывает. Я провела кошмарную ночь прошлым летом в одном старом фермерском доме. Крыша протекала, и капли дождя барабанили… прямо по моей кровати! Понятное дело, ни о какой романтике здесь не могло быть и речи! Пришлось мне вскочить и в потемках передвинуть эту старую, тяжеленную кровать из-под струи воды, – а она весила по крайнем мере тонну. Но это «кап-кап, кап-кап-кап» продолжало действовать мне на нервы всю ночь! Вы и понятия не имеете, что это за пытка – слушать отвратительную ночную «капель», барабанящую по голому полу. Она напоминает шаги привидения в ночи… Над чем вы смеетесь, Энни?

– Да эти истории, как сказала бы Фил, они – «убийственные», во всех отношениях, ибо все в них погибают. А все эти наши великолепные героини! Как мы их одевали! Они носили шелка, атласные и бархатные наряды, драгоценности, кружева, – и всегда – только это! Помнится, одна из героинь Джейн Эндрюс спала в ночной рубашке из белого атласа, расшитой отборным жемчугом.

– Продолжайте, – оживилась Стелла. – Жизнь вновь обретает определенный смысл в моем понимании, раз есть над чем посмеяться!

– А вот мои «перлы». Главная героиня, обвешанная бриллиантами «чистой воды», забавляется игрой в мяч… Но зачем она решила разодеться для этого «в пух и прах», – ума не приложу!

К тому же, хоть и встречают по одежке, но провожают по уму. Уж не знаю, на что она рассчитывала… В общем, всех их, наших героев и героинь, подстерегала одна и та же, печальная участь. Они либо умирали не своей смертью, либо несчастная любовь, в конце концов, сводила их в могилу. Никто не оставался в живых.

– Дайте почитать ваши истории!

– Ну, вот это, к примеру, – своего рода «шедевр»! И название – «Мои могилы» – вполне соответствующее. Я пролила примерно с четверть галлона слез, пока писала эту историю, а девчонки наплакали и того больше – несколько галлонов, – пока я ее им читала. Матушка Джейн Эндрюс после этого так ее распекала! Дело в том, что она не успевала стирать ее носовые платки! В общем, этот душещипательный рассказ – о «хождениях по мукам» жены одного священнослужителя. Я решила, что они будут принадлежать к методистской церкви, так как ей пришлось претерпеть много мук. И она хоронила своих детей, одного за другим, переходя с места на место… Всего их у нее было девять, и от Ньюфаунленда до Ванкувера потянулась сплошная полоса их могилок, отстоявших друг от друга на приличном расстоянии… Я описывала бедных детей, их последние минуты на смертном одре, их надгробия и сочинила не одну эпитафию… Вначале предполагалось, что я отправлю «на тот свет» всех девятерых несчастных, но, когда я избавилась очередным зверским образом от восьмого, у меня наступил кризис жанра. Ничего такого я уже выдумать не могла, и пришлось оставить девятого ребенка в живых, сделав его калекой…

Итак, Стелла погрузилась в чтение «Моих могил», рыдая от смеха почти над каждым абзацем; Расти спал без «задних лап», как только может спать кот, который провел ночь, свернувшись калачиком, на рассказе Джейн Эндрюс об одной пятнадцатилетней красавице, поступившей на работу нянечкой в лепрозорий (естественно, бедняжка скончалась потом от проказы)… А Энни листала старые рукописи и вспоминала былые деньки в эвонлийской школе, когда члены Клуба Сочинителей, сидя под елями или внизу, у ручья, среди папоротников, писали свои «истории». Как же здорово они тогда проводили время! Когда Энни читала эти старые рукописи, душа ее вновь переживала радостные, светлые мгновения, которые они все вместе пережили в те золотые дни. Эти забавные, «трагичные» истории членов Клуба Сочинителей по своему «пафосу» могли сравниться разве что с грандиозными сочинениями римлян и греков… Одна пьеса была, как ни странно, написана на куске оберточной бумаги… В глазах Энни зажглись веселые огоньки, когда она вспомнила, при каких обстоятельствах она ее написала. Этот скетч родился в тот день, когда девушка «загремела» с крыши дома одной… приятельницы, неподалеку от Тори-Роуд.

Энни вначале просмотрела его, а затем погрузилась в чтение. В этом скетче астры переговаривались с душистым горошком, а вьюрки, в кустах сирени, – с ангелом-хранителем сада. После того, как Энни дочитала его до конца, она долго сидела в молчании, глядя перед собой в пространство. Когда Стелла ушла к себе, она разгладила поверхность старой бумаги.

– Все у меня получится! – убежденно сказала она.

Глава 36. Визит Гарднеров

– Тетя Джимси, для вас письмо с индийским штампом! – пропела Фил. – А для Стеллы – три письма, для Прис – два, и одно благословенное, толстое письмо – для меня, от Джо! Вам – ничего, Энни, на сей раз, кроме какого-то официального письма.»

Никто не заметил, как покраснела Энни, когда распечатала тоненькое письмо, которое ей беззаботно бросила Фил. Но через несколько минут последняя увидела, как Энни вся просияла.

– Какое чудо произошло в нашей жизни, милая?

– Журнал «Друг Молодежи» намерен опубликовать один короткий скетч, который я отослала им две недели тому назад, – сообщила Энни, стараясь, чтобы ее голос звучал так, словно скетчи ее принимали для публикации каждую неделю. Впрочем, ей это не вполне удалось…

– Энни Ширли! Какая потрясающая новость! Так что за скетч вы им послали, и когда он будет опубликован? Они заплатят вам?

– Да. Уже прислали чек на десять долларов, и редактор предложил мне отправить им еще что-нибудь! Ну, дружище-редактор, держись! Послала я им старый скетч, который откопала на дне сундука. Ну, я, конечно, его переписала, но особо не надеялась, что его примут, поскольку никакой ярковыраженной канвы в нем и в помине нет.

Энни вспомнила, как она билась над канвой «победы прекрасной Аверил» и потерпела фиаско.

– А как вы потратите свои десять долларов, Энни? Давайте отправимся в город и прокутим их!» – предложила Фил.

– Нет уж, я сама пущу их на ветер, без посторонней помощи, – весело сказала Энни. – Во всяком случае, эти деньги заработаны честным способом, в отличие от тех, которые я получила по чеку за тот несчастный рассказ с рекламой Релайэбл Бейкинг Паудер. На них тогда я накупила нарядов и ненавидела себя всякий раз, когда их надевала.

– Подумать только, жить под одной крышей, в Пэтти-Плейс, с известной писательницей! – воскликнула Присцилла.

– Это – большая ответственность, – серьезно заметила тетушка Джеймсина.

– Да уж, – с не меньшей серьезностью согласилась Прис. – Все авторы – взрывоопасны. Никогда не знаешь, что может вызвать бурю эмоций! К тому же, Энни может писать с нас своих персонажей!

– Я имела в виду совсем другое, а именно то, что писать для прессы – это большая ответственность, – строго сказала тетушка Джеймсина. – Надеюсь, Энни осознает это. Моя дочь, в свое время, тоже писала рассказы, пока не уехала в чужие края. Она уже отошла от этого занятия и посвятила себя более высоким целям. Ее писательский девиз был следующий: «Ни одной строчки, которую стыдно было бы читать самой себе на собственных похоронах!» Если вы, Энни, собираетесь оставить свой след в литературе, – возьмите этот девиз на вооружение.

Тетушка Джеймсина задумалась на мгновение и добавила рассеянно:

– Впрочем, конечно, Элизабет всегда смеялась, когда произносила его вслух. Она ведь была такой хохотушкой! Уж и не знаю, каким ветром ее занесло в миссионеры! Но я так счастлива, что это произошло! Я молилась, чтобы это случилось, и, в то же время, страшно этого боялась.

Тетушка Джеймсина недоумевала, почему это легкомысленные девицы беспрестанно хихикают…

Глаза Энни сияли целый день; писательские амбиции вновь расцвели в ней пышным цветом.

В приподнятом настроении она отправилась на прогулку в компании приглашенных на вечеринку к Дженни Купер; и даже тогда, когда впереди они с Роем увидели Гильберта с Кристиной, ее радость и звездные надежды вовсе не исчезли. В то же время, она не настолько витала в облаках, чтобы не подметить, что походка-то у Кристины оставляет желать лучшего…

– Но, полагаю, Гильберт не отрывает взгляда от ее лица, а на остальное и не смотрит, – презрительно подумала она. – Таковы все мужчины!

– Вы будете дома в субботу вечером? – поинтересовался Рой.

– Да.

– Мои матушка и сестры хотят нанести вам визит, – тихо молвил он.

Энни почувствовала, как ее охватывает дрожь. И это отнюдь не был привычный трепет восторга. Она никогда раньше не встречала никого из членов семьи Роя и поняла всю серьезность предстоящего разговора. Надвигалось нечто неотвратимое; почувствовав это, Энни похолодела.

– Счастлива буду познакомиться с ними! – сказала она вслух, а про себя усомнилась, что это и в самом деле будет так. Но… как же иначе? Как она выдержит это новое испытание? До Энни дошли слухи о том, как Гарднеры отнеслись к этому «слепому увлечению» Роя. По крайней мере, в его присутствии ей легче будет пережить этот визит. Уж, конечно, дамы разберут ее, Энни, по косточкам… Но раз они согласились почтить визитом «рыжеволосую пассию» Роя, – значит, они не отвергали возможность того, что Энни может войти в их клан.

– Буду самой собой. Нечего мне из кожи вон лезть, чтобы произвести на них впечатление! – фыркнула Энни.

Впрочем, она тщательно продумывала туалет к предстоящему субботнему «приему» и решала, идет ли ей новомодная, высокая прическа больше, чем ее прежняя, или нет.

Таким образом, прогулка была окончательно испорчена всякими треволнениями. Зато она в итоге остановила свой выбор на коричневом шифоновом платье и приняла решение не зачесывать волосы наверх.

В пятницу ни одна из девушек Пэтти-Плейс не ходила на лекции в Редмонд. Стелла писала доклад для филологического кружка, примостившись на краешке стола; на полу, в живописном беспорядке, валялись исписанные ею листы бумаги.

Она поклялась не писать вообще, если ей не дадут возможность бросать их прямо на пол.

Энни, в своей фланелевой блузке и юбке из саржи, с растрепавшимися во время прогулки волосами, сидела на полу и возилась с кошкой Сарой, соблазняя ее вкусными, кошачьими деликатесами. Джозеф с Расти оба сладко спали, свернувшись калачиком, на ее коленях. Аппетитные запахи переполняли весь дом: это Присцилла колдовала на кухне. Вот она появилась на пороге, в огромном переднике, чтобы с гордостью показать тетушке Джеймсине шоколадный торт, который она приготовила только что. Нос ее был перепачкан мукой.

И в этот ответственный момент зазвонил дверной колокольчик. Все спокойно продолжали заниматься своими делами, кроме Фил, которая вскочила и побежала открывать дверь, полагая, что это мальчик-рассыльный доставил, наконец, шляпку, которую она себе присмотрела утром. На крыльце стояли… миссис Гарднер и ее дочери!

Энни едва смогла подняться на ноги с пола, сбросив с колен двух злобно зашипевших при этом котов и машинально перекладывая остатки угощения для кошки Сары из правой руки в левую. Присцилла, которой надо было пересечь всю гостиную, чтобы вернуться на кухню, совершенно потеряла голову и, запихнув шоколадный торт под подушку на софе возле камина, умчалась наверх. Стелла принялась лихорадочно подбирать свои листы. Только тетя Джеймсина и Фил сохраняли спокойствие. Благодаря им, все вскоре пришли в себя, даже Энни. Присцилла сошла вниз, уже без фартука и белого пятна на носу; Стелла навела на столе порядок, а Фил спасла ситуацию, угостив дам «дежурными комплиментами».

Миссис Гарднер оказалась довольно высокой, стройной и красивой леди; одета она была «с иголочки», а вот в искренности ее чувств, пожалуй, можно было бы усомниться.

Алина Гарднер очень походила на мать в молодые годы, хотя ее и вовсе никак нельзя было назвать сердечной. Ее попытка проявить дружелюбие не увенчалась успехом. Казалось, эта надменная молодая леди снизошла до разговора с ними. Дороти Гарднер показалась ей очень худой и озорной, как мальчишка. Энни знала, что именно ее Рой любил больше, чем Алину; поэтому, она старалась быть с ней как можно приветливее. Внешне Дороти очень походила на Роя, вот только глаза у нее были не мечтательные черные, как у него, а карие и лукавые.

Дороти с Фил удалось здорово разрядить обстановку, хотя всеобщая скованность так и не исчезла до конца. Кроме того, произошло два маленьких инцидента. Расти с Джозефом затеяли «охоту» друг на друга и, заметавшись по комнате, прыгнули к миссис Гарднер на колени – прямо на ее шелковое платье. Та подняла лорнет и воззрилась на двух улепетывающих котов с таким видом, словно вообще видела их впервые. Энни подавила нервный смешок и рассыпалась в извинениях.

– Любите кисок? – спросила миссис Гарднер немного брезгливо.

Энни, несмотря на всю свою привязанность к Расти, была довольно равнодушна к кошкам. Но тон миссис Гарднер ей не понравился. Непроизвольно она вспомнила, что миссис Джон Блиф питала к кошкам особую слабость и держала их столько, сколько ей позволял ее муж.

– Вы не находите, что они такие очаровательные существа? – нарочно спросила она.

– Никогда не питала к ним слабости, – ответила миссис Гарднер, поджимая губы.

– Я их люблю, – живо отозвалась Дороти. – Они такие миляги и, притом, независимы. А вот собаки – слишком добрые и преданные. С ними я неловко себя чувствую. А кошки – прямо как люди…

– У вас здесь две прелестные китайские собачки, как мы заметили. Можно мне посмотреть их поближе? – сказала Алина, направляясь через всю гостиную к камину и становясь виновницей еще одного происшествия. Когда в руках ее оказалась Магога, она преспокойно уселась на ту самую подушку, под которую Прис спрятала шоколадный торт. При этом Присцилла с Энни выразительно посмотрели друг на друга; они уже ничего не могли поделать. Величественная Алина так и просидела на подушке весь вечер, вплоть до самого ухода, не переставая расхваливать статуэтку собачки.

На прощание Дороти крепко пожала руку Энни и горячо прошептала:

– Я знаю, что мы с вами подружимся. Рой мне все о вас рассказывает. Он только со мной одной из всей семьи и разговаривает «по душам». Бедный мальчик! Но разве можно довериться маме или Алине?! А вы, девчата, наверное, здорово здесь тусуетесь! Можно и мне почаще появляться в вашем кругу?

– Приходите к нам, как только захотите повидаться, – сердечно сказала Энни, обрадовавшись, что хоть одной из сестер Роя у них понравилось. Было совершенно ясно, что с Алиной у них альянса не получится, но вот у них с миссис Гарднер могли бы сложиться теплые отношения. Вместе с тем, Энни облегченно вздохнула, когда за дамами захлопнулась дверь.

– Самые грустные из всех слов, которые слетают с языка или излагаются на бумаге, это -

могло быть,

да

не вышло, —

жестокие слова, – изрекла Присцилла трагично, убирая подушку с торта.

– Вместо торта получилась шоколадная «размазня», а софа совершенно изуродована. И не говорите мне после этого, что пятница – счастливый день!

– Нечего было им переносить свой визит с субботы на пятницу, не предупредив нас об этом! – проворчала тетушка Джеймсина.

– Наверное, Рой что-нибудь напутал, – предположила Фил и заметила:

– По-моему, он ни на чем не способен сосредоточиться, когда разговаривает с Энни… Кстати, а где она?

Энни поднялась к себе наверх. Ей почему-то очень хотелось плакать. Но вместо того, чтобы залиться слезами, она вдруг рассмеялась. Расти с Джозефом вели себя сегодня как последние НЕГОДЯИ!.. А вот Дороти, между прочим, замечательная девчонка!..

Глава 37. Дипломированные бакалавры искусств

– Хочу, чтоб скорее наступил завтрашний вечер! Или… лучше бы мне умереть! – простонала Фил.

– Со временем оба ваших желания исполнятся, – спокойно произнесла Энни.

– Уж вам-то нечего волноваться! В философии вы – как рыба в воде… А я – нет. Поэтому, у меня и мандраж, – стоит только подумать о том, что завтра этот дурацкий доклад. Вот если я с ним провалюсь, что тогда скажет Джо?

– Все будет хорошо. А как сегодня вы сдали греческий?

– Не знаю, хорош был мой доклад или настолько ужасен, что бедный Гомер перевернулся в своем гробу… Я столько корпела над конспектами, что мысли у меня начали путаться в голове. Малышка Фил будет на седьмом небе от счастья, когда все это экзаменирование благополучно кончится.

– Экзаменирование? Впервые слышу такое слово!

– А почему бы и мне не придумать собственное слово? Кому-то можно, а мне – нельзя?! – вопросила Фил.

– Новые слова не придумывают: они придумываются и сами собой входят в наш лексикон, – заметила Энни.

– Какая разница?.. Кажется, я вижу слабый свет в конце тоннеля: ведь скоро все экзамены останутся позади! Девочки, можете себе представить, что скоро закончится редмондская пора в нашей жизни!

– Я не могу, – грустно сказала Энни. – Кажется, еще только вчера мы с Прис робко жались в толпе редмондских первокурсников… Но вот мы уже – выпускники и сдаем все эти «госы»…

– Умненькие-благоразумненькие бакалаврики, – подхватила Фил. – Думаете, мы и в самом деле поумнели после того, как очутились в Редмонде?

– Иногда, глядя на ваше поведение, этого не скажешь, – не без ехидства заметила тетушка Джеймсина.

– Тетя Джимси! Разве, по большому счету, мы не были хорошими девочками все эти три года, пока вы по-матерински нас пестовали? – лукаво спросила Фил.

– Я никогда еще не видела четырех таких же милых, прекрасных, добрых девушек, которые бы ходили вместе в один колледж, – твердо сказала тетушка Джеймсина, и в ее комплименте прозвучал намек на некоторую экономию – но что-то не верится, что у вас уже достаточно ума-разума. Да откуда ему взяться-то? Для этого нужен жизненный опыт. В колледжах его не наберешься. Вы отучились в Редмонде четыре года, а я – ни одного. Но я знаю кучу всего того, что вам не известно, юные леди!

По правилам играют только в школе,

Но в жизни все иначе, чем в футболе…

Науки в колледже прилежно изучив,

Познаем жизнь, в восторге рот раскрыв,

продекламировала Стелла.

– Вы в своем Редмонде выучили еще что-нибудь, помимо «мертвых языков», геометрии и вот этой дребедени? – спросила тетушка Джеймсина.

– О, да! Конечно же, тетушка! – воскликнула Энни.

– Скажем, высказывание нашего дорогого профессора филологии, мистера Вудлейха, – подхватила Фил. – На последнем занятии он, например, сказал: «Юмор – острая приправа к нашему существованию. Умейте посмеяться над собой, но учитесь на своих ошибках; весело преодолевайте проблемы, но не расслабляйтесь; высмеивайте свои недостатки, но боритесь с ними!» По-моему, слова эти стоят того, чтобы их выучить наизусть! Вы согласны, тетя Джимси?

– Да, милочка! Когда вы научитесь смеяться над тем, над чем нужно смеяться, и не смеяться тогда, когда нельзя, – считайте, что вы прозрели.

– А вас чему научил Редмонд, Энни? – шепотом спросила Прис.

– Думаю, – медленно начала та, – что я действительно стала с юмором относиться к мелким неприятностям. Что же касается серьезных препятствий, – то они – это наш путь к победе! Короче, этому Редмонд и научил меня!

– А я должна снова вспомнить слова профессора Вудлейха, когда он рассказывал нам о самом себе. Вот они: «Сколько же всего в этом мире открыто нам – в мужчинах и женщинах, в литературе и искусстве… На свете столько всего, чем мы восхищаемся и за что благодарны всей душой… Имеющий уши – да услышит! Имеющий очи – да увидит!» Я думаю, в какой-то степени Редмонд научил меня видеть и слышать, Энни!

– Итак, исходя из всего сказанного, следует, – серьезно произнесла тетя Джеймсина, – что вы обучаемы и, благодаря вашим способностям, за четыре года обучения в колледже постигли то, что иным не дано понять и за двадцать лет жизни. Ну, это оправдывает высшее образование в моих лазах. Раньше-то я имела некоторые сомнения на этот счет.

– А как же те люди, у которых нет способностей, тетя Джимси?

– Таких людей ничему не научишь, – заметила пожилая леди, – ни в колледже, ни в жизни. Если им суждено дожить до ста лет, они и в этом возрасте будут знать не больше, чем в младенчестве. Бедные, в этом их несчастье, а не вина. Но самые способные из нас должны воздавать хвалы Господу за то, что он одарил их талантами.

– А что вы подразумеваете под словом «талант», тетя Джимси? – спросила Фил.

– Так я вам и сказала, юная леди! Тот, у кого он есть, и так прекрасно знает, что это такое. Так что нечего ломать голову над всякими определениями!

Быстро миновала горячая экзаменационная пора, и «госы» остались позади. Энни набрала самый высокий балл по английскому, Прис – по греческому, а Фил отличилась на математике. Стелла сдала все более или менее успешно.

Затем был выпускной вечер.

– Ну вот, подходит к концу еще одна эпоха в моей жизни, – сказала Энни, извлекая из коробки букетик фиалок, который ей прислал Рой, и задумчиво его рассматривая. Она, разумеется, хотела взять с собой эти фиалки, но тут глаза ее остановились на другой коробке, которая лежала на столе. Она была наполнена свежими, душистыми ландышами, – такими, какие растут в июне во дворе Грин Гейблз. Казалось, их доставили прямо из Эвонли. Под цветами она обнаружила визитную карточку Гильберта Блифа.

Интересно, почему это Гил прислал ей цветы на выпускной? Последнюю зиму она редко его видела. В Пэтти-Плейс он заглянул лишь в одну из пятниц, после рождественских каникул, а в других местах их пути редко пересекались. Она знала, что он много занимался, решив любой ценой добиться лучших результатов и высокой куперовской награды. Поэтому, он редко участвовал в разных общественных мероприятиях. Энни же, напротив, попадала в самую гущу общественной жизни Редмонда. К тому же она часто виделась с Гарднерами. С Дороти они очень скоро подружились. А в студенческих и преподавательских кругах со дня на день ждали объявления о ее помолвке с Роем. Энни и сама ждала, когда это произойдет; и все же, прежде чем отправиться на выпускной вечер, она отложила в сторону фиалки Роя и приколола к платью ландыши Гильберта. Она и сама не понимала, почему так поступает. Возможно, давние эвонлийские мечты, дни детства и старая дружба вдруг вспомнились вновь, на мгновение затмив собой все новые призрачные иллюзии. Когда-то давно они с Гилом представляли себе конвокацию – торжественную церемонию посвящения в бакалавры, когда выпускники облачаются в мантии и надевают специальные головные уборы – как веселый праздник. Но вот и пришел этот знаменательный день, и фиалки Роя не смогли соперничать с цветами старого друга, с которым когда-то Энни делилась своими радужными мечтами о том, какой бы ей хотелось видеть конвокацию.

Как часто, в течение последних, лет Энни представляла себе этот день; но когда он, наконец, наступил, девушка была удивлена тем, что на самом деле взволновало ее больше всего. Нет, это не был самый торжественный момент, когда респектабельный ректор Редмонда вручил ей шапочку, диплом и провозгласил ее бакалавром искусств. И не то, как вдруг засияли от счастья глаза Гильберта, когда он увидел приколотые к ее платью ландыши, захватило девушку. Пожалуй, это не был и непонимающий, тоскливый взгляд Роя, который он на нее бросил, когда поднимался на сцену. Нет, не снисходительное приветствие и поздравление Алины Гарднер, или восторженные возгласы Дороти и ее наилучшие пожелания оставили неизгладимый след в памяти Энни. Больше всего ей запомнилась та безотчетная боль, которая сжала ее сердце и не отступала в течение всего этого длинного дня.

А после торжественной встречи состоялся выпускной бал «дипломированных бакалавров искусств». Готовясь к нему Энни одела свое лучшее платье и стала подбирать к нему украшение. Отложив в сторону нитку жемчуга, которую обычно надевала в торжественных случаях, она достала из сундука маленькую коробочку, которую доставили ей в Грин Гейблз на Рождество. Она извлекла из нее тонкую золотую цепочку с маленьким кулончиком в форме сердечка, которое сверху было покрыто розовой эмалью. К цепочке прилагалась карточка со следующими словами: «Исполнения Вашей мечты желает Вам Ваш старый товарищ Гильберт.» Тогда Энни посмеялась, так как этот кулончик вызвал в ней одно воспоминание. После того, как Гильберт, в день их первой встречи в школе, обозвал ее «рыжей», он попытался заключить с ней перемирие, презентовав ей розовую, соблазнительную конфетку в форме сердечка… Вспомнив все это на Рождество, Энни написала Гилу короткое благодарственное письмо. Но безделушку эту она никогда не носила. Но в тот вечер она с мечтательной улыбкой обвила этой тоненькой цепочкой свою белую шейку.

В Редмонд они шли вместе с Фил. Энни почти все время молчала, а Фил, наоборот, трещала без умолку. Внезапно, последняя сказала:

– Слышала, что после выпускного Гильберт Блиф с Кристиной Стюарт намереваются объявить о своей помолвке. Вы знали об этом?

– Нет, – коротко ответила Энни.

– Думаю, что так оно и будет, – беззаботно болтала Фил.

Энни не произнесла ни слова. Она почувствовала, как покраснело ее лицо. Хорошо еще, что было темно! Девушка просунула руку под воротничок и нащупала золотую цепочку. Одним рывком она сорвала ее со своей шеи и запихнула в карман. В глазах ее отразилась боль, руки ее тряслись.

Но на балу, казалось, не было девушки веселее, чем она. И когда Гильберт подошел к ней, чтобы пригласить на танец, она без сожаления отказала ему, сказав, что все танцы у нее уже расписаны и внесены в бальную карточку… Поздно вечером обитательницы Пэтти-Плейс собрались у камина, в котором догорали дрова, чтобы поболтать и понежиться в тепле (вечера все еще были прохладными); выяснилось, что Энни разочарована событиями дня больше, чем кто бы то ни было.

– Сегодня, после вашего ухода, сюда заглянул Муди-Спургеон МакФерсон, – сказала тетушка Джеймсина, подсевшая поближе к камину, чтобы подбросить в огонь сучьев. – Он ничего не знал про выпускной вечер… Этому пареньку надо бы спать с резиновым бандаже вокруг головы, чтобы уши его так не торчали! Один из моих «женишков» практиковал подобный метод, и ему здорово помогло! Между прочим, этот совет дала ему я, и он ему последовал, хотя никогда не мог мне простить, что я это сделала.

– Муди-Спургеон – очень серьезный молодой человек, – зевнула Присцилла. – Думать ему больше не о чем, как о своих ушах!.. Он же собирается стать священником!

– Ну, думаю, Господь не придает такого большого значения человеческим ушам, – с достоинством произнесла тетя Джимси, немедленно прекращая обсуждать какие бы то ни было недостатки Муди-Спургеона. Тетушка Джеймсина всегда с должным уважением относилась к священнослужителям, пусть даже к тем, которые только в самом начале пути.

Глава 38. Роковая ошибка

– Только подумать, через неделю ровно я вернусь в Эвонли! Замечательная мысль! – сказала Энни, наклоняясь над коробкой, в которую упаковывала лоскутные одеяла миссис Линд. – Но… Только вообразите, ровно через неделю мы НАВСЕГДА покинем Пэтти-Плейс. Какая ужасная мысль!

– Интересно, призрак нашего смеха ворвется когда-нибудь в мечты этих двух старых дев – мисс Пэтти и мисс Марии? – размышляла вслух Фил. – Подхватит ли наши голоса звонкое эхо будущего?

Мисс Пэтти и мисс Мария возвращались домой, обмотав чуть ли не весь земной шар, по крайнем мере, населенную его часть.

– Мы приезжаем в середине мая, – писала мисс Пэтти. – Боюсь, Пэтти-Плейс уступает по площадям залу фараонов в Карнаке… Но я никогда не любила жить в больших домах. Как хорошо снова вернуться в «родные пенаты»! Если вы отправляетесь в путешествие на склоне лет, то стремитесь «объять необъятное» и посмотреть как можно больше всего, ведь вам не так уж много времени отпущено. Это становится, если хотите, вашим «пунктиком», идеей-фикс. Боюсь, Марии теперь вечно будет чего-то не доставать.

– Оставляю здесь мои фантазии и мечты для тех, кто придет за нами следом, – сказала Энни, в задумчивости обводя взглядом голубую комнатку – ее голубую обитель, в которой она счастливо прожила целых три года. Она преклонила колени в молитве у окна и потом еще долго смотрела, как солнце садится за сосновую рощу. Сколько раз она слышала здесь шум осенних дождей! Наверное столько же, сколько раз ей пели малиновки по весне!.. Останутся ли здесь ее старые мечты? Что-то незримое и непостижимое, и вместе с тем, вполне реальное, останется после нее в этой комнате, в которой она столько смеялась и плакала, радовалась и страдала. Запомнит ли эта голубая комнатка звук ее голоса?

– Мне думается, – сказала Фил, – что комнате передаются мечты, мысли и страдания человека, который долго в ней живет. Они, – как бы единое целое, и настолько тесно связаны друг с другом, что комнате передается многое, даже индивидуальность этого человека. Я уверена, если лет через пятьдесят вернусь сюда, – ваша голубая комнатка скажет: «Энни, Энни!» Какие денечки мы провели с вами вместе, дорогая! Разговоры, шутки и веселые студенческие кутежи! О, сердце мое! В июне мы с Джо поженимся, и я знаю, что буду очень счастлива. Но сейчас-то мне хочется только одного: чтобы наша «редмондская сказка» никогда не кончалась.

– По-моему, нет смысла этого так страстно желать, – заявила Энни. – Неважно, какие радости нас ожидают в будущем, – былого беззаботного существования уже не вернешь. Все кончено, Фил! Ничего не повторится вновь.

– А с Расти что вы собираетесь делать? – спросила Фил, глядя, как кот-фаворит крадется по комнате.

– Я забираю его домой вместе с Джозефом и кошкой Сарой, – вступила в разговор тетушка Джеймсина, заходя в комнату вслед за Расти. – Не стоит разлучать этих котов после того, как они научились жить вместе. И для людей, и для кошек это не простая задача.

– Мне так жаль с ним расставаться! – грустно сказала Энни. – Но я не могу взять его с собой в Грин Гейблз. У Мариллы – аллергия на кошек, к тому же Дэви замучил бы бедного кота до смерти. И, кстати, неизвестно еще, сколько времени я пробуду дома. Мне предложили должность старшего преподавателя в колледже Саммерсайда.

– Ну и как, вы согласились? – поинтересовалась Фил.

– Я… я еще не решила окончательно, – молвила Энни, покраснев от смущения.

Фил с пониманием кивнула. Естественно, до тех пор, пока Рой не сделает ей предложения, – лучше ничего не планировать. Но нет сомнений: скоро он заговорит! И нет никаких сомнений, что Энни ответит «да», когда он спросит ее: «Вы согласны выйти за меня?..» А сама Энни, казалось, на все махнула рукой. Она была безумно влюблена в своего Роя, хотя она всегда представляла себе любовь… несколько иначе.

Но ведь действительность не всегда соответствует мечте!.. И все же Энни была разочарованна, как когда-то в детстве, когда бриллиант не оправдал ее ожиданий. Она представляла его фиолетовым, а он ослепил ее холодным белым блеском. «Но бриллианты тут вовсе ни при чем,» – сказала сама себе Энни. Рой – просто душка, и вместе они с ней будут очень счастливы! Даже если что-то, чему Энни не могла дать определения, уйдет из ее жизни навсегда.

И когда Рой тем же вечером пригласил Энни прогуляться по парку, все в Пэтти-Плейс знали, что это будет за разговор… И, конечно, все знали (или думали, что знают), что ответит Энни на один немаловажный вопрос…

– Энни – счастливая! – сказала тетушка Джеймсина.

– Я тоже так считаю, – подхватила Стелла. – Рой – прекрасный молодой человек. Но… ничего в нем такого особенного нет.

– А не из зависти ли вы это говорите, Стелла Мэйнард? – с легким презрением спросила тетушка Джеймсина.

– Это только так кажется, – парировала та. – Я вовсе не завидую. Я люблю Энни, и Рой мне нравится. Все считают, что для нее это просто блестящая партия. Даже миссис Гарднер очарована нашей Энни! Все, или почти все свидетельствует о том, что этот брак угоден небесам. Однако, у меня возникли сомнения на этот счет. Попробуйте переубедить меня, тетя Джеймсина!

Рой сделал Энни предложение в том маленьком павильоне с видом на гавань, в котором они, в день их первой встречи, прятались от дождя. Энни отметила про себя, что с его стороны было очень мило привести ее в это романтическое место. Его объяснение звучало так красиво, как если бы оно было позаимствовано из журнала «Сватовство и Женитьба». Именно так однажды и поступил один из кавалеров покойной Руби Джиллис. В целом, признание Роя было весьма эффектным и… искренним. Не возникало никаких сомнений в том, что Рой говорил именно то, что думал. Ни одного фальшивого звука не прозвучало в этом стройном каскаде слов. Энни подумала, что при этом ее должен был охватить трепет с головы до ног. Но не охватил. Она сохраняла ужасающее спокойствие. Рой, наконец, сделал паузу, чтобы Энни могла ему ответить; девушка разомкнула было губы, чтобы сказать ему долгожданное «да», и вдруг… произошла «осечка».

Она не затрепетала, а задрожала вся, словно только что чуть не сорвалась в пропасть. На нее снизошло озарение. Часто подобные минуты просветления учат нас большему, чем все предыдущие годы нашей жизни вместе взятые. Энни убрала свою руку, которая до того лежала в руке Роя.

– Я… я не могу стать вашей женой. Не могу… Нет! – почти крикнула она ему в лицо.

Рой побледнел. Вид у него был совершенно дурацкий. Надо сказать, такого поворота событий он никак не ожидал.

– Что вы имеете в виду? – спросил он, запинаясь.

– Я не могу выйти за вас замуж, – отчаянно повторила Энни. – Думала, что хочу этого… Но я не могу!..

– Но почему? – спросил Рой, к которому возвращалась его прежняя выдержка.

– Потому что… я не так сильно люблю вас!

Лицо Роя побагровело.

– Так вы просто играли со мной все эти два года? – тихо спросил он.

– Нет, нет, ну что вы! – воскликнула бедная Энни. Ну как ей ему все объяснить? Она НЕ МОГЛА этого сделать… Некоторые вещи вообще невозможно объяснить. Но она все же попыталась:

– Я же думала, что люблю вас, – честное слово! Но я ошибалась!

– Вы разбили мне сердце, – с горечью сказал Рой.

– Простите меня! – прошептала Энни с несчастным видом. Щеки ее горели, глаза наполнились слезами.

Рой отвернулся и несколько минут смотрел в сторону залива. Затем он снова повернулся к Энни. Лицо его было страшно бледным.

– Вы не оставляете мне никакой надежды? – спросил он.

Энни молча покачала головой.

– Тогда – прощайте! – сказал Рой. – Не могу понять… Не думаю, что я ошибся в вас! Но между нами – странные взаимоотношения. Вы – та единственная женщина, которую я смог полюбить. Никого никогда так не любил и не полюблю. Но… я благодарен вам, по крайней мере, за вашу дружбу. Прощайте, Энни!

– Прощайте… – тихо произнесла девушка. После того, как он ушел, она долго еще сидела в павильоне, в отчаянии глядя на тонкий белый туман, окутавший берега. Это был час унижения, позора и самобичевания. Она сама бросилась в бездну. И нашла в ней… свое освобождение!

Она вернулась в Пэтти-Плейс, когда уже стемнело, и незаметно проскользнула в свою комнату. Но там ее поджидала Фил, сидя у окна.

– Постойте, – сказала Энни, краснея. Она прекрасно знала, что за сцену Фил ей сейчас устроит. – Дайте все рассказать! Фил, Рой сделал мне предложение, и я ему отказала.

– Вы… вы ОТКАЗАЛИ ему? – в изумлении воскликнула Фил.

– Да.

– Энни Ширли, вы в своем уме?!

– Надеюсь, – устало отозвалась та. – О, Фил, не сыпь мне соль на рану! Тебе все равно не понять!

– Я и в самом деле НИЧЕГО не понимаю. Вы два года поощряли ухаживания Роя Гарднера, а теперь ему отказываете! Тогда вы попросту флиртовали с ним совершенно скандальным образом! Энни, от вас я ТАКОГО не ожидала!

– Вовсе это был не флирт. Я, честное слово, думала, вплоть до последней минуты, что он мне не безразличен. Но вдруг я поняла, что НИКОГДА не смогу выйти за него замуж!

– Полагаю тогда, – холодно сказала Фил, – что вы собирались выйти замуж по расчету, но потом струсили и порвали с ним!

– НЕТ! Очень нужны мне его деньги. Я о них и не думала! Больше я ничего не могу сказать ни Рою, ни вам!

– Вы безобразно поступили с Роем, – сердито продолжала Фил. – Он – красивый и умный, к тому же – богатый и положительный во всех отношениях. Что вам еще нужно?

– Мне нужно, чтобы кто-то был частью моей жизни. А он ею не является. Поначалу я потеряла голову потому, что он так красив, романтичен и умеет делать изысканные комплименты. А потом я решила, что по уши в него влюбилась, ведь он – мой идеал с черными очами…

– Уж насколько я нерешительная, а вы, оказывается, – и того хуже! – заметила Фил.

– Нет, я умею принимать решения! – запротестовала Энни. – Но беда в том, что они слишком быстро меняются, а я морально не успеваю к этому подготовиться.

– Ну, что мне вам на это сказать?

– Ничего не говорите, Фил! Я и без того в полном шоке. Это перечеркнуло все хорошее, что было здесь, в Редмонде! Я никогда не смогу забыть то унижение, которое испытала сегодня. Рой презирает меня, вы – тоже, да я и сама себя презираю!

– Бедная вы моя, – сказала Фил, смягчаясь. – Подите сюда, я вас утешу! Не мне судить вас! Я бы сама вышла замуж за Алека с Алонсо, если б не встретила Джо. Энни, все так запутано в нашей жизни! Это только в романах все разложено по полочкам…

– Надеюсь, что ни один мужчина НИКОГДА больше не станет просить моей руки, – всхлипнула Энни, нисколько не сомневаясь в том, что так оно и будет.

Глава 39. Полоса свадеб

Через несколько недель, проведенных в Грин Гейблз на лоне природы, к Энни постепенно вернулись силы. Ей очень недоставало того веселого общения, которое у них было в Пэтти-Плейс. Прошлой зимой Энни о многом мечтала, и вот все ее мечты развеялись, как дым. Она продолжала заниматься самоедством, а в подобном состоянии ой как не просто снова начать мечтать!

Девушка открыла для себя, что мечтать в одиночестве – это одно, и совсем другое – остаться одной в мире, в котором больше нет мечты…

Энни не встречала Роя с тех пор, как произошла драматичная сцена их разрыва у павильона в парке. Но Дороти заехала проститься с ней перед тем, как она покинула Кингспорт.

– Мне страшно жаль, что вы отказали Рою, – сказала Дороти. – Я так хотела с вами породниться! Но вы правы. Он очень скоро надоел бы вам до смерти. Я люблю его, он – милый мальчик, но при ближайшем рассмотрении – такой зануда! Выглядит он, конечно, иначе, но внешность обманчива.

– Но с вами мы по-прежнему друзья, Дороти? – задумчиво спросила Энни.

– Да, почему бы и нет! Вы слишком хорошая, чтобы вас терять! Если уж не сестра, то хоть подруга! И не волнуйтесь за Роя! Сейчас ему, конечно, приходится не сладко. Ежедневно я выслушиваю его излияния. Но все это скоро кончится. Всегда кончается!

– ВСЕГДА? – спросила Энни, и голос ее дрогнул. – Так с ним и раньше случалось подобное?

– Конечно, дорогуша! – сказала Дороти честно. – Раза два. И он начинал доканывать меня своим нытьем. Ну, нельзя сказать, чтобы те две леди ему прямо отказали. Просто они объявили о своих помолвках с другими парнями. Конечно, когда он встретил вас, он клялся мне, что впервые влюблен, а прежние его увлечения – просто ребяческие фантазии. Но… не стоит вам из-за него волноваться.

И Энни решила последовать этому дружескому совету. Она почувствовала и облегчение, и, вместе с тем, негодование. Рой определенно дал ей понять, что кроме нее никого не любил. Несомненно, он верил в то, что говорил. Но, какое счастье, что она, в конечном счете, не сломала ему жизнь! Оказывается, он поклонялся и другим «богиням», судя по тому, что поведала ей Дороти. Так или иначе, Энни лишилась еще одной иллюзии, и жизнь стала казаться ей совершенно пустой.

Как-то вечером она вернулась с веранды в расстроенных чувствах. Все переживания отразились на ее лице.

– Что случилось со Снежной Королевой, Марилла?

– О, я так и знала, что вы расстроитесь, – сказала Марилла. – Мне и самой грустно. Ведь это дерево росло у нас под окном еще тогда, когда я была молодой. Оно упало в марте, во время сильной бури. Его прямо-таки выдрало из земли вместе с корнем.

– Мне его так будет не хватать! – грустно сказала Энни. – Без него – и веранда – не веранда. Всякий раз, выглядывая из окна, я вновь буду переживать боль утраты. Уж коль мы заговорили об утратах, – раньше меня всегда встречала Диана, когда я возвращалась в Грин Гейблз, а теперь…

– Ну, у Дианы сейчас – свои заботы, – многозначительно заявила миссис Линд.

– Так поделитесь со мной свежими эвонлийскими новостями! – взмолилась Энни, садясь прямо на ступеньки крыльца. Отблески заката падали на ее волосы, подобно струйкам золотого дождя.

– Новостей не так уж и много. Мы обо всем вам писали в наших письмах, – заметила миссис Линд. – Но, думаю, вы не в курсе, что Саймон Флетчер сломал ногу на прошлой неделе? Это большой удар для всей семьи. Они давно намеревались переделать еще тысячу дел по хозяйству, но он спутал им все карты, старый дуралей!

– Он всегда был трудным подростком, – отозвалась Марилла.

– Трудным? Ах, да! Его мать поднималась на молитвенных собраниях и рассказывала во всех подробностях о том, что натворили ее дети. Она призывала всех помолиться за их грешные души. А дети злились и от этого становились еще хуже.

– Про Джейн вы не успели рассказать Энни, – заметила Марилла.

– Ах Джейн! – фыркнула миссис Линд и нехотя сказала:

– Ну, Джейн Эндрюс вернулась домой со своего запада на прошлой неделе… Она выходит замуж за миллионера из Виннипега. Можете не сомневаться, что миссис Хармон не теряет времени даром и рассказывает эту новость направо и налево.

– Старушка Джейн!.. Я так за нее рада! – с чувством сказала Энни. – Она заслуживает всего только самого хорошего в жизни!

– О, так разве я что-то имею против Джейн? Она неплохая девушка… Но она не принадлежит к классу богачей. К тому же, жених ее – просто «денежный мешок» и не более того. Так-то вот! Миссис Хармон говорит, что он – англичанин и нажил себе состояние на приисках. Но я думаю, он – самый настоящий янки. Денежки-то у него водятся, потому что он прямо-таки обвешал Джейн украшениями. Кольцо, которое он подарил ей к помолвке – широкое и все усыпано бриллиантами. Кажется, что это и не кольцо вовсе, а пластырь на ее толстом пальце.

Миссис Линд, говоря все это, не смогла скрыть некоторую горечь. Почему какая-то заурядная Джейн Эндрюс обручилась с миллионером, а их Энни засиделась в девках, и никого у нее нет – ни богатого, ни бедного. А тут еще миссис Хармон Эндрюс хвастает без всякого зазрения совести.

– Что там в колледже стряслось у Гильберта Блифа? – спросила вдруг Марилла. – Видела его, когда он вернулся домой на прошлой неделе. Он – такой худой и бледный, что я с трудом его узнала.

– Много занимался зимой, – молвила Энни. – Он же получил почетную грамоту за знание классической литературы. А еще он удостоился приза Купера, который в Редмонде последний раз выпускники получили лет пять тому назад! Так что, думаю, он просто… переработал. Мы все малость подустали.

– Зато вы, Энни, теперь – бакалавр искусств, а Джейн Эндрюс – нет и никогда им не станет! – торжествующе произнесла миссис Линд, испытывая при этом явное удовлетворение.

Через несколько дней, вечером, Энни отправилась проведать Джейн, но последняя, как оказалось, уехала в Шарлотта-Таун «к портнихе», как высокомерно сообщила Энни миссис Хармон. «Разве же в Эвонли сошьют то, что нужно в подобной ситуации?..»

– Я слышала чудесную новость про Джейн, – начала Энни.

– Да, у Джейн все в порядке, несмотря на то, что она – не бакалавр, – заметила миссис Хармон, слегка откидывая голову назад. – Мистер Инглис стоит своих миллионов! Медовый месяц они проведут, естественно, в Европе… По возвращении они будут жить в мраморном особняке в Виннипеге. У Джейн только одна проблема. Понимаете, она так превосходно готовит, а ее будущий муж не хочет, чтобы она стояла у плиты. Он достаточно богат, чтобы содержать целый штат прислуги. Значит, они собираются нанять повариху, двух горничных, кучера и мальчика-слугу. Ну а вы-то как, Энни? Что-то не слышно ничего о вашей помолвке. Вы, надеюсь, время в колледже даром не теряли?..»

– О, – рассмеялась Энни, – я собираюсь остаться старой девой. Никак не могу найти никого стоящего!

Она допустила эту маленькую слабинку. Ей не хотелось, чтобы миссис Эндрюс подумала, что дела ее на личном фронте обстоят не самым лучшим образом. Но миссис Хармон нашла за что зацепиться:

– Я заметила, что часто многие неординарные девушки остаются, так сказать, за бортом… Кстати, а что слышно о помолвке Гильберта Блифа с мисс Стюарт? Чарли Слоан болтал, что она – такая красотка! Это правда»

– Мне ничего не известно об их помолвке, – ответила Энни с «олимпийским спокойствием. – Но то, что она очень хороша, – это сущая правда.

– Когда-то я думала, что вы с Гильбертом – прекрасная пара, – молвила миссис Хармон. – Не будьте такой равнодушной, Энни! Иначе вы всех своих «женихов» растеряете!

Энни предпочла не продолжать свою словесную дуэль с миссис Хармон. Стоит ли обнажать шпагу против того, кто идет на вас с каменным топором?

– Ну, раз Джейн нет дома, – сказала она, поднимаясь, чтобы уходить, – не вижу смысла в том, чтобы оставаться здесь дольше. Я загляну, когда она вернется.

– Валяйте! – махнула рукой миссис Хармон. – Моя Джейн нисколько не возгордилась. Она не забудет своих старых друзей, и вы по-прежнему будете общаться друг с другом. Она с удовольствием с вами встретится!

Миллионер Джейн прибыл в конце мая и сразу же окружил свою будущую супругу роскошью и блеском. Миссис Линд со злорадством отметила про себя, что ему уже далеко за сорок, что джентльмен сей низенький и тощий, и волосы у него – уже с сединой. Уж от пристрастного взгляда миссис Линд не укрылся ни один из его недостатков, можете не сомневаться!

– На то, чтобы позолотить такую пилюлю, коей является этот мистер, уйдет все его золото. Так-то вот! – серьезно произнесла миссис Рейчел Линд.

– Он производит впечатление добропорядочного человека, – дипломатично возразила Энни. – И я уверена, что он весь мир хочет подарить Джейн!

– Гм! – фыркнула миссис Линд.

Через неделю состоялась свадьба Фил Гордон. Энни ездила к ним в Болинброк, ведь она должна была стать «подружкой невесты» на свадьбе Фил и Джо. Фил затмила собой всех невест, а Джо так сиял от счастья, что его уже никто бы не осмелился назвать «страшилкой»…

– Медовый месяц мы проведем в «земле обетованной», – сказала Фил, – а потом «осядем» на Паттерсон-стрит. Мама в ужасе. Ей хотелось бы, чтобы Джо служил в церкви в каком-нибудь престижном районе. Но я не сомневаюсь, если Джо будет работать в приходе на Паттерсон-стрит, трущебы вмиг преобразятся. Быть может, в них даже зацветут розы… Сердце мое замирает от восторга!

Энни всегда радовалась, когда ее друзья были счастливы. Но если вокруг все счастливы, а ты – нет, – одиночество дает о себе знать. В Эвонли Энни почувствовала себя не лучше. В то время на вершине блаженства пребывала Диана – счастливая мать, подле которой лежал ее первенец. Энни с благоговением относилась к молодой матери. Никогда прежде их отношения не были такими трепетными и нежными. Разве эта бледная леди с восторженными глазами и есть та самая, маленькая розовощекая Диана с черными локонами, с которой они вместе играли отшумевшей школьной порой? Вдруг ей показалось, что сама она – жалкий осколок прошлого, ископаемое, которому нет места на празднике жизни.

– Разве он не красавец? – с гордостью спросила Диана.

Крохотное, пухленькое создание было маленькой копией Фреда: такое же кругленькое и красное. Энни едва ли могла сказать, положив руку на сердце, что перед ней – расчудесный красавец. Но она, конечно, заверила Диану, что ребенок этот – такой милый и славный, и что его хочется беспрестанно целовать…

– Если б родилась девочка, я бы назвала ее Энни, в вашу честь! – заметила Диана. – Но своего маленького Фреда я не променяю и на миллион девочек. Драгоценный мой малыш!

– Малыши – все хороши, – весело пропела миссис Аллан. – И для каждой мамы в мире – дороже всех ее дитя! Если б на свет появилась маленькая Энни, – в вас бы все равно проснулись к ней материнское чувство.

Миссис Аллан приехала погостить в Эвонли впервые после долгого отсутствия. Она ничуть не изменилась и была все такая же веселая, милая и отзывчивая, как и всегда. Подружки прежних лет встретили ее с восторгом. А вот жена нового пастора хоть и производила должное впечатление, но едва ли была «родственной душой» миссис Аллан…

– Не могу дождаться, когда он вырастет, чтобы мы с ним могли говорить друг с другом, – вздохнула Диана. – Когда же он, наконец, скажет слово «мама»?! Надеюсь, первые его воспоминания обо мне окажутся приятными! А то первое, что я запомнила в своей жизни, – это воспитательный процесс, когда моя мама нашлепала меня за какие-то проделки. Вне всякого сомнения, я заслужила это наказание. Мама у меня – замечательная, и я всегда ее любила. Но… мне бы хотелось, чтобы в сердце моем жило совсем иное воспоминание о ней, чтобы оно было прекрасным.

– А у меня в памяти сохранилось вот такое светлое воспоминание о маме, – сказала миссис Аллан. – Мне исполнилось пять лет, и я была допущена к занятиям в школе вместе с двумя моими старшими сестрами. Когда закончился последний урок, сестры пошли домой в разных компаниях, причем каждая полагала, что я ушла вместе с другой сестрой… А я на самом деле сбежала с подружкой, с которой играла во время перемены. Мы примчались к ней домой и стали лепить «пирожки» из грязи. Все шло просто чудесно, пока в нашу идиллию не ворвалась перепуганная и сердитая моя старшая сестра. «Дрянная девчонка, – крикнула она, хватая меня, упорно сопротивляющуюся, за руку и пытаясь тащить за собой. – Немедленно идем домой! Ну, ты получишь сейчас! Мама страшно рассердилась. Придется кому-то отведать розги!» Меня никогда до этого не секли. Все мое маленькое существо содрогнулось от ужаса при одной мысли о подобной экзекуции. Никогда в жизни я не ощущала себя более жалкой, чем тогда, по пути домой. Я же вовсе не хотела сделать что-то дурное! Просто Феми Камерон предложила сбегать к ней домой и поиграть. Ну что плохого в этом?! Но наступил час «расплаты»: меня хотят высечь! Когда мы вернулись домой, сестра приволокла меня на кухню. Там в полумраке, у огня, сидела мама. Мои бедные маленькие ножки подкосились: стоять на месте я уже не могла. И мама… мама не сказала ни одного грубого или резкого слова! Она просто крепко-крепко обняла меня, прижимая к самому сердцу. «Я так боялась, детка, что ты потерялась! – с любовью произнесла она. И глаза ее сияли счастьем, когда она смотрела на меня. Она не разбранила меня и не наказала за то, что я натворила. И никогда не упрекала меня за этот «побег»! Она только попросила меня больше не убегать без разрешения. Но очень скоро после этого случая ее не стало. И это все, что я о ней помню. Не правда ли прекрасное воспоминание?

Энни особенно остро ощущала свое одиночество, возвращаясь домой в тот вечер по Тропе Берез и по берегу пруда, поросшего ивняком. Она уже сто лет не ходила этой дорогой. Сиреневые сумерки опустились над цветущей землей. Воздух был напоен сладкими, пожалуй, даже чересчур сладкими ароматами; казалось, душистый, прозрачный напиток изливался из переполненной до краев чаши. Березы, в прошлом невысокие, стройные деревца, выросли и превратились в могучие деревья. Все здесь стало по-другому. Энни хотелось, чтобы поскорее закончилось это лето, и она могла уйти с головой в работу. Возможно, тогда жизнь ее наполнится новым смыслом.

И этот мир,

что я познала,

Не даст мне больше

ничего…

Я в нем романтику

искала

И не нашла:

Она пропала,

исчезла,

позабыв его, —

тихо прошептала Энни. Ее даже несколько утешило это романтичное четверостишие об осиротевшем мире, оставшемся без романтики!

Глава 40. Книга апокалипсиса

Ирвинги вернулись в Жилище Эхо на лето, и три недели в июле Энни провела счастливо. Мисс Лаванда тоже нисколько не изменилась, а Шарлотта Четвертая превратилась в очаровательную маленькую леди. Она по-прежнему обожала Энни.

– Честно и откровенно, мисс Ширли, в Бостоне никто не может сравниться с вами. Это правда, мэм, – сказала девушка искренне.

Пол тоже уже был почти совсем взрослый. Ему исполнилось шестнадцать. Каштановые его кудри давно остригли, и теперь он ходил с короткой стрижкой. Феями он уже не так интересовался, как футболом. Но невидимая связь между ним и его бывшей учительницей сохранилась. Ведь с годами настоящие «родственные души», даже если они разлучены друг с другом, остаются такими же родными.

Однажды холодным, хмурым июльским вечером Энни возвращалась в Грин Гейблз. Сильный штормовой ветер, время от времени налетавший с залива, волновал море. Стоило Энни войти в дом, как первые капли дождя забарабанили по оконному стеклу.

– Вас Пол провожал? – спросила Марилла. – Почему вы не предложили ему переночевать? Смотрите, что творится на дворе!

– Ничего, он быстро добежит до Жилища Эхо, и дождь не успеет «накрыть» его по-настоящему… Да, мы славно провели время, но я соскучилась по Грин Гейблз.

Нет, не запад, не восток, —

Милее нам родной домок!

– пропела Энни, – Дэви, а ты вырос за последнее время?

– Я вырос на целый дюйм с тех пор, как вы уехали, – с гордостью ответил Дэви. – Я уже догоняю Милти Боултера. И это здорово! Нечего ему зазнаваться!.. Да, а вы знаете, что Гильберт Блиф умирает?..

Энни замерла на месте; она молча посмотрела на Дэви. Лицо ее стало таким бледным, что Марилла подумала, что девушка упадет в обморок.

– Дэви, попридержите язык! – возмутилась Рейчел Линд. – Энни, детка, что с вами? ЧТО С ВАМИ? Нельзя говорить такие вещи неподготовленным людям!..

– Это… правда? – спросила Энни, и голос ее прозвучал как-то отчужденно.

– Гильберт очень болен, – нехотя ответила миссис Линд. – Он заразился брюшным тифом, после того, как вы переехали в Жилище Эхо. А вы действительно ничего не знали?

– Нет, – снова прозвучал незнакомый голос.

– С самого начала его болезнь протекала тяжело. Доктор сразу заявил, что он потеряет много сил. Но они наняли опытную сиделку, и теперь он должен пойти на поправку… Да не смотрите вы так, Энни! Надежда умирает последней.

– Мистер Харрисон ходил к Блифам сегодня вечером, – опять вмешался в разговор Дэви. – Он говорит, что у них не осталось никакой надежды…

Марилла, выглядевшая усталой и измученной, поднялась и молча выпроводила Дэви из кухни.

– Ну, не надо так, детка! – миссис Линд обвила своими добрыми старческими руками мертвенно-бледную Энни. – Я не теряю надежды. В самом деле! К счастью, здоровье у него – как у всех Блифов. Так-то вот!

Энни мягко отвела руки миссис Линд и, ничего перед собой не видя, прошла через кухню и холл и поднялась наверх, в свою старую комнатку в восточном крыле. У окна она упала на колени и посмотрела вдаль невидящим взглядом. Было уже очень темно. Дождь нещадно хлестал продрогшие поля. В Охотничьих Угодьях могучие деревья стонали на ветру, и волны, в безумном неистовстве, разбивались о далекие скалы. И Гильберт Блиф умирал…

В жизни каждого человека когда-нибудь наступает период, подобно Апокалипсису, о котором говорится в одной из книг Нового Завета. И Энни читала в своем сердце эту книгу, бодрствуя в горькие часы, выпавшие на ее долю.

За окном сгущалась темень, и свирепствовала непогода. Так она любила Гильберта – любила его всегда! И Энни поняла. Да она бы скорее дала свою правую руку на отсечение, чем позволила теперь кому-нибудь отнять его у нее! Но… не слишком ли поздно она это осознала? Не слабое ли это утешение, – быть с ним в его последний час?.. Если бы она не вела себя по-идиотски, она сейчас имела бы право пойти к нему. Неужели он никогда не узнает, что она его любит, и покинет этот мир с мыслью о том, что ей до него и дела нет? Сколько же лет потеряно для любви! Как справиться с этим? Как такое пережить? Она вся съежилась на полу, у окна; в первый раз в своей веселой молодой жизни она тоже захотела умереть. Если она не сможет сказать ему ни единого слова прежде, чем он уйдет туда, откуда не возвращаются, – ей это не пережить! Без него жизнь потеряет всякий смысл.

Она принадлежит ему, а он – ей. В тот роковой час она уже не сомневалась в этом. Он не любит Кристину Стюарт – никогда не любил! Как же она не поняла сразу, что ее пустая фантазия – увлечением Роем Гарднером – стала помехой на пути к истинной любви? И вот теперь она за все свои ошибки заплатит сполна.

Миссис Линд с Мариллой тихонько подошли к ее двери, перед тем, как отправиться спать, и с сомнением покачали головами, глядя друг на друга. В восточной комнатке была гробовая тишина… Буря бушевала всю ночь, но когда забрезжил рассвет, она угомонилась. Энни увидела яркую полоску света на фона пока еще темного неба. Вскоре рубиновый свет пролился на холмы на востоке. Облака слились на горизонте в единую белую массу, очистив небо, которое вновь стало ярко-голубым. Мир снова казался обновленным; все в нем вернулось на круги своя.

Энни поднялась с колен и потихоньку спустилась вниз. Холодный после дождя ветер бил ее прямо в лицо, которое было белым, как полотно. Глаза ее, в которых не было видно слез, горели лихорадочным огнем. Девушка прошла через двор. Кто-то весело насвистывал, шагая по дорожке. Через несколько минут Энни увидела Пасифика Буота. Силы вдруг покинули ее. Если бы она не обхватила толстую ветку ивы, она бы упала на землю. Пасифик был поденщиком мистера Джорджа Флетчера, который жил по соседству с Блифами. Миссис Флетчер приходилась Гильберту родной тетей. Пасифик, конечно, знает… знает то, что должен знать!

Пасифик продолжал чеканить шаг по дорожке, беззаботно насвистывая. Энни он не замечал.

Трижды она порывалась его окликнуть и не смогла. Он уже почти прошел мимо, когда девушка, наконец, разомкнула дрожащие губы и тихо позвала его: «Пасифик!»

Парень повернулся к ней с веселой улыбочкой и пожелал доброго утра.

– Пасифик, – тихо спросила она, – вы были сегодня утром у Джорджа Флетчера?

– Конешно, – охотно ответил тот. – Мой папаша вчера вечером заболел. Я воо-ще не пошел туда из-за этой страшенной бури. Но сегодня утром я к ним зашел. Я щас иду в лес короткой дорогой.

– А вы слышали что-нибудь сегодня о Гильберте Блифе? Как он себя чувствует? – делая над собой неимоверное усилие, спросила Энни. Все, что угодно, только не неизвестность!

– Ему полегчало, – ответил Пасифик. – Но ночью ему было плохо. Дохтур сказал, што не долго ему осталось мучиться: скоро парень пойдет на поправку. Хотя он был одной ногой в могиле. Этот парнишка совсем извелся в своих колледжах! Ну, мне надо поспешать. Старик ждет – не дождется…

И Пасифик продолжал свой путь по дорожке, не переставая насвистывать. Энни проводила его долгим взглядом. Она так вся и сияла от счастья. От ночных кошмаров не осталось и следа!

Пасифик был долговязым и нескладным парнем с довольно заурядной внешностью. Но ей он казался таким прекрасным, каким только может казаться гонец, принесший благие вести из тридесятого царства. Обветренное, круглое, черноглазое лицо Пасифика теперь всегда будет ассоциироваться у Энни с хорошими новостями. Ведь это он снял с нее «траурную вуаль»! Давно уже веселый свист Пасифика отзвучал вдали, оставив среди кленов Аллеи Влюбленных лишь живое воспоминание о своей музыкальности, – а Энни все стояла под ивами, и на губах ее словно таял горько-сладкий шоколад…

Таков ли вкус жизни, когда мы облегченно вздыхаем, узнав, что самое страшное – уже позади? Утро напоминало кубок, наполненный туманами и восторгами. К своему приятному удивлению Энни увидела рядом с собой куст благоухавших диких роз, покрытых кристально-чистой, как слеза, росой. Трели и пересвисты птиц в раскидистых кронах деревьев над ее головой удивительным образом гармонировали с ее настроением. С губ ее слетела фраза, которую она вычитала в одной замечательной, очень старой и очень правдивой книге: «И пусть слезы застилают нам глаза ночью, – верь, друг мой, утром в них блеснет радость!»

Глава 41. Любовь поворачивает время вспять

– Что если нам с вами тряхнуть стариной и отправиться на прогулку в осенний лес? Мы пройдем по холмам, на которых растут дивные сентябрьские растения, источающие пряные ароматы, и посетим садик Эстер Грей…

Все это говорил не кто иной, как Гильберт Блиф, выросший, словно из-под земли, у крылечка усадьбы Грин Гейблз.

Энни, сидевшая на каменной ступеньке и спешно дошивавшая какую-то вещичку из светло-зеленого материала – легкого, как паутинка – взглянула на него довольно беспомощно.

– Если б я только могла! – медленно произнесла она. – Но ничего не получится, Гильберт. Знаете ли, сегодня вечером я приглашена на свадьбу Алисы Пенхаллоу. Нужно срочно закончить это платье. Я едва-едва успею это сделать к тому времени, когда нужно будет выходить! Мне так жаль, Гильберт! При иных обстоятельствах я с удовольствием пошла бы!»

– А как насчет того, чтобы совершить прогулку завтра днем? – осведомился Гильберт, который старался не показывать своего разочарования.

– Почему бы и нет?

– В таком случае я поспешу домой и займусь делами, чтобы «не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня»… Так Алиса Пенхаллоу сегодня выходит замуж? И это – третья свадьба, на которую вы приглашены этим летом, Энни! На ваших глазах замужними стали Фил и Джейн, а теперь настал черед Алисы! Никогда не прощу Джейн за то, что не пригласила меня на свою свадьбу!

– Вы не станете осуждать ее за это, если узнаете, что отовсюду понаехала родня Джейн, которая прямо-таки битком набилась в дом; знаете, он с трудом мог всех вместить! Меня пригласили лишь потому, что я имела честь дружить с Джейн, когда мы еще учились в школе… Думаю, миссис Хармон хотелось, чтобы меня потрясли до глубины души триумф Джейн и ее показное великолепие.

– И в самом деле, последнее время Джейн ходит вся в бриллиантах, бриллиантовая наша!.. Не поймешь, где кончаются драгоценности и начинается сама Джейн!

Энни рассмеялась.

– Да уж, на ней – великое множество всяких украшений. Среди всех этих бриллиантов, белого атласа, тюля, кружев, роз и экзотических цветов нашу маленькую Джейн трудно разглядеть. Но она сама – ОЧЕНЬ счастлива, равно как и мистер Инглис, равно как и миссис Хармон…

– Так вы сегодня вечером оденете этот наряд? – поинтересовался Гил, с любопытством разглядывая затейливые оборочки и складочки ее еще незаконченного платья.

– Да. Правда, оно хорошенькое? А в волосы я воткну седмичник. Его столько этим летом в Охотничьих Угодьях!

Гильберт представил себе Энни в этом светло-зеленом платье с оборками… Мягкий изгиб ее рук, белоснежная шея и белый седмичник в пышной копне блестящих рыжих волос, – все это живо рисовало его воображение. У него перехватило дыхание, но он почти сразу отвернулся.

– Отлично, я заскочу к вам завтра! Желаю хорошо провести время!

Энни проводила его взглядом и вздохнула. Гильберт вновь старался стать ей другом – добрым другом – но… не более того. После своего счастливого выздоровления, он довольно часто наведывался в Грин Гейблз; между ними вновь установились прежние теплые отношения. Но теперь Энни не могла удовлетворить одна лишь дружба. Пышная роза любви затмевала свежую поросль дружеских чувств, которые вновь вернулись к ним. Однако, Энни усомнилась в том, что Гильберт по-прежнему не хочет ограничиваться одной лишь дружбой. В тот ничем не примечательный день восторги ожидания уступили место сомнениям. Ее охватил ужас: а вдруг ничего уже не исправишь? Что если Гильберт на самом деле влюбился в Кристину?.. Возможно, они даже помолвлены!.. Но Энни постаралась выкинуть из головы все тревоги и волнения. С действительностью ее должна примирить мысль о том, что скоро она пойдет работать, и честолюбивые мечты помогут ей позабыть о ее чувстве к Гильберту. С работой учителя она справится хорошо, если не блестяще… В популярных изданиях скетчи Энни были замечены, и этот успех тоже во многом способствовал ее самоутверждению. Итак, в литературе для нее еще не все потеряно! Но… но все-таки!.. Энни отложила в сторону зеленое платье и снова вздохнула.

Когда Гильберт пришел на следующий день, его ждала Энни, свежая, как раннее утро, сияющая, как звезда… И это после всех тех увеселений, в которых она участвовала вчера! Одета она была в зеленое платье, – но вовсе не в то, в котором ходила на свадьбу, а в старое, понравившееся Гильберту больше всех ее остальных нарядов, о чем он ей так прямо и сказал на балу в Редмонде. Его насыщенный малахитовый цвет удивительно гармонировал с тициановскими волосами девушки, ее серыми лучистыми глазами и ослепительно-белой кожей. Гильберт, как зачарованный, смотрел на нее, пока они шли по тенистым лесным тропинкам. Никогда она еще не была такой красивой! А Энни, украдкой поглядывая в его сторону, думала, что он очень изменился со времени своей болезни. Казалось, все, что еще оставалось в нем мальчишеского, бесследно исчезло.

День был красивым, и красивым был их путь. Энни даже вздохнула с сожалением, когда они вошли в сад Эстер Грей. Но, усевшись на старую скамью, они убедились в том, что и это место посетила Красота. Здесь все было красиво, как и в те незапамятные времена, когда Диана, Джейн, Присцилла и Энни нашли этот садик во время Золотого Пикника. Тогда в нем благоухали нарциссы и фиалки, а теперь на смену им пришли яркие, пламенеющие золотые шары, украшавшие самые отдаленные уголки сада, и фиолетовые астры – крохотные островки, затерявшиеся в этом золотом море. Из березовой рощи сюда бежал ручеек, – резвый и радостный, – а воздух был насыщен морскими запахами. Вдалеке расстилались поля, окруженные белыми заборами, серебрившимися на солнце из года в год. Осенние облака бросали на поля длинные тени. Внезапно подувший с запада ветер принес с собою их давнишние мечты.

– Я думаю, – начала Энни мягко, – что в голубых туманах, над той маленькой долиной, и лежит заветная Страна Сбывшейся Мечты.

– А у вас есть хоть одна несбывшаяся мечта, Энни? – спросил Гильберт.

Его тон звучал совсем так, как в тот злополучный вечер в саду Пэтти-Плейс.

Энни почувствовала, как бешено заколотилось ее сердце. Но ответила она уклончиво:

– Да ведь несбывшиеся мечты есть у всех! Если б все, чего бы мы ни пожелали, сбывалось, – мы стали бы совсем испорченными. Мы бы напоминали, скорее, «ходячих покойников», – ведь нам не к чему было бы уже стремиться… Не правда ли, на закате дня астры и папоротники пахнут особенно чудесно?.. Жаль, что мы их уже плохо различаем в сумерках! Они сейчас, наверное, так хороши!..

Но Гильберта не устраивал больше разговор о цветах.

– У меня есть одна мечта, – медленно произнес он. – Я продолжаю лелеять ее, хотя у меня уже не осталось почти никакой надежды, что ей суждено когда-нибудь сбыться. Я мечтаю о своем домашнем очаге, о котике с собакой, верных друзьях и о… ВАС!»

Энни должна была что-нибудь ответить и не могла. Счастье захлестнуло ее сладостной волной. И это даже испугало ее.

– Два года назад, Энни, я задал вам один вопрос… Если я задам его сейчас, вы… вы дадите мне иной ответ?

Энни все еще не могла и слова вымолвить. Но она подняла на него глаза, полные восторга. Испокон веков, из поколения в поколение, глаза всех влюбленных земли светились именно ТАК, – в них была ЛЮБОВЬ. Он все понял без слов, когда на мгновение заглянул в эти сияющие глаза. Иного ответа ему и не нужно было. Они засиделись в саду Эстер до темноты. Наверное, такие райские вечера бывают только в Эдеме! Вдыхая сладкие ароматы, они все говорили и вспоминали – ведь столько всего было недосказанного и непонятого! Столько воды утекло за эти годы!..

– Мне казалось, вы любите Кристину Стюарт, – укоризненно заметила Энни, как будто сама не давала ему повода думать, что она без ума от Роя Гарднера…

Гильберт весело рассмеялся.

– Кристина помолвлена с каким-то парнем из ее города. Я знал это, да и она знала, что я в курсе… Когда брат ее окончил здесь колледж, он сказал мне, что его сестра Кристина собирается брать в Кингспорте зимой уроки музыки. Он просил не бросать ее одну, так как она не любит одиночества. Вот я и «опекал» Кристину. Кстати, она мне очень даже понравилась. Одна из самых замечательных девушек, которых я встречал за свою жизнь. Мне прекрасно известно, что в колледже болтали, будто мы влюблены друг в друга. Но мне было все равно. В то время, после нашего с вами «разрыва», меня ничто уже больше не волновало. Кто же мог заменить мне вас, Энни? Никто и никогда не сможет этого сделать. Я влюбился в вас в первый же день нашей встречи. Да, да, когда вы сломали в школе грифельную доску о мою голову!

– Не знаю, как это вас угораздило в меня влюбиться, если я была такая дура? – сказала Энни.

– Я, конечно, попытался побороть свои чувства, – честно признался Гильберт, – но не потому, что считал вас глупой, нет! Просто, когда в вашей жизни появился Гарднер, я подумал, что у меня не осталось никаких шансов. Но ничего у меня из этого не вышло! Я не могу вам передать, какой пыткой стали для меня два последних года. Ведь я ждал со дня на день, что вы объявите о своей помолвке! Нашлись такие «заботливые друзья», которые мне постоянно напоминали о том, что скоро Энни Ширли станет женой Роя Гарднера. И я верил в это вплоть до того благословенного дня, когда уже во время болезни вдруг получил одно письмо. Писала мне Фил Гордон – то есть Блейк о том, что между вами с Роем – ничего нет, не было и никогда не будет. И она посоветовала мне попытать счастья еще раз. Доктор удивлялся, как быстро я начал выздоравливать после этого!

Энни рассмеялась, а потом вдруг вздрогнула.

– Никогда не забуду ту ночь, когда я думала, что вы умираете, Гильберт! Я тогда поняла, что все, – уже слишком ПОЗДНО!..

– Нет, любовь моя, не поздно! О, Энни это вознаграждение за все то, что нам довелось пережить, не правда ли? Давайте сохраним в памяти этот день – его красоту и священный дар, который он нам дал – дар нашей ЛЮБВИ!

– Сегодня – день рождения нашего СЧАСТЬЯ! – тихо сказала Энни. – Всегда любила этот садик Эстер Грей, но теперь он мне – во сто крат дороже!

– Но я должен просить вас, Энни, ждать целых три года! – с грустью сказал Гильберт. – Только тогда я закончу медицинские курсы; и… даже после этого не могу обещать вам бриллиантовых россыпей и мраморных дворцов!

Энни рассмеялась снова.

– Не нужны мне никакие бриллианты и мраморные особняки! Мне нужен только… ТЫ, Гильберт! В этом отношении – я совершенно такая же, как и Фил. Конечно, богатство само по себе и не плохо, но без него – куда больше… простора для воображения! А что касается того, что нужно долго ждать, – меня этим не испугаешь! Мы будем счастливы в нашем ожидании, работая друг для друга и мечтая. О, как же теперь нам будет мечтаться!..

Гильберт притянул ее к себе и поцеловал. Потом они поднялись и отправились домой в сгущавшихся сумерках, – коронованные король и королева в вечном царстве любви. Они шли по извилистым лесным тропинкам, вдоль которых росли душистые цветы, и по родным полям и лугам, навстречу свежим ветрам надежды и воспоминаний.


home | my bookshelf | | Энни с острова принца Эдуарда |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу