Book: Доводы рассудка (перевод Борисова С.)



Доводы рассудка (перевод Борисова С.)

Джейн Остин

Доводы рассудка

Jane Austen. Persuasion

2012 © Издательство «Седьмая книга». Борисова С.В., Перевод 2012 © Издательство «Седьмая книга». Гудкова Т.И. Редакция 2013 © Издательство «Седьмая книга». Редакция, оформление


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Глава 1

Сэр Уолтер Эллиот из Киллинч-Холла в Сомерсетшире не любил читать. Истинное удовольствие ему доставляла только «Книга Баронетов». Именно она была для него развлечением в часы досуга и утешением, когда он пребывал в расстроенных чувствах. Вновь и вновь перечитывая скупые строки, хранящие память о его благородных предках, сэр Уолтер переполнялся восхищением и уважением, все нежелательные эмоции, причиной которых нередко бывали домашние дела, уходили, уступая место сожалению и высокомерному презрению. Но даже если вдруг, перелистывая страницы нескончаемой хроники прошедшего столетия, сэр Уолтер оставался равнодушным, он всегда мог перечитать историю своей собственной жизни, а уж это средство действовало абсолютно безотказно. Любимая книга хозяина Киллинч-Холла буквально сама собой неизменно открывалась на странице, где красовалась следующая надпись:

«Эллиот из Киллинч-Холла.

Уолтер Эллиот, рождён 1 марта 1760 г., 15 июля 1784 г. сочетался браком с Элизабет, дочерью Джеймса Стивенсона, эсквайра из Саут Парк, графство Глостер; от брака с вышеупомянутой леди (скончавшейся в 1800 г.) имеет дочь Элизабет, рождённую 1 июня 1785 г.; дочь Энн, рождённую 9 августа 1787 г.; сына, мертворождённого 5 ноября 1789 г.; дочь Мэри, рождённую 20 ноября 1791 г».

Такова в точности была запись, вышедшая изначально из рук издателя. Однако сэр Уолтер добавил некоторые сведения о себе и своей семье. Так, после даты рождения Мэри его рукой были приписаны слова: «сочеталась браком 16 декабря 1810 г. с Чарльзом, сыном и наследником Чарльза Масгроува, эсквайра из Апперкросса, графство Сомерсет», а также с чрезвычайной аккуратностью были вписаны число и месяц кончины супруги.

Далее следовала изложенная в стандартных выражениях история расцвета древнего и респектабельного рода: как они впервые обосновались в Чешире, как объявились в Дагдэйле, где находились на службе у наделённого большой властью шерифа и представляли небольшой городок в трёх парламентах подряд, являя собой образец лояльности, как в первый год правления Карла Второго представитель рода был удостоен титула баронета и так далее, с перечислением всех Мэри и всех Элизабет, на которых женились представители мужской половины семейства, – итого две внушительных размеров страницы, и в конце – изображение герба с подписью: «Основная резиденция – Киллинч-Холл, графство Сомерсет», и приписка, сделанная рукой сэра Уолтера: «Предполагаемый наследник – Уильям Уолтер Эллиот, эсквайр, правнук второго сэра Уолтера».

Тщеславие было главной и определяющей чертой характера сэра Уолтера, причём источником этого тщеславия для него были как собственная персона, так и положение, занимаемое им в обществе. В молодости хозяин Киллинч-Холла был необыкновенно красивым мужчиной, да и сейчас, в свои 54 года, оставался весьма привлекательным. Очень немногие женщины уделяют своей наружности столько внимания, как сэр Уолтер, и очень немногие камердинеры новоиспечённых лордов пребывают в таком же восторге от положения в обществе своих хозяев, как камердинер сэра Уолтера, который полагал, что красота – это дар, уступающий по своей значимости только титулу баронета, поэтому сэр Уолтер Эллиот, сочетавший в себе оба этих бесценных качества, неизменно оставался для него объектом самого трепетного уважения и преданности.

Впрочем, более чем неравнодушное отношение сэра Уолтера к своей внешности и общественному положению можно отчасти оправдать тем, что именно благодаря этим своим качествам он получил в жёны женщину гораздо более достойную во всех отношениях, чем, собственно, заслуживал. Леди Эллиот была действительно замечательной женщиной, здравомыслящей, милой и добродушной. Если простить ей то, что по молодости лет она не смогла противиться пылкому увлечению, в результате которого и стала именоваться леди Эллиот, то во всём остальном её суждения и поведение всегда были безупречны. По мере возможности она обращала в шутку, смягчала или скрывала промахи мужа и в течение 17 лет заботливо пестовала в нём истинную респектабельность. Не будучи особенно счастливой, она, тем не менее, находила достаточно удовольствия в своих обязанностях, общении с друзьями и детьми, чтобы ценить жизнь, и поэтому, когда пришёл её срок, она покидала этот мир с тяжёлым сердцем. Три девочки, двум старшим 16 и 14 лет, – матери нелегко оставлять после себя такое наследство, тем более, когда приходится препоручить их заботам тщеславного, самодовольного и недалёкого отца. У неё была, однако, одна очень близкая подруга, – разумная и в высшей степени достойная женщина, – которая, будучи сильно привязана к леди Эллиот, обосновалась неподалёку от Киллинч-Холла, в городке Киллинч. Главным образом именно на неё и надеялась леди Эллиот, рассчитывая, что своей добротой и советом она сумеет помочь её дочерям никогда не отступать от тех норм и правил, которые мать так стремилась им привить.

Эта дама и сэр Уолтер НЕ поженились, вопреки ожиданиям и предчувствиям знакомых. Со времени смерти леди Эллиот прошло 13 лет, и они по-прежнему были соседями и близкими друзьями, оставаясь он – вдовцом, а она – вдовой.

Леди Рассел, будучи дамой степенного возраста и столь же степенного характера, и, кроме того, чрезвычайно хорошо обеспеченной, и не должна была задумываться о повторном замужестве, поэтому нет необходимости оправдывать её перед публикой, которая, кстати, скорее склонна выказывать необъяснимое неудовольствие, когда женщина ВЫХОДИТ снова замуж, чем когда НЕ ВЫХОДИТ. Что же касается сэра Уолтера, то его продолжающееся вдовство требует объяснений. Да будет известно в связи с этим, что сэр Уолтер как хороший отец (столкнувшийся, впрочем, с 1–2 разочарованиями личного характера, последовавшими за весьма неразумными предложениями руки и сердца) гордился своей готовностью оставаться вдовцом ради дочерей. Для одной из дочерей, старшей, он действительно пожертвовал бы чем угодно, но подходящих обстоятельств так и не представилось. В 16 лет Элизабет уже унаследовала, насколько возможно, права и положение своей матери. Будучи очень красивой, она всегда имела огромное влияние на отца, и они прекрасно ладили друг с другом. Двух других дочерей сэр Уолтер ценил значительно меньше. Мэри приобрела некоторую искусственную значимость, став миссис Чарльз Масгроув, Энн же, чей утонченный ум и мягкий характер по достоинству оценили бы те, кто действительно разбирается в людях, не пользовалась ни у отца, ни у сестры ни малейшим уважением: её слово не имело никакого веса, ей всегда приходилось поступаться своими интересами ради интересов других – ведь она всего лишь Энн!

Однако для леди Рассел Энн была бесконечно дорогой приёмной дочерью, любимицей, которую она очень высоко ценила и считала своим другом. Леди Рассел любила все их семейство, но только в Энн она, казалось, видела возрождённой её мать.

Несколькими годами раньше Энн Эллиот была очень хорошенькой девушкой, но быстро отцвела. Отец же, который находил в ней мало привлекательного даже когда она была наиболее очаровательна (настолько её тонкие черты и мягкие тёмные глаза отличались от его собственных), теперь вообще не видел в поблекшей и похудевшей дочери ничего, что могло бы изменить к лучшему его мнение о ней. Никогда, в общем-то, и не питавший особенных надежд, теперь он и вовсе отчаялся когда-нибудь увидеть её имя на какой-либо другой странице любимой книги. На равный брак можно было рассчитывать только в случае Элизабет: Мэри вышла замуж за человека из семьи, которая всего лишь уважаема и богата, прибавив, таким образом, благородства им, но не получив ничего для себя. Элизабет когда-нибудь сделает соответствующую партию.

Иногда случается, что в 29 лет женщина более привлекательна, чем 10-ю годами раньше. Можно даже сказать, что, если не вмешиваются физические болезни или тревоги, то очарование едва ли хоть сколько-нибудь утрачивается в этом возрасте. Так было с Элизабет: она была всё той же красавицей мисс Эллиот, которой стала 13 лет назад. Поэтому можно простить сэру Уолтеру забывчивость в отношении её возраста или, хотя бы, считать его только наполовину глупцом за то, что он считал себя и Элизабет цветущими по-прежнему среди увядающей красоты всех остальных: ведь он отчётливо видел, как стареют остальные члены его семьи и знакомые. Энн выглядела худой и измождённой, Мэри – далеко не утонченной, лица соседей и знакомых постепенно теряли привлекательность. На висках леди Рассел резко увеличилось количество морщинок, с чем он долго не мог смириться.

Нельзя сказать, однако, что Элизабет была довольна собой абсолютно также, как и её отец. 13 лет она была хозяйкой в Киллинч-Холле, управляя и распоряжаясь с самообладанием и решительностью, которые никак не способствовали тому, чтобы она казалась моложе своих лет. Целых 13 лет она принимала гостей, устанавливала порядки в доме, скакала верхом впереди экипажа или двуколки и выходила из всевозможных салонов и гостиных первой после леди Рассел. В течение 13 зим именно она открывала всякий более-менее достойный бал, который могло себе позволить не слишком богатое графство, а каждую весну отправлялась с отцом в Лондон, чтобы на несколько недель окунуться в полную блеска и развлечений светскую жизнь города. Все эти впечатления хранились в её памяти, и она вполне осознавала, что ей уже 29, что было для неё источником сожалений и смутного беспокойства. Элизабет очень хорошо знала, что по-прежнему красива, но ощущала приближение опасного возраста, и уверенность, что в ближайшие год – два какой-нибудь баронет станет настойчиво добиваться её руки, принесла бы ей огромное облегчение. Тогда, возможно, она с таким же удовольствием, как в юности, обратилась бы снова к Книге Баронетов, которая сейчас не доставляла ей радости. Более того: Книга стала злом, поскольку там была дата рождения Элизабет, но, увы, не было даты её бракосочетания, а только запись о замужестве младшей сестры. Нередко, когда отец забывал Книгу открытой на столе, дочь старалась даже не смотреть на неё, а захлопывала и убирала подальше.

Кроме того, Книга, и особенно запись о семействе Эллиотов, была для Элизабет постоянным напоминанием об одном очень личном разочаровании, повинен в котором был тот самый Уильям Уолтер Эллиот, эсквайр, «предполагаемый наследник», права которого её отец столь благородно признавал.

Элизабет была ещё совсем юной, когда узнала, что, поскольку у сэра Уолтера нет сына, этому молодому человеку суждено стать баронетом. Уже тогда она решила, что выйдет за него замуж. Точно также считал и её отец. Детство кандидата в мужья прошло вне поля зрения Эллиотов, но вскоре после смерти леди Эллиот сэр Уолтер стал предпринимать попытки познакомиться с ним, и, хотя никакой ответной реакции не последовало, продолжал упорствовать, объясняя себе поведение молодого человека его скромностью. В конце концов, во время одной из весенних поездок в Лондон, когда Элизабет ещё только расцветала, господина Эллиота всё-таки вынудили к знакомству.

В то время он был ещё очень молод и только-только начал заниматься юриспруденцией. Элизабет нашла его в высшей степени привлекательным и окончательно утвердилась в своём намерении. Молодого человека пригласили в Киллинч-Холл, о нём говорили и его ждали весь остаток года, но он так и не приехал. Следующей весной в Лондоне его снова видели, снова всячески подбадривали, приглашали и затем ждали, но он и на этот раз не приехал, а затем пришла весть, что он женился. Вместо того чтобы стать наследником дома Эллиотов, он купил себе независимость, сочетавшись браком с богатой женщиной менее знатного происхождения.

Сэр Уолтер не мог с этим смириться. Он чувствовал, что с ним, как с главой дома, должны были посоветоваться – особенно после того, как он столь явно оказывал молодому человеку своё покровительство. «И ведь нас, должно быть, видели вместе, – думал он, – однажды в Таттерсаль и дважды – в вестибюле Палаты общин». Сэр Уолтер не скрывал своего неодобрения, но никто не обратил на это никакого внимания. Господин Эллиот даже не попытался принести извинения и продемонстрировал полное безразличие к тому, будут ли Эллиоты впредь поддерживать с ним отношения – что сэр Уолтер счёл его абсолютно недостойным. На этом знакомство прекратилось.

Воспоминания об этой весьма неловкой истории даже теперь, спустя несколько лет, вызывали гнев Элизабет, которой молодой человек нравился и сам по себе и особенно – как наследник её отца, и которая, в силу фамильной гордости, только в нём видела достойную партию для старшей дочери сэра Уолтера Эллиота. Никакого другого баронета, сколь бы благородным он ни был, не признала бы она столь же охотно равным себе. Однако он повёл себя настолько недостойно, что, хотя она и носила сейчас (летом 1814 г.) чёрные ленты в знак траура по его жене, тем не менее, не считала возможным думать о нем снова. Возможно, его оскорбительной женитьбе и позволили бы кануть в прошлое, поскольку она вроде бы не была увековечена наличием отпрысков, если бы молодой человек не совершил ещё более страшного преступления: как не замедлили довести до сведения Эллиотов вездесущие доброжелатели, он весьма неуважительно отзывался о своих родственниках, говорил с презрением и пренебрежением и о самой фамилии, к которой принадлежал, и обо всем том, что должен унаследовать. Это было совершенно непростительно.

Таковы были чувства и мысли Элизабет Эллиот. Именно эти заботы и волнения омрачали, но вместе с тем и разнообразили ее жизнь – монотонную и элегантную, безбедную и пустую, зажатую в узкие рамки местного общества. Да это и не удивительно: ведь Эллиоты не имели привычки путешествовать заграницей, у них не было никаких особенных увлечений или любимых занятий, за которыми можно проводить время.

Однако теперь к этим привычным заботам добавился еще один повод для беспокойства: отец Элизабет все больше и больше переживал из-за денег. Она знала, что теперь он обращался к Книге Баронетов, когда хотел отвлечься от мыслей о счетах, которые присылали торговцы, и от ехидных намеков господина Шеперда, его агента. Киллинч-Холл был доходным имением, но не настолько, чтобы удовлетворять потребности своего владельца. Когда леди Эллиот была жива, хозяйство велось по определенным правилам, с умеренностью и экономией, и в строгом соответствии с доходами. Однако вместе с женой сэр Уолтер похоронил и эти порядки, и с тех пор его расходы постоянно превышали доходы, получаемые с имения. Он не мог тратить меньше, поскольку и так делал только то, чего просто не мог не делать в силу своего благородного происхождения, но, хотя все его действия и были абсолютно оправданы, он не только глубоко увяз в долгах, но и стал слышать об этом от других настолько часто, что не имело смысла продолжать скрывать плачевное состояние финансов от дочери. Он уже попытался намекнуть ей на положение дел, когда они были весной в Лондоне. Он даже решился спросить ее, нельзя на чем-нибудь сэкономить, и надо отдать должное Элизабет, она, всерьез обеспокоившись, немедленно начала размышлять, и, в конце концов, предложила две меры: сократить некоторые излишние расходы на благотворительность и воздержаться от покупки новой мебели в гостиную. Затем ей также пришла в голову счастливая мысль, что можно на этот раз не везти подарка для Энн, что традиционно делалось каждый год. Однако этими мерами, сколь бы превосходны они не были, оказалось явно невозможно поправить положение дел, в чем сэр Уолтер и был вскоре вынужден признаться дочери. Элизабет оказалась неспособной предложить что-либо более эффективное. Как и ее отец, она чувствовала себя жестоко и несправедливо обиженной судьбой, и ни один из них не представлял себе, каким образом сократить расходы, не потеряв достоинства и не ограничив себя во всем сверх всякой допустимой меры.

Небольшую часть имения, расположенную на отшибе, сэр Уолтер мог бы продать без особенного ущерба, однако даже если бы вся земля была расположена точно также, это бы ничего не изменило. Он снизошел до того, чтобы заложить имение, поскольку имел такую возможность, но он никогда бы не согласился ничего продавать. Нет, он ни за что не опозорил бы так свое имя. Киллинч-Холл должен перейти к его наследникам целиком и полностью, как он сам когда-то получил его.



Двое доверенных друзей, господин Шепперд, живший в торговом городке по соседству, и леди Рассел, были теми людьми, от которых ждали совета в сложившейся ситуации. И отец и дочь ожидали, по-видимому, что кто-нибудь из этих двоих найдет выход из затруднительного положения, и расходы сами собой сократятся, не заставляя их поступаться ни чувством вкуса, ни гордостью.

Глава 2

Господин Шепперд предпочел бы, конечно, недостойное решение проблемы, которое напрашивалось само собой, но, какими бы ни были его соображения относительно сэра Уолтера, он был корректным человеком и осторожным юристом, а потому вежливо уклонился от дачи каких-либо советов, и полагался только на здравомыслие леди Рассел, от которой ждал предложения тех самых радикальных мер, которых, по его мнению, в конечном итоге все равно не удастся избежать.

Леди Рассел приняла проблему чрезвычайно близко к сердцу и отнеслась к ней со всей возможной серьёзностью. Она была женщиной скорее обстоятельной, чем способной быстро принимать решения, а в данной ситуации ей особенно трудно было прийти к какому-либо выводу из-за противоречивости собственных ощущений. Леди Рассел была женщиной весьма строгих правил и очень чувствительной в вопросах чести. Но, вместе с тем, она искренне хотела помочь сэру Уолтеру и сберечь репутацию семьи, поскольку ее понятия о том, как подобает жить столь благородному семейству, были ничуть не менее аристократичны, чем у самого сэра Уолтера. Это была великодушная, отзывчивая и добрая женщина, никогда не поступавшаяся правилами, строго соблюдавшая приличия, с манерами, которые были примером безупречности воспитания. Ее суждения отличались разумностью и, в целом, рациональностью и последовательностью, но не были свободны от предрассудков в том, что касается происхождения. Она ценила титулы и положение в обществе, а потому ее мнение о тех, кто ими обладал, не всегда было достаточно объективным. Будучи вдовой простого дворянина, она отдавала должное титулу баронета. Поэтому сэр Уолтер, даже не будь он старинным знакомым, внимательным соседом, любезным землевладельцем, мужем дорогой подруги и отцом Энн и ее сестер, все равно был бы, с точки зрения леди Рассел, достоин всяческого сочувствия и понимания в столь затруднительных обстоятельствах.

Необходимо экономить – это не вызывало ни малейшего сомнения. Однако леди Рассел очень хотелось бы, чтобы сэр Уолтер и Элизабет страдали как можно меньше. Она разрабатывала планы экономии, делала расчеты, и она советовалась с Энн, чего никто в семье не делал, поскольку никто, похоже, не считал, что и для нее эта проблема не безразлична. Однако леди Рассел это сделала, и именно на советах Энн во многом основывался план экономии, представленный, в конце концов, сэру Уолтеру. Все, что внесла в план Энн, было, скорее, на стороне честности, чем чести. Она полагала, что меры должны быть решительнее, перемены глубже, что от долгов надо освобождаться как можно быстрее, и что не стоит особенно заботиться ни о чем, кроме справедливости и беспристрастности.

– Если мы сможем убедить во всем этом вашего отца, – сказала леди Рассел, прочитав предложенный Энн план, – то многое можно будет сделать. Если он согласится с этими правилами, то за 7 лет расплатится со всеми долгами. Надеюсь, нам удастся убедить вашего отца и Элизабет, что респектабельность Киллинч-Холла не пострадает, если сократить расходы, и что достоинство сэра Уолтера Эллиота в глазах разумных людей ничего не потеряет, если он будет действовать как человек с принципами. В конце концов, что такого особенного он будет делать? Только то, что уже многие делали до нас, или должны сделать. В этом не будет ничего исключительного, а ведь именно она приносит обычно больше всего страданий и хуже всего выглядит. Я очень надеюсь, что мы возьмем верх. Мы должны быть серьезны и решительны: как бы там ни было, долги надо платить. Конечно, нельзя игнорировать чувства джентльмена и главы семейства, каковым является ваш отец, но честный человек обязан оставаться честным.

Энн очень хотелось бы, чтобы ее отец следовал в дальнейшем этим принципам, а друзья помогали бы ему. Она считала абсолютно необходимым рассчитаться с кредиторами настолько быстро, насколько могла позволить самая жесткая экономия – любые другие пути казались ей недостойными. Она хотела, чтобы экономия была строго обязательной и воспринималась именно как обязанность. Энн была готова ограничить себя во всем, однако, сколь бы большие надежды не возлагала она на влияние леди Рассел, у нее было предчувствие, что убедить отца и Элизабет в необходимости решительных действий будет немногим более невозможно, чем уговорить их на полумеры. Насколько она знала этих двоих, пожертвовать одной парой лошадей для них будет ничуть не менее болезненно, чем двумя, – и так далее, по всему списку леди Рассел, который Энн считала неоправданно щадящим.

Как были бы восприняты более радикальные идеи Энн не суть важно, поскольку план леди Рассел полностью провалился, как нечто, с чем невозможно мириться и что нельзя терпеть ни при каких обстоятельствах.

– Как! Отказаться от всего, что есть хорошего в жизни! Путешествия, Лондон, слуги, стол – во всем себя ограничивать! Отказаться даже от того, что подобает каждому джентльмену! – нет, он скорее сразу уедет из Киллинч-Холла, чем будет жить здесь на таких недостойных условиях.

«Уехать из Киллинч-Холла», – за эту мысль моментально ухватился господин Шепперд, у которого был свой интерес в экономности хозяйства сэра Уолтера, и который был глубоко убежден, что без переезда этой проблемы не решить. Он заявил, что, поскольку предложение исходит от самого хозяина, то теперь и он, Шепперд, может прямо сказать, что полностью с ним согласен: нет никакой возможности изменить образ жизни в доме, где сложились определенные традиции гостеприимства, и где необходимо поддерживать веками существовавшие устои. В любом же другом месте сэр Уолтер будет решать сам за себя, и какие бы порядки он не завел в доме, все будут смотреть на него снизу вверх и руководствоваться его примером.

Сэр Уолтер уедет из Киллинч-Холла. Через несколько дней сомнений и нерешительности вопрос стоит ли ехать был решен, и был составлен первоначальный план этого предприятия.

Существовало три альтернативы: Лондон, Бат или какой-нибудь другой дом недалеко от Киллинч-Холла. Энн очень хотела, чтобы выбор пал на последний вариант: небольшой дом в деревне, где они продолжали бы наслаждаться обществом леди Рассел, были бы недалеко от Мэри и имели бы возможность изредка любоваться лугами и рощами Киллинча – такова была ее мечта. Однако как случалось и раньше, было принято решение, абсолютно противоположное ее желанию. Она недолюбливала Бат и считала, что он ей не подходит – так вот именно этот город должен был стать ее домом. Сначала сэр Уолтер больше подумывал о Лондоне, но господин Шепперд, чувствуя, что это слишком ненадежно, сумел разубедить его и заставить предпочесть Бат. Это было гораздо более подходящее место для джентльмена в затруднительном положении – там можно быть важной персоной и не нести при этом особенных расходов. Бат имел также два объективных преимущества перед Лондоном, которые были представлены со всей возможной наглядностью: он был ближе к Киллинчу – всего в 50 милях, и леди Рассел обычно проводила здесь часть зимы. В результате, к немалому удовольствию леди Рассел, которая сразу же подумала о Бате, когда возникла мысль о переезде, сэра Уолтера и Элизабет удалось склонить к мысли, что, переехав в Бат, они не уронят своего достоинства и не перестанут получать удовольствие от жизни.

Леди Рассел чувствовала себя обязанной пойти против известного ей желания своей дорогой Энн. Было бы слишком жестоко требовать от сэра Уолтера, чтобы он согласился переехать в маленький домик неподалеку от собственного имения. Сама Энн поняла бы позднее, что это гораздо более унизительно, чем она могла себе представить, а для сэра Уолтера это было бы невыносимо. Что же касается отношения Энн к Бату, то она считала его ошибочным и основанным на предубеждении, причину которого видела в том, что девушка всегда оказывалась там при неблагоприятных обстоятельствах: после смерти матери училась в этом городе в пансионе в течение 3 лет, а в ту единственную зиму, которую провела там с самой леди Рассел, находилась не в самом лучшем состоянии.

Леди Рассел нравился Бат и она была склонна надеяться, что он всем им прекрасно подойдет. Никакой опасности для здоровья ее юной подруги город представлять не будет, если проводить вместе с ней все теплое время года в Киллинч Лодж. Перемена должна пойти на пользу здоровью, да и поднять настроение. Энн слишком редко выезжала из дома, ее слишком мало видели. Она пребывала в унынии. Возможность чаще бывать в обществе поднимет ей дух. Леди Рассел хотела, чтобы Энн стала более известна в свете.

Сэр Уолтер никогда не согласился бы жить в домике поблизости от Киллинч-Холла, и это объяснялось сугубо материальными соображениями, которые, собственно, и лежали в основе самой идеи переезда: он не только должен был уехать из собственного имения, но ему пришлось бы видеть его в руках посторонних людей, а это испытание нередко оказывалось не под силу людям, которые были посильнее духом, чем сэр Уолтер, – Киллинч-Холл решено было сдать в аренду. Однако это следовало хранить в глубочайшей тайне от всех, кто не принадлежал к узкому кругу посвященных в проблему.

Для сэра Уолтера было бы невыносимым позором, если бы кто-нибудь узнал, что он ищет жильцов, чтобы сдать собственный дом. Заикнувшийся было о рекламе господин Шепперд, никогда больше не осмеливался произносить этого слова. Сэр Уолтер не допускал даже мысли о том, чтобы ПРЕДЛАГАТЬ дом каким бы то ни было образом – никто не смел подозревать, что у него были подобные намерения. Если он когда-либо сдаст Киллинч-Холл, то только в порядке большого одолжения, в том случае, если его попросит об этом безупречный во всех отношениях человек, согласный на любые условия, причем такой человек должен был найтись сам собой.

Как легко находятся доводы в пользу решения, которое нам приятно! Леди Рассел моментально нашла еще одну причину радоваться, что Эллиоты переезжают: последнее время у Элизабет появилась подруга, которую леди Рассел была бы рада иметь возможность отдалить, – дочь господина Шепперда, вернувшаяся в дом отца после неудачного замужества с двумя детьми на руках. Это была умная молодая женщина, владеющая искусством быть приятной, – приятной, по меньшей мере, обитателям Киллинч-Холла. Во всяком случае, она сумела так понравиться Элизабет, что неоднократно ночевала в Киллинч-Холле, несмотря на все намеки леди Рассел об осторожности и сдержанности.

На самом, деле едва ли леди Рассел имела хоть какое-нибудь влияние на Элизабет и, казалось, любила ее просто потому, что любила, а не потому, что Элизабет была этого достойна. Она никогда не видела от нее большего, чем показное внимание и вежливая любезность, ей никогда не удавалось ни в чем ее переубедить. Она неоднократно пыталась сделать так, чтобы Энн тоже принимала участие в поездках в Лондон, поскольку прекрасно понимала, насколько несправедливо и эгоистично отец и сестра поступали в отношении девушки, да и по менее важным вопросам леди Рассел нередко давала Элизабет советы, опираясь на свой здравый смысл и жизненный опыт, но напрасно. Элизабет всегда все делала по-своему, но теперь она более явно, чем когда бы то ни было, шла против желания леди Рассел, выбрав себе в подруги миссис Клей. Имея прекрасную сестру, Элизабет пренебрегала ее обществом, чтобы одаривать своим расположением и откровенностью особу, которая не должна была бы удостоиться ничего, кроме холодной вежливости.

По мнению леди Рассел, миссис Клей была, в силу своего положения, недопустимо ниже Элизабет, а в силу своего характера, могла стать слишком опасной компаньонкой. Поэтому, переезд в другое место, где не будет миссис Клей, а появятся более достойные общества мисс Эллиот молодые женщины, приобретал особую важность.

Глава 3

– Должен заметить, сэр Уолтер, что сложилась весьма благоприятная для нас ситуация, – сказал однажды утром господин Шепперд, откладывая в сторону газету. – Заключение мира приведет к тому, что наши богатые господа флотские офицеры вернуться на берег, и всем им надо будет где-то жить. Лучшего времени не бывает, чтобы подобрать жильцов – очень ответственных жильцов. Не одно состояние было сколочено во время войны. Если к нам забредет богатый адмирал…

– То ему крупно повезет, Шепперд, – это все, что я могу сказать, – ответил сэр Уолтер. – Киллинч-Холл будет для него призом – самым великолепным призом в жизни, сколько бы он там не получал их раньше, а, Шепперд?

Шепперд знал, что шутке следует посмеяться, и он рассмеялся, а потом продолжил свою мысль:

– Я хочу сказать, сэр Уолтер, что с точки зрения бизнеса, с господами морскими офицерами очень приятно иметь дело. Я немного знаком с тем, как они ведут дела, и смею утверждать, что они весьма щедры и будут не менее приятными жильцами, чем какие-нибудь другие люди. В виду вышесказанного, я осмелюсь сказать следующее: вполне могло бы случиться так, что слухи о вашем намерении сдать дом все-таки появились. А я полагаю, что это более, чем возможно, ведь вы знаете, как сложно скрыть от чужого любопытства какие-то действия или намерения. Все мы понимаем, что за положение в обществе приходится платить: я, Джон Шепперд, смог бы скрыть от глаз посторонних свои семейные секреты, поскольку никто и не подумает наблюдать за мной, но сэру Уолтеру Эллиоту избежать всеобщего внимания невозможно. Поэтому я бы не слишком удивился, если бы, несмотря на все наши предосторожности, правда все-таки просочилась бы наружу. Если предположить, что такое произошло, то среди множества претендентов, которые, несомненно, появятся, я бы счел достойным внимания предложение от любого из наших состоятельных флотских командиров. И хочу добавить, что в любой момент двух часов мне будет достаточно, чтобы приехать и избавить вас от необходимости давать ответ самому.

Сэр Уолтер только молча кивнул. Впрочем, вскоре он поднялся и, меряя шагами комнату, заметил с сарказмом:

– Полагаю, очень немногие из господ морских офицеров не будут поражены, оказавшись в таком доме.

– Без сомнения, они будут благодарить свою счастливую звезду, – подтвердила миссис Клей, которая не замедлила явиться – отец привез ее с собой, поскольку ничто не оказывало столь благоприятного влияния на здоровье миссис Клей, как поездки в Киллинч. – Я, кстати, полностью согласна с моим отцом в том, что моряк может оказаться весьма приятным жильцом. Я со многими из них была знакома, и все они не только очень щедры, но и в высшей степени опрятны и аккуратны во всем! Ваши бесценные картины, сэр Уолтер, будут в полной сохранности, если вы предпочтете оставить их здесь. О доме будут превосходно заботиться, сады и аллеи обихаживать практически также, как это делается сейчас. Вы можете быть абсолютно уверены, сэр Уолтер, что ваш очаровательный цветник не придет в запустение!

– Что до этого, – холодно отметил сэр Уолтер, – то если предположить, что я склоняюсь к мысли сдать дом, то у меня есть вполне определенные соображения относительно того, какие дополнительные привилегии я соглашусь предоставить жильцу. Я не расположен предоставлять ему слишком больших прав. Разумеется, ему и нескольким морским офицерам или людям другого рода занятий, будет позволено гулять в парке, но что до сада – это другое дело. Здесь я предполагаю наложить некоторые запреты. Мне совсем не нравиться мысль, что посторонние в любое время смогут ходить по моим аллеям, и я намерен порекомендовать мисс Эллиот не оставлять без внимания цветник. Говорю вам, я вовсе не расположен предоставлять жильцу Киллинч-Холла никаких особенных прав, будь то моряк или любой военный!

После неловкой паузы господин Шепперд счел нужным сказать:

– Во всех подобных случаях составляется договор, который делает отношения между владельцем и жильцом ясными и понятными. Ваши интересы, сэр Уолтер, находятся в надежных руках. Полагайтесь на меня, и ни один жилец не будет иметь больше прав, чем вы сочтете справедливым ему предоставить. Осмелюсь намекнуть, что сам сэр Уолтер не сможет и вполовину столь ревностно оберегать свое имущество, как это будет делать для него Джон Шепперд.

Здесь в разговор вступила Энн:

– Я думаю, что моряки, которые так много для нас делают, могут, по крайней мере, в такой же степени, как и все другие, рассчитывать на комфорт и привилегии в доме. Мы все должны признать, что морякам тяжело достается этот комфорт.

– Это справедливо. То, что сказала мисс Энн, очень справедливо, – моментально отреагировал господин Шепперд.



– О, разумеется! – не менее быстро присоединилась к отцу дочь. Однако далее последовала ремарка сэра Уолтера:

– Профессия эта, безусловно, полезна, но я бы не хотел, чтобы к ней принадлежал кто-то из моих друзей.

– РАЗУМЕЕТСЯ, – был ответ, сопровождавшийся, тем не менее, вопросительными взглядами.

– Именно так. Это неприятно мне по двум причинам, и, соответственно, у меня есть два серьёзных возражения по этому поводу. Во-первых, это лазейка для людей сомнительного происхождения, которым удается таким образом занять непозволительно высокое положение и иметь почет, о котором их отцы и деды не могли и мечтать. Во-вторых, эта служба особенно сильно старит мужчину и лишает его сил. Моряки стареют быстрее, чем кто бы то ни было – я наблюдал это всю жизнь. Это слишком оскорбительно: знать, что твой отец, возможно, даже не снизошел бы до разговора с человеком, сын которого делает на твоих глазах блестящую карьеру. От подобных унижений люди раньше времени деградируют. Однажды прошлой весной я оказался в обществе двух мужчин, которые являли собой ярчайший пример того, о чем я говорю. Один из них – лорд Сент Ив, а между тем мы прекрасно знаем, что его отец был деревенским священником и не всегда имел даже кусок хлеба. И мне пришлось уступать место этому лорду Сент-Иву и некоему адмиралу Болдуину – личности, настолько отталкивающей, насколько это вообще возможно, с лицом темно-коричневого цвета, огрубевшим и обветренным до последней степени, сплошь в шрамах и морщинах, с остатками седых волос на висках и следами пудры на лысине. «Ради всего святого, кто этот старик?» – спросил я у друга, стоявшего рядом (сэра Базиля Морели). «Старик? – воскликнул сэр Базиль. – Это адмирал Болдуин. Сколько ему лет, по-вашему?» «60, – ответил я, – или, возможно, 62». «40, – сказал сэр Базиль, – 40, и ничуть не больше». Вообразите себе мое изумление! Мне не просто будет забыть адмирала Болдуина. Я никогда не видел более отталкивающего примера того, что может сделать с человеком жизнь на море. Хотя в какой-то степени это происходит с ними со всеми. Их носит повсюду в любую погоду, в любых условиях, пока их внешний вид не становится буквально неприличным. Жаль, что их жизнь не обрывается сразу, прежде, чем они достигают возраста адмирала Болдуина.

– Однако, сэр Уолтер, это жестоко! – воскликнула миссис Клей. – Пожалейте хоть немного этих несчастных. Не всем нам суждено быть красивыми. Разумеется, море не красит человека, и моряки действительно стареют раньше времени – я часто наблюдала, как быстро они перестают выглядеть молодо. Но разве, не то же самое происходит с людьми других профессий, я бы даже сказала, с большинством? Солдаты выглядят не лучше, да и в более спокойных профессиях, пусть не физический, так умственный труд все равно не дает человеку состариться в положенное время. Юрист – это постоянные изнуряющие заботы, врач – редко имеет возможность выспаться и ездит по больным в любую непогоду, даже священник… – она остановилась на секунду, чтобы подумать, что же угрожает священнику, – даже священник обязан входить в комнаты инфекционных больных и рисковать своими здоровьем и внешностью в помещении, где воздух буквально отравлен. Я уже давно убеждена, что, хотя все профессии нужны и по-своему достойны, только тот, кто ведет размеренный образ жизни вдалеке от суеты, в деревне, сам выбирает себе занятия, следует только собственным желаниям, живет на доходы с собственности и не стремится иметь больше, – только тому позволено Господом долго сохранять здоровье и красоту. Я не знаю никого, кто вел бы иной образ жизни, и не был бы обречен на грустные перемены в облике, как только минует пора первой молодости.

Казалось, что у господина Шепперда в его стремлении переговорить от имени сэра Уолтера с каким-нибудь морским офицером, открылся дар прозрения, поскольку первым человеком, заинтересовавшимся домом, оказался некий адмирал Крофт, с которым Шепперд вскоре встретился в Таунтоне, куда приехал по делам. На самом деле, кое-какие сведения об адмирале Шепперду прислал один из лондонских газетчиков. В соответствии с этой информацией, которую господин Шепперд немедленно привез в Киллинч-Холл, адмирал Крофт был родом из Сомерсетшира и хотел теперь, составив себе весьма приличное состояние, поселиться в родных местах. Он приехал в Таунтон, чтобы выяснить, какие дома сдаются в аренду, но не нашел ничего подходящего. В это время он случайно узнал (господин Шепперд не преминул отметить, что, как он и предсказывал, намерения сэра Уолтера невозможно сохранить в тайне), о возможной сдаче в аренду Киллинч-Холла. Узнав также, что господин Шепперд имеет некоторое отношение к владельцу, адмирал не замедлил представиться, чтобы узнать все поподробнее. После довольно длительной беседы он выразил настолько явное желание снять дом, насколько это вообще возможно для человека, представляющего себе Киллинч-Холл только с чужих слов. Кроме того, он подробнейшим образом рассказал о себе господину Шепперду и представляется последнему в высшей степени ответственным и надежным жильцом.

– А кто такой этот адмирал Крофт? – довольно холодно и с подозрением осведомился сэр Уолтер.

Господин Шепперд поручился, что адмирал из благородной семьи и даже назвал некое место, откуда тот был родом. После небольшой паузы Энн добавила:

– Он контр-адмирал Белой 1 эскадры, участвовал в битве при Трафальгаре, а потом был в Ост-Индии. Здесь он, как мне кажется, уже несколько лет.

– Тогда нисколько не сомневаюсь, что его лицо такое же оранжевое, как отвороты на моем костюме, – проворчал сэр Уолтер.

Господин Шепперд поторопился заверить его, что адмирал – человек крепкий, здоровый, приятной наружности, с лицом, конечно, слегка обветренным, но не сильно; истинный джентльмен и в суждениях, и в поведении, готов принять любые условия – хочет только иметь удобный дом и въехать как можно быстрее; готов платить за удобство, хорошо представляет себе, сколько может стоить подобное жилье и не удивился бы, назначь сэр Уолтер еще более высокую цену; хотел бы иметь возможность иногда пострелять в парке, но не придает этому слишком большого значения – иногда берет в руки ружье, но только для забавы. То есть, истинный джентльмен.

Шепперд с редким красноречием описывал семейное положение адмирала, которое делало его еще более желанным жильцом. Крофт был женат и не имел детей – что может быть лучше? О доме никогда не будут заботиться соответствующим образом, если в доме нет леди. Шепперд полагал, что мебель в доме почти в такой же опасности, если в нем не живет леди, как когда в нем живет много детей. Леди же без детей – самая надежная гарантия сохранности мебели. Он был представлен леди Крофт, которая приезжала в Таунтон вместе с мужем, и присутствовала при беседе относительно дома.

– Эта женщина показалась мне весьма вежливой, милой и вместе с тем проницательной. Она задавала больше вопросов о доме, об условиях, о налогах, чем сам адмирал, и, похоже, лучше знакома с бизнесом. Более того, сэр Уолтер, оказалось, что с нашими краями она связана не только через мужа, но что она сестра джентльмена, который когда-то жил неподалеку от нас. Она сама мне это сказала – что она сестра джентльмена, который несколько лет тому назад жил в Монкфорде. Господи, как же его имя? Никак не могу вспомнить имя, хотя слышал его совсем недавно. Пенелопа, дорогая, ты не напомнишь мне имя того джентльмена, который жил в Монкфорде, – брата миссис Крофт?

Однако миссис Клей была настолько увлечена разговором с мисс Эллиот, что не слышала вопроса.

– Понятия не имею, о ком вы говорите, Шепперд. Я не помню ни одного джентльмена в Монкфорде со времен старого губернатора Трента.

– Господи, помилуй! Как все-таки странно! Думаю, скоро я забуду, как зовут меня самого. Я ведь так хорошо знаю это имя, прекрасно помню лицо этого господина, видел его множество раз, однажды он приходил ко мне проконсультироваться насчет своего соседа, который не уважал границу частных владений: кто-то из соседских людей вломился в его оранжерею, повредил стену и пытался украсть яблоки, но был пойман. Вопреки моему совету этот господин согласился тогда на дружеский компромисс. Как же все-таки странно!

– Полагаю, вы говорите о господине Вентворфе, – немного помедлив, сказала Энн.

– Именно о господине Вентворфе! – Шепперд был сама признательность. – Именно о нем. Вы же помните, сэр Уолтер, у него был приход в Монкфорде года два или три тому назад. Он приехал туда году в …5, мне кажется. Вы помните его, я уверен.

– Вентворф… Ах, да, господин Вентворф, священник в Монкфорде. Вы сбили меня, назвав его джентльменом – я подумал, вы говорите о человеке состоятельном. Господин Вентворф был никто, насколько я помню, ничего из себя не представлял, и не имел никакого отношения к семье из Стрэтфорда. Просто удивительно, насколько часто теперь встречаются знатные фамилии.

Как только господин Шепперд осознал, что эта связь Крофтов ничуть не поднимает их в глазах сэра Уолтера, он ни разу больше не произнес этого имени и полностью переключился на неоспоримые преимущества потенциальных жильцов, а именно их возраст, количество и богатство, высочайшее мнение о Киллинч-Холле, страстное желание арендовать его. Он дал также понять, что Крофты почтут за ни с чем не сравнимое счастье быть жильцами сэра Уолтера: весьма необычный вкус, не правда ли, если предположить, что они в курсе соображений последнего о том, как жилец должен вести себя в его доме.

Тем не менее, тактика принесла успех. Хотя сэр Уолтер ни за что не смог бы избавиться от неприязни к людям, вознамерившимся жить в его доме, и продолжал считать, что возможность арендовать Киллинч-Холл на таких условиях – это непозволительная удача, тем не менее, он дал Шепперду разрешение продолжать переговоры и, дождавшись приезда адмирала, который всё еще оставался в Таунтоне, назначить день для осмотра дома.

Сэр Уолтер не был особенно мудрым человеком, однако ему все же хватило жизненного опыта, чтобы почувствовать, что более покладистого во всех основных вопросах жильца, чем представлялся, судя по предварительным переговорам, адмирал Крофт, найти вряд ли удастся. Итак, в этой ситуации сэру Уолтеру хватило здравомыслия, а тщеславие несколько облегчило принятие решения, поскольку положение адмирала в обществе достаточно высоко, но вместе с тем не слишком высоко. «Я сдал свой дом адмиралу Крофту», – это будет звучать превосходно. Намного лучше, чем просто «господину такому-то». «Господин» всегда требует некоторых пояснений (за исключением, пожалуй, полудюжины человек в стране). «Адмирал» – это говорит само за себя, но, вместе с тем, адмиральское звание никогда не заставит померкнуть титул баронета. Во всех вопросах сэр Уолтер, несомненно, будет главенствовать.

Ни одно решение не могло быть принято без участия Элизабет. Однако сама идея переезда казалась ей теперь уже настолько заманчивой, что она была счастлива ускорить его, коль скоро нашелся жилец. Поэтому, ни одного слова против, ею сказано не было.

Господину Шепперду были даны все необходимые полномочия, и только когда обсуждение закончилось, Энн, которая слушала все с неослабным вниманием, вышла из комнаты, чтобы подставить прохладному ветерку свое пылающее лицо. Медленно прогуливаясь по своей любимой роще, она, тихо вздохнув, произнесла:

Еще несколько месяцев, и здесь, возможно, будет гулять он.

Глава 4

ОН был не господин Вентворф, бывший священник Монкфорда, сколь бы вероятным не выглядело подобное предположение, а его брат, капитан Фредерик Вентворф, который получил повышение после битвы при Сент-Доминго, и, поскольку нового назначения сразу не последовало, приехал в Сомерсетшир летом 1806 г. Родители его уже умерли, и он нашел себе дом на полгода в Монкфорде. В то время это был в высшей степени привлекательный молодой человек, умный, энергичный и блестящий. Энн же была необыкновенно очаровательной юной девушкой, нежной, скромной, умеющей ценить красоту и способной тонко чувствовать. Даже половины достоинств с каждой стороны, возможно, хватило бы, поскольку ему было совершенно нечем заняться, а ей особенно некого было любить, встреча же двух столь совершенных созданий никак не могла пройти бесследно. Знакомство их происходило постепенно, когда же они, наконец, познакомились окончательно, то быстро и страстно полюбили друг друга. Трудно сказать, кто из них считал другого совершеннее, и кто был счастливее – она, когда слушала его признания и клятвы, или он, когда видел, что принят и любим.

Последовал короткий период безоблачного счастья – именно короткий, поскольку беда пришла быстро. Когда у сэра Уолтера попросили руки его дочери, он не ответил немедленным отказом и не сказал, что этому не бывать никогда, но сполна дал почувствовать свое отношение высокомерным удивлением, холодностью, молчанием и явной решимостью ничего не делать для своей дочери. С его точки зрения, это был бы недопустимо неравный брак. Что касается леди Рассел, то ее позиция была не столь тщеславной и более извинительной: она посчитала, что Энн очень не повезло с избранником.

Чтобы Энн Эллиот, с ее происхождением, красотой и умом, поставила на себе крест в 19 лет, обручившись с молодым человеком, который мог рассчитывать только на себя! Ведь у него нет ни малейшего шанса приобрести достаток, кроме, пожалуй, его весьма ненадежной профессии. Да и то, без связей, кто мог поручиться за его дальнейшее продвижение по службе? Нет, решительно, это означало бы погубить себя, что весьма печалило леди Рассел. Энн Эллиот еще так молода, так мало с кем знакома, и вдруг ее забирает с собой чужой человек без имени и без состояния, обрекая на изнурительную, полную тревог, губительную для молодости зависимость. Этого не произойдет, если только имеют какой-нибудь вес решительная позиция, доводы и убеждения той, которая всегда была другом, любила, почти как мать и имела почти материнские права.

У капитана Вентворфа не было состояния. Он был удачлив в деле, которым занимался, но быстро тратил все, что быстро приобретал, и поэтому ничего не скопил. Он не минуты не сомневался, что скоро будет богат – полный жизни и бьющей ключом энергии, он знал, что скоро под его командованием будет корабль, и он, в конце концов, выйдет на путь, ведущий ко всему, что хотелось иметь. Он всегда был удачлив и знал, что будет и впредь. Эта уверенность, сама по себе неотразимая, завораживала, действуя как гипноз и на того, кто ее испытывал, и на влюбленную Энн. Ей было этого достаточно. Однако на леди Рассел все это производило совсем иное впечатление. Жизнерадостный оптимизм и бесстрашие внушали ей ужас, она видела в них лишь дополнительное зло. В ее глазах эти качества делали молодого человека еще опаснее. Он был блестящ, своеволен и упрям, а леди Рассел едва ли могла по-настоящему оценить ум и панически боялась всего, что граничило с неосторожностью. Нет, положительно, она была против этой связи.

Сопротивление, вызванное чувствами молодых людей, оказалось не под силу Энн. Столь юное и нежное создание могло бы еще, возможно, противостоять жестокой воле отца, хотя и сестра не поддержала ее ни словом, ни взглядом, – но леди Рассел, которую она всегда любила и на которую полагалась, своей мягкостью и вместе с тем настойчивостью должна была, в конце концов, добиться результата. Энн все-таки уверилась, что помолвка – это предприятие опрометчивое, неподобающее, едва ли имеющее шанс на успех, да и не заслуживающее его. Однако к разрыву ее подтолкнула отнюдь не эгоистичная осторожность. Если бы она не считала, что заботится о нем, а не о себе, то едва ли смогла бы оставить его. Она верила, что вся эта осторожность и самоотречение, все это ради него, и это было главным ее утешением в момент расставания – окончательного расставания. А утешение ей действительно было необходимо, поскольку на нее обрушилась вся его боль, – боль человека, который не согласен и не может смириться с вынужденным разрывом, и который чувствует, что его предали. После всего, что произошло, он уехал.

Их знакомство началось и закончилось всего за несколько месяцев, однако страдания Энн не прекратились с отъездом возлюбленного. Тоска и сожаления еще долго не позволяли ей наслаждаться молодостью, и именно это было одной из причин ее раннего увядания и уныния.

После этой небольшой печальной истории минуло 7 лет, и время ослабило, сведя почти на нет ее чувства к Вентворфу. Однако ничто другое, кроме времени, не способствовало ее выздоровлению – она не могла сменить обстановку, никуда не выезжала (если не считать единственной поездки в Бат вскоре после разрыва), не имела возможности встречаться с новыми людьми. В Киллинч ни разу не приехал никто, кого можно было бы сравнить с Фредериком Вентворфом, каким она его помнила. В узком кругу местного общества не было никого, кто мог бы снова оживить сердце такой умной, тонкой и разборчивой девушки, а потому она могла рассчитывать только на благотворное влияние времени. Когда Энн было 22, ее руки просил молодой человек, который, так ничего от нее и не добившись, женился потом на ее младшей сестре. Леди Рассел очень сожалела об отказе Энн, потому что Чарльз Масгроув был старшим сыном человека, который в смысле земельной собственности и значимости общественного положения уступал в тех краях только сэру Уолтеру. Кроме того, этот молодой человек отличался хорошим характером и приятной наружностью, и если леди Рассел могла бы желать чего-нибудь еще, когда Энн было 19, то теперь (а Энн уже 22) она была бы очень рада столь респектабельному браку, в результате которого Энн вырвалась бы, наконец, из отцовского дома, где к ней относились предвзято и несправедливо, и поселилась бы недалеко от леди Рассел. Однако в этом случае Энн не по захотела слушать никаких советов, и хотя леди Рассел, как всегда гордая своим благоразумием, никогда не желала изменить прошлое, все же она начинала отчаиваться, что какой-нибудь достойный и обеспеченный молодой человек сможет убедить Энн стать хозяйкой в его доме, а ведь именно для этого девушка, казалось, идеально подходила, будучи по природе своей нежной и домашней.

Они никогда не обсуждали друг с другом главную причину поведения Энн, и ни одна из них не знала, как повлияли годы на мнение другой и повлияли ли вообще, поскольку эта тема вообще не затрагивалась. Что касается Энн, то в свои 27, она думала совсем иначе, чем когда послушалась чужих советов в 19. Она не осуждала леди Рассел и не осуждала себя за то, что попала под ее влияние, но она знала, что если кто-то юный, в подобных же обстоятельствах, попросит ее совета, то она не станет говорить ни о том, как неизбежны трудности, ни о том, как сомнительно будущее счастье. Она была уверена, что несмотря на неодобрение домашних, несмотря на опасности, связанные с его профессией, и всевозможные страхи и разочарования, через которые им, может, предстояло пройти, вопреки всему этому она была бы намного счастливее, сохранив помолвку, чем пожертвовав ею. Более того, она не сомневалась, что определенная доля тревоги и неуверенности неизбежна, и знала, что была бы готова даже на большие жертвы, хотя в ее случае ей, как оказалось позднее, не пришлось бы долго ждать благополучия и достатка. Благодаря своему таланту и энергии он сумел проложить себе путь к успеху. Очень скоро после разрыва он получил назначение, и все, что он обещал ей, действительно сбылось. Он отличился, быстро был повышен в звании, и теперь, после, нескольких побед, составил, должно быть, себе внушительное состояние. Ее выводы основывались только на официальных сообщениях командования Флота и на газетных статьях, но она не минуты не сомневалась, что он богат. Кроме того, – и это говорило о его постоянстве, – у нее не было оснований считать, что он женат.

Какой красноречивой и убедительной была бы теперь Энн Эллиот, как решительно стала бы защищать раннюю нежную влюбленность и жизнерадостную уверенность в будущем от излишней осторожности, которая ни во что не ставила стремление к успеху и не верила в Судьбу. В юности ее заставили быть осторожной – годы научили ее быть романтичной, таково естественное продолжение неестественного начала.

Не удивительно, что из-за всех этих обстоятельств, воспоминаний и чувств, возможность того, что сестра капитана Вентворфа будет жить в Киллинче, не могла не оживить в ней старую боль. Энн потребовалось немало времени, чтобы, прогуливаясь и иногда вздыхая, победить внутреннюю дрожь и успокоится. Она бесчисленное количество раз говорила себе, что это глупо, прежде чем пришла в себя настолько, чтобы не терять голову при одной мысли о Крофтах. Ее несколько успокаивало, что трое из ее близких, которые тоже были посвящены в эту историю, похоже, не придавали ей никакого значения в теперешних обстоятельствах и не давали повода к воспоминаниям. Разумеется, она понимала, что леди Рассел ведет себя именно так по более заслуживающим признательности причинам, чем отец и Элизабет, и тем более ценила ее молчание, однако сам тот факт, что прошлое было предано забвению, значил для Энн гораздо больше, чем причины, это объясняющие. Уверенность, что о недолгой помолвке известно только троим близким людям, всегда приносила ей облегчение. Теперь же, в виду возможного приезда адмирала Крофта, она еще раз порадовалась этому, поскольку была уверена, что никто не произнесет ни слова на больную тему. Она также не сомневалась, что ОН доверился только брату, с которым в то время жил. Брат же был человеком разумным и, кроме того, в то время неженатым, да и, помимо всего прочего, давно уехал из этих краев, поэтому она могла быть вполне спокойна, что и от него никто ничего не узнал. Миссис Крофт, была в то время с мужем за пределами Англии, а собственная сестра Энн, Мэри, – в отъезде (она тогда училась в пансионе), позднее же никто даже мельком не упоминал при ней о произошедшем – некоторые из гордости, другие из деликатности.

Учитывая все это, Энн надеялась, что ее знакомство с Крофтами весьма вероятное, поскольку леди Рассел оставалась жить в Киллинче, а Мэри – всего в трех милях оттуда, не будет слишком неловким.

Глава 5

Утром того дня, на который был назначен осмотр Киллинч-Холла адмиралом и миссис Крофт, Энн сочла абсолютно естественным отправиться к леди Рассел (что она делала практически каждый день) и не возвращаться домой, пока визит не был окончен – тогда же она сочла не менее естественным сожалеть, что упустила возможность с ними познакомиться.

Встреча двух сторон привела к полному обоюдному удовлетворению, и решение было немедленно принято. Обе дамы были заранее настроены на положительный результат, а потому единственным, на что они обращали внимание друг в друге, были приятные манеры. Что же до мужчин, то на стороне адмирала были столь сердечный дружелюбный юмор, такая открытость, доверчивость и щедрость, что они не могли не подкупить сэра Уолтера, который, к тому же чувствовал себя польщенным словами Шепперда о том, что адмирал считал хозяина Киллинч-Холла образцом прекрасного воспитания, и поэтому был бесконечно вежлив и предупредителен.

Дом, сад, парк и мебель были одобрены, Крофты были одобрены не меньше, условия, время, все и всё было превосходно, и служащие господина Шепперда немедленно принялись за работу, причем в силу полного согласия договаривающихся сторон, ни малейших трудностей в оформлении договора не предвиделось.

Сэр Уолтер без колебаний объявил адмирала самым привлекательным внешне моряком, какого он когда-либо видел, и даже снизошел до того, чтобы сказать, что если бы его личный парикмахер занялся прической адмирала, то с ним не стыдно было бы появляться повсюду в обществе. Что же касается адмирала, то он с присущим ему добродушием заметил жене, когда они ехали обратно через парк:

– Полагаю, дорогая, что мы скоро заключим сделку, несмотря на то, что нам говорили в Таунтоне. Разумеется, чудес от баронета ждать не приходится, но он, похоже, безвреден.

Таковы были комплименты сторон друг другу, которые, видимо, можно счесть примерно равноценными.

Предполагалось, что Крофты должны въехать в Киллинч-Холл в день святого Майкла, и, поскольку сэр Уолтер предполагал переехать в Бат месяцем раньше, то следовало немедленно заняться необходимой подготовкой. Леди Рассел не сомневалась, что у Энн не будет возможности сколько-нибудь повлиять на выбор дома, да и перспектива столь скорого отъезда любимицы ее отнюдь не радовала. Она хотела бы, чтобы Энн могла задержаться дольше остальных, чтобы после рождества поехать в Бат вместе с ней. Однако, поскольку ей самой необходимо было уехать из Киллинча на несколько недель, то пригласить Энн погостить это время у нее она не могла. Сама же Энн, хоть и боялась сентябрьской жары в ослепительно белом Бате и жалела, что не придется провести в деревне полные грустного очарования осенние месяцы, все же не хотела оставаться. Уехать вместе со всеми будет правильнее, мудрее, а значит, и менее болезненно.

Вскоре, однако, ей пришлось пересмотреть свои планы. Мэри, которой довольно часто слегка нездоровилось, относилась очень серьезно к своему самочувствию и имела привычку требовать к себе Энн, как только с ней что-то не ладилось. Так вот теперь, испытывая недомогание, она предчувствовала, что болезни не оставят ее в покое всю осень, а потому умоляла – или, вернее сказать, настойчиво требовала, поскольку едва ли это можно назвать мольбой, – чтобы вместо Бата Энн приехала в Апперкросс и оставалась там как можно дольше.

– Я просто не смогу обойтись без Энн, – объясняла Мэри свою просьбу, на что Элизабет ответила:

– Тогда я уверена, что ей лучше остаться, поскольку в Бате она абсолютно никому не нужна.

Всегда приятнее чувствовать себя кому-то нужным (пусть даже просьба выражается не самым лучшим образом), чем абсолютно бесполезным и отвергнутым, поэтому Энн была рада, что может кому-то помочь, что у нее появились обязанности, которые, помимо всего прочего, позволят ей остаться на какое-то время в дорогой ее сердцу деревне. Надо ли говорить, что она с готовностью согласилась остаться.

Приглашение Мэри избавило леди Рассел от ее затруднений, и скоро было решено, что Энн приедет в Бат вместе с ней, пока же будет делить свое время между Апперкроссом и Киллинчем.

Все складывалось почти идеально, однако вскоре леди Рассел обнаружила в планах серьезный изъян, который очень сильно ее встревожил: как выяснилось, миссис Клей должна была ехать в Бат вместе с сэром Уолтером и Элизабет, поскольку являлась для последней важной и бесценной помощницей во всех делах. Леди Рассел была безумно расстроена, что подобное решение вообще было принято, – это ее удивляло, огорчало и пугало, – но кроме того, она понимала, насколько это унизительно для Энн: ведь миссис Клей была необходима, а Энн – бесполезна.

Энн привыкла к подобным унижениям, однако она не хуже леди Рассел понимала, насколько неосторожно было приближать к себе женщину, подобную миссис Клей. Энн была весьма наблюдательна и неплохо знала своего отца (хотя нередко даже жалела об этом), и она чувствовала, что столь тесные отношения вполне могут привести к более чем серьезным последствиям для семьи. Разумеется, сейчас ее отец был очень далек от чего-нибудь подобного. У миссис Клей были веснушки, и неровные зубы, и некрасивые запястья, по поводу которых сэр Уолтер постоянно отпускал язвительные замечания в ее отсутствие, однако она была молода и в целом, безусловно, привлекательна. Притягательность же, которую придавали ей острый ум и подчеркнуто приятные манеры, была намного опаснее, чем чисто внешнее очарование. Энн так глубоко прониклась пониманием этой опасности, что сочла своим долгом поговорить с сестрой. У нее было мало надежды на успех, однако она понимала, что если события действительно станут развиваться так, как она предполагала, то положение Элизабет будет куда более плачевным, чем ее собственное, а потому не хотела, чтобы сестра когда-нибудь упрекнула ее за несделанное предостережение.

Разговор состоялся, но Элизабет восприняла его как оскорбление. Она не понимала, как столь нелепое предположение могло прийти в голову, и с негодованием поручилась, что все останется в надлежащих рамках.

– Миссис Клей, – сказала она с теплотой в голосе, – никогда не забывает, кто она такая. Я знаю ее намного лучше, чем ты, и уверяю тебя, что ее взгляды на брак особенно безупречны. К неравенству в положении и состоянии она относится с большим неодобрением, чем большинство людей. Что же касается моего отца, то если он так долго оставался вдовцом ради нас, то как можно подозревать его сейчас! Будь миссис Клей красавицей, не спорю, мне, возможно, не следовало бы так много держать ее подле себя: не то, чтобы я хоть на минуту допускала, что отец решится на неравный брак, но он мог бы страдать от этого. Но ведь бедняжку миссис Клей нельзя назвать даже хорошенькой! Нет, я более чем уверена, что ее присутствие абсолютно безопасно. Можно подумать, ты никогда не слышала, как мой отец отзывается об изъянах ее внешности, которые, увы, нельзя не заметить, а ведь ты присутствовала при этом множество раз! Эти ее зубы! И эти веснушки! Лично у меня веснушки не вызывают такого отвращения, как у него: я знаю, что некоторых небольшое количество веснушек не слишком портит, но он-то их не переносит! Ты же должна была слышать, как он отзывался о ее веснушках!

– Едва ли найдется такой изъян, – ответила Энн, – с которым приятные манеры постепенно не заставили бы примириться.

– Я думаю по-другому, – коротко сказала Элизабет. – Приятные манеры могут добавить человеку приятных черт, но никогда изменить то, что в нем некрасиво. И потом, поскольку в любом случае мои интересы затронуты здесь больше, чем чьи-то еще, я не вижу необходимости в твоих советах.

И все-таки Энн была рада, что поговорила с сестрой (благо, теперь разговор был уже позади), и надеялась, что слова ее не пропадут даром. Даже отвергнув с негодованием всякие подозрения, Элизабет все же могла стать наблюдательнее.

Последний экипаж, запряженный четверкой лошадей, должен был вести в Бат сэра Уолтера, мисс Эллиот и миссис Клей. Все отъезжающие находились в превосходном настроении – сэр Уолтер даже был готов отвечать небрежными кивками на приветствия опечаленных его отъездом мелких арендаторов и земледельцев, если таковые повстречаются на пути, а в то же самое время Энн в полном одиночестве медленно шла по направлению к Киллинч Лодж, где должна была провести первую неделю.

Леди Рассел находилась не в лучшем настроении, чем ее молодая подруга, потому что с трудом могла смириться с тем, что отныне семья Эллиотов – не единое целое. Их респектабельность была для нее не менее важна, чем собственная, а ежедневное общение с ними уже давно стало дорогой сердцу привычкой. Для нее было слишком болезненно видеть их опустевший дом, и еще хуже – знать, что скоро здесь поселятся другие люди. Поэтому, чтобы не мучить себя слишком долго печальным и меланхоличным зрелищем, которое представляло собой теперь так сильно изменившееся поместье, а также не видеть приезда Крофтов, леди Рассел решила уехать из дома сразу, как только из него уедет Энн. Так и было сделано: как только Энн перебралась в Апперкросс, леди Рассел отправилась по своим делам.

Апперкросс был небольшим поселением, которое всего несколько лет назад полностью соответствовало староанглийскому стилю. Здесь было всего два дома, которые выделялись на фоне жилищ крестьян и мелких фермеров: большой особняк, который называли Главным Домом, имел высокие стены, могучие ворота и был окружен старыми, как и сам дом, деревьями, а также отличался основательностью постройки, и оставался неизменным на протяжении всего времени своего существования. Кроме него, был еще небольшой аккуратный домик, который когда-то принадлежал приходскому священнику. Этот домик имел миниатюрный сад и буквально утопал в зелени винограда и грушевых деревьев. Когда молодой сквайр женился, домик переделали в коттедж для молодой четы, и теперь Коттедж Апперкросс, украшенный верандой, балконами и прочими милыми деталями был, пожалуй, не менее приятен глазу путешественника, чем более основательный и значительный Главный Дом, расположенный в четверти мили дальше.

Энн довольно часто жила здесь и была знакома с образом жизни хозяев не хуже, чем с порядками, которые царили в Киллинче. Обе семьи постоянно встречались на протяжении столь долгого времени, так привыкли приезжать друг к другу и уезжать в любое время, что привычки всех и каждого были вполне изучены. Поэтому Энн несколько удивилась, застав сестру в одиночестве, – ведь оставаясь одна, она практически неизменно заболевала и впадала в уныние. Будучи, бесспорно, более чувствительной, чем старшая сестра, Мэри все же сильно уступала Энн в разумности, уравновешенности и чуткости. Когда она была здорова, счастлива и в центре внимания, то ей нельзя было отказать ни в приятности нрава, ни в очаровательной веселости, однако малейшее недомогание полностью выбивало ее из колеи. Кроме того, она абсолютно не переносила одиночества: унаследовав немалую часть эгоцентризма Эллиотов, она была весьма склонна при малейшем огорчении чувствовать себя еще и полностью заброшенной и несправедливо позабытой. Что же касается внешности, то она уступала обеим сестрам, и даже в лучшие свои годы была не более чем просто «хорошей девушкой».

Сейчас она лежала на выцветшем диване в прелестной маленькой гостиной. Мебель здесь когда-то была очень элегантной, однако солнце за четыре года сделало свое дело, да и присутствие в доме двух детей не могло пройти даром, а потому теперь все выглядело несколько выгоревшим и потрепанным. Когда появилась Энн, то вместо приветствия услышала следующее:

– Наконец-то это ты! Я начала думать, что никогда тебя не увижу. Я так больна, что еле-еле могу говорить. За целое утро я не видела ни одного живого человека!

– Мне очень жаль, что ты не здорова, – ответила Энн. – Но ведь судя по твоему письму, во вторник ты чувствовала себя прекрасно!

– Да, я старалась, чтобы все выглядело именно так. Я всегда стараюсь. Но на самом деле мне совсем не было так хорошо тогда, и уж конечно, я никогда в жизни не была, по-моему, так больна, как все сегодняшнее утро. Во всяком случае, уверена, что я слишком слаба, чтобы оставаться одной. А что, если бы со мной вдруг случилось что-нибудь ужасное, а я даже не смогла бы дотянуться до звонка! А леди Рассел, как я вижу, не соизволила приехать! Уверена, что она и трех раз не была здесь за это лето.

Энн сказала все, что подобает говорить в подобных случаях, и спросила Мэри о муже.

– О, Чарльз! Он на охоте. Я его не видела с семи часов. Он все-таки уехал, хотя я говорила, как я больна. Он обещал не задерживаться, но до сих пор не вернулся, а ведь уже почти час дня! Уверяю тебя, я за целое утро не видела ни одной живой души.

– А разве с тобой не было твоих маленьких сыновей?

– Да, пока я могла выносить их шум. Они так неуправляемы, что приносят мне больше вреда, чем радости. Маленький Чарльз меня совершенно не слушается, и Уолтер постепенно становится точно таким же.

– Ничего, теперь ты скоро почувствуешь себя лучше, – бодро ответила. Энн. – Ты же знаешь, я всегда вылечиваю тебя, когда приезжаю. А как поживают в Главном Доме?

– Ничего не могу тебе о них сказать. Сегодня я не видела никого, кроме господина Масгроува, который просто приостановился и разговаривал через окно, даже не слезая с лошади. И хотя я сказала ему, как я больна, ни один из них не остался со мной. Для юных мисс Масгроув это, по-видимому, не слишком приятно, а они никогда не пожертвуют своими интересами.

– Однако, возможно, ты увидишь их еще утром – ведь еще так рано.

– Мне они совершенно не нужны, уверяю тебя. По мне, они слишком много говорят и смеются. О, Энн, я так больна! С твоей стороны было очень жестоко не приехать во вторник.

– Но моя милая Мэри, вспомни, пожалуйста, какое обнадеживающее письмо ты мне прислала! Ты была так бодро настроена: писала, что чувствуешь себя превосходно, и мне не следует торопиться с приездом. И потом, ты же знаешь, что я хотела оставаться с леди Рассел как можно дольше. Да и помимо всего этого, я просто была очень занята: у меня было столько дел, что мне было бы трудно уехать из Киллинча раньше.

– Бог ты мой! Какие же такие дела могли быть у тебя?

– Очень много дел, уверяю тебя. Сейчас я всего не вспомню, но кое-что могу сказать. Я делала копию каталога книг и картин отца, я несколько раз ходила в сад с Маккензи, пытаясь понять сама и объяснить ему, какие из растений Элизабет предназначены леди Рассел, я упаковывала свои вещи, разбирала книги и ноты, и мне пришлось заново укладывать чемоданы, потому что я не поняла вовремя, что собираются отправлять в фургонах. И, потом, у меня было еще одно дело, Мэри, самое утомительное из всех: мне пришлось обойти почти все дома прихода и со всеми попрощаться. Мне сказали, что люди этого хотят. Но на все это ушло так много времени!

– Вот как! – и, после некоторой паузы, – Но ты ничего не спросила у меня о вчерашнем ужине, а ведь ты знала, что мы были у супругов Пул!

– Так ты, все-таки поехала? Я не спрашивала, потому что решила, что тебе придется отказаться.

– Ну, разумеется, я поехала. Вчера я прекрасно себя чувствовала. Со мной вообще все было в порядке до сегодняшнего утра. Да и странно было бы, если бы я не поехала.

– Я очень рада, что ты достаточно хорошо себя чувствовала, и, надеюсь, хорошо провела время на ужине.

– Ничего особенного. Всегда заранее знаешь, каким будет ужин, и кто будет приглашен. И это так безумно неудобно – не иметь собственного экипажа! Я ехала с господином и госпожой Масгроув, и нам было ужасно тесно. Они оба такие большие и занимают столько места! И потом, господин Масгроув всегда садится спереди, а мне пришлось тесниться на заднем сидении вместе с Генриеттой и Луизой. Очень вероятно, что сегодня я чувствую себя такой больной именно из-за этого.

Еще немного стойкого терпения и показной бодрости со стороны Энн практически исцелили Мэри. Скоро она уже могла сидеть на диване и начала надеяться, что к обеду сможет подняться. Затем, забыв об этом, она уже была на другом конце комнаты, поправляя вазу с цветами, затем поела холодного мяса, а затем была уже вполне в форме, чтобы предложить немного прогуляться.

– Куда мы пойдем? – спросила она, когда обе были готовы. – Полагаю, ты не захочешь идти в Главный Дом, пока они не нанесли визит тебе?

– Я совершенно не против, – ответила Энн. – Никогда не стала бы думать о таких мелочах и церемониться, когда речь идет о людях, которых я знаю настолько хорошо, как господина и госпожу Масгроув.

– Да? Но они обязаны нанести тебе визит как можно скорее. Они должны понимать, на что ты имеешь право как моя сестра. Впрочем, мы можем пойти и посидеть с ними немного, а когда это будет сделано, мы сможем погулять в свое удовольствие.

Энн всегда считала эти отношения крайне неблагоразумными, однако оставила попытки что-либо исправить, поскольку уверилась, что, хотя с обеих сторон постоянно имелись претензии и обиды, ни та, ни другая семья уже не могла без этого обходиться.

И они ходили в Главный Дом, и сидели там, обычно, целых полчаса в старомодной квадратной зале, с небольшим ковром и сияющим полом, порядок в которой преднамеренно нарушали дочери хозяев, используя для этого огромное фортепиано, арфу, подставки для цветов и маленькие столики, расставленные, как попало. О, если бы все это могли видеть те, кто изображен на портретах, украшающих стены! Если бы эти джентльмены в коричневом бархате и дамы в голубом атласе могли себе представить, что сталось с привычным порядком и строгостью стиля! Казалось, сами портреты взирали на все это с изумлением.

Масгроувы, как и их дома, находились в стадии перемен и, возможно, совершенствования. Отец и мать оставались верны староанглийскому стилю, молодежь же отдавали предпочтение новизне. Господин и госпожа Масгроув были очень хорошими людьми, дружелюбными, гостеприимными, хотя не слишком образованными и далеко не утонченными. У их детей были куда более современные взгляды и манеры. Это была довольно многочисленная семья, но, кроме Чарльза, взрослыми из младшего поколения были только Генриетта и Луиза – юные леди 19 и 20 лет, которые достигли в школе в Экстере всех необходимых успехов и теперь, подобно тысячам других юных леди, жили ради моды, счастья и замужества. Туалеты у них были самые изысканные, лица довольно хорошенькие, настроение, как правило, превосходное, манеры раскованные и приятные. Дома с ними считались, за его пределами они неизменно были всеобщими любимицами. Энн нередко думала о них как о счастливейших созданиях из всех, кого она знала. От желания поменяться с ними местами ее, как и многих из нас, спасало успокоительное чувство собственного превосходства – она не захотела бы отказаться от своего утонченного, гибкого ума ради доступных им радостей жизни. Она завидовала только тому, что между ними царили, казалось, идеальное понимание и согласие, а также дружелюбная и немного насмешливая взаимная симпатия, которой Энн была практически лишена в отношениях с обеими своими сестрами.

Их приняли с искренней сердечностью и наилучшим образом. Впрочем, Энн и так очень хорошо знала, что Главный Дом, как правило, был меньше всего повинен в возникающих сложностях. Полчаса незаметно пролетели за приятной беседой, и Энн вовсе не удивилась, что, в конце концов, Мэри настоятельно пригласила обеих мисс Масгроув прогуляться вместе с ними.

Глава 6

Еще до этого визита в Апперкросс Энн прекрасно знала, что переезд из одной семьи в другую, пусть даже живущую на расстоянии всего трех миль, довольно часто означает необходимость столкнуться с абсолютно непохожими разговорами, мнениями и взглядами на жизнь. Она всегда поражалась этой разнице, когда гостила здесь раньше, и всегда хотела, чтобы и другие Эллиоты имели возможность увидеть, насколько мало значения здесь придавалось вещам, которые постоянно были темой для разговора и предметом неослабного внимания в Киллинч-Холле. Однако, несмотря на весь этот опыт, оказалось, что ей был необходим еще один урок, чтобы до конца осознать, насколько незначителен человек за пределами собственного круга. Она приехала в Апперкросс, переполненная чувствами и переживаниями, занимавшими в течение многих недель оба дома в Киллинче, и, разумеется, она ожидала куда больше интереса и сочувствия, чем то, что выразилось в весьма похожих между собой вопросах господина и госпожи Масгроув: «Итак, мисс Энн, сэр Уолтер и ваша сестра уехали?» и «И в какой же части Бата они, по-вашему, предпочтут обосноваться?». В свою очередь, юные леди добавили только: «Надеемся, что МЫ будем в Бате зимой. Но помни, папочка, если мы поедем, то должны жить в соответствующих условиях. И, ради бога, только не на твоей любимой Королевской площади!». Что же касается Мэри, то она лишь озабоченно добавила: «Хорошо же мне будет, когда вы все уедете веселиться в Бат!».

Энн решила, что впредь постарается не замыкаться так на собственных переживаниях, и еще раз поблагодарила Бога за такого действительно неравнодушного друга, как леди Рассел.

Мужчины семейства Масгроув были заняты собственными делами, у них были лошади, собаки и газеты, которые требовали внимания. Женщины же все свое время отдавали дому, соседям, платьям, танцам и музыке. Энн показалось весьма разумным, что каждое маленькое общество предписывает своим членам сугубо определенные интересы, и надеялась, что пройдет не так уж много времени, и она тоже что-то будет значить в этом маленьком мирке, в который она была перенесена силою обстоятельств. Учитывая, что ей предстояло провести в Апперкроссе по меньшей мере два месяца, она сочла себя просто обязанной как можно более полно переключить свое воображение, свою память и мысли на Апперкросс.

Энн не боялась этих двух месяцев. Мэри была не столь холодна и отчуждена, как Элизабет, и более доступна. Да и ничто другое в Коттедже не мешало приятному времяпрепровождению. С мужем сестры отношения ее всегда были самыми дружескими, что же касается детей, которые любили ее почти также, как свою мать, а уважали значительно больше, то общение с ними было для нее интересным, забавляло и позволяло полностью раскрыться.

Чарльз Масгроув был вежлив и дружелюбен. По уму и характеру он, безусловно, превосходил жену, но превосходство это не было столь критично, чтобы союз их вызывал сожаление. Чарльз не мог похвастать ни какими-то выдающимися способностями, ни изяществом речи, ни особой утонченностью, хотя Энн и леди Рассел допускали, что более подходящая жена могла бы сделать его намного лучше. Действительно умная женщина сумела бы придать цельность его характеру, а его привычкам и стремлениям – полезность, рациональность и элегантность. Сейчас же единственной его страстью был спорт, и время растрачивалось по пустякам, без какой-либо пользы: ни книги, ни что бы то ни было еще, его не интересовали. Он всегда находился в прекрасном расположении духа, на которое почти не влияли периодические депрессии жены, и стоически переносил ее капризы, что вызывало восхищение Энн. В целом, хотя у них частенько возникали небольшие разногласия (Энн рада была бы не иметь к этому отношения, но и муж, и жена постоянно обращались к ней за разрешением своих споров), они, видимо, могли считаться счастливой семьей. Их объединяло желание иметь побольше денег и получить от отца Чарльза какой-нибудь внушительный подарок, но здесь, как и по многим другим вопросам его позиция была менее предосудительна: тогда как Мэри считала просто постыдным то, что такой подарок не был сделан, он признавал, что у отца могло найтись для денег другое применение, да и вообще, он имел право тратить их, как хотел.

Что же касается воспитания детей, то его теории на этот счет были намного лучше, чем ее, да и на деле у него все получалось не так плохо. – «Я мог бы управляться с ними гораздо лучше, если бы Мэри не вмешивалась», – частенько говорил он, и Энн ему верила, тогда как выслушивая жалобы Мэри, («Чарльз настолько избаловал детей, что я совершенно не могу добиться от них послушания»), она не испытывала ни малейшего желания подтвердить ее правоту.

Самым малоприятным в положении Энн было как раз то, что все изливали на нее свои откровения, и она невольно оказывалась в центре всевозможных жалоб и претензий, которые поверяли ей представители как старшего, так и младшего поколений Масгроувов. Поскольку было известно, что она имеет некоторое влияние на сестру, ее часто просили – кто прямо, кто намеками, – использовать это влияние, сильно преувеличивая, при этом, его возможности.

«Постарайтесь убедить Мэри не представлять себя постоянно больной», – таковы были просьбы Чарльза. Мэри же, когда была не в лучшем настроении, говорила примерно следующее:

«Уверена, что если бы Чарльз увидел, как я умираю, он и тогда не поверил бы, что со мной что-то не так. Если бы ты захотела, Энн, то смогла бы убедить его, что я действительно очень больна – гораздо серьезнее, чем говорю».

Мэри заявляла: «Я терпеть не могу отправлять детей в Главный Дом, хотя бабушка всегда хочет их видеть. Она во всем им потакает, балует, как только может, да еще кормит таким количеством сладостей, что они непременно приезжают домой больные и весь день капризничают». А госпожа Масгроув, в свою очередь, едва оставшись наедине с Энн, немедленно пожаловалась: «О, мисс Энн, я бы так хотела, чтобы миссис Чарльз хоть немного научилась у вас обращению с детьми. С вами они просто неузнаваемы, хотя вообще-то их совершенно неправильно воспитывают. Как жаль, что вы не можете повлиять на сестру! Бедняжки, они такие милые и здоровенькие – я говорю это совершенно беспристрастно, – но миссис Чарльз понятия не имеет, как следует обращаться с детьми. Прости меня Господи, иногда они бывают совершенно невыносимы! Уверяю вас, мисс Энн, если бы не это, я была бы рада видеть их в моем доме гораздо чаще. Я полагаю, миссис Чарльз недовольна, что я так редко их приглашаю, но вы же понимаете, мне все время приходится их одергивать: «не делайте то, не делайте это», и все время кормить пирожными, чтобы хоть как-то удерживать в рамках, а все это чрезвычайно вредно для детей».

Мэри говорила, также, следующее: «Миссис Масгроув настолько уверена в своих слугах, что считает преступлением малейшее сомнение в их преданности и самоотверженности. А между тем я точно знаю, что ее старшая горничная и прачка, вместо того, чтобы выполнять свои обязанности, целыми днями слоняются по деревне. Я встречаю их всюду, куда бы не пошла, и уж точно невозможно дважды зайти в детскую и не увидеть их. Если бы Джемима не была самой преданной и надежной на свете гувернанткой, то это вполне могло бы испортить ее, потому что, по ее словам, они все время уговаривают ее прогуляться вместе с ними».

Госпожа Масгроув, впрочем, не отставала: «Я никогда не вмешиваюсь в дела невестки, потому что знаю, что это не принесет пользы, но ВАМ я могу сказать, мисс Энн, потому что вы, возможно, сумеете исправить положение. Дело в том, что я не очень хорошего мнения о ее гувернантке. О ней рассказывают странные вещи, и потом, она все время слоняется без дела. Кроме того, она слишком хорошо одета – это может плохо влиять на других слуг. Я знаю, что миссис Чарльз готова на нее молиться, но теперь, когда я намекнула вам, как обстоят дела, вы можете быть настороже и, если заметите что-нибудь, не сомневайтесь и скажите, что об этом думаете».

Мэри, в свою очередь, жаловалась, что госпожа Масгроув была склонна не уступать ей первенство во время ужинов с другими семьями в Главном Доме, хотя первенство принадлежало ей по положению. Мэри не понимала, с какой стати она должна проигрывать в статусе только потому, что считалась в Доме своей. А однажды, когда Энн прогуливалась в обществе обеих мисс Масгроув, одна из них, рассуждая о положении в обществе, о людях с положением и о зависти некоторых к положению других, сказала:

– Я могу совершенно спокойно говорить с ВАМИ о том, до какого абсурда доходят некоторые, когда речь идет об их положении, поскольку всем известно, насколько спокойно и равнодушно вы сами относитесь к таким вещам. Я хотела бы, чтобы кто-нибудь намекнул Мэри, что будет намного лучше, если она станет вести себя посдержаннее, и особенно, если перестанет так откровенно претендовать на место маман. Никто не ставит под сомнение ее право на главенство за столом, но было бы более уместно не настаивать на этом постоянно. Не то, чтобы маман это сколько-нибудь волновало, но я знаю, что многим это слишком бросается в глаза.

Как могла Энн все это исправить? Она едва ли была в состоянии сделать больше, чем просто терпеливо выслушивать, смягчать обиды и оправдывать одних перед другими, а также ненавязчиво напоминать о терпимости, необходимой в отношениях между столь близкими соседями и родственниками – при этом она позволяла себе несколько больше настойчивости, когда речь заходила о ее сестре.

Во всем остальном визит Энн начался и продолжался очень хорошо. Ее собственное настроение улучшилось от перемены места и атмосферы, здоровье Мэри поправилось, поскольку теперь она не бывала в одиночестве, да и ежедневные визиты в Главный Дом были во многом приятны, поскольку не мешали обычному течению жизни в Коттедже. Дальнейшее сближение между семьями едва ли было возможно, поскольку они и так уже стали встречаться каждое утро и крайне редко проводили вечера порознь. Но Энн искренне считала, что эти вечера во многом проиграли бы, если бы на своих обычных местах не восседали господин и госпожа Масгроув, а их дочери не оживляли обстановку своей болтовней, смехом и пением.

Энн играла намного лучше обеих мисс Масгроув, но у нее не было голоса, она не играла на арфе, и у нее не было любящих родителей, которые бы сидели рядом и искренне восхищались, а потому мало кто обращал внимание на ее игру, и она прекрасно понимала, что ее просили сыграть либо из вежливости, либо чтобы подбодрить остальных. Она полностью отдавала себе отчет в том, что ее игра доставляет удовольствие только ей самой, но это было привычным ощущением. Так было с тех пор, как умерла ее дорогая мама – с 14 лет Энн была лишена счастья, которое испытывает человек, когда его слушают с любовью, когда им восхищаются и ценят по достоинству. В музыке она привыкла чувствовать себя абсолютно одинокой, а потому необъективность господина и госпожи Масгроув по отношению к игре дочерей и их равнодушие к талантам кого бы то ни было еще скорее было поводом для радости за них, чем для переживаний за себя.

Иногда в Главном Доме бывали и другие гости. Местное общество было не так уж велико, но к Масгроувам ездили абсолютно все, они чаще всех давали званые обеды, и чаще всего принимали гостей приглашенных или пришедших просто так, чем любая другая семья. Они были, безусловно, популярнее всех своих соседей.

Девушки обожали танцевать, и поэтому вечера нередко заканчивались небольшим импровизированным балом. Недалеко от Апперкросса жили родственники, которые находились в более стесненных обстоятельствах, а потому полностью зависели от Масгроувов во всем, что касается развлечений. Они готовы были прийти в любое время, играть и танцевать где угодно.

Энн же предпочитала на таких вечеринках оставаться у фортепиано, нежели принимать участие во всеобщем веселье, а потому нередко подолгу играла им танцевальные мелодии. Именно эта ее доброта в самом выгодном свете представляла господину и госпоже Масгроув ее музыкальные таланты, и она нередко слышала комплименты в свой адрес: «Прекрасно, мисс Энн! Просто превосходно! Потрясающе, как порхают ваши маленькие пальчики!».

Так прошло три недели, и наступил день святого Майкла. Теперь сердце Энн снова было переполнено Киллинчем. В любимый дом въезжают чужие люди… В этот день комнаты, мебель, рощи и виды имения во всех красках стояли перед глазами девушки. 29 сентября она не могла думать ни о чем другом. Вечером Мэри проявила мимолетное участие, случайно обратив внимание на дату в календаре и воскликнув:

– Бог мой! А не сегодня ли Крофты должны въехать в Киллинч? Хорошо, что я не думала об этом раньше. Как же это, оказывается, неприятно!

Крофты вступили во владение с истинно морской расторопностью, и теперь им следовало нанести визит. Мэри оплакивала эту необходимость («Никто не понимает, как я страдаю. Я буду оттягивать эту поездку сколько возможно»), но в результате уговорила Чарльза отвезти ее в Киллинч-Холл, не прошло и нескольких дней, и вернулась оттуда очень оживленной и в прекрасном настроении. Энн искренне обрадовалась, что ей не нужно было ехать, но она хотела посмотреть на Крофтов и с удовольствием осталась, когда визит был возвращен. Они приехали. Хозяин дома отсутствовал, но обе сестры были рады приветствовать гостей. Энн досталось развлекать миссис Крофт, тогда как адмирал сел подле Мэри, которую немедленно еще больше расположил к себе несколькими забавными замечаниями о ее детях. Энн же могла сколько душе угодно искать в своей собеседнице некое сходство, и, не находя такового в чертах лица, улавливать его в голосе, манере говорить и размышлять.

Миссис Крофт не была ни высокой, ни слишком полной, но выглядела внушительно за счет основательности и дородности фигуры и манеры держаться очень прямо. У нее были яркие темные глаза, красивые зубы и в целом привлекательное лицо, но из-за красноватой и обветренной кожи (а этой женщине, несомненно, приходилось бывать на море едва ли намного меньше, чем ее мужу) она казалась старше своих 38 лет. Держалась супруга адмирала открыто, непринужденно и решительно, как человек, уверенный в себе и не склонный к сомнениям. Однако она отнюдь не была груба или лишена чувства юмора. Энн сразу же прониклась доверием к миссис Крофт, поскольку поняла, что та искренне сочувствует ее переживаниям, связанным с Киллинчем. И, кроме того, она была рада убедиться уже в первые же секунды знакомства, что миссис Крофт не имела на ее счет никаких подозрений, не была, казалось, в курсе некой истории и едва ли могла затронуть щекотливую тему. Поэтому Энн, избавившись от своих страхов, чувствовала себя сильной и смелой, пока не грянул гром неожиданного вопроса гостьи:

– Как я понимаю это именно с вами, а не с вашей сестрой мой брат имел счастье быть знакомым, когда жил в этих краях?

Энн искренне надеялась, что уже вышла из того возраста, когда краснеют в подобных случаях, но оставаться спокойной, как выяснилось, она была абсолютно не в состоянии.

– Возможно вы не слышали, что он женился, – добавила миссис Крофт.

Энн немедленно почувствовала облегчение. Теперь она была в состоянии нормально разговаривать. И действительно, как она могла забыть, что существовал еще господин Вентворф! Последние слова гостьи напомнили ей об этом, и теперь она понимала, что и так взволновавший ее вопрос мог вполне относиться как к одному, так и к другому брату. Теперь ей показалось вполне естественным, что миссис Крофт говорит именно об Эдварде, а не о Фредерике. Ей стало стыдно своей забывчивости и она постаралась проявить должный интерес к теперешнему положению бывшего соседа.

Дальше все было очень спокойно до тех пор, пока гости не собрались уезжать. Уже провожая их к выходу, Энн услышала, как адмирал сказал Мэри:

– Скоро сюда должен приехать один из братьев миссис Крофт. По-моему, вы знаете его имя.

Однако атака детей Мэри не дала ему закончить мысль. Мальчишки весь вечер льнули к нему, как к старому приятелю, и теперь он был слишком занят клятвами, что никуда не уедет, и обещаниями унести их в своем кармане, чтобы вспомнить, что собирался сказать. Энн оставалось только уговаривать себя, что речь, должно быть, идет о другом брате. Она не могла, однако, окончательно победить сомнения, и поэтому умирала от желания узнать, не говорилось ли что-нибудь по этому поводу в Главном Доме, где Крофты побывали несколько раньше.

Предполагалось, что этим вечером семейство из Главного Дома нанесет визит в Коттедж. Поскольку время года уже не располагало к пешим прогулкам, то все уже начали прислушиваться, не едет ли экипаж, когда в комнату вошла младшая мисс Масгроув. Мэри была немедленно охвачена мрачным подозрением, что она пришла извиниться за остальных, и им придется провести вечер в одиночестве, но Луиза объяснила, что шла пешком только затем, чтобы в экипаже, в котором везли арфу, было больше места.

– Я вам все объясню, – сказала девушка. – Я пришла раньше еще и затем, чтобы предупредить вас, что папа и маман сегодня вечером не в духе. Особенно маман. Она так много думает о бедном Ричарде! Поэтому мы решили привезти арфу – она развлечет ее больше, чем фортепиано. Я расскажу вам, почему она в плохом настроении. Когда сегодня утром приезжали Крофты (они ведь потом были и у вас, не правда ли?), то они между прочим упомянули, что брат миссис Крофт, капитан Вентворф, только что вернулся в Англию (его списали или что-то в этом роде), и почти сразу едет их проведать. К несчастью, когда они уехали, маман пришло в голову, что Вентворф или кто-то с очень похожей фамилией, был когда-то капитаном бедного Ричарда – не знаю, когда и где, но довольно задолго до смерти бедняжки. Пересмотрев все его письма и вещи, она выяснила, что это действительно так, и теперь уверена, что это тот самый человек Она решительно ни о чем другом не может думать – только о нем и о бедняжке Ричарде. Так что все мы должны быть как можно веселее, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей.

Правдой в этой патетичной семейной истории было то, что у четы Масгроувов, к несчастью, был очень беспокойный, никчемный и склонный создавать всем проблемы сын, которого они, к счастью для себя, лишились раньше, чем ему исполнилось 20 лет. Правдой было также то, что его отправили в море, потому что на берегу он был туп и неуправляем, что семья никогда о нем особенно не заботилась, чего он, впрочем, и не заслуживал, редко что-либо о нем слышала и почти не оплакивала, когда обстоятельства его смерти стали, наконец, известны в Апперкроссе двумя годами раньше описываемых событий.

И хотя сейчас сестры делали для него все, что могли, называя его «бедняжкой Ричардом», он был всего лишь тупоголовым, бесчувственным, бесперспективным Диком Масгроувом, который ни в жизни, ни в смерти не сделал ничего, чтобы стать достойным большего, чем просто куцее и невыразительное «Дик».

Он несколько лет провел в море и поменял множество кораблей, как это обычно бывает во Флоте (впрочем, с теми, от кого капитаны хотят избавиться, это случается особенно часто). Так вот, переходя с корабля на корабль, он оказался на борту фрегата «Лакония», капитаном которого был Фредерик Вентворф, под чьим командованием он и служил 6 месяцев. Именно под влиянием капитана и были написаны те единственные два письма, которые за все время отсутствия сына получили родители, – два абсолютно равнодушных письма. Все остальное время он только просил денег. Капитан упоминался в обоих письмах, но Масгроувы не вникали в подобные детали: имена людей и названия кораблей были настолько им не интересны, что в то время имя «Вентворф» едва ли произвело хоть какое-то впечатление. То, что теперь госпожа Масгроув неожиданно связала это имя со своим сыном, можно объяснить разве что причудами памяти. Она нашла письма, а в них – подтверждение своим догадкам. Перечитать эти письма заново после столь долгого перерыва, когда сына уже нет в живых, а все его недостатки несколько забылись, оказалось тяжелым испытанием, которое ввергло ее в более сильную скорбь, чем когда-то – известие о его смерти. Господин Масгроув также переживал нечто подобное, хотя и в более сдержанной форме. Поэтому, приехав в Коттедж, они в первую очередь хотели еще раз поведать сочувствующим слушателям эту печальную историю, а затем насколько возможно утешиться в бодро настроенном обществе.

В этот вечер все много говорили о капитане Вентворфе, повторяли его имя, вспоминали прошлые годы и, наконец, определились, что возможно или, даже, скорее всего, это и есть тот самый капитан Вентворф, с которым они несколько раз встречались, вернувшись из Клифтона, – очень приятный молодой человек. Правда, никто не мог с точностью сказать, было ли это 7 или 8 лет назад. Надо ли говорить, что все это было сущей пыткой для нервов Энн, однако она решила, что ей следует приучить себя к этому. Если он действительно должен сюда приехать, ей придется стать безразличной ко всему, что с ним связано. Ведь мало того, что он должен был приехать в Киллинч-Холл и при том весьма скоро, – все осложнялось еще и тем, что Масгроувы, растроганные его добротой к бедняжке Дику, и преисполненные уважения к человеку, под командованием которого целых шесть месяцев находился их сын, (упомянувший, кстати своего капитана в письме колоритной, хотя и не слишком грамотной фразой: «Стоящий мужик, только уж больно придирается по части учебы 3»), были полны решимости немедленно познакомиться с ним, как только представится возможность. Когда с этой темой было покончено, вечер пошел своим чередом.

Глава 7

Всего через несколько дней пришло известие, что капитан Вентворф приехал в Киллинч. Господин Масгроув немедленно нанес ему визит и вернулся в полном восторге. Капитана пригласили на ужин к Крофтам в конце следующей недели, причем господин Масгроув был несказанно разочарован тем, что нельзя было назначить более близкий день – настолько ему не терпелось выказать этому человеку свою признательность, увидеть его в своем доме и угостить самыми крепкими и лучшими напитками из своих погребов. Итак, должна была пройти неделя – ВСЕГО неделя с точки зрения Энн, – и они должны будут встретиться. Впрочем, как выяснилось, даже на неделю спокойствия Энн не могла рассчитывать.

Капитан воспользовался любезным предложением господина Масгроува очень скоро, и как раз в это самое время Энн едва не поехала в Главный Дом. Она и Мэри уже практически выезжали и, как выяснилось позднее, непременно встретились бы с гостем, если бы неожиданное несчастье не расстроило их планы. Случилось так, что старший сын Мэри неудачно упал и сильно расшибся. Все было настолько серьёзно, что о поездке не могло быть и речи. Однако, даже отчаянно переживая за ребенка, Энн не смогла остаться равнодушной, когда узнала о едва не состоявшейся встрече.

У мальчика была смещена ключица и, что хуже всего, он сильно ушибся спиной, и последствия могли быть непредсказуемы. Это был день, полный переживаний, и Энн приходилось заниматься всем сразу: надо было послать за врачом, найти и привести отца ребенка, не дать Мэри впасть в истерику, руководить слугами, не пускать в комнату младшего ребенка и всячески утешать и успокаивать старшего. За всеми этими делами она не сразу вспомнила послать известие в Главный Дом, а когда сделала это, то вместо помощников получила еще одну проблему в лице немедленно примчавшихся перепуганных родственников, которые задавали, к тому же, бесчисленное количество вопросов.

Первым утешением стал приезд Чарльза, который избавил Энн от необходимости заботиться о Мэри, второе же утешение явилось в лице врача. До его прибытия неопределенность ситуации порождала самые худшие предположения: все подозревали серьезную травму, но никто не знал, в каком именно месте. Теперь же, когда ключицу благополучно вправили, все начали надеяться на лучшее, хотя врач не перестал еще ощупывать ребенка, имел весьма суровый вид и продолжал давать рекомендации. Наконец, все вышли из комнаты и даже смогли пообедать в более менее приемлемом состоянии духа. Уже буквально перед отъездом, немного отвлекшись от мыслей о племяннике, юные мисс Масгроув смогли рассказать хозяевам подробности визита капитана Вентворфа. Девушки даже задержались на несколько минут, чтобы сообщить, что они обе буквально без ума от него, что он в тысячу раз красивее и обаятельнее, чем кто бы то ни было из знакомых мужчин, что они были сначала несказанно счастливы, когда отец предложил ему остаться на ужин, потом несказанно огорчены, когда гость вежливо отказался, а потом опять счастливы, когда он, уступив настояниям хозяев, обещал ужинать у них завтра – да, да, именно завтра! Кроме того, это обещание было сделано в такой приятной манере, как будто он понял причины столь настойчивого гостеприимства именно так, как следовало. Да и вообще, он выглядит и говорит настолько изысканно, что они обе просто в совершенном восторге. Выпалив все это на одном дыхании, девушки побежали догонять экипаж, причем обе были веселы и почти влюблены, и уж конечно думали гораздо больше о капитане Вентворфе, чем о маленьком Чарльзе.

Примерно та же история с не меньшим количеством восторгов была рассказана еще раз, когда обе мисс и господин Масгроув приехали, несмотря на вечернюю сырость, справиться о здоровье мальчика. Здоровье наследника уже не внушало особых опасений, и господин Масгроув от души присоединился к похвалам дочерей в адрес капитана Вентворфа и к их убежденности, что откладывать ужин, на который уже пригласили молодого человека, нет необходимости. Все, разумеется, сожалели, что обитатели Коттеджа, по-видимому, не смогут приехать, так как не захотят оставить сына одного.

– О, нет, оставить его – это невозможно, – в один голос воскликнули Мэри и ее муж. Тревога еще была слишком свежа, чтобы допустить подобную мысль, и Энн, радуясь поводу не ехать, не замедлила к ним присоединиться.

Впрочем, некоторое время спустя Чарльз был уже менее категоричен: ребенок неплохо себя чувствует, а значит любящий отец, если он так хочет познакомиться с капитаном Вентворфом, вполне может позволить себе зайти вечером в Главный Дом. Конечно, он не собирается ужинать там, но почему бы не заскочить всего на полчаса? Эта мысль крайне не понравилась его жене:

– О, нет, Чарльз, ты не можешь уехать! А вдруг что-то случится?

Ночью ребенок спокойно спал, и на следующий день все тоже шло хорошо. Разумеется, только время могло показать, все ли в порядке со спиной мальчика, но господин Робинсон не видел особых причин для беспокойства, и Чарльз Масгроув счел, что его присутствие в доме необязательно. Ребенка надо держать в кровати и развлекать как можно более спокойным способом – так зачем здесь нужен отец? Это сугубо женское дело, и было бы глупо отцу, который все равно ничем не может помочь, запирать себя в четырех стенах. Тем более, господин Масгроув-старший очень хотел представить сына капитану Вентворфу, а значит, не имея веских причин для отказа, он просто обязан ехать. Взвесив все «за» и «против», Чарльз, по возвращении с охоты, решительно заявил, что намерен должным образом одеться и ужинать в Главном Доме.

– У мальчика все идет как нельзя лучше, – сказал он, – поэтому я только что сказал отцу, что приеду, и он полностью одобрил мое решение. Поскольку с тобой, любовь моя, остается твоя сестра, я абсолютно спокоен. Ты, конечно, не захочешь оставить его, но я, как ты понимаешь, едва ли здесь нужен. Энн пошлет за мной, если что-то случится.

Супруги обычно чувствуют, когда возражать бесполезно. По тому, как Чарльз сказал все это, Мэри поняла, что он окончательно решил ехать, и не стоит лишний раз спорить. Она не произнесла ни слова, пока он оставался в комнате, но, едва он вышел, высказала Энн все, что думала о его поведении:

– Подумать только! Мы с тобой должны оставаться здесь в одиночестве, с больным ребенком, и ни одна живая душа не поинтересуется нами за целый вечер! Я так и знала! Такова моя судьба. Если случается что-то неприятное, мужчины всегда умывают руки, и Чарльз ничем не лучше всех остальных. Как это жестоко! Чарльз поступает жестоко, бросая своего бедного больного мальчика под предлогом, что у него все в порядке. Откуда мы можем знать, все ли в порядке, и не случиться ли чего через какие-нибудь полчаса! Я не думала, что Чарльз поведет себя так жестоко. Значит, он поедет и будет веселиться в свое удовольствие, а мне, несчастной матери больного ребенка, нельзя и на шаг отойти? А между тем именно я меньше всего подхожу для того, чтобы ухаживать за мальчиком. Я его мать, и именно поэтому нельзя испытывать мои чувства! Я просто этого не выдержу! Ты же видела, какая истерика была у меня вчера.

– Но это было просто от неожиданности – всего лишь шок. Истерики у тебя больше не будет. Надеюсь, что нам больше не придется волноваться. Я прекрасно поняла все рекомендации господина Робинсона и ничего не боюсь. Да и в поведении твоего мужа, Мэри, не вижу ничего предосудительного. Мужчины не нянчатся с детьми – это не для них. Больной ребенок – забота прежде всего матери, иначе и быть не может.

– Не думаю, что я меньше люблю своего ребенка, чем наша мать любила нас, но едва ли в комнате больного от меня больше пользы, чем от Чарльза. Я же не могу вечно дергать и ругать бедного ребенка, когда он не здоров, а ведь ты видела утром, что стоит мне велеть ему лежать спокойно, как он тут же начинал ворочаться. У меня просто слишком слабые нервы для подобных вещей!

– Но ты сама, неужели могла бы спокойно развлекаться, оставив своего бедного мальчика на целый вечер?

– Да! Ты же видишь, его отец может, – так почему не могу я? Джемима так заботлива! И она могла бы каждый час присылать нам известие о его самочувствии. Нет, в самом деле, Чарльз вполне мог сказать, что мы все приедем. Я не больше него боюсь сейчас за маленького Чарльза – вчера я была в панике, но сегодня все по-другому.

– Что ж, если еще не поздно, думаю, что тебе следует поехать с мужем. Доверьте маленького Чарльза моим заботам. Господин и госпожа Масгроув не осудят вас, если с ребенком останусь я.

– Ты серьезно? – воскликнула Мэри, и ее глаза засверкали. – Бог мой, какая прекрасная мысль! Действительно, прекрасная! Поеду я или нет – что это меняет, если от меня все равно никакого проку дома, не правда ли? Это только мучает меня. Ты не переживаешь, как мать, и поэтому от тебя намного больше пользы. Ты же можешь заставить маленького Чарльза делать все, что угодно, – он беспрекословно тебя слушается. Так будет гораздо лучше, чем оставить его с одной Джемимой. О, я непременно поеду! Я уверена, что, как и Чарльз, просто обязана ехать, если у меня есть возможность, ведь меня очень хотят представить капитану Вентворфу. Кроме того, я знаю, что ты не против остаться одна. Действительно, прекрасная мысль, Энн! Я сейчас скажу Чарльзу, и немедленно буду одеваться. Разумеется, ты знаешь, что можешь послать за нами, если что-то случиться, но думаю, тебе не о чем будет беспокоиться. Будь уверена, я никуда бы не поехала, если бы не была абсолютно спокойна за моего дорогого малыша.

Несколько секунд спустя она уже барабанила в дверь гардеробной мужа, и, поскольку Энн последовала за ней на второй этаж, то могла слышать весь разговор, который Мэри начала дрожащим от возбуждения голосом.

– Я собираюсь ехать с тобой, Чарльз, потому что нужна дома не больше тебя. Если я навсегда прикую себя к ребенку, то уж точно не смогу заставить его сделать что-то против его воли. Энн остается. Энн предложила остаться и позаботиться о нем. Это была ее собственная мысль, а я поеду с тобой, что будет гораздо лучше, поскольку я не ужинала в Главном Доме со вторника.

– Это очень мило со стороны Энн, – ответил муж, – и я был бы рад поехать вместе с тобой, но, по-моему, не слишком хорошо оставлять ее дома одну нянчиться с нашим больным ребенком.

Но Энн была уже здесь, и могла сама за себя ответить. Она говорила так искренне, что Чарльз быстро позволил себя убедить (ведь это полностью соответствовало его желаниям). Он уже не считал, что это плохо – оставить ее ужинать совсем одну, но хотел, чтобы она присоединилась к ним хотя бы вечером, когда ребенок уснет, и предлагал заехать за ней попозже. Однако она не слушала никаких уговоров, и в результате имела удовольствие видеть, что они отбыли в превосходном настроении. Энн искренне надеялась, что они сумеют повеселиться, – пусть даже веселье при подобных обстоятельствах могло показаться несколько странным. Ей же оставались привычные утешения: она знала, что больше всех нужна ребенку, и что ей за дело до того, что всего в полумиле отсюда Фредерик Вентворф с кем-то любезничает!

Энн очень хотела бы знать, что ОН думает о возможной встрече. Может, ему все равно, если безразличие возможно при подобных обстоятельствах. Да, мысль о встрече должна быть ему безразлична или неприятна, ведь пожелай он увидеть ее снова, ему не надо было бы ждать столько времени – он мог сделать это намного раньше, как только волей обстоятельств получил независимость, а значит, уничтожил единственное препятствие на пути их любви. Энн верила, что, будь она на его месте, то именно так и поступила бы, но, увы, она была всего лишь Энн, и что она могла поделать?

Чарльз и Мэри вернулись в полном восхищении от нового знакомого и от визита в целом. Было много музыки, пения, разговоров и смеха – всего, что всегда особенно приятно. У капитана Вентворфа очаровательные манеры, без излишней застенчивости или сдержанности, – казалось, что он давно всех прекрасно знает. И завтра утром он будет охотиться с Чарльзом. Вообще-то, сначала его пригласили завтракать в Коттедже, но потом господин и госпожа Масгроув настояли, чтобы он завтракал у них, и он согласился, поскольку, зная о несчастье с ребенком, не хотел своим присутствием мешать миссис Чарльз Масгроув. Но в результате было решено, что Чарльз встретится с капитаном Вентворфом за завтраком в Главном Доме, и они отправятся стрелять, хотя кому и когда пришла в голову эта идея, никто толком не помнил.

Энн все поняла – он хотел избежать встречи с ней. Ей передали, что он справлялся о ее здоровье, как это было бы прилично, будь они мимолетно знакомы в прошлом. Они оба предпочли сразу дать понять всем остальным, что уже знакомы, – скорее всего он, как и она, просто хотел избежать тем самым необходимости быть представленным, когда встреча все-таки произойдет.

Утро в Коттедже обычно начиналось позднее, чем во многих домах, однако этот день стал исключением. Мэри и Энн только приступали к завтраку, когда вошел Чарльз и сказал, что они как раз выезжают, что он приехал за своими собаками, и что его сестры следуют за ним вместе с капитаном Вентворфом. Девушки предполагают навестить Мэри и ребенка, и капитан тоже хотел бы заехать на несколько минут, если это удобно. И, хотя Чарльз утверждал, что состояние ребенка вполне удовлетворительно, а значит, и визит вполне удобен, капитан был готов заехать только при условии, что он, Чарльз, поедет вперед и предупредит хозяйку дома.

Мэри, польщенная таким вниманием, приняла гостя с восторгом. Что же касается Энн, то в бешеном круговороте чувств и мыслей, обрушившихся на нее, было только одно утешение – все это скоро закончится. И все действительно скоро закончилось. Буквально через две минуты после Чарльза приехали и остальные. Все были в гостиной. Почти не глядя ему в глаза, она пережила и его поклон, и какую-то вежливую фразу, потом она слышала его голос – он разговаривал с Мэри и тоже сказал все, что подобает в подобных случаях, потом – два слова сестрам Чарльза, вполне достаточно, чтобы понять, что они в прекрасных отношениях. Комната буквально гудела от людей и голосов, но вдруг, за какие-нибудь минуты, все кончилось. Чарльз сказал на прощание несколько слов через окно, гость вежливо поклонился и уехал, сестры Масгроув тоже исчезли, неожиданно решив прогуляться до конца деревни вместе с мужчинами. Комната опустела, и Энн могла продолжить завтрак, если была в состоянии.

«Все позади, все позади!» – судорожно повторяла она про себя, благодаря Богу, что смогла пережить эти минуты. «Самое страшное позади».

Мэри что-то говорила, но Энн ничего не слышала. Она его видела. Они снова были в одной комнате.

Потом она начала спорить с собой, пытаясь совладать со своими чувствами. Восемь лет – прошло уже восемь лет с тех пор, как все было кончено. До чего же нелепо снова впадать в сумасшествие, которое с годами почти забылось и стало бесконечно далеким и даже неправдоподобным! На что только не способны восемь лет, ведь в них – бесконечная череда событий, перемен, расставаний и новых впечатлений. И забвение – как оно естественно и неизбежно! Ведь восемь лет – это почти треть ее жизни.

Увы! Несмотря на все эти доводы, ей пришлось признать, что для некоторых чувств восемь лет – ничто.

Но как узнать, что чувствует он? Говорило ли его поведение за то, что он хотел бы избегать ее? Но уже минутой позже она ненавидела ту часть себя, где родился этот вопрос.

Вскоре, однако, еще один вопрос, который даже ее пристрастность не могла предвидеть, потребовал от нее всей выдержки, на которую она только была способна. Сестры Масгроув вернулись, чтобы завершить свой визит в Коттедж, и Мэри сразу же после их отъезда сообщила новость:

– Капитан не был слишком галантен с тобой, Энн, хотя по отношению ко мне он – сама обходительность. Генриетта спросила его мнение о тебе, когда они ехали по деревне, и он сказал, что ты так изменилась, что он предпочел бы, чтобы этой встречи не было.

Сама Мэри не придала особенного значения тому, что рассказали ей сестры мужа, и уж конечно, она не имела ни малейшего подозрения, что для Энн это как соль на свежую рану.

«Изменилась настолько, что ему лучше бы этого не знать!» – Энн была попросту раздавлена и полностью отдалась нахлынувшим ощущениям. Он несомненно прав, и у нее нет ни малейшего шанса ответить ему тем же – он НЕ изменился, или, во всяком случае, не изменился к худшему. Она уже призналась себе в этом и не смогла бы переменить мнение, как бы он не думал о ней. Нет, те самые годы, которые уничтожили ее юность и очарование, ему только прибавили блеска, мужественности и раскованности, и ни в коей мере не сказались на его личном обаянии. Она видела все того же Фредерика Вентворфа.

«Изменилась настолько, что лучше бы этой встречи не было» – эти слова не выходили у нее из головы, но скоро она уже была рада, что ей их передали. Это было как холодный душ: они действовали отрезвляюще, помогали успокоится и одолеть возбуждение, а значит, постепенно сделают ее счастливее.

Фредерик Вентворф сказал эти слова (или что-то в этом роде), не думая, что они дойдут до нее. Он действительно нашел ее ужасно подурневшей, и, когда его неожиданно спросили о ней, просто сказал, что чувствовал. Он не простил Энн Эллиот. Она поступила с ним дурно, оставила его и разочаровала. И, что хуже всего, поступив таким образом, она продемонстрировала слабость характера, а именно этого он, человек решительный и уверенный в себе, не терпел и не мог простить ей. Она предала его, чтобы угодить остальным, она дала переубедить себя, а значит, она была слишком слабой и робкой для него. Когда-то он относился к ней с величайшей нежностью, да и потом ни разу не видел женщины, которую счел бы равной ей, но, если не считать простого любопытства, ничто другое не вызывало в нем желания увидеть ее снова. Ее власть над ним кончилась навсегда.

Сейчас он собирался жениться. Он был богат, и, окончательно вернувшись на берег, имел намерение остепениться, как только подвернется что-нибудь достойно-соблазнительное. Он осматривался, и был готов влюбиться настолько быстро, насколько могли позволить ясная голова и врожденное чувство вкуса. На его сердце могли претендовать обе мисс Масгроув (пусть только попробуют поймать его), или любая другая приятная молодая женщина, попавшаяся на пути, за исключением Энн Эллиот. Таково было его единственное тайное исключение, когда он сказал сестре, в ответ на ее предположения:

– Да, София, я готов совершить любую глупость. Кто угодно от 15 до 30 лет может добиться от меня предложения руки и сердца. Немного красоты, несколько улыбок и несколько комплиментов моряку – и я пропал. Да и на что еще может рассчитывать человек, у которого не было возможности стать лучше в обществе женщин?

Она прекрасно знала, что он просто напрашивается на комплимент. Его яркий гордый взгляд говорил о счастливой убежденности в собственной привлекательности. И он прекрасно помнил об Энн Эллиот, когда более серьезно описывал женщину, с которой хотел бы встречаться… «Нежная, но с сильным характером» – вот единственное, что он смог сказать.

– Именно на такой женщине я хотел бы жениться, – добавил он. – Я, конечно, смогу немного поступиться своими желаниями, но не слишком. Если я глупец, то уж наверняка безнадежный, потому что я размышлял о женитьбе дольше, чем большинство мужчин.

Глава 8

Теперь капитан Вентворф и Энн Эллиот постоянно должны будут бывать в одном и том же обществе. Вскоре они уже ужинали у господина Масгроува, поскольку здоровье маленького Чарльза не могло далее служить для Энн предлогом к отсутствию, и, разумеется, это было только начало всевозможных ужинов и встреч.

Вернуться ли прежние чувства, могло показать только время. Прежние времена непременно будут напоминать о себе, и ни ему, ни ей не избежать воспоминаний. Он не мог не упоминать год их помолвки в своих рассказах, а по складу своего характера он любил и умел говорить, и в результате фразы вроде «Это было в 1806» или «Это произошло до того, как я ушел в море в 1806» проскакивали в беседе уже в первый вечер, который они провели вместе. И хотя его голос не дрогнул, и у нее не было никаких причин считать, что он искал ее взгляд, произнося эти слова, все же она немного знала его и поэтому понимала, что полностью избежать каких бы то ни было воспоминаний он, как и она, не смог бы. И он тоже непременно должен был что-то вспомнить, хотя она была далека от мысли, что для него это могло быть также болезненно.

Они почти не разговаривали – только когда этого требовала вежливость. А ведь когда-то они столько значили друг для друга! И вот теперь – ничего… Когда-то изо всех людей, переполняющих сейчас гостиную в Апперкроссе, именно им было бы труднее всего не разговаривать бесконечно друг с другом, только у них были бы такие открытые сердца, такие одинаковые вкусы, такие единые чувства и такие влюбленные лица. Сравниться с ними смогли бы, пожалуй, только адмирал и миссис Крофт, счастье и взаимная нежная привязанность которых радовала глаз. Других исключений Энн не находила даже среди супружеских пар. И вот теперь они – как чужие. Нет, даже хуже, чем чужие, потому что они никогда не смогут познакомиться. Им суждено оставаться чужими навсегда.

Когда он говорил, она слышала тот же самый голос, и чувствовала, что этот человек не слишком изменился. Никто на вечеринке не был знаком с порядками во флоте, и ему задавали массу вопросов, особенно сестры Масгроув, которые вообще не сводили с него глаз, – о том, как идет жизнь на борту судна, о дневном распорядке, еде, дежурствах. Уровень жизненного комфорта, который явно просматривался в его ответах, бесконечно удивлял их, и он даже мило пошутил по этому поводу. Это напомнило Энн о тех первых днях знакомства, когда она тоже была абсолютно невежественна, и он смеялся над ней, потому что в ее представлении морякам на борту судна или нечего было есть, или, если вдруг было, то приходилось обходиться и без повара, и без официанта, и без ножа с вилкой.

От этих размышлений и наблюдений ее отвлекла миссис Масгроув, которая, растрогавшись, вся во власти своей светлой печали, просто не могла не сказать:

– Ах, мисс Энн, если бы небесам было угодно пощадить моего сына, то к этому времени он стал бы точно таким же!

Энн выдавила из себя улыбку и вежливо слушала, пока миссис Масгроув изливала ей душу. Когда же она смогла снова переключить свое внимание на разговоры остальных, то обнаружила, что сестры Масгроув нашли где-то Флотский Листок (это был их собственный Листок – первый из тех, что появились в Апперкроссе) и уселись рядом, намереваясь изучить его, чтобы отыскать корабли, которыми командовал капитан Вентворф.

– Вашим первым был «Асп», я помню. Мы будем искать «Асп».

– Вы не найдете его здесь – он был слишком старый и разбитый. Я был его последним капитаном. Он уже тогда едва ли годился для службы. Его признали годным только для внутреннего использования, и то в течение 1–2 лет, а меня послали на нем в Вест-Индию.

Девушки были само изумление.

– Адмиралтейство, – продолжал он, – иногда развлекается тем, что отправляет несколько сотен человек в море на корабле, не пригодным к службе, однако в их распоряжении множество других, которые точно также могут пойти на дно или не пойти, и среди них практически невозможно проследить судьбу корабля, у которого меньше всего шансов.

– Ну и ну! – воскликнул адмирал. – Что говорит эта молодежь! В свое время не было сторожевого корабля лучше, чем «Асп», ведь его делали по старым правилам – сейчас ничего подобного вы уже не увидите. Счастливцем был тот, кому он достался. На него претендовали одновременно более 20 человек, и очень достойных. Вам вообще повезло, что вы получили корабль так скоро.

– И я понимал, что мне повезло, адмирал, уверяю вас, – очень серьезно ответил капитан Вентворф. – Я был именно настолько удовлетворен моим назначением, насколько вы только можете пожелать. Быть в море – это была моя главная цель в то время, моя самая главная цель. Я хотел действовать.

– Не сомневаюсь в этом. Что молодому человеку вроде вас делать на берегу целые полгода?

Если у мужчины нет жены, он скоро опять начинает хотеть в море.

– Но, капитан Вентворф, – воскликнула Луиза, – в какой ярости вы, должно быть, были, когда пришли на «Асп» и поняли, какую старую посудину вам дали!

– К тому времени я уже прекрасно представлял состояние корабля, – ответил он с улыбкой. Представьте себе женскую шубку, которую на вашей памяти переносила, одалживая друг у друга, добрая половина ваших знакомых. Для вас ведь не будет секретом ни степень ее новизны, ни современность фасона, когда однажды, в дождливый день, ее одолжат вам самой? Для меня на корабле было не больше неожиданностей. О, для меня он был старым добрым «Аспом». Он делал все, что я хотел. И я знал, что он будет это делать. Я знал – либо мы вместе пойдем ко дну, либо добьемся того, чего хотел я. Все то время, пока я был на нем в море, не было и двух дней плохой погоды, а осенью, когда я уже набрал весьма рисковую команду, по пути домой мне повезло столкнуться с тем самым французским фрегатом, который мне и был нужен. Потом я привел свой корабль в Плимут, и это была еще одна удача, потому что мы и шести часов не простояли в Зунде, как налетел шторм, который продолжался 4 дня и 4 ночи, а чтобы разделаться с бедным старым «Аспом», хватило бы и половины этого времени, поскольку столкновение с «Великой Нацией» не особенно благотворно сказалось на нашем состоянии. Опоздай я на 24 часа, и гибель ни кому неизвестного капитана Вентворфа почтили бы строчкой в уголке газеты, а поскольку речь шла бы всего-навсего о капитане сторожевого шлюпа, никто не придал бы этому никакого значения.

Энн содрогалась про себя, и никто этого не заметил. Что же до сестер Масгроув, то их восклицания, полные ужаса и сочувствия, были столь же не сдержаны, сколь и искренни.

– И тогда, я полагаю, – сказала миссис Масгроув почти шепотом, как бы думая вслух, – он перевелся на «Лаконию», и именно там встретился с нашим бедным мальчиком. Чарльз, дорогой мой (при этом она поманила сына к себе), будь добр, спроси у капитана, где он первый раз увидел твоего бедного брата. Я все время забываю.

– Это было на Гибралтаре, мама, я знаю. Дика оставили больным на Гибралтаре, с рекомендациями от его бывшего капитана к капитану Вентворфу.

– О! Но, Чарльз, скажи капитану, что ему не надо бояться упоминать при мне бедного Дика.

Это было бы даже приятно – слышать, как о нем говорит такой добрый друг.

Чарльз, у которого были некоторые сомнения на этот счет, только кивнул и отошел от матери.

Девушки теперь охотились за «Лаконией», и капитан Вентворф не отказал себе в удовольствии взять драгоценный Листок в собственные руки и облегчить им задачу. Он еще раз громко прочитал имя корабля, его класс, а также небольшое примечание, гласившее, что в настоящее время корабль законсервирован, добавив при этом, что и «Лакония» тоже была ему верным другом.

– Да, хорошие это были деньки, на «Лаконии»! Тогда я быстро сколотил состояние. Мы с одним моим другом очень удачно прошлись вдоль островов. Бедняга Харвиль, сестренка! Ты знаешь, как он стремился к деньгам – еще сильнее, чем я сам! Он уже был женат тогда. Отличный парень, – никогда не забуду, как он был счастлив. Я знал, что он радовался в основном за нее. Мне его здорово не хватало, когда следующим летом мне снова повезло на Средиземноморье.

– И я уверена, сэр, – сказала миссис Масгроув, – это был счастливый день для НАС, когда вас сделали капитаном этого корабля. МЫ никогда не забудем того, что вы сделали.

Она была настолько растрогана, что говорила почти шепотом, и капитан Вентворф, расслышав далеко не все, да к тому же и не думавший вовсе в этот момент о Дике Масгроуве, замер в недоумении, как бы ожидая продолжения.

– Мой брат, – прошептала одна из сестер. – Маман думает о бедном Ричарде!

– Мой бедный дорогой мальчик! – продолжала миссис Масгроув. – Он стал таким спокойным и писал такие хорошие письма, когда был на вашем корабле. Какое это было бы счастье, если бы он никогда не уходил от вас! Уверяю вас, капитан, мы бесконечно сожалеем, что он ушел от вас.

По мимолетному выражению лица капитана Вентворфа, по особому блеску его глаз и по тому, как слегка искривились красиво очерченные губы, когда он понял, о ком идет речь, Энн безошибочно определила, что он отнюдь не разделяет сожалений миссис Масгроув, а наоборот, скорее всего, приложил немало усилий, чтобы поскорее сбыть с рук ее драгоценного сыночка. Однако эта снисходительная усмешка была призрачна и так быстро пропала, что едва ли ее мог уловить кто-то еще, кроме Энн. Уже в следующую минуту он полностью овладел собой и посерьезнел, а еще через минуту подошел к дивану, на котором сидели Энн и миссис Масгроув, сел рядом с последней и стал в полголоса разговаривать с ней о ее сыне, и при этом в голосе его было сочувствие и искреннее уважение к естественным чувствам матери.

Они сидели на ОДНОМ И ТОМ ЖЕ диване, поскольку миссис Масгроув с готовностью подвинулась, чтобы освободить ему место. Их разделяла только миссис Масгроув. Впрочем, это был довольно внушительный барьер. Формы миссис Масгроув отличались такой солидностью и радостной для глаз основательностью, что для нее естественнее было излучать бодрость и веселье, чем нежность и печаль. И если выражение лица Энн было практически скрыто от остальных, то капитану Вентворфу следует, безусловно, отдать должное за самообладание, с которым он переносил эти исторгаемые из глубин необъятного тела вздохи по сыну, до которого никому не было дела при жизни.

Какая связь, казалось бы, между размерами тела и способностью к душевным переживаниям? Человек крупный и внушительных размеров может ничуть не менее глубоко чувствовать, чем самое изящное и миниатюрное создание на свете. Но все-таки, справедливо это или нет, иногда сочетание бывает настолько нелепым, что рассудок бессилен, чувство вкуса протестует, и на ум невольно приходят ядовитые насмешки.

Адмиралу не сиделось. Он два или три раза прошелся вдоль комнаты, был призван к порядку женой, подошел к капитану Вентворфу и, занятый только своими мыслями, абсолютно не заботясь о том, что прерывает разговор, сказал следующее:

– Если бы вы, Фредерик, прошлой весной были в Лиссабоне неделей позже, то имели бы честь предоставить каюту леди Мэри Гирсон и ее дочерям.

– В самом деле? Тогда я рад, что не был там неделей позже.

Адмирал обвинил его в недостатке галантности, капитан защищался, но упорствовал в том, что ни за что не допустил бы никаких леди на борт своего судна. Разве что на бал, или в качестве визита, но всего на несколько часов.

– Однако, насколько я знаю себя, – добавил он, – то это вовсе не от недостатка галантности. Скорее я просто понимаю, что как бы мы не старались и чем бы не жертвовали, все равно на борту не будет приличного для женщины комфорта. Едва ли, адмирал, меня можно обвинить в недостатке галантности, если я считаю, что леди должна иметь особый комфорт. Мне неприятно слышать о женщинах на борту, и неприятно их там видеть. И никогда корабль под моим командованием не будет никуда перевозить семью леди, если только я смогу этому помешать.

Это уже было слишком для его сестры.

– Фредерик! Просто не могу поверить, что это говоришь ты! Какой вздор! Женщины могут чувствовать себя на корабле также хорошо, как и в лучшем доме Англии. Я немало времени провела на борту и не знаю условий лучше, чем те, которые созданы на военных кораблях! Я заявляю, что нигде – даже в Киллинч-Холле (при этом она с улыбкой поклонилась Энн), я не была окружена большим вниманием и комфортом, чем на кораблях, на борту которых я жила, а их было пять!

– Это ни о чем не говорит. – ответил ее брат. – Ты жила с мужем и была единственной женщиной на борту.

– Но ведь ты сам вез на борту своего корабля миссис Харвиль, ее сестру, кузину и троих детей из Портсмута в Плимут! Где же тогда-то была эта твоя хваленая галантность?

– Все объясняется дружбой, София. Я помог бы жене любого брата-офицера, если бы это было в моих силах, а для Харвиля я привез бы что угодно, хоть с конца света. Но не думай, что я не считал это в принципе неправильным.

– Держу пари, что все они были прекрасно устроены!

– Не скажу, что это хорошо, с моей точки зрения. Такое количество женщин и детей НЕ ИМЕЮТ ПРАВА быть хорошо устроены на борту корабля.

– Дорогой мой Фредерик, ты говоришь вздор. Ради Бога, что стало бы с нами, женами моряков, которым часто приходится следовать за мужьями из порта в порт, если бы все думали, как ты?

– Мои соображения на этот счет не помешали мне, как ты видишь, доставить миссис Харвиль и ее семью в Плимут.

– Но в твоих словах столько претенциозности, как будто ты аристократ до мозга костей! Можно подумать, что женщины – это какие-то эфемерные создания, сказочные леди, а не нормальные здравомыслящие люди! Никто из нас вовсе не рассчитывает всю жизнь отмокать в благовониях!

– Подожди, дорогая, – сказал адмирал, – как только у него появится жена, он запоет по-другому! Когда он будет женат, то, если нам повезет дожить до следующей войны, он будет делать то же самое, что ты и я и многие другие. Тогда он будет благодарен любому, кто привезет ему его жену!

– Не сомневаюсь!

– Это бесполезный спор! – воскликнул капитан Вентворф. – Женатые люди всегда говорят:

«О! Вот женишься и начнешь думать по-другому». Я только могу сказать, что не начну, а они в ответ скажут: «Нет, начнешь!», и так до бесконечности.

С этими словами он встал и отошел в сторону.

– Как же много вы, должно быть, путешествовали, мадам! – сказала миссис Масгроув миссис Крофт.

– Да, мадам, немало, ведь я замужем уже 15 лет. Впрочем, некоторые женщины путешествовали больше. Я 4 раза пересекала Атлантику, один раз ходила до Ост-Индии и обратно, и всего по разу (это не считая наших краев) была в Корке, Лиссабоне и на Гибралтаре. Но меня, ни разу не заносило дальше Стрейтс, и я не была в Вест-Индии. Вы же знаете, мы не называем Бермудские или Багамские острова Вест-Индией.

Миссис Масгроув не возражала, поскольку за всю свою жизнь она вообще никак не называла эту часть света и не имела о ней ни малейшего представления.

– И уверяю вас, мадам, – продолжала миссис Крофт, – что ничто не может сравниться с комфортабельностью военного корабля! Конечно, я имею в виду корабли высшего класса, как вы понимаете. Если вы попадаете на фрегат, то там, разумеется, неизбежны некоторые ограничения, но и на любом фрегате здравомыслящая женщина может прекрасно устроиться. Я могу совершенно точно сказать, что лучшая часть моей жизни прошла на борту корабля. Когда мы были вместе, знаете ли, я ничего не боялась. Спасибо Господу, он наградил меня отменным здоровьем, и мне подходит любой климат. Только в течение первых 24 часов в море я испытывала легкое недомогание, но потом никогда не знала, что такое болезнь! Единственный раз, когда я действительно страдала и физически и морально, когда я чувствовала себя разбитой и всего боялась, – это в ту зиму, которую я провела одна в Диле, пока адмирал (в то время еще только капитан Крофт) был в Северном море. Я жила в постоянном страхе и буквально, казалось мне, умирала от всех мыслимых болезней просто потому, что не знала, что мне делать, и когда я получу от него известие. Но с тех пор, как появилась возможность быть вместе с ним, у меня никогда ничего не болело, и я не сталкивалась ни с какими неудобствами.

– Да, да, охотно вам верю. Вы абсолютно правы, и я с вами совершенно согласна, – энергично поддержала гостью миссис Масгроув. – Нет ничего хуже этих расставаний! Я с вами совершенно согласна! Я прекрасно знаю, как это бывает, потому что господин Масгроув всегда ездит на заседания суда присяжных, и я бываю так рада, когда все это заканчивается, и он благополучно возвращается домой.

Вечер завершился танцами. Энн, как и всегда, предложила свои услуги, и, хотя глаза ее во время игры на фортепиано иногда наполнялись слезами, она была все-таки рада, что чем-то занята, и взамен просто хотела, чтобы на нее никто не обращал внимания.

Вечер удался на славу, и никто, казалось, не был так весел и оживлен, как капитан Вентворф. Энн чувствовала, что он буквально купается во всеобщем внимании и почтительном уважении. Особенно же льстило ему откровенное восхищение молодых женщин. Кузины хозяев, хорошенькие мисс Хейтер, уже явно были влюблены в него по уши, а Генриетта и Луиза были настолько поглощены им, что только их подчеркнутая уступчивость в отношении друг друга не позволяла заподозрить соперничество. И если у капитана немного закружилась голова от такого немыслимого, абсолютного успеха, то кто его за это осудит?

Все эти невеселые мысли проносились в голове Энн, в то время как ее пальцы в течение получаса порхали по клавишам – столь же безошибочно, сколь и бессознательно. Однажды она почувствовала, что он смотрит на нее – поражаясь, должно быть, ее переменившимся чертам, и пытаясь разглядеть остатки красоты, когда-то очаровавшей его. И однажды она слышала, что он спросил о ней – она едва ли была уверена, пока не услышала ответ, но тогда поняла уже наверняка, что он спросил у своей партнерши, танцует ли когда-нибудь мисс Эллиот, и ответ был: «О, нет, никогда. Она оставила танцы и предпочитает играть. Играть она никогда не устает». И еще один раз он заговорил с ней. Это случилось, когда танцы уже закончились, и Энн встала из-за фортепиано. Капитан присел к инструменту, пытаясь наиграть какой-то мотивчик для сестер Масгроув, но когда она совершенно случайно оказалась поблизости, он немедленно встал и сказал с подчеркнутой вежливостью:

– Прошу прощения, мадам, это ваше место.

И хотя она пыталась возражать, он решительно отказался снова сесть за инструмент.

Энн не хотела больше ни таких взглядов, ни таких слов. Его ледяная вежливость и подчеркнутая церемонность были хуже всего.

Глава 9

В Киллинче капитан Вентворф был как у себя дома и мог оставаться здесь, сколько хотел, поскольку хозяева относились к нему с истинно родственным расположением. Сначала он не намеревался задерживаться у сестры, а предполагал ехать в Шропшир – графство, где обосновался его брат Эдвард. Однако соблазны Апперкросса оказались настолько сильны, что визит сам собой отложился. Дружелюбие и лестное внимание к нему всех и каждого делали его пребывание в Киллинче прямо-таки волшебным. Старшее поколение было столь гостеприимным, а молодое – привлекательным, что капитан просто неизбежно должен был решить никуда пока не ехать и принять на веру до лучших времен совершенства и достоинства супруги Эдварда.

Вскоре он стал регулярно бывать в Апперкроссе. Масгроувы с удовольствием его приглашали, а он с не меньшим удовольствием принимал приглашения – особенно по утрам, когда он оставался один, поскольку адмирал и миссис Крофт обычно выезжали в это время осматривать свои новые владения. Их интересовало все, даже трава и овцы, а потому их неспешные прогулки пешком или в двуколке, которая пришлась им по нраву, были абсолютно невыносимы для кого бы то ни было еще.

Все члены семейства Масгроув и все их менее состоятельные родственники были совершенно единого мнения о капитане Вентворфе: везде его встречало неизменное восхищение и искреннее тепло. Однако близкие дружеские отношения еще только-только успели завязаться, когда на сцену вернулся некий Чарльз Хейтер, которого сложившаяся ситуация сильно обеспокоила. Более того, капитан Вентворф ему мешал.

Чарльз Хейтер, старший изо всех кузенов и кузин семейства Масгроув, был приятным молодым человеком с располагающими манерами. До появления капитана Вентворфа между ним и Генриеттой существовала довольно заметная взаимная симпатия. Чарльз имел духовный сан, и его приход был по соседству, однако находиться там постоянно ему было не обязательно, и он жил в доме своего отца всего в двух милях от Апперкросса. Уехав ненадолго, он невольно оставил свою красавицу без присмотра в весьма критический для неокрепшей привязанности момент, и, вернувшись, с болью обнаружил, что отношение к нему сильно изменилось. И, само собой разумеется, он узнал о существовании капитана Вентворфа.

Миссис Масгроув и миссис Хейтер были сестрами. Изначально они обе имели некоторые средства, однако замужество привело к возникновению существенной разницы в их положении. У господина Хейтера была собственность, но незначительная, по сравнению с собственностью господина Масгроува. И если Масгроувы относились к высшему обществу графства, то молодые Хейтеры, в силу совсем не элегантного и не светского образа жизни родителей и собственного ущербного образования, едва ли вообще были бы вхожи в общество, не будь они родственниками семейства из Апперкросса. Единственным исключением был старший сын, который стремился к образованности и джентльменскому образу жизни, и значительно превосходил остальных Хейтеров по утонченности манер.

Обе семьи всегда были в прекрасных отношениях, поскольку одни не страдали высокомерием, а другие – завистью. Чувство собственного превосходства выражалось у сестер Масгроув разве что в том, что им доставляло удовольствие пытаться изменить к лучшему своих родственников. Внимание Чарльза к Генриетте не вызывало протеста у ее родителей: «Конечно, это не такая уж блестящая партия для нее, но если Генриетте он нравится…» – и Генриетте он, казалось, действительно нравился.

Генриетта ни сколько в этом не сомневалась, пока не появился капитан Вентворф, но как только это случилось, кузен Чарльз был просто-напросто забыт.

Для Энн пока оставалось загадкой, какой из двух сестер капитан отдавал предпочтение. Генриетта была более хорошенькой, Луиза – более живой, и пока Энн не знала, что скорее привлечет его: внешность или живость характера.

Господин и госпожа Масгроув то ли просто мало чего замечали, то ли были настолько уверены в сдержанности своих дочерей и всех молодых людей, которые к ним приближались, что пустили все на самотек. Казалось, в Главном Доме никого вообще не занимала эта тема, но зато в Коттедже дела обстояли совсем иначе. Молодая чета была весьма склонна размышлять и строить догадки: капитан еще и четырех – пяти раз не побывал в обществе сестер Масгроув, а Чарльз Хейтер едва успел вернуться, а Энн уже приходилось выслушивать споры сестры и ее мужа по поводу того, которая из двух нравилась капитану больше. Чарльз ставил на Луизу, Мэри – на Генриетту, но оба были совершенно согласны, что, на которой бы он не женился, это все равно будет великолепно.

Чарльз «никогда в жизни не видел более приятного человека». И, кроме того, некоторые оброненные капитаном Вентворфом слова убедили его в том, что капитан сделал на войне не меньше 20 000 фунтов стерлингов, а это целое состояние. Разумеется, не следовало сбрасывать со счетов и возможности дальнейшего обогащения в ходе какой-нибудь будущей войны. Чарльз был уверен, что у капитана не меньше шансов отличиться, чем у кого бы то ни было во Флоте. О, это будет блестящая партия для любой его сестры!

– Держу пари, что так и будет, – отвечала Мэри. – С ума можно сойти! А если он достигнет высочайших чинов! Если его когда-нибудь сделают баронетом! «Леди Вентворф» – звучит очень хорошо. Генриетта станет благородной дамой и займет мое место в доме – ей это бы понравилось. Сэр Фредерик и леди Вентворф! Впрочем, это, конечно, будет всего лишь присвоенный титул, а я не слишком высокого о них мнения.

Мэри предпочла бы, чтобы выбор пал на Генриетту, из-за претензий Чарльза Хейтера, которым она считала необходимым положить конец. На Хейтеров она смотрела свысока, и полагала, что укреплять уже существующие родственные связи с этой семьей было бы в корне неправильно и в высшей степени плохо для нее и ее детей.

– Вы знаете, – говорила она, – я не считаю его подходящей партией для Генриетты. Учитывая родственные связи, которыми смогли обзавестись Масгроувы, она не должна опускаться так низко. Я полагаю, что молодая женщина не имеет права делать выбор, который неприятен и неподобающ для основной части ее семьи, и навязывать дурные родственные связи тем, кто не привык их иметь. Да и, ради Бога, кто такой этот Чарльз Хейтер! Всего лишь деревенский священник! Совсем не подходящая партия для мисс Масгроув из Апперкросса!

Ее муж, однако, не разделял этого мнения. Во-первых, кузен был ему симпатичен, а во-вторых, сам будучи старшим сыном в семье, он отдавал должное аналогичному положению Чарльза Хейтера.

– Ты говоришь ерунду, Мэри, – отвечал он обычно на доводы жены. – Конечно, это не такая уж блестящая партия для Генриетты, однако у Чарльза, благодаря Спайсерам, есть неплохой шанс получить что-нибудь от епископа в ближайшие год – два. И потом, не забывай, пожалуйста, что он – старший сын. Когда умрет мой дядя, он унаследует весьма приличную собственность: имение в Винтропе, площадью не меньше 250 акров, и ферму вблизи Таунтона, а это едва ли, не лучшая земля в графстве. Я согласен, что любой Хейтер, кроме Чарльза, был бы для Генриетты шокирующей партией, и этого нельзя было бы допустить, но он – это единственное исключение. Он неплохой парень, у него хороший характер, а когда он получит Винтроп, то сможет сделать из него конфетку и жить будет совсем не так, как его родители. С такой собственностью, он будет далеко не ничтожен. Это хорошая, надежная собственность. Если Генриетта выйдет за него, а Луиза сможет заполучить капитана Вентворфа, я буду весьма доволен!

– Чарльз может думать, что угодно, – возбужденно говорила Мэри, обращаясь к Энн, как только муж выходил из комнаты, – но это просто катастрофа, если Генриетта выйдет за Чарльза Хейтера. Это будет плохо для НЕЕ, но еще хуже для МЕНЯ, а потому было бы весьма желательно, чтобы капитан Вентворф заставил ее забыть о нем, и я почти не сомневаюсь, что это уже произошло. Вчера она едва замечала Чарльза Хейтера. Я бы хотела, чтобы ты была там и видела ее. И потом – какой вздор говорить, что капитану Луиза нравится не меньше Генриетты! Ведь совершенно очевидно, что Генриетта нравится ему гораздо больше! Но Чарльз так уверен! Жаль, что тебя вчера не было с нами – ты могла бы тогда рассудить нас. Я уверена, ты бы пришла к тем же выводам, что и я – если, конечно, не захотела бы нарочно мне перечить.

Все, что так занимало супругов, Энн могла бы наблюдать на ужине в Главном Доме, но она осталась дома под двойным предлогом собственной головной боли и некоторых признаков рецидива у маленького Чарльза. Тогда она думала только о том, как избежать встречи с капитаном Вентворфом, но как выяснилось, одновременно избавилась и от роли третейского судьи.

Что же до предпочтений капитана Вентворфа, то главным для нее было, чтобы он сам разобрался в своих чувствах прежде, чем это станет болезненным для одной из сестер и опасным для его чести. Так ли уж важно, предпочтет ли он Генриетту Луизе или Луизу Генриетте? Любая из них, скорее всего, станет милой и любящей женой. Что же касается Чарльза Хейтера, то ей было бы искренне жаль, окажись он жертвой всего лишь легкомысленного флирта со стороны девушки. Однако Энн понимала, что если Генриетта действительно заблуждалась насчет своих чувств к нему, то быстро разобраться в себе ей не удастся.

Поведение кузины было очень унизительно для Чарльза Хейтера и внушало самые дурные предчувствия. Столь резкая перемена от многолетней симпатии к полнейшей отчужденности в течение всего двух встреч могла уничтожить все былые надежды и заставить молодого человека впредь держаться подальше от Апперкросса. Однако подобная перемена становилась еще более тревожной, когда возможной причиной ее был такой человек, как капитан Вентворф. Чарльз отсутствовал всего два воскресенья. Когда они расставались, она была весьма неравнодушна к тому, что он, возможно, скоро оставит свой приход и получит место в Апперкроссе. Тогда казалось, что для нее нет ничего важнее того, что отец Ширли, пастор, 40 лет со всем возможным рвением выполнявший свои обязанности, стал слишком слаб, и нуждается в викарии, что он предполагает быть весьма щедрым и вроде бы обещал это место Чарльзу Хейтеру. То, что он получит место в гораздо лучшем приходе, который к тому же расположен в Апперкроссе, и что он будет при дорогом пасторе Ширли, которого избавит от изнурительных в его возрасте обязанностей, – все это было захватывающе интересно даже для Луизы, а для Генриетты вообще ничто не могло быть важнее. Когда же он вернулся – увы, весь интерес к проблеме пропал. Луиза вовсе не могла слушать его отчет о беседе с пастором Ширли, поскольку не отходила от окна, выискивая капитана Вентворфа. И даже Генриетта слушала его очень рассеяно и, казалось, напрочь позабыла обо всех сомнениях и тревогах, которые предшествовали этой беседе.

– Что ж, я очень рада, я всегда думала, что вы получите место, да и вы были в этом уверены. Короче говоря, пастор Ширли ДОЛЖЕН иметь викария, и вы заручились его обещанием. Ну что, Луиза, он идет?

Однажды утром, вскоре после ужина у Масгроувов, на котором Энн не была, капитан Вентворф вошел в гостиную Коттеджа, где в этот момент находились только она сама и больной маленький Чарльз, который лежал на диване.

Неожиданно оказавшись в одной комнате с Энн Эллиот, практически наедине, он мгновенно утратил свою обычную манеру держать себя в ее присутствии, заметно вздрогнул и смог только сказать:

– Я полагал, что здесь обе мисс Масгроув – миссис Масгроув сказала, что я найду их здесь, – прежде чем отошел к окну, чтобы собраться с мыслями и понять, как следует вести себя дальше.

– Они наверху с моей сестрой. Думаю, они сейчас вернутся, – едва смогла ответить Энн, находясь в абсолютной панике. Если бы ребенок не позвал ее и не попросил о чем-то, она немедленно выбежала бы из комнаты, избавив от мучений капитана и саму себя.

Он продолжал стоять у окна.

– Надеюсь, мальчику лучше, – произнес он спокойно и вежливо и снова замолчал.

Ей пришлось встать перед диваном на колени и, оставаясь в таком положении, утешать своего маленького пациента. Так прошло несколько минут, когда, к своей радости, она услышала шаги в вестибюле. Поворачиваясь, она очень надеялась, что это хозяин дома, но оказалось, что это человек, менее всего способный разрядить атмосферу – Чарльз Хейтер, по-видимому, был не больше рад видеть капитана Вентворфа, чем сам капитан – видеть Энн.

Она честно попыталась сказать что-нибудь:

– Как ваши дела? Не хотите ли присесть? Остальные спустятся через минуту.

Капитан Вентворф между тем отошел от окна, явно не имея ничего против беседы, но Чарльз Хейтер положил конец его попыткам, сев к столу и взяв в руки газету. Капитану ничего не оставалось, кроме как вернуться к своему окну.

События, однако, продолжали развиваться. Младший мальчик, весьма резвый и напористый ребенок двухлетнего возраста, обнаружив, что кто-то открыл дверь, решительно зашел в комнату и двинулся непосредственно к дивану, чтобы выяснить, что там происходит, и потребовать себе положенную часть того, что там, возможно, раздавали.

Не обнаружив никаких лакомств, он решил, что имеет полное право поиграть, и, поскольку тетя не позволила ему приставать к больному брату, он начал виснуть на ней, причем стоя на коленях и занимаясь маленьким Чарльзом, Энн никак не могла стряхнуть его с себя. Она требовала, просила, настаивала – все абсолютно впустую. Один раз она ухитрилась оттолкнуть его, но ребенок немедленно с еще большим воодушевлением взобрался на нее снова.

– Уолтер, – сказала она, – слезь с меня немедленно! Ты очень непослушный, и я сержусь на тебя!

– Уолтер! – строгим голосом произнес Чарльз Хейтер, – Почему ты не слушаешься? Ты что, не слышишь, что сказала тебе твоя тетя? Иди ко мне, Уолтер, иди к кузену Чарльзу!

Но Уолтер и не подумал послушаться. Через секунду она почувствовала, что кто-то снимает с нее ребенка, аккуратно высвобождая ее шею из объятий маленьких крепких ручек. Однако ее голова была наклонена так низко, что мальчика уже унесли, прежде чем она поняла, что сделал это капитан Вентворф. Это открытие полностью лишило ее дара речи, и, даже не поблагодарив капитана, она еще ниже склонилась над маленьким Чарльзом, охваченная самыми противоречивыми чувствами. Он пришел ей на помощь, но не сказал при этом, ни единого слова, – все малейшие нюансы его поведения с болезненной четкостью отпечатались в ее памяти, а поскольку она слышала, что как он шумно возится с ребенком, то к этим неутешительным наблюдениям прибавилась еще и уверенность, что меньше всего ему нужны были слова благодарности, и он хотел ясно дать понять, что вовсе не хотел бы с ней разговаривать. Все эти впечатления привели ее в состояние настолько мучительного возбуждения, что ей никак не удавалось прийти в себя. Облегчение наступило, только когда спустились, наконец, Мэри и сестры Масгроув, и Энн, передав ребенка их заботам, смогла выйти из комнаты. Она не могла больше там находиться. У нее не оставалось сил на сплетенные в один клубок любовь и ревность этих четверых, которые оказались теперь в одной комнате. Было совершенно ясно, что Чарльз Хейтер не испытывал симпатии к капитану Вентворфу. Энн смутно помнила, что сквозь охватившую ее бурю эмоций, она, вроде бы, слышала его раздраженный голос: «Тебе следовало бы слушаться меня, Уолтер. Я говорил тебе не приставать к тете». – Он явно был зол на себя, что позволил капитану Вентворфу сделать то, что следовало бы сделать ему самому. Однако Энн не могла интересоваться чувствами Чарльза Хейтера или кого-то еще, пока не приведет в порядок свои собственные. Ей было стыдно за себя, стыдно, что она так нервничала и мучилась из-за подобного пустяка. Но дела обстояли именно так, а не иначе, и ей потребовались долгие часы одиночества и размышлений, чтобы полностью прийти в себя.

Глава 10

У Энн не было недостатка в возможности наблюдать. Очень скоро она стала бывать в обществе всех четверых настолько часто, что у нее появилось свое мнение, которое она, впрочем, сочла за благо не высказывать дома, поскольку оно не пришлось бы по вкусу ни сестре, ни ее мужу. Мнение ее заключалось в том, что капитан вроде бы предпочитает Луизу, но, основываясь на своих воспоминаниях и опыте, она не могла избавиться от ощущения, что он не влюблен, ни в одну из сестер. Да и их чувства к нему, хотя и больше похожие на любовь, но все-таки пока любовью не были. Скорее, это было какое-то лихорадочное восхищение, но у какой-нибудь из сестер это чувство могло, или даже должно было перерасти, в конце концов, в любовь. Чарльз Хейтер, казалось, чувствовал, что им пренебрегают, но все-таки иногда Генриетта как бы разрывалась между двумя мужчинами. Энн очень хотелось бы поделиться с ними результатами своих наблюдений и указать на опасности, которые их подстерегали. Она никого не обвинила бы в непорядочности, и для нее огромным облегчением было верить, что капитан Вентворф совершенно не подозревает о причиняемой кому-то боли. Ничто в его поведении не говорило об упоении одержанной победой. Он, скорее всего, никогда не слышал и не подозревал о претензиях Чарльза Хейтера, и вина его была только в том, что он позволял себе принимать (именно принимать, не более) знаки внимания от двух молодых женщин одновременно.

Тем не менее, после недолгой борьбы, Чарльз Хейтер, казалось, покинул поле боя. Три дня подряд он не показывался в Апперкроссе – небывалая перемена. Он даже ответил отказом на официальное приглашение, причем господин Масгроув застал его за книгами, после чего чета Масгроув всерьез встревожилась и с самыми трагическими лицами стала сетовать, что он заучится до смерти. Мэри надеялась, что он получил решительный отказ Генриетты, а муж Мэри рассчитывал, что уж на следующий-то день он непременно явится. Энн же понимала только, что Чарльз Хейтер ведет себя мудро.

Однажды утром, когда Чарльз Масгроув и капитан Вентворф уехали охотиться, а сестры из Коттеджа мирно занимались рукоделием, в окне неожиданно появились сестры из Главного Дома. Был прекрасный ноябрьский день, и сестры Масгроув прошли через парк к окну просто, чтобы сказать, что они идут гулять ДАЛЕКО, и поэтому не надеются, что Мэри захочет к ним присоединиться. На это Мэри, задетая тем, что ее не считают способной на длительные прогулки, не замедлила ответить:

– О, да, я с радостью к вам присоединюсь. Я обожаю длинные прогулки.

По выражениям лиц девушек Энн сразу поняла, что компания Мэри им совсем не улыбалась, и она в очередной раз подумала, как легко семейный обычай все всем сообщать и все делать вместе становится правилом, которое всем приходится соблюдать, даже если это неприятно и неудобно. Она попыталась отговорить Мэри, но безуспешно, и решила, что в таком случае ей лучше будет принять гораздо более сердечное приглашение сестер и тоже пойти с ними, чтобы попробовать уговорить Мэри вернуться с полпути и дать возможность сестрам делать, что им вздумается.

– Понятия не имею, с чего они взяли, что я не захочу отправиться в долгую прогулку! – говорила Мэри, поднимаясь наверх. – Все почему-то считают, что я не могу долго ходить. И все-таки они были бы недовольны, откажись я присоединиться к ним. Когда люди специально приходят, чтобы пригласить нас, разве можно отказываться?

Только все собрались идти, как вернулись мужчины. Из-за молодого пса охота оказалась испорченной, и они приехали раньше обыкновенного, а поскольку энергия била в них ключом и настроение было самое подходящее, то они с удовольствием присоединились к желающим прогуляться. Если бы Энн могла предвидеть такой поворот событий, то осталась бы дома, но сейчас, движимая любопытством, решила, что отступать слишком поздно, и все шестеро двинулись за сестрами Масгроув, которые явно считали себя вправе выбирать направление.

Энн изо всех сил старалась никому не мешать, и когда узкие дорожки вынуждали гуляющих разбиваться на небольшие группы, держалась с сестрой и ее мужем. Ее удел – радоваться движению, любоваться прощальными отблесками солнца на желтоватой листве, и повторять про себя строки стихотворений, посвященных красотам осени. Ведь это время года испокон веков по-особому влияло на людей утонченных и нежных, и каждого стоящего поэта неизменно вдохновляло на прочувствованные строки. Энн изо всех сил старалась занять свои мысли поэзией, но не могла заставить себя не прислушиваться, когда в пределах слышимости оказывалась беседа капитана Вентворфа с какой-нибудь из сестер Масгроув. Впрочем, она не услышала ничего примечательного – это была обычная оживленная болтовня, не более того. Он больше интересовался Луизой, чем Генриеттой – разговор с Луизой был для него явно занимательнее. Разница становилась все определеннее, пока Энн не услышала поразившие ее слова Луизы. Случилось так, что после очередного всплеска восторгов по поводу погоды, капитан Вентворф сказал:

– Какая прекрасная погода для адмирала и моей сестры! Они собирались кататься сегодня утром – возможно, мы увидим их с какого-нибудь холма, ведь они планировали ехать именно в этом направлении. Интересно, где они опрокинутся на этот раз. Да, это весьма часто случается, уверяю вас, но моя сестра не придает значения подобным неприятностям.

– О, вы преувеличиваете, я знаю, – воскликнула Луиза. – Но даже если бы это было так на самом деле, – что ж, я поступала бы точно также на ее месте. Если бы я любила мужчину так, как она любит адмирала, я всегда была бы с ним, ничто не могло бы разлучить нас, и я скорее перевернулась бы вместе с ним, чем поехала отдельно.

Вся эта тирада была произнесена с большим воодушевлением.

– Вы так поступили бы? – живо спросил он с не меньшим воодушевлением. – Честь вам и хвала в таком случае!

После этого они некоторое время весьма красноречиво молчали.

Энн не смогла сразу опять переключиться на стихи. Очарование осени на какое-то время утратило свою власть над ней – до тех пор, видимо, пока не всплывет в памяти какой-нибудь нежный сонет, в котором год, клонясь к закату, забирает с собой счастье, молодость, надежду и весну. Когда они свернули на очередную тропинку, Энн собралась с силами и задала вопрос:

– Не в сторону ли Винтропа мы идем?

Однако никто ее не услышал, или, во всяком случае, никто не ответил.

А между тем они действительно приближались к Винтропу, или, вернее, к его окрестностям. Дорога шла вверх, между гигантских огороженных полей, на которых кипела работа – эта земля принадлежала фермеру, который точно знал, что весна придет опять, и свежевспаханная земля никак не вязалась с несколько унылой меланхолией поэзии. Пройдя примерно полмили, они, наконец, поднялись на самый высокий холм, разделяющий Апперкросс и Винтроп, с которого открывался вид на поместье.

Винтроп, раскинувшийся у подножия холма, был абсолютно лишен внешнего достоинства и красоты – унылый безликий дом, окруженный сараями, и ферма живописностью явно не отличались.

Мэри воскликнула:

– Боже правый! Это же Винтроп! Я и понятия не имела, что мы попадем сюда! Думаю, теперь мы повернем обратно – я очень устала.

Генриетта, чувствуя себя очень неловко, искала глазами кузена Чарльза, и, удостоверившись, что его нигде нет, готова была последовать предложению Мэри, но Чарльз Масгроув был решительно против, как, впрочем, и Луиза, которая отвела сестру в сторону и, видимо, мягко пыталась ее переубедить.

Между тем Чарльз был очень решительно настроен навестить свою тетю, раз уж он оказался так близко, и явно, хотя и осторожно пытался склонить к этому и свою жену. Однако в этом вопросе леди оставалась непреклонной, и в ответ на его предложение отдохнуть четверть часа в Винтропе, раз она так устала, ответила решительным «Нет уж!», заявив, что несколько минут отдыха не стоят того, чтобы потом карабкаться вверх по холму. Короче говоря, всем своим видом она дала понять, что не пойдет ни за что.

После нескольких минут оживленных переговоров, Чарльз и его сестры решили, что он и Генриетта быстренько спустятся на несколько минут, чтобы повидать тетю, кузенов и кузин, а остальные подождут их наверху. Идея, казалось, принадлежала Луизе, и она прошлась немного с ними вниз по холму, все еще продолжая что-то говорить Генриетте. В это время Мэри, с презрительным выражением на лице, окинула взглядом ферму и сказала, обращаясь к капитану Вентворфу:

– До чего же неприятно иметь таких родственников! Но уверяю вас, я была в этом доме не больше двух раз в жизни.

Его натянутая улыбка вроде бы должна была выражать согласие, но она сопровождалась полным презрения взглядом, и кроме того, он поспешил отвернуться, и Энн прекрасно поняла значение этого маневра.

Макушка холма, на которой они находились, была очень живописным местом. Луиза вернулась, и Мэри, удобно устроившись на ступеньках лестницы, чувствовала себя вполне счастливой, пока все стояли вокруг нее. Однако стоило Луизе увести капитана Вентворфа в сторону, чтобы попытаться достать орехи с высоких пышных кустов, образующих живую изгородь, как настроение Мэри незамедлительно испортилось. Она уже не была довольна своим местом, нисколько не сомневалась, что Луиза устроилась намного лучше, и тоже непременно хотела куда-нибудь пересесть. Она вышла через те же ворота, но не увидела ни капитана, ни Луизы. Энн нашла для нее прекрасную сухую скамейку на солнечном склоне холма, рядом с живой изгородью, в зарослях которой, она не сомневалась, все еще бродила отделившаяся парочка. Мэри присела на минуту, но, нет, здесь тоже было неудобно, наверняка Луиза нашла местечко получше – надо непременно найти ее.

Энн, тоже порядком уставшая, рада была присесть. Очень скоро она услышала голоса капитана Вентворфа и Луизы – они шли где-то сзади нее, по живому коридору, образовавшемуся в самом центре зарослей. Они разговаривали. Скоро Энн уже могла различить то, что с воодушевлением говорила Луиза:

– Так что, я заставила ее пойти. Я не могла допустить, чтобы подобный вздор помешал ей нанести визит. Подумать только! Да чтобы я когда-нибудь не сделала того, что собиралась, и что считаю правильным, из-за вздорных соображений и вмешательства подобной личности? Да пусть бы это был кто угодно! Нет уж, меня не так просто переубедить! Если я что-то решила – то решила. А ведь Генриетта была определенно настроена зайти сегодня в Винтроп, и, тем не менее, почти сдалась. Что за нелепая уступчивость!

– Она повернула бы обратно, если бы не вы?

– Несомненно. И мне почти стыдно за нее.

– Ей повезло, что рядом есть такой человек, как вы! Когда я последний раз был в его обществе, то сделал определенные выводы, и ваши намеки их только подтверждают. Я не буду притворяться, что не понимаю, как обстоят дела. Я видел, что самый обычный утренний визит к вашей тете едва не был сорван. Так вот, когда речь пойдет о более серьезных вещах, когда возникнут обстоятельства, требующие решительности и уверенности в себе, то горе ему, и горе ей самой, если у нее не достанет воли сопротивляться подобным глупостям! Ваша сестра очень милая девушка, но вы, как я вижу, наделены решительным и твердым характером. Если вам дорого ее счастье, научите ее быть такой, как вы. Впрочем, не сомневаюсь, что именно это вы и пытаетесь сделать. Нет ничего хуже, чем слишком податливый и нерешительный характер, потому что в таком человеке нельзя быть уверенным. Никогда не знаешь, как долго он будет относиться к вам так, как сейчас. Кто угодно может поколебать его мнение о вас. Тот, кто хочет быть счастливым, должен быть тверд. Вот, например, орех. (При этом он потянулся вверх и сорвал орех с ветки.) Он очень гладкий и твердый, в нем от рождения заложена эта благословенная твердость, которая и помогла ему пережить все осенние ненастья. На его поверхности нет ни одного пятнышка, ни одного слабого местечка. Тогда как многие его собратья упали и были затоптаны (в голосе капитана появилась игривая торжественность), этот орех все еще наслаждается всеми радостями жизни, доступными ореху. (Помолчав, капитан снова посерьезнел.) Всем, кто мне небезразличен, я в первую очередь желаю побольше твердости. Если Луизе Масгроув суждено в осеннюю пору ее жизни быть счастливой, то этим она будет обязана тому, что в юности была стойкой и решительной.

Он замолчал. Луиза тоже не произнесла ни слова, и Энн нисколько этому не удивилась. Было бы странно, если бы Луиза сразу нашлась, что ответить, ведь он говорил с такой заботой, заинтересованностью и искренним теплом! Энн понимала, что происходит сейчас в душе девушки, и боялась пошевелиться – нельзя, чтобы ее заметили. Так она и осталась на своей скамейке, под прикрытием низко опустившихся ветвей дерева, а они между тем медленно шли дальше, но Энн еще смогла разобрать слова, когда Луиза, наконец, заговорила снова.

– Мэри во многом довольно милая, – сказала она, – но иногда она приводит меня в бешенство вздором, который говорит, и этой своей пресловутой гордостью Эллиотов. У нее уж слишком много этой гордости. Как все мы хотели бы, чтобы Чарльз женился на Энн! Вы же, наверное, знаете, что он просил руки Энн?

Капитан помолчал секунду, потом спросил:

– Вы хотите сказать, что она ему отказала?

– Ну да, разумеется!

– И когда это случилось?

– Я не знаю точно – мы с Генриеттой были в то время в пансионе, – но, думаю, примерно за год до его женитьбы на Мэри. Очень жаль, что она ему отказала. Нам всем она нравится гораздо больше. Папа и мама до сих пор думают, что ее отказ – это дело рук ее дорогой подруги, леди Рассел. Они думают, что Чарльз, наверное, недостаточно образован и начитан с точки зрения этой дамы, и поэтому она убедила Энн отказать ему.

Голоса удалялись, и Энн уже ничего не могла расслышать, но и встать сразу она тоже не могла. Сначала ей надо было как-то справиться со своими ощущениями. Нельзя сказать, что плата за любопытство была в ее случае также жестока, как обещает пословица, поскольку она, вроде бы, не слышала ни одного плохого слова о себе, но вместе с тем, впечатление было очень болезненное. Теперь она знала, что думает о ней капитан Вентворф, но вместе с тем не могла не почувствовать, что ему все еще небезразлично прошлое, и что она сама ему все еще интересна. Не удивительно, что от всех этих мыслей голова Энн пошла кругом.

Как только она немного пришла в себя, то нашла Мэри и вернулась вместе с ней к остальным. К счастью для нее, скоро все собрались и двинулись в обратный путь. Ее душа требовала уединения и тишины, а это, как известно, возможно только в окружении большого количества людей.

Чарльз и Генриетта вернулись, как и следовало ожидать, вместе с Чарльзом Хейтером. Энн не знала в точности, что именно произошло, – даже капитана Вентворфа, похоже, не посвятили в подробности, – однако было ясно, что джентльмен почел за благо не надоедать леди, и леди вследствие этого сменила гнев на милость, и теперь они, без сомнения, были несказанно рады обществу друг друга. Генриетта выглядела пристыженной, но довольной, а Чарльз Хейтер был откровенно счастлив, и они не расставались ни на минуту с того самого момента, как все двинулись обратно в Апперкросс.

Теперь все указывало на то, что капитану Вентворфу предназначена Луиза – это было яснее ясного. Там, где ширина дорожки вынуждала гуляющих делиться на несколько групп, да, впрочем, и там, где места было предостаточно, они шли рядом, почти также близко, как и другая парочка. Вскоре три группы окончательно обособились, и практически не сближались, хотя дорога шла по ровному лугу, где не было никаких препятствий. Энн, разумеется, была в той группе, которая не могла похвастаться ни оживлением, ни взаимной любезностью. Ей просто ничего другого не оставалось, как примкнуть к сестре и ее мужу, но она уже так устала, что рада была опереться на свободную руку Чарльза. Чарльз был с ней весьма мил, но явно дулся на жену. Мэри не пожелала пойти ему на встречу и теперь пожинала плоды его плохого настроения, которое выражалось в том, что он все время стряхивал ее руку, чтобы сбивать разросшуюся вдоль кустов крапиву длинным и тонким прутом. В конце концов Мэри начала жаловаться и, по своему обыкновению, упрекать его в том, что он дурно к ней относиться – еще бы, она вынуждена идти со стороны кустов, а Энн не испытывает ни малейшего неудобства, потому что она-то идет с другой стороны. В ответ он бросил их обеих, чтобы погнаться за зверьком, которого заметил в траве, и его едва дождались обратно.

Луг, по которому они шли, был ограничен дорогой, куда и подвела их тропинка. Когда они уже почти подошли к воротам, обнаружилось, что экипаж, уже какое-то время ехавший по другую сторону живой изгороди, – это двуколка адмирала. Он и его жена совершили уже свою прогулку и возвращались домой. Узнав, что молодежь ходила так далеко, Крофты любезно предложили место в двуколке леди, которая устала больше других – ведь идти еще не меньше мили, а они все равно поедут через Апперкросс. Приглашение относилось ко всем сразу, и было с благодарностью отклонено. Сестры Масгроув ни сколько не устали, а Мэри либо оскорбилась, что ее не пригласили особо, либо в силу того, что Луиза именовала гордостью Эллиотов, не желала быть третьей в двуколке, запряженной одной-единственной лошадью.

Долина осталась позади, и теперь предстояло взбираться по лестнице на соседний холм. Адмирал уже тронул вожжи, когда капитан Вентворф быстро подошел к своей сестре и что-то ей сказал, что именно – нетрудно догадаться по последствиям.

– Мисс Эллиот, я уверена, что ВЫ устали, – сказала миссис Крофт. – Позвольте нам доставить вас домой. Трое здесь прекрасно уместятся, уверяю вас. Если бы мы были такие же изящные, как вы, то уместились бы и четверо! Пожалуйста, мы настаиваем!

Энн все еще стояла на дороге, и уже начала было возражать, но ей не позволили продолжить. Адмирал, со своей добродушной настойчивостью, присоединился к уговорам, и отказаться стало просто немыслимо. Крофты подвинулись, насколько это было возможно, освобождая для нее место, а капитан Вентворф, не говоря ни слова, просто подошел к ней, и, вежливо, но твердо взяв за руку, подвел к двуколке и помог сесть.

Да, он это сделал. Она всем своим существом сознавала, что это ОН помог ей сесть, что именно его воля и его руки сделали это. Она была теперь избавлена от долгой дороги, потому что ОН заметил, как она устала, и немедленно пришел ей на помощь. Энн была до глубины души потрясена проявлением столь откровенной симпатии, и все, наконец, встало на свои места. Она поняла его. Он не мог простить ее, но и не мог быть абсолютно бесчувственным. Он осуждал ее за прошлое, за причиненную боль, осуждал безоглядно, не пытаясь понять причин. Он был несправедлив, он давно уже не любил ее, более того, он почти влюблен в другую, но все-таки он не мог видеть ее страданий и не попытаться помочь. Это было данью прошлым чувствам, свидетельством чистой, хотя и неосознанной дружбы. У капитана Вентворфа было доброе, отзывчивое сердце, и уверенность в этом причиняла Энн радость и боль одновременно, и она едва ли знала, какое ощущение было сильнее.

Сначала она сама плохо понимала, что и как отвечала на добродушные замечания супругов Крофт. Они проехали уже почти полпути по долине, когда Энн пришла в себя настолько, чтобы уловить в их разговоре имя «Фредерик».

– Он, несомненно, собирается попросить руки одной из девушек, Софи, – сказал адмирал. – Вот только непонятно, какой именно. Я бы сказал, что он ухаживает за обеими уже довольно долго, чтобы, наконец, определиться. Во всем виноват мир. Будь сейчас война, все уже давным-давно было бы решено. Нам, морякам, мисс Эллиот, некогда долго ухаживать за дамами во время войны. Дорогая, припомни-ка, сколько дней прошло между нашей первой встречей и тем временем, когда мы уже обосновались в Северном Ярмуте?

– Лучше даже не говорить об этом, дорогой мой, – с удовольствием ответила миссис Крофт.

– Если мисс Эллиот узнает, как быстро мы поладили, то никогда не поверит, что мы можем быть счастливы вместе. Впрочем, я задолго до этого была о тебе наслышана.

– А я слышал, что ты настоящая красавица, так чего же еще нам было ждать? Я не люблю, когда в подобных делах тянут слишком долго. Хорошо бы Фредерику прояснить ситуацию и привести к нам в Киллинч одну из этих юных леди. Они обе очень милы – я даже различаю их с трудом.

– Да, в самом деле, девушки милые и искренние, – сказала миссис Крофт более сдержано, что позволило Энн предположить, что в глубине души она не считала ни одну из сестер вполне достойной своего брата. – И семья очень респектабельная, лучших родственников нельзя и желать. Адмирал, дорогой мой, вы видите столб? Мы же непременно в него врежемся!

Однако миссис Крофт сумела вовремя поправить вожжи, и опасности удалось избежать. Во время пути она еще раз очень кстати вмешалась в управление двуколкой, и благодаря ей они не свалились в яму и не столкнулись с повозкой мусорщиков. Энн с удовольствием наблюдала за их манерой езды, считая, что примерно также складываются отношения супругов в повседневной жизни. Она так увлеклась, что не заметила, как они благополучно подъехали к Коттеджу.

Глава 11

Вскоре ожидалось возвращение леди Рассел – уже даже был назначен день, и Энн, которая предполагала незамедлительно к ней присоединиться, стала думать о предстоящем переезде в Киллинч, и о том, как это скажется на ее душевном спокойствии.

Она будет жить всего в полумиле от капитана Вентворфа, ходить в ту же церковь, что и он, да и семьи их неизбежно станут общаться между собой. Таковы были явные недостатки переезда, но, с другой стороны, капитан проводил так много времени в Апперкроссе, что в действительности, уезжая оттуда, она скорее отдалялась от него, чем приближалась. В результате всех этих непростых размышлений Энн пришла к выводу, что преимущества гораздо более весомы, чем недостатки, а значит, и с этой точки зрения она остается в выигрыше, не говоря уж о таком неоспоримом плюсе, как общество леди Рассел вместо вечных жалоб бедняжки Мэри.

Энн очень надеялась, что ей никогда не придется встретиться с капитаном Вентворфом в стенах Киллинч-Холла, потому что когда-то там происходили совсем иные свидания, и картины прошлого неизбежно вернуться, чтобы причинить ей боль. Однако еще больше она хотела бы избежать встречи капитана Вентворфа и леди Рассел. Они не нравились друг другу в прошлом, и возобновление знакомства едва ли улучшило бы их отношения. Кроме того, если бы леди Рассел увидела капитана и Энн вместе, то, несомненно, решила бы, что он владеет собой слишком хорошо, а Энн – слишком плохо.

Таковы были ее основные заботы в преддверии переезда из Апперкросса, где она и так уже определенно загостилась. Ей приятно будет вспоминать о том, что для маленького Чарльза ее присутствие было едва ли не благословением, но мальчик поправлялся настолько быстро, что ей больше не зачем оставаться.

Однако суждено было, чтобы до ее отъезда произошло еще одно довольно неожиданное событие. Капитан Вентворф, которого не видели и не слышали в Апперкроссе в течение целых двух дней, явился, наконец, с извинениями и объяснениями. Случилось так, что капитана нашло письмо его старого друга, капитана Харвиля, из которого следовало, что Харвиль с семьей обосновался на зиму в Лайме, а это, как известно, не более 20 миль от Апперкросса. Капитан Харвиль так и не оправился окончательно после полученной два года тому назад серьезной раны, а потому капитан Вентворф, беспокоясь за друга, решил немедленно ехать в Лайм. Именно там он и провел 24 часа. Надо ли говорить, что его оправдания были приняты, дружеские чувства одобрены, подробности о здоровье друга выслушаны с самым живым интересом. Более того, описание красот Лайма привели всех в такой восторг, что немедленно возникло желание увидеть все собственными глазами, а как следствие этого – мгновенно созрел план поехать туда самим.

Молодежь буквально загорелась желанием ехать в Лайм. Капитан Вентворф в любом случае собирался туда снова – расстояние было всего 17 миль, а погода, несмотря на ноябрь, стояла довольно хорошая. Луиза, самая легкая на подъем изо всей компании, уже окончательно решилась ехать – ей приятно было поступать как хочется, тем более что теперь она еще и была убеждена, что всегда следует настаивать на своем. Вооруженная этим убеждением, она и слушать не хотела предложения родителей отложить поездку до лета, и в результате решено было, что все едут: Чарльз, Мэри, Энн, Генриетта, Луиза и капитан Вентворф.

Первый план отличался редкой беспечностью – предполагалось ехать утром и вернуться ночью, но господин Масгроув решительно воспротивился, понимая, чем это обернется для его лошадей. Обдумав все более тщательно, молодежь осознала, что ноябрьский день слишком короток, и на любование красотами Лайма просто не останется времени, если вычесть семь часов пути – а меньше никак не получится, потому что ехать предстояло проселочными дорогами. Следовательно, в Лайме надо было оставаться на ночь с тем, чтобы вернуться к обеду следующего дня. Считалось, что теперь-то уж предусмотрено все, но хотя все встретились в Главном Доме довольно рано и отправились в путь без задержек, полдень уже давно миновал, когда два экипажа – карета господина Масгроува с четырьмя женщинами, и двуколка, в которой ехали Чарльз и капитан Вентворф, – преодолели, наконец, долгий спуск к Лайму и въехали в сам городок. Было совершенно очевидно, что они едва успеют оглядеться, как солнце сядет, унося с собой свет и тепло.

После того, как в гостинице было заказано и жилье, и обед, все немедленно отправились к морю. Осень – не то время года, когда Лайм способен предложить путешественникам множество развлечений. Меблированные комнаты пустовали, постояльцы почти все разъехались – едва ли осталась хоть одна семья, кроме местных жителей. Сами здания не представляли особенного интереса, но путешественник не мог не восхищаться оригинальностью их расположения, тем, как резко почти обрывается в воду главная улица, как причудливо вьётся вдоль симпатичного залива дорога на Коб, которая в сезон бывает на редкость оживленной. Наконец, едва ли можно оставаться равнодушным при виде самого Коба, где старина причудливо уживается с самыми модными нововведениями, а на востоке вздымаются величественные скалы. Странен будет тот путешественник, который не поддастся немедленно очарованию Лайма и его окрестностей, и не захочет познакомиться с ними подробнее. По близости расположен Чармут, известный своим своенравным рельефом и сказочной тихой бухточкой, защищенной темными утесами, где скалистая порода местами проступает сквозь песок, превращая прилив в поистине фантастическое зрелище – путешественник может часами наблюдать, как волны, пенясь, разбиваются о камни. Далее путешественника ждут чудесные деревянные домики похожего на игрушку городка Верхний Лайм, и, наконец, Пинни, с его загадочными зелеными ущельями в романтичных скалах, где могучие деревья и изумрудные волны роскошной зелени неопровержимо свидетельствуют, что со времен последних горных обвалов прошло немало времени. Красота этих мест настолько неотразима, что может вполне успешно выдержать сравнение с прославленными пейзажами острова Уайт. Чтобы до конца оценить и прочувствовать великолепие Лайма, сюда надо приезжать снова и снова.

Приехавшая из Апперкросса молодежь медленно спускалась по улице, минуя наполовину опустевшие, меланхоличные дома, и, наконец, оказалась на побережье. На какое-то время все замерли, зачарованные и онемевшие, как замирает при первом взгляде на стихию все живое, если только оно достойно подобного зрелища. Затем, отдав должное морю, все направились в сторону Коба, который интересовал их и сам по себе, и как цель путешествия капитана Вентворфа, поскольку именно здесь, у подножия неизвестно в каком году построенного пирса, в маленьком домике, обосновалось семейство Харвиля. Капитан отделился от компании, чтобы зайти к другу, остальные же пошли дальше, рассчитывая, что он догонит их немного позже.

Нет сомнения, что подобное обилие впечатлений и восторгов несколько утомило путешественников, и даже Луиза еще не успела соскучиться по капитану Вентворфу, когда он догнал их в сопровождении трех человек, уже прекрасно известных всем по описаниям капитана. Это были капитан Харвиль с супругой и некий капитан Бенвик, который жил с ними в одном доме. Капитан Бенвик служил некоторое время тому назад лейтенантом на «Лаконии», и, возвратившись накануне из Лайма, капитан Вентворф кое-что рассказал о нем. По его словам, Бенвик был прекрасным человеком и офицером, которого Вентворф всегда ценил чрезвычайно высоко. Разумеется, рекомендации капитана было вполне достаточно для того, чтобы все немедленно прониклись симпатией к его другу, но капитан Вентворф не остановился на этом и рассказал немного о личной трагедии Бенвика, в результате чего последний стал особенно интересен дамам. Дело в том, что он был помолвлен с сестрой капитана Харвиля и сейчас носил по ней траур. Влюбленные в течение года или двух напрасно ждали продвижения по службе и денег, чтобы, наконец, пожениться. Он получил весьма приличное денежное вознаграждение, еще будучи лейтенантом, и продвижение по службе тоже имело место, но Фанни Харвиль этого уже не узнала – она умерла предыдущим летом, когда он был в море. Капитан Вентворф не сомневался, что нельзя любить женщину сильнее, чем бедняга Бенвик любил Фанни Харвиль, и просто невозможно страдать сильнее от потери возлюбленной. Молодой человек по самому складу своего характера обречен был особенно тяжело переживать утрату, поскольку умение глубоко чувствовать сочеталось в нем со склонностью к тихой уединенной жизни, чтению и серьезным занятиям. В довершении всего, дружба между Харвилями и Бенвиком, казалось, даже укрепилась после трагического события, поставившего крест на их желании породниться, и теперь Бенвик окончательно перебрался жить в их дом. Капитан Харвиль снял этот дом на полгода, поскольку его пристрастия, состояние здоровья и финансов требовали жилья недорогого и вблизи моря. Благородное великолепие местности и покой, свойственные зимнему Лайму, – все это как нельзя более соответствовало желаниям Бенвика и его настроению. Надо ли говорить, что после всего вышесказанного вся компания прониклась к молодому человеку величайшим сочувствием и состраданием? Разумеется, так оно и было.

«И все-таки, – сказала себе Энн, когда все двинулись навстречу Харвилям и Бенвику, – его сердце, возможно, разбито не больше, чем моё собственное. Не могу поверить, что его будущее столь же безнадежно. Он моложе меня – моложе духом, если не годами, моложе, потому что он – мужчина. Он переживет это и найдет счастье с другой».

Они встретились, и капитан Вентворф всех представил. Капитан Харвиль оказался высоким, темноволосым мужчиной с живым доброжелательным лицом. Черты его были, однако, немного резкими, да и плохое здоровье сказывалось, поэтому он выглядел намного старше капитана Вентворфа. Капитан Бенвик выглядел, да и действительно являлся, самым молодым из троих. Росту он был сравнительно невысокого, лицо имел приятное и меланхоличное, как того и требовали обстоятельства, да и в разговор вступал несколько неохотно.

Капитан Харвиль, хотя и не мог сравниться с Вентворфом в утонченности манер, был все же вполне джентльменом и держался очень естественно, дружелюбно и любезно. Миссис Харвиль значительно уступала мужу в изысканности, но нисколько – в доброжелательности. Ничто не могло быть приятнее их готовности считать всех друзей капитана Вентворфа своими друзьями, а также их гостеприимства и настойчивых приглашений всей компании отобедать у них дома. В конце концов, обед, уже заказанный в гостинице, был, хотя и неохотно, принят в качестве оправдания, но супруги Харвиль казались почти обиженными, что, капитан Вентворф, явившись в Лайм с такой многочисленной компанией, не счел возможным привести всех обедать в их дом.

Капитана Вентворфа здесь явно любили. Очарование непритворного гостеприимства, такого непривычного, такого непохожего на формальные обеды, которые даются напоказ, и на визиты, которыми обмениваются, как светскими любезностями, – очарование это было так сильно, что Энн стала опасаться, не будет ли дальнейшее знакомство с офицерским братством иметь тягостные последствия для ее душевного комфорта. «Все эти люди могли бы быть и моими друзьями», – думала она, и настроение от этих мыслей совсем не улучшалось.

Покинув пирс, все зашли в дом к новым знакомым. Комнаты были так малы, что только очень широкая душа могла надеяться разместить в них такую многочисленную компанию. Даже Энн сначала несколько оторопела, но первое впечатление быстро рассеялось при виде оригинальных приспособлений и всевозможных мелочей, при помощи которых капитан Харвиль извлекал максимум удобств из небольшого пространства. Благодаря его фантазии и мастерству унылая мебель сдающегося в наем дома стала по настоящему домашней, а окна и двери были надежно защищены от будущих зимних бурь. Комнаты отличались своеобразием и нестандартностью. Все то самое необходимое, что предоставляется владельцем, было лишь равнодушным фоном, уют же создавался деревянными изделиями прекрасной работы и весьма любопытными и несомненно, ценными вещицами, привезенными капитаном из дальних стран. Энн разглядывала все это не с одним только любопытством: ведь перед ней как бы предстала сама жизнь почти незнакомого человека – его профессия, плоды его трудов, привычки и несомненное тихое семейное счастье. Видеть это ей было и радостно и тяжело одновременно.

Капитан Харвиль не слишком увлекался чтением, но он смастерил и повесил прекрасные полки, на которых разместилась весьма недурная коллекция книг в красивых переплетах, принадлежащая капитану Бенвику. Харвиль не часто выходил из дома по причине хромоты, но для его деятельного и изобретательного ума всегда находилось применение внутри. Он рисовал, покрывал лаком, плотничал, клеил, он делал игрушки для детей, спицы и булавки для жены, или занимался в углу комнаты своими рыболовными сетями, если больше делать было решительно нечего.

Когда все вышли из дома, у Энн было такое ощущение, словно она прощается с настоящим, реальным счастьем, а Луиза, которая, оказывается, шла рядом, немедленно начала рассыпаться в похвалах характеру моряков: по ее мнению, они были так дружелюбны, преданны, открыты и прямодушны, что с ними решительно никто не мог равняться, что только они знали, как следует жить, и только они заслуживали уважения и любви.

Наконец, все вернулись в гостиницу, чтобы переодеться и пообедать. Им абсолютно не на что было жаловаться в смысле жилья и обслуживания, хотя хозяева гостиницы всячески извинялись и говорили, что «сейчас совсем не сезон» и «Лайм гораздо лучше летом» и «кто же знал, что приедут такие гости».

К своему удивлению, Энн обнаружила, что общество капитана Вентворфа уже не внушает ей былого ужаса, что она чувствует себя в его присутствии спокойнее, чем могла рассчитывать, и что ей ничего не стоит сидеть с ним за одним столом и обмениваться обычными любезностями (дальше этого дело, разумеется, не шло).

Раннее наступление ночи не позволило дамам встретиться еще раз в тот же день, но капитан Харвиль обещал зайти вечером и зашел, причем привел с собой капитана Бенвика, на что никто особенно не надеялся, поскольку было решено, что последний явно тяготился обществом незнакомых людей. Бенвик, однако, пришел, хотя его настроение не вполне соответствовало общему настрою компании.

Пока в одном углу комнаты Вентворф и Харвиль развлекали общество воспоминаниями о прошлых днях и анекдотами, Энн оказалась несколько в стороне вместе с капитаном Бенвиком, и душевная доброта подтолкнула ее заговорить с ним. Он был застенчив и молчалив, но ласковая заинтересованность в ее глазах и мягкость речи вскоре возымели действие, и Энн была вполне вознаграждена за усилия. Он оказался весьма начитанным молодым человеком, хотя по большей части его интересовала поэзия. Энн очень надеялась, что не только дала ему возможность поговорить о вещах, которые, возможно не интересовали его друзей, но и помогла советом в том, что касается необходимости и пользы борьбы с депрессией, поскольку эта тема невольно возникла в ходе их довольно доверительного разговора. Молодой человек был застенчив, но отнюдь не замкнут. Казалось, его радовала возможность переступить через свою обычную сдержанность. Он много говорил о поэзии, о том, как богато нынешнее время талантами, сравнил довольно основательно двух первоклассных поэтов, пытаясь решить, стоит ли предпочесть «Мармион» или «Деву озера», как следует воспринимать «Гяура» и «Абидосскую невесту», и как произноситься само слово «Гяур». Он продемонстрировал самое близкое знакомство с трепетными песнями одного поэта и страстными описаниями безнадежной агонии у другого, он наизусть читал строки о разбитом сердце и погибшем разуме, причем делал это с таким чувством, с таким явным желанием быть понятым и поделиться с кем-то своей бедой, что ей оставалось только надеяться, что поэзия – это не единственное его чтение. Она рискнула лишь осторожно заметить, что, к несчастью, люди, действительно глубоко понимающие поэзию, редко могут наслаждаться ею безнаказанно, и что особенная склонность к поэзии проявляется чаще всего именно в таких ситуациях, когда как раз и не стоит слишком отдаваться ей во власть.

Поскольку намек на его личную драму, казалось, не причинил боли, а был воспринят как должное, Энн решилась продолжать, и, ощущая себя человеком более зрелым, позволила себе порекомендовать ему читать больше прозы. Он попросил уточнить, какой именно, и она назвала имена величайших учителей, собрания писем и мемуары тех, кто ярко горел и много страдал – все то, что, по ее мнению, должно было взбодрить и укрепить его разум мудрыми наставлениями и примерами нравственной и религиозной стойкости.

Капитан Бенвик слушал очень внимательно и был, казалось, благодарен ей за участие, хотя покачиванием головы и вздохами давал понять, что едва ли какая-нибудь книга сможет облегчить страдания, подобные его собственным. Впрочем, он записал названия и обещал непременно достать и прочитать эти произведения.

Когда вечер завершился, Энн с иронией подумала о том, что приехала в Лайм проповедовать терпение и смирение молодому человеку, которого никогда прежде не встречала. Кроме того, она не могла отделаться от мысли, что, подобно многим моралистам и проповедникам, учила других тому, чего сама, увы, не сумела.

Глава 12

Энн и Генриетта, проснувшись на следующее утро раньше остальных, решили перед завтраком прогуляться к морю. Они медленно шли по песчаному побережью и любовались величественной картиной прилива – дул довольно сильный юго-восточный ветер, а берег был достаточно пологим, чтобы волны могли развернуться во всей красе. Они поговорили о красоте утра, о величии моря и свежести бриза, затем какое-то время молчали, пока Генриетта неожиданно не заговорила:

– Да, я положительно убеждена, что морской воздух полезен всем за редким исключением. Несомненно, он мог бы поправить здоровье пастора Ширли, который прошлой весной так тяжело болел. Пастор сам говорит, что месяц в Лайме помог ему больше, чем все лекарства, вместе взятые, и что рядом с морем он как будто снова молодеет. Очень жаль, что он не живет у моря постоянно. Лучше бы ему вовсе уехать из Апперкросса и обосноваться в Лайме. А вы так не думаете, Энн? Не думаете, что это было бы лучше всего и для него, и для миссис Ширли? Вы ведь знаете, у нее здесь родственники и множество знакомых, ей здесь было бы веселее, да и врач всегда под рукой, если пастору снова станет хуже. Нет, в самом деле, грустно видеть, что такие замечательные люди, как пастор и миссис Ширли, которые сделали столько добра, вынуждены доживать последние годы в Апперкроссе, где у них совсем нет друзей, кроме нашей семьи. Хорошо бы, его друзья посоветовали ему переехать – они просто обязаны это сделать. В его возрасте и с его заслугами пастор вполне имеет право оставить приход, вот только не уверена, согласиться ли он сам на это. Он с такой строгостью и с таким рвением относиться к своим обязанностям! Я полагаю, что пастор слишком требователен к себе. Вы так не считаете, Энн? Вы не думаете, что это излишне для священника – жертвовать своим здоровьем ради обязанностей, которые вполне может выполнять другой? И ведь Лайм всего в 17 милях – он всегда узнал бы, будь паства чем-то недовольна.

Энн не раз улыбнулась про себя во время этого монолога, стараясь войти в положение юной леди и молодого человека и оправдать для себя их мотивы, пусть даже не вполне бескорыстные. Впрочем, едва ли кто-нибудь на ее месте стал бы открыто возражать. Она сказало именно то, что ожидала от нее собеседница: что пастор Ширли несомненно нуждается в отдыхе, и как было бы хорошо, найдись энергичный и достойный молодой человек, который мог бы стать викарием и жить в приходе. Более того, она даже намекнула, что этому молодому человеку лучше бы быть женатым.

– Я бы очень хотела, – сказала Генриетта, вполне довольная собеседницей, – чтобы леди Рассел жила в Апперкроссе и дружила с пастором Ширли. Я много слышала о том, что леди Рассел имеет на людей большое влияние. По-моему, она может убедить человека в чем угодно! Я уже говорила вам, что побаиваюсь ее, потому что она необыкновенно умна, но вместе с тем, я очень, очень ее уважаю и очень бы хотела, чтобы у нас в Апперкроссе была такая соседка.

Энн немало позабавило то, как Генриетта решила выразить свою признательность, а также то, что, в силу обстоятельств и вновь переменившихся симпатий Генриетты, ее друг леди Рассел могла теперь рассчитывать на благосклонность всех членов семьи Масгроув. Она успела, однако, сказать только какую-то общую фразу и пожелать, чтобы такая же женщина нашлась в Апперкроссе, как беседа их была прервана появлением Луизы и капитана Вентворфа. Они тоже решили погулять до завтрака, но после Луиза вспомнила, что ей необходимо сделать покупки, и теперь звала всех с собой. Никто не возражал.

Когда вся компания подошла к лестнице, ведущей с пляжа наверх, то незнакомый джентльмен, который собирался спускаться им навстречу, вежливо посторонился, уступая дорогу. Они поднялись по лестнице и прошли мимо него, но в тот момент, когда они были совсем рядом, лицо Энн привлекло его внимание. Некоторое время он просто не мог оторвать от нее глаз, и во взгляде его было такое откровенное восхищение, что она невольно почувствовала себя польщенной. Она и в самом деле выглядела необыкновенно хорошо в этот момент: черты ее лица никогда и не утрачивали своей правильности и чистоты, а свежий ветер вернул ей краски и свежесть юности и придал глазам удивительный блеск. Было совершенно очевидно, что джентльмен (а это, вне всякого сомнения, был именно джентльмен, судя по его манерам) очарован ею. Капитан Вентворф немедленно оглянулся и посмотрел на нее так, что стало ясно – он заметил восхищение незнакомца, более того, его глаза потеплели и словно говорили: «Этот человек сражен вами, да и я сам, кажется, почти узнаю прежнюю Энн Эллиот». Сопроводив Луизу за покупками и помедлив на улице еще немного, все вернулись в гостиницу, и тут Энн, выходя из своей комнаты и спеша в столовую, столкнулась в коридоре все с тем же джентльменом, который в тот момент выходил из соседнего номера. К этому времени Энн уже догадалась, что он, как и они, приезжий, а завидный красавец-лакей, ждавший у входа в гостиницу, скорее всего его слуга. Теперь она почти не сомневалась в этом, поскольку оба были в трауре. Итак, незнакомец жил в одной гостинице с ними, и вторая встреча, хотя и очень короткая, еще раз подтвердила, что он, во-первых, несомненно, находит ее очень привлекательной – это было написано на его лице, и, во-вторых, что он, определенно, настоящий джентльмен – об этом свидетельствовали изысканность и уместность немедленно принесенных извинений. Ему, по-видимому, было уже за 30, особенной красотой он не отличался, но лицо его было приятно. Энн захотелось узнать, кто он такой.

С завтраком было почти покончено, когда шум подъехавшего экипажа (едва ли не первого с момента их приезда), заставил добрую половину всей компании подбежать к окну.

– Это экипаж джентльмена…

– Двуколка.

– Да, она подъехала со стороны конюшни.

– Кто-то, должно быть, уезжает.

– А к подъезду двуколку подал слуга в трауре.

Слово «двуколка» привлекло внимание Чарльза Масгроува – он хотел сравнить ее со своей собственной, а Энн заинтересовалась упоминанием слуги в трауре, и в результате все шестеро были у окна в тот момент, когда владелец двуколки вышел из дверей, сопровождаемый поклонами и любезностями хозяев гостиницы, сел в экипаж и уехал.

Но, позвольте! – в ту же минуту воскликнул капитан Вентворф, глядя на Энн, – Это же тот самый человек, с которым мы встретились на побережье!

Сестры Масгроув с ним согласились. Все продолжали смотреть в окно, пока экипаж не скрылся за холмом, а потом вернулись к еде. Вскоре в столовую явился слуга, который прислуживал за завтраком.

– Послушайте, – немедленно обратился к нему капитан Вентворф, – вы не скажете нам имя джентльмена, который только что уехал?

– Конечно, сэр, это господин Эллиот, очень богатый джентльмен. Он приехал вчера вечером из Сидмута – вы, наверное, слышали его экипаж, когда ужинали. Сейчас он поехал в Крюкерн, а оттуда направится в Бат, и потом в Лондон.

– Эллиот! – Мэри успела обвести всех изумленным взглядом, и еще несколько голосов повторили это имя еще до того, как сообразительный слуга закончил свое торопливое объяснение. – Бог мой! – воскликнула Мэри. – Это же, должно быть, наш кузен! Ну да, конечно, это наш господин Эллиот! Чарльз, Энн, это же точно он! И в трауре, как и должен быть наш кузен! Какое невероятное совпадение! В одной гостинице с нами! Энн, это же должен быть наш кузен, не правда ли, наследник отца? Послушайте, – обернулась она к слуге, – его лакей, случайно, не говорил, что хозяин принадлежит к семейству из Киллинча?

– Нет, мадам, о семействе речи не было. Он сказал только, что хозяин – очень богатый джентльмен и когда-нибудь станет баронетом.

– Ну да! Вот видите! – воскликнула Мэри, едва не обезумев от возбуждения. – Что я вам говорила! Наследник сэра Уолтера Эллиота! Я нисколько не сомневалась, что это выяснится, если это так! Уверена, его слуги болтают про это повсюду, где он бывает. Но, Энн, ты только подумай, какое необыкновенное совпадение! Жаль, что я не рассмотрела его получше. И жаль, что мы не узнали во время, кто он такой, и не были представлены друг другу! Нет, в самом деле, какая жалость, что мы не представлены! Как тебе кажется, он похож на Эллиотов? Я почти не смотрела на него – меня больше занимали лошади, но, по-моему, в нем есть что-то от Эллиотов. Странно, что я не обратила внимание на герб. Скорее всего, он был чем-то завешен, иначе я бы заметила. Да, и ливрея! Если бы слуга не был в трауре, все стало бы ясно по ливрее.

– Учитывая все эти необычайные обстоятельства, – сказал капитан Вентворф, – можно заключить, что Провидению не было угодно ваше знакомство с кузеном.

Сумев, наконец, добиться внимания Мэри, Энн постаралась, не привлекая всеобщего внимания, объяснить ей, что отец и господин Эллиот уже долгие годы находятся в отношениях, не располагающих к каким-либо контактам.

Между тем в глубине души Энн была довольна, что видела кузена и могла убедиться, что будущий владелец Киллинч-Холла истинный джентльмен и, вроде бы, человек совсем не глупый. Она не в коем случае не собиралась упоминать о своем столкновении с ним в коридоре. Мэри, к счастью, не слишком расстроилась, что не рассмотрела его на лестнице, но второй встречи, да еще с такими учтивыми извинениями с его стороны, она бы точно ей не простила, ведь сама Мэри даже и рядом с ним ни разу не стояла. Нет уж, пусть этот небольшой разговор с кузеном останется секретом.

– Разумеется, – сказала Мэри, – ты упомянешь нашу встречу с господином Эллиотом, когда будешь писать в Бат. Моему отцу непременно надо знать об этом, так что ты уж не забудь, пожалуйста.

Энн постаралась избежать прямого ответа, но между тем была совершенно уверена, что об этой встрече упоминать в письме не только не обязательно, но, более того, решительно не стоит. Она совершенно точно знала, что много лет назад ее отцу было нанесено оскорбление, она догадывалась, какое отношение к этому имела Элизабет, и она много раз лично наблюдала, в какое раздражение приводило обоих всякое упоминание господина Эллиота. Переписка с Элизабет была делом довольно нудным и неблагодарным, и Мэри никогда не писала в Бат сама, целиком взвалив эту обязанность на плечи Энн.

Вскоре после завтрака к ним присоединились капитан Харвиль, его жена и капитан Бенвик, с которыми они намеревались совершить прощальную прогулку по Лайму. Отъезд намечался на час дня, а до того времени молодежь не собиралась ни расставаться, ни сидеть в четырех стенах.

Энн отметила, что капитан Бенвик оказался рядом с ней, как только все они вышли на улицу. Очевидно, вчерашняя беседа не произвела на него тягостного впечатления и не отвратила от ее общества. Некоторое время они шли рядом, разговаривая, как и накануне, о господине Скотте и лорде Байроне, и по-прежнему не могли, как, впрочем, и любые любители чтения, прийти к единому мнению относительно достоинств этих двух авторов. Внезапно, однако, компания перемешалась, и вместо Бенвика рядом с Энн оказался капитан Харвиль.

– Мисс Эллиот, – сказал он тихо, – какая вы молодец, что разговорили бедного парня. Хорошо было бы ему почаще попадать на таких собеседников. Я, конечно, понимаю, что ему не следует жить так далеко от общества, но что поделать? Мы не можем расстаться.

– Конечно, – сказала Энн, – в это нетрудно поверить. Но, возможно, со временем что-то изменится. Мы все знаем, на что способно время в подобных случаях, и не забывайте, капитан, что ваш друг не так давно носит траур. Всего лишь с прошлого лета, как я понимаю.

– Да, вы правы (он глубоко вздохнул). Это произошло в июне.

– А узнал он, видимо, и того позже.

– Да, только в первую неделю августа, когда вернулся с Мыса. Он тогда только-только стал капитаном «Борца». Я был в Плимуте и с ужасом ждал его возвращения. Он все время слал письма, но «Борцу» приказано было идти в Портсмут. Там ему предстояло узнать страшную новость, но кто решится сообщить такое? Только не я. Мне легче было бы дать вздернуть себя на рее. Никто не взялся за это, кроме нашего золотого приятеля. (При этом он кивнул в сторону капитана Вентворфа). «Лакония» пришла в Плимут неделей раньше, и в ближайшее время ее едва ли собирались снова отправить в море. В любом случае, он рискнул: написал рапорт на отпуск, и, не дожидаясь ответа, не разбирая ни дня, ни ночи, помчался в Портсмут, немедленно переправился на «Борца» и целую неделю не отходил от бедного парня ни на шаг. Вот что он сделал! Уверен, что никто другой не спас бы бедного Джеймса. Сами судите, мисс Эллиот, насколько он нам дорог!

На Энн рассказ Харвиля произвел очень сильное впечатление, но она так разволновалась, что не многое смогла сказать в ответ, да и он сам, по-видимому, не склонен был развивать тему, которую принимал так близко к сердцу. После недолгого молчания он заговорил совсем о другом.

Миссис Харвиль вскоре решила, что ее мужу уже хватит ходить и пора направляться к дому. Все решили напоследок проводить их до дверей, а потом возвращаться в гостиницу и собираться в обратный путь – по их расчетам это как раз будет вовремя. Однако, как только вблизи показался Коб, всем так захотелось еще раз прогуляться по нему (особенно решительно настроена была, как всегда, Луиза), что лишняя четверть часа уже не играла никакой роли. Итак, самым трогательным образом, со всевозможными взаимными обещаниями приехать и приглашениями в гости, компания распростилась с Харвилями у дверей их дома, и, все еще вместе с капитаном Бенвиком, который, похоже, не собирался расставаться с ними до отъезда, отправилась прощаться с Кобом.

Капитан Бенвик не замедлил снова подойти к Энн. Вид волнующегося моря неизбежно должен был напомнить о строках Байрона, и она с удовольствием слушала своего собеседника, пока это было возможно. Вскоре, однако, ей стало не до стихов.

В верхней части пирса было для дам слишком ветрено, и все единодушно решили спуститься вниз – имелся в виду, разумеется, медленный и аккуратный спуск по лестнице. Луизу, однако, это не устраивало – ей непременно хотелось спрыгнуть, и чтобы капитан Вентворф ловил ее внизу. Они всегда так делали, когда гуляли по пирсу, и ей это безумно нравилось. В этот раз ему совсем не хотелось, чтобы она прыгала на камни, но он уступил, и девушка благополучно оказалась в его объятиях. Однако увлекшись, она снова взбежала вверх по лестнице и потребовала повторения. Капитан отговаривал ее, как мог – последний раз совсем не показался ему удачным, но его уговоры не возымели действия: Луиза только смеялась и твердила, что непременно прыгнет, раз уж решила. Он вытянул руки, но она опередила его на какие-то доли секунды и через мгновение уже лежала на камнях, не подавая ни малейших признаков жизни. Не было ни ран, ни крови, ни синяков, но глаза закрыты, и лицо бледно, как сама смерть. Все вокруг застыли в ужасе.

Капитан Вентворф поднял девушку и опустился с ней на колени в немом молчании, не отрывая глаз от ее лица, не менее бледный, чем она сама.

– Она мертва! Она мертва! – вопила Мэри, вцепившись в мужа, который и без того буквально остолбенел от ужаса.

Услышав страшное слово, Генриетта немедленно лишилась чувств и упала бы прямо на ступени, не поддержи ее капитан Бенвик и Энн.

– Кто-нибудь, помогите же мне! – таковы были первые слова капитана Вентворфа, сказанные глухим от отчаяния голосом. Казалось, он совсем без сил.

– Идите же к нему, идите к нему! – почти закричала Энн. – Ради всего святого, идите к нему, я удержу ее одна! Оставьте меня, идите к нему! Потрите ей руки, потрите виски! Вот, возьмите соли. Да берите же, ради Бога!

Бенвик повиновался, а Чарльз сумел, наконец, освободиться от истеричной жены, и оба они подбежали к Вентворфу. Луизу приподняли и уложили как следует. Все, что велела Энн, было сделано, но впустую. Капитан Вентворф, шатаясь, встал и произнес, почти обезумев от отчаяния:

– Господи! Что будет с ее отцом и матерью!

– Нужен врач! – сказала Энн.

Он услышал ее, и слово показалось ему спасительным.

– Да, да, немедленно нужен врач! – сказал он только и бросился было вверх по лестнице, но Энн успела остановить его:

– Капитан Бенвик! Пусть лучше идет капитан Бенвик! Он лучше знает, где искать врача.

Все, кто хоть сколько-нибудь сохранили способность думать, поняли, что она права, и уже через мгновение (все вообще происходило очень быстро) капитан Бенвик оставил не подававшую признаков жизни девушку на попечение ее брата и побежал в город со всей скоростью, на которую только был способен.

Что же касается оставшихся, то невозможно сказать кто из троих, сохранявших хоть немного присутствие духа, страдал сильнее: капитан Вентворф, Энн или Чарльз, который, вне всякого сомнения, был любящим братом, а сейчас склонился над Луизой, едва сдерживая рыдания, и отвлекался от нее только для того, чтобы посмотреть на другую свою сестру, также лежащую без чувств, или на жену, бьющуюся в истерике и требующую от него немедленной помощи, которую он не в состоянии был оказать.

Энн делала, что могла, стараясь привести Генриетту в чувство. Она была напряжена, как струна, лихорадочно соображая, что же делать дальше, и руководствуясь только своими знаниями, интуицией и горячим желанием помочь. В промежутках она пыталась, по возможности, успокоить остальных: прекратить истерику Мэри, подбодрить Чарльза, хоть как-то облегчить переживания капитана Вентворфа. Мужчины, казалось, ждали ее распоряжений.

– Энн, милая Энн, – не выдержал Чарльз, – что делать дальше? Ради всего святого, скажите, что делать дальше?

Капитан Вентворф тоже смотрел на нее.

– Может, ее лучше отнести в гостиницу? Да, я уверена, ее надо осторожно перенести в гостиницу.

– Да, да, конечно, в гостиницу, – с готовностью повторил капитан Вентворф, отчасти придя в себя и радуясь, что можно что-то сделать. – Я сам понесу ее, Масгроув, а вы позаботьтесь об остальных.

– К этому времени весть о несчастном случае уже распространилась среди рабочего люда и лодочников Коба, и они толпились неподалеку, готовые помочь, если потребуется, а если нет, так хотя бы поглазеть на мертвую молодую леди – да нет, даже на двух мертвых молодых леди, поскольку происшествие оказалось ровно в два раза занимательнее, чем говорили поначалу. Среди этого разношерстного народа были выбраны внушающие наибольшее доверие личности, и им поручили Генриетту, которая уже немного пришла в себя, но оставалась беспомощной. Энн была рядом с ней, а Чарльз поддерживал жену, и таким порядком они двинулись в свой невеселый обратный путь, а ведь совсем недавно жизнь казалась такой прекрасной!

– Еще на пирсе их встретили Харвили. По лицу капитана Бенвика, промчавшегося мимо их дома, они поняли, что что-то случилось, и немедленно отправились выяснять, что же именно, а уж по дороге узнали, куда надо идти. Несмотря на потрясение, капитан Харвиль сохранил, к счастью, способность здраво размышлять, и был далек от истерики. Ему и жене достаточно оказалось посмотреть друг на друга, чтобы решить, что делать дальше. Ее надо нести в их дом, все остальные пусть идут туда же и дожидаются врача, никакие возражения не принимаются. Все подчинились и вскоре оказались в их доме. Луизу под руководством миссис Харвиль отнесли наверх и уложили в собственную постель хозяйки, а между тем хозяин дома ободрял, утешал и снабжал успокоительным всех, кто в этом нуждался.

Луиза вроде бы открыла глаза, но быстро закрыла их снова – сознание к ней явно еще не вернулось. Однако, она была жива, и эта весть немного поддержала Генриетту, которая не имела мужества находиться в одной комнате с сестрой, и не падала в обморок только потому, что ей придавали силы страх и надежда. Даже Мэри немного успокоилась.

Врача привели даже раньше, чем это казалось возможным. Всем было прямо-таки дурно от ужаса, когда он осматривал Луизу, но его диагноз отнюдь не был приговором. Девушка довольно сильно ударилась головой, но ему встречались травмы и пострашнее, но люди все-таки выживали. Нет, он положительно не считал случай безнадежным и говорил довольно бодро.

Луиза не обречена! Во всяком случае, немедленная смерть ей не грозит. Для измученных тревогой людей этого было достаточно, чтобы хотя бы перевести дух. Можно себе представить, какая благодарность Небесам, какое облегчение и несмелая, робкая радость объединяла их всех в этот час. Энн знала, что до конца своих дней не забудет ни голос капитана Вентворфа, ни выражение его лица, когда он произнес: «Слава Богу!», и не забудет, как он сидел потом за столом, облокотившись на него и закрыв лицо руками, как будто пытаясь привести в порядок свои мысли и чувства.

У Луизы не было переломов – только травма головы. Теперь предстояло определиться, что же делать дальше. Все уже пришли в себя настолько, что могли говорить, что-то предлагать и советоваться друг с другом. Никто не сомневался, что Луиза должна остаться здесь, хотя всем было очень неловко обременять Харвилей своей бедой. Другого выхода нет, потому что перевозить девушку в таком состоянии – это слишком большой риск. Харвили, впрочем, не захотели слушать ни извинений, ни изъявлений благодарности – они заранее уже все предусмотрели и обо всем подумали, пока остальные пребывали в состоянии шока. Просто-напросто капитан Бенвик освободит на время свою комнату и устроится где-нибудь еще. Они беспокоились только о том, что больше решительно никого не смогут разместить, «разве что переселив детей в комнату горничной, и поставив в каком-нибудь углу раскладушку». Для них нестерпима была мысль, что дом не сможет вместить еще два – три человека, пожелай они остаться, хотя что касается ухода за мисс Масгроув, то все со спокойной душой могут оставить ее всецело на попечение миссис Харвиль – у нее немалый опыт ухода за больными, да и ее горничная, которая одновременно нянчилась с детьми и повсюду сопровождала хозяйку на протяжении многих лет, тоже была опытной сиделкой. Вдвоем, они смогут ухаживать за девушкой круглые сутки. – Таков был план, предложенный с поистине неотразимой простотой и искренностью.

Остававшиеся в комнате Чарльз, Генриетта и капитан Вентворф должны были принять решение, однако в течение нескольких минут они не могли сказать ничего дельного, а только в страхе и замешательстве повторяли, что кому-то ведь надо ехать в Апперкросс. И действительно – кто-то должен известить родителей, но как сказать такое! Да и с отъездом уже запоздали, к назначенному часу вернуться не успеют, а значит, дома и так начнут волноваться. Все эти бесполезные «охи» и «ахи» продолжались бы еще неизвестно сколько, если бы капитан Вентворф не взял, наконец-то, себя в руки и не сказал:

– Мы должны решиться на что-то сию же минуту. У нас не осталось уже времени на размышления. Кто-то немедленно должен ехать в Апперкросс. Масгроув, или вы, или я.

Чарльз согласился, но решительно заявил, что сам не тронется с места. Он постарается не причинять особых неудобств Харвилям, но оставить сестру в таком состоянии не должен и не может. Итак, решение было принято. Генриетта тоже сказала было, что никуда не поедет, но ее вскоре переубедили. Ну, в самом деле, что толку в ее присутствии! Она же даже не в состоянии находиться в одной комнате с Луизой, а при одном взгляде на нее становиться совершенно беспомощной от отчаяния и страха. Генриетта вынуждена была признать, что пользы от нее действительно никакой, но все же не хотела уезжать, пока не представила, какой удар ждет родителей, и не решила, что должна быть рядом с ними.

Именно в этот момент Энн, неслышно спустившаяся из комнаты Луизы, подошла к двери и невольно услышала слова капитана Вентворфа:

– Тогда все решено, Масгроув. Вы останетесь, а я отвезу домой вашу сестру. А что касается остальных… Если миссис Харвиль и нужен помощник, то только один, я полагаю. Миссис Чарльз Масгроув, несомненно, пожелает вернуться к своим детям, но вот Энн… Если бы Энн согласилась остаться, то о лучшем помощнике нечего и мечтать – никто не позаботится о Луизе лучше нее!

Энн секунду помедлила, чтобы прийти в себя после сказанного, и услышала, что и все остальные в комнате горячо поддержали мнение капитана. Наконец, она решилась войти.

– Ведь вы останетесь, Энн? Я уверен, вы останетесь и будете о ней заботиться! – горячо воскликнул он, глядя на нее с надеждой, но вместе с тем и с нежностью, – почти как когда-то.

Она густо покраснела, а он, опомнившись, быстро отвел взгляд в сторону. Она немедленно согласилась, сказала, что будет счастлива остаться, что именно этого и хотела, да только сомневалась, есть ли у нее такое право. Ей будет вполне удобно спать на полу в комнате Луизы, если миссис Харвиль сочтет это возможным.

Оставалось только решить, как ехать. Конечно, может, и нелишне подготовить господина и госпожу Масгроув к плохим новостям небольшим опозданием, однако капитан Вентворф полагал, и Чарльз согласился с ним, что ожидание будет слишком долгим и мучительным, если ехать на своих лошадях. А потому было решено ехать на почтовых, а экипаж отправить в Апперкросс на следующее утро, когда будут новости о состоянии Луизы.

Капитан Вентворф ушел, чтобы все подготовить, а обе женщины должны были присоединиться к нему как можно быстрее. Однако, как только о принятом решении сообщили Мэри, все сразу пошло кувырком. Она была вне себя, она была оскорблена до глубины души. Как! Это же несправедливо, отсылать ее, а не Энн! Ведь эта Энн никто Луизе, а она сама, как никак, жена ее родного брата, практически ее сестра! Она имела все права заменить Генриетту! И с чего это все решили, что от нее меньше пользы, чем от Энн! И потом – ехать домой без мужа, с какой стати! Нет, это уж слишком жестоко! Бедный Чарльз не мог долго выдерживать столь бурный натиск из жалоб, обвинений и требований, остальные не могли тем более, а значит, пришлось капитулировать. Мэри должна была остаться вместо Энн.

Энн никогда не была более раздражена нелепыми и ревнивыми обвинениями Мэри, и ни разу еще не уступала ее притязаниям с большей неохотой. Но поделать ничего было нельзя, и все вышли, наконец, из дома. Чарльз поддерживал сестру, а капитан Бенвик шел рядом с Энн. Едва ли более нескольких мгновений уделила Энн воспоминаниям о том, что произошло этим утром: Генриетта рассказывала о пасторе Ширли, потом эта встреча с господином Эллиотом… Но мысли ее невольно возвращались и возвращались к одному и тому же – к Луизе, и к тем, кто о ней сейчас заботился.

Капитан Бенвик был к ней чрезвычайно внимателен, и она, чувствуя, что пережитое несчастье их объединило, проникалась к молодому человеку все большей симпатией и с удовольствием думала, что они наверняка еще увидятся.

Капитан Вентворф ждал их внизу улицы с каретой, запряженной четверкой лошадей. Его недоумение и раздражение при виде одной сестры вместо другой было совершенно очевидно. Он постарался, впрочем, подавить изумление, когда выслушивал объяснения Чарльза, но перемены в выражении его лица красноречиво подтвердили Энн, что она для него пустое место, и интересна только постольку, поскольку может быть полезна Луизе. Не склонная к излишней патетике, не сравнивая свои поступки с тем, что делала ради своего Генри Эмма, героиня любимой ее книги, она, тем не менее, ухаживала бы за Луизой особенно заботливо ради капитана Вентворфа и его счастья. Ей оставалось только надеяться, что капитан вскоре все поймет и перестанет несправедливо подозревать ее в том, что она предпочла уклониться от обязанностей дружбы.

Между тем она уже была в карете. Он помог сесть им обеим и устроился затем между ними. Вот при таких обстоятельствах, весьма неожиданных и волнительных, Энн покидала Лайм. Она понятия не имела, как пройдет путешествие, как поведут себя его участники, о чем будут говорить все эти долгие часы. Впрочем, все было естественно и непринужденно: он все свое внимание отдавал Генриетте, и если вообще говорил что-нибудь, то только стараясь подбодрить ее и вселить в нее надежду. В общем и целом и голос его, и манеры были подчеркнуто спокойны – он, казалось, изо всех сил старался избавить Генриетту от излишних волнений. Только однажды, когда она горько сожалела об этой глупой, несчастливой затее с прогулкой по Кобу, он не выдержал, и почти закричал на нее:

– Не говорите об этом! Прошу вас, лучше не говорите об этом! О, Господи! Ну почему я уступил ей тогда! Почему не настоял на своем! Но с ней так трудно спорить, она так решительна и тверда! Милая, милая Луиза!

Энн невольно подумала, не усомнится ли он теперь в своем безоглядном преклонении перед твердостью характера, не поймет ли, что, как и все другие качества, она хороша в меру. Наверное, он должен теперь признать, что умение прислушиваться к советам других иной раз может принести человеку не меньше пользы, чем твердость характера.

Доехали быстро. Энн даже удивилась, когда увидела знакомые холмы. Они и в самом деле ехали быстрее, чем по дороге туда, но дорога показалась ей чуть не вдвое короче, потому что подсознательно она страшилась предстоящей в конце пути встречи с родителями Луизы. Между тем карета приблизилась к Апперкроссу уже в сумерках. Какое-то время все молчали. Генриетта откинулась на спинку сидения и, казалось, наконец, задремала, совершенно вымотавшись от переживаний и слез. Когда они въезжали на последний холм, голос капитана Вентворфа отвлек Энн от ее невеселых размышлений. Очень тихо, стараясь не потревожить Генриетту, он сказал:

– Я тут думал, как нам лучше поступить. Ей не стоит идти первой – для нее это будет слишком тяжело. Может, ей лучше остаться в карете вместе с вами, а я сообщу о несчастье господину и госпоже Масгроув. Как вы полагаете, так будет хорошо?

– Да, она считала, что так будет хорошо. Вполне удовлетворенный ее ответом, он не сказал больше не слова, но сам вопрос был ей приятен – она сочла это доказательством дружбы и уважения, а на что еще она могла рассчитывать? Впрочем, даже если капитан Вентворф решительно ничего к ней не испытывал, кроме дружбы и уважения, эти чувства не становились для нее менее драгоценны.

Глава 13

Два последних дня своего пребывания в Апперкроссе Энн целиком провела в Главном Доме. Ей было радостно чувствовать себя нужной хозяевам, которые полостью на нее полагались и как на друга, с которым можно поговорить по душам, и как на помощника в составлении планов на будущее, потому что сами господин и госпожа Масгроув едва ли могли все предусмотреть, находясь в столь расстроенных чувствах.

Рано утром следующего дня были получены новости из Лайма. В состоянии Луизы почти ничего не изменилось, но и новых причин для беспокойства не появилось. Немного позже приехал Чарльз с более обстоятельным отчетом. Он старался сохранять оптимизм. На быстрое выздоровление рассчитывать не приходится, но все обстоит настолько хорошо, насколько это возможно в подобных случаях. Говоря о Харвилях, он не находил слов, чтобы описать их доброту и особенно заботливость миссис Харвиль, которая не отходила от больной: Мэри даже ничего не приходится делать. Накануне вечером хозяева рано отправили их обоих в гостиницу, убедив отдохнуть немного. Наутро Мэри снова впала в истерику и была отправлена гулять в обществе капитана Бенвика, что, как надеялся Чарльз, должно пойти ей на пользу. Он жалел, что не смог убедить жену вернуться домой накануне, но в любом случае, всю заботу о Луизе миссис Харвиль взяла на себя.

Чарльз собирался возвращаться в Лайм после полудня, и его отец хотел было ехать с ним, но женщины стали решительно возражать. Эта поездка только причинила бы лишнее беспокойство хозяевам дома, приютившего Луизу, а для самого господина Масгроува была бы дополнительным расстройством. Затем кому-то пришла в голову куда более оригинальная идея, которую немедленно и воплотили в жизнь. В Крюкерн отправилась почтовая карета, и Чарльз привез оттуда человека, буквально незаменимого при подобных обстоятельствах: старую няню семейства Масгроув. Она вырастила всех детей, отправила в пансион вслед за старшими братьями самого младшего – баловня Гарри, и с тех пор сидела без дела, убивая время на штопку чулок и оказание первой помощи всем, кто прибегал к ней с разбитым носом, синяком или шишкой на лбу. Разумеется, она была рада поехать помогать ухаживать за «дорогой малышкой мисс Луизой». Госпожа Масгроув и Генриетта уже и раньше подумывали о том, что надо бы привезти к Луизе старую няню Сару, но не будь Энн, никто так и не решился бы на это – уж во всяком случае, не так скоро.

На следующий день о состоянии Луизы им рассказывал ни кто иной, как Чарльз Хейтер. Для семьи было жизненно необходимо получать известия хотя бы раз в сутки, и Хейтер счел своим долгом съездить в Лайм. Он привез обнадеживающие новости: Луиза уже чаще приходит в себя и дольше остаётся в сознании. Капитан Вентворф, по-видимому, не покидал Лайм.

Энн предстояло уехать на следующий день. Все с ужасом ожидали этого. Как они смогут обойтись без нее? В самом деле, никто больше не сумеет так утешить, как Энн, а они только еще больше расстраивают друг друга! Об этом так много говорили, что Энн решила разрядить обстановку весьма своеобразным образом: она сказала, что, поскольку каждый признавался ей в тайном желании поехать в Лайм, то не лучше ли будет им признать во всеуслышание, что все этого хотят, и просто на просто поехать туда всем вместе и немедленно? Ей не пришлось тратить время на уговоры. Скоро было решено, что поедут все, поедут завтра же, поселятся там в гостинице или снимут комнаты – не все ли равно! – и останутся до тех пор, пока милую Луизу нельзя будет перевезти домой. Они наверняка смогут хоть чем-то помочь людям, которые взяли на себя заботу о Луизе, они, по крайней мере, освободят миссис Харвиль от забот о ее собственных детях. Все были так счастливы, что Энн не могла нарадоваться на собственную идею, и провела свое последнее утро в Апперкроссе, с удовольствием помогая всем собираться, и с легким сердцем отправляя их в путь рано утром. Хорошее настроение ее нисколько не омрачилось даже тем, что в результате всей этой эпопеи она осталась совершенно одна в пустом доме.

От оживления, царившего в обоих домах и задававшего тон всему Апперкроссу, не осталось ровным счетом ничего. Она покидала Коттедж последней, и кроме нее не оставалось уже никого, не считая детей. Воистину, как все может измениться за какие-нибудь несколько дней!

Если Луиза поправится, все снова оживет. Будет, наверняка, даже лучше, чем раньше. Энн нисколько не сомневалась, что последует за ее выздоровлением. Пройдет всего несколько месяцев, и комнаты, служившие сейчас местом ее собственных молчаливых раздумий, снова наполнятся счастьем и весельем и станут свидетелями настоящей, невыдуманной любви во всем ее блеске и красоте, – свидетелями того, что никогда не имело отношения к Энн Эллиот.

Целый час невольного безделья, проведенный в подобных размышлениях в пасмурный ноябрьский день, под унылую музыку мелкого, но сильного дождя, привел Энн в такое состояние, что шум подъехавшей кареты леди Рассел оказался как нельзя более кстати. И все-таки ей было грустно покидать Главный Дом, грустно проезжать в последний раз мимо Коттеджа с его неприглядной, неудобной, да и, признаться, довольно сильно протекающей верандой, грустно смотреть через влажные окна кареты на удаляющиеся дома Апперкросса. То, что происходило здесь, навсегда сохранится в ее сердце. Именно здесь сердечная боль, когда-то жестокая, затем смягчилась, и повеяло оттепелью, дружбой и примирением. Едва ли когда-нибудь Энн доведется пережить нечто подобное снова, но память всегда будет хранить каждую деталь этих событий как величайшую драгоценность. Энн все оставляла позади, но память она брала с собой.

Уехав в сентябре из дома леди Рассел, Энн ни разу не появлялась в Киллинче. Необходимости в этом не было, а когда вроде бы появлялся повод съездить в Холл, она старательно изобретала предлог этого не делать. Теперь Энн вернулась, чтобы снова занять свое место в современных и элегантных апартаментах Киллинч Лодж, и радовать своим присутствием его хозяйку.

Леди Рассел в связи с ее приездом испытывала смешанное чувство радости и тревоги. Она ведь прекрасно знала, КТО частенько наезжал в Апперкросс. Но, к счастью, то ли Энн посвежела и похорошела, то ли леди Рассел так показалось. Выслушав комплименты по поводу своего внешнего вида, Энн с удовольствием вспомнила также молчаливое восхищение кузена, и с радостью подумала, что ей, возможно небеса подарят еще одну весну молодости и красоты.

Когда же дело дошло до обстоятельной беседы, Энн поняла, насколько сильно она изменилась внутренне. Все те темы, что волновали ей сердце во время отъезда из Киллинча, и которые невольно отошли на второй план из-за полного равнодушия к ним Масгроувов, теперь и для нее самой практически не представляли интереса. С недавнего времени она совсем потеряла из виду и отца, и сестру, и Бат. Их интересы были окончательно заслонены интересами Апперкросса. И когда леди Рассел оживляла в сознании Энн их былые надежды и страхи, когда говорила, что довольна домом, снятым на Кэмден Плейс, но озабочена неотлучным присутствием там миссис Клей, Энн было даже немного стыдно – настолько больше занимали ее Лайм, Луиза Масгроув и все тамошние знакомые. Определенно, Харвили, их дом, капитан Бенвик – все это интересовало ее куда больше, чем дом отца на Кэмден Плейс или дружба сестры с миссис Клей. Ей в прямом смысле приходилось заставлять себя изображать хоть какое-то подобие заинтересованности, когда речь шла об особенно важных для леди Рассел вещах.

В начале некоторая неловкость присутствовала также и при разговоре на другую тему, обойти которую было, увы, невозможно, – темой этой являлся, как не трудно догадаться, несчастный случай в Лайме. Не успела леди Рассел вернуться домой накануне, как ей сообщили о происшествии, и теперь необходимо было его обсудить, задать соответствующие вопросы, выразить сожаление по поводу неосторожности и ее печальных последствий. Понятно, что упоминание имени капитана Вентворфа обеими собеседницами было неизбежно. Энн чувствовала, что ей это удается далеко не так хорошо, как леди Рассел – она не могла произнести его имя, глядя прямо в глаза собеседнице до тех пор, пока буквально скороговоркой не сообщила ей свои соображения об отношениях капитана и Луизы. Как только это было сказано, имя стало выговариваться без малейших проблем.

Леди Рассел выслушала новость сдержанно, но с внутренним торжеством и даже некоторым злорадством. Ее переполняло презрение к человеку, который в 23 был, казалось, способен что-то понять в такой утонченной жемчужине, как Энн Эллиот, а восемь лет спустя пленился какой-то Луизой Масгроув.

Первые 3–4 дня прошли очень спокойно, без каких-либо событий, если не считать того, что до Энн неизвестным для нее образом добрались две записки из Лайма с самыми утешительными новостями о Луизе. К этому времени врожденная вежливость леди Рассел взяла наконец-то верх над прочими соображениями, и, игнорируя собственные недавние страхи, эта дама решительно заявила:

– Я должна нанести визит миссис Крофт. Мне совершенно необходимо сделать это, и как можно скорее. Энн, милая, хватит ли у тебя мужества отправиться вместе со мной с визитом в этот дом? Нам обеим будет нелегко!

Энн и не подумала отказываться, а напротив, одобрила решение леди Рассел, добавив при этом абсолютно искренне:

– Я думаю, что вам будет значительно труднее переступить порог этого дома, чем мне. Вы никак не можете смириться с переменой, я же, живя в Апперкроссе, перестала придавать всему этому какое-либо значение.

Она могла бы, впрочем, добавить еще кое-что. Энн была очень высокого мнения о Крофтах, и считала, что ее отцу чрезвычайно повезло с жильцами, соседям – с образцом для подражания, а беднякам – с покровителями, и сколь бы печальной и даже постыдной не была необходимость переезда, в глубине души Энн чувствовала, что уехали те, кто не достоин подобного жилища, и Киллинч-Холл перешел от владельцев в гораздо лучшие руки. Разумеется, выводы эти были сами по себе довольно печальны и жестоки, но благодаря им Энн оказалась избавлена от боли, которую испытывала леди Рассел во время беседы с новой хозяйкой дома, и от эмоций, которые переполняли ее, когда она вместе с Энн направлялась к выходу через так хорошо знакомые комнаты. Леди Рассел хотела бы, наверное, услышать от нее что-нибудь подобное: «Эти комнаты должны принадлежать только нам! О, какая несчастливая судьба у этого дома! Как низко он пал! Древнее благородное семейство вынуждено скитаться, а в доме живут чужие люди!» – но Энн никакими силами не могла заставить себя сказать это. Она едва ли смогла бы даже изредка вздыхать в унисон с причитаниями леди Рассел, если бы не вспоминала при виде знакомых комнат о нежно любимой матери, теперь, увы, покойной.

Миссис Крофт всегда относилась к Энн с добротой, которая позволяла предположить, что девушка ей нравится. Теперь же, принимая ее в этом доме, миссис Крофт была особенно внимательна и предупредительна.

Беседа вскоре полностью переключилась на несчастный случай в Лайме. Сравнив свои сведения о больной, обе дамы выяснили, что получили новости из одного и того же источника: накануне утром капитан Вентворф впервые после несчастья приезжал в Киллинч, пробыл там несколько часов и вернулся в Лайм, не собираясь, видимо, больше уезжать оттуда в ближайшее время. Именно он передал для Энн записку, появление которой оставалось загадкой до настоящего момента. Энн узнала также, что он спрашивал о ней, и выражал надежду, что выпавшие на ее долю нелегкие испытания не отразились на ее самочувствии. Этот красивый жест со стороны капитана доставил Энн неожиданное удовольствие – едва ли что-то еще могло бы порадовать ее в такой же степени.

Что же касается самого несчастного случая, то обе дамы, отличавшиеся здравостью и трезвостью суждений, были абсолютно единодушны в оценке происшествия: оно, без сомнения, явилось результатом чрезвычайного легкомыслия и неосторожности, последствия его весьма тревожны, и страшно даже подумать, сколько еще времени выздоровление мисс Масгроув будет под сомнением, и какие страдания девушке придется пережить в будущем. Адмирал подвел черту под всеми этими размышлениями, воскликнув:

– Да, ничего хорошего в этом нет. Раньше молодые люди не так ухаживали за девушками. Разбить возлюбленной голову – это что-то новенькое, не так ли, мисс Эллиот? Все равно, что ударить кого-нибудь, а потом компрессы к ране прикладывать. Забавно, что и говорить!

Манеры адмирала едва ли могли удовлетворить придирчивую взыскательность леди Рассел, но Энн ими искренне восхищалась. Его добродушие и простота были в ее глазах неотразимы.

– Милая Энн, вам же, наверное, очень тяжело! – неожиданно сказал он после минутной задумчивости. – Вам, должно быть, неприятно, что мы здесь обосновались. Честно говоря, раньше я как-то не думал об этом, но вам, должно быть, очень тяжело. Умоляю вас, не церемоньтесь! Все комнаты в вашем распоряжении, если хотите! Пройдитесь, посмотрите, все ли в порядке.

– В другой раз, сэр. Благодарю вас, но не сейчас.

– Когда вам будет угодно. Вы можете зайти через сад – там над дверью висят наши зонтики. Неплохое место для них, не правда ли! Впрочем (адмирал немного смутился), едва ли неплохое, с вашей точки зрения – вы же предпочитали держать зонты в комнате прислуги. Так всегда и бывает! Все всё делают в равной степени хорошо, да и разницы вроде бы никакой, но все равно каждый предпочитает делать по-своему. Так что вы уж сами решайте, пройтись вам по дому или нет.

Энн, чувствуя, что выбор оставляют за ней, с благодарностью отказалась.

– Мы очень мало что изменили здесь, – продолжил адмирал, немного подумав. – Действительно очень мало что. Мы уже говорили вам насчет двери в прачечную. Теперь стало гораздо удобнее. Непонятно, как можно было мириться с дверью, которая так неудобно открывалась, в течение всего этого времени! Вы передайте, пожалуйста, вашему отцу, что мы это сделали. Кстати, господин Шеперд тоже считает, что так намного лучше. Впрочем, не могу не похвастаться: все те немногие перемены, которые мы себе позволили, сделали дом гораздо удобнее! Хотя признаюсь, что в основном это заслуга моей жены. Я сам мало что делал – вот только убрал из своей гардеробной эти немыслимо огромные зеркала, которые принадлежат вашему отцу. Он очень приятный человек и, несомненно, джентльмен, но не могу не заметить, мисс Эллиот (адмирал даже посерьёзнел при этих словах), что он редкий франт для своего возраста! Такое количество зеркал! Бог ты мой! Просто деваться было некуда от собственного отражения. Поэтому я посоветовался с Софи, и мы быстренько вынесли все эти зеркала. Теперь я вполне счастлив с моим маленьким зеркальцем для бритья и еще одним, побольше, к которому я, впрочем, почти не подхожу.

Энн невольно позабавила эта тирада, но она не сразу нашлась, что ответить, и адмирал, решив, что он был недостаточно вежлив, снова заговорил:

– Когда вы будете писать отцу, мисс Эллиот, умоляю вас передать ему наши комплименты по поводу дома. Напишите, что нам здесь очень нравится, и что дом – просто совершенство. Честно говоря, труба в столовой немного дымит, но только если дует сильный ветер с севера, а это едва ли случается чаще, чем раза три за зиму. Но в целом, ни один дом в графстве – а мы уже везде перебывали и можем судить, – не может сравниться с этим. Пожалуйста, передайте ему мои слова – вашему отцу будет приятно.

Леди Рассел и миссис Крофт остались очень довольны друг другом, но знакомству не суждено было пока перерасти в дружбу, поскольку, приехав в Киллинч Лодж с ответным визитом, Крофты сообщили, что уезжают на север Англии навестить родственников и вернуться только когда Леди Рассел уже уедет в Бат.

Таким образом, Энн уже не надо было бояться, что придется встретиться с капитаном Вентворфом в стенах Киллинч-Холла, и не надо было опасаться, что он столкнется с леди Рассел. Теперь все устроилось само собой, и Энн только улыбалась при воспоминании о своих напрасных переживаниях по этому поводу.

Глава 14

Чарльз и Мэри еще немного задержались в Лайме после отъезда мистера и миссис Масгроув. Когда они уезжали, Луиза уже пыталась подниматься с постели, но была еще слишком слаба; к тому же, нервы ее были крайне расстроены. Хотя в целом и можно было заключить, что она быстро идёт на поправку, всё же никто не мог с уверенностью сказать, когда Луиза будет в состоянии переехать. Родители вряд ли рассчитывали вернуться вместе с ней.

В Лайме они снимали комнаты. Миссис Масгроув при любой возможности забирала к себе детей миссис Харвиль. Из Апперкросса поступали разнообразные припасы, облегчая неудобства Харвилей. Харвили же, в свою очередь, каждый день зазывали Масгроувов к себе на обед. Словом, обе стороны как будто состязались друг с другом, стремясь проявить наибольшее радушие и гостеприимство.

У Мэри были свои проблемы, но, в общем и целом, судя по её долгому пребыванию в Лайме, она пережила там больше приятных минут, нежели огорчений. Правда, Чарльз Хейтер бывал в Лайме чаще, чем ей бы того хотелось, и во время обедов у Харвилей, им прислуживала только одна служанка, в связи с чем миссис Харвиль поначалу уступала самое почетное место за столом миссис Масгроув. Но вскоре, как только выяснилось, чья она дочь, Мэри получила от миссис Харвиль самые горячие и искренние извинения. Каждый день они так много гуляли, так часто виделись, и Мэри так часто брала книги в их библиотеке, что всё это, наконец, изменило её отношение к Лайму в лучшую сторону. Её также возили в Чартмут, она купалась, ходила в церковь, где в отличие от храма в Апперкроссе было на кого посмотреть. К тому же Мэри чувствовала себя крайне полезной, и благодаря всем этим обстоятельствам её двухнедельное пребывание в Лайме оказалось действительно необыкновенно приятным.

Энн спросила про капитана Бенвика. Мэри тут же нахмурилась, а Чарльз рассмеялся.

– С капитаном Бенвиком, надо думать, всё в порядке, – ответила Мэри, – но он очень странный молодой человек. Я никогда не знаю, что он сделает в следующую минуту. Мы пригласили его съездить с нами на один-два дня в Апперкросс – Чарльз собирался взять его с собой на охоту. Сначала казалось, что Бенвик был в восторге от этой идеи, и я, в свою очередь, считала все делом решенным, как вдруг во вторник вечером он приходит и приносит нам совершенно странные извинения. Он заявляет нам, что ни разу в жизни не брал в руки ружья, и что его не совсем правильно поняли, и что он обещал то и обещал это… В конце концов, я поняла, что он вообще не собирался никуда ехать. Могу предположить, он просто побоялся, что поездка окажется скучной, но, честное слово, я посчитала, что мы в Коттедже были бы приятной компанией для такого удручённого горем человека, как капитан Бенвик.

Чарльз рассмеялся и опять сказал:

– Теперь же, Мэри, ты прекрасно знаешь, как всё обстояло на самом деле. Это вы во всем виноваты. – Он повернулся лицом к Энн. – Он почему-то решил, что все мы живём в Апперкроссе, и что если он поедет с нами, то окажется поблизости и от вас. Когда же он узнал, что леди Рассел живет от нас на расстоянии трех миль, то испугался и не осмелился поехать. Клянусь вам, всё именно так и было. Мэри может подтвердить мои слова.

Но Мэри не склонна была разделить точку зрения своего мужа по данному вопросу. Остаётся только гадать, в чем была причина её несогласия – то ли она считала, что капитан Бенвик с его происхождением и положением в обществе недостоин любить одну из Эллиотов, то ли не хотела верить, что её сестра способна привлечь его в Апперкросс больше, чем она сама. Однако, несмотря на услышанное, желание Энн узнать новости о капитане Бенвике не уменьшилось. Она сочла себя польщенной, и смело продолжила свои расспросы.

– О! Он отзывается о вас в таких выражениях… – воскликнул было Чарльз, но Мэри его перебила:

– Вовсе нет, Чарльз. За то время, пока я была там, я не слышала, чтобы он и дважды упомянул её имя. Честное слово, Энн, он никогда не говорит о тебе.

– Да, – признал Чарльз, – он никогда не упоминает ваше имя, но, тем не менее, совершенно очевидно, что он вами очарован. Его мысли заняты некоторыми книгами, которые он читает по вашему совету, и он хотел бы обсудить их с вами. Он даже нашёл в одной из них что-то, что ему показалось… Конечно, я не помню, что именно он нашел, но это было прелестно. Я случайно слышал, как он рассказывал об этом Генриетте, и тогда о «мисс Эллиот» говорили в таких лестных выражениях! Да, Мэри, всё именно так и было, я сам это слышал, а ты в тот момент находилась в другой комнате. «Элегантность, обаяние, красота». Похвалам мисс Эллиот не было конца!

– А я уверена, – с жаром воскликнула Мэри, – что этот факт вовсе не свидетельствует в его пользу. Мисс Харвиль умерла только в июне этого года. Не многого стоит такое забывчивое сердце, не так ли, миссис Рассел? Я уверена, вы со мной согласитесь.

– Я должна познакомиться сначала с капитаном Бенвиком, прежде чем составлю о нём своё мнение, – ответила, улыбаясь, миссис Рассел.

– Думаю, очень скоро вам представиться такая возможность, – сказал Чарльз. – Хотя он и не осмелился приехать тогда вместе с нами, но когда-нибудь он все-таки сам окажется в Киллинче, можете мне поверить. Я подробно объяснил ему, как сюда добраться, упомянул о том, что у нас очень необычная церковь, которую стоит посмотреть; ведь он проявляет интерес к такого рода вещам, и я подумал, что это было бы для него хорошим поводом приехать к нам. Бенвик слушал меня с пониманием и даже с вдохновением, и по его виду я понял, что в самом скором времени он будет у вас. И пусть, леди Рассел, этот визит не окажется для вас неожиданностью.

– Знакомые Энн – всегда желанные гости в моем доме, – таков был ответ леди Рассел.

– Если на то пошло, то это скорее мой знакомый, – заметила Мэри.

– В течение последних двух недель мы виделись с ним каждый день.

– Тем более, раз капитан Бенвик является вашим общим знакомым, я буду чрезвычайно рада видеть его у себя.

– Уверена, сударыня, вы не найдёте в нём ничего привлекательного. Он – один из самых скучных молодых людей, каких мне только доводилось встречать. Иногда, когда мы прогуливались с ним по берегу, он мог за всю прогулку не сказать ни слова. Вряд ли его можно назвать учтивым. Я уверена, он вам не понравится.

– Никак не могу с тобой согласиться в этом, – сказала Энн. – Мне кажется, капитан Бенвик понравится леди Рассел. Она будет настолько очарована его умом, что очень скоро перестанет видеть какие-либо изъяны в его манерах.

– Вот и я так считаю, – поддержал её Чарльз. – Он обязательно понравится леди Рассел. Он как раз принадлежит к тому типу людей, которые приходятся ей по вкусу. Дайте ему книгу, и он будет читать ее целый день.

– Вот именно, – колко заметила Мэри, – он будет сидеть целый день над книгами и не заметит, если с ним, например, заговоришь или уронишь ножницы. Вы думаете, леди Рассел это понравится?

Леди Рассел не могла удержаться от смеха.

– Честное слово, – воскликнула она, – я и представить себе не могла, что мое мнение касательно кого-либо будет строиться на столь противоречивых оценках, притом, что я себя отношу к людям степенным и последовательным. Мне было бы крайне любопытно увидеть человека, о котором вы высказываете настолько противоположные суждения. И мне бы хотелось, чтобы он непременно заехал к нам. Когда это произойдёт, вы, Мэри, услышите мое мнение о капитане Бенвике, но до тех пор я решительно не намерена его высказывать.

– Он не понравится вам, могу поручиться.

Леди Рассел сменила тему разговора, и Мэри с воодушевлением принялась рассказывать о том, при каких удивительных обстоятельствах они встретились или, вернее, разминулись с мистером Эллиотом.

– А вот этого человека я бы не хотела видеть, – сказала леди Рассел. – Его отказ поддерживать хорошие отношения с главой своей семьи настроил меня против него.

Такое высказывание разом охладило пыл Мэри и заставило ее прервать рассказ на середине. Что касается капитана Вентворфа, то Энн не осмеливалась о нём расспрашивать, но ей было достаточно того, что Мэри рассказала по собственной инициативе. Как и можно было предположить, его душевное состояние за последнее время значительно улучшилось. По мере того, как выздоравливала Луиза, выздоравливал и он, и теперь он был уже не тот, что в первую неделю. Он ни разу не виделся с Луизой и так боялся, что беседа с ним может иметь для неё опасные последствия, что вообще не стал настаивать на свидании. Даже наоборот – капитан Вентворф вроде бы планировал уехать куда-нибудь дней на семь-десять, пока Луиза не окрепнет. Он собирался отправиться на неделю в Плимут и хотел уговорить капитана Бенвика поехать вместе с ним, но, как утверждал Чарльз, капитан Бенвик был куда более склонен совершить поездку в Киллинч.

Не приходится сомневаться в том, что после этого разговора леди Рассел и Энн нередко вспоминали о капитане Бенвике. Леди Рассел каждый раз, услышав звонок в дверь, полагала, что это он; также и Энн, возвращаясь после очередной прогулки по окрестностям, или после благотворительной поездки в деревню ждала, что увидит его или получит о нем какое-либо известие. Однако капитан Бенвик не приезжал. Либо Чарльз ошибался в оценке его намерений, либо он был слишком робок; и леди Рассел после недели тщетных ожиданий решила, что Бенвик не заслуживает того интереса, который начал было в ней пробуждать.

Мистер и миссис Масгроув вернулись домой, чтобы забрать из пансиона своих счастливых мальчиков и девочек, и приехали они не одни, а с маленькими детьми миссис Харвиль, усиливая тем самым шум в Апперкроссе и привнеся спокойствие в дом в Лайме. Генриетта осталась с Луизой, но все остальные члены семьи были на своих обычных местах.

Когда однажды леди Рассел и Энн приехали в Апперкросс засвидетельствовать им своё почтение, Энн не могла не почувствовать, что дом опять Вентворфа, но всё же обстановка в комнате, куда вошла Энн, разительно отличалась от того, что она видела в последний раз.

Миссис Масгроув тут же обступили маленькие Харвили, которых она усердно защищала от тирании двух ребят из Коттеджа, специально привезенных их развлекать. С одной стороны комнаты находился стол, за ним сидели несколько оживлённо беседовавших между собой девочек, которые вырезали что-то из папиросной бумаги и фольги. С другой стороны стояли подносы, прогибающиеся под тяжестью пирогов, и там неугомонные мальчишки устроили себе самое настоящее пиршество; общую картину довершал рождественский огонь, который своим потрескиванием, видимо, намерен был заглушить все остальные звуки. Чарльз и Мэри тоже заглянули в комнату. Мистер Масгроув счел своим долгом уделить внимание леди Рассел, и для этой цели он присел рядом с нею минут на десять, но, как он ни старался повысить голос, все его усилия пропали даром из-за несмолкающих криков сидевших у него на коленях ребятишек. Одним словом, комната являла собой прекрасный образец семейного счастья.

Энн, исходя из собственного темперамента, посчитала бы такой ураган плохим лекарством для расшатанных нервов, подорванных болезнью Луизы, но миссис Масгроув, которая специально подозвала к себе Энн, чтобы ещё раз выразить ей сердечную благодарность за внимание к их семье, обвела счастливым взглядом комнату и заключила, что после всего, что ей пришлось пережить, ничто не оказывает на неё более благотворного влияния, нежели эта тихая домашняя радость.

Луиза быстро поправлялась. Её мать даже надеялась на то, что она сможет приехать на праздники домой, прежде чем её братья и сестры снова вернутся в пансион. Харвили обещали сопровождать Луизу и пожить вместе с ней некоторое время в Апперкроссе, когда бы она ни решила вернуться. Капитан Вентворф в это время уехал навестить своего брата в Шропшир.

«Надеюсь, в следующий раз я не забуду, что не стоит приезжать в Апперкросс во время рождественских каникул», – сказала леди Рассел, когда они сели в карету.

У каждого есть свои пристрастия в том, что касается звуков, точно так же и во всех других вопросах, и в зависимости скорее от их качества, чем от количества, они могут быть довольно безобидны или, наоборот, крайне мучительны.

Когда лишь несколько дней спустя карета въехала дождливым вечером в Бат и проезжала по веренице улиц от Старого Моста до Кэмден Плейс в потоке других карет, среди тяжёлого грохота повозок и двуколок, среди криков газетчиков, уличных торговцев и бесконечного стука башмаков по мостовой, леди Рассел ни разу не выразила недовольства. Нет, то были звуки, неразрывно связанные с радостями зимы, и под их влиянием у неё сразу же улучшалось настроение. Она чувствовала, так же, как и миссис Масгроув, хотя и никогда не говорила об этом вслух, что после длительного пребывания за городом ничто не оказывает на нее более благотворного влияния, нежели эта тихая радость.

Энн не разделяла взглядов своей подруги, по-прежнему испытывая устойчивую, хотя и скрытую неприязнь к Бату. Без всякого интереса смотрела она на неясные, едва различимые в пелене дождя очертания домов; думала о том, что как бы ни была для нее неприятна поездка, она слишком быстро подходила к концу, ибо кто из домашних обрадуется её приезду? И Энн с глубоким сожалением вспоминала суматоху Апперкросса и уединение Киллинча.

Впрочем, в последнем письме Элизабет сообщала довольно интересную новость: мистер Эллиот находился в Бате. Он заехал на Кэмден Плейс сначала один раз, потом второй, третий; был подчеркнуто вежлив. Если Элизабет и ее отец не заблуждались, то он теперь искал знакомства с ними и заявлял о важности родственных связей с таким же усердием, с каким раньше старался выказать своё пренебрежение. Было бы замечательно, если бы это оказалось правдой. Леди Рассел испытывала по отношению к мистеру Эллиоту приятное недоумение.

Она была уже готова отказаться от своих слов, высказанных в разговоре с Мэри, что «этого человека она не хотела бы видеть». Теперь леди Рассел мечтала познакомиться с ним.

Если он действительно решил помириться с родными и сделаться, наконец, послушным отпрыском рода Эллиотов, то должен быть прощен за то, что когда-то пытался отмежеваться от семейного древа.

Энн совсем не воодушевляло это обстоятельство, но она чувствовала, что скорее хочет, чем не хочет встретиться опять с мистером Эллиотом, а этого она, пожалуй, не могла сказать о многих других жителях Бата.

Энн отвезла леди Рассел на Кэмден Плейс, а сама отправилась к себе на Риверз-стрит.

Глава 15

Сэр Уолтер снял очень хороший дом на Кэмден Плейс, в том районе города, где и подобало жить человеку с его положением в обществе, и поселился там вместе с Элизабет, к обоюдному их удовольствию.

Энн переступала порог нового дома с упавшим сердцем, предчувствуя, что он станет для неё тюрьмой на многие месяцы. Она с беспокойством спрашивала себя: «О, когда же я смогу покинуть эти стены?» Однако ее встретили с неожиданной теплотой, и это приятно её удивило. Отец и сестра радовались встрече, поскольку горели желанием показать дом и обстановку. То, что теперь за столом их стало четверо, Миссис Клей вела себя очень любезно и всё время улыбалась, но её любезности и улыбки Энн не удивили. Она всегда предполагала, что по ее возвращении миссис Клей постарается соблюсти все формальности; но приветливый приём ближайших родственников оказался для Энн неожиданностью. Они явно пребывали в отличном расположении духа, и вскоре ей пришлось узнать причину их радости. Отец и сестра ни в малейшей степени не были склонны слушать её рассказы. Поначалу они надеялись услышать о том, как сильно скучают и сожалеют об их отсутствии прежние соседи, но Энн была не в состоянии сделать им такой комплимент. Тогда у Элизабет и сэра Уолтера осталось к ней совсем немного вопросов, после чего слово полностью перешло к ним. Киллинч был мало им интересен, Апперкросс не интересовал совсем. Для них существовал только Бат.

Отец и сестра имели удовольствие сообщить Энн, что Бат во всех отношениях отвечает их ожиданиям. Их дом был, без сомнения, лучшим на Кэмден Плейс; их гостиные обладали бесспорными преимуществами над всеми другими, которые они видели или о которых слышали; не менее превосходны были внутреннее убранство комнат и изящная мебель. Все в Бате искали с ними знакомства, все хотели нанести им визит. Они же, были крайне избирательны в выборе знакомых, но все равно каждый день им продолжали оставлять свои визитные карточки люди, о которых они ничего не знали.

И в этом для сэра Уолтера и Элизабет заключался неисчерпаемый источник удовольствий! Могла ли Энн сомневаться в том, что её отец и сестра счастливы? Конечно, нет. Она могла только с горечью в душе отметить, что ее отец не чувствует никакого унижения от произошедшей с ним перемены, что он ни капли не сожалеет о своём отказе от почётных обязанностей и высокого положения владельца поместья и находит так много причин для тщеславия в ограниченности городской жизни. Энн могла только вздыхать об этом и смотреть с улыбкой на Элизабет, которая распахивала перед ней двери одной гостиной за другой и с восхищением говорила об их внушительных размерах. Она только удивлялась, отчего эта женщина, которая раньше была хозяйкой Киллинч-Холла, теперь гордилась тем, что её гостиные были 30 футов шириной!

Но ее отец и сестра были счастливы не только по этой причине. Был ещё один повод для радости – мистер Эллиот, и Энн многое пришлось о нём услышать. Сэр Уолтер и Элизабет не только простили его – они были от него в полном восторге. Он находился в Бате уже две недели, и сразу по прибытии зашел в дом на Кэмден Плейс и оставил там свою визитку. При этом мистер Эллиот прилагал неимоверные усилия, чтобы встретиться с родней; когда же встреча наконец состоялась, он поразил всех открытостью поведения, готовностью принести извинения за прошлое и сделать все, чтобы его признали за родственника. Несомненно, взаимопонимание и хорошие отношения были восстановлены.

Они не могли найти в поведении мистера Эллиота ни одного изъяна. Он дал исчерпывающее объяснение своего якобы пренебрежительного отношения к родным. Все дело было в недопонимании. Мистер Эллиот никогда не хотел отделиться от семьи; он боялся, что это его по неизвестной причине решили из неё исключить, и из деликатности продолжал хранить молчание. Особенное негодование у мистера Эллиота вызывали имевшие место намёки о том, что он с пренебрежением и неуважением отзывался о семье и её заслугах. И это он, кто всегда гордился тем, что носит фамилию Эллиот, и чьи взгляды на семью были слишком строги и старомодны в эпоху нынешних нововведений! Мистер Эллиот был совершенно потрясён этими слухами. Но его характер и поведение должны послужить к опровержению нелепых домыслов.

Обстоятельства женитьбы мистера Эллиота также заслуживали снисхождения. Этот вопрос выяснялся без его участия, у одного его близкого друга, полковника Уоллиса, человека очень респектабельного и состоятельного, настоящего джентльмена (и, как добавил сэр Уолтер, довольно приятной наружности), жившего в Мальборо Билдингз и по его собственной горячей просьбе представленного в доме на Кэмден Плейс мистером Эллиотом. Он упомянул об одном-двух обстоятельствах, имеющих отношение к этому браку, и это коренным образом изменило существующее недоверие.

Полковник Уоллис был давно знаком с мистером Эллиотом, хорошо знал его жену и имел полное представление обо всей истории. Будущая миссис Эллиот действительно не принадлежала к знатной фамилии, но была хорошо образована, богата, получила приличное воспитание и была безумно влюблена в его друга. Она долго добивалась его расположения. Без этого обстоятельства никакое богатство не соблазнило бы мистера Эллиота.

Красивая женщина с большим состоянием, и к тому же влюблена! Сэр Уолтер, по-видимому, счёл обстоятельства совершенно оправдывающими поведение мистера Эллиота и, хотя Элизабет не разделяла полностью эти взгляды, она допускала, что обстоятельства значительно смягчают его вину.

Мистер Эллиот очень часто заходил к ним, даже однажды удостоился приглашения на обед, чем явно был польщен, поскольку обычно на обед Эллиоты никого не звали. Короче говоря, он с восторгом относился к любому проявлению внимания со стороны родичей и находился на вершине счастья от того, что был в таких близких отношениях с обитателями дома на Кэмден Плейс.

Энн внимательно слушала, но многое из рассказа отца и сестры было ей непонятно. Она знала, что некоторые из описаний приукрашены и что нужно делать скидку, причем значительную скидку, на представления тех, кто говорит. Ее не оставляло ощущение, что за желанием мистера Эллиота наладить отношения с родными после стольких лет разрыва скрывалось нечто большее, нежели казалось на первый взгляд. С точки зрения своего положения он ничего не выигрывал от восстановления отношений с сэром Уолтером и ничем не рисковал, если бы по-прежнему оставался с ним в ссоре. Вполне возможно, что из них двоих мистер Эллиот был богаче, и не было никаких сомнений в том, что впоследствии Киллинч-Холл и титул перейдут к нему. Здравомыслящий человек, – а он казался очень здравомыслящим человеком, какую же он преследовал цель? Энн могла дать его поведению только одно правдоподобное объяснение – он делал это ради Элизабет. Вероятно, когда-то мистер Эллиот был к ней неравнодушен, но потом расчёт и случай вмешались в его чувства, и вот теперь, когда он мог позволить себе поступать, как ему нравится, он решил приблизиться к ней и её семье. Элизабет была, безусловно, очень привлекательна внешне, обладала изысканными и элегантными манерами, и мистер Эллиот мог не иметь полного представления о ее характере, так как встречался с ней только на людях и был, к тому же, тогда еще слишком молодым человеком. Энн боялась даже подумать о том, как он теперь, став более зрелым и проницательным, оценит нрав и ум ее сестры. Энн от души желала, чтобы мистер Эллиот не оказался слишком милым или слишком наблюдательным, если действительно предметом его страсти была Элизабет. То, что сама Элизабет в это твердо верила, а ее подруга миссис Клей поддерживала эту веру, стало для Энн очевидно по одному-двум взглядам, которыми они обменялись во время рассказа о частых визитах мистера Эллиота.

Энн упомянула о том, что несколько раз мельком видела мистера Эллиота в Лайме, но на её слова не обратили особого внимания. О, да, вполне возможно, что это был мистер Эллиот. Они не захотели услышать от Энн описания его внешности, а стали описывать его сами. Особенно в этом усердствовал сэр Уолтер. Он отметил его элегантность и умение модно одеваться, правильные черты лица, умные глаза, но, в то же время, вынужден был посетовать на то, что нижняя челюсть у мистера Эллиота чересчур выдавалась вперёд, и этот недостаток с годами стал лишь заметнее. Кроме того, сэр Уолтер не мог не сказать, что десять лет прошли для его родственника незаметно. Мистер Эллиот, судя по всему, считал, что сэр Уолтер совсем не изменился со времени их последней встречи, но сэр Уолтер не мог ответить комплиментом на комплимент, что несколько его смутило. Однако мистеру Эллиоту не на что пожаловаться. Он выглядит интереснее многих мужчин, и сэр Уолтер не возражал против того, что бы их везде видели вместе.

Разговор о мистере Эллиоте и его друзьях из Мальборо Билдингз не прекращался весь вечер. «Полковник Уоллис с таким нетерпением ожидал, когда его, наконец, нам представят! А мистер Эллиот так горел желанием это сделать!» Энн сообщили также и о существовании миссис Уоллис. Все знали о ней только понаслышке, так как она ждала ребёнка и не появлялась в обществе, но мистер Эллиот не раз говорил, что она совершенно очаровательная женщина, без сомнения достойная быть представленной в доме на Кэмден Плейс. Как только миссис Уоллис будет в состоянии, Эллиоты обязательно познакомятся с ней. Сэр Уолтер часто думал о миссис Уоллис. Ему говорили, что она просто красавица, и он страстно мечтал ее видеть. Он надеялся, что миссис Уоллис сможет изменить к лучшему сложившуюся в городе ситуацию.

Главным недостатком Бата было изобилие на его улицах некрасивых женских лиц. Сэр Уолтер вовсе не имел в виду, что в Бате нет хорошеньких женщин, просто число некрасивых было непропорционально велико. Он часто замечал, когда гулял на досуге, что на одну красивую девушку приходится 30, а то и 35 страшил. А однажды в магазине на Бонд Стрит мимо него прошли одна за другой 87 (!) женщин, и среди них не оказалось ни одной симпатичной! Правда, стояло довольно холодное утро, а если сказать точнее, был сильный мороз, выдержать который могла, наверное, только одна женщина из тысячи. Но, тем не менее, в Бате было ужасающе много некрасивых женщин. А мужчины! С ними дела обстояли еще хуже. Какие пугала ходили по улицам города! О том, насколько женщины Бата не привыкли видеть перед собой что-нибудь приличное, он мог судить по тому, какое впечатление на них производил человек благопристойной наружности. Где бы сэр Уолтер ни прогуливался с полковником Уоллисом (у полковника, хоть он и рыжеволос, отличная военная выправка), везде женщины не спускали с них глаз. Их внимание привлекал, конечно, полковник Уоллис. Скромный сэр Уолтер! Однако, Элизабет и миссис Клей не оставили его скромность без внимания. Они единодушно заключили, что у спутника полковника Уоллиса фигура была ничуть не хуже, и при этом он не был рыжим.

– Как сейчас выглядит Мэри? – спросил сэр Уолтер, будучи в приподнятом настроении. – Последний раз, когда я видел её, у нее был красный нос, но, надеюсь, такое с ней случается не каждый день.

– Конечно, нет, это была чистая случайность. В целом со дня святого Михаила она отлично себя чувствует и прекрасно выглядит.

– Я бы подарил ей новую шляпку и ротонду, если б не боялся, что, надев их, она непременно захочет прогуляться на холодном ветру. Энн раздумывала над тем, стоит ли сказать, что вряд ли шляпка или ротонда будут использованы таким образом, когда неожиданно раздался стук в дверь. Было 10 часов вечера. Кто мог пожаловать так поздно? Возможно, это мистер Эллиот? Он должен был обедать в Лэнсдаун Кресент и мог заглянуть на обратной дороге, чтобы осведомиться, как у родственников дела. Сэр Уолтер и Элизабет полагали, что это мог быть только он, да и миссис Клей была в этом просто уверена. Их предположения оправдались. Через пару минут со всей помпезностью, на какую был только способен дворецкий, в комнату был введён мистер Эллиот.

Без сомнения, это был тот самый человек, которого Энн видела тогда в Лайме, только оделся на этот раз он совсем по-другому. Энн держалась в стороне, пока остальные подходили к нему обменяться приветствиями и выслушать комплименты. Элизабет получила извинения за то, что он пришёл с визитом в столь поздний час, но он проезжал мимо и не мог не зайти, так как хотел удостовериться, что ни она, ни ее подруга не простудились вчера, и т. д. и т. п. При этом обе стороны говорили с максимально возможной вежливостью и учтивостью. Потом пришла очередь Энн. Сэр Уолтер заговорил о ней: «с разрешения мистера Эллиота, хотел бы представить его своей младшей дочери». Упомянуть о существовании Мэри случая как-то не представилось. Энн, улыбаясь и краснея, предстала перед его взором. Мистер Эллиот, вероятно, ещё не забыл эти милые черты, и по тому, как гость вздрогнул от неожиданности, Энн с удовольствием поняла, что он не догадывался, кто она такая. Он выглядел совершенно ошеломленным, но в то же время, был в не меньшей степени рад. Глаза его заблестели, и он с энтузиазмом приветствовал их родство, вспомнил о прошлом и просил отнестись к нему как к старому хорошему знакомому. Мистер Эллиот был также хорош собой, как и тогда в Лайме, а при разговоре производил ещё более приятное впечатление. Его безупречно изысканные манеры были просты и чрезвычайно изящны. Они были столь совершенны, что Энн могла сравнить их с манерами только одного человека. Конечно, мистер Эллиот не был на него похож, но казался столь же элегантным.

С приходом мистера Эллиота разговор заметно оживился. Не было сомнений в том, что он умный человек. Дабы убедиться в этом, достаточно было и десяти минут. Его голос, выражение лица, выбор тем разговора, умение вовремя остановиться – всё говорило о том, что у него проницательный и рассудительный ум. При первой же возможности он заговорил с Энн о Лайме, желая сравнить их впечатления о нем. В особенности его интересовали обстоятельства, из-за которых они оказались в одной гостинице в одно и то же время; ему хотелось разузнать о том, что делала в Лайме Энн, хотелось рассказать, как там оказался он, и выразить сожаление, что он упустил тогда прекрасную возможность засвидетельствовать ей свое почтение. Энн вкратце рассказала ему об устроенном в Лайме вечере и последовавших за этим событиях. Мистер Эллиот слушал её со всё возраставшим вниманием и сочувствием. Оказалось, что он провел тот вечер совершенно один, в соседней комнате; слышал весёлые голоса за стеной; думал о том, что соседи, должно быть, замечательные люди. Ему хотелось быть вместе с ними, но он даже не подозревал, что имеет некоторое право им представиться. Если бы он только спросил, кто устраивает вечер! Фамилия Масгроув всё бы ему сказала. Что ж, этот случай поможет мистеру Эллиоту избавиться от дурной привычки не задавать никаких вопросов в гостиницах – привычки, которую он прибрел еще в юности, так как считал любое проявление любопытства крайне невежливым.

– Я полагаю, никто не имеет более нелепых представлений о том, какими должны быть идеальные манеры, нежели молодые люди в возрасте 21–22 лет, – сказал мистер Эллиот. – Средства, которыми они зачастую пользуются, по своей безрассудности сравнимы только с целями, которые они преследуют.

Но он знал, что не сможет весь вечер проговорить только с Энн, поэтому вскоре присоединился к общей беседе, и только иногда, в перерывах, мог вернуться к воспоминаниям о Лайме.

Однако он постепенно расспросил Энн о том, что произошло вскоре после его отъезда. Узнав о «несчастном случае», захотел услышать все подробности. Тогда сэр Уолтер и Элизабет тоже принялись её расспрашивать, но как же сильно разнились их манеры задавать вопросы! Энн могла сравнить мистера Эллиота только с леди Рассел по тому, как искренне он старался понять, что же произошло, и как сочувственно слушал рассказ о том, что ей пришлось пережить, будучи свидетельницей всех событий.

Мистер Эллиот пробыл у них около часа. Маленькие элегантные часы на камине серебристо вызвонили одиннадцать раз, об этом же возвестил ночной сторож, и только тогда мистер Эллиот и все остальные заметили, как долго он пробыл у них.

Энн и представить себе не могла, что ее первый вечер на Кэмден Плейс окажется таким приятным!

Глава 16

Был один момент, который по возвращении домой Энн необходимо было выяснить даже больше, чем то, любит ли мистер Эллиот Элизабет, ей очень хотелось бы убедиться в том, что её отец не любит миссис Клей. Но, в первые часы своего пребывания в кругу семьи ей никак не удавалось это сделать. Спускаясь на следующее утро к завтраку, она поняла, что эта дама сделала вид, будто собирается их покинуть. По-видимому, миссис Клей сказала что-то вроде того, что «теперь, когда приехала Энн, вряд ли в ней есть необходимость», потому что в ответ Элизабет громким шепотом сказала: «Я не вижу никаких причин для вашего отъезда. Абсолютно никаких причин. Она для меня ничто в сравнении с вами». Энн как раз входила в комнату, когда её отец сказал: «Сударыня, вы не должны уезжать. Вы до сих пор практически не видели Бата. Вы только и делали, что помогали нам. Не убегайте же теперь. Вы должны непременно остаться и познакомиться с миссис Уоллис, с красавицей миссис Уоллис. Я хорошо знаю, что для вашего тонкого ума созерцание красоты – истинное удовольствие».

Он произнёс эти слова с такой искренностью, что Энн не удивилась, когда заметила, как миссис Клей взглянула украдкой на нее и Элизабет. Если на лице Энн могла быть заметна некоторая недоверчивость, то её сестру фраза о тонком уме миссис Клей нисколько не смутила. Миссис Клей ничего не оставалось делать, как только, поддавшись на совместные уговоры, остаться.

В то же самое утро, когда Энн оказалась с отцом наедине, он сделал ей комплимент относительно ее внешности. Он отметил, что она «перестала быть такой измождённой, как раньше; кожа и цвет лица стали значительно лучше, свежее». Каким средством она пользовалась? – Никаким. – Наверное, «Гаулендом»? – Нет, она не пользовалась абсолютно никакими средствами. Сэр Уолтер был удивлен, но добавил:

– Разумеется, тебе лучше продолжать в том же духе. Лучшее – враг хорошего. Не то я бы порекомендовал тебе «Гауленд», особенно в весенние месяцы. Миссис Клей уже воспользовалась моим советом, и, как видишь, это пошло ей на пользу. От ее веснушек не осталось и следа.

Если бы только Элизабет могла их слышать! Такие откровения поразили бы её, особенно если учесть, что Энн совсем не показалось, что веснушек у миссис Клей стало меньше. Но чему быть, того не миновать. Будет гораздо легче перенести женитьбу отца, если Элизабет тоже выйдет замуж. Сама же Энн всегда сможет найти себе приют у леди Рассел.

Во время визитов на Кэмден Плейс сдержанность и воспитанность леди Рассел подвергались серьёзным испытаниям. Для неё всегда было тяжело видеть, в какой милости находится миссис Клей и как пренебрежительно все относятся к Энн. Эти мысли постоянно мучили ее, даже когда она не бывала там, мучили все время, какое только остаётся для таких мыслей у человека, который пьёт минеральную воду, следит за последними книжными изданиями и имеет обширный круг знакомых.

Когда леди Рассел познакомилась с мистером Эллиотом, она стала относиться ко всем остальным с большей снисходительностью. Его манеры сразу же послужили ему рекомендацией и из разговора с мистером Эллиотом она поняла, что внутреннее его содержание ничуть не уступает внешним данным, и даже была готова, как потом рассказывала Энн, воскликнуть: «Неужели это мистер Эллиот?» Она представить себе не могла более милого и достойного уважения человека. В нём сочеталось всё: проницательность, точность суждений, знание света и доброе сердце. У него было сильно развито чувство семейной преданности и семейной чести, но при этом он не проявлял заносчивости или пристрастия; он жил с широтой и свободой, свойственной человеку со средствами, но не кичился своим состоянием; имел собственные суждения по наиболее важным вопросам, но не шёл против общественного мнения в вопросах светских приличий. Мистер Эллиот был уравновешен, внимателен, сдержан, откровенен; никогда не давал воли своим прихотям или самолюбию, которые, как можно было предположить, были для него характерны. Тем не менее, он обладал умением ценить всё то прекрасное и милое, что есть в супружеской жизни. Леди Рассел не сомневалась, что он был несчастлив в браке. Об этом говорил полковник Уоллис, и она сама чувствовала, что это было так. Однако неудача не озлобила его, и (как очень скоро стала подозревать леди Рассел) он был не прочь эту попытку повторить. Удовольствие от общения с мистером Эллиотом даже заставляло ее забывать о неприязни к миссис Клей.

Энн ещё несколько лет назад начала понимать, что не всегда она и её дорогая подруга сходятся во мнениях, поэтому ее совершенно не удивляло, что леди Рассел не видит ничего непоследовательного или подозрительного в желании мистера Эллиота помириться с семьей, ничего, что бы требовало с его стороны дополнительных разъяснений. Леди Рассел считала совершенно естественными эти намерения мистера Эллиота, который, достигнув зрелых лет, более всего на свете хотел бы восстановить отношения с родными. С её точки зрения, примирение с главой семьи могло бы рекомендовать его с самой выгодной стороны в глазах людей здравомыслящих. Человеку свойственно ошибаться в юности, но со временем он становиться более разумным. Энн, однако, позволила себе только улыбнуться в ответ на такие объяснения, а потом упомянула Элизабет. Леди Рассел внимательно взглянула на нее и очень осторожно заметила: «Элизабет! Очень хорошо. Время покажет».

Леди Рассел оставляла решение за будущим, и Энн после небольшого размышления вынуждена была согласиться с ней. Пока нельзя было сказать ничего определённого. В их доме Элизабет всегда была на первом месте и привыкла к повышенному вниманию, ведь только ее называли «мисс Эллиот» и никакие уточнения не были нужны. Нужно также помнить о том, что мистер Эллиот овдовел всего лишь 7 месяцев назад, и небольшое промедление с его стороны было более чем простительным. Каждый раз, когда Энн видела креп на его шляпе, она корила себя за такие мысли. Хотя его брак и был несчастливым, всё-таки он продлился так много лет, что вряд ли можно было быстро оправиться от смерти жены и забыть печальное прошлое.

Однако, чем бы не закончилась эта история, всё же мистер Эллиот был самым приятным из знакомых в Бате; Энн ни с кем не могла его даже сравнить. С удовольствием она проводила с ним время в беседах о Лайме, где он не меньше, чем она, хотел бы оказаться вновь. Много раз они обсуждали обстоятельства своей первой встречи. Он дал ей понять, что смотрел тогда на нее с самым живым интересом. Она прекрасно это знала и при этом вспоминала, как на неё смотрел тогда другой.

Их взгляды не всегда совпадали. Энн заметила, что мистер Эллиот придает положению и связям больше значения, нежели она. Не просто из вежливости он принимал участие в тех заботах отца и сестры, которые сама Энн считала недостойными внимания, с его стороны чувствовалась искренняя заинтересованность. Однажды в городской газете появилось сообщение о том, что в Бат приезжает вдовствующая виконтесса Дэлримпль со своей дочерью, достопочтенной мисс Картерет, и обитатели дома на Кэмден Плейс на многие дни лишились покоя. Дело в том, что Дэлримпли (к несчастью, как считала Энн) приходились Эллиотам кузенами, и все страсти разгорелись вокруг того, каким образом им лучше всего представиться.

Раньше Энн никогда не была свидетельницей взаимоотношений отца и сестры с аристократией, и теперь она была разочарована. Она рассчитывала на большую сдержанность, исходя из их высоких представлений о собственном положении в обществе, и теперь хотела бы пожелать им того, о чём прежде и подумать не могла: она желала им побольше гордости. Целый день она только и слышала, что «наши кузины леди Дэлримпль и миссис Картерет» да «наши кузины Дэлримпли».

Сэр Уолтер был знаком с покойным виконтом, но не видел никогда других членов его семьи. Ситуация осложнялась еще и тем, что на определенном этапе между двумя семействами была прекращена всякая переписка. Это шло ещё с тех времён, когда умер вышеупомянутый виконт. Из-за серьёзной болезни сэра Уолтера была допущена небрежность, и из Киллинча в Ирландию не было отправлено письмо с выражением соболезнований. Дэлримпли ответили грешнику тем же невниманием: когда умерла бедная леди Эллиот, в Киллинче от них не получили никакого письма, и таким образом нетрудно было понять, что Дэлримпли сочли отношения законченными. Теперь же весь вопрос заключался в том, как уладить это щекотливое дело и восстановить родственные отношения; причем это был вопрос, важность которого, хотя и с более рационалистических позиций, признавали и леди Рассел, и мистер Эллиот. Всегда следует поддерживать семейные связи, всегда следует искать хороших знакомств; леди Дэлримпль сняла на три месяца дом в Лора Плейс, и будет там жить со всей подобающей ей роскошью. Она уже была в Бате в прошлом году, и леди Рассел слышала, что о ней отзывались как о совершенно очаровательной женщине. Весьма желательно возобновить это знакомство, но не нанеся какого-либо ущерба достоинству Эллиотов.

Сэр Уолтер, однако, поступил по-своему и написал, в конце концов, своей достопочтенной кузине изысканное письмо с подробными объяснениями, извинениями, выражениями сожаления и раскаяния. Ни леди Рассел, ни мистер Эллиот не одобрили этого письма, но оно сделало свое дело – от виконтессы пришла записка длиной всего в три строчки: Она очень польщена и будет рада знакомству. Самое сложное и неприятное в этом деле было позади, теперь предстояло вкусить сладость успеха. Они побывали с визитом в Лора Плейс, получили от виконтессы и ее дочери визитные карточки, которые поместили дома на самое видное место, и рассказывали всем и каждому о «наших кузинах леди Дэлримпль и мисс Картерет с Лора Плейс».

Энн было стыдно. Если бы даже леди Дэлримпль и её дочь оказались исключительными женщинами, всё равно Энн было бы стыдно за поднятую вокруг них шумиху. Но дело было в том, что они ничего собой не представляли. Они не отличались ни совершенством манер, ни изяществом, ни остротой ума. Леди Дэлримпль приобрела себе репутацию «очаровательной женщины» только потому, что у нее всегда была в запасе улыбка и вежливый ответ на все вопросы. Мисс Картерет не могла сделать даже этого, она была так некрасива и неуклюжа, что, если бы не её происхождение, она никогда не была бы принята на Кэмден Плейс.

Леди Рассел призналась, что ожидала большего, но, по её мнению, «всё же это знакомство стоило завести». Когда Энн отважилась высказать свою точку зрения мистеру Эллиоту, он согласился, что сами по себе эти две женщины ничего собой не представляют, но добавил, что это знакомство всё-таки полезно, поскольку они являются их родственниками, занимают высокое положение в свете и собирают вокруг себя хорошее общество. Энн улыбнулась и сказала:

– С моей точки зрения, мистер Эллиот, хорошее общество – это умные, начитанные люди, с которыми есть о чем поговорить. Вот это я считаю хорошим обществом.

– Вы ошибаетесь, – мягко заметил он. – Это не хорошее общество; это ЛУЧШЕЕ общество. В хорошем обществе требуются только происхождение, образованность и манеры, причём, что касается образованности, то предъявляемые требования не слишком высоки. Самое главное – происхождение и хорошие манеры, но наличие некоторых знаний в хорошем обществе тоже не помешает. Моя кузина Энн качает головой. Она не удовлетворена. Она слишком требовательна. Моя дорогая кузина, – продолжал он, присев рядом, – вы более, чем какая-либо из известных мне женщин, имеете право на такую требовательность. Но что она вам даст? Сделает ли она вас счастливой? Не будет ли разумнее смириться с обществом этих милых дам с Лора Плейс и постараться извлечь из этого максимальную для себя выгоду? Это знакомство пригодится вам зимой, когда они станут одними из самых известных лиц в городе, и, поскольку титул есть титул, то факт вашего родства поможет вашей семье (позволю себе сказать – нашей семье) получить тот почет и уважение, о каком мы только можем мечтать.

– Да, – вздохнула Энн, – все действительно будут знать о нашем с ними родстве! Но она тут же опомнилась и, не дав мистеру Эллиоту времени на ответ, добавила:

– Я, в самом деле, считаю, что приобретение этого знакомства нам стоило слишком многих хлопот. Полагаю, – заметила она с улыбкой, – у меня больше гордости, чем у любого из вас. Но, должна признаться, мне досадно, что мы так печёмся о признании отношений, к которым другая сторона так равнодушна.

– Прошу прощения, дорогая кузина, но вы несправедливы к себе. Возможно, в Лондоне при вашем нынешнем скромном образе жизни это и было бы так, но в Бате все почтут за честь иметь знакомство с сэром Уолтером Эллиотом и его семьей.

– Я, наверное, чересчур горда, чтобы воспользоваться случаем и насладиться тёплым приёмом, который настолько зависит от круга знакомств.

– Мне нравится ваше негодование, оно вполне естественно. Но вы здесь, в Бате, и нужно упрочить здесь свое положение, сделав это с достоинством и честью, какие подобают сэру Уолтеру Эллиоту. Вы говорите о гордости, меня тоже считают гордым, но я не хотел бы, чтоб было иначе. Если внимательно приглядеться, то при всех различиях у вашей гордости и у моей много общего. На одном, моя дорогая кузина, – он вдруг понизил голос, хотя в комнате никого не было, – на одном мы определенно сойдёмся. Мы сойдёмся на том, что любое новое знакомство вашего отца с равным или выше его по положению лицом поможет отвлечь его внимание от тех, кто ниже его.

При этих словах он выразительно посмотрел на стул, который совсем недавно занимала миссис Клей; этот взгляд достаточно красноречиво говорил о том, что он имел в виду. Хотя Энн не могла поверить в то, что оба они испытывают гордость одного и того же рода, ей было приятно осознать, что он тоже не любит миссис Клей. В душе она признавала, что его желание помочь ее отцу расширить в высшем свете круг знакомств более чем простительно, с учетом его стремления низвергнуть эту особу.

Глава 17

Пока сэр Уолтер и Элизабет с усердием занимались устройством своего благополучия на Лора Плейс, Энн решила возобновить знакомство совсем иного рода.

Она нанесла визит своей бывшей воспитательнице и от нее узнала, что в Бате сейчас находится её подруга, о которой она ничего не слышала со времени окончания пансиона. Та могла рассчитывать на внимание Энн по двум причинам – по прежней своей доброте и тяжелому нынешнему положению. Мисс Гамильтон, ставшая теперь миссис Смит, с большой теплотой отнеслась к Энн и поддержала её в тот тяжёлый жизненный период, когда дружеское участие наиболее необходимо. Поступив в пансион, Энн была глубоко несчастна. Она оплакивала смерть любимой матери, остро переживала разлуку с домом и страдала так, как только может страдать четырнадцатилетняя девочка-подросток с чувствительной и ранимой душой. Именно тогда мисс Гамильтон, которая была тремя годами старше ее, и которая из-за отсутствия близких родственников и своего крова задержалась в пансионе ещё на один год, проявила к ней доброту и старалась, как могла, облегчить её страдания. Энн не могла остаться к этому равнодушной.

Мисс Гамильтон вскоре покинула пансион, вышла замуж, как говорили, за человека состоятельного, и больше Энн ничего о ней не слышала. Вплоть до своего визита к воспитательнице, которая подробно поведала о несколько неожиданных обстоятельствах её жизни.

Она овдовела и была бедна. Её муж был расточителен, и после его смерти два года назад остались одни долги. Миссис Смит пришлось столкнуться с разного рода трудностями, и в довершение всех невзгод ее одолел ревматизм, который поразил в первую очередь ноги; она стала почти калекой. По этой причине она и приехала в Бат, поселилась в доме недалеко от горячих источников, вела очень скромный образ жизни, не имея средств даже нанять прислугу, и конечно, была лишена практически всякого общества.

Их общая знакомая была уверена в том, что миссис Смит будет рада её приходу, поэтому Энн, не теряя ни минуты, отправилась её навестить. Дома она ни словом не обмолвилась о том, куда она идет. Там её рассказ вряд ли мог вызвать должный интерес. Она только посоветовалась с леди Рассел, которая со вниманием отнеслась к чувствам Энн и была рада подвезти её к дому миссис Смит на Вестгейт Билдингз.

Визит был нанесён, знакомство восстановлено, а взаимный интерес вспыхнул с новой силой. Первые минуты встречи были для обеих несколько неловкими и волнительными. Прошло двенадцать лет с тех пор, как они расстались, и обе они за это время изменились до неузнаваемости. За двенадцать лет Энн из цветущей, молчаливой, ещё не сформировавшейся пятнадцатилетней девочки превратилась в элегантную, прелестную, хотя и не цветущую, женщину двадцати семи лет, уверенную в себе и с приятными мягкими манерами. За те же двенадцать лет привлекательная и стройная мисс Гамильтон, сознающая своё превосходство над Энн, стала бедной, слабой, беспомощной вдовой и воспринимала визит своей бывшей протеже как благодеяние. Однако после нескольких минут разговора чувство неловкости прошло, и обе женщины с жаром стали вспоминать о старых добрых временах.

Энн заново открыла в миссис Смит здравый смысл и приятные манеры, которые она собственно и ожидала в ней встретить, но была удивлена, обнаружив в подруге разговорчивость и бодрость духа. Ни расточительность и беззаботность прежней жизни (а она довольно долго жила в свете), ни ограниченность и невзгоды её теперешнего бытия, ни болезнь не сокрушили её и не ожесточили душу.

Во время второго визита она стала более откровенной, и удивление Энн возросло. Она и представить себе не могла более безрадостной ситуации. Миссис Смит любила мужа – и похоронила его. Она привыкла жить в достатке – богатство иссякло. У нее не было ребенка, который опять мог бы вернуть ей счастье и радость жизни; не было родственников, которые помогли бы уладить денежные дела; не было здоровья, чтобы наладить жизнь самой. Что касается жилья, то она занимала маленькую гостиную и темную комнату, служившую ей спальней, причем она не могла перейти из одного помещения в другое без посторонней помощи, а эту помощь могла ей оказать только единственная на весь дом служанка. Она никогда не покидала дома, за исключением тех случаев, когда ее возили к источникам. Тем не менее, у Энн были все основания считать, что большую часть времени миссис Смит деятельна и жизнерадостна, и лишь иногда у неё бывают минуты слабости и депрессии. Как такое может быть? Энн внимательно присматривалась к ней, долго наблюдала, размышляла и пришла, наконец, к выводу, что дело было не только в стойкости или в покорности судьбе. Смиренный дух может дать терпение, сильная воля – решимость, но здесь было что-то еще. Была та гибкость ума, та способность занять себя и забыть плохое ради хорошего, какой могла одарить только природа. Это был бесценный дар Божий, и в своей подруге Энн видела пример тому, как судьбы компенсировала такой способностью свои немилости.

Были моменты, когда, как признавалась миссис Смит, выдержка ей изменяла. Теперь она ужу не считала себя немощной калекой, но что было, когда она только приехала в Бат! Тогда она действительно была достойна жалости; она простудилась в пути и, едва успев найти себе жильё, снова оказалась прикованной к постели, страдая от сильных бесконечных болей. И все это случилось среди совершенно незнакомых ей людей, когда она не могла обходиться без сиделки, а её финансовое положение в тот момент не позволяло никаких незапланированных трат. Однако она выдержала все это и могла теперь с уверенностью сказать, что это пошло ей на пользу. Миссис Смит слишком многое повидала в жизни, чтобы ожидать от кого-либо бескорыстной или неожиданной помощи, но во время болезни поняла, что ее хозяйка дорожит своей репутацией и поможет ей, но больше всего ей повезло с сиделкой. Сестра хозяйки, жившая в их доме, присматривала за больными и как раз оказалась свободна, когда миссис Смит понадобилась помощь.

– Помимо того, что она очень заботливо ухаживала за мной, – сказала миссис Смит, – она стала мне бесценным другом. Как только я смогла шевелить руками, она научила меня вязать. Это оказалось так увлекательно! Она показала, как делать всякие маленькие сумочки для ниток, подушечки для иголок и разные прочие мелочи, благодаря чему, как вы можете заметить, я все время занята и могу заработать средства, чтобы помочь одной-двум бедным семьям по соседству. У сестры хозяйки много знакомств, среди тех, кто может заплатить за мои изделия, и она занимается их распространением. Она всегда умеет выбрать правильный момент, когда лучше всего обращаться к человеку с подобной просьбой. Она – кладезь благоразумия и наблюдательности, и это делает её прекрасной собеседницей в отличие от многих, кто получил «лучшее в мире образование» и не может рассказать ничего интересного. Назовите это сплетнями, если угодно, но, как только у сестры Рук появляется свободная минута и она может мне ее уделить, она приходит и рассказывает что-нибудь занимательное и полезное, что помогает лучше понять род людской. Приятно послушать о том, что творится в мире, и узнать о разных глупостях и пустяках, а для меня, живущей совсем одиноко, и такая беседа – праздник.

Энн совсем не хотелось портить ей удовольствие, и потому она сказала:

– В это нетрудно поверить. Женщины этой профессии имеют большой жизненный опыт, и, если они умны, то могут многое поведать. Они являются свидетельницами таких разных проявлений человеческой сущности! Не одни лишь её слабости известны им; ведь нередко обстоятельства бывают очень любопытными или трогательными. Перед их глазами проходят примеры горячей, бескорыстной любви, героизма, стойкости, терпения, примеры жертв и нравственных исканий, которые нас так облагораживают. Больничная палата нередко может заменить целые тома книг!

– Да, – нерешительно согласилась с ней миссис Смит, – возможно, так иногда и бывает, только боюсь, что её уроки по большей части более прозаичны. Конечно, человек в час испытаний может быть велик, но в больнице в основном сталкиваешься с проявлениями слабости, а не силы; скорее встретишь эгоизм и нетерпение, чем великодушие и стойкость. В мире так мало настоящей дружбы и, к сожалению, – с трепетом продолжала она, – так много людей, которые не задумываются над этим, пока не становится слишком поздно.

Энн поняла, какие несчастья привели её подругу к подобной мысли. Муж миссис Смит делал не то, что должен был бы делать; из-за него она общалась только с теми, кто заставил ее думать о жизни и людях хуже, чем они того заслуживали. Однако у миссис Смит такой порыв был лишь минутной слабостью. Вскоре она взяла себя в руки и произнесла совсем другим тоном:

– Правда, в ближайшем будущем миссис Рук вряд ли сможет поведать мне что-нибудь интересное или ободряющее. Сейчас она ухаживает только за миссис Уоллис с Мальборо Билдингз. Насколько я успела понять, это хорошенькая, пустая, расточительная светская дама, которая только и думает что о моде; и моей подруге не останется ничего другого, как описывать наряды да кружева. Я, впрочем, хотела бы использовать миссис Уоллис в своих интересах. Она сказочно богата, и я надеюсь ей сбыть некоторые из моих безделушек.

Энн успела несколько раз навестить подругу, прежде чем о её существовании стало известно на Кэмден Плейс. Наступил момент, когда Энн вынуждена была об этом рассказать. Сэр Уолтер, Элизабет и миссис Клей вернулись однажды утром с Лора Плейс с неожиданным приглашением от леди Дэлримпль на вечер того же дня, а Энн уже пообещала провести его на Вестгейт Билдингз. Она была уверена: их позвали только потому, что леди Дэлримпль из-за сильной простуды не могла выйти из дома и была рада воспользоваться родством, которое ей было навязано. Энн с явным удовольствием отказалась туда идти, ведь она «уже пообещала своей давней подруге по пансиону посвятить этот вечер ей». Отец и сестра не проявляли особого интереса к делам Энн, но всё же постарались выяснить у неё, что собой представляет эта подруга. Элизабет не скрывала презрения, а сэр Уолтер был полон сарказма:

– Вестгейт Билдингз! – воскликнул он. – И кого это мисс Энн Эллиот собирается там навестить? Некую миссис Смит, вдову. А кто был ее муж? Один из пяти тысяч мистеров Смитов, чью фамилию встречаешь на каждом углу. И чем же она так примечательна? Тем, что стара и нездорова. Честное слово, мисс Энн Эллиот, у вас на редкость странный вкус! Вас привлекает то, что у других людей вызывает отвращение – посредственное общество, убогие комнаты, спертый воздух. Но, как бы то ни было, ты могла бы отложить свой визит к этой женщине до завтра. Вряд ли она при смерти, и наверняка сможет прожить ещё один день. Сколько ей лет? Сорок?

– Нет, сэр, ей не исполнилось ещё и 31 года. Не думаю, однако, что могла бы отложить этот визит, поскольку это единственный вечер, когда мы обе свободны. Завтра она должна будет поехать на горячие ванны, а потом мы заняты до конца недели.

– А что думает об этом знакомстве леди Рассел? – осведомилась Элизабет.

– Она не видит в нём ничего предосудительного, – ответила Энн. – Даже наоборот: она его одобряет и часто подвозит меня в своей карете к дому миссис Смит.

– На Вестгейт Билдингз, должно быть, сильно изумились, когда на просторах этой улицы показалась карета, – заметил сэр Уолтер. – У вдовы сэра Генри Рассела, правда, нет славного герба, но всё же, у неё милый экипаж, и всем, без сомнения, хорошо известно, что им иногда пользуется мисс Эллиот. Господи! Вдова миссис Смит, снимающая комнаты на Вестгейт Билдингз! Без средств, на четвёртом десятке и в ком жизнь едва теплится! И только эту бедную вдову, ничем не примечательную миссис Смит мисс Энн Эллиот избрала себе в подруги и предпочла её своим родственникам, принадлежащим к одному из лучших аристократических семейств Англии и Ирландии! Миссис Смит, что за фамилия!

Здесь миссис Клей, которая присутствовала при этой сцене, почла за лучшее удалиться. Энн многое могла сказать, в том числе и в защиту своей подруги, но почтительность к отцу взяла свое. Она дала ему возможность вспомнить самому, что миссис Смит – не единственная в Бате вдова без средств, на четвёртом десятке и без благородной фамилии.

Энн сдержала своё обещание, данное подруге, все остальные отправились к леди Дэлримпль, и, конечно, на следующее утро она услышала о том, какой чудесный вечер они провели. На нем отсутствовала только Энн. Сэр Уолтер и Элизабет не только сами были в распоряжении её светлости, но и с радостью выполнили её просьбу и взяли на себя труд пригласить леди Рассел и мистера Эллиота. Чтобы попасть к леди Дэлримпль, мистер Эллиот ушел пораньше от полковника Уоллиса, а леди Рассел перепланировала все встречи. От неё Энн и узнала обо всех подробностях этого вечера. Особенно её заинтересовало то обстоятельство, что леди Рассел и мистер Эллиот много говорили о ней, сожалели по поводу ее отсутствия, но в то же время уважали за принятое решение. Её любезность и сочувствие по отношению к больной и небогатой подруге привели мистера Эллиота в полный восторг. Он считал Энн необычайной молодой особой, и ее манеры, ум и характер казались ему идеалом женской красоты. Он мог соперничать с леди Рассел в обсуждении её достоинств; и Энн никогда не узнала бы так много от своей подруги, не узнала бы о том, что её высоко ценит человек благоразумный, если бы леди Рассел не руководствовалась при этом некоторыми благими соображениями.

Леди Рассел теперь окончательно утвердилась в своем мнении относительно мистера Эллиота. Она была совершенно убеждена как в том, что он со временем предложит Энн руку и сердце, так и в том, что он является достойной парой. Она даже начала вести подсчеты, через сколько недель он сможет, наконец, расстаться со своим трауром, чтобы начать ухаживать за Энн. Леди Рассел не показывала подруге и половины свой уверенности, а лишь пространно говорила о том, что может случиться впоследствии; намекала на возможность привязанности со стороны мистера Эллиота, на желательность этого союза, если такая привязанность действительно будет иметь место и если другая сторона ответит взаимностью. Энн слушала, не перебивая, она лишь улыбалась, краснела и мягко качала головой.

– Ты же знаешь, я не занимаюсь устройством браков, – говорила леди Рассел, – ибо мне слишком хорошо известно о хрупкости всех наших расчетов и надежд. Я только хочу сказать, что если бы мистер Эллиот в скором времени начал за тобой ухаживать и ты была бы готова его ухаживания принять, то вы могли бы быть счастливы вместе. Это очень выгодный союз, всякий со мной в этом согласится; но я считаю, что он мог бы при этом быть и счастливым.

– Мистер Эллиот – чрезвычайно приятный молодой человек, я о нем очень высокого мнения, – сказала Энн, – но мы не подходим друг другу.

Леди Рассел оставила это замечание без ответа и только промолвила:

– Признаюсь, думать о тебе как о будущей хозяйке Киллинча, как о будущей леди Эллиот, которая займёт место своей покойной матери и унаследует все ее права и репутацию так же, как унаследовала её добродетели, было бы для меня наивысшим наслаждением. Ведь ты – точная копия своей матери, как внешне, так и по характеру; и если бы я могла увидеть, что ты владеешь тем же, чем и она – домом, именем, положением, правами, но пользуешься при этом ещё большим уважением, то я была бы счастлива до конца своих дней!

Энн пришлось отвернуться, встать со своего места, отойти к самому дальнему столу и склониться над ним, чтобы скрыть нахлынувшие чувства. В этот момент перед её глазами возникла волшебная картина. Стать тем, кем была её мать, получить столь дорогой ей титул «леди Эллиот», обосноваться в Киллинче и назвать его своим домом на веки вечные – эта мысль была так пленительна, что Энн не смогла её сразу отбросить. Леди Рассел не говорила более ни слова, не желая вмешиваться в естественный ход событий, надеясь, что мистер Эллиот всё скажет за себя сам. Короче говоря, она верила в то, во что не верила Энн. Тот же самый образ мистера Эллиота, который «всё скажет за себя сам», вернул Энн к действительности. Мечта стать хозяйкой Киллинча и леди Эллиот сразу перестала казаться очаровательной. Она никогда не согласится выйти за него. И причина была не только в том, что ее душа не лежала больше ни к одному мужчине, кроме одного-единственного; тщательно взвесив все «за» и «против», она решила не в пользу мистера Эллиота.

Хотя они были знакомы уже целый месяц, Энн не могла бы с уверенностью сказать, что изучила его характер. То, что он был благоразумен и приятен в общении, умел вести беседу, придерживался правильных взглядов и оценок, был принципиален – это не вызывало никаких сомнений. Он, безусловно, знал, что такое моральные обязательства, и Энн ни разу не видела, чтобы он явно нарушил какое-либо из них. Тем не менее, она бы побоялась поручиться за его поведение. Она сомневалась если не в его настоящем, то хотя бы в прошлом. Имена прежних знакомых, упомянутые им вскользь в разговорах, случайные замечания о прежних занятиях и интересах вызывали у Энн подозрения относительно того, какой образ жизни он вёл раньше. Она догадывалась о наличии у него дурных привычек – та воскресная прогулка явно была для него не исключением, а правилом; в его жизни был также период (и, возможно, довольно длительный), когда он относился ко всем серьёзным вопросам по меньшей мере беспечно. И, хотя за это время он мог совершенно исправиться, кто может сказать, что на самом деле чувствует умный, осторожный человек, достаточно зрелый для того, чтобы оценить благородство души? Можно ли быть уверенным в том, что его помыслы чисты?

Мистер Эллиот был рассудителен, сдержан, элегантен, – но он не был открыт. Он никогда не проявлял сильных эмоций, никогда не испытывал негодования или восхищения по отношению к поступкам других. В глазах Энн это было существенным недостатком. Она никак не могла избавиться от своего первого впечатления о нём. Она ставила честность, искренность и открытость превыше всего.

Ее по-прежнему пленяли пылкость и горячность. Она чувствовала, что скорее доверится тем, кто иногда может сказать лишнее слово, чем тем, кто никогда не теряет головы и очень осмотрителен в речах.

Мистер Эллиот был слишком мил со всеми. Как бы сильно ни разнились между собой обитатели дома на Кэмден Плейс, они все приходили от него в восторг. Он был слишком терпелив и слишком ровно общался со всеми. Он довольно откровенно беседовал с Энн о миссис Клей; казалось, он отчётливо представлял себе и презирал её планы и намерения и. Однако миссис Клей тоже считала его крайне приятным молодым человеком.

Леди Рассел видела либо меньше, либо больше, чем её юная подруга, поскольку она не видела никаких причин для недоверия. Она представить себе не могла более совершенного мужчину, нежели мистер Эллиот; к тому же, её самой сокровенной мечтой было увидеть, как осенью он поведёт её любимицу Энн к алтарю церкви в Киллинче.

Глава 18

Было начало февраля, и Энн, которая к этому времени пробыла в Бате уже месяц, с нетерпением ожидала новостей из Апперкросса и Лайма. От Мэри уже три недели не было никаких известий. Энн знала только о том, что Генриетта вернулась домой и что Луиза, хоть и считалось, что она быстро поправляется, по-прежнему находится в Лайме. Но как-то вечером, когда Энн в который раз сидела, поглощенная мыслями об Апперкроссе, ей принесли письмо. Это было письмо от Мэри, более длинное, чем обычно, и, к большому удивлению и радости Энн, его принесли от адмирала Крофта и его супруги.

Крофты приехали в Бат! Новость заинтересовала Энн. К этим людям она испытывала симпатию.

– В чём дело? – воскликнул сэр Уолтер. – Крофты в Бате? Крофты, которые арендуют Киллинч-Холл? Что они привезли тебе?

– Письмо из Апперкросса.

– О, эти письма – удобная вещь! Это ключ, которым можно открыть любую дверь; это гарантия знакомства. Правда, я в любом случае посетил бы адмирала Крота, ведь он снимает у нас дом. Но Энн уже не слушала отца. Она углубилась в чтение письма, которое Мэри начала писать несколько дней назад.

«1 февраля

Моя дорогая Энн,

Я не приношу никаких извинений за свое молчание, потому что знаю, как мало думают люди о письмах в таком городе, как Бат. Ты, наверное, слишком счастлива там, чтобы думать об Апперкроссе, где редко случается что-нибудь интересное. Мы очень скучно провели Рождество, мистер и миссис Масгроув за время каникул не дали ни одного обеда. Хейтеров, разумеется, я к категории гостей не отношу. Однако, рождественские каникулы наконец закончились. По-моему, никогда ещё у детей не было таких длинных каникул. У меня, во всяком случае, таких не было точно. Вчера из нашего дома уехали все, за исключением маленьких Харвилей. Ты будешь удивлена, узнав, что они до сих пор еще гостят у нас. Миссис

Харвиль – странная мать, если она на такое длительное время может расстаться со своими детьми. Я этого не понимаю. На мой взгляд, этих детей нельзя назвать прелестными, но миссис Масгроув, кажется, любит их так же, как своих внуков, если даже не больше. Какая отвратительная у нас стояла погода! В Бате с его прекрасными мостовыми это, наверное, не чувствовалось, а за городом это сплошное бедствие. Со второй недели января у нас не было никаких гостей, за исключением Чарльза Хейтера, которого мы у себя видели чаще, чем бы того хотели. Между нами говоря, очень жаль, что Генриетта не осталась в Лайме вместе с Луизой – это хотя бы на некоторое время избавило её от его общества. Сегодня в Лайм отправился экипаж, который завтра привезет Луизу и Харвилей. Однако на обед по случаю их приезда нас пригласили только послезавтра – миссис Масгроув очень боится, что Луиза слишком устанет после поездки. По-моему, это маловероятно, если учесть, какой за ней в дороге будет уход; мне же было бы более удобно отобедать у них завтра. Я рада, что ты находишь мистера Эллиота таким милым. Я бы тоже хотела с ним познакомиться, но мне, как всегда, не везёт – я всё время оказываюсь в стороне, когда происходит что-нибудь интересное в нашей семье, обо мне всегда вспоминают в последнюю очередь. Как удивительно долго гостит миссис Клей у Элизабет! Она когда-нибудь собирается уезжать? Но, возможно, если она и освободит комнату, то нас все равно не пригласят. Напиши мне, что ты думаешь по этому поводу, Я не жду, что вы пригласите меня вместе с детьми. Я могу их оставить на месяц– полтора в Главном Доме. Я только что узнала, что Крофты в самом скором времени едут в Бат – у адмирала, видимо, подагра. Чарльз услышал об этом случайно – они не сочли возможным хотя бы поставить меня об этом в известность или спросить, не нужно ли мне что-нибудь вам передать. Их вообще вряд ли можно назвать хорошими соседями. Мы их совсем не видим, и это явный пример их невнимательного отношения к нам. Чарльз тоже передает тебе привет. Твоя любящая сестра

Мэри М.

С сожалением должна тебе сообщить, что я не совсем здорова. Джемима только что сообщила мне, что, как ей сказал мясник, в округе сейчас все болеют ангиной. Должно быть, я тоже подхватила эту болезнь, а мои болезни, как ты знаешь, всегда протекают хуже, чем у остальных».

Так заканчивалась первое письмо. Спустя некоторое время Мэри написала второе письмо, которое вложила в тот же конверт.

«Я оставила конверт незапечатанным с тем, чтобы потом написать тебе, как Луиза перенесла поездку, и теперь я этому очень рада, так как теперь есть, что добавить к первому письму. Прежде всего, я получила вчера от миссис Крофт записку с предложением передать тебе всё, что нужно – очень милая и доброжелательная записка, адресованная лично мне, то есть все, как и должно быть. Поэтому теперь я имею возможность написать тебе письмо любой длины, по своему усмотрению. Адмирал, видимо, не очень серьезно болен, и я искренне надеюсь, что его поездка в Бат оправдает себя. Я же буду с нетерпением ожидать их возвращения. Нам будет очень не хватать таких милых соседей. Но теперь о Луизе. Хочу сообщить тебе совершенно потрясающую новость. Луиза и Харвили приехали во вторник, добрались они благополучно. Вечером мы зашли к ним, чтобы узнать, как себя чувствует Луиза, и были несколько удивлены, не увидев среди гостей капитана Бенвика, так как он был приглашен вместе с Харвилями. И как ты думаешь, чем объяснялось его отсутствие? Ни более ни менее, как тем, что он влюблен в Луизу и не осмеливается появляться в Апперкроссе, пока не получит ответа от мистера Масгроува. Он и Луиза договорились обо всём еще до того, как она уехала. Он написал письмо её отцу и передал его через капитана Харвиля. Честное слово, все именно так и было. Ты изумлена? Я была бы по крайней мере удивлена, если бы ты сказала, что догадывалась о таком исходе событий. Я, например, об этом и подумать не могла. Миссис Масгроув клянётся, что ничего не знала. Все мы, однако, очень рады за Луизу. Хотя капитан Бенвик и не может сравниться с капитаном Вентворфом, он бесспорно лучше, чем Чарльз Хейтер. Мистер Масгроув дал своё согласие, и сегодня все ожидают приезда капитана Бенвика. Миссис Харвиль утверждает, что ее муж очень переживает за судьбу своей бедной сестры, но, тем не менее, оба они безумно любят Луизу. Мы с миссис Харвиль считаем, что мы любим Луизу даже сильнее после того, как поставили её на ноги. Чарльза мучит вопрос о том, как отреагирует на это известие капитан Вентворф, но, если ты помнишь, я всегда сомневалась в том, что он любит Луизу. Я не видела этому никаких подтверждений. Кстати, теперь совершенно ясно, что капитан Бенвик вовсе не является твоим поклонником. До сих пор не могу понять, как Чарльзу могла придти в голову такая нелепая мысль. Надеюсь, теперь он чаще будет меня слушать. Конечно, для Луизы Масгроув это не очень удачная партия, но это в тысячу раз лучше, чем породниться с семьей Хейтеров».

Мэри могла не сомневаться в том, какое впечатление произведёт её письмо на Энн. Ни разу в своей жизни она не была так изумлена. Капитан Бенвик и Луиза Масгроув! Это была слишком хорошая новость, чтобы она сразу могла в неё поверить. Только ценой неимоверных усилий Энн удалось сохранить невозмутимый вид и ответить на обычные в таких случаях вопросы. К счастью для нее, их было не много. Сэр Уолтер только желал знать, сколько лошадей у Крофтов, и не планировали ли они остановиться в той части Бата, где ему и мисс Эллиот было бы удобно их навестить; остальные новости его мало интересовали.

– Как поживает Мэри? – спросила Элизабет, но, не дав Энн времени ответить, тут же поинтересовалась, почему Крофты решили приехать в Бат.

– Они приезжают из-за адмирала. Полагают, у него подагра.

– Подагра и немощность! – воскликнул сэр Уолтер. – Бедный старый джентльмен!

– А у них есть в Бате знакомые? – спросила Элизабет.

– Не знаю. Но, если принять во внимание возраст и профессию адмирала Крофта, осмелюсь предположить, у него немало связей в этом городе.

– Подозреваю, что адмирал Крофт будет лучше известен в Бате как арендатор Киллинч-Холла, – холодно заметил сэр Уолтер. – Элизабет, как ты думаешь, мы можем представить его на Лора Плейс?

– Думаю, что нет. Поскольку мы приходимся родственниками леди Дэлримпль, мы должны быть крайне осторожны в выборе знакомств, чтобы не попасть в неловкое положение в случае, если она такое знакомство не одобрит. Если бы леди Дэлримпль не была нашей кузиной, тогда это не имело бы никакого значения. Поэтому пусть уж лучше Крофты вращаются в своём кругу. Здесь по улицам гуляет несколько мужчин странного вида, которые, как мне сказали, моряки. Крофты могут общаться с ними.

Вот и все, что заинтересовало сэра Уолтера и Элизабет в этом письме. Миссис Клей проявила несколько больше вежливости и внимания: она расспросила Энн о том, как поживает миссис Чарльз Масгроув и её славные дети, и Энн, наконец, оставили в покое.

У себя в комнате она попыталась осмыслить то, что только что прочла. Не удивительно, что Чарльз гадает, что чувствует сейчас капитан Вентворф. Возможно, он ушёл с поля боя, отказался от Луизы, перестал её любить или понял, что никогда не любил. Она совершенно не допускала мысли о том, что такую дружбу, какая была у него и капитана Бенвика, может омрачить предательство или какой-нибудь низкий поступок.

Капитан Бенвик и Луиза Масгроув! Живая и веселая болтушка Луиза Масгроув, и серьёзный, всегда задумчивый, начитанный капитан Бенвик – каждый из них казался полной противоположностью другого. Трудно представить себе более несходные характеры. Так в чем же дело? Ответ напрашивался сам собой. Все дело в обстоятельствах. Волей случая они вынуждены были провести вместе несколько недель, в тесном семейном кругу. После отъезда Генриетты они уже, видимо, попали в зависимость друг от друга, и Луиза, которая только-только начала оправляться после болезни, своим положением привлекала внимание и сочувствие, а капитан Бенвик не был безутешен. Энн подозревала об этом и раньше; поэтому весь ход событий подтверждал не теории Мэри, а скорее ее собственное предположение о том, что капитан Бенвик испытывает определённую нежность и к ней. Она была не склонна искать в этом удовлетворения своему тщеславию. Она была убеждена, что такие же эмоции у него вызвала бы любая симпатичная молодая женщина, умеющая слушать и сострадать. У него было нежное сердце, которое обязательно должно было кого-нибудь любить.

Энн не видела никаких препятствий для их счастья. Луиза любила море и моряков, а этого было достаточно для начала; со временем они будут больше походить друг на друга. Он станет более жизнерадостным, а она научится любить Скотта и лорда Байрона. Хотя, наверное, она их уже полюбила; они, безусловно, и сошлись на почве поэзии. Представить Луизу Масгроув влюблённой в литературу было довольно сложно, но Энн не сомневалась, что все произошло именно так. Несчастный случай в Лайме так же сильно, видимо, отразился на ее здоровье, нервах, характере, как и на ее судьбе.

В конце концов, Энн пришла к выводу, что если женщина, которая так ценила достоинства капитана Вентворфа, могла предпочесть другого, то не стоит этому слишком долго удивляться; а если капитан Вентворф при этом не потерял друга, то тогда вообще не о чем сожалеть. Но не сожаление заставило сердце Энн учащённо биться, и не оно вызвало румянец на её щеках, когда она подумала о том, что капитан Вентворф теперь свободен и не связан никакими обязательствами. Энн было стыдно дать этому чувству название. Это была радость, бессознательная радость!

Энн горела желанием увидеться с Крофтами, но при встрече оказалось, что они ещё ничего не слышали о последних событиях. Имена капитана Бенвика и Луизы Масгроув не вызвали на их лицах ни тени улыбки.

Крофты остановились в доме на Гей-стрит, к большому удовольствию сэра Уолтера. Ему было не стыдно признать такое знакомство. На самом же деле, он говорил и думал об адмирале гораздо больше, чем адмирал говорил и думал о нём.

У Крофтов в Бате оказалось немало знакомых, и в своих контактах с Эллиотами они ограничились простым соблюдением приличий, не испытывая при этом ни малейшего удовольствия. В городе они не отказались от своей провинциальной привычки всюду появляться вместе. По причине подагры адмиралу было предписано много ходить, и миссис Крофт была готова полностью разделить его судьбу и ходить вместе с ним всю жизнь, если это приносило ему облегчение. Энн встречала их везде, куда бы ни пошла. Почти каждое утро леди Рассел брала её с собой на прогулку, и всякий раз, когда Энн думала об этой супружеской паре, она неизменно встречала её. Зная об их чувствах друг к другу, она видела в том пример настоящего семейного счастья. Энн любила за ними наблюдать и представлять, что она понимает, о чём они говорят, шествуя по улице с видом счастливой независимости. С тем же чувством Энн смотрела, как адмирал обменивался крепким рукопожатием со старым знакомым, как непринуждённо они общаются с моряками, причём миссис Крофт выглядит при этом не менее умной и увлечённой, чем стоящие возле неё офицеры.

Энн проводила с леди Рассел слишком много времени, чтобы иметь возможность гулять по улицам в одиночку. Но однажды утром, через неделю после приезда четы Крофтов, сложилось так, что Энн было удобно покинуть свою подругу, вернее, её карету в нижней части города, и на Кэмден Плейс её пришлось возвращаться одной. И вдруг, когда Энн шла по Милсом-стрит, к большой своей радости, она заметила адмирала. Он стоял в одиночестве перед витриной магазина гравюр и эстампов, заложив руки за спину, и с самым серьёзным видом разглядывал одну из картин. Он не только не обратил внимания на Энн, но ей даже пришлось тронуть его за рукав и окликнуть, прежде чем адмирал заметил ее. Тогда он обратился к ней со свойственным ему добродушием:

– А, это вы? Спасибо, спасибо. Вы поступили как настоящий друг. А то я стою здесь, заглядевшись на одну картину. Никогда не могу пройти спокойно мимо этого магазина. Вы только посмотрите, какая лодка! Вы когда-нибудь видели подобную? Ну и странные ребята эти художники, если они думают, что кто-нибудь рискнёт выйти в море на такой бесформенной старой посудине! А между тем в ней сидят два господина, которые чувствуют там себя как дома и спокойно разглядывают окружающие их скалы, как будто они не перевернуться в следующий момент. А уж это, несомненно, случится. И где только построили такую скорлупку? – сказал он и от души рассмеялся. – Я бы не отважился пересечь в ней даже пруд. А куда же вы держите курс? Могу я пойти с вами? Может быть, вам нужна моя помощь?

– Нет, благодарю вас, – ответила Энн, – но вы можете доставить мне удовольствие, если составите компанию и немного прогуляетесь со мной, пока наши пути не разойдутся. Я направляюсь домой.

– С превеликим удовольствием, и даже провожу до дома. Да, да, мы с вами совершим неплохую прогулку, и по дороге я вам кое-что расскажу. Возьмите меня под руку, вот так. Я чувствую себя крайне неудобно, если на мою руку не опирается дама. Боже, что за лодка! – воскликнул он, бросая прощальный взгляд на гравюру, когда они с Энн тронулись в путь.

– Сэр, вы, кажется, хотели мне что-то рассказать?

– Да, я сейчас так и сделаю, но обождите минутку. Вот идёт один из моих друзей, капитан Бригден; я только поздороваюсь, когда мы поравняемся с ним. Я не буду останавливаться. Добрый день! Бригден привык видеть меня только с женой. У неё, бедняжки, неприятности с ногой – на одной из пяток образовался волдырь величиной с трёхшиллинговую монету. Если вы посмотрите на другую сторону улицы, то увидите адмирала Бранда и его брата. Оба очень неприятные люди! Я рад, что они идут не по нашей стороне. Софи терпеть их не может. Они однажды сыграли надо мною злую шутку – увели моих лучших матросов. Как-нибудь я расскажу вам эту историю. Вот идет старый сэр Арчибальд Дрю и его внук. Смотрите, он заметил нас, шлёт воздушный поцелуй, принимает вас за мою жену. Для этого юноши слишком рано наступил мир. Бедный сэр Арчибальд! Как вам нравится Бат, мисс Эллиот? Нам здесь очень хорошо. Мы всегда можем встретить кого-нибудь из старых знакомых; утром ими заполнены все улицы Бата, есть с кем переброситься словечком. А потом мы уходим домой, уединяемся от всех в своих комнатах, садимся в кресла и чувствуем себя не хуже, чем в Киллинче или когда-то в Норт-Ярмуте или в Диле. Нам очень нравятся наши комнаты, они напоминают нам те, что мы снимали в Норт-Ярмуте; ветер точно также заглядывает во все щели.

Когда они прошли еще немного, Энн опять попыталась узнать, что же он хотел ей сообщить. Сначала она надеялась, что он удовлетворит её любопытство в конце Милсом-стрит, но ей пришлось подождать, поскольку адмирал решил не начинать разговор, пока они не окажутся на более широком и тихом Бельмонте. Поскольку она была не миссис Крофт, то позволила ему поступать по-своему. Как только они вышли на Бельмонт, адмирал заговорил:

– Ну, а теперь я расскажу вам нечто совершенно удивительное. Но сначала подскажите мне имя той молодой леди, судьба которой нас так сильно волновала. Та мисс Масгроув, с которой случилась вся эта история. Все время забываю, как ее зовут. Энн было стыдно признаться, что она с первых слов поняла, о ком идёт речь, но теперь она спокойно могла произнести имя Луизы.

– Да, да, мисс Луиза Масгроув, так её зовут. Жаль, что у молодых девушек так много разных имён; если бы их всех звали одинаково, например, Софи, я бы никогда не запутался. Так вот, мы были совершенно уверены, что эта мисс Луиза выйдет замуж за Фредерика. Он много недель ухаживал за ней. Единственное, что вызывало у нас удивление, так это почему они тянут со свадьбой. Но потом произошло это трагическое происшествие в Лайме, и стало ясно, что теперь им точно придется подождать, пока Луиза окончательно не придет в себя. Но даже тогда их поведение казалось очень странным. Вместо того, чтобы остаться в Лайме, Фредерик отправился в Плимут, а потом уехал навестить Эдварда. Когда мы вернулись из Майнхема, он уже уехал к Эдварду; там он находится и по сей день. Мы не видели его с ноября. Даже Софи не могла ничего понять. Но вдруг дело приняло совсем неожиданный оборот, так как эта молодая леди, эта самая мисс Масгроув, вместо того, чтобы выйти за Фредерика, обручилась с Джеймсом Бенвиком. Вы знакомы с Джеймсом Бенвиком?

– Немного.

– Так вот, она собирается выйти за него замуж. Вполне возможно, что они уже поженились, так как нет никаких причин затягивать с этим делом.

– По-моему, капитан Бенвик – очень приятный молодой человек, и у него отличная репутация, – сказала Энн.

– Да, да, о Джеймсе Бенвике нельзя сказать ни одного дурного слова. Правда, он только капитан третьего ранга, его назначили прошлым летом, и сейчас не лучшие времена для продвижения по службе, но это единственный его недостаток. Замечательный, добрый молодой человек, уверяю вас; к тому же отличный офицер, ревностно относящийся к своим обязанностям, хотя его излишне мягкие манеры могут ввести вас в заблуждение.

– В этом вы, сэр, ошибаетесь. Я всегда чувствовала, что за его мягкостью скрывается несгибаемая воля и энергия. От этого его манеры мне нравились ещё больше, и я уверена, все находят его очень милым.

– Что ж, говорят, лучше женщин судей нет. Но для меня капитан Бенвик чересчур мягковат, и, хотя мы с Софи можем быть пристрастны, нам больше по душе манеры Фредерика.

Энн попалась. Она хотела только опровергнуть слишком распространённое мнение о том, что сила духа и нежность несовместимы в одном человеке, а вовсе не стремилась выдавать его манеры за образец. После небольшого колебания она уже была готова сказать, что не собиралась никоим образом сравнивать манеры двух друзей, как адмирал её перебил:

– То, что я сообщил вам, абсолютно достоверно, это не слухи. Мы узнали обо всём от самого Фредерика. Софи получила вчера от него письмо, где он пишет, что узнал обо всем от Харвиля, который находится сейчас прямо в центре событий, в Апперкроссе. Я полагаю, все они сейчас там.

Энн не могла упустить представившуюся возможность, поэтому она сказала:

– Адмирал, надеюсь, в письме капитана Вентворфа нет ничего, что бы встревожило вас и миссис Крофт. Действительно, осенью прошлого года всем нам казалось, что между ним и Луизой что-то есть; но со временем, полагаю, их чувства друг к другу угасли. Хочется верить, что капитан не производит впечатления человека, с которым обошлись несправедливо.

– О, совсем нет, в письме нет ни одной жалобы, ни одного крепкого словца. Энн с трудом смогла сдержать смех.

– Нет, Фредерик не тот человек, чтобы сетовать на судьбу и плакаться; он для этого слишком мужествен. Если девушке больше нравится другой, значит, так тому и быть.

– Безусловно, но я имела в виду несколько иное. Не показалось ли вам по характеру и тону письма, что капитан Вентворф считает себя обиженным своим другом, хотя прямо об этом в письме может быть ни слова? Было бы жаль, если бы обстоятельство подобного рода разрушило такую дружбу, какая сложилась у него и капитана Бенвика.

– Да, да, я понял, что вы хотите сказать. Но в письме нет никаких тому свидетельств, нет ни одного замечания в адрес капитана Бенвика. По тому, как он пишет, нельзя даже предположить, что он сам имел раньше виды на эту мисс (господи, как же всё-таки её зовут?). Он великодушно выражает надежду на то, что они будут счастливы вместе, и, как мне кажется, он не испытывает и тени обиды.

Энн не передалась та уверенность, какую адмирал хотел вложить в свои слова, но вести дальнейшие расспросы было бесполезно. Поэтому она ограничилась обычными в таких случаях вежливыми замечаниями, а адмирал стоял на своём:

– Бедный Фредерик! Теперь ему придется начинать все сначала. Я думаю, нам нужно уговорить его приехать в Бат. Софи должна написать ему письмо и пригласить к нам. В Бате немало очень симпатичных девушек. Было бы бессмысленно возвращаться сейчас в Апперкросс, поскольку другая мисс Масгроув уже, по-моему, занята своим кузеном, молодым пастором. Поэтому согласитесь со мной, мисс Эллиот, нам лучше пригласить его в Бат.

Глава 19

Пока адмирал Крофт прогуливался с Энн и говорил о своём желании пригласить капитана Вентворфа в Бат, сам капитан как раз туда и направлялся. Он прибыл в город ещё до того, как миссис Крофт успела написать ему письмо; и когда Энн в следующий раз отправилась на прогулку, то встретила его.

Мистер Эллиот сопровождал двух своих кузин и миссис Клей. Они были на Милсом-стрит, когда начался дождь, не очень сильный, но достаточный для того, чтобы дамам захотелось от него укрыться, а мисс Эллиот захотелось отправиться домой в экипаже леди Дэлримпль, который виднелся невдалеке. Поэтому она, Энн и миссис Клей зашли в ближайший магазин, а мистер Эллиот пошёл к леди Дэлримпль с просьбой о помощи. Вскоре он вернулся и сообщил об успешном завершении переговоров – леди Дэлримпль будет счастлива отвезти их домой, и через несколько минут её экипаж подъедет к магазину.

В экипаже её светлости (это было ландо) с комфортом могли разместиться только четыре человека. Вместе с леди Дэлримпль была её дочь, мисс Картерет, а потому было бессмысленно рассчитывать, что там поместятся все три обитательницы Кэмден Плейс. Не было никаких сомнений в том, что в экипаже поедет мисс Эллиот. Кто бы ни испытывал неудобство, но только не она. Однако потребовалось немало времени, чтобы решить, кто же поедет вместе с ней. Дождь был пустяком, и Энн была только рада прогуляться с мистером Эллиотом. Но для миссис Клей дождь тоже оказался пустяком; к тому, же её ботинки гораздо прочнее, чем у мисс Энн. Короче говоря, из-за своей вежливости она хотела пройтись с мистером Эллиотом ничуть не меньше Энн. Обе дамы были так непреклонны в своём великодушии, что остальные были вынуждены вмешаться и принять решение за них. Мисс Эллиот утверждала, что миссис Клей и так уже подхватила простуду, а мистер Эллиот заявил, что у кузины Энн самые прочные ботинки.

На этом основании и было решено, что в ландо поедет миссис Клей, все с этим согласились, и как раз в этот момент Энн, сидевшая около окна, увидела, как по улице идёт не кто иной, как капитан Вентворф.

Никто не заметил, как она вздрогнула от неожиданности, но сама она в тот момент сочла себя самым глупым и простодушным существом на свете. Несколько минут Энн была в полном замешательстве и ничего перед собой не видела; когда же привела свои чувства в порядок, то обнаружила, что все остальные по-прежнему находятся в ожидании леди Дэлримпль, а всегда готовый услужить мистер Эллиот собирался отправиться на Юнион-стрит по поручению миссис Клей.

Энн вдруг захотелось подойти к входной двери: ей надо было только посмотреть, не кончился ли дождь. Разве могла она подозревать себя в том, что ей хотелось это сделать по каким-то иным соображениям? Капитан Вентворф, должно быть, уже давно скрылся из вида. Она встала со своего места, намереваясь идти; ведь не должна же одна ее половина всегда быть умнее другой и не должна подозревать другую во всех смертных грехах. Однако ей тотчас же пришлось сесть обратно, так как дверь вдруг распахнулась, и в магазин вошёл сам капитан Вентворф в окружении нескольких мужчин и женщин, видимо, его знакомых, которых он встретил на Милсом-стрит. Было совершенно очевидно, что он так поражен и так смущён встречей с ней, как никогда прежде; он даже покраснел. Энн обнаружила, что впервые после возобновления их знакомства она лучше его контролирует свои эмоции. Она заметила его раньше, поэтому у неё была возможность подготовиться и побороть слепящую и всепоглощающую растерянность, свойственную первым минутам нежданной встречи. Но все же, в ее сердце царило смятение, боль, безотчетная радость, в общем, нечто среднее между удовольствием и мукой.

Он поприветствовал ее и тут же отошел. По его поведению можно было понять, что он смущён. Он не был ни приветлив, ни холоден с ней, ой был просто смущён.

Однако некоторое время спустя он опять подошёл к ней и завязал беседу. Они задавали друг другу вопросы, ответы на которые на самом деле их мало интересовали, да и вряд ли они их вообще слышали. Энн не переставала при этом чувствовать, что капитан Вентворф не так уверен в себе, как прежде. Ведь они часто были вынуждены бывать в обществе друг друга и потому взяли себе за правило в разговоре держаться с напускным безразличием и спокойствием. Но сейчас это у него никак не получалось. Время ли изменило его, или Луиза, но с ним явно что-то произошло. Он выглядел очень хорошо, каких-либо признаков физической или душевной болезни не наблюдалось. Он говорил и об Апперкроссе, и о Масгроувах, и даже – Луизе, причём при упоминании её имени на его лице мелькнуло даже некоторое лукавство; но это был непривычный капитан Вентворф – смущённый, неуверенный в себе и не способный даже скрыть это.

Реакция Элизабет не удивила Энн, но сильно опечалила; Она поняла, что сестра не хочет его признавать. Она отметила про себя, что он видел Элизабет, она видела его, оба друг друга прекрасно узнали. Она была убеждена в том, что капитан Вентворф готов признать это знакомство и ждет того же от сестры, но с болью в сердце увидела, как Элизабет с показной холодностью отвернулась от него.

Экипаж леди Дэлримпль, по поводу которого Элизабет уже начала проявлять беспокойство, наконец, приехал. Об этом возвестил вошедший слуга. На улице опять начал накрапывать дождь; и поднявшаяся суматоха, а также громкие разговоры должны были объяснить всем посетителям магазина, что леди Дэлримпль собирается отвезти мисс Эллиот в своей карете домой. Наконец, мисс Эллиот и её подруга в сопровождении слуги, ибо кузен к тому времени ещё не вернулся, вышли из магазина, и капитан Вентворф, проследив за ними взглядом, опять повернулся к Энн. Скорее по его виду, чем по словам, она поняла, что он предлагает проводить её к экипажу.

– Я вам очень благодарна, – сказала она, – но я не еду вместе с ними. В экипаже не хватило мест. К тому же, я люблю ходить пешком.

– Но ведь идёт дождь!

– Он только моросит. Для меня это сущий пустяк. Помолчав немного, он сказал:

– Я приехал в Бат только вчера, но уже успел запастись всеми необходимыми здесь вещами (он показал на свой новый зонт). Мне бы хотелось, чтобы вы воспользовались им, если всё-таки решите пойти пешком, хотя, с моей точки зрения, было бы разумнее позволить мне найти портшез.

Она высказала ему свою признательность за проявленную заботу, но от всех услуг отказалась, повторяя, что дождь почти перестал. Потом добавила:

– Я только поджидаю мистера Эллиота. Он будет здесь с минуты на минуту.

Не успела она произнести эти слова, как в магазин вошёл мистер Эллиот. Капитан Вентворф прекрасно его узнал. Именно этот человек стоял тогда на ступеньках в Лайме и с восхищением следил за Энн; но теперь его манеры и поведение стали другими – он стал пользоваться правами близкого родственника и друга. Мистер Эллиот стремительно направился прямо к Энн и, как казалось, больше ни о ком не думал и никого не замечал. Он извинился за то, что заставил себя ждать; был озабочен только тем, как, не теряя ни минуты, увести её домой, пока дождь не усилился; и в следующий момент он взял Энн под руку и направился к выходу. Энн успела только бросить капитану Вентворфу «Прощайте!» – и смущенный нежный взгляд.

Как только они скрылись из виду, дамы из компании капитана Вентворфа принялись их обсуждать.

– Мистер Эллиот, как я заметила, не совсем равнодушен к своей кузине.

– Да, в этом нет сомнений. Можно легко предположить, что произойдет потом. Он неразлучен со своей семьей, не оставляет их ни на час. Какой он всё-таки красавец!

– Да, и мисс Аткинсон, которая обедала однажды с ним у Уоллисов, говорит, что никогда не видела человека приятней.

– Она очень мила, эта Энн Эллиот. Хотя все считают иначе, но должна признаться, мне она нравится больше, чем её сестра.

– Мне тоже.

– И мне. Но все мужчины сходят с ума по мисс Эллиот. Энн для них слишком утончённа.

Энн была бы очень признательна кузену, если бы он всю дорогу шёл рядом с ней, не произнеся ни слова. Никогда ещё ей не было так тягостно слушать его речи, хотя он был верх заботливости и внимания и выбирал для разговоров темы, всегда интересовавшие ее. Он не уставал раздавать справедливые и горячие похвалы леди Рассел; очень остро нападал на миссис Клей. Но Энн в тот момент могла думать только о капитане Вентворфе. Она никак не могла разобраться в его чувствах, понять, действительно ли он испытывал сейчас разочарование или нет, и пока она не найдёт для себя ответы на эти вопросы, не будет ей покоя.

Она надеялась, что со временем к ней придет благоразумие и мудрость, но, увы! Она вынуждена была признать, что пока ещё этого не произошло.

Ее интересовал и другой вопрос: как долго он собирается пробыть в Бате. Он не упоминал об этом в беседе с ней, а может, она просто об этом забыла.

Возможно, он был в городе только проездом; но более вероятным казалось предположение о том, что он приехал сюда надолго. В этом случае, поскольку все в Бате все равно рано или поздно встречались, леди Рассел когда-нибудь и где-нибудь его обязательно увидит. Узнает ли она его? Как это случится?

Она уже была вынуждена рассказать леди Рассел о том, что Луиза Масгроув выходит замуж за капитана Бенвика, и ей стоило большого труда вынести удивление подруги. Теперь же, если она вдруг случайно окажется в компании с капитаном Вентворфом, незнание всей ситуации может только лишь усилить ее предубеждённость.

На следующий день Энн со своей подругой отправилась на прогулку, и первое время она беспрестанно оглядывалась с опаской по сторонам, но капитана Вентворфа нигде не было видно. Лишь когда они дошли до Палтни-стрит, Энн ещё издалека заметила его на противоположной стороне улицы. Вокруг него было много людей, немало из них шли в одном с ним направлении, но его нельзя было, ни с кем спутать. Энн невольно взглянула на леди Рассел. Она прекрасно осознавала, что вряд ли, в отличие от нее, подруга могла заметить его на таком большом расстоянии, это станет возможным, только когда они поравняются. Однако время от времени Энн всё же поглядывала на неё с беспокойством. Когда же, по расчётам Энн, капитан Вентворф должен был попасть в поле зрения ее подруги, она (не осмеливаясь поднять больше глаза, ибо лицо могло её выдать) почувствовала, что леди Рассел внимательно смотрит в его сторону. Энн не глядя, могла себе представить, как изумилась леди Рассел при виде капитана Вентворфа, как трудно ей отвести от него взгляд, как удивляется она тому, что восемь с половиной лет утомительных плаваний в дальних странах не лишили его привлекательности.

Наконец, леди Рассел отвела глаза. «Интересно, что она сейчас о нём скажет?» – подумала Энн.

– Ты, наверное, хочешь узнать, куда я так долго смотрела, – сказала она. – Я пыталась отыскать портьеры, о которых мне вчера говорили леди Алисия и миссис Фрэнклэнд. Они утверждали, что именно на этой стороне улицы и именно в этой её части в одном из домов они видели портьеры, красивее которых в Бате нет. Но они не могли припомнить номер дома, поэтому я попыталась найти их сама, но здесь ничто не подпадает под это описание.

Энн вздохнула, покраснела и улыбнулась, чувствуя жалость и презрение то ли к своей подруге, то ли к себе. Больше всего она досадовала на то, что из-за излишней внимательности и предусмотрительности по отношению к леди Рассел она упустила момент и не увидела, заметил ли их капитан Вентворф.

После этого эпизода прошло несколько дней. Однако, ничего не изменилось. Театр или залы, где капитан Вентворф вероятнее всего проводил время, были недостаточно хороши для Эллиотов, находивших развлечение в утомительных званых приёмах, на которые их стали приглашать всё чаще и чаще. Энн, уставшая от однообразия и отсутствия новостей и уверенная в своих силах, поскольку они не подвергались больше испытанию, с нетерпением ожидала концерта. Этот концерт устраивался для одной особы, которой покровительствовала леди Дэлримпль. Конечно, они не могли на него не пойти; к тому же, концерт обещал быть интересным, а капитан Вентворф очень любил музыку. Энн была бы счастлива, если смогла бы ещё раз поговорить с ним хоть несколько минут; она даже была полна решимости заговорить с ним первой, если представится подобная возможность. Элизабет отвернулась от него, леди Рассел не заметила. Эти обстоятельства ещё больше укрепили Энн в принятом решении. Она считала, что обязана уделить ему внимание.

Прежде Энн пообещала миссис Смит провести этот вечер с ней, поэтому пришлось забежать к ней на минутку и извиниться, а также дать слово придти на следующий день. Миссис Смит восприняла это известие со свойственным ей великодушием.

– Конечно, поезжайте на этот концерт, – сказала она, – только пообещайте рассказать мне потом, как всё прошло. Кстати, кто будет в числе гостей?

Энн перечислила всех приглашенных. Миссис Смит выслушала её молча, но когда Энн собиралась уже уходить, заметила шутливым и одновременно серьёзным тоном:

– От всего сердца желаю вам приятно провести вечер. Но завтра обязательно сдержите своё слово и приходите ко мне, а то, у меня появилось предчувствие, что не много у нас с вами осталось встреч.

Энн была встревожена и смущена этими словами. Постояв минуту в нерешительности, она была вынуждена, к своему большому облегчению, поспешно выйти из комнаты.

Глава 20

Сэр Уолтер, две его дочери и миссис Клей приехали на концерт раньше всех, и, так как нужно было еще подождать леди Дэлримпль, они решили расположиться возле одного из каминов в восьмиугольной зале. Но не успели они сесть, как открылась дверь, и вошёл капитан Вентворф. Он был совершенно один. Энн находилась к нему ближе всех и, несколько опередив его, заговорила первой.

Он, видимо, собирался только поклониться и пройти мимо, но её приветливое «Добрый вечер, как поживаете?» заставило его переменить решение. Он остановился рядом и тоже начал о чем-то расспрашивать ее, нисколько не теряясь в присутствии ее грозных отца и сестры. То, что они находились у Энн за спиной, придавало ей силы, она не видела выражения их лиц и считала, что в силах справиться со всем, что задумала и что было с ее точки зрения единственно правильным решением.

Она беседовала с капитаном Вентворфом, как вдруг случайно уловила шепот отца и сестры. Слов она не разобрала, но быстро догадалась, о чем шла речь. Увидев сдержанный поклон капитана Вентворфа, она поняла, что её отец всё-таки решил признать факт их знакомства. Краем глаза Энн также заметила, что Элизабет сделала даже книксен. Хоть это и было сделано с опозданием и неохотой, все же это было лучше, чем ничего, и настроение у Энн заметно улучшилось.

После обмена замечаниями о погоде, Бате и концерте Энн и капитан Вентворф, казалось, исчерпали темы для разговора, их беседа начала сходить на нет. Энн полагала, что он вот-вот от неё отойдёт, но он не уходил и даже вроде бы, не торопился ее покинуть. Наконец, как бы собравшись с силами, он с легкой улыбкой сказал:

– Я практически не видел вас с того самого дня в Лайме. Боюсь, для вас те события были слишком большим потрясением.

Энн заверила его, что это не так.

– Это был тяжелый час, тяжелый день! – заметил он и прикрыл глаза рукой, как будто это воспоминание все еще было для него слишком мучительным; но в следующую минуту опять улыбнулся и продолжал:

– Однако этот ужасный день имел совершенно неожиданные последствия. Когда вы сообразили, что за врачом лучше всего отправить Бенвика, то вряд ли догадывались о том, что он более всех заинтересован в выздоровлении Луизы.

– Конечно, я и предположить такого не могла. Но хочется надеяться, что они будут счастливы вместе. У них обоих очень благородный характер.

– Да, – согласился он, избегая при этом смотреть ей в глаза, – но этим, по-моему, их схожесть и исчерпывается. Всем сердцем я желаю им счастья и с радостью отмечаю любое благоприятное для них обстоятельство. Дома они не встретили никаких трудностей, никаких задержек, никакого противодействия, никаких капризов. Масгроувы верны себе и ведут себя самым достойным и благородным образом, для них нет ничего главнее благополучия дочери. Всё это говорит о возможности их счастья, даже больше, пожалуй, чем…

Он внезапно замолчал. Казалось, он вдруг о чём-то вспомнил, и на его лице появилось выражение, заставившее Энн покраснеть и потупить свой взор. Но он откашлялся и продолжал:

– Должен признаться, что действительно замечаю между ними большое различие, причём в вещах не менее важных, чем характер. Луиза Масгроув – очень милая, приятная девушка, не лишенная рассудительности, но капитан Бенвик представляет собой нечто большее. Он умный, начитанный человек, и я был немало удивлен, узнав о его любви к Луизе. Одно дело, если бы это был жест признательности с его стороны, если бы он полюбил её только за то, что она отдала предпочтение ему. Но у меня нет никаких оснований так считать. Создается впечатление, что как раз, наоборот, с его стороны это чувство возникло совершенно непроизвольно. Вот это меня и удивляет. Такой человек, как он! В его положении, с истерзанным, почти разбитым сердцем! Фанни Харвиль была незаурядной женщиной, и его любовь к ней была настоящей. Мужчина не может забыть такую женщину, не может излечиться от такой любви, он не должен, он не может…

Но, то ли осознав, что его друг все-таки излечился, то ли по какой-то иной причине, он не стал продолжать дальше свою мысль, а Энн, несмотря на взволнованность, с какой он произнёс последние фразы, несмотря на почти беспрерывный шум голосов и хлопанье дверей, различала каждое его слово и была потрясена, обрадована, смущена. Ей нельзя было самой углубляться в этот разговор, но после небольшой паузы, чувствуя потребность что-нибудь сказать и не желая совсем менять тему, она спросила:

– Вы, должно быть, долго пробыли в Лайме?

– Около двух недель. Я не мог уехать, пока не удостоверился, что с Луизой всё будет в порядке. Я слишком виноват в несчастье, чтобы сразу обо всем забыть и успокоиться. Виноват я, и только я один. Она не была бы так настойчива, если бы я не проявил слабость. Окрестности Лайма изумительно красивы. Я очень много бродил, ездил верхом, и чем дольше я на них смотрел, тем больше восхищался ими.

– Как бы мне хотелось вновь побывать в Лайме!

– Неужели? Я и не предполагал, что у вас может возникнуть такое желание после того, как вы стали свидетельницей тех ужасных событий. Пережитые вами страдания, нервное напряжение, душевная боль – я бы подумал, что, покидая Лайм, вы должны были испытывать к нему только отвращение.

– Последние несколько часов действительно были очень мучительны и тягостны, – ответила Энн, – но когда боль проходит, воспоминания о ней тоже бывают прекрасны. Ведь мы не меньше любим места, где нам довелось страдать, если, конечно, там были не одни только страдания. В Лайме я провела немало приятных минут. Мы были обеспокоены и встревожены лишь в последние из проведённых там часов, а до этого я видела так много нового и увлекательного! Я так мало путешествовала в своей жизни, что любое новое место представляет для меня интерес, а Лайм по-настоящему красив. Поэтому в целом, – сказала Энн, и у нее на щеках появился легкий румянец, – о Лайме у меня остались самые приятные воспоминания.

Когда она замолчала, опять открылась дверь, и появились те, кого они давно ждали. «Леди Дэлримпль! Леди Дэлримпль!», – раздались радостные возгласы, и со всей энергичностью, сопоставимой только с изяществом манер, сэр Уолтер и две его дамы поспешили навстречу. Леди Дэлримпль и мисс Картерет в сопровождении мистера Эллиота и полковника Уоллиса, которым посчастливилось прибыть в ту же самую секунду, прошествовали в залу. Остальные к ним присоединились, и в составе этой группы невольно оказалась Энн. Она была разлучена с капитаном Вентворфом. Их интересная, даже чересчур интересная беседа была на время прервана, но это наказание было ничтожным за то счастье, что подарил ей этот разговор. За последние десять минут она узнала о чувствах капитана Вентворфа к Луизе и вообще о его чувствах куда больше, чем рисовала себе в самых смелых мечтах, и Энн, хотя и была взволнована, с воодушевлением предалась исполнению обязательных светских приличий. Она со всеми была весела и приветлива; а то, что она только что услышала от капитана Вентворфа, вызывало у неё желание быть обходительной и дружелюбной со всеми и испытывать жалость к тем, кто был менее её счастлив.

Однако её радость несколько померкла, когда, освободившись от увлекшей ее толпы и желая продолжить разговор с капитаном Вентворфом, она обнаружила, что он уже ушёл. Энн только успела заметить, как он направился в залу, где должен был состояться концерт, и почувствовала на мгновение сожаление. Но ведь они встретятся вновь. Он будет искать ее и найдет задолго до конца вечера, а сейчас было даже лучше, что они расстались. Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями.

Между тем, приехала леди Рассел. Вся компания была в сборе, и теперь оставалось только торжественно пройти в залу, показав себя во всём великолепии и блеске, привлекая как можно больше взглядов, вызывая как можно больше разговоров и потревожив как можно большее число гостей.

Как же счастливы были Элизабет и Энн Эллиот, когда они входили в залу! Элизабет, которая шла под руку с мисс Картерет и упиралась взглядом в широкую спину вдовствующей виконтессы Дэлримпль, о большем счастье и не мечтала. А Энн… впрочем, было бы оскорбительно сравнивать чувства двух сестёр: причина счастья одной крылась в тщеславии и себялюбии, другой – в сердечной привязанности.

Энн не видела ничего, не замечала даже великолепия концертной залы. Она была поглощена своим счастьем. Её глаза сияли, а щёки покрыл румянец, но Энн не подозревала об этом. По пути к своему месту она думала только о последних минутах, и ее мысли вновь и вновь возвращались к разговору с капитаном Вентворфом. Темы, которые он выбирал для беседы, выражение лица и ещё в большей степени его поведение и взгляд допускали только одно объяснение. Его мнение о Луизе Масгроув, которым он так стремился с ней поделиться; удивление по поводу поступков капитана Бенвика, высказывания о первой сильной любви; то, как он начинал и не заканчивал фразы, как избегал смотреть в глаза, а потом вдруг бросал более чем выразительные взгляды – все, все говорило о том, что его сердце опять возвращается к ней. В нем больше не было гнева и презрения – они уступили место не просто дружескому уважению, а прежней нежности, именно прежней нежности. Иного объяснения произошедшей в нем перемене найти она не могла. Он любит ее.

Такие мысли и предположения будоражили воображение Энн. Она прошла через залу, не замечая ничего вокруг себя и даже не пытаясь найти в толпе капитана Вентворфа. Когда же все, наконец, расселись по своим местам, Энн рассеянно огляделась по сторонам в надежде увидеть его где-нибудь поблизости, но безуспешно; и так как уже начинался концерт, она решила пока довольствоваться более скромным счастьем.

Их компанию разделили и разместили на двух скамьях; Энн была среди тех, кто сидел впереди. Мистер Эллиот с помощью своего друга полковника Уоллиса устроил всё так, что оказался на скамье с ней рядом. Мисс Эллиот была на вершине блаженства, сидя в окружении своих кузин и пользуясь особым вниманием полковника Уоллиса.

Энн была в таком душевном состоянии, которое как нельзя более подходило для такого вечера: всё нежное находило отклик в её душе, веселье завораживало, а скучное было не в тягость. Никогда ещё не испытывала она большего удовольствия от концерта, во всяком случае от первого его отделения. Но ближе к концу была исполнена песня на итальянском языке, и Энн пришлось по просьбе мистера Эллиота пояснить ему слова этой песни. Перед ними лежала программа концерта.

– Это, – сказала Энн, – лишь приблизительный смысл, или скорее значение слов, поскольку вряд ли нужно говорить о смысле в итальянской любовной песне. Я стараюсь только дать приблизительное толкование текста, ведь я не очень хорошо знаю итальянский.

– Да, да, я вижу, что вы не очень хорошо его знаете. Вы только и можете, что с листа перевести эти запутанные итальянские фразы на понятный и изящный английский. Вам больше не стоит ничего говорить о своем незнании предмета, вы только что это полностью подтвердили.

– Не буду оспаривать ваши столь любезные высказывания и отдам дань вашей учтивости, но не хотела бы я попасть на суд настоящему знатоку.

– Я имею честь бывать на Кэмден Плейс довольно часто и уже успел узнать кое-что о характере мисс Энн Эллиот. Я считаю, что она слишком скромна, чтобы сознавать хотя бы половину своих совершенств.

– Как вам не стыдно! Вы откровенно льстите мне… Но я совсем забыла, что у нас дальше, – промолвила она, углубляясь в изучение программки.

– Возможно, я, – продолжал мистер Эллиот, понизив голос, – гораздо лучше знаком с вашим характером, чем вы склонны предположить.

– Неужели? Как же это возможно? Вы могли узнать меня только после моего приезда в Бат, если, конечно, до того не узнали обо мне из разговоров моих близких.

– Я был наслышан о вас задолго до того, как вы приехали в Бат. Мне описывали вас те, кто очень близко был с вами знаком. Ваша внешность, ваш нрав, манеры, достоинства – обо всём мне было известно.

Мистеру Эллиоту удалось разжечь тот интерес, на который он и рассчитывал. Никто не может устоять от соблазна узнать такую тайну. Какие-то неизвестные лица много лет назад беседовали о вас с человеком, с которым сами вы познакомились лишь недавно – разве можно побороть в себе желание узнать все подробности? И Энн сгорала от любопытства. Она принялась расспрашивать мистера Эллиота, но тщетными были её попытки. Он с наслаждением выслушал её вопросы, но ни на один из них не дал ответа. Нет, нет, когда-нибудь он и расскажет, но только не сейчас. Сейчас он не будет называть ни одного имени, но может заверить ее, что все было именно так, как он сказал. Много лет назад ему так описали её, что, услышав о её совершенствах, он проникся желанием с ней познакомиться.

Энн приходило на ум имя только одного человека, который мог бы много лет назад говорить о ней с такой пристрастностью. Мистер Вентворф из Монкфорда, брат капитана Вентворфа. Он, возможно, был знаком с мистером Эллиотом, но уточнить своё предположение Энн не решилась.

– Имя Энн Эллиот, – продолжал мистер Эллиот, – очень долго пленяло мое воображение, и если бы я смел, я бы пожелал, чтобы это имя никогда не изменилось.

Именно такими, как показалось Энн, были его слова, но в этот момент её внимание привлек разговор прямо у неё за спиной, по сравнению с которым все остальное было мало существенным. Разговаривали ее отец и леди Дэлримпль.

– Хорош собою, очень хорош, – говорил сэр Уолтер.

– Действительно прекрасный молодой человек, – соглашалась леди Дэлримпль. – Редко встретишь в Бате такое лицо. Наверное, ирландец.

– К сожалению, нет. Я немного с ним знаком. Просто раскланиваемся иногда. Вентворф, капитан Вентворф, морской офицер. Его сестра замужем за Крофтом, который снимает у меня поместье в Сомерсетшире.

Прежде чем сэр Уолтер успел произнести эти слова, взгляд Энн отыскал среди группы стоящих невдалеке мужчин капитана Вентворфа. Когда она посмотрела, то, как ей показалось, он только что отвёл от неё взгляд. Она опоздала буквально на секунду, и сколько она ни наблюдала за ним, он так и не посмотрел больше в её сторону. Однако концерт продолжался, и Энн пришлось опять сосредоточить своё внимание на оркестре и смотреть прямо перед собой.

Когда же она смогла опять взглянуть туда, где только что стоял капитан Вентворф, его там уже не оказалось. Даже если бы он и захотел, он не смог бы близко подойти к ней, так как рядом не было свободного места. Но она охотно поймала бы его взгляд.

К тому же речи мистера Эллиота встревожили ее. У нее не было больше никакого желания говорить с ним. Ей было даже неприятно оттого, что он сидел так близко.

Первое отделение концерта подошло к концу, и теперь Энн могла надеяться на изменения в лучшую сторону. Действительно, в перерыве многие из гостей решили отправиться на поиски чая. Энн была одной из немногих, кто остался на своих местах. В числе этих немногих, правда, была и леди Рассел; зато Энн удалось избавиться от общества мистера Эллиота. И она, каковы бы ни были её опасения относительно леди Рассел, не собиралась уклониться от беседы с капитаном Вентворфом, представься ей такая возможность. По лицу леди Рассел она догадывалась, что та его уже заметила.

Однако капитан Вентворф не появлялся. Иногда Энн казалось, что она различает вдалеке его фигуру среди толпы, но он так и не подошёл. Перерыв закончился, не принеся ничего нового. Гости стали возвращаться в залу и занимать свои места; им предстоял ещё один час музыки, который сулил кому удовольствие, а кому – наказание, кому – восхищение, а кому – приступ зевоты. Для Энн же это было главным образом время волнений. Она не могла спокойно уйти с концерта, не увидевшись ещё раз с капитаном Вентворфом, не обменявшись с ним хотя бы одним дружеским взглядом.

По ходу того, как все рассаживались по скамьям, произошли некоторые благоприятные для Энн изменения. Полковник Уоллис опять отказался от своего места, а мистера Эллиота пригласили сесть рядом с собой Элизабет и мисс Картерет; он не смог отказаться от столь любезного приглашения. Путём других перестановок и благодаря некоторым собственным усилиям Энн оказалась гораздо ближе к концу скамьи, рядом с проходом, где к ней можно было подойти. При этом Энн не могла не сравнить себя с мисс Лароль, с неподражаемой мисс Лароль, но всё же продолжала следовать её примеру, сначала, правда, с тем же результатом; однако еще до конца концерта ей удалось занять место на самом краю скамьи.

Именно в это время появился капитан Вентворф – она заметила его неподалеку. Он тоже увидел ее, но казался мрачным и нерешительным и только спустя некоторое время медленно приблизился к ней и заговорил. Энн поняла, что что-то произошло. В этом не было сомнений. Произошедшая с ним перемена была слишком разительной. Но в чем же дело? Она подумала о своем отце, о леди Рассел. Может быть, причина кроется в их неприязненных взглядах? Капитан Вентворф начал говорить о концерте, но говорил он мрачно, как капитан Вентворф времен Апперкросса. Он был разочарован, ожидал более выразительного пения и, наконец, признался, что не будет огорчен, если концерт завершится тотчас. Энн бросилась на защиту исполнителей, одновременно принимая в расчет и его чувства, и сделала это так мило, что лицо его просветлело, а губы дрогнули в улыбке. Они проговорили еще несколько минут, его настроение продолжало улучшаться, и он даже начал посматривать, нет ли где рядом с ней свободного места на скамье, как вдруг кто-то тронул Энн за плечо. Она обернулась – это был мистер Эллиот. Он просит у не прощения, но вновь вынужден прибегнуть к её помощи, так как нужно перевести слова еще одной итальянской песни. Мисс Картерет хотелось иметь представление, о чём в ней идет речь. Энн не могла отказать, но никогда еще вежливость не давалась ей с таким трудом.

Хотя Энн и старалась, как могла сократить объяснения, все же на них ушло несколько минут. Когда же она, наконец, освободилась от мистера Эллиота и смогла повернуться к капитану Вентворфу, тот уже сдержанно, но довольно поспешно прощался с ней. Он должен пожелать ей приятного продолжения вечера. Ему же нужно как можно скорее вернуться домой.

– Разве эта песня не стоит того, чтобы остаться? – спросила Энн, пораженная внезапно мелькнувшей догадкой.

– Нет, – решительно ответил он. – Мне здесь незачем оставаться долее. И он стремительно направился к выходу.

Ревность к мистеру Эллиоту! Иного объяснения придумать она не могла. Капитан Вентворф ревнует её к мистеру Эллиоту! Могла ли она поверить в это неделю назад, даже три часа назад? На мгновение радость охватила все ее существо. Но, увы, за этим последовали совсем другие мысли. Как дать ему понять, что ревность его беспочвенна? Как, при неблагоприятной нынешней ситуации, мог он узнать о её подлинных чувствах? Для Энн было мучением думать о тех знаках внимания, которые оказывал ей мистер Эллиот. Вред, который они нанесли, был неизмерим.

Глава 21

На следующее утро Энн с удовольствием вспомнила о данном накануне обещании навестить миссис Смит; это давало ей повод уйти из дома до того, как там вероятнее всего мог появиться мистер Эллиот. Избежать встречи с ним было для Энн самой главной задачей.

Энн была настроена очень доброжелательно по отношению к нему. Несмотря на доставляемые его ухаживаниями неприятности, она испытывала к нему признательность и уважение, быть может, даже сострадание. Она не могла не думать о странных обстоятельствах, сопутствующих их знакомству, о том, что он должен был бы пробудить в ней интерес своими чувствами, своим положением и давней симпатией. Всё это казалось очень необычным, льстило ей, но, в то же время, не могло не быть мучительно. Тут было о чём сожалеть. Кто знает, что бы она чувствовала к нему, не будь капитана Вентворфа; но было бессмысленно задаваться этим вопросом, поскольку капитан Вентворф всё-таки был, и, чем бы ни закончилась нынешняя неопределённость, она всегда будет любить его. Их союз, полагала она, не мог бы отвратить ее от других мужчин сильнее, чем их окончательная разлука.

Никогда ещё улицы Бата не видели более вдохновенных размышлений о бескорыстной любви и бесконечной верности, чем те, какие сопровождали Энн в дороге от Кэмден Плейс до Вестгейт Билдингз. Они, казалось, витали в воздухе, очищая его и наполняя ароматом любви.

Энн была уверена в тёплом приёме, но её подруга, видимо, в этот раз была особенно признательна ей за визит. Она, похоже, не надеялась увидеть её этим утром, хотя Энн и обещала к ней прийти.

Она тут же потребовала от Энн подробного отчёта о вчерашнем концерте. Воспоминания Энн о вечере были достаточно приятными, поэтому она оживилась и с воодушевлением принялась за рассказ. Однако того, что она смогла рассказать, было слишком мало для человека, который присутствовал на концерте, и недостаточно для такой любознательной слушательницы, как миссис Смит, которая уже знала от прачки и одного из слуг гораздо больше об успехе вечера, чем могла о том поведать Энн. Теперь миссис Смит безуспешно пыталась разузнать у неё все подробности относительно тех, кто присутствовал на концерте. Миссис Смит знала понаслышке всех самых влиятельных или знаменитых людей Бата.

– Маленькие Дюраны наверняка были там, – сказала она, – и слушали музыку разинув рты, как желторотые птенцы в ожидании корма. Они не пропускают ни одного концерта.

– Да, они были. Сама я их, правда, не видела, но слышала от мистера Эллиота, что они были в зале.

– А Ибботсоны тоже пришли? Две новые красотки с высоким ирландским офицером, который, как говорят, ухаживает за одной из них?

– Не могу поручиться, но, по-моему, их не было.

– А старая леди Мэри Маклин? Да зачем же я спрашиваю! Она, насколько я знаю, никогда не пропускает таких вечеров, и вы должны были ее видеть. Она должна была вращаться в вашем кругу. Ведь вы были на концерте с леди Дэлримпль и сидели, конечно, в самых первых рядах рядом с оркестром.

– Нет, именно этого я и боялась. Для меня это было бы неприятным во всех отношениях. Но, к счастью, леди Дэлримпль не любит сидеть в первых рядах, и нас посадили на очень удобные места, где хорошо было всё слышно. Правда, видно оттуда было немногое.

– О, я уверена, вы видели всё, что нужно. Даже среди толпы можно чувствовать себя по-домашнему уютно и весело, ведь вы пришли своей большой компанией, и вам ничего больше не было нужно.

– Но мне следовало больше смотреть по сторонам, – заметила Энн, сознавая, что на самом деле по сторонам она смотрела предостаточно, правда, не всегда объект внимания был в пределах видимости.

– Нет-нет, у вас было занятие поинтереснее этого. Можете ничего не говорить, но по вашим глазам я вижу, как замечательно для вас прошел этот вечер. Я прекрасно понимаю, что вчера вы все время наслаждались приятными звуками – если не музыкой, так беседой.

Энн чуть улыбнулась и сказала:

– Это тоже видно по моим глазам?

– Да, ваше лицо подтверждает, что весь вечер вы провели в обществе человека, лучше и важнее которого для вас нет в целом мире.

Энн зарделась от смущения. Она не могла произнести ни слова.

– И поскольку это так, – после небольшой паузы продолжала миссис Смит, – надеюсь, вы понимаете, сколь высоко ценю я ваш сегодняшний приход. Действительно, очень мило с вашей стороны, что вы пришли и сидите здесь со мной, имея возможность провести время в куда более приятной компании.

Энн уже не слышала речей подруги. Она не могла никак оправиться от охвативших ее смущения и изумления, которые были вызваны необыкновенной проницательностью миссис Смит. Энн не могла только понять, как ей стало известно о капитане Вентворфе. После ещё одной паузы миссис Смит поинтересовалась:

– Скажите, а знает ли мистер Эллиот о том, что мы дружны? Знает ли он, что я нахожусь в Бате?

– Мистер Эллиот? – с удивлением переспросила Энн.

Через мгновение она поняла свою ошибку и, вновь обретя уверенность и чувство безопасности, спросила:

– Так вы знакомы с мистером Эллиотом?

– Я очень хорошо была с ним знакома, – непривычно серьёзно ответила миссис Смит, – но наши отношения прервались. Прошло много лет с тех пор, как мы виделись в последний раз.

– Я ничего об этом не знала. Вы никогда не упоминали об этом раньше, иначе бы я с превеликим удовольствием поговорила с ним о вас.

– По правде говоря, – к миссис Смит вернулась обычная ее жизнерадостность, – именно об этом я и хотела бы вас попросить. Мне необходимо, чтобы вы использовали своё влияние на него. Он может оказать мне крайне важную услугу, и если вы, милая мисс Эллиот, будете так добры, что попросите его об этом, то вам он не сможет отказать.

– Я была бы чрезвычайно рада вам помочь. Надеюсь, вы не сомневаетесь в моей готовности оказать вам любую услугу, – ответила Энн. – Но, боюсь, вы несколько преувеличиваете степень моего влияния на мистера Эллиота. Я всего лишь его родственница; если есть что-нибудь, о чём могла бы попросить мистера Эллиота его кузина, то вы, не колеблясь, можете прибегнуть к моей помощи.

Миссис Смит бросила на нее испытующий взгляд, а затем, улыбнувшись, сказала:

– Выходит, я несколько поторопилась. Прошу меня извинить. Мне нужно было подождать, пока об этом не будет объявлено официально. Но теперь, дорогая мисс Эллиот, поскольку мы с вами дружим давно, хотя бы намекните мне, когда на эту тему можно с вами поговорить. Могу ли я к концу следующей недели быть уверена, что все улажено и мне можно начинать строить свои корыстные планы на счастье мистера Эллиота?

– Нет, – ответила Энн, – ни на следующей неделе, ни когда-либо ещё. Уверяю вас, ничего из того, о чём вы думаете, не может быть улажено никогда! Я не собираюсь выходить замуж за мистера Эллиота. Мне бы только хотелось знать, откуда такое предположение.

Миссис Смит опять серьезно посмотрела на нее улыбнулась, покачала головой и воскликнула:

– Ах, как бы я желала вас понять! Как бы мне хотелось узнать, что у вас на душе! Я уверена, вы не будете жестокой, когда придёт время. Сперва мы, женщины, говорим, что нам никто не нужен и что любой мужчина получит отказ. Но это лишь до тех пор, пока нам не сделали предложения. Зачем же вам быть жестокой? Позвольте мне выступить перед вами адвокатом моего друга, нет, моего бывшего друга. Можно ли ожидать более удачной партии? Найдёте ли вы более приятного и воспитанного человека? Позвольте мне порекомендовать вам мистера Эллиота. Я уверена, вы слышали о нем только хорошее от полковника Уоллиса, а кто же его знает лучше полковника Уоллиса?

– Милая миссис Смит, со дня смерти жены мистера Эллиота прошло чуть более полугода.

Он не может ни за кем ухаживать, это было бы неприлично.

– Ах, если это единственное ваше возражение, – заметила лукаво миссис Смит, – тогда я спокойна за судьбу мистера Эллиота. Только не забудьте про меня, когда выйдете за него замуж. Скажите тогда мистеру Эллиоту, что я ваша подруга, и ему не составит труда выполнить мою просьбу. При нынешних же обстоятельствах, при таком количестве различных дел и занятий он постарается от неё уклониться. Это вполне естественно, так поступили бы 99 человек из 100. Конечно, он может и не догадываться о важности этого дела для меня. Милая мисс Эллиот, я надеюсь, я верю, что вы будете очень счастливы. В мистере Эллиоте достаточно ума, чтобы оценить такую женщину, как вы. Ваше семейное счастье не будет разрушено, как моё. Вы можете спокойно положиться на мистера Эллиота во всех практических делах. Он никогда не собьется с истинного пути, никогда не поддастся на лживые уговоры, ведущие к погибели.

– Да, я легко могу согласиться с тем, что все это относится к моему кузену. Он спокоен и решителен, не склонен поддаваться опасным влияниям. Я отношусь к нему с большим уважением, и пока я не могу сказать о нем ни одного дурного слова. Но я его ещё слишком мало знаю, и у меня сложилось впечатление, что он не из тех, с кем можно установить близкие отношения в короткий срок. Неужели для вас мое мнение о нем и то, как спокойно я о нём рассуждаю, не является достаточным доказательством моего равнодушия к нему? Поверьте мне, это действительно так. И если он когда-нибудь посватается ко мне, в чем я очень сильно сомневаюсь, то я отвечу ему отказом. Уверяю вас, если я получила удовольствие от вчерашнего концерта, то мистер Эллиот к этому никоим образом не причастен. Это совсем не мистер Эллиот…

Она вовремя остановилась и покраснела, сожалея, что и так много пришлось рассказать, но меньшее вряд ли устроило миссис Смит. Она не смогла бы так скоро поверить в безнадёжное положение мистера Эллиота, если бы ей не намекнули на наличие другого кандидата. Она сразу же уверовала в этот вариант и, казалось, более ни о чём не догадывалась. Чтобы избежать дальнейших расспросов, Энн поинтересовалась у миссис Смит, с чего она решила, что Энн собирается выходить замуж за мистера Эллиота, что натолкнуло ее на эту мысль или от кого она могла об этом узнать.

– Пожалуйста, расскажите мне, когда эта мысль впервые пришла вам в голову.

– Я догадывалась об этом давно, когда только узнала о том, как много времени вы проводите вместе, и когда поняла, как мечтают о том ваши родственники и друзья. Можете быть уверены, все ваши знакомые и не предполагают иного исхода. Но впервые я услышала об этом всего два дня назад.

– И об этом действительно говорили?

– Вы заметили женщину, которая открыла вам вчера дверь?

– Нет. Разве это была не миссис Спид и не горничная? Я никого не заметила.

– Это была моя подруга миссис Рук, сестра Рук, которой, кстати, было очень любопытно посмотреть на вас. Она была счастлива, когда ей вчера предоставилась такая возможность. Она только в воскресенье вернулась из Мальборо Билдингз, и именно она сообщила мне новость о том, что вы выходите замуж за мистера Эллиота. Она сама слышала об этом от миссис Уоллис, а это, как мне кажется, источник, заслуживающий доверия. В понедельник вечером сестра Рук подарила мне целый час и подробно рассказала всю историю.

– Всю историю! – со смехом повторила Энн. – Вряд ли ей удалось сочинить длинную историю на основе столь малочисленных и непроверенных слухов.

Миссис Смит промолчала.

– Но, хотя информация о моих претензиях на мистера Эллиота оказалось ложной, я буду чрезвычайно рада сделать для вас всё, что в моих силах. Должна ли я сообщить ему, что вы в Бате? Может, ему нужно что-нибудь передать?

– Нет, очень вам благодарна, но ничего не нужно. Под влиянием момента и не разобравшись в ситуации, я бы, может, и посвятила вас в некоторые обстоятельства, но не сейчас. Большое вам спасибо, но ни о чем не надо беспокоиться.

– Мне показалось, вы говорили о том, что многие годы были знакомы с мистером Эллиотом?

– Да.

– Ещё до его женитьбы?

– Да, он еще не был женат, когда мы познакомились.

– И вы были хорошо знакомы?

– Очень хорошо.

– Вот как! Тогда расскажите мне, пожалуйста, о том, каким он был в ранней юности. Был ли он абсолютно таким же, как сейчас?

– Последние три года я не видела мистера Эллиота, – ответила миссис Смит таким тоном, что вести дальнейшие расспросы было невозможно. Энн почувствовала, что от этого её любопытство только возросло. Несколько секунд обе женщины хранили молчание. Миссис Смит была задумчива; но потом вдруг воскликнула с присущей ей сердечностью:

– Дорогая моя Эллиот! Я должна попросить у вас прощения за то, что так кратко отвечала на ваши вопросы. Но меня терзали сомнения, и я никак не могла определиться, стоит ли мне рассказывать вам все или нет. Я долго размышляла над тем, как мне поступить, ведь нужно было учесть многие обстоятельства. Люди не должны быть навязчивы, не должны вмешиваться в чужие дела и приносить друг другу горе. Даже видимость семейного союза стоит того, чтобы её сохранить, на чём бы этот союз ни строился. Тем не менее, я решилась и, как мне кажется, поступаю правильно. Я считаю, вас нужно познакомить с подлинным характером мистера Эллиота. Хотя я убедилась в том, что сейчас вы ни в коей мере не намерены выходить за него замуж, кто знает, что может случиться в следующий момент. Когда-нибудь ваше отношение может перемениться. Поэтому я собираюсь открыть вам правду о нём сейчас, пока вы ещё беспристрастны.

Мистер Эллиот – человек без чести и совести, жестокий, недоверчивый, способный на интриги. Он думает только о себе; чтобы отстоять свои интересы или свободу, он готов на любую низость, любое предательство, если только оно не угрожает ему самому. Он совершенно бессердечен к другим людям. Тех, кого сам он довёл до полного краха, он бросает в беде без малейшего сожаления. Ему чуждо раскаяние. У него черная душа! Это злой и коварный человек!

Ошеломленное лицо Энн и вырвавшийся у нее возглас изумления заставили миссис Смит остановиться, но через минуту она уже более спокойно продолжала:

– Вас пугают мои выражения, но вы должны принять во внимание, что говорит их оскорбленная разгневанная женщина. Но я постараюсь взять себя в руки. Я не буду его оскорблять. Я только расскажу вам о нашем с ним знакомстве, а факты сами скажут за себя. Он был близким другом моего дорогого мужа, который любил его и верил ему как самому себе. Друзьями они стали еще до нашей свадьбы. При мне их дружба была крепка как никогда, и, как и муж, я была очарована мистером Эллиотом. Я была о нем самого высокого мнения. Когда тебе девятнадцать, ты ни о чём всерьёз не думаешь и плохо разбираешься в жизни. Мистер Эллиот казался мне не хуже других и даже приятнее многих, и мы практически все время проводили вместе. Тогда мы жили в городе, и жили роскошно. Он же находился в весьма стеснённых обстоятельствах, у него не было денег; он снимал комнаты в Теипле, и только это и мог себе позволить, чтобы сохранить видимость достатка. Он всегда был желанный гостем в нашем доме и мог приходить в любое время дня и ночи. Он был нам как брат. Мой бедный Чарльз, самый великодушный и благородный человек на земле, отдал бы ему последний фартинг; его кошелёк всегда был к услугам мистера Эллиота, и я знаю, что он не раз этим пользовался.

– Это, видимо, тот период жизни мистера Эллиота, – заметила Энн, – который всегда вызывал у меня особый интерес. Примерно в это же время он, наверное, и познакомился с моим отцом и сестрой. Сама я его тогда не знала, только слышала о нём, но я никак не могла увязать его отношение к отцу и сестре в то время и обстоятельства его женитьбы с его нынешним поведением. Как будто это два разных человека.

– Знаю, знаю я, все это знаю! – вскричала миссис Смит. – Он был представлен сэру Уолтеру и вашей сестре ещё до того, как я познакомилась с ним, но он не переставал мне об этом рассказывать. Я знаю, что его приглашали и всячески поощряли к этому знакомству, но он предпочел не ходить. Я могла бы осветить вам некоторые моменты, которые, быть может, вы даже и не ожидаете услышать. Что касается его женитьбы, то я была тогда осведомлена обо всех её обстоятельствах. Я была посвящена во все «за» и «против»; я была другом, которому он поверял все свои планы и надежды. Хотя я не была знакома с его женой до свадьбы (это было невозможно в силу её более низкого положения в обществе), всё же я была в курсе всех дел до самой ее смерти и могу ответить на любой ваш вопрос.

– Нет, я не собираюсь расспрашивать об этой женщине, – сказала Энн. – Я всегда была уверена в том, что они не были счастливы в браке. Но мне хотелось бы знать, почему именно в эту пору мистер Эллиот пренебрёг знакомством с моим отцом, который определенно к нему благоволил и был готов отнестись к нему со всем необходимым вниманием. Почему же мистер Эллиот пренебрег этим?

– Тогда у него была одна-единственная цель – разбогатеть, причём сделать это как можно быстрее. Он собирался достичь этой цели с помощью брака по расчету. По крайней мере, он не хотел испортить своё будущее необдуманной женитьбой, и, по моим сведениям, тогда он был убеждён (мне сложно судить о том, какие были у него на это основания), что ваши отец и сестра своими приглашениями и любезностями рассчитывали заполучить наследника в женихи для молодой леди, а такая женитьба не отвечала его представлениям о богатстве и независимости. Именно поэтому, он прервал тогда отношения с вашим отцом. Он сам мне без утайки обо всём рассказал. Мне показалось тогда забавным совпадение, что не успела я расстаться с вами в Бате, как первым человеком, с которым я познакомилась и подружилась после замужества, стал ваш кузен, и именно от него я постоянно слышала рассказы о вашем отце и сестре. Он описывал мне одну мисс Эллиот, а я с нежностью и теплотой вспоминала другую.

Энн поразила внезапная догадка:

– Возможно, вы иногда делились с ним своими воспоминаниями обо мне?

– Да, и очень часто. Я обычно восхваляла достоинства моей Энн Эллиот и заявляла, что вы ничуть не похожи на…

Миссис Смит вовремя спохватилась.

– Тогда это всё объясняет и проливает свет на намёки мистера Эллиота, которыми он озадачил меня вчера, – заметила Энн. – Он говорил, что давно и много обо мне слышал, но я никак не могла догадаться, от кого. Какие дикие иногда закрадываются предположения, когда речь заходит о твоей драгоценной персоне. Но, прошу прощения, я прервала вас. Значит мистер Эллиот женился исключительно ради денег? Тогда-то вы, верно, и задумались впервые над тем, что он из себя представляет.

Миссис Смит колебалась какое-то время, прежде сем ответить:

– В свете брак по расчёту – совершенно обычное дело. Это случается сплошь и рядом и не вызывает ни у кого осуждения. К тому же я была тогда слишком молода и общалась только с ровесниками. Мы были веселы и беспечны, строгость правил была не в цене. Мы жили только ради удовольствий. Теперь-то я думаю совсем по-другому; время, болезни и страдания изменили мой взгляд на мир. Но в то время я не видела ничего предосудительного в поступке мистера Эллиота. «Делай всё возможное для собственного блага» – таков был наш девиз.

– Но ведь его жена была низкого происхождения?

– Да, именно это и вызывало мои возражения, но он ничего не слушал. Деньги, деньги – вот все, что ему было нужно. Ее отец был скотоводом, дед – мясником; но для него это не имело значения. Она была хорошей женщиной, получила приличное образование и воспитание. Случай свел ее с мистером Эллиотом, и она без памяти влюбилась в него. Мистера Эллиота совершенно не смущало её происхождение. Всё его усилия были сосредоточены лишь на том, чтобы выяснить подлинный размер её состояния, прежде чем делать предложение. Поверьте мне, как бы ни чтил сейчас мистер Эллиот своё положение в свете, в юности он им решительно пренебрегал. Конечно, возможность заполучить поместье в Киллинче имела для него огромное значение, но честь семьи он ни во что не ставил. Я слышала, как он не раз говорил, что если бы титул баронета можно было продать, то он отдал бы его вместе с именем, гербом и девизом в придачу за 50 фунтов любому желающему. Я не рискну повторить и половины того, что от него слышала на эту тему. Но вам ведь нужны доказательства, а не мои голословные утверждения. Сейчас я вам их представлю.

– Дорогая миссис Смит! Право, мне не нужны доказательства. Вы не сказали ничего, что бы шло в разрез с моими предположениями о прошлом мистера Эллиота. Это скорее подтверждает всё, что мы сами слышали и думали о нём. Что мне действительно необходимо узнать, так это почему он так изменился.

– Но чтобы я была спокойна, пожалуйста, позовите Мэри. Ах, нет! Подождите. Я знаю, вы будете так добры, что сами сходите в спальню и принесёте мне с комода маленькую шкатулку с инкрустацией.

Энн, видя, что её подруга серьёзна и настроена самым решительным образом, сделала так, как она велела. Когда Энн поставила перед миссис Смит шкатулку, та, открывая ее, со вздохом сказала:

– Здесь хранятся бумаги моего покойного мужа, точнее, лишь небольшая их часть. Письмо, которое я ищу, мистер Эллиот написал ему ещё до нашей свадьбы, и оно каким-то чудом уцелело. Мой муж, как и все мужчины, был в таких делах беспечен. Когда я разбирала бумаги, то нашла его среди множества совершенно ненужных вещей, в то время как действительно ценные документы были безвозвратно утеряны. Вот это письмо. Я не сожгла его, так как уже тогда была не очень довольна мистером Эллиотом и решила сохранить любое свидетельство наших прежних близких отношений. Теперь я рада, что сохранила его, и по другой причине.

Это было письмо, адресованное Чарльзу Смиту, эсквайру, Танбридж Уэлз, и отправленное из Лондона в июле 1803 года:

«Милый Смит,

Получил твое письмо. Право, доброта твоя не знает границ. Я бы хотел, чтобы природа более щедро наделяла людей такой душой; но я прожил на этом свете двадцать три года и пока другой такой так и не встретил. Сейчас, поверь мне, твои услуги мне не нужны, я опять при деньгах. Можешь поздравить меня – я наконец избавился от сэра Уолтера и Мисс. Они вернулись в Киллинч, почти заставив меня дать слово, что я приеду к ним этим летом. Но я не появлюсь в Киллинче иначе, как в сопровождении оценщика, который посоветует, как лучше всего пустить его с молотка. Баронет, однако, может жениться во второй раз; он достаточно прозорлив, чтобы это сделать. Правда, если он и женится, то хотя бы оставит меня в покое, а это равнозначно вступлению в наследство. По сравнению с прошлым годом он стал еще несносней.

Я бы согласился быть кем угодно, только не Эллиотом. Мне ненавистно это имя. Имя Уолтер, к счастью, я могу опускать и хотел бы, чтобы ты впредь не оскорблял меня этим вторым «У». Поэтому на всю оставшуюся жизнь искренне твой, Уильям Эллиот»

Миссис Смит, заметив, как покраснела Энн по прочтении этих строк, поспешно сказала:

– Я знаю, что тон письма крайне непочтительный. Хотя я и не помню точных слов, но помню его общий смысл. Оно прекрасно показывает, что за человек мистер Эллиот и как он лицемерил перед моим бедным мужем. Может ли быть что-нибудь выразительнее этого письма?

Энн не сразу оправилась от потрясения и унижения, прочтя такие слова о своем отце. Она была вынуждена вспомнить о том, что, читая письмо, она нарушила законы чести, что ни о чём нельзя судить на основании таких свидетельств, что это личное письмо, не предназначенное для постороннего глаза. Лишь после этого к ней вернулось самообладание, она отдала миссис Смит бумагу и сказала:

– Спасибо. Это бесспорное доказательство; оно подтверждает всё сказанное вами. Но зачем ему нужно было возобновлять знакомство с нами теперь?

– Я и это могу объяснить, – ответила миссис Смит, улыбнувшись.

– Неужели?

– Да. Я показала вам, каким был мистер Эллиот двенадцать лет назад, а теперь расскажу, каким он стал сейчас. Правда, я не смогу более представить вам письменного подтверждения своих слов, но мне доподлинно известны его нынешние надежды и стремления. Теперь он не лицемерит, он действительно хочет на вас жениться. Его нынешнее внимание к вашей семье совершенно искренне и идёт от самого сердца. Я открою вам свой источник информации. Это полковник Уоллис.

– Полковник Уоллис? Вы знакомы и с ним?

– Нет. Сведения поступают ко мне не напрямую, а проходят через несколько этапов, но на их достоверность это не влияет. При передаче добавляются, конечно, некоторые неточности, но их легко устранить. Мистер Эллиот откровенно делится своими планами в отношении вас с полковником Уоллисом, поскольку, на мой взгляд, это здравомыслящий, осторожный, проницательный человек. Но у полковника Уоллиса есть жена, красавица, но умом не наделенная, которой он рассказывает о том, о чём надо бы промолчать. В том числе он поверяет ей всё то, что услышал от мистера Эллиота, а она, в свою очередь, от избытка чувств от услышанного откровения выкладывает всё слово в слово своей сиделке. Та же, зная о нашей с вами дружбе, вполне естественно, спешит поделиться новостями со мной. Таким образом, в понедельник вечером моя хорошая знакомая миссис Рук посвятила меня в секреты Мальборо Билдингз. Поэтому, когда я говорила об «истории», то, как видите, не настолько приукрасила действительность, как вам то показалось.

– Дорогая миссис Смит, ваш источник вас подвел. По таким каналам вряд ли можно надеяться получить достоверную информацию. Если у мистера Эллиота и есть какие-либо планы в отношении меня, то это никоим образом не объясняет усилий, им предпринятых для примирения с отцом. Ведь это произошло ещё до моего приезда в Бат. По приезде я уже нашла их в самых дружеских отношениях.

– Я знаю, я прекрасно об этом знаю, но…

– В самом деле, миссис Смит, вряд ли можно доверяться информации, полученной из такого источника. Когда факты или информация проходят через столько рук, искажаясь глупостью в одном случае, незнанием в другом, то в них остаётся мало правды.

– Пожалуйста, выслушайте меня. Вскоре вы сможете убедиться в правдивости моего рассказа. Я сообщу вам некоторые подробности, которые вы вправе тотчас подтвердить или опровергнуть. Дело в том, что он увидел вас еще до приезда в Бат, вы очень понравились ему, но он тогда не знал ещё, кто вы. Правда ли это? Видел ли он вас прошлым летом или осенью “где-то на западе”, как выразился мой источник?

– Да, видел. До сих пор это очень похоже на правду, в то время я оказалась в Лайме.

– Вот видите? – Торжествующе заключила миссис Смит. – Отдадим должное моей приятельнице: первое обстоятельство её истории подтвердилось. Итак, он увидел вас в Лайме, и вы ему так понравились, что он был счастлив вновь встретиться с вами на Кэмден Плейс, но уже в качестве мисс Энн Эллиот, и я нисколько не сомневаюсь, что с тех пор у него появился ещё один повод для визитов к вам. Но еще раньше у него была другая причина бывать у вас, которую я сейчас и проясню. Если в моём рассказе вам что-нибудь покажется ошибочным или неправдоподобным, тотчас остановите меня. Насколько я знаю, подруга вашей сестры, которая по сей день гостит у вас и о которой вы как-то упоминали, приехала в Бат вместе с мисс Эллиот и сэром Уолтером не позднее сентября. С тех пор она так и не покинула ваш дом. Это умная, интересная женщина, небогатая и умеющая войти в доверие; ее положение и манеры наводят знакомых сэра Уолтера на мысль о том, что она не прочь стать леди Эллиот. Всё только удивляются, почему эту опасность совершенно не замечает мисс Эллиот.

Здесь миссис Смит на мгновение прервала свой рассказ, но Энн нечего было сказать, и она продолжала:

– Так представлялось дело людям, которые хорошо знали вашу семью, задолго до вашего возращения. Полковник Уоллис достаточно часто видел вашего отца, чтобы понять это, хотя тогда он и не бывал ещё на Кэмден Плейс. Из расположения к мистеру Эллиоту он с интересом наблюдал за происходящими у вас дома событиями. Когда же мистер Эллиот приехал на один-два дня в Бат – а это случилось накануне Рождества, полковник Уоллис рассказал ему об имеющихся у него сведениях и своих догадках. Теперь вы должны понять, что время существенно изменило представления мистера Эллиота о значении титула баронета. Он стал придерживаться совсем иных взглядов в том, что касается происхождения и связей. Давно уже имея столько денег, сколько он только мог потратить, и удовлетворив свою жадность и все капризы, он постепенно стал не мыслить своего счастья без того положения в обществе, которое должно было перейти ему по наследству. Я чувствовала это ещё до того, как наши отношения прервались, теперь же это и вовсе не подлежит сомнению. Он не может представить себе, что будет, если он не станет сэром Уильямом. Поэтому те новости, что он услышал от своего друга, не обрадовали его. Вы легко можете догадаться, что за этим последовало: он решил как можно скорее вернуться в Бат, пожить там некоторое время, возобновить прежнее знакомство и занять такое положение в семье, которое позволило бы ему оценить степень грозящей опасности и, если в том будет необходимость, расстроить планы миссис Клей. Такой вариант действий был признан друзьями как единственно верный, и они договорились, что полковник Уоллис будет оказывать мистеру Эллиоту любую посильную помощь. Предполагалось, что он и миссис Уоллис будут представлены вашей семье. В соответствии с этим планом мистер Эллиот вернулся в Бат и, как вы знаете, был прощён и вновь принят в лоно семьи. Поэтому его единственным объектом наблюдений (до вашего приезда) были сэр Уолтер и миссис Клей. Он не упускал ни одной возможности, чтобы быть рядом с ними, всё время появлялся на их пути, наносил визиты в любое время суток – но вряд ли мне нужно подробно описывать все его ухищрения. Вы можете себе представить, как повёл бы себя в данной ситуации хитрый и ловкий человек, и с моей подсказки вспомните и сами некоторые из его уловок.

Да, – сказала Энн, – обо всём этом я и раньше знала или догадывалась. Во всех этих описаниях коварства всегда есть что-то неприятное. Интриги, в которых замешаны эгоизм и двуличие, всегда вызывают отвращение. Но я не услышала ничего, чтобы могло меня удивить. Я знаю тех, кто был бы потрясен таким разоблачением мистера Эллиота, кому трудно было бы в это поверить, но я всегда была не удовлетворена его объяснениями, всегда подозревала, что что-то не так. Хотелось бы знать, как он теперь оценивает степень вероятности того события, которого он так страшился. Уменьшилась ли угроза?

– Насколько я понимаю, она уменьшилась, – ответила Смит. – Он считает, что миссис Клей его боится, догадывается, что он видит её насквозь, а потому не осмеливается предпринять ничего из того, что могла бы сделать в его отсутствие. Но поскольку иногда ему всё-таки приходится отсутствовать, я не понимаю, как он может быть так спокоен в то время, как она продолжает пользоваться влиянием на сэра Уолтера и вашу сестру. Миссис Уоллис высказала в разговоре с сестрой Рук забавную мысль, что когда вы и мистер Эллиот поженитесь, то в вашем брачном контракте будет условие, запрещающее вашему отцу жениться на миссис Клей. Мысль, достойная ума миссис Уоллис! Но разумная сестра Рук сразу поняла абсурдность этой идеи. «Мэм, – сказала она, – разве это помешает ему жениться на ком-нибудь другом?» Правда, я не думаю, чтобы сестра в глубине души была ярой противницей ещё одной женитьбы сэра Уолтера. Вы же знаете, что она должна быть сторонницей брака, и кто знает, не витают ли в её голове смутные мечты о том, как она, по рекомендации миссис Уоллис, будет ухаживать за новой леди Эллиот?

– Я рада, что вы мне всё это рассказали, – сказала Энн после небольшого раздумья. – Конечно, отныне мне будет труднее находиться в обществе мистера Эллиота, но зато теперь я знаю, как себя вести. Совершенно очевидно, что мистер Эллиот – неискренний, изворотливый лицемер, который руководствуется только своими эгоистическими и корыстными интересами.

Но с мистером Эллиотом ещё не было покончено. Миссис Смит несколько отклонилась от той темы, которую затронула вначале, и Энн, поглощённая заботами об интересах собственной семьи, забыла о выдвинутых против него обвинениях. Но теперь миссис Смит опять привлекла её внимание и рассказала историю, которая если и не оправдывала полностью её ожесточённость, то доказывала, что мистер Эллиот в отношениях с ней проявил себя бесчувственным и черствым человеком.

Энн узнала о том, что женитьба мистера Эллиота никак не отразилась на их дружбе. Они по-прежнему были неразлучны, и мистер Эллиот ввёл своего друга в расходы, значительно превышавшие его состояние. Миссис Смит слишком нежно относилась к мужу, чтобы винить его в этом; но Энн могла заключить, что с самого начала супруги были слишком расточительны и жили не по средствам. Из описания миссис Смит Энн поняла, что муж ее был человек добрый, покладистый, немного беспечный и не очень сообразительный; он был гораздо приятнее своего друга и совсем не был на него похож, а мистер Эллиот им помыкал, в душе, возможно, презирая. Мистер Эллиот, разбогатев в результате женитьбы, стал потакать всем своим прихотям и тщеславным желаниям, какие только можно было удовлетворить, не нанеся вреда своей репутации (с годами он стал более осторожен). Он разбогател как раз тогда, когда средства его друга стали подходить к концу, но не только не обращал внимания на финансовое положение друга, но даже наоборот, толкал и провоцировал его на расходы, неминуемо ведущие к полному разорению. Так всё и произошло, Смиты разорились.

Мистер Смит умер вовремя, не успев узнать истинных размеров своего несчастья. Они и раньше испытывали денежные затруднения, которые вынуждали их прибегать к помощи друзей и которые показали, что к мистеру Эллиоту в таких случаях лучше не обращаться, но только после смерти мистера Смита открылось, насколько расстроены были его дела. Мистер Смит, полностью доверяя мистеру Эллиоту, что говорило более о ее чувствах, нежели уме, назначил его своим душеприказчиком, но мистер Эллиот отказался от обязанностей, что усложнило и без того тяжёлое положение вдовы и привело к таким бедам, о которых нельзя было рассказывать без боли в сердце, слушать без смущения.

Миссис Смит показала несколько писем мистера Эллиота – его безжалостные ответы на ее страстные мольбы о помощи; во всех них чувствовалось решительное нежелание брать на себя пустые хлопоты, а под холодной учтивостью скрывались бессердечность и безразличие к судьбе вдовы. Перед Энн открылась ужасная картина неблагодарности и бесчеловечности, и в некоторые минуты ей казалось, что с этим не сравнится ни одно самое чудовищное откровенное злодейство. Ей многое пришлось услышать – все детали прежних печальных встреч и несчастий, о которых раньше говорилось лишь намеками, были теперь представлены на ее суд. Энн оставалось только удивляться хладнокровию подруги.

В этой истории нанесенных обид одно обстоятельство вызывало у миссис Смит особое негодование. У неё были все основания полагать, что можно было бы вернуть, при определённых стараниях, часть состояния мужа. Речь шла о земельном участке в Вест-Индии, который многие годы находился как бы под арестом из-за неуплаты долговых обязательств. Хотя участок был небольшим, при правильном подходе и этой собственности было бы достаточно, чтобы обеспечить ей безбедную жизнь. Но у миссис Смит не было никого, кому бы она могла доверить это дело. Мистер Эллиот не хотел этим заниматься, а сама она ничего сделать не могла, так как не имела ни сил, ни денег, чтобы прибегнуть к посторонней помощи. У неё не было даже родных и знакомых, которые могли бы помочь советом. Тяжело было жить с мыслью о том, что её положение могло бы быть более достойным, если бы только вовремя можно было приложить небольшие усилия; она постоянно думала о том, как для нее губительно любое промедление.

Именно в этом вопросе она и надеялась заручиться поддержкой Энн и воспользоваться ее влиянием на мистера Эллиота. Сначала, будучи уверенной в их свадьбе, она боялась потерять подругу, но, удостоверившись, что мистер Эллиот даже не знает, что она в Бате, она сразу же решила воспользоваться влиянием на него женщины, которую он страстно любит. Она поспешно готовилась осуществить свой план, как вдруг Энн опровергла все слухи о готовящейся помолвке, и, хотя это заявление перечеркнуло разом все ее вновь ожившие надежды на успех, она нашла утешение в разоблачении мистера Эллиота.

Выслушав полное описание злодейств мистера Эллиота, Энн не могла не выразить удивления, что миссис Смит в начале беседы так благосклонно о нём отзывалась. Она так его нахваливала!

– Моя дорогая, – сказала миссис Смит, – а что мне оставалось делать? Я считала вашу свадьбу делом решенным, хотя он и не сделал ещё предложения. Я точно также не могла вам рассказать правду, как если бы он был вашим мужем. Сердце моё обливалось кровью, когда я рассуждала о вашем счастье. Но все же, он благоразумен, приятен; а союз с такой женщиной, как вы, мог бы изменить его и принести счастье обоим. Он плохо относился к своей первой жене. Они были несчастливы вместе. Но она была слишком невежественна и легкомысленна, чтобы он мог её уважать. И он никогда её не любил. Мне хотелось надеяться, что вас ожидает лучшая участь.

Энн подумала о том, что прежде не исключена была возможность её брака с мистером Эллиотом, и содрогнулась при мысли, какие печальные последствия имело бы для неё такое решение. Что, если бы она поддалась на уговоры леди Рассел и узнала правду слишком поздно? Теперь Энн оставалось развеять заблуждения леди Рассел, и в заключение этого важного разговора, который продлился всё утро, было решено, что Энн вольна сообщить своей подруге все, что имело отношение к миссис Смит и прошлому мистера Эллиота.

Глава 22

Энн отправилась домой, чтобы обдумать всё только что услышанное от миссис Смит. Лишь в одном знание подлинного характера мистера Эллиота облегчало ее положение. Она больше не испытывала к нему ничего похожего на нежность. Он был теперь для неё как бы полной противоположностью капитана Вентворфа, со всей своей непрошеной навязчивостью. Зло, которое он причинил ей вчера своими ухаживаниями, непоправимые беды, которые он мог еще принести, виделись ей теперь совершенно отчётливо. Она перестала чувствовать к нему жалость. Но только это и облегчало ей душу. Во всех остальных отношениях, и в настоящем, и в будущем, она видела больше поводов для подозрений и страхов. Ее беспокоили та боль и разочарование, с которой столкнётся леди Рассел, та горечь унижения, угроза которого нависла над её отцом и сестрой, и она ужасно страдала оттого, что, предвидя такие несчастья, не знала, как их предотвратить. К счастью, теперь хотя бы она сама узнала правду о мистере Эллиоте. Она никогда не рассчитывала получить награду за то, что не отнеслась свысока и протянула руку помощи своей подруге миссис Смит, но вот награда сама нашла ее! Миссис Смит смогла рассказать ей то, что не рассказал бы ни один человек. Если бы только обо всём знала её семья! Но это была пустая затея. Надо поговорить лишь с леди Рассел, рассказать ей всё, спросить совета и подождать развития событий, стараясь сохранять при этом спокойствие и утешая себя тем, что сделала всё, что было в её силах. Правда, очень тяжело ей будет даваться это спокойствие, ведь она не всё сможет раскрыть леди Рассел, и основные тревоги и опасения останутся с ней навсегда.

Придя домой, Энн узнала, что ей удалось избежать встречи с мистером Эллиотом, что он приходил и пробыл у них все утро. Она вздохнула с облегчением, но радость её была преждевременной: оказалось, что он зайдёт к ним вечером опять.

– Я совершенно не собиралась его приглашать, – заявила Элизабет с деланной небрежностью, – но он так намекал, чтобы его пригласили! Так, во всяком случае, утверждает миссис Клей.

– Да как же мне не утверждать? Я ни разу в своей жизни не видела, чтобы человек так напрашивался на приглашение. Бедняжка! Мне было его так жаль! Но у вашей сестры, мисс Энн, каменное сердце. Она так сурово с ним обошлась!

– Я слишком привыкла к тому, что мужчины прибегают к различного рода уловкам, поэтому меня трудно уговорить. Но когда я увидела, как искренне он сожалеет о том, что не застал папу дома, я сразу же сдалась, потому что никогда на самом деле не упущу возможности увидеть их вместе. Они так хорошо смотрятся в обществе друг друга! Каждый из них держится безукоризненно! А мистер Эллиот смотрит на отца с таким почтением и уважением!

– Восхитительно! – Воскликнула миссис Клей, не осмеливаясь однако, посмотреть Энн в глаза. – Прямо как отец и сын! Дорогая мисс Эллиот, вы позволите мне их так назвать?

– Я не налагаю запретов ни на чьи слова. Если уж вам пришли в голову такие мысли! Но, честное слово, я не замечала, чтобы ухаживания мистера Эллиота сильно отличались от ухаживаний других мужчин.

– Моя дорогая мисс Эллиот! – воскликнула миссис Клей, закатывая глаза и воздевая к небу руки, все остальное свое удивление она вложила в последовавшее за этим красноречивое молчание.

– Милая Пенелопа! Вам не нужно так беспокоиться о мистере Эллиоте. Вы же знаете, в конце концов я пригласила его. Когда я узнала, что он действительно собрался провести завтра целый день у своих друзей в Торнберри-парк, я не могла не сжалиться над ним.

Энн восхищалась талантливой игрой миссис Клей, тем, как искусно изображает она нетерпеливое ожидание и радость от встречи с человеком, который своим присутствием мешал осуществлению ее заветных планов. У миссис Клей один вид мистера Эллиота, наверное, вызывал жгучую ненависть, но она умело изображала такую любезность и спокойствие, как будто на самом деле рада тому, что теперь сможет уделять сэру Уолтеру только половину того внимания, какое уделила бы ему при иных обстоятельствах.

Для самой Энн был также чрезвычайно неприятен вид и поведение мистера Эллиота. Она и раньше догадывалась, что он не всегда говорит правду, а теперь и вовсе стала замечать неискренность в каждом его слове. Ей было невыносимо видеть его почтительное и внимательное отношение к отцу, никак не вяжущееся с его прежними высказываниями; когда же она вспоминала о его жестокости к миссис Смит, то с трудом могла сдерживать себя при виде его теперешних улыбок и того спокойствия, с каким он держал свои речи. Энн хотелось бы избежать резкой перемены в общении с ним, которая повлекла бы за собой упрёки с его стороны. Главным образом ей надо было избежать расспросов и огласки; но, тем не менее, она собиралась выказать ему столько холодности, сколько было допустимо при их родственных отношениях, и намеревалась постепенно свести на нет ненужную близость знакомства. Поэтому в этот раз она держалась более настороженно и сухо, нежели раньше.

Он опять пытался разжечь в ней любопытство относительно того, где и как он мог слышать такие лестные отзывы о ней; он мечтал, что она опять забросает его вопросами, но момент был упущен, чары рассеялись. Он подумал о том, что для пробуждения тщеславия его скромной кузины необходимы оживление и суета переполненной залы, как то было вчера; по крайней мере, он понял, что теперь ему не удастся добиться этого теми приёмами, к которым он рискнул прибегнуть накануне. Он и не подозревал, что затронутая им тема сразу же воскресила в ее памяти самые непростительные его поступки.

Не без удовольствия узнала Энн о том, что он действительно собирается уехать на следующий день из Бата, что он отправится в путь ранним утром, а вернётся дня через два. Его пригласили опять зайти на Кэмден Плейс в первый же вечер после возвращения. Но с четверга по субботу его отсутствие было гарантированно. Конечно, не было ничего хорошего в том, что у них в доме постоянно крутилась миссис Клей, но присутствие ещё одного лицемера, причём более ловкого, могло полностью лишить Энн мира и спокойствия. Было так унизительно знать о совершенном неведении и заблуждениях отца и сестры и думать о нависших над ними угрозах! Эгоизм миссис Клей не шёл ни в какое сравнение с эгоизмом мистера Эллиота, он был более понятным и менее отталкивающим; и Энн скорее пошла бы на компромисс в вопросе женитьбы отца, со всеми вытекающими отсюда неприятностями, лишь бы избавиться от коварных уловок мистера Эллиота, стремящегося этому браку помешать.

В пятницу утром Энн собиралась пойти к леди Рассел и рассказать ей правду о мистере Эллиоте. Она планировала отправиться сразу после завтрака, но миссис Клей тоже собралась выйти по делам, любезно согласившись выполнить поручение её сестры; поэтому, чтобы избежать нежелательной попутчицы, Энн пришлось задержаться на некоторое время. Лишь когда она убедилась в том, что миссис Клей отошла на безопасное расстояние, Энн завела разговор о своем намерении провести утро на Риверз-стрит.

– Очень хорошо, – сказала Элизабет. – Правда, мне нечего передать леди Рассел, кроме своего привета. Ах, да! Ты можешь захватить и вернуть ей ту скучную книжку, которую она давала мне почитать. Только обязательно скажи, что я прочитала ее от начала до конца. Не могу же я только сидеть и читать её новые поэмы и романы. Леди Рассел уже измучила всех своими новыми изданиями. Ты только не говори ей об этом, но позавчера вечером на ней было ужасное платье. Раньше я считала, что у неё есть вкус в такого рода вещах, но мне было стыдно за неё на концерте. Такой церемонный и натянутый вид! И она сидела так неестественно прямо! В общем, передавай ей от меня привет.

– И от меня, – присоединился к Элизабет сэр Уолтер. – Можешь ей также передать, что я скоро к ней загляну. Простой визит вежливости. Хотя нет, заходить я не стану, а лишь оставлю свою визитку. Не стоит приходить с утренним визитом к женщинам, которые мало следят за своей внешностью. Даже если бы она всего лишь воспользовалась румянами, она не стыдилась бы так своего вида. Но в прошлый мой приход я заметил, как сразу же у нее опустили шторы.

Не успел сэр Уолтер произнести эти слова, как в дверь постучали. Кто бы это мог быть? Энн, помня о привычке мистера Эллиота заходить к ним с визитом в любое время, подумала бы на него, если бы не знала наверняка, что он в семи милях от Кэмден Плейс. После нескольких минут обычного в таких случаях напряженного ожидания послышались шаги, и слуга объявил о приходе миссис и мистера Масгроув.

Удивление было самым сильным из всех чувств, которые испытали обитатели дома при этих словах, но Энн была действительно рада видеть сестру с мужем. Другие, впрочем, тоже были не настолько огорчены их неожиданным визитом, чтобы не изобразить на лицах подобающее радушие. А после того, как выяснилось, что их ближайшие родственники никоим образом не претендуют на место у них под крышей, сэр Уолтер и Элизабет проявили максимум сердечности. Оказалось, что они приехали в Бат на несколько дней вместе с миссис Масгроув и остановились в гостинице Уайт-Харт. Эти обстоятельства стали известны довольно быстро. Но до тех пор, пока сэр Уолтер и Элизабет не увлекли Мэри в другую гостиную, чтобы там услышать ее восторги, Энн не смогла добиться от Чарльза ни ответа на вопрос, зачем они приехали в Бат, ни объяснения многозначительным улыбкам и намёкам на одно особое обстоятельство, о котором обмолвилась Мэри. Также с трудом удалось выяснить, кто именно приехал вместе с ними.

Помимо их двоих, в Бат также приехали миссис Масгроув, Генриетта и капитан Харвиль. Чарльз дал ей толковый и обстоятельный отчет о поездке, из которого она легко уяснила, как шла подготовка к ней. Сначала в Бат по делам планировал поехать один капитан Харвиль. Он оповестил всех о своём намерении это сделать еще неделю назад, и Чарльз, скучавший от безделья, так как сезон охоты уже прошёл, решил отправиться вместе с ним. Миссис Харвиль этому обстоятельству была очень рада, но Мэри не хотела мириться с тем, что её бросают одну, и начала так активно выказывать мужу свой протест, что поездка даже оказалась под угрозой срыва. Тогда вмешались его родители. У его матери в Бате оказались друзья, которых она давно мечтала навестить; для Генриетты это была прекрасная возможность купить для себя и сестры подвенечные платья. Короче говоря, в Бат все отправились под предводительством миссис Масгроув, что было очень удобно и для капитана Харвиля; а чтобы не было скучно, решено было взять с собой Чарльза и Мэри. В Бат они приехали накануне поздно вечером. Миссис Харвиль, ее дети и капитан Бенвик остались с мистером Масгроувом и Луизой в Апперкроссе.

Энн удивило только то, что речь уже зашла о покупке свадебного платья для Генриетты; она полагала, что здесь существуют сложности финансового характера, из-за которых венчание вряд ли будет возможно в ближайшем будущем. Но от Чарльза она узнала, что совсем недавно (уже после того, как Мэри отправила последнее письмо) Чарльзу Хейтеру поступило предложение от одного его друга. Его просили присмотреть в течение некоторого времени за одним приходом. Благодаря этому доходу и уверенности, что в самом скором времени появится более постоянный доход, обе семьи уступили желаниям молодых. Предполагалось, что их бракосочетание состоится через несколько месяцев, примерно в одно время со свадьбой Луизы.

– Это очень хороший приход, – добавил Чарльз, – всего в 25 милях от Апперкросса, в очень живописной местности, в Дорсетшире. В центре лучших заповедных лесов Королевства! А к ним примыкают владения трёх крупных помещиков, каждый из которых осторожнее и бдительнее другого. По крайней мере, к двум из этих трёх Чарльз будет иметь рекомендательные письма. Но разве он это оценит? Он слишком равнодушен к охоте. Это главный его недостаток.

– Как я рада! – воскликнула Энн. – Особенно я рада тому, что всё уладилось и что для обеих сестер, которые в равной степени заслуживают счастья и всегда были так дружны, радужная перспектива замужества одной не омрачает будущего другой. Надеюсь, ваши родители довольны за обеих дочерей.

– О, да! Хотя, конечно, мой отец был бы рад, если бы женихи оказались побогаче, но других недостатков он в них не видит. Вы же знаете, выдать замуж обеих дочерей – задача не из лёгких, особенно с точки зрения расходов. Ему приходится себя кое в чем ограничивать. Я ничего не хочу сказать, они обе это заслужили. Всё совершенно правильно. Отец всегда был ко мне добр и великодушен. Правда, Мэри не очень довольна выбором Генриетты. Впрочем, она всегда так считала. Но она несправедлива к Чарльзу и совершенно не принимает в расчёт Винтроп. Я никак не могу её убедить в том, что эти земли имеют большую ценность. Время покажет, что это очень приличная партия. Я всю свою жизнь хорошо относился к Чарльзу Хейтеру, не изменю своё отношение к нему и сейчас.

– Такие прекрасные родители, как миссис и мистер Масгроув, – говорила с воодушевлением Энн, – не разочаруются в браках своих детей. Они делают все для их счастья. Как повезло их детям! Ваши родители совершенно свободны от тех честолюбивых замыслов, которые приводят к несчастливым бракам и молодых, и старых. Надеюсь, Луиза уже полностью оправилась от болезни?

После небольшой заминки Чарльз ответил:

– Да, полагаю, что так. Она поправилась, но стала совсем другой. Перестала бегать, прыгать, смеяться, танцевать. Совсем не похожа на себя прежнюю. Если кто-нибудь случайно хлопнет дверью, она вздрагивает и начинает трепетать, как куропатка. Бенвик не отходит от нее ни на минуту, сидит рядом, нашёптывая что-то на ушко или декламируя стихи.

Энн рассмеялась:

– Я знаю, такое поведение вам не совсем по душе, но я твёрдо убеждена, что он – достойный молодой человек.

– Безусловно, это так. Никто в этом не сомневается. Надеюсь, вы не думаете, что я тиран и хочу, чтобы все любили те же занятия и увлечения, что и я? Я очень высоко ценю Бенвика, и, если его разговорить, он становится крайне интересным собеседником. Его увлечение книгами не принесло ему никакого вреда, ведь он умеет не только читать, он ещё и воевал. Это храбрый человек. В прошлый понедельник, за один день я узнал о нём больше, чем за все предыдущее время нашего знакомства. Все утро мы охотились на крыс в амбарах моего отца, и он проявил себя таким смельчаком, что я стал уважать его ещё больше.

На этом месте их разговор прервался, так как Чарльзу пришлось присоединиться к остальным, чтобы выразить восхищение зеркалами и фарфором, но Энн уже прекрасно представляла себе обстановку в Апперкроссе и возрадовалась за всех. Хотя, радуясь, она вздыхала, в ее вздохах не было черной зависти. Она, безусловно, тоже хотела бы для себя счастливой доли, но от этого вовсе не желала остальным поменьше счастья.

В целом визит складывался как нельзя более удачно. Мэри была в приподнятом настроении и наслаждалась произошедшими переменами и обстановкой. Она была так довольна поездкой в запряженной четверкой карете своей свекрови и так наслаждалась своей независимостью от Кэмден Плейс, что была готова выражать должное восхищение и обсуждать все преимущества нового дома, которые ей расписывали ее отец и сестра. Она не очень полагалась на их рассказы, но красота гостиных говорила сама за себя.

Элизабет же сначала была в глубоких раздумьях. Она очень страдала, так как понимала, что следовало бы пригласить миссис Масгроув и её спутников на обед. Но ей претила мысль, что тогда вскроются нежелательные перемены и сокращение числа прислуги, и свидетелями этого будут люди, которые всегда стояли ниже Эллиотов из Киллинча. В ней боролись приличия и тщеславие, но тщеславие, в конце концов, взяло вверх, и Элизабет опять повеселела. Вот как она убеждала себя в душе: «Устаревшие представления, провинциальное гостеприимство. Мы не привыкли давать обеды. В Бате почти все так живут. Леди Алисия никогда их не даёт, она даже не пригласила семью своей родной сестры, которая пробыла здесь целый месяц. К тому же, миссис Масгроув этот обед тоже причинит неудобства и спутает все её планы. Я даже уверена, что она не придёт – у нас она чувствует себя неловко. Приглашу я их лучше вечером, для них это будет любопытно и в новинку. Они никогда не видели таких гостиных и с удовольствием придут завтра вечером. Это будет настоящий приём – небольшой, но очень изысканный». С тем Элизабет и успокоилась. Когда же двое присутствующих получили приглашения на следующий вечер, а остальным такое приглашение было обещано, Мэри тоже осталась довольна. К тому же, её пообещали познакомить с мистером Эллиотом и представить леди Дэлримпль и мисс Картерет, которые, по счастью, тоже были приглашены. Мэри и представить себе не могла более лестных знаков внимания. Мисс Эллиот собиралась нанести миссис Масгроув визит чуть позднее, а Энн отправилась вместе с Мэри и Чарльзом, чтобы сделать это тотчас.

Пока ей пришлось на время отложить свой разговор с леди Рассел. Втроём они зашли на минутку на Риверз-стрит, но Энн убедила себя, что ничего страшного не случится, если она перенесет беседу на следующий день. Затем она направилась в гостиницу Уайт-Харт, преисполненная горячего желания увидеть вновь своих друзей и компаньонов по прошлой осени, с которыми у неё были связаны многие воспоминания.

Миссис Масгроув и Генриетта оказались на месте одни, и Энн была встречена обеими самым радушным образом. Генриетта была в том состоянии недавно приобретённого счастья, когда со вниманием и интересом относишься ко всякому, кто и раньше вызывал симпатию; а расположение миссис Масгроув объяснялось ее признательностью Энн за помощь в трудную минуту. Энн встретили с сердечной теплотой и искренностью, которые были ей ещё милее оттого, что ей недоставало такого обращения в своей семье. Энн умоляли любую свободную минуту уделять им, приглашали приходить на целый день и каждый день, относились как к члену семьи. Она же отвечала на это привычным вниманием и сочувствием. Когда же Чарльз вышел, она выслушала рассказы миссис Масгроув о Луизе, а Генриетты – о себе, давая советы и рекомендации по хозяйству и посещению магазинов. В промежутках между разговорами она выполняла любой каприз Мэри – поправляла ей ленточку, проверяла счета, искала ключи и расставляла безделушки, убеждала, что никто не желает ей зла, то есть выполняла все желания, которые Мэри, стоявшая у окна и внимательно следившая за гуляющими около источника, всё же успевала придумывать.

Утро обещало быть суматошным. Как это всегда бывает, когда в гостинице останавливается большая семья, сцена действия постоянно менялась и была в движении. Каждые пять минут приносили то записку, то посылку, и Энн не пробыла еще и получаса, как вся просторная столовая оказалась наполовину заполненной – миссис Масгроув окружили её старые преданные подруги, а Чарльз вернулся в сопровождении капитана Харвиля и капитана Вентворфа. Появление здесь последнего вызвало у Энн удивление, но только на минуту. Она предчувствовала, что приезд общих друзей обязательно сведёт их вместе. Последняя встреча открыла ей его подлинные чувства, дала ей повод для восхитительных надежд. Но по его виду она поняла, что им по-прежнему владеет то же злополучное убеждение, которое заставило его так поспешно уйти с концерта. У Энн складывалось впечатление, что он не хочет к ней подходить, чтобы не вступать в беседу.

Она постаралась взять себя в руки, решив отдаться на милость судьбы и попыталась найти опору в следующих аргументах: «Если мы действительно любим, то наши сердца скоро раскроются навстречу друг другу. Мы не дети, чтобы впадать в гнев и раздражение по пустякам, чтобы неосторожно давать увлечь себя обидам и своенравно играть своим счастьем». И всё же в следующие несколько минут она почувствовала, что пребывание в одном месте при нынешних обстоятельствах, казалось, только и ведёт их по пути самых невероятных заблуждений.

– Энн! – Позвала ее Мэри, все еще не покинувшая свой пост у окна.

– Там под деревьями стоит миссис Клей и оживлённо беседует с каким-то джентльменом. Я видела, как они только что свернули с Бат-стрит. Кто же это такой? Подойди, пожалуйста, и посмотри. Господи! Я вспомнила! Это же мистер Эллиот!

– Нет, – поспешила воскликнуть Энн, – уверяю тебя, это не может быть мистер Эллиот. Он покинул Бат сегодня в девять часов утра и вернётся только завтра вечером.

Когда она это сказала, то почувствовала на себе взгляд капитана Вентворфа. Этот взгляд смутил её и заставил пожалеть о сказанном.

Мэри, возмущенная предположением, что она может не узнать собственного кузена, начала горячо рассуждать о семейном сходстве и ещё категоричнее настаивать на том, что это именно мистер Эллиот. Она настойчиво предлагала Энн подойти к окну и убедиться в этом самой. Но Энн решила для себя не трогаться с места и всем своим видом старалась изобразить спокойствие и равнодушие. Однако к ней вернулись прежние страхи, когда она заметила, как две-три дамы из числа гостей обменялись многозначительными взглядами и улыбками, как будто им известен тайный смысл происходящего. Стало очевидно, что слухи о ней и мистере Эллиоте широко распространились, а последовавшее за этим короткое молчание свидетельствовало о том, что они распространились еще дальше.

– Пожалуйста, Энн, подойди скорее, – кричала Мэри, – подойди и посмотри. Поторопись, а не то будет поздно. Они уже прощаются, уже пожимают друг другу руки! Он разворачивается, сейчас уйдёт! Мне да не узнать мистера Эллиота. Ты, наверное, совсем забыла про Лайм.

Чтобы успокоить Мэри, а заодно и скрыть собственное смущение, Энн не спеша подошла к окну, и подошла как раз вовремя. Что бы она ни думала, это был действительно мистер Эллиот, он удалялся в одну сторону, а миссис Клей торопливо шла в другую. Энн с трудом справилась с удивлением, которое не могла не вызвать столь дружеская беседа двух людей с заведомо несхожими интересами, и спокойно сказала:

– Да, это мистер Эллиот. Его, наверное, что-то задержало в Бате, вот и все. А может, это я невнимательно слушала и все перепутала.

После этого она вернулась на своё место, утешая себя надеждой, что вышла из ситуации самым достойным образом.

Гости начали расходиться, и Чарльз, вежливо с ними попрощавшись и проводив до дверей, тут же скорчил гримасу и посетовал, зачем их вообще к ним занесло, а потом сказал:

– Мама, я сделал кое-что, что вам непременно понравится. Я был в театре и абонировал для нас ложу на завтрашний вечер. Ну, как, разве я не молодец? Я знаю, вы любите театр. К тому же, нам всем там хватит места – ложа на девять мест. Я уже пригласил капитана Вентворфа. Энн, я думаю, тоже не откажется к нам присоединиться. Мы все любим театр. Скажите, ведь я правильно поступил?

Миссис Масгроув начала было добродушно говорить о своей полной готовности пойти в театр, если Генриетта и все остальные не будут против, но тут не вытерпела Мэри, которая воскликнула:

– Боже праведный, Чарльз! Как тебе такое только могло прийти в голову? Абонировать ложу на завтрашний вечер! Разве ты забыл, что мы приглашены на этот вечер на Кэмден Плейс и что нас настоятельно просили быть, чтобы представить леди Дэлримпль, её дочери и мистеру Эллиоту? Это же самые близкие друзья нашей семьи! Как ты можешь быть таким забывчивым?

– Ну и что в том, что мы приглашены? – ответил Чарльз. – Разве это приём? После него и вспомнить нечего будет. Я думаю, что если бы твой отец хотел нас видеть, то пригласил бы на обед. Конечно, поступай, как знаешь, а я пойду в театр!

– Чарльз! Если ты так поступишь, это будет ужасно! Ведь ты же обещал к ним пойти!

– Нет, не обещал. Я только глупо улыбнулся, поклонился и сказал: «Буду счастлив». А обещаний я никаких не давал.

– Но ты просто обязан пойти, Чарльз. С нашей стороны было бы непростительно обмануть их ожидания. Нас же пригласили специально, чтобы представить. Мы и Дэлримпли всегда были так близки! Если что-то случалось у одних, то сразу же об этом узнавали другие. Также и мистер Эллиот. Ты обязательно должен с ним познакомиться и, пожалуйста, постарайся уделить ему максимум внимания. Ведь он – наследник отца и будущий глава семьи.

– Только не надо говорить мне о наследниках и главах семейства! – вскричал Чарльз. – Я не из тех, кто спешит отказаться от правящей власти, чтобы пасть ниц перед восходящим солнцем. Если я не хочу идти туда ради твоего отца, то было бы кощунством пойти ради его наследника. Да и кто мне твой мистер Эллиот?

Небрежные замечания Чарльза были для Энн спасением, так как она видела, что капитан Вентворф внимательно прислушивается к разговору и с жадностью ловит каждое слово; при последних же словах он перевел испытующий взгляд с Чарльза на неё.

Некоторое время Чарльз и Мэри продолжали обмениваться любезностями в том же духе: он полушутя, полусерьёзно утверждал, что пойдёт в театр, а она совершенно серьезно и самым решительным образом против этого возражала. Однако при этом она давала понять, что, как бы ни была она настроена против похода в театр, она не будет спокойна, если остальные пойдут туда без неё. Здесь в спор пришлось вмешаться миссис Масгроув.

– Я думаю, нам лучше перенести поход в театр на вторник. Чарльз, тебе надо пойти и поменять заказ. Жаль, если бы мы были вынуждены разделиться. Ведь тогда из-за вечера на Кэмден Плейс мы лишились и компании Энн. Ни я, ни Генриетта не получили бы удовольствия от театра, если бы с нами не было мисс Энн.

Энн была благодарна миссис Масгроув за такие теплые слова, но ещё больше за возможность сказать в ответ:

– Если бы я, сударыня, была вольна выбирать, то вечер у нас дома не стал бы для меня препятствием. Я не испытываю удовольствия от подобных мероприятий и с радостью поменяла бы его на ваше общество и театр. Но вам бы лучше и не искушать меня.

Она произнесла это, но потом почувствовала дрожь во всем теле. Она сознавала, что её слова были услышаны; но не решалась даже посмотреть, какой эффект они произвели.

Все согласились с тем, что посещение театра лучше перенести на вторник, но Чарльз продолжал поддразнивать жену, заявляя, что даже если никто больше в театр не пойдет, он отправится туда один.

Капитан Вентворф встал со своего места и подошёл к камину, видимо для того, чтобы потом можно было незаметно занять место рядом с Энн.

– Вы не столь долго пробыли в Бате, чтобы успеть устать от здешних приёмов, – сказал он.

– Они всегда мне были мало интересны. Ведь я же не играю в карты.

– Да, я знаю, раньше вы не любили играть в карты, но со временем люди меняются.

– Не на столько уж я изменилась, – воскликнула Энн, но замолчала на полуслове, испугавшись сама не зная чего.

Несколько секунд он молчал, но потом, словно под влиянием неожиданно возникшего чувства, сказал:

– Да, восемь с половиной лет – это немалый срок.

Собирался ли он продолжить свою мысль, осталось для Энн загадкой, над которой ей предстояло поломать голову позднее, в более спокойной обстановке, так как в этот момент ее внимание отвлекла Генриетта. Она спешила воспользоваться наступившим затишьем, чтобы выйти на улицу, пока опять кто-нибудь не пришёл, и призывала всех остальных последовать её примеру.

Они были вынуждены подчиниться. Энн утверждала, что готова выйти немедленно, и старалась всем своим видом это подтвердить. Но если бы Генриетта знала, с каким сожалением и неохотой покидает Энн свое место, то в ее душе, как бы ни была занята она мыслями о кузене и его любви, всё же нашлось бы место и для жалости к ней.

Однако их приготовления к выходу были прерваны. Послышался шум, приближались новые гости. Дверь распахнулась, и в комнату вошли сэр Уолтер и мисс Эллиот, чье появление было для присутствующих как гром среди ясного неба. Все окаменели. К Энн мгновенно вернулось чувство подавленности, то же самое выражение заметила она и на лицах остальных. Спокойная, непринуждённая, веселая обстановка разом исчезла, уступив место холодной сдержанности, тягостному молчанию или скучным разговорам, что было ответом на светское равнодушие её отца и сестры. Как стыдно и обидно ей было это осознавать!

Однако от внимательного взгляда Энн не укрылось одно обстоятельство. И отец, и сестра опять приветствовали капитана Вентворфа, причём Элизабет в этот раз была более любезна. Она один раз даже обратилась к нему с вопросом и несколько раз посмотрела в его сторону. Поистине, у Элизабет было что-то на уме. Что именно, разъяснили дальнейшие события. После обмена ничего не значащими любезностями она, наконец, сдержала слово и пригласила на вечер всех остальных Масгроувов: «Завтра вечером, в очень тесном семейном кругу, без посторонних». Произнесла она это очень вежливо, а потом с учтивой и многозначительной улыбкой положила перед каждым карточки, которыми она запаслась заранее («мисс Эллиот принимает у себя дома»). А одна карточка и улыбка предназначались лично капитану Вентворфу. Дело было в том, что Элизабет провела в Бате достаточно времени, чтобы оценить человека с такой внешностью и манерами. Прошлое уже не имело значения. Значение имело только настоящее – капитан Вентворф будет хорошо смотреться в её гостиной. Карточка была вручена, и сэр Уолтер с Элизабет удалились.

Вторжение было хоть и неприятно, но кратко; поэтому к обществу вернулись прежняя оживленность и непринужденность, едва за гостями закрылась дверь, но только не к Энн. Она могла думать только о приглашении, которое столь неожиданно для неё было передано капитану Вентворфу, о том, что оно было принято скорее с удивлением и подозрительностью, чем с признательностью, скорее с учтивостью, чем с радостью. Она хорошо знала его, отчётливо видела в его взгляде презрение и не смела думать, что он решился принять это приглашение как расплату за все нанесенные ему в прошлом оскорбления. Настроение у нее сразу испортилось. Даже после ухода отца и сестры он продолжал держать в руке карточку и сосредоточенно её разглядывать.

– Только подумай, Элизабет пригласила всех, никого не оставив без внимания, – произнесла громким шёпотом Мэри, – не удивительно, что капитан Вентворф так доволен. Видишь, он до сих пор не выпустил карточку из рук.

Энн заметила, как при этих словах по его щекам разлился румянец, а рот на мгновение изогнулся в презрительной усмешке, и сразу же отвернулась, чтобы не услышать и не увидеть больше ничего неприятного.

Присутствующие разделились. У мужчин были свои разговоры, у женщин – свои, и Энн стала собираться домой. Ее умоляли вернуться поскорее и отобедать с ними, а после провести вместе остаток дня, но Энн была так измучена событиями, что смогла только добраться до дома, где, к счастью, она могла хранить молчание, сколько её душе было угодно.

Пообещав, однако, провести у них следующее утро, Энн в довершение этого непростого для неё дня совершила длинную и утомительную прогулку до Кэмден Плейс, где ей предстояло весь вечер выслушивать нескончаемые замечания Элизабет и миссис Клей относительно приготовления к приёму и состава гостей, их беспрестанные попытки внести такие усовершенствования, которые бы сделали этот прием неповторимым в глазах жителей Бата, и терзать себя неразрешимым вопросом, придёт или нет капитан Вентворф. Они-то были уверены в том, что он придёт, а её мучила неизвестность. Чаще она приходила к выводу, что он придёт, потому что думала, что он должен прийти, но в данном случае чувство долга и рассудительность не имели никакого значения, всё определялось совершенно противоположными чувствами.

Свои бесконечные размышления Энн прервала лишь раз, чтобы сообщить миссис Клей, что её видели в обществе мистера Эллиота три часа спустя после его предполагаемого отъезда. Она думала, что миссис Клей расскажет об этой встрече сама, но так ничего и не дождалась. Ей показалось, что сначала у миссис Клей на лице появилось виноватое выражение, но через мгновение от него не осталось и следа. Энн, однако, посчитала это свидетельством того, что, то ли из-за каких-то совместных расчётов, то ли из-за подавляющей властности мистера Эллиота миссис Клей была вынуждена, может быть даже в течение получаса, выслушивать от него наставления, как должно вести себя с сэром Уолтером. Тем не менее, эта особа очень умело разыграла забывчивость и воскликнула:

– Господи, и правда! Представьте себе, мисс Эллиот, я сегодня встретила на Бат-стрит мистера Эллиота! Моему удивлению не было конца! Он дошёл со мной до площади перед источником. Что-то вынудило его отложить свою поездку в Торнберри, что именно – я позабыла. Я так торопилась и слушала невнимательно. Могу только с уверенностью сказать, что он собирается вернуться в Бат точно в срок. Он хотел узнать у меня, когда ему можно будет появиться здесь завтра. Он только и говорил, что о «завтра». Я тоже не могу думать ни о чём другом, с тех пор как вошла в дом и с порога узнала обо всех ваших планах. А то разве смогла бы я забыть об этой встрече?

Глава 23

Прошёл всего только день после разговора с миссис Смит, но теперь Энн занимали совсем иные события. Поведение же мистера Эллиота (за исключением разве что одного аспекта) отошло на второй план, поэтому она снова решила отложить объяснение с леди Рассел. Накануне Энн пообещала Масгроувам провести с ними всё утро. Теперь ей оставалось только выполнить данное слово, а разоблачение мистера Эллиота, как и казнь Шехерезады, могло подождать до следующего дня.

Энн, однако, не смогла прийти точно в назначенный срок, погода не способствовала прогулкам и, глядя на дождь, она долго жалела себя и своих друзей, прежде чем отважилась выйти на улицу. Когда она дошла до Уайт-Харт и вошла к Масгроувам, то выяснилось, что она припозднилась и пришла не первой. Миссис Масгроув уже вела беседу с миссис Крофт, а капитан Харвиль – с капитаном Вентворфом. Энн тотчас узнала, что Мэри и Генриетта не вынесли ожидания и вышли на улицу, едва погода прояснилась; однако обещали вскоре вернуться и строго-настрого наказали миссис Масгроув не отпускать Энн до их возвращения. Ей оставалось только покориться, присесть и, сохраняя внешнее спокойствие, мгновенно погрузиться в волнительные размышления о том, что ей предстояло испытать позднее этим утром. Без промедления предалась она этой блаженной муке или мучительному блаженству.

Через две минуты после её прихода капитан Вентворф сказал капитану Харвилю: «Я напишу письмо, о котором мы говорили, прямо сейчас, если ты подашь мне чернила и бумагу». Бумага и чернила лежали неподалёку, на отдельном столике. Капитан Вентворф подошел к нему и, повернувшись ко всем спиной, углубился в написание письма.

Миссис Масгроув посвящала миссис Крофт в подробности истории помолвки её старшей дочери, причём говорила она тем голосом, который сама она привыкла считать шёпотом, но который отлично был слышен во всей комнате. Энн не входила в число тех, кому был предназначен этот рассказ, но, поскольку у капитана Харвиля был задумчивый и нерасположенный к разговорам вид, она не могла не услышать некоторые нежелательные подробности – «как мистер Масгроув и мой брат Хейтер встречались и обсуждали это вновь и вновь, что мой брат Хейтер сказал однажды и что мистер Масгроув предложил потом; что подумала моя сестра Хейтер и каково было желание молодых, как я сначала заявила, что не дам своего согласия, но потом меня убедили в обратном, и я решила, что так будет лучше». И еще многие другие подробности простодушно выложила миссис Масгроув в этом разговоре – подробности, которые (даже при наличии у рассказчика вкуса и деликатности, которых милая миссис Масгроув была лишена) могли представлять интерес только для главных действующих лиц. Миссис Крофт терпеливо и внимательно слушала, а если и вступала в разговор, то всегда очень удачно. Энн надеялась, что оба джентльмена слишком увлечены своими занятиями и ничего не слышат.

– В общем, приняв всё это во внимание, мы, – продолжала миссис Масгроув своим громогласным шепотом, – хоть и желали бы, чтобы всё сложилось по-иному, всё-таки решили не затягивать со свадьбой. Чарльз Хейтер не хочет ждать, да и Генриетта тоже против отсрочки. А потому мы и подумали: пусть уж они сразу поженятся и будут счастливы. В любом случае, решила я, это лучше долгой помолвки.

– Как раз это я и собиралась сказать, – мгновенно поддержала ее миссис Крофт. – С моей точки зрения, лучше дать молодым пожить сперва на небольшой доход и научить их сообща бороться с некоторыми трудностями, чем затягивать помолвку. Я всегда считала, что никакая обоюдная…

– О, милая миссис Крофт! – воскликнула миссис Масгроув, не в силах дать ей закончить фразу. – Для меня нет ничего хуже долгой помолвки. Не желала бы я такой участи для моих детей. Я всегда верила, что помолвка хороша только тогда, когда есть уверенность, что через полгода или максимум через год она завершится свадьбой. Но долгая помолвка!

– Совершенно с вами согласна, – сказала миссис Крофт. – Ещё более ужасна помолвка, когда срок её не определён. По-моему, совершенно неразумно и небезопасно затевать это дело, если не знаешь, когда у тебя будут достаточные средства. Все родители должны препятствовать такому союзу.

Энн почувствовала, что разговор начинает принимать интересный для неё оборот, от слов миссис Крофт её бросило в нервную дрожь; в тот же самый момент она невольно устремила свой взор на дальний столик, где капитан Вентворф перестал писать, поднял голову и прислушивался к разговору, а потом вдруг повернулся и бросил на Энн быстрый, внимательный взгляд.

Дамы продолжали свою беседу, настаивая на своём мнении и подкрепляя его всеми известными из жизни примерами печальных последствий нарушения этой истины, но Энн уже ничего более не слышала, все слова слились для неё в один монотонный гул. Она пришла в полное замешательство.

Капитан Харвиль, который один действительно не прислушивался к разговору, теперь покинул своё место и подошел к окну, и Энн, рассеяно наблюдавшая за его перемещениями, постепенно догадалась, что он предлагает ей присоединиться к нему. Он посмотрел на нее с улыбкой и слегка кивнул головой, как будто говоря: «Подойдите ко мне, я хочу вам кое-что сказать». Его непринуждённость и естественность, словно они были старыми добрыми друзьями, не могла не найти отзвук в сердце Энн. Она встала и подошла к нему. Окно, возле которого он стоял, находилось в противоположном конце комнаты, несколько ближе, но не слишком близко к столу, за которым писал капитан Вентворф. Когда она присоединилась к капитану Харвилю, на его лице опять появилось привычное серьезное и задумчивое выражение.

– Посмотрите, пожалуйста, сюда, – сказал он, разворачивая свёрток, который был у него в руках, и извлекая на свет миниатюрный портрет. – Узнаёте, кто это?

– Конечно. Это капитан Бенвик.

– Да, и вы, наверное, догадываетесь, для кого предназначен этот портрет. Но он был написан не для нее – продолжал он глухим голосом. – Мисс Эллиот, помните, как мы гуляли вместе по Лайму и вместе жалели его? Я тогда и не думал… Впрочем, сейчас это не важно. Так вот, этот портрет был написан на Мысе. Там он познакомился с одним талантливым немецким художником и, выполняя желание моей бедной сестры, попросил его написать портрет. Он вез его в подарок. А теперь я имею поручение отдать его другой. Мне ли его выполнять! Но ему больше не к кому было обратиться с подобной просьбой. Правда, без сожалений я передал право сделать это другому (он указал на капитана Вентворфа). Он как раз пишет об этом письмо.

– Бедная Фанни! – добавил он, и губы его задрожали. – Она бы не забыла его так быстро.

– Да, – ответила Энн сочувствующим и проникновенным голосом. – Я в этом уверена.

– Это было не в её характере. Она безумно любила его.

– Это не в характере всякой истинно любящей женщины. Капитан Харвиль улыбнулся и сказал:

– Вы готовы поручиться за весь женский пол? Она тоже улыбнулась и ответила:

– Конечно. Мы никогда не забываем вас так скоро, как вы нас. Но это скорее наша печальная участь, чем наша заслуга. Мы ничего не можем с этим поделать. Так устроен мир. Мы ограничены домашним кругом, живём тихо и довольно замкнуто, не в силах избавиться от терзающих нас чувств. Вы же, мужчины, ищете спасения во внешнем мире. У вас всегда есть какие-нибудь занятия или дела, которые тут же переключают ваше внимание и заставляют забыть о пережитом. От постоянных перемен страдания ослабевают.

– Если предположить, что вы правы и что ежедневные заботы и внешний мир действительно стирают все чувства из памяти мужчин (с чем, я, правда, вряд ли соглашусь), то как тогда подвести под это правило поведение капитана Бенвика? После установления мира он оказался на берегу и с тех самых пор жил с нами, в тесном семейном кругу.

– Да, это правда, – признала Энн. – Я как-то об этом забыла. Но что же тогда из этого следует, капитан Харвиль? Если причина не во внешних обстоятельствах, то тогда её нужно искать внутри; значит, таково мужское сердце.

– Нет, это не так. Я никогда не соглашусь с тем, что непостоянство и способность забывать тех, кого любишь или любил, более свойственны мужчинам. Я склонен подозревать обратное. Я верю в соответствие телесной оболочки и свойств души. Так как наше тело сильнее, то сильнее и чувства, мы способны выдерживать самые жестокие жизненные бури и превратности судьбы.

– Может быть, ваши чувства и сильнее наших, но позвольте мне вслед за вами тоже прибегнуть к методу аналогий и заявить, что по сравнению с вами наши чувства нежней. Мужчина крепче женщины, но век его столь же краток, что и подтверждает мое мнение о мужской любви. Вам пришлось бы очень тяжело, если бы всё было иначе. На вашу долю и так выпадает достаточно трудностей, лишений и опасностей. Ваша жизнь полна трудов и забот, вы постоянно рискуете и преодолеваете преграды. Вам приходится расставаться с домом, родиной, друзьями. Ваше время, здоровье, даже жизнь ваша вам не принадлежат. Вам пришлось бы очень тяжело (голос её дрогнул), если бы ко всему прочему вы чувствовали так, как женщины.

– Мы никогда не убедим друг друга, – сказал капитан Харвиль, но тут их внимание привлек небольшой шум, раздавшийся в доселе тихом углу, где писал капитан Вентворф. Это всего-навсего упало его перо, но Энн осознала, что он находится гораздо ближе к ним, чем она предполагала ранее. Она даже склонна была подозревать, что перо упало только потому, что капитан изо всех сил пытался расслышать подробности их разговора, что ему, впрочем, вряд ли удалось.

– Ты закончил письмо? – обратился к нему с вопросом капитан Харвиль.

– Нет ещё. Мне осталось дописать несколько строк. Через пять минут всё будет готово.

– Я тебя совсем не тороплю. Как только освободишься, дай мне знать. Я здесь очень надёжно встал на якорь (он улыбнулся Энн), провиантом доволен и ни о чем не прошу. Нет никакой спешки в отплытии. Итак, мисс Эллиот (он понизил голос), как я уже сказал, тут мы никогда не убедим друг друга. В этом вопросе согласие между мужчиной и женщиной, видимо, просто невозможно. Но позвольте мне заметить, что вся история против вас, все произведения в стихах и прозе. Если бы у меня была память, как у Бенвика, я тут же привел бы вам пятьдесят цитат в поддержку своей теории. Мне ни разу не довелось увидеть книги, где не говорилось бы ни слова о женском непостоянстве. О переменчивости женских сердец повествуют все песни и поговорки. Но вы, конечно, можете мне возразить, что всё это написали мужчины.

– Быть может, я и стану возражать. Но, если вы не против, давайте обойдёмся без примеров из книг. У мужчин всегда были средства, позволяющие им по-своему толковать события. Вы значительно образованнее нас, а уж перо всегда было в ваших руках. Поэтому вряд ли стоит обращаться за доказательствами к литературе.

– Но как же тогда мы можем что-либо доказать?

– Не стоит и пытаться, это бесполезно. Невозможно что-либо доказать в подобном вопросе. Мы слишком пристрастны в оценке своего пола и из-за этого строим всю систему доказательств на основе событий, произошедших в нашем собственном кругу, на многие из которых (возможно, именно те, что больше всего нас поразили) нельзя и ссылаться, не обманывая при этом чьего-либо доверия или не раскрывая то, о чём нельзя и говорить.

– Ах! – Воскликнул капитан Харвиль, и в голосе его слышалось глубокое волнение. – Если бы я только мог вам передать, что чувствует перед отплытием мужчина, который, простившись с женой и детьми, смотрит вслед увозящей их на берег лодке, пока она не скроется из виду; потом же, отвернувшись, говорит: «Одному богу известно, придется ли свидеться вновь». А если бы я мог вам описать, каким светом озаряется его душа, когда он видит их вновь! После года плаваний в далёких морях, вынужденный встать на рейде в другом порту, он считает дни, когда его семья сможет оказаться здесь; обманывает себя, говоря: «Они не появятся здесь раньше такого-то дня», надеясь, однако, увидеть их хотя бы на сутки раньше, и, наконец, видит их значительно раньше срока, как будто Господь наделил их крыльями. Если бы я только мог объяснить вам это и всё, что готов мужчина совершить и претерпеть ради этих сокровищ его жизни! Конечно, я говорю только о тех мужчинах, у которых есть сердце! – добавил он, с чувством прижимая руки к груди.

– Надеюсь, я отдаю должное вашим чувствам и чувствам тех, кто на вас похож. Не дай мне Бог недооценить глубину любви и преданности сильной половины человечества. Я заслужила бы всеобщее презрение, если бы посмела предположить, что подлинная привязанность и верность известны только женщине. Нет, я верю, что вы способны на великие и добрые дела, когда речь идет о вашей семье. Я верю, что вы готовы терпеть невзгоды и прилагать любые усилия для их преодоления, пока вам есть, для кого терпеть и прилагать эти усилия, то есть пока рядом с вами живёт женщина, которую вы любите и которая любит и живет ради вас. Единственная, с моей точки зрения, привилегия женщины – это способность любить дольше, когда уже любимого нет в живых или когда нет никакой надежды на счастье.

Она не могла больше говорить: душа её была переполнена чувствами, а дыхание сбилось.

– Какое доброе у вас сердце! – Воскликнул капитан Харвиль, с нежностью коснувшись её руки своею. – Я не стану с вами ссориться. А когда я думаю о капитане Бенвике, я замолкаю.

Тут их внимание привлекли остальные – миссис Крофт собралась уходить.

– Фредерик, мы, видимо, сейчас расстаёмся, – сказала она. – Я направляюсь домой, а у тебя дела с твоим другом. Но надеюсь, сегодня вечером мы будем иметь счастье встретиться опять, на вашем приёме (она повернулась к Энн). Мы вчера получили карточку от вашей сестры, и, насколько я поняла, хотя и не видела, такую же карточку получил и Фредерик. Фредерик, ты, наверное, сегодня вечером свободен, как и мы?

Капитан Вентворф поспешно складывал письмо, и то ли не смог, то ли не захотел ответить определенно.

– Да, – сказал он, – мы действительно сейчас расстаёмся, но мы с Харвилем сейчас тебя догоним. Харвиль, если ты готов, то через минуту мы можем идти. Я знаю, тебе тоже пора уходить. Через минуту я буду к твоим услугам.

Миссис Крофт ушла, и капитан Вентворф, быстро запечатав письмо, тоже готов был последовать за ней, весь вид его выражал волнение и нетерпение. Энн ничего не могла понять. Капитан Харвиль простился с ней самым теплым образом: «Приятного вам дня, да хранит вас Господь!», но от капитана Вентворфа она не дождалась ни слова, ни взгляда. Он вышел из комнаты, даже не взглянув на неё!

Не успела она, однако, подойти к столу, за которым он писал, как раздались шаги; кто-то возвращался. Отворилась дверь, это был он. Он просил прощения, но он забыл перчатки, и, стремительно направившись к письменному столу и повернувшись спиной к миссис Масгроув, он вынул из-под вороха разбросанных бумаг письмо и положил его перед Энн. Затем бросил на неё умоляющий взгляд и, схватив перчатки, тут же исчез из комнаты. Миссис Масгроув не успела даже опомниться, всё произошло в одно мгновение.

Невозможно передать, какой переворот произошел в душе Энн в это краткое мгновение. Письмо, не очень четко адресованное «Мисс Э.Э», было, несомненно, тем самым письмом, которое он складывал с такой поспешностью. В то время, как он должен был писать только капитану Бенвику, он писал и ей. От содержания этого письма зависела вся её жизнь, вся её судьба! Всё можно вытерпеть, только неизвестность невыносима. Миссис Масгроув занялась какими-то своими делами; Энн оставалось только положиться на их прикрытие, и, опустившись на тот же самый стул, где несколько минут назад сидел он, она с жадностью принялась за чтение следующих строк:

«Я не могу долее слушать Вас в молчании. Я должен рассказать Вам всё, прибегнув к помощи имеющихся у меня средств. Вы разрываете мне сердце. Моя душа мечется между отчаянием и надеждой. Только не говорите мне, что я опоздал и что драгоценные Ваши чувства никогда ко мне не возвратятся. Я предлагаю Вам своё сердце, оно принадлежит Вам сейчас даже более, чем когда Вы чуть не разбили его восемь с половиной лет назад. Не говорите, что мужчина забывает скорее, чем женщина, что его любовь умирает первой. Я всегда любил только Вас. Я мог быть несправедлив, я мог быть обидчив и нерешителен, но никогда я не был Вам неверен. Только ради Вас я приехал в Бат. Все мои мысли и мечты только о Вас. Неужели Вы не заметили этого? Неужели не распознали моих надежд? Я не стал бы ждать и этих десяти дней, если бы мог так же хорошо читать в Вашем сердце, как Вы, должно быть, читаете в моем. Я с трудом могу писать. Каждую секунду я слышу Ваши слова, которые переполняют меня. Вы понижаете голос, но я могу разобрать каждый его оттенок, даже когда его не слышат другие. Вы слишком доброе, слишком прекрасное создание? Вы отдаете должное нам, мужчинам. Вы верите, что и среди мужчин есть те, кому доступны настоящая любовь и постоянство. Верьте же, что Вы всегда найдете их в сердце преданного Вам

Ф.В.

Я вынужден сейчас уйти, не зная своей судьбы, но я вернусь. Одно Ваше слово, один Ваш взгляд – и я войду в дом отца Вашего сегодня вечером – или никогда».

Трудно было сразу оправиться после такого письма. Для Энн, чтобы прийти в себя, возможно, было бы достаточно получаса размышлений в одиночестве; но те десять минут, что смогла она провести наедине со своими мыслями, не успокоили её. Даже наоборот, с каждой секундой возбуждение нарастало. Счастье переполняло её. И не успела она хоть немного собраться с мыслями, как появились Чарльз, Мэри и Генриетта.

Сначала Энн удавалось ценой невероятных усилий вести себя как обычно, но вскоре она сдалась. Она перестала понимать, что ей говорили, и была вынуждена извиниться, сославшись на нездоровье. Тогда они заметили, что у неё совсем больной вид, были потрясены и обеспокоены этим и окружили её самым пристальным вниманием и заботой. Как раз это и было для нее невыносимо? Если бы они ушли и оставили её на некоторое время в покое, она бы быстро пришла в себя, но видеть, как они толпятся вокруг неё, было мучительно, и, отчаявшись, она объявила, что ей лучше пойти домой.

– Конечно, моя милая, – вскричала миссис Масгроув. – Сейчас же отправляйтесь домой и постарайтесь поправиться до вечера. Жаль, что Сара уже ушла, она бы позаботилась о вас, а то я ничего не понимаю в медицине. Чарльз, позвони и вызови портшез. Ей нельзя идти пешком.

Портшез! Хуже ничего и быть не могло. Энн была не в силах отказаться от возможности переговорить с капитаном Вентворфом по пути домой (а она была совершенно уверена в том, что встретит его по дороге); поэтому она решительно воспротивилась этой идее. Миссис Масгроув, которая могла теперь думать только об одной-единственной болезни, с беспокойством расспросив Энн, не падала ли она в последнее время, не ударялась ли головой, и получив заверения, что ничего подобного не случалось, с легким сердцем отпустила ее домой, надеясь, что к вечеру ей станет лучше.

Перед уходом Энн сделала последнее усилие – она не могла уйти, не сказав:

– Боюсь, мадам, как бы не вышло недоразумения. Будьте так добры, напомните остальным, что мы надеемся их всех увидеть у нас сегодня вечером. Боюсь, как бы не произошло какого-нибудь недопонимания, а потому, пожалуйста, заверьте капитана Харвиля и капитана Вентворфа, что мы надеемся увидеть их обоих у нас на приёме.

– Уверяю вас, дорогая, никаких недоразумений не будет. Даю вам слово, капитан Харвиль и думать ни о чём другом не может; он обязательно придет.

– Вы так считаете? Но мне всё же, как-то не спокойно, и будет очень жаль, если что-нибудь пойдёт не так. Пообещайте, что напомните ему об этом, когда увидите вновь. Ведь вы еще увидите их обоих сегодня утром. Так пообещайте же мне!

– Если вы так настаиваете, конечно, я все передам. Чарльз, если ты где-нибудь встретишь капитана Харвиля, не забудь ему передать просьбу мисс Энн. Но, дорогая, вам не стоит беспокоиться. Клянусь вам, капитан Харвиль будет на вашем вечере. И капитан Вентворф тоже, уверяю вас.

Энн сделала всё, что могла, но ей всё казалось, что обязательно случится что-нибудь непредвиденное, что омрачит её счастье. Но она решила, что даже если капитан Вентворф не придёт, она сможет передать записку через капитана Харвиля.

Тут, однако, произошла ещё одна неприятность. Чарльз, искренне волнующийся о здоровье Энн, по доброте душевной вызвался проводить ее до дома. Уговорить его отказаться от этой идеи было невозможно. Это нарушало все её расчёты! Но Энн не могла долго быть неблагодарной, ведь он пожертвовал ради неё визитом к оружейнику; поэтому она отправилась вместе с ним, не выказывая никаких чувств, кроме благодарности.

Они шли по Юнион-стрит, когда вдруг раздались быстрые знакомые шаги, и Энн смогла внутренне подготовится к встрече с капитаном Вентворфом. Он догнал их, но был как бы в нерешительности, стоит ли к ним присоединиться или лучше обогнать; он не сказал ни слова и только посмотрел на Энн. Она уже успела овладеть собой настолько, что смогла спокойно и дружелюбно встретить этот взгляд. На щеках, до того бледных, заиграл румянец, а движения стали более решительными. Он пошел радом с Энн. Вдруг Чарльз, пораженный внезапной догадкой, спросил:

– Капитан Вентворф, в какую сторону вы направляетесь? Только до Гей-стрит или дальше?

– Я сам не знаю, – отвечал удивленный капитан Вентворф.

– Вы случайно не направляетесь в сторону Бельмонта, мимо Кэмден Плейс? Ведь если вы идете в этом направлении, то я без всяких колебаний попросил бы вас заменить меня и довести Энн до дома. Она слишком переутомилась за сегодняшнее утро, ей не следует ходить одной, без сопровождения. А то я обещал быть у оружейника. Он хотел мне показать одно замечательное ружье, которое ему нужно отослать. Он сказал, что до самой последней минуты не будет его паковать, чтобы я мог на него взглянуть. А если я сейчас не поверну, то опоздаю. По его описанию ружье как две капли воды похоже на мою двустволку, из которой вы однажды стреляли в окрестностях Винтропа.

Возражений не последовало. Взору наблюдателя предстали лишь самая пристойная готовность, самое любезное согласие, но с трудом сдерживалась радость, и тайком ликовали сердца. Через минуту Чарльз уже опять был в начале Юнион-стрит, а двое его спутников вместе продолжали путь и вскоре, не сговариваясь, свернули на сравнительно тихую и пустынную аллею, где не прерываемая ничем беседа стала для обоих поистине блаженством, воспоминания о котором навеки останутся в памяти любящих сердец. Там вновь обменялись они теми обещаниями и клятвами, которые когда-то раньше уже, казалось, определили их судьбу, но за ними последовали годы разлуки и отчуждения. Там они снова вспомнили прошлое. Возможно, они стали ещё более счастливыми после восстановления союза; их чувства стали нежнее, прочнее; они лучше узнали друг друга и ещё более уверились в своей любви. Неспешно шли они по пологому склону, не замечая вокруг себя никого: ни важно прогуливающихся сановников, ни суетливых хозяек, ни кокетливых барышень, ни нянек с детьми. Они погрузились в воспоминания и признания, а особенно в разъяснения предшествующих этой прогулке событий, которые у обоих вызывали острый и неподдельный интерес. Ни одна подробность происшествий последней недели не осталась без внимания; но особенно обсуждались вчерашний день и день нынешний.

Энн не ошиблась в отношении капитана Вентворфа. Ревность к мистеру Эллиоту была для него тяжелым грузом, вечным сомнением и мучением. Она зародилась в тот самый час, когда они впервые встретились с ней в Бате; потом после небольшого перерыва она вспыхнула с новой силой на концерте, испортив очарование вечера; она же определяла все, что говорил и делал он в течение последних двадцати четырёх часов. Но постепенно ревность начала уступать место надежде, которую рождали в нём отдельные взгляды, слова и поступки Энн, и, наконец, она исчезла в нем совсем под влиянием тех мыслей и чувств, что вызвали в нем суждения Энн в разговоре с капитаном Харвилем; под их-то властью и схватил он листок бумаги, чтобы излить свои чувства.

Он готов был повторить каждое слово из своего письма. Он не любил никого, кроме Энн. Другой женщины для него не существовало, да он и не надеялся встретить подобную ей. В одном он должен был признаться – он был верен ей невольно, нет, непреднамеренно. Он хотел забыть её, он верил, что это ему по силам. Он казался себе равнодушным, но это была лишь ярость; он был несправедлив к её достоинствам, потому что от них пострадал. Теперь же ее образ представлялся ему как само совершенство, редкое сочетание силы и нежности. Но он был вынужден признать, что только в Апперкроссе научился видеть это, только в Лайме он начал понимать себя.

В Лайме он получил не один жестокий урок. Восхищение мистера Эллиота пробудило его чувства, а сцены на Кобе и у капитана Харвиля показали, как высоко она стоит над всеми.

Что касается Луизы Масгроув, то он всегда в душе знал, что все его старания полюбить ее (старания уязвленной гордости) ни к чему не приведут. Он никогда не смог бы полюбить её, но лишь в тот страшный день и в последовавшие за ним часы размышлений он распознал всё совершенство души той, с кем Луиза не выдерживала никакого сравнения; лишь тогда он осознал, какую власть эта душа имеет над его собственной. Он научился проводить грань между постоянством принципов и своевольным упрямством, между беспечным геройством и решимостью строгого ума. Тогда-то он оценил все величие женщины, которую потерял, и начал проклинать гордость и безумство неоправданных обид, помешавших ему попробовать вновь завоевать её сердце. Лишь только случай свёл их вместе.

Он был жестоко наказан. Едва оправившись от ужаса и угрызений совести, которые преследовали его первые дни после несчастья с Луизой, едва почувствовав себя вновь живым, он начал понимать, что он, хотя и жив, но не свободен.

– Я обнаружил, – говорил он, – что Харвиль считает меня не свободным. Ни он, ни его жена даже не подвергали сомнению нашу взаимную привязанность. Я был потрясён и озадачен. Конечно, я мог бы мгновенно это опровергнуть, но когда я подумал, что в такой же уверенности пребывают, видимо, её семья и, возможно, она сама, я уже не мог располагать собой. Я принадлежал ей, если ей того было угодно. Я вел себя неосторожно, необдуманно. Я не предполагал, что мои дружеские отношения могут иметь опасные последствия и что мои попытки ухаживать то за одной девушкой, то за другой, грозили распространением разных домыслов и сплетен, а то и более серьёзными неприятностями. Я был не прав и должен был за это понести наказание.

Словом, он слишком поздно понял, что запутался. Едва он осознал, что Луиза его не интересует, он должен был считать себя связанным с ней, если ее чувства к нему таковы, как их описывали Харвили. Это вынудило его покинуть Лайм, чтобы где-нибудь вдали дождаться её полного выздоровления. Он готов был прибегнуть к этому средству, чтобы все имеющие отношение к нему слухи или чувства поутихли. А потому он отправился к своему брату, намереваясь затем вернуться в Киллинч и действовать смотря по обстоятельствам.

– Я провел с Эдвардом шесть недель, – сказал он, – и видел, как он счастлив. Это была для меня большая радость, но я не заслужил её. Он очень подробно расспрашивал меня о вас, интересовался, не переменились ли вы, даже не догадываясь, что в моих глазах вы никогда не можете перемениться.

Энн лишь улыбнулась в ответ. Разве можно было упрекнуть его за эту милую ошибку? Женщине в двадцать восемь лет приятно слышать, что она не утратила очарования юности, но Энн это лестное замечание было приятней вдвойне. Она могла сравнить его с прежними речами капитана Вентворфа и заключить, что в нём кроется не причина, а следствие его воскреснувшей любви.

Он оставался в Шорпшире, проклиная свою слепую гордость и просчёты, как вдруг его настигло неожиданное известие о помолвке Луизы и капитана Бенвика, которое пришлось как нельзя более кстати и освобождало его от всех цепей.

– Тогда я понял, что худшее позади, – говорил он. – Теперь у меня были развязаны руки, и я, по крайней мере, мог действовать и сам бороться за свое счастье. Как долго я был вынужден пребывать в бездействии, не ожидая от жизни ничего хорошего! Я сразу же сказал себе: «В среду я буду в Бате». И я был в Бате в среду. Разве не простительно было мне думать о том, что я не зря приехал в Бат и что у меня есть ещё шанс? Вы не вышли замуж. Вы могли сохранить прежние чувства, как сохранил их я. И ещё одно обстоятельство придавало мне смелости. Я не сомневался в том, что многие вас любили и добивались вашего расположения, но я с уверенностью мог сказать, что вы отказали по крайней мере одному из них, более достойному, чем я. Я не мог не вопрошать: «Быть может, это ради меня?»

Многое можно было рассказать об их первой встрече на Милсом-стрит, но еще больше можно было рассказать о концерте. Тот вечер, казалось, только и состоял из волнительных эпизодов. Он припомнил, как Энн подошла и обратилась к нему в восьмиугольной зале, как появился мистер Эллиот и безраздельно завладел её вниманием; он вспомнил и еще два-три эпизода, когда к нему, то приходило отчаяние, то возвращалась надежда.

– Видеть вас, – воскликнул капитан Вентворф, – среди тех, кто не желает мне добра, видеть, как с вами разговаривает, улыбаясь, ваш кузен, и чувствовать, насколько предпочтительнее ваш союз! Знать, что только о том и мечтают все, кто может хоть как-то воздействовать на вас! Предполагать, что даже если он вам безразличен, сколь сильна его поддержка! Разве этого не достаточно для того, чтобы я выставил себя глупцом? Разве мог я смотреть на всё это без мучительных страданий? Один вид сидящей рядом с вами женщины пробуждал воспоминания о прошлом, которые до сих пор не стерлись из моей памяти; я вспоминал о том, какую власть она имеет над вами и как однажды ей удалось переубедить вас. Разве все обстоятельства были не против меня?

– Вы могли заметить перемену во мне и не сомневаться более, – ответила Энн. – Теперь иные обстоятельства, иные времена. Я изменилась, и, если когда-то поступила неверно, поддавшись на уговоры других, то вспомните, что убеждали меня ради моего же блага. Когда я уступила, мне казалось, что я поступаю так из чувства долга, но долг тут не при чём. Выйти замуж за нелюбимого человека значило бы нарушить свой долг, и ни о каком благе здесь не может быть и речи.

– Я должен был бы об этом догадаться, – сказал он. – Но я не смог сделать выводов из своих последних наблюдений за вашим характером. Их заслонили, вытеснили былые чувства, многие годы причинявшие мне боль. Я мог думать о вас только как о женщине, которая отступилась от меня, которая бросила меня, которая согласна слушаться любого, только не меня. Я видел вас в обществе женщины, которая в тот несчастливый год так повлияла на вас. У меня не было оснований считать, что теперь её воздействие на вас стало меньше. Прошлое оказалось сильнее меня.

– Мне же думалось, – заметила Энн, – что моё поведение должно было избавить вас от этих сомнений.

– Нет, совсем нет. Непринуждённость вашего общения могла быть, как раз вызвана вашей помолвкой с другим. С этим убеждением я и покинул вас, но все же, надеялся на новую встречу. К утру я воспрянул духом и решил, что отчаиваться рано и мне ещё не время уезжать.

Наконец, Энн опять была дома, но вернулась она куда более счастливой, чем могли предположить её родные. Все опасения и тревоги этого утра отступили после разговора с капитаном Вентворфом; она входила в дом на Кэмден Плейс настолько счастливой, что ей даже пришлось несколько умерить свою радость опасениями, что она долго не продлится. Больше всего ей сейчас пошли бы на пользу приятные размышления в уединении, поэтому она сразу отправилась в свою комнату, где в счастливых раздумьях она постепенно обрела спокойствие и бесстрашие.

Наступил вечер, в гостиных зажгли свечи, стали собираться гости. Это был обычный светский прием, точнее, вечер за картами; обычное сборище тех, кто никогда до этого не встречался, и тех, кто встречался слишком часто, общество слишком многолюдное для приватных бесед и слишком малочисленное, чтобы в нём затеряться. Но никогда еще для Энн вечер не пролетал так скоро. Сияющая от счастья, она была обворожительна как никогда и вызывала всеобщее восхищение, которое сама она вряд ли замечала. Для каждого находила она ободряющие слова, ко многим была снисходительна. Мистер Эллиот был на этом вечере, она избегала его, но в душе испытывала к нему жалость. Были Уоллисы, ей было забавно наблюдать за ними оттого, что она знала их секрет. Леди Дэлримпль и мисс Картерет – вскоре они станут всего лишь безобидными кузинами. Ее не беспокоила миссис Клей, и ей не приходилось краснеть за то, как держали себя с гостями отец и Элизабет. С Масгроувами она вела непринуждённую весёлую беседу; с капитаном Харвилем обращалась задушевно, как с братом; с леди Рассел она пыталась говорить, но каждый раз ей мешала восхитительная тайна; к адмиралу и миссис Крофт она проявляла особую сердечность и интерес, которые та же тайна побуждала скрывать. И она постоянно сталкивалась с капитаном Вентворфом; расставаясь, каждый раз надеялась на новую встречу и всегда чувствовала рядом его присутствие.

Как-то раз в одну из таких мимолетных встреч, когда оба делали вид, что поглощены созерцанием растений в оранжерее, она сказала:

– Я вспоминала прошлое и пыталась беспристрастно разобраться в том, правильно ли я поступила или нет, и решила, что несмотря на все выпавшие на мою долю страдания, я была совершенно права, что послушалась советов подруги. Вот увидите, вы обязательно ее полюбите. Она заменила мне мать. Однако не поймите меня превратно. Я не утверждаю, что она не заблуждалась, давая мне совет. Лично я в подобной ситуации не стала бы давать такой совет. Просто я хочу сказать, что я поступила правильно, послушавшись её, и что, если бы я выбрала иной путь, если бы не разорвала помолвку, я бы испытала больше страданий, больше угрызений совести. Теперь же, если вообще такое позволительно человеку, мне не в чем себя упрекнуть. Если я не ошибаюсь, то развитое чувство долга – не самая плохая черта в женщине.

Он посмотрел на неё, перевёл взгляд на леди Рассел, потом опять на Энн и, как бы тщательно взвешивая каждое свое слово, ответил:

– Пока нет. Но есть надежда, что эта женщина получит прощение. Я хочу верить, что вскоре и правда полюблю ее. Но я тоже размышлял над прошлым и невольно задался вопросом: а не было ли у меня ещё одного врага, более опасного, чем ваша подруга? И нашел ответ: был – я сам. Скажите мне, если бы тогда, когда я вернулся в Англию с несколькими тысячами фунтов и получил «Лаконию», если бы тогда я написал вам письмо, вы бы ответили на него? Словом, вы согласились бы тогда возобновить помолвку?

– Согласилась бы я? – Только и могла произнести Энн, и ее тон был выразительнее всяких слов.

– Боже милостивый! – Воскликнул он. – Вы бы согласились! Разве я не думал и не мечтал о том, что стало бы венцом всей моей жизни? Но я был слишком горд, чтобы опять просить вас об этом. Я вас не понимал. Я закрывал глаза и отказывался понимать. Теперь я не могу себе этого простить. Ведь могло бы и не быть этих шести лет разлуки и страданий. И это тоже мучит меня, хотя такая мука мне внове. Я привык считать, что всего, что я достиг в жизни, я добился сам, ценой собственных усилий, что я сам заслужил все милости судьбы. Но теперь, подобно великим людям в иных обстоятельствах, – добавил он с улыбкой, – я должен научиться покоряться своей судьбе. Мне надо научиться наслаждаться счастьем, которого я не стою.

Глава 24

Трудно не угадать, что за всем этим последовало. Если уж молодые люди решили пожениться, то их не остановят никакие препятствия, будь то бедность, безрассудство или неравенство в положении в обществе. Нехорошо заканчивать книгу такой моралью, но, на мой взгляд, это абсолютная правда. И если даже такие браки бывают удачны, то как могут не преодолеть всех препятствий такие, как капитан Вентворф и Энн Эллиот, при их зрелости ума, знании жизни и наличии независимых средств? На самом деле они не испугались бы и более серьёзных трудностей, но, к счастью, им пришлось столкнуться только со сдержанностью и неприветливостью родных Энн. Сэр Уолтер не возражал против их союза, а Элизабет только и позволила себе, что холодный безразличный взгляд. Капитан Вентворф с его 25 тысячами фунтов и со столь высоким положением, какое позволяли ему занять заслуги и инициатива, больше не был для них ничтожеством. Он теперь вполне мог просить руки дочери глупого расточительного баронета, у которого не хватило ни ума, ни чести сохранить свое положение в жизни, дарованное ему судьбой, и который мог теперь дать за дочерью лишь малую часть из причитавшихся ей десяти тысяч.

Сэр Уолтер, хотя и не испытывал особого счастья по поводу их помолвки, ибо никогда не чувствовал расположения к Энн и не считал своё тщеславие удовлетворенным, все-таки был далек от мысли, что капитан Вентворф – плохая партия для Энн. Скорее наоборот: когда он пригляделся к капитану Вентворфу и хорошенько рассмотрел его при дневном свете, то был поражен своим открытием и решил для себя, что его наружность может компенсировать недостаток происхождения. Все это в совокупности с его благозвучным именем заставило сэра Уолтера с охотой взять в руки перо и приготовиться внести новую строчку в свою любимую Книгу.

Единственным человеком, реакция которого на это событие была для них небезразлична, была леди Рассел. Энн знала, что ей будет больно и тяжело отказаться от мыслей о мистере Эллиоте, что ей непросто будет переменить сложившееся мнение о капитане Вентворфе. Однако именно это ей и предстояло сейчас сделать. Она должна узнать, что ошибалась в отношении обоих, что обоих ложно оценила по их внешности. Из-за того, что манеры капитана Вентворфа мало совпадали с ее идеалами, она поспешила сделать вывод об опасной запальчивости его нрава; манеры же мистера Эллиота поразили её своей правильностью и благопристойностью, и она сочла их свидетельством благоразумия и благородства души. Леди Рассел не оставалось ничего, кроме как признать, что она кругом не права, и переменить свои и воззрения.

Есть в некоторых людях редкая способность мгновенно распознавать сущность человека, проникнуть в глубины его души и характера – словом, природный дар, который не заменит никакой опыт, и в этом свойстве леди Рассел уступала своей подруге. Но она была доброй женщиной и, хотя, конечно, хотела быть разумной и проницательной, главнее всего для неё было счастье Энн. Её она любила больше, чем свою непогрешимость; и, когда первое смущение прошло, она без особого труда смогла полюбить как сына человека, который составил счастье ее приемной дочери.

Из всей семьи, пожалуй, одна Мэри тотчас обрадовалась известию об их помолвке. Приятно видеть замужем сестру; к тому же, она тешила себя надеждой, что именно она поспособствовала такому развитию событий, продержав Энн подле себя всю осень. И, поскольку собственная сестра лучше сестёр мужа, ей доставляло удовольствие и то, что капитан Вентворф богаче и капитана Бенвика, и Чарльза Хейтера. Правда, когда они с Энн встретились вновь, Мэри мучилась от досады из-за возвращения к Энн прав старшинства, а также при виде её новенького ландо. Но у нее было одно прекрасное утешение. – Энн никогда не станет хозяйкой поместья в Апперкроссе, никогда не будет стоять во главе семьи, и, если предположить, что капитан Вентворф никогда не станет баронетом, то Мэри ни за что не захотела бы тогда поменяться с Энн местами.

Было бы хорошо, если бы также довольна была своим положением и старшая сестра, но никаких изменений здесь не предвиделось. Ей пришлось лишиться мистера Эллиота, и пока ему не нашлось ни одной достойной замены – никого, кто бы мог хотя бы возродить её несбыточные надежды, исчезнувшие вместе с ним.

Известие о помолвке милой кузины Энн застало мистера Эллиота врасплох. Оно разрушило все его сокровенные мечты о семейном счастье, все надежды удержать сэра Уолтера от вступления в брак, пользуясь правами, которые дает положение зятя. Но, хотя он был разочарован и расстроен, всё же, он вскоре смог предпринять некоторые шаги для своего благополучия и удовольствия. Тотчас он оставил Бат, а вслед за ним столь же немедленно город покинула и миссис Клей. Вскоре пошли слухи, что она обосновалась в Лондоне под его покровительством, и стало ясно, какую двойную игру вёл мистер Эллиот, и как решительно он был настроен не получить отставку хотя бы у одной из женщин.

Чувства миссис Клей взяли вверх над её честолюбием, и ради молодого человека она пожертвовала возможностью завлечь в свои сети сэра Уолтера. Однако она руководствовалась не только чувствами, ловкость тоже была ей не чужда. А потому лишь будущее выявит, кто же из них двоих окажется хитрее. Кто знает, может, помешав теперь ей стать женой сэра Уолтера, однажды мистер Эллиот сам не сможет устоять против ее чар и сделает своей женой.

Совершенно очевидно, что сэр Уолтер и Элизабет были потрясены и обескуражены потерей компаньонки и своими заблуждениями на её счёт. Конечно, у них было утешение в виде их достойных кузин, но они, должно быть, давно уже заметили, что льстить и ублажать этих дам, не получая ничего взамен, не очень-то приятно.

Энн, обрадованная стараниями леди Рассел полюбить капитана Вентворфа, не видела других препятствий своему счастью, кроме одного – отсутствие с ее стороны близких друзей, общество которых было бы для него интересно. Здесь она остро ощущала свое неравенство. Разница в состоянии не имела для нее особого значения, она никогда её не чувствовала, но не иметь семьи, способной понять его и оценить по достоинству, не иметь возможности предложить доброжелательность и уважение в ответ на радушный и приветливый прием его братьев и сестер – вот что угнетало её, насколько может быть угнетённым человек при столь счастливых обстоятельствах. Она могла предложить ему лишь общество двух своих друзей – леди Рассел и миссис Смит. Но он очень быстро привязался к обеим. Леди Рассел, несмотря на её прошлые грехи, нашла место в его сердце. Поскольку его не принуждали признать, что она поступила правильно, когда-то их разлучив, то он был готов отнестись к ней со всей любовью. Что касается миссис Смит, то она быстро снискала его расположение.

Довольно было и одной той доброй услуги, что она оказала Энн, чтобы миссис Смит, вместо того, чтобы потерять одного друга, приобрела сразу двух. Она была первой гостьей в их новом доме; и капитан Вентворф, помогая ей вернуть участок мужа в Вест-Индии, ведя для нее переписку, беря на себя все хлопоты и преодолевая все трудности этого дела с пылом и бесстрашием преданного друга, сполна расплатился с ней за все услуги, какие она оказала или только хотела оказать его жене.

Радость миссис Смит от жизни не стала меньше оттого, что поправилось ее здоровье и материальное положение, что она приобрела себе верных друзей, поскольку её весёлость и энергия остались при ней. Даже если бы ей стали принадлежать несметные богатства, и она была бы абсолютно здорова, всё равно она оставалась бы счастлива. Источником ее оптимизма была ее стойкая жизненная сила, а для её подруги Энн таким источником было любящее сердце. Энн была сама нежность, ответом на которую была самая искренняя привязанность капитана Вентворфа. Только из-за его профессии ее друзья могли желать, чтобы этой нежности было поменьше, только опасность возможных войн могла заставить потускнеть их счастье. Она гордилась тем, что стала женой моряка, но вынуждена была платить тайными тревогами за свою принадлежность к тем, кто не менее известен своими домашними добродетелями, нежели важной службой отечеству.


home | my bookshelf | | Доводы рассудка (перевод Борисова С.) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу