Book: Без прощального письма



Без прощального письма

Инна Юрьевна Бачинская

Без прощального письма

Деревья и травы молились о ливне.

Молитвы всплывали к прозрачному куполу неба.

Из дальних морей прилетали тяжелые, мокрые

                                                             тучи.

Увидев молитвы деревьев, плывущие по небу

                                                           рядом,

Слезу состраданья они проливали, что тучам

                                                      нетрудно.

Роман Минаев. «Деревья и травы молились…»

Все действующие лица и события романа вымышлены, любое сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

Пролог

…Елена Владиславовна проснулась среди ночи и прислушалась. В спальне горел ночник, в тишине старого дома чудились мелкие шорохи и скрипы, неслышные днем. Старая дама спросила себя, что же пробудило ее посреди ночи, и не нашла ответа. Она выпила на ночь горячего молока и приняла таблетку снотворного, после чего должна была проспать благополучно до семи утра. Это был ее личный рецепт, вычитанный в каком-то старом романе – горячее молоко и таблетка, который почему-то не сработал. Система дала сбой, так уже бывало раньше. Выходов было два: увеличить дозу до полутора таблеток или заменить молоко рюмочкой ликера.

Елена Владиславовна включила торшер и потянулась за книжкой, заложенной очками. Изящные часы на тумбочке показывали три. Звук из глубины квартиры заставил ее вздрогнуть. Женщина сняла очки и села в кровати, напряженно прислушиваясь. Звук не повторился, и она стала вспоминать, закрыла ли окна в гостиной. Хорошему грабителю третий этаж не проблема. Кажется, закрыла. Сон ушел окончательно, теперь не уснуть. Она поднялась с кровати, набросила халат и вышла из спальни, не зная хорошенько, что собирается делать – то ли пить чай, то ли включить телевизор. Одно она знала совершенно точно – заснуть ей уже не удастся.

Внимание Елены Владиславовны привлекла полоска света из-под двери кабинета профессора, ее брата. Озадаченная, она остановилась перед дверью, вспоминая, когда заходила в кабинет в последний раз. Получалось, три дня назад – полить цветы и смахнуть пыль. Было это днем, и свет она не включала. Елена Владиславовна нажала на ручку и толкнула дверь. На письменном столе горела лампа под зеленым абажуром, кабинет был погружен в неяркий зеленоватый сумрак и напоминал аквариум. Старая дама увидела, что ящики стола выдвинуты и какие-то бумаги разлетелись по полу. Изумленная, не веря глазам и не понимая, что происходит, она шагнула к столу…

…Профессор Игорь Владиславович Лещинский расплатился с таксистом и неторопливо направился к парадному, таща за собой чемодан на колесиках. Он был занят мыслями о статье, которую задумал во время семинара, и с приятностию предвкушал, как примет душ, наденет просторную домашнюю куртку и усядется за письменный стол. Скажет Леночке, что собирается поработать, а посему его ни для кого нет дома. Леночка сварит ему чашечку кофе, выключит домашний и мобильные телефоны и будет неслышно возиться где-то там, на кухне, с котлетами и овощным супом. Ресторанная еда надоела до чертиков! Он достанет из портфеля наброски статьи, разложит на столе и погрузится в работу. А потом они будут ужинать, выпьют бутылочку «Мерло», и он расскажет Леночке о семинаре.

Уже в который раз профессор подумал, что самое прекрасное в жизни человека – возвращение домой. Леночка удивится, ведь он вернулся на день раньше, чем планировал. Сюрприз. Правда, сюрприз стихийный, так как профессор звонил несколько раз, чтобы сообщить о приезде, но Леночка не ответила – видимо, выходила и снова забыла взять с собой мобильный телефон. Потому получится сюрприз.

Лифт не работал, и это было неудивительно, потому что дом был старый и лифт тоже был старый. Профессор, как правило, поднимался на третий этаж пешком, поскольку не мог заставить себя войти в крошечную, со сложными запахами, клетку, от которой у него развивалась клаустрофобия. Сейчас, правда, Игорь Владиславович был готов пренебречь своими страхами из-за чемодана, но лифт не работал, и выбора иного, чем подняться пешком, у него не оставалось. Слегка запыхавшись, он добрался до дверей своей квартиры и нажал на кнопку звонка. Ничего не произошло. Профессор подождал с минуту и нажал снова. С тем же результатом – ему не открыли.

Недоуменный Игорь Владиславович стал рыться в карманах, подозревая, что ключа там может не оказаться. И оказался прав – ключа действительно не нашлось. Профессор еще раз надавил на кнопку звонка, раздумывая, куда могла пойти Леночка в это время дня, а потом с некоторой досадой дернул за дверную ручку и с удивлением обнаружил, что дверь не заперта. Он вошел в темную прихожую, постоял немного, вспоминая, где включается свет.

Дом встретил его тишиной и покоем. Профессор оставил чемодан в прихожей и поспешил с портфелем в свой кабинет. К его удивлению, на столе горела настольная лампа, и бросался в глаза непривычный беспорядок: выдвинутые ящики стола, разбросанные по полу исписанные листы бумаги, книги, каким-то образом упавшие со стеллажей.

Игорь Владиславович стал на пороге как вкопанный, не понимая, что бы это могло означать. Он сделал шаг вперед и снова застыл, увидев неподвижно лежавшую на ковре сестру, Елену Владиславовну, в темно-красном атласном халате, из-под которого виднелась белая ночная сорочка.

– Леночка! – позвал профессор. – Что случилось? Тебе плохо?

Он присел на корточки у тела сестры, взял ее руку и тут же выпустил – рука была ледяной…

…Никаких следов насильственной смерти на теле старой дамы обнаружено не было. По версии следствия, Елена Владиславовна Лещинская, семидесяти трех лет, скончалась от инфаркта, застав в кабинете брата грабителей. По утверждению профессора, Игоря Владиславовича Лещинского, из квартиры ничего не пропало, кроме компьютера и материалов для будущих монографий профессора, как рукописных, так и хранившихся в компьютере, на компактах и флешках. Собственно, ничего ценного, кроме книг, пары картин местных художников и старинной посуды, доставшейся от бабки, у них с сестрой никогда и не было.

Судя по тому, что беспорядок, свидетельствующий об обыске, имел место только в кабинете, старая дама спугнула грабителей, и они в спешке покинули квартиру, прихватив с собой архив, компьютер и бронзовую статуэтку с письменного стола – Будду в высокой остроконечной тиаре, инкрустированной сферическими кусочками бирюзы, необычную и очень старую – лет трехста. Профессор раскопал Будду на блошином рынке в Таиланде и очень любил. Из совокупности этих обстоятельств был сделан вывод – грабители в квартире побывали начинающие, а не профи.

Профессор более всего сокрушался о пропаже ценных материалов: архива, электронной переписки, адресов, закладок и необходимости все восстанавливать заново. Был он растерян, отвечал на вопросы не сразу и невпопад и все повторял, что не знает, не в курсе, понятия не имеет, так как всем в их доме заведовала Леночка, и как же теперь он без Леночки. Кроме того, нужен новый компьютер, а где его покупают – бог весть. И растерянно смотрел на оперативников беспомощными близорукими глазами…

…По заключению криминалистов, дверной замок был вскрыт отмычкой. Грабители влезли в квартиру позапрошлой ночью, между двумя и тремя часами, поскольку к моменту прибытия полиции Елена Владиславовна была мертва около тридцати шести часов. Соседи ничего не видели и не слышали, накануне никакие подозрительные личности не крутились поблизости, не выспрашивали и не сидели в засаде с биноклем.

Ничего. Зеро. Пусто.

Почему ночью, а не днем, как делают все нормальные грабители? Видимо, по той простой причине, что Елена Владиславовна в основном находилась дома, а если выходила за покупками, то ненадолго и не каждый день…

Глава 1

Илона

В тайниках сознанья

Травки проросли.

Сладко пить дыханье

Дождевой земли.

М. Волошин. Amori amara sacrum[1]

…Ночью нежданно-негаданно случилась сильная гроза. Ритмично вспыхивало в черном небе, озаряя белое дрожащее дерево с вывороченными корнями, после чего на секунду наступали тьма кромешная и устрашающая утробная тишина, и тут же земля содрогалась, как от оглушительного густого рыка рассерженного зверя. Тряслись дома, трещали стены, ходуном ходили тротуары. Разверзлись хляби, ливень стоял стеной, по улице бежали уже не ручьи, а речки. До самого утра работал дьявольский вечный двигатель, искрящая динамо-машина, готовая выжечь и испепелить все живое и неживое. Только потоки воды помешали случиться мировому пожару и апокалипсису.

А утром вылезло выморочное неуверенное солнце, осветив забросанные ветками улицы, намытые из недр земных песчаные дюны вдоль тротуаров, вспученный асфальт, поваленные деревья и заборы, выбитые окна и снесенные крыши. Тишина стояла густая, тяжелая, неправдоподобная. Ни ветерка, ни шелеста, ни движения. Тяжелый, как патока, воздух с трудом втягивался легкими и оседал внутри липким осадком. Страшноватая это была тишина. Замершая, притаившаяся, и будто шепоток чудился: «Пох-ходите, вот счас я вам! Вы ш-што, думаете, просвистело-пролетело-прогрохотало и – привет? Пережито-забыто и ш-шизнь продолжается? Э, нет, облом! Вот я для вас… кое-что! Прих-хотовила. Припас-ссла. Интересно, ш-што вы на это? А?»

А может, это был лишь шорох шагов неведомого и фантазии неспокойного воображения…

Илона уснула под утро, когда природа перестала содрогаться в конвульсиях и полыхать огнем через шторы. Не столько уснула, сколько забылась неверной дремой, измученная морально и физически. А проснувшись, повела глазами, и оказалось, что Владика рядом нет. Вчера, до грозы, был, а сейчас уже не было. Илона кликнула его, предчувствуя недоброе. Поверить в недоброе ей всегда легче, чем наоборот. Характер такой.

Тишина была ей ответом. Владика не было. Унесло грозой. Смыло ливнем. Расщепило на атомы молнией. Илона вскочила и побежала на кухню. Мимоходом дернула дверь ванной. Пнула ногой дверь туалета – на всякий случай. Нигде никого. Она вернулась в спальню, распахнула дверцы шкафа. Вещи Владика исчезли. Два костюма – ее подарок, рубашки, свитер, кожаная куртка. Даже галстуки. Все. Как и не было. Исчез также новый кожаный чемодан, безумно дорогой.

Она поняла. Ошеломленная, рухнула на кровать и зарыдала. Неглупая, образованная и, можно сказать, красивая, Илона затрепыхалась, как какая-нибудь неудачница, простецкая полуграмотная баба, не привыкшая сдерживать чувства. Боль, обида, страх, попранная любовь – все смешалось в гремучую ядовитую смесь, стучавшую в поисках выхода в сердце, висках, затылке и печени. Кого не бросали, тот не поймет. Будь ты хоть трижды образованная, а все равно больно! И вой рвется из глотки, и обида страшная – чем она лучше? Та, которая? Вернее, к которой ушел любимый человек. Наверное, ушел, а то куда бы ему деться?

Илона рыдала, молотя кулаками подушку. Средство хорошее, но не всегда срабатывает. Но все же лучше, чем ничего. Подушка была Владикова и пахла его лосьоном. Легкий ненавязчивый благородный аромат настоящего мужчины. Сигарету в зубы, пиджак небрежно через плечо плюс фирменный прищур теплых карих глаз и морщинки в уголках губ – не какой-нибудь сопляк, а надежный и мужественный – и на плакат. Вместо сигареты можно травинку, главное, чтоб видны идеальные супербелые зубы. Капот отпадной тачки и волнующееся поле чего-нибудь злакового, голубая лагуна или вдали силуэты небоскребов. Реклама зубной пасты с отбеливающим эффектом. Или слабительного, после которого захочется жить и жевать с новыми силами. Красиво до умопомрачения. Гламур и глянец. Программа на всю жизнь: посадить дерево, найти мужчину, отбелить зубы и купить квартиру в центре. После чего гордо смотреть по сторонам – жизнь удалась! Можно еще перетянуть лицо, укоротить нос, переделать уши и вставить красивую нижнюю челюсть. Можно добавить силикон для выразительности форм. Программа максимум.

Удалась? Шиш! Не удалась. Владик – четвертый, который бросает. А сколько их еще будет? Или не будет вовсе?

Илона зарыдала с новыми силами. Ушел. Несмотря ни на что. На старания, суету, лесть, два подаренных костюма, завтраки в постель, как в иностранном кино. Говорил поначалу: не надо, не суетись, я не привык. Краснел и стеснялся. А потом привык. Еще как привык! И капризничать начал: то кофе слабоват, то колбаса не та, то тост не поджарен до нужной кондиции. Пришел налегке, в джинсах и ветровке, а сам все забрал. Хапнул! Весь гардеробчик вынес. Номер три прихватил пару колец, неосторожно оставленных на трюмо, а ведь казался таким бессребреником – будто не от мира сего, все рассуждал о политике, морали и международных отношениях. Номер два не вернул ключи от дома – по вредности, и пришлось менять замок. Номер первый… номера первого выгнала она сама, когда пришел пьяный. Думала, в воспитательных целях. Пусть погуляет по ночному городу, проветрится, а он взял да ушел насовсем. Так рванул, что даже барахлишко оставил и потом не вернулся.

Приятельница Мона считает, что мужчин повывелось. Именно так – «их повывелось»: не сами они вывелись, а их повывели. Увы. Равно как и романтиков, поэтов, верных рыцарей, которых тоже повывелось. Не на ком взгляд остановить. Избалованы, инфантильны, ленивы, паразиты и вообще деградировали. Хотели равенства, милые дамы? Гребите лопатой. Везите на себе. Что? Опять не так? Вам не угодишь, мои дорогие. Вообще-то она Мария, а прижилось Мона – так называл ее когда-то любимый человек, перебежавший к неромантичной бабе старше себя, зато богатой.

Впрочем, Мона считает, что и женщин тоже повывелось. Настоящих – тех, которые за любимым человеком хоть на край света. Остались одни коровы, книг не читают, лежат перед телеящиком, смотрят сериалы и кушают салаты с майонезом. Не столько кушают, сколько жрут. И ходят с голыми животами. С голыми животами, раскормленными на майонезе, причем с колечком в пупе и в наушниках. Как сказал один сетевой остряк: вставила кольцо в пуп – стала похожа на гранату. Во-во, ходячие гранаты с отсыревшим запалом, вскормленные майонезом. В смысле на вид гранаты, а на самом деле отсырели и давно забыли, какая она, настоящая женщина, – нежная, тонкая, романтичная. Способная на все.

Мона – последний романтик в городе или даже во Вселенной. Она до такой степени романтик, что время от времени пишет знаменитым артистам или певцам теплые письма и очень обижается, когда те не отвечают. К сожалению, и это тоже доказывает тезис «Романтиков повывелось!» Вымерли как мамонты. «Мне же ничего от них не надо, – говорит Мона дрожащим голосом, – неужели у них так много настоящих друзей? Я предлагаю дружбу, чистую, бескорыстную, романтическую, а они!» А в глазах ее незаслуженная обида, настоянная на несостоявшейся надежде.

Когда Мона так говорит, Илона переглядывается с Доротеей. Они считают, что подруга потеряла связь с реальностью. Мягко выражаясь. А если не мягко – Мона просто… Как бы это повежливее? Не вполне адекватная. Вот! Лет пятнадцать как выпала из реальности, и с тех блуждает неизвестно где. Хотя, казалось бы, сколько можно – возраст обязывает, уже не девочка. И если Мона заводит песню про мужчин-неромантиков и нерыцарей, Илона и Доротея многозначительно переглядываются. Илона закатывает глаза, Доротея тонко усмехается и заламывает бровь.

В чем-чем, а в этом они союзники! Потому что Мона, Илона, Доротея – женский клуб «Одинокие сердца». Хотя все они очень разные.

Илона – человек дела: верит, ищет и надеется. А еще музейная крыса на небогатой зарплате, пропахшая нафталином, фигурально выражаясь. Между прочим, ведущий специалист-краевед: заведует целым отделом с двумя подчиненными – внучкой директора музея Линой, вчерашней школьницей, мелкой девчушкой в наушниках и отсутствующим взглядом, взятой по блату на полставки, и пенсионеркой Агнией Филипповной, у которой всегда «давление». А три раза в неделю по вечерам подрабатывает на кафедре истории местного пединститута ассистентом. Понимай, лаборантом. Ну, там, разложить наглядные пособия, убрать в шкафах, распечатать планы семинаров и темы, внести коррективы в расписание занятий… и еще много чего в том же духе. Плюс репетиторство и контрольные. На жизнь очень даже хватает.

Доротея – спящая красавица: надеется и ждет. Тоже крыса, только архивная, пропахшая старыми газетами. Хотя и это для «красного словца». На самом деле от Доротеи за версту пахнет крепкими тяжелыми духами, за ней прямо шлейф аромата тянется и потом еще долго висит в воздухе. Доротеи давно нет, а шлейф все висит. Красавица не столько спящая, сколько сонная. А это, согласитесь, большая разница – хоть бровкой играет и с прекрасными вьющимися волосами. Тоже на копеечной зарплате, а потому хорошая портниха, обшивает себя сама – от «фирмы» не отличишь; имеет и постоянный круг клиенток с нестандартными формами.



Мона – девушка с претензиями: надеется, ждет и бурно выражает недовольство общим падением нравов, отсутствием романтиков, рыцарей и настоящих мужчин… Ну, читатель уже в курсе. Мона неустанно критикует знакомых женщин за «бабизм», а мужиков за неумение разглядеть настоящую женщину и подругу, но при этом живо интересуется всеми окружающими соседями-мужчинами. Даже слово «мужчина» она произносит с придыханием. Мона массажистка и инструктор по лечебной гимнастике. Пять кэмэ пешком каждый день, купание в проруби, гуляние под дождем, общая расхристанность и незастегнутость в облике, а также короткая стрижка – смахивает на подростка мужского пола. Диета непременно. Майонез – упаси боже! Смерти подобно.

Хотим мы этого или нет, но жизнь продолжается, и жить надо. А потому Илона встала, вытерла слезы, умылась, сварила кофе и заставила себя проглотить чашку черного без сахара – для тонуса. И все. Бережем фигуру, начинаем новую жизнь. Открыла дверцу шкафа в соображении, что надеть. Чтобы не было как траур по утраченным иллюзиям, а наоборот, что-нибудь жизнеутверждающее, на погоду и утреннюю свежесть, небо вон голубое… Что-нибудь белое? Жакет и узкую юбку, сто лет не надеванные? Да, для поднятия духа в самый раз!

Покрутилась перед зеркалом, взбила волосы, пошлепала себя ладошкой по щекам для румянца. Снова вспомнила Владика… Вздохнула. Нет, ну не гад?

Глава 2

Катаклизмы

Дыра это просто ничто, но вы можете и в ней сломать шею.

Аксиома О’Мэлли

Илона шагала, чувствуя ягодицами неудобную тесноту юбки, и думала, что нужно основательнее подсесть на диету. Перестать обедать в принципе. Не говоря уже об ужине. Может, потому Владик и сбежал. Она, Илона, очень переменилась за полгода их совместной жизни. Два лишних кэгэ, а то и три. Завтраки и ужины, раньше вполне символические, фитнес, зарядка, пробежка – все побоку. А что прикажете делать, если ОН все время хотел кушать? Жрать ОН хотел. Кушать хотят любимые, а теперь, когда сбежал, стало понятно, что не кушать, а жрать. В смысле, любимый мужчина хотел жрать. И жрал без продыху. Как землеройная машина… по выражению одного культового писателя. А она, Илона, составляла ему компанию. А как же! И в итоге два лишних кэгэ!

Нет, все же у одинокой женщины намного больше возможностей заняться собой. Недаром говорят, что одиночки лучше сохраняются. Правда, характер портится. Хотя бывают и исключения: вот Доротея – и красотка, одно загляденье, и спокойная, каких поискать; но зато Мона подгуляла и в смысле внешности, и в смысле интеллекта. Ну, тут на одиночество грешить не приходится – изначально такой была, следи за собой не следи, а исправить ничего нельзя. Могла бы держать рот закрытым с умным видом, но это не Монин метод. Как говорят остроумные французы, Мона постоянно упускает возможность красиво промолчать. А напрасно.

Три богатыря, три брата-царевича отправляются на поиски заколдованной лягушки, три девицы под окном пряли поздно вечерком… И главное, везде «тройка» – символическое число. Даже у Змея Горыныча три головы. Хорошее «круглое» число. Два – маловато, три – в самый раз. Гармония. Трехколесный велосипед.

Илона шла и с удивлением озиралась, дивясь разрушениям, учиненным стихией, не узнавая знакомую улицу. Тротуары, усыпанные ветками и листьями, поваленный забор, выбитые стекла, трещины в асфальте… Даже в намытых из щелей в асфальте ручейках девственно-чистого песка чудилось что-то потустороннее. Прямо Армагеддон! И воздух… тяжелый, влажный, как уже было отмечено. Ни ветерка, ни колебания воздушных струй, ни движения травы и веток. Добавьте сюда блеклое вялое солнце, блеклое белесое небо и какое-то тревожное муторное ожидание, разлитое в воздухе как предвестие, предтеча, предупреждение о грядущем катаклизме, – и вы получите представление о том неопределенном и неприятном утре, что сменило страшную ночь.

Свернув со своей Сиверской на Пятницкую, ведущую в центр, Илона ахнула и стала как вкопанная. Посреди перекрестка зияла громадная черная дыра, ведущая не иначе как в преисподнюю. Торчали торосами страшные кривые зубья вздыбленного асфальтового покрытия, торчал задок красной машины – задние фары еще горели, пронзительно верещала противоугонная сирена, а со стороны Градской вздымались вывороченные корни роскошного клена, упавшего поперек дыры и намертво придавившего несчастный автомобиль. Тут же бил фонтан воды, растекавшейся неглубокой речкой, и висело облачко пара, свидетельствовавшее, что вода была горячей. Вокруг стояла небольшая толпа зевак, две машины МЧС, несколько полицейских. Регулировщик взмахами жезла резво направлял поток машин на боковую улицу. Эмчеэсники пытались просунуть трос под дерево, чтобы поднять его и освободить провалившийся автомобиль, одновременно заглядывая внутрь дыры в попытке оценить ущерб.

Илона присоединилась к праздным зевакам. Те живо обменивались впечатлениями и взапуски фотографировали на мобильники яму, дерево, машину и спасателей.

– Трубу повредили! – с умным видом сказал какой-то недомерок, который, судя по всему, совсем никуда не спешил, стоя руки в брюки. – Кипяток!

– Газ взорвался! – вторила ему пожилая дама с сумкой на колесах.

– Размоет, и тачка рухнет. Фиг достанут! – с гаденькой надеждой на худшее высказался некто с усами и в ватнике. – Надо было на стоянку.

– На стоянку жаба давит! Кинул под домом, она и сползла.

– Подгадал в масть! – хихикнул недомерок.

– Там же полно пещер! – раздался негодующий глас интеллигенции. – Археологи давно предупреждали. Укреплять надо было!

– Ой, вот только не надо! Укреплять, как же! Они детскую площадку как следует сделать не могут, не то что грунты крепить.

– Здесь подводная река! Вырвется и затопит к чертовой матери! Вон как бьет! – в голосе сладость ожидания.

– Бьет из трубы, а не река!

– Будем на лодках, как в Венеции. На этих… на гондолах!

– Типун тебе на язык! Умный какой нашелся! Накличешь, провалимся все в черную дыру!

– А этим все пофиг! – голос правого суда. – Затопит, не затопит, лишь бы щелкать в телефон. Ну, народ!

– Ой, вот только не надо! Укрепить сваями и порядок. Делов!

– Какие, к черту, сваи! Надо бетоном заливать! А какой сейчас бетон? Все покрали.

– А когда оно рухнуло?

– Вроде на рассвете, в четыре, в самый разгар. Гром гремит, молния бьет, сполохи – аж в глазах темно! – возбужденно делилась толстуха в халате и в тапочках. – Я к окну, и тут как ухнуло! Батюшки-светы! Асфальт торчком, и черный провал! И дыра прямо на перекрестке! Смотрю, машина Ленькина, красная, сползает в дыру, будто бы ее оттудова чем втянуло, и сразу сирена как завоет! Он ее под домом кидает. Думаю, а как дом туда же втянет? Хватаю паспорт, деньги, какие есть, голова кругом, ну ничо не соображаю! Смотрю, народ выскакивает с чемоданами. Ленька в одних трусах из дому выскочил и ну в яму кидаться. Люди добрые не дали пропасть, оттащили.

И так далее, и тому подобное.

Илона, задумчивая, постояла, послушала да пошла восвояси. Так и связались в ее восприятии два события: исчезновение любимого человека и черная дыра. А может, событие было всего одно: исчезновение любимого человека в черной дыре. В голове рождались всякие интересные варианты на тему: любимый человек и черная дыра; черная дыра и любимый человек; черная дыра потянула, и он… туда; оглушенный громом и молнией, он вышел из дома, под ногами разверзлось, и он… Прекрати, приказала себе Илона. Не сходи с ума. Никто никуда его не тащил. Воспользовался случаем и удрал. Опять. Почему? Что им всем надо? Чего не хватало?

Илона добралась до работы и позвонила Доротее. Душа требовала участия.

– Представляешь, у нас улица провалилась, дыра, как от бомбы, туда машина упала и дерево. Ужас! – выпалила Илона в трубку, услышав неторопливое «алло» подруги.

– Ага, видела в новостях, – сказала Доротея все так же неторопливо. – Недаром у меня всю ночь спина ныла…

– Мужик, чья машина, чуть умом не тронулся! – перебила Илона. – Хотел кидаться, люди не дали. А машина до сих пор в яме, и сирена орет, представляешь?

– Так и крутит, так и крутит! Вся извертелась прямо, а под утро…

– Представляешь, Владик ушел, – сказала Илона, всхлипнув.

– Ушел?! Что значит ушел? Куда ушел? – Доротея была так потрясена, что забыла про ноющую поясницу.

– Просто ушел. Собрал вещички, костюмы, куртку, и с концами. Насовсем. – Илона снова всхлипнула и усилием воли сдержалась, чтобы не расплакаться. – Ночью…

Доротея снова ахнула.

– Может, вернется? Ты столько для него сделала! Вы такая классная пара… Не понимаю я этих мужиков! Какого рожна им надо?

Ха! Какого рожна им надо! Классика. А то мы не знаем. Им надо, чтобы красивая, нежная, терпеливая, умела готовить, не мешала смотреть футбол и дуть пиво, не пилила, не зудела, не приставала, не лазила по карманам и мобильникам… Дальше придумайте сами в силу фантазии. И в постели, конечно. А с какой радости, спрашивается? А с той, что их мало. Мало их. Как в той песне – на одного кавалера по статистике сколько пять барышень? Шесть? Десять? То-то. И отношение окружающих… тоже! И статус. Статус! Одинокий мужчина нарасхват, одинокая девушка – старая дева, серая мышь, невостребованное, никому не нужное создание. Хотя бывает, что ценят. Редко, но бывает. И на задних лапках, и потерять боятся, и посуду вымоют, и пол. Но не с нашим счастьем.

– Может, сбежимся? – спрашивает Илона.

Исторический музей Илоны и архив Доротеи почти рядом, наискосок через дорогу.

– Ага, давай через двадцать минут, – говорит Доротея. – По кофейку, голова совсем не варит, и поясница…

Девушки обычно сбегаются в кафе «Лавровый лист», или «Лаврушка», или мило, по-домашнему, «Лаврик»…

…Доротея. Почему вдруг Доротея? Может, Дарья? Да нет, именно Доротея. Так звали героиню одного английского романа – прекрасная Доротея. И молодая романтичная женщина – мама нашей Доротеи – решила назвать свою новорожденную дочку в честь героини романа. Доротея – в переводе с греческого значит «Дарованная богом». Папа не протестовал, ему было все равно: что Дарья, что Доротея. А когда дочке было два года, вообще исчез с горизонта – уехал и больше не вернулся. Доротея… а для друзей? Дора? Тея? Нет, нет и нет. Только Доротея. Так и говорит при знакомстве: Доротея. Сильное рокочущее имя, имя воительницы. Босая Доротея с копьем наперевес, в короткой тунике, волосы жгутами по спине, гонится за диким оленем! Или кабаном. Буря и натиск.

Ага, если бы! Доротея существует как в густом сиропе: нетороплива, спокойна, не прытка. Говорит немного, взвешенно, но зато мимика, мимика! Богатейшая! Бровкой играет, лукавая полуулыбка, взгляд не отводит – как уставится глаза в глаза… Ух! Огонь-девица. Да и красотка, каких мало: высокая, зеленоглазая, с пышными вьющимися волосами. Похожа на цыганку. И всегда шикарно одетая. Может провести в «Мегацентре» несколько часов кряду, охотясь за лиловой блузкой или бирюзовыми штанами. Это чтобы передать смысл завышенных требований. Блузка, допустим, может быть цвета пыльной розы с рюшами и открытой спиной. На архивариуса Доротея не похожа, а похожа на экзотическую танцовщицу или представительницу крутой фирмы, в задачу которой входит принимать и очаровывать гостей, проявлять бойкость и щебетать. Но чего нет, того нет. Не сложилось с бойкостью и щебетом, увы. Потому архив. И с мужиками тоже как-то не складывается. Не везет Доротее с мужиками, хотя на улице всякие козлы сворачивают шею. В том-то и дело: или старые козлы, или бледные прыщавые начитанные юноши, которых тянет к женщинам постарше. А средний возраст… Опять, увы! Бывало, сидит Доротея в гостях у замужней знакомой, молчит, улыбается, в глазах черти пляшут, ломит бровку соболиную. Мужики поначалу как мухи на мед! Кто с шуткой, кто с дурацким анекдотом, кто с комплиментом, а она молчит загадочно, только бровку круче ломит, в глазах лукавинка, улыбка… чудо какая улыбка! Баядерка! Огонь! Кармен! Но молчит. Они перья распускают и так и этак стараются! А она молчит. Ступор. А что сказать-то? Про книжку, которую читает? Про поясницу? Про новую блузку? Про работу в архиве? Про погоду? А черт его знает, про что. Иная щебечет всякие глупости, и мило получается, даже если сама простенькая, с носиком уточкой и вовсе безбровая. Доротея так не может. Она вообще говорит немного и неторопливо, болтать не умеет. Равно как и трепаться, зубоскалить, хихикать, хватать собеседника за руку, хлопать по колену и закатывать глаза. Мужик посидит-посидит рядом, да и уползет восвояси. И главное, всегда одно и то же!

Через пятнадцать минут Илона выскочила из музея, бросив малолетке Лине, что на минутку и сразу же обратно, и была такова. Лина никак не прореагировала, так как не услышала из-за наушников на голове… как всегда, впрочем.

Глава 3

Трагическое событие

Но встретиться подругам в тот день не задалось, не судьба была. Илона влетела в полутемный зал ресторанчика, заняла «их» столик в углу и посмотрела на часы – почти успела! Опоздание на три минуты не засчитывается. А где же Доротея? Доротея никогда не опаздывает, по ней можно сверять часы. Но сейчас Илона с удивлением убедилась в том, что Доротея опаздывает уже на шесть минут. Фантастика!

Она достала из косметички мобильный телефон и набрала номер подруги. Долгую минуту, а то и две, слушала пронзительные гудки, полная недоумения, – это было так непохоже на Доротею. Не может прийти, позвонила бы. Непонятно.

Наскоро, без всякого удовольствия, выпила Илона кофе и полная недоумения вернулась в музей. Там ее ожидала странная, и оттого сразу показавшаяся неприятной, новость. В кабинет просунула голову Лина в наушниках и сказала:

– Илон, там бабулька Филипповна сердце рвет, а тебя нету. Иди скорей в хранилище, а то она вообще с катушек слетит.

– Что случилось? – спросила Илона.

– Не знаю!

Дверь захлопнулась, и Лина исчезла. Илона поднялась и пошла в хранилище – полуподвальное помещение, забитое ящиками с неразобранными документами и разными материалами, не представляющими исторического интереса, но которые жалко выбросить. Директор музея давно грозился по примеру западных коллег устроить во дворе музея «блошиный рынок» и разгрузить хранилище, да только кто ж ему позволит!

Агния Филипповна сидела на табурете в закутке краеведения расстроенная, с красным лицом и, едва не плача, созерцала гору выброшенных из ящика бумаг.

– Илона, посмотри, что творится! – простонала Агния Филипповна. – Теперь за сто лет не разгребешься! За всю мою жизнь такого… никогда! Куда мы идем?

Куда мы идем? Любимая тема старшего поколения. Куда мы идем и на кого страну оставить.

Ошеломленная Илона стояла столбом, не веря глазам. Разгром!

– Что за документы? – спросила не сразу.

– Вот тут указано, – Агния Филипповна кивнула на наклейку на ящике. – Середина прошлого века, пятидесятые примерно. Вырезки из прессы, литературный клуб «Оракул», общество «Знание»… Не понимаю!

– Директор знает?

– Я тебя ждала. Надо сказать. Иди и скажи.

– Дверь была открыта?

– Да она же не закрывается, замок заедает, я сто раз говорила!

– Помню. Пойдемте наверх, Агния Филипповна. Дать валидол?

– У меня есть. Пошли!

Илона помогла ей подняться…

…– Что? Документы? Украли? Что за документы?

Директор Максим Петрович оторвался от экрана компьютера и взволнованно уставился на Илону. Худой, с выпуклыми голубыми глазами за линзами круглых бухгалтерских очков и седыми остроконечными усами «а-ля Дали». Шевелюра пышная, тоже седая, кудри торчат в разные стороны. Давно пенсионер, но работающий. Человек неплохой, правда, нудный, многословный, трепетно относящийся ко всякой бумажке и протоколу, к тому же всегда опасающийся начальства.

– Середина прошлого века примерно. Ничего особенного, часть материалов продублирована в центральном архиве. Не думаю, что на самом деле украли.

– А что же тогда? Как вы объясните произошедшее ЧП?

– Хулиганство, наверное. Вандализм. – Илона хотела добавить: «Кому эти бумажки нужны?» – но промолчала.

– Вандализм? В стенах музея? Украсть краеведческие материалы… неслыханно! Что именно там было? Надеюсь, вам известно содержимое ящиков?

Илона пожала плечами:

– Материалы и личная переписка членов литературного общества «Оракул», газетные вырезки, посвященные местным культурным событиям, постановления всяких органов по культуре. Знаете, я думаю, ничего не украли, а просто опрокинули ящик.

– Просто опрокинули ящик?! – Директор был потрясен. – Для вас это просто? С какой целью? Кто посмел покуситься на музей, на святая святых, на последний бастион культуры среди всеобщего падения нравов и упадка образования?

– Я же говорю, вандализм, – скучно повторила Илона. – А может, случайно ящик упал и перевернулся, вот бумаги и рассыпались. Не знаю.



– Случайно? Случайно зашли в хранилище и случайно украли документы? А все халатное отношение! Там у вас дверь часто не заперта! Я всегда говорил! Кто угодно может зайти! Как это можно опрокинуть ящик случайно? В полицию сообщили?

– Нет еще. Думаете, надо? Ведь ничего не взяли…

– Откуда вы знаете, что взяли и чего не взяли и что возьмут завтра? – резонно возразил директор. – Я сам позвоню. Опись хоть есть?

– Краткая. Сами знаете, нехватка кадров. Да там всякая ерунда.

– В музее не бывает ерунды! – внушительно поднял указательный палец директор. – Составьте с Агнией опись – она должна помнить, хотя бы примерно. Ерунда… – буркнул недовольно. – С точки зрения краеведения ничто не ерунда! Это наша история, наше прошлое! Наш хлеб, наконец! Человек, не знающий своего прошлого, не может идти в будущее. Это аксиома! Вам, как историку, полагается знать, и вообще, удивляюсь я на вас, молодое поколение, полный пофигизм во всем!

«Пофигизм», надо же! Директору такой лексикон подходит как пресловутой корове седло. Псевдокультурное заимствование из новояза современных недорослей. Илона мысленно фыркнула.

– Именно, пофигизм! – повысил голос директор, похоже, почувствовал фырканье. – Мы в ваше время… ого-го!

И так далее, и тому подобное.

Дальше пошли в ход цитаты из статей и кандидатской диссертации Максима Петровича. «Конек» директора: настоящее как синтез прошлого и будущего. Илона неприметно вздохнула.

– Ладно, идите работайте, – прервал сам себя директор. – Да, еще. Как там Лина? Справляется? – понизив голос, спросил директор, будучи, как помнит читатель, еще и заботливым дедушкой.

Илона пожала плечами.

– Работает.

– Ладно, можете идти. И если что, никакого спуску! Молодежь сейчас абсолютно безответственная, не то что мы в наше время…

Еще пара цитат о голодном детстве, и Илона с облегчением закрыла за собой дверь и перевела дух. Ну почему старшее поколение так любить зудеть и воспитывать? Ведь прекрасно понимает, что всем по барабану. Должно быть, из чувства долга.

Внучка директора, малолетка Лина, – девчонка безвредная, хотя и пользы от нее как от козла молока. То есть скорее нет, чем есть. Но девочка приятная. Когда варит кофе, всегда спросит: «Илон, будешь? Филипповна, вам тоже?» Когда болеет уборщица, моет пол и вытирает пыль. Правда, плохо. Но не отлынивает, и мордочка славная. Вид отсутствующий, в ушах наушники, во рту резинка, на джинсах дырки. И словечки непонятные употребляет. Непонятные, но смешные. Дедушку называет «дино́з», жалуется, что дедуля всю дорогу «выступает не по сабжу»[2], в смысле критикует и воспитывает. «Диноз», по-видимому, «динозавр». Еще и на роликах – так и сигает молнией по залам. Коллектив сначала принял в штыки: караул, посбивает экспонаты и вообще ничего святого, но потом как-то пообмяк и попривык. Даже те, кто шипел по углам про использование служебного положения в личных целях, как-то смирились.

Новая генерация, новые песни, молодая кровь. Смотреть вслед, завидовать и вздыхать…

Глава 4

Неожиданная встреча

Алексей Генрихович Добродеев – гордость местного бульварного листка «Вечерняя лошадь», а также, по собственному нескромному мнению, самое выдающееся и самое бессовестное перо из ныне трудящихся на ниве городской журналистики поспешал на встречу со спелеологом-любителем. Спелеолог этот недавно раскопал в букинистической лавке очередную и, скорее всего, фальшивую карту местных пещер с крестиками на месте кладов. По дороге журналист заскочил перекусить в небольшое скромное кафе «Детинец» и невольно чертыхнулся при виде сидящего за столиком в углу профессора Игоря Владиславовича Лещинского. Алексей Генрихович сделал вид, что ученого мужа не заметил, и поместился в противоположной части зала. Почему же, спросит читатель, журналист Добродеев повел себя столь странно? Публичная фигура, деятель культуры, воспитанный человек, и вдруг подобный моветон!

А дело, оказывается, было вот в чем. Пару месяцев назад журналист тиснул в «Лошади» интервью с профессором Лещинским о местной достопримечательности – Антониевых пещерах. Но в статье Алексей Генрихович изрядно переврал слова Лещинского, заявив, будто бы ученый подтвердил наличие в пещерах привидений древних монахов и сверхъестественного феномена, а именно: остановки времени на пять минут, точнее, на четыре минуты и сорок девять секунд. Такая точность в деталях была на самом деле хитрым журналистским приемом, призванным придать истории достоверность. Профессор прочитал интервью и написал опровержение на имя главного редактора, в котором обвинил журналиста в недобросовестности и профанации, понимай, в нахальном вранье, и потребовал извинений. Извиняться отправили виновника конфликта. Добродеев бил себя в грудь и каялся, что не так понял уважаемого Игоря Владиславовича и готов сию минуту исправить содеянное и посыпать голову пеплом. Журналист целовал руки сестре профессора Елене Владиславовне, милой немолодой даме, пил чай с домашним печеньем и восхищался бронзовым Буддой в остроконечной шапочке, привезенным профессором из Таиланда. Лещинский оттаял, потерял бдительность и неосторожно рассказал о странных физических явлениях, в действительности зафиксированных учеными в древних культовых сооружениях, в том числе и об отставании хронометров на сотые доли секунды, что необъяснимо с точки зрения современных естественных наук. Снова были помянуты Антониевы пещеры – давешнее яблоко раздора. Добродеев интересовался деталями и деловито щелкал диктофоном. И в итоге родил новый материал, где снова переврал слова профессора. В этой статье Алексей Генрихович сообщил читателям следующее: уважаемый профессор Лещинский подтвердил отставание времени в Антониевых пещерах, а также признал существование звуков непонятного происхождения, похожих на человеческие голоса и плач и наводящих на мысли о призраках древних монахов, чьи тени до сих пор обитают… и так далее, и тому подобное. Словом, не в лоб, так по лбу. Мягкий и спокойный обычно профессор впал в ярость и написал гневный протест против извращения научных знаний главному редактору бульварного листка, а заодно мэру и начальнику полиции, попутно пригрозив борзописцу Добродееву и его начальству судом. Журналист снова отправился извиняться. Но Игорь Владиславович бессовестного обманщика не принял, и ситуация повисла в воздухе.

Теперь же Добродеев вынужден был старательно делать вид, будто профессора не замечает: озабоченно хмурился, просматривая меню, и даже заслонился вазочкой с тремя ромашками. Словом, маскировался, как мог. Алексей Генрихович так увлекся изучением меню, что вздрогнул, когда профессор вырос рядом с его столиком и спросил: «Вы позволите?» Добродеев вскочил и забормотал, мол, страшно рад, не заметил, не обратил внимания… Ах, как неловко! Игорь Владиславович перенес со своего столика графинчик водки и рюмку и сел напротив.

– Выпейте со мной, Алексей Генрихович, за упокой сестрицы Елены Владиславовны, – сказал, печально глядя на журналиста. – Третий день после похорон, а я все не верю…

– Как за упокой?! – потрясенно воскликнул Добродеев. – Мы же виделись с Еленой Владиславовной совершенно недавно! Что случилось?!

И профессор поведал журналисту о ночных грабителях, об инфаркте у славной Елены Владиславовны, о пропаже компьютера с архивами и адресами и Будды в остроконечной тиаре из Таиланда.

Добродеев внимал, не перебивая, что было довольно-таки удивительно, поскольку умение слушать собеседника никогда не входило в число его добродетелей. Но тут Алексей Генрихович проникся горестной историей, смотрел жалостливо и кивал. Потом разлил водку из графинчика по рюмкам и сказал:

– Пусть земля пухом!

Они выпили, и профессор заплакал. Добродеев протянул ему салфетку.

– И понимаете, весь архив, все материалы, вся переписка! – с трудом выговорил Игорь Владиславович. – Годы работы псу под хвост! Зачем? Это же не банковские операции, не бизнес… Это история! Наука! А Будда в тиаре?

– Можно поискать в скупках… – пробормотал Добродеев.

– Студенты обещали поспрашивать… Но сами понимаете… – профессор махнул рукой. – А всякие бумажки, счета… Поверите ли, я даже не знаю, где Леночка покупала продукты…

– Вам нужна домработница, – веско сказал Добродеев. – Я могу помочь. Какая-нибудь понимающая добрая женщина. Хотите?

– Даже не знаю… – озадачился Игорь Владиславович.

– Обещаю! – Добродеев приложил руку к груди, словно клялся. – Женщина за мной. Игорь Владиславович… – он слегка замялся.

Профессор взглянул вопросительно.

– Игорь Владиславович, как, по-вашему, что им было нужно? Ведь не за компьютером и статуэткой они приходили? Ни золота, ни денег… Живете вы скромно. Не понимаю. Хоть какая-то мысль?

Профессор пожал плечами:

– Да я и сам не знаю, что думать! Может, ошиблись квартирой? Хотя у нас живет в основном интеллектуальная публика, небогатая профессура… Ну, иномарка, поездка в Египет, несколько картин или небольшая коллекция монет… Не понимаю.

– У меня есть друг-экстрасенс, – веско сказал Добродеев. – Очень опытный и бывалый человек, просекает любую ситуацию на корню и видит всех насквозь. Вы не против, если мы заглянем? Так сказать, на огонек? Можно даже сегодня.

– Экстрасенс? – Профессор пожевал губами. – Я как-то не верю в экстрасенсорику, я реалист, видите ли. Леночка, правда, верила. Он что, друг этот ваш, закатывает глаза и впадает в транс? Предсказывает будущее? Для меня это, видите ли, просто кликушество. Уж извините, не хочу обидеть ни вас, ни вашего достойного друга, уважаемый Алексей Генрихович. У которого, как я понимаю, нет ни хорошего диплома, ни научной карьеры… Я читал, что лишь один из тысячи этих так называемых обладателей паранормальных способностей может что-то угадать. Да и то, думаю, это просто манипуляции. Вроде фокусника в цирке. Этот ваш друг, к примеру… Чем он занимается в реальной жизни?

– Он замечательный человек! – с энтузиазмом воскликнул Добродеев. – Философ, путешественник, психолог, доктор физико-математических наук… С дипломами, между прочим.

Тут Добродеева слегка занесло. Ну, не доктор, а кандидат, если честно, но так ли это важно? Главное – создать образ. Имидж решает все!

– Профессор? – удивился Игорь Владиславович. – Путешественник? И при этом экстрасенс?

– Именно! Жил в монастыре в Непале, перенял духовные и физические практики тамошних лам. В некотором смысле анахорет, любит одиночество. Но и людям помогает…

– Этим и кормится?

– Нет, он бессребреник. Гуманист и либерал. А кормится с маленькой фабрички диетических добавок, созданных по старинным гималайским рецептам. Называется «Зеленый лист».

– От монахов? – догадался профессор.

– Ну! У него есть сайт, я вам сейчас на всякий случай запишу адресок… – Добродеев вдруг вспомнил, что компьютер у профессора украден, и запнулся.

Лещинский понял:

– Я посмотрю на кафедре, давайте.

Добродеев нацарапал на салфетке адрес и протянул Игорю Владиславовичу. Тот рассмотрел, аккуратно сложил и спрятал в карман пиджака. Подумал и сказал:

– Приходите вечером, часиков в восемь, если вам удобно.

– Придем! – обрадовался Добродеев. – Обязательно! Олег вам понравится. Он всем нравится, у него сумасшедшая харизма и абсолютно дикий шарм, вот увидите!


Человек с сумасшедшей харизмой и диким шармом… Надо же! Ох уж эти мне писаки, как скажут, так сразу хоть стой, хоть падай. И профессор, и философ, и психолог, и путешественник, и без пяти минут тибетский монах, то есть лама… Кстати! Фамилия его Монахов, прозвище Монах. Совпадение? Или указующий перст судьбы? Символ жизненного предназначения?


Олег Христофорович Монахов, профессор, путешественник… и все такое прочее. Друг Добродеева. Личность действительно крайне неординарная, чего уж там – шила в мешке не утаишь. Неординарная и непредсказуемая, а также нестандартная во взглядах и всех своих проявлениях, с сумасшедшей харизмой и диким шармом. Скажете, нет? Скажете, погорячился старик Добродеев или того хуже – привирает? Привирает?! Ну водится за ним такой грешок, что есть, то есть, чего греха таить. А с другой стороны, какой репортер без вранья? Бросьте камень, как говорится, кто сам ни разу в жизни не соврал. Хоть и привирает старик Добродеев изрядно, но в описании достоинств Монаха ничуть не погрешил против истины. Неординарность этого человека начинается прямо с его внешнего вида!

Судите сами. Толстый, большеголовый, с длинными русыми волосами, скрученными в узел на затылке, с рыжей окладистой бородой, с пытливыми голубыми глазами, полными любопытства и благодушия. Всегда в отличном расположении духа. Возможно, именно поэтому обладает отменным аппетитом, любит покушать, но не гурман, с удовольствием кушает все. Видит всех насквозь, отлично знает человеческую породу и все ее мелкие полупристойные умо- и телодвижения. Но при этом снисходителен, никого не судит, а при случае и сам способен преступить… гм… но только для пользы дела, а также из любопытства. Вполне искренне считает себя волхвом. «Я, конечно, не Господь Бог, – любит повторять Монах с присущей ему скромностью, – а всего-навсего маленький незаметный волхв с детективным уклоном и легким даром ясновидения». Зачатки ясновидения, внезапные озарения и догадки, интуиция, вещие сны… Да, да! Присутствуют! Так сказать, его сильная сторона… Вернее, одна из его сильных сторон, поскольку есть и другие. Например, наблюдательность. Монах чувствует себя зрителем в театре по имени Жизнь: внимает, делает мысленные заметки, но ничего не воспринимает всерьез. Любит думать. Застынет, сосредоточится, вперит взгляд в пространство и при этом раз за разом степенно пропускает бороду через пятерню – так легче думается.

Между прочим, твердо уверен: там, за пределами бытия, нас ожидают приятные сюрпризы, ибо материя бесконечна.

И вот представьте себе такую картину: идет Монах по улице в широких белых полотняных штанах, в необъятной голубой футболке (а он любит голубые рубашки и футболки), в матерчатых китайских тапочках с драконами, с рыжей бородищей и узлом волос на затылке. Идет не торопясь, слегка раскачиваясь для равновесия, на лице задумчивость и благость, а подслеповатые бабульки крестятся, принимая Монаха за служителя культа, и благословения просят. Он же серьезно кивает и осеняет их замысловатым неспешным мановением толстой длани.

В свое время Монах практиковал как экстрасенс и целитель. Причем весьма успешно. Был такой период в его пестрой биографии. А еще преподавал физику в местном педвузе, потом перекинулся на психологию, стремясь разобраться в душе как собственной, так и страждущих. Был женат три раза. Жены его были красавицами и умницами – одна даже была известной актрисой, – и дружеские отношения сохраняли после разводов…

Все в прошлом. Был, преподавал, женился, практиковал…

«Ну и?» – возможно, спросит читатель. В чем дело? Почему был? Он же еще не умер! А дело в том, что у Олега Христофоровича Монахова не иначе как шило в одном месте. Так считает Анжелика, супруга Жорика Шумейко – школьного друга Монаха и по совместительству бизнес-партнера по «Зеленому листу». И оттого Монах всегда сбегает. Не успеет согреть место, не успеет встретить замечательную женщину, или карьера попрет, как вдруг одномоментно и бесповоротно сыплется и рушится вся его жизнь! Просыпается в нем что-то и толкает, толкает вон из города, на волю, топать вдаль с неподъемным рюкзаком за плечами, ночевать в чистом поле и пить из ручья. Бродяжничать, одним словом. И тогда он все бросает: и жен, и насиженное место, и друзей – и летит куда глаза глядят. В тайгу, в Монголию, Непал или Индию.

И, затерявшись в непроходимых дебрях, любуется цветущими белыми и красными олеандрами или сидит неподвижно на большом валуне, смотрит на заснеженные горные пики, а в прищуренных глазах отражается хрустальный рассвет. Безмятежность, покой, отрешенность, сложенные на коленях руки… Нирвана. Счастье. Постижение.

Таким он видит себя: странствующий философ, бродяга, вечный скиталец, топает себе по шарику с котомкой за плечами, глазеет по сторонам и тем счастлив.

Монах понимает в травах – ему сварить любое снадобье, раз плюнуть. Потому и фабричка «Зеленый лист», одна на двоих Жориком Шумейко, процветает. Не бог весть что, но на прокорм хватает.

С журналистом Лешей Добродеевым (рабочий псевдоним Лео Глюк, вернее, один из псевдонимов) они столкнулись, можно сказать, случайно. Что называется, судьба свела. Монаха попросили разобраться с убийствами девушек по вызову, тут-то они с Лешей и встретились…[3]

Попросили разобраться? Монаха? С какого такого перепугу, может спросить читатель. В смысле, с какого перепугу попросили именно Монаха. Он что, частный сыщик? Оперативник на пенсии? Нет, нет и нет. Монах не частный сыщик и не оперативник на пенсии, а попросили его по одной простой причине: пару лет назад создал Олег Христофорович сайт под названием «Бюро случайных находок» – накатило настроение, соскучился по людям, скитаясь в тайге, и захотелось новых прекрасных жизненных смыслов. Адрес именно этого сайта и подсунул Добродеев профессору Игорю Владиславовичу Лещинскому. А на сайте предложение помощи всем попавшим в кризисную ситуацию с девизом: «Не бывает безвыходных ситуаций» от бывалого человека и путешественника Олега Христофоровича Монахова. И еще фотография для наглядности: здоровенный детина с рыжей бородой в голубой джинсовой рубашке смотрит на зрителя, щурится на солнце, улыбается, руки сложены на мощной груди – Монах собственной персоной.

Требующих немедленной помощи оказалось всего ничего – отозвались всего четверо страждущих, причем двое отсеялись ввиду полной неадекватности. Но зато состоялась историческая встреча Монаха и Добродеева – летописца криминальных хроник и эзотерических сказаний. Эти двое сразу нашли общий язык, заключили договор о творческой взаимопомощи и породили «Детективный клуб толстых и красивых любителей пива». Название со временем усовершенствовалось и стало еще значимее: «Детективный клуб толстых и красивых любителей пива и подвешивателей официальных версий». Монах стал интеллектуальным «движителем» расследований и аналитиком клуба, а Добродеев взял на себя функцию добычи информации из самых достоверных источников, поскольку обладал невероятно обширным кругом весьма неожиданных знакомств. По причине некоторой склонности к аферам и мистификации, журналист Добродеев всегда был готов разделить самые бредовые идеи Монаха. Явочной квартирой Клуба стал бар «Тутси». Тот самый, где барменом добряк Митрич, он же хозяин заведения. Добавьте сюда «фирмовые Митрича» – одноименные бутерброды с копченой колбасой и маринованным огурчиком – и замечательное пиво! И девушку, которая поет по субботам – не дешевую попсу, а настоящие старинные романсы, а также из бардов, плюс фотографии местных и залетных знаменитостей с автографами; и вам сразу станет ясно, что «Тутси» – бар для понимающих: без криков, скандалов и мордобоя, но с теплой, почти семейной атмосферой в духе этакого слегка ностальгического ретро…

И вот этого необыкновенного человека собирался Добродеев привести вечером к профессору Лещинскому, от души надеясь, что они понравятся друг другу и профессор увидит свет в конце туннеля…

Дай-то бог.

Глава 5

Кошмар

Весь рабочий день в музее прошел под знаком неприятного события. В смысле полетел к черту. Сотрудницы возбужденно шушукались, вспоминали истории городских ограблений, искали аналогии и пытались хоть как-то объяснить непонятное событие, случившееся в краеведческом отделе. Умозрительно искали возможных преступников и соображали «кому выгодно». Перечисляли по пальцам посетителей, которых было раз-два и обчелся. Сошлись на том, что надо починить замок, чтобы не вынесли действительно ценные экспонаты: картины, или монеты, или, не дай бог, что-нибудь из коллекции Рунге. Директор приказал тут же начать инвентаризацию во избежание утечки музейных ценностей, а заодно выявить слабые места в храме науки – в смысле ослабленные замки, защелки, засовы, не запираемые, по причине возможной утери ключей, двери в подсобные помещения и хранилище, проверить также сигнализацию и окна.

Кстати, а что это за коллекция Рунге, столь высоко ценимая сотрудниками музея, может поинтересоваться читатель? Коллекция Рунге – истинная жемчужина и гордость музея. Впрочем, с самого начала оговоримся, что большой исторической ценности эта коллекция не имеет, однако интересна сама история ее появления среди экспонатов музея. Доктор Рунге – врач, известный меценат и патриот родного города – завещал музею свой разношерстный антиквариат: китайские и японские вазы, европейскую мебель в стилях барокко – с пасту́шками, кавалерами и дамами в пышных кринолинах – и ампир, картины, среди которых была парочка очень и очень неплохих, статуэтку слоновой кости и несколько бронзовых, старинные книги по белой и черной магии на французском языке, несколько десятков монет и всякую другую мелочь, скупленную по антикварным лавочкам и блошиным рынкам Европы и Америки. Наследник доктора, оставшись без наследства, хотел было судиться с музеем, но потом решил, что себе дороже. Заявил, будто страшно рад решению дорогого дядюшки, и выторговал право открыть выставку в его честь при стечении народа и прессы. Из-за проявленного доктором Рунге дилетантизма в деле скупки антикварных диковин его собрание оказалось полностью лишенным скучного налета академизма, красочным и приятным глазу, но имеющим и общеобразовательную ценность. А потому коллекция доктора по праву заняла подобающее место в экспозиции музея, до сих пор вызывает большой интерес, и не будет преувеличением сказать, что коллекция вошла в моду, и посещать музей время от времени стало признаком хорошего тона.

К большому облегчению персонала и лично директора Максима Петровича, коллекция Рунге не пострадала, равно как и другие экспонаты. Вандалы и грабители, похоже, удовольствовались лишь перевернутым ящиком с краеведческими материалами середины прошлого века. Дешево отделались, можно сказать. Но и получили хороший урок на будущее.

И только вечером, по дороге домой, Илона поняла, что из-за кутерьмы с инцидентом в хранилище совершенно забыла о Доротее, так ей и не перезвонившей. Она тут же извлекла из сумочки мобильный телефон и набрала Доротею, но та снова не ответила. Недоумевая, Илона свернула с Пятницкой в свой частно-секторский закуток. Мельком отметила, что машины в «черной дыре» в центре перекрестка уже не было, а сама «черная дыра» была прикрыта громадными деревянными щитами с красными флажками по периметру. Илона достала ключи, поднялась на крыльцо небольшого аккуратного домика, с досадой пнув нижнюю проваленную ступеньку – сбежавший любимый обещал починить, но дальше обещаний не пошло, – и сунула ключ в замочную скважину. К ее изумлению и оторопи, дверь, скрипнув, подалась. Илона недоуменно застыла, пытаясь сообразить, что бы это значило. Потом поняла – скорее всего, уходя на работу, забыла запереть, и это вполне объяснимо, принимая во внимание утренний стресс. Бабушка Аня называла Илону вороной за утерянный зонтик, за опоздания, за оставленную в троллейбусе курточку. «Ну как можно быть такой вороной!!!» – восклицала бабушка.

Забыла запереть дверь! Ворона и есть. Илона-ворона!

Вытащив из замка ключ, Илона вошла в прихожую. С облегчением захлопнула дверь, сбросила туфли на высоких каблуках и прислонилась к косяку – наконец-то дома! После заполошного дня, идиотских домыслов насчет намерений неведомых злоумышленников, всяческой суеты и разборок с полицией – покой и родные стены. Илону передернуло при воспоминании о майоре Мельнике, здоровенном амбале, который сверлил ее подозрительным взглядом и нудно выспрашивал об украденных материалах. Илона вяло отбивалась, намекая на отсутствие состава преступления, то есть полную сохранность архивных материалов, но майор Мельник, вслед за директором Максимом Петровичем, парировал: «Как же она, Илона, может утверждать, будто бы ничего не украдено, если хорошенько не знает, что было в перевернутом ящике и даже описи не имеется?» Как сговорились они все! В итоге пришлось писать объяснительную записку, а майор Мельник подсказывал юридически правильные обороты и фразы. Запахло открытием дела о вандализме и злостном хулиганстве, а Илоне была определена роль свидетеля и обвиняемого. На прощание майор Мельник сказал, что их беседа не последняя, потому как у следствия могут появиться дополнительные вопросы, а если вопросы или новая информация появятся у Илоны, то милости просим… И с этими словами майор протянул Илоне свою визитку. «Илон, коп на тебя запал, – прошептала Лина. – А чего? Он ничего, только старый». Затем музейные работницы понаблюдали через окно, как майор Мельник уселся в черный джип, тут же взревел двигателем и унесся прочь. «Пошли, примем, – сказала Лина, – пока дед в отключке после допроса». И они пошли пить кофе…

В доме было удивительно тихо. Илона постояла, закрыв глаза и впитывая родную атмосферу, наполненную теплом, безопасностью и уютом. Потом она часто вспоминала это чувство, пытаясь доказать самой себе, что было это неспроста, а наоборот, являлось оменом – знаком беды, затишьем перед бурей, продолжением ночного катаклизма с громом, молнией и черной дырой в земле.

Отдохнув пару минут, Илона пошлепала босиком в спальню, сбрасывая по дороге жакет, расстегивая молнию юбки и стаскивая с себя блузку. В спальне она накинула коротенький пестрый халатик и отправилась в ванную. Открутила кран, сунула руки под холодную струю – теплой воды уже месяц как не было – и уставилась на себя в зеркало. Вода текла, рукам стало холодно, а Илона все смотрела на себя и думала, что с ней не так. Почему? Какого рожна им надо? Извечный дамский вопрос. Не стерва, не уродина, не жадная… Почему? Женщина из зеркала тоже удивлялась и не знала, почему. Все при ней: карие глаза… бабушка говорила: как вишни, приятной округлости овал лица, острый милый подбородок, пикантный вздернутый нос… чуть-чуть вздернутый, самую малость. С таким носом нужно стрелять глазами и все время улыбаться. Или хотя бы не хмурить брови. И ни в коем случае не реветь. Тем более вздернутый нос имеет привычку краснеть в минуты волнения. Привычно защипало в глазах, нос немедленно покраснел, а подбородок задрожал.

– Прекрати! – скомандовала себе Илона. – Реветь она еще тут будет!

Не помогло. Слезы покатились из глаз, как горох. Илона набрала в пригоршню воды, плеснула в лицо. Ух! Вода была ледяной. Илона судорожно вдохнула и закашлялась.

Потом она долго пила на кухне кофе с бутербродами, а затем, достав из буфета бутылку красного вина и бокал, отправилась в гостиную к телевизору. Не включая света, поставила бутылку и бокал на журнальный столик и потянулась к торшеру. Темно-желтый абажур вспыхнул приятным золотистым светом. И вот тогда Илона увидела лежащего на полу около серванта мужчину. Ошеломленная, не в силах шевельнуться от ужаса, она застыла на бесконечную минуту и только потом закричала и вскочила с дивана. Крик получился хриплый, не очень громкий, а какой-то полузадушенный; журнальный столик отлетел в сторону – Илона толкнула его коленом, бутылка опрокинулась, вино пролилось на пол. При виде льющейся красной жидкости Илона закричала снова и намного громче, а потом кричала все время, пока бежала из гостиной. Замолчала она только в прихожей, где схватила сумочку и выскочила на крыльцо, как была, босая и в коротком халатике. Дрожащими руками достала мобильный телефон и визитку майора Мельника.

Майор не сразу понял, кто она и что пытается сказать, поскольку Илона заикалась и с трудом выговаривала слова. Зубы выбивали дробь, ее трясло, голова кружилась.

– Что-то вспомнили? – пророкотал майор Мельник. – Жду вас завтра в десять…

– Нет! – отчаянно закричала Илона. – У меня в доме мертвый человек!

– Мертвый человек? – спросил после небольшой паузы майор Мельник. – Вы уверены?

– Он не шевелится!

– Вы его знаете?

– Не знаю! Я не видела лица… он лежит на полу!

– Илона Васильевна…

– Вениаминовна!

– Извините. Илона Вениаминовна, вы утверждаете, что в вашем доме находится труп неизвестного вам человека… мужчины, так? Успокойтесь, подумайте и отвечайте.

– Утверждаю! Лежит в гостиной!

– То есть вы вернулись с работы и заметили лежащего в гостиной мужчину?

– Да! На полу! Не сразу заметила, я туда не входила! Вы не могли бы приехать? Я не знаю, что делать… – Илона всхлипнула.

– Адрес!

Запинаясь, Илона продиктовала свой адрес.

– Сейчас буду! – сказал майор Мельник и отключился.

Все время до приезда майора Илона простояла на крыльце. Вечер был прохладный, тело сотрясала крупная дрожь – уже не только от страха, но и от холода. Ее окликнула соседка Мария Августовна, но Илона притворилась, будто не слышит. Со стоном облегчения она увидела давешний черный джип, затормозивший у дома. Приехал майор Мельник. Большой, насупленный, недоверчивый. Майор остановил на Илоне тяжелый взгляд, и она почувствовала, как жалка и неубедительна вот так, босиком, полураздетая, в легкомысленном халатике. Ей даже показалось, что майор принюхался, и мельком подумала, что вот как хорошо, не успела с вином, а то получилось бы неудобно.

– Добрый вечер, Илона Вениаминовна, – сказал майор. – Где труп?

– Пойдемте! – Илона толкнула дверь, пропуская гостя вперед. – Дверь налево… там!

Майор Мельник стал на пороге гостиной.

– Около серванта, – подсказала Илона, стоя у него за спиной. Ей вдруг показалось, что она ошиблась, и это был обман зрения, и там никого нет. Тем более в гостиной так уютно горел торшер, наполняя комнату мягким успокаивающим полусветом.

Но она не ошиблась. Майор Мельник прошел в гостиную, бросив: «Включите верхний свет!», задержал взгляд на опрокинутой бутылке и красной луже и нагнулся над лежащим на полу мужчиной. Илона щелкнула кнопкой, и гостиную залил яркий свет люстры. При свете она рассмотрела то, чего не увидела раньше. Мужчина лежал лицом вниз, разбросав руки, а вокруг его головы растекалась черная лужа. Илона с ужасом поняла, что это кровь. Рядом лежал белый шар размером с мячик для настольного тенниса. Илона не сразу сообразила, что это деталь статуэтки, обычно стоявшей на тумбочке справа от серванта. Гривастый лев, попирающий передними лапами кривоватый шар – тяжелый неуклюжий китч «под классику», – был подарен Илоне сотрудниками музея на юбилейный день рождения. Девушка поискала глазами остальное и заметила львиную голову, отлетевшую к окну, а под журнальным столиком – туловище с хвостом. Картина не оставляла ни малейших сомнений – именно лев послужил орудием убийства.

Илона неслышно ахнула и, почувствовав головокружение, оперлась плечом о косяк двери. На миг ей показалось, будто на полу лежит Владик, но руки мужчины были чужими, и на правом мизинце Илона рассмотрела перстень – серебряный с квадратной черненой печаткой.

– Не подходите, – сказал майор Мельник. – Вы его знаете?

– Не знаю, – пробормотала она. – Дверь была не заперта почему-то…

– Входная?

– Да…

– Во сколько вы вернулись?

– В восемь, задержалась после работы… Мы работаем до шести.

– Понятно, – сказал майор Мельник, вытаскивая мобильный телефон…

…Илона сидела на кухне, а незнакомые люди возились в ее гостиной. Она слышала клацанье затворов фотокамер, звуки тяжелых шагов, мужские голоса; иногда разбирала отдельные слова, смысла которых не могла уловить. Перед Илоной стояла новая бутылка вина и бокал. После трех бокалов она впала в ступор и уже плохо соображала. Иногда приходил майор Мельник, внимательно смотрел на бутылку, переводил взгляд на Илону и задавал очередной вопрос. Его интересовало, что пропало, какие ценности хранятся в доме, кто еще здесь живет, кроме нее, Илоны. Майор отправил помощника к соседям, велев узнать, не видели ли те подозрительных людей на улице, неизвестного мужчину, входившего в дом к Илоне, незнакомую машину или такси. Дом Илоны находился в тупичке, выхода из которого не было, вернее, вход был в то же самое время и выходом, а потому всякий незнакомый человек бросался в глаза, и тем более чужая машина.

Потом какой-то мужчина в синем комбинезоне взял у Илоны отпечатки пальцев, приложив их сначала к подушечке с краской, а затем к бумаге, после чего, не произнеся ни слова, вышел из комнаты. Илона же бессмысленно смотрела на испачканные пальцы, расставив их веером. Заглянувший в комнату майор Мельник сказал, что такова процедура и теперь можно пойти помыть руки.

– Вы думаете, это я его? – спросила Илона, вновь готовая заплакать.

– Нужно исключить ваши отпечатки, – объяснил майор Мельник. – Вы ничего там не трогали? Кроме льва, раньше?

– Я даже не подходила к нему! К тому человеку! – закричала Илона. – И крови не заметила… Как увидела, так сразу выскочила из дому!

– Идите, приведите себя в порядок, – почти приказал майор Мельник Илоне.

По предварительному заключению судмедэксперта, смерть неизвестного мужчины в возрасте примерно тридцати – тридцати пяти лет наступила около шести-восьми часов назад, то есть приблизительно в два часа дня. Причиной смерти стала обширная кровопотеря, вызванная сильным ударом в затылочную часть головы, предположительно нанесенным мраморной статуэткой, изображающей льва на шаре.

Ни документов, ни портмоне, ни мобильного телефона рядом с телом найдено не было, из особых примет – серебряный перстень с печаткой на мизинце правой руки, а на шее золотой крестик на золотой же цепочке, левое ухо было проколото, но серьга отсутствовала, и поиски ее результатов не дали.

Майор Мельник несколько раз высказал предположение: возможно, Илона все-таки видела жертву раньше – в качестве посетителя музея, и, более того, посетителя, заглянувшего в музей именно этим утром.

– Почему утром? – недоуменно спросила Илона.

Майор Мельник, в свою очередь, спросил, понимая тем не менее всю несостоятельность вопроса, не мог ли этот человек быть тем, кто перевернул ящик с краеведческими материалами.

Илона ответила неожиданно трезво: мол, не факт, что ящик перевернули сегодня утром, могли и вчера, и даже третьего дня… И вообще, что общего у ящика с никому не нужными вырезками из советских газет и неизвестного любителя влезать в дома одиноких девушек? Кроме того, его, ну, кто ящик перевернул, никто и не видел. Мало ли…

Майор Мельник покивал согласно и спросил, много ли у Илоны друзей в социальных сетях. Илона ответила, что немного и этот, из гостиной, точно в их число не входит.

– А ваш друг? Никогда не поверю… такая интересная девушка, и одна… – спросил майор, и было заметно, что вопрос дался ему с трудом.

– Вы про Владика? – переспросила Илона, удивившись осведомленности майора относительно деталей ее личной жизни. – У меня больше нет друга. Если вы намекаете на Владика, то ошибаетесь. Это точно не Владик.

– Нет друга? В каком смысле? – спросил майор Мельник.

– В прямом. Он меня бросил, – сказала Илона горько.

– Бросил? Ни за что не поверю. Когда? – спросил майор Мельник.

– Сегодня ночью. Когда была гроза. А потом история с хранилищем, а теперь убитый чужой человек в моем доме… это же с ума сойти! И ваша краска не отмывается! – Она помахала рукой перед носом майора.

– А вы уверены, что это не он… там? – Вопрос, конечно, не самый умный.

– Что я, совсем того… Нет, конечно. Я этого… мужчину… никогда в жизни не видела!

– И никаких мыслей, как он сюда попал и зачем? Может, мастер какой или, там, слесарь? Пришел ставить рамы? Ключи никому не давали?

Илона помотала головой.

– Не давала. Понимаете, – сказала она, заглядывая в глаза майору Мельнику, – мне не везет с мужчинами. Мне, Доротее и Моне, нам всем…

– Кто такие Доротея и Мона? – разумеется, спросил майор Мельник.

– Подруги.

– У них были ключи от вашего дома?

– Не было.

– А вы не могли оставить дверь незапертой?

– Могла. Из-за Владика… расстроилась.

– А у него был ключ?

– Был. Он оставил его на тумбочке в прихожей. Но мог снять слепок… Или не мог? Не мог! Просто ушел, зачем ему ключ? Ни я, ни ключ… – Илоне стало так горько, что она заплакала.

– Ну-ну, – сказал майор Мельник, – какие ваши годы. Адрес вашего друга помните? И фамилию назовите.

– Он живет с братом… Жил. Где сейчас, не знаю. У него нет своей квартиры. Адрес брата – Музыкальная, восемь, квартира двадцать четыре. Фамилия Сушков. Владислав Сушков. Вы думаете, Владик знал этого… там? И это Владик его…

– Пока не знаю, – сказал майор Мельник. – Посмотрим.

– Владик не мог, он ветеринар!

– Понятно, – ответил майор Мельник. – У вас есть семья, Илона Вениаминовна? Кто еще тут живет?

– Бабушка Аня умерла шесть лет назад, больше никого не было. Никто не живет.

– А ваши родители?

Илона пожала плечами:

– Мама отдала меня бабушке, когда мне было четыре года, обещала приехать и забрать, но с тех пор я ее не видела. Никогда. Бабушка была учительницей музыки, учила меня… То есть пыталась учить… Но у меня нет слуха. Вообще ни капельки. Бабушка говорила, я не в их породу, мне «медведь на ухо» наступил. Прабабушка Елена Успенская была известной художницей, а я… – Илона развела руками, – в музее.

Илона хотела рассказать майору о том, как всегда любила историю и хотела стать археологом, и про то, как в школе ее хвалили учителя истории, но усилием воли желание вывернуться наизнанку подавила – никому это неинтересно, тем более майору, который «сидит» на убийствах.

– В музее тоже кому-то надо, – сказал майор Мельник. – Мы скоро заканчиваем, сможете отдохнуть.

– Хотите вина?

– Спасибо, я вино не пью, – сказал майор Мельник.

– Есть водка… Хотите?

Тут майора Мельника позвали, и он ушел. Илона снова налила себе вина и залпом выпила…

Наконец они ушли, забрав с собой тело неизвестного человека и осколки мраморного льва. Майор Мельник проследил, чтобы Илона заперла дверь – в смысле, стоял на крыльце и ждал, а потом подергал ручку, убедился, что дверь заперта, и убыл. Еще сказал, чтобы звонила, не стеснялась. Если успею, подумала Илона, которая была измучена физически и морально, а потому воспринимала действительность скептически. В смысле Илоне было уже все равно. Мир после красного вина виделся размыто, чуть покачивался и норовил завалиться набок. Майор Мельник предложил отвезти ее к какой-нибудь подруге, но Илона отказалась. Она чувствовала себя выпотрошенной заживо и хотела только одного – упасть в родную постель и умереть до утра. Или навсегда.

Наконец джип майора, знакомо взревев двигателем, мазнул светом фар по спящему тупичку и рванул прочь. Тут же заверещал мобильный – звонила соседка Мария Августовна, которой не терпелось узнать все подробности случившегося. Но Илона сунула телефон в карман пальто, висевшего на вешалке в прихожей, и, держась за стены, побрела в ванную комнату. Присела на край ванны, раздумывая, не принять ли душ. Но сил не было совершенно. Илона замерла, уставившись в пространство. Тем более холодная вода. Все лето холодная вода! Б-р-р-р! Как-то все сразу случилось: бегство Владика, нелепое происшествие в музее, неизвестный человек в гостиной… Убитый! Господи, он-то каким боком? Почему кому-то нужно было убивать незнакомого человека в ее доме? Илона вдруг ахнула: получается, он, убитый, пришел не один, а с убийцей! Почему именно к ней? Вдруг ее осенило: друзья Владика! Он когда-то жил в другом городе, но ничего о себе не рассказывал… Так, только что ветеринар и работу ищет, но ничего существенного. А вдруг он сбежал, и его ищут, приехали свести счеты, преступная группировка или карточный долг, и он, защищаясь, схватил первое, что подвернулось под руку… Владик? Преступник? Илона увидела Владика, лежащего на диване перед телевизором. Вспомнила оторванный карниз, текущий кран, провалившуюся ступеньку… Обещал исправить, но лежал на диване перед «ящиком» и смотрел все подряд. И не выходил из дома, не хотел ни в кино, ни в ресторан, ни гулять в парк. Прятался? И получается, сбежал Владик не от нее, Илоны, а от них, врагов из прошлого. Пораженная этой мыслью, Илона рассматривала невидящим взглядом тесное пространство ванной комнаты, соображая, хороши эти вновь открывшиеся обстоятельства или плохи. С одной стороны, хорошо, потому что Владик не ее бросил, а вынужденно скрылся от подельников. Но с другой, плохо, потому что в ее доме убит неизвестный, и убийца прекрасно знает сюда дорогу. А значит, может заглянуть снова. Мало ли что ему в голову взбредет! А она одна в доме, и он ее тоже убьет! Запросто. Она вдруг представила, как лежит на полу около серванта, а вокруг осколки старинной китайской вазы… Илона ахнула и покачнулась, ухватилась за прозрачную занавеску и, оборвав ее, с визгом свалилась в ванну. К счастью, в пустую, но все равно ледяную и очень твердую. Причем в миг падения у Илоны неожиданно мелькнула мысль, что льва не жалко, черт с ним, он ей никогда не нравился, а вот вазу будет жалко С трудом выбравшись из ванны, Илона потерла ушибленный локоть и побрела в спальню. Насчет Владика и его преследователей мысль вполне идиотская. Он же сбежал ночью или рано утром, днем его здесь уже не было.

Илона стянула покрывало, улеглась в кровать и закрыла глаза. Оставила гореть ночник. Стала погружаться в зыбкий тягучий сон. Тот, который еще полусон-полуявь, и можно поворачивать сюжет во все стороны и руководить событиями. Вроде как писатель пишет книгу. И в этом полусне Илона услышала голос Владика, но слов не разобрала. Ее голова лежала на его плече, и они разговаривали.

– О чем ты думаешь? – спрашивала Илона.

– Ни о чем, – отвечал воображаемый Владик так же, как отвечал настоящий. – Давно сплю.

– Человек всегда о чем-нибудь думает, – настаивала Илона. – Планирует, думает о завтрашнем дне, о будущем…

– Ничего я не планирую, – отвечал Владик недовольно. – А чего планировать-то? Планируй не планируй, жизнь все равно внесет коррективы.

– Тебе хорошо со мной?

– Хорошо.

– Ты меня любишь?

– Люблю.

– Сильно-пресильно?

– Ага.

– Ты никогда не говоришь мне, что любишь, – упрекает Илона. – Нам, женщинам, нужно знать, что нас любят. Нас нужно носить на руках, дарить цветы, мужчина должен… должен… должен…

Владик не отвечает и начинает похрапывать. Разочарованная Илона замолкает…

…Она открывает глаза и видит бабушку Аню. Маленькую, сухонькую, как засушенная веточка жасмина. Бабушка сидит в кресле в углу и смотрит на Илону. С сожалением и жалостью.

– Бабушка, я не понимаю, почему он ушел, – говорит Илона. – Все было так хорошо!

– Женщинам нашей семьи не везет с мужчинами, – говорит бабушка, – планида такая. Возьми мою маму, твою прабабушку, Елену Успенскую. Умница, художница, красавица! И ведь крутились вокруг нее, сватались, я же прекрасно помню – интересные мужчины, с положением, а потом вдруг вакуум. Приговор судьбы. – Бабушка сокрушенно качает головой и продолжает: – А взять меня! Была замужем всего-навсего полтора года, а потом он сбежал, Петр Романенко, дипломированный инженер, между прочим. И главное, никаких предпосылок к бегству, все было замечательно, взаимопонимание полное, руки целовал, цветы дарил и вдруг сбежал! Как говорят, выскочил на минутку за сигаретами и исчез навсегда. Спустя месяц прислал письмо: спасибо, мол, за все, ты замечательный человек, но мне нужно обдумать и переосмыслить себя и свою жизнь, а то годы идут, прости-прощай, я в свободное плавание. Но я ему все равно благодарна за Ниночку, твою маму. Какой это был замечательный ребенок! Хорошенькая, как кукла. Танцевала, играла на фортепиано, нрав веселый, а ласковая какая – не передать! Ее все любили. Даже слишком. В восемнадцать удрала из дома с каким-то иностранцем.

– С иностранцем? – спрашивает во сне Илона, подыгрывая бабушке – семейную историю она знает наизусть.

– С иностранцем. Не то румыном, не то цыганом из Молдавии. Звали Данилой. Пел в ресторане. Весь такой экзотичный, с длинными волосами, с серьгой, пальцы в кольцах, и пахло от него сладким парфюмом. Нина приводила знакомить. С усами! Красив, ничего не скажешь! Только какой-то уж очень декоративный, как из оперетты. Пел под гитару, голос приятный, сочный, но со слухом проблемы, не всегда попадал в ноты. И по-моему, пьющий – выпил целую бутылку коньяку, один. Я Нине потом так и сказала: моветон, не нашего поля ягода, вечный скиталец по ресторанам, и слуха нет. Нина раскричалась, мол, я ничего в жизни не понимаю, не сумела устроить свою личную жизнь, так и нечего командовать и зудеть. А наутро ее уже не было. Собрала вещи и исчезла. Я пыталась ее искать, да где там! Ходила в ресторан, там уже другой певец, а где Данила, они не знают. И ни письма, ни строчки, ни звонка. Ничего! За почти восемь лет. А потом вдруг явление! Нина с ребенком, в смысле с тобой! Говорит, мамочка, у меня все хорошо, танцую в ансамбле, оставлю Илоночку на пару месяцев, мы сейчас в процессе переезда, она спокойная, никаких хлопот. И ты стоишь рядом, маленькая, в красном пальтишке, в руках кукла. И смотришь на меня, а глаза как вишни, я сразу и вспомнила того цыгана. Ты хоть замужем, спрашиваю. А она говорит: конечно! За тем самым, спрашиваю, за Данилой? А она лоб наморщила, говорит, за каким Данилой? Я только рукой махнула. Переночевала и фьють! В смысле осталась погостить на пару дней. А потом опять исчезла, на сей раз навсегда. А мы с тобой остались. Слава богу, ты не в него пошла, не перевесила его горячая южная кровь нашу северную. Права была Нина, ты оказалась спокойным и приятным ребенком, все книжки читала. Слуха, правда, не оказалось, а жаль, я мечтала для тебя о карьере пианистки, но, увы, не сложилось. Ты выбрала историю. Твоя прабабушка Елена тоже интересовалась историей, наверное, от нее это увлечение. Во всяком случае, не от Нины и не от Данилы…

– А почему я Вениаминовна? – спрашивает Илона и тоже знает ответ.

– Загадка, – разводит руками бабушка, а в бледно-голубых глазах недоумение. – Понятия не имею, так записано в метрике. Илона Вениаминовна. Может, Данила на самом деле был Вениамином, а Данила – его сценическое имя. Спохватилась, а спросить не у кого. Нины и след простыл, фамилии Данилы этого не знаю, а у тебя наша – Романенко. А вот Илона имя не наше… лучше бы Елена, как моя мама, но тут уж ничего не поделаешь. Хотя Илона – та же Елена, только по-венгерски. Может, Данила был венгром, – добавляет бабушка задумчиво, но на ее лице ее написано сомнение. Простое объяснение – Данила не был отцом внучки, не приходило ей в голову. Бабушка, с ее понятиями о приличиях, была уверена в том, что у женщины должен быть на всю жизнь один мужчина, и если женщина с этим мужчиной сбежала, то и ребенок может быть только от него. Кто шляпку спер, тот и тетку пришил. Классика. Просто, как дважды два. Возможно, был, возможно, не был, возможно, Данила – творческий псевдоним, а на самом деле все-таки Вениамин, возможно, был и некий Вениамин. Все возможно.

Кстати, об именах. Рассматривая бабушкины документы, уже потом, когда ее не стало, Илона обнаружила, что бабушку звали Аннунсия! Не Анна, а Аннунсия! Представляете? Илона даже понятия не имела. Странное имя… итальянское? Какое-то средневековое, будто из рыцарских баллад. Бабушка и была как героиня рыцарской баллады – тонкая, прямая, нежная, даже в старости. Илона, к сожалению, не такая…

Бабушка Аня увлекалась пасьянсами, гороскопами и кроссвордами. Причем гороскопы составляла сама и подходила к этому делу очень серьезно – учитывала не только дату и время появления заказчика на свет, но и зодиакальные знаки родителей, и даже цвет глаз клиента. Как-то это было связано с положением небесных светил. Ее гороскопы были научными трудами по нескольку страниц и считались удивительно точными. А также содержали рекомендации насчет имени будущих детей. Потому что имя имеет громадное влияние на судьбу – номен ист омен, как говорили древние римляне[4]. Бабушка никому не отказывала, денег за работу не брала, но подарки принимала не чинясь. На зарплату учительницы музыки не очень-то разживешься, даже имея частных учеников.

– Ты сплошное недоразумение, моя девочка, – говорила бабушка. – Во-первых, имя. Почему Илона? Не наше имя, чужое. Во-вторых, характер. Илона – лидер: целеустремленная, серьезная, самоуверенная, рациональная. А ты, как будто специально, «девочка-все-наоборот». Привязчивая, плаксивая, легко попадаешь под чужое влияние, да что там, просто бесхребетная. Моя мама – твоя прабабушка, была сильной женщиной, шла через превратности судьбы, как через баррикады. Нина, твоя мама, тоже крепка была достаточно, да и Данила не производил впечатления человека хлипкого и нежного. Хитрого – да, себе на уме – да, обольстителя – да, но никак не хлюпика. А ты… Удивительно! До такой степени ничего от них не взять! Марсианка, не иначе! Или подкидыш!

Гороскопы бабушка составляла сроком на десять лет – каждые десять лет менялся цикл судьбы, и похожи они были на предсказания. В последнем, расчисленном перед смертью, бабушка предсказала, что Илоне особые успехи не светят, звезд с неба она хватать не будет, но случится в ее жизни роковой мужчина, который все перевернет, и начнется совершенно новый цикл. То ли со знаком плюс, то ли минус. Одним словом, потрясение. И полезут из шкафов скелеты, и пуповина между Илоной и прошлым натянется, но не порвется. И именно на ней, на Илоне, закончится эпоха вселенского одиночества. Красиво – что бы это ни значило. Вселенское одиночество… Одиночество женщин их рода? Мужчин нет, зато есть дети. Одни девочки, между прочим. Случайность?

Прабабушка-художница Елена Успенская родила Аннунсию, бабушка-музыкантша Аннунсия родила Нину… Кстати, почему всего-навсего Нина? А не Ниневия? Или Николетта? Где красота и пышность? Красавица-танцовщица Нина родила Илону. Историк Илона не родила пока никого. Живопись, музыка, танцы, история. То есть жизнь Илоны проходила под покровительством дочерей Зевса и подруг Аполлона – муз Евтерпы, Терпсихоры и Клио, чьи храмы назывались мусейонами, что в переводе на современный русский язык означает музей. Музей! Что и требовалось доказать. Цикл завершился.

Художница Елена Успенская… Звучит! Своей музы не имела. Наверное, в древние времена живопись не считалась искусством, а лишь ремеслом. Художники расписывали вазы и выкладывали мозаикой картины на стенах и полах дворцов.

Приятные глазу пейзажи, цветы, наброски карандашом и углем, книжные иллюстрации… Автопортрет в гостиной над старинным пианино с бронзовыми канделябрами, нежная размытая акварель, поблекшая от времени. Прабабушка сидит в кресле с высокой спинкой, одна рука на подлокотнике, другая на коленях, голова вполоборота к зрителю, полуулыбка, взгляд поверх голов, осанка царственная. На груди массивный прямоугольный медальон желтого металла…

И в этот момент Илона просыпается. Открывает глаза, вскакивает с кровати и бежит из спальни, останавливаясь перед закрытой дверью в гостиную. Медлит, не решаясь войти, потом нажимает на ручку, пинает дверь ногой и, не входя, начинает шарить по стене в поисках выключателя. Жмурится от резкого света и застывает на пороге: стена над пианино, где висел автопортрет прабабушки Елены, пуста. Стараясь не смотреть в сторону серванта, Илона на цыпочках идет к пианино – странное чувство, ей кажется, что картина никуда не делась, у нее обман зрения и картина сейчас проявится. Но картины нет. Зато есть массивная черная с золотом резная рама, прислоненная к стене, не видимая за инструментом. Пустая. Картина исчезла. Илона все еще не верит глазам и трогает ладонью стену, то место, где обои темнее, потому что там еще утром висел автопортрет. Она закрывает глаза, трясет головой, потом открывает глаза в надежде, что картина появится, но, увы, она исчезла. Илона опускается на пол, чувствуя дурноту. Кружится голова, сердце колотится в горле, в затылке сквознячок. Илона мгновенно протрезвела, и теперь ей страшно. Она обхватывает руками коленки и не может отвести взгляда от пустой рамы. Пустая рама так же нелепа и страшна, как неизвестный мертвый человек, лежавший на полу у серванта. Ее вдруг обдает жаром, она оглядывается – ей кажется, мертвый незнакомец все еще там. Но около серванта никого нет, там пусто. Пусто и на тумбочке, где еще недавно стоял лев с шаром. Илона уже не понимает, почему не сбежала из дома, почему осталась. Майор Мельник предлагал отвезти ее к подруге. К Доротее или к Моне, а она отказалась. Дура! Трижды дура! А если он вернется?

Вдруг Илону обжигает страшная мысль: а если ее роковой мужчина – тот, кто лежал у серванта? Исполнилось бабушкино предсказание, и свершилась судьба? И теперь полезут страшные семейные скелеты?

– Господи! Ну какие, скажите на милость, скелеты? – попыталась одернуть себя Илона. – У кого? У нее, Илоны? У бабушки Ани с жизнью, прозрачной, как крылышко стрекозы? Или у прабабушки Елены, которой Илона никогда не видела? И кому они могут быть интересны, эти секреты?

Но попытка самоуспокоения не удалась, стало еще страшнее. Теперь не только реальный факт убийства, а еще и мистика… Скелеты! Илона выскочила из гостиной, бросилась в спальню, нырнула под одеяло с головой и затаилась. Под одеялом было жарко и дышалось с трудом. Она подумала, что не услышит, если кто-то влезет в дом, и сбросила одеяло. Прислушалась. Все было тихо. Дом затих и замер. Царапала окно ветка яблони, шуршало в стенах, но не угрожающе, а тихо и умиротворенно. Чуть поскрипывало наверху, на чердаке, как будто кто-то ходил там почти неслышными шагами. Там всегда кто-то ходит. Бабушка Аня говорила, что там ходит фея, хранительница очага. И пока она ходит, все будет хорошо. До тех пор, пока не появится роковой мужчина. Со знаком плюс или минус. Звезды знака не открыли: выпутывайся, мол, как знаешь, наше дело сторона – мы предупредили, а дальше – сама.

Вдруг Илону осеняет: майор Мельник! Роковой мужчина из бабушкиного гороскопа – это майор Мельник! И обручального кольца у него не было. А что, очень даже может быть. Илона принялась вспоминать, о чем майор спрашивал и как смотрел на нее… Получалось, смотрел с интересом. И вопросы про Владика, да почему одна… такая девушка… И кольца нет…

Мысли замедлили бег, стали прозрачными, рвались и не додумывались до конца. Измученная Илона наконец уснула…

Глава 6

Монах и Добродеев собираются в гости

Профессор Игорь Владиславович Лещинский сидел за письменным столом и уже в который раз перечитывал распечатку с сайта экстрасенса, путешественника и по совместительству приятеля журналиста Добродеева, а также рассматривал фотографию этого, судя по всему, необычного человека. Картинка была неясной, излишне темной, и экстрасенс выглядел на ней крупным мужчиной, прямо человеком-горой, что несколько озадачило профессора, который как-то иначе представлял себе этого человека… как его? Монахова Олега Христофоровича! Профессору Лещинскому экстрасенс виделся тощим и субтильным, с пронзительным взглядом… как принято у экстрасенсов и путешественников, а тут все наоборот, когнитивный диссонанс налицо, так сказать. Шарлатанством попахивает. В эзотерическом цеху толстых просто не бывает, у них другие интересы, исключительно высокодуховные. И шевельнулось у Игоря Владиславовича нехорошее предчувствие насчет гостя, а рука сама было потянулась к телефону, чтобы отменить встречу, и только усилием воли сдержал профессор порыв – будучи человеком деликатным, подумал, что может получиться неудобно. Решил, ладно, пусть приходят, послушают про грабителей, напьются чаю, а потом – «Вот вам бог, а вот порог, господа хорошие». Всего доброго.

Лещинский снова повертел в руках листок с текстом, который знал почти наизусть. «Бюро случайных находок». Надо же! Как будто бывают неслучайные находки! И принялся читать снова, прислушиваясь к своим чувствам и пробуя слова на вкус, пытаясь распознать вранье и попытку одурачить клиента. Именно одурачить, причем за деньги и в свою пользу. В альтруизм и бессребреничество приятеля одиозного журналиста, самым бессовестным образом перевравшего в своих статьях его слова, профессор не верил и уже жалел, что, поддавшись тоске и одиночеству, согласился на ненужную ему встречу. Однако он не мог не признать: в тексте не было ничего… э-э-э… сомнительного, так сказать. Во всяком случае, нос Игоря Владиславовича ничего такого не учуял. Он поднес листок к глазам и стал читать снова, комментируя мысленно, а также вслух.

«Здравствуйте, друзья!»

– Неплохо, очень неплохо, демократично, я бы сказал, – пробормотал профессор.

«Меня зовут Олег Монахов. Я психолог, математик, мыслитель и путешественник. За свою долгую и пеструю жизнь я встречался с разными людьми, попадал в критические ситуации, иногда прощался с жизнью – было и такое…»

– Тут некоторый перегиб, – покачал головой Игорь Владиславович. – И математик, и мыслитель, и психолог, и попадает в критические ситуации все время… Эва, куда хватил! Леночка, бывало, про таких говорила: «На все руки от скуки». Так и скачет по жизни, места не согреет, потому и ситуации. Путешественник!

«И сейчас я с уверенностью говорю вам: я могу помочь! У меня есть ответы на многие вопросы – приходите и спрашивайте. Попробуем разобраться в ваших проблемах вместе».

– Здесь неплохо, – признал профессор, – оптимистично, никаких дешевых привязок на любовь и бизнес. Ясно и понятно. Приходите и спрашивайте. Вполне деловой подход. Ладно, допустим.

«Запомните, нет безвыходных ситуаций. Вернее, есть, но их мало».

Профессор пожевал губами и вздохнул:

– Если бы!

«Иногда кажется, что все! Тупик, конец, безнадега! Вы растеряны, вам страшно и хочется убежать… Но проблемы придется решать, от них никуда не денешься. Давайте сделаем это вместе».

Профессор вспомнил свою безвыходную ситуацию, вспомнил, как лишился компьютера, архива, адресов и исторических заметок, вздохнул и согласился, что решать надо, и действительно, никуда не денешься. Вот с Леночкой… тут уж решать нечего. Эх, Леночка!

«Запомните… – призывал в самом конце экстрасенс и путешественник. – Нет, зарубите себе на носу: жизнь всегда продолжается!»

– Жизнь всегда продолжается! – повторил вслух Игорь Владиславович и задумался.

В легких вечерних сумерках мерцали неярко золотые корешки фолиантов в книжном шкафу да слабо шевелилась гардина на окне. С улицы долетал невнятный шум шагов, голосов и автомобильных моторов, что еще больше подчеркивало тишину, царившую в квартире профессора. Пустоту и одиночество. Но как бы там ни было, прав экстрасенс, и жизнь все-таки продолжается. Историческая наука как нельзя более наглядно это доказывает, а кроме того…

Тут мысли Игоря Владиславовича прервал пронзительный дверной звонок, напоминавший мяуканье драной уличной кошки, безмерно раздражавший профессора. Профессор вздрогнул и прислушался – может, ошиблись дверью? Но звонок повторился, и тогда Игорь Владиславович, полный сомнений и опасений, поднялся и отправился встречать гостей.

* * *

– Никуда я не пойду, – сказал Олег Монахов журналисту Алексею Добродееву двумя часами ранее, когда последний сообщил, что сегодня их ждут в гости. – У меня болит нога.

Монах лежал на диване в центре комнаты, подложив под больную ногу пару подушек, смотрел в потолок и не обнаруживал ни малейшего желания разговаривать – отвечал нехотя, сквозь зубы.

– Я пообещал, что мы придем, – твердо сказал Добродеев. – Профессор Игорь Владиславович Лещинский – достойнейший человек, ученый с мировым именем…

– Это он подает на тебя в суд? – перебил Монах. – Ты же говорил, что старый склочник.

– Я?! Никогда ничего подобного я не говорил! – возмутился Добродеев.

– Как же не говорил, когда говорил. – Монах, изображая, как ему скучно, закрыл глаза. – Я же прекрасно помню. А еще сказал: сутяга и зануда. Он что, передумал судиться? Или ты пообещал больше не писать глупостей?

– Ничего я не… Просто сказал, что сожалею о недоразумении.

– А опровержение написал?

– Ну! Когда я неправ, я неправ, ты же знаешь. Вставай!

– Не встану.

– Хочешь помереть на диване?

– Хочу.

Добродеев присел на край дивана.

– Жалеешь, что пропустил сезон? Еще не вечер, подлечишь ногу, и вперед! Считай, что тебе повезло, Христофорыч, мог вообще без ноги остаться. И с девушками познакомился…[5] Марина давно звонила?

– Утром. Хотела забежать…

– Вот видишь! А ты?

– Сказал, что занят. Мне не нужна благотворительность. Я набрал три кэгэ из-за этой чертовой ноги! И главное – все сюда! – Он похлопал себя по животу.

– Нога – это мелочь, главное…

– Моя жизнь не имеет смысла, – перебил Монах. – Отстань, Лео. Твоя нога для меня тоже мелочь.

– Моего друга, профессора Лещинского, ограбили, – внушительно сказал Добродеев. – Грабители напугали его сестру, и она умерла. Дело было ночью. Елену Владиславовну – очень милую старую даму – я прекрасно знал. А профессор был в отъезде. Умер хороший человек, случилась трагедия, а ты носишься с какой-то ногой!

– Грабители? – Монах открыл глаза. – Что украли? Деньги? Золото?

– Откуда у профессора золото? Унесли компьютер и статуэтку Будды и разбросали бумаги. Видимо, искали деньги.

– Будда ценный?

– Понятия не имею. Бронзовый, из Таиланда, триста лет. В остроконечной шапочке в бирюзовых бусинах. Я лично видел. Наверное, ценный.

– На хрен им бронзовый Будда? Точно бронзовый? Может, думали, что золотой?

– Может. Сдадут в ломбард.

– Сейчас этого добра навалом, тянут с блошиных рынков Европы и Азии, никто не возьмет.

– Значит, поняли, как лопухнулись. Может, выбросят, улика все-таки.

– Это все? А что полиция?

– Наверное, ищут. Но не убийство же, и кража пустяковая. Как ты понимаешь, очередной мелкий «висяк». Профессор очень переживает, без Елены Владиславовны он как без рук, к жизни совершенно не приспособлен, не знает даже, где покупают продукты. Старый холостяк, никого не осталось, всю жизнь одна наука, некому воды подать, если что. Смотри, Христофорыч… – Добродеев многозначительно покачал головой.

– И ты туда же? Анжелика все мозги проела, пристраивает подружек, хронических старых дев. И ты, Брут? Чего же он хочет?

– Кто?

– Профессор!

– Он очень на тебя надеется, Христофорыч…

– В каком смысле? Я же не собака-ищейка. Что ты ему наговорил?

– Наговорил… Ничего такого, ты же меня знаешь. Сказал, что ты мой друг, бывалый человек, дал адрес твоего сайта. Ты же сам писал, что готов помочь всем, попавшим в безвыходную ситуацию. Вставай! Кроме того, надо поддержать ученого морально, чисто по-человечески. Возьмем хорошего коньячку, копченого мясца, посидим… Между нами, он страшно растерян и вышиблен из седла. Мы же гуманисты, Христофорыч.

– Вышиблен из седла! – с восхищением повторил Монах. – Каков стиль! А мы, значит, попытаемся вшибить его обратно. Может, у него была коллекция картин или монет, ныне украденная?

– Ничего такого. Пара картин художников местного розлива, городские пейзажи. Грабители на них не польстились.

– Странные грабители! Лезть ночью в профессорскую квартиру, где нет ничего ценного… Это как-то непродуманно, я бы сказал. Вот когда мы с Жориком в свое время грабили один дом, мы предусмотрели все! Я влез внутрь, он ждал с машиной снаружи, причем двигатель работал. И мы знали точно, что брать, и где оно лежит[6].

– Вы грабили дом? – Добродеев вытаращил глаза. – Серьезно? Или шутка такая?

– Серьезнее не бывает. Припекло нас с Жориком, ну мы и… – Монах прищелкнул языком. – Богатые люди, добра полно всякого… Да они бы даже не заметили пропажи.

– И что? Вас не поймали?

– Обижаешь, Лео. У меня тут все схвачено! – Монах постучал себя пальцем по лбу. – Операция прошла успешно. Почти.

– Почти?

– Почти. По независящим от нас обстоятельствам, так сказать. Ладно, сейчас не об этом. Как-нибудь поделюсь. Серьезные грабители действуют днем, как правило, по наводке и сначала «пасут» квартиру. А тут как слоны в посудной лавке…

– Ты хочешь сказать… Что ты хочешь сказать? Что действовали любители?

– Я хочу сказать, что это были случайные люди, возможно, начинающие грабители. Нам почему-то кажется, что грабить нужно под покровом ночи…

– Нам?

– Нам, простым обывателям, которые не в теме. Нам, Лео, нам! Вспомни, сколько раз мы с тобой для пользы дела проникали в чужие квартиры. Мы же могли действовать днем, не вызывая подозрений, не шарахаясь от собственной тени, а мы упорно лезли ночью. Почему? Не думал?

– Как-то не очень… думал, – озадачился Добродеев.

– Подумай, Лео. Подумай и скажи. Напряги извилины. Ну?

– Черт! Действительно. Чтобы не нарваться на соседей?

– Чтобы не нарваться на соседей, – повторил Монах. – Допустим. Но не это главное, Леша. Запомни: неопытному любителю комфортнее грабить ночью, так как ему кажется, что ночью он невидимка. И это есть вопиющее заблуждение. Помнишь пресловутого человека в ливрее? Слесаря или пожарника никто не замечает, пока он орудует днем, но если он начнет шляться с «кишкой» по подъездам ночью, то это сразу бросится в глаза и вызовет нешуточные подозрения.

– Ночью все спят, некому бросаться в глаза.

– Гипотетически, Леша. Кроме того, они, грабители эти, рискуют разбудить хозяев. Как я понимаю, именно это и произошло с сестрой профессора. Она услышала шум и пошла посмотреть.

– Мы можем только догадываться о том, что там произошло.

– В корне неверно. Версий может быть только две, Лео. Первая: она испугалась и скончалась от испуга. И вторая: ее убили. Все. Терциум нон датур. Ее убили?

– Нет вроде.

– Вот видишь! Значит, на данный момент мы выяснили следующее: действовали не профи, так как брать у профессора нечего… по его словам, какие-то отмороженные псевдограбители влезли ночью в квартиру на удачу, авось что-нибудь да подвернется. Подвернулся комп, причем, я уверен, не последней модели, и бронзовый Будда, которого они, возможно, приняли за золотого. Гипотетически. Это все?

– Еще они разбросали бумаги!

– О! – Монах поднял палец. – А вот это уже штрих.

– Какой штрих?

– Попытаемся выяснить.

– Так ты идешь? – спросил после паузы Добродеев.

– Иду. Будучи гуманистом, я считаю своим долгом помочь ближнему.

– Я бы на твоем месте принял душ, – заметил Добродеев. – И причесался. Чистая рубашка есть?

– Есть. Бороду оставляем или сбрить?

– Я бы на твоем месте сбрил. Бородища как у раскольника. И постричься не помешало бы…

– Ага, еще что? С бородой я чувствую себя комфортно… – Монах огладил бороду.

– …как грабитель ночью. Камуфляж такой?

– Сечешь, Лео. Именно. Кроме того, как всякий скромный человек, я не хочу бросаться в глаза.

Добродеев смерил Монаха с головы до ног и фыркнул иронически:

– Да уж! – Протянул руку: – Вставай!

Монах снял ногу с подушек и, уцепившись за руку Добродеева, тяжело поднялся, пробормотав по привычке:

– Чертова нога! Проклятый козел… Раздают права кому попало! – И потащился в ванную. Крикнул уже оттуда: – Может, не надо душ, а? Просто умоюсь и почищу зубы?

Глава 7

Явление

Никто не заявлял о пропаже человека, похожего на Илониного мертвого незнакомца. Соседи Илоны тоже никого не видели, но все сходились во мнении: ночной катаклизм и неизвестный человек каким-то образом связаны, и это еще не конец. Про «еще не конец» заявила соседка слева, Мария Августовна Миллер, дама девяноста трех лет от роду, которая прекрасно помнила прабабку Илоны Елену, а также дружила с ее бабушкой Аней. Прекрасно помнила Мария Августовна и то, как бабушка Аня сокрушалась по поводу Илоны: боялась, что та останется совсем одна, потому что не с ее счастьем и прытью найти приличного мужчину – Илона хорошая, но чего-то не хватает, где-то дает слабину, а мужики слабину сразу чувствуют, садятся на голову и не ценят. А потом и вовсе сбегают. Мария Августовна, самопровозглашенный «летописец» истории переулка, готова была говорить о соседях часами. Кто, с кем, когда, где… Она, как Страшный суд, знает все. Но как раз того, что было нужно, Мария Августовна не знала.

А еще через день в полицию обратилась некая гражданка Людмила Жако́ с заявлением об исчезновении своего друга Николая Рудина. Ее тут же препроводили к майору Мельнику. При виде женщины майор на секунду потерял дар речи – такие райские птицы в их палестины еще не залетали. Во всяком случае, ничего такого он не припоминал. Он поднялся навстречу гостье, хотя обычно никогда ничего подобного не делал, и пригласил сесть.

Людмила Жако была хороша той нежной и неяркой красотой, которую хочется оберегать и защищать. В ее облике была удивительная гармония – светлые прямые волосы, голубые глаза, приятной формы рот, а еще неуверенность в себе и удивительная мягкость. Она смотрела на майора Мельника, словно извиняясь за то, что отнимает у него время. Он тут занимается важными преступлениями, а она пришла и отвлекает. Одета посетительница была в платье из некрашеного льна с кружевной отделкой, отчего напоминала куклу.

– Я вас слушаю, – внушительно произнес майор Мельник.

– Меня зовут Людмила Жако, – сказала женщина. Голос был под стать – мягкий и нежный. – Я хочу заявить о пропаже человека, моего друга Николая Рудина. Он позавчера не вернулся ночевать и на звонки не отвечает. Мы приехали несколько дней назад, город чужой… я очень беспокоюсь.

– Вы приехали к друзьям? – спросил майор Мельник.

– Да, только я их не знаю. Мы остановились в гостинице «Братислава». Коля сказал, что у него тут друг, который должен ему деньги. Вот мы и приехали. Знаете, деньги всегда нужны. Я думаю, не друзья, а всего один друг. Они когда-то торговали машинами, перегоняли из Германии. Но потом на них наехала налоговая… – Она понизила голос. – Знаете, как это бывает.

Гражданка Жако смотрела на майора бесхитростными чистой голубизны глазами, и тот невольно кивнул, соглашаясь, и подумал, что для хорошенькой женщины интеллект не предмет первой необходимости.

– Людмила… извините, я не расслышал отчества.

– Васильевна. Людмила Васильевна. Можно просто Мила. Вы мне поможете?

– Постараюсь, Людмила Васильевна. У вас есть фотография вашего друга?

– Есть! В телефоне. – Она достала из сумочки айфон, «пролистала» и, найдя нужную фотографию, протянула майору.

Майор Мельник всмотрелся. Молодой человек, чье лицо было ему знакомо, и Людмила на скамейке в парке. Людмила улыбалась, молодой человек был серьезен и даже слегка насуплен. Майору пришло в голову, что они поссорились.

– Это мы попросили прохожего, – сказала Людмила. – Там есть еще.

Но остальные фотографии не потребовались, так как майор Мельник узнал в ее спутнике человека, убитого позавчера в доме Илоны Романенко. Личность его уже была установлена по отпечаткам пальцев, имевшимся в картотеке МВД по причине некоторых разногласий убиенного с законом. Тот еще тип был Николай Рудин!

Майор оторвался от фотографии и взглянул на женщину.

– Вы работаете, Людмила Васильевна?

– Мила. Работаю. Я фотомодель. Знаете, журнал «Арс мода»? Ненормированный рабочий день и все такое. Типа фрилансер. Мои фотки и на Фейсбуке есть! Меня и Коля фотографировал, говорил, я очень фотогеничная. Мы из Зареченска.

– У вас в Зареченске издается журнал «Арс…». Как вы сказали?

– «Арс мода». В Зареченске… Вот уж нет! – Она издала очаровательный смешок. – Это очень дорогой журнал, издается за границей, в Чехии, я выезжаю туда на фотосессии.

– Понятно. А ваш друг где-нибудь работал?

– В органах госбезопасности, у нас, в Зареченске. Но его сократили из-за кризиса. Нам нужны были деньги, и мы приехали сюда. Коля сказал, его друг в отъезде и надо немного подождать. А позавчера с утра ушел и не вернулся.

– В органах госбезопасности? – удивился майор Мельник. – А можно поконкретнее?

– Коля никогда ничего не рассказывал, вы же понимаете. Между нами, я думаю, он работал под прикрытием, знаете, как в сериалах. Сказал, сократили, а сам работал. А насчет денег и долга – это такая легенда. Очень опасное задание. Знаете, мне казалось, что Коля кого-то боялся. Он не хотел выходить из номера, не хотел гулять по городу, сбрасывал звонки. Ему все время кто-то звонил, а он сбрасывал. Я говорю, послушай, может, важный звонок, а он говорит: ошиблись номером. А сам даже не слушал. Я думаю, они напали на его след. Потому он ушел и не вернулся.

– Кто напал?

– Не знаю. Может, мафия. Или наркокурьеры.

Майор Мельник редко удивлялся, но сейчас он был удивлен так, что на миг лишился дара речи. Личность убитого, как уже упоминалось ранее, была установлена: Николай Федорович Рудин, житель Зареченска, тридцати двух лет от роду, без определенных занятий, в свое время получил два года условно – был замешан в деле по угону автомобилей. По информации, имевшейся в распоряжении следственных органов, мафией здесь и не пахло, Рудин был мошенником и мелким жуликом.

– Мы подозреваем, что Николай Рудин позавчера был убит, – медленно произнес он после паузы. – Я предлагаю проехать для опознания…

– Коля убит? – Мила в ужасе смотрела на майора. – Но… Откуда вы знаете, что это Коля? Может, это не он!

– Личность убитого установлена, Людмила Васильевна. Опознание – необходимая процедура. Поэтому предлагаю проехать…

– В морг? Я не могу! Я никогда еще не была в морге!

– Боюсь, этого нам не избежать, – сказал майор Мельник, поднимаясь. – Успокойтесь, Людмила Васильевна, может, это преждевременная тревога, – добавил он, хотя ничего подобного говорить не собирался. – Но процедура есть процедура, и мы должны ее соблюдать. Я все время буду с вами. Водички?

Давненько не произносил майор Мельник такой длинной речи.

Мила покачала головой, отказываясь от воды, и тоже поднялась…

…Они вышли из скорбного дома. Мила была растеряна и плакала, промокая глаза носовым платочком. Майор Мельник сочувственно молчал.

– Может, посидим в кафе, – предложила Мила. – У меня здесь никого нет, я совсем одна. Вы себе не представляете, как мне плохо…

– Что же мне делать? – спросила женщина, когда они сели за столик в маленьком кафе, и посмотрела майору в глаза взглядом маленькой испуганной девочки, отчего майор с трудом подавил желание взять ее за руку.

– Кофе? – кашлянув, решился Мельник. – Или сок?

– Можно вина?.. – попросила Мила неуверенно. – Как мне теперь быть? Я совсем растерялась, не знаю, что и думать. Это все просто дико! Не понимаю… Я хочу уехать, я никого здесь не знаю. Можно, я уеду?

– Конечно, – заверил майор Мельник. – Через пару дней. К тому времени, я думаю, будут подвижки. Вина вам какого?

– Красного, пожалуйста. Как вы думаете, мне ничего не угрожает? Если бы вы знали, как мне страшно. Они же знают про нас с Колей…

– Если бы вам что-то угрожало, вы бы об этом уже знали. Вам кто-нибудь звонил?

Мила покачала головой.

– Кто-нибудь заговаривал с вами на улице?

Она снова покачала головой.

– Возможно, вам передали письмо или записку?

И снова покачала головой.

– Вот видите, – подвел итог майор Мельник. – Вам нечего бояться. Скажите, Людмила, Рудин рассказывал вам о своем друге? Как этого друга зовут?

– Виктор, фамилии не знаю. Рассказывал, что когда-то торговали машинами… я же говорила. Больше ничего.

– Вы давно вместе?

– Два года. Коля хороший был. – Она всхлипнула. – Добрый. Настоящий патриот. И я не понимаю… А Виктор – это связной! Может, его тоже убили.

Майор Мельник неприметно вздохнул и спросил:

– Людмила, вы имеете хоть какое-то представление, где живет этот Виктор? Чем занимается? Женат? Холост? Сколько ему лет?

Она покачала головой, печально глядя на него.

– А где Колю… – Она не сумела закончить фразу, наклонила голову и всхлипнула.

– Скажите, название улицы Сиверская ничего вам не говорит?

Мила недоуменно пожала плечами.

– Нет. А что? Почему вы спросили? Колю… там?

– А фамилия Романенко?

Мила снова покачала головой:

– Кто это?

– Так, всплыло по ходу.

– А как Колю… Отравили?

– Нет. Почему вы так подумали? – встрепенулся майор.

– Просто спросила. А как же тогда?

– Ваш друг был убит… тяжелым предметом.

– Каким предметом?

– Мраморной статуэткой.

– Какой ужас! – воскликнула Мила, прижимая ладони к щекам. – Где?

– Пока не могу сказать.

– На улице Сиверской? – догадалась она.

– Да, – признался майор Мельник.

– Это где? В центре?

– Почти. Мы не нашли при нем мобильного телефона. Может, Николай оставил его в гостинице? Документов тоже не было.

– Нет, с телефоном Коля не расставался, а документы, по-моему, в номере.

– Я не мог бы взглянуть на вещи? Может, у него был ноутбук?

– Конечно! Но ноутбука не было, только айфон.

Тут им принесли вино. Вернее, вино принесли Миле, а майору минералку, так как на работе он принципиально не пил. Мельник вспомнил, что Илона Романенко тоже пила красное вино, и подумал о законе парных случаев, который все-таки работает.

Мила перестала плакать и пила вино мелкими глотками. Майор Мельник смотрел, как двигается ее горло. У него снова мелькнула мысль о том, что она красивая женщина и горло у нее красивое…

Она допила вино и сказала решительно:

– Идемте!

Майор Мельник чуть не спросил: «Куда?», но сразу же сообразил – Людмила имела в виду гостиницу.

…Номер был небогатый, без изысков, хотя «Братислава» и считалась самой крутой городской гостиницей. Но майор сразу же отметил: номер был чисто прибран, никаких разбросанных одежек или косметики, дверцы стенного шкафа аккуратно задвинуты, на столе букет живых цветов – синих ирисов. Людмила села в кресло у окна, а майор Мельник начал деловито изучать паспорт и записную книжку Николая Рудина, а также содержимое его сумки. Стандартный набор путешественника на короткие расстояния: две рубашки, носки, трусы, пара свитеров. В ванной комнате новенький бритвенный прибор, лосьон и щетка для волос. Не обнаружив ничего интересного среди вещей Николая Рудина, майор попросил у Милы разрешения забрать записную книжку. Возможно, удастся найти координаты таинственного Виктора. Тут майор вспомнил об исчезнувшем друге Илоны Романенко и спросил:

– Вы уверены? Точно его звали Виктор? Может, Владик?

– Его звали Виктор, – ответила Мила. – Я точно помню. А книжку берите. Все, что хотите, берите…

Выглядела она усталой и несчастной.

– Зареченск недалеко, – сказал майор Мельник, – может, кто-нибудь из подруг сможет приехать и побыть с вами?

– Подруг? Да они все мне завидуют! Вы не представляете, какие люди злые! – горячо воскликнула Мила. – Меня даже отравить пытались!

– Отравить? Зачем? – вырвалось у майора, прежде чем он осознал бессмысленность вопроса. – Вернее, я хотел спросить, вы уверены?

– Конечно, уверена. На фотосессии насыпали какой-то дряни в кофе, я чуть не умерла. Зачем… – горько прошептала Мила. – Я ведущая модель, они меня с потрохами сожрать готовы!

– А вы не преувеличиваете? – засомневался майор, но удержался и вместо этого спросил: – Может, случайность?

– Да какая случайность! Хотели отравить, потом однажды ночью в гостинице кто-то пытался открыть дверь, и машина чуть не сбила. Это в Чехии. Вот я и думаю, может, хотели меня? В смысле убить, а убили Колю? – Она испуганно смотрела на майора Мельника, сжав кулачки.

Майор Мельник покрутил головой и осторожно спросил, чувствуя, как глупеет на глазах:

– В смысле перепутали?

– Да нет, чтобы запугать! Разве нас можно перепутать?

Резонно, ничего не скажешь. Майор Мельник вспыхнул скулами.

– С какой целью?

– Ну… Не знаю. Они на все способны.

– Кто?

– Господи, да откуда же я знаю! Вы ведь тоже не знаете, кто убил Колю.

Майор Мельник только крякнул. Логика, однако, женская. Но красивая ведь женщина! А красивым женщинам прощается многое, даже глупость, часто воспринимаемая как пикантная добавка к пресной повседневности.

Майор велел Миле дверь никому не открывать, из номера по вечерам не выходить, хорошенько выспаться и в случае малейшего намека на опасность звонить ему лично. И отбыл, оставив свой номер телефона. Отбыл с сожалением, необходимо заметить…

Глава 8

…Из дневника

И фиолетовые тени

Текут по огненным полям…

Забытых дел, умолкших дней

Ненарушимые кладбища.

И тлеет медленно закат…

Максимилиан Волошин. Пустыня

Из аула мы вышли на рассвете. Закутанные в халаты, головы обмотаны тряпками, в растоптанных сапогах… Все не новое, купленное у местных, сохранившее их запах. Школьный учитель, обрусевший немец, женатый на местной, поразительно красивой женщине, помог со снаряжением. Я попросила разрешения сделать карандашный набросок жены учителя – женщина взглянула на мужа, и тот согласно кивнул. Именно учитель рассказал о мертвом городе, «елю сехер» или как-то похоже, я постаралась максимально близко передать звучание его слов, в двухстах примерно километрах к юго-востоку от аула. Говорят, там проходила часть Великого шелкового пути – через Среднюю Азию в Китай – и был оазис… Андрей выразительно посмотрел на меня: он-то был уверен – речь идет о Маргуше.

Андрей Княжицкий… Последний романтик. Идеалист. В вечном поиске смысла жизни. Одержимый желанием оставить след. Историк-недоучка. Лидер нашего нелепого квартета. Умирающий от чахотки, с красными пятнами нехорошего румянца на скулах и блестящими от озноба глазами…

Около десяти дней караванного пути, сказал учитель, имея в виду нашу неподготовленность. Он же помог найти проводника с двумя верблюдами – страшными, облезлыми, с огромными мордами и неуклюжими длинными ногами. Проводник говорил только на местном наречии, и объясняться с ним пришлось жестами.

Для меня, городского человека, пустыня – это много песка, жарко днем и холодно ночью. Саксаул и верблюжья колючка. Еще я знала, что название пустыни «Каракумы» переводится на русский как «Черные пески», – прочитала в энциклопедии, изданной «Акционерным издательским обществом Ф. А. Брокгауз – И. А. Ефрон», готовилась. Словом, романтика. Но оказалось, подготовиться к такому невозможно! Невозможно представить себе такое громадное количество песка! Один песок, насколько хватает глаз! Сыпучий, спекшийся в черепаший растрескавшийся панцирь, белый, желтый, серый, терракотовый, на тысячи километров шевелящиеся песчаные волны и высохшие русла песчаных рек. То здесь, то там глаз выхватывает торчащий из песка черный бивень или ребро мамонта, а то и черный окаменевший ствол дерева, отполированные временем и солнцем. Им больше миллиона! Человек неспособен представить себе такую немыслимую древность. Полтора миллиона лет эти окаменелости пролежали, засыпанные песком, затем песчаная буря выбросила их на поверхность, где они пролежат до скончания времен или пока другой бурей не будут погребены на следующие миллионы лет. Все это не укладывается в сознании: человек, оказывается, так ничтожен, слаб, мал и кратковечен, а пустыня – это вечность, застывшее пространство, над которым пролетают эпохи, но совершенно ничего не происходит и не меняется. А может, здесь просто нет времени – остановилось…

Туркменские Каракумы… Оказывается, есть еще Приаральские Каракумы и пустыня с таким же названием в Казахстане. Но именно туркменские Каракумы – самая горячая пустыня мира: днем плюс пятьдесят, а песок – все восемьдесят, ночью ноль или даже минус. Зимой доходит до минус тридцати, только снега нет. Растительность… Так называемые эфемеры или однодневки – блеклая трава с мелкими цветочками. Уже к маю эта травка полностью высыхает и умирает. Это снова из энциклопедии.

Мы видели эти крохотные полузасохшие жесткие цветочки, жалкие, бледно-сиреневые и розовые, печально шелестевшие в раскаленном струящемся мареве.

Обитатели пустыни… Те, кто может выжить, – змеи, ящерицы, пауки… Скорпионы! Мерзкое насекомое, похожее на речного рака, только маленькое и черное. Вызывающее дикий ужас. У меня за пару дней выработалась привычка постоянно перебирать тряпки и одежду в поисках затаившихся в складках гадов, укусов которых я панически боялась.

Животный мир небогат, но и на том спасибо. Я не понимаю, как здесь можно существовать живому, без воды, среди раскаленного песка. В энциклопедии сказано о джейранах, волках и лисах.

Один раз я видела джейрана – маленький, на тонких ножках, сливающийся с песком. Похож на нашу косулю, только рога побольше. А по ночам истерически тявкают лисы… Это Андрей сказал – лисы, я бы ни за что не догадалась, уж скорее пустынные демоны – звуки они издавали жуткие и вполне потусторонние.

И всюду барханы, барханы, барханы… Сколько хватает глаз, пологие холмы и такыр – высушенная растрескавшаяся почва, тверже камня. Бесконечно, страшно… Земля, не впитавшая ни капли воды со дня сотворения мира… Зачем она? Каков промысел Создателя? Жаркий ад, куда можно отправлять грешников? Мне пришло в голову, что нас потянуло сюда недаром – не иначе, кара за грехи наши. Андрей рассказал, как пустыня движется, подминая и переваривая все новые плодородные куски почвы. Спокойная, неукоснительная, враждебная сила… Живая! Говорят, если долго смотреть в пропасть, то в конце концов пропасть посмотрит на тебя. Если бы тот, кто это сказал, увидел пустыню, он сказал бы иначе. Сказал бы: если долго смотреть на пустыню и дышать ее раскаленным воздухом, то пустыня посмотрит на тебя, и взгляд ее будет страшен.

Пустыня, пустынь… Там, где пусто. Там, где ничего нет. Там, где конец мира…

Верила ли я, что мы найдем город Маргуш? Андрей сказал, что древние греки называли его Маргиана. Нет, я не верила. Город-мираж, город-легенда, о котором никто ничего не знает. Такой же эфемер, как трава с лиловыми и розовыми цветочками. Вспыхнул, промелькнул и исчез без следа. Ни стен, ни костей… ничего! Вся память об этом загадочном городе заключена в одной-единственной фразе: «Маргуш стал мятежным». Все. И царь, не получивший дани, сказал Андрей, выступил в поход. Две с половиной тысячи лет назад. Царя звали Дарий, что значит «добро». Добрый персидский царь Дарий с огнем и мечом… Что было дальше, никто не знает, даже Андрей. Тогда ли умер город, древний уже по тем временам? Или согласился платить, и Дарий отступил? Одна фраза, одна-единственная, да и то… Кто может поручиться за верность и точность перевода? Никто. Ни одна живая душа. Ни памяти, ни смысла, одна вера. Слепая вера, что был, стоял, имел место.

Сик транзит глория мунди

Зачем я здесь? У Андрея слепая вера, а у меня? Я не верю в Маргуш. Вернее, меня он не волнует. Тогда что? Что? Поиск новых смыслов в моей бессмысленной и тупиковой жизни, должно быть. Я думала, новый опыт встряхнет меня, я думала, снова начну рисовать. Приду в себя после смерти Сонечки, моей малышки…

Другими словами, мне нужно было сменить обстановку и уехать…

Андрей верит. Верит в существование Маргуша, верит в успех нашей экспедиции. На пороге смерти Андрей верит в чудо.

…Мы идем на юго-восток, вгрызаясь в пустыню. От мелких песчаных волн на поверхности барханов рябит в глазах. Глаза воспалились и болят. Переход с рассвета до одиннадцати, потом привал и обед – вяленая баранина… Меня поначалу мутило от нее, запах и вкус были непривычны и гадки. Потом я привыкла, ничего другого здесь нет. Зеленый чай и отдых. С закатом снова в путь. Лицо закрыто платком, в ушах вата. Песок скрипит на зубах, все время хочется пить. Ни мыслей, ни слов, ни желаний, одно механическое движение… Полусон, полуявь. Транс.

Иногда впереди виден город – зубцы крепостных стен, массивные, окованные узорчатым железом, деревянные ворота, втягивающие внутрь города нитки караванов. Все это видно явственно, отчетливо, даже звуки слышны – рев верблюдов и ржание лошадей, тоскливые завывания каких-то духовых инструментов, иногда женский смех. Я напрягаю слух и пытаюсь расслышать слова, мне вдруг начинает казаться, будто я понимаю чужой говор и могу повторить сказанное на древнем мертвом языке.

И тогда я жмурюсь и с силой прижимаю ладони к ушам, прогоняя резкие гортанные с придыханием голоса. Я боюсь сойти с ума…

Глава 9

В гостях у профессора

История не повторяется – это историки повторяют друг друга.

Первое правило истории

Полный опасений и дурных предчувствий Игорь Владиславович Лещинский открыл дверь, от волнения забыв спросить «Кто там?», как всегда наказывала ему осторожная Леночка.

Это были ожидаемые гости: сомнительный журналист Алексей Добродеев и его друг-экстрасенс Олег Монахов. У профессора промелькнула мысль: «А бывают ли сомнительные экстрасенсы?» Господи, да сколько угодно! Называются шарлатаны. Хотя Леночка очень любила всякие истории и передачи про экстрасенсов и даже звонила одной гадалке из телевизора насчет потерянного кольца с сапфиром. Гадалка, звавшаяся изысканным именем Эстелла, исчезновение кольца связала с некой «черной женщиной». Что за «черная женщина», кто такая… Бог весть. Никакой «черной женщины» у них в доме отродясь не бывало. А кольцо потом нашлось, чему Леночка радовалась немало и даже хотела звонить Эстелле, чтобы та тоже порадовалась, но профессор сестру отговорил, отсоветовал лишний раз отвлекать волшебницу от магических трудов.

Все эти мысли и воспоминания пронеслись в голове профессора при виде двух массивных фигур на пороге.

– Игорь Владиславович, дорогой мой! – радостно вскричал Добродеев. – Добрый вечер! Рад видеть вас в добром здравии. Мы оба рады! Это мой друг Олег Христофорович Монахов, я вам рассказывал.

Монах, внушительный, степенный, с расчесанной бородой и пучком волос на макушке, в белом необъятном льняном пиджаке и черной рубахе, опираясь на шикарную трость с серебряным набалдашником в виде головы собаки – подарок Добродеева, – протянул руку и пророкотал:

– Наслышан, наслышан, как же, уважаемый Игорь Владиславович! Мой друг Алеша Добродеев говорит о вас постоянно.

Монах вошел в прихожую, оттеснив профессора, но продолжая сжимать его руку в большой теплой ладони.

– Да, да, господин Добродеев, конечно… – произнес запинаясь профессор, растерявшись от натиска и отступая. – Рад, рад… да! Господин Добродеев много рассказывал… да!

А все потому, что экстрасенс Монахов оказался не просто крупным. Он был просто огромен! Картинка на сайте и близко не передавала всей внушительности облика Олега Христофоровича. С трудом поместившись в прихожей, экстрасенс напоминал большого тюленя в тесной клетке. И борода! Да не просто борода, а бородища! «Как у Эрика Рыжего – викинга, открывшего Исландию», – промелькнуло в голове профессора.

– Прошу в гостиную, господа! – спохватился он, выходя из ступора. – Что же мы стоим? Прошу!

Он поспешил вперед, за ним неторопливо шагнул Монах, а вслед за Монахом и журналист Добродеев.

В гостиной сияла парадная люстра. Профессор скромно устроился в кресле, а гости уселись на диване. Причем нужно отметить, что диван подозрительно затрещал, приняв на себя всю телесную мощь экстрасенса Монахова. Свою шикарную трость Олег Христофорович пристроил между диваном и журнальным столиком, не пожелав оставить раритет в холле. Теперь наконец новые знакомые могли хорошо рассмотреть друг друга. На некоторое время в гостиной повисла тишина. Затем Монах расчесал пятерней бороду и со значительностью произнес:

– Позвольте мне, Игорь Владиславович, выразить вам соболезнования в связи с преждевременной кончиной вашей сестры. Какая трагичная и нелепая история…

Профессор кивнул. Ему хотелось спросить, правда ли гость экстрасенс или Добродеев приврал по обыкновению. Ведь на сайте ничего подобного не было. Путешественник, бывалый человек, психолог – да, но никак не экстрасенс.

– Игорь Владиславович, я не экстрасенс, – сказал Монах, проникновенно глядя на профессора, отчего тот вздрогнул. – Честное слово, я обыкновенный человек, просто много повидавший и много думающий, знакомый с математикой и логикой, а потому способный разложить по полочкам любую сложную ситуацию и наметить точки, в которых можно попытаться проломить границу и выбраться наружу. Недаром говорят: «Одна голова хорошо…»

– …а две некрасиво! – выпалил Добродеев.

Лещинский и Монах с укоризной посмотрели на журналиста, и тот почувствовал себя глупо.

– И вам это удается? – спросил профессор.

– Как правило, Игорь Владиславович, как правило. В меру моих скромных способностей. Знаете, когда ситуация сложная, если не сказать безвыходная, и терять уже нечего, то хватаешься и за соломинку.

Добродеев удержал ухмылку – Монах изо всех сил прибеднялся, чтобы вызвать доверие профессора: и обыкновенный, и скромный, и нога болит, и за соломинку, и не экстрасенс. Добродееву даже показалось, что друг стал как-то меньше ростом…

– Я не понимаю, чем можно помочь в моей ситуации, – озадачился профессор. – Я уверен, Алексей Генрихович вам все рассказал. Знаете, я до сих пор не верю, что Леночки нет… Она была всегда, а теперь вдруг ее не стало.

– Давайте помянем Елену Владиславовну, – внушительно сказал журналист. – У нас с собой коньячок… Можно? Я вижу рюмки в серванте.

– Да, да, пожалуйста, – профессор махнул рукой. – Я не очень знаю, где что лежит.

Добродеев резво вскочил и побежал к серванту. Журналист везде чувствовал себя как дома и как будто всегда прекрасно знал, где и что лежит в чужих шкафах. Вот и сейчас именно Алексей Генрихович, а вовсе не растерявшийся профессор деловито расставил на журнальном столике рюмки и тарелки, развернул пакет с копченым мясом, нарезал лимон. Пошарил в ящиках серванта в поисках салфеток. Разлил коньяк. Сказал:

– Царствие небесное незабвенной Елене Владиславовне.

Они выпили.

– Игорь Владиславович, – начал Монах, – Леша сказал, что грабители унесли ценную статуэтку… Могу ли я поинтересоваться истинной ценностью этой статуэтки?

– Да, да! Унесли. Статуэтку Будды. Какова истинная ценность? Не могу сказать. Лично для меня она была бесценной, а так, по-моему, нет. Бронза, шестнадцатый век, грубовата, с некоторыми дефектами в литье, автор – простой ремесленник, как мне кажется. Но было в ней что-то теплое, понимаете? Доброе и теплое. Я бы сказал, статуэтка была необычной! Будда стоит на коленях, руки сложены на груди, улыбается, а на голове тиара с шишечкой, усыпанная кусочками бирюзы в виде полусфер. Я купил его в Таиланде, на рынке, за смешную цену… Там много подобных вещей. Он мне сразу понравился… Как будто что-то прикасается здесь, – профессор потрогал левую половину груди. – Он всегда стоял на письменном столе, в кабинете. Я, бывало, работаю, и нет-нет да и посмотрю, а он на меня. Вы не поверите, мне казалось, что мы связаны духовно, ментально… – Он помолчал и сказал после паузы: – А теперь валяется где-нибудь…

– Я вас очень понимаю, Игорь Владиславович! Я люблю Восток – бывал в Индии, Непале, Пакистане. Каждый год набивал рюкзак, и вперед! Обожаю восточный базар, доброжелательность восточных людей, их радостное какое-то настроение – смеются, болтают, хватают тебя за рукав. Жульничество присутствует, а как же! Но какое-то наивное, детское, я бы сказал. Поймаешь на жульничестве, снова смеются, хлопают по плечу, тут же отдают дешевле. У меня целая коллекция статуэток из сандала и бронзы, а моего любимца Ганеши, по-моему, целых пять штук. Леша считает, что мы с ним похожи.

Тут Монах добродушно рассмеялся. Добродеев же удивился, и довольно сильно, поскольку ничего подобного не считал, да и о наличии у друга богатой коллекции родом с восточного базара не имел ни малейшего понятия. Однако предпочел промолчать.

– А как любопытны! – продолжал Монах ностальгически. – Обязательно расспросят про семью, жену, детей… Очень любят детей. Вспомню, бывает, и такое чувство тоски охватывает, не передать. Убеждаю себя, что еще не вечер, еще будет у меня и Непал, и Индия, и Алтай… Каждый год по весне пускался, так сказать, во все тяжкие, а последние два сезона пропустил. Леша называл это побегом в пампасы. Верите ли, всю Сибирь пешком исходил! А в тайге сколько раз ночевал! Костерок, рядом речка, кедры пошумливают верхушками, воздух – надышаться невозможно! Какой воздух! – Монах вздохнул и похлопал себя по хромой ноге. – Все в прошлом, увы. Все в прошлом.

– Что же с вами приключилось? – участливо спросил Игорь Владиславович.

– Какой-то… – Монах запнулся, как бы удерживаясь от сильного словца, совершенно неуместного в профессорской квартире. – Какой-то водитель-дилетант сбил меня на переходе. Причем, заметьте, на зеленый сигнал светофора, как положено, я шел. Полгода в гипсе, осложнения, и в итоге обездвижен… Какой там Непал! Передвигаюсь потихоньку. Жив, и на том спасибо. – И Монах скорбно замолчал.

«Ну, допустим, не полгода, а всего два месяца. Да и осложнений, если честно, тоже пока не наблюдалось», – подумал тут журналист Добродеев. Но судя по всему, «Монаха понесло», то есть экстрасенс был готов начать жалеть себя и нагнать такой вселенской тоски на собеседников, что в этот раз Добродеев уже не мог промолчать. Отважный журналист, фигурально выражаясь, бросился наперерез траурной карете, оптимистично заявив:

– Всего два сезона, Христофорыч! Весной я сам соберу тебе рюкзак и выпихну из дому. Честное слово! Будет тебе и Алтай, и Индия, и форель в быстрой речке. Правда, Игорь Владиславович?

– А? Что? – встрепенулся профессор. – Да, да, конечно! Главное, не терять надежды! Вы же сами написали: не бывает безвыходных ситуаций, и про соломинку еще.

– За это и предлагаю принять еще по рюмочке! За выход из безвыходных ситуаций! – бодро произнес Добродеев.

Журналист проворно разлил коньяк, и все разом выпили.

– Вот и я тоже… Понимаете… Компьютер… там архивы, переписка, – запинаясь, сказал профессор. – Придется все восстанавливать… Ума не приложу как! Ребята, конечно, сказали, помогут купить… Хорошие ребята.

– И больше ничего не исчезло? – спросил Монах после паузы. – Только Будда и компьютер?

– Что ж еще… – Лещинский потер лоб. – Еще разбросали бумаги… просто сбросили с полок.

– Бумаги? Что-то важное?

– Ну… не очень. Старые материалы для книги, статьи, лекции, ничего особенного. Сбросили, я полагаю… э-э-э… по вредности или случайно. Зачем это грабителям…

– А вы не замечали какого-нибудь… – Монах запнулся, понимая бесполезность вопроса, но чувствуя, что должен спросить, для полноты впечатлений, так сказать, – … какого-нибудь движения вокруг себя: может, были звонки – кто-то ошибся номером, или чужих людей во дворе видели, может, кто-то пытался заговорить с вами на улице… В таком роде. Может, были письма… Возможно, Елена Владиславовна упоминала о чем-то необычном или странном?

– Да что ж такого необычного… – озадачился профессор. – Ничего такого не было, все как всегда. У нас тихий двор, закрытый. И Леночка не упоминала ни о чем таком, уж извините.

– Понятно. Кто занимается вашим делом, не знаете?

– Со мной беседовал следователь… сейчас! – Профессор закрыл глаза и задумался. Добродеев и Монах переглянулись. – Да, да, сейчас… Молодой человек в очках, строгий такой. Вспомнил! Липунцов! Кажется… Имени, к сожалению, не припомню.

– Липунцов? – переспросил Добродеев. – Интересная фамилия.

– Возможно, Леденцов, – нахмурился профессор. – Не припомню точно, как-то так. Вы его знаете?

– Впервые слышу. Я там многих знаю, но про такого не слышал. Может, новенький. Такую фамилию я бы запомнил. Что уже известно?

– Понятия не имею, мне никто не звонит. А тут, понимаете, я несколько растерялся… похороны, отчет о командировке… Я, наверное, должен был сам позвонить и спросить…

– Леша поговорит с этим Липунцовым, Игорь Владиславович, – сказал Монах. – Мы сами все выясним, не нужно никому звонить. Как долго вы отсутствовали?

– Пять дней. Вернулся на день раньше, и вот… Все это случилось, пока меня не было. Весь последний день Леночка не отвечала на звонки…

– Где же вы были? Далеко?

– В Зареченске. Там недавно открылся исторический факультет от нашего университета. И теперь каждый год они проводят летний лекторий. Правила очень демократичные: приходят все, кто хочет. Даже школьники и пенсионеры. Я уже был у них два месяца назад – поразительно культурный город, с традициями, и это даже удивительно при его скромных размерах. Кроме того, там работает археологический кружок – очень интересные и умные ребята. Я был у них в лагере два раза, вспомнил молодость. Сидели у костра, разбирали находки: керамика, фрагменты браслетов из витого венецианского стекла, пара монет восемнадцатого века… последней четверти. – Лещинский вздохнул.

– А о чем лекции?

– Походы Александра Македонского, персидские завоевания, также так называемая Библейская археология – знаете, ведь на основе анализа библейских текстов был найден ряд древних городов. И вопросов очень много задавали, я даже не ожидал такого интереса. Ехал домой, представлял, как расскажу Леночке. Звоню в дверь, а она не открывает. Где, думаю, Леночка? Ищу ключи, их тоже нет, оказывается, забыл дома. Потом дверь толкнул, а она и открылась. Следователь сказал, что у них была отмычка, экспертиза определила…

…Они замолчали. Добродеев снова потянулся за бутылкой. Профессор – маленький, седой и грустный – пригорюнился. Не сразу заметил протянутую рюмку, но взял, не чинясь, и, сморщившись страшно, проглотил благородный напиток…

…Через час примерно они распрощались… Добродеев несколько раз напомнил профессору о необходимости запереть дверь в квартиру, а потом проверить засовы и после уже никому не открывать.

Если будут звонить, просто не подходить к двери. Еще раз пообещал найти женщину для помощи по хозяйству – имеется, мол, уже на примете милая немолодая дама. И закончил на оптимистической ноте – пообещав, что все будет хорошо.

– И жизнь продолжается? – спросил Игорь Владиславович. – Прямо как у вас написано? Вы уверены?

– Продолжается, Игорь Владиславович, – сказал Монах. – Даже не сомневайтесь. Извините, я тут разнюнился, сам не знаю, что на меня нашло. Все это ерунда – моя нога, ваш компьютер… Кстати, с компом могу помочь, только дайте знать, а номер мой у вас имеется. Про Будду поспрошаю… Есть у меня пара человечков из маргиналов. Вдруг да и наведут на след вашего Будды!

С тем Добродеев с Монахом и отбыли.

– И что все это значит? – спросил журналист. – Мысли есть?

– Какие мысли, Лео! Это была не кража, а обыск. Комп, бумаги… Я думаю, воры бумаги и прихватили, просто профессор по рассеянности пропажи еще не заметил. А Будду унесли для достоверности. Я уверен, если бы сестра профессора не застукала их на горячем, они прихватили бы столовое серебро и фамильные бокалы. Возможно, профессорские калоши.

– Для достоверности?

– Именно. Современные грабители-профи берут деньги и золото. Точка. Но раз ни денег, ни золота не было, пришлось брать первые попавшиеся предметы, имитируя грабеж. Как я уже сказал, действовали любители. Удивительно, как они не потеряли на месте преступления справку из жэка или паспорт. А вот старую даму очень жаль. Обязательно надо будет поговорить с нашим майором. Может, они что-то нарыли. Хотя, как я понимаю, наша роль все же сводится к покупке компьютера и утешительным мерам.

«Наш майор» был не кто иной, как майор Мельник, уже известный читателю матерый опер, и он же – практически друг журналиста Добродеева и просветленного человека Олега Монахова. Первый вытаскивал из него подробности преступлений для своих криминальных хроник, а второй… Одним словом, майор Мельник однажды спас Монаха от неминуемой смерти… Да, было дело…[7] Потом все очень смеялись…

С тех пор у майора и нашей парочки сохранялись умеренно-дружеские отношения, но что при этом было на уме у майора на самом деле, никто доподлинно не знал. И потому очень многим казался майор Мельник настоящим человеком-загадкой. Судите сами: никогда не улыбается, обладает странным чувством юмора (Монах иногда думает: может, это и не чувство юмора вовсе, а просто такой склад интеллекта, и то, что окружающие могут принять за шутку, таковой отнюдь не является), имеет обостренное восприятие времени, выражающееся в преувеличенном внимании к минутам и секундам. Например, уходя перекусить в кафе по соседству, майор говорит коллегам, что вернется через девять с половиной минут или через одиннадцать с четвертью, и никогда не опаздывает, а те, кто сомневается и заключает пари, позорно проигрывают. Выражение лица у майора решительное и мрачное – Монах однажды в досаде сказал «зверское», – и вообще, весь облик впечатляет: взгляд исподлобья, мощные челюсти, решительно сомкнутый рот, жесткий ежик волос… Ну и еще всякие мелочи вроде здоровенных кулаков, роста под сто восемьдесят и внушительного баса. Еще необходимо отметить наличие замечательного умения слушать и слышать, а также видеть оппонента насквозь.

По мнению Монаха, майор «сливает» Добродееву подробности следственных действий не по дружбе и не в силу болтливости (чего нет, того нет, это и ежу понятно), а по одной-единственной причине: когда следствие заходит в тупик, майору приходится прибегать к подобной провокации, дабы активизировать «серые клеточки» конкурирующей фирмы. Понимай «Детективного клуба любителей пива», штаб-квартира в баре «Тутси», баре для понимающих. На предмет сбора городских сплетен и слухов, в котором Добродееву нет равных, а майору заниматься не вполне «комильфо». А также и для того, чтобы, образно выражаясь, дать пинка ему, Монаху.

Пусть, мол, придумает что-нибудь несуразное и невероятное, но плодотворное и напрямую ведущее к цели. В качестве же благодарности Мельник смотрит сквозь пальцы на всякие шалости нашей парочки вроде проникновения в запечатанную квартиру, где имело место быть преступление. Хотя у Алексея Генриховича Добродеева на этот счет свое мнение: он отчего-то полагает, будто майор Мельник об их с Монахом шалостях попросту не подозревает. Да и ценными сведениями делится исключительно в силу приязни и уважения, а также потому, что он, Добродеев, умеет найти к майору подход и разговорить служивого. «Ха!!! – отвечает на это Монах. – Ха! Ха! Ха! Умеет он! Как же! Запомни, Лео, майор – «человек в себе», а твои дурацкие подходы чует за версту и больше, чем сам захочет, помрет, но не скажет. Подходчик ты наш!» Таковы были отношения этой троицы – в меру дружеские, в меру ироничные, в меру взаимополезные…

– Ты не хочешь поискать грабителей? – с некоторой обидой обратился Добродеев к просветленному другу.

– Не представляю, как и где.

– Прямо-таки совсем ничего полезного? Выходит, зря и ходили.

– Ну, кое-что все же есть. Если полезли в профессорские бумаги, значит, точно знали, где искать нужную им информацию. Не верю, что архив потревожили случайно.

– И по-твоему, воры искали…

– Заметки об Александре Македонском, новую книгу по древней истории… Не знаю. Не представляю, кому это могло понадобиться, разве что коллегам-соперникам, людям из ближнего круга. Вот если бы Игорь Владиславович писал о репрессиях и доносчиках да наткнулся на информационную «бомбу»: новые данные, проливающие свет на темное прошлое известных персон. Проговорился об этом кому-нибудь. Тогда да, могли и убить, а все материалы изъять… Хотя… – Монах махнул рукой. – Ладно, Лео, это была пристрелка. Я думаю, надо будет поговорить с профессором еще раз. Будду жалко, хотелось бы на статуэтку эту взглянуть. Ты домой?

– Домой? Может, к Митричу?

– Давай, – сразу согласился Монах. – По пивку холодненькому и по парочке «фирмовых Митрича», чего-то я проголодался.

– Я не ем на ночь, – поджав губы, заметил Добродеев.

– А я ем. Пиво тоже не будешь?

От ответа на этот вопрос Добродеев предпочел воздержаться.

– А насчет милой немолодой дамы, – вспомнил Монах. – Правда или «художественный свист»? Есть дама-то на примете?

– Пока нету, – признался Добродеев. – Поспрошаю по знакомым.

– Аферист! – с осуждением сказал Монах.

Позже, когда друзья уже сидели за «своим» столиком в гостеприимном заведении Митрича, а сам Митрич уже спешил к ним с дребезжащей тележкой, полной аппетитно пахнущей снеди, Добродеев, глядя на мрачного Монаха, спросил:

– Неужели все так хреново, Христофорыч? С ногой, с Непалом, а? Другим рассказываешь, как жизнь продолжается, а сам…

– Жизнь всегда продолжается, Лео. Просто я немножко подыграл профессору, хотел помочь ему забыть про свое горе. А вы и повелись, бросились меня утешать… Любо-дорого послушать! Природа «хомо сапиенса» удивительно иррациональная штука, Лео. Нам нужно, чтобы ближнему было хреново, потому что тогда нам хочется его пожалеть. А когда мы его жалеем, то самоутверждаемся, забывая о собственных проблемах. Как-то так.

– Фигня! Не хочу я, чтобы тебе было плохо.

– Подсознательно хочешь. Вот скажи, какие чувства ты испытывал, когда бросился спасать меня? Ах, сам соберу твой рюкзак да выпихну тебя в пампасы, а жизнь продолжается! Признайся, ведь были мыслишки о том, как же ты прекраснодушен и добр, да какой ты хороший друг? А на самом дне души – самую чуточку, самую малость, чувство собственного превосходства: под машину-то попал толстый неповоротливый олух, а не ты, такой добрый и энергичный?

– Ну, это ты загнул, – почти обиделся Добродеев. – А чистота помыслов? Кроме того, я и сам однажды попал под машину.

Монах рассмеялся:

– Никуда ты не попадал, не свисти.

– Откуда знаешь?

– Чувствую. Не попадал ведь? А чистота помыслов… Есть такие, не от мира сего, чистые душой и помыслами, без суетных расчетов… Их мало, а называются они блаженными. Над ними чаще смеются, а того гляди, и камнями побьют.

– Не побьют, у нас любят блаженных.

– В корне неверно, Лео. Одна видимость. За что их любить? Они пробуждают чувство вины, а потому раздражают. Их сила… назовем это силой, хотя я не уверен, что это сила, может, наоборот, слабость. Как посмотреть. Так вот, их условно сила в том, что они неспособны на зло, а значит, и на серьезный поступок. Любой серьезный поступок задевает чьи-то интересы, а блаженные чужими интересами и чужим благом поступиться не могут. Лучше будут самоотверженно ухаживать за прокаженным, смиренно убирать грязь, подставлять другую щеку, терпеть и страдать… Можешь сказать, зачем они нужны? Они бесполезны, Лео. Согласен?

– А куда ж их девать?

– О! – вскричал Монах, поднимая указательный палец. – Это все, что ты можешь мне ответить? Ты прав, девать их некуда: раз уж такие негодящие уродились, пусть коптят себе потихоньку небо.

Добродеев собирался было ответить, но тут Митрич наконец докатил до них свою тележку. Один из завсегдатаев, местный философ, называл ее дребезжащей колесницей Джаггернаута. Правое переднее колесо тележки страшно скрипело и виляло, и никакая смазка не помогала.

– Как вы, ребята? Олежка, как нога? Болит еще? – озабоченно спросил Митрич – они были его любимыми клиентами и даже друзьями – и принялся разгружать тележку: «фирмовые Митрича» с колбасой и маринованным огурчиком, литровые кружки пива, соленые орешки.

– Почти не болит, – сказал Монах. – Уже бегаю. А что у тебя?

– Все нормально, ребята.

– Митрич, как, по-твоему, зачем нужны блаженные? – поинтересовался Монах. – С точки зрения прогресса, они ни на что не годные слабаки – ни в космос полететь, ни вакцину против рака придумать, ни дом построить, могут только терпеть и плакать.

– Ну как вам сказать, ребята… – задумался Митрич. – Я не очень в таких делах понимаю, тут больше философ нужен. Не всякий может выдумать вакцину, правда? Большинство обычные люди. Злые, добрые, обманщики, завистники… А блаженные – они как трава или цветок – ни зла, ни обмана от них не бывает… как лампада теплится – чуть света, чуть тепла, а на душе благостно… вот и блаженные жалеют всех, даже злых… Наверное, такая их планида: посмотришь на такого, и стыдно становится, что хáпаешь, суетишься, подличаешь, не с теми знаешься… Не знаю, ребята, честное слово, не знаю.

При общем молчании Митрич закончил расставлять тарелки и, поправив на плече полотенце, завершил любимый всеми ритуал:

– Приятного аппетита, ребята.

– Митрич, я потрясен! – опомнился Монах. – Никто не сказал бы лучше!

– Да ладно тебе! Философия… тоже еще… А вот в городе убийство страшное, не слышали? Леша?

– Убийство? Где?

– На Сиверской. Там мамочки моей подруга живет – Мария Августовна, бывший ответственный профсоюзный работник. Удивительная женщина! И всегда в курсе всех событий! Вот она позвонила и рассказала. А я еще удивлялся, Леш, что в твоих хрониках ничего нет. Какой-то неизвестный человек убит в доме по соседству, никто его не знает и никогда не видел, хозяйка дома его тоже не видела и не знает. Как он туда попал, тоже непонятно. Полиция ходила по домам, опрашивала всех, но ничего. Даже Мария Августовна ничего не видела. Говорит, старею, бдительность теряю. Одним словом, тайна, покрытая мраком. Мария Августовна теперь все время сидит на веранде на всякий случай. Мамочка звала ее на чай и пообщаться, а она – нет, ни с места, на случай, если еще кого убьют. Ей оперативник оставил свой телефон – доверие оказал, получается. Она теперь волонтер на круглосуточном посту. С биноклем. Наблюдает за всем. Очень активная, и так всю жизнь. Ну да ладно, кушайте, ребята, я побежал, – прервал сам себя Митрич и покатил к другим столикам свою дребезжащую «колесницу богов».

– Убийство?! В городе убийство, а ты ни сном ни духом? – Монах был потрясен. – Ты! Самопровозглашенная гордость и слава местной «желтой прессы»! Самая активная гиена из «Старой лошади»! И ты ничего не знаешь?!

– «Вечерней», – перебил Добродеев. – И вообще, я не понимаю…

– Не важно! – Монах прихлопнул ладонью по столу. – Старая, вечерняя, утренняя… Не суть. А суть в том, что ты, Лео, не в курсе. Слабину даешь, теряешь нюх. Неизвестного человека убили в чужом доме, хозяева ни сном ни духом, полиция в тупике, а мы не при делах! Не ожидал, Лео, не ожидал! Завтра же вытрясешь все из майора про ограбление профессора и убийство неизвестного! В городе черт знает что творится, а мы как слепые котята тычемся незнамо куда. Ей-богу, чувствуешь себя каким-то неполноценным, даже обидно!

– Да не было никакого убийства, Христофорыч! Успокойся. Пустой треп. Одна старуха позвонила другой, даже не смешно. Будь дело серьезное, я бы знал – у меня везде свои люди. Убийство! Ха! – Добродеев иронически фыркнул.

– Ты все-таки поинтересуйся у майора, Лео. Я очень уважаю старух за информированность, я бы не стал их недооценивать.

– Да не вопрос, спрошу, конечно. Только, сам понимаешь, особенно не рассчитывай, я бы знал, ты же меня знаешь. У меня…

– Знаю, знаю, все схвачено! – перебил Монах. – А вдруг повезет? Не вытрясешь ничего из майора, так выйдем на эту старушку… Как ее? Марию Августовну? Главное, зацепиться. Я уверен, славная старушка тебя прекрасно знает по твоим публикациям. Она мне уже нравится своей активной жизненной позицией. Ты у нас как отмычка, Лео, всюду влезешь. Оч-ч-ень интересно! Жизнь, кажется, налаживается. Похоже, поперла карта да в масть. Люблю тайны! – Монах радостно потер руки и схватил кружку. – Твое здоровье, Лео! – Припал к хмельному напитку и закрыл глаза от наслаждения…

Глава 10

Информация к размышлению

Николай Федорович Рудин, проживавший по адресу – город Зареченск, улица Заводская, дом семь, квартира сорок один, оказался личностью авантюрной. Что называется «со всячинкой», но без определенных занятий и постоянной работы. Несколько раз привлекался за хулиганство: драки в общественных местах – в ресторане «Черный карлик» и в кафе «Прогулка». Также соседи по квартире неоднократно вызывали полицию и жаловались на шумные попойки. Отхватил условную судимость – два года за перепродажу краденых машин. Условную – потому что участие Николая в преступной группе доказано не было, связь с криминальными элементами носила эпизодический характер.

И кто знает, во что Николай вляпался на этот раз. И чего не поделил с убийцей.

Майор Мельник несколько часов изучал записную книжку Рудина, делал выписки, но ничего путного не нашел – ничто не дрогнуло, как бывает, когда натыкаешься на перспективный материал. Оставалось только сожалеть о бесследно исчезнувшем мобильном телефоне гражданина Рудина.

Илона Романенко заявила, что имя Николая Рудина слышит впервые. Имя Людмилы Жако также было ей неизвестно, равно как и о гламурном журнале «Арс мода» Илона не имела ни малейшего понятия. Никаких новых мыслей о том, что произошло в ее доме, у Илоны не появилось. Сплошные потемки. А тут еще автопортрет пропал, представляете?

– Какой автопортрет? – поинтересовался майор Мельник.

– Прабабушки Елены Успенской, – объяснила Илона. – Осталась одна рама, стоит за пианино.

– Когда же вы заметили пропажу, Илона Вениаминовна? – спросил майор Мельник.

– Ночью, когда вы уехали. Лежала, не могла уснуть, и вдруг как будто кольнуло! Вижу перед собой пустую стену, и он там лежит… напротив… ну, этот… жертва убийства. У меня перед глазами вся жизнь промелькнула, бегу в гостиную, думаю, что за глюки, а автопортрета действительно нет. Ну, не бегу, а на цыпочках крадусь. Вдруг, думаю, там опять кто-то есть. А потом встала, как прикипела, и не могу двинуться, смотрю, а его, автопортрета, и нет! Пусто. Даже потрогала стену…

– Вы уверены, что автопортрет пропал позавчера? Может, раньше?

Илона задумалась. Потом сказала:

– По-моему, раньше он был, я бы заметила. Я думаю, автопортрет украл убийца.

– Картина представляет какую-то ценность? Ваша прабабушка была известной художницей?

– Ну… не очень. Прабабушка Елена даже не совсем художницей была, а скорее иллюстратором и оформителем. Так что ценность только для семьи.

– У вас есть фотографии картины? – задал очередной вопрос майор Мельник.

– Нет, конечно. Между нами, мне и в голову не приходило… Он сто лет там висел. Я так привыкла, что даже не сразу заметила. Тем более этот человек! А рама стояла за пианино. А вы уже нашли убийцу?

– Работаем, – сдержанно сказал майор Мельник. – Больше ничего не пропало? Проверьте еще раз, пожалуйста.

– Я проверяла! Если хотите, могу еще раз, конечно…

– Я зайду, – сказал майор Мельник. – Ничего не трогайте. Когда удобнее?

– После работы. Или можно в четыре, я отпрошусь. А вы хоть что-то уже нашли? В смысле мотив? Может, они ошиблись? Увидели, что дверь не заперта, и вошли, а? В первый попавшийся дом? В смысле этот Николай Рудин…

Майор Мельник хотел заметить, что первый попавшийся дом не обязательно бывает не заперт и что им пришлось бы хорошенько поискать такой дом, но промолчал, не желая вызвать новые… э-э-э… дамские вопросы и предположения. Кроме того, никаких мыслей насчет мотива у него пока не было. Неизвестные люди, по крайней мере, двое, проникли в дом гражданки Романенко… То есть личность одного из них – ныне покойного, уже установлена. Николай Рудин, ранее уже имевший конфликты с законом, и пока безымянный некто проникли в дом гражданки Романенко с неизвестной целью. Потом что-то случилось, возможно, подельники поссорились, и неизвестный убил Рудина. Неожиданно, в том числе и для себя самого. В пользу этой версии, то есть спонтанного убийства, говорит вот что: убийца воспользовался подручным средством – мраморной статуэткой, найденной в самом доме, а не неким оружием, принесенным с собой. Да и не факт, что подельник на самом деле хотел убить Николая Рудина. Возможно, только нейтрализовать, но перестарался. Из-за чего поссорились и чего не поделили? Мог причиной ссоры стать автопортрет прабабки гражданки Романенко? Может, и мог. Но с другой стороны, если гражданка Романенко не сразу заметила пропажу портрета, то, вполне вероятно, могла пока не заметить пропажу других вещей, которые и стали «яблоком раздора» для неведомых злодеев.

Кстати, сбежавший Владислав Сушков, с которым майор имел беседу, охарактеризовал Илону Романенко как особу, лезущую во все дыры. Он так и сказал: лезет, мол, во все дыры. Майор Мельник попросил уточнить.

– А чего тут уточнять, – с горечью сказал Сушков. – Она же задолбала дурными вопросами. Рот не закрывается: где был, что делал весь день, о чем думаю вообще и в данный момент в частности. И этот вечный допрос: ты меня любишь? Сильно? Сильно-пресильно? Ты никого еще так не любил? А сколько женщин у тебя было до меня? Две? Три? Ты их тоже любил? Но не так сильно, как меня? А что мне надеть? Это или то? Синее или красное? Красное? Почему? Ты думаешь, мне больше идет красное? А посмотри еще раз. Ты уверен? А синее совсем не идет или просто меньше, чем красное? И так до полного выноса мозга. Бу-бу-бу и бу-бу-бу! Да мне по хрен, что ты наденешь! Иди хоть голая, блин! А звонки каждую минуту! Не успеешь расслабиться, а она снова начинает: я соскучилась, я тебя люблю, а ты соскучился, а ты меня любишь? – Сушков махнул рукой. – А кофе в постель! Утром расталкивает и сует поднос, а сама довольная, улыбается… Говорит, во всех фильмах кофе в постель, как символ любви. Приходилось пить во избежание слез и обидок, а она сидит в кресле напротив, тоже с чашкой, глаз не сводит, и видно, придумывает, о чем бы таком спросить. В кровати полно крошек, однажды чашка опрокинулась… Удивляюсь, что выдержал полгода, до сих пор трясет. Автопортрет помню, был, висел над пианино. Ее бабка была пианистка, это ее пианино, а портрет прабабкин, в смысле автопортрет. В смысле, когда я уходил, он висел. Кажется, висел. Красивая прабабка, царица. Сидит, как на троне. Илона говорила, кресло валяется где-то на чердаке. И вообще все прабабкины вещи.

Владислав Сушков смотрел на майора Мельника настороженно, не вполне понимая, чего майор от него хочет, и на всякий случай выкладывал все подряд. Справедливости ради необходимо заметить, что следователю, как и духовнику, полагается говорить все. Следователю даже больше, чем духовнику. Попробуй не скажи!

Сам Владислав казался привлекательным – высокий красивый темноволосый парень, но было в нем что-то незрелое, отчего он больше напоминал обиженного подростка. Вообще, мужчина, жалующийся на женщину, выглядит как-то не того-с, считал майор Мельник. Сомнительно выглядит. Да и сбежал, пока подруга спала. Очень по-мужски! Слабак! Но с другой стороны… Майор Мельник, любящий молчать больше, чем говорить, представил, как его с утра до вечера донимают вопросами… И в постели тоже. Да-а-а… Есть, о чем задуматься…

Сушков майору Мельнику не понравился, хотя майор не мог не признать за ним некоторой правоты в описании Илоны. Она показалась майору несколько… как бы это поделикатнее? Из тех, кто сначала говорит, а потом думает или не думает вовсе, потому что поздно, – слово вылетело. Вроде Людмилы Жако, но не такая красивая. Глупость – дар природы, считал майор, который вообще любил думать на разные отвлеченные темы. Наделит природа этим даром, и ничего уже не поделать. Однако вовремя закрыть рот и помолчать – это умение зависит от самого индивидуума. Закрыть рот и помолчать, только и всего.

– Вы работаете? – спросил майор Сушкова.

– Пока нет, устраиваюсь, – слегка опешил тот. – А что?

– То есть гражданка Романенко вас содержала?

– Ну… Это же временно, я уже почти нашел работу. И потом, что значит содержала? Я же работал в саду и по дому…

– Вы кто по профессии?

– Ветеринар. Правда, я не закончил. Сломал ногу, отстал. Пришлось бросить.

– Диплома у вас нет? – наступал майор Мельник.

– Есть справка, что прослушал… Но я не понимаю! При чем тут я?

– Вам знакомо имя Рудин? Николай Рудин.

– Рудин? – Сушков наморщил лоб. – Незнакомо. А что?

– А имя Людмилы Жако?

– Жако́? Как попугай? – Сушков помотал головой. – Первый раз слышу. Может, объясните, что случилось?

– Когда вы были в доме Илоны Романенко в последний раз?

– Когда гроза была, в четыре утра. Встал, собрался и ушел. Еще темно было. Понимаете, это был знак. Гремело, аж волосы дыбом, и я подумал… Понимаете, я понял, что больше не могу. Илона неплохая, добрая, но все! Достала. Собрал вещички, ключи оставил на тумбочке в прихожей и рванул. Поскользнулся даже и упал прямо около крыльца. Дождь, все размокло, темно… Так и навернулся в грязь. Страшно боялся ее разбудить. Пока добрался до брата, вымок до нитки, бежал сломя голову, и только одна мысль: свободен! Даже если прибьет молнией, честное слово, пусть. А брату наказал, если будет звонить, Илона-то, сказать, что уехал я. Навсегда. Лучше с голодухи подохнуть, чем обратно.

Эмоционально, ничего не скажешь. Майор Мельник даже ощутил легкую эмпатическую связь с Сушковым, но тут же отбросил сантименты прочь и нахмурился. Сушков ничего не знал о происшествии в доме бывшей подруги – это главное. Оставив Сушкову номер своего телефона – на всякий случай, майор Мельник с ним распрощался.

– А в чем дело? – спохватился Сушков вслед майору, но ответа не получил.

…Ровно в четыре часа пополудни майор Мельник поднялся на крыльцо дома Илоны Романенко, отметив скрипнувшую ступеньку, и позвонил в дверь. Тишина была ему ответом. Майор услышал эхо звонка, прокатившееся по дому, но ничего не произошло. Охваченный дурными предчувствиями, майор Мельник дернул за ручку двери. Дверь была заперта. Он оглянулся по сторонам – движение вполне рефлекторное, свидетельствующее о беспомощности, и стал примеряться, каким образом попасть дом: то ли высадить дверь, то ли выбить окно… Возможно, еще не поздно. Или сразу вызывать бригаду. Обычная выдержка изменила майору. А еще Мельник совершенно упустил из виду простой факт – женщины обычно опаздывают. Неизвестно, что случилось бы в следующий момент, но тут майор заметил Илону, неторопливо идущую к дому, и перевел дух. Взглянул на часы – Илона опаздывала на двенадцать минут. Девушка подошла, заметила майора и резко остановилась.

– Добрый день, Илона Вениаминовна, – поздоровался майор. – Рад вас видеть.

Он поймал себя на том, что в свете откровений Сушкова смотрит на Илону другими глазами, и подавил ухмылку. Задолбала, дурные вопросы, рот не закрывается, ты меня любишь? А по виду и не скажешь. Вроде нормальной кажется.

– Я тоже рада, – неуверенно сказала Илона. – Извините. Я, кажется, опоздала?

– Ну что вы, какая мелочь, – с легкой издевкой пробурчал майор. – Всего-навсего на двенадцать минут.

Илона не уловила сарказма в его словах и с улыбкой кивнула…

– Вот здесь он висел, – девушка указала на пустую стену над пианино. – А теперь осталась только рама, видите? Прабабушка Елена писала себя, глядя в зеркало. Бабушка Аня рассказывала. Она тогда была еще девочкой.

Майор рассмотрел место, где висел портрет, потом саму раму. Спросил разрешения забрать ее с собой на предмет поиска отпечатков.

– Конечно! – сказала Илона. – Я вам сейчас принесу пакет.

Никаких сенсаций от рамы майор Мельник не ждал, нутром чувствуя, что исчезновение автопортрета никоим образом не связано с убийством Рудина. Будь то картина известного художника, Шишкина, к примеру, или Айвазовского – тогда да, возможно. Но чтобы кому-то понадобился портрет чьей-то прабабушки, да еще чтобы убить из-за него… Увольте. Скорее всего, мотив убийства с картиной никак не связан.

Но оказалось, что майор ошибся. На лакированной раме были обнаружены отпечатки пальцев Николая Рудина – всей правой пятерни и два отпечатка пальцев левой, указательного и большого. Получается, не успел Рудин вытащить портрет из рамы, как его шарахнули мраморным львом. А потом убийца унес портрет. Какое-то дурацкое дело…

Майор Мельник позвонил Людмиле Жако и спросил, не упоминал ли ее друг Николай Рудин некую картину, точнее, старинный женский портрет.

– Женский портрет? – удивилась Мила. – Коля? Он был далек от искусства. Ни о чем подобном он не говорил. А при чем тут портрет? Вы уже поймали убийцу? Колю убили из-за портрета? А кто эта женщина?

Людмила сыпала вопросами, а майор Мельник изворачивался как только мог. Наконец решил признать версию с портретом, скорее всего, ошибочной, извинился и повесил трубку. Уф-ф! Тут майор вспомнил ветеринара Сушкова и разговорчивую Илону и покачал головой. Сам он, как читатель уже мог заметить, был немногословен, и больше думал, чем говорил.

При чем тут портрет, интересовалась Мила. Хотел бы майор сам знать, при чем…

Глава 11

Смейся, паяц!

Дешевый номер в дешевом мотеле. Самый дешевый затрапезный занюханый паршивый номер в самом дешевом затрапезном занюханом паршивом мотеле. Один позитив – гармония. На «Хилтон» нет средств, карманы пусты. Значит, тоже гармония. В смысле мотель и карманы пребывают в полной гармонии. Как пел тот, из культовой оперетты: «Что ж, час настал, мой выход недалек, публика ждет, будь смелей акробат, со смертью играю, смел и дерзок мой трюк…» И так далее. Как заезженная пластинка. Все трюки кончаются бряком об пол. Тот циркач еще играл на скрипке. Он тоже может, только скучно. Скрипка вообще депрессивный инструмент. Уж лучше на барабане. Трам-пара-рам! Трам-пара-рам! И город занюханый, уж извините. И не надо было… Ничего не надо было. Оставь ее в покое! Черт с ней! Ты ведь все про нее понимаешь. Перешагни и иди дальше. Поставь крест. Не поздно и передумать. Собери барахло и…

Некоторое время он рассматривал себя в зеркале. Гримасничал, шевелил ушами, высовывал язык и страшно выдвигал челюсть. Тьфу! Все надоело. Жизнь надоела. Сам себе надоел. Пошел вон, клоун! Алкоголик гребаный.

Ладно, успокойся, сказал он себе, еще не вечер, а ты не последний дурак. Бди, и тебе обломится. Дел непочатый край. Только сперва думай своей головой, понял? Никаких резких движений, будь коварен, аки лис, и кроток, аки голубь… или как там говорится. Если уж решил. Именно! Лис и голубь. Или змий? Сядь и подумай. Спешить некуда. Неправда! Есть куда: время – деньги! А потому встал и пошел! Оторви задницу от дивана, и вперед! Ты же лис на охоте за голубями. Голубями? Ха-ха. Хороши голуби! С зубами и когтями, того и гляди, цапнут. А ты не лезь на рожон, схоронись и наблюдай. А потом лови момент. Карпе моментум, как говорится. Готов? Тогда вперед. Но только еще раз подумай – а оно тебе надо? И что ты собираешься делать дальше?

Из зеркала вместо привычного отражения поджарого накачанного голубоглазого блондина в черной футболке и белых брюках на него смотрел слегка растрепанный увалень в сверкающих солнцезащитных очках, в балахонистой пестрой гавайской рубахе и затрапезных джинсах с дырками на коленках, с серебряной серьгой в левом ухе. Он с удовлетворением подумал, что сейчас даже родная мама не узнала бы его, доведись им столкнуться по какой-либо нелепой случайности. Хотя мамочка узнала бы, подумал он, ухмыльнувшись, никак одного цеха ягоды.

Ваш выход, маэстро!

Он поправил парик, подержался за серьгу – на удачу и вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь…

Через тридцать примерно минут уселся на скамейку против центральной городской гостиницы «Братислава» и достал айфон. Листал фотографии и мельком взглядывал на зеркальные двери гостиницы и швейцара в золотых позументах. Увидев выходящую из гостиницы женщину в белом платье и красной широкополой шляпе, молодой человек стремительно поднялся и пошел следом, старательно рассматривая витрины и изо всех сил демонстрируя полное равнодушие к идущей впереди Людмиле Жако.

Он наблюдал с ухмылкой, как у сувенирной лавки на входе в парк фотомодель встретилась с мужчиной, одетым во все черное, и парочка не торопясь направилась по аллее к небольшому кафе. Сели за столик в углу, заказали кофе. Молодой человек, заняв столик неподалеку, за решеткой, увитой искусственным плющом, начал прислушиваться к разговору. Те двое, скользнув по нему скорыми незаинтересованными взглядами, углубились в разговор. Говорили тихо, склонившись друг к дружке, и до молодого человека в рваных джинсах долетали лишь отдельные слова. Он хмурился, пытаясь разобрать, о чем говорят, даже шевелил губами, стараясь составить знакомые слова из долетавших до него неясных звуков. Но, увы, слышно было все равно слишком мало. Молодой человек даже переставил поближе к столу, за которым обосновалась парочка, легкое пластиковое креслице, однако слышимость все равно была никакая, а вот его передвижения привлекли внимание.

Но все же ему было видно, как женщина что-то возбужденно говорит, похоже, обвиняет спутника, а тот недовольно цедит что-то сквозь зубы. Вдруг мужчина схватил собеседницу за руку, видимо, причинив ей боль – женщина вскрикнула и с размаху выплеснула кофе ему в лицо. Однако! Обстановка накалялась, похоже, парочке было, что делить. Молодой человек привстал, намереваясь вмешаться, если потребуется, но мужчина молча утерся салфеткой и, закрыв глаза, замер. Посидев так минуту-другую, открыл глаза и вновь обратился к своей спутнице. Она в ответ кивнула. Разговор вернулся в мирное русло и продолжался еще около часа. Потом мужчина поднялся и, поцеловав руку женщине, удалился. Людмила Жако осталась одна. Молодой человек продолжал, не торопясь, пить кофе. Оба смотрели вслед уходящему…

…Спустя пару часов фотографии всей троицы легли на стол майора Мельника. Он разложил их в хронологическом порядке. Итак, сначала Людмила Жако, которая, по ее словам, никого в городе не знала, встретилась с мужчиной в черном и имела с ним продолжительную беседу. Людмила – в белом кружевном платье и красной шляпе с широкими полями, мужчина – в черном легком пиджаке и черных джинсах, возраст примерно под сорок, как прикинул майор. Вызвала друга? Боится оставаться одна? Приезжий он или местный? Что же их связывает? А Рудин к этому каким боком? Рудин и Людмила?

…Людмила Жако и мужчина в черном говорили около часа, после чего незнакомец ушел, поцеловав на прощание Людмиле руку. О чем это говорит? Какие у них отношения? Куда он затем отправился? Приезжий, как Людмила с Николаем, или местный?

По сообщению оперативника, парочка ссорилась. На фото видно, как мужчина схватил Людмилу за руку. Судя по гримасе, ей было больно, она вскрикнула. Следующий кадр: Людмила выплеснула кофе ему в лицо. Майор ухмыльнулся – умеет за себя постоять. Дальше: мужчина утирается салфеткой, затем сидит с закрытыми глазами, кулаки, лежащие на столе, сжаты, постепенно приходит в себя. Встает, идет к прилавку, приносит новый стаканчик с кофе, наливает туда что-то из плоской фляжки… Коньяк? И как ни в чем не бывало разговор продолжается. Причем деловой разговор. Свои люди. Разговор о чем? Чего не поделили? В чем обвиняют друг дружку? Как это связано с убийством Рудина? Может, это его друг, тот самый Виктор?

Но самое интересное следующее: в сцене участвует еще один персонаж – растрепанный молодой человек в яркой рубахе и рваных джинсах. Чем дольше всматривался майор Мельник в молодого человека, тем больше ему казалось, что тот ряженый, маскируется, а значит, не случайное в раскладе лицо. Налицо нелепый парик, цветная свободная рубаха, скрывающая фигуру, черные очки и явный интерес к беседе этих двоих, а ему как бы совершенно посторонних людей. Вон, даже пододвинулся поближе. И что бы это значило?

Майор испытывал досаду от того, что Людмила Жако смогла убедить его в своей безобидности и беззащитности… Почти смогла, так как майор в силу профессии и житейского опыта в принципе никому не верил. В его мировосприятии окружающие делились на две категории: те, кому он не верил совершенно, и те, кому он просто не верил. Именно ко вторым относилась Людмила Жако, которая ему понравилась. Пожалуй, да, понравилась.

К сожалению, собеседнику Людмилы, равно как и другому, ряженому, удалось скрыться. Оперативник, имея приказ не спускать глаз с Людмилы, не мог проследить и за этими персонажами. Недоработка вышла.

Людмила сидела в кафе еще около часа, а потом прошла на террасу с видом на реку, где провела двадцать четыре минуты. Стояла у парапета и смотрела на воду. После чего ушла из парка и два часа шестнадцать минут бродила по бутичкам в «Мегацентре»: примеряла одежду и туфли, купила новое платье, расплатившись наличными; снова пила кофе в кафе, затем вернулась в парк, а в семнадцать четырнадцать в гостиницу. В девятнадцать десять спустилась поужинать в ресторане при гостинице, где оставалась до двадцати пятнадцати, после чего поднялась в свой номер и больше не выходила. Скупо, коротко, косноязычно.

Что-то царапнуло внутри… Что? Майор пролистал отчет за предыдущий день, тринадцатое августа, нашел нужное место, прочитал еще раз. Тринадцатого августа в двадцать тринадцать Людмила Жако спустилась поужинать в ресторан при гостинице, где оставалась около часа, после чего поднялась в свой номер и больше не выходила.

Майор перечитал рапорт еще раз. Что-то было не так. Прочитав в третий раз, сообразил – отсутствует точное время возвращения гражданки Жако в номер. Оперативник просто написал: «Пробыла в ресторане «около часа». Что значит «около часа»? Забыл посмотреть на часы? После небольшого служебного расследования выяснилось: служивый лично не видел, как объект наблюдения вернулась к себе в номер.

В десять он заглянул в ресторан, обеспокоенный долгим отсутствием Людмилы в поле зрения, и обнаружил, что той в ресторане нет. Официант, обслуживавший столик Людмилы, сообщил: гостья ушла примерно час назад, сославшись на головную боль и желание вернуться в номер. Оперативник понял, что упустил объект, но в рапорте этого не упомянул, в чем и покаялся после выволочки, учиненной майором.

С какой стати Людмиле сообщать официанту о головной боли и своих планах на вечер, стал прикидывать майор Мельник, в котором после встречи Людмилы Жако с мужчиной в черном особенно взыграла и так свойственная ему подозрительность. А плюс наличие ряженого… Похоже на «привет» оперативнику, который, возможно, поинтересуется. Хитра! Куда же она отправилась, «скинув» хвост? В чужом городе, на ночь глядя? На рандеву с мужчиной в черном? Вряд ли у них сразу была запланирована встреча на следующий день, т. е. на сегодня. Но все равно придется поинтересоваться…

Глава 12

Страшные разговоры. Девичник

Доротея не пришла пить кофе в «Лаврик», потому что ее боссу стало плохо и пришлось вызывать «Скорую». Сердце прихватило. А спрашивается, почему? А потому что: лишний вес, гиподинамия, бумажная работа, Интернет, кофе и булочки с кремом. А ведь Моте всего-навсего сорок пять! Даже сорок три. Матвею Ильичу то есть. Босса увезли, и все как-то завертелось: Доротея осталась за старшую, надо было срочно заканчивать отчет за полгода, а там еще и конь не валялся, так как босс любит работать по ночам – еще одна вредная холостяцкая привычка, – и пары ночей ему за глаза хватает; а ей нужно настроиться на нужную волну, неторопливо просмотреть статистику отделов, подсчитать предварительные результаты и набросать тезисы и вообще хорошенько подумать, рассматривая прохожих в окно кабинета… По-хорошему тут и недели не хватит. А ночью Доротея обычно сидит в соцсетях – а как же! Тоже холостяцкая привычка. Пока рассмотрит всех котиков, гигантские тыквы, патиссоны и георгины, а также предложения познакомиться поближе и оценит претендентов – должна же быть у человека личная жизнь, – уже не до отчета. Словом, замоталась Доротея и не перезвонила Илоне, а потому ничего не знала о страшных событиях в ее доме.

Илона сама позвонила Доротее – так не терпелось поделиться впечатлениями от случившегося – и пригласила на ужин.

– Ага, ладно, – сразу приняла приглашение Доротея. – У нас тут такое творится… Ты себе не представляешь! Нашего Мотю увезла «Скорая», и теперь все на мне. Совсем замоталась!

– Это ерунда, – сказала Илона. – Вот у меня…

– Предынфаркт, по-твоему, ерунда? – обиделась за Мотю Доротея.

– У меня кое-что похуже, – перебила Илона. – Даже еще хуже!

– Знаю, Владик сбежал. Ты говорила.

– Если бы! Еще хуже!

– Что-то еще случилось?

– Случилось, – горько сказала Илона. – Еще. Приходи, расскажу.

– Мону брать?

Доротея и Мона живут в соседних домах.

– Бери, – не сразу ответила Илона. – Все равно узнает. Пусть приходит.

– А что все-таки случилось? – Доротея умирала от любопытства.

– Не телефонный разговор. Вечером узнаешь.

– Страшное?

– Страшное.

Доротея хихикнула.

– Люблю страшилки! Вино купить?

– Купи коньяк.

– Неужели так серьезно? – Доротею наконец проняло. – Мона коньяк не пьет.

– Серьезнее не бывает. В восемь. Не пьет коньяк, значит, будет пить чай.

…Они пришли в восемь. Сгорая от нетерпения и любопытства, с сияющими глазками.

– Что случилось? – с ходу спросила Доротея.

– Когда свадьба? – бестактно влезла Мона.

– Какая свадьба! – Доротея пихнула ее локтем. – Совсем? Я же говорила, что…

– Владика больше нет, – сказала Илона, чтобы предотвратить долгие объяснения.

– Умер? – ахнула Мона и повернулась к Доротее: – Ты не говорила!

– Не умер, а просто мы расстались, – скорбно уточнила Илона. – И я не собираюсь это обсуждать.

– Но почему?

Мона была потрясена. Как уже упоминалось ранее, все касающееся отношений мужчины и женщины живо ее интересовало.

– Потому. И хватит об этом!

– А что у тебя еще случилось? – перевела разговор Доротея. – Ты сказала, что-то страшное…

– Не просто страшное, а тихий ужас! Позавчера прихожу я домой, а дверь открыта…

– Ограбили! – снова встряла Мона.

– Хуже! Мертвый человек!

– Мертвый человек? В каком смысле? – не поняла Доротея.

– В прямом. В гостиной около серванта лежал мертвый человек. Мужчина.

– Владик? – догадалась Мона. – Но ты же сказала…

– Нет! Чужой, я никогда его не видела.

– Сердечный приступ? – предположила подруга.

– Убитый! – повысила голос Илона.

– Как… убитый?

– Господи! Элементарно! Я пришла домой, дверь была не заперта, а на полу в гостиной лежал убитый мужчина! Что тут непонятного?

– В смысле труп? – уточнила еще раз Доротея.

– О господи! Да! В смысле труп. Повторить еще раз? И рядом разбитый лев на шаре.

– Какой лев?

– Мраморный! Орудие убийства.

– Его убили львом? – поразилась Мона.

– Ну!

– Незнакомого мужчину? – переспросила Мона. – А откуда у него ключ? Ты дала ключ незнакомому мужчине?

– Никому я ключ не давала! – закричала Илона. – Я не знаю, как он открыл дверь, наверное, я утром забыла запереть.

– Может, это друг Владика? Или… нет! Знаю! Владик передумал, вернулся и застал грабителя! Они стали драться, и Владик нечаянно его убил. А потом испугался и удрал. Надо было вызвать полицию.

Доротея закатила глаза, а Илона стала мысленно считать до десяти.

– Полиция была, – досчитав, сказала Илона. – Приезжал майор Мельник…

– Молодой? – заинтересовалась Доротея.

– Не очень. Может, сорок или больше. С меня сняли отпечатки пальцев. Без кольца, между прочим. В смысле, майор был без кольца.

Мона ахнула и закрыла рот рукой.

– Ты что, подозреваемая? – удивилась Доротея.

– Конечно, подозреваемая! – уверенно заявила Мона. – Труп в доме! Что тут можно подумать? Что бы ты подумала на их месте? Поверила, что он пришел сам?

– На льве должны быть отпечатки пальцев, – заметила Доротея.

– На нем отпечатки Илоны, а свои убийца стер. Сейчас никто не оставляет отпечатков, все грамотные.

Илона и Доротея переглянулись. Возражать Моне не хотелось, да и бесполезно. Девушки помолчали.

– Вряд ли подозреваемая, – рассудила Доротея. – Если бы заподозрили, сразу бы арестовали. Они все психологи и поняли, что Илона не убийца. И вообще хватит ныть! Я принесла коньяк и голодная как волк.

– Я не пью коньяк, – уточнила Мона. – И на ночь не кушаю.

– Значит, будешь сидеть и смотреть, – без всякого сочувствия отозвалась Доротея. – Илона, накрывай!

– Это еще не все, – сказала Илона, суетясь, расставляя тарелки и раскладывая вилки и ножи.

Доротея достала из буфета рюмки.

– Тебе ставить? – спросила у Моны.

– Ставь, – решилась Мона. – Я немного. Что значит, не все?

– У нас в музее ЧП, кто-то забрался в запасники и перевернул ящик с краеведческими материалами. Шефа чуть инфаркт не хватил!

– Моего тоже чуть не хватил, – вспомнила Доротея. – А ведь молодой еще. Сравнительно.

– Кража? А как они попали в запасники? Там же везде сигнализация?

– Как раз там нет, там всякая ерунда. И замок барахлит. Туда почти никто не ходит.

– К вам в архив тоже забрались? – Мона обернулась к Доротее.

– К нам? – удивилась Доротея. – Никто к нам не забирался, с чего ты взяла?

– Ты же сама сказала, что у шефа инфаркт!

– У Моти по другой причине.

– Живой хоть?

– Пока живой.

– Давайте за успех! – предложила Доротея. – И чтобы все закончилось хорошо!

– Что закончилось? – спросила Мона.

– Неудачи закончились. Поехали, девочки!

– Чокаться будем? – Мона взяла рюмку с коньяком.

Илона и Доротея снова переглянулись.

– Ну, ты совсем! Конечно, будем.

Они чокнулись и выпили. Мона сморщилась и закашлялась.

– Молодой или старый? – решила вернуться к обсуждению страшного Доротея. – Жертва, в смысле.

– Молодой вроде, фамилия Рудин. Николай Рудин. Майор Мельник спрашивал про него, а я ни сном ни духом.

– А контур нарисовали? – вновь влезла Мона.

– Какой еще контур?

– Мелом. Так всегда делают, если труп, я видела в кино. Рисуют мелом и опечатывают дверь.

– Ничего они не рисовали и не опечатывали.

– Почему?

– Господи, да откуда я знаю! – закричала Илона. – Я все равно туда не захожу, тем более автопортрет пропал…

– Какой автопортрет?

– Прабабушкин. Помните, висел над пианино?

– Что значит пропал?

– А то и значит! Пропал! Одна рама осталась. Я только ночью заметила, когда они уехали…

– Ты пошла туда ночью?! – Мона была потрясена. – Одна? Туда, где лежал убитый?

– Его же уже увезли, – заметила Илона. – Я вдруг вспомнила… Знаете, меня прямо в жар бросило: а где автопортрет? Встала и пошла. Ужас! Полчаса стояла под дверью, боялась войти.

– Я бы ни за что не вошла! – ужаснулась Мона. – Мало ли…

– А я бы вошла! – сказала Доротея. – Его же увезли, все обыскали. Илон, они обыскали дом?

– Понятия не имею, я сидела на кухне. Наверное, обыскали.

– Но ты не уверена? То есть второй мог находиться где-то в доме или на чердаке? – спросила Доротея. – Когда ты вернулась домой, он мог еще быть в доме.

Девушки переглянулись, потом как по команде посмотрели на темное окно, потом Мона перевела взгляд на потолок.

– Да ладно, никого там нет. – Илона не выглядела уверенной. – Будет он там сидеть, как же! У меня есть ликер, будете?

– Буду! – сказала Мона. – Терпеть не могу коньяк.

Илона вышла. Мона прошептала, косясь на дверь:

– А если это Илона? В смысле увидела грабителя и бросилась! А потом от потрясения забыла.

– Что ты несешь? – возмутилась Доротея. – Илона мухи не обидит!

– В состоянии транса от грозы! Помнишь, какая была гроза? А Владик увидел и ушел из дома, чтобы не давать показания.

– Его убили днем, когда Илона была на работе!

– Не факт! Может, ночью. Иногда трудно определить. Ты же не читаешь детективы, а я читаю. Экспертиза часто ошибается.

– Это же выдумки – твои детективы!

– Не факт, – повторила Мона. – Откуда, по-твоему, они берутся?

Доротея не успела ответить – вернулась Илона с бутылкой ликера. Девушки переглянулись. Мона продолжила:

– Если убийца прятался на чердаке, он мог тебя тоже убить. Убил этого и спрятался на чердаке. Ты уверена, что он ушел? Иногда люди в стенах и на чердаке живут годами, а хозяева даже не подозревают. Я лично видела в кино. Ужас! Один такой выходил ночью, пил кофе на кухне, обыскивал карманы, шарил в компьютере, утаскивал к себе вещи, там у него была целая комната за стеной, а потом стал хозяев пугать… А потом вообще убивать. Садюга!

Доротея закатила глаза.

– Вряд ли. – Илона немного замялась, взглянув на Доротею. – Слышимость, конечно, страшная, полно шорохов и скрипов. Бабушка Аня говорила – это феи ходят.

– Где ходят? – не поняла Доротея.

– На чердаке. Я маленькая была, бабушка рассказывала мне сказки на ночь и говорила: слышишь, там ходят феи, охраняют нас, спи крепко и ничего не бойся.

– И ты их видела? – изумилась Мона.

Доротея фыркнула, постаравшись замаскировать фырканье кашлем.

– Нет, Мона, я их не видела. Думаю, бабушка шутила, потому что фей не бывает, – терпеливо объяснила Илона. – Хочешь, пойдем посмотрим, чтобы наверняка. Там негде прятаться, все забито старым барахлом. Возьмем фонарик и пойдем.

Доротея снова фыркнула.

– Напрасно смеетесь, – обиделась Мона. – Я читала, что за привидения и всякие сказочные персонажи принимают жителей параллельного мира. В смысле, нельзя выдумать то, чего нет. Значит, они где-то есть и просачиваются к нам. Все знают.

– Ты серьезно? Ты веришь в эти сказки?

– В сказках предсказания, которые сбываются. Например «Аленький цветочек», там ведьма видела в воде всякие события за тысячи километров. Тот же Интернет!

– Разве это в «Аленьком цветочке»? – удивилась Доротея.

– Какая разница! Главное, видела. И в других сказках тоже. А возьми ковер-самолет…

– …и ступу с Бабой-ягой! – подхватила Илона. – А на самом деле – это космический корабль.

– А в раскопках находят артефакты, назначение которых не могут объяснить. И непонятно, как они туда попали.

– Ага, вроде гвоздя в породе, которой пять миллионов лет. Тоже из параллельного мира?

– Конечно! Всякие колдуны, волхвы, шаманы, амулеты… Это что, просто так, по-вашему?

– Каким боком к шаманам гвоздь? – спросила Илона.

Доротея пихнула ее под столом коленом – не провоцируй, мол.

– Гвоздь просто пример, а у шаманов были магические артефакты, перстни, медальоны, чаши и вообще предметы непонятного назначения, которые до сих пор действуют, только надо суметь заставить их работать.

– Лучше не надо, – сказала Доротея. – А то вырвется вдруг какая-нибудь антиматерия и свернет пространство.

– Потому-то их и прячут, а нам продемонстрируют какой-нибудь завалящий гвоздь – намекают, что не все так просто, но самого главного не показывают. Эти, из параллельного мира, продвинутые, подкидывают информацию, чтобы подготовить нас заранее, а то от этих технологий крыша совсем съезжает.

Илона и Доротея снова переглянулись.

– Илон, а что с прабабушкиным автопортретом? – с маху переменила тему Доротея. – Ты ее застала?

– Прабабушку Елену? Нет, она давно умерла. Красивый автопортрет… Вы же помните! Над пианино висел, в черной раме.

– То есть тот, которого убили, пришел за картиной? – уточнила Мона. – Помню, обычная картина, ничего особенного. Зачем ему автопортрет чужой прабабушки? Он что, такой ценный?

– Вряд ли. Ума не приложу, кому он нужен. Почти сто лет висел на стене и вдруг пропал.

– Но если его взял не тот, которого убили, значит, тот, который убил, – сказала Мона. – Убийца зачем-то унес портрет…

Наступила тишина – догадки и предположения закончились.

– Илон, а ты не думаешь, что перевернутый краеведческий ящик и убитый как-то связаны? – не унималась Мона. – И портрет?

– Как они могут быть связаны? Тем более никто не знает, когда перевернули ящик, туда вечность никто не заглядывал.

– Получается, кто-то спустился в подвал, чтобы перевернуть ящик, так? – снова Доротея. – А потом пришел к Илоне, убил этого человека и украл картину прабабушки… А смысл?

– Ты хочешь сказать, что все это не имеет смысла? – уточнила Мона. – Действовал псих?

Доротея пожала плечами.

– Смысл на самом деле есть всегда, – сказала Мона. – И смысл, и мотив. Смысл и мотив есть всегда, даже у психов, только мы не знаем, какие. А твоя прабабушка… Что ты про нее вообще знаешь? А прадедушка?

– Почти ничего, – пожала плечами Илона. – Прадедушки не было. То есть был, конечно, но бабушка Аня никогда о нем не рассказывала. Она говорила, у нас в роду все женщины одинокие и рождаются одни девочки.

– А почему ушел Владик? – неожиданно вспомнила Мона. – Вы что, поссорились?

– Мы не ссорились, просто взял и ушел. Когда была гроза… Яму видели?

– Видели. Ужас! А почему он все-таки ушел? – Мона намеревалась докопаться до истины.

– Какая разница! – Доротея поспешила на помощь Илоне. – Не сошлись характерами, дело житейское.

– Ты отдала ему полгода жизни… – Моне хотелось поговорить. – Он не работал, жил на всем готовом, копейки в дом не принес, а сам даже ступеньку починить не мог. Не понимаю я этих мужчин!

Ни Илона, ни Доротея ей не ответили, потому что ответа и у них не было. А что тут скажешь? Вернее, сказать-то можно много, а смысл? Да и тысячу раз уже все переговорено.

– Давайте за нас, – предложила Илона. – Главное, не вешать нос, согласны?

– Согласны, хотя тебе не позавидуешь, – Доротея подняла рюмку.

– И главное, ничего не понятно, – добавила Мона, покачав головой.

Девушки выпили.

– Не забывай закрывать на ночь дверь, – снова Мона. – А то мало ли…

Девушки снова посмотрели на темное окно. А с той стороны на них смотрел человек с очень белым лицом… Илона вскрикнула, Доротея резко втянула воздух, Мона взмахнула рукой и опрокинула рюмку.

Человек за окном исчез, и почти тотчас раздался звонок в дверь…

Глава 13

…Из дневника

Пустыня в тусклом, жарком свете.

За нею – розовая мгла.

Там минареты и мечети,

Их росписные купола.

Иван Бунин. «Пустыня в тусклом, жарком свете…»

…Восход солнца. Красный раскаленный край над барханом на горизонте. Розовое небо. Там, далеко, уже утро. А здесь межвременье. Над головой зеленоватый свет. На западе ночь и звезды. Ночь растворяется и тает, звезды блекнут и исчезают.

Переход ото дня к ночи мгновенен, сумерек почти нет, ни утренних, ни вечерних. Только что был день, и уже ночь. Черная и непрозрачная до такой степени, что теряется чувство реальности и накатывает такое страшное одиночество… космическое! Холод до озноба. Вой и тявканье лисиц… Я видела их, они были маленькие, голодные и злые. И скорпионы… Я помню, как закричала, заметив одного на кошме, случайно, еще миг, и я бы улеглась… Мерзость, мерзость!

Конец мира. Не веришь, что завтра новый день. Алмазные россыпи звезд, протяни руку и хватай. Чужие звезды до самого горизонта. Андрей показывал и называл некоторые… Альфа Центавра. Центавр… это кентавр? Мириады… Мириады мириад, и наша планета всего-навсего одна из них. Затерянная маленькая планетка по имени Земля… А как на греческом? Или на латыни? По имени какого-нибудь бога? Богини Земли – Гея и Телуза, а планета? Андрей сказал: Терра матер. Просто мать Земля…

Здесь, как нигде, понимаешь, насколько Вселенная бесконечна, а человек одинок. Я видела черные тени… Призраки? Андрей говорит, духи пустыни… Шутит или правда верит? С ним никогда не знаешь…

…Я стала слышать родник. Вдруг. Внезапно. Студентами мы выезжали на этюды в Сиднев, сельцо на берегу Снови. Пышная зелень, бескрайние луга, родник в деревянном ложе. Ледяная вода… Я словно вижу резвую струю, опускаю руки, набираю, пью из пригоршни, умываюсь… Немолчный плеск, журчание, заросли цветущей бузины – горько-сладкий запах цветков, земля усыпана лепестками, как снегом… На губах ледяная вода, в ушах журчание, перед глазами струя, бегущая вдоль позеленевшего деревянного желоба, из-под горы, тыщи лет уже, ни на миг не останавливаясь… Журчание, плеск, ледяной вкус… журчание, плеск… Я чувствую жжение в глазах…

…Свист ветра, мелкий песок. Великий шелковый путь, отдых в пути – оазис Маргуш. Громадные вьюки с китайской фарфоровой посудой: вазами, чашами, бокалами, блюдами. Это из Китая. В Западной Европе за китайский фарфор платят большие деньги. Считается, что фарфоровый бокал может уберечь своего владельца от яда. Везут драгоценные камни, бумагу, порох, изделия из китайского лака. Однажды привезли чай…

…Из Средней Азии в Китай гонят табуны лошадей, оружие, хлопчатобумажные ткани, драгоценные металлы. Отсюда завезли в Китай виноград, фасоль, гранат…

…С караванами на Запад и на Восток по Великому шелковому пути идут торговые люди, искатели приключений и легкой наживы, путешественники и ученые, ремесленники и земледельцы в поисках лучшей доли…

Города строились у воды. Река Мургаб, оазис Маргуш… Была вода, был город. Великий шелковый путь, караван-сарай, отдых в пути. Вода, город, торговля; горшечники, кузнецы, кожевники; торговые ряды, крики торговцев, звон монет; чад печей, запах лепешек и жареного мяса; рев верблюдов, мулы, лошади; танцовщицы и музыка для услаждения гостей – купцов, погонщиков, охраны.

Где вода, там жизнь! Однажды вода ушла за одну ночь. Злая сила – джинн или сам дьявол – увела воду внутрь земли. Жители города ждали, что вода вернется, боясь поверить в случившееся. Ил оставался влажным еще несколько дней. Люди стояли на берегу, с надеждой всматриваясь в трескающуюся на глазах почву, а потом начался исход. Бегство. Паника. Поспешные сборы, крики, стон и плач людей, рев животных…

Город опустел. Пустые стены, пустые дома. Свист ветра. Брошенные в спешке мешки, утварь, бронза, одеяла… Конец. Вода ушла, и умер славный город Маргуш. Стал зарастать блеклой травой и чахлыми цветочками весной, превратился в прибежище лисиц, волков и скорпионов; стал медленно и неумолимо погружаться в песок… И так столетие за столетием.

Побежали трещины по саманным стенам, пошатнулись они и рассыпались во прах; летело время, сглаживая и уничтожая следы, на тысячелетия укрыв в песке творение рук человеческих – славный город Маргуш. Как и не было никогда.

А может, это были кочевники… Набежали, ограбили и сожгли. Кто теперь скажет? Даже места не осталось, одна лишь строчка не то на глиняной табличке, не то еще где-то.

Sic transit…

Наша маленькая группа искателей приключений… Страстный фанатичный лидер Андрей Княжицкий…

Андрей… Андрей поразительно много знал и поразительно многим интересовался. История… конечно! Философия, теология, математика, химия… Он часто говорил, что если бы имел счастье появиться на свет в Средневековье, то стал бы астрономом, алхимиком и лекарем. Он любил играть с цифрами, его увлекала нумерология. Вот чего я не понимала: зачем? Он терпеливо объяснял, а меня не покидало чувство, что он шутит. Не дано, говорил он, с улыбкой глядя на меня. Ты слишком прямолинейна. Мистика – не твое. В числах мистики больше, чем ты можешь себе представить. Слушай.

Один – священное число Творца. Семя творца, в котором весь мир. Он загибал мизинец. Два – гармония и равновесие души и тела. Безымянный палец. Три – самое священное из всех чисел, символ Божественного триединства и спасения. Средний палец. Четыре – все измерения человеческого существования: длина, ширина, высота и время, а еще четыре стихии, четыре стороны света и четыре Евангелия. Указательный. Пять – знак дьявола. Пентаграмма, или пятиугольник – знак Князя Тьмы и его пяти сфер. Большой палец. Шесть – символ всех творений Создателя, дни Созидания, гармония стихий и человеческая душа. Мизинец правой руки. Священное число семь. Семь даров Духа и семь небес. Восемь! Нарисуй его в воздухе. Бесконечно долго, не отрывая руки… Девять – высшее из всех чисел, делимое только на три, самое священное из всех, неуязвимое ни для чего, кроме как для Божественного Триединства. Да будет тебе известно, что все архитекторы, строившие самые большие соборы, экспериментировали в своих расчетах с девяткой. Умножь девять на любое число, и ты получишь число, при сложении снова дающее девять.

Как это, спрашивала я. Знаю я этот фокус, фыркал Святик. Володя молчал и смотрел на меня. Докажи, говорила я. Смотри, говорил Святик. Девять на пять – сорок пять, согласна? Я кивала. А теперь прибавь четыре к пяти и получишь… что? Девять! То-то. Случайность, настаивала я. Он пожимал плечами: женщина, что с нее возьмешь! Сейчас проверю, подожди, говорила я. Шесть на девять… пятьдесят четыре. Пять и четыре… девять. Не может быть, не соглашалась я. Это подстроено. Фокус! Володя! Нас двое против тех двоих. Ты понимаешь, в чем тут дело? Он пожимал плечами. Он был далек от мира науки, книг и математики, и речь его была речью простолюдина. Он был прост и надежен, единственный из нашей компании, кто умел разжечь костер и выбрать место для лагеря. Единственный, кто воевал. Иногда я смотрела на его насупленное лицо и сноровистые руки и думала: скольких он убил? Из винта… как он однажды выразился. Или голыми руками. Он был не наш. Он был из непонятного и пугающего мира народа. И у него было оружие – наган. У Андрея тоже было оружие – маленький и блестящий, похожий на игрушечный, револьвер, и он даже тренировался в стрельбе, но выглядело это несерьезно, по-детски…

Даже аферист и жулик Святик был в большей мере наш, чем Володя. Святик терся около нас, примазывался, играл своего. Володя же бы сам по себе. Он молчал, держался особняком, и было в нем удивительное достоинство… Я разглядывала его украдкой, с любопытством, и думала, что и на плаху он взошел бы так же деловито и спокойно, как разжигает костер… Я знала, почему он пошел с нами. Из-за меня. Он любил меня, но ни словом, ни жестом не давал понять этого. Только смотрел и ничего более. Святик однажды перехватил его взгляд и позволил себе шутку… Володя глянул – смех застыл на губах Святика, и он замолчал. Шуток Володя тоже не понимал…

Как я относилась к нему? Не знаю. Должно быть, так, как относятся к большому хищному зверю, лежащему у ног, – с опаской, стараясь не делать неосторожных движений. Андрей ничего не замечал, он был занят походом и нетерпеливым ожиданием открытий. Он тоже любил меня, мы были вместе два года и привыкли жить вместе; но ничего неожиданного мы друг для дружки более не представляли…

Глава 14

Новое знакомство

Человек за окном исчез, и почти тотчас раздался звонок в дверь. Девушки переглянулись, потом взглянули на часы над холодильником. Часы показывали одиннадцать с четвертью.

– Не открывай, – прошептала Мона. – Пусть думает, что никого нет дома.

– Думай, что говоришь! – фыркнула Доротея. – Он же видел нас в окно. Илон, звони своему майору! Быстро!

Звонок повторился. Мона снова вскрикнула. Девушки растерянно смотрели друг на дружку. Никто не двинулся с места.

– Илон, звони!

Илона поднялась. Постояла, набираясь решимости, и пошла в комнату.

– Пошли вместе! – Мона тоже поднялась.

За ней, сомневаясь, поднялась Доротея, прихватив со стола нож. На цыпочках, шикая друг на дружку, они сгрудились в тесной прихожей, прислушиваясь к звукам извне. Человек с той стороны постучал в дверь. Мона охнула и тут же закрыла рот рукой. Илона протянула руку и…

– Не открывай! – вскрикнула Мона. – Это убийца!

Илона щелкнула замком и толкнула дверь. На пороге стояла молодая женщина в длинном черном платье и черной шали на голове, в лодочках на низком каблуке. Ненакрашенная, без украшений и, похоже, заплаканная. Изумленные девушки рассматривали незнакомку.

– Извините, что так поздно, – сказала та мягким нежным голосом. – Я ищу Илону Романенко.

– Это я, – сказала Илона.

– Вы Илона Романенко? Вы… вы… о господи! – Незнакомка закрыла лицо руками.

– В чем дело? – строго спросила Доротея, выступая из-за плеча Илоны и пытаясь спрятать нож за спиной. – Кто вы такая и что вам нужно?

– Что вам нужно? Кто вы такая? – поддержала Доротею Мона.

– Здесь убили моего друга! – Незнакомка отняла руки от лица. – Здесь, у вас, в этом самом доме! И я пришла… – Она всхлипнула. – Я пришла посмотреть на место, где он умер… Его убили в вашем доме! Вы должны знать, что случилось… В полиции мне ничего не говорят, какой-то заговор, честное слово!

– Это был ваш друг? – Мона высунулась вперед. – А как вы узнали про Илону?

– Майор Мельник сказал, он ведет дело. Мы можем поговорить?

– Заходите, – Илона посторонилась. – Только я ничего не знаю. Мы ужинаем, не против, если поговорим на кухне?

– Я хочу увидеть, где… Можно?

– Пойдемте! – Илона пошла в гостиную. Незнакомка и девушки потянулись следом.

Илона включила люстру и сказала:

– Вот здесь, около серванта.

– Можно, я присяду… – пробормотала незнакомка, опускаясь на диван. – Мне что-то…

– Воды! – закричала Мона. – Илона, принеси воды!

– Не нужно, я в порядке. Понимаете, это все так неожиданно… Я никогда раньше не бывала в вашем городе, а у Коли тут друг, так он говорил…

– Как вас зовут? – спросила Доротея.

– Людмила Жако. Мы приехали, чтобы встретиться с Колиным другом… Так он сказал. Выходит, обманул. Вы были близки?

– Близки? – изумилась Илона. – С кем?

– С Колей. Он ведь приехал к вам, правда? Я чувствовала, понимаете? Он стал другим, не хотел, чтобы я с ним ехала. И теперь я понимаю, почему… – Она опустила голову и замолчала.

– Я не знаю никакого Колю! – вскричала Илона. – Понятия не имею! Я пришла домой после работы, а он тут лежит! Вот тут! На этом самом месте! – Она потыкала пальцем. – Я глазам своим не поверила! Бросилась вон из дома и стала звонить майору Мельнику.

– Он ваш знакомый? – удивилась Людмила Жако, глядя на Илону заплаканными глазами.

– Нет, просто у нас в музее накануне случилось ЧП, и как раз он все выяснял. Ну, он приехал… сначала не поверил, не мог понять, о чем я, а потом приехал. Их целая группа приехала.

– Вы хотите сказать, что не знали Колю?

– Именно это я и хочу сказать!

– Тогда как он сюда попал? – Людмила Жако недоверчиво всматривалась в лицо Илоны.

– Понятия не имею! Майор тоже не мог поверить, что я его не знала.

– Но согласитесь, это странно. Коля пришел в чужой дом, и его здесь убили… Вы живете одна?

– Одна. Меня не было дома.

– А ключ у него откуда? Как он попал в дом?

– Может, я забыла запереть дверь. Ночью была страшная гроза, я до утра не могла уснуть, утром напилась кофе, просто с ног падала и ушла на работу. А вечером вернулась, а он там… лежит.

– Почему именно здесь? У вас?

– Господи, да не знаю я! – закричала Илона, в который раз чувствуя себя как на допросе: сначала майор Мельник, потом подруги, теперь еще и эта… – Понятия не имею!

– Поклянитесь! – потребовала Людмила Жако. – Поклянитесь, что между вами ничего не было! Мы должны были пожениться, Коля так меня любил, дарил цветы… Вот кулончик золотой, тоже он, – Людмила достала из выреза черного платья кулон с красным камнем. – Вот! И кольцо еще. И вдруг ни с того ни с сего говорит: надо смотаться в одно место по работе, тут недалеко, на пару дней всего. С другом увидеться. Я говорю: я тебя одного не отпущу, едем вместе. Он, конечно, попытался отговорить, но я как чувствовала… Вы не поверите, я всегда чувствую, понимаете? Даже страшно иногда…

– Клянусь! – Илона прижала руки к груди. – Честное слово, я его никогда в жизни не видела! И картина еще пропала.

– Какая картина?

– Автопортрет прабабушки. Это вообще дичь какая-то… Вот там висела, над пианино, – Илона показала рукой, где висела картина.

– Вы хотите сказать, кто-то убил Колю в вашем доме и украл картину? А вы ни сном ни духом?

Илона стояла перед гостьей, как провинившаяся ученица перед директором школы. Доротея решила вмешаться.

– Послушайте, – начала она, – Илона такая же потерпевшая, как и вы, ей не верят…

– У нее даже взяли отпечатки пальцев, – встряла Мона. – Они считают Илону подозреваемой, а Илоне приходится доказывать, что она ничего не знает.

– Что ты несешь! – возмутилась Доротея. – Никто ее не подозревает, просто такой порядок.

– Но согласитесь, все-таки странно… – Гостья сбавила тон. – Вы не представляете себе, что я сейчас переживаю! Мне даже уехать не разрешают. А когда я увидела Колю в морге… – Она приложила платочек к глазам.

– Давайте сядем за стол и нормально поговорим, – рассудительно сказала Доротея. – На кухне, подальше отсюда.

– У нас есть коньяк, – решив пойти с незваной гостьей на мировую, предложила Мона. – Можем выпить за вашего жениха… За упокой.

Девушки потянулись из гостиной в кухню. Доротея достала из буфета еще одну рюмку и разлила коньяк.

– Вам не страшно одной? – спросила Людмила Жако, поднимая рюмку. – Тупиковая улица, темно… Мало ли.

– Ага, я тоже так считаю, – встрепенулась Мона, – а вдруг он вернется? В смысле убийца. Я приглашала Илону, и Доротея… Кстати, я Мона, это Доротея. Но Илона отказалась.

– Я бы здесь не смогла, – ужаснулась Людмила. – А вдруг он действительно вернется?

– Сегодня ты здесь не останешься, – решила Доротея. – Переночуешь у меня.

– Не знаю… – Илона чувствовала себя такой уставшей. – Я уже ничего не боюсь.

– Ну, за упокой раба божьего Николая! Пусть земля ему пухом. Давайте, девочки! Не чокаемся.

– А что за картину украли? – выпив, сочла нужным поинтересоваться Людмила.

– Автопортрет прабабушки.

– Ценный? Кто была ваша прабабушка?

– Девочки, закусывайте! – призвала Доротея. – Давайте на «ты», а то выкаем… как чужие!

– Не очень ценный, – сказала Илона. – Прабабушка Елена была художницей. Книжки иллюстрировала в основном. Ума не приложу, кому он мог понадобиться.

– Может, они перепутали? – предположила Людмила. – Думали, что ценный.

– Вряд ли, обычный портрет. Прабабушка сидит в кресле, акварель. Чуть не сто лет, выгорела от времени. Я даже не сразу заметила, что он исчез. Потом нашла за пианино раму. Портрет пропал, а рама осталась. Они вытащили ее из рамы… в смысле, наверное, убийца. А ваш жених… он кто?

– По антиквариату? – спросила Мона.

– Нет, что вы! Он следователь, работал в полиции.

– Следователь? – поразилась Мона. – Что же это получается? Он выследил убийцу, вошел за ним в дом, а тот заметил и убил! А потом забрал картину и…

– Зачем? – закричала Илона. – Картину зачем?

– Может, там была какая-то надпись, – предположила Людмила.

– Ага, где клад зарыт. Ничего там не было, только дата, тысяча девятьсот тридцать пятый, по-моему.

– Может, кресло ценное? Где оно сейчас?

– Кресло? Обычное кресло. Не трон же. Все бабушкины вещи и мебель на чердаке. Письма, наброски, книжки на французском, даже украшения и старинные кружева. Бабушка Аня собиралась разобрать, да все руки не доходили. А я… – Илона махнула рукой. – Выбросить все равно не смогу, жалко, а тратить время не хочется.

– Может, картина исчезла давно? – в очередной раз усомнилось в правдивости Илониной истории Мона. – А ты не заметила.

Илона пожала плечами:

– Может. А вы… ты откуда? – Она посмотрела на Людмилу.

– Из Зареченска. До сих пор не могу прийти в себя. Знала бы, ни за что бы не отпустила…

– А кто этот друг? Может, он что-то знает?

– Понятия не имею. Коля все время ждал звонка. Сказал, друга зовут Виктор. Если честно, я не поверила – он так страшно нервничал. Знаете, нам, женщинам, всюду чудится измена. Думаю, точно, баба! Коля был сам не свой. А потом вообще исчез. Я в полицию, меня ведут к майору Мельнику, и он меня как обухом по голове…

– А если позвонить этому другу? – снова блеснула смекалкой Мона. – В мобильнике должен быть номер.

– Колин мобильник исчез. Знаете, до сих пор не могу поверить… Все время думаю, это не со мной, я сейчас проснусь… все такое. Я не знаю, что мне теперь делать… Честное слово! И уехать не могу, не разрешают. Я ненавижу этот город! Скорей бы уже его поймали…

– А может, это Виктор? – не отставала Мона. – В смысле, убил? Заманил и убил.

– А я при чем? Почему ко мне заманил? – закричала Илона. – Почему именно ко мне? Я не знаю никакого Виктора! У меня в доме убили чужого человека, и все так смотрят, будто это я его убила. И отпечатки пальцев… – Она всхлипнула. – Слава богу, на работе еще не знают. Как теперь с этим жить?

– Успокойся, – Доротее было очень жалко подругу. – Слезами горю не поможешь. Давайте еще по рюмочке! Что случилось, то случилось. Жизнь все равно продолжается. Знаешь, Людмила…

– Можно Мила.

– Ага. Знаешь, мы дружим уже лет двадцать пять, если не больше, еще со школы. Илона работает в музее, я в архиве, Мона тренер. А вы… ты… Дай, угадаю! Менеджер в пятизвездочной гостинице.

– Я модель, снимаюсь в «Арс мода».

– Модель? – поразилась Мона. – Настоящая модель? А что такое «Арс мода»? Дом моделей? У вас в Зареченске?

– Это такой журнал, выходит в Чехии. У меня есть последний номер, я подарю. Знаете, между нами, я страшно боялась сюда идти, – призналась Людмила. – Чувствую, нужно, но не могу. Потом заставила себя…

– Ты правильно сделала, что пришла, – подтвердила Доротея. – Зачем же мучиться, всегда лучше выяснить.

– Теперь хоть что-то прояснилось, – поддакнула Доротее Мона. – Между твоим Колей и Илоной ничего не было. У нее был Владик, правда, он ушел. Уму непостижимо, они были такой хорошей парой… Чего им, спрашивается, надо, этим мужикам? Взял и ушел, причем не сказал ни слова. Вообще-то я давно говорила…

– Мона, Миле не интересно про Владика, – осадила Доротея. – Девочки, давайте еще по одной. Мона, будешь?

– Чуть-чуть, – подумав, неожиданно спохватилась Мона. – Я вообще-то не пью, у меня режим.

…Короче говоря, Мила оказалась славной девушкой, даром, что моделька. Скромная, приятная, без этих самых «я тут самая красивая и умная, а вы никто»! Ей было плохо, и девушкам хотелось ее поддержать. Илона даже забыла о своих проблемах. Они обсудили отношения мужчин и женщин, городские матримониальные возможности и даже коснулись международной политики, как же без политики. Через полтора часа примерно гостья засобиралась к себе в гостиницу.

– Илон, ты ночуешь у меня, – твердо сказала Доротея. – Я тебя здесь не оставлю. Мона, вызывай такси.

– Мне в «Братиславу». Забросите по дороге? – попросила Мила.

Глава 15

Доротея

Доротея присела на стул около койки, где лежал ее босс Мотя, Матвей Ильич, бледный, слабый и не похожий на себя.

– Ты как? Получше? – участливо поинтересовалась Доротея.

– Хорошо. У тебя приятные духи, сладкие.

– Мне тоже нравятся. Я принесла бульон и сок, будешь?

– Потом. Не хочется.

– Если хочешь поправиться, тебе нужны силы, – подбавила в голос строгости Доротея.

Матвей Ильич взял ее руку, поднес к губам.

– Тебе вредно волноваться, – заметила Доротея, отнимая руку. – Я налью бульону, чуть-чуть.

– Ты всегда меня волновала, – взялся за старое Матвей Ильич. – Ты красивая, Доротея. Ты необыкновенная. Даже имя твое необыкновенное.

– Мотя, мы это уже обсуждали, – с досадой сказала Доротея. – Не начинай.

Все в архиве знали, что Матвей Ильич давно и безнадежно влюблен в Доротею. Но кто такой Матвей Ильич против Доротеи? Чудовище и красавица, образно выражаясь. Мотя – толстый спокойный мирный человек, ему самое место в архиве, а Доротея… Доротея! Доротея – маха, баядерка, одалиска… Просто красотка, наконец. Все архивные дамы завидовали Доротее, представляя себе ее яркую, как комета, жизнь вне архива. Это на работе она серьезная и кругом положительная, а на самом деле… ух! Безнадежная любовь Моти к Доротее не вызывала интереса и воспринималась как, скажем, серый осенний денек, когда с утра уже ясно, что солнца не будет, а будет холодно и, возможно, дождь. То есть никак. Никому не интересно, что Мотя смотрит на Илону бараньими глазами. Неинтересно и несмешно. Потому что Мотя скучный положительный мужчина. Не столько даже мужчина, сколько личность. Мужчина – это рыбалка, секс или велосипед хотя бы. А Мотя собирает марки, читает научную фантастику на английском, воспитывает пару десятков кактусов. Раз специально принес из дому похвастаться: цветет раз в сто лет, и вот зацвел! Восторг неописуемый! А цветочек рябенький, желтый с коричневым, похож на жабу, пахнет тоже… странно… Мотя ходил именинником, народ шарахался – думали, где-то под полом сдохла мышь. Целая армия мышей. Но Мотя цветением любимца был счастлив. Одна барышня из рассказа несравненного Аркадия Бухова описала подружкам раут, где была накануне: было одиннадцать человек, говорит, пять дам, пятеро мужчин и Лыкатов. То же самое можно было сказать и о Моте. Мотя, как и бедный Лыкатов, толстый скучный тип. А тут Доротея вся из себя, в лиловом платье, в лиловых каблуках, в умопомрачительных духах; пройдет – шлейф тянется до вечера.

А еще у Моти есть особенность прикидываться недотепой: иногда как скажет, что хоть стой, хоть падай. А он не прикидывается, просто любит сарказмы, которые такие тонкие, что народ их не понимает и считает, что Мотя от сидячей жизни… того-с, слегка ку-ку, сбрендил, другими словами.

– Ешь! – приказала Доротея. – Дай я тебя приподниму.

Она наклонилась над Мотей, оправляя подушку; он зажмурился и глубоко вдохнул аромат ее духов.

– Отчет принесла? – спросил, чтобы скрыть смущение.

– Принесла. Всю ночь сидела.

– Опоздала на неделю, – заметил Мотя.

– У меня подруга ночевала, не до отчета, как понимаешь.

– Илона или Мона?

Мотя был в курсе личной жизни подчиненных. Как-то так получалось, что с ним делились и просили совета или помощи. Мотя умел слушать, и ему действительно было интересно.

– Илона. У нее в доме убили человека.

– Убили человека? Она убила? Илона? Вот и ходи после этого в гости. Теперь никуда ни ногой, даже не приглашай.

– Мотя, ну ты прямо как… не знаю! Нет, конечно. Кто-то убил. Убийца.

– Это еще хуже. В собственном доме имеет право убивать только хозяин. Кого убили?

– В том-то и дело, что никто не знает. Совершенно чужой человек. Илона пришла с работы, а он лежит мертвый около серванта.

– И она тут же позвонила тебе, чтобы спросить, что делать.

– При чем тут я? Она позвонила в полицию.

– Может, она скрывает знакомство с жертвой?

– Зачем?

– Чтобы скрыть мотив. Не знаю, не знакомы, вижу в первый раз. Не я. Никакой связи. Кроме места преступления.

– Илона не способна на убийство. Ей просто не везет с мужчинами, ты же знаешь.

Мотя фыркнул и закашлялся.

– А тебе?

– Вот отчет. – Доротея положила на тумбочку папку. – Кому он нужен, твой отчет!

– Должен быть порядок, статистика и учет. Лично мне интересно, какие материалы больше спрашивают.

– Разумеется, самое интересное в жизни, какие материалы. – В голосе Доротеи прозвучали саркастические нотки. – Ты будешь есть? Бульон почти остыл. Там еще куриная котлета.

– Куриная котлета? Сто лет не ел куриной котлеты, когда-то мама готовила.

– Ты должен правильно питаться…

– И сесть на диету. Знаю. Зачем? Все равно меня никто не любит.

– Для себя. – Доротея хотелось добавить, что ее тоже никто не любит, но она не сдается – вот новое платье прикупила и новые духи! – В первую очередь для себя, – повторила назидательно.

– А как твой чех? Замуж не зовет?

Удар ниже пояса. Ну, Мотя, погоди!

Был чех. Был. В марте текущего года. Журналист из Градца Кралове, такого себе небольшого городка в Чехии. Доротее городок не очень понравился, возможно, из-за разочарования в возлюбленном. Милош Седлак из газеты «Градец Кралове». Заскочил к ним в город на пару дней, собирал материал для туристического справочника, халтурка подвернулась. Приятный продвинутый языкатый парень. С манерами. Влюбился как мальчишка! Встретились на выставке икон в коллегиуме. Он все глаза обломал о Доротею, потом подошел, сказал что-то умное. Интеллигентная внешность, приятное лицо, милый акцент, красивые руки… Доротея всегда обращает внимание на руки. Шикарный кожаный кофр через плечо скрипит и благоухает. Пригласил на кофе. Потом поужинали в ресторане, распили бутылку «Асти». Потом он долго рассказывал о поездках, репортажах, людях и «горячих точках». Потом пошли к нему в номер. Потом долго целовались. Потом он взял с нее слово, что она приедет к нему в гости. А утром – самолет, и прости-прощай. Толком и не познакомились. Ну конечно, скайп каждый вечер, даже ночь, стоны о любви, призывы, мечты о будущем, стихи – свои и чужие. Доротея не ходила, а летала. В мае выпросила у Моти две недели. Мотя поворчал, но дал. Архив, конечно, был в курсе. Все замерли: на глазах происходило чудо!

Доротея вернулась через четыре дня. Сказала, что свадьбы не будет, так как жениха экстренно отправили в «горячую точку» за репортажем. Командировка страшно опасная, всякое может случиться… Одним словом, ясно, что ничего не ясно. Милош так и не вышел на связь, видимо, погиб в «горячей точке».

…На самом деле Милош встретил ее в аэропорту, сказал, что безумно рад, но надо было предупредить, а то к нему домой нельзя, там друг, ушел из семьи, теперь с другой женщиной, не выгонять же. Поэтому придется временно поселиться у еще одного друга, Во́дички, классного чувака, инженера, между прочим. Зовут Густав.

Инженер Густав Во́дичка оказался здоровенным немногословным амбалом. При виде Доротеи на лице его не отразилось ровным счетом ничего.

Пристроив Доротею, Милош наскоро попрощался и убежал.

– Позвоню завтра, Дорка! – сказал. – Люблю!

– Просим на вечери, – сказал Густав и пошел на кухню.

Доротея оставила чемодан в прихожей и отправилась следом.

Ужин прошел в молчании. Густав мрачно жевал и пил водку. Потом Доротея стала мыть посуду. Густав положил одеяло и подушки на диване в гостиной, добавил, что ему завтра рано вставать, и ушел в свою комнату.

Доротея долго лежала без сна, представляя, как теперь мучается Милош. А все она, как дура, со своими сюрпризами! Идея взять и нагрянуть без предупреждения уже казалась просто идиотской. В итоге поставила всех в неловкое положение.

Густав ушел из дома в шесть утра, и Доротея осталась одна. Ждала звонка и не находила себе места. Милош позвонил около полудня и сообщил: должен немедленно вылететь в «горячую точку», а там могут быть перебои со связью. Сказал, что любит, спасибо за все, никогда не забудет. Доротея испугалась, вдруг его там убьют.

Потом сходила в гастроном и купила продукты. Приготовила обед. Мобильный телефон лежал перед ней на столе – она ждала нового звонка Милоша. Беспокоилась, как он там, в «горячей точке». Даже включила новости – на всякий случай. Прислушивалась к чужому языку и ничего не понимала.

Густав пришел поздно, голодный и нетрезвый. Сказал, что устал как пес. Снова жадно и много ел, но, к счастью, при этом пользовался ножом и вилкой. Европа, подумала Доротея.

Утром оставил на столе деньги, кивнул и молча ушел. Доротея пошла за продуктами.

Вечером пришел пьяный Густав, принес вино. Налил Доротее и себе, сказал мрачно: «На здрави». Доротее стало страшно, и она спросила, замирая от страха: «Что-нибудь с Милошем?»

Тогда Густав открыл рот и заговорил. Доротея не все поняла, но смысл ухватила, тем более некоторые слова были похожи на русские. Милош – бабник и ко́зэл, сказал Густав. Мо́рон. У него жена и двое детей. Клук а холка. Видя, что она не понимает, ткнул пальцем в нее: «Холка!», потом в себя: «Клук!» «Девочка», догадалась Доротея. А «клук», видимо, «мальчик». Жена уехала к маме, мама сломала ногу. Милош сидит с детьми. Розумиш? Он уставился на нее пьяными глазами. «Розумиш?» – повторил.

Доротея поняла и засобиралась домой. Утром Густав отвез ее в аэропорт, помог поменять билет, и она улетела домой. Милош так и не позвонил больше…

История их любви была короткой и стремительной, как небесное тело, нечаянно залетевшее в нашу атмосферу и тут же сгоревшее. А вы про чудеса… Какие чудеса в наш прагматичный век!

Подробностей этой истории не знал никто, даже Илона. Само собой, Мона тоже ничего не знала и мучила Доротею дурацкими вопросами насчет свадьбы. Доротея сочиняла всякие подробности, рассказывала про город, даже про соседей Милоша, а также про его друга, одноклассника Густава Во́дичку, холостяка, между прочим. Мона трепетала и была не против немедленно лететь знакомиться с Во́дичкой. Разве прагматичные европейские женщины умеют любить? Любить искренне, всем сердцем, бескорыстно? Нет, нет и нет! Понимающих тонких нежных женщин в Европе не осталось, так как их давно повывелось! Повывелось их! Мона оседлала любимого конька и без устали развивала набившую оскомину тему. Ох, Мона! Мона это… Мона. Последний романтик и понимающая женщина…

Мотя пытался докопаться до истины, но его интересовали не столько подробности, сколько то, уедет Доротея или останется. Доротея сказала, что пока останется…

…Доротея налила в чашку бульон, взяла ложку.

– Я сам! – сказал Мотя. – Еще не умер. – Он хотел добавить «и не погиб в горячей точке», но удержался.

Он пил бульон как компот, без ложки. Сидел, опираясь на тощие больничные подушки, громко глотал, смотрел на Доротею. Доротея заметила, что рукав его пижамы разорван на локте.

– Котлету? – спросила.

– Потом. Бульон, между прочим, недосоленный.

– Тебе соль вредно, повышается давление. Что еще принести?

– Картошку фри. Принесешь? Только не говори, что вредно.

– Принесу, ладно, – согласилась Доротея. – Один раз можно. К тебе наши девушки собираются. Может, сегодня.

– Тогда схожу умоюсь, – сказал Мотя и закряхтел, поднимаясь.

– Ты куда? Лежи! Они придут вечером.

– Тебя проводить. Иди, работай, Доротея. Ты теперь начальник, старайся.

Доротея фыркнула: приколист!

Мотя проводил ее до выхода из отделения. Притянул к себе, чуть коснулся губами лба, тут же оттолкнул, и она поспешила вниз по лестнице и с облегчением выскочила в больничный двор. Подумала: бедный Мотя…

Глава 16

Заседание клуба толстых и красивых любителей пива

– Поймал майора? – с ходу начал Монах, подходя к столику, где уже томился в ожидании прибежавший раньше срока Добродеев.

Дело происходило, разумеется, в баре «Тутси». А где ж еще? И добрый Митрич был на посту – завидев Монаха, уже поспешал с тележкой.

– Поймал! Нет у майора Мельника приема против старика Добродеева, – сказал журналист самодовольно. – Сначала ни в какую, занят, дела, дежурство, то, се, но старик Добродеев был тверд и сумел убедить.

– Что этот… Липунцов-Леденцов? Какие-то подвижки в деле профессора?

– Он не Липунцов, а Слепунцов. Мельник говорит, человек у них новый, только со студенческой скамьи, а дело простое, потому и поручили. Простое и бесперспективное, обычная кража, а смерть хозяйки досадный несчастный случай. Это не значит, конечно, что их не ищут – Слепунцов опросил соседей, прошелся по лавкам антиквариата, но сам понимаешь… Очередной «глухарь». В их картотеке профи по сейфам, «галерейщики» и «антиквары», домушники по налу и ювелирке. Но то люди серьезные, а тут не поймешь, что за зверь. Я сказал, ты тоже так думаешь, мол, Христофорыч считает, любители, да и не грабили, а обыскивали. – Добродеев сделал паузу.

– А он?

– А он спросил, с какого перепугу ты так думаешь?

– А я говорю, бумагами профессорскими интересовались, архивом.

– А он что?

– А он уставился на меня, как на привидение. Потом говорит, что Слепунцов не упоминал про архивы. И что же там было в этих архивах, спрашивает. А я ему: профессор Лещинский, говорю, сам не в курсе, что там было, а чего не было, сказал только, бумаги были сброшены с полок из вредности – мол, походя зацепили и сбросили, и никому они не нужны, старье, все уже давно использовано в книгах и статьях.

– А майор?

– Спросил, краеведческих материалов там не было?

– Краеведческих? – нахмурился Монах. – При чем тут краеведение? Профессор спец по древней истории.

– Ну! Говорю, понятия не имею. А что, спрашиваю. А он: ничего, просто интересуюсь, а сам так и сверлит взглядом. Взгляд у него – не дай бог, приснится. Представляешь, Христофорыч, я же физиономист, у меня колоссальный жизненный опыт, знакомы мы с ним добрый десяток годков, а что у него в черепушке варится – хрен поймешь, «человек в себе». Короче, по грабежу пока ничего нового. А что за неизвестный труп, спрашиваю, на Сиверской? Он так и вскинулся: откуда дровишки? У меня, говорю, свои источники. Так есть труп? Он разглядывал меня минут пять, соображал и прикидывал. Потом говорит: ну, есть. Кто таков, спрашиваю, личность установили? Местный? Он снова взглядом сверлит, потом так неохотно: «Установили. Приезжий». А как его? – веду дальше. Статуэткой, говорит. Мраморным львом. И снова замолчал, только смотрит. Взгляд, конечно… Я и так, и этак, с подходами, говорю, а что свидетели, кого подозревают, отправили ли запрос коллегам? Он ухмыльнулся – чисто тебе Мефистофель, посмотрел на часы и говорит ни с того ни с сего: как там Монах? Бегает? Бегает, говорю. Не отбыл в тайгу? Не, говорю, пропустил сезон, очень переживает, может, сбежимся? Покалякаем за жизнь… Можно в «Тутси». Пивко, «фирмовые Митрича», как смотришь? Он снова ухмыльнулся, кивнул. Позвоню, говорит. Чуток разгребусь, и сразу. А вы держитесь в рамках, бойцы, не лезьте. Куда, спрашиваю, не лезть? Он только бровью дернул, потом говорит, никуда, говорит, не лезьте. Береги Монаха, а то у него… как это у волхвов? Карма, вроде? А то у него карма в последнее время чего-то хромает… на одну ногу! И ухмыляется. Ну, мне пора, говорит, заболтался я тут с тобой, привет, до встречи. И был таков.

– И все?

– И все. Ты же его знаешь. Хоть труп подтвердил.

– Значит, информация правильная. Хромую ногу и карму я ему припомню. Значит, тупик. Это хорошо.

– Тупик?

– Тупик, Лео. Майор в тупике, потому и хромая нога, понимаешь?

– Не очень, – сказал Добродеев после паузы, приглядываясь к Монаху.

– Он дразнит нас этой ногой, меня лично. Стеб такой. Хочет, чтобы мы ввязались. Сказать прямо: так, мол, и так, помогите, люди добрые, а то мы сами ни хрена, не может, потому как честь мундира, так он обиняками. Мол, да кто вы такие, чудаки с хромой ногой, а ну сидеть на пятой точке и не рыпаться! Берегите себя, понимаешь? С какого расшибена, спрашивается, майор вдруг проявил такую заботу, а? Да это же сигнал SOS! Спасите наши задницы!

– Ты думаешь?

– Уверен. Иначе послал бы тебя куда подальше. А тут забросил удочку: да, есть труп, но, сами понимаете, ноблесс оближ, ах, ни слова больше. Если до сих пор ничего не просочилось, даже ты пролетел, значит, дело серьезное. – Монах довольно потер руки. – Клуб толстых и красивых спешит на помощь родной полиции. Митрич, привет! – обратился он к подъехавшему с тележкой Митричу. – Как жизнь?

– Нормально. Как вы, ребята? Что-нибудь уже известно?

– В процессе, Митрич. Собираемся навестить знакомую твоей матушки, Марию Августовну, надо бы адресок подкинуть.

– Конечно! Держите меня в курсе. А я вам новый товар, пиво «Хугарден», очень даже. Правда, на любителя. Сейчас напишу адресок, я мигом!

– «Хугарден»? – Добродеев взял поллитровый стакан с надетым на край кружочком лимона, присмотрелся. – С лимоном? И мутное.

– За успех, Лео! – Монах тоже взял стакан.

Они чокнулись.

– А ничего пивко, – одобрил Добродеев через минуту, отрываясь от стакана. – Вкус странноватый, а так ничего. Легко идет.

– Хорошее пиво. – Монах промокнул салфеткой губы и потянулся за бутербродом. – Митрич молоток. Я тут придумал ему подарок от благодарных клиентов, как смотришь?

– А что?

– Нашу фотку с автографами. Что-нибудь оптимистичное и жизнеутверждающее – стихи, афоризм какой-нибудь или можно из Козьмы Пруткова. Что-нибудь вроде… – Монах хихикнул: – Пия душистый сок цветочка, пчела дает нам мед взамен, хотя твой лоб пустая бочка, но все же ты не Диоген! Застряло, надо же. Это студенты мне написали на день рождения, двухлитровую кружку подарили и ящик пива. Эх, хорошие ребятишки были! С головой. Гиганты мысли, демократы, идеалисты. Диспуты, бывало, устраивали в портовой пивнушке, там у нас точка была. Рабочий люд подтягивался, докеры, механики, каждый свои пять копеек всунет; когда градус полемики зашкаливал, схватывались врукопашную – ну там по сусалам кому съездишь, или, наоборот, сам огребешь, а как же! Молодость, адреналин играет… – Монах ностальгически вздохнул.

– А Жорик говорил, ты никогда не дрался.

– Жорик много чего говорит. Приходилось, Лео. Реноме зарабатываешь не только серыми клетками, – Монах постучал себя пальцем по лбу, – а и другими частями тела. Молодым волчатам только попадись на зубы. Приходилось, а как же! Хорошее было времечко.

– Не хочешь вернуться в бурсу?

– Два раза в одной речке не тонут. Эта страница моей жизни перевернута навсегда. Никогда не нужно возвращаться, Лео. А с текстом – ты у нас литератор, вот и займись. Пусть твой папарацци щелкнет. Так и вижу: большая черно-белая фотка, в руках кружки. Лепота! Толстый пижон в бабочке, демократ с бородой… можно еще добавить Митрича с полотенцем через плечо. Чувствуешь атмосферу?

Он махнул Митричу, наблюдавшему издали, показал на пустые стаканы. Тот кивнул…

* * *

…Мария Августовна приняла друзей на веранде своего маленького аккуратного домика. На столе стояли три большие пластиковые бутылки, наполненные мутноватой жидкостью, и стаканы.

– Мария Августовна, дорогой мой человек! – вскричал Добродеев, приникая к руке старой дамы. – Спасибо за приглашение, очень тронуты.

Монах с удовольствием рассматривал Марию Августовну, прикидывая, сколько ей: девяносто или все сто. Была она суха, тонка, с пронзительными голубыми глазами и радостной ухмылкой на загорелом лице, с выкрашенными в красный цвет волосами, а в волосах торчали три заколки в виде бабочек с разноцветными камешками. Одета же была в длинную полотняную юбку с кружевными прошвами и такую же свободную блузу, с десятком коралловых и бирюзовых бус на шее. Наш человек, подумал Монах.

– Восхищен! – Он оттеснил Добродеева и тоже припал к руке Марии Августовны. – Не ожидал, честное слово! Королева! – Напуская экзотики, Монах напирал на «о» – водилась за ним такая маленькая слабость.

– А то! – бухнула старуха басом. – Знай наших. Ты, значит, у нас Лео Глюк, а ты экстрасенс и путешественник? Олег Христофорович? Наслышана, как же, как же. Садитесь, мальчики. Угощу домашним яблочным винцом, старинный семейный рецепт. Как Лапик позвонил, я мигом слетала в погреб, думаю, надо же принять гостей…

– Лапик? – не понял Добродеев.

– Сынок моей подружки, в детстве Лапиком звали.

– Никак наш Митрич, – Монах ухмыльнулся и подмигнул Добродееву.

– Но, право, нам не хотелось бы беспокоить… – светским тоном сказал Добродеев.

– Да ладно тебе! Я рада, меня сейчас мало кто беспокоит. Посидим, поговорим. Я сейчас штрудель принесу к вину… Может, мяса хотите? Есть!

– Нет, нет, только пирог! – сказал Добродеев. – Помочь?

– Помоги! – Она повернулась к Монаху: – А ты пока открой вино. И гоняй пчел, житья от этой напасти нет.

– Слушаюсь! – гаркнул Монах, вскакивая. – Открою и буду гонять!

Друзья принесли в подарок старой даме коробку шоколадных трюфелей. Добродеев настаивал на торте, но Монах возразил, что в ее возрасте от торта может случиться несварение. Тогда Добродеев предложил шампанское или приличное вино, но Монах отмел и это предложение. «Запомни, Лео, – сказал веско, шампанское, торт и цветы приносят с далеко идущими намерениями, а нам просто поговорить. Может, чаю предложат, тогда конфеты в самый раз».

Мария Августовна обрадовалась:

– Люблю шоколад! Дорогущий, я такой не часто вижу. Удружили, мальчики, нечего сказать.

– Ну что вы, это такая мелочь! – расшаркался Добродеев. – А винцо очень даже! Вроде слабое, а забирает.

– А пирог вообще выше всяческих похвал! – подхватил Монах. – Фантастический пирог.

– Да ладно вам! – замахала руками Мария Августовна. – Леша… Ничего, что я так, по-свойски?

– Я польщен!

– Наливай! – скомандовала старая дама. Она раскраснелась – красные волосы стали слегка торчком, даже бабочки не помогали – и была, похоже, совершенно счастлива. – Люблю гостей! Майор вот тоже заходил, на убийство приехал, а Илонка чуть не голяком дожидалась на крыльце. Мне с веранды все видно. Майор тоже похвалил вино, говорит, классное. Правда, говорит, вина не пью, все больше водку.

Монах и Добродеев переглянулись.

– А что за убийство? – спросил Добродеев.

– Будешь статью писать?

– Задумал кое-что. С вашей помощью, вы у нас главный свидетель.

– Да я ж ничего не видела, так и сказала ему. Уборку затеяла, на веранду только вечером вылезла отдышаться. А тут такое! Досадно до слез. Ну, стал он расспрашивать про Илонку, что, мол, за человек, кто еще в доме живет да кто бывает…

– Илонка? – переспросил Монах. – Красивое имя. Это у нее в доме…

– У нее. Она пришла с работы, в музее работает, а он лежит около серванта, а вокруг осколки мраморного льва. Его львом приложили. Совершенно незнакомый чужой мужчина. Она сразу бросилась звонить майору…

– Она знакома с майором?

– В том-то и дело, что нет! Ты не поверишь, тут чистое совпадение. У них в музее украли какие-то не то экспонаты, не то документы, и они вызвали полицию. Приехал этот самый майор Мельник. А вечером труп. И снова приехал тот же майор Мельник. Похоже, он там у них один за всех отдувается. Видный мужчина, только мрачный. И снова Илонка! В одном халатике, босиком, на крыльце дожидается, боится в дом зайти. Их много приехало: и фотограф, и молодой опер, тоже ко мне заходил, расспрашивал, но от вина отказался, не могу, при исполнении.

– А этот убитый что за человек? Знакомый Илоны? – спросил Монах.

– Я же говорю, совершенно чужой. Как он туда попал, вопрос, конечно. Илонка думает, что забыла запереть дверь. Ночью была гроза, и ее бойфренд съехал с вещичками. Она с утра в расстроенных чувствах, может, и забыла.

– Что значит съехал? – спросил Добродеев. – Насовсем?

– Похоже, насовсем. Бросил. Илонка сама виновата! С мужиками надо потверже, а она так и вилась вокруг, так и вилась, в рот заглядывала. Хорошая девка, а с мужиками хронически не везет. На моей памяти уже четвертый сбегает. Я с ее бабушкой дружила, Анечкой, хорошая была женщина, царствие ей небесное. Учительница музыки. И Елену знала, Анечкину маму. Та художницей была. Анечка очень за внучку переживала, бесхарактерная, говорит, привязчивая, душу готова отдать любому проходимцу. Так оно и есть. – Мария Августовна помолчала немного и приказала: – Леша, наливай!

Добродеев налил, и они выпили. Мария Августовна отставила бокал и внимательно посмотрела на Монаха.

– Ты женат?

– Холостой! – вылез Добродеев. – Никак не обженим!

– Ага. Надо свести тебя с Илонкой, вдруг сладится. Она красотка у нас. Куколка! Просто загляденье.

– Нам бы с ней поговорить, – сказал Монах.

– Поговорите. А ты правда экстрасенс? Думаешь, почувствуешь что-нибудь? Может, его душа еще там. Я Илонке говорю, ты бы к подруге на время, нехорошо в доме, где было убийство. Или ко мне. На девять дней хотя бы.

– Может, почувствую, – заскромничал Монах. – Никогда не знаешь заранее.

– Так она дома или у подруги? – спросил Добродеев.

Мария Августовна задумалась.

– Не знаю. Сколько сейчас? Шесть? Она скоро с работы пойдет, вот и посмотрим. Я пока еще винца принесу. С конфетами! Если придет, мы ее не пропустим, отсюда всю улицу видно.

…Илона появилась около семи. Мария Августовна закричала:

– Илонка! Иди к нам!

Девушка оглянулась и застыла нерешительно, рассматривая незнакомых людей.

– Иди сюда! – снова закричала Мария Августовна, замахав руками. – Не бойся, это свои.

Глава 17

…Из дневника

Скажи мне, чертежник пустыни,

Арабских песков геометр,

Ужели безудержность линий

Сильнее, чем дующий ветр?

Осип Мандельштам

Над песчаными ребристыми холмами горячее дрожащее воздушное марево… Я вдруг увидела горы! И озеро! И башню с зубцами!

«Мираж, – сказал Володя. – Я уже два дня вижу город. Глинобитные стены, к ним приближается неторопливый караван, громадные тюки на боках верблюдов, они идут, раскачиваясь…»

«А башню с зубцами?» – спросила я.

«Башню тоже, – ответил он. – Меж зубцов стражники, всматриваются в пески, ожидая набега кочевников. Если заметят, бьют в громадные бронзовые диски и дуют в боевые карнаи – поднимают тревогу. Тогда медленно затворятся тяжелые ворота и отсекут город от мира». Володя смотрел на меня, улыбаясь, и я не поняла, шутит он или правда видит…

…Снова громадные кости… Мамонтов? Черные, отполированные за миллионы лет песком и ветром до зеркального блеска. Получается, здесь когда-то была жизнь. Что же случилось? Ушла вода, а с ней жизнь. Только и всего. Где вода, там жизнь. Мы тоже из воды…

…Здесь и там попадаются широкие плоские рвы, похожие на высохшие русла рек, а на поверхность из песка выходят россыпи круглой белой гальки, издали напоминающей выбеленные временем и солнцем маленькие человеческие черепа. И снова кости исполинских животных и окаменевшие стволы деревьев… Это чужой мир, живой когда-то, а сейчас мертвый, навсегда застывший в остановившемся времени. Кости и окаменевшие деревья пребудут здесь вечно, до скончания мира…

Мне хотелось кричать от тоски и отчаяния! Песок скрипел на зубах, ветер свистел в барханах – насколько хватало глаз был один песок! Враждебный и чуждый человеку, он казался живым – тек и шевелился в палящем и страшном мареве…

…Новый день. Ни облегчения, ни дуновения ветерка. Густой душный жар шел от песков. Господи, думала я, дай дождя! Если здесь когда-то была жизнь, то шел дождь. Дай, Господи, хоть каплю! Неужели эта проклятая кем-то земля выбрала весь полагающийся запас влаги? Я молила о дожде, шагая вперед, как неживая механическая высохшая до костей кукла. У меня больше не было сил…

На двенадцатый день пути мы достигли Мертвого города. Наверное, это был он, Мертвый город. Андрей был уверен – это Маргуш. Он сказал, что чувствует под ногами его мостовые и стены.

Город? Это город? Только больная фантазия нашего лидера могла увидеть здесь город. Страшные, почерневшие от солнца, с воспаленными сухими глазами, мы смотрели на бесконечные барханы. Я представляла себе это иначе. Остатки крепости, стен, хоть что-то, что говорило бы о присутствии человека. Ничего!

Андрей сказал: «Четыре тысячи лет! Вы представляете себе эту седую древность! Или все пять! Неудивительно, что ничего нет…» Он был счастлив. А у меня в ушах журчал родник, а перед глазами стояли заросли сочной цветущей бузины, я чувствовала ее запах, и у меня кружилась голова.

Лицо у Святика было обескураженным. Он тоже ожидал увидеть город. Но города не было. Мы переглянулись, и у всех нас мелькнула мысль – Андрей сошел с ума. Это место ничем не отличалось от тех, где мы были вчера, позавчера, три дня назад… Даже если здесь когда-то был город… Если!

Тысячи пролетевших лет превратили его в тлен и прах. Тлен и прах? Нет, они превратили его в ничто. Сознание Андрея, воспаленный его мозг не желали принять это за истину! Хоть что-то! Ничего, никаких следов. Пески и вечность. А Святик рассчитывал на сокровища.

Я вдруг расхохоталась. Я хохотала, не в силах остановиться, слезы текли по моему лицу, прожигали кожу, глазам было больно. Андрей прижал меня к себе, гладил по спине, что-то бормотал…

Сокровища… Андрей и Святик понимают их по-разному. Для Андрея это кусок стены и обломок бронзовой лампы. Для Святика золото и камни, поэтому он был потрясен, когда его надежды на гробницы с зарытыми сокровищами растаяли на глазах. Володя оставался бесстрастен, ему все равно. Он увязался из-за меня, я все время чувствую на себе его взгляд…

…Андрей сказал, что чувствует: рыть нужно здесь! Если присмотреться, сказал он, форма барханов другая, под ними что-то есть! Таково его внутреннее чувство. Легендарный оазис Маргуш здесь, под нашими ногами. Или Маргиана. Маргиана… Звучит, как имя женщины. Женщины по имени Маргиана, которая жила здесь четыре тысячи лет назад. Умерла тогда же, и прах ее, развеянный в песках, еще витает в воздухе…

…Под песком твердая как камень спекшаяся почва. Андрей, оскалив зубы, вбивался в нее кайлом. Володя работал по-крестьянски, медленно и размеренно. Святик притворялся больным, он не хотел участвовать в этом безумии.

Он показывал свои стертые до крови ладони и кричал, что больше не выдержит. Через три дня ушел проводник. Сказал, нужно возвращаться, наступает сезон песчаных бурь.

Андрей и слушать ничего не хотел. Святик потребовал свою долю провизии и хотел уйти с проводником. Володя ударил его. Тот ответил. Случилась безобразная потасовка. Андрей разнимал их. Святик остался в итоге…

Дальнейшее пребывание здесь не имело смысла. Это начинал понимать даже Андрей. Сначала он доказывал, что нам выпал уникальный шанс найти Маргуш, и если мы упустим его, второго не выпадет…

Мы себе не простим. История нам не простит. Нужно искать дальше. Теперь же он все больше молчал. Молчание его было страшно. Заросший пестрой бородой, исхудавший, с седой головой… Да, да, он совершенно поседел!

Однажды ночью я услышала, как он плачет, придушенно всхлипывает, ненавидя себя за слабость, понимая, что дни его сочтены, понимая, что коварная и ослепительная Маргиана поманила, насмеялась и бросила. Как сказочная жар-птица Фата-Маргиана…

Мне же было все равно. Я была едва жива…

Глава 18

Илона и клубмены на веранде

Илона нерешительно подошла, во все глаза уставилась на гостей, порозовела и не сразу сообразила поздороваться. Монах и Добродеев вскочили. Не так уж чтобы сразу вскочили, принимая во внимание массу и количество выпитого, но степенно поднялись. Причем Добродеев для равновесия опирался рукой о стол.

– Заходи, девочка, посиди с нами, – пригласила Мария Августовна. – Ты сейчас дома или у подружки?

– У Доротеи, зашла за вещами. Добрый вечер!

– И тебе добрый. Садись, дорогая, вот тут, рядом с Олегом. Олег, это наша Илона.

Илона кивнула, рассматривая Монаха.

– Очень приятно! – прогудел Монах и огладил бороду.

– Олег – известный экстрасенс. А это Леша Добродеев, журналист, тоже известный. Ты должна знать. Лео Глюк. Пишет про всякие страшилки и летающие тарелки. Про девушку, зачавшую от пришельца, тоже он. Кстати, что там с девушкой?

Добродеев замялся.

– Родила здорового крепкого мальчика, – осчастливил старушку Монах.

– Инопланетянина?

– Не похоже, нормальный пацан вроде.

– Как так? А пришелец?

– Темна вода во облацех, как говорится. Допускаю, что человеческие гены возобладали. Прочитал недавно в Интернете, что в наших генах вся история зарождения жизни на земле, все четыре миллиарда лет, все стадии, от первой белковой клетки, которая неизвестно откуда взялась, от рыбы, рептилии, любой козявки и так далее до человека. Все носим в себе. Автор допускает возможность рождения всего, что только угодно. Малейший генетический сбой, и родится, допустим, рыба.

– Это не Леша написал? – спросила Мария Августовна после паузы.

– Нет, один англичанин.

– Никогда не слыхала ничего подобного, – заявила Мария Августовна. – Не дай бог! Илонка, кушать хочешь? Могу разогреть жаркое.

– Спасибо, теть Маня, не нужно.

– Опять на диете? – всплеснула руками старая дама. – Брось ты эти глупости!

– Вы в отличной форме, Илона, – галантно произнес Добродеев. – Мария Августовна сказала, вы работаете в музее…

– Музейная крыса, – ляпнула Илона, уставившись на журналиста круглыми карими глазами. – Я хотела стать археологом, мечтала выезжать на раскопки, а сижу в музее.

– Вы не похожи… – начал было Добродеев, но Монах пихнул его под столом коленом и продолжил сам:

– На истфаке нашего педагогического есть археологический кружок, можно копать с ними.

– Я знаю. Я подрабатываю у них на кафедре. Там же дети…

– Илонка, сходи на кухню и принеси себе стакан, – приказала Мария Августовна.

Илона побежала за стаканом.

Мария Августовна выразительно взглянула на Монаха:

– Ну как? Хороша, правда? Скромная, порядочная, добрая. Всегда в аптеку сбегает или в магазин, всегда спросит, не надо ли чего. Ты бы присмотрелся, Олег. Очень порядочная семья. Я и прабабку ее знала, Елену Успенскую – умница, красавица, художница. Не везет им с мужчинами. Так одна и прокуковала. И дочка ее, моя подружка Аня, тоже одна всю жизнь. Теперь вот Илонка… Жалко девочку, не передать! И вообще, надо бы… – Мария Августовна запнулась, на веранде появилась Илона со стаканом в руке.

– Леша, наливай! – вошла во вкус старая дама. – За знакомство!

– Винцо просто замечательное, – сказал Монах. – А пирог просто супер!

– Ладно, – Мария Августовна хлопнула ладошкой по столу. – Не будем вокруг да около. Илонка, ребята хотят увидеть, где было убийство. Леша хочет написать, а Олег осмотреться, может, что почувствует. Ты не против?

– Ну… да, не против. Только не надо писать про меня.

– Ну что вы, Илона, я же понимаю, – заверил Добродеев. – Никаких имен.

– Что уже известно? Майор не появлялся? – спросила Мария Августовна.

– Не появлялся. Приходила девушка этого… убитого. Людмила Жако́.

– Девушка убитого? Как она узнала про вас? – подключился Монах.

– От майора Мельника. Сказала, он и адрес дал.

– А майор откуда ее знает?

– Она пришла заявить об исчезновении друга… Его зовут Николай… звали.

– А фамилия?

– Рудин. Николай Рудин. Майор спрашивал, не знаю ли я его. Несколько раз спросил, все не верил.

– А к вам зачем она приходила?

– Ну как же! Хотела посмотреть место, где его убили. Она думала, мы с ним были знакомы, и он приехал ко мне. Плакала, чуть в обморок не упала.

– Драться не пыталась? – бухнула Мария Августовна басом.

– Ну… сначала хотела, а потом успокоилась. У меня были Доротея и Мона. Это мои подруги. Мы посидели, выпили, помянули… Людмила рассказала, какой Николай был замечательный. Они собирались пожениться. Живут в Зареченске, должны были с кем-то тут у нас встретиться… Николай должен был, а с кем, она и не знает. И вдруг он пропал! Она в полицию, а там майор Мельник говорит, что убили его. Они его личность установили по отпечаткам пальцев.

Добродеев и Монах переглянулись.

– Откуда у них его отпечатки? – заинтересовался Монах.

Илона снова пожала плечами:

– Понятия не имею. Очень красивая девушка, модель, обещала подарить свой журнал, «Арс мода» называется. Мы по дороге отвезли ее в «Братиславу», уже поздно было… больше двенадцати. Она сказала, чувствует душу Николая в моем доме, ну я и поехала к Доротее… на всякий случай.

– По дороге?

– Доротея сказала, что не оставит меня одну, и мы поехали к ней. А по дороге закинули Милу.

– Илона, мы не могли бы увидеть, где это произошло? – спросил Добродеев.

– Да, конечно, идемте.

– Я с вами! – Мария Августовна тоже поднялась.

…Они сгрудились на пороге гостиной.

– Вон там, около серванта.

– А почему нет контура? – спросила Мария Августовна.

– Понятия не имею. Мона тоже спрашивала, говорит, всегда рисуют контур. Мелом. У меня взяли отпечатки пальцев. Мона думает, что я подозреваемая…

– Ну что вы, Илона! – воскликнул Добродеев. – Это просто процедура. Как его убили? Мария Августовна сказала, что статуэткой. Что за статуэтка?

– Мраморный лев на шаре, стояла на тумбочке около окна. Я его даже не сразу заметила… этого. А потом смотрю… Ужас! Статуэтка разбилась, шар, голова… льва… все отдельно. Я выскочила из дома сразу звонить майору! И еще картина пропала.

– Картина?

– Прабабушкин автопортрет.

– Автопортрет Елены? – Мария Августовна всплеснула руками. – Помню! Она там царица. В старинном кресле, с высокой прической… Что значит пропал?

– Пропал. А рама стояла за пианино, вон там! – Илона махнула рукой.

– Он что, такой ценный?

– Вряд ли, обычная акварель, выгоревшая… Да ему уже лет восемьдесят или все сто! Вон, видите, обои темнее, вот там он и висел.

– А как они попали в дом?

– Кто? – не поняла Илона.

– Убийца и жертва. Кто-то же его убил.

– Понятия не имею. Может, я оставила дверь незапертой. Знаете, ночью была гроза, я долго не могла уснуть… и вот. Они проверяли замок… в смысле, оперативники.

– Значит, что же это у нас получается… – Монах задумчиво поскреб под бородой. – Двое проникли в совершенно чужой дом с непонятной целью… У вас есть что красть, кроме телевизора?

– Пара колечек и цепочка. Больше ничего такого. Да и телевизор вряд ли, он старый. Еще компьютер. Но ничего не украли, кроме картины.

– Понятно. Значит, двое проникли в чужой дом, а потом один из них убил другого… Почему именно здесь? Поссорились? Потом убийца снял со стены картину, вытащил ее из рамы и унес.

– А раму спрятал за пианино!

– Да, интересный штрих. Илона, какие-то мысли есть? Что это было? Хоть какое-то объяснение? Может, кто-то крутился вокруг вас? Пытался познакомиться, поднял перчатку, пропустил вперед в маршрутку? Подарил цветок на улице. Задавал идиотские вопросы в музее? Мне нужно все. Не спешите, подумайте.

Илона наморщила лоб.

– Не было ничего такого. Все как всегда.

– И ничто не предвещало… события?

Илона покачала головой:

– Нет.

– А ваш молодой человек… Может, он как-то связан?

– Майор Мельник тоже спрашивал. Но Владик не такой! Он мягкий и добрый, он не смог бы. Он любит животных. А картину тогда зачем?

– Вы хотите сказать, что если бы даже юноша смог, то зачем ему картина, так? – уточнил Монах.

Илона кивнула.

– А что за история с ограблением музея? – влез Добродеев. – Мария Августовна сказала, вас ограбили?

– Ой, да не было никакого ограбления! Перевернули ящик с документами, и все. Только нервы потрепали, сначала директор, потом полиция. И самое главное, свалилось все в один день. Только добралась домой, сейчас, думаю, приду в себя, так нет!

– Какие документы? Краеведческие? – нащупал связь событий Монах.

– Ну да! Откуда вы знаете?

Монах многозначительно приподнял бровь и пропустил бороду сквозь пятерню. Промолчал.

– Вы это как-то связываете? – снова Добродеев.

– Никак не связываю! Я даже не знаю, когда его перевернули, этот ящик. Там не было ничего ценного, так, всякая ерунда. Материалы литературного кружка «Оракул», какие-то местные газеты и журналы, лекции по истории города. И даже неизвестно, когда его перевернули, может, в прошлом году. Туда сто лет никто не заглядывал.

– А кто обнаружил?

– Агния Филипповна, наш старейший работник, совершенно случайно. Лучше бы она туда не ходила, честное слово! Там замок никакой, можно открыть спичкой.

– И ничего существенного не пропало?

Илона замялась.

– Что?

– Понимаете, у нас нет точной описи, материалы не особенно важные. Многие продублированы в городском архиве…

– А значит, что именно пропало, установить невозможно?

– Ну да… в принципе. – Илона окончательно смутилась.

– Понятно. Спасибо, Илона! – Монах приобнял Илону, и девушка вспыхнула.

– Увидел что-нибудь? – с любопытством уточнила Мария Августовна.

– Пока трудно сказать… Буду думать.

…Они долго прощались, и старая дама просила заходить запросто, без всякого повода, по-дружески. Вина много, пирог зарядить пара пустяков, посидим, поговорим… Илонку позовем! Я за ней присмотрю, я с нее глаз теперь не спущу. А вы приходите навестить старуху, а то жизнь какая-то скучная пошла. Монах и Добродеев переглянулись: ничего себе скучная! Какая тогда нескучная, спрашивается?

Ну, какая же вы старуха, расшаркивался и вибрировал Добродеев. Вы потрясающе интересная женщина, с замечательным жизненным опытом, я уверен, вам есть, что рассказать… Он хотел добавить «потомкам», но вовремя прикусил язык. И для нас честь… Тут журналист запнулся, соображая, как красиво закончить фразу. Монах слушал, ухмыляясь. Потом съехидничал:

– Мария Августовна, держите ухо востро с этим писакой, а то он напишет, что вы контактер.

– Контактер? – удивилась старая дама, переводя взгляд на журналиста. – Это который с пришельцами?

– Мой друг шутит! – поспешил заверить ее Добродеев, и они раскланялись…

– И что ты об этом думаешь? – спросил Добродеев, когда они неспешно шли к центру города. – Ты думаешь, Илона говорит правду?

– О чем?

– Что не знала жертву. Она показалась мне какой-то перепуганной. Как она уставилась на нас… как на привидения!

– Неудивительно после того, что случилось у нее в доме. Она не врет и действительно перепугана. Любой на ее месте был бы перепуган.

– Ты думаешь, она не знает, зачем они приходили? А может, приходил всего-навсего один?

– Один? Ты хочешь сказать, убила она? Ты ошибаешься, Лео. Уж скорее Мария Августовна. Сильная личность!

– Ну не так прямо… Я думаю, девушка может знать, кто убийца. Мария Августовна рассказывала про ее друга, который внезапно исчез… Почему?

– Я уверен, майор взял этого друга на прицел. Меня больше интересует другое: какого рожна им было надо? Там нечего брать. У профессора нечего брать. В музее нечего брать. В смысле есть, что брать, но ведь ничего ценного не взяли. И тем не менее кто-то проникает в квартиру профессора, где смахивает с полки рукописи, в музей, где зачем-то переворачивает краеведческий ящик, и к нашей новой знакомой, где происходит убийство и пропадает картина. И еще вопрос: а не был ли это один и тот же персонаж? Раз сошло с рук, другой, а на третий раз его убили.

– Ты думаешь? А кто убил?

– Кто? Ищи кому выгодно. Не знаю, Леша. Должно быть, тот, с кем он пришел…

Монах оборвал фразу и замолчал, уставившись в тротуар. Он остановился, Добродеев тоже остановился, в итоге они так и стояли посреди тротуара, а толпе приходилось их обтекать.

– Что?

– Необязательно вместе, – наконец изрек Монах, поднимая указательный палец. – Необязательно!

– По очереди? – поразился Добродеев. – Ты думаешь? Сразу двоим, не связанным между собой злоумышленникам, понадобилось в одно и то же время прийти в совершенно незнакомый дом с неизвестной целью? И они там столкнулись? Думаешь, случайность?

Монах пожал плечами.

– Леша, я бы поговорил с невестой этого Николая. Как ее? Людмила Жако́? Как ты на это смотришь? Это не будет считаться вмешательством в следствие?

– С каких пор ты стал таким щепетильным, – ухмыльнулся Добродеев. – Я бы тоже с удовольствием взглянул на эту диву модельного бизнеса. Интересно, Жако́ настоящая фамилия? Или псевдоним?

– Не суть. Лично я не взял бы себе такой псевдоним.

– По-моему, очень милый, такой легкомысленный, яркий, как раз для модельки. А какой взял бы?

– Ну… – задумался Монах, теребя бороду.

– Что-нибудь связанное с мамонтом, – подсказал Добродеев. – Или с динозавром. Чтобы передать мощь и габариты.

– Динозавры, мамонт… – проворчал Монах. – Кстати, в Аргентине недавно был найден самый большой из известных ящеров, его назвали патаготитаном. Высота тридцать семь метров, вес около семидесяти тонн. Параметры «Боинга». Можешь представить себе эту бронемашину? Как она передвигалась, не знаешь? Чтобы таскать такой вес, нужен сверхмощный каркас. А мотор? Какой силы мотор нужен? И при всем этом сравнительно небольшой мозг. Кто это выдумал и зачем?

– Природа, Христофорыч! Хотелось бы на такого взглянуть. Я уверен, рано или поздно его клонируют, как в кино про парк динозавров.

– Ни одна из этих тварей не выжила бы в наши дни, Лео.

– Почему?

– Она не смогла бы даже подняться и встать на лапы. Даже если бы не было метеорита, они все равно бы вымерли.

– Почему?

– Из-за веса.

– А раньше могли?

– Раньше могли.

– Почему?

– А как, по-твоему?

Добродеев задумался. Но так и не придумал ничего путного и сдался:

– А по-твоему?

– Согласно теории расширения небесных тел, наша планета увеличивается в размерах, а значит, возрастает сила гравитации. И вес ящеров двести миллионов лет назад был меньше, чем был бы сейчас, скажем, вполовину. А может, еще меньше. Кстати, Циолковский в свое время писал о влиянии гравитации на размеры живых существ.

– Но все равно много!

– Много. Возможно, были другие факторы, нам пока не известные. Если ты задумал клонировать древнего ящера, имей в виду, тебе придется возить его на здоровенной платформе. Это уже не говоря о том, сколько он жрет.

– Тогда не буду, – согласился Добродеев.

– Правильное решение, – одобрил Монах. – Теперь к нашим баранам, Лео. Нам бы достать фотографию жертвы, этого Николая Рудина, и показать всем заинтересованным лицам. Сможешь?

– Смогу. Показать соседям профессора?

– И профессору тоже. И в музее. Он человек, значит, оставляет следы. Если не физические, вроде забытого портмоне или деревянной ноги, то в памяти неосознанных свидетелей. У меня чувство… чисто гипотетически, что вламывался в квартиры и музей один и тот же персонаж.

– Довламывался, – заметил Добродеев. – Достанем. Еще?

– По ходу сообразим. После яблочного вина у меня изжога, – озабоченно сказал Монах. – К Митричу?

Добродеев кивнул…

Глава 19

Удар

В девятнадцать сорок четыре пятнадцатого августа водители и пассажиры транспортных средств, проезжавших по Зареченской трассе, стали свидетелями крупного ДТП: синий «Субару», потерявший управление, перемахнул через разделительный бордюр и вылетел на встречную полосу, где столкнулся лоб в лоб с устрашающего размера фурой. «Субару» расплющило и собрало в гармошку, фура съехала на обочину и сильно накренилась, но удержалась от падения и застыла в опасной позиции. Жуткое зрелище. Несколько машин, следовавших за фурой, резко тормозя, стали поперек трассы, а несколько слетели с дороги и оказались в придорожном леске. На дороге образовался длинный затор. Никто, к счастью, не погиб, кроме водителя синей «Субару». Четверо пострадавших отделались сломанными ребрами, одной сломанной рукой и множественными ссадинами.

Майору Мельнику, просматривавшему следующим утром сводки дорожных происшествий за пятнадцатое августа, внешность водителя синей «Субару» показалось смутно знакомой. Хотя, принимая во внимание повреждения, полученные погибшим при столкновении, судить было трудно. Видимо, сработало чутье. Майор достал «парковые» фотографии и отправился в морг. Дорожные происшествия не входили в его компетенцию, и просматривал он сводки исключительно в силу свойственной ему упорядоченности и желания быть в курсе – так просматривают утреннюю газету, с той лишь разницей, что сводки были вчерашние.

Погибшего водителя звали Андрей Яковлевич Ильин, и был он тем самым неустановленным «мужчиной в черном», который четырнадцатого августа встречался с Людмилой Жако и пил с ней кофе в парковом кафе. Семьдесят четвертого года рождения, проживающий в Зареченске, род занятий – бизнесмен, владелец магазина антиквариата «Атлантида». Коллеги из Зареченска сообщили, что несколько лет назад Ильин привлекался в качестве свидетеля по делу «черных» археологов. К самому Ильину претензий не было… явных, во всяком случае. Слухи были, а претензий не было. На всякий случай в магазине «Атлантида» был произведен обыск, в результате которого не было выявлено ничего криминального.

Среди вещей погибшего были найдены несколько старых пожелтевших книг и кипа древних журналов с чеками из местного книжного магазина «Букинист», две записные книжки и блокнот с записями, отчасти зашифрованными, мобильный телефон, папка с рукописными материалами, значительная сумма денег.

Экспертиза показала наличие алкоголя в крови водителя, что вкупе с сумерками, возможно, и послужило причиной аварии. Но майор Мельник, будучи педантом, настоял на повторной экспертизе, и на сей раз в крови погибшего были обнаружены слабые следы некоего психотропного препарата, не сочетавшегося с алкоголем. Частные клиники иногда используют этот препарат для лечения алкоголизма. Установить точное время, когда в кровь погибшего попал препарат, не представлялось возможным. Заключение судмедэксперта было размытым: примерно за несколько часов до аварии, скорее всего, во время приема пищи.

То есть за несколько часов до аварии, предположительно, около четырех, погибший принимал пищу и пил алкоголь. Где? С кем? А что может сказать по данному вопросу его знакомая, гражданка Людмила Жако? Если они пили кофе четырнадцатого числа, то вполне могли обедать также и пятнадцатого, после чего Ильин зачем-то решил съездить домой в Зареченск. В отчете «наружки» за пятнадцатое августа информация об их встрече отсутствовала. Парень, «ходивший» за Людмилой, был практикантом, опыта ноль – так, короткий инструктаж, а потому всякое могло случиться. Майор достал отчет, еще раз просмотрел, хотя прекрасно помнил, что такой информации в отчете не было. Решил встретиться с Людмилой Жако и поговорить о том, что связывает ее с погибшим Ильиным. Еще один жених? И тоже погибший? И как это прикажете понимать?

* * *

…Майор постучался в дверь номера Людмилы Жако, но ему не ответили. Взглянул на часы, показывавшие девятнадцать тридцать четыре. Поздновато для визитов, но раньше не получилось. Он постучал еще раз, и снова без всякого результата. Обуреваемый дурными предчувствиями, майор с силой толкнул дверь. Дверь открылась, и он, оглянувшись, вошел. В номере было темно из-за плотных штор и пусто. Никто не включил свет… Возможно, Людмила вышла незамеченной. И забыла запереть дверь? Как и та, другая, Илона Романенко? Странная рассеянность…

Майор бесшумно закрыл за собой дверь и постоял долгую минуту, привыкая к полумраку. Предметы проявлялись постепенно, словно выплывали из темных вод. Он заметил белую сумочку, висящую на спинке стула, красную широкополую шляпу на комоде, подушку на полу у кровати, скомканное тяжелое покрывало. Следы борьбы? Майор шагнул и рывком сдернул покрывало. Стоял и смотрел, все еще сжимая в руке тяжелую жесткую ткань, на лежащую там женщину в белом кружевном платье, а женщина смотрела на него – он явственно видел белки ее глаз. Разбросанные руки, слетевшая белая туфля на тонком высоком каблуке, другая еще на ноге…

Нагнувшись, майор приложил пальцы к ее шее, там, где проступили уже страшные багровые пятна. Тело было ледяным, Людмила Жако была мертва. Причем мертва уже давно, не менее суток.

Мельник подумал, что Людмилу могли убить вчера, когда он изучал фотографии, а еще вспомнил, как убеждал ее в отсутствии всяких угроз…

Легкомысленная, простодушная, беспомощная, с кукольным личиком моделька – куда как расхожий портрет. То, что бросается в глаза… А еще коленки, глубокий вырез кружевного платья, тонкие пальцы и наивный взгляд широко распахнутых глаз. А на самом деле? Что правда, а что игра? Он, опытный сыскарь, ничтоже сумняшеся сразу принял эту женщину и поверил в ее историю, не испытывая ни сомнений, ни колебаний… Даже сейчас, стоя над телом Людмилы Жако, майор верил ей, чувствуя острый холодок в сердце, сожаление и вину – не уберег. Но где-то глубоко внутри точил червячок сомнения: возможно, не все так просто было с ней. Ему вдруг показалось, что Людмила смотрит испытующе, искоса, а гримаса на ее лице – не что иное, как издевательская улыбка. И не сказала она ему всего, и взгляд ее уже казался слишком наивным, а рассказ об агенте под прикрытием Николая Рудина звучал откровенной издевкой. И «мужчина в черном», Ильин, был не чужим и не случайным знакомым, и разговор у них шел серьезный, и прекрасно знала она, что понадобилось Рудину в доме Илоны. Они оба знали, Людмила и «человек в черном», остававшийся в тени до поры и снова нырнувший в тень. Теперь уже навсегда…

Трое! Их было трое. И никого уже нет. А какова роль в раскладе человека в пестрой рубашке, следившего за ними? Четвертого? Какова роль у каждого из них? Кто злодей, кто жертва, кто джокер? Жертва… С этим как раз ясно! Николай Рудин, мелкий жулик и аферист, Людмила Жако, легкомысленная модель, и бизнесмен Ильин. Двое погибли насильственной смертью, смерть Ильина под вопросом. А где четвертый? Джокер! Ряженый… Он тут каким боком?

Вопросы, вопросы… Вопросы и запоздалые сожаления о том, что не сумел вытрясти из Людмилы правду, не распознал, не заподозрил недоговоренности… Знала ли она, кто убил Рудина? Подозревала? Что им нужно в чужом городе и в чужом доме?

Зрело в нем чувство, что ответ на все вопросы – «да». Знала, подозревала, водила за нос…

Майору уже казалось, что с самого начала, с той самой их встречи, первой и последней, он чувствовал нечто неуловимое, некую дымку сомнения, подавленную в зародыше нормальным мужским инстинктом при виде красивой женщины. Она… и слова-то сразу не подберешь… Она переигрывала! Вот! А он, чуявший фальшь за версту, старый матерый волчара, повелся, как щенок, приняв ее правила.

Неужели нужно было… вот это, чтобы он пришел в себя?

Мертвая женщина смотрела на него, насмешливо улыбаясь, словно говоря: эх ты, майор…

Ему вдруг показалось, что ресницы женщины дрогнули, и он поспешно отступил от кровати. Сглотнул вязкий комок в горле и с силой провел ладонями по лицу.

В глаза бросился уголок белого листка, торчащего из-под прикроватной тумбочки. Он нагнулся и поднял его, держа за уголок. Это оказался конверт с крошечной яркой картинкой на месте марки. Майор присмотрелся: на картинке был изображен шут в колпаке с бубенчиками. Он пошарил в карманах, достал ключи от машины и осторожно приоткрыл конверт, стараясь не прикасаться к нему. Внутри, насколько удалось рассмотреть, находился странный черный лоскут с колючками…

…Ни оперативник в холле, ни сотрудники гостиницы не опознали на фотографиях «человека в черном», с которым Людмила встречалась днем, равно как и расхристанного молодого человека в пестрой гавайской рубахе. Но это не значит, что мужчин там не было – туристический сезон, народу много, сами понимаете. А внешность всегда можно изменить. Никого не зафиксировала и камера наблюдения, что опять-таки ничего не значит – толпа в холле, выход через ресторан… мало ли!

По предварительному заключению судмедэксперта, Людмила Жако была мертва около суток. Убийца задушил ее руками, оставив на шее отпечатки пальцев. На правой руке выше локтя выделялся багровый кровоподтек, в уголке рта запеклась кровь – похоже, ее ударили, возможно, была драка. По версии следствия, Людмила Жако вернулась к себе в номер и застала там убийцу. Могла попытаться выскочить из номера, но ей это не удалось. Начала кричать, и гость, испугавшись, сдавил ее шею, заставляя замолчать…

Черный лоскут с колючками оказался засушенной веточкой остролиста – там еще были две черные сморщенные ягоды. И что бы это значило? Омерта? Черная метка? От кого? От убийцы Николая Рудина? Что за игры и тайны мадридского двора?

…И что в итоге? Николай Рудин был убит одиннадцатого августа, Людмила Жако пятнадцатого, а третий участник странной компании, Андрей Ильин, погиб спустя несколько часов в тот же день…

Глава 20

…Из дневника

Там шум реки, базар под сводом,

Сон переулков, тень садов —

И, засыхая, пахнут медом

На кровлях лепестки цветов.

И. Бунин. «Пустыня в тусклом, жарком свете…»

И вот однажды лопата Андрея провалилась в пустоту, и, отбросив ее, Андрей принялся руками выламывать и расширять края этой пустоты.

Мы столпились у дыры, пытаясь заглянуть в ее темное нутро. Несомненно, это было создано руками человека. Нам была видна кирпичная кладка небольшой, но глубокой подземной камеры, а в самой камере длинный каменный ящик, похожий на саркофаг, вокруг него серые кости некрупного животного, круглые пузатые баклаги, похоже, из белой и красной глины, бронзовые блюда. Все щедро присыпано мелким белесым песком.

– Есть! Нашли! – Голос Андрея дрожал, он закрыл лицо страшными изувеченными руками и заплакал…

Святик, выздоровевший чудесным образом, недолго думая, протиснулся в дыру, спустив туда веревку. За ним полез Андрей.

Мы с Володей остались наверху. Мы видели, как Святик кинулся к каменному саркофагу и попытался сдвинуть крышку. Безрезультатно. Потом они пытались сдвинуть ее вдвоем. Андрей поднял голову и махнул Володе. Тот спустился к ним. Они налегли на крышку втроем. Я видела их торчащие лопатки и напряженные рельефные спины.

Я услышала скрежет и увидела, как поддалась тяжелая каменная плита. Они застыли, разглядывая что-то внутри саркофага. Мумифицированное тело человека…

Я тоже соскользнула вниз по веревке. Заглянула в саркофаг. Это была женщина! Мумия, удивительно хорошо сохранившаяся. Она лежала там… совсем юная, возможно, ребенок. Девочка. Запеленатая в серую грубую ткань, как в кокон, с темным пергаментным ликом и длинными черными волосами…

«Нетипичное захоронение, – сказал Андрей. – В те времена здесь хоронили иначе. Просто в ямах, и клали утварь». «Может, она принцесса, – сказала я. – Из Египта или Междуречья».

Андрей усмехнулся…

Ее везли к жениху, китайскому принцу, а она заболела в дороге и умерла…

На полу кроме кувшинов были сложены полукругом с десяток плоских красноватых керамических фигурок. Это были изображения женщин с треугольной головой, торчащим клювообразным носом и глубокими прорезями глаз по бокам головы, широкими бедрами и большой грудью. Их было девять – магическое число, и лежали они треугольником: вверху пять, ниже – три, и последняя, завершающая угол, внизу.

«Матриархат, – сказал Андрей, поднося к лицу одну из фигурок. – Символ плодородия. До пяти тысяч лет. Поздняя бронза. Типичная оазисная цивилизация… торговый город Маргуш! Здесь, на этом месте. Соперник Междуречья, о котором еще не знают археологи. Мы нашли его». Андрей закрыл глаза, лицо его стало серым, он сполз по стене на пол. Сидел там, запрокинув голову. Я испытала мгновенный ужас – мне показалось, он умирает. Но он был жив – открыл глаза и посмотрел на меня, а на лице расплывалась блаженная улыбка. Я резко втянула горячий густой воздух гробницы…

«Она совсем ребенок, – сказала я, – и не знала мужчины… Вокруг нее были только женщины. Потому фигурки женщин. И вообще, мне кажется, это не город – тут ничего больше нет. Она умерла в пути».

Андрей меня не услышал. На лице его был написан совершеннейший восторг. Он был счастлив.

…Я подобрала с пола несколько резных плоских серовато-зеленых пластинок, протянула ему. «Нефрит, – сказал он. – Орел и змея, миф об Этане, первом земном царе-мужчине. Конец эпохи матриархата. Возможно, она последняя жрица… Девственница, держательница знака…»

…Мы выбрались наверх. Святик все потирал руки, лицо его выражало жадную радость, он что-то бормотал и, казалось, сошел с ума.

Володя был бесстрастен… как всегда, впрочем. Андрей же был деловит и собран, попросил зарисовать камеру, саркофаг, кости… все захоронение. Сейчас же, не дожидаясь следующего дня.

Я просила оставить все как есть до завтра, но он был неумолим, словно чувствовал, что нужно спешить. Я повиновалась, испытывая тоску и печаль. Находка совершенно меня не обрадовала.

Володя осторожно спустил меня вниз, Андрей передал альбом и карандаши. Они отошли от края пролома, давая мне свет. Я подняла голову, мне показалось, что столб света, в котором было нас двое, эта маленькая женщина и я, стал ярче.

Вверху зияли рваные края пролома. Я раскрыла альбом. Всмотрелась в ее лицо. Между нами были тысячи лет. Волею судьбы мы встретились, совпали в пространстве и времени. Судьбы… ее или моей?

Глубокие глазницы, впалые щеки, яркие белые зубы меж сухих черных губ… В ушах украшения из потемневшего металла…

Похоже, бронза, с зеленоватыми непрозрачными камешками… Бирюза! Еще с темно-красными… Я все смотрела, не могла отвесть глаз. Мне вдруг показалось, что и она смотрит на меня. Я готова была поклясться! И улыбка! Она улыбалась. Холодок пробежал у меня по спине…

…Я сидела с альбомом на коленях, не в силах пошевелиться. Андрей спустился ко мне с факелом. Неровные блики заплясали по каменной кладке. Он сказал: «Сделай пару набросков на скорую руку, по горячим следам, завтра закончишь». – «Она совсем девочка, – пробормотала я. – Кто она такая? Девушка из города, или прибыла с караваном, заболела и умерла? Дочь вельможи или принцесса? Или правда жрица? Это Маргуш? Может, ее зовут Маргуш? Маргуш из города Маргуш. Ты думаешь, мы нашли его? Или это просто захоронение… Она умерла в пути, и они задержались, чтобы похоронить ее. Положили рядом ее собаку. А потом ушли, а она осталась…» Я почувствовала, что еще миг, и я разрыдаюсь: «Не нужно ее трогать! Не нужно осквернять могилу… пожалуйста!»

«Завтра, – сказал Андрей. Он не слышал меня. – Мы рассмотрим ее завтра. Пока всего лишь несколько набросков…»

Андрей держал факел, я переносила на бумагу лицо девочки… темное, тонкое, такое живое в бликах огня… черные волосы, улыбку… Улыбку? Я присмотрелась, мороз снова побежал у меня по спине… Мне показалось, она чувствует, и понимает, и сердится, потому что разбудили… «Андрей, она слышит нас», – сказала я. Он поднес факел к моему лицу, рассматривал долгую минуту. Потом спросил: «Ляля, что с тобой? Тебе плохо?» Он ничего не чувствовал и не понимал. «Держи факел», – ответила я, тщательно вырисовывая украшения – серьги с бирюзой и темно-красными камнями. По-моему, я плакала…

Вдруг над ухом раздался выстрел. Я закричала от мгновенного ужаса. На полу у моих ног извивалась большая черная змея с размозженной выстрелом головой. Сверху в камеру заглядывал Володя, его крупная голова, черная против сумеречного неба, казалась головой бога или адской нежити… Как называется дьявол в арабских сказках? Иблис! Головой иблиса. У всех этносов есть бог и дьявол. Добро и зло. В Маргуше тоже был бог и дьявол, только назывались они, скорее всего, по-другому…

…Я провалилась в сон мгновенно и спала как убитая. Снилась мне темноликая девочка в тесном каменном гробу… Я чувствовала, как ломит тело, мне было тяжело дышать, будто в саркофаге лежала не она, а я… придавленная каменьями, пытаясь освободиться… Я услышала свой стон, страшная сила выгнула меня дугой, мне показалось, я лечу… И вдруг падение, сладость и боль… затухающие колебания тяжелого маятника… И снова легкость, и восторг, и взмахи громадных крыльев… Чувство умиленной благодарности и открытость для того, чтобы впустить и впитать в себя некую чудесную благодать…

Глава 21

Это же уму непостижимо!

Илона решила вернуться домой. Спасибо за приют, погостевала – пора и честь знать. Илона чувствовала, что Доротея не против. Кроме Илоны и Мона торчала у Доротеи каждый вечер, несла несусветное, снова и снова перебирала известные детали убийства, высказывал идиотские версии, занудно допытывалась про майора Мельника и про Владика, громко удивляясь, почему он не звонит. Побузил и будет, пора домой. Илона, стиснув зубы, отвечала. Доротея готовила ужин, они сидели за полночь, неохотно расходились, а потом долго не могли уснуть. Сама Доротея так и не исправила в отчете найденные Мотей пару неточностей. И босс, все еще пребывавший в больнице, только укоризненно качал головой. Ну, не зануда? Доротея клятвенно обещала посидеть ночью и обязательно все исправить, но приходила с работы Илона, потом прибегала Мона и…

Словом, отношения между подругами слегка напряглись и требовали паузы. Илона собрала вещички и была такова. На прощание они расцеловались, Доротея для порядку поинтересовалась, стоит ли возвращаться, но Илона чувствовала облегчение в голосе подруги.

Глубоко задумавшись, она подошла к дому и не сразу заметила мужчину, сидевшего на крыльце. Илона застыла как вкопанная, испытав мгновенный укол ужаса. Сначала ей показалось, что это Владик, но тут же она поняла, что мужчина был ей незнаком. Совершенно чужой незнакомый мужчина сидел на ее крыльце, грызя травинку. Молодой, светловолосый, пижонистый – в черной футболке и белых джинсах. В черных очках.

Заметив Илону, он поднялся и снял очки. Некоторое время Илона и незнакомец рассматривали друг дружку. Мужчина опомнился первым и спросил:

– Илона Романенко? Это вы?

Илона отступила назад, не сводя с него настороженного взгляда.

– Меня зовут Алвис Янсонс, извините, что без приглашения. Нам нужно поговорить. Не бойтесь, Илона, мы можем поговорить здесь.

– Вы друг Николая Рудина? – выпалила Илона. – Что вам нужно? Я сейчас закричу!

– Не знаю никакого Николая Рудина, я сам по себе. Не надо кричать, у меня для вас письмо.

– Письмо? Какое письмо? Кто вы такой?

– Вот, пожалуйста, – пижон сделал шаг по направлению к ней, протягивая белый конверт. Илона попятилась, по-прежнему не сводя с него настороженного взгляда.

– Если вы меня боитесь, я положу на крыльцо и отойду, – сказал молодой человек. – Прочитайте, пожалуйста. Почему вы так боитесь?

Он положил конверт на ступеньку и отошел. Илона, ожидая подвоха, не двинулась с места.

– Возьмите, – сказал настойчиво. – Пожалуйста! У вас что-то случилось?

– От кого письмо? – спросила Илона.

– Я думаю, вам надо прочитать. Там все сказано. Давайте сделаем так: я уйду, а вы возьмите и прочитайте. Я вернусь через час. Согласны?

Илона кивнула. Больше всего ей хотелось, чтобы незнакомец ушел. Ей было страшно, хотя ничего угрожающего в нем не было, наоборот, приятное открытое лицо, хорошая улыбка, взгляд… Глаза голубые. Что-то было в его взгляде… Он так разглядывал ее, пристально, сосредоточенно, с любопытством, что Илона перепугалась не на шутку…

– Договорились! – Мужчина далеко обошел ее и зашагал по улице. Обернулся и помахал, словно знал, что она смотрит ему вслед. Улыбнулся. Она действительно смотрела ему вслед.

Когда он скрылся за углом, Илона осторожно взяла со ступеньки письмо. Подержала в руке, не решаясь открыть, подозревая злой умысел, потом уселась на верхнюю ступеньку крыльца, где только что сидел незнакомец, и надорвала конверт. Вытащила листок и принялась читать. Первая же строчка так поразила ее, что она перестала читать, оторвалась от письма и бессмысленно уставилась в пространство.

…Он вернулся через час, как и обещал. Постучал и она открыла. Они стояли, глядя друг на дружку. Молча. Потом Илона все так молча посторонилась, и он вошел.

– Мне бы умыться, – сказал он. – Я только с самолета, да еще автобусом пришлось добираться.

Илона кивнула и пошла вперед. В ванной достала из шкафчика полотенце, протянула. Он взял, придержав ее руку.

– Извини, что не приехал сразу. Я объясню.

Она снова кивнула и вышла из ванной. Замерла на пороге кухни, соображая, зачем она здесь. Чай! Включила электрочайник, достала чашки, сахар, хлеб. Открыла холодильник и снова застыла. Стала вытаскивать пакеты… сыр, мясо… немного, но пока хватит, потом придется выскочить в магазин. Масло! Нутро холодильника, как живое, насмешливо смотрело на Илону ярким глазом-лампочкой, и она поспешно захлопнула дверцу.

Молодой человек тоже остановился на пороге кухни, улыбающийся, румяный от холодной воды:

– Можно?

Как же его зовут?

– Я Алвис Янсонс, а ты Илона Романенко. Прочитала письмо? Показать паспорт?

Илона замотала головой:

– Не нужно!

Он опустился на табурет.

– Я ничего не знал, пока не нашел письмо. Мама отдала тебя бабушке за полгода до моего рождения. Понятия не имею, почему. Отец никогда ничего не рассказывал. Между ними было почти тридцать лет разницы, и, как я понимаю, брак был не очень удачный. Я помню, как они ссорились, мама плакала, кричала и бросала посуду, а отец уходил к себе. Он все время молчал и никогда не отвечал ей. Когда мне было шесть, мама ушла из дома. Просто собрала вещи и ушла. Мы встали утром, а ее уже не было. Отец никогда не говорил о ней с тех пор, ни единого слова. Год назад он умер, и я нашел два письма от мамы, написанные почти десять лет назад. Они пришли из Испании, где она, как оказалось, жила последние двадцать лет. Одно для тебя, другое для меня. Отец скрыл от меня письма, он не хотел делить меня с ней. Я его понимаю, конечно… Я сразу же позвонил ей – в письме были телефоны, но мне сообщили, что она умерла восемь лет назад. Я представился и расспросил про ее семью. Мама была замужем, у нее было двое детей, мальчики-близнецы Эрик и Томас. Я даже поговорил с одним из них, Эриком. Говорили мы по-английски, увы, мама не учила его своему языку. Он очень удивился и обрадовался, так как ничего обо мне не слышал, сказал, что хочет приехать познакомиться. Звал к себе…

– Я ее почти не помню, – сказала Илона. – Ты ешь!

– Да, спасибо. Я ее помню прекрасно! Она была красивая, яркая, хорошо пела. Любила гостей, много смеялась, от нее хорошо пахло… У нее были длинные белые волосы.

– Кем она работала? Бабушка говорила, она хорошо пела…

– Она замечательно пела! Работала в ансамбле, ездила по ближнему зарубежью, пела и танцевала. Папа увидел ее и влюбился. Он был директор театра, устраивал им выступления. Мы жили тогда в Риге. А бабушка жива?

– Бабушка Аня умерла шесть лет назад. Мы жили вдвоем. Она была учительница музыки. Знаешь, я все время ждала маму, – голос Илоны дрогнул, и она замолчала. – Я все время представляла, как однажды приду после уроков, а бабушка скажет: «А ну, угадай-ка, кто приехал?» И бабушка все время говорила: «Вот вернется Нина…» Сначала говорила, а потом уже нет, даже не вспоминала. Мама не писала, мы не знали, где она, что с ней. Бабушка пыталась узнать, подавала в розыск, даже на эту передачу, «Жди меня», но нам никто не ответил. Бабушка рассказывала, как мама уехала из дома тайком, ни слова не сказав, и за все время не прислала ни строчки. Сбежала. Бабушка даже не знала, что родилась я. А потом мама вдруг приехала, привезла меня, говорит, вернусь через пару месяцев и заберу. Я помню, она рассказывала мне про бабушку, которая играет на пианино и научит меня, и еще про дом и сад. У нас никогда не было дома и сада. Мы часто жили у каких-то чужих людей. Она привезла меня на время, обещала вернуться. И не вернулась. Бабушка всегда повторяла: «Слава богу, хоть тебя привезла, а то что бы из тебя выросло!»

Илона снова замолчала. Ей хотелось плакать, в глазах защипало. Она снова была маленькой девочкой, которая держалась за мамину руку и во все глаза смотрела на незнакомую седую женщину в синем платье. Женщина рассматривала Илону как бесконечно маленькую величину, жучка или личинку, и в глазах ее было недоумение. «Это твоя бабушка Аня, – сказала мама, подталкивая ее к женщине. Женщина показалась Илоне очень строгой, и она прижалась к маме. – Ну чего ты, дурашка, – сказала мама. – Иди! Будешь жить с бабушкой, а я скоро вернусь…»

Алвис взял ее руку, сжал. Они сидели молча, держась за руки…

– Жаль, что бабушки нет, – сказал он наконец. – У меня никогда не было бабушки. Покажешь фотографии? Я привез нашу, там все мы: мама, отец и я, мне пять лет. Отец никогда не вспоминал о ней, я думаю, он уничтожил все фотографии. А эту не смог. Однажды я спросил, а он сказал, что благодарен ей за меня, как и твоя бабушка, но говорить не о чем, это была трагическая ошибка. Они были очень разные, кроме того, разница почти в тридцать лет. Отец был жестким человеком, очень порядочным, педантом. В детстве я его побаивался. Близости между нами не было. Когда я вырос, я ушел из дома, не появлялся год, два, только иногда звонил. Отец говорил со мной сухо, никогда не звал домой. Я думал, ему все равно, а он просто не умел! Есть люди, которые не умеют сказать, что любят, не умеют погладить по голове, обнять. А однажды написал, оказалось, он болен, попросил приехать. У меня все внутри перевернулось, я понял – он хочет попрощаться. Это было первое и последнее его письмо, сухое, короткое – всего несколько строк. Он не умел просить, но я понял: это был крик о помощи! Он звал меня домой. Я был с ним до самой смерти, три месяца, ухаживал, кормил с ложечки. Он сказал, что счастлив и я самое замечательное, что у него есть. Мы оба плакали…

Они снова молчали.

– А у меня не было отца, – сказала Илона. – То есть я его не знаю. Знаю имя – Вениамин. И бабушка тоже не знала. Просто человек по имени Вениамин. Помню каких-то мужчин… Помню, они сидели за столом, мама смеялась, пела под гитару, иногда они ссорились. Я спросила про одного – это мой папа? И она ответила – нет! И заплакала… А бабушка говорила, что я не в их породу, у них все голубоглазые. – Илона пожала плечами. – Ты вот тоже голубоглазый. Я совсем на нее не похожа? Ни капельки?

Алвис шутливо прищурился, рассматривая ее:

– Немножко похожа! Овал лица, нос, уши…

– Уши? Их же не видно! – Илона потрогала уши. – Смеешься?

– Смеюсь! Ты такая серьезная… Все хорошо. Мы встретились, у нас полно братьев и кузенов в Испании, жизнь продолжается.

– Ну да… конечно. Может, еще чаю? У меня не особенно с продуктами, я потом схожу в магазин.

– Неужели на диете? – Алвис преувеличенно испугался.

– Немножко, – смутилась Илона. – А что?

– Тебе не нужно. Иначе я тоже подсяду. Чай можно, есть не хочу, перекусил в кафе. Хочу увидеть город… Покажешь? Мама вспоминала про город, про дом, где выросла. Была как будто еще одна бабушка, не помню, как звали…

– Прабабушка Елена! Была. Только я ее никогда не видела, она умерла еще до моего рождения. Она была художницей. А дедушек не было. Ни отца, ни дедушек. Бабушка часто повторяла, что женщинам нашей семьи не везет с мужчинами, они одиночки.

– Ты тоже одиночка?

Илона кивнула.

– Почему? – Он окинул ее взглядом. – Вроде ничего. В чем дело?

Илона пожала плечами.

– Ничего… я так бесцеремонно?

Илона снова пожала плечами.

– Так получилось. А ты?

– Я был женат, но мы разбежались. Полтора года назад. Детей не завели. Не сошлись характерами, как говорят… – Он помрачнел, смотрел в чашку, машинально помешивая чай ложкой.

Илона тоже молчала. Возбуждение сменилось апатией, ей хотелось прилечь и закрыть глаза. Она старалась не смотреть на Алвиса, она еще не решила, как отнестись к его появлению. С одной стороны, хорошо, потому что у нее никого нет, а с другой – иногда лучше не знать… Почему мама ее бросила? Она не попала в аварию, не умерла от болезни… Она просто ушла. А как же она, Илона? Почему мама вычеркнула ее из своей жизни? Оставила, забыла, побежала дальше… вспоминала ли?

Илоне хотелось плакать. Иногда лучше не знать…

Алвис понял, положил ладонь поверх ее руки и сказал:

– Прости ее. Я, бывало, ненавидел ее, а потом вспоминал, какая она была веселая, как пела и танцевала, а я сидел в первом ряду, как ей хлопали, как она подбрасывала меня и хохотала… Я обожал ее! Люди все разные, она была такой… Ей было много дано, понимаешь? И она разбрасывала вокруг себя радость и смех. Она не умела быть другой, не умела вязать, готовить, семейный очаг не для таких, как она. У нас готовил отец. Иногда я думаю, мы получились случайно, я и ты. Не знаю, как те двое из Испании, а она даже нас не заметила. Может, те были осознанными, возраст все-таки. Я бы хотел их повидать. Хочешь, махнем к ним? – Он улыбался, смотрел на Илону.

– Я часто вспоминаю, как мы ходили в детский магазин, и она купила мне куклу. Пупса. А еще однажды красное платье с блестками, оно где-то на чердаке, там всякое старое барахло. Бабушка сердилась и говорила, что это платье для цирковой обезьянки, а не для ребенка, а я его очень любила и прятала под подушку…

– Вот видишь! – обрадовался Алвис. – Не все так мрачно. А ты чем занимаешься? Тоже учительница музыки?

– Нет, у меня нет слуха. Бабушка очень переживала. Я историк, работаю в музее. А ты?

– Я… как тебе сказать? – Он, улыбаясь, смотрел на нее. – Обещаешь не смеяться?

– Обещаю! – Илона наконец улыбнулась.

– Смотри! – Он вдруг вытянул вперед ладонь правой руки, повертел перед ее лицом, показывая, что там ничего нет; сжал пальцы в кулак и снова разжал. Теперь на его ладони лежала шоколадка в золотой фольге, похожая на монетку. – Это тебе!

Илона взяла. Монетка была теплая.

– Ты… фокусник?

Алвис скорчил забавную виноватую рожицу, покивал и развел руками.

– Еще могу клоуном! Работал в Германии, потом в Канаде, теперь в свободном поиске. Человек мира. Когда заболел отец, я вернулся. У нас дом в Асари, это Юрмала. Маленький пряничный домик, семейная реликвия – ему сто лет! Жалко продавать, сдаю пока. Сгреб все вещи отца в его спальню, рука не поднялась выбросить. Соседка присматривает за жильцами. Страшно жалею, что между нами была дистанция, сейчас спросил бы о многом… – Он покачал головой. – Знаешь, все думаю, когда-нибудь заработаю много денег и осяду там. У нас хорошо, море, чайки. А воздух какой! Я все время думаю про дом… Ты не замечала, что человек никогда не живет там, где хочет? Мечтает об одном, хочет вернуться, а сам живет совсем в другом месте… Почему? И часто не успевает вернуться.

– Наверное, мечты это как сказка, а человек живет в реальности.

– Наверное. Но я все равно когда-нибудь вернусь. Приглашаю в гости. Правда, море у нас холодное. Моя жена его не любила…

– Она тоже из Юрмалы?

– Нет, мы познакомились в аэропорту во Франкфурте.

– Ты ее любил? – Тема была интересной, и Илона оживилась.

– Любил. Мы прожили два года всего. Мотались по Европе, как перелетные птицы. Она была актрисой.

– А почему…

– Почему разбежались? Она меня бросила.

– Почему?

– Черт его знает! Наверное, я удушал ее своей любовью.

– Как это?

– Должно быть личное пространство, понимаешь? А я все время признавался в любви, забрасывал подарками и цветами, целовал руки, звонил по сто раз на дню, допрашивал, где была да с кем… Ей это в конце концов надоело. Даже кофе в постель! Летел как на крыльях, с утречка кофе, круассанчик, клубничный джем, антикварная серебряная ложечка, специально нарыл в какой-то лавке… Идиот! Кушай, дорогая! Никогда не подавай кофе в постель, поняла? Совет опытного человека. Правда, это понимаешь уже потом.

– Почему? – Илона вспомнила Владика. – Я думала…

– Неправильно ты думала, моя дорогая сестренка! Как в кино, да? Ты ей поднос с кофе, а ей нужно в туалет, ей бы умыться, причесаться, а приходится изображать восторг и гламур. Господи, какой идиот! Любовь лишает разума, говорят умные люди. Но это понимаешь уже потом, когда щелкнули по носу, а когда сходишь с ума, тебе кажется, что вы родственные души, что вы дышите и думаете одинаково, восторг, полет, всю жизнь за руки…

– А она тебе тоже приносила кофе в постель?

Алвис расхохотался:

– Нет! Ей это и в голову не приходило. Не было у нее такой потребности. Да и у меня тоже… чтобы она приносила. Говорят, один любит, а другой позволяет себя любить. Сначала позволяет, а потом начинает скучать. Но все равно, любовь это… чудо! Чудо! – Он замолчал, с силой провел руками по лицу; вздохнул; взглянул на Илону с улыбкой: – Ладно, еще поговорим, сестренка. Малость подустал. Мне в гостиницу или можно у тебя? Места хватит?

– Ну что ты, какая гостиница! Конечно, у меня. Места много. Можно в бабушкину комнату, можно в мамину, там никто не жил. Мы все время ждали, что она вернется. Бабушка даже цветы свежие ставила, синие ирисы, мама их любила. Хочешь в гостиной, но там… – Илона осеклась.

– Можно в маминой, – сказал Алвис. – Интересно посмотреть… Альбомы есть?

– Есть. Давай завтра, а то я тоже как-то… Пошли, покажу комнату.

– Послушай… – Илона застыла на пороге комнаты. Алвис взглянул вопросительно. – Почему она не прислала письмо нам? Мне и бабушке? Почему тебе?

– Я долго думал и понял, – сказал Алвис. – То есть мне кажется, понял. Она хотела, чтобы я сам отвез письмо, понимаешь? Она хотела, чтобы мы узнали, что мы есть друг у друга. Она хотела нас познакомить…

Глава 22

…Из дневника

…Утром оказалось, что исчез Святик. Сбежал. Мумия была наполовину лишена своих пелен, но, похоже, грабитель передумал доводить дело до конца, удовольствовавшись тем, что успел схватить. Бусы, серьги, браслеты… жалкие, потемневшие от времени, не золото, а бронза всего-навсего. Андрей чуть не плакал, я никогда не видела его таким жалким…

Он снимал оставшиеся слои ткани, осторожно, один за другим, разматывая кокон, а мне казалось, что девочка больше не улыбается, а стыдится чужих рук. Маленькая девственница в руках мужчины… Я словно чувствовала ее стыд, возмущение и гнев. «Андрей, не нужно, – попросила. – Оставь ее. Не тревожь». Он даже не оглянулся и вряд ли услышал меня…

Я ощущала странную легкость в теле, мне казалось, что впереди меня ждет что-то замечательное… Девочка снова смотрела на меня, и мы понимали друг дружку… На ее маленькой черной руке, на указательном пальце, было бронзовое кольцо с печаткой, мой взгляд был прикован к нему… я протянула руку… и…

«Мы здесь ради этого, разве нет, – наконец отозвался Андрей, и я вздрогнула. – Не беспокойся, я не причиню ей вреда. Она – сокровище! Наша находка займет место в самом замечательном музее Европы!» Он говорил и снимал слои за слоями, осторожно разъединяя их, и я вздрагивала от звука рвущейся ткани.

Он ничего не заметил! Я сжимала в кулаке ее кольцо…

«…Я не хочу, – вдруг закричала я. – Оставь ее! Здесь оставь! Она не хочет, чтобы на нее смотрели!» Я кричала, что здесь ее дом, последнее пристанище, что мы преступники, что потревожили, и нас настигнет кара, что она все чувствует и понимает. Я кричала и плакала. Я оттолкнула его, он упал, ударившись головой о камень. Я снова закричала. Через дыру в своде спрыгнул вниз Володя. Он поднял меня на руки, наши глаза встретились, и меня тряхнуло! У него были сильные руки человека, привыкшего к физическому труду, он прижимал меня к себе, и я чувствовала, как бешено колотится его сердце… И я вдруг поняла, что случилось прошлой ночью! Он убил змею, он вытащил меня из погребальной камеры и отнес в палатку. Я плакала, и он остался… Приласкать и утешить. Он был здесь из-за меня. Не из-за призрачной надежды найти Маргуш или сокровища, как те двое, а из-за меня. Он любил меня…

…Я ухватилась за края дыры, и он выпихнул меня наверх. Мое открытие ошеломило меня… Володя? Я видела перед собой его лицо, его взгляд прожигал насквозь. Его руки обнимали меня… И я поняла, что мы уйдем вдвоем, завтра же!

…Я поняла, что иду от лагеря… Куда? Бог весть. Мне нужно было собраться с мыслями. Я смеялась и плакала, удивительная ясность сошла на меня. Ясность и умиротворение, впервые за много дней. «Спасибо, – шептала я кому-то, – спасибо…»

…Когда я вернулась, то не увидела ни их, ни дыры. Смутно белеющий лагерь был пуст. На месте дыры была лишь неглубокая яма… Ошеломленная, я смотрела и не понимала… Вот здесь, на этом самом месте была черная дыра! Вот веревка… конец ее вел под рухнувший свод. Он обвалился и погреб их. Это было так страшно и непонятно, я опустилась на колени и, ломая ногти, стала разрывать торчащие глиняные обломки. Слезы текли у меня по лицу, я всхлипывала и звала их! Андрея и Володю! Моих мужчин…

…Верх купола обвалился, погребая все, что было в подземной камере. Я кричала и плакала, спрашивала кого-то, почему я не с ними… Видимо, потеряла сознание…

Это все, что я помню. Очнулась я в бедной сельской больнице, и фельдшер Максим Федорович рассказал, как три недели назад меня привез какой-то человек, совершенно случайно подобравший меня в состоянии полного истощения в пустыне. В больнице даже не ожидали, что я выживу, но теперь все хорошо, и я не потеряла ребенка, а это просто чудо. Про ребенка я не поняла и переспросила, и фельдшер повторил: «Ты беременна, и все будет хорошо». – «Невероятно, – пробормотала я, – у меня не может быть детей, вы ошибаетесь!» Он только похлопал меня по руке…

Как я выбралась оттуда, кто был человек, подобравший меня, никто не знал. Никто его здесь никогда не видел, он принес меня и тут же ушел. Еще передал медальон – продолговатый брусок желтого металла, почерневший от времени. Он был шершавый на ощупь, и я не сразу нащупала какие-то выпуклые значки и крошечные изображения. Потом с трудом рассмотрела человека, пирамиду, не то волка, не то собаку, еще, кажется, птицу, круги и зигзаги… Сквозь петельку был продет кожаный шнурок, который рассыпался у меня в пальцах. Человек, подобравший меня, никого больше там не видел. Перед моими глазами стояла картина: провалившийся купол, упавшие стены, песок, сыплющийся внутрь, погребающий моих мужчин… Я помнила, что Святик ушел. Ограбил гробницу и ушел, унес… Он унес медальон! Утром его в лагере уже не было! Откуда же его взял тот человек? И почему отдал мне? Больше некому было? Что же было потом? Святик тоже умер… получается? Доктор ничего о нем не знал…

Они все погибли на алтаре… Жертвоприношение или кара за то, что осквернили? Андрей и Володя, мои мужчины, остались с ней, а Святик, скорее всего, погиб, сбившись с пути…

Я пыталась вспомнить, что случилось со мной, сжимала пальцы от напряжения, чувствуя массивное бронзовое кольцо, впившееся ладонь. Я говорила с ней. «Извини, я унесла твои вещи, я не хотела, я не понимаю, я не помню, я не знаю… Простишь, да? Я тебя никогда не забуду, ты навсегда останешься со мной, мы связаны тысячью тонких проволочек и жилок, нас не разорвать…»

…Я спросила про альбомы. Максим Федорович сказал: «Ничего не было – ни вещей, ни альбомов… Ничего! Но это ведь мелочи. Вы живы, и это само по себе чудо. Вы родились заново, – сказал он. – А картинки можно нарисовать снова, разве нет?»

Я родилась заново, я пришла в этот мир с пустыми руками: ни вещей, ни друзей, ни грехов, ни воспоминаний. И как напутствие и наследство – бронзовое кольцо и медальон светлого металла. И ребенок…

Санитарка по моей просьбе принесла мне веревочку, и я повесила медальон на шею, он согрелся, стал теплым и живым. Мне было покойно, когда я чувствовала его тяжесть…

…Я лежала на бедном плоском матраце в нищей лечебнице, слушала чужой непонятный говор, рев верблюдов за окном и повторяла кому-то: «Спасибо! Спасибо! Спасибо!» Меня трясло в ознобе, меня бросало в жар и холод, я забывалась в неспокойном сне. И все время я знала, что не умру. Я не могу умереть! Я приняла знак, вобрала в себя нечто, взяла… Нет, она сама отдала мне! Держательница знака передала мне символы, и теперь я посвященная. Последняя жрица матриархата, сказал Андрей. Или невеста китайского принца, принцесса из чужой страны, умершая по дороге к своему жениху. Или сама царица Маргуш…

Однажды я увидела явственно, как она сидит на краю моей кровати, смотрит на меня и улыбается. Смуглая, с длинными смоляными волосами; сверкают белки глаз и зубы… Я спросила: «Как тебя зовут? Ты Маргуш?» Протянула руку и ощутила легкий холодный сквознячок…

Может, я сошла с ума?

…Она родилась пятого января, моя Аннунсия, Анечка, моя девочка, нежданный подарок судьбы! Я всматривалась в ее крохотное личико, пытаясь рассмотреть черты Андрея или Володи, моих мужчин. Но видела девочку из песчаной пещеры. Моя малышка смотрела на меня, и ее взгляд был взглядом той, только глаза у нее были голубые… Но это было неважно, это было совершенно неважно! Все равно моя девочка и та, из гробницы, одно целое! Она вернулась. Возродилась. Ее отпустили на землю родиться еще раз. Я словно видела, как жадные ростки, усики, корни странных магических растений прорастают внутрь меня, питаются моей кровью… Из нее в меня, соединяя и связывая! И где бы я ни была, нас всегда будет двое… Я попыталась объяснить это Максиму Федоровичу, но он озабоченно щупал мой пульс, поднимал веко и уверял, что все будет хорошо. По его лицу было видно, как я его пугаю, и я замолчала.

«…Почему Аннунсия, – спросил он. – Что это? Благая весть?» – «Да, – ответила я и добавила невпопад: – Спасибо!»[8]

…Люди не способны понять друг друга, говорил Андрей. Подобно всякой частичке в бесконечной Вселенной, мы с самого рождения оторваны от изначально единого целого, обречены расходиться и двигаться по несовпадающим траекториям. Одиночество наш удел…

Глава 23

Прогулки под солнцем и луной

– Это мое любимое место, – сказала Илона Алвису. – Отсюда видны река и луга. Весной они голубые, летом зеленые, а осенью разноцветные.

– Голубые?

– Голубые. Первая зелень кажется голубой или сизой, не замечал?

– Не замечал. Ты стихи не пишешь?

– Когда-то, еще в институте. А ты?

– Нет. Я же шут. Шуты стихов не пишут. Они… шутят.

– Ты же фокусник!

– Фокусник – это профессия, а шут для души. Надо мной весь класс смеялся, и в институте. И кличка еще со школы.

– Какая?

– Подумай!

– Ну… не знаю. Юморист?

– Еще подумай!

– Шут?

– Почти. Но смешнее.

– Клоун!

– Бинго!

– Правда, клоун?

– Ну! По-моему, классная кличка. Клоун такое слово… сразу хочется смеяться. Мой дружок Леон прилепил. Может, мы с отцом не находили общий язык из-за моего вечного зубоскальства. Но, знаешь…

– Знаю! Ты маскировался, – выпалила Илона.

– Маскировался? – удивился Алвис. – Ты думаешь? Почему?

Некоторое буквы он выговаривал жестко, не оглушая, и у него получалось «почэму», что придавало его речи приятный иностранный акцент.

– Чтобы не показать, как тебе больно. Мама бросила, отец чужой, ты никому не нужен. У меня тоже не было мамы, но у меня была бабушка. Она была такая… не знаю! Необыкновенная! Составляла гороскопы. И характер сильный.

– Гороскопы? Настоящие?

– Конечно! Она предсказала мне появление незнакомого мужчины, после чего моя жизнь изменится. Вот ты и появился. Жалко, что ее уже нет. Когда я подросла, я думала, мама не приезжает, потому что не любит меня, потому что я некрасивая, не умею петь, и я сама во всем виновата. Я часто рассматривала себя в зеркало и думала: вот если бы глаза голубые, а волосы светлые, как у мамы… Разве у тебя не так?

Алвис задумался. Они смотрели на реку, опираясь локтями на ажурный металлический парапет. Извилистая голубая лента неторопливо уходила к горизонту, желтели песчаные пляжи по обеим ее сторонам, купальщики казались отсюда лилипутами из страны Лилипутии.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Мужчины, должно быть, чувствуют иначе, у них толще шкура. Тебе трудно в жизни, да? Что-то случилось?

Илона пожала плечами:

– Нормально. У меня интересная работа, друзья… – Она замолчала.

– Пошли посидим, – сказал Алвис. – Вон кафе. Расскажешь.

Он так это сказал, что Илона почувствовала – еще немного, и она разрыдается. Все последние события: бегство Владика, неизвестный мертвый человек в гостиной, допрос и сверлящий взгляд майора Мельника, дурацкое любопытство Доротеи и Моны… особенно Моны! Пропавшая картина… Все это превратилось в гремучую смесь, и теперь она, Илона, все время ждет, что рванет. Она ждет! Ждет, ждет, ждет! Вся жизнь превратилась в ожидание смысла. Вот сейчас рванет, упадут стены, посыплются обломки. И проявится картинка. А то ничего непонятно. Илона уже всю голову сломала, а толку чуть. Вернее, совсем нет. Нет толку! Не складывается. Даже толстый ясновидящий, которого привела соседка Мария Августовна, ничего не почувствовал. Стоял на пороге, потом сидел на диване, дергал себя за бороду, закатывал глаза, сопел, а они все почтительно стояли вокруг и молчали. Даже Мария Августовна молчала, не командовала, как обычно. И ничего! И она главная подозреваемая, как считает Мона. Мона… Да ладно, чего уж там! Проста наша Мона. И эта моделька, Людмила Жако, туда же, с претензиями… Конечно, никто не верит, что она, Илона, ни при чем. Ни с того ни с сего в чужих домах не убивают совершенно чужих людей. Мужчин. Значит, очень даже при чем.

– Что случилось с твоим парнем? – Алвис поставил на столик стаканчики с кофе, присел рядом. – Владик, да?

– Владик. Ничего не случилось, жив-здоров, – с горечью сказала Илона. – Ушел. Даже можно сказать, удрал. Ночью. Ни здрасьте тебе, ни до свидания. Собрал чемодан и… – Она замолчала, пригубила кофе.

– Очень по-мужски. Ты не пробовала его найти? Куда он ушел?

– А толку? К брату, наверное.

– Хочешь, я с ним поговорю?

– Ты? Зачем?

– Могу морду набить! Хочешь?

Как ни была расстроена Илона, она не могла не рассмеяться:

– Ты умеешь драться?

– Еще как! – Алвис сделал зверское лицо. – Отоварю! Дам люлей! Начищу сусалы! Не нарадуешься. Все клоуны умеют драться.

Илона расхохоталась:

– Уже страшно! Что такое сусалы?

– Понятия не имею. Думаешь, он не вернется? Вы поссорились? Кто он вообще такой?

– Он ветеринар, нормальный человек. Не ссорились мы… Не знаю, почему он ушел. Мне казалось, у нас все хорошо. Бабушка Аня говорила, что женщинам нашей семьи не везет…

– Помню! Не везет с мужчинами. Не верю. Что-то должно быть. Может, ты его удушала? Заботой, женскими разговорами…

– Это какими еще? – Илона подозрительно уставилась на Алвиса.

– Шмотки, подружки, магазины, покупки заставляла оценить… Было? Без продыху.

– Ну… – пожала плечами Илона. – А о чем еще говорить?

– Иногда нужно молчать, – веско сказал парень. – В жизни должны быть паузы. А кофе в постель? Было?

Илона не ответила.

– А он тебе тоже кофе в постель?

Илона снова промолчала.

– Придется с тобой поработать, сестренка. Ты же совершенно ничего в мужчинах не понимаешь.

– А ты в женщинах? Ты тоже приносил ей кофе в постель.

– Сдаюсь! – Алвис поднял руки. – Получил по сусалам. Дурак был. Зато теперь выздоровел и могу давать уроки.

– Я тоже теперь могу давать уроки.

– Опыт, однако. Тебе не кажется, что у нас много общего? Вот скажи мне, как это говорят… положа руку на сердце: он твой человек? Этот твой Владик? Только честно!

Илона задумалась. Не сразу сказала:

– Нам было хорошо вместе.

– Да? И куда же вы ходили вместе? В театр? В ресторан? В лес? Читали книжки?

Куда ходили? А действительно… Никуда! Ему было неинтересно. Никуда не ходили. Владик целыми днями лежал на диване и смотрел телевизор. Он никуда не хотел с ней ходить!

– Можно подумать, вы читали книжки! – произнесла она с вызовом. – Он просто был, понимаешь? Я готовила ужин, я знала, он в гостиной, бормотал телевизор, я кричала ему из кухни, спрашивала, что он будет, понимаешь? Мы сидели за столом, я знала, он любит омлет и тушеное мясо, знала, какой кофе, какое вино… Нас было двое.

– Ты, кажется, говорила, он не работал?

– Это же временно. Он искал работу. Нам было хорошо, понимаешь?

– Почему же он ушел?

– Не знаю. – Илона помолчала, потом сказала, чувствуя, как бросается в омут головой: – Наверное, не любил.

– А ты его?

– Любила, наверное…

– А может, ты просто хотела быть любимой? А других вариантов не было. Но это… суррогат! Очень печально.

– Может, хватит?

Алвис поднял руки.

– Ладно, хватит. Я хотел спросить… В маминой комнате висит фотография в золотой рамочке: ты, совсем маленькая, мама и немолодая женщина с брошкой? Это бабушка Аня?

– Да. – Илона вздохнула. – Классная фотка, скажи?

– Какие-то вы там… грустные, я бы сказал.

– Грустные… да. Это мама предложила, сказала, хочет фотографию на память. Я схватила красное платье с блестками, но бабушка сказала, я в нем похожа на обезьянку из цирка, и она не разрешает. Я расплакалась. А они поссорились. Мама кричала, что бабушка вечно командует и никому от нее житья нет, потому и отец удрал. Я испугалась и перестала плакать. А мама приказала, надевай свое платье и пошли. Это моя дочь, сказала мама, понимаешь, моя! Бабушка промолчала, и мы пошли в фотоателье. Я в платье с блестками… действительно, как обезьянка… мама в голубом с открытыми плечами, а бабушка в блузке с камеей. Она всегда носила белые или кремовые блузки и черные юбки, была всегда такая… официальная. Мы все там страшно разные. Мама увезла одну фотографию с собой, на память.

– Никогда не видел, может, она забрала ее с собой. Отец многие уничтожил. Я совершенно ничего о тебе не знал… Не могу поверить! Родители не должны решать за детей, не имеют права. Мама тоже ничего не говорила. Мне было шесть лет, большой уже. Грустно. Мне кажется, отец жалел, просил прощения, когда умирал. Дети не должны становиться орудием в разборках родителей…

– А я про отца ничего не знаю. Только имя – Вениамин.

Они помолчали.

– Знаешь… – начала Илона и запнулась.

Алвис смотрел вопросительно.

– В моем доме убили человека!

– Убили человека? – Алвис отставил стаканчик с кофе, внимательно взглянул на Илону, но тут же отвел взгляд. – Когда? Ты его знаешь?

– Одиннадцатого августа. Не знаю, совершенно неизвестный человек. Я вернулась с работы, дверь открыта, и он лежит около серванта. Совершенно неизвестный чужой мужчина. Я даже не сразу заметила. Представляешь?

– С трудом. – Он глотнул кофе, закашлялся, спросил не сразу: – Одиннадцатого? И… что?

– Что! Вызвала полицию. У меня взяли отпечатки пальцев. Они никак не могли поверить, что я его не знаю. Их главный, майор Мельник, так и сверлил в упор, и все время одни и те же вопросы, так и ждал, чтобы я прокололась: может, я его все-таки знаю, хоть раз видела, может, общались в соцсетях? Приходил в музей? Познакомились в кафе? В магазине? На пляже? Может, это он перевернул ящик? А как его зовут? Ну не бывает так, чтобы совершенно ничего! У него в жизни такое в первый раз. До сих пор ему было все ясно, а с этого момента темная полоса. У меня тоже все было прекрасно, как я теперь понимаю, только и горя, что ушел Владик, а теперь… Это еще на работе не знают. Самое страшное, когда тебе не верят! Чувствуешь себя дура дурой, надо оправдываться, а на тебя смотрят, как на врага. До сих пор удивляюсь, что не арестовали. Иногда мне кажется, что за мной следят, честное слово!

– Ты сказала ящик, – заметил Алвис. – Какой ящик?

– С документами! В тот же самый день, одиннадцатого августа, в музее обнаружили перевернутый ящик с документами, представляешь? Вызвали полицию, приехал этот самый майор Мельник, всех построил и допросил. Не успела отчитаться перед директором и полицией, как нá тебе! Пришла домой, а там неизвестный мертвый человек. Позвонила, и опять приехал майор Мельник. Я его на улице ждала, боялась в дом войти. Стою на крыльце в одном халате, босиком, трясет всю. Ужас! Он посмотрел на меня, как на ненормальную. Может, думал, я под него клинья подбиваю. Дурак! Спрашивает, а не он ли перевернул ящик, в смысле не жертва ли. Откуда я знаю, отвечаю, кто перевернул, может, его в прошлом году перевернули! А он смотрит на меня, как на убийцу.

– Но это же не ты? – Алвис улыбнулся, показывая, что шутит, но взгляд оставался настороженным.

– Да я уже и сама не знаю! Может, я. Может, у меня частичная амнезия. И еще этот ящик! Директора чуть кондрашка не хватила! Он у нас всего боится, старое поколение.

– Нашли, кто?

– Какой-то идиот! Найдешь его, как же. Его давно и след простыл. И главное, все в один день.

– А что за материалы?

– Да ничего особенного, всякая ерунда. Мы их даже не выставляем. Местная пресса, литературное общество прошлого века «Оракул», отдел культуры. Никого даже искать не будут. Майор посоветовал сменить замок. Дома, кстати, тоже.

– А что они говорят насчет убийства? Что уже известно?

– Не знаю. Ничего не говорят. Ко мне приходила выяснять отношения его невеста, представляешь? Она думала, у нас что-то было, никак не могла поверить, что я про него ни сном ни духом! Рыдала, в обморок падала. Говорит, собирались пожениться, такая безумная любовь была… Мы посидели, помянули Николая… Его звали Николай Рудин. У меня как раз подружки были, Доротея – мы с ней в одном классе за одной партой всю школу просидели – и Мона. Она красотка, эта Людмила Жако. Говорит, можно Мила.

– Как? – переспросил после короткой паузы Алвис.

– Мила Жако. Как попугай. Мы смотрели на нее… Ты себе не представляешь! Я в музее, Доротея в архиве с бумажками, Мона вообще непонятно где, массаж делает, а она… шикарная! Вся в черном, такая тоненькая, ненакрашенная, волосы белые. Плачет, а все равно красивая.

– Зачем она пришла?

– Как зачем? У меня в доме убили ее любимого человека, жениха, в полиции ничего не говорят, вот она и решила все разузнать сама. Они никогда ничего не говорят… Этот самый майор Мельник как зыркнет, так сразу признаешься.

– Значит, убитый был ее любимым человеком?

– Ну да! Был любимым человеком.

– А что же он делал в твоем доме?

– Опять? Понятия не имею!

– Странная история… Совершенно неизвестный человек проник в твой дом…

– Их было двое.

– Двое? Откуда ты знаешь?

– Господи, да подумай же своей головой! Кто-то же его убил! Если не я, то, значит, их было двое. По меньшей мере. А может, даже трое.

– Как его убили?

– Мраморным львом. Сотрудники подарили на юбилей. У него на голове была кровь, и на полу тоже. Ужас!

– Что-нибудь пропало?

– Пропало. Пропала картина, прабабушкин автопортрет. Прабабушка Елена, я тебе говорила. Только я не сразу заметила. А ночью вдруг как кирпичом по голове: где картина? Пошла в гостиную, а на месте картины пустота и темные обои. Я глазам не поверила!

– Что же в нем такого, в этом автопортрете? Ценный?

– Да нет! Старая акварель, небольшая, выгорела вся. Ума не приложу. Рама старинная, с золотом. Ее они оставили.

– А эта женщина, невеста… ты не предложила ей пожить у тебя? – спросил после паузы Алвис.

– Пожить у меня? Мне это даже в голову не пришло, если честно. Она стала говорить, что ни за что бы не осталась в доме, где было убийство, пусть хотя бы девять дней пройдет, а то всякое может случиться. Нагнала на нас страху. Доротея возражала, она в эти вещи не верит, а Мона, наоборот, стала вспоминать всякие страшилки про девять дней и про душу. Глаза выпучила, заикается… Она вообще-то не пьет, а тут после коньяка ее понесло. А мне так муторно стало, ты не представляешь! Даже коньяк не помог. Я тогда уехала ночевать к Доротее. Подумала, а вдруг правда, хотя я не верю. Мила остановилась в «Братиславе», мы отвезли ее по дороге.

– Понятно. А от прабабушки много картин осталось?

– Семь. У меня в спальне две, у бабушки Ани и у мамы в комнате. Мы отобрали самые красивые. Цветы и деревья. Она много путешествовала, была в Индии, в Центральной Азии, есть альбомы с зарисовками. Ее вещи на чердаке, даже кресло там. Бабушка Аня хотела перебрать, выбросить ненужное, просила меня, а я… – Илона развела руками. – Свинья, конечно. Я даже думала передать какие-то рисунки в наш музей, местная художница все-таки. Несколько картин бабушка Аня подарила филармонии и музыкальной школе. Висят у них в фойе.

– А что на украденной картине?

– Я же говорю, автопортрет. Она сидит в кресле, в голубом платье, с высокой прической, взгляд, стать… Царица!

– Она была замужем?

– Нет. Крутились какие-то мужчины, бабушка Аня говорила. Был даже один писатель. Но не сложилось. И бабушка Аня тоже всю жизнь одна. Была замужем всего полтора года, а потом муж ушел. Она смеялась, говорила, пошел за сигаретами и не вернулся. Петр Романенко. Наша мама Нина Петровна Романенко, и я тоже Романенко. Илона Вениаминовна. Судьба.

– Тебе с ней трудно было?

– Я как-то об этом не думала, – не сразу ответила Илона. – Они с мамой очень разные, конечно. Бабушка была строгая… Мы хорошо жили, часто ходили на концерты или в театр, потом обсуждали, говорили о разных серьезных вещах. Она… как бы это сказать? Очень много требовала от меня. Дисциплина, идеальный порядок в комнате, зарядка, холодные обтирания… Не признавала кофе, кока-колы, косметики, чипсов.

– Мой отец был таким же.

– Она называла маму цыганкой. Я маленькая не понимала, почему: цыгане ведь черные, а мама белая, и глаза голубые. Еще называла перекати-полем. Мама не могла на одном месте, она бежала… как эти племена, номады! Вся жизнь в пути.

– Оставляя позади разбитые сердца.

Илона кивнула.

– И детей. Это я поняла, когда выросла.

Они помолчали.

– Ты еще встретишь своего человека, сестренка, – вдруг сказал Алвис.

– Ага, давай еще про свет в туннеле. Я в порядке, все нормально. Просто сразу все свалилось…

– Он тебе нравится?

– Кто?!

– Майор… Как его?

– Мельник. Майор Мельник. Никаким боком, о чем ты! Да и женат, наверное. Все приличные мужики женаты. Мария Августовна вот тоже приводила двоих, хотели посмотреть, где этого Рудина убили. Один Лео Глюк из «Вечерней лошади», журналист и «наше все», другой экстрасенс. Сидел с закрытыми глазами, вызывал душу этого.

– Вызвал?

– Нет, конечно. Ты что, веришь?

– Нет. А ты?

– И я нет. Лео хочет статью написать, а экстрасенсу просто любопытно было.

– Еще кофе?

– Не надо, а то ночью спать не буду.

– Может, пообедаем где-нибудь? Чтобы народу немного.

– Можно пойти в «Пасту-басту», там вкусно. Пицца хорошая, паста под белым соусом.

– Пиво есть?

– Наверное, есть. Я как-то не очень пиво…

Алвис кивнул.

– Пошли! – И протянул Илоне руку…

…В ресторанчике просидели до самого вечера. Им было, о чем поговорить. Об отце Алвиса, о бабушке Ане, о маме…

– Знаешь, я всегда хотела, чтобы у меня был брат, – сказала Илона.

– Вот видишь! Надо только очень захотеть.

Они рассмеялись…

…У дома Илону окликнули. Это была Мария Августовна, сидевшая на веранде, Цербер и Страшный суд в одной упаковке. Илона и Алвис подошли. В лунном свете лицо старой дамы казалось пепельным, а накрашенные губы черными, отчего она напоминала вампира.

– Любуетесь луной, теть Маня? – спросила Илона.

– Ага, сейчас завою. А вы откуда? В театре были?

– Нет, просто гуляли.

– А это кто? Твой новый знакомый? Я чего-то его не припоминаю.

– Познакомьтесь, теть Маня. Это Алвис! Мой брат.

– Кто? – поразилась Мария Августовна. – Брат? Откуда у тебя брат?

– Я и сама не знала. А он приехал, вчера, и привез письмо от мамы.

– От Нинки?

– От мамы.

– И где ж она обретается, если не секрет? Почему сама не приехала? Уж как Аня ее ждала!

– Мама умерла. Последние годы жила в Испании, там у меня еще два брата, близнецы. У нас с Алвисом.

– Во как! Нинка вышла замуж за испанца и родила близнецов? Они тоже приехали?

– Нет, они в Испании. Мы с Алвисом думаем их навестить.

– В Испании? Так сразу?

– Не сию минуту, конечно. Вообще.

– Когда, говоришь, приехал… Как зовут, не расслышала.

– Алвис. Он живет в Юрмале. Приехал вчера.

– Дела… – протянула Мария Августовна. – Может, чайку? У меня пирог есть.

– Давайте завтра, теть Маня, мы целый день на ногах – по городу, в парке. Завтра хотим на кладбище к бабушкам…

– Ну, тогда спокойной ночи, – пожелала старая дама, и они расстались. Илона и Алвис пошли домой, а Мария Августовна осталась сидеть на веранде. Она видела, как в доме Илоны зажегся свет: в кухне и гостиной.

Вечер был замечательный – теплый, мягкий, тихий. Светила яркая, чуть ущербная луна, и оглушительно благоухала на грядке вдоль веранды маттиола. Мария Августовна решительно поднялась и пошла в дом. Заперла дверь на все замки, задернула занавески. Села на диван, взяла мобильный телефон. Подержала в руке, раздумывая, и стала набирать номер.

Откликнулись сразу, и Мария Августовна сказала:

– Ты бы приехал, а то он порешит Илонку! Они уже дома, заперлись. У меня сердце схватило, прямо чую беду! Ты сказал, чуть что, звонить. Вот звоню.

– Мария Августовна, вы? – Майор Мельник не сразу узнал старую даму. – Что случилось?

– Говорю же, порешит он Илонку! Здоровый накачанный лось в белых штанах. И серьга в ухе! А она, дуреха, и рада, сияет вся. Аня покойная еще говорила, простая, как трава, всему верит. Потому и мужики такие случаются, так и норовят на голову сесть.

– Мария Августовна, кто ее порешит? Что случилось?

– Так брат же объявился! А она и рада, тетя Маня, говорит, мой брат приехал.

– Разве у нее есть брат?

– В том-то и дело, что нету! А она: брат приехал, брат приехал! Письмо якобы привез от Нинки, блудной мамаши ее. Говорит, вчера приехал. Брехня! Он уже был здесь… подожди, когда это? Неделю назад. Лично видела, стоял перед ее домом, приглядывался. Врет, что вчера. Убийца! Ты давай бегом, а то как бы чего дурного не вышло.

Глава 24

Илона и Доротея

Доротея привычно прошагала в конец коридора, толкнула дверь Мотиной палаты… И замерла на пороге при виде пустой койки без простыни, с бесстыдно-жалким полосатым матрасом. Сглотнула, чувствуя темноту в глазах, прислонилась к косяку.

Нашла в себе силы подойти к сестринскому пункту и спросить.

– Выписали! – сказала сестричка. – Сразу после обхода.

Доротея, в силу свойственного ей некоторого занудства, хотела спросить: «А вы не ошибаетесь? Точно выписали?»

Сестричка поняла:

– Сама отнесла ему справку. За ним приходила жена, забрала вещи, и они ушли.

Жена?! У Моти есть жена?

…Доротея вышла из больницы, присела на скамейку, чувствуя, как кружится голова. Поставила около себя сумку с картошкой фри. И как это прикажете понимать? Ручку жал, в глаза заглядывал, в лобик целовал. Да что же это творится такое, люди добрые! Никому верить нельзя! Она достала мобильник и набрала Илону – Доротее требовалось душевное участие.

– Мотя женился, – сказала, заслышав в трубке голос Илоны. – Представляешь? И никому ни слова, ни полсловечка! Ну не гад?

– Тебе не однозначно? – закричала Илона. – Мне бы твои проблемы! У меня брата ночью арестовали!

– Брата? Какого брата? У тебя же нет брата… – пролепетала Доротея, наполняясь дурными предчувствиями. – Илон, ты как? В порядке?

– Алвиса! – закричала Илона. – Брата Алвиса! Майор Мельник! Ночью! Они думают, что он убил этого… Рудина!

– Алвиса? Ты, Илон… Ты только не волнуйся. Я сейчас приеду. Ты где?

– Дома, отпросилась. Давай! Эта ненормальная бог знает что выдумала! – Илона все кричала. – Старая кошелка!

– Кто? – Доротея почувствовала себя окончательно сбитой с толку.

– Да Маришка! Совсем с катушек слетела!

– Маришка?

– Мария Августовна! Соседка! Представляешь, что выдумала! Убить мало! – Илона зарыдала.

– Лечу! – Доротея вскочила со скамейки. – Не выходи из дома! Запрись!..

– Хочешь картошку фри? – выпалила Доротея, когда подруга открыла ей. – Я голодная, готова собаку съесть. Это из-за Моти. Женился, представляешь?

– Какой еще Мотя! – закричала Илона. – Майор арестовал Алвиса! Мы уже легли, вдруг стук! Причем стучали конкретно. Чуть дверь не вынесли.

– Подожди, кто такой Алвис?

– Мой брат!

– Ты никогда не говорила про брата… Откуда он взялся?

– Я не знала! Мама нам не писала. Она вышла замуж, и родился Алвис. Они жили в Риге, потом в Юрмале. Когда ему было шесть, она от них уехала.

– А где она сейчас?

– Умерла. У меня еще есть братья-близнецы. В смысле, у нас с Алвисом. Он привез мне письмо, нашел в бумагах отца. Он тоже ничего обо мне не знал.

– Прямо мексиканское «мыло», – заметила Доротея. – Что хоть за человек? Кто он?

– Фокусник.

– Кто?!

– В цирке работает. За границей. Нормальный человек. Знаешь, я просто почувствовала, что он мне не чужой! – Она всхлипнула.

– Женат?

– Был. Развелись. Она тоже актриса. Представляешь, я уже засыпала, вдруг прожектор по окнам и стук. Я вскочила, ничего не понимаю… Алвис тоже, смотрим друг на дружку, а уже дверь выламывают. Открываю, а там опять майор Мельник и еще какие-то. Извините, нужно поговорить с вашим гостем. Уставился на Алвиса, попрошу документики, говорит. Алвис пошел в свою комнату за паспортом, а опер за ним, чтобы не удрал. Прямо как с преступником. И мне: вы не волнуйтесь, Илона Вениаминовна, мы хотим поговорить с вашим другом… Я кричу, это мой брат, за что? Оставьте нас в покое, мы ничего не знаем! Что он сделал? А майор с такой усмешечкой: если ничего, то отпустим. Я думала, он человек, а он… мент поганый! И увезли! Он так на меня смотрел, будто его на казнь…

Илона зарыдала.

– Илон, успокойся, – рассудительно сказала Доротея. – Еще ничего не известно. Может, чаю? У меня есть картошка фри, от Моти осталась. Давай посидим, ты мне все расскажешь.

Она увела всхлипывающую Илону на кухню, усадила за стол. Включила электрочайник. Достала бутылку коньяку, взглянула вопросительно.

– Может, покрепче?

Илона кивнула, промокая глаза бумажной салфеткой.

Доротея разлила коньяк. Они подняли рюмки, чокнулись.

– За перемены! – попыталась взбодрить Илону Доротея. – Все будет хорошо!

Илона выпила и закашлялась. Доротея пододвинула ей тарелку с картошкой.

– Ешь!

Илона взяла ломтик, стала жевать. Она жевала и плакала – слезы текли по щекам.

– Ты не накрасилась, – сказала Доротея, лишь бы хоть что-то сказать.

– Нет настроя. Бедный Алвис… Лучше бы он вообще не приезжал. Мы с бабушкой и понятия не имели, что мама в Латвии, вышла там замуж, представляешь? Она нам не писала, ты же знаешь. Я и не вспоминала о ней, а тут все сразу… Не понимаю, почему она бросила нас… Отсекла. Не понимаю! Как можно бросить собственного ребенка?

– А как он узнал про тебя?

– Узнал после смерти отца. Она и его бросила, когда ему было шесть. Письма пришли десять лет назад, а отец Алвиса не показал, спрятал. А сейчас он умер, и Алвис нашел. Два письма от мамы, одно ему, другое мне, в одном конверте.

– Почему же она не написала вам?

– Не знаю. Мы думаем, она хотела, чтобы мы познакомились. Может, чувствовала себя виноватой. Не знаю. Она жила в Испании, новая семья, новые дети.

– В Испании?

– Да. У нее там другая семья и двое детей, мальчики-близнецы.

– Она вышла замуж в Испании?

– Ну!

– А вы ничего не знали?

Илона пожала плечами.

– Не знали. Понятия не имели.

– И двое детей?

– Ага. Представляешь? Целых два брата! Близнецы. Три! У меня никогда не было братьев. А он его арестовал! Паспорт требовал, изучал…

– Может, он нарушил паспортный режим?

– И за это сразу арестовывать? А потом еще остался и…

– Кто?

– Майор! Алвиса увезли, а он остался, поговорить, мол, надо.

– Ночью?

– Ночью! Я думала, он меня тоже арестует.

– И что? – не сразу спросила Доротея. – О чем поговорить?

– О жизни! Спросил, знала ли я Алвиса раньше, как он узнал про меня, зачем приехал. Познакомиться, говорю, приехал, а что, нельзя? Привез письмо от мамы. А он: «Почему же ваша мама написала через него, почему не прямо? У вас есть ее телефончик? Может, стоит позвонить и спросить?» Я говорю, она умерла. А написала, чтобы он привез письмо и мы познакомились, что тут непонятного? Тогда стал нудно выспрашивать, рассказывала ли я про убийство… Алвису в смысле. Я говорю, ну, рассказала, но какое это имеет к нему отношение? Все рассказала, он же мой брат. И про убийство, и про невесту! Он так и сел: «Про какую невесту?» Как про какую? Про Людмилу Жако! Она сказала, что вы ее тоже допрашивали. Он спрашивает, откуда я ее знаю. Я говорю, как же, приходила выяснять отношения. Хорошо, я была не одна, а то она думала, будто у меня с ее Николаем что-то было, и прямо с обвинениями, чуть не в драку. Он спросил, когда приходила и потом что было. Говорю, тринадцатого, в среду. Вечером. Поговорили, помянули. Потом отвезли ее в гостиницу. Я ночевала у Доротеи, еще была Мона, мы вызвали такси и поехали. А ее закинули по дороге. Он нахмурился, а глазами так и сверлит… Честное слово, говорю. Спросите Доротею и Мону! Мы ей ничего не сделали. Просто посидели, поговорили… Она рассказывала, как он страшно ее любил, плакала. Ничего девка, простая, даром что моделька. А кто вам настучал про Алвиса, спрашиваю. Мария Августовна? Он – ни да, ни нет. Неважно, говорит. Конечно, своих шпиков не сдаем. Когда, спрашивает, вы видели Людмилу Жако в последний раз. Я говорю, видела ее всего один-единственный раз, в среду, тринадцатого. Здесь, на этой вот кухне. Он спрашивает, почему я не позвонила ему, в смысле не донесла. Я говорю, понятия не имела, что надо. Теперь как только, так сразу позвоню. Вы же с ней и так знакомы, говорю. Если так интересно, где она бывает, надо было установить наблюдение… как это называется? Наружка? Вот ее и надо было. Он посмотрел, как припечатал. Думаю, точно арестует! А сама чуть не реву, так мне Алвиса жалко. Лучше бы он вообще не появлялся! А майор… Достал своими допросами!

Некоторое время девушки сидели молча. Илона выдохлась и опьянела, ей хотелось спать – сказывалась бессонная ночь.

– Он что, до утра тебя допрашивал? – спросила Доротея.

– Ушел в час ночи.

– А чего они хотят от Алвиса? В чем его подозревают?

Илона смотрела в стол, не спешила отвечать, потом сказала неохотно:

– Считают, он причастен к убийству.

– Майор так и сказал?

– Он ничего не сказал. Говорит, кое-что надо проверить. Но понимаешь, все эти вопросы про Рудина, про Алвиса, даже про Людмилу… Его аж перекосило, когда я сказала, что она приходила.

– Может, он в розыске?

– Алвис? С какой радости?

– Что ты вообще о нем знаешь? Чем он занимается? Женат? Семья есть? Почему не приехал раньше?

– Он рассказал, что разведен, что работает в цирке…

– Фокусником! – вспомнила Доротея. – Илон, а ты уверена… – Доротея запнулась, не решаясь спросить.

Илона смотрела выжидающе.

– Ты уверена, что он твой брат? – выпалила Доротея.

– Как это? Конечно, уверена! Он привез письмо и фотографию, где он с моей мамой и своим отцом. В чем дело?

– Понимаешь, как-то это все… – Доротее казалось, что она пробирается через заросли терновника или собирается нырнуть в прорубь.

– Что все?

– Ну это… Этот убитый, его девушка, еще автопортрет… И тут вдруг появляется твой брат! Между прочим, Людмила мне не понравилась… если честно.

– Почему?

– Как-то все слишком! И слезы, и всякие пугалки про девять дней, про души… Лично я в это не верю. Как звенья одной цепи… все трое.

– Какие трое? – не поняла Илона.

– Убитый, Людмила и твой брат. Почему одновременно? Совпадение? И Владик исчез. И ящик! Просто посыпалось!

– Владик при чем?

– Скорее всего, ни при чем, к слову пришлось. Но согласись, странно ведь. То покой и тишина, то вдруг посыпалось.

– Ага, и гроза была! И красная тачка провалилась в дыру, и трубы полопались! О чем ты?

– Не знаю, – призналась Доротея. – Мысли вслух. Может, он вовсе не брат?

– А кто?

Доротея пожала плечами.

– Кто-нибудь. Посторонний.

– Зачем? Ограбить меня?

Доротея снова пожала плечами.

– А Рудин зачем? И автопортрет?

– Он же привез письмо от мамы, – не сдавалась Илона.

– Что она написала?

– Что виновата и просит прощения, часто думает обо мне. Любит. Была молодая, многих вещей не понимала, а сейчас поздно. Все отдала бы, чтобы увидеть меня…

– А почему же она сама не приехала?

– Не знаю. Может, болела. Может, много думала, все переосмыслила… – Илона вздохнула. – Не сам же он его написал.

Доротея красноречиво промолчала.

– Бабушка Аня нагадала мне в гороскопе рокового мужчину, – вспомнила Илона. – Сказала, как только он появится, сразу полезут скелеты.

– Какие скелеты?

– Семейные. В смысле, всякие скрытые тайны. Я сначала думала, роковой мужчина – майор или убитый Рудин, а потом поняла, это Алвис, понимаешь?

– Ну… – неопределенно протянула Доротея, не зная хорошенько, что сказать.

– А как твой Мотя? – переключилась Илона. – Ты сказала, женился? Когда же он успел?

– Успел! – всплеснула руками Доротея. – Представляешь? Прихожу с картошкой фри, а палата пустая. Я чуть в обморок не грохнулась. А сестра говорит, выписали, пришла жена и забрала.

– Странно! И никто ничего?

– Никто ничего. Женился втихаря, никому ни слова.

– Ты ему звонила?

– Еще чего! Позвонить и что сказать? Спросить, как доехали из больницы?

– Ты говорила, он толстый тюфяк и никогда не женится, – напомнила Илона.

– Говорила. Повторяю: толстый тюфяк. Но понимаешь, им легче. Мотя, конечно, умный… Ну да, толстый, но попади он в хорошие руки, из него еще можно человека сделать.

– А что за баба?

– Не видела, они ушли до меня. Мог хотя бы позвонить, чтобы не перлась с картошкой, как дура!

– Правильно сделал, что женился. У него сердце больное, диета нужна. Сколько ему?

– Сорок три.

– Не старый еще. Самое время. А с чего ты так расстроилась?

– Я? Расстроилась? – воскликнула Доротея. – Ничего я не расстроилась.

– Я же вижу. Радоваться надо, встретились два одиночества, теперь стакан воды подадут друг дружке в случае чего.

– Неизвестно еще, что там за жена. Втихаря, тайком, какая-то страшная баба…

– Почему страшная?

– А чего он тогда ее прячет?

– Он не прячет, просто не показывает, – сказала Илона. – Может, просто не хочет проставляться, деньги тратить. И вообще, бабский коллектив… Да вы его задолбали своими сплетнями!

– Да кому он нужен! – закричала Доротея. – Завидный жених, тоже мне!

– Не ори! Всем хреново. А вообще…

– Что?

– Вот взять твоего Мотю… Серый скучный зануда, причем толстый, но ведь нашлась женщина, а тут… – Илона махнула рукой.

– Им легче, – сказала Доротея. – Никто и не спорит. Вообще-то Мотя не серый, он очень умный, у него красный диплом… Говорит: максима кум лауде[9]. В смысле с отличием. Он диссертацию почти закончил… И всегда отпускает, если попросишь.

Илона открыла было рот, чтобы сказать, «эка невидаль, у всех лузеров красный», но, заметив расстроенное лицо подружки, передумала и промолчала…

Глава 25

Подозреваемый

– Что вы делаете в нашем городе, гражданин Янсонс? – Майор Мельник рассматривал парня упор.

– Я приехал к сестре Илоне Романенко. Когда умер отец, я нашел письма от мамы и узнал, что у меня есть сестра.

– Когда умер ваш отец?

– Год назад.

– А вы приехали только сейчас?

– Так получилось.

– Так получилось. Понятно. Вы подданный иностранного государства, верно?

Алвис кивнул.

– Я подданный Латвии, живу в Юрмале.

– А трудитесь вы где?

– Я работаю в цирке. Выступал в Германии и Канаде.

– Укротитель?

– Нет. Иллюзионист.

– Иллюзионист? То есть фокусник? Знакомы с разными фокусами?

– Знаком, получается.

– Очень интересно. А в наш город, по вашим словам, вы прибыли, чтобы увидеться с сестрой Илоной Романенко, так?

– Так.

– А другие знакомства у вас здесь есть?

– Нет, я в вашем городе впервые.

– Возможно, случайные знакомства, которым вы не придали значения?

– Нет.

– Когда же вы прибыли к нам?

– Позавчера, семнадцатого августа, самолетом до N. Потом автобусом сюда.

– Билеты сохранились?

Алвис пошарил в карманах.

– Я их выбросил.

– Возможно, у вас есть обратный билет на самолет?

Алвис не ответил.

– Вас не было среди пассажиров позавчерашнего рейса, – сказал майор Мельник. – Вы же понимаете, это легко проверяется… нашими фокусниками. – Майор Мельник ухмыльнулся. – Вы прибыли в город десятого августа на такси из Зареченска. Вас узнал водитель. В Зареченск вы прибыли третьего августа из N., куда действительно прилетели самолетом из Риги, а оттуда автобусом добрались до Зареченска. Как вы понимаете, все это было нетрудно установить. Десятого августа вы поселились в гостинице «Сновь». В доме гражданки Романенко появились семнадцатого, после того как выписались из гостиницы. Чем вы занимались с десятого по семнадцатое августа?

– Я приехал к сестре. Сначала хотел присмотреться к ней – не был уверен, нужно ли нам знакомиться. Понимаете, сначала был уверен, а потом стал сомневаться. Иногда лучше все оставить как есть.

– А потом сомневаться перестали?

– Почти. Тем более нужно было передать письмо от мамы.

– Вашей и гражданки Романенко мамы?

– Да.

– Где же она сама?

– Умерла. Двадцать лет назад уехала в Испанию. Я об этом ничего не знал, узнал из письма. Отец мне его не показывал. Я нашел письмо уже потом. В конверте было еще одно письмо, для Илоны.

– Имя Николай Рудин вам о чем-нибудь говорит?

– Ни о чем не говорит. Я знаю, что в доме Илоны был убит какой-то неизвестный человек, она рассказала. По-моему, его так звали.

– Где вы были днем одиннадцатого августа? С одиннадцати до четырех?

Алвис задумался.

– Наверное, гулял по городу. Нет! – воскликнул после небольшой паузы. – Я весь день пролежал в своем номере. Отравился. Вы что, меня подозреваете? Я даже не знал этого человека! Я не знал, что в доме Илоны кого-то убили. Она рассказала…

– А убийство неизвестного человека в доме вашей сестры можете как-то объяснить?

– Никак! Я узнал об убийстве только вчера. Возможно, грабеж?

Майор Мельник достал из конверта фотографию Николая Рудина, пододвинул к Алвису:

– Вы видели когда-нибудь этого человека?

Алвис взглянул мельком, отвел взгляд.

– Не видел. Никогда.

– Посмотрите внимательнее.

Алвис взглянул еще раз.

– Я никогда его не видел.

– А имя Людмила Жако вам известно?

Алвис, казалось, колебался.

– Нет, – сказал наконец.

– Посмотрите на эти фотографии. – Майор Мельник достал из конверта черно-белые фотографии. – Узнаете кого-нибудь? Не торопитесь.

Алвис нагнулся, рассматривая фотографии. На них были запечатлены Людмила Жако и мужчина в черном пиджаке за столиком в парковом кафе.

– Нет, – сказал Алвис после долгой паузы. – Не узнаю.

– Возможно, вам знаком этот человек? – Майор достал из конверта другую фотографию, на которой кроме вышеупомянутой парочки наличествовал растрепанный молодой человек в пестрой гавайской рубахе и черных очках. Было видно, как он подобрался к Людмиле со спутником и, судя по всему, подслушивал.

Алвис молча рассматривал фотографию. Майор не торопил, чувствуя себя старым опытным котом, наблюдающим за глупой мышью.

– Узнаете?

Алвис оторвался от фотографии. Некоторое время они смотрели друг на друга.

– Это я, – признал парень.

– Не хотите рассказать?

Алвис посмотрел в окно, перевел взгляд на майора, сцепил руки в кулаки.

– Дело в том, что Людмила Жако моя жена. Мы поженились четыре года назад, полтора года назад развелись. Я хотел помириться с ней, приехал в Зареченск… – Алвис замолчал.

Майор не торопил.

– Она не знала, что я в Зареченке. Я хотел узнать, с кем она… Одним словом, есть ли у нее мужчина.

– Переодевались и следили?

– Да.

– Зачем?

– Хотел вернуть ее.

– Не проще ли было поговорить?

– Наверное, проще, но она была не одна.

– Почему вы разошлись?

– Я стал пить. Остался без работы… – Он пожал плечами.

– Что же случилось?

– Я подрался с режиссером, меня уволили. Берлинский цирк «Кабувази», один из лучших в мире. Не было денег. Мила ушла. Она сердилась, когда я не смог устроить ей контракт с берлинской фотостудией. Мне обещали, но ничего не получилось.

– Вы хотели ей отомстить?

– Нет! Я хотел ее вернуть. Она же любила меня… Я виноват, я знаю, но я уже не пью. Почти год.

– А если бы она не захотела вернуться?

Алвис пожал плечами:

– Ну тогда… я бы понял. Надо было поговорить, да, но я не решался. Сейчас я веду переговоры с цирком «Дю солей», я у них уже работал, они меня знают. Я хороший специалист, у меня имя.

– Там вы ни с кем не дрались? – не удержался майор.

– Нет. – Алвис не принял шутки, остался серьезен. – Я приехал в Зареченск и увидел Милу с мужчиной.

– С Николаем Рудиным?

– Нет, с этим! – Алвис ткнул пальцем в фотографию «мужчины в черном».

– Вы его знаете?

Алвис задумался. Майор не торопил.

– Лично я с ним незнаком. Его зовут Андрей Ильин, у него антикварный магазин «Атлантида». А еще он «черный» археолог. Незаконно копает и торгует.

– Откуда вам это известно?

– Поговорил с его помощником в магазине, делал вид, будто интересуюсь древними артефактами и готов хорошо платить. Он пообещал что-нибудь сделать, есть, мол, каналы.

– То есть вы следили за Людмилой и Ильиным?

– Следил. Я хотел знать, насколько это серьезно.

– Переодевались? – В голосе майора звучали саркастические нотки.

Алвис снова пожал плечами и кивнул.

– Понимаю, выглядит глупо… Сказывается сценическая привычка менять имидж. Десятого августа они на машине Ильина поехали в ваш город. Я на такси за ними. Мила поселилась в «Братиславе», одна. А он сразу вернулся в Зареченск, не остался с ней. И у меня появилась надежда. Я думал, между ними ничего нет и это просто ничего не значащее знакомство. А четырнадцатого увидел их вместе. – Он кивнул на фотографии. – Он снова приехал.

– Куда вы пошли после кафе четырнадцатого августа?

– Проводил Милу до «Братиславы» и вернулся к себе в гостиницу.

– Во сколько это было?

– Не помню точно. Часов в пять или шесть вечера.

– Это неправда. Вы следовали за гражданкой Жако от парка до «Мегацентра», и в три уехали оттуда на такси. Куда, если не секрет?

– К себе в гостиницу, – повторил Алвис.

– В гостинице вы появились в пять десять. Мы проверили камеры наблюдения. Где вы провели эти два часа?

Алвис молчал.

– Вы бывали в номере гражданки Жако?

– Нет.

– В номере были обнаружены ваши отпечатки. Как вы это объясните?

Алвис пожал плечами:

– Никак. Я там не был.

Майор рассматривал парня в упор. Тот выдержал взгляд. Повторил:

– Я там не был!

– Вас видел персонал, – сказал майор. Это был выстрел вслепую, удачно попавший в цель.

– Я в тот день действительно заходил в «Братиславу», но в номере Милы не был.

– Вы приехали, зная, что ее в номере нет. С какой целью?

– Я хотел… Я действительно хотел проникнуть к ней в номер.

– С какой целью?

Алвис пожал плечами.

– Просто посмотреть…

– Проникли?

– Я же говорю, нет! Я не смог достать ключ, за стойкой все время кто-то был. Я пробыл там минут десять и ушел.

– Откуда вы знали, в каком она номере?

– Тринадцатого августа я поднимался с ней в лифте.

– Она вас не узнала?

– Нет.

Майор ухмыльнулся. Достал из папки конверт с картинкой шута в пластиковом кейсе, положил на стол. Посмотрел на Алвиса. Молча.

Алвис тоже молчал. Потом сказал:

– Это мое.

– Что внутри?

– Засушенная веточка остролиста и две ягоды.

– Что это значит?

– Это личное. Это вам не нужно.

Майор молча смотрел на парня. Алвис сдался.

– Наше первое Рождество в Юрмале. Камин, елка, горшок с остролистом. Мила никогда его раньше не видела. Потрогала и укололась… – Замолчал, смотрел в стол. – Я думал, что она вспомнит.

– Как вы передали конверт?

– Подсунул под дверь.

– Вы пытались поговорить с Ильиным?

– Пытался.

– Когда?

– На другой день, пятнадцатого. Я подошел к нему в ресторане, увидел через окно и решил поговорить. Ресторан около «Братиславы». Я думал, он был у нее. Понимаете, они не производили впечатления пары… Это не любовь! В парке он схватил Милу за руку, и она вскрикнула. Он сделал ей больно! – Алвис сжал кулаки.

– Какой ресторан?

– «Шарлотка».

– Поговорили?

– Нет. Я представился мужем Милы. Он вдруг захохотал! Это было… дико! И отказался со мной говорить. Предложил заказать кофе, а потом – чтобы я убирался. Издевался…

– Заказал?

– Заказал. Я его не пил! Он все время повторял: «Муж Милы, муж Милы…» По-моему, он был пьян, говорил бессвязно, все время улыбался, лицо красное. Я ушел.

– Во сколько это было?

– Около пяти.

– В этот день вы тоже следовали за вашей бывшей женой?

– Да. Она завтракала в ресторане гостиницы, потом бродила по городу… Я хотел подойти, но… Понимаете, я и надеялся, и боялся, что она прогонит меня. В три она вернулась в гостиницу. Я посидел на скамейке, думал, она еще выйдет. Но она не вышла. А потом я увидел этого человека… Ильина.

– Как часто вы следили за Людмилой Жако?

– Почти каждый день.

– И вы утверждаете, что не видели с ней Николая Рудина?

– Нет. Я не видел с ней Николая Рудина. Только Ильина.

– Вам известно, где Ильин остановился?

– Неизвестно. Я не следил за ним. Может, нигде. Может, каждый день возвращался в Зареченск. Двести кэмэ не расстояние. У него же бизнес. Можно проверить на постах ГАИ.

– Можно подробнее про одиннадцатое августа.

Алвис нахмурился и уставился в стол, припоминая.

– Я же сказал! Весь день просидел в гостинице, отравился креветками. Пролежал. Чуть не умер.

– Кто может это подтвердить?

– Дежурная. Она принесла мне лекарство. Я попросил, и она сходила.

Майор посверлил подозреваемого своим знаменитым взглядом и сказал:

– А теперь еще раз по минутам, с десятого по семнадцатое августа. Ничего не пропуская. Итак, вы прибыли к нам десятого августа на такси…

Глава 26

Детективный клуб пошел в наступление

На вопрос Добродеева о постоялице Людмиле Жако дежурный администратор как-то странно взглянул на них и сообщил, что Людмила Жако в гостинице не проживает.

– Выехала? – уточнил Добродеев. – Когда?

– Гражданка Людмила Жако в гостинице не проживает, – повторил дежурный с нажимом.

– Как это не проживает? Проверьте еще раз, пожалуйста!

– Благодарю вас, молодой человек, – благодушно вмешался Монах, тронув журналиста за локоть. – Возможно, мы ошиблись, возможно, Людмила Жако проживает в другой гостинице. Спасибо и всего доброго.

Они вышли из гостиницы, и Монах увлек Добродеева за угол.

– И что это все значило? – удивился Добродеев.

– Сейчас выясним, Лео. Твой друг еще здесь? Который с патиссонами.

– Гоша? Наверное, здесь. – Добродеев вытащил из кармана айфон.

С Гошей Добродеев дружил с тех самых пор, как тиснул в «Вечерней лошади» заметку про садовода-любителя, то есть Гошу, вырастившего ко дню города гигантский патиссон.

Им повезло, смена была Гошина. Вскоре появился и сам Гоша – хрупкий невысокий мужчина в белой рубашке и черном галстуке – вышел из неприметной служебной двери и опасливо оглянулся. Добродеев махнул ему рукой.

Гоша торопливо подошел, сказал озабоченно:

– Привет, ребята! Что случилось? У меня пять минут.

– Может, по кофейку? – предложил Добродеев.

– Не могу, честное слово! Я бы с радостью. У нас тут такое творится… Никак!

– Что-то случилось? – спросил Монах. – Мы хотели увидеться с нашей знакомой, она уже несколько дней проживает в «Братиславе». Но нас чуть не взашей вытолкали. Ее зовут Людмила Жако. Можешь узнать?

– Так ее же убили! – шепотом вскрикнул Гоша и снова оглянулся. – Пятнадцатого августа. Номер опечатан, все на цырлах, говорят, главного собираются увольнять. Самого главного! – Гоша ткнул пальцем в небо. – Все ходят и оглядываются. Они могли и полицию на вас вызвать.

– Убили? – Добродеев и Монах переглянулись.

– Ну! Задушили. Полиция тут все вверх дном перевернула, ходили, спрашивали, девчонки перепуганные, ревут! Ваша знакомая?

– Почти, – туманно ответил Монах. – Гоша… – Он выразительно посмотрел на Гошу.

– Не могу! Честное слово, ребята! – он приложил руки к груди. – Номер опечатан. Не могу.

– Гоша! – с нажимом произнес Добродеев. – Пять минут! Очень надо.

Гоша снова оглянулся…

…– Пять минут! – Он отпер дверь, Монах и Добродеев бочком протиснулись внутрь.

– Спасибо! – прошипел Добродеев, и дверь за ними захлопнулась.

Друзья оказались в небогатом гостиничном номере, где еще недавно проживала моделька Людмила Жако, она же невеста убитого в доме Илоны Николая Рудина. Стали на пороге, привыкая к полумраку. В глаза бросились разобранная постель, скомканные простыни, съехавшее на пол тяжелое покрывало и беспорядочно разбросанные подушки. Пестрый коврик у кровати был сдвинут, на столе валялась пачка салфеток. Распахнутый стенной шкаф был пуст, ящики комода выдвинуты, синий шелковый халатик сиротливо висел на спинке стула. Неприглядная печальная картина…

Ничто здесь больше не напоминало о женщине по имени Людмила Жако… Только слабый запах духов все еще витал в воздухе.

Монах обследовал стенной шкаф, потом тумбочку – выдвинул до упора все три ящика, но везде было пусто. Добродеев заглянул под кровать и обнаружил там обертку от шоколадки. В ванной они увидели почти пустой флакон шампуня, несколько косметических ватных дисков, разлетевшихся по полу. Монах приподнял крышку корзины для использованных полотенец. Корзина была пуста. На дне завалялась розовая с блестящими камешками заколка для волос. Кряхтя, Монах нагнулся и достал заколку. Яркая штучка лежала на ладони, как мертвая экзотическая бабочка… А он не мог отвести взгляд…

…В дверь едва слышно поцарапались, заставив журналиста вздрогнуть.

– Валим, – прошептал Добродеев, и парочка спешно покинула печальную обитель.

Следующие пару часов друзья провели в уличной кофейне: сначала заказали кофе, потом блинчики «Сюзетта» с апельсиновым вареньем и шариком мороженого. А потом и пиво.

– Нужно добыть фотографии, Леша, – в десятый раз повторил Монах. – Жениха и невесты. Это номер раз. Сможешь?

– Смогу. Ты себе не представляешь, Христофорыч, на что идут нормальные серьезные люди, чтобы напечататься в газете! Даже оперативники. – Добродеев скорбно покачал головой, печалясь о несовершенстве человеческой натуры. – Мой информант… капитан, кстати, пишет лирические стихи, а я пристраиваю их в газету.

– Стихи хорошие?

Добродеев ухмыльнулся:

– Душевные. Для опера сойдет. Как-нибудь почитаю.

– Непременно. Дальше. Вызовешь на разговор майора. Это два. Сообщишь, что мы были у Илоны по просьбе нашей доброй знакомой, ее соседки Марии Августовны. Старушка, мол, страшно за Илону беспокоится… Придумай что-нибудь. Мол, полиция ее подозревает, никто ничего ей не говорит, она совсем больная, как бы чего не случилось.

– Может, не надо про то, что полиция подозревает? Мало ли…

– Ладно, не надо, – не стал спорить Монах. – Напусти туману, якобы Илона кое-что рассказала, может, обменяемся информацией… Как-то так.

– Не маленький, соображу, – заметил Добродеев. – Может, вдвоем?

– Лучше ты один, Лео.

– Обиделся за хромую карму?

Монах посмотрел на больную ногу и пожал плечами…

Они доедали вторую порцию блинчиков, когда истошно заверещал добродеевский айфон. Это была соседка Илоны, Мария Августовна.

– Мария Августовна! – вскричал Добродеев. – Рад вас слышать! А мы с Олегом давеча вспоминали про вас. А как там наша добрая знакомая Мария Августовна поживает? Навестить думали! – Он замолчал, слушая. Потом сказал: – Да, он здесь, со мной. Что? Арестовали брата Илоны? Брата? Вы же говорили, у нее никого нет! Откуда взялся брат?

Он снова замолчал. Из трубки до Монаха долетало энергичное чириканье, но слов было не разобрать. Это продолжалось так долго, что измаявшийся от неизвестности Монах резанул себя ребром ладони по горлу – кончай, мол!

Добродеев кивнул, но чириканье продолжалось, Добродеев слушал, а на лице его сменялась целая гамма выражений, от удивления до потрясения. Монах сделал зверское лицо и протянул руку, намереваясь вырвать у журналиста айфон.

– До свидания, Мария Августовна! – заторопился Добродеев, уклоняясь от Монаховой руки. – Обязательно передам. Конечно. Обязательно. Все-непре-менней-ше! А как же! Он тоже! Прямо сейчас! Так и сказал! Ага! Угу! Да! И вам! До встречи! – Он положил айфон на стол, уставился на Монаха ошалевшими глазами: – Уф-ф! Какая женщина! Вамп!

– Что за брат? – спросил Монах нетерпеливо. – Откуда? Ну?

– Появился три дня назад, привез письмо от матери…

– Сбежавшей?

– Да. Отец умер, и он якобы нашел в бумагах письма от матери. Так узнал о существовании сестры. Мать тоже умерла, жила в Испании. Он приехал к Илонке и привез ей письмо. Из Латвии.

– Почему мать сама не отправила письмо Илоне? Почему через этого парня?

– Она не знает. А вчера вечером его арестовали. Она… Мария Августовна позвонила майору, сообщила, что Илонку вот-вот убьют, и приказала прибыть немедленно. Наша старушка уверена: никакой этот тип не брат, а убийца; с этой целью, убить то есть, и приехал к Илонке. Тем более серьга в ухе! Во времена оны серьга в ухе была у бандюков и хулиганов. А эта дуреха, Илонка, на седьмом небе от счастья. А еще Мария Августовна видела этого так называемого брата неделю назад: стоял перед домом Илонки, присматривался, а сам говорит, приехал три дня назад, и получается, все врет! Бандюк и есть.

– Зачем ему убивать Илону? – удивился Монах.

– Она не знает, но чувствует, что убил бы. Майор приехал с ОМОНом, и брата арестовали. Но сначала выломали дверь, потому что они не открывали. Потом оказали сопротивление и отстреливались… Во всяком случае, Марии Августовне показалось, что там стреляли. Хотел удрать через окно, но там его уже поджидали. Теперь Илонка с ней не разговаривает. Очень просила прийти, обещала испечь пирог и при встрече все рассказать еще более подробным образом.

– Почему подозревает, что это не брат?

– Говорит, не может быть, чтобы ужасное убийство и сразу падает на голову неизвестный брат. А Илонка глупая и ничегошеньки в жизни не понимает. Как Владик ушел, сама не своя. Радовалась бы! Лентяй и бездельник, сидел у нее на шее и болтал ногами. Он ей сразу не понравился… в смысле, Марии Августовне, и она неоднократно повторяла этой дурехе Илонке…

– Понятно! – перебил Монах, возбужденно потирая руки. – В нашем раскладе нарисовалась новая фигура: брат-убийца!

– И что? Откуда известно о его убийственных намерениях? – мрачно скаламбурил Монах.

– Пока не знаю. Но я бы сказал, что наша старушка права: так не бывает, чтобы убийство и сразу падает на голову неизвестный брат. У нее жизненный нюх и богатый профсоюзный опыт.

– Может, это брат вломился к профессору и в музей?

– И убил Рудина?

– Возможно, также и Людмилу Жако. Официально он появился у Илоны три дня назад, а Мария Августовна клянется, что видела субчика неделю назад. Значит, соврал, и в городе уже давно. Я тоже не верю в такие совпадения, Христофорыч. Ограбление профессорской квартиры, перевернутый краеведческий ящик, убийство Рудина, убийство модельки и брат, который ходил по их улице, а сам врет насчет приезда. Не верю!

– Резонно, Лео. Согласен, несет жареным. Значит, надо бы его фотку тоже. И вырвать у майора хоть что-то. Вырвешь?

– Попробую. Пока этот брат еще кого-нибудь не убил.

– Он арестован, Лео, забыл? Кроме того, он никого больше не собирался убивать.

– Откуда ты знаешь?

– Он пришел к Илоне, значит, добился, чего хотел, освободился и пришел познакомиться. Я думаю, он действительно ее брат. Такое у меня чувство.

– А зачем убил Рудина?

– А что мы вообще о нем знаем? – резонно возразил Монах. – Тем более нам неизвестно, кто убил Рудина. Насколько я могу судить, брат Илоны пока подозреваемый, а не обвиняемый. Кто убил Людмилу Жако, мы тоже не знаем. Мы пока ничего не знаем.

– А вот Мария Августовна точно знает, кто убийца. Может, навестим старушку?

– Леша, она рассказала все, что знала. Тут надо думать. Майора бы вызвать на допрос… Вдруг он потеряет бдительность и клюнет.

– Вряд ли, – с сомнением сказал Добродеев. – Я, конечно, попробую, но, сам понимаешь… Жаль, что он не пишет стихов. Может, сходить к Илоне? Новости из первых рук, так сказать. И вообще все крутится вокруг Илоны… С чего бы это? Может, собираются прибрать к рукам дом? Квартирная мафия?

– Может. А насчет сходить… Если бы она хотела с нами поговорить, то позвонила бы. А раз не звонит, значит, не хочет. Мы не произвели на нее впечатления особ, внушающих доверие. Не суетись, Лео, на ближайшее время планы определены. А там посмотрим. Как насчет еще одной порции? Можно без мороженого, лишние калории портят фигуру.

Добродеев с сомнением кивнул…

Глава 27

Те же и майор Мельник

– Давненько я здесь не был! – Майор Мельник с удовольствием обвел взглядом зал. – Все так же, никаких перемен. Не люблю перемены. Спасибо, что вытащили, бойцы. Хозяин тот же? Пивко нормальное?

С некоторых пор майор Мельник приобрел странную привычку называть их бойцами. Хотя, казалось бы, при чем тут бойцы? И Монах, и Добродеев сугубо штатские люди, оружия в руках сроду не держали. Чувство юмора? В отместку Монах стал называть его служивым, тем более счет увеличивался на глазах: шуточки насчет хромой ноги, хромая карма…

– Хозяин тот же добрый старый Митрич, чья мамочка лучшая подруга Марии Августовны, между прочим. Пивко классное. «Хугарден», весьма и весьма рекомендую, – сказал Монах. – Начни с маленькой, попробуй сначала.

– «Хугарден»? – Майор нахмурился. – Не слышал.

– Новый бренд. Все остальное, как прежде, – сказал Добродеев.

К ним уже спешил Митрич, сияя улыбкой:

– Ребята! Майор! Рад вас видеть. Как всегда?

– Как всегда, Митрич!

Они смотрели вслед убежавшему Митричу.

– Как нога? – спросил майор, поворачиваясь к Монаху. – Бегает?

– В порядке, – сухо ответил Монах. – Карма тоже в порядке.

– Ты что, обиделся? Это же шутка!

– Ладно, проехали. Этот парень из Латвии действительно брат Илоны?

– Черт его знает! Вроде брат. Мать была моложе отца на тридцать лет, бросила их, когда ему было шесть, и уехала в Испанию. Вышла там замуж, родила близнецов.

– Замуж за испанца? – спросил Добродеев.

Майор кивнул.

– Как его зовут?

– Алвис Янсонс.

– Что он за человек?

– Штукарь.

– В каком смысле?

– Иллюзионист, работал в международных цирках, сейчас безработный. Пьющий. В прошлом. По его утверждению.

– Фокусник? Настоящий? – уточнил Добродеев.

– Настоящий или нет, не знаю, в мышь не превращался. Говорит, куча дипломов.

– Мария Августовна считает его убийцей. Ты того же мнения? – взял быка за рога Монах.

– Ну, раз Мария Августовна считает… – развел руками майор. – Она женщина опытная, даром не скажет.

– В чем его подозревают?

Майор не успел ответить, появился Митрич со своей дребезжащей тележкой. Троица следила, как он расставляет тарелки с бутербродами и большие стаканы с пивом.

– С лимоном? – удивился майор, рассматривая кружок лимона, надетый на край стакана.

– Классное пивко, – успокоил майора Добродеев, поднимая свой стакан. – Ваше здоровье!

Они выпили.

– Действительно неплохое, – похвалил майор и потянулся за бутербродом.

– Что у вас есть на этого пьющего в прошлом латыша? Кроме того, что он брат Илоны и фокусник, – в голосе Монаха прозвучал сарказм. – Мария Августовна настаивает: видела его у дома Илоны за неделю до официального явления. Ты ей веришь?

– Свидетели… Сам понимаешь. Эта старушенция вменяема, наблюдательна и социально активна. Скорее верю, чем не верю. К сожалению, она не помнит точной даты.

– То есть она могла видеть его одиннадцатого августа? В тот день, когда убили Рудина? Как он это объясняет? Он действительно был в городе?

– Был. Приехал десятого.

– Десятого? А у Илоны появился семнадцатого? И что же он делал целую неделю?

– По его словам, присматривался к Илоне и решал, стоит ли знакомиться. Насчет одиннадцатого врет, якобы лежал весь день с пищевым отравлением и даже попросил горничную сбегать в аптеку.

– Врет?

– Горничная говорит, это было не одиннадцатого, а двенадцатого. Значит, одиннадцатого вполне мог быть около дома Илоны.

– И убить Рудина? А мотив? Они были знакомы?

– Утверждает, не были.

– Но ты так не считаешь? – Монах уловил сарказм в голосе майора. – Почему?

– Если он знал Рудина, то должен был знать и его невесту Людмилу Жако, – сказал Добродеев. – Он знал обоих, и они убиты. И вообще, с какой радости такая прорва народу понаехала в наш город? Моделька, ее жених, латыш! Им что, тут медом помазано? В чем дело?

Монах и Добродеев выжидающе смотрели на майора.

– Откуда вам известно про Людмилу Жако? – спросил майор, нахмурившись и перестав жевать.

– Илона рассказала, как Людмила приходила к ней, хотела посмотреть на место, где убили любимого человека. Адрес узнала в полиции, куда обратилась, когда любимый исчез. Там же познакомилась с неким майором Мельником, которого очень хвалила. И этот же майор дал ей адрес. К Илоне нас привела Мария Августовна. Мы знаем, что Людмила Жако убита, были в «Братиславе», хотели с ней поговорить. Это все. Как на духу. Вся правда, одна правда и ничего, кроме правды. – Монах поднял обе руки, словно сдавался.

– Полиция не раздает адресов, – заметил майор.

– Значит, сама догадалась. Не суть. Так знал их латыш или не знал?

Майор насупился, подумал и сказал:

– Людмила Жако была женой Янсонса.

– Женой? – ахнул Добродеев. – А как же Рудин?

– Они развелись полтора года назад. Как я понимаю, Людмила латыша бросила: пьет, работы нет, денег тоже. Тот еще фокусник. Он приехал в Зареченск мириться, увидел ее с другим, стал следить, последовал за ними сюда. Причем менял наряды, как барышня, чтобы не засекли.

– Увидел с Рудиным и убил соперника из ревности! – хлопнул себя ладонью по лбу Добродеев. – Конечно!

– Он что, не мог убить его в Зареченске? – спросил Монах. – А чего Рудин влез в чужой дом?

– Тем более врет, что отравился! Ревность очень сильный мотив. И бывшую жену тоже он! – неистовствовал Добродеев. – Ежу понятно.

– Как латыш реагировал на убийство бывшей супруги? – спросил Монах.

– Заплакал. Если он играл, то снимаю шляпу.

Они помолчали. Даже Добродеев не нашел, что сказать.

– Что все-таки они делали у нас в городе? – вернулся к обсуждению Монах. – И еще. Почему он врет, отрицая знакомство с Рудиным?

– Потому что убил! – отрезал Добродеев. – Дистанцируется!

Майор загадочно молчал.

– Было еще что-то? – догадался Монах. – Что? Давай, раз начал. – Он махнул Митричу, издали наблюдавшему за компанией, тот кивнул. – Сейчас свежачка подгонит!

– Попытка дачи взятки должностному лицу… – заметил майор, миролюбиво, впрочем. – Не что-то, а кто-то. Некто Ильин, бизнесмен из Зареченска, владелец антикварного магазина.

– Тоже здесь? А этот каким боком? – удивился Добродеев.

– Янсонс видел его с Людмилой в Зареченске.

– Ильина с Людмилой? А Рудина с Людмилой тоже видел?

– Рудина не видел.

– Не понял! – сказал Добродеев после паузы. – Кто тогда у нас жених?

– Ильин жив? – спросил Монах.

– Ильин погиб в ДТП пятнадцатого августа. В тот же день, когда была убита Людмила Жако.

– Что за хрень! – вырвалось у Добродеева. – Этого тоже? Убийство? Тормозные шланги?

– Шланги в порядке.

– Что в крови? – спросил Монах.

– Алкоголь и некий препарат, с ним несовместимый.

– Говоришь, латыш алкоголик? – вспомнил Монах. – Лечится?

– Три трупа за одну неделю! – не мог опомниться Добродеев. – Это же… охренеть! В нашем тихом сонном городе!

– Везуха, – подтвердил майор. – Но пока ни строчки.

– Да, да, я понимаю… – Добродеев сник.

Тут подкатил Митрич с тележкой, и давешняя сцена повторилась.

– Ваше здоровье! – сказал майор, поднимая стакан.

– За успех! – откликнулся Добродеев, уже сочиняя мысленно убойный материал для «Вечерней лошади».

Монах поднял стакан, но промолчал. На лице его определенно вырисовывалось выражение мрачной сосредоточенности.

– Один вопрос! – Добродеев отставил стакан. – Как по-твоему…

Звуки бравурного марша не позволили ему закончить – ожил мобильный телефон майора. Нахмурившись, он слушал минуту-другую, потом сказал:

– Понял. Буду. Через девять с половиной. – Поднялся, прихватив с блюда бутерброд: – Труба зовет! Хорошо посидели. Никуда не лезьте, бойцы, берегите ногу. Бывайте!

И не дожидаясь ответа, майор, печатая шаг, пересек зал и покинул пределы заведения. Все произошло настолько быстро, даже молниеносно, что ни Монах, ни Добродеев не успели прийти в себя и отреагировать. Им даже показалось, что майор провалился сквозь пол в языках пламени и клубах дыма.

– И танки наши быстры… – ошеломленно пробормотал Добродеев.

– Серой потянуло, – заметил Монах.

– Кого на сей раз? Дело серьезное, неспроста он так рванул.

– Далась ему моя нога!

– Что эта компания делала в нашем городе? Думаешь, майор знает?

– Майор не знает, Лео.

– Не знает?

– Не знает. Потому и раскололся. А спросить уже не у кого. Потому и кинул нам косточку.

– В корне не согласен! – воскликнул Добродеев. – Майор одинок, у него нет друзей, горит на работе. Мы для него отдушина, он счастлив сбежать из своего сурового мира…

– …и тяпнуть пивка в хорошей компании, – согласился Монах. – Романтик ты наш! Давай, напиши статью, что-нибудь вроде: «Взлеты и падения одинокого майора», или «Полуночный майор», или «Через девять с четвертью минут».

– Я уже и сам думал, – признался Добродеев. – У него есть подозреваемый, зачем кидать косточку?

– Видать, не клеится с обвинением. Вроде был, вроде не был, вроде врет, а может, не врет. Тем более плачет. Длинный нос майора сомневается. Да и вещдоков, видимо, не хватает, всяких отпечатков… – Монах помолчал; потом воскликнул: – Нет, ты только подумай, какое иезуитство! Кинул косточку и тут же: «не лезьте»! А по виду не скажешь: прост, незатейлив, раз-два, левой! В который раз убеждаюсь, Лео, как может быть обманчива внешность. Кроме того…

– Ты думаешь? – перебил Добродеев.

– Уверен. У нас есть, что предложить, Лео. Нестандартный образ мышления. Логика. Серые клеточки. Айкью. Еще?

– Не надо, я понял. Фотки будешь смотреть?

– Достал? – обрадовался Монах. – Гигант! Давай!

– Рудин, как ты понимаешь, не того-с, морг не лучшее место для фотосессии. Зато Людмила Жако и незнакомец в черном супер! Она красотка, в нем что-то дьявольское. А это Алвис Янсонс, фотокарточка стандартная, фас и профиль. Невыразительная.

Некоторое время Монах рассматривал черно-белые фотографии, сделанные в кафе. При этом он вслух комментировал.

– Четырнадцатое августа, понятно… – бормотал Монах. – Николай убит одиннадцатого. Остались двое. Надо полагать, это Ильин? – Он потыкал в фотографию. – По возрасту проходит. Семьдесят четвертого. Похоже, выясняют отношения. Смотри, схватил ее за руку, физия зверская, она вскрикнула или выругалась. Плеснула кофе ему в лицо, причем не свой кофе! Умница. Схватила его стаканчик. Он сидит с закрытыми глазами, приходит в себя. Достал из кармана пиджака плоский предмет… Фляжка! Давно мечтаю о такой, между прочим. Хлебнул коньячку… или вискарика. Не убил ее, сдержался. Сильный характер! Покупает кофе, нагнулся к окошечку, выразительная спина, пан спортсмен… качается. Людмила смотрит на него… Какой взгляд! Вернулся. Наливает в стаканчик из фляжки! – Монах поднял глаза на Добродеева: – Хорошие фотки, Лео. Значит, за ней ходили, о чем майор забыл упомянуть.

– Он подозревал ее с самого начала!

– Не факт. Мы не знаем, что она ему наговорила про врагов Рудина, возможно, майор решил, беззащитной женщине нужна охрана. Но для модели, привыкшей переодеваться, сменить внешность и оторваться от наружки – раз плюнуть. – Монах снова взял фотографии. – А это кто? – Он присмотрелся. – О! Никак, латыш?

– Где? – удивился Добродеев. – Где латыш?

– Справа от них. Растрепанный малый в широкой рубахе и рваных джинсах.

– Думаешь, это он?

– Уверен. Следит за бывшей. Ревнует. Смотри, какая физия! Тоже мастер переобуваться в воздухе.

Некоторое время Добродеев рассматривал фотографию. Потом сказал:

– Почему он все-таки соврал насчет даты отравления? Нечаянно перепутал?

– Нет. Он соврал намеренно.

– Значит, убийца он?

– Не факт.

– Но алиби у него нет! И врет.

– У тебя тоже нет.

– У меня есть, вся редакция видела, что в день убийства я не шлялся по Сиверской, а сначала обедал в нашей столовой, а потом просидел битых два часа на собрании. А у тебя?

– Увы. Был дома один. Не вздумай настучать майору. А теперь по порядку, Лео. С карандашиком и линейкой. Итак! Дано. В город с неизвестной целью приехали трое: женщина и двое мужчин. Предположительно, все были знакомы раньше. Бывший муж женщины следил за ней и видел ее с мужчиной. И этот мужчина не Рудин, которого бывший муж, по его словам, никогда не видел, а наоборот, Ильин. За ними муж воспоследовал в наш город. А где был в это время Рудин? Пока неясно. Одиннадцатого августа его убивают в доме Илоны, а Людмила Жако идет в полицию заявить о пропаже жениха, что есть вранье… в смысле насчет жениха. А потом наносит визит Илоне, заявив, что адрес ей дал майор, и это опять вранье.

– Так кто он такой, этот Рудин? Жених или не жених?

– Гоша не упоминал, что в номере проживал еще кто-то, кроме гражданки Жако. Позволю себе предположить, Рудин там действительно не проживал.

– Я уверен, майор обыскал вещи пропавшего жениха. Откуда вещи, если его там не было?

– Я тебя умоляю! Вопрос техники. Напихать барахло в дорожную сумку, выдать за вещи жениха, подсунуть его мобильник или записную книжку…

– Откуда у нее его мобильник или записная книжка?

– Хороший вопрос, Лео! Прямо в яблочко. – Монах поднял указательный палец. – В паре с ним вопрос, почему латыш врет насчет одиннадцатого.

– И почему же? Если латыш никогда не видел Рудина…

– Латыш его никогда не видел… – Монах замер, уставившись в пространство, поскреб в затылке. – Он его видел, Лео!

– Где?

– У дома Илоны. Возможно, входящим в дом.

– Значит, убийца он?

– Не факт.

– А кто тогда?

– Есть у меня мыслишка, кто…

– Кто?

– Лео, а своей головой?

– Убийца латыш! Мотив – ревность. Алиби нет.

Монах поморщился.

– Ладно! В качестве версии принимается… Кум гранум салис. Другие идеи есть?

– Ну… – неопределенно протянул Добродеев. – Все время врет!

– Врут все, сам знаешь. Соврал он по одной-единственной причине! Он видел, как в дом Илоны вслед за каким-то мужчиной вошла его бывшая жена Людмила Жако. Точка. То есть Людмила шла за Рудиным, о чем тот не подозревал, а латыш за ней. Причем он до самого дома не понял, что его бывшая жена следила за мужчиной, который вошел в дом его сестры. А потом Людмила вышла из дома одна. А когда узнал от Илоны об убийстве, то заподозрил свою бывшую. Потому и соврал, будто отравился и в тот день не мог следить за Людмилой. – Монах помолчал скорбно, потом добавил: – Если это не любовь, Лео, то что такое любовь? Любовь делает нас беззащитными, Лео. Мы наги и сиры перед лицом любви. Она дает нам крылья и толкает на ужасные поступки. Латыш прекрасно знал свою бывшую жену и, похоже, подозревал в убийстве.

– Подозревал Людмилу? – обалдело спросил Добродеев. – Подожди, ты хочешь сказать… Что ты хочешь сказать, Христофорыч?

– Я не хочу сказать, Лео, я сказал! Людмила Жако убила Рудина, а потом пошла в полицию и заявила о его исчезновении.

– Зачем?! – вскричал Добродеев потрясенно. – На хрен ей убивать, а потом идти в полицию? О ней никто ничего не знал! Зачем светиться? Любой здравомыслящий убийца на ее месте рванул бы куда подальше!

– Чтобы объяснить свой последующий визит к Илоне: мол, узнала, где погиб любимый человек, не могла не прийти, адрес дали в полиции. Адрес она и сама прекрасно знала.

– Зачем?

– Чтобы иметь возможность бывать в доме Илоны. С ее ловкостью она бы рано или поздно убедила Илону приютить ее, чтобы быть поближе к роковому месту… Как-то так.

– А это еще зачем?

– Чтобы спокойно и без помех обыскать дом! – заорал Монах. – Да что с тобой, Лео! Неужели неясно? И картину унесла она. Буквально вырвала из рук Рудина.

– На хрен ей картина? – заорал в свою очередь Добродеев. – Ей грош цена!

– Ошибаешься, Лео. Картина бесценна.

– Не понял! Илона сказала: выгоревшая акварель… Ее прабабка была обычным книжным иллюстратором, всего-то навсего.

Монах оглаживал бороду и смотрел на Добродеева мудрым и загадочным взглядом.

– Подожди, ты хочешь сказать… на картине было что-то…

– Да! Да, Лео! Браслет, серьги, ваза… Не суть! Нечто ценное для этой троицы. Доказательство того, что это нечто поблизости. Людмила обыскала дом в ту же ночь, когда была у Илоны. Помнишь, та рассказывала, как Людмила впаривала ей всякие страшилки про душу убитого, про девять дней? В итоге перепуганная Илона уехала ночевать к подружке. Людмила выперла ее из дому, а потом вернулась. – Он замолчал, но увидев, как Добродеев открыл рот, твердо сказал: – Не спрашивай, Лео, где она взяла ключи! Может, стянула запасные. Не знаю! Не суть. Она та еще ловкачка.

– Версия чисто гипотетическая, надеюсь? – уточнил Добродеев.

– Готов поспорить, это она убила Рудина, а потом обыскала чердак, где хранится барахло прабабки. Помнишь, Илона упоминала про чердак и прабабкины вещи? Могла упомянуть и Людмиле. Это легко проверить. Сейчас позвоним Илоне, попросим подняться на чердак и проверить.

– Как-то это все… очень сложно, – покрутил головой Добродеев. – Ты все усложняешь, Христофорыч.

– Такой уж я человек, Лео. Усложнитель. А еще помогатор, и кофейник, и два фиксика внутри. Спорим? На бутыльмент.

– Спорим!

Монах посмотрел на часы.

– Звони, она должна быть дома.

Добродеев достал айфон…

Илона была дома и очень удивилась странной просьбе новых знакомых.

– Илоночка, это очень важно, пожалуйста, мы хотим проверить некую версию, – разливался Добродеев.

– Я там сто лет не была, – сказала Илона.

– Спроси, он заперт или нет? – подсказал Монах.

– Илоночка, он у вас запирается?

– Нет, по-моему. Сейчас поднимусь и посмотрю.

– Не запирается, – прошептал Добродеев.

Монах удовлетворенно кивнул.

Добродеев положил айфон на стол. Оба напряженно уставились на блестящий аппаратик. Оттуда долетали невнятные звуки, хлопанье двери, шорохи. И вдруг Илона вскрикнула. Добродеев схватил айфон и закричал:

– Илона! Что случилось? На вас напали?

– Я ударилась, тут низкая притолока. Сейчас! – И вслед за этим ее возглас: – О господи!

– Илона? Что?

– Тут все перевернуто! – теперь закричала Илона. – Ничего не понимаю! Мона говорила, на чердаке могут жить бомжи… Неужели? Все ящики! Одежда, обувь… Папки с рисунками! Какие-то бумаги! Все рассыпано! Все же было аккуратно сложено… Да что же это такое!

Шорох, негромкий глухой стук и тишина. Добродеев и Монах напряженно прислушивались, но из телефона больше не долетало ни звука.

– Надеюсь, у нее все в порядке, – заметил Добродеев.

– Уронила телефон, – сказал Монах. – Вставай, Лео, пошли к Илоне.

…Илона отперла им не сразу. Была она разгорячена и растрепана, одета в коротенький пестрый сарафанчик, с тряпкой в руке.

– Ой! Заходите! Я убираюсь на чердаке. Просто поверить не могу! Кому нужно было рыться в старых вещах! Там же ничего ценного нет… И главное, я понятия не имею, когда это случилось.

– Вы так внезапно пропали из эфира, что мы решили проверить, все ли в порядке, – сказал Добродеев.

– Мобильник упал, я не сразу нашла. Там все разбросано, даже ступить некуда.

– Можно посмотреть? – спросил Монах.

– Конечно. Если хотите. Только надо подняться по лестнице.

Илона окинула взглядом их внушительные фигуры.

– Мы по очереди, – успокоил Монах.

И они полезли на чердак по хлипкой деревянной лестнице. Ступени душераздирающе трещали, и Добродеев жалел, что не остался внизу. Монах, сопя, поднимался вслед за журналистом. Поднявшись, они стали на пороге, рассматривая картину страшного разора, представшую их глазам. Груды старой одежды и обуви, старых журналов и учебников, поломанные тумбочки и стулья, этюдники и коробки с высохшими красками, вываленные из опрокинутых ящиков тетради, рукописи, альбомы с набросками. В центре беспорядка стояло царское кресло с высокой спинкой, обитое потертым красным с золотыми лилиями штофом.

Столбы пыли, пронизанной тонкими золотыми копьями закатных лучей, запах старой дачи и тлена завершали невеселую картину.

Монах и Добродеев переглянулись. Монах приподнял бровь и почесал под бородой.

– Мона рассказывала, как в некоторых домах в стенах или на чердаке живут бомжи, – сказала Илона. – Мона – это моя подруга. А хозяева ничего не подозревают. Я уже не знаю, что и думать. Может, это Рудин или его убийца? Зачем? А как вы узнали? Почувствовали?

– Зачем-то они влезли к вам, правда? Возможно, обыскивали дом. Как видите, мы не ошиблись.

– Но тут же ничего нет!

– Кресло то самое? Прабабушкино? – спросил Монах, указывая на кресло. – С картины?

– Ага. Бабушка Аня очень его любила. Мы думали обтянуть заново и поставить в гостиной, но все руки не доходили… Да и денег лишних не было.

– А это что? – Добродеев кивнул на опрокинутый ящик, откуда вывалились папки, альбомы, свернутые в рулоны листы ватмана.

– Прабабушка в молодости много путешествовала, там всякие зарисовки. Вы не подумайте, здесь всегда был порядок, все аккуратно сложено. Здесь даже можно жить. В углу есть диван… только сейчас его не видно. Я, маленькая, пряталась тут, представляла, что это мой корабль.

Монах наклонился, поднял с пола альбом, пролистал. Карандашные наброски, быстрые точные штрихи, твердая рука… Верблюды, барханы, кустики с мелкими цветками, висящий в воздухе город с минаретами и куполами, по-видимому, мираж, тощие куры, гребущие в мусоре, тощие спящие в тени жалких глиняных стен собаки. Женские лица, молодые и старые, красивые и уродливые, накрученные вокруг головы платки и шали, мониста, серьги, шальвары, турецкие туфли с загнутыми носами, дети, мужчины в халатах и тюбетейках, базар с горами дынь, арбузов, персиков и помидоров, медные кувшины и блюда, глиняная посуда, ювелирные украшения, халаты и ткани, нищие с протянутой рукой, уличный музыкант с дудочкой…

Монах почувствовал, как в уши врывается гортанный говор и гомон толпы, рев верблюдов, удары кузнечного молота, он словно обонял запах дыма и горелого хлеба, чувствовал кожей обжигающий адский жар солнца…

– Илона, вы позволите покопаться в бумагах? – спросил он. – Я хочу знать, что здесь искали. Я мог бы прийти… да хоть завтра.

– Конечно! Но я не понимаю… Вы думаете, это Рудин? Или они вдвоем с убийцей? А потом он его…

– Я тоже не очень понимаю, моя девочка. Можете описать украденный автопортрет?

– Конечно! Всю жизнь перед глазами. Прабабушка сидит в этом кресле, – Илона указала рукой на кресло. – С высокой прической…

– Какие на ней украшения?

– Подвеска и серьги.

– Не знаете, где они?

– Серьги у меня в шкатулке, а подвеска… – Илона задумалась. – Не знаю. Я никогда ее не видела. Понятия не имею.

– Что за серьги?

– С голубыми топазами, красивый дизайн. Бабушка Аня говорила: подарок одного ювелира, который хотел на ней жениться. Прабабушка ему отказала. У нас в семье одни женщины.

– Что еще? Ваза, шкатулка, книга?

Илона задумалась. Монах и Добродеев переглянулись.

– Нет, по-моему. Там больше ничего не было. Только подвеска и серьги.

– Что за подвеска?

– Узкая такая, длинная… сантиметра четыре или даже пять. На кожаном шнурке.

– Может, она где-нибудь здесь? – спросил Добродеев, обводя взглядом разоренный чердак.

– Понятия не имею. Если бы она была ценной, то была бы в шкатулке, где все остальное. – Она помолчала, глядя на них глазами, похожими на вишни, и добавила: – А теперь еще и брата арестовали. Я про него ничего не знала. Хороший и добрый человек. Он… клоун! Не успел приехать, как его схватили. Это все майор Мельник!

– Клоун?

– Клоун. По характеру. Знаете, в цирке есть злой клоун и добрый клоун. Злой обижает доброго, и он плачет. А потом дарит злому цветочек, и они мирятся. Вот и Алвис такой добрый клоун. Понимаете, это чувствуется. Мы с ним очень много говорили… Обо всем! Как с родным человеком. Родного человека всегда чувствуешь. О маме, о детстве… Он привез от нее письмо. Он на самом деле фокусник. Мы собирались в Испанию к братьям. Там у нас еще два брата-близнеца, представляете? Мама вышла замуж в Испании, а мы ничего не знали. Алвис ни в чем не виноват! Никогда не прощу… ей! Вечно сует нос во все дырки…

– Мария Августовна? Она боялась за вас, Илона. Если ваш брат невиновен, его отпустят.

Лицо у Илоны сморщилось, она не то вздохнула, не то всхлипнула. Выглядела она подавленной и печальной. И самое главное – была без макияжа! А это, согласитесь, говорит многое о душевном состоянии женщины.

Монах и Добродеев снова переглянулись.

– Вы ужинали? – вдруг спросил Монах.

Илона взглянула на него недоуменно и пожала плечами.

– Подозреваю, вы даже не обедали. Приглашаю вас на ужин в «Белую сову»! – торжественно заявил Монах. – Леша, сделаешь столик? Леша у нас все может, редкий специалист на грани возможного, этот… как сейчас говорят: кризис-менеджер, во! Или фокусник, только не из цирка, а из газеты.

– Сделаю, – скромно отозвался Добродеев.

– Даже не знаю… – смутилась Илона. – Я вся в пыли.

– Идите в душ. Мы подождем. Наденете самое красивое платье и туфли на высоких каблуках. Бывали там?

– В «Белой сове»? – Илона помотала головой. – Это же ночной клуб!

– У них прекрасная программа, – сказал Добродеев. – Режиссер мой добрый приятель, у меня там столик для прессы. Сейчас организуем!

– Не столик, а ложа! – Монах подмигнул Илоне. – Ох, уж эти мне масоны!

– Масоны? – Илона уставилась на Добродеева.

– Мой друг шутит, – заверил ее Добродеев, тоном утверждая обратное. – Учились вместе, он бывший коллега, журналист.

…Кряхтя, друзья сползли по лестнице вниз. Ступеньки скрипели еще ужаснее, чем раньше, но выдержали. Илона завершала процессию…

Глава 28

Версии, догадки и озарения…

– Как, по-твоему… – начал Добродеев, – Ильина тоже убили? Кто?

Они снова сидели под сенью доброго Митрича, перекусывали фирмовыми бутербродами его имени и пили пиво. Монах с удовольствием, Добродеев озабоченно, считая, что пиво в первой половине дня как-то не комильфо.

– По идее, убили, – не сразу ответил Монах. – Хотя сам понимаешь… Трое прибыли в наш город с сомнительной целью. Двое убиты. Убийство третьего под вопросом. Скорее всего, тоже убили. Ты, разумеется, хочешь спросить, кто убил?

– Никого, кроме латыша, уже не было. Ревность, Христофорыч, страшная штука, сам знаешь. Тем более препарат для лечения алкоголиков…

– Да, да, ревность, зеленый змий с красными глазами и огненным хвостом со стрелами. Возможно, Лео, все возможно, человек животное иррациональное. Правда, латыш не единственный, у кого мог быть препарат для алкоголиков. Если ты фокусник, последнее дело убивать из ревности, уж лучше превратить соперника в навозную муху. Ну, убил ты соперника, и что? Она тебя сразу полюбила, и вы будете жить долго и счастливо?

– В состоянии аффекта!

– Разве что…

– А майор подозревает Людмилу в убийстве Рудина?

– Можешь даже не сомневаться, Лео. Майор знает. Наш майор далеко не дурак. С той самой минуты, как латыш сообщил ему, что Людмила встречалась с Ильиным, а вовсе не с Рудиным, он все понял. Дальше пошло по накатанной. Майор вычислил, где Людмила солгала – Рудин не останавливался в «Братиславе». Также вычислил, почему латыш соврал насчет даты отравления. Он шел той же дорогой, что и мы, только на пару дней раньше.

– А где в таком случае жил Рудин? Думаешь, майор знает?

– Пара пустяков, Лео. У него целый штат оперов в отличие от нас. У нас только это! – Монах постучал себя пальцем по лбу. – Хотелось бы, конечно, посмотреть на логово этого хищника, но… тут уж ничего не поделаешь.

– Можно пройтись по гостиницам с фоткой, – заметил Добродеев.

– И по частникам, и по общагам, где проживает возможный дружбан. Прекрасная мысль! Лет за пять управимся. Но! Это не наш путь, Лео, мы придумает что-нибудь плодотворное. А пока предлагаю навестить Игоря Владиславовича и показать ему…

– Женщина! – воскликнул Добродеев. – Черт!

– Ты хоть знаешь, где искать?

– Знаю! Говорил с коллегами, одна дала координаты вдовой кузины, говорит, очень хороший человек. Сейчас! – Добродеев похлопал себя по карманам. Вытащил мятую бумажку: – Есть! Агния Филипповна… телефончик… Сейчас! – Он набрал номер и приложил телефон к уху. – Агния Филипповна? – Голос его был слаще меда. – Вас беспокоит Алексей Добродеев, журналист из «Вечерней лошади»… Читаете? Прекрасно! Да! Да! Конечно! Агния Филипповна, у меня… Да! Ну, что вы! Да!

Добродеев беспомощно взглянул на Монаха.

– Адрес! Скажи, мы сейчас приедем! – прошипел Монах. Добродеев кивнул…

– Ну?

– Ты не поверишь, Христофорыч! – Добродеев промокнул влажный лоб носовым платком. – На пенсии, но работает. Очень общительная и милая дама. Угадай, где?

Монах исподлобья уставился на Добродеева, вытянул губы трубочкой, почесал под бородой, подумал и сказал:

– В музее, должно.

– Как ты это делаешь? – после паузы спросил Добродеев.

– Ты забываешь, Лео, с кем имеешь дело. Я, конечно, не Господь Бог, а всего-навсего скромный незаметный волхв и…

– Ты подслушал! – обличил его Добродеев.

Монах молчал и смотрел загадочно. Потом сказал:

– Не суть, Лео. Допивай, и вперед за женщиной. Устроим похищение сабинянки.

Агния Филипповна действительно оказалась симпатичной говорливой дамой в возрасте слегка запенсионном. Она страшно обрадовалась, засуетилась, пригласила гостей в перекусочный закуток, где предложила чай или кофе. Пока она готовила кофе и доставала домашние пирожки, Монах выскользнул из закутка и прошелся по музейному залу, рассматривая экспонаты в стеклянных витринах. Это был зал доисторического человека: стоянка, костер, мохнатый человекоподобный примат жарит кусок мяса, орудия труда: коллекция кремней и рубил, каменное топорище с просверленным отверстием, бивень и череп мамонта. Все как полагается. Монах стоял перед приматом, сжимавшим в руках кусок мяса, глубоко задумавшись. Мимо него молнией проскочило бесполое существо на роликах. Монах протер глаза. Существо притормозило, обернулось и уставилось на Монаха.

– Ой! – сказало существо. – Сейчас позову кого-нибудь, они расскажут. Хотя тут все написано. Этот тип ненастоящий!

– Не нужно, – сказал Монах. – Уже прочитал. Я думал, живое чучело.

Существо хихикнуло, подъехало поближе.

– Экскурсии с утра, сейчас спокойно. А вы кто? Историк? Или командировочный, и некуда пойти?

– Я по делу, – сказал Монах. – Тут у вас было недавно ЧП, насколько мне известно.

– Кто был?

– Чрезвычайное происшествие. ЧП. Перевернули ящик с документами. Было?

– А! Ну было. А вы кто? Из полиции? Не похоже. – Существо слегка отъехало назад.

– Я экстрасенс, – скромно сказал Монах. – Вот, пришел осмотреться и…

– Экстрасенс! В реале? Кул! Так ничего ж не взяли! Илона говорит… это старшая! Говорит, там как бы всякая фигня. А крику! Дед тоже! Я говорю, в игнор тролля, все ж на месте! Хотите, покажу?

– Спасибо, не нужно, я и так почувствую. Тебя как зовут?

– Лина. А вас?

Значит, девочка!

– Олег Христофорович.

– Ух ты!

– Лина, я тебе покажу несколько фоток, посмотри внимательно. Возможно, ты их видела. – Монах достал из папки конверт с фотографиями. – Смотри!

Лина подъехала ближе. Взяла фотографии и стала рассматривать.

– Этот! – сказала. – Турист. Искал туалет, лез в хран. Я сказала Илоне. Он что, больной как бы? Плохо выглядит.

Николай Рудин, что и требовалось доказать.

– Спасибо, Лина. Ты мне очень помогла. Знаешь, всегда мечтал научиться на роликах.

Девочка фыркнула, махнула рукой и умчалась…

Монах вернулся в перекусочный закуток, присел на табурет.

– Христофорыч, Агния Филипповна согласилась помогать Игорю Владиславовичу! – выпалил Добродеев, завидев его.

– Прекрасная новость! Леша, ты не забыл, что нас ждут? Агния Филипповна нас извинит, надеюсь…

– Гора с плеч! – выдохнул Добродеев на улице. – Теперь к профессору с чистой совестью. Она обещала позвонить ему.

– Леша, я показал фотки одному… одной девочке на роликах, она узнала Рудина. Говорит, был с туристами, заглядывал во все щели. Надо бы еще Илоне показать.

– Она в отгуле. Я спрашивал. Что за девочка и почему на роликах?

– Девочка как девочка, зовут Лина. Работает в музее, ездит на роликах. Они все сейчас на роликах. Не в курсе, у нас в городе есть секция роликов?

– Зачем тебе? – изумился Добродеев.

– Зачем, почему… Скучно живем, Лео. Серо. Или парашютная! Или… Всю жизнь мечтал порулить самолетом! Ты заметил, что молодежь сейчас другая?

– Молодежь всегда другая, – назидательно произнес Добродеев. – Сменяемость поколений и все такое. А самолетом порулить можно, не проблема.

…Игорь Владиславович, погремев замками, отпер дверь. Спросить, кто там, он снова забыл.

– Ну что, нашли? – спросил профессор с ходу, пока гости помещались на большом кожаном диване.

– Нашли! Замечательная женщина. Зовут Агния Филипповна.

– Женщина? – удивился профессор. – Почему женщина?

– Пока не нашли, Игорь Владиславович, – включился Монах. – Ищем. Я задействовал всех своих знакомых, они обходят антикварные магазины и комиссионки. Если ваш Будда в городе, мы его выловим.

– Да, да, спасибо. Может, чаю? У меня есть коньяк… кажется.

– У нас все с собой, – сказал Добродеев. – Не против, если я займусь? – Не дожидаясь ответа, удалился на кухню.

– Леша нашел вам домоправительницу, – сказал Монах. – Надеюсь, вы найдете с ней общий язык. Нам она понравилась, рекомендуем.

– Хорошо, да, спасибо, – рассеянно сказал Игорь Владиславович. – Тут рядом, оказывается, есть большой гастроном. Там есть даже стиральный порошок, очень удобно… да.

На пороге появился Добродеев с тарелками, споро расставил на журнальном столике. Достал из серванта рюмки. Снова удалился и появился с бутылкой коньяка и блюдом копченого мяса.

– Прошу к столу, господа!

– Игорь Владиславович, вам что-нибудь говорит имя Елена Успенская? – спросил Монах.

– Елена Успенская? – Профессор отставил рюмку и задумался. – Говорит! – сказал наконец. – Героиня рассказа нашего местного писателя-фантаста Кирилла Мищенко. Рассказ был опубликован в журнале «Вокруг света» в августе пятьдесят восьмого. В предисловии Мищенко утверждал, что описанная им история имела место в реальности. Якобы эта женщина, Елена Успенская, однажды дала ему почитать свои путевые заметки и показала рисунки. Она была художницей. Она и еще несколько ее друзей примерно в тридцатые годы прошлого века искали в Каракумах древний город Маргуш.

– Нашли? – спросил Добродеев.

– Разумеется, нет. Тогда о нем никто ничего не знал. Мищенко словно заглянул в будущее, потому что о Маргуше стало известно лишь в начале восьмидесятых, то есть спустя полвека. Там сейчас работает международная археологическая экспедиция, ученые с мировыми именами. Кстати, у меня есть этот номер журнала. Я недавно демонстрировал его на лекции. Рассказ интересный, но… – Профессор замялся. – Понимаете, беда в том, что Мищенко не историк, а потому рассказ его, мягко выражаясь, не выдерживает никакой критики. Якобы в дневнике эта женщина пишет, как они нашли город и гробницу жрицы некой Богини, да не просто гробницу, а с прекрасно сохранившейся мумией. Возраст – четыре тысячи лет, период матриархата. А еще сундук с драгоценностями и некий артефакт непонятного назначения. Артефакт описан достаточно подробно. Мищенко был обычным бухгалтером, отнюдь не гуманитарием. Пописывал в местные газеты про пещеры, подземные ходы и клады, понимаете? Тогда еще не выдумали летающие тарелки, а то бы и про них. На потребу обывателю, что называется.

Добродеев слегка порозовел. Монах ухмыльнулся.

– Мищенко состоял в местном литературном клубе «Оракул», – продолжал профессор. – Они даже выпускали рукописный литературный журнал… Хорошее было время! Люди интересовались высокими материями, хорошей литературой, пытались приобщиться, так сказать. А теперь одни мобильные телефоны и сериалы.

– Но вы не верите в правдивость этой истории? Маргуш та экспедиция не отыскала? – спросил Монах.

– Это не вопрос веры, молодой человек. История – наука постоянно развивающаяся, даже история древнего мира. Информация, недоступная вчера, сегодня делается открытой. Но это сегодня! В то время они не могли искать Маргуш и не могли его найти. О нем еще даже не знали.

– Но Мищенко упоминает Маргуш! Как же он узнал?

Профессор пожал плечами.

– Может, сумел заглянуть в будущее? – иронично предположил Добродеев. – Возможно, ему приснилось. Возможно, был ясновидящим.

– Я как-то далек от этого всего, – сказал профессор. – Не знаю. В мире много загадок, время которых не пришло. Допускаю, что о Маргуше вскользь где-то упоминалось, в каких-нибудь исторических анналах. Просто информация тогда осталась незамеченной широкой научной общественностью. Я могу дать вам журнал, нужно только поискать. Я собрал все с пола, но пока не разложил. Заканчивал статью.

– Не страшно, я найду в Интернете, – сказал Монах. – Получается, участники экспедиции вполне могли наткнуться на информацию о Маргуше и отправиться на поиски?

– Но ведь экспедиции-то не было! Рассказ Мищенко от начала до конца вымысел. Если даже предположить невероятное и поверить, что они нашли Маргуш, то такую находку невозможно замолчать! Это событие вселенского масштаба. А тут полнейшая тишина. Так не бывает, молодые люди.

– Тогда было сложное время, Игорь Владиславович, – заметил Монах. – Кто же были эти люди?

– В рассказе их четверо. Трое мужчин: историк, военный и авантюрист. И женщина. Мужчины погибли. Выжила только женщина, мифическая Елена Успенская.

– Игорь Владиславович, вы сказали, что демонстрировали журнал на лекции. Когда и где была эта лекция?

– Я упоминал об этом литературно-археологическом казусе несколько раз. В последний раз, если мне не изменяет память, в Зареченске, пару месяцев назад. Там отделение нашего факультета…

– И археологический кружок, – подхватил Добродеев. – Вы рассказывали.

– Игорь Владиславович, взгляните на эти фотографии, – Монах достал из папки желтый конверт. – Возможно, вы их знаете?

Профессор внимательно рассмотрел и отложил фотографию Алвиса Янсонса. Задержался на фотографиях Людмилы Жако и человека в черном.

– Это Ильин, владелец антикварного магазина «Атлантида». Живет в Зареченске. По-моему, проходимец. Черный археолог. Предлагал купить у него дирхем Чингизидов, конец тринадцатого века, с арабской надписью. Я отказался. Таких монет раз-два и обчелся, а у него явно подделка. Женщину никогда не видел.

– Он был на лекции?

– Был и задавал вопросы. Со своим подручным… Да вот же он! Николай… что за неприятная физиономия! Тоже проходимец.

Монах и Добродеев переглянулись.

– А в нашем городе вы их не встречали?

– А что, они здесь? Ильин обещал приехать в любое время, если мы сговоримся. Николай упоминал квартиру, которую здесь получил в наследство. Нечистая парочка. Если вы думаете, что они причастны к проникновению в мою квартиру и краже Будды, то ошибаетесь. Ильина интересует только то, что можно хорошо продать. Мой Будда не представляет для него ни малейшей ценности.

– Игорь Владиславович, тут такое дело… – Монах посмотрел на Добродеева. Тот кивнул. – Мы совершенно случайно познакомились с родственницей Елены Успенской, ее правнучкой. Ее зовут Илона Романенко…

– Илона Романенко? Из Исторического музея? Я ее прекрасно знаю! Она работает почасовиком у нас на кафедре. Вы сказали, правнучка Елены Успенской? То есть вы хотите сказать, Елена Успенская не вымышленное лицо, а реально существовавшая женщина? Она действительно… была? И Мищенко на самом деле ее знал? – Профессор смотрел на них беспомощными близорукими глазами…

…– Говорят, открытия делают невежды, – сказал Монах, когда они неторопливо шли по улице, покинув гостеприимный дом профессора. – Невежды просто не знают, что так не бывает, суют свой нос куда не надо, и бац! Открытие. Ученый историк не поверил в историю экспедиции, а проходимец Ильин поверил и сумел найти Елену Успенскую… О чем это говорит, Лео?

– Я бы тоже поверил, – сказал Добродеев. – Хотя не проходимец. Все дело в воображении, Христофорыч. В полете фантазии. Игорь Владиславович… он как майор Мельник! Вещдоки, отпечатки горшков, кости, бивни, понимаешь? Таблицы и графики.

– Раз-два, левой, и ни шагу в сторону.

– Вот именно! А история это… легенда, сказка, миф! Она полна тайн, секретов, нелепостей, того, чего просто не может быть, потому что не может быть никогда. Разгадать и понять смысл просто невозможно. А потому фантазия и полет. Игорь Владиславович замечательный человек, но он очень серьезен для историка.

– Как сказал один мой добрый знакомый, владелец ночного клуба: «Любители построили ковчег, а профессионалы «Титаник». Вот и вся разница между ними», – заметил Монах…

Глава 29

Признание

– Илон, как ты? Может, по кофейку? – спросила Доротея. – Выскочишь?

– Давай, – печально сказала Илона. – Через десять минут в «Лаврушке».

Доротея пришла первой, заняла столик в углу под картиной «Зимний закат»: зловещее красное небо, грязно-розовый снег, черные прутики кустов. Холодно, пусто, безнадега. Подарок автора с замысловатым автографом. Одна радость, никто особенно не присматривается. Доротея не замечала картины раньше, а сейчас заметила и подумала: точно подарок автора, добровольно никто такое не купит.

Илона появилась на пороге, обвела взглядом зал, заметила Доротею и махнула рукой.

– Как ты? – повторила Доротея, всматриваясь в осунувшееся лицо подруги.

– Никак. Звонила майору Мельнику, просила свидания с Алвисом.

– Обещал?

– Обещал.

– Ему уже предъявили обвинение?

– Не знаю, он не сказал. Мария Августовна говорит: раз не выпускают, значит, он уже не подозреваемый, а обвиняемый. Мол, убийца и врет, а она видела Алвиса раньше. Какая-то нелепая история! – в сердцах воскликнула Илона. – Рудин из Зареченска, Алвис никогда там не бывал, они даже не были знакомы…

– Даже если он и крутился возле твоего дома, это не значит… Это ничего не значит! Хотел посмотреть, где ты живешь, мало ли. – Доротея помолчала. – А все-таки почему он не пришел к тебе сразу?

– Она не видела его! Ей померещилось. Алвис сказал: только что приехал. Я ей не верю. Вечно сует нос… И бабушку Аню учила жить. Лучше бы он не приезжал, честное слово! Лучше бы я никогда не знала, что у меня есть братья…

Илона промокнула глаза салфеткой.

– Успокойся, еще ничего не известно, – рассудительно сказала Доротея. – Может, нанять адвоката?

– Я уже сама думала. А тут еще чердак!

– Чердак?

– Чердак! Кто-то там перевернул все вверх дном. Я как увидела… не знаю! Аж в глазах потемнело.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем переворачивать вверх дном чердак?

– Понятия не имею!

– Помнишь, Мона сказала, что иногда на чердаках живут бомжи?

Илона только рукой махнула.

– Может, это Рудин или его убийца? Там есть что-нибудь ценное?

– На чердаке? Ценное? Ты чего, Доротея! У меня даже в доме ничего ценного нет. Всякое барахло, прабабушкины бумаги, поломанная мебель. Выкинуть жалко, все туда. Накопилось за сто лет. Ничего, зато теперь разгребу. Очень отвлекает от дурных мыслей. Там прабабушкины рисунки… Я даже не подозревала! И кресло с автопортрета. Бабушка Аня собиралась перетянуть… – Илона помолчала, потом предложила: – Может, вина? Шеф в отгуле, народ расслабился. Тем более настроение хреновое. Красного?

Доротея кивнула.

– Как твой Мотя? – спросила Илона, отпив из бокала. – Не признался насчет жены? Ты хоть сказала ему, что приносила картошку?

– Не сказала. Он устроил мне выволочку за отчет, представляешь? Опоздала, не включила, две цифры неправильно посчитала, не представила правки. Нахмурился, цедит сквозь зубы, смотрит мимо. Мо́рон! Чтобы я еще когда-нибудь поперлась к нему в больницу? Фигушки! Пусть жена бегает. Хотела бы я на нее посмотреть!

– Мо́рон?

– Придурок по-чешски.

– Кстати, как твой Милош? – вспомнила Илона.

Доротея смутилась. Она так и не решилась признаться подругам насчет любимого человека, стыдно было. Ни Илона, ни тем более Мона ничего до сих пор не знали. Так, в общих чертах. Встретил, любит, с риском для жизни убыл в «горячую точку». Мона волновалась, пыталась вытащить из нее детали, задавала наводящие вопросы, но Доротея была тверда: любит, гуляли по вечернему городу, убыл в «горячую точку». Все.

– Милош не звонил? – повторила Илона. – Не собирается к нам?

Доротея хотела соврать привычно о командировке в «горячую точку», но язык не повернулся. В глазах защипало, лицо покраснело и сморщилось, и она, к изумлению Илоны, расплакалась.

– Погиб?! – ахнула Илона. – Когда?

И тут Доротею прорвало. Захлебываясь слезами и всхлипывая, шмыгая носом и заикаясь, она выложила подруге печальную историю их с Милошем любви. Илона только ахала.

– Понимаешь, это все дуреж, никаких «горячих точек»! Все наврал! Жена и двое детей! Клук а холка! Мальчик и девочка! Сидит с детьми, жена у мамы, мама сломала ногу. А я, как дура, схожу с ума, ночью реву в подушку, не могу остановиться, днем жду звонка! Говорит, ко мне нельзя, там друг с девушкой попросился пожить, представляешь? И я поверила! Дура! Трижды дура! Он такой… деликатный, воспитанный… Говорит, Дорка… Он меня Доркой называл. Дорка, говорит, почему не сказала, что приедешь? Ко мне нельзя, пустил пожить друга, он ушел от жены. А ты пока поживешь у еще одного друга, Густав называется, одноклассник, хороший парень. Он согласился. А я завтра позвоню. – Доротея высморкалась в салфетку. – Понимаешь, Илон, он до смерти перепугался, боялся, что узнает жена, а сказать не посмел. Спихнул меня этому Густаву… И это мужик? Это мужик, я тебя спрашиваю? Где они, эти мужики?

– Мона говорит, что их повывелось, – сказала Илона.

Девушки рассмеялись.

– А на другой день позвонил, у меня, говорит, срочная командировка, не могу сказать куда, сама понимаешь… Я такой счастливый, но должен ехать, вельми шпатне. Это значит, очень плохо, я потом посмотрела в словаре. Прямо сейчас, говорит, самолет, когда вернусь, не знаю. Звоню из аэропорта. И я опять поверила! Ну, не дура?

Вопрос не требовал ответа, и Илона промолчала. Доротея вздыхала и осторожно промокала глаза салфеткой.

– А этот Густав… что за человек? – спросила Илона.

– Хороший, наверное. Работяга, инженер-строитель, уходил в шесть, возвращался в девять, причем сильно теплый. Я готовила ужин, он ел… заглатывал, но при этом пользовался ножом и вилкой, представляешь? Молчал. Здоровенные ручищи, плечи косая сажень, рост под два метра. А на третий день не выдержал и сказал, что Милош ко́зэл и мо́рон! И про жену и детей сказал. И никуда он не уехал, сидит дома с детьми. Дети маленькие, шесть и восемь лет. И вечно у него проблемы с бабами, еще со школы… Представляешь?

– Почему же ты сразу не сказала? – воскликнула Илона. – Я думала, у вас все супер. Он к тебе не приставал? Этот Густав?

– Ну что ты! Конечно, нет. Ты понимаешь, он против Милоша просто никто и ничто. Ни образования, ни кругозора, двух слов не свяжет. Просто трудяга, хотя интеллигентный. А оказалось, это Милош никто и ничто. Я, как малолетка, поперлась сюрприз ему устраивать… Меня никто не приглашал, а я поперлась. Как с ума сошла. Но, Илон, если бы ты только знала! Он мне руки целовал, говорил, что никого еще так не любил… – Голос ее прервался, и она всхлипнула. – Был как принц на белом коне! Я всю дорогу домой проревела от обиды. Хотела позвонить ему и высказать все, что я о нем думаю, а потом подумала, да пошел он! А на работе делаю вид, что все распрекрасно, вру про «горячие точки»… Все поверили, кроме Моти. Умный, гад! Так посмотрел на меня, так усмехнулся… Повернулся и вышел, ничего не сказал. Наши крыски подробностей требуют, фотки, выпытывают, когда свадьба, а я вру, изворачиваюсь, петляю… Стыдоба! Потом оклемалась, думаю, зачем? Сказала бы, не сошлись характерами, дело житейское, поговорили бы да забыли…

– Я очень тебя понимаю, – сказала Илона. – Главное, не показать, как тебе больно. Когда Владик ушел… я тоже! Не могла поверить, что он удрал вот так, не сказав ни слова, не попрощавшись. Хоть бы записку оставил, скотина! Надела белый костюм, едва влезла, накрасилась, полбанки духов на себя вылила…

– Не говори Моне, ладно? – попросила Доротея. – Не хватало только Моны с ее дурными вопросами. Она вцепилась в меня насчет тебя и Владика, почему, мол, да отчего, да что случилось. Ты же знаешь Мону…

Девушки помолчали.

– За светлое будущее! – сказала Илона, поднимая бокал. – Должен же быть хоть какой-то просвет!

Они выпили.

– Я вчера была в «Белой сове», – вспомнила Илона.

– В «Белой сове»? Это же ночной клуб! С кем?

– С Лешей Добродеевым из «Вечерней лошади» и экстрасенсом Олегом Монаховым, я тебе рассказывала. Это он вычислил, что на чердаке кто-то был, и они пришли посмотреть, а потом пригласили меня поужинать.

– Стриптиз был?

– Был! Но все очень пристойно, ни мордобоя, ни пьяных. Певица, фокусник… – Илона помрачнела, вспомнив про Алвиса.

– А кто был на чердаке? Он не знает?

– Не знает.

– Ты не спросила про Алвиса?

– Спросила. Он сказал, все будет хорошо. Причем ответил не сразу, смотрел стриптиз. Да он ничего не знает! Он даже не понял, о чем я, уставился на стриптизершу. В который раз убеждаюсь, что современным мужикам главное, чтобы побольше тела. И никакой романтики. Права Мона.

Девушки снова рассмеялись.

– Алвис – фокусник, Олег Монахов – экстрасенс, Владик – вообще бездельник, – продолжала Илона. – Посмотри вокруг! Не осталось настоящих мужиков. Леша Добродеев толстый. Экстрасенс тоже.

– Опять Мона права, – добавила Доротея. – Один Густав Во́дичка мужик, но с ним неинтересно. Мотя, например, собирает марки, представляешь? Ходит в клуб филателистов, меняется, переписывается с одним таким же из Германии. И кактусы разводит. Как дети, честное слово!

Тема была благодатной, и девушки заказали еще вина…

Глава 30

…А если подумать?

– Хотелось бы все-таки попасть в квартиру Рудина и хорошенько осмотреться, – сказал Монах.

– Адрес можно взять у майора, – хихикнул Добродеев.

– Обойдемся. Кстати, о майоре. Позвони и спроси, можно ли взглянуть на автопортрет Елены Успенской. Хочется увидеть медальон. Подозреваю, это тот самый артефакт, о котором написал Мищенко.

– Портрет Елены Успенской? – Добродеев вытаращил глаза. – У майора? Ты… уверен?

– Уверен. Он нашел его в машине Ильина. Людмила Жако убила Рудина, чтобы забрать картину. Надумала кинуть Ильина и не хотела, чтобы тот знал, как выглядит артефакт. Одно дело прочитать в рассказе – то ли правда, то ли нет, а другое – увидеть воочию, так сказать. Кроме того, их интересовал дневник Елены Успенской. На всякий случай Рудин пошарил в музее, ничего не нашел и отправился к профессору. Или нашел, а к профессору отправился с целью грабежа. Не суть. Главное то, что они знали по описанию, как выглядит артефакт, а также о существовании дневника. И вычислили правнучку Успенской Илону Романенко. Рудин вломился в дом Илоны, увидел автопортрет и узнал артефакт. Вытащил из рамы, и в этот роковой момент появилась Людмила Жако. А латыш остался снаружи… Это была точка, где пересеклись все трое. Двое в доме, один снаружи. Вышла из дома одна Людмила. Потому латыш врал. Узнав от Илоны об убийстве, он заподозрил бывшую жену и соврал на допросе, что одиннадцатого был болен и никуда не выходил. Не хотел закладывать любимую женщину. Ильин, узнав об убийстве, также заподозрил свою подругу. Жаль, что мы с ней не встретились, хотелось бы взглянуть на эту роковую женщину. Сцена, где он хватает ее за руку… помнишь? А она ему кофе в лицо. Думаю, он обвинил ее в убийстве.

– Но похоже, они помирились!

– А ты хотел, чтобы он побежал в полицию? Конечно, помирились. Когда ее убили, помнишь?

– Пятнадцатого августа.

– Фотографии сделаны четырнадцатого. На другой день после сцены в кафе Ильин явился с обыском в номер Людмилы, и она его там застукала. Ильин убил ее, забрал картину и дневник Елены Успенской. Думаю, дневник Людмиле удалось найти.

– На чердаке? А Ильина кто? Латыш? Или обычная авария?

– Даже самая нестандартная версия имеет право на существование, – назидательно произнес Монах. – Латыш… вполне мог. Как он это проделал, по-твоему? Сможешь объяснить?

– Ну… Он мог наткнуться на Ильина, допустим, в кафе, подойти и подсыпать ему зелья. В кофе или в чай, – сказал Добродеев.

– А тот ослеп, оглох, закрыл глаза и ничего не заметил, – подхватил Монах. – Или смотрел в сторону. Как ты себе это представляешь, Лео? Вот давай, насыпь мне соли или сахару в кофе, прямо сейчас… Ну? То-то. Но в качестве версии… ладно, принимается. Надо только объяснить, каким образом он это проделал.

– Может, Ильин вышел в туалет.

– Резонно. Вполне мог выйти. Нужно только доказать, что такого-то числа в такое-то время Ильин и предполагаемый убийца, а именно латыш, находились на одной территории и на близком расстоянии, Ильин вышел в туалет, а латыш сыпанул ему в кофе своей отравы от алкоголизма. И найти свидетелей. Когда же, по-твоему, это случилось?

– После того, как Ильин убил Людмилу. Если это он.

– Это он.

– Ладно, допустим. Ильин убил Людмилу и забрал картину и дневник, после чего пересекся с латышом, и тот подсыпал ему яду, после чего Ильин поехал домой в Зареченск. По дороге попал в аварию, так как яд начал действовать. Где он пересекся с убийцей, неизвестно. – Добродеев задумался. – Ты прав, Христофорыч, мы гадаем на кофейной гуще, – добавил самокритично. Но с другой стороны, единственный человек с мотивом – латыш. Больше никого не осталось. Или был пятый, не попавший в поле зрения.

– Пятый, десятый, двадцать первый… – фыркнул Монах. – Ладно, Лео, так и быть. Звонок верного друга. Бросаюсь на помощь утопающему, как дельфин-спасатель. Посмотри фотки со всей троицей еще раз.

– Ты думаешь?

– Я знаю! Дерзай, Лео.

Добродеев принялся изучать фотографии. Монах допил кофе, махнул, чтобы принесли еще. Они сидели в том самом уличном ресторанчике, где подавали блинчики «Сюзетта».

– Две «Сюзетты», – сказал монах официантке, – и два кофе. А потом пиво.

Девушка принесла заказ, а Добродеев все изучал фотографии. Монах съел блинчики и выпил кофе. Ему принесли пиво. Он пил пиво и поглядывал на растаявшее мороженое, прикидывая, а не скушать ли вторую порцию. У Добродеева вдруг вырвалось:

– Черт! Знаю! Как это я сразу… Черт!

– Вот видишь, как все просто, Лео. Сесть и подумать… всего-навсего. Напрячь серые клеточки. Все, что придумал один человек, всегда раскусит другой. Блины будешь?

– Буду! Слушай, это же… это невероятно! – Добродеев даже стал заикаться. – Привет с того света!

– Привет с того света! – восхитился Монах. – Кул! Сохрани для статьи. Теперь можно звонить майору и меняться. Мы ему убийцу, он нам прабабушкин автопортрет. У меня руки чешутся увидеть артефакт из Маргуша. Хочешь услышать, как Мищенко описывает эту штуку?

– У тебя есть журнал? – удивился Добродеев. – Откуда?

– Журнала нет. Рассказ нашел в Интернете. Кирилл Мищенко «В поисках миражей». Все, как сказал профессор. Я тебе сейчас зачитаю описание артефакта. Монах достал из папки несколько листков бумаги, нашел нужное место и принялся с выражением читать:

– «Я отложил пожелтевшую тетрадь, дневник роковой экспедиции… Некоторое время мы сидели молча. Потом она протянула мне продолговатый металлический прямоугольник длиной около пяти сантиметров, шириной и высотой около сантиметра. Он был удивительно легкий, золотистого цвета, не похожий ни на один известный мне металл, теплый на ощупь. Я готов был поклясться, что это какая-то разновидность пластмассы, если бы не ощущение седой древности, которым веяло от этого странного предмета». – Он прервал чтение и взглянул на Добродеева: – Ты написал бы лучше, Лео. Однако не будем отвлекаться на стиль. Итак, продолжаю: «На прямоугольник были нанесены знаки и рисунки, напоминающие пиктографическое письмо. Я взял лупу и стал рассматривать рисунки самым тщательным образом. Мне показалось, я различил фигурки человека, собаки, птицы и змеи. Кроме этого там были еще геометрические знаки: кружок, овал, треугольник и квадрат. И отдельные значки наподобие букв – мне показалось, я узнал знакомое созвездие. Я взглянул на нее. Ее лицо оставалось в тени. Мне показалось, она не хочет, чтобы я видел ее лицо, на котором мелькали воспоминания. Вдруг я увидел, как предмет стал пульсировать слабым голубым светом и по нему побежали голубые искорки…»

И так далее. Лирика. Если помнишь, Илона описала прабабушкин медальон примерно так же: прямоугольник длиной около пяти сантиметров, неширокий, похожий на обыкновенный брусок металла.

– О каком созвездии речь?

– Понятия не имею. На совести автора. Возможно, художественный свист, для колорита. Сам знаешь.

– А пульсация с искрами?

Монах пожал плечами.

– Найдем и посмотрим. Он должен открываться.

– Почему?

– Потому что похож на коробочку. Это не столько украшение, сколько футляр для чего-то.

– Там еще про дневник… Может, Рудин искал в музее другие публикации Мищенко или дневник экспедиции?

– Все может быть, Лео. Мир вокруг нас подвижен, течет, заворачивается вихрями, петляет и создает фантасмагорические комбинации возможностей и вероятностей. Какие-то реализуются, какие-то нет. Одно можно сказать с уверенностью: дневник был, экспедиция была, артефакт был. Елена Успенская тоже была. Кстати, неплохо бы возложить цветы на ее могилу. Насчет Маргуша не уверен. Они нашли что-то, но был ли это Маргуш… – Монах развел руками. – Кроме того, хотелось бы побывать в квартире Рудина. Подозреваю, он мог припрятать кое-что ценное от друзей и подельников. У меня почему-то создалось впечатление, что они не особенно доверяли друг другу.

– Да уж! – фыркнул Добродеев.

– Адрес надо поискать в реестре недвижимости. Надеюсь, он оформил наследство. Потом покопаемся на чердаке у Илоны. Но сначала картина. Звони служивому, Лео. Сейчас мы его приложим… хромой ногой! – Монах захохотал…

Глава 31

Доротея и Мотя

– Ты что, выпила? – Мотя демонстративно принюхался.

Он неодобрительно смотрел на Доротею поверх очков. Голова у Доротеи шла кругом после двух бокалов красного и признательного разговора с Илоной, а потому неодобрительный взгляд Моти подействовал на нее как вожжа на лошадь… так, кажется? Тоже мне моралист, раздраженно подумала Доротея. Видала я тебя в белых тапочках. Картошку фри ему! Котлету! И никакой благодарности. Ну, Мотя, погоди!

– С кем, интересно? – продолжал Мотя. – И по какому поводу? И почему в рабочее время?

– Не ваше дело, Матвей Ильич! – отчеканила Доротея. – Я в ваши дела не суюсь, не суйтесь в мои. Учите свою жену, когда пить.

Доротея понимала, что замечание про жену вполне дурацкое, и вообще надо бы заткнуться, виновата ведь, и грубить не надо, но остановиться не могла.

Мотя рассматривал ее, и выражение лица у него было странное. Он снял очки, протер замшевой тряпочкой, снова надел и сказал:

– Она не пьет.

– Кто не пьет? – не поняла Доротея.

– Моя жена.

– Мне наплевать, пьет она или не пьет! – взвилась Доротея, готовая разрыдаться.

– Идите работайте, – сказал Мотя.

– Я плохо себя чувствую, – возмутилась Доротея. – Я иду домой.

– Может, «Скорую»? – поинтересовался Мотя.

Возмущенная Доротея шагнула к двери. Мотя встал из-за письменного стола.

– Сядь! – приказал.

Доротея остановилась.

– Сядь! – повторил Мотя.

Доротея опустилась на стул.

– Чем тебе моя жена не угодила? – спросил Мотя.

И тут Доротею прорвало! Заикаясь, она выпалила:

– Я как последняя дура примчалась с картошкой, а там твою кровать застилают! Я уже думала… А сестра говорит, успокойтесь, выписали его. Приходила жена, собрала вещички и уехали. Жена! Женился втихаря, никому ни слова! А мы жалеем, с котлетами и пирожками, ах, бедняжка, один, некому нос вытереть! А он женился! Хоть бы привел, показал… Отметили бы с шампанским! С пожеланиями счастья в семейной жизни… – Доротея замолчала, внутри организма образовалась гулкая пустота, и хотелось плакать, а стены кабинета, медленно покачиваясь, плыли по кругу.

– Ты что, ревнуешь? – удивился Мотя.

– Я?! Ревную?! Да что ты себе позволяешь? Ухожу! К черту! Сегодня же пишу заявление! – Она вскочила со стула.

– Никак проснулась наша спящая красавица, – удовлетворенно констатировал Мотя. – Не ожидал, право слово, не ожидал. И темперамент прорезался. С чего бы это? Что тебя так зацепило? Ты ведь про своего чеха тоже никому ни слова, все молчком, все… как это ты сказала? Втихаря? Во-во, втихаря. Может, давно вышла замуж, и никто ничего.

– Не вышла и не собираюсь!

– То есть ты опять свободна?

– Не твое дело!

Мотя поднялся из-за стола:

– В таком случае официально делаю тебе предложение. Пока не появился другой чех. Хочешь, стану на колени?

Доротея изумленно уставилась на босса.

– А… жена?

– Не жена она мне. Соседка. Меня выписали на день раньше. Здоров, говорят, иди домой. У нее мои ключи, она кормит Милоша и поливает кактусы. Я позвонил, она прилетела.

– Милоша? – пролепетала Доротея, вспыхивая. – Какого Милоша?

– Кота. Шотландский вислоухий, весной прикупил на выставке. Страшное животное! Шкодит без продыху и все время жрет. Пришлось переставить повыше аквариум и убрать с подоконника кактусы. Ну так как? Становиться на колени?

Доротея снова опустилась на стул…

Глава 32

Ха! А вы сомневались!

Майор Мельник подошел к столику, выдал свое обычное: «Привет, бойцы» и сел, выжидательно уставившись на Монаха и Добродеева. В руках у него ничего не было, и Монах понял, что картину майор не принес. Неужели облом?

– А картина? – спросил он, насупившись.

– Картина возвращена владельцу, – сказал майор Мельник.

– А дневник?

– И дневник возвращен. Ты думал, вы одни тут такие умные? Как говорит твой друг детства Жорик – не бином Ньютона. Вы предположили, что Ильин убил Людмилу Жако и унес картину и дневник. Предположение засчитывается, картина и дневник были найдены в его машине. Кто убил Ильина, я знаю. Чем будем торговать, бойцы?

– Кто? – спросил Добродеев. – Латыш?

Майор ухмыльнулся.

– Берешь на понт? Латыш путался у следствия под ногами, но убийца не он. Должен заметить, что в моей практике это первый случай, когда убийца – покойник. Я лажанулся, приставил к ней охрану, на всякий случай. Поверил и пожалел. Когда Илона рассказала, как Людмила Жако приходила к ней и убедила переночевать у подруги, я понял. Она обманула нашего человека, ушла из-под наблюдения, чтобы обыскать дом. Нашла дневник. А картину вырвала у Рудина…

– Артефакт она тоже нашла? – спросил Добродеев.

– Среди вещей Ильина его не было. В дневнике упоминается, где он хранился. Думаю, не нашла. Но вернулась бы. Прочитала бы дневник и вернулась.

– То есть кулон еще в доме?

Майор ухмыльнулся и пожал плечами.

– А Будда?

– Это к Слепунцову. А теперь скажите, бойцы, откуда у вас фотографии. Леша! Твоя работа?

Добродеев пожал плечами и спросил:

– Какие фотки?

Получилось неубедительно.

– Смотрите, доиграетесь. И шпион ваш доиграется. Людмила Жако подсыпала Ильину препарат, который принимал алкаш Янсонс, на фотографии это можно проследить. Ильин идет за кофе, Людмила копается в сумочке, берет фляжку, смотрит в сторону Ильина. На фляжке найдены ее отпечатки, а в сумочке остатки порошка. Янсонс видел, как она рассматривала фляжку, но ему и в голову не пришло, что она насыпала туда яд. Ильин принял отраву четырнадцатого и добавил пятнадцатого, но доза была не смертельная, отделался бы рвотой или на худой конец вызвал «Скорую». Но ему не повезло, он был за рулем. Еще вопросы?

Монах и Добродеев переглянулись.

– По пивку? – предложил Добродеев.

Майор ухмыльнулся и кивнул…

– Не переживай ты так, Христофорыч, – утешал друга Добродеев, когда майор после стакана «Хугардена» распрощался и стремительно, в своей обычной манере, покинул заведение Митрича, сославшись на неотложные дела. – Мы вычислили убийцу умозрительно, не имея под рукой криминалистов, оперов, отпечатков, без допроса латыша… На пустом месте, можно сказать, исключительно в силу интеллекта. Думаешь, он не понимает? Прекрасно он все понимает, не дурак. Прибежал, выложил тайны следствия… Оценил! Пива выпил в рабочее время. Ничего страшного, Христофорыч, это же не последнее убийство и не последняя тайна. Попросим у Илоны дневник, дадим почитать Игорю Владиславовичу, поищем артефакт… Дел непочатый край. Можно съездить на раскопки. Знаешь, сколько тайн под землей? Воз и маленькая тележка! – Он помолчал; потом предложил: – Еще по пивку?

Монах сосредоточенно думал, пропуская бороду через пятерню.

– Ладно, – сказал наконец. – Ты прав, Лео, жизнь продолжается. Между прочим, меня всегда интересовала археология, только руки не доходили. Адресок достал?

– Адресок? – Добродеев не сразу сообразил, что за адресок. – Достал! Но…

– Все пучком, Лео. Главное, довести начатое до конца. Решили, значит, решили. Подъем!

…– Лео, хладнокровнее, не суетись, это же не место преступления, – говорил Монах, орудуя в замке пилкой для ногтей. – Люблю старые замки и доверчивое старшее поколение. Удивительно, что Рудин не поменял дверь.

– Быстрее! – прошипел Добродеев. – Кто-то идет!

Они топтались на лестничной площадке перед дверью Рудина. Монах был деловит и собран, Добродеев нервничал и ежесекундно оглядывался.

– Прошу! – Монах распахнул дверь.

Добродеев шагнул в темноту прихожей. Монах протиснулся следом и осторожно прикрыл за собой дверь. Оба задержали дыхание – в нос шибануло запахом сырости и тлена. Добродеев нашарил выключатель, неяркий свет залил скромную прихожую, и они увидели на полу потерявшую цвет плетеную циновку, пальто и куртки на вешалке, гору старой обуви под вешалкой.

В гостиной стандартный набор допотопной мебели и ретроаксессуаров: обязательный сервант с тусклыми стеклами, продавленный диван, ковер на стене, засохший фикус, бумажные выгоревшие розы в хрустальной вазе на журнальном столике.

– Здесь ничего нет, – прошептал Добродеев, испытывавший дискомфорт от вида бедного жилища.

Ему казалось, они подглядывают в замочную скважину за старым немощным человеком.

– Леша, здесь была стоянка нехорошего человека Рудина, земля ему пухом. Здесь давно никто не живет, дух его славной тети давно улетел. Успокойся! Я только осмотрюсь, и сразу делаем ноги. Постой тут, я быстро.

Монах заглянул в сервант, открыл один за другим ящики, рассмотрел содержимое, стараясь ни к чему не прикасаться.

В застекленной секции стояли чашки в красный горошек, графинчик в виде золотой рыбки и шесть маленьких рыбок – рюмки, льняные салфетки, потемневшие мельхиоровые ножи и вилки, тусклые фужеры столетней давности.

В кухне – с десяток пустых водочных бутылок, немытые чашки в раковине, в помойном ведре жестянки из-под пива и пакетики из-под чипсов.

Монах потянул дверцу старинного холодильника, задержал дыхание и тут же захлопнул. Заглянул в стенные шкафчики, выдвинул по очереди ящики буфета.

Ящики были забиты скопившимся за долгие годы мусором: мотками веревок, жестяными крышками, сломанными ножами, аптечными пузырьками, аккуратно сложенными пластиковыми пакетами и пожелтевшими журналами.

Впору задаться философским вопросом о том, что же остается после нас…

В нижнем ящике внимание Монаха привлек сверток в неожиданно яркой упаковке, перевязанный шпагатом. Он осторожно вытащил его из кучи барахла и положил на стол. Потянул за бантик, освобождая то, что было внутри. Замер в предвкушении…

– Бинго! – пробормотал себе под нос и закричал: – Лео! Иди сюда!

Глава 33

Седая древность

…Сверкали зря на флагах имена,—

Былая слава превратилась в тлен.

Был крик и шум. И жгучий столб огня.

И ветер дул – безжалостный и злой…

Сюэ Баоцинь

– Так бесславно закончилась экспедиция под условным названием «Шелковый путь», отправившаяся на поиски древнего царства Маргуш в дельте реки Мургаб. Существует еще один вариант названия, древнегреческий – Маргиана. Маргуш-Маргиана. Сейчас это территория современного Туркменистана. Предпринята экспедиция была почти девяносто лет назад несколькими романтиками… – Игорь Владиславович снял очки, положил на стол, обвел взглядом аудиторию. Кафедра истории, будущие учителя. Увидел поднятую руку, сказал с улыбкой:

– Прошу вас!

Поднялась девушка:

– Игорь Владиславович, так они все-таки нашли Маргуш или не нашли?

Профессор помедлил, словно не зная, что сказать…

– Их было четверо, трое мужчин и одна женщина. Дерзких, авантюристичных, безрассудных. Время было такое. Выжила только женщина, мужчины погибли. Ее подобрали в районе старого караванного пути местные жители, привезли в поселок, где она оставалась около двух лет. Потом эта женщина вернулась домой. Что же произошло на самом деле, осталось загадкой. О так называемой экспедиции никто даже не подозревал. Это была просто группа энтузиастов, которая на свой страх и риск отправилась в пустыню Каракумы, не зная о ней почти ничего, кроме названия и сведений, почерпнутых из статей энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Безрассудное предприятие, обреченное с самого начала. Но как сказал поэт: безумству храбрых поем мы песню…

– Кто они такие? – С заднего ряда поднялся парень в очках. – Имена известны?

– Известны. Женщину звали Елена Успенская, она была уроженкой нашего города. Художница. Вторым участником и, как я считаю, организатором и идейным вдохновителем был Андрей Княжицкий, учитель истории начальных классов. Он и нашел где-то упоминание о Маргуше и соблазнил остальных. Третьим участником был Владимир Барков, бывший милиционер, вычищенный из органов за происхождение – он был из семьи так называемых кулаков-мироедов. Четвертым – Святослав Штерн, знакомый Андрея, авантюрист и спекулянт, который увязался с ними в надежде найти клад. Все наши земляки.

Игорь Владиславович помолчал немного, потом сказал:

– Вообще, идея поисков сама по себе была удивительна, так как никаких материалов о царстве Маргуш, датированных тридцатыми годами прошлого века, в отечественной исторической литературе нет. Возможно, Княжицкий нашел что-то в зарубежных источниках, мне трудно судить. Об этой древней стране стало более или менее широко известно только спустя полвека, в восьмидесятых. Сейчас там работают международные экспедиции…

Маргуш или Маргиана… Чувствуете, какой древностью веет от этих названий? Считается, что это один из самых ранних очагов древневосточной цивилизации, насчитывающий больше четырех тысяч лет. Эпоха позднего матриархата. Бронза. Соперник Междуречья. Город, о котором еще в середине прошлого столетия не было известно практически ничего, кроме надписи на Бехистунской скале, гневного изречения персидского царя Дария Первого: «Страна Маргуш стала мятежной…» Как я уже упомянул, сейчас там работают экспедиции, пишутся отчеты, публикуются материалы, в том числе и в Интернете. Все в свободном доступе, было бы желание. Эти четверо были первыми, кто отправился на поиски легенды. Маргуш-Маргиана – легендарное царство, крупный караван-сарай на Великом шелковом пути из Центральной Азии в Китай…

В пятьдесят восьмом году в журнале «Вокруг света» был опубликован рассказ нашего земляка, писателя-фантаста Кирилла Мищенко. Называется рассказ «В поиске миражей». В предисловии Мищенко пишет, что Елена Успенская однажды позвонила ему и попросила о встрече. И рассказала об экспедиции, даже дала почитать путевой дневник. Он был потрясен, потому что об этой экспедиции не было известно ровным счетом ничего! Да и название Маргуш он услышал впервые. Желающие могут прочитать рассказ – что там правда, что вымысел, не мне судить. Не забывайте только, автор писал в жанре научной фантастики, и до недавнего времени история эта считалась вымышленной, равно как и главная героиня Елена Успенская. Однако, как оказалось, Елена Успенская родилась в нашем городе, и здесь все еще живут ее потомки.

Вы спросили, нашли ли они Маргуш… – Он снова помолчал. – Не знаю. Не хотелось бы вас разочаровывать, мои юные друзья, но… не думаю. Мищенко описал, как они потерялись в песках, остались без проводника, медленно умирали без воды. Волей случая их лагерь был разбит на остатках каких-то древних строений. Автор намекает, что они все-таки нашли Маргуш. Там же была найдена гробница с мумией женщины и какие-то артефакты – Мищенко описывает их так, как будто видел своими глазами. Возможно, эта гробница была частью некрополя. А вот правда это или вымысел… бог весть. Проверить невозможно, да и координат не указано никаких. Как я уже упомянул, уцелела только женщина, Елена Успенская. Она вернулась. Остальные погибли. Никто из них не был ни археологом, ни профессиональным историком. Правда, Андрей Княжицкий имел отношение к истории, преподавал в средней школе, но нигде никогда не учился. Так пишет Мищенко. Не зная ничего о пустыне, они отправились туда, бесстрашно или безрассудно. А пустыня шутить не любит.

Где они услышали о Маргуше, что именно было им известно, трудно сказать. Тогда было время романтиков, в отличие от нашего, прагматического… – Профессор закрыл конспект и снял очки. – Если есть еще вопросы, я с удовольствием отвечу.

– Давайте сколотим группу и рванем в Каракумы! – предложил молодой человек в очках. – Романтики есть и сейчас, профессор.

– Я не против, – улыбнулся профессор. – Сейчас и добираться полегче. Я читал, что почти готов новый шелковый путь из Европы в Китай… железнодорожный. Помню, мы читали рассказ Мищенко всем классом, и представьте себе, тоже собирались искать Маргуш.

– Вы сказали, они нашли артефакты… какие именно?

– Мищенко пишет, там были, если мне не изменяет память, глиняные фигурки и таблички, бронзовая посуда, какие-то ритуальные артефакты с загадочными значками. Он даже намекает на магическую силу некоторых артефактов и лично видел некоторые из них. В частности, продолговатый медальон из странного материала, похожего на пластмассу, с таинственными знаками и изображениями. Но, опять-таки, не берусь утверждать, что это не писательский вымысел. Придумать можно все, что угодно, особенно, если ты писатель-фантаст.

– А где теперь магический медальон-артефакт?

– Понятия не имею. Если он действительно существует… – Профессор усмехнулся. – Елена Успенская вернулась домой едва живая, долго болела, чудом выжила. А ее спутники… увы. – Он развел руками.

– Профессор, а вы верите в магию?

Игорь Владиславович рассмеялся, посмотрел на часы.

– Наше время подходит к концу, друзья, но мы не прощаемся. Я обещаю вам лекцию о магах и их роли в истории, согласны?

Молодежь шумно расходилась, и в конце концов в аудитории остались лишь двое, не считая профессора. Это были Леша Добродеев и Олег Монахов.

– Прекрасная лекция, Игорь Владиславович, – с чувством сказал Добродеев. – Мы тоже прочитали рассказ Мищенко. Так нашли они Маргуш или нет?

– Этого никто вам не скажет, молодые люди. Артефакт, если даже и существовал, утерян, равно как и дневник Елены Успенской. Я говорил с Илоной Романенко, она действительно правнучка Елены Успенской. Но ровным счетом ничего не знает ни об экспедиции, ни об артефакте. В последнее время вокруг нее произошел ряд странных событий, в частности, был похищен автопортрет ее прабабушки, а в доме убит неизвестный человек по имени Николай… Подозреваю, это Рудин. Он мне никогда не нравился, в нем чувствовалась какая-то… – профессор замялся, – …аморальность. Илона говорит, на чердаке все было перевернуто вверх дном. Боюсь, я своей лекцией невольно вызвал лавину негативных событий. Ильин бессовестный, но далеко неглупый человек. Рудин, как я уже сказал, способен на все… был. Леденцов сообщил, что Ильин погиб в аварии. Я подозреваю, в моем доме побывал Рудин. Бедная Леночка… – Профессор помолчал. – Допускаю, они оба. Возможно, они унесли какие-то бумаги… Я пока не разобрался. Кстати, студенты помогли мне приобрести компьютер, и теперь я восстанавливаю свои файлы и архивы. Потихоньку жизнь входит в русло. Вот только… – Профессор запнулся, по лицу его пробежала тень.

– Кстати! – Монах протянул профессору увесистый сверток, упакованный в яркую плотную бумагу и перевязанный розовой ленточкой. – Это вам, Игорь Владиславович. Подарок.

– Мне? – удивился профессор. – Подарок?

Он дернул ленточку и развернул сверток, и застыл, не веря глазам: это был Будда в остроконечной шапочке, усыпанной полукруглыми кусочками бирюзы!

– Вы… Мой Будда! Как? Где? Спасибо! – бессвязно бормотал потрясенный профессор. – Я уже простился с ним… Вы не поверите… Честное слово! Спасибо!

Голос изменил ему, он закашлялся, и Монах, поспешно сорвав крышку, протянул профессору бутылку минеральной воды. Тот стал пить, облился и снова закашлялся. Видимо, впервые в жизни пил из горлышка…

Глава 34

Яблочное вино и недосказанные истории…

…«Кирилл сделал мне предложение! Славный смешной чудак… Он даже не подозревает, что я намного старше! Полгода назад он пришел ко мне с просьбой сделать иллюстрации к сборнику его рассказов, который местное издательство твердо пообещало издать в следующем году. Он сказал, я должна прочитать рукопись, чтобы осознать и отразить, и у него есть несколько идей для воплощения философского смысла…

Так мы познакомились. Рассказы я, разумеется, прочитала. Кирилл писал про клады в таинственных пещерах, про марсианина, чей космический корабль потерпел крушение, и он остался на Земле, был «пронзительно» одинок и часами смотрел на родную планету…

Однажды я подумала: вот, пожалуй, единственный человек, кто поверит мне! И тогда я рассказала ему про Маргуш…

Кирилл поверил и сразу же влюбился в Маргуш! Бесповоротно, на всю жизнь. Я не могла бы найти слушателя благодарнее, чем он, доверчивее и восторженнее! Он изучал карту и без устали расспрашивал меня, заставляя вспоминать мельчайшие подробности, имена людей и названия местности. Он перечитывал мой дневник снова и снова, выискивая все новые детали убранства погребальной камеры, найденных там предметов, украшений и рисунков. Без устали рассматривал альбомы…

Я благодарна ему, с ним я заново пережила события моей молодости. Мне снова стала сниться пустыня, мелкие блекло-розовые шелестящие едва слышно цветочки эфемеров, песчаные реки с торчащими черными отполированными песком и жарким солнцем бивнями мамонтов. Мне снились мои мужчины… Мне казалось, пустыня зовет меня…

Однажды мне приснилась она, принцесса Маргуш… Жрица Маргуш. Девственница Маргуш. Как когда-то, она сидела на краю моей кровати и смотрела на меня. Улыбалась. Блестели белки глаз и зубы; черные волосы рассыпались по плечам; на груди – медальон… тот самый. Мне показалось, губы ее шевельнулись, и я услышала шепот: «Ты помнишь? Ты обещала…» Я помню, ответила я. Я помню и благодарна. Я одинока. Мои мужчины остались с тобой… Я помню. Так и будет.

…Кирилл принес мне номер «Вокруг света» с рассказом о Маргуш. Он был горд и счастлив. Мы долго гуляли по городу, он делился планами… Он задумал еще несколько рассказов о Маргуш, он не мог говорить ни о чем другом.

Ничего больше он не написал. Через полгода Кирилла не стало – его сбила машина, которой не нашли…

Мне больше не снится пустыня, ко мне больше не приходит Маргуш. Она приняла новую жертву и успокоилась…»

И последняя запись, почти через два года.

«В мае родилась моя внучка Ниночка… Замечательное маленькое существо! Я держала ее на руках и вспоминала, как держала на руках Анечку… Я так боялась, что не доживу. Спасибо, Маргуш».

Спасибо, и до встречи. Я уверена, ты ждешь. Где-то там…

На этом заканчиваю мой дневник. Кольцо и медальон в шкатулке с лебедями. Все. Пусть прошлое хоронит своих мертвецов. Светлая память и светлый дождь…

Июнь, 10, 1961».

Алвис закончил чтение и закрыл тетрадь. Посмотрел на Илону. В ее глазах были слезы. Алвис притянул Илону к себе. Они сидели обнявшись и молчали…

– Мама родилась третьего мая, – сказала Илона. – А прабабушка умерла в конце июня. Она чувствовала, что умирает, и просила Маргуш дать ей немного времени. Она ведь была еще не старая…

– Иногда люди чувствуют, – не сразу ответил Алвис. – Иногда убеждают себя, что чувствуют. Человеческая логика не выносит пробелов и белых пятен, она начинает заполнять их, как может. Не может объяснить, значит выдумывает. Убеждает себя. Полтергейст, летающие тарелки… даже религия. Умерла ее первая девочка, она не могла иметь детей, Маргуш дала ей ребенка, она теперь ее жрица. Маргуш ее хранит и защищает. Маргуш не хочет делить ее с мужчиной…

– Ты думаешь, она отказала Кириллу из-за Маргуш?

– Мне трудно понять женскую логику, меня воспитывал отец. Может, из-за Маргуш, может… – Он замолчал.

– Может?..

– Может, не любила. Если бы любила, придумала бы, что Маргуш разрешает, не сердится, подала знак, мол, Кирилл ее мужчина. Человек всегда сумеет оправдать свои желания, даже самые нелепые.

– Ты такой умный, Алвис!

– Богатый жизненный опыт, сестренка.

– Бабушка Аня тоже была одинока. Она ничего не знала про Маргуш и ни в чем себя не убеждала. Может, это вроде проклятия фараонов?

– Я не верю в проклятия. Жизнь слишком коротка, нужно много успеть. Проклятия отвлекают. – Он улыбнулся, давая понять, что шутит.

– А что такое светлый дождь? Иносказание?

– Помнишь, она пишет, как среди раскаленной пустыни слышала родник и просила о чуде – светлом дожде на эти пески? Не забывай, она художница, а все художники люди тонкие и трепетные… как фокусники. Светлый дождь одно из чуд

– Чудес!

– Нет! Чуд. Чудеса в сказке, а чудо вокруг. Восход солнца, закат, крокус в снегу… Светлый дождь. Жизнь – чудо. Я думаю, она об этом. Ты тоже чудо.

Илона рассмеялась:

– И ты чудо! Знаешь, я все время думаю, почему про экспедицию никто не знал? Почему она никому ничего не рассказала? И еще! Непонятно, как им удалось наткнуться на крошечную точку, затерянную в бескрайней пустыне… Что это? Случайность? Закономерность? Чудо?

– Может, их позвала Маргуш, – улыбнулся Алвис.

– Ты не веришь!

– Случайности бывают просто удивительные. Совпадения, случайности, необъяснимые явления… Это не мистика, это просто случайность, немножко закономерная. Почему закономерная? Местные рассказали им легенду про древний город и указали направление. Они нашли гробницу не в бескрайней пустыне, а недалеко от поселка. Про древний город там знали все. Я не исключаю везения, конечно. Даже чутья. Но самое главное, Андрей Княжицкий был одержим. Он знал, что умирает, он хотел оставить след и подарить человечеству Маргуш. Одержимые способны перевернуть мир.

– Тогда почему она молчала? Нужно было рассказать, написать, нужно было кричать о находке!

– Не хотела, чтобы туда пришли люди и снова потревожили Маргуш. Она просила Андрея ничего не трогать и оставить, как есть. Потому молчала. В благодарность за спасение и за Анечку. И только через много лет решила – пришло время, и рассказала.

– Она думала, это Маргуш послала ей Кирилла и теперь можно открыть тайну, – сказала Илона.

Алвис кивнул. Помолчал немного и вдруг предложил:

– Хочешь, я схожу к Владику?

– Зачем? – удивилась Илона.

– Поговорить.

– Не хочу.

– Из-за Маргуш? Боишься?

Илона рассмеялась.

– Нет. Просто не хочу. В последнее время столько всего свалилось… Он ни разу не позвонил! Я уверена, майор Мельник говорил с ним, он все знал. И не пришел, не спросил, нужна ли помощь, не поддержал. Слабак. Не хочу.

Они снова помолчали. Илона вдруг спросила:

– Ты очень ее любил?

– Это была не любовь, – сказал он не сразу. – Это была болезнь. Наваждение. Я готов был подохнуть за нее. Я все о ней знал… Эгоистка, лгунья, использует людей, актриса… Знал! И потащился мириться, влез в грязь, чуть не сел в тюрьму. Спасибо твоему майору, вытащил. Я спрашиваю себя, чего я добивался? Чтобы она вернулась? Я же понимал, жизни у нас не будет. Или это обида за то, что бросила? Мама бросила, она бросила… Попытка переломить судьбу? Вернуть и… Я обещал себе вернуть ее любой ценой, а потом хотел собрать вещи и уйти, гордо хлопнув дверью. Сам брошу.

Илона рассмеялась:

– Называется «мужская логика».

Алвис тоже рассмеялся.

– Я понимаю… Дурак! Не надо таскаться следом, не надо кофе в постель, не надо смотреть глазами больной собаки… Надо перетерпеть боль, переступить и шагать дальше. А я запил. У меня и раньше были проблемы, а тут вообще с катушек слетел. Если бы не отец! Он позвал, и я приехал. Сидел с ним до конца. Только тогда я узнал его… Обидно. Перестал пить, боялся, он заметит. Снова стал принимать лекарство.

– Какая-то нелепая история…

– Нелепая? Страшная! Стая хищников в поисках артефакта. Идут на все, даже на убийство…

Илона вдруг ахнула:

– А вдруг это Маргуш? Вдруг это кара? И прабабушка Елена считала карой, говорила, не надо было трогать…

Алвис развел руками. Потом спросил:

– Прабабушка пишет, медальон и кольцо лежит в шкатулке с лебедями. Что за шкатулка?

– В моей спальне. Там ничего не было.

– Ты уверена?

– Уверена. Когда я была маленькая, я хранила там Амалию и ее одежки. Сейчас бижутерию.

– Амалию?

– Маленькая куколка, пупс, подарок мамы. Я с ней не расставалась.

– Неси шкатулку! – приказал Алвис. – Не забывай – я фокусник!

Илона побежала за шкатулкой, и тут раздался звонок в дверь!

– Открой! – прокричала Илона. – Я сейчас!

Алвис распахнул дверь, уставился на непрошеных гостей.

– Ничего, что мы без приглашения? – Добродеев шагнул через порог, потеснив Алвиса изрядным животом. – Навещали Марию Августовну по соседству и подумали… Вы Алвис? Очень приятно! – Он схватил руку молодого человека и энергично потряс. – Рад! Очень! Илона много о вас рассказывала! Это мой друг Олег Монахов. Марию Августовну вы уже знаете. Я Алексей Добродеев, журналист. А Илона дома?

Илона выскочила в прихожую. Замерла, глядя на незваных гостей. В руках ее была небольшая деревянная шкатулка.

– Илона, прости старуху! – начала Мария Августовна басом. – За тебя ведь боялась! И ты, Алвис. Не держите зла, ребята. Я тут принесла винца, мальчики тоже не пустые, – она кивнула на Добродеева и Монаха. – Посидим, поговорим… Можно у меня на веранде.

– Ладно, теть Маня, проехали, – пошла на мировую Илона. – Заходите! Мы с Алвисом нашли прабабушкин медальон.

– Нашли? Где? – Монах постарался не выдать разочарования – самое главное действо произошло без его участия.

– Пока не нашли, – сказал Алвис. – Прабабушка Елена пишет в дневнике про медальон и кольцо: «положила в шкатулку с лебедями», а Илона говорит, там никогда ничего не было.

– Ну-ка, ну-ка! – обрадовался Монах. – Двойное дно? Это по вашей части, Алвис.

Алвис потряс коробку. Перевернул вверх дном, пробежал пальцами по краям и простукал дно.

Все завороженно следили за ним.

– Ничего! – сказал он наконец. – Цельное дерево, никаких лакун. Здесь ничего нет.

– Нет так нет, – вовсе не расстроилась Мария Августовна. – Может, оно и к лучшему. Хватит, наделал делов этот ваш медальон.

– Дай-ка я! – Монах положил ладонь на крышку, закрыл глаза и замер. Тишина стояла гробовая, все ожидали чуда. – Ничего не чувствую, – наконец сказал Монах. – Пусто.

– Но как же так! – Илона чуть не плакала. – Ведь она написала, что в шкатулке! Вот же лебедь! – Она ткнула пальцем в картинку с лебедем. – Вот же!

– У Ани была музыкальная шкатулка, – вдруг сказала Мария Августовна. – Прекрасно помню. Лебединое озеро! Балерина и два лебедя по бокам. Где она?

– В бабушкиной комнате! Я сейчас! – Илона выскочила из гостиной. Вернулась через минуту: – Вот!

– Заводи! – скомандовала Мария Августовна.

Илона открыла крышку и несколько раз провернула торчавший сбоку ключик. Раздались рваные хриплые звуки музыки. Балерина в белой пачке судорожно взмахнула руками, крутнулась раз, другой и застыла. Музыкальный барабанчик внутри в последний раз астматически захрипел и замолчал навсегда.

Они переглянулись.

– И что теперь? – спросил, ни к кому не обращаясь, Добродеев. – Финита?

– Артефакт внутри, – сказал Монах. – Их два.

– Почему два? – удивился Добродеев.

– Медальон и кольцо! Прабабушка Елена написала, что было еще кольцо! – закричала Илона. – Алвис!

Алвис осмотрел шкатулку со всех сторон, надавил на крошечный выступ. Они услышали легкий щелчок и увидели, как из массивного дна шкатулки выдвинулся крошечный ящичек.

– Есть! – выдохнул Добродеев.

Алвис осторожно достал из ящичка пакетик вощеной полупрозрачной бумаги, положил на журнальный столик. Движения его были скупы, медленны и вкрадчивы. Казалось, он исполняет какой-то ритуал.

– Разворачивай! – скомандовала Мария Августовна. – Не томи душу!

Монах достал из кармана пилку для ногтей, протянул Алвису. Тот осторожно отогнул кончиком пилки клапан и двумя пальцами приподнял пакетик за уголок. Оттуда на салфетку, предусмотрительно расстеленную Илоной, с глухим стуком выпали продолговатый темно-желтый прямоугольник – сквозь петельку в торце был продет черный кожаный шнурок – и кольцо, похожее на обручальное.

– Друзья мои, запомните этот момент! – Добродеев оставался верен себе – слегка актерствовал и позировал для истории. Он даже вытащил айфон и сделал несколько снимков.

– И это все? – удивилась Мария Августовна. – Это же не золото, это медяшка!

– Внутри что-то есть, – сказал Монах. – Я уверен, это контейнер. Футляр.

– На нем фигурки человека и животных, – сказала Илона. – Собака, лошадь… женщина. Все как написано в дневнике. И знаки!

– Это не металл, – сказал Алвис. – Медальон очень легкий.

– Четыре тысячи лет! – сказал Добродеев. – Подумать страшно! Жаль, нет искр. Как его открыть? – добавил деловито.

Алвис потыкал пилочкой – на прямоугольнике осталась светлая царапина. Все молчали, испытывая странный дискомфорт – словно присутствовали при осквернении святыни.

– Отдай! – резко сказала Илона. – Не трогай! – Она схватила медальон, надела на шею, заправила за ворот блузки. – Прабабушка его не открыла… Может, он не открывается. Не хочу! Пусть так.

Странное дело, но все почувствовали облегчение! Даже Добродеев, уже сочинявший мысленно волнующий материал об артефакте, изрядно привирая по обыкновению…

– Не хочешь, и не надо! – сказала Мария Августовна. – Хозяин – барин.

– Лучшая история – недосказанная история, – заметил Монах разочарованно. – Пусть будет так. Я бы на месте Илоны открыл новую экспозицию: «Маргуш в моей памяти» или «Маргиана, любовь моя!». С рисунками Елены Успенской.

– А я тисну материал, – пообещал Добродеев. – Народ толпами повалит.

– Я уже и сама думала, – согласилась Илона. – Это тебе! – она протянула Алвису кольцо.

Он надел его на безымянный палец левой руки:

– Спасибо, сестренка!

– Вот и поделили наследство, – сказала Мария Августовна. – Все в сборе, все на свободе. Надо бы отметить. Чего ждем? Илонка! Тащи посуду!

Илона побежала в кухню. Алвис поспешил следом – помочь.

– И все? – спросил Добродеев. – Неужели не интересно?

– Вы, мужики, прямо как дети! – возмутилась Мария Августовна. – Одно на уме – разломать и посмотреть. Да только не всякую тайну надо открывать. Раз Лена не открыла, значит, не хотела. Она была мудрая женщина.

– Пусть будет так, – повторил Монах. – В мире еще много тайн, – добавил, утешая себя. – Я вот думаю, удивительно, как повторилась история! Много лет назад четверо искали Маргуш, а теперь новый виток… И чем это все закончилось? Невольно поверишь в проклятия фараонов. Вы правы, Мария Августовна, не всякую тайну надо открывать.

– Надо попросить у Илоны дневник, – озабоченно заметил Добродеев. – Жаль, конечно…

– Тебе сочинить про артефакт раз плюнуть, Лео. Так даже интереснее. Ну раскрыли бы мы этот футляр… если он раскрывается, или сломали, а там… Да что угодно! Кусочек мумие, засушенная мышиная лапка или коренной зуб верховной жрицы… А так поле для фантазий непаханое.

– Точно! – присоединилась к Монаху Мария Августовна. – И пришельцев сюда, куда ж без них. Имей в виду, Леша, мне с автографом!

– Обещаю! – Добродеев приложил руки к груди. – Вам, Мария Августовна, первой!

…Илона доставала из буфета тарелки и бокалы, когда затренькал ее мобильный. Это была Мона.

– Доротея выходит замуж! – с ходу выпалила Мона. – Ты в курсе?

– Ни за кого она не выходит, они с чехом разбежались.

– Ой, ты же ничего не знаешь! – в восторге закричала Мона. – Она не за чеха выходит, а за Мотю! Соседка в архиве работает, представляешь? И ни словечка! Подруга называется… Ни за что не прощу!

– Ты уверена?

– Не то слово! Может, по кофейку?

– Сейчас не могу, у меня гости.

– Гости? Какие гости?

– Мария Августовна, ты ее знаешь. И еще…

– Кто?

– Один журналист и его друг, экстрасенс.

– Журналист и экстрасенс? – поразилась Мона. – Подожди, подожди! Ты не говорила, что у тебя есть знакомые…

– Алвис, отнеси тарелки! – Илона, прикрыв трубку рукой, кивнула на стопку тарелок. – Я сейчас!

– Алвис? – Мона все-таки ухитрилась услышать. – Ты сказала Алвис? Кто такой Алвис?

– Мой брат.

– Брат?! – в трубке надолго замолчали.

– Мона! – позвала Илона. – Ты там?

– Откуда у тебя брат? – прорезался голос Моны.

– Долгая история. Извини, не могу…

– Бегу! – перебила Мона. – Без меня не начинайте, я мигом!

Щелчок и тишина. Слегка обалдевшая Илона стояла посреди кухни с телефоном в руке.

Примечания

1

Amori amara sacrum (лат.) – Святая горечь любви.

2

От англ. «subject», что в пер. – «тема», т. е. не по теме.

3

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Маятник судьбы».

4

Nomen est omen (лат.) – Имя – судьба.

5

Подробнее читайте об этом в романах Инны Бачинской «Девушка с синей луны» и «Ошибка бога времени».

6

Подробнее читайте об этом в романах Инны Бачинской «Девушка с синей луны» и «Ошибка бога времени».

7

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Маятник судьбы».

8

Аnnuntiatio (лат.) – Благовещение.

9

Maxima cum laude (лат.) – с максимальным почетом.


home | my bookshelf | | Без прощального письма |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу